Влад Тарханов

Разорванная цепь

(авантюрный роман)

Глинск-Винница 21.09.10–15.01.11.

Преамбула

Иногда я задумываюсь, что такое реальность. Мир, который приходит нам в наших ощущениях так же порою реален, как и мир наших фантазий, особенно тех, которые не противоречат так называемым "общественным нормам". Воображая очередную реальность мы отвергаем реальность того мира, в котором живем. Это если рассуждать общими фразами. На самом деле мы живем во множестве миров одновременно. Этот парадокс еще предстоит описать математическими формулами, поэтому я не о нем. История, которая описана тут, основана на реальных фактах. Моих домыслов и фантазий в ней некая, совершенно незначительная доля, которая нужна только лишь для того, чтобы повествование не теряло определенную плавность и имело профессиональный литературный вид. Конечно, фамилии, имена и прочая, прочая, прочая изменены, дабы главные герои истории не смогли себя в этой истории обнаружить.

Вступление

У верблюда два горба,

потому что жизнь — борьба

(народная мудрость)

Мы живем во время несбывшихся надежд. Еще каких-то пару лет назад казалось, что все в порядке, все под контролем, что нет предела совершенству. Человечество достигло такого уровня развития, что, казалось, человеку остается почивать на лаврах и наслаждаться миром, который он выстраивал половину прошлого, самого черного столетия из всех возможных.

Но борьба продолжалась. Против человека выступили сразу два непримиримых врага: человеческая алчность и гнев матушки-природы. Люди перестали договариваться. Нет, по-прежнему собирались конференции, велись сложные переговоры, принимались решения и резолюции, которые никто не спешил выполнять. После тяжелой войны, которая имела мировой характер, воевать меньше не стали. Войны стали локальными, но кроме локальных войн продолжалась никому не заметная война секретных организаций и различных элитарных группировок. Раньше воевали правительства. Были масоны. Иллюминаты подкапывались под могущество Рима. Нов начале двадцать первого века все пошло по другому: на арену мировых событий стали выходить многочисленные группы влияния, каждая из которых имела свою программу, свой взгляд на развитие мира, и стремилась к одному — безусловному мировому господству. Это был сложный клубок противоречий, противостояний, многие из которых заканчивались кровью. Противостояние проходило по всему миру: не только в мегаполисах и сверхдержавах, отнюдь. Даже в маленьких странах случались события, оказавшие влияние на развитие мировой истории. И наш рассказ об одном из них.

Эта история началась не в Москве, не в Киеве, тем более не в Вашингтоне. Эта история началась в небольшом провинциальном городке на Украине, городке, в котором жили люди с непомерными, как я сейчас понимаю, амбициями.

Но если бы не было такого города, как Москва, не было бы и всей этой истории — это уже исторический факт.

Вместо предисловия

Эта машина, которая неспешно лавировала по Кольцевой, стремясь выйти на известный только одному водителю маршрут, серый Opel Astra, не относилась к сверхдорогим иномаркам. Это была достаточно престижная машинка в средней (для иномарки) ценовой категории. Но это было только первое мнение, основанное на поверхностном взгляде. При довольно простом внешнем виде внутри Опель был оборудована самыми новейшими достижениями современной науки. Несколько дублирующих систем безопасности, самые современные системы связи, самый удобный салон из всех возможных, но главной "фишкой" этого не самого современного средства передвижения была система бронирования, составленная на основе современных секретных материалов, легких и эффективных одновременно. Эффективность защиты была усилена особым методом наложения и комбинации материалов — еще одному достижению оборонной науки. Вот только никому из видных государственных деятелей эта машина не принадлежала. Человек, который находился в этой машине, принадлежал скорее к альтернативным властным структурам, хотя и числился советником президента по вопросам развития и научно-технического прогресса. Он руководил научно-производственным объединением, который использовал базу нескольких отраслевых НИИ, закрывшихся в период распада СССР вместе с отраслями, которым НИИ принадлежали.

В руках человека находилась черная папка с документами, часть из которых были оригиналами достаточно выцветших рукописей, а так же нескольких чертежей. Человек был доволен, более чем доволен, уловом за последние две недели.

Тут раздался звонок. Звонил один из помощников советника президента, человек, который курировал закупки интеллектуальной собственности в России и считался одним из главных экспертов по перспективным научным разработкам, некто Руслан Аликперов. Человек, получивший образование в Гарварде и в Москве не потерялся.

— Слушаю…

— Последнее предложение клиента. Он хочет не пять, просит десятку.

— Дайте ему. Это будет правильно. Сбросьте, посмотрю, если это его рука, можно дать и десятку. Значения не имеет. Потом надо проследить за клиентом и потрясти его как следует. Если в закромах что-то еще осталось, нам надо забрать все, что он может предложить.

— Понял. Принимайте.

Щелкнула кнопка на факсе. Человек несколько вальяжным движением руки нажал кнопку приема. Тонкая лента выбежала из приемника, щелкнул механизм, лист отвалился и оказался прямиком на коленях принимающего. Тот посмотрел на лист и лицо его мгновенно изменилось. Он мгновение поколебался, потом набрал номер только что звонившего ему человека.

— Когда должна состояться передача?

— Примерно через час. Я туда послал надежного человека. Для подстраховки.

— Хорошо. Держи меня в курсе ситуации. И еще… документ должен у меня оказаться. Обязательно. Это не оговаривается.

Он понимал, что послать своих людей уже не успеет. Слишком далеко от его базы. Времени оставалось в обрез. А объяснять партнеру, почему эта последняя бумага так важна, человек не хотел. Понимал, что тот запросит за нее по полной программе. И так ему все это обойдется недешево. А если еще тот скушает, ЧТО ему прет в руки… Как бы не стал играть сам за себя. Слишком уж куш сладкий. Нет, пусть все идет так, как идет.

Книга первая

Часть первая

Московская западня

Глава первая

Полный отстой

Москва. Станция метро "ВДНХ". 28 марта 2010 года.

Меня зовут Павел Полянский. Сейчас я иду вдоль перрона и нервно оглядываюсь. И у меня на это есть все причины. Я уже третий день в бегах. Почему ВДНХ? Да никакого значения не имеет, где и на какой станции меня найдут. Но если найдут, мне крышка. Извините, что я так нервно разговариваю, вот вклинился в авторский текст, не дожидаясь его комментариев, а что делать? Он бы точно начал описывать станцию, проходящие мимо вагоны, роспись на стенах, ну, хотя бы те граффити, которые не успели стереть станционные смотрители. А я хочу успеть рассказать вам свою историю. Успеть, потому что мне кажется, что хоть кто-то должен ее узнать прежде, чем меня найдут и убьют. Черт меня подери! Я хочу рассказать вам простую историю человеческой жадности и глупости. Нет, не в назидание, а просто так. Чтобы оставить после себя хоть что-то. И пусть этим что-то будет как раз моя история.

Павел закурил, потом посмотрел на табличку, на которой сигарета была перечеркнута красной полосой, с сожалением вздохнул и откинул курительный агрегат подальше. Рассказать как-то связанно не получалось. Он хотел начать рассказ с самого детства, чтобы вместить в него как можно больше, но понимал, что на такой рассказ его времени может и не хватить. А надо бы ухватить суть, рассказать самое важное, то, что будет отличать его историю от миллионов историй людей, которых убивают — ежесекундно в этом слишком перенаселенном людьми мире.

Он уже собирался начать рассказ, как подошел состав. Людей было много. Но давка еще не ощущалась. Все-таки не час пик. Павел подождал, пока все зайдут, и, когда двери вагона уже начали закрываться, рванулся, протиснулся, придержал дверь плечами, заработал еще один синяк, но влез в вагон. Дверь захлопнулась с явным облегчением, а Павел остался смотреть на станцию, которая убегала из-под его взгляда — поезд набирал скорость. Кажется, никто на станции так и не обратил на бросок Павла никакого внимания, никто не бросился за ним, никто не прореагировал на необычный поступок молодого человека. И это было хорошо. Паша не знал, сколько он еще будет петлять так по городу, сбивая с толку преследователей, не знал, сколько он сможет продержаться в этом стремительном и шумном людском потоке, который люди называют Москвой.

Всего третий день. Но оба моих убежища, случайных, но, тем не менее, убежища, уже накрылись. Как они узнали о них? Теперь я не знаю, к кому мне податься. Вокзалы? Уверен, что они перекрыты. А из города, поймав такси или частника? Рискованно. Наверняка, они держат и выезды под контролем. Не просить же таксиста запихнуть себя в багажник? Глупо. Попробую что-то рассказать, пока есть время на рассказы. Все равно занять себя в вагоне больше нечем.

Я родился в маленьком провинциальном городке. Ну вот, обещал не заходить издалека, а все равно, придется, ведь надо хотя бы пару моментов объяснить. Мне с детства хорошо давались два предмета — химия и математика. По математике я был в районе первым, а по химии то первым, то вторым. Ежегодно у меня были две поездки: одна на областную математическую олимпиаду, вторая — на олимпиаду по химии. Однажды я занял на областной олимпиаде второе место по химии и первое — по математике. Я должен был ехать на республику, но накануне заболел — воспаление легких, пролежал в больнице, и ехать куда-то далеко мне врачи запретили. Да я бы и не поехал. Болезнь забрала столько сил, что участвовать в каких-то соревнованиях не было никакого смысла. Больше всех из-за моей болезни переживала бабушка, ей так хотелось, чтобы внук блеснул на очередной олимпиаде и доказал, что Полянские — настоящие интеллигенты. Вообще, в моем роду были, в основном, учителя. Мой прадед был директором гимназии, бабушка — учительницей биологии, дед — учителем математики, вот только мама выбилась из этой династии и пошла в инженеры. И мужа она себе выбрала из инженеров, потому что утверждала, что больших зануд, чем учителя она никогда не знала. Наверное, отец-инженер был еще более занудистым, чем мамины знакомые учителя. Когда мне было три года, они разбежались. Отец уехал куда-то на Север, и больше они никогда не пересекались. Мама тут же вернула себе девичью фамилию, и мне вручила фамилию Полянский, подчеркивая независимость от человека, который даже алиментов платить не хотел. Она так его и называет до сих пор: Неплательщик.

В семье я получил энциклопедическое образование. В прямом смысле этого слова. Детская энциклопедия была мною зачитана до дыр, а в Большой Советской энциклопедии торчало столько закладок, что мама только вздыхала, когда ей надо было посмотреть какую-то справку для очередного кроссворда. Извините, забыл сказать. Мама подрабатывала тем, что составляла кроссворды для республиканских газет. И платили ей за это вполне сносно — зарплата на работе часто была меньше, чем гонорары от кроссвордов. В общем, я много читал, хорошо знал литературу, а научно-популярные издания были зачитаны до дыр. У бабушки была полная подписка на журнал "Квант" — с самого первого номера. Вы знаете, что такое в советские времена было получить подписку на что-то интересное? Нет? Очередь занималась заранее, за сутки вперед. Номерки выписывались на руках. В очередь становились всей семьей. В день подписки (чаще всего это было летом) отчим брал раскладушку и шел с мамой на точку — они втроем проводили ночь в очереди, потому что там главенствовал принцип — ушел на час, очередь пропала, тебя вычеркивали из списка, а твой номер переходил следующему. И даже после этих мучений подписка на Роман-газету или Новый мир в семью не попадала. Тогда в ход шли связи. И какую-то подписку нам оформляли "по блату". Все мое детство прошло в мире дефицита и блата. Блат в маленьком городе, где все друг друга знают — дело особенное: пол-города знакомых, куча родственников, всего две базы — продуктовая и промтоварная, базар, универмаги, продуктовые магазины. А без хороших отношений с мясником лучше за мясом не соваться: ни на базар, ни в магазин. Сколько раз мама сокрушалась, обнаружив в вырезке кусок хорошо законспирированной кости! Зато бабушке никто никогда не давал ничего плохого. Ее все любили. Она была настолько бесконфликтным человеком, что обидеть ее просто не представлялось возможным. Одежду тоже брали по блату. Примерочной была картонная коробка на полу в очередном складе, а что делать, если импорта на всех не хватало? А очереди за сливочным маслом и колбасой? Я это помню, потому что меня прямо из садика тянули в эти очереди. И я стоял, упираясь носом в чье-то пальто, от которого воняло весной и псиной, а вокруг были люди, и разговоры, и грязь, и все это вместе можно было назвать одним словом — детство.

Глава вторая

Я никогда не знакомлюсь в метро

Москва. Метро. Где-то между станциями. ВДНХ — Беляево. 28 марта 2010 года.

Павел продолжал бы рассуждать о детстве, но внезапно натолкнулся на чьи-то глаза. Нет, даже не так: он натолкнулся на серость ее глаз, на тот интерес, который возник на мгновение в ее взгляде и тут же потух. Это не был взгляд преследователя. Он уже мог это отличить. Это было нечто вроде брошенной мимолетно фразы "интересный мужчина", и только. Но его восприятие окружающего мира, и так обостренное до невозможного, сейчас было еще более обостренным. Он учуял этот взгляд, почувствовал интерес к себе, и стал рассматривать человека, такой интерес проявившего. Павлу было тридцать девять лет. Густая копна черных, как вороново крыло, волос, аккуратная бородка, усы-ниточки, лицо обычного интеллигента, сотрудника одного из бесчисленных НИИ, которыми так богата была столица. Его немного полнила мешковатая спортивная одежда неопределенно-серого цвета, которую он взял в дорогу, но так бежать удобнее. В действительности, за последние пару лет он немного былую физическую форму подрастерял, в его теле было лишних шесть-семь кило, но пока они ему не мешали. Даже сейчас, когда надо было передвигаться и мыслить БЫСТРО, Павел не мог пожаловаться на то, что тело его подводит. Все-таки до рокового сорокового рубежа оставалось еще семь с половиной месяцев.

Вот вагон стартовал, медленно "Калужская" уходила из виду. Вот мелькнула последняя колонна из розового байкальского мрамора, темнота на мгновение переключила внимание… Он рассматривал возможную угрозу, ничего подходящего не нашел и остановил свой взгляд на НЕЙ. Остановил всего на мгновение, но тут же задержался… на все семнадцать мгновений этой весны две тысячи десятого года.

Девушка показалась Паше интересной. Высокая, видная, ладная. Она была гибкой, с хорошей фигурой, и короткой стрижкой, модной в этом сезоне. Одета неброско, но со вкусом. Ее тонкие губы то складывались в мимолетную улыбку, то что-то шептали, в такт ее мыслям. Прямой изящный носик, почти идеальный овал лица. Она была чем-то похожа на Изабель Аджани, так, отдаленно, чуть более обрусевший вариант, наверное…Он еще подумал о том, что разрез ее глаз нельзя назвать идеальным, но ей идет необычайно.

Наверное, это глупость. Паша вдруг вспомнил рассказ Кортасара, в котором люди, встретившись в метро, потом искали друг друга, пока не столкнулись снова. Что-то вроде игры на фатум, Судьбу… Интересно, зачем испытывать судьбу столь многократно и столь изощренным способом? Есть куда как интереснее занятия. Павел еще полюбовался изгибами ее фигуры, но представить себе ничего не успел: они подъезжали к очередной станции. Свет мигнул, вагон начал торможение.

Она точно выходит здесь. — Мелькнуло в его голове…

Нет, я подумал, почему бы мне не выйти, все равно выйти где-нибудь надо. Так почему бы не здесь? В рассказе Кортасара те двое, которые повстречали друг друга в метро, не сговариваясь, начали Игру. Игры бывают всякими. Но у всех игр есть одна общая черта: обязательное требование наличия у играющих свободного времени. Знаете, я давным-давно не отвлекаюсь на игры, точнее, игры в общепринятом смысле этого слова, слишком много времени занимают игры разума. Но у меня на такие игры времени не было. Я вообще не знаю, есть ли у меня время. Единственное, я знаю, что мне надо делать какие-то нестандартные ходы. Если за мной идут профессионалы, а за мной идут профессионалы, следовательно, мне надо действовать, как Бог на душу положит.

И что-то внутри кольнуло его "Иди!". И он решил, что это знак, потому что знаки иногда передаются и таким образом. И он вышел из вагона метро, сразу же догнал ее, поравнялся с девушкой, и, когда она подняла на него свои большие, серые с поволокой глаза, заговорил:

— Извините, я не знакомлюсь в метро, но вы меня настолько зацепили…

— Чем же? Кстати, я тоже не знакомлюсь в метр'о.

Она сказала даже не "метро", а что-то среднее между "метро" и "метр'о", легко, точнее, легонько грассируя букву р. Получалось у нее это достаточно мило, иногда р прорывалось, иногда грассировка получалась более выраженной, но очень скоро Паша привык к этому щебету настолько, что перестал эту легкую грассировку замечать.

— Скажите, у вас есть немного времени? А то мне не хотелось бы именно сегодня пройти мимо своей судьбы.

Паша откровенно импровизировал. Наглость, обаяние, изящество, правильно поставленная речь — все работало на него, он импровизировал так же легко и изящно, как импровизирует канатоходец самыми кончиками пальцев, когда идет выполнять самый-самый сложный трюк.

— Интер'есный вы молодой человек. — девушка задумалась.

— Меня зовут Павел, — тут же вставил Паша, сознательно разрывая цепь раздумий. И улыбнулся.

— А меня Людмила. Да. Немного вр'емени у меня есть.

— Тогда есть предложение, пойдем куда-то перекусим, заодно и поговорим в более удобном месте, чем станция метрополитена.

— Вот как?

— Ну да, мы люди не местные, не московские, может, подскажите приезжему гостю более-менее сносное помещение для приема пищи?

— Ладно, только нам пр'идется пр'оехать еще одну станцию, сделать пер'есадку, а там немного пешком. Хор'ошо?

— Согласен…

— Ну и замечательно… Пр'одолжай в том же духе.

Глава третья

Еще несколько слов о себе

Москва. Метро. Где-то между станциями Беляево-Белорусская. 28 марта 2010 года.

Красивая девушка. Одна из самых красивых, которые у меня когда-то были. Не Эйнштейн в юбке. И это тоже замечательно, но до чего же приятно ощущать, что тебя кто-то поддерживает за руку. Но пока мы едем, у меня есть время что-то рассказать о себе, уже не столь отвлекаясь, как раньше.

А потом была школа, поступление в институт. Я получил весьма приличное образование. Сначала родители меня определили в педагогический на физико-математическое отделение. Но я так ненавидел это жуткое учительское занудство, мне всю жизнь казалось, что мужчина-учитель это законченный неудачник. После блестяще сданной сессии в конце третьего курса я совершил шаг, который перевернул всю мою жизнь: забрал документы из института. Я еще не знал, что будет со мною, какой дорогой пойду. Но одно я знал точно — учителем в школе я не буду ни за какие коврижки.

Насколько благородно звучит: УЧИТЕЛЬ.

И сколько за этим словом стоит тупой писанины, гавна, склок, интриг, борьбы самомнений — нет. Я слишком хорошо знаю эти крысиные норы, которые мы называем школами, чтобы идти туда по здравому размышлению!

Тогда я решил, что так будет лучше. Я поступил в химико-технологический. Это поступление, нет, этот поступок сразу же вызвал массу неожиданных проблем. Родители, когда узнали о таком решении, сразу же вспылили. Мы наговорили друг другу много неприятного, по-родственному не стесняясь в выражениях. Все, что я думал о том, как мои родители руководят моим будущим, было выложено из глубины души и легло на стол переговоров тяжелым камнем, настолько тяжелым, что мне стало казаться: разрыв неизбежен. Я понимал, что без помощи родителей институт не закончу. Это было мало реальным. Я понимал, что вообще не смогу остаться в институте: второй проблемой стала армия. Меня могли спокойно из института выпереть на передовую армейской жизни. Поменяв учебные заведения я, каким-то образом, лишился и льгот. Оставалось только одно: попытаться найти компромисс. Как ни странно, но родители первыми проложили дорожку примирения. Я даже не надеялся на это: у отца железный характер, он всегда казался мне самым упрямым и настойчивым человеком в мире. Вот, маму сумел добиться, настоял на своем, а тут не стал даже слова поперек говорить, предоставил маме самой говорить со мной. За весь вечер не проронил ни слова!

Я так хорошо почему-то запомнил: это было конец лета, цвели чернобрывцы, предвещая раннюю осень. Отец стоял у окна и смотрел вдаль, казалось, он хочет увидеть, где тонет его мечта об знаменитой учительской династии. Мама вытирала глаза платочком, она переплакала столько, что хватило бы на пару лет авансом. В конце концов мы договорились. Родители, скрепя сердцем, поддержали мое решение, а я пообещал, что продолжу обучение в педагогическом заочно. Это была моя идея, козырь, который я выложил на стол переговоров в самый последний, критический, момент, когда родители готовы были вновь уйти в бескомпромиссное противостояние. Я так и сделал. После окончания химико-технологического я потратил еще три года на то, чтобы получить диплом учителя, в котором, кстати, не было никакого упоминания о заочности образования.

Проблема с армией решилась сама собой. От треволнений, ссор, родительских истерик, первой большой любви, ослепительной и неразделенной, у меня открылась язва двенадцатиперстной кишки. И вместо свиданий с Сашенькой, которая проявляла ко мне холодный интерес, не забывая одаривать своим вниманием других парней, я очутился в армейском госпитале, где я еще раз пять глотал кишку фиброгастроскопа и дважды проходил рентген, под уверения рентгенологов, закрытых свинцовой броней, в безвредности их исследований. Как бы там ни было, диагноз подтвердили, а мне выписали освобождение от армии. До поры — до времени. Моя условная пригодность полностью меня же и устраивала. Служить я не рвался — это точно. А вот поддерживать тело в более-менее сносной физической форме считал необходимостью. И занятия спортом мне в жизни очень пригодились. Особенно бегом.

Извините, я отвлекся, а у меня совсем мало времени.

Из института меня направили в Винницу, на химзавод. Там как раз открывали новую линию по изготовлению бытовой химии — стиральные порошки, которые всегда были в дефиците. Как химик-технолог, я был там как раз кстати. Там же я учился в педагогическом заочно, но в том же городе, что помогало учиться практически без отрыва от производства. На сессии я использовал свой отпуск — у нас вредное производство и поэтому отпуск больше. Но Винница мне не понравилась.

У каждого из нас есть свои страхи. Знаете какой был у меня? У меня было какое-то предубеждение против всей этой ерунды, которую вы называете этим городом Винница. Потому что мой лучший друг детства служил в ракетных войсках стратегического назначения, и я знал, сколько раз мы были готовы нажать на кнопки. А в Виннице располагался штаб ракетной армии, так что на этот город пару боеголовок было припасено. Пара — как минимум, скорее всего, намного больше.

Да, это было такое время. И я боялся призрака атомной войны больше, чем прихода участкового или вызова в КГБ.

Поэтому при первой же возможности я перевелся в Сумы, на их химкомбинат. Проработал там недолго. Вы слышали что-то об аварии на сумском химкомбинате? Да, про этот факт не говорят до сих пор. Но мне повезло. Я выжил, получил инвалидность. И передо мной стала проблема выбора: что делать дальше? Тут пригодился второй диплом. Я перебрался в Чернигов, у меня там была тетка, стал преподавать химию в Черниговском политехническом. У меня за время работы было несколько рацпредложений (в Виннице), одно изобретение (уже в Сумах), а на кафедре мне предложили сделать научную работу. Так что мне светило из должности лаборанта перебраться в должность преподавателя, а после защиты стать кандидатом, получить, если получиться, доцентство. Жизнь, казалось, полна хороших перспектив.

За этими событиями я как-то даже пропустил, что СССР уже распалась, что мы живем в независимом ни от кого, кроме нашей нищеты, государстве. Я был так увлечен наукой, что совершенно не заметил, что мир изменился. Выборы? Да я на них не ходил. В советские времена за меня голосовали родственники или соседи. Выборы были просто обычным выходным днем, который можно было потратить на что-то очень важное.

А потом эта чехарда. Купоны, инфляция, меня просто все это настолько запутало, запугало, что я растерялся. Впервые я не знал, на что мне жить и чем мне заниматься. Тему мою прикрыли. Зарплата была настолько нищенская, да и платили с задержками. Тогда я начал заниматься репетиторством.

Я продержался почти восемь лет на репетиторстве, написал за это время за деньги три диссертации, которые мои более денежные коллеги благополучно защитили, плюс небольшая зарплата лаборанта, благо, эта работа давала достаточно много времени на халтуры. И однажды я почувствовал, что смертельно устал. Наверное, можно какое-то время работать в таком режиме, но чтобы заработать хоть что-то приходилось работать по десять-двенадцать часов в сутки, семь дней в неделю. И я почти сдох. Снова открылась язва. Врачи залечили бы меня, но я пошел к травнику на местный базар. Он дал мне крестовой травы. Моя язва затянулась, но через какое-то время дала о себе знать снова. И тогда произошла встреча, которая резко изменила всю мою судьбу.

Людмила чуть легонько тронула меня за локоть, что же, нам тут выходить. Продолжу рассказ как-то в другое время. Как только получиться. Интересно, что это за станция? Не узнаю. Ах, нет, вот оно — решение проблемы, это скульптуры белорусских партизан, следовательно и станция, нет, не Партизанская, а Белорусская, классическая архитектура сталинского времени, когда на украшение станций метро не жалели средств и каждая из них была маленьким архитектурным шедевром. Белый свет мрамора с различным орнаментом самых различных геометрических форм и тонких оттенков светлых тонов делал эту станцию достаточно светлой, а свод потолка значительно увеличивал станцию в объеме. Павел понял, что его уверенно ведут к выходу на Тверскую Заставу.

Глава четвертая

И ни о чем наш разговор

Москва. Улица Красина. Кафе. 28 марта 2010 года.

Они вышли из станции метро и сразу же пошли к Тверской-Ямской улице. Эта улица шла к Триумфальной площади, куда Люда и потащила Павла. Вскорости они пошли по Первой Тверской-Ямской, Люда говорила не очень много, давая мужчине выговориться. В основном про то, кто он, чем занимается, откуда в столицу приехал, почему тут оказался.

— Знаешь, меня удивило, что ты не из Москвы. У тебя такой…

— Наглый вид, что меня легко принять за москвича?

— Ну, если не кор'енного, то жителя столицы, несомненно.

— Знаешь, наглый вид помогает избегать проверок документов.

— Всегда?

— Почти всегда.

— А вообще-то люди твоей нар'ужности в столице так откр'овенно себя не ведут.

— В смысле?

— Ну… у тебя южный тип лица, что ли… Такие себя в столице так не ведут…

— Да, у нас бьют по лицу а не по паспорту. Я в курсе. Только ты не права. По документам я стопроцентный хохол. Хохлистее не бывает.

— Это по документам, а по сути?

— А по сути, во мне столько кровей намешано…

— Сколько?

— Много, есть и греческая, и армянская, еврейская, русская, но больше всего украинской.

— Коктейль.

— Да, смесь получилась покрепче коктейля Молотова.

— Ой, остор'ожно, нам вот сюда.

Они повернули на улицу Юлиуса Фучика, Павел вспомнил про репортаж, который с петлей на шее, подумал, что это символично, потому как у них получается прогулка с петлей на шее, прошли мимо посольства Чехии, потом вышли на улицу Красина, которая и была конечной целью девушки. Тут Павел вспомнил, что раньше эту улицу называли Староживодерный переулок, настроения это как-то не прибавляло. Все надежды были на то, что живодерством в этом переулке заниматься перестали. Вечерело… Унылые березки еще не собирались идти в весну, стояли все такие же худенькие, прозрачные, беззащитные, вызывая всем своим видом жалость. И вот они шли в кафе. Это было неплохо. Провести остаток дня в небольшом кафе за приятным знакомством, да еще и разговором — это тоже какой-то выход. Где залечь на ночлег — это уже проблема, но Павел привык решать проблемы по мере их поступления. А пока что с поступлением проблем получился небольшой перебойчик. Так почему бы и нет?

Эта девушка, Люда, в ней что-то определенно есть. Нет, точно что-то есть, впрочем, почему бы и нет? Или это чувство опасности настолько обостряет чувства, что любая женщина кажется прелестной? Павел не мог разобраться в своих чувствах: слишком много произошло в такое короткое время. Он и жив-то остался только благодаря счастливой случайности. И что теперь? Бежать по городу с высунутым языком? Уже было. Дважды. Первый раз он бежал потому что убедился, что его все-таки ищут. Он долго старался не спешить, не сбиваться на бег, но сердце колотилось в груди, колотилось так сильно, что Павел не выдержал и побежал. Он бежал, пока не добежал до остановки маршрутного такси. И только там, усевшись в маршрутное такси, которое подошло и сразу же отъехало, Павел начал немного успокаиваться. Второй раз… второй раз его заметили. Он уходил от погони, пользуясь неразберихой проходных дворов, каким-то чудом уцелевших от лужковских градостроительных планов, почти в самом центре Москвы. Странно, что это место еще никому не приглянулось. А то возводили бы тут новомодный комплекс со всеми самыми современными наворотами. Павел уходил от погони. Один мчался за ним на машине, двое преследовали бегом. Все были вооружены. Павел чувствовал это спинным мозгом, а потому бежал. Да, он просто быстро бегал. Но он точно знал, что эти дворы проходные. Он знал почти каждую подворотню — ведь именно в этом месте он провел полтора года своей московской жизни. И у него было время бегать. И он часто бегал по утрам по окрестностям своего московского пристанища. Его везение было простым: в первый раз он вышел из квартиры ровно за пять минут до того, как за ним пришли, во второй — его преследователи промахнулись и побежали не в ту сторону. Преследователи не собирались его оставлять в живых. Сдаваться не было смысла. И Павел бежал. Он действительно научился неплохо бегать. Тем более тогда, когда бежишь не на разряд, а на право жить.

А сейчас в нем возникло ощущение, что он сейчас просто мог отдохнуть от бега. Бега почти в сутки протяженностью. Бега длинной на всю его жизнь. Потому как прекратиться бег, прекратиться и жизнь. А что сейчас? Сейчас было время перекусить и поправить шнурки на кроссовках.

Он хотел кушать. Он хотел пить. У него были деньги. Он фактически забрал себе все, что у него оставалось от его работы, но сейчас деньги ему были намного больше нужны, чем его шефу. Он мгновение задумался и пропускал мимо ушей почти все, что говорит ему Люда. Нет, не все, что-то все-таки оставалось…

Учительница… Боже мой! Это моя карма, наверное. Ага, физкультурница… Это уже не совсем учительница. Нет, это просто великолепно, что не работает по профессии, я бы не выдержал. Тоже не москвичка? Ладненько. Живет в районе, работает в столице. Кем? Продает мобильные телефоны. И это замечательно. Мне только не хватало на менеджера прямых продаж натолкнуться, тогда вместо разговора получил бы деловое предложение и полуторачасовую лекцию про преимущество сетевого маркетинга. Сетевиков не переносит на дух. А это не может не радовать.

Какой-то исходный набор данных мы уже накайлили.

Павел не трусил. Но шел по улице с опаской: все его сознание было настроено на тревогу. Внешне он это не показывал. Внешние проявления тревоги — верный признак душевной паники. А паника в его ситуации была равносильна смерти.

А вот и кафе. Это оказалось довольно приличным заведением: с большим залом, несколькими биллиардными столами, с приятным интерьером и ненавязчивой музыкой — в одном комплекте. Люда кому-то кивнула. Как Павел понял, официантка была ее знакомая. Тут же сказались преимущества обслуживания "по блату". Быстро принесли меню и еще быстрее подлетели, когда приняли заказ.

Люда недолго думала, как и что выбрать:

— Я возьму салат "Цезар'ь", его тут умеют делать по-настоящему, как положено, а еще, еще, еще мясо по-неаполитански с кар'тошкой. А пить Мар'тини. ОК?

Официантка понимающе улыбнулась.

— А что ты будешь пить? — этот вопрос был поставлен Павлу в упор. Отказываться не стоило.

— Водка есть?

Официантка еще шире улыбнулась, мол, какие глупые вопросы.

— Я имею в виду Немирофф. Черный. Сто грамм. Для начала разговора.

— Бер'и ср'азу двести, чтобы не гонять девочек туда-сюда. — Люда встряла аккуратненько в разговор.

— Тогда двести. Салат из овощей, мясо-гриль. Все.

— Слушай, а это что, ты так мало кушаешь? Мужчина должен хор'ошо питаться.

— Я не хочу больше. Это во-первых, а во-вторых, самое правильное для здоровья сочетание продуктов.

— Хор'ошо. Извини, а почему водка Немир'офф, а не какая-то наша? Неужели ностальгия замучила?

— Да нет, при чем тут ностальгия. Просто на экспорт в Немирове делают водку более-менее нормального качества. А черный проверен неоднократно — никакого похмелья, головных болей и прочего, не смотря на количество выпитого.

— Вот как?

— А знаешь, что Немиров — это занюханный районный центр в Винницкой области, махонький такой городок, ничем особо не примечательный, а вот завод у них отменный.

— Да ну, бр'ось, Немир'ов — если не столица Укр'аины, я геогр'афию в школе учила. Столица Укр'аины Киев, это должен быть кр'упный областной центр'. Как минимум.

— Уморила. Я был там полгода назад. Там есть еще санаторий. В имении то ли Потоцких, то ли какой-то их родни. Ганских, кажется. У меня даже фотки на мобильном есть. Хочешь, покажу?

— Давай.

Тут как раз принесли Мартини и водку. Мартини было в классическом бокале с обязательной маслинкой. Обычная хитрость всех барменов во всем мире. Хитрость, которая перестала быть хитростью и стала признаком какого-то невыразимого шика. Глупого, бессмысленного, но все-таки шика. Павел рассматривал Люду и понимал, что она ему нравится. Где-то в чем-то она напоминала Изабель Аджани — чертами лица, да, именно чертами лица. Но фигура ее была спортивной, да и росточком Бог не обидел. Она не казалась полной дуррой, но и гениальным мыслителем ее тоже никто бы не назвал. Она была вполне обычной женщиной, и было в ней что-то необычное, то, что неизменно привлекает мужчин, которые не привыкли идти путем наименьшего сопротивления. И все-таки она была чем-то Павлу интересна. Одета достаточно своеобразно, но со вкусом. Павел не любил никакого авангарда, сам одевался достаточно консервативно, а на работу так вообще — официальный серый костюм с обязательным галстуком — маскировался под офисный планктон среднего пошиба. Потому как костюм был дорогим. А в нерабочее время — джинсы и комплектная рубашка или свитер. Людмила была одета с вызовом, Павел не видел подобных моделей, но вызов был достаточно аккуратным, в пределах модных тенденций последнего сезона. Скорее всего, она создавала себе одежду сама, перешивая что-то из одежды предыдущего сезона.

Принесли еду. Люда ела аккуратно, неторопливо. Павел тут же оценил кухню: мясо было превосходным, прожаренным в меру, приправы не слишком острили. Все было в самый раз.

— За знакомство, — он первым предложил первый тост.

Они выпили. Люда неожиданно замолчала. Так, в тишине, они провели еще десять минут их жизни.

— Я могу заказать еще пор'цию мар'тини? — Неожиданно спросила девушка, чуть раскрасневшись от смущения.

— Конечно, а в чем проблема?

— Ну, достаточно дор'огой напиток…

— Я смотрел меню. Уровень цен приемлемый.

— Спасибо. Я очень люблю мар'тини. Белый.

Люда кивнула официантке, та принесла еще одну порцию любимого напитка.

— За будущее. — почему-то такой тост созрел в сознании Павла. — Я не знаю, что нас ждет в будущем (и ждет ли что-то вообще, — подумал он про себя), но мне кажется, что наше знакомство неслучайно. Это банальность. Но кто что знает? Кто-то ведь расписал партию жизни так, чтобы именно мы столкнулись именно на той ветке метрополитена, какой я никогда за все время в Москве ни разу не пользовался? Но мне почему-то кажется, что из этой встречи что-то да получится.

Люда улыбнулась. Водка еще раз приятно обожгла горло, немного притупляя чувство опасности. Павел еще не знал, насколько опасным может быть такое притупление. Но, старушка Фатум раскинула на этот вечер над его бедной головой покрывало все скрывающего тумана. И Павел все еще был в относительной безопасности.

Они говорили еще. Все больше ни о чем. Школа. Родители. Друзья. Работы Павел предпочитал не касаться. Отделался простым: "директор небольшой фирмы". Вдруг Люда встрепенулась.

— Извини, Тоня освободилась. Можно, я немного поболтаю с одноклассницей?

— Хорошо, в чем проблема?

— Я ненадолго. Ты такой милый.

— Вы пойдете в курительную комнату?

— Зачем?

— Покурить, поговорить…

— Тут можно ку'рить в зале. Если ты заметил. Кр'оме того, я не курррю.

— А это хорошо.

— Почему?

— Не люблю целоваться с пепельницей.

— А ты еще и наглый, — сообщила Люда, опять мило раскраснелась, подернула плечом, мол, посмотрим еще, и повернувшись к Павлу спиной, направилась курсом к подруге.

— Наглость — второе счастье, а для кого-то и первое, — сообщил, любуясь изгибом ее восхитительной спины, Павел.

Глава пятая

Работа, которую мы потеряли

Москва. Улица Красина. Кафе. 28 марта 2010 года.

Наверное, стоит рассказать о том, что происходит, когда интеллигентный парень уходит в бизнес. Особенно в бизнес, в котором ничего не смыслит, тем более, что кроме химии я ничего раньше не знал, ничем, тем более, не занимался. Но когда я получал зарплату на работе в двадцать долларов, а стал получать в первый месяц сотню — это кажется каким-то чудом.

Люда болтает с подругой, поэтому у меня есть какое-то время поговорить с Вами и рассказать уже предысторию моего дела, которое меня в Москву и привело.

В конце девяностых годов самым прибыльным бизнесом, кроме проституции и продажи наркотиков, был прием металлолома. Как бы там ни было, но металлургические комбинаты пыхтели, выдавая тонны металла, раскатывая его в листы, арматуру, трубы, строители что-то строили. Квартиры покупались в кредит. И все казалось более-менее стабильным. Металл принимался за копейки, продавался за рубли. Конечно, это был бизнес полукриминальный, потому что большая часть операций с металлоломом происходила незаконно. Потом был принят закон, запрещающий прием металла за наличные у населения. Но точки приема все равно оставались. Металл "покупался" по фальшивым биржевым накладным с фальшивых торгов, а точки по приему металла у населения процветали с прежней силой. Я не имею места и времени рассказывать о том, что, как и почему происходит в этой области. Могу только заметить, что как и в любом бизнесе, тут царствуют акулы — крупные фирмы, которые могут себе позволить давать за металл большую цену. Когда я пришел на фирму, мы занимались тем, что покупали заводы и резали их на металлолом. Директором, фиктивным директором, такого (обреченного на порезку) завода, должен был стать ваш покорный слуга.

Да, извините, небольшой нюанс, на фирму я пришел благодаря репетиторству. Я занимался с сыном богатого человека, он как раз и владел этой фирмой. Так получилось, что он приглядывался ко мне, я приглядывался к нему, но совершенно не ожидал, что Николай Михайлович Сирота сделает мне предложение идти работать на его фирму. Но когда поступило предложение, я уже был готов уйти с позиции служащего и перейти на позицию "вольного добытчика ресурсов" — то есть денег. Я мог рисковать своей судьбой хотя бы по той причине, что не был женат и не имел детей. Семья обязывает к более обдуманным поступкам. Но я ничем (и никем) связан не был. Нет, я не был импотентом, гомосексуалистом или женоненавистником. Я просто не имел времени. И сил, кстати, тоже, чтобы завязывать знакомства, вести себя "подобающим" образом для того, чтобы завоевать расположение очередной самки рода человеческого. А Женщину, но не самку, я так и не встретил. Наверное, меня испортила хорошая литература. Я задал себе слишком высокую планку. А где найти достойную женщину в небольших провинциальных городках, в которых люду то всего чуть больше за триста тысяч переваливает? И это в будний день! В выходные их становится в два раза меньше!

В любом случае, я мог рисковать, и я рискнул. Но тупое добывание денег стало опять через какое-то время меня тяготить. К тому времени мои боссы (а кроме моего личного босса в бизнесе были и боссы-партнеры, и боссы-руководители, или крышеватели, что почти одно и тоже) поняли, что одним металлом сыт не будешь. Они стали задумываться о временах, когда запасы вторичного сырья исчерпаются. Стали прикупать недвижимость. Правда, делали это как-то странно, через какую-то задницу, как и все, что у нас делается. Недвижимость, реализуемая с подставных торгов, попахивала, с нею постоянно были проблемы, взятки и откаты становились обычным делом, но после этого еще приходилось платить армии юристов, чтобы все это хоть как-то узаконить. Так на нашей фирме появились люди, проводившее основное время в судах. Принцип — купи подешевле, будет лучше превращался в другой принцип, особенно, если подсчитать все расходы, связанные с бесконечными судами: скупой платит дважды, тупой — трижды, лох платит по жизни. Вот, дошло дело и до какого-то своего производства. Опять-таки, все делалось как-то через туже задницу: в купленных помещениях сначала все вырезалось на металлолом, чтобы как-то окупить покупку, потом оказывалось, что чтобы запустить какое-то производство, по условиям, нужно отопление и вода, но трубы и котлы давным-давно уехали на переплавку. Так начинался вторая фаза бизнеса, самая бестолковая. Ни славы, ни денег в этой фазе я ни сыскал. Конечно, в этом была и доля моей вины — не надо было злорадно пыхтеть, надо пытаться переубедить людей, хотя именно это кажется самым сложным. Особенно, когда людей надо переубедить вложить чуть больше денег, чем они готовы расстаться.

Но однажды обстоятельства сложились именно таким образом, как мне тогда казалось, наилучшим. Босс приехал с очередного курорта в странном воодушевлении. Таким загадочно-озабоченным я его никогда еще не видел. Было видно, что его распирает какая-то идея. Так начался наш главный разговор.

— Павел, привет, как дела? Рассказывай, что там на твоих объектах.

Я стал подробно докладывать. Было видно, что меня слушают для видимости, даже не в пол-уха, а так, просто слушают, чтобы слушать. На самом деле, главный разговор припрятан и ждет какого-то места, с которого все и начнется.

— Значит так, Паша, я тут отдыхал с семьей в Турции (обычно босс не рассказывает, где и с кем он отдыхает). Встретил там интересного человека. У него есть несколько своих предприятий, но он сам говорит, что это так, для отвода глаз…

Босс решил выдержать паузу, чтобы придать словам как можно больше веса. Взял кружку с чаем, порядком поостывшим за время разговора, нахмурился, включил чайник. Было интересно наблюдать, как он ходит вокруг да около интересующей его темы, как кот ходит около куска горячего мяса. Подойдет, принюхается, тронет коготком, мол, горячо, обойдет еще раз, сделает полный круг, попробует лизнуть, отступит и так до тех пор, пока мясцо не остынет и его можно будет безболезненно сцапать. Он сам напоминал большого, толстого самодовольного котяру. Крупное тело еле удерживалось массивными ногами, на одутловатом лице главным украшением были заботливо выхаживаемые усища. Он был умен, но старался это не показывать, придавая лицу постоянно равнодушно-отсутствующее выражение. Казалось, что его ничто не интересует. Но так казалось только тогда, когда ему это было выгодно. Когда же он нащупывал цель, конечно же, деньги, то пер к ней, как танк. И тут он окончательно становился похожим на котяру — кота, приготовившегося к атаке. Да коротко постриженные волосы становились у него дыбом. Глаза блестели, особым огнем, каким горят глаза настоящих ночных хищников. Наконец, он решил, что время цапать пришло.

— Суть в том, что он зарабатывает тем, что скупает патенты, а потом перепродает их заграницу. И прибыль у него получается даже не десятикратная. Что тебе про эту тему известно?

Ага, вот она, наживка… память мою проверяет, было такое, было. У нас на объекте возникла небольшая технологическая проблема. Мне подсказали координаты одного московского профессора, специалиста как раз в этой области. Он физик и химик, я же все-таки химик. Координат то было — всего фамилия имя и отчество. Да еще и специальность. Но я человека вычислил. Точнее, нашел по фамилии, где он работает, перезвонил в приемную института, там мне дали телефон его лаборатории. И я поехал в Москву. Вместо того, чтобы мне помочь, профессор Марковский предложил мне совершенно неожиданный технологический выход. Это было просто и гениально. Да и стоила эта консультация вместе с необходимой документацией недорого. Но вот в разговоре он рассказал, что прямо в патентном отделе научной библиотеки сидят ребятки, к которым можно подойти и продать свое изобретение за небольшую сумму в твердо конвертируемой валюте — штуку баксов. По приезду из Москвы я рассказывал про это боссу, вот Михайловичу эта мысль запала в голову, раз он эту тему вытащил на свет Божий.

— Мне Марковский рассказывал, что…

— Да, да, я это помню… А скажи-ка мне, мил человек, нельзя ли покопаться в этом деле поглубже, узнать где корешки растут, как вершки снимают. Технологию всего процесса. А? Только не фантазируй. Поезжай на недельку в Москву. Командировочные получишь с запасом. Мне надо, чтобы ты привез из столицы информацию. Понимаешь?

Я согласно кивнул головой. Ну, что тут не понимать-то? Не тупой.

— Ты еще раз усвой. Мне нужно, чтобы ты узнал всю схему: как раздобыть информацию, как ее скупить, кому и как продавать. Понимаешь? Вижу, что понимаешь. У тебя три дня на подготовку к командировке. Введи Ромика в курс своих дел, чтобы он мог порешать все оперативненько. И вперед. Билет обратно возьмешь уже в Москве. Кто знает, может, справишься быстрее. Свободен.

Только какая тут свобода?

В Москву я собирался весело. Было какое-то странное ощущение, что впереди меня ждет светлое будущее, что, наконец-то я нашел тему, в которой смогу показать себя, доказать себе и другим, что могу зарабатывать приличные деньги. Знаете, это когда так долго не можешь доказать ни себе, ни другим, что способен на большее, а тут появляется шанс… Даже не просто шанс, мне трудно сказать что это, может быть, ощущение шальных денег? Очень может быть. И если бы это было по молодости! Так нет — это было уже по глупости. Помню, что очень хотелось в столицу, которая мне официально столицей и не была. Но где-то в глубине души я Киев столицей так и не признал. Для меня стольным городом оставалась именно Москва. Не катил Киев на это дело. Впрочем, это мое личное мнение. Я его никому не навязываю.

Ну вот, кончилась моя свобода. Люда освободилась и направляется прямиком ко мне… Извините, я сейчас буду немного занят.

Глава шестая

Опасность рядом

Москва. Улица Павла Корчагина 8. Алексеевская — Бабушкинская. 28 марта 2010 года.

Павел провожал Люду домой… Нет, домой, которое совсем-совсем домой, не получилось. Люда снимала квартиру вместе с подругой, а посему появление Павла не планировалось — подруга была на месте и никуда не предполагала на сегодня исчезать. Павел проводил Люду сначала к ее станции метро ВДНХ, потом усадил на маршрутку, проводил к самому дому, а потом вернулся к станции метро, но только не ВДНХ, на ВДНХ он уже бывал сегодня, а на Алексеевскую, обнаружил, что его карточка истощилась, потому возникла необходимость покупать проездной документ. Надо было бы воспользоваться кредитной карточкой банка. С некоторой грустью он провел мысленные подсчеты — денег наличными оставалось на какое-то время, но слишком долго не продержишься. Тем более, что такие совместные походы по кафе и ресторанам будут для него в ближайшее время достаточно обременительны. Надо искать, где бы залечь на дно и переждать, а на это тоже нужны средства, в первую очередь финансовые средства. Когда они прощались, Люда оставила в его руке номер своего мобильного и сказала, что обязательно с ним созвонится. Павел понял, что ему надо будет позвонить первому. По негласному правилу поведения таких девушек, первый шаг должен сделать все-таки мужчина.

Он шел и не подозревал, что опасность ходит с ним рядом. Он, как настоящий беглец-непрофессионал, сделал самую обычную глупость — на какое-то время забыл, что сама опасность существует. Такое бывает, когда на человека беда сваливается внезапно, когда он не готов морально к тому, что из обычного нормального среднестатистического обывателя ты превращаешься в беглеца, который должен бороться за свою жизнь. Умом он понимал это, но его подсознание противилось, все время подсказывало, что это страшный сон, или игра, не имеет значение что, только не страшная реальность. Впрочем, он сам еще не осознавал, насколько серьезна та опасность, которая ему грозила. Если бы осознавал — ему было бы не до знакомства с девушками — это я вам точно могу гарантировать. Все его вещи и документы находились в сумке через плечо, удобной прочной кожаной вещице, которую он купил тут же в Москве — для форсу, поскольку стоила она намного больше разумного. Эту сумку ему выбрала Надя, девушка, с которой он встречался не более недели. Живя в Москве, Павел приобрел не то чтобы московский акцент, а московскую привычку тратить деньги на ненужную, но эффектную хрень. И было это не от того, что денег некуда было девать, а была в этом какая-то непонятная внутренняя логика странной московской жизни. И эта сумка, и этот обед в не самом дорогом и престижном заведении, но который стал Павлу в копеечку — все это был налет городского московского безумия. То, чем Павел не страдал, пока не очутился в столице.

Вот и сейчас его голову забивала такая же хрень: он не думал о том, куда ему податься, а уже грезил о завтрашнем свидании, о неожиданном звонке, о продолжении приятного многообещающего знакомства. Чувство опасности спало, притупленное выбросом гормонов. Говорят, что в минуты опасности голос плоти становится намного мощнее. Не знаю. Не слышал. Но поверить в это могу, судя по поступкам моего героя.

Павел бездумно сел в вагон метро и поехал. И все было бы ничего. Вот только ехал он по привычному для себя маршруту, и ехал мимо станции ВДНХ уже третий раз за довольно короткий промежуток времени. Чувство опасности проснулось, когда он почувствовал на себе чей-то взгляд. Людей в вагоне было много. Но кто-то его разглядывал. Павел обвел пассажиров взглядом. Нет, никто на него в упор не смотрел. И все-таки… Вот тот мужчина средних лет, вполне может быть. И та парочка бритоголовых, стоят почти в обнимку, очень подозрительно. И еще тот паренек. Совсем зеленый. И все-таки, кто из них? Вроде бы никто не смотрит на него, вроде бы… Опустил взгляд, тут же резкий поворот головы, вот оно… человек в синей куртке слева. Лет тридцати. Так же поспешно опускает глаза. Может быть, случайность? Что-то не вериться. Читает книжку, что-то бормочет… Привычка так читать, или у него блютус, вызывает подмогу?

Павел перепугался. Все страхи, которые временно покинули его, вернулись вновь и ударили по нему так сильно, что он мгновенно побледнел.

— Мушчина, что с вами, вам плохо? Вызвать скорую помошш?

Старушка лет семидесяти проявила участие, вперившись в Павла глазами, она была само сострадание. Но беглец страдал и от этого ее взгляда еще больше. Он так не хотел привлекать к себе чье-то внимание, что сейчас готов был провалиться сквозь землю. Да не получалось. Толком не получалось ничего.

— Нет, нет, все в порядке, немного сердце прихватило… воздуха не хватает…

— Ну вот она молоде?ж, воздуху им не хватаит. Такой крепкой с виду, а ужо серце. А и то, какой тута в городие воздухь?

Старушка покачала головой, а Павел постарался протиснуться от нее подальше. Он был как вошь на голом теле — не спрячешься, того и гляди, раздавят.

И надо ведь так спокойно отъехал от Алексеевской. А вот ВДНХ. На ВДНХ всегда много народу курсирует, а вот как получилось, что возникло чувство опасности? Но вот мимо пронеслись ровные колонны Ботанического сада, казалось, пора бы что-то и делать. Но Павел решил подождать до Свиблово, а сам потихоньку начал продвигаться вдоль вагона метро, в надежде на то, что при таком его движении опасность станет явной.

Но надо же постараться, что-то сделать, как-то уйти… в метро… они наверняка смогут его вычислить, надо постараться… избегать глухих станций, конечных веток, не слишком доверять кольцевым, глупости, глупости все это, сейчас надо сбросить хвост, пока они не вцепились в него всей сворой, как тогда, как около его дома. Тут, между Свиблово и Бабушкинской, должно быть депо… так… почему бы им не воспользоваться, на крайний случай? Там депо располагается почти что полностью в жилом массиве, можно будет уйти к домам. Правда, Павлу эти многоэтажные микрорайоны не слишком нравились. Он инстинктивно чувствовал, что в них уходить от погони будет достаточно сложно. И все же…

Поезд вырвался из-под земли. Стало веселее. А не рвануть ли стоп-кран? Нет… рано еще… Павел пробрался почти в самый конец вагона, и ничего не почувствовал. Показались сделанные русской вязью буквы названия станции, ее чеканное изящество всегда нравилось нынешнему беглецу, нравились, когда он еще ни от кого не бежал. Оказывается, свобода — это когда тебя никто не ищет!

Тогда было как-то банально. Он знал, что у него неприятности, знал, потому что знал, а не потому что чувствовал. Он и домой заехал только для того, чтобы взять деньги и документы, но как только очутился дома, как раздался звонок на домашний. Павел трубку взял. Телефон зловеще молчал. Он тут же вышел из квартиры — сумка с вещами была давно наготове, а положить туда пакет с документами было минутным делом. На шестом этаже была галерея, которая соединяла соседние подъезды, наследие от общежитейского прошлого дома, который теперь стал наполнен малосемейками, последним приобретением постсоциалистического общества. Паша решил воспользоваться этим проходом, а не спускаться лифтом, он поднялся на один этаж, прошел в соседний подъезд и спустился пешком. Все это заняло еще несколько минут. Но, выходя, он увидел краем глаза, как в его подъезд входили люди, которых надо было опасаться. Одинаковые короткие стрижки и одинаковая деловая расторопность, примерно так они выглядели. Паша постарался не разглядывать их, а спокойно направился в сторону остановки маршрутки. Самым трудным было не бежать. И он заставлял себя идти спокойно. Шел, считая шаги. Ровно двести четыре шага. Но на двести пятый перешел на бег, который становился все быстрее и быстрее. Маршрутка уже стояла. Преимущество конечной остановки в том, что почти всегда в маршрутку можно сесть без лишних проблем. Вот только сейчас ему хотелось, чтобы маршрутка немедленно сорвалась с места, но водитель, по внешнему виду туркмен или таджик, никуда не спешил. И когда маршрутка все-таки сорвалась с места (Павел отсчитал долгих сорок восемь секунд простоя) пришло чувство облегчения. Никто не может сказать, что это чувство было обманным. Но никто не может сказать, что чувство опасности было ложным. Павел знал точно, что и тогда, и сейчас интуиция его не подводила. Было во всей обстановке что-то настолько тревожное, что необходимо было начинать действовать. И Паша начал движение.

Вот мигнул свет, вот показался светлый шатер Бабушкинской станции, вот поезд стал тормозить. Первым делом он протиснулся к выходу, сделал движение, как будто выходит из вагона, но не вышел. Остался, натолкнувшись на входящий поток помотался между сумками и локтями, наталкиваясь на недовольные взгляды и неприятные междометия, но остался в стратегическом положении у самой двери. Попробовал угадать, на месте ли тот парень в куртке, но из этой точки его не было видно. Когда подъезжали к следующей станции и свет мигнул, Павел мгновенно присел, как будто что-то уронил на пол, и выскочил на перрон с первой волной пассажиров. Тут выходили многие. Это помогало. Вот только обратного поезда не было. Это было плохо. Павел стал протискиваться к выходу так, чтобы оказаться в крайнем потоке пассажиров, хорошо еще, что не час пик и маневрировать было относительно легко. Да нет, одернул себя Павел, ничего хорошего в этом нет. В час пик затеряться в толпе будет намного легче. Он уже почти доходил к эскалатору, когда прогрохотал встречный состав. Паша тут же рванул, расталкивая локтями встречную волну, вскочил в вагон и стал смотреть на перрон. Никого. Неужели ему показалось? Никто не вскакивал в вагон, меняя привычный маршрут движения, или же кто-то и тут его уже пасет? Маловероятно, но возможно. Кто знает, какими ресурсами обладают его преследователи?

Павел сделал еще несколько случайных пересадок, переходов от станции к станции, меняя маршрут самым что ни на есть случайным образом. Но на сей раз никаких признаков слежки не почувствовал. Кажется, ему опять повезло. В действительности его везение началось намного раньше. Его квартира была наполнена жучками. Он должен был прихватить, как минимум, несколько штук с собой. Но документы он переложил в другой пакет, избежав одной ловушки, деньги из портмоне вытащил и положил в карман, оставив еще один жучок дома, а когда брал сумку и выходил из дома, то в спешке сумкой ударил о входную дверь. Ударил достаточно сильно, так что плохо державшийся после закручивания жучка вкладыш на дне сумки (их четыре, на них ставят сумку, чтобы не загрязнить) отвалился, на что Паша не обратил никакого внимания.

В любом случае, беглец убедился, что его никто не преследовал. Ездить в ночном метро было глупостью — людей становилось намного меньше, укрыться было не за кем. Теперь предстояло позаботиться о ночлеге, месте, где можно будет укрыться и подумать о том, как выбираться из столицы, мгновенно ставшей огромной западней, капканом, готовым захлопнуться при первой же его ошибке.

Часть вторая

Неспешная жизнь генерала в отставке

Глава седьмая

Дачная идиллия

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 01 апреля 2010 года.

Дача генерала ФСБ в отставке Константина Львовича Переделкина на окраине небольшого районного центра Егорьевска поражала своей скромностью. Этот небольшой деревянный домик он приобрел еще в советские времена. Хотелось сказать "за царя Гороха", но царей-то в советское время не было — сплошные генсеки. Дом был оформлен на жену, генерал постарался, чтобы в Егорьевске никто из соседей ничего не знал о его службе. По официальной версии он был обычным военным, который уже добрых десятка полтора-два лет в отставке, и в последнее время в основном копошиться в саду, самом образцовом на их улице. Сад был предметом особенной гордости отставного генерала. Давно, еще в советские времена, Константин Львович увидел в Молдавии сады низкорослых яблонь. Небольшие деревца, выстроенные аккуратными, такими приятными для военного глаза рядами, увешенные крупными красными плодами произвели на отставного генерала неизгладимое впечатление. Он так тогда загорелся садоводством, что купил дачу с не очень большим участком земли, попросил молдавских товарищей прислать ему саженцы и ранней весной сделал закладку будущего образцового сада. К сожалению, деревья не вынесли нашей суровой зимы и погибли в массовом порядке, не смотря на то, что сам генерал лично укутывал их на зиму мешками и бумагой (и от зайцев, и от морозов). Тогда он оставил это занятие на три года. Но за это время изучил всю литературу, которую только смог найти по фруктовым деревьям. И только после этого стал закладывать сад, который стал лучшим на его улице. Да что там, и во всем Егорьевске лучшего сада было не найти.

Деревья были теперь подобраны самым тщательным образом и только такие, которые были приучены к суровым подмосковным условиям. А несколько особо нежных деревьев (те же абрикосы, например) генерал на зиму укутывал в специально подготовленные тканевые мешки, привязывая ветви к столбу, создавая что-то наподобие небольших теплиц с расчетом на одно единственное дерево. Любивший во всем порядок, отставной генерал деревья высадил в шахматном порядке: деревья с красными плодами чередовались с теми, чьи плоды были желтыми (или зелеными), такой порядок яблонь давал возможность солнцу как можно лучше освещать крону каждого дерева, а на удобства обслуживания генералу было как раз наплевать: он все равно не собирался использовать в саду технику. При этом каждый квадрат имел свой срок созревания: возле самого дома располагались ранние яблоки, осенние — чуть дальше, а вся левая сторона сада была отведена под зимние сорта. Двадцать яблонь, пять груш, две сливы и три абрикосы — вот основа его садоводческого царства. И на что одинокому старику такое количество деревьев? А дети, точнее, внуки?

Что может быть лучше, чем время, когда старика навещают внуки? Детский гам сразу же нарушал статичную размеренность дачного существования. Все мешалось в Переделкине. Внуки перестраивали жизнь отставника на свой лад. И Константин Львович спокойно смирялся с этим фактом: он принимал эти периодические перестройки как должное и давал возможность внукам "отрываться" на его даче по полной программе.

А потом они разъезжались домой, груженые плодами дедовского сада. Теперь Константин Львович ждал, когда появятся правнуки и их начнут мамаши вывозить на дедовскую дачу подышать свежим воздухом.

А воздух на генеральской даче действительно был замечательным. Дача располагалась в живописном лесном массиве, на самой окраине райцентра, там, где частные дома, сделанные из крепкой доски, создавали впечатление настоящего дачного массива. Тут почти не было машин, и люди передвигались пешком до конечной остановки городской маршрутки. Воздух же был настолько чистым, почти пьянящим, что даже дым сигареты казался в этом месте чем-то диким и ненужным. Тут были только запахи леса и ранней весны, запахи талого снега, запахи пробуждающейся жизни. Константин Львович любил это место, любил эти запахи, любил тот незримый уют, который создает окружение лесом его дачного участка. Вроде бы ты в уютном доме, но в тоже время — и в лесу. И, кроме экологического уюта, опять-таки, солидный плюс к безопасности.

Так что лучших условий для отдыха быстро растущему поколению придумать было невозможно. На самой даче Константин Львович кроме русской бани сумел обеспечить себя еще и всеми городскими удобствами: компрессорная станция исправна качала воду из колодца, был подведен газ, так что на даче можно было бы и зимовать. Но зиму Константин Львович проводил все-таки в столице. Зимой обострялись все его болячки, поэтому разумно было находиться под присмотром квалифицированных московских специалистов. А вот в самом Егорьевске генерал пользовался услугами обычного участкового врача, благо, на их улице был довольно толковый молодой доктор, общение с которым вызывало у Переделкина только приятные эмоции. Какая, в сущности, разница, кто тебя лечит: титулованный специалист или молодой доктор? Был бы человеком разумным, желательно, еще и толковым. А молодой егорьевский доктор как раз к таким разумахам и относился.

Да, Константин Львович уже не был таким, как раньше. Стал сдавать за последние три года. Стало шалить сердечко, все чаще появлялась одышка. Он уже не мог совершать таких же трудовых подвигов и таскать тяжелые ящики с урожаем, купил специально легкие пластиковые ящики, небольшого объема. Но именно такая тара позволяла ему обходиться пока что по саду без посторонней помощи.

Гостей на даче Константин Львович не принимал: только родственники приезжали, да из соседей заходили несколько человек, которые не раздражали отставного генерала. С годами он стал больше брюзжать и оказался совершенно нетерпимым к чужому мнению, воспринимая только свою точку зрения на мир. И с этой точки зрения его дача была его крепостью.

Вот и сейчас он вышел в сад. Не смотря на острые запахи весеннего утра, весна еще не вошла во все свои права. Еще не начали бродить соки по стволам рассаженных в шахматном порядке деревьев. Такой расклад делал ад еще и импровизированной изгородью, естественным образом защищающим дом и сад от нескромных взглядов случайных прохожих. Это ощущение свободы и одиночества, открытого пространства и отгороженности было тем самым комфортным состоянием, в котором отставному генералу жилось и думалось как можно более комфортно. И из его груди непроизвольно вырвалось:

— Господи! Как же хорошо тут мне дышится!

Глава восьмая

Егорьевские разборки

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 01 апреля 2010 года.

Утро начиналось как обычно: чай, булочка, сигара, обычные домашние хлопоты, а вот потом в размеренном графике генерала наметился первый сбой: к нему пожаловал гость. К Константину Львовичу пришел его старый егорьевский знакомый — майор ВВС отставке Петр Николаевич Порощиков. Петр Николаевич был пожилым, грузным и больным человеком. Даже вечный огонь страсти к жизни, обычно горевший в его карих глазах куда-то исчез, а глаза как-то незаметно поблекли, стали какого-то серовато-молочного цвета. На его длинном лице появились грустные вертикальные морщины, а худоба лица стала резко контрастировать с общей одутловатостью и грузной массивностью обширного тела. Он с трудом протиснулся на крыльцо, а вот в сам дом не входил — предпочитал ждать, когда хозяин выйдет и поприветствует его лично.

Надо сказать, что гость оторвал Переделкина от очень важной работы: тот солил рыбу. Константин Львович солил только морскую рыбу, накануне он побывал в московском гипермаркете и привез оттуда симпатичный кусок семги и мороженную мойву. С семгой все уже было ясно: она лежала на противне, посыпанная крупной солью и замотанная в фольгу, а вот с мойвой генерал только-только начал играться — мыл рыбу, отбрасывал некрасивую мелкую котам, то есть кошке Устинье, которая была у него на хозяйстве и занималась важнейшим делом — отловом мышей. А вот прошедшая фейс-контроль рыбка шла уже на засолку — смесь соли с сахаром уже ждала готовую рыбную массу.

Отставник любил приходы Петра Николаевича хотя бы за то, что этот человек и в свои семьдесят с крючком лет сохранил какую-то детскую наивность и способность удивляться самым обычным вещам, свойство души, которые стареющий генерал утратил добрых два десятка лет назад. Иногда Порощиков казался Константину Львовичу просто нестареющим ребенком, который может еще и покапризничать, да и сказать что-то обидное в сердцах. Конечно, генерал на майора не был в обиде: оба в отставке, оба на заслуженном пенсионе, что тут обижаться, если тебе и скажут пару неприятных слов по-стариковски.

— Чего стоишь-то на пороге, как невеста засватанная? — поприветствовал, выходя на порог, старик Переделкин гостя. Получилось не слишком вежливо, но в стиль их стариковских отношений укладывалось вполне. — Заходи в дом, я тут как раз заканчиваю рыбку солить. Заскакивай завтра, пробы снимать.

— Может, тут, на уличке, поговорим? Что-то мне седня тяжко дышится.

— Ну, добро, располагайся в беседке, я скоренько закончу и пожалую.

Последнее слово "пожалую" генерал употребил нарочно, чтобы подразнить гостя. Обычно Порощиков на фразу с этим словом хорохорился, затем становился на дыбки, словно боевой жеребец, в переносном смысле этого слова. Он тут же упрекал отставного генерала в барстве, объяснял роль офицерства в современной России, долго, на примерах, доказывал, что именно барство господ офицеров погубило Россию во время растреклятой революции. Переделкин немного возражал, потом признавал правоту собеседника, а потом уже шли стариковские споры, беседы, разговоры "за жизнь" без которых нельзя представить себе русского человека.

Но на этот раз отставной майор никак абсолютно не отреагировал на колкость генерала в отставке. Из чего следовало, что его гложут какие-то серьезные заботы, и пришел он к Переделкину не "про жисть" поболтать, а по делу поговорить. И разговор будет очень непростым. А по сему требовалось соление рыбы прекратить: все равно ничего толком не выйдет, если вместо рыбы он будет думать о том, с чем это его гость сегодня заявился в его Пенаты. Константин Львович аккуратно отмыл руки от рыбы и от соли, поставил на плиту видавший виды чайник со свистом, поболтал жестяной банкой, судя по звуку, заваривать еще было чего, после этого вышел к гостю с потрепанным подносом, на котором вольготно расположились две солидные чашки с яркой поповской росписью. Эти чашки генерал жаловал больше других.

— Ну, Петр Николаевич, я тут чайку поставил, или разговор будет сурьезный, притащить чекушечку?

— Разговор, Константин Львович, будет серьезный. Но чекушку тащить не надо. Я ведь за помощью пришел…

— Ну, рассказывай, чего кота за хвост тянешь?

— Такое дело, я про зятя своего тебе ведь рассказывал? Про выселки его?

— Погоди, это тот, что твою старшую взял? Конечно, склерозом еще не страдаю. Он хохол, поправь, если ошибусь, Зиновий зовут. Живет в Трихатках, от Егорьевска пятнадцать километров будет. Они купили дом на выселках, ты говорил, что у них там казачий хутор, а не выселки.

— Все верно. Он сразу фермерствовать подался. Землю взял. Обрабатывает. Все у него путем. И рыбалка рядом, и пасеку завел. Я тебя сколько приглашал к нему съездить, да тебе все не ко времени.

— Ну, мои стариковские дела уж такие…

— Извини, перебью тебя, Константин Львович. Так вот с месяц назад к нему приехала группа товарищей. Представились просто: Вася с дружбанами. Сказали, что дают ему неделю, чтобы он с выселок убирался. И бумагу показали, что тут земля принадлежит какому-то Огуречникову. Вася был с дружбанами, а Зиновий с тремя работниками. Слово за слово — они и Васю, и его дружбанов помяли. А через две недели сгорел мотоцикл у Зиновия. Тот сразу заявление в милицию — и про Васю, и про дружбанов, и про Огуречникова. Те похихикали, но дело, говорят, открыли. А еще через неделю овин загорелся. Типа сам по себе. Скотину не всю спасли. Хорошо, что дом от огня уберегли. Сам понимаешь, они как на военном положении.

— А что милиция?

— Говорят, ищем. А тут позавчера участковый приехал, говорит, в район пришло постановление суда — чтобы Зиновий землю освободил, как незаконно занятую.

— В пользу того же Огуречникова?

— Точно. Зиновий вспылил, сказал, что найдет того пидараса и яйца его в землю закопает. А сегодня его чуть не закопали. Лежит с переломами в реанимации. Сотрясение черепа. Если бы ребята на выручку не подоспели — забили бы его до смерти. Еще и ножевое в легкие. Вот такие мои дела, Константин Львович.

— Дела у тебя неважнецкие.

— Вот и прошу у тебя помощи, по-соседски.

— Чем же я тебе могу помочь? Берданки у меня на такой случай не припасено.

Переделкин задумался. Последнюю фразу он сказал только для того, чтобы потянуть немного время — помочь майору следовало. Вот только как?

— Константин Львович, ты меня прости, старика, нам ведь, сталинским соколам, сверху все хорошо видно. Знаю я, по какому ведомству ты пенсию получаешь. Неужель связей нет, чтобы бандюг этих приструнить?

— А что тебе еще твоя воздушная разведка доложила? Может быть, расскажешь, кто за этим делом стоит?

— А чего тут не знать? Матвей Рукавишников. Он тут областной депутат. Хочет спиртовой завод построить. Ему только зятек мой поперек горла стоит. А так всю землю для своего заводика за бесценок прихватит.

— И какие у тебя планы на ближайшее будущее?

— Я на выселки сейчас собираюсь. Нинке тяжело одной. Еще одна пара рук да глаз не лишними будут.

— Это верно. Ты сегодня поезжай, а послезавтра возвращайся. Я за это время кой-чего узнаю. Будем решать, что дальше делать. Может, присоветую тебе чего толкового.

— Спасибо, Константин Львович, спасибо… я…

— Все, беги, Николаевич, беги, а то слышишь свист? Скоро весь чайник выкипит. Будь…

— Пока. Побег.

Но в дом генерал не пошел. Чайник заливал веранду горячим свистом, а Константин Львович смотрел в спину громаде отставного майора. И ему показалось, что у этого грузного человека на какое-то мгновенье выросли крылья.

Глава девятая

Быть в курсе вещей

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 01 апреля 2010 года.

На пенсии генерал Переделкин жил насыщенной и полноценной жизнью. Точнее, его отставку из Конторы нельзя было назвать заслуженным отдыхом. А еще точнее, это не было отдыхом вообще.

Дача генерала в Егорьевске была компьютеризирована. Несмотря на почтенный возраст, Константин Львович владел информационной техникой на уровне уверенного пользователя. А системы защиты, паролей и связи ставили лучшие специалисты из Конторы. В нашей стране это означает — лучшие специалисты в стране (если не в мире).

Благодаря чудесам современной техники генерал имел возможность играть в свою любимую игру — го. Китайские шашки с простыми правилами развивали стратегическое мышление и способность правильно оценивать не только позицию, но и соперника. Вот и сейчас на его столе располагалась партия, которую он вчера поздно вечером отложил до полудня сегодняшнего дня. Если бы не приход Порощикова, то добрых пол часа Переделкин бы мудрил над позицией, скорее проигранной, чем выигранной. Он контролировал большую часть доски, но противник угрожал отсечь целую группу его шашек в левом верхнем углу. А это в корне меняло всю позицию. Всего один-два неточных хода, даже не то чтобы неверных, а немного неточных, и вот — вся партия под угрозой проигрыша. Константин Львович примерился, попробовал несколько вариантов продолжения событий. Ни один из них не сулил ничего хорошего. Понял, что вряд ли сможет придумать что-то адекватное, а потому постарался о позиции на время забыть. А чтобы привести мысли в порядок, решил перекурить.

Из всех пороков мира Константин Львович Переделкин в пожилом возрасте оставил себе один: любовь к дорогим крепким сигарам. Он курил уже не только Кубу, сейчас приличные сорта сигар стали приходить и из Доминиканы. Конечно, сигары не имело смысла покупать в супермаркетах. Даже в лучшие магазины к нам завозили лучшее из худшего. Но был еще дьюти-фри, откуда Переделкину перепадало разжиться приличными табачными изделиями.

А ведь когда-то сигары на своих бедрах скручивали горячие потные креолки. Да, сейчас таких сигар не найти. Днем с огнем.

И тут генерал вспомнил, как прочел в каком-то журнале статью про одну актрису: дожившая до девяносто лет старушенция вспоминала своих мнимых и настоящих мужей, актеров, с которыми ей довелось сниматься. При этом ее воспоминания были наполнены старческим брюзжанием и пуританским притворством. Она то и дело вздыхала, указывая, что у ее очередного партнера была пагубная страсть к крепким сигаретам, или же он имел плохое пристрастие иногда курить сигареты. Какой бред!

Свою страсть к хорошим сигарам генерал не считал ни плохой привычкой, ни вредностью, ни испорченностью, ни, тем более, пагубной страстью. Он просто любил изредка выкурить хорошую (именно хорошую!) сигару, особенно когда обдумывал то или иное дело. Это было что-то вроде традиции. Начинать крупную операцию с сигары, сигарой же отмечать успешное окончание какого-то сложного дела.

Он открыл ящик стола, вытащил большую картонную коробку. Тут были сигары шести-семи различных сортов. Что-то из дьюти-фри, что-то было подарком, какие-то сигары связывали его с особо памятными событиями жизни. И таких сигар, которые он никогда не выкурит, становилось с каждым годом все больше и больше.

Наконец-то выбор был сделан. Переделкин покрутил в пальцах отобранную сигару — не слишком короткую, но и не слишком толстую. Как раз из тех, которые он именовал "золотой серединкой". Эта сигара была из кубинской коллекции, и не такая крепкая, как обычно. Сердечко все-таки давало свое. Константин Львович все реже затягивался самыми крепкими из сигар, предпочитая или курить чуть реже, или табак выбирать чуть слабее. Привычным движением обрезал кончик сигары, прикурил, и лишь после этого задумался.

Он затянулся с явным наслаждением, впрочем, курил абсолютно "на автомате" все мысли его были связаны даже не игрой в го, и, тем более, не просьбой отставного летчика, что вы. Были у генерала в отставке дела намного серьезнее.

Когда-то, еще в самом начале распада СССР и образовании государства Российская федерация, в сферу интересов отдела Переделкина попала деятельность группы влиятельных лиц условного противника, возглавляемых Збигневом Бжезинским. СССР проиграло холодную войну, Россия оставалась на самой низкой ступеньке развития, как результат деятельности именно этой группы. Константин Львович тогда предположил, что это группа влияния, которая имеет строго определенный вектор деятельности, и работает как раз против его страны. С распадом СССР деятельность этой группы не только не прекратилась, а значительно активировалась. Это с их подачи Запад стал активно проводить демонтаж Югославии. Примерно такую же модель распада готовили и для России. Они делали ставку на активное противостояние отдельных экстремистских элементов желательно мусульманского толка (фактор религиозной ненависти самый стойкий фактор для военного противостояние гражданских групп, так проще всего вызывать гражданскую войну в нужной стране). Именно эти люди сделали все, чтобы Чечня стала кровоточащей раной России. Как они надеялись, смертельной. Против России они использовали тех же подготовленных людей, которые раньше воевали против СССР в Афганистане. Но… их активность вызвала мощное противодействие со стороны силовых структур России. Это была кровавая война, не известная никому, потому что происходила она не на полях сражений, а в узких бюрократических кабинетах, кулуарах, тайных встречах. Бездарная военная операция вылилась, в конце концов, в подковерную борьбу самых разных спецслужб.

Переделкин был одним из тех, кто противостоял деятельности этой влиятельной группы политиков, но он тогда даже не подозревал, что видит только верхушку айсберга, что группа Бжезинского всего на всего одно из звеньев большой международной группы влияния, которую профессионалы спецслужб окрестили "Ястребами".

В эту группу вошли военные, политики, финансисты, промышленные воротилы, которые контролировали большую часть мировых финансовых потоков. Модель развития их экономики была в постоянном стимулировании рынка при помощи бумажных денег без особого обеспечения. Точно так же в тридцатые годы небезызвестный Адольф Гитлер "поднимал" экономику Германии.

А чтобы мыльные пузыри не лопались с треском, способным погубить своих авторов, периодически следовало с кем-то там воевать. Мировые войны стали невозможны, но локальных конфликтов хватало с избытком. А когда угроза со стороны Варшавского Договора отпала, пришлось искать новый жупел, причину, по которой можно увеличивать военные расходы.

И неожиданно, в сентябре, на Америку напали террористы.

И вновь сверхприбыли в военной отрасли, но на этот раз с целью поддержания безопасности. С этой же целью Америка атакует Ирак и Афганистан. На Востоке разгорается огонь постоянной войны. А если огонь разгорается, значит, это кому-то очень и очень нужно.

В действительности, у "Ястребов" очень много различных аспектов деятельности. Сейчас Константин Львович Переделкин оставил курение сигары, потушил окурок в любимой серебряной пепельнице, подарке английских коллег, подошел к рабочему столу, вытащил из ящика стола папку. Это было досье под номером 001. Оно касалось деятельности "Ястребов" и содержало только общеизвестные факты и вырезки из общедоступной прессы. За последние две недели туда добавилось много материалов. Но генерала не покидало ощущение, что в эти две недели произошло что-то очень и очень важное, но что именно, он как-то упустил, нет, услышал, но краем уха, чуть-чуть зацепило сознание, ан вот, вернулось ощущением какой-то неопределенной потерянности. Следовательно, надо еще раз перечитать материалы, восстановить цепочки логических рассуждений, авось, что-то да всплывет, не смотря на склероз.

Когда-то он не подозревал многого. Конечно, логика подсказывала, что Ястребы не могли быть на мировой арене одни: иначе бы они давным-давно прибрали весь мир к своим рукам. Кто-то должен был быть стоппером, тормозом этой группы, кто-то кроме государственных органов, потому как госорганы и не подозревали, кем управляются. Массоны, иллюминаты — эти игроки постепенно сходили на нет, но про их деятельность было известно так мало, что только отдельные факты прорывались сквозь пелену информационной блокады наружу. И каждый такой факт становился важной монеткой в копилке спецслужб. И никогда раньше генерал не подозревал, что групп влияния в мире настолько много, что они давным-давно стали напоминать копошащихся в банке пауков.

Генерал Переделкин любил в последнее время жаловаться на старческий склероз, хотя ничего пока еще не забывал: ни того, что было в далеком прошлом, ни того, что делал совсем недавно. Это было чем-то вроде психологической защиты. Но сейчас эта защита не работала — не перед кем было искать оправданий. Он понимал, что какая-то важнейшая информация уходит от его внимания, а это было уже недопустимым фактом. Может быть, дело не в ЭТИХ фактах? Да, но другие досье Константин Львович в эти три дня не поднимал — не было такой необходимости.

Сегодня что-то все валилось из рук. И рыбу засолил не так, как хотел, и этот визит отставного летчика, что-то все это стало мешать, определенно, выбило из колеи. Это что, он настолько озаботился проблемами майора Порощикова и его семейства? Бред! Тут что-то не то, пусть только на уровне ощущений, но все-таки не то.

"Определенно, мне не хватает положительных эмоций". - решил про себя Переделкин, тут же нашел еще один фактор наслаждения, который, не смотря на сердце и периодические колебания давления, мог себе еще иногда позволить. Пошел на кухню, достал заветную баночку, помолол кофе до нужной кондиции, поставил на плиту медную турочку, которую привез в свое время из Армении, когда еще Армения была частью Великого и Могучего. Насыпал на медное дно сахар, включил газ, подождал, когда сахар закарамелизируется, всыпал в горячую массу кофейный порошок, встряхнул, дал кофе прогреться несколько секунд, и только после этого залил все водой. Кофе мгновенно вскипел с характерным звуком, зашипел, выпустил облако ароматного пара. По аромату вырвавшегося облачка можно было судить, что напиток заваривается правильно. А еще через несколько секунд, когда пена начала подниматься, генерал выключил плиту, встряхнул напиток еще раз, так, чтобы сбить на дно непослушные крошки кофейного порошка, налил напиток в чашку, сел, чтобы насладиться ароматом и вкусом свежеприготовленного напитка.

Всю эту привычную процедуру приготовления африканского кофе Константин Львович проделал автоматически. Его мысли были заняты все той же проблемой, но решение, которое так и не приходило, не давалось в руки, было где-то очень рядом. Наконец аромат и вкус кофе сделали свое дело: генерал Переделкин расслабился. Морщинистые пальцы рук с покореженными артрозом суставами спокойно легли на подлокотник кресла, через открытое окно доносились звуки прекрасного первоапрельского русского полдня — вновь возникло ощущение полноты и непреходящей прелести жизни. Жить было прекрасно! Мысли снова потекли неутомимым горным потоком. Снова появился строй мыслей, который чаще всего представлялся генералом в виде пучка цветных нитей. Эта цветовая шкала была той самой фишкой, в которой состоял особый мыслительный процесс Переделкина. Впрочем, об этом я еще как-нибудь постараюсь рассказать подробнее.

Глава десятая

Решение проблемы

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 01 апреля 2010 года.

Хотя решение так и не пришло, генерал Переделкин после выпитого кофе почувствовал себя намного бодрее. Сердце застучало, как будто пришла вторая молодость. Он почувствовал, как мысли выстраиваются прямыми линиями, собираются в группы, каждая из которых отличается своим цветом: серые — это мысли о здоровье, впрочем, в его возрасте, хорошо, что не черные; белые — мысли о родственниках, а вот когда начинает думать о внуках — мысли подсвечивают розовым; синие мысли — мысли о его работе, о сотрудниках, сослуживцах, проведенных делах, как удачных, так и провальных. Были ярко-красные мысли — эти мысли касались его самых последних дел, были и светло-сиреневые мысли — знакомые, соседи, так, ни о чем, о жизни.

Константин Львович сосредоточился, привычно на несколько секунд отключился от внешнего мира. Что же, теперь все мысли были как на ладони — спутанным разноцветным клубком. Он потянул за черную ниточку, ту самую, которая никак не давала ему сосредоточиться на работе. Потянул, эта ниточка отлепилась от мотка красных нитей, затем потянула за собой одну синюю, но та тоже отвалилась, а осталась одна фиолетовая мысль.

Так вот оно в чем дело. Получается, что именно разговор с Порощиковым мешает всей его обычной работе. Тогда надо сделать так, чтобы мешать перестало. Невелика проблема. На первый взгляд. Невелика. Если смотреть, так, как привык, сквозь пальцы. Попробуем подойти к делу с другой стороны.

Значит так. Сначала решаю проблему майора. Потом уже все остальное. Попробуем? А то я так партию в го проиграю за будь здоров. Не хочу!

Приняв окончательное решение, Константин Львович даже как-то повеселел. Он тут же отложил все дела, подошел к компьютеру, включил питание, а пока комп загружался, даже стал мурлыкать себе под нос какую-то мелодию давно забытых лет. Нужная ему база данных находилась на обычной старенькой дискете, сейчас казалось смешным, что носитель информации может вмещать целых 1,44 мегабайта, но персональный компьютер генерала Переделкина был оборудован так, что мог читать любое устройство, содержащее информацию. От старинных плоских дискет, до современнейших устройств-накопителей. Нужная же ему база данных была небольшой, называлась скромно "Егорьевск", да и занимала совсем немного места.

Константин Львович не слишком быстро стучал по клавишам, но с программным обеспечением справлялся, как обычный, достаточно опытный пользователь. За компьютер он сел пять лет назад, но за пять лет освоил сложную технику в объеме, достаточном для его работы. Тем более сейчас.

Экран засветился. Видеосенсор точно идентифицировал входящего, если бы у программы возникли сомнения, она потребовала еще и голосовой идентификации или потребовала авторский пароль. Ни то, ни другое пока что не понадобилось. Генерал открыл программу поиска, обновил базу данных Егорьевска. Минут десять компьютер отбирал свежие данные, прежде чем дать пользователю продвигаться дальше. Да, Переделкин давно не работал с базой Егорьевска. Все больше другие заботы забавляли. Вот и пришлось ждать какое-то время обновления. Но вот меню Егорьевска перешло в активное состояние. Генерал набрал "Рукавишников", тут же выпала подсказка из доброго полутора десятка имен. Он выбрал Матвей. Их было двое, и оба Ивановичи. Только одному шестьдесят четыре года, а второму двадцать один. Депутатом был тот, что постарше. Тот, что помоложе, был неформальным лидером местных скинхедов. Поэтому в базе данных и засветился.

Биография. Ничего интересного. Связи с преступниками. А кто нынче сколачивал состояния без таких связей? Опять ничего интересного. Характеристика, он же психологический портрет. Это интересно. Если есть портрет, следовательно, кто-то интересовался господином Рукавишниковым, возможно, он был даже в разработке. Но почему?

Политика? Хорошо — не играет, не поддерживает, не состоит, короче, аполитичен, как мех полярной совы.

Что же тогда? И чем ты кому-то там интересен, господин Рукавишников?

Связи. Оппаньки! А его тот самый полный тезка что помоложе никто иной, как внучок. Есть такая традиция в некоторых русских семьях, чтобы имена повторялись из поколения в поколение. Так и бродят по свету Иван Матвеевичи и Матвеи Ивановичи. Чисто русская неразбериха. В общем, семейка получается та еще.

Семейные связи, хоть тут все ясно — кроме внука-скинхеда ничего интересного. А вот бизнес и депутатство, тут… Да, ниточки бегут, посмотри, какой веер намотали, все наверх, в столицу. Пенсионер наш крепко стоит на ногах. Имеет хорошие связи в кругах лучшей отечественной бюрократии. Нет, к первым лицам никакого доступа. И к кругу первых лиц никакого доступа у него нет. Но к особам, приближенным к особам приближенным уже дотянулся. Это, надо сказать, достижение.

Бизнес. Так… Так… Так… Не очень плохо, как для Егорьевска. Семейные предприятия под строгим контролем. Молодчина. Хваткий мужичок-то. Кризис, а он все на плаву.

Местные органы власти. Ну да, тут он кум королю и сват министру. Силовики. Подкармливает. Но не перекармливает. Меру знает. Спонсорствовал. Помогал. Укреплял. Внес вклад. Молодец.

Так… теперь посмотрим, что есть про конфликт… Странно. Информации предостаточно. Неужели, не надо будет даже задницу от стула отрывать, чтобы это дело разрешить? Нет, тут генерал решил, что задницу оторвать все-таки стоит. Слишком большим был массив информации, который предстояло вскрыть. А сделать это стоило после хорошей чашки мятного чая.

И мятный чай тут бел не для успокоения нервов, а исключительно в качестве повода для того, чтобы немного размять кости, а, заодно, немного подумать. Пока чай заваривался, Константин Львович отыскал пару мятных же леденцов, подошел к доске с отложенной партией, и тут же натолкнулся на решение, которое постоянно уходило у него из-под носа. Он увидел, что группой шашек, которые противник так настойчиво окружал, можно, точнее, даже нужно пожертвовать, чтобы тремя точными ходами выиграть всю партию, взяв под контроль большую часть доски. Это были три ключевых пункта. Чтобы съесть группу шашек противнику понадобиться семь ходов, а у него самого тут же появляется время для захвата ключевых пунктов позиции, этой конкретной позиции. Сразу две группы шашек противника попадают в неизбежное окружение — но только ходов через пятнадцать-двадцать, так чего же лучшего желать?

Это было хорошим знаком. Мозг вновь заработал правильно, как часы. Он вышел на веранду с чашкой чая в руке, глубоко вздохнул, расправил плечи. Он пил чай стоя, большими глотками, получая наслаждение и от изумрудного цвета напитка, и от изумрудного цвета жизни, которая его окружала.

За компьютер он вернулся совершенно в другом настроении. Глаза проглатывали нужную информацию, быстро отсеивая ненужную шелуху. Да, дело получалось сложнее, чем он мог предположить ранее. Сложным не потому, что было результатом запутанного преступления, в которое была замешана большая группа лиц и высокопоставленных чиновников, отнюдь. Наоборот, в этом деле все было просто. Но из этой простоты следовала и его сложность. Не мог Переделкин влиять на это дело по своей непосредственной линии: глупо и мелко. И даже просить надавить на местную власть не мог: местная власть пока что делала все в рамках закона.

Приходилось на старости лет превращаться в дипломата.

Константин Львович еще раз вывел на экран бизнесовые связи господина Рукавишникова. Отдельно — структуры власти. Подумал, кто бы мог повлиять на исход дела. Пожалуй, стоило обратиться к заму областного милиционера. Он как раз вышел в свет из его структур. Вот, бросили на усиление кадров в Московскую область. Ладно. Открыл досье Куприянова, что же, нормально, за то время, что они не пересекались, ни чем себя не замарал. Должен же он вспомнить своего учителя? Кстати, он еще и егорьевский. Тем более, постараемся решить конфликт с его помощью. На запрос "координаты" программа выдала номер личного мобильного телефона. Константин Львович взглянул на время. Было только начало дня: время совещаний, деловой суеты. Лучше позвонить где-то после обеда. Так, через час-полтора или два, что еще лучше. Как раз будет самое время для неторопливого делового разговора.

Глава одиннадцатая

Услуга за услугу

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 01 апреля 2010 года.

У него было еще время. Мозг работал, как хорошо отлаженный механизм. Константин Львович вернулся к первому досье, пробежал его еще раз взглядом. Сводка новостей его не зацепила. Надо посмотреть, как эти новости впишутся в общую картину. Он достал диск с базой данных, который назывался "Общая N1". Компьютер натужно загудел — обновление этой базы данных требовало всегда достаточно много времени. Наконец-то машину попустило — можно было приниматься за работу. Он еще раз просмотрел общую картину — и опять ничего не зацепило. Потом решил провести небольшой статистический анализ. Его интересовало, как нарастают контенты новостей по определенным темам. По основным темам, которые составляли сферу его личных приоритетов, изменений не было, а вот в двух точках наблюдалась интересная динамика. Вот оно…. Ощущение, что что-то обязательно должно было выплыть на поверхность. Он развернул первую тему, сказав особое спасибо создателям программы анализа, которые сделали управление до того простым, что даже он, старик, спокойно решал достаточно сложные задачи.

Первое изменение было просто определяемым: значимо (статистически значимо!) выросло количество информации по НЛО. Точнее, выросло количество правдивой информации по этой теме. По своему рангу и должности, генерал знал, что большинство информации про НЛО — это всего лишь туфта, ширма, деза, которую скармливают обывателям, чтобы потом с такой же уверенностью разоблачать. Некоторые аспекты информации, типа про похищение инопланетянами целых городов, запускаются в информационное пространство планеты не случайно. За этими слухами следят. Следят и за тем, как люди реагируют на слухи про НЛО. Но в последнее время, как никогда раньше, стало много именно достоверной информации про этот аспект существования человеческой цивилизации. Еще рано было говорить об информационном прорыве, но уже можно было говорить о четко улавливаемой тенденции: прессе начали "сливать" точные данные, а это, по убеждению профессионального разведчика, говорило о какой-то группе, людям, кому эта утечка была крайне выгодна.

Что это была за группа — Константин Львович и не сомневался. Деятельность этой команды входила в сферу его интересов. Он проверил по системному анализу. Ниточки тянулись к источникам информации зависимым как раз от предполагаемого круга лиц. Ну что же, отметим себе их активизацию и займемся второй темой, — решил про себя генерал.

Вторая тема была, по сути, продолжением в чем-то первой. Он стал анализировать вал информации, посвященный теме 2012 года. Информации оставалось много, интерес к теме не пропадал, но в общей картине информации про две тысячи двенадцатый появился интересный сдвиг. Если в общей картине преобладали чуть ли не апокалипсические видения будущего и тех явлений, которые тесно связаны с Переходом, как называли этот год в большинстве источников, то теперь в общей картине вырисовывалась четкая динамика увеличения информации про "спокойный", умеренный, без огромных человеческих жертв, сценарий две тысячи двенадцатого года. А это уже было интересным.

Почему был вал апокалипсических сценариев двадцать-двеннадцать, Переделкин знал наверняка. Определенная группа влияния использовала обычный сценарий для привлечения на свою сторону людей: их запугивали страшными картинами будущего. Чем сильнее запугаешь, тем проще втянуть человека в сферу своего влияния. Секту, какую-то новомодную церковь, которая тоже является сектой по своей сути, это все не имело значения. Важно было — привлечь людей и создать психологический эгрегор, который усиливал бы влияние этой группы на ход человеческой истории. При этом, чем ближе к точке П (перехода) тем больше будет публикаций от той же группы, что Переход несколько откладывается. Приблизительно по такому сценарию, но без двенадцатого года работала в свое время "Белое братство". Пробный шарик (один из многих) этой группы влияния. Сейчас она становится силой, с которой придется в ближайшем будущем считаться, возможно, даже бороться. Но вот эта антиволна, она-то откуда? Константин Львович еще раз проверил данные программы. С математическими выкладками было все в порядке. Статистика не лгала. Тогда он вытащил материалы "антиволны" и стал их просматривать. Скорее из любопытства, чем надеясь на что-то натолкнуться. И только потом понял, что натолкнулся… на тенденцию… на ощущение, да, именно ощущение, что он видит действия нового игрока на арене мировой истории, игрока, доселе неизвестного. Это было именно то ощущение, которое не давало старику покоя.

Он вернулся в программу и задал опцию системного анализа. Связи были неявными. Он усилил логическую составную и расширил область поиска. Его интересовали связи этой информации с любыми источниками из уже известных групп влияния. Ни одной подтвержденной цепочки!

Это уже было открытием. Важным и серьезным. Появление неизвестной группы влияния — что еще может быть важным для представителя спецслужб, пусть и в отставке?

Константин Львович еще раз проверил выводы. Улыбнулся. Все-таки не зря сегодня день прошел, ой как не зря! Сформировал файл из программы, зашифровал его и отправил по электронной почте — в виде фотографии своего сада. Веточка цветущей яблони.

Дело в том, что последние годы генерал работал не только на ФСБ, но и на международную организацию, которая одновременно являлась такой же группой влияния. Эта организация была серьезным игроком, хотя и не таким мощным, как "Ястребы", но уже играла кое-какую роль в событиях на земном шаре. Да, они были на порядок слабее тех же "Ястребов", у них еще не было столько сил и финансовых средств, но с организациями послабее они уже решались схлестнуться, стараясь ослабить конкурентов, чтобы в скором будущем составить конкуренцию и самим "Ястребам".

Как и все организации подобного толка, группа влияния не имела названия, предпочитая, чтобы ее называли просто Организацией, не имела центра, в общепринятом смысле этого слова. Она строилась по принципу деценетрализованных оперативных центров, с единым руководством, которого вроде бы как и не было. Конкуренты называли их "Северянами" — так как ключевыми фигурами этой группы влияния были граждане стран Севера: Канады, России, Скандинавского региона.

Такой принцип непрямой неощущаемой власти был превосходным средством, позволяющим работать в перенасыщенном информацией и средствами слежения современном обществе.

Переделкин отправил информацию в аналитический центр своей группы влияния, потом решил проверить почту, идущую по определенному зашифрованному каналу. В его почтовом ящике лежали три сообщения. Одно было не срочным, обычный стандартный аналитический обзор, а вот два других касались его непосредственного направления: африканского севера. Первым был отчет от агента из Сомали о проведенной "параллельной" работе с неким бывшим сотрудником Конторы Сергеем Сергеевым. По результатам работы последний получил превосходную характеристику.

Вторым письмом было сообщение от агента Титан о вербовке господина Сергеева, которому дали кодовое имя Серый. Да, вздохнул про себя генерал, Титан никогда не отличался ни юмором, ни фантазией. Предполагаемый приоритет — использовать в игре против группы "Стервятники" — имеет против них наработки. Данные прилагались, и это уже требовало от генерала Переделкина серьезного внимания, он понимал, что эти файлы пришли именно к нему только потому, что именно он, генерал-майор КГБ в отставке, будет составлять план мероприятий по противодействию группе влияния, которую тут все окрестили "Стервятниками". "Стервятники" очень походили на своих крестных отцов — "Ястребов", но если "Ястребы" подминали под себя мировые финансы и увлекались военными конфликтами как средством сверхнаживы, то стервятники подбирали то, что ястребы склевывать не успевали: незаконные поставки оружия, особенно в зоны военных конфликтов и революций, пиратство, порнография, организация вспышек насилия на межнациональной и религиозной почве. В любом случае их следовало приструнить, да, работы ему, старику, пока еще хватало. Тут Константин Львович глянул на часы, было пора звонить. Он даже немного пропустил самое то время, но все-таки решился, как ни странно, но объект, его интересующий, трубку поднял.

— Слушаю.

— Валентин Андреевич, тебя генерал Переделкин беспокоит, помнишь еще такого?

Константин Львович говорил спокойно, уверенно, без того заискивающего тона, по которому легко вычислить просителя.

— Ну как же, разве можно забывать учителей, рад вас слышать.

Валентин Андреевич Куприянов тоже душой не кривил, генерала Переделкина прекрасно помнил, не раз с ним работал, так что никакого напряжения от звонка не чувствовал.

— Я тебя ни от чего срочного не отвлекаю, разговор есть небольшой?

— Не отвлекаете. Вам по телефону удобно или нужна личная встреча? — Полторанин знал, что его могли побеспокоить только по достаточно серьезному делу, но все равно не напрягался.

— По телефону переговорим, чего уж там… Прошу помочь старику… да не мне… тут у меня есть один друг, майор доблестных военно-воздушных сил. У зятя его, Зиновия Мельниченко, конфликт с таким депутатом, местным боссом, Рукавишниковым. Он от этого конфликта в травматологии оказался. Поможешь чем?

— Да я в курсе, мне уже докладывали. Говорил я как-то с самим Рукавишниковым, не по этому делу, но вопрос мы затронули, он тоже помощи хотел. Они ведь с зятьком майоровым пытались договориться, и не раз. Матвей человек осторожный, бесконфликтный… почти что. Деньги предлагал, достойные. Но тот уперся рогом, и ни в какую. А под проект уже подписались серьезные люди. Там торба полная, если не начнет строить. А вот без того куска земли — не может строительство начать. Думаю, этот… Матвей-младший решил помочь. Говоришь, в травматологии? Перепомог как мог. Я так скажу — упрямый тип этот Зиновий, было бы дело государственным — ему решение суда в зубы и катись, а тут уперся, как бык, землю роет, так ведь у него просят-то… Я, конечно, все понимаю, но тут они оба не правы. А закон мы соблюдем… Пока все было по-закону… Насколько я знаю. Этот майор не по одному кабинету ходил, за зятя и дочку горло готов рвать…

— Погоди, Валентин Андреевич. Мне не надо на закон указывать. Я все понимаю. Думаю, надо компромисс найти. Мне говорил старик Порощиков, что Зиновий хотел на Украину перебраться, еще лет пять назад. Да тут хозяйство затянуло, и денег на переезд не было, и, типа, жена была против. Да и майор против был.

— Так… чего же они-то не договорились, не пойму?

— Подкинь-ка ты своему другу по охоте идею — купить похожую ферму на Украине. У них там кризис, я слышал, можно землю сейчас купить по сходной цене. Земля, плюс деньги на обустройство. Мол, родственный обмен, но без грубого насилия.

— А что, это идея. Попробую, перетру с Матвеем. Окажу старому учителю услугу. Только и вы мне услугу небольшую окажите?

— Куда ж я денусь.

Часть третья

Московская кольцевая

Глава двенадцатая

Трехдюймовая история

Москва. Метро. Станция ВДНХ. 28 марта 2010 года.

Беглец, который уходит от погони, должен делать что-то такое, чего погоня не может от него ожидать. Понимаю, что меня отслеживают примерно полгода, тогда, когда я начал активно работать в библиотеке.

Беглец, который уходит от погони, должен хотя бы немного понимать, кто за ним гонится. Я знаю только одно: они наняли профессионалов. Но кто эти загадочные ОНИ я не представляю себе, совершенно не представляю, я могу только гадать, и даже не на кофейной гуще.

Беглец, который уходит от погони, не имеет права гадать на кофейной гуще. Да, как способ гадания кофейная гуща себя не оправдывает. Тем более не оправдывает себя ромашка, потому что вопрос, который меня интересует, имеет слишком много вариантов ответов. И, самое главное в том, что один из этих вариантов сводиться к простому утверждению: неизвестный конкурент решил меня убрать.

Беглец, который уходит от погони, должен хотя бы изредка спать. Бессонница притупляет твои инстинкты, забирает твои силы, увеличивает шанс преследователей тебя догнать и убить.

Откуда я все это знаю?

В библиотеке есть много интересных книг. Некоторыми из них я когда-то читал, и даже перечитывал, пользовался ими в качестве источника информации.

Я отсекаю все свои знакомства и контакты последних месяцев в Москве. Если меня пасли серьезным образом, ни в одну из точек, в которых я бывал в этот период, мне приходить не следует. Но и гостиницы, съемные квартиры и прочие места, где можно переночевать, заплатив не самую большую сумму денег, как-то сами собой отпадают. Сами понимаете, если ищут меня серьезно, а я почему-то льщу себя тем, что ищут меня серьезно, то… То остается совсем мало вариантов. Почти нет никакого простора для фантазии, импровизации, нет… импровизация, это как раз то, что мне сейчас необходимо. Вот только хорошую импровизацию надо тщательно готовить. Прочитайте Александра Грина — он убеждает в том же.

И вот я стараюсь вспомнить, с кем же из своих знакомых я не встречался так долго. Всплывает несколько имен. Нет, не это им, и не это, и, конечно же, не это имечко, от них помощи нечего ждать… отбрасываю одно за другим, как ненужную шелуху, как протухшие семечки, среди них нет того, кто дал бы мне пристанище хотя бы на одну ночь. Это имя я отгонял от себя трижды. Точнее, не имя, ник, под которым познакомился с нею. Трехдюймовочка. Вот черт… а ее телефон? Благо, память у меня еще не девичья. Вспоминаю с первого раза. Вот только с мобильного лучше не звонить. Покупаю карточку, иду к таксофону. Номер мобильный. Карточка кончится быстро. Так что надо успеть все сказать за такое короткое время.

— Кто это? Слушаю… — а ее голос ничуть не изменился, все такой же, с легкой хрипотцой, от которой мозг мгновенно скручивается калачиком…

— Трехдюймовочка? Это Король Смеха говорит. Ты меня помнишь? — я говорю, с трудом подбирая слова, чтобы не проколоться.

— Это ты? — она удивлена, но трубки не бросает. Хороший знак.

— Я…

— Странно… тебе что-то нужно? — тон холодный, как ледяной душ, но мне сейчас и такой сойдет.

— Мне очень нужна твоя помощь. Очень. — Делаю на слове "очень" особое смысловое ударение.

— Раз нужна… — чувствую, что она колеблется.

— Действительно нужна, иначе я не осмелился бы позвонить…

— Ты так говоришь, как будто дело идет о жизни или смерти. — она включает иронию — свою обычную реакцию.

— Именно так. — Мне не до иронии. Она чувствует это по тону, поэтому нехотя откидывает обычный спасительный для себя тон.

— Хорошо, что я могу для тебя сделать?

— Мне нужно спрятаться. Всего на одну ночь. Потом я уйду. Клянусь.

— И больше не появишься?

— Если ты скажешь…

— И больше не появишься?

Понимаю, что сморозил глупость.

— Не появлюсь.

— Понимаешь, я на работе, а дома… Артем с невестой… это будет неудобно… Да и ты знаешь, как он к тебе относится…

На мгновение у меня замирает дыхание. Но мозги работают, выдавливая искорки спасительных мыслей.

— А ты можешь спрятать меня прямо на работе?

— На работе? — она задумывается, а я чувствую, как убегают копейки с карточного кредита.

— А что, Король Смеха (опять с массивной дозой иронии), это будет оригинально, у меня на работе… Ты место не забыл? Как подъедешь, набери меня, я выйду и проведу тебя. Фейс-контроль, думаю, тебе сегодня не пройти.

С облегчением ложу трубку.

Она на пятнадцать лет старше меня. Кому-то это всего на пятнадцать, кому-то на целых пятнадцать. Для меня это было просто констатация факта. Извините, я отвлекусь от темы, которую вам обещал, мне надо чуть-чуть рассказать об этой женщине.

Ее зовут Лина. Мы познакомились в довольно специфическом чате. Я тогда активно интересовался темой боли и унижения. Почему? Наверное, был слишком пресыщен всем, в том числе обычным сексом. Пресыщен не количеством, а качеством, а тут кстати открылось море информации, причем, довольно специфической. Извините, я ведь обещал быть откровенным. Ну вот я и искал себя… в этом искал, а что делать? Вот, кто-то ищет себя в собирательстве бабочек, а я искал себя в боли. Перед этим я прочитал большую книгу по биохимии боли, мне показалось, что я знаю об этом все. Но вот с людьми, которые получают от боли удовольствие, мне сталкиваться не приходилось. Это был довольно-таки закрытый сайт, со сложной системой паролей и идентификации личности входящего. Но люди, которые на нем собирались, могли говорить на самые разные темы более чем откровенно. Он не был в первых топ-десятках поисковиков, из-за своей специфичности он отзывался на довольно сложную комбинацию поисковых слов, не имел никакой рекламы в сети, но его знали. Мне рассказали о нем при общении в обычном чате. Благо, я тогда работал в институте, и времени, "торчать" по чатам, у меня было в избытке.

Вот, просмотрев кучу ничего не значащих материалов, я захожу на чат, где общаются исключительно извращенцы всех мастей и категорий. В интересующей меня комнате набралось людей под сотню, понимаете сами, в то время это был почти единственный ресурс, предоставляющий возможность спокойно и откровенно общаться на любые темы сексуального характера.

Ник "Трехдюймовочка" привлек меня сразу. Я поздоровался, что-то пошутил, уже не помню, что и как, но очень осторожно, чтобы не слишком привлекать к себе внимание модератора. Затем заглянул в приват, меня не отвергли. Так началось общение. Я почувствовал, что чем-то симпатичен этой "Трехдюймовочке". Посмотрел инфу — она искала властного господина. Вошел в образ. Правда, играл, скорее плохо, чем хорошо. Она тоже играла так себе, точнее, подыгрывала мне, но что-то в ее подыгрыше было неестественное, неправильное, чуть более наигранное, чем требовала обстановка. Иногда жизнь подсказывает самые необычные решения. Вот я и решил "углубить" наше знакомство. Прислал ей парочку своих фотографий, назвал настоящее имя, а не ник Король Смеха (я предпочитаю в любых чатах такие ники, чтобы без пошлости, но с определенной долей вызова). В ответ получил короткое сообщение "Лина". И штук десять фотографий на почтовый ящик. Я открыл фотографии и обомлел… Я увидел самую красивую женщину в мире. Наверное, всему виной самая первая ее фотография. На ней она была в роскошном белом брючном костюме, сфотографированная в полный рост. У нее была идеальная фигура — стройная, изящная, тонкие черты лица, правильные, чуть хрупкие, но такие завораживающе прекрасные, что я взгляда не мог от них оторвать. Я не могу рассказать точно, что произвело на меня такой сногсшибательный эффект — не зеленая прорва ее глаз (я тут же увеличил лицо и смог наслаждаться выражением ее зеленовато-серых очей), даже не ее густые, темно-коричневые, кудрявые волосы, уложенные в аккуратную прическу, нет, знаете, что меня поразило больше всего? Она была сфотографирована в огромной ослепительно-белой шляпе, точнее, в шляпе с огромными полями, такие носили в самом начале уже прошлого двадцатого века. И весь ее брючный костюм, та классическая строгость линий, постановка тела, изящность, тонкие длинные кисти рук, треугольником спускающиеся к миниатюрной белой же сумочке, все это создавало поразительный эффект вневременья. Казалось, что она пришла из совершенно другого времени. Помните, Елену Соловей в фильме про звезду немого кино Веру Холодную? Ну как же этот фильм называется. Забыл… вот глупость, взял и забыл… Ничего, потом обязательно вспомню — само всплывет в памяти, я себя знаю. Так вот, она была в точности как та дива немого кино, только в сто раз прекраснее. И я понял, что влюбился. Нет, не ВЛЮБИЛСЯ, а так, мелкими буквами влюбился… можно еще более мелко: влюбился, мол, влюбился…

Да… этот фильм назывался "Раба любви", странное название, в тему, тем более, что я оказался в этой ситуации в положении настоящего раба любви. Такой вот юмор со стороны старушки-Фатума.

Мне почему-то захотелось провести ладонью по нежному овалу ее лица, с подбородком, который мог показаться чуть тяжеловатым, но на ее лице, несколько удлиненном, он только придавал овалу ту самую законченность, после которой и скульптор любой, и художник, воскликнули бы в один голос: идеально!

Мне удалось выпросить у нее номер мобильного телефона. Разговоры на Россию в то время стоили достаточно прилично. Не было еще придумано тарифов, которые позволяли бы говорить более-менее экономно. Но я тогда и не подумал о том, что мне не мешало бы экономить. На чем? Мне так захотелось услышать ее голос. И я сразу же ее набрал, она тогда сразу же подняла трубку.

— Да?

— Ну, здравствуй, это я…

Процитировал я ей, в надежде, что она сразу же включиться в игру, которую мы вот только-только закончили.

— Кто это я?

Ее голос оказался мил… Очень милый, достаточно звонкий, но когда происходило придыхание, в конце слов или фраз появлялась легкая манящая хрипотца, почти неуловимая, придававшая ее голосу нотки какого-то особого интимного звучания.

— Павел из Украины, тот, который Король Смеха, помните, мы только что общались в чате?

— Помню, странно, что вы позвонили.

— Почему странно? Я ведь писал Вам, что Вы самая красивая женщина, которую я только видел, говорил?

— Да, писали, но не говорили…

— Теперь говорю.

Сквозь трубку я почувствовал, что она улыбается. А это уже пол дела.

— И что вы хотите?

— Я хотел бы встретиться с вами.

— Но ведь вы так далеко, на Украине, как вы себе это представляете?

— Очень просто. Я приеду. Я ведь на Украине, в Чернигове, а не в Йоханесбурге.

Отпуск можно взять хоть завтра — сейчас такое время, зима, никто в отпуска не спешит. Две недели у меня есть. Почему же не взять. Деньги? А сколько я скопил? Плюс отпускные. Должно хватить.

Слышу в трубке вздох. Мол, вцепился, как бы сделать, чтобы отстал…

— Приезжайте. Тут, недалеко от моей работы есть небольшой пансионат, там можно снять недорого номер. И нам никто не будет мешать.

Она говорила это немного устав, даже не говорила, а тарабанила бесцветным голосом, как тарабанят бесполезную, но крепко заученную мантру.

— А где Вы работаете?

— У Госпожи Элеоноры.

— Кем?

— Так госпожой и работаю…

Тут кусочки пазла у меня в голове сложились, я наконец понял, до чего же я был туп, надо же думать, на каком сайте ты ее встретил!

— Тем лучше. Совместим приятное с полезным. Целую. Жди.

— Жду.

Она сказала это с облегчением, мол, хорошо, что отстал.

Глава четырнадцатая

На тропе войны

Москва. Метро. Между станциями ВДНХ — Шоссе Энтузиастов. 28 марта 2010 года.

Ему надо было проехать еще четыре остановки подряд. Он задремал, во время сна нижняя челюсть отпала, мужчина начал достаточно громко посапывать. Именно это, вместе с улыбкой мадам Фортуны спасло его снова. Тот, кто искал его, не мог предположить, что беглец спокойно посапывает в углу вагона метро, тем более, что сидя человек кажется ниже своего роста, а все это вместе в совокупности сыграло с Павлу на руку. Он проскочил самую опасную станцию, Проспект Мира, как проскакивает пуля между пластинами бронежилета. Теперь он летел к цели — к спасительному убежищу. А пока он дремлет, почему бы мне не рассказать историю его бизнеса? В конце-концов, эти его постоянные отступления от темы меня просто утомили, еще точнее, задрали, сори за непростительную резкость. Но авторское право позволяет мне, как автору, пару раз употребить в тексте не совсем нормативную лексику, когда я считаю это к месту. А тут оно как никогда кстати.

Первый раз он приехал в Москву на разведку полтора года назад. Точнее, он проскочил с первого раза Москву почти насквозь: с Киевского вокзала направился прямиком на Щелковскую. Оттуда можно было сесть на автобус, который шел в Черноголовку, а там — сорок минут, и он был на месте. Черноголовка — это типичный университетский город. Небольшое село имело хорошие угодья, а эти угодья прекрасно подходили для полигонов, которые были, как воздух, необходимы научно-исследовательским институтам российской академии наук. Рановцы оккупировали Черноголовку с энергией, неведомой даже немецким оккупантам: институты рвали друг у друга землю, строители возводили корпуса офисов, лабораторий и полигонов как будто замешивали дрожжевое тесто, вскоре рановцы стали основными обитателями Черноголовки, впрочем, туда же стали ездить и студенты, которые занимались на базах вновь созданных институтов, тут делали серьезную науку, даже в советские времена создали уникальное предприятие, которое выпускало нестандартное оборудование, так необходимое для испытаний.

Даже в самое тяжелое время Черноголовка не умерла. Кое-какие деньги на науку отпускали, кое-как ученые учились выживать за счет собственных сил и умений. Павел ехал к человеку, который не только выжил, но и стал профессором, и даже метил в академики! Его недавно представили в членкоры, а это было уже что-то. В общении Георгий Кондратьевич Марушинский был обычным простым человеком, не зазнавался, не мнил себя гуру, не воображал из себя скалу науки. Он был каким-то слишком уж непредставительным, если не сказать, что непрезентабельным: миниатюрного сложения, слишком суетливый, с бегающими глазками, он был настоящий холерик-непоседа. Не мог долго оставаться на одном месте, не мог спокойно сидеть на длиннющих многочасовых заседаниях: на такие "форумы" он брал папки с бумагами и постоянно что-то делал: черкал, писал, рассчитывал. В своем институте он был "передовиком" по защищенным под его руководством диссертациям. Однажды он работал с крупной нефтедобывающей компанией, с тех пор все ее руководство обзавелось степенями в своей отрасли. Примерно семьдесят процентов диссертаций, прошедших защиту под его руководством, им же самим и были написаны. Еще один проверенный способ продержаться на плаву. Квартиру в Черноголовке он получил не так давно. После того, как институту оплатили лицензионные за сделанный по проекту Марушинского завод в Македонии. Помнится, что он бурчал себе под нос, что его институт заработал на нем уже пять миллионов долларов, а ему кинули "с барского плеча" трехкомнатную квартиру в Черноголовке.

Вот именно к этому человеку и ехал Павел. Почему-то они сразу нашли общий язык. Наверное, поэтому, Георгий Кондратьевич сразу же предложил Павлу и его руководителям стать у себя диссертантами. Павел тогда от прямого ответа ушел, но пообещал подумать. Он точно знал, что Марушинский доводит своих диссертантов до логического завершения — получения документов на звание со стопроцентной гарантией. Материалов его лаборатории хватило бы еще на добрых десятка три диссертаций, если не более. Павел-то был не против, тем более, что его собственная диссертация лежала дома бесполезным грузом, а вот шефу это было бы… как зайцу Стоп-сигнал, приблизительно…

Марушинский, как всегда, прятался в недрах лаборатории. Собственный кабинет, заваленный бумагами, был длинным и крайне неуютным, напоминал пенал, выкрашенный в серый неприглядный цвет. Павел вытащил привезенное сало: копченое и свежее, только-только пережившее не самую ближнюю дорогу. При виде любимого лакомства глаза профессора загорелись особым огоньком с оттенком неприкрытой жадности. Георгий Кондратьевич был родом из-под Одессы, так что толк в хорошем сале знал. Павел увидел, что не ошибся в выборе. Теперь он набрался смелости и выложил профессору, что его интересует больше всего.

Тот задумался. Сказал, что сначала ему не помешало бы заехать в научную библиотеку, покрутиться у патентного отдела, посмотреть, как это происходит. В общем, рассказал ему все, что знал об этом бизнесе, как его участник (получающий за изобретение деньги), но остальные секреты оставались для него тайной за семью печатями.

И чтобы эти тайны раскрыть, необходимо было предпринять какие-то нестандартные действия.

— Да никакие они не нестандартные. Самые обычные действия. Кстати, мне сейчас выходить. Потом расскажешь. Мне пора.

Павел, как всегда, набрался наглости и перебил автора. Показались широкие колонны станции Шоссе Энтузиастов. Действительно, было пора. На этой станции Павел должен был выйти. Именно отсюда начинался его путь к месту ночлега, месту, где работала его старая знакомая с веселым ником "Трехдюймовочка".

Глава пятнадцатая

В гробу я их всех видел. В гробу!

Москва. Шоссе Энтузиастов, 88. 28 марта 2010 года.

Из метро он выходил весь на взводе. Почему-то ему казалось, что опасность прячется за каждым углом. Но это было скорее чувство тревоги из-за недосыпания. Шутка ли! Третьи сутки он уходил от погони. Павел перепробовал все. Он был на даче у старого друга. Он не хотел подвергать его опасности. Просто это была первая мысль: переждать у Сереги на даче. Но там ему не спалось — и не зря. Когда он увидел, что к даче подъезжает автомобиль, ему хватило мозгов перепрыгнуть невысокий плетень и спрятаться во дворе у соседки. Овчарка у сарая уже и так рвала глотку, охаживая непрошенных гостей. Те осмотрели дачу, Павел видел, что они разобрались, что он был на даче всего ничего. Наверняка, даже чайник остался теплым. Они оставили там одного человека — засаду, а сами ушли. Заходило трое, вышло двое. Простейшая арифметика. Он успел отмыться и поужинать, чай ему попить уже не дали. На выезде из дачного поселка его тоже ждали, но он пошел через лес, который весь прочесать не могли. Тут можно было выйти к трем селам. Он вышел к дальнему, ему опять повезло. Он шел наугад, постоянно вбрасывая шарик судьбы на скорую руку, гадая, какой бок выпадет: белый или черный, но шарик упорно поворачивался к Паше светлым боком.

Так было и сейчас: они вышли из одного вагона, но пошли в разные стороны, уносимые не самой большой толпой. Его преследователь пошел направо, ему показалось, что он кого-то увидел, скорее всего, того, кого надо. А тот, кто надо, в счастливом неведении шел по перрону в противоположную сторону, еще через несколько минут Паша был за турникетом. Тут можно было пройти пешком, можно было проехать на маршрутке, Павел не хотел идти пешком, он уже набегался, поэтому теперь старался экономить силы там, где только мог. Маршрутка с яркой политической рекламой на весь борт напоминала о том, что народ и партия все еще едины. К агрессивной политической рекламе Павел давным-давно привык, особенно на Украине, где выборы были делом обычным, и часто проходили в немыслимом количестве туров. А вот для России политическая нескромность была Павлу внове, ему нравилась определенная сдержанность населения, хорошо знавшего кто и почем сейчас у власти.

Водитель обычного нагловатого вида уже ерзал, ожидая, когда пассажиры, наконец, упакуются, сегодня он торопился больше, чем обычно торопился среднестатистический водитель московской маршрутки. Людей в маршрутке было маловато. Трое ехали вместе — семья, еще двое молодых студентов да Павел, согласитесь, для вечернего, точнее, почти ночного улова, маловато будет.

Павел нервничал, но старался этого не показать, не показывать было сложно, но Павел действительно старался. Он впился взглядом в девушку, которая курила на остановке: ничем не примечательная девушка, ничем не примечательное курево, одета без фантазии, средне, выглядит тоже средне, до скукоты средне, но он заставлял себя рассматривать девушку, запоминает ее лицо, прическу, одежду, то, как она набирает эсэмэску, морщится, только для того, чтобы не гадать, кто из пассажиров маршрутки может быть его преследователем. Это становилось почти маниакальной привычкой, разглядывание попутчиков, а что, в такой ситуации и более крепкие люди с катушек съезжали, а о Павле нельзя было сказать, что он был человеком, закаленным житейскими трудностями. Но в сложной ситуации и мышь, говорят, бросается в атаку, вот Паша и старался быть как можно неприметнее. И делал это так, как понимал, пусть понимал плохо, пусть делал плохо, но пока ему везло, то… везло… И он все еще был жив.

Они доехали до перекрестка, там дальше была остановка. Водитель притормозил, Павел попросился, вышел, перебросил сумку через плечо, вытащил блок "Честерфильда". Настоящего. Не того, что производят у нас на наших фабриках из нашего же табака по нашей же технологии, потом наклеивают красивую этикетку серьезного производителя. "По лицензии и под контролем качества". Ага! На контроль если что и попадает, так только то, что должно. Она любит курить именно "Честерфильд". Именно этим нехитрым презентом Павел рассчитывал снова завоевать ее легкое признание. Что-то вроде моральной компенсации… Блин! Как проклятые капиталисты развратили нас! Окончательно и бесповоротно! Мы мало того, что требуем разнообразия, красивых этикеток и знакомых всемирных брендов, мы стали требовать еще и качество, постоянно натыкаясь на его отсутствие. Впрочем, денежный дефицит обещает все поставить на свои места. Нечего от жиру беситься.

Он старательно сделал вид, что его кто-то позвал, повернулся… и чуть было не побежал. Просто потому что увидел человека, похожего на его преследователя. С бритой головой, в кожаном плаще, он походил на бандита с большой дороги… Павел тут же отругал себя, нельзя же так! Он-то знал, что его ведут вполне обычные неприметные люди, а такая "бандитская" внешность вполне могла принадлежать какому-то клерку, врачу, даже учителю (о, кошмарный сон!).

Паша уже был на нужной стороне проспекта. Тут тянулись обычные панельные многоэтажки брежневской застройки. Но надо было пройти между дворами, вот оно — высотка особого качества. Когда-то такие дома строили по элитным проектам для элитного населения. Он быстро прошел мимо этого элитного здания, свернул за угол, прошел еще немного, пока не вышел к тому, что искал. Это был небольшой особняк — редкое явление архитектуры в сверхгустозастроенных спальных районах столицы. Впрочем, это был комплекс особняков, большинство из которых оказались разобранными под офисы, что для этого района было скорее правилом, чем исключением из правил. Этот особняк был перестроен и полностью принадлежал непонятно кому. Этих, анонимно выкупивших сладкие помещения, было достаточно в столице раньше, достаточно остается и сейчас. Московская недвижимость всегда самая сладкая. Последних несколько лет этот особняк полностью снимала Госпожа Эльвира, та самая, которая и работала госпожой. По вторникам и четвергам устраивала приемы, причем довольно многолюдные, попасть на эти приемы было не только дорого, но и сложно: за тебя должен был кто-то поручиться. Причем кто-то, кому госпожа Элеонора полностью доверяла, случайные люди в этом особняке исключались. Тут люди предавались своим страстям, пусть и извращенным, с полной свободой, для этого тут были созданы все условия. В остальные дни Госпожа Элеонора занималась воспитанием кадров, обучением персонала, работала с индивидуальной клиентурой. Короче, в ее небольшом мирке жизнь кипела ключом. Сегодня был обычный воскресный день, не столько день приемов, сколько день обильной частной элитной клиентуры.

Лина встретила Павла на углу, немного не доходя до особняка. Она была по-прежнему хороша собой, высокая, стройная, она производила потрясающий эффект на любого мужчину, даже импотента. Вот только импотент сразу же осознавал свою бесполезность, а настоящий, еще деятельный мужчина впадал в что-то вроде ступора, потому как гормоны начинали так бушевать, что подвижные части тела становились колом, и из-за этого движения оказывались сразу же какими-то скованными, да и пошевелить языком (который, собственно говоря, колом и ставал) не было никакой возможности. Лина знала, какой эффект ее появление производит на мужчин. Когда-то это ее забавляло, потом напрягало, потом стало раздражать. Потом она научилась воспринимать это как данность. Потом научилась пользоваться этим для собственной выгоды. Потом примирилась с тем, что это рано или поздно пройдет. Она была в сапогах на высоком каблуке, а все ее тело закрывал не по весенней погоде длинный теплый плащ, он скрывал униформу, в которой Лина работала обычно. Увидев Павла, она постаралась ничего не почувствовать, и ей это не удалось. Тогда она просто подошла к мужчине, как на автомате, подставила губы для дежурного легкого поцелуя, когда же Павел попытался вложить в поцелуй что-то большее, аккуратно отодвинула его спокойным, но властным движением руки. Павел решил не переходить границу, которую сам когда-то и построил, протянул приготовленный блок сигарет. Лина без эмоций взяла предложенный подарок, после чего просто взяла мужчину под руку, как берут старого проверенного друга, или как берут под руку состоятельного любовника, или состоятельного папика… в чем-чем, а в эскорт-сервисе Лина разбиралась в совершенстве. Выйти с такой дамой в свет — любой свет, даже самый высший, было не стыдно. Павел почувствовал прикосновение ее руки, почувствовал легкий толчок ее губ… и ничего не почувствовал. Обычное возбуждение, которое вызывала в нем эта женщина, куда-то исчезло, а еще говорят, что опасность обостряет сексуальные инстинкты, наверное, врут.

На входе им открыл привратник, он же охранник. Их у Госпожи Элеоноры было двое. Оба накачанные негры (простите, русско-африканцы). Иметь шоколадных привратников Элеонора считала за особый шик. Дерек был сыном какого-то африканского министра и учился в Патриса Лумумбы, пока папу не свергнули. Он не смог выехать из России — это было слишком опасно, вот и стал стриптизером. А потом пошел на повышение. На каком-то девичнике его подобрала Элеонора, а дальше он получил хорошую зарплату и более чем приличную роль вышибалы. Вторым афрорусским товарищем был Вася. Просто Вася. Он был наполовину русским. Мамаша оставила его в детдоме. Драться он умел лучше, чем танцевать стриптиз. Говорят, пытался поступить в школу милиции. По каким-то причинам его не приняли, скорее всего, биография подкачала. Пришлось заниматься альтернативной деятельностью. Случайная встреча с Госпожой произошла, когда Вася убегал от милиции, сотрудником которой ему не суждено было стать. Открытая дверца ослепительно-белого Лексуса оказалась как нельзя кстати. Вася был по уши влюблен в Госпожу Элеонору, на что та не обращала никакого внимания. Сегодня на дверях был именно Вася. Он был одет в строгую лиловую ливрею (еще один призрак особого шика), и посмотрел на Павла с сомнением. Нет, конечно, он его узнал: Павел бывал на работе Лины несколько раз, более того, он уже получил разрешение от Самой пропустить "гостя", но внешний вид Павла, самый обычный в толпе мешковатый спортивный костюм, тут выглядел просто каким-то нонсенсом. Сюда приходили только респектабельные джентльмены. И даже джинсы, а тем более, спортивки, считались таким нарушением негласного дресс-кода, что клиента в джинсах разрешалось без предупреждения толочить в дыню. Правда, Лина ТАК посмотрела на Васю, что тот спрятал рефлекторно сжавшиеся шоколадные кулаки за спину и открыл дверь. Он бы проверил и сумку, но металлодетектор, который был вмонтирован в прихожую, молчал. Где раздобыла Элеонора это чудо техники, которое отличала полная незаметность, и сколько могло стоить такое чудо, наша история умалчивает.

Они прошли по лестнице вверх, сразу в приемную, которая открывалась после небольшого зеркального прохода. Госпожа была в приемной, она готовилась к рабочему дню, а потому была озабочена сверх всякой меры.

— Ну что там? — недовольно бросила она, как только Лина с Павлом показались в дверях, — Привела? Ах, да, вот он… твое ванильное прошлое.

В последнюю фразу Элеонора вложила все презрение, на которое была только способна.

— Да. — Лина ответила с максимально возможной кротостью, потупив глаза.

— Ну, Бог с тобой. В шестой никого сегодня не будет.

— Только в шестой? — тон Лины стал просительно-умоляющим.

— Только. Макс приедет с товарищами. У меня все расписано. И приведи себя в порядок. Ты мне сегодня нужна в боевом настроении.

Лина склонила голову. Я тоже поклонился, сохраняя остатки мужского достоинство, впрочем, это по достоинству не было оценено, моего знака внимания Госпожа Элеонора просто не заметила.

Ей было под пятьдесят уже. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не слишком вытянутое лошадинообразное лицо, и слишком явно римского профиля носик. Она была излишне худощавой, но руки ее были крепкими, сильными, а чтобы скрыть возраст, она носила длинные перчатки, почти до середины предплечья. Она прекрасно знала, что именно кожа кистей рук и шеи легче всего предательски выдает женский возраст, а потому старалась быть в стильном всеоружии. У нее была большая крепкая молодая грудь — удача пластических хирургов. Впрочем, не позавидовал бы я тому хирургу, который бы сделал Элеоноре неудачную пластику. Что меня всегда восхищало в Элеоноре, так это ее ножки. Форма ног у нее была совершенной, тут любой ценитель женской красоты меня поддержит. А что-что, но подать свои красивые ноги, она умела весьма и весьма эффектно.

— В чем тут подвох? — спросил Паша Лину, когда они поднимались на второй этаж, который был занят "рабочими" комнатами.

— Это угловая. — коротко бросила Лина.

— Ну и что, мешать никому не буду… — спокойно пробормотал Павел.

— Пришли уже, заходи. — Лина толкнула дверь.

Паша вошел в комнату и тут же понял, в чем подвох: кроме обычных девайсов, развешанных по стенам в качестве украшений и нескольких картинок садистского содержания, в комнате не было никакой мебели — кроме роскошного гроба приличных размеров.

— Так это тут спать мне предлагаешь? — Павел старался быть ироничным, да, юмор у Госпожи Элеоноры весьма специфический.

— Больше негде. — Лина пожала плечами. Тут тебе никто мешать не будет. Остальные комнаты заняты, а внизу… сам знаешь, какой там будет до утра кавардак. Слишком много людей. Короче, не подходит — выметайся…

— Если выбирать в каком гробу — кладбищенском или этом, я выбираю этот. — С потугой на юмор ответил Павел.

— Ну и ладно. Вот что, пошли, пока гостей нет, примешь душ. Немного времени у тебя есть.

— А у тебя? — Павел спросил это без надежды, просто так, на автомате.

— У меня времени для тебя нет. — женщина говорила сухо и жестко, фразами, которые, чувствовалось, она долго загодя подбирала.

— Хорошо, хорошо, иду, только переоденусь, надо с себя же скинуть этот хлам, в таком тут не покажешься… — Павел потянулся, чтобы начать снимать одежду. Лина жестом остановила его:

— Помнишь, самый правильный стиль одежды тут ходить без одежды.

Немного подумав, добавила:

— Если услышишь, что там толпа бродит, можешь ошейник нацепить, тебя никто не тронет, если не знает, чей ты. И еще. Душ — крайняя дверь напротив, туалет следующая дверь, сразу же за душем.

— А это ваш специфический туалет?

— Душ тоже.

— Я там не наткнусь на человека в унитазе?

Павел шутил, но Лина поддерживать шутки не собиралась.

— Если и наткнешься, то какое тебе дело? Каждый развлекается так, как может.

И она вышла, оставив Павла наедине со своими мыслями.

Глава шестнадцатая

Горькие мысли господина Полянского

Москва. Шоссе Энтузиастов, 88. 28 марта 2010 года.

В душ я, конечно же, успею, хотел вам тут дорассказать всю свою историю, да не получается как-то у меня по порядку. Понимаете, неприятности начались ровно две недели назад. Я так хорошо помню этот день. Я работал в библиотеке. День был сносным. У меня в кармане уже лежал приличный патент. Вообще, если быть точным, у меня дела пошли в гору примерно месяц к тому дню. Очень долго было затишье — мне ничего не удавалось урвать, патенты шли мимо меня косяками, оно и понятно, те ребята, что работали тут давно, клиентуру к себе "прибили" и прикормили. Ко мне же подходили, интересовались, меня эта академическая братия пробовала раскусить, но до крови так и не покусала. За почти полгода у меня в руках оказалось пару стоящих патентов, и не более того. Это были случайные бонусы, результат удачного совпадения целого ряда случайных факторов, я это рассматривал именно так. Босс на меня наседал в телефонном режиме, постоянно песочил, но где-то внутри себя понимал, что моя задача достаточно сложная. А потом как прорвало. Я заметил, что на меня стали искоса поглядывать конкуренты. Сначала было, что мне пытались всучить всякую ерунду, перелицованные патенты годов шестидесятых, наверное. Но я уже хорошо изучил патентную базу, а в своей области (химии) меня вообще трудно было провести вокруг пальца. После того, как я отверг добрый десяток заявок ко мне стали приносить только стоящие вещи. Возможно, точнее, скорее всего, первые принесенные мне патенты были пробой пера, первыми происками конкурентов. Но меня они не волновали — ко мне пошла волна! Почти каждый день мне приносили патент, а то и два-три. Я вот-вот должен был добрать тот лимит, который надо было переправить на Украину, и уже там начинать их продвигать. Конечно, мой босс был человеком прижимистым, причем не просто прижимистым, а весьма и весьма прижимистым. Он экономил на всем, чем мог, в том числе и на этом новом бизнесе. Задумывал он широко, но хотел слепить пулю буквально из гавна. Я считал (и не потому, что был в Москве, и работал, а потому, что так видел этот бизнес), что в одной упряжке со мной должна работать в Москве толковый патентный поверенный, чтобы всю информацию, которую я приношу, тут же оформлять в виде патентных заявок. Это были дополнительные затраты, но они имели смысл. Идея босса заключалась в том, чтобы патенты оформлять на месте, в Чернигове, там тоже был патентный поверенный, и его услуги, по мнению босса, обошлись бы намного меньше. Потом он хотел меня самого обучить на патентного поверенного (не такие большие затраты), чтобы все делать самим на фирме. Я от этого не отказывался, работа патентного поверенного меня достаточно сильно привлекала. Да и заработки у них были приличными. Во всяком случае, в городе Киеве. Кроме того, нужна была схема реализации патентов. Но ее у моего босса, как выяснилось потом, этой-то схемы и не было. Он думал, что когда я наберу достаточное для реализации оптом количество патентов, то он поедет в гости к своему знакомому (по отдыху в Турции) и тот, за красивые глазки, либо за долю в бизнесе, либо еще каким-то образом, все у него купит, или покажет дорожки, по которым бегают патентные деньги, или вместе организуют что-то подобное в городе Киеве. Если говорить точно, что делать ДАЛЬШЕ с этими патентами босс не имел никакого представления. Скорее всего, он хотел, чтобы я сам нащупал те дорожки, по которым бегают его будущие доходы. С этой целью он торопил меня, чтобы я как можно быстрее приобрел оговоренное количество патентов и вернулся в офис фирмы. Что мешало ему запустить патенты в работу на месте? Несколько причин. Во-первых, единственный патентный поверенный города Чернигова была женщина — пожилых лет, предпенсионного возраста, она работала крайне медленно и заявки брала на оформление в порядке живой очереди. Очередь была обычно большая, а мой босс начал терять терпение. Я должен был вернуться, поехать на курсы патентного поверенного, с этих курсов вернувшись, работать практикантом год у этой дамы, параллельно оформляя наши заявки, и уже получив право работать патентным поверенным, и сдав последний экзамен, приступить к самостоятельной работе. За эти год-полтора босс надеялся, что схема бизнеса как-то да выстроиться. Если не получиться у него с тем турецким гамбитом, почему же тогда не попробовать запустить меня снова, но уже на поиски другой информации. Тем более, что у меня все так хорошо получалось. Второй причиной было то, что босс катастрофически не имел времени. Он отхватил какой-то госзаказ на металлолом, связанный с утилизацией барахла военных частей. Там было как развернуться, деньги капали в карман ежедневно, если не ежечасно, и он мотался по всей Украине, занимаясь своим основным делом. Мне потом рассказали, что его прижимистость его же и погубила: он что-то там не поделил с одним из командиров, подмяв весь откат под себя, слухи о жадности достигли верхов, а в верхах не любят, когда табличка деления понимается подчиненными неправильно. Но когда у босса появилось достаточно свободного времени, я уже был вне пределов его досягаемости.

В этот роковой день ко мне подошел человек, которого я никогда раньше не видел. Это был щупленький парень в сером, немного мятом костюме. От него неприятно пахло какой-то сельской затхлостью, волосы были всклокочены, а через его очки с толстыми стеклами глаза почти не проглядывались. Какой-то вариант Нелли Уваровой в мужском переложении темы про не родись красивым. С первого взгляда этот тип мне не понравился. Знаете, про таких говорят "скользкий тип", так это вполне точное определение. Он был действительно скользким, как бывают скользкими саламандры или молоденькие лягушки, только-только выпрыгнувшие из водоема. Наверное, он обратился ко мне потому что никого из других скупщиков интеллекта не заметил, может быть потому, что наблюдал и видел, как я рассчитывался с предыдущим клиентом. Я не уверен, но суть дела остается все той же, скорее всего, это была череда совпадений, которая натолкнула этого человека именно на меня. А, может быть, это была моя судьба? А от судьбы, как известно, никуда не уйдешь, как не пытайся, черт ее подери!

Он подошел и сказал:

— Я принес.

— Превосходно, — отвечаю ему, — но я вас не знаю, хотел бы убедиться, что это то, что надо.

— Да, да, — он суетливо так оглядывается, я подталкиваю его в свой закуток, но он сопротивляется.

— Идемте в курилку, можно и там посмотреть. — это был с моей стороны неосмотрительный ход, но плюгавенький человечек затрясся головой, мол, нет, ни за что, потом говорит:

— Тут есть одно спокойное место. Идемте, я вам покажу. Там и посмотрите.

Мы вышли из этого зала и отправились куда-то вправо, потом по лестнице вниз, потом еще раз вправо-влево и очутились в небольшой подсобке, скорее всего, переплетной мастерской. Тут было много клея, готовые обложки без надписей, картонные листы, скрепкосшиватели самых разных размеров и мощностей.

— Смотрите.

Он вытащил стопку бумаг. Было видно, что бумага пожелтела и ей не один уже год. Конечно, меня мало интересовал подобный антиквариат, но я все-таки решился просмотреть: зря, что ли, сюда тащился? Может быть, лучше было оттуда уйти, но, думаю, было уже поздно. То, что я увидел, заставило меня внутренне сжаться. Это была удача. Причем не просто удача, а удача гигантская, солидная, настоящая. Я был готов взреветь от радости. Это был явный прорыв в области передачи энергии. И, насколько я понимал, это все было правильным. В любом случае, три листа с расчетами, даже при беглом их просмотре, убеждали в истинности основных выводов и утверждений.

— Беру. — Говорю я ему и отсчитываю тысячу долларов. Он, как увидел, что начался шелест денег, аж весь преобразился — глазки заблестели, ручки задрожали, стал похож на крысу, которая обнюхивает добычу. Протягиваю ему деньги, в принципе, стандарт. А он как зашипит, точно крыса в клетке:

— Это же стоит десять, разве вам не говорили?

Я немного напрягся, но надо было как-то выходить из ситуации, выкручиваться из нее. В принципе, стандартная цена за патент была тысяча, но, кто знает, возможно, такой, из ВИПовской серии, вполне тянул на пятерку, а этот, именно ЭТОТ мог тянуть и на все десять. Мне еще ничего такого масштаба не попадалось. Что это: удача, которая шла прямо в руки или… или серьезная подстава? Я решил почему-то, что имею дело со сказочной удачей, что мне поперло, так поперло… Чисто чтобы потянуть время и принять решение говорю:

— А что, здесь все?

Скорее всего, это была последняя проверка. То ли я что-то там угадал, то ли так звезды сложились, но мой ответ попал в точку. Он тут же глупо заулыбался, заморгал, мелко-мелко, склонил головку, свернув шейку влево, мол, я тут не при делах. Случайно получилось, не виноватая я, он сам ко мне пришел. Достает из кармана еще стопку листков. Я ожидал, что что-то должно произойти, я понимал, что этот патент куплю, не смотря на то, что записи достаточно давние. Но такого поворота я не ожидал. Приходилось действовать мгновенно, исходя из быстро меняющейся обстановки.

— Да, да, совсем забыл, тут еще чертежи. Полностью.

А в пачку денег вцепился, не отпускает, по мне только зыркает исподлобья, подвоха, видимо, ожидает. Я спокойно смотрю чертежи, для видимости пересчитываю количество страничек, наблюдаю, как глазки моего "клиента" наливаются злобой, испугом, а вдруг кину, не дам ничего больше, значит, теперь точно все. Тогда достаю деньги, вижу, как в его глазах начинает сиять алчность ярче, чем реклама памперсов сияет перед макдоналдсом. Пересчитываю. Ровно девять. Одну бумажку — двадцатку, которая мне немного не нравилась, когда еще деньги мне передавали курьером, откладываю на его глазах в сторону, заменяю другой, вижу, что его глаза все больше и ярче сияют, уже даже не алчностью, а каким-то таким вожделением, почти сексуальным, я такого и представить себе не могу. Он сгребает деньги и быстро начинает пересчитывать. Потом смотрит на меня, немного испытующе, говорит:

— Это все. Больше ничего нет.

Я равнодушно пожимаю плечами.

— На нет и суда нет. Но… если что-то найдете, то знаете, где я обитаюсь.

— ггыхм… точно ничего больше нет. И не ищите.

Он как-то по-кошачьи осклабился, бочком, бочком протиснулся к двери и быстро исчез, так, как будто боялся, что я немедленно брошусь отбирать у него деньги.

Я спокойно доработал тот день, но заметил, что среди патентных воротил наметилось какое-то волнение. Может быть, я в душе и осознавал, что это от того, что ко мне попал такой важный документ, конечно, его-то они и искали. Но никто из них предположить не мог, что это у меня оказалось, все уверены были, что я в этой профессии пока еще полный чайник. Они были уверены, что человек с этим изобретением должен немедленно делать ноги, если это изобретение к нему попало. Вот это меня тогда и спасло. Они просто подумали, что никто ничего не принес. А пока разобрались что к чему, прошло почти две недели.

Знаете, это был первый звонок. Человек с нормально развитым чувством самосохранения действительно, при таком знаке судьбы призадумался, да и бросился бежать, куда глаза глядят, без оглядки. Любой, кроме меня. Ну, так старуха-фортуна расписала, ей Богу, она.

Ладно.

Я подумал, одевать на себя ошейник, или нет. Вы понимаете, если не одеть, будет как-то неприлично. А то, что я не особа доминирующая, так по мне это видно в первого взгляда. Для пущей важности стоит одеть. Взял тонкое махровое белое полотенце, которое, видимо, Лина оставила мне для удобства и направился в душевую.

Глава семнадцатая

Все дело в привычке

Москва. Шоссе Энтузиастов, 88. 28–29 марта 2010 года.

У Госпожи Элеоноры всегда было многолюдно. При этом большинство ее посетителей в импровизированных масках, что, согласитесь, весьма удобно. Не все согласны афишировать свои не слишком приличные увлечения. Ну да ладно. Я выбрался в душ и отмылся до одури превосходно. Душевые кабины имеют тут два главных свойства: они открыты для обозрения, что есть, то есть, и они совместные: мужские и женские одновременно. Хочешь, не хочешь, а тут ты играешь по правилам, которые тебе диктует Элеонора. Или не играешь вообще. Строптивых и хронических жалобщиков тут обламывают быстро. Дисциплина и порядок ценятся превыше всего. В чем же тут секрет? Наверное в том, что кому-то именно такая форма самореализации кажется оптимальной. Если быть откровенным, мне все это было какое-то время интересно, но душу так и не зацепило.

Если посмотреть сайты и другие материалы, посвященные этой теме, то кажется, что на каждом углу тебя ждут садисты и прочие извращенцы, готовые использовать тебя для своих плотских утех. На самом деле их очень мало, свои необычные наклонности никто на обычных людях не испытывает, это довольно тесная тусовка, в которой почти все знают друг друга. Их в действительности не очень много, поэтому они так стремятся общаться и так активно продвигают свои материалы в единственном демократическом ресурсе планеты — Интернете, а если и собираются тесными коллективами, то так, чтобы никто их непосвященных не догадывался, что за маскарад происходит у них под носом.

Я был на работе у Лины раз пять — в качестве "ванильного" гостя. Меня постоянно вовлекали в их игры, и я не отказывался. Но очень быстро понял, что это не мое. Тут все просто — или тебе нравиться, или нет. Мне не нравилось… почти никогда.

Помню наше первое свидание с Линой. Я приехал в Москву, добрался до места, это называлось пансионат "Солнышко". Ирония в этом названии, несомненно, присутствовала. Пансионат сохранился на балансе какого-то ведомства еще со старых добрых советских времен, но и там пытались идти в ногу со временем и сделали несколько номеров с весьма приличным ремонтом. На рецепшене, представленном старухой-вахтершей я сказал, что от Лины, рассчитался, получил ключ от номера, поднялся довольно обшарпанной лестницей на второй этаж. К моему удивлению в номере было достаточно комфортно, телевизор можно было включить без риска быть взорванным, а в душе была горячая вода. У меня был запас времени — Лина освобождалась только часа через три-четыре, я приметил недалеко что-то похожее на супермаркет. В магазинчике отоварился продуктами, чтобы перекусить в номере на скорую руку, потом немного прошагал в поисках букета цветов, нашел цветочный киоск, выбрал букет роскошных белых роз (они должны были гармонировать с ее белым брючным костюмом, тем самым, что был на первой ее фотографии). Когда я поднялся к себе в номер — она уже стояла у дверей и переминалась с ноги на ногу. Она была в длинном платье, под погоду — с закрытой шеей, в красивой шляпке (шляпы были ее особым пунктиком), но платье так удачно подчеркивало идеальную фигуру, а шляпка — идеальный овал лица, что не залюбоваться не было никакой возможности. Вместо извинения протянул букет цветов.

— Ну, здравствуй, это я…

Люблю начинать знакомства, цитируя классиков. Она в ответ немного покраснела, взяла букет, в ее тонкой изящной руке с длинными пальцами цветы смотрелись так, как будто все это было высечено из каррарского мрамора. Я невольно залюбовался ею, она была еще лучше, чем на фотографии.

— Ты всегда заставляешь даму ждать? — спросила она, и я заслушался ее мелодичным голосом. Но опомнился вовремя, так, чтобы пауза не казалась слишком уж неприличной.

— Нет, я просто не привык, что дама приходит вовремя. А еще тут, в Москве, я никак не могу рассчитать необходимое время, чтобы попасть из точки в точку.

— Если ты не откроешь немедленно дверь, то попадешь из точки в большие неприятности. Мне в туалет надо.

Последняя фраза прозвучала так не в тему всей нашей беседы, что я невольно засмеялся, но, поскольку мозги у меня были на месте, смеялся я недолго. Быстро открыл дверь, насколько позволяла ситуация, галантно пропустил даму, гневно сверкнувшую очами, вперед.

— Это тут же, вторая дверь от входной.

Она ничего не ответила, вышла через несколько минут, прошла в комнату, где я уже поставил букет в вазу на столе, а вокруг букета выложил припасенную снедь, бутылку коньяка, шампанского, красного сухого вина. Я не знал ее вкуса, поэтому хотел не ошибиться.

— Интересное предложение, — заметила она. — Так что, надо наметить план мероприятий. Начнем с вина, тем более, если не ошибаюсь, ты выбрал французское (я утвердительно киваю головой). Потом следует перейти на коньяк. А полироваться будем шампанским.

Она между каждой фразой делала маленькие паузы, слегка, только кончиком языка лизала нижнюю губу, как будто там оставалось послевкусие только что выпитого напитка, потом села к столу, точнее, я бы сказал: присела, как-то догадалась снять шляпку, и ее густые красивые волнистые волосы волной спали по спине, докатившись по плечам почти до груди. Лина была из тех женщин, которые продумывают каждый шаг, каждый жест, и ничего не делают случайно. Они точно знают, как вырубить мозг у мужчины, и для этого им не надо даже раздеваться. Все происходит задолго до того, как они позволят себе что-то большее, чем случайное прикосновение рукой к руке. Мужчина в данном случае что-то вроде подопытного кролика, которого гипнотизирует удав. И когда съедят кролика: немедленно, или, отложив напоследок, не имеет никакого значения: он уже попался, он полностью под контролем.

Конечно же, я не кролик, но у меня, как у мужчины, все мысли перешли куда-то вниз. Точнее, сосредоточились в одной точке внизу живота, и эта точка начинала беспокоить меня все больше и больше, все больше и больше увеличиваясь в размерах. В таких случаях точно говорят, что мужик думает не головой, а головкой. А от правды не уйти, никуда не уйти, перед тобой пелена, сетка. Точка. Приплыли.

Мы говорим пока что пустое: кто как добрался, про погоду, про прочие пустяки, из которых и состоит большая часть жизни. Лина покусывает нижнюю губу. Она всегда покусывает нижнюю губу, когда нервничает. Открываю шампанское, пробка вылетает из бутылки с громким хлопком, Лина на мгновение вздрагивает. А потом протягивает ко мне руку — и я обо всем забываю…

Это же надо было — столько напиться!

Представляете, дамы и господа, я вообще не помню, или у нас вообще что-то было в тот вечер.

Я очнулся утром.

Очухался, это сказано точнее. На столе лежала записка: "Мне пора, завтра в восемь утра". Но завтра это было уже сегодня. Посмотрел на еду, ее было тошнотворно много, а вот опохмелиться было нечем, абсолютно, мы вылакали кроме запрограммированного еще две бутылки водки. Интересно, у нас что-то было или как?

Я задал этот вопрос Лине как только она вошла. Она была в состоянии том еще. Нет, красота никуда не делась, просто женщина была чуть-чуть подуставшей. Выпито было немало. А потом еще и работа.

— Еле успела. Элли сделала такой нагоняй, что я подумала, не избежать прилюдной порки. Обошлось. Сегодня был мой постоянный клиент. Да еще и не один. Я просто разрывалась между двумя кабинетами. Хорошо, что они рядом, не приходилось слишком много бегать. Но видок у меня был тот еще. Пришлось маску натягивать и в латекс себя затянуть. А я латекс не люблю. А ты?

— Думаю… Ты неотразима и в латексе, и без него. — Постарался выкрутиться.

— Все таки, у нас с тобой что-то было? — Спрашиваю не без опаски.

— Когда я очнулась, за четверть часа до работы, ты лежал рядом со мной с расстегнутой ширинкой. Извини, проверить, получилось у тебя что-то или нет, у меня времени не было.

— А я проснулся голым ровно пол часа назад. Душ принять успел.

— Я чувствую… — это она первый раз с момента нашего знакомства включила иронию.

— Вот только голова раскалывается.

— У меня есть таблетки.

— Лучше пиво. — я мотаю головой, но стараюсь при этом не слишком сильно двигать плечами, боюсь, что голова может отвалиться.

— Все мужчины одинаковы. Я взяла сухое вино и немного красной рыбы. Сейчас будет весьма в тему.

Она достает штопор и откупоривает бутылку красного вина с такой легкостью, что просто диву даешься.

— Это легкое итальянское вино, пьется, как компотик, особенно после перепоя. Поверь… Проверено, стоит знак качества.

Я нахожу в себе силы только немного хмыкнуть в ответ, в принципе, это что-то вроде знака одобрения. Лина разливает вино по стаканам, что делать, если с посудой в этом месте немного напряжно. Выручил комплект одноразовой посуды, которую я прихватил в суперминимаркете, когда выбирался за продуктами. Она пьет, почти не глядя на меня, потом спрашивает:

— Ты помнишь, что ты мне говорил, когда мы уже хорошо выпили?

Я выпиваю, ничего не понимая. Эти китайские ребусы женской логики не на мою бедную голову, тем более, не на мою голову непосредственно после перепоя, в ответ могу только пожать плечами.

— Понятно. — она все еще о чем-то думает, как будто сомневается в чем-то.

— А что? — выдавливаю из себя, вроде бы становится легче. Но не настолько, чтобы ощущать себя дееспособным человеком.

— Так, ничего, не имеет никакого значения. Следовательно, не помнишь?

— Не-а, точно… не помню… Ни бум-бум…

— Господи! Мужчины! Ни бум-бум не соображают! Помнить или не помнить бум-бум или не бум-бум невозможно, уловил?

Я подхожу к ней сзади и обнимаю за плечи, Лина вздрагивает. Не имеет значения, какой там был бумубум, или не было его вовсе. Имело значение, что она была тут, рядом со мной, и что я чувствовал запах ее волос, перемешанный с дорожной пылью, и запах ее тела, к которому примешивался острый резкий запах чего-то горелого, вроде бы жженой резины. Она почувствовала, как мои руки все крепче сжимали ее плечи. Лина чуть откинула волосы, так что уткнулась в мою голову, потом скинула плащ, почувствовав, как мои руки заскользили по одежде. Тут я понял, что это был за странный запах — она была в латексном комбинезоне ярко-красного цвета, в самых интимных местах комбинезон был неприлично открыт. Все для максимального удобства, но мне сейчас не до удобств ее комбинезона, мне даже не до головной боли, теперь я могу все! Легкое итальянское вино возвращает мне такую свободу мыслей и движений, что я действительно начинаю чувствовать себя всемогущим. Она прижимается ко мне доверчиво, устало, но она хочет, я чувствую, что она хочет любви и боится признаться в этом, нет не мне, при чем тут я? Она боится признаться себе самой.

Поднимаю ее на руки и несу на нетронутую кровать, Лина обнимает меня за шею, глупо, доверчиво, как девчонка, и я чувствую, что должен взять ее, взять немедленно, сейчас, что отступление будет признано самым позорным поражением всей моей жизни.

Ладно… чего тут вспоминать, пора пойти, только не ошибиться бы дверью, принять душ — в моем положении уже верх блаженства.

Странно, как опасность обостряет все чувства! Принять душ — что в этом особенного, но ощущение, нет осознание того, что этот прием душа может оказаться последним, делает ожидание мытья чем-то особенным. Ха! Как странно устроен человек, даже в самом плохом он ищет что-то хорошее.

Все-таки нацепил этот дурацкий ошейник. А что делать? Маскировка, иду. Все пока тихо. Захожу в душевую и начинаю быстро отмываться, соскребая с тела трехдневную грязь. Говорят, преследуемые делают фатальные ошибки именно на третий день — накапливается усталость, появляется депрессия, безразличие к своей судьбе. На этом фоне у человека опускаются руки, он перестает контролировать ситуацию, и тогда его проще всего достать. Сегодня у меня как раз такой день, и я уже несколько раз терял контроль над ситуацией, пусть и ненадолго. Поэтому тру себя так яростно, стараясь стереть из памяти даже намеки на то, что меня сегодня посещали уныние, безразличие и упадочные настроения. Сквозь шум воды внезапно осознаю, что уже в душевой не один — тут шесть кабин и ни в одной нет перегородок, только небольшие боковушки из прозрачного пластика. Как раз намылил голову, а шум воды раздается откуда-то слева. Протираю кое-как глаза — так и есть, это в душевой появился кто-то еще, судя по фигуре — девушка. Тело делает разворот, несомненно, это девушка, она нисколько не стесняется, следовательно, из постоянных клиентов. Вода струится по ее круглому симпатичному личику, стекая струйками по бело-желтым волосам, ох, уж эти ухищрения современного красительного искусства, попробуй, разбери, какие волосы подарила этой девушке мать-Природа. Она рассматривает меня тоже без особого стеснения. Это тоже тут в пределах обычной нормы общения, главное при этом не задавать лишних вопросов и не сунуть свой нос туда, где его могут прищемить. Она моется достаточно быстро, движения ее рациональны и энергичны, выключает воду и тут же стает под фен, потряхивая волосами. Я тоже подхожу к другому фену — ходить мокрыми тут не принято, после душа считается хорошим тоном полностью осушить тело, ну… разве только Игра не требует особой мокроты. Вытираюсь и подставляю тело под струи горячего воздуха, и тут слышу:

— Помогите мне. Пожалуйста.

Это в таких местах редкая просьба, более того, непристойная. Ах, нет, не то… Все в порядке, девушка натягивает на себя что-то вроде оболочки: ярко-белый латекс переливается, отражая свет ламп, я вижу, что у нее большие глаза, короткая стрижка, большие серые глаза и пирсинг почти во всех возможных точках тела. Я бы назвал ее не столь красивой, сколько симпатичной, тем более, что и фигурка у нее не слишком-то, но все же, латексная оболочка и высокий каблук должны исправить все дело. Она показывает на спину — не смогла справиться с молнией, понимаю, как раз такая точка спины, что достать рукой сложно. Молния поддается моим усилиям не сразу, но вот чувствую, как раздается легкий, почти неслышный скрип и застежка быстро и легко скользит вверх. Теперь все в порядке, девушка кивает головой, поправляет одежду, застегивает одну за другой молнии в самых интимных местах, затем натягивает латексный же шлем-противогаз того же белого цвета с огромными консервами очков, так что исчезает в нем полностью. Был человек — стало привидение.

— Спасибо…

Она бубнит уже сквозь шлем, так что голос ее, молодой и звонкий, раздается с глухим металлическим оттенком, как будто она говорит со дна большой консервной банки.

— Ты очень милый…

Понимаю, что она хихикает, но не совсем понимаю почему, хватаю направление ее взгляда, наверное, я возбудился, сам того не подозревая. Смотрю вниз, так оно и есть, а девица уже гордо шествует на выход из душевой, что же, мне тоже пора последовать ее заразительному примеру.

Я возвращаюсь в свою комнатку. Гроб, обитый дорогим черным бархатом, стоит на месте, а что с ним может произойти? Сумка с вещами тоже на месте, а что они могут в ней найти? Ничего ценного, даже если найдут меня. Все свое ношу с собой, ага, это почти что про меня.

Ладно, сколько можно оттягивать этот момент? Залажу в гроб, устраиваюсь, насколько могу удобно, придвигаю крышку. Нет, на спине лежать как-то не хочется, и руки почему-то сами по себе складываются на животе, неприятное ощущение. Поворачиваюсь на бок, чуть задевая крышку, все-таки оставил небольшую щелку, это хорошо. Конечно, спать тут будет удобно — ни стружек тебе, ни дешевой ткани, в гробу устлана нормальная постель. Да все равно… а чего кочевряжиться? В моем положении надо привыкать… Кто знает, что со мной случится дальше, и удостоюсь ли я даже такого пристанища? А если бетонный якорь? Отбрасываю грустные мысли в который раз за сегодняшний день, и сразу же проваливаюсь в сон, как в бездонную пропасть.

Глава восемнадцатая

Сны в интересном положении

Москва. Шоссе Энтузиастов, 88. 28–29 марта 2010 года.

И вот лежу я в гробу, и снится мне…

Я, вообще-то должен был рассказать вам о том, как тут, в столице, шел мой бизнес, и как я попал в передрягу. Но ничего похожего мне не снилось, а вот история наших отношений с Линой почти вся прошла перед моими глазами, интересно знать, почему?

Первым был момент нашего первого секса. Она, покрытая томной испариной, уставшая, уткнулась мне в плечо, готовая разрыдаться почему-то, а я глажу ее волосы. В ней есть что-то неестественное, как будто она пришла с другой планеты. Я не помню, было ли все так, в конце-то концов, это мой сон и все в нем может быть не отражением истины в зеркале, а всего лишь моим переосмыслением того, что происходило на самом деле. В таком случае зеркало оказывается кривоватым, во сне все не на самом деле, а все взаправду, так, как ты себе это представляешь. В несонной жизни мы постоянно лжем: себе, окружающим, незнакомым людям, Богу. Богу тоже лжем, не договариваем, не каемся искренне, не осознавая, что в наших мелких и глупых ухищрениях нет никакого смысла. На что мы надеемся? На то, что Бог глух, слеп, и ему нет до нас никакого дела? А вот сон — это совсем другое, сон — эта правда, и правда настолько порой болезненная, что мы называем ее только лишь сном.

Она устала, но пот катится и с меня потоками. Вот капелька падает ей на живот. Она как будто просыпается.

— Ну что?… Ты слезешь?

— Подумаю. Мне в тебе понравилось…

— Дай мне отдохнуть…

— Отдых?

— Поспать… Я очень устала… Потом продолжим… Ну?…

А что делать после такой просьбы? Я медленно опускаюсь на постель рядом с нею. Теперь могу любоваться ее телом во всей его ослепительной наготе. Интересно, когда я ее сюда нес, она была вся закована в латекс, как же получилось, что она теперь лежит нагая, как кусок мыла без упаковки? Все-таки сны умеют приятно удивлять в том числе.

У нее действительно божественная фигура. Удивляюсь… Она могла бы быть супермоделью, даже в свой возраст! Да, несомненно, все данные на лицо! Возраст выдают только кисти рук, шея просто превосходная, она выглядит намного моложе, примерно одного со мной возраста. Вообще-то она относится к тому типу женщин, которые возраста не имеют, а имеют природную красоту. И даже в семьдесят лет она будет восхищать. Такой уж у нее тип фигуры, лица, кожи, в конце-концов. Кстати, самые длинные ноги, которые были в моих руках… нет, скажу определенно, что женские ножки для меня особый пунктик, не объект фетишистского самоудовлетворения, а именно пунктик. Если у женщины ножки кривоваты, то ничего не получится, вот, совершенно не понимаю Сашку Пушкина, как так, писать: "у дамы Керны ноги скверны" и все равно лезть к ней в постель? Извините, я на такое не способен. У Лины настолько изящная стопа, с тонкими пальцами, чуть изломанными от постоянного хождения на высоких каблуках, точно такие же длинные изящные руки. При этом Лину нельзя назвать худышкой, у нее очень гармоничная фигура с тонкой талией и точными, роденовскими пропорциями тела. Пожалуй, только ножки чуть длиннее, чем принято в классической трактовке, но это весьма вписывается в современные стандарты неземной красоты.

— Разве я садист, чтобы не давать женщине спать?

Поняв двусмысленность произнесенной только что фразы, начинаю смеяться. Лина смотрит на меня немного обиженно, она действительно очень хочет спать.

— Все… успокоился. Спи.

Она красиво вытягивается, неожиданно зевает, ничуть не стесняясь, еще больше при этом напоминает изящную кошку сиамской породы. Потом нежно сворачивается по-кошачьи калачиком, устраивается у меня на левом плече, успевает еще что-то промурлыкать, пытаясь узнать, или не отдавит плечо, на что я молчу и улыбаюсь. Еще через мгновение она спит. В комнате тепло, она даже не пытается натянуть на себя простыню, но мне тогда было не до того, чтобы любоваться изгибами ее нежного тела, отнюдь. Я пытался проанализировать, что я испытываю при этом и ничего толкового придумать не мог. Я не думал, что это любовь, я не думал, что это чувство привязанности — еще не успел к ней привязаться, но я чувствовал, что нашел что-то свое, что-то дорогое мне до самых что ни на есть чертиков.

Это было уже на третий день. Она пришла с работы, кинулась в душ, потом появилась в комнате в ослепительной своей наготе. Я набросился на нее, как зверь, как альфа-самец, изголодавшийся альфа-самец опрокидывает самку и достигает немедленного успеха. Правда, успех стоило растянуть, и о немедленности дело не шло. Я был то немного груб, то предельно нежен, то совершенно энергичен, то показывал небольшую утомленность этой бесконечной игрой, она же раскрылась настолько неожиданно, позволила себе расслабиться, перестала что-то играть и стала сама собой, я впервые почувствовал это, почувствовал по тому, как доверчиво она закрывала глаза, как искренне отдавалась своим чувствам, как перестала что-то изображать, это легко ощутить, только если есть хоть какой-то опыт в жизни и в сексе.

— Что с тобой было? — спрашиваю ее, когда приношу стакан воды. После секса Лина всегда хочет пить.

— В смысле? — Лина пьет воду жадно, быстро, крупными глотками. Отрывается от стакана и смотрит на меня.

— Ну, ты сегодня какая-то другая. Особенная. Не такая как была эти два дня до сегодня.

Лина молчит, думает, говорить или нет, наконец, решается.

— Сегодня я поверила в то, что ты существуешь.

Я смотрю в ее глазища и понимаю, что действительно поверила, что я действительно существую, что все в этом мире — лишь сон, что просыпаться не хочется и пусть все продолжается так, как есть. Пусть только сон не прервется.

И еще через пару дней.

— Что-то хочешь попробовать из нашей темы?

Лина пришла с работы в игривом настроении. У нее был практически день отдыха. Она даже умудрилась не устать. Она в рабочей спецодежде — кожаная сбруя и сапоги на высоченных каблуках. При этих словах она легко поигрывает небольшой плетью, отдаленно напоминающей метелку. Наверное, именно из-за нее и пошло и выражение "метелить" — в смысле бить. Теперь смотрю на нее немного выжидающе, не знаю, что ответить, если правду, а вдруг обидится? Я ведь наговорил про свою крутизну выше крыши, решаюсь рискнуть.

— Лина, я тебя люблю просто как женщину, вне темы, вне любых тем и темочек. Меня интересуешь именно ты, а не твои прибамбасы.

Формулирую немного грубовато, тон подбираю тоже не совсем серьезный, но смысл остается смыслом, который я хотел донести до женщины.

— Странно, именно это ты говорил мне в первый самый день.

Вот что я говорил ей тогда! Неужели говорил такое? Ничего не помню, ничегошеньки! Наверное, я тогда говорил первое, что пришло в голову, но кто сказал, что то, что пришло в пьяную голову не является правдой? Вот именно.

— Так я от слов не отказываюсь.

— Было бы странно, если бы отказался. — ее комментарий опять попахивает иронией, если не сарказмом.

— Так ты сама посмотри, что все это правда.

— Вижу, однако, сегодня тебе моих пут не избежать…

И Лина игриво толкает меня на постель, оказывается, веревки она держит в полной готовности.

Знаете, это была интересная и острая игра. И пока Лина не испытала несколько нарастающих каскадом оргазмов подряд, она не отпустила меня на свободу, но при этом я не испытал такого острого сильного прилива адреналина, как мне казалось, должен был испытать.

А вот спать в гробу — это было нечто новенькое. Я поворачиваюсь, плечо упирается в что-то тяжелое, наверное, крышку, мне кажется, что кто-то есть рядом. Просыпаюсь. Так и есть, это Лина, она сидит на небольшом стульчике и курит. Лина всегда курит длинные тонкие сигаретки при помощи мундштука. У нее это получается особо стильно и изящно. Легкий дым рассасывается по комнате, сереет, это означает, что уже утро.

— Все уже разошлись. Мне разрешили дать тебе час-второй еще поспать, но тебе пора, метро давно уже работает.

Я выбираюсь и начинаю одеваться.

— Как тебе спалось?

— Как в гробу. — пытаюсь включить остатки юмора.

— Действительно, ты спал так спокойно и безмятежно, даже не ворочался, как обычно.

— Немного устал накануне.

Кажется, тон Лины перестал быть таким же агрессивным, скорее всего, эта ночь ей далась с трудом.

— Да, тоже устала, старею…

Она произносит это тем редким бесцветным голосом, который возникает у нее только в моменты какого-то душевного слома. Это самый страшный ее голос, который я когда-либо слышал, так она говорила, когда приняла решение, что мы расстаемся, точно так же говорит и сейчас. Неожиданно в огоньке ее сигареты прорезаются несколько морщинистых вен на шее, Лина кажется действительно постаревшей, или же это эффект от ее голоса? Не пойму, да и понимать, совершенно, нет ни времени, ни сил.

— Вот еще… возьми… тут немного, но тебе они сейчас пригодятся. Элли тоже тебе скинулась.

— Не надо…

— Бери… говорю бери, значит, бери… Я знаю, что говорю… Элли сказала, что тебя ищут, и это кто-то крутой, очень крутой…

— Откуда она знает?

— Ее спрашивали уже про тебя. Знают, что ты тут бывал, тебе повезло, что ты был в гробу.

— Она не знает, кто это?

— Даже если знает, то будет молчать, я никогда еще не видела ее такой испуганной.

— Плохо… Понимаешь, я даже понятия не имею, кто меня преследует.

Лина пожала плечами.

— Прости, ничем помочь не смогу. Вот… Тут одежка, сын утром принес, переоденься. Тебя точно по одежке искать будут, и кепку-бейсболку натяни, не твой стиль, ничего, оденься по-молодежному, авось проскочишь.

Я одеваю куртку, она достаточно просторная и чуть теплее, чем моя, брюки с широкими штанинами, такие глупые, на мой непросвещенный взгляд, яркие кроссовки и кепка-бейсболка окончательно трансформируют мой облик.

Беру свою сумку, но Лина отрицательно качает головой, она вытягивает ярко-зеленую сумку молодежного покроя, перекладываю туда вещи, а Лина протягивает свернутые в трубочку купюры.

Она не в первый раз предлагает мне деньги. Странно, но деньги играли в наших отношениях немалую роль. Она пыталась вернуть мне деньги дважды: в первый мой приезд, мы тогда договаривались об оплате ее услуг, она говорила, что и услуг не оказывала, хотела вернуть ту сумму, которую взяла в первые два дня. Она говорила, что не может позволить себе взять плату с меня, а я уломал ее, назвав это подарком, сославшись на то, что идти за подарком в магазин мне было не с руки, тем более, что ее не изучил еще, не зная ее вкусов не знал, какой подарок ей подойдет. Она посопротивлялась, но не слишком долго, и деньги все-таки взяла.

Второй раз был намного сложнее. Мы как-то разговорились про нее и ее работу. Она говорила про то, что муж оставил ее с сыном на улице, и что это единственный способ, каким она может собрать деньги. Что-то откладывает, вот только цены на жилье… Даже на однокомнатную квартиру не хватает, я тогда спросил, а что насчет кредита? Лина тогда усмехнулась и сказала, а что я укажу в месте работы: госпожа Лина? Действительно… Глупо! Но во мне тогда проснулся комбинаторный гений. Мой приятель собирался переходить с должности начальника кредитного отдела одного не самого большого банка в должность начальника отделения другого, более престижного банка. Для него это была рокировка с повышением, но напоследок он немного накуролесил. У него был молодой, вечно занятый шеф, изготовить копии нужных документов на меня, как на поручителя, не было сложным, а ипотеку оформили на Лину. Так она стала обладателем уютной квартирки на окраине Москвы. И плательщиком кредита, с которым старалась расправиться досрочно, что ей и удалось за каких-то несколько месяцев, чуть больше, чем полгода. А вот сумму благодарности моему приятелю Лина пыталась мне вернуть, в тот день, когда мы с ней расставались. Не знаю, возможно, я отказом взять деньги ее и обидел, возможно, но мне кажется, что чуть-чуть облегчил ее нелегкое существование. Не знаю, но тогда деньги взять не мог. Сегодня же взял, как будто это были деньги на венок.

Я хотело обнять ее, но Лина отстранилась, подчеркивая, что мы уже давно чужие люди. Кто знает, скорее всего, она была трижды права, у нее сын, она не имеет права рисковать, так рисковать. Я тоже не имею права, но кто меня спрашивает? Кто?

Глава девятнадцатая

Друг детства

Москва. Шоссе Энтузиастов, 88 — Метро. Шоссе Энтузиастов 29 марта 2010 года.

Странная или страшная сила — эти деньги. Мы с Линой расстались из-за денег, или нет? И все мои неприятности тоже были из-за денег, почему? Я ведь все время старался зарабатывать так, чтобы на все самое нужное хватало, но без излишества. Знаете, деньги не были целью всей моей жизни, мне постоянно рассказывали, воспитывали так, что деньги — это любовь. Не знаю. Почему, когда они есть — то деньги ведут к не-любви, а если их нет, то и о любви как-то не думается, думается только о том, чтобы их добыть. Любовь — это уже на сытый желудок. Мне так кажется, хотя история меня, скорее всего, опровергнет, а вот мое право на личное мнение — никогда. Я ведь имею право на свою историю. И моя история жизни, личная история, как раз свидетельствует о том, что деньги счастья не приносят. Особенно шальные!

Я иду на стоянку маршрутки, потом передумываю — времени более чем навалом, стоит воспользоваться этим утром, и, после лежания в гробу, пройтись немного по свежему воздуху. Почти что последнее мартовское утро в Москве не кажется таким уж и весенним. Дует сильный пронизывающий, не по-мартовски холодный, ветер, чувство опасности, чуть приглушенное хорошим (в моей ситуации) ночлегом снова появилось, не такое сильное, ненавязчивое, но все-таки это было чувство, которое преследовало меня постоянно, вот оно появилось и сегодня. Кто знает, если выживу, этот страх, страх преследования, может стать моей навязчивой идеей, было бы неплохо… не чтобы стал навязчивой идеей, а чтобы выжил.

Когда начал работать в Москве, мы с Линой стали жить вместе. Она называла меня "мое большое ванильное чувство", я называл ее экс-госпожой Линой. На самом деле ее зовут Лариса, Лина — это что-то вроде сценического псевдонима, возможно, ей казалось мало тех денег, что я приносил ей, возможно, но я не уверен, кажется, больше всего мешала все-таки разница в возрасте. Мы жили в ее новой квартире, втроем, ее сын-восьмиклассник тоже постоянно был с нами, как-то сразу отношения с ним не заладились. Я достаточно контактный человек, особенно в том, что касается женщин, а вот что касается подростков, да еще московских непростых пареньков… Не понимаю, как можно спокойно относится к тому, что парень курит травку… Вот я делал замечание, на меня в ответ шел вал отрицательных эмоций, понимаю, он ревновал, хотел, чтобы с Линой был его отец, хотя этому шансов не было, но при чем тут наши отношения, почему они должны были стать жертвой его сверхразвитого эго? И все-таки мы расстались из-за денег: не могу ничего не откладывать "на черный день". Каждый приход в резерв откладывается какая-то часть прибыли, я так привык и я не могу иначе, когда стал вопрос об оформлении ее кредита, меня выручила именно эта "заначка", как раз хватило на скупую благодарность за то, что начальник кредитного отдела не заметил некоторых неточностей в документах. Но отдавать все деньги в семью я не был готов, скорее всего, вообще не был готов к тому, что жизнь станет семейной. Моя жизнь! Слишком долго жил один, а Лина не считала нужным притираться к моим причудам. Я же не смог принять ее правила игры под названием жизнь.

Пока мы были любовниками, все было хорошо, а как только стали жить вместе — все стало плохо. И мы расстались.

А ведь вру! Извините, всегда хочется быть чуть-чуть лучше, чем ты есть на самом деле. Мы расстались с Линой из-за того, что я ей изменил. Нет, это не была измена в прямом смысле этого слова, это была просто глупость, какое-то наваждение, мгновенное, нелепое, но именно такие наваждения чаще всего и ведут к необратимым последствиям. Это был какой-то особый бал, который проводился у Лины на работе. Я попал в число приглашенных потому, что у людей БДСМ ориентации такой бал считался верхом шика, на него собирались самые что ни на есть сливки. И угораздило меня на бал пойти! Нет, это не был бал у Сатаны, даже близко. Но Сатана меня на том балу подвел. Лина была занята с клиентами, а вот я увлекся разговором с одной женщиной, молодой женщиной, как-то выпил я что ли, не пойму даже как, но мы оказались тет-а-тет, и я уже связанный, а дама меня охаживает плетью… Ну и тут в комнату врывается Лина… Да… Извините, я ведь обещал быть честным…

Инициатором разрыва была Лина. Она умеет принимать жесткие решения, не то что я, потомок провинциальных интеллигентов в третьем, что ли, поколении. Я перенес это стойко, пил ровно неделю, приходил на работу в патентную библиотеку с красными от перепитого глазами, ни с кем не разговаривал, потом снова пил… Ровно семь дней. На восьмой день мне стало легче.

До метро остается еще два квартала. В Москве кварталы могут тянуться на сотни метров, так что у нас есть еще немного времени для рассказа.

После той встречи, когда я выкупил свой несчастливый билет, прошло не больше недели. У меня в Москве есть пара-тройка друзей и один одноклассник. Друзья — мои бывшие однокурсники (химики), а вот школьный друг, если хотите, друг детства, он пошел по другой стезе, он стал телевизионщиком. Я как-то увидел его в одной из передач, вычислил телефон, по которому можно было созвониться с редактором передачи, так потихоньку я вышел на координаты Мишки. За те годы, что мы не виделись, Мишка стал Михаилом Зиновьевичем Корбутом, точнее, стал солидным мужчиной с внушительным брюшком и почти якубовичской щеткой усов. Он был человеком, много на своем поприще достигшим, продюссировал несколько высокорейтинговых передач, имел неплохие связи в кругах сильных мира сего, а вот моему звонку искренне обрадовался. Мы договорились встретиться, как раз прошло семь дней, как я приобрел это дорогое изобретение, и меня распирало желание поговорить с кем-то про это событие, пусть этот некто будет человеком, который ничего в этом деле и не смыслит.

Надо сказать, что в отчете боссу я об этом изобретении ничего не указал, что-то подсказывало мне, что его мелочная душа возопиет, и я огребу по полной за перерастрату его денег. И словами о том, что моя интуиция подсказывает мне, мне не выкрутиться, в том, что касалось его денег, босс терял всякое чувство юмора.

Мишка как был, так и остался полноватым симпатичным мужчиной, с круглым лицом, грубой щеткой усов и большими очками с толстыми стеклами. В молодости толстый внешний вид и грубые очки вызывал массу комплексов. Девочки Мишку игнорировали, в классе ребята именовали исключительно Мойшей, так что школьная жизнь Мишки не задалась. Потом он пошел учиться в Киев, а еще через пять лет перебрался в Москву. По сравнению со школьными годами Мишка еще больше раздобрел, но научился за собой ухаживать, умело подбирал стильную одежду, стал намного увереннее в себе. Так что внешне его можно было назвать уверенным, стильным и ухоженным мужчиной, а вот назвать его с издевательским тоном Мойшей означало огрести неприятностей по самое нехочу. Какие-то старые комплексы по поводу девочек привели к тому, что Мишка переключил внимание на мальчиков, он вообще был парнем темпераментным, раза два-три в день занимался онанизмом (особенно в школьном туалете), а темперамент надо было куда-то девать. В Киеве Мишка открыл для себя, что секс с мужчиной тоже приятная штука, к тому же, без каких бы то ни было обязательств. Он закрутил пару — тройку, если не больше романов, стал увереннее, попробовал секс с женщинами, окончательно в них разочаровался, а когда перебрался в Москву, его нетрадиционная ориентация помогла сделать неплохую карьеру. Я с Мишкой в школе дружил, наверное, потому что он казался мне аутсайдером, мы с ним не раз встречались, правда, еще в его киевскую бытность. Когда Мишаня перебрался в столицу, я его как-то потерял, а теперь получилась возможность посидеть, выпить, вспомнить школьные годы.

Я приехал к Мишке на его квартиру в Хамовниках, в Олсуфьевском переулке. Мишка был весел, шутил, он всегда шутил примерно так: "Пашка ты симпатичный парень, напьешься, я тебя обязательно трахну". Но это были всегда только шутки — никаких поползновений с его стороны никогда не было, на этот раз он завернул что-то вроде того, что я стандартно скучен в своей гетеросексуальной ориентации, пусть и разбавленной садо-мазохизмом. На что я ответил, что от его скупого на эмоции гомосексуализма скоро даже тараканы перестанут плодиться и размножаться, а кому-то надо спасать генофонд планеты, так почему бы не мне?

Мы так немного поприкалывались, постепенно переходя от пива на коньяк. Но тут Мишка стал расспрашивать про мою работу, я рассказал ему о библиотеке, о теме, в которую меня окунул босс, и чем больше я рассказывал, тем грустнее, нет, скорее, озабоченнее, становилось лицо Мишки.

— Скажи, а ты что, вот так приехал в Москву, сел в библиотеку, стал принимать патенты?

— Нет, я сначала все разнюхал, присмотрелся, и только потом сел в библиотеку, стал заводить знакомства, и только через пару месяцев стал принимать патенты.

— Ты меня не понял.

Мишка плеснул в бокал большую порцию коньяка, привычно потер его в ладонях, согревая бокал теплом ладони, чуть промедлил, выдерживая паузу и что-то обдумывая, скорее всего, нужно ли ему встревать в это, потом решил, что нужно, отставил коньяк, протер стекла (точнее, пластик) очков и заговорил:

— Я имею в виду, ты ни с кем не встречался, не договаривался про долю в бизнесе, никому ничего не платил за то, чтобы этот бизнес крышевали?

— Да ну, мой босс бы на веревке от колбасу повесился бы, если бы я даже заикнулся бы о таком варианте.

— Ты что, идиот? Ну вот… испортил весь вечер… Ты понимаешь, что ты наделал? Голова твоя садовая! Если в Москве есть интересная и прибыльная тема, то ее кто-то ведет, а такая сладкая тема… да таких как ты отморозков в Москве просто убивают, в бетон закатывают, тем более, что ты приезжий, тем более, что крыши у тебя никакой нет. Пойми, однажды, в один прекрасный-распрекрасный день тебя просто не найдут! Это же старо, как свет Божий! Думаешь, у нас тут порядка стало больше? Беспредел! Самых шустрых прикрыли, а по сути, беспредел остался, мы все работаем по понятиям и правилам, о которых не написано ни в каком кодексе.

— Ладно, рассказывай, как у тебя дела пошли?

— Да сначала туго было… совсем ничего. Потом меня хотели прокинуть — подсунуть туфту, старье, так я их легко вычислил — у меня шикарная память на патенты и нюх на такие ситуации. Так что они все были в пролете, потом опять было затишье, а потом, недавно совсем, пошел вал. Сейчас все в полном порядке, через дней десять-двенадцать рванусь домой обрабатывать материалы.

— Странно… И ты никакого подвоха не почувствовал?

— Конечно же, нет, нет подвоха, точно…

— Есть.

— Какой?

— То, что ты до сих пор жив, это и есть самый главный подвох. Или тебе что-то такое подсунули, что вы с вашим боссом в трубу вылетите, точно тебе говорю. — Мишаня задумался, потянул еще конька, самую малость.

— Да брось ты, Мишаня, ерунда все это… Давай лучше еще по маленькой… с лимончиком.

— Погоди… Я что, думаешь, воздух тебе сотрясаю? Я тебе, дураку, помочь хочу. — Мишаня опрокинул еще, потом в разверзнувшуюся пасть опустилась долька лимончика.

— Ну, помоги…

— Не торопи, дай подумать… Вот что, есть у меня один человек. Он пятнадцать лет до самой пенсии возглавлял Роспатент. Жив еще, курилка! Наверное, лет под восемьдесят, а бодрячок! Так ты к нему пойдешь, покажешь свои достижения, в общем, посоветуешься со старым опытным человеком. Поверь, он тебе только по делу скажет. Я позвоню, скажу, когда он тебя примет… Да… испортил такой вечер… — Мишаня треснул полный бокал коньяка почти что залпом, захлебнулся, закашлялся, выпучил глаза, после чего еще долго махал перед мордой холеной ручкой.

— Мишка, извини за испорченный вечер… Я побрел…

— Ага, бреди, старый бредун, а все-таки я тебя как-то спою…

— И трахнешь?

— И трахну…

Я отвалил Мишане глубокий поклон и направился к себе — на боковую.

Мишка позвонил через день, ранним утром, он умел быть более чем оперативным, когда хотел. Растопшин Виктор Николаевич, который когда-то руководил Роспатентом, ждал меня сегодня же вечером, мой джентльменский набор — документы и бутылка дорогого виски, консультация платная, не пожалей захватить с собой пару сотен баксов.

Конечно, у меня денег было не просто мало, а очень мало. Я имею в виду подотчетных денег, но почему бы и нет? Знакомство с таким человеком в моем бизнесе не самый плохой вариант. Так и отпишу: консультация специалиста. И денежка спишется, куда он денется!

И я этим же вечером отправился на встречу с бывшим руководителем Роспатента, полный самых радужных надежд.

Глава двадцатая

Мир, который взорвался

Москва. Метро. Между станциями Шоссе Энтузиастов — Парк Горького. 29 марта 2010 года.

Знаете, так часто бывает — ты ждешь чего-то огромного от встречи, важного, но его нет, ничего нет. Встреча оказывается полным провалом. Ты так долго проигрываешь ее в голове, подыскиваешь слова, ожидаешь реакции, чаще всего в восхитительных тонах, мол, какой ты, Сашка Пушкин, сукин сын, а оказывается ты просто сукин сын, а не Сашка Пушкин. Вот и все, и все твои мысли, надежды, все твои планы рушатся со скоростью и неумолимостью карточного домика, из которого уверенная рука ребенка выдергивает самую нужную карту. Я наблюдал за такими карточными домиками всю свою жизнь, как много сил тратиться на их создание! Какое упорство, трудолюбие, какую изобретательность демонстрируем мы себе и миру, чтобы построить этот самый карточный домик, думаем, что в его фундаменте — камни, а стены его — кирпичи. Но стоит подуть ветерку — и домик превращается в руины.

Я действительно ждал этой встречи, я действительно к ней готовился. Я разрабатывал диалоги, я готовил фразы, я представлял себе, как буду скромно принимать похвалы, раздумывал, какие шутки допустимы при разговоре с человеком подобного ранга.

Действительность была не совсем такой, как я планировал. Виктор Николаевич Растопшин жил не только в непрестижном районе Москвы, он еще и жил в довольно обычном здании еще сталинской постройки. Его квартира отличалась высокими потолками, было видно, что ремонт сделан не так давно, и ремонт достаточно приличный. Мне открыла дверь девочка, скорее всего, племянница или внучка. Сам Виктор Николаевич принимал меня в кабинете — тесной комнатушке, заваленной всевозможными бумагами. Вся обстановка комнаты состояла из небольшого письменного стала и стеллажей с книгами. На двух стульях из четырех громоздились кипы бумаг, то ли хозяин создавал видимость своей значимости, то ли его знания до сих пор были востребованы, мне сказать было сложно, но внешний вид его обитаемого пространства внушал невольное уважение. Бывший начальник Роспатента сидел за столом в чистой опрятной рубашке ослепительно-белого цвета и теплой вязаной кофте теплой кофейной расцветки, в комнате было светло, окно занимало почти весь проем стены, так что мне удалось рассмотреть Растопшина как можно было лучше, самым подробным образом. Это был невысокого роста, сморщенный старик, которому уже давно перевалило за семьдесят. Глаза были прикрыты морщинистыми веками, и все лицо его состояло, казалось, из одних морщин, более морщинистого человека сложно было бы себе представить. Голова почти лысая, с несколькими клочками седых волос, с завидным упорством торчащих во все стороны, во время разговора старик не раз пытался пригладить волосы, но у него ничего из этой затеи не получалось. Его глаза были мутными, обесцвеченными временем, но живыми и полными какой-то невысказанной боли, не смотря на возраст, Виктор Николаевич оставался энергичным и полным сил человеком. Бумаги рассматривал без очков, и вообще чувствовалась в его облике некая неординарность, которую и не уловишь с первого взгляда.

И тут я почувствовал то, что вносило в эту обстановку некий неприятный диссонанс, я почувствовал какой-то тошнотворно-сладковатый запах, неприятный, тщательно скрываемый, но все-таки запах, от которого в этой квартире никто избавиться не мог. Нет, это не было запахом неопрятной старости, конечно же нет, я знал этот запах, запах разлагающейся печени, запах приближающейся смерти, было понятно, почему старик так торопится жить.

— Вы опоздали на три минуты. Давайте к делу. Принесли бумаги?

— Да…

— Очень хорошо… Показывайте.

Я вытащил ксероксы всех работ кроме той, купленной за десять тысяч. Это должно было стать сюрпризом.

— Говорите, долго никто к вам не шел, а потом повалили клиенты? — спросил Растопшин, проглядывая бумаги. Я ничего такого не говорил, но понял, что Мишка ознакомил моего консультанта в общих чертах с моим делом. Пришлось согласиться.

— Да… правда… сначала несли всякую ерунду, но я их отшил. Потом пошли стоящие предложения.

— Вот эти? — сказано без каких-либо эмоций.

— Именно. — я постарался тоже быть не слишком эмоциональным.

— Да… дело тяжкое… — это я услышал после четвертьчасового разглядывания моих бумаг. Старик разложил их на три стопки. Одна была самой внушительной, а в одной находилось только две сцепки по две страницы.

— Значится так, молодой человек, вас попробовали на профпригодность… Увидели базовый уровень. А дальше кинули, но высокопрофессионально.

— То есть?

— В этой стопке, не самой большой — переделки старых патентов. Достаточно старых. Но их облекли в новую упаковку и придали высокую наумкоемкую видимость. Вы на это попались. Так что цена этой стопки — ноль.

Я проглотил пилюлю и понял, что уши мои начинают гореть огнем. Но это было только началом позора.

— А в этой стопке, самой большой, новоделы. Это самые настоящие крепкие патенты, которые имеют очень неплохую ликвидность. Чувствуется, что вы изучили рынок патентной деятельности. Скажите, вы долго изучали это дело?

— Не слишком.

— Тогда у вас хороший вкус. А вот с логикой проблемы. Неужели вы были уверены, что вам дадут в этой теме работать? На кого вы работаете? На дядю Васю из Чернигова? А кто он тут такой? У него есть связи в правительстве, хотя бы Москвы? И можете не мотать головой, и так все понятно: нет у него никаких связей, потому что если бы были — он бы поговорил с нужными людьми и приготовил бы лимонов пять баксов — а без такого вступного никого к этому бизнесу не подпустят. И неизвестно еще, договорился бы он за то, чтобы его к этому сладкому пирогу допустили. Молодой человек! В этом деле ходят большие бабки! В этом деле убивают за год больше, чем во всех книгах про Джеймса Бонда.

Старик разговорился, сам от себя устал, и сделал вынужденную паузу. Я был в полном смятении и растерянности, что-то сказать, возразить или даже пробулькотеть что-то вразумительное не получалось. А Виктор Николаевич отпил из стакана какую-то жидкость, напоминающую отвар лекарственных трав, и продолжил:

— Впрочем, это все эмоции, которые к делу никакого отношения не имеют. Так… Для информации: есть три клана, которые этот бизнес держат и говорить пришлось бы с каждым из них, а вы на закоренелого дипломата не похожи, так вот… Ни одна из этих бумаг ничего не стоит.

И Растопшин прихлопнул самую большую стопку бумаг ладонью. И грянул гром! Такого я точно не ожидал, совершенно, по мне как будто проехались дорожным катком. Я теперь точно знал, как чувствуют себя частицы асфальта. Мне стало мгновенно жарко, а еще через мгновение — холодно.

— Это старый прием. Они увидели, что вы не оформляете патенты, а накапливаете их, вот вам и подкинули новодел: нормальные патенты, только отправленные уже патентным поверенным в патентное ведомство, разве что название поменяли. Такие патенты не пройдут экспертизы — они уже заявлены. Поверьте, как минимум, на пять из них я сейчас пишу рецензии. Вам в этом ворохе бумаг ловить нечего, ни копейки.

— Как?..

С трудом выдавил я из себя. Но Растопшин на мои эмоции не обратил никакого внимания. Он спокойно поднял тонкую стопку из двух документов.

— А вот эти попали к вам совершенно случайно. Их можно реализовать. Но много не заработаете. Я их оцениваю в тысяч двадцать-двадцать пять за оба. Пока найдете, кому реализовать, потратите примерно столько же денег и много-много времени. Так что вас решили просто убрать с этого рынка: аккуратно и без крови. Советую послушать моего совета и убраться самим, если продолжите дело, лучше попробовать договориться, но у вас будут серьезные проблемы, в этом бизнесе такие зубры работают — они таких как вы жрут пачками… Хорошо еще, что решили, что вы лох, и что вас можно просто на бабки кинуть, уверен, что этих потерь будет вашей фирме достаточно, чтобы все прекратить?

Я что-то невразумительное промычал в ответ.

— Выпейте воды, успокойтесь. Понимаю, неприятно, если бы догадались прийти к старику раньше — избежали бы этих, и многих других, неприятностей.

И старик протянул мне стакан воды. Морщины на его лице изобразили какое-то подобие добродушной улыбки. Я стал пить теплую воду большими глотками.

— Да, мое время стоит двести долларов в час. Для Миши я всегда делал хорошие скидки. Так что… С вас сто пятьдесят долларов — округлим в вашу сторону.

— Извините… — откуда-то я нашел в себе силы что-то произнести более-менее раздельно. — Я бы хотел показать вам еще один документ. Я его приобрел за сумму в десять раз большую обычной. Случайно. Посмотрите?

— Время мое, деньги ваши, отчего же не посмотреть? — и старик протянул морщинистую руку с увесистой золотой печаткой на указательном пальце.

Я подал ему ксерокопию документа. И тут я увидел, как лицо Растопшина меняется на глазах, куда это делась его добродушность, показное веселие? Он выглядел озабоченным и чем-то напуганным.

— Это все? — голос его звучал тихо и как-то сдавленно.

— Да нет, там еще чертежи были, я их не ксерил.

— Это все у вас сейчас?

— Да, оригиналы хранятся в надежном месте.

— Вот как… вот как…

Старик задумался, он думал минут пять, если не больше, потом неожиданно вскочил со своего стула и подошел к окну. Он говорил со мной, как с несуществующим местом, отвернувшись к окну, и это меня тогда не покоробило — таким шоком оказалось то, что он сказал:

— Вам, молодой человек, попал документ, который вам не предназначался. Не буду скрывать, это настоящий бриллиант, а не изобретение. И принадлежит он руке одного несправедливо забытого ученого. Цены оно не имеет, реальная же… оценочная цена… Если вы сможете его продать, подчеркиваю, сможете — то стоимость может перевалить за пять-шесть миллионов долларов, а точнее сейчас вам не скажет никто. Пять миллионов долларов — это нижняя цена, только радоваться не советую, продать вы это вряд ли сможете, более того, дни вашей жизни уже сочтены. Вам не следовало это покупать, никаким образом не следовало, ваша смерть — это вопрос времени, скорого времени. Хотите совет? Немедленно бегите, может быть, спасете вашу жизнь, а этот документ оставьте у себя на квартире, если его найдут, может быть… МОЖЕТ БЫТЬ, хотя это и мало вероятно, что вам дадут исчезнуть спокойно. Это переворот в энергетике, а те, кто энергетикой владеют, таких переворотов не допустят, это вам, надеюсь, понятно?

Я молчал. Мой мир взорвался — в одно мгновение взорвался. ТАК я себя еще никогда не чувствовал.

— Вот что я вам скажу. Бегите, и времени не теряйте. Если вам очень повезет — вы сохраните свою жизнь…

— Может быть, мне предложить это кому-то из тех трех…

— Об этом забудьте. Вы ни к кому не достучитесь, даже я не достучусь. Да и смысла нет, те, кто хотел купить этот документ, не потерпит утечки информации, а вы и есть такая утечка… Извините, деньги у вас не возьму, они вам пригодятся намного больше. Не езжайте домой, не пытайтесь спрятаться у знакомых или родственников — вас обнаружат, найдите нору, в которой сможете переждать годик-другой, после чего сможете иногда показываться на улице.

И последнюю фразу он добавил очень-очень тихо:

— Но в то, что у вас это получиться я не верю.

Павел почти дошел до метро, когда почувствовал снова опасность. Опасность исходила из автомобиля, который двигался по дороге. Обычная машина представительского класса с затемненными окнами, но почему-то эта машина притормозила рядом с Павлом, и так проехала несколько секунд, время, достаточное для идентификации. Павел, занятый своими горькими мыслями, сначала не заметил угрозы, но когда заметил, быстро начал действовать: натянул кепку на лицо, а сам быстрее засеменил к метро, рассчитывая, как и куда он будет ехать. Его фора была буквально в несколько секунд. И ими надо было воспользоваться с максимальной эффективностью.

Это так просто — быть как все, не паниковать. Идти быстро, но не переходить на бег. Выглядеть идущим по делам, а не спасающимся от преследования. А что милиция? Если милиция Павла задержит, ЭТИ к нему доберутся за считанные часы. Для них милиция не проблема — выкупят с потрохами, при таких-то ставках, Павел уже убедился, что его ищут серьезные люди и платят за его поимку хорошие деньги. Правда, было похоже, что милиция Павла не искала, патрульные провели молодого человека в юниорской одежде ленивым взглядом и продолжили свой путь, к Павлу совершенно безучастные, это было приятным бонусом. Но сейчас, когда на хвост ему уже упали преследователи, все эти приятные бонусы могли оказаться никому не нужным приложением.

Главное, какая станция окажется впереди: удобная для бегства или неудобная. Оказывается, все станции Московского метрополитена можно классифицировать и подобным образом. Павел убедился, что лучше всего для маневров бегства подходят старые станции, сталинско-хрущевского периода с большим количеством колонн и прочих архитектурных излишеств, таких приятных для беглеца. Лучше всего, когда колонны еще и широкие и скрывают преследователям обзор всего помещения станции. Но тут как карта ляжет… Кажется, как раз в тему… Паша начал движение — резко, мгновенно, без какой-то видимой подготовки пулей выскочил из вагона и рванулся наперерез людскому потоку, на противоположную сторону, туда, где заметил останавливающийся вагон поезда, идущего в противоположном направлении. Он даже не увидел, а почувствовал, затылком почувствовал, что за ним в плотной толпе тоже началось движение, осмысленное и направленное. Действительно, за ним бежали, и преследователей было двое, правда, позиционно он их превосходил: оба преследователя были по одну сторону от Павла, и не могли из-за этого взять его в клещи. Это был неожиданный, но очень приятный бонус, неожиданный, правда, сейчас Павел не анализировал все эти плюсы и минусы, он действовал, действовал, скорее всего, на одних рефлексах, но рефлексы у него, как у беглеца, оказались правильными. Теперь преследуемый изо всех сил бросился к вагону метро, но, очутившись за колонной тут же сделал резкий разворот, оббежал вокруг колонны и бросился с еще большей энергией в обратную сторону — к вагону, из которого только что выскочил. Он не мог видеть и не рассчитывал, что колонна так удачно скроет его от преследователей, которые, добежав до вагона, растерялись, потеряли драгоценные мгновения, прежде чем поняли, что беглец сделал круг почета и рванул обратно, ведь Павел действовал на рефлексах, а им пришлось включать логику, осознавать, что происходит. И это момент осознания был для Павла моментом истины — он успевал уйти от погони! Весь расчет был на неожиданность маневра, но если бы колонну пришлось оббегать с другой стороны? Если бы колонны были другой толщины и его маневр был разгадан сразу же, кто знает, был бы смысл продолжать рассказ о нашей истории? Весь безумный расчет Павла строился на том, что он успеет совершить марш-бросок через перрон и вернуться к вагону обратно. И ему опять повезло, когда он рванул обратно он сумел только лишь раз задеть какого-то человека, задеть легко, не сбиться с темпа, успеть влететь в вагон в тот самый момент, когда двери уже начали закрываться. И только когда вагон тронулся, Павел увидел на станции растерянные лица преследователей, но это уже не имело значения: этот маленький раунд борьбы за жизнь Павел выиграл.

На следующей станции Павел вышел, выскочил из станции, сделал небольшой круг, убедился, что преследователи вернулись в метро и вернулся через небольшой промежуток времени за ними. Это было безумием, но в любом безумии была своя логика. Они будут уверены, что он уже покинул метро, что уходит от него маршрутками, а я вот он где, снова тут, не ждали? Надо только постараться избегать кольцевой. Паша так и сделал — проехал еще две станции, пересел на другую линию, к своему удивлению обнаружил, что снова подъезжает к станции Парк Горького.

Павел задержался немного, осмотрелся, вроде бы хвост удалось сбросить. Но куда и к кому ему податься? Наконец-то появилась возможность подумать и чуть-чуть передохнуть. Первая мысль была позвонить той девушке, с которой он познакомился в метро, а почему бы и нет? Люда оставила телефон, это поможет убить вечер, а то, что он вечером гуляет с красивой девушкой, его преследователи вряд ли смогут такое представить. Люда… Люда… Люда… Вот и ее номер.

Давай так, позвоню ей по карточке с таксофона. Мой мобильный трогать нельзя, а новую карточку пока не приобрел. Надо будет подцепить какую-то левую карточку на рынке, а пока… мне хватит средств, чтобы поговорить, или нет?

И пока Павел осматривался, в надежде найти телефонный аппарат, тут же заметил человека, который, несомненно, представлял для него угрозу. Это был крупный небритый мужчина лет пятидесяти в длинном черном плаще и с цепким неприятным взглядом. Он был так похож на одного из тех, кто побывал на его квартире, что стало как-то неуютно и неприятно. Мужчина пытался кого-то вызвать по мобильному телефону, но увидев Павла, отставил телефон и стал пробираться ближе к пути, к которому прибывал уже поезд. Павел понимал, что ему теперь отрезают путь к вагону метро. Он не знал, успел ли сообщить преследователь что-то своим шефам или нет, но теперь это уже н имело такого значения. Надо было попытаться как-то уйти. Павел пошел к вагону, мужчина двинулся ему наперерез. Если его не собьет с толку поток пассажиров… Или опять слиться с пассажирами, а потом впрыгнуть в вагон? А что, если…

И тут он увидел того, кто действительно представлял угрозу. Это была женщина. Павел сделал резкий разворот, чтобы оказаться от этой новой опасности как можно дальше. Обостренная до боли интуиция на опасность говорила, нет, вопила о том, что сейчас надо постараться оказаться от этого места и этой женщины как можно дальше, но…

Взрыв ударил по ушам, взрыв отбросил его тело, но в кого-то Павел врезался, или во что-то, удар был таким сильным и неожиданным, что Павел мгновенно потерял сознание. Темнота заволокла весь мир, и оставалось только гадать, навсегда ли эта темнота, или же временно. Павел видел, как поднимается над станцией, как носятся по перрону люди, как ревет кто-то раненный, как молодая женщина сидит у колонны, зажав уши руками, и раскачивается из стороны в сторону. Он все это видел. Теперь Павел решал — умер он или еще нет.

Часть четвертая

Везение в неожиданной степени

Глава двадцать первая

Лежать!

Москва. Метро. Парк им. Горького. — Олсуфьевский переулок. 29 марта 2010.

Он пришел в себя так же неожиданно, так же быстро, как и потерял сознание: не было пелены перед глазами, тумана, была только сильнейшая головная боль, которая помогла осознать тот факт, что он еще жив.

Скоро первое апреля, день дурака, день смеха… кто же так надо мной посмеялся? — это была первая мысль, которая пришла ему в голову. Мысль, несомненно, дурацкая. Логичнее было спросить себя: что случилось, или что со мной, где я, например.

Но весь строй мыслей Павла Полянского был строем мыслей преследуемого человека. Поэтому первой осознанной мыслью было: как мне убраться отсюда?

Мусор, кровь, груда тел, стоны, крики. А вот и тот, который его преследовал, не подает признаков жизни, он был немного ближе к вагону, чем Павел. Паша встает, его одежда порвана и в крови. Он понимает, что надо убираться, пока не заявились всевозможные спасатели, и убираться как можно скорее. Первое, что приходит в голову — это не идти наверх, наверняка, из преследователей там может кто-то дежурить, тогда лучше всего представляется уйти по линиям. Павел уверен, что контактный провод будет обесточен. Он находит конец покореженного взрывом поезда, ныряет на путь, кажется, ему немного, но везет. Одежда — не самое главное, он теряет кровь — кровь льется из нескольких резаных ран, скорее всего, это осколками плитки его так порвало. Нет, порвало не сильно, но кровь идет. Рану на плече, ту, которая беспокоит его больше всего, Павел зажимает кулаком. Главное — не потерять сознание, главное — дойти. А вот и поезд, почти что пустой, видно, что людей из него эвакуируют, еще несколько пытаются выйти, видно, ранены, им помогают выбраться из вагонов. Ну что же, это хорошо, где есть толпа, там есть укрытие, хоть какая-то толпа, Павел двинулся за людьми, понимая, что их будут выводить к ближайшей станции, а это было хоть каким-то выходом. Конечно, ему лучше было бы воспользоваться каким-то служебным тоннелем или системой вентиляции, но в таком состоянии, не зная досконально планов метро в этом месте, Павел не рискнул пойти таким путем. Он знал, что на станции есть служебные помещения, знал, что там есть обходные маршруты для ремонтников, но это было на станции, а в тоннеле — совсем другое дело: темнота, пронизывающе холодный воздух, массивные провода. Начинает морозить, что это, холодный воздух или потеря крови? На станции стоял еще один пустой поезд, и только тут Паша понимает, что сумка с личными вещами осталась на станции. Вот незадача! Правда, деньги остались при нем, но что такое деньги, если надо будет думать о куче вещей? Гардероб придется менять — в таком виде Павлу делать на улицах столицы нечего. Его первый же патруль заметет. "Полянский, Полянский, где твое хохляцкое счастье?" — промелькнула мысль в голове беглеца.

Но хохляцкое счастье от не совсем хохла Павла Полянского не отвернулось. Он вышел на станцию "Фрунзенская", ближайшую к месту взрыва. На перроне почти никого не было, если не считать какой-то женщины, скорее всего, из технического персонала, она была с большим веником, в форменной тужурке метрополитена. На вид ей было почти пятьдесят пять лет, возможно, что и больше, работа в метро не придает женщине молодости. Павел подтянулся, сумел словить упор в передний вагон стоящего на перроне поезда, вылез на платформу и тут же скривился от боли. Кровотечение из пореза стало сильнее, он почувствовал, как кровь бежит ручьем.

— А ты откудова, сынок, взялси? Неужто с парка Горького? Пешком сюда допетрил?

— Нет, я из поезда… Отстал от группы.

— Оттакои… А порезался так хде?

— Вез вазу из стекла. Дорогую. Резко затормозило — вдребезги. Всего порезало. Будь она не ладна. У шефа юбилей… Ваза, между прочим, пятьдесят тысяч стоит. Что делать буду? Блин… одни неприятности.

— Да что ты, сынок, это у тебя-то неприятности? Седня две станции по нашенской линии взорванули. Люди погинули. Вот это те неприятности. А у тя, так, мелочишка, вот, одежку подрихтуешь — и как новенький…

— Точно…

— Ох… а тя ж порезало больно крепко. Идем, тут у нас аптечка имеется. Скорые все одно на парк Горького рванули. Давай, рану перевяжь, пока что да как, а потом в больницу заглянешь, там тя крепче перебинтують.

— Да. Хорошо бы.

Павел привел себя в какое-то подобие порядка: промыл рану дезинфицирующим раствором и наложил повязку, вроде бы кровотечение остановилось, но обращаться за медицинской помощью не хотелось. Если его будут продолжать искать, то по медицинским учреждениям в первую очередь, начнут с моргов, а травмпункты станут на втором месте. Он поблагодарил женщину и пошел на выход, на его счастье метро никем не охранялось. По все видимости, всех, кого только могли, перебросили к местам взрывов. Да, еще чуть-чуть и власти опомнятся, оцепят все станции метро, так что теперь в этом подземном лабиринте ему делать нечего. А еще хуже будет, когда опомнятся его преследователи, эти точно начнут все вокруг носом рыть.

Павел понимал, что находится в очень сложном положении, запасной комплект одежды был в сумке, теперь утерянной. Куртка, порезанная и пропитанная кровью мало могла пригодится, разве что привлекала бы излишнее внимание, следовательно, ему нужно хотя бы где-то оказаться, чтобы привести себя в порядок и зайти в магазин или на базар — прибарахлиться. Но единственным человеком, у кого он мог бы попробовать найти приют на самое непродолжительное время был Мишка Корбут, тем более, что обитает Мишаня в Олсуфьевском переулке, а это от Фрунзенской рукой подать, да, Павел был у него всего раз, так что, можно считать, что это условно приемлемое убежище. Лина сразу же отпадает, Вероника, из-за которой мы с Линой расстались, тоже. Однокурсники? Но я у каждого из них бывал по нескольку раз. Нет, слишком опасно. Кто же еще? Из ученых? Нет, это еще опаснее. Да и никто из них сейчас не сидит дома, только Мишка — он встает к полудню, у него полуночный образ жизни. Когда мы спим — он еще работает, или отдыхает, когда мы, обычные, испорченные телевидением люди, работаем — он, тот, кто их и портит, отсыпается.

Павел еще раз прикинул все возможные варианты.

Нет, ничего более подходящего он так и не нашел, медленно поплелся к стоянке такси. Не смотря на холодное утро, он держал куртку в руках так, что она прикрывала порезы на правом плече. Ловить частника не хотелось, но частник появился раньше, чем Павел дошел до стоянки, сам напрашивался, резко сбросив скорость около Павла, тот проголосовал. Синего цвета Лада Калина остановилась в двух шагах, из окошка высунулось румяное лицо водителя.

— Чего тебе?

— На Олсуфьевский подбросишь? — Павел проговорил эту фразу как можно более небрежно.

— А денег дашь?

— Что за вопрос?

— Тогда садись.

Павел сел в машину не без осторожности. Его мания преследования доходила уже до той стадии, когда каждый водитель, особенно частник, кажется подозрительным. Машина легко заурчала, и двинула по указанному Павлом адресу, никого в машине не было, к ним никто не подсел, а водитель не пытался кого-нибудь по пути подобрать. Это постепенно успокоило беглеца, постепенно дрожь, вызванная последними событиями, стала проходить, Павел даже стал прислушиваться к трескотне водителя и даже что-то ему мычал в ответ. Сначала водитель рассказывал о терактах в метро, про то, что произошло сразу же два взрыва на одной ветке с небольшой разницей по времени. Павел вспомнил лицо шахидки — девушки, которую он четко увидел в вагоне метро, обычное ничем не примечательное лицо, ничем, кроме жуткого выражения безысходности, обреченности, и какой-то особой печати на лице, которую смело можно назвать печатью смерти. Это было странно, это было вообще непонятно, как молодая женщина, предназначенная любить, рожать и воспитывать детей, пошла не на самоубийство, а на убийство стольких людей. Что-то в мире стало не так, что-то в нас самих не то, если такое возможно… А, с другой стороны, разве те парни с бритыми головами, которые охотились за Павлом, не были порождением этого же общества? Павел задумался, и тут неожиданно снова включился в трескотню водителя, ему зачем-то понадобилось отключиться от тяжелых, как банка ртути, мыслей.

— А сегодня у меня точно фарт пошел. Я-то больше играю, Люська, жена моя, работает у станции метро, там автоматы стоят, вот, она мне сбросит весточку, мол, на третьем автомате давно выигрыша не было. Я приезжаю, занимаю удобную позицию и начинаю бомбить. У Люськи глаз-алмаз: выигрываю в раза три больше, чем просаживаю. Сегодня, опять же, не пустым еду, а тут ты голосуешь. Деньги должны идти к деньгам, я так это понимаю, ежели есть у тебя фарт в денежных делах, так, значит, деньги к тебе идти будут. Верно я говорю?

Павел в ответ кивнул головой. Таким водителям собеседник не нужен, им нужен слушатель. Много наговоришь в игральным автоматом? Вот так-то. А тут живой человек, пусть и не слишком разговорчивый, зато не перебивает. Ценность!

— Вот, а то был со мной случай такой: я мимо Киевского вокзала ехал, ко мне мужичонка сел такой — деловой, шустрый, в очках, с дипломатом. Я его на точке высадил, поехал себе, приезжаю домой, смотрю на заднее сидение — а там дипломат, он его на выходе оставил. Что делать? Туда ехать? Поздно уже, я до дому почти час оттудова ехал, делай что хочешь, ну, я дипломат его открыл, а что было делать? Надо какие-то концы найти, а там денег — полный дипломат! У меня аж дух перехватило. Все в пачках по сотке, в банковской упаковке. Не знаю, сколько может в такой дипломат поместиться — не пересчитывал. А в кармашке нашел паспорт и визитку, а на визитке телефон, я по этому телефону и позвонил, говорю, мол, ничего в машине не оставляли? Мне и говорят, мол, ехать тебе парень туда-то и туда. Приехал, а там пара парней стоит из таких, которых лучше не встречать. Один говорит, хорошо, что сам нашелся, а то если бы мы тебя искать начали. Понимаю, что нашли, молча протягиваю дипломат, тот дипломат открыл, деньги пересчитывать не стал, так, глазом проверил, что все на месте. Вытаскивает две пачки и мне бросает, так я новую машину взял. Эту, она хоть и отечественная, да лошадка рабочая, и салон просторный, иномарке не уступит. А у тебя, видать, день был тяжелый. Да это ничего, сам знаю, иногда гульнешь, а тебе либо морду расквасят, либо одежду порвут, либо и то, и другое — как повезет…

— Верно, нам во двор вот того дома…

— Вижу, сейчас сделаем, как в лучших домах Лондона и Парижа.

Он ловко вырулил к нужному мне месту, остановил машину, с форсом открыл дверцу.

— С вас…

Павел вытащил купюру.

— Достаточно?

— Понял. Я вас не видел, никого никуда не подвозил.

— Верно. Более чем верно.

И Павел направился к дому, в котором жил друг его детства, Михаил Корбут.

Глава двадцать вторая

Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка?

Москва. Хамовники. Олсуфьевский переулок, дом 6 строение 1, кв.28. 29 марта 2010 года.

Этот старый дом на Олсуфьевском переулке запоминается сразу — массивный, мощный, довоенной постройки, он притягивает взгляд крепостью стен и выгодным расположением. Наверняка, этот дом имеет какую-то свою историю или маленькую московскую тайну. Я бы назвал его престижным, хотя любой дом на Хамовниках был престижным, место тут такое. Когда-то этот дом занимали высокие чины из министерства путей сообщения, но потом министерские чиновники сменились, в дом пришли другие жильцы, но порядки, установленные еще при министерских владельцах, остались. В подъезде было тихо и опрятно. Да, дом был не из самых новых, но публика здесь жила довольно серьезная, к порядку привыкшая, и такие ребята, как Корбут, могли оказаться жильцами такого дома только с негласного согласия самых авторитетных жильцов подъезда. Тут не было внешнего шика сталинских многоэтажек, скупой рациональности хрущевок, разноцветной псевдоэстетики современной городской архитектуры, зато консьерж на первом этаже был, пропускал всех приходящих через себя, делая пометки в толстом гроссбухе. Меня, оказывается, запомнили, то, что Мишаня общался с мальчиками, для консьержа секретом не было, поэтому он на меня смотрел явно с неодобрением, проигнорировав уничижительный взгляд домашнего стража стал двигаться по широкой лестнице, второй раз подряд поражаясь тому, что в московском общественном доме может быть так чисто, и так спокойно. Консьерж свое дело знал, в подъезде действительно было чисто и тихо, влажную уборку сделали только что, еще высыхали влажные следы на лестничной площадке, спокойствие на несколько мгновений вновь охватило меня, я не ждал от судьбы еще какого-то подвоха: казалось, что все, чем могла судьба напакостить, все уже произошло. Увидев знакомую дверь, позвонил один раз, второй, третий. Мишка не открывал, может быть, он был в душе и не слышал? Я перезвонил через две-три минуты, если бы господина Корбута не было дома, консьерж сказал бы мне эту новость на входе, что-то явно не складывалось. Я подумал, что стоит попробовать набрать Мишку по телефону, вспомнил о мобильном, полез в карман. Вид моего устройства связи огорчил окончательно: задняя панель была всмятку, но, самое главное, всмятку был и экран, вряд ли его телефонная книга оживет. Я вытащил из телефона чип, оставалось попробовать позвонить по карточке с телефона-автомата, но я не помнил, чтобы тут рядом таковой имелся, во всяком случае, не возле такого дома, где телефон имелся в каждой квартире. Позвонил еще раз, получалось, что я вновь в незавидном положении. Неужели у Мишки гость? Вот невезуха… И тут я обратил внимание на его дверь. Нет, дверь была закрыта, я даже подергал ручку. Хорошая китайская бронированная дверь, которую обыватели называют консервной банкой, все равно оставалась бронированной дверью, а смутило меня… знаете, меня смутили несколько свежих царапин в районе замка. И, вроде бы ничего страшного, но все-таки…

И тогда я уперся, и нажал посильнее. Дверь после легкого сопротивления поддалась. Замок был сломан, его только лишь немного заклинили снаружи, чтобы не открывался. Первым моим побуждением было бежать, но куда? Холодно, мне нужна была одежда. И деньги! Их было в самый обрез, придется экономить, а как экономить, если ты не представляешь, какие расходы тебе еще предстоят?. Кроме того, я хотел попросить Мишку, чтобы он поговорил еще раз с Растопшиным, чтобы все-таки передать эти чертовы бумаги кому надо, чтобы мое преследование прекратилось. Маленький шанс, но все-таки шанс! И вот ради этого шанса я и полез в Мишкину квартиру.

Это было малосимпатичное зрелище. Настолько неэстетичное, что сразу же затошнило и я вырвал прямо в коридоре, так стало сразу же плохо. Мишка лежал на полу в гостиной, он был голым и руки его связаны. На теле — множество ран, резаных, рваных, я понял, что его пытали, прежде чем убить, кровь залила всю комнату — они перерезали горло. Странно, что не было засады, возможно, передали, что я в метро и те, кто меня ждал, поехали туда, в таком случае, мне неожиданно повезло.

И вот стою я над трупом Мишани, понимаю, что это я, это моя вина, ноги подкашиваются, руки дрожат, но тут мысль в голове: они могут вернуться! И я понимаю, что не до сантиментов, что действительно надо действовать. И тут же хватаю себя на мысли, что действовать — это значит стать мародером, но и выхода другого не вижу. Мне нужно спасаться, хоть какая-то фора у меня есть, пусть сутки, пусть немного больше. Они еще вернутся сюда, ну что же, надо воспользоваться моментом, больше ничего не остается сделать. Если я сбегу… консьерж все равно меня видел и опишет во всех подробностях… Нет, никакого резона нет в том, чтобы паниковать еще больше, чем я паниковал до этого. Наверное, запасы адреналина в моем организме истощились, одновременно поражался своему цинизму и расчетливости, но пошел в спальню — там было неубрано. Халат валялся сбоку — видно, Миша услышал какой-то шум, но одеться не успел, а если бы и успел, толку от этого было бы не больше, чем от каменного надгробья в Петропавловской крепости.

В ванной привожу себя в порядок — смываю грязь и пот, душ не принимаю — все время настороже. Но все-таки осмотром ран оказался доволен, кровь остановилась, признаков воспаления пока еще не было. Обезболивающие… Надо посмотреть, что у него в аптечке. Нахожу несколько анальгетиков и полувыпотрошенную пачку таблетированных цефалоспоринов. Антибиотики широкого спектра действия могут пригодиться. Теперь об одежде: все, что на мне было запачкано кровью, идет в мусорный пакет. Ничем не примечательный серый костюм, свитер-гольф черного цвета и длинный черный плащ стали основой моего нового имиджа. Туфли были большими, пришлось подложить бумагу, но это ненадолго. В сумку бросил свитер и джинсы, сумку тоже реквизировал у Мишки, сюда же пошел бритвенный набор и зубная паста, щетку куплю в первом попавшемся киоске. Почему так сильно стучит сердце?

Проклятье! И тут я понимаю, что надо бы еще поискать деньги. Да, мерзавец, да, негодяй, но Мишке сейчас деньги ни к чему, а у меня с деньгами паршиво, как никогда. Когда убегаешь, никакая копейка лишней не будет, а я-то думал у Мишки переждать до вечера, и только потом искать какой-то выход. Вот оно, началось, я почувствовал, как вокруг меня сужается цепь, как душит погоня, наступающая на пятки, пока что только слепая удача спасала меня от неприятностей, но что будет, если удача мне изменит? Пока что Мать-Удача мне не изменила: Мишка хранил деньги на самом видном месте, в хрустальной вазе за новогодней открыткой нашелся плотный валик стодолларовых купюр, сразу же почувствовал, что жизнь хоть немного, но налаживается. Еще раз подошел к зеркалу — если бы не синяк на скуле, то был бы вполне приличным человеком.

Перед тем, как выйти, еще раз подошел к Мишане, он лежал совершенно беспомощный в своей наготе, в совершенно глупой и нелепой позе — такой живой еще пару дней назад, наполненный комплексами, предрассудками, гавном, совестью, надеждами, сердцебиением по поводу и без, сейчас он был бездыханным куском мяса, и не более того.

Мишаня, Мишаня, не суждено тебе трахнуть меня, извини…

Последняя мысль через несколько секунд показалась мне не столь остроумной, скорее всего, она была вершиной моего цинизма за сегодня. Но стыдно мне не стало, кто знает, может быть, именно здоровый цинизм и дает мне возможность постоянно выживать, не смотря на все опасности, которые подстерегают на каждом шагу?

Я вышел из подъезда и тут же ощутил запах жизни. Свежий воздух, ветерок, чуть пригладивший волосы, тонкий аромат кофе, который исходил из открытого окна на первом этаже, собачий лай, весеннее мартовское солнце, еще не такое яркое, как летом, но такое приветливое, нежное, ласковое, и так почему-то захотелось жить, дышать, молиться, кушать, пить — и все одновременно.

Глава двадцать третья

Время обдумать дальнейшие планы

Москва. ул. Большая Полянка, д. 42, стр. 1, ресторан "Сулико". 29 марта 2010 года.

Еще через два часа я стал счастливым обладателем обуви нужного размера, нового чипа в мобильном телефоне, нового мобильного, справедливо посчитав, что мой телефон могут попытаться как-то отследить не только по карте, но и по серийнику. Телефон был простеньким, бывшим в употреблении, с яркой стикером-бабочкой на задней панели, он поприветствовал меня "Здравствуй, Ксения!", чем привел в окончательно нормальное настроение. Странно в такой ситуации было быть в нормальном, если не хорошем настроении? А почему? Что тут странного? Опасность на какое-то время отодвинулась от меня, было время остановиться и подумать. Я искал ход, который мог бы быть нестандартным, чтобы еще больше сбить преследователей с толку. Понимаю, что говорю и думаю неправильно, но моя главная цель — выжить и выбраться как-то из этой передряги.

Чтобы обдумать свое положение, захожу в ресторанчик. Название "Сулико" сулит хорошую грузинскую кухню и заоблачные цены, это как раз то, что нужно, в заведении такого уровня меня искать будут в самую распоследнюю очередь. Интерьер сразу же настраивает на серьезный лад. Понимаю, что эти яркие витражи в окнах — как раз дорогое удовольствие, а ведь за удовольствие надо платить, а еще и интерьер. Тут действительно очень хорошо, и наверняка, престижно, дорого и вкусно. Ну и что, что дорого? Прикидываю, что одна порция хачапури оказывается под сотню гривен, ну и что? Даже если обед обойдется под полусотню баксов, в данный момент меня это не слишком-то обеспокоит. Средства пока есть. Спасибо тебе, Мишаня! Официант принимает заказ и неслышно исчезает. Ну что же, есть возможность обдумать положение.

Конечно, главное, спасти жизнь! Ради этого стоит рискнуть: отдать документ тому, кто его ищет. С другой стороны, передо мной стала еще одна проблема — долг шефу, я дал в штангу, облажался, попросту говоря, из-за моей кипучей деятельности босс понес серьезные материальные потери. Я уже прикупил макулатуры тысяч на сто двадцать, не считая последнего приобретения ценой в цельную десятку, а прибавить сюда еще и мои расходы по Москве, сюда же. Это просто кошмар получается, а еще шеф прибавит ко всему неполученную прибыль, объяснит, сколько мог бы заработать, если бы эти деньги крутились в металле. Да, мог бы я как-то пытаться выкрутиться, попытаться что-то объяснить, только если бы все было хорошо, по его плану, да, все хорошо, когда хорошо и без проблем. Но… как только становится все плохо, то хуже уже не бывает, на плохого собачника всех собак вешают, так что знаю я его еврейскую бухгалтерию, насчитают мне по самое нехочу. Вроде бы хохол, коренной, настоящий хохол, а считать умеет по принципу: это все мне, это все мое, это тоже мне, даже если это твое, ты мой партнер, но доли твоей тебе не видать, пока свою долю не отобью. Если двести штук накрутит — будет очень гуманно с его стороны, так что так… у нас тоже люди пропадают, не так часто, как в Москве, но тоже в реке Десне глубокие омуты имеются. Прикинуть — моя квартирка и пятой части не покроет, если не убьет, то всю жизнь на него корячиться буду за копейки. Вот и получается, что этот чертов документ — моя единственная надежда. Его можно попытаться продать по приличной цене, такой, чтобы мне хватило на все и про все: и боссу деньги вернуть, и на покой уйти с приятным депозитом в надежном банке.

Это такая дурацкая человеческая натура — пять минут как повстречался со смертью, а тебе уже манятся золотые горы. Представляешь счет в банке, потом встречу с боссом, объяснения. Вот, мол, вся прибыль, но я еле ноги унес. И где моя доля? И знаешь, что много не дадут, но прибыль… Прибыль. Ты вовремя переполовинишь. Плата за риск. Он будет орать, багровея лицом и тряся складками жира на громадном пивном брюхе, ты же будешь смотреть в его налитые свинцом очи и повторять, что это слишком рискованный бизнес. И ты лег на дно, чтобы не подставить его, бедного, а в доказательство предоставишь заметку о загадочном убийстве Мишки, друга детства, которому не повезло оказаться твоим школьным другом.

Думаю, пол-лимона баксов ему хватит, чтобы заткнуться и зализать раны…

Стоп!

А вот и самый важный вопрос: откуда я знаю, что смогу реализовать этот проект?

Задачка, в которой множество неизвестных и только один фактор известен точно: стопка листов с изобретением неизвестного автора.

Только мне и неизвестного. Остальные все прекрасно знают, что и кому принадлежит.

Может быт, в этом и кроется ключ к разгадке всей истории?

У меня ведь тоже есть ключ. Растопшин! Я же хотел, чтобы Мишка нас опять связал, добился аудиенции… Что же, придется идти ва-банк самому. Риск — дело благородное… И про Мишаню придется рассказать. Жаль его, это честно… жаль…

Мысленно хлопаю себя по лбу. Это надо было — не допереть до такой простой истины! Чтобы еще раз все взвесить, решаю перекусить, тем более, что кафе совсем рядом, заодно составлю детальный план действий. Это кафе чем-то напоминает старую советскую столовую — подносы, длинная череда посетителей, столики. Только сервис уже европейского класса: все чисто, еда более-менее качественная, есть возможность выбрать то, что тебе по вкусу, и обслуживают аккуратно и вежливо, без такого набившего оскомину советского хамства.

Итак: Растопшин. Купить его вряд ли получится, а попробовать сыграть на жалости? Нет, не то… вызвать сочувствие, это скорее, мне нужно узнать у него две вещи: первое, это кто же ищет эти бумаги, а второе, кому реально можно эти изобретения сбыть. Если на первый вопрос я почти что уверен, что смогу как-то "раскрутить" бывшего начальника Роспатента, то сдаст ли он мне второй вопрос? А если взять его в долю? Хотя, как говаривал мой босс — хочешь прокинуть человека, предложи ему долю в бизнесе, да и что-то предлагать ему в моем положении, это глупо, нелогично, не смешно.

А на чем еще его попробовать раскрутить? У него ведь дети и внуки, конечно, он стар, он даже очень стар, но ведь и старики бывают до денег охочими. Ладно, попробую, а вдруг не скорчит презрительную рожу, не обзовет меня идиотом, а постарается хоть как-то помочь?

Прикидываю еще раз, понимаю, скорее всего, даже говорить на вторую тему со мной не будет. Ну и пусть, пусть ответит только на первый вопрос, только на него, остальное побоку. Может быть, сумею как-то выкрутиться…

Официант уже несет салат и хачапури. Настоящие! Вкуснейшие! Пальчики оближешь! Все как положено, чувствую, что в этом ресторанчике работает настоящий повар-знаток своего дела. С хрустом разламываю зубами первый… горячий! Какой же он горячий! Аж обжигает! Хрустящий, нежный, вкусный, и все это одновременно, хвалю себя за правильный выбор места еды — в моем положении надо питаться более-менее прилично, иначе хронический стресс прикончит тебя раньше нанятого киллера. И тут мне в голову приходит спасительная мысль: а почему бы не воспользоваться приглашением к знакомству? Ведь вечер, вечер на сегодня — это сплошная черная дыра. А Людмила, да, именно так зовут эту девушку из метро, Людмила оставляла мне свой номер телефона. Сменив несколько раз одежду, писульку с телефоном, несомненно, где-то потерял. А… нет, не утерял, выкинул, сознательно выкинул, сразу, как только вошел в метро рано утром. Но перед этим перечитал номер телефона три раза, обычно этого хватало, чтобы выучить номер наизусть. У меня прекрасная зрительная память на числа, а номера телефонов вообще схватываю с первого раза, потом достаточно щелкнуть мысленно пальцами — и вот он, номер телефона уже перед мысленным взглядом. Но кто знает, не стерли ли сегодняшние происшествия номер телефона этой девушки из памяти? У меня-то память понадежнее телефонной будет! Но все-таки щелкаю мысленно пальцами (почему-то без этого жеста номера телефонов вспоминаются намного труднее), проходит какая-то доля секунды и на мысленном экране загорается номер мобильного телефона. Надо дать Людмиле должное, ее номер из таких, которые запоминаются просто, а вспоминаются очень и очень быстро.

Набираю быстро вспомнившийся номер телефона, если ошибся в какой-то из цифр, что же, значит, судьба… Точнее, не судьба, пусть будет так, как будет, вбрасываю жребий. Звонок пошел, следовательно, номер угадал, а вот кто трубку поднимет… И поднимет ли?

— Да? Кто это? — вроде бы голос ее.

— Людмила?

— Да, я слушаю, а кто это?

— Павел, мы вчера познакомились.

— В метр'о? — узнаю знакомое легкое грассирование.

— Вот именно. Людмила, а как насчет того, чтобы встретиться сегодня вечером?

— Вечер'ом? Сегодня? — в ее голосе слышно искреннее удивление.

— А зачем откладывать на черт его знает когда, конечно, сегодня, после работы.

— Я сегодня освобождаюсь немного р'аньше.

— Великолепно, значит, мы встретимся раньше. Я сегодня после полудня свободен. Абсолютно.

Я тут немного соврал, потому как еще предстоял визит к Растопшину, но был уверен, что этот визит столь много времени не займет, так что к часу-двум дня буду точно свободен.

— А что, уже успел соскучиться?

— Что-то вроде того.

— Тогда я согласна. Это твой номер' телефона?

— Временно мной.

— Я позвоню, скажу вр'емя, когда освобожусь. Встр'етимся у станции метр'о.

— Договорились.

Спокойно доедаю салат и хрущу хачапурями. Потом решаю заказать еще и кофе. Не столько потому, что есть много свободного времени, сколько для того, чтобы уточнить маршрут движения.

Но сегодня все идет не так, не по моему плану, все идет наперекосяк.

— Извините…

Понимаю, что кто-то отвлекает меня от таких важных мыслей, но все-таки отрываюсь от них и перехожу в обычную плоскость бытия, из которой не стоит выпадать надолго. Передо мной возвышается высокий сухопарый мужчина в дорогом костюме, который, тем не менее, сидит на нем мешком. Скорее всего, в этом эффекте виновата его излишняя сухость, даже, я бы сказал, общее истощение. У подошедшего высокий лоб, серые глаза, которые совершенно ничего не выражают, тонкие губы и тяжелый массивный подбородок, что вместе с крючковатым носом создают впечатление нахохлившейся хищной птицы, выискивающей добычу.

— Извините, вы совершенно один, разрешите составить вам компанию.

Его голос суховат, но отнюдь не неприятен, а сам человек не вызывает во мне никакого инстинктивного внутреннего протеста.

— Прошу вас, присаживайтесь, я сам как раз размышляю о необходимости заказать чашечку кофе.

— И что вас в этом вопросе смущает? Тут превосходный кофе, не ошибетесь.

— Я не знаю, какой предпочесть, по-турецки, или эспрессо.

— Вот незадача. Какой обычно любите, такой и заказывайте, в любом случае, напиток вас не огорчит.

Собеседник кладет кисти рук на стол, и делает это с настоящим изяществом аристократа. Да, интересный тип, я таких встречаю на своем жизненном пути нечасто. Непредставившийся аристократ поднимает руку, и тут же к столику подскакивает официант, а на столе появляется шкалик водки, чашка кофе и две рюмки. По-видимому, буду я или нет, собеседника не слишком интересует.

— Я почему подсел к вам, молодой человек, — как-то протяжно произносит этот человек, при этом умудряется разлить водку по рюмкам, а заодно и быстрым воровским движением одну из рюмок опрокинуть вовнутрь, — понимаете, вы производите впечатление человека, который стоит перед сложным выбором. А это очень вредно для здоровья! Чтобы получать от еды удовольствие, надо находиться в состоянии нирваны. А что делаете вы?

— Что? — интересуюсь, наблюдая, как собеседник приговаривает еще одну рюмку водки.

— Вы находитесь в подвешенном состоянии. Вы человек без настоящего. Вы строите планы, в то время как надо просто жить. — На этой фразе пошла третья рюмка, ее закусили глотком кофе. Пытаюсь найти какое-то оправдание своему существованию и не нахожу.

— И что мне делать?

— Научиться не строить планы. Жить! И не одним днем, нет, жить одной минутой, секундой, одним мгновением, черт подери! Забудьте про глобальные проблемы! Чем глубже в будущее будут уходить ваши планы, чем они будут масштабнее, тем ужаснее будет провал.

— Почему?

— Вы не тот человек, который привязан к земле. Вы — перекати-поле. А перекати-поле движется по воле ветра. Вы не строитель судьбы, вы можете только двигаться по воле судьбы. Вы не творец ветра, вы тот, кто умеет ветер улавливать.

— Извините, не понял…

Хотя я начинаю понимать своего собеседника, меня его разговор начинает утомлять. Тем более, что он может пить, а я нет.

— Понимаете вы меня, вижу, что понимаете. Конечно, надоел, чего уж там, прошу простить за навязчивость… да…

— Да ничего страшного… Вы меня не утомили. — кривлю душой ради вежливости и приличия.

— Спасибо. Я все равно все сказал, что хотел.

Тем более, водка кончилась, а кофе он при этих словах сумел допить двумя мощными глотками.

— Так вот, запомните, река жизни несет вас так, как надо. Не планируйте ничего более чем на сегодня. Тогда вам будет сопутствовать удача. Делайте то, что вам всегда удавалось лучше всего: плывите по течению, тогда она вас сама вывезет. Поверьте мне. Я-то в жизни разбираюсь.

— Простите, а кто вы, собственно говоря, такой? — я уже заметно раздражаюсь.

— Я психолог. С дипломом. — собеседник заявляет это с пафосом, при этом встает со стула, вытягиваясь во весь свой росточек, эка невидаль, психолог с дипломом, их сейчас что с дипломом, что без него, валом вокруг, куда не плюнешь, в психолога попадешь. И тут он говорит совершенно другим тоном:

— Извините меня, этот словесный понос… профессиональная вредность… не могу удержаться, чтобы не поп…ть.

Последняя фраза приблудного психолога приводит меня в совершенно дикое состояние. Я понимаю, что я совершенно ничего не понимаю, в частности, какого дьявола тут снуют эти психологи, которые считают своим профессиональным долгом напиваться с самого утра и еще при этом морочить голову честным посетителям ресторана? Благо, официант несет мне кофе. Запах сваренного по-турецки кофе сразу приводит меня в превосходное состояние души, я снова погружаюсь в свои мысли, погружаюсь весь, с головой, и так, чтобы не слышать никаких пришлых специалистов в человеческой психологии.

Решил выбрать такой вариант движения, чтобы обойтись без метро, как-то на сегодня было слишком много метро. В киоске, по дороге к ресторану, купил удобную книжку — карту Москвы с маршрутами всего общественного транспорта. Нахожу точку моего месторасположения, точку, в которую должен попасть. Прямая линия между ними не проходит. Три маршрутки с пересадками. Хорошо, что пересадки на конечных станциях. Не надо будет просить остановить в месте, которого я не знаю.

Скоро надо будет двигаться. А пока уделяю пристальное внимание принесенному напитку, не могу не насладиться ароматом и вкусом настоящего кофе, который делают в хороших кафе. Сейчас чаще всего кофе делают на автоматах — получается неплохо, в целом неплохо. Но я ценю те заведения, где бармен может еще приготовить ароматнейший кофе по-турецки, где есть мангал с песком и турочки, начищенные до зеркального медного блеска. Алюминиевые сосуды для варки кофе считаю мезальянсом, медь — это медь, признак особенного шика.

Кофе меня порадовал, тонкий аромат, легкая кислинка, которая отличает восточные сорта кофейного напитка, приятная горечь, которая чуть щекочет небо. С каждым глотком кофе чувствую себя Фениксом, возрождающимся из дерьма и пепла. Жизнь хороша, и жить хорошо… Неужели, чтобы это понять надо было, чтобы киллеры гоняли меня по всей Москве?

Глава двадцать четвертая

В углу замкнутого круга

Москва. Орехово-Борисово. ул. Шипиловская, 44, к.1. кв.124. 29 марта 2010.

А вот и тот угол, пересечение двух улиц, маршрутка останавливается на противоположном углу, перехода нет. На всякий случай, прохожу квартал (он тут не самый длинный), перехожу улицу не совсем там, где ближе всего, делаю еще один полукруг, но так, что выхожу прямо к нужному подъезду. Конечно, если меня ждут, то все эти мои маневры только так, для отведения глаз, для самоуспокоения, но кто сказал, что мое личное спокойствие нулевой фактор моего же личного выживания?

В подъезде меня на какое-то мгновение охватывает паника, а вдруг меня вычислили? А вдруг засада прямо в доме Растопшина или же на его квартире? Я даже останавливаюсь между этажами, чтобы отдышаться, внезапно сердце начинает бешено колотиться, понимаю, приступ адреналиновой лихорадки. Вытираю холодный пот со лба, смотрю на руки — дрожат. Этого только еще не хватало, хороший антистрессин — алкоголь, но именно его позволить себе не могу. Начинаю глубоко дышать, минуты через две-три беру себя в руки, звоню.

Мне открывает дверь племянница Растопшина, невысокая девушка самого юного возраста, не более девятнадцати лет, хрупкого телосложения, с двумя туго заплетенными косами и очками на чуть вздернутом носу, что придавало ее милому личику выражение неоперившегося цыпленка. Она и сама походила на небольшого цыпленка, особенно большими розовыми лохматыми тапочками с мордой свиньи на носах.

— Здравствуйте. — у нее был абсолютно бесцветный голос, неожиданно хриплый и глуховатый.

— Здравствуйте, а Виктор Николаевич у себя?

— Вам было назначено? — все так же, без какого-нибудь интереса, без эмоций.

— Нет, но дело настолько важное, что я уверен, Виктор Николаевич мне не сможет отказать.

— Извините, но он вас однозначно не примет. У него вчера вечером случился инсульт. Тоже был такой… внеплановый посетитель по очень важному делу… Посетитель ушел, а у папы поднялось давление. Пока вызвали скорую, уже был без сознания.

— Извините… Мне очень жаль…

Мир опять рушился в тартарары, и я ничего опять поделать не мог. Растопшин был моей единственной надеждой, я только собрался развернуться и уйти, как услышал:

— Скажите, вы случайно не от Михаила Корбута?

Я не ожидал такого разворота событий, но все-таки нашел в себе сил сообразить, что надо отвечать, и выдавил кое-как из себя:

— Да, Михаил мой друг детства.

— Мне папа говорил о вас.

— Извините еще раз, что вас побеспокоил в такой момент…

— Нет, — перебивает меня, — вы не так поняли… Папа говорил о вас. Секундочку постойте тут.

Я застываю в недоумении. Через две минуты она появляется в проеме двери снова.

— Это папа просил передать именно вам. Он предполагал, что вы может быть захотите еще раз зайти.

Она протягивает мне конверт, на конверте две буквы М и К, я даже не предполагаю, что там, но понимаю, что рассматривать содержимое конверта прямо тут будет верхом бестактности.

— Спасибо, извините еще раз.

— Нет, ничего, все в порядке.

Но я чувствую, что ничего не в порядке. И все-таки поразительной силы эта маленькая женщина! Как она держится! Поразительно!

Но я спускаюсь на два лестничных пролета вниз и открываю конверт. В нем визитка, не очень старая. Фамилия, имя, телефон и адрес офиса. Балтимор, это Штаты, хорошо, только бы это было истиной. Балтимор. Штаты. Штаты. Так вот оно, место, где могут мне помочь? Мистер Ричардсон. Адам Ричардсон. Интересно, кто он? Бизнесмен? Адвокат? Маклер? Скорее всего, адвокат, почему-то мне так кажется. Адвокаты в Америке люди влиятельные и ушлые, правда, их услуги стоят дорого, но за круглую сумму они способны творить чудеса, а что на обратной стороне визитки? Там аккуратным каллиграфическим почерком, с круглыми ровными завитушками (так сейчас писать не учат) было начертано Алекперов Руслан, и ничего более.

Ну да… для него Алекперов это просто в виде бренда, он-то понимает, что это имя означает, а что для меня в этом имени? Мне-то это ничего не говорит. Разве что порыться в Интернете? А что, это даже не мысль, это идея! И хорошая идея!

Иду на выход, первое побуждение — зарыться в ближайший интернет-салон, но первое побуждение не всегда оказывается правильным. Поэтому ловлю первую попавшуюся маршрутку, у которой конечная остановка около метро. Доезжаю до конечной, тут, у самого метро, компьютерного клуба не оказывается, решаюсь действовать наобум. Прохожу два квартала, потом спрашиваю первого попавшегося москвича, интернет-салон рядом имеется. Прохожу еще квартал, сворачиваю, по московским меркам это действительно "совсем рядошеньком".

Салон из старых, посадочных мест всего около двух десятков, но и цена намного ниже, чем в салонах центральной части города. У меня час времени, на большее не хочу рассчитывать.

Ввожу в поисковик сочетание слов, которые были начертаны на визитке, как я понимаю, это было имя человека, который занимался моим вопросом. И что это за личность, Алекперов Руслан?

Интернет выбрасывает сразу же несколько тысяч ссылок, начинаю с самых популярных, но чем больше проглядываю заметки, тем меньше мне нравится то, что я узнаю. Некоторые статьи читаю целиком, другие — только резюме и заголовки, и тут натыкаюсь на большую статью в серьезном интернет-издании. Эта статья заставляет меня окончательно задуматься, и мысли на се раз не из самых легких.

Официально Руслан Алекперов возглавляет небольшой такой холдинг "Витязь — М". М — скорее всего, означает Москва, имеет интересы в самых прибыльных отраслях России — нефти и газе. Связан с несколькими серьезными коррупционными скандалами, постоянно выходит сухим из воды. Быстро растущее состояние непонятного происхождения, нигде ни одного слова про патентный бизнес, так, как будто его не существует, так, как будто господин Алекперов в этих играх не участвует. А еще в статье рассматривались связи Руслана Алекперова с несколькими преступными кланами, и не только Москвы. Если правда даже половина из того, что нарыл это дотошный журналюга, мне лучше в лапы этого парня не попадаться. Этот тип точно не будет со мной цацкаться, а, тем более, тратиться на приобретение того, что должно было ему и так принадлежать. Чтобы убедиться в последнем предположении нахожу фотографию господина Алекперова и тут же закрываю страницу. На меня как будто взглянула сама смерть.

Остается одно — как-то вывернуться, уехать за границу и попробовать реализовать полученные мною документы.

И тут вспоминаю, что есть же телефон в далеком Балтиморе, телефон, судя по всему, городской, следовательно… Выстукиваю часовые пояса. Ага, в Балтиморе сейчас уже утро. Как раз звонить можно попробовать, чего терять-то? Набираю номер телефона, во рту сухо, в горле все тоже мгновенно пересохло, кажется, что не смогу и слова прохрипеть, если мне ответят. Но мне не отвечают, жду, перезваниваю еще раз. Стоп! А какой сегодня день недели? Если бы была суббота, я бы понял, а тут…

Возвращаюсь в интернет-салон, надо же как-то продолжить поиски. Сажусь за другой компьютер — на моем месте уже сидит какая-то длинноногая девица и старательно что-то выстукивает со скоростью хорошей машинистки.

Нахожу официальный сайт города Балтимор. И тут же обнаруживаю первую неожиданность: городские номера стали на одну цифру длиннее. Вот почему дозвониться не получалось! Но как мне быть? Начинаю новый поиск. На этот раз задаю в комбинации со словом Балтимор словосочетание Адам Ричардсон, и, на мое разочарование — ни одного совпадения. Замечаю, что ошибся в написании фамилии, какая глупость! Повторяю запрос. На этот раз вываливается полтора десятка тысяч сайтов. Понимаю, что в этом разнообразии мне ничего толкового не светит. Может быть, стоит поменять поисковик? Быстро регистрируюсь в англоязычном поисковике, как говориться, надежда умирает последней. И ничего нового. Их слишком много, почти сотня тысяч ссылок и все на Ричардсонов. Но есть еще и адрес, пытаюсь его найти. Неожиданная удача. Он есть на карте Балтимора, а еще… еще адрес встречается в объявлениях. Эти объявления дает агентство недвижимости. Увиденное окончательно сбивает с меня спесь и хорошее настроение. В объявлении идет о продаже двухэтажного здания в центре Балтимора, как я понимаю, никаких контор в нем уже нет. На всякий случай смотрю фотографии, здание запущенное, требует безотлагательного ремонта, чувствуется, что в нем давным-давно никто не живет.

Круг замкнулся. И я оказался в темном тупом углу, загнанным в этот угол, знающим, что вернуться назад невозможно, но и идти вперед — некуда.

Получается, что в моих руках целое состояние, сокровище, а на деле король-то голый!

В том, что имею сокровище в руках, уже практически не сомневаюсь. Из-за ерунды меня бы так не преследовали. Ведь обложили, как говорят охотники, со всех сторон! Теперь будут гнать на охотников, под выстрелы с номеров, и куда мне, бедному частному предпринимателю податься?

Мысли мои мысли, горе же мне с вами, кажется, правильно я перевел это изречение с украинского?

Книга вторая

Часть пятая

Инструкция по обнаружению

Глава двадцать пятая

Вихри враждебные

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 29 марта 2010 года.

Человек пел. Он тихо бормотал "вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут". Из этого следовало, что он пребывает в прескверном настроении, и что у него что-то не ладится. Это подтверждалось опрокинутой хрустальной вазой и картиной какого-то недорогого современного художника, в которую была запущена пепельница с окурками. Пепельница была тоже хрустальной, картина была прорванной, а осколки предмета быта, запущенного в предмет искусства валялись тут же на полу.

Домработница, Нина Павловна Косырина, знавшая своего хозяина как свои пять пальцев, предпочитала в комнату пока что не заходить. Пусть его… Попустит, тогда можно будет приняться за уборку. Он ведь в гневе бешенным бывает. Может морду начистить кому-то из приближенных запросто, правда, отходчив, но некоторые после таких разборок из фирмы уходят и больше не появляются. Некоторые продолжают работать, он ведь точно отходчивый.

Чем занимается хозяин, Нина Павловна не интересовалась. Немолодая пятидесятитрехлетняя женщина предпочитала не прислушиваться к разговорам, которые ее напрямую не касались. Арсений Ростиславович Погодин ценил ее за такие качества как скромность, ненавязчивость, умение быть незаметной и невиданную порядочность. В первый год он изредка устраивал домработнице проверки, провокации, неожиданные капризы, которыми проверялась ее выдержка. Все тесты Нина Павловна прошла на отлично. И зарплата ее была не в пример выше самой знаменитой домработницы Москвы, да, да, той самой, которая вела дом у самой Примадонны.

А хозяин продолжал петь, он сидел в кабинете, напротив балкона в своем любимом кресле, что было еще хуже — его костюм, если он свалился в кресло в самом дорогом костюме, следовательно, плохие новости застали его врасплох, а это означало, что где-то около стены должен лежать разбитое устройство, которое простые обыватели именуют мобильником. Вот он затянул про роковой бой, про поднимем гордо и смело, и чем дольше тянулась песня, тем больше портилось настроение Нины Павловны. Она не помнила еще ни одного случая, чтобы ее хозяин допел эту песню до конца. Матушка! Вот же оно… За лучший мир уже пошло… так ведь и до последней строчки доберется!

Невольно Нина Павловна перекрестилась, на ее широком, простодушном лице было написано самое что ни на есть искреннее изумление, смешанное с легким испугом. Она уже абсолютно точно не могла даже предположить, чем закончится сегодняшний день для нее, уж точно могут под горячую руку и уволить. Было такое, три раза увольняли, но через час возвращали на место с извинениями и денежной компенсацией. А вот сегодня… кто его знает…

Господин Погодин знал, что домработница за ним наблюдает, это было еще одно ее незаменимое свойство: быть именно там, где она всего нужнее.

— Нина Павловна, зайдите.

Его голос был необычным: не звонким и энергичным, похожим на разряд молнии, так Арсений Ростиславович говорил обычно, даже если сильно злился, нет, сегодня его голос был сухим, тощим, похожим на свернувшийся в трубочку пожухлый осенний листочек. Нина Павловна зашла в комнату хозяина с опасением, такого еще на ее памяти не было.

— Убирать не надо. Приготовьте мне чашку кофе со сливками. Меня ни для кого нет. Я сам вызову.

Нина Павловна бесшумно растворилась, еще через две-три минуты объявилась вместе с приготовленным кофе, и так же бесшумно исчезла вновь. У Погожина была одна существенная причина находиться в таком препаршивейшем расположении духа: он ненавидел топорную работу, а еще больше ненавидел, когда так топорно работали его люди. Миша, который уже три года руководил его службой безопасности, всегда казался Арсению Ростиславовичу человеком сообразительным, толковым, но его "косяки" в последнем деле шли действительно косяками, один за другим. Назрела пора принимать решение о кадровых перестановках, а принимать такие кардинальные решения Погожин не любил, но что ему оставалось делать? Зачем надо было убивать этого… телевизионщика, глупо как-то, слишком глупо, он не может позволить себе так подставляться, слишком много стоит на кону.

Арсений Ростиславович Погожин был одним из многочисленных советников президента, в свое время он быстро шел вверх по служебной лестнице всемогущего Газпрома. Он курировал научные разработки, связанные с газовой сфере, был успешен, обладал отличными организаторскими способностями, сумел создать довольно крепкую группу ученых, довольных газпромовскими зарплатами. Но когда Арсению Ростиславовичу предложили пост в совете директоров, от поста отказался, вышел в отставку и занялся собственными исследованиями. Сейчас, кроме исследовательского центра и двух научно-производственных фирм, господин Погожин владел охранным агентством, двумя заводами по производству косметических средств, несколькими посредническими и адвокатскими конторами, приносившими постоянный стабильный доход. Но основной доход Погожина был связан с его тайной деятельностью: он принадлежал к четверке координаторов группы влияния в системе, которую он сам называл просто Организацией. Конкуренты называли его Организацию Стервятниками, Погожин этому не возражал, ему такое название даже несколько льстило. Построенная по принципам глубокой эшелонированной конспирации и децентрализации, Организация все-таки имела несколько тайных центров управления: две четверки координаторов, которые знали немного больше, чем члены остальных четверок. Именно координаторы держали в своих руках нити главных интриг, руководили деятельностью активных групп, координировали деятельность групп особого назначения. В Организации его знали как Русского. Такой псевдоним Арсения Ростиславовича вполне устраивал, он был горд тем, что он русский, был горд тем, что занимал в Организации один из ключевых постов, а особенно гордился тем, что всего в жизни достиг только благодаря своему характеру и своим способностям. У него не было влиятельных родственников, которые продвинули бы его на теплое место, но в советские времена человек со способностями мог достичь какого-то серьезного уровня, если принимал, конечно же, правила социальной игры. Погожин правила не просто принял, а стал активно ими пользоваться. Его продвигали, и отнюдь не по профсоюзной линии, путь комсомольского активиста и партийного работника обогатил жизненный опыт Арсения Ростиславовича и помог ему завести такие полезные связи. Особенно когда когорта молодых комсомольских работников выросла и стала играть на политическом небосклоне свою, немаловажную роль.

К созданию Организации Погожин никакого отношения не имел. Его завербовали тогда, когда Организация еще только строилась, но привлек к ее деятельности один из отцов-основателей Организации, несомненно, тут главную роль сыграли научные изыскания Погожина: он был хорошо известен не только в деловых, но и научных кругах, обладал отменным кругозором и прекрасным нюхом на перспективные разработки. Он первым организовал канал, по которому перспективные научные разработки из России уходили на Запад. И при этом он испытывал чувство гордости — не от того, что организовал утечку мозгов, а из-за того, что русские мозги так высоко ценятся на Диком Западе.

В свои шестьдесят шесть он выглядел сорокалетним мужчиной, но виной этому были не инъекции ботекса, а отменная наследственность.

Надо сказать, что в последнее время настроение Погожина портилось намного чаще, чем раньше. Если раньше на их растущую Организацию обращали мало внимания, то сейчас их деятельность стала привлекать к себе внимание не только различных спецслужб (этого они боялись меньше всего), но и конкурирующих групп влияния. Были и тревожные признаки: по их данным на работу их группы стала обращать внимание могущественная масонская организация Ястребов (это лишь одно из возможных названий). Эта организация была самой мощной и всемогущей группой влияния, потому что контролировала главное — финансовую систему современного мира. С того самого времени, как в организацию вошли Морганы, Рокфеллеры, другие настоящие "сильные мира сего", положение Ястребов сразу же изменилось. Финансовые проекты, устройство запутанной международной денежной системы, внутренние финансовые потоки, в которых не было и тени на прозрачность, что позволяло путем банальных и небанальных спекуляций наживать огромную сверхприбыль, невиданную в масштабах современного капиталистического общества — это было главной сферой интересов Ястребов. Их самым большим успехом стало установление контроля над Федеральной резервной системой Соединенных штатов Америки. Второй сферой их влияния и получения сверхприбыли было производство оружия. На производстве вооружений можно было здорово нагреть руки, каждый знал, что обычный молоток, которым пилот истребителя должен был разбить окно самолета, обходился Пентагону в несколько сот долларов при его рыночной цене в пару-тройку баксов. Но, чтобы оружие производилось в таком же громадном количестве, его необходимо периодически расходовать. Поиск врага, эскалация локальных конфликтов, принятие решения о вторжении в ту или иную страну и даже преувеличение террористической угрозы — все это не обошлось без активного участия Ястребов. Плюс крайне затратная энергетика. В свое время Морганы делали ставку на генераторы постоянного тока — малоэффективные, делающие электричество предметом роскоши, не иначе. О промышленном использовании такого тока в масштабах, соизмеримых с современными, дело не шло. Изобретение Никола Тесла генератора переменного тока буквально взорвало энергетику — появилось возможность производства достаточно дешевой электроэнергии. Но где тогда прибыль? А она была в передающих энергию линиях. Производства меди и алюминия, строительство и поддержание линий электропередач в целости и сохранности стали тем главным козырем, при помощи которого Морганы и им подобные получали невиданную прибыль. Та тенденция сохранилась до последнего времени. Себестоимость производства электроэнергии на атомных станциях Украины не превышает две-три копейки за киловатт, к потребителю такая электроэнергия доходит за совсем другие деньги. Шести-восьми, и даже двадцати- кратная прибыль никого не пугает. Не даром Морганы лично сделали все, чтобы изобретения того же Теслы, касающиеся беспроводной передачи электрического тока на любые мыслимые расстояния исчезли, канули в Лету.

Могущество Ястребов пока что было могуществом безграничным. Они организовали несколько масонских лож, каждая из которых занималась своим, строго очерченным направлением деятельности, кроме этого, огромное количество легальных неправительственных организаций, которые выполняли ту же роль: прикрывали их работу, отвлекали общественное мнение, скрывали всю правду про существующее в мире положение дел.

И если Ястребы действительно обратили снимание на Организацию, то петь про вихри враждебные Арсению Погожину оставалось недолго.

Глава двадцать шестая

Вынужденная замена

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 29 марта 2010 года.

Этого человека Нина Павловна не знала — он еще ни разу не приходил к ее хозяину, но уверенная манера, с которой держался незнакомец и то, как перед ним расступилась охрана, говорили о том, что человек этот здесь не случаен.

Он был маленького роста, полноват, но энергичен и быстр. На его гладко выбритом черепе можно было послания писать чернилами, но если бы какому-то безумцу пришла в голову такая мысль — голова его продержалась бы на шее недолго. Роман Газарян был чемпионом Советской армии в классической борьбе (в своей весовой категории), после спорта подался в охранный бизнес, потому как давно заметил, что с хорошим борцом более тяжелой весовой категории помогают справиться свинцовые пилюли. Кроме охранного бизнеса он занимался еще и другими, не совсем законными, делами, вообще считался специалистом широко профиля, его часто нанимали для выполнения заказов, про которые говорить не принято. Роман умел не только выполнять подобные заказы, но еще и умел держать язык за зубами. Это и его природная осторожность позволяли Роману оставаться живым и все еще в бизнесе. За время своей новой карьеры выработал умение понимать поручителя с полуслова или вообще без слов, почти никогда не ошибался, а если и ошибался, то всегда быстро успевал ошибку исправить. Поэтому все еще держался в своем бизнесе, и поэтому привлек внимание Арсения Ростиславовича Погожина, когда он начал подумывать о том, что его шефу службы безопасности может понадобиться замена.

Роман аккуратно постучал в дверь кабинета, Погожин, который уже успел прикончить чашечку спасительного кофе, встрепенулся, поднял глаза вверх и громко отчетливо произнес:

— Прошу вас подождать. Сейчас выйду.

Роман отошел от двери так, чтобы оказаться к двери вполоборота — и в комнату нос не сунуть, и к хозяину спиной не поворачиваться, у него был богатый опыт общения с людьми подобного ранга. Но он не подозревал, что требовательность нового хозяина намного выше, чем у самого серьезного из его заказчиков. Роман и его команда еще никогда не работали на постоянной основе на кого-то, в основном он соглашался на разовые заказы. Погожин это учитывал, поэтому оставил основу охраны из самых преданных телохранителей. Остальные показали себя не лучшим образом и должны были уйти. Одной из главных черт Погожина была его рациональность, он понимал, что радикальные перестановки в службе охраны не могут не остаться незамеченным, могут кого-то подтолкнуть к действиям, вызванным излишним любопытством. С новой командой, которую Погожин вынужден был взять на работу, Арсений Ростиславович решил строить осторожно, в зависимости от того, как тот будет себя вести. Сейчас, после того, как сильнее всего скомпрометировавшие себя сотрудники были отправлены в отставку, а Роман Газарян показал себя во время этой операции хладнокровным и исполнительным подчиненным, Погожин стал думать о том, чтобы ввести Газаряна в курс дел немного больше.

Арсений Ростиславович вышел из кабинета обычным энергичным шагом. От человека, который в глубокой задумчивости мычал что-то про враждебные вихри, не осталось и следа. Он был худощав, высок, носил исключительно изысканные костюмы от дорогих мастеров, единственным изъяном был слишком широкий узел на галстуке, который давно вышел в Европе из моды. Однако господин Погожин позволял себе подобное отступление от стиля хотя бы потому, что именно такого отступления от него ждали его партнеры, считавшие его человеком полезным, но немного устаревшим и излишне прямолинейным. Арсений не возражал против такого мнения и даже периодически подпитывал его резкими высказываниями и грубыми выходками. Вот и сейчас его костюм был безупречен, прическа — выше всяких похвал (раз в два-три месяца господин Погожин брил голову, в остальное время его черная шевелюра была аккуратно уложена в строгую спортивную прическу).

— Роман!

В ответ Газарян сдержанно с достоинством кивнул головой и пожал протянутую руку нового хозяина.

— У вас все готово?

— Все сделано на уровне, как вы и просили. Подробности?

— Зачем мне ваши подробности. Позаботьтесь о том, чтобы официальная часть тоже прошла достойно. Сдержанно, но достойно.

— Все будет сделано.

— Пройдемте, Роман, я приглашаю вас в сад. Поговорим, заодно подышим свежим воздухом.

— Прошу вас…

Роман аккуратно посторонился, пропуская Арсения Ростиславовича вперед, тот спокойно пошел по лестнице вниз, а еще через две-три минуты они оказались в саду — месте, которое вызывало у господина Погожина только самые приятные эмоции.

Сад Арсения Ростиславовича Погожина был предметом его гордости. Это был классический французский парк, с аккуратным геометрическим орнаментом дорожек, вычурными экзотическими деревьями и кустарниками, которым умелая рука английского специалиста придала самую фантастическую форму. Законы симметрии и зеркального отображения картинки полностью властвовали в этом небольшом парке, даже два фонтанчика были симметричным зеркальным отображением друг друга. Скульптуры были современными, но стилизованными под античность, стилизация была дорогой. Но в таком деле, как парк у дома Погожин не считал необходимости считаться с деньгами. В тоже время ему не претило то, что антик был современным, а французский парк проектировал английский дизайнер. Он был человеком самодостаточным и немного более самоуверенным, чем это бывало нужно, пока что самоуверенность не переходила в наглость и делу не мешала. Но уже в поведении Арсения Погожина все чаще проскальзывали моменты, намекающие на его непогрешимость, тем более болезненными и отрезвляющими были для него локальные неудачи последнего времени.

— Роман, я хочу объяснить вам некоторые аспекты вашей работы, которые не мог объяснить, пока вы не приняли моего предложения.

Эту часть речи нового хозяина Роман выслушал абсолютно спокойно, хотя некоторые подозрения в его душе все-таки зашевелились. А вот продолжение речи Арсения Ростиславовича Погожина заставила нового шефа охраны призадуматься.

— С этой минуты вы работаете не только на меня, но и на Организацию. У нее нет названия. Просто Организация — с большой буквы, если вы меня понимаете. Личная преданность мне — залог того, что вы будете продвигаться вверх по структуре Организации, а это, поверьте мне, открывает перед вами совсем другие перспективы: и финансовые, и в плане ваших амбиций. Вы ведь человек, который любит деньги и власть. Я прав?

Газарян сумрачно кивнул в ответ. Такой разворот разговора ему не понравился вполне определенно. Хотелось сказать, что мы так не договаривались, но было уже поздно. Шесть трупов, которые сейчас ребята Газаряна по-тихому отправляли в топку крематория, чтобы окончательно выгорели все следы, повязали этих двух таких непохожих людей прочной ниточкой совместного кровавого деяния. Роман стал подумывать, не будет ли лучше с этого локомотива спрыгнуть, но решил до поры до времени не дергаться — кто знает, что за люди, этот Погожин и вся его Организация. Если люди серьезные — то дергаться нечего, если отморозки — надо уходить громко, так, чтобы не сунулись. Но во второй вариант — что будет возможность с этого дела спрыгнуть, Газарян не верил, он чуял, какого полета птица этот Арсений Погожин, а таких птиц лучше не сердить — заклюют. Но Роман Газарян был человеком без фантазии, поэтому он даже догадаться не мог, какого полета птицей оказался его новый босс.

— Так вот, Роман, вы будете иметь все, что только можете иметь за деньги. За хорошие деньги. Вот мы и на месте.

Они оказались почти в центре северной части парка, там между четырьмя постаментами, на которых стояли статуи шаловливых амурчиков были насыпаны искусственные насыпи, что-то вроде альпийских горок, усаженных густо цветами и увитых декоративным плющом. Арсений повернулся немного влево, нажал на брелок, на котором были ключи, дерн легко отъехал, открыв Роману довольно узкую бронированную дверь. "Ничего себе сюрпризики!" — с невольным уважением подумал Роман. Он уж точно знал, сколько могут стоить такие невинные укрытия. Человек, который мог себе позволить такое убежище мог позволить себе еще очень-очень много, и не только избавиться от группы людей, которые плохо выполнили свою работу. Погожин вошел первым, чем еще больше заслужил уважение Романа, тот понял, что за боссом стоят такие силы, что он не боится ему доверять. И это отсутствие страха говорило Роману намного больше, чем любое сотрясание звуков, именуемое в народе речью, но еще больший сюрприз ожидал Романа внутри помещения, которое оказалось ничем иным, как комфортабельной тюрьмой.

Здесь было все, что должно быть в нормальной современной тюрьме: стол, кровать, стул, вода, умывальник, вместо решетки — бронестекло, санузел с маленькой душевой кабиной тоже присутствовал. Здесь было самое главное, что есть в каждой тюрьме: полное ограничение свободы человека.

В тюрьме был постоялец, кто он — Роман не имел никакого представления, но вопросов задавать не стал, если хозяин не рассказывает, следовательно, не хочет, или не считает необходимым. Расскажет тогда, когда посчитает нужным, его ведь сюда не на экскурсию привели, следовательно, не стоит суетиться. Человек был в серой робе, выглядел не то чтобы подавленным, а бесконечно уставшим и каким-то бесцветным, его лицо заросло бородой, сделав его отчасти похожим на Саддама Хусейна, когда того нашли американские солдаты. По лицу из-за землистого оттенка кожи нельзя было сказать о национальной принадлежности заключенного, единственное, что мог сказать Роман, что этот человек не был африканцем. Газарян отметил четыре камеры наблюдения, систему вентиляции, противопожарную систему. "Интересно, как сюда попадает еда?" — почему-то возник вопрос, он видел, что изможденным от голода человека в сером назвать было нельзя, тот был достаточно неплох физически, а вот психологически вряд ли: об этом говорили ощущения отчаяния и боли, которые читались в его глазах.

— Как вы понимаете, Роман, у меня есть свои тайны. Много тайн. И эти тайны должны хорошо охраняться. Кто этот человек вас должно интересовать меньше всего. Вы должны знать схему охраны, возможности усиления и как реагировать на непредвиденные ситуации. Это понятно?

— Так точно. — Роман ответил по-военному, сам не зная почему.

— Прекрасно. Я привел вас сюда, Роман для того, чтобы объяснить, почему вы вынуждены были убрать вашего предшественника. Он работал на меня пять лет, и у меня не было к нему никаких претензий. Дважды он спасал мне жизнь, он был для меня больше, чем просто охранник или шеф безопасности, он был моим другом. Но его последние ошибки поставили под угрозу Организацию, а это уже неприемлемо.

— Что же он сделал, Арсений Ростиславович? — не выдержал нагнетая таинственности Роман.

— Точнее, чего он не сделал, намного точнее. Он не нашел человека, всего одного человека. Не профессионала. В этом городе я не могу найти одного единственного человека. Бред!

В голосе Погожина прорезались нотки крайнего раздражения.

— И его поиски станут моей задачей номер один?

— Вы хорошо соображаете, Роман. Мне это положительно нравится, на этом накопителе вся информация про нужный мне объект. Информации много, мне нужны ваши соображения и предложения. На все про все у вас шесть часов, больше дать не могу. И от остальных обязанностей эта задача вас не освобождает. Тем не менее, в эти шесть часов вы можете сосредоточиться на разработке мероприятий по поиску этого… Ясно?

Роман кивнул головой, после чего произнес:

— Сделаю все, что в моих силах, Арсений Ростиславович.

— Все — это крайне мало. Убивать нельзя. Мы не обнаружили его тайник, а меня интересует не он, понимаете, это тип не должен сидеть в камере, он должен исчезнуть. Но сначала он должен отдать документы, важные документы. Поэтому просто найдите мне его и точка!

Глава двадцать седьмая

Скользкий тип

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 29марта 2010 года.

Человеку, которого надо было найти, фантастически везло. Роман не мог придраться к действиям своего несчастливого предшественника, он делал все, что должен был и даже более того, но этот скользкий тип из этой проклятой Украины постоянно выскальзывал из его рук.

"Что они там все салом намазаны?" — задал себе грустный вопрос Роман. Он знал такой феномен, когда непрофессионал обходит профессионалов только в силу того, что мыслит нетривиально и уходит от погони из-за того, что преследователи не могут предугадать его следующий ход. Но рано или поздно непрофессионал делает ошибку, которая оказывается для него последней, например, садится в первое попавшееся такси.

И все-таки…

Они вышли на его квартиру. Тайник не был обнаружен. Это логично. Скорее всего, тайник находится в более укромном месте, чем место постоянного проживания. Самое простое — банковская ячейка. Интересно, пытались поработать с банками? Пытались, он был клиентом трех банков, но нигде не снимал ячейку. Молодец, уважаю, парень соображает. Или просто жадный — не хотел тратиться на аренду сейфа в банке.

Сказать, что Роману не понравился разговор со своим новым шефом — этого было мало, но Роман хорошо понимал, кто есть кто и понимал, что его берут на работу вместе со всей его бригадой. И берут не только для чистых дел и охраны, это ему дали понять сразу, в принципе, Газарян не принадлежал к числу людей брезгливых, да и убить кого-нибудь для него не было особой проблемой, проблемой было то, что он всю жизнь старался не залетать слишком высоко, а вот она, неладная, занесло.

В действительности Роману действительно не повезло: его команда оказалась чуть ли не единственной в Москве командой профессионалов, над которыми не висела какая-то солидная крыша. У Романа были только временные хозяева да посредники, он умело лавировал между интересами различных группировок, сильно не высовывался и старался не показывать все, на что способен. Погожину нужна была срочная замена, он почти наугад ткнул пальцем в небо — и попал в Газаряна. Роман был свободен. Он согласился на выгодное предложение, потому что работу ему предложили строго на ограниченное время — год, но теперь Роман понимал, что он вляпался, и надолго.

Чтобы понять, что надо сделать, чтобы найти объект, как его там? Павел Полянский. Хорошо… надо, в первую очередь, проанализировать, что было сделано за это время. Пройтись по следам, рассмотреть, где были ошибки и что сделать, чтобы ошибки не повторились.

— Визит на квартиру. Очень даже хорошо, что его нанесли. Обыск — тщательный. Оставлена засада. Плюс средства технического контроля. Думаю, к себе на квартиру он уже не рискнет возвращаться. Достаточно будет средств технического контроля, людей можно снять. Так и сделали. Когда? Во время взрыва в метро. Объявили аврал. Аврал в нашем деле — дело последнее. Хорошо. Технику оставить. Это верное решение.

— Друзья, знакомые. Любовница. Установлено наблюдение. Ничего подозрительного. Место работы. Надо бы проверить скрытые камеры, может быть, он у не на работе появлялся. В ее квартире установили технику. Это по делу. К рабочим камерам надо было подключиться. Интересно, почему не сделали? Или у этого заведения крыша серьезная, не хотели договариваться, чтобы не светить тему? Скорее всего, угадал, но надо было договориться. Или втихаря подключиться, самое то. А за женщиной активное наблюдение или активная прослушка. Что сделано? Ничего? Странно. Ах, вот оно что, они расстались. Посчитали, что он на контакт с ней не выйдет. Ладно. Возьмем на заметку — прослушку, на всякий случай, установить. Его надо было обложить как можно плотнее. Интересно, у него что, людей не хватало? Не верю. Всегда можно привлечь кого-то по найму на разовую работу. Что-то не то.

— Список друзей. Установлено наблюдение. Установлено наблюдение. Нанесли визит. Исход — летальный. И к этому. Почему? Ага. Оказал сопротивление с ходу. Бросился. Скорее всего, что-то почувствовал. Или что-то знал. Оставлена засада. Это было в день аврала. Засада снята. Люди брошены в метро. Когда вернулись для установки техсредств, обнаружили, что в квартире кто-то был. Вещи. Вот оно что послужило последней каплей! Значит, они были в каком-то шаге от того, чтобы его поймать. Везение? Или просто сглупил? Так… Непонятно. Ага. Оставили техсредства. Правильно, второй раз его в эту квартиру калачом не заманишь. Наблюдение, наблюдение, прослушка. Хорошо.

— Список контактов. Проверено. Проверено. Проверено. На контроле. Прослушка. Прослушка. Прослушка. Что же, тут, в основном, старается обходиться техникой. Интересная картина получается. Ах, вот оно что… Какая интересная личность. Фигура. После визита моего предшественника ему стало очень плохо. Скорее всего, уже не поправиться. А ведь фигура крупная, серьезная. Пусть на пенсии, но человек такого ранга… Что заставило пойти на риск? Так. Визит накануне. Кажется, понял. Визит к Растопшину стал тем сигналом, после которого прозвучала команда "Фас!". И если бы фас получился, а документы оказались у шефа, то кто знает, трогали бы эту шишку вообще. А так — правильная мера профилактики. Чтобы Полянском некуда было податься. Так, что Растопшин показал? Сказал, что документ у Полянского, и что документ подлинный. Он тут как эксперт еще выступил. Просил помощи и консультаций. По словам старика, в помощи Полянскому было отказано. Да, в таком случае понятно, почему его убрали. Выбор — яд, о котором старик и не подозревал. Действие — полторы суток. Не обнаруживается в организме ни до ни после смерти. Клиника сосудистого поражения. Конечно, это не телевизионщика убирать — тут нужна аккуратность. Особая деликатность, что ли. Телевизионщика грубо сработали. Можно было тоже как-то аккуратнее. Потом был бы висяк, громкий, но висяк. Вот еще… пришлось посылать повторно специалиста для установки техсредств. Первая установка оказалась нерезультативной. Неужели старик что-то заподозрил? Или обычный заводской брак? И такое иногда бывает. Особенно, когда приходится разбрасываться спецсредствами направо и налево.

— Блокирующая схема. Автостанции, железнодорожные вокзалы, аэропорты. Мало. Я бы еще блокировал выезды из столицы. При помощи тех же гаишников. За хорошие деньги с его связями, думаю, это не проблема. Почему не сделал? Не хотел лишней огласки? Ну, не знаю. Ладно, легкая стандартная схема. Конечно, людей пришлось задействовать… Но на то они и люди, чтобы их использовать по назначению.

— Активная схема. Метро. Так. Район проживания. Замечен. Ушел. В метро замечен дважды. Последний раз — взрыв. Метро — внутри станций и наружка. Первый раз замечен при пересадки со станции на станцию. От одиночного преследования ушел. Достаточно хорошо ориентируется внутри помещений станций. Так. Второй раз замечен при входе в метро мобильной группой. И снова выскользнул.

Действительно, они там, на Украине, что салом себя смазывают? Постоянно проскакивает мимо ловушек. Надо продумать схему. Продумать. Нужен какой-то нестандартный ход. Настолько нестандартный, чтобы сработал, чтобы точно найти. Найти и обезвредить. Ах да, доставить живьем. Если бы не этот приказ — он был бы трупом уже давно. При первом же обнаружении. А так придется и мне повозиться. И думать долго не дадут. Роман пожалел, что бросил курить еще в молодости, когда активно занялся спортом. Сейчас ему хотелось закурить неимоверно. Он одернул себя, сбросил излишнее напряжение усилием воли, заставил сосредоточиться. Как никто другой он понимал, что его предшественник сделал несколько ошибок, не таких уж и серьезных, если бы не странное стечение обстоятельств, то и ошибками это могло не оказаться. Так, досадные промахи или недоразумения. Любой другой был бы жив и прекрасно себя чувствовал, любой другой, точнее, у любого другого хозяина. Да, именно так. У любого другого хозяина хватило бы терпения подождать, пока все предпринятые меры дадут, все-таки, результат.

Тут такое дело… — внезапно подумалось Роману. — А у босса две симметричных скульптурно-насыпных композиций в саду. Так что, вполне возможно, камер в тюрьме тоже две? А что? От такого человека возможно ожидать многого. Очень многого. Он ведь и охрану не всю поменял. Оставил самых верных и надежных людей, а убрал только группу исполнителей, неудачных исполнителей, во главе с их шефом. И я никакой не шеф безопасности, хотя меня так и величают — я всего лишь командир группы исполнителей, расходный материал в тех играх, которые ведет этот босс.

И что мне делать? Куда бедному армянину податься?

Глава двадцать восьмая

Далекие связи господина Погожина

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 29 марта 2010 года.

Новому шефу службы безопасности Погожин не доверял, да и не собирался доверять. Ему нужен был исполнитель достаточно хорошего уровня. Насколько был хорош Роман Газарян, Арсений Ростиславович пока что не знал: по информации, которой он владел, Газарян по прозвищу Апельсин был человеком сообразительным, хотя и туговатым: думал долго, брался за дело основательно, работал не быстро, но всегда достаточно надежно. Говорили, что он умеет подстраховаться, продумывает все детали дела и допускает мало непоправимых погрешностей. Это-то Погожину нужно было сейчас больше всего, он понимал, что упустил то время, когда беглец находился в полной растерянности и мог сделать ошибку только от того, что не полностью "въехал" в ситуацию. Был момент, когда убегающий от преследователей устает и делает ошибку от усталости: так и произошло в тот момент, когда Полянский сунулся на квартиру своего друга Михаила Корбута. Он туда сунулся, а наши ребята оттуда ушли, только-только ушли. Обидно, черт подери, до чего же обидно!

Но настроение Арсения Погожина была испорчено не столько необходимостью замены бывшего шефа безопасности, который оказался не самым лучшим исполнителем, а серьезными подозрениями насчет того, что его бывший шеф безопасности стал двойным агентом. К сожалению, у Арсения Ростиславовича не получилось поговорить с этой крысой по душам, тот почувствовал, что происходит что-то неладное и попытался оказать сопротивление. Он был хорошим бойцом: убил двоих, прежде чем достали его, хотя был приказ взять живым, когда стало ясно, что живым он не дастся, Погожин сам отдал приказ стрелять на поражение. Может быть, это избавило человека от необходимости пустить себе пулю в лоб, кто знает? Но лучше было бы допросить. У Погожина руки чесались, так хотелось прищемить хвосты той братии, которая рискнула к нему слишком близко подобраться. И все-таки кто? Это была задача, которую официальный "шеф службы безопасности" не выполнял. Это была задача, которую он не решался поручить даже своему ближайшему помощнику — слишком тонкую работу необходимо провести. Но, в тоже время, выбор невелик. Или он, или Макс. И все-таки Макс. При том, что Макс не настолько сообразителен, он очень осторожен и ничего не делает, предварительно не обдумав каждый шаг. Каждый шаг. Может быть, привлечь для решения проблемы силы Организации? Но этот выход казался господину Погожину не настолько обоснованным. А в Организации не слишком ценили людей, которые не могли справиться с проблемами собственными силами. Вот и последние события в Северной группе Организации показали, что эта группа нуждается в срочной чистке. Не настолько срочной, чтобы заняться ею немедленно, но… Тут как бы чисткой меня не занялись…

Размышления Арсения Ростиславовича Погожина прервало сообщение, полученное по защищенному каналу. Что же, это сообщение он ждал давно, это было то, что оказалось одной из всей череды неприятностей: операцию по устрашению и устранению одного из основных активных противников Организации сорвал никому не известный частный детектив, у которого, к тому же, имелись русские или украинские корни. Что это был за человек, Погожин не знал, он считал, что во время операции по противодействию Организации этот человек погиб, оказалось, что нет. Это было второй неприятностью из этой же серии, один из курируемых Погожиным членов Организации, кстати, женщина, предложил устранить этот фактор немедленно. Это было слишком опрометчиво. Радикально, но неосторожно, Погожина интересовало главное: кто стоит за этим господином Сергеем Сергеевым? Он дал задание выяснить это еще тогда, когда считал Сергеева мертвым, тем более его интересовал этот вопрос тогда, когда Сергеев оказался живым. И не только живым, а еще и провалившим тщательно спланированную Организацией операцию, которую, казалось, провалить невозможно.

Погожин открыл файл. Сравнил данные с теми, что получил из источников тут, в Москве. Получалось не совсем то, что он хотел. Ответ был коротким: Искать дальше, глубже и быстрее. Любая неизвестная опасность вызывала у Арсения Погожина лишнее раздражение. А он и так был человеком вспыльчивым, не смотря на то, что на людях себя вел настолько вежливо, что его многие считали скупым на эмоции человеком. Но в своем доме, в своей крепости он позволял себе то, что не мог позволить на людях.

Пока что получалось, что Сергеев работал на свой страх и риск, а его сотрудничество с конкурирующей организацией было лишь эпизодом, получалось, что это был наемник, дорогой, точнее, очень дорогой наемник.

Но так ли это?

Если Сергеев — наемник, то его можно нанять, причем так, что он даже не будет осознавать, кто и как его нанимает, вот только цена вопроса? Он ведь даже агентство прикупил, настолько хорошо ему оплатили последнюю операцию. Но агентство тоже можно купить — все зависит от одного вопроса: стоит кто-то за ним, или не стоит? По всей видимости, ответ можно дать со временем, только со временем.

А пока стоит взять его под более плотный контроль. И его жену тоже. Кстати, дети… а это может стать ахиллесовой пятой господина Сергеева. Провести разработку.

Погожин сформулировал свои мысли в виде коротких, но емких приказов, которые сразу же отправил по защищенным каналам исполнителям.

И тут заговорил черный телефон.

Это был особый сотовый аппарат, созданный в шведской лаборатории и защищенный от всех, существующих на сегодня, систем и способов прослушивания. Телефон был несколько громоздким, но обладал мощной передающей системой и мог поддерживать разговор в практически любой точке земного шара. Кроме того, никто не мог засечь ни номер самого телефона, ни номер любого из абонентов, ни его местоположение. Но именно этот аппарат предназначался для связи с очень ограниченной группой лиц, тех, кто и руководил Организацией, и в чей узкий круг Русский, он же Арсений Ростиславович Погожин, попал два с половиной года назад.

— Слушаю…

В трубке раздался скрипучий голос Далекого, английский, на котором они общались, был неродным языком как Русского, так и Далекого, который по своему внешнему виду напоминал северянина-китайца или корейца. Далекий входил в ядро Организации, так называемый Малый Круг. Он курировал Русского и нескольких других руководителей Организации самого высокого уровня.

— Многих лет жизни, здоровья и процветания, Руссо-сан.

Когда Далекий так цветасто начинал обращение — ничего хорошего ждать не приходилось.

— Я весь во внимании.

— Мы прогнозируем, что активная стадия противодействия планам Организации в ближайшее время достигнет максимума. Наши аналитики считают несколько ближайших недель критическим периодом, после которого станет ясно, имеет ли Организация право на существование. Вы понимаете это?

— Я отправлял вам доклад, в котором…

— Я знаком с вашим докладом. Это частности. Я говорю о тенденциях.

Впервые за последние несколько лет в словах Далекого прозвучало серьезное раздражение. Это послужило Погожину аналогом ледяного душа.

— Я весь во внимании.

— Вы нашли чертежи?

— Ищем. Думаю, это вопрос времени.

— А если изобретение попадет к конкурентам? Вы не думаете, что это возможно?

— Я не думаю, что объект имеет серьезный выход на конкурентов. Это все совпадение множества факторов. Но совпадение крайне для нас неприятное.

— Я не верю в совпадение такого множества факторов.

— Тогда вы не верите в Чернобыль.

— Прошу объясните…

— Катастрофа в Чернобыле тоже стала результатом совпадения такого количества факторов, которые не должны были быть.

— Глупости. Там был единственный фактор, который сработал — человеческий.

— Извините.

— Изобретение Кашинского должно оказаться у нас. Прокол в этом деле недопустим. Надеюсь, мне не надо объяснять вам, как это важно для Организации?

— Я понял это.

— Великолепно. Теперь по поводу вашего подопечного.

— Друид выключен. Он в состоянии контролируемого безумия.

— Контролируемого?

— Абсолютно. Профессор Хвостов дает стопроцентную гарантию.

— И гарантию восстановления тоже?

— Привести в порядок можно за месяц. Полностью восстановить — за три.

— Вы доверяете профессору?

— У нас нет повода сомневаться в его талантах.

— То есть, ситуация под контролем?

— Под контролем. Мы не можем применить к нему меры другого, кроме ментального, воздействия. Пока надеемся получить добровольное согласие на сотрудничество после этого испытания.

— И?

— Надо подождать еще неделю-две.

— Это плохо. Начните выводить из болезненного состояния. Я пришлю вам своего специалиста. Надеюсь, у него получится провести переговоры о сотрудничестве более эффективно. Отбой.

А вот такое окончание разговора окончательно испортило Погожину настроение. Ему снова захотелось запеть про враждебные вихри, но почему-то слова никак не лезли в горло.

Глава двадцать девятая

Роман и его команда

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 31 марта 2010 года.

Арсений Ростиславович Погожин ждал его точно в оговоренное время. Роман Газарян отличался спортивной пунктуальностью, а потому вошел в кабинет своего нового босса даже без секундной задержки.

— Прошу вас, Роман, что вы надумали?

— Мой предшественник все делал правильно. Достаточно правильно. Есть несколько погрешностей в его работе, но абсолютно некритических.

— Так…

Погожину было приятно, что его новый шеф ничего плохого о предшественнике не говорил, это свидетельствовало о его уверенности и честности. Такой человек не будет создавать себе авторитет за счет того, чтобы выискивать блох на чужой собаке.

— Главный критический момент, с моей точки зрения, это взрыв в метро. Я не пойму, почему понадобилось снимать всех людей и бросать их на поиск в зону метро, разве что спешка. И дефицит исполнителей. Впрочем, считаю, что это были просто нервы. Иногда можно неточно оценить обстановку. И только лишь потому, что нервное напряжение слишком сильное, сильнее, чем можешь вынести.

— Насчет дефицита исполнителей… Я не ограничивал его в привлечении любого необходимого количества людей. Он стремился обойтись только своей командой. И это было логично, учитывая определенную скрытость поисков.

— Простите, Арсений Ростиславович, я хочу быть с вами откровенным, но скажите мне, именно эта ошибка послужила причиной… э-э-э-э, скажем так, отставки, моего предшественника?

— Конечно же, нет. Такие промахи случаются у любого человека по ходу работы. Досадный промах, но не критический. У меня были намного более веские причины для этого действия.

— Спасибо, я был уверен в этом. Так вот, считаю, что наш объект все еще в Москве, или прячется поближе к городу. Почему? Он поступает нелогично. Причем, как мне кажется, намеренно ломает алгоритм действия, выбирая самые неправильные поступки. В Москве проще спрятаться. Это факт. Я думаю, у него достаточно денег на какой-то промежуток времени, а, если не высовываться, то… можно продержаться достаточно долго.

— Почему вы так думаете?

— Какая его цель? Уйти из города. Он понимает, что основные выходы из города будут заблокированы. Поэтому логичным будет переждать. Пока мы думали, что он будет пережидать, схорониться, он активно передвигался по столице. Думаю, у него было мало средств. Сейчас, весьма вероятно, он может себе позволить на какое-то время залечь на дно. Он будет выжидать, а потом уйдет из города, когда будет уверен, что его перестали ждать.

— Так. Предположим.

— Поэтому предлагаю основные мероприятия как активный поиск продолжать, кроме того, перекрыть более плотно выходы из столицы. Важный аспект — телефоны на Украине. Номера его родственников, друзей, рабочие телефоны, особенно рабочие. Нам важно перехватывать все сообщения и звонки на эти номера.

— Это все?

— Нет. Это все пассивные методы поиска, а активные сводятся к методу "пальцем в небо". Я же сторонник более агрессивного ведения поисковых операций.

— То есть?

— Есть такой человечек, Артур. Он крышует попрошаек. У него самая большая сеть в городе. Эти люди незаметны, но сами замечают многое. Если привлечь его людей к поиску — это может дать хороший результат. Цена вопроса вполне приемлема.

— А надежность? Не захочет ли он оставить у себя информацию, например, или того же человека, в надежде потом продать его дороже?

— Артур берет деньги авансом. Стопроцентным. И всегда выполняет работу. Почти всегда. Кроме того, у меня есть свои возможности его контролировать.

— Хорошо. Я даю вам карт-бланш, делайте все возможное. И невозможное тоже.

— Артур Ростиславович, я хочу, чтобы вы точно понимали — время штурма окончательно упущено. Мы переходим к плановой осаде и плановым мероприятиям, которые рассчитаны на выматывание объекта, мы должны взять его настойчивостью и измором.

— Каковы критерии прекращения поисков?

— Пока не будут получены достоверные данные про то, что объект исчез за пределы России.

— Или же пока документы не будут известны другим людям.

— Вы сможете это определить?

— У меня есть такие возможности. Но… если это произойдет, то… ничего хорошего не будет. Я достаточно точно выражаюсь?

— Абсолютно.

— Я не задерживаю вас.

Разговором с Газаряном Погожин остался доволен. Он понимал, что Роман подходит к делу профессионально, с умом, выдумкой. Старается, и это хорошо. Арсений Погожин любил, когда подчиненные роют землю в прямом и переносном смысле этой фразы. Так получилось, что он лично курировал три аналогичных дела. Полтора года назад его Организация напала на след одного изобретателя из подмосковных Химок. Работы этого человека были в очень неожиданной плоскости, могли перевернуть представление человека о некоторых устоях современной физики, но не это было главным: он работал над некоторыми частными выводами из своей еще не полностью сформированной теории. И эти выводы давали доступ к перспективны разработкам принципиально новых систем вооружения. Как только в Организации поняли это, Погожин организовал автомобильную катастрофу. А участник этой катастрофы, химкинский изобретатель Аркадий Николаевич Деревянко, оказался в распоряжении Погожина. Вот только изобретатель Деревянко оказался человеком несгибаемой воли и на некую мифическую Организацию работать отказался наотрез. Это было неприятностью. Погожину намного чаще удавалось покупать нужных специалистов, хотя бы потому, что он мог предложить адекватную цену за предполагаемую работу. Было странным, что этот немолодой и не слишком обделенный здоровьем, не избалованный ни славой, ни деньгами, ни женским вниманием человек так уверенно держится за мысль, что его изобретения должны принадлежать человечеству в целом и его родному государству в частности. Ко всему, у изобретателя не было семьи и детей, к тому же, Деревянко оказался еще и сиротой. Примерно через полгода безуспешных соблазнений наступило время пыток — психологических, построенных с помощью самых лучших специалистов психоанализа, а еще через месяц перешли к пыткам физическим. Но здоровье подопытного изобретателя быстро пошатнулось. Пришлось отказаться от грубых методов воздействия. И тогда Погожину подвернулся профессор Хвостов. Его умение комбинировать самые различные лекарства позволяло держать любого человека в том состоянии, которое было наиболее для него болезненным. Уже месяц Деревянко находился в состоянии химического безумия, еще через неделю программа пытки должна была поменяться. При этом Арсений Ростиславович не понимал, почему клиента его боссы не хотят пустить в расход: нет человека, нет и проблем, почему считают необходимым заставить работать на себя всего несколько человек, заставить не смотря ни на что. Они тратят на это большие средства, время, но готовы тратить еще больше. Почему? Погожин прекрасно понимал, что в ответе на это "Почему" кроется ключ к самому высокому руководству Организации, что если бы он знал этот ответ, он уже был там, в Малом Круге. И именно это бесило Арсения Погожина больше всего.

Второй заключенный оказался в сфере внимания господина Погожина благодаря его деятельности в качестве советника президента. Примерно три месяца назад он получил проект прибора, который требовал серьезного финансирования для своей разработки. Документ был написан сумбурным языком, путано, со сложной терминологией, его отправили к Погожину скорее для того, чтобы он подивился вычурному стилю, которым был написан данный документ. Но чем больше Арсений Ростиславович разбирался в принципах, которые лежали в основе создания прибора, тем больше понимал, что перед ним находится гениальная разработка. И этого гения необходимо было брать под свое покровительство. При этом оказалось, что написать отказ было проще простого. Достаточно было поднять документы Томского психоневрологического диспансера, в котором Николай Петрович Замятин числился хроническим пациентом с шизофренией и манией изобретательства. Каким чудом этот проект попал в комиссию при Кремле, оставалось полной загадкой.

К сожалению, Замятин оказался еще более сложным случаем, чем Деревянко. Он не хотел идти ни на какой контакт и требовал официального признания своих изобретений на государственном уровне. Управлять им при помощи наркотических препаратов, как-то воздействовать на его мозг было сложно. Он прошел несколько курсов инсулиношоковой терапии, и его сознание было подвергнуто такому мощному химическому воздействию, что профессор Хвостов сразу же отказался от каких-нибудь манипуляций с этим объектом. Здоровье же Замятина было настолько хлипким (после нескольких лет, проведенных в психушке), что любые методы физического воздействия исключались полностью. Коля Замятин окончил школу с золотой медалью, за короткое время получил три высших образования. И, от такой перегрузки мозга знаниями, несомненно, стал человеком психически неуравновешенным, возможно, даже больным. Было интересно, что его первые изобретения были даже логичны, но только поверхностно логичны, в них уже читался бредовый компонент при полном отсутствии критики со стороны автора. После нескольких скандалов в патентном отделе за Замятина взялись психиатры. Первые две попытки оказались совершенно неудачными. Он продолжал выдавать "на гора" один сумасшедший проект за другим. После четвертого курса терапии произошел качественный скачок. Из-под пера Замятина вышли только три проекта, отличавшиеся внутренней логикой и каким-то неожиданным прозрением гения. Профессор Хвостов анализировал его работы и отметил, что такой эффект могло дать как раз лечение. Гением Замятин был и раньше. Просто он говорил с нами на своем собственном языке и не старался сделать его понятным нам, обычным людям. Он действительно был психически ненормален, как всякий гений, совершающий прорыв в науке. Но в отличии от гениальных ученых компонент болезни превалировал над компонентом логики, Николаю не было интересно, как его терминологию поймут окружающие. Лечение где-то сделало его не таким гениальным, убило какие-то принципы работы его мозга, но сделало его язык пусть более бедным, но и более понятным.

Погожин официально похоронил изобретение Замятина. Исчезновение тихого сумасшедшего в Томске никто не заметил, кроме сотрудников исполкома, получивших в свое распоряжение еще одну квартиру с мутным прошлым.

Самым простым казалось дело по изобретению Егора Кашинского. Сельский учитель физики был изобретателем-самоучкой. Многие называли его Русский Тесла. И из-за широты его интересов, и из-за особого стиля изобретений, где отсутствовали длительные теоретические расчеты, а основная информация была выложена в виде чертежей и схем, и из-за того, что почти все его изобретения закрывались, из-за отсутствия признания обществом его заслуг. Егор Степанович Кашинский умер в девяносто третьем году, на семьдесят пятом году жизни. Было известно, что его изобретения далеко не все были запатентованы, несколько наиболее перспективных разработок Кашинский спрятал сам, так как считал, что человечество не созрело для их использования. Он вообще в последние годы жизни испытывал чувство разочарованности в возможностях человечества и умер настоящим пессимистом, не верующим ни во что. Соответствующие государственные структуры опечатали архивы изобретателя, но никаких новых изобретений не нашли. Был сделан вывод, что последние десять лет своей жизни старый учитель провел в праздности и ничего стоящего не создал.

Как человек, курирующий перспективные научные разработки, Погожин создал свою структуру в Москве, занимающуюся скупкой различных изобретений. Тогда он встретил Романа Алекперова, этот человек показался Погожину оптимальным исполнителем, способным курировать такое важное направление, как перехват патентной информации. В действительности, структура, созданная Погожиным, при Алекперове приобрела законченные черты, хотя считалось, что эту сферу поделили три клана, но все ниточки сходились, в конце концов именно к Погожину. И это было главной заслугой Алекперова. В последнее время тот все больше увлекался проектами на стороне, они с Погожиным ссорились, но заменить такого ценного человека пока что было не кем. Арсений Ростиславович никому не доверял так, как Роману. В сеть этой структуры попался некто Сургачев, племянник того самого Егора Кашинского. Он предложил несколько работ дяди, не известных ранее. Но за одну работу он запросил пять тысяч долларов. У него купили предложенные работы по двойной цене, и назначили время встречи, для того, чтобы выкупить последнюю работу. По глупому стечению обстоятельств, один из людей Погожина чуть-чуть опоздал, а второй вышел перекусить, не дождавшись Сургачева, который почти час маялся внизу, не решаясь зайти и реализовать изобретение. Когда же жадность пересилила осторожность, изобретение Кашинского попало в руки случайного человека. Это никто не мог предугадать. Пытались выйти на Сургачева, но тот как в воду канул. А когда его нашли и выяснили, кому попало изобретение, Арсений Погожин приказал установить за Павлом Полянским наблюдение, боялся, что он работает на кого-то серьезного. Сигналом "фас" стал визит Полянского к бывшему начальнику Роспатента. Стало ясно, что изобретение у него и что он ищет способы его реализовать. Но каким-то чудом Полянский пока что уходил из расставленных на него сетей. Последняя надежда была на изобретательность Романа Газаряна.

Глава тридцатая

Что такое удача

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 31 марта 2010 года.

Роман Газарян был человеком деятельным и достаточно рассудительным, было время, когда его спортивная закалка и уверенность в своих силах, помноженная на организаторские способности, помогли группе спортсменов не затеряться в бандитские девяностые годы. Но времена менялись, те, кто не чувствовали изменений, постепенно сходили со сцены, их списывали в тираж, когда они отказывались вписываться в новые правила. Откровенный бандитизм стал не в моде. Малиновые пиджаки сменились дорогими костюмами от кутюр. И новые нувориши хотели видеть возле себя тех же бандитов, но с отбеленным интерфейсом. Охрана в дорогих костюмах, с лицензиями на ношение оружие, профессиональная подготовка и выучка, тем более, что в бывших спецназовцах и профессиональных военных недостатка не было.

Но группа Газаряна сумела и тут остаться на плаву. Он вовремя взял "на работу" нужных специалистов, сумел перестроить работу своей команды, создал вполне легальное охранное предприятие, пусть небольшое, но все же легальное. Два года назад он изменил имидж еще раз, прошел специальные курсы, выслушал нудные лекции по правилам современного этикета, и все ради того, чтобы иметь возможность работать и среди достаточно высокопоставленных лиц. Его небольшое охранное предприятие почти что никого не охраняло. Но через него Газаряну было удобно отмывать деньги, которые он получал от нелегальной деятельности своей группы, которая не брезговала никакими заказами.

Погожин повязал его кровью. Убийство трех сотрудников бывшего шефа безопасности и ликвидация шести трупов было делом группы Газаряна. Делом вполне обычным. Они и работали по стандартной схеме, ничего не изобретая.

Но новое задание потребовало от Романа и его помощников напрячь мозги.

Кроме Романа мозговой центр или штаб группы составляли еще два человека: его родственник, четвероюродный брат, Амаяк Газарян, капитан-десантник в отставке, и некий Исмаил Гурзуфов. Дагестанец, закончивший с отличием МГУ, не был похож на бандита вообще. Исмаил-хан, как прозвали его в группе, был человеком целеустремленным, напичканным знаниями в самых неожиданных областях. Но, самое главное, он обладал поистине криминальным складом ума. Это был человек, который планировал все операции группы Газаряна. Все стандартные схемы были его заслугой. Он включался в работу и тогда, когда необходимо было принять какое-то нестандартное решение. Идея обратиться в поисках Полянского к ребятам Артура была идеей самого Исмаила. Он вытащил эту идею из какой-то книги, где герой использовал в качестве источников информации в поисках человека, кажется, цыган. Но Исмаил-хан считал использовать нищих попрошаек более удобным, да и с Артуром иметь дело было намного проще, чем с любым из цыганских баронов.

Это именно Гурзуфов посоветовал в свое время Газаряну избавиться от Ашота Назаряна, слишком уж одиозной фигурой, привлекающей слишком много внимания, тот оказался. И Исмаил-хан оказался во многом прав.

В свое время менять пришлось многое. Но сейчас Газарян понимал, что выходит на самый пик карьеры. И дальше — либо удержится на пике, либо рухнет отвесно вниз. И падение будет смертельным.

— Что-то новое надумали?

Амаяк в ответ пожал плечами. Думать — это не по его части, по его части быстро организовать все нужные мероприятия, Амаяк умел очень быстро и доходчиво объясняться с людьми. Про таких говорили "харизматические личности".

— Можно было бы прошерстить малины, — подал голос Исмаил-хан, — вот только толку от этого будет мало. Скорее всего он зависнет где-то в столице, но не на малине, это не его круг, исключено. Друзья, знакомые и друзья знакомых так же отпадают, если он не дурак. А он не дурак, раз так долго продержался. Остается тогда несколько вариантов, например: снять квартиру по объявлению. Надо пройтись по тем, кто сдает квартиры почасово и не только.

— Согласен. Какой еще вариант?

— Если ему удастся завести какое-то знакомство, например, женщину, или алканавта. Запас спиртного чтобы только не кончался. В принципе, не столь уж маловероятно, но в таком случае мы его не достанем, если сам не высунется из норы.

Высокий дородный, с резкими чертами лица и почти черными глазами, Исмаил Гурзуфов стал раскатывать сигарету. В этой компании только он один курил. Газаряны вели спортивный образ жизни, к сигаретам не притрагивались.

— Тебе чай? — Амаяк обратился к брату, Роман кивнул в ответ, — А тебе?

— Мне сок, апельсиновый. — ответил Гурзуфов. Он пил только вино и только молодое, однолетнее, которое ему в Москву доставляли родственники раз в году.

— Амаяк, ты слышал? Надо поработать с риэлторами, особенно "черными" и "серыми".

— Да, брат, понял, я думаю, кому это поручить.

— Тут надо самых толковых. — Роман понимал, что Амаяк и так это понимает, но, по привычке, от ценного указания отказаться не мог.

— Да… И самых быстрых. Объем работы немаленький. У нас есть фото клиента?

Появившаяся как по мановению волшебной палочки, девушка принесла на подносе чайничек, две чашки, сахарницу и высокий стакан сока. Амаяк принял поднос, подошел к Роману. Исмаил сам подошел взять сок. Он был примерно на голову выше каждого из Газарянов и казался самым главным человеком. Часто именно к нему обращались незнакомые, уверенные, что говорят с главным. Это Романа веселило, а однажды помогло избежать серьезных неприятностей. Тем не менее, Исмаил-хан свое место знал и на первые роли не высовывался. Работа начальника штаба в группе Газаряна его вполне устраивала. Но Амаяк был сегодня не спокоен. Он пил чай крупными глотками, не замечая, что тот обжигает горло.

— Сурен и Миша, они самые подходящие, дать им парочку ребят в помощь и пусть шерстят риэлтеров. — внезапно выдал на-гора Амаяк.

— Согласен. — подтвердил решение Газаряна-младшего Исмаил Гурзуфов.

— Рома, знаешь, что-то мне кажется, мы не туда влезли… слишком круто нас в оборот взяли с первого же дня. — Это выступление брата было для Романа полной неожиданностью. Но реагировать надо было быстро. Роман сообразил, что такой человек, как его босс не оставит своего сотрудника без особого внимания.

— Так, братик. Нам дают хорошие деньги. Нам надо их отрабатывать. Такие шансы выпадают раз в жизни. Возражений не потерплю.

И Роман развернулся к Амаяку боком, подчеркивая, что разговор закончен. На самом деле он легко наступил на носок обуви брата. Этот сигнал означал, что надо помалкивать.

— Я соглашусь с Амаяком — круто взяли в оборот, но больше соглашусь с Романом — это наш шанс. Если мы выйдем на принципиально новый уровень, мы станем силой. А силой можно стать только при ком-то. А новый босс у нас, однозначно, сила! Так что работать и не дергаться. Такое мое мнение.

Такие определенные высказывания не были в духе Исмаил-хана. Роман посмотрел Гурзуфову в глаза. Тот немного прищурил левый глаз. Ну что же, понял игру Романа, поддержал, молодец. Ах, Амаяк, Амаяк, кто тебя за язык тянет? И какого?

Роман кивнул головой, показывая, что полностью со своим советником согласен.

— Ладно, что-то чай быстро остыл. Пойду я к нашим хакерам, пусть начнут собирать информацию по риэлторам. Кто сегодня у нас в офисе сидит?

— Куча сидит. Правда, он на колесах сидит. — Амаяк быстро пришел в себя от неожиданного отпора.

— Это ничего, Куча он и на колесах спец номер один.

Через час Роман заходил в офис. Там кроме дежурной охраны и бессменного бухгалтера сидел дежурный администратор — Алик Кучмарев, по прозвищу Куча. Рыжий рыхлый лохматый, с прыщами на лице и теле, он был развалюхой физически, постоянно мучаемый неизвестного происхождения болями, от которых спасался болеутоляющими. Но в отношении всего, что касалось компьютера, компьютерных сетей и Интернета ему равных не было. Во всяком случае, в команде Газаряна, несомненно.

— Привет, Куча! У меня для тебя есть срочная работенка. Как у тебя дела? Что новенького в Интернете нарыл? Как мужики друг друга в попу имеют?

Куча гомосексуалистом не был, он вообще был девственником в свои двадцать девять лет. Но любил смотреть всякое порево, причем мужское больше, чем какое-либо другое. Его часто подкалывали этим, но Куча "клал большую кучу" на все подколки и продолжал оставаться таким, каким он был — мудаковатым, наглым, хамоватым компьютерщиком, которого терпели только за профессиональные качества.

— Да нет, босс, смотрел, как в одном клубе зажигают… Вот, смотрите, парочка играет на раздевание… Вот… видите?

Роман все видел. И чем больше он всматривался в запись, сделанную из зала мобильным телефоном, тем больше понимал, что такое неожиданная удача.

Часть шестая

Пир во время чумы

Глава тридцать первая

Первое свидание

Москва. Щелковское шоссе. Район метро Щелковская. 29 марта 2010 года.

Из состояния упорной задумчивости Павла вывел звонок. Странно, кто это может ему звонить на этот номер телефона, он ведь его никому, никому не давал. И тут Павел хлопает себя по лбу, он вспомнил, что сам звонил Людмиле, вот только номер входящий не ее. В любом случае, надо рискнуть, взять трубку телефона. Павел так и делает, он готов к любой неожиданности, даже к звонку из Балтимора, но получается, что все намного проще.

— Пр'ивет, это Люда. Не успел меня забыть? Я с офисного набир'аю.

— Экономишь?

— Да, есть такое… Тут все р'авно безлимитка стоит. Если ты еще собир'аешься меня встр'етить, то сможешь это сделать черррез два часа у станции метр'о…

— Буду.

— Хор'ошо. Пока.

Павел положил трубку, внезапно им овладел приступ какого-то безумного и безудержного веселья. Ну и что? Что это значит, что глухой угол? Ничего подобного! Главное, что он сейчас и здесь жив, что он может двигаться, кушать, курить, ждать свидания с красивой девушкой. А все эти проблемы — найдет он того американца! Кстати, это шикарная идея, раз все равно ставкой стала его жизнь, почему бы не продать квартиру? Знаю, это будет непросто, но если скинуть цену, то вполне реально, у нотариуса оформить доверенность, тетя Алла займется продажей. Деньги можно будет зачислить на карточку, а снять их можно будет в любой стране мира по дороге к Штатам. Павлу показалось все таким простым, что перестала пугать даже перспектива вновь ехать через четверть столицы навстречу новым приключениям, тем более, что приключения должны были быть приятными.

Такое бывает, мозг человека, которого преследуют, иногда выделывает неожиданные штуки, человеку кажется, что он преодолел все препятствия, мгновения затишья воспринимаются им не как преддверие бури, а как манифест о полной победе над тяжелыми жизненными обстоятельствами. Наверное, мы не можем жить без положительных эмоций, и начинаем искать что-то хорошее даже в самой паршивой ситуации. А найти, чему порадоваться, можно всегда, вот и получается переоценка ситуации в самых розовых тонах. И эти розовые очки могут сыграть с человеком в бегах плохую шутку.

Павел обладал способностью быстро ориентироваться в ситуации и принимать порой единственно верное решение. Но сейчас его способности спали — не могли не спать, за эти несколько дней погони он был вымотан, не столько физически, сколько морально. Если физически он был все еще крепок, то нервная система была сильно расшатана, и сейчас Павел подсознательно искал любой повод, чтобы зацепиться за что-то приятное, положительное, ощутить острый вкус жизни. Главное, чего не хватает человеку в такой ситуации — это именно вкуса жизни, и это правда, что вкус становится значительно острее. Правда.

Павел летел к цели, он купил в переходе букет роскошных белых роз. Ему казалось, что именно эти цветы будут больше всего идти Людмиле, даже если ей нравятся ромашки, например. Что в ней есть? Ощущение какого-то высокого стиля, и к этому стилю идут именно такие белые, с чуть заметными розовыми прожилками, цветы. Он выбирал цветы не слишком долго, но тщательно, дважды отвергал предложения продавца, невысокого полного грузина, пока не выбрал идеальный букет из пяти цветов, абсолютно подходивших друг к другу.

Удовлетворенный сотворенной экибаной, Павел двинулся по заранее намеченному маршруту. Ему надо было добраться до Щелковской. И это практически из центра Москвы. Если воспользоваться метро — проблемы бы не было, но метро Павел сегодня отвергал. Маршрутки работали с двойным напряжением: не один Павел сегодня не хотел пользоваться метро. Подземка была самым удобным видом транспорта, но когда дважды в метро гремят взрывы за один день, люди, естественно, впадают в панику и предпочитают наземный вид транспорта. Воспользовавшись своим справочником, Павел вывел маршрут с всего одной пересадкой.

Казалось, что погода ему улыбалась. Сегодня, после того, как он трижды избежал встречи со смертью — не только в метро, но и на квартире своего друга — Михаила Корбута, и у дома бывшего начальника Роспатента Растопшина, где действительно его поджидали, но из-за теракта в метро люди были стянуты на поиски тела в метро и перекрывали станции одну за другой. Все это было не просто фактом слепого везения. Пока Павлу удавалось действовать спонтанно, избегать каких-то схем и не делать главной ошибки всех преследуемых — не паниковать! Как ни странно, но именно отсутствие паники и умение трезво рассуждать даже в самой непростой ситуации было тем фактором, который делал факт выживания Павла Полянского реальным. Павел еще не знало, как много будет зависеть от ближайших нескольких суток, как важно то, чем он совершенно случайно сумел завладеть, но он шел на свидание с девушкой, рискую нарваться на пулю киллера, шел, увлеченный гормональным всплеском в организме, не подозревая, что таким образом еще больше ставит в тупик погоню.

— Здравствуй, это я…

Она вышла к Павлу из перехода, он стоял у одинокой фишки с буквой М в банальном кружке, она же шла навстречу ему в пальто, глухо застегнутом до самого воротника, берете, с крупной сумкой, вошедшей в моду в последнее время. Людмила следила за модой и одевалась пусть не с таким же шиком, как главные гламурные московские дивы, но со знанием дела и особенным вкусом, который был присущ ее тонкой натуре. Тонкой — это, скорее, относилось к ее фигуре, в которой удивительным образом сочетались эластическая упругость спортсменки и какая-то аристократическая хрупкость. Он не знал, что его притягивало к Людмиле, Люда не вполне понимала, что же ей нравится в этом гастарбайтере с Украины, но внимание этого молодого человека ей льстило. Она только недавно рассталась со своим молодым человеком, спокойным, самоуверенным парнем, слишком красивым и слишком ветреным, как это бывает, бывшая подруга перебежала ей дорогу, только для того, чтобы убедиться — он не лучше остальных. Получилась классическая глупая ситуация: сам не ам, да и другому не дам, парень хотел вернуться к Люде, но та уже не могла с ним общаться, а тут неожиданное знакомство в метро. Нет, она не бросилась на шею первого встречного, она, наверное, высоко оценила тот взгляд, которым мужчина раздевал ее прямо в вагоне метро. Конечно, он достаточно наглый, но при этом и достаточно воспитанный. Умеет найти подход к женщине, правда, когда женщина не слишком этому подходу сопротивляется. Не глуп, интересный собеседник, и, что самое главное, умеет слушать, не перебивая, хотя, Людмила была уверена, что большая часть того, что она наговорила, должна была бы вызывать у мужчины чувство протеста и смертельную скуку. А он слушал ее, причем глаза его не были отсутствующими! Он слушал ее с интересом! Кстати, кушает не так много, по правильной схеме, Люда при этой мысли невольно вздохнула. Каждый лишний килограмм искренне ее огорчал и она тут же его начинала сгонять: тренировками и диетой. Но кушать вкусно ей всегда нравилось. И еще ей нравилось, когда мужчина не жмотничал, а Павел, кажется, был именно из такого числа.

Он действительно оправдывал ее ожидания. На это свидание он пришел в хорошем костюме, пальто, чуть-чуть великоватом, скорее всего, рассчитанном на более холодную погоду и возможность одеть еще что-то в качестве утепления. Черный гольф немного банально, но ему это идет. Людмила оценила и букет, она любила больше всего подсолнухи. Декоративные подсолнухи напоминали ей про лето, даже в самое холодное время года. Но розы… эти розы были чем-то необыкновенным. Она уловила то, что букет был подобран с очень точным вкусом и очень точным намеком. Значит, ее новый мужчина не просто умен… И тут Люду охватило странное волнение — она видит человека второй раз в жизни, но уже думает о нем, как о своем мужчине, это было немного необычно, жутко волнительно, и очень приятно.

Пока что все ее романы были не самыми удачными, хотелось чего-то более постоянного, крепкого, настоящего, но настоящего в современных парнях и мужчинах было мало. Под юбку лезли многие, но чувства в этом не было. Никаких чувств, кроме похоти, тоже, в принципе, чувство.

— Здравствуй! Это тебе!

Он подошел и поздоровался просто, изящно, смело, открыто. Людмила немного покраснела, но не от ложной скромности, а от того, что ей понравилось это вступление, и букет цветов так красиво лег ей на руку.

— Здр'авствуй! Я р'ада, что ты позвонил. Не ожидала, но мне пр'иятно.

Люда редко была откровенной с мужчинами, тем более, с мужчинами, которых знала очень мало, но что-то подсказывало ей, что сейчас не стоит кривить душой, когда к ней идут навстречу так открыто, нет смысла прятать истинные чувства.

— И что будем делать? Я имею в виду, сколько у тебя сегодня времени? Скажи, ты очень голодна?

— Есть немного… нет, очень…

Людмила решила до конца держать марку — быть откровенной, так быть откровенной.

— Вообще-то я жуткая обжор'а. Сама не знаю, что со мной, но поесть вкусно очень нр'авится. Потом мучаюсь, сгоняю вес, потом снова ем. Потом ничего не ем. Вечный двигатель получается.

— Ну и я сегодня нагонялся, так что голодный как волк. Пойдем?

— Куда?

— В Мак Дональдс.

Павел посмотрел на ошарашенное лицо Люды и рассмеялся.

— Это была шутка. Разве я могу пригласить такую очаровательную девушку в забегаловку, пусть она даже очень симпатично выглядит.

— Да, ты не похож на человека, котор'ый питается в р'есторрранах быстр'ого питания.

— А где ты питаешься?

Людмила опять неожиданно покраснела.

— Как пр'идется. Чаще всего за день пять-шесть чашек кофе и пара бутеррррбр'одов. А иногда один только кофе. Если р'аботы много.

— И ты хочешь сказать, что не знаешь в окрестностях никакого приличного ресторанчика?

— Две остановки на метр'о…

— Извини, можно, сегодня без метро?

— Почему? Извини, если я что-то глупое спр'осила. Тебя так напугали эти взр'ывы в метр'о?

— Как тебе сказать… просто я сегодня оказался на станции парка Горького, когда это…

И только тут Люда заметила, что на скуле Павла расцветает хороший такой синячище, а на шее, правда, чуть заметно из-за пальто налеплен лейкопластырь.

— Тебе досталось?

— Ерунда. Мне повезло. Только осколками поцарапало немного. А вот другим так не повезло. Я не был в вагоне, хотя хотел туда войти. А задержался потому, что искал, откуда тебе перезвонить, так что ты спасла мне сегодня жизнь! Вот это я и хочу отметить.

— Вот как… И что ты можешь мне пр'едложить?

Глава тридцать вторая

В "Золотой лузе"

Москва. Жулебино. Привольная д.65/32. Бильярдный клуб "Золотая луза". 29 марта 2010 года.

Конечно, Павел за то время, что прожил в Москве, город немного узнал. Он знал хорошо окрестности Государственной научной библиотеки, потому что там проходила большая часть его рабочего времени, знал район около квартиры, которую снимал в этом бурном городе, знал еще несколько районов, куда заносила его жажда встреч и знакомств, которая в Москве его не покидала. Да, еще и район, где работала Лина. Конечно, всю Москву он не успел узнать. Он не был на Поклонной горе, не отдыхал на Воробьевых горах, говорят, там уже и отдохнуть прилично негде. Я мог бы перечислять еще много районов, в которых не побывал Павел, легче взять карту и отметить т небольшие места, в которых Павел был досконально уверен.

Одним из самых любимых мест Павла был бильярдный клуб "Золотая луза". Конечно, клуб находился не в самом престижном месте, но он был открыт недавно, имел очень приятный интерьер, хороший бильярдный зал и очень приятную обстановку: здесь было уютно, спокойно и не слишком людно даже в такое время — цены в заведении держали чуть выше среднего, в число посетителей входили больше постоянные клиенты, а в будние дни здесь людно не бывало никогда. Не то, что в выходные, он это место любил за два фактора: отличную кухню и наличие, кроме основного, еще и небольшого ВИП-зала с биллиардными столами. Кроме русского бильярда тут установили и американку (для разнообразия или в дань моде). Столов было не так много, а Паша в бильярд играть любил, и это заведение ему открыл один из парней, с которыми они встречались примерно пол года. Нет, не подумайте ничего такого… Ни Павел, ни его друг к гомосексуальному меньшинству не принадлежали. Они принадлежали к другому меньшинству — интеллектуальному.

Семен был лаборантом-химиком, работающим над диссертацией в надежде занять более высокое положение на кафедре. Химия их и связала. Они познакомились в библиотеке. Грустно осознавать, но все чаще патентная библиотека становилась для Павла чем-то вроде родного дома — там он работал, думал, курил, немного выпивал: для этого Павел приспособил небольшую флягу, которая аккуратно укладывалась в такой же небольшой блокнот. Туда входило немного коньяка, совсем немного. Но как приятно было в курилке или библиотечном туалете распить с новым приятелем немного спиртного за знакомство! Этот химик-лаборант был сыном владельца этого бильярдного клуба и страстным любителем покатать шары. У него была твердая рука и очень точный расчет, Павел обыгрывал его редко и то, только тогда, когда ему удавалось провести два-три фантастических удара за игру. Паша играл страстно, сильно, но часто ошибался, а вот его приятель ошибок почти никогда не делал. Как ни странно, в американку приятель Павла почти не играл, а вот русский биллиард считал игрой самого высокого ранга. В этом отношении их взгляды расходились. Американка давала больше возможности Павлу повиртуозить, ему намного чаще удавались красивые замысловатые удары, то, без чего сам Павел биллиард не представлял.

Вот и сейчас, как только они зашли в ресторанчик, разделись, Павел направился к одному из своих самых любимых столиков в углу заведения, столику на двоих под зеленым абажуром, свисающим с потолка. Официант появился незамедлительно, сообразил, что обстановку стоит обинтимить: приглушил свет, принес две свечи, зажег их, принял заказ, а еще через мгновение на столе оказалась ваза, в которую удобно лег букет цветов.

— Что будешь заказывать?

Люда смотрела в меню и на цены.

— Тут все так дор'ого…

— А ты не обращай на это никакого внимания. Лучше подумай о том, что тебе хочется.

— А я могу заказать, как мне хочется? Я ведь пр'едупр'еждала, что безумно хочу есть?

— А зачем стесняться?

— Очень мило с твоей стор'оны.

Павел вычитал все, что хотел, как раз к столику подрулил официант.

— Еще минуточку, может, начни пер'вым. — предложила Людмила.

— Тогда мне уху, фирменную рыбу, только попроси, чтобы она была не слишком острой, салат "Царское село".

— А что будешь пить? — Люда поинтересовалась, чуть высунувшись из-за меню.

— Да, забыл… водка.

— А вы уже определились?

— А какая водка? — тут же поинтересовалась Людмила.

— Я в курсе. — ответил официант, чем привел девушку в состояние немого восторга.

— Так… я буду… солянку, салат "Цезар'", кар'тошку по-селянски, мясо — вот это какое мясо? — и девушка ткнула пальчиком в меню, заставив официанта согнуться почти пополам.

— Это наше фирменное, очень рекомендую.

— Присоединяюсь. Бери — не пожалеешь. — посоветовал Павел.

— Тогда еще мар'тини. — скромно добавила Людмила.

— Двойной? Белый? — уточнил официант.

— Ну да, что там цер'емониться.

— С чаем или кофе определимся позже.

— Слушай, скажи, почему ты так мало кушаешь? Нет, то что это пр'авильная еда, я поняла, но мужчина должен много кушать.

— Почему?

— Мне так кажется. Все мужчины едят много. Они так устр'оены. У них такая физиология.

— Значит у меня совсем не такая физиология. Понимаешь, я ем ровно столько, сколько хочу, а когда не хочу, то не стесняюсь оставить на тарелке даже нетронутую еду.

— Как я тебе завидую. Я когда ем, остановиться пр'осто не могу. Останавливаюсь потом, когда утр'ом встаю на весы.

— Кстати, хотел спросит, ты пьешь исключительно мартини?

— Отчего же? Я и водку пью, вино не слишком люблю. Иногда коньяк, если он хороший. Но когда есть возможность выпить маар'тини, то почему бы и нет?

— Бланко?

— Ну да, он у нас самый р'аспр'острррраненный.

Тут как раз принесли еду. Люда попробовала салат и удовлетворенно хмыкнула.

— Ну вот, тут салат "Цезар'ь" именно такой, какой должен быть на самом деле. Обожаю именно этот салат.

— Я заметил.

— Скажи, а почему ты со мной заговор'ил в метро? Хотя нет, скажи лучше, почему ты мне позвонил сегодня, почему?

— Ну, внешне ты мне понравилась — это раз.

— Я заметила, да…

— Кроме того у тебя нет этого противного тягучего московского акцента. А это самый большой плюс, который может быть у девушки.

Павел улыбнулся. Он вел вполне светскую беседу с девушкой, в уютном ресторане, который не был самым лучшим местом его пребывания. Если кто-то отслеживал его связи, то к этому ресторану могли тоже добраться. Но Павел плевал на все догмы, и это ему помогало. Его так долго пасли в привычных для него местах, чтобы убедиться, что он их старательно избегает, а тут еще эта история в метро и его сумка, которую преследователи, несомненно, нашли среди всего того хаоса. Все это должно было играть, и играло в пользу преследуемого, но Павел прекрасно понимал, что фора вот-вот закончится. И что ему обязательно надо будет оказаться в надежном убежище, где есть возможность спокойно переждать, желательно, подальше от Москвы. Хотя на Украину возвращаться не стоит — думается, на пропускных пунктах его будут отлавливать. Они это умеют, конечно, не вериться, что господин Аликперов и таможню под собой держит, настолько тесно, чтобы его искали по ориентировкам, но кто его знает? Проверять правоту последнего высказывания пока не хотелось.

Павел настоятельно обдумывал планы спасения: ему нужны были деньги — в достаточном количестве, новые документы и возможность выбраться за границу России.

Но самое главное, ему нужно было надежное убежище и запас времени. Достаточный для того, чтобы осуществить программу спасения.

Людмила улыбнулась в ответ.

— Моя мама учительница р'усского языка. Я пр'осто обязана была говор'ить без акцента. Кр'оме того, я не кор'енная москвичка. Я из Егор'ьевска.

— Вот как?

— Это р'айонный центррр под Москвой.

Люда сказала это немного обиженным тоном. Ее "Вот как?" Павла совершенно не устраивало. Павел понял, что слишком задумался о своих проблемах и перестал слушать собеседницу, это было неправильно. Он пробежался взглядом по залу — никого, кто мог бы представлять для него угрозу, не заметил, после чего отругал себя, одернул и активно включился в разговор.

— Так, а кто твои родители? Мама учительница, а папа?

— Мама учительница, а папа инженер'.

— Простой советский инженер?

— Вот именно. Обычная семья. Я пошла по стопам мамы — стала учительницей физкультур'ы.

— Закончила козлофак? Извини, у нас так в педе этот факультет именно так называют.

— Ну, кому козлофак, а кому…

— Стоп, обиделась?

— Нет, зачем же…

— Это на голодный желудок. Поешь, я ведь не хотел тебя обидеть, хотел пошутить. Получилось не совсем удачно.

— Ладно, пр'оехали.

— Можно тебя спросить?

— Это что, будет какой-то интимный вопрос? — Людмила иронично приподняла бровь.

— Вероятно. Тем более, выпивку уже принесли. За тебя!

— За тебя… Нет, давай-таки сначала за меня. За тебя выпьем на следующем заходе.

Они сдвинули бокалы — Павел рюмку запотевшей от холода водки, Люда бокал мартини правильной конусовидной формы на хрупкой ножке.

— Скажи, у тебя парень есть?

— А у тебя? Извини, нет, мы р'асстались. Не так давно.

— У меня парня точно нет.

Павел улыбнулся. Он любил обыгрывать слова собеседника, но теперь старался, чтобы это не выглядело слишком обидно.

— Девушки и жены тоже. — окончательно уточнил ситуацию Павел.

— Ты р'азведен?

— Женат не был. Не голубой. Просто так сложилась жизнь.

— А именно?

— Я прилично стал зарабатывать не так давно, а содержать семью на жалкие крохи научного сотрудника было безответственно.

— Так ты человек ответственный?

— Мы в ответе за тех, кого приручили.

— Экзюпер'и, "Маленький пр'инц"…

— Вот именно. Теперь за меня?

— Вот именно. За тебя.

Глава тридцать третья

Игра на раздевание

Москва. Жулебино. Привольная д.65/32. Бильярдный клуб "Золотая луза". 29 марта 2010 года.

Павел больше не отвлекался на "посторонние" мысли. И это было, в какой-то мере, правильным решением. Он наметил план действий, и от этого ему стало немного легче. Знакомство с интересной девушкой? А почему бы и нет? Павла преследовало чувство, что Люда ему нужна, для чего, он еще не понимал, да и зачем было понимать? То, что было предчувствием, не требовало каких-либо доказательств. Он чувствовал это на каком-то подсознательном уровне: они чем-то связаны, и поэтому шел на этот диалог, настроенный самым решительным образом.

Людмила не была настолько уверена в том, что Павел — это то. что ей нужно. Когда тебя бросает любимый человек еще долго сердце болит от осознания боли и несправедливости. И. хотя в разрывах виноваты обычно обе стороны, женщина всегда находит себя менее виноватой. И в этом есть свой глубокий смысл. Павел был привлекательным, мартини было выпито, заказано еще раз и выпито еще раз, а пока ожидался новый заход официанта с новой двойной порцией того же мартини, Людмила все больше чувствовала, что хмелеет, что голова ее начинает кружиться, что этот кто-то кружит ей голову своим спокойствием, терпимостью, теплом. И она догадаться даже не могла, какими душевными усилиями давалось Павлу это спокойствие.

Официант в предвкушении обильных чаевых бороздил воды ресторана перед Павлом, как броненосец в дальнем походе — неторопливо, с достоинством, и с таким же постоянным упорством. Чтобы не мешал, Павел попросил его узнать, или сегодня играет Брокер.

— Что это за Бр'окерррр такой?

Людмила заинтересовалась, наклонилась к столу, так что ее волосы мгновенно перекочевали на лицо. Она дунула сквозь зубы, отгоняя мешающую прядь, потом еще раз, и только после этого переменила позицию тела в пространстве, чтобы уже ничего не мешало.

— Один виртуоз игры на русском бильярде. Он такие трюки умеет вытворять — просто диву даешься. На него сходятся посмотреть со всей Москвы. Иногда он тут дает гастроли. Но редко. Думаю, вдруг нам повезло?

Павел так не думал. Если бы здесь намечался быть Брокер, в залах бы яблоку не было куда упасть. Он просто хотел избавиться на какое-то время от назойливых пролетов официанта, чуть изменив образ его мыслей. Примерно так: еще будут играть в бильярд, следовательно, уйдут не скоро, следовательно, чаевых быстро не срубить. Ну а дальше — все и так должно стать ясно — парень потеряет жгучий интерес к их столику и будет появляться не чаще, чем того требует обстановка.

— Ты игр'аешь?

— Русский, американка…

— Давай сыгр'аем! Я классно умею шар'ики гонять. Только амер'иканку. Хор'ошо?

— Ничего против не имею. Давай. Раз ты говоришь, что умеешь, то давай. Только надо посмотреть, или столы не заняты.

Тут нарисовался официант.

— Милейший (почему-то Павлу захотелось применить к официанту именно это старорежимное обращение "милейший", официант внутренне скривился, но виду не подал), что там за обстановка?

— Брокер сегодня не появится. Столы свободные, в большом зале играют в американку и два сукна свободны. Маленький зал свободен полностью. Вот такая-с у нас обстановочка-с.

Последовала небольшая месть оскорбленного официанта.

— Так мы тогда маленький зал забьем… американку.

— На партии или на время?

— На время. Зачем себя числом партий ограничивать?

— Все будет сделано в самом лучшем виде.

— Идем, — это Павел сказал уже Люде.

Они поднялись и пошли в маленький зал. Это была не очень большая комната, в которой под фиолетовым сукном, которое несколько резало взгляд, расположились два довольно больших стола для русского бильярда. Стол под американку был под привычным зеленым сукном, что взгляд, наоборот, успокаивало. Официант был уже тут, он открыл ключом запорное устройство, привел в действие таймер времени, после чего гордо подняв голову направился по своим, официантским, делам.

— Нам сюда два пива, — тормознул его Паша. — Тебе какое?

— Миллер'.

— Один Миллер и один Хайнекен.

Официант гордо кивнул и растворился в туманной перспективе зала. Хотя народу было мало, но в зале находился охранник. Точнее, он находился при входе в маленькую бильярдную, так, что мог контролировать и большую часть общего зала, и комнату для бильярда. Охранником оказался довольно молодой паренек с прыщами на все лицо и немного самодовольным выражением этого же прыщавого лица. Павел стал выгребать шары и складывать их в пирамидку.

— Уточняем правила. Первый шар определяет полосатые или цветные, восьмерку — последним. Кто забивает раньше — проигрыш. Бить только в свой шар. Если два шара — должен быть свой обязательно. Да, если при последнем ударе восьмерка падает, а биток вылетает — тоже проигрыш.

— Я в кур'се…

— Вот и хорошо.

Павел как раз установил пирамидку и даже вывел биток на точку.

— Будешь первой?

— Буду. А на что игр'ать будем?

Люду порядком покачивало. Нет, она не была пьяной, совсем пьяной, но уже доза мартини была для нее почти что пороговой. А вот что бывает, если переступить порог — мало кто знал. Нет, крышу у девочки не рвало, она просто становилась веселой, очень веселой и бесшабашной, даже более веселой, чем в этот самый момент.

— А какие есть предложения?

Павел нервно посмотрел в зал — нет, новых посетителей не было. Вообще ничего подозрительного не происходило. Он, конечно же, не знал, как это может происходить что-то подозрительное, но его интуиция, интуиция беглеца помалкивала. Паша отругал себя за то, что отвлекается от игры. Люда грациозно выгнулась. Примерилась. После довольно резкого удара пирамида развалилась и полосатый шар закатился в лузу.

— Мои полосатые! — радостно заявила Людмила. Она еще раз продефилировала прямо перед Пашей, красиво согнулась, точно положила кий, прицелилась, на этот раз удар был на точность. Шар ударился о бортик лузы и упал. Если бы это был русский бильярд, то такой шар ни за что в лузу бы не упал — затормозился у бортиков, но при отсутствии "коридора" в американке даже такие шары в лузу падали достаточно свободно.

— А давай игр'ать на р'аздевание? Слабо? — предложила Людмила, нацеливаясь на очередной шар-жертву.

Павел усмехнулся. У него было достаточно времени, чтобы изучить соперницу. Пока что ее игра особого впечатления не производила.

— Давай.

— Здор'ово. Я отлично играю, скор'о ты будешь бегать тут голым.

Сделав такое громкое заявление. Люда удалила со стола еще два полосатых шара подряд, после чего успешно промахнулась. Павел оценил обстановку, сделал два точных удара, но потом промахнулся, чем люда тут же воспользовалась и довела партию до победного. Она действительно играла очень хорошо. Удар был четко поставлен, хорошо чувствовала и угол, и дистанцию, пожалуй, была некоторая небрежность в выборе позиции и Людмила не всегда угадывала правильную силу удара. Но в американке эти два фактора не играли такую же роль, как в русском, так что ее можно было назвать хорошим игроком. Павел снял пиджак и повесил на стул.

— Лиха беда начало. Пр'иготовься бегать голым без тр'усов. — Подбодрила его Люда, и тут же вчистую проиграла вторую партию. Павел не дал ей возможности сделать даже один удар. Так, чтобы себя размять немного.

А еще через несколько партий Павел оставался в том же прикиде, а вот Люда выглядела значительно менее одетой. Она была уже только в колготках, под которыми проглядывали черные ажурные трусики и в черном же лифчике, который был чуть менее ажурным, чем ее трусики. Люда старалась, играла изо всех сил, закусывала губу, чтобы сделать точный удар теперь прицеливалась тщательно и осторожно, но Паша-то играл значительно сильнее. Он полностью контролировал игру, иногда подпускал Людмилу на опасную дистанцию к победе, но при этом, даже когда ей оставалось загнать последний черный шар, умудрялся сорвать банк сам. Он постоянно рисковал, то больше, то меньше, но рисковал обдуманно. И пока что выходил победителем, не смотря на высокую долю риска. Вот и эта партия дошла до финального момента: на столе кроме битка и черного шара уже ничего не осталось. Паша примерился. Черный был у самого борта. Можно было пробовать его закрутить в ближайшую лузу, но удар был слишком рискованным — если не получиться, стопроцентная подстава. И дистанция приличная, а вот если отогнать от бортика, подвинуть к лузе поближе — очень даже может быть. И все-таки Паша рискнул на закрутку. Биток ударил об бортик и укатился почти на центр стола, а черный недовернул. Остановился почти у угла лузы. Конечно, не стопроцентная, но все-таки подстава. Так, что придется снимать, рубашку или штаны? Но пока Паша думал, Люда, которая аж просияла после его столь очевидной ошибки, уже заспешила к точке удара. И спешка ее подвела, она почти не целилась, ударила слишком сильно и не слишком точно. Шар гулко екнулся об угол лузы и отскочил в центр стола, выйдя почти на идеальную прямую с битком. Люда выглядела ошарашенной и чертовски расстроенной. Интересно — от чего? От того, что не попала или от того, что придется что-то снимать? Паша спокойно загнал черного в боковую, так же спокойно смотрел, как Люда снимает лифчик, берет в руки кий, и командует поставить еще одну партию.

— Р'асставляй. Тебе опять повезло. Мастер'ство уступает молодому напор'у. — Паша в ответ улыбается.

У Людмилы небольшая упругая грудь с ровными круглыми розовыми сосками идеальной формы. В ней все почти идеальной формы. Паша сам себе признался, что такой бесподобной фигуры не видел еще ни у одной из женщин. Нет, Лина тоже была совершенством, но по-своему. Людмила была более фигуристой, по-настоящему, без намеков на изъян, женственной. В Лине же чувствовался какой-то нервный надрыв. Даже во всей ее потрясающей внешности, при хрупком идеале ее фигуры, это нервное начало постоянно прорывалось наружу. Людмила же поражала здоровьем, крепостью фигуры, молодостью, свежестью, тем аппетитным состоянием женщины, про которую говорят: "в самом соку", это когда спелость еще не перешла в перезрелость. И Павел почти кожей чувствовал, как эта сила молодости просто кипит в ее теле, столь красивом и совершенном. Стоило ей просто пройти рядом, стоило ей только чуть-чуть коснуться парня, как Павла охватывала волна непроизвольного жара. Кстати, Павел любил, когда у женщины грудь была небольшая, с этой точки зрения Люда выигрывала у Лины. Но это опять-таки только на Пашин вкус и взгляд, как на мой взгляд, Людмила была моложе, а потому немного лучше качеством. Банально, просто, но так устроена жизнь, постоянно молодой воробей будет лучше старой райской птицы. Но с точки зрения классической красоты — Лине, конечно же, не было равных.

На этот раз Люда поменяла тактику — она старалась воспользоваться неожиданно образовавшимся преимуществом — голой грудью, чтобы окончательно сбить Пашу с толку и заставить отвлечься от игры. Ей это даже сперва хорошо удавалось, изысканные позы, наклоны, повороты тела позволяли Паше так хорошо рассмотреть ее тело, что он действительно от игры отвлекся. Паша неожиданно поймал себя на том, что совершенно забыл о зале, перестал контролировать обстановку, что чувство тревоги настолько притупилось, что просто молчало, подавленное другим, более мощным чувством. Паша глянул в зал. Там было все без изменений, потом перевел взгляд на охранника, тому явно было не по себе. Парень потел, струйки пота катились по его прыщавому лицу с беспощадностью кислотного дождя. Платок серого цвета, который он сжимал в руке был просто весь мокрый. Кажется, ему не помешало бы на какое-то время с поста смениться.

Павел взял себя в руки.

— Эту доигрываем и идем, а то на охранника страшно смотреть.

Павел сообщил эту новость Люде, быстро оценил обстановку на столе и за три минуты довел партию до полного разгрома соперницы.

— Так… как ты снимаешь трусики смотреть не буду. Одевайся. Нам пора бы и рассчитаться.

Глава тридцать четвертая

На съемной квартире

Москва. Бабушкинский район, ул. Искры, 9.кв. 35 29–30 марта 2010 года.

Людмила ехала в машине на заднем сидении, там же сидел и Павел. Голова девушки склонилась на плечо Павла, мужчина обнимал ее за плечо, при этом сжимая грудь. Получилось все это совершенно невинно и вроде бы как случайно. Они поймали частника. Путь был неблизким, но Павла расстояния не пугали, он пообещал Люде доставить ее домой, точнее, на съемную квартиру. Люда чувствовала, что Павел пребывает в какой-то нерешительности, что, собственно, соответствовало действительности, он действительно не знал, как бы навязаться Люде в гости. А Люда не знала, как ей намекнуть Павлу на то, что он может быть и смелее. В любом случае, почему бы и не попробовать? Людмила склонила голову на плечо мужчины так, что ему оставалось только обнять ее и прижать к себе посильнее. Тогда она взяла его ладонь и передвинула так, что ладонь накрыла ее грудь. Пусть будет смелее, он стал смелее, потом они ехали и целовались. Водитель, чья небритая морда позыркивала на целующихся недобрым взглядом, что-то бормотал себе под нос, осуждающе пожимал плечами, но из машины никого не высаживал. Вот машина выехала на Ярославское шоссе, еще через несколько минут машина должна была свернуть с шоссе в сторону Бабушкинского района. Мелькали высотки вдоль Ярославского шоссе, но Павлу с Людмилой было не до красот вечерней Москвы, они были пока что слишком заняты.

И только тут Павел ощутил, что надо бы посмотреть, куда они приехали. Людмила тоже немного встряхнулась, поправила смятую одежду, оглянулась.

— Мы почти что приехали. Остановите на той стороне, около магазинчика.

Водитель только что буркнул себе под нос опять что-то невразумительное, но остановил в точности там, где девушка ему показывала. Он побурчал бы что-то еще, но Павел дал ему столько, что впервые за всю дорогу водитель произнес что-то членораздельное типа "Спасибо!".

Павел первым вышел из машины и помог выйти Людмиле. Девушка тут же хватилась за него, казалось, для того, чтобы не упасть. Машина фыркнула и отъехала.

— Скажи, — самым милым и невинным голосом поинтересовалась Люда, — а пр'езер'вативы у нас есть?

— Есть. — просто и четко ответил Павел. Он был уверен, что прихватил пачку презервативов, когда ехал на свидание. В аптеке. Почему-то Павел больше доверял тем презервативам, которые продавались в аптеке.

— Это очень удачно. Идем. Нам туда.

Павел содрогнулся. Наверное, что-то в его поведении насторожило девушку.

— Что с тобой?

— Нет, нет, ничего… нам туда?

— Да. Идем же, Лена уже уехала, у нас квар'тир'а свободна на целых два дня и тр'и ночи.

— Это приглашение выпить чашечку кофе?

— Не пр'икалывайся. Пошли.

Павел опять немного содрогнулся внутри. На какое-то время его страх преследования вылез на поверхность и проявил себя во всей красе: к ее подъезду надо было пройти через узкую темную арку — идеальное место для засады. Да и во дворе не было светло: темнота полностью заволакивала его ближайшее будущее.

Но тут Павел снова заставил себя одернуться. Что за дела? Если Люда — приманка, то его ведут и ему все равно никуда не деться, удачно будет получить удовольствие до того, КАК… Но до удовольствия дело может не дойти. Стоп! Павел дал себе еще одну команду — успокоиться. Главное — не вибрировать. Если УЖЕ его ведут, то абсолютно не имеет значения где его возьмут. Если же не ведут, то вибрировать тем более нет никаких оснований. И все-таки он инстинктивно сжался, когда они зашли под темную полосу арки. Но все опасения Павла были напрасны, пока его не нашли, пока что не нашли.

Людмила вела к себе мужчину спокойно и слишком уж уверенно. У нее, впервые за последние несколько месяцев, получилось так, что квартира была совершенно в ее распоряжении, да еще и на выходные. Отгул, который она взяла, чтобы поехать к родителям, был тоже как нельзя кстати. Хотя… если он не оправдает ее надежд и будет в постели никаким, то… смогу еще уехать домой завтра поутру. Она, в принципе, не могла разобрать, что ее влечет и заставляет быть такой откровенно решительной. На нее это было не похоже, в большинстве случаев Людмила принимала взвешенные решения после долгих раздумий. Но только не сейчас, сейчас ей было не до раздумий. События несли ее сами по себе. И Людмила позволила событиям нести себя туда, куда им, событиям, было угодно, точнее, она решила позволить себе руководить событиями. Ей даже льстило, что, не смотря на некоторую дозу нахальства, Павел перед ней немного робеет и не решается взять быка за рога, а точнее, ухватить девчонку за грудь. Что же, если гора не идет к Магомету, то…

Он так и не дождался чашечки вечернего кофе. Она толкнула его в постель, куда он упал, весь еще в одежде, повернулась и исчезла, только для того, чтобы через несколько минут появиться во всей красоте своего обнаженного тела. Люда была не стеснительной девушкой, знала, что ее внешность производит впечатление на мужчин, особенно когда на ней из одежды только нательный крестик, пользовалась этим оружием слишком уж выборочно, а вот на Павла ей хотелось произвести впечатление. Он смешно путался в одежде, как будто только недавно ее приобрел и еще не мог снять на ощупь, он очень мило и нежно прикасался к ее телу, был нежен и страстен, а еще он оказался умелым и опытным партнером. И Люда позволила ему играть первой скрипкой в этом маленьком дуэте, которые некоторые по ошибке называют любовью, а другие как-то банально, не по-русски, сексом.

Глава тридцать пятая

Грустные размышления

Москва. Бабушкинский район, ул. Искры, 9.кв. 35. 01 апреля 2010 года.

Как это по-женски: взять инициативу на себя, но переложить ответственность на мужчину. Мужчине кажется, что инициатива исходит от него, и он пребывает в счастливом неведении до тех пор, пока какая-то нелепая случайность не разрушит ту пелену, на создание которой женщина тратит столько времени и сил.

Людмила не думала о том, каким приемом женского обольщения она пользуется в данный момент, просто пользовалась тем, что было под рукой. А под рукой у нее было многое: и молодость, и прекрасная фигура, и способность здраво и логично размышлять на житейские темы. И этого Павлу было достаточно, вполне достаточно, чтобы совершенно невинно "зависнуть" на съемной квартире у Людмилы на те три дня, когда Люда была выходной, а ее сожительница уехала к себе домой.

Павел неожиданно поймал себя на том, что почти двое суток не думал о смерти, преследовании, о том, что его могут убить в любую минуту. Нет, его иногда охватывала паника, но случалось это очень редко (по сравнению с тем, как часто это случалось немного ранее). Сейчас он вернулся из магазинчика, где пополнил запасы провизии. Людмила еще спала, когда он пришел, она любила поспать и не скрывала этот факт от своего нового бой-френда.

Павел вытащил ломоть мяса, достаточно свежего и приятно пахнущего. Он решил порадовать девушку чем-то особенным. Люда готовить практически не умела, только салаты довольно странной конфигурации, где главным вкусовым ощущением были комментарии девушки почему именно эти компоненты и именно в таком соотношении должны были быть в это идеальном блюде. Как правило, почти все ее салаты, кроме пресловутого "Цезар'я" оказывались безвкусным набором странным образом не совсем совместимых компонентов. Павел цокал языком, салатики нахваливал, но, поскольку покушать любил, взял кухню на себя.

Надо сказать, что Паше больше всего нравились в Людмиле две вещи: скромность, отнюдь не московского раскроя, настоящая скромность девушки, которая имеет вполне определенные земные мечты, трудится, делает все, чтобы эти мечты осуществились, но при этом не фантазирует, живет вполне земной жизнью, простой, без каких-то там фокусов, фантазий и завихрений. Но сказать при этом, что Люда — девушка простая, это было бы полнейшей глупостью. Она была человеком тонкой души, остро чувствующей мир, открытой, но, в тоже время со своими принципами и взглядами, которые не собиралась менять кому-нибудь в угоду.

Она как-то призналась Павлу, что ее отец был из старинного дворянского рода — французские эмигранты, сбежавшие от ужасов Великой революции и наполеоновских войн осели в самом сердце России. Французские дворяне обрусели и стали дворянами русскими. Не самыми знатными, не самыми богатыми, но все-таки дворянская кровь.

Интересно, насколько дворянство сидело у этой девушки в крови?

Чего-чего, а этого Павел измерить не мог.

А еще ему нравилось, что Люда не страдала комплексами и предрассудками. Ей нравилось ходить по квартире голой, она так и делала, ей нравилось сидеть почти без одежды у самого окна — она там и сидела, раскачивая ножкой, так, чтобы у Павла начала кружиться голова. Когда она хотела есть, то просто говорила об этом и шла готовить еду. И ничего не делала полунамеками, как любят некоторые барышни, у которых парни обязательно должны отгадывать их самые малейшие желания по самым неуловимым намекам.

Простота была в форме общения, в глубине же общения, в сути, никакой простоты не было. Ее суждения были взвешенными и точными, о моде и компьютерной технике, автомобилях и оружии она говорила, одинаково точно понимая, о чем идет разговор.

И эта простота общения, способность не "пригружать" партнера излишними усилиями плюс природный ум делали Людмилу необычным собеседником. В ней был какой-то внутренний стержень, целостность характера, на первый взгляд, ничего необычного, но только на первый. Стоило присмотреться немного внимательнее, и вам становится ясно, какой чистоты брильянт находится рядом с вами.

Павел отрезал два внушительных стейка, посолил, замариновал мясо майонезом ровно на пол часа. Это для того, чтобы мясо стало немного нежнее, если бы мясо покупалось на базаре, такая предосторожность была бы, естественно, излишней, но магазинному мясу Павел не доверял, поэтому пол часика в маринаде были для этого блюда в самый раз. В майонез Павел добавил смесь разноцветных перцев: от черного до зеленого и сушеный базилик. Базилик был главным компонентом, который должен был придать мясу особый пряный привкус. Павел искренне считал, что мясное блюдо без базилика просто нонсенс. Как раз пока занят приготовлением пищи, и руки максимально заняты, можно определиться, наконец-то в вопросе, что он чувствует по отношению к Людмиле, что думает об этой девушке?

Людмила ему определенно нравилась, но его не покидала мысль, что он девушку просто использует. Использует как временное убежище, использует, как используют последний шанс на спасение, пусть призрачный, но все-таки шанс. Это было немного гнусно, неправильно, как-то беспокоило мужчину, особенно из-за двойного дна событий последних двух дней. И все-таки, что ему делать, как ей сказать? Или потом? Ведь придется расставаться, и что? Просто оборвать связь? Не звонить, не встречаться? В такой ситуации любые повторные встречи могут оказаться фактором повышенной опасности. И все-таки? Сказать ей сейчас, пока мы еще не расстаемся? А если она не поверит? Одни только вопросы, а ответов нет. И что мне делать, что?

Пока Павел предавался праздным размышлениям, еще и нарезал салат, который приправил заправкой собственного изготовления. Получилось как раз в меру пряно. Павел включил плиту, бросил на сковороду немного сливочного масла, подождал, когда оно разогреется и только после этого опустил мясо. Острый пряный запах жареного мяса заструился по кухне и отправился по всей квартире. Еле слышно скрипнула дверь, Павел невольно передернул плечами, он знал, что это Людмила, но страх все еще не покинул его, поэтому движение получилось каким-то воровским, неприятным, вынужденным. Павел оторвался от работы, медленно развернулся, улыбнулся, постарался при этом быть как можно менее напряженным.

В дверях стояла Людмила. Она была, по своей привычке, без одежды.

— Доброе утро… — Павел наконец-то смог непринужденно улыбнуться.

— Добр'ое… Запах мяса идет по всей квар'тир'е. Я вынуждена была пр'оснуться. — немного капризным голоском произнесла девушка.

— Могла бы еще и поспать.

— Нет, зачем терять вр'емя? Тем более, Ирррриночка пр'иедет после обеда.

— Тогда нам надо перекусить. Чтобы восполнить силы, потерянные за ночь.

— Ну, я сил не тер'яла, наобор'от, даже совсем наобор'от…

— А кто потребовал от меня остановиться, чтобы кто-то мог отдохнуть?

— Не помню такого, это наглая ложь!

— Наглая?

И Павел заключил девушку в объятия. Люда этому совершенно не сопротивлялась. Наоборот, она прижалась к мужчине всем телом, стараясь впитать в себя его запах, смешанный с запахом утренней кухни, свежего мяса, горячего чая, свежезаваренного, ароматного, дорогого. Она чувствовала все эти запахи, смешанные с главным запахом — мужского тела, запахом, к которому начала за этих несколько дней привыкать. Павел не был внешне идеалом мужчины, он был симпатичным, крепким, но не идеальным. И все-таки что-то притягивало к нему Люду, что-то делало секс с ним чем-то совершенно особенным, Павел оказался не только искушенным, но и ненасытным любовником, и это делало каждый час с ним, каждую минуту чем-то незабываемым.

— Знаешь, мне кажется, что мы можем покушать после того, как потр'атим еще немного сил. Немедленно.

Павел не глядя перекрыл газ, подхватил девушку на руки, понес в спальню, не уверенный, что донесет, что порыв страсти не застигнет их где-то по дороге.

Глава тридцать шестая

Тревожный звонок

Москва. Бабушкинский район, ул. Искры, 9.кв.35 01апреля 2010 года.

— Скажи, а завтр'акать мы будем? Мне кажется, тебе тоже надо подкр'епиться.

Людмила лежала, прижавшись к Павлу спиной, тот обнимал ее, вымотанный, уставший и счастливый, иногда легонько покусывал мочку ее нежного ушка и пытался как-то пошевелить руками, но последнее получалось у него как-то вяло.

— Не помешало бы, но сил встать нету.

— Тогда я все пр'иготовлю, жди меня тут.

Люда выскочила из кровати и помчалась на кухню. Там тут же зашипело, загремело, Люда не могла даже чая согреть тихо. Павел лежал в постели, откинувшись на подушку, и думал о том, что такое счастье. Что счастье — это просто дышать, просто обнимать девушку, заниматься сексом, быть здоровым, и, самое главное, быть живым. Как это просто! А тысячи философов ломают голову над тем, что такое счастье. Глупцы. Счастье — вот оно, такое простое, такое осязаемое. И то, что есть Люда — это тоже счастье. И вся полнота его, и вся полнота жизни — это только подчеркивает мимолетность счастья. Еще каких-то восемь часов, и мы должны будем расстаться. Я должен сказать ей… но что и как? Что и КАК?

Он на несколько мгновений пожалел, что не умеет слагать стихи. Так хотелось выразить слова какими-то рифмованными строфами, а в голове почему-то крутилось то, бессмертное, пастернаковское "Мело, мело, во всей земле, во все пределы, свеча горела на столе, свеча горела"… Но дальше первых двух строк дело не шло, нет, он помнил больше, намного больше: и про мошкару, летевшую на пламя, и про метель, лепившую кружки и стрелы, и про башмачки, которые при падении стучат, но не каблучками, и про сплетенье рук, сплетенье ног… судьбы сплетенья…

Они кушали в постели, вновь занимались сексом, пили легкое сухое вино, на этот раз молдавское, солнечное, теплое.

Этот звонок прозвучал, когда они пили кофе, приготовленный самим Павлом. Он не доверял варку кофе Людмиле хотя бы потому, что единственный эксперимент в этом направлении оказался провалом. Люда сидела на кухне и наблюдала за тем, как Павел разливает свежесваренный напиток в кофейные чашки, старые, одна из них была чуть надщербленная, а по второй бежала тонкая паутинка трещинок. Кофе получился густым, ароматным и медленно стекал по стенке сосуда, заполняя комнату тонким ароматом прекрасного напитка. К аромату кофе примешивался запах чуть горелого сахара: Павел буквально на долю секунды передержал сахар на огне, нужная ему карамель чуть-чуть подгорела. И тут раздался звонок, Павел еще наливал свою чашку, а Люда как раз пригубила свою. За эти дни им почти не звонили, Люда один раз звонила родителям и еще один — подруге. Им сюда не звонил никто, ни Люде, ни, тем более, Павлу.

Люда ушла в комнату, туда, откуда раздавался звонок. Она вернулась через пару минут, легкой походкой подхватила чашечку своего кофе, развернулась, а потом сказала:

— Идем, я тебе что-то интересное покажу.

Павел как раз успел допить кофе, поэтому просто проследовал за Людой, та уже подключила розовый нетбук к Интернету. Она плюхнулась на живот прямо перед маленьким экраном, кофе девушка заранее пристроила на расстоянии вытянутой руки от точки падения. Павел тут же пристроился рядом.

— Что тут у тебя?

— А ты смотр'и. Не отвлекайся.

Люда кликнула по видеоролику. Павел всмотрелся, и тут ему стало не по себе. Кто-то снял их с Людой игру на бильярде. Правда, лицо девушки почти не попадало, хотя, пару раз можно было смутно рассмотреть, хорошо, что снимающий мобильным телефоном юзер концентрировался на красивой девичьей груди, а не на лице. И это действительно было удачей. Но вот лицо Павла пару раз мелькнуло достаточно отчетливо. И это было неудачей. Нет, это было неприятностями, большими, очень большими неприятностями.

— Пр'едставляешь, какой-то мудила заснял нас во вр'емя игры. Р'олик длится минут двадцать. Он как р'аз последние пар'тии снимал.

— Или выложил только последние двадцать минут.

— Что ты говор'ишь? Может быть… а почему ты не р'адуешься? Что ты так встр'евожился? Ты что, боишься, что жена р'олик увидит? — Люда не ожидала, что при виде этого ролика Павел сразу потеряет все свое веселое романтическое настроение, тут же станет задумчивым и мрачным, поэтому не знала, с какой стороны зайти, как правильно задать вопрос. Решила начать с легкой шутки, но тут же понял, что это была неправильная мысль.

— Какая жена, о чем ты? — Павел почти не скрывал раздражения, Люда насторожилась. — Извини, мне надо немного подумать. Если тебе не трудно, налей мне еще кофе, там осталось еще немного.

— Хор'ошо.

Девушка принесла кофе и уставилась на Павла почти немигающим взглядом. Он напряженно думал, понимал, что Люде надо рассказать, но сколько, и насколько глубоко посвящать в свои неприятности? А тут еще возникает вопрос: а вдруг ее тоже начнут искать? Вот непруха. Надо было не высовываться, а как? Но не будут ли и ее искать? Как это у старины Экзюпери: мы в ответственности за того, кого приручаем, а приручил ли я ее? Бред, о чем ты думаешь? О чем?

И тут раздался еще один звонок. Павел почему-то опять вздрогнул, при этом настолько откровенно, что даже Люда заметила это.

— Что с тобой? Что-то случилось?

— Ответь на звонок, мне нужно пара минут, не более. Хорошо?

— Да.

Люда вернулась через несколько минут, немного задумавшись, она снова уставилась на Павла, тот, не информации ради, а только для того, чтобы потянуть немного время произнес:

— И кто звонил, надеюсь, никакого нового видео в сети не появилось? Например, как ты меня на роликах учишь кататься.

— Нет, пр'о вчер'ашнюю нашу вылазку в Интер'нете никакой инфор'мации не появилось.

— Слава Богу.

— Это Димочка с р'аботы звонил. Говор'ил, что меня искали, показывали кадр'ы из этого р'олика.

— Этого? — Павел показал на экран. Вся его задумчивость пропала как по мановению волшебной палочки.

— Да, этого… — Люда совершенно ошалела от тех перемен, которые происходят с ее парнем.

— Подробнее.

— Что подр'обнее? — Люда никак не могла прийти в себя.

— Подробнее, кто, как тебя искал, что им твой… кажется, Димон… эээ… ответил.

— И все? Ладно… Говор'ит, пр'ишел какой-то мужик, гр'омила, показывал мое фото. Как р'аз фото с того видео.

— Дима это видео видел?

— Да, еще утр'ом. Димон сказал, что девочка похожа, но это не я. Сказал, что у меня гр'удь тр'етьего ррррразмеррррра, а не нулевого, и что ему это доподлинно известно. Тот ушел. Все.

— Все?… Странно. Почему же так быстро?

— Что так быстр'о? Ты о чем? Не пугай меня, Паша!

У Люды начиналась настоящая истерика.

— Успокойся. Соберись. Мне надо тебе кое-что рассказать. К сожалению, это теперь касается и тебя.

Глава тридцать седьмая

Пора делать ноги. А куда?

Москва. Бабушкинский район, ул. Искры, 9.кв. 35. 01 апреля 2010 года.

Павел говорил недолго. По сути, эту речь (с возможными вариациями) он приготовил заранее, и поэтому говорить получалось складно и быстро. Он постарался не транжирить время на подробности, а выложить саму суть проблемы. На какое-то мгновение ему показалось, что у Людмилы начнется истерика, что он не сможет сделать ничего с потоком женских слез, он следил за тем, как нервно сжимаются ее руки в кулачки, как напрягаются мышцы, но вдруг, в один момент тело девушки обмякло, стало слабым и каким-то податливым, что ли. И Павел понял, что теперь пробился к ее сознанию, что Люда включила ум и сумела обуздать эмоции и спрятать их подальше — до более удачного момента, когда она сумеет высказать Павлу все, что о нем думает. А пока… Павел заканчивал свой рассказ такими словами:

— Извини, так получилось, тебе может показаться, что я тебя использовал, но это не так. Меня к тебе действительно притянуло. И, если бы я даже знал, что меня в твоей квартире ждет засада — все равно бы пришел, чтобы иметь шанс тебя увидеть снова. Верь мне, я говорю правду.

— Как вы все, мужики любите голую непр'икр'ытую пр'авду…

Люда сказала это зло, впрочем, Павел ее прекрасно понимал. Злость в такой ситуации самая простая и правильная эмоция.

— Я не думал, что тебя это как-то зацепит. Вообще не должно было зацепить. Был уверен, что мы расстанемся сегодня, я, конечно, кое-что тебе бы открыл, но… но без какого-то будущего… Я бы пропал. Знаю, это было бы жестоко, но пропал бы и точка. И появился только тогда, когда мне удалось бы разрешить эту ситуацию полностью…

— Ну вот, все как всегда… а обо мне ты подумал, о моих чувствах, моих эмоциях? А если бы тебя убили и ты не вер'нулся бы ко мне — никогда не вер'нулся бы ко мне! Ты об этом подумал? Что было бы со мной? Скажи, что?

— Думаю… ты пережила бы это… хотя тебе и было бы больно… какое-то время.

— Да… какое-то время… Эгоист хр'енов, думает только о себе…

— Да нет, и о тебе тоже… Тебе было бы безопаснее, если бы я исчез без следов… исчез и все. А дальше — как карта ляжет. Если бы выжил — вернулся и все тебе объяснил. Если бы приняла, значит, мне повезло по жизни. Не приняла бы — поделом, сам в этом был виноват. Бы…

— Что ты сказал?

— Что сам был бы виноват, если бы ты меня не приняла… потом…

— Вот дурр'ак… Ладно, не обижайся, я сама тут умом не блистала. Попасть в такую пер'едрррррягу. И все из-за своей невиданной глупости. Р'ешила, что встр'етила мужчину своей мечты. А так в жизни не бывает. Если все пр'осто. Не бывает… Ладно… Что нам делать? Что пр'едлагаешь?

— Считаю, что теперь тебе надо тоже уйти в "подполье". Если тебя нашли на работе, эти все равно не оставят тебя в покое. Деньги у меня есть, перезвони родителям, объясни ситуацию. На работе и подругам ничего объяснять не надо, симку выкини. В общем, нам надо вместе переждать какое-то время.

— Пер'еждем. А что дальше?

— У тебя загранпаспорт есть?

— Нет…

— Это плохо… Нам все равно надо будет уходить за границу. Ладно… подумаем… Что-то придумаем.

— За гр'аницу… это куда?

— Послушай, я еще не придумал это. Пока они будут нас плотно держать, все аэропорты, таможни, уверен, у них под контролем. Проскочить пробовать можно, но может получиться очень неудачно.

— Подожди… у тебя, что, есть какой-то конкр'етный план, или только общие фр'азы?

— Так… объясняю… У меня есть выход — основной и резервный. План А и план В. По какому плану надо будет действовать, я еще не знаю. Это будет зависеть от того, как будут развиваться события в ближайшее время. В одном эти планы совпадают. Нам надо затаиться. Хотя бы на ближайшие три-четыре месяца.

— Почему тр'и-четыр'е?

— Это примерно так: два-три месяца нас будут искать очень плотно, затем мы сможем понемногу высовывать нос на свободу. И месяц уйдет на то, чтобы сделать новые документы и уехать.

— За месяц загр'анпаспорт не сделать. Это нер'еально. Я точно знаю, у нас в р'айоне два-тр'и месяца, как минимум.

— А кто тебе сказал, что мы будем уходить по нашим документам? Это, как минимум, неразумно. Нам надо будет сделать новые документы на другие фамилии. Иначе нам крышка.

— Подожди… А как же мои р'одители? Как же весь мой мир'…

— Пока все не закончится. Твой мир будет и моим миром — скрываться, уходить от погони, искать убежище, ждать, надеяться.

— А на что надеешься ты?

— Я не могу тебе все показать. И все рассказать тоже. Но… шанс есть, и шанс достаточно серьезный. Такой серьезный, что я готов рискнуть и собой, и тобой.

— Ррррискнуть мной… навер'ное, не самая сер'ьезная жер'тва с твоей стор'оны.

В слове рискнуть р у Людмилы получилось каким-то особо раскатистым.

— Ты это зря… Ты имеешь на это право, но все-таки ты это говоришь зря. Послушай… Если бы никакого шанса не было, я бы просто отправился в пасть дракона — я знаю, кто меня ищет. Я бы просто попытался прийти к нему и выторговать свою жизнь в обмен на информацию, которую он хочет от меня получить. Я так и поступлю, поступлю, если мой единственный шанс окажется неосуществимым.

— Павел, р'ади чего все это?

— Проще всего было бы сказать, что все это ради денег. То, что я спрятал, стоит очень больших денег. Это получилось случайно. Но… Если моя жизнь все равно ничего не стоит, почему я не могу рискнуть? Глупо… По сравнению с этими десятью листками пожелтевшей бумаги моя жизнь — ноль! Моя, твоя… Мишкина. Они его раздавили как муху, даже не подумали, что делают, что перед ними человеческая жизнь. Ладно я, зачем же было Мишаню убивать?

— Какой Миша, ты о чем?

— Люда, извини, я забыл рассказать… Миша — мой школьный друг. Одноклассник. Они искали меня там… у него. И убили. Поэтому я не могу… не могу быть уверенным в твоей безопасности. Если я исчезну… Извини, что я вел себя слишком беспечно. Глупо. Но… из-за тебя я забыл, что на меня охотятся. Это было как затмение, а что же еще?

— Вот как…

— Люда, это всего лишь еще один эпизод. Все дело в том, что теперь нам надо спрятаться. Самое лучшее — собери вещи. Денег должно хватить. И на эти пару месяцев и на то, чтобы уйти за границу.

Люда что-то обдумывала. Потом решилась и произнесла:

— Послушай, Павел… у меня есть р'одственник. Дальний. Но он мой кр'естный. Он большой чин в милиции. Достаточно большой. Ему нет дела до моего тр'удоустр'ойства, потому что никто не пр'осил его этот вопр'ос р'ешить. Мои р'одители считают, что я все должна делать сама… Но… сейчас я считаю, что имею пр'аво его попр'осить о помощи. Хотя бы потому, что дело идет и моей жизни. Веррррно? Надеюсь, ты не будешь возр'ажать пр'отив одного единственного звонка с моего телефона?

— А что тут возражать? Думаю, твой телефон еще не засветили. Конечно, звони. Сейчас любая помощь, тем более профессиональная, будет на вес золота. Только одно… Никаких разговоров по телефону. Тебе нужна личная встреча. Хорошо?

— Понимаю, не дур'а…

Людмила стала набирать номер, при этом Павел заметил, что ее руки заметно дрожали. Но Людмила все-таки набрала нужный номер, телефон долго отзывался длинными гудками, наконец, вызываемый абонент ответил.

— Дядя Валик. Извините меня, что беспокою. Это Люда, кр'естная… Да… Мне нужно встр'етиться с вами. Это очень важно. Пр'ошу вас. Я бы не беспокоила вас, если бы… Да… вы в Москве? Это ведь здор'ово… Когда? Так… записываю. Да. Я буду вовр'емя. Большое спасибо. Большое.

Часть седьмая

Подмосковные вечера

Глава тридцать восьмая

Предсказание Казота

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 01 апреля 2010 года.

Константин Львович Переделкин не знал, что такое плохое здоровье. Каждое утро он ровно час отдавал на зарядку, причем достаточно (для его возраста) интенсивную. Суставы уже похрустывали, иногда появлялись какие-то неприятные ощущения во время упражнений, но ничего из этого не могло заставить отставного генерала отставить в сторону привычку держать себя в форме. Возраст? А при чем тут возраст? День всегда должен начинаться с зарядки, особенно, если этот день еще будет полон работы.

В работе генерала Переделкина были успехи, большие успехи, победы, поражения, неудачи. Было все. Но был и опыт, то, что делает труд человека на такой работе незаменимым. Работа не отпустила генерала, который ушел в отставку. Он продолжал сотрудничество с Конторой, и его опыт как никогда был нужен именно сейчас.

Достаточно было вспомнить то, что операцию по изменению мирового общественного мнения про чеченских "борцов за свободу", в результате которой их стали воспринимать с мире как опасных террористов, разрабатывали именно под руководством генерала Переделкина. А когда Константин Львович вышел в отставку, его опыт понадобился снова, на этот раз чтобы разработать план информационного воздействия на Запад, когда там возникла серьезная угроза интересам России в связи с Осетинской войной. Не смотря на то, что война оказалась неожиданностью (именно в эти сроки), России удалось изменить общественное мнение Запада таким образом, что дальше воинственных заявлений со стороны самых заклятых противников России дело не пошло.

Константин Львович привык постоянно находиться в рабочем состоянии. Не было дня, когда он отдыхал от работы, потому что и во время отдыха он думал о работе, потому что отдых для него был тратой времени, а когда он не думал о работе — трата времени была совершенно пустой. То, что при таком отношении к работе, генерал Переделкин умудрился еще и семью завести, было фактом большого везения. Просто в свое время он встретил женщину, которая всю жизнь была его тылом и опорой. Она умерла уже шесть лет назад. Неожиданно, грубо, безвозвратно, человек, который никогда не болел на неделю лег в постель и за эту же неделю сгорел, не оставив после себя ничего кроме горечи утраты, горечи, которую нельзя было ничем излечить. Это было страшно, никто из врачей не мог с этим ничего сделать. Всего неделя, ей даже диагноз не сумели поставить. Но он пережил это. Пережил. Вот только почему-то дети и внуки почти что перестали навещать старого генерала — только в дни праздников и дни скорби.

Константин Львович так и не простил себе того, что не мог уделять жене того внимания, которое она заслуживала. Но эту боль он носил при себе, он просыпался с нею, засыпал. Иногда ему становилось немного легче, иногда он забывался, и боль его чуть-чуть проходила. Но полностью боль так и не прошла, и пройти не могла. Он знал только одно лекарство от такой боли — смерть, но принимать это лекарство отставной генерал не спешил, он-то помнил, что из его Конторы в отставку не уходят. И пока его требуют, пусть изредка, из Конторы, все-таки требуют, его жизнь имеет какую-то ценность.

В этом плане работа на Организацию стала еще одним Делом, делом, которое заполнило житейскую пустоту генерала Переделкина. Ему катастрофически не хватало работы. И когда Организация стала вербовать отставного генерала — он согласился с неожиданной для себя охотой. И только потому, что ему надо было быть востребованным, надо было куда-то применить свои знания, кому-то отдать свой огромнейший опыт. Не жажда власти — властью он был сыт по горло, не жажда денег или материальных благ, Константин Львович не нуждался ни в чем, а в отношении денег считал, что важно не то, сколько их есть, а то, сколько их надо, и даже не жажда положения в новом тайном обществе, именуемом Организацией, у отставного генерала положение в обществе было достаточно значительное, нет, жажда поделиться знаниями, жажда работы, жажда решения сложных задач, вот что руководило Константином Львовичем Переделкиным, когда он дал согласие работать на Организацию.

Его устраивало то, что направление деятельности Организации не противоречило его убеждениям, а, более того, позволяло решать такие задачи, которые во время пребывания его в Конторе решить было невозможно: государственная служба накладывала на своего служащего определенные ограничения, которых в Организации не существовало, да и по сути своей, существовать не могло.

Константин Львович выпил кофе, выкурил сигару и приступил к своим утренним делам. А дел у него сегодня было по горло, и успеть основную массу надо было до вечера: вечером генерал ждал гостя.

Он открыл компьютер, перечитал докладную записку и остался доволен. Нашел одну грамматическую ошибку, исправил ее, перечитал еще раз. Это была разработка операции по прикрытию тех агентов, которые остались работать в Англии и США, не смотря на предательство полковника Потеева, чтобы минимизировать потери от предательства, в распоряжении Конторы всегда оставались агенты, которые находились в подчинении только у самых главных лиц Конторы. И именно их надо было вывести из-под удара, потому что именно они должны были восстановить агентурную сеть внешней разведки в Соединенных Штатах Америки. План был достаточно хорош, главное, он был прост и выполним. Конечно, чтобы его выполнить нужно было два условия: наличие толковых исполнителей и строгая секретность. Ни то, ни другое уже от генерала Переделкина не зависело. Пришли новые кадры, в Конторе появились люди, которые раньше не при каких условиях в Контору попасть не могли бы. Тем более было невозможно, чтобы у кого-то из Конторы дети жили за границей и имели там свой бизнес. Так получилось в результате объективных причин: в период распада СССР Контора потеряла много сотрудников, настоящих профессионалов: кто-то ушел в отставку, не смирившись с изменением курса государства, кто-то остался служить в теперь уже суверенных государствах бывшего СССР, изменились и условия работы — не было дружественных разведок, которые поставляли информацию и оказывали свою помощь, не было и идеологии, благодаря которой вербовки проходили намного легче. Пришлось перестраивать и саму философию разведки и контрразведки. А тут еще и первые годы независимости, разруха, неразбериха, тотальное отступление России на всех фронтах: от экономики до политики, плюс элементарное отсутствие финансирования. Это все не способствовало притоку хороших кадров. Правда, ядро профессионалов осталось, но, когда Россия стала сильнее, когда потребность в кадрах возросла… их неоткуда было взять. Вот так и получалось, что даже на самые ответственные должности стали попадать люди, которые попасть раньше на них не могли. Константин Львович знал не понаслышке, что последний провал стал серьезной встряской в Конторе. Там стали серьезно пересматривать подходы работы с кадрами, а кадровые вопросы в работе Конторы всегда были главными. Это давало надежду. Надежду на то, что работа Конторы станет намного более эффективной.

Константин Львович еще раз, последний, перечитал докладную, отправил ее после последнего недолгого размышления. Дела Конторы занимали все меньше времени в его распорядке дня. Теперь ему предстояло заниматься делами Организации. На первом плане была разработка спецоперации против одного из звеньев конкурирующей организации, именуемой Стервятниками. Благодаря неожиданной удаче и помощи недавно завербованного агента Сергея Сергеева удалось полностью вычислить имена членов Северной ячейки Стервятников, группы влияния, которая стремительно набирала вес, темпы развития и уже старалась вмешаться в глобальные процессы, идущие на планете. Но имена — это не все. Важным фактором деятельности любой организации подпольного типа, даже самой децентрализованной, становится связь между группами и связь с законспирированным центром. В организациях без центра настоящий мозговой центр, центр принятия решений законспирирован под рядовую группу. И главной целью Организации было теперь проследить все связи членов ячейки Стервятников с их другими ячейками, выяснить, кто и где на самом деле руководит этой группой влияния. Ее деятельность становилась слишком опасной, поэтому подлежала нейтрализации. Вот только операцию нейтрализации следовало провести очень аккуратно, чтобы на Организацию не пало и тени подозрений, в частности в том, что Организация существует. Из всех молодых групп влияния, которые начали активно формироваться в послевоенные годы, Организация пока была самой глубоко законспирированной. Приток новых членов в Организацию был вызван тем, что она начала ставить более активные задачи, под новые задачи понадобились новые исполнители. Под этот "призыв" прошла и вербовка генерала Переделкина. Но принцип максимальной секретности оставался без изменения.

Теперь он открыл присланное досье. Тут были материалы по всем членам ячейки, данные слежки, их контакты, многочисленные, связи, бизнесовые и политические партнеры, сферы влияния. Аналитика казалась бесконечной. Фотографии, распорядок дня, привычки, пристрастия, этим блоком материалов Константин Львович занялся в первую очередь. Он прекрасно понимал, что для эффективного вскрытия хорошо законспирированной ячейки нужен крот, а чтобы заполучить крота, необходимо было вычислить, какое звено в ячейке может оказаться самым слабым. Он сразу отмел две кандидатуры — начальника службы безопасности одного арабского шейха, не тот материал, слишком подготовленный ко всему боец, немного подумав, он отбросил еще и женщину. Если женщина занимается таким бизнесом, как производство оружия, ее психика должна быть совершенно не женской, она должна быть сама оружием. Такую женщину сломать будет очень сложно. Да еще эти мутные истории с ее ближайшими родственниками, если она способна отдавать приказы на уничтожение, то… Оставались две кандидатуры… Министр северной державы и советник президента Франции. И все-таки какая-то бешенная интуиция подталкивала руку Константина Львовича к выбору господина советника. Почему-то ему казалось. что этот человек и окажется тем слабым звеном, которое даст возможность расколоть эту ячейку.

Немного посомневавшись, Константин Львович перешел на изучение фактической части досье. Его интересовали все действия исследуемого объекта за время активного наблюдения. Неожиданно он наткнулся на строчку, которая привлекла его особое внимание. Он перечитал скупое сообщение еще раз, ухмыльнулся, и тут же задумался. А подумать было над чем.

Сообщение гласило: "Через подставных лиц купил на аукционе так называемый Архив Казота — письма и рукописи книг времен Великой Французской революции. Стоимость лота превысила первично заявленную в семнадцать с половиной раз".

От предчувствия какой-то удачи, неожиданной и ценной находки Константин Львович аж припрыгнул на стуле, два раза крякнул, стал потирать руки, что происходило с ним крайне редко, и только в стадии чрезмерного возбуждения. Чтобы не спугнуть удачу, Переделкин встал и прошелся по комнате — из угла в угол, он сделал три-четыре таких маневра, потом вышел на кухню, согрел остатки кофе, выпил, посмотрел на часы — приближалось обеденное время. Но Константину Львовичу было не до обеда, его сжигало любопытство, а любопытство — это такая азартная штука, с которой мало что можно поставить рядом. Сделав подряд три глотка так и не согревшегося кофе, Константин Львович стремительно направился к верному компьютеру.

Интуиция — интересная дама, подсунет какой-то там материал, сиди, думай, ищи… За то время, когда генерал был на кухне, он вспомнил, откуда ему показалось знакомым имя Казота. Это называлось предсказанием Казота, и было связано с Эдуардом Радзинским. Верно, это у Радзинского он прочитал, или смотрел в какой-то из передач… Вот только детали выветрились из головы, но самое главное восстановить не будет проблемой. Кажется, Казот был писателем, математиком, мистиком, жил во Франции во времена перед Великой революцией. Он предсказал свою смерть на гильотине тогда, когда еще и гильотина изобретена не была. Это случилось, если мне, старику, не изменяет память, во время какого-то светского раута. Он предсказал не только свою смерть, но и гибель всех присутствовавших на приеме особ. Конечно же, ему не поверили, а когда одна из дам пошутила, что она отправится на эшафот в своей карете, Казот уточнил, что в карете на эшафот проследует только король, остальных будут везти на позорной телеге. Предсказание Казота сбылось с точностью в сто процентов.

Генерал тут же открыл справочный архив, в котором были более подробные данные по событию, так его заинтересовавшему. Тут было описание архива: рукописи книг, письма. Некоторые когда-то были опубликованы. Константин Львович выделил это предложение, дал командной строкой "найти" и нажал Enter. Теперь можно было читать далее. Рукопись незаконченного исследования мистического характера. В превью выставки были ксероксы двух страниц из этой рукописи. Константин Львович вытянул сканы из архива и бросил на печать. Надо будет посмотреть, а вот это было интересно. Список участвующих в аукционе. Весьма любопытный список. Да тут были представители и разведок, и нескольких масонских лож, и даже тайный агент Ватикана, а еще мистер Юджин Смолл, агент тех, кого принято называть иллюминатами. Вот как, неужели господа иллюминаты что-то такое интересное пронюхали? Список лотов, стартовых сумм и конечных. Да… Если бы не архив Казота, аукцион можно было бы считать провальным. Возможно, остальные лоты были только прикрытием? А настоящей целью торгов был именно архив Казота? Ход торгов. Вот как… точно! Все игроки вступили в игру именно на архиве Казота. И не говорите мне, что это из-за рукописей его художественных книг. Бред… Он не был выдающимся беллетристом. И письма… Извините… круг его знакомств был интересен… для своего времени. Но сейчас им мог заинтересоваться разве что институт истории Франции или какой-то частный коллекционер, но чтобы из-за переписки двухсотлетней давности в торг вмешивалось ЦРУ, это нонсенс. Ну, Ватикан, это крайняк, хотя старцы из Рима активно действуют только тогда, когда нужный документ представляет серьезную, и отнюдь не только историческую, ценность. А ведь грызня шла по-крупному! И не слишком-то честно… или мне так кажется? Ведь дважды аукционист спешил объявить победителем человека моего советника. Но ему мешали, накручивали цену в самый последний момент, а все одно победил господин советник. И кого! ЦРУ, Ми-6, китайцев, Ватикан, даже Моссад с весьма ограниченным бюджетом присутствовало при этих играх. Обе масонские ложи, два частных коллекционера. Они-то и держались больше всего. Кто стоит за ними? Это надо разузнать, и как можно скорее. Нас должны заинтересовать все силы, которые что-то знали про этот архив. И что они знали?

Перечитав все материалы, генерал Переделкин стал смотреть распечатку. Да! Это был шифр. Вне всякого сомнения, это был хитроумный шифр, который с налету расшифровать было очень и очень трудно, если вообще невозможно. Шифровальщики прошлого, особенно, если это были умные люди, а в уме господина Казота генерал уже не сомневался, умели создавать такие хитрые комбинации шифрующих принципов, до которых нам, не их современникам, было невозможно добраться.

Что там по описаниям? Шестьдесят две страницы незаконченной рукописи мистического содержания с рисунками. Значит, именно эта рукопись стала предметом охоты всех этих агентов? А почему наши это прошляпили? Впрочем, за всем-то не уследишь, хотя такую редкость… А… что там думать. Надо теперь понять, что же там могло быть зашифровано, и в этом ключ.

А когда есть шифр и понимаешь, о чем идет речь, то легче вычислить, как к этому подобраться. И тут генерал одернул себя, все-таки неожиданность находки делала весь процесс ее обнаружения особо приятным.

Тут прозвучал негромкий сигнал программы о том, что пришел искомый документ, поиск писем еще не был завершен. Но заказанная ранее подробная биография господина Казота пришла. Это был крайне интересный документ, интересный еще и потому, что программа вылавливала все упоминания про Казота, склеивала фрагменты, давала перекрестные ссылки, моменты, которые вступали в противоречие, тут же выделялись. Константина Львовича заинтересовало то, что в период, когда Казот сделал свое предсказание, он сильно изменился. Из легкомысленного журналиста, автора глупых книг он превратился в ученого-мистика. Его отличные знания математики стали основой его новых исследований. Как и большинство ученых того времени Казот обладал познаниями в самых разных областях, но никаких научных трудов Казот не публиковал. И это было еще более странным, в то время любое найденное знание становилось предметом публикации и общественным достоянием. Но такая секретность ученого наводила на серьезные размышления. И что дальше? И тут генерал стал читать про обстоятельства смерти Казота. Получалось так, что революция и революционеры практически не интересовались аристократом-отшельником. Казот погрузился в исследования, в политической жизни роли заметной не играл, казалось, у него были все шансы так и не познакомиться с гильотиной. На него пару раз приходили доносы, но революции было не до господина Казота. Вплоть до одного дня, когда сам Робеспьер приказал арестовать и казнить господина Казота. При этом Неподкупный потребовал, чтобы приговор был приведен в исполнение незамедлительно, да еще и проследил за этим, так что в Консьержери Казот не задержался. В тюрьме, где казни ожидали порою месяцами, он задержался всего на полторы суток, так чего же испугался господин Робеспьер? Что заставило злого гения революции так мгновенно расправиться с таким мало опасным противником? Что? Почему-то казалось, что ответ на эту загадку истории поможет расшифровать тайну архива Казота.

Пришла и справка о том, как архив Казота попал в аукционный дом. Еще одна интересная деталь. Архив принадлежал известному коллекционеру древностей, еще не слишком пожилой человек скончался от сердечного приступа на фоне относительного здоровья и благополучия. Есть такой медицинский термин "внезапная сердечная смерть" — она поражает мужчин цветущего возраста на фоне идеального здоровья и того же благополучия. Наследников у господина коллекционера не нашлось. Его коллекцию выставили на аукцион. Странная, точнее, весьма и весьма странная история, да еще и с душком.

Пока генерал обдумывал эту ситуацию, пришло сообщение, что программа закончила поиск. Из всех писем Казота ранее публиковалось не более десятка. Программа сумела обнаружить сканы и публикации шести. Причем один документ был и сканирован, и опубликован. Константин Львович начал с него. Сначала прочитал публикацию. Ничего интересного. Потом вернулся к отсканированному документу. Он был написан размашистым быстрым почерком. Но документ оказался вполне читаемым даже для генерала. Знание французского было приятным коньком Константина Львовича. И тут он обратил внимание на одну строку, которая по какой-то случайности не попала в опубликованный документ.

"Меня постоянно посещают дурные мысли и предчувствия. Пытаюсь математически обосновать свои предчувствия. Они сбываются! Храни нас Бог".

А в опубликованном тексте было:

"Меня постоянно посещают дурные мысли и предчувствия. Они сбываются! Храни нас Бог".

В скане видно, что фраза о математическом обосновании перечеркнута. Достаточный повод, чтобы ее не публиковать. Вот только не верится мне, что ее перечеркнула та же рука, которая писала эти строки.

С этим выводом Константин Львович Переделкин пришел еще к одному, не менее фантастическому, умозаключению: именно математическое обоснование возможности предвидеть какие-то события стало тем крючком, на который клюнули не только спецслужбы различных стран, но и другие игроки глобального масштаба. И игнорировать такую находку Переделкин права не имел. Он составил докладную с изложением своих мыслей, сформировал файл справочных материалов, посмотрел, достаточно ли убедительно звучат формулы выводов, остался доволен: еще может писать убедительно, отправил пакет документов по защищенному каналу в зашифрованном виде. Вспомнил, что время-то обеденное, и быстрым шагом отправился на кухню.

Глава тридцать девятая

Бегом из Москвы

Москва — Егорьевск. Автомобильная трасса. 01 апреля 2010 года.

Длинная кишка шоссе казалась загруженной автотранспортом по самое не хочу. День был будний, но время — почти час пик. В такое время лучше всего затеряться где-нибудь на стороне и не думать о дороге, уткнуться в даль, бескрайнюю даль русской равнины, лесные посадки, чередой плывущие вдоль трассы успокаивают и создают видимость полного умиротворения. Ничто так не успокаивает, как вид мирной спокойной равнины. Но Павлу все равно было неспокойно. Он не знал, сумел ли проскочить через паутину, которую ему сплел невидимый враг.

Он и не подозревал, что на этот раз паутина получается намного более прочной, чем немногим ранее. В любом случае, враг не дремал. И от того, что враг не дремал, а Павел прекрасно осознавал этот прискорбный факт, тревога на душе становилась еще более сильной.

Ему не очень-то нравился план крестного Людмилы, но на этот раз ничего лучшего у него не было. Сюрпризом, еще более неприятным, оказалось то, что Люда не захотела уходить с работы, это было фактором риска, оправданного в данной ситуации. У Валентина Андреевича Куприянова, дальнего родственника и крестного отца Людмилы в этот момент не было более надежного убежища, чем дом одного отставного старичка-генерала в Егорьевске. А, поскольку в Егорьевске находились и родители Людмилы, уходить Людмиле в бега — это сразу же наводить преследователей на след, и самыми прогнозируемыми действиями с их стороны было бы захват тех же родителей в качестве заложников. И что было бы делать в этом случае? Люда с какой-то безудержной лихостью и легкостью согласилась остаться в Москве, они долго разрабатывали легенду, возможность прикрытия.

Потом Люда ушла, а Павел остался с полковником милиции наедине. Куприянов был мужчиной крупным, но не толстым. В нем просто было много всего: энергии, тела, голоса, волос. Форма казалась мала ему, хотя и была сшита по мерке. Пистолет Макарова казался в его руке махонькой детской игрушкой, а импортный тяжеленный Магнум всего на всего водяным пистолетом. Крупные черты лица были грубоваты, подбородок слишком тяжел. Но глаза, скрытые волной густых тяжелых бровей и частоколом ресниц были слишком умными, цепкими, всезамечающими.

— А теперь, голуба, нам надо поговорить с тобой с глазу на глаз. Я Люду предупредил заранее… что такой момент наступит. Вот она пока кофеек сварит, да на кухне втихаря посидит, а ты мне расскажешь, какие жизненные расклады привели тебя в такое состояние, что превратился ты в апрельского зайца, на которого объявили охоту по всей Москве.

Павел рассказал все, без утайки. Он заранее решил, что ничего скрывать не будет, даже то, что от Людмилы считал, надо было скрыть. Приняв решение, он его выполнял, тем более, что незнакомому человеку намного проще рассказывать все как есть, не надо думать о том, что и как о тебе будут думать люди. Павел рассказывал, и чувствовал, что ему становится хоть немного легче. Но чем легче на душе становилось у Павла, тем более мрачным становился его собеседник. Павел подошел почти к самому концу рассказа, когда у Куприянова заговорил мобильный телефон. Валентин Андреевич был несколько озадачен. Этот номер не был зафиксирован в его телефоне, но и номер этого телефона он давал только очень и очень немногим, точнее, самым нужным людям. Полковник извинился, вышел в соседнюю комнату и ответил на звонок. Звонил его старый наставник по Конторе, человек, которого он безмерно ценил и уважал. Генерал был давно уже на пенсии, отсиживался в Егорьевске. Впрочем, Куприянов был уверен, что отставной генерал Переделкин все еще консультирует Контору по тем или иным вопросам, если не продолжает курировать втихаря какое-то направление. Насколько помнил Валентин Андреевич, генерал Переделкин раньше курировал тринадцатый отдел — отдел перспективного развития, промышленного шпионажа и передовых технологий. И тут Куприянову пришло в голову, что звонок от Константина Львовича Переделкина оказался более чем кстати. Нет, он не собирается спасение племянницы сваливать на голову старика-отставника, отнюдь. Но помочь-то ему, предоставить убежище этому недотепе старик не откажется, уверен в этом. Уверенность росла в Куприянове все больше к концу разговора. Переделкин просил помощи в довольно простом дельце, Куприянов был рад помочь. Вот только в самом конце разговора попросил и генерала оказать ему небольшую услугу. Спрятать у себя на даче человечка, на три-четыре дня, пока сам Куприянов не отыщет ему более надежное убежище. Как и ожидал, в помощи Переделкин отказать не пытался.

Куприянов дослушал постоянно сбивающийся рассказ Павла Полянского, изобразил живейшее участие. Так было надо, на самом деле судьба Павла его мало интересовала, как и не слишком интересовал тот куш, который Павел держал в своих руках. Полковник прекрасно знал принцип: кусай столько, сколько можешь проглотить, иначе подавишься. А вот Павел по молодости не соображал этого. Куприянова волновала судьба племянницы, которая из-за этого… прохвоста оказалась под ударом. А племянницу свою и крестную Валентин Андреевич любил. И не слишком-то скрывал это.

Разговор проходил на тайной квартире полковника в Москве. Прямо тут Валентин Андреевич помог Павлу изменить внешность при помощи парика, Людмила позаботилась об одежде (размеры Куприянова Павлу не годились, он в них тонул, как Титаник в океане, окончательно и бесповоротно). Дал им три минуты на прощание, Люда поехала к себе, а Павел подался в метро, потом оказался на автостанции, и вот уже полтора часа трусился в автобусе прямо к Егорьевску. В город он должен был приехать под вечер. На станции взять такси, подъехать к гостинице. В гостиницу устраиваться не надо было ни в коем случае, а уже из гостиницы маршрут движения пешком был расписан до самых подробностей. Как настоящий профессионал, Куприянов снабдил Павла подробнейшими инструкциями.

За окнами автобуса мелькали поля, еще черные, еще не всюду на них сошел снег, но весенний дух чувствовался в этой грустной пока еще картине. Вот-вот немного прибавит тепла, вот-вот солнце переберется повыше, и заиграет весна всеми красками, набухнут почки на деревьях, вылезет из земли трава, изумрудными мазками вылезут самые первые листики на деревьях.

Сначала дорога шла по загруженному шоссе, затем все меньше машин становилось на дороге, все более пустынным становился пейзаж. Вскоре стало ясно, что они подъезжают к городу.

Скоро автобус подъехал к обычной заштатной автобусной станции, Павел вышел, в магазинчике при станции купил кефир и пачку миникруасанов. Зарисовавшись, будучи уверенным, что его заметили, Павел взял такси и отправился в центр города.

Он шел точно по инструкции. Сначала зарисовался в гостинице, поинтересовался ценами на жилье, которые оказались более чем приемлемыми. Гостиница была в самом центре города, улицы которого были, в основном, из двухэтажных дощатых домов. Впрочем, центр Егорьевска казался более цивилизованным, а гостиница находилась как раз в самом водовороте этой цивилизации. Как и в любом районном центре, тут все было рядом: около гостиницы отделение милиции, рядом с милицией банк, на этой же улице все самые крутые магазины в Егорьевске, а в гостинице чуть ли не единственный на весь город приличный ресторан.

Павел купил бутылку водки и пачку печенья в центральном гастрономе, который походил больше на привычный минимаркет, где всего всегда было понемногу. Уверенный, что его запомнили и здесь, он сел на маршрутку под номером 3, вышел на остановке "магазин Лесной", зашел в этот самый магазин, купил еще какую-то мелочь, зарисовался, пошутил с продавщицами, прошелся пешком, поймал маршрутку в обратную сторону, вышел у дома культуры, оттуда по улице Калинина прошел к мосту, перебрался через реку, сел на маршрутку, которая шла к больничному комплексу, доехал до конечной, вышел, и уже через лес стал добираться к даче, на которой его уже ждали.

Глава сороковая

Вечерний гость

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 01 апреля 2010 года.

Любая разведка любой страны коллекционирует секреты. Некоторые потому, что они представляют угрозу для их государства. Некоторые потому, что они представляют угрозу для других государств. Некоторые потому что представляют угрозу для всего человечества. А некоторые так, на всякий пожарный случай. Любая разведка серьезного государства имеет подразделение, которое изучает непонятное, занимается поиском перспективных исследований, решает, какие изобретения надо спрятать от общества, чтобы обществу не навредить знаниями, к которым общество еще не готово.

Одним из отделов Конторы, который курировал Константин Львович Переделкин, был и такой отдел (тринадцатый), который занимался всеми подобными мутными делами. Надо сказать, что при Берии это был один из очень важных отделов, на нем замыкалась работа научных и инженерных "шарашек", институтов и конструкторских бюро, в которых трудились исключительно заключенные. Потом этот отдел курировал в том числе и ядерную программу СССР, проводил операцию прикрытия разработок ядерного оружия и настолько успешно, что американцы были уверены, что СССР получит атомную бомбу не раньше конца пятидесятых годов. Потом значение это отдела стало падать, людей в нем стало меньше, шарашек не было, но вот гениев в России меньше не становилось. И эти гении выдавали порой такое, от чего надо было спасать все человечество. Как минимум… В свое время именно этот отдел похоронил разработки по получению альтернативной энергии, потому что благосостояние государства строилось на экспорте нефти, а потом и газа богатым странам Европы. И когда в Контору пришли бумаги о господине Дэне Кэрпентере, ученике знаменитого Николы Тесла, знакомого с изобретениями своего гениального учителя не понаслышке, именно генерал Переделкин возглавил операцию по доставке ценного ученого уже в Россию. К тому времени СССР приказал долго жить. Полученные материалы полностью окупили все затраты Конторы на эту операцию, хотя время внедрения большинства из них еще не наступило. Ложка хороша к обеду.

Различные секреты, особенно подобного плана, кроме государственных структур всегда интересовали и другие организации: масонские ложи, церковь, транснациональные корпорации, которые являлись своеобразными государствами вне всяких государств, различные группы влияния, которые должны были стать прообразом мирового правительства, и которые к мировому господству, собственно говоря, и стремились. В таких структурах всегда были подразделения, которые занимались коллекционированием и сбором подобных тайн.

Так что число групп, которые могли бы заинтересоваться архивом Казота, было более чем предостаточно. Константин Львович подогрел вчерашние щи. Он почти никогда не ел свежеприготовленные щи, давал им сутки настояться. Только после этого божественное блюдо приобретало тот неповторимый вкус, который так требовался гурману-генералу. Покойная жена разбаловала его, он любил поесть вкусно, но ел простую пищу. Вкусной ее делали умелые руки жены. Если гречневая каша, то рассыпчатая, чтобы крупинка от крупинки откатывалась. Если щи, то наваристые до умопомрачения, и обязательно с грибами, можно без мяса, а вот без сушеных или свежих белых грибов — увольте! И с завидным аппетитом Константин Львович Переделкин взялся за поедание щей.

На ужин генерал-отставник задумал сделать картошку и немного рыбы. Рыбу он засолил еще утром — филе лосося должно было просолиться часа через два-три, не более. А картошку решил приготовить самым простым и надежным способом — отварить в мундирах. Чем проще тем вкуснее — основной принцип здоровой кухни. Картофель, немного масла и кусок красной рыбы, что еще нужно человеку для того, чтобы ощутить настоящий вкус жизни? Разве что немного трав, которые украсят стол, жаль, если бы было лето, траву можно было сорвать прямо в огороде.

Пока было время, генерал вернулся к работе. Он вновь включил компьютер, подождал, когда база данных пополнится, попросил доставить аналитические сводки из других источников Организации. Аналитика пришла практически немедленно, Константин Львович углубился в сводки других аналитиков Организации, тенденции, которые он отмечал в последнее время так или иначе подтверждались выводами других аналитиков. В этом месяце ему предстояло сделать общий аналитический анализ, что-то вроде анализа выводов аналитиков, поэтому он собирал еженедельную аналитику и готовил файл главного аналитического отчета. На основании этого документа будет формироваться тактика Организации на ближайший период. В тоже время кто-то составлял аналитический прогноз, на основании прогноза строилась стратегия Организации на достаточно долгосрочный период, что-то около года. Коррекция и совершенство планов было одним из основных условий успешной работы Организации.

Генерал не знал, кто читает эту аналитику, кому достаются сводки и планы, он не был посвящен в то, кто стоит во главе Организации, но пока цели и методы Организации не противоречили целям и методам самого Переделкина, отставной генерал был готов трудиться на неизвестное начальство на страх и на совесть. В том, что в Организации существует строгая иерархия, генерал Переделкин не сомневался ни на секунду. Его место в этой иерархии мало волновало пожилого человека, он слишком хорошо знал то, что главное в жизни — это хорошо делать свою работу и не задавать лишних вопросов. Ответы придут вместе с вопросами, так его учили наставники Конторы, люди, стоявшие почти что у самых источников его дела. Закончив работу отставной генерал вышел на открытую веранду — перекурить пока не появился гость. Он вытащил сигару нового сорта, откусил кончик, закурил, предаваясь наслаждению, которое всегда было с ним. Впрочем, полного наслаждения не получилось. Сигара оказалась слишком плохого качества. Она была дорогой, но никакого отношения к Доминикане не имела. Это была дешевка, которую изготавливали если не в Индонезии, так, несомненно, в Китае. Китай был тем местом, где изготавливались почти что все подделки в мире, во всяком случае, так думал генерал Переделкин.

А вот и гость. Переделкин увидел человека, который пересекал дорогу, направляясь к его воротам. Он был достаточно молод, по меркам Константина Львовича, одет несколько легкомысленно, так, как одевается современная молодежь. Чем ближе гость подходил, тем яснее становилось, что он загримирован. Загримирован на скорую руку, что, впрочем, для его миссии на сегодня казалось вполне достаточным. Человек давно находился в состоянии стресса. Он был бледен, нервы-то расшатаны, держится, какой-то запас силы еще есть, а это хороший знак. Интересно, чем вызвана такая устойчивость? Что давало ему сил продержаться такое длительное время? Вот он открыл калитку, молодец, за все это время ни разу не оглянулся назад, увидел хозяина, подошел к нему без опаски, интересно, что дальше?

— Здравствуйте, вы Константин Львович? Я от Валентина-лейтенанта.

— Из какого отдела?

— Шестерки.

— Мы все в этом мире шестерки.

Генерал Переделкин усмехнулся. Он ни на секунду не сомневался в том, кто его гость, а импровизированный пароль был нужен только для того, чтобы оценить степень психологической устойчивости своего гостя. Результатами первого теста он оказался доволен.

— Прошу, проходит в дом. Можете снять парик и грим, привести себя в порядок, пойдемте, покажу вам комнату. Вы будете не против, если я поселю вас наверху? Этот дом старый, в то время не разрешали строить в два этажа, но люди умудрялись сделать на чердаке под крышей иногда и целую комнату.

— Спасибо. Меня зовут Павел.

— Пока что не за что. Лестница тут. Осторожно. Поднимайте люк. Мое имя вы знаете, так что знакомство можно считать состоявшимся.

Павел поднялся наверх, в свою комнату. Ему сразу понравился и дом, и его хозяин. Это было редкое чувство, чувство защищенности, то чувство, которого так не хватает беглецам, и на приманку именно этого ощущения их чаще всего и ловят. Говорят, что о доме можно сказать по тому, как в нем пахнет. Дом отставного генерала был пропитан запахами леса, свежести, хвои, здоровья и настоящего покоя. Никогда еще Павел не думал, что в доме старика не будет запаха старости. Но не только отсутствовал запах старости, не было и тех запахов, которыми обычно запах стараются убить или замаскировать. В небольшой комнатке, где потолок практически нависал над головой, приходилось постоянно нагибать голову. Кровать находилась почти по центру комнаты, недалеко от входного люка, около кровати располагалась небольшая тумбочка и сундук, в котором находилось постельное белье. Постель была приготовлена заранее. Возможно, не новейшая, но чистая, это уже было самым большим плюсом. На кровати аккуратно разложили полотенца и халат. Тапочками любезный хозяин снабдил гостя сразу же при входе в дом. Чердак был обит деревом изнутри, отчего в комнате создавалось впечатление особенного уюта. Павел понял, что ему предстоит еще и долгий вечер. Наверняка, придется повторять свою историю хозяину, а это достаточно утомительно, тем более не следовало терять время. Павел вздохнул, взял халат и одеяло, после чего направился в ванную комнату.

Глава сорок первая

Паутина

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 01 апреля 2010 года.

Что значит быть пауком и находится в самом центре паутины? Что значит ждать, когда дернется хоть какая-то ниточка, ждать, и чувствовать, как время течет сквозь пальцы, а голод, голод-хозяин заставляет тебя подспудно нервничать и совершать импульсивные действия, за которыми могут последовать ошибки? Роман Газарян прекрасно знал, что такое состояние еще называют в простонародье "мандраж", а еще он знал, что в его положении права на мандраж нет. Он сделал все, что можно было сделать, но человек, которого он искал, исчез, растворился, затерялся в мегаполисе и пока что никаких следов не было. Удачей было видео, но пока что это было единственной удачей. Поиски девушки пока что никаких результатов не принесли. Цепкие глаза нищих и попрошаек тоже не выследили искомый объект. Да. Объект, именно объект — о предмете поиска нельзя говорить как о живом человеке, иначе возникнут неправильные эмоции. Надо сказать, что у ребят Газаряна работы было более чем в избытке: кроме основной операции "Паутина" они вели еще слежку за двумя объектами, слежку плотную, такую чаще всего ведут не для того, чтобы потом шантажировать объект, так готовят устранение объекта. В таких нюансах Роман разбирался более чем. Тут пришел сигнал — босс незамедлительно требовал Романа к себе в офис. В трехэтажном офисе, который занимал фонд под управлением Погожина, Роман расположился на втором этаже. Кабинета босса был на третьем. Точнее, весь третий этаж занимал кабинет, приемная, конференц-зал, комнаты отдыха, в которых располагался исключительно Арсений Ростиславович Погожин. Этаж был напичкан противошпионским оборудованием и был своеобразной крепостью в крепости, которой являлось здание фонда. Тут больше полагались на технические средства, но кроме этого была нанята целая армия профессиональных охранников, что было не совсем понятно, зачем заштатному фонду с не очень большими капиталами такое количество охраны. На чем на чем, а на охране и технике Погожин не экономил. Руслан прошел к лифту. На третий этаж нельзя было попасть по лестнице: только лифтом. Карточка открыла двери. Лифт мягко поднялся так, что Роман даже не почувствовал движения, этот лифт был сделан на лучшем заводе, иного Погожин бы не допустил. Так же бесшумно открылась дверь: Рома был уже на месте.

Арсений Ростиславович Погожин ждал его в своем кабинете. Он был в привычно плохом настроении. Точнее, к такому плохому настроению шефа за последние дни все в офисе привыкли. Главное, не было вспышек гнева, которые приводили порой к непредсказуемым последствиям, а это уже хорошо. Человек склонен в самой плохой ситуации выискивать что-то хорошее. Правда, были и локальные успехи. Так, пришло сообщение, что документ, который так интересовал господина Рогожина, вот-вот будет в его руках. Без этого документа ему было никак не продвинуться в работе с одним из подопечных. Сейчас он ждал, когда придут копии нужного документа. Его только приобрели на аукционе, сумма была значительная, ее надо было еще закинуть в банк, без гарантии которого вообще сделка не состоялась бы. Аванс уже зачислили акционерам. Сейчас финансисты работали над тем, чтобы необходимая сумма легально оказалась на нужном счете, выбирали самую правильную схему финансирования. Главное требование было в одном — привлечь к этой операции как можно меньше внимания со стороны контролирующих финансовые потоки органов, налоговые службы интересовали Погожина меньше всего — их он почти не опасался. А вот других, совершенно незаметных и независимых от государственных, властей Арсений Погожин действительно боялся.

Вошел Роман Газарян. Новый шеф службы безопасности, точнее, службы внешней безопасности. Эта группа должна была заниматься акциями вне корпоративного центра Погожина, вся внутренняя безопасность, в том числе личная безопасность Арсения Ростиславовича зависела от совсем других, многократно проверенных людей. Доверял ли Погожин Газаряну? Конечно же, нет. Он не доверял никому, даже внутренней охране, даже своим ближайшим помощникам. Тем более не было смысла доверять наемнику, который работал на тебя без году неделя. Но вести поиск Газаряну Погожин предоставил так, как тот считал нужным. План мероприятий понравился Арсению Ростиславовичу сразу же, он был детальным, тщательно обоснованным и должен был принести результат. Принцип работы Погожина был в жестком контроле подчиненных, но без ограничения инициативы. Конечно, сроки и некоторые условия устанавливались жестко, но за пределы оговоренного Погожин не выходил и контролировал только самое главное — результат. И если результат достигался другими, не оговоренными заранее средствами, Арсению было на это наплевать, лишь бы был результат. Все ради его Величества Результата.

— Вызывали, Арсений Ростиславович?

— Да, что у нас нового?

— Ищем. Следим. Пока изменений нет.

— Поиски девушки дали какой-то результат?

— Нашли три объекта, похожие, но запись нечеткая… Так что ведем наблюдение. Если из них хоть кто-то приведет к объекту, будет хорошо. К сожалению, в самом ресторане в тот день система видеонаблюдения была на профилактике. Был только визуальный контроль. Мы попробуем показать наши фотографии девушек охране. Но это чисто ход на удачу.

— Скажите, Роман, вы уверены, что наш объект все еще в Москве?

— Нет. Не уверен… уверен, что он еще в России, а где: в Москве или Подмосковье, выбрался ли за пределы столицы — не могу знать точно.

— Хорошо, почему он не выехал за пределы России?

— Арсений Ростиславович, Москва полностью перекрыта. Ни по воздуху, ни поездом не выезжал. По данным таможни никто с такими паспортными данными из России не выезжал. Мы дали через ваш банк информацию, что Павел Полянский имеет кредитную задолженность. Павлов завтра вынесет определение, а с решением суда его официально через таможню уже не пропустят.

— Так…

— Сделать фальшивые документы он еще не успел, это гарантия. Мы уже переговорили со всеми специалистами, его ни у кого не было. Думаю… если мы его еще какое-то время не найдем, перед объектом станет вопрос: как уйти подальше. Понадобятся фальшивые документы. Он не дурак, понимает это, поэтому прятаться будет в Москве или ближайших к Москве населенных пунктах. А из тех, кто изготавливает документы, никто с нами ссориться не захочет, так что на этом этапе он точно завалится.

— Логично… А все-таки, он в Москве или где-то еще?

— Арсений Ростиславович, все дальние направления мы перекрыли самыми надежными людьми. Если может где-то скрыться, так это куда-то по ближним селам или райцентрам. Ближние села — там маршрутки уходят от станций метро, контролировать сложно, но я туда отправил летучку, ребята опрашивают по селам, не появился ли кто новый, шерстят. А вот по райцентрам сложнее. Автостанции самое сложное направление. Мы работаем с данными камер видеонаблюдения… Мне бы еще два-три компьютера помощнее. Да ребят толковых — программистов. Мои зашиваются от объема информации, которую надо анализировать. Ресурсы на пределе.

— Дам. Арапкин тебе направит все, что необходимо. Что-то еще?

— Информация по объектам слежения на этом диске.

— Хорошо, спасибо… вот что… Роман, как на мой взгляд, можно было бы с девушками поработать активнее, пропажа трех девушек в столице на статистике странных происшествий не отразится.

— Арсений Ростиславович… если это приказ…

Роман напрягся, ему показалось, что шеф хочет отдать приказ, но не хочет делать его напрямую, скорее всего, хочет, чтобы подчиненный проявил инициативу, но в правильном (по мнению Погожина) направлении. Роман знал такой демократичный тип руководства: я не ограничиваю вашу инициативу. Я только намекаю, какой эта инициатива должна быть. Дудки! Не на того нарвались!

— Нет. Это не приказ. Это мои размышления, Роман. Только размышления.

— Мы не можем привлекать к своим поискам слишком активное внимание. Иначе… Одно дело искать человека, когда начнут пропадать люди, кто знает с какими родственниками, кто знает, как и кто начнет их искать, а когда обнаружат связь с нашим… Дозором… Работать станет очень трудно. Результат тогда никто гарантировать не сможет. Уже сейчас серьезные люди задумываются, кого это по Москве ищет Руслан Аликперов и его команда. А, главное, что начинают задаваться вопросом, почему это ищут какого-то неприметного прыща с Украины? Согласитесь, это еще хуже. Кроме того, что труднее станет искать, стоимость поисков станет куда как больше.

— Убедил. Убедил… Ладно, не мешаю. Завтра жду с докладом в девятнадцать. Расскажешь, что еще надумал.

— Слушаюсь, Арсений Ростиславович.

— Свободен.

Глава сорок вторая

Душевный разговор

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 02 апреля 2010 года.

Чайник уже закипел. Свисток проорал нехитрую мелодию, призывающую прекратить это буйство энергии, горячий пар вырывался из носика сначала тонкой струйкой, потом же яростно, грубо, жестко. Павел недолго наблюдал за этим зрелищем: в последнее время он стал почему-то останавливать свое внимание на самых простых и обычных вещах, на которых раньше никогда внимание не задерживал бы. Он мог следить за облаком, которое зависло в окне напротив кровати, удивиться необычайной форме дерева, о которой не подозревал, хотя проходил мимо него неоднократно, а форма кленового листа, сорванного мимолетом, могла вызвать даже слезы. Конечно, такие мысли не могли не отвлекать от главного — бегства, мешали, не могли не мешать, но почему-то постоянно всплывали в голове, стоило только опасности отступить хотя бы ненадолго.

— Аааа… уже закипел.

Хозяин дома зашел на кухню с охапкой высушенной травы. Это был подготовленный сбор, который следовало измельчить. Константин Львович тщательно всполоснул кипятком большой заварочный чайник, потом стал ножницами нарезать туда подготовленную траву, когда травы оказалось достаточно, залил заварочник кипятком, закрыл крышкой и накрыл полотенцем.

— Ну что, молодой человек, приступим к утренней трапезе? Еда у меня скромная, но ее будет достаточно, чтобы поддержать молодые силы.

Павел ожидал, что расспросы начнутся вечером, но вечером его никто не трогал. Павел принял душ, поужинал вместе с гостеприимным хозяином. Простая пища оказалась не совсем уж и простой: отварной в мундирах картофель удивительным образом сочетался с нежной, умеренно просоленной семгой. После ужина хозяин ушел к себе работать, а Павел пошел отдыхать. Усталость сделала свое дело: он спал крепко, глубоко, как говорят, без задних ног, без снов и видений. И проснулся Павел бодрым и полным сил. Теперь пришла пора завтрака и пора серьезного разговора.

— Я знаю, что вы ждали моих расспросов еще вчера.

Начал разговор Переделкин, когда они закончили ужинать и разлили чай по чашкам. К травяному чаю прилагались сушки, но никто и не собирался сушками увлекаться. Ароматная и вкусная овсяная каша на молоке оказалась такой сытной, что Павел даже удивился, что овсянка может быть такой вкусной. Наверное, именно небольшое количество янтарного изюма делало кашу такой аппетитной.

— Я не хотел торопить вас, Павел, чтобы дать возможность отдохнуть и собраться силами. Может быть, я мог бы и не расспрашивать вас, меня не просили о том, чтобы оказывать вам какую-то помощь, кроме как предоставить убежище. Я мог бы ограничиться этим, к сожалению, на старости лет я стал слишком любопытным. И меня стало интересовать, что это за молодой человек, из-за которого поднялся такой шум-гам в столице, что даже ко мне, в мое стариковское пристанище, докатились отзвуки этого события.

Генерал Переделкин сделал осторожный глоток: чай был еще слишком горячий, немного подул на чай и отставил чашку на блюдце. Теперь он смотрел Павлу прямо в глаза. Павел почувствовал себя несколько неуютно — он понимал, что принимающему его человеку надо будет что-то рассказать, но тут к нему дошло, что рассказать надо будет все, с мельчайшими подробностями. Он стал рассказывать — медленно, обстоятельно, стараясь не упустить ни малейшей детали. Не то чтобы он проникся к этому старику доверием, отнюдь, наверное, Павел настолько устал от погони, и теперь ему казалось, что искренность будет той самой ценой, которую он может заплатить за гостеприимство. Константин Львович несколько раз останавливал Павла, переспрашивал, уточнял детали, этот разговор разительно отличался от того допроса, да, именно допроса, который Павлу устроил Валентин Куприянов. Павел чувствовал, что отношение к его истории заинтересованное, искренне заинтересованное, кроме того, чувствовалось, что собеседник доверяет рассказу Павла, понимает и знает многое, очень многое, а потому рассказывать было легко и просто. Со стороны Константина Львовича это было обычное применение профессиональных навыков — умение создания особого доверительного тона в разговоре с источником информации. Впрочем, отставному генералу тема разговора казалась интересной: он курировал направление поиска изобретений, сейчас, в виду острого дефицита кадров, в этом направлении в Конторе работало слишком мало людей, перекрыть отток мозгов и изобретений, поставленный практически на промышленный поток они не могли. Несколько очень сильных игроков полностью монополизировали этот рынок, отправляя в США, Японию и Германию плоды ума российских ученых, а тут получилось так, что в руках Переделкина оказался интересный свидетель, показания которого можно было использовать в игре, которую давным-давно задумал отставной генерал Константин Львович Переделкин.

— И все-таки… из-за чего поднялась вся эта буча? Что за изобретение?

Константин Львович выдержал паузу, стал ждать. Это был самый главный момент разговора. Будет юлить или нет, выложит всю правду, Переделкин был уверен, что копии документов Полянский держит при себе, но покажет их или нет, вот в чем вопрос.

— Минуточку, сейчас принесу. У меня копии сохранились.

— Не смотря на взрыв в метро, сохранились?

— Да, я их на себе держал, а не в сумке.

— Хорошо, хорошо, неси…

Павел пошел в отведенную комнату. Переделкин был доволен тем, что за все время разговора его собеседник говорил с ним честно и откровенно. Доверие — хорошая основа для дальнейшей работы. В голову отставного генерала пришла интересная задумка, но пока это было только задумка, замысел простой но эффективной операции, проведение которой могло стать важнейшим фактором изменения расстановки политических сил в России.

— Вот они.

Павел уже принес документы: несколько страниц, снятых ксероксом.

— Давай, посмотрю, что за сокровище скрывают эти листы бумаги.

Константин Львович говорил эти слова в шутливом тоне, но когда он увидел, что попало в руки Полянского, губы его тут же пересохли, сердце застучало в бешеном темпе, он увидел то, что никак уже увидеть не ожидал.

— Павел, вы можете еще раз описать человека, который продал вам этот документ?

Павел старательно описал внешность невзрачного человечка, с которым свела его нелегкая в научной библиотеке. Описание было достаточно точным, настолько точным, что на какое-то мгновение Переделкину аж зубы свело — это был Алексей Сургачев, племянник гения, на которых так щедра была русская земля, изобретателя Егора Степановича Кашинского. Делом Кашинского генерал когда-то занимался. Сначала предлагали изобретателя закрыть, арестовать, слишком его изобретения казались опасными для современного общества, не готового принять необходимость экономить углеводородные ресурсы. По настоянию Константина Львовича Переделкина Кашинского оставили в покое, дали возможность работать, но все его работы оперативно изымались сотрудниками КГБ, вплоть до самой кончины гениального ученого-самоучки. А вот получилось так, что Сургачев сумел-таки что-то из архива старика-ученого умыкнуть. Жадное отродье. И за что продавал-то! За такую малость! А ведь был под подозрением, работали с ним. Работали да не доработали. Сумел-таки утаить… Ах ты ж… Мелкая душонка…

— Так, с этим понятно… а теперь уточни, на кого тебе покойный Растопшин указал…

— Руслан Алекперов, вот на этой визитке все было написано.

Павел протянул Переделкину картонный прямоугольник с несколькими фамилиями и телефоном. Действительно, Алекперов. Тот самый Алекперов, которого никак на чистую воду вывести не могут, покровители у него. Как начинаешь выводить на экран его связи — в самые верха уходят, далеко-далеко, даже не усмотришь, как далеко. Константин Львович уставился в другую фамилию, усмехнулся.

— А с этим… господином Ричардсоном связываться пытался?

— Да… только эти данные старые. Там уже все телефоны поменялись, да и фирмы такой не существует. А в Штатах этих Ричардсонов как собак нерезаных. И большая половина из них Адамы.

— Ну да… большая половина… Этот господин Адам Ричардсон персона в своих кругах более чем известная. Сейчас он заместитель директора ЦРУ, шишка значительная, так что, помочь с телефончиком? Связать с ним? В долю-то возьмешь?

— Константин Львович… можно мне с вами честно… Да я и так честно… извините… сбивчиво получается…

Переделкин наклонил голову, потом положил руку на плечо Павла, успокаивая его, потом медленно, с расстановкой, произнес:

— Просто сосредоточься и выскажи главную мысль. Хорошо?

— Я постараюсь, — Павел облизал губы, мгновенно пересохшие, потом выпалил, практически сжав предложение в одно слово. — Янехочувсехэтихденег. Яхочужить.

— Успокойся. Говори спокойно, хорошо…

— Понимаете, так сложилось… Мы влетели в этом деле… Но я не чувствую, что смогу этим вот изобретением купить себе спасение, мне кажется оно слишком опасным… Если тут меня хотят за него убить, почему это не могут сделать там? Я ведь там совершенно беззащитен. Это же нонсенс, я не вижу, что смогу его реализовать. Но… главное не это… моей мыслью было даже как-то вернуть эти бумаги Алекперову, но… уверен, меня это не спасет… Он не оставит мне жизнь в обмен на бумаги. Ему это не нужно.

— Здравая мысль…

— Я понимаю, что эти бумаги представляют ценность, в первую очередь для государства… Но… но я не знаю, к кому обратиться, у кого попросить защиты… И вообще, сможет ли меня кто-то в этой ситуации защитить.

— Понял тебя… И если защищать некому, ты ведь продумывал и этот вариант?

— Продумывал… Так получилось, что я вовлек в это дело еще одного человека… Это меня огорчает. Придется вместе бежать на Запад и пытаться продать эти бумаги. Других вариантов не останется.

— Ну что, Павел, спасибо тебе за откровенность. За честность спасибо.

— Да что вы, Константин Львович, наш разговор для меня такое облегчение…

— Облегчение… это возможно… Отдыхай. Не возражаешь, если я на досуге немного покумекаю над твоими проблемами, кто знает, может быть, что-нибудь да надумаю…

— Спасибо вам…

— Не за что…

Глава сорок третья

Идущие по следу приветствуют тебя

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 02 апреля 2010 года.

Газарян ощущал, что не смотря на то, что босс отпустил ему времени более чем достаточно, внутренне тот хочет, чтобы результат был как можно быстрее. Было что-то, какой-то фактор, неизвестный Роману, который заставлял его нового шефа спешить. Но Роману было на этот фактор наплевать, он знал, что делает все правильно, но понимал, что дать результат, немедленный результат не в силах. Сейчас он шел использовать единственный шанс, который мог дать какой-то результат. Ни одну из трех девушек охрана не опознала, не смотря на хорошие фотографии, сделанные ребятами Газаряна. Роман познакомился с двумя из них. Осталась третья. По какому-то странному стечению обстоятельств ни у одной девушки на время той видеозаписи алиби не было. Но и поход в ресторан с бильярдом обе девушки отрицали. Третья девушка работала в магазине мобильной связи. Ну что же, попробуем…

Новый посетитель Людмиле активно не понравился. В магазине уже появлялись ищейки, она это чувствовала тем обостренным чувством, которое присутствует у людей, над которыми сгустилась беда. Но если раньше она видела ищеек, то сейчас перед ней был совсем другой тип, невысокий накачанный спортсмен армянин или азербайджанец, он был не из тех, кто ходит по дешевым салонам мобильной связи. Да и его машина, которую он небрежно припарковал напротив магазина, говорила о совсем другом статусе посетителя. Теперь Люда ждала, к кому обратится посетитель к ней или напарнику, который сейчас ковырялся во внутренностях поломанного мобильника. Направился к ней.

— Девушка. — что-что, а говорил Роман без этого "кавказского" акцента, ставшего притчей во языцах. — Скажите, какой мне телефон взять, мой вышел из строя.

— Простите, не знаю, или есть что вам предложить, минуточку… Пожалуй, есть, вот этот… Двадцать три пятьсот.

— Интересно, а почему именно этот?

— Он полностью функциональный, почти что компьютер, в нем новое поколение протоколов связи, надежный, хорошая камера, карточка памяти, а, самое главное, он вам удивительно подходит по дизайну…

— Да, странно… но у меня точно такая же модель…

— Она появилась в продаже полгода назад. Неужели вышла из строя? В продаже только белые модели, серых ведь нет?

— Это я ее об стенку в сердцах… Знаете, темперамент иногда берет верх…

— Вот как… из-за чего такие чувства?

— Девушка вывела из себя… да… Мы тут третьего дня в ресторанчике сидели, даже не в ресторанчике, а так, клубе, а в бильярдном зале одна девушка играла с парнем на раздевание, тот ее совсем раздел, до трусиков… моя как начнет ныть, я тоже хочу с тобой поиграть… достала… а вот вы так на ту девушку похожи…

— Извините, я третьего дня лечилась, весь день пролежала в постели, по ресторанам не ходила, в бильярд не играла. Телефончик покупать будете?

— Не играли… Буду, конечна, заверни…

— Стартовый пакет?

— Не стоит… а все-таки так на вас похожая, я как в магазин зашел, глазам не поверил… да…

— Прошу. Год гарантии. Это ваша сдача. Приходите к нам еще…

И вроде бы не она… и разговор прошел как обычно, но что-то, какое-то внутреннее напряжение он почувствовал. Он не знал, что именно привлекло его внимание, все как обычно… Реакция такая, какая должна была бы быть у нормальной девушки, если к ней начинают клеиться да еще и с глупыми расспросами… И все-таки, все-таки, все-таки… Роман ехал к офису, ехал быстро но аккуратно, перебирая в голове все три встречи. Люда, Марина, Каролина… Ну… И все-таки ему казалось, почему-то казалось, что Люда повела себя как-то не так, как-то немного неестественно. Брать ее в оборот? Ели бы Роман был просто исполнителем, тупым, грубым, прямым, он бы так и поступил, но у Романа была голова на плечах, и привычка работать медленно, осторожно, точно. Он набрал номер мобильного брата.

— Амаяк, как у тебя дела, родной?

— Все идет по плану.

— Вот что… за девушками надо установить наблюдение, а за номером три, ее Людмила зовут, особенно тщательно. И проверьте ее родственников, связи, подруг, у нас кто-то еще не задействован? Вот как… Тогда пусть он один и займется. По очереди. Установит жучки… у всех… По очереди, я сказал… Точно. Действуй.

Роман столкнулся с Погожиным на первом этаже у лифта — тот шел на парковку и увлек шефа охраны за собой.

— Ну что там у тебя, Рома? Хоть какие-то движения есть?

— Роем землю, у меня сейчас все люди задействованы, даже группа оперативного реагирования и та… буду привлекать новых исполнителей. Мне надо, чтобы оперативники были на оперативной связи, знаете, без резерва чувствую себя как-то неуютно.

— Вольному — воля… а спасенным — рай, — почему-то Погожин был в более-менее добродушном настроении, что для Газаряна оказалось полной неожиданностью. — Рома, я тебя об одном хочу попросить, главное, это чтобы объект от тебя никуда не ушел. Потому что если он найдет концы за рубежом, для меня это будет крайне неприятным фактом. А чем у него больше времени, тем больше шансов эти самые концы отыскать. Так-то вот.

— Понимаю, Арсений Ростиславович, сделаем что сможем…

— Ладно, ладно… свободен…

Погожин сел в машину, он очень спешил: только что пришли нужные ксерокопии, еще теплая от принтера бумага лежала в портфеле, он даже не устроился, как привык, удобнее, в сидении, как дал команду водителю быстро ехать домой. От нетерпения он еще раз вытащил на поверхность присланные бумаги. Тут было сложно что-то разобрать. Ряды цифр, расчеты, потом знаки, скорее, алхимические, ведь алхимия для того времени была передовой наукой, знаки были объединены в группы, по восемь групп на каждом листе. Между некоторыми группами существовали стрелки, указывающие направление связей. И ничего более. Магические знаки, которые, скорее всего, означали нумерацию страниц, находились в нижнем левом углу. Они были одинакового размера, прорисованные красными чернилами. Это могло стать ключом к расшифровке кода, впрочем, код ли это… было кому над этой проблемой подумать, но Арсений Ростиславович спешил показать эти знаки не своим ручным ученым, отнюдь. Главный его интерес был в том, чтобы эти записки просмотрел человек, который находился у него в заключении. И это могло стать самой большой личной удачей Погожина за последнее время.

— Куда же ты несешься, придурок!

Резкий скрип тормозов вывел Арсения Погожина из состояния созерцания. Он мгновенно включился в дорожную обстановку. Вылетевший из маленькой улочки джип фирмы Ниссан чуть было не врезался в бок неприметной Погожинской машине. Удар был бы для нее практически неощутимый, но привлекать внимание к своему авто Арсений не хотел, тем более ему не хотелось заниматься разборками с непонятными объектами, о которых он не знал толком ничего.

— Прокурорский Ниссанчик… — вновь раздался голос водителя. Я эту машину знаю, она с конюшни городской прокуратуры, у меня там свояк работает, этих возит…

— Так он тебя по-свойски подрезал? — съязвил Погожин.

— Да нет, свояк за рулем ходит аккуратно, так только сами погоны ездят, им все правила по херу…

Погожин проглотил эту фразу водителя, сам любил закрутить чего покрепче, в зависимости от ситуации, да и работники его простого крепкого слова не стеснялись.

— Ж… да что ж оно сегодня творится, а? как по дороге ездить? Судите сами, Арсений Ростиславович, этот тоже меееня подрезает… сявка на бехе, сопляк за рулем, а туда же…

— Спокойнее, Руся, спокойнее, ехать сегодня надо спокойнее. Слышал такую поговорку: тише едешь, дальше будешь? Так это как раз про нашу поездку. Присмотрись, тот вишневый пыж за нами давно идет?

— Да нет, только-только выскочил, там, вслед за прокурорской… Только он за нами позавчера и вчера шел, эт я точно помню. И водила тот же.

— Хорошо, понял…

Погожин набрал номер телефона, номер сразу же ответил.

— Арсений Ростиславович?

— Макс, пробей номерок машины, что да кто за ней стоит, кто знает, не хвост ли это?

— Минутку, сейчас посмотрим… Руся, диктуй номер.

Водитель продиктовал номер, подключившись к общему каналу связи.

— Машина принадлежит прокуратуре. Нет, это не слежка, эта машина теловоз.

— Неужели прокурора возит вишневая бэха?

— Если прокурор женщина, почему бы и нет?

— А почему он мне перед глазами мелькает, этот авто элегантных расцветок?

— Так вы мимо прокуратуры ездите и хотите, чтобы ваши маршруты с прокурорскими не пересекались?

— Хочу, Макс, хочу, ну ничего, спасибо за консультацию… И все-таки, собери про эту дамочку-прокурора сведений, главное, нет ли у нее каких-то на меня наработок. Вдруг кто-то держит зубок, так его вырвать надо… без обезболивания. Я ясно выражаюсь?

— Будет сделано, Арсений Ростиславович.

— Не сомневаюсь.

Глава сорок четвертая

План. Не тот, который курят

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 02 апреля 2010 года.

Когда говорят, что человек живет согласно плану, всегда возникает вопрос: кто же этот план составил? Генерал Переделкин всю жизнь занимался двумя вещами: составлял планы, и делал все, чтобы эти планы претворились в жизнь. Сейчас он разрабатывал план операции по внедрению и уничтожению Северной группы организации Стервятников. Работа была кропотливой и требовала значительных усилий. Не менее важным было составление аналитических отчетов, которые регулярно отправлялись в центральное управление Организации. Но сейчас Константин Львович Переделкин решил, что появилась возможность раскрутить операцию и против Русской группы Стервятников. Удар по двум звеньям Стервятников мог вызвать цепную реакцию в их глубоко законспирированной организации и помочь выявить главное — звено управления организацией, которое было скрыто даже от ее членов. Генерал уже изучил структуру Стервятников исходя из тех косвенных данных, которыми обладал. Тем не менее, структура управления, его состав, взаимоотношение управления с рядовыми звеньями, все эти вопросы оставались открытыми.

Константин Львович действительно погрузился в раздумья. Руслан Алекперов. Только это имя… Руслан Алекперов… Это было только одно имя, единственная зацепка, в которой Переделкин был уверен. В Русской группе, еще одном звене Стервятников, должно было быть четверо членов. Руслан Аликперов был одним из этой четверки. В этом уже давно не было сомнений. Но под подозрениями было не трое, нет, пятеро. Эти связи Алекперова высвечивались на мониторе четкими красными линиями. Двух необходимо было отсеять.

Вопрос был простым: как это сделать. Ответ крылся в поисках Павла Полянского. Поиски велись масштабно, более чем масштабно. Сам Алекперов такого размаха не имел. Да, у него были ресурсы, он контролировал кое-какие финансовые потоки, но фигура Алекперова, скорее всего, фигура вспомогательная. Такую масштабную охоту вести и координировать мог кто-то другой. И, скорее всего, этот кто-то другой занимал серьезное положение среди Стервятников. И именно его надо было вычислить в первую очередь. Но как будет реагировать Павел на то, что должен стать приманкой? Как? И, если активная фаза операции будет необходима, на какие силы можно будет положиться, кого привлечь?

Одно дело раздумья, а совсем другое дело — претворять раздумья в конкретные слова, цифры, расчеты, которые должны обосновать истинность плана.

Вопрос не только в том, будет ли Павел работать в качестве приманки, а как сделать так, чтобы приманка сработала грамотно, чтобы человек, которым рискуют остался жив, и в этом тоже были сложности, которые пока что было сложно учесть. Слишком много упиралось в личностные характеристики.

Личность Руслана Алекперова была у Константина Львовича Переделкина как на ладони: он точно знал его привычки, знал, кто из окружения имеет на Руслана наибольшее влияние, знал, как он реагирует и как действует в сложной ситуации. Но эти знания могли только помешать в планировании операции, и если вместо Алекперова поисками Полянского занимается кто-то другой, то весь план операции пойдет дьяволу под хвост.

Но, чтобы составлять план новой операции следовало уточнить несколько деталей. Первая: кто ищет Полянского? Это было вопросом времени и правильно поставленной агентурной работы. Согласится ли Павел Полянский на дальнейшее сотрудничество? Этот вопрос необходимо было решить немедленно. Константин Львович услышал, что его гость спустился в туалет, когда он вышел, Переделкин громко произнес:

— Павел, прошу вас, зайдите на кухню.

Было видно, что Павел находится в состоянии ожидания. Это уже не было ожидания беглеца, ожидание пули или опасности, таящейся за любым углом, скорее, это было ожидание в суде, ожидание человека, которому должны вынести окончательный приговор.

— Знаете, Павел, я тут, на досуге, размышлял о вашем деле. И я решил вам помочь.

Глаза Павла неожиданно заблестели, он подался вперед, как будто хотел что-то сказать, весь переполненный набором самых разнообразных эмоций, но натолкнувшись на холодный непроницаемый взгляд отставного генерала как-то сразу сник, затух, ощутил, что не все так просто в этом сложнейшем из миров.

— Только, чтобы помочь, мне необходимо, чтобы вы выполнили несколько важных условий. Первое: все оригиналы документов вы должны передать мне. Без всяких условий и возражений. Второе: в ближайшее время строго выполнять все мои инструкции. От этого будет зависеть ваша жизнь. Объясняю.

Константин Львович заметил, что Павел немного дернулся, так, как будто хочет что-то спросить, но сейчас было не время для того, чтобы Полянский задавал вопросы. Сейчас надо было навязать ему свою волю. Ради его же блага.

— Чтобы прекратить ваше преследование, вам придется стать приманкой. Мы постараемся прикрыть вас настолько, насколько это будет возможным. Но риск будет высоким, очень высоким. И чтобы риск свелся к минимуму, строгое выполнение инструкций будет обязательным.

— Записывайте номер почтового ящика…

— Чего?

— Ну вот… Мне знакомая девушка арендовала почтовый ящик в отделении почты… давно. Срок аренды еще четыре месяца. Я туда сам положил документы в конверте — это несложно. Ключ у меня, сейчас принесу.

Павел говорил это таким равнодушным тоном, что Константин Львович Переделкин даже растерялся. Он ждал, что Павел будет торговаться, искать компромисс, вымалывать для себя какие-то условия, что-то оговаривать. Но такого жеста от Павла он не ожидал. Павел принес ключ и клочок бумажки, на котором написал номер почтового отделения и почтового же ящика.

— Отлично. Пока что отдыхай. Сегодня в шесть подойдет один человечек. Он тебя увидеть не должен. Извини, но наверх он поднимется обязательно. Так что ты отсидишься в подполе. Не возражаешь?

— Конечно же нет… Константин Львович, можно один вопрос?

— Да… — Переделкин как-то внутренне напрягся, неужели торговля начнется именно сейчас?

— Скажите, а Люда… та девушка, она… не пострадает?

— Уверен, Павел, что девушку я из-под удара вывести смогу.

— Спасибо, Константин Львович… Спасибо.

Старик усмехнулся. Он не переставал удивляться людям, особенно тому, как они себя вели в стрессовых ситуациях. Порой проявляли такое благородство, что диву даешься, порой же из самых надежных и проверенных товарищей такое дерьмо наружу лезло, что задохнуться было впору… Да… тут человеку ствол к виску приложили, а он о девушке печется, мучается, что ее подставил, вот оно как…

Глава сорок пятая

Дела тюремные

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 02 апреля 2010 года.

Николай Петрович Замятин был человеком высоким, худым, даже чрезмерно худым, с таким характерным блеском больших, чуть выпученных глаз, с острыми, резкими, даже слишком резкими чертами лица. В нем было все чрезмерно: и худоба, и черты лица, и нескладность фигуры, которая, казалось, вот-вот сложится в какую-то смешную и нелепую головоломку. Даже нездоровый блеск его безумных глаз казался чрезмерно безумным. Грубые тяжелые ладони с длинными, несоразмерно длинными пальцами рук еще больше подчеркивали какую-то неправильность, присущую не только телу этого странного человека, но и его душе. А вот тот внутренний стержень, который позволял все время этому человеку находится на плаву, выдерживать все невзгоды судьбы, которыми так богата была его не слишком длинная жизнь был скрыт от чужих глаз. С шестнадцати лет слово "свобода" было неизвестным ему, с пятнадцати лет мозг его был наполнен непонятными словами и неизвестными символами, складывающимися в непонятные формулы. Чтобы хоть как-то попытаться разобраться в формулах и выражениях, которые его заполонили, Коля решил получить максимальное образование. В шестнадцать лет он поступил на первый курс математического факультета родного университета. В девятнадцать получил диплом и приглашение на научную работу. В двадцать три имел еще два диплома о высшем образовании. Свое первое изобретение он сделал, когда пытался расшифровать одну из формул, которые отпечатались в его мозгу. Это была первая запись, которую он решился перенести из своего мозга на бумагу. Это была его первая попытка расшифровать тот код, который был спрятан в подсознании, и от которого зависела вся его жизнь. Перевод получился более-менее сносным. Тогда Коля Замятин еще не знал, что в таком деле возможен только один перевод: правильный, а остальные никогда и никем не принимаются. Его первое изобретение с треском забраковали. Повторная попытка была предпринята через три года. Примерно с таким же успехом, на этот раз Замятин попытался расшифровать три послания, те, которые беспокоили его больше всего. Николаю казалось, что полученные знания должны, обязательно должны принести результат. Но результата все еще не было, он понял это позже, когда просто не получил подтверждения на свои заявки. Но истинную цену ошибкам он понял тогда, когда его навестила команда психиатров. Ему не надо было отсылать еще пять заявок, это называли еще бредом изобретательства. Авторы большого количества абсолютно бессмысленных заявок на изобретения передавались доблестной милиции, а та уже отправляла горе-изобретателей прямиком в лапы психиатров, которые начинали доблестно бороться с шизофренией. Ибо бред изобретательства всей доблестной советской психиатрией считался признаком безумия, точнее, шизофрении, и подлежал незамедлительному и интенсивному лечению. А, поскольку бред изобретательства свидетельствовал о самой тяжелой форме болезни, то шансов выйти на свободу у изобретателей-неудачников практически не было. Единственным фактором, тем стержнем, который помог выжить и выстоять Николаю Замятину был код, да, то самое число определенных знаков, которые в его мозгу превращались в страницы текста и формулы.

Когда ему вводили инсулин, привязывали к кровати и не давали есть (на языке медработников это называлось ИШТ инсулино-шоковой терапией) он начинал прокручивать в уме формулы, одну за другой и крутил их вплоть до того, как жуткое чувство голода, вызывало что-то похожее на эпилептический приступ, вплоть до момента, когда сознание окончательно покидало его тело. И первым, что он пытался вспомнить, как только сознание вновь посещало его измученное подобными процедурами тело, это были те же формулы, формулы на кодовом языке. Говорят, что в Америке предпочитают ЭШТ (электро-шоковую терапию), что же, Коля прошел и через эти процедуры. В НИИ, куда его направили для установки окончательного диагноза, как раз была такая установка. По-видимому, для чистоты эксперимента, ему закатили пару-тройку сеансов. Впечатления были куда как похлеще, чем от инсулинового шока. Впрочем, шок, он и в Африке шок. Кто вам сказал, что мы стали гуманнее? Кто вам сказал, что шоковые виды терапии не используются на умалишенных?

ГосподиБожемой!

Какие вы нежные! Только человек, прошедший через унижения отделения для психбольных может понять, чего стоит остаться там нормальным человеком.

Для Николая Замятина оказаться в частной тюрьме господина Погожина было, наверное, за счастье. Он был по-прежнему человеком без свободы, но хотя бы от постоянного насилия он избавился. Насилием (психологическим) было находиться в психушке. Насилию (физическому) он подвергался в больнице постоянно. И не только во время медицинских процедур. Санитары считали его симпатичным, а поэтому насиловали регулярно. Санитары и самые отмороженные из постоянных (хронических) пациентов отделения. Жаловаться было некому, врачам было на все наплевать. Тем более на парня, за которым ни кто не стоит. Как ему удалось отправить еще одну заявку на патент, точнее, на президентский грант, остается загадкой. Но он сумел сделать это, и теперь попал в руки Арсения Ростиславовича Погожина. Да, его жизнь, можно сказать, изменилась к лучшему: у него была отдельная комната, в которой не было еще пять рыл людей, психически неуравновешенных, нормальный санузел, приличная еда, но все-таки это была тюрьма. В отличии от психушки, он был лишен даже прогулок, в этом был большой минус. И, самое главное, он не знал, что нужно от него этим странным людям, которые вытащили его из больницы. И это незнание делало его все более неуверенным: и в себе, и в своем будущем. И что делать? Что? На кого положиться, кому доверять. Он понимал, что с ним играют в какую-то игру, но он не знал, что это за люди, можно ли им доверять, а то чувство, которое обычные люди называют интуицией, у Николая Замятина попросту отсутствовало. Он или знал что-то, или не знал. На этот раз не знал.

Дверь камеры чуть слышно скрипнула. Погожин вошел так же стремительно, как и обычно. Иногда от скорости движений этого человека у Замятина начинала кружиться голова.

— Ну что, как здоровье, любезнейший Николай Петрович?

— Я не слишком-то и любезный.

— Ладно, Николай, не ершитесь. Давайте, перейдем к нашим делам.

— Ну…

Замятин смотрел на вошедшего Погожина нахмурившись, насупившись, очень и очень настороженно. Он был похож на большого богомола, нескладного, затаившегося в статичной позе в ожидании очередной опасности. Пока он не говорил, а бурчал, выдавая фразы утробным голосом, так начиналась каждая их беседа. Сначала Погожину требовалось какое-то время, чтобы преодолеть этот барьер неприятия, и только потом они разговаривали…

— Николай, вы узнаете этот документ? — Арсений Погожин подвинул к Замятину копию его заявки на президентский грант.

— Ну да…

— Что это?

— Это моя заявка… Грант президента…

— Хорошо. Давайте рассмотрим его подробнее.

— А что, он дошел?

— Извините?

Погожин сделал вид, что не понял вопроса молодого человека. Это был один из самых эффективных методов вовлечения Николая в активную беседу.

— К президенту?

— Ну что вы, Николай, конечно же нет, тут даже пометка есть: бред, выкинуть в мусор.

— А кто? Кто? Кто?

— А я что знаю? Какой-то референт из РАНа, думаю, рангом не ниже академика.

— Так…

Замятин совершенно впал в уныние.

— Дело в том, что этот проект заинтересовал меня.

— Вот как…

— Он меня очень заинтересовал. Только я не понял некоторых деталей.

— И что?

— Хорошо, я понимаю, ЧТО вы хотите создать, но на каких принципах? Почему вы уверены, что ЭТО возможно?

— Мне лекцию прочитать?

— Если кратко, то я буду вам крайне признателен.

Арсений Погожин откинулся на стуле, показывая всем своим видом, что готов слушать. Николай вздохнул и начал вещать унылым голосом:

— Классическая физика говорит о многомерности нашего мира. Точнее, признает, что время имеет векторную структуру, но вектор этот способен расслаиваться. Будущее многовариантно. И от наших действий зависит, по какому варианту будет развиваться будущее, которое для нас является настоящим. Следовательно, наша Вселенная имеет всего четыре измерения: три классические пространственные координаты плюс время. Я не утомил?

— Нет, нет, продолжайте…

— В действительности Вселенная имеет пять измерений. И четвертое измерение отнюдь не время.

— А что тогда? Или вы имеете ввиду четвертую пространственную координату? Кажется, в какой-то математической теории это было описано.

— Глупости. Глупости это. Несуразица. Четвертым измерением является вероятность.

— Что?

— Вероятность. Представьте себе, что вы сейчас находитесь на дороге у развилки. Вы можете повернуть направо, вы можете повернуть налево, или вы можете вернуться обратно. В зависимости от того, какой путь вы выберите, вы окажитесь в одном из трех вариантов, фактически, перед вами выбор в три Вселенные. В Первой вы повернули направо, во Второй вы повернули налево, в Третьей — пошли обратно.

— Или остался стоять на месте.

— Так, так, правильно… но это будет уже Четвертой Вселенной. Вероятность — это мера вашего выбора. В данной точке в точечный момент времени вы имеете пусть четыре варианта, оценим их в двадцать, тридцать, сорок и десять процентов. Но какой вы выберите, не знает никто. И в момент, когда вы делаете выбор — вы оказываетесь в одной из Вселенных. Вероятность тут же становится стопроцентной. Это очень важно: настоящее только потому и стало настоящим, что его вероятность ровно сто процентов. Вы остались на месте и оказались в Четвертой Вселенной, только теперь это не Четвертая Вселенная с вероятностью в десять процентов, это уже Настоящее. И пред вами снова развилка вероятностей.

— А что тогда время?

— Время тот фактор, который определяет темп переходов из Настоящего в вероятностную Вселенную, которая тут же становится Настоящим.

— Значит, каждым своим движением мы формируем будущее?

— Будущего нет. Есть вероятностная Вселенная, которую мы постоянно выбираем. Ее нет, она виртуальна. Она становится Настоящим тогда, когда мы делаем выбор в ее пользу. В физическом смысле есть только Настоящее. Прошлого и будущего нет. Есть их виртуальные отпечатки. А насчет каждого движения… Да… но наш единичный вектор выбора слишком мал, чтобы кардинально изменить ВВ, извините, Вектор Выбора. Но есть люди, которые могут влиять на глобальный выбор, есть события, которые для Вектора Выбора являются определяющими. Поэтому при расчетах вероятного выбора нет смысла анализировать все поступки и вероятные решения всех людей, достаточно знать, как сложатся самые существенные векторы.

— То есть… возьмем ситуацию простую. Я могу сейчас убить вас, могу не убивать. Вероятность того и иного события ровно по пятьдесят процентов. Можно рассчитать, что я выберу?

— Можно…

На лице Николая ни один мускул не дрогнул.

— И как?

— Это можно описать формулой.

— Пишите.

Николай вздохнул и маркером начертил на листе бумаге формулу из добрых трех десятков знаков, шесть из них обвел овалом, а к еще двум группам по четыре знака провел стрелочки.

— Это все?

— Для такого случая — достаточно.

— И как это прочитать?

— Я не закончил расшифровку. Вы же знаете это…

— Откуда вы знаете, что именно эта формула описывает именно это событие?

— Знаю.

— Ну вот, опять… Если я не буду знать, то не смогу…

— Это вы опять. Я уже объяснял: знаю, и все тут.

— Ну, хорошо, но как вы хотели создать прибор, который будет изменять этот вектор выбора, как?

— Сначала надо научиться определять ВВ, а только потом можно будет его изменять.

— То есть, событиями можно управлять?

— В какой-то мере можно попытаться…

— Вы понимаете, как это звучит?

— Когда Фултон предложил Наполеону построить пароходы, чтобы высадиться в Англии, это тоже выглядело безумием. Давайте рассмотрим этот случай с точки зрения векторов вероятности. Первый вектор: Наполеон принимает предложение Фултона. Вероятность этого события десять процентов, вероятность успешного вторжения в Англию при его реализации — восемьдесят процентов. Второй вектор: Наполеон выделяет средства для разработок Фултона, но не делает на них ставку, в результате у Франции появляется паровой флот, скорее всего, это происходит слишком поздно. Вероятность — пятнадцать процентов, высадка в Англии имеет вероятность двадцать процентов. Третий вектор: Наполеон посылает Фултона ко всем чертям. Вероятность — семьдесят пять процентов. Вероятность высадки в Англии — ноль процентов. Как видите, от первого выбора зависит ход событий в последующее время, то есть это так называемый "сцепочный" или жесткий переход, при котором одно событие тесно связано с другим. Если бы мы могли каким-то образом рассчитать это заранее, была бы возможность повлиять на ВВ до точки перехода, которой стал момент принятия Наполеоном решения по прожекту Фултона. При вероятность даже около сорока процентов, вполне вероятной могла стать реализация первого из векторов и высадка Наполеона в Англии стала событием со стопроцентной вероятностью.

— То есть, уточните…

— В момент выбора, или в точке выбора, Наполеон принимает решение Фултону отказать. Вероятность первых двух векторов становится тут же нулевой. Вероятность вторжения тоже становится равной нулю, то есть такой, какова присуща именно этому вектору. При выборе первого вектора, например, его вероятность стала бы стопроцентной, вероятность второго и третьего векторов — нулевой, поскольку вероятность вторжения в первом случае мы оценили в восемьдесят процентов, то, в скором будущем, вторжение в Англию стало бы реальностью. И его вероятность стала бы сто процентов. Задача прибора сначала вычислить эти узловые моменты в ближайшем будущем, а потом найти средства управления реальностью.

Погожин понял, что эта дискуссия уведет его далеко от темы сегодняшнего разговора. Главное он увидел. Формула, стиль ее написания очень напоминал стиль, которым была написана мистическая рукопись из архива Казота.

— Хорошо, не будем идти по тому же кругу. Посмотрите еще вот эти листы.

— А что это?

— Это один исторический документ. Ему почти две сотни лет. Это что-то вам говорит?

Документ поразил Замятина. Николай повертел каждую копию в руках, буквально, стараясь что-то увидеть, рассмотреть… Он водил по пересохшему рту губами и твердил:

— Невероятно… невероятно… он занимался тем же… Какое глубокое понимание проблемы.

Потом Замятин замолчал, стал что-то раздумывать. Погожин его не торопил…

— Скажите, а я могу это оставить при себе?

— Да, конечно же…

— Извините, мне надо подумать…

И после этой фразы Николай Замятин не произнес ни слова. Погожин подождал минут двадцать, потерял терпение, и вышел, как ему показалось, ухода посетителя Замятин даже не заметил.

Глава сорок шестая

Кусочки мозаики

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 02 апреля 2010 года.

Звонок застал Константина Львовича Переделкина за делом. Он разрабатывал операцию во Франции, целью операции должно было стать похищение важных документов из аукционного дома. Операция была срочная, на ее подготовку и проведение было максимум двое суток. Но такая операция, замысел которой возник в голове генерала Переделкина, должна было не только уменьшить влияние Стервятников во Франции, но и увеличить давление на самое слабое звено Северной группы Стервятников, советника президента Франции, который и отвечал за приобретение этих секретных документов. Организации удалось уже несколько раз провалить основные планы господина советника, теперь его пребывание в Организации, и его жизнь находились под угрозой. Угрозой устранения со стороны своих же коллег. И эта угроза могла стать тем фактором, который позволил бы начать его перевербовку. А получить такого крота в серьезной группе влияния, о такой удаче можно было бы только мечтать. Обоснование операции вместе с анализом принципов работы Стервятников Константин Львович отправил еще ночью с пометкой "срочно!". Ответ пришел незамедлительно, так что ночью Переделкин практически не спал. Разработка операции прошла достаточно быстро: исходные файлы с планами и данными систем охраны пришли заранее. Константин Львович составил только основные этапы операции, предоставив возможность исполнителям проявить инициативу и скорректировать ход операции в зависимости от обстановки на месте. Это был стиль генерала: в плане достаточно подробно указывалось, как и что надо сделать, чтобы достичь успеха, но изменения плана, вплоть до его отбоя — это лежало уже на исполнителях. Сейчас оставалось еще раз прогнать план, сопоставить временные рамки, проверить, насколько он становился выполним при том, что какое-то из условий не срабатывало… И добавить несколько инструкций на случай непредвиденных ситуаций. Все ситуации не предусмотреть, но любые непредвиденные ситуации можно разбить на группы. И добавить типовую инструкцию поведения в каждой из групп ситуаций.

На этом этапе работу отставного генерала прервал телефонный звонок. Это звонил Валентин Куприянов, тот самый, который "подкинул" на постой Переделкину Павла Полянского.

— Слушаю.

— Константин Львович, это…

— Я понял, говорите…

— Сначала по тому делу…

— Да. Понял…

— В принципе, все в порядке. Пришлось повозиться. Я не ждал, что этот мешок так упрется. Пришлось ломать серьезными доводами. Пообещал всю его контору на дно пустить. Кажется, проникся. Обещает лично заехать к парню и предложить мировую. Хорошую мировую.

— Это ты порадовал старика. Спасибо.

— Да что вы! Тут труда особого…

— Что-то еще?

— Да, к племяшке моей фраер интересный заходил. Мои ребята его засекли. Интереснейший тип оказался.

— Кто такой?

— Некто Роман Газарян, не слыхали про такого?

— Слышал. Отчего же… данные точные?

— Вне всякого сомнения.

— А это уже более чем интересно. Спасибо.

— Да что вы…

— Добавил интересный штрих в общую картинку.

— А как там мой постоялец?

— Отходит от стресса. Вот что… друг мой ситный, не будешь против, если судьбой этого парня займется твой старый учитель?

— Буду только еще больше признателен.

— Ну вот и ладно… Если что-то будет сверхинтересное — сообщай. Не забывай меня, пенсионера.

— Обязательно. Всего хорошего.

— И тебе того же.

Компьютер сообщил, что линия была чистой. Константин Львович задумался. Личность Романа Газаряна была известна ему давным-давно. Этот парень в свое время сидел в печенках московского УВД, сидел настолько плотно, что начинал мешать. Внезапно он перестал заниматься обычным рэкетом и перешел в разряд обычных бизнесменов средней руки. И тогда им заинтересовались ребята из Конторы. Стало ясно: группа Газаряна не прекратила свое существования, а изменила формы работы. Но слишком большого интереса группа Газаряна для Конторы не представляла: его законный бизнес так и остался законным. Газарян затих, но это было временное затишье. Он просто перешел на другой уровень работы. Обновился состав группы Газаряна, исчезли самые грубые, одиозные, привлекающие внимание фигуры. Он стал опять малозаметным, но остался при этом таким же опасным. Кроме того, его законная деятельность — прикрытие для незаконной стала опасно разрастаться. Ну что же, если к поискам привлекли группу Газаряна, это точно не дело рук Алекперова. Насколько Переделкин помнил, Газарян и Алекперов испытывали неприязнь изначальную, чтобы как-то освежить память, Константин Львович включил компьютер, обновил базы данных и вывел в окно запроса имя Романа Газаряна.

И тут он почувствовал, что удача ему не изменила: по последним данным, Газарян стал работать на Арсения Ростиславовича Погожина, человека, которого Переделкин связывал с Русской группой Стервятников. Связывал… но не был уверен в том, работает ли Погожин на Стервятников или нет.

А теперь в его руках находился ответ, пусть косвенный, но все-таки ответ. От возбуждения генерал встал с рабочего места, прошелся по комнате, открыл окно. Холодный апрельский воздух тут же наполнил пространство вокруг человека. Еще было холодно, но весною пахло вовсю, тут, за чертой опостылевшего города, запахи всегда ощущаются острее. И этот запах тающего снега, прелой прошлогодней листвы, чернеющей под голыми стволами деревьев, этот запах еще не наполнился ароматом распускающихся почек, но он уже точно свидетельствует: приближается весна! Константин Львович набрал полной грудью этот свежий весенний воздух, ощутил, как остро и мощно его тело начинает пронзать энергия весны, приятная, чертовски приятная энергия! Чтобы ощутить еще острее кайф от этой ситуации, Переделкин вытащил толстую гаванскую сигару из старых запасов и закурил. Сигарный дым смешивался с весенней свежестью, создавая тот неповторимый аромат, который отставной генерал очень любил. Это был какой-то особый, совершенно непонятный другим, некурящим кайф — смешивать свежий воздух с тонким ароматом хорошего табака, кайф, который получается только от курения сигары, а не каких-то там сигарет или папиросок. Чистый вкус, чистый аромат, чистое, ни с чем не сравнимое наслаждение, это необходимо было для того, чтобы оттенить наслаждение от нового открытия. Это так бывает: долго накапливается информация, проводятся действия, какой-то поиск, кажется, что все напрасно, что в этом хаосе событий, знаний, информации нет того зерна, которое позволило бы достигнуть нужного результата. И тут приходит день, появляется какой-то человек, или приходит нужная информация, и события, которые текли неспешной равнинной рекой, начинают рушиться со скоростью и неотвратимостью горной лавины. Так происходило и сейчас. Они долго, чрезвычайно долго занимались изучением Стервятников, накапливали отдельные факты, которые так и не давали целостной картины структуры, задач, целей и средств достижения целей, которыми могла воспользоваться эта организация, эта опаснейшая из всех групп влияния.

Жалко… надо заканчивать инструкции для исполнителей операции в Париже. И только потом… только потом надо пройтись по связям Газаряна, вдруг да найдутся на него еще какие зацепочки. И вообще… главное — это его психологический портрет. Сделать запрос. Надо по нему как можно больше материалов найти, если он связан с Погожиным, а еще и ведет дело с Алекперовым, следовательно, он является важным, не центральным, но важным связующим звеном в Русской группе Стервятников.

А выбить такое звено тоже было бы удачей. Конечно, кто знает, стоит ли строить игру против Погожина через Газаряна, но… Почему бы и нет? Не может же быть, чтобы у нас на Газаряна совсем-совсем ничего не было?

Глава сорок седьмая

Свидание вслепую

Москва. Таганка. ул. Талалихина, 37. 02 апреля 2010 года.

Этот разговор с шефом, Арсением Погожиным, Роману Газаряну не понравился, причем не понравился очень активно. И вроде бы разговор начался как обычно, и вроде бы тема все та же. И, что самое главное, вроде бы не давил на него шеф, но вот несказанно удивился, что Роман практически вычислил девушку, с которой объект, этот… скользкий тип, Павел Полянский, гулял в ресторане, а девушку не берет. Для более душевного разговора. Правда, итогом такого разговора могла стать и случайная смерть девушки, чем меньше свидетелей, тем спокойнее живется. Но… Осторожность была главным козырем Газаряна. Когда он объяснил Погожину, что у этой девушки есть достаточно серьезные родственники, которые не просто при чинах и должностях, а чины и должности у них при МВД, но Погожин почему-то как-то неприязненно пожал плечами, мол, что мне эти менты… Правда, от аргумента, что Роман не уверен на все сто — не отказался. Одно дело- выколачивать данные из объекта, который точно этими данными владеет, второе — из девушки, которая ничего не знает, но признается во всем, что только пожелаешь.

Сейчас из офиса шефа Роман переехал к себе, на Таганку, где в особняке на улице Талалихина располагался рабочий центр его фирмы. Тут был склад с необходимым оборудованием, тут был и компьютерный центр, в котором работали парочка толковых хакеров, центр, который при работе на Погожина увеличил свои мощности вдвое, тут располагался офис охранной фирмы — официальное прикрытие работы группы Газаряна.

На рабочем столе Романа, расположенном в его родном офисе охранной фирмы лежала короткая записка, она гласила: "Нам надо поговорить". Роману не надо было думать, кто положил эту записку. Это был стиль общения, которого строго придерживался Исмаил Гурзуфов, его ближайший помощник, который являлся мозговым штабом его команды, человек, который получил за свои способности и характер, немного высокомерный, кличку Исмаил-хан. Роман скомкал записку и бросил его в уничтожитель бумаг, который тут же со скрипом стал пережевывать скомканный лист. Сколько раз Роман обещал себе уничтожать нескомканную бумагу, да все время темперамент опережал мозги, за это приходилось расплачиваться технике.

Исмаил-хан был у компьютерщиков. Его группу усилили несколькими компьютерами и несколькими хакерами. При этом Роман был полностью уверен, что кто-то из команды усиления уже постарался и напичкал жучками весь его офис. Но это было малое зло, самое малое, неизбежное и единственно возможное. Поэтому небольшая записка на столе, к тому же написанная арабской вязью, была самым надежным средством связи в аварийной ситуации.

— Что у вас? — Роман зашел в комнату к хакерам. Исмаил оторвался от монитора, в котором что-то разглядывал, следуя указаниям оператора.

— Кажется, наш клиент отправился на район.

— Куда именно?

— По предварительным данным, Егорьевск. Сейчас компьютер должен провести идентификацию. Мы делаем все, что только возможно. Если это действительно он, то…

— То мы пошлем бригаду и перевернем Егорьевск с ног до головы. Сколько сейчас, Исмаил?

— Уже одиннадцать, шеф.

— Сколько времени понадобиться на его идентификацию?

— От двух часов до суток.

— Хорошо… Выпьем вина? У меня в кабинете осталась бутылочка настоящего вина из Алазанской долины. Сухого. Красного.

— Не могу отказать себе в таком удовольствии.

Они с Исмаил-ханом перешли в кабинет Романа. Роман стал открывать вино, в это время Исмаил черкнул на бумаге еще пару строк. Роман разлил вино в бокалы и прочитал: "Встреча будет в час ночи. Надо прийти на нее чистым. Это важно".

— За наш успех. Если информация подтверждается, надо будет взять девчонку, ее дядя большая шишка, но на этой стадии надо будет действовать быстро и решительно. Не до раздумий и сантиментов.

— За наш успех.

Они выпили вина, действительно неплохого. Исмаил черкнул адрес. Роман прочитал, бросил обе записки в уничтожитель, который утробно заурчал, довольный, что ему дают нормальную ровную бумагу.

— Я домой. Исмаил, появятся новые данные, звони. Устал. Мне надо отдохнуть, так что раньше четырех часов меня не беспокоить. Нет ничего, что не сможет подождать до шести утра. Надеюсь, ты понял?

— Хорошо. Давай еще по стакану, а я останусь тут, на месте. Буду держать тебя в курсе всех дел.

— Давай.

А еще через сорок минут Роман был дома. Он снял с себя одежду, всю, принял душ, залез в кладовую, открыл тайник, в котором находилась одежда: комплект белья и спортивный костюм. Там же и пара кроссовок, нескольких купюр, отложенных в том же загашнике, должно было хватить на достаточно быструю дорогу в пункт назначения и обратно. Роман оделся, тщательно, неспешно. Он все всегда делал основательно. Сейчас самое надежное было не брать с собой никаких телефонов, да и оружие было бы лишней обузой. Машина? Он не настолько глуп, чтобы пользоваться собственной машиной.

Ему осталось не так много времени. Роман собрался и вышел на улицу. Он воспользовался резервным выходом, уверенный, что с этой стороны наблюдения не будет. Потайная дверь была надежно замаскирована. Добраться от улицы Мельникова на Большую Молчановку по почти что ночной Москве было не сложно и достаточно быстро, все-таки не час пик с его вечными пробками.

На встречу Роман прибыл на три минуты раньше срока. Это была квартира в удобном месте и в удобном районе. Но, самое главное, квартира была удобным местом для приватной беседы. Человек, встретивший Романа в прихожей, был вооружен. Но главным его вооружением был детектор шпионских устройств. Прощупав ночного гостя, охранник отошел в сторону, Рома прошел в комнату, где его ждал старик. Невысокий, седой, лет за шестьдесят пять, наверное. Старик был в хорошей форме, это Роман сразу же почувствовал, как только сел напротив собеседника.

— Здравствуйте, Роман! Разрешите так вас называть?

— Почему же нет.

— Меня зовут Константин Львович Переделкин. Я очень долго находился на государственной службе. Сейчас в отставке. Только, знаете, меня все еще привлекают для частных консультаций…

— Это приятно слышать, уважаемый, только в чем мой интерес?

— Разрешите, Роман, объяснить вашу ситуацию, хорошо?

— Слушаю.

— Вы человек, который известен на всю Москву своей осторожностью. Скажите, что заставило вас сделать такой неосторожный поступок? Я имею в виду то, что вы пошли на работу к Погожину. Деньги? Разве не известно, что бесплатным сыр может быть только в мышеловке? Хорошо, можете не отвечать. Пусть… Роман, у вас был шанс выполнить работу. Но ваш объект у меня, точнее, в моей конторе. Его девушка была приманкой. Но теперь ты можешь сказать ей спасибо, тебе повезло. Тебя не убьют во время операции по спасению заложников, например. Подумай сам, с логикой ты ведь дружишь, я это знаю: твой шанс достать парня и его бумаги равен нулю, но есть шанс спасти свою шкуру.

— Откуда мне знать, что вы не блефуете?

— Тебе босс говорил, как выглядят эти бумаги и что они из себя представляют?

— Да, в подробностях.

— Посмотри. Это всего два листа. В этой папке еще десять. Это все. Можешь смотреть, я разрешаю…

Роман стал внимательно рассматривать бумаги.

— Хорошо, это меня убедило. Что еще?

— Скажи, что будет делать твой новый босс в случае твоего провала?

— Что вы хотите сказать?

— Неужели судьба твоего предшественника ничему тебя не научила?

— Научила.

— Вот и прекрасно. Теперь появилась отправная точка для нашей работы. Мое предложение простое: ты начинаешь работать на меня, и на тех людей, которые стоят за мной. Мы гарантируем тебе и всем твоим людям жизнь.

— Это все?

— Это общее условие. Есть еще и детали. Детали как раз и требуется обсудить. И у нас на это очень мало времени.

Глава сорок восьмая

Скрипка и немного нервно

Московская область. Егорьевское шоссе. Малаховка. 03 апреля 2010 года.

Валентин Андреевич Куприянов очень любил Маяковского. Он считал его самым гениальным поэтом двадцатого века. И не только, и не столько за стихи о партии, зачем? Он безумно любил раннюю лирику поэта, считал это вершиной поэтического искусства, и не принимал современных гонителей великого поэта. Он вообще считал, что современные трактовки, которые переворачивали мир с ног на голову, абсолютно не соответствовали истине. Для него было важно, чтобы любого поэта и его произведения судили только по их поэтическим свойствам, а не по их политическим взглядам, вот и сейчас он перечитывал томик любимого поэта. У него было три таких, абсолютно одинаковых, томика: один дома, один в рабочем кабинете, и еще один в портфеле, который он постоянно носил с собой. Куприянов перечитывал Маяковского только тогда, когда сильно нервничал, почему-то странный ритм ранних строк великого поэта успокаивал нервы милицейского чиновника. Был поздний вечер, пора было домой, получалось пока что все плохо. У него и так было дел по горло, а тут эта дурацкая беседа с господином Рукавишниковым, бес бы его продрал! Как только Валентин начал на Рукавишникова давить, как тот стал неприступным, как скала. И в таком отмазе, как будто никто ничего не понимает. Пришлось объяснить, что у милиционера такого ранга, как Куприянов, всегда есть чем прижать даже такого отъявленного депутата, как Матвей Рукавишников. Тогда разговор стал более конструктивным, конечно, давить на депутата нехорошо. У них, депутатов, своя крыша имеется, но какое это имеет значение? Ежели ты прокрышованый депутат, так тебе что, можно людей калечить? Впрочем, господин Рукавишников и пару мокрых дел имел за плечами, недоказанных, но только из-за его депутатства. Но у Куприянова на господина депутата был куда как более солидный козырь. Ну что для депутата убийство? Так, семечки… Куприянов усмехнулся. Ладно, умеем еще делать свое дело. Но больше всего его волновало то, что его племянница, Людочка, находится под серьезной угрозой, племянницу Валентин любил. У него своих детей не было, а из всей родни именно Людмила почему-то ему была больше других по душе. Сейчас надо было ехать домой, а завтра поутру организовать перевод Люды в более безопасное место. Нельзя было так рисковать, надо было сразу же их всех спрятать как можно дальше. Всех: и Люду, и ее родителей, конечно, сейчас можно много говорить о том, что было бы, если бы, да кабы… Лучше бы она с тем парнем… Павлом… не пересекалась. Но раз пересеклась, то и исходить надо из этого, конечно, делом занялся генерал Переделкин, но разве будет кому-то плохо от того, что и я подстрахую, тем более, родного человека подстрахую.

Куприянов жил в Малаховке, рядом с Москвой, на свежем воздухе, он купил там небольшой домик, который все никак не успевал привести в полный порядок, последних два года жил в состоянии перманентного ремонта, правда, вскорости ремонт обещал скончаться. На въезде на шоссе полковник ничего необычного не заметил, когда машина разогналось, ему показалось, что за ним кто-то следует, но красная маздочка свернула раньше, чем сворачивал он, и Куприянов тут же успокоился. Он не заметил ничего необычного и тогда, когда сделал разворот на улицу Красина, ведущую в поселок. Когда он купил недорого домик с хорошим участком в Малаховке, то первым делом привел участок в порядок, хотел создать приличный, но без излишеств дом, что-то вроде родового гнезда. Ему очень хотелось, чтобы у них наконец-то появился хотя бы один ребенок, а для ребенка лучше всего было бы жить на свежем воздухе. С улицы красина он повернул на Карла Либкнехта, оттуда ему почти перед самой платформой надо было повернуть на Тургенева и он был почти что дома.

То, что впереди ждет засада, Куприянов понял только после того, как два человека, курившие около классического черного бумера, выхватили автоматы. Засада располагалась грамотно: в единственном месте, где лес подступал прямо к улице, где можно было спрятать удобно машину. Виктор надавил на газ, его единственным шансом было проскочить засаду на максимальной скорости, а потом, куда кривая вывезет. Если бы у Валентина было три руки, он мог бы попытаться вытащить из бардачка пистолет. Но руки было только две, и обе были заняты. Мотор Форда взвыл, нет, взревел, машина дернулась, но пули уже били по лобовому стеклу, разбрасывая осколки во все стороны, Валентин почти что упал на дно машины, стараясь рукой удержать руль, но дорога не была прямой, как только пули стали бить по боковым стеклам, Валентин попробовал приподняться и взглянуть на дорогу, это было правильным решением: машина неслась на большое дерево, стоящее на обочине. Куприянов попытался избежать лобового столкновения, резко дернул руль влево, но скорость была слишком большой, машину уже вынесло на дерево, но только боком, от удара она перевернулась несколько раз, а еще, буквально через минуту, машина Куприянова стала дымиться, а еще через минуту — взорвалась.

Часть восьмая

Громкий тихий финал

Глава сорок девятая

Последние инструкции

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 04 апреля 2010 года.

— Павел, еще минуточку внимания, вы можете продолжать работать? Павел!?

— Извините, я немного отвлекся.

— Включайте внимание. Я еще раз повторяю: наша цель сделать так, чтобы вас доставили в дом господина Погожина. Вы уверены, что не перепутаете его с кем-то еще? Посмотрите фотографию еще раз.

— Да, да, да… спасибо… Скажите, Константин Львович, почему вы так уверены, что мне ничего не грозит?

— Скажем так: абсолютной уверенности нет. Но если вы все выполните так, как я скажу, у вас есть более чем отличные шансы выйти из этой передряги живым.

— Я же обещал, я все выполню так, как вы скажете… Просто, нервничаю отчего-то очень сильно.

— В вашем положении это естественно. Соберитесь. Завтра вечером вы будете свободны от этого кошмара.

— Да, да… я понимаю… да.

— Ну вот, давайте еще раз пройдем по маршруту. От первой точки и до конца.

— Давайте…

Вторая бессонная ночь далась отставному генералу тяжеловато. Константин Львович Переделкин вернулся в Егорьевск из Москвы только в четвертом часу ночи, спал два с половиной часа, и вскоре снова был за работой. К десяти часам утра вся операция приобрела окончательные черты, Организация согласилась со всеми доводами отставного генерала, на проведение операции было получено разрешение.

Провести такую масштабную операцию одному Переделкину, даже опираясь на силы организации, было не по силам, он даже подумывал о том, чтобы вызвать в Москву Корчемного, одного из своих самых толковых помощников, но именно сейчас это было невозможно. Сейчас его нельзя было отрывать от проведения важнейшей операции, в разработке которой сам Переделкин принимал активнейшее участие.

Он смотрел на Павла Полянского. Парень действительно был напуган, он был не просто бледным, а находился в оттенке цвета кожи, который называют мертвенно-бледным. Его глаза чуть ввалились в орбиты, скулы вытянулись, стали более рельефными. А еще появилось подергивание левого века, чуть заметное, но отлично заметное специалисту. Подергивание появлялось, когда Павел начинал вспоминать какой-то нюанс инструкции, он старался, он работал и он страшно нервничал. Константин Львович понял, что парню необходимо расслабиться, чуть-чуть отвлечься. И чем быстрее он сможет расслабиться, тем больше толку будет от него в реальном деле.

— Вот что, Павел, легко в учении, тяжело в бою, это не про нас поговорка. Повторим вечерком. А сейчас будь добр, помоги старику. Спустись в подвал, у меня там полка обвалилась, надо поправить. Сможешь? Мне тяжело уже по лестницам сигать, не молод уже.

— Конечно, Константин Львович. Помогу, а в чем проблема?

— Проблема в том, чтобы ты о деле не думал, а то отмахнешь молотком по пальцам, придется операцию отменять, кому ты нужен будешь в инвалидном состоянии?

— Принято, Константин Львович, буду стараться.

— Постарайся, будь так любезен.

Генерал отвернулся, подошел к столу, постучал костяшками пальцев по столешнице.

— Павел, ты еще здесь?

Павла не было, он уже спускался в подпол. Надо сказать, что не только Павел находился в стрессовом состоянии — Константин Львович тоже нервничал, точнее, он был озадачен. Ему надо было сделать все, чтобы хоть как-то уточнить полученные данные, то, что он узнал из ночного разговора. Наличие в усадьбе, принадлежавшей Погожину, частного бункера-тюрьмы было для Переделкина фактом совершенно неожиданным, кто был тот человек, которого так прятал Арсений Погожин? Чем он был так опасен для Стервятников? Можно, и нужно ли его использовать потом, но уже в целях Организации? Или же этот человек представлял интерес для государства, был нужен России?

Константин Львович так и не решил для себя окончательно вопрос соотношения интересов государства и Организации в его статусе на сегодня. Впрочем, в Организации знали, что интересы государства генерал Переделкин ставит превыше всего, он об этом предупредил еще при вербовке. В этом отличались подходы его Организации и организации Стервятников, которые считали интересы их группы влияния намного более важными, чем интересы какого-то отдельного государства. Они были космополитической структурой и считали это своим достоинством, а не недостатком.

В мировой истории группы влияния появлялись постоянно. Всегда были люди, которые не были при власти, но которые стремились власть получить. Но группами влияния становились те, кто стремился влиять на власть из тени, не высовываясь на свет Божий. В первых империях группами влияния были, например, жрецы и представители религиозных культов. Они не имели власти, но на решения властителей оказывали свое значительное влияние. Когда церковь стала сама мощной организацией межгосударственного масштаба, появились монашеские ордена, которые сами были группами влияния, и тем самым успешно влияли на политику самых различных государств. Тайная деятельность групп влияния была основой их успешной работы. Наиболее успешной была деятельность масонских лож. Тайна, окутывающая эти ложи, наделила их в нашем сознании сильно преувеличенным влиянием, большим, чем то, которое они имели на самом деле. Группами влияния были партийные организации, имеющие свои тайны, но только партии, имеющие структуру, близкую к монашеским орденам или масонским ложам становились настоящими группами влияния. Современные группы влияния имели самое различное происхождение: финансовая или преступная мафия, военные диктатуры, масонские ложи и тайные партии, бизнес-структуры, вот основа работы тех групп влияния, которые руководили современным миром. Они, а не политики, военные или религиозные деятели решали, каким будет наш мир завтра.

Самым большим недостатком Организации было малое, точнее, слишком малое количество исполнителей, которых можно было привлечь к той или иной операции. В том, будет ли сотрудничать с ним Газарян или нет, Переделкин почти не сомневался. Он достаточно хорошо изучил не только психологический портрет Романа Газаряна, но и особенности работы его хорошо организованной группы. Своеобразная модель зарождающейся группы влияния полумафиозного происхождения. Так вот, Роман был слишком осторожен, чтобы его мог повязать даже такой человек, как Погожин. И он слишком ценил свою независимость. Это было тем мотивом, который позволил Переделкину найти с Газаряном общие интересы в самом ближайшем будущем. Роль Газаряна в предстоящей операции была ничуть не меньше, чем роль Павла Полянского. Но, почему-то, насчет Газаряна и его людей Переделкин переживал намного меньше, чем за Павла.

Заработал компьютер. Пришло сообщение.

Переделкин открыл сообщение: подмена документа произошла более чем успешно. Ну что же, группа активного действия (гады) сделала свое дело. В отчете сообщалось, что операция прошла без проблем. Без необычных проблем. Надо дать запрос и выяснить, что имеется в виду под "обычными" проблемами? Константин Львович понимал, что подобрался к какому-то очень важному секрету, настолько важному, что его существование оправдывает строительство и содержание секретной тюрьмы почти что в черте города Москвы. А ведь то, что Погожин показал тюрьму Газаряну — это серьезный промах, скорее всего, Арсений Погожин был уверен, что таким образом произведет на Романа устрашающее впечатление. Впечатление произвел, но не устрашающее: Роман настоящий спортсмен и его запугать очень сложно, а вот договориться — возможно: с логикой у Романа было все в порядке, и свою собственную жизнь он ценил намного выше жизней тех, кто его нанимал.

Но расслабиться и отдохнуть Константину Львовичу так и не удалось. Пришло новое сообщение с пометкой "срочно!". Это была вытяжка из криминальных сообщений, внутренняя сводка, которая составлялась в недрах УВД Московской области. Константин Львович побледнел: было выделено сообщение о покушение на заместителя начальника УВД по Московской области, Валентина Андреевича Куприянова. Его машину обстреляли по пути домой из автоматического оружия. По счастливой случайности, Куприянов выжил, он находился в реанимационном отделении с ожогами более сорока процентов поверхности тела.

"Неужели Погожин?" — мелькнула мысль. Но нет, вряд ли… Нет… А вот не связано ли это с Рукавишниковым? Этот тип может, еще как может. И тут одна мысль пронзила Переделкина, как молния, он тут же бросился к телефону.

— Аркадий? Это я, да, срочно это, срочно. Поезжай в больницу, тут, в Егорьевске. Там лежит Зиновий Мельниченко. Посмотри, что с ним. Если надо — свяжись, пусть пост выставят. Хорошо?

— Будет сделано, Константин Львович.

— Ну и хорошо, извини старика, что обеспокоил.

— Никакого беспокойства. Сразу же сообщу, как только приеду.

Глава пятидесятая

Ценная бандероль

Москва. Аэропорт Шереметьево. 05 апреля 2010 года.

Рейс Айр-Франс из Парижа прибывал в пять утра. Человек, которого ждал Арсений Ростиславович Погожин, принадлежал к безликой дипломатической братии, входил в число серых кардиналов международной политики, и являлся курьером организации, к которой принадлежал и сам Погожин.

Курьер был вынужден согласиться на незапланированную командировку в Россию только потому, что господину Погожину срочно понадобился документ ценою в несколько миллионов долларов. Ценность документа, возможность задержания этого документа на таможне заставило заняться его доставкой дипломатическое лицо.

Надо сказать, что Жан Ришерман обладал отвратительным лицом: мелкие крысиные черты лица, остренький нос, постоянно убегающий от собеседника взгляд, влажные, часто дрожащие руки, этот человек не производил впечатление красавца не смотря на то, что и особенных уродств не имел. Просто природа сочетали в нем правильные черты таким противоестественным способом, что любой встречный испытывал желание сплюнуть от отвращения, а вот Погожину на внешность курьера было наплевать. Сразу же по выходу гостя из здания аэропорта, их с Погожиным окружила бдительная охрана. Жан передал пакет сразу же в машине, казалось, он хочет как можно быстрее освободиться от этой обременительной посылки, от этой незапланированной поездки, от длительного пребывания в стране, которую он терпеть не мог. Несколько последних лет именно в России он испытывал горечь поражений, это сильно уязвляло амбициозного дипломата, но что поделать, дипломатическое искусство заключается не только в подковерных интригах, оно еще заключает в себе умение стойко переносить поражения.

— Здесь все.

— Почему так долго?

— Мы проверяли подлинность. Эксперт дал заключение только за два часа до отлета.

— Хорошо, что успели…

— Еле-еле успели. Последние минуты до закрытия регистрации.

— Постарайтесь провести время в Москве как можно приятнее.

— Благодарю Вас.

Жан покинул машину Погожина и уже без прикрытия охраны направился к месту стоянки, где обычно его поджидала машина посольства.

Погожин находился в хорошем настроении. Так было всегда, когда ему удавалось сдвинуть какое-то дело с мертвой точки. Сейчас ему казалось, что все складывается более чем прилично. Вчера поздно ночью пришло окончательно досье на Сергея Сергеева, человека, который по собственной глупости и дурной инициативе сильно помешал планам организации Стервятников. Вывод докладчика был однозначен: это волк-одиночка, за Сергеевым никто не стоит. С огромным удовольствием Арсений отдал приказ подготовить план его ликвидации. Если за Сергеевым никто не стоит, то и убрать его можно будет без лишнего шума. А что руководители страховых компаний? Они и пальцем не пошевелят для того, чтобы защитить человека, которого не застраховали от несчастного случая. А то, что с Сергеем Сергеевым в ближайшее время случится несчастный случай, так это к гадалке не ходи — непременно случиться.

Когда Погожин подъезжал к дому, раздался телефонный звонок. Звонил Газарян. Это было неожиданностью. Но, раз звонит, значит, что-то срочное, Арсений Ростиславович ответил на столь ранний звонок, как хороший актер, еле-еле сдерживая зевоту.

— Ну что у вас, Роман?

— Мы взяли девушку.

— Вот как? Удивлен. Роман, откуда такая прыть? Сам не хотел волну гнать?

Погожин был действительно удивлен. Он не очень любил ситуаций, когда люди совершали поступки, о которых он и не подозревал, ну, не ожидал, что они будут на такое способны. Такая прыть, и от Романа? Почти спешка. В этом было что-то подозрительное.

— Посмотрите сводку криминальных новостей. Там один депутат завалил милицейский чин. Так этот чин и был крышей этой девицы. Получилось как раз ко времени.

— То есть?

— Мои ребята, простите, это был как раз ваш специалист, вот… установили, что наш клиент уехал в Егорьевск.

— Вот как?

— Путем простого сложения обстоятельств, получилось, что все было за то, что перед нами нужная девушка. А как только прошла сводка об убийстве ее дяди, ну… наши ребята привезти ее должны с минуту на минуту.

— Хорошо. Сразу ко мне.

— Будет сделано.

— Да, а что ты говорил по поводу Егорьевска?

— Мы туда направили всех, кого смогли снять с города. Всех людей снимать не считаю целесообразным. Вдруг успел вернуться? Так что план "Паутина" продолжает работать. А вот Егорьевск наши ребята прочешут с ног до головы.

— Заедите к местному руководству, Егорьевскому, чтобы не мешали. Я со своей стороны надавлю.

Настроение Погожина сразу же поднялось еще на несколько ступеней. Он понимал, что дело не просто сдвинулось с мертвой точки, что вот-вот рыбка окажется у него на крючке. Паутина! Вот сукин сын Газарян, так назвать план перехвата. Это что же, я в роли кровожадного и вечно голодного паука, плетущего свои сети? Сижу в центре паутины и выжидаю, кто и когда попадется в расставленную ловушку? Ан нет, дудки, я не из тех, кто тупо ждет у моря погоды. Я сам беру то, что мне должно принадлежать по праву. По праву сильного!

Машина уже подъезжала к кольцевой, когда Арсений приказал водителю немного покататься по Москве, прежде чем вернуться к дому. У него возникло какое-то нелегкое предчувствие, показалось, что его машину ведут прямо от аэропорта. Водитель проникся серьезностью задачи. Арсений включил камеру заднего обзора, пока они крутились по Москве убедился, что хвоста за ним не было, но решил, на всякий случай, запись поездки отдать своим специалистам, пусть посмотрят не затуманенным взглядом, может быть, что-то подозрительное и нароют. Погожин знал, что в последнее время его подозрительность стала приближаться к маниакальной, но ничего поделать не мог, теперь ему чудились заговоры против его персоны буквально на каждом шагу. Приходилось принимать адекватные меры.

Глава пятьдесят первая

В пасть ко льву

Москва. Ясенево. Литовский бульвар 34,к.1,кв.44. 05 апреля 2010 года.

Это было направление на Егорьевск. Шоссе не было еще загружено автомобилями, оно не было загружено вообще транспортом — было еще слишком рано. Группа автомобилей, которые небольшим караваном отправились в этот небольшой районный центр Московской области, не привлекала ничьего внимания. Это была разношерстная компания обычных иномарок, Роман специально приказал ребятам брать авто, которые не привлекут лишнего внимания даже в райцентре. Возглавлял колонну Амаяк, единственный человек, которому Роман мог позволить проведение столь ответственной операции. Но примерно в шестнадцати километрах от Москвы колонна разминулась со стареньким задрипанным микроавтобусом. И именно в этом микроавтобусе в сторону Москвы ехал Павел Полянский. Он был одет в глухой темный плащ, широкополую шляпу, немного загримирован, но не настолько, чтобы его совершенно нельзя было узнать.

Уже в столице Павел вновь поймал частника. Около метро это было не так уж и сложно сделать, частник заломил, как для утра, но Павел не спорил. Они приехали по нужному адресу, Полянский расплатился и вышел из машины. Он вышел за два квартала от нужного ему места, на пересечении Литовского бульвара и улицы Айвазовского, и теперь прошелся пешком. Это пересечение образовывало какое-то подобие площади, вот только площадью не являлось. Павел перешел на нужную ему сторону улицы, теперь ему предстояло пройти перед торговым комплексом с супермаркетом, носившим звонкое название "Перекресток". Не смотря на раннюю рань, у супермаркета на стоянке уже было полным-полно машин, кажется, его частник припарковался там же, бомбила, точно подыскивает кого-то на обратный рейс. Паша прошел теперь мимо большого дома, состоящего из двух корпусов, сверился с бумажкой, он был в нужном месте, свернул во двор, отметил наличие еще одного ориентира — небольшого стадиончика, повернул еще раз, и оказался у нужного дома. Было только восемь часов утра, когда он оказался перед дверью, которая была ему нужна. Он подумал, потопал, понял, что откладывать все равно некуда, набрался смелости, позвонил. Никто не открывал, он еще раз позвонил, потом еще и еще. Настойчивость принесла свои плоды: из-за двери послышалось шарканье, шум, и какое-то старческое причитание. Дверь открылась, из-за нее высунулась лысая круглая физиономия с клоками седых волос на плешивом челе. Старческое причитание перешло во вполне ощутимое брюзжание.

— И что такое нужно вам, молодой человек, от меня да в такую раннюю рань?

— Простите, вы Самуил Аркадьевич?

— Ну вот, вы еще знаете, как меня зовут, очень мило, таки заходите тогда.

Дверь распахнулась. Старик оказался еще меньше, чем показался Павлу. Он был очень небольшого росточка, кругленький, с большой головой, в шлепанцах на босу ногу, закутанный в старый халат какого-то больничного сероватого оттенка. Павел присмотрелся: чтобы казаться выше, хозяин квартиры ставал на небольшую скамеечку.

— Теперь вы мне можете сказать уже, молодой человек, кто вам таки посоветовал ко мне обратиться, и что вы хотите от старого больного еврея в такую раннюю рань?

— А если не скажу, обидитесь? — Павел смотрел на старика и не мог не сдержать легкой улыбки.

— Какой неправильный разговор у нас с вами получается, молодой человек, вот вы слушайте сюда, что вам старый еврей Самуил расскажет. Я ведь понимаю, что вы пришли сюда не спросить меня, плачу ли я налоги, или не краду ли электричество у нашего государства, или я не прав?

— Вы правы, Самуил Аркадьевич, я к вам по делу. И имя я ваше узнал отнюдь не в домкоме.

— Так и я таки себе думаю: какой получится у нас разговор, если молодой человек мне не доверяет?

— Извините, Самуил Аркадьевич. У меня есть друг один. Он как-то о вас упоминал. Миша Корбут…

— Мишанька? Как же, помню, помню, очень приятный молодой человек. Привет ему передайте от меня, ладно?

— Извините, не передам. Он умер. Недавно.

— Ах, какая жалость, какая жалость… Какой хороший был человечек. Да, так что же вы не присаживаетесь? Прошу вас, чувствуйте себя как дома. Может быть, вам нужен кофе? Так я сварю.

— Извините, Самуил Аркадьевич, можно я сразу к делу?

— Так давайте к делу.

— Мне нужен новый паспорт. Загранпаспорт. И виза. В Штаты.

— Как вам надо, так вам и сделаем, только так будет стоить дороже, и мне надо ваше фото.

— Я принес.

Павел протянул фотографии, которые сделал еще вчера в Егорьевске.

— Что-то вы, молодой человек, тут на себя не совсем такой похожий.

— Это бывает, фото правильное.

— Понимаю. Таки я вас очень понимаю. Вы расценочки знаете?

Павел молча протянул свернутые в трубочку купюры. Старик спокойно развернул трубочку и медленно, аккуратно все пересчитал.

— На когда вам все это добро надо?

— На чем раньше.

— Еще столько же.

— Возьмите. — Павел протянул еще одну трубочку из свернутых зеленых бумажек. Глаза старика засветились привычной зеленобумажной алчностью, голосок стал сразу же приторно-слащавым, аж до тошноты.

— Сегодня, в пять. Не забудьте меня таки навестить.

Глава пятьдесят вторая

Федот да не тот

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 05 апреля 2010 года.

Сегодня в Москве было холодно. Ветер рвал крыши, ветер рвал дома, ветер рвал и нес в себе дождь, и каждая капля дождя норовила хлестнуть по лицу, передать телу тот холод, от которого тело человеческое пряталось в теплую одежду. Даже малый путь казался человеку чем-то героическим в такую погоду. Дождя еще не было, но погода, что называется, дождила. Арсений Ростиславович Погожин весело подумал, что сегодняшний день можно было бы со смелостью назвать Непогожиным. Легкий каламбур привел его в некий восторг, который был в его положении неуместным. Слишком много неудач было в его багаже в последнее время, ну а призрак удач потому и призрак, что его не поймаешь за хвост, как не стремись. Впрочем, сейчас Погожин даже больше думал о том, какие выгоды ему принесет работа с Николаем Замятиным. Надо сказать, что о существовании Замятина Погожин так и не решил: ставить в известность руководство организации про существование этого пленника, или не стоит? Оставить эту игру для себя лично? Даже после того, как уже две недели проработал с этим молодым изобретателем, Арсений Погожин так и не определился с выбором. Замятин был гением, но его гений был условным, потому что слишком непонятным. А получиться из всего этого что-то приличное могло только в том случае, если его значки-закорючины не были бредом воспаленного сознания, а правдой в последней инстанции, языком, который был никому не ведом. Это была просто интересная игра. Если она могла принести какие-то плоды, то плоды были весьма и весьма заманчивые, а если плоды были нулевые, то и жалости к расходному материалу не было. Хотя бы удовольствие от забавной игры получил бы, и то хорошо. И если бы у Замятина хоть что-то получилось, то делиться этим с кем-то не было никакого смысла.

Ветер бросил в лицо последнюю пригоршню мелких пронзительных капель. Арсений отмахнулся от назойливого покушения природы, и через минуту оказался внутри личной тюрьмы. Как владелец бункера, превращенного в тюрьму, Погожин чувствовал себя более чем комфортно.

— Как ваше самочувствие, Николай Петрович?

Погруженный в тяжелые думы, Замятин не сразу заметил вошедшего, а от слов Погожина даже непроизвольно вздрогнул. Он перевел тяжелый, почти что безумный взгляд на вошедшего, чуть встрепенулся, и медленным, тягучим голосом монотонно произнес:

— Благодарю вас, со здоровьем все в порядке.

— А что, вас что-то беспокоит?

— В душе покоя нет. Мысли наружу рвутся. А ухватить, чтобы записать никак не могу. Раньше мог, раньше мне было проще. Я даже понимал, что в записях скрыто. Это моя беда… что записи не сохранились. Я даже не смогу объяснить сущность четвертого измерения без опоры на свои расчеты. Вся надежда на те бумаги, которые вы мне показали.

— Там что-то интересное?

— Это один и тот же язык. Математика та же.

— Это поможет вам продвинуться в ваших исследованиях?

Погожин склонился к лицу заключенного, впившись взглядом в его глаза. Тот взгляд не отвел. Выдержал эту дуэль, и так же монотонно, почти безразлично произнес:

— Поможет. Но без ключа все это останется бессмыслицей.

— Я дам вам лучших шифровальщиков.

— Это не поможет. Это язык. Это не шифр. У вас есть специалист по языкам инопланетного происхождения?

— Инопланетного? Вы шутите…

Но вид Николая не был похож на вид человека, который только что пошутил.

— А что, это похоже хотя бы на один из земных языков?

— Знаете, Николай Петрович, есть ведь еще неизученные варианты письменности, погибшие цивилизации, наконец.

— Вы серьезно?

Погожин от неожиданности растерялся…

— Как вам сказать… не слишком… конечно… Нет, честно, я не думал об этом в таком аспекте.

— Эти знания превосходят все, что мы имеем на сегодня, я только не могу их расшифровать, пока не могу.

— Ну вот… договорились до главного.

— Смотрите, Николай Петрович, это те самые бумаги. Оригинал. Как вы и хотели.

Арсений позволил себе такой же широкий жест, которым фокусники обычно начинают представление. Жест не произвел на Замятина никакого впечатления, а вот пакет бумаг, появившийся на столе, впечатление произвел. Николай Замятин бережно подобрался к рукописи, стал перелистывать страницу за страницей. Он настолько увлекся этим, что перестал замечать все происходящее вокруг.

— Извините, Николай Петрович. — Вынужден был напомнить о себе Погожин. Впрочем, Замятин всего на секунду оторвался от бумаг, пробормотал что-то невнятное, и тут же уткнулся в те же бумаги.

Арсений Ростиславович Погожин понял, что дальнейшие переговоры с ученым не имеют никакого смысла. Интересно… Почему во время разговора ему показалось, что Замятин абсолютно безумен? Но потом это ощущение прошло. Может быть, именно это ощущение и было самым правильным? Отправить этого безумца на свалку? Он все равно отработанный материал. Погожин задумался настолько, что когда шел к дому даже не замечал ни холодного ветра, ни сверлящих кожу капель почти ледяной воды.

Он оторвался от мыслей про Николая Замятина уже в доме. Пришло сообщение. Арсений рассмотрел план устранения господина Сергеева, внес необходимые, на его взгляд, коррективы и дал добро на проведение уточненного плана в действие. Он отправил документы, потом привычно откинулся на кресло, вытянулся, теперь он чувствовал себя намного лучше. В этот момент появилась домохозяйка, Нина Павловна, она точно знала, что сейчас как раз то время, которое можно использовать на прием пищи. Арсений Ростиславович ее появление воспринял более чем приветливо. Он был чертовски голоден: ранний подъем сделал сегодняшний день слишком длинным. Он даже подумывал о том, чтобы чуток вздремнуть где-то в обеденное время, но сиеста не входила в число его привычек, а своим привычкам Погожин не изменял. Сегодня Нина Павловна баловала своего хозяина кулебякой. На такие произведения кулинарного искусства она была мастерица. К кулебяке она подала клюквенный морс и черный шоколадный мусс на десерт. К русскому меню полагалась еще и водка, но не сегодня. Сегодня Арсений не собирался принимать спиртного вплоть до вечера, ему определенно казалось, что сегодня решится большая часть его самых неотложных дел. Да… надо позвонить Газаряну, узнать, почему эта девка все еще не у него. Но только после еды, все после еды. Арсений с удовольствием съел хороший кусок кулебяки, подумал, брать ли еще кусок, но вспомнил о лишнем весе и решил отказаться. Он был в хорошей форме, но зачем себя подвергать риску? Тем более, его ждет еще и шоколадный десерт.

Арсений закончил кушать, он даже не заметил, как остатки еды и прибор исчезли с его стола. Он все еще пребывал в состоянии задумчивости. Опять же по поводу Замятина: он был уверен, что Николай Замятин гений. Но как на его способностях отразились годы, проведенные в психушке? Разве не правда, что шоковая терапия изменяет способности человека, причем к худшему? Профессор Хвостов считал так же. Впрочем, бывали случаи, когда от электрошока в человеке пробуждались неожиданные таланты. Правда, после еще одной процедуры эти таланты куда-то там исчезали. Профессор считал Замятина отработанным вариантом. Отработанным настолько, что и говорить больше было не о чем. Но был еще и профессор Синельников. Ему было почти восемьдесят пять лет, он уже лет семь не консультировал, жил только на пенсию, ему любое обращение за советом было в радость. Погожин знал Афанасия Рафаиловича Синельникова более двадцати лет. И никогда еще у него не было повода усомниться в компетентности старого специалиста. Это именно Синельников считал, что не смотря на все процедуры, мозг ученого мог выдержать все пытки: и электричеством, и медикаментами. Это был бы редчайший случай, но в практике Афанасия Рафаиловича было несколько случаев, когда никакие медицинские издевательства не меняли мышление пациента ни на граммулинку. И это касалось именно людей с какими-то непонятными особенностями, талантами, которые наш мир не готов был принять.

Теперь надо было делать выбор: между Хвостовым и Синельниковым. Между жизнью Замятина и смертью. Можно было подбросить монетку, но это было неинтересной игрой, а лучшего пока было не придумать. А что, если загадать? Если решить так: доставят сюда Полянского до полуночи — жить и работать Николаю Замятину, а если нет, значит нет. Сразу стало легче на душе. Приятно, когда игра продолжается.

Он уже собирался набрать номер Газаряна, как раздался сигнал: звонили по защищенной линии. Это был сигнал сверху. Арсений не знал, кто звонит ему на этот раз, но понимал, что звонок будет важнейшим.

— Что у вас нового? — это был голос Далекого. Разговор вел куратор. Это было хорошим знаком.

— Продвинулись. Практически по всем направлениям.

— Этот аукцион был настолько необходим?

— Уверен, что да.

— Хорошо. Я жду обоснования вашей уверенности. Если вы знаете что-то большее, чем…

— Это моя интуиция.

— Дорогая интуиция.

— Я готов закрыть своими личными средствами.

— В этом нет необходимости. Мы не нищенствуем. Но затраты должны быть обоснованы.

— Я понял. Вышлю обоснование.

— Плохо то, что аукцион привлек к нам внимание. Лишнее внимание.

— К сожалению, на этой стадии нашего развития это уже неизбежно.

— Наш эксперт прибудет к вам послезавтра.

— Лучше еще через день… Чтобы он мог гарантированно работать с объектом.

— Хорошо. Посмотрите файл. Эту работу считайте приоритетной.

— Принято.

Компьютер действительно принял входящее сообщение. Сигнал прервался. Погожин немедленно открыл файл. И даже присвистнул от неожиданности, от него требовалось немногое: всего-навсего выкрасть один из важнейших государственных секретов России.

Впрочем, неразрешимых задач не бывает. Есть только один вопрос: стоимость вопроса.

И тут позвонил мобильный, это звонил Газарян.

— Да! Я слушаю. Почему девчонка еще не у меня? Что такое, Рома?

Погожин дал волю раздражению, которое возникло у него после получения файла от Далекого. Он знал, что ему предложили не просто сложное, а архисложное дело. Да, премиальные тоже будут нешуточные, но риск был просто безумным. Мелькнула мысль, что его хотят тупо сплавить, выдав нереальное задание. Отогнать эту мысль удалось с большим трудом, а вот раздражение осталось.

— Извините, Арсений Ростиславович, у нас новости. Важные. Объект в Москве. Рандеву в пять.

— Тааак… приятная новость, приятная. А где будет встреча?

— Он заказал документы у одного специалиста. Тот сообщил мне лично. Кстати, заплатил за комплект приличную сумму. Спешит. Просил визу в США.

— Отлично… Не упустите его, Роман. Смотрите в оба.

— Понятно, а девушка… мы при проникновении газ использовали усыпляющий. Видно, дозу не рассчитали, она пока что без сознания, наш врач с ней разбирается.

— А… это… ладно… разберись сам. Потом доложишь детали. Смотри, не упусти объект, это самое главное…

— Мы оставили группу в Егорьевске, на всякий случай, организуем ему встречу и там. Тут постараемся сработать небольшой группой. Но перекроем весь район. На всякий случай.

— Действуй, жду.

Определенно, сегодня Николаю Замятину крупно везло.

Глава пятьдесят третья

Загон для телят

Москва. Ясенево. Литовский бульвар 34,к.1,кв.44. — Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 05 апреля 2010 года.

Павел Полянский прошел по знакомому маршруту, как его и инструктировали, он повторил маршрут в точности. Не смотря на это, он не заметил, чтобы за ним кто-нибудь следил. И даже когда подходил к подъезду дома — ничего не предвещало проблем. Полянский старался успокоиться. Но это ему почти не удавалось, даже холодный пот начинал пробиваться не смотря ни на что.

Павел снова нажал на звонок, на сей раз никакого старческого брюзжания за дверью не раздалось. Дверь открылась тихо и как-то слишком быстро, как будто Павла тут давным-давно ждали. В дверях стоял все тот же маленький человечек — Самуил Аркадьевич. Он был бледноват, точнее, слишком бледным и слишком явно нервничающим.

— Проходите, молодой человек, вам таки все уже готово.

Павел расслышал какой-то шум то ли на кухне, то ли в соседней комнате, оттолкнул хозяина так, что тот полетел на пол, рванул на себя дверь и рванул вниз по лестнице. Он не слышал, рванул ли кто за ним, но впереди было два амбала, они явно должны были перекрыть ему дорогу, но Павел уже набрал такую скорость, что просто снес одного из них, чуть было не въехал в стену, бросился вниз по лестнице, как только выровнял тело, на этот раз за ним уже точно кто-то бросился. Он вырвался из двери, и тут же растянулся на земле, кто-то сумел поставить ему подножку, на Павла тут же навалились, а еще через минуту затолкнули в подъехавший к подъезду черный квадратный мерс-внедорожник.

— Хочешь жить, не дергайся.

Роман Газарян говорил спокойно, веско, жестко. Павел, сжатый людьми Газаряна, только еле-еле кивнул головой. Тогда Роман набрал номер мобильного.

— Мы едем. Объект у меня.

— Жду.

Погожин был предельно лаконичен, но внутри него все кипело от радости. То, что он сумеет расколоть Павла Полянского, Арсений Ростиславович даже не сомневался. Он вообще уверовал, что сможет вновь оказаться на коне и выровнять ситуацию, которая после серии провалов оказалась критической.

Все послеобеденное время Погожин посвятил разработке нового задания, но пока разработка не дошла даже до плана конкретных мероприятий. Погожин не знал еще, с какой стороны ему подойти к решению такого щекотливого вопроса, но уже наметил круг лиц, которые могут дать нужную зацепку.

Чтобы не терять время, пока к нему везут Павла Полянского, Арсений Ростиславович решил переговорить с господином Замятиным, чья счастливая звезда сегодня взошла на вечернем небосклоне очень и очень ярко. В прекрасном расположении духа Погожин спустился в камеру Николая, тот находился в совершенной прострации.

— Вы знаете, Николай Петрович, что родились под счастливой звездой?

— В каком смысле? — монотонный голос Замятина эмоций не выражал.

— Да вот, решал, убить вас или нет. Бросил жребий, выпало — жить вам, Николай Петрович, жить! — И Погожин громко и противно рассмеялся.

— Да уж… — так же вяло отреагировал заключенный.

— Шучу я, Николай Петрович, шучу… Что же вы такой смурной-то, а?

Арсений Ростиславович с трудом подавил приступ смеха.

— Это не оригинал.

— Что?

— Это не оригинал. Это подделка под оригинал. Такую бумагу во Франции начали выпускать в тысяча восемьсот девятом году, к этому времени господин Казот был благополучно мертв.

— Откуда вы это знаете?

— Смотрите сами…

Арсений Погожин был поражен, он с недоумением наблюдал за тем, как его заключенный теребит бумагу, нюхает ее, сначала правой ноздрей приложившись к бумаге, потом левой, подносит близко к глазам, смотрит на просвет, пробует ребро листа кончиками пальцев, потом слоюнит один из пальцев и наносит слюну на кончик бумаги.

— Видите?

— Нет…

Погожин тупо уставился на бумагу, ничего не понимая.

— У нее структура другая, совершенно другая. При императоре Наполеоне во Франции произошла настоящая промышленная революция, бумагу стали делать по новой технологии, разве это вам не очевидно?

— Нет, я же не эксперт в этом вопросе, — не без раздражения отрезал Погожин.

— Извините, я был уверен, что мы говорим на равных.

— Вот еще…

Погожин резко развернулся и направился к выходу. Но что-то все-таки заставило его вернуться обратно.

— Скажите, то, что это фальшивка имеет решающее значение?

— Да как вам сказать? В этом деле все смысл имеет. Нужен ключ. Он был спрятан. Они были мастера. Код мог быть написан симпатическими чернилами, или еще как, может быть, надо будет сделать рентген. Я не знаю. Мне надо оригинал посмотреть. А это… копия… точная копия… Может быть, ее сделал кто-то из родственников, друзей, учеников. Я не знаю точно. Да и не могу знать. Мне точно нужен оригинал. Если на оригинале нет никаких скрытых следов, следовательно, шифр заключен в самом тексте, тогда его предстоит расшифровать — будет немного проще и чуть-чуть яснее.

— А если дам самые лучшие компьютера, самых лучших шифровальщиков, свою лабораторию и хороший бюджет, попробуете код расколоть?

— Мне нужно будет еще и пара толковых лингвистов и математик-теоретик, типа Перельмана, чтобы был погружен только в математику.

— Сделаю…

— Тогда попробую.

— Хорошо. Сейчас я распоряжусь, вас отвезут в институт, где вы будете в ближайшее время работать. В связи с особой значимостью ваших робот, извините, меры безопасности будут самые серьезные. А помещение вашей лаборатории вам пока что покидать будет запрещено. Поймите меня правильно….

— Ну… да… только мой проект он не на год рассчитан.

— Я создам вам самые лучшие условия.

— Я должен подумать.

— Говорите сейчас. Или да, или нет, я не могу больше ждать, у меня есть и другие проекты. И я не собираюсь тратить все время на господина Замятина.

— Хорошо, я попробую.

— Вот и ладненько…

Теперь осталось поговорить с Павлом Полянским, вытащить из него информацию. Тактика переговоров? А почему бы не договориться? Например, пообещать ему деньги? Чтобы не ломать парня, сумму, достаточную, чтобы покрыть его расходы. Скажем, тысяч сто, поторговаться, компромисс достигнуть на уровне сто пятьдесят — двести тысяч долларов. Думаю, он будет не против, он будет за, всеми фибрами своей жалкой душонки, кстати, можно задействовать психологический фактор, наобещать гарантий безопасности. Все равно он не жилец. Яд? Зачем? Пуля в затылок и на дно Москва-реки, лучше всего в каком-то из подмосковных водохранилищ. Можно и кремировать по схеме Газаряна. А все-таки, лучше на дно Москва-реки. Символичнее будет. Якорь в назидание тем, кто дорогу мне и моей организации переходить будет. А еще приготовить якоря тем, кто подмену документа устроил. А вот была ли подмена документа? Может быть, это просто копия архива, сделанная еще в те времена? Может быть, его никто не подделывал? Как это узнать, была подмена или нет? Кому поручить расследование? Если подмена была, то кому она выгодна, если ее не было, то где, черт возьми, находится настоящий архив господина Казота? Пожалуй, надо привлечь специалистов господина советника президента дружественной нам Франции, пусть поломают головы над этим ребусом.

— Арсений Ростиславович, Газарян со своими пожаловал. — Позвонили с поста охраны.

— Пропустите. — Сделал решающую ошибку на сегодня Арсений Погожин.

Глава пятьдесят четвертая

Идеальный штурм

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 05 апреля 2010 года.

Штурм бывает успешным только тогда, когда его никто не ожидает.

Не помню, кто из великих генералов прошлого произнес эту пошлую сентенцию, но этот самый великий был, несомненно, прав. Бывают примеры удачных штурмов, когда осаждающие долго готовят атаку, но такие штурмы чаще всего заканчиваются кровавой резней и большими потерями нападающих. Хорошим же считается штурм, в котором нападающие почти не понесли потерь, захватили все, что им нужно, и не убили никого лишнего. Стандарты современного демократического стратегического гуманизма требуют избегать лишних потерь среди невинных людей. И, хотя охрану господина Погожина к совершенно невинным людям отнести было нельзя, лишних жертв никто не собирался приносить на алтарь победы.

Изюмина плана состояла в том, что в двух машинах, проследовавших на территорию дома Погожина, кроме Павла Полянского и Романа Газаряна находились ребята из антитеррористического спецназа, специалисты по освобождению заложников. В этой группе находился и капитан Иван Дмитриевич Здобрин, доверенное лицо генерала Константина Львовича Переделкина. Их задачей было выключить охрану изнутри дома. Хорошо, что Роман обладал отличной памятью, хорошо помнил, где находится центр наблюдения, в котором он работал с записями с камер слежения, прежде чем забрал их к себе в офис. Две группы того же спецназа собирались штурмовать здание снаружи, в первую очередь, со стороны сада, где располагались бункера-тюрьмы. Переделкин сообщил руководству, что в одном из домов на окраине Москвы содержатся важные заложники. Но адрес и задание группа получила уже тогда, когда выехала на задание.

И только ударная группа, которая должна была проникнуть непосредственно в дом, и выключить все изнутри, готовилась к операции заранее.

Машины подъехали к дому, Роман вывел из машины Павла, который дернулся, но уже двое помощников Романа подхватили сопротивляющегося парня под руки, и поволокли в дом.

План штурма разрабатывался исходя из данных, которые удалось собрать о доме-бункере Арсения Погожина. Любое, даже самое секретное строительство делается руками гастарбайтеров. И не имеет значения, кто тут что строил: молдаване, финны, украинцы, армяне или турки — все равно это была наемная рабочая сила. Поэтому план здания был в руках нападающих. Учитывая наличие в доме доброго десятка охранников и еще четырех — снаружи, тех, что снаружи, на себя взяла группа спецназовцев, которые располагались во второй машине. А тех, что внутри просто решили обработать газом, этот газ находился в баллончиках, которые находились на ремнях у двух сотрудников, тащивших Павла. Созданный в лаборатории еще бывшего КГБ газ был бесцветным, не обладал запахом и вызывал стойкий сон практически через минуту-вторую, как попадал в организм человека. Что было самым удобным, так это то, что против газа существовал простенький антидот, который делала нападающих к действию этого газа нечувствительным. Нападающие могли входить без маски. Для сверхсекретной операции такой газ был идеален.

Они начали распыление как только оказались в доме. Теперь достаточно было просто пройтись по этажам, чтобы вырубить охрану и сигнализацию.

Извините, что я так долго описываю все происходящее. На самом деле вся операция по захвату длилась не более пятнадцати минут с момента, как группа захвата оказалась в доме Погожина. Погожин, протянув руку Роману для рукопожатия, так и впал в сон с вытянутой рукой. Заснула охрана в пультовой, так что некому было осуществить ликвидацию заключенных. А на охрану, дежурившую снаружи, неожиданно напали сразу с двух сторон. Пока группа захвата преодолевала стены, а охрана впала в секундное замешательство, их со спины атаковали ребята, сидевшие до поры до времени в машине.

Именно эту фазу операции и освобождение заложников, спрятанных в бункерах, можно было назвать собственно штурмом. Это был идеальный штурм — без выстрелов, без лишнего шума и без никому не нужных потерь.

Все было сделано просто и даже немного буднично. Странно, но именно такую работу профессионалы называют "правильной" работой. Я называю такую операцию идеальным штурмом.

Глава пятьдесят пятая

Похмелье

Москва. Одинцовский район. Молоденово. Коттедж советника Погожина. 05 апреля 2010 года.

Арсений медленно пошевелил рукой. Все тело было тяжелым, неподъемным, грузным, как будто налито свинцом, в голове гудело, а язык просто прилип к зубам. Страшно хотелось пить. Человека, который наклонился над ним, он не знал. Тот же зачем-то приподнял тяжелое веко, зачем-то покачал головой и что-то сказал кому-то вдаль. Потом Арсений почувствовал боль в руке, но в голове стало проясняться. Человек опять повернулся, что-то сказал, но теперь Арсений увидел даже кому и что говорил этот самый человечек. Он увидел старика. Ха! Он даже разобрал пару слов, но смысл сказанного к нему пока еще не доходил. О! К губам что-то прикоснулось. Влажное, наверное, ему дают пить. Пить хочется! Арсений сделал несколько глотков, но его поили чем-то соленым.

Константин Львович Переделкин, а этот старик, которого заметил Погожин, был, несомненно, он находился в превосходном расположении духа, он только что сделал очень важную работу и сумел ответить на несколько сложных вопросов. Сейчас его интересовал ответ на еще один вопрос: за сколько минут он сможет перевербовать господина Погожина? В своих умениях Константин Львович не сомневался, а вот возможности нового подопечного ему еще предстояло узнать. Теперь он ждал. Врач сказал, что антидот подействует через три минуты, а еще через минуту клиент будет адекватен. Сделав последнюю инъекцию антидота врач удалился, оставив их с глазу на глаз.

Наконец взгляд Погожина стал окончательно осмысленным. Он уставился на свое кресло, в котором его расположили, закатанные рукава, рубаху, немного запачканную на груди, наручники. Потом Арсений уставился на Переделкина, по-видимому, стараясь его вспомнить. Получалось у него это плохо. Константин Львович не был публичной личностью. О нем знали только те, кому было положено знать о его существовании, да еще те, кому повезло (или не повезло) столкнуться с Переделкиным по его работе.

— Кто вы?

— Арсений Ростиславович, сначала, как вы себя чувствуете?

— Пить хочу…

— Пейте.

Переделкин поднес Погожину приготовленное врачом питье. Это не была вода, врач замешал что-то свое, чтобы пораженный быстрее пришел в себя. Что-то вроде набора аминокислот и витаминов. Советник президента выпил, хотя зубы его стучали по стакану. Он начал дрожать, но через несколько минут дрожь прошла.

— Вы уже можете говорить?

Арсений утвердительно кивнул головой.

— Ну что же, прекрасно. Меня зовут Константин Львович Переделкин.

— Кажется… припоминаю… вы работали в Конторе, не правда ли?

— Да, сейчас я в отставке. Официально.

— Понял. И что вы хотите?

— Мне кажется, я должен объяснить вам ваше положение. Вы захватили заложника. Павла Полянского. Кстати, документы, которые вы искали, у меня. Как и те документы, которые вы так ждали из Франции. Наши люди смогли вовремя сделать подмену.

— Вы настолько интересуетесь моими делами?

— Настолько, насколько ваши дела стали частью дел организации, которую еще называют Стервятниками.

— Спасибо, буду знать, как вы нас называете.

— Мне нравится, что вы не собираетесь валять дурака.

— Мы с вами умные люди… Константин…

— Львович.

— Константин Львович.

— И все-таки кто это вы? Контора? Что-то я сомневаюсь, что Конторе стало дело до моей организации.

— Давайте не будем отвлекаться от темы нашего разговора. Ваш статус на сегодня такой: в вашей Организации вы полностью скомпрометированы. Последнее задание, которое дали вам — это практически равняется самоубийству. Выполнить его невозможно, а проявлять интерес в этой сфере означает конец. Вы это понимаете?

— Ну… Сомневаюсь…

— Да, вы правильно все поняли. Мы уже вскрыли всю защиту ваших компьютерных систем. Ничего оригинального. Простой код на числах Фибоначчи. Для наших правоохранительных органах вы похитили человека, удержание заложников, создание частной тюрьмы, пытки заключенных. Сами понимаете…

— Вы хотите меня судить?

— Вы же умный человек, Арсений Ростиславович. Я не собираюсь вас арестовывать и, тем более, судить. В этом нет никакого смысла. Вы слишком много знаете. Зачем вам развязывать рот? Для вас есть два выхода: работать на нас, или же автомобильная катастрофа с летальным исходом.

— Что значит работать на вас?

— Это означает, что вы об этом штурме никто ничего не узнает. Нам нужен крот в вашей Организации. Вы станете двойным агентом. Риск — двойной, но и комиссионные тоже становятся в два, если не три раза больше. Сначала вы расскажите все, что знаете про вашу организацию, и только после этого мы начнем сотрудничество. Поверьте, нам есть что вам предложить. Подумайте: ваша Организация предлагат вам невыполнимое задание, равносильное смерти, наша Организация позволит вам не только выполнить это задаине, но и серьезно продвинуться по карьерной лестнице в своей Организации. Пока, с вашей помощью, мы не станем контролировать всю ее деятельность. И только тогда будет приниматься решение о ликвидации Стервятников, если нам это покажется целесообразным.

— Так кто же это вы, неужели Контора? Зачем я нужен Конторе? Она не будет играть против моей организации, я ведь это прекрасно понимаю.

— Конторе не до вас… пока что. А нам до вас. Ваши последние неудачи — в том числе и мое дело.

— Вы взялись за нас серьезно. Слишком серьезно. Почему?

— Вы стали слишком опасными. Вы привлекаете слишком много внимания. И если Ястребы всерьез начнут заниматься всеми группами влияния, достанется всем. Ваши рискованные игры поставили все под угрозу. Не могли развиваться спокойно? Или решили, что настало время? Не настало. Это если о стратегии. Если о тактике, то…

— Следовательно, я имею дело с конкурентами?

— А что, вы спешите иметь дело с Господом Богом?

— Нет, не спешу. Интересно, кто решился на такую игру против нас?

— Сначала ваш ответ.

— Вы Экологи? Нет, у них нет связей с Конторой. И не Изобретатели — те из России получают то, что мы им даем. Они не имеют интересов в этой части земного шара.

— Скажу по секрету: вы не угадаете. Про нашу Организацию вам не известно ничего. Так что потратьте ваши раздумья на что-то более неотложное.

— А что тут думать? Вы же знали, что я соглашусь?

В ответ Константин Львович Переделкин неопределенно пожал плечами.

Глава пятьдесят шестая

Всем сестрам по серьгам

Егорьевск. Переулок Чкалова, 23. Дача генерала Переделкина. 06 апреля 2010 года.

Сегодня у генерала Константина Львовича Переделкина была очень сложная встреча. Он должен был зайти к Петру Николаевичу Порощикову. К сожалению, зять Порощикова, Зиновий Мельниченко был убит в больнице. Убит грубо, просто, двумя выстрелами в голову. Он пришел к товарищу, которому пообещал, что сумеет справиться с его делом. Но за чередой своих дел получилось так, что судьбу этого конкретного человека он, именно он, а не кто-то иной, проворонил. Человек погиб из-за глупости, его глупости. Вместо того, чтобы подключать к этому делу пусть не самого постороннего, но все-таки стороннего человека, он должен был все сделать сам, а вот не хватило его на все и на всех. Его не хватило, но что до этого погибшему? Что до этого его другу, который надеялся на лучшее, на него, дурака старого надеялся. А что он? А он просто не уследил. Не смог сделать так, чтобы защита была надежной. Спрятать парня, разве не было такой возможности? Была.

А теперь он смотрел в погасшие глаза друга и понимал, что эта боль создает между ними барьер, барьер, который они, скорее всего, не смогут преодолеть до самой смерти. Петр не плакал. Он застыл. Застыл, подобно скале. Константин Львович подошел к нему и сказал:

— Прости меня. Не уследил. Знаю, что тебя это не утешит. Но я их найду. Всех их найду. И не успокоюсь, пока Рукавишникова не посадят. Извини.

Но в ответ он не услышал ни слова.

А что его слова? Они были всего лишь самоутешением. Ведь не Петра он утешал, себя. Выпрашивал у друга индульгенцию, да не выпросил. Он действительно сам начал рыть под Матвея Рукавишникова. Тем более, что чудом выживший, получивший множественные тяжелые ожоги Валентин Андреевич Куприянов так же имел на Рукавишникова серьезный зуб. Говорили, что Матвей исчез из страны, но Константин Львович был уверен, что в ближайшее время о Рукавишникове еще будет слышно.

Если бы не смерть Мельниченко можно было бы считать последние операции Организации более чем удачными. Фактически, они получили одного крота, причем весьма осведомленного, в организации Стервятников. Сейчас с Арсением Погожиным работали самые доверенные люди Переделкина. Проведенная операция, благодаря связям генерала, была отмечена, как внеплановые учения в максимально приближенных к боевым условиях. Вскоре, Константин Львович не сомневался, про эту операцию забудут те, кому про нее следует забыть.

А пока Погожин давал очень интересные показания. И чем больше он говорил, тем больше понимал Переделкин, с какой сложной задачей ему предстоит еще справляться: Стервятники хорошо продумали структуру организации, и крепко держали вертикаль власти, которую даже члены организации не могли точно вычислить. Такой уровень конспирации вызывал уважение со стороны профессионала. С другой стороны, это много говорило о личности человека, создававшего организацию Стервятников. И это было еще одной темой для размышлений.

Павлу Полянскому повезло больше других: ему выдали премиальную сумму, достаточную для того, чтобы он смог перекрыть некоторые затраты, в частности, потери его шефа. В любом случае, важнейшее изобретение самого Кашинского находилось в надежном месте. Пусть под сукном, до времени под сукном! Это было важно, генерал считал, что некоторые изобретения должны отлежаться, чтобы человечество дозрело до их использования. Впрочем, решение по этому вопросу было уже не в его компетенции. Каждый делает свое дело. Намного сложнее было положение Аркадия Деревянко. Это был тоже достаточно известный, хотя и непризнанный государством изобретатель. Его исчезновение примерно пол года назад не вызвало у спецслужб какого-то беспокойства. И зря. Он подошел к достаточно опасному изобретению. Но сейчас, после пыток, которые он вытерпел, состояние его здоровья, в том числе психического, вызывало серьезные опасения. Сначала Погожин пытался склонить Деревянко на сотрудничество добром. Не получилось. Да и не могло получиться. Это был человек старой закалки. Для него "держава" было не просто словом, это было самым важным фактором в его работе. И теперь все его разработки могли просто кануть в Лету. Теперь за его состоянием следили в одной из лучших клиник столицы.

А вот Николай Замятин поставил старого генерала в угол. Константин Львович понял, что ничего в том, что говорит этот безумец, просто не понимает. Он уловил, что Замятин пытается создать прибор, который поможет рассчитывать вероятность различных событий. Рассчитывать достаточно точно. Говоря проще, с этим прибором можно было бы предсказывать будущее. Вот только один нюанс: он так и не понял, может ли этот прибор изменять будущее? И что это вообще означает, ведь Замятин несколько раз повторил, что будущего не существует, как и прошлого… Но эта странная болезненная фантазия, какая-то странная математика, формулы, конечно, такое бывает, особенно у психически больных людей. Но совершенно одинаковый бред не может быть у двух людей! Это противоречит всем законам физики, химии и биологии, вместе взятым. Если бы не архив Казота, можно было бы отмахнуться от бредней этого типа… Замятина. Но архив Казота существовал. И это было самым странным событием в череде событий, произошедших в эти несколько апрельских дней.

Замятин был готов работать над этой проблемой. Константин Львович решил напроситься на аудиенцию к кому-то из физиков, тех, кто мог бы просветить его по этой проблеме. Почему бы старине Капице не подсказать ему такого специалиста?

Константин Львович усмехнулся. Представил, как будет усмехаться Капица, когда он будет рассказывать ему про истинные причины визита старого генерала. Но даже сейчас, тем более сейчас, нельзя было упускать возможность получить знания в этой мутной области познания.

Что делать с Романом Газаряном и его людьми генерал еще не решил. Скорее всего, они просто расстанутся, но при этом Роман останется должником, может быть, это пригодится… в будущем.

Менее приятной обязанностью, которая легла на Переделкина, стало решение руководства полностью взять бизнес Аликперова под контроль. Этот поток знаний не должен был проходить мимо контроля Организации. Теперь Константин Львович был уверен в этом.

Он подошел к стене, на которой висела карта мира. Переделкин вытащил из ящика письменного стола белый флажок, написал на нем одно слово "Далекий" и воткнул его в точку, около которой была надпись "Пекин". Скрестил руки, отошел, посмотрел еще раз. Оценивающе чуть прищурил глаз. Пока что про этого типа, Далекого, информации было слишком мало. Но в том, что с ним придется схлестнуться, возможно, и не раз, Константин Львович не сомневался, ни на грош.

Переделкин подошел к окну, распахнул его. Апрельская ночь ворвалась в комнату глухой провинциальной тишиной. Из-за того, что его дача находилась почти что на самом отшибе райцентра, можно сказать, что в сельской местности, вокруг было удивительно тихо и также удивительно спокойно. Пронеслась какая-то темная тень, скорее всего, птица, одна из тех, кто никогда никуда не перелетает. В окно ударил аромат начинающейся весны. Константин Львович подумал о том, стоит ли смешивать этот чудесный дивный аромат с запахом гаванской сигары. Табачный дым помогает мыслить. Но сегодня мыслить уже не было необходимости. Сегодня необходимо было чуть-чуть расслабиться. Приблизительно на сто пятьдесят грамм коньяка и, все-таки, на одну хорошую сигару.

Вместо послесловия

Я снова иду на свидание. Свидание, длиной в одну жизнь. Я знаю, что ей повезло. Я знаю, что ее никто не тронул, никто пальцем не тронул, никто словом не обидел. Я знаю это.

И не могу простить себе, что позволил рисковать ее жизнью. Я не уверен, что она сможет простить мне это. Говорили, что у дяди Людмилы были серьезные неприятности. Неужели из-за меня? Неужели я всем приношу неприятности? И что я буду делать дальше? Как я буду жить? Неужели простит? Или не простит? И почему меня это настолько волнует?

Он шел на свидание. Шел к станции метро "Парк им. Горького". Он назначил ей свидание там, где ему особенно повезло. Он купил букет белых хризантем, почему-то ему казалось, что именно хризантемы больше всего к лицу Людмиле. И его мучили все эти странные глупые мысли, они, не смотря ни на что, лезли и лезли в его голову, и Павел от этого страдал, действительно страдал. Это состояние называют еще "мандраж". И чем ближе Павел приближался к месту встречи, тем сильнее пробирало его это нечеловеческое волнение.

Люда стояла не на перроне. Она ждала его, как и говорила, около входа в метро. Она была одета с той торжественной небрежностью, которая прекрасно подчеркивала стиль. Людмила прекрасно владела искусством стильно одеваться. Павел шел к ней навстречу, широко и доверчиво улыбаясь. Букет цветов удобно лежал в правой руке. Но лицо Людмилы скривилось в недовольной гримасе. Павел растерялся, но это состояние ее лица растянулось всего лишь на минуту. Она только процедила:

— Застегни шир'инку.

Павел растерялся, потом быстро сообразил, что от него требуют немедленных действий, так же быстро застегнул ширинку, которую смог забыть застегнуть дома, и протянул Людмиле цветы. Девушка вздохнула, так, как вздыхают, приняв какое-то важное решение. Если бы Павел мог читать ее мысли, он бы по вздоху ее прочитал что-то вроде того, что мужчинка, мол, какой есть, но все-таки мой. Люда взяла Павла под руку, вцепившись мертвой хваткой в предплечье, обняла за шею и, сексуально картавя, тихо произнесла:

— Я тер'петь не могу хр'изантемы.

А ровно через секунду они целовались.

Как-то я спросил Константина Львовича почему именно "дыбки", а не дыбы, литературное слово, на что генерал мне ответил, что на дыбы стают только лошади да танки, а вот люди встают на дыбки, поскольку задние лапы у них освоили прямохождение. (прим. автора)

На сленге таких специфических людей "ванильные" отношения — это обычные отношения в паре, когда один из партнеров обычный человек "вне темы". Чаще всего произносится с долей презрения, поскольку лайф-стайл (отношения, построенные на любви плюс тематическом увлечении) ценится в этой среде значительно выше.

Аббревиатура, указывающая на принадлежность к миру садо-мазо и проч. отношений

Content

Влад Тарханов
Разорванная цепь

Преамбула

Вступление

Вместо предисловия

Книга первая

Часть первая Московская западня

Глава первая Полный отстой

Глава вторая Я никогда не знакомлюсь в метро

Глава третья Еще несколько слов о себе

Глава четвертая И ни о чем наш разговор

Глава пятая Работа, которую мы потеряли

Глава шестая Опасность рядом

Часть вторая Неспешная жизнь генерала в отставке

Глава седьмая Дачная идиллия

Глава восьмая Егорьевские разборки

Глава девятая Быть в курсе вещей

Глава десятая Решение проблемы

Глава одиннадцатая Услуга за услугу

Часть третья Московская кольцевая

Глава двенадцатая Трехдюймовая история

Глава четырнадцатая На тропе войны

Глава пятнадцатая В гробу я их всех видел. В гробу!

Глава шестнадцатая Горькие мысли господина Полянского

Глава семнадцатая Все дело в привычке

Глава восемнадцатая Сны в интересном положении

Глава девятнадцатая Друг детства

Глава двадцатая Мир, который взорвался

Часть четвертая Везение в неожиданной степени

Глава двадцать первая Лежать!

Глава двадцать вторая Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка?

Глава двадцать третья Время обдумать дальнейшие планы

Глава двадцать четвертая В углу замкнутого круга

Книга вторая

Часть пятая Инструкция по обнаружению

Глава двадцать пятая Вихри враждебные

Глава двадцать шестая Вынужденная замена

Глава двадцать седьмая Скользкий тип

Глава двадцать восьмая Далекие связи господина Погожина

Глава двадцать девятая Роман и его команда

Глава тридцатая Что такое удача

Часть шестая Пир во время чумы

Глава тридцать первая Первое свидание

Глава тридцать вторая В "Золотой лузе"

Глава тридцать третья Игра на раздевание

Глава тридцать четвертая На съемной квартире

Глава тридцать пятая Грустные размышления

Глава тридцать шестая Тревожный звонок

Глава тридцать седьмая Пора делать ноги. А куда?

Часть седьмая Подмосковные вечера

Глава тридцать восьмая Предсказание Казота

Глава тридцать девятая Бегом из Москвы

Глава сороковая Вечерний гость

Глава сорок первая Паутина

Глава сорок вторая Душевный разговор

Глава сорок третья Идущие по следу приветствуют тебя

Глава сорок четвертая План. Не тот, который курят

Глава сорок пятая Дела тюремные

Глава сорок шестая Кусочки мозаики

Глава сорок седьмая Свидание вслепую

Глава сорок восьмая Скрипка и немного нервно

Часть восьмая Громкий тихий финал

Глава сорок девятая Последние инструкции

Глава пятидесятая Ценная бандероль

Глава пятьдесят первая В пасть ко льву

Глава пятьдесят вторая Федот да не тот

Глава пятьдесят третья Загон для телят

Глава пятьдесят четвертая Идеальный штурм

Глава пятьдесят пятая Похмелье

Глава пятьдесят шестая Всем сестрам по серьгам

Вместо послесловия