Борис Батыршин

КОМОНС II

Игра по чужим правилам

© Борис Батыршин

Часть первая

Тяжело в деревне без нагана

1979 г., июнь.

Где-то в Подмосковье.

Горячие деньки.

Спина болит, руки ноют, пот безжалостно заливает глаза. Пить хочется отчаянно, и голова как бы сама собой поворачивается туда, где на краю поля, шагах в тридцати, рядом с грудой всякого барахла, отблёскивает тусклым пятидесятилитровая молочная фляга с надписью «для питья». Флягу наполняли всего пару часов назад, и вода – ледяная, колодезная – наверняка ещё не успела нагреться на солнце.

На крышке фляги пристроились мятые кружки – белая эмаль изнутри откололась, оставив уродливые чёрные пятна. На это, конечно, плевать, но не хочется выбиваться из взятого рабочего темпа – потом будет только хуже, придётся заставлять себя плестись назад и снова становиться на грядку. Нет уж, лучше дождаться, когда доберёшься до конца поля, и вот тогда – законный перекур, можно и попить со всем удовольствием…

«Перекур» – это, конечно, только так говорится. Среди школьников курящих не так много, и они пока не рискуют собираться кучками и дымить открыто. В сторонке, отвернувшись – дело другое. «Перекур» – это значит, что можно сбегать в кустики, напиться холодной воды из фляги, потянуться, разминая ноющую от вечно скрюченного положения поясницу, а то и просто улечься на пыльную траву, закинуть руки за голову и бездумно пялиться в белёсое от жары полуденное небо.

Всё это, вместе с проживанием в сельском общежитии (наскоро подготовленное к визиту «москвичей» помещение местного клуба), вечерами с простуженным кассетником и «плодово-ягодной» бурдой из сельпо – всё это и называется «летняя производственная практика».

Забавно, но в прошлой жизни я её пропустил. Дело в том, что набор «в колхоз» был делом сугубо добровольным, и я предпочёл остаться в Москве и проходить «трудовую повинность» в расположенном поблизости «Универсаме», где мы две недели кряду таскали лотки со свежевыпеченным хлебом в «булочном» отделе. Вот как сейчас, наверное, таскает Миладка – её в колхоз не пустили, запротестовали родители. Аст тоже «в тот раз» не ездил – мать взяла его с собой в Казахстан, в геологическую партию, что и было зачтено с предъявлением соответствующей бумажки. А вот на этот раз – отказался, изрядно удивив мать. Экзамены он сдал ни шатко, ни валко, едва-едва хватило для того, чтобы остаться в девятом – и сейчас пыхтит на соседней грядке, один за другим выдёргивая неподатливые сорняки.

Дальше, через две грядки от меня, старается Нина – одна из наших «комиссаров», маленькая, чуть полноватая, с пышными формами, брюнетка из пединститута.

Почему – «комиссары»? Да потому, что практика наша организована довольно необычно. Вместо привычных школьных педагогов, надзирающих за порядком и организующих наш быт, труд и досуг, вместе с нами «в колхоз» отправился «педагогический отряд» из пединститута имени Крупской. «Комиссары» – это их фишка, как и ежевечерние посиделки у общего костра с гитарой, и брезентовые куртки-стройотрядовки с нашивками «Педотряд-79». Мне подобные это знакомо: сам по прошлой жизни много и плодотворно общался с ростками неформальной педагогики, робко пробивавшимися на почве крапивинской «Каравеллы» и московского «Дозора». Здесь же вполне официальная инициатива институтского комитета комсомола: кто-то выдвинул рацпредложение испробовать новейшие педагогические методы (ага, новейшие, Макаренко читайте), получил поддержку – и дело в шляпе.

Большая часть «педотрядовцев» нам знакома – проходили практику в нашей школе в третьей, весенней четверти. Вряд ли это случайность. Что ж, тем лучше – два десятка школьников из двух девятых классов (в них, как и обещали, свели четыре восьмых), пять девушек и двое парней, а так же двое институтских преподавателей, на роли старших практики. Наших классных руководительниц, что Галину, что Татьяну Иосифовну, не взяли по каким-то высшим педагогическим соображениям. Те очень расстроились, но клятвенно пообещали навестить своих «ребяточек». Мы ждём.

За спиной крякает клаксон. Я оборачиваюсь – совхозный бортовой ГАЗ-53 с голубенькой кабиной и белой щелястой «мордой» остановился у краю поля, там, где стоит фляга с водой. Задний борт уже откинут и оттуда вылезли Ритка Дымшиц и ещё две девчонки, работающие на пищеблоке. Суетятся, помогая парням-дежурным выгружать из кузова здоровенные зелёные армейские термосы с кашей и борщом, Ритка уже расстелила на траве большую клеёнку и выкладывает на неё нарезанные кирпичи серого хлеба, охапки алюминиевых ложек и вилок, расставляет стеклянные солонки и аккуратно раскладывает большие пучки зелёного лука.

– Эй, трудовая молодёжь! – весело кричит из кузова «ГАЗона» начальник практики Рудольф Сергеевич, институтский «физкультурник». – Шабашьте, обед продвезли! Кто тут самый голодный – налетай!

Обычно наш трудовой день на лоне подмосковной природы начинается так:

Мы с Астом встаём на час раньше одноклассников, выбираемся в окошко и бодро рысим к околице, где за жиденьким ивняком бежит, перекатываясь на топляках и песчаных бродах, речка, за которой, на низком берегу, раскинулись заливные луга. Скатываемся с песчаного откоса, с разгону, вздымая тучи брызг, пересекаем неторопливые, хрустально-прозрачные струи и дважды обегаем луг по периметру. Затем возвращаемся к броду, и на песчаном пляже принимаемся за упражнения. Их немного – в основном, растяжка. После чего выуживаем из густого ивняка припрятанные там дубинки – одиночная разминка, отработка приёмов, пять минут свободного боя.

И – в воду! Ниже брода, под обрывистым берегом речка образует бочажок метров двадцати пяти в поперечнике. Под глинистым обрывом из дна бьют ключи – ледяные, из-за чего вода в этом естественном бассейне далеко не тёплая. А нам нравится – после пробежки и упражнений вода приятно холодит разгорячённую кожу и свежие следы от ударов. Переплыть раза три бочаг и бегом же – назад, в «расположение».

К тому времени там уже все проснулись и бредут к установленным во дворе «общежития» жестяные рукомойникам. Горячей воды здесь нет, как факта жизни, и школьники брызгаются друг в друга, вопят и ёжатся от ледяного душа. Наше появление – голыми по пояс, с мокрыми волосами, неопровержимо свидетельствующими о злостном нарушении запрета на купание – всякий раз вызывает завистливые шутки парней и заинтересованные взгляды прекрасной половины коллектива.

Удивительно, как стало меняться наше с альтер эго общее тело. Нет, задротом-ботаником я никогда не был, хотя бы в силу довольно плотного телосложения, но чтобы налитые мускулы и даже наметившиеся кубики на животе? Вот не верю я в то, что это – только следствие наших с Астом тренировок и занятий сценическим фехтованием. Похоже, сознание комонса ухитряется как-то воздействовать на организм в сторону оптимизации.

Асту тоже не приходится жаловаться на своё состояние. И тут дело не столько в физической форме. Парню пришлось и под пулями походить, и полазать по всяческим дырам, и поупражняться с тяжёлыми клинками в условиях свободного боя, без сколько-нибудь серьёзной защиты – а это, знаете ли, накладывает отпечаток. Но, главное, конечно, причастность к Тайне, и не просто причастность – уверенность, что от твоих действий может зависеть судьба каждого из жителей нашей маленькой планеты. Отсюда и уверенность, и внутреннее спокойствие, не понятное пока ровесникам. Я обратил внимание, что он и общаться с ребятами стал заметно меньше – со мной да с Миладкой, вот и весь его круг общения на данный момент…

В общем, мы двое заметно выделяемся из среды одноклассников, а уж в плане авторитета легко можем дать полсотни очков форы студентам-педагогам – недаром при конфликтных или попросту сложных ситуациях ребята обращаются в первую очередь к нам. Взрослые руководители это видят, а потому выделяют нас из общей массы. Никакого самолюбования здесь нет – на фоне навалившихся на нас в последнее время проблем, подростковые, в масштабах класса, или даже школы, амбиции не смотрятся.

Кстати, о проблемах. Стоило только нашему дружному коллективу рассесться по скамейкам за длинными столами в актовом зале клуба, отведённом под столовую (завтрак, рисовая каша на молоке, два кубика масла, сладкий чай и пирожок с повидлом), как из правления прибежала девчонка-машинистка и позвала меня к телефону. Благословенные времена – о мобильниках (радио- и видеофонах, и прочих изысках популяризаторов от науки и беллетристов) читали только в фантастических романах, а к единственному «городскому» телефону надо бежать через половину села. Я и побежал – куда денешься? На другом конце провода меня ждала, постукивая туфелькой от нетерпения, Карменсита – и, не слушая возражений, с ходу предложила в течение получаса уладить вопрос с однодневным «отпуском» и выдвигаться к железнодорожной станции. Предлог неважен – заболевшие родитесь, внезапный визит любимой тётушки из Владивостока, дело моё. Через два часа на станции меня будет ждать машина, она же доставит меня обратно к вечеру. Личное распоряжение сomandante Коста – все вопросы потом, исполнять, боец!

Что ж, два часа – времени ещё много. На сегодня запланирован визит на мехдвор. Дело в том, что мне нужен нож. Желательно, фикс, с качественным упором и лезвием-ломиком, не меньше четырёх миллиметров в обухе. В магазине нечто подобное можно приобрести только по охотбилету, которого у меня ясное дело нет. Складень же, купленный ещё зимой, в «Туристе» оказался сущим барахлом, несмотря на латунные накладки и солидный, почти «викториноксовский» набор инструментов: вилка, две открывашки (для банок и бутылок) отвёртка, шило, штопор и даже зачем-то лапки-экстракторы для стреляных гильз двенадцатого калибра на торце. А вот лезвие – дрянь, совершенно не держит заточки, да и разболталось в хлам всего за месяц не слишком интенсивной эксплуатации. И если в Москве отсутствие ножа на кармане ощущалось не так остро, то здесь, в деревне я был без него, как без рук. Ну ещё бы – в той жизни я привык носить при себе нож лет с шестнадцати, и теперь, особенно за городом, ощущаю себя голым. И дело вовсе не в подавленных агрессивных инстинктах. Нож есть универсальнейший и необходимейший инструмент, изобретённый человеком, и его наличие помогает справиться с большинством мелких и не очень проблем, от откупоривания консервной банки, до извлечения занозы и вскрытия нарыва – масса ситуаций, когда нож попросту спасёт тебе жизнь. Так что перво-наперво интересуюсь у слесарей, кто может помочь мне с этим животрепещущим вопросом. На меня посмотрели оценивающе, с прищуром, но всё же указали на мужичка, копающегося у верстака в дальнем углу сарая.

Подхожу, знакомлюсь – перво-наперво, в глаза бросается обширная коллекция партаков на пальцах и предплечьях. Ага, человек понимающий, с жизненным опытом – вот и хорошо, проще объяснить что, собственно, мне нужно. К согласию мы пришли довольно скоро – как по дизайну заказа, так и по вопросу оплаты. Изделие обойдётся мне в литровку бабыГлашиной живительной влаги плюс десять рублей кэшем, зайдите завтра после обеда. Оставляю пятёрку задатка, хотя вся моя сущность вопиет против такого поступка. Исполнитель вполне может счесть, что от добра добра не ищут и уйти в запой – благо полученной суммы вполне хватит на две стартовые ноль-седьмые «бомбы» портвейна по рубль-восемьдесят пять с учётом сданной посуды. Как там говорят в народе: «кто Агдам сегодня пил, тот девчатам будет мил»… И уж тогда всё, тогда – жди обещанного ещё дней несколько, если не неделю. Но уговор есть уговор, я расплачиваюсь и с тяжёлым сердцем покидаю мехдвор. Одноклассники, Димка Якимов и Андрюшка Куклин, гремящие гаечными ключами возле заросших крапивой останков неопознанного сельхозагрегата (а ну-ка пацаны, свинтите во-он ту хреновину пока другие не спёрли, глядишь, и пригодится…) с завистью смотрят мне вслед.

– Пистолет при себе?

Карменсита водила лихо, по-особому, скрещивая руки, перехватывала баранку. Это была машина дяди Кости, но не чёрная начальственная двадцать четвёртая «Волга», а двухцветная, бежевая, с вишнёвым, «Победа» ГАЗ М20 одной из редких, ранних серий – с «клыкастой» решёткой радиатора и сдвижным матерчатым верхом, позволяющим превратить машину в подобие кабриолета. Мощный «мерседесовский» движок тихо гудел, подвеска послушно сглатывала неровности сельской дороги – свою красавицу двоюродный дед нежно любил, холил и лелеял, используя немаленькие возможности и таланты автомехаников «конторского» гаража – и выводил из гаража лишь в редких, особых случаях. Сегодня, похоже, как раз и был такой. Как только Женька сел на правое переднее сиденье, куда указала кубинка.

– «Второй» почему-то именовал его «сиденье смертника». Девушка вытащила из-под приборной панели телефонную трубку на витом шнуре и, нажав несколько кнопок, протянула спутнику. Женька вздохнул и легонько потеребил напарника, со вчерашнего вечера упорно отсиживавшегося в тине – пора!

«Щёлк-щёлк» – давно отработанная, теперь занимающая доли секунды операция по «смене руководства телом». Со стороны посмотришь – и не поймёшь ничего: подумаешь, пацан на секунду опустил подбородок и прикрыл глаза?

– Так оружие-то взял? – нетерпеливо напомнила Карменсита. – Я не стала напоминать, мало ли, кто услышит…

Это она правильно сделала – всё время, пока я разговаривал по телефону, рядом стояла совхозная тётенька-бухгалтер – стояла и нетерпеливо постукивала носком туфли по дощатому полу. Мол – «понаехали тут из города, служебный аппарат занимают, а нам, между прочим, работать надо…»

Я похлопал себя по животу, где, подсунутым под ремень, ждал своего часа «Коровин». Вообще-то, собираясь в колхоз, я подумывал прихватить с собой верный обрез «ИЖака». Мастера, к которым обратился дядя Костя, сумели превратить неуклюжую самоделку в подлинное произведение оружейного искусства. Шейку приклада срезали, заменив её изящно выточенной пистолетной рукояткой. Вместо обрезка приклада на стальном пруте изготовили новый, раздвижной, на двух съёмных зубчатых планках, с затыльником из лёгкого металла и губчатой резины. Там даже регулируемая «щека» появилась, для упора при прицеливании. Но главное – это, конечно, глушитель. Он навинчивается на обрубок ствола и съедает, как выяснилось, почти весь звук. А с учётом того, что выстрел из однозарядки не сопровождается громким металлическим лязгом затвора, оружие получилось по-настоящему бесшумным. Прицел тоже заменили, поставив неизвестную мне, но явно импортную модель переменной, от двух до четырёх, кратности.

После такого тюнинга (здесь это слово пока не в ходу) удостоверение на право хранения «спортивной малокалиберной винтовки модель имярек, выглядело, как сущее издевательство над здравым смыслом, однако бледная лиловая печать с надписью «КГБ СССР» заранее отметала любые вопросы. И, тем не менее, брать девайс с собой дядя Костя отсоветовал: «больно уж специфическое оружие получилось, не на каждый день. Да и носить на теле невозможно, проку от него…» И вручил вместо бывшего «ИЖака» «Коровин» – тот самый, добытый нами в «Силикатах», любовно обихоженный «конторскими» мастерами-оружейниками. Я выщелкнул магазин – все шесть патронов на месте.

– Что, внучек, тяжело в деревне без нагана? – ухмыльнулся генерал, видя, с каким трепетом я рассматриваю старого знакомца.

– …и с наганом тоже тяжело. – немедленно отреагировал я. – Николай Рубцов, плавали-знаем.

– Ладно, что с тобой поделаешь… – он порылся в кармане и протянул мне запасной магазин. – По-хорошему, тебя бы посадить куда-нибудь в подвал под тройную охрану и не выпускать…

Это ещё почему? – удивляюсь.

– А сам не догадываешься? Нет, внучек, дело не в Пришельцах, или как их там, «Десантниках». С тем, что у тебя в голове на тему ближайших трёх десятков лет, наших, земных, ты – оружие похлеще водородной бомбы, а я тебя – в совхоз, одного, без присмотра! Точно, как говорили в моё время старики: «Последние времена наступают…»

Я молчал – а что, собственно, тут скажешь?

– Ладно, чего уж теперь… генерал невесело ухмыльнулся и протянул мне магазин. – Ты, внучек, меня не подведи… во всех смыслах. И учти: бумажки к этому стволу нет, если что – постарайся избавиться. Он нигде не запалился, мы проверили – скажешь, там же, в совхозе нашёл, и подготовь заранее схрон, как бы оттуда его и вынул. И, кстати, о схронах… – он сделал паузу. – Не исключено, нам очень скоро понадобится твоя помощь.

– В чём дело? – спрашиваю.

– Потом. Езжай пока, когда придёт время, с тобой свяжутся.

Вот, значит, они и связались. Наша задача, разъяснённая мне только что по телефону («аппарат с шифрованием, можно говорить не опасаясь», пояснила кубинка) заключается в пополнении денежных резервов группы перед предстоящей операцией против Пришельцев. «Мы, как ты помнишь, действуем неофициально – пояснил он, – доступ к фондам, тем более, внутри СССР, у меня ограничен, да и светиться лишний раз неохота. А там солидные деньги лежат, без всякой пользы – ворованные, заметь, деньги, самой судьбой для благого дела предназначенные. И надо бы поскорее их на это дело пустить, как считаешь, племяш?..»

Надо – так надо, разве ж я против? Намеченная к изъятию захоронка где-то в Мытищах – туда-то я сейчас и направляюсь, влекомый легендой советского автопрома с внебрачной дочерью Команданте Че за рулём. Между прочим – не приведи Господь, пошутить, или хотя бы заговорить при Кармен на эту тему. Голову оторвёт, и скажет, что так и было.

1979 г., июнь,

г. Мытищи.

День с прибылями

В Мытищах я бывал в «прошлой жизни» довольно часто, – и хорошо запомнил ощущение уныния и тоски, исходящие от улочек, застроенных потемневшими от времени частными домишками, двух-и трёх этажными кирпичными и деревянными строениями, покрытыми облупившейся штукатуркой. Большинство выглядело так, словно возведено было ещё при царе Горохе – подозреваю, тут я недалеко отошёл от истины. Нужный нам дом (за три квартала Карменсита оставила машину возле магазина «Рыба», и мы пошли пешком) оказался и вовсе бараком – первый этаж бревенчатый, второй обшит досками, с единственным на весь фасад подъездом. Такие строили и до и сразу после войны – практически без фундаментов, с удобствами на улице и спартанской коридорной планировкой, при которой на все квартиры на этаже приходилось две кухни и столько же ванных комнат. Трудно поверить, но ещё в середине нулевых в таких бараках ещё жили люди.

Но сейчас особенности подмосковной архитектуры нас не интересуют, кроме, пожалуй, одной. На глухой, без окон, торцевой стене дома примостилась пожарная лестница – и ведёт она к слепому чердачному окну. Тут же очень удачно оказалась проржавевшая насквозь двухсотлитровая железная бочка. Общими усилиями подкатываем её, ставим на попа и по очереди взбираемся на лестницу.

Рама слухового окна сопротивляется прихваченной Карменситой монтировке не более двадцати секунд – и вот мы уже на чердаке.

Сюда нам и надо. Под подошвами мягко проминается толстый слой перепревших опилок, над головами нависают перекрещенные стропила – в одном из них, если верить сведениям, полученным от «кураторов» из будущего, и прячется тайник. Третья от стены со слуховым окном… чёрт, да на них на обеих есть такие окна! Впрочем, «кураторов» ругать не за что – они всего лишь скопировали информацию из старого милицейского протокола, составленного по случаю обнаружения захоронки банды, разгромленной ещё в семьдесят третьем. Сама же захоронка была извлечена на белый свет двенадцать лет спустя, после поимки и допроса изловленного, наконец, главаря. Негодяй, почуяв неладное, сбежал из столицы, потом попался где-то в провинции на незначительной краже, отсидел пять лет – а в Мытищи так и не вернулся. Показания он дал тоже в лагере, когда дотошный следователь (в том, мытищенском деле было аж три трупа, и закрывать его по истечении срока давности никто не собирался) не докопался, наконец, до данного криминального персонажа и не снял с него показания. Из лагеря бывший главарь бывшей банды так и не вышел, а припрятанные ценности – в их числе солидная сумма в купюрах крупного достоинства – были изъяты и обращены в доход государства в том же восемьдесят пятом году. Памятного ещё и тем, что в марте этого года на трон Генерального Секретаря ЦК КПСС уселся энергичный ставропольский комбайнёр, носивший приметное родимое пятно на лысой, блестящей, как бильярдный шар голове…

Захоронка нашлась с третьей попытки – полтора десятка пачек сотенных, полусотенных и четвертных купюр, прилично сохранившихся в сухом воздухе чердака. Всё это богатство было спрятано в выдолбленной изнутри балке, причём тайник располагался так, что нащупать его можно было, лишь пошарив рукой по верхней, обращённой к крыше стороне. Так мы и сделали, после чего довольно легко отколупнули тонкую доску, прикрывавшую нишу, и принялись перекладывать добычу в Карменситину сумку.

И не сразу заметили двоих мужчин, бесшумно появившихся со стороны лестницы, ведущей вниз, на второй этаж барака.

Разговора не получилось – не было даже обычных в подобных случаях наездов и распальцовок. Уголовники (а что это именно они, сомнений ни у меня ни у Кармен не мелькнуло) кинулись молча. В руке первого, рыжего, веснушчатого парня лет двадцати пяти-двадцати семи, опасно блеснула острая сталь.

Я замешкался от неожиданности, извлекая из-под ремня «Коровин» – предупреждали ведь умные люди, что такой способ ношения оружия годится только для кинематографа! А вот Карменсита не потеряла и доли секунды – прислоненная к столбу лопата словно сама прыгнула ей в руки. «Длинным коли» – точно, безжалостно, словно на занятиях по штыковому бою. Хряск, ржавый металл рассекает гортань. Враз обмякшее тело, издавая жуткое бульканье перерубленным горлом, мешком оседает на доски и судорожно дёргается в быстро расползающейся лаково-красной дымящейся луже.

Я, наконец, извлёк пистолетик, передёрнул затвор и, недолго думая, выстрелил во второго. Промазал – и это с каких-нибудь семи шагов! Пуля ушла в потолочную балку, точную копию той, их которой мы только что извлекли захоронку. Тупой удар, на голову злодея сыплются щепки, он испуганно приседает и совершенно по-детски прячет голову на груди, прикрыв руками. Держу вражину на прицеле, а кубинка точным ударом сбивает его с ног, заворачивает за спину руки и ловко вяжет его же собственным ремнём.

Прислоняюсь к столбу, и меня начинает тошнить. Чуть ли не отрубленная голова, тонкие струйки крови, фонтанирующие в такт биению ещё живого сердца, из перебитых артерий – это перебор даже для меня. Всё же, подобные кровавые сцены в прошлой жизни мне приходилось видеть нечасто, да и те – больше по случаю травм или несчастных случаев. А вот Карменсите хоть бы хны – Она закончила вязать пленника и стоит над ним, многозначительно поигрывая затрофеенной у мёртвого бандюка финкой.

Что до альтер эго, то его я от этого зрелища сумел уберечь. Я только недавно освоил этот трюк – моментальная сверхконцентрация и резкий, неожиданный ментальный толчок, в результате которого сознание проваливается куда-то в глубину нашего общего мозга. Если верить «рецепиенту», в таком состоянии он почти ничего не видит – так, неясные тени и контуры – и совершенно лишается слуха, обоняния и тактильного восприятия окружающей действительности. Альтер эго ужасно злится каждый раз, когда я использовал новообретённое умение – ну и я обещал не пускать его в ход без крайней необходимости.

Вроде этой, к примеру…

– Странно… – говорю, едва справившись с тошнотой. – А меня уверяли, что захоронка спокойно долежит до восемьдесят пятого, и никто её за всё это время не побеспокоит…

Карменсита задумывается.

– Может, они вовсе не за ней пришли? Какие-нибудь свои дела, например, тоже тайник – место-то удобное…

– Хм…. А что, мысль. Может, тогда пошарим, глядишь, ещё чего-нибудь отыщется?

– Шарить-то зачем? – искренне удивляется кубинка. – Мы вот этого спросим, он нам всё и расскажет. Ты ведь расскажешь? – ласково интересуется она у связанного уголовника. Тот в ответ мычит что-то сквозь кляп – и когда она успела его всунуть?

– Расскажет. – удовлетворённо делает вывод Карменсита. – Как миленький расскажет, и сам всё покажет. И кричать не будет, потому что умный и хочет жить…

Захоронка нашлась через три стропилы от первой. Эта была устроена без особых изысков – бандиты просто подсунули свёрток со своим добром между балкой и нестругаными досками, поверх которого настелено кровельное железо. Денег в ней оказалось немного, около двух с половиной тысяч разномастными купюрами. Кроме них – толстая, перевязанная бечёвкой, пачка облигаций Госзайма на предъявителя и горсть мелкой ювелирки, завёрнутой в обрывки газет. А ещё – старый, довоенного выпуска, вытертый до белизны «ТТ».

– Возьмём? – дочь Команданте указала на пистолет. – Хорошее оружие, надёжное, пригодится. И патроны достать легко.

Я едва не сел, прямо там, где стоял.

– С ума сошла? А если за ним дело мокрое? Не отбрешемся потом, и генерал не поможет!

– Тебе виднее – равнодушно отвечает Карменсита, наклоняется к «языку» – и вдруг коротким, точным движением бьёт его куда-то в область печени. Вой, полный мучительной боли, бандит катается по полу, пытаясь дотянуться до раны связанными руками, и замирает. Кармен дожидается, когда прекратятся судороги, аккуратно, стараясь не задеть кожу, срезает верёвки с запястий трупа, после чего – не обтирая лезвия финки, вкладывает рукоять в пальцы первого уркагана. Замечаю, что всё это время она была в тонких резиновых медицинских перчатках.

– Оставлять живым его всё равно нельзя, свидетель. – поясняет кубинка. – А так решат, что один другого пырнул ножом в живот. Тот в долгу не остался, и успел ударить обидчика лопатой в гортань, от чего тот и скончался на месте. Но и сам далеко не ушёл, истёк кровью. А эти цацки для убедительности тут бросим – вроде как из-за них они и сцепились..

– А не жаль? – спрашиваю. – Золото же, камешки, денег стоит.

– Искать покупателей, при том, что у нас нет связей в блатном мире? – удивилась девушка. – Сам посуди, спалимся на «раз-два-три» при попытке реализации.

Я пожимаю плечами. Конечно, она права, да и уголовника жалеть не стоит. Смерть таких как он – никакая не потеря для общества, скорее наоборот. А всё же, мне стало несколько не по себе при виде того, как хрупкая девушка хладнокровно вспарывает печень связанному, извивающемуся, мычащему в предсмертном ужасе человеку.

До машины мы добрались минут за десять – выглянули, убедились что снаружи никого, слезли по пожарной лестнице и, не оглядываясь, нырнули в проулок. Альтер эго, кое-как выкарабкавшийся из дальнего угла, куда его отфутболила моя взбунтовавшаяся личность тихонечко скребётся – просится на волю. Сейчас, погоди минутку…

В горле у меня сухо, язык – словно крупная тёрка. А потому, уже выйдя на площадь перед магазином «Рыба» (Карменсита стоит возле открытой дверцы «Победы», нетерпеливо постукивая каблучком) я сворачиваю с траектории и нетвёрдым шагом направляюсь к автоматам с газировкой.

Три копейки, с грушевым сиропом «Дюшес»? Да хоть с томатным, мне сейчас всё едино. Выгребаю все трёхкопеечные и копеечные монетки, что нашлись в карманах, и долго, жадно глотаю холодную пузырчатую воду, забывая сполоснуть гранёный стакан перед тем, как наполнить его заново.

Уф-ф, вот теперь можно жить…

1979 г., июнь,

Подмосковье.

Вечер того же дня.

Карменсита не обманула. Болид, в который превратилась в её руках «Победа», домчал меня до цели за час до того, как наша братия вернулась с полей. По дороге мы говорили об одном? Сегодняшний наезд на чердаке – это очередные неумёхи-Десантники, взявшиеся не за своё дело, или честные уголовники, оказавшиеся не в том месте и не в то время? Ни до чего не договорились, и Карменсита пообещала обсудить вопрос с генералом. Обсудит, конечно, куда денется. Ещё и отчётик напишет для особой, секретной папочки, каковая, несомненно, где-нибудь, да имеется…

Но неприятности остались позади, а внезапно образовавшееся свободное время следовало использовать с толком. И я, не заходя в наши апартаменты, направился на конюшню.

С заведующим конюшней, мужичком, откликающемся на обращение «Фомич», я познакомился на второй день пребывания в совхозе. Местный конский состав не поражал ни численностью, ни разнообразием – всего-то шесть голов, из которых пять обыкновенных крестьянских саврасок, невысоких, мохнатых, коротконогих. Шестой же – гордость Фомича, огромный караковый жеребец по кличке «Председатель», в чьих статях опытный глаз (а у меня именно такой) без труда угадывает крови орловских рысаков и советских тяжеловозов. Мощный, широкогрудый, Председатель ходит по большей части, в упряжи, но и к седлу, по словам Фомича, вполне приучен. Это здорово – я обожаю лошадей, почему и поспешил с Фомичом закорешиться. Теперь он охотно позволяет мне чистить лошадей, а под вечер, когда солнце уже клонится к горизонту – заседлать Председателя и покататься часик-полтора по ближайшим окрестностям. Дружбе нашей в немалой степени способствуют бутыли с мутной жидкостью, изготовленной и разлитой в пещере местной Гингемы бабы Глаши, которые я при каждом визите исправно доставляю Фомичу. Что ж, такова жизнь – да и найдётся ли в благословенном отечестве, средней его полосе, хоть одно село, где не нашлось бы своей бабки-самогонщицы?

После обеда снова заглянул на мехдвор. Заказ готов, и он получился ровно таким, как я себе и представлял. Клинок четырёх миллиметров в обушке, спуски сведены «в линзу», материал, как уверяет слесарь-сиделец – раскованный подшипник, снятый с того самого мёртвого сельхозагрегата, в котором вчера ковырялись мои одноклассники.

Попробовал заточку – ничего, и руку бреет, и газетный лист режет тонко, ровно, без замятий.

Рукоять традиционно сделана наборной, из цветного плекса, с навершием-сапожком – на этих моментах я настаивал особо. Почему? Всё очень просто – увидев россыпи партаков на руках «исполнителя» мне немедленно, до боли захотелось получить настоящую «зоновскую», жиганскую финку – благо, объяснять, что к чему в данном случае нет никакой необходимости, он всё знает лучше меня.

Вот и получил, и остался доволен. «Мессер» отлично сидит в ладони, легко летает в пальцах, да и метается очень даже неплохо. В порядке тестов я пошвырял нож в стену сарая – остался доволен как балансом клинка, так и собственными, вполне сохранившимися навыками. Остаток дня я, сидя на скамейке у стенки конюшни, мастерил ножны для своего приобретения, изредка отрываясь от этого занятия, чтобы пошвырять нож в специально поставленное для этого торчком бревно. Результат обеих операций меня вполне устроил. Готовые ножны я после недолгих раздумий пристроил в правый сапог – никогда в прежней жизни не носил нож таким образом, но всегда хотел попробовать. Участкового, чтобы пресечь подобное безобразие, на селе нет, а жёлтая латунная головка-сапожок, чуть выглядывающая из-за кирзового голенища, выглядит по-деревенски шикарно…

На сегодня у меня запланировано ночное. Фомич заранее простимулирован очередной порцией живительной влаги, и нисколько не возражает. А потому, подтвердив договоренность, я возвращаюсь на «базу», где и застаю весь коллектив в процессе приведения себя в порядок после трудового дня. Ужин (мне есть не хочется, перекусили вместе с Карменситой на обратном пути в кафешке), а после него я отвожу в сторонку Аста и Катюшку Клейман и заговорщицким голосом предлагаю им собраться и ожидать меня во дворе, через полчаса. Серёга в курсе моих планов и довольно кивает; Катюшка же прямо-таки искрится от любопытства, хоть спички об неё зажигай…

Седла в ночном не положены. Лошадей мы ведём на недоуздках, но я всё же ухитряюсь незаметно от Фомича прихватить оголовье с уздечкой. Остальное мне ни к чему – на спокойном, как слон, широкоспинном коне удержится без седла даже новичок. Я же далеко не новичок: лет десять подряд состоял военно-историческом клубе, реконструирующих французских драгун 1812-го года. Участвовал в манёврах, дальних конных походах, скакал в кавалерийском строю на фестивалях посвящённых битвам при Бородино, Малоярославце, Аустерлице и Ватерлоо. И даже содержал собственного коня – каракового мерина по кличке «Язон», очень похожего на Председателя.

Так что я решил не упускать случай и передать часть полезных навыков альтер эго. Это тоже свежая наша наработка – обнаружилось, что после нескольких попыток выполнить ту или иную ранее незнакомую операцию, «реципиент» усваивает её необычайно легко – если «соучаствует» строго определённым образом. И в дальнейшем – способен уже сам повторять усвоенное без моего прямого участия. Сохранятся эти навыки после изъятия моего «Мыслящего» или нет – сейчас мы можем только гадать. Но – почему бы не попробовать, если уж подвернулась такая возможность?

Ребята – Аст с Катюшкой и попросившаяся с нами студентка Нина (на сельхозпрактике к ней накрепко прилепилось обращение «Нинон») – тоже горят желанием приобщиться к верховой езде. Объясняю, что сегодня это вряд ли получится – лошадей водят в ночное совсем для другого.

Из шести штатных совхозных голов Фомич выдал нам четверых ещё двух забрал на выпас его родной племяш с приятелем. Так что каждый ведёт на чомбуре по одной лошади. Аст – уверенно, а вот девчонки опасливо косятся на подопечных и норовят при каждом случае обратиться за советом ко мне. Я советую – что мне, трудно? Совхозные лошадки добронравные, идут послушно, разве что время от времени опускают головы, стремясь дотянуться до особенно аппетитного пучка травы. Каждая такая попытка вызывает у Нинон приступ паники и приходится приходить на помощь. Лошади сопротивляться не пытаются, относясь к подобным вещам скорее, философски.

Наша цель – тот самый заливной луг за песчаным бродом, где мы с Астом упражняемся по утрам. Поим лошадей, обтираем спины надёрганными тут же пучками травы и под конец – привязываем на длинные верёвки к вбитым в землю колышками. Стреноживать их незачем – свободы на такой привязи довольно, чтобы щипать травку всю ночь напролёт. А если не хватит – переставим на другое место, дело нехитрое…

Ну вот, водные процедуры закончены. Вывожу председателя из реки, ностальгически похлопываю по холке, протягиваю три куска сахара – и с удовольствием ощущаю, как бархатные тёплые губы подбирают их с ладони. Учу девчонок, как правильно кормить лошадей: надо подавать лакомство только на открытой ладони, если в пальцах – непременно прихватят широкими, мощными, как тиски, передними зубами. Что ж, осталось поставить крестьянских лошадок на выпас. Серёга возится с костром, а я надеваю Председателю оголовье – извини, придётся чуток поработать, у меня на этот вечер есть планы. Ничего, потом я тебя снова искупаю, останешься доволен…

Планы мои зовутся «Нинон». С разбегу вскакиваю, демонстрируя истинно гусарский стиль, на Председателя, после чего подхватываю с земли взвизгнувшую студентку и усаживаю её перед собой – благо, седла нет, лука не мешает. И с удовольствием убеждаюсь, что никакой «полноватостью» тут и не пахнет – талия узкая, крепкая, а вот формы… прикоснувшись невзначай (три раза ха!) к ним, я ощутил, как моё хозяйство приняло боевую стойку. Поняла это и Нинон – благо, от вздыбленной подростковой плоти её отделял тонкий ситчик платьишка да экономные трусики от купальника. И – не сделала попытки отстраниться, прижалась потеснее, и даже слегка повращала попкой, массируя сквозь штаны моего «бойца».

Ну и я не против – способ временно избавиться от соглядатая в лице альтер эго известен и опробован не далее, как сегодня днём.

Пускаю Председателя в галоп, а потом и в карьер – ветер свистит в ушах, трава улетает под копыта, тыг-дым, тыг-дым, тыг-дым. Нинон визжит от восторга, а я, зажав повод между пальцами правой руки, обхватываю девушку поперёк животика, отчего та откидывает голову назад, кладёт мне на плечо и душистые волосы соблазнительно щекочут нос и щёки… Левая рука как бы случайно опускается ниже, и ещё, и ещё, хотя пока и не рискует проникнуть под тонкую ткань. Нинон ничуть не против таких вольностей и даже подаётся вперёд и в такт толчкам на галопе прижимается к дерзкой ладони.

Альтер эго что-то язвительно замечает из своего угла подсознания. Зря – мне сейчас не до шуток, я реально перевозбуждён, а потому трюк с полной блокировкой «реципиента» удаётся сам собой…

Описав большой круг по полю, я завершаю «верховую прогулку», загнав жеребца в реку, где поглубже. Вода достаёт Председателю до середины шеи, мы же с Нинон высовываемся из реки наподобие античных бюстов. Студентка повизгивает, и я, уже нисколько не скрываясь, прихватываю её поперёк пышной, пятого размера, не меньше, груди – и удовольствием ощущаю под пальцами возбуждающую упругость.

…ну, держись, студенточка, сама напросилась…

Первый порыв желания мы утоляем прямо тут, на бережку, в жиденькой травке, спрятавшись от чужих глаз за густым тальником. Остро пахнет конским потом, сухими травами и какими-то духами от густых волос моей партнёрши. Председатель громко фыркает и брызгается, стоя по колено в воде, но нам сейчас не до него. Нинон удивлена, и это ещё мягко сказано – она-то рассчитывала иметь дело с неопытным юнцом и уже видела себя эдакой многоопытной соблазнительницей, приобщающей мальчика к таинствам плотской любви. Каково же было её изумление, когда она осознала, что сама оказалась в руках многоопытного, гораздо опытнее её самой, любовника, мягко, но настойчиво подводящего обоих к пику чувственного наслаждения – причём, той тропинкой, которую выбрал сам!

Впрочем, девушка осталась довольна, а ведь это, в конце концов, главное? Я тоже не жалуюсь – напряжение этого кровавого дня наконец, отпустило, изверглось вместе со струёй семени в горячее лоно. «Я на таблетках, – успела шепнуть Нинон, признавая тем самым полную мою компетентность в столь деликатном вопросе, – можешь не сдерживаться…» Но я в любом случае не сдержался бы – юношеские гормоны пересилили опыт и осторожность стареющего донжуана…

Темнеет. Кони пасутся на лугу, мы расселись у костра – парочками, как полагается. Я по-собственнически обнимаю Нинон, Катюшка робко жмётся к Асту. Тот, похоже, не против.

Аст сетует, что нет гитары, но я лениво отзываюсь, что мол, ни к чему – ночное это вам не студенческие посиделки, здесь своя культура и свои правила. Да и романтики хватит без всякой гитары, и даже ещё останется…

Серёга, опасливо озираясь, выставляет бутылку плодово-ягодной бурды. Девушки смотрят на нарушителя сухого закона с осуждением, но возразить не решаются. Ещё бы они решились, особенно Нина – то-то шалые чёртики так и прыщут из огромных зелёных глаз…

Моя очередь – и я не обманываю ожиданий публики. Изображаю высокомерно-презрительную усмешку и извлекаю из сумки свой «вклад в общее дело» – две бутылки молдавского красного полусухого и две коробочки шоколада «Вдохновение». Помните такие – с Большим Театром и балеринами, содержащие завёрнутые в фольгу палочки превосходного тёмного шоколада с начинкой из дроблёного ореха.

Увидев их, девчонки не сдерживают энтузиазма – как же, дефицит, причём довольно дорогой. Мужественно улыбаюсь – и прибавляю к натюрморту кусок пошехонского сыра, завёрнутого в полупрозрачную «пергаментную» бумагу, и большой жёлтый лимон. Немая сцена, девчонки с двух сторон чмокают меня в щёки. Довольный, как слон, я пластаю новообретённой финкой сыр, нарезаю аккуратными дольками лимон – Катюшка аккуратно раскладывает «закусь» на бумаге, опасливо косясь на хищное лезвие. Нинон тем временем как бы невзначай запускает руку мне под рубашку и прижимается пышным бюстом к плечу, явственно намекая на скорое вознаграждение иного рода.

Вино закупила по моей просьбе Карменсита, когда мы возвращались назад через Москву. Что характерно, кубинке и в голову не пришло возмущаться насчёт несовершеннолетних годков – раз compañero Еугенито просит приобрести пару бутылок спиртного – значит, ему надо, и кто она такая, чтобы отказывать товарищу по оружию в подобном пустяке?

Пока она выстаивала немаленькую очередь в вино-водочный отдел гастронома (восемнадцать-сорок, трудовой народ покинул цеха и конторы, и жаждет скрасить будни чем-нибудь горячительным), я заглянул в кондитерский отдел. Повезло – буквально при мне продавщица выложила под стеклянный колпак витрины вожделенную продукцию Бабаевской фабрики. Я немедленно купил десяток плиток. В деньгах недостатка у меня не было, а «статусные» шоколадки пригодятся – и девчонок угостить, и с совхозным женским начальством отношения наладить не помешает, не фуфырь же от бабы Глаши им совать… Да вот, хотя бы надоедливой бухгалтерше сунуть – звонить-то мне придётся, и ещё не раз.

Продавщица, услыхав «мне десять плиток «Вдохновения», пожалуйста», нахмурилась. Мне показалось, что она скажет что-нибудь вроде «не больше двух в одни руки», но – обошлось. Я быстренько выбил в кассе чек и пошёл наружу, к машине, где уже дожидалась недовольная задержкой Карменсита.

Вот так мы и сидим – под огромным тёмным куполом, усеянным не по-городскому крупными звёздами. Раздвоенный рукав Млечного пути пролёг через весь небосвод, лошади устали щипать траву и замерли неподвижными, отливающими в лунном свете статуями. А Председатель – так и вовсе улёгся, свернувшись в клубок, по-собачьи и лишь изредка фыркает широкими ноздрями…

Катюшка уже прикорнула у Аста на плече, и я указываю ему глазами сначала на Нинон, пригревшуюся у меня под мышкой, а потом на темнеющий в стороне стог. Серёга понимающе хмыкает, я поднимаю свою пассию и, обняв за плечи, веду к стогу. Не забыв прихватить по дороге наполовину опорожнённую бутыль и кусок сыра.

…нет, что бы там не говорили, а жизнь определённо удалась – хотя бы на сегодняшний вечер…

– Развратничаете, значит? Ну-ну…

Пронзительный голос вывел меня из блаженного забытья. Приподнимаюсь на локте – так и есть, шагах в пяти от стога торчит знакомая фигура. Люська Ильина с третьего курса физфака Крупской, известная скандальным нравом и неистребимой страстью к мелкому доносительству и наушничеству, за что она числится у институтского комитета комсомола в активистках. Ленка и в педотряд напросилась, как глаза и уши этой бдящей организации.

– Ну, Нинка попала… – мелькает в голове. Мне-то самому наплевать, пусть треплет, что хочет, больше завидовать будут. А вот моя пассия – это дело другое.

– Ну, всё, Ниночка! – голос у Ильиной пронзительный, скандальный, полный самого что ни на есть злорадного торжества. – Можешь не торопиться, я видела достаточно. Со школьниками, значит, развлекаешься?

Под боком у меня пискнуло. Скашиваю глаз – Нинон в первозданном наряде Евы (роль фигового листка играют несколько стебельков высохшей травы) пытается зарыться поглубже в сено и тянется к предметам своего туалета. Она уже поняла ужас случившегося, но ещё не осознала, насколько глубока разверзшаяся бездна. А она ещё как глубока – за связь с несовершеннолетним, да ещё и подопечным, отчисление из ВУЗа плюс исключение из комсомола следует воспринимать, как незаслуженный подарок судьбы.

Вот чёрт, откуда тут взялась эта грёбаная активистка? Впрочем, допускаю, что она изначально знала, кто предаётся греху здесь, в стогу. Скажем, проследила за нами от околицы, а потом терпеливо ждала…

И – вот, дождалась. Недаром они с Нинон грызутся, как кошка с собакой с первого дня нашего пребывания на лоне сельхозработ.

Надо что-то срочно предпринимать. С Люськи станется рвануть в расположение, поднять руководителей практики и поднять такой скандал, что мало не покажется никому. Ещё и Серёгу с Катюшкой в дерьме измажет, хотя они вряд ли зашли дальше обычных поцелуйчиков.

– Ну, чего молчишь? – продолжает распинаться Ильина. – Как он тебе, ничего? Удовлетворил? Ты же у нас слаба на передок, весь институт в курсе! Интересно, что ты скажешь на…

…всё, достала!..

– Не надо завидовать так громко, девушка! А то не бай Бог, кто услышит – может получиться неудобно.

Встаю в полный рост. Поскольку мой наряд отличается от наряда Нинон разве что, расположением соломинок. С удовольствием вижу, как брови нашей обвинительницы полезли вверх.

– Завидовать? Вам? Ей?.. Да я… – но я не даю закончить фразу.

– Это чему же вас в пединституте учат? – продолжаю громко, развязно. При том – не делаю ни малейшей попытки прикрыть срамные места, так что обзор у Ильиной отменный. Она и смотрит – глаз оторвать не может. Нинон за моей спиной шуршит в сене, натягивая одежду.

– Эксгибиционизмом значит, страдаете, гражданка Ильина? – мой палец обвинительно уставился на вконец растерявшуюся комсомольскую активистку. – Извращенка, значит? И такие у нас будущие педагоги и комсомолки?

Звук, который издала Ленка – нечто среднее между писком и стоном. Но заговорить она всё же сумела, хоть и с третьей попытки.

– Эксгиби… Абашин, ты что плетёшь?

– Эксгибиционизм, – говорю я наставительно. – это болезненная тяга к получению сексуального удовлетворения путём демонстрации своих половых органов.

И немедленно иллюстрирую сказанное, самым пошлейшим способом – потрясаю упомянутыми половыми органами на манер хайлендеров из фильма «Храброе сердце». Которого, Ильина никак не могла видеть, поскольку снят он будет только в девяносто пятом.

– Демонстрирую? Я? – Люська аж подавилась от возмущения. – Да ты же сам… и эта хабалка…

– Ты так в этом уверена? – оглядываюсь по сторонам, обнаруживаю свои трусы, валяющиеся у основания стога, и принимаюсь неторопливо их натягивать. – А вот у нас другое мнение. Согласно ему, ты явилась сюда незваной, сняла юбку, спустила свои труселя и стала смущать нас, несовершеннолетних, видом своих прелестей – вероятно, с целью склонить к групповому половому акту. И, заметь – не только мальчиков, то есть меня и Серёжу, но и девочку, Катю. Что неопровержимо свидетельствует ещё об одной грани твоего извращения. К счастью, твоя одноклассница – киваю на Нинон, которая уже успела натянуть платье, – всё видела и сможет подтвердить.

– Вы не посмеете! – в глазах Ильиной торжество сменилось самым настоящим испугом. – Вам не поверят…

– Уверена? – многообещающе ухмыляюсь. – До клуба тебе бежать не меньше четверти часа. А я верхом буду там через пять минут, и подниму всех на ноги – на предмет отлова сексуальной маньячки, которая охотится по ночам за невинными школьниками с целью втянуть их в бездну разврата. Вот и думай, кому поверят – нам четверым, или тебе одной, да ещё и нетрезвой?

Тут я бью наверняка – ну не может такого быть, чтобы посиделки с гитарой, с которых я увёл ребят в ночное, обошлись без бутылки-другой.

На Ильину жалко смотреть. Она судорожно прижимает руки к подолу юбки, будто подозревает меня в намерении кинуться на неё и склонить к занятию тем самым эксгибиционизмом. Пожалуй, хватит, а то запаникует и всё село на ноги поднимет своими воплями…

– Но я сегодня добрый. – великодушно сообщаю своей визави. – Если посидишь тут, на бережку и охолонёшь слегка – мы, так и быть, никому ничего не расскажем. Я же понимаю… – заговорщицки понижаю голос, – у каждого свои сексуальные фантазии, и далеко не всегда удаётся их сдерживать. Против природы не попрёшь, верно, Леночка?

Это был самый настоящий coup de grâce[1]. Ильина придушенно пискнула, повернулась и скрылась в темноте. К гадалке не ходи, раньше утра в расположении не появится, струсит…

Как ты её… – раздаётся у меня за спиной. Нинон привела себя в порядок и теперь выбирает из своей роскошной шевелюры застрявшие там соломинки. – Что, правда, так всё и сказал бы?

– А что, были варианты? – отвечаю. – Она бы тебя сдала с потрохами, да и нам с ребятами мало бы не показалось. И вообще, козлов надо учить. А коз, так тем паче.

1979 г., июнь,

Подмосковье.

День в хлопотах

Скандал, как мы и ожидали, развития не получил, хотя Ильина не сумела удержать язык за зубами – на нас с Нинон косятся, кто осуждающе, а кто и с плохо скрытой завистью. Начальство старательно делает вид, что ничего не замечает. Их можно понять, такое ЧП никому не нужно – отписывайся потом, да и позор на весь институт… Мою пассию они, конечно, на карандаш взяли и найдут, как наказать – но когда-нибудь потом, кулуарно, без совсем уж жёстких оргвыводов.

Ужасно хочется спать. Ночью, после позорного бегства комсомольской активистки мы побрели к костру (Аст с Катюшкой, услыхав наши шаги, испуганно отпрянули друг от друга и смутились), где я предложил план действий:

– Ладно, девочки и мальчики, посидели, поболтали, пора и поспать, завтрашнюю работу никто не отменял. Только отдыхать будем по очереди, по двое, за лошадьми всё же надо иногда приглядывать.

Сначала – мы с Нинон, а часика в три – демонстрирую запястье с верной «Sekonda» – вы нас разбудите.

– Почему это сначала вы?… – пытается протестовать Аст, но наткнувшись на мою скабрёзную усмешку, умолкает. Катюшке же ничего объяснять не надо – всё понимает, умничка…

Итак, утро. Сегодня мы с Серёгой обошлись без зарядки по полной программе – так, размялись слегка на лугу, перед тем, как вести лошадей обратно на конюшню, к Фомичу. В клуб мы заявились в аккурат к завтраку – руководители практики, предупреждённые о нашем «ночном» предложили нам отдохнуть до обеда. Как же, всю ночь работали в поте лица, скот выпасали… тягловый. Мы спорить не стали, отдых действительно не помешает, особенно нам с Нинон – надо ли говорить, что за всю ночь мы ни разу не сомкнули глаз? Да и Серёга с Катюшкой выглядят сонными, хотя их времяпрепровождение было вполне невинным – разговоры, да робкие обнимашки с поцелуями. Интересно, на этот раз у них сложится? Лишь бы только не стали торопиться, наглядевшись на нас с Нинон, а то проблем потом не оберёшься.

Сегодня коллектив избавлен от работы на плантациях – так наши остряки позвали прополку свёклы.

Девчонок с утра направили на птицеферму и скотный двор, помогать дояркам, ну и на пищеблок. Ребятам же достался мехдвор, совхозная слесарка и множество мелких объектов, где требуются руки, чтобы управляться с разной сельской машинерией. Разумеется – под чутким руководством здешних механиков, которым в страшном сне не приснится доверять и без того дышащую на ладан технику заезжим городским соплякам. «Подай-принеси-поди вон», а заодно, сбегай в обеденный перерыв до сельмага за поллитрой – дело другое, такой работой одноклассники обеспечены до вечера.

До обеда ещё часа полтора и я, подумав, сначала заворачиваю в клуб, а потом, припрятав в карман три плитки «Вдохновения», направляю стопы свои в сторону правления. Необходимо сделать пару звонков.

Насчёт шоколадок я как в воду глядел. Не успел добраться до цели – и вот, пожалуйста, навстречу мне пылит восьмилетний племяш бухгалтерши. К телефону, ага. Карменсита (она и на этот раз поджидала на противоположном конце провода) недовольным голосом предложила мне прогуляться сегодня в двадцать-ноль-ноль возле перекрёстка грунтовки, идущей от нашего села к шоссе. Такая мелочь, что как раз в это время у нас ужин, разумеется, никого не интересуют. Вручаю недовольной бухгалтерше презент, подмигиваю малолетнему «вестовому» (кажется, я знаю, кому достанется львиная доля шоколадных палочек из заветной коробки) и неспешно направляюсь назад. Очень, надо сказать, вовремя – издали доносятся частые удары арматуриной по половинке газового баллона, подвешенного у входа в клуб. Обед. Что-то у меня кишки подводит, проголодался. И не забыть договориться с Ритулей Дымшиц, чтобы оставила мою порцию ужина – наши богини из пищеблока собираются готовить пюре с тушёнкой и жареным луком, вкуснотища…

Восемь вечера, и я на месте. Знакомая «Победа» уже ждёт, остановилась, не доезжая метров двадцати от съезда на грунтовку. Я направляюсь к ней бодрой рысью, на ходу постучав пальцем по стеклу часов – «минута» в минуту, как договаривались. Голова сидящего за рулём наклоняется в жесте согласия.

Разговор не затянулся. Дядя Костя (сегодня он приехал один) сообщает, что наши с Карменситой вчерашние злодеи – самые обычные уголовники и Десантникам отношения не имеют.

Ну, хоть на том спасибо…

После этого генерал достаёт из бардачка бювар, раскрывает и извлекает оттуда несколько машинописных листков. Это мне знакомо – прочесть, запомнить, обдумать. Я так и поступаю – сначала бегло просматриваю текст, потом читаю внимательно, для верности два раза подряд. Вопросительный взгляд – всё? Я киваю, собеседник завладевает листками, открывает дверцу и щёлкает старенькой медной «Зиппо» – никаких подделок, подарок американца из бюро Доннована, спасённого в 43-м, в Аргентине из рук мальчиков Шелленберга. Лёгкий огонь пожирает бумагу, оставляя невесомый светло-серый пепел, который тут же улетает по ветру.

Генерал сухо осведомляется, как дела в совхозе, не нужно ли чего, напоминает ещё раз о необходимости соблюдать осторожность – и уезжает, оставив меня в одиночестве на обочине шоссе.

Гляжу на часы – встреча заняла всего четверть часа. Расту профессионально, как секретный агент: ни слова лишнего, только по делу. Впрочем, с такими наставниками – неудивительно…

На циферблате – двадцать три-сорок. Уработавшиеся за ночь школьники и студенты видят третий сон. Я же не сплю – и вовсе не от того, о чём вы подумали. Сегодня мне не до эротических забав, и придётся очаровательной Нинон скучать в одиночестве, в своей постельке. Мне – нам, поскольку тема напрямую касается и альтер эго – есть о чём поразмыслить. А потому, дожидаюсь, когда в спальнях совсем стихнет, забираю одеяло (вчера ночью всю спину исколол сухими травинками!) и на цыпочках выбираюсь на двор. Четверть часа бега – и вот я уже в знакомом стогу. Лето выдалось жаркое, сухое, комары особо не донимают, а думается здесь, в стогу, под крупными летними звёздами просто замечательно. Тем более, что предмет моих раздумий как раз звёзд и касается напрямую.

1979 г., июнь,

Подмосковье.

Ночь. Воспоминания и размышления.

Скажите честно – кто из вас, в свои 15 лет мог подумать, что со звёзд может прийти зло? Я не говорю, разумеется, о поколениях, выросших на Голливуде и компьютерных играх – тем любая пакость в голову может прийти, приучили… Нет, я имею в виду мальчишек и девчонок, которые растут в 78-м. Аста, Миладку, наших одноклассников… Нинон, с которой я так славно покувыркался прошлой ночью в стогу – годков-то ей всего ничего, ещё и двадцати нет. Наконец, Альтер эго, наконец, каким он был до бесцеремонного вторжения моего «я»… Все они искренне верили, что зло может явиться из Космоса лишь в романе Герберта Уэллса. А то, что имеется пока ещё здесь, на Земле вскорости будет побеждено. А у звёзд, настоящих, невыдуманных, обитают мудрые, добрые, всезнающие представители миллионолетних цивилизаций. И они, конечно, включат землян, в своё Великое Кольцо. Надо только немного подождать, дотянуться до этих самых звёзд…

Реальность, как водится, оказалась куда непригляднее. Всё началось с того, что в самом начале шестидесятых «мудрые и добрые» сами дотянулись до Земли – и принялись вселять свои всезнающие личности в её жителей. Забыв при этом поинтересоваться – а рады ли хозяева подобному соседству? Заботы аборигенов трогали Пришельцев не более, чем заботы каких-нибудь инков – братьев Писарро. Нет, пожалуй, всё же побольше – ровно настолько, что они не позволяли себе убивать землян. Такие убийства были для чужаков чистейшей воды переводом ценного ресурса – ведь каждый мёртвый землянин означал одного Пришельца, которому не досталось живого тела, и он вынужден коротать ещё невесть сколько сотен лет в виде свёрнутого «ноосферного информпакета». Ведь именно за живыми телами чужаки и отправились в Космос, именно ради них перебрасывали от звезды к звезде и свои личности, и «ноосферные», нематериальные инструменты, с помощью которых и осуществлялось это невероятное переселение душ. Они занимались этим уже неведомо сколько тысячелетий – пока на пути этой «виртуальной» межзвёздной саранчи не оказалась однажды зелёно-голубая планетка, третья по счёту от своего светила…

Что же помешало Десантникам, передовому отряду Вторжения захватить Землю, вселиться в руководителей правительств, высший генералитет, военные чины, отдающие приказы ракетно-ядерным силам? В сущности, ничего – если не считать земных детей и подростков, чьи «ноосферные пакеты», а проще говоря, личности неожиданно оказались сильнее таковых у Пришельцев. Проще говоря, выяснилось, что Десантники не в силах подчинить себе какого-нибудь сопливого двенадцатилетнего Витьку из пятого класса Зарайской средней школы – а вот упомянутый Витька, вернее его «ноосферное «я», вполне способно взять верх над любым, без исключения, «мудрым и всезнающим».

Почему? Да кто ж его знает. Вселенная полна чудес, и далеко не все они познаваемы. Пока важно лишь то, что двое таких вот Витек – разве что, слегка постарше, лет четырнадцати – напрочь сорвали захватнические планы Пришельцев, сумев вовремя передать информацию о Вторжении взрослым дядям, способным принимать взрослые решения. Те и приняли – район высадки «Десантников» оцепили войска, Пришельцам дали десять часов на эвакуацию, после чего пообещали ядерную бомбардировку. И чужаки ушли – скрылись в своём «ноосферном ничто», растворились, не оставив следа, который можно было бы потрогать, пощупать руками или датчиками земных приборов.

Так может, их и не было вовсе? Видимо, так и решили власть предержащие – и предпочли сначала наглухо засекретить любые сведения о Вторжении, а потом и вовсе о нём забыть. Но в промежутке между двумя этими событиями специально обученные люди сделали всё, чтобы информация о случившемся, просочись она в свет, не была бы воспринята людьми всерьёз. Например – подсунули довольно известному детскому писателю обрывки сведений о Вторжении и проследили, чтобы он написал на их основе фантастическую повесть. Теперь, если что, можно было сказать – «позвольте, вы что, детских книжек начитались? Прекратите нести чушь, займитесь лучше делом…»

Так и вышло – за одним только исключением. То ли талант писателя оказался сильнее замысла фальсификаторов, то ли случилось ещё что-то, нам пока неведомое – но он сумел угадать поразительно много. Настолько много, что те, кому пришлось спустя полвека встречать второе, массированное Вторжение, пользовались терминами, придуманными им для своей повести.

«Десантники». «Мыслящие». И, наконец, «комонс» – личность, способная подчинять себе всех прочих носителей разума в нашей Галактике. А потому – смертельно опасная для «Десантников». Женька Абашин и его шестидесятилетний двойник, переправленный в прошлое для того, чтобы отвести от землян – всех, до единого, без разбора расы, гражданства, пола и возраста – грядущую катастрофу, несчётное число раз повторенную «потерю себя». Серёга Астахов, Миладка и ещё сотни миллионов детей и подростков, а порой даже и взрослых людей, сумевших сохранить в себе «внутреннего ребёнка».

Уроженцы Земли. Комонсы.

Из медитативного полутранса, каким обычно сопровождаются экскурсы в глубины памяти, меня вывела букашка, заползшая прямо в ноздрю. Оглушительный чих – и букашки как не бывало, вместе с чувством внутренней концентрации. Альтер эго проснулся и недовольно бухтит – разумеется, день выдался тот ещё, выспаться после безумной ночи так и не удалось. Успокаиваю его, расправляю расстеленное на сене одеяло, и снова погружаюсь в раздумья. На этот раз – о предметах более близких, злободневных…

Сожжённые дядей Костей листки содержали выжимки из материалов допроса нашего пленника, руководителя «группы наблюдения», так удачно попавшейся в ловушку, расставленную на даче. Видимо, тот, кто вёл допрос, сумел довести до «клиента» простую мысль: конвенции о правах человека, защите военнопленных и прочие глупости вроде запрета физических методов воздействия в ходе следственных мероприятий, на Пришельцев из космоса не распространяются. А нашего соотечественника, чьё тело он самым коварным образом присвоил, руководство группы склонно рассматривать, как заложника, и заранее списало в сопутствующие потери. Так что – отвечать, когда спрашивают, падла инопланетная! В глаза смотреть, кому сказал?!

Возможно, аргументация была не столь прямолинейной – но запел пленный «Десантник», как соловей. Из его песен и выяснилось, что где-то на берегу Кандалакшского залива, уже полтора десятка лет, как обитает ещё одна группа «Десантников». Последняя из тех, что работали на территории СССР – если не считать таинственного «шефа», а тот вполне может оказаться хоть на Филиппинах, хоть на Земле Франца-Иосифа.

Итак, группа была внедрена в первые же часы Вторжения, в рамках обязательной подстраховочной операции. Её члены, захватив несколько жителей южноуральского городка, покинули район высадки «Десантников» на самом обыкновенном поезде. Менее, чем через двое суток они сошли на перрон железнодорожной станции Пояконда, договорились с капитаном катера, совершавшего нерегулярные рейсы между Поякондой и селениями на Кемском берегу Кандалакшского залива – и канули на просторах Белого моря.

Впрочем, далеко они не ушли. Очередные следы группы всплывают в крошечном посёлке лесорубов – не посёлке даже, а так называемом «спецпоселении», где дотягивали срок расконвоированные заключённые, из числа осуждённых по не самым серьёзным статьям. «Десантникам» понадобилось всего несколько часов, чтобы прибрать к рукам десяток зеков и охрану, состоящую из запойного лейтенанта и двух сержантов-сверхсрочников. А дальше всё пошло, как по маслу. «Десантники» сымитировали пожар и скрылись в лесу; прибывшая на место происшествия следственная группа констатировала гибель от пожара и утопления («контингент», спасаясь от огненной стены, попрыгал в реку), на чём дело и закрыли. Беглые же «Десантники» устроили свою базу в лесах – группа считалась резервной и не предназначалась для самостоятельных действий. «Ноосферный модуль», позволявший выполнять операции по «пересадке личностей», рассеялся, отработав положенное число раз. Устройство связи (невещественное, как и прочее оборудование «Пришельцев») работало только на приём, и лишь раз в месяц передавало регулярный сигнал группе наблюдения – «у нас всё хорошо, в готовности, ждём…»

Трудно поверить, но в таком вот «отшельническом» состоянии группа просуществовала с тысяча девятьсот шестьдесят лохматого года – и существует до сих пор. Численность, правда, сократилось – во время последнего сеанса связи старший группы сообщил о шести «активных бойцах». Правилам конспирации и вживанию у незнакомую обстановку, эти «Десантники», в отличие от коллег из ликвидированной группы, обучены, оружием обзавелись в сгоревшем спецпоселении. А что команда на активные действия нет уже второй десяток лет – ну так высокому начальству виднее…

В общем, у нас, как писал дядя Костя в заключительных строках, просматривалось три сценария действий. Можно самим накрыть «отшельников» – координаты, переданные пленником, позволяли выйти на них, не прибегая к тотальному прочёсыванию местности или поискам с вертолётов. Но тут имелась загвоздка – «Десантники», подготовленные боевики, вряд ли окажутся столь же лёгкой добычей, как из коллеги из группы наблюдения, потери возможны с обеих сторон.

Другой вариант – оставить всё, как есть, установив, разумеется, наблюдение. Тоже рискованно – за полтора с лишним десятилетия «Десантники» настолько обжились в карельских лесах, что стали там почти что своими. Чего, увы, не скажешь о наших горе-оперативниках.

И, наконец, третий: не мудрствуя лукаво, навести на лёжку Пришельцев местные «органы» – милицию или тех же погранцов. Они охотно с ними разберутся (лишнее раскрытое дело ещё никому не помешало), а под шумок, глядишь, что-нибудь перепадёт и нашей группе. О том же, что захваченные Десантники разоткровенничаются настолько, что раскроют свою истинную сущность, всерьёз думать не приходится. Не идиоты же они, в самом деле!

Короче, мне предлагалось подумать и высказать своё мнение. А чтобы процесс размышлений протекал плодотворнее – генерал сообщил о существовании некоей «спецлаборатории» КГБ, где искали подтверждение конспирологических теорий, занимались проблемами НЛО и прочими необъяснимыми явлениями. Лаборатория была создана в своё время на волне интереса к данной теме. Но сколько-нибудь вменяемых результатов не дала, и теперь медленно, но верно хиреет. И если бы не руководитель, убеждённый фанатик разного рода «паранормальщины» (к тому же, как намекнул генерал, не без покровителя в высшем эшелоне Конторы) – «лаборатория чудес» давно была бы расформирована и предана заслуженному забвению. А сейчас Костя готов рассмотреть вариант, при котором этой шарашке передаётся для всестороннего изучения один из захваченных «Десантников». Чем чёрт не шутит – вдруг эти знатоки тарелочек выжмут из этого «материала» нечто, годное к использованию? Например, заставят, наконец, работать добытый мной в подмосковных катакомбах «детектор Десантников», об который уже сломали зубы спецы дяди Кости? Оно, кстати, и неудивительно – любой сложный прибор требует настройки, сначала грубой, а потом и тонкой. Тогда, в середине шестидесятых, сотрудники отдела по борьбе с Пришельцами настраивали своё оборудование на изловленных Десантниках. Сейчас же, когда создателей прибора нет на свете, а "опытный образец" в наличии всего один – возиться с настройками можно до морковкиного заговенья.

Так что, и тут возможны варианты. В нашем положении нельзя упускать даже самую ничтожную возможность.

…и, кстати, обдумать – за каким рожном «Десантники» попёрлись в такую глушь? С их приёмами конспирации можно было бы найти местечко и поприличнее…

1979 г., июнь,

Подмосковье.

Вечер триумфа.

Праздник души нашего спаянного трудового коллектива продолжается. Уже второй день нет «плантаций» – так с лёгкой руки нашего записного остряка Феди Данеляна прозвали прополку свёклы. Девчонки живо обсуждают обещанный мастер-класс по дойке коров (и что они в этом нашли), ребят же, как и вчера, развели по мелким механическим работам. Мы с Астом законно приписаны к Фомичу, на конюшню. Сегодня мы обойдёмся без покатушек, так что трудовой график прост и очевиден: почистить животин, напоить, задать корму, выпустить в загон-леваду побегать, снова почистить и покормить, а в промежутках – степенно беседовать с главным совхозным конюхом да заниматься мелкой починкой амуниции. Чем не жизнь?

Вечером, после ужина, у нас намечена дискотека. Громко сказано, конечно – поселковый радиотехник Гена обещает выставить на площадку перед клубом колонки, к которым через самодельный усилитель подключен древний, как мир, кассетник «Электроника». Музыка у нас своя, девчонки заранее шушукаются, прикидывая косметический и чулочно-туфельный ресурс.

А у меня появляется повод даже не для беспокойства – для самой настоящей тревоги. Девчонка из правления, одна из простимулированных давеча «Вдохновением», заглянула перед концом рабочего дня на конюшню, и, отведя меня в сторонку сообщила, понизив голос следующее известие.

Нас придут бить. Самым натуральным образом – парни из соседнего села (всего их в совхозе пять) наслушались от «соседей» рассказов о наглых «городских» и решили утвердить своё главенство в родных пенатах.

И сколько их?

«Много… – сообщила «информаторша». – Десятка полтора будет, не меньше, выпившие. И – с кольями…

Что ж, свершилось: готовы обрести плоть страшилки о страшных «деревенских с кольями», муссировавшиеся нашими одноклассниками с первого дня сельхозпрактики. До сих пор, правда, обходилось – даже стычек с местными парнями почти не случалось, за крайней малочисленностью последних. А вот теперь, похоже, готово подтянуться подкрепление, и разговор пойдёт по понятиям.

Ну, ничего, наш бронепоезд, как поётся в песне, стоит на запасном пути. Недолго и выкатить.

Неприятель нарисовался сразу после ужина. Толпа деревенских парней – не чрезмерная, человек пятнадцать, как и сообщала моя агентура, промотивированная продукцией кондитерской Бабаевской фабрики. Лица разгорячённые, злые, заведённые, больше половины – крепко навеселе. У трёх-четырёх в руках выломанные по дороге из заборов жердины. Всё согласно канону – ну что, гость незваный, нежеланный, покажи удаль молодецкую, выходи биться к ракитному кусту!

Ну и мы не лыком шиты.

Появляемся во всей красе – обнажённые по пояс, с длинными «а-ля Маленький Джон» дубинками, заранее выстроганными из крепкой берёзы.

В деревнях ещё уважают правила честной драки, не то что в медленно, но верно подгнивающей столице. Если предлагают «двое на двое» – отказываться не принято, западло.

Схватка, к искренней досаде зрителей, особенно сельчан, собравшихся на площадь перед клубом поохать и повозмущаться, не затягивается. Аст картинно высоко подпрыгивает, пропуская летящий ему в колено кол, после чего отработанным ударом подсекает противнику ноги, а когда тот падает – приставляет кончик дубинки к гортани. Финита.

Я же принимаю удар сверху на середину своего орудия, отбрасываю в сторону и с проворота бью визави по кумполу. Вообще-то таким ударом можно и череп раскроить, но сейчас мой противник всего лишь хлопается на пятую точку и принимается громко, часто икать. Сотрясение средней тяжести – а вот не будешь буянить, мил человек…

Психологическое давление – наше всё. А потому – принимаю низкую стойку, с отведённой назад левой рукой с дубинкой; правую же вытягиваю к третьему, ещё не участвовавшему в драке парню. И, хищно прищурясь, копирую жест Морфиуса из «Матрицы»: несколько раз призывно сгибаю ладонь, приглашая очередную жертву приблизится. Та выпускает из рук своё оружие, лихорадочно мотает головой и пятится за спины соратников.

…так, трое готовы, спеклись. Ещё есть желающие?..

Деревенские несколько растеряны. Вперёд выходят двое – явные заводилы, и в руке одного опасно блестит нож.

– Да ты что?..

Отбрасываю дубинку и картинно-небрежно извлекаю из-за голенища сапога сегодняшнее приобретение и выписываю перед собой несколько бесполезных, но донельзя эффектных финтов. По толпе проносится единый вздох, в задних рядах женский голос принимается голосить что-то насчёт милиции.

…нет уж, поздно пить боржоми…

Как там говорил Великий Комбинатор? «Человека надо довести до состояния, когда его можно запугать обычным финским ножом».

Ну, так Остап Ибрагимович совершенно прав. Один не самый плохой автор как-то писал, что у боевого ножа есть одна, главная задача – психологическое воздействие на противника. И достигается это как зловещим внешним видом самого клинка, так и «легендарностью», узнаваемостью. Оттого-то всегда будут в моде ка-бары, «финки НКВД» и прочие боуи с навахами.

Моя обновка – как раз из числа таких вот, легендарных. В особенности, в глазах человека понимающего, а такие среди деревенских наверняка имеются, и немало.

Узкое, «щучкой», лезвие, дужка-упор, наборная рукоять – зоновская классика, немало говорящая о своём владельце. Парни, увидав её, испуганно попятились – в том числе и заводила с ножом. Ему уже не хочется лезть на рожон, но и отступить, потерять лицо перед сотоварищами – дело совершенно невозможное. Нужен повод, а его нет…

Что ж, нанесём завершающий штрих.

Хряск! Брошенная твёрдой рукой финка глубоко уходит в столб, поддерживающий навес крыльца. Деревенские шарахаются назад, заводила заворожённо смотрит на дрожащую в полуметре от его головы рукоять-сапожок.

– Понравилось? – спрашиваю. – Да ты попробуй, выдерни…

Он ошеломлён настолько, что следует моему совету. Безуспешно – лезвие до половины ушло в плотную древесину, и теперь надо сначала хорошенько раскачать его вверх-вниз.

Делаю шаг вперёд, не убирая с лица доброжелательной улыбки. Заводила пятится, свой нож он уже спрятал.

– Надеюсь, всё понятно? – говорю почти ласково. – Договоримся так: На танцы можете приходить, но чтобы ни драк, ни приставаний к нашим девчонками. Всё ясно?

После танцев (на которые местные остаться не рискнули) мы устроили большой костёр. Идея была спонтанной – перетащили лавки из столовой на задний двор, расчистили место, аккуратно обложили битым кирпичом из приткнувшейся к стене клуба кучи. Ребята сбегали за дровами – где они их надыбали в этот поздний час, я спрашивать не стал. Не хочешь получить в ответ ложь – не интересуйся, чем не надо. Но подозреваю, не одна поленница в соседних дворах сегодня вечером немножечко похудела…

Костёр пылает, языки пламени взлетают вровень с крышей сельского клуба – парни постарались. Коллектив уселся кружочком, кое-кто уже пытается протянуть к пышущему вулканически жаром огню прутики с нанизанными на них сосисками и ломтями хлеба, кто-то уже приготовил картошку. Рано, мальчики и девочки – вот подождите, пока прогорит до углей, и только тогда…

По кругу пошла алюминиевая трёхлитровая ёмкость с пластиковой ручкой – «Термос комбайнёра Т-3 РЗЭП для холодной питьевой воды». Этот полезнейший в жаркие летние дни девайс я приобрёл у одного из аборигенов мехдвора по грабительской цене в три рубля. Польстился по старой памяти – когда-то у меня был такой, вещь совершенно неубиваемая, благодаря внутренней металлической колбе. Да и горячую воду держит прилично, хотя, конечно, хуже обычного, стеклянного.

Только вот сейчас это чудо советской сельхозпрома наполнено отнюдь не водой, хотя и, безусловно, холодной…

И-и-и – подать сюда гитару! Господа гусары гуляют!

«В ночном саду под гроздью зреющего манго

Максимильян танцует то, что станет танго.

Тень возвращается подобьем бумеранга,

температура, как под мышкой, тридцать шесть…»

А подать сюда Карменситу! Уж она-то оценила бы… Хотя – найдутся и другие ценители – вон, как ухмыляется Витька Гинзбург, наш первый школьный диссидент. Несомненно, знает, чьи стихи сейчас звучат.

Киваю в ответ. Витька с родителями уедут сразу после Миладки, в ноябре этого года. А пока…

«Мелькает белая жилетная подкладка.

Мулатка тает от любви, как шоколадка,

в мужском объятии посапывая сладко.

Где надо – гладко, где надо – шерсть…»

А много ли слушателей вспомнит о «Максимилиане Габсбурге, называющем себя императором Мексики» и о его страшной судьбе? Да и плевать. Пусть мёртвые хоронят свих мертвецов… Эй, где там моя персональная мулатка, сиречь, Нинон?

«А в тишине под сенью девственного леса

Хуарец, действуя как двигатель прогресса,

Забывшим начисто, как выглядят два песо,

Пеонам новые винтовки выдает…»

Затворы клацают; в расчерченной на клетки

Хуарец ведомости делает отметки.

И попугай весьма тропической расцветки

Сидит на ветке и вот так поет…»

Это всё в чистом виде понты голимые, самолюбование. А что? Имеем в кои-то веки право! Альтер эго на кураже, как и мы с Астом. Между прочим, вполне заслуженно – это ведь он провёл бой, я лишь подсказал пару мелочей, типа давешнего «жеста Морфиуса», да приглядывал, чтобы если что, мгновенно перехватить «управление».

Но – не понадобилось. Справился.

"Презренье к ближнему у нюхающих розы

пускай не лучше, но честней гражданской позы.

И то и это вызывает кровь и слезы.

Тем более в тропиках у нас, где смерть, увы,

Распространяется, как мухами – зараза,

иль как в кафе удачно брошенная фраза,

и где у черепа в кустах всегда три глаза,

и в каждом – пышный пучок травы"!..[2]»

Так-то. А вот и Нинон – глаза горят, сама льнёт к герою дня, на всё готовая, на всё согласная, и я вижу, как вспыхивают огоньки зависти во взглядах то одной, то другой из наших девчонок. Уж извини альтер эго, жизнь – штука порой несправедливая. И судьба тебе сегодня отдыхать за мутной завесой подсознания, в то время как «Второй», как ты меня называешь, будет вкушать заслуженные, хоть и запретные плоды победы.

…да ладно, чего там! Успеешь ещё, какие твои годы…

1979 г., июнь,

Подмосковье.

Вечер с печальным финалом.

Новый трудовой день. Жара, свёкла, «Работай, негр, солнце ещё высоко». Мы с Астом не воспользовались возможностью откосить от «плантаций» на конюшне и честно пашем вместе со всеми. Тем более, что на хозяйство Фомича сегодня, ближе к вечеру, у нас имеются планы.

Дело в том, что вечером должны приехать наши классные. Мы решаем встретить их с помпой. Галина предварительно позвонила, сообщила на какой электричке они с Татьяной Иосифовной приедут. Причём – позвонила прямо с переговорного пункта на вокзале, так что можно рассчитывать, что планы в последний момент не изменятся. Ну и мы с Астом готовы – у Фомича позаимствован Председатель, на этот раз вместе с седлом, и тихая соловая кобылка Фрося. Кобылка запряжена в телегу, на которую навалена свежая солнечно-жёлтая солома, прикрытая чистой мешковиной. Такой процессией мы и отправляемся встречать наших классных – я верхом на Председателе, Аст же правит гужевым транспортом – научился за время практики. С ним на телеге Катюшка Клейман – в руках у неё глечик (так, на малороссийский манер, здесь называют глиняные кувшины) с молоком и завёрнутые в тряпицу пирожки, продукция нашего пищеблока. Ритуля Дымшиц постаралась – капустой, с картошкой, с луком и яйцами. Вку-у-сные…

От станции Галина с Татьяной Иосифовной собираются ехать на автобусе – местном облупленном «ПАЗике», в который на вечерние рейсы народу набивается, что шпроты в банку. Но мы их от это избавим: встретим прямо у платформы, подсадим, забросим на телегу вещи и отвезём со всем полагающимся деревенским шиком. Конечно, получится подольше, чем на механической тяге, зато – погода изумительная, июньский вечер тих и прозрачен, на шоссе пусто, хоть шаром покати. Лошади фыркают, на мягкой соломе так удобно сидеть и хлебать из глиняной посудины парное, ещё тёплое молоко вечернего надоя. Некрасов пополам с Есениным и прочими прелестями русской деревни – получите!

Если честно, то вся эта встреча – не что иное, как самый примитивный подхалимаж. Классным наверняка наплетут сорок бочек арестантов про наши с Астом подвиги – вот мы и стараемся заранее умилостивить. А если серьёзно – мне просто радостно от того, как всё сложилось. Радостно видеть улыбки гостий, слышать изумлённые ахи и охи, подъезжать на ходу поближе к телеге, чтобы Галина и её подруга могли, привстав, потрепать могучую шею Председателя и протянуть ему на открытой (непременно открытой, Катюшка объяснила) ладони кусок пирожка. И снова восхититься, как конь благодарно фыркает и тянется за новой подачкой… А я, расслабленный, довольный как слон, уступаю альтер эго и делаю шаг вглубь.

«Щёлк-щёлк…»

Поворот к «усадьбе». Телега сворачивает с растрескавшихся бетонных плит на пыльную грунтовку, и Денька, демонстрируя новообретённые навыки (прав «Второй», прав, он учится с невероятной какой-то стремительностью) пускает Председателя в карьер, не забыв лихо, по-разбойничьи свистнуть. Восторг, упоение – барабанная дробь копыт, ветер в ушах, и пыльный шлейф тянулся за бешено несущимся жеребцом. Ускакав вперёд метров на триста, Женька осадил коня, развернул – и назад, тем же бешеным аллюром. И, не доезжая до телеги метров десять, снова осадил и – резко, как не раз это делал «Второй», вздёрнул коня на свечку. И, на самом пике восторга вдруг понял, что Председатель заваливается на спину, грозя придавить его всеми шестьюстами килограммами своего живого веса.

Его спасли тапочки – резиновые, с матерчатым верхом, полукеды на босу ногу. Они легко выскочили из стремян, позволив в последний момент вывернуться из-под рушащейся в пыль конской туши. И, словно во сне – испуганные крики обеих учительниц…

…ну, и кого мне за это материть? Уж точно не альтер эго – он забился в дальний уголок нашего общего мозга и носу оттуда не кажет. Вот и не кажи, сиди, осознавай… Хотя, если по справедливости – то в чём его вина? Это мне надо было думать, старому дураку, упустившему контроль за ситуацией в самый ответственный момент. Понимал же, что конь тяжеловат для такого всадника, не привычен к лихим кавалерийским приёмам. А сам альтер эго весь звенит от возбуждения, и последнее, о чём он сейчас думает – так это о безопасности, хотя бы в силу того, что не представляет, что с ним может произойти. Нет же, подумал: пусть дитятко потешится, получит свои пять минут славы, насладится заслуженным триумфом. Вот, значит, и насладился…

Аст поймал Председателя – да тот и не пытался убежать, отошёл на обочину и пощипывал, как ни в чём не бывало, травку. Меня уложили на телегу, прикрыли зачем-то мешковиной и в таком героическом виде – чем не возвращающийся с битвы раненый витязь? – отвезли в нашу штаб-квартиру. Катюшка шла впереди и вела под уздцы Фросю. Татьяна Иосифовна взялась ей помогать, хотя и косилась на безответную скотинку с опаской – а вдруг выкинет трюк вроде давешней свечки Председателя? Галина же уселась на телегу и вытирала мне лицо платком, повторяя один и тот же вопрос: «где болит, Женечка»?

Дальше события развивались вполне предсказуемо. С трудом удалось отбиться от попытки перенести меня в спальню на руках, о чём немедленно и пожалел. Каждый шаг отдавался болью и в вывихнутой руке и в рёбрах – Председатель, волчья сыть, поднимаясь на ноги, от души зарядил мне копытом в правый бок. Теперь он представляет собой один громадный багрово-лиловый синяк, а рёбра немилосердно болят – к гадалке не ходи, трещина, а то и две.

С вывихом удалось справиться довольно легко. Руководитель практики Рудольф Сергеевич ощупал повреждённую конечность, сказал Асту – «держи его покрепче» и без предупреждения рванул мою на себя.

От моего вопля едва не вылетели стёкла, а с крыши клуба снялась, недовольно каркая, стая ворон. Альтер эго вторил мне из тёмных глубин подсознания – похоже, он решил, что всё, инвалидность – отныне его судьба. Но минуту спустя, когда боль отпустила, я обнаружил, что рука двигается почти свободно. Всё ясно: опытный спортсмен и преподаватель физкультуры, наш руководитель практики конечно, не раз вправлял вывихи прямо в спортзале. Вот и сейчас – он успокоительно потрепал меня по плечу, посоветовал продеть руку в нацепленный на шею платок, а на рёбра наложить стягивающую повязку. Что мы и проделали – но сначала я подозвал Аста и попросил его сгонять в правление, к телефону.

Серёга вернулся через четверть часа, когда моя тушка была уже перевязана, обряжена в футболку (на редкость мучительная операция!) и сообщил, что дозвонился, и завтра с утра за мной приедет Карменсита. Я кивнул, испытывая облегчение – меньше всего мне хотелось трястись сейчас на совхозном УАЗе-буханке до райцентровской больнички. Впрочем, мысль эту быстро оставили – Рудольф Сергеевич уверял, что ничего серьёзного, парень отлежится, а рентген можно и завтра сделать, в Москве. Галина даже попробовала придать происшествию характер комический, процитировав своего любимого Пушкина:

«Он отличился, смело в грязь

С коня калмыцкого свалясь…»

Ну, разу уж «наше всё» пошёл в ход, значит страсти поутихли, можно не ожидать визита «Скорой» и отправки в какую-нибудь здравотделовскую дыру. Ночью плечо и бок конечно будут болеть, это я знал по прежнему опыту, но завтра этой напасти придёт конец – в Москве, куда меня доставит Карменсита, травмами займутся специально обученные люди. Одна проблема – дома, на Речном, никого, родители уехали в отпуск, на машине, по Закарпатью. Значит, придётся ехать к деду и бабушке на Ленинский проспект. Что ж, не самый скверный вариант. В любом случае, совхозное житие для меня закончилось.

Уже когда стемнело, в комнату ко мне прорвалась, наконец, Нинон – раньше её не пускали, чтобы не отсвечивала лишний раз при наших учительницах. Аст и ребята, деликатно переглянувшись, вышли на улицу, подышать перед сном воздухом. Я же был обласкан, обруган, снова обласкан и обвинён в равнодушии и безответственности – любой знает, что говорит женщина в подобных случаях. Дело закончилось ожидаемо: долгими, нежнейшими поцелуями и попытками сексуально прижаться к моей обнажённой груди, от чего я едва не взвыл от боли – рёбра, чтоб их…

В-общем: «мы ведь ещё встретимся, в Москве»? Оставила телефон – сама записала в блокнот, извлечённый в ящике моей тумбочки. Пришлось дать и свой тоже. Нинон, конечно, мила, да и в постели просто огонь – но как бы поделикатнее объяснить ей, что мне совсем скоро станет не до личной и даже не до интимной жизни? А ведь станет – внутренняя чуйка ясно об этом предупреждает, и не поверит ей на моём месте только полнейший болван…

1979 г., июнь,

Москва.

Просто летний день.

Из совхоза меня забрала Кармен, на знакомой двуцветной «Победе».

Надо было видеть, какими обжигающими взглядами пронзила кубинку на прощание Нинон!

До Москвы доехали довольно быстро, благо, о пробках на подъездах к столице здесь ещё никто не слыхал. И вот мы в городе – матерчатый верх по случаю полуденной июньской жары откинут, мы летим по Садовому. Волосы Карменситы развеваются по ветру, и мы невольно ощущаем себя персонажами с картины Пименова «Новая Москва». Вернее, только я ощущаю – вряд ли Кармен знакома с этим шедевром соцреализма, у неё здесь, в Союзе, несколько иные интересы…

Около киоска с мороженым прошу остановить. Карменсита послушно тормозит, и я неловко вылезаю наружу – рука на перевязи и боль в боку, остро отдающаяся при всяком движении делают меня до отвращения неуклюжим.

Сую продавщице смятую трёшку, получаю сдачу и через несколько секунд я снова в машине, рядом с моей «телохранительницей».

Небольшая коробка с аляповатым рисунком холодит колени даже сквозь ткань брюк.

Карменсита скашивает глаз на покупку и трогает с места.

– Мороженое?

– Торт-мороженое. – говорю.

– А по какому случаю пир?

– Не поверишь – всё детство смотрел на эти тортики сквозь стекло киосков «Мороженое», но так ни разу и не попробовал, обходился обыкновенными пломбирами и эскимо. А потом они как-то разом исчезли из продажи, а то, что появилось уже потом, в девяностых – все эти большие банки от разнообразных «Баскин-Робинсов» меня уже мало интересовали. И вот, здесь – решил, наконец, попробовать…

На Ленинский мы не поехали – стоит ли травмировать бабушку видом моей скособоченной фигуры и синюшного бока? Решено пока поселить меня на конспиративной квартире, под присмотром всё той же Кармен – похоже, она окончательно превращается в моего личного опекуна и телохранителя. Одноклассники пробудут в совхозе ещё неделю, и этого времени мне должно хватить, чтобы худо-бедно встать на ноги.

Так что торт-мороженое решено уничтожить под кофе, который Карменсита варит просто потрясающе. Запас кофейных зёрен нескольких сортов, как зелёных, так и обжаренных, обнаруживается на кухне, вместе с антикварной ручной мельницей и электрической жаровней, полной белого кварцевого песка. Пока Кармен священнодействует с обжаркой и помолом зёрен, набираю номер, который вручил мне при последней нашей встрече дядя Костя. Генерал сначала задаёт дежурные вопросы о моих рёбрах и плече (ты смотри, уже в курсе! Впрочем, странно, будь оно иначе…), интересуется, как мы доехали. И сообщает, что будет на квартире в восемнадцать-ноль-ноль, ждите. Нам же велено пока отдыхать, приводить себя в порядок и не высовываться. И мы послушно следуем приказу – Карменсита, сноровисто поправив стягивающую повязку у мня на боку (решительно, эта девчонка умеет всё!) наполнила из турок фарфоровые чашечки, я же открываю картонную коробку – тортик уже начал оплывать на дневной жаре – и мы приступаем к празднеству желудка и вкусовых пупырышек.

1979 г., июнь,

Москва.

Вечер подведенных итогов.

Двадцать часов десять минут. Мы плотно поужинали снедью из большого пакета, собранного для генерала в буфете для старшего состава на Лубянке (номенклатурных привилегий никто не отменял!) и теперь сидели на кухне. Карменсита, погремела посудой и удалилась, плотно прикрыв за собой дверь.

– …никогда не мог понять, – говорил я, – почему историю с Вторжением тогда, в шестидесятых, так наглухо засекретили? Почему не дали знать всему миру? Ведь ждали со дня на день повторного Вторжения, а к нему и подготовиться вместе проще, Десантников внедрённых переловить. Вот и в книге так поступили – там, помнится, даже генсека ООН приплели…

– Так то в книге. – дядя Костя невесело усмехается и стряхивает пепел с бледно-зелёной «гаваны». – На то она и книжка, к тому же, фантастическая…

Вообще-то, двоюродный дед не курит. И, если и позволяет себе – то лишь так, как сейчас, под кофе и серьёзную беседу. В серванте, у его дома, хранится на такой случай пара-тройка коробок настоящих кубинских сигар, из числа тех, что нельзя купить ни за какие деньги – продукция крошечной фабрички, снабжающей сигарами самого Фиделя. Он-то и присылает эти коробочки в подарок «команданте Коста» по пять раз в год – на Седьмое Ноября, на Первомай, на День Советской Армии, да 26-го июля, в День Национального восстания, когда Кастро со своими сторонниками пытался захватить казармы Монкада. Ну и, конечно, на собственный, генерала, день рождения. Сигары дядя Костя извести не успевает – раздаривает коробочки друзьям. Вот и на конспиративной квартире, держит, оказывается, запас, надо думать – для особо важных и вдумчивых бесед. Вроде сегодняшней.

– Так то книга, к тому же, детская. – повторил генерал. – А на деле – поначалу, думаю, ждали, когда будут получены доказательства поубедительнее. А их так и не нашлось – единственную «вещественную» улику «спецотдел» изготовил сам, тот самый «детектор Десантников». А потом случился переворот, «спецотдел» разогнали, и…

– Значит, дело только в отсутствии улик? – спрашиваю.

– Вряд ли. – дядя Костя плеснул себе на палец рома «Гавана Клаб» из большой бутылки с конкистадором на этикетке. В мой же бокал после секундного размышления, долил «Пепси».

– Я склонен считать, что объяснение насчёт недостатка доказательств было для рядовых «посвящённых». Ну и на тот случай, если информация всё же уплывёт и придётся оправдываться перед всем миром.

– А на самом деле?

– А ты не догадываешься? – сощурился генерал.

Я помотал головой. Догадки были, конечно – но расплывчатые, невнятные. Я даже не взялся бы их вот так, с ходу, сформулировать в единую версию.

– Нашлись те, кто хотел использовать будущие наработки «спецотдела» в своих интересах. Они ведь как рассуждали: если существует механизм пересадки личности другому человеку, то возможно, им можно овладеть применительно, так сказать, к землянам? Есть же, в конце концов, эти самые «особые способности» земных подростков – так почему бы не распространить их и на взрослых?

– То есть они хотели заполучить оружие? – уточняю.

– Никаких сомнений. Скажу больше: видимо, информация всё же утекла, хотя и в искажённом виде. И когда скидывали кукурузника, «спецотдел» решили прихлопнуть, опасаясь, что их секретные разработки, реальные или мнимые, будут использованы против заговорщиков.

– Но они же реально ничего такого не могли!

А кто об этом знал? Неизвестная опасность всегда кажется серьёзнее, чем есть на самом деле. Потому и убрали сначала генерала, руководителя «спецотдела», а потом взялись и за рядовых сотрудников. По принципу – «так не доставайся же ты никому». А потом и разбираться стало некому – скорее всего, Семичастный с перепугу тогда зачистил вообще всех, кто был в курсе, даже тех, кто работал на него. Ну, или запугал так, что они молчали до конца жизни.

…так, мысль, наконец, сложилась…

– Есть и другой вариант, – говорю. – Возможно, наверху испугались, что на Западе найдутся те, кто, узнав о Десантниках, пойдут на сделку с ними ради каких-то сиюминутных выгод.

– Возможно и такое. – соглашается генерал. – Но был ведь и прямо противоположный вариант: сведения о Пришельцах и готовящемся нападении могли привести к невиданной консолидации усилий всей цивилизации, куда там коалиции союзников во время Второй Мировой! Варшавский блок, НАТО, Китай, Израиль, арабы, южноафриканцы, вся Латинская Америка – никто не остался бы в стороне! Я как представлю, какие были утрачены тогда перспективы, какие шансы упущены – плакать хочется.

– Но почему утрачены? Даже сейчас всё ещё можно изменить, если очень постараться.

– Полагаешь? – дядя Костя испытующе смотрит на меня, и от этого взгляда мне делается не по себе. – Тогда ответь мне вот на какой вопрос…

Вопросов оказалось немало. Пришлось ещё раз звать Карменситу – чтобы сварить кофе и приготовить горячие, на американский манер, бутерброды с помидорами, луком, сосисками и расплавленным сыром. Стрелки настенных часов показывали половину одиннадцатого, когда мы, наконец, вернулись к злободневным вопросам.

– А помните, дядя Костя, вы ещё в апреле обещали познакомить меня со вторым парнем? Товарищем того, который в Силикатах?..

Генерал кивает.

– Было дело, да. Кстати, хорошо, что ты об этом вспомнил. Тут ведь какая сложность…

Он замялся, вертя в пальцах «гавану», уже третью за этот долгий вечер. Дотянулся до позолоченной гильотинки, щёлкнул.

– Не против, племяш?

Я пожал плечами, и он принялся осторожно раскуривать шедевр табачного искусства. Аромат дорогущего кубинского табака снова поплыл по кухне. Уж не знаю почему, но дым сигарет всегда раздражал меня несказанно, а вот трубочный или сигарный – это пожалуйста, это мне нравится.

– Так вот, сложность. Этот парень, видишь ли, нам не доверяет. Он вообще никому не доверяет: сидит, как сыч, в своей Вологде, куда он перебрался после разгрома «спецотдела», и работает, как одержимый. Он же, в отличие от своего друга, того, что погиб в силикатах, успел выучиться на физика-теоретика и, как мы теперь подозреваем, под конец регулярной своей деятельности, успел нащупать что-то важное. Причём, настолько важное, что материалы были изъяты даже из папок, сданных потом в спецхран – и подозреваю, он сам их оттуда и изымал. Что именно в них было, и над чем он сейчас работает, мы установить пока не можем. Элементарно знаний не хватает, да и наблюдать приходится издали. Если он что-то заподозрит – могут быть неприятности.

– Сбежит?

– Вряд ли. Он инвалид, прикован к каталке. Но тут надо очень, очень осторожно – есть сведения, что он всё время держит при себе боевую гранату, на случай попытки захвата. Сейчас он вообще никому не верит.

– Гранату? – переспрашиваю.

…н-да, это неприятный сюрприз. Искалеченный, напуганный, никому не доверяющий человек способен на самые отчаянные действия…

– И что же делать?

– Не забывай, он знаком с теорией комонсов-подростков. По себе, заметь, знаком, не только по книжкам.

– То есть, с взрослыми он не будет иметь дела? Хотите, чтобы мы с ним на связь вышел я… мы с Серёгой?

Дядя Костя удовлетворённо хмыкает.

– Схватываешь на лету, внучек. Именно это я и хотел вам предложить. Двое подростков, в точности как они тогда, к тому же – в курсе всех дел, и тогдашних, и нынешних и… хм… грядущих. А те, Десантники, вашего брата, школьника боятся, как огня и обходят пятой дорогой. Должен поверить, должен! Если не вам – то кому же ещё?

Пронзительный, дребезжащий звонок в дверь заставил меня непроизвольно дёрнуться. Длинный, два коротких, снова длинный – Толя, водитель и порученец дядя Кости. Он всегда так звонит – наверняка нехитрый код был обговорен заранее.

На этот раз кухню пришлось покинуть мне – генерал выразительно глянул, и я отправился в спальню. Понятно, дела секретные…

Надолго изгнание не затянулось. Генерал с визитёром протопали по коридору, хлопнула, закрываясь, входная дверь, и меня снова позвали на кухню.

– Тут, видишь ли, какое дело… – дядя Костя повертел в пальцах потухшую сигару и пристроил её на край пепельницы. – Мы решили навестить три захоронки, из числа тех, чьи координаты ты нам передал. Понадобились, понимаешь, срочно дополнительные средства. Так вот, с двумя всё оказалось в порядке, изъяли без происшествий. А вот третья…

Он сделал многозначительную паузу.

– Третья оказалась пуста. Совсем. И, судя по всем признакам – вскрыта совсем недавно, буквально несколько дней назад. Следы посещения, взлома, прочие детали… Такие-то дела, внучек.

Я крякнул, потянулся к бутылке и щедро плеснул в кофе тёмного рома. Отхлебнул – получившаяся смесь обжигающим комом покатилась по пищеводу. Похоже, перестарался – градусов двадцать, не меньше…

Брови собеседника вопросительно поползли вверх, но возражать он не стал – только отодвинул бутылку подальше от меня.

Да, это сюрприз, да ещё какой! Признаться, я ожидал чего-то подобного – но не так же скоро!

– Да ты погоди, не впадай в панику. – генерал, похоже, угадывает мои мысли. – Мало ли, что они там у себя, в будущем, напортачили, когда готовили для тебя материалы по захоронкам? Работать-то им пришлось в спешке, да и в архивах, знаешь ли, вполне могли напутать. В МВД бардака хватает, можешь мне поверить. Так что поводов для паники не вижу – отдохнёшь, подлечишься, а там и твой приятель из совхоза вернётся, будет вам чем заняться. Я тут прикинул…

Я слушал его и всё больше убеждался: нет, это «ж-ж-ж» неспроста. А значит, сведениям, полученным в 2023-м году, больше нельзя слепо доверять. Что-то пошло не так, и дальше мне – нам всем, если уж на то пошло! – предстоит двигаться, словно по минному полю.

Впрочем – разве до сих пор было как-то иначе?

Конец первой части

Часть вторая

«В доме, где резной палисад…»

1979 г., лето

Вологда

День в провинции

Каретка пишущей машинки взвизгнула и вернулась назад, повинуясь нажатию блестящего хромированного рычага. Массивный пятикилограммовый агрегат содрогнулся – так, что отозвался дрожью стол, на котором он стоял. Конечно, ГДРовская «Эрика» не требует таких усилий – она легче, компактнее и не производит при работе тектонических подвижек. Но он никогда не любил электрические машинки, предпочитая старую добрую механику. «Они жужжат, – таков был ответ на вопрос, почему не сменит архаичный агрегат на что-нибудь поновее – жужжат и требуют, чтобы я печатал, не дают подумать!» К тому же, на окраине Вологды, где он уже много лет обитал в двухкомнатной квартирке на втором этаже деревянного, дореволюционной постройки дома, частенько отключали электричество, а на механической «Москве» можно работать и при свечах или при свете камина, возле которого и стоит столик с архаичным механическим агрегатом. А под столиком – старый фибровый чемодан, куда он складывает копии своих статей. Это удобно: случись что, можно наклониться, извлечь, не вставая с каталки, чемодан и, распахнув крышку, высыпать всё содержимое на угли. Потому камин и горит даже сейчас, невзирая на подступающую дневную жару.

Машинка захлебнулась очередной пулемётной трелью. Он остановился, вскинул кисти, помотал пальцами – чуть ли не единственная форма гимнастики, доступная его истерзанному, прикованному к креслу-каталке телу. Потом наклонился и провернул валик, извлекая листы. Две копии, под копирку – он всегда так делает. Машка, девчонка из третьей квартиры раз в неделю бегает в «Канцелярию» на соседней улице – за копиркой и писчей бумагой. Там её узнают и спрашивают: «зачем тебе столько, девочка»? Роман пишешь, или уроков так много задают? Пока удаётся отшучиваться – он настрого запретил девчонке рассказывать кому-нибудь о странном соседе.

Зафырчал мотор грузовичка. Владелец машинки выглянул в окно – старенький ГАЗ-51 с коричнево-бежевым ящиком, украшенным белой надписью «Хлеб» на боковых дверках, катит в соседнюю булочную. Значит, уже семь утра – по фургончику можно сверять время. Жизнь здесь, на окраине города тихая, размеренная, и за эти годы он так хорошо выучил её ритм, что мог теперь обходиться без часов. В восемь-тридцать прокатится по улочке коммунхозовская поливалка, а в двенадцать-тридцать на стеклянных дверях магазина «Рыба-Мясо», что расположился напротив его окон, монументальная продавщица в несвежем белом халате повесит табличку «Обед» – значит, минуло тридцать минут пополудни и пора принимать лекарства…

Пыль, поднятая хлебным фургоном, медленно оседала на растрескавшийся асфальт. Лето, жара, по этому открыты нараспашку, и в них с щебетом птичьей мелочи волнами вливается душистый воздух. Липы растут по всей улице, и их аромат проникает повсюду, особенно весенними ночами, когда он лежит, распахнув окошко, и пьёт наполненный смолистым духом воздух. И воображает, что это – чудодейственное лекарство, благодаря которому можно будет встать и пойти, забыть и об инвалидном кресле, и о таблетках, и обо всём, что свалилось на него после того рокового дня в Москве.

Заместитель руководителя в последний раз собрал всех сотрудников – до кого смог дотянуться. Новости были хуже некуда: ночью застрелился возглавлявший «спецотдел», арестованы два офицера, отвечавших за безопасность проекта. Почему не пришли за остальными – оставалось только гадать. А лучше, не терять времени, и воспользоваться неожиданным подарком судьбы. Зам раздал сотрудникам пачки денег в банковских бандеролях – «на первое время хватит». Предупредил, что пользоваться старыми своими документами опасно – только запасными, на другие имена, подготовленными заранее для каждого из сотрудников. Пресёк начавшиеся разговоры о том, кто куда поедет – не нужно, чтобы кто-нибудь из них, попавшись, мог навести преследователей на след коллег. С грустью выслушал в очередной раз оправдания тех, кто решил остаться. Уговаривать смысла не имело: всё тысячу раз говорено, с тех пор, как они узнали о том, что сняли Хрущёва, и руководство отдела с минуты на минуту ждёт дальнейших «оргвыводов». Понять их просто – у каждого семьи, дети ходят в школу, да и вообще, вдруг как-нибудь, да обойдётся? В конце концов, они честно служили – и продолжают служить! – Родине, а за интриги руководства какой-нибудь лаборант или мэнээс[3] не в ответе. Не объяснить наивным дурачкам, что непростительной виной является само причастие к Тайне, и никто не будет разбираться, чем ты занимался – настраивал ли приборы, разрабатывал ли стратегию обнаружения Пришельцев. Виноваты все, потому что – знают.

И он не стал ждать. Получил «подъёмные», повторил несколько раз адреса «до востребования», куда надо, не раньше, чем через полгода, будет послать открытки. А так же названия газет, где появится, если что, статья с условленным словосочетанием в тексте. Знак того, что можно выходить из глухого подполья, возвращаться. В эту возможность он не верил, как и остальные – но запомнил, затвердил и убрал на дальнюю полочку своей памяти.

Вряд ли за рулём сбившего его такси сидел то-то из людей Семичастного. Скорее всего, это была несчастливая случайность, а ещё вернее – следствие дикого напряжения последних нескольких суток, из-за которого он передвигался, словно в тумане и сам шагнул с тротуара под колёса несущейся «Волги». Удар был страшен – декоративный олень на капоте распорол бок, колесо проехалось по левой ноге, превращая колено в кровавую кашу из костей, хрящей и мышц. Но сознания он не потерял – терпел, стиснув зубы, нечеловеческую боль, и даже успел уговорить обихаживавшую его медсестру припрятать вещи, чтобы не случилось с ними что-нибудь в общей больничной кладовке.

Новая знакомая не обманула. Она даже не заглянула в пухлый портфель – впрочем, это не так-то легко было сделать, замочек имел парочку секретов, не способных, конечно, удержать профессионала, но труднопреодолимых для обычного человека. Оперировали его трижды, а после, в палате, после того, как лечащий врач заявил, что выздоровление затянется минимум, на месяц, он дождался, когда появится та самая сговорчивая сестричка, и ошарашил её предложением.

И снова ему повезло – сказочно, невероятно. То ли девчонка в свои двадцать лет ещё верила в истории о Золушке и прекрасном принце, то ли он чем-то ей приглянулся. А вернее всего, жизнь в столице, куда она приехала поступать в медицинский ВУЗ, но потерпела неудачу, её разочаровала – а только она согласилась ему помочь. И не просто помочь – связать свою жизнь с искалеченным, но не сломленным жизнью человеком, который прямо предложил: «выходи за меня замуж и помоги бежать отсюда, подальше. Деньги есть, много – выучишься на врача, только не в Москве. Скажем, в Вологде, чем плохо?..»

Они уехали – как в воду канули. Будущая супруга ухитрилась выкрасть документы, договорилась, пустив в ход несколько крупных купюр, с водителем мебельного фургона, который спустя три дня и увёз их из Москвы. Искать их никто не стал – зачем? До Вологды добирались на перекладных – чего это стоило его только начавшему приходить в себя организму… Наверное, поспешное бегство и необходимость прятаться, избегать не то, что врачебных осмотров, но и любых контактов, и привела к тому, что от до конца жизни будет прикован к инвалидному креслу. Если, конечно не случится то, чего он больше всего опасается.

Потому что Десантники – и это он знал совершенно точно – действительно способны лечить захваченные их «Мыслящими» тела. Конечно, поднять мертвеца, получившего пулю в сердце – это из разряда ненаучной фантастики, как и байки о потерянных и заново выращенных конечностях. А вот отладить обмен веществ, ускорить регенерацию тканей, в том числе и внутренних, заменить костную ткань в неправильно сросшихся конечностях и позвоночнике – на это они способны. Только цена в виде потери своего «Я» может оказаться чересчур высокой. Тогда, в четырнадцать лет, он без труда «втягивал» в себя личности Пришельцев, овладевал их памятью – и выплёвывал, как косточки от вишни. Но пройдёт ли этот фокус спустя столько лет? Что, если загадочная граница, отделяющая взрослых, беззащитных перед пришельцами, от подростков, лежит как раз в этих годах?

Медсестричка не подвела – всё сделала, как надо, и осталась с ним, выйдя за него замуж. Деньги, и правда, имелись – кроме пачки, выданной в день бегства, у него был ещё доступ к кое-каким негласным фондам, созданным как раз на такой случай. Квартирой обзавелись без особых сложностей; супруга окончила местный мединститут, стала врачом-стоматологом, они даже подумывали о ребёнке – но планы разбились вдребезги за какие-то полгода. Меланобластома. С раком и сейчас, в семьдесят девятом, толком не научились бороться, а уж тогда…

Как ни странно, он воспринял её смерть с облегчением. Не осталось никого, кто знал бы о его прошлой жизни и мог бы навести на него охотников, которые – никаких сомнений! – ещё ищут, вынюхивают, ждут. Кто они – бывшие коллеги или Десантники – это не так уж и важно. Главное: пощады не будет, а потому, надо успеть перенести на бумагу, зафиксировать, надёжно укрыть всё, что успел наработать и «спецотдел», и он сам, за годы добровольного изгнания. Когда-нибудь люди прочтут это – и ужаснутся.

Он поворочался в каталке – в бок впился твёрдый предмет. Он пошарил в кармане и извлёк зелёное рубчатое яйцо. Может, сознание Пришельцев и в самом деле способно справиться с его болячками, но он не намерен это проверять. Когда придёт время, он просто выдернет кольцо. Второго шанса Десантники не получат. Во всяком случае – не от него.

– Дядь Витя, вам хлеб нужен? Мама попросила сбегать в булочную, могу и для вас взять!

Это Томка, соседская девчонка. Томке двенадцать лет, и её интересы совсем не похожи на интересы ровесниц – читает фантастику, собирает книжки о космосе и всё время сетует, что в Вологде нет большого, современного Дворца Пионеров, как в Москве или Калуге – как тот, что показывали в кино «Москва-Кассиопея», с кружками юных космонавтов и астрономов. На этой теме они и сблизились – изыскивая средства борьбы с тоской, порой совершенно невыносимой в четырёх стенах, он купил по объявлению в городской газете самодельный любительский телескоп-рефлектор, и с тех пор часто проводил ночи возле этого агрегата, смешно растопырившего тонкие деревянные ножки на балконе. Там-то его заметила Томка, и с тех пор стала в доме частым гостем. Родители, тихие, добрые люди, работавшие на местном молокозаводе, знакомству дочки не препятствовали. Наоборот, мать поощряла Томку взять шефство над соседом-инвалидом – «правильно дочка, ты же у меня пионерка? Мы после войны тоже соседям помогали, которые увечные да одинокие…»

И Томка старалась, как могла – бегала в магазин, убиралась в квартире и очень обиделась, когда узнала, что он предложил её матери деньги за труды дочери. Вместо этого девочка слушала его рассказы о звёздах и взапой глотала книги, которые он советовал отыскать в местной библиотеке, а потом подолгу обсуждала прочитанное, устроившись на балконе, возле голенастого телескопа.

Она и стала единственным человеком, которому он открыл свою тайну. Сначала подсунул ту самую книжку (о ней он узнал из каталога московской книжной выставки, случайно попавшей к нему в руки), а потом, слово за слово – и рассказал всё. Ну, почти всё. Страшная судьба коллег, как и интриги, погубившие «спецотдел» – это всё же не тема для двенадцатилетних. Удивительно, но Томка поверила ему сразу – поверила, и согласилась взять на хранение один экземпляр его «научных материалов». Второй хранился в фибровом чемоданчике, а третий он отсылал в далёкий Волгоград, тётке покойной жены, с просьбой хранить, пока не понадобится.

Кстати, надо бы передать ей новую пачку отпечатанных листов…

– Нет, Том, спасибо, у меня пока есть. Если не трудно, загляни после булочной, нужно кое-что передать.

Ждать пришлось недолго – четверти часа не прошло, как Томка, запыхавшаяся, встрёпанная звонила в дверь.

– Входи, открыто!

Она, конечно, это знала, но всегда сначала давила кнопку звонка. В их доме вообще редко запирали двери, а если и запирали – то прятали ключ либо под коврик у порога, либо в висящий тут же, на лестничной клетке, электрический щиток. Провинция, нравы простые, патриархальные. Ему это нравилось – давало ощущение душевного покоя. А двери – что двери? От недобрых гостей не спасут никакие запоры, никакие решётки…

– Ты ведь помнишь, что с ними делать?

Томка взвесила на ладошке очередную пачку листков.

– Конечно, дядя Витя. Спрятать, и отдать, только если за ними придут такие же, как я, школьники.

Да, верно, как ты или немного старше, лет, примерно, до шестнадцать. Больше – нельзя, рискованно.

– Десантники, да? – серьёзно спросила девочка. – Пришельцы? Они до сих пор вас ищут?

– Не знаю… – он пожал плечами. – Может, уже и забыли давно, а может, их всех переловили. Но осторожность, сама понимаешь, не помешает. Пароль помнишь?

– «Здесь красивая местность», – старательно, повторяя заученное назубок, выговорила девочка. – Но, дядь Витя, в книжке этим паролем пользуются враги, Пришельцы. Зачем же называть его нашим?

Этот вопрос Томка задавала каждый раз, и каждый раз он отвечал одно и то же. Это была такая игра, понятная только им двоим.

– Неважно, кто его использовал. Главное, что всякий, кто хоть однажды прочёл эту книгу, наверняка его запомнил. И, когда ты его назовёшь – сразу поймёт что ты тоже в курсе дела.

– Хорошо, я спрошу… то есть скажу. – покладисто согласилась девочка – как соглашалась каждый раз, под конец этого, ставшего уже почти ритуальным, диалога. Она сложила пачку листков и сунула в авоську, рядом с двумя кирпичами серого хлеба и кульком баранок. – Дядь Витя, с вечером зайти не смогу – мама тесто готовит назавтра для пирогов – у папы день рожденья. Попросила помочь. Не будете скучать?

– Не буду, не беспокойся! – ответил он, точно зная, что скучать будет. – Иди, пироги – дело нужное. А на звёзды мы и в другой раз поглядим, июньское небо ясное, безоблачное.

Проводил, перебирая руками обручи колёс, гостью до прихожей, вздрогнул непроизвольно от звука захлопнувшейся двери – и вернулся назад, к столу. Каретка взвизгнула, металлические литеры на изогнутых рычажках застучали по валику, рассыпая дробь, немного смягчённую тремя слоями бумаги и двумя – копирки. Пора было работать дальше.

1979 г., лето

Вологда

Уже вечер.

Вечер не обманул ожиданий. Небо, и правда, было безоблачным, воистину – мечта астронома-любителя. Правда, его собственные занятия астрономией отличались бессистемностью. Так, он никогда не занимался фотографированием звёздного неба, пренебрегал регулярными наблюдениями – зато порой мог часами приникать к окуляру, созерцая ничем, вроде не примечательный участок звёздного неба. И только ему самому было известно, что именно там, далеко за орбитами планет-гигантов, на полпути к таинственному Облаку Оорта, всё ещё ждёт то, что в «спецотделе» привыкли называть «Армадой».

Это и была «Армада» – миллионы, миллиарды свёрнутых информационных пакетов, «ноосферных коконов». Переброшенные через великое Ничто, через межзвёздную пустоту, они скапливались, прицепившись, как к маяку, к безымянному астероиду. А потом – складывались, составлялись в чудовищно сложную «ноосферную» головоломку, которая в какой-то момент и зажила своей жизнью – жизнью сложнейшей машины, инструмента межзвёздных захватов, нацеленная на третью планетку местной звёздной системы.

Дальше отлаженный механизм действовал, как лучшие швейцарские часы. Расконсервировались, разворачивались коконы с личностями Пришельцев и с «ноосферными инструментами» – устройствами дальней связи и «Посредниками», способными помещать «Мыслящих» в тела аборигенов планеты. Эти коконы вступали во взаимодействие, образуя гигантские сетевые структуры, способные накапливать ментальную энергию миллиардов Мыслящих, которая только и способна привести в действие нематериальные, но вполне эффективные инструменты инопланетного Вторжения. Выбирались цели для первого броска; формировались вторая и третья волны Вторжения, которые последуют за Десантом. Словом, шла рутинная, многократно отлаженная процедура, финал которой мог быть только один: захват планеты и помещение в каждого из обитающих на ней носителей разума «Мыслящего» чужака.

И вся эта титаническая деятельность была незаметна внешнему наблюдателю, какими бы мощными и высокочувствительными инструментами он не располагал. Не мелькали на фоне звёзд огоньки ракет; не перемещались вслед за буксировщиками огромные транспортные корабли, несущие мириады кристалликов «Мыслящих»; не разворачивались в пустоте громадные антенны ретрансляторов. Лишь колебания полей, завихрения энергий, которые земная наука не то, что улавливать не научилась, а даже признавать их существование пока не спешит, отделываясь придуманным не так давно термином «ноосфера» – область взаимодействия природы и человеческого сообщества, в котором именно последнее и становиться определяющим.

А это взаимодействие, тем временем, шло – и когда чужие «ноосферные коконы» (в просторечии называемые Десантниками) вторглись в ноосферу третьей планетки, события стали необратимыми.

Вернее должны были стать необратимы – если бы не удивительные свойства других «ноосферных коконов», принадлежащих аборигенам, не достигшим ещё возраста, когда они будут считаться совершеннолетними и полностью дееспособными. Выяснилось, что именно дети и подростки, не только в состоянии не пустить в себя Десантника, но и при известных обстоятельствах подчинить его себе. Что и стало причиной невиданного провала – Десантники отступили, несолоно хлебавши, а те, кто заставил их это сделать, остались на Земле и полной чашей испили горькие плоды своей победы.

Человек, сидящий сейчас у слабенького любительского рефлектора, как раз и был одним из таких – чуть ли не единственный, из уцелевших сотрудников «спецотдела по борьбе с Пришельцами». Сидел, и гадал – как делал это ночь за ночью, у телескопа, в кресле, в постели, терзаемый бессонницей. Почему Пришельцы до сих пор не повторили попытки? Ведь единственная организованная сила, которая могла их остановить, уже больше десяти лет не существует. Конечно, «особые свойства» земных детей и подростков никуда не делись, но только очень наивный человек стал бы ждать повторения той цепочки случайностей, что привела в своё время к срыву Вторжения. Тогда землянам сказочно, немыслимо повезло – и это вряд ли повторится снова.

Или враг до сих пор не пришёл в себя, не решается предпринять новую попытку? И отчаянные усилия спецотдела всё-таки дали результаты – «земная» резидентура Десантников разгромлена, и Вторжению попросту не за что зацепиться? Но как же тогда группа, обосновавшаяся то ли в Южной, то ли в Центральной Америке? Незадолго до разгрома «спецотдела» там получили ясные доказательства её существования, и даже начали готовить операцию по ликвидации. Помнится, Димка, лучший, единственный друг, вместе с которым они когда-то и сорвали первое Вторжение, переписал, нарушая правила секретности, в свой блокнот клочки зашифрованных неземным ключом сообщений. Ему многое прощалось – как же, первый специалист отдела по инопланетным шифрам, построенным на совершенно невообразимых для землян принципах…

Они вдвоём собирались подумать над ними дома, в спокойной обстановке, но взяться за расшифровку так и не успели. Когда сотрудники «спецотдела» готовились кинуться в бега, они двое, в тайне ото всех, условились встретиться через полгода в маленьком подмосковном городке. Но проклятая авария сорвала все планы – у него тогда было серьёзное обострение, а послать кого-то, хотя бы и жену, вместо себя он не мог, Димка не доверился бы чужаку, на этот счёт уговор у них был строгий.

А потом стало ещё хуже, и в итоге, он так и не сумел выйти с другом на связь. Открытки, правда, отсылал по условленным адресам, и нужные газеты тоже выписал – но никто не слал на вологодский почтамт депеш «до востребования», и в газетах так и не появились статьи с условленными фразами.

И тогда он смирился, убедил себя, что всё кончено и помощи ждать больше неоткуда. И верить тоже никому нельзя – в каждом, буквально в каждом, приблизившемся к нему, он видел потенциального Десантника, агента Пришельцев. Потому и подружился за всё это время с единственным человеком – с двенадцатилетней Томкой. И теперь с её помощью прятал бесценную информацию, надеясь, что однажды она всё же попадёт по адресу.

По небу меж тем пробежали, закрывая звёзды, облачка – первые ласточки обещанного метеорологами циклона. накрапывать дождик. Он вздохнул, закрыл объектив крышкой и принялся натягивать на телескоп чехол из прорезиненной ткани. На сегодня – и, похоже, на пару-тройку ближайших дней, – наблюдения закончены.

1979, июнь.

Подмосковье, Дмитровский район.

Ночь, когда цветёт папоротник

Костёр размерами не уступал тому, что был разложен в тот приснопамятный вечер перед зданием совхозного клуба. Разве что, языки огня не взлетали на такую высоту – через этот костёр полагалось прыгать, да ещё и взявшись за руки, так что студенты-театралы разложили его вытянутым в длину, так, чтобы предаваться этому увлекательному занятию могли сразу две, а то и три парочки одновременно. Те и старались во всю – с взвизгами, испуганными и наоборот, торжествующими воплями, под аплодисменты и подбадривающие возгласы зрителей.

Иван Купала. Древнеславянский, языческий, праздник, о котором он, Женька слышал разве что, мельком, а «Второй» не только отлично знает, но и участвовать не раз приходилось – с этими его историческими реконструкторами. И «сценические фехтовальщики», оказывается, знают – театральные, они народ особенный. Вот и пригласили Женьку с Серёгой на этот праздник. С усмешками пригласили – ну что, мелкие, рискнёте, отпустят родители?

Единственное, что могло их остановить – это последствия Женькиной травмы. Аст, вернувшись вместе с одноклассниками из совхоза (Женька к тому моменту уже перебрался с «конспиративной квартиры» домой) ожидал, что друг до сих пор ходит скособоченный, держась за стенку. А то и опираясь на клюку, подобно Бабе Яге из фильмов-сказок режиссёра Ромма. Но нет, ничего подобного: болячки на Женьке зажили как минимум, втрое быстрее, чем им положено от природы. Он и раньше замечал за своим (общим со «Вторым», если уж на то пошло) организмом нечто подобное – особенно на примере рубцов, после занятий фехтованием. «Второй» поначалу списывал это на несерьёзность травм и повышенную живучесть подросткового организма. Но сломанным-то рёбрам в любом случае, полагалось болеть не меньше недели, а то и двух! Ан нет – на утро третьего дня Женька ощущал лишь лёгкое неудобство, а к вечеру исчезло и оно.

Громадный чёрно-лиловый синяк тоже рассосался с пугающей какой-то скоростью, и Карменсита, осматривавшая его многострадальную тушку, только головой качала в недоумении.

Получается, автор «той самой» книги и тут угадал? Писал же он, что подсаженные «Мыслящие» вылечивают тела-носители? А «Второй», как ни крути, именно подсажен в его, Женьки, законное тело…

Приглашение они приняли, и даже попросили разрешения взять с собой Миладку. Она оставалась в Москве, никуда не уезжала, и здорово устала от пыльного, душного города. К тому же, им было что рассказать друг другу: Женька с Серёгой о своих приключениях в совхозе, Миладке же – о предстоящем скором отъезде из СССР. На этот раз она не пыталась делать из этого тайны, взяв, правда, слово молчать. Ребята легко пообещали – их троих связывало столько тайн, что одной меньше, одной больше, значения уже не имело. Держать языки за зубами и тщательно взвешивать каждое сказанное слово – этому они уже научились.

За город ехали большой, шумной компанией, на электричке с Савёловского вокзала. Место было выбрано в холмистой долине речки Яхрома, километрах в семи от одноимённой железнодорожной станции. «Второй», услыхав об этом, необычайно оживился – оказывается, оно ему хорошо знакомо из «прежней жизни», по каким-то то ли фестивалям, то ли играм, которые они там устраивали. К вылазке готовились всерьёз: Аст взял материну палатку-«памирку» («авиационный перкаль» – уважительно сказал «Второй», когда Женька пощупал тонкую лёгкую, порытую с одной стороны краской-серебрянкой ткань), два плоских больших закопченных котелка-кана и туристический топорик на металлической рукоятке.

Из специфических «ивано-купальских» аксессуаров, они с Серёгой, подумав, прихватили свои «шотландские» костюмы, а заодно и палаши. На празднике ожидалось много народу, не только из группы сценического фехтования, предполагался небольшой импровизированный концерт, и от них ждали выступления. Милада же, расспросив Женьку о том, что надевают для праздников девушки, соорудила из простыней что-то вроде длинной, до пят, рубашки с воротом на завязках и широкими, очень длинными, рукавами.

Из-за этой-то рубашки и приключился конфуз. Когда девушки-студентки, одетые в такие же белые хламиды, стали по одной заходить в реку, чтобы пустить по течению свои венки, Миладка, конечно, не смогла удержаться. А, выйдя на берег, обнаружила, что тонкая мокрая ткань облепила девичьи тела, не скрывая решительно ничегошеньки – наоборот, подчёркивая, соблазнительно выделяя каждую деталь! «Театральные» девицы носили свои «рубища» в полном соответствии с каноном – на голое тело, без намёка на бельё. Миладка, конечно, такого бесстыдства себе не позволила, но осознание того, как она выглядит сейчас, заставило её стремительно запунцоветь, схватиться за щёки и кинуться искать спасения в кустах. Но не тут-то было: развеселившиеся студентки совершенно по русалочьи окружили смутившуюся малолетку, схватили за руки, закрутили в хороводе вокруг костра под прнзительный свит флейты, волынки-дуды и весёлое побрякивание бубнов и маракасов. Деться было некуда, и Милада послушно включилась в этот завораживающий танец – босиком, по траве, вокруг рассыпающего искры костра. Рубашки «русалок» довольно быстро высохли, а вместе с водой испарилось и Миладкино смущение. Она уже была захвачена круговертью общего веселья, а уж когда начались прыжки через костёр…

Она прыгала с Женькой, крепко сжав его ладонь и весело визжа от страха и восторга. Вместе с ними сквозь пламя прыгнули Аст с Илзе – та поглядывала на загоревшего, подкачавшего мышцы на сельхозработах парня с новым интересом.

Пролетев сквозь облако искр, все четверо, задыхаясь от хохота, повалились на кучу камыша, прикрытую одеялом, Женька помог устроиться Миладе. Он, неожиданно для себя, обнаружил, что относится к ней не как к девушке, в которую влюблён, а, скорее, как к хорошему товарищу. Видимо, сыграли роль эротические подвиги «Второго» в совхозе, а ещё – осознание неизбежности скорой разлуки, которая затянется на годы… возможно, на всю жизнь. Недаром ведь «Второй» говорил, что больше он свою первую школьную любовь не видел и даже письмами они ни разу не обменялись. Что поделать, если в СССР категорически не приветствуются попытки поддерживать связь с «отъезжантами», да и те, в свою очередь, стремятся поскорее забыть брошенную Родину…

Но это всё потом. А сейчас из сумки извлечены бутылки болгарской «Медвежьей крови» (спасибо Кармен, выручила!), Серёга с Миладкой добавляют свёртки с пирожками и сосисками. Бутылка откупорена, тёмно-красная терпкая жидкость разлита по алюминиевым кружкам и Астовой, сделанной (особый КСПшный шик!), из банки от индийского растворимого кофе с припаянной жестяной ручкой. Илзе жмётся к нему уже не скрываясь, пьёт, запрокидывая изящную головку, вино, так что льняные волосы рассыпаются по обнажённым плечам, а багровая струйка сбегает от уголка рта на нежную белую, как снег, шею и пятнает сорочку, через которую соблазнительно просвечивают тёмные ареолы сосков. Женька от такого зрелища непроизвольно облизывал внезапно высохшие губы, а «Второй» из глубины сознания подначивал: «намекни Серёге, чтоб не терялся – девочка размякла и готова к употреблению…»

Парочки «театралов» постепенно разбредались по кустам – надо полагать, искать цветы папоротника. Кто-то целовался не скрываясь, на глазах у всех, у костра, и оранжевые отсветы пламени играли на обнажённых девичьих ножках и плечах, с которых так легко сползали полупрозрачные русалочьи сорочки…

Вот уже и вторая бутылка пошла по кругу. Нанизанные на заострённые веточки сосиски шипят и плюются жиром, подрумяниваются на соседних «вертелах» куски хлеба – и начинается поистине языческое пиршество.

1979-й год. Подмосковье. Ночь на Ивана Купалу.

1979 г., июль

Москва

Горячие деньки.

– Saludos, компаньеро Еугенито!

– Hola, компаньеро Кармен!

Карменсита учит меня испанскому. Уроки начались ещё на конспиративной квартире – уж и не помню, кому это пришло в голову. Скорее всего мне – память прошлой жизни услужливо подкинула мне утверждение, что испанский язык один из самых простых в освоении, а опыт новой – намекнул, что не худо бы проверить, распространяется ли повышенная обучаемость, даруемая двумя сознаниями, и на лингвистические способности тоже. Оказалось – вполне распространяется. И теперь мы с Кармен встречаемся где-нибудь в центре, бродим по Москве, сидим в кафе-мороженом, гуляем по паркам – и одновременно я усваиваю язык Сервантеса и Борхеса. А ничего, получается – конечно, за две недели многого не выучишь, но худо-бедно понимать кубинку я уже могу.

Дядя Костя, узнав об этом нашем занятии, одобрительно кивнул. Оказывается, среди записей, найденные в Силикатах, имеется намёк на Латинскую Америку, невнятный, не факт, что правильно понятый, но всё же. Так что, старайтесь, глядишь, и пригодится.

Из прочего: генерал настаивает на скорейшей поездке в Вологду, для встречи с парнем-спецотдельцем. Это интересно мне до крайности – как же, вживую пообщаться с человеком, который непосредственно контактировал с Десантниками в момент Вторжения! Остаётся, правда, вопрос, и я не преминул его задать: почему мне не рассказали о нём ещё в 2023-м, когда готовили к заброске? Не могли ведь не знать, раз уж вскрыли те же секретные архивы, которые сейчас изучают наши аналитики?

Оказалось, вопрос этот уже поднимался. И мнение таково: не сочли нужным. Вологодский «сиделец» к 2023-му году наверняка давно умер, каких-то записей, дневников, документов от него не осталось (хотя они есть – недаром он целыми днями стучит на машинке). Ничем сколько-нибудь значимым он отметиться не успел – за исключением, конечно, тех, первых дней Нашествия. Данных наблюдения в деле не было, только скупое сообщение о месте проживания – вот и не сочли нужным забивать мне голову второстепенными вопросами.

Всё это верно, но сейчас-то в 1979-м году он жив, а значит, имеет смысл с ним познакомиться – тут я согласен с генералом на все сто.

– Поедете вчетвером. – говорил дядя Костя. После очередной прогулки «с испанским акцентом», Карменсита предложила зайти в кафе «Шоколадница», что возле метро «Октябрьская», и там, на летней веранде, он нас и дожидался. – Кармен вас подстрахует, если что, но сама на встречу не пойдёт.

Я кивнул. Присутствие кубинки в любой сколько-нибудь значимой операции с моим участием стало уже привычным.

– А Миладке зачем с нами ехать?

Генерал подцепил ложечкой шарик шоколадного мороженого, обсыпанного ореховой крошкой, сопроводил крошечным глотком коньяка.

– Во-первых, ему проще будет довериться именно ей – согласно сообщениям наших наблюдателей, он подружился с соседской девчонкой, учит её астрономии, а она бегает для него в магазин и прячет какие-то бумаги. А во вторых – пора уж и Миладе становиться полноценным членом твоей команды. А то, вроде, в курсе самых важных вопросов, но как бы и не при делах. Нехорошо это, неправильно, доверенными кадрами, внучек, не разбрасываются…

– Членом команды? – это было неожиданно, особенно для альтер эго. – Но она ведь собирается уезжать из Союза?

– И что с того? – сощурился дядя Костя. – Думаешь, ы что, нам предстоит действовать только в Союзе? Так я огорчу тебя, внучек: это не так. Уж не знаю, что накопают аналитики насчёт Латинской Америки, но ты ведь сам говорил: первая волна Вторжения 2023-го года состоится по наводке группы, обосновавшейся за океаном. Как же мы можем оставить этот факт без внимания? Так что – учи испанский, да и английский подтянуть не помешает. Пригодится. И Асту своему передай: хватит по ночам в общаге у чухонской красотки околачиваться. Пора и делом заняться!

Под конец беседы я не удержался и задал вопрос, который уже второй день не давал мне покоя. Дело в том, что позавчера, просматривая с утра газеты, я обнаружил заметку о гибели в авиакатастрофе Председателя Революционного совета и по совместительству премьер-министра Демократической республики Афганистан Хафиззулы Амина. А ведь этого быть никак не могло – срок, отмеренный этому политическому проходимцу должен выйти только в самом конце декабря, когда спецназовцы «Альфы» под аккомпанемент пары «Шилок» возьмут штурмом дворец Тадж-Бек. Об этом я и сказал дяде Косте – но нарвался на такой взгляд, что предпочёл прикусить язык.

Да, генерал слов на ветер не бросает – похоже, в этом мире действительно что-то начинает меняться…

Кроме занятий испанским, к которым мы привлекли и Аста (без особых, впрочем, успехов – всё же, двойное сознание даёт нешуточное преимущество), генерал настоял на обучении стрельбе. Мы, альтер эго и Серёга приняли идею с восторгом – какой пацан в пятнадцать лет откажется пострелять, и не из воздушки или школьной мелкашки, а из настоящих боевых стволов? А именно их нам и предложили осваивать. Кроме обязательных АКМ и СКС в список входят: израильский коротыш «Узи», бельгийская «ФН-ФАЛ», американская М-16 и почему-то английский карабин «Ли-Энфилд». Кроме того, имеется целый набор пистолетов: Кольт1911, «Браунинг Хай Пауэр», новёхонький (всего четыре года, как выпущен в оборот!) чешский ČZ 57, германский «Вальтер» Р-38 и наш, отечественный «Тульский Токарев». Нагрузка неожиданно велика – только на то, чтобы освоить хотя бы неполную сборку-разборку каждого из стволов, уходит немало времени.

Снайперов или мастеров стрельбы по-македонски из на делать не собираются – довольно будет, если мы научимся более-менее уверенно обращаться с каждым из предложенных стволов, не будем пытаться засунуть магазин от М-16 в приёмник бельгийки, а так же запомним несколько простейших правил прицеливания, ведения огня и перемещения при огневом контакте. То есть, усвоим, «как вести себя по обе стороны от мушки», по выражению дяди Кости, позаимствованному из какого-то ковбойского боевика.

Занимается с нами – правильно, угадали! – Карменсита. Впрочем, не она одна – помогает инструктор тира, расположенного в подвале неприметного домика на одной из московских окраин. Сам тир оборудован по последнему слову стрелковой науки – позиции для стрельбы из разных положений, в движении, поворотные мишени, поднимающиеся, движущиеся, с переменными режимами подсветки… На первом же занятии мы отстреляли не меньше трёх сотен разнокалиберных патронов, а плечо у меня ныло всю ночь после беглого огня в положении «лёжа» из «Ли-Энфилда» – лягается этот шедевр британской оружейной мысли не хуже отечественной трёхлинейки. Но всё равно – джентльмены в восторге, дайте два!

Миладку к нашим стрелковым упражнениям решено не подтягивать. У дяди Кости на неё свои, особые планы, которыми он не спешит делиться с нами. И это меня, честно говоря, напрягает: как бы не получилось, что мы подвели и девочку, и её родителей под безжалостный каток самой крутой на планете спецслужбы – и неважно, официально они работают, или нет. Неофициально даже хуже, жёстче требования к секретности, ведь таиться приходится и от своих и от чужих, а ведь знает Миладка немало…

…или это у меня опять разыгралась паранойя?..

Засыпаю с мыслью, что завтра надо прихватить в тир обрез «ИЖака», опробовать, наконец, с глушителем. А заодно и верного «Коровина» (дядя Костя так и не стал отбирать его у меня после совхоза) – пострелять из антикварного коротыша вволю, не экономя патроны редкого калибра 6,35×15 мм. Или у КГБ они тоже в дефиците?

1979 г., июль

Вологда

Вечер под звёздами.

Под вечер облака разбежались, и он поспешил выбраться на балкон. В этом году июльская погода крайне переменчива – может за десять минут проясниться, а через час опять всё затянуть облаками. Томка, углядев со своего балкона, что сосед занял позицию для наблюдения, уже простучала сандалетами по лестничной клетке и вихрем влетела в квартиру. три предыдущих вечера им обоим пришлось грустить, созерцая затянутое низкими облаками небо – и вот, наконец, сносные условия для наблюдений!

– Сейчас с нашего балкона ничего интересного, кроме Сатурна, не видно. – обстоятельно объяснял гостье хозяин квартиры. – А раз так, он и будет объектом сегодняшнего наблюдения. Итак, на часах двадцать три – десять, небо ясное, у горизонта небольшая дымка, засветка от городских огней есть, куда ж без неё, но к счастью, несильная.

Высота Сатурна над горизонтом пятнадцать градусов. – деловито сообщила Томка, заглянув в лежащие на столе таблицы. – Начнём с пятидесятикратного?

Он кивнул. Даже при таком небольшом увеличении был хорошо виден желтый диск и тонкая ниточка кольца. Рядом – спутник, судя по всему, Титан. А турбуленция-то приличная, изображение подрагивает – спасибо городским мостовым и крышам, интенсивно отдающим накопленное за день тепло. Да и Сатурн стоит сегодня довольно низко, колебания восходящих потоков воздуха сказываются. Но ничего, при увеличенной до ста тридцати кратности моменты успокоения случаются довольно часто, картина завораживает!

Отлично виден диск, опоясанный кольцом, на диске – тень от кольца и один тёмный пояс атмосферы в северном полушарии. Само кольцо на фоне планеты прорисовывается превосходно, виден даже тёмный просвет между кольцом и диском.

Томка в восторге – ей удалось первой разглядеть ещё один спутник, Япет, мало того, девчонка сумела правильно его опознать! По этому случаю от созерцания Сатурна не отрывались до самого конца наблюдений, пока Томкина мать не стала многозначительно греметь чем-то на своём балконе.

– А пришельцев нельзя увидеть даже в самый сильный телескоп? – интересуется Топка. Не в любительский, конечно, в большой, настоящий, как в обсерваториях?

– Тут дело не в размере. – ответил он. – Хотя ты права, чтобы увидеть звездолёт на таком расстоянии в самый сильный инструмент, он должен размерами не уступать планете. Но что сами Пришельцы, что их устройства, вообще не имеют физического облика, который можно зафиксировать приборами. Во всяком случае, такими, которые известны нашей науке.

– Тут история хитрее. Их инструменты – «Посредники», устройства связи, и прочее – как бы не существуют сами по себе. То есть, существуют, но в виде воображаемых схем. Чтобы наполнить эти схемы реальной силой, нужна совокупная работа большого количества «Мыслящих» чужаков, и чем мощнее устройство, тем больше их требуется. Например, чтобы перебросить оттуда к нам – он указал пальцем сначала на звёзды, потом на мостовую под балконом – хотя бы одного Десантника, надо затратить энергию десятков тысяч «Мыслящих». По сути, Армада и есть такое нематериальное, эфирное, если хочешь, скопление, способное очень тонко и избирательно манипулировать информационными «ноосферными» пакетами на гигантских расстояниях и черпающее энергию для этого в самом себе…

Он говорил, и чувствовал, что собеседница неотвратимо теряет нить разговора. Что поделать – Томка замечательная девочка, любознательная, умница, но… это ей пока не по возрасту. Ну, ничего, хоть что-нибудь запомнит, глядишь, потом пригодится.

– А откуда вы всё это знаете? – тихо спросила девочка, когда он умолк. – Вы же там не были?

– Там никто не был. – ответил он. – Понимаешь, тогда, во время Вторжения, десантники пытались подчинить мой разум, но я раз за разом выплёвывал их, отторгал.

– Да, я помню. – кивнула Томка. – Это потому что вы были комонс, как в книжке?

– Верно. Как и ты, и любой из твоих ровесников. Но штука в том, что я их не сразу отторгал, а как бы боролся с ними. То есть это они думали, что борются со мной, пытаются взять меня под контроль – а на самом деле я усваивал, сколько мог, из их памяти, и выкидывал прочь, пока они ничего не заподозрили.

– Получается, вы их обхитрили? – восхитилась девочка.

– Получается, да, обхитрил. Во всяком случае, тогда никто этого не заподозрил, иначе меня вряд ли оставили в живых.

Напоследок они навели телескоп на двойную эпсилон Лиры. Он любил эту симпатичную пару: белые близнецы одинаковой яркости, на приличном расстоянии друг от друга, двести восемь угловых секунд. Томка полюбовалась этим зрелищем, выслушала объяснение, что каждая из двух звёзд тоже двойная – но вот беда, любительский телескоп их не делит, тем более, при такой, как сегодня, турбуленции.

На том и расстались. Томка убежала домой, забыв на балконе Ваську. Рыжий котёнок устроился на своём любимом месте, в глубине мягкого кресла, да так и заснул, не заметив исчезновения хозяйки. А владелец квартиры, зачехлив телескоп, не торопился уходить с балкона – смотрел, запрокинув голову, в бездонную, усеянную звёздами черноту над головой.

Входная дверь в прихожей скрипнула – осторожно, едва слышно. Так девочка входила, когда не хотела тревожить забывшегося сном соседа-инвалида.

– Томка, ты? – не оборачиваясь, спросил мужчина. – За Василием пришла? Вон он, на кресле, дрыхнет, прохвост…

Он ещё не успел договорить, когда понял: нет, это не девочка. Шаги другие – одновременно и тяжелее и тише, словно идущий, массивный, тяжёлый мужчина, изо всех сил пытался двигаться незаметно.

…ну что, вот и дождался?..

Он крутанул враздрай колёса, отчаянно надеясь, что успеет в самый последний момент дотянуться до стоящего под столом чемодана, отбить крышку и высыпать груду бумаг на угли. Напрасная надежда – каталка от резкого движения накренилась, зацепилась за косяк балконной двери. Рубчатое чугунное яйцо тяжело ударилось о крашеные доски и покатилось на середину комнаты. С горестным воплем мужчина оттолкнулся от ручек кресла, чтобы в падении дотянуться до гранаты, успеть, открыть себе дверку для последнего бегства.

Не успел. Вошедший мягко, по тигриному метнулся к нему. В лицо ударила ледяная струя газа, и последнее, что он успел увидеть, прежде, чем лишился сознания – это склонившаяся к нему резиновая морда противогаза.

Никто из соседей не заметил, никто! Вторгшиеся в квартиру астронома чужаки не торопились. Спеленав свою жертву, они замерли, прислушиваясь – из-за капитальных деревянных стен не доносилось ни звука. Мужчины – теперь их в квартире было трое – споро обыскали комнату, сложив в большой баул все бумаги, которые только смогли найти. Простучали стены, переворошили шкафы, ящики, заглянули, встав на стулья, в вентиляционные отдушины, порылись в топке давным-давно не работающей печи. Потом сняли маски, осторожно втянули воздух – остатки газа уже выветрились через настежь распахнутую балконную дверь. Один из чужаков осторожно выглянул на лестничную клетку, другой же, выглянув на балкон, дважды мигнул карманным фонариком вдоль улицы.

Пять минут спустя затарахтел мотор, и к подъезду подкатил автофургон с шашечками грузового такси на дверках кабины. Двое «гостей» закатали неподвижное тело астронома-любителя в содранный со стены ковёр и, мягко ступая по ступеням, снесли получившийся рулон вниз. И снова им повезло – ни одна дверь не приоткрылась, ни одна пара любопытных глаз не взглянула в замочную скважину. Выждав, когда груз окажется в кузове, третий чужак закрыл балкон, вышел на лестничную клетку, беззвучно закрыл входную дверь и стал спускаться по лестнице. Минуту спустя «ГАЗон» фыркнул, развернулся и скрылся в лабиринте переулков городской окраины.

1979 г., июль Поезд Москва-Новосибирск. Ночь в пути.Мы шикуем: взяли на четверых полное купе, несмотря на то, что в пути предстоит провести всего ничего, каких-то восемь с половиной часов. Фирменный поезд «Москва-Вологда» отбывает в час-ноль три пополуночи, а в месте назначения он уже в половину десятого утра. Не куковать же все это время на полках в общем вагоне, под дружный храп и похмельное амбре, обильно извергаемые не самой изысканной публикой? Тем более – можем себе позволить, деньги из первой изъятой захоронки (той, что была на птицеферме) так и лежат, почти нетронутые. Едем мы вчетвером. Легенда самая естественная: трое подростков и студентка совершают поездку во время каникул с познавательными целями. Скажем, с целью ознакомления с образчиками русского деревянного зодчества конца девятнадцатого-начала двадцатого веков, которых что в самой Вологде, что в окрестностях, полным-полно. Кармен официально числится студенткой филологического факультета института Патриса Лумумбы, знаменитого московского «лумумбария» – так что сделать для неё подходящую бумажку никакого труда не составило. Итак, поезд тронулся в назначенные три минуты второго, под льющееся из вагонных динамиков «В Вологде-где-где-где, в Вологде-где». Здесь это, считай, наисвежайший хит – «Песняры» спели её в прошлом семьдесят восьмом году, после чего песня звучала, как сказали бы в более поздние времена, из каждого утюга, не считая каждой дискотеки. На меня будто пахнуло чем-то родным, а вот Серёга с Миладкой моего энтузиазма не разделили – полезли наверх, щёлкать рукояткой радиоточки. Шалите, девочки и мальчики, в поезде только один канал, вот этот…

«Шлю я, шлю я ей за пакетом пакет

Только, только нет мне ни слова в ответ

Значит, значит надо иметь ей ввиду

Сам я за ответом приду

Что б ни случилось я к милой приду

В Вологду-гду-гду-гду, в Вологду-гду

Сам я за ответом приду…»

Проводница прошла по вагону, собирая билеты и разнося бельё, и на вопрос «а можно ли чайку» последовал недоумённый взгляд – какой ещё вам чай в половину второго ночи? Однако же, титан, от которого по всему вагону тянуло угольной гарью, оказался раскочегарен – живём!

Сна – ни в одном глазу. В приопущенное на ширину двух ладоней окно купе волнами вливался тёплый июньский воздух, полный специфического, сугубо «железнодорожного» аромата пополам с запахами подмосковных лесов, и мы, заварив в предусмотрительно прихваченных из дома кружках чай «со слоном», принялись строить планы на завтрашний день.

Задача у нас совсем несложная: найти дом по заранее известному адресу, подняться на второй этаж, представиться и побеседовать. Фотография «разыскиваемого» имеется, описание его обычного распорядка – тоже, посланцы генерала не теряли времени даром. А вот как начать сам разговор – это вопрос крайне интересный.

Итак, что мы имеем? Наш «клиент» – инвалид, ведущий крайне замкнутый образ жизни. Общается только с соседями, в особенности, с девочкой лет двенадцати-тринадцати. Интересуется астрономией на любительском уровне – на этой почве они с девчонкой и подружились, поскольку та всякий ясный вечер торчит на балконе у соседа, рядом с самодельным телескопом. И, главное: есть все основания полагать, что в каждом, кто к нему приблизится, Виктор Иннокентьевич (так зовут нашего «клиента») готов видеть, в лучшем случае, «ликвидатора» Конторы, стремящегося довести до конца зачистку сотрудников «спецотдела», а в худшем – боевика-Десантника. И свернуть его с этой мысли возможным не представляется – в разговоры он вступать не намерен, и готов на самые решительные действия. Например: подорвать и себя, и незваного гостя «лимонкой», которую постоянно таскает в кармане домашней куртки.

Так что, на встречу с ним идём мы трое. Комонсы. Те, кого Десантники не могли «оседлать» ни при каких обстоятельствах – руки у них коротки подчинить себе личности земных подростков. Наш «разыскиваемый» в курсе этого обстоятельства, поскольку сам однажды побывал в шкуре тех, кого пытались взять под контроль Пришельцы – и, надеюсь, одного этого соображения хватит, чтобы хотя бы заговорить с нами. Ну а там видно будет. Главное – ввязаться, как говаривал Наполеон.

На часах половина третьего. Девчонки спят на нижних полках, Аст раскинулся на своей верхней и чуть слышно похрапывает, свесив руку вниз – кисть расслабленно покачивается над свернувшейся в клубочек Миладкой. Девочка по жаре сбросила на пол простынку, и теперь предстаёт перед нашим с альтер эго нескромным взором в наряде, состоящем из узких белых трусиков и маечки на босу грудь. Альтер эго от этого соблазнительного зрелища порывисто вздыхает и отворачивается к проносящемуся мимо ночному пейзажу. Не облизывайся, не нужно это тебе, не твоё…

Поезд миновал Сергиев Посад – здесь он именуется на советский манер, Загорском – и теперь чернильной тьме мелькают лишь редкие огни деревень да раскачиваются фонари на полустанках, которые мы пролетаем с завидной скоростью.

Если кто-нибудь однажды спросит, что для меня дороже всего в этом невероятном «попаданстве», то ответ был бы: вот эти редкие минуты одиночества наедине со своими воспоминаниями, чудесным образом оживающими вокруг. Когда не надо что-то решать, куда-то бежать, выполнять головоломные миссии, гадать над очередными неразрешимыми проблемами и туманными перспективами – просто лежать и неторопливо, безумно впитывать в себя давно ушедшее и вот, вернувшееся назад…

В голове у меня (точнее в той части черепушки альтер эго, которую я занимаю) неотвязно вертится прилипчивая, как банный лист и банальная, как шлагбаум, мелодия:

«Вот потому-то мила мне всегда

Вологда-гда-гда-гда

Вологда-гда

Город где судьба меня ждёт…»

Да что же это такое, в самом деле? Как теперь избавиться от этой напасти?

«…вот потому-то мила мне всегда,

Вологда-гда-гда-гда, Вологда-гда,

В доме, где резной палисад…»

1979 г., июль

Вологда

На следующий день.

Упомянутый в песенке резной палисад (вернее сказать, самый обыкновенный заборчик) действительно был – аккурат, перед двухэтажным деревянным домиком постройки года эдак девяносто пятого. Или девяносто восьмого, тысяча восемьсот, ясное дело. В Вологде хватает таких – ладных, крепких, как гриб-боровик, вроде бы и тронутых неумолимым течением времени, но всем видом своим уверенно заявляющих: «мы тут ещё лет пятьдесят простоит, а то и больше! Эти ваши панельные пятиэтажки, позор и поношение самого понятия „архитектура“ рассыплются, или будут снесены по какой-нибудь реновации – а мы стояли и стоять будем!»

Дальше палисадника дома мы не пошли. Зачем, если и с улицы хорошо было видно молчаливых мужчин в милицейской форме, осматривавших комнату нашего «клиента», да и «буханка» в МВДшных жёлто-синих цветах говорила о многом. Судя по тему, как продвигался осмотр, опоздали мы на считанные часы, и теперь оставалось лишь любоваться на происходящее издали и проклинать собственную нерасторопность, прикидывая, как бы побеседовать с соседями, не вызвав при этом повышенного интереса к себе у «компетентных товарищей». Карменсита, на правах старшей группы, велела нам с Миладкой оставаться на месте и продолжать наблюдение, не привлекая к себе внимания, а сама, прихватив на всякий случай, Аста, двинула на местный почтамт – докладывать по телефону в Москву.

Подходящих заведений общепита вроде открытой летней веранды кафе или хотя бы затруханной пельменной с окнами, выходящими в подходящую сторону, в поле зрения не обнаружилось. А потому мы устроились на скамеечке в ближайшем проулке и приняли вид воркующей парочки, время от времени бросая взгляды на интересующий нас подъезд. И тут…

– Здесь красивая местность!

Женька вскинулся, будто от шила в самое, что ни на есть мягкое место. Девчонка, лет двенадцати – он её сразу узнал, поскольку именно она часто мелькала на фотках, сделанных наблюдателем.

Голенастая, как многие в её возрасте, две косички торчат в разные стороны, платье в синий на белом фоне архаичный горошек…

– Что же тут такого красивого? – вежливо осведомилась Милада. – Улица, как улица, дома, правда, ничего, живописные…

«Она ничего не поняла! – взвыл в глубине мозга расслабившийся, было „Второй“. – Пусти, я… нет, давай сам, а то заметит момент „щёлк-щёлка“… Неизвестно, что рассказал ей наш клиент о Десантниках – перепугается, сбежит…»

– Как ты сказала, девочка? – осторожно спросил Женька, незаметно сжав Миладкины пальцы – «молчи, мол!» – «Здесь красивая местность»?

– Ага. – она помотала головой. – Вы знаете, что это?..

– Пароль Пришельцев, инопланетян? Тебе сосед, Виктор Иннокентьевич, о них рассказал?

– Всё-всё! – с готовностью подтвердило юное создание. – И предупредил, что вы обязательно приедете и спросите о нём. Вы ведь эти, как их… комонсы, да?

В её покрасневших, заплаканных глазах горела отчаянная надежда.

– Они самые! – Миладка, наконец-то сообразившая, в чём дело, широко улыбалась. – А скажи, куда это он делся? И почему в его квартире милиция? Кстати, как тебя зовут?

– Тамара… Томка. – новая знакомая сразу погрустнела. – А дядя Витя куда-то пропал сегодня ночью. Я дяденькам из милиции уже всё рассказала: мы с ним смотрели на Сатурн почти до полуночи, а потом я побежала домой. А сегодня, пораньше, выхожу на лестничную площадку, чтобы бежать за молоком – у нас на углу по утрам машина с фермы останавливается. Ну, и постучала в дверь дяде Вите – не взять ли и ему молочка, я всегда так делаю. Он не ответил, тогда я подумала, что он ещё спит, засиделся допоздна за телескопом – это часто бывает, когда ночи ясные. Я дверь открыла, думала, возьму его бидон, я знаю, где он лежит – ну и увидела, что там делается.

– Квартира была разорена? – спросил Женька.

– Совсем-совсем разорена! – закивала девчонка. – Всё перевёрнуто, ящики выдвинуты, одежда разбросана по полу, кресло-каталка на боку. А чемодана дяди Витиного с бумагами нет – наверное, похитители с собой унесли. Я сразу к маме, а она в милицию позвонила – из второй квартиры, там есть телефон.

И Томка подозрительно зашмыгала носом.

«Ещё разревётся, плакса сопатая…» – неприязненно подумал Женька. Милада ласково взяла новую знакомую за обе ладошки.

– Ну-ну, Тома, не надо… А скажи, ты милиции говорила о его бумагах? И о Десантниках?

– Нет, что вы! – она даже испугалась. – Дядя Витя строго-настрого запретил. Говорил – если они взрослые, то, значит сами могут… Велел говорить только вам, когда приедете. И бумаги, которые я для него прятала, только вам отдать, больше никому!

– Ну, вот мы и приехали. – Миладка потрепала девчонку по волосам. – Не волнуйся, мы обязательно его найдём. А сейчас, давай-ка мы найдём подходящее местечко, и ты нам всё подробно расскажешь ещё раз. Тут где-нибудь есть кафе-мороженое?

– Она что-то говорила о бумагах? – негромко спросил Женька, удостоившись недовольного взгляда спутницы: «как можно быть таким бесчувственным?..»

Томку же его тон нисколечко не задел.

– Да, конечно! – заторопилась она. – Я их на заднем дворе прячу в сараюшке, под корытом, в старом школьном портфеле. Хотите, прямо сейчас принесу?

Спустя два часа, все четверо неслись на такси по направлению к аэропорту Вологды. Женькин карман оттопыривал блокнот, содержащий подробную запись беседы с Томкой. Под ногами, в тронутом плесенью ученическом ранце лежала толстая пачка листков, перевязанных бечёвкой – копия архива «спецотдельца», переданная им его малолетней помощницей. Кармен ещё раз повторила полученные от генерала инструкции: немедленно, не теряя ни минуты, добираться местными линиями Аэрофлота до Кандалакши или Апатитов, лучше всего, через Петрозаводск или Архангельск. А уж оттуда позвонить по известному нам телефону и – ждать указаний.

Такси, следуя новенькому указателю «Аэропорт Вологда – Заречье», свернуло с Архангельского шоссе. Здание аэровокзала было ещё в лесах, а потому водитель подкатил к временному дощатому ангару с надписью по фасаду масляной краской «Аэропорт» – зал ожидания, совмещённый с билетными кассами и багажным терминалом. Народу было много – как пояснил по дороге таксист, старый аэровокзал был переполнен, по большей части, сельскими жителями – оттуда старенькие Ли-2 и «Аннушки» летали во все райцентры области и даже в отдалённые деревни. А год назад старый аэропорт закрыли, отдали военным – и вот, никак не достроят новый, приходится пассажирам тесниться в ожидании в этом бараке…

За ангаром-терминалом раскинулось лётное поле, на котором выстроились рядком несколько Як-40 и ИЛ-14. Похоже, пассажиропоток здесь и в самом деле, был серьёзным.

Нам снова повезло: в ближайшем рейсе Вологда-Мурманск с посадками в Кировске и Петрозаводске оказались свободные места, и через два с половиной часа, ЯК-40, загудев тремя бочкообразными двигателями, вырулил на взлётную полосу и после короткого разбега взмыл в бледно-голубое июльское небо.

…одно хорошо – клятая песенка о «Вологде-где» от меня наконец отвязалась…

1979 г., июль,

Предгорья Хибин.

Дело к вечеру

Перелёт, вместе с промежуточной посадкой, дозаправкой и ожиданием в Петрозаводске, занял меньше трёх часов, и на бетон аэропорта «Хибины» мы ступили, когда не было ещё и пяти часов дня. На лётном поле стояли всё те же «Яки», Илы и Ан-24; Отдельно, в стороне, выстроились Ли-2, бипланы-«Аннушки» и вертолёты в «полярной» оранжевой с синими полосами окраске. Всё-таки, в советской системе внутреннего и местного авиасообщения, безжалостно уничтоженной «реформаторами» девяностых имелась масса несомненных достоинств. Да, аэровокзалы по уровню сервиса мало отличались от железнодорожного вокзала иного райцентра; да, «Аннушки», «Илы» и «Яки» средне- и ближнемагистральной авиации не отличались ни комфортом, ни малошумностью, ни, уж тем более, экологичностью. Но они исправно летали, связывая ниточками воздушных трасс не только аэро-хабы мегаполисов, но и отдалённые городишки, причём позволить себе такой перелёт мог практически любой. И заметьте, без всяких рамок металлоискателей и обысков на посадке – да что там, на внутренних рейсах даже паспортов не спрашивали!

На площади возле аэровокзала нашу «делегацию» ожидал зелёный «ПАЗ» с военными (две литеры вместо положенных на гражданке трёх) номерами. Из него навстречу нам выбрался старый знакомец, Толя, водитель дяди Кости. Он вручил Кармен свёрток, из которого одуряюще пахло чем-то печёным и мясным, подхватил Миладкин рюкзак и указал на салон. Сержант в фуражке с зелёным пограничным околышем буркнул что-то приветственное, дёрнул за коленчатый хромированный рычаг, закрывая дверь. И автобус резво покатил к выезду на трассу «Кола» (известную так же как «Мурманка», «Ленинградка» и «Карелка»), по которой нам и предстояло ехать до Полярных зорь, и дальше, до самой Кандалакши.

Контраст после сонной великорусской Вологды был удивительный. Справа. На северо-востоке громоздились лесистые хребты Хибин; по другую сторону, до берегов озера Имандра сплошь рос низкий, корявый ельник, и в просветах между деревьями проглядывала синяя гладь воды. Красота была такая – дух захватывало. Ребята, впервые оказавшиеся в этих местах, не отлипали от стёкол, да и альтер эго от них не отставал. Я-то в своё время не раз бывал и в Хибинах, и в этих краях, и южнее, на берегах Кандалакшского залива – но и меня захватила суровое великолепие этих мест.

В переданном Толей свёртке оказались свежие пирожки с рыбой, мясом и грибами, а в пятилитровом китайском термосе – заваренный до красноты чай. Мы вдруг обнаружили, что успели изрядно проголодаться (на местных рейсах из всех разносолов полагались только леденцы в аэрофлотовских обёртках да «Дюшес» или минеральная вода, на выбор), и в четыре рта бойко расправились с провиантом. Толя великодушно отказался от своей порции, но нам всё равно показалось мало – полное событий утро и авиаперелёт, плюс резкая смена обстановки раздразнили аппетит.

По мере истощения продовольственного запаса посыпались вопросы. Но тут Толя держался как стойкий оловянный солдатик – «вопросы потом, ребята, вот приедем, Константин Петрович всё объяснит». Делать было нечего – не та школа у генеральских доверенных помощников, чтобы рассчитывать вытянуть что-то хитрыми вопросами. Мотор «ПАЗика» мерно тарахтел, северные пейзажи проносились за окнами, и мои спутники один за другим проваливались в дремоту.

Мне же не спалось, и от нечего делать я развернул свежий номер «Красной Звезды», позаимствованный у водителя. От содержания статьи на первой полосе остатки сна мигом с меня слетели. И было с чего!

Сообщение об официальном визите лидера Народно-демократической партии Афганистана Нур Мохаммада Тараки в Москву. Краткое содержание его спича в ответ на приветственную речь дорогого Леонида Ильича, в котором афганский политик трижды упомянул о полной ликвидации мятежных настроений в провинции Герат и поблагодарил «советских товарищей», оказавших в этом неоценимую помощь. И, на закуску – на второй полосе, в подвале, небольшая заметка: согласно сведениям, полученным из неофициальных источников близких к Госдепартаменту США, президент Джимми Картер отказался подписать секретную директиву о предоставлении помощи противникам нынешнего кабульского режима. Мало того, в статье прямо указывается инициатор этой директивы – ни кто иной, как старина Збигнев Бжезинский.

Да, всё чудесатее и чудесатее, как говаривала девочка Алиса… А ведь дело, похоже, идёт к тому, что перспектива афганской войны, неотвратимо сгущающаяся на политическом горизонте СССР, становится не такой уж и неотвратимой.

Случайность? Совпадение? Непредсказуемая флуктуация реальности? Ага, щаз-з-з. Но, дядя Костя – каков ловкач! Вот вам и долгие беседы на кухне…

1979 г., июль,

Кандалакшский залив

Светлый вечер, белая ночь

В Кандалакше мы не задержались. Проскочили город насквозь, миновали чёрные холмы угольного порта и затормозили у дальнего пирса, возле которого покачивались на невысокой беломорской волне усталые МРС-ы да пара рыболовецких баркасов.

Одна из этих посудин, «малых рыболовных сейнеров», насквозь пропахших рыбой, водорослями, машинным маслом, нас и поджидала. Стрелки часов уже подбирались к одиннадцати вечера, но небо по-прежнему было светлым – полярный день во всей красе! Мы выбрались из автобуса, перешли по скрипучим дощатым сходням на палубу, откуда нам приветственно махал рукой дядя Костя. Стылый ветер с залива пробирал не на шутку; разобрав приготовленные для нас армейские бушлаты, мы устроились на носу (на баке, как поправил генерал), возле покрытой слоем солидола якорной лебёдки. Минуту спустя сейнер, предупредительно взревев гудком, двинулся по фарватеру между островами Овечий и Большой Берёзовый на просторы Кандалакшского залива.

После чего нам милостиво позволили задавать вопросы. Правда, попытку заговорить об афганских новостях генерал решительно пресёк – не время и не место. А вот касательно ближайших планов говорил много и весьма подробно.

– Нам, можно сказать, повезло. – рассказывал он. – Отец начальника погранзаставы, отвечающей за этот район, оказался моим старым боевым товарищем и сослуживцем. Когда-то, сразу после войны, я спас его от очень крупных неприятностей. Его тогда крепко подставили по линии заграничной резидентуры – потом выяснилось, что это была операция бюро Даллеса. Дело было в Аргентине; тогда это сработало, и моего друга хотели срочно отозвать домой, в СССР – и все мы прекрасно понимали, что последует за таким вызовом. Мне удалось представить дело так, что его отбытие сорвёт одну весьма важную, давно готовившуюся операцию против беглых нацистов – их тогда много двинуло в Южную Америку. Вызов отложили, операция прошла успешно, а там и дело удалось кое-как замять. В общем, его сын немного в курсе и понимает, что было бы, не вступись я тогда за его отца. И, конечно, не отказал мне в маленькой просьбе.

– В маленькой? – спрашиваю. – А не секрет, в какой?

– Какие теперь от вас секреты…. - генерал пожал плечами. – Начальник заставы так и так проводит профилактические мероприятия по обеспечению безопасности своего участка – так что ему стоит внести небольшие изменения в график патрулирования и чуть-чуть сместить районы, подлежащие внеплановому осмотру? К тому же, он тут каждую собаку знает – порекомендовал толкового человека, мы с его помощью наладили наблюдение за базой Десантников. И так наладили, что те ни сном, ни духом, а ведь обретаются в этих краях уже больше десяти лет, каждую тропку выучили!

Рассказывал дядя Костя с удовольствием – видно было, что успех дался ему нелегко, и он гордится результатом.

– И что же вы обнаружили?

По большей части, необходимая рутина: состав постоянной охраны, график смены караулов, схемы патрулирования, кто и в какое время прибывает, оружие, транспорт… А ночью на базу прибыли три человека. Двое из числа постоянных обитателей и ещё один тип, незнакомый, но одетый, как горожанин, не слишком привычный к жизни в лесу. И, самое интересное: с ними был четвёртый, судя по всему, инвалид, не способный самостоятельно передвигаться. Сфотографировать и, тем более, опознать ни его, ни городского не удалось, наблюдение велось ночью, с большого расстояния – но сам факт, согласитесь, весьма примечателен. А уж когда Кармен утром и сообщила о похищении Виктора, я понял, что нельзя терять ни секунды. Наш друг-пограничник срочно поднял по тревоге усиленную группу, и сейчас они вместе с моими парнями обложили схрон Десантников. Ждут сигнала к штурму.

– А мы-то вам зачем понадобились? – удивился я. – В бой вы нас всё равно не пустите…

– Этого ещё не хватало! – хмыкнул генерал. – И без вас есть, кому побегать и пострелять.

При этих словах в глазах Карменситы мелькнули разочарование и откровенная досада. Не сомневаюсь, она уже строила кровожадные планы, рассчитывая свести счёты с виновниками нашей вологодской неудачи. Но сдержалась, и даже не полезла к генералу с просьбами – догадывалась, каков будет ответ. Генерал тоже это заметил и отвернулся, скрывая усмешку.

– Так вот, зачем я вас сюда вызвал? Да за тем же, для чего посылал в Вологду. Этот парень, Виктор, с нами говорить не будет, даже если мы его и отобьём у похитителей. Не поверит, заподозрит подставу, хитрый ход, я бы на его месте так и поступил. А вот вы – дело другое. Так что, готовьтесь… разведчики!

Сейнер с шуршанием резал холодную, прозрачную, как хрусталь, беломорскую воду. Я перегнулся через леера – до дна здесь было прилично, не меньше двух десятков метров, но даже на такой глубине я ясно различал длиннющие полосы ламинарий и морские звёзды на сером песке. На мостике звякнула рында – похоже, капитан МРС-а в прошлом был военным моряком и сохранил на судне традицию отбивать склянки. Стрелки наручных «Sekonda» показывали полночь – белую, колдовски-прозрачную полночь русского Заполярья.

Рядом кутались в бушлаты Миладка и Кармен – июльские ночи в этих краях холодные. Аст с независимым видом стоял на самом носу, у флагштока, и озирал морские дали.

…ничего, мальчики и девочки, это только начало. То ли ещё будет…

1979 г., июль,

Где-то на Севере.

Недобрый день.

В погребе было сыро и зябко – так, что пробирало до костей, несмотря на тощий матрац, брошенный на дощатые нары, и верблюжье, жёсткое, как наждачная бумага, одеяло. Здесь вообще холодно – Север. Это Виктор понял, лишь только пришёл в себя в салоне «буханки». Машину немилосердно трясло на лесной дороге, в окнах мелькали то стволы сосен, украшенные серебристыми наростами мха и лишайников, то серенькое небо в просветах между жидкими кронами.

Попытка пошевелиться вызвала оживление его спутников – или правильнее сказать, конвоиров? «Ты смотри, ожил!» – сказал тот, что сидел ближе, с отчётливым северным оканьем, выраженным даже сильнее, чем на ставшей родной для Виктора Вологодчине.

«Ну и хорошо, дай ему попить!» – распорядился второй голос. О зубы застучало горлышко жестяной фляги, и он вдруг осознал, как хочет пить – горло буквально раздирало сухостью, губы потрескались, обметались воспалённой коркой. Он пил, проливая воду за воротник, на рубашку, и никак не мог напиться, пока не выхлебал всю флягу.

«Да развяжи ты его, – распорядился второй, – куда он денется, без ног-то?»

В ответ раздался жизнерадостный гогот, и Виктора действительно освободили от колючей верёвки, стягивающей запястья. Подняли, утвердили на жёстком дерматиновом сиденье и сунули в руки другую флягу, полную – «пей, мол, пока дают…»

Её он опустошил только наполовину, не забывая между глотками коситься по сторонам. «УАЗик» пробирался по заброшенной лесной дороге, жалобно скрежеща убитым движком, спотыкаясь на высовывающихся из земли булыжниках, выбоинах и сосновых корнях, натужно завывая на сыпучих песчаных косогорах у лесных ручейков.

Первое впечатление не обмануло – природа вокруг указывала то ли на Карелию, то ли то ли даже на предгорья Хибин. Он пригляделся – нет, в просветах между деревьями ни по ту, ни по другую сторону не видно горных цепей. Значит, скорее всего, не Кольский. Возможно, где-нибудь в районе Кеми или, скажем, Кандалакши?

Кроме него, в салоне «буханки» сидели трое, да ещё один устроился на переднем сиденье, рядом с водителем – это он и отдавал распоряжения с зауральским акцентом. Все спутники – крепкие мужчины, в приличной городской одежде, на первый взгляд – без оружия. Хотя, неизвестно что у них может быть спрятано под полами плохо сидящих мешковатых пиджаков…

Поездка не затянулась. Уже через полчаса выматывающей душу трясучки машина остановилась. Один из конвоиров, тот, что давал Виктору флягу, натянул пленнику на голову полотняный мешок и в таком состоянии его, взяв под локти, выволокли наружу. Втащили на низкое крыльцо, попутно чувствительно приложив бедром о дверной косяк, и спустили, как тюк, в сырую темноту погреба. Мешок убрали, вкратце объяснили «правила внутреннего распорядка» – «Параша в углу, жестяное ведро. Чистая вода в бидоне – хошь мойся, хошь пей, нам без разницы. Жрать захочешь – постучи. Зря не орать, за это в рыло. Света тебе не положено. Небось, приспичит на парашу – задницу и прочее хозяйство как-нибудь нащупаешь, гы-гы-гы…» Перед тем, как прочная, из толстых сосновых досок крышка опустилась, отрезая его от солнечного и всякого другого света, Виктор ещё раз услышал тот самый, уральский говорок: «приглядите за нашим гостем. И смотрите, чтоб ни-ни, чтоб волос с головы не упал! Я вернусь дня через три, тогда и поговорим…»

И всё. Люк захлопнулся, скрежетнуло железо засова, «тюремщик» потопал сапогом по крышке. Виктор кое-как приподнялся – ноги болели немилосердно – сел на нарах, прислонившись спиной к холодной, выложенной булыжником, стене. На пальцах осталась влага – подземелье, чего ж вы хотите…

Дело было швах. Разбить голову о камень? С разбегу, может и получилось бы, а так – только потеряет сознание. А скорее всего, просто привлечёт шумом тюремщиков и добьётся, что его снова свяжут. Сплести верёвку из полос ткани от рубашки и удавиться? Первую часть плана реализовать несложно и в темноте – но как на его-то ногах добраться до люка, чтобы приладить покрепче петельку?

Нет, это всё утопия. Свой шанс он упустил – тогда, в Вологде. Виктор добрался кое-как до большого алюминиевого бидона, напился, ополоснул лицо и улёгся на нары, свернувшись калачиком. Теперь оставалось одно – ждать обещанные три дня. Ждать – и молиться о том, чтобы что-нибудь произошло. Неважно что – наводнение, пожар, обвалится крыша погреба, придавив пленника насмерть. Хуже чем есть, уже не придумаешь…

Из полуобморочного состояния его вывел шум. Характерный такой шум – звуки беглой стрельбы, крики – страха, ярости – резкие команды, грохот сапог по крышке люка. Виктор заметался – темнота, ни зги не видно, запутавшийся организм не смог подсказать, какое время суток снаружи. Он слез кое-как с нар, пополз, держась за стену, волоча за собой парализованные ноги, к углу, где стоял, как он успел запомнить, бидон с водой. С натугой отодвинул, забился в щель между прохладным выпуклым боком и каменной кладкой – лучше такая защита, чем никакой. Мозг лихорадочно работал, подкидывая варианты. Кто напал на похитителей? Милиция? Конкурирующая банда? Не настолько он значимая фигура, чтобы устраивать из-за него гангстерские войны – и серьёзные, судя по разыгравшейся наверху канонаде. К частым хлопкам пистолетов примешиваются звонкие, хлёсткие винтовочные выстрелы и рассыпчатые, на три-четыре патрона очереди «Калашей» – уж эти-то ни с чем не спутаешь…

О, вот и пулемёт включился! И не какой-нибудь РПК, а что-то винтовочного калибра – лупит с приличной дистанции, а всё равно гулкий звук подавляет всё остальное. И сразу, в ответ – крики боли и ужаса над головой. Похоже, крепко задело какого-то бедолагу…

Ещё крики, на этот раз испуганные. И шум – будто кто-то мечется вслепую по комнате, врезается в стулья и шкафы, опрокидывает на пол. Резко потянуло едкой вонью. Дымовая шашка? Нападающие решили выкурить защитников из дома? Если так, то дело плохо – продукты сгорания, содержащие всякую ядовитую химию, тяжелее воздуха и стекают вниз – то есть сюда, в подвал. И если не выбраться наружу – задохнёшься, как в газовой камере.

А как, скажите, тут выбираться? Подтянуться на руках, забраться по лестнице, постучать – «спасите, погибаю?» Нет, на такой подвиг у него сил точно не хватит. Кричать, звать на помощь? Кто его услышит, за тем кавардаком, что творится наверху?

Крышка люка внезапно распахнулась, впустив в погреб серенький свет и плотные клубы жёлтого дыма. Виктор закашлялся, сделал движение, чтобы выползти из-за бидона и не смог – нога застряла под нарами. Это спасло ему жизнь – сверху ударил винтовочный выстрел, один, другой. Видимо, стрелок сам мало что видел внизу и бил на звук, копошение, производимое беспомощной жертвой. Пули с тупым стуком пробивали алюминий стенок бака вместе с водной преградой и застревали в стене. Третий, четвёртый… Виктор, ни жив, ни мёртв, скорчился за баком в позе эмбриона. Струйки ледяной воды из проделанных пулями отверстий текли на лицо, на голову, за воротник…

Вместо очередного выстрела раздалось звонкое металлическое клацанье – то ли осечка, то ли у стрелка закончились патроны. Снова клацанье, и ещё – слышно было, как он, матерясь, терзает затвор. Потом винтовка со стуком полетела в сторону, и Виктор различил, как неясная в клубах дыма фигура выдернула что-то из-за пояса, лязгнул передёрнутый затвор – и тут стрелок сложился, как перочинный ножик, в поясе, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие – и кулем свалился вниз, в погреб.

Звук при падении был тошнотворный – сухой, трескучий, будто сломалась деревянная палка. Упавший дёрнулся пару раз и больше не шевелился. Виктор подождал, сосчитав до десяти – к люку никто не подходил. Вроде, и стрелять стали меньше, и криков почти не слышно… Он выбрался из западни и на боку, шипя от боли, подполз к трупу. Так и есть – цепочка тёмных отверстий поперёк груди, из них сочится обильно кровь. В левой руке зажат чёрный автоматический пистолет. Он с трудом, разгибая судорожно сведённые пальцы мертвеца, освободил рукоятку – старина ТТ, отлично… Пошарил, не вставая, по карманам мертвеца. Так, две обоймы с мосинскими патронами – это не нужно, это прочь, вот пистолетный магазин, набитый доверху, пригодится.

Он немного оттянул затвор – отлично, патрон в стволе. Выщелкнул обойму, посмотрел – вроде, полная… Глаза отчаянно слезились, лёгкие раздирал кашель. Он подполз обратно к бидону, расстегнул рубашку, отодрал, скрипя зубами от усилия, полосу ткани от майки. Смочил в струйках воды, всё ещё бегущих из пулевых отверстий, замотал, как мог, лицо. Дышать сразу стало легче, хотя глаза и продолжали слезиться. Но ничего – силуэт на фоне светлого люка он как-нибудь разглядит, и с упором на край бидона, да с двух рук – может, и не промажет. Есть две полные обоймы – поди, возьми его теперь за рупь, за двадцать!

1979 г., июль,

Кандалакшский залив.

Дело к ночи.

Рация, стоящая на прокладочном столике, ожила, зашипела:

– «Первый», «Первый», я «Третий». Объект жив, сидит в подвале, вылезать отказывается.

Дядя Костя недовольно покосился на капитана сейнера. Тот сделал вид, что ничего не заметил. Будь пассажир хоть трижды генерал, но чтобы выгнать капитана из собственной рубки – на это у него полномочий нет и быть не может. Не нравится что-то – бери свою железяку, ступай на открытый воздух. Впрочем, моряк был не из болтливых, иначе к нему не обратились бы с просьбой предоставить судно для деликатной операции КГБ…

Пограничник-радист наклонился к рации, защёлкал ручками. Треск стал тише. Генерал благодарно кивнул, поднёс к уху чёрный резиновый наушник и щёлкнул коробочкой гарнитуры

– «Третий», доложите о потерях.

– Потерь не имеем, Первый. – забулькало из чёрной резины. – Двое слегка поцарапаны, уже перевязали. Ничего серьёзного.

– А у противника?

– Оказавшие сопротивление уничтожены. Трое взяты живыми, ранены, оказываем помощь.

– Хорошо, «Третий». Что с объектом?

– «Первый», у него пистолет. Засел в погребе, стреляет из люка, ранил сержанта Овечкина. Кричит: «не подходите, живым не дамся». Как бы не застрелился…

Я молча внимал. Спутников моих рядом не было – девчонки, иззябнув на ночном беломорском ветру, отправились отогреваться горячим чаем в кают-компанию сейнера, Аст, чуть помедлив, последовал за ними. Генерал же распорядился принести коротковолновую рацию и поднялся в рубку, откуда и установили связь с пограничниками, обложившими базу Пришельцев.

Сам штурм не занял много времени. Согласно легенде, оперативная группа погранзаставы проводила учебно-боевой выход в заранее намеченном районе – и неожиданно наткнулась в лесу на строения, не отмеченные на карте. Обитатели, в ответ на предложение предъявить документы, открыли огонь, после чего события стали развиваться вполне предсказуемо. Опергруппа пограничников – это вам не городской участковый, обязанный сначала предложить преступнику сдаться, а потом выстрелить в воздух. О том же, что опергруппа вышла на «объект» по заранее разработанному маршруту и встретилась там с наблюдателями, лейтенант в отчёте упоминать, разумеется, не собирался.

– «Третий», побеседовать с объектом не пробовали?

– Ругается, тащ «Первый». Мы ему сказали, что с ним хочет поговорить начальство. Вы, то есть.

Генерал удовлетворённо кивнул.

– Правильное решение, «Третий». Ждите, к люку лишний раз не суйтесь. Поесть ему предложите, что ли.

– Предлагали, тащ «Первый». Отказывается.

Генерал негромко выругался.

– Третий, я «Первый». Не хочет – не надо, небось, не помрёт пока с голоду. Он хоть не ранен? Бинтов ему дайте на всякий случай.

– «Первый», я «Третий». Уже дали, четыре индивидуальных пакета. А ещё противогаз – мы, перед тем, как идти на штурм, в окна накидали дымовых шашек, как бы не задохнулся у себя, в подвале.

– «Третий», это вы молодцы. Окна раскройте пошире, чтобы проветрилось.

– Да где те окна-то тащ «Первый»… – зашуршало в гарнитуре. Генерал усмехнулся.

– И то верно. Я на связи, если что – немедленно докладывайте. Через пять… – он посмотрел на часы, – да, через пять минут будет вертолёт, значит, самое позднее, через полчаса будем у вас. Головой отвечаешь, помни!

– Есть, тащ «Первый». Не подведём.

Толя, стоящий на полубаке, замахал руками, подавая сигнал. Я высунулся из двери рубки – со стороны залива тяжёлой зудящей мухой полз вертолёт. А водитель уже извлёк картонный цилиндрик сигнального фальшфейера. Рывок, шипение – и оранжевый язык дыма потянулся с палубы, указывая пилотам направление ветра.

Ми-4, зелёная с красными звёздами стрекоза, неторопливо описал над судном круг и завис над крошечным каменным островком – такие на Беломорье называют «лудами».

Генерал отдал радисту гарнитуру и повернулся ко мне.

– Женя, зови остальных. Летим!

И пошагал к свешивающемуся с борта трапу, под которым приткнулась к борту сейнера моторная лодка.

1979 г., июль,

База Десантников

Ночь сбывшихся надежд.

Рокот вертолётного винта доносился в погреб глухо, но вполне отчётливо. Виктор прислушался: да, точно, характерное тарахтение поршневого движка. Скорее всего, Ми-4, у Ми-2 с его турбинами звук совсем другой, свистящий. Рокот усиливается – значит, вертушка снижается, идёт на посадку. Это вселяло некоторую надежду – вряд ли Десантники проникли в армейские структуры настолько глубоко, чтобы получить в своё распоряжение и авиацию. Будь оно так, его не стали бы везти так далеко, прятать в каком-то сыром подвале. Хотя, если против похитителей действуют те, кто уничтожил в своё время «спецотдел» – то вертолёту удивляться не приходится. Нет, пожалуй, расслабляться пока что рано…

Дым из погреба почти выветрился – он больше не разъедал глаза, да и дышать можно было без пропитанной водой тряпки. На полу хлюпало. Не меньше половины простреленного бидона вылилось, образовав грязные лужи, но Виктор всё равно отсиживался в дальнем углу, не решаясь забраться на сухие нары – уж очень хорошо те просматривались из распахнутого люка. Хотя, ни один из «освободителей» за это время в проёме не появился, и даже консервные банки (гречку с тушёнкой и какую-то рыбу в томатном соусе без этикетки) ему бросили, не приближаясь к люку, прибавив к ним штык-нож в облупленных металлических ножнах. Тупой, конечно, но с жестью банки справился вполне успешно.

Бросили ещё свёрток с домашними пирожками и бутербродами, но к ним Виктор не притронулся – пришельцы вполне могли начинить «подношение» снотворным. Консервы – другое дело, вряд ли они оказались столь предусмотрительны и заранее впрыснули в банки какую-нибудь химию, да ещё и успели так аккуратно запаять, что он при осмотре не нашёл ни малейшего следа постороннего вмешательства.

Есть действительно хотелось, аж кишки слипались. Он быстро одолел обе банки, когда раздался звук вертолёта. Похоже, прибыло обещанное начальство. Виктор ещё раз проверил пистолет и поудобнее устроился в своём углу. Так или иначе, но сейчас всё решится. В любом случае, живым его больше не возьмут: даже если чужаки бросят вниз шашку с каким-нибудь усыпляющим газом – уж застрелиться он всегда успеет.

– Виктор Иннокентьевич, «Здесь красивая местность». Вы меня слышите? «Здесь красивая местность.» Вы назвали этот пароль Томе, верно?

Из подпола не доносилось ни звука. Женька терпеливо ждал. «Второй» сидел наготове – почему-то он предложил ему самому вести переговоры. «У тебя естественнее получится, напарник, а этого парня нам сейчас никак нельзя спугнуть. Он на нервах, шмальнёт себе в висок – и что мы будем делать с трупом?»

– Ну, допустим… – глухо донеслось из люка. – Вы… ты кто?

Ага, сообразил, что голос не взрослый. Уже хорошо…

– Меня зовут Женя, Женя Абашин, я из Москвы, ученик девятого класса «А», сто пятьдесят девятой средней школы. Адрес…

«…всё верно, больше подробностей… – шептал „Второй“. - убеди, что он говорит с подростком, пусть расслабится, успокоится…»

– Сегодня утром мы, я и двое моих друзей, они тоже школьники, виделись с Томой. Она рассказала, что вас похитили.

– Друзья, говоришь? – в голосе сквозило подозрение. – А сейчас они где?

– Да здесь же! – Женька обрадовался предусмотрительности генерала. – Мы вместе сюда прилетели, когда узнали, что вас спасли!

– Спасли, значит? – мужчина в подполе иронически хмыкнул. – Ну, это ещё надо посмотреть, что за спасители… – Можете показаться? Я должен быть уверен на сто процентов…

– … что мы не Десантники? – закончил за него Женька. – Конечно, Виктор Иннокентьевич! Давайте, сначала я подойду к люку, а потом остальные. У нас оружия нет, руки покажем…

В подполе помолчали.

– Сделаем по-другому. Давайте, спускайтесь по одному. Тут лестница, только не оскользнитесь в темноте. Сколько, говоришь вас, трое?

– Да. Я, Серёжа Астахов и Милада Авксеньева, мои одноклассники. Мы учимся…

– Да-да, в девятом «А», помню. Сначала спускайся ты, Женя, потом девочка, за ней ваш третий – как его там, Серёжа? Если не обманываете, и вы действительно дети – будем говорить. А взрослым скажи, пусть держатся подальше. Если что, стреляю, мне терять нечего!

«Рассчитывает взять заложников – неуверенно толкнул „под локоть“ „Второй“. – Нет, вряд ли – он должен понимать, что уйти отсюда так и так, не сможет. Даже если бы ноги были здоровыми – и то не смог бы…»

«Вздор, какие ещё заложники? – отозвался Женька. – Он что, шпион, бандит? Просто перепуганный, измученный человек, который боится поверить, что опасность позади».

Он обернулся. Миладка, бледная от ответственности, стоит шагах в пяти от люка. Аст и Кармен рядом с ней, причём кубинка держит наизготовку свой любимый «Скорпион». И где это она успела его раздобыть? Вроде, на сейнере была безоружной…

– Готовы? – спросил он беззвучно, одними губами. Милада отчаянно закивала. Аст нахмурился и замотал головой. Ясное дело, беспокоится…

– Виктор Иннокентьевич, вы меня слышите?

Из подпола утвердительно буркнули.

– Тогда я спускаюсь. Только очень вас прошу, не пальните случайно. А то, как нам потом родителям объяснять – откуда дырка от пуль? С ума ведь сойдут от беспокойства!

Наверное, эта дурацкая шутка и прорвала барьер напряжения и недоверия. Первой засмеялась Миладка, ей вторили Аст с Кармен, и секундой позже, из люка донёсся придушенный, похожий на кашель смех.

– Полезайте уж… детишки. Пистолет я разрядил, ничего с вами и вашими родителями не сделается!

Сумасшедшее напряжение, под гнётом которого он жил все эти годы вдруг пропало – рядом люди, единомышленники, друзья. Их можно не опасаться, наоборот, они помогут, защитят, внимательно выслушают. А выслушав, возьмутся за дело, которое ему уже не по плечу, но они-то справятся….

Сил не было. Совсем. Их остатки все улетучились вместе с едким химическим дымом. Вместе с сумасшедшим напряжением, вместе с разъедающим душу страхом. Не хотелось больше ничего – ни вставать с жёсткого, провонявшего химическим дымом верблюжьего одеяла, ни даже выбираться наверх из опостылевшего погреба. Хотелось сидеть и слушать внезапно обретённых друзей, изо всех сил сдерживая слёзы облегчения – всё-таки сумел, дожил!

– Мы вас искали! – сбивчиво говорил мальчик, тот, что назвал себя Женей. – К сожалению, слишком затянули с визитом. Поспей мы хотя бы на день раньше – обошлось бы без похищения!

– Ничего, это не страшно. Главное – вы всё-таки появились…

Голос предательски дрожал, к горлу подкатывал ком. Только бы сдержаться, не расплакаться!

– …зато, как я понимаю, вы сумели ликвидировать группу Десантников. Волей-неволей, но я сыграл роль наживки, так ведь?

Мальчик усмехнулся в ответ – невесело, совсем не по-детски.

– Не вы один оказались в этой незавидной роли, Виктор Иннокентьевич, не вы один, уж поверьте. За нами они тоже охотились, и тоже, кстати, попались в ловушку. Но в вашем случае никто этого не планировал, даю вам слово! Всё получилось само собой, случайно.

Виктор промолчал. Хотелось, до боли хотелось поверить его словам, но…

..пока не получается. Слишком долго он жил в удушливой атмосфере подозрений, когда доверять можно только двенадцатилетней соседской девчонке. Такое, и захочешь, а не отбросишь, как смятую сигаретную пачку.

– А что их старший? – продолжал расспрашивать мальчик. – Вы знаете, куда он делся? Среди убитых его точно нет, мы проверили.

– К сожалению, уехал вчера. Я слышал, была речь о том, что он вернётся через два-три дня.

– Ах, как не повезло… – собеседник сокрушённо помотал головой. – Вы его хотя бы видели?

– Не довелось.

– Вот бы кого поймать и поговорить! – подал голос второй подросток, высокий, худощавый, с резкими чертами костистого лица. – Обстоятельно так поговорить, по душам…

Виктор улыбнулся. Ах, молодость, самоуверенность…

– Мне почему-то кажется, что ничего бы он вам не сказал.

– Другие говорили. Даже пели, как соловьи.

– Вы не понимаете, Серёжа. Этот «шеф» – птица совсем другого полёта, из Десантников высших разрядов. Если пользоваться книжной терминологией – «Линия-один», никак не меньше. Уверен, такие обучены сопротивляться любым допросам, в том числе и с пристрастием.

– Вполне возможно. – мальчик покладисто кивнул. – Но что мы знаем о том, как их готовят? У любого Пришельца есть уязвимое место – они слишком держатся за своё бессмертие. И если пригрозить им полным уничтожением – не факт, что устоят.

– Ладно, чего уж теперь гадать! – Сергей хлопнул ладонью по нарам. Девочка, до сих пор не участвовавшая в разговоре, вздрогнула. – Вот изловим гада – и выясним. На практике.

– Осталось только изловить. – согласился Виктор. – Вы мне вот что скажите: значит, вы трое тоже комонсы?

Гости переглянулись.

– Ну, если пользоваться, как вы предлагаете, книжной терминологией – то да, они самые и есть.

– А сами вы как об этом узнали? Я не о книге говорю, о реальном Вторжении.

Снова быстрый обмен взглядами. Виктор насторожился – что-то скрывают?

– Знаете, Виктор Иннокентьевич… – заговорил Женя. Похоже, он был в этой троице заводилой. – Это вообще-то, непростой разговор. Я даже не уверен до конца, что вы мне поверите.

– Мне кажется, – невесело усмехнулся Виктор, – что после всего, что мне довелось пережить, я способен поверить чему угодно.

– И всё же, давайте лучше выберемся наверх. Я вас с дядей Костей познакомлю – он генерал КГБ, самый настоящий. Нет-нет, не волнуйтесь, он не из тех, кто разгромил ваш отдел…

– Вы и это знаете? – подобрался Виктор. Тема была… не из приятных.

– Конечно. Как бы иначе мы вас нашли? И бумаги «спецотдела» разыскали в архиве, и документы вашего друга, Дмитрия, светлая ему память.

Виктор выпрямился.

– Так он погиб?

– Да, я вам потом всё расскажу. А записи его целы, и мы рассчитываем, что вы поможете их разобрать. Там, видите ли, не всё понятно…

– Ну, ещё бы! Димка обожал шифры, а в блокнотах у него ещё и записи Десантников скопированы. Они тоже шифрованные, он только-только подобрал ключик…

– А вы его знаете?

Виктор подумал.

– Надо посмотреть. Думаю, как-нибудь разберусь.

– Тогда еще вопрос. Когда вы работали в «спецотделе» – вам приходилось иметь дело с устройством под названием «детектор Десантников»?

Виктор вздрогнул.

– Вам и насчёт него в курсе?..

– Не просто в курсе, Виктор Иннокентьевич! – теперь мальчик широко улыбался. – У нас даже есть образец. Правда он нерабочий, хранился, видите ли, в паршивых условиях… Наши спецы с ним пока не разобрались. Может, с вашей помощью?

– Конечно, с радостью! – в мыслях Виктор уже видел себя в лаборатории. – Так что там, вы начали говорить насчёт генерала?

– Без него у нас вообще ничего не вышло! – уверенно заявил Женя. Сергей и девочка закивали в знак согласия. – Этот ведь он добыл бумаги из спецхрана, да и операция по вашему освобождению – тоже его работа. Можете не сомневаться, он не Пришелец, не Десантник. И даже не и тех, кто вас когда-то преследовал. Скорее уж, наоборот.

– Наоборот? Это как?

– Понимаете, – мальчик запнулся, подбирая слова. – ему приходится сейчас действовать… как бы это сказать… неофициально. Не ставя в известность своё руководство. Думаю, вы понимаете, почему.

– Опасаетесь, что в Комитете засел кто-то из Десантников?

– И это тоже. Давайте так: мы сейчас выберемся наверх, вы поедите, отдохнёте, и мы вернёмся к этому разговору. Только помните, я предупредил – переварить это будет непросто.

– Сложнее чем факт Вторжения инопланетян? – сощурился Виктор.

– Пожалуй, что и сложнее. – пожал плечами Женя. – Тут ведь какая история, Виктор Иннокентьевич…

– Значит, вы трое из будущего?

Тропинка змеилась в обход поляны, на которой стоял дом, служивший базой Десантникам – низкий, сложенный из брёвен, с узкими окошками, типичный образец деревянной северной архитектуры. Когда Женя предложил Виктору немного прогуляться, он подумав, согласился – в конце концов, видеть место заточения ему снаружи не пришлось. И вот теперь инвалидное кресло, подталкиваемые новым знакомым, переваливалось через спутанные сосновые корни. Кармен со «Скорпионом» под мышкой (от её помощи они отказались, желая побеседовать наедине) следовала за ними на почтительном расстоянии.

– Что ж, это вполне разумно – прислать сюда агентов-комонсов. Непонятно, правда, где они сумели раздобыть соответствующие технологии…

Виктор поворочался, устраиваясь поудобнее. Каталка была новая, непривычная – его собственная осталась в Вологде, а эту выгрузил из вертолёта один из прилетевших «спасителей». Выходит, и об этом подумали, проявили заботу…

– А их и нет, во всяком случае, у нас, землян. – отозвался собеседник. – Перенос организовал один из Десантников. Инсургент, борец с системой – помните, в книге такой же борец с системой, их там ещё называли «Замкнутые», отправил ребят-разведчиков на планету Пути?

Виктор кивнул. Что-то, аэтукнигу он знал практически наизусть.

– И, кстати, – добавил Женя, – из будущего я один. Остальные – Серёга, Миладка, Кармен, генерал со своими людьми – все из этого времени. Так уж получилось, что они мне поверили и решили помочь.

– А теперь вот и я… поверил. – горько усмехнулся Виктор. – Хотя, много ли проку от такого инвалида…

Он действительно поверил – сразу, как услышал невероятную историю о подростке-комонсе, посланном с целью предотвратить роковое для землян Вторжение. До него, правда, почти сорок пять лет, но мальчик – «попаданец», как он иронически себя именует – уверен, что именно сейчас есть реальный шанс всё изменить…

– Не прибедняйтесь, Виктор Иннокентьевич, это вам не идёт. – гость из будущего в теле подростка иронически усмехнулся. – Вы сейчас чуть ли не самый ценный член команды, кроме дяди Кости, конечно. Кусочки паззла мы, конечно, собрали, а вот уложить их в единую картину – это нам, как выяснилось, не под силу. На вас вся надежда.

– Паззлы? – Виктор озадаченно нахмурился. – Это, простите, что за зверь?

– Головоломка, картинка, которую надо складывать из отдельных кусочков разной формы, как мозаику. От английского jigsaw puzzle – простите, не сообразил, что у вас этот термин не в ходу…

– Ясно. – кивнул Виктор. – Но, боюсь, вы меня переоцениваете. Кто я такой, в конце концов? Мэнээс-недоучка, всего лишь… Вам бы Димку сюда, вот кто соображал…

Он, к сожалению, мёртв уже, как минимум, два года. – сухо ответил мальчик. – Так вы нам поможете?

Сделаю что смогу. С чего вы рассчитываете начать?

– Увы, Виктор Иннокентьевич, в теории я разбираюсь слабо, и уж тем более – в ваших достижениях. Некогда было вникнуть, да и образования, если честно, не хватает. Думаю, когда мы вернёмся в Москву, генерал познакомит вас со своими специалистами – с теми, кто сейчас изучает архивы «спецотдела». Вот там и решите, чем заняться в первую очередь. Но, если хотите знать моё мнение – сначала надо наладить «детектор Десантников», а ещё лучше – научиться самим их производить. Нет никакой гарантии, что не существует других групп Десантников…

– Я вам больше скажу! – перебил собеседника Виктор. – есть уверенность, что они имеются. Не факт, что у нас, в СССР – но есть точно. В Штатах, в Южной или Центральной Америке наверняка. Мы как раз собирались ими заняться, когда…

– …когда вас разогнали. – закончил Женя. – Ну что ж, Виктор Иннокентьевич, пора бы довести эту работу до конца. Как вы считаете?

– Компаньеро Эугенито!

Женька обернулся. Кармен стояла шагах в десяти позади, на тропинке, и махала рукой. С плеча у неё свешивалась на ремешке коробочка портативной рации.

– Команданте Коста просит поторопиться. Рейс «Апатиты-Москва» отправляется через три с половиной часа, а нам ещё надо дозаправиться в Кандалакше…

1979 г., июль.

Кандалакшский залив.

Утро новой надежды.

Вертолёт описал широкую дугу над побережьем и повернул к северо-западу, где за утренней дымкой, на противоположной стороне залива, лежала Кандалакша. Гражданского аэропорта там не было – только небольшая площадка, которой пользовались лёгкие самолёты и вертолёты военных, пограничников и лесоохраны.

Ребята прилипли к круглому иллюминатору. Женька рассматривать пейзажи не стал – только косился в ближайший иллюминатор. Посмотреть было на что – слева раскинулась ртутная, тронутая лёгкой рябью, гладь Белого моря. Справа топорщилась зелёная щетина леса, вдали поднимались низкие сопки и поблёскивали, словно осколки разбитого вдребезги зеркала, озёра, озерки, ручейки.

А в мозгу у него – у «Второго», если уж на то пошло, – крутились, повторяясь раз за разом, как на заевшей пластинке, куплеты незамысловатой песенки из не снятого ещё кино:

«Как хорошо подняться в облака,

В облака, подняться в облака.

Если смотреть на жизнь издалека,

То она беспечна и легка…»[4]

Да уж, беспечная и лёгкая жизнь им точно не светит. «Туман войны» – вот правильное определение, подсунутое ему сознанием «Второго». Впрочем, как любит повторять напарник-двойник из будущего: «кто-то обещал, что будет легко?»

«На Земле бывают приключения такие,

Ты про них не слышал и во сне.

Там живут не ангелы, а грешники простые,

Потому они милей вдвойне…»

Остальные пассажиры видами не заинтересовались. Генерал, накинув на плечи бушлат, что-то стремительно строчил в своём блокноте. Кармен, прикрыв глаза, откинулась на спинку дерматинового сиденья с неизменным «Скорпионом» на коленях, и пребывала то ли во сне, то ли в медитативном трансе. Виктор тоже затих на своём месте – его внесли в вертолёт на руках, а каталку пристроили возле створок кормового люка, притянув, чтобы не ёрзала туда-сюда, грузовыми стропами.

«Божию коровку ты отсюда не увидишь,

Не заметишь маленький ручей.

Люди не обидят, и людей ты не обидишь,

С высоты не видно мелочей…»

Ну, вот и этот этап их приключений позади, думал Женька, и «Второй» из глубины сознания участливо ему поддакивал. Что будет дальше – не знал никто. Предстояла уйма дел, и все они были первостепенными: освоить использование и выпуск «детекторов Десантников», разобраться с шифрованными записями в блокнотах погибшего в Силикатах парня, выловить клочки полезной информации из архивов «спецотдела». И, самое главное – нащупать, наконец, следы «шефа», загадочной личности, чьи уши торчат из-за кулис во всех почти эпизодах с участием Десантников. Скорее всего, это и будет теперь их главной проблемой, главной задачей – и, вместе с тем, самой эфемерной, с наименьшими шансами на успех.

Вертолёт затрясло, замотало из стороны в сторону так сильно, что Женька едва успел ухватиться за сиденье, Аст с Миладкой не удержались у своего иллюминатора, громко стукнулись лбами и расхохотались. Из двери в голове салона высунулся пилот – в синей, с меховым воротником, «лётной» куртке и матерчатом шлемофоне.

– Держитесь крепче, товарищи. – предупредил он. – Погода портится, будет сильно трясти.

– До Апатитов-то дотянем? – осведомился дядя Костя, оторвавшись от своих записей.

– С северо-востока идёт грозовой фронт, – отозвался вертолётчик. – Есть риск, что влипнем точнёхонько в него. Если будет приказ – полетим, конечно, но болтанка будет знатная. Я бы не рисковал.

– Может, ну их, Апатиты? – предложила, не открывая глаз, Кармен. – сядем на поезд и к утру будем дома.

– А что, вариант. – генерал сощурился, прикидывая варианты. – Думаю, с билетами мы вопрос как-нибудь решим. Лишние полсуток в нашей ситуации роли не играют, зато будет время немного собраться с мыслями. В Москве отдыхать будет некогда!

Вертолёт лёг на левый борт в крутой вираж. Это было неожиданно – Женьку швырнуло к иллюминатору, и он ясно разглядел пологие склоны Крестовой, а далеко за ней – тающие в утреннем тумане кварталы Кандалакши. И большой, чёрный, на фоне серого неба крест на вершине горы. «Второй» оживился. Оказывается, ему случалось когда-то, в прошлой своей жизни, побывать в краеведческом музее Кандалакши – и увидеть там обломок старого креста, вместо которого был установлен этот. На обломках старого креста, стоявшего на Крестовой горе, можно еще прочитать еле видную надпись: «лета 7202-го года, в июле месяце первого дня…»

«7202-й от сотворения мира – это, кажется,1694-й по нынешнему летоисчислению» – подсчитал Женька. Он случайно запомнил соотношение дат – затвердил на уроке истории. Примерно в это время на Белом море, в Архангельске побывал Пётр, и на русский Север, как и на всю страну, накатывался неудержимый вал перемен. Их задача сегодня не столь очевидна – но ставка этой игре такова, что не снилась ни одному императору, ни одному правителю за всю историю Земли.

Вертолёт выровнялся, поднялся повыше.

– Кандалакша даёт погоду. Посадка через девять минут, товарищи. – крикнул из кабины вертолётчик. – Вы уж решайте поскорее, летим дальше, или нет, а то нам ещё заявку на ГСМ заполнять…

– Не летим. – уверенно ответил дядя Костя. – Сколько там до желдорвокзала, километра три? В самый раз поспеем к экспрессу «Мурманск-Москва». Хватит, пожалуй, с нас на сегодня воздушных приключений.

А Женька на пару со «Вторым» мурлыкал неслышно:

«…Как хорошо подняться в облака,

В облака, подняться в облака.

Можно смотреть на Землю свысока,

Свысока все проще пустяка.

Жизнь готовит нам сюрприз

И каприз ее – закон для всех.

Жизнь сперва бросает вниз,

А потом бросает снова вверх…»

Конец второй части

Третья часть

«Кто вы, мистер Бонд?»

1979 г., конец августа,

Ярославская область.

День за днём.

Горячий пот заливает глаза, но некогда поднять руку и стереть едкие, солёные капли. Всё внимание – под ноги, на едва заметную тропу, змеящуюся по заросшей просеке. Полусгнившие стволы и сосновые корни едва заметны под слоем мха, но споткнуться о них можно запросто – особенно на бегу, когда ток крови неумолимо, толчками, гонит вперёд, каска тяжело давит на лоб, а карабин на груди мотается туда-сюда и даже сложенные на нём руки не очень-то помогают удержать его в неподвижности. «Старайтесь лишний раз не ставить ногу на возвышенное место» – наставлял их инструктор. – Конечно, подняться на кочку – невелико усилие, но когда оно повторяется раз за разом, каждые несколько секунд, это реально выматывает. Берите пример с диких зверей: те готовы сделать крюк, только бы не тратить силы даже на самый незначительный подъём.

А потому, надо перешагивать через препятствия и брёвна, выбирая, куда поставить ногу в высоком армейском ботинке с толстенной рубчатой подошвой, а не прыгать с одной кочки на другую – а поди, сделай это, когда кабанья тропа едва-едва угадывается в высокой траве, а зелень по сторонам от неё сливается в пестрые, мельтешащие всеми оттенками зелёного и бурого полосы.

Рюкзак с сухпаем, двойным бэка и плоским блином учебной противотанковой мины немилосердно колотит по спине. Остановиться, подтянуть лямки? Некогда, некогда! УАЗик с Карменситой ждёт на пересечении просек, и если опоздать хотя бы на секунду против назначенного срока, кубинка даст газ и уедет, предоставив им самим возвращаться на базу – бегом, потому что контрольный срок поставлен чётко, четырнадцать-ноль-ноль, а объяснения никого не волнуют.

За спиной пыхтит Аст. Ему ещё хуже: в наказание за утреннюю заминку со сборкой-разборкой оружия он нагружен пулемётом РПД. Конечно, семь с половиной килограммов – это не тринадцать кэгэ его предшественника, ДП-46 и даже не девять с гаком современного ПКМ – но всё же, и не четыре семьсот американского «Томпсона», которые оттягивают шею мне. А если приплюсовать ещё и два круглых короба с лентами на сотню патронов каждая в рюкзаке…

Суровая это штука – марш-бросок в полной выкладке.

А вот и долгожданное пересечение просек. «УАЗ» уже ждёт. Кубинка, издали разглядев наши фигуры, даёт подряд три коротких гудка. Я поднимаю руку, машу ей – вот он, долгожданный отдых! Но, стоит нам приблизиться метров на двадцать, «УАЗ» медленно трогается с места. Это по правилам: если сейчас не собрать силы до финишного спурта, не догнать, не перевалиться на ходу через заднюю стенку кузова – кубинка прибавит скорость и уедет, оставив нас наедине с неумолимо движущейся часовой стрелкой. И сделать это необходимо обоим, вместе – о том, чтобы уехать, бросив напарника, даже думать не стоит, позора не оберёшься. «Группа возвращается в полном составе, или не возвращается вовсе, – внушал инструктор. – И не играет роли, живы вернувшиеся или нет, все должны быть на месте, все, до единого!»

Оглядываюсь на бегу – Аст пытается прибавить, но спотыкается и, сделав несколько шагов в безнадёжной попытке устоять на ногах, кубарем летит на траву. Каска слетает с головы и вслед за пулемётом улетает в кусты. Я, подхватываю РПД, и с воплем – «Серёга, мля, каску подбери!..» – кидаюсь, сломя голову, за вездеходом, молясь, чтобы не споткнуться о некстати подвернувшийся корень. На бегу закидываю в кузов пулемёт, свою каску, потом «томми-ган». Не отпуская рукой заднего борта, хватаю Серёгу за лямку рюкзака – и секунду спустя мы оба валимся на жёсткое, с выдавленными на нём рёбрами, днище, сбивая локти и колени о торчащие углы и жадно хватая воздух запёкшимися, пересохшими губами. Карменсита поворачивается, весело подмигивает и протягивает мне флягу, полную восхитительно ледяной колодезной воды.

Ф-фух, на этот раз – успели…

Спину Женька всё-таки сорвал. Видимо, сия напасть настигла его в самый момент, когда, подсадив Серёгу, он перевалился через борт «УАЗика» и растянулся, не снимая рюкзака, поверх заброшенного туда же оружия. И вот, теперь – пожинал плоды собственной нетдоренированности… а может, и просто дурости.

Некоторое облегчение принесла Карменсита – воистину, эта девушка кладезь бесценных навыков! На этот раз она пустила в ход какую-то особую технику массажа, то ли индейцев Майя, то ли негров с Гаити, Женька толком не запомнил. Сама процедура напоминала инквизиторские пытки, зато потом наступило облегчение, и даже ночь, которую в соответствии с указаниями «знахарки» пришлось провести на животе, он кое-как пережил. С утра Женька уже довольно легко ходил по дому и даже самостоятельно поднимался по лестницам, что вчера вечером казалось немыслимым.

Но, так или иначе, об активных тренировках на ближайшую неделю стоило забыть. Оставалось зубрить матчасть, усиленно заниматься с Кармен испанским и дожидаться вечера, когда приедет дядя Костя и можно будет, усевшись на веранде, за самоваром, обсудить последние новости.

Начинал генерал с приветов от родителей и деда с бабушкой (заждались, не чают уж, когда вернёшься), неохотно отвечал на вопросы о Миладке, которой до отъезда в Вену оставались считанные дни – и, наконец, переходил к текущим делам.

И тут-то начинались настоящие новости. «Полулегальный» статус их группы окончательно отошёл в прошлое. Происходило это исподволь, в течение всего августа – но когда дядя Костя как бы между делом, сообщил, что назначен руководителем нового, «особого» отдела, подчиняющегося лично Председателю Комитета Госбезопасности Андропову, я понял, что дело, наконец, сдвинулось по-настоящему. Конечно, задавать вопросы о том, чем будет заниматься новый «спецотдел» смысла не имело, но статус нашей группы изменился. Нет, формально они, как действовали «не вполне официально», так и продолжали действовать, но не заметить было перемен невозможно.

Перво-наперво – база. Поначалу их разместили на старой, хорошо знакомой «конспиративной даче», а теперь в распоряжении группы оказался целый тренировочный комплекс, упрятанный где-то в лесах под Переславлем-Залесским – его по привычке продолжали называть «спецдача». Полоса препятствий, тир, подвальный и стрельбище, зал с силовыми тренажёрами, целый автопарк с разными видами техники, в том числе и зарубежной, бассейн и две бани, русская и сауна. А ещё – инструкторы, уверенные, не задающие лишних вопросов, превосходно знающие своё дело. Гоняли всех вместе – и Женьку с Серёгой, и Кармен и ребят из числа доверенных сотрудников дяди Кости и даже шофёра Толю. По вечерам, после бани и обеда, занятия продолжались, но уже теоретические. Топография, взрывное и радиодело, основы полевой медицины, ведение партизанской войны… казалось, из них готовят диверсантов, для заброски во вражеский тыл, и не куда-нибудь, а в страны латинской или Центральной Америки. «Второй», как и сам Женька, хоть и удивлялся такому выбору учебных предметов, но вполне одобрял – «в жизни всё пригодится, а уж такие навыки – в особенности».

На вопросы: «зачем им такой странный курс молодого бойца» генерал то отшучивался – «чтобы в школе, на НВП не отставали», то отпускал невнятные намёки на новые данные, якобы полученные группой аналитиков, в состав которой с недавних пор вошёл и Виктор. Кстати, они с тех пор так и не виделись – а ведь и Женька и «Второй» предвкушали долгие беседы, обсуждение того, что успели накопать их предшественники о Пришельцах. Да чего там – им не терпелось расспросить очевидца первого Вторжения, расспросить долго, вдумчиво, в деталях, не отвлекаясь на текущие дела…

Но – пока не выходит. Впрочем, генерал обещал в ближайшее время поездку в Москву, к аналитикам – «тогда и наговоритесь вволю…»

Вот только спина, будь она неладна, так не вовремя разболелась…

Сегодня Аст отметил свой шестнадцатый день рождения. К сожалению – не дома, в кругу семьи, как полагается добропорядочному советскому школьнику. Его мать до сих пор в Казахстане, в экспедиции, и вернётся только к концу августа. Серёга, конечно, погрустил по этому поводу, но в меру: ролевая работа геолога – это здорово, но с тем, что выпало на нашу долю этим летом, конечно, сравниться не может.

Отпраздновали скромно, в узком кругу. Стол накрыли на веранде – тортик с обязательными шестнадцатью свечками, самовар, бутылка лёгкого вина, таскание за уши, плавно перешедшие в поцелуи от Кармен. Из приглашённых, кроме нас с альтер эго и кубинки – Толя и несколько парней из нашей группы.

Заглянул на огонёк и генерал. И не просто заглянул, а вручил имениннику удостоверение нештатного сотрудника и разрешение на ношение оружия. «Мне спокойнее, ребята, когда вы при оружии. Обучение вы прошли, глупостей, если что не наделаете – привыкайте…»

Само оружие так же прилагалось к удостоверению: элегантный «Вальтер-ППК», любимый пистолет Штрилица, а так же агента 007, известного в Советском Союзе, разве что, по карикатурам в журнале «Крокодил». У Аста несколько другая модель – «PPK-L», послевоенного выпуска, с рамой из упрочнённого дюраля.

В комплекте с «Вальтером» шла «сбруя» – оперативная подмышечная кобура, с которой мы по очереди и упражнялись в подвальном тире. Мне же придётся дожидаться сентября – раньше совершеннолетия об официальном разрешении на оружие мечтать не приходится. Но, когда придёт время – надеюсь заменить своего «Коровина» на такую вот роскошную германскую машинку. Конечно, «старый друг лучше новый двух», но только не в этом случае – боевые характеристики несравнимы и увы, не в пользу изделия Тульских оружейников. Дядя Костя полностью со мной согласился, пообещав, когда придёт время, предоставить на выбор «Вальтер», компактный «Маузер HSС», или итальянскую «Беретту», модель 35-го года – с такой ходил герой Юрия Никулина в «Бриллиантовой руке». Что любопытно – о советских или, скажем, чешских пистолетах генерал даже не упомянул – что само по себе наводит на размышления…

Заодно, дядя Костя с усмешкой заметил, что мой нынешний «Коровин» он непременно сбережёт для будущего «музея борьбы с Пришельцами». Вот и пойми, пошутил, или нет…

Кроме этих «подарков на совершеннолетие генерал передал Серёге поздравление от Миладки – запечатанный конверт с письмом. Ей, кстати, тоже недавно исполнилось шестнадцать – в нашей компании мы с альтер эго самые младшие, хе-хе…

Тон поздравительного послания не слишком весел – ещё бы, всё ближе роковой день, когда самолёт „Москва-Вена“ унесёт её вместе с родителями из Союза. Навсегда? Если кто об этом и знает, то только дядя Костя – а он нипочём не расскажет. Впрочем, обещания типа „не переживайте, скоро, даст бог, встретитесь….“ добавляют в этом вопросе оптимизма. Похоже, не одни они проходили спецподготовку – правда, по другой программе…

1979 г., 25 августа.

Москва,

р-н Химки-Ховрино

Очень длинный день.

Такси, прощально бибикнув, вывернуло со двора. Мы с Астом проводили машину взглядами.

– Ну, вот и уехала… – вздохнул он. – Знаешь, а я до самого последнего момента не очень верил, что так оно и будет. Хотя знал, что и документы оформляют, и генерал к чему-то её готовит… к чему-то особенному. А в глубине души надеялся, что обойдётся, останется…

Я пожал плечами. Что тут скажешь? В моей прошлой жизни – тьфу, как надоело это присловье! – мы провожали Миладку совсем по другому. Возле подъезда её девятиэтажки собралось человек десять одноклассников, Миладка прощалась со всеми, обнималась и целовалась с девчонками, жала руки парням, записывала в блокнотик адреса – „конечно, обязательно напишу, как только приедем…“, и всё время тревожно оглядывалась на родителей. А под конец, когда подъехала зеленовато-жёлтая „Волга“ с шашечками на борту, отозвала нас с Серёгой и ещё двух девчонок и сообщила, что едут они ни в какую не Сибирь, а в Вену, и назад уже не вернутся. Наивные, светлые времена – я тогда не понял, что это значит…

На этот раз кроме нас провожающих не было – ученики одноклассники ещё были в разъездах – кто на море, с родителями, кто в пионерских лагерях и санаториях, а кто, подобно многим москвичам, на корпел на дачных грядках. Но не было и тревоги и отчаяния в Миладкиных глазах – наоборот, там горел некий азарт, ожидание чего-то нового, необычного. „Ничего, Серёжка, Женька, скоро мы встретимся, недолго ждать!“ Авот где, когда – не сказала…

– Я, кстати, тоже скоро уезжаю… – говорю Асту, когда мы покинули двор и, не сговариваясь, повернули в сторону школы. Он чуть не споткнулся на ровном месте.

– Ты?.. Куда? Почему?!

Ну-ну, не надо слёз! – покровительственно похлопываю его по плечу. – Родители решили обменять квартиру, съехаться с бабушкой, матерью отца. Будем теперь жить на „Войковской“. А школу я менять не буду, доучусь в нашей. Придётся, правда, покататься туда-сюда – сначала две остановки на метро, потом на автобусе. Ну ничего, как-нибудь переживу…

… ещё бы, не пережить! В прошлый-то раз вполне пережил, так два года и проездил на Речной…

– Ты далеко от метро будешь жить?

– В двух шагах, – отвечаю. – Вход возле самого дома, на углу. Вышел из подъезда – и ты уже в метро!

– Здорово… – завистливо вздыхает Аст. – Не то, что у нас – пока автобуса дождёшься… Вот и на тренировки, до „Динамо“, будет ближе ездить. Мы, кстати, продолжим заниматься с театралами?

На этот вопрос у меня давно был готов ответ.

– Продолжим. Чтоб ты знал, на этом настаивает дядя Костя.

– Генерал? – брови Аста поползли вверх, демонстрируя крайнюю степень изумления. – Ему-то зачем? Вон, как нас тренируют, и дальше, наверное, продолжат…

– Это уж будь благонадёжен, – отвечаю. Уже предупредил – вынь, да положь три вечера в неделю, и занятия с театралами тоже не бросать. А как мы при этом будем с домашками управляться, его, по ходу, не колышет. Хорошо хоть, ехать до новой тренировочной базы не очень далеко – по Ленинградке, сразу за Химками. А забирать нас будет либо Толя, либо Кармен.

– Снова на „Победе“? – уточнил Аст.

– А чем она тебе не нравится?

– Мне-то нравится. Только он, помнится, сам говорил: „не стоит лишний раз привлекать к себе внимание“. А если нас будут от дома забирать на такой приметной тачке – наверняка пойдут разговоры!

– „Наши люди на такси в булочной не ездят?“ – ухмыляюсь. – А вообще-то ты прав. Надо бы договориться, чтобы забирали нас из какого-нибудь другого места, в паре кварталов от школы и наших домов.

Некоторое время мы шли молча. Вывернули на Фестивальную, миновали школьный двор и направились дальше.

– Странно всё-таки… – задумчиво произнёс Аст. – Это я про наши тренировки. Ведь мы кто? Самые обычные школьники. А нас натаскивают, словно диверсантов или разведчиков, носятся с нами, как не пойми с кем. Оружие вот дали, боевое, удостоверения комитетские… рассказать кому – не поверят! Да и рассказывать никому нельзя, секретность, подписку давали!

– Это я- то обычный школьник? – невесело усмехаюсь. Серёг, ты что, забыл, кто я такой?

– Извини… – Аст помотал сокрушённо головой. И правда, иногда из головы вылетает, что ты на самом деле… ну… ты понимаешь…

– Ещё как понимаю. Что до подготовки – думаю, для генерала это ещё страньше, как говаривала девочка Алиса. Но что ему остаётся, если подумать? Раз уж они поверили главной истории – насчёт Десантников и комонсов – то хочешь-не хочешь, надо заняться подготовкой тех, кто способен им противостоять. Я понимаю, есть и взрослые, настоящие разведчики – но что от них проку, если их разум подчинит себе Пришелец? Наоборот, будет сплошной вред, потому как эта подготовка против них же и обернётся. А с нами – со мной, тобой, с Миладкой даже – такие штучки не пройдут, и они это знают.

– Но ведь на Белом море ничего такого у Десантников не вышло. – рассудительно замечает Аст. – наоборот, перебили их, как миленьких, а кого не перебили – тех повязали. И ни в кого они вселиться не смогли!

– Это верно…. - соглашаюсь. – На потом всё равно к нам пришлось обратиться – иначе Виктором было нипочём не договориться. Ты ведь помнишь его глаза?

– Такое забудешь… – собеседника передёрнуло. – Он был готов застрелиться в любой момент, при малейшем подозрении. Сначала нас перестрелять, потом и самому…

– То-то. Вот и получается, что без нас им даже на таком этапе не обойтись. А что будет, когда придётся иметь дело не с разрозненными группами десантников, а с сильной, мощной организацией, да ещё и за границей?

– Думаешь, всё же придётся?

– А ты сомневаешься? Подумай, как нас готовят… вон, даже оружие почти всё иностранных образцов. И машины учили водить – американские и японские. К чему бы это?

– Да, верно. Однако ж, этот, которого упустили – он здесь, в Союзе.

– Шеф-то?

– Ну да.

– Знаешь, я пока не хотел никому говорить, но… я, кажется, знаю, кем может быть, этот „шеф“. То есть не знаю, конечно, но догадываюсь.

– Ух ты! – Аст встрепенулся. – Расскажешь?

– Обязательно, только не сейчас. Вот с Виктором встретимся, побеседуем, проверю кое-какие задумки – тогда.

Серёга сощурился недоверчиво.

– И когда это ты с Виктором собрался поговорить? Мы его сколько уже не видели – неделю, две?

– Почти три. Генерал обещал в ближайшие дни нас к нему свозить. Что-то у них там наклёвывается, требуется обсудить, обдумать.

Улица Фестивальная гудела бодрым движением, и уличным и пешеходным. Проехали один за другим два жёлтых двухзвенных „Икаруса“. Трое прохожих прилипли к стендам с „Правдой“, „Советским спортом“ и „Комсомолкой“ – словно рассчитывали найти на желтоватых газетных листах что-то жизненно им необходимое. Побежала мимо нас по тротуару стайка девчонок – класса пятого-шестого, – увлечённо щебеча, стоит ли пойти в „Неву“ на ближайший сеанс, или лучше дождаться следующего? Остался слева плоский, одетый в стекло и бетон „Универсам“ – едва ли не первый большой продовольственный магазин самообслуживания в столице, супермаркет, как сказали бы совсем в другие времена.

На перекрёстке я посмотрел влево, туда, где день и ночь гудела большая стройка – заканчивали дворец спорта „Динамо“. В нём во время Олимпиады, до которой сталось меньше года, будут проходить соревнования по баскетболу и гандболу. На противоположной стороне зеленели пыльной августовской листвой свежевысаженые деревья парка „Дружба“ – благоустройство к той же Олимпиаде. А рядом ещё одно нововведение, на радость местной ребятне: на углу, в ряду киосков „Союзпечать“, „Табак“ и „Мороженое“ появился бело-синекрасный пластмассовый ящик „Пепси-Колы“ с рекламным кубом-нахлобучкой. И как раз сейчас в него перетаскивают из подъехавшего „фирменного“ грузовичка красивые блестящие баки с вожделенной американской газировкой…

– Слушай, тут мысль одна есть. – задумчиво произнёс мой спутник. – Мама скоро возвращается. Всяко придётся ей многое объяснять, удостоверение показывать…

– Ну и?..

– Давай купим машину, а? Права мне сделали, вместе с комитетскими корочками. Денег у нас много, ещё от первой захоронки остались, да и из „Силикатов“… Я уговорю её оформить на своё имя, а мне она даст доверенность. А потом и тебе, когда исполнится шестнадцать. Тачка нам всяко пригодится, мало ли что…

Я не ответил – шагал молча, обдумывая это, на первый взгляд бредовое предложение.

– Ну, так что? – Аст нетерпеливо дёрнул меня за рукав. – Как тебе идея?

– Вообще-то, что-то в ней есть. Да что там, отличная идея! – отвечаю искренне. Не объяснять же, что и сам подумал ровно о том же самом, как только увидал пачки денег, извлечённые их тайника под тракторной гусеницей. Конечно, в СССР автомобиль – пока ещё больше роскошь, чем средство передвижения, но в нашем положении он может оказаться самой что ни на есть насущной необходимостью.

– Только где машину-то взять? Дефицит ведь, только по записи и продают. Отец вон, когда покупал – год стоял в очереди, и это ему ещё дед помог в своём Госплане» А сопливых школьников, кто в очередь поставит? Да и вопросы сразу возникнут – откуда деньги…

– Ну, во-первых, не нам с тобой стоять в очереди, а моей маме. Деньги тоже как бы её – она же геолог, никого не удивит… А во-вторых – зачем вообще стоять в очереди? Возьмём подержанную. Я слышал, на Южном порту есть авторынок, так там что угодно купить можно, хоть «Мерседес». С переплатой, конечно, но это ведь для нас не проблема?

Едва удерживаюсь, чтобы не хлопнуть себя по лбу. И как это я мог забыть? Ну конечно, Южный порт, легенда советских автолюбителей, центральная авто-барахолка страны! Помню, помню, сколько легенд и баек ходило об этом культовом месте – пожалуй, не меньше, чем много позже о печально знаменитом «Черкизоне»…

– Точно! – говорю. – Это ты, Серёга, молодец, как это я сам не подумал? Я ведь в своё время о нём много слышал, да и бывать приходилось. Помнится, отец в восемьдесят четвёртом продавал там свою «копейку», потому что как раз пришла открытка на «трёху». А уже много позже, в восемьдесят восьмом, я сам приценивался на «Южке» к своей первой машине…

Аст при этих моих словах морщится. Ну вот, опять – сколько уж времени прошло, а он никак не может смириться с тем, что в голове его старого друга Женьки-Бабая сидит «Второй» с шестьюдесятью годами собственной жизни за плечами…

– Только одни мы туда не пойдём. – развиваю мысль. – Авторынок – место стрёмное, кинуть могут на раз-два, а то и чего похуже. И вообще, кто там будет всерьёз разговаривать со школьниками?

Аст пожал плечами. Похоже, об этой, теневой стороне советской жизни он не подумал.

– Давай вот что: сегодня же поговорим с генералом, если он одобрит – попросим, чтобы отпустил с нами Толика. Он, кстати, и в машинах хорошо разбирается, поможет выбрать. Уж его-то не кинут, а если милиция, к примеру, прикопается – корочками гэбэшными потрясёт.

– Корочками я и сам могу… – Аст уже сдался, сопротивляется только для виду.

– С ума спятил? Нам генерал что сказал – «без крайней необходимости не светиться!» А ты корочками, да ещё и на рынке… думай хоть иногда головой!

– Угу. – Аст кивнул. – Только не забудь, сегодня же с генералом реши! Мама завтра приезжает, я с ней договорюсь – в пятницу съездит с нами на Южный Порт. До школы ещё пять дней, как раз бы и успели. Ты вот о чём подумай, какую тачку брать будем? Мне вот нравятся «Жигули» второй модели, «универсал». Удобно, вместительно!

– Не… – качаю головой. – Ну её в баню, «двойку», на такой только на дачу ездить, на огороды. Три года назад на ВАЗе начали выпускать модель 2121, «Нива». Полноценный внедорожник, высокий просвет, привод на все четыре, проходимость – зверюга! Дороговато, конечно, почти как «Волга», да и багажник маловат. Зато если по уму прокачать – лифтануть там, люк прорезать, кенгурятник, дугу с дополнительным дальним светом на крышу, фаркопы, лебёдку – конфетка будет, не машина! Вот её-то мы и поищем.

– Угу… – мой спутник кивнул и неуверенно на меня покосился. – Слушай, Бабай, а как это – «лифтануть»? И, заодно что такое «кенгурятник» и эти, как их… «фаркопы»?

1979 г., 25 августа,

Подмосковье.

Почти философский вечер.

Обсуждая с Серёгой предстоящий визит к Виктору, я несколько покривил душой. Встреча была намечена не через несколько дней, а на сегодняшний вечер, на старой «конспиративной даче». Почему дядя Костя попросил придержать эту информацию – можно было только гадать.

Беседовали, как обычно, на веранде, за самоваром. После краткого доклада Виктора о работе «научников» (да, конечно, есть сдвиги, одно из направлений представляется особенно перспективным), неожиданно всплыла тема, которую на нашей с альтер эго памяти до сих пор старался обходить. По умолчанию предлагалось считать, что Пришельцами движут сугубо захватнические, агрессивные мотивы – и подвергать эту аксиому сомнению пор особой необходимости не было.

Высадили Десант? Высадили. Готовили Вторжение, каковое в итоге, и состоялось в 2023-м? Ещё как готовили, да и сейчас готовят. Какие же ещё нужны доказательства? Агрессоры и есть – злобные, упёртые, идущие прямиком к своей цели несмотря ни на что…

– Мы всё время забываем, что имеем дело с нечеловеческой цивилизацией. – объяснял Виктор. – И в результате, как заметил один из героев известной вам книги, постоянно обряжаем пришельцев в земное полукафтанье. А ведь не исключено, что именно это и есть наша самая серьёзная, системная, так сказать, ошибка!

– Ну-ну, не вы первый поднимаете этот вопрос, Виктор Иннокентьевич. – прогудел генерал. – Разумеется, мы об этом задумывались. Но… как бы это правильно сказать: есть вопросы и поактуальнее. Хотя, конечно, в своё время придётся заняться и этим.

– И это самая большая наша ошибка! – Виктор не собирался сдаваться. – Возможно, именно в их мотивах кроется ключ к тому, как их остановить. Давайте попробуем немного порассуждать…

– Отчего же нет? Попробуйте, любопытно будет послушать.

После чая с «изумрудным» крыжовенным вареньем и горячих бубликов с маслом дядя Костя выглядел добродушным и умиротворённым. Однако, обманываться не стоило – матёрый волк внешней разведки не способен расслабиться, когда речь идёт о делах по-настоящему важных.

– Давайте попробуем. – принял вызов Виктор. – До сих пор мы исходили из того, что Пришельцы стремятся любой ценой продлить физическое существование каждого из членов своего сообщества. Собственно, сам Путь – извините, я пользуюсь книжной терминологией – выстроен исключительно ради этой единственной цели. Захватывать больше тел, чтобы обеспечить ими своих «бессмертных» покойников – как самоцель муравьиного, в масштабах Галактики, существования. Всё так?

Генерал наклонил голову в знак согласия. Мы с альтер эго молча внимали.

– Но есть ведь и другой вариант. Например: эти самые «Мыслящие» есть не более, чем строительный материал для расширения «ноосферы» цивилизации Пришельцев на другие звёздные системы. Каждое сознание в отдельности особой ценности не представляет, это не более, чем дешёвый расходный материал. Важен, так сказать, объём охвата, способ построения плацдарма для очередного скачка. И чем выше будет совместная «ментальная» мощь каждой захваченной таким образом планетной системы, чем больше на ней окажется разумов аборигенов, подчинённых «Мыслящими» Пришельцев – тем проще будет сделать такой скачок.

– Это инструмент. – негромко заметил генерал. – А как насчёт цели? Инстинкт агрессии, завоеваний?

– Только не инстинкт. – Виктор решительно помотал головой. – Как, впрочем, и не экономика, как следовало бы из теории Маркса. Я не так уж много успел почерпнуть на эту тему из сознания Десантников, которые пытались «подселяться» в меня, но могу сказать с немалой долей уверенности: максимально широкое распространение своей «ноосферы» является для Пришельцев задачей, скорее, религиозной, нежели утилитарной, практической.

– Религия? – генерал недоверчиво хмыкнул. – У могучей межзвёздной цивилизации? Ох, сомнительно…

– И тем не менее! Вот вы, Константин Петрович, говорите – «могущественная цивилизация». А что мы знаем об их могуществе, кроме того, что они владеют этими самыми «ноосферными инструментами»? Захватив планету, они не ускоряют на ней технический прогресс, не создают машинную цивилизацию, не строят космические корабли, какую-нибудь там термоядерную энергетику, антигравитацию – а используют исключительно достижения аборигенов, какими бы скромными они не оказались. Это мы точно знаем из допросов захваченных «Десантников. По сути, их интересует только одно – больше кирпичиков – „Мыслящих“ в здание своего господства в Галактике. Скажу больше: ни один из наших пленников не может сказать ничего внятного о том, откуда взялись эти самые „ноосферные инструменты“, кто их изобрёл, как они тиражируются, в конце концов. Да что там, они и говорят о подобных материях примерно так же, как какой-нибудь паладин двенадцатого века от Рождества Христова говорил бы о кусочке Креста Господня или, скажем, о Туринской Плащанице! Ни капли „рацио“, сплошная слепая вера во всемогущество упомянутых артефактов. Так что – нет, мотив такого грандиозного предприятия никак не может быть чисто утилитарным. Здесь нужна по-настоящему великая цель, а это уже религия. Вера.

– Предлагаете считать Пришельцев эдакими межзвёздными крестоносцами? – генерал задумчиво позвенел ложечкой в чашке с чаем. – Ну, хорошо, предположим. Но для нас-то какой из этого вывод?

– Очень простой. Вы, Константин Петрович, когда-нибудь слышали о религиях, которые не порождали бы секты, ереси, раскола?

– Хм… пожалуй, что нет… – теперь генерал смотрел на собеседника с нескрываемым интересом. – Так вы полагаете…

– „Десантник-Инсургент“, отправивший нашего друга в прошлое и есть типичный „еретик“. - с торжеством произнёс Виктор. – И только этим можно объяснить его стремление сорвать замыслы „соотечественников“. Согласитесь, в философии бездумно плодящегося муравейника для подпольных протестов места нет – размножайся и плодись, вот тебе и вся сверхзадача. Но стоит предположить, что Пришельцами движут религиозные мотивы – и всё становится на свои места. Например: в недрах такой „теократии“ возникло течение, полагающее благом ограничить бесконтрольное распространение их цивилизации по Галактике. Не буду сейчас фантазировать, почему именно. Важно другое: эти „еретики“, углядев возможность нанести „крестоносцам“ поражение, ухватились за неё и используют в своих целях. Например, чтобы обвинить действующих правителей в нерасторопности и занять их место. И в этом случае, согласитесь, наш взгляд на происходящее требует кардинального пересмотра!

Я слушал, и в голове у меня неотвязно вертелась песенка, которую сочинять лет через тридцать фанаты одной популярной настольной игры[5]:

„Агония мира, народов крики, крах великих идей,

Печатает шаг легион безликих, давно забытых людей.

Напрасны надежды живущих в мире, что смогут нас удержать,

Стократно погибнув под стягом Мессира, на смерть уже наплевать.

И мы, покинув сосновые ящики,

Гибель мирам несём,

И нашему мёртвому барабанщику

По барабану всё!..“

Меня передёрнуло. Вдоль спины словно пробежали сотни крошечных ядовитых мурашей. Межзвёздный крестовый поход мертвецов – жуть какая! Нет, даже не мертвецов – „немёртвых“, „неупокоенных“, самой натуральной нежити, undead-ов, как их называют по-английски… Картина Вторжения впервые предстала передо мной в таком чудовищном свете. Неужели Виктор прав, и сбываются самые чёрные, самые мрачные видения писателей-фантастов?

– Лихо закручено… – генерал покачал головой. – Что ж, Виктор Иннокентьевич, считайте, что сумели меня заинтриговать. Попрошу изложить всё вышесказанное в виде короткого доклада, и сделать это, не откладывая. К среде управитесь?

Виктор, чуть помедлив, кивнул.

– Вот и хорошо. – генерал посмотрел на часы. – О, уже половина одиннадцатого, засиделись мы что-то, пора… Женя, тебя довезти до дома или переночуешь здесь?

– Переночую, дядь Костя. – отозвался я. – Хотел бы с Виктором ещё поговорить, есть несколько вопросов…

Вот и ладно. – он поднялся, со стуком отодвинув стул. – Кармен утром тебя отвезёт. И не вздумайте засиживаться до утра, знаю я вас, энтузиастов!

Я проводил дядю Костю до калитки, постоял, глядя вслед рубиновым огонькам его „Волги“. А ведь выходит, что Виктор действительно подтвердил кое-какие мои мысли насчёт неуловимого „шефа“ Десантников.

Впрочем, торопиться пока некуда. Сформулирую мысли поотчётливее – вот тогда…

Конечно, межзвёздный крестовый поход неупокоенных Пришельцев – это серьёзно. Серьёзнее некуда. А все же, звучал где-то на краю сознания добродушный басок Ильи Муромца из бородатого анекдота про великого полководца Хань Ляня с его пятимиллионным войском:

„…да вашу ж китайскую мать! Где мы вас хоронить-то будем?!..“

Дверь на веранде скрипнула.

– Попросить Кармен разжечь ещё самовар, или расходимся баиньки? – крикнул Виктор.

– Не стоит, сам как-нибудь справлюсь. – отвечаю. – А чай сейчас, точно, не помешает, и чтобы покрепче. У меня к вам ещё тысяча вопросов. Вот, к примеру: что вы думаете, о…

1979 г., 26 августа,

Москва.

День свободы

Каникулы у нас или где? Нет, я всё понимаю? важнейшая миссия, долг перед всем человечеством, каждый день, каждый час на счету… но хоть немного отдохнуть мы имеем право?

Вот мы и топаем вниз по Тверской (простите, по улице Горького) мимо Елисеевского гастронома, мимо памятника Юрию Долгорукому, Камергерского переулка. Наша цель – кафе „Космос“, где подают самое вкусное –самое-самое, слышите? – мороженое в Москве. А значит, и во всём мире. Как человек, распробовавший и „Баскин-Роббинс“ и белковые подделки от „МакДональдса“, и много ещё чего, могу утверждать это со всей ответственностью.

Сейчас первая половина дня, очереди на входе в кафе-мороженое нет. Хотя подождать, пока официантка подойдёт, чтобы принять заказ, пришлось минут десять – мамаши с отпрысками, выбравшиеся в город, закупать форму и прочие причиндалы для неумолимо приближающегося учебного года, нет-нет, да и завернут сюда. Мы с Астом устроились на балконе второго этажа, за столиком возле стены, снизу доверху выложенной стеклянными шариками – синими, зелёными, бесцветными. Этот своеобразный декор придавал помещению некоторую загадочность, „космическую“ прозрачность – помню, каждый раз, как я тут оказывался – пытался незаметно выковырять шарик из цемента стены. Не преуспел ни разу, хотя кое-кому это, судя по отдельным пустым гнёздам, удавалось…

Шарики эти то и дело мелькали на протяжении всего моего детства – они служили для игр, в качестве дворового средства обмена, их просто таскали в карманах „на счастье“. И всё время спорили, откуда они берутся – знали только, что находить стеклянные сокровища можно на железнодорожных путях, возле товарных станций, да и то, если очень повезёт. Это потом, много позже, я узнал, что прозрачная легенда моего детства на самом деле, всего лишь банальное сырьё для изготовления стекловолокна.

– …в общем, они копаются на месте. – рассказывал я, цепляя ложечкой коричневый шарик, политый вишнёвым вареньем и щедро обсыпанный толчёным орехом. – А когда зашёл разговор о „детекторе Десантников“, Виктор скривился, словно надкусил лимон, и заявил. Что давно бы уже всё закончили, если бы у них не отобрали единственного оператора.

– Оператора? – удивился Аст. – Это ещё что такое?

– Вот и я спросил. Оказывается, с детектором не может работать кто попало. То есть работать-то может – кнопочки там нажимать, верньеры крутить, – но проку не будет. А вот чтобы получить вменяемый результат, оператор должен быть, во-первых, комонсом, а во-вторых, обладать какими-то особыми способностями, вроде экстрасенсов.

– Это которые стаканы двигают и мысли читают? – уточнил Серёга. – Вроде Вольфа Мессинга? Мне мама рассказывала, она в пятидесятых была у него на выступлении.

– Нет, не обязательно. Тут что-то особое, возможно, вовсе не проявляющееся в обыденной жизни. В том, старом „спецотделе“ самым сильным оператором был товарищ Виктора, Димитрий – тот, чьё тело мы нашли в Силикатах. Потому он и детектор с собой унёс, когда двинул в бега – другим он был бы попросту бесполезен.

– А что же сам Виктор? – осведомился Аст, подбирая со дна с блестящей, из нержавейки, вазочки остатки растаявшего мороженого, смешанного с вареньем. – Слушай, я ещё закажу, а?

– Да заказывай, сколько хочешь, хоть полный таз. – я с досадой поморщился. В самом деле – мы тут о серьёзных вещах, а ему мороженое… – Нет, Виктор такими способностями не обладает. Зато он умеет определять тех, у кого они имеются.

– Определять? – Мой спутник, наконец, оторвался от вычищенной до первозданной чистоты вазочки. – Это как? Тоже каким-то прибором?

– Приборы тут ни при чём. Говорит – если правильно настроится, то видит что-то вроде ауры вокруг головы правильного человека. И чем она ярче, тем сильнее способности.

– Аура, значит? – Ас пренебрежительно хмыкнул. Как всякий советский человек, он полагал себя материалистом. – Это, вроде как нимб на иконе?

– Не знаю, может… – я сделал нетерпеливый жест. – Он и сам толком не понимает, как это действует. Считает, что его этим даром наградил один из Десантников, что пытались „поселиться“ в его разум.

Их, особенно высшие разряды, вроде бы, обучали чувствовать носителей разума с подобными свойствами. А тот, которого он „выплюнул“ последним, входил в руководство Десанта.

– Как „Линия-Девять“, Десантник-инсургент из книги?

– Нечто вроде. Так что наши учёные остались без оператора.

Мой спутник удивлённо поднял брови.

– А что, что у них разве был? Дмитрий-то давно погиб….

– Вот и я удивился. Но – ты ни за что не догадаешься, кто служил у них оператором!

Я выдержал эффектную паузу. Аст, как и было положено по мизансцене, ждал.

– Да Миладка же! Я, как Виктор мне это сказал, чуть чаем не поперхнулся.

Чаем, точнее, кофе глиссе, мой собеседник не давился – но только потому, что успел к этому моменту его допить. Что не помешало ему заполошно закашляться и скорчить непередаваемую физиономию.

– Мил… кх… Миладка?

– А уж я как удивился! Оказывается, он её ещё тогда, в вертолёте срисовал – в смысле, ауру её заметил. Он и нас с тобой, кстати, тогда проверил.

– Нас? И что?

– А ничто. Чисты, как свежевыпавший снег. В смысле, комонсы-то мы, конечно, комонсы, а вот нужной ауры у нас нет и следа.

Аст озадаченно заскрёб пятернёй затылок время от времени издавая невнятные звуки вроде „ну ни фига себе…“ „это значит, что?…“ и прочие не относящиеся к делу междометия. Я же тем временем подозвал официантку и попросил повторить заказ – в самом деле, сейчас ему не помешает слегка охладиться.

– Я одного не понимаю… – говорил он десятью минутами позже, когда мы дождались новых порций и даже успели с ними разделаться. – Как это генерал позволил Миладке уехать из страны, если она такая вся из себя уникальная и незаменимая?

– Об это я тоже подумал. – киваю. – Мне кажется, он просто не захотел на неё давить, принуждать, что её саму, что родителей. Раз уж так получилось, то ему – да и всем нам, если уж на то пошло – нужен в её лице искренний друг и союзник, а не тот, кто работает из-под палки.

– Что ж… – Аст неуверенно поглядел на пустую вазочку. – Теперь хотя бы ясно, что она имела в виду, когда говорила, что мы скоро увидимся. И вот что…

Он сделал паузу.

– Может, ещё по порции, а? Когда мы снова тут окажемся?

1979 г., 29 августа,

Подмосковье.

Вечер сплошных загадок.

Покупка машины прошла без проблем. Серёгина мать была настолько ошеломлена предложением сына, а так же продемонстрированными корочками (водительские права, „комитетское“ удостоверение и разрешение на ношение оружия) даже не пыталась спорить. Окончательно её добил визит на авто-барахолку Южного Порта и наши с Серёгой спутники – двое немногословных, спортивного вида парней под предводительством Толи. Видимо, грузин, владелец приглянувшейся нам бордовой „Нивы“ (канонический тип с густыми усами, горбатым носом и в кепке-„муходроме“, словно из вышедшего недавно на экраны „Мимино) тоже что-то почувствовал, потому что засунул подальше свой кавказский гонор и даже – дело невиданное! – сбросил цену на четыреста рублей. Надо ли говорить, что оформление машины, как и получение доверенности на Серёгино имя прошло с пугающей, невероятной какой-то скоростью. Подозреваю, что Толик не удержался и предъявил чекистское удостоверение, после чего сотрудники авто-комиссионки, через которую производилось оформление, мечтали только об одном: как бы поскорее сбагрить подозрительных покупателей.

Домой, на Онежскую, машину вёл Толя, обсуждая с нами по дороге необходимые доработки. Увы, мои экзотические идеи касательно кенгуряника и прочих излишеств, позаимствованных из будущего, были отвергнуты с ходу – „в таком виде машина будет светиться на дороге, что твоя новогодняя ёлка, даже номеров не надо!“ – зато дал массу ценных советов по доработке двигателя, подвески, коробки. И сразу предложил забрать машину: „У нас, в гараже с ней недельку поколдуют, конфетка будет, генерал уже распорядился!“ Я краем глаза заметил, как вздрогнула Серёгина мама при слове „генерал“ – она всё никак не могла понять, во что же такое серьёзное и шибко государственное ввязался её сынок…

Был огромный соблазн согласиться, но… вы бы удержались от того, чтобы опробовать приобретение, да ещё и на ночных подмосковных дорогах, где ещё не слыхали о таком явлении, как пробки?

Тем более, что за городом у нас нашлось ещё одно дело. Захоронка. Расположена она удобно, в заброшенной трансформаторной будке на окраине Химок. Судя по имевшемуся у меня описанию, особых проблем при извлечении возникнуть не должно. Генерал в последнее время к этому ресурсу интереса не проявляет – прямое следствие изменившегося статуса нашего „спецотдела“. Так что – почему бы не попробовать? Заодно, проверю одну свою гипотезу.

Захоронки вообще-то не баловали особым разнообразием – в большинстве случаев это были либо подвалы, либо чердаки. Эта же была припрятана во внутренностях проржавевшего трансформаторного шкафа давным-давно заброшенной подстанции. Оставалось удивляться, как её до сих пор никто не нашёл – соседние шкафы были давным-давно выпотрошены, и всё сколько-нибудь пригодное к использованию – алюминиевые провода, медные силовые шины, сами трансформаторные будки ящики, ещё не проеденные насквозь ржавчиной – старательно утилизировано дачниками из близлежащего посёлка. Однако, факт есть факт: по сведениям, принесённым „Вторым“ из 2023-го, захоронка успешно долежит до 86-го, когда её обнаружат при сносе подстанции. Владельца „клада“ -34 тысяч рублей в ста-, пятидесяти- и двадцатипятирублёвых купюрах не найдут, и дело будет передано в архив – вместе с детальным описанием и фотографиями захоронки.

В общем, дело представлялось пустяковым. Подстанция располагалась в жиденьком леске на дальней окраине Химок. Местные жители, даже вездесущие собачники, сюда не заходили – больно уж унылым, депрессивным был пейзаж, напичканный обломками бетонных плит, ржавыми металлоконструкциями да вросшими в землю дощатыми катушками от кабеля. По дороге, выложенной растрескавшимися бетонными плитами, „Нива“ кое-как добралась до „объекта“. Аст стоял на стрёме с пистолетом в кармане, пока Женька, пыхтя и сбивая пальцы о металл, отколупывал намертво приржавевшую дверцу трансформаторной будки и отгибал железяки, мешавшие добраться до вожделенного приза. Добычу они собирались забросить в багажник „Нивы“, чтобы вскрыть потом, когда отъедут подальше от места захоронки. И так бы, наверное, и поступили, если бы замок – крупный, амбарный, покрытый слоем рыхлой ржавчины – не раскрылся бы, освобождая дужку, стоило слегка за него подёргать.

При виде этого „Второй“ тихонько взвыл. Женька озадаченно уставился на добычу – такого быть не должно, замку полагалось быть запертым, и они заранее подготовили ножовку, большое зубило и кувалду, в расчёте на то, что его придётся взламывать.

Аст вынул дужку из петель, осмотрел, подсвечивая себе плоским жестяным фонариком.

– Недавно открывали. – сообщил он. – И не просто открывали – взламывали. Вот, смотри: ржавчина ободрана и царапины на металле!

Женька посмотрел. Действительно, замок носил явственные следы недавнего взлома. Он отобрал у Аста монтировку, подцепил плоским концом крышку ящика и нажал.

Содержимое захоронки было на месте. Ровно уложенные пачки купюр, перетянутых бечёвкой, слегка подёрнуты плесенью – в ящик проникала сырость снаружи. А вот на верхнем ряду пачек…

Обыкновенный двойной листок из ученической, за две копейки, тетрадки в клеточку, с красной линейкой „полей“. Вырван недавно – бумага не успела ни покрыться плесенью, ни даже пожелтеть. Как не успели побледнеть, расплыться от сырости буквы и цифры, крупно, очень разборчиво выведенные фиолетовыми чернилами:

„1 октября 1979 года, 18.00“.

„Московский Главпочтамт, до востребования.

Абашину Е. Б.,1963 г.р.“

И ниже, подпись:

„Линия Девять“.

От ящика из-под „клада“ избавились самым незамысловатым способом – притормозили на обочине у самого въезда в город и выбросили пустой железный ящик в кювет. Поначалу я хотел булькнуть его в воду с моста, при переезде через канал имени Москвы, а потом подумал – зачем? Никакой уголовщины за ним нет, ящик – и ящик. Пусть себе ржавеет.

Деньги мы упаковали в мою старую сумку – оставили себе по пачке двадцатипятирублёвок на текущие расходы, а остальному предстоит ждать своего часа в отцовском гараже, в проверенном тайнике. Кстати, не мешает подумать о новом месте, понадёжнее. Не то, чтобы я кому-то не доверял, но ведь поговорка насчёт яиц в одной корзине – она не на пустом месте придумана…

Аст загнал машину на стоянку возле дома, выключил двигатель. Некоторое время мы сидели молча. Светящиеся бледно-зелёным стрелки „Sekondа“ подползали к полуночи.

– Что ты об этом думаешь? – Серёга первым нарушил молчание. – Я насчёт записки. Кто мог её оставить? И что это значит – дата, „почтамт, до востребования“?

– Помнишь, я недавно говорил, что догадываюсь, кто на самом деле этот самый „шеф“ Десантников?

Аст кивнул.

– Думаю, его работа. И те захоронки, что были пустыми, выпотрошил тоже он. А записка – это сигнал мне.

Собеседник нахмурился.

– А почему он тогда из этой ничего не взял?

– Тоже сигнал. Типа – „давай, поговорим“? Ты ведь обратил внимание на дату в записке?

– Первое октября. Понедельник, кажется. Надо календарь глянуть, так, с ходу, не вспомню. И что с того?

– А то, что восьмого сентября у меня день рождения, шестнадцать лет. И трёх недель вполне достаточно, чтобы оформить паспорт.

– Паспорт? А он-то тут при чём?

Я едва сдержал язвительное замечание – ну нельзя же быть таким тупым!

– А при том, что без паспорта корреспонденцию „до востребования“ на руки не выдадут. Тот, кто написал записку, знает детали моей биографии и нарочно всё рассчитал.

– Знал? – Аст совсем растерялся. – Но откуда?..

– А оттуда, что ему дали с ней ознакомиться, когда утверждали мою кандидатуру на „засланца“ в прошлое. И раньше это подозревал, а теперь уверен окончательно. „Шеф“, которого мы упустили на Белом море, и „Десантник-Инсургент“, готовивший мою заброску – один и тот же человек! То есть, не человек, конечно, а Пришелец в человеческом теле. Он дождался, когда я отправлюсь в семьдесят восьмой год, а затем каким-то способом последовал за мной вслед.

– Понимаю! – физиономия Аста исказилась яростной ухмылкой. – То есть, как ты попал в теле себя, только пятнадцатилетнего, так и он оказался в теле, которое подчинил раньше, ещё во время первого Вторжения?

Я не возражал.

– Погоди, тогда ничего не стоит его отыскать? Ты ведь знаешь, как его звали в 2023-м?

– То-то, что нет. – Я развёл руками. – И даже не уверен, было ли это известно тем, кто меня готовил. Всё делалось в страшной спешке, и к тому же – кому мог прийти в голову такой поворот? Офицеры-разведчики, которые имели со мной дело, называли его „наш союзник“, или „Десантник-Инсургент“, без имён.

– Жаль. А то, как бы хорошо: отыскать эту самую „Линию Девять“ с помощью КГБ и расспросить: что это за игры он тут затеял? И, кстати… – Серёга щелкнул пальцами. – захоронки-то он зачем обчищал?

– Это как раз проще всего. Здесь ему тоже пришлось поначалу действовать в одиночку – особенно, когда выяснилось, что наши разгромили группу Десантников-наблюдателей, тех, что устроили нападение на дачу. И когда понадобились деньги, решил воспользоваться приготовленными для меня захоронками – он-то наверняка о них знал.

– Логично. – Аст несколько раз подряд кивнул. – И после всего этого ты ему доверяешь?

– Приходится. В конце концов, если бы не его помощь – меня бы здесь вообще не было. Да, у него есть свой план – ну так даже инопланетяне не настолько глупы, чтобы действовать, исходя из чистого альтруизма. В любом случае, пока он на нашей стороне.

– Ты в этом уверен? Вот совсем?

– Не вполне. – честно отвечаю. – Единственный аргумент, который у меня есть, я уже привёл: без помощи „Линии Девять“, или „шефа“, называй, как хочешь, мы вообще ничего не смогли бы сделать. И если у него есть в этом деле свой расчёт – придётся с этим смирится. Пока, во всяком случае. А там, как говорят в Одессе, будем посмотреть.

– А записка? Расскажешь о ней генералу?

Я помолчал.

– Не знаю. Вряд ли. Понимаешь, если я прав – то очень уж нелогично этот Пришелец действует. Сначала помогает отправить меня в прошлое, а потом принимается пакостить по мелочам: нападения эти идиотские, похищение Виктора… А теперь записка, фактически – предложение выйти на связь. Нет уж, пока сам не пойму, что ему от меня надо – никому говорить не буду. И ты молчи, договорились?

Аст неуверенно кивнул.

– Тебе виднее, конечно. Но я бы на твоём месте всё-таки рассказал. Сам же говоришь: ничего не понятно, а у генерала опыт… Вместе бы и разобрались.

– Опыт, говоришь? – я насмешливо щурюсь. – И много у него и его коллег-чекистов опыта по части борьбы с Пришельцами-инопланетянами? С такими, что могут подчинять чужое сознание и перебрасывать его в прошлое? Я как раз их опыта больше всего и опасаюсь – начнут действовать, как привыкли у себя, в КГБ, наломают дров…

– А ты, значит, не наломаешь?

– Я, во всяком, случае, сначала постараюсь во всём разобраться, прежде чем делать резкие движения. Но в одном ты прав – кое-кому сказать всё же придётся.

– Кому? – Серёга аж подпрыгнул. – Карменсите? Толику? Миладке? Так ведь она…

– Виктору, разумеется. Он – единственный человек, который может знать что-то, способное нам помочь. А значит, без него нам никак не обойтись. К тому же, он полностью доверяет только нам двоим, и если попросим – он нас генералу не сдаст. Во всяком случае, пока.

– Ну, хорошо, Виктору, так Виктору. – Аст хлопнул ладонью по баранке. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Но учти, если что – я сразу к генералу, и тогда разбирайся с ним, конспиратор хренов!

– Завистовано! – с облегчением улыбаюсь. Похоже, мне удалось его убедить. – Но и ты сначала думай, прежде, чем болтать. Такие уж наши игры – по краю ходим, по самому лезвию. И ладно бы, мы одни – а то ведь, всё человечество вместе с нами, хотя оно об этом и не догадывается…

– Человечество? – Аст иронически хмыкнул. – Слушай, Бабай, а тебе никогда не говорили, что ты страдаешь манией величия?

– Ещё как говорили! – соглашаюсь. – Одна только ошибочка: я ею не страдаю, я ею наслаждаюсь!

От жизнерадостного хохота в две молодые глотки „Нива“ закачалась на амортизаторах, стёкла приткнувшейся стоящей по соседству телефонной будки задребезжали, а воробьи, устроившиеся на ночь в большом кусте акации, снялись и шумной стайкой унеслись в ночь.

…не-е-ет, товарищи дорогие, мы ещё побарахтаемся – и пофиг дым, комонсы там, или где…

1979 г., 31 августа,

Москва,

Последний день лета.

Женьке было безумно, до слёз жаль родителей. Особенно маму – он видел, с каким горестным недоумением смотрела она на сына, вдруг ставшего совсем другим. Погладила его по щеке, прошептала – „как же ты изменился, сынок, совсем взрослый…“ но ни обнять, ни поцеловать даже попытки не сделала. Конечно, мать с отцом ничего не знали о двойной сущности, сидящей у него внутри. Им вполне хватило разговора с дядей Костей, когда тот ненавязчиво дал понять, что у Женьки теперь своя дорога, и пытаться сбить его с неё – занятие пустое, бесперспективное, а пожалуй, что и вредное.

Женька изо всех сил старался придерживать „Второго“, когда оставался с родителями, уберегать их от слишком уж сильных потрясений. „Второй“ недовольно бухтел, но мирился – тоже всё понял. И всё же, перемены, произошедшие с сыном, были слишком сильны, слишком внезапны, чтобы объяснить их обычным эффектом переходного возраста…

Женька и внешне изменился – сильно раздался в плечах, да и в рост вымахал, почти сравнявшись с отцом. Продавщица в секции школьной формы долго перебирала в развешанные на длиннющей никелированной трубе мальчуковые тёмно-синие костюмы, прежде чем подобрала подходящий.

Вообще-то, он и сам мог сто раз заехать в „Детский Мир“ и купить всё, что нужно для школы – и деньги, и время для этого были. Не хотелось нарушать сложившуюся семейную традицию, согласно которой родители берут в один из последних дней лета отгулы, и втроём они отправляются в главный детский магазин столицы. Отец ставит машину где-нибудь на Кузнецком или в переулках, выходящих на площадь Дзержинского (невероятное дело, удивлялся „Второй“, чтобы здесь – и было свободное место для парковки?), после чего они с мамой шли в „Детский Мир“, а отец отправлялся прогуляться по центру. Занимало это обычно не меньше часа, и встречалась семья уже возле машины, нагруженная свёртками. Далее следовал традиционный визит в „Космос“ (мороженое с вареньем и ореховой крошкой, а как же!) после чего машина выворачивала на улицу Горького и уносила их домой.

Вот и сегодня получилось почти то же самое. Напоследок, Женька попросил мать сделать небольшой крюк и завернуть к отделу „Юный техник“, в нижнем, главном зале детского универмага.

…Это была ностальгия, самая настоящая. Витрины, заставлены сборными моделями: продукция завода „Огонёк“, Т-34, „Потёмкин“ и „Аврора“, яркие коробки ГДРовских моделей самолётов, вертолётов и космических кораблей, безымянная продукция Донецкой фабрики игрушек, в чьих упаковках стыдливо прячутся отливки с закупленных в Англии штампов фирмы „FROG“ – реактивный истребитель „Хантер“, противолодочный вертолёт „Линкс“, рекордный моноплан Чарльза Линдберга „Дух Сент-Луиса“…

Напротив прилавка толкутся озирающиеся коллекционеры разных возрастов – от наших с альтер эго ровесников до взрослых, солидных мужиков. Из рук в руки переходят пластиковые пакеты с модельками и маленькие желтоватые листочки-декали с опознавательными знаками, тактическими номерами и прочими обязательными для любой стендовой модели украшениями. Почему-то, в коробки, предназначенные для продажи внутри страны, их не клали, да и сами коробки не блистали ни яркими красками, ни красотой – не то, что экспортная продукция, выпускающаяся под брендом „NOVO“. Вот они, ранние, романтические годы стендового моделизма…

На выходе купили мороженое – замечательно вкусное, продающееся только здесь, в „Детском Мире“, да ещё в „ГУМе“ – не забыв и ожидавшего в машине отца. Традиционный визит в „Космос“ был сегодня по общему согласию отменён. Мать торопилась отгладить, привести в порядок школьную форму – завтра в школу, опять протянули до последнего дня! – да у нас с альтер эго имелись на вторую половину дня планы, делиться которыми с родителями было бы опрометчиво. Вряд ли они поймут, и уж тем более, одобрят намерение сына провести этот вечер со студенткой-любовницей, которая старше его на четыре года…

Такой вот поворот сюжета: из секции игрушек „Детского Мира“ прямиком в гостеприимно раскиданную постельку Нинон! Но что делать, если другого времени не найти?

А скоро и вовсе будет не до свиданий. Школа, занятия испанским с Кармен, репетиции у „сценических фехтовальщиков“ (дядя Костя по-прежнему настаивает, чтобы мы с Астом их не бросали), тренировки на „спецдаче“… Да и с местом для любовных утех намечаются напряги. Это сейчас Нинон одна в своей двухместной комнатушке в общежитии – соседка ухитрилась подцепить на каникулах кишечную инфекцию и мается сейчас в больнице, в своём Ростове-на-Дону. И внезапные рейды-проверки, устраиваемые комендантом общежития совместно с активистами из комитета комсомола и студкомиссии, никто не отменял. С меня-то как с гуся вода, что они мне сделают – разве, в школу сообщат, да и то, если вульгарно не удеру – а вот для моей подруги это пахнет исключением и из института, и из комсомола, если не чего похуже.

С Нинон я созвонился, как только вернулся в Москву, после „спецдачи“. С тех пор мы встречались раза три – два раза выбирались на природу, прихватив с собой одеяла и надувной матрац, а один раз – как сегодня, в общаге пединститута, недалеко от метро „Фрунзенская“. В той, прошлой жизни мне тоже приходилось нелегально проникать в эту общагу – у нас, в МЭИ она носила название „цветник“ – и с теми же самыми насквозь аморальными целями. Я даже влезал через то же самое окно второго этажа – под ним исключительно удачно примостился козырёк бокового, вечно заколоченного, подъезда, и забраться туда ничего не стоило – конечно, если ты можешь подпрыгнуть и подтянуться на руках. Я мог, особенно теперь, после почти месяца беспощадных тренировок на „спецдаче“. Но всё же, стоит, пожалуй, подумать о более подходящем „сексодроме“ – например, о симпатичной съёмной квартирке. Благо, деньги имеются, да и Асту это наверняка пригодится – они, с Илзе, кажется, замутили всерьёз. А что? Установим график посещений, будем помаленьку оттягиваться. Только придётся раскрыть девушкам эту маленькую тайну. Что Нинон, что Илзе наверняка почувствуют, что в гнёздышке любви бывает ещё кто-то, у женщин чутьё на такие вещи безошибочное…

Кстати, о деньгах – каждый раз меня вгоняет в оторопь бельё подруги. Нет, я представлял, конечно, что с этим в СССР дело обстоит довольно своеобразно, но чтобы красивая, раскованная девушка надевала для свидания с любовником трусы-шортики выше пупка из белой хэбэшки в цветочек, да уродливый, в виде сплошных чашек, бюстгальтер из отвратно блестящей ткани на вискозе? Первой мыслью было купить ей красивое бельё, но после зрелых размышлений идею эту пришлось отставить. Во-первых, я не имел представления, где искать нужный мне товар. Явно не в общедоступных магазинах, иначе моя пассия сама давно бы им обзавелась. Тогда где? У фарцовщиков? В „Берёзке“? Тогда ещё и чеки нужны, а где их взять добропорядочному советскому школьнику? А уж когда я представил себя на пару с альтер эго выбирающим эротическое французское или итальянское бельё в советском, пусть и инвалютном, магазине – нет уж, чур меня от таких приключений! Дать денег Нинон, что бы купила сама? Обидится ещё, не так поймёт – здесь пока ещё считается дурным тоном смешивать интимные и денежные отношения.

Так что, придётся выкручиваться самому. Проблему с чеками, пожалуй, решить можно, а вот в „Берёзку“ лучше отправить Кармен. В конце концов, винище-то она для меня закупала, может, и тут не откажет? Да и болтать лишний раз не будет, проверено.

Но это всё дело будущего, хотя и не слишком отдалённого. А сейчас – загоняю альтер эго поглубже в тину (благо, этот приём давно отработан) и устраиваю для Нинон очередной эротический ликбез. Удивительно, как мало знают о сексе современные (для 1979-го года, ясное дело) девушки, хотя бы и имеющие интимный опыт. Нинон его, несомненно, имела, хотя и не пожелала об этом распространяться, но вся её эротическая практика ограничивалась предварительными ласками без намёка на оральный секс, да двумя позами – миссионерской и „наездницы“. Так что – нет предела совершенству, дорогие товарищи, будем двигать Кама-Сутру в массы советских студенток. А если серьёзно, то лепить из податливой, готовой на всё Нинон идеальную любовницу – удовольствие непередаваемое! Девушка давно уже перестала удивляться, как умело ведёт себя в постели шестнадцатилетний партнёр, и охотно отзывается на любое моё движение. Так-то, красавица, учись, впитывай, пока есть такая возможность – что-то подсказывает мне, что надолго эта идиллия не затянется.

Как ни хочется мне остаться у Нинон на ночь – но увы, об этом не стоит и мечтать. Утром уйти незаметно куда труднее, и к тому же, завтра у нас обоих первый учебный день. У меня – первой четверти нового, девятого учебного года, у моей пассии – очередного семестра. Да и родители не поймут, если я не приду ночевать, не предупредив заранее. Перемены, конечно, переменами, но надо ведь и совесть иметь!

1979 г., 4 сентября,

Школа № 159.

Один день осени.

Уже четыре дня (пять, если считать воскресенье, выпавшее на второе сентября) мы с Серёгой числимся девятиклассниками. Почему „числимся“? Дело в том, что с первого сентября, с линейки, с охапок цветов и поздравлений, произнесённых директором Геннадием Васильевичем с бетонных ступеней школьного крыльца, обоих не покидает одна и та же мысль: это всё не для нас. Временно это всё, понарошку, вот что! Разом делись куда-то привычные темы для общения с одноклассниками. Проблемы, волновавшие альтер обоих всего несколько месяцев назад, внезапно стали мелкими, незначительными, недостойными внимания. На прежних приятелей, близких и не очень, альтер эго теперь смотрит, как на детишек из песочницы – а ведь кое-кто из одноклассников и старше, и крупнее, и занимаются даже новомодным японским каратэ. Вон, Саня Дружинин даже какой-то особенный пояс взял на общемосковских соревнованиях…

Исключением была, разве что, Катюшка Клейман – в прошлом году она сблизилась с нашей троицей, оставшись после отъезда Милады, единственной девчонкой в сугубо мужском коллективе. Катюшка тоже чувствует, как мы изменились – но, будучи человеком тактичным, предпочла сделать вид, что ничего не замечает. Да и прикипела она к нам за совхозную практику, несмотря на то, что чисто женским чутьём ощущала, что оба уже успели отведать запретного плода, и на сверстниц смотрим совсем не так, как другие мальчишки – тем случалось, разве что целоваться по подъездам с одноклассницами…

А с Астом у Катюшки так и не завязалось – спасибо белобрысой латвийской ведьме. Может, оно и к лучшему, если вспомнить, чем это закончилось в той, прошлой жизни.

Рассказы на тему „как я провёл лето“ тоже не клеились. Получалось, разве что, вяло поддакивать восторженным воспоминаниям ветеранов“ сельхозпрактики, а их в обоих девятых классах насчитывается десятка два с половиной.

Мы даже внешне довольно сильно отличаемся от одноклассников. Я не о загаре – многие летом ездили с родителями на юга, или провели немало времени на дачных грядках, так что загорелых физиономий хватает. Осанка, новая, пластика движений – резкая, порывистая, в постоянной готовности сорваться, бежать, ударить. Руки, в поры которых въелись оружейная смазка, грязь, чёрные точки недогоревших частичек пороха… Бросается в глаза и короткая, „под машинку“, стрижка, как у инструкторов со „спецдачи“ – нынешние подростки предпочитают длинные, закрывающие уши причёски. У прочих старшеклассников это поначалу вызывало смешки, но только поначалу – очень уж грозная репутация сложилась у нас двоих после июньской „сельхозпрактики“. По всей школе за нашими спинами шептались, как эти два психа, вооружившись кольями и финками, разогнали толпу в несколько десятков деревенских парней, явившихся бить приезжих москвичей. Причём некоторых покалечили – и спасибо, что не поубивали до смерти, после чего затащили в постель половину студенток-практиканток….

Нет уж, не надо мне такой популярности. А вот Асту с альтер эго пока ещё нравится – хотя и до них постепенно доходит, на какую высоту установлены планки в предстоящей игре.

Из соображений сугубо хулиганских я слегка модифицировал школьный гардероб: приобрёл ещё один форменный пиджак подходящего размера, после чего с помощью Катюшки Клейман отпорол у него рукава. Получившийся жилет следует носить поверх футболки или рубашки с закатанными до локтей рукавами и обязательно – не застёгивая пуговицы. На моей памяти подобные переделки вошли в моду у школьных хулиганов ближе к концу восьмидесятых, и без следа исчезли вместе с советской школьной формой. А зря, между прочим – предмет гардероба получился весьма практичный.

Увы, наши педагоги этого веяния моды из будущего не оценили: Галина, увидав меня в таком виде, лишь укоризненно покачала головой, а вот завучиха вышла из себя и распорядилась немедленно снять „эту гадость“ и больше в ней в школе не появляться. Ученикам же, особенно старших классов, фасончик, что называется, „зашёл“ – предсказываю в ближайшее время „эпидемию“ подобных „перелицовок“…

Что ещё? В старших классах все без ума от чемоданчиков-„дипломатов“ из чёрного или коричневого кожзама. Это считается особым, высшим шиком, на счастливых обладателей модных аксессуаров смотрят с завистью. Мы и тут выделились: я ношу учебники и прочие школьные принадлежности в малом десантном рюкзаке „РД-54“, избавленном от дополнительных лямок и подсумков, и утянутом до минимального объёма. Аст же выцыганил у кого-то из инструкторов пилотскую сумку „НАЗ-7“ и теперь щеголяет с ней, прицепив ремень через плечо. Выходит не слишком удобно, всё-таки сумка, предназначенная для переноски аварийного запаса при катапультировании недостаточно вместительна – но Серёга пока хранит верность выбранному нами обоими стилю „милитари“.

У наших одноклассниц настоящая эпидемия „мини“. Собственно, она началась ещё в конце прошлого учебного года, но на тот раз побиты все мыслимые рекорды. Чтобы пресечь на корню нездоровую тенденцию, пришлось ставить у входа в школу педагога (обычно учительниц домоводства, пения и, почему-то библиотекаршу), который специальной линейкой измеряет расстояние от коленок юных красавиц до края подола. Допустимый, хотя и не зафиксированный ни в каком своде официальных правил, „максимум“ составлял 10 сантиметров, и ни миллиметром больше. Некоторые девчонки по такому случаю пускались на невероятные ухищрения: не обрезали ненавистный длинный подол, а аккуратнейшим образом подгибали его и пришивали вручную. В случае „тревоги“ со стороны проверяющей стороны нитка моментально выдергивалась и юбка принимала штатный, образцово-показательный вид.

А вот нам с альтер эго (как и прочим одноклассникам мужеска полу) новая девичья мода пришлась по душе. Наши барышни за лето похорошели, вытянулись, округлились в положенных местах, а уж ножки… Вот уж, действительно – есть на что со вкусом посмотреть.

– Ты чего? – спросил Аст. – Прямо побелел весь…

Я оглянулся по сторонам – не слышит ли кто?

Саня Мянник и Федя Данелян на парте слева увлечённо режутся в морской бой, им сейчас не до политики. Витька Фролов, сидящий впереди сдувает геометрию у соседки по парте, а та опустила глаза в пристроенную на коленях книжку с надписью „Ги де Мопассан“ на обложке. Справа же и сзади позицию защищают естественные препятствия – наша парта задняя в ряду у окна.

– Ты слышал, что он сказал? – говорю трагическим шёпотом. А как ещё говорить, когда творится такое?

– Ну… кажется, нет. А что?

Я едва не рассмеялся. Ну, конечно – когда это Серёга вникал в содержание политинформаций, с которых традиционно начинается каждый классный час?

Ничего, такую новость нетрудно и повторить…

– Бывший губернатор Калифорнии и кандидат в президенты на выборах 1976-го года попался на супружеской измене с собственной секретаршей.

– Тоже мне, сенсация… – Аст скабрёзно хихикнул. – Дело-то житейское, даже в Америке. Может, у него жена уродина, а секретарша – совсем наоборот? Вот и пользовался, когда случай выпадал.

Вот как тут объяснишь? Из всех присутствующих я один могу оценить всё бредовость этого сообщения. Потому что – отлично помню, какие дифирамбы возносила пресса счастливому браку Ронни и Нэнси в течение всего срока его президентства. Но, видимо, вновь созданный отдел дяди Кости (или кто у них там занимается вопросами коррекции будущего?) не зря ест свой хлеб…

– А то, что он должен быть избран в следующем году в президенты – шепчу. – А теперь дудки, после такого скандала он, наверное, даже выдвигаться не будет. А между прочим, именно он развернул крестовый поход против СССР.

– Что, войну начал? – встревожился Аст.

– Нет, до этого не дошло, слава богу. Но дров наломал порядочно. Он вообще зоологически ненавидит коммунизм, а кое-кто уверен, что благодаря его стараниям во многом случился развал СССР. А теперь с его политической карьерой покончено, президентом ему не стать.

– Думаешь, наш генерал постарался? – сделал логичный вывод Серёга.

– Кому ж ещё? Он сам или его отдел. А ведь это только то, что мы с тобой видим, то, что на поверхности, что в газетах печатают, на первых полосах…

– Зуб даю, есть. Вот, к примеру – в конце этого года наши должны будут ввести войска в Афганистан. То есть, в прошлой истории ввели. Хочешь, поспорим, что сейчас ничего такого не будет?

– Не хочу. Всё равно ты прав окажешься, неспортивно.

Классный час меж тем продолжается. Галина делает объявление: на осенние каникулы предстоит поездка двумя девятыми классами на родину Есенина, в Константиново.

Маршрут предполагается такой: с Северного Речного порта на прогулочном теплоходе до Константинова, там мы высаживаемся, добираемся до ближайшего леса, где и ночуем – ура, в палатках! С утра экскурсия в музей Есенина, прогулки по берегу Оки и снова ночёвка в лесу. Следующим утром – на автобусе в Рязань, прогулка по городу, по музеям – и ночным поездом домой!

Меня эта мысль так увлекла, что я стал прикидывать, как бы убедить дядю Костю отказаться от усиленной тренировочной программы, которую он уже спланировал нам на осенние каникулы. Уговорю, ничего – в крайнем случае, пусть устраивает нам ещё одну тренировку в неделю, дело того стоит.

Под конец классного часа состоялось комсомольское собрание. В классе комсомольцев уже большинство. Нам с Серёгой давно пора пополнить ряды – так оно и было бы, но уж больно богатым событиями стал прошлый учебный год. Но дальше тянуть с этим не стоит, и придётся усаживаться зубрить Устав и происхождение каждого из орденов ВЛКСМ.

Кстати, согласно всё той же красной брошюрке Устава, для вступления в комсомол нужны рекомендации – либо две от действительных членов ВЛКСМ, либо одна, но уже от партийного товарища. Вот я и подумал: а если набраться наглости и попросить рекомендацию у дяди Кости? Шутка, разумеется, генерал такой выходки ни за что не одобрит – но как было бы прикольно…

Вечер в новом доме. Родители решили съехаться с бабушкой, мамой отца, благо вариант обмена подвернулся просто превосходный – большая, под сотню метров, квартира в доме на метро „Войковская“ – прямо на углу Ленинградского шоссе. Первое впечатление (для меня, скорее, ностальгическое) – как же тут просторно! Высоченные потолки, громадная кухня, длинный, с тремя арками-порталами коридор, хоть на велосипеде по нему катайся. Память ехидно подсовывает иные прелести новообретённого жилья: многочисленные продовольственные магазины, расположенные в цокольном этаже дома, настоящий рассадник мышей и тараканов. Помнится, в одну из ночей мышеловки на кухне сработали аж пятнадцать раз…

А ещё – предстоит, как и в тот раз, привыкать к трамваю под окном. На углу дома ветка раздваивается, и поворачивающие вагоны немилосердно звенят, скрежещут, а по вечерам освещают мою комнату фиолетовыми сполохами-молниями из-под контактной дуги. Из-за них невозможно заснуть до половины первого ночи, когда последние трамваи уходят в парк.

Зато утром я просыпаюсь от цоканья копыт и сразу бегу на балкон – полюбоваться нарядом из четырёх конных милиционеров, проезжающих под нашими окнами, следуя куда-то в центр из своих казарм в Тимирязевском парке.

За трамвайной линией – парк с кинотеатром „Варшава“. За ним, в паре километров дымят трубы металлургического завода им. Войкова. Закроют его только в середине восьмидесятых, а до этого мама будет жаловаться на серый налёт на вывешенном сушиться белье, а я буду любоваться факелами над заводскими трубами…

„Ниву“ мы решили пока держать в нашем дворе. Это удобно – дом, как и многие „сталинки“, построен в виде огромного каре, чужие там не ходят, а острого дефицита парковочных мест пока не наблюдается. Заодно – подальше от любопытных глаз наших одноклассников, а их немало в соседних с Астовой пятиэтажкой домах. Отца, конечно, такая новость удивила – что ещё за машина, откуда? Но после профилактической беседы с дядей Костей он успокоился, перестал задавать вопросы и с удовольствием копается вместе с нами в механических потрохах этого чуда отечественного автопрома, увлечённо обсуждая перспективы предстоящего „тюнинга“.

Очередной трамвай проскрежетал на повороте и скрылся за углом дома. Я задвинул плотные гардины (на этот раз я потребовал повесить их в первый же день, памятуя о неизбежной „иллюминации“) и улёгся на диван. Спать, спать! Завтра – очередной учебный день московского девятиклассника Женьки Абашина, попаданца и комонса. А ведь вставать придётся намного раньше – до школы теперь не семь минут бегом, а верных минут сорок в переполненном общественном транспорте.

1979 г., 20 сентября,

Подмосковье.

День для размышлений.

Сегодня Женька сам вёл „Ниву“, благо права лежали уже в кармане. Их, вместе с комитетским удостоверением, разрешением на ношение оружия и новеньким, пахнущим типографской краской паспортом, дядя Костя вручил ему лично, избавив ценного сотрудника от нудного хождения по паспортным столам и ГАИ. К корочкам прилагается пистолет с двумя запасными магазинами и наплечной кобурой – генерал держит слово. Кстати, „Коровина“ он забрал – может, и правда для будущего музея? Где ты, мания величия…

Заодно, дядя Костя намекнул, что их в правах имеется некая загадочная „спецотметка“, при виде которой любой ГАИшник теоретически должен брать под козырёк и не докапываться по пустякам. Проверить истинность этого утверждения друзьям пока не довелось – водили оба аккуратно, старательно соблюдая ПДД, и лишь на пустых загородных шоссе выпускали на волю табунок лошадей, спрятанный под капотом.

„Нива“ успешно прошла тюнинг. Увы, кенгурятник, шноркель, хромированные подножки, дуга с дальним светом и прочие излишества так и остались в горячечных видениях „Второго“. Зато защита картера, на которой тот особенно настаивал – вот она, приваренный снизу дырчатый лист нержавейки. Лебёдка (импортная, производства ФРГ) тоже стоит на усиленном специально под неё бампере. Воспользоваться ею случая пока не подвернулось, но Толя уверяет, что агрегат с лёгкостью выдернет машину из любой колдобины. В воскресенье они выезжали за город и колесили по разбитым грунтовкам. „Нива“ отлично справляется и подмосковным бездорожьем и даже с лесными просеками, которые не всякий грузовик одолеет.

Но сегодня не до занятий джипингом – ещё одно незнакомое словечко, подброшенное „Вторым“. „Нива“ отдыхает на стоянке, внутри охраняемого периметра „спецдачи“, ребята же, переодевшись, приступают к тренировке. Разминка, серия упражнений на растяжку, на турнике, а дальше – занятия по индивидуальным программам. Женька оправился в тир – „освоение личного оружия“, того самого „Вальтера PPK-L“; Аст, достав из кладовки стёганую защиту и фехтовальные маски, упражняется с Кармен в бое на палках – с улицы доносится глухой стук дерева о дерево и азартные возгласы. Потом баня, чай из самовара – и пора уступать бразды правления „Второму“, поскольку приходит время для того, ради чего они сегодня и приехали.

Дядя Костя привёз Виктора на своей персональной чёрной „Волге“. Помог устроиться на веранде, и оставил дожидаться собеседника, то есть меня. Сам же, выпив чашку крепко заваренного чая, удалился – как сказала Кармен, отвести душу, пострелять. Стрелять он действительно любит, и делает это виртуозно, что из двустволки на круглом стенде по тарелочкам, что с двух рук по поворотным ростовым мишеням в нашем подвальном тире. Но сегодня это всего лишь предлог – генерал не хочет мешать нашему с Виктором разговору, прекрасно понимает, что новый сотрудник при нём ведёт себя настороженно, сдерживается, не желая лишний раз откровенничать. Это, разумеется, неприятно, но что поделать – то, что пережил Виктор за эти годы, могло и не так поломать его психику. А ценность такого сотрудника несомненна – после нас с альтер эго он единственный надёжный источник сведений о Пришельцах. Разумеется, кроме захваченных Десантников – их держат на таинственном, наглухо засекреченном „объекте№ 4“, а мы имеем доступ лишь к выжимкам из протоколов допросов. Конспирация, чтоб её…

– …После недавней нашей беседы появилось кое-что любопытное. И как раз – по интересующей тебя теме.

Это вторая встреча с Виктором после обнаружения загадочной записки. В прошлый раз я ограничился кратким изложением своей гипотезы и попросил поискать подтверждения в доступных ему материалах. К моему решению пока не предавать эти мысли огласке, собеседник отнёсся с пониманием – уж кто-кто, а он собаку съел по части подозрительности и недоверия.

– Мы сопоставили Димкины записи с архивом Десантников-наблюдателей, – продолжал Виктор, – и вот что удалось оттуда выудить. Даже странно, как мы до сих пор не обратили на это внимания, на поверхности ведь лежало…

Рассказывая, собеседник покрывал лежащий перед ним листок бумаги кривыми, ломаными линиями и геометрическими фигурами – имелась у него такая манера. Я вздохнул: знаем мы это „на поверхности“, понять бы хоть половину из того, что они там наисследовали…

– Если совсем коротко: Десантники-наблюдатели неверно истолковали сигнал „переноса“, запеленгованный в момент, когда из будущего в 78-й год переместился твой „Мыслящий“. То есть переброс-то был, но не один – параллельно состоялся второй, причём параметры его были выбраны так, чтобы первый его как бы маскировал. Мы смогли обнаружить их в записях наблюдателей лишь потому, что представляли, что именно следует искать.

– То есть он использовал меня, как дымовую завесу? – спрашиваю. – то есть я прав, и „Десантник-инсургент“ отправился вслед за мной?

– Возможно, что и так. – Виктор пожал плечами. – Во всяком случае, иного толкования у меня нет. Характерно, что после этого и до момента ликвидации группы „наблюдателей“ ни одного „переноса“ в масштабах планеты зафиксировано не было – это мы установили совершенно точно.

– То есть, получается, что „наблюдатели“ не знали о появлении своего коллеги из будущего? Но как это возможно? Они ведь поддерживали связь с „шефом“ – пусть нерегулярную, пусть одностороннюю, но всё же…

Виктор усмехнулся.

– Так и должно было быть. Как ты оказался „подселённым“ в своё собственное, только подростковое, сознание – так и ваш „инсургент“ попал в самого себя, только раннего. Сам же говорил: он во время Вторжения остался на Земле, намереваясь вести подрывную деятельность против своих коллег. Любопытно, кстати, как выглядело слияние двух личностей, ранней и поздней? Вторая полностью подчинила себе первую, или имело место своего рода слияние личностей, как у тебя с собой-подростком.

Я поморщился. Тему взаимодействия с альтер эго я предпочитаю не обсуждать ни с кем – чересчур это личное, тонкое, чересчур уязвимое для любого постороннего вмешательства. Как представлю, что „конторским“ психологам-аналитикам придёт в голову покопаться в нюансах взаимодействия двух личностей, сидящих в нашем общем с альтер эго мозгу… б-р-р, нет уж, спасибо, я лучше пешком постою…

– Так вот, насчёт „дымовой завесы“. Как ты полагаешь, это было единственной его целью – замаскировать свой переход от собственных коллег-Десантников?

– Поначалу я именно так и подумал. – кивнул Виктор. – Тогда получают объяснения неуклюжие попытки покушения на тебя – мавр сделал своё дело, мавр может удалиться. Но потом я подумал: а ведь он выудил из тех, кто готовил тебя там, в 2023-м немало ценной информации, верно?

– Места денежных захоронок? – усмехаюсь.

– И их тоже, хотя это, конечно, далеко не главное. А главное – это материалы, осевшие в архиве разгромленного „спецотдела“. Ведь ему, как я понял, дали возможность с ними ознакомиться?

– В какой-то мере наверняка. – снова пожимаю плечами. – Но, памятуя о профессиональных, так сказать, инстинктах этих господ – уверен, что всего они раскрывать не стали. Не та школа. Показали только то, что, по их мнению, было необходимо для совместной работы.

– Как думаешь, он это понимал?

– Разумеется. Не идиот же, знает, с кем связался…

– А о том, что тебя выбрали с расчётом, что ты доверишься Константину Петровичу и попытаешься его привлечь – он был в курсе?

– Разумеется. Критерии отбора кандидата в „попаданцы“ с ним обсуждались.

– Вот тебе и версия! – Виктор прочертил на листке жирную линию, сломал грифель и отшвырнул карандаш в сторону. – „Шеф“, осознавая, что часть информации от него утаили, рассчитывает получить недостающее с твоей помощью. Для этого и записка, и вероятное предложение сотрудничества.

– То есть, он попытается меня завербовать?

– Я бы на его месте попытался. Так что подумай: может, всё же, поговорить с генералом? Я-то поступлю, как ты решишь, но – уверен, что справишься в одиночку? „Шеф“, как ни крути, профессиональный разведчик – а ты кто? Энтузиаст-дилетант, начитавшийся шпионских книжек?

– Он самый и есть. – киваю. – Только ты, Виктор, упускаешь один, как говорят в Одессе, незаметный пустячок. И, подозреваю, наш гипотетический „шеф“ тоже склонен о нём забывать. Я, видишь ли, ещё и комонс. Уж не знаю, как это сыграет в нашей маленькой интриге – но сыграет, готов спорить на что угодно…

1979 г., 24 сентября,

Москва.

День плохих новостей.

Ну что, самовлюблённый старый болван, расслабился? Вообразил, что всё идёт само собой и остаётся только наслаждаться тем, какой ты весь из себя крутой попаданец – и ждать, когда все проблемы решатся в силу, так сказать, естественного порядка вещей? Вот и дождался. И ладно бы противник был сколько-нибудь стоящий…

– Ну, и чем ты думал? Илзе не спрашиваю, с неё что взять, но ты-то? Должен, кажется, уже научиться хотя бы немного соображать!

Аст виновато потупился. Действительно, что тут скажешь? Облажался по полной…

– Простейшая ведь истина – никогда, слышишь,никогданельзя уступать шантажистам! Добьёшься только одного – разожжёшь их аппетит.

Меня трясло от злости. Но вместе с тем я понимал своего друга – не всякий решится в ответ на просьбу своей женщины о помощи сказать: „подожди, дорогая, надо прикинуть, со старшими товарищами посоветоваться…“. Ещё не известно, как бы я поступил на его месте.

Но – факт есть факт. Астова ненаглядная „снежная королева“ влипла в нехорошую историю. О том, что Илзе помаленьку промышляет фарцовкой, знали мы оба – и в мыслях не имели вмешиваться. Родной дядя латвийки занимал немаленький пост в Рижском морском пароходстве, и на девушку время от времени проливался благодатный дождь импортных шмоток, косметики, дисков и прочего остродефицитного в СССР барахла. А она, в свою очередь, приторговывала ими в своём театральном ВУЗе. Ничего особенного, многие так поступают – разумеется, если есть возможность.

И всё бы ничего, но однажды белобрысая дура решила расширить свой бизнес. Для этого взяла „товарный кредит“ у некоего Гарика (известная личность в кругах фарцовщиков») после чего – попалась на самую примитивную подставу. Приятели Гарика, изображавшие дружинников, едва взяли очаровательную Илзе за известные места, и пришлось ей спешно избавляться от товара и пускаться в бега. Срок за подобные прегрешения на первый раз, может, и не грозил, а вот исключение из театрального института и комсомола – наверняка.

Ну а дальше всё развивалось по накатанному сценарию. Гарик потребовал возвращения долга. Услыхав жалкий лепет незадачливой бизнесвумен насчёт непреодолимых обстоятельств в лице упомянутых уже дружинников, заявил, что это не его забота – осторожнее надо было быть, а деньги всё равно придётся вернуть. Илзе пыталась тянуть время, отговариваясь «завтраками», но добилась только того, что в один далеко не прекрасный день её затащили в машину, отвезли куда-то за город, посадили перед телефоном и предложили звонить тому, кто сможет покрыть её долг – с процентами, разумеется. Об альтернативе даже думать не хотелось, а потому Илзе поплакала… и позвонила Асту.

Серёга поначалу решил, что подруга его разыгрывает. Но когда трубку взял Гарик и в простых выражениях объяснил, что они сделают с «блондиночкой», если «ейный хахаль» не заплатит – проникся серьёзностью ситуации.

Беда была в том, что требуемой суммой Серёга располагал. Не такая уж она была по нашим меркам и большая: где-то около трёх с половиной тысяч. После недавней выпотрошенной «захоронки» каждому из нас на руки досталось, как минимум, вдвое больше, не считая того, что было отложено в «общую кассу». Не будь у Аста под рукой этих денег – возможно, и кинулся бы ко мне за помощью, а так…

В-общем, он заплатил. Гарик не обманул – Илзе отпустили, и голубки уже решили, что всё развеялось как страшный сон. Но не тут-то было…

Не прошло и двух суток, как Асту позвонили. Знакомый голос сообщил, что за Илзе числятся непокрытые проценты, которые успели накапать на долг, и покрыть их требовалось незамедлительно. «Мы видели, на какой тачке ты ездишь – заявил Гарик. – Если бабок нет, можем взять её за долги. Но учти, через три дня сумма удвоится, и тогда уже так легко не отделаешься…»

Аст немедленно рассказал о звонке своей ненаглядной, и теперь уже она сама настояла, чтобы он поведал обо всём мне. Ушлая блондиночка давно просекла расклады в нашем дружном коллективе, и поняла, кто тут держит масть – у женщин на подобные вещи нюх безошибочный.

…Не-е-ет, ребята, как хотите, а всё зло в мире – от баб…

– И что ты теперь предлагаешь? Ехать на ихнюю дачку и валить там всех нахрен?

– Почему сразу валить? – Аст даже испугался, он-то знал этот мой злой прищур. – Припугнём хорошенько, скажем, чтобы больше не лезли.

…«чтобы не лезли!» Детский сад, штаны на лямках, право слово…

– А они вот так прямо взяли и послушались? – спрашиваю, не скрывая ехидства. – Или физиономии им собираешься начистить? Так оно ещё неизвестно как повернётся – а если их там не двое будет, а четверо или пятеро?

– Ну, можно ведь что-нибудь придумать. Пригрозить неприятностями, к примеру…

– Может, ещё корочками своими потрясёшь? – спрашиваю. – То-то генерал обрадуется, когда узнает!

– А откуда он… – начал, было, Аст, но осёкся и неуверенно покосился на Илзе. Но та оговорки насчёт корочек и генерала не заметила – была занята размазыванием слёз по прелестным щёчкам. Хоть на том спасибо…

– Ты что, совсем дурак? – спрашиваю. – Забыл, с кем имеешь дело? Мало тебе того, что уже случилось, хочешь ещё неприятностей?

Аст потеряно кивнул. Наверное, представил, как сидит перед генералом и сам –сам! – не дожидаясь вопросов, запинаясь и икая, выкладывает ему всю подноготную.

…да, парень, такова жизнь. Не нам, мелким бандерлогам, пусть и вообразившим себя «комонсами», тягаться силой воли с удавом, по сравнению с которым питон Каа из «Маугли» – не более, чем жалкий земляной червяк…

О том, что «валить» Гарика и его подельника придётся так и так, я, разумеется, умолчал. Мне и самому претила эта мысль, но – что делать? Не повезло фарцовщикам, не в те игры решили поиграть, и уж совсем не с теми людьми. Нет, я отнюдь не на собственную крутость намекаю – нет её, этой самой крутости, и в помине. Но, сдаётся мне, вряд ли генерал захочет оставить в живых свидетелей, так близко подобравшихся к одному из членов группы. И наплевать, что знает этот Гарик только о том, что у Аста откуда-то взялись неприличные для обычного школьника деньги. Кому надо – сумеют потянуть и за такую ниточку.

1979 г., 24 сентября,

Подмосковье

Скверный вечер плохого дня.

Обрез в руке Карменситы глухо кашлянул, остро запахло сгоревшим порохом. Девятимиллиметровая пуля, выпушенная с расстояния меньше метра, ударила Гарикову подельнику в колено, превращая его в кровавое мессиво. Фарцовщик придавлено взвыл – кляп из грязной салфетки не позволял заорать в голос, а куски телефонного провода, стягивающие запястья, не давали схватиться за изувеченную конечность.

– Ты следующий. – сообщила кубинка хозяину дачи. – Так что, советую одуматься, пока не поздно. А чтобы было проще, повторяю вопрос: кому вы успели рассказать об Илзе и Сергее? Конкретно – о том, что у него есть большие деньги?

– Нифому. – прошепелявил Гарик – в начале допроса Кармен выбила ему тычком глушителя несколько передних зубов. – фто я идфиот? Мы фами хофели…

– Конечно, идиот. – кивнула Кармен. – Был бы поумнее, удовлетворился бы первой выплатой. Правда… – она переломила «ИЖак», извлекла стреляную гильзу и вложила на её место новый патрон. – Правда, вам это всё равно не помогло бы.

Кармен подхватила нас с Астом и Илзе на Ленинградке, ровно через час после того, как я дозвонился до неё из ближайшего телефона-автомата. Разумеется, никаких подробностей я не излагал – просто попросил срочно приехать, желательно, одной. После чего добавил вполне невинную кодовую фразу, обозначающую крайнюю степень опасности.

Приехала кубинка одна или с компанией – я уточнять не стал. В светло-сером четыреста восьмом «Москвиче» кроме неё никого не было, а оборачиваться, высматривать машину сопровождения мне было недосуг. Ели есть – и пусть будут, мне же спокойнее.

Моё знание испанского оставляет желать лучшего, но общеупотребительные ругательства, вроде «baboso», «cabron» и «come mierda»[6] я выучить, худо-бедно, успел. Ругалась Кармен долго, смачно, смешивая русские матюги и испанские проклятия, а в промежутках – задавала уточняющие вопросы. Причём, не столько мне или Асту, сколько Илзе – хорошо ли просматриваются подъезды к даче, сколько внутри может быть народу, какова планировка?

– Пистолет при тебе? – спросила она, выворачивая на МКАД Волоколамское шоссе. Судя по рассказу латвийки, нужный нам объект находился где-то за Нахабино.

Я помотал головой.

– Мы ж на тренировке были. А там переодеваться надо, вещи оставлять в раздевалке…

– А у тебя?

Аст покопался под мышкой и продемонстрировал кубинке «Вальтер». Она отреагировала длинной испанской фразой, явно непечатного содержания.

– Спрячь и не вздумай доставать. Компаньеро Эугенито, твой карабин под сиденьем, разобранный. Приклад и оптика нам не понадобятся, не а вот глушитель поставь, пригодится.

Я наклонился и пошарил под креслом. Действительно, там обнаружились части «ИЖака», завёрнутые в промасленную тряпку. Ну, конечно – Карменсита знала, где я его храню, и, уезжая по моему вызову, со спецдачи, прихватила оружие с собой.

– А ты что же, безоружная?

– Чешский CZ с глушителем. Но, думаю, не понадобится – судя по тому, что вы рассказали, этот тип – просто idiota de los cojones[7], да и приятель его такой же дешёвый рajiera[8]. Надеюсь, обойдёмся без стрельбы.

Спрашивать, успела ли Кармен доложить о наших неприятностях Генералу, я не стал. Дядя Костя не раз говорил, что мы можем в непредвиденных случаях полагаться на кубинку, как на него самого. А значит – сегодняшняя коллизия находится в пределах её «полномочий», а генералу она доложит уже потом, когда всё разрешится.

Вот и хорошо, подумал я с мстительной злобой. Кто бы ты ни был, Гарик, тебя ждёт оч-чень неприятный сюрприз…

– Похоже, не врёт. – Карменсита защёлкнула обрез. – Деньги в доме есть?

– Ефть, мнофо… – засуетился Гарик – Вшё офтам, фолько не уфифайте…

Кубинка наклонилась и распустила узел у него на лодыжках.

– Пойдём, покажешь. И без глупостей, стреляю сразу.

Гарик поковылял в соседнюю комнату – связанные за спиной руки мешали, и кубинке раза два пришлось подхватить его под локоть, чтобы не упал. Подстреленный фарцовщик червяком извивается на полу, вокруг колена разлилась лаково-красная лужа. Илзе, спрятав лицо у Аста на груди, тихо скулит, он сам он не отводит взгляда от белого, как сахар, обломка кости, торчащего из раны. Бледен, как бумага, капельки пота на лбу, бровь подёргивается, пальцы рук на спине Илзе дрожат. Как бы не вывернуло с непривычки…

Кубинка с Гариком отсутствовали минут пять, а когда вернулись – в левой руке у него был плоский чемоданчик-дипломат.

– Это точно всё?

– Ффё! Её-фогу, ффё!

Я отвёл глаза – не хотелось видеть плещущуюся в его глазах безумную надежду – а вдруг помилуют, оставят жизнь? Извини, парень. Не в этот раз.

– Вот и хорошо, что всё. А ну-ка, повернись…

Гарик повернулся и Кармен ловким тычком поставила его на колени. Фарцовщик заголосил, и Карменсита ткнула его ногой в поясницу. Гарик умолк, только крупно, всем телом дрожал.

– Иди-ка сюда…

Кубинка сделала приглашающий жест Асту, и когда тот подошёл, протянула ему «ИЖак» рукоятью вперёд.

– В затылок. Только смотри, не забрызгайся.

Гарик взвыл белугой – из-за выбитых зубов слова сливались в сплошное шипение, бульканье и вой. Серёга вытаращил глаза.

– Нет-нет… я не могу… почему я?

– А кто? Глаза кубинки сузились, превратившись в змеиные щёлочки. – Кто должен за тобой подтирать? Сообщил бы с самого начала, как положено – решили бы вопрос тихо, и никто бы не пострадал. Ну, может, руку сломали бы этому придурку… А теперь уж не жалуйся.

И, понизив голос до шёпота, добавила:

– Пора взрослеть, компаньеро Серхио. Не трусь, это только в первый раз страшно.

– Можно мне?

Илзе шагнула вперёд.

– Этот гад меня… он… они…

– Изнасиловали? – тихо подсказала Кармен.

– Нет. – Девушка чуть ли не шипела от ярости. – Эти двое – гомики, извращенцы. Раздели меня, связали проводом и принялись развлекаться друг с другом на моих глазах. А потом тот, второй, плёткой стегал и соски защемлял такими… прищепками железными, с зубчикам, знаете? А этот, – она с отвращением кивнула на скулящего в смертной тоске Гарика, – трусы свои спустил и онанировал. А потом поставили меня на колени и потребовали, чтобы я у них у обоих… ртом…

Девушка всхлипнула. Обрез в руках Аста отозвался хлопком. Из простреленной головы фарцовщика на стену брызнул багровый фонтан.

– Joto de los cojones![9] – Карменсита с отвращением сплюнула. Отобрала у Серёги оружие, старательно, носовым платком, вытерла, перезарядила.

– На, держи. Не передумала?

– Ни за что!

Илзе, упрямо сжав губы, наклонилась к раненому фарцовщику. «ИЖак» снова кашлянул, тело дёрнулось и обмякло.

– Вот и отлично.

Она достала из кармана прозрачный пакет, опустила в него обрез, завязала.

– Теперь вот что…

Палец её упёрся в Илзе.

– Чтоб к утру духу твоего не было в Москве. Есть, куда поехать?

– Можно к родителям, в Ригу… – неуверенно ответила Илзе. Голос у неё дрожал, но держалась «снежная королева» неплохо. – Ещё можно к тётке на хутор под Даугавпилсом. – Но я не понимаю, по какому праву вы?… У меня институт, скоро репетиции начинаются к курсовому спектаклю…

– Ты смотри, о правах вспомнила!.. – Карменсита усмехнулась. – Вот где теперь твои права, вместе с твоими же отпечатками. Вздумаешь ерепениться…. ну да ты взрослая девочка, сама должна понимать…

И продемонстрировала побледневшей девушке упакованное орудие убийства.

– Вернёшься домой – отошлёшь по почте в деканат заявление на академический отпуск. Или перевод оформи, у вас там наверняка есть подходящий ВУЗ. Короче, захочешь – найдёшь способ, но в столице не вздумай появляться, минимум, год. А чтоб совсем обидно не было – вот, держи!

Кубинка раскрыла «дипломат», извлекла две пачки зелёных пятидесятирублёвок, перетянутых аптечными резинками, и протянула латышке. Та приняла – машинально, не очень понимая, что делает.

– Ну, кажется всё?

Она огляделась, потыкала трупы носком туфли.

– Эугенито, принеси с кухни бидон с растительным маслом. Ещё пошарь в кладовке под лестницей – может, найдутся свечи, керосин, растворители для краски? Что-то засиделись мы тут, нехорошо…

1979 г., 1 октября,

Москва, центр.

День, которого ждали.

Эскалатор вынес меня наверх, в обрамлённый колоннами павильон станции «Кировская» – будущие «Чистые пруды». Стрелки на циферблате часов, висящих на ближайшем столбе, показывают семнадцать тридцать две. Можно не торопиться – Главпочтамт в двух шагах, на улице Кирова, идти до него никак не больше трёх минут. Я обошёл павильон, пересёк трамвайную линию и уселся на полукруглой скамейке возле памятника Грибоедову. Слева, за низкими гранитными ступенями шумел Чистопрудный бульвар, в оставшейся от ночного дождя луже купались воробьи и играли с игрушечным корабликом карапузы. Оставалось время привести в порядок мысли и напоследок, ещё раз, обдумать ситуацию.

После жуткого эпизода с фарцовщиками Аст пропал на целых три дня – не появлялся в школе, не брал трубку, не открывал дверь, когда я десять минут кряду жал на кнопку звонка. На одиннадцатой минуте вышла его мама, напуганная, с больными глазами – и сказала, что «Серёжа неважно себя чувствует, но скоро обязательно поправится, а пока, пожалуйста, не надо его беспокоить…» Уходи, откуда пришёл и оставь нас в покое – читалось в её словах.

Я ушёл. Потрясение, конечно, ему выпало неслабое, но психика у парня крепкая, отойдёт. И действительно, на пятый день Серёга появился в школе – осунувшийся, сгорбленный, не человек, а тень самого себя. Когда я подошёл, чтобы поздороваться – испуганно вскинулся, но всё же справился. На ближайшем уроке мы сидели вместе, а после обеда вовсю упражнялись с арматуринами в школьном дворе – ни на «спецдачу», ни к театралам ехать пока не стоит.

В тот день, поздно вечером, когда мы отвезли Илзе и Серёгу на конспиративную квартиру (не по домам же им ехать в таком состоянии, пусть отойдут, примут крепкого – глядишь и утешат друг друга в постельке), я задал Кармен вопрос, не дававший мне покоя:

– Слушай, а зачем ты заставила их пристрелить фарцовщиков?

Кубинка недобро усмехнулась.

– Эту вашу Илзе и заставлять не пришлось, а вот твой друг… Знаешь, что такое – «проверка кровью»? Это ведь не только в американских фильмах про мафию. Дела у нас намечаются серьёзнее некуда, и каждый из нас, должен быть уверен, что ни у кого из группы в критический момент не дрогнет рука.

– Но почему не меня тогда?..

Кармен задумалась – впрочем, ненадолго.

– Во-первых, в этой истории твоей вины нет. Наоборот, ты поступил вполне грамотно – передал информацию и стал ждать решения. А во-вторых… тебе ведь уже приходилось убивать?

Я кивнул. Сказанное кубинкой мне категорически не понравилось. Во-первых, прошлогодний покойник не в счёт. Я тогда защищался, а убить того, кто пытается засунуть тебе под рёбра перо – это, согласитесь, совсем не то, что хладнокровно застрелить беззащитного человека, только чтобы зачистить следы. А во вторых… кто, как не я собирается нарушить все мыслимые правила, и сделать это совершенно сознательно? Утаенная от генерала записка «шефа-Десантника» – это вам не какие-то жалкие фарцовщики. А если учесть, что я собираюсь и дальше действовать тайком, например, в одиночку идти на Главпочтамт…

Ну не поворачивался у меня язык позвать Аста с собой, хотя он, конечно, согласился бы. Спросит ведь, скажу ли я об этом генералу – и что мне отвечать? Ведь, строго говоря, и с фарцовщиками можно было разобраться и своими силами. Никуда бы эти два придурка от нас не делись, а Илзе, глядишь, и не пришлось бы уезжать из Москвы.

Нет, не хватило бы у нас двоих решимости. Жесткости не хватило бы, вот что. Кишка тонка, товарищи комонсы. Белоручки вы, чистюли. А вот у Илзе хватило бы. Впрочем, чему тут удивляться – после того, что сотворили с ней эти два ублюдка…

– Кстати, насчёт Илзе: ты действительно собираешься сохранить её отпечатки на стволе?

Кармен посмотрела на меня с изумлением.

– Смысл? От трупов на даче остались одни обгорелые кости, пальчики для сличения с теми, что остались на обрезе, снять неоткуда. Гильзы я забрала, что до пуль, то их опознать нелегко, уж очень ствол нестандартный. А пакет с обрезом – это чтобы она запомнила накрепко и не вздумала бы фокусничать.

В этом вся Кармен – очаровательная девушка, отличный товарищ, и вместе с тем, и хладнокровная, расчётливая убийца. Одно слово – незаконная дочь Команданте Че…

Звякнул на повороте трамвай. Я взглянул на часы – ого, уже семнадцать-пятьдесят одна, до назначенного времени осталось всего девять минут.

Я торопливо поднялся со скамейки, машинально провёл ладонью по левой стороне груди, где под курткой ощущалась непривычная – пока ещё непривычная! – тяжесть кобуры с «Вальтером».

Пора.

Сотрудница почтамта, сидящая за стеклянной перегородкой, тётка неопределённого возраста, неприязненно буркнула – «паспорт, давайте, мущщина». Я протянул ей документ. Она даже не подняла на меня взгляд, чтобы сверить фотографию с оригиналом – оттого я из её внешности рассмотрел только одутловатые руки и жиденькие пергидролевые волосы, уложенные в непритязательный пробор.

Женщина посмотрела подсунутый ей паспорт, буркнула «ждите», повернулась на стуле и удалилась куда-то вглубь. Вернулась через пару минут и сунула в полукруглое окошко паспорт с вложенным в него конвертом – «получите, мущщчина…» На то, что клиенту едва исполнилось шестнадцать, ей было плевать, для неё существовали лишь две категории: «мущщчина» и «женщина». Ко второй мы с альтер эго явно не относились – так что, осталось принять подношение и, буркнув «спасибо», отойти от стойки, ознакомиться с посланием.

Содержимое конверта оказалось предельно лаконичным. Всего два слова, «зал переговоров», время -18.15 – и фамилия. Моя фамилия. Что ж, всё яснее ясного – «шеф» намерен пообщаться со мной по телефону.

Так оно и вышло. Ровно в 18.15 (я не отрывал взгляда от больших часов над входом в переговорный зал) из-за стойки раздался женский голос: «Абашин, в тринадцатую кабинку, разговор заказан…» Я торопливо вскочил и поспешил к дальнему концу зала, к белой табличке с номером «13», красующейся над старомодной дубовой дверью.

Сначала раздались гудки, голос телефонной барышни – кажется, той самой, из зала – невнятно произнёс: «соединяю», и в трубке прозвучало отрывистое, телеграфное: «Бобров переулок, идите по левой стороне до угла первого дома. Если будете не один – встреча не состоится». И снова гудки, на этот раз, частые.

Бобров переулок – это не больше полусотни метров в сторону метро. Я обогнул закруглённый угол дома с высоченными колоннами на уровне третьего этажа, миновал высокие застеклённые двери с красующейся сбоку загадочной табличкой «ВНИПИОАСУ»[10]. Помнится, в девяностых тут располагалась академия живописи Ильи Глазунова…

Я повернул влево и углубился в переулок, озираясь на ходу в поисках незваных попутчиков. Их, как ни странно, не было видно – и это внушало беспокойство. Как хотите, а мне не верилось, что загадочный «шеф» оставил меня без присмотра – я на его месте поставил бы соглядатая прямо в зале для переговоров, с инструкцией понаблюдать, нет ли у того, что выйдет из кабинки номер тринадцать, нежелательной компании. В залах Главпочтамта полно народу – поди угадай, кто из них помощник Десантника? К тому же, таинственный «шеф» мог использовать и обычных людей – заплатить, к примеру. Впрочем, если он и рисковал, то минимально. Даже если бы я явился на Главпочтамт не один, расчёт у меня в любом случае, был лишь на телефонные переговоры, максимум – на осторожную слежку. Но кто же мог предположить, что «шеф-Десантник» не станет откладывать встречу в долгий ящик и назначит её прямо сейчас? Вполне разумно, кстати: к операции захвата противник не готовился, необходимые меры принять никак не успевал, а импровизация в такого рода делах – гарантия неминуемого провала. А вот мой визави имел достаточно времени на подготовку – наверняка продумал и варианты отхода и прикрытие себе обеспечил. В здешних переулках и проходных дворах сам чёрт ногу сломит, а если учесть ещё и чердаки старых доходных домов, сплошь и рядом, сообщающиеся между собой, да не забыть о разветвлённых подземных коммуникациях, часть которых прорыты ещё при царе Горохе…

Взгляд на часы – из отведённых мне семи минут прошло только пять. Народу вокруг не то, чтобы много, но и безлюдным переулок не назовёшь – навстречу мне торопливо шагает интеллигентного вида мужчина лет сорока с портфелем, зажатым под мышкой, вслед за ним мамаша толкает коляску. Дальше – трое молодых людей, по виду студентов, что-то громко обсуждают на ходу. Я внезапно вспотел, осознав, что прямо сейчас, в эту самую секунду за мной наблюдают, примериваются, а я ничегошеньки не могу сделать, потому что понятия не имею, откуда исходит предполагаемая угроза. А значит – делаю то, что в иной обстановке сам назвал бы несусветной глупостью: останавливаюсь, присаживаюсь на корточки и, делая вид, что затягиваю шнурок ботинка, перекладываю (незаметно, как мне хочется думать) «Вальтер» из наплечной кобуры в карман куртки. Остро захотелось передёрнуть затвор, но пришлось сдержаться – казалось, в тишине переулка металлический лязг прозвучит, подобно громовому раскату.

Я выпрямился. Колени вдруг стали ватными, пальцы скользили по мокрой рукояти пистолета. Неужели я настолько струсил? Всё, соберись, соберись! Вокруг люди, средь бела дня Десантник не решится на резкие действия – да и зачем ему это, если подумать?

До угла дома – пятнадцать шагов.

Десять.

Семь.

– Не стоит так нервничать, Евгений Борисович – зазвучал за моей спиной мягкий голос. От неожиданности я споткнулся и едва не полетел с ног.

– Неужели вы меня опасаетесь? Право же, вам ровным счётом ничего не угрожает. – давешний интеллигент с портфелем смотрел на меня иронично и чуть укоризненно. – Как дойдёте до конца дома, поверните влево, во двор. Там мы, надеюсь, сможем побеседовать без помех.

– Вы – «Линия Девять»?

Десантник усмехнулся – добрая улыбка немолодого интеллигента. Инженер? Учитель? Скорее всего.

– Если вам так будет угодно, Евгений Борисович. Подпись в записке – не более, чем способ дать понять, с кем вы имеете дело. Вы же в курсе, кто придумал все эти «Углы», «Треугольники» и прочую геометрию? Мы ими не пользуемся, хотя должен признать – весьма, весьма остроумно…

– В таком случае, мне угодно. – киваю. – Буду называть вас «Линия Девять».

Я огляделся. Двор походил на колодец неправильной четырёхугольной формы. Одна из стен – глухой четырёхэтажный брандмауэр, остальные лишены окон первого этажа. Между брандмауэром и соседним домом узкий проход – кто бы сомневался, что Десантник подумает о безопасном пути для отступления. Вентиляционный киоск, решётки на первый взгляд целы – но это только на первый взгляд… А это что? Бетонированная яма с низким бордюром, скрывающая спуск в подвал. Ещё одна дорожка отхода?

Мой собеседник стоял посреди двора. Портфель он по-прежнему держал под мышкой, пальцы же второй руки выбивали на его кожаной крышке незамысловатый ритм.

– Неужели вы не доверяете мне, Евгений Борисович? – спросил «шеф». Голос его напомнил мне актёра Мягкова из «Иронии судьбы».

– А с чего бы мне вам доверять?

Я, не скрываясь, достал из кармана руку с «Вальтером. При виде оружия, мой собеседник слегка поднял брови, но промолчал.

– До сих пор встречи с вашими коллегами заканчивались довольно печально.

– Для них. – улыбнулся Десантник.

– Верно, для них. Но вам-то может и повезти.

– Ну-ну, что за вздорные фантазии… – он говорил, словно добрый педагог, отчитывающий неразумного школьника за пустяковую провинность. – Если бы я хотел вам навредить, то сделал бы это давным-давно. Да вот хотя бы во время переноса в прошлое: что, скажите на милость, мешало мне сбить настройки так, чтобы вашего „Мыслящего“ размазало в подпространстве, как масло по бутерброду? Да и зачем мне это, прикиньте здраво?

Я кивнул.

– Уже прикинул. Потому и стою здесь. Иначе, что мешало мне просто повернуться и уйти – ещё там, на почтамте? Но, как говаривал Ходжа Насреддин: „на Аллаха надейся, а верблюда привязывай“.

Он засмеялся, откинув голову, громко, искренне. Я слегка опешил – так смеются люди, которым не о чем беспокоиться.

– Рад, что сумел вас развеселить. Но, если хотите, чтобы наша беседа продолжилась, вам придётся ответить на несколько вопросов.

– Так-таки и придётся? – „Линия Девять“ отсмеялся, вытащил из нагрудного кармана платок и принялся вытирать глаза. – А вы стали весьма самоуверенны, Евгений, не то что в 2023-м… Ну хорошо, давайте попробуем. Что именно вас интересует?

– Для начала: зачем вам понадобилось устраивать нападения на меня, да ещё и целых четыре раза?

– Идиоты… – он недовольно скривился. – Простите, я не вполне в курсе… вы говорите, нападений было четыре?

Я кивнул.

– И каждый раз вас прикрывали ваши союзники из госбезопасности?

– Только в четвёртый раз, когда группу ликвидировали.

Он издал короткий смешок.

– И вы всерьёз полагаете, что я допустил бы три подряд совершенно идиотских провала? А ведь они и были идиотскими, если судить по тому, что вы остались живы?

– Почему же? – пожимаю плечами. – В Сьяновских катакомбах у них почти получилось.

А сам внутренне замираю. На самом деле, нападение состоялось в „Силикатах“, и если мой собеседник к нему причастен, он как-то среагирует на мою ошибку.

– „Почти“ не считается» – так у вас, кажется, говорят? – весело ответил «Линия Девять».

…ф-фух, не среагировал! Или матёрый Десантник сумел просчитать мою наивную уловку?..

– Дело в том, Женя – вы позволите называть вас попросту, без церемоний? – так вот, дело в том, что после переноса я некоторое время был… хм… ограниченно дееспособен. Слишком много сил ушло на то, чтобы отправить в прошлое сначала вашего «Мыслящего», а затем и своего. Заодно я выбил из колеи и того, в чьё сознание подселился после переноса – собственно, себя самого, только 1979-го года. На полное слияние личностей потребовалось неожиданно много усилий, и всё это время я – мы оба, если уж на то пошло, – были полностью выключены из земной «ноосферы». В частности, не имели возможности регулярно связываться с группой Десантников-наблюдателей. В итоге её руководитель заволновался – они-то засекли ваш, Женя, перенос, и старательно отслеживали дальнейшие перемещения – и наломал дров. Неудивительно, их к подобным коллизиям не готовили…

Я кивнул. Примерно там мы себе всё это и представляли после допроса старшего группы. А ведь «Линии Девять» неоткуда узнать, что тот жив и даёт показания.

…значит, всё же не врёт?..

– Ну, хорошо, будем считать, что вы меня убедили. Но к чему было похищение Виктора?

Если я рассчитывал смутить Десантника, то напрасно. Он убрал платок и ответил – всё тем же доброжелательным менторским тоном.

– Видите ли, Женя, ваш друг – вы ведь уже успели подружиться, не так ли? – волею случая оказался единственным, кто смог сохранить память о «подсадках» во время первого Вторжения. Надеюсь, об этой детали своей биографии он успел вам поведать?..

…ну конечно, в ГБшном архиве, который раскопали в 2023-м году, о Викторе не было ни слова. Ещё один плюсик «Линии Девять»…

– Разумеется, успел. Кстати, похожий эпизод был в книжке, с физиком Благоволиным.

Он кивнул.

– Да, меня тоже удивило, насколько точно автор всё угадал. Вот что значит настоящий талант… В нашем случае в Виктора по очереди пытались внедриться несколько Десантников, в том числе и ваш покорный слуга. Я опасался что он не просто сохранил обрывки памяти незваных гостей, но и неверно истолковал их содержимое – ведь из всех чужаков, я один был настроен помогать землянам.

Я внимательно следил на его руками, но пальцы «Линии Девять» по-прежнему сжимали портфель. Предательская слабость уже прошла – пальцы на рифлёных щёчках рукоятки «Вальтера» больше не скользили от пота.

– То есть, вы опасались, что он…

– …припишет мне мотивы и побуждения других Десантников? Вы совершенно правы, Женя. И это неизбежно подорвало бы ваше доверие к самой миссии. Но когда мы его захватили, я сразу понял, что совершил ошибку.

– Вот как? – я не скрывал скепсиса. – Любопытно, и каким же образом вы это поняли? Побеседовать с Виктором вы не успели. Значит, у вас всё же есть «посредник»… инструмент для переноса сознания?

– С вашего позволения, я бы не стал развивать эту тему. – покачал головой Десантник. – Но да, у меня имеются некие возможности. Без них мне здесь вообще нечего делать.

…ага, занервничал! Дожимать, дожимать…

– То есть я угадал, и вы сделали новую попытку «подсадить» в Виктора чужого «Мысляшего»?

– …и снова потерпели неудачу. – согласился Десантник. – Напомню, он как был, так и остался комонсом. Как и вы, кстати.

– Но почему он не сказал об этой попытке?

– Потому что был без сознания. Я полагал, что так будет проще.

Я промолчал. «Линия Девять» терпеливо ждал.

– Хорошо, предположим, вы не врёте. Тогда скажите: что вам мешает подсаживать «Мыслящих» в сознания других людей? В тех, кто не обладает способностями комонса?

– Коллеги Виктора неплохо поработали в шестидесятых, ликвидировав почти всех Десантников на территории СССР. Вы, Евгений, с вашими новыми союзниками закончили их дело, ликвидировав две уцелевшие группы, наблюдателей и резервную. Без ментальной силы их «Мыслящих» я не могу задействовать имеющиеся у меня возможности. А это заведомо обрекает нашу с вами общую миссию на провал.

…ну, наконец-то!..

– Предлагаете допустить вас к пленникам?

«Линия Девять» вздрогнул.

– Значит, вы не всех… ликвидировали?

Не отвечаю – не отводя взгляда, глаза в глаза. К моему удивлению, Десантник не выдерживает первым.

– Хм… это, конечно, хорошая новость. Но увы, этого недостаточно. К сожалению, их «Мыслящие» не обладают ментальной силой необходимой… как бы это выразиться… пожалуй, модальности.

– В случае с Виктором их вам вполне хватило.

Десантник помотал головой.

– Не слишком, если учесть что попытка провалилась. Но дело даже не в этом. На этот раз требуется не банальная пересадка разума в кого-то, кто находится рядом. Задача сопоставима с тем, что мы проделали, перебрасывая вас сюда.

– И вас? – уточняю.

– И меня, разумеется.

– Но в 2023-м вы, насколько мне известно, действовали в одиночку. Откуда же взялась поддержка?

«Линия Девять» замялся.

– Это довольно сложно объяснить. Скажем так: я разработал способ накапливать и аккумулировать ментальную энергию и воспользовался созданным в течение нескольких десятилетий запасом.

– Выразработали? То есть…

– Вы всё правильно поняли. Никто из моих… хм… коллег на такое не способен.

– И где теперь будете искать недостающие ментальные силы – или как вы их называете? За границей? В Южной Америке?

Десантник улыбнулся – на этот раз по-детски, беспомощно.

– Вижу, вы успели кое в чём разобраться. Что ж, тогда я спокоен. Мы ещё обязательно встретимся с вами, друг мой!

За спиной, из Боброва переулка, раздалось громкое бибиканье. Я непроизвольно оглянулся, а когда снова повернулся к собеседнику – того уже не было. Я метнулся к проходу возле брандмауэра – никого, только большая лужа, след вчерашнего дождя, сверкает зеркальной непотревоженной поверхностью.

Подвал? Железная дверь приоткрыта, из проёма несёт сыростью и гнилью. Передёргиваю затвор «Вальтера» и осторожно спускаюсь по скользким ступеням. Темно, хоть глаз выколи – ни фонарика, ни даже зажигалки у меня нет. Подняться наверх, на углу вроде бы был табачный киоск?.. Вздор, вздор – пока я обернусь туда-сюда, Десантник будет уже далеко. И потом – зачем я собрался его преследовать?

Я повернулся, чтобы выбраться наверх – и вдруг до моего слуха долетел лёгкий, словно дуновение ветерка, шепоток:

«…мы с вами ещё обязательно встретимся, друг мой…»

Конец третьей части

Четвёртая часть

«В далёкой знойной Аргентине…»

1979 г., 1 октября,

Москва, Бульварное Кольцо.

Мысли под вечер

Я шёл по бульвару в сторону Чистых прудов, и на душе у меня было муторно. Встречу с «Линией Девять» я позорно провалил, это яснее ясного. Решил обойтись своими силами, продемонстрировать силу интеллекта, хватку настоящего Штирлица – и облажался по полной программе.

Сами посудите. Зачем Десантнику вообще понадобилась эта встреча – я так и не понял. Хотел выяснить мои настроения? Убедиться, что я намерен и дальше выполнять возложенную на меня миссию? Вариант с намерениями разузнать что-то о работе группы отметаем сразу – он ни о чём меня толком не спрашивал.

Хотя – стоп! Он-то может и не спрашивал, зато я сам охотно выложил ему массу ценных сведений. И ведь как радовался, как наслаждался впечатлением, произведённым на собеседника! Выходит, цели своей «Линия Девять» всё же добился – если считать за таковую получение информации?

Так, а что я ему, собственно, открыл такого, чего он не знал? Факт сотрудничества с КГБ? Вздор, подбирая кандидата для миссии, он и его партнёры из СВР именно на такой вариант и рассчитывали – так что он, разве что, получил подтверждение. А что, это, между прочим, тоже информация, и весьма ценная. Значит – ставим плюсик. «Линии Девять», не мне. Я же зарабатываю жирный «минус».

Дальше. О ликвидации группы наблюдателей он знал и без нас. А вот то, что мы сумели взять и заставить говорить одного из её членов – об этом он узнал от меня. Как и о том, что часть Десантников из состава второй группы живы и находятся у нас.

Идиот? Ещё какой. Заслуженный, законный «минус».

Третье. И, пожалуй, самое важное. Сведения о том, что мы знаем или, по крайней мере, догадываемся, в каком направлении следует вести дальнейшие поиски. А именно – в Латинской Америке. Кстати, это единственный момент, когда он поделился со мной информацией.

Плюсик? Уж точно не мне. Вряд ли «Линия Девять» проговорился случайно – скорее уж, ему было нужно, чтобы я это услышал. Я и услышал – и что теперь делать с этой информацией? Послушно идти, как ишак за болтающейся перед самым носом морковкой?

И, наконец – попытка объясниться по поводу «мелких недоразумений», вроде похищения Виктора или нападений, которые устраивали оставшиеся временно без присмотра подчинённые.

Каковые объяснения я и проглотил. Почему? Может, потому, что подсознательно хотел поверить собеседнику? Это вполне объяснимо – если такого доверия нет, то и миссия моя теряет всякий смысл.

Плюс? Или очередной, уже третий по счёту, минус? Поди, разбери…

Но в одном я, кажется, не ошибся. Если бы о предстоящем контакте узнал генерал – чёрта лысого мне удалось бы поговорить с шефом. Слишком профессионально он подготовился к встрече – подстраховка в виде телефонного звонка, минимальный интервал времени на принятие решения, тщательно спланированные пути отхода… да что там, он просто уклонился бы от встречи! И что бы мы тогда выиграли? Ровным счётом ничего. Зато теперь…

А что, собственно, теперь? Невнятные намёки и ещё более невнятное обещание встречи? Ни канала для связи, ни иного способа обмена информацией «Линия Девять» не оставил. Предполагается, что он наблюдает за мной и в нужный момент выйдет на связь сам? Скорее всего, так и есть – но стоит ли этому радоваться? Пока не решён главный вопрос, доверяю я ему или нет – ответа не будет.

Так что, пожалуй, смысл состоявшейся встречи отнюдь не в получении информации, хотя мой визави, как и подобает профессиональному разведчику, выжал из неё все, что только смог. Но не в этом была главная цель – он желал убедиться, что я по-прежнему готов работать, выполнять порученную мне миссию. Дать понять, что он рядом, он всё видит, воодушевить ценного агента, подогреть его энтузиазм – а самому, как и раньше, наблюдать издали, дожидаясь некоего, только «Линии Девять» понятного, результата.

Впрочем, напомнил я себе, не так уж всё и безнадёжно. Главное подтверждение получено: я – не без помощи Виктора, разумеется – сумел-таки просчитать нашего «партнёра» Он оказался именно тем, кем я и предполагал – «Десантником-инсургентом», отправивший меня в прошлое из трагического 2023-го года. А вот зачем он последовал вслед за мной – это, что называется, вопрос на миллион. Или на миллиард. Или на восемь миллиардов – столько, кажется, жителей было на Земле в 2023-м?

И, кстати, ещё одна проблемка: сообщать ли генералу о состоявшейся встрече? По-хорошему, надо бы сообщить – разгадать игру Десантника в одиночку нечего и думать. Но… страшно представить, как дядя Костя воспримет мою самодеятельность, особенно после недавней эскапады с фарцовщиками…

Я постоял, бездумно глазея на белокаменный, с гранитными ступенями до воды, павильон, на дощатый дебаркадер летнего кафе, на лебедей, плывущих по водной глади рядом с гребными лодками отдыхающих – и решительно направился к перекрёстку Чистопрудного бульвара и Богдана Хмельницкого (бывшей и будущей Маросейки), где на углу маячила будка телефона-автомата.

Первый звонок – Кармен. Так у нас условлено: когда возникает необходимость встретиться с генералом, я звоню ей, и она организовывает встречу. У меня есть, конечно, его номера, и служебный и домашний – но это на самый крайний случай. Сегодня был как раз такой – до того, как я встретился с «Линией Девять». А теперь – можно и подождать, хуже уже не будет.

Кубинка взяла трубку после третьего гудка. Салют, mi bebé![11]

Ну-ну, я чисто по-дружески, не надо сердиться…. Да, хотелось бы встретиться с команданте Коста. Нет, прямо сейчас не надо – завтра вечером вполне устроит. Нет, по телефону нельзя, объясню на месте. Где? Да, конечно, можно поговорить и в машине. Нет-нет, всё в порядке, я точно в этом уверен, причин для беспокойства никаких. Аdiós cariño, до завтра, beso en la mejilla![12] Вешаю трубку и шарю по карманам в поисках ещё одной двушки. Ох, чувствую, аукнется мне это «причин для беспокойства никаких…»

Нинон позвали быстро – повезло, она оказалась в общаге, а на проходной, где находился телефон, сидела не самая вредная из трёх сменных вахтёрш. Разговор вышел существенно длиннее, чем с Карменситой. Перво-наперво моя пассия изобразила обиду: как же, забросил её на целую неделю! Пришлось врать и выкручиваться: «Прости, любовь моя, дел по горло, я и сегодня не смогу, хотя очень, очень соскучился…. Ах вот как, негде? Соседка по комнате собирается весь вечер готовиться к семинару?? Обидно, обидно… нет, найти что-нибудь не смогу, сам на днях уезжаю из Москвы. Да, надолго. Конечно, позвоню, как только, так сразу…»

Я послушал короткие, сочащиеся недовольством гудки и повесил трубку на никелированную вилку-рычаг. Прости, Нинон, но звонить тебе я больше не буду. И искать местечко для наших милых шалостей – тоже. Во-первых, времени действительно нет, а во вторых – дело оборачивается так, что лучше вам, милая барышня, держаться от меня подальше. Обидно, конечно, и, наверное, больно – но поверьте, это для вашего же блага. Здоровее будете.

Я скосил глаза на запястье – стрелки «Sekonda» неумолимо подбираются к двадцати-тридцати. Если поторопиться – дома буду не позже половины десятого. Я вышел из телефонной будки, аккуратно притворил да собой дверь и, насвистывая весёленький мотивчик, пошагал в сторону метро.

Итак, обычный день обычного московского девятиклассника подошёл к концу. Уместилось в этот день немало: тайная встреча с инопланетным резидентом, решительная отставка, данная любовнице-студентке… что там ещё в планах на сегодняшний вечер? Ах да, сделать уроки – что у нас там, инглиш, геометрия и химия? – и собрать портфель. Завтра в школу.

1979 г., 5 октября,

Москва,

Школа № 159.

Снова день сюрпризов.

– Знакомьтесь, Галина Анатольевна. Это Карменси… Кармен, студентка с Кубы. Я вам о ней говорил…

– Кармен де лос Анхелес Морильо. – представилась кубинка и неодобрительно покосилась на меня. – Я учусь в институте Дружбы народов по специальности «преподавание русского языка и литературы». Хотела бы проходить практику в вашей школе.

Говорила она с заметным испанским акцентом. Вообще-то её русский безупречен, но в данном случае было решено, что лёгкий налёт латиноамериканской экзотики поможет «практикантке» наладить контакт с новым коллективом.

…что ж, будем посмотреть, как говорят в Одессе…

– Мы познакомились этим летом, – продолжала Кармен, и Эугенито много рассказывал о своей школе. У нас в учебном плане практика в школе, вот я и попросила его…

– Вы понимаете, Галина Анатольевна, – встреваю я. – в Москве у Кармен знакомых нет, и я подумал – может, вы поможете? Она предмет хорошо знает, Пушкина любит, Есенина…

Насчёт Есенина – это сознательный заброс. На осенние каникулы классу предстоит экскурсия в Константиново, и Галина уже строит планы показать своим ребяточкам родные пенаты певца России кабацкой…

Выглядит Кармен эффектно – стройная, яркая особенной, неотразимой латиноамериканской красотой. Рубашка цвета хаки, чёрная юбка, не скрывающая точёные ножки, в тон юбке и густым волосам цвета воронова крыла – чёрная косынка. Когда мы с ней шли по школьному коридору, головы всех парней синхронно поворачивались, провожая её восхищёнными взглядами. Пожалуй, нашей англичанке, Алле Давыдовне придётся расстаться с титулом первой школьной красавицы – с обаянием Кармен ей не тягаться.

На плече у кубинки скромная сумочка, но опытный взгляд сразу отметит, что ноша эта необычно увесистая. В от других девушек, Карменсита держит там не косметичку и прочую дамскую ерунду, а пистолет. ПМ или элегантные игрушки в стиле «Агента 007», как у нас с Серёгой, она не признаёт, предпочитая всем моделям классический «Кольт-1911». Дядя Костя как-то упомянул, такую пушку Карменсита сняла с трупа боевика, собственноручно застреленного ею где-то в джунглях Центральной Америки. Но увы, любимый «Кольт» остался на Кубе, и приходится обходиться чешским CZ 75, машинкой удобной, надёжной и мощной.

А без оружия никак – в школе Кармен будет не просто практиканткой, но и нашим с Астом персональным телохранителем. На этом настоял генерал – выслушав рассказ о встрече с «Линией Девять», он помрачнел, обложил меня отборной испанской бранью, после чего распорядился немедленно усилить охрану «этих инициативных болванов». Толстый такой намёк – «заигрались, ребятки, теперь будете ходить под присмотром…»

Выбор пал на Кармен – образ студентки «лумумбария», служащий ей прикрытием, позволяет сделать это наиболее естественным образом. За эти полгода мы сработались так, что понимаем друг друга без слов. Опять же – больше времени можно уделять занятиям испанским, а это, похоже, скоро нам пригодится…

– С директором я поговорю, тут сложностей быть не должно. – рассуждала меж тем Галина. – Несите письмо из вашего ректората, составим для вас расписание – и можете выходить. Кстати, завтра у нас в школе субботник. Знаете, что это такое?

Кубинка кивнула.

– Конечно. У нас, на Кубе тоже бывают субботники, мы все трудимся на благо революции. Мне больше всего нравится работать на плантациях сахарного тростника. Вот, смотрите!

И извлекла из сумочки фотокарточку. Я вытянул шею, заглядывая через плечо классной – на маленьком, меньше ладони, чёрно-белом снимке – Кармен, улыбающаяся, усталая, в подоткнутой чуть ли не до пояса юбке, со страховидным мачете в руках. За спиной – сплошная стена высоченных стеблей.

– Вот и прекрасно! – обрадовалась Галина. – Тогда приходите завтра к первому уроку. Поработаем вместе, я вас познакомлю с ребяточками. Только одежду подберите подходящую, работать придётся на воздухе.

– Я ей помогу, Галина Анатольевна! – говорю. – И… спасибо вам!

– Не за что… Эугенито. – классная одарила меня иронической усмешкой. – Проведи для нашей гостьи экскурсию по школе, а у меня, простите, дела…

Ознакомительная прогулка не затянулась. Женька (я предпочёл отсидеться в глубине нашего общего мозга) провёл Карменситу по всем трём этажам, потом они заглянули в спортзал, в столовую, и напоследок – в тир, где военрук Георгий Палыч как раз проводил тренировки по стрельбе. Узнав, что кубинке довелось понюхать пороха, он моментально проникся, специально для неё он принёс из оружейки «Марголин» – и Карменсита с блеском продемонстрировала десятиклассникам классику американской стрелковой школы. Стреляла она с двух рук – во фронтальной стойке, стойках Чэпмена и Вивера. Парни были сражены, причём сложно понять, чем именно – невиданным «голливудским» стилем гостьи, или же её точёными ножками, затянутыми в чёрные нейлоновые сеточки, – а на нас с Астом (он, разумеется, сопровождал нас) поглядывали с откровенной завистью.

На протяжении всей экскурсии я замечал недовольные взгляды, достававшиеся Кармен от наших школьных красоток. Даже Катюшка Клейман не удержалась – недоумённо вздёрнула брови и фыркнула, демонстрируя возмущение.

Шутки шутками, а внимание представительниц прекрасной половины старших классов, не на шутку напрягает. Меня, разумеется – альтер эго с Астом довольны, едва не мурлычут от удовольствия, как мартовские коты и щедро раздают авансы в виде игривых взглядов и двусмысленных комплиментов – моими стараниями они неплохо поднатаскались по этой части. Как бы ещё внушить им, что романтические приключения от них никуда не денутся, а подобная популярность чревата нешуточными осложнениями? Да и времени нет совершенно – его хватает, разве что, Катюшке портфель после школы поднести, благо живём в соседних домах. Вот уж действительно, впору пожалеть о безотказных и беспроблемных на фоне школьных Джульетт Нинон и Илзе…

После школы Карменсита отвезла нас на «Динамо», на очередную репетицию «сценических фехтовальщиков». Мы бываем там раз в неделю – больше не получается выкроить из-за тренировок на «спецдаче». Я бы давно распрощался с «театралами», да и Аст после отъезда (вернее сказать, панического бегства) Илзе не проявляет к ним особого энтузиазма. Но нельзя – генерал по-прежнему требует, чтобы мы аккуратно посещали занятия, и сегодня, наконец, прояснились причины такой настойчивости.

Руководитель с самого начала репетиции был загадочен и весел. Отпускал невнятные намёки, рассуждал о вновь открывающихся перспективах – словом, интриговал нас, как мог. Многим это стоило лишних синяков – все мысли ребят занимал обещанный сюрприз, до того ли, чтобы думать о каких-то ерундовых ушибах!

И мы не обманулись! По окончании занятия нас усадили по расставленным вдоль стен зала скамейкам и объявили умопомрачительную новость. Нас посылают на международный студенческий театральный фестиваль. И не в какой-нибудь Свердловск или Краснодар, и даже не в престижную Юрмалу – в Канаду, в Монреаль. Решение принято буквально вчера, фестиваль состоится в декабре, всем надо срочно оформлять документы для получения загранпаспортов и виз. Для этого требуется…

Далее следовал длинный список документов, которые мы с Астом пропустили мимо ушей. Ясно, чьи уши торчат из-за кулис – но почему именно Монреаль? Судя по дошедшим до нас обрывкам сведений, из которых далеко не последним была недавняя беседа с «Линией Девять», наш «объект», чем бы он ни был, находился где-то сильно южнее Рио-Гранде. А тут дальний север континента, Монреаль…

Впрочем, генералу виднее. Так или иначе, скоро мы всё узнаем, а пока – надо изображать радость, весело улыбаться и выслушивать полные энтузиазма речи, чмокать девчонок в разрумянившиеся от восторга щёчки, похлопывать по плечам парней и вместе с ними радоваться свалившейся на нас невиданной удаче.

Ах, молодость, молодость! Немного же тебе надо для счастья: весёлая компания друзей и подруг, возможность всем вместе отдаваться любимому делу, и – новые, неизведанные дороги впереди. А что за беды могут подстерегать на этих дорогах – кого это, в самом деле, волнует?..

1979 г., 19 октября,

Израиль, Тель-Авив.

Вечер семейного совета.

– Как вы посмотрите на то, чтобы перебраться в Ашкелон? Там самая крупная в Израиле угольная электростанция, и мне предложили на ней должность инженера. Почти то же самое, чем я занимался в Москве…

Отец Милады Яков Леонидович – инженер-энергетик. Он полтора десятка лет проработал на московских ТЭЦ, а сразу по приезде в Израиль, устроился электромонтажником в местную электрическую сеть. Работа была знакомая, платили хорошо. Большинство репатриантов из СССР имели гуманитарное или медицинское образование, грамотные «технари» были среди них редкостью. Но Яков Леонидович тосковал по настоящей инженерной работе – и тут такое предложение!

– А о дочери ты подумал? – осведомилась Миладкина мама. – Девочка только-только пошла в школу, познакомилась со сверстниками, стала привыкать – и ты хочешь её сорвать с места?

Мать кривила душой, и Милада отлично это понимала. На самом деле, ей просто не хотелось уезжать далеко от сестры, работавшей заместителем главврача в одной из больниц Тель-Авива – та обещала устроить её к себе медсестрой. Правда, с выполнением обещания Роза Израилевна (так звали Миладкину тётю) что-то не торопилась, ссылаясь на разные обстоятельства. Но всё равно – матери боязно срываться с насиженного места, пусть и прожили они здесь неполные три месяца.

– Вот и хорошо, что только-только! – отпарировал отец. – Сверстники – не беда, познакомится с новыми. Я узнавал: там много уехавших из СССР, даже школа есть с частичным преподаванием на русском.

– И что тут хорошего? – не сдавалась мать. – Слышала я про такие школы – половина выпускников едва говорят на иврите! А как девочке жить без языка? Нет уж, пусть окончит курсы и идёт в обычную школу. И английский, кстати, подтянет, в жизни пригодится.

Момент был – лучше не придумаешь. Неделю назад в номере «Нашей страны» (одного из немногих русскоязычных изданий, выходящих в Израиле) на последней полосе, где печатали частные объявления, Милада нашла коротенькое сообщение, которого ждала второй месяц. И вот, сегодня в школе её вызвали в кабинет к директору и вручили конверт с долгожданным сообщением.

Она открыла портфель и выложила письмо на стол – красивая мелованная бумага, наверху – полоска, составленная из моргендовидов и звёздно-полосатых флажков. Отец удивлённо поднял брови и потянулся, было, к листку, но мать его опередила.

– Мам, пап, мне предложили место в программе по школьному обмену. – торопливо заговорила Миладка. Надо было успеть сказать главное до того, как мать начнёт разносить идею в пух и прах. – Перелёт туда-обратно за счёт образовательного фонда. Три месяца буду жить в еврейской семье, в Нью-Йорке, ходить в школу, принадлежащую местной общине хасидов. Кстати, там тоже русские, так что с языком проблем не будет – и иврит подтяну и английский.

– Русские! – фыркнула мать. – Когда ты, наконец, усвоишь, дочка, что мы никакие не русские, а евреи! Что до хасидской школы – представляю, что там за порядки! Наверняка вместо иврита учат этот их ужасный идиш, а на переменках пляски свои идиотские устраивают…

Нелюбовью к последователям Менахема Менделя и любавического ребе мать заразилась от своей сестры – та жила по соседству с кварталом хасидов и нередко конфликтовала по мелочам с этой, довольно-таки склочной и тяжёлой в общении публикой.

– А вот и нет! – Милада извлекла из портфеля другой листок. – Это план учебных занятий. В нём указано, что половина уроков будет на иврите, а другая половина – на английском. А если хорошо себя проявлю, можно рассчитывать получить стипендию для обучения в американском колледже!

– А мне эта идея очень даже нравится. – решительно заявил отец. Милада поспешно спрятала улыбку – на такую реакцию она и рассчитывала. – А что? Увидит Америку, попрактикуется в языках. Разве ж плохо? Когда она ещё в Нью-Йорке окажется… Голова у нашей девочки светлая, может, и правда, получит стипендию? Отучится в американском колледже – а там, глядишь, и университет… А мы пока решим окончательно насчёт переезда в Ашкелон. Кстати, Тамарочка… – он заговорил заискивающе, ласково. – Я, когда беседовал насчёт контракта, упомянул, что ты у меня врач «скорой помощи» и ищешь работу по специальности. Так представь: они готовы взять тебя заведующим медпунктом на электростанции, и не фельдшером каким-нибудь, а полноценным врачом! Теплоэлектростанция место тяжёлое, даже опасное: уголь, пар, силовое оборудование, высокое напряжение – всякое случается. Без работы сидеть не будешь, а платят отлично, куда там медсестре. И жильём нас обеспечат – отдельный коттедж, и даже маленький участок есть…

Родители заспорили, Милада же отвернулась, сделав вид, что изучает школьное расписание. Что ж, генерал, Константин Петрович, инструктировавший её, может быть доволен – операция развивается в полном соответствии с составленными ещё в Москве планами. И особенно радовало, что Израиль, страну, гостеприимно принявшую их семью, эти планы никаким боком не затрагивают. Ставка другая – на кону судьба всего человечества, что бруклинских хасидов, что генералов госбезопасности в Москве, что папуасов с островов Туамоту в Тихом Океане.

1979 г., 22 октября,

Москва.

Ещё один день.

Жизнь, вставшая с ног на голову из-за бурных событий начала осени – кровавой истории с фарцовщиками, явления «Линии Девять», коллизий на интимном фронте – постепенно входит в нормальную колею. Тренировки на «спецдаче», занятия испанским, сценическое фехтование, школа с её контрольными и домашними заданиями (да-да, никто за нас из делать не будет!), снова тренировки… Пару раз Катюшка Клейман пыталась робко напомнить о прежних вечерних посиделках за «Монополией» – в ответ я только промычал нечто невнятное. Какая «Монополия», какие посиделки – на сон бы время найти!..

Кармен освоилась в школе довольно быстро. Поначалу она вела уроки вместе с Галиной, но теперь её допускают и к самостоятельной работе – правда, только в шестых-седьмых классах. Ну и, конечно, общешкольные мероприятия – их всегда охотно вешают на практикантов из педвузов. На долю кубинки выпало проведение тематических уроков посвящённых Острову Свободы, и стенгазеты на ту же тему, по одной в неделю, каждый раз с новым классом. Мы с Астом ей помогаем – а куда деться?

Осенние каникулы приближаются, а вместе с ними и поездка в Константиново. Как-то само собой оказалось, что Кармен отправится вместе с нами. Наша классная рада-радёшенька – ещё бы, ещё один взрослый, способный помочь справиться с повзрослевшими и почувствовавшими вкус самостоятельности «ребяточками». Кубинку старшеклассники крепко зауважали – в особенности, после того, как на одном из уроков физкультуры она продемонстрировала невиданные в Союзе приёмы борьбы с экзотическим названием «капоэйра». Что и говорить, это было красиво – в особенности, в исполнении смуглой, одетой в обтягивающее трико Карменситы, под зажигательную латиноамериканскую музыку из принесённого по такому случаю кассетника. Мы с Астом аплодировали вместе с остальным, хотя и знали, что продемонстрированные кубинкой трюки не более, чем яркий танец, сродни художественной гимнастике. Приёмы настоящего рукопашного боя, которыми Кармен, к слову сказать, владеет ничуть не хуже, далеко не так эффектны, зато опасны по-настоящему.

Итог демонстрации: немалая часть старшеклассников безнадёжно влюблены в Карменситу. Реакция девичьей половины противоположная – при виде кубинки наши красавицы раздражённо шипят, отворачиваются, обмениваются у неё за спиной ядовитыми замечаниями. Сказать что-нибудь подобное ей в лицо желающих пока не нашлось – любому ясно, что шутить с очаровательной Кармен куда опаснее, чем дразнить гремучую змею. Впрочем, в общении она ровна, доброжелательна и не подаёт своим многочисленным воздыхателям ни малейшей надежды…

После школы Кармен подхватывает нас с Астом где-нибудь от школы, и отвозит – когда на «спецдачу», когда на Динамо, к «театралам», а когда и ко мне домой, на Войковскую, где мы втроём занимаемся испанским. Вот и сегодня Серёгу ждёт обычная тренировка и упражнения в тире; у меня же на несколько иные планы – увы, никак не связанные с личной жизнью. С прекрасной Нинон мы не виделись уже месяц и, судя по всему, подвижек в этом плане не предвидится. Заняться, что ли, от отчаяния кем-нибудь из одноклассниц, благо многим из них уже исполнилось по шестнадцать?.. А что, имеем законное право.

Любопытно, от кого исходила эта мысль – от меня, или от альтер эго? В последнее время я стал в этом путаться – взаимопроникновение наших личностей настолько глубоко и естественно, что привычное«щёлк-щёлк»больше не требуется. Они из нас просто делает небольшой шаг назад – и с этого момента воспринимает происходящее, как через туманную линзу, но всё же, как своё собственное, не превращаясь в стороннего наблюдателя. И понять, кем из нас двоих принимается то или иное решение, теперь по-настоящему нелегко. С одной стороны, это удобно: не надо теперь «уходить в тину», прячась в дальнем уголке мозга, при том, что навыки использования параллельных сознаний мы сохранили и даже расширили. А с другой – не растворяется ли ни о чём не подозревающий альтер эго в моей доминирующей личности? Не теряет ли самостоятельность, превращаясь в фон, нежизнеспособный без моего присутствия? А ведь меня ещё в далёком 2023-м году предупреждали об опасности подобного развития событий…

Ладно, прочь всё постороннее, в том числе и влажные мечты об одноклассницах в юбочках «мини». Хотелось бы, конечно, ошибиться, но то, что предстоит сегодня вечером, располагает к чему угодно, но только не к игривым мыслям.

Бело-голубой «РАФ» ждал нас на выезде с Фестивальной на Ленинградку. Я пожал руку Асту, чмокнул в щёчку Карменситу (с некоторых пор у нас это стало в порядке вещей) с Астом и Кармен, проводил взглядом «Ниву», свернувшую в сторону Химок, и залез в микроавтобус.

Генерал ждал внутри.

– Извини за такие меры предосторожности. – он показал на окна, замазанные изнутри краской и затянутые для верности плотными шторками. – После твоей беседы с «шефом» пришлось усилить меры секретности.

Я виновато потупился. С некоторых пор любую беседу он начинает с того, что припоминает «агентурную встречу» на Почтамте.

– Никак в голову не возьму… – продолжал дядя Костя. – Упустить такие многообещающие возможности – и из-за чего? Из-за дурацкой самоуверенности! Ну ладно, решил, что надо встретиться с «шефом» в одиночку – согласен, у тебя могли быть свои соображения, возможно даже обоснованные. Но микрокамеру-то взять мог? Сейчас бы имели его фотографии…

Действительно, получи мы тогда снимки «Линии Девять», и шансы найти его выросли бы многократно. Конечно, искать его можно и сейчас – но тогда придётся полагаться исключительно на мою зрительную память, и составленный на её основе фоторобот. Что ж, это лучше, чем ничего, особенно, если учесть, что сменить тело «Линия Девять» сейчас не может…

– А если он был в гриме? – говорю. – Или на встречу вообще явился не он сам, а доверенный помощник? А что? Рация в портфеле, микрофон в ухе – а «шеф» сидит где-нибудь на чердаке и подсказывает, что говорить.

– Ерунду не мели! – рассердился генерал. – Какой ещё помощник? Нет у него подручных из своих, Десантников, а доверять подобные вещи землянину – как тебе такое в голову могло прийти? И потом, пусть даже и помощник! Нашли бы его – вот тебе и ниточка к «шефу»! Так нет же, обязательно надо было проявить инициативу… Штирлиц недоделанный!

Он прав, разумеется. И дело даже не в том, что никакого провода в ухе визави я не заметил. Реакции на мои слова, то, как он отвечал, сам тон нашего недолгого разговора – всё это исключало вариант подставной фигуры. Но – как объяснить, что я именно и не хочу, чтобы кто-то пытался найти «Линию Девять»? Вся интуиция комонса вопиет против этого. Хотя, и генерала я прекрасно понимаю: любой разведчик на его месте сделал бы то же самое, попытался бы установить личность сомнительно союзника и, как минимум, взять его под наблюдение. Но… он не видел жуткие кадры ядерных грибов, вырастающих над земными городами, не читал полные отчаяния и безнадёжности сообщения о городах, провинциях, целых странах проглоченных, сожранных, безжалостно переваренныхтеми. Для него это всё абстракция, в которую он поверил, конечно, но вот чтобы пропустить через себя…

И другого шанса у нас, у всей Земли с её восемью (или сколько там их насчитывалось в 2023-м году?) миллиардами обитателей – русскими, китайцами, американцами, евреями, арабами, неграми – уже не будет. А тот, что есть сейчас – в руках «Линии Девять», нравится нам это или нет. Мне лично не нравится, но что, чёрт возьми, я могу поделать? Стоит ошибиться, сделать один-единственный неверный ход – и расплатятся за него все до одного земляне. Расплатятся собственными личностями, собственными, неповторимыми «я», потерей себя, повторенной неисчислимое число раз. Чёртов Десантник прав: согласившись отправиться в прошлое, я вверил ему свою судьбу – так стоит ли тормозить на полпути?

«РАФик» остановился. Задняя дверка открылась и мы оказались внутри то ли пустого цеха, то ли ангара, то ли подземного гаража – голые бетонные стены, крепления для кабелей, обрешеченные яркие лампы на тронутых ржавчиной кронштейнах. Под ногами – цементный пол, в стене, возле которой мы остановились, открытая железная дверь, из проёма которой нам приветственно машет рукой Толя.

Обстановка комнаты была предельно лаконичной. Два кресла, стол с узкой коробочкой интеркома, в стене над столом большое, метр на полтора, окно, забранное толстым стеклом, наверняка с односторонней прозрачностью – раньше я видел такие штучки только в шпионских фильмам. За ним виднелась ещё комната, раза в два шире, и меблированная по-другому: железный письменный стол, настольная лампа на коленчатой подставке, перед столом – простой деревянный стул, ножки которого крепились к дощатому полу металлическими уголками. В дальнем углу облупившаяся эмалированная раковина с краном. Обычная комната для допросов.

– Да ты садись, садись… – генерал указал мне на кресло. – Сейчас приведут «Абрека». Позавчера его словно прорвало: выдаёт информацию в таких объёмах, что аналитики теряются, не часть это хитроумного плана по дезинформации? Я подумал, что тебе будет невредно послушать.

Я кивнул. «Абрек» – это кодовая кличка старшего группы Десантников-наблюдателей. Он и раньше не молчал – я читал протоколы допросов, которые привозил на «спецдачу» генерал. Интересно, что он такого выложил, если меня решили привезти сюда, в святая святых?

Генерал нажал кнопу на коробочке интеркома.

– Мы готовы. Можете начинать.

С места, на котором устроился Женька, он видел только затылок человека за столом. Зато лицо его визави, которого усадили на привинченный к полу стул, было видно очень хорошо. Разумно – тем, кто удостоился допуска по эту сторону окошка, интересует реакция допрашиваемого, а никак не дознавателя.

Сидящий за столом раскрыл лежащую перед ним папку (Женька вытянул шею, пытаясь через плечо заглянуть в бумаги) и негромко попросил:

– В прошлый раз мы говорили о ваших коллегах, обосновавшихся в Аргентине. Я бы попросил вас повторить эти показания.

Человек на стуле понимающе ухмыльнулся – Женька на миг показалось, что он подмигнул тем, кто сидит за стеклом, – и заговорил.

– Группа была развёрнута примерно через три месяца после отступления десанта в тысяча девятьсот шестьде..

– Это можете опустить. – мягко перебил дознаватель. – Давайте сразу о составе группы.

– В ней трое Десантников. – отозвался «Абрек». – Остальные – по большей части, обитатели колонии, основанной людьми, бежавшими из Европы после войны. Я, разумеется, говорю о Второй Мировой…

– Это очевидно. – кивнул дознаватель. – Продолжайте, прошу вас.

– Основатели колонии в своё время состояли на службе в секретной полиции или в военной разведке нацистской Германии. И они сделали всё, чтобы не оставить следов, ведущих к своему убежищу. Но многие из беглецов обладали особыми способностями, легко обнаруживаемыми нашими средствами, а потому привлекли внимание наблюдательной группы.

– С этого момента подробнее, пожалуйста. – попросил сидящий за столом. – Для начала, об особых способностях.

Женьку удивила, если не сказать, поразила мягкость ведущего допрос. А как же угрозы, свет яркой лампой в лицо «Абреку» (не зря же она стоит на столе?) и прочие атрибуты допроса, известные из множества кинофильмов? Не то, чтобы он ожидал увидеть столик с хирургическими инструментами и неприметного человечка в докторском халате и чёрных очках, как в сериале «Вариант „Омега“» – но и доверительный, почти дружеский тон разговора поставил его в тупик. «Эх ты, знаток… – покровительственно заметил из своего уголка сознания „Второй“. В этом-то и состоит искусство дознавателя. Ладно, слушай внимательно, потом обсудим…

– Многие из этих людей до бегства из Европы состояли на службе в организации, занимавшейся исследованиями… скажем, паранормальных явлений. Видимо, в процессе отбора сотрудников вышло так, что процент людей, обладающих упомянутыми способностями, оказалась там необычайно высок. Наша группа сразу обратила на это внимание – у нас имелись инструменты, позволяющие фиксировать подобные вещи.

– Уточните, о каких способностях идёт речь. – попросил дознаватель.

– После того, как провалились попытки захвата радиотелескопа на территории вашей страны, было признано целесообразным изучить возможности использования иных методов связи с нашими… как бы это…

– …с базовой группировкой.

– Да, именно. Дело в том, что после провала первого Вторжения, ваши соплеменники уже знали, что мы будем пытаться брать под контроль мощные приёмо-передающие антенны, вроде радиотелескопов или систем управления космическими аппаратами. И такие работы действительно велись и ведутся сейчас на территории обоих Америк – но они являются не более чем ширмой, дымовой завесой, призванной скрыть наши истинные цели.

Женька вместе со „Вторым“ насторожились. Кажется, начиналось что-то действительно интересное.

– В чём же состоят эти „истинные цели“? – мягко осведомился дознаватель.

– При правильном использовании группа людей с особыми способностями вполне может заменить антенны и радиотелескопы. Ваши агенты сосредоточились на наблюдении за подобными объектами, и можно было заняться своим делом, не опасаясь помех. И к тому же… – он чуть запнулся, – интересующих нас людей разыскивали, как военных преступников по всему миру. Что бы ни случилось в колонии – они сто раз подумают, прежде чем обратиться за помощью к властям, что бы ни творилось сейчас в Аргентине. Судьба Адольфа Эйхмана памятна многим.

Сидящий за столом перевернул несколько листков.

– Это ваша группа навела Десантников на колонию?

– Да, моя. – подтвердил „Абрек“. – На тот момент резиденты, действующие в Америке, ещё располагали возможностями пересадки „Мыслящих“, и смогли внедриться непосредственно в руководство колонии. После чего, оставалось только готовиться и ждать подходящего момента.

– И почему же они их не дождались? Прошло уже столько лет…

– Ваши коллеги сильно проредили нашу резидентуру в Северной Америке. – горько усмехнулся допрашиваемый. – Нет, кое-кто там ещё остался, в том числе, на высоких постах. Но ни один из них не обладает достаточной квалификацией, чтобы выйти на связь с „основной группировкой“. Возможно, позже… но на данный момент это может сделать один-единственный Десантник.

– Ваш „шеф“? – уточнил дознаватель. – Тот, которому вы регулярно переправляли отчёты о наблюдениях?

„Абрек“ несколько раз кивнул и Женька заметил, что лоб покрылся мелкими капельками пота.

– Именно так. Но… он уже почти полгода не выходит на связь, и мы несколько растерялись. Я распорядился…

Генерал потянулся к интеркому и нажал кнопку.

– Довольно, заканчивайте.

Рука дознавателя дёрнулась к правому уху – у него там скрытый наушник, сообразил мальчик.

– Хорошо, на этом пока всё. Сейчас вас проводят в камеру.

Сидящий на стуле разом обмяк – будто надувная кукла, из которой выпустили часть воздуха. Одновременно в стене заурчал моторчик, металлическая шторка поползла, загораживая „хитрое“ окно.

– Ну, вот и всё. – генерал откинулся на спинку кресла. – Что скажешь?

– Он говорил об институте „Аненербэ“? „Наследие предков“, если по-русски, любимая игрушка рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера?

Спрашивал уже я – альтер эго предупредительно отступил вглубь нашего общего мозга.

– Ого! – генерал удивлённо поднял брови. – Ты и это знаешь? Вроде, в Союзе этой темы стараются избегать…

– Это только пока. – отвечаю. – Знали бы вы, сколько всякого вздора об этом снято и написано. Кстати, разве у вас в конторе нет аналогичного подразделения?

– А что, об этом у вас тоже пишут… в смысле – будут писать? – удивился генерал.

– Ещё как! Красные маги, Вольф Мессинг, Гурджиев…

– Совсем вы там края потеряли. – усмехнулся генерал. – Кто ж с такими вещами шутит?.. Что до нашего „паранормального“ подразделения – было и такое, но его разогнали вместе со „спецотделом“ после падения Хрущёва. Не совсем, конечно, разогнали, но то, что осталось – лишь бледная тень, они только и способны, что собирать по всей стране сплетни о тарелочках. Мы даже привлекать их не стали, пустой народишко.

Я пожал плечами – генералу, конечно, виднее.

– Ладно, бог с ними. Скажи лучше, что ты думаешь по этому поводу?

И он указал на железную шторку.

– Вполне правдоподобно, насколько я могу судить. Вот и „Линия Девять“ не зря заговорил о Латинской Америке…

Генерал кивнул.

– В материалах „наблюдателей“ этому региону уделяется много внимания. Разумеется, пройти мимо этого факта мы не могли. По сути, он только подтвердил наши предположения.

– А почему он вообще заговорил? – спрашиваю. – Молчал-молчал, и вдруг…

Генерал покачал головой.

Ответа на этот вопрос у нас пока нет. Тем не менее, ждать дальше у моря погоды смысла не вижу. Объект определён, начинаем готовить операцию в Аргентине.

– Только начинаем? – я ухмыляюсь, изо всех сил стараясь скрыть язвительность. – А мне-то показалось…

– Когда кажется, креститься надо. – недовольно буркнул генерал. Больно догадливые все, куда от вас деться… Короче: до начала операции остаётся три недели. Тренировки на „спецдаче“ сворачиваем. Уровень подготовки у вас троих вполне приличный, лучшего за оставшееся время не добиться, а вот травму получить сдуру – это запросто.

– У нас „троих“? – тут же отреагировал я.

– Не прикидывайся дурачком, не люблю. – поморщился дядя Костя. – Сам ведь давно догадался, что Кармен отправляется с вами. Так что, отдохните, съездите в своё Константиново, нервишки в порядок приведите – и за дело!

1979 г., 3 ноября

Канал Москва-Волга

Беззаботная ночь.

Бархатистое, с чарующими нотками порока и страсти контральто плывёт над ночными водами. Ноябрь в этом году не слишком холодный и довольно сухой, так что Ритуля поёт на открытой палубе, под аккомпанемент, стоящего под козырьком рояля – белого, старомодного, под стать самому судну.

„В далекой, знойной Аргентине,

Где небо южное так сине,

Где женщина, как на картине,

Там Джо влюбился в Кло…“

Ритуля увлеклась репертуаром кабаре начала века сравнительно недавно. Её голос и манера идеально подходили для песен в стиле „Лилового негра“, „Ваши пальцы пахнут ладаном“ и „Последнее танго“ в исполнении Вертинского и Изы Кремер. А сегодняшний репертуар она подбирала по просьбе Галины – имея в виду подготовить „ребяточек“ к атмосфере декаданса, без которой творчество Есенина попросту немыслимо. Кстати, именно Кремер принадлежит текст этой песни, знакомой многим по „Золотому телёнку“. Помните, наверное:

„Остап танцевал классическое провинциальное танго, которое исполняли в театрах миниатюр двадцать лет тому назад, когда бухгалтер Берлага носил свой первый костюм…“

Как раз её исполняла сейчас Ритуля под аккомпанемент судового тапёра – и собравшаяся на палубе публика слушала её, затаив дыхание.

„…Лишь зажигался свет вечерний,

Она плясала ним в таверне

Для пьяной и разгульной черни

Дразнящее танго…“

– Для полного счастья колёс только не хватает. – сказал я стоящей рядом Катюшке Клейман. – А то, как было бы хорошо…

Ноябрьский ветерок над рекой был студёным, и она пригрелась под полой Астова бушлата, благо, тот выше её на полторы головы. Маленькая она, наша Катюшка, чисто воробышек – и такая же трогательная и беззащитная.

– Каких ещё колёс? – удивился Серёга. – Мы ж на корабле, откуда тут колёса?

– Гребных, как на пароходе из „Жестокого романса“… – начал было я, но вовремя прикусил язык. Знаменитый фильм будет снят только через пять лет. Асту что, он привык к таким моим оговоркам, а вот Катюшку смущать незачем.

„В ночных шикарных ресторанах,

На низких бархатных диванах,

С шампанским в узеньких стаканах,

Проводит ночи Кло.

Поют о страсти нежно скрипки, –

И Кло сгибая стан свой гибкий,

И рассыпая всем улыбки –

Идет плясать танго…“

Ох, боюсь, не рестораны и танго ожидают нас в „далёкой знойной Аргентине“. А вот пароход как раз будет – точнее, дизель-электроход „Михаил Сомов“, на котором нам и предстоит отбыть в Южное полушарие. Эта хитрая комбинация придумана генералом: мы оформляем бумаги для поездки в Канаду, на театральный фестиваль вместе со „сценическими фехтовальщиками“, получаем на руки билеты – и в последний момент, в Шереметьево, нас тормозят на таможне, придравшись к мелкой ошибке в документах. Группа улетает без нас, а мы садимся на другой рейс и отбываем в Питер – аккурат к прощальному гудку „Михаила Сомова“, на борту которого отправляется в Антарктиду персонал очередной Антарктической экспедиции и грузы для полярных станций.

„Но вот навстречу вышел кто-то стройный…

Он Кло спокойно руку подает,

Партнера Джо из Аргентины знойной

Она в танцоре этом узнает…

Трепещет Кло и плачет вместе с скрипкой…

В тревоге замер шумный зал

И вот конец… Джо с дьявольской улыбкой

Вонзает в Кло кинжал…“

На мой вопрос – „зачем понадобилось городить такой огород?“ – генерал, поначалу ответил привычным „приказы не обсуждают“, но потом всё же снизошёл до объяснений.

Оказывается, один из Десантников, сведения о которых содержались в архивных записях „наблюдателей“, занимает весьма высокий пост в ЦРУ. За ним установили наблюдение, но „объект“ оказался крайне осторожным: избегает покидать не то что Штаты, но даже территорию Лэнгли. Чего не скажешь о двух его доверенных сотрудниках, не Десантниках, а обыкновенных землянах. Эти в настоящий момент находятся в СССР, один работает в американском торгпредстве, другой состоит третьим советник атташе по культуре.

„Они у нас под надёжным колпаком, – объяснял генерал, – и, в принципе, могут быть высланы в любой момент. Но боюсь, время упущено. Не забывай, что мы получили возможность работать сколько-нибудь масштабно всего три месяца назад, а эти парни сидят в Москве не меньше полугода. В любом случае, резидентура Десантников в США и Южной Америке не добита и продолжает действовать. Так что мы просто обязаны предположить, что они попытаются отследить и твои перемещения“.

На мой вопрос – „откуда им может быть известно о моём „переносе“, ведь Десантники-наблюдатели так не успели поделиться с кем-то ещё своими данными? – дядя Костя только скривился.

– Откуда-откуда… от верблюда! Раз такая вероятность есть – мы должны принимать её во внимание. Или ты готов сработать „на авось“ и поставить под удар всю операцию?

И ведь не поспоришь – и без того многое в этой истории приходится делать „на авось…“

Я поёжился и поплотнее запахнул куртку. Ветерок разогнал облачка над головой, и теперь небо было сплошь усеяно бледными звёздами. Да, осеннее небо средней полосы России – не чета небосводу Южного полушария с его сверкающими драгоценностями: Канопус, блеском уступающий только Сириусу, Архенар в созвездии Эридана, Корабль Арго и, конечно, Южный крест“. Я представил себе эту дивную россыпь на чёрном бархате над своей головой, а Ритулино контральто всё разносилось над стылой ноябрьской водой:

„В далекой знойной Аргентине,

Где небо южное так сине,

Где женщины как на картине,

Про Джо и Кло поют.

Там знают огненные страсти,

Там все покорно этой власти,

Там часто по дороге к счастью,

Любовь и смерть идут…“

30-е ноября 1979 г.

Юг Баварии.

День на горном воздухе.

Надписи на указателе, сделанные на немецком и английском языках гласили: „Округ Гармиш-Партенкирхен, федеральная земля Бавария“. Вишнёвая „Ауди“ притормозила, свернул к обочине и остановилась, не доезжая десятка метров поворота с автобана.

– Нам сюда? – осведомился напарник, сверившись с картой, напечатанной в туристическом буклете.

– Вроде, да. – Толя посмотрел на часы. – Шестнадцать-четырнадцать. Связник проедет мимо нас через одиннадцать минут.

Мы должны следовать за ним на дистанции в двадцать метров. Он будет на чёрном „БМВ“, номер…

– Я помню. Кофе хочешь?

Говорили они по-английски.

Толя подумал и кивнул, и напарник потянулся за термосом.

Двигатель едва слышно урчал, нагоняя в салон волны тепла. Гармиш-Партенкирхен – рай для горнолыжников, и местные жители всегда радуются снежной, студёной зиме, которая неизменно приносит доходы здешнему туристическому бизнесу. Толя повернул ключ, заглушая мотор, принял у напарника бумажный стаканчик и стал отхлёбывать кофе маленькими глотками, любуясь величественной панорамой баварских Альп и высочайшей вершиной Германии, пиком Цугшпитце, облитым ослепительно сверкающими на солнце глетчерами.

Они перешли границу между ФРГ и ГДР возле крошечного городка Гайза в земле Тюрингия. Добрались до ближайшего городка, нашли оставленную в условленном месте машину и шесть часов гнали по федеральной трассе А9, через Вюрцбург, Нюрнберг, Ингольштадт и дальше, в сторону предгорий баварских Альп. В Мюнхене сделали остановку – пообедали, попросили наполнить термос крепчайшим кофе. Заодно Толя заглянул на местный почтамт – там на имя Майкла Винника, аспиранта из Канады, стажирующегося в университете Иоганна Гёте Франкфурта-на-Майне (так значилось в его паспорте) была сутки назад оставлена безобидная на вид депеша. Молодой человек вышел из почтамта, сел в машину и обменялся несколькими фразами с напарником. После чего – нажал кнопку прикуривателя и сжёг полученную записку. Через четверть часа вишнёвая „Ауди“ выехала из города по автобану, ведущему на север, миновало покрытое льдом озеро Штарнбергер и покатилась в сторону австрийской границы, где в живописной долине раскинулось селение Гармиш-Партенкирхен.

Связник появился на шесть минут позже назначенного срока. Затянись ожидание ещё на четыре минуты, и Толя, выполняя полученные им строгие инструкции, завёл бы двигатель и повернул бы назад, на юг. Но обошлось: в шестнадцать-тридцать одну чёрный БМВ с австрийскими номерами притормозил у поворота, мигнул тормозными огнями и направился под указатель. Толя повернул в замке ключ, мотор сыто заурчал и „Ауди“ покатила вслед за изделием баварских автомобилестроителей.

Не проехав двух километров, обе машины остановились возле придорожной закусочной. Толя с напарником немного подождали, после чего зашли в маленький зал и направились к дальнему столику, откуда им приветственно помахал рукой молодой человек в яркой ветровке с изображением забавного снеговика в красной тирольской шляпе и носом-морковкой – талисманом Зимней Олимпиады 1976-го года в Инсбруке.

– „Объект“ прибыл в Гармиш-Партенкирхен вчера под вечер, рейсовым автобусом из Мюнхена.

Связник потягивал пиво, неторопливо роняя слова на французском.

– Переночевал в отеле „Рисерзе“ – превосходное, кстати, место, на берегу озера, – утром сдал номер, оставил свой багаж в камере хранения отеля и отправился бродить по городу. Его вели, конечно. Особо приглядывался к частным домам старой постройки. Вот адреса тех, на которые он обращал особое внимание.

Связник взял меню, рассеянно просмотрел, вернул на место и сделал знак кёльнеру. Толя в свою очередь завладел книжечкой в бордовом сафьяновом переплёте и принялся изучать список горячих закусок. К тому моменту, когда служитель подошёл к столику, записка – сложенная вдвое четвертушка тетрадного листа – уже была у него в рукаве.

Некоторое время они наслаждались вкусом обжаренных в пряностях куриных крылышек и тёмного баварского пива.

– В списке помечены три дома, куда он зашёл и беседовал с хозяевами. Особого внимания заслуживает третий. После посещения, „объект“ около часа прогуливался по городу, после чего, вернулся, зашёл в маленький пансионат напротив и снял там комнату на втором этаже. Мы проверили – окна её выходят на фасад упомянутого дома, из них видны и парадное крыльцо и боковой, чёрный ход. Дело было три часа назад, с тех пор „объект“ не покидал своей комнаты.

– Кто хозяин дома? – осведомился Толя.

– Некто Рихард Нойбергер, пятидесяти семи лет, пенсионер. Довольно примечательная личность – во время войны служил в баварских горных егерях. „Эдельвейс“ – может, слышали? По вечерам играет на скрипке и рояле в одном из городских ресторанов, домой возвращается обычно около двух часов пополуночи.

– Тапёр?

– Именно. Его рабочая смена начинается… – связник посмотрел на часы, – Через два часа. Есть основания полагать, что в его отсутствие „объект“ попытается проникнуть в дом.

Толя кивнул.

– У вас должна быть для нас посылка…

– Она уже в вашей машине. Всё, как договорились.

Связник опустошил кружку – высокую, из обливной керамики, с откидной оловянной крышкой.

– Подождите минут десять, и уходите. Связь по установленному каналу. Если что-то понадобится срочно – позвоните из телефона-автомата на номер три-двадцать девять-пять, вам ответят. Пароль…

– Мы помним.

– Вот и отлично. Засим – позвольте откланяться.

Он положил на столик купюру в десять марок и направился к выходу.

Из щели между косяком и чердачной дверью на ступеньки падал слабый оранжевый отсвет электрического света. Толя тронул пальцем железную петлю, понюхал и прошептал:

– Машинное масло, свежее. Похоже, смазали только что…

Напарник кивнул и тихонько толкнул дверь. Тишина. Лампочка без абажура свисает с потолка; из глубины чердака доносится негромкое, осторожное копошение.

Толя шагнул вперёд, подняв „Зиг-Зауэр“ с навинченным на ствол глушителем. Двигался он профессионально-мягко, но рассохшиеся доски под его подошвами заскрипели бы, наверное, даже под кошачьими лапками. Мгновение мёртвой тишины, прерываемое лишь тяжёлым дыханием – и всё заглушил раскатистый грохот. Тёмная фигура, метнувшаяся из угла чердака, зацепила составленные в ряд у стены старые лыжи, и те повалились на пол, поднимая клубы пыли и мелкого мусора. Беглец взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие – и повалился спиной вперёд. Новый взрыв грохота, треск, невнятные проклятия – и напарники, не сговариваясь, прыгнули в пыльную завесу.

Толя осторожно выглянул из чердачной двери на лестницу. Пистолет с глушителем он держал в опущенной руке, но эта предосторожность явно была напрасной. Ни звука, ни скрипа дверей, ни шагов – похоже, никого из соседей не встревожили звуки потасовки, разгоревшейся на чердаке герра Нойбергера.

– Ну, что там? – раздалось из глубины чердака.

– Вроде, тихо. Сам-то как, глаз цел?

– Вроде, да. Налетел на лыжную палку, щёку пропорол.

Напарник прижимал к лицу окровавленный платок. В ногах у него трудно копошился человек, с головой, замотанной пыльной мешковиной и связанными за спиной руками.

Толя поднял с пола деревянную, со стальными, проржавевшими кантами, лыжу.

– Экое старьё… неужели на таком кто-то ещё катается?

– Какое там! – напарник отнял платок от лица, негромко выругался, прижал обратно. – Никак не остановится, чтоб её… А лыжа – ещё времён войны. Здесь тогда была база подготовки „Эдельвейсов“ – видишь, эмблема?

И ткнул пальцем в полустёртый белый контур цветка на носке лыжи.

– Точно, хозяин дома в горных егерях служил. – согласился Толя. – Видать, на память хранит.

– Или туристам толкает, как антиквариат. Там ещё парочка армейских ледорубов, ранцы… Чего теряться-то?

Связанный глухо замычал и поджал ноги. Толя несильно пхнул его ногой и выглянул в слуховое окошко чердака.

– Темнеет, и снег пошёл, густой – то, что нужно. Готовь этого лишенца, я тачку подгоню к чёрному ходу – запихиваем в багажник и валим. Бутылку какую-нибудь поищи, наберём внизу воды, промоешь рану…

– Переживу как-нибудь.

Напарник рывком вздёрнул связанного на ноги. Тот что-то протестующе забормотал, но лёгкий тычок кулаком под рёбра пресёк эту попытку. – Ну что, „Линия Девять“, пошли? А то вас уже заждались.

– Что-то он задёргался… – Толя наклонился к пленнику. Тот извивался как червяк, которого насаживают на крючок. – Дай-ка я мешок сниму, как бы, не задохся…

Из-под мешковины показалась мокрая от пота физиономия и всклокоченная шевелюра. Мужчина пытался что-то промычать сквозь забитый в рот кляп, дико вращал глазами и мотал головой.

– Указывает туда. – напарник кивнул на большой сундук, полускрытый под развалившейся грудой лыж. – Ты что, хотел что-то из него достать?

В ответ пленник замычал сильнее.

Толя подёргал крышку – сундук был закрыт.

– Погоди! – встревожился напарник. – А если крутит, гад? Вдруг у него там устройство самоликвидации?

– Не… – ухмыльнулся Толя. – Он ведь сам жить хочет, верно?

И наклонился к связанному Десантнику.

– Вы хотите жить, „Линия Девять“? Желаете сберечь свою драгоценную бессмертную личность? Вряд ли от неё что-нибудь останется после взрыва…

Пленник истово закивал. Лицо его побагровело, налилось тёмной венозной кровью.

Толя извлёк из кармана швейцарский армейский нож и наклонился к замку. Металлический щелчок, и крышка поднялась.

– Что там? – напарник вытянул шею, стараясь заглянуть через плечо напарника.

– Вроде, вещмешок. – Толя извлёк на свет небольшой, сильно потёртый кожаный рюкзак. – Тяжёлый, килограммов семь-восемь.

Скрипнула разрезаемая верёвка.

– Какая-то круглая штука… – он извлёк из рюкзака предмет размером с мяч, замотанный в шинельное сукно цвета фельдграу. – Ну-ка… сейчас… ох, ты ж!..

Напарник выматерился и отнял руку с платком от рассечённого лица. Струйка крови побежала по щеке, закапала на куртку, но он этого не заметил.

– Ни хе… себе!

В руках у Толи сверкал, преломляя слабые отсветы электрической лампочки, удивительный предмет – прозрачный, словно выточенный из сплошного куска какого-то прозрачного минерала человеческий череп.

– Ну и что это значит?

Пленник затих, обмяк в руках оперативника.

– Смотри-ка ты, забыли спороть… – Толя повертел пришитую к сукну пуговицу из тусклого белого металла. – Вроде, цветок… тоже „Эдельвейс“?

Десантник на вопрос никак не отреагировал.

– Обшмонай-ка его. – распорядился Толя.

Напарник поставил пленника вертикально, быстро, умело обшарил карманы, одежду – и извлёк сложенный листок.

– Ну-ка… – Толя развернул бумажку. – Ох, ты, как интересно…

– Номер 14. - прочёл он медленно. – Хрустальный череп. Коллекция Отто Рана, № 25592, кожаный ранец, мертвая голова из хрусталя, колонии, Южная Америка.

– Объяснить, как я понимаю, не хотите?

Десантник отвернулся и уставился в стену.

– Вынь кляп.

Напарник выполнил приказ с явной неохотой. Пленник закашлялся долго, мучительно.

– Вы напрасно утруждали себя, молодые люди…. - прохрипел он. – Я и так намеревался, как только заполучу этот предмет, немедленно выйти на связь с вашим руководством.

– Вот и хорошо. – покладисто согласился Толя. – Значит, проблем с вами на обратном пути не будет?

Десантник кивнул. Лицо его постепенно приобретало естественный оттенок.

– Вы уж не серчайте, но рот мы вам заткнём. – продолжал молодой человек. – И мешочек на голову тоже наденем. Я и рад бы обойтись – но, сами должны понимать, инструкция. Да и спокойнее так будет нам обоим.

Не слушая больше возражений пленника, он завернул странную находку в обрывок шинели, убрал в рюкзак и скомандовал напарнику:

– Давай, пакуй его, и пора убираться, пока кто-нибудь сюда не заявился…

Из записок Е. Абашина.

30-е ноября 1979 г. Никогда раньше не вёл дневник, а тут, на „Сомове“, решил вдруг попробовать. Решение это принято, надо полагать, от отчаяния – известие, полученное на вторые сутки рейса, когда судно миновало Финский залив и вышло на просторы Балтики, нас, словно таракана тапком, припечатало жуткое известие.

Ил-62, на котором летели в Канаду наши „сценические фехтовальщики“, сгинул над Атлантикой. Произошло это спустя два часа после дозаправки в лондонском Хитроу. ВМС Британии и других стран начали поиски, уже найдены фрагменты крыла и хвостового оперения самолёта. К месту катастрофы полным ходом идут соединения военных кораблей СССР и США – так же для участия в поисково-спасательной операции. Впрочем, насчёт „спасательной“ – это так, видимость утешения. Не было ещё случая, чтобы в подобной катастрофе кто-нибудь выжил.

Альтер эго подавлен настолько, что часами не показывается из глубин нашего общего – теперь уже точно общего! – сознания, и я начинаю за него тревожиться. Аст мрачен и молчалив. Кармен, как может, пытается нас отвлечь, но выходит это у неё не слишком убедительно. Наши попутчики, полярники, направляющиеся в Антарктиду, озадачены столь сильной реакцией двух подростков, направляющихся к родителям-дипломатам в Буэнос-Айрес. Конечно, все мы советские люди и скорбим о страшной судьбе соотечественников – но чтобы настолько?

Легенда не позволяет нам раскрыть истинные причины своего потрясения – согласно ей, мы никак не связаны с пассажирами злополучного рейса. А потому, приходится скрываться, долгими часами сидеть в каюте или забиваться в укромный уголок на палубе, за грузовой лебёдкой или шлюпбалками, и переживать в одиночестве на промозглом, стылом ветру, на который так щедра ноябрьская Балтика. Иногда мы торчим на палубе вдвоём, молча, и лишь изредка обмениваемся ничего не значащими фразами. О катастрофе ни слова – всё было сказано в первые часы после страшного известия, к чему заново бередить свежие раны…

Тщательно продуманная программа подготовки на весь рейс „Сомова“ (испанский, история и география Аргентины, совсекретные сведения о беглых нацистах, подготовленные для нас генералом) пошла псу под хвост. Кармен носится от меня к Серёге и обратно (по легенде она переводчица нашего торгпредства и отправляется к новому месту работы) и пытается заставить нас хотя бы не забывать о еде. Мы уныло отбрёхиваемся – кусок не лезет в горло, а уж о том, чтобы пойти на обед в общий салон, и думать не хочется. Обходимся бутербродами и чаем, которые Кармен таскает из буфета.

Когда-то я (ну и альтер эго, ясное дело_) с запоем глотали книги Владимира Санина – „Трудно отпускает Антарктида“, „72 градуса ниже нуля“, „У Земли на макушке“ – и мечтали хоть издали, хоть ненадолго увидеть этих легендарных людей, полярников. И вот – они вокруг нас, весёлые, добродушные, полные замечательных историй, которыми готовы делиться с любым, кто проявит интерес. Кают-компания по вечерам гудит от разговоров, слоями плавает синий табачный дым, кто-то уже выдумал выпустить первый номер стенгазеты новой Антарктической экспедиции, целиком состоящий из баек и забавных историй, оставшихся с прошлой зимовки.

Нет. Не могу. Перед глазами – спортзал на „Динамо“, гибкие силуэты со шпагами, отрывистые, требовательные выкрики на французском: „Алле“! „Ан-гард“! „Туше“!

Ирония судьбы – выходит, Илзе следует благодарить фарцовщиков, из-за которых она бросила институт и бежала из Москвы в родную Латвию? Если бы не два этих мерзавца, очаровательную блондинку доедали бы сейчас глубоководные рыбы на дне Атлантического океана. Знает ли она об этом? Наверняка – советские газеты, хоть и с опозданием на сутки, но напечатали страшное известие.

Кто виноват в катастрофе – Десантники? Вполне возможно. Недаром дядя Костя намекал на агентов одного из них, высокопоставленного сотрудника ЦРУ. Если они действительно сумели меня выследить – что стоило подложить бомбу в самолёт во время дозаправки в Англии? Ни один сколько-нибудь вменяемый разведчик не мог ожидать от американцев такой выходки – потому и прошляпили. В самом деле, ради чего устраивать провокацию, тянущую на полноценный „казус белли“? Ради нескольких групп студентов, направляющихся на театральный фестиваль? Или ради пары дюжин сотрудников разнообразных торгпредств или мелких дипломатических чиновников? Бред, разумеется – только вот подручные Десантника так не думали. То, что нас с Серёгой на борту нет, они могли и не знать – посланцы генерала сняли нас с рейса в самый последний момент, незаметно, и так же незаметно переправили в Питер.

И самая большая загадка: как, каким образом заокеанский резидент Пришельцев мог узнать, что я играю против них? Причём так сильно играю, что ради моего устранения оправданы крайние меры, чреватые провалом заброшенных в СССР агентов – теперь их просто так не выпустят, к гадалке не ходи… „Линия Девять“ уверял, что „американцы“ не располагают инструментами отслеживания „Мыслящих“, вроде тех, что имелись у „наших“ Десантников-наблюдателей. Выходит, ошибся? Или сознательно скрыл от не представляя, что нас ожидает?

Но это всё пока лишь домыслы – за исключением ста семидесяти шести погибших пассажирах и членах экипажа „ИЛа“. И если бы не наши игры в комонсов, Десантников, конспирацию, эти люди остались бы живы…

Это война, самая настоящая. Только началась она не в 2023-м, а на сорок три года раньше, и пока обходится без термоядерных ударов и миллионов захваченных Пришельцами людей. Но мне почему-то от этого ничуть не легче. Скорее бы уж Аргентина, что ли…

10 декабря 1979 г.Вторую неделю места себе не нахожу». В «прошлой версии истории» ограниченный контингент вошёл в Афганистан то ли 24-го, то ли 25-го декабря текущего года. До этой, без преувеличения, роковой даты осталось каких-то две недели – и у меня есть все основания полагать, что никакого ввода не будет. А там, глядишь, и бойкот Олимпиады в Москве не состоится, за отсутствием повода…

Аст в курсе, и время от времени принимается расспрашивать меня об Афганской войне. Я отвечаю – всё лучше, чем изводить себя мыслями о погибших в авиакатастрофе друзьях.

Альтер эго постепенно приходит в себя, хотя по-прежнему предпочитает отсиживаться в тине – впитывает информацию, возложив на меня руководство нашим общим телом.

Кармен, видя, что мы с Серёгой оживились, тоже повеселела и предложила возобновить занятия испанским. Я согласился – всё равно, делать нечего. «Михаил Сомов» с каждым днём накручивает на винты новые мили, отделяющие нас от цели. В Южном полушарии лето, и мы втроём просиживаем на полубаке, любуясь незнакомыми созвездиями на чернильно-бархатном небе и обмениваясь фразами на испанском и английском. Серёга за время плавания подтянул языки, да и я не топчусь на месте. Вот что скука животворящая делает…

Пару раз застал Кармен за чтением «Партизанской войны». Язык чесался подколоть кубинку – «изучаешь папашины наставления?» Сдержался – шутить наша спутница не любит, а лишних, зубов у меня нет…

В кают-компании ежедневно вывешивают сводку – сколько дней и морских миль осталось до очередного пункта нашего маршрута. Предыдущая стоянка была в Лас-Пальмасе, куда мы заходили пополнить запас пресной воды. Следующая остановка – Буэнос-Айрес!

10 декабря 1979 г.Не будет нам Аргентины – во всяком случае, пока. Вчера капитан объявил, что график экспедиции претерпел изменения. Вместо Буэнос-Айреса «Сомов» зайдёт в Рио-де-Жанейро, где возьмёт груз свежих овощей и мороженого мяса для антарктических станций. После чего – встретится с теплоходом «Профессор Зубов» и вместе с ним отправится к берегам Антарктиды, только не к Мирному, а к станции Молодёжной.

Экспедиционная общественность взбудоражена. Особенно негодуют те, кто направляется в Мирный – у них график работы рассчитан по дням, а заход в «Молодёжную» означает двухнедельную задержку. Мы с Астом озадачены. Утешает реакция Кармен – наша кубинская красавица, узнав о грядущих переменах, только кивнула и занялась своими делами. Выходит – что-то знает?

Как там у Ильфа и Петрова? «Мулаты, бухта, экспорт кофе, чарльстон под названием „У моей девочки есть одна маленькая штучка“…» Рио-де-Жанейро почти на горизонте – завтра «Михаил Сомов» отшвартуется возле тамошнего причала и команде, как и членам экспедиции, жаждущим приобщиться к благам западной потребительской культуры, будет дано, как и экипажу «Антилопы-гну», три дня на разграбление города. А вот что ждёт нас вместо долгожданного Буэнос-Айреса – это вопрос. Капитан, правда, обмолвился, что «Сомов» после разгрузки в Мирном всё же туда зайдёт, но это будет никак не раньше, чем через пару месяцев.

Аст как-то спросил: почему генерал не отправился вместе с нами? А что я мог ему сказать? Что дядя Костя состоял в советской резидентуре в Аргентине во время войны и позже, до середины пятидесятых – и оставил по себе такую память, что стоит ему сойти на берег, как все местные спецслужбы сразу встанут на уши? Отделался общими словами вроде «надо же кому-то координировать всю операцию…» Но, чует моё сердце, мы услышим ещё о генерале, и куда раньше, чем этого можно ожидать.

Сейчас в Аргентине творится форменный бардак, причём бардак кровавый. В семьдесят шестом, после того, как умер Перон, и президентом стала его супруга, революционеры-марксисты повстанческой организации «Монтонерос» развязали в стране жесточайший террор, ставший поводом для военного переворота. Тогда армия развязала собственную «грязную войну» против всех, кого военные считали «подрывными элементами»: тысячи аргентинцев были убиты и объявлены пропавшими без вести. И это происходит прямо сейчас, и в ближайшие годы страну не ждёт ничего, кроме череды новых переворотов – сначала место генерала Виделы, отстранившего от власти Исабель Перон, пост, займёт генерал Виола, на смену ему придёт ещё один генерал, Леопольдо Галтьери…

Карменсита застала меня пишущим в дневник – и заявила, что с этим надо заканчивать. На вопрос «куда его теперь, сжечь?» – она ответила, что самолично запечатает тетрадь в специальный конверт и отдаст замполиту «Сомова» на предмет передачи сами-знаете-кому по возвращении в Ленинград. Я конечно, не питал иллюзий относительно судьбы моих опусов – более того, был готов самолично предать их аутодафе перед тем, как сойти на берег – но бесцеремонность Кармен меня задела. Можно было и поделикатнее в самом деле…

Определённо, кубинка что-то знает. Но нам, разумеется, не скажет – кремень, вся в папашу, пусть и незаконного…

12-е декабря 1979 г.

Рио-де Жанейро.

Вечер, ночь, утро.

С момента, как «Михаил Сомов» встал у пирса в порту Рио-де-Жанейро, и капитан объявил, что члены экипажа и пассажиры получают законные три дня на разграбление города мулатов, кофе и белых штанов, события стали развиваться по сценарию шпионского романа. Ключевая сцена, после которой наш маршрут претерпел коренные изменения, была словно заимствована из «Бриллиантовой руки» – только роль арбузной корки, на которой поскользнулся Семён Семёныч Горбунков, сыграла красавица Карменсита. Во время прогулки (мы, вместо того, чтобы приобщаться к благам западной потребительской культуры решили осмотреть старую часть города) она неожиданно втолкнула нас с Астом в тесный проход между домами и тоном, не терпящим возражений, приказала следовать за ней.

Недолгий забег по узким (едва двоим разойтись) кривоколенным переулкам привёл нас в низкое, сводчатое помещение какого-то склада, почти целиком занятое обшарпанным автофургоном.

Не реагируя на вопросы неуверенные возражения, кубинка запихнула нас внутрь, после чего вручила каждому пластиковый пакет с одеждой (джинсы и футболки с кроссовками), а так же паспорта, в которые были вложены несколько мелких купюр, по большей части, американских долларов. Переодевались мы уже на ходу – фургон немедленно тронулся и покатил в неизвестность. Попетляв по улочкам старого города, он выбралась на магистраль и наддал. Мы едва успели переодеться и выслушать краткий инструктаж, проведённый всё той же Карменситой, как фургон затормозил. Мы выбрались наружу и оказались на широкой, заставленной автобусами и легковыми машинами площади перед аэропортом «Сантос-Дюмон», главными воздушными воротами Рио-де-Жанейро. Паспортный контроль занял считанные минуты, и вот двое югославских студентов, путешествующих по Южной Америке с целью совершенствования в испанском языке (так Карменсита, игравшая роль гида, представила нас таможенникам) уже сидят в салоне лайнера авиакомпании VARIG выполнявшего регулярный рейс Рио-де-Жанейро – Лима.

Вот забавно будет, если кто-нибудь на борту самолёта обратится к нам по-сербски…

Ожидание не затянулась. Красавица-креолка в форме стюардессы произнесла необходимый набор приветствий и предупреждений на трёх языках, португальском, испанском и английском, мы пристегнулись и турбовинтовая «Электра» побежала по полосе, пересекающей широкий мыс, сверкнула в посадочных огнях дисками четырёх пропеллеров, тяжело поднялась в воздух. Развернулась над бухтой Гуанабара, сплошь усеянную огоньками бесчисленных лайнеров, сухогрузов, яхт и рыбацких лодок. Оставила слева подсвеченную десятком мощных прожекторов статую Христа-Искупителя, возвышающуюся на макушке горы Короковадо и, набрав высоту, повернула на северо-запад.

Из Рио мы вылетели в двадцать три-пятнадцать по местному времени. Три тысячи семьсот семьдесят семь километров, разделяющих Рио и столицу Перу «Электра» покрыла за девять часов. За это время мы с Астом успели смертельно надоесть Кармен расспросами о дальнейших планах (скоро всё узнаете, а пока – нельзя!), полюбоваться на бескрайний зелёный океан джунглей, разглядеть далеко внизу, на склонах хребта крошечные террасы потерянного города Мачу-Пикчу и вдоволь налюбоваться снежными цепями Анд. Кроме того, позавтракать, пообедать, и до тошноты надышаться табачным дымом – о запретах на курение в салонах авиалайнеров здесь не слыхали, а расскажи о таком – не поверили бы.

Тихий Океан открылся нам ярко-голубой далью, простирающейся на запад, до края мира. «Электра» прошла над горными отрогами, подбирающимися к самому городу, развернулась над береговой чертой. Очаровательная стюардесса попросила пристегнуться, и лайнер стал снижаться. До прибытия в аэропорт Хорхе Чавеса, Лима оставалось пять минут.

12-е декабря 1979 г.

Перу.

День продолжается.

Тронутый ржавчиной рукомойник вместо струи воды изверг из себя простуженное хрипение. После чего плюнул жиденькой порцией брызг и затих – видимо, уже навсегда.

– Твою ж перуанскую мать!..

Мыло уже начинало разъедать глаза, и я выматерился, вслепую шаря по стене, в поисках крана. Бесполезно – тот намертво заклинил и никак не желал проворачиваться.

– Чтоб тебя … во все дыры!..

– Оу, сеньор – русо? Москоу?

Чьи-то пальцы чувствительно вцепились в моё плечо и уверенно потянули куда-то в сторону. Это что, арест? Похищение? Я настолько потрясён, что не сопротивляюсь. Два шага в сторону – твёрдая ладонь уверенно направляет меня. Журчание из крана, несколько горстей ледяной воды в лицо – какое блаженство, можно снова открыть глаза!

…да, Лима – это вам не Рио-де-Жанейро. Этого гораздо хуже…

Мой спаситель – высокий мулат лет тридцати улыбается всеми тридцатью двумя зубами, трясёт мне руку.

На невообразимой смесь испанских, немецких и русских слов мой спаситель объясняет, что учился когда-то в ГДР и даже поучаствовал во Всемирном Фестивале молодёжи и студентов в Берлине в семьдесят третьем, где тесно общался с русской делегацией. И, в частности – усвоил несколько образчиков экспрессивной лексики, которые и услышал только что от меня. И теперь сеньор Родригес пребывает в полнейшем восторге, счастлив и намеревается пригласить своего русского друга выпить за встречу.

…воистину, бойся своих фантазий, хотя бы и не высказанных вслух! Похихикал давеча про себя насчёт знатока сербского языка, случайно оказавшегося в самолёте? Вот теперь и выкручивайся…

Из балканских языков и наречий я знаком лишь с десятком-другим болгарских и черногорских слов – усвоил, отдыхая на тамошних курортах. Мешая их со скверными испанскими фразами (наука Карменситы разом вылетела у меня из головы) и нарочито ломаными русскими оборотами, я принялся объяснять, что вообще-то я югослав, русский учил в школе, а матерных ругательств нахватался от русских же школьников, гостивших у нас по обмену. О фестивале слышал в глубоко детстве, а сейчас вот путешествую по Южной Америке с целью изучения языка.

Собеседник немедленно пришёл в восторг и пригласил меня в гости (он, как выяснилось, живёт в городишке Пуэрто-Грау на самом юге страны), а узнав, что у меня другие планы – расстроился и всучил на прощание визитку.

Обратно за столик я возвращался на негнущихся ногах. Серёга, увидав мою похоронную физиономию, решил, что я встретил в туалете тень отца Гамлета. Или, как минимум, агента Пришельцев-Десантников с бластером. Давать объяснения по-испански я был не в состоянии, а говорить по-русски не рискнул бы даже под страхом расстрела. А потому – махнул рукой, уселся, едва не опрокинув стул, стул и в два глотка выхлебал остывший кофе.

Нет уж, нафиг такие сюрпризы. Лучше, в самом деле, прикусить язык и ждать, когда вернётся Карменсита…

Миновало минут сорок, как мы, спустившись по трапу, преодолели сотню метров от лайнера до здания аэропорта, и засели в местном баре – Кармен велела нам сидеть и ждать, пока она отлучится по некоему неотложному делу. К моменту её возвращения, примерно через четверть часа после происшествия в туалетной комнате, я успел прийти в себя, и даже смог внятно описать случившееся. Кармен задумалась, повертела в руках визитку, и махнула рукой – «Аста маньяна!»[13]. Из чего я сделал вывод, что наша «гид» не собирается придавать этому инциденту сколько-нибудь серьёзного значения. В самом деле – ну встретился человек, знакомый с русской матерщиной – так с ней её половина мира знакома, тоже мне диковинка! Тем более, что происшествие это только играет на нашу легенду, так что волноваться совершенно незачем, тем более, что пользоваться ею нам придётся ещё часа два-три, не больше.

Плотный конверт, который Кармен получила в службе бронирования аэропорта (вот куда она, оказывается, отлучалась!) скрывал три билета на рейс местной авиакомпании в городишко Барранка, находящийся в ста сорока километрах к северу от Лимы. Я внимательно осмотрел конверт – судя по штемпелю, он был оставлен в аэропорту трое суток назад. Выходит, «Михаил Сомов» был ещё в сотне с лишним миль от Рио, а посланец Генерала уже принимал меры, чтобы обеспечить наш вояж. Предусмотрительно, ничего не скажешь…

До рейса оставалось ещё три часа – если, конечно, не случится опоздания, местные авиакомпании в этом смысле ничуть не пунктуальнее электричек где-нибудь в советской глубинке. Чтобы убить время, Кармен предложила прогуляться по городу. Мы, разумеется, согласились – когда ещё здесь окажемся! – и с головой окунулись в своеобразную атмосферу перуанской столицы. Первое, что бросалось в глаза – большая часть местных жителей относится к потомками южноамериканских индейцев, потомков майя или инков, не разбираюсь я в этих тонкостях… Мулатов, чернокожих, в отличие от Рио почти нет, а вот европейцы наоборот, встречаются. На улицах полно женщин в пёстрых накидках-пончо из грубой шерсти и своеобразных головных уборах. Почти все курят местные сигары-самокрутки и ярко раскрашенные, инкрустированные бисером и цветными пёрышками деревянные трубочки на длинных, тонких чубуках. То и дело навстречу попадаются патрули солдат в хаки и лихо заломленных беретах, вооружённые бельгийскими винтовками ФН-ФАЛ или «Калашниковыми». К нам военные интереса не проявляли – скользили равнодушно взглядами, задерживаясь, разве что, на выразительной фигурке Карменситы. Кубинка в ответ расточала улыбки и делала ручкой офицерам.

Самолёт, на котором нам предстояло проделать очередной отрезок пути, оказался сущим антиквариатом. Допотопный ДС-3, ровесник, наверное, Второй Мировой войны – такие я раньше видел только в кино и на авиашоу. Впрочем, не стоит забывать – на дворе 1979-й год, и подобная авиаклассика исправно служит во многих странах мира – да и у нас, в СССР, старички Ли-2, близнецы знаменитых «Дугласов» ещё недавно числились в составе действующего авиапарка.

Паспортного контроля на внутренних рейсах не предусматривалось. Мы предъявили билеты индейцу в форменной фуражке, скучавшему у ступенек алюминиевого трапа, и один за другим полезли в самолёт. Внутренность салона напоминала междугородний автобус – два ряда кресел у правого борта, один – у левого. Честно говоря, я был готов увидеть металлические лавки вдоль стен – вроде тех, на которых сидели перед высадкой в Нормандии американские десантники и с орлами Сто Первой парашютной дивизии на рукавах.

Красавицы-стюардессы, вроде той, что приветствовала нас на бразильской «Электре», тоже не было. Вместо неё из пилотской кабины высунулся помятый, плохо выбритый тип и по-испански предложил пассажирам пристегнутся. Я послушно пошарил по боковинам кресла, но нашёл лишь металлическое крепление с куском обрезанного наискось брезентового ремня. Остальные пассажиры не дали себе труда побеспокоиться – видимо, заранее предвидели результат. Пилота это нисколько не взволновало – он буркнул что-то по-испански и затворил дверь в кабину. Двигатели затарахтели, плюясь кольцами сизого дыма, заслуженный ветеран пассажирской авиации завибрировал, задребезжал всеми своими сочленениями – и резво покатился по бетонным плитам рулёжки.

– Серёжечка, Женька, Кармен! Милые вы мои, как же я рада вас видеть…

Губы у Миладки мягкие, горячие, и чмоками в щёчку она отнюдь не ограничивается. Мы с альтер эго с удовольствием отвечаем на поцелуй, ладонь как бы случайно скользит ниже талии, на соблазнительные выпуклости под джинсовой тканью. Протеста этот жест не вызывает, после чего Миладка расцепив руки на моей шее и мазнув напоследок губами по уху, вешается на Аста.

Миладка встретила нас в гараже ангаре на окраине Барранки, куда доставила нас из аэропорта разболтанная, гремящая, словно ведро с гвоздями, легковушка. Поначалу мы глазам своим не поверили: смуглая, в мокасинах на босу ногу, обрезанных по колено, лохматящихся понизу джинсах и просторной рубахе, расшитой индейскими узорами. На шее – гроздь ожерелий из бисера, пёрышек, цветных стекляшек, копна волос, перетянутых пёстрой плетёнкой – классика «детей цветов», невесть как дотянувшая до 79-го года.

Транспортное средство, виднеющееся за её спиной (оказывается, Миладка уже второй день помогала приводить его в надлежащий вид) полностью соответствовало образу. Фургончик «Фольксваген-Т2» (классика культуры бродячих хиппи), весь исполосованный цветами, пасификами, картинками из «Жёлтой подводной лодки» и надписями вроде «Make love, not war», «Off The Pig!» и «All You Need Is Love!» На крыше – пара раструб динамика, подсоединённого к магнитофону в салоне, на котором дни напролёт крутятся «Битлз», Ричи Хэвенс и Карлос Сантана.

Конечно, мы с Астом немедленно потребовали объяснений столь радикальной трансформации, которую претерпела недавняя московская школьница. Оказалось, что это тоже было элементом конспирации – приехав в Нью-Йорк по школьному обмену, Миладка познакомилась там с компанией хиппи, и с головой ушла в это увлечение. Принимавшая её семья нью-йоркских хасидов повздыхала и смирилась – в конце концов, в Большом Яблоке видели и не такое. Миладка же проникалась незнакомой субкультурой, обзавелась плетёными фенечками, индейскими рубашками, расшитым тотемными знаками и прочими популярными символами хиппи. И даже завела бойфренда, студента колледжа, который целыми днями сидел в переходе нью-йоркского метро и распевал под гитару песни собственного сочинения. Недавно, по случаю приближающихся рождественских каникул, она отпросилась на две недели раньше в школе – и отправилась вместе с ним и парочкой его единомышленников на музыкальный фестиваль в Калифорнию, на точно таком же пёстро раскрашенном фургончике, оставив дома короткую записку – «не волнуйтесь, уехала посмотреть Америку, скоро вернусь».

Путешествие не затянулось. На одной из заправок где-то на подъездах к Роаноку, Миладка запрыгнула в ожидающий её открытый «Шевроле» с латиноамериканцем за рулём, сделала «детям цветов» ручкой – и только её и видели.

Дальше всё было вполне предсказуемо. На машине она миновала Виргинию, Арканзас, Техас, пересекла мексиканскую границу (к тому моменту у неё уже были новые документы), в Монтеррее села на самолёт «Эйр-Мексико», выполняющий рейс в Лиму – и оказалась здесь на три дня раньше нас.

Мы не уставали удивляться произошедшим в ней переменам. Миладка вытянулась, стала смуглее, улыбчивее и, главное – избавилась от робости и стеснительности, типичных для советских школьниц. В новой своей ипостаси она легко сблизилась с Кармен, и нам оставалась только гадать, как вести себя с прежней школьной подругой – к этой Миладке нам ещё только предстояло привыкнуть…

Мы снова сменили документы. Пока прежние догорали в железной бочке, Кармен вкратце ознакомила нас с ближайшими планами. Мы с Астом стали канадскими студентами украинского происхождения. Миладка гражданка США, Кармен же – сотрудница мексиканской туристической фирмы, попросту говоря, наш гид. Конечно, надо быть теми ещё отморозками, чтобы пуститься в такой компании путешествовать по Латинской Америке – но американские хиппи и не такое выкидывали.

И я, и Серёга вполне соответствуем образу – по распоряжению дяди Кости мы с ноября не стригли волосы и теперь щеголяем убедительными «хайрами», закрывающими уши и шеи. Кубинка же выбрала подчёркнутый стиль «милитари» – штаны и рубашка цвета хаки, высокие шнурованные ботинки и армейский ремень, на который так удобно повесить пистолетную кобуру.

Да-да, оружие у нас теперь есть, и совершенно легально. Согласно документам, оно приобретено в соседнем Эквадоре, и у нас есть надлежащим образом оформленные разрешения на ношение. В Перу это дело обычное: когда в стране хозяйничает партизанская организация «Сендеро Луминосо» («Светлый путь» по-русски), держать под рукой ствол отнюдь не будет лишним даже для беззаботных туристов-хиппи. Заложников боевики-маоисты берут часто и охотно, особенно североамериканцев – а вот живыми отпускают гораздо реже.

Стволов этих у нас пять. Лёгкий армейский карабин времён Второй Мировой войны, известный, как «бэби-Гаранд», охотничья винтовка «Ремингтон-700» с оптическим прицелом, испанская версия обожаемого Карменситой «Кольт 1911» и пара испанских же «Астра-Констеблей», копий знакомого нам с Астом Вальтера ППК, под патрон 7,65x17 «Браунинг».

Но пока этот арсенал, смазанный и надёжно упакованный, хранится в рундуках под койками-сиденьями нашего фургончика. Отправление – завтра с утра; сейчас вечер, и мы решаем оставить фургон на попечение владельца гаража и прогуляться по городу, благо, впервые за последние сутки не надо никуда торопиться. К тому же, мы трое покинули Рио без всякого багажа, и теперь нуждались в самых элементарных вещах, вроде зубных щёток, чистых футболок и пляжных тапочек.

Барранки – тихое местечко на берегу океана. Пустынные пляжи, зубчатая цепь Анд на востоке, колониальная испанская архитектура и главная местная достопримечательность – статуя Христа с раскинутыми руками, почти в точности повторяющая знаменитый бразильский оригинал. Только здесь она не высится над городом, на горе, а стоит на узком длинном мысу, раскинув руки навстречу вечному океанскому прибою, и широкая лестница террасами спускается от босых ног Спасителя прямо к волнам.

Я не выдержал и предложил искупаться – благо, темнело, и народу на пляже почти не было. И опять нас удивила Миладка. То ли разлагающее влияние запада успело запустить корни в неокрепшую душу вчерашней комсомолки, то ли принятый на себя образ «детей цветов» оказал влияние – а только она, нимало не смущаясь, скинула свою «индейскую» рубаху, коротышки-джинсы, затем трусики и лифчик (весьма, надо сказать, сексуальные) и ринулась в полосу прибоя в чём мать родила. Кармен, недолго думая, последовала её примеру. Мы с Астом замерли, словно пыльным мешком ударенные – кто ж ожидал от боевых подруг такой раскованности? – а я невольно вспомнил Миладкино смущение после купания в ночь на Ивана-Купалу. Расстаться с плавками всё же не решились, за что и удостоились ехидных усмешек наших «пеннорожденных» Афродит.

Вообще-то мне, как и альтер эго, глаз бы не отрывать от стройных девичьих тел, весело плещущихся в океанском прибое. Но – не получается. На мозг давит понимание того, что наша одиссея близится к концу, да и груда смертоносного железа в фургончике не даёт расслабиться. Вот потом, когда всё останется позади…

Если, конечно, оно будет – это самое «потом»…

Одиннадцатый час. Южная ночь угольно-черна, небо усыпано незнакомыми звёздами, в распахнутые настежь ворота гаража волнами вливается тёплый, насыщенный запахами моря и тропических цветов, воздух. Девушки возятся на «камбузе», уголке салона, отведённом под готовку – крошечный холодильник, откидной столик, кофеварка, привинченная к стене. В меню нашего первого ужина на колёсах – кукурузные лепёшки, паэлья, которую здесь называют «аррос-кон-польо», что переводится всего лишь как «рис с курицей», консервированная американская ветчина «спам», свежие овощи – что ещё нужно для счастья простым североамериканским хиппи? Разве что, полдюжины бутылок «Кока-Колы» с характерными узкими «талиями», которых достаточно в набитой искусственным льдом сумки-холодильника.

Я посмотрел на часы – «Sekonda» осталась вместе с прочим багажом на «Сомове», а вместо неё я приобрёл в магазинчике аэропорта дешёвенькие «Касио». С момента, когда Кармен втолкнула нас в переулок уличного лабиринта Рио, прошло чуть больше суток.

И что же дальше? Нам предстоит вернуться по Панамериканскому шоссе в Лиму, оттуда повернуть на Арекипу и дальше, через всю Боливию – в Аргентину. Так что мы всё же попадём туда – но только не с Востока, из Буэнос-Айреса, как рассчитывали сначала, а с запада, от Тихоокеанского побережья.

Шпионские игры, что тут скажешь…

15-е декабря 1979 г.

Боливия.

Полдень на краю пропасти.

– Que te parta un rayo![14]

Камни с сухим шорохом посыпались из-под правого колеса – и оно, потеряв опору, повисло в пустоте. Фургон закачался, балансируя на самом краю пропасти.

– Замрите! – зашипела Кармен. Мы послушно обратились в соляные столпы.

– Теперь осторожно – только осторожно, поняли? – по одному, перебираетесь в конец салона. И не дёргаемся, а то загремим вниз…

Один за другим, мы стали переползать назад – сначала я, как самый тяжёлый, затем Аст, потом, уцепившись за протянутую руку, Миладка. Последней к нам присоединилась Кармен – заглушила двигатель и спиной вперёд, на четвереньках, попятилась к задней двери фургона.

Передислокация явно пошла на пользу – «Фольксваген» перестал раскачиваться, утвердившись в горизонтальном положении.

– Открывай!

Я не глядя нашарил ручку, нажал. Дверь распахнулась. Кармен осторожно выглянула наружу.

– Me cago en dios[15], еле держится… Край дороги подмыло после дождя, вот мы и влетели! Так, давайте по одному… стой! – Кармен схватила за руку Аста, собравшегося, было, выполнить команду. – Где у нас буксир?

– Здесь. – Серёга осторожно постучал пяткой резиновому коврику – под ним, под рифлёным металлом пола, прятался ящик с инструментами, домкратом и парой мотков троса, стального и капронового.

– Открывай, только без резких движений.

Серёга кивнул, открыл крышку и зашарил вслепую под полом.

– Вот, держи!

Кармен, двигаясь, словно текучая ртуть, соскользнула на землю позади фургона. Накинула петлю на буксирный крюк, осмотрелась и кинулась к корявому деревцу, растущему у края скалы, позади фургона. Пропустила трос вокруг ствола, выбрала слабину и ловко завязала узел.

– Всё, теперь вылезайте, только медленно, по одному! Серхио, прихвати второй канат, надо ещё один конец завести…

Мы выбрались наружу. Когда я покидал салон, фургон опасно качнулся в сторону пропасти. Миладка взвизгнула, но трос натянулся, как струна, не давая машине кувырнуться в бездну.

Я подошёл к краю и заглянул вниз. Дна ущелья не было видно – метрах в ста ниже нас клубились облака – глаз не находил в их ватной пелене ни единого просвета, позволяющего оценить глубину разверзшейся у нас под ногами бездны. Или же, увидеть обломки сотен машин, слетевших с дороги за полсотни, без малого, лет её существования.

– Накинь на передний крюк – распорядилась Кармен, подавая Асту второй моток. – Сделаем петлю, попробуем закрутить монтировкой, может, хоть чуть-чуть оттащим от края…

Я огляделся. Стены ущелья нависали над нами сплошными зелёными, покрытыми кудрявой растительностью, стенами, а выше, на фоне неба высились снежные пики Анд. Дорога – узкая, едва три с половиной метра в поперечнике, – змейкой извивалась по отрогам.

– Придётся ждать, когда кто-нибудь подъедет. – сказала Кармен, проверив оба троса. – Дел-то на пять минут: прицепить трос сзади, и дёрнуть хорошенько.

– Может, пока перекусим? – неуверенно предложила Миладка. Завтракали рано утром, а сейчас уже полдень…

– Хочешь лезть в салон за продуктами? – осведомилась Кармен. – Нет уж, лучше поголодаем. Целее будем.

Миладка была права, есть действительно хотелось. Из Ла-Паса мы выехали ещё в темноте, часов в пять. Сейчас стрелки часов показывали 12.14, и голод давал о себе знать.

Тысячу семьсот километров от Барранаки до Ла-Паса мы преодолели за двое суток. В городке с характерным названием Ла Курва трасса Панамериканы раздваивалась. Одна ветка вела вдоль побережья в Чили, другая же повернула на восток, к предгорьям Анд. Миновав высокогорное озеро Титикака, мы оказались в неофициальной столице Боливии, раскинувшейся в кратере потухшего миллионы лет назад вулкана, Переночевали в мотеле (здешний сервис не дотягивал даже до уровня тамбовского «Дому колхозника») и с утра пораньше пустились в путь. Нас ожидала самая сложная часть нашего маршрута – «Камино-Лос-Юнгас», знаменитая «Дорога Смерти», соединяющая Ла-Пас с городком Коройко по ту сторону Анд. Дорога эта, полсотни километров каменистой тропы, пробитой усилиями сотен военнопленных-парагвайцев во время Чакской войны тридцатых годов этого века, поднимается до 4650 метров, на перевал Ла-Кумбре. Откуда спускается к отметке в 1200 метров, извиваясь по крутым склонам, причём почти на всём протяжении на ней не смогут разъехаться две повозки, запряжённые мулами – ширина редко превышает три с половиной метра. Дорога вполне заслужила своё зловещее название: портье в мотеле, принимая у нас ключи от номеров, жизнерадостно сообщил, что в среднем за год на Камино-Лос-Юнгас погибает от двухсот до трёхсот человек, вот и за прошедшую первую половину декабря в пропасть уже улетели три машины с девятью пассажирами….

– Я достану. – предложил Аст. – Сумка с продуктами недалеко от двери, дотянусь.

Кармен смерила его критическим взглядом.

– Ладно, действуй. Только пусть Эугенито тебя подстрахует. А то улетишь в пропасть – как мне потом перед генералом объясняться за потерянный ценный кадр? И, кстати… – она сделала паузу. – Попробуй заодно достать из ящика карабин, а то мало ли кто заявится? Я слышала, тут полно кугуаров – не хватало ещё, чтобы нас сожрали!

– Хола, компаньерос!

Мужчина, выбравшийся из «Лендровера» поднял руку. Брезентовый верх был откинут, так что я хорошо видел его спутников – водителя и второго, сидящего на заднем сиденье с автоматической винтовкой в руках. Кажется, это была бельгийская ФН-ФАЛ, или один из её многочисленных клонов. Тот, что вышел на дорогу и сейчас приветственно махал нам рукой, тоже не скрывал оружия – на поясе у него висела открытая кобура с большим никелированным револьвером.

Звук двигателя мы услышали издалека – и сразу насторожились. Выступающая углом скала перекрывала обзор и, прежде чем мы сообразили бы, что неплохо бы пробежаться и заглянуть за поворот дороги, со стороны Ла-Паса выполз тёмно-зелёный джип. С характерными лупоглазыми фарами по бокам от радиаторной решётки, и запаской поверх капота. Остановился, приветственно бибикнул – и тут начались чудеса…

Владельца револьвера я узнал сразу, несмотря на разделявшие нас два десятка метров. Не помешали мне ни армейская куртка, из тех, что носили американские морские пехотинцы во Вьетнаме, пришедшая на смену легкомысленной пёстрой гавайке, ни тёмные очки, которые здесь носил, кажется, любой представитель мужского пола. Никаких сомнений: на усыпанной гравием Камино-Лос-Юнгас стоял мой недавний знакомый – тот самый, что так любезно помог мне в туалетной комнате аэропорта Лимы.

Ноги сразу сделались ватными. Быстрый взгляд влево – «бэби-Гаранд» стоит, прислонённый к импровизированному столу, накрытому на большом валуне. До него метра три, и если прыгнуть перекатом, то можно залечь за валуном – тогда незваный гость окажется на одной линии со своими спутниками в «Лендровере». Нет, не годится – второй успеет нашпиговать стоящих открыто Аста с Миладкой свинцом из своей «бельгийки» прежде, чем я успею передёрнуть затвор.

Наверное, он перехватил мой взгляд, потому что широко улыбнулся, поднял обе руки и что-то отрывисто бросил спутникам. Водитель повторил его жест; секунду спустя, то же самое сделал и второй, предварительно выщелкнув магазин. Перуанец же сцепил руки над головой в приветственном жесте, потряс ими и медленно произнёс непонятную фразу на испанском, обращаясь к Карменсите. Кубинка удивлённо вскинула голову и ответила чем-то столь же загадочным. Услыхав ответ, она рассмеялась и стала засовывать в карман пистолет – оказывается, всё это время она держала его в опущенной руке. Я вопросительно посмотрел на неё.

– Не волнуйся, компаньеро Эугенито. – сказала кубинка. – Это друзья. Сейчас они помогут нам выдернуть машину – и поедем дальше.

– Так вы ехали за нами от самой Лимы? – спросил я Хорхе. Это имя значилось в визитке, которую он вручил мне в Лиме, и именно так он представился моим спутникам.

– Так и есть, компаньеро! Я ждал вас на заправке «Шелл» у въезда в город, и с тех пор не упускал из виду. Мне было приказано обеспечить вашу безопасность – вот я и обеспечивал. А на машину не смотрите – эту я взял уже в Ла-Пасе, когда ко мне присоединились Ибар и Пэкуито.

Хорхе непринуждённо болтал, сидя за рулём нашего фургона – он настоял на этом под предлогом того, что «компаньеро Кармен не знает дорогу, а ночью в горах прошёл сильный дождь, обочины кое-где сильно размыты». Мы, понятное дело, не спорили – доказательства правоты этого утверждения в виде висящего над пропастью «Фольксвагена» были свежи в моей памяти.

– Они оба чилийцы, как и я. – продолжал Хорхе. – В сентябре семьдесят третьего, когда эти cerdos fascistas[16] убили президента Альенде, мне пришлось бежать из страны. Я перебрался сначала в Аргентину, потом на Кубу, многому там научился – и вот вернулся домой, чтобы бороться против Пиночета.

Я поёрзал на сиденье, устраиваясь поудобнее.

– А где же вы тогда выучили русский? Ведь на берлинском фестивале вы никак не могли оказаться?

Среди моих учителей на Кубе были аmigos rusos[17] – усмехнулся он. А немецкий я изучал в университете, вот и пригодилось. Вы уж простите за тот розыгрыш в аэропорту – но вы выглядели чересчур беззаботным, вот я и решил, что вам не помешает немного встряхнуться. Расслабляться нельзя, Перу только на первый взгляд кажется спокойной и мирной страной.

Он помолчал и добавил:

– У нас много тех, кто ненавидит fascistas, и не только наших, чилийских. И когда нас попросили помочь выжечь их гнездо в Аргентине – мы не раздумывали ни секунды. Если эти chupapollas…[18] рerdóneme[19], сеньора Кармен, вырвалось…

Хорхе посмотрел на часы.

– К вечеру надо быть в Коройко. Вас ждут.

– Ждёт? Кто? – Карменсита сверкнула на чилийца глазами.

– Увидите.

Машины резво катились по бесконечному серпантину – скальная, кое-где поросшая кустиками стена слева, головокружительный обрыв, пропасть, словно ванная, наполненная мыльной пеной, залитая облаками – справа. Камино-Лос-Юнгас пуста, словно Земля в первый день творения, и Кармен, покопавшись в бардачке, вставила в магнитофон новую кассету. Мелодия отразилась от противоположного края ущелья, и я невольно подхватил, мешая испанские слова с русскими:

«De pie, cantar que vamos a triunfar.

Avanzan ya banderas de unidad…

…Вставай и с нами пой Свободы гимн!

Такой народ в борьбе непобедим…»

И – слова припева, выплёскивавшиеся на уличные митинги и баррикады по всему миру, несчётно звучавшие в радиопередачах, под старенькие гитары у пионерских костров и с подмостков студенческих интербригад:

«El pueblo unido jamás será vencido!

Когда мы едины – мы непобедимы!..»

15-е декабря 1979 г.

Боливия, Коройко

Вечер ответов на вопросы.

Коройко, крошечный, тишайший городок, скорее даже деревня, лежит на высоте в полторы тысячи метров у подножия отрога Cerro Uchumachi на западе Боливии, в провинции Северный Юнгас. Дорога сюда проходит мимо ярко-зеленых полей – плантации коки, как объяснил Хорхе, на которых и трудятся большинство местных жителей. Селение окружает волнистый, покрытый лесом, ландшафт, над которым вздымаются заснеженные вершины. Кордильера-Реаль. Мы проехали мимо местного культурного центра – церкви Сан-Педро и Сан-Пабло, полюбовались на изображения красной хохлатой птички, андского скального петушка, на воротах богатых домов – символа и талисмана этого городишки, и по мощёным улочкам покатили к отелю – одному из двух, имеющихся в Коройко. Стемнело; на улицах стало оживлённее, из хриплых радиол во дворах доносилась музыка, шумные весёлые продавцы предлагали продукцию местных пекарей и цыплят на гриле в пряном, очень остром соусе.

Мы не польстились на продукцию местного фастфуда – Хорхе обещал хороший ужин в отеле. Но нам, всем троим, стало не до еды, когда мы увидели, кто встречает нас возле отеля – прямо у ворот, под вывеской с надписью «Villa bella».

Генерал, как и наш проводник, был в полувоенном наряде, с большим бразильским револьвером «Таурус» на ремне, рукавами, закатанными до локтей, и в молодецки заломленном чёрном берете.

Никогда не видел дядю Костю в таком костюме – казалось, он разом скинул не меньше пятнадцати лет, и в глазах за неизменными тёмными очками, плясали чёртики. Но настоящее потрясение я испытал, увидав того, кто стоял за его спиной.

Удивительно, но и здесь, в боливийской глуши, он выглядел, как советский инженер или учитель, из райцентра где-нибудь в Нечерноземье. Разве что, костюм сменил на джинсы и рубашку-гавайку, в которых здесь расхаживала половина мужского населения.

Позади этой парочки маячил Толя с карабином на плече – как мне показалось, он цепко контролировал спутника генерала. За его спиной, во дворе отеля, я разглядел несколько парней, вооружённых «Гарандами», бельгийскими штурмовыми винтовками ФН-ФАЛ и гангстерскими «Томми-ганами» – некоторые даже с огромными дисковыми магазинами. Под навесом у дальней стены приткнулся помятый пикап – то, что стояло у него в кузове, прикрытое брезентом, наводило на мысль о крупнокалиберном пулемёте на треноге. Я сразу вспомнил «технички» ливийских повстанцев и иракских джихадистов.

– Вижу, ты, Женя, узнал нашего общего друга?

Генерал улыбнулся. Такой улыбки я у него тоже не видел – не тёплая, домашняя, какой он улыбался на семейных застольях или наших посиделках за самоваром на веранде «спецдачи», а совсем другая – тонкая, хищная, одними губами, без участия прочих мускулов лица и глаз, надёжно скрытых, впрочем, за тёмными стёклами очков.

– Для тех, кто пока не имел чести познакомиться, рекомендую: «Линия Девять», он же «шеф» наших инопланетных… мнэ-э-э… гостей. Думаю, вы о нём наслышаны. Настоящего имени не знаю, наш друг уверяет, что его попросту нет, а те, что значится в его многочисленных паспортах, никому не интересны. Надо будет – ещё нарисуем, не проблема…

Десантник улыбнулся – так же мягко и обезоруживающе, как и при той, первой встрече в Москве, поблизости от Главпочтамта – и поклонился.

– Пожалуй, оставим церемонии представления на потом. – продолжал генерал. – Вечерний ветер с отрогов Анд холодный – пойдёмте в дом, перекусим, расскажете, как добрались. Ну и мы ответим на ваши вопросы. Думаю… – он сделал крошечную паузу, глядя мне прямо в глаза, – у вас их накопилось немало.

– Хрустальными черепами интересовались весьма серьезные структуры Третьего рейха. Помнится, в сорок третьем бразильская полиция арестовала агентов «Аненербэ» пытавшихся ограбить местный музей. На допросах они показали, что прибыли в Южную Америку на яхте «Пассим» со специальным заданием Генриха Гиммлера – найти и «изъять» хранящиеся там хрустальные черепа «Богини смерти». Аналогичные задания получили ещё несколько групп и не исключено… – генерал сделал паузу, чтобы долить себе чичи, – какие-то из них добились успеха.

– А зачем нацистам вообще понадобились эти штуковины? – Аст ткнул пальцем в прозрачный череп, скалящийся с середины стола.

– «Аненербе» возглавлял группенфюрер СС Карл Виллигут – потомок, как он сам утверждал, древнего рода магов, носитель «знаний дьявола». Он и убедил своего патрона, рейхсфюрера СС, рассылать по всему миру группы боевиков-археологов на поиски древних эзотерических знаний, архивов и магических артефактов разного рода тайных обществ. А Центральная и Южная Америки привлекали особо пристальное внимание – Виллигут считал, что именно здесь они можно найти следы знаний жрецов Атлантиды, прародительницы арийской расы. С их помощью «маги Аненербэ» собирались не только создать «сверхчеловека», но и подчинить себе всех прочих людей. Ничего не напоминает?

– Десантники? Комонсы, шиусы с оусами? – спросила Миладка.

– Именно.

Я подцепил половинку блинчика с начинкой из мяса ламы «сельтенья» и глотнул чичи. Кроме пива на столе имелся глиняный кувшин с чаем матэ, но Хорхе отсоветовал его пить – по его словам, местные жители настаивают матэ на листьях коки. «Чича» же, крепковатое на мой вкус, кукурузное пиво, заслуженно считалось лучшим во всей Южной Америке.

– А наш череп – тоже из числа похищенных во время войны? – осведомился Аст.

Я вздрогнул – череп в ответ отбросил от безупречно отполированной челюсти световой зайчик. Зловещий артефакт словно улыбался нам.

– Швейцарский журналист Люк Бургин писал в журнале «Тайны», в 2011-м году, – заговорил «Линия Девять», – что этот череп упоминается в списке нацистских раритетов, которые должны были перед самым концом войны отправить из Судетов в Южной Богемии в баварский Аусбург. Пункт 14 документа: «Хрустальный череп. 263-2 FRSS коллекция Отто Рана, № 25592, кожаный чехол, хрустальный череп, Южная Америка». Кстати, номер на сундуке, в котором мы его нашли… – Десантник улыбнулся Толе, сидящему рядом с Кармен, – тот же самый, что и указан в списке.

– Точно. – подтвердил генеральский водитель. – Сам переписывал. Двадцать пять – пятьсот девяносто два, как в аптеке.

Говорил он невнятно – рот был занят куском тушёного мяса ламы.

– Отто Ранн – это кто? – поинтересовалась Кармен. До сих пор она не участвовала в разговоре, сидела на дальнем конце общего стола и ловила каждое слово, ковыряя вилкой пюре из юкки и бананов с мясом альпака.

– О, весьма примечательная личность! – оживился генерал. – Я сам его не застал, но наслышан, наслышан… Один из ведущих археологов Третьего рейха, работал в Аненербе, грезил поисками чаши Святого Грааля, а вместо этого – обнаружил здесь, в Аргентине, последний из хрустальных черепов. Романтик, идеалист – насмотревшись на зверства нацистов, подал рапорт об увольнении из СС и в 39-м году покончил с собой – принял цианистый калий, изобразив ритуальное самоубийство в стиле еретиков-катаров. Но тут не всё так просто – есть мнение, что Отто Рана убили агенты того же Аненербе, чтобы скрыть кое-какие известные ему секреты этой милой организации. В том числе – и связанные с этой безделушкой.

И он ткнул вилкой в сторону хрустального черепа. Тот приветливо сверкнул глазными впадинами – генерал вздрогнул от неожиданности и украдкой сплюнул через левое плечо.

– Кстати, вы знаете, как индейцы называют долину, где прячутся ваши нацисты? – спросил Хорхе. – «Valle de la calavera de cristal», долина хрустального черепа.

– О как! – я выпрямился, едва не расплескав чичу. – Так у них есть ещё один?

«Линия девять» покачал головой.

– Если и есть, то подделка, хоть и весьма искусная. Подобные хрустальные черепа – единственные оригинальные объекты нашей материальной культуры на завоёванных планетах. Нет, их не переправляют от одной звёздной системы к другой вместе с ноосферными Армадами Вторжения – это технически невозможно. Черепа изготавливают на месте; технология передаётся вместе с ноосферными модулями, составляющими Армаду Вторжения. По сути, каждый хрустальный череп – это инструмент присоединения очередной планеты к межзвёздной Империи. Он служит своего рода концентратором воли мириадов Мыслящих, обретших новый дом анатомическими особенностями аборигенов.

«Линия девять» откашлялся и отхлебнул матэ. Мы терпеливо ждали.

– Проще говоря, оставшиеся на Земле Десантники, для того, чтобы вызвать Армаду Вторжения, нуждаются в подобном изделии. Поэтому «хрустальные черепа» изготавливают при каждом десанте в соответствии с анатомическими особенностями аборигенов планеты. На это есть весьма строгие правила и ритуалы, причём никто из Десантников не понимает их истинного смысла.

– И вы? – прищурилась Миладка.

– И я тоже. Я умею только пользоваться этим артефактом. И, кстати, могу научить тебя – способности, позволяющие управляться с «Детектором Десантников» вполне это допускают.

– О талантах нашей сотрудницы мы поговорим позже. – перебил генерал. Так вы утверждаете, что узнали о существовании «баварского» хрустального черепа в будущем, и уже здесь, в 1979-м, приняли меры для того, чтобы его захватить?

– Именно так. И это должно стать ещё одной гарантией успеха нашей с Евгением – Десантник кивнул в мою сторону, – миссии. По моим прикидкам, этот череп после обнаружения в 2011-м осел в частной коллекции, откуда и был похищен. А в 2023-м его, наконец, использовали, дав старт полномасштабному Вторжению.

Повисла тяжёлая тишина. Хрустальный череп в центре стола посверкивал бликами электрического света – «то-то, жалкие дикари – как вы тут не копошитесь, известно, чья в итоге возьмёт…»

– Всё это более-менее ясно. – заговорила Миладка. – Люди с особыми способностями в аргентинской деревушке-убежище, хрустальный череп, собирающий воедино их мысленную энергию… Вы мне вот что объясните: откуда взялись хрустальные черепа на Земле за десятки, даже сотни лет до Вторжения? Ведь они были обнаружены задолго до начала шестидесятых – или я ошибаюсь?

– Ясно одно. – медленно заговорил генерал. – Культ хрустальных черепов, дающих власть над перемещением «Мыслящих» существовал на нашей планете задолго до Вторжения. И тот же Гиммлер каким-то образом разузнал об этом – и решил использовать в интересах Третьего Рейха.

– Этим и занимались в Аненербэ?

– Никаких сомнений. И то, что они основали колонию людей, обладающих, как и ты, Милада, особыми способностями, именно в Аргентине – отнюдь не случайность. Как и наличие хрустального черепа, предназначенного, если верить нашему другу, для использования этих самых способностей.

«Линия Девять» невесело усмехнулся.

– Вы что, так ничего и не поняли? Ваша Земля – и есть та самая планета, с которой началось наше тысячелетнее шествие от звезды к звезде. Так что, нравится это кому-то, или нет, – он откашлялся и снова глотнул матэ, – но мы с вами, возможно, дальние родственники. Сам факт существования на Земле комонсов до известной степени это подтверждает, а уж хрустальные черепа, изготовленные сотни, а возможно, т тысячи лет назад, и вовсе отметают любые сомнения. Мои соотечественники этого пока ещё не знают – но вторгаясь на вашу планету, они просто возвращаются домой.

16-е декабря 1979 г.

Боливия.

День в пути.

Шоссе рассекает сельву, словно кровоточащая рана – какие-то особенности местной почвы придают ей цвет запёкшейся крови. Впрочем, «шоссе» – это сильно сказано: обычная грунтовка без кюветов и оборудованных обочин, кое-как пробитая сквозь заросли буйной субтропической растительности.

Боливия. Страна, где нашёл свою смерть команданте Че.

Под ветровыми стёклами машин (всего их в нашей колонне семь) – листки с пёстрыми значками.

– Подорожная грамота от местного наркокартеля. – ответил на мой вопрос генерал. – Мы попросили их о помощи, и они не смогли отказать.

– Наркокартель? Значит, вы и в самом деле…

Мне сразу вспомнилась семейная легенда – из той, прошлой жизни. Согласно ей, дядя Костя, сидя на Кубе, занимался, в том числе, и вопросами организации наркотрафика из Латинской и Центральной Америк в Соединённые Штаты, в чём ему активно содействовали кубинские «товарищи». Этом по замыслу товарища Суслова (ещё один штришок той же легенды) КГБ убивал сразу двух зайцев: с одной стороны, обеспечивал финансирование многочисленных революционных движений, а с другой – подсаживал на кокаиновую иглу несколько поколений молодых американцев, исподволь разлагая «вероятного противника» изнутри.

Неужели сейчас я получу подтверждение?

Генерал словно не заметил моей реакции.

– У меня здесь имеется пара-тройка старых друзей из числа партизан-марксистов, они и походатайствовали.

– А я-то думал, после гибели Че в Боливии партизан больше нет?

– Они есть в любой стране к югу от Рио-Гранде. – поучительным тоном заявил дядя Костя. – Конечно, разгром отряда Че нанёс по Армии национального освобождения Боливии серьёзный удар, и в итоге, год назад им пришлось самораспуститься. Но отдельные отряды до сих пор скрываются в сельве, и ссориться с ними не решаются даже самые отчаянные наркобароны. Так что не беспокойся – и до границы проведут, и на ту сторону переправят, в обход аргентинских застав, и бойцами помогут, если будет надобность. Люди тут серьёзные, выгоду свою понимают, а главное – хотят жить долго и, по возможности, спокойно.

Если честно – так себе, объяснение. Впрочем, что-что, а спокойная жизнь нам с ближайшие дни не светит. Колонна бодро катит в сторону аргентинской границы; бойцы Хорхе не считают нужным убирать оружие, даже когда мы проезжаем через деревни и даже небольшие городки. Полицейские и редкие военные патрули провожают нас равнодушными взглядами – похоже, «подорожные» делают-таки своё дело.

Аст счастлив. Тяжкие мысли, подавленное настроение после гибели в авиакатастрофе исторических фехтовальщиков остались в прошлом, и теперь он наслаждается невероятным приключением – кто из наших сверстников может похвастаться чем-то подобным. А он – может: сидит, высунувшись по пояс из люка на крыше нашего боевого фургона, карабин в руках, на загорелой физиономии неописуемое блаженство. И даже перспектива неизбежной схватки со скрывающимися в аргентине нацистами нисколько его не беспокоят.

Хорхе тоже доволен, как слон – перспектива повоевать с инопланетянами изрядно поднимает его самооценку. Объяснять, что обитатели «долины Хрустального черепа» такие же земляне, как и он сам, бесполезно – если уж чилиец что-то вбил себе в голову, то это надолго.

А вот меня одолевают мысли. Ну, хорошо, с охраной поселения мы как-нибудь справимся – зря, что ли, кроме крупнокалиберного «браунинга» и пары аргентинских пулемётов Tipo 60–20 MAG, в одном из пикапов ждут своего часа антикварный американский гранатомёт М-1 «Базука» и ещё какие-то длинные, узкие ящики без маркировки.

А вот дальше что? Устраивать локальный геноцид, вырезать всех, чтобы ни один из «людей с особыми свойствами» не ушёл? Не думаю, что генерал и Хорхе решатся на столь радикальные меры. Пропустить местных жителей через мелкую сеть, чтобы выявить всех Пришельцев? Сделать это вполне реально – вряд ли там так уж много народу, Миладка с «детектором Десантников» справится с задачей за пару суток, пока бойцы Хорхе будут блокировать долину.

На обед мы останавливаемся в очередной деревушке. Жители, поначалу попрятавшиеся по домам, постепенно вытягиваются на площадь – в руках глубокие миски с похлёбкой «пальос-ла-браса», противни с печёными цыплятами «пиканте-де-польо» и неизменные кувшины чичи. Генерал с Хорхе вручают старосте селения щедрую плату и мы устраиваемся дощатыми столами, вытащенными на центральную площадь.

Девушки строят глазки бойцам, генерал почтительно беседует со стариками, голопузые ребятишки шныряют вокруг, с интересом приглядываясь к винтовкам и пистолетам – как бы не стянули чего…

Благодать, да и только!

18-е декабря 1979 г.

Аргентина,

долина Хрустального Черепа.

Полдень свистящей смерти.

Грудь стоящего рядом со мной чилийца взорвалась фонтаном ярко-красных брызг. Со стороны долины накатывался рёв мощного двигателя, и в характерный звук, из-за которого японцы когда-то прозвали эту машину «свистящей смертью», вплеталось тарахтенье пулемётов. Я рухнул на землю, перекатился под защиту ближайшего булыжника и только тогда рискнул поднять голову – чтобы увидеть стремительно растущий силуэт самолёта с характерным, как у немецкого пикировщика «Юнкерс», изломом крыльев.

«Воздух!» – закричал генерал по-русски, и все попадали, паля вразнобой по проносящейся над нашими головами смерти. Самолёт задрал тупой нос, резво набрал высоту, выполнил разворот и снова нацелился на нашу позицию.

Теперь я ясно видел мигающие на выгнутых «обратной чайкой» плоскостях огоньки – пулемёты, по три на крыло. Тяжёлые пули пятидесятого калибра срезали кривые деревца, поднимали высокие фонтанчики пыли, высекали из камней, за которыми прятались бойцы, фонтаны искр и острых, как бритва, осколков. За моей спиной полыхнуло – очередь прошила бензобак несчастного «Фольксвагена».

..вот ведь тварь, другой цели найти не мог! Фургончик-то ему чем не угодил?..

«Браунинг» плевался навстречу штурмовику огнём, пока очередной залп не скосил расчёт, и те повалились за борт технички неживыми изломанными куклами.

– Ещё один заход – и нам всем тут амбец! – выматерился генерал. – Мы у него как на ладони.

В долину Хрустального черепа мы въехали рано утром, со стороны низкого перевала, отделяющего её от грунтового шоссе, ведущего к деревушке Пайос. Места здесь были дикие, безлюдные – за два часа пути нам попался один-единственный пеон с тремя унылыми ламами. После короткой беседы его подрядили в качестве проводника. Не доезжая километров пяти до селения (оно было обозначено на аэрофотоснимках, оказавшихся у генерала – интересно, где он их раздобыл?) остановились, заняли оборону и выслали вперёд пешую разведку, троих бойцов с переносной рацией. Ждать пришлось около трёх часов – Хорхе запретил разведчикам выходить в эфир без крайней необходимости, как и вступать в бой с врагом.

Из посланных разведчиков вернулся один и доложил, что в трёх километрах отсюда обнаружен блокпост, перекрывающий дорогу, а так же обходная тропа, ведущая по горным отрогам – по всей видимости, неохраняемая. По ней разведчики подобрались ближе, осмотрели селение и, насчитав, полдюжины вооружённых людей, отошли, причём двое остались перед блокпостом, в ожидании подхода основных сил.

Хосе с генералом грамотно спланировали нападение. Мы с ходу снесли блокпост, спешились и развернулись в виду селения. Одновременно пятеро бойцов с пулемётом под командой заместителя Хорхе двинулись в обход – следовало перекрыть обитателям селения пути отхода.

Защитники действовали довольно умело – всё же немцы. Они поголовно были вооружены автоматическим оружием, но шансов против тяжёлого вооружения нашей группы у них не было ни единого. Лишившись полудюжины бойцов и единственного пулемёта, накрытого выстрелом из базуки, они оттянулись к посёлку, где были оборудованы крытые огневые точки, соединённых ходами сообщения и приготовились дорого продавать свою жизнь. Одновременно с противоположной стороны на дорогу выскочил пикап в сопровождении легковой машины – и остановился, запылал весёлым бензиновым костром, напоровшись на пулемётную очередь заслона.

В общем, всё шло в полном соответствии с планом военной кампании – пока не появился «Корсар».

С первого захода штурмовик дал ракетный залп. Пилот оказался неважным стрелком – все восемь ракетных снарядов легли выше по склону, осыпав нас дождём каменных осколков и комьев земли. На этом везение кончилось – со второго захода крупнокалиберные пулемёты смели с «технички» расчёт «Браунинга», безуспешно поливавшего атакующий самолёт огнём, и превратили в хлам две машины – один из пикапов и наш многострадальный фургон. Мы палили по самолёту изо всех стволов, понимая, что не имеем ни единого шанса причинить вреда «Корсару» с его протектированными баками и защищённым бронёй кокпитом. И тут на уцелевшем пикапе поднялась стройная фигурка. Кармен вскинула на плечо трубу ПЗРК (вот что, оказывается, лежало в тех ящиках!) проводила самолёт прицелом и нажала на спуск.

«Стрела» выбросила язык пламени, и тёмная чёрточка, волоча за собой струйку дыма, устремилась вдогонку за целью. Пилот так и не заметил угрозы, поскольку даже не попытался выполнить манёвр уклонения – ракета угодила в излом правой плоскости и взорвалась. Половина крыла отлетела в сторону, «Корсар» подстреленной чайкой закувыркался в воздухе и врезался в противоположный склон ущелья. Взрыв, огненное облако на месте падения – наши бойцы вопят, потрясают оружием, приплясывают в полнейшем восторге. Я поворачиваюсь к Кармен, поднимаю руку с оттопыренным вверх большим пальцем. Кубинка радостно улыбается, закидывает пустую трубу ракетной установки за плечо – и валится в кузов пикапа, схватившись за простреленную грудь.

– «Снайпер!» – кричит по-русски генерал, но я уже нашариваю оптикой «Ремингтона» окошко узкой, как школьный пенал, колоколенки местной кирхи. Вот он, попался! Ловлю в перекрестье стеклянный блеск чужого прицела, задерживаю дыхание, нежно, будто не пальцем, а лепестком розы, касаюсь спуска…

Выстрелить я не успел. Гулко, страшно зарокотал тяжёлый пулемёт, от несчастной колокольни полетели щепки, обломки досок – на дистанции в триста метров первая же очередь пошла точно в цель. Аст – это был он – вцепился в рукоятки «Браунинга» и поливал несчастное строение свинцом, пока от него не остался жалкий огрызок над остроконечной черепичной крышей кирхи. Миладка, зажав уши, оглушительно визжит, свернувшись в комочек за колесом «Виллиса», генерал кричит что-то в микрофон переносной рации. Я, рыдая в голос, рву зубами упаковку индивидуального пакета, а на армейской, цвета хаки, рубашке расплывается алое пятно – точно под левой грудью, куда угодила меткая пуля снайпера.

Кармен!!!

– Откуда он взялся? – хмуро спросил Аст. – Старьё ведь, ещё времён Второй Мировой войны…

– А чёрт его знает… – генерал пожал плечами. – Вообще-то, от последних «Корсаров» Аргентина избавилась всего лет десять назад. Они числились в авиагруппе авианосца «Индепенденсия», а его в семьдесят первом отправили на слом. Но этих машин и в других латиноамериканских странах хватало – в Боливии, к примеру, или, скажем, в Уругвае. Возможно, кто-то из здешних бонз приобрёл списанный самолёт для собственных, так сказать, нужд. А что? Это, может, и старьё, зато обслуживать его куда дешевле, чем вертолёт. Запчастей полно, бензин дешевле авиационного керосина, а для того, чтобы гонять герилью и пугать непокорных пеонов такая птичка – самое то. У них-то ПЗРК не бывает…

Сбитый «Корсар» догорал на склоне ущелья. С противоположных концов селения поднимались в воздух столбы чёрного дыма на месте гибели автомашин – тех, что нарвались на нашу засаду и тех, которым не повезло попасть в прицел штурмовика. Бойцы Хорхе опомнились и лютовали вовсю, в сгоняя народ на площадь – под весёлую испанскую брань и угрюмые проклятия на немецком языке. От толпы, устроившейся в тени кирхи, время от времени отделяли группы в несколько человек и отводили к пикапу, возле которого устроилась Миладка – она пришла в себя после налёта и крутила ручки «детектора Десантников». Работа уже дала первые результаты: двое мужчин, на которых среагировал прибор, сидели со связанными за спиной руками на земле под охраной бойца с «Томпсоном».

Атака «Корсара» обошлась нам очень дорого. Три сожжённые машины, двое убитых, пятеро раненых, из них трое тяжело. А ещё – Кармен. Отрядный медик осмотрел рану и потемнел лицом. Кубинку требовалось немедленно доставить в больницу – пуля из снайперской винтовки прошла вплотную к сердцу и застряла в позвоночнике, и даже в случае успешной операции, надежды на которую не было никакой, девушку ожидала жизнь в инвалидном кресле. Я не отходил от неё ни на шаг, пока Толик не передал мне категорический приказ генерала – не путаться у медика под ногами и заняться, наконец, делами. Которых, надо признать, накопилось немеряно.

– А где наш друг? – вспомнил дядя Костя. – Женя, Серёжа… кто видел его последним?

Мы заозирались. Действительно, я не видел «Линию Девять» с самого начала налёта.

– А ну, быстро, ищите! – взревел генерал. – Хорхе, выдели пять… нет, троих бойцов, пусть помогут!

Поиски не затянулись. Десантник лежал за большим валуном там, где застала его атака с воздуха. Пуля пятидесятого калибра попала ему в локоть, напрочь оторвав половину руки. Окровавленная, разлохмаченная культя, из которой торчали осколки кости, была кое-как перетянута ремнём.

– Носилки сюда скорее, медика! – замахал я руками. Десантник со стоном открыл глаза.

– Не теряйте времени, молодой человек… – прохрипел он. – Мы, конечно, гораздо лучше, чем люди, переносим ранения, тут известная вам книга права – но всё же не настолько, чтобы заживлять такие раны или отрастить новую руку. Хотя, сейчас это было бы, пожалуй, нелишним…

Он закашлялся мучительным смехом.

– Скажите генералу, чтобы собрал жителей в какое-нибудь помещение, побольше. Я объясню, что надо делать. И торопитесь, ради всего святого, я ведь долго не протяну…

18-е декабря 1979 г.

Аргентина,

долина Хрустального Черепа.

Самый последний вечер.

Девушка, лет двадцати, испуганно озираясь, вошла в кирху. На ходу она поправляла блузку – перед тем, как втолкнуть несчастную внутрь, бойцы Хорхе бесцеремонно потребовали приподнять одежду и продемонстрировать левую подмышку, где красовалась бледно-синяя татуировка в виде черепа. Тех, у кого подмышки были чистыми, отправляли по домам – взять самое необходимое и проваливать, куда глаза глядят, поскольку сами дома не позже, чем через три часа, будут преданы огню. Тем же, кто вздумает остаться, или посмеет позже вернуться к родному пепелищу, был обещан расстрел. Немногих рисковавших спорить и протестовать наставляли на путь истинный пинками, затрещинами и тычками прикладов.

Были и те, у кого вместо черепа под мышками красовались бледные полустёртые цифры, обозначающие группу крови – обычная эсэсовская татуировка. Этих, по большей части, мужчин в возрасте далеко за пятьдесят, отводили за кирху, откуда раздавались отрывистые команды и залпы – Хорхе и его «герильяс» не собирались церемониться с беглыми «наци», и генерал не видел причин чинить им помехи. Правда, одного из приговоренных, старосту селения, на которого указал «детектор Десантников», дядя Костя не позволил поставить к стенке. «Помнишь, как сказано в нашей любимой книге? – объяснил он мне своё решение. – „Не надо путать Десантника с телом“. Личности, занимающей сейчас эту оболочку, в сорок пятом даже не было на Земле. Что до прочих его деяний – спросим, когда придёт время…»

Носителей татуировок-черепов в кирхе накопилось уже дюжины две. Отрядный медик не отходил от «Линии Девять» (для него специально притащили из соседнего дома койку с матрацем) и уже в третий раз вкалывал ему в бедро противошоковые из армейской полевой аптечки. Если уколы и помогали, то не слишком – Десантник был бледен как мел, постоянно облизывал обмётанные чем-то белым губы и тяжело хрипел на каждом вдохе. И постоянно ловил мой взгляд – «скорее, скорее!» – читалось в его глазах, мутных от лошадиных доз препаратов.

– Они могут как-то уклониться? – негромко спросил генерал. Он дождался, когда раненому вколют очередной шприц-тюбик с промедолом, сделал знак медику отойти и жестом подозвал нас с Миладкой.

– Десантники могли бы. Но эти… – «Линия Девять» кивнул на отобранных, – нет, эти на такое не способны. Ментальную энергию они отдают помимо своей воли, главное – чтобы был зрительный контакт с черепом. Желательно – глаза в глаза, на расстоянии не более трёх метров.

– Одновременно у всех? – деловито уточнил генерал.

– Нет, можно подводить по одному, но только чтобы интервалы были не больше двух-трёх минут. Сделаете?

– Да без проблем. – он обернулся к Асту. – Серёжа, распорядись…

Аст словно того и ждал – выдохнул «слушш…», поправил закинутый за плечо карабин и унёсся прочь. Минуты не прошло, как он с двумя чилийцами выстроил «черепоносцев» в очередь, опоясывающую по периметру зал кирхи. Голова очереди упиралась в алтарь – на нём, вместо положенного распятия красовался хрустальный череп.

– Это и есть та подделка, о которой вы говорили? – поинтересовался генерал.

«Линия Девять» закашлялся.

– Да, причём не слишком искусная. Похоже, они упражнялись с ним в концентрации сознания, в ожидании, что однажды на алтаре окажется подлинник..

Я шагнул поближе к раненому.

– Можно вопрос?

Генерал бросил на меня недовольный взгляд и отрицательно покачал головой. Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Ещё тогда, в две тысячи двадцать третьем, вы упомянули, что прочие Десантники не владеют методом накопления ментальной энергии, это целиком ваше изобретение. Однако хрустальный череп именно это и делает. Как же так?

«Линия Девять» покачал головой.

– Тут совсем другой принцип. Я собирал и накапливал энергию для переносов долгие годы – и, заметьте, без всяких черепов. А эта безделка служит для того, чтобы одномоментно сконцентрировать энергию множества «доноров» и позволить «оператору» направить её в нужную сторону…

Он снова закашлялся – долго, судорожно, – захрипел и откинулся на спину. Лицо исказила гримаса мучительной боли. Я оглянулся, нашёл взглядом медика – тот уже спешил к раненому, на ходу нашаривая в сумке очередной шприц-тюбик.

– Чёрт знает что… – негромко произнёс генерал. – Любой здоровяк от таких лошадиных доз давным-давно валялся бы в отключке, а этому – хоть бы хны!

– Десантники… – я пожал плечами. Он же предупреждал, они иначе реагируют на раны. Наверное, и на морфин тоже.

Подошёл Толя – на вытянутых руках он бережно нёс завёрнутый в сукно череп. Вдвоём мы установили его на алтарь, вместо подделки.

– Этот – настоящий… – просипел «Линия Девять». – В том будущем его сумели выкрасть Десантники, осевшие в Штатах – выкрасть и пустить в ход. Возможно – с помощью вот этих самых людей и их потомков.

И он кивнул на людей в очереди.

Генерал недобро сощурился.

– А где у нас гарантия, что вы не собираетесь сейчас проделать то же самое? Вызвать своих коллег-Десантников, тех, что сейчас дожидаются сигнала на высадку?

«Линия Девять» снова закашлялся – нет, засмеялся, хрипло, со свистом воздуха, вырывающегося из измученных лёгких.

– Сами подумайте, зачем мне это? Если бы желал успеха Вторжения, мне достаточно было бы просто ничего не делать – ещё в будущем. Ведь тогда-то Десантники добились своего, верно? Так что, придётся вам поверить мне без гарантий.

– И всё же, я хочу знать – что вы собираетесь делать?

– Сейчас объясню… – он попытался сесть, но скривился от боли. Медик-чилиец кинулся помогать, но раненый остановил его нетерпеливым взмахом здоровой руки.

– Послушайте, генерал, может, распорядитесь начать сбор энергии? Если протянем ещё сколько-нибудь, я могу и не успеть – силы на исходе. А пока эти бедолаги играют с черепом в гляделки, я постараюсь всё вам растолковать. Кстати, эта девочка, Милада – где она? Ей тоже не помешает послушать. И ещё – прикажите принести сюда вашу кубинку. Она ещё жива, надеюсь?

Дядя Костя удивлённо поднял брови.

– Жива… пока. Рана очень тяжёлая, вряд ли довезём. Но зачем она вам понадобилась?

– Скоро поймёте.

Он замолк, обмякнув на своём ложе. Медик, воспользовавшись паузой, наклонился и всадил в бедро раненого игру тюбика с морфином, но Десантник даже не шелохнулся. Моё сердце гулко отсчитывало удары – три… пять… семь…

На десятом он поднял голову и разлепил чёрные набрякшие веки. Глаза у «Линии Девять» все были в нитках полопавшихся сосудов – измученные, полумёртвые от боли и нечеловеческой усталости.

– Я хочу отправить вашего парня к Армаде.

Генерал вздрогнул, словно его кольнули исподтишка шилом.

– Куда, куда?

– Скопление Мыслящих и ноосферных пакетов в Облаке Оорта, дожидающиеся Вторжения… – прошептал, всхлипывая, Десантник. – Армада.

Повисла звенящая тишина. «Линия Девять» говорил по-русски, но я физически ощутил, как взгляды всех, кто находится в кирхе – Серёги с Миладкой, генерала, бойцов Хорхе, даже жителей селения – прилипли ко мне.

– Это вы… меня?

– Кого ж ещё? – «Линия Девять» улыбнулся прежней открытой, улыбкой, памятной мне с нашей встречи в Москве. Будто и не боролся из последних сил с неминуемой смертью – с оторванной крупнокалиберной пулей рукой, по самые брови накачанный немыслимыми, смертельными для обычных людей дозами наркотиков…

– Но не переживайте, вы будете не один. Константин Петрович, вы, кажется, спрашивали, зачем мне нужна эта несчастная девочка?

Он мотнул головой в сторону самодельных носилок, на которых хрипела простреленной грудью Кармен.

– Дело в том, что её можно спасти. То есть, не её саму, конечно, с такими ранами не живут – а её «Мыслящего». Но для этого надо отправить её вместе в Евгением к Армаде.

– Погодите… – мои мысли путались, мелькали, складывались и рассыпались на кусочки каким-то безумным калейдоскопом. – Меня… нас с Карменситой – в «Мыслящие»? Но как же мы сможем помочь Земле, если…

Десантник снова заперхал, изображая смех.

– Сможете, не сомневайтесь. Это ведь только в детской книжке «Мыслящие» лежат мёртвыми кристалликами в своих ячейках. То, с чем вам предстоит встретиться, больше напоминает фильм братьев Вачовски. Припоминаете?

– «Матрица»? – опешил я. – Так значит, там…

– Некогда! – выкрикнул он тонким, скрипучим голосом. – Решайте прямо сейчас, пока череп сохраняет накопленную ментальную энергию. Пять, много семь минут – и придётся начинать всё заново. Мне столько не протянуть.

А вы как – умрёте?

Губы его расползлись в улыбке. Выглядело это жутковато – глаза Десантника не улыбались, только правое веко судорожно подёргивалось.

– Обо мне не думайте. Так вы согласны?

– А как же Женька?

Он понял сразу.

– Ваш реципиент останется здесь, живой и невредимый. Правда, у него будут некоторые проблемы с памятью, но это не самое страшное.

– Вы уверены?

– Вполне.

– Тогда посылайте. И меня, и Кармен.

– Стоп… – генерал поднял руку. – Ты точно знаешь, что собираешься делать? Что за «Матрица» такая, объясни!

Нет времени дядя Костя! – Я прижал руки к груди. – Просто поверьте, хорошо? А про «Матрицу» вам Женька объяснит, он в курсе.

В ответ глубине сознания встрепенулся альтер эго.

…ничего, дружище, недолго осталось. А насчёт памяти не слушай его, она у нас теперь общая. Когда я уйду – генерал с тебя пылинки будет сдувать. Ещё бы, такой кладезь знаний о будущем…

– Девочка, теперь с тобой…

«Линия Девять» повернулся к Миладке.

– Ты должна смотреть прямо в глазницы черепа и открыть… – он сдавленно закашлялся, на губах появилась кровь, – …открыть для меня свой мозг. Это понятно?

Миладка три раза подряд мотнула головой.

– А ты, Женя, возьми Кармен на руки и подойди к черепу. Когда я скомандую – прикоснись к нему хотя бы кончиками пальцев. Справишься?

Как во сне я подхватил Карменситу на руки – она была лёгкой как пёрышко. Миладка впилась взглядом в тёмные глазницы, воздух между ней, черепом и «Линией Девять» дрожал, словно напитанный статическими разрядами. Я сделал два шага и присел. Ещё чуть-чуть… ещё пара сантиметров – и пальцы мои скользнули по холодному, как лёд, хрусталю.

Вспышка – невозможная, угольно-чёрная, ослепительная, словно тысяча ядерных бомб. Стремительная спираль закручивает Мироздание вокруг нас с Карменситой, втягивает в клокочущую бездну. Два удара сердца – и разорванные клочья моего сознания захвачены, поглощены титаническим Мальстрёмом.

..пустота – вне времени, вне пространства, вне всего сущего. Одна только пустота…

Женька с трудом разлепил веки. Над головой – бездонное, ярко-голубое небо, и кто-то брызгал ему в лицо водой.

– Ты как, пришёл в себя? Всё в порядке?

Это Миладка. Голос дрожит, срывается, словно она едва справляется со слезами.

Новая порция ледяных брызг.

– Встать сможешь, или тебе помочь?

Голос дяди Кости. Женька повернул голову – генерал стоит рядом, хмурый, встревоженный.

– Кх-х-х… что случилось? Долго я?..

– Ты провалялся в отключке не меньше получаса. – отозвалась Миладка. – Когда ты прикоснулся к черепу, он как бы полыхнул изнутри, и ты повалился навзничь с Кармен на руках. Я перепугалась, попробовала оторвать взгляд от глазниц этой штуки, но не смогла. Он меня словно держал…

– Кто – он? Череп?

– Нет, не череп – девочка отчаянно замотала головой. – «Линия Девять». Он потребовал, чтобы я отправила его вслед за вами. Сказал – если этого не сделать, вам конец. И не сделаете то, для чего она вас послал.

– Не сделаем… то есть, они не сделают? Что?

Откуда мне знать? – Миладка пожала плечами. Энергии в черепе остались жалкие крохи, и, помедли хоть пару секунд – всё пошло бы прахом.

– А что тебе, собственно, оставалось… – пробормотал генерал, и Женька вдруг осознал, что он впервые видит двоюродного деда растерянным. – Всё-таки он нас обвёл вокруг пальца. Сыграл в свою игру.

Ну вот, я и решила сделать, как он говорит. – продолжала Миладка – От черепа тянулось что-то вроде светящейся дорожки, только не настоящей, а такой… словно она шла не в нашем, а в другом мире. «Линия Девять» уже умирал, и не мог мне помочь. Тогда я… – она облизнула губы, – я словно взяла его за руку… не его самого, а его сознание… не знаю, как сказать…

– Я понимаю. – ответил Женька. – И что дальше?

А дальше – я подвела его к этой дорожке и как бы толкнула – туда, вдаль. И как только я это сделала – хрустальный череп треснул и рассыпался в прозрачную пыль.

Женька вопросительно глянул на генерала.

– Точно. – подтвердил тот. – Разлетелся, словно по нему долбанули кувалдой. Миладка тоже повалилась, рядом с тобой, Кармен и «Линией Девять». Я уж думал, вам всем конец, однако ж – обошлось.

– А Кармен и…

– Оба мертвы. – генерал вздохнул. – хотя, если я всё правильно понял, на самом-то деле оба они живы… в смысле – все трое. Считая твоего двойника.

Он сплюнул и энергично выругался по-испански.

– С этими вашими «Мыслящими», Десантниками и прочей лабудой, того гляди, сам станешь шизофреником! Вот что, ребятки…

Генерал по очереди посмотрел прямо в глаза Женьке, Миладке и Асту.

– Полчаса вам на отдых – у меня в «Виллисе» сумка с бутербродами и термос с кофе, перекусите, придите в себя. И – пора собираться. У нас с вами полно дел, а времени осталось всего ничего, каких-то сорок четыре года…

Хорхе вскинул ФН-ФАЛ.

– Адиоз, компаньерос! Fuego![20]

Десять стволов послушно плюнули в аргентинское небо огнём.

И ещё раз. И ещё.

Женька стоял возле свежих холмиков, четырёх свежих холмиков, под одним из которых нашла последний свой приют Кармен. Стоял – и с удивлением осознавал, что не чувствует ни глухого отчаяния, ни чёрного прилива тоски, как тогда, на «Сомове», когда им сообщили о катастрофе Ил-62. Хотя – чему тут удивляться? В сухую красную землю долины Хрустального Черепа рядом с двумя партизанами-чилийцами и безымянным учителем, чьё тело много лет назад захватил Пришелец-Десантник, легла не Карменсита, а телесная кукла, пустая, бездушная, не вызывающая ровным счётом никаких эмоций – разве что, лёгкое сожаление что не увидит теперь стройных ножек кубинки, не прижмётся к её бедру на повороте, когда фургон заносит и они с визгами и хохотом валятся друг на друга. Настоящая Кармен в миллионах и миллионах километров отсюда – и никто, даже отправившийся вслед за ней хитроумный «Линия Девять» не скажет, увидятся ли они ещё в этой жизни…

«Ты уж постарайся, „Второй“… – повторял он про себя, спускаясь вслед за Миладкой и Астом с холма к машинам. – Ты уж не подведи, сбереги её. Ну и себя, конечно – ведь мы с тобой теперь одно целое, не забыл?»

Москва, январь-февраль 2021 г.

Примечания

1

(фр.) Удар милосердия, добивающий удар в схватке.

2

И. Бродский, «Мексиканское танго»

3

(советск. сленг) – младший научный сотрудник

4

Из к\ф «За спичками», 1980 г. Стихи Ю. Энтина.

5

Warhammer 40,000 – настольная игра-варгейм, действие которой происходит в мрачной технофэнтезийной Вселенной.

6

(исп.) – идиот, сукин сын, засранец.

7

(исп.) – долбаный идиот.

8

(исп.) – дрочер

9

(исп.) Долбаный гомик

10

«Всесоюзный научно-исследовательский и проектный институт по отраслевым автоматизированным системам управления»

11

(исп.) моя крошка.

12

Пока, дорогуша, (…) целую в щёчку!

13

(исп.) «подождёт», «до завтра», «потом».

14

(исп.) – Разрази меня гром!

15

(исп.) – нецензурное ругательство

16

(исп.) фашистские свиньи

17

(исп.) русские друзья

18

(исп.) грязное ругательство

19

(исп.) Прошу прощения

20

(исп.) Прощайте, товарищи! Пли!

Content

Борис Батыршин
КОМОНС II
Игра по чужим правилам

Часть первая Тяжело в деревне без нагана

Часть вторая «В доме, где резной палисад…»

Третья часть «Кто вы, мистер Бонд?»

Четвёртая часть «В далёкой знойной Аргентине…»

Примечания