Бахтиар Ахмедханов

Ход слоном

1

Веселое утреннее солнце грело, но не жгло. На дне розетки с остатками меда, чувствуя свою безнаказанность, лениво ползала оса. На траве, у самых ножек стола воробьи устроили драку из-за хлебных крошек. Я выступал в роли провокатора, время от время подбрасывая им кусочки булки. На террасе ресторана больше никого не было, и официант изо всех сил притворялся, что счастлив работать «до последнего клиента».

Уходить мне не хотелось. Я закурил пятую за утро сигарету, отпил из чашки остывшего чаю и продолжал со смаком завидовать самому себе. Пахло теплой землей, мокрой после ночи травой, какими-то неизвестными мне цветами и морем, до которого было от силы 5 минут спокойным шагом.

Я щурился на цветы, на пальмы, на воробьев, на официанта и лениво подбивал в уме баланс. Впервые за несколько десятков лет сальдо казалось положительным. Минусы: через месяц мне исполнится 66 лет, у меня нет ни кола и ни двора, и все активы состоят из крошечной квартирки в Москве и банковской карточки с совсем небольшой суммой. Плюсы: в свои годы я сохранил отменное здоровье, подорвать которое не смог целый букет дурных привычек, умудрился избежать разрушающей личность зависимости почти от всех видов материальных благ и нахожусь сейчас – загорелый и довольный- в пяти минутах от моря.

Но особое удовольствие мне доставляла мысль о далекой Москве, где сейчас была середина декабря. Зима почему-то всегда ассоциировалась у меня с томящимися в неволе пальцами ног, бледными и припухшими словно черви-опарыши. Я посмотрел на свои похудевшие и потемневшие ноги в невесомых кожаных сандалиях и с удовольствием пошевелил пальцами. Я представлял себе бурую слякоть под ногами, ледяной ветер, эти шапки, шарфы, шубы (все три слова на «ш» какие-то колючие и тяжелые, пропитанные мерзкой сыростью), и меня непроизвольно начинала распирать изнутри радость – немотивированная и явно неуместная в моем возрасте и положении.

Решив докурить на ходу, я медленно пошел по направлению к пляжу. Белые стены коттеджей были увиты цветущими красными и розовыми бугенвиллиями, на перилах балконов сушились купальники и полотенца – подобную курортную расслабуху последний раз я испытывал лет эдак 20 назад в Крыму. Впрочем, не такую: на советских (и тем более постсоветских) курортах не было такого ощущения спокойствия и защищенности от внешнего мира, как в этом пятизвездном отеле на берегу Красного моря.

«Мое» место под чахлой финиковой пальмой на краю пляжа было свободно, я быстро притащил сюда лежак и с наслаждением растянулся. Справа, как всегда, находилась компания разновозрастных теток из Питера, раскинувшихся в самых живописных позах. Слева на своем обычном месте дежурил охранник-араб, который откровенно пялился на русских красавиц и только что не пускал слюни.

Араба звали Хасан, мы с ним приятельствовали. Он брал у меня уроки русского языка, заключавшиеся в том, что Хасан рисовал палочкой на мокром песке женский силуэт и, тыча в разные, главным образом, интимные места, спрашивал, как это будет по-русски.

После работы на муляже я ставил ему произношение. Мой ученик очень старался, от напряжения и усердия он гримасничал и громко повторял незнакомые слова, приводя петербурженок в показное смущение. На следующий день Хасан благополучно забывал весь пройденный накануне материал, и урок к общему удовольствию повторялся сначала.

Но сегодня урока не было. Уроков вообще больше никогда не было, потому что у меня не стало ученика.

Никто не видел, как это произошло. Обдуваемый ласковым ветерком, я задремал на своем лежаке, а проснувшись, решил покурить и поболтать с охранником. Сунув в зубы сигарету и прихватив другую для Хасана, я направился к навесу, где на синем пластмассовом стуле обычно сидел мой ученик, охраняя границу пляжа. Там он сидел и сейчас, как-то уж совсем неприлично развалясь и повесив голову на грудь. За такое поведение на рабочем месте арабское начальство могло запросто разжаловать моего друга в ночные сторожа при автостоянке, то есть вернуть его туда, где он, по его рассказам, начинал два года назад. Я взял Хасана за плечо и собрался было слегка встряхнуть, но тут заметил, что форменная синяя рубашка залита чем-то густым и красным. Ранее в своей жизни я никогда не встречался с подобными зверствами, поэтому до меня не сразу дошло, что это кровь, а горло охранника перерезано от уха до уха.

Не помню, что именно я сделал, но что-то сделал точно, возможно даже закричал, потому что питерские тетки вдруг вскочили на ноги и тоже дружно заорали. Потом мы сидели на лежаках, курили и общались с помощью двух-трех выражений типа «ну и дела!» и «какой ужас!». Наконец пришли двое полицейских в штатском и задали несколько дежурных вопросов. Во время интервью я смотрел на их ноги, обутые в недорогие, даже на первый взгляд жесткие и тяжелые туфли и думал, что и носки на полицейских наверняка дешевые и синтетические.

От мыслей о потной обуви и удушающих носках мне все сильнее хотелось в море, и когда с вопросами было наконец покончено, я только что не побежал на деревянные мостки, откуда так приятно прыгать в ярко-синюю воду. А еще здорово пройтись перед этим по нагретому солнцем, горячему и даже на вид соленому дереву, на котором хочется, улучив момент, чтобы никто не видел, отбить подобие чечетки.

Раньше, когда я бывал только на Черном море, мне казалось, что вода во всех морях в принципе одинакова. Ну разве что в одних потеплее (моря вроде Баренцева или Карского я в расчет не брал), в других посолонее. Здесь я понял, что это не так. Красное море намного дружелюбнее Черного, и дело даже не в том, что оно намного спокойнее. Ощущение такое, что оно бережет тебя, и нужно очень постараться, чтобы в нем утонуть.

Поплавав примерно час над кораллами, среди которых сновали рыбы самых невообразимых расцветок, усталый, но довольный я выполз на берег, сел на лежак, вытер о лежавшую на нем футболку еще мокрую руку (чтобы не испортить сигарету) и с удовольствием закурил. И тут я вспомнил о Хасане, о котором странным образом забыл напрочь.

За что? Нет, парень он был явно с хитрецой, ну а кто сейчас без нее? Мы с ним как-то просидели на пляже до темноты, и, что удивительно, мне было интересно. О чем только не трепались – об исламском фундаментализме, об отношениях Востока и Запада, о том, что нас всех ждет в будущем и по всему выходило, что ничего хорошего нас не ждет. По-английски охранник говорил очень неплохо – это был явно не убогий, хотя и беглый английский язык лавочников. В ответ на мое удивление Хасан объяснил, что учился в колледже, где многие предметы преподавали на английском. Колледж – это, насколько я знаю, как наш техникум в советские времена, то есть то заведение, где получают всего лишь среднее образование. Хорошие тут у них техникумы.

Он дежурил на пляже через день, заступая на смену в обед, и предлагал, если мне нечем заняться в отеле, навещать его вечером на пляже – выпить его кофе из термоса, покурить (предполагалось, что сигареты будут мои) и поговорить за жизнь. Обо все этом час назад я и рассказал полицейским. Добавить вроде нечего, скрывать – тем более.

Ну что же, надо идти в номер, принимать душ и собираться на ужин. Привычка поздно и сытно завтракать избавляла меня от необходимости обедать. Если подсчитать, сколько я сэкономлю здесь на обедах (а у меня полупансион, куда включены только завтрак и ужин), то получится сумма, достаточная, скажем, для покупки небольшого телевизора. А поскольку телевизор мне не нужен, то «обеденные» деньги я тратил за ужином на виски.

Мой номер находился на первом этаже двухэтажного корпуса. Я не дал взятку при заселении, и в наказание меня поселили в комнату с видом не на море, а на белый каменный забор. Зато мой балкон выходил прямо на толстоногую пальму и цветущий куст, а забор мне совсем не мешал. По вечерам я обычно читал привезенный с собой толстый том Набокова или смотрел телевизор примерно с 50 каналами.

Сначала я попробовал смотреть российское телевидение, но за тысячи километров от родной страны бесконечные сериалы казались еще глупее, а так называемые звезды шоу-бизнеса еще тошнотворнее. Потом попытался смотреть англоязычный канал, по которому с утра до вечера крутили боевики, но понимал я далеко не все, а напрягаться не хотелось.

Так что я с удовольствием замуровал пульт в ящике стола и даже выдернул из розетки штепсель. Теперь по вечерам я ограничивался чтением двух-трех страниц, после которых сон, как сладкий туман, незаметно вползал в голову. Лицо тяжелело, глаза сами закрывались, и тогда я поворачивался в сторону открытой нараспашку балконной двери, пару раз, еще в сознании, вдыхал ароматный, слегка щекочущий ноздри прохладный, древесно-свежий ночной воздух и с наслаждением засыпал.

Утром я клал смятую местную купюру достоинством в один фунт на кровать и отправлялся на завтрак. И уже через пару часов на моей аккуратно заправленной кровати появлялось произведение искусства, представляющее собой обычное полотенце, непостижимым образом сложенное в виде лебедя, лягушки или цветка и украшенное лепестками цветов. Горничными в отеле работали молодые ребята деревенского вида, очень приветливые и старательные. Воровства не было в помине – за украденную безделушку в этой стране можно запросто схлопотать пять лет тюрьмы, а в здешние тюрьмы, как мне рассказывал ныне покойный Хасан, лучше не попадать.

Я любил мой номер, ставший мне домом. Казалось, что я живу здесь не несколько суток, а много-много лет и не верилось, что через 10 дней придется отсюда уезжать. И куда еще уезжать! При мысли о том, куда именно и что меня может там ждать, хотелось переплыть Красное море и забиться в щель на том берегу. Что там у нас на той стороне? Саудовская Аравия? Не фонтан, конечно, но все же лучше, чем то место, которое мне уготовано, если все пойдет не так. А в том, что все пойдет не так, я был теперь почти уверен.

2

Впрочем, я ни о чем не жалел. Во-первых, поздно, а, во-вторых, лучше пожить напоследок по-человечески, чем пускать слюну у витрин, сжимая в потном кулачке пенсионные копейки.

Все началось примерно год назад. Хотя перемены в моей жизни начались гораздо раньше, осенью 2006-го, когда меня как собаку выгнали на пенсию. Год а то и больше после этого я тихо, а временами и довольно громко спивался в компании такого же некондиционного мусора. Говорят, в Японии так называют вышедших на пенсию мужчин – квартиры у них там маленькие, и мужики, которые провели всю жизнь на работе, вдруг начинают путаться под ногами. Наши квартиры тоже не дворцы, зато дворы – хоть конем гуляй.

Коллективчик наш был маленький, но дружный. С утра мы уже скидывались и к обеду, как правило, бывали уже готовенькие. Сначала мне все это нравилось. Было в этом какое-то мазохистское удовольствие, что-то типа «пойду пешком назло кондуктору», а точнее – назло всему миру.

Просыпаешься на рассвете – ну совершенный кусок дерьма: во рту словно кошки нагадили, голова трещит, тошнит, но хуже всего – эта мерзкая внутренняя дрожь, знакомая каждому выпивающему человеку. Вода из-под крана не помогает, лезть под душ нет сил. И отчего-то очень страшно. Нет, не страшно – тревожно, вот точное слово. Кажется, и тревожиться-то давно больше не за кого и незачем, но только алкогольная тревога – чувство иррациональное. И тогда ты набрасываешь прямо на майку пиджак (куртку или пальто, если зима) и спускаешься в по-утреннему оживленный двор. Там садишься на лавку и принимаешься с отвращением ждать.

В молодости, когда я испытывал похмелье, мне хотелось вставить в голову черный, блестящий, мокрый шланг и тугой холодной струей промыть дочиста мозг – чтобы не осталось ни молекулы этой дряни. Сейчас по-другому. Одно только желание и остается – добавить этих самых молекул.

Пить в одиночку я не мог никогда, наверное, это меня всю жизнь и спасало. Вот и сейчас – я терпеливо ждал кого-нибудь из дворовых пьяниц. Эти утренние ожидания были наихудшим временем суток.

Сидишь, чешешь седые космы, с которых сыплется перхоть, и слезящимися глазами смотришь, как люди торопятся на работу. Эти люди живут на другой планете. Не потому, что они ездят на дорогих машинах, а у тебя нет даже велосипеда. Некоторые из них идут к метро, и одеты они скромно. Нет, не поэтому. Просто дело в том, что у них есть будущее, а у тебя его нет.

Но ты им не завидуешь, да и как завидовать, если вы живете на разных планетах? Ты – на планете «Внутренней Дрожи», маленькой такой планетке, размером с несколько окрестных дворов, то есть как раз до метро с недавно открывшимся круглосуточным магазином. И они – на планете «Где Все Спешат». Но все равно никуда не успевают, потому что конец у всех все равно один. И поэтому ты им не завидуешь.

Ты вообще никому не завидуешь, и сознание этого переполняет тебя чувством гордости. Каждый наверняка обращал внимание, какими гордыми часто бывают алкаши. Это потому что они обладают сокровенным знанием, которого напрочь лишены серые личности, шестерящие ради эфемерных благ. А тут – в обосанных штанах, но гордый!

Помню, еще в молодости кто-то из друзей притащил в университет северокорейский пропагандистский журнал, издающийся на русском. На обложке был изображен счастливый мальчик в пионерском галстуке, а внизу подпись: так живут счастливые северокорейские дети, не завидуя никому на свете». Мы были очень похожи на этого мальчика с обложки. Он тоже никому не завидовал, ну и, понятное дело, никто не завидовал ему.

Первый утренний глоток был спасением, чудодейственным средством, преобразователем всего сущего. Процесс напоминал мне манипуляции алхимика, работающего с разными субстанциями. Еще минуту назад ты не мог собрать вместе несколько простых мыслей, но вот ты проталкиваешь в себя пахучую едкую жидкость, заливаешь сверху другой жидкостью, уже сладкой и отдающей гуталином (если бы алхимики знали, что существует сочетание водки с колой, они не морочили бы себе головы каким-то философским камнем!) – и – о чудо! – мысли начинают собираться вместе. Это уже не мутные, позорно короткие струйки, похожие на те, которыми обгаживают деревья собаки. Это – светлые ручьи, собирающиеся в единый поток, спокойный и могучий.

Дрожь внутри унимается, в голове становилось горячо, глаза тяжело увлажняются, словно от избытка чувств. И вот ты, спокойный и сильный, сидишь и смотришь мудрым и всепонимающим взглядом на всех этих, бегущих по делам. Рядом с тобой сидят такие же посвященные. Вы всего достигли и потому снисходительны к окружающим. Да и как иначе? Жалко ведь их.

Днем мы, как правило, догонялись, вечером тоже, но это было не то. Это была выпивка для поддержания состояния, волшебством тут уже не пахло. По вечерам мы иногда громко спорили, время от времени даже ссорились, но это происходило редко. Обычно расползались часам к девяти.

Честно говоря, я даже не знал, чем занимаются дома мои товарищи. Лично я старался найти какой-нибудь фильм по «Культуре» (который, правда, редко досматривал до конца) или пытался читать. Потом наступало утро – ну и так далее.

Я давно понял разницу между наркотиками и алкоголем. Наркота (по крайней мере, мне) никогда не давала чувства уверенности в завтрашнем дне, под ее воздействием я начинал испытывать беспричинные беспокойство и страх. А вот алкоголь давал. Чувство уверенности хотя бы в том, что завтра снова наступит утро, и все мы снова спустимся во двор.

Но при этом меня довольно часто посещала мысль, что долго так продолжаться не может и что остановиться все же придется. Наверное, это говорил инстинкт самосохранения. Ему бы заговорить года через два, даже не заговорить, а заорать во весь голос – так нет же…

Короче говоря, с пьянкой я завязал через год. Был в нашей компашке некто Алексей Алексеевич, бывший снабженец с шинного завода. Более безобидного, добродушного и веселого человека я не встречал, даже приступы черной алкогольной меланхолии его как-то обходили стороной. И вот как-то утром двор облетела весть: Алексеича хватил удар. Вышел утром покурить на балкон и упал. Врачи сказали, что, учитывая возраст и образ жизни, шансы встать на ноги стремятся к нулю.

Один раз с кем-то из дворовых синяков мы сходили проведать больного. Алексеич лежал на продавленном диване толстый и жалкий, как выброшенный на берег тюлень. При этом аппетитом он отличался отменным, гадил, соответственно, под себя, поэтому жена Алексеича выглядела еще хуже.

Вечером мы напились особенно сильно, а утром я не пошел во двор. У меня давно уже не было никакой жены (а если бы и была, то еще непонятно, как бы она отнеслась к перспективе ухаживать за тем же самым, во что превратился Алексеич), и лежать до смерти в собственном дерьме не хотелось.

Новую жизнь я начал с того, что вывел тараканов. Все эти новомодные средства – полное фуфло с ограниченным сроком действия, а поскольку жить в чистоте, начиная прямо с сегодняшнего дня, я собирался долго и счастливо, то применил совершенно убойную вещь.

Тем, кто не знает, дарю рецепт: «шинный» порошок. Так его называл один давний знакомый, который как-то привез чудо-снадобье с завода в Ярославле, где делают шины. Инструкция по применению: вымыть квартиру дочиста, после чего все поверхности застелить газетами, а по углам и вдоль плинтусов насыпать порошок (больше похожий на маленькие гранулы). И на двое суток уйти как можно дальше. Потому что тараканы в обработанной квартире совершенно теряют голову, вытворяют что-то невообразимое, а потом дохнут.

Сам я тараканью оргию не видел, потому что боюсь этих тварей до смерти, но знаю по опыту: после одного сеанса тараканы исчезнут у вас навсегда – даже если во всех соседних квартирах живут фанатичные любители домашних насекомых, содержащие целые колонии этой мерзости.

Я напросился пожить три дня на даче к соседу – за три бутылки водки. Потом заплатил одной из дворовых бабок, подрабатывавшей уборкой у более зажиточных соседей, которая вычистила и отдраила квартиру. Потом я подстригся и купил у метро толстый журнал с объявлениями о работе.

На пенсию меня выгнали с крупного деревообрабатывающего предприятия, на котором я руководил многотиражной газетой. Весь коллектив редакции – два старпера и работающая по совместительству симпатичная толстушка-верстальщица, которую старперы (то есть я и мой заместитель) регулярно и с удовольствием угощали коньком под шоколадку, за что нам дозволялось якобы в шутку разок-другой шлепнуть ее по заднице. Когда коньяка было много, мы частили, и тогда из-за закрытой на ключ двери редакции могло показаться, что в помещении работает неизвестно что производящий, но хорошо отлаженный агрегат, состоящий из задницы и ладоней.

А потом случилась беда. В последние годы дела у комбината пошли в гору, и хозяева выделили под газету солидный бюджет. PR-служба, которой мы формально подчинялись и которая имела о нашем существовании самое отдаленное представление, моментально сориентировалась. Руководить многотиражкой поставили родственницу PR-начальства – дуру с насморочным голосом, сыплющую словами вроде креатив-позитив, но при этом не умеющую не то чтобы писать, но, кажется, даже и читать толком. А нас вежливо попросили. Что ж тут скажешь- пенсионный возраст!

Я, как личность творческая, обиделся на весь мир и пошел в дворовые алкоголики. Но мой зам, полковник запаса и в прошлом сотрудник гарнизонной газеты в ужасной дыре, сумел где-то как-то подсуетиться и устроиться охранником. Уже через пару месяцев экс-полковник позвонил и предложил пойти к нему в напарники. Я, помню, отшутился, на том разговор и закончился.

В общем, я купил толстый журнал о работе. Месяца два я только и делал, что звонил, иногда ездил на собеседования и пару раз, отчаянно стесняясь и, словно амбразуру, закрывая телом монитор, даже отправил резюме из интернет-кафе, набитом детьми, которые таращились на меня как на оживший экспонат палеонтологического музея.

Эх, не успели мы с моим замом-полковником списать на чертовом комбинате пару ноутбуков – сидел бы сейчас, строчил бесплатно и врал, какой я работящий и талантливый. Впрочем, найти хоть сколько-нибудь приличную работу мне не светило – опять же по причине возраста. И тогда я устроился курьером в издательство.

Сначала мне ужасно не нравилось, но очень скоро я втянулся и стал даже находить удовольствие в поездках по городу, во время которых я читал или предавался мечтам об отдыхе у моря. Самое интересное, что это было реально: мне платили около 12 тысяч, плюс пенсия, а если устроиться еще и на вторую работу, то получится очень даже и ничего…

Теперь, выходя из подъезда, я уже сам ловил на себе мудрые и всепонимающие взгляды вчерашних собутыльников, слегка стеснялся, быстро здоровался и пробегал мимо. Странное дело, но меня стали радовать даже поездки в метро. Раскачиваясь в едином ритме вместе с остальной пассажиромассой, я с гордостью думал, что тоже еду работу, а не прозябаю на мышиную пенсию, и что круг моих интересов несколько шире, чем распродажа по себестоимости капусты в магазине при совете ветеранов. В мои же ближайшие планы, помимо, как я уже говорил, отдыха у моря входила также и покупка компьютера. Что касается перспективного планирования, то им я не занимался и раньше, поскольку считал это занятие саморазрушающим. Человек, как известно, лишь предполагает.

Устроиться на вторую работу я не успел: грянул кризис и у меня не стало даже первой. Сократили. В моем загашнике было около 600 долларов – в принципе, достаточно, чтобы купить несколько дней у моря. И я решился. Кризис, судя по всему, надолго, а когда он закончится, то я буду уже в таком возрасте, что меня не возьмут даже наблюдать за тем, как сохнет краска на заборе. Да и срок паспорта заканчивается, а пока я буду колупаться с новым, то все мои доллары разойдутся непонятно на что, как это обычно и бывает.

Примерно за такими мыслями меня и застал звонок мобильника. Я постоянно носил его с собой – по привычке, а также с робкой надеждой, что прежний работодатель поймет, какой бесценный кадр потерян по досадному недоразумению.

Звонил, как ни странно, именно работодатель. Только не прежний, а, что еще более странно, новый.

– Привет, дядя Алик! Как жизнь?

Дядя Алик (или Альберт Эдуардович Кошкин) – это я. Любовь к кучерявым именам, возникшая давным-давно, как я думаю, в результате гремучего сочетания амбициозности и неграмотности, передавалась в нашей семье по мужской линии, как проклятие. Дедушка, например, вообще носил имя Наполеон, что наверняка стоило ему тех еще нервов.

Звонил мой старый сослуживец, ушедший в охранники. Его я ожидал услышать меньше всего, хотя, если честно, я вообще никого не ожидал услышать.

В отличие от меня он носил благородные фамилию, имя и отчество – Аркадий Валерианович Бунин. Еще он обладал красивым, звучным баритоном, который сегодня звучал сочнее обычного, что наводило на мысль, что у Аркаши все хорошо. «Дядей» он называл меня в шутку, разница в возрасте у нас было года три, не больше.

Меня приглашали выпить. Да не дома, а в ресторане, из чего я немедленно сделал вывод о том, что у экс-полковника все не просто хорошо, а прямо-таки замечательно. Я всей душой разделяю точку зрения о том, что чем больше богатых, тем меньше бедных, а потому общение с обеспеченными людьми считаю крайне полезным. В общем, приглашение было принято. Боюсь даже, что при этом я не смог скрыть своей радости. Ну и ладно, я всю жизнь люблю хорошо поесть и выпить, а сколько ее, той жизни?

3

Как сейчас помню, это был март. Или апрель. Ну, короче говоря, начало весны, которое я терпеть не могу. Все какое-то серое, размазанное, неопределенное, все какое-то нечистое, словно прыщавое. Сезон-подросток.

Мы сидели на третьем этаже кавказского ресторана возле метро «Новокузнецкая». Пока готовили основной заказ, Бунин попросил белую лепешку и по бокалу красного вина. Обмакнутый в вино хлеб приобретает какой-то терпкий вкус. Необычно, но здорово. Начинает щипать язык и даже слегка дает в голову – если на голодный желудок. У меня же он был как раз голодный: к походу в ресторан я готовился основательно и с самого утра специально ничего не ел.

– Скажи, вкусно? Это меня на Кавказе научили, я же три года в Грузии служил. Какую страну развалили!

Бунин сокрушенно покачал головой. Я тоже горестно поднял брови и развел руками, в одной из которых уже держал обмакнутый в вино хлеб, с которого падали драгоценные капли: да, мол, развалили сволочи…

Я не испытывал по временам СССР никакой ностальгии. Аргументы вроде «тогда мы свободно ездили, куда хотели» – бред сивой кобылы. По стране – да, ездили, хотя и с большим трудом. Попробуй-ка съезди, когда билетов в сезон не достать, а свободный номер в гостинице – это из области фантастики! А сейчас? Куда нельзя поехать сейчас? Хоть по стране, хоть в бывшую республику, хоть на другой конец света. Весь мир открыт, были бы деньги.

А рестораны? Я-то помню километровые очереди у входа и советских официантов, с презрительным достоинством принимавших наши трояки и пятерки, которые им платили только за то, чтобы войти. Я уж молчу про хамский сервис, манеру подсаживать клиентов до полного укомплектования столиков и разбавленную водку в графинах. И чего, спрашивается, ностальгировать?

Вот полковник – другое дело. У военных тогда оклады были раза в четыре выше, чем у инженеров и раз в шесть – чем у врачей. И квартиры им давали как из пушки. И женщины их любили за все за это – любой дуболом с одной единственной извилиной ходил в завидных женихах. Конечно, им теперь обидно. Хотя на обиженного судьбой мой бывший зам совсем не походил. Вон какой стол накрыл, чтоб я каждый день так жил!

Шашлыки были трех видов: из баранины на косточке, из бараньих же почек, печени и сердца и из овощей. Баклажан на шампуре, а внутри кусочек нутряного ягнячьего сала – сама нежность – под водку ничего лучше не придумано. Ну и всякие закуски вроде давленных с чесноком и перцем помидоров (настоящих, прошу заметить, а не из-под пленки), зеленой фасоли со специями и еще много чего.

Помню, выпили мы в тот день-вечер изрядно. Сначала повспоминали наше беззаботное житье-бытье на мебельном гиганте, после чего полковник перешел к рассказу о своей нынешней жизни.

– Алик, мне крупно повезло. Сам посуди: случайно встретил одного мужика, он особистом у нас был. Ни за что бы не узнал, он сам меня окликнул. Упакован от и до, машина дороже твоей квартиры, ты, Алик, только не обижайся. И сразу к делу перешел: мне, говорит, надежные люди нужны в охранную фирму. Чувствую, Алик, это мой последний шанс, нас с тобой как раз тогда с комбината шуганули… Ну вот, а сейчас я, представляешь, старший смены – ну ни хрена не делаю, целый день в интернете с бабами переписываюсь, а зарплата… Ну вот скажи, сколько, ты думаешь, мне платят?

– Ну, тысячи полторы, – промямлил я и подумал, что мир устроен несправедливо и что охранник из Аркаши как из дерьма пуля, даром что целый полковник.

– Полторы! – не произнес, а презрительно выплюнул он. И добавил, перегнувшись через остывающий стол:

– А пять не хочешь?

– Что, долларов? – упавшим голосом прошелестел я.

– Их самых, – устало сказал Аркаша и выпрямился на стуле, глядя на меня своими бледно-голубыми в красных прожилках глазами.

Наверное, в этот момент мне полагалось показать свое восхищение, а еще лучше – изобразить плохо скрытую зависть. Но вместо этого одной рукой я судорожно схватил очередной кусок шашлыка, а другой принялся разливать по рюмкам водку. Рука при этом дрожала противной мелкой дрожью – надо полагать от нереализованной жадности. Да и зависть изображать необходимости не было: думаю, она была написана – нет, грубо намалевана – на моей роже, тоже в красных прожилках, но, в отличие от довольной аркашиной, нищей и очень несчастной.

– Здорово! – каркнул я наконец со всей искренностью, на которую был способен. – Серьезная, наверное, фирма. Как называется?

– Да, фирма…Да так, ничего, конечно… – Аркадий на секунду замялся. – Да черт с ней с фирмой, давай за везенье выпьем!

– И за встречу твою с тем особистом, – с неестественным энтузиазмом поддержал я. – Вот правильно говорят, что ничего случайного в жизни не бывает!

– Да, кажется, особист. – Бунин отчего-то замялся еще больше. – А может, и нет. Я его несколько раз в штабе встречал, может, штабная крыса обычная. Знаешь, как они умеют устраиваться!

Уж это-то я знал! Видел перед собой воочию. И тут мне стало немного стыдно. Разве можно так злобствовать и завидовать? Ну повезло кому-то больше, чем тебе, ну и что? Разве это повод для скверных мыслей? «Неужели возрастное?» – с ужасом подумал я и принялся давить в себе старого завистника, изо всех сил пытаясь вспомнить все хорошие Аркашины качества.

Если честно, вспомнить удалось немного. Ну, вроде не подсиживал (хотя чего там было подсиживать?), не стучал (а кому я нужен, чтобы на меня стучать?), заметки про передовиков мебельного производства строчил как из пулемета (такой бредятины, имея медную, как у Аркаши, задницу, можно хоть по роману в день выдавать) – вот, кажется, и все. На деньги, правда, всегда был жадноват (хотя ему с его полковничьей пенсией хватало выше крыши), но это про каждого второго можно сказать. Ничего страшного. Для комфортного сосуществования в рамках одной конторы личность вполне подходящая.

И тут я сделал стойку. Весь бубнеж про умеющих устраиваться сволочей-штабистов доходил до меня как сквозь туман собственных мыслей, но в какой-то момент туман вдруг рассеялся, потому что Аркаша сказал, продолжая свою мысль:

– Так вот, я и говорю: чего тебе дома сидеть? Нам как раз доверенный человек нужен. Сам знаешь, кто сейчас в охрану идет – приезжие или бывшие менты. Как им можно доверять? А ты у нас москвич, интеллигент, ты и поговорить с человеком можешь, и доверие к себе внушить. Так как, пойдешь?

– В смысле охранником?

– Ну да, о чем я тебе уже полчаса толкую!

Честно говоря, образ охранника у меня ассоциируется с оснащенным дубинкой дегенератом в дурно сшитой униформе. И себя в этой роли я никак не рассматривал. Не потому, что считал себя выше такой работы (хотя и не без этого, конечно), просто людей за 60 в охрану не берут, я уже интересовался. Обо всем этом я и сказал Аркаше. Но он только презрительно фыркнул.

– Еще чего! Тебе и не надо на складе крыс гонять или стройку охранять, для этого другие есть. Ты нужен для другой работы. Творческой, так сказать. И с соответствующей зарплатой.

Высокооплачиваемый охранник-интеллектуал! Мне почему-то сразу представился загородный дом какого-нибудь утонченного олигарха, смертельно уставшего от общения с богатыми кретинами и потому остро нуждающегося в интеллигентном стороже. На случай, если вдруг захочется в тиши аллей перекинуться парой слов о только что прочитанной книге.

Стараясь не выдать своего волнения, я взял еще один кусок мяса и освежил рюмки с водкой.

– Соответствующая зарплата – это сколько? – спросил я как можно равнодушнее.

– Две тысячи долларов, – с интересом глядя на меня ответил Аркаша.

Кровь ударила мне в голову с такой силой, что я испугался, что меня от радости хватит инсульт. «Вот это была бы окончательная несправедливость», – подумал я и осторожно поставил рюмку на стол.

– Две тысячи? – переспросил я, избегая смотреть Аркаше в глаза. – А что, нормально.

– Ну вот и хорошо, – засмеялся охранников начальник. – Тогда будем считать, что с завтрашнего дня ты на работе.

– То есть как на работе? – опешил я. – А как же отдел кадров, бухгалтерия, договор или что там у вас…

– Ага, и отпечатки пальцев! Твоими бухгалтерией, отделом кадров и начальством в одном лице буду я. На работу будешь приходить по адресу, который я тебе дам, там же все формальности вроде зарплаты. Что-то не устраивает?

– Да нет, все устраивает, – неуверенно начал было я, – только как-то странно это…

– Послушай, – уже тоном раздраженного начальника сказал Бунин. – Тебе работа нужна, чтобы на проходной отмечаться или чтобы деньги платили? Я, между прочим, твою кандидатуру долго продавливал, потому что тебя знаю, а знаешь, сколько блатных хотели бы на это место? Работенка-то, между нами, не пыльная, но доходная, сам скоро оценишь.

– Уже оценил, Аркаша, – примирительно заметил я. – А чего охранять-то?

– Об этом не сейчас. Запоминай адрес, а номер моего мобильника ты знаешь. Жду завтра ровно в 10 утра. И убедительная просьба: о нашем разговоре и новой работе – никому. Потом поймешь, что это в твоих же интересах.

Аркаша назвал адрес. Улицу я знал, район «хрущевок» в Кузьминках, то еще местечко. Потом мы заказали еще водки, а потом, когда чувство уверенности в завтрашнем дне достигло апогея, еще. Поэтому первое, что я почувствовал, проснувшись утром, был ритмичный шум в ушах. Неужели давление? А ведь 66 лет, действительно, не шутка, и я в очередной раз дал себе слово поберечься.

Затем я принялся в деталях восстанавливать вчерашний вечер. Как добирался домой забыл начисто. Автопилот. Плохо. Как допивали тоже почти не помнил, так, какие-то обрывки. Вроде приставали к официантке. Тоже некрасиво. Вроде перемигивались с какими-то ужасными, старыми и толстыми бабами, но вроде бы без последствий. А это уже хорошо, что без последствий.

Беда в том, что мне очень не нравилось просыпаться рядом со старыми и толстыми бабами, точно так же, впрочем, как со старыми и худыми. А просыпаться с молодыми не получалось, поскольку сам я тоже давно стал старым и толстым.

Когда мы с Аркашей (интересно, как мне его теперь называть – Аркадий Валерианович?) трудились в нашем деревянном органе, то с получки или премии частенько заказывали девочек по вызову. Когда двух, а когда и одну на двоих – так даже смешнее, не говоря уже про экономию.

Эти оргии мы устраивали в моей квартире, потому что Аркаша, в отличие от меня, был женат. Мадам Бунину я не видел ни разу, о чем нисколько не жалею. Пару раз Аркаша при мне звонил ей и говорил, что задерживается на работе по причине производственного завала – его лицо в эти минуты лучше тысячи слов доказывало, что институт брака давно отжил свое.

Мне же объяснять что-либо было некому. Это было удивительно, и к этому я вот уже много лет все никак не мог привыкнуть. За свою жизнь я так много врал, что когда в этом вдруг отпала необходимость (возможно, именно поэтому и отпала), я оказался в положении человека, всю жизнь прожившего в коммуналке и вдруг на старости лет оказавшегося в собственном особняке. Зачем ему, одному, так много этажей и комнат? Зачем мне, одному, так много свободы?

Девочек мы с Аркашей выбирали самых дешевых. И надо бы хуже, да некуда. В наши годы так выглядели типичные пэтэушницы (ученицы ПТУ, профессионально-технических училищ, кто не помнит), причем двоечницы из неблагополучных семей. Как правило, наши одноразовые партнерши были коренасты, коротконоги, прыщавы, с грязными волосами и, как правило, без коренных зубов.

Они были привычны ко всяким клиентам, и наш возраст их нисколько не смущал. Некоторые, правда, сначала обращались к нам на «вы», но потом все становилось на свои места. Почему-то все они были голодны и прежде набрасывались на еду. Мы с Аркашей терпеливо ждали, стараясь за это время как можно больше выпить. Во-первых, так веселее, во-вторых – не так противно. Как вам наевшаяся всякой дряни сексуальная партнерша, изо рта которой разит купленным у метро копченым окорочком в сочетании с водочно-пепсикольной отрыжкой?

В общем, женщин, судя по всему, вчера не было. Ну и ладно. Думать о еде не хотелось. Вчера от жадности я сожрал столько шашлыков, что ими можно было бы вполне накормить средних размеров африканскую деревню. Жаль, что нельзя наесться впрок- эта мысль в последнее время посещала меня все чаще.

Впрочем, если Аркаша не врет и мне действительно будут платить две тысячи долларов в месяц, то есть шашлыки в ресторане я смогу каждый день. Две тысячи! Только бы все оказалось правдой, думал я, стоя под душем. Начну новую жизнь с первой же получки. Вот только в чем именно будет заключаться новая жизнь, я представлял с трудом.

Помнится, Киса Воробьянинов тоже не очень знал, что будет делать с тещиными бриллиантами, когда их найдет. Ильф и Петров описали представления Кисы о светлом будущем примерно так: покупка новых носков и отъезд за границу. Носков у меня полный шкаф, да и за границу сейчас съездить не так уж сложно. Например, в какую-нибудь Белоруссию.

Можно, конечно, в очередной раз жениться, решив таким образом вопрос быта, но создав себе при этом проблему поглобальнее. Все мои четыре брака распались по той простой причине, что по прошествии какого-то периода времени я и мои жены начинали вдруг раздражать друг друга. Опытным путем я определил первый симптом, ту грань, за которой раздражение начинало нарастать, как выражаются музыканты, crescendo. Первый звоночек – это когда молчать вдвоем становится тягостно, второй – когда больше не о чем говорить за столом, ну а третий – когда хочется отмотать жизнь назад, к моменту первой встречи и все переиграть заново. В общем, женитьба – это плохая идея.

Куда лучше вместо этой глупости заняться зубами. Заменить один из мостов, который вконец расшатался и давно действовал мне на нервы. Зубы – это раз. Потом обязательно купить компьютер. Это – два. Еще хотелось бы съездить в какой-нибудь санаторий – только не лечиться (такой необходимости, тьфу-тьфу-тьфу, пока нет), а просто пожить месяц на всем готовом. А то осточертело каждый день самому готовить себе еду, мыть посуду, застилать постель, убирать квартиру и делать другие скучные дела. А как было бы здорово гулять по тихим аллеям санаторского парка, дремать на скамейке с книгой в руках, сплетничать с соседями по столу, а вечерами резаться в лото!

В общем, перспективы открывались самые радужные – если, опять же, Аркаша не соврал. Все эти мысли одна за другой пронеслись в моей голове, пока я спускался с четвертого этажа нашей убогой, но чистенькой пятиэтажки. Несмотря на относительно раннее время, на скамейке у подъезда уже сидел один из дворовых алкашей. У его ног терлась рыжая Даша, известная всему району, как непревзойденная крысоловка.

– Здорово, Алик, табачком не богат?

Поскольку я уже чувствовал себя если не богачом, то полноценным представителем среднего класса, я не только великодушно отсыпал лишенцу полпачки «Золотой Явы», но и одарил сторублевкой. Правда, подумав при этом, что если Аркаша все-таки соврал, то я очень пожалею об этом широком, почти купеческом, жесте.

Этой мыслью о своей возникшей вдруг принадлежности к среднему классу я забавлялся во время всего пути от «Коломенской» до «Кузьминок». Метро, как известно, давно стало транспортом для бедных, все, у кого появляются хоть какие-то деньги ездят на машинах. Так что неудивительно, что с советских времен публика в метро очень изменилась. Взять хотя бы одежду. Если раньше здесь встречались как очень хорошо и дорого одетые люди, так и те, кто явно с трудом дотягивал до очередной зарплаты, то сейчас почти все пассажиры одеты в шмотки с вещевых рынков. Ну и, конечно, бомжи, которые как были, так и остались.

«Интересно, – думал я, всматриваясь в бледные, невыспавшиеся, словно сырые лица попутчиков, – много ли в вагоне людей, получающих 2 тысячи долларов в месяц? Скорее всего, нет. И вообще, я, наверное, тут один такой в вагоне, из среднего класса затесался!»

«А ведь я теперь тоже машину смогу купить, – продолжал я думать мысли обеспеченного человека. – Но, с другой стороны, зачем мне машина? Лишние проблемы, пробки опять же. На метро гораздо быстрее, а если надо, то всегда можно взять такси. Хорошо все-таки, когда можешь выбирать…»

Хрущевку в Кузьминках я нашел быстро. Двор типовой, похож на наш, летом, наверное, довольно уютный и зеленый. На скамейке на детской площадке несколько аборигенов разминались пивом с водкой под чипсы. Но, в отличие от нашей, в этой компании имелась еще и дама, которая нарочито громко кокетничала с кем-то из сотрапезников. В одной руке у нее дымилась сигарета, в другой она держала белый пластиковый стаканчик с водкой, готовясь опрокинуть его в рот. Мимо компании прошел дворник-киргиз в оранжевой жилетке, напяленной поверх теплой куртки. Перед собой он катил тачку с мусором из которого торчали лопата и скребок. Я набрал номер на домофоне и вошел в подъезд.

Это была обычная съемная квартира с мебелью 70-х годов, вытертыми синтетическими коврами и затоптанным грязным полом. Ничего даже отдаленно напоминающего офис. Тем не менее мой новый начальник, пивший кофе на нежилого вида кухне, немедленно и по-деловому приступил к инструктажу.

То, чем мне предстояло заниматься, было настолько необычно, что поначалу я хотел было послать Аркашу к черту, однако, стоило мне вспомнить все сладостные мысли и ощущения, связанные с принадлежностью к среднему классу, как жадность без труда взяла верх. К тому же неясный внутренний голос нашептывал, что теперь, когда я уже услышал столько интересного, отказаться от работы было бы не только неразумно по экономическим соображениям, но может быть даже и небезопасно.

Но лишь спустя несколько месяцев, обедая в одиночестве в том же самом ресторане и вспоминая аркашино поведение в первый вечер, все его недомолвки, нежелание приглашать меня в офис и давать хоть какую-то информацию о фирме и ее хозяевах, я впервые ощутил явный холодок страха за свою драгоценную – по крайней мере для меня – жизнь.

4

В нашем отеле было несколько ресторанов, но ужин накрывали в самом большом, там же, где и завтрак. Покойный Хасан рассказывал, что еще два года назад отель принадлежал итальянцу, который почему-то продал его египтянину. Новый хозяин не стал морочить себе голову такими пустяками, как хороший сервис, а стал сотрудничать исключительно с российскими туристическими фирмами, которые исправно гнали ему наших соотечественников.

Официанты часто хамили. Впрочем, к этому приучили их сами гости, многие из которых напивались вдрызг и устраивали скандалы с персоналом и между собой. Наблюдать за всем этим было очень интересно. Обычно после ужина я заказывал себе двойную порцию виски со льдом, орешки, какие-нибудь фрукты и с удовольствием пялился на контингент.

Сегодня представление давали трое каких-то молодых людей с бритыми затылками, наверное специально к ужину переодевшиеся в спортивные костюмы. Их толстые шеи украшали массивные золотые цепи, а из рук они не выпускали дорогие мобильники, по которым громко и иногда одновременно переговаривались с абонентами в России. Из их разговоров все присутствующие в ресторане могли сделать вывод, что молодые люди занимаются бизнесом в Красноярске, что прилетели они сегодня утром – отдохнуть от своих трудов и необязательности партнеров, которым, когда они вернутся, придется очень худо.

«Держат пару ларьков, а прикидываются новыми русскими», – подумал я, продолжая наблюдать, как вновь прибывшие стремительно наливаются местным виски.

Через каких-то минут сорок двое из них уже храпели, положив буйные головы на стол, а третий безуспешно пытался заклеить двух девчонок, пивших кофе. Еще через пять минут девушки встали и, спустившись по ступенькам с террасы ресторана, быстрым шагом пошли по обсаженной толстыми пальмами аллее, таинственно освещенной разноцветными фонариками, спрятанными среди цветов и листьев. Отпускник из Красноярска увязался следом, хотя вряд ли ему что-нибудь светило. Девицы, хотя и держались скромно и просто, были явно не его круга.

Нет, далеко не все наши ведут себя как свиньи, подумал я, на мгновение почувствовав нечто, отдаленно напоминающее прилив патриотизма. И почти сразу же подумал о женщине, которая вот уже несколько дней занимала мои мысли.

Сразу оговорюсь: я думал о ней совсем не как об объекте сексуальных домогательств. Хотя бы в силу ее возраста. По моему глубокому убеждению, женщина до 35 лет женщиной вовсе не является, поскольку это, выражаясь языком Папы Карло, еще заготовка. Но раз существует нижний порог женского возраста, то обязательно должен быть и верхний. Не знаю, сколько лет было моей незнакомке, но этот самый верхний порог она явно прошла.

И все же было в ней что-то непреодолимо притягивающее. Скорее всего манера держаться в сочетании с низким, глуховатым и каким-то кошачьим голосом. Судя по всему, она отдыхала одна. Я ни разу не видел ее на пляже, но пару раз замечал на скамейке в парке, где она сидела с книгой в руках. На завтраке мы не встречались, потому что по утрам я люблю подольше поспать, а на ужине она обычно сидела за столом с двумя пожилыми немками.

Сначала я принял всех троих за француженок, потому что говорили они между собой по-французски. Потом я услышал, как «моя» незнакомка разговаривает по-русски с кем-то из отдыхающих, а ее подруги в ее отсутствие говорят между собой по-немецки.

Как бы там ни было, мыслей свести с ней знакомство у меня не было. Ну, познакомимся мы, а смысл? В России у нее наверняка дружная благополучная семья, а если даже нет, то мы, скорее всего, живем в параллельных мирах. И даже если допустить, что не в параллельных, а в одном и том же, то что мне с ней делать? О сексе даже говорить смешно: голос голосом, а что там, под этими элегантными белыми брюками и ярко-желтой блузкой? Ноги со вздувшимися венами и сдувшиеся груди в пигментных пятнах? Для секса можно купить молодую дуру (проститутки в возрастном диапазоне от 35 до 50 стоят намного дороже – так что не я один такой ценитель зрелой женской красоты!), а с этой теткой, наверное, можно было бы стать приятелями.

Конечно, если бы у меня было на это время. Срок моего пребывания здесь катастрофически сокращался, а время, сладко тянувшееся в первые дни, через неделю понеслось, словно набирающий ход скорый поезд.

Про себя я называл ее «дворянкой»: в моем сознании советского человека каждый говорящий по-французки человек – непременно дворянин. Так вот, в тот вечер она оживленно обсуждала с приятельницами красноярских бизнесменов. О чем они говорили, я, естественно, не понимал, но, судя по всему, одна из немок решила проявить участие – по крайней мере, она встала и, подойдя к спящим, попыталась их разбудить. Дворянка, закурив «Мальборо» (потянув носом воздух, я определил, что настоящее, а не российского и даже не арабского производства) что-то сказала и засмеялась, после чего немка, смущенно улыбаясь, вернулась на свое место.

Примерно в это же время в ресторан вернулся неудавшийся ухажер. Он тоже попытался было разбудить приятелей, а когда у него ничего не вышло, то, выпрямившись, обвел столики мутным взглядом. «Только не сюда!», – мысленно взмолился я, но, по закону подлости, эта жирная свинья направилась именно ко мне.

Парень, в сущности, был совсем неагрессивен, хотя и свиреп той алкогольной свирепостью, которая, как считают некоторые, возникает на пустом месте. Не на пустом! Я видел, что его распирало от невысказанности, но что именно ему хотелось высказать он не знал, да и не мог знать по причине дремучести. У каждого человека есть потребность выразить себя, а когда она не реализуется, то возникают скандалы, драки и всякие тому подобные эксцессы.

Бизнесмен заказал бутылку виски и стал рассказывать, чего и сколько они с друзьями выпили в самолете, какие козлы работают в отеле, потому что не говорят по-русски и как вообще неправильно устроен мир. Однако больше всего моего собеседника не устраивал персонал, он материл его с такой страстью, словно собирался остаться в этом отеле на всю жизнь.

Поняв, что скандала, скорее всего не будет, я с удовольствием принялся за «Баллантайнс» – тем более, что парень разорился на настоящий скотч. Через 15 минут я уже был в курсе всех основных событий его недолгой и неинтересной жизни: школа (драки с панками), армия (драки с «черными»), заочная учеба на экономиста, счастливый брак («классная девчонка, в универе на дневном учится«), проблемы с конкурентами («каждый месяц, суки, насылают ментов и пожарников») – вот, пожалуй, и все. Да, а завтра они всей компанией займутся дайвингом. Прямо с утра.

Еще я заметил, что к нашей беседе внимательно прислушивается дворянка – хотя слушать там было ну совершенно нечего. Сергей – так звали моего нового знакомого – от виски не то чтобы пьянел, но как-то тяжелел, и в один прекрасный момент вдруг замолчал и даже перестал реагировать на мои однозначные реплики. Просто сидел, уставясь в тарелку с фисташками и сосредоточенно молчал.

Я легонько потряс его за плечо и предложил проводить до номера. Сергей поднял на меня налитые кровью глаза и громко послал на три буквы. Смущенно оглядевшись на сидящих в ресторане людей, я сел на место и освежил свой стакан – чего пропадать добру. Примерно еще через полчаса, в которые я уложился, чтобы допить всю бутылку, Сергей грузно поднялся и, буркнув что-то на прощание, враскачку пошел в сторону двухэтажных корпусов отеля.

На радостях, что мне не пришлось тащить этого бугая в номер, я заказал чашечку кофе, под которую с наслаждением выкурил еще не менее трех сигарет. После спустился в сад, где долго и с интересом наблюдал за кошкой, забравшейся на финиковую пальму и пристально следившей с нее за прогуливающимися парочками и небольшими группами туристов.

Я был один, но одиночество меня почти не тяготило. Обычно мне не бывает скучно с самим собой, и я легко нахожу, чем себя занять. Людей, похожих в этом на меня, я безошибочно определяю по одному признаку: мы не выносим громкой музыки. Те, кто не могут находиться одни, почему-то нуждаются в постоянном шумовом фоне – будь то музыка или сутки напролет включенный телевизор.

Но сейчас компания бы мне не повредила. Мысль о том, что все идет не так, не покидала меня последние несколько дней, а ужасная смерть охранника, позабытая, как мне казалось еще днем, вдруг вспомнилась сейчас, поздним вечером, среди всего этого ночного великолепия. Скорее всего, я просто недопил, что, как известно, хуже, чем перепить. Возвращаться в ресторан мне не хотелось из экономии, поэтому я медленно прошелся по аллее вдоль моря и так же медленно вернулся к себе в номер.

Войдя, как обычно включил свет в комнате и ванной, куда и направился первым делом. И вдруг я замер. На полу лежало полотенце для ног, на которое я, собираясь на ужин, наступил уже обутый. Несмотря на опьянение, я прекрасно помнил, что вытер им одну из сандалий к которой прилипла короткая, не длиннее двух сантиметров, травинка. И еще тогда обратил внимание, что травинка осталась на полотенце, я прекрасно это запомнил, потому что несколько секунд стоял и напряженно размышлял, убрать ее или оставить. Потом решил оставить прислуге – пора, в конце концов, избавляться от совковых комплексов. Так вот, травинки не было. Значит, кто-то неосторожно наступил на полотенце. Следовательно, кто-то входил в номер. И этот кто-то не из обслуги – персонал, как правило, приходит убираться по утрам.

Я внимательно осмотрел остальные вещи. Вроде ничего подозрительного. Но все равно было ужасно неприятно. Тот, в чью квартиру хоть раз залезали воры, меня поймет. Помню, еще в молодости какая-то сволочь украла из комнаты в студенческом общежитии, где я тогда жил, мой бесподобный серый костюм, сшитый хотя на фабрике «Большевичка», но зато по французским лекалам. Мне было не столько жаль костюма, сколько обидно, что мою вещь теперь носит кто-то другой. Примерно то же самое я чувствовал, когда у меня уводили женщин. А впрочем, наверное, это и есть ревность. Можно ведь ревновать не только женщину, но и костюм или, как в моем сегодняшнем случае, номер в отеле.

Но еще хуже было то, что ко мне приходили явно не воры. Потому что ничего не пропало: ни банковская карточка, бездумно оставленная в ящике прикроватной тумбочки, ни документы, валявшиеся там же, ни вещи. Но если не воры, тогда кто же? И тут меня осенило: конечно, это была полиция!

Ну да, а кто же еще! Сегодня пляже средь бела дня зарезали сотрудника отеля, да так профессионально, что никто ничего не заметил. Кто вот уже скоро 10 дней находился рядом с убитым и вел с ним разные беседы? Я. Значит, меня надо хорошенько пощупать! На месте полицейских я бы тоже пришел к такой мысли, потому что весь пляж изо дня в день видел нас оживленно беседующими. И почти никто, разве что за исключением соотечественниц из Петербурга, не мог даже предположить, что наше общение сводилось, главным образом, к своеобразным урокам русского языка.

Но если так, то почему бы не поговорить со мной открыто? Неужели они думают, что это я убил Хасана? А если все-таки это вообще была не полиция? Тогда кто и что мог у меня искать? Черт возьми, неужели? Неужели кто-то пронюхал о том, что я прячу и теперь пытается это отнять? Но каким образом? Единственная ценность, которая у меня есть, это информация. Но я вывез ее сюда в собственной памяти и извлечь ее…

Какой кретин! Достать ее оттуда проще простого: привязать меня, как показывают в кино, к стулу, показать какие-нибудь плоскогубцы, даже не поднося их близко к лицу – и я выложу все с космической скоростью. А можно просто дать несильно по морде – результат будет тот же. И это я еще себе льщу: припугни меня как следует – и можно сэкономить на кусачках и не пачкать рук.

Игра имела смысл ровно до тех пор, пока никто не знал, что я держу в своей башке. А теперь никто и гроша ломаного не даст за мою жизнь. Выхода не было. Разве что попросить у портье пачку бумаги, разрисовать десяток листов названиями и цифрами из моей памяти, а листы развесить на деревьях и расклеить на стенах – пусть каждый, кому интересно, берет и пользуется. А что, возможно, это мысль. Но отстанут ли от меня после этого? Боюсь, вряд ли…

А может, обратиться в газеты? Есть такой старый американский фильм – «Три дня Кондора». Там за сотрудником ЦРУ, работавшим над секретным проектом и ставшим ненужным и опасным носителем информации, охотилась целая армия наемных убийц. Но ровно до того момента, когда он передал сведения в редакцию газеты, благодаря чему и остался в живых.

Но здесь не кино, тем более, не американское. Да и я не сотрудник ЦРУ, а никчемный пенсионер, старый и жадный дурак, решивший провести остаток жизни в комфорте и вообразивший, что ему это позволят. И чего мне не хватало? Жил бы себе на пенсию и подрабатывал каким-нибудь сторожем, курьером или раздавал бы листовки возле метро. Зато как хорошо и спокойно! Что я, голодал бы что ли? Да ничего подобного! В ресторанах, видите ли, ему захотелось обедать, бразильскую обувь носить и в море купаться! Вот и искупают теперь в этом море – раз и навсегда.

Я с тоской подумал о своей беленькой пятиэтажке в 15 минутах от метро, о загаженной Москве-реке, в маслянистой воде которой так красиво отражались по вечерам огни многоэтажных домов на набережной, о нашем Кленовом бульваре, по которому было так здорово гулять, шурша листьями…

А моя кухня! Крошечная, но такая уютная – протяни руку, сидя на табурете, и достанешь все, что хочешь. Там был маленький столик на полтора человека, а над ним еще сто лет назад прибито дешевенькое бра под красным абажуром, под которым по вечерам я любил пить крепкий, черный, сладкий чай с толстыми сдобными баранками. А мои книги в рассохшемся, но еще крепком шкафу? А скрипучий буковый паркет (и какой идиот из далеких 1960-х придумал класть паркет в хрущевках?), который помнит шаги другого меня, еще не профукавшего свою жизнь? Так чего же мне не хватало?

Тут моя воспаленная мысль в очередной раз вернулась к Аркаше с его гнусной работенкой, после чего стало окончательно хреново.

Я полез в холодильник, достал оттуда початую бутылку литрового, привезенного из московского duty free “Джоннии Уолкера» и здоровенный гранат, купленный на местном рынке. Кто не знает – мировой закусон под виски, но это ладно… После первого хорошего глотка в голове слегка прояснилось (или мне показалось, что прояснилось), а уже после третьего начало возникать нечто отдаленно напоминающее убежденность в том, что все как-то образуется.

И в самом деле, чего это я паникую? Ну пришли полицейские, ну и что? Может, тут у них такие методы расследования? Может, они не хотят волновать иностранного туриста, мы же, как-никак, им валюту привозим, на нас их экономика держится, вот они и приходят тихо, чтобы не побеспокоить!

А вообще хватит уже жить затворником. Завтра же с кем-нибудь познакомлюсь, желательно с женщиной. Можно, например, попробовать встать пораньше, чтобы застать за завтраком дворянку. А разговор можно запросто начать с сегодняшнего инцидента с пьяными придурками из Красноярска. Тем более, что она с таким интересом наблюдала и слушала. «Как там, интересно, наши молодые бизнесмены, надежда государства российского?» Или: «ваши иностранные знакомые вчера не слишком удивились?»

Короче, завтра с утра нужно будет придумать еще несколько вариантов начала беседы и по обстановке применить оптимальный. Я, конечно, не мачо, но ведь и она не юная топ-модель с обложки. И ей наверняка скучно проводить каждый вечер с двумя немецкими курицами. Ну о чем можно с ними говорить? Они, наверное, только и знают, что трещат о своих детях и внуках, не о новинках же литературы они разговаривают. А я все-таки мужчина, к тому же соотечественник. Вот возьму и приглашу ее завтра прогуляться за территорию отеля, туда, где коралловый риф подходит так близко к берегу, что до него можно запросто доплыть.

Море в том месте красноватого цвета от кораллов – такая широкая красная полоса на ярко синем. Глубина над кораллом метра полтора, плавать нужно осторожно, чтобы не пораниться. И вставать на риф нельзя – можно наступить на ядовитого морского ежа или на рыбу, которую называют стоун-фиш – говорят, неприятностей после этого не оберешься. Но риск того стоит – до того там красиво.

Яркие рыбы самых невероятных расцветок снуют в коралловых зарослях, но меня впечатляют не рыбы и черепахи, а стена рифа, круто обрывающаяся вниз. Многообразие красок вдруг заканчивается, и вы оказываетесь прямо над страшной бездной. Вы плаваете в воде лазурного цвета, но уже в паре метров под вами вода начинает тускнеть, еще ниже она словно туман, а дальше – то, что описать невозможно, первозданный сумрак, с которого все началось и которым, видимо, все и закончится.

Обо всем этом я и расскажу женщине с кошачьим голосом, а если она еще умеет плавать, то и покажу. Черт возьми, это должно быть здорово – плавать вдвоем над бездной у края рифа. А потом вернуться на выжженный солнцем берег и, растянувшись на горячем камне и слегка прикрыв глаза, лениво щуриться сквозь капельки еще не высохшей соленой воды на ресницах на ярко-синее море, желтые скалы под сияющим небом, на стоящие немного поодаль богатые виллы, охраняемые не хуже военных объектов и на молодых арабов, время от времени встречающихся среди скал. Они приходят сюда, чтобы украдкой поглазеть на загорающих topless туристок, время от времени забредающих за охраняемую территорию отеля – не исключено, что как раз за тем, чтобы за ними подсмотрели.

Да, мы непременно будем подсматривать за подсматривающими и хихикать. Наблюдение за наблюдающим, как известно, доставляет особое удовольствие. При мысли о том, какой у нее должен быть смех, я подумал, что не доживу до утра от нетерпения. В ресторане я ни разу не слышал, чтобы она смеялась, улыбалась – это часто, а вот смеха что-то не припомню.

По мере того, как бутылка «Джонни Уолкера» пустела, в мою голову приходили все новые и новые мысли – например, о сексе, который я всю свою сознательную жизнь считал основой отношений между мужчиной и женщиной. Сейчас, глубокой ночью, мои вечерние рассуждения о венозных ногах и пигментных пятнах на коже казались мне недостойно примитивными. Да разве это важно! Вдвоем плавать над рифом и вдвоем лежать на солнце – вот единственное, что имеет значение. И щуриться, и смеяться – ну и так далее…

Эта мысль показалась мне настолько оригинальной и глубокой, что я немедленно решил ее отметить. Я швырнул в непонятно когда успевший опустеть стакан три кубика льда из холодильника и щедрой рукой залил их янтарным «Джонни». Я не припомню, чтобы когда-нибудь напивался в одиночку, но в ту ночь меня, что называется, конкретно пробрало. Мечты о новой, чистой, не отягощенной плотскими желаниями (которые, как известно, являются источником большинства проблем) любви захватили меня настолько, что сидеть в такую ночь одному в номере стало просто невыносимо. И я решил выпить кофе в одном из баров, который, судя по рекламному буклету отеля, работал круглосуточно.

При этом – наверное, чтобы не нарушать романтический характер ночи – я собрался покинуть номер через балкон. Как я уже говорил, я жил на первом этаже, и чтобы оказаться на узкой дорожке, тянущейся вдоль задней части корпуса достаточно было просто перешагнуть через низкие перила.

Подойдя к краю балкона, я занес было ногу, но тут же поставил ее обратно. Всего в метрах трех-четырех от меня, прямо у балкона соседнего номера с каким-то человеком стояла одна из моих соседок по пляжу. Несмотря на романтическое настроение и изрядную степень опьянения, я узнал ее сразу: это была самая молодая женщина из питерской компании. Она еще носила брегеты на зубах и, несмотря на то, что торчала на пляже как минимум десять дней, совершенно не загорела. Мужчину, стоящего с ней, я видел впервые, но, судя по тому, с каким интимным видом они ворковали, знакомы они были явно не первый день. Наверное, он живет в моем корпусе, поскольку вся эта женская компания обитала где-то в коттеджах на два номера.

Чертыхнувшись про себя, я вернулся в номер и пошел к входной двери. Лезть через балкон прилюдно я постеснялся – особенно в свете последних событий. Чем черт не шутит, подумал я, вдруг они расскажут полицейским, что я сигаю по ночам через балкон, и те, чего доброго, заподозрят меня уже по-настоящему.

На аллее перед корпусом знакомых не было – двое типов, куривших на скамейке перед входом были не в счет. Я посмотрел на часы. Два ночи, и чего людям не спится? И ведь совершенно трезвые, и даже без женщин. Сидят, как на работе, вот скучища.

Людей в баре было немного. У стойки топтался похожий на старого попугая иностранец с крашеными волосами, а за столиком у входа сидела моя другая питерская знакомая в компании здоровенного мужика в шортах и футболке. В ответ на мое растерянное «здрасьте» женщина приветливо покачала вправо-влево растопыренной пятерней, а ее спутник словно проколол меня холодными, черными, близко посаженными, как у павиана, глазками.

Какая гнусная харя, подумал я, расстроившись. Настроение, еще минуту назад такое приподнятое, мгновенно упало до нуля. Начать с того, что на эту тетку я сам имел кое-какие виды – по крайней мере, до сегодняшнего озарения на предмет бестелесной любви. К тому же, промелькнуло в голове, озарение может завтра же и закончиться, а запасный аэродром никогда не помешает. Тем более, что аэродром находится в оптимальном возрастном диапазоне – где-то от 45 и немного выше.

Но дело даже не в этом. Мне очень не понравились все эти ночные встречи, и мой трусливый и подозрительный внутренний голос нашептывал, что случились они неспроста. В книгах про шпионов я читал, как профессионалы вычисляют слежку и «отрубают хвосты». Шпион из меня, конечно, никакой, но попробовать можно.

Стараясь напустить на себя как можно более безмятежный вид, я медленно и якобы смакуя выпил чашку паршивого кофе из аппарата и выкурил подряд две сигареты. Потом медленно поднялся, потянулся, искусственно зевнул и, пожелав всем доброй ночи, направился к выходу.

Мой план заключался в следующем. Выйти из бара, быстрым шагом пойти по аллее и еще быстрее завернуть за угол корпуса. Потом, как – будто завернул по ошибке, круто развернуться и пойти обратно. В этом случае, если меня действительно «ведут», я сталкиваюсь с преследователем нос к носу, и они, пристыженные и смущенные, уходят поджав хвосты, как побитые собаки.

Выйдя из бара, я самым быстрым, на какой был способен, шагом дошел до угла корпуса и резко повернул. Простояв неподвижно секунд пять, показавшихся мне вечностью, я быстро пошел обратно – и ни с кем не столкнулся. Вот и славно, подумал я и с облегчением полез в карман за сигаретами, как вдруг услышал шаги. Из-за угла, за которым я только что стоял, вышел смуглый мужик в униформе и с лопатой, приветливо улыбнулся и пошел по аллее вглубь территории.

А что, если это все-таки слежка? Или это я допился до паранойи? Размышляя таким образом, я дошел до входа в свой корпус. Двое трезвых на скамейке так и продолжали сидеть. Только теперь они еще попивали из пластиковых стаканчиков какую-то бурду, похожую на кофе. На меня они не обратили ни малейшего внимания, но я интуитивно почувствовал, как они собрались при моем приближении. Еще я почувствовал – тоже интуитивно, разумеется, что если я вздумаю еще раз выйти на балкон, то непременно увижу где-нибудь поблизости белокожую, неподдающуюся загару девушку с брегетами на зубах.

Все-таки что-то пошло не так. Но что? Я ведь никому ничего не рассказывал, более того – все эти 10 дней практически ни с кем не общался! Охранник Хасан не в счет – какое же это общение? Хотя стоп… Это я знаю, что ни о чем таком мы с ним не говорили, а что могло показаться со стороны? Да все, что угодно! Общались мы с ним в самом конце пляжа, лежаков с отдыхающими там не было, ближе всех к нам находились барышни из Питера, но и до них было метров 6–7, не меньше. Они могли слышать, о чем мы болтали – если не все, то, по крайней мере, многое.

А ведь непростая компания, подумал я, вспомнив все сегодняшние встречи. И если произошли они не случайно, то я пропал. В безопасности я был только до тех пор, пока не произошла утечка. И сейчас я – обыкновенный носитель информации. Что-то вроде обучаемого компьютерного диска или говорящей флэшки. А что делают с говорящей флэшкой, после того, как перекачают с нее содержимое? Утилизируют, что же еще.

Эту ночь я провел, закрыв балкон и задернув шторы. Закрывая балконную дверь, я прекрасно понимал, что веду себя как идиот, но все равно ничего не мог с собой поделать. Если бы между полом и кроватью был сколько-нибудь существенный зазор, то я бы, наверное, забился под кровать, но зазора не было и я, как в детстве, натянув до подбородка одеяло, и принялся лихорадочно придумывать аргументы в пользу того, что мне все померещилось.

Ничего стоящего в голову не приходило, а когда я поймал себя на том, что в десятый раз мысленно повторяю, что как было бы хорошо отмотать назад пару лет и прожить их заново, то встал и налил себя полстакана виски.

Эта ночь тянулась бесконечно и когда, наконец, наступило утро и можно было идти на завтрак, я был измочален окончательно.

Я принял душ, потом долго брился, стараясь потянуть время и все равно пришел в ресторан одним из первых. Сыр, оливки, помидоры, два сваренных вкрутую яйца и около пачки сигарет под пять-шесть чашек крепкого чая – мой обычный завтрак. Я просидел за столом часов до 10, сидел бы и дольше, но официанты принялись снимать скатерти и сдвигать столы.

Идти на пляж не хотелось, и я поплелся в открытый бар на берегу. Там обслуживали за деньги, но сейчас мысль об экономии казалась мне в высшей степени нелепой.

Я точно не помню, как долго я просидел за столиком под соломенным навесом. Лошадиные дозы кофе и греческой водки узу (виски здесь продавали только местный, вызывающий сильнейшую изжогу) сделали свое дело. Я тупо и отрешенно смотрел на происходящее вокруг меня, словно сидел в кинотеатре и пялился на экран, на котором происходила забавная, но не имеющая ко мне никакого отношения жизнь.

Шум пляжа доносился как сквозь вату, которой была набита голова. Я еще подумал: из чего складывается тот ни на что не похожий пляжный шум? Фон, состоящий из звука разбивающихся о берег волн – это раз, хотя здесь он был минимален. Волны в этой защищенной с трех сторон бухте не накатывали на песок с тем ни на что не похожим звуком, средним между тихим рычанием и шипением – они бессильно плескались, как на какой-нибудь речке.

Люди и вели себя как на речке. Какой-то толстый мужик занес стул в воду и уселся на него с бутылкой пива в руке. Он пил и одновременно звонил кому-то в Россию по мобильному телефону, а жена в этот момент снимала его на камеру. Наверное, чтобы потом показывать родственникам или соседям по какому-нибудь Бескудникову. Но попробовал бы он посидеть вот так на стуле в настоящем морском прибое! В лучшем случае его бы перевернуло, протащив под водой с десяток метров, а в худшем могло и переломать. Море не терпит панибратства.

О чем это я… Да, пляжный шум. Его основной компонент – это звук, возникающий от наложения друг на друга множества человеческих голосов. Только фишка в том, что голоса людей на пляже совсем не такие, как на городской улице, в парке или на пикнике в лесу. Море делает человека расслабленным, а потому и речь становится как – будто немного сонной. Даже если люди смеются, то и это они делают, как спросонья. Если записать разговоры в паре сотен спален, в которых только что проснулись, и наложить их один на другой – то получится в точности пляжный шум. Даже если не будет никакого моря.

Осовев от кофе и узу, я предавался подробным мыслям довольно долго. Мои проблемы словно отступили на задний план – а может, я сам их туда загнал. Как бы то ни было, думать о пустяках было так приятно, и я как мог оттягивал неизбежное возвращение к себе.

От мыслей о пляже и море я по ассоциациативной цепочке перебрался к морским обитателям, а от них – к обеду. Время давно перевалило за полдень, и я подумал, что не мешало бы оторвать себя от стула и сходить куда-нибудь поесть. Но куда?

Я часто ходил обедать в город, подальше от туристической зоны. Там, в напоминающих одну большую и хитро устроенную помойку портовых кварталах можно было дешево и вкусно пообедать только что выловленной рыбой или креветками размером с ладонь.

Готовить и обслуживать в местных заведениях, больше напоминающих притоны, совершенно не умели – рыбу могли пожарить чуть ли не с кишками, а потом подать на подозрительного вида сером, непонятно откуда взятом куске картона. Столы были шаткие грязные, которые в честь иностранного гостя обрызгивали какой-то зловонной (но по-видимому считающейся ароматической) жидкостью, а потом вытирали ужасного вида тряпкой.

Самое странное, что я, будучи ужасно брезглив от природы, не испытывал здесь никакого отвращения. В Москве я бы и близко не подошел к уличному заведению, а здесь – с большим удовольствием. Даже шныряющие чуть ли не под ногами крысы не вызывали абсолютно никакого чувства протеста – наоборот, глядя на них и сидящих буквально в нескольких метрах равнодушных котов, вспоминался тезис о мирном сосуществовании разных общественно-политических систем, о котором нам твердили в советские времена.

Что там говорил пророк Исайя? Если не ошибаюсь, про льва и ягненка, которые будут лежать вместе?

Наверное, все дело в близости моря, чистом воздухе, отменной свежести продуктов и неподдельном радушии моих новых знакомых, одновременно являющихся, судя по всему, хозяевами рыбных лавок (они же кафе), официантами, поварами, поставщиками рыбы, контрабандистами и скупщиками краденого.

Как бы то ни было, но рыба и креветки, просто обжаренные в оливковом масле, были настолько свежими и вкусными, а жуликоватые хозяева так искренне радовались каждому клиенту, что ежедневные обеды среди куч гниющего мусора и в окружении кошек и крыс были одной из главных радостей моего пребывания в этом городе.

Все это, конечно, хорошо. Но покидать территорию отеля мне сегодня не хотелось. Если мне не померещилось, и за мной действительно следят какие-то люди, то сотворить со мной какую-нибудь гадость легче всего именно в городе, тем более, в таком. Человек здесь может раствориться совершенно бесследно и без малейшего шанса быть когда-нибудь найденным. Договориться с местными бандитами даже при наличии языкового барьера, я думаю, намного проще и дешевле, чем с бандитами российскими, а полиция тут если и не превосходит нашу по продажности, то уж не уступает – это точно.

Рассчитывать на защиту службы безопасности отеля тоже, конечно, глупо, но видимость порядка тут все же поддерживается. Значит, придется давиться обедом здесь. Подозреваю, что готовить здешние повара все-таки умеют, другое дело, что вкусы основной массы отдыхающих настолько обезображены глобализацией, что им можно с утра до вечера скармливать всевозможные сэндвичи, пиццу, гамбургеры и какую-то пережаренную безвкусную субстанцию, обозначенную в меню как рыба или мясо.

Еще можно заказать еду в номер, но оставаться в полном одиночестве мне тоже не хотелось. Итак, решено: иду в ресторан в отеле. Невкусно, конечно, но, с другой стороны, я уже столько выпил, что обедать буду, что называется, не приходя в сознание и потому вряд ли что почувствую. Вот только выпью еще узу на посошок и выкурю сигарету…

Сигарета в пачке осталась только одна. Причем надломленная у самого фильтра. Я никогда не мог понять, почему последние сигареты в пачке часто ломаются, если их вообще не трогали. Не иначе, одно из многочисленных проявлений вселенского закона подлости.

В этом баре сигарет не продавали, и я в сердцах выматерился. Подозреваю, сделал я это не совсем про себя, потому что услышал легкую нотку укоризны, прозвучавшую в низком и мягком, словно кошачьем, голосе, проурчавшем прямо у меня за спиной:

– Какая экспрессия! Только зачем же так расстраиваться, Альберт Эдуардович? Подумаешь – сломалась сигарета! У меня с собой целых две пачки, так что, если вы не против, будем курить мои. Кстати, меня зовут Анна Сергеевна. А лучше просто Анна.

5

– Как видишь, Алик, работа не пыльная, но ответственная, – заканчивая инструктаж, ровно, словно читая по написанному, говорил Бунин. – Если справишься, буду ставить вопрос о повышении зарплаты, и весьма существенном. Если же нет… Хотя никаких «если» быть не должно – не в наших с тобой интересах, так?

Пассаж о «наших с ним интересах» прозвучал пугающе двусмысленно. По-хорошему, никаких общих интересов у нас ним не было и быть не могло. Это в заводском цеху или редакции газеты все, независимо от того, начальник ты или подчиненный, заняты производством общего продукта. А в нашем с Аркашей случае я даже не знал, что считать «продуктом». Обеспечение безопасности? Что-то непохоже.

Короче говоря, мне предстояло выполнять смешанные функции шпиона и тюремщика. Причем я был далеко не уверен в том, что моя новая работа безупречна с точки зрения действующего законодательства.

Мои должностные обязанности в аркашином изложении выглядели так: неотлучно находиться рядом с объектом охраны, отслеживая, но не пресекая возможные попытки объекта вступить в контакт с третьей стороной. При этом мне следовало максимально быстро и эффективно наладить личные взаимоотношения с объектом, войти к нему в доверие и стать чем-то вроде незаменимого компаньона. О содержание всех наших бесед я должен подробно и ежедневно докладывать Аркаше в письменной форме. К докладам следовало прилагать краткий отчет о поведении объекта в течение дня.

Всю эту писанину будет каждый вечер забирать доверенное лицо Аркаши по имени Тимур, а в случае срочной необходимости мне надлежало связаться с начальником по мобильному телефону, который мне выдадут и по которому звонить куда бы то ни было еще категорически запрещалось.

Жить мне отныне предстояло в подмосковном пансионате, примерно в полутора часах езды от города. При этом мне полагался один выходной день в неделю, который я был вправе использовать по своему усмотрению. Строгим условием было неразглашение всего, что связано с моей новой работой: ее характер, место, имена людей – словом, атмосфера полной секретности.

– А своим алкашам из подъезда, – на полном серьезе и без намека на смех инструктировал меня Аркаша, – можешь сказать, что познакомился с хорошей женщиной и на время переехал к ней на другой конец Москвы. А домой приезжаешь раз в неделю – проверить, что и как. Нормальная легенда, но если у тебя есть лучше, то предлагай. Обсудим.

Ничего лучше у меня не было, впрочем, как и хуже. Я так обалдел от всего услышанного, что только молча хлопал глазами и курил сигарету за сигаретой. От утренней бодрости не осталось и следа. Вот тебе и средний класс, думал я растерянно. Вот уж правду говорят: деньги просто так нигде не платят. Да и две тысячи долларов уже не казались мне такими большими деньгами как тогда, в ресторане.

– Вопросы есть? – глядя на меня в упор своими водянистыми в красных прожилках глазами спросил Аркаша.

– Пока только один. Кто объект? Иностранный шпион что ли?

– Алик, ты что, выпил с утра, мой хороший? – без тени улыбки пошутил Аркаша. – Ну кто доверит тебе иностранного шпиона? Твой объект – старая, выжившая из ума баба, которую… нет, от которой нужно оградить все остальное человечество, чтобы она не наломала дров, а если точнее – не устроила катастрофу глобального масштаба.

– Да я все понимаю, – примирительно сказал я, – кроме одного. Как старая баба, тем более выжившая из ума, может устроить глобальную катастрофу?

– Правильный вопрос, – похвалил меня начальник. – А теперь слушай меня внимательно. Когда-то, еще при царе Горохе, она работала в одном московском НИИ. Ты, конечно, помнишь, сколько в советское время было в Москве таких институтов и заводов. Их еще называли «почтовыми ящиками» или «сундуками». Но тот НИИ, где работала твоя тетка, был закрытее всех остальных вместе взятых. Это был, образно говоря, сундук из сундуков. Попасть туда на работу было очень сложно, потому что брали только лучших из лучших – это тебе не сейчас, когда звания академиков за деньги бандиты покупают. Но уволиться оттуда было еще сложнее. Как правило, только ногами вперед.

– Режим, – продолжал Аркаша, – там был такой, что даже для поездки в Москву требовалось особое разрешение. А сам институт, хотя и назывался московским, но располагался в подмосковном лесу, за колючей проволокой и тем, что на специальном языке называется «санитарной зоной», которую охраняли солдаты. Объект представлял собой закрытый городок, где для счастья имелось все, кроме личной свободы. Продукты в магазинах были любые, шмотки как в Европе и безо всякой очереди, поликлиника и школа тоже совсем не совковые. Отдыхать в отпуск можно было ездить только внутри Союза, но и в Сочи отпускников возили организованно и на автобусах со специальным сопровождением. Словом, коммунизм. Рай за колючей проволокой.

– Но ведь сейчас ничего такого больше нет, – робко вставил я, ерзая на жестком стуле, накрытом какой-то столетней вязаной крючком дрянью. Эта штука без конца сползала, и мне приходилось все время привставать и водворять ее на место. Сколько же задниц сидело на этой самой салфетке, чтобы так ее вытереть, думал я, слушая страшный аркашин рассказ.

Про такие «сундуки» я много слышал и читал, хотя ни с кем из работавших там людей никогда не сталкивался, кроме одной странноватой и при этом очень доброй девушки, с которой познакомился лет сто тому назад в Крыму. Там она лечила целую кучу болезней, главным образом, женских и нервных. Вот она – цена несвободы.

– Такого нет, – все так же серьезно ответил Аркаша. – Есть, наверное, покруче, но это не наша тема. Продолжаю. После развала Союза остались люди, которые там работали. Понятное дело, что если бы не перестройка, то никому из них не светили бы не только поездки в дальние страны, но даже и на Золотые пески в Болгарию. Сейчас стало посвободнее. Тех, кто не был в курсе каких-то важных секретов, больше здесь не держат. Кто-то из них уехал из России, кто-то нет.

– Но вот те, кто действительно много знает, долго были невыездными. Но сейчас, я думаю, уже нет – слишком много прошло времени. Наверху считают, что за это время наука успела так далеко уйти вперед, что секреты, которые они знали, уже больше не секреты. И очень ошибаются. Среди ученых того поколения есть люди, знания которых поистине бесценны. Большинство из них продолжают работать – если есть силы, конечно.

– Но есть среди них отдельные экземпляры, которые хотели бы эти знания использовать по прямому, так сказать, назначению. Или попытаться их продать – чтобы использовали другие. Твоя будущая подопечная как раз из таких.

– Как это – использовать по прямому назначению? – удивился я. – Они там что, секретные яды изобретали и теперь выжившая из ума кровожадная старуха хочет отравить все человечество?

– Нет, Алик, не яды, – все так же терпеливо продолжал Бунин. – Ядами занимались другие «сундуки» – тоже, конечно, интересные, но и это не наша тема. А твой божий одуванчик был специалистом по искусственным – их еще называют «направленными» – землетрясениям.

В моем животе противно шевельнулось что-то скользкое и холодное. Направленные землетрясения. Что-то такое я читал в газетах, но как-то не особо верил написанному. Но если нечто подобное действительно существует, то это уже такая государственная тайна, что любой к ней допущенный автоматически и навечно должен попадать под колпак. Да, но только какая связь между государственной тайной и Аркашей – начальником охранников из какой-то шарашкиной конторы?

А шарашкиной ли? При мысли о том, что меня вербует какая-то засекреченная структура в животе стало еще противнее. И не вербует – считай, я уже в их лапах, причем со всеми потрохами. После того, что мне рассказал Аркаша, меня уже не отпустят. А может, еще не поздно отказаться? Адреса пансионата я пока не знаю, имени этой адской старухи – тоже. Да и кому я побегу закладывать – ФСБ? Смешно. Так, может, все-таки еще не поздно?

– Не пойму, чего ты так напрягся, – словно прочитав мои мысли сказал Аркаша. – Если не хочешь – так и скажи, я пойму. Мало ли какие у тебя сомнения, может, что-то не устраивает. Дай только слово, что никому ничего не скажешь – и иди себе домой. Никаких расписок о неразглашении не надо. Короче, выпей кофейку, покури, подумай, а я пока в комнате звоночек сделаю. Надумаешь – получаешь аванс и завтра с утра отправляешься на подмосковный курорт, нет – едешь в свой крысятник на Коломенскую. Никаких проблем!

Ехать домой не хотелось. Наверное, подумал я, это мой последний шанс хоть как-то изменить свою жизнь. Другого уже не будет. Маячившая впереди одинокая старость пугала, но одинокая и нищая старость просто приводила в ужас. Когда-то я, хорохорясь перед самим собой, думал, что, в отличие от всех остальных людей, не стану дожидаться, пока стану совсем немощным. В один прекрасный день просто приму яд и переселюсь в лучший мир, избегнув бесчисленных унижений, связанных с бессилием и собственной ненужностью.

Но так я думал когда-то. Чем старше я становился, тем отчетливее понимал, что никакого яда не будет. А будет постепенное и безжалостное разрушение моей личности, превращение человека в жалкую трясущуюся оболочку, от которой пахнет затхлостью – как из старого шкафа, где хранятся давно никому не нужные тряпки. И буду я трястись за свою жизнь, ежедневно выстаивая многочасовые очереди в районной поликлинике и изводя хорошеньких аптекарш разговорами вроде «а вот я у вас вчера купил, а мне не помогло, хотя такое дорогое, покажите что-нибудь другое».

А потом я загнусь. В обшарпанной вонючей больнице – если успею вызвать скорую и если она успеет приехать. Или в своей квартире – если все произойдет быстро. Во втором случае я еще успею хорошенько разложиться, поскольку ко мне давно никто не ходит. А разлагаться я буду или в кровати, или в кресле, или прямо на полу. Интересно, где это лучше делать?

А можно попытаться выползти на балкон, и тогда ко мне слетятся все окрестные вороны. Как они будут кружить и каркать! А что, прямо по обычаю какого-то северного народа, о котором я читал: своих покойников они поднимают на деревья и там привязывают. Птицы обклевывают их до костей, а родственники считают, что усопший после этого попадает в очень хорошее место. Но меня до костей обклевать не успеют. Соседи сначала ничего не поймут, а потом догадаются и вызовут милицию. Наверное, обо мне даже напишут в газетах.

Обо всех этих приятных вещах я думал, сидя на кухне и дымя сигаретой. Перспективы, надеюсь, не очень близкие, но зато реальнее не бывает. Что мне даст работа на Аркашу? Очень многое. Например, заработать денег на близкую старость. Чтобы купить себе номер в хорошем доме престарелых, где я буду читать книги на скамейке в парке и тайком попивать водочку с соседями по богадельне.

И море! Чтобы хотя бы раз в год летать на море, которое я так люблю. Черт с ними, с направленными землетрясениями! Даже если моя работа будет опасна, это все равно лучше, чем одинокое прозябание при полном отсутствии перспектив. А тут еще непонятно, что может возникнуть. Например, повышение зарплаты, пошутил я сам с собой. Стукнув кулаком в стену, я закурил новую сигарету.

– Согласен! – сказал я пришедшему на стук Аркаше. – Куда ехать?

– Точно согласен? – прищурился на меня Бунин. – Ломаться больше не будешь? Тогда держи.

С этими словами мой начальник полез во внутренний карман пиджака и красивым жестом выложил на стол пять новеньких стодолларовых купюр.

В ответ я как можно равнодушнее взял их, но, прежде чем сунуть уже в свой карман, не удержался и провел по одной из них большим пальцем, как это делали в лихие девяностые, проверяя доллары на подлинность. А потом не удержался снова и понюхал купюру. Пахло типографской краской, но не так, как пахнет только что отпечатанная газета. Газетный запах более насыщенный и, я бы сказал, ядреный, а вот новые деньги пахнут иначе. Я бы сказал, деликатно.

Я с детства люблю нюхать разные предметы, многие из них ассоциируются в моем сознании с тем или иным запахом. Некоторые связки «предмет-запах» засели в моей голове настолько прочно, что стоит мне увидеть или взять в руки вещь, как я мгновенно начинаю чувствовать ее запах. Я знаю или думаю, что знаю, как пахнут карандаши, пачкающая руки жижа из дешевых шариковых ручек, плохо вымытые кастрюли, заварочные чайники (аромат свежезаваренного чая и горячего стекла или холодный, безнадежный запах вчерашней заварки), старые, но чистые вещи, пушистые кошки зимой, собаки в дождливый день и многое другое.

Но один из самых любимых – запах книг. Новых, старых – все равно. Есть книги, которые я перечитываю всю жизнь, их не больше десятка, и все они вот уже сколько лет стоят на одной, особой полке в моем рассохшемся книжном шкафу. Я знаю запах каждой из них наизусть, и, прежде чем начать читать, обязательно раскрываю наугад и долго, с наслаждением нюхаю.

Еще я, как и всякий нормальный человек, обожаю запах денег. Деньги пахнут намного проще книг, и каждый раз, когда я их нюхаю, в голове проносится одна и та же мысль, которую можно выразить примерно так: «и всего-то?» Этакое легкое разочарование тем, что овеществленная свобода пахнет свежеотпечатанными конфетными фантиками.

Итак, в очередной раз испытав по этому поводу легкое разочарование, я спросил своего начальника, где расписаться в получении.

– А нигде не надо расписываться, – улыбаясь сказал Аркаша. – И вообще, я тебе сказал, что это аванс, но на самом деле это что-то вроде подъемных. То есть, зарплату ты потом получишь без вычета этих пятисот долларов. Можешь считать это премией за оперативно принятое решение или подарком от фирмы – как тебе больше нравится.

Тут меня опять слегка кольнуло: где это видано, чтобы деньги выдавались просто так, без ведомости, расписки и всего, что полагается? Ни одна бухгалтерия на такое не пойдет, а уж тем более в серьезной фирме.

Значит, что? Значит, Аркаша затащил меня в организацию, где гуляют большие наличные деньги, которые нигде не проведены. При этом организация занимается тем, что пасет выживших из ума ученых, занимавшихся направленными землетрясениями, то есть работавших в рамках совершенно секретных государственных проектов. Тогда это точно не шарашкина контора. Тогда это особая структура – очень серьезная и опасная. Ну и черт с ней! И со мной тоже – черт. Решение принято, и будь что будет.

– Так куда ехать, начальник? – спросил я как можно беспечнее.

– По Дмитровскому шоссе, это недалеко, – ответил Бунин. – Только своим ходом в первый день не стоит. Завтра ровно в 7 утра будь здесь, Тимур тебя встретит и отвезет. А сегодня отдыхай. Но только без излишеств, на работе нужно быть в форме.

В ответ на Аркашин пассаж об излишествах я хотел выдать что-нибудь едкое, но сдержался. Начальник все-таки. И потом, в поведении и манере держаться моего приятеля появилось что-то новое и незнакомое. Я попытался было определить, что именно, но не смог. В Аркаше появилась какая-то несвойственная ему ранее властность. И, одновременно, он словно постоянно пребывал в состоянии тревоги, чего раньше за ним тоже не замечалось. Пить он точно стал больше – вон какая рожа красная. Так что не ему говорить мне об излишествах.

– А что, – как бы между прочим, сказал я, уже собравшись уходить. – Может, отметим это дело? Без излишеств, естественно. Деньги у меня есть, так что угощаю.

Борьба мотивов читалась на аркашином лице так явно, что я с трудом сдержал смех. Может, зря я ему это предложил, но только черт его знает, что в их конторе зря, а что нет. Во многих местах новичкам полагается проставляться, то есть проходить своеобразный обряд инициации, без которого полноценное членство в племени будет проблематичным.

Где-то инициируемого подвергают страшным истязаниям – например, наносят с помощью ножа рисунки на теле или несколько суток не дают спать или есть, или вытворяют с несчастными даже кое-что похуже. А в нашем племени просто проставляются. Согласитесь, не самый плохой вариант.

Но мое предложение Аркаша отверг. Сославшись на очередную встречу, он довольно бесцеремонно вытолкал меня из квартиры, и уже через пять минут я шлепал по Волгоградскому проспекту в сторону центра. Хотелось пройтись пешком, немного остыть и подумать. Мне всегда лучше думалось на ходу, но на этот раз в голову не пришло ни одной целиком додуманной мысли – так, какие-то не относящиеся к делу обрывки. Да и о чем, собственно, было думать? Все уже думано-передумано и лучшее, что я могу сейчас сделать – это хорошенько нагулять аппетит, а потом пообедать в хорошем ресторане.

Именно так я и поступил. Дойдя да «Текстильщиков», я сел в метро и доехал до Таганки – чтобы не идти через дорожные развязки с эстакадами мимо «официального поставщика Кремля» (так утверждает реклама) – Микояновского мясокомбината, распространяющего на всю округу запах какой-то жженой тухлятины.

От Таганской площади я неспешно пересек весь центр Москвы и пришел к аргентинскому ресторану в районе «Маяковской». Это был дорогой ресторан, и обедал я в нем впервые. Наверное, только в этот день я по-настоящему понял слова Воланда о том, что «свежесть бывает только одна – первая, она же и последняя». Стейк из мраморной говядины, который по моей просьбе был приготовлен с кровью и который нужно было есть со специальной доски, был настолько хорош, что я на какое-то время совершенно позабыл о направленных землетрясениях и зловещих старухах, умеющих эти самые землетрясения направлять.

Вернувшись в свой, по аркашиному выражению, крысятник (понимал бы чего, крыс у нас отродясь не было), я принял душ и лег в постель. Сон не шел, читать не хотелось, и я часов до двух с смотрел какой-то ужасно интересный фильм про то, как эпидемия неизвестной болезни уничтожила почти все человечество, а те, кто остались, создали нечто вроде подземной цивилизации. И вот эти, которые под землей посылают в прошлое гонца, чтобы тот вмешался в ход истории и не дал болезни распространиться. Но гонца в Америке 1990-х, естественно, принимают за сумасшедшего и сажают в психушку, а там как всегда находится добрая и умная (и красивая при этом – а как же!) женщина-врач, ну и так далее.

Фильм я смотрел не с начала, конца его я тоже не увидел, потому что через каждые пять минут давали по огромному рекламному блоку. Выдержать это было невозможно, хотя и фильм досмотреть хотелось. Но раздражение от мельтешения и бессмысленности происходящего на экране оказалось хотя и немного, но все-таки сильнее. Собрав волю в кулак, я нажал красную кнопку на пульте. Подумав при этом, что раздираемый примерно такими же противоречивыми желаниями самоубийца, нажимает на курок с похожими мыслями. И досмотреть хочется, и смотреть осточертело.

Остаток ночи прошел бездарно. Я проворочался ровно до половины пятого утра, а потом, когда до будильника оставалось всего полчаса, мне, по великому закону подлости, страшно захотелось спать. Словом, все, как обычно.

Великие люди придумали душ и горячую воду. Вот за что надо Нобелевку давать, а не за всякие сомнительные достижения в области физики, которые только и можно использовать, как для одновременного убийства максимально большого количества людей.

С физиков и их антигуманных открытий моя мысль соскочила на направленные землетрясения. А с землетрясений – на старух, точнее, на одну старуху, с которой мне предстояло работать. За завтраком, состоявшим из яичницы из четырех яиц, черного хлеба и крепкого сладкого чая, мое воображение услужливо изобразило настоящее исчадие ада, способное одним нажатием кнопки в секретном бункере где-нибудь под подмосковной помойкой легко уничтожить ничего не подозревающий мирно спящий город в любом из четырех полушарий планеты.

В любом случае, какой-то запас времени у меня есть (не за тем же меня вербовали, чтобы немедленно уничтожить), а значит, куда-нибудь да вывезет. Главное ввязаться, а там посмотрим. С такими оптимистичными мыслями я ввинтился в переполненный вагон метро и ровно в 7 утра был на явочной квартире в Кузьминках.

Аркаши там не было, а может, он и был, но только я его не видел. У подъезда меня перехватил Тимур – ничем не примечательный парень в коротком, выше колен спортивном пальто и вязаной шапочке. При моем приближении он вылез из припаркованного у подъезда джипа и сделал приглашающий жест:

– Доброе утро, Альберт Эдуардович! Прошу в машину!

В салоне джипа пахло кожей, хорошим парфюмом и еще чем-то неуловимым, но явно очень дорогим. Когда мы выехали со двора на проспект, я огляделся и беспокойно заерзал на своем переднем сиденье.

– Если хотите, можете курить, – с улыбкой повернулся ко мне Тимур. – Хотите, приоткрою окно, но на улице холодно, да и воняет там. Вот пепельница, курите сколько хотите, не стесняйтесь, я знаю, вы много курите.

Знает он! Не иначе, Аркаша уже провел с ним целый инструктаж на предмет того, как себя со мной вести. И досье на меня наверняка уже завели. Ну и ладно, плевать. Можно, конечно, попробовать разговорить Тимура, только зачем? Лишнего он все равно не сболтнет – вон какой улыбчивый, такие не болтают. Да и лень разговаривать, лучше подремать по дороге – после бессонной ночи самое оно.

Почти весь путь прошел в полудреме. Я бездумно смотрел на встречные машины и унылый зимний пейзаж за окном. По Волгоградскому проспекту мы выехали на кольцевую автодорогу и по ней довольно быстро добрались до Дмитровского шоссе, где я закурил вторую за время путешествия сигарету. Третью под понимающую улыбку Тимура я закурил, когда мы свернули с шоссе на боковую дорогу, минут через 20 съехали и с нее и, сбавив скорость, покатились сквозь темно-зеленый туннель, образованный здоровенными елями.

Еще через какое-то время (мне показалось, что прошло минут 10, не больше) туннель закончился и мы уперлись в автоматические ворота, рядом с которыми стояла будка охраны. К моему удивлению, из будки никто не вышел, но ворота распахнулись, словно сами собой. Мы приехали.

Я стоял перед входом в санаторный корпус, правда, не совсем обычный. Обычным отдыхающим не создают таких условий, к тому же их так не охраняют. Двухэтажное здание, образующее букву П, внутренний двор с цветочными клумбами и скамейками и ухоженный парк на территории, окруженной высоким забором. Камер видеонаблюдения я не заметил, но буквально кожей ощущал, что их тут предостаточно. Людей во дворе тоже видно не было, но я чувствовал, что через темные в солнечном свете оконные стекла на меня смотрит не одна пара глаз.

Тимур, зашедший в здание, попросил подождать его во дворе, где я и стоял, как дурак, изо всех сил изображая расслабленность, уверенность в себе и равнодушие. Ничего этого не было и в помине, к тому же, после теплого и ароматного салона джипа я быстро замерз и дрожал мелкой противной дрожью. Как оставленная на улице сучонка – такое мне в тот момент пришло в голову самоуничижительное сравнение. Наконец, дверь открылась и улыбчивый Тимур сделал второй за утро приглашающий жест:

– Прошу, Альберт Эдуардович!

В просторном холле было тепло и очень уютно. Но при этом ничего лишнего. Какой-то неуловимой формы столики, располагающие кресла и гостеприимные диваны – все словно из кино о красивой жизни. Но кино явно не отечественного. В российских фильмах про богатых и знаменитых дворцовые интерьеры могут запросто сочетаться со шмотками, купленными из экономии на рынке у метро, а обучающаяся в закрытой английской школе дочь нефтяного магната может иметь лицо вокзальной шлюхи и примерно такой же говорок.

Но здесь все было по-другому. Я не большой знаток дорогих вещей, но, едва переступив порог этого заведения, даже мне стало понятно, что здесь пахнет настоящим богатством, и сколько стоит эта кажущаяся простота.

Людей в холле почти не было – мы с Тимуром и еще двое. За стойкой сидел похожий на киношного лорда мужик лет 50 и, не поднимая головы, куда-то неотрывно смотрел – наверное, в мониторы наблюдения, подумал я.

Второй был совсем еще молодым человеком и напоминал больше студента-старшекурсника, задвинутого на какой-то заумной теории, чем работника секретной богадельни. Интересно, подумал я, на кого он больше похож – на ботаника или физика-теоретика. В то утро я даже не догадываясь, какие теории гуляют в этой стриженой под ноль голове.

При моем приближении «ботаник» поднялся с кресла и сделал шаг навстречу.

– Добрый день, Альберт Эдуардович, – негромко, словно боясь разбудить кого-то невидимого, произнес молодой человек. – Добро пожаловать в наш пансионат. Названия у него нет, да оно и не нужно. Главное – это чтобы наши жильцы чувствовали себя здесь дома, разве не так? А у дома названия быть не должно. Просто дом и все. Давайте поднимемся в бар и выпьем чего-нибудь согревающего, а то вы совсем замерзли. Да, меня зовут Никита Сергеевич, или просто Никита. Я что-то вроде управляющего всем нашим хозяйством.

Эту небольшую речь просто Никита произнес с улыбкой и весьма сердечным тоном, однако его глаза за стеклами дорогущих очков не улыбались. Но и злыми или колючими они тоже не были. Это были глаза исследователя, изучающие распяленную на стекле препарируемую лягушку – внимательные и где-то даже доброжелательные. Я даже засомневался: а может, он не физик и не ботаник? Может, зоолог?

Конец сомнениям положил сам Никита. Отпивая мелкими глотками кофе, он толково вводил меня в курс дела, сразу и заранее отсекая лишние вопросы и с первых же минут очерчивая рамки дозволенного. «Нет, не ботаник», – подумал я с тревогой. «А кто же тогда?»

– Несколько лет назад, – словно отвечая на мой вопрос сказал управляющий, – я окончил академию ФСБ, но работать по полученной специальности не довелось. Так сложились обстоятельства. Но мне сразу же был сделан ряд предложений попробовать себя, скажем так, в смежных областях. Речь идет, как вы понимаете, о работе в службах безопасности очень солидных структур. Но я выбрал компанию, в которой работают ваши знакомые Аркадий Валерианович и Тимур, о чем нисколько не жалею.

При этих словах Никита вежливо улыбнулся Тимуру, а тот столь же учтиво оскалился в ответ. Этот балаган был бы забавен, если бы не чувство напряжение, которое никак не желало проходить. Нет, не прост был этот домашний пансионат, ох как не прост!

– Теперь о деле, – продолжал тем же сердечным тоном Никита Сергеевич. – Наш объект (он так и сказал – «объект») состоит из двух крыльев корпусов и центральной административной части, где мы сейчас находимся. В центре расположен мой офис, помещения для охраны, хозяйственные службы. В правом крыле в номерах квартирного типа живут постояльцы, пользующиеся относительно свободным режимом. Они могут свободно гулять по территории объекта, ходить в гости к друзьям, живущим в их корпусе, а также посещать бары. Их, кстати, у нас два: тот, где мы с вами находимся и в правом крыле. Подают любые напитки, кроме спиртных – алкоголь строго запрещен.

Слово «алкоголь» чекист-теоретик выделил тоном – едва заметно, но при этом вполне достаточно, чтобы я понял: все мои слабости тут хорошо известны и рассчитывать на веселое времяпрепровождение со здешними постояльцами мне не стоит. Можно подумать! Больно надо – водить компанию с говорящими овощами, подумал я, и через мгновение вздрогнул от неожиданности, потому что Никита словно опять прочитал мои мысли.

– Должен заметить, что наши постояльцы – это вовсе не говорящие овощи, как можно подумать, принимая во внимание… э-э-э… закрытый характер и некоторую специфику нашего объекта. Он представляет собой частный пансионат для лиц, страдающих душевными расстройствами и нуждающихся в особом уходе, который мы и обеспечиваем. Это, как вы понимаете, достаточно недешево, так что устроить к нам своих близких могут только весьма состоятельные клиенты. Но не все. Мы принимаем исключительно по рекомендации, и попасть сюда людям, не принадлежащим к определенному кругу, просто невозможно.

«Дурдом для аристократов, – сказал я про себя. – «Ну что же, буду соответствовать. Надеюсь, Аркаша не обманул, и свои две тысячи долларов я буду получать за работу только с одной сумасшедшей старухой, а не с целой палатой отставных разработчиц апокалипсиса».

И в третий раз этот чертов управляющий прочитал мои мысли.

– Теперь непосредственно о вашей работе, Альберт Эдуардович. – Обязанности ваши будут заключаться… Впрочем, с вами об этом уже говорили. Я только добавлю несколько слов о нашем режиме. По роду службы вы будете общаться только с одним человеком из числа наших постояльцев. Все остальные контакты должны быть исключены. Вам не стоит появляться в баре в правом крыле, тем более, что все необходимым во время дежурств вы будете обеспечены. Прогулки с вашей подопечной тоже будут проходить в камерной обстановке, для чего в левом крыле предусмотрен отдельный выход в парк, точнее – в его закрытую часть. Вот, собственно, и все. Вопросы?

– Скажите пожалуйста, – я начал выдавливать из себя вопрос только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать. – Скажите пожалуйста, а левое крыло – оно вроде как особо режимное? Для буйных или особо опасных?

– Вроде как да, – так же доброжелательно ответил Никита. – Оно к тому же особо дорогое. Например, правом крыле живут 20 постояльцев, каждый в своей отдельной квартире с прислугой. А вот в левом квартир всего три. Улавливаете разницу? В настоящее время занята только одна, на остальные две пока нет клиентов соответствующего уровня. Это я к тому, чтобы вы осознали степени значимости вашей подопечной. Ну, а теперь пошли знакомиться!

Из административной части здания в левое крыло вел короткий переход за толстыми дверями, похоже, из пуленепробиваемого стекла. Тут же, в начале перехода, находился пост охраны: стойка (вроде той, что в холле) с мониторами, за которой сидел мужик средних лет в белой рубашке и при галстуке. Такой же элегантный вертухай сидел в кресле у двери. Он встал, внимательно посмотрел на меня, потом на Никиту, потом кивнул тому, что за стойкой, и только после этого впустил нас. Мне показалось, что дверь открывалась с помощью какого-то хитрого устройства, приводимого в действие тем, что сидел за стойкой, а охранник у входа играл роль сканирующего устройства и при необходимости – вышибалы.

Переход выходил в небольшой зимний сад, в котором стояли несколько скамеек и даже журчал небольшой фонтан – каменная лягушка, изо рта которой била тугая струйка воды, орошавшая серые, явно привезенные издалека и потому дорогие валуны. Все это обширное помещение имело какую-то закругленную форму, и дальний конец сада не был виден с того места, в котором мы оказались, пройдя через переход. Именно туда мы и направились.

Там под раскидистым не то большим кустом не то маленьким деревом стояло кресло, в котором сидел еще один человек при галстуке. Он явно охранял лифт, находившийся тут же. «Зачем нужен лифт, если нужно всего-то подняться со второго этажа на третий?», – подумал я, и тут же отогнал эту мысль как неуместную. У богатых, как известно, свои причуды.

И еще я не без грусти подумал, что путевку в такую богадельню мне ни за что не потянуть – даже если мне и будут платить обещанные две тысячи долларов в месяц. Да и деньги эти после всего увиденного и услышанного уже не казались не то что огромными, как всего каких-то пару дней назад, но даже сколько-нибудь достойными мужчины, находящегося в зрелом – назовем это так – возрасте.

Выйдя из лифта, мы оказались в очередном просторном холле с уже привычной стойкой с мониторами. Только на этот раз за стойкой сидела женщина в белом халате и белой же врачебной шапочке, кокетливо сидящей на рыжих волосах. Женщина поднялась нам навстречу. Она могла бы быть красивой, если бы не отталкивающе холодные глаза. Ярко-голубые глаза и молочно-белая кожа, какая встречается только у рыжих.

– Вера, – представил рыжую Никита. – Медсестра, сиделка и горничная в одном лице.

«Ага, и еще лагерная капо», – съязвил я про себя. – «С такой-то эсэсовской мордой!»

– Три, так сказать, в одном, – продолжал управляющий с такой гордостью, будто Вера была его собственноручным творением. – Но не потому, что мы экономим на ставках сотрудников. Просто таких профессионалов днем с огнем не сыскать! Вера, позвольте вам представить: Альберт Эдуардович. Психолог и лингвист. Будет вместе с вами работать с нашей общей подопечной.

Психолог и лингвист. Однако! Я не был ни тем, ни другим – если, конечно, не считать диплома филфака пединститута, куда я поступил по причине природной лени и полной неспособности к чему-либо серьезному.

– Очень приятно. – Вера протянула узкую прохладную ладонь, посмотрев мне при этом точно в зрачки. Сказать, что от этого взгляда меня обдало холодом, значит, не сказать ничего. Голубые глаза прокололи меня насквозь и оставили трепыхаться пришпиленным к чему-то твердому, как жука – новичка в коллекции жестокого любителя насекомых. Этой бы Вере сверкающие сапоги, стек и черную форму с одним погоном на левом плече – цены бы ей не было. Извращенцы, любящие поиграть в гестапо, наверняка платили бы бешеные деньги.

Никита подошел к двери из толстого матового стекла и негромко постучал. «Да, да, входите», – ответил изнутри женский голос. Мы вошли вдвоем с управляющим, Вера осталась на боевом посту.

Да, такой богадельни мне точно не видать, как своих ушей! Я стоял не в палате и даже не в очень крутой палате какого-нибудь элитного санатория. Я был в самой настоящей квартире, дорого и со вкусом обставленной. Салон, из которого вели две двери, одна, судя по всему, в спальню, другая – в помещение, которое язык не поворачивался назвать санузлом.

Мебель в комнате была высший класс, но не кожаная, с которой вечно съезжает задница, а по-настоящему уютная. На полу лежал ковер невиданной мной ранее бледно-голубой расцветки, а в стене слева был самый настоящий камин, хотя и не горевший. Но вообще, мебели было немного – только самое необходимое.

Широкая тахта, покрытая ковром, но уже не голубым, а темно-красным. Два кресла, два высоких и узких книжных шкафа, заставленных книгами. И еще что-то вроде секретера с баром и выдвижной панелью, служащей письменным столом. И, наконец, кресло-качалка, в котором со стаканом в руке сидела и доброжелательно улыбалась злая фея, умеющая направлять землетрясения.

У нее тоже были голубые глаза, но, в отличие от ледяных стекляшек женщины-капо, они сияли и искрились, словно их обладательница была больше не в силах сдерживать рвущийся наружу смех и вот-вот расхохочется в полный голос. Женщина была примерно моего возраста, плюс-минус пять лет. Волосы у нее были совершенно седые и подстрижены коротко, почти под ежик.

– Ну, что ли здравствуйте! – насмешливо произнесла она и сделала легкое движение стаканом в мою сторону. Стакан был примерно на одну треть наполнен жидкостью янтарного цвета.

Виски, подумал я. Да она банально пьяна! Или сумасшедшая. Или все вместе. Нормальный человек в ее ситуации, даже если его содержат в таких шикарных условиях, не может так веселиться.

– Здравствуйте, – в тон ей попытался ответить я, но, боюсь, веселье я изобразил отвратительно. И чтобы хоть как-то исправить конфуз брякнул, ткнув пальцем в пол:

– У вас очень красивый ковер.

– Вам нравится? Правда? Вы, случайно, не ценитель? – просияла женщина в кресле-качалке. – Это ведь настоящий персидский, видите, птицы на голубом фоне – это древний иранский мотив, такие ковры ткут только там. Но и тот, на тахте очень неплох, согласитесь. Тоже ручная работа, разумеется. Это уже турецкий. Восток вообще моя слабость, знаете ли, так что если у нас будет время – а мне почему-то кажется, что у нас с вами его будет ох как много! – то мы поговорим о коврах, а заодно о паласах, сумахах, арбабашах и…

– Время у вас обязательно будет, – улыбаясь сказал Никита и добавил, обращаясь уже ко мне:

– Ваш номер, Альберт Эдуардович, находится через коридор. Уверен, он вам понравится.

– Альберт Эдуардович – звучит очень красиво! – словно пропела тетка в кресле и опять сделала движение стаканом в мою сторону. Э-э, да она в хлам, подумал я. Значит, сухой закон на злую фею не распространяется. Интересно, за что такие привилегии?

– Разрешите вам представить, Инна Игоревна, – продолжал тем временем Никита. – Альберт Эдуардович, наш новый сотрудник. Какое-то время будет вашим компаньоном.

– Очень приятно! – радостно произнесла ненормальная в кресле.

– Мне тоже, – осторожно сказал я. А чего тут еще скажешь?

6

Сердце сначала ткнулось снизу в горло, а потом стремительно покатилось куда-то в пах. Кажется, от неожиданности я даже вцепился обеими руками в край стола и сидел так некоторое время с выпученными глазами.

– Не возражаете? – промурлыкала Анна и, отодвинув пластмассовый стул, уселась напротив, непринужденно закинув ногу на ногу.

Несмотря на нервное потрясение я не мог не заметить, что она была в полосатом пляжном сарафане, приоткрывавшем по-девичьи острое, загорелое колено. Я даже различил на этом колене тоненький, золотистый от солнца волосок Как ни странно, вид этого волоска подействовал на меня успокаивающе – наверное, любой человек, оказавшийся в непривычной и страшной обстановке, успокаивается, узнав среди пугающих и непонятных вещей что-то очень привычное и знакомое.

– Ну вот и хорошо, – улыбнулась Анна, словно прочитав мои мысли. – Вообще, надо сказать, держитесь вы молодцом. Только не стоит так много пить с утра, тем более, что ясный ум вам может понадобиться уже очень скоро.

– Неужели? – выдавил из себя я. Мне хотелось произнести это как можно более язвительным тоном, но поскольку со вчерашнего вечера я вообще не раскрывал рта, то заржавевшие голосовые связки выдали не звучный ответ уверенного в себе мужчины, а жалкое сипенье старого, загнанного в угол бандерлога.

– Представьте себе. Я, между прочим, здесь для того, чтобы вам помочь. И сделаю это, независимо от того, будете вы сотрудничать или нет. Хочу только заметить, что не только я рассчитываю на ваше сотрудничество, но и кое-кто еще. И эти кое-кто с вами церемониться не будут. Эту ночь вы пережили, а следующую? И стоит ли жить, трясясь от страха при виде даже невинных ленинградских бухгалтерш, в кои-то веки сбежавших к морю от мокрого снега и вечно пьяных мужей? Кстати, ваши соседки по пляжу, так же как и их одноразовые кавалеры, совершенно ни при чем.

В словах Анны меня поразило даже не то, что она знала все о моих страхах и подозрениях. Самое сильное впечатление произвело на меня произнесенное ею слово «сотрудничество». В России так не говорят, это слово как – будто из американского фильма: там тоже никто никого не заставляет, но все сотрудничают друг с другом как сумасшедшие. И попробуй-ка не посотрудничай.

– А что, собственно, произошло? – я из последних сил пытался валять дурака. – Десять дней все было хорошо, и я был никому не интересен, а сейчас все словно с цепи сорвались. Мне, конечно, лестно ваше внимание, Анна, но, боюсь, вы по ошибке принимаете меня за кого-то другого…

На этом месте я уже собрался было пригласить ее поплавать в районе рифа, но осекся. Черт, она же обратилась ко мне по имени! Какие уж тут ошибки. Я замолчал, угрюмо глядя в стакан с узу, в котором давно растаял лед.

– А произошло, Альберт Эдуардович, следующее, – с какой-то жуткой легкостью продолжала говорить Анна. – Накануне днем на пляже был зарезан ваш приятель, охранник Хасан. Зарезан, прошу заметить очень профессионально. Не хочу никого пугать, но в случае необходимости исполнитель с присущим ему блеском проделает то же самое и с вами.

– По вашему приказу? – спросил я и с тоской подумал о своей хрущевке на Коломенской, о крошечной кухоньке и о толстых сдобных баранках со сладким чаем.

– Нет, что вы! – женщина кивком подозвала официанта и закурила сигарету. На пачке красного Marlboro красовалась крупная, размером с треть коробки надпись, пугающая курильщиков раком легких. Написано было по-английски. – Я повторяю, Альберт Эдуардович: я здесь, чтобы вам помочь.

– И даже против моей воли?

– И даже против вашей воли. – Подошел официант, и Анна, не спросив меня, заказала две порции узу со льдом. – Немного позже вы все поймете, и согласитесь с тем, что я говорю сейчас разумные вещи. Но продолжим. Смерти охранника Хасана предшествовало одно трагическое событие, имевшее место в далекой России. А именно: страшный пожар в одном закрытом подмосковном пансионате.

Меня уже ничего не удивляло. Я просто сидел и тупо смотрел влево от себя, где между финиковых пальм синело море, по которому бежали маленькие белые барашки. В это время года здесь часто дуют ветры.

– Были жертвы, – как ни в чем не бывало продолжала Анна Сергеевна. – В том числе и в левом крыле здания, где, если не ошибаюсь, вы работали. Там найдено три обгоревших до неузнаваемости тела: охранника и двух женщин. Одна молодая, другая примерно моих лет или немного старше. В левом крыле, насколько мне известно, могла быть только одна пожилая женщина – ваша подопечная, не так ли?

Я неопределенно пожал плечами, закурил и сделал хороший глоток из принесенного официантом стакана. «Все пропало, – подумал я равнодушно. – Ну и ладно. Скорее бы уже». Я с удивлением заметил, что новость о гибели Инны подействовала на меня отрезвляюще. В голове наступила полная ясность, но самое главное – на меня снизошло великое безразличие. «Инны больше нет, – думал я, – ну вот и все. С кем же я буду теперь болтать во время прогулок, кому рассказывать разные истории, и кто будет рассказывать свои истории мне?» Черт, оказывается, за время нашего общения я успел привязаться к этой сумасшедшей.

– Только напрасно вы думаете, что все пропало, – женщина тоже сделала глоток и сморщилась. – Гадость какая, словно лекарство пьешь! Короче, я, как и обещала, вам помогу. Но и вы помогите мне. Я, как вы уже наверное поняли, знаю многое, но кое-какие детали могут быть мне неизвестны. Вот и расскажите мне все о знакомстве и последующих отношениях с вашей подопечной. О чем вы с ней говорили, что она вам рассказывала, о чем просила. А чтобы вы не чувствовали себя… ну, скажем, предателем, я скажу, что мне известно о направленных землетрясениях и о том, что вы задумали с нашей неподражаемой Инной Игоревной. Так что мне не нужны ваши секреты – только детали.

«Чертова баба, – подумал я. – До чего же умна, интересно, как с такой обращаться в нормальной жизни? И есть ли у нее она, эта нормальная жизнь? Ладно, раз она все знает, то на самом деле никаких проблем. Расскажу все, вдруг действительно поможет»

– Ну что же, – сказал я вслух и поманил пальцем официанта. – Раз вы хотите деталей, то они у вас будут. Но учтите: мой рассказ может быть слишком долгим, а польза от него слишком маленькой.

– Вот об этом можете не беспокоиться, – засмеялась Анна. – Мы с Инной старые знакомые, и все, что касается ее, мне очень интересно. К тому же до вечера еще далеко, а здесь, в баре, ветерок и прохладно. Как шумят пальмы!

Я сделал вид, что пропустил мимо ушей пассаж о том, что «до вечера еще далеко», но внутренне напрягся. Что это она наметила на вечер? Чтобы заглушить опять поднявшуюся словно тина со дна тревогу, я сделал основательный глоток и начал рассказывать.

7

Если честно, то без малого год, проведенный в санатории или как он там назывался, был не самым худшим в моей жизни. Уже хотя бы потому, что не припомню людей, с которыми я общался бы с таким удовольствием, как с Инной, с которой мы чуть ли не с первого дня стали называть друг друга по имени, хотя на «ты» так и не перешли.

Начну с того, что она вовсе не была зловещей старухой, мечтавшей о гибели человечества – это я тоже сообразил чуть ли не в первый день. Она вообще ни о чем не мечтала, что и лежало в основе ее бешеного обаяния. Чертовски приятно общаться с человеком, который ничего не желает, ни о чем не жалеет, а просто живет здесь и сейчас, находя удовольствие в простых, но забытых большинством людей вещах.

Например, во время прогулки она часто подбирала опавшие листья, какие-то камешки, веточки и подолгу, с наслаждением рассматривала и нюхала их, нисколько не стесняясь ни меня, ни немногочисленных соседей по заведению, время от времени случавшихся поблизости.

С таким же зрелым, глубоко осознанным удовольствием она курила, пила виски (как я уже говорил, сухой закон на нее отчего-то не распространялся), надевала очки, читала, рассказывала и слушала чужие рассказы. Все, абсолютно все она делала словно смакуя и от души радуясь тому, что делает.

Когда я сказал ей об этом, она рассмеялась и вдруг без всякого перехода рассказала историю своей семьи. Дело было примерно через неделю после того, как меня приставили к Инне в качестве шпиона, поэтому я еще немного стеснялся. Сказал и тут же пожалел – еще подумает, что держу ее за идиотку. Или, что еще хуже, начнет держать за идиота меня.

– Вы, Альберт – разрешите называть вас по имени? – все очень точно подметили. Именно так: жить с удовольствием. И ни в коем случае не торопясь! Какой толк в нервотрепке, спешке и недовольстве собой и окружающим миром? Это контрпродуктивно и разрушительно – достаточно посмотреть, что творится на свете. Знаете историю, случившуюся однажды с Ходжой Насреддином? Однажды вор сорвал с его головы шапку и убежал. Насреддин спокойно пошел в обратном направлении, дошел до кладбища и с комфортом расположился на траве. «Что ты здесь делаешь, Ходжа? – спросили его, – ведь вор побежал совсем в другую сторону!» «Ничего, – спокойно ответил Насреддин, куда бы он не побежал, все равно рано или поздно придет сюда».

– Можете даже называть меня Алик, – обрадовавшись ее реакции выпалил я, а про себя подумал: болтун находка для шпиона. Интересно, как при такой словоохотливости она до сих умудрилась не разболтать все свои секреты? – А вы, значит не только восточными коврами интересуетесь, но и вообще всем восточным?

– Именно, Алик, именно! – воскликнула Инна с таким чувством, что я даже слегка отпрянул от стола в ее комнате, за которым мы сидели. – Всем! И прежде всего – восточной кухней, о которой в этом заведении не имеют ни малейшего представления. Когда я заказываю плов, мне приносят банальную рисовую кашу с мясом, когда я прошу лагман, мне хотят скормить жуткий гибрид борща и лапши, а про шашлык в местном исполнении я вообще молчу, хотя и не понимаю: как можно так испохабить мясо, чтобы оно перестало быть сводящей с ума сочащейся ароматной плотью, а превратилось в нечто высушенное, неживое и отдающее сгоревшей проводкой, словно несчастное животное долго убивали на электрическом стуле?

…Отец Инны, Игорь Летрих, происходил из старинной семьи давно обрусевших немцев и считался одним из лучших геологов в СССР. Инна была единственным ребенком в семье, и к моменту ее рождения отец уже руководил подразделением одного серьезного института в Ташкенте.

Помимо вопросов геологии институт занимался еще и закрытыми разработками. Молодой доктор наук часто брал жену и маленькую дочку в командировки, и к 10 годам Инна объездила с отцом всю Среднюю Азию. А в 1955 году во время одной из дальних командировок Игорь Летрих скоропостижно скончался от инфаркта.

– Знаете, Алик, – говорила Инна, – я никогда не верила, что папа умер своей смертью, да и мама до самого последнего дня говорила, что его убили. Папа был очень здоровым человеком и никогда ни на что не жаловался. Он мог день напролет ходить по горам с тяжеленным рюкзаком за плечами, потом весь вечер собирать дрова для костра и целую ночь поддерживать огонь, чтобы нам с мамой было уютно.

– Мы часто спали не в палатке, а просто завернувшись в одеяла – земля теплая, сухая, в небе звезды величиной с кулак, цикады поют… А какие там запахи! Знаете, как пахнет цветущая дикая маслина? Сладко-горький ночной аромат, такой ни одному парфюмеру в жизни не воспроизвести, да это и к лучшему – потому что обязательно должны быть вещи, не поддающиеся подделке! Да… В общем, лежишь, пьешь воздух, перемигиваешься со звездами и чувствуешь, как тебя переполняет ощущение счастья – еще немного и что-то большое и теплое лопнет внутри и рванет наружу.

– До сих пор помню, как перед тем как заснуть я поворачивалась на правый бок и клала под щеку ладонь, и как чудесно эта ладонь пахла дымом кизиловых дров и теплой, прогретой за день солнцем землей… Я, знаете ли, могу запросто забыть черты лица, но вот запахи, как и слова с именами, запоминаю навсегда. Часто я даже думаю не словами, а образами, навеянными запахами. Забавно, правда?

– Что-то тянет меня сегодня на лирику, – засмеялась Инна и щелкнула зажигалкой. Это была Zippo, отличная вещь, хотя несколько крупноватая для женщины.

– А я ее люблю, – сказала она, перехватив мой взгляд. – Знаете, сколько ей лет? Я ее у фарцовщика купила, когда еще студенткой была. За бешеные по тем временам деньги. Настоящая, американская. Не Китай, как все сейчас. Вы же помните, мы все бредили джазом, Америкой, которая была для нас символом свободы. Хоть как-то приобщиться к свободе и той недоступной жизни тогда можно было через каким-то непостижимым для нас образом попадавшие в Советский Союз предметы – тряпки, пластинки или вот зажигалки, как у меня… Но к Америке мы еще вернемся.

– Да, я о папе говорила. Это случилось в горах на границе Киргизии и Китая, куда папа выезжал особенно часто. Что-то они там все время искали, сначала я думала, что золото, уран и редкоземельные металлы, которые намного дороже золота. Уран в тех местах в свое время тоже папа нашел, только шахты потом закрыли и добывать стали в Казахстане – открытым способом, а не шахтным, как в Киргизии. Что, как вы понимаете, намного дешевле. Но первая советская атомная бомба, была сделана именно из киргизского урана.

– Так вот, как я поняла позже, папа занимался не только поисками золота и урана. Нам потом сообщили, что у него случился сердечный приступ, но это официальная версия. Членов экспедиции было человек десять, и был среди них один сотрудник, с которым папа хоть и не дружил, но отношения поддерживал хорошие. Интересная деталь: в тот раз в Киргизию не поехали те, с кем папа обычно ходил в экспедиции – только тот сотрудник, который, наверное, не числился, где надо, как папин друг. Спустя много лет, уже при позднем Брежневе, этот человек нашел нас с мамой в Москве.

– Он сам позвонил и сказал, что хочет навестить нас. Мама его звонку не очень обрадовалась, она решительно отсекла все старые папины связи, думаю, ей было просто тяжело общаться с этими людьми, какими бы хорошими они не были. Но этот человек, как я уже говорила, не был папиным другом. Он заехал всего на полчаса, привез цветы и коробку конфет.

– Потом, помню, было неловкое чаепитие – с сосредоточенным отпиванием раскаленного чая, который никак не желал остывать, и плавящимися в горячих пальцах конфетами. Наш гость некоторое время ходил вокруг да около, а потом прямо сказал, что, по его убеждению, отца убил кто-то из членов экспедиции, и он даже догадывается, кто именно.

– Дело в том, что в состав экспедиции незадолго до отъезда были включены двое никому незнакомых людей, которых руководство института представило московскими коллегами. Обычные люди, ничего особенного. Пришли словно ниоткуда и ушли в никуда. Оба они были рядом с отцом, когда с ним случилось то, что назвали сердечным приступом. Пил человек чай из кружки и вдруг схватился за сердце и завалился набок. Кстати, первую помощь ему тоже пытались оказать эти двое, но, естественно, безуспешно.

– Все дело в том, сказал наш гость, что, помимо поисков редкоземельных металлов, папа занимался совершенно секретными разработками, связанными с созданием оружия колоссальной разрушительной силы. И обладание таким оружием однозначно сделало бы любую страну если не самой сильной, то уж самой опасной на планете, это точно.

– Представляете, говорил он, что какой-нибудь Габон или Монголия могут одним нажатием кнопки нанести любому государству такой ущерб, оправляться от которого придется годами. А уж окажись такая сила в руках Советского Союза, окончательная и бесповоротная победа идей марксизма-ленинизма стала бы делом каких-нибудь нескольких месяцев.

…Игорь Летрих далеко продвинулся в своих исследованиях. Пожалуй, даже слишком далеко. И кто-то наверху посчитал, что будет лучше, если работу по теме продолжит кто-нибудь другой, более благонадежный, чем этнический немец, обладающий к тому же слишком независимым характером.

Дальнейший рассказ Инны был напрочь лишен лирики. Примерно после третьей чашки чая гость перешел собственно к цели визита. Был конец 1970-х, когда советских евреев стали выпускать за границу. Он тоже собрался уезжать и, по возможности, не с пустыми руками. Может быть, после Игоря остались какие-нибудь записи, пусть даже самые обрывочные и незначительные – неважно, он купит все и, что называется, не глядя. Была предложена цена – очень хорошие по тем временам деньги, на которые можно было даже купить какие-нибудь «Жигули» престижной третьей модели.

Вдова Игоря Летриха ответила, что никаких записей ее муж не оставил. Гость же мягко, но настойчиво просил поискать, обещая все сохранить в тайне, но женщина твердо стояла на своем. Никаких записей нет и никогда не было, никаких заметок Игорь Летрих дома не делал и документов со службы не приносил. Дома, конечно, знали, что он занимался секретными разработками, о которых никто в семье не имел ни малейшего представления.

Гость ушел, сказав, что позже позвонит и попросив еще раз хорошенько подумать.

Мать Инны после этого два дня ходила сама не своя, а потом уехала на дачу к подруге – побродить по лесу и развеяться. С дачи она привезла пухлую папку – фактический отчет о работе, проделанной ее мужем по программе сверхоружия. «Почитай, что там, – сказала она дочери, – и реши, что делать с этим дальше. Если за эти бумаги не глядя дают такие деньги, значит, стоят они как минимум раз в десять дороже. Поэтому посмотри – может, они пригодятся тебе самой».

Я был не на шутку заинтригован всей этой историей, тем более, что было очень похоже на то, что папка покойного геолога очень интересовала Аркадия Валериановича и моих таинственных работодателей.

– И что это были за документы? – спросил я как можно равнодушнее.

– Не были, а есть! – засмеялась Инна, сделав ударение на слове «есть». – Именно поэтому я и нахожусь в этом живописнейшем месте. Да и вы, я подозреваю, тоже!

– Ну, в общем… – замялся я, потому что, согласитесь, не очень приятно, когда тебе фактически в лицо говорят, что ты приставлен в качестве соглядатая и шпиона.

– Не обижайтесь Алик, – Инна, словно утешая, погладила меня по руке, отчего я почувствовал себя еще гаже. – Просто мне кажется, что всегда лучше называть вещи своими именами. Некоторые считают это цинизмом, а я – самой настоящей честностью. К тому же, в мире четких определений и ясных понятий легче и веселее жить.

– Теперь о документах. К тому времени я уже была молодым специалистом и – ну надо же было случиться такому совпадению – мне предложили перейти на работу в «почтовый ящик».

– То есть вы пошли по отцовским стопам? – спросил я, успокоившись.

– Да. Разве я не говорила, что в качестве профессии выбрала геофизику? Папа сумел внушить мне такой интерес к этой науке, что я просто не мыслила себя в качестве кого-нибудь другого. Ну вот, а в «почтовом ящике» мне пришлось заниматься, по сути, папиной темой.

– Направленными землетрясениями? – едва не спросил я, но прикусил язык. Пусть лучше она сама скажет, чем, а уж я составлю для Аркаши жирный отчет. Хотя было у меня подозрение, что все сказанное Инной ему хорошо известно. По крайней мере, сказанное до сих пор.

– То есть секретным оружием? – произнес я вслух.

– Землей, Алик, – очень серьезно и без малейшей тени улыбки ответила Инна. – Нашей с вами планетой Земля, которая, если вы об этом еще не догадываетесь, суть живое, страдающее существо… Но об этом в другой раз, у меня во рту пересохло от столь длительного монолога. И вообще, не прогуляться ли нам в парке?

Мне показалось странным, что моя подопечная так спокойно да еще по собственной инициативе рассказала мне о документах, за которыми идет такая серьезная охота. Мне, приставленному к ней шпиону! И когда я, видимо, находясь под впечатлением от ее слов о том, что лучше всего называть вещи своими именами, сказал ей об этом, Инна только рассмеялась.

– А нет больше никаких документов! Уничтожены. Говоря, что они есть, я имела в виду, что существуют они исключительно в моей голове. Все, что представляет интерес и может быть использовано, скажем так, в практических целях, я запомнила. Память у меня, дорогой Алик, практически феноменальная – вот в ней все бумаги и хранятся. При этом извлечь из нее что-то помимо моей воли практически невозможно. Я женщина немолодая, к тому же у меня больное сердце. Поэтому применение в отношении меня психотропных средств или пыток исключено. Настоятельно прошу отразить эту мысль в вашем отчете.

Я смущенно пробормотал что-то вроде «что вы, какой отчет…», но в тот же вечер исправно изложил на бумаге содержание нашего разговора, а утром следующего дня передал свой донос Тимуру.

Так проходили недели и месяцы. Днем мы гуляли, смотрели телевизор, болтали о самых разных вещах, а по вечерам я добросовестно строчил совершенно бесполезные, как я догадывался, отчеты. Каждую субботу после обеда Тимур увозил меня в Москву, а в понедельник утром привозил обратно. Он же раз в месяц выдавал мне конверт с деньгами, за которые я нигде не расписывался.

Деньги я почти не тратил. В пансионате меня кормили вместе с Инной, а в Москве практически единственной статьей расходов были воскресные посещения ресторанов. Поэтому я открыл счет в банке и каждый месяц аккуратно вносил на него большую часть своей зарплаты.

В принципе, такая жизнь меня более чем устраивала. Работа не пыльная, деньги платят хорошие, подопечная – чудо, с такой и бесплатно приятно было бы общаться, а уж за две-то тысячи долларов! Вот только все чаще беспокоил нехороший вопрос: а надолго ли все это? Какая польза загадочной аркашиной фирме от моих пустых отчетов? Инна прекрасно знает, для чего я к ней приставлен, а если бы даже и не знала, то все равно ничего бы мне не рассказала. Молчание в ее положение – самая надежная гарантия того, что ее не найдут в каком-нибудь подмосковном водоеме или на шоссе, перееханную трактором.

И что же из этого следует? Не поймут ли в один прекрасный день мои работодатели, что толку от меня как от козла молока и не выгонят, как не справившегося? Или, что гораздо хуже, утопят в водоеме или опять же переедут трактором?

Но при этом они не могут не знать, что Инна вовсе не идиотка и не станет выбалтывать приставленному к ней соглядатаю секреты, от которых зависит ее жизнь? Тогда какой смысл держать при ней меня?

От всех этих вопросов моя бедная голова буквально пухла, и мало-помалу я все больше убеждался, что хорошие и даже относительно хорошие деньги просто так нигде и никому не платят. Это точно, что тяжелые мысли накладывают отпечаток на внешний вид. Сначала я сам почувствовал, что практически перестал немотивированно улыбаться, что раньше со мной частенько случалось. А потом, в один из приездов в Москву, ко мне подошел один из дворовых алкашей и участливо спросил:

– Что, Алик, проблемы? А ты плюнь на все! Может, возьмем красненького, посидим, поговорим, а?

Ни хрена себе, подумал я, если даже им заметно, что у меня мозги набекрень, то что же они со мной сделали, эти сволочи? Зачем-то я им нужен. Но зачем? И почему именно я?

Была во всей этой истории еще одна странность. Как я уже говорил, пансионат с его охраной и глухим забором вокруг напоминал изготовившуюся к длительной осаде крепость. Сначала я думал, что так оно и должно быть, раз тут секретные ученые сидят под замком, отсюда и режим, и запрет общаться с другими жильцами, и персонально для меня введенный сухой закон.

Но прошло немного времени, и я стал сомневаться в необходимости подобных мер. Никто из здешних стариков не только не пытался заговорить с Инной, но даже и приблизиться к ней. Я внимательно хотя и издалека смотрел на пациентов, и чем дольше я их наблюдал, тем тверже убеждался в том, что они – самые обыкновенные сумасшедшие. А я, следовательно, нахожусь в сумасшедшем доме. Прелестно.

Охрана, все эти строгости, пульты, сигнализации и мониторы – ничего из этой понатыканной техники, похоже, не имело ровно никакого смысла.

Во время наших прогулок (в помещении наше общение почти исключительно сводилось к издевательскому обсуждению телевизионных сериалов и ток-шоу, которые мы с удовольствием смотрели во время длинных чаепитий) Инна время от времени возвращалась к теме своей работы, но ничего интересного не рассказывала. Занималась геофизикой, изучала последствия антропогенного воздействия на планету – вот, пожалуй, и все.

Вот только однажды, в который уже раз выдав не новую в общем-то мысль, что земля – это живое существо, уставшее от нашей жадности, глупости и варварства, и что недалек тот день, когда она просто стряхнет с себя окончательно и бесповоротно опостылевшее ей человечество, Инна сказала:

– Это будет примерно как если бы слон или другой большой зверь, которого много лет поедом едят поселившиеся на нем паразиты, просто возьмет да и стряхнет их с себя. Только ведь, дорогой Алик, эту встряску можно и приблизить, если, зная анатомию слона, просто уколоть его в нужное место. Понимаете, о чем я?

От неожиданности я поперхнулся сигаретным дымом и закашлялся. Разговор происходил, как всегда, во время прогулки. Была уже поздняя осень, деревья и кусты стояли уже почти голые, и я зачем-то оглянулся по сторонам – не подслушивает ли кто? Наверное, выглядел я при этом крайне глупо, потому что Инна рассмеялась и легонько шлепнула меня по спине.

– Ну отчего вы так впечатлительны? – спросила она, блестяще скопировав знакомую по старым фильмам интонацию светских дам. – Разве я сказала что-то необычное и пугающее?

– Так вот чем вы занимались в своем «сундуке», – просипел я сквозь кашель. – разрабатывали сценарии конца света! Когда, чем и в какое именно место уколоть слона – я правильно вас понял?

– В общих чертах. Так и отразите в сегодняшнем отчете: в общих чертах. Ваше начальство получит подтверждение давно уже имеющейся у него информации, что уже само по себе ценно, а вы – возможность поработать здесь еще.

Ответить на это мне было нечего, и я промолчал. Вечером все было отражено слово в слово, а в следующий приезд в Москву со мной встретился Аркаша.

– Все идет замечательно, Алик! – говорил шеф, пожирая шашлык. – У нас твоей работой довольны, если все будет так же и дальше, то поговорим о прибавке к зарплате.

Я заметил, что сеточка из красных прожилок в районе аркашиного носа стала значительно гуще, а в глаза, и раньше водянистые, словно добавили бесцветной жидкости, почти совсем лишив их голубого цвета.

– А за что прибавка? – спросил я. – Я же ничего интересного не сообщаю. И потом: она знает, что я… ну это самое… к ней приставлен, что ли.

– Знает – и пусть себе знает, – равнодушно махнул рукой Аркаша. – Тебе не все равно? Платят вовремя? Вовремя. Ну и расслабься!

– Да я-то как раз и не напрягаюсь особо, – ответил я, – и, видимо осмелев от выпитого, выдал сокровенное:

– Просто я думаю, что скоро вашим надоест мне платить просто так. Вот только когда именно надоест? И что тогда? И вообще, зачем я вам, если отдачи от моей работы никакой?

– Давай выпьем, – вздохнул Аркаша. – Что будет дальше – никто не знает. А что будет еще дальше, знают все, потому что конец у всех один. А ты бы думал поменьше! Раз платят, значит, нужен. Главное, отчеты свои пиши так же подробно, и все будет хорошо. Ну, быть добру!

Наступил декабрь, а за ним и Новый год. Накануне Тимур передал просьбу начальства: провести новогоднюю ночь в пансионате. Конечно, сказал он, контрактом предусмотрен воскресный отдых, а поскольку Новый год может быть приравнен к воскресенью, то я вправе требовать двойной, а то и тройной оплаты, и руководство фирмы, не дожидаясь озвучивания данных требований, с радостью пойдет мне навстречу…короче, нужно было быть здесь.

Ну и ладно, мне же лучше. Во-первых, как и все одинокие люди, я терпеть не могу праздников, а во-вторых, заработать лишнюю копейку никогда не лишне. Было еще и «в-третьих». Мне было интересно с Инной. Я не мог припомнить ни одной женщины из моей богатой в этом плане жизни, с которой мне было бы хотя бы наполовину так же интересно, как с ней.

А может, это из-за возраста? Может быть, когда перестаешь видеть в каждой встречной потенциальную сексуальную партнершу, начинаешь замечать что-то другое, по-настоящему стоящее? То самое, что не проходит бесследно после определенного, словно кем-то заранее отмеренного, количества совокуплений?

Утром 31 декабря я объявил Инне, что новогоднюю ночь проведу в пансионате. Она искренне обрадовалась, впрочем, тут же отпустив в мой адрес колкость насчет тягот службы.

Этот день прошел как обычно. Мы обедали, гуляли в парке, потом долго пили чай, обсуждая телевизионных звезд, устроивших по случаю праздника настоящее состязание в глупости и пошлости. Часов в 8 вечера мы снова вышли в парк.

Шел мелкий дождь, было тепло и сыро. В последнее время московские зимы все чаще бывали мягкими и дождливыми, что приводило в негодование заядлых лыжников и прочих благополучных любителей зимних забав, а всяких там бомжей, дворовых пьяниц, в том числе меня, наоборот, радовало. Еврозима – это тоже европейская ценность, гарантирующая свободу от сковывающего все живое холода.

Я сказал об этом Инне. Она как-то странно – без тени улыбки, что в ее случае было действительно странно – посмотрела на меня и так же серьезно ответила:

– Свободу, говорите? А что с ней делать, с этой свободой, вы знаете? Очень немногие действительно хотят свободы, большинство ее боятся и потому ненавидят. А евро, как вы изволили выразиться, зима – так это действительно для бомжей. А вы разве бомж?

– По сути, да, – ответил я и, поощряемый вниманием Инны, выложил ей историю всей своей жизни, начиная примерно с учебы в школе и на филфаке и заканчивая нынешней работой в должности соглядатая.

– Да, интересно, – заметила опять же без тени улыбки Инна, когда я закончил. – Мне кажется, есть смысл продолжить рассказ о вашей жизни завтра.

– Нет, вы рассказали не все, – перебила она, заметив, что я хочу возразить. – Вернее, вы не все знаете о своей жизни, потому что она закончится еще нескоро. Вот и попробуем пофантазировать на эту тему вместе! На языке ученых это называется – моделировать. Обожаю это слово.

Вернувшись, мы увидели накрытый на две персоны стол и Веру, как две капли воды похожую на изображавшую праздничное настроение эсэсовку из «Семнадцати мгновений весны». Но, в отличие от той, из фильма, которая досиделась до того, что ее в конце концов пристрелили, наша унтершарфюрерша лязгающим голосом поздравила нас с наступающим праздником и удалилась в свою комнату.

Я посмотрел на стол повнимательнее: что-то показалось мне необычным. Спиртное! На столе стояли две бутылки со спиртным. Ballantines – явно для Инны, любительницы виски, на которую не распространялся сухой закон и литровая Smirnoff. Поскольку других гостей на празднике предусмотрено не было, то я решил, что водка – для меня.

– Никита Сергеевич передал через Веру, что в честь праздника объявляется послабление режима, – объяснила Инна.

– А почему же Вера сама мне об этом не сказала? – спросил я. – И сама, кстати, могла бы с нами посидеть. Все удобнее, чем через стенку подслушивать.

На этих словах я осекся. Потому что исполнял в сущности те же обязанности, что и Вера и шутить таким образом было с моей стороны верхом некорректности. К счастью, Инна никак не проехалась по поводу столь злостного нарушения шпионской этики – наверное, в честь праздника.

Что было дальше? Если честно, то праздничный вечер я помню смутно, а новогоднюю ночь не помню вообще. Я напился. Напился так, как не напивался вот уже много месяцев. От всей души надеюсь, что в ту ночь я не сделал и не сказал ничего непотребного, хотя наверняка бубнил какой-то бред, склонившись над салатом, потому что утром Инна, увидев мою перекошенную рожу, сказала тоном врача, разговаривающего с особо тупым пациентом:

– Ну-ну, Альберт Эдуардович, не стоит понапрасну напрягать и без того больную голову! Поверьте мне на слово: все было пристойно. Скажу больше: давненько я так не смеялась. А вы, оказывается, умеете быть остроумным!

Мне было нехорошо. Подташнивало, голова раскалывалась ровно пополам – аккурат по воображаемой линии, соединяющей середину лба с серединой затылка, причем чем ближе к затылку, тем тошнотворнее была боль. Но хуже всего были отвратительная внутренняя дрожь и немотивированная тревога, от которых были бессильны все антипохмельные средства вместе взятые.

Хорошо хотя бы, что утром я проснулся в своей комнате, а не за столом мордой в салате и не на прикроватном коврике у Инны. Пытаясь утешиться этой мыслью, я усилием воли собрал свой организм за вчерашним неубранным столом и приступил к завтраку. Завтракать после пьянки – это святое. Это, пожалуй, единственный принцип, которому я ни разу не изменил.

Для начала я оторвал от остывшей гусиной тушки ногу и положил в свою вчерашнюю тарелку. Ногу украсил яблоками, пропитавшимися гусиным жиром, потом, подумав, положил в тарелку слегка заветрившийся за ночь соленый помидор. За неимением водки налил полстакана виски и, стараясь выглядеть максимально естественно, приподнял стакан, сделав им в воздухе легкое движение в сторону хозяйки комнаты.

– С Новым годом, Инна Игоревна! Пусть он будет для вас удачным.

– Кушайте и пейте на здоровье, дорогой Алик, желаю и вам того же!

Виски вошел в меня с трудом, я чуть не поперхнулся. Быстро вернув на стол стакан я молниеносно пихнул в рот помидор, после чего принялся за гусиную ногу.

Мясо было жестковатым и ароматным – то есть настоящим. Я почти мгновенно (между еще двумя глотками виски) сожрал всю ногу и принялся с наслаждением грызть и обсасывать вкуснейшие, тонкие и плоские сделанные то ли из жесткого хряща, то ли из мягкой кости пластинки, с которыми обязательно имел дело каждый, кому хоть раз в жизни посчастливилось обгладывать гусиную ногу.

Еще через глоток жизнь наладилась почти окончательно, и, если не считать редких, все слабеющих уколов совести, чувствовал я себя все лучше. Инна тоже пила виски, закусывая свежей дыней – по ее убеждению, алкоголь вообще нужно пить исключительно под фрукты, которые способствуют его максимально приятному усвоению и практически полному выведению из организма.

– Ну, а теперь, дорогой Алик, – сказала она, с наслаждением закуривая сигарету и щурясь на меня сквозь самый вкусный первый дым, – самое время немного прогуляться. Ночью слегка подморозило, даже выпало некое подобие снега. Как вы смотрите на то, чтобы продышаться, а уже потом продолжить начатую беседу?

Смотрел я на это без особого восторга: на столе оставалась большая часть гуся и почти полбутылки виски, не говоря уже о пропитавшихся гусиным жиром кусочков яблок и айвы, хрустящих соленых, явно домашних огурчиках, не утративших за ночь скользкой свежести маринованных грибках, отварном говяжьем языке с хреном и прочих замечательных вещах.

Тем не менее, желание клиента – закон, а я был все-таки на работе. Поэтому пришлось изображать энтузиазм и с набитым ртом говорить, что «надо же, какое совпадение, вот как раз, в этот самый момент я думал предложить то же самое». Допив уже на ходу остававшийся в стакане виски и схватив со стола небольшую кисть винограда, я пошел к себе, чтобы одеться для прогулки.

Мой номер, находящийся через коридор, служил мне исключительно в качестве ночлежки. Кровать, тумбочка, кресло, полупустой шкаф для вещей и телевизор, который за год включался раз или два – вот и вся обстановка. Да, была еще чистая и удобная ванная комната, которую прислуга драила ежедневно, что мне особенно нравилось.

Я сменил легкие домашние брюки на плотные и широкие штаны-карго с карманами на коленях, надел теплую куртку, вязаную шапку, кроссовки и зашел за Инной. Эсэсовки Веры на месте не было. Интересно, подумал я, за какие такие заслуги ей дали отгулы, тогда как я должен работать сверхурочно? Впрочем, эта мысль задержалась ненадолго – я ведь и сам был очень не прочь встретить Новый год здесь. И компания что надо, а уж про стол я вообще молчу!

Зато другая мысль заставила меня нахмуриться. Это какую же прерванную беседу имела в виду Инна, когда сказала, что мы продолжим начатый разговор? Неужели вчера ночью мы говорили о чем-то важном, а я по причине пьянства все напрочь забыл? Мои работодатели в лице Аркаши будут очень недовольны, так и работу потерять недолго. А с другой стороны, как они узнают, что я, как сказали бы у нас во дворе, упорол такой косяк, если кроме нас с Инной за столом никого не было? Хотя о чем это я – в этом заведении каждое помещение наверняка прослушивается – вплоть до сортиров и каптерок со швабрами.

В парке, желая поскорее внести ясность в свою дальнейшую судьбу, я осторожно спросил у Инны, о какой беседе шла речь и еще осторожнее добавил, что, поскольку, скорее всего, я был накануне в состоянии, о котором сегодня сожалею, то не могла бы она хотя бы в общих чертах напомнить о предмете вчерашнего разговора?

– Нет, вы мне положительно нравитесь! Я никогда не встречала мужчину, которому удавалось бы смешить меня второй день подряд! – Инна дважды хлопнула в ладоши, аплодируя моему умению смешить в состоянии алкогольной прострации. – То, о чем пойдет сейчас речь, к теме нашей вчерашней беседы не имеет никакого отношения. Чтобы вы не мучались, скажу, что ночью вы развлекали меня рассказами о многочисленных женщинах в вашей жизни. Советую сесть за мемуары, они точно будут иметь успех. Кроме шуток, Альберт Эдуардович. Но только не сейчас, а несколько позже. Когда у вас будет достаточно средств, чтобы вы могли позволить себе не тратить драгоценное время на общение с пожилыми дамами.

– Это вы о каких средствах говорите, Инна Игоревна? – спросил я и сам подивился гадким интонациям, так явно прозвучавшим в моем голосе.

– Ну конечно же не о тех, которыми вы в данное время располагаете, – еще более змеиным голосом ответила Инна. – Не знаю, сколько вам платят, но не думаю, что этого будет достаточно на безбедную спокойную жизнь Вот я и хочу предложить вам заработать. Вы ведь не прочь заработать?

– Платят мне достаточно, – гордо, но, боюсь, не совсем искренне ответил я.

Мне ужасно хотелось спросить, как именно я могу заработать, но я решил, что называется, держать лицо. Затянувшись сигаретой и выдохнув дым в собственные ноздри (достигается путем максимально возможного выпячивания нижней губы во время выдоха и означает высшую степень равнодушия), я притворился, что поглощен созерцанием высокой, одиноко стоящей на поляне ели.

Снежок, выпавший под утро, только слегка присыпал ее и теперь красиво блестел на солнце. Бутылочного цвета дерево на фоне голубого неба, холодный чистый воздух, подмерзшая за ночь земля, по которой так пружинисто и легко шагалось в новых дорогих кроссовках – все это ни с того ни с сего наполнило меня ощущением, что все хорошо, а дальше будет только лучше. Ощущение из детства, каким-то чудом сохранившееся до сих пор. Только легко думать, что все хорошо, когда ты еще маленький: все, кого любишь и кто любит тебя – вот, они рядом. Но думать так в зрелые годы, а уж тем более в старости – это уже, извините, диагноз.

Впрочем, возможно, я еще не протрезвел после вчерашнего, а утренняя выпивка только добавила мне оптимизма и уверенности в завтрашнем дне. К тому же, в обложке моего паспорта находилась банковская карточка с почти десятью тысячами долларов, а дома (я с удивлением поймал себя на том, что мысленно назвал «домом» эту секретную богадельню) меня ждал недоеденный гусь, недопитый виски и полный стол закуски.

– Вы нравитесь мне все больше и больше – хочу, чтобы вы об этом знали, – сказала Инна. – Не часто встретишь человека, довольного собственным материальным положением. И все-таки лишних денег не бывает. К тому же… Боюсь, я вынуждена сказать вам неприятную вещь. Судя по некоторым признакам, довольно скоро вы лишитесь работы, которой так довольны.

Черт побери, это еще что за дела! Что она несет и кто она вообще такая? Это она мне так угрожает, что ли? Но чем я ее обидел? Выгонят меня – возьмут другого, и не факт, что новый шпион окажется лучше.

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове и наверняка отразились на лице, потому что Инна вдруг взяла мою руку, подняла ее на уровень груди и погладила ее своей рукой в тонкой кожаной перчатке.

– Дело вовсе не в вас, дорогой Алик, – мягко произнесла она. – Дело во мне. Еще несколько месяцев, и меня здесь не будет. А без меня надобность в ваших услугах, увы, отпадет автоматически.

– Вы уезжаете? – ошарашенно спросил я. – Или вас перевозят в другое место?

От хорошего настроения не осталось и следа. Вот так всю жизнь: только-только все начнет налаживаться, как случается какая-нибудь дрянь, и ты оказываешься в положении еще худшем, чем до этого.

– Вы не поняли. Я просто хотела сказать, что покидаю этот мир. Слово «умираю», по моему глубокого убеждению, в данном контексте не подходит. А если точнее, то это люди традиционно вкладывают в него искаженный смысл. Вы ведь не станете отрицать, что слова – это только оболочки, наполненные тем, чем их заполняют? Ведь не станете? То, что большинство людей называют умиранием, по сути только переход в новое состояние. Другое дело, что наша наука не имеет об этом явлении ни малейшего представления, но ведь это не означает, что самого явления не существует. Почему же вы молчите?

Молчал я потому, что новость меня в буквальном смысле оглушила. В голове стоял легкий звон, а уши заложило, как в скоростном лифте или самолете. Наверное, нужно было сказать что-то приличествующее случаю, я же не нашел ничего лучшего чем спросить:

– Откуда вы это знаете?

– От верблюда! – ответила Инна и засмеялась. – Простите, ради Бога, сама не знаю, почему вдруг так ответила, но очень уж захотелось! Как в детстве, когда хочется шалить просто так. А если кроме шуток, то у меня больное сердце – помните, я вам как-то говорила? И еще: помните, в конце осени ко мне привозили врача? Он мне, конечно, ничего не сказал, но я внимательно следила за выражением его лица, и все поняла без слов. Кстати, задолго до моего… как бы это поточнее сказать… Да, до моего помещения сюда один очень хороший кардиолог предупредил, что через несколько лет мне непременно потребуется операция. И лучше всего за границей, там больше шансов на успех.

– Ну и пусть операция, – с облегчением сказал я. – Пусть везут за границу, да и у нас сейчас все делают, могут и в отдельную палату, и охрану поставят, я сам…

– Поздно, – спокойно ответила Инна. – Время упущено. Или почти упущено, но сейчас это не имеет никакого значения. Меня отсюда не выпустят, тем более за границу. Поэтому я решила сыграть ва-банк, поставив на вас. Да мне и не на кого больше ставить – это я говорю, предупреждая ваш вопрос.

– Что значит «поставить на меня?», – пролепетал я, ощущая тошнотворный холодок, возникший в области сердца и скатившийся куда-то в живот. – Вы что же, думаете бежать с моей помощью?

– Какая ерунда! – Инна оглянулась, ища куда бросить окурок, и, не найдя подходящего места завернула его в салфетку и сунула в карман пальто. – Для побега у меня элементарно не хватит сил, да и бежать мне некуда. И, самое главное, какой смысл? Зачем проводить остаток жизни в бегах, когда можно дожить в комфорте и при должном уходе? Но в чем-то вы, Алик, правы. Я действительно хочу устроить побег. Только не себе, а неким, мыслям, идеям, результатам исследований – словом, информации, которую не хочу отдавать в грязные и неумные руки.

– Вы имеете в виду секретные сведения из вашего «сундука» или то, что оставил ваш отец? – спросил я. – Вы же говорили, что уничтожили его тетради? И потом, откуда вы знаете, что я соглашусь вам помогать и какой мне резон это делать?

– Я имею в виду и то, и другое. Разработки и идеи отца я дополнила современными расчетами и исследованиями, которые только подтвердили их ценность. Отцовские тетради действительно были сожжены, но предварительно я резюмировала их содержимое, сделав что-то вроде выжимки. Теперь о ваших резонах. У вас, как и у меня, нет выбора, вот и все.

– Выбор всегда есть, – ответил я голосом киногероя. – Послать к чертовой матери все ваши сожженные тетради и направленные землетрясения и жить на пенсию. Уверяю вас, мне хватит.

– Ага, вы знаете про землетрясения, значит, вас хорошо проинструктировали. Тем лучше – меньше потребуется времени на объяснения. Не пошлете, Алик, и вот почему. Во-первых, вы умный человек с задатками романтика и авантюриста – да-да, я их сразу в вас почувствовала! Но беда в том, что всю свою жизнь вы провели в борьбе с собственной сущностью, вместо того, чтобы просто отдаться ей и жить в гармонии с собой. А вы? Занимались тем, что неинтересно, общались с теми, кого не уважали – ну и так далее.

Сейчас, на склоне лет, перед вами открывается – может быть, последняя – возможность круто изменить жизнь. Провести ее остаток ярко, интересно, насыщенно… Черт возьми, прожить еще три, пять, десять жизней!

– Во-вторых, – Инна сделала шаг вперед и теперь стояла, глядя мне прямо в лицо, – если даже вы струсите и решите отсидеться на убогую пенсию, то сделать это вам не позволят ваши нынешние работодатели. Вы же почти год общаетесь со мной и можете знать много того, что знать не положено. Да и сами они рассказали вам достаточно, чтобы вы могли представлять для них опасность. Мало ли с кем вы решите поделиться по пьяной – уж извините! – лавочке.

– Почему же по пьяной? – заносчиво возразил я. Меня, конечно, не на шутку испугала перспектива быть убранным в качестве ненужного свидетеля, однако слова Инны о бездарно прожитой жизни и возможности что-то исправить произвели на меня гораздо более сильное впечатление.

– Почему же по пьяной? – я все еще пытался сопротивляться. – Напишу обо всем в отчете, как и надлежит согласно инструкции.

– Ах, да ничего вы не напишете! – Инна продолжала смотреть мне в лицо. – Для них такой отчет будет самым лучшим подтверждением того, что вы опасны. Нет, я не утверждаю, что вам обязательно устроят автомобильную катастрофу или алкогольное отравление с летальным исходом, но всю оставшуюся жизнь будут держать на очень коротком поводке, это уж точно. И очень хорошо, если это будет местечко вроде этого, хотя лично мне кажется, что для вас они найдут что-нибудь попроще.

– В любом случае, – переключаясь с убеждающего на резюмирующий тон (немедленно вызвавший из глубин моей памяти нашу школьную сволочь-математичку, которую я не вспоминал лет сорок) сказала Инна, – вы можете поступать, как подсказывает вам здравый смысл. Я все равно расскажу вам то, что собиралась. Не выслушать меня вы не можете по двум причинам. Во-первых, вас уже сейчас поедом ест любопытство, к тому же вы заинтригованы возможностью хорошо заработать – и только попробуйте мне соврать, что это не так! А во-вторых, слушать меня – ваша обязанность. Вы можете что-то упустить в отчете, ненамеренно, конечно, а вот не выслушать – не имеете права!

– Ну да, – сказал я примирительным тоном. – Рассказывайте, если хотите, но имейте в виду: я вас за язык не тяну и помогать вам не собираюсь. Никогда не был пешкой в чужой игре, предпочитаю играть в собственные игры, пусть даже достойные исключительно пешек.

– Браво! – сказала Инна, но на этот раз без тени насмешки. – Прекрасно сказано. А теперь о деле. Помните, мы говорили о том, что наша планета – это живой организм, некое существо, которое в один прекрасный момент может взять да и стряхнуть с себя надоевших паразитов, то есть нас с вами?

– Что-то припоминаю, – сказал я как можно более равнодушнее, хотя все мое существо немедленно сделало стойку. – Это о том, как и в какое место нужно уколоть слона?

– Именно! Вы максимально точно и кратко описали теорию направленных землетрясений. Правда, между слоном и землей есть существенная разница. Если заставить отряхнуться слона, с его тела слетит все что на нем находится. Планета же огромна, и, конечно, можно заставить… нет, не нравится мне это слово… нет, не заставить… Вот! Вызвать в ней непреодолимое желание отряхнуться, как слон, от головы до хвоста. Вызвав тем самым апокалипсис, потому что такой встряски никто на земле не переживет. Изменится климат, материки и океаны поменяются местами, да мало ли что еще. Повторюсь: такое теоретически возможно и даже осуществимо практически. Нужно только знать, куда уколоть слона, а в том, чем колоть, недостатка, к сожалению, нет…

Впрочем, желающих пойти на такой шаг, то есть устроить искусственный конец света, найдется немного. Решения подобного рода принимают политики, а среди них не бывает фанатиков, готовых ради идеи уничтожить все человечество, как не оправдавшее доверие. Вместе с собой любимым, разумеется.

Но совсем другое дело – устроить мини-конец света в одном отдельно взятом недружественном регионе. При этом не нужно расходовать материальные и человеческие ресурсы, не нужно тратить время ни на саму войну, ни на дипломатическую подготовку к ней, наконец, не нужно внушать согражданам, равно как и гражданам других государств мысль о собственной правоте, что тоже очень и очень накладно.

– Только представьте, Алик, какая колоссальная экономия! – Инна подошла ко мне, взяла под руку и чуть ли не силой поволокла гулять дальше. Слова об искусственном апокалипсисе не произвели на меня особого впечатления – я никогда не сомневался, что люди в своем вечном стремлении к совершенству обязательно придут к чему-то подобному и в конце концов истребят друг друга.

Впечатлило и напугало меня другое. Если моя подопечная действительно имеет хоть какое-то отношение к созданию оружия такой мощи, то мои дела и вправду плохи. Но я ведь в принципе знал, на что шел, так что винить, если что, некого. Хорошо, если в конце концов выяснится, что она обыкновенная сумасшедшая. Тогда и вопросов ко мне не будет никаких, и заначку какую-никакую я успел накопить. Может, все и обойдется. А Инна между тем вдохновенно рассуждала об экономии:

– Не нужно проводить армейских операций – это раз. Никаких танков, ракет, самолетов, военных кораблей, цинковых гробов, беженцев, лагерей для интернированных, митингов протеста, воплей оппозиции, дипломатических нот, международного осуждения и пособий для инвалидов. Во-вторых, и это, пожалуй, главное: сторона, подвергшаяся нападению, так и не поймет, откуда нанесен удар, да и был ли он вообще, этот удар. Явление природы, стихия – может случиться везде и с каждым. Сторона- агрессор может все отрицать и уличить ее во лжи будет практически невозможно.

– Силу удара стихии можно рассчитать заранее, если, конечно, знать куда и с какой силой уколоть слона, – продолжала Инна. Я же подумал, что отныне слоны, к которым я всегда относился с симпатией, будут мне неприятны. Чем больше знает человек, тем меньше вещей, вызывающих у него приятные ассоциации. Вот нравились мне раньше слоны, а теперь стали противны.

– И вы хотите сказать, что знаете, куда и с какой силой колоть?

Задавая этот вопрос, я отчаянно надеялся, что Инна отделается туманным ответом типа «теоретически да, но нужно провести серию дорогостоящих экспериментов, чтобы подтвердить или опровергнуть догадки, хотя я уверена, что двигалась в правильном направлении…». Но вместо этого она закурила новую сигарету и, в точности как я несколько минут назад, выпятила нижнюю губу и, пустив струю дыма в собственные ноздри, просто сказала:

– Представьте себе, знаю.

Про себя я выругался, а вслух произнес:

– И вот этим своим знанием вы хотите поделиться со мной?

– Именно.

– А я не хочу ничего знать! – почти выкрикнул я. – И вообще, я ничего в ваших формулах даже не пойму, я по образованию гуманитарий, и в школе по физике больше тройки никогда не получал, – добавил я уже спокойней.

– А и не надо никаких формул, – тоном доброй и терпеливой медсестры ответила Инна. – Я же вам на пальцах объясняю, просто для информации и общего развития. И все вы прекрасно поймете. Знаете, кто-то сказал: если ученый не может объяснить десятилетнему ребенку, чем он занимается, то это не ученый. Правда, у нас с вами несколько иной случай. Я давно не ученый, а вам давно уже не десять лет.

– Но продолжим. Ответ на вопрос «чем колоть слона?» довольно прост. Ядерный заряд малой мощности подходит для этой цели просто идеально. Можно, конечно, использовать тот же тротил или динамит, но в этом случае потребуется очень большое количество взрывчатки. Итак, атомная мини-бомба, взорванная в нужном месте. Здесь мы подходим к главному и самому сложному вопросу: куда колоть?

– Как вы может быть слышали, земная кора не монолитна, а представляет собой сложную систему так называемых пластов или платформ, многие из которых находятся в постоянном движении. Мы этого движения не замечаем, поскольку происходит оно в сравнении с течением человеческой жизни прямо-таки с микроскопической скоростью. Что, как вы понимаете, вовсе не означает, что движения нет. Оно есть и, более того, именно подвижности тектонических пластов мы обязаны большими и малыми землетрясениями, то и дело сотрясающими нашу многострадальную планету.

– То есть столкнулись два пласта – получилось землетрясение. Где активнее всего происходит движение пластов, там выше вероятность землетрясений. Ученые относительно давно выделили основные сейсмически опасные районы земного шара и теперь пытаются – правда, без особого успеха – предсказывать удары стихии.

– А вы что же, и предсказывать можете? – я уже почти совсем пришел в себя и потому задал вопрос максимально ехидным тоном.

– Нет, предсказывать не могу, – серьезно ответила Инна. – Это намного труднее, чем – как бы поточнее выразиться… сделать самому. Вы еще не дослушали, Алик, а уже перебиваете. Это невежливо в разговоре с дамой, которая к тому же говорит о весьма серьезных вещах. Так вот, места, где тектонические пласты соприкасаются друг с другом, образуют что-то вроде линий, которые часто тянутся на несколько тысяч километров. Сама для себя я называю эти линии «нервами Земли», а те места, где они пресекаются – «нервными узлами».

– Что у вас было в школе по биологии? – неожиданно спросила Инна. – Впрочем, можете не отвечать, я по вашему лицу вижу, что не выше натянутой для аттестата «четверки». Нервный узел – это, другими словами, болевая точка, воздействие на которую наиболее болезненно. Но если человек или животное теряют сознание или испытывают болевой шок, то удар в нервный узел земли приводит к глубинным тектоническим сдвигам и, как следствие, землетрясениям.

– Так ведь ученые наверняка уже выяснили, где проходят и пересекаются все эти ваши нервные линии, – сказал я. – Чего проще: заложил в точке пересечения ядерный заряд, взорвал – и можно посылать президенту дружественного государства телеграмму со словами искреннего сочувствия. Что вам может быть известно такого, о чем не знают ваши бывшие коллеги из многочисленных «сундуков»?

– Вы правы, но лишь частично, – ответила Инна. – Ученые действительно знают места расположения «нервных узлов», но лишь приблизительно. Это ведь не какая-то точка на поверхности земли с определенными координатами. Учитывая огромные размеры планеты, это может быть целый район размером с мегаполис или даже небольшую республику. Представьте, что вам поставлена задача: найти в Москве панельную пятиэтажку. Не намного легче, чем искать иголку в стоге сена.

– Но определить такую территорию – это только начало дела. Главное – вычислить и найти точку воздействия – вот что действительно трудно. Скажу только, что параллельно с чисто кабинетной работой требуются долговременные и весьма специфичные экспедиции в «поле», которые непременно вызовут у местных властей ненужные вопросы. Это ведь раньше стоило только шепнуть секретарю обкома, как все вокруг становились слепоглухонемыми, а сейчас, если судить по тому, что показывают по телевизору, каждый назначенный Москвой воришка-губернатор уже через полгода чувствует себя удельным князем. Да и системы тотального контроля за информацией давно уже нет…

– И это, заметьте, в России, – продолжала Инна. – А что же тогда говорить о сложностях, связанных с работами за рубежом, в тех же бывших республиках Советского Союза!

– Сейчас мы подходим к самому главному месту в моем рассказе. – Инна остановилась, чтобы закурить новую сигарету. За утро она высадила не меньше половины пачки. Неужели тоже волнуется?

– Не то чтобы один нервный узел, – сказала она, немного помолчав, – а целый конгломерат нервных узлов планеты Земля находится как раз на территории бывшей советской Средней Азии. Это «нервное место» расположено на стыке трех новообразованных стран – с нестабильными режимами, кучей территориальных претензий друг к другу и четко обозначенными интересами целого ряда региональных и мировых держав, что выражается в наличии иностранных военных баз, различных гуманитарных миссий и сотен неправительственных организаций, занимающихся всем, кроме того, чем им положено заниматься по уставу.

– Но в советские времена, – Инна мечтательно улыбнулась, – это была всего лишь глухая окраина империи. Любая экспедиция могла месяцами болтаться по тамошним горам, не вызывая ни у кого ни малейших вопросов. Геологи и геологи – вот и все объяснение. Ходят какие-то люди по горам, ищут чего-то, а чего – не наше дело. Начальству виднее.

Вот в этом, как я поняла уже много лет спустя, и заключалась работа моего отца – искать оптимальные точки воздействия на болевые центры земли.

– Еще в то время? – я недоверчиво присвистнул. – А как же американцы? Они ведь наверняка занимались чем-то подобным?

– Вы не могли не читать, – сказала Инна, – что в конце сороковых – начале пятидесятых годов советское правительство не жалело денег на создание атомного оружия. Проект курировал сам Берия. Про сейсмическое оружие никто ничего толком не писал, но это не значит, что над ним не работали. И я уверена, что в этой области мы намного опередили американцев. В том числе и по объективным причинам.

– Это по каким же? – спросил я. – Секрет атомной бомбы мы у них украли в процессе разработки, а идею искусственных землетрясений, значит, еще раньше? Неужели на стадии возникновения мысли, так сказать, научного озарения?

– Насколько мне известно, – спокойно продолжала говорить Инна, не обратившая ни малейшего внимания на мою блестящую иронию, – идея направленных землетрясений возникла у нескольких ученых из разных стран практически одновременно. Такое в науке случается. Однако серьезно работать над ее реализацией начали только в Советском Союзе и США. Правда, в Штатах исследования по данной теме довольно скоро заморозили – слишком уж фантастично все это показалось конгрессменам, чтобы выделять разработчикам огромные средства. То ли дело атомная бомба – вот это действительно реально!

Потом, насколько мне известно, интерес к сейсмическому оружию возник на Западе снова, но к тому времени мы обогнали их на целое десятилетие. В Союзе на такие дела денег не жалели, да и мозги в стране тогда еще были. Но уже к концу 70-х финансирование программы составляло чуть ли не половину от необходимых средств, ну а потом началась перестройка.

Ученые периода позднего СССР допустили одну принципиальную ошибку. Они искали точки воздействия в местах, как можно более удаленных от государственных границ и максимально безлюдных. Их логика понятна: линии соприкосновения тектонических пластов проходят в самых разных местах, в том числе в медвежьих углах, которых у нас хватает, так почему же не свести риск расшифровки проекта к минимуму?

Отец придерживался другой точки зрения. Он верил, что нашел один из нервных узлов планеты и был убежден, что воздействие отсюда будет не только точным и эффективным, но и максимально щадящим. Он не хотел наносить большой ущерб природе не только района воздействия, но и страны противника. Об этом я прочитала в отцовских тетрадях, представлявших собой что-то общее между дневниками и научной работой…

– Как это прекрасно, – перебил я, – напускать на страну стихийное бедствие и заботиться, чтобы оно не причинило вреда ее флоре и фауне! А люди – они подпадали под понятие «природа»?

– Зря вы так, – нахмурилась Инна. – Знаете ведь, какое тогда было время. Почему отец занимался этой работой, по своей ли воле, какие у него были мотивы – мне ничего не известно. Может, его и убили за то, что думал не так как было положено думать советскому ученому.

– Я не хотел вас обидеть, – смущенно ответил я. – И тем более вашего отца. Простите ради Бога.

– Я не обиделась, – улыбнулась Инна. – И бросьте извиняться, лучше слушайте дальше. У меня есть уверенность, что отец включал в свои официальные отчеты далеко не все, что заносил в свои тетради. Возможно, он понимал, что его открытия будут использованы в неправедных целях, а может, просто опасался врагов, которых полным-полно у каждого талантливого ученого.

– А почему вы так уверены, что ваш отец утаил какие-то результаты своих исследований? – спросил я.

– Конечно, утаил. И не какие-то, а самые важные! – сказала Инна торжествующим тоном. – А уверена я по следующей причине: если бы это было не так, то результаты проведенных испытаний были бы куда более обнадеживающими.

– Вы хотите сказать, – произнес я недоверчиво, – что в СССР проводились испытания сейсмического оружия? Что были искусственно созданные, направленные на конкретную цель землетрясения?

– Конечно. Но, повторяю, испытания проходили не совсем удачно. То есть воздействие было, но точность нанесенного сейсмического удара никуда не годилась. Но зато – при полной секретности и без всяких утечек информации! Ну кому пришло бы в голову связывать подземный ядерный взрыв (поскольку такие взрывы однозначно фиксировались в других странах, скрывать их не было смысла, и они легко сходили за обычные подземные испытания ядерного оружия) где-нибудь на Ямале с землетрясением, случившимся спустя неделю в Закавказье?

– Вы хотите сказать… – начал было я, но Инна меня перебила.

– Я хочу сказать только то, что абсолютно убеждена в искусственном характере нескольких конкретных землетрясений, вот и все. Я не участвовала в непосредственном осуществлении экспериментов, этим занимались военные, но, зная теоретическую часть подготовительных работ могу с высокой долей вероятности предположить, где и по какой причине тряхнуло.

– Вы говорите, что эксперименты были не очень удачными, – продолжал допытываться я, – то есть удар направляли в одну сторону, а трясло совсем в другой?

– Совершенно верно. Только я бы не сказала, что совсем уж в другой стороне. Нет, направление в принципе выдерживалось, но эффект ощущался порой в тысячах километрах от цели. Это, кстати, и послужило одной из причин фактического свертывания программы в России. После одного такого опыта должно было тряхнуть в постсоветской республике, а вместо этого стихия обрушилась на одну уважаемую страну, имеющую к тому же очень сильную армию. Конечно, никто ничего не заподозрил, но все-таки…

– Не заподозрили до поры до времени, – сказал я зловещим голосом. – Как говорят немцы, что знают трое, знает свинья. Нас уже двое, и я очень сомневаюсь, что то, о чем вы мне сейчас говорите, не известно кому-то еще. И я теперь понимаю, почему вас здесь держат. Очень правильно, между прочим, делают.

– Злой вы, Альберт Эдуардович! – засмеялась, ничуть не обидевшись, Инна. – Можете, конечно, мне не верить, но все, что вы сейчас услышали, я рассказала вам первому. Ну, почти первому. Короче говоря, второму. А вот то, что я собираюсь сейчас сказать, будем знать лишь мы двое. Никакого третьего и никакой свиньи. Только вы и я.

– Весьма польщен, – мои страх и беспокойство куда-то исчезли, им на смену пришло пьянящее чувство куража. – Хотел бы я знать, где этот счастливец, удостоившийся чести такой вот, как сейчас, беседы с вами? Закатан в асфальт, стал частью бетонной опалубки, задавлен поездом, зарезан в пьяной драке, укушен бешеной лисицей, изнасилован насмерть маньяком в лифте?

– Однако, у вас и фантазия! Но, во-первых, не счастливец, а счастливица. А во-вторых, не укушена, не задавлена, не заасфальтирована и, насколько мне известно, даже не изнасилована. В настоящее время проживает в городе Сакраменто, Калифорния, Соединенные Штаты Америки. В далеком прошлом – моя хорошая подруга, которой, собственно говоря, я и обязана своим нахождением здесь.

– Ага! – каркнул я злорадно. – Смоталась в Штаты со всеми вашими идеями и тетрадками, а предварительно пристроила вас сюда? Женская дружба, ясное дело. И чего же вы теперь хотите от меня? Чтобы я слетал в Калифорнию и восстановил справедливость?

– Нет, ну и злюка! Не в Калифорнию, можно гораздо ближе. На любой из морских или горных курортов, по вашему выбору, но только не в России. Судя по цвету вашего лица и особой ядовитости суждений, вам давно пора отдохнуть. Что скажете?

Я раскрыл было рот, чтобы ответить как можно более достойно, но не нашел подходящих слов и поэтому не сказал ничего. Она издевается надо мной, вот что. Все эти россказни про убитого сталинскими сатрапами гения-отца, про сейсмическое оружие и про неизлечимую болезнь – обычный розыгрыш, придуманный для развлечения. Особо изощренный способ убить время. Как хорошо, что я с самого начала изображал недоверие!

– Я очень ценю вашу сдержанность и терпение, Алик, – словно догадавшись, о чем я думаю, сказала Инна. – Потерпите еще немного, я уже скоро закончу. Вот тогда и обсудим наши с вами дальнейшие действия, если, конечно, у вас будет желание что-либо обсуждать.

Как ни странно, но эти слова подействовали на меня успокаивающе. Особенно про «мои с ней совместные действия». Черт меня побери, но от этой женщины исходило такое дьявольское обаяние, что подсознательно и даже против собственной воли хотелось находиться с ней по одну сторону баррикад.

Суть дальнейшего рассказа сводилась к следующему. Как-то, спустя уже довольно приличное после распада СССР время, та самая (ныне живущая в Америке) подруга поведала, что подала документы на выезд и страны и предложила уехать вместе. В Штатах у нее были родственники, сама она всю жизнь преподавала английский в обычной школе, государственных секретов не знала и никаких препятствий к выезду не имела.

Инну к тому времени уже выгнали на пенсию, прожить на которую мог разве что индийский йог, детей у нее не было, и ничего, кроме перспективы нищей старости, ее в России не держало.

Почти ничего: поскольку она работала в закрытом НИИ, где имела доступ к секретной информации, то пять лет не имела права выезжать за границу. Инна очень расстроилась, но через некоторое время во время посиделок на кухоньке, где подруги уже в который раз отмечали предстоящие отъезд и разлуку, ей пришла в голову шальная мысль. На обдумывание ушло не больше минуты – рассудив, что она ничего не теряет, поскольку терять нечего, Инна решилась.

Таким образом, подруга улетела в Америку, снабженная именем человека, много лет назад пытавшегося купить дневники Игоря Летриха, кратким резюме всего того, что сейчас узнал я и предложением от имени Инны купить информацию.

Не прошло и двух месяцев, как из Америки пришло письмо. В нем подруга прислала свой электронный адрес, через который с ней можно будет поддерживать связь, а также сообщила, что того человека она нашла, связалась с ним по телефону и в ближайшее время состоится их встреча. Еще она писала, что, узнав, по какому поводу его нашли, он пришел в сильное возбуждение и настойчиво просил больше ни с кем данную тему не обсуждать.

А еще через несколько дней в дверь окрыленной и уже строящей планы о покупке особняка в Майями Инны позвонили двое одинаковых людей и после непродолжительной, но содержательной беседы привезли сюда. Было это без малого три года тому назад.

– Сначала, когда они стали угрожать статьей за измену Родине, я подумала, что они из ФСБ, – сказала Инна. Мы гуляли уже больше двух часов, но времени я не замечал. – Но потом, уже здесь, поняла, что меня удерживает какая-то частная структура. Слишком уж тут шикарно для госучреждения, вы не находите?

– Зачем вы нужны частной структуре? – хмуро спросил я. – Устранять конкурентов с помощью сейсмического оружия? Представляю сообщение в вечерних новостях: землетрясение силой 10 баллов по шкале Рихтера полностью разрушило автозаправку в центре Москвы…

– Действительно, смешно, – невозмутимо ответила Инна. – Но частный бизнес – это не только автозаправки и ларьки с пирожками. Это еще и нефтяные компании, представляющие интересы целых стран. Уничтожить безнаказанно пару-тройку месторождений или нефтяных платформ, принадлежащих конкурентам – это ли не тайная мечта любого сырьевого магната?

– Надеюсь, вы помните, о чем мы говорили полчаса назад, – продолжала она. – Точно рассчитанное воздействие на среднеазиатский «нервный узел» позволит нанести мощнейший удар по основным нефтегазовым месторождениям Евразии, особенно по тем, что расположены в сейсмически нестабильных зонах. Это Ближний Восток, Центральная Азия, бассейн Каспийского моря- перечислять дальше? А объекты инфраструктуры на уже названных территориях – железные дороги, трубопроводы, порты? А крупные промышленные города?

– Тогда вас на самом деле надо привлекать за измену Родине, – сказал я, поджав губы, изображая таким образом с трудом сдерживаемое негодование. – И помогать вам в этих делах я не желаю. Не хватало еще на старости лет угодить в тюрьму. И было бы еще за что!

– Так ведь и будет за что, – вкрадчиво пропела Инна. – Когда Аня уезжала в Америку, мы договорились, что документы я продаю за десять миллионов долларов. За такую информацию, это не много, можете мне поверить. Два миллиона я пообещала Ане, еще два обещаю вам. Мне остается шесть. С учетом состояния моего здоровья истратить их я не успею, поэтому на следующем этапе нашего сотрудничества я проинструктирую вас, на что употребить эти деньги.

– А что касается измены, то какой, скажите на милость, родине? Мой отец работал на СССР, которого больше нет, а я не предлагаю на продажу разработки современных российских ученых. Я продаю несколько старых, исписанных полвека назад тетрадей – вот и все. Так что скажете?

В голове у меня слегка звенело от жадности – примерно так же, как тогда за обедом в ресторане, когда Аркаша предложил мне две тысячи долларов в месяц. Однако моя ценность стремительно растет, и страшно подумать, сколько мне могут предложить еще через год! Может, не размениваться и подождать немного – чтобы уж сразу в рублевскую компанию?

Если честно, я совсем не колебался. Мне даже не было стыдно за собственную жадность. Мысль лихорадочно работала в совсем другом направлении, а именно: как выпутываться, если об этом разговоре узнают в пансионате или в загадочной и страшной аркашиной конторе? Особенно обидно будет, если Инна все-таки меня разыгрывает, а я поведусь на сказку о миллионах и потеряю все, начиная с хорошей работы.

Правда, если все окажется враньем, всегда можно будет сказать, что согласился я исключительно с целью выудить как можно больше информации. Примитивно, конечно. Все равно выгонят, как ни крути.

Да, но что если это не вранье – как быть тогда? Скрыть сам факт разговора, словно его не было? Или ограничиться полуправдой, не говоря главного? Или все-таки написать правду, как все и было, до последнего слова? Не рисковать синицей в руках стоимостью в две тысячи долларов ради журавля в небе, пусть даже и двухмиллионного? И отразить в отчете обещанный гонорар в размере двух миллионов долларов? Или не отражать, чтобы не отягощать отчет неуместными цифрами?

Инна смотрела на меня с интересом, словно читая мысли, устроившие давку в моей слишком тесной для них голове.

– Знаете, что? – сказала она, поняв, что ни о чем интересном для нее я не думаю. – Мне кажется, что о деталях, касающихся лично вас, лучше подумать как-нибудь в другой раз. Мы и так слишком задержались на прогулке, я замерзла. Не знаю как вы, а я не прочь перекусить и немного выпить. Все-таки праздник! А по дороге домой я расскажу, что вам предстоит сделать на курорте…

Сделать мне предстояло сущую ерунду. Сразу же по приезде посетить интернет-кафе и отправить электронное сообщение Анне в Америку. Текст произвольный, главное передать смысл: Инну удерживает некая организация (возможно, связанная с государством нефтяная компания или частная структура, специализирующаяся на промышленном шпионаже). Тем не менее предложение остается в силе, и, если покупатель не передумал, то ему следует встретиться с представителем продавца (то есть со мной) и обговорить условия сделки.

Для того, чтобы послать сообщение, мне предстояло создать новый почтовый ящик, зарегистрировав его на вымышленное имя и ни в коем случае не пользоваться уже имеющимся своим. А чтобы американская подруга не сомневалась, что автор сообщения именно тот, за кого себя выдает, мне необходимо (опять же в произвольной форме) напомнить ей совершенно дурацкую, на мой взгляд, историю о том, как летом 1970 года на пляже в Гаграх они напились сухого вина и еле добежали до близлежащей стройки, где прямо во время процесса их застукал сторож, а они уже никак не могли прервать процесс и хохотали, продолжая делать свое дело и держась руками за края какого-то длинного железного корыта с засохшим раствором.

– Это что-то вроде пароля. Может, пригодится, – сказала Инна. – Об этом ничтожном инциденте знаем только мы с ней. Глупая история, согласна с вами, но она мне дорога как память.

– Ну хорошо, – сказал я, стараясь, чтобы в моем голосе на всякий случай звучала легкая ирония. – Допустим, ваша подруга прочтет мое сообщение и даже сведет меня с покупателем. Что дальше? Кто доставит ему документы? Наверное, опять я? Тогда скажите, где вы их прячете, и как я их оттуда возьму, потому что, подозреваю, свои конспекты вы держите не в нашем с вами заведении где-нибудь под матрацем.

– Да уж не там, будьте спокойны! – засмеялась Инна. – Где их взять я скажу, когда вернетесь с курорта. Это близко, буквально руку протянуть. Только не забудьте сказать покупателю, что деньги я хочу получить дорожными чеками American Express. Надежная штука, я слышала. Вот мы и почти пришли – только давайте условимся: в помещении о делах ни слова. Есть у меня подозрение, что там прослушивается и просматривается абсолютно все, в первое время я даже в туалет стеснялась ходить. Но потом подумала: а пошли вы все к черту! Это ведь ваша проблема, а не моя.

– Только один вопрос, – сказал я, придержав ее за рукав у самого крыльца. – Вы сказали, что оказались здесь благодаря своей подруге. И после этого вы намерены делать с ней такие серьезные дела? Как-то не вяжется, согласитесь.

– Наверное, вы правы, – сказала Инна. Закурив сигарету, она довольно долго молчала, словно обдумывая правильный ответ. – Говоря, что оказалась здесь по ее милости, я имела в виду лишь то, что где-то по ее вине – а больше никто ничего не знал – произошла утечка. И протекло аж через океан – прямо к заинтересованным людям в России. Но не думаю, что она сделала это со злым умыслом – скорее, по неосторожности. А может, нашу переписку читали, я же, как секретоноситель, долго была «под колпаком». А потом некто продал информацию обо мне или решил использовать ее в своих целях. Вы же знаете сколько народу из армии и органов ушло в охранники и бандиты.

Еще бы я не знал! Один мой шеф Аркаша чего стоил.

– А вы не допускаете, что ваша подруга рассказала все тому типу, который много лет назад приходил к вам за документами? А он сотрудничает с кем-то из местных? И какой тогда смысл в моей поездке? – спросил я. – Он просто позвонит в Москву, и вас запрячут еще глубже. Например, в санатории, устроенном в бывшей ракетной шахте или недоутилизованной подводной лодке.

– Не думаю, – улыбаясь ответила Инна. – Но сегодня вы особенно искрометны. А что касается того типа, то вряд ли он связан с этими местными. Иначе мне предложили бы сделку от его имени. А эти ничего не предлагают. То есть предлагают, конечно, но не деньги, такую сумму и деньгами-то не назовешь! К тому же что-то мне подсказывает, что после передачи им документов мне не понадобятся даже эти копейки.

И, наконец, главный аргумент. Кроме Анны мне больше не к кому обращаться. Как, собственно говоря, и кроме вас, Алик. Я могла бы поставить на кого-то из людей, которые были приставлены ко мне до вас. Или из тех, кто окружает меня из числа обслуги и охраны. Но все они или глупы или молоды, а потому захотят сыграть в свою игру. А для вас это последний шанс. Вам, как и мне, терять нечего. Поэтому давайте рискнем. Так что просите у начальства отпуск недели на две, думаю, этого времени хватит. Но прежде я попрошу вас кое-что запомнить. Всего лишь несколько страниц текста, для вас с вашей памятью – совершенный пустяк. Да, и скорее возвращайтесь, я буду ждать.

Утром следующего дня по дороге в Москву, где мне предстояло провести два дня отгулов, я вручил Тимуру абсолютно бессмысленный отчет и спросил, с кем можно переговорить насчет небольшого отпуска. Устал, понимаете ли.

В тот же вечер мне позвонил Аркаша и предложил приехать утром в Кузьминки. По дороге я сломал себе всю голову, гадая, в какую причудливую форму будет облечен отказ начальства. И каково же было мое удивление, когда Аркаша торжественно вручил мне конверт с отпускными и, пожелав приятного отдыха и сославшись на неотложные дела, в два счета и даже не предложив чаю, выставил из явочной квартиры. Был он при этом неестественно оживлен, из чего я заключил, что сюда с минуты на минуту должен явиться очередной секретный сотрудник, причем, скорее всего, женского пола.

Отпуск был мне предоставлен аж на месяц. В тот день я пообедал в дорогущем узбекском ресторане, потом прошелся пешком по бульварам, время от времени заходя в бары и выпивая по порции виски со льдом. Я пил, почти не пьянея и шел себе дальше и дальше. Был серый и теплый зимний день, с неба ничего не сыпалось и не лилось, и мне было весело.

Но уже скоро настроение испортилось. Хотелось поговорить хоть с кем-то, просто поболтать ни о чем, может быть, даже угостить в баре, напиться вместе, отлить, стоя плечом к плечу в темной подворотне, а потом, прощаясь в переходе метро, обменяться телефонами, клятвенно пообещав друг другу встретиться через неделю – короче, наделать милых глупостей, которые дают ощущение единства. Пусть даже на время..

Но поговорить было не с кем – это в миллионном-то городе, в котором что ни улица, то толпа, сквозь которую не продраться. Помню, что пытался заговорить в двух-трех барах с какими-то одиноко сидящими фигурами, но они оказывались настолько унылыми, что я быстро расплачивался и шел дальше.

В конце концов, уже почти ночью, я оказался в каком-то псевдоамериканском (судя по тому, что все внутренние поверхности заведения были размалеваны звездами и полосами) гадюшнике в районе Курского вокзала. Музыка орала как сумасшедшая, а сам кабак был под завязку забит прыщавыми коротконогими подростками явно из неблагополучных семей и старыми козлами с серьгами в мертвых серых ушах и жидкими седыми волосами, завязанными сзади в крысиные хвостики. Все они сосали пиво и закусывали куриными крыльями, обильно политыми какой-то ярко-красной химией.

Влив в себя в себя еще пару порций виски и окончательно озверев от грохота динамиков, людского гвалта и своего непотопляемого одиночества, я на нетвердых ногах вышел на улицу. Возле забора, огораживающего какую-то стройку, прямо на мокром асфальте спали собаки. Я насчитал пять штук и почему-то подумал, что было бы лучше, если бы их было семь. «А я, между прочим, завтра начинаю новую жизнь, – вслух сказал я, обращаясь к собакам, – и поэтому, естественно, немного волнуюсь».

Утром я позавтракал в кафе у метро. Похмелья не было – в том смысле, что состояние тревоги на этот раз было вполне мотивированным, а не таким как у обычного, живущего размеренной жизнью пьяницы. При этом тревога была деятельной: дома мне не сиделось, и сама мысль о традиционном размеренном чаепитии (крепкий сладкий чай с толстыми сдобными баранками) показалась невыносимой. Хотелось поскорее начать действовать, определиться, наконец, пан или пропал – какие уж тут баранки!

Итак, мне предстоит отправиться на курорт. Естественно, на морской. Горный отпадает однозначно: не люблю снег, а потом я так долго мечтал о море! Вот и совмещу приятное с полезным.

Турфирму я выбрал наугад. Сначала несколько раз попытался зайти в конторы с понравившимися названиями. И каждый раз поворачивал обратно, когда узнавал, что нужно сначала позвонить от охранника и доложить о себе или, что еще хуже, подниматься по лестнице куда-то под крышу. Потом, наконец, увидел на вывеске давно знакомое по рекламным роликам название.

Раз давно работают – значит, не обманут, подумал я, открывая тяжелую стеклянную дверь. И подниматься никуда не надо: вот он офис, на уровне мостовой. Один шаг – и ты больше не в промозглой Москве. Ты – в прихожей параллельного мира. Отсюда рукой подать до теплого берега, вдоль которого по вечерам как светлячки мерцают огни ресторанов, до залитых солнцем улиц, до сонно шелестящих на легком ветерке пальм, до женщин со смуглыми, пахнущими морем плечами и до множества других замечательных вещей, о которых я так долго мечтал.

В просторном офисе сидели примерно 10 девушек. Когда я вошел, от экранов компьютеров оторвались только две или три, остальные продолжали пялиться в мониторы и, судя по умному виду, явно играть в карты или шарики.

– Здравствуйте! – сказала мне женщина постарше. – Чем мы можем вам помочь?

Я объяснил, что хотел бы отдохнуть на море. На теплом море, чтобы можно было купаться и загорать.

– Могу предложить Сейшелы или Бали, – сказала женщина. – А хотите на Кубу? Вот, кстати, Карибское море, там сейчас самый сезон… Можно в Индию, на Гоа…

Я сказал, что предпочел бы что-нибудь поближе, поскольку не люблю длительных перелетов.

– Ну тогда, – понимающе улыбнулась женщина, – в это время года остается только Египет. Этим направлением занимается Наташа. Она сидит вон за тем столиком.

Через 20 минут, купив горящий тур в отель на берегу Красного моря, я вышел из офиса. Назавтра я получил подтверждение и авиабилеты, а на следующее утро уже пил виски в самолете с каким-то стриженым наголо молодым человеком с золотой цепью на бычьей шее. Перелет длился 4 часа. Ближе к посадке стриженый уже настойчиво звал меня в гости (ему, судя по буклету, предстояло жить в каком-то совершенно сказочном месте чуть ли не с золотыми унитазом), говоря, что я очень напоминаю ему отца, который бросил их с матерью, когда ему было 6 лет.

Я отвечал, что непременно приду, что польщен и несказанно рад своему сходству с его ветреным родителем. Мне нравился стриженый, и я тоже был ему очень рад – словно сыну. Пусть даже такому, другого-то все равно нет.

В аэропорту прилета он занял у меня 30 долларов, чтобы заплатить за визу (все его деньги были на карточке), потом пошел курить в туалет, но закурил по пути прямо в зале, потом сцепился с полицейскими, а что было дальше, я не знаю, потому что, пройдя все формальности, быстро вышел из здания и так же быстро сел в автобус, ожидавший клиентов нашей турфирмы.

На следующее утро я отправился в холл отеля, где стояли несколько подключенных к Интернету компьютеров, в том числе и с русской клавиатурой. Народу по причине раннего часа не было, так что я под кофе с сигареткой спокойно создал новый почтовый ящик, написал в произвольной форме письмо и отправил его подруге Инны.

Вот, собственно, и все, что я мог рассказать о моем знакомстве с Инной Игоревной Летрих. Как только что и к моему глубокому сожалению выяснилось, вот уже несколько дней как покойной.

8

Допив очередную (двадцатую? тридцатую? а может, сотую?) порцию узу я со стуком поставил стакан на стол и вопросительно посмотрел на свою собеседницу. Примерно с полминуты она молча курила, задумчиво глядя куда-то вбок. Потом, не меняя выражения, посмотрела на меня и медленно произнесла, обращаясь при этом явно не ко мне:

– Да уж… Всегда умела запудрить мозги… Особенно слабые мужские. Восхищаюсь! Всегда восхищалась, знаете ли.

– Это вы о ком, простите? – упавшим голосом спросил я.

– Да о нашей с вами общей знакомой! Милейшей Инне Игоревне, – сказала Анна с усмешкой, несколько неуместной, когда речь идет о человеке, погибшем при пожаре всего пару дней назад. – Так, значит, десять миллионов долларов? А ваша доля, стало быть, два?

И она разразилась смехом, от которого у меня по спине поползли мурашки. Ну вот и все, подумал я, только бы выбраться из всего этого живым, черт с ними, с этими деньгами. Ну зачем, зачем я влез во все это, знал ведь, где бывает бесплатный сыр!

– Ну, ладно, – продолжала она, переходя на деловой тон. – Компанию, интересы которой я представляю, ваши договоренности с Инной Игоревной не касаются. Вы лично тоже нас не интересуете. Так что догуливайте свой отпуск и возвращайтесь домой.

Эти слова, произнесенные так спокойно и буднично, меня оглушили. Вот тебе раз! Как это – домой? Как же моя миссия, документы, деньги в конце концов? Как же заученный наизусть и малопонятный для меня текст, который Инна выслушала с легкой улыбкой, но, тем не менее, очень внимательно? Наконец, как же зарезанный араб и все мои страхи? И позволят ли мне «догулять» и убраться отсюда своим ходом, а не в цинковом ящике?

– Все будет зависеть от вас, – отвечая на мои мысли (чему я даже не удивился), сказала Анна. – Постарайтесь не выходить за территорию отеля, не гулять по ночам по пляжу и не заплывать далеко в море. Здесь все же не Европа, и эти простые правила касаются всех, а не только вас. Что касается вашего знакомого охранника, то он, я полагаю, пал жертвой чисто местечкового конфликта. Долги, женщины, месть – да мало ли!

И тогда я спросил:

– А как же документы? Ну, которые тетради ученого, отца Инны? Вы даже не будете их искать?

– А нет никаких тетрадей, – с улыбкой глядя на меня сказала Анна. – И, прошу заметить, никогда не было! Всю эту душераздирающую историю Инна выдумала. Ну, почти всю. Ее отец действительно был ученым и на самом деле занимался чем-то секретным. Но никаких тайных записей, насколько мне известно, он не вел. Да и попробовал бы он их вести в то время!

– А то, что она заставила меня зубрить всю ночь напролет? Что это было?

– Ничего. Обычная тарабарщина.

– Тогда какого черта она послала меня сюда? – простонал я. От всей этой истории и огромного количества выпитого у меня нестерпимо заболела голова. Хотелось скорее добраться до номера, броситься в кровать и поскорее уснуть.

– Послушайте меня внимательно, Альберт Эдуардович, – сказала Анна, как мне показалось, с ноткой сочувствия в голосе. – Вы провели с Инной столько времени и так не поняли, что она за человек. Она – великий манипулятор. Она всю жизнь играет с людьми, как кошка играет с полузадушенной мышью. Сама имела счастье… Впрочем, это к делу не относится.

– Так зачем я здесь, можете вы мне это объяснить? – я уже почти кричал, не скрывая своего раздражения. Даже не раздражения – обиды. Меня, оказывается, использовали как мальчишку, как… В общем, использовали. – Для чего весь этот идиотизм с условными сообщениями через Интернет? А этот ваш пароль с нафталиновой историей про стройку в Гаграх?

– За нафталин – спасибо. Действительно, очень старая история. Это она так со мной пошутила, вполне в духе пропавших нафталином подруг. Что же касается вас…Думаю, она просто развлекалась. Наша компания, с которой у нее давний контракт, должна ей гонорар за консультационные услуги, курс лекций и участие в некоторых разработках. Все абсолютно легально. Иногда мы перечисляем деньги на ее счет в России, иногда – если она присылает письмо, подобное вашему – нарочным. О, как я могла забыть! Ей причитается 10 тысяч долларов – не их ли она назвала 10 миллионами? В таком случае, я вам должна передать обещанные два. Точнее, две. Не очень добрая шутка, вы не находите? Но не будем развивать тему – о мертвых, как известно, или хорошо, или ничего.

С этими словами она полезла в сумочку, достала портмоне и к моему изумлению вынула оттуда три легкомысленного вида новенькие бумажки.

– Здесь полторы тысячи евро, что приблизительно соответствует двум тысячам американских долларов. Доля Инны останется в компании – наследников у нее, насколько мне известно, нет. За все нужно платить, особенно если играешь людьми.

Взяв деньги, я тяжело поднялся с пластикового стула. В голове была полнейшая каша. Напоследок я решил задать последний вопрос:

– Хорошо, но ведь ее насильно держат… держали в каком-то закрытом дурдоме. Это что, тоже игра?

– Ну да, – сказала Анна, – наверняка. Правда, я не в курсе всех подробностей, но из нашей с ней переписки знаю, что большую часть своих гонораров она платит именно за свое пребывание в некоем пансионе, которое вы называете дурдомом. Никакой это не дурдом, смею вас уверить, если у нее в номере стоит компьютер, с помощью которого она общается со всем миром. Вернее, общалась. Никак не привыкну, что о ней теперь надо говорить в прошедшем времени. Очень жаль.

Компьютер? Ничего подобного я у Инны не видел. Правда, я бывал у нее только в гостиной, а была еще и спальня, куда я, естественно, не входил.

– Ну что же, – Анна тоже поднялась со стула и протянула мне руку. – Всего вам доброго. Я постараюсь улететь сегодня же ночью, а у вас, если не ошибаюсь, есть еще несколько дней. Желаю хорошо отдохнуть и поскорее забыть всю эту глупую историю. Кто знает, может, когда-нибудь увидимся. Берегите себя.

Было ужасно неприятно слышать в ее голосе жалость, которую она даже не пыталась скрыть. А уж как обидно! И ладно бы еще использовали для чего-то серьезного- так ведь нет, поиграли и бросили. Ладно, плевать, зато теперь вроде знаю, что не зарежут. Не за что меня резать, раз все шутка. Тьфу!

Стараясь улыбаться как можно равнодушнее, я молча пожал узкую руку и медленно пошел в сторону своего корпуса. В принципе, утешал я себя по пути, ничего страшного не произошло. Жаль только, что работу свою я, скорее всего, потерял. А может, Аркаша найдет для меня что-нибудь другое, пусть даже за меньшие деньги.

При мысли о начальнике, мой мозг снова закипел. Что же это получается, если Инна сама себя содержала в элитной богадельне, значит, Бунин и компания были в курсе, что она меня дурачит и дружно ей подыгрывали? Но зачем? Она что, и им платила? Нет, это уже слишком!

Твердо решив по приезде в Москву прямо спросить обо всем у Аркаши, я остановился у входа в корпус. Было тихо, только откуда-то со второго этажа доносилась болтовня телевизора. Скорее по интонациям, чем по словам, я понял что кто-то смотрит российскую программу. Как минимум, три четверти гостей отеля были соотечественниками. Все жалуемся, что плохо живем.

Выкурив у входа сигарету, я вошел в залитый искусственным дневным светом пустынный коридор. Ключ от номера я достал на ходу и потому не стал задерживаться у двери. Войдя к себе, я вставил пластину ключа в специальный паз у двери и потянулся к выключателю. Помню, что свет зажегся с каким-то странным уханьем, словно где-то рядом осело на землю что-то очень большое и тяжелое. Еще помню, что свет тогда мне показался необычайно, неестественно ярким – наверное потому, что он вспыхнул одновременно снаружи и внутри меня. А больше я ничего не помню, потому что сразу после этого стало темно.

9

Очнулся я от дикой головной боли и тошноты. С трудом разлепив веки, я с ужасом подумал, что ослеп. С огромным трудом подавив первый приступ паники и заставив себя несколько минут полежать спокойно, я с облегчением различил слабую полоску света, пробивающуюся через то, что могло быть завешенным плотной портьерой окном.

Потом я попробовал сесть. Получилось. Ощупав свое ложе, я понял, что это обычный продавленный диван, отчаянно скрипевший пружинами при каждом моем движении. Хорошо хоть не связали. О том, что хорошо хоть не убили, я почему-то не думал. За что меня убивать, если я даже не пешка в чужой игре, а просто старый дурак, с которым вздумали пошутить? Продолжая думать эту комфортную для меня мысль, я полез в карман за сигаретами. И в этот момент в комнате зажегся свет.

В дверях стоял араб в длинной белой национальной рубахе, напоминающей женскую ночную рубашку, ласково называемую в России «ночнушкой». В руках араб держал поднос с двумя чашечками дымящегося и, судя по одуряющему запаху, свежесваренного кофе, двумя высокими стаканами воды со льдом и пепельницей. Он поставил поднос на низкий столик, стоящий у моего дивана, дружелюбно подмигнул мне и вышел. И тут я, что называется, обалдел. В комнату вошел Никита Сергеевич, тот самый похожий на ботаника экс-чекист, управляющий элитной богадельней, которая, если верить Анне, на днях сгорела.

От неожиданности я не нашелся что сказать, а только выпучил на Никиту глаза, и без того выпученные от головной боли и тошноты.

– Ну, здравствуйте, Альберт Эдуардович, – сказал управляющий самым сердечным и дружеским тоном. Сожалею, что с вами обошлись эээ… несколько круто, но иначе было никак невозможно. Поговорить с вами в вашем отеле без свидетелей не получилось бы, а вы нам очень нужны.

– Кому это «нам»? – осторожно спросил я. Честно говоря, я бы ничуть не удивился, если бы Никита рассказал, что он тоже решил пошутить, а потому прилетел следом за мной в Египет, дал мне как следует по башке и приволок потом в квартиру, специально снятую для подобных шуток..

– России, – торжественно произнес Никита, без всякой тени юмора. – Но не нынешней воровской, а обновленной и очистившейся.

– Судя по размеру моей пенсии, не очень-то я ей и нужен.

Мой ответ прозвучал совсем тихо. Выдавать такие фразы следует не иначе как выделяя интонацией ключевые слова и криво ухмыляясь, но ужасная головная боль даже саму мысль о движении лицевых мышц делала невыносимой.

– У нас мало времени, Альберт Эдуардович, – все тем же сердечным тоном продолжал Никита, не обративший никакого внимание на мое замечание насчет пенсии. – Я хочу знать в мельчайших подробностях, что вам рассказывала госпожа Летрих и о чем вы так долго говорили с известной вам женщиной в баре отеля. Я также хочу знать, на каком носителе вы доставили сюда информацию, и где этот носитель находится сейчас.

– Послушайте, – с трудом ворочая языком начал было я, – нет никакого носителя…

– Повторяю, – тоном, в котором звучало бесконечное терпение, сказал Никита, – у нас очень мало времени. Поэтому выбирайте прямо сейчас: или вы добровольно отвечаете на все мои вопросы, после чего я отпускаю вас на все четыре стороны, или вы точно так же подробно ответите на мои вопросы, но уже не вполне добровольно. Во втором случае, боюсь, отпускать мне будет некого. Препарат, который вызовет у вас непреодолимое желание быть искренним, в восьми случаях из десяти даже самого крепкого пациента превращает в тихого кретина.

К головной боли и тошноте прибавился ледяной холод в паху. Мне даже показалось, что от страха я подпустил в штаны, но стыдиться было некогда. Мозг с сумасшедшей скоростью перебирал варианты ответа, который мог хоть на некоторое время остановить этого улыбчивого упыря.

– Послушайте, – сказал я, – все, о чем мы говорили с Инной Летрих и той женщиной из отеля по имени Анна, я вам расскажу. Мне нет никакого смысла скрывать что-либо – ни от вас, ни от кого-то еще. Но для вас было бы гораздо лучше поговорить еще и с этой самой Анной, которая была много лет знакома с Инной Игоревной и может быть на самом деле вам полезна.

– Можете быть уверены: с ней мы тоже поговорим. Можете также не сомневаться в том, что и вы нам все расскажете.

– Меня будут искать, – не найдя ничего лучшего и отчаянно стараясь потянуть время сказал я. Сколько бы я ни клялся, что не привез с собой никакого носителя, мне все равно не поверят. Похоже, я приплыл.

– Будут, – охотно согласился Никита. – И как еще будут! Вы ведь еще не знаете, что несколько часов назад в вашем отеле был совершен теракт? Это было ужасно, один из корпусов полностью разрушен, много раненых, количество убитых уточняется. Сейчас идет эвакуация гостей. Думаю, к утру специалисты определят эпицентр взрыва. Угадайте-ка с трех раз, где он находился? Правильно, в вашем номере. А еще специалисты очень скоро обнаружат, что из отеля исчезли не только вы, но и сумка с вашими вещами, а также документы. И что прикажете им думать? Только одно: исполнитель – вы. А если не исполнитель, то, как минимум, человек, имеющий к исполнителю какое-то отношение. В любом случае, вам не позавидуешь. Так что? Будем сотрудничать?

– А смысл? – угрюмо поинтересовался я. – Если я откажусь, вы сделаете из меня инвалида. Соглашусь – инвалида из меня сделают усатые ребята из местной полиции.

– Смысл в том, – голос Никиты стал торжественным, как у ведущего концерта, посвященного Дню милиции, – что в случае, если вы нам поможете, исполнитель теракта будет немедленно найден и предъявлен общественности. Вы же будете представлены как невинная жертва террористов, что будет означать получение страховки, почетное возвращение на родину и десяток-другой интервью. Хотя и ненадолго, но вы станете знаменитостью. Может быть, вам даже предложат где-нибудь работу. Ведь вашего прежнего места службы, как вам, думаю, уже сообщили, больше не существует.

Тянуть, тянуть время! Я не знал, что выигрываю, оттягивая развязку, но цеплялся за любую возможность, чтобы ее оттянуть. Хотя, что значит не знал! Каждый новый поворот разговора означал несколько дополнительных минут жизни. Я, может быть, и не очень умный человек, но то, что в живых меня не оставят в любом случае, понимал очень хорошо.

– Мне сказали, что там случился пожар, и Инна Игоревна погибла, – я старался говорить как можно медленнее и спокойнее. – Только непонятно, как такое могло случиться в здании, где все напичкано охранниками и камерами наблюдения.

– Зато мне это очень хорошо понятно, – зло сказал Никита. – Когда предатель сидит на предателе, то и от армии охранников мало толку. Целая страна погибла, не то что паршивая богадельня. И какая страна – мировая держава!

От слов о погибшей державе на меня повеяло чем-то знакомым. Каким-то тухлым пафосом. Ну конечно, это же мой шеф-приятель Аркаша Бунин сокрушался в кабаке по поводу страны! А эта сволочь работает с ним в одной конторе, так, может, попробовать с этого боку, может, еще потяну немного?

– А то, что случилось, ну, в смысле пожар, надеюсь, не отразилось на Аркадии Валериановиче? В смысле на господине Бунине?

– Именно его я и имел в виду, говоря о предателях, – голос Никиты даже зазвенел от ненависти. – Решил стать умнее всех, вступил в сговор с этой старой шкурой, а вас просто использовал. Или не использовал? Может, вы тоже в игре, ведь это он рекомендовал вас на работу? А, Альберт Эдуардович? Кстати, кофе остывает. Угощайтесь, прошу вас.

Кофе был очень хороший, но курить я не смог – после первых затяжек накатил такой приступ тошноты что я едва сдержал позыв. Как ни странно, но, похоже, именно тошнота меня и спасла. А может, что-то другое. Никита внимательна посмотрел на меня и сказал, немного помолчав:

– Отдохните немного, толку от вас сейчас все равно не будет. Я вернусь через пару часов. И, пожалуйста, без глупостей. Здешние охранники работают не за деньги, поэтому договориться с ними невозможно. В случае чего вас не убьют, но оставят калекой. Главное, что говорить вы при этом сможете.

Никита вышел, а вместо него в комнату вошел араб в «ночнушке». Он сел на плетеный стул, стоящий у двери и замер, глядя прямо перед собой. Я встал, постоял секунду-другую и осторожно шагнул к занавешенному окну.

– Не двигайтесь! – сказал араб по-английски. – Лежать на кровати или сидеть. Больше ничего не делать.

– Хорошо, хорошо, – поспешно ответил я и сел на кровать. О том чтобы поспать, не могло быть и речи. От страха меня бил ледяной озноб, а сердце стучало часто и неровно, словно спотыкалось. Состояние было настолько паршивым, что мне казалось: продлись оно еще час, и меня хватит инфаркт. Или инсульт.

Трудно сказать, сколько времени я провел сидя на кровати, но, судя по тому, что не успел умереть от страха, не очень долго. В один момент я заметил, что мой сторож, сидевший у двери с каменным лицом, вдруг вскинул голову, медленно поднялся и стал напряженно вслушиваться. Я не слышал ровным счетом ничего, кроме монотонного шума улицы за окном. Мне кажется, с того момента, как охранник что-то почуял прошло не более пяти секунд, потому что он даже не успел толком сообразить, что произошло.

Раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки, и следом затрещали автоматные очереди. Нет, не затрещали – загрохотали, и это было намного страшнее чем взрыв, которым напрочь выбило дверь. Я бросился на пол и, стыдно сказать, в ужасе попытался забиться под диван, но никак не мог втиснуться в узкую щель. Тогда я закрыл голову руками и тут же получил сильнейший удар прикладом в шею.

Потом я услышал голос, который закричал что-то по-арабски. Я подозревал, что кричали мне, но не знал, чего от меня хотят и потому продолжал лежать по грязном полу, извиваясь от страха. Дальше я помню удар ботинком под ребра, от которого перехватило дыхание, помню еще один удар, от которого я перевернулся на спину и увидел черную дыру в автоматном стволе, смотревшую мне прямо в глаза. «Только не в лицо, пусть стреляют, но только не в лицо», – подумал я и отключился.

Я пришел в себя, сидя, прислонясь к стене, на том же продавленном диване. Охранник лежал на полу в задравшейся чуть ли не до пояса «ночнушке», вместо головы у него было кровавое месиво. В комнате суетились какие-то люди в военной форме, они перетряхивали ящики шкафа, кусками отдирали дешевый, весь в черных точках от окурков, которые тушили об пол, линолеум и простукивали стены.

Напротив меня на том же самом стуле, на котором сидел охранник, теперь сидел какой-то молодой человек европейской внешности и с до боли знакомым лицом. Это был Сергей из нашего отеля, пьяный лавочник из Красноярска, который угощал меня виски и хотел заняться дайвингом.

Помню, что я даже не удивился. В конце концов, сколько можно удивляться. Если и было во всем этом что-то удивительное, так это то, что я до сих пор живой, хотя и не вполне невредимый. У меня сильно болели шея, ребра, спина, а тошнило так, что глаза лезли на лоб. Но липкий ледяной страх вроде бы стал отпускать. Я осмотрел себя и увидел на джинсах большое темное пятно. Надо же, а я совсем не помнил, что со страху напустил в штаны. Ну и плевать.

– Ничего страшного, Альберт Эдуардович, – бодрым тоном сказал Сергей. – такие вещи даже с опытными людьми случаются, а вы у нас только начинающий.

– А я и не расстраиваюсь, – ответил я и закашлялся. В горле першило и щипало от пыли, поднятой взрывом и еще какой-то кислой дряни. – Мне кажется, за последние пару суток я уже израсходовал весь оставшийся до конца жизни запас негативных эмоций. Скажите, вы тоже хотите сделать из меня говорящий овощ или убить?

– Не слышал ничего глупее, – рассмеялся Сергей. Теперь, когда он не притворялся пьяным, он вовсе не походил на полуторговца – полубандита из российской глубинки. Несмотря на типично русское лицо, было в нем, как писали в советских книгах про засланных к нам врагов, «что-то не наше, что-то необъяснимо чужое». Уж очень он выглядел уверенным и компетентным – вот что это было такое. И при этом без единой капли отечественного ментовского хамства, которым принято маскировать никчемность и убожество.

– Не слышал ничего глупее! Зачем же вас убивать и превращать в овощ? Вы нужны нам живым и здоровым!

– Кому это «нам»? – задал я уже ставший привычным вопрос. – Новой России, которая будет? Или, может быть, старой воровской, которая все еще есть?

Произнеся это, я прикусил язык. Мало ли, с кем я имею дело. Судя по тому как они лихо работают с людьми – взять хотя бы пляжного охранника с перерезанным горлом и этого, что на полу, с оторванной башкой – им ничего не стоит просто придавить меня как муху. Единственное, что я начал понимать, так это то, что каким-то образом мне не посчастливилось оказаться в самой гуще драки нескольких группировок, интересующихся этими проклятыми направленными землетрясениями. Да, но как они все узнали?

– Оставьте в покое Россию и весь этот конспирологический бред, – продолжал смеяться Сергей. – Я представляю здесь интересы одной державы и имею честь быть сотрудником управления по борьбе с международным терроризмом. Люди, которых вы видите в этой комнате – сотрудники спецподразделения по борьбе с терроризмом местной контрразведки. Несколько минут назад вы наблюдали то, что у вас называется контртеррористической операцией. А сейчас отряхните с себя пыль, и мы поедем в другое место, тихое и уютное. Там можно выпить чего-нибудь и спокойно поговорить.

«Отряхните с себя пыль» – у нас вряд ли так скажут. И вообще, русский язык этого молодого человека был слишком правильным для представителя того социального слоя, за которого он себя так мастерски выдавал.

– Выпить чего-нибудь – это было бы в масть, – с облегчением согласился я. Если меня и убьют, то, по крайней мере, не здесь и не сейчас. – Но, если позволите, один вопрос. В тот вечер, ну когда мы с вами познакомились, мне показалось, что вы русский. А сейчас вы говорите про какую-то державу…

– Но я действительно русский, – уже серьезно ответил Сергей. – По происхождению. Мои родители эмигрировали из Советского Союза за год до моего рождения. Пойдемте, нас ждет машина.

Я не стал артачиться, задавая вопросы вроде «а что будет, если я не поеду?» и так далее и тому подобное. Интуиция подсказывала: ничего плохого мне этот парень не сделает, а поговорить с умным человеком никогда не повредит. Чем черт не шутит, может и вынесу что-нибудь полезное.

Машина, за рулем которой сидел араб в военной форме, не спеша выкатилась из города и, набрав хорошую скорость, понеслась по узкому, обсаженному облезлыми финиковыми пальмами шоссе, идущему вдоль моря. По другую сторону тянулись низкие железобетонные коробки предместий с кучами гниющего мусора между ними. Оттуда в открытые окна машины врывалась разнообразная вонь, происхождение и химический состав которой наверняка остались неизменными со времен фараонов.

Место оказалось действительно уютным. Это был очень хороший загородный дом с ухоженным садом, посыпанными гравием дорожками, небольшим бассейном и беседкой, в которую молодой человек, одетый в белую куртку официанта принес бутылку виски Ballantines, лед, орешки и фрукты.

– Дома у нас до сих пор пьют по-русски, – сказал Сергей, кивнув на бутылку. – Не будем нарушать национальную традицию. К тому же есть что-то нехорошее в том, чтобы каждый раз гонять официанта за новой порцией.

Первую мы выпили за здоровье. Наверное, тост был услышан, поскольку здоровье мое немедленно улучшилось. Потом оно улучшалось настолько стремительно, что все пережитые ужасы как-то отступили на задний план и там поблекли. Тем более, что и разговор шел более чем невинный: о политике, о ценах на жилье и международном терроризме. Сергей рассказал, что в его обязанности входит организация взаимодействия с местными спецслужбами, и как раз сегодня была проведена совместная операция против одной известной экстремистской организации, регулярно устраивающей теракты против иностранцев.

– Что вы знаете о человеке по имени Никита? – вдруг неожиданно спросил мой собеседник. Тут я понял, что прелюдия закончилась, и мы приступаем к тому, для чего меня сюда привезли.

– Чтобы вам стало понятно, мне придется рассказывать с самого начала. А это долгая история, – сказал я.

– Ничего страшного, – ободряюще улыбнулся Сергей и плеснул по стаканам еще виски. – Мне торопиться некуда. Вам – тоже. Сейчас в отеле полный кавардак, полиция и все такое. Бомба была заложена в вашем номере, представляете? Какой вам смысл подвергаться допросу в их душном, пропахшем потом офисе, когда можно неплохо провести время здесь?

– Но ведь от допроса все равно не отвертеться, – угрюмо возразил я. От приступа хорошего настроения ничего не осталось. – А они меня обязательно спросят, где я был. И что я им отвечу?

– За вас отвечу я, – Альберт Эдуардович, – сказал Сергей. – Мне поверят. И необходимость в допросе отпадет. Итак, что вы знаете о человеке по имени Никита Сергеевич? Начните с самого начала. С санатория под Москвой.

Так. Этот тоже все знает. Ну и ладно, не все ли равно, подумал я, и приступил у обстоятельному рассказу. Сергей слушал очень внимательно, не перебивая и не задавая вопросов. Я рассказал все, что знал, в том числе и про направленные землетрясения. Когда я закончил, он в очередной (в который уже!) раз разлил по стаканам виски и задумчиво произнес:

– Предвижу ваш вопрос, Альберт Эдуардович. Дело в том, что крайности, как известно, сходятся. Экстремистские группировки – в какой бы стране они ни находились и какую бы идеологию ни исповедовали – похожи как родные братья. Потому что, несмотря на разницу в антураже, цель у них одна: расшатать существующую власть и облегчить приход нового режима. Какого – неважно. Главное, чтобы платили.

– Нам, например, известно о контактах турецких ультранационалистов с немецкими неофашистами. И это при том, что новые наци кричат на всю Германию о засилье турок и зовут на борьбу. Другой пример. Идеологи боевиков на Северном Кавказе и русские националисты тоже пытаются наладить сотрудничество, чтобы вместе бороться с режимом.

– Вот к этому типу националистов и принадлежит ваш знакомый Никита Сергеевич. Организация, куда он входит, состоит не из полуграмотной молодежи из рабочих районов, а из бывших и даже действующих сотрудников спецслужб и армейских офицеров. Их цель – вовсе не очищение России от засилья коррупционеров. Власть им нужна для воссоздания советской системы, железного занавеса и, в конечном итоге, сосредоточения всех ресурсов в своих руках.

– В принципе, речь идет об обычном переделе собственности. Но нас не устраивает резко антизападный настрой этой группы и ее ориентация на стратегический союз с ближневосточными режимами, с которыми у нас в последнее время и без того хватает проблем.

– До последнего времени египетская группировка «Братья по джихаду» получала от русских националистов помощь исключительно в виде информации. Главным образом, это были оперативные данные по прибывающим в страну иностранцам, а также по объектам в Израиле. То, что произошло в вашем отеле – это их первая совместная операция. А вы, по воле судьбы, оказались ее действующим лицом. Но теперь все позади, и вы можете спокойно отправляться домой. Те несколько дней отпуска, что у вас остались, поживете в другом отеле, надеюсь, договором это предусмотрено. Правда, на вашем месте я бы не стал торопиться с возвращением в Россию.

– Почему это? – настороженно спросил я. Мне казалось, что все злоключения уже позади. Я не заработал два миллиона, но сохранил жизнь. Все, что знал, рассказал всем желающим, а большего сообщить не могу, поскольку не имею такой возможности физически, и, черт побери, пора бы им всем это понять и оставить меня в покое!

– Мне очень жаль, – сочувственно глядя на меня, ответил Сергей. – но Москва для вас может оказаться не вполне безопасным городом.

– Как это понимать? – спросил я. – Кто представляет для меня опасность? Я думал, что должен бояться ФСБ, раз через меня уходит секретная информация, но теперь, когда выяснилось, что никакой информации нет и не было…

– Не было, говорите? – спокойно переспросил Сергей. – Вы правы, поскольку знаете не больше того, что рассказали. Но информация все же была. А вас использовали втемную, Альберт Эдуардович. Попросту говоря, вас обманули. Или, выражаясь современным русским языком, развели как лоха.

Я, конечно, давно подозревал нечто подобное, но слышать правду от постороннего, да еще озвученную в столь приземленной форме было невыносимо. Сделав глубокий вдох, я постарался улыбнуться:

– А, понимаю. Еще в Москве в меня в пьяном виде вживили микрочип. А потом, уже здесь, дали по башке и чип вытащили. По приказу Никиты ярая националистка Инна Летрих напоила меня и проделала эту гнусную операцию. Позже чекист-расстрига приказал местным моджахедам дать мне местный наркоз – точнее, наркоз по-местному – и проделать ту же операцию, только наоборот. Теперь я понимаю, почему он хотел уколоть меня какой-то дрянью – чтобы убедиться, что я действительно ничего не знаю. А вы, кстати, не желаете, в этом убедиться? А эта Анна Сергеевна, она тоже с вами работает? Она ведь вроде вас – русская, но не из России, так?

– Зря вы так, Альберт Эдуардович, – Сергей жестом подозвал официанта, указательным пальцем сделал круговое движение над столом, после чего парень немедленно принялся убирать стаканы и остатки закуски.

– Сейчас мы с вами выпьем кофе. А зря вы так потому, что ни моя страна, ни я лично ни в чем перед вами не виноваты. Вы сами дали втянуть себя в авантюру, польстившись на большие деньги. При чем же здесь мы? Более того, разве не мы спасли вас от Никиты и его местных приятелей? А Анна Сергеевна работает на частную корпорацию, по нашей информации, связанную с правящими кругами некоторых ближневосточных стран. Но это обстоятельство может быть совсем не связано с тем, что здесь произошло. В любом случае, мы с ней обязательно побеседуем. А вы свою миссию выполнили – в отличие от некоторых других персонажей этой истории.

– Но каким образом я ее выполнил, если не секрет? – уже спокойно спросил я и вдруг, к собственному удивлению, зевнул. Все мне стало как-то безразлично, и только одно желание становилось все сильнее и сильнее – спать. Наверное, последствия стресса.

– Этого, к сожалению, я вам сказать не могу, – сказал Сергей. – А в вашей искренности нет ни малейших сомнений. Отдохните немного, а я тем временем улажу кое-какие формальности.

Благодарить или возражать у меня не было сил. Официант, который, судя по всему, был вовсе не официант, помог мне подняться и чуть ли не под руку проводил в одну из комнат на втором этаже, помог раздеться и лечь, а потом я сразу уснул, как провалился.

Проснулся я с абсолютно ясной головой. Немного побаливал затылок, но это, после всего что произошло накануне, было даже недостойно упоминания. Я лежал в узкой, но удобной кровати в комнате гостиничного типа. Ничего лишнего, только телевизор, узкий шкаф в углу и кресло у журнального столика. Пепельницы на нем не было. Я встал и как был в трусах попробовал открыть дверь. Заперто. Подошел к окну. Решетка.

Как ни странно, я воспринял решетку и закрытую дверь с облегчением. Пусть меня держат здесь подольше, сюда уж точно никто не доберется. Только бы кормить не забывали.

Не успел я об этом подумать, как щелкнул дверной замок, и в комнату вошел все тот же тип в белой куртке. В руках у него был поднос с кофейником, вазочка с джемом и тарелка с маленькими круглыми булочками. Чашек было две. Пока я одевался, дверь снова открылась и вошел Сергей. В руке у него был конверт, который он положил на стол пред собой.

– Все улажено, Альберт Эдуардович, – сказал он разливая кофе. – Сейчас наш египетский друг отвезет вас в отель. Если спросят, скажете, что, когда раздался взрыв, испугались и бросились бежать. Оказались в городе, заблудились – ну и так далее. Можете, конечно, рассказать правду, но она никому не интересна, к тому же вам не поверят. Да, скажете еще, что, к счастью, документы вы всегда носите с собой. Вот они.

Сергей достал из конверта мой паспорт, банковскую карточку и обратный билет. Все это находилось в выдвижном ящике тумбочки в моем номере. Я никогда не носил с собой документов, поскольку свято верил в честность персонала, к тому же, таская необходимые вещи с собой, риск потерять их возрастает многократно.

– Откуда это у вас? – спросил я, хотя с таким же успехом мог и не спрашивать. Правды все равно не скажет.

– Нашли при обыске у Никиты Сергеевича. Это его друзья из «Братьев по джихаду» организовали этот взрыв, после того как обшарили ваш номер. И только по счастливой случайности никто не погиб, хотя раненых хватает.

– Кажется, я начинаю догадываться, – сказал я. – Мне кажется, что вы обшарили мой номер раньше Никиты и его друзей. И нашли там то, чего не нашли они. Не зря ведь они меня пытать грозились.

– Больше они вам грозить не будут, – уверенно сказал Сергей. – Никита Сергеевич арестован местной контрразведкой, и я ему очень не завидую. Даже если его и выдадут России, то произойдет это нескоро. Собирайтесь, Альберт Эдуардович, машина ждет.

– А мне нельзя… – замялся я, – ну это, статус беженца… Мне же опасность угрожает по возвращении, сами сказали…

– Мы этими вопросами не занимаемся, – Сергей поднялся с кресла и явно ждал, что я сделаю то же самое. – Обратитесь в какое-нибудь посольство, если желаете. Но вряд ли из этого что-либо получится, вас ведь никто не преследует по национальному признаку или за убеждения.

Это была правда. По национальному признаку меня, к сожалению, никто не преследовал, а убеждений у меня отродясь не бывало. Поэтому я покорно встал и поплелся вслед за Сергеем к воротам виллы, у которых стояло обычное такси. Через полчаса я был в отеле, который напоминал разворошенный улей, а еще через два часа лежал без единой мысли в голове на кровати в номере другой гостиницы, куда спешно переселили часть моих оставшихся без крова соседей.

Четыре дня, оставшиеся до отъезда, тянулись бесконечно долго. Я пробовал до одурения плавать в море, пробовал напиваться до бесчувствия – ничего не получалось. Единственное, что я мог – это часами лежать на кровати, тупо пялиться в телевизор и время от времени засыпать на час-полтора, чтобы, проснувшись, снова смотреть на экран, не понимая толком, что там происходит. Я чувствовал себя осужденным, который томится в ожидании исполнения приговора. Это точно, что страх ожидания гораздо хуже самого события. Скорее бы уж в самолет и обратно, а там – будь что будет.

Сергей сказал правду, меня никто не беспокоил. Только один раз ко мне пришел вежливый человек в форме офицера полиции и попросил составить список пропавших вещей. Список уместился на одном листе, вырванном из блокнота. Пара носков, пара трусов, плавки, две рубашки, свитер, куртка, вязаная шапочка, ботинки, книга и очки для чтения. Больше ничего.

После этого полицейский задал пару дежурных вопросов вроде «вы никому не давали ключей от номера?» и «у вас нет никаких предположений насчет того, кто мог проникнуть в номер в ваше отсутствие?», пожелал приятного отдыха и удалился. А я пошел в бар, выпил там порций пять водки и попытался подумать над тем, как жить дальше.

Потеря работы меня не огорчала: я был уверен, что меня посадят, а уж там работой обеспечивают всех без оглядки на возраст. Посадить-то посадят, но вдруг еще и надолго? А то, может, плюнуть не все и податься в местные бомжи? А что? Здесь круглый год тепло, еды на помойках предостаточно, а то можно и в отель наняться – переводчиком с русского.

Правда, последний вариант я сразу отверг – кто возьмет на работу старика-нелегала, да еще при том, что многие из местного персонала сами давно говорят по-русски. Зато идея с бомжеванием меня поначалу так воодушевила, что я немедленно отправился в город – пообедать, а заодно присмотреть на будущее подходящую помойку и место для ночлега.

Но тут выяснилась одна вещь. Оказывается, смотреть на чужую грязь глазами туриста – это совсем не то, что ощущать ее в качестве среды обитания. Во-первых, я не нашел помоек. Потому что помойкой было все, кроме туристской зоны. Козы, бродящие по городским окраинам, были так истощены, что их спины больше походили на лезвия ножей, чем на живую плоть. Они подбирали и ели всякую дрянь – банановую кожуру, обрывки бумаги, даже рваные целлофановые пакеты. Еще по улицам ходили даже на вид очень уверенные в себе крысы. Ходили, не торопясь, целыми семьями. Жили они в недостроенных домах, где мне предстояло ночевать, надумай я остаться.

Местных нищих и бомжей я нашел на базаре. Каждый второй был покрыт какими-то болячками, а кожа головы под свалявшимися волосами состояла из одной сплошной коросты. Некоторые из них вели себя совершенно невозмутимо, другие – наверное, те, у кого еще не сгнили нервные окончания – свирепо чесались под лохмотьями.

Вернувшись в отель, я выпил еще водки. Остаться, конечно, можно. Мои деньги с карточки закончатся быстро, и тогда я окажусь на улице. Очень скоро я заболею там какой-нибудь холерой и стеку в виде кровавого поноса в канаву, заменяющую местным жителям канализацию.

По сравнению с такой перспективой мысль о российской тюрьме показалась мне даже приятной. По крайней мере, там кормят и там есть баня. И потом: кто сказал, что меня посадят надолго? В конце концов, сам я ничего плохого не делал, был, так сказать, орудием чужой воли. К тому же я пожилой человек, притом ни разу не судимый, что обязательно учтет суд. Отсижу и выйду, многие у нас в стране сидели, и ничего. Так что, может, еще и поживу в своей хрущевке. А ведь, неплохо, если вдуматься, жил!

Подобные припадки оптимизма чередовались приступами страха, случавшимися, как правило, когда слабело действие алкоголя. Так прошли последние дни моего отпуска. Когда же наконец наступило утро отъезда, я настолько устал от всех этих мыслей, что практически ничего уже не чувствовал. Сидя в самом хвосте автобуса, я смотрел через окно на залитые ярким солнцем трущобы и безо всякой грусти думал о том, что, похоже, в последний раз в этой жизни видел море.

В аэропорту все тянулось невыносимо долго. Длинные, движущиеся по сантиметру в час, очереди к стойке регистрации и на паспортный контроль, горы огромных чемоданов (убейте не могу понять, какой смысл везти на десять дней целый шифоньер) и томительное ожидание перед посадкой, которую все откладывали.

Посадку объявили, когда я после долгий раздумий все же решил купить в дьюти-фри чего-нибудь выпить на дорожку. В конце концов, в России меня ждала тюрьма, а значит какое-то время пить мне предстояло исключительно чифирь, о котором я только слышал и читал.

В самолете моими соседями оказались относительно молодая и довольно симпатичная женщина и ее сын-подросток. Минут через двадцать после взлета я открыл бутылку и чисто из вежливости предложил женщине составить мне компанию. К моему удивлению она охотно согласилась и, хотя больше делала вид, чем пила, иллюзия теплого общения была полной. Говорила больше она, о чем – помню плохо. Скорее всего, несла какую-то чушь, но звучала она как мелодия. Хорошо, когда можно слушать, не слыша. Не вслушиваться в страхе в каждое слово. Я только от времени задавал вопросы для поддержания беседы, и желал только одного – чтобы этот полет и эта бутылка никогда не закончились.

Когда объявили, что самолет идет на посадку, я был уже, что называется, изрядно пьян. Моя попутчица с сыном исчезли куда-то сразу паспортного контроля, впрочем, они мне были больше не нужны. Я был занят другим. Я стоял посреди одетой в черное и серое угрюмой толпы в зале прилета и терпеливо ждал, когда ко мне подойдут двое одинаковых и, вежливо представившись, поведут к казенной «Волге».

Между тем, время шло, а ко мне никто не подходил. Даже наглые и приставучие таксисты-бомбилы обходили меня стороной. Заросший седой щетиной и дышащий перегаром старик, одетый в разгар зимы в старые джинсы, сандалии и выцветшую футболку не соответствовал сложившемуся в их примитивных мозгах представлению о том, как выглядит платежеспособный клиент.

Простояв так примерно с полчаса, я решил плюнуть на нерадивых чекистов (в конце концов это я им нужен, а не они мне – вот пусть сами и находят) и уехать домой. К тому же мне так сильно хотелось курить, что в горле стоял мягкий бесформенный ком, хорошо знакомый каждому заядлому курильщику, на время лишенному табака.

С удовольствием чувствуя на себе удивленные взгляды бомбил, я подошел к стойке заказов такси и уже через пять минут мчался из Домодедова в Москву. По пути до МКАД я выкурил не менее пяти сигарет – чтобы накуриться впрок, если оперативники решат перехватить меня где-нибудь по дороге. Заснеженные ели, росшие по обеим сторонам шоссе, наводили на мысль о хорошо обустроенных и газифицированных мордовских лагерях, на которые я малодушно решил променять вольную, но голодную жизнь в египетских трущобах.

Но по дороге меня не перехватили. Возможно, засада ожидает в квартире, больше негде. А если все-таки нет? Я попросил таксиста остановить у торгового центра. Мне нужно было обменять доллары и купить что-нибудь поесть – на тот случай, если тюремная пайка по какой-то причине откладывается.

Когда такси свернуло с Каширского шоссе на проспект Андропова, я закурил новую сигарету. А когда въехали с Нагатинской набережной на Кленовый бульвар – еще одну. Через несколько минут я открою дверь в свою квартиру. Как хорошо, что ключ я всегда ношу с собой в пистоне джинсов. И как хорошо, что ключ маленький и плоский, потому что замок у меня всего один и притом допотопный, ногтем можно открыть.

Расплатившись с водителем и прихватив сумку с едой я поднялся на четвертый этаж. В подъезде пахло чистотой и ухоженными кошками, питомицами наших старух, многие из которых были моими ровесницами.

Подойдя к своей двери, я на секунду замешкался. Потом достал из пистона ключ, вставил в замок, повернул и вошел в квартиру. Привычным движением включил свет в крохотной прихожей и прошел в комнату. Под ногами привычно скрипнул паркет, и я так же привычно подумал мысль, которую думаю вот уже сколько лет подряд, каждый раз входя в комнату: и какой идиот придумал класть буковый паркет в хрущевках?

В квартире никого не было. Я живу в тихом дворе, и было слышно, как где-то капает вода. У меня не было ручек на кранах (пластмассовая дешевка, установленная во время бесплатного муниципального ремонта давно пришла в негодность и была выброшена, а покупать новые мне было как-то ни к чему), их мне заменял единственный железный вентиль, который я так и носил с собой из кухни в ванную и обратно.

Почему-то мысль об этом вентиле вызвала у меня прилив такой нежности, что я пожалел, что не купил ничего выпить. Все-таки вернулся домой. Но выходить из дому не хотелось. Я переоделся в старые спортивные шаровары с пузырями на коленях и еще более древний старый мягкий свитер, купленный у метро в самом начале перестройки. Потом долго пил на кухне крепкий сладкий чай с ароматными толстыми баранками, курил и смотрел в черное окно, за которым моталась на ветру знакомая, давно облетевшая береза.

10

Утро было тихим, темным, безнадежным. Ощущение чего-то хронического давал серый, цвета грязного снега свет, вползавший в комнату через окно. Лежа под старым теплым одеялом на своем продавленном диване, я думал, что неприлично быстро успел привыкнуть к солнечному блеску по утрам и запаху моря и что теперь придется заново привыкать к прежней жизни.

Хотя стоп. Прежней жизни уже не будет, уже хотя бы потому, что я снова безработный. Плюнуть на все и жить на пенсию? В принципе, это, конечно, вариант. За время работы в паскудной аркашиной конторе я отложил почти 12 тысяч долларов. На мою пенсию и эти деньги (если не шиковать, конечно) можно вполне достойно прожить года два. Или даже три. Ну хорошо, четыре. А потом? Считать копейки? Только не это. Я ведь здоров как бык и могу работать – вот в этом направлении я и решил думать. Если, как я слышал, мысль и вправду материальна, то в конце концов что-нибудь возьмет да и материализуется.

Крайне неприятной была другая мысль – об унижении, связанном с поисками работы в моем возрасте, но тут уж ничего не поделаешь, придется потерпеть. Еще я подумал было о том, что имеет смысл позвонить моему бывшему начальнику господину Бунину. Вряд ли, конечно, мне теперь там хоть что-то обломится, но чем черт не шутит. А о своих разговорах с Инной я буду молчать как рыба – тем более что этот пожар, при котором она погибла, казался мне подозрительным. Наверное, поняли, что ничего от нее не добьются и решили убрать. Узнай они о наших с ней планах, ни за что не поверят, что я ничего не знаю и станут трясти как грушу. Нет, только молчать! И никому не звонить. По крайней мере, какое-то время.

А этот подонок Никита? Что это он там плел насчет аркашиного сговора со «старой шкурой», то есть Инной? Насчет того, что они вдвоем меня использовали? А что, может и вдвоем. Так сказать, групповое использование. Как сказал русский иностранец Сергей, свою миссию я, сам того не зная, выполнил, значит, меня поимели. А сколько человек одновременно, в этой ситуации не принципиально. К тому же я не могу быть уверенным и в том, что Бунин не в сговоре с Никитой – если так, то мне лучше вообще забиться в щель и не высовываться.

С другой стороны, если я не позвоню Аркаше, он точно подумает, что я что-то скрываю. Поэтому позвонить, конечно, надо, но попозже. Между прочим у меня остается законная неделя отпуска, и я имею полное право хранить телефонное молчание.

Я решил отдохнуть денек-другой и приниматься за поиски работы. Хоть курьером, хоть объявления раздавать у метро – лишь бы ощущать себя самостоятельным и самодостаточным человеком. У меня теперь есть компьютер, а значит можно попробовать заняться редактированием и написанием текстов. Ничего, как-нибудь проживу. А через недельку можно и Аркаше позвонить. Чтобы услышать, что я, к сожалению, уволен по сокращению или по чему-то там еще. Ну и черт с ними со всеми. Хватит с меня землетрясений.

Получилось, однако, не совсем так. Бунин позвонил сам, и не через недельку, а в первый же после моего приезда вечер. Это было так неожиданно, что я не смог скрыть растерянности. Аркаша, естественно, заметил, что я говорю словно через силу, но прореагировал на это совершенно неожиданным для меня образом.

– Старик, я все понимаю, – скороговоркой, словно боясь, что я повешу трубку гундосил он, – получается, что я тебя подставил, и ты имеешь полное право меня послать, но, ей-богу я не хотел тебя подставлять, у меня и в мыслях не было, что так выйдет, это все эта тварь со своими дружками, я тебе все расскажу и ты поймешь. Только и ты мне расскажи, что там произошло и что эта паскуда тебе наговорила…

– А эти тварь с паскудой – одно лицо? – произнес я наконец. Аркаша чувствует себя передо мной виноватым, и это мне понравилось. Непонятно только, в чем же именно он провинился, но это я непременно узнаю. – Да ладно тебе извиняться, лучше давай увидимся, махнем по рюмочке…

– Да-да, конечно, по рюмочке, по рюмочке! – радостно подхватил Аркаша. – Да хоть… нет, сегодня уже поздно, а вот завтра – давай прямо с обеда и начнем!

На том и порешили. Встречу назначили в том же кавказском ресторане, где Аркаша не так давно сватал меня на работу.

Я пришел точно в назначенное время, но мой начальник уже сидел за пустым столом, потягивая пиво из высокого бокала. Мы не виделись меньше месяца, но он очень изменился. Вроде бы тот же самый Аркаша, а вроде бы и не он. От его обычной самоуверенной и несколько нагловатой манеры держаться не осталось и следа – напротив меня сидел немолодой, крепко пьющий мужчина с затравленными глазами.

При моем появлении он встал. Я протянул ему руку, но он полез обниматься. Для меня это было совершенно неожиданно. Я стоял, как пень, а он неловко обжимал меня со всех сторон. Думаю, со стороны это выглядело довольно неприглядно: один старый педераст желает вернуть расположение другого, утраченное во время недавней ссоры на почве ревности.

Так же неловко усевшись за стол, мы сделали заказ. Потом Аркаша деревянным голосом пересказал совершенно неинтересные мне новости из жизни страны и ее политической элиты(«представляешь, пока тебя не было…») и слухи о назначении одного вора на место другого, назначенного, в свою очередь, на место третьего.

Пока готовились шашлыки, мы пили рюмку за рюмкой под водянистые, отдающие легкой гнильцой тепличные помидоры и что-то мычали о мерзкой погоде, влиянии климата на национальный характер и о чем-то в этом же роде. Но когда носатая, с фигурой борца официантка принесла дымящееся мясо и второй графин с водкой, я решил направить разговор в конструктивное русло.

– Ну, а у вас-то что стряслось? В санатории, или как его там?

– Так ведь ты, наверное, знаешь, – осторожно ответил Аркаша. – Пожар. И концы в воду.

– Вот так вот просто? – искренне удивился я. – Там же охрана была как на секретном командном пункте!

Тут Аркаша в первый раз посмотрел мне в лицо своими бледно-голубыми в красных прожилках глазами и еще осторожнее произнес:

– Так ты что же, до сих пор ничего не понял? Не было там никакой охраны. Одна видимость, имитация. Никто эту стерву не охранял, а этот финт с охраной и всем прочим она сама же и придумала. И сделала нас всех как последних идиотов. И тебя, Алик, и меня. Всех!

Теперь уже я уставился на Аркашу. Что это он несет? Как Инна могла всех «сделать», раз она погибла? И какой в этом всем был смысл?

В тот день мы просидели в ресторане до самого закрытия. И остались совершенно трезвыми, хотя выпили бессчетное количество графинов водки, которые борец-официантка носила как заведенная.

– Короче, дело было так, – начал рассказывать Аркаша. – После нашей с тобой мебельной газеты устроился я работать в охранную фирму. По знакомству, как ты понимаешь. Шеф по бумагам платил мне десять тысяч долларов, пять я откатывал ему обратно – в общем, все как обычно. Работа была непыльная, и все шло замечательно, но тут на нашу голову свалилась эта стерва Летрих.

– Как свалилась? Да очень просто! Среди наших объектов числится и известный тебе пансионат в Подмосковье. При Союзе это был обычный дом отдыха не то для партийных, не то профсоюзных шишек, а потом его выкупила частная фирма и устроила там что-то вроде коммерческого дома престарелых. Там жили (говорю в прошедшем времени, потому что после пожара всех клиентов эвакуировали) родственники тех, кого принято называть средним классом. Плата была, конечно, немаленькой, но не астрономической. Олигархи туда своих стариков не свозили, а значит и нужды в усиленной охране не было. Обычно смена состояла из шести человек. Двое на проходной, один на территории и еще трое в самом здании. Ну и видеокамеры, конечно. Вполне достаточно, чтобы шугать деревенских алкашей. В первое время они еще пытались ошиваться у забора, а сейчас уже даже не подходят – бесполезно.

– Номера у нас, – продолжал Аркаша, – были стандартные одноместные и двухместные – есть такие клиенты, которые желают непременно жить вдвоем – номера, а были еще и VIP-апартаменты. Правда, насколько мне известно, до этой стервы в них никто не жил – дороговато для среднего класса. Но и она сначала жила в обычном номере, правда, недолго. Пока меня, идиота, не окрутила.

– Я ее сначала и не замечал даже, ну, может, встречал пару раз в баре – она раньше там кофе пила, пока не высвистала себе компанию в твоем лице. Но обо всем по порядку…

Рассказывая, мой бывший (или все-таки не бывший?) шеф не забывал жадно выпивать и закусывать, время от времени бросая на меня быстрые взгляды.

– Так вот в этом баре долбанном все и началось. Я мимо проходил, а она меня из-за своего столика окликнула. Простите, говорит, я на вас давно внимание обратила, позвольте отнять у вас несколько минут. Ну я и позволил. Помню уставилась мне прямо в глаза и давай петь. У вас, говорит, властное выражение лица – сразу видно, что вы привыкли, чтобы вам подчинялись. Вы, наверное, владелец этого заведения? Нет, говорю, что вы! Просто старший смены охранников. А самому-то приятно, сам понимаешь! А она продолжает: значит, раньше командовать доводилось, и лицо у вас такое загорелое – вы не капитаном были?

Капитаном! Принять алкогольный печеночный загар Аркаши за настоящий морской мог только ребенок, и я очень хорошо представил, с каким лицом Инна все это говорила.

– Нет, отвечаю, – серьезно продолжал Бунин, – не капитаном, но военным был. Вот видите, говорит, угадала! Ничего, если я к вам с просьбой обращусь? Вы уж простите, говорит, но ваши подчиненные не производят впечатление интеллектуалов, а мне хотелось бы попросить купить в Москве несколько книг. Я неважно себя чувствую в последнее время и не могу выбраться в город, а почитать что-то новое хочется. Не в интернете же читать – что это за удовольствие, когда не можешь подержать в руках книгу!

– Что, Алик, удивлен? – Аркаша усмехнулся, увидев как вытянулось мое лицо. – Значит, хорошо мы все сыграли. Натурально. Еще бы – при таком-то авторе сценария и режиссере! Так что, как видишь, никто эту стерву здесь силой не держал и охранять даже не думал. Нет, но как она всех развела! Что-то я сбивчиво рассказываю, просто зло берет, что так глупо прокололся. Все жадность проклятая.

– Ты хочешь сказать, что никто ее не охранял? – спросил я.

– Ну конечно! У нас в пансионате был свободный выход для всех, кроме слабоумных. Хочешь такси вызывай, хочешь нашу машину – и дуй на все четыре стороны. Просто мы всегда ставили в известность опекунов: мол, ваша маменька отбыли на машине с таким-то номером в Москву или еще куда, обещав вернуться к такому-то времени. Ну и по возвращении сообщали, естественно. И компьютеры стояли в каждой комнате, к интернету подключенные. Хочешь новости смотри, хочешь книги читай, хочешь – знакомься и переписывайся. Это я к тому, что никакой изоляции от внешнего мира не было. Ты же, наверное, у этой своей в спальне не был ни разу? Да не смотри ты так, я не то имею в виду, я же знаю, что она не баба, а рептилия, причем хорошо в возрасте.

– Короче, в спальне у нее тоже компьютер был, небольшой такой, но очень навороченный ноутбук. Она общалась с кем хотела, а перед тобой комедию ломала. И я вместе с ней. Прости меня, Алик, если сможешь. Ну хотя бы позволь рассказать до конца, чтобы между нами никаких непоняток не осталось.

– Слушаю тебя внимательно, – сказал я и, откинувшись в удобном стуле, приготовился слушать дальше.

– Купил я ей тогда книги. Спросил у продавщицы в магазине, что лучше купить пожилой, но очень современной женщине, она мне и посоветовала. Как сейчас помню – новый роман какого-то нашего писателя и книгу японца Мураками. Ни того, ни другого я, правда, не читал, но слышал по телевизору, что этот японец сейчас в моде. Привез я ей эти книги, а она только что целоваться не полезла, так была довольна. Ну и пригласила к себе пропустить стаканчик в знак благодарности.

– Пьет она как лошадь и не пьянеет, но это ты и сам знаешь. Короче говоря, как-то так получилось, что каждое свое дежурство я стал к ней захаживать. И не без удовольствия, должен признаться. Сам знаешь, какой она собеседник, обаятельна не по годам, ну и выпить опять же. С нашими спортсменами и поговорить-то не о чем, а тут и потрепаться, и расслабиться – словом, полный комплект. Жила она в номере одна, так что квасили мы часто и подолгу, чуть ли не до утра.

– И вот, однажды ночью она вдруг и выдает мне историю про папу-ученого, зверски отравленного сталинским режимом и про оставшиеся после него тетради со сверхсекретными разработками. Тебе она рассказывала то же самое, изменив только конец истории. Сейчас я тебе коротко перескажу версию, придуманную, как я потом уже понял, специально для меня.

– Оставшись не у дел, она якобы связалась со своей подругой, давно уехавшей в Штаты и предложила свои услуги. Точнее, сделку. Американка находит заинтересованную фирму, а Летрих по памяти восстанавливает содержание тетрадей и переправляет информацию за океан. Причем пересылать ее она бралась в виде серии лекций по геофизике и геологии региона, на первый взгляд вполне невинных. И ведь не придерешься! Ничего такого, за что ее можно было бы притянуть за разглашение государственной тайны. Ведь Советского Союза, куда входила эта самая территория, больше нет! А с другой стороны – действительно ценные сведения о регионе, не зря ведь сразу несколько стран объявили его зоной своих жизненных интересов.

– При этом американской подруге был сделан прозрачный намек на то, что павший жертвой сталинизма папа занимался не только чистой геологией. Но вот беда: вся информация, касающаяся сейсмического оружия, содержалась в самом конце записей. Другими словами, тетради ученого последовательно (именно последовательно – и это очень важно) подводят к выводам, которые представляют особый интерес для военных, да и не только для них, как ты понимаешь.

– И вот что интересно: прийти к этим выводам, в принципе, можно и не читая последних страниц дневника, но только на основе содержания всех записей в комплексе, поскольку в них содержатся результаты многолетних исследований, или, как выражалась эта стерва, «богатейший фактологический материал».

– Таким образом, она подсаживала американцев на что-то вроде информационной иглы и какое-то время могла быть уверена в собственной незаменимости. Мало того, что самое интересное, то есть землетрясения, она оставила на потом, она даже засекреченные сведения о полезных ископаемых выдавала буквально по крупицам.

– Что просила взамен? Контракт с любым из исследовательских институтов в США, согласно которому на ее счет в России переводилось бы жалованье. Тридцать тысяч долларов в месяц. Не делай такие глаза, Алик, американские ученые примерно столько и зарабатывают. Деньги, на самом деле, не огромные, правда, по условиям контракта, за месяц до его завершения ей полагалось единовременное вознаграждение в размере 300 тысяч долларов.

– И все. Согласись, что деньги, если учесть, что речь идет ни много ни мало о сейсмическом оружии, более чем скромные. Но их вполне хватало на жизнь в нашем пансионате – сначала в обычном номере, а потом и в люксе. Большая часть оставалась на ее банковском счету – тратить-то ей было особо не на что. Здесь она жила на всем готовом, платила разве что за такси в город да за виски с сигаретами. Но это, как ты понимаешь, для нее сущие копейки.

– Как она отправляла в Америку свои так называемые лекции? А через интернет. Раз в месяц в Штаты уходил материал заранее обговоренного объема, касающийся какой-то одной части региона. Геологическое строение, характер почв, вода, полезные ископаемые, особо опасные в сейсмическом отношении участки Да, забыл сказать: покупатель на ее информацию нашелся довольно скоро. Первые две «лекции» она отправила для ознакомления, а потом с ней заключили контракт, подписывать который она ездила куда-то в Европу.

– Сразу после этого она продала квартиру и переехала в пансионат, на все готовое. Здесь, то есть уже там, она прожила тринадцать месяцев, а не три года, как врала тебе. А познакомились мы с ней примерно через месяц после ее приезда. Я так понял, что сначала она присматривалась к окружающим и очень скоро поняла, что я именно тот, кто ей нужен. Не дурак, люблю деньги, ну и это, в смысле дурных привычек тоже все на месте. В общем, находка, а не человек.

– Но то предложение, от которого я не смог отказаться, она мне сделала не в тот вечер, а недели через две. Она все рассчитала точно. За эти две недели не было ни дня – да что дня – часа! – чтобы я не думал о том, как ей повезло. Но это была не зависть, пойми правильно. Наверное, правильнее назвать это жадностью, не знаю, только думал я о ее американском контракте постоянно. Так выгодно продать то, что досталось ей абсолютно даром! Мне бы такую возможность – плюнул бы на все, построил новый дом вместо своей развалюхи и жил в свое удовольствие на даче. И детям бы помог опять же. А ей зачем такие деньги? Сама мне рассказывала, что замужем никогда не была, детей не имеет, родственников – никого. Ей и десятой части было бы за глаза!

– Так что когда мы в очередной раз выпивали в ее номере, она взяла меня, что называется, голыми руками, когда спросила, устраивает ли меня мое нынешнее положение пусть и старшего, но обычного охранника, которого выставят на улицу в ту же самую минуту, когда сменится руководство фирмы. К тому же и пенсия не за горами, хочешь – не хочешь, а придется урезать потребности. Да ты и сам знаешь, как эта гадина умеет испортить настроение – с тобой ведь она тоже беседовала на тему твоего светлого будущего?

– В общем, то, что она мне предложила, на языке уличной швали называется словом «кидалово». Идея состояла в том, чтобы продать ту же информацию кому-нибудь другому. Она даже знала, кому. Одному из ближневосточных нефтяных режимов – на выбор. Есть страны, живущие исключительно за счет нефти и будущее которых зависит тоже только от нее. Ну или от газа – неважно. Главное – это то, что, воздействуя на какие-то точки в одной части планеты, можно вызывать катастрофические землетрясения в другой.

– Ну и что, спросишь ты, зачем это нефтяным шейхам? То же самое спросил тогда и я. И знаешь, что ответила мне эта кошмарная баба? Что Ближний Восток, Центральная Азия и Кавказ находятся в одном геологическом районе или что-то вроде этого. Вообразите, говорит, дорогой Аркадий, что у ближневосточной нефти появляется конкурент. Скажем, нефть каспийская, к которой сейчас только-только начинают подбираться. Я, говорит, геолог и довольно основательно изучила вопрос и пришла к выводу: запасы нефти на Каспии огромны. В прессе постоянно даются противоположные оценки, но выбросы взаимоисключающей информации – это тоже часть большой игры.

– Так вот, говорит, вообразите: на рынке появляется нефть, очень много нефти, причем более дешевой и не менее качественной чем в странах Персидского залива. Ясно же, что тогда экономике этих государств, и, как следствие, им самим приходит конец. Тамошние правительства это прекрасно понимают и пойдут на все, чтобы предотвратить подобный сценарий.

– И тут такая возможность: небольшой взрыв в глухом ущелье, затерянном где-то в горах в далекой и нищей стране – и через несколько дней стихия разрушает добывающую и транспортную инфраструктуру в районе нежелательных месторождений. Например, в регионе Каспийского моря. Намного дешевле и, главное, эффективнее, чем годами финансировать боевиков, бегающих по Кавказским горам.

– Ни хрена себе! – прервал я аркашин рассказ, который слушал как завороженный. – Такое землетрясение, да еще на Каспии? Это же катастрофа мирового масштаба!

– Так и я о чем! – Аркаша от возбуждения даже прикурил сигарету со стороны фильтра и закашлялся, вдохнув едкий вонючий дым. – Я же служил в тех местах, и прямо вижу эту картину. Разрушенные города, горящие трубопроводы и нефтяные платформы и само море, превратившееся в ядовитую лужу. И ничего живого вокруг. Прибавь к этому миллионы беженцев и военные конфликты, которых вряд ли удастся избежать, если учесть, что Каспийское море считают своим пять государств, которые…

– Ну да, ну да… – опять перебил я. – Взрываешь бомбу в одном ущелье – получаешь землетрясение на Каспии… Взрываешь в другом, соседнем – трясет где-нибудь на Ближнем Востоке…

– Вот именно, – ответил Аркаша. – Не в соседнем ущелье, может быть, но где-то в тех же местах. А где точно, знает только эта проклятая баба. Или говорит, что знает. Когда она мне все это спокойно так изложила, я даже испугался, не скрою. За такие знания запросто могут убить, в таких делах человеческая жизнь – ничто. Да не одна – тысячи жизней. Только жадность все равно оказалась сильнее.

– И сколько же она тебе предложила? – не без ехидства спросил я. – Наверное, миллиона два, не меньше?

– Да, точно, откуда знаешь? – Аркаша сначала слегка оторопел, а потом рассмеялся. – А, ну да! И тебе столько же, правильно? Может, ставка у нее такая, каждому дураку по два лимона предлагать, ха-ха-ха! Прости, не хотел тебя обидеть, но мы ведь с тобой на самом деле в дураках. Да, она хотела получить с шейхов десять миллионов, два из которых обещала мне. Дело в том, что срок контракта с американцами у нее вот-вот закончится. Все, что знала, она им практически уже слила. Вот она и придумала продублировать работу для кого-нибудь другого. Она все рассчитала правильно. Новый клиент вряд ли узнает, что получает дубль, потому что старый будет держать такую информацию в строгой тайне.

– А что, неплохо! – сказал я. Черт его знает отчего, но мне вдруг стало очень весело. Ай да Инна! – Вот только не могу понять, где нефтяные шейхи и где ты? Я-то свои два лимона должен был получить за работу курьером, а что она хотела от тебя?

– Как-то за рюмкой, – серьезно ответил Аркаша, – я ей рассказал, что был военным, окончил училище и что со мной учились курсанты из нескольких тогда дружественных нам стран. Многие из этих ребят, в отличие от меня, давно генералы и сидят на хороших местах. Еще сказал, что с некоторыми переписываюсь до сих пор. В общем, она хотела, чтобы я предложил информацию кому-нибудь из них. Когда я ответил, что мои знакомые совсем не из «нефтяных» стран, она сказала, что это ничего, главное, что из нужного региона. Еще она сказала, что там они быстро смекнут, что к чему и, скорее всего, просто перепродадут информацию кому надо. Что ни говори, но голова у этой курвы лучше любого компьютера.

– Чтобы вот так вот взял и предложил? Прямо в письме? – спросил я. Чем веселее становилось мне, тем серьезнее говорил Бунин.

– Зачем же в письме? Сам слетал для такого дела. В письме я только сообщил, что собираюсь в отпуск и хотелось бы увидеться. А предложил уже на месте, в гостях у бывшего однокашника. Тот выслушал внимательно, потом подумал и ответил, что подобными вещами не интересуется, но может познакомить с одним своим приятелем, который имеет отношение к науке. Он так и сказал – «науке». Познакомил он нас уже на следующий день. Этот самый «ученый» сказал, что для начала хотел бы ознакомиться с двумя-тремя лекциями Летрих и оценить их содержание. Тогда я передал ему для ознакомления диск, привезенный специально для такого случая. Все остальное, сказал я, тоже будет передано из рук в руки.

– А к чему было усложнять? – продолжал я задавать вопросы. – Зачем из рук в руки, если можно по электронной почте, как в случае с клиентом номер один?

– А затем, Алик, что переписку по электронной почте очень легко контролировать, – ответил Аркаша. – Я не знаю, каковы технические возможности американцев в России, но могу предположить, что они практически безграничны. На Ближнем Востоке, естественно, тоже. Так что человека в такого рода делах машина пока не заменила и, думаю, никогда не заменит. Особенно такого незаменимого человека как ты, уж прости за каламбур.

– Постой-постой… – Моя веселость как-то сразу испарилась, потому что я начал смутно догадываться, хотя пока и сам толком не понимал, о чем именно. – Давай вернемся к шейхам позже, а сейчас скажи, пожалуйста, зачем Инне был нужен курьер, то есть я, если она спокойно отправляла все через Интернет? И даже если заключительную часть так называемых лекций она боялась доверить электронной почте, то как же она их отправила? Не со мной – это точно. Но тогда какой же я курьер, если ничего не повез с собой?

Я решил рассказать Аркаше все, что со мной произошло. Честный разговор мне не повредит, пусть оценит мою искренность. Чем черт не шутит, вдруг опять поможет с работой. Тем более, что скрывать мне на самом деле нечего, так что моя откровенность не будет мне стоить ровным счетом ничего.

Монолог мой длился не очень долго, примерно пять выкуренных сигарет. Все это время Аркаша ни разу даже не взглянул на меня, задумчиво глядя в окно на мокрые крыши домов через улицу. Когда я закончил, он молча разлил водку, мы также молча чокнулись и выпили. Потом он заговорил, старательно подбирая слова, словно боясь ошибиться или сказать лишнее.

– Понимаешь, Алик, все, что было нужно клиенту номер один, как ты правильно выразился, она действительно отправила через интернет. В своих «лекциях» Летрих использовала заранее обговоренные условности, ну, что-то типа детской игры. Например, мы с тобой заранее довариваемся, что в разговорах друг с другом вилку будем называть диваном, а официантку лошадью. Примитивно, но хрен кто догадается, тем более, что никому из российской конторы, в смысле чекистов, и в голову не могло прийти контролировать ее переписку. Кто она вообще такая? Никогда нигде не светилась, при коммунистах не диссидентствовала, при этих новых власть не ругала. Да и некогда чекистам, они вон только и успевают один за другим рапорта строчить про обезвреженных террористов.

– Так вот, – продолжал Аркаша, – последние два ее письма в Штаты содержали как бы резюме всех предыдущих писем, но уже с полной привязкой к конкретным районам с указанием чуть ли не координат и ориентиров. И свои триста тысяч долларов, я думаю, она благополучно получила. Зачем был нужен ты, спрашиваешь? Исключительно для подставы. Вся эта история с твоим письмом американской знакомой про то как бедную пожилую женщину насильно держат в психушке – блеф, придуманный специально для тебя. Ты ведь не должен был знать, что везешь и для кого. Тебя использовали втемную, Алик. Эта вот… и я. Прости меня, если сможешь. Но я правда не знал, что тебе так достанется, даже предположить не мог. Думал, расскажу тебе потом, может, даже посмеемся вместе. Я ведь даже поделиться с тобой хотел, честное слово!

Сказать по совести, я и не думал обижаться. И дело даже не в том, что я не обольщался насчет Аркаши. Просто я давно не обольщался насчет самого себя, вот в чем дело. И давно понял, что если уж обижаться, то только на себя любимого. Вслух я ничего этого, конечно, не сказал. Надувшись для вида (но лишь слегка, чтобы не отпугнуть и не вызвать нежелание общаться в дальнейшем), я сказал брюзгливым тоном:

– Хорошо хоть не грохнули по вашей милости! А то ведь все к тому и шло, между прочим. Охранника из отеля зарезали – это тоже как-то со всем этим связано? А Никита, эта сволочь? Кто он на самом деле и за что он тебя материл последними словами? Зачем в Египет приезжала та баба из Америки? Ну развели вы меня, ну отправил я, как последний дурак, никому не нужное письмо, а ехать-то зачем? И как вы передали со мной информацию для клиента номер два? Вживили в меня микрочип? А в какое место, если не секрет?

Задавая один за другим все эти вопросы, я умышленно не касался пожара в пансионате и гибели Инны. Об этом заговорил сам Аркаша. Но только в совсем уже неожиданном контексте.

– Какой, к черту, микрочип, Алик! Обычный компьютерный диск, спрятанный в обложке книги. Это делается элементарно, особенно если книга старая и подходящего формата. Ты, кажется, брал с собой на отдых что-то почитать? А книгу, если не ошибаюсь, дала тебе почитать с возвратом наша дорогая Инна? Ты привез книгу обратно? Правильно, сгорела после взрыва. Вот тебе и ответ, правда, лишь на один вопрос. Зачем приезжала американка, не знаю. Но обещаю подумать, самому интересно. Кто зарезал араба, тоже понятия не имею. Может, свои разборки? Хотя… На территории отеля – как-то уж слишком демонстративно. А вдруг это Никита с дружками? Черт возьми, а ведь вполне возможно! Это та еще мразь. Представляю, как он озверел, когда узнал, что наша хитрожопая бабка кинула его как последнего дурака!

– Кинула Никиту? – обалдело спросил я. – Но как? Значит, я не один такой?

– Нас, как минимум, трое, – криво усмехнулся Бунин. – Дорого бы я дал, чтобы ее встретить – удавил бы суку!

– Как же ты ее удавишь, когда она сгорела? А встретить не торопись, еще успеешь. Все там будем…

– Сгорела, говоришь? Черта с два! Я на сто процентов уверен, что это была инсценировка гибели, и что помог все устроить этот козлиный патриот. Ублюдок тупой! В общем, слушай…

Следующая часть рассказа Аркаши сводилась к следующему. После того, как знакомый его ближневосточного однокашника ознакомился с содержимым диска (это было на пятый день после их встречи), он позвонил и предложил пообедать вместе. Запивая кебаб кока-колой, он назвал условия сотрудничества. Поскольку содержимое диска представляет определенный интерес, то некая заинтересованная сторона готова купить всю информация целиком.

Но, конечно, не за десять миллионов долларов. Эта цена представляется заинтересованной стороне чрезмерной, так что, если продавец настаивает на названной им сумме, то ему придется искать другого покупателя – ну и так далее. Сошлись на том, что за все про все Аркаша, то есть Инна, получает 500 тысяч, причем 200 в качестве аванса переводом на указанный продавцом счет. Остальное – после передачи диска с основной информацией и проверки ее подлинности покупателем.

Аркаша, естественно, поломался для вида а потом согласился, как и было обговорено с Инной. Два миллиона, конечно, хорошо, но и сто тысяч на дороге не валяются. И тут представитель заинтересованной стороны выдвинул несколько неожиданное условие. Он потребовал, чтобы до окончания сделки рядом с продавцом постоянно находился их человек, который должен быть в курсе всего происходящего. И которому потом надлежало передать готовую работу.

Никакого курьера, то есть меня, в первоначальной схеме предусмотрено не было. По легенде Инна должна была восстановить по памяти содержание отцовских тетрадей и вместе со своими дополнениями и позднейшими выкладками записать на диск. Подразумевалось, что все это займет не больше года, в течение которого Инна будет спокойно работать, а представитель заказчика (им, как нетрудно догадаться, оказался наш немногословный и улыбчивый водитель Тимур) так же не торопясь наблюдать за ходом процесса. Знакомство Аркаши и Тимура состоялось через несколько дней после возвращения Бунина в Москву. Тимур позвонил и передал привет от общего знакомого, а еще через неделю он уже работал личным водителем заместителя директора охранной фирмы.

Скорее всего, хозяева Тимура прекрасно поняли, что им хотят сбагрить дубликат, потому и предложили всего полмиллиона. Сумма для нефтяного бюджета что слону дробина, а информация может действительно оказаться особой важности. К тому же грех не использовать возможность и не узнать, кто еще получил или хочет получить столь специфические сведения. И если их на самом деле можно использовать для нанесения сокрушительного удара по целому ряду государств, то можно попытаться предпринять какие-то упреждающие действия. Например, уничтожить от греха эту самую информацию. Вместе с ее носителями, пока их еще относительно немного.

Аркаша с его патологической жадностью не понимал опасности своего положения и считал, что все идет замечательно. На счет Инны поступили 200 тысяч долларов, 40 из них она немедленно перевела на счет Бунина, который с утра до вечера потирал руки (я прямо видел, как он это делал!) в ожидании основного транша. Не бог весть что, конечно, однако, как говорится, хорошая прибавка к пенсии.

Но Инна, судя по всему, чувствовала, что не мешает подстраховаться и в один прекрасный вечер, меньше чем через месяц после получения аванса, вдруг заявила, что подозревает, что после завершения сделки покупатель захочет избавиться от носителей опасных секретов. Она так и сказала – «носителей», употребив множественное число и имея в виду себя и Бунина, о чем и сообщила, потягивая виски и доброжелательно улыбаясь.

В связи с этим были высказаны две просьбы. Первая заключалась в том, что она хочет перебраться в крыло для VIP-постояльцев, которое хоть как-то, но охраняется. Это желание было встречено Аркашей с полным пониманием, поскольку Инна платила из своего кармана, а VIP-крыло вечно пустовало.

Вторая просьба сначала показалась Бунину немного странной, но Инна быстро убедила его в том, что выполнить ее необходимо. Она хотела, чтобы он нашел человека, которого можно было бы использовать в двух целях. В качестве мнимого курьера или мнимого переговорщика, это все равно – на случай, если потребуется выиграть время и отвлечь внимание на ложный объект.

Таким образом, выходило, что ложный объект – это я. Мне стало понятно, почему меня взяли на работу с таким странным кругом обязанностей. Отчеты, которые я писал – это все туфта для Тимура. А настоящие мои обязанности заключались в том, чтобы в нужное время и нужном месте сыграть роль банальной приманки.

Признаться, узнать такое было довольно обидно. Причем трудно сказать, на кого я обижался больше. Аркаша, между тем, продолжал рассказывать. Оказывается, никто меня на работу не принимал (это чтобы потом, если что, никто не хватился и чтобы концов не нашли), а так называемую зарплату платили вскладчину Инна с Аркашей.

Предполагалось, что в глазах Тимура я буду выглядеть как доверенное лицо Бунина и Летрих. Так что куда бы и с какой целью я ни поехал, для него и его хозяев это должно стать дополнительной головной болью. Ближе к завершению работы я должен был таинственно уехать, желательно за границу и быть за пределами досягаемости. Это чтобы тимуровы хозяева заподозрили, что уехал я с целью передать информацию в еще одни, очень нежелательные с их точки зрения руки.

– Ни хрена себе – «за пределы досягаемости!», – при этих словах я не выдержал и возмутился уже совершенно искренне. – Да что для них может быть удобнее Египта! Это же что Мытищи для московских бандитов! Это чтобы меня зарезать было удобнее, да? А вам потянуть время и смотаться, так что ли? Ну и суки же вы!

– Так вот я же и прошу у тебя прощения весь вечер, – смиренно сказал Бунин. – Но эта баба куда хуже меня! Нет, ты только послушай, какая тварь…

И Аркаша перешел к рассказу о «клиенте номер три».

11

Собственно говоря, никакого рассказа не было – только наши догадки. Подкрепленные моей уверенностью в том, что уж тут-то Аркаша не врал. Его гнев и возмущение по поводу того, что Инна снюхалась (его выражение) за его спиной с Никитой были неподдельными. Так не сыграешь.

Похожий на ботаника Никита с первого дня работы в охранной фирме вызывал острую неприязнь у всех ее сотрудников без исключения. Скорее всего, его навязал руководству кто-то из высоких покровителей или, как принято говорить в наши дни, «крышующих». Какой-нибудь генерал, желавший пристроить в теплое место сынка, племянника или родственника друзей-знакомых. Другого объяснения, почему новичок занял место управляющего, просто не было. К тому же сотрудники фирмы, состоявшие на 90 процентов из бывших армейских офицеров, терпеть не могли «особистов».

Но и это не все. Было очень похоже на то, что из органов Никиту попросили за связь с какими-то радикальными элементами, которых после развала СССР и крушения светлых идеалов развелось как крыс на богатой помойке. Что интересно, ими были вовсе не отставные генералы и секретари обкомов. Эти – в силу природной хватки – в подавляющем большинстве быстро поняли законы новой жизни и прекрасно в ней устроились, вовремя присосавшись к нужным людям.

Что касается радикализма, то сначала он стал чем-то вроде способа вхождения в политику молодых и жадных до денег и власти. Но уже через десяток лет, когда политическая жизнь как-то сдулась, фактически не начавшись, он превратился в инструмент в руках умных и влиятельных людей. Кто из таких стратегов стоял за Никитой и его единомышленниками, мы с Аркашей, естественно, не знали, да и, если честно, не горели желанием знать. Какая разница, кто?

Черт его знает, как Инна смогла раскусить Никиту и так виртуозно сыграть на его горячечных убеждениях, но факт остается фактом: она это сделала. Скорее всего, как и в случае с Аркашей, она начала с дешевых комплиментов, на которые так падки все мужчины, а уже потом стала плавно давить на больную мозоль, которую правильнее было бы назвать опухолью в мозгу. Как же! Кругом предатели и масоны. И ведь мало того, что распродают Россию по баррелю и кубометру – так ведь даже и мозги заставляют утекать во враждебном направлении. Стоят носатые масоны с мотыгами в руках и долбят без устали родную почву, роя канавы вроде ирригационных, по которым несознательные мозги самотеком валят на Запад.

В тех же редких случаях, когда талантливый мозг настроен патриотично и не желает утекать, враг использует все средства вплоть до применения грубой силы. В точности как в случае с Инной, которую, пользуясь ее беспомощностью и одиночеством, вынуждают сотрудничать с врагами Родины. Каким образом? Вариантов сколько угодно. Можно тем или иным способом отобрать квартиру, чтобы потом поселить в пансионат с перспективой оказаться на улице в случае несогласия сотрудничать. Можно оплачивать дорогостоящую медицинскую помощь с перспективой лишиться ее в любой момент … ну и так далее и тому подобное.

Никита, естественно, спросил, к какого рода сотрудничеству склонили враги беспомощную женщину, и в ответ Инна, конечно же, выдала историю про отца-ученого и про направленные землетрясения. Вероятнее всего, она сказала, что работает на американскую компанию, российскими агентами которой являются генеральный директор охранной фирмы и его заместитель, сильно пьющий, аморальный и падкий на деньги Аркадий Валерианович Бунин.

Думаю, услышав такое, Никита страшно возбудился. А уж предложение Инны вместе обмануть буржуев и отдать оружие колоссальной разрушительной силы в хорошие, добрые, а главное мудрые руки должно было привести его просто в предэкстатическое состояние. На этой ноте предварительный разговор, скорее всего, закончился. Я прямо видел, как Никита (который должен был доложить о потрясающей находке старшим товарищам) спокойным тоном сказал что подумает на досуге, чем можно помочь милейшей Инне Игоревне. Ну а Инна, наоборот, изображая сильное волнение, наверняка откинулась на спинку дивана, предварительно налив себе полный стакан Ballantines со льдом.

А вскоре после разговора с Никитой Инна, так же под виски и с таким же притворным волнением заявила Аркаше, что ею заинтересовались российские спецслужбы в лице управляющего пансионатом, то есть Никиты Сергеевича.

– Представляешь, Алик, как я охренел? – спросил Аркаша, глядя на меня глазами, в которых становилось все меньше голубой радужной оболочки и все больше красных прожилок. – Я же знал, что он из конторы и поэтому сразу ей поверил. Ну все, думаю, накрылся наш бизнес. Думал, заработаю чуть-чуть к пенсии, и вот на тебе. Но на всякий случай спросил: может, ей все-таки показалось?

– Нет, говорит, не показалось. Потому что на днях Никита заходил под каким-то предлогом и вроде бы все пытался зайти со спины и заглянуть в монитор. А вчера, говорит, когда с прогулки пришла, видела как он быстро выходила из ее номера, хотя делать ему там по служебным обязанностям совершенно нечего.

– Ну я, понятно, задергался, – продолжал Бунин, – что, спрашиваю, делать будем? Может, говорю, притормозим, затаимся на какое-то время? Ни в коем случае, отвечает, потому что если уж они возьмутся, то будут копать глубоко, а нас это не устраивает. Предлагаю, говорит, сделать ход конем или, точнее, курьером.

Аркаша рассказал, что, по мнению Летрих, это был, собственно, интерес пока что не ФСБ, а одного отдельно взятого осведомителя. Который заподозрил что-то необычное и пытается сунуть нос поглубже, все разнюхать и доложить хозяевам. Но это опасно, потому что, если не принять меры предосторожности, можно действительно погубить все дело.

Инна предложила пустить Никиту по ложному следу. Вот именно для такого случая, сказала она, им и пригодится «не пришей кобыле хвост» или господин Кошкин, которого так не хотел брать на работу уважаемый Аркадий Валерианович.

На это Аркаша ответил, что возражал не против моей кандидатуры (наоборот – это ведь он рекомендовал меня как исключительно порядочного человека), но против даже поверхностного посвящения в их планы других людей. «А главное, против того, чтобы платить кому-то жалованье из своего кармана», – подумал я, но вслух этого, конечно, не сказал.

В общем, было решено отправить меня за границу в качестве курьера. Диск придумали спрятать в обложке толстой книги, которую мне так любезно предложила взять почитать Инна. Я не большой поклонник Набокова, но Инна так значительно произнесла, что он ее любимый писатель, что не взять с собой эту тяжесть я просто постеснялся. Теперь, если всем происходящим действительно интересуется ФСБ, то меня должны выпотрошить уже на пограничном контроле в аэропорту.

Это была версия для Аркаши. Легенда для Никиты звучала, думаю, несколько иначе.

Мучители несчастной женщины посылают за границу курьера со сверхсекретной информацией и неким сообщением, которое он должен будет передать на словах представителю мирового правительства, роль которого, как я теперь понимаю, отводилась Анне. И, если перехватить курьера, то можно оставить мировое зло с носом.

В принципе, подумал я, дружки Никиты вполне могли захватить меня и в России, но, скорее всего, не захотели поднимать шум и привлекать к себе внимание.

Слушая Аркашу и время от времени опрокидывая стопку, я от души восхищался Инной. Так все рассчитать! Наворотить столько интриг, соорудить целый небоскреб лжи, словно мощной арматурой скрепленный системой взаимосвязанных и безупречно убедительных обманов – никогда бы не поверил, что женский мозг, который я всегда считал одномерным, способен на такое.

Приходилось, однако, верить. Она обманула всех! Мне объяснила (а я с готовностью поверил!), что не желает, чтобы сверхмощное оружие оказалось в грязных руках и потому решила передать его более достойным людям и, что немаловажно, передать за хорошие деньги. Таким образом, добро восторжествует над злом, а мы с ней неплохо заработаем. А что может быть прекраснее, когда достижение благородной цели еще и хорошо оплачивается?

Аркашу она с такой же легкостью убедила в том, что можно без особого труда и всяких последствий забить на американцев и продать дубль лекций по геофизике какой-нибудь нефтяной стране и поиметь с этого кусочек хлеба на старость. Убежден, что с не меньшей легкостью Инна уговорила Аркашу продать также и меня, когда сначала предложила взять якобы на работу человека-куклу, а потом пустить по его следу Никиту с его тупыми ублюдками.

Но все равно Никиту она обдурила намного красивее, с особым, так сказать, блеском. Мы-то с Аркашей что! Два старых, потасканных, крепко поддающих советских мужика – таких, если убедительно пообещать денег, можно взять на голый крючок. Но Никита – это другое, он носитель, хоть и шизофренической, но все-таки идеи. И сыграть на этом – поистине высший пилотаж.

И я еще не уверен, что она не кинула тем или иным способом свою американскую подругу. Впрочем, Анна не выглядела растерянной или огорченной, но это ровным счетом ни о чем не говорит. Судя по всему, эта женщина мастерски владеет собой.

При мысли о моей курортной знакомой мне стало грустно. Я подумал, что теперь-то уж точно больше никогда не доведется сидеть за столиком в баре на берегу моря с женщиной, неважно даже, с какой. Ничего особенного в Анне не было, разве что голос. А так – обычная стерва, каких много.

Вот Инна – другое дело. Но и с ней мы теперь вряд ли увидимся, даже если она и не погибла. Жаль. Я не держал на нее обиды, ведь обижаться в этой жизни можно только на себя. Мне было с ней хорошо, и черт бы с ним, что она меня использовала, выражаясь протокольным языком, в особо циничной форме. Пусть бы и дальше использовала, сколько хочет, я не против, лишь бы все оставалось по-прежнему.

Нет, теперь, конечно, вряд ли. Дело даже не в том, что Инна обманула нескольких дураков, это сколько угодно. Куда хуже, что она решила поиграть с серьезными структурами, за которыми могут стоять государственные интересы. И этот пожар в пансионате явно неспроста… Кстати, что это там Аркаша еще говорил об инсценировке гибели?

– Знаешь, Алик, я словно задницей чувствовал, что произойдет нечто похожее, и она технично исчезнет. Поэтому я кое-что предпринял! – Аркаша взял зубочистку и начал увлеченно ковырять в зубах. Ненавижу, когда за столом ковыряют в зубах. А этот еще и время от времени доставал зубочистку и внимательно ее осматривал. Меня передернуло от отвращения.

– Что предпринял? – поспешно спросил я в надежде отвлечь Аркашу от его занятия.

– Сделал копии со всего материала, который Летрих готовила для передачи Тимуру. На всякий случай, мало ли. Может, еще кому-нибудь пристрою. Имею полное право, ведь она меня кинула как пацана! Как? Да очень просто! Материал я через пару дней после твоего отъезда отдал Тимуру, и нам оставалось подождать дней десять пока заказчик оценит информацию и переведет деньги на счет Летрих. Было бы, конечно, лучше, если бы на мой, но тут ничего не поделаешь. Аванс переводили на ее счет – таково было ее обязательное условие.

Аркаша в последний раз осмотрел вконец испоганенную зубочистку, потом сломал ее пополам и бросил в пепельницу.

– А кто такой Тимур? – спросил я.

– А черт его разберет, – пожал плечами Аркаша, – их человек, больше ничего не знаю. Что-то вроде доверенного лица. Я даже документов его ни разу не видел. Когда я передавал записанный диск, он спросил, не звонишь ли ты с курорта и как тебе отдыхается. Дал, значит, понять, что, мол, не дурак и все знает. А где-то через неделю случился этот проклятый пожар.

Бунин рассказал, что звонок охранника разбудил его в пять утра. На объект он примчался в начале седьмого, когда пламя бушевало уже в полную силу. Огонь вспыхнул в левом крыле, где был номер Инны и очень быстро охватил все здание. Персонал сработал оперативно, поэтому никто из постояльцев правого крыла не пострадал – всех успели организованно вывести в парк и до прибытия помощи разместить в доме охраны.

Старший по смене доложил Аркаше, что очень помогли какие-то случайно проезжавшие мимо люди, и если бы не они, то жертв наверняка было бы больше. Они вроде бы возвращались из гостей с какой-то дачи, но, к счастью, заблудились, оказавшись у ворот как раз в тот момент, когда начался пожар. Несмотря на то, что мужики были хорошо поддатые, они сразу бросились на помощь и вели себя на удивление толково. Когда стало ясно, что спасены все, кого можно было спасти, они уехали, оставив пару визиток с номерами телефонов.

Сколько их было? Несколько человек, а точно никто не помнит. Вроде бы на двух джипах. Нет, номеров не разглядели, не до того было. Аркаша кинулся было звонить по оставленным номерам, но ему отвечали явно не те люди: один раз пожилая женщина спросонья, а другой – записанный на автоответчик голос агента по сдаче в аренду загородной недвижимости. Визитки оказались липовыми.

Приехавшие следом за Аркашей пожарные довольно быстро потушили то, что еще догорало и уехали. Они же и обнаружили в левом крыле обгоревшие до неузнаваемости останки, которые, согласно заключению, врачей принадлежали двум женщинам и мужчине. А поскольку все женщины из числа постояльцев и обслуги кроме Инны Летрих и охранницы Веры были в наличии, было единогласно решено, что останки принадлежат именно им. Никита, приехавший на пожар позже всех, быстро накатал докладную записку на имя директора фирмы, он же к великому Аркашиному облегчению взялся уладить все дела с милицией.

А еще через пару-тройку дней Никита отпросился у шефа в отпуск и улетел на море – приходить в себя после пережитого стресса. По крайней мере, так он сказал на работе, и Аркаша этому поверил, но теперь, после моего рассказа, у него в голове сложилась иная картина, и ему остается только лишний раз подивиться изобретательности Инны и идиотизму Никиты.

По его убеждению, пожар с инсценировкой гибели двух женщин был устроен специально для того, чтобы похитить Инну. Цель – заставить ее работать на одну из международных преступных организаций, членом которой, судя по всему, являлся Никита.

– Ну, теперь-то козлу точно хана, – сказал Аркаша, мстительно улыбаясь. – То, в чем он замешан, называется терроризмом, а за это его там арабы закатают по полной программе. Даже если и передадут России, то и здесь сидеть ему не пересидеть. Если крутые родственники не отмажут, конечно… Но ты мне, Алик, вот что скажи: почему он грозил тебе сывороткой правды? Он что, думал, что весь материал ты держишь в памяти? Но ведь это же невозможно!

– Не знаю, – сказал я, и это был максимально честный ответ. – Инна мне много чего рассказывала, называла десятки мест, географические названия, иногда даже точные координаты. Некоторые названия я по ее просьбе запомнил – память у меня всегда была неплохая, ты же знаешь. Я даже как-то подумал там, за границей, что именно за этими названиями и идет охота, но ведь это полный бред!

– Да, действительно… – задумчиво протянул Бунин. – Скорее всего…Хотя…

– Какие-то ущелья, какие-то оползневые зоны в долинах рек… – продолжал я, решив идти в своей искренности до конца. – Конечно, бред! Правда, Инна мне говорила, что этот десяток имен собственных и есть квинтэссенция всей ее работы, так сказать, выжимка из выжимки, самый что ни на есть сухой остаток. Зная его, можно восстановить всю картину – точно так же, как, зная ключевое слово кроссворда, можно постепенно отгадать и все остальные слова. Еще она сказала, что всякое может случиться, что записи легко украсть или уничтожить, а человеческую память можно уничтожить только вместе с самим человеком.

– Вот теперь мне все окончательно ясно! – От избытка уверенности Аркаша даже хлопнул по столу ладонью. – Наша бабка тебя для кого-то еще зарядила, точно говорю. В том смысле, что с тебя информацию уже считали. Как с флэшки или диска. И я даже знаю, кто и когда это сделал! Тот самый русский американец, или кто он там еще, который спас тебя от дружков Никиты, а потом поил на вилле. Ты же сам рассказывал, что на какое-то время отключился и проснулся на кровати в другой комнате? Вот тогда-то они твою башку и отсканировали.

– Кто «они»? – удивился я. – Американцы? Но ведь ты сам говорил, что она и так уже им все давно передала? И почему меня тогда оставили в живых, я же получаюсь вроде как носитель особо важной информации? И еще хочу спросить: что было на том диске, который вы засунули в обложку? Копия того, что ушло к шейхам?

– Еще чего! – усмехнулся Аркаша. – Это же была якобы обманка для наших чекистов. На чистый диск записали хороший сборник советских мультфильмов – чтобы, в случае чего, развеять все подозрения в измене Родине. А копию того, что ушло к шейхам, ты держал в голове. Даже не копию, а выводы, следующие из всего материала. Сам же говорил, что, зная их, можно восстановить все остальное. Специалистов такого уровня можно найти в любой стране. Выходит, ты вез не только сборник мультиков. Но для кого?

И тут меня осенило. Теперь я фактически на сто процентов был уверен, что знаю, кто и за что убил охранника Хасана. Только, судя по хорошему английскому, вряд ли он был охранником. Его наверняка приставили отслеживать каждый мой шаг и каждый контакт на предмет выявления возможной двойной игры. Кто приставил? Уверен, что хозяева Тимура. И еще уверен, что Хасан работал не один, скорее всего, ему помогал кто-то из персонала отеля. Этот кто-то и стащил мою книгу, пока меня не было в номере.

Но при этом за мной по наводке Никиты следили еще и террористы. В том, что похитившие меня типы были именно террористами, сомнений не было. Вон как их размазали прямо на моих глазах, да и Джеймс Бонд, притворявшийся красноярским ларечником, что-то там говорил о сотрудничестве террористов и националистов всех стран.

Инна ничего не сказала Никите о том, на каком именно носителе будет передана информация. По сочиненной ею специально для него легенде, она и не могла этого знать – ее же использовали посланцы мирового зла. А компьютер у нее забрали (естественно, по ее же просьбе) незадолго до задушевной беседы с Никитой, чтобы у того возникла максимально полная иллюзия ее подневольности. Она все сделала так, чтобы курьера, то есть меня, даже не нужно было вычислять.

Дальше им оставалось только следить за мной, ни на минуту не упуская из вида. А поскольку я общался только с Хасаном, то именно его и заподозрили в том, что он послан взять у меня материал. Думаю, его пробили через свои возможности (что нетрудно, если находишься в своей стране) и моментально выяснили, что никакой он не охранник и, возможно, даже не египтянин. Тогда, чтобы материал не ушел по нежелательному адресу, его убили. И приняли решение устроить этот балаган со взрывом, похитить меня и выбить информацию.

Я тут же поделился всеми этими соображениями с Буниным.

– А что, логично, – сказал он, немного помолчав. – Тебе все еще непонятно, для кого ты запоминал те самые выводы? Точно говорю: для того русского американца. Черт его знает, кого он там представлял на самом деле! А тебе наврал про интересы государства и борьбу с терроризмом… Слушай, Алик, есть предложение.

При слове «предложение» я навострил уши. Может, на самом деле предложит работу? Как было бы кстати – пусть даже на небольшие деньги. Кое-какой запас у меня есть, а с постоянной работой – чем черт не шутит! – я, может быть, даже смогу еще разок-другой слетать к морю.

– Приходи завтра ко мне, ну, в смысле в Кузьминки, – продолжал между тем Аркаша, – я тебе покажу все копии с бабкиной писанины. А ты мне просто скажешь, совпадает ли смысл с тем, что она тебе говорила и что ты запоминал. Надо же понять, что и кому она втюхивала под видом секретных материалов! Да и тебе самому тоже должно быть интересно.

Мне стало противно. Во-первых, я не верил в аркашин голый интерес. Наверняка он что-то задумал. Например, хочет предложить кому-то уже трижды проданный товар. Но ведь так и доиграться недолго, неужели он не понимает! Во-вторых, мне почему-то не нравилось, когда он называл Инну бабкой. Какая же она бабка. По жизнелюбию, силе воображения, живости и быстроте ума она даст сто очков вперед любому молодому. Подставила она меня, конечно, со всех сторон, но зато как красиво!

Мне не очень хотелось встречаться завтра с Буниным. Что-то подсказывало, что ничего хорошего меня в Кузьминках не ждет, но дурацкая надежда устроиться на работу оказалась сильнее предчувствия. Ну съезжу к Аркаше, почитаю, что там отправлено за границу заказчикам, вспомню свой десяток названий ущелий с кишлаками и аулами, что у меня, убудет от этого? А за это попрошу устроить меня хоть ночным сторожем в детский сад – какая-никакая, но зарплата.

Разошлись мы далеко за полночь. Я взял такси (в последний раз, пора завязывать с барскими замашками) и уже через полчаса был дома. На душе почему-то скребли кошки, и только скрип старого паркета в моей крошечной прихожей, как всегда, подействовал успокаивающе. Сладкий чай с толстыми сдобными баранками (это после ужина-то в ресторане!) довершили дело, и я уснул почти спокойно.

12

Предчувствия меня не обманули. Сказать, что следующий день был тяжелым – это не сказать ничего. Сейчас, по прошествии времени, я часто думаю, что большую часть положенных мне испытаний судьба почему-то попридержала, оставив на конец второй половины жизни, а потом вдруг выдала с оглушительным грохотом – как автоматную очередь.

Утром я приехал в Кузьминки, как мы и договаривались, к 11 часам. Вошел в знакомый подъезд, поднялся по лестнице, позвонил в дверь. Открыл Аркаша. У него было какое-то странное выражение лица. Как у человека, жена которого неожиданно вернулась домой – в квартиру, откуда только-только собирались выпроваживать любовницу. Аркашино лицо мне не понравилось, но все же не настолько, чтобы развернуться и опрометью броситься назад к метро.

Я снял куртку и повесил ее на вешалку в коридоре, Аркаша в это время закрывал за мной дверь. Когда я шагнул в комнату, то увидел стоящего у окна лицом ко мне Тимура и еще одного человека – низкорослого квадратного крепыша с обезьяньей челюстью и бегающими светло-карими глазками.

– Надеюсь, ты не возражаешь, что Тимур тоже пришел? Он ведь тоже имеет отношение к нашему… гм… общему делу, что ли. Я вот как раз и подумал сегодня утром, что надо бы его тоже пригласить, чтобы между нами была полная ясность, я знаю, что и ты думаешь так же… – скороговоркой и не глядя не то что мне в лицо, но даже и в мою сторону, проговорил Аркаша.

Я по этому поводу не думал вообще никак, точнее, не думал до самой последней минуты. Когда я увидел Тимура, то почувствовал противную пустоту в паху, наверняка хорошо знакомую всем не очень смелым людям. И дело даже не в том, что я боялся этого молчаливого парня, с которым почти за год знакомства не перемолвился и ста словами. Мне стало страшно, потому что я понял, что Аркаша нарочно заманил меня сюда. Вчера в ресторане он врал, когда говорил, что ничего не знает про Тимура. И уж наверняка знал, что сегодня он тоже будет здесь.

Они, конечно, хотят узнать, что именно я запомнил по просьбе Инны. Нет проблем, я все расскажу. Лишь бы только они поверили, что я сказал все, что знаю и не стали бить или пытать – а то вон какая жуткая харя стоит у стены!

Все эти мысли бешеным вихрем пронеслись у меня в голове, пока я отвечал Аркаше «да нет, ничего, какая разница, все нормально, очень рад» и молча здоровался с Тимуром. Урод у стены, не обратив никакого внимание на мой вежливый кивок, мгновенно пробежался по мне снизу вверх цепкими глазками, словно снимая с меня для чего-то мерку.

Потом мы расселись: я на диване с черной от многолетней грязи обивкой, Аркаша на стуле перед столом, на котором стоял пока не включенный ноутбук и Тимур в кресле в углу комнаты. Человекообразный продолжал стоять у стены как приклеенный.

– Ну что же, давайте начинать? – спросил Аркаша и противно засуетился за столом, делая раза в четыре больше движений, чем необходимо для того, чтобы включить компьютер и вставить в него диск.

– Думаю, не стоит тратить на это время, Аркадий Валерианович, – спокойно сказал Тимур. – Альберту Эдуардовичу вряд ли интересно содержимое этого диска. Тем более, что эксклюзивом там и не пахнет. После того, как Инна Игоревна перегнала всю информацию американцам, вы, уважаемый, решили сделать бизнес, тиражируя диск, разве не так?

– Да вы в своем уме… – начал было Бунин, привставая со стула, но Тимур остановил его одним движением ладони.

– Сначала мы, потом бандиты, так? Вы лгали, когда говорили, что Никита Сергеевич работает на ФСБ, и вы хотите отправить в Египет человека, чтобы отвлечь их внимание на него. А на самом деле с этим человеком вы передали террористам ту же информацию, что и нам, и американцам. Получив ее, они устроили взрыв в отеле, чтобы избавиться от курьера, и только по счастливой случайности он остался жив. Разве не так?

– Скажите, Альберт Эдуардович, – обратился ко мне Тимур, отвернувшись на время от потерявшего дар речи Аркаши, – вы общались в отеле с кем-нибудь, кроме Хасана? Вот именно, ни с кем. Вот его и убили – потому что боялись подпускать к вам кого бы то ни было. Хозяина ресторанчика в городе, где вы часто ели рыбу, конечно, тоже на всякий случай проверили, но он всю свою жизнь прожил в этой дыре, где его знает каждая собака, так что никаких опасений он не вызывал. Потому и остался жив.

– Теперь, – продолжал Тимур, – когда Инна Игоревна мертва или находится в руках преступников, мы не можем убедиться в том, что у нас если и не эксклюзив, то хотя бы не липа. Надеемся в этом на Альберта Эдуардовича, которого вы, скорее всего, тоже обманули посылая за границу со смертельно опасной посылкой.

– Но он увез диск с мультфильмами, пустышку для Никиты! – закричал Аркаша. – Я никого не обманывал! Это все Летрих, будь она проклята! Это она сказала, что после американцев можно легко скормить ту же информацию арабам, и про Никиту она тоже мне первая сказала! Вроде как подозрения у нее возникли, но и с ним она о чем-то договорилась за нашей спиной, клянусь!

– Вы не профессионал Аркадий Павлович, а пытаетесь играть в серьезную игру, – так же спокойно сказал Тимур. – Может быть, Инна Игоревна действительно вас обманула и использовала, я не спорю. Но ведь и вы хотели обмануть нас. Сейчас вы пытаетесь выйти на китайцев, разве не так? И хотя делаете это крайне неумело, вы все равно становитесь опасны.

Я почувствовал страшный смысл сказанных Тимуром слов гораздо раньше, чем он договорил. Я вжался в диван, а в голове сверкнуло: все, конец. Ладно Аркаша – я ведь и сам теперь представляю опасность для Тимура и тех, кто за ним стоит, и вряд ли получится убедить их, в том, что я на самом деле ничего толком не знаю и взять с меня нечего…

Тимур замолчал. На какую-то долю секунды в комнате повисла тишина. Потом Бунин вскочил и, с грохотом отбросив стул, попытался броситься к балконной двери. Но, думаю, в момент броска он был уже мертв, потому что человекообразный, по-прежнему не отделяясь от стены, дважды выстрелил в него из пистолета с навинченным на ствол цилиндром глушителя.

Все произошло настолько быстро, что не успел я даже толком повернуть голову в сторону рухнувшего между столом и балконной дверью Аркаши, как увидел, что цилиндр с маленькой черной дырочкой смотрит мне прямо в лицо. Внутри меня что-то лопнуло, и я почувствовал, что обмочился. Но стыда не было – был один только животный черный ужас, рвущийся из меня наружу.

– Это на тот случай, если вы вдруг захотите проделать то же самое, – как сквозь толстый слой ваты донесся до меня голос Тимура, и я, хоть и не сразу, но сообразил, что он обращается ко мне. Надев тонкие перчатки, он взял со стола несколько компьютерных дисков, записную книжку и ноутбук, сложил все это в спортивную сумку и вынес ее в коридор.

– Вам ничто не угрожает, Альберт Эдуардович, – продолжал говорить Тимур из прихожей. – Вы ведь не вели двойную игру, вы только добросовестно выполняли свои обязанности. А вас при этом обманывали и использовали. Так что претензий к вам у нас нет.

Опять это мерзкое слово – «использовали». Зато я с облегчением понял, что меня не убьют. По крайней мере, не сию секунду, что уже было огромным счастьем. Как же все-таки сильно человек хочет жить, подумал я. Следом пришла вторая, еще более неуместная в данной ситуации мысль: до какой степени убогая квартирка в московском рабоче-пьянчужном районе не соответствует происходящим в ней событиям. Такие вещи со стрельбой куда естественнее смотрелись бы в загородном особняке или, на крайний случай, на каком-нибудь заброшенном заводе, как в западных боевиках.

Потом я, наконец, нашел в себе силы отвести взгляд с руки, державшей пистолет и посмотреть на лежащее на полу тело. Под ним растеклась лужа быстро густеющей крови, вид которой не вызвал у меня никаких эмоций. Ноги были немного согнуты – словно у Аркаши вдруг резко заболел живот, и он попытался подобрать под себя колени, но замер на полпути. Одна штанина задралась так, что была видна толстая, белая, словно лысая с вытертыми от многолетнего ношения брюк волосами икра и высоко натянутым на нее носком. Аркаша носил очень хорошие носки, больше похожие на гетры. Ума не приложу, где люди берут такие носки, мои, например, уже после первой стирки превращаются в неопределенного цвета тряпки, позорно висящие на щиколотках.

– Сейчас мы все вместе встанем и поедем в одно место, – сказал Тимур. Он говорил будничным тоном, словно ничего особенного не произошло. Так, досадное недоразумение, которое быстро устранили. – Там нам никто не помешает спокойно поговорить и выпить по чашечке кофе с хорошим коньяком. Вы расскажете все, что знаете, после чего мы отвезем вас домой. И на этом ваши приключения, Альберт Эдуардович, закончатся.

«Конечно, закончатся, а как же иначе, – подумал я с какой-то непонятно откуда взявшейся спокойной злобой, – пустите мне пулю в затылок и закопаете где-нибудь в лесу. А может, просто выбросите на обочину или в какой-нибудь карьер». Я был на сто, нет, на двести процентов уверен, что уйти живым мне не дадут. Вон лежит старая сволочь Аркаша Бунин, судьба которого – лучшее подтверждение того, что думаю я правильно.

Мне было не жаль Аркашу (ну разве что самую малость – выпили-то вместе не меньше цистерны, да и работенку он мне нашел вон какую веселую!), зато от жалости к себе мысль заработала с неведомой ранее быстротой и четкостью. Верно все-таки говорят, что загнанная в угол мышь дерется как лев. До льва мне, конечно, как до Луны, но и мышью я уже больше не был.

Во-первых, образовавшиеся было пустота в паху и ватность в коленях после слов Тимура о спокойном месте и кофе с коньяком, куда-то исчезли. Во-вторых, в голове моей мгновенно созрел хоть и не ахти какой, но все таки план. Он заключался в том, чтобы максимально правдоподобно прикинуться обезумевшим от страха смерти равно как и надежды на жизнь стариком, а потом вдруг выкинуть финт, которого от меня никак не ожидают.

Драться я не умею, да если бы и умел, то в моем возрасте ни за что бы не справился с двумя мужиками вдвое моложе меня да еще и вооруженными. Так что моим единственным преимуществом должна стать неожиданность в сочетании с правдоподобной игрой.

Если не выйдет, то меня грохнут прямо здесь. И что из этого? В подмосковном лесу или в пяти минутах от метро Кузьминки – какая, спрашивается, разница? Разве что не успею выпить кофе, так я его и не любил никогда. Другое дело чай с баранками, но мне его даже не предложили. В общем, при любом раскладе я ничего не теряю. Так что поиграем.

Я часто закивал головой, изображая бесконечное облегчение и благодарность за то, что мне не нужно бояться за свою жизнь, раз такие сильные и справедливые люди пообещали, что все теперь будет в порядке.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Тимур, – сейчас мы спокойно оденемся и спустимся во двор к машине. Я пойду первым, вы, Альберт Эдуардович, следом. Наш друг пойдет за вами, держа палец на спусковом крючке пистолета, ствол которого будет направлен вам в спину, точнее – в почку. Это очень болезненное ранение, а в вашем возрасте – почти наверняка смертельное. Пистолет наш друг будет держать в кармане куртки, специально устроенном таким образом, чтобы со стороны ничего не было заметно. Я объясняю так подробно, чтобы у вас не возникло сомнений в серьезности наших намерений. И поймите правильно: я вас не пугаю. Если вы согласны нам помочь, то ваша жизнь вне опасности. Это мое честное слово.

Продолжая часто кивать, я встал и, слегка сгорбившись, пошел на нетвердых ногах в прихожую. Сначала оделся Тимур, потом я, а человекообразный, который все это время находился в квартире, не снимая куртки, подошел на расстояние примерно метра и молча ждал. Он же просто захлопнул дверь, когда все мы вышли и стали спускаться по лестнице в означенном выше порядке.

Сейчас я сам удивляюсь тому, насколько спокойно я шел. Очень хорошо помню, что, по-прежнему горбясь и тряся головой, я думал о том, что, в сущности, неплохо прожил свою жизнь. Особо не перетруждался, вкусно ел и сладко спал. Да, не оставил после себя шедевров и детей – ну а легче мне было бы спускаться по этой заплеванной лестнице, знай я, что оставляю человечеству полное собрание сочинений в пятидесяти томах и целый выводок детей с внуками?

Мой план (хотя назвать это планом было бы большим преувеличением) сводился к следующему. В тот самый момент, когда мы будем выходить из подъезда, резко рвануть в сторону и броситься бежать к метро. В это время дня на улице полно народу и, возможно, стрелять они не решатся. Главное – успеть выбежать со двора. Но и во дворе могут быть люди, что тоже сыграет в мою пользу. Но, повторяю, расчет был только на то, что Тимур с обезьяной-терминатором поверили, что моя воля сломлена и немного расслабились.

Мне несказанно повезло. Навстречу нам в подъезд входила толстая старуха с тряпичной авоськой, набитой какой-то дрянью. Тимур слегка посторонился, чтобы пропустить ее, я, естественно, сделал то же самое. И на какое-то мгновение повернулся к идущему следом киллеру боком, а к старухе лицом.

Решение пришло молниеносно. Правой рукой я выхватил у старухи авоську и изо всех сил шарахнул ею по морде оказавшуюся от меня слева обезьяну. Что-то треснуло или хрустнуло, но треск и хруст я услышал уже далеко за спиной, потому что как бешеный вылетел из подъезда и помчался в сторону метро. Я несся огромными скачками, время от времени бросаясь то влево, то вправо, чтобы в меня было труднее попасть и благодарил дворников, расчистивших, как будто специально для меня, снег.

Одного из них, стоявшего ко мне спиной, на которой было написано «Юго-восточный административный округ», я едва не сбил с ног. Второй киргиз стоял в самом конце двора. При моем приближении он развернулся ко мне, и я отчетливо увидел его пышущую здоровьем смугло-румяную рожу с внимательными раскосыми глазами. А потом пятиэтажка, что была слева, и серое небо, которое обычно бывает наверху, почему-то поменялись местами, и чисто выметенная дорожка прыгнула мне прямо в лицо.

13

Очнулся я (в который уже раз за последние несколько дней!) в незнакомом месте и, как водится, с дикой головной болью. Разлепив веки, я сначала впустил в себя немного света – чтобы попривыкнуть. Мне казалось, что если открыть глаза сразу, свет хлынет мне в голову с такой силой, что непременно разнесет ее изнутри.

Я лежал на кровати в комнате, похожей на больничную палату, но только, в отличие от всех виденных мной до этого больничных палат, других кроватей в ней не было. Рядом с койкой стояла тумбочка, на которой ничего не было. Я подумал, что пролежи я в этой палате хоть месяц, никто не принесет и не положит на эту тумбочку обязательные в таких случаях фрукты, потому что носить их мне элементарно некому.

У меня была забинтована голова и правая рука. Я подумал, что в моем возрасте переломы срастаются плохо, а раны и ссадины заживают медленно и что если так будет продолжаться еще какое-то время, то надолго меня может не хватить.

И еще я подумал, что, судя по тому, что в палате я лежал один, Тимур с тем уродом все же не дали мне убежать и привезли в какое-то частное заведение, где пациента одинаково квалифицированно могут поднять на ноги или отправить на тот свет с последующим бесследным исчезновением тела – в зависимости от желания хозяев.

Страшно не было. Сказывались усталость и, видимо, действие каких-то обезболивающих препаратов. Я лежал и бездумно пялился в белый потолок, настолько гладкий, что не за что было зацепиться глазу. Ни развода от протечки, ни даже трещинки – словом, тоска.

Не могу сказать, сколько я так пролежал, но, думаю, недолго. Сумерки зимой наступают рано, а небо за окном только-только начало темнеть, когда в палату вошел невысокий и довольно упитанный человек лет сорока с небольшим в накинутом на плечи врачебном халате. Под халатом на человеке был надет дешевый серый свитер с рынка (сам как-то покупал себе точно такой же), и я с облегчением подумал, что ко мне пришел не бандит и не посланец нефтяных шейхов, а, скорее всего, обычный мент-дознаватель. Я почти не ошибся.

– Здравствуйте, Альберт Эдуардович, как чувствуете себя? – участливо спросил человек в халате и раскрыл перед мои носом красную книжечку, в которой я, по причине дальнозоркости и головной боли все равно ничего не разобрал. – Разрешите представиться: подполковник Сорокин Олег Юрьевич, Федеральная служба безопасности Российской Федерации.

«Ага, – стукнуло мне в больную голову, – значит, все-таки заберут. Ну и наплевать, я ко всему готов. А вслух спросил:

– Так это я у вас на Лубянке, что ли?

– Ну что вы, Альберт Эдуардович! – засмеялся подполковник Сорокин. – Вы в самой обычной московской больнице, правда, в коммерческом блоке. Главврач по нашей просьбе согласился подержать вас здесь несколько часов – чтобы вы могли прийти в себя. Вижу, вы уже почти в порядке, так что после нашей короткой беседы я отвезу вас домой.

– Как это домой? – обалдело спросил я. – Вы что же, меня не заберете?

– А куда вы хотите, чтобы мы вас забрали? – продолжал смеяться человек в свалявшемся турецком свитере. – И что вы подразумеваете под словом «забрать»?

– Под словом «забрать» я подразумеваю слово «посадить», – угрюмо ответил я. Веселость упитанного подполковника почему-то действовала мне на нервы. Видимо, он это почувствовал и ответил уже серьезным тоном:

– Сажаем не мы, а прокуратура. Это во-первых. А во-вторых, Альберт Эдуардович, сажать вас не за что. Нет состава преступления. Наоборот, от лица органов госбезопасности хочу выразить вам признательность.

– За что – признательность? – обалдело спросил я.

– За то, что вы были участником совместной операции спецслужб нескольких государств. И не просто участником, а одной из центральных фигур! Правда, произошло это без вашего ведома, но раскрыться перед вами раньше времени означало бы провалить все дело. К сожалению, вам пришлось пережить несколько неприятных моментов, но это, так сказать, издержки. Главное, что все закончилось хорошо!

Ничего себе – «несколько неприятных моментов». Меня запросто могли убить, и хотя для человечества в целом и для стран-участниц операции в частности потеря была бы невелика, подставлять таким образом людей – большое свинство.

– Мне теперь, наверное, орден дадут? Ну, или хотя бы часы с профилем Дзержинского? – Из меня рвалась наружу, как минимум, добрая сотня вопросов, но не съязвить я просто не мог – очень уж раздражал меня подполковник Сорокин, который говорил как плохой тамада на плохой свадьбе.

– Орден и часы вряд ли, – так же бодро ответил он, – а вот на единовременную материальную помощь, я думаю, рассчитывать вы можете. Конечно, наши возможности довольно ограниченны, но я постараюсь сделать так, что…

– Буду весьма признателен, – сказал я, несколько оттаяв при словах о материальной помощи.

– Но у меня к вам просьба, – продолжал подполковник. – Расскажите, пожалуйста, всю историю, как вы ее помните. С самого начала и ничего не пропуская. Все, вплоть до мельчайших подробностей.

Подробный рассказ занял около часа. Все это время подполковник смотрел куда-то мне за спину, время от времени прикрывая глаза и слегка кивая головой, словно соглашаясь с услышанным. Закончив говорить, я вопросительно посмотрел на Сорокина. Но, поскольку он молчал, то я решил, что пришла моя очередь задавать вопросы.

– А что это была за операция, если не секрет? Кого ловили?

– Ну вы же понимаете, что всего я вам рассказать не могу, – сказал Сорокин. – Подробности операций такого рода всегда хранятся в строжайшей тайне. Но в общих чертах дело было так…

Со слов подполковника выходило, что немногим более года тому назад в их контору обратилась некая гражданка Летрих, которая сообщила, что опасается за свою жизнь, поскольку несколько организаций, которые, как она подозревает, являются террористическими, считают ее носителем сверхсекретной информации, которую стремятся заполучить.

Понятное дело, что, получив такой сигнал, в конторе страшно возбудились и начали проверку. А уж когда покойный Аркаша слетал на Ближний Восток, где провел переговоры с представителем не до конца дружественного РФ режима, поняли, что наткнулись на что-то действительно серьезное.

Одновременно велась разработка Никиты и его связей, многие из которых были уже хорошо известны чекистам. И, словно в подтверждение глобального масштаба дела, с ними официально связались американские коллеги, которые просили поделиться сведениями о местных экстремистах, связанных, по их данным, с террористическими группировками далеко за пределами России.

Начался активный обмен информацией. Вскоре выяснилось, что однокашник Аркаши, хоть и работал на правительство своей страны, но при этом еще и активно сочувствовал одной из партий фундаменталистского толка. Теперь он арестован. Как арестованы Никита, Тимур, человекообразный киллер и другие фигуранты дела, с которыми мне посчастливилось не встретиться.

По словам подполковника Сорокина, Тимура с его жутким подручным планировали повязать при выходе из подъезда, но я слегка нарушил план своей выходкой, ошеломившей даже группу захвата. Но то, что Аркашу могут застрелить в квартире, чекисты не учли – им почему-то казалось, что Тимур не захочет поднимать шум. Хотя какой там шум, когда стреляют с глушителем.

Вот, собственно, и вся история. А сейчас, сказал Сорокин, он отвезет меня домой и в течение месяца свяжется со мной по телефону на предмет получения материальной помощи.

– Подождите, а как же Инна Летрих? Она на самом деле погибла при пожаре? И охранница, как там ее… кажется, Вера? И зачем в Египет прилетала эта Анна из Америки? Неужели только затем чтобы угостить меня сигаретами и выпить со мной чашечку кофе?

– Извините, Альберт Эдуардович, но на эти вопросы я ответить не могу, – сказал подполковник. – Прошу понять меня правильно.

– А кто убил охранника на пляже?

– Думаю, его приставили следить за вами люди, с которыми контактировал покойный Бунин. Им было важно знать, с кем вы вступите в контакт, чтобы этот самый контакт вовремя пресечь. А убили его местные единомышленники вашего знакомого Никиты. Потому что сочли, что он охотится за теми же сведениями, которые так нужны им самим. Но, скорее всего, ваш пляжный знакомый имел задание сначала понаблюдать за вами, а потом устранить – как носителя опасной информации. Но вам повезло, его самого устранили раньше.

– Хорошо, но тогда хотя бы скажите: что это за чертовщина с направленными землетрясениями? Я на самом деле увез с собой за границу информацию о сверхоружии? Что это был за диск в обложке книги, которую у меня кто-то украл. Кстати, вы не знаете, кто именно?

– Дорогой Альберт Эдуардович, – с сочувствием сказал Сорокин, – никаких направленных землетрясений не существует. Да, отец гражданки Летрих действительно занимался этим вопросом, но эта тема – сродни проектам поворота сибирских рек эпохи сталинизма. Да, у Инны Игоревны действительно были отцовские записи, которые она использовала при подготовке цикла лекций, впоследствии проданных за рубеж. Там нет ничего секретного, уверяю вас.

– Но террористы, – тем же тоном продолжал подполковник, – большинство из которых имеют явно выраженную склонность к вещам вроде демонологии и прочего романтического бреда, посчитали, что содержимое тетрадей советского геолога может дать им в руки оружие невиданной силы. Вы ничего и никому не передавали, поскольку передавать было нечего. Диск был самой обыкновенной обманкой. Думаю, его украли друзья Никиты, устроившие взрыв и пожар, а поскольку ничего интересного на нем не было, то они решили устроить вам допрос с пристрастием. Вам повезло, ведь если бы на диске было записано нечто правдоподобное – например, какие-то формулы или координаты – вас бы сразу же убрали, не тратя времени на разговоры.

– Ладно, а кто такой этот Сергей, который возил меня на виллу и поил виски? Аркаша, то есть Бунин, сказал, что мне там подмешали психотропное средство, чтобы разговорить.

– Сергей – это наш зарубежный коллега, – нетерпеливо и явно закругляя разговор ответил Сорокин. – Никаких психотропных средств, Альберт Эдуардович. Вас просто использовали, уж извините за откровенность. Да и вы не возражали, разве нет? Могли бы сразу отказаться, но ведь не отказались, а? Захотелось заработать, это понятно. За это вас трудно винить, в такое время живем. Поэтому, как я уже говорил, постараемся хоть в какой-то мере компенсировать моральные издержки. Вы не возражаете, если я включу диктофон, и вы повторите все, что просила вас запомнить Инна Игоревна? Просто нам будет любопытно сравнить ваш рассказ с ее показаниями.

Конечно, я не возражал. Пусть используют еще раз, мне не привыкать. Я без запинки выдал ему всю эту ахинею с названиями кишлаков, ущелий, рек и долин – с координатами и привязкой к местным ориентирам.

– Однако! Хорошая у вас память, надо же… – задумчиво произнес подполковник, и по его тону я понял: что-то в произнесенном мною тексте его насторожило. – И кто бы мог подумать?

– Намекаете на мой возраст и пристрастие к выпивке? – с плохо скрытым вызовом спросил я.

– Намекаю на то, что всю жизнь, судя по всему, вы занимались не своим делом, – тем же отсутствующим тоном начал было Сорокин но, словно встряхнувшись, продолжил уже бодрым голосом:

– В общем, так, Альберт Эдуардович. Собирайтесь и поехали домой. От всей души советую вам поскорее забыть весь этот бред о руководимых… нет, направленных землетрясениях и о тех неприятных событиях, которые с вами произошли. Видите, я даже не беру от вас подписку о неразглашении, что говорит о том, что никакой секретной информацией вы не владеете. Только разрешите еще один вопрос: вспомните, пожалуйста, всех, кому вы проговаривали то, что запомнили по просьбе гражданки Летрих?

– Вам – раз, – начал перечислять я, – вашему американскому коллеге Сергею – кажется, два…Да, точно, я ему рассказал все, что знал. Из благодарности – он же меня все-таки спас тогда… Ну и Анне Сергеевне этой рассказывал – значит, всего троим. Да, точно, троим. Все. А эта самая Анна – она кто? За террористов или, наоборот, за наших?

– Извините, но к уже рассказанному ничего добавить я не могу, – твердо сказал Сорокин, поднимаясь со стула. – Не имею права. Нам пора, Альберт Эдуардович. Главный врач предоставил в наше распоряжение палату всего на несколько часов.

«Не имеешь права, как же», – думал я, с трудом вставляя забинтованную руку в рукав безнадежно испачканной куртки. – Просто не знаешь, что сказать, потому что сам ни черта не знаешь, вот что. Обвела вас всех Инна вокруг пальца, сделала как пацанов и, надеюсь, ушла живая и невредимая, да еще с деньгами».

Почему-то мысль о том, что Инна сумела обдурить целую кучу чекистов, террористов, цэрэушников и просто жадных недоумков и залечь на дно с неплохими бабками, доставляла мне огромное удовольствие. Что было довольно странно, принимая во внимание, что в списке жадных кретинов я находился на самом верху и по идее должен был бы чувствовать злость и обиду.

У больничных ворот нас ожидала неприметная серенькая иномарка с таким же сереньким водителем. Добирались мы довольно долго, а на Метромосту еще и попали в серьезную пробку. Ехали молча. В машине играло радио. Во всем мире шансоном называют что-то вроде городского романса и только у нас шансон – это песни, специально написанные для всякого отребья. Но в тот вечер они мне нравились, потому что каждая их них была обо мне.

Мы распрощались у подъезда. Подполковник Сорокин оставил мне бумажку с номерами телефонов и обещал позвонить насчет материальной помощи. Я подождал, пока красные габаритные фонари скроются из вида и, с облегчением закурив, пошел обратно на бульвар – в булочную, где много лет подряд покупал хлеб и толстые сладкие баранки к чаю.

В магазине было светло и чисто, и мне в голову пришло избитое сравнение насчет уютного светлого островка в море снега и замерзшей грязи. Купив пакет баранок и пачку лучшего крупнолистового чая, я пошел обратно к дому.

У подъезда несколько похожих друг на друга как сестры-близнецы черно-белых кошек ели что-то с листа картона, положенного кем-то из старух у лаза в подвал. Снежинки, освещенные дворовым фонарем, красиво ложились на их спины как на шубы, делая кошек похожими на женщин. Я обрадовался им как родным и даже тихо сказал «привет». А уж когда в моей прихожей заскрипел знакомым голосом паркет, то почувствовал себя почти счастливым.

14

Прошло полтора года. Следуя совету подполковника Сорокина, я постарался забыть о направленных землетрясениях и о том, что со мной произошло. Не могу сказать, что у меня получилось, но уже месяцев через семь-восемь я думал обо всем этом не каждую минуту, как в первое время, а с интервалами, которые становились все длиннее. Случались даже дни, когда я вспоминал эту историю только раз, да и то за вечерним чаепитием, которое в принципе располагает к воспоминаниям.

Такие дни случались все чаще. Я наконец-то нашел работу, которая не только отвлекала от грустных мыслей, но и приносила хоть и не бог весть какие, но деньги. Сначала я подрядился набирать на компьютере тексты. По электронной почте мне присылали всякую галиматью в формате pdf, которую я перепечатывал и отправлял обратно вордовский текстовой файл.

Своих работодателей я в глаза не видел, да и не горел таким желанием. Они мне прислали договор, который я подписал и отправил им по факсу из нашего почтового отделения… Деньги мне перечисляли на карточку. При моей довольно средней скорости я, не особо напрягаясь, зарабатывал от 10 до 15 тысяч рублей в месяц.

Этих денег плюс пенсии мне хватало в принципе, но скоро я стал писать еще и тексты для сайта о домашних животных. Точно так же мне скидывали по почте исходный материал, а я на его основе ваял рекламные статейки. Выходило не так уж и мало.

В общем, жизнь налаживалась. Кстати, материальная помощь, обещанная подполковником Сорокиным, оказалась вполне реальной. Месяца через два после нашего разговора он позвонил и назначил встречу, на которую приехал с конвертом. Я расписался в получении и оказался обладателем суммы, которой хватило бы на то, чтобы раз десять пообедать одному в хорошем ресторане. А если, например, вдвоем, то в ресторане похуже. Вот только обедать мне было не с кем. Так бы Аркашу пригласил – выпили бы как следует, вспомнили старое… Так ведь и Аркаши больше нет, черт бы его побрал!

Странная вещь: меня стало тяготить одиночество, которое я всегда так любил. Иногда по вечерам я не мог даже читать – настолько назойливо одолевали мрачные мысли о финишной прямой, на которую я, кажется, уже вышел. В такие часы непреодолимо тянуло перекинуться с кем-нибудь хоть словом, выпить рюмку-другую, даже просто посмотреть какой-нибудь идиотизм по телевизору.

Я попытался было возобновить отношения с дворовыми приятелями, но не смог. Все их разговоры крутились вокруг бутылки: кто, с кем и когда выпивал, кто и кому недолил и кто на кого в связи с этим смертельно обиделся. Раньше я не обращал на это внимания, но сейчас со мной словно произошло что-то такое, от чего я стал видеть окружающий меня мир намного яснее.

Для себя я объяснял это последствиями психологической травмы, которую пережил и которая не могла пройти бесследно. Я читал, что люди, побывавшие в экстремальной ситуации, потом начинают искать чего-то подобного. И хотя я не очень-то верю, что нормального человека, прошедшего войну, снова тянет воевать, но вполне допускаю, что эти самые страшные в его жизни дни он потом вспоминает как самые насыщенные и яркие.

Я уже говорил, что со временем перестал все 24 часа в сутки думать о приключившейся со мной истории. Все больше времени занимала работа, а благодаря ей в голову стали приходить другие мысли. Например, о море и о том, что я вполне могу позволить себе хотя бы еще раз на него смотаться. А может, и не раз. А может, даже и не два.

Но тут, на самом пике периода осторожного оптимизма, пришедшегося на конец весны, недавнее прошлое неожиданно напомнило о себе. То есть сначала напомнило, а потом вновь ворвалось в мою жизнь, которая только-только начала приходить хоть в какой-то порядок.

Черт его знает, для чего мне в тот вечер понадобилось включать телевизор – в последнее время я его почти не смотрел. Наверное, хотел найти какой-нибудь фильм. На первом же канале я вместо кино напоролся на выпуск новостей, которые читала симпатичная девушка. Я немедленно захотел переключиться, но палец помимо моей воли застыл на полпути, не додавив кнопку пульта.

Из потока слов, произносимых диктором, мой слух вычленил название долины, где встречаются три постсоветские республики, а мозг молниеносно послал сигнал руке, держащей пульт.

«По сообщениям информационных агентств, боевики, принадлежащие к одной из радикальных исламистских группировок, базирующейся в Афганистане, проникли на территорию долины и взяли под контроль ряд населенных пунктов. Сообщается также, что боевики вошли в долину с трех направлений, из чего делается вывод о том, что акция была тщательно подготовлена.

Правительственные войска и пограничники были захвачены врасплох и не смогли оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление. Ситуация усугубляется тем, что захваченные боевиками районы относятся к трем независимым государствам, отношения между которыми в последнее время балансируют на грани между миром и войной. Таким образом, совместные операции сил безопасности этих стран вряд ли возможны, по крайней мере, в ближайшее время, считают эксперты»

Диктор перешла к другому сюжету, и я вышел на балкон. Достав сигарету из лежавшей на подоконнике пачки, я долго вертел ее в пальцах, не прикуривая. Так я простоял довольно долго – глядя на светящиеся сквозь молодую листву окна пятиэтажки напротив и вдыхая аромат только-только распустившейся сирени, здоровенный куст которой доставал аж до второго этажа.

Надо же, боевики! И как раз в тех самых местах. А с другой стороны, ну и что? Места там проблемные, все друг с другом воюют – отчего бы и исламистам не повоевать? Или вновь образованные средневековые эмираты, еще совсем недавно бывшие социалистическими республиками, решили выяснить отношения, не доводя дела до серьезной войны. Да мало ли что там может происходить, в этой долине! При чем здесь какие-то направленные землетрясения, на которые могли повестись только террористы-романтики, да еще мы с Аркашей!

Решительно приказав себе хотя бы сейчас не быть идиотом, я заварил свежий чай и долго блаженствовал на балконе, предварительно расставив на принесенной с кухни табуретке чайник, чашку и пакет с баранками.

Но уснул я только под утро. Самому себе я объяснил это тем, что перебрал на ночь с заваркой, но где-то на самом дне сознания елозил маленький, но очень беспокойный червячок: нет, не в заварке дело, совсем не в ней, Альберт Эдуардович.

Весь следующий день я провел за компьютером. Обычно я легко выполнял заданную самим собой норму набранного и написанного текста часов до трех, после чего уходил на прогулку в парк. Но в тот день, как и в несколько последующих, я как приклеенный сидел перед монитором, шаря по сайтам в поисках новостей из чертовой долины.

Но только особых новостей оттуда не было. Боевики продолжали держать под контролем несколько кишлаков, но никаких требований при этом не выдвигали и новых вылазок не предпринимали. Многочисленные эксперты сходились во мнении, что они пришли передохнуть и набраться сил, после того как американцы нанесли несколько серьезных авиаударов по их базам на севере Афганистана.

Зато в своих прогнозах специалисты расходились. Одни считали, что у правительств бывших республик нет другого выхода, кроме как договориться и провести совместную войсковую операцию против боевиков. Другие были уверены, что эти самые правительства скоро попросят о помощи – кто Россию, а кто Америку, что придаст интриге особую остроту.

Мне же было наплевать, смогут договориться постсоветские баи или нет, и кто из них кого именно попросит о помощи. Так что после недели чтения похожих друг на друга комментариев и невнятных прогнозов, я мало-помалу успокоился. Недели через две, я уже просматривал новости только утром и вечером, через месяц – только вечером, а через два и вовсе перестал заходить на новостные сайты.

«Ложная тревога», – подумал я и успокоился. А даже если и не ложная, то все равно наплевать. Какое мне до всего этого дело? Даже если весь мир взорвется, и в этом будет толика моей вины, то все равно я успею хотя бы еще раз увидеть море и почувствовать на обожженной за день коже прохладный вечерний бриз.

«Наплевать», – подумал я и успокоился, как мне тогда показалось, окончательно. Но, как выяснилось, всего-то на пару месяцев или около того.

А было так. В один прекрасный вечер я, как обычно, отправился погулять в Коломенское. Сделав по своему обыкновению круг по дорожкам, петлявшим то по берегу особо загаженной в нашем районе Москвы-реки, то по оврагам, примыкавшим к старым яблоневым садам, я вновь вышел к главным воротам музея-усадьбы.

Был не то какой-то праздник, не то обычное воскресенье, точно не помню. Но народу было больше обычного. Семьи с детьми, пэтэушного вида компании с пивом, иностранцы с лицами пытливых скаутов – все они толпились на небольшом пятачке и слушали выступления сразу нескольких фольклорных коллективов, изо всех сил старавшихся переорать друг друга.

Я выбрался из толпы и пошел в сторону своего дома – но не по дорожке, ведущей к метро, а через луг, на котором обычно выгуливали собак. Так было намного длиннее, зато спокойнее и приятнее идти. Спешить мне некуда, а в булочную за баранками я успевал с запасом. Закурив, я не торопясь пошел по хорошо утоптанной тропинке. И в этот момент меня окликнули по имени-отчеству.

Я обернулся на голос и в первый момент подумал, что ошибся. На меня смотрела, улыбаясь, молодая женщина. Абсолютно незнакомая. Рыжая, в джинсах и простой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Правда, в какой-то момент ее лицо показалось мне отдаленно знакомым, но я, слегка напрягши память, так его и не вспомнил. Недоуменно улыбнувшись, я спросил:

– Простите, это вы мне?

– К вам, Альберт Эдуардович, к кому же еще! А вы меня что, совсем не узнаете? Как обидно! Я – Вера. Из пансионата. Ну, я еще была, ну, как это сказать… охранником у Инны Игоревны. Ну хоть ее-то вы, надеюсь, помните?

15

Еще бы я ее не помнил! Запомнил на всю, так сказать, оставшуюся жизнь. Только Вера здорово изменилась. Точнее, это была совсем не Вера, по крайней мере, не та Вера, которую я знал. Черты те же, но выражение совершенно другое – в результате лицо изменилось до полной неузнаваемости. Даже глаза. Они были по-прежнему ярко-голубые, но уже не цвета кафельной плитки в морге, а глубокие и теплые, как небо в июне.

Перемена, произошедшая с Верой, была так разительна, что я – по выработанной годами привычке – подумал: а не пригласить ли ее куда-нибудь пообедать? Естественно, с серьезными намерениями, то есть исключительно поговорить. Жаль, конечно, что я старше этой женщины, как минимум, раза в два, но, говорят, сейчас это даже модно… Стоп, о чем это я? Совсем плохой стал на старости лет, раз забыл, кто передо мной! И встретились мы на этой собачьей лужайке наверняка не случайно.

– Ну что вы, Верочка! – ответил я, приветливо улыбаясь. – Прекрасно помню – и Инну Игоревну помню, и вас. Просто немного растерялся от неожиданности – вы ведь, если не ошибаюсь, сгорели вместе? А тут стоите прямо как живая, да еще чудо как похорошевшая! Это что же, новая технология? Огненное омоложение?

– Спасибо, – засмеялась Вера. – Комплимент из ваших уст дорогого стоит. Вы, как я слышала, разбираетесь в женской красоте. А насчет того, что «сгорели», то слухи об этом сильно преувеличены. У вас найдется полчаса времени? Вон там, под большим деревом, я вижу кафе – давайте выпьем чего-нибудь?

– Для вас у меня найдется сколько угодно часов, – горячо заверил я.

Не переставая смеяться, Вера взяла меня под руку, и мы направились к большому дереву, под которым стояли несколько столиков и палатка с надписью «Балтика».

Мы заказали по кружке пива и тарелку сушеных кальмаров. Больше ничего в кафе не было, а мое предложение пойти в нормальный ресторан и пообедать по-человечески Вера вежливо отклонила, сославшись на нехватку времени. И сразу же приступила к делу.

– К сожалению, Альберт Эдуардович, я не смогу ответить на все вопросы, которых у вас, думаю, очень много. Я ведь и сама почти ничего не знаю. Могу рассказать про пожар – как все было. Дня за два Инна Игоревна, с которой мы вышли на прогулку, сказала, что на днях произойдет нечто необычное, чтобы я ничему не удивлялась и, главное, не сопротивлялась. А в ту ночь, когда начался пожар, она просто сказала, что время пришло, и мне следует во всем положиться на нее. Ну я и положилась.

– Когда все вокруг было уже в сплошном дыму, – вспоминала Вера, – Инна Игоревна спокойно пила виски и рассказывала разные смешные случаи из своего детства. Я никогда не видела таких людей как она, честное слово! А когда к нам ворвались те люди, она даже бровью не повела. Они ей что-то сказали, и она приказала мне делать, что говорят. Нас завернули в какие-то тряпки, бегом вынесли из корпуса, потом так же бегом за ворота и в машину вроде маршрутки. Но ехали мы не долго. Не успели выбраться на шоссе, как машина дернулась и стала. Потом помню какие-то крики, вроде как дрались. А дальше люди в масках пересадили нас в другую машину, на этот раз легковую, и отвезли в Москву, в гостиницу.

– В какую гостиницу? – не понял я. – И что это были за люди? Из пансионата вас вынесли одни, а потом вас у них отбили уже другие – так получается?

– Получается, что так, – ответила Вера. – Но кто это был, я не знаю. Честно. А гостиница вроде как частная, в каком-то парке, что ли. Там мы провели неделю. Совершенно одни, по крайней мере, с нами никто не общался. Правда, мобильные телефоны отобрали сразу же, еще по дороге. А потом нас отвезли на Кавказ, куда-то под Сочи, в военный санаторий. Там мы безвылазно прожили целый год. Но скучно не было. С Инной Игоревной не может быть скучно. Мы много читали, а потом обсуждали книги и сами пытались придумывать разные истории. Сейчас я думаю, что это был лучший год в моей жизни. Не знаю, может, за нами и присматривали, но незаметно.

– Ни хрена себе! – сказал я. – Смахивает на какую-то крутую программу защиты свидетелей. Однако, насколько я могу заметить, внешность вам не меняли, Инне Игоревне, надеюсь, тоже. А документы и имя у вас прежние?

– Ну вы же меня узнали – значит, никакой особой крутизны, – улыбнулась Вера. – В принципе я могла уйти в любой момент, просто Инна Игоревна попросила подождать примерно с год. Такой между нами был договор.

– А предмет договора? – спросил я.

– Извините, Альберт Эдуардович, но этого я вам сказать не могу, – уже серьезно ответила Вера. – Но я свои обязательства выполнила, и Инна Игоревна тоже. В один прекрасный день я поверила ей и не жалею об этом. А то бы до сих пор была цепной овчаркой в охранной конторе. Сейчас я уезжаю на родину, и в эту вашу мокрую Москву больше не вернусь. Куплю дома квартиру, заберу у родителей сына и начну жить заново. Так что спасибо Инне Игоревне!

– За что же ей спасибо? – спросил я. – За то, что использовала вас, как и всех остальных? Как именно – не спрашиваю, раз это секрет, но ведь использовала же?

– Ну и что? – спокойно и без малейшего намека на вызов ответила Вера. – Люди всегда друг друга используют, на этом и стоит наша цивилизация, так она говорила, ну, в смысле Инна Игоревна. Надо только делать это по возможности честно, то есть давать другому человеку именно то, что он и рассчитывает получить взамен.

– Ну да, – криво усмехнулся я. – Господина Бунина, вашего бывшего начальника, Инна Игоревна использовала и в хвост и в гриву, а взамен он получил пару пуль. Навряд ли Аркадий Павлович рассчитывал на контракт такого рода, как вы думаете? Никита Сергеевич, руководитель известного вам заведения, тоже был использован на всю катушку и теперь сидит в тюрьме – и хорошо еще, если в российской. А ну как в египетской?

– Вы ведь не хуже меня знаете, что и Бунин, и Никита – люди…как бы это помягче сказать… не очень хорошие, что ли. В том, что с ними произошло виноваты они сами. Это все их жадность и глупость. Инне Игоревне оставалось только на них сыграть.

– Да уж, – сказал я. – Сыграно виртуозно. И на моей жадности, между прочим, тоже. И на глупости! Ну а на чем она сыграла в вашем случае? Какими пороками страдаете вы, дорогая Вера?

– Родилась не в то время и не в том месте – вот и все мои пороки, – сказала Вера. – А если кроме шуток, то на родине я просто не знала как выжить. Говорят, при Союзе было хорошо, но я то время помню смутно. Когда все стало разваливаться, уехала в Москву на заработки, как и многие наши. С дипломом курсов телохранителей – я ведь спортсменкой была. Дома остался ребенок, который сейчас живет у моих.

При упоминания о спортивном прошлом и о курсах телохранителей остатки моего интереса к Вере немедленно испарились. Никогда не любил женщин с жилистыми ногами, мозолистыми ладонями и вздувшимися на бицепсах венами. Еще в ресторан с ней ходить – все равно ничего интересного не скажет. Но, подумав так, я ошибся.

– Как-то вечером Инна Игоревна пригласила меня выпить с ней кофе, – продолжала рассказывать Вера. – А к кофе предложила виски – чуть-чуть, на самом донышке стакана. Не знаю, что это на меня нашло, но я рассказала ей всю мою жизнь. С таким интересом как она меня никто в жизни не слушал, даже мама. Это так на меня подействовало, что я даже всплакнула и застеснялась.

– В общем, мы стали вроде как подругами, но свою дружбу не афишировали. Когда оставались наедине, то говорили подолгу и обо всем. Но это бывало только во время прогулок, а потом, когда появились вы, то гулять мы стали только по воскресеньям. А жаль….Я вас, между прочим, сначала невзлюбила, почти возненавидела. Но Инна Игоревна сказала, что вы нужны для дела.

– А для какого именно, она не сказала? – спросил я.

– Нет, а я и не спрашивала. Она говорила, что мужчины – это тупые и жадные существа, которыми можно играть как шахматными фигурами. А если этого не делать, то они начинают играть нами, но только у них это получается грубо и жестоко. Это природа так устроила. Мужчины думают, что это они принимают решения и влияют на все на свете, а на самом деле ими управляют умные женщины. А если умных женщин рядом нет, то в семьях и даже целых государствах наступает бардак.

– Мне бы это все раньше услышать, может, жизнь по-другому бы пошла… Но ничего, лучше поздно, чем никогда! Вы ведь не обижаетесь, Альберт Эдуардович? Нет? Ну и правильно. Так вот, вот однажды Инна Игоревна попросила меня о помощи…

– Хотите, угадаю, о какой именно? – перебил я. – Довести до сведения Аркадия Валериановича, для которого вы наверняка писали отчеты, что Инной Игоревной в последнее время активно интересуется Никита. Так?

– Так, – удивилась Вера. – А откуда вы знаете?

– Да уж знаю! – ответил я тоном ветерана разведки. – Вот только никак не возьму в толк, для чего ей понадобилось устраивать этот цирк с пожаром и мнимой гибелью, а потом еще целый год держать вас возле себя. «Сгорела» сама и ладно, но вы-то ей зачем?

– Думаю, для того, чтобы выполнить несколько ее поручений, – с улыбкой сказала Вера. – Одно из них – найти вас.

– Меня? – искренне изумился я. – Но для чего?

– Не знаю, Альберт Эдуардович. У вас есть бумага и ручка? Нет? Сейчас найдем.

С этими словами Вера встала и направилась к стойке, от которой вернулась, держа в руках ручку и довольно грязный, весь в жирных пятнах обрывок газетной бумаги. Сев за стол, она что-то быстро на нем нацарапала и протянула мне бумажку. На ней был записан неизвестный мне адрес электронной почты (в качестве логина значилось написанное латиницей русское слово «внимание», а под ним – английское слово elefant с идущим следом без всякого пробела шестью цифрами. Что-то мне подсказало, что это – пароль к почтовому ящику. Интересно, почему elefant, то есть слон? Инна, помнится что-то говорила про слона, но вот что…

– Вот, держите, – сказала Вера. – Это ваш адрес в Интернете. Инна Игоревна специально для вас зарегистрировала почтовый ящик и просила никому о нем не говорить. Заглядывайте туда время от времени. Вот, собственно, и все, что она просила вам передать. А теперь мне пора.

– Разрешите последний вопрос, – я бережно опустил газетный клочок в нагрудный карман рубашки, а карман застегнул на пуговицу. – Она по-прежнему живет в санатории для военных? Или уже вернулась в Москву?

– Уже не в санатории, а в Москву она вряд ли вернется, – вставая из-за стола, ответила Вера. – Извините, но о планах Инны Игоревны на будущее вам будет лучше спросить у нее самой. Думаю, она вам скоро напишет. Всего вам хорошего, Альберт Эдуардович, может, когда-нибудь и увидимся.

– Ну да, земля-то круглая, – сморозил я глупость, глядя на удаляющуюся спортивную и наверняка мускулистую задницу. Она была настолько туго обтянутую джинсами, что я рассеянно подумал, что задние карманы приделаны исключительно для красоты, поскольку в них ни за что не всунуть даже грязную бумажку с моим новым адресом электронной почты.

С этим адресом получилось точно так же, как и с поиском новых сообщений о боевиках, вторгшихся в долину. Сначала я проверял ящик каждые пять-десять минут, потом полчаса, час – пока, наконец, не стал заходить в почту раза три-четыре в сутки. Обязательно утром и вечером и пару раз в течение дня. И ничего. Ящик был неизменно пуст.

Как-то раз, когда я машинально набирал пароль, меня вдруг осенило, почему Инна решила сделать «elefant» кодовым словом. Я вспомнил, что, рассказывая о направленных землетрясениях, она говорила, что устроить управляемую катастрофу – это то же самое, что уколоть слона. Весь вопрос в том, чтобы знать, куда именно колоть.

Хорошее сравнение. Даже жаль, что ничего подобного, по утверждению подполковника Сорокина, не существует. А может, все как раз наоборот? Что, если врет как раз подполковник? Впрочем, не все ли равно, мне-то уж точно – никакой разницы.

Тем не менее, мысли об уколотом слоне на какое-то время оживили мой интерес к долине, и примерно с неделю я опять активно интересовался новостями из Средней Азии. Но, поскольку новостей оттуда по-прежнему не было, то я решил, что прав все-таки Сорокин и перестал часами висеть в Интернете, часто даже в ущерб вечерним чаепитиям и чтению на ночь.

Но в свой новый почтовый ящик я лазил исправно. После долгих размышлений я пришел к выводу, что Инна просто хочет извиниться передо мной, но пока не решается это сделать. Честно говоря, в извинениях я не нуждался, но получить от нее весточку было бы приятно. И я ее получил!

Это произошло в самом начале осени. В тот день с утра я хорошо поработал и по своему обыкновению отправился погулять в Коломенское. Там я провел несколько часов и даже немного вздремнул, сидя на травке и прислонившись спиной к старому дубу.

По дороге домой я зашел в недавно переделанный из советского гастронома супермаркет и купил бутылку виски. Теперь, когда я имел относительно стабильный заработок, я мог позволить себе пропустить вечером стаканчик чистого, безо льда и всякой отравы типа колы или содовой, Ballantine’s, с некоторых пор ставшего моим любимым (наравне с крепким сладким чаем) напитком.

С виски замечательно сочетается виноград, и в палатке на углу бульвара я купил тугую, точно спрессованную кисть кишмиша, потянувшую почти на килограмм. Ну и, наконец, в булочной были куплены толстые сладкие баранки – на тот случай, если после Ballantine’s мне вдруг захочется еще и почаевничать.

Дома, разувшись и вымыв руки, я прошел в комнату и легонько толкнул пальцем компьютерную мышь. Монитор ожил, и я стал проверять свои почтовые ящики. В первом, рабочем, не было ничего нового кроме спама. Во втором, который я про себя называл «слоновьим», было одно новое сообщение.

Изо всех сил стараясь оставаться спокойным и заставляя себя думать, что это обычная рекламная рассылка (с надеждой думая одновременно, что никаких рассылок на этот адрес еще не приходило), я кликнул левой кнопкой мыши и открыл письмо. Это был не спам, потому что письмо начиналось словами «Дорогой Алик!»

Но, вместо того, чтобы читать дальше, я вышел на балкон и выкурил там не меньше трех сигарет подряд. Потом принес из кухни бутылку, стакан и тарелку с виноградной кистью и принялся читать. Я перечитал письмо раз двадцать, не меньше. Время от времени я отпивал из стакана, отправлял в рот пару виноградин и принимался читать сначала. Раз двадцать, не меньше, я выходил курить на балкон, возвращался, отпивал, отщипывал от кисти ягоду-другую и снова читал, чтобы через несколько минут опять выйти на балкон курить.

Письмо было длинным.

«Дорогой Алик!

Помните, вы как-то сами предложили называть вас так, просто и по-дружески, поэтому не сочтите такое мое обращение к вам неуместной фамильярностью.

Дорогой Алик, я имею все основания считать, что вы на меня обижены. Нет, слово «обижен» не годится, правильнее будет сказать «оскорблены». Я вас действительно оскорбила. Конечно, вы вправе удалить мое письмо, не читая. Понимаю, вы не поверите мне, если я скажу, что искренне прошу у вас прощения. Понимаю также, что вы не нуждаетесь в моих извинениях (хотя очень хотелось бы думать иначе, но ведь вы не поверите и в это тоже, да?) и, наконец, понимаю, что мне они нужнее, чем вам.

На вашем месте я не поверила бы ни одному моему слову. И все же: дочитайте это сообщение до конца. А потом поступайте, как сочтете нужным. Или просто наплюйте, забудьте и живите себе дальше.

Я всю жизнь любила поиграть. В том числе и людьми, в чем нисколько не раскаиваюсь. Есть люди, которыми поиграть совсем не грех. А если этого не делать, то они сами начинают играть окружающими, принося им одно только горе. Однако в нашей с вами истории (вас ведь не коробит, когда я говорю «нашей с вами»?) все пошло не так. Я играла и заигралась. Перестала чувствовать грань, за которой игра перестает быть игрой. Но обо всем по порядку.

Рассказывая вам о своем отце, я говорила чистую правду. И дневники у него тоже были, только в них ни слова не сказано о направленных землетрясениях. Это все мои домыслы. Их-то я и решила выдать за секрет сверхоружия. Я чувствовала, что эта тема может кого-то заинтересовать. Но, честно говоря, не ожидала такой бешеной реакции.

Все начиналось крайне несерьезно. Мы с Анной отмечали ее скорый отъезд из страны. И в самый разгар ужина, когда мы уже вовсю валяли дурака, придумывая самые невероятные способы быстрого обогащения. мне пришла в голову мысль: заработать на несуществующей государственной тайне. Человек, интересовавшийся отцовскими дневниками, о котором я вам рассказывала, был вполне реальным, значит, его надо было найти. И в наших, как я теперь уже понимаю, не очень умных головах созрел следующий план.

Анна находит того самого человека и сообщает ему, что я готова продать отцовские дневники, дополненные собственными выкладками. Материал я должна была подготовить таким образом, чтобы любой мало-мальски находящийся в теме специалист подумал: черт возьми, а ведь похоже, что речь идет о сейсмическом оружии!

Удивительное дело – тот человек нашелся. Более того, он работал на крайне заинтересованную в подобном материале корпорацию, так что контракт был мне обеспечен. Знай себе вспоминай отцовские дневники (а я помню их наизусть), излагай факты пополам с правдоподобным враньем и получай за это очень неплохие деньги. Настолько неплохие, что можно позволить себе уехать из душной городской квартирки в провонявшем мусоропроводом доме и жить в шикарных условиях в подмосковном лесу. И даже после оплаты услуг пансионата у меня будет оставаться приличная сумма, которую я просто физически не смогу полностью истратить на столь любимые мною дурные привычки, книги и путешествия.

Тут бы мне остановиться. Так не тут-то было! Меня, что называется, понесло. И несло все дальше и дальше. Надеюсь, вы понимаете, что причина вовсе не в жадности. Мне всего хватало. Просто я страстно люблю сам процесс игры. Говорю же – заигралась. В свое оправдание могу сказать лишь, что меня в какой-то степени спровоцировали.

Дело в том, что с момента моего появления в пансионате я постоянно ловила на себе откровенно любопытные взгляды вашего бывшего шефа товарища Бунина (назвать его господином язык не поворачивается) и управляющего заведением Никиты. Богатая одинокая тетка, интересно же.

При этом они даже не допускали мысли о том, что богатой одинокой тетке тоже может быть интересно. Ну, думаю, ладно…Улыбка, словечко-другое как повод для знакомства, вроде бы случайный разговор с одним и другим… И оба как на ладони. Один – постсоветский хитрец, на 90 процентов состоящий из любви к деньгам, другой – идиот с недоразвитым сознанием, возомнивший себя революционером-спасителем Отечества. Оба типа мне глубоко отвратительны. Настолько, что я решила сыграть и с ними тоже.

Окрутить их было совсем несложно. А в результате истории с арабским однокашником Бунина мне даже удалось еще и прилично заработать. Но мы с Анной не учли одного: такими вещами как сверхмощное оружие не играют. Я поняла это, когда впервые увидела этого парня по имени Тимур. Он появился сразу после возвращения Бунина с переговоров и всюду следовал за ним как тень.

Со мной он не общался, разве что раз или два мы просто поздоровались. Но мне и не нужно было съедать с ним пуд соли, чтобы понять: этот человек приставлен не просто так. Как только его хозяева получат обещанное, нас с Буниным просто уберут как ненужных свидетелей. А если они к тому же выяснят, что информация, которую им с таким многозначительным видом предлагал Бунин, не стоит выеденного яйца, то уберут нас еще раньше.

И тогда я решила подстраховаться. Я рассказала Никите о сокрушительном знании, которым я обладаю и о мерзавцах, которые хотят использовать это знание во вред Отчизне. В качестве последних выступали Бунин с его зарубежными клиентами и – уж простите! – вы, Алик. Впрочем, вы все это наверняка знаете, поскольку общались с Аркадием Валериановичем после возвращения из Египта. Мне искренне жаль, что все так получилось. Каким бы ни был ваш бывший шеф, он не заслуживал такой смерти.

Вы можете спросить, откуда мне все известно? Дело в том, что я подстраховалась еще раз – на всякий случай. Для этого пришлось обратиться в ФСБ с заявлением, что ряд лиц, которые, как я подозреваю, могут быть связаны террористами, охотятся за государственными секретами, информацией о которых, как они считают, я обладаю. Сама того не зная, я попала в десятку. Оказывается, Никита на самом деле якшался с какими-то радикалами, а приятель Бунина, бывший коммунист и выпускник советского военного училища, активно сочувствовал террористам.

В результате все прошло как по нотам. Друзья Никиты, спасая в моем лице шанс на обладание оружием возмездия, устроили поджог пансионата и инсценировку нашей с Верой гибели, для чего в горящее VIP-крыло были подброшены украденные из морга тела, впоследствии обгоревшие до полной неузнаваемости. Но ровно через десять минут на безлюдной лесной дороге нас отбивают чекисты. Мы, согласно договоренности и в рамках программы защиты свидетелей, год живем в тихом месте, а друзья Никиты отправляются туда, где им и положено быть.

Предвижу ваш вопрос о Вере. Должна вам сказать, что степень ее участия во всем этом минимальна. Неожиданно для меня она оказалась очень хорошей девушкой. А сначала, еще до того, когда ко мне пришло ясное понимание того, что теперь за мою жизнь не дадут и ломаного гроша, я решила обзавестись в ее лице помощницей. По некоторым признакам (неприступный вид, ледяной взгляд и прочая глупая мишура, которую так любят цеплять на себя многие женщины с неудавшейся, как они считают, личной жизнью), я поняла, что здесь можно поимпровизировать на тему «все мужчины – подлецы». И я, понятное дело, не ошиблась, потому что в большинстве случаев так оно и есть, хотя изредка и встречаются отдельные исключения.

Короче говоря, мы подружились. Она по моей просьбе стала связующим звеном между мной и контрразведкой, а также некоторыми людьми, включая вас. Вот и сейчас она выполнила несколько моих поручений, в том числе нашла вас и передала пароль к почтовому ящику. Сейчас Вера уехала на родину, где я помогла ей купить квартиру, подозреваю, впрочем, что расстались мы не навсегда.

Теперь об Анне Сергеевне, с которой вы познакомились в Египте. Не сомневаюсь, что при других обстоятельствах и – уж простите! – в соответствующем возрасте вы бы непременно закрутили с ней курортный роман, а я бы с удовольствием понаблюдала со стороны за его развитием. Но согласитесь, что в каждой поре жизни есть своя прелесть. В нашем с вами возрасте она заключается в том, что больше не нужно соперничать и доказывать друг другу в принципе недоказуемые вещи. Взять, к примеру, нас с Анной. Мы уже давно все друг другу доказали и всем, чем могли, померялись…

Что-то меня заносит в сторону от основной темы. Так вот, во время нашей с ней последней встречи – а встречались мы года два назад на том же самом курорте – мы условились: если она получает отправленное не мной сообщение о том, что со мной не все хорошо, то это означает, что я попробую исчезнуть, чтобы потом объявиться в новом качестве. Исчезнуть нам с Верой помогло само государство, так что теперь я ношу другое имя.

С Анной мы договорились, что если все будет хорошо, я дам о себе знать. Я не хотела писать на ее старый адрес, мало ли что… Поэтому попросила мою верную Веру проделать тот же фокус, что и с вашим новым почтовым ящиком. Для этого, правда, ей пришлось слетать за границу, но теперь мы можем позволить себе некоторые транспортные расходы.

Анна написала мне, что их ФБР само вышло на нее, причем примерно в то же время, когда я обратилась в соответствующую организацию в России. У них там наверняка существует какой-то обмен данными, раз они провели совместную операцию по обезвреживанию целой банды террористов. Еще Анна писала, что контактировавших с ней людей очень интересовало, что именно я продала в качестве секретной информации. Отсюда такой интерес к курьеру, то есть к вам. Но вами, естественно, интересовались не только борцы с терроризмом, но и борцы с борцами, из-за чего, собственно, и все ваши неприятности. Их бы не было, Алик, знай покупатели правду. А правда заключается в том, что продавала я исключительно собственные мысли и фантазии на тему «а что было бы, если…»

Удивлены? Могу только представить, с помощью каких изысканных оборотов речи вы выражаете сейчас свои чувства… Помните белиберду, которую я заставила вас выучить наизусть? Сочинить-то я ее сочинила, но потом сама что-то там забыла и напутала – то ли в географических названиях, то ли в цифрах, то ли во всем сразу. Да это и неважно, но в результате связанный со злодеями однокашник товарища Бунина получил один вариант, отечественные чекисты второй, а американские – с вашей помощью! – третий. Ах да, был еще четвертый – его в виде сборника мультфильмов получили националисты с террористами.

Вы спросите про контракт, по условиям которого я передала за рубеж содержимое отцовских дневников плюс некоторые мои мысли. Я выполнила взятые на себя обязательства, изложив засекреченные еще в советское время подробнейшие данные о геологических характеристиках региона. Все остальное – просто безобидная импровизация.

В противном случае кто-то получил бы сверхоружие, от которого нет защиты. Причем совершенно неважно, кто именно, поскольку любое государство ведет себя как террорист, если дело касается его интересов. Окажись такая сила в одних руках – и весь мир неминуемо изменится. Страшновато, конечно, хотя… Это могло бы быть любопытно, вам не кажется? А если в нескольких руках, что тогда? Помните, мы как-то говорили о том, как правильно уколоть слона? Забудьте на секунду, что все это только мои фантазии и представьте, что бедное, но при этом такое могучее животное вдруг начали колоть со всех сторон и во все места подряд! Конец света, никак не меньше.

Ну а так все закончилось хорошо. Разгромлены как минимум две преступные организации, а мы с Анной и Верочкой неплохо заработали. Помимо денег за серию статей о геологических особенностях региона, на мой счет упал еще и аванс с Ближнего Востока. Жаль, конечно, что не весь гонорар, но ведь всех денег все равно не соберешь, да и не нужно их столько.

Ну вот, наконец-то я подобралась к самому главному, из-за чего, собственно, написала это, боюсь, довольно бестолковое письмо. Во-первых, я хочу перед вами извиниться. Серьезно, без дураков. Простите меня, Алик, за то, что я бессовестно вас использовала, из-за чего вы несколько раз едва не погибли. Простите за то, что обманула вас. Все, на этом я заканчиваю с извинениями. Жизнь продолжается, и я отбрасываю чувство вины, как ящерица хвост.

Во-вторых, хочу сделать вам деловое предложение. Я отдаю себе отчет в том, что после случившегося вы, скорее всего, не поверите ни одному моему слову и будете правы. Но я подумала, что, может быть, вас могла бы заинтересовать хорошо оплачиваемая и не очень пыльная работа. Обязанности – те же самые, что и в погорелой богадельне. А именно: охранять и развлекать беседами выжившую из ума старуху. Вам платили две тысячи долларов в месяц, если не ошибаюсь? Предлагаю четыре. И никаких письменных отчетов, заметьте. Не мне же вы будете их писать!

Правда, сейчас я живу не в пансионате, а небольшом домике с садиком. Вы, надеюсь, сможете несколько раз в год обрезать сухие ветки и поливать деревья? Помнится, вы как-то говорили, что всю жизнь мечтали быть садовником – вот и начните воплощать мечту в жизнь. Ну как, вы согласны хотя бы рассмотреть предложение? И сколько времени вам нужно на то, чтобы все обдумать?

Я вас ни в коем случае не тороплю, просто в нашем возрасте начинаешь ценить каждый хорошо прожитый день. Да, а чтобы вам лучше думалось, внесу небольшое дополнение: от калитки моего садика до теплого моря всего десять минут спокойным шагом. И еще одно: Анна собирается приехать погостить у меня пару месяцев, а если понравится, то переедет в эти места насовсем.

Она, кстати, недавно развелась с мужем. Правда, здесь полно одиноких женщин если не симпатичнее нас с Анной Сергеевной, что невозможно по определению, то уж наверняка помоложе, если для вас это все еще актуально. А какие здесь напитки! Виноградная водка всех видов – бабушкин компот из детства, а не водка! Алик, неужели вы все еще думаете? Но не тороплю, не тороплю…

Знаю, что на языке у вас вертится вопрос: а с чего это она предлагает мне теплое место у моря да еще за четыре тысячи долларов? Мало что ли других кандидатов? Отвечаю: мало. Катастрофически мало, дорогой Алик! Я ведь извинилась перед вами не за причиненное вам зло, а то, что с самого начала посчитала вас таким же одноклеточным, как большинство мужчин. Которые только и годятся на то, чтобы их использовали в разнообразных целях – от некоторого участия в деторождении до снабжения деньгами и сантехническими работ.

Когда я просила покойного Аркадия Валериановича подыскать человека, которого можно будет использовать в качестве курьера и которым в случае необходимости можно с легкостью пожертвовать, я была уверена, что он найдет такого же убогого жлоба, как и он сам. Таким вы мне с самого начала и показались. А что? Немолодой мужчина с повадками бытового пьяницы и мелкого развратника, к тому же жадный и не брезгливый – раз нанялся в надсмотрщики и соглядатаи. Разве я не права?

Но было одно «но», о которое я и споткнулась. Вы знаете, что 99 с половиной процентов людей, не умеют слушать? Недаром же сказано: слушают, но не слышат. Женщины, как правило, слышат лишь то, что может пригодиться в их вечной погоне за статусом. А мужчины… Вы можете вернуться домой из полета в космос или после суток пребывания в состоянии клинической смерти, во время которой посетили с десяток параллельных миров и узнали прошлое и будущее человечества, а ваш собеседник будет только ждать удобного момента, чтобы перебить ваш рассказ и выдать скучнейший монолог о неурядицах на работе.

Вы же, Алик, слушать умеете. Редчайший дар, и даже удивительно, что он достался именно вам. Я была потрясена, когда поняла, что вы не только слышите мои россказни, но и слушаете их. Вот это номер, подумала я, и с этим типом, который строчит ежедневные отчеты о наших беседах, мне нравится общаться! Ему явно интересны не только факты для доносов, а мои мысли, причем на любую тему! Я не могла припомнить такого удовольствия от простого разговора.

Словом, предложению новой работы вы обязаны исключительно своем таланту слушателя. Кого-то ценят за музыкальные способности, кто-то гениально рисует, кто-то быстро и безошибочно считает. Вы же умеете слушать. Или гениально притворяться, что слушаете. Ценнейшее качество для вашего собеседника, особенно если его буквально распирает от идей и невысказанных мыслей. А идей у меня еще очень много. Я ответила на ваш вопрос?

И последнее. Если вы решите принять мое предложение, дайте об этом знать. Боюсь показаться навязчивой занудой, но постарайтесь не медлить с ответом. Я сразу же сообщу, куда ехать и как удобнее всего добраться. От всей души надеюсь, что именно так и будет.

Ваша И.

P.S. Мое новое имя тоже начинается на эту букву, означающую перечисление, дополнение – в общем, последовательность и продолжение. «И» – это то, о чем мы можем даже не подозревать, но что обязательно случится. Замечательная буква, правда?

В ту ночь я думал, что не усну. Перечитав письмо не менее ста раз и высадив поллитровую бутылку виски, я долго стоял на балконе, считая освещенные окна в пятиэтажке напротив. Мне зачем-то хотелось дождаться такого сочетания, чтобы осталось по одному освещенному окну на каждом этаже. Потом мне захотелось спать, да так сильно, что я еле дополз до дивана. Заснул сразу и крепко – как перед экзаменом, к которому я хорошо подготовился.

Первое что я сделал, проснувшись на следующее утро, это усилием воли переборол желание немедленно ринуться к компьютеру и отстучать ответ. Естественно, о том, что я принимаю предложение и готов, что называется, еще вчера вступить в должность собеседника-садовника..

Но место этого я заставил себя не торопясь принять душ, так же обстоятельно выпить чашек пять крепкого чаю под полпачки сигарет и хорошенько все обдумать. Несмотря на выпитое накануне, голова была на удивление ясной.

Конечно же, я был согласен. Дело даже не в том, что я повелся на четыре тысячи долларов в месяц, хотя, безусловно, цифра произвела на меня впечатление. Главное – море, до которого десять минут спокойным шагом. А еще главнее – это победа (пусть даже временная) над одиночеством, к которому я в принципе давно привык, но которое в последние месяцы почему-то тяготило меня все сильнее.

Естественно, я хорохорился, стараясь убедить самого себя, что одиночество – удел сильных людей и все такое. Но ведь даже сильные люди испытывают потребность в общении, а я совсем не сильный. К тому же мне нравилась Инна и ее змеиное чувство юмора, которого мне очень не хватало. Чего стоит один только пассаж из ее письма о предстоящем приезде этой самой Анны Сергеевны. Которая, судя по всему, тоже тот еще экземпляр. По трезвому размышлению, парочка довольно сволочная. Но зато какая обаятельная!

Что я теряю? Вернуться в Москву, в квартирку со скрипучим паркетом и кустом сирени под балконом я всегда успею. Моя здешняя работа? Да и черт бы с ней, а если вдруг одолеет жадность, то возьму ноутбук с собой, и все дела. Интернет есть везде, банкоматы тоже. Какая разница, где я пишу статьи о болезнях морских свинок и наполнителях для кошачьего туалета – в двух или в двух тысячах километров от офиса, в котором я и так ни разу не бывал?

Конечно, нельзя исключать вероятности того, что меня опять хотят втравить во что-нибудь еще. Но опять же – чем я рискую? Несколькими оставшимися мне годами скучной жизни? Я понятия не имел, что меня ждет, если я приму предложение, но в том, что скучно мне не будет, уверенность была стопроцентная.

Впервые за долгое время, я решил сходить в ресторан, благо повод был нешуточный. Как-никак в моей жизни наступал новый этап. Может быть, даже последний. И при этом чуть ли не самый интересный. Нет, это дело просто необходимо отметить хорошим обедом, эх, жаль, нет Аркаши, а то позвал бы посидеть. Я растерянно подумал, что мне даже некого пригласить в ресторан: все друзья и знакомые незаметно куда-то подевались, да и сам я, тоже как-то незаметно, превратился в одинокого старика. А вот хрен вам всем!

Перед выходом из дома я присел к компьютеру и отстучал короткое письмо, в котором сообщил, что принимаю предложение и жду инструкций. В ресторан я не пошел, но сходил за новой бутылкой виски, которую вылакал до капли, сидя перед телевизором и каждые пять минут проверяя почту.

Короткий ответ пришел поздно вечером. Мне было предписано явиться в бывшую соцстрану, а ныне молодую демократию и по совместительству набирающий популярность курорт, после чего сообщить о своем прибытии по электронной почте. Приехать удобнее всего, купив в турагентстве обычную путевку, остальное не моя забота. Все расходы брал на себя работодатель.

16

В бывшую соцстрану я прибыл через неделю. Заселившись в отель, я оставил вещи в номере и на маршрутном такси за 15 минут добрался до ближайшего города. Было еще довольно рано, и я решил немного осмотреться. Местечко оказалось слегка запущенным, но очень уютным, какими бывают только небольшие приморские городки. Было пасмурно и тепло. Обсаженные старыми акациями и платанами улицы сбегали к морю, а вдоль берега тянулась набережная с многочисленными кафе и ресторанчиками. Почти все они были еще закрыты, и только в одном месте мне сварили плохой кофе, содрав, тем не менее, как за хороший – целых два евро.

Я подумал, что курортный сезон уже почти закончился, и нет смысла открываться рано ради редких туристов-одиночек. В Красном море можно купаться круглый год, а здесь – от силы четыре месяца: с июня по сентябрь. То есть с шестого по девятый. А сейчас уже почти середина октября, десятого месяца года. Интересно, какая здесь температура воды в октябре?

С десятого месяца мысль перескочила на цифру 10, с которой начиналась цифровая часть придуманного Инной пароля к моей почте. Черт, а ведь похоже на дату, только без числа. Как раз шесть цифр: месяц и год. Октябрь текущего года. А если еще вспомнить странный логин, то получается, что меня предупреждали о том, что в октябре что-то произойдет. Фантазия у меня не хуже чем у Инны, с гордостью подумал я, и решил по этому случаю заказать хваленой местной водки.

Но заспанный и явно после вчерашнего мужик, хозяйничавший в заведении, включил висевший над стойкой телевизор и ушел греметь посудой куда-то внутрь. Передавали выпуск новостей. Диктор тараторила что-то, казалось, не делая пауз между словами, а на экране показывали какие-то горящие развалины, бегущих и кричащих людей, солдат, едущих куда-то на грузовиках и военные корабли, снятые с воздуха.

Сюжет был длинным, необычно длинным для обычного выпуска новостей. Опять воюют, подумал я, равнодушно глядя на экран. И, видать, всерьез – вон как долго передают.

В нижней части экрана было написано название страны – относительно благополучной и стабильной.

Потом стали показывать президентов и премьеров разных государств, которые, как всегда в таких случаях, кого-то осуждали и чего-то от кого-то требовали. Мне все это было неинтересно. Закурив, я встал, чтобы уйти и вдруг увидел нашего национального лидера. Дура ведущая тарахтела так громко, что разобрать за ней русскую речь президента было почти невозможно, за исключением нескольких слов, сказанных в самом начале выступления.

Это была не война. Речь шла о землетрясении чудовищной силы, разрушившем половину страны. В животе образовалась знакомая тошнотворная пустота, я снова опустился на стул и схватился за край стола, словно боясь упасть. Мучительно хотелось проснуться, а проснувшись, оказаться где-то очень далеко, желательно даже в другом измерении.

Минут через пять приступ ужаса несколько поутих, и я рысью бросился искать интернет-кафе, которое оказалось тут же за углом. Все сайты были увешаны сообщениями о катастрофе и оценками экспертов. По их словам выходило, что полное разрушение нефтегазодобывающей инфраструктуры одной из крупнейших сырьевых экономик неминуемо скажется на ценах на топливо во всем мире. То есть кому-то все случившееся очень на руку.

«Ну и что, это еще ни о чем не говорит», – думал я, набирая пароль к своему почтовому ящику. Мало ли случается землетрясений, в том числе и в нефтеносных районах, но это же не обязательно означает, что кто-то вызывает их искусственно. Глупость какая! Сейчас вот отправлю Инне сообщение и заодно спрошу, что она обо всем этом думает. Или лучше потом, когда увидимся?

В ящике меня ждало письмо. Оно состояло из короткой полувопросительной фразы, избавлявшей меня от необходимости спрашивать самому. Потому что я понял.

«Я приехал», – написал я в ответ. И с трудом удержался от того, чтобы добавить: «На этот раз, похоже, окончательно».

В письме Инны было всего три слова: «Надеюсь, вы успели»

Content

Бахтиар Ахмедханов
Ход слоном

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16