Леонов Николай Иванович

Морозов Дмитрий Платонович

Владимиров В

Тевекелян Варткес Арутюнович

Егоров Виктор Георгиевич

Сердюк Александр Севастьянович

Поплавский Пётр Иванович

Роготченко Алексей Петрович

Антология советского детектива-1

Петр Поплавский, Юрий Ячейкин

Под кодовым названием «Эдельвейс». Том 1

Книга первая. Историк из Берлина

Глава первая. НОЧЬ В «ВОЛЧЬЕМ ЛОГОВЕ»

Мартина Бормана после полуночи вызвали на совещание к фюреру: должна была обсуждаться «Директива–45» о продолжении операции «Брауншвейг» — наступлении на Кавказ. Он был единственным, кто выглядел бодро и свежо по сравнению с Кейтелем, Йодлем, Гальдером и другими чинами генштаба. Минувшая ночь не очень сказалась на самом фюрере. Он обычно ложился под утро и спал до полудня. Сейчас он говорил, постукивая ребром ладони по громадному глобусу.

— Как я уже неоднократно подчеркивал, — произнес он громко, — кампания в России приближается к концу и открывает для нас блестящие перспективы. Поэтому все силы мы бросаем на юг с целью уничтожения противника восточнее Дона, захвата промышленных, нефтяных и сельскохозяйственных регионов Кубани, а также всего Кавказа. Без нефти бессильная Красная Армия обречена на гибель! Затем мы втягиваем в войну Турцию, наносим молниеносный удар по Ирану и Ираку, куда из Египта уже движется армия Роммеля, и выходим на границы колониальных владений Англии, где непосредственно вступаем в контакт с вооруженными силами Японии. Британская империя рухнет! Я уже сейчас вижу наш последующий победный марш по Америке!.. Войне — конец!

Гитлер обеими руками охватил глобус. Замолчал на миг, потом резко обернулся, сказав:

— Во время июльской кампании, которая длилась лишь три недели, огромные тактические задачи в целом выполнены. Только незначительным частям русских удалось избежать окружения и плена под Харьковом. Разбитые части стягиваются под Сталинград, который вопреки здравому смыслу русские, видимо, собираются защищать. Напрасно! В степной полосе ничто не остановит наши могучие танковые тараны.

Фюрер схватил длинную указку и оперся на нее, как на шпагу.

— Итак, приказываю: после уничтожения ослабленных группировок врага южнее Дона важнейшей задачей группы армий «А» является овладение всем Кавказом, в результате чего русские потеряют Черноморский флот. Как только наметится первый успех танковой армии Клейста на основном направлении Майкоп — Армавир, соединения 17–й армии плюс румынский горный корпус должны немедленно форсировать из Крыма Керченский пролив и молниеносно двигаться Черноморским побережьем вдоль железной дороги. Группировка из немецких альпийских и егерских дивизий должна быстро захватить незащищенные перевалы Большого Кавказа и стремительно выйти на соединение с крымскими частями в районе Сухуми, чтобы совместно гнать русских к турецкой границе, где в полной готовности ждут 26 отборных турецких дивизий. Одновременно танки и мотодивизии Клейста выходят в район Грозного, овладевают Военно — Осетинской и Военно — Грузинской дорогами. Конец кавказской операции — захват Баку. Группе армий «А» кроме румынского горного корпуса будет придан еще корпус итальянских альпинистов и словацкие моточасти. Для всех операций группы армий «А» кодовое название — «Эдельвейс». Степень секретности — совершенно секретно. Только для командования. Что же касается группы армий «Б», — продолжал фюрер, тыча в глобус указкой, — то она в сжатые сроки захватывает Сталинград, после чего поворачивает свои танки на Астрахань, парализуя всякое движение по Волге, чем и обеспечит плацдарм для наступления на Пантуркестан, который явится для нас легкой добычей и сам упадет к нашим ногам. Эта операция группы «Б» получает кодовое название «Фишрейер». Степень секретности — совершенно секретно. Только для командования. При разработке планов на основе моих указаний, а также при утверждении связанных с ними приказов и распоряжений требую сурово и неуклонно руководствоваться моим приказом от 12 июля о сохранении тайны.

Борман заметил, как усмешка тронула уголки губ Гиммлера, — не спесивая и самодовольная, а злорадная и презрительная. Однако было бы глупо принять ее как признак несогласия. Просто обер — интриган, несомненно, приберег для кого–то очередную пакость. «Кровавый Генрих» не проронил ни звука, и это больше насторожило Бормана. «Хочет что–то нашептать Гитлеру с глазу на глаз? — подумал Борман. — Если так, необходимо во что бы то ни стало остаться и после совещания… В какой же момент Генрих усмехнулся? Да, да, сразу же после слов фюрера о сохранении тайны».

— Какие результаты дала дезинформационная операция «Кремль»? — спросил Борман, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он не спускал глаз с Гиммлера, который недовольно поджал тонкие, злые губы, поняв, что вопрос попал в цель и что он, Борман, перехватил у Генриха инициативу.

— Мой фюрер, — просительно произнес Кейтель, — мы должны еще скорректировать «Директиву–45», о наступлении на Кавказ и Сталинград. Если вы не возражаете, пусть информацию об операции «Кремль» доложит генерал Гальдер.

Фюрер утвердительно кивнул и отпустил генштабистов. Идея операции «Кремль», которая преследовала цель ввести в заблуждение русских относительно главного удара, принадлежала самому фюреру, и он очень гордился ею. Этой операцией он решил «проучить» Канариса… Гальдер старался докладывать сжато, но обстоятельно:

— Мой фюрер, согласно замыслам операции «Кремль» командующий армиями «Центр» фон Клюге еще 29 мая подписал «Приказ о наступлении на Москву». Офицеры абвера успешно подбросили этот «совершенно секретный» приказ русским.

— И это все? — нахмурился фюрер.

Гиммлер уже открыто ухмылялся, явно потешаясь над подобным отчетом, Гальдер продолжал:

— Осуществлен целый комплекс мероприятий: демонстративная аэрофотосъемка оборонных позиций и сооружений Москвы, прилегающих районов Владимира и Иванова, рубежей Тамбов — Горький — Рыбинск, укреплений на Волге от Вольска до Казани. Размножены и разосланы по штабам полков группы армий «Центр» детальные планы Москвы и других городов в районе «наступления». Подготовлены новые дорожные указатели «до конечного пункта наступления», а также указатели с новыми названиями московских улиц и выполнен ряд других необходимых мер.

— И русские поверили в эту дезинформацию? — уточнил Борман.

Гальдер пожал плечами:

— Сведений нет. Операцию «Кремль» в основном осуществлял абвер, надо спросить у Канариса.

И тут Гиммлер нанес свой удар:

— Зачем у Канариса? Сведения есть и у меня. — И добавил: — Очень неутешительные.

— Что это значит? — вспыхнул фюрер. — Объясните!

Гиммлер раскрыл папку «К докладу».

— Пока фон Клюге еще только собирался подписывать «Приказ о наступлении на Москву», из Берлина в Москву была послана кодированная радиограмма. Несколько дней назад ее расшифровали. Вот содержание: «Источник «Хоро». Развертывание войск должно быть завершено до 1 мая. Все поставки с 1 февраля подчинены этой цели. Районы сосредоточения вой'ск для наступления на Кавказ: Лозовая — Балаклея — Чугуев — Белгород — Ахтырск — Красноград». Другие радиограммы источника «Хоро» сообщают со всеми техническими подробностями о новых типах бомб, новых навигационных авиаприборах, о двигателях, работающих на перекиси водорода, о торпедах с дистанционным управлением и сверхсекретных заказах заводу «Ауэрфабрик» в Оранненберге… Мой фюрер, как это ни прискорбно, но тайны операции «Кремль» для русских не существует.

— Это что? — взъярился фюрер. — Чистейшая измена! Нож в спину! Канарис! Куда он смотрит и чем занимается? — В уголках его рта начала пузыриться пена. — Только благодаря моему гению Германия еще не погибла! «Источник «Хоро» — это так называемая «Красная капелла»? Кто они? Я спрашиваю: кто они?

— Обер — лейтенант Хоро Шульце — Бойзен, руководитель… Из министерства рейхсмаршала авиации…

— Так, значит, Геринг пригрел этого изменника? — взбеленился Гитлер. — Что ж! Пусть сам и уничтожит эту Горгону в наших стальных рядах!

В тот же день Франц Гальдер отвел душу в дневнике: «Недооценка возможностей русских, что продолжается до сих пор, приобретает постепенно уродливые формы и начинает быть опасной. Это становится все нестерпимей. О серьезной работе не может быть и речи. Болезненная реакция на события под влиянием момента и полное отсутствие понимания механики управления войсками и ее возможностей — вот что характеризует это так называемое руководство».

Глава вторая. БУРГОМИСТР ЖАЖДЕТ РАЗВЛЕЧЕНИЙ

Красивая, словно с рекламной картинки, фрейлейн Кристина Бергер появилась чуть ли не с первыми запыленными моточастями вермахта. С тех пор она не уставала любоваться удивительным великолепием Кавказского хребта. Оно и в самом деле впечатляло, это дивное творение природы, которое будто вздымалось поднебесной стеной прямо с ровных, необозримых степей Кубани, Кумы и Терека. Конечно (Кристина понимала это), все было далеко не так, как ей казалось, но каменные великаны закрывали весь небосвод, и очарованный людской глаз просто не замечал предгорья.

Хорошенькая женщина с чуткой и сентиментальной душой, фрейлейн Кристина Бергер чувствовала себя здесь легко и хорошо.

Но уже второй день фрейлейн не любуется седовласыми любимцами, хотя из ее окна одноэтажной управы отлично виден Эльбрус. Для кабардинцев он — Ошхамако — Гора счастья, для балкарцев Мингитау — Гора тысячи гор, или же Царь горных духов, кто как понимает это слово и кому что по душе. Но эту Гору тысячи гор, этого величавого Царя горных духов, эту картину перечеркнули за окном две виселицы. Трупы повешенных темнели на празднично сияющем силуэте Горы счастья, на фанерных табличках было написано: «Комиссар» и «Партизан». Кто они были на самом деле, никто не знает: на допросе в гестапо они не назвали себя.

Когда же наконец сни г, г с виселиц замученных? Кристина знала и это: когда поведут на казнь других…

«Майн готт! — спохватилась она, наморщив лоб. — Ведь для меня такие мысли недопустимы, более того — небезопасны».

Кристина не заметила, когда без скрипа открылась дверь кабинета бургомистра. А сам господин Лихан Дауров — возрастом уже за сорок с аккуратной щеточкой усов под горбатым носом, с маслеными, словно навсегда захмелевшими уголками глазками, уже немного лысоватый, отчего и не снимал высокой кубанки из серой смушки, еще крепкий и жилистый, — неслышно стал на пороге и, покачиваясь, загляделся на красивую девушку. Одет он был в черную длиннополую рубашку с белым рядком мелких пуговиц. Рубашку перепоясывал окованный на концах бронзой тонкий ремешок с длинным кавказским кинжалом в ножнах, украшенных серебром. Под рубашкой выпукло обрисовывался немного сдвинутый с живота в сторону парабеллум.

Сейчас, глядя на эту холодную, как вода горного ручья, и такую же притягательную молодую немку, Лихан Дауров испытывал противоречивое чувство. Он не забыл, как дерзко она отбрила его, когда явилась из комендатуры с запиской об устройстве на работу в одной руке и арапником в другой — для здоровенного пса, который важно ступал возле ее очаровательной ножки. Лихан только крякнул, но все же попытался поддеть:

— С вами все ясно, вы — из фольксдойчев. Знаете немецкий? А вот имеет ли ваш пес соответствующий зипенбух?

Пес уставился на него, а немка очаровательно улыбнулась и очень вежливо ответила:

— О, господин бургомистр! У моего пса такая роскошная родословная, что если бы он мог общаться, поверьте, он в вашу сторону даже не гавкнул бы…

— Но — но, у меня не шутят! — хмуро изрек бургомистр.

— Яволь! — ответила она, и с того дня Лихан не видел ее улыбки — Кристина замкнулась. У девицы оказался твердый характер! А ведь она нравилась ему — стройная, крепко сбитая, ловкая, с легкой поступью, словно истинная горянка. Сгрести б тебя, девонька, да нельзя — немка… А, чтоб тебя!

— Кристя! — чуть не умолял. — Хватит тебе молодые глаза бумагами мозолить! Давай поглядим лучше, какая сила прет! Глаза радуются… Ишь, добры молодцы с перышками на шапках!

— С перышками? — как–то заинтересовалась Кристина Бергер. — Это не военный знак?

— Это отличие альпийских стрелков из дивизии «Эдельвейс».

— Странное название…

— Почему? Говорят, что в Альпах такой цветок среди белых снегов растет. Теперь «Эдельвейсы» будут собирать букетики на нашей Горе счастья…

— Очень романтичная и чисто военная операция, — с иронией заметила Кристина.

Такой разговор у них возникал не впервые, и каждый раз Даурову не везло. Да и вообще полоса невезения началась с того дня, когда его доставил в этот курортный городок сам «верховный управитель Северного Кавказа» адыгейский князь, генерал белогвардейской «дикой дивизии» у Корнилова, Деникина и Врангеля, родовитый разбойник Султан Гирейклыч. Они прибыли с большим отрядом вышколенных немцами «горцев» из карательного батальона «Бергманн» с бывшим белым генералом Шкуро под его личным черным знаменем, на котором была изображена оскаленная волчья пасть, прибыли с политическим руководителем «национального движения» — обер — лейтенантом Теодором Оберлендером, который, развалясь, сидел в блестящем «хорьхе» вместе с кинооператором, специально прикомандированным из Берлина.

Прыткие «бергманны» быстро согнали на площадь жиденькую толпу, вытолкали вперед испуганных старика и старушку в платочке, вложили в их трясущиеся руки хлеб — соль на рушнике, напомнив на всякий случай о плетках. Застрекотал киноаппарат. Султан Гирейклыч поднялся на стременах и гаркнул:

— Люди! К вам пришла свобода! Вот вам бургомистр из местных — бывший большевистский узник, а ныне глава самоуправления господин Лихан Дауров! Его отец — осетин верой и правдой служил белому царю! Свободно живите, люди, под мудрым руководством фюрера. Слава Гитлеру — освободителю!

* * *

Султан Гирейклыч полез целоваться с дедом и бабкой, а заодно и принять уже окаменевшую буханку.

А слово взял белогвардеец Шкуро.

— Казаки! — крикнул он в сторону дедов, бабусь и женщин с детьми, в толпе виднелись и надвинутые на самые брови потертые кепки и старые кубанки. — Помните ли вы меня, своего боевого атамана? А? Большевичкам не по вкусу пришлось! Ха — ха! Так позвольте же, господа терские казаки, атаману сказать вам отцовское слово. — Шкуро согнал с лица ухмылку. — Я, наделенный высоким доверием, громко зову всех вас, господа казаки, к оружию и объявляю всеобщий казацкий сполох на Кубани, Куме е Тереке! Вставайте под мое старое знамя «волчьей сотни» все, как встарь, от мала до велика, в ком кипит горячая казацкая кровь. Дружно отзовитесь на мой клич, и мы всем казацким станом докажем великому фюреру — освободителю и храброму немецкому воинству, что мы, казаки, верные друзья и в добрый час, и в лихую годину! А мне бы только с вами до Кавказа добраться. Там меня, старого волка, каждый пес помнит! Ха — ха! Как приеду на белом коне, сразу же весь Кавказ подниму против большевиков. Ну? Кто из вас первый решит записаться в наш казацкий кош на кулеш с салом и чарку доброй горилки?

— Я!

Из толпы вышел заросший ржавой щетиной здоровяк в грязном ватнике и забрызганных грязью кирзовых сапогах, взял за узду атаманского коня, словно верный джура, и застыл, настороженно помаргивая.

Шкуро тоже уставился на него, небоязливого и, видать, хорошо вышколенного, и вдруг с неподдельной радостью вскрикнул:

— Сотник Доманов! Ты?!

— Узнал, — тихо сказал человек в ватнике.

— Откуда ты взялся, волчище?

— Из камеры.

— Ну, слава Йсу, кончились твои адские муки!

Старый лицедей Шкуро, растроганно сопя и покрякивая, слез со своего тонконогого жеребца, обнялся с бывшим сотником, трижды расцеловавшись, смахнул широким рукавом слезу. Неутомимо стрекотал нацеленный на эту сцену киноаппарат. Обер — лейтенант в лоснящемся «хорьхе» поманил пальчиком к себе замызганного сотника, и «скупая мужская слеза» не помешала Шкуро мигом узреть этот указующий хозяйский перст.

— Иди, казак, иди, коли атаман кличет, — подтолкнул он Доманова в плечо к «хорьху».

Задуманная Дауровым товарищеская вечеринка с неограниченным набором напитков превратилась в пьяную оргию в честь узника и «мученика» Доманова. Да плевать на него! Какой из него узник? Просто проворовался в каком–то советском учреждении, где потел от страха под чужим именем… Ворюга несчастный!..

Вот Лихан — тот действительно здорово сел. Можно сказать — фундаментально! А все из–за неосторожности майора из «Абвер — Аусланда» герра Шульце — Хольтауза. Этот спесивый глупец из «ведомства Канариса» выдавал себя за «историка — исследователя» доктора Бруно Шульца, неутомимого искателя старинных сказаний народов Кавказа. Но он и не подозревал, что сам стал для чекистов великолепной находкой. Устраивая встречи с тайными агентами в музеях и древних храмах, высокомерный «доктор Бруно» выявил всю известную ему шпионскую сеть. Весной 1941 года он и Дауров вместе сели на клятую скамью подсудимых. Мир сделался решетчатым, а одежды — в полоску…

И тут — война! Ростовскую тюрьму эвакуировали в тыл. Поезд медленно катил по голой, словно бубен, желтой степи. И вдруг с ревом пронеслись немецкие самолеты. Вой бомб, оглушительные взрывы, крики и дикие вопли, безжалостная пулеметная дробь с голубого поднебесья. Слепящий взрыв встряхнул вагонзак, разворотил угол, как раз тот, где размещалась охрана, дыхнул пламенем. Заключенные, оставшиеся в живых, бросились во все стороны, оставляя на пути убитых и раненых.

— Стой, стой! — кричали уцелевшие конвойные.

Но кто остановится, когда пули так и свищут?

В этой неразберихе, охваченный безумным ужасом, заключенный Дауров бежал куда глаза глядят.^ Сначала он и сам не понимал, где очутился, в какой местности. Проблуждал всю ночь по степи. Только под утро набрел на какое–то болото со спасительным камышом и утятами, которые только еще учились махать крылышками. В том болоте Дауров не брезговал даже лягушками…

И какова же благодарность за житейские муки? Уголовник Доманов пошел в гору: вовремя «подыграл» в спланированном Оберлендером спектакле при встрече Шкуро. Ныне он с высокими полномочиями абверовского сотрудника из «казачьего стана» гоняет на машине от Ростова до Запорожья, вербуя «добровольцев». А он, Дауров, до сих пор плесневеет в безвестности, «управляя» в жалком городишке, из которого больше половины жителей ушло вместе с красными…

Не иначе как для сбережения душевного равновесия господин бургомистр без всякой связи с предыдущим разговором угрюмо высказал секретарше свою мечту и свою надежду:

— Немцы обещали мне высокий пост во Владикавказе[1]. Там я вас озолочу…

— И долго ожидать этой волнующей сцены? — холодно спросила Кристина.

— Заверяю — не очень.

— Никогда не верила доморощенным вещунам…

— А я не гадаю — я знаю. Только подумать: потери у красных огромны, танков нет, боеприпасов — тоже. Германцу нужна нефть Грозного и Баку. Значит, они будут бить в одну точку — на Владикавказ, чтобы добраться до нефти.

— О, да вы настоящий стратег, господин бургомистр!

— А вы не смейтесь… У русских есть мудрое изречение: смеется тот, кто смеется последним. А я добавлю: веселее всех смеется победитель. И горестнее всех плачет побежденный… А что мы видим из вашего окна с чудесным пейзажем?

По дороге двигались немецкие войска: тринадцатая танковая дивизия генерал — майора Герра и третья танковая дивизия генерал — майора Брайта. Пехота генералов фон Рюкнагеля и фон Клеппа…

— С чудесным пейзажем?.. Вы говорите о виселицах?

— Вы правы, фрейлейн, виселицы надо бы соорудить где–нибудь подальше. Да я не о них! Я про немцев. Скоро мы будем в столице Осетии. И тогда… А, к черту столицу! Зачем ждать?..

Это совершилось впервые и потому неожиданно, хотя Кристина побаивалась, что когда–нибудь бургомистр решится. Она противилась изо всех сил, когда побагровевший Лихан схватил ее за руки и потянулся слюнявым ртом к ее губам… Но тут двери распахнулись.

— Кто осмел… — заорал было Лихан и осекся.

В двери, гулко грохоча подкованными сапогами, входили немецкие автоматчики, а с ними сам герр комендант, худой и длинный, словно жердь, гауптман Функель. Он оглядел помещение быстрым, цепким взглядом и подобострастно дал дорогу другому — плотно сбитому, краснощекому штурмбанфюреру СС.

Эсэсовец пренебрежительно оттопырил губы, глядя на взбудораженного бургомистра, который торопливо застегивал воротник рубашки, а ногой заталкивал под стол кубанку, свалившуюся с головы во время атаки на Кристину. Лысоватый череп блестел от пота. Эсэсовец искоса взглянул и на Кристину, лицо которой было красным, и что–то тихо сказал коменданту.

Гауптман Функель плохо владел русским языком и посему помогал себе твердым, как гвоздь, указательным пальцем, при каждом слове тыча им в грудь бургомистра.

— Герр штурмбанфюрер спрашивает: вы хотель баловаться с девочка, да?

— Ну что вы, господа? — ответил тот, побледнев.

— А что сказать девочка? — обратился комендант к Кристине.

Она пожала плечами и с неприкрытым сарказмом обронила:

— Он изволил читать лекцию на тему «Крафт дурх Фройде»[2].

Лихан Дауров ничего не понял и только верноподданно пожирал немцев глазами. Функель перевел ее ответ. Плотный эсэсовец оценил шутку — осклабился. Комендант хихикнул.

— О, девочка говориль отшень смешно. Гросдойче шютка! — Однако снова насупился, обращаясь к бургомистру: — Гут! Симпатичные и смешные девочка — отшень карашо. Но потшему занимайсь девочка во время слюжба? Варум?

— Недоразумение вышло, господин герр комендант, — лепетал Лихан. — Она не девочка, она моя секретарша. Служба!.. Вспомнил: ее прислал ко мне ваш заместитель — герр Мюллер…

— Мюллер присылайт? Зер гут! Будем проверяйт!.. А теперь слюшай: ми пришьоль работайт! Арбайтен — шнеллер, шнеллер…

— Прошу господ в мой кабинет! — Лихан наконец догадался склониться в низком поклоне.

В кабинете крепыш штурмбанфюрер по — хозяйски уселся в единственное кожаное кресло и о чем–то быстро заговорил. Гауптман Функель хмурил брови, когда переводил, ибо лишился возможности преодолевать языковые трудности с помощью пальца:

— Господин штурмбанфюрер герр Хейниш ест натшальник СД на наш регион. Он спрашивай: потшему нет порядок? Орднунг ист орднунг![3] Потшему бургомистрат без переводшик? Потшему я вас дольжен переводишь? Потшему никто не научиль себя шпрехен зи дойч?

— Айн момент! — подхватился Лихан и кинулся к дверям, распахнул их и позвал: — Фрейлейи Бергер!

— Фрейлейн? — удивленно поднял брови эсэсовец. — Варум?

— Она фольксдойче, — брякнул Лихан и одернул рубашку.

Кристина Бергер вошла спокойно, уже приведя себя в порядок. Штурмбанфюрер с любопытством глянул на нее, на ее роскошные светлые волосы, старательно уложенные локонами, большие голубые глаза, сочно рдеющие — без краски — губы, на всю ее ладную и гибкую фигуру. Скромный темно — синий костюм в обтяжку с подчеркнуто ровными плечиками и белоснежная блузка еще больше оттеняли яркую красу.

— Вам к лицу был бы черный цвет, — заметил Хейниш.

— Благодарю, господин штурмбанфюрер, если это комплимент, — непринужденно ответила Кристина по–немецки с едва заметным акцентом.

— Да, это комплимент. Но учтите, фрейлейн, мои комплименты имеют чисто практическое значение, — Хейниш явно на что–то намекал. На что? Неужели на черную эсэсовскую форму? Для скромной девушки это было бы высшим служебным достижением.

— А вы действительно неплохо владеете немецким?

— Это мой родной язык, господин штурмбанфюрер. Кровь и земля родины уверенно и звучно взывают к немцам по всему миру.

— Прекрасно, фрейлейн! Однако — к делу. Спросите–ка эту грязную свинью…

И фрейлейн Бергер спросила, старательно копируя языковые обороты и металлические интонации штурмбанфюрера:

— Ты, свинья! Этой ночью убиты офицер и двое солдат вермахта. Схвачены ли бандиты? Почему спит полиция?

Дауров только растерянно моргал, глядя на нее, сбитый с толку этим неожиданным превращением. А ведь была тихая да послушная…

— Молчишь, мерзавец? Может, и сам содействуешь бандитам?

— Гут! — оценил Функель. — Классический перевод!

— Ну чего ж ты онемел. Отвечай господам немецким офицерам! — наседала неумолимая Кристина.

— Зеп гут! — цвел Функель.

Лихан Дауров, запинаясь на каждом слове, пролепетал:

— Меры приняты… Бандиты схвачены… Потом сбежали…

— Сбежали?! Самому захотелось на виселицу, Дерьмо?

— Позвольте, я позову моего заместителя, — бормотал вконец обалделый бургомистр. — Тот в курсе… Детально…

Он вылетел из кабинета и уже через минуту возвратился с человеком среднего роста, средних лет, с ничем не приметным лицом и блеклыми глазами.

— Боже мой! — воскликнул штурмбанфюрер, — Это не магистрат, а какая–то удивительная кунсткамера унтерменшей!

— Вот он! — доложил бургомистр. — Михальский… Он знает!

— Фохусапши, господа! — Михальский приложил к груди правую руку и склонил голову.

— Что он несет? — изумился Функель.

— Это очень специфическое местное приветствие, — пояснила фрейлейн Бергер, — точного перевода не существует.

— А как же его все–таки понимать?

— Можно как «счастливого прибытия», можно как «добро пожаловать к нам». Зато хорошо известно, что словом «фохусапши» встречают лишь самых сердечных кунаков, друзей… Возможно, этим приветствием Михальский желал подчеркнуть, что он — наш преданнейший друг.

— Понятно, — сказал штурмбанфюрер. — Только не друг, а слуга! И только слуга. Не больше! Пусть лучше доложит, где бандиты, которые убили офицера и двух солдат.

Выслушав перевод, Михальский напрягся.

— Видите ли, господа, — спокойно ответил он, — это не было убийством в прямом смысле слова.

— То есть как? — вскинулся штурмбанфюрер.

— Это кровная месть, — обстоятельно объяснил Михальский. — Тут такой обычай, еще с дедов — прадедов. Особенно если дело касается женщины и чести рода… А двое солдат во главе с офицером подались к сестрам–красавицам Даухановым. Одну из них попытались изнасиловать тут же, на глазах у старика Дауханова. Тот стал защищать ее, и его проткнули штыком. Сестер обесчестили. Они наложили на себя руки — повесились… Их мужья — Тамирбулат и Димитр — отомстили по обычаю: за три жизни — три жизни. Воспользовались кинжалами. Видите ли, господа, эти кинжалы носят тут испокон веков…

Красочный ответ господина Михальского вызвал неожиданную реакцию ттурмбанфюрера. Эсэсовец, насмешливо поглядывая на Лихана Даурова, обратился к Кристине:

— Фрейлейн Бергер, у вас есть муж, брат или нареченный?

— Нет, я одинока, — ответила она.

— Жаль, а то он имел бы основание, согласно местному обычаю, зарезать нашего бургомистра… Невелика была бы потеря!.. Мне доложили, что убийц задержали на месте преступления. Спросите Михальского, где они?

Ночью проводил допрос сам начальник полиции

Курбанов. Сначала он взял «на проработку» Тамирбулата.

— Как зовут?

— Тамирбулат Дзбоев.

— Твой кинжал?

— Это булат моего рода.

— Ты убил?

— Я отомстил. Разве могут ходить по земле такие шакалы?

— Ты мне не крути мозги, Дзбоев! Отвечай: как очутился в городе? Где прятался до этого? У кого? Ты пошел с красными — я знаю. Как ты оказался здесь? Кто тебя послал?

— Человеческое достоинство!

— Отвечай. Даю на размышление три минуты. — Курбанов вытянул пистолет. — Выбирай: жизнь или смерть!

Крепко связанный Тамирбулат не проронил ни слова. Обжигал Курбанова взглядом, полным презрения и ненависти. Тот не выдержал и ударил Тамирбулата рукояткой пистолета меж глаз. Дзбоев без звука упал на пол.

Допрос Димитра длился еще меньше.

— Почему убил? — спросил Курбанов.

— Тебе не понять. Ведь ты, гад, положишь под вонючего фашиста даже родную мать!

И второй окровавленный горец упал на пол, на котором чернела кровь.

В ту же ночь Курбанов похвалялся Михальскому:

— Утром обоих сам расстреляю, отведу за скалы.

— А немцы? — спросил Михальский.

— Что немцы? Оскорбили–то меня!

На всякий случай он захватил с собой еще двоих полицаев. Когда зашли за скалы, на них неслышно напали горцы. Дедовский булат тут каждый носит испокон веков… Управились без выстрела. В управе спохватились слишком поздно. Нашли трех убитых. Оружия при них не было… Но лучше об этом происшествии молчать!

— А партизанам кто сообщил? — оборвал его штурмбанфюрер.

— Не могу знать, господин. Возможно, здешние жители следили. Ведь в представлении местных жителей кровная месть — святое дело.

— Вот каь; — местных! Здесь еще не усвоили принципы нового порядка? Функель, арестуйте сто заложников! Массовый расстрел отобьет охоту поднимать преступную руку на немецкого солдата.

— Осмелюсь сказать, — снова отозвался невзрачный, но, оказывается, настырный Михальский, — на местных жителей массовая экзекуция не произведет должного впечатления, а только, возможно, вызовет новые эксцессы. Тут никто не видит вины в действиях мстителей, и поэтому наказание заложников не поймут так, как следует. Я позволю себе, герр штурмбанфюрер, напомнить инструкцию, которая пришла из Берлина, об отношениях с местным населением. В ней прямо сказано: «Военные должны помнить, что не принятые ранее во внимание указания, касающиеся женщин на Кавказе, становятся решающими, ибо у магометанских народов правила для женщин так суровы, что неосторожный поступок может вызвать неугасимую вражду». В общем, так оно и случилось, господин штурмбанфюрер…

— Вы плохо изучаете инструкции, — с нескрываемым сарказмом ответил Хейниш, — а я сюда прибыл не для шуток. В инструкции ничего не сказано о допустимости самосуда. Все проступки немецких солдат подлежат исключительно немецкому военному судопроизводству. Но кое в чем вы правы. Ну что ж, воспользуемся инструкцией, поскольку другой нет, о мягком поведении с населением Франции — там за одного убитого немца расстреливают только десять заложников. Так что последуем европейскому гуманизму.

Он обвел всех присутствующих холодным взглядом.

— Гауптман Функель, — обратился к коменданту, — немедленно арестуйте тридцать заложников, преимущественно нетрудоспособных — стариков, больных, подростков. Оповестите население, что все заложники будут расстреляны, если беглецы в двадцать четыре часа не сдадутся оккупационным властям. В оповещении укажите фамилии и возраст арестованных.

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками Функель.

— А вы, Михальский, отныне лично отвечаете за работу полиции. Головой отвечаете! Надеюсь, вы не будете валять дурака, как ваш покойный предшественник Курбанов?..

Глава третья. КРИПТОНИМ «ИСТОРИК»

«Братья кавказцы, кабардинцы и балкарцы, чеченцы и ингуши, черкесы и адыгейцы, карачаевцы и калмыки, осетины и трудящиеся многонационального Дагестана! К вам обращаемся мы, самые старшие представители кабардино — балкарского и чечено — ингушского народов, которые собственными глазами видели ужасы, принесенные злобным Гитлером в наши родные горы. Мы спрашиваем вас, можем ли мы допустить, чтобы немецкие разбойники грабили селения, убивали старого и малого, насиловали наших женщин, порабощали наши вольнолюбивые народы?»

Женщина в белом халате читала газету «Герой Родины». Читала сосредоточенно, целиком углубясь в текст на сероватой газетной бумаге, текст, что горел огнями пламенных чувств и страстей, призывал к борьбе, вдохновлял верой в победу. Она не видела майора, который уже несколько минут стоял перед ней неподвижно и парадно, словно на часах. Он любовался ею и радовался этой короткой передышке в его сложной, скупо поделенной на краткие минуты службе. Порой минуты для него складывались в обоймы пистолета, где секунды, словно пули, плотно пригнаны одна к другой, жестко сжаты пружиной обязанностей и заданий. И найти среди них какой–либо просвет на такое вот праздное любование чутким и нежным женским лицом казалось волшебством. И он замер перед этим неожиданным чудом, на какой–то миг освободился от служебного напряжения, торжественный и встревоженный этим минутным счастьем. Перед ним сидела милая, с мягкими чертами лица женщина в золотой короне из кос. Золотое тепло исходило от ее мягкого, миловидного лица. Ему захотелось увидеть ее глаза, и он тихо прочел вслух серые буквы, хотя они прыгали перед его глазами вверх ногами зелеными и красными чертиками:

— «Мы, народы Северного Кавказа, знаем, что наша сила в неразрывной дружбе между собой и в братской помощи великого русского народа. Так поднимемся же все как один, независимо от возраста и национальности, на священную войну с гитлеровскими убийцами и насильниками. Добудем желанную победу в смертельном поединке с ненавистным врагом».

Она оторвалась от текста и глянула на майора. Был он статен, широк в плечах и тонок в талии, с густыми черными бровями вразлет, жгучими, черными глазами, горбоносый, с аккуратными мягкими усами. Настоящий горец.

— Почему не в халате? — спросила она сухо. — И вообще, вы ведь читаете текст даже вверх ногами. Почему же не прочитали внизу, что вход в госпиталь в верхней одежде категорически воспрещен? А вы нависли надо мной без халата да еще с пистолетом.

— Впервые слышу, чтобы гардероб переоборудовали на арсенал, — пошутил он. — Но вы способны обезоружить без всяких словесных ультиматумов… Однако позвольте представиться — майор Анзор Тамбулиди, из штаба фронта.

— Тамара Сергеевна, — назвала она себя, удивленно разглядывая гостя. — По какому делу? На раненого не похожи…

— Не везет… Но у вас находится на излечении капитан Калина. Знаете такого?

— Что именно вас интересует?

— Его самочувствие.

— Почти здоров. Если бы не крепкий организм, то он со своей травмой надолго бы у нас застрял.

— Замечательно! Тогда зовите.

— А вот это невозможно.

— Почему?

— А потому, что ему со вчерашнего дня разрешены прогулки за пределами госпиталя, и он немедленно этим воспользовался.

— Так, — протянул Анзор Тамбулиди, — где же мне его теперь искать? Может, подскажете?

— Почему бы и нет?

— Так где? В каком поле искать ветра?

— На центральной площади. Там сегодня митинг. Так что, товарищ майор, — посочувствовала она, — вам придется искать не ветра в поле, а иголку в стоге сена.

— Это не беда! — бодро ответил Анзор. — За ветром еще и гоняться надо, а иголку только искать.

Костя Калина ходил с палкой, выструганной собственноручно из ясеневой ветки. На палке торчали симпатичные сучки. Было бы не худо одеть их в серебро. Тбилиси славится мастерами по этому делу. Да, надо бы… После войны. На память. Если останется жив. Если минует его вражеская пуля.

т

Калина пристроился на краю площадки, на выходе из узкой уличной щели, между старинными, возведенными не на один людской век, каменными домами. Он никогда не лез на глаза, он старался даже в толпе оставаться неприметным, чтобы никто не мешал его мыслям и чтобы он сам, даже невольно, не помешал кому–то. Кроме того, еще слегка побаливало в груди, и Костя берегся всего, чтобы скорей выздороветь, чтобы как можно быстрей вернуться к побратимам — окопникам.

К сожалению, совсем не громкие это слова — жизнь и смерть, а ежедневная будничность, которая питается последним вздохом солдата и умывается последней каплей его горячей крови. Вспоминая о павших и живых друзьях, Костя испытывал порой стыд. Стеснялся чистых простыней и горячей еды. Он укорял себя за то, что торчит в госпитале, как ему казалось, тыловым дармоедом.

А на площади — человеческое море, затопившее не только мостовую, но и прилегающие улицы. Люди заполонили все балконы. Над пилотками и военными фуражками, горскими папахами и кубанками, черными платками вдов и матерей погибших сынов трепетали военные знамена, транспаранты и плакаты.

Костя вглядывался в сбитую за ночь трибуну, покрытую кумачом, которая поднялась посреди густого человеческого моря и с которой гневно и страстно звучали знакомые еще с мирных времен голоса академиков Орбели и Бериташвили, Героя Советского Союза Гакохидзе и бакинского нефтяника Харитонова, и очень выразительно — писателя Киходзе, поэта Самеда Вургуна и народной артистки СССР Айкунаш Даниэлян. Их голоса сливались в единый могучий голос, звавший на беспощадную борьбу с фашистскими захватчиками. И этот голос, усиленный громкоговорителями, слитый воедино в «Воззвании ко всем народам Кавказа», грозно гремел над тысячеголовой площадью:

— Мы превратим в неприступные рубежи каждую горную тропу, каждое ущелье, где врага будет ожидать неумолимая смерть!

Седоголовый Кавказ отдавал социалистической Родине все — сотни тысяч сынов и дочерей для фронта, богатства свои — высококачественный бензин и каучук, марганец и медь, боеприпасы и снаряжение.

Легкое, осторожное прикосновение к плечу вывело Костю из задумчивости. Рядом остановился статный майор, глядевший дружелюбно, по — товарищески, словно давно уже они были близки. Но память не изменяла Калине: они виделись впервые.

— Капитан Калина? — спросил майор, хотя было ясно, что и сам он уверен в этом, и посему, вероятно не ожидая ответа, тихо добавил: — Еле разыскал… Я из Управления контрразведки фронта. Моя фамилия Тамбулиди. Зовут Анзор. Едемте со мной — вас ждут. Машина за углом.

Костя заколебался, вспомнив госпитальный режим, но белозубый майор весело развеял его сомнения:

— Не волнуйтесь, Тамара Сергеевна разрешила везти вас. Без обеда тоже не останетесь. Это я беру на себя. Шашлык по — карски не гарантирую, но «второй фронт» имеется.

— Убедительно! — согласился Костя. — Уговорили…

…В приемной генерала Анзор произнес только одно слово, которое прозвучало здесь как пароль:

— Хартлинг!

Но на капитана Калину оно произвело неожиданное действие. Он весь напрягся, лицо его застыло в настороженном ожидании, рука крепче сжала палку.

Дежурный лейтенант не мешкая деловито снял трубку с телефона без цифрового кода и тоже коротко доложил:

— Товарищ генерал — майор, Хартлинг здесь. — Положил трубку и, показав на высокие массивные двери, пригласил капитана Калину: — Заходите! — И к Анзору: — А вам, товарищ майор, приказано ждать у себя.

Калина поставил под вешалку палку и вошел, ступая четко, по — военному.

— Товарищ генерал — майор, — начал было рапортовать, как и положено по уставу, — капитан Калина…

— Дорогой Костя, наконец–то я тебя вижу! — взволнованно прервал его пожилой человек, стремительно поднявшийся ему навстречу из–за стола.

Был он подвижен и легок не по годам и не по сложению. Время давно старательно выбелило его виски, пронизало седыми прядями когда–то черные волосы, избороздило широкий лоб и лицо резкими морщинами от мыслей и постоянного напряжения. Несмотря на его высокое звание, ничего показного не было в нем — ни поднятого подбородка, ни командного голоса, нит надменного взгляда. Капитан Калина был удивлен совершенно ненаигранным, по — домашнему близким и сердечным обращением, которое прозвучало в этом кабинете совершенно неестественно и даже недопустимо: «Дорогой Костя…» А генерал с придирчивым вниманием разглядывал его, нисколько не скрывая своего волнения, разглядывал со всех сторон, как давно отсутствовавшего сына, он даже не удержался и потрогал его бывалую в переделках гимнастерку.

— Старая — выцвела.

— Выстиранная, — бесцветным, непослушным голосом уточнил Калина.

Генерал замер на миг, внимательно взглянул ему в глаза, потом направился к столу и поднял телефонную трубку. Набрал номер и заговорил, с дружелюбным укором поглядывая на капитана:

— Нонна?.. Да, это я… Ты знаешь, кто сейчас у меня? Представь — Костя, сын Хартлинга!.. Да он, точно он… Что? К нам в гости? Нет, пока что исключается… Он и меня, генерала Роговцева, не соизволил узнать, где же ему узнать генеральскую жену? Я уж и не знаю, как к нему обращаться, не иначе как «товарищ капитан». Костя, как мы его привыкли называть, ныне такое обращение гордо игнорирует… Какой из себя? Орел, настоящий орел! Только худющий и немного пощипанный… Но ты бы его узнала — вылитый отец… Ну как я могу его к нам приглашать, если он даже меня не желает узнавать? Что же мне, разводить салонные церемонии, знакомя вас? Да и вообще, разве насупленный капитан пара такому вот удалому генералу?..

Смутное воспоминание детских лет вдруг всплыло из глубин памяти. Когда–то, давным — давно, это полное лицо было худощавым, седые волосы буйно поблескивали шелковой чернотой. Кажется, это он легко взбегал с малышом Костиком на плечах без передышки на пятый этаж, в их московскую квартиру. Не он ли когда–то принес Костику незабываемую радость — первый в его жизни футбольный мяч, а вместе с ним — первое мальчишеское горе? Они начали азартно футболить в квартире, пока не зазвенело стекло в окне, а мяч не вылетел на шумную улицу. Пока мчались с пятого этажа вниз, прекрасного, замечательного, лучшего во всем мире мяча и след простыл…

— Ого! Кажется, узнал наконец–то, — сказал в трубку генерал Роговцев. — Нонна, кончаем разговор, а то наш любимый Костя снова, будто нерушимая скала, закаменеет… — И к Косте: — Узнал?

— Узнал, товарищ генерал — майор! — заулыбался Константин.

— Ты садись, — предложил Роговцев, — Вот не знаю, когда ты в последний раз видел отца?

Калина пристроился к краю стола. Заметил две папки — одну с обычным названием «Личное дело» и надписью от руки «Калины Константина Васильевича», другую с криптонимом «Историк».

— В тридцать шестом году, — ответил.

— Да, именно тогда мы с ним отбыли в Испанию. А последний раз я видел его в сороковом году, интернированного французами в Алжире как подданного «третьего рейха».

Калина понял, что Роговцев дает ему возможность прийти в себя, обвыкнуть и даже своим мимолетным воспоминанием подтвердил, что так оно и было, ибо из Алжира коммунист, боец тельмановского батальона Хартлинг не вернулся.

— А как мать?

— Не знаю. Поехала летом сорок первого года на Винничину к сестре в деревню отдохнуть. Там сейчас немцы…

— Невесело… А сам как? Ранение беспокоит?

— Да я уже совершенно здоров!

— Ну, еще не совсем, лицо вон бледное… Палку свою, наверное, в приемной оставил?

— Бледный, потому что мало бываю на воздухе. На палку опираюсь, так как мало двигаюсь. А выстругал ее для развлечения. Все бока в госпитале отлежал.

Калина понимал, что попал к Роговцеву не случайно, как не случайно на столе оказались две папки — его «личная» й. другая, пока что таинственная, с мало о чем говорящим криптонимом «Историк». Хотя, если подумать… Ведь он, Калина, закончил исторический факультет Московского университета и в последний мирный год, цветущей весной, защитил кандидатскую диссертацию.

Роговцев положил свою тяжелую ладонь на папку с криптонимом и сказал:

— Возникла ситуация — до зарезу нужен наш человек, чтобы и молод был, и в истории разбирался, ну и на немца был похож. Работа в таких случаях — сам знаешь… Наконец кладут мне на стол личное дело. «Вот, говорят, лучшего не найти!» Это значит, тебя, Костя, так высоко аттестуют… А я еще и не знаю, о ком речь идет. Раскрываю дело, гляжу на фото и восклицаю: «Так это же он!» А ребята перепугались, что их труд насмарку пошел: раз, мол, генерал узнал, значит… «Кто же он?» — спрашивают дрожащими голосочками. Я им и втолковываю: «Сын коминтерновца Хартлинга, моего боевого товарища!» Ну, на лицах ребят — прямо Первомай…

— В самом деле похож? — тоже удивился Калина.

— Ясное дело, не две капли воды, но сходство есть. У вас одинаковый североевропейский тип лица. На улице можно спутать. А впрочем, сам взгляни, что в этой папке, — и генерал подвинул ее к Калине. — Даже военные звания у вас совпадают, — пошутил Роговцев, — он — немецкий гауптман, ты — советский капитан.

Прежде всего — фото. Верно, не две капли, но если надменно вскинуть подбородок и напустить на лицо спеси, в сумерках не различишь. «В сумерках, а разглядывать будут днем…» Специальность — историк, воспитанник Берлинского университета. Фамилия Шеер.

А генерал, глядя на сына, думал про отца, про того Хартлинга, рабочего — металлиста из Гамбурга, который в первый же год гражданской войны с оружием в руках стал на защиту пролетарской революции в России, а после войны женился на чернобровой, ясноглазой девушке Василине. Отцовская судьба была переменчива, и сыну дали фамилию матери — Калина. Костику не исполнилось еще и года, когда родители выехали в Германию как «беженцы из большевистского плена», а фактически — на партийную работу. Он был верным сыном рабочего класса Германии, надежным и испытанным функционером самого Тэдди, несгибаемого Эрнста Тельмана. Тэдди и послал в 1930 году Хартлинга снова в Страну Советов, на партийную учебу. Вернуться в Германию не пришлось — к власти пришли фашисты. Первый фронт борьбы с коричневой чумой пролег по опаленной солнцем земле Испании, и немецкий коммунист Хартлинг грудью защищал Республику в передовых окопах.

Однажды на мадридской улице, когда Республику душили враги, когда последние батальоны, отстреливаясь, уходили на восток, возле Роговцева остановилась машина. За рулем сидел Хартлинг. «Брат, — сказал он, — за мной гонятся… Возьми пакет, в нем документы о преступлениях немецких фашистов… Передай руководству Коминтерна… И еще — Костя! Не оставь его, будь ему отцом, если что… Прощай, брат!» И машина рванулась по пылающей улице. А в Москве до сих пор Хартлинга — отца ждет орден Красного Знамени.

И сейчас генерал ощутил, как трудно ему быть с сыном побратима, возможно уже погибшего, с сыном, которого он сам отправляет в тыл врага на смертельно опасное дело. Не почудится ли ему голос, пусть даже в тревожном сне, голос, что будет рвать ему сердце: «Я просил тебя, брат, сберечь сына, а ты не сберег…»

— Костя, сколько тебе исполнилось лет, когда ты возвратился в Советский Союз?

— Двенадцать.

— Двенадцать лет ты жил среди немцев, говорил на их языке…

— Да, мне больше пришлось изучать русский.

— В сороковом году ты находился как научный работник в Германии. Хорошо знаешь Берлин?

— Думаю, неплохо. Все–таки год стажировался в непоседливом студенческом окружении. — И, минуту поколебавшись, Калина отважился спросить: — Неужели Берлин?

— Э, нет, Костя, наоборот — из Берлина…

— Понимаю, — задумчиво проговорил Калина, — но сумею ли? Я ведь военный ровно столько, сколько длится война…

— Ты разведчик, Костя. Кроме того, знание истории, владение немецким почти с рождения — все это твои плюсы. А опыт работы среди врагов в ближнем тылу? Знаю: тебе уже приходилось надевать форму вражеского офицера…

Генералу было известно, что Калина находился с оперативно — чекистской группой в тылу немецко — фашистских войск, где проводил разведывательно — подрывную деятельность против врага, пока немецкая контрразведка не напала на его след и не начала преследовать группу. Выход был один — перейти линию фронта.

Во время боя, который завязали советские войска, обеспечивая переход группы, Калина был ранен. Но все это уже позади, и сейчас генерал готовил Калину для выполнения нового задания.

— Кстати, — заметил генерал, — Шеер, по сути, тоже гражданский человек, военную форму надел лишь два месяца тому назад. Звание гауптмана — чисто символическое, согласно его положению. Оно имеет исключительно вспомогательную функцию — дать возможность свободно и на равных чувствовать себя среди военных. Поэтому оно не очень высокое, но и не маленькое. Можно сказать — рассчитанное. Понял? Шееру необязательно знание воинско — академических тонкостей, его, скажем, гражданская манера поведения — оправданна, поэтому о каких–то там особых требованиях к нему согласно уставу не может быть и речи. Другое дело — профессиональные знания, научные. А они–то у тебя есть.

— И все же необходима подготовка.

— Безусловно. И она будет. Теперь перейдем конкретно к делу. На Шеера партизаны напали случайно трое суток тому назад — охотились на штабистов. В ту же ночь удалось перебросить его к нам. Сегодня утром он уже заговорил.

— Быстро, — скептически прищурился Калина. — И что же, правду говорит?

— Что можно, немедленно сверяем. Складывается впечатление, что говорит правду.

— Всю правду? — недоверчиво переспросил Калина.

— Кажется, не скрывает ничего. Но ты сам с завтрашнего дня будешь с ним беседовать. Тогда и убедишься.

— Допустим — говорит правду. Только правду, и ничего, кроме правды. Но как вам это удалось за такой короткий срок? Все–таки он птица не простого полета.

— А, вон ты о чем! — рассмеялся генерал. — Это все психологические эксперименты твоего сегодняшнего опекуна — майора Тамбулиди. Он этого Шеера два дня возил на массовые митинги в Орджоникидзе и Грозный, Малгобек и Беслан, довез даже до Кизляра. Шеер — типичный продукт интеллектуальной фашистской муштры, но, к счастью, оказался человеком объективным, мыслящим, с головой на плечах. Он осознал, что война для него закончилась раз и навсегда, а конец «тысячелетнего рейха» — дело «исторически минимального времени». Это его слова. Больше всего его поразила упрямая осада военкоматов подростками, которым еще не пришел срок идти в армию… Одним словом, он начал разговаривать!

— С каким заданием он ехал?

— Вот это и является главным! Для нашего дела, разумеется… У него далеко идущие замыслы — написать историко — документальную книгу, нечто наподобие своеобразной летописи о молниеносном завоевании Кавказа — ворот в колониальную Азию с Индией включительно. И поэтому ему разрешено бывать во всех частях, обращаться за помощью и информацией ко всем штабам, службам и ведомствам. Работа подвижная, никакими маршрутными инструкциями не ограничена, инициативная, на первый взгляд бесконтрольная. Ясно?

— Здорово! — загорелся Костя, поняв, какой редкостный случай выпал на руки чекистов.

— Но и тут, к сожалению, не все гладко, — вел дальше Роговцев, — Шееру нужен рабочий, базовый пункт, и он ехал в заранее избранный городок. Возникает вопрос: а почему не в Пятигорск, где ныне размещается штаб Клейста? А потому, что, надеясь на определенные выгоды и максимальное содействие, он ехал к приятелю своего отца, штурмбанфюреру СС Хейнишу, который именно в этом районе возглавляет службу безопасности.

— Но ведь тогда!..

— Нет, Шеер — сын уверяет, что его отец был дружен с Хейнишем по службе, и даже когда–то в чем–то неплохо посодействовал теперешнему штурмбанфюреру. По его словам, Хейниш никогда не появлялся в их семейном КРУГУ>так как мать Шеера не разделяла идеологии фашизма.

— Интересно… А отец?

— Погиб в первый же день войны под Брестом. Таким образом, выходит, что Хейниш никогда не видел Шеера — сына. Однако мы еще проверим это на всякий случай…

— А если Хейниш имеет семейное фото?

— Вот тут должно сыграть ваше сходство. Однако мы заговорились, а программа твоей подготовки уже на сегодня очень уплотнена. Мало времени! Ведь Шеер не может путешествовать неопределенно долго. Так что придется тебе много поработать, и на воздухе бывать, чтоб не быть таким бледным, и двигаться, чтобы мускулы окрепли.

Генерал Роговцев поднял телефонную трубку:

— Майора Тамбулиди прошу ко мне!

Потом подошел к шкафу и раскрыл его. Там рядышком висели два мундира немецкого гауптмана. Один — настоящий, с плеч Шеера, другой — новенький, скопированный. — Ну–ка примерь, поглядим — подойдет ли на твои плечи? Какой выберешь?

— Наверное, лучше надеть старый, а новый взять про запас.

— Верно. Так и задумано. Одевайся!

Едва Калина — Хартлинг застегнул последнюю пуговицу на немецком мундире, как в кабинет вошел майор Тамбулиди.

— Товарищ генерал — майор…

— Как, производит впечатление? — остановил его Роговцев.

— Вылитый гауптман Шеер! — убежденно воскликнул майор.

— Хорошо. Пусть капитан как можно больше ходит в этом мундире. Надо привыкнуть к нему — физически и психологически. Создайте ему, майор, необходимые условия, без лишних глаз, а то ведь сами знаете…

— Будет выполнено, товарищ генерал — майор!

— А сейчас, — Роговцев взглянул на часы, — согласно распорядку вам пора смотреть кино.

— Есть смотреть кино. '

Кинозал управления был невелик — мест на сорок — пятьдесят. Но даже в таком «комнатном» кино сидеть только вдвоем было непривычно, и окружающая пустота сначала отвлекала. Но понемногу капитан Калина обвыкся и с максимальным вниманием стал следить за событиями на экране. Понимал: это не развлечение и не причуда, а специальный подбор знаний, зримый, наглядный, фиксированный материал, каким ему вскоре придется оперировать. Знание Германии помогало Калине видеть и то, что не попало на экран, схватывать детали и нюансы, незаметные для человека несведущего, снова, как когда–то, во время стажировки чутко улавливать ритмы регламентированного нацизма, какого–то ужасающе — театрального бытия целой нации, где с трибун с циклопической свастикой истерически орали в полный голос фюреры и лейтеры, а все остальные, словно по команде, выбрасывали вперед руки.

Кинохроника фашистского разбоя в сжатой в двухчасовой сеанс подборке поражала однообразностью решений и художественных средств. Всюду был накатанный стандарт. Массивный орел в железных латах, держащий в когтях свастику. Разбитый пограничный шлагбаум. Танки вермахта и бомбы люфтваффе. Гибнущие во взрывах города и села. В очередной захваченной столице фанфарный «Хорст Вессель лид» под непременный военный аккомпанемент — ударный грохот вермахтовских сапог. Хвастливое пение убийц.

С дороги прочь! Шагают легионы!..

С дороги прочь! Шагает штурмовик!..

И финал — ораторская истерия Адольфа на берлинском стадионе, где на черном фоне пылающим змеем извивается свастика из тысячи поднятых факелов.

Подкованные сапоги грохочут по мостовым Праги. Колоссаль!

Норвегия и Дания. «Шагают легионы». Гут! Гитлер пританцовывает в Компьенском лесу, подписывая акт капитуляции. Зер гут! Превосходно.

Немецкие танки утюжат Югославию и Грецию. Колоссаль!

В Германию из захваченных и ограбленных стран идут нескончаемые эшелоны с хлебом, мясом, маслом, сыром, курами, утками, коровами, свиньями. Грабители, убийцы, насильники, очумевшие от безнаказанного континентального разбоя, радостно вопят: «Зиг хайль!»

Миски с дармовой жратвой, ложки жадно выскребывают до дна…

22 июня 1941 года. В микрофон берлинского радио среди ночи зловеще сообщает Геббельс:

— Фюрер вручил судьбу Германии в руки немецкого солдата!

«Выравнивание» линии фронта под Москвой под «натиском генерала Зимы».

Фурхтбар! Шреклих! Энтзецлих!..

Страшно! Ужасно! Жутко!..

В тот день Константин Калина забыл свою палку в приемной генерала Роговцева. А вскоре выписался из госпиталя.

Глава четвертая. ОСОБАЯ ПРИМЕТА МАТА ХАРИ

Из штаба 1–й танковой армии фон Клейста штурмбанфюрер Хейниш вернулся с кислым настроением. Августовское солнце жгло сухую, пыльную землю, а в глазах у него словно бы застыло по колючей ледышке. В теле — он явно ощущал — словно физически отстаивалась холодная ярость. Ведь прошлое совещание в верхушке СД превратило его в какой–то захудалый морозильник, работающий вхолостую, без какой–либо пользы для рейха. Если кто–то в штабе, оценивая его деятельность, придет к такому же выводу, это будет небезопасно. Он ехал по гладкой, словно ладонь, степи с видом на ломаную, зубчатую стену вершин Кавказского горного хребта, закрывавшего горизонт. А на протяжении всего пути Хейниша одолевали беспокойные мысли.

Двуглавый богатырь Эльбрус, едва лишь штурмбанфюрер скашивал на него глаза, возвращал память к полосам «Дер Ангриф», где министр пропаганды Йозеф Геббельс уже объявил очередную и окончательную победу: «Покоренный Эльбрус увенчал падение Кавказа!» Но беда заключалась в том, что, провозглашая «окончательное» падение Кавказа, Геббельс, собственно говоря, писал о частном и, если смотреть объективно, чисто спортивном успехе. Реальное же положение дел было еще далеко от победной барабанной дроби и торжественного пения фанфар. Просто части 1–й горнострелковой дивизии «Эдельвейс» 18 августа, почти не испытывая сопротивления противника, вышли на перевал Хотю — Тау и Чипер — Азау.

Вероятно, большевики понадеялись на естественную неприступность Главного Кавказского хребта. Несколько альпийских рот 21 августа поднялись на обе вершины Эльбруса. Именно это спортивное восхождение, происходившее без каких бы то ни было военных препятствий, сейчас и расписывалось на все лады как необычайный военный подвиг, как чуть ли не завершающий этап всей стратегической операции «Эдельвейс». А в горах идут упорные бои — неожиданные и безжалостные — на уничтожение. На ледниках холодеют черные трупы «эдельвейсов». «Покоренный Эльбрус увенчал падение Кавказа!» Обман зрения у Геббельса, что ли? Вот он — Кавказ — стоит стеной до самого неба, а танки Клейста — главная ударная сила — до сих пор утюжат Кубанскую, Кумскую и Сальскую степи…

Но непривычная геббельсовская «большая ложь» беспокоила Хейниша — мысли о берлинских победных воплях были побочными. Просто сияющий Эльбрус словно глумился над пришлыми чужеземцами, по — прежнему, как и раньше, удерживая на своих одетых льдом плечах могучие крылья всей горной гряды Кавказа. Даже в самый сильный цейсовский бинокль не разглядишь на нем двух вражеских альпийских флажков…

Угнетало другое. Ломалась карьера, так превосходно начатая в генерал — губернаторстве Польши три года тому назад, — вот что леденило душу. Ведь еще совсем недавно в Белоруссии его обвиняли в мягкотелости: «Партизаны пускают под откос военные эшелоны, уничтожают гарнизоны, охотятся за штабными и связными офицерами… И все это у вас под носом, Хейниш! Уж не захотелось ли вам на Восточный фронт?» Это было последнее предупреждение, так как в тот же день он получил распоряжение о своем новом служебном назначении. «Пули и виселицы! — свирепо решил Хейниш, когда ехал сюда. — Пули и виселицы!»

И вот на тебе. Его здесь — мыслимое ли дело! — укоряли за публичный расстрел каких–то там тридцати непригодных к труду на предприятиях фатерлянда стариков, базарных торговок и подростков, попавших под руку старательному гауптману Функелю по время облавы на рынке. Непостижимо! Теперь он радовался, что сдержался и не наорал на прилизанного Михальского с его «инструкционной» осторожностью. А если бы расстреляли сто заложников, как поначалу думалось?..

Вчера Хейниш встретился с благожелательными коллегами — двумя Куртами — начальником зондеркоманды СС 10А Куртом Кристманом и его преданным заместителем Куртом Тримборном. Попивая коньяк марки «Только для немцев» и небрежно стряхивая сигаретный пепел прямо на влажные кусочки льда, которыми были обложены в блестящих ведерцах бутылки шампанского, Курт Кристман любезно сообщил:

— У меня уже в печенках сидят пейзажи с ломаной линией льда.

— Не трогай только Эльбрус! — хохотал второй Курт, указывая на серебряные головки бутылок со специфически толстым зеленым стеклом. — Мы этот алкогольный вулкан еще откупорим…

В зашторенном на ночь и поэтому душном зале густо плавал сигаретный дым, обвивая пальмовые листья, гудел неразборчивый незатихающий гомон, сквозь который с эстрады долетало писклявое и сентиментальное пение безголосой, импортированной из фатерлянда певички:

О, танненбаум, о, танненбаум, Ви грюн зинд дайне цвайге![4]

— Пули и виселицы! — высказал свое кредо и грохнул кулаком по столу Хейниш. Он мог себе эту вольность позволить — угощение было его. И не жалел марок.

— Пейте, приятель, и успокойтесь, — снисходительно поучал Кристман, попыхивая сигаретой. — Я полностью с вами согласен: всякое непокорство необходимо безжалостно и сурово карать — пулями и виселицами. Но лучше пулями, ибо тогда трупы не мозолят глаза. Это наша местная политика, если хотите, и я охотно поделюсь некоторым благоприобретенным опытом…

— Буду глубоко признателен вам, — заверил Хейниш.

— Приведу только один, но показательный пример. Вы, Хейниш, слушайте и делайте выводы. Только про себя, вслух не поминайте… В Краснодаре мы взяли довольно большую группу подпольщиков, оставленную большевиками. Взяли тихо ночью, на всех явках. Прихватили также свидетелей акции, даже случайных, — в нашем деле свидетели ни к чему. Лишняя огласка.

Вещественных доказательств — уйма! Возник вопрос: как с ними поступить?

— Под пули, разумеется! — даже удивился Хейниш этому, как ему показалось, совершенно неуместному сомнению.

— Безусловно! — одобрительно подхватил Кристман. — Мы так и сделали. Вывезли далеко за город и расстреляли вместе со свидетелями. И опять — тайком, ночью. Потом погрузили трупы в машину, привезли в город и сбросили в канализационные колодцы. И терпеливо ждали, пока эти трупы не будут обнаружены самими горожанами. Когда трупы запахли — а канализация очень способствует процессу разложения, — их, естественно, «обнаружили». А мы со своей стороны сразу же сообщили населению через листовки, газету и радио, что, мол, найдены замученные «жертвы большевиков». Мол, эти несчастные люди не желали брать в руки оружие против своих освободителей. Ухватили суть? Получился блестящий пропагандистский трюк! Имеем за это благодарность даже от скупого на похвалу ведомства Геббельса…

— Местные поверили? — хрипло спросил взволнованный этим «откровением» Хейниш.

— А это уже не наша забота. У нас четкая задача — уничтожить как можно больше местных жителей. Сложность лишь в том, что приходится делать из этого тайну. Такой приказ! Чтобы на оккупационную власть не было никаких нареканий… Между прочим, ту краснодарскую операцию мы завершили пышными похоронами «жертв большевиков» в сопровождении немецкого армейского оркестра.

— Да еще с пятью попами! — хохотнул Курт Тримборн, — Эти русские бородатые страшилища перли за гробами с пеньем и хоругвями. Ревели так, что уши позаложило. Смехотворное было зрелище… Сущий анекдот!.. Знаете что, хочу какую–нибудь куколку, хотя бы вон ту — с куриным голосом… Необходимо утешиться!

— О, желание вполне своевременное! — охотно поддержал его смекалистый Кристман.

Хейниш тоже не возражал: одна шлюха всегда найдет еще двух… Возможно, штурмбанфюрера Хейниша угнетал, нагоняя плохое настроение, воистину траурный пейзаж — почерневшая от пепла спаленной пшеницы равнина с белоснежной горной грядой на горизонте? Да нет. Больше всего его злил тот бумажный мусор, которым набили его портфель в штабе. Хейниш лишь бегло его просмотрел и затерялся, словно в дебрях, в полярно противоположных инструкциях и наставлениях. Сам черт вконец осатанел бы, не соображая, куда ткнуть пальцем.

В итоге сразу же по приезде Хейниш вызвал к себе на инструктивное совещание узкий круг офицеров СД. Он отбросил всякие сомнения, терзавшие его на обратном пути.

— Господа! — сурово изрек Хейниш, — Все, о чем я буду говорить, касается секретных государственных дел большого политического значения и является военной тайной. У нас есть полностью проверенные данные, что Кремль перебросил на Кавказ десятый и одиннадцатый гвардейские корпуса, которые, однако, измотаны в предыдущих боях и, по мнению нашего командования, уже не способны оказать значительное сопротивление, следовательно, кардинально повлиять на ход операции «Эдельвейс». Наша стратегическая цель — Кавказ и нефть — остается конечной, сроки проведения военных операций не изменились. Именно поэтому в штаб группы армий «А» уже прибыли полномочные эксперты нефтяных акционерных обществ «Континенталь — Оль», «Ост — Оль» и «Карпатен — Оль». Однако сплошной ариизации подлежат не только нефтяные месторождения, промышленность, природные богатства и сельскохозяйственная продукция, но также художественные и исторические ценности — старинные рукописи и старопечатные книги, имущество музеев, ценности храмов и монастырей, достойные научного внимания частные коллекции. В связи с этим к нам прибыла и начала плодотворно работать группа культурных деятелей из штаба «Кюнсберг» во главе с картографом министерства иностранных дел гаупт–штурмфюрером СС герром Краллертом.

Хейниш был доволен, что совершенно не воспользовался грубой терминологией Геринга, который всегда говорил с прямотой закоренелого грабителя, что шокировало каждого воспитанного человека: «Я предлагаю грабить, и делать это основательно…»

— Наша задача, — продолжал Хейниш, — уничтожить всех подозрительных и неустойчивых, всех явных и скрытых саботажников, всех расово неполноценных унтерменшей. Разумеется, прежде всего — евреев. Мы должны достичь главного, а именно, чтобы тут спокойно и продуктивно работали немецкие специалисты, чтобы тут были созданы все условия для отдыха и лечения наших храбрых воинов и чтобы тут было тихо. Как на кладбище. Конечная цель: этот край должен быть и поэтому непременно станет немецким. Туземцам места под солнцем нет.

Как поступать с местными дикарями конкретно? — развивал он свои мысли дальше, подбадриваемый настороженной тишиной, которая буквально впитывала каждое его слово. — Прежде всего максимально используем местный контингент на восстановлении разрушенных промышленных объектов и на работах в богатой нефтяной промышленности. Саботаж, налеты террористов, уничтожение урожая, снижение темпов работы будем карать безжалостно. Но мы не можем злоупотреблять старыми методами. Нужно действовать иначе — тихо, быстро, по возможности тайно. Людей, наиболее здоровых физически, отправим на работы в рейх, откуда они уже никогда не вернутся. Однако в этом случае необходимо придерживаться осторожного зондербегандлю–га — специального поведения. Кампанию начнем с выразительных воззваний, простых и доходчивых, доступных для примитивного мышления дикарей, например, таких: «Великогермания зовет тебя! На Кавказе русские уже сложили оружие, воюют англичане. Если они придут сюда, то загонят всех в колониальное рабство к чернокожим людоедам Африки или сделают всех рабами британских рабов в Индии. Езжай в великий рейх! Немедленно! Ты увидишь лирическую страну немцев, будешь работать в просторных и светлых цехах германских заводов, будешь иметь твердое материальное обеспечение, познаешь классическую немецкую культуру. Готовься к сказочному путешествию в Страну Счастья! Бери с собой ложку и миску, еду на три дня и бумагу для незнакомого тебе немецкого гигиенического ватерклозета…»

Офицеры дружно заржали. Хейниш снисходительно замолк, давая им возможность нагоготаться. Это хорошо, когда подчиненные понимают и ценят шутку.

— А вам, господа, я еще напомню достопамятный завет обергруппенфюрера СС Рейнгарда Гейдриха, злодейски убитого врагами рейха. «Пули и виселицы!» — вот что завещал нам незабвенный шеф СД! — И Хейниш закончил свое выступление в стиле, который стал нормой на всех эсэсовских сборищах: — Так будем же держать палец на взведенном курке! Сделаем эту землю идеальным кладбищем для лишних. Трупы — образцовое удобрение для плодородных земель трудолюбивых немецких колонистов! Хайль Гитлер!

— Зиг хайль! — повскакали с мест присутствующие.

В этот момент двери распахнулись и в кабинет Хейниша вошел его личный адъютант унтерштурм–фюрер Вильгельм Майер, чем–то слишком взволнованный для дисциплинированного служаки.

— Господин штурмбанфюрер, срочный вызов по телефону!

— Кто там еще морочит голову?

Рыжий, прямо–таки огненный Вилли скользнул взглядом по присутствующим офицерам и ответил сдержанно, но с довольно прозрачным намеком:

— Звонок из штаба! Я переключил телефон на вас!

Штурмбанфюрер взял трубку и недовольно буркнул:

— Хейниш слушает.

Но вдруг подтянулся, голос его приобрел ненатуральную предупредительность, которая передалась другим, и стало тихо.

— Господин оберфюрер?.. Слушаю вас внимательно! Гость из Берлина?.. Да, понимаю… От Геббельса? Записываю: военный корреспондент герр Адольф Шеер, историк, военное звание — гауптман… Все будет выполнено образцово, господин оберфюрер! Встретим, как и надлежит, на высшем уровне…

Он положил трубку, какую–то минуту задумчиво глядел на нее, не отнимая руки, словно ждал, что телефон снова позовет, и лишь потом поднял глаза на офицеров:

— Только что оберфюрер СС господин Корземан сообщил, что к нам едет военный корреспондент из Берлина, историк Адольф Шеер. Известно ли что–нибудь о нем?

Офицеры переглянулись, молча пожали плечами, и Хейниш, не дождавшись ответа, пояснил подробнее:

— Он имеет очень высокие полномочия и почетное задание написать историческую работу по свежим следам нашей блестящей победы на Кавказе. — А в мыслях добавил: «Какая, согласно поговорке, еще буквально за горами». — Ведь за Кавказом — Иран и Индия, так что наши армии сейчас находятся в состоянии гигантского сражения за мировое господство. Оберфюрер особенно подчеркнул, чтобы каждый из нас всемерно содействовал историку в его ответственной и почетной работе… Если это тот самый Шеер, какого я знал еще ребенком… А впрочем, увидим… Возможно, ему понадобится переводчик. Кстати, Майер, как обстоят дела с проверкой Кристины Бергер? Мне кажется, Шееру будет приятно, если в случае необходимости переводчицей у него будет миловидная девушка. Да еще из нашего ведомства…

— Необходимые справки наведены. Весь материал подготовлен.

— Отлично! Ознакомьте меня с ним немедленно. Все свободны!

Через минуту Хейниш уже неторопливо листал документы из досье на Кристину Бергер. Сначала — фото. Фас. Профиль. В полный рост.

— Ив самом деле, симпатичная особа. Образцовый нордический тип лица. Или не так? — заметил Хейниш Майеру. — Обращаю внимание: это один из мотивов (хотя и неслужебный), вследствие которого Кристина желательна в СД. Поэтому и проверка проходит не «по всей форме». Если ей придется работать с Шеером, гауптману останется только благодарить. Но за такую девушку, — он щелкнул пальцами, — одной благодарности мало… Внешне — действительно клад!

— О, да! — охотно согласился рыжий Вилли. — Красива. Двадцать лет. Не замужем. Кажется, сердце еще не занято. Свободно владеет языками — немецким, русским, украинским. Последний распространен и среди определенных слоев местного казачества.

— Выходит, для нас она действительно находка?

Унтерштурмфюрер ответил сугубо по — служебному:

— Похоже на то. Отец ее — немец, истинно арийского происхождения, родом из Штутгарта. Воевал на восточном фронте во времена первой мировой войны. Тяжело раненный, попал в плен к русским. После войны женился на немке, дочери австрийского колониста чистой нордической крови. Все время проживал в Галиции, бывшей колонии Австро — Венгерской империи. Когда пришли большевики, не решился репатриироваться, так как не хотел оставлять на произвол судьбы довольно большое мясо — молочное хозяйство. Ошибся в своих расчетах: перед самой войной был репрессирован советской властью как кулацкий элемент с конфискацией всего имущества в пользу колхоза.

— Посылали запрос в Штутгарт?

— Да. Из тамошних архивов известно, что герр Бергер владел небольшой кофейней, которую продал, уходя на фронт.

— Почему не поручил присмотр за кофейней родным, как это делали и делают другие?

— Он осиротел еще юношей, господин штурмбанфюрер. Был в семье единственным сыном. Никаких других родных в Штутгарте не имел. Возможно, поэтому и не вернулся на родину.

— Понятно. А какие вести из Галиции?

— Теперешняя судьба Бергера неизвестна. Однако нам удалось разыскать несколько семейных фотографий. Вот они. К сожалению, Кристина на них — лишь в трехлетием возрасте. Пухленькая, белокурая малышка. Других фотографий нет.

— Хорошо! — складывая фото в конверт, проговорил Хейниш. — А сейчас, Вилли, езжайте за Кристиной Бергер. Я жду! И еще одно: пусть мне дадут из архива несколько фото, любых мужчин и женщин…

— Уже сделано, шеф. Они — в папке.

— О, Вилли! — только и мог одобрить Хейниш.

* * *

В бургомистрате этот предусмотрительный эсэсовец с густыми и яркими веснушками, светлыми, почти белыми бровями над неожиданно темными глазами, но зато с классически нордическими чертами лица — высокий лоб, что переходил в прямой, крупный нос, запавшие глаза, узкие аскетические скулы, подпертые несколько тяжеловатым подбородком, — повел себя странно. Он не выбрасывал вперед правую руку и не выкрикивал «хайль!», не щелкал каблуками, не задирал спесиво при каждом слове, будто норовистый конь, голову, прикрытую черной фуражкой с серебряным черепом и берцовыми костями крест — накрест.

— Добрый день! — вежливо поздоровался он, обращаясь к Кристине. — Любит ли фрейлейн кататься в автомобиле?

— Смотря с кем, господин офицер, — в тон ему, едва заметно кокетничая, ответила Кристина Бергер, разглядывая немца.

— Сейчас — со мною… Разве мы не пара? Яркий рыжий с яркою блондинкой… Картинка! К тому же у меня чудесный «опель — капитан» с мощным мотором. Блестящий! Лакированный!

— А если я откажусь?

Вилли Майер притворно огорчился, а потом, словно осененный счастливой мыслью, радостно сообщил:

— Ваша правда — машина у меня служебная, не для частных поездок. Но, фрейлейн, кто обратит на это внимание? Ведь ваш строгий костюм очень напоминает форму люфтваффе!

— Тем не менее это не достаточное основание… Зачем я вам нужна?

— И об этом спрашивает красавица! — артистически изумился Вилли и шутливо заметил: — Иди со мной, и будет бог с тобой… — Но сразу же стал серьезным: — Едем, фрейлейн. Это — приказ! Зря теряем время, а нас ждут… Кстати, меня зовут Вилли. Точнее — унтерштурмфюрер Майер.

— Господин офицер, — уже в машине спросила Кристина Бергер, — могу ли я узнать, куда вы меня везете?

— На допрос, фрейлейн, на допрос! — весело оскалился эсэсовец, словно сообщая превосходную новость.

Она внимательно поглядела на него. Он тоже заглянул в ее глаза, будто желая убедиться, какое впечатление произвели на девушку его слова.

Кристина видела его впервые, и он казался ей каким–то странным, не похожим на других немцев, на тех, что ежедневно по тем или иным причинам толклись в бургомистрате. Быстрый в разговоре, но совершенно лишенный надменного самодовольства и холодной, искусственно подчеркнутой сухости. Его приветливость казалась естественной и потому была опасной. Или это просто хитрый трюк слишком самоуверенного ухажера? Неужели сейчас пригласит к столу с непременным коньяком и бутербродами? Вроде не похоже…

По улице молодцевато вышагивали загорелые сол — даты с расстегнутыми воротами и закатанными по локоть рукавами. На груди поблескивали автоматы, за плечами болтались каски, из широких голенищ сапог торчали ручки гранат. Взлохмаченные вояки дружно пели:

Фюрер, бефеле, вир фольген дир![5]

— На допрос? — обеспокоенно и удивленно переспросила Кристина. — К кому?

— К моему шефу. Ведь я сам вас ни о чем не спрашиваю.

— И кто же он, ваш грозный шеф?

— Немного терпения, и у вас будет приятная возможность с ним познакомиться. Впрочем, кажется, вы уже встречались…

— Неужели мы едем в гестапо?

— А хотя бы! — небрежно обронил Вилли, — Это вас страшит?

— Нисколько…

— Вот и отлично! — радостно завершил он разговор.

«Опель — капитан» въехал во двор, где грузно придавила землю длинная двухэтажная кирпичная постройка, и резко затормозил перед входом. Над ним черным крылом свисал эсэсовский флаг с двумя руническими зигзагами. Будто хмурый символ — черная туча с серебряными молниями.

Вилли галантно распахнул дверцу, подал руку Кристине. Часовые вытянулись перед ней, как перед высоким начальством. А впрочем, они конечно же тянулись перед офицером. Хотя он шел с дамой, как и положено воспитанному человеку, на шаг позади. Возле входа он пригласил:

— Прошу, фрейлейн!

Майер провел ее широкой лестницей, выстеленной зеленой дорожкой, на второй этаж, в просторную приемную. Остановился перед высокими массивными дверями и сказал:

— Я остаюсь и буду ждать. Смело входите — господин штурмбанфюрер хочет поговорить с вами лично. Прошу!

— Покорно благодарю, — тихо сказала Кристина и, вопреки совету слишком приветливого Вилли, робко проскользнула в кабинет.

Действительно, Вилли не ошибся (а может быть, все заранее знал), когда предположил, что этот крепыш ей знаком. Да, это он изрядно переполошил бургомистра Лихана Даурова, когда тот не выдержал и полез к ней, Кристине Бергер, со своими отталкивающе жилистыми лапищами, густо поросшими какими–то грязноватыми волосами. Еще тогда Кристина заметила, что штурмбанфюрер имеет удивительную, возможно, показную особенность — то неожиданно гневно орать, то так же неожиданно, без малейшего перехода, издевательски хохотать. Это тревожило и сбивало с толку собеседника, ибо герр штурмбанфюрер вовсе не походил на бездумного глупца, занявшего высокий пост благодаря влиятельному покровительству.

— Рад вас видеть, фрейлейн! — штурмбанфюрер поднялся из–за стола и пошел ей навстречу. — Не волнуйтесь, здесь вас никто не тронет — вы не в каком–то бургомистрате. — Он громко захохотал, но тут же оборвал смех. — Простите меня, фрейлейн, если вам неприятно это напоминание. А это, разумеется, так и есть! Что поделаешь, грубеем и черствеем за рутинной работой, этичный лоск наведем после войны… Прошу вас, садитесь.

Кристина Бергер в сопровождении Хейниша подошла к двум мягким кожаным креслам, стоявшим друг против друга перед письменным столом. Скромно присела в предложенное кресло. Хейниш разместился не за столом, а в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Ее, несмотря на дружелюбный тон штурмбанфюрера, на его приветливые, хотя и грубоватые шутки, не покидали внутренняя настороженность и беспокойство. Во всем рейхе, наверное, нет ни одного немца, который спокойно бы заходил в управление имперской безопасности. Что уж говорить о фольксдойчах, которые родились и выросли за пределами границ рейха.

— Пожалуйста, не сердитесь, фрейлейн, за то, что я так бесцеремонно побеспокоил вас, — вежливо заметил Хейниш, — Это ненадолго, и я уверен, что вы не будете жалеть.

— У вас ко мне дело? — спросила Кристина.

— Ну что вы! — небрежно махнул рукой Хейниш. — Никаких дел! Разве в будущем… А сейчас — лишь несколько незначительных вопросов. И вот первый: как себя вел мой адъютант Вилли Майер? Ничем не обидел?

— Что вы! Очень предупредительный молодой человек…

— Курите? Отличные болгарские сигареты.

— Простите, но у нас в семье никто не курил. Правда, отец в молодости, слышала я, любил побаловаться трубкой, но после ранения ему категорически запретили курение.

— Тогда позволите мне закурить?

— О, разумеется! Вы хозяин, а к табачному дыму я привыкла — господин бургомистр и его полицейские курят, не спрашивая разрешения. Да еще противную махорку! А у вас, наверное, ароматные и приятные…

— Высшего качества, — заверил Хейниш и щелкнул зажигалкой. Он закурил и прищурился, словно бы от седоватого дымка. — Так вот, объясните мне, почему и как вы очутились здесь?

— Но ведь меня привез сюда ваш адъютант! — удивленно подняла на него глаза Кристина. — Я считала — по вашему приказу…

— Я, вероятно, неточно выразился. Не об этом речь, фрейлейн. Поэтому повторяю: почему и как вы оказались в нашем городе?

— Не понимаю, господин майор, — явно растерялась Кристина.

— Штурмбанфюрер, — поправил ее Хейниш. — Майор — это армейское звание.

— Стыдно сказать, но я все еще не очень разбираюсь…

— Вскоре будете разбираться… Вы родились в Галиции, не так ли?

— Да, господин штурмбанфюрер.

— И жили там?

— Все время…

— Тогда почему же оказались здесь, на Северном Кавказе?

— Если вас интересует это, то пожалуйста… История моя короткая, как и жизнь… В Галиции мы жили в немецкой колонии Найдорф, поблизости от Дрого–быча. Оттуда нас всех вывезли в Россию. Сначала уверяли, будто повезут к немцам Поволжья, а потом решили перебросить еще дальше — в глухой угол Казахстана. Под Шелестевкой, Ростовской области, наш эшелон попал под бомбы самолетов. Там погибла… моя мама, — Кристина торопливо вытащила шелковый платочек с вышитыми готическими инициалами «К. В.» — Там моя мама и похоронена, в общей могиле.

— Я надеюсь, вы понимаете, фрейлейн, что в вашей трагедии виновны не немцы, а большевики, которые отрывают людей от родных мест и домов, — осторожно заметил Хейниш, внимательно наблюдая за выражением лица девушки, — Более того, насколько мне известно, поместье Найдорф не задела ни одна немецкая пуля. Даже случайная. Там сейчас военный госпиталь.

— Мы и не хотели ехать, но нас принудили. Сначала отобрали все нажитое, а потом и самих загнали в вагоны.

— Успокойтесь, фрейлейн, — Хейниш поднялся, подошел к сифону. — Выпейте стакан минеральной воды. Охлажденная!

— Благодарю, господин штурмбанфюрер. Вы очень внимательны.

— Теперь вы имеете полную возможность вернуться домой.

— О, я думала об этом. Но мне было бы там очень грустно и тоскливо — ни родных, ни знакомых… А каждая мелочь напоминала бы мне моих несчастных родителей… Я и от эшелона пошла куда глаза глядят… Некоторое время жила и работала мобилизованной на хуторе колхоза имени Калинина Ростовской области. Потом снова принудительная эвакуация, бегство людей. Жутко вспомнить… Только мой верный пес не оставил меня и защищал от злых людей. Так вот я и очутилась здесь… К счастью, — она вдруг оживилась, — немецкие танки двигаются быстрее, чем неповоротливые коровы. Ганки опередили нас еще в степи. Все, кто направлялся в большевистский тыл, панически разбежались кто куда. Скотину покинули на произвол судьбы… А я направилась в этот, теперь уже немецкий, город и сразу же пошла в комендатуру. Заместитель коменданта Функеля герр Мюллер отнесся ко мне весьма благосклонно и немедленно обеспечил хорошей работой в бургомистрате. Я ему очень благодарна — это по — настоящему благородный и отзывчивый господин…

— Но почему же вы так торопились устроиться на работу? — щурился за дымком Хейниш.

Кристина Бергер печально взглянула на него и с горьким упреком сказала:

— Я вижу, вы меня в чем–то подозреваете, господин штурмбанфюрер? — Слезы у нее высохли, и она даже с некоторым вызовом посмотрела на Хейниша. В ее глазах вспыхнуло неприкрытое возмущение, но штурмбанфюрер старался его не замечать, — Неужели? — и глаза ее увлажнились.

Он непринужденно хохотнул:

— Вы начинаете мне нравиться, фрейлейн! Боже мой, какой глупец берет в разведку очаровательных девушек? Красота — это особая примета, которая каждому бросается в глаза, а значит, опасная. Разведка — дело сереньких и неприметных людишек.

— А Мата Хари?[6] — запальчиво возразила Кристина. — Я читала, что она была ошеломляюще красива.

— Мата Хари и погибла из–за своей фатальной красоты, ибо не могла и шагу ступить без чужого, большей частью похотливого взгляда… А ревность неудачливых воздыхателей порождает самые фантастические версии, порой — очень вероятные. Они и привели красавицу на казнь… Но вы не ответили на мой вопрос. Так что же вас вынудило поспешить с работой?

Глаза девушки неожиданно блеснули:

— Я немка, и мой долг — служить рейху!

— Похвальное намерение, — кисло отметил Хейниш, — но не стоит зря горячиться, фрейлейн. Сейчас мы все окончательно выясним. — Он вынул из конверта фотографии и разложил их на столе. — Только не волнуйтесь, фрейлейн, прошу вас. Приглядитесь спокойно и скажите, есть ли среди этих людей ваши знакомые?!

— Мама! — вырвалось у Кристины.

Хейниша начали раздражать все эти девичьи эмоции. Он никак не мог добиться цели. И чувствовал себя каким–то котом, который напрасно глазеет на аппетитную колбасу сквозь стеклянную витрину магазина. Он рассчитывал, что Кристина или возьмет в руки фотографии родителей, или же совсем не узнает их… Сразу все стало бы ясно как на ладони: если возьмет фото под номером пять и шесть — она дочь Бергеров, если не узнает — что ж, конец известный, хотя и жаль ставить под автоматы такое очаровательное создание. А девчонка, поглядите, уже битый час твердит о родственных чувствах. Ах уж эти женщины — никакой тебе выдержки! Правда, всего лишь месяц назад она похоронила трагически погибшую мать, поэтому, вероятно, и вырвалось у нее самое первое — «мама»! Однако с ее эмоциями необходимо наконец кончать.

— Вы, кажется, увидели среди этих людей свою мать… Интересно! Покажите мне ее, фрейлейн!

— Мама! — сказала Кристина, не стесняясь и не вытирая слез, и взяла фото под номером пять. — Отец! — взяла фото с номером шесть.

— Вот и все, фрейлейн Бергер. — Лицо Хейниша озарилось. Он впервые за все время разговора подчеркнуто обратился к ней по фамилии. — Да — да, это была небольшая, но необходимая проверка. — Заговорщицки наклонился к Кристине и лукаво добавил: — Надеюсь, вы извините меня, если я напомню вам некий разговор. Помните, я сказал, что вам больше к лицу черный цвет и что мои комплименты имеют практическое значение. Так вот, с этой минуты вы работаете в СД!

— Не понимаю, — растерянно прошептала Кристина.

— Мы считаем, — приветливо продолжал Хейниш, — что на службе в имперской безопасности вы принесете рейху больше пользы, чем в никчемном бургомистрате. Как видите, ваши патриотические порывы нами учтены…

— Это огромная честь для меня, господин штурмбанфюрер! — Девушка говорила искренне, но в ее голосе чувствовалась тревога. — Если есть такая необходимость, я приложу все силы, будьте уверены. Но справлюсь ли я? Я же ничего не умею и ничего не понимаю в вашей работе.

— И сумеете, и справитесь, фрейлейн. Вы знаете три языка — немецкий, русский, украинский. В здешних условиях ваши знания — клад. Отныне вы — мой секретарь, а если возникнет такая нужда, то будете еще выполнять функции переводчика, разумеется, с соответствующей дополнительной оплатой. Ведь вы прекрасно переводите, фрейлейн! Я имел честь лично убедиться в этом! — И, вероятно вспомнив обстоятельства их знакомства, он со сдержанным смехом спросил: — Кстати, какое мнение у вас сложилось о бургомистре?

— Животное, грязное и примитивное!

— О, у вас безошибочный инстинкт настоящей арийки! Однако с расовой теорией вам необходимо ознакомиться глубже. Ученые Великогермании, — подчеркнул Хейниш, — разработали подробную таблицу добродетелей идеального арийца. И вам эти черты господствующего расового превосходства надо не только знать, но и повседневно воспитывать в себе. Какие же они, эти черты настоящего сверхчеловека? Готовность к самопожертвованию во имя Германии. Безотказное послушание. Самоотверженная преданность великим идеям фюрера. Решительность и безжалостность в действиях на пользу рейху. Способность властвовать над рабами и конструктивно управлять унтерменшами…

— Господин штурмбанфюрер! — восхищенно воскликнула Кристина, — Вы настоящий философ! Если бы не война, ваш путь пролег бы в науке!

От удовольствия Хейниш зарделся.

— Будем считать, фрейлейн Бергер, — доброжелательно сказал он, — что ваши комплименты тоже имеют практическое значение. А сейчас я вам с удовольствием подарю самый лучший учебник всей новейшей мировой философии, гениальное творение нашего фюрера «Майн кампф», чем хочу немного искупить свою вину. Что поделаешь — служба!

— Я вам сердечно благодарна, господин штурмбанфюрер, — заверила Кристина, с благоговением прижимая к себе книгу в коричневом кожаном переплете с тисненой свастикой на корешке, — несказанно благодарна. Заверяю, что творение фюрера я выучу, как стихи, на память!

Хейниш одобрительно кивнул и нажал кнопку, вмонтированную в край стола. Немедленно в дверях появился Вилли.

— Майер! — приказал штурмбанфюрер. — Позаботьтесь о новой сотруднице фрейлейн Бергер. Уведомите об этом кого следует, ну и все такое прочее… Найдите хороший, тихий дом для нее. И запомните: я хочу, чтобы уже завтра фрейлейн Бергер пришла в форме. Черное ей к лицу! Пока что — без знаков различия.

— Самое приятное задание за все время, господин штурмбанфюрер! — молодцевато вытянулся Вилли.

Глава пятая. БОРОДА БАРБАРОССЫ ОБРАЩЕНА К ВОСТОКУ

«…Много труда положил, как и раньше, так и в тот год[7] император Конрад в отношении славянского племени. Однн из свидетелей изложил в стихах перечень этих деяний и поднес императору. В этом изложении есть рассказ о том, как император, стоя по пояс в болотной трясине, сражался сам и призывал сражаться воинов и как после того, после победы над дикарями, он нещадно умерщвлял их лишь за одно языческое суеверие. Рассказывают, что когда–то эти дикари злодейски глумились над деревянным изображением распятого нашего Христа: плевали на него, били по щекам и, наконец, выкололи глаза и отрубили топорами руки и ноги. Мстя за это, император порубил большое количество пленных дикарей, подвергнув их такой же каре, какую они учинили над изображением Христа, и уничтожил их самыми разными способами».

Идол и живые люди…

Капитан Калина отложил ручку и начал растирать левой рукой запястье правой. С позднего вечера до глубокой ночи много писал, до боли в руке, до такого ощущения, когда кажется, будто запястье проткнуто гвоздем. Должен был писать. Точнее, переписывать идеологические «заготовки» Шеера к его планируемой в ведомстве Геббельса книге: почерки их, к великому сожалению, были разительно несхожи, и он не мог отправляться на задание с бумагами, писанными рукой немецкого гауптмана. Кроме того, было бы подозрительно, если бы он прибыл без каких–либо заметок для будущей книги. Эта проклятая немецкая скрупулезность, эта тяга к раздутым заготовочным гроссбухам, эта педантичная жажда к бесконечному цитированию и ссылкам на всевозможные источники… Черт бы их побрал! Кажется, великий сатирик Марк Твен, посмеиваясь, писал, что если немецкий ученый муж найдет для изложения одной мысли три варианта, он не станет выбирать лучший, а прилежно, один за одним, выпишет все три.

Калина вновь углубился в законспектированную Шеером хронику средневекового монаха Випона, секретаря и переписчика «цивилизатора дикарей» Конрада, отыскивая, где бы можно сократить записи. Минутами Костю чисто по — человечески бесило, что он — хочет того или нет — вынужден усваивать философию глобального преступления, неприкрытый цинизм грабителя, палаческое представление о том, что человеческая жизнь ничего не стоит. Да еще усваивать в категориях «исторического мышления». Однако приходится и это делать, чтобы удачно сыграть роль верноподданного и убежденного ученого от нацизма.

«Сидит на горе Кифхойзер император Фридрих Барбаросса, — с сарказмом размышлял Костя, — Рыжая борода его тянется на Восток, устилая путь закованным в железо крестоносным воякам. Проснется Рыжебородый, когда зацветет усохшая груша и оживут призраки сновидений…» Кажется, так трактуется древняя легенда?

Костя не только знал, что само название гитлеровского «Плана Барбароссы» связано со средневековым преданием, увековеченным каменной громадой стоимостью в 1 миллион 452 тысячи 241 рейхсмарку и 37 пфеннигов. Он видел это каменное чудище. От тю–рингского городка Бад — Франкенхаузена дорога ведет на Кифхойзер, в предгорье зеленого Гарца. В горе Кифхойзер — подземное логово Барбароссы. Вот там, по легенде, непобежденный властелин «Священной Римской империи немецкой нации» спит летаргическим сном в черной пещере, склонив на каменный стол голову, наполненную великолепными стратегическими замыслами. Его рыжая борода, которой более восьми веков не касались ножницы парикмахера, многометрово стелется огневой дорожкой по влажному полу.

О другом убранстве пещеры легенда умалчивает. Каменный стол и дорожка, образованные бородой, — вот и все.

Капитана Калину раздражала необходимость тщательно изучать всю эту чушь. Его задание имело четко'

обозначенный разведывательный характер, связанный с проведением в уже недалеком будущем общего наступления Красной Армии и разгрома фашистских полчищ на Северном Кавказе. И вот на тебе, чтобы выполнить задание, нужно от пяток до макушки влезть в коричневую шкуру знатока волчьей историографии и разбойной геополитики. Не только вызубрить, а еще и собственноручно переписать человеконенавистнические «заготовки». Он как мог сдерживал в себе это неуместное чувство раздражения, но оно все время тлело, хотя и подавляемое волей.

«Держись, Костя, держись, дружище! — подбадривал он самого себя. — Не давай воли эмоциям. На ратном поле без фронта и флангов солдат Родины не имеет права воевать с открытым забралом…»

Два с половиной километра плит — ступеней ведут на вершину Кифхойзера, к гигантской архитектурноскульптурной безвкусице — 25 тысячам кубометров дикого камня весом в 125 тысяч тонн. Уродливо и тяжело вздымается циклопическая башня, увенчанная кайзеровской короной. У подножия закаменел усопший Фридрих Барбаросса с бородой, стелющейся по земле. Неред ним — на коне бронзовый, насупленный кайзер Вильгельм Первый. Легенда уверяет, что когда усохшая груша вдруг расцветет, император Фриц Рыжебородый сразу проснется, выйдет из подземелья и снова поведет к триумфам «дранг нах Остен» немецкие легионы, чтобы огнем и мечом добыть жизненное пространство — лебенсраум, а заодно и большой простор — гроссраум. Надо полагать, фюрер посчитал, будто именно в его особе зацвела усохшая груша, так как это именно он для плана захвата СССР сначала придумал криптоним «Фриц», а потом еще более прямолинейный — «План Барбаросса».

Гауптман Шеер, несмотря на его теперешнее похмельное прозрение и печальное для его душевного равновесия, но слишком уж убедительное осознание неминуемого краха «тысячелетнего рейха», представлял собой типичный образец «новой генерации» ученого, заботливо взращенного в нацистском научном инкубаторе. Внешне это был человек среднего роста, худощавый, гибкий, физически хорошо развитый и мускулистый, тренированный в военизированных «лагерях труда» для молодежи, в основном гитлерюгенда, этой еще одной осуществленной на практике «великой» и «гениальной» идеи фюрера. Прическу, как и многие другие молодые немцы, носил «а ля Гитлер». Правда, сейчас он пытался отбрасывать волосы со лба, но они издавна, чуть ли не с детства, упрямо падали наискось, диагонально перекрывая его высокий лоб с малозаметными еще морщинами. Его прозрачные, блекло — серые, словно вода из Немецкого моря, большие и немного выпуклые глаза красноречиво свидетельствовали о том, что самый младший представитель рода Шееров еще с прадедовского колена происходит из северных провинций старой Германии. Так оно и оказалось на самом деле — его род издавна жил в Шлезвиг — Гольштейне. Нет, это не темноволосый, опухший в пивных брюхатый образчик баварского происхождения.

Была в нем и другая типичная черта — необычайное, какое–то искусственное, прямо–таки неестественное умение мыслить готовыми заштампованными формулировками, которые он в отличие от «среднеобразованного» немца свободно пересыпал предлинными и громоздкими цитатами из разных источников, в разных, пригодных для определенного случая комбинациях. Вероятно, в этом и заключается единственно возможный «творческий поиск» в прокрустовом ложе нацистов для гуманитарных наук. Но большую часть времени Шеер наедине был какой–то угнетенный, тихо сидел в углу небольшой усадьбы в горах, за городом, и если никто его не беспокоил, мог часами молча и тупо глядеть перед собой угасшими, невидящими глазами. А впрочем, в разговоре понемногу оживал и, забываясь, говорил как у себя, в «третьем рейхе». Из разговоров постепенно вырисовывалось основное направление его мыслей, которое еще неделю тому назад было для него определяющим в карьере и научных исследованиях.

Генеральная концепция: со времен Римской империи германцы утвердили себя главной, способной к решительному сопротивлению силой в центре Европы. Сейчас они — наследники империи древних римлян. Еще исстари, на разных этапах исторического развития немцы — самая воинственная и самая образованная нация. Отсюда — обусловленное эволюцией тяготение и всенародное предназначение к мировому господству как к общественному рычагу перестройки мира по наилучшему немецкому образцу. Сам господь бог вложил в руки немцам мессианский крест. «Готт мит унс»[8] на пряжке крестоносного воина, ибо крест — это меч. Смелые тевтонские рыцари издавна находятся в непрестанном противоборстве с закоснелыми европейскими варварами, которые во все времена наседали на них отовсюду. Тяжелые поражения прошлого — последствия неразумного распыления сил нации. Однако теперь, в условиях объединенной в бронированный кулак Великогермании, немцы чистой арийской крови взялись наконец утвердить «новый порядок» на всем земном шаре. Причем Шеер подчеркивал преемственность, традиционность исторической эстафеты из прошлого в настоящее, современную последовательную реализацию зародившихся в прошлом идей. Это отразилось и в его дневниковых заметках, которые вынужден был переписывать советский офицер–разведчик капитан Калина.

— Скажите мне, Шеер, — как–то спросил Калина, — неужели вы серьезно считаете возможным захват половины азиатского континента, включая Индию, силами группы армий «А»? Не кажется ли вам это военной фантасмагорией?

— Не кажется, герр советский гауптман, — позабыв, что он не в Берлине, ответил автор книги, которой не суждено было появиться на свет. — Меня хорошо сориентировали в «Оберкомандо дер Вермахт». По личной просьбе самого рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса.

— И каковы же ориентиры?

— Видите ли, герр советский гауптман, азиатский вопрос встанет на повестку дня сразу после овладения Кавказом. Сначала мы возьмем Персию в железные тиски. С северо — востока — группа армий «А», с юга — африканская армия Роммеля, который освобождает сейчас от английского ига Египет.

— Роммель — освободитель?

— Безусловно. Как и фон Клейст на Кавказе… Кроме того: из Турции выступит экспедиционный корпус, который будет стоять наготове в назначенное время на персидско — турецкой границе. Мы разделаемся с Ближним Востоком молниеносно. На очереди — богатая Индия. Первым против нее вступит в действие армейское соединение «Ф» — моторизованный мобильный корпус под командованием генерала Фельми. Корпус снаряжен и обучен специально для действия в субтропических и экваториальных условиях, в горячей пустыне, холодных горах, тропической трясине и непроходимых джунглях. Формировался корпус в Греции. Там имеются соответствующие условия. И партизаны для тактических тренировок…

— Но вы понимаете, Шеер, что все перечисленное вами — лишь жалкая горстка против сотен миллионов людей? Да прибавьте к этому регулярные британские войска и французский иностранный легион, который дислоцируется в Сирии. Неужели они сложат оружие по взмаху волшебной палочки из «Оберкомандо дер Вермахт»?

— Британских и французских вояк вырежут сами азиаты. Произойдет восстание угнетенных, которое готовит «Абвер — Аусланд». Мы полагаемся на решительную и активную поддержку «пятых колонн», сформированных в отличие от европейских под националистическими или сепаратистскими лозунгами. Возьмем, например, кочевые и еще дикие племена вазири. Их предводитель Хаджи Мирза Хан мечтает о создании собственной державы вазиров под гуманным протекторатом Великогермании. Племена вазири под водительством «Факира из Ипи», такова агентурная кличка Хаджи Мирзы Хана, вооружены немецкими автоматами, пулеметами и легкими минометами, их без труда переносят на себе корабли пустыни — верблюды. Все вазири готовы восстать по первому сигналу. Так что с Ближним Востоком до самых границ жемчужины Британской империи мы покончим одним своим появлением. А когда корпус перейдет границу Индии, там восстанет так называемый «индийский национальный дух» во главе с врагом англичан и другом Великогермании, политическим деятелем Субхасом Чандра Босом. Вот каковы наши тщательно продуманные перспективы. Но сначала — Кавказ. Срок захвата — наступающий сентябрь. И сразу же — стремительный марш на Персию. Кавказская нефть обеспечит падение Индии. Собственно, — меланхолически подытожил неожиданно загрустивший Шеер, — именно поэтому тему моей исторической работы предварительно определили так: «Завоевание Индии на Кавказе». Но, к сожалению… — и он безнадежно махнул рукой, закрыл блокнот и аккуратно положил его на место, перед Калиной.

Калина даже с некоторым сочувствием глядел на внешне схожего с ним человека, хорошо понимая механику этих неожиданных, как смена погоды в горах, психологических перепадов; там то солнце, то дождь, здесь — то уверенность, то подавленность.

— Срок — сентябрь, — задумчиво проговорил генерал Роговцев, когда капитан Калина явился к нему с обязательным ежедневным рапортом, — На беду, немцы, как принято говорить, не выходят из графика. Пока что… Взгляни–ка, Костя, сюда, — он раздернул шторы из плотной, темной ткани, скрывавшие от постороннего взгляда огромную, густо помеченную флажками карту Кавказа, занимавшую почти всю стену. — Положение наше действительно тяжелое. Тебе, как «герру Шееру», знакомство с реальной обстановкой на фронте необходимо и очень важно. Противник наступает словно по расписанию, идет как поезда на железной дороге. Пока что…

— Неужели? — взволнованно спросил Калина.

— Хуже некуда… Перевес у немцев значительный, но наши бойцы стоят насмерть на каждом рубеже, и потери врага в живой силе и технике — огромны. Вот небольшое свидетельство, неотправленное письмо одного из альпийских «эдельвейсов», уже нашедшего свою гибель на Кавказе: «Вы даже не можете себе представить, что тут творится! Кошмар, какого и во сне не увидишь. Я докатился до того, что на живых земляков смотрю будто на покойников. Дорогие родные! Заклинаю вас прислать мне какой–нибудь талисман. Только, ради бога, побыстрей! Я буду усердно молиться, лишь бы остаться живым в этом пекле…» Вот как запели! — снова усмехнулся Роговцев. — Твое задание, Костя: подробно знать о планах и намерениях врага…

…Капитан Калина подставил руку под холодную струю крана, размял ее, растер и снова сел за осточертевшую писанину.

Чудовищно фальсифицированная древнегерманская мифология и безжалостно препарированная всемирная история — все переплелось в одну липкую коричневую паутину. Милитаризованные легенды о немецких богах, эпос о Нибелунгах, сказание о Вальпургиевой ночи поразительно вплетались в гиперболизованную историю древних фюреров. В геополитике и философии, истории и литературоведении — всюду проросла рыжая борода Барбароссы, и всюду она была направлена в одну сторону — «нах Остен».

…Капитан Калина не имел права ошибаться. Времени было в обрез, и все возможные случайности надо было продумать заранее. Это исследователь имеет право на эксперименты, даже на ошибки. Обнаружив, что пошел ошибочным путем, экспериментатор просто меняет направление поиска. Актер тоже сначала может сыграть свою роль неудачно: впереди еще много представлений. А у разведчика только одна премьера, и ошибается он только раз.

Ежедневно Костя поднимался засветло, и ежедневно ему не хватало времени. Он заучивал на память цифры и пароли, отрабатывал формы связи, учил новые правила и пометки, введенные немецким командованием, обновлял специальные знания по истории, тренировался в стрельбе, по два часа в день впитывал в себя зрелищные, хроникальные и сюжетные фильмы, некогда купленные или недавно захваченные, учился фотографировать и умело пользоваться киноаппаратурой, вел долгие беседы с Шеером, а вечером составлял обязательный отчет генералу Роговцеву и только после этого, совершенно уставший, садился за чтение писанины в шееровском дневнике и блокнотах… Хорошо еще, что немец не курил и не было нужды для полного правдоподобия «легенды» привыкать к папиросам, отравляя никотином непривычный к табаку организм.

А сегодня днем он вдруг почувствовал, что время пришло, что, возможно, ему остался еще только один напряженный день и одна бессонная ночь среди своих, а впереди — дни и ночи среди врагов. С чего возникло это ощущение? Может быть, с того, что генерал Роговцев познакомил его с радистом, старшим сержантом Иваном Сорокиным, веселым и охочим до работы парнем с Херсонщины? Он должен был стать его ординарцем. Его недостаток: несовершенное знание языка. Но это учли и решили, что Иван станет заикой. Положительное обстоятельство: уже дважды забрасывался в тыл врага и с успехом выполнял довольно сложные задачи, не теряясь в неблагоприятных, а порой и критических ситуациях. Или подобное ощущение возникало из вопросов, дополнительных вопросов генерала

Роговцева, которые следовало бы уточнить? Их было лишь три, и цифра эта тоже говорила о приближении окончания подготовки. Кто инструктировал Шеера в ОКВ[9] перед отправкой в действующую армию? Кто из немецких историков находится сейчас на оккупированной территории Советского Союза?

Знают ли они Шеера?

Сведения оказались важными.

Ответ первый. В 1938 году Кейтель и Геббельс — ОКВ и министерство пропаганды — одобрили «Соглашение о ведении пропаганды во время войны». Этим соглашением «пропагандистская война» приравнивалась по своему значению к войне, которая ведется «мит фоейр унд шверт» — «огнем и мечом», то есть оружием. В апреле 1939 года «Оберкомандо дер Вермахт» организовало отдел военной пропаганды, который возглавил генерал Ведель, подчинявшийся непосредственно штабу оперативного руководства ОКВ. Отдел занимался разработкой детальных пропагандистских мероприятий для каждой стратегической операции. Планы утверждает лично Гитлер, после чего они координируются с ведомством Геббельса, все ведущие сотрудники которого получили высокие воинские звания. Кадры сугубо военных пропагандистов готовятся в специальном учебном центре в Потсдаме.

Шеер: «Я имел инструктивную беседу непосредственно с генералом Веделем».

Ответ второй. Сейчас на территории, оккупированной немцами, находятся два известных в Германии историка: Теодор Оберлендер и Болко фон Рихтгофен.

Оберлендер! Перед войной, как исследователь «земельных просторов в геополитике», не раз посещал Советский Союз, разумеется, с «чисто научной» целью. Офицер «Абвер — Аусланда» — «абвера за границей». Гражданские должности — профессор аграрной политики и директор Данцигского института восточного хозяйства, после — профессор Кенигсбергского, а потом Грайфсвальдского университетов, в 1939–1941 годах — Директор Экономического института в Кенигсберге по изучению восточных государств.

Шеер: «Во время войны Теодор Оберлендер занимается изучением вопроса о национальном самоуправлении нецивилизованных народов, для чего на Кавказ привез будущего грузинского царя Багратиони — Мух–ранского».

Болко фон Рихтгофен. Ответственный сотрудник СС, зондерфюрер и офицер контрразведки. Ординарный профессор в Кенигсберге. Сейчас Болко фон Рихтгофен по специальному заданию военных служб и министерства иностранных дел находится с археологической экспедицией в районе Новгорода и Пскова, исследуя конфигурацию Чудского озера.

Шеер: «Болко фон Рихтгофен считает, что никакого так называемого Ледового побоища на Чудском озере никогда не было. Уже как зондерфюрер СС, Болко фон Рихтгофен сжег библиотеку Новгородского археологического общества и музей в Старой Руссе. А все ценное вывез в музеи Кенигсберга».

Ответ третий. С Оберлендером и Рихтгофеном герр Шеер не имел чести быть знакомым. Он для такого высокого взлета еще слишком мелкая сошка, к тому же учился в Берлине, а не в Кенигсберге.

Шеер: «Зато меня прекрасно знает выдающийся деятель министерства рейхспропаганды доктор Отто Дитрих».

Интуиция не подвела Калину. На следующий день, правда уже под вечер, в загородную усадьбу приехал на машине майор Анзор Тамбулиди. Как обычно, он уже с порога энергично сообщил:

— Все! Шабаш! Генерал приказал вам, Константин Васильевич, отдыхать. Спать — почивать, сил набирать и больше ничего не делать. Целые сутки. Представляете?

— Значит?..

— Вот именно, значит! Через сутки… Завтра вечером встретитесь с полковником Ирининым — и на самолет.

Глава шестая. ВАРВАРА ИВАНОВНА

В этот вечер, 31 августа, Варвара Ивановна не завешивала плотной рядниной окна, чтобы затем зажечь слабый мигающий ночник. Она вглядывалась в прохладные сумерки, которые густели с каждой минутой.

Мысли ее, горестные и потайные, словно растворялись в черном мраке. Они метались как немой вызов безжалостному моторному реву, как возмущенное возражение неотвратимой реальности, которой бессильно и упрямо сопротивлялось сознание. Горячее людское сердце не могло воспринимать горе хладнокровно и безучастно. Оно таило надежду, которой жило уже много вечеров, сменявшихся бессонными, изматывающими ночами. Надежда умещалась в два слова — сегодня придет. Но сегодня ли?

Ей казалось, что все это чужеземное нашествие уже случилось когда–то, а теперь лишь возвратилось из далекого прошлого в день сегодняшний, только возвратилось минувшее в еще более уродливом и нелюдском облике. Память неумолимо возвращала ее чуть ли не на четверть века назад — в август 1918 года. Немцы и белогвардейцы…

Женщина, совершенно седая, хотя ей еще не исполнилось и пятидесяти лет. Ее поникшая голова белела в домашних сумерках, словно покрытая чистым платком. И в этих вечерних сумерках всплывал август, как только может всплыть в безжалостной людской памяти, которая оберегает наполненные чувствами события и поступки с живыми лицами — знакомыми и незнакомыми, с настроениями и желаниями, а не просто как документ — одной — двумя холодными строчками на пожелтевшей бумаге. Август 1918 года, промчавшийся в сумасшедших высверках белогвардейских сабель и широких мечей кайзеровских вояк. Немцы и белогвардейцы… Тогда тоже опирались на чужеземные штыки атаман — оборотень Краснов и палач Шкуро. И теперь они снова поднялись на фашистских плечах, ревностно исполняя свое ремесло услужливых палачей.

А что же было тогда, двадцать четыре года тому назад?

Тогда, в августе восемнадцатого, погиб муж Варвары Ивановны, погиб вместе со всей его подпольной группой — «пятеркой». Арест произошел неожиданно, быстро, суд был короткий. Ночью подпольщики были арестованы, утром — казнены. Такая поспешность наводила на мысль, что подпольщики узнали о чем–то важном и палачи побоялись, что тайну «тюремным телеграфом» передадут на волю. Вот и заставили замолчать узников пулями. И всплыло черное слово] «измена», которое сеяло недоверие, уклончивость, разброд. Следы терялись, словно на зыбких кочках трясины.

Варвара Ивановна, тогда просто Варя, похудевшая и осунувшаяся, вдова с трехлетним сыном — сиротой на руках, не то чтобы знала, а всем сердцем, всем естеством своим чувствовала, кто предатель. Сердце побеждало разум, потому что она подозревала одного из бойцов рабочих вооруженных дружин. Однако что такое бездоказательная подозрительность убитой горем молодой женщины? Сердце подсказывало? Но чувство, не выверенное фактом, к делу не подошьешь…

И только не в меру горячий, из–за чего ему не раз делал замечания подпольный комитет, чубатый парень Василий Иринин поверил Варе на слово.

— Кто он, этот гад? — вырвалось у него, и по скулам его гневно заходили желваки. — Кто губит наших дорогих товарищей?

— Харченко, — еле слышно прошептала Варя.

— Харченко? — переспросил Василий, — Не может быть! — Йо глянул в сухие, упрямые глаза Вари и решительно поднялся на ноги, статный, сильный, грозный, с черным шелковым чубом из–под смушковой кубанки, красавец парень.

Он вспомнил теперь сообщение своего человека, который находился в банде белых по его поручению. Человек этот уведомил, что слышал, как один из офицеров белогвардейской контрразведки, некий поручик Боровский, разговаривая с кем–то перед отъездом в Ростов, назвал фамилию Харченко, а потом добавил: «Если возникнет необходимость, идите сами. Пароль:

«В доме кто–нибудь болен?» Ответ: «Уже выздоровел».

«Так вот о ком шла речь! — мысленно рассуждал Иринин. — Если не будет Боровского, то Харченко может довериться только людям с паролем… Выходит, он может не знать в лицо тех, кто придет к нему… Но тот ли это Харченко? Фамилия уж очень распространенная…»

— Ну что ж, проверим! — сказал сурово. — Адрес знаешь? Хорошо… Жди меня в эту ночь — поедешь с нами. Мы его прощупаем…

— Но он же знает меня в лицо…

г. о

— Не бойся! Мы тебя снарядим казачком с папахой до глаз.

Василий взял «на дело» двоих из своей «пятерки» — Петра Карпенко и неразговорчивого Федора Громова. Петро был за кучера где–то раздобытого на ночь шикарного пароконного фаэтона. Василий и Федор обрядились в офицерскую форму. Варя в великоватой для нее солдатской шинели и мохнатой папахе пристроилась с карабином, зажатым между колен, рядом с широченным в плечах Петром.

— Держи винтовку ближе ко мне, чтобы была на подхвате, — наставлял ее Петр. — В случае чего, я стреляю…

Ночь светилась мягким лунным светом.

— Вот и хорошо! — решил Василий Иринин, — Этот гад обязательно будет разглядывать нас во все щели. А никого из нас он в лицо не знает. Наша группа — новая, провокаторам еще не ведома!

— Группа–то новая, — обронил с передка Петро, — нос дисциплиной слабо. Шутка ли — без приказа ехать!

— Ничего, — подбодрил Василий. — А вдруг тот гад не один, а другой гад его упредит? Это сколько же наших людей еще погибнет!

Жил Харченко скромно, на околице, где пыльная улица Долгая выходила в степь, к горизонту. Неслышно катились колеса по пушистой темной пыли. Фаэтон остановился в густой тени затихших на ночь деревьев. Василий й Федор упруго и легко соскочили на землю. Открыли калитку и направились к хате, белевшей сквозь густоту старых, толстокорых черешен. Постучали в небольшое оконце в белой стене, разрисованной розами. Заскрипела форточка, и из хаты послышался сонный женский голос:

— Кого это носит в такое позднее время?

— Свои! Открывай! — вполголоса ответил Иринин, — Хозяин дома?

— Где ж ему быть? — женщина, кажется, даже зевнула, — Сейчас я его, сонную тетерю, подниму. Подождите минутку…

И в самом деле, не прошло двух — трех минут, как на пороге встал сам хозяин. Внимательно вглядывался в прибывших и неторопливо заправлял за ремешок черных штанов косоворотку.

— Чем могу служить, господа?

— Почему так долго не открывали? В доме кто–нибудь болен? — вражеским паролем ответил Иринин.

— Больных нет, уже выздоровели.

«Вот и признался, гад!..»

— Быстро одевайтесь, поедете с нами, господин Харченко. Есть серьезное дело… Сколько вам нужно на сборы?

— А что тут одеваться? — лениво отозвался Харченко. — Сапоги на ноги и картуз на голову… Оружие брать?

— Обязательно! Какое у вас?

— Наган…

Через минуту все трое уселись в фаэтон. Иван Харченко посредине — между Василием и Федором. Варя ежилась, стискивая карабин, сдерживая дыхание, боясь пропустить хоть словечко. Ее тогда впервые в жизни поразил до глубины души человеческий цинизм, подлая торговля из–под полы чужой судьбой, чужим счастьем и будущим, торговля, в которой живые люди — лишь «мертвый капитал». Жизнь, неповторимая человеческая жизнь, — только «товар» в двойной игре тор–говца — предателя… Слова стоят рядом: продажа — продавшийся — продажная шкура…

Она ежилась в грубой и жесткой солдатской шинели, молодая женщина, которую черная измена лишила счастья, любви и материнства, ежилась, вся пропитанная ненавистью, от чего дрожала каждая клеточка ее тела, и боялась даже обернуться, чтобы не опалить Харченко неумолимым, как приговор, взглядом.

— Господин Харченко, — говорил Иринин, — мы к вам, собственно, от Боровского. Сам он приехать не смог — дела…

— Понимаю. Да, да, он говорил мне, что должен ехать в командировку в Ростов, — согласно закивал Харченко.

— Ну что ж, тем лучше. Значит, большевик Чаус с его «пятеркой» ваша заслуга? — спросил Василий и сразу же доброжелательно добавил: — Хорошая работа, чистая.

— Не совсем чистенько вышло… Узнали меня. Пришлось немедленно расстрелять, чтобы, упаси боже, не сообщили другим… Повезло большевичкам — избежали пыток! Вообще–то приходится работать очень аккуратно, чтобы не возникло и малейшего подозрения у слишком бдительных товаришочков. Поэтому и жить вы нужден, как нищий, в развалюхе на околице. Как вся голытьба… Будь она неладна!

— Кажется, вы и сами в большевичках ходите?

— Что поделаешь? Но я же их всех как облупленных знаю, никакая конспирация их не спасет, всем обеспечу одну дорожку — на виселицу. Скоро, ой скоро, господа, все мы окончательно освободимся от босоногой голытьбы, которая на достаток зажиточных людей заглядывается… Я считаю так: что мое — то мое.

— И много загребла у вас голытьба?

— Достаточно, чтобы не забыть… Отец в Луганске имел хоть и небольшой, но кирпичный заводик — верное дело, строительный материал всегда нужен. Меня готовил себе на смену и гонял по всему производству, чтобы я своими собственными руками мог выпекать кирпич, как пряники. Руки у меня в мозолях… Вот и говорю теперь «товаришочкам»: «Я — весь ваш, я — пролетарий!»

I — И кто же вы, господин Харченко, по политическим убеждениям? Монархист, анархист, эсер?

— Я — хозяин! Вот и весь разговор, поэтому и с вами сотрудничаю. По обоюдному согласию, значит… Вам — триумф, мне — прибыль!

— Интересно, комитетчиков Лимонского, Михаила Кочина и Алексея Черного вы «засветили»? Припоминаю, за их головы денег не жалели, отплатили валютой.

— Нет, не я. Не мне тогда счастье улыбнулось… А жаль! Кабы я, то в одночасье взяли бы и родного брата Алексея — Володьку Черного. А он — большевистский руководитель всего Северного Кавказа, да еще и Кубанской и Терской казачьих округ. И Михаил Маслиев, правая рука Володьки Черного, словно ветер в поле, сгинул… Одним словом, не моя то работа, потому — неумная.

— А какой же дурень напортачил?

— А Васька Абросимов… тоже «подпольщик».

— Поторопился, выходит, болван!

— Конечно, шансы еще есть, и неплохие! Сейчас они прячутся где–то в горах у хевсуров. Искать там — пустое дело. Но ведь спустятся на равнину! Куда же им деться, если главные их заботы здесь, в больших городах, а не в безлюдных ущельях… Заранее предупреждаю: плату за их головы возьму только золотом!

— А свинцом не хочешь? — звенящим от ненависти голосом вдруг проговорил молчаливый Федор и этим испортил всю такую удачную игру Василия.

Харченко всполошился, запоздало закричал:

— Кто вы такие?.. Куда меня?.. Пустите!..

Молоденький солдатик, который жался рядом с возницей, повернулся к нему лицом и опалил таким огненным взглядом, что у предателя перехватило дыхание и волосы зашевелились на голове. В глаза ему глядела смерть, у которой и на коленях не вымолишь пощады…

— Варька! — выдохнул Харченко и сорвавшимся голосом пискнул: — Караул!

Федор закрыл ему рот широкой, как лопата, ладонью.

— Федя, не придуши преждевременно, — остерег Василий.

Фаэтон остановился. Рядом шумел Терек. Варя клацнула затвором. Петро левой рукой обнял ее за худые плечи, а правую положил на карабин:

— Не женская это затея, Варя. Сиди тут…

И тогда ее сотрясли рыданья почти без слез в иссушенных глазах, еще не выплаканное до конца женское соленое горе.

Прогремел выстрел. Пробитое пулей тело без вскрика бултыхнулось в стремительные волны холодного даже летом Терека…

Из темноты донесся суровый голос Василия:

— Не будем тянуть время — поехали к Абросимову. Уж этой ночью почистим подлецов…

…Мир сузился для Вари до четырех стен, где она лелеяла свою единственную радость и утеху — сына. Он рос, креп и, словно на память о лихолетье, все больше напоминал отца — лицом, статью, удальством. Словно возрождался в нем и вставал из небытия смелый подпольщик — отчаянный Чаус, по — юношески гибкий, по — мужски крепкий, подвижный, веселый, открытый, сердечный. Беда поселилась в доме летом 1938 года, когда пришел треугольник без почтовой марки. В нем сообщалось, что ее сын, лейтенант–пограничник Валерий Степанович Чаус, погиб смертью героя в стычке с белогвардейцами, устроенной с провокационной целью бандитами атамана Семенова. Они действовали под защитой японской военщины в Харбине…

Глава седьмая. ВЫСТРЕЛ В ТИШИНЕ

Чья–то фигура прошмыгнула по двору и отвлекла Варвару Ивановну от горестных мыслей. «Наверное, какой–нибудь фашист опять прется на пьянку к немке», — с отвращением подумала она и искоса повела глазами на комнату квартирантки. От калитки и в самом деле шел офицер, потому что с рядовым составом фрейлейн Кристина Бергер не водилась. Пес, принадлежавший квартирантке, встал у него на дороге, хищно оскалился и люто зарычал.

— Век, доннерветтер! — выругался немец и стал нашаривать на животе кобуру пистолета. — Цурюк!

«Господи, защити от беды!» Варвара Ивановна подхватилась, быстро накинула на голову теплый платок и вышла на порог.

— Забери пса, хозяйка! — завопил немец на ломаном русском языке. — Убери его, иначе пристрелю!

— Нельзя стрелять, господин офицер! — запричитала Варвара Ивановна. — Это же не моя псина. Не убивайте его, добрый господин. Это пес квартирантки… Пес — фольксдойче, господин… Фрейлейн из гестапо… Вы меня ферштейн? Госпожа очень любит своего пса!

— О, приятно слышать — в доме немка! — восхитился офицер. — Это меня радует. Гут! Мне тоже нужна квартира, — он помахал пистолетом в сторону дома. — Имеешь сарай, хозяйка? Гут! Будешь жить в сарае… Ха — ха! Шнеллер, матка, быстро… Придержи пса. Не бойся, он тебя не съест — немецкие псы унтерменша–ми брезгуют, ха — ха…

Варвара Ивановна придержала собаку, а потом пошла в дом следом за офицером, который уже бесцеремонно шнырял по всем углам с пистолетом наготове. Он заглянул в каждую комнату, только потом вложил пистолет в кобуру. Лицо его сразу прояснилось.

— Ну что же, — сказал он лукаво, — добрый вечер в вашем доме, уважаемая Варвара Ивановна!

Женщина присела на стул, стянув на груди, словно защищаясь, пушистые концы платка. «Кто он? — мелькнула тревога. — Откуда знает меня?» А офицер аккуратно завесил окно, щелкнул серебряной зажигалкой. Засветился язычок керосиновой лампы.

— Плохо чувствуете себя? — спросил озабоченно.

— Ничего, пройдет, — пробормотала она. — Испугалась за пса… А вы действительно ищете квартиру, господин офицер?

— Нет, Варвара Ивановна, — ответил он и добавил с нажимом: — Я ищу шкатулку…

— Какую шкатулку? — еще больше забеспокоилась Варвара Ивановна, а в памяти сразу же возник тот день, когда она в последний раз видела Василия Иринина. Именно в тот день впервые зашла речь о шкатулке — за неделю перед приходом в город оккупантов.

…Подполковник Василий Тарасович Иринин выглядел уже далеко не тем бравым и удачливым Васей, который, исполненный решимости и собственного понимания революционного долга, за одну ночь ликвидировал с друзьями двух опасных провокаторов. Теперь он был совсем седой. Куда и пропал вьющийся черный чуб? Но его мягкий, как и смолоду, волос красиво лежал шелковым со стальным отливом шлемом, подчеркивая некую античную четкость в чертах его незаурядного лица, возмужавшего, словно отлитого из бронзы, но уже с иссеченным глубокими морщинами широким выпуклым лбом.

— Извини меня, Варя, что заглянул к тебе не на чай с маковыми коржиками, — сказал утомленно и провел ладонью по лицу, словно снимая усталость, — Еще не забыла нашу «пятерку))?

— Не надо, Вася…

— Ну раз не надо… Я к тебе с просьбой, Варя.

— Ты же меня знаешь, Вася…

— Знаю, потому и прошу. Наше дело чисто добровольное.

— Понимаю… Но что я могу?

— Многое! К примеру, ты можешь остаться при немцах, держать конспиративную квартиру, обеспечивать связь с партизанами. — Он поднял глаза на одина — ново молодых Степана и Валерия, минуту помолчал, а потом добавил грустно, словно извинялся: — Фотографии придется снять.

Он оставил в тот день нарядную шкатулку, а ключ забрал. И приказал держать в памяти самый важный ключ — пароль. Сказал:

— Спрячь шкатулку понадежней — немцы грабят. А без шкатулки… Да, все это не очень разумно, но и что–либо изменить уже нет времени! Жаль, не я планировал…

Шкатулка, которую спросит только свой…

— Вы какой же шкатулкой интересуетесь?

— Вашей семейной, отцовским наследством.

— Шкатулка есть, да ключ затерялся.

— Была бы шкатулка, а отмычка найдется, — проговорил он вторую часть пароля и вынул из кармана мундира небольшой ключик. Тот самый…

Но это было еще не все. Хотя Варвару Ивановну охватила радость, внешне она еще больше нахмурилась.

— Берите, грабьте последнее, ваша власть… Бога у вас нет! — Пошла на кухню, принесла шкатулку. Твердо помнила условие: ее откроет лишь тот, кто принесет ключ. В этом и крылся главный секрет.

Незнакомец взял ее в руки, спокойно взвесил, будто собираясь зашвырнуть, лукаво взглянул на Варвару Ивановну, а потом ловко вставил ключ, сделал поворот. Замочек щелкнул, и крышка туго откинулась. Он не положил шкатулку на стол. Он нащупал под замочком неприметный рычажок, осторожно передвинул его в сторону и сделал еще два оборота ключом. Зазвучала свадебная осетинская мелодия.

— Вот и имеем в нашей работе музыкальный антракт, — пошутил офицер.

— Да, музыкальный…

Варвара Ивановна ежедневно с нетерпением ждала этой встречи, а когда она произошла, то почему–то растерялась.

— Добрый вечер, товарищ, — сказала тихо, впервые за дни оккупации произнося это привычное, но, оказывается, такое прекрасное и многозначительное слово — «товарищ», с которым можно обратиться сейчас только к советскому человеку, к преданному сыну и защитнику Отчизны, к другу по оружию.

Незнакомец, видя ее волнение, сдержанно и мягко заметил:

— Зовите меня Владиславом…

— Рада видеть вас, товарищ Владислав. Ох уж рада! Вы простите меня за придирки…

— Ну что вы, Варвара Ивановна! Наоборот, было бы худо, если бы вы что–нибудь забыли или поспешно пошли со мной на контакт. А впрочем, Василий Тарасович меня предупреждал, что вы не из забывчивых. Как вы себя чувствуете?

— Сердце немного беспокоит, — благодарно ответила женщина. — Но должно тянуть… Еще должно! Особенно — теперь… Но что же это мы все стоим? — И добавила на украинском языке: — Гисть у дим, свято в дим, та частуваты чым?..[10]

— Вы, кажется, родом из Полтавы? — подвигая к себе табуретку, спросил посланец подполковника Иринина.

— Ах, когда все это было, давно уже я оттуда… Теперь я больше местная, не то осетинка, не то кабардинка…

— Да, куда только судьба не забрасывает людей… Однако, Варвара Ивановна, времени у меня в обрез — так что перейдем к делу. Что у вас?

— Пока все вроде нехудо, не сглазить бы… Ой, да что это я говорю? Пока фашисты здесь, никакого добра не будет… Задания в основном выполнены, наши люди успешно укоренились в управу, в местную полицию… Вот связи только до сих пор не имели.

— А как со взрывчаткой?

— Да жалоб нет, но часовых механизмов — в обрез.

— Хорошо, об этом позаботимся… Мастерская здесь? — Владислав показал на пол.

— Нет, пришлось перебазировать в другое место. Все из–за нее, — Варвара Ивановна с неприязнью кивнула в сторону комнаты немки. — Такая проныра, спасу нет. Будто мышь, весь дом обшарила. И своя же, бывшая советская, откуда–то из–под Львова. Вырастили гадюку на свою голову. Немцы так и прут к ней ордой. Домой привозят обязательно на машине. И все офицеры, перед рядовыми она нос дерет. Тьфу на нее — блудницу! Одно слово — овчарка, как и пес ее…

«Немка из — подо Львова, — слушал Варвару Ивановну Владислав. — Молодая, красивая… Неужели та самая? А я уже и не знал, где ее разыскивать… Но возможно ли такое совпадение?!»

— Как ее зовут? — просил словно бы мимоходом.

— Кристина Бергер.

«Она!»

— Где работает?

— Я же сказала — гестаповка!

«Двое под одной крышей… Опасно… Очень неудачное сочетание… Хорошо, хоть не знают друг о друге… И хорошо, что перевели в другое место мастерскую… Стоит ли их знакомить? Нет, не стоит! Вдруг выкажут себя? Сейчас отношения между фольксдойче и местной жительницей выглядят естественно. У них это — не игра, а учить некогда…»

Словно читая его мысли, Варвара Ивановна сказала:

— Мне, товарищ Владислав, опасно с ней под одной крышей. Прямо руки вяжет.

— Что поделаешь, — пожал плечами. — Сейчас здесь квартирные вопросы решают фашисты, а не мы…

Слышно было, как на улице остановилась машина. Владислав насторожился, прислушиваясь. Варвара Ивановна тоже притихла. Щелкнули дверцы — раз, другой. Со двора долетели голоса — женский и мужской. Радостно и тонко заскулил пес.

— Вит, на место! — властно приказал по — русски женский голос. Потом — серебром — смех и щебетанье по — немецки: «Нет, нет, герр Мюллер, даже не упрашивайте. Сегодня мне, к большому сожалению, не до развлечений. Жаль, но это действительно так. Слишком утомительный день…»

Мужской голос горячо настаивал с неуклюжей, но прозрачной галантностью:

— Ну, фрейлейн Кристина, всего лишь на полчаса! В мыслях я с гордостью, как высшую награду любимого рейха, буду носить божественное ожерелье из подаренных вами роскошных, как и вы, тридцати минут…

— Нет, герр Мюллер, я должна отдохнуть, штурмбанфюрер ждет меня рано утром.

— Милая фрейлейн, сжальтесь надо мной!

— Вы шутите, господин Мюллер! А если я о вашем поведении расскажу господину штурмбанфюреру?

— Фрейлейн Кристина! Я предлагаю вам взамен другое, очень дорогое ожерелье. Я лично его конфисковал у богача — ювелира из иудеев… Слово чести немецкого офицера!

— Прикатила, — с неприкрытой неприязнью сказала Варвара Ивановна. — Я выйду, закрою за ними калитку, да и пса на цепь посажу. Эти ироды ведут себя со мной как со слугой…

«Так, теперь — спокойствие и еще раз спокойствие», — приказал себе Владислав, но переложил парабеллум из кобуры в карман. Заложил руки за спину, начал с кислым, безразличным выражением лица мерить шагами комнату. Игра…

Скрипнула дгерь, и в комнату вошла ладная немка в черной эсэсовской форме без знаков различия. За нею вышагивал взъерошенный обер — лейтенант. На нем не было ни фуражки, ни шинели. Вероятно, оставил в машине. Увидев незнакомого, старшего по званию офицера, обер — лейтенант за спиной девушки приветственно выбросил над ее узкими плечиками руку и молодцевато гаркнул:

— Хайль Гитлер!

«Она, действительно она — Марийка», — подумал Владислав, что не помешало ему отметить и другое — ее спутник, герр Мюллер, сильно подвыпил…

— Хайль! — дернулся и он, потом заложил руки за спину и застыл посреди комнаты, загородив обоим дорогу.

Немка, оказавшись межу офицерами, не растерялась.

— Чем объяснить ваше появление здесь, у меня дома, господин гауптман? — спросила холодно.

— Да, какого черта вы тут торчите? — хамовато разъяснил ее слова взъерошенный волокита.

— В этом доме, — четко ответил Владислав, — будут размещены боевые офицеры. Понятно? Очень уютное место для приятного отдыха фронтовых героев. Приятное соседство очаровательной фрейлейн не помешает…

— А известно ли вам, что этот домик принадлежит службе безопасности? — отчеканила немка. — Вы должны немедленно… — Но неожиданно ее голос осекся, и она замолчала: только сейчас она узнала его — ее хорошего львовского знакомого, своего молодого опекуна и самого первого наставника, в то время старшего лейтенанта Алексея Маркова.

Все — прошлое и настоящее — сразу пронеслось перед глазами в стремительном калейдоскопе воспоминаний. Встревоженный Львов. Забитый людьми вокзал. Он — Алексей Марков, в каком–то вокзальном закоулке, подальше от глаз, возможно вражеских, дающий ей последние инструкции на будущее, в пограничье жизни и смерти без определенных координат во времени и пространстве. И ее «мать» из «легенды» разведчицы — настоящая фрау Бергер с настоящей дочкой Кристиной посреди узлов и чемоданов на перроне. С ними она должна была эвакуироваться, в дороге подружиться и запоминать их разговоры и воспоминания, чтобы костяк ее легенды оброс «мясом» родственных и бытовых реалий.

И сейчас снова, как на допросе у штурмбанфюрера, на ее глаза навернулись слезы — результат девичьей нетренированной реакции на страшные события, которые, казалось, непосильным грузом давят на веселую и до недавних пор беспечальную судьбу, на трепетную жажду света и безоблачного счастья юной красавицы, вчерашней третьекурсницы Киевского университета. Не разведчицы, нет, обычной студентки, которая просто выделялась на курсе в овладении немецким языком, что и предопределило ее нелегкую судьбу. И теперешние ее профессиональные знания разведчицы, как и тогда, во Львове, куда ее срочно перебросили самолетом, целиком и полностью умещались в короткие и торопливые из–за недостатка времени инструкции старшего лейтенанта Алексея Маркова. Да еще появился собственный, приобретенный в опасности опыт. И вот она, давно ожидаемая и все же такая тревожная встреча: товарищ Марков, — в полевой форме немецкого капитана, она — в черной форме эсэсовского оборотня…

— Успокойтесь, милая фрейлейн, — вдруг отозвался обер — лейтенант Мюллер. — Я никому не прощу ваших слез, хоть они и трогательны. — Он вышел вперед и, стараясь придать себе властный вид, вызывающе произнес: — Вероятно, господин гауптман решил или но–шутить, или поиздеваться над нами? В ближайшие дни мы не ждем с фронта никаких частей!

— Кто это «мы»? — Владислав вел себя не менее вызывающе, стараясь выяснить, с кем, собственно, он имеет дело, чтобы хоть как–то сориентироваться в неожиданной ситуации, — Почему вы полураздеты? Что за вид и тон? Вы пьяны, обер — лейтенант! Не болтайте лишнего, а быстренько отправляйтесь отдыхать. Я вижу встреча с патрулем была бы для вас очень не желательна…

— Ха — ха — ха! — радостно оскалился Мюллер. — Да вы хоть представляете, кто я? Могу сообщить: помощник городского коменданта. Так что позвольте взглянуть на ваши документы? Это приказ!

— О, не стоит горячиться! Пожалуйста, вот они — мои документы. Убедитесь лично, что они в абсолютном порядке…

Но едва Мюллер заглянул в офицерскую книжку Владислава, как поднял глаза — торжествующие и хищные. Спрятав документы в нагрудный карман, он с издевкой процедил:

— Кажется, Лотар Краузе, вам придется вместе со мной зайти в комендатуру. Пойдете сами или вызвать патруль?

— С чего бы? Похоже, обер — лейтенант, что вы, несмотря на ваш высокий пост, тяготеете к балаганным шуткам, — и не думал подчиняться «гауптман Краузе». — Немедленно верните документ!

Но Мюллер не шутил. Патруль полевой жандармерии обнаружил в предгорье скрытый тайник, который размыл щедрый грозовой ливень. Среди красноречивых в таких случаях вещей, которые убедительно свидетельствовали о приземлении в этом районе парашютиста, нашли и форму немецкого общевойскового капитана. Срочно запросили сведения с контрольно — пропускных пунктов, чтобы выяснить, кому из фронтовых Гауптманов захотелось посмаковать целительные минеральные воды. Службу СД интересовали исключительно капитаны — одиночки. А среди них фигурировал и некий гауптман Лотар Краузе, на которого сразу же упало подозрение, ибо фамилии Краузе не оказалось в списках офицеров части, из которой он якобы прибыл. И уже вторые сутки на Лотара Краузе наперегонки охотились разные службы, словно азартно играли в захватывающую лотерею — кому выпадет счастливый выигрыш на Железный крест за поимку советского разведчика.

И вдруг этот легкий выигрыш прямо–таки упал в руки обер — лейтенанта Мюллера! Но обер — лейтенанта ли?

И унаследует ли он от мифического «герра Краузе» вполне реальное для него — Мюллера — звание гауптмана? А что же, весьма и весьма вероятно, ибо военное счастье само просится к нему в руки, да еще, безусловно, триумфальным финалом в любви. Главное сейчас — порисоваться перед обольстительной фрейлейн своим испытанным арийским мужеством и решительностью. Даже один — другой выстрел в потолок или пол не повредят. Больше шума — громче слава…

Мюллер, не сводя глаз с «герра Краузе» и не мигая, как и надлежит настоящему охотнику, вытащил пистолет.

В тот же миг в тесных стенах невысокой комнаты сухо щелкнул выстрел.

Обер — лейтенант на какую–то секунду застыл, в глазах его мелькнуло удивление, только удивление и ничего больше, а когда их затуманила боль, он неловко повернулся к Кристине Бергер и с хрипом пробормотал:

— Швайнкерль!.. Ду ферфлюхтер…[11]

На большее у него не хватило сил. С глухим стуком упал на пол пистолет. Потом к ногам Кристины рухнул и его владелец.

На стене неутомимо цокали ходики.

Первым нарушил молчание Владислав. Он наклонился над убитым, перевернул его лицом вверх, вытащил из нагрудного кармана документ на имя Лотара Краузе, потом чуть слышно вымолвил:

— Скончался.

Кристина, бледная и помертвелая, до сих пор неподвижно стояла с небольшим, размером с детскую ладонь, «вальтером» в руке.

— Почему стреляли? — сухо спросил Владислав. — Понимаете ли вы, что натворили?

Она через силу разжала стиснутые в ниточку губы и ответила почему–то шепотом и каким–то бесцветным голосом:

— Я вынуждена… Другого выхода не было…

— Почему? Ситуация обычная — поцапались между собой двое офицеров, один из них превысил власть, потому что закружилась голова от выпитого… Вот и все!

— Вчера я печатала приказ о розыске и аресте советского разведчика Лотара Краузе… Мюллер назвал это имя… Что я должна была делать?.. Советоваться с вами, Алексей Васильевич?

— Так, — протянул Владислав, — теперь ясно. — Он кивком показал на «вальтер», к которому словно прикипели белые, тонкие пальцы Кристины: — Ваш табельный?

— Нет, это его пистолет, Мюллера… Он только что подарил мне его, как военный сувенир… В машине, когда ехали…

— Шофер видел?

— Он обходился без шофера…

— Значит, в машине…

— Никого, — закончила за него Кристина.

— Хорошо. От пистолета избавьтесь так, чтобы его невозможно было найти. Труп я заберу с собой, машину тоже, чтобы создать впечатление, что Мюллер возвращается: я не сомневаюсь, что кто–то вас обоих в машине все же видел и запомнил. Мюллер — птица заметная… Да и вы, Марийка, тоже…

— А как же вы, Алексей Васильевич?

— Обо мне не беспокойтесь. С первой подвернувшейся частью отправлюсь на передовую. Путь недлинный. А там махну к нашим…

Неожиданно в дверях возникла Варвара Ивановна, увидела на полу труп немца, пистолет в руке немки. Хозяйка побледнела, схватилась за сердце, не помня себя, подалась назад.

— Хальт! Стоять! — решительно подняла на нее пистолет Кристина. — Что с ней делать? — спросила Владислава.

Он мягко взял ее за руку, разжал пальцы.

— Отдайте лучше пистолет мне, Кристина. Вы слишком возбуждены. Это нехорошо — еще натворите беды. Нервы надо держать в стальной узде. — Он едва заметно усмехнулся и сказал, обращаясь к обеим женщинам: — Только без лишних эмоций — тут все свои…

— О, господи! — тихим стоном вырвалось у хозяйки.

— Спокойно, Варвара Ивановна, спокойно… Снаружи ничего подозрительного не заметили?

— Тихо, никого не видно. Темно, хоть глаза выколи… — Она проговорила это и невольно прикрыла ладонью рот, взглянув на убитого, лежащего навзничь с открытыми стеклянными глазами.

— Тем лучше, — словно ничего и не заметил, продолжал Владислав. — Утром его хватятся и найдут труп… Вот что, — он поочередно посмотрел на женщин, — если вас будут спрашивать, держитесь при любых обстоятельствах одного: в дом не заходил, поговорил возле калитки и поехал дальше. И запомните время, — он демонстративно подтянул гирьку жестяных ходиков, — только не называйте точно, а говорите приблизительно, чтобы сохранялся определенный промежуток во времени. Может случиться, что разница в минутах станет спасительной. — И добавил сурово: — Может случиться и наоборот — немцы разведку не из дураков комплектуют… Повторяю: не заходил, поговорил, уехал. Время — приблизительно, потому что ни у одной из вас не было необходимости смотреть на часы.

— Понимаю, — ответила Варвара Ивановна.

— Где его шинель и фуражка? — спросил Кристину.

— В машине.

— Поглядим, не осталось ли следов крови.

— На полу, кажется, нет, — Варвара Ивановна склонилась с керосиновой лампой. — Немного на одежде…

— Варвара Ивановна, позаботьтесь, чтобы нигде ни кровинки не осталось, везде после нас поглядите — в комнате, в коридоре, на дворе, на стоянке машины. Не вздумайте вымыть пол — это лишь усилит подозрение, если оно возникнет. Найдете капельку, просто аккуратно снимите ее ножом, а место это замажьте подсолнечным маслом. Кристина! Я очень извиняюсь, но вынужден обратиться к вам с неприятной просьбой — помогите мне донести до машины труп. Поймите меня правильно: мы не можем оставлять никаких следов. Необходимо вынести его осторожно, словно фарфоровую куклу. Еще раз извиняюсь за неприятность…

Марков забеспокоился, когда увидел, как расширились зрачки Кристины, и она потрясенно глядела на него, до глубины души тронутая его человечностью и деликатной чуткостью, которые не изменили ему даже в такой крутой ситуации. Есть множество людей, которым до конца не изменяет мужество. Есть люди, которые, словно святыню, пронесут через всю жизнь свою преданную любовь. Есть люди, которые расстаются со своими жизненными принципами вместе с собственной жизнью. Но мало найдется и среди них таких, которые в самых диких обстоятельствах сохранят в себе целомудренное, благоговейное отношение к женщине, свою мужскую, нежную внимательность. А Марков этого за собой даже не замечал.

— О чем речь, товарищ…

— Стоп! — остановил ее Владислав, потому что почувствовал, что девушка может нарушить конспирацию, — Возьмите его за ноги, так вам будет удобнее.

Труп положили в промежуток между сиденьями. Укрыли шинелью. Владислав сел за баранку. Рядом, опираясь рукой на открытую дверцу, стояла Кристина.

— Докладывайте, только коротко и самое главное, — служебно приказал Марков, — Если возникнет необходимость, спрошу дополнительно.

Но Кристина не способна была уложиться в краткие формулировки, поэтому доложила не так лаконично, но зато быстро, думая лишь о том, чтобы не занять у Маркова лишних минут. Голос ее, глубокий и приглушенный, дрожал от волнения:

— Как и было задумано, я сначала устроилась на работу в бургомистрате. Потом на меня обратили внимание люди из СД. Меня зачислили в штат на должность личной секретарши с обязанностями переводчика. Хейниш пытается вести себя со мной как благородный покровитель. Непонятно ведет себя его помощник Майер. Он расположен ко мне, наедине не очень осторожно подшучивает над собой и победами немцев. Как–то он обронил, что если мне будет плохо, он поможет. От ответа на вопрос, о какой помощи идет речь и при каких обстоятельствах, уклонился.

— Будьте осторожны, Кристина. Возможно, это — крючок, вы среди врагов, хитрых и коварных, не надейтесь на искренность… Почему до сих пор не отзывались?

— Я утратила связь. На том месте, где закопана рация, построена военная мастерская.

— Какие оперативные данные собрали?

— Из письменных — лишь отрывок, но, кажется, важный, из донесения начальника штаба 1–й танковой армии.

«Отрывок» действительно был необычайно важным. Шла речь о новом плане армии на дальнейшее ведение наступления: через пустынные просторы степной местности вблизи Каспийского моря между Тереком и Манычем, там, где невозможно выставить сильные части. К тому же и вопросы снабжения водой связаны с колоссальными трудностями, поскольку предполагается борьба за отдельные колодцы, которые «русский медведь» оставляет в непригодном состоянии. Поэтому наступление должно вестись с рубежа Баксан — Моздок. В документе было полное перечисление вражеских частей, их дислокация и направления ближайших ударов.

— И вы это носили с собой? — с сочувственным удивлением спросил Марков, — Что еще можете добавить?

— 13–я танковая дивизия под командованием генерал — майора Герра двигается из района Армавира, а из района Нальчика — 3–я танковая дивизия генерал–майора Брайта. Пехотой командуют генерал — майоры Рюкнагель и Клепп. И еще. Для борьбы против партизан и подпольщиков Северного Кавказа прибыл карательный батальон особого назначения «Бергманн» — «Горец», который составлен из изменников Родины и националистических недобитков. Политический руководитель — немец по фамилии Оберлендер.

— Кто? — не удержался Марков.

— Оберлендер.

— Имя знаете?

— Теодор.

— Звание?

— Обер — лейтенант.

— Все же он! — подытожил, ничего не поясняя, — Что еще?

— Из самого главного — это все… Подождите, кажется, патруль… И правда — идут сюда!.. Набросьте на себя шинель Мюллера. Давайте мне свою — я его накрою… И фуражку, его фуражку надвиньте как можно ниже, на самые глаза… Вот так он носил! Пропуск тут… Ну, чего ждете? Обнимите меня и целуйте…

Владислав нежно обнял ее легкий стан, прижался к ее свежему, теплому, словно нагретому солнцем лицу, и от этой вынужденной наигранной ласки у него на мгновение даже поплыло в глазах. Поцелуй с очаровательной фрейлейн под прицелом автоматов…

— Ауфштеен! — услышали резкую команду, — Аусвайс!

Кристина игриво освободилась из объятий Владислава и, кокетничая, усмехнулась:

— Вот пропуск. Но в данном случае герр помощник коменданта не нуждается в очевидцах… Видите, он пьян и сердит!

— О, господин обер — лейтенант, тысяча извинений! В темноте не узнали вашей машины.

— Убирайтесь! — зло прошипел сквозь стиснутые зубы Владислав.

— Слушаюсь!

Патруль торопливо исчез в темноте.

Владислав нажал на стартер. Обгоняя патрульную тройку, высунулся с противоположной стороны машины, чтобы те видели только его затылок, и крикнул под гул мотора:

— Ауф видерзеен, фрейлейн!

Глава восьмая. ОНА НИЧЕГО НЕ УСПЕЛА

Под утро, когда за окном еще только начинало едва сереть, в изголовье гауптмана Функеля настойчиво зазвонил телефон. Этот телефон звонил лишь в исключительных случаях или же при срочном разговоре с очень высокими чинами, и сон покидал коменданта с первым же звонком.

До сих пор по телефону обращались к герру коменданту всегда на немецком языке, и поэтому, когда Функель услышал русский, он по своей привычке не мог сразу что–либо сообразить. Дело осложнялось еще тем, что Функель плохо знал язык, а тыкать же в грудь твердым, словно гвоздь, пальцем сейчас было некому. Так что преодолевать языковые трудности приходилось, пританцовывая на ногах — ходулях босиком на остывшем за ночь полу.

— Кто говориль? — раздраженно вопрошал Функель.

— Зазроев, герр комендант…

— Какой такой герр комендант Зазрой к тойфель–муттер?[12] Я вас буду расстреляйт! Ви отшень винувайт!

— Извиняюсь, господин герр комендант. Я — рядовой полицай Зазроев. Сейчас стою на посту! Должен доложить…

— На посту? Отшень карашо! Но потшему на посту меня будиль?

— Мюллер спит! — простонало в телефоне.

— Ах, вот как! — вызверился Функель. — Ты — тупая восточная свинья, Зазрой! Мюллер отшень спит, а ти посмель меня отшень будиль? Каналья!

— Извиняюсь, очень пьяный…

— Ти отшень пьяный свинья, Зазрой? Выпивка водка для зольдат унд официр ест отшень карашо… Гут! Но потшему ти выпиль шнапс на слюжба?

— Да не я пьяный, а Мюллер пьяный спит…

— А затшем ти к нему пришьоль? Я тебе не понимайт никак. Ферштест ду?[13]

— Извиняюсь, господин герр комендант, но это не я к Мюллеру пришел, а наоборот — Мюллер приехал на своем авто и спит… Всем страшно будить Мюллера. Что мне делать, герр комендант?

— Охраняйт! Куда Мюллер приехаль шляфен, то ист поспаль?

— На штрассе Станична, на перекресток с Владей–Кавказштрассе.

— Зазрой, слушаль мое слово: стоять на Штаниш–наштрассе и никого к машине не подпускайт. Я буду отшень быстро приехаль на твой пост и сам смотрель, как отшень некарашо Мюллер шлефт… Ферштеет ду?

— Ясно, господин герр комендант!

«Неужели этот мерзавец Мюллер и в самом деле так по — свински надрался, что уснул среди улицы? — поспешно одеваясь, думал гауптман Функель, хорошо зная об алкогольных склонностях и пьяных оргиях своего помощника. — Это же позор! Срам! Боже мой, страшно и подумать, что произойдет, если обо всем узнает этот влюбленный в плакатного арийца Хейниш… Хорошо хоть, что эта местная свинья Зазрой сообразил предупредить меня вовремя по телефону. Ну и устрою я этому ничтожеству Мюллеру побудочку!..»

Через несколько минут «опель — капитан» Функеля уже мчал своего хозяина в предрассветных, еще сонных сумерках. На перекрестке Станичной и Владикавказской улиц, в плотной тени платанов с ободранными стволами и в самом деле чернело авто обер — лейтенанта Мюллера. От этого несуразного зрелища комендант еще больше разозлился: «Подумать только, этот никчемный пьянчуга действительно превратил улицу доверенного ему города в ночлежку! Нет, без хорошей взбучки не обойтись!..» Из тени платанов отделилась неуклюжая фигура в мохнатой папахе, надвинутой на самые глаза.

— Спит? — сурово спросил Функель часового.

— Так точно, герр комендант! — вытянулся полицай.

Функель рванул дверцу машины и осатанело гаркнул, не жалея голосовых связок:

— Мюллер!

Обер — лейтенант и не пошевелился. Он продолжал дрыхнуть на заднем сиденье, укрытый с головой шинелью и закинув ноги на спинку переднего. Его блестящие сапоги вызывающе глядели прямо в глаза господина коменданта еще не стертыми, коваными подошвами.

— Ауфштеен, швайнкерль! — крикнуль Функель и, схватив полу шинели, резко дернул эту импровизированную накидку на себя.

«Встать, свиное рыло!» — перевел мысленно полицай.

Но Мюллер не спал…

Глаза его были широко раскрыты. В этих немигающих глазах стеклянным холодом застыл животный, смертельный ужас. Функель почувствовал, как его ноги–жерди вдруг задеревенели. По узкой спине сначала остро ударило морозом, а потом обдало противным потом.

— Ти затшем обманывайт меня? — недобрым, звенящим голосом тихо спросил он полицая, неторопливо вынимая парабеллум. Глаза его не обещали ничего хорошего, — Кто убиль обер — лейтенанта Мюллер? Ти стрилял?

Полицай опешил. Тяжелая челюсть его отвисла.

— О, господи, — глухо долетело из этого провала, — Герр комендант, — торопливо забормотал полицай, — никто никого не убивал и не стрелял ночью… Дало слово! Я лично видел, как господин обер — лейтенант изволили приехать сюда, потом вышли из машины и, еле держась на ногах, пересели на заднее сиденье… Там они и заснули…

— Ти авто подходиль?

— Подходил. И когда увидел, что герр обер — лей–тенант улегся на заднем сиденье отдохнуть, я стал старательно охранять их благородный покой… Согласно вашему приказу, герр комендант!

— Ти сволочной штючка, Зазрой! Ти придумайт со мной шютка шютиль, да? — Долговязый Функель схватил небольшого по росту полицая за воротник и чуть ли не поволок к машине. — Смотреть! Што ти видель?

— Не может быть! — отшатнулся Зазроев от мертвых глаз Мюллера. — Я же своими глазами видел…

Он действительно видел, как обер — лейтенант, нетвердо ступая и едва переставляя ноги, перебрался на заднее сиденье. Он на самом деле некоторое время наблюдал, как Мюллер неловко и пьяно возился там, укладываясь спать. Он точно знал, что на спинке переднего сиденья торчат ноги почивающего начальства. Проворной и быстрой тени, которая метнулась в темень с противоположной стороны машины, он не заметил…

— Сдавайт оружие! — Комендант сорвал с плеча перепуганного полицая винтовку. — Садись в мой «опель». Будешь рассказывайт в слюжба безопасности. Ферштест ду? Ганс! — крикнул он своему водителю по — немецки. — Поведешь за мной машину покойного бедняги Мюллера.

Во дворе дома СД Функель с досадой приметил вездесущего рыжего Вилли Майера. Дело не в том, что излишне веселый помощник Хейниша чем–то раздражал коменданта или совал нос не в свое дело, мешая достойно исполнять другим свой высокий долг перед «тысячелетним рейхом» и лично фюрером. Нет, этой служебной чертой чиновничьей проныры Майер не отличался. Просто Функель не сообразил привести убитого Мюллера в более — менее пристойный вид, и сейчас, как и раньше, сапоги мертвого по–прежнему красовались еще не стоптанными подошвами рядом с озабоченным лицом шофера Ганса. Досадно, но уже ничего путного не сделаешь. А Вилли Майер легкой пружинистой походкой быстро направился к ним, глядя именно на сапоги Мюллера, безусловно, неуместные в качестве развлекательного зрелища.

— Что случилось? — спросил он Функеля, забыз произнести утреннее «гутен морген» или «хайль».

— Сами взгляните, — брезгливо ответил тот.

Майер окинул машину взглядом и сразу же поинтересовался:

— И кто же его?

Функель, успевший вылезти из машины, лишь пожал плечами.

Майер открыл дверцу и, согнувшись, полез к застывшему Мюллеру. Пристрелили обер — лейтенанта в спину, но вокруг окровавленного отверстия порохового нагару не было. А если это так, что точно может установить лишь экспертиза, то стреляли не в упор и, значит, убийство произошло не в машине. На полу авто лежали раздавленная кем–то фуражка убитого и шинель, которая сползла во время поездки. Майер подхватил ее, чтобы прикрыть безразличного теперь к его заботам оберлейтенанта, и тут из кармана выпали прекрасные, великолепной работы перчатки. Майер снова мимоходом обратил внимание на их изысканность, и ему вспомнилось, как позапрошлым вечером Мюллер чуть ли не перед каждым хвалился французским коньяком «Мартель» высшего качества и ананасами, а также вот этими перчатками, которые ему прислала из оккупированного Парижа некая Эльза, обеспеченная дочка юнкера — богача из Восточной Пруссии. «Мартель» — для всех моих друзей! — лез с бутылками охмелевший Мюллер. — Девичье внимание и ласка — только для меня!» Похвалялся, бедняга, после войны жениться на Эльзе, а повенчался с костлявой… Но выпитые бутылки исправно оставлял повсюду, в любой компании…

— Вам, гауптман, стоит лично доложить Хейни–шу об убийстве Мюллера, — посоветовал Майер. — Будет плохо, если доложит кто–нибудь другой. А так все выйдет удачно — вы, насколько я понимаю, пожалуй, первым оказались на месте преступления.

— Именно так! — горячо подхватил Функель. — Я для этого и прибыл непосредственно сюда. Но как же узнать, когда появится герр штурмбанфюрер?

— Он здесь, у себя в кабинете.

— Чего же вы до сих пор молчали, Вилли?

— Боже мой, вам, гауптман, все надо разжевывать до мелочей. Неужели вы полагаете, что я по собственной воле торчу тут с раннего утра?

— Да, да, дорогой Вилли, я об этом не подумал… Невосполнимая утрата бедняги Мюллера совершенно выбила меня из колеи. Но, Вилли, не откажите в маленькой любезности…

— Слушаю вас.

— Я желал бы зайти к Хейнишу вместе с вами. Вы же его любимец, и ваше присутствие, надеюсь, немного сдержит целиком оправданный гнев господина штурмбанфюрера.

— Согласен! В этом деликатном деле я охотно составлю вам компанию.

— О, Вилли, даже не знаю, чем вас отблагодарить…

— Это не беда, зато я знаю, — белозубо усмехнулся Майер. — Подведем итоги в казино, не так ли?

— О чем речь, Вилли? Безусловно, так.

— Ну а этого, — Майер презрительно качнул головой в сторону совершенно ошеломленного полицая, — пока что сдадим под стражу. Пусть будет нашим козлом отпущения!

В кабинете Хейниш был не один. Вокруг штурмбанфюрера скучилось несколько офицеров СД и даже двое абверовцев. Значит, происшествия ночи, очевидно, не ограничились только одним чрезвычайным происшествием, ведь о гибели Мюллера никто из присутствующих еще не мог знать.

Хейниш оторвался от бумаг и вопросительно посмотрел на Функеля.

— Что у вас стряслось в такую рань?

— Мюллер убит! — выдавил из себя Функель.

— Четыре! — как–то странно отметил Хейниш. Он взял карандаш и начал его затачивать. Он всегда так делал, если чувствовал, что начинает нервничать, а внешнюю выдержку при любых обстоятельствах штурмбанфюрер считал одним из наивысших достоинств в нордическом характере истинного арийца. Однако в последнее время дела шли до того скверно, что все карандаши были тщательно заточены и, чтобы успокоить нервы, приходилось какой–нибудь из них специально ломать.

— На то и война, — обронил он сухо. — В эту ночь — трех… Мюллер — четвертый… Вас, гауптман, если вы уж сами сюда явились, я попрошу немедленно усилить охрану доверенной вам местности, особенно в предгорье. Наладьте деловой контакт с дислоцированными у нас военными частями — пусть помогут воинскими патрульными группами на бронетранспортерах. Необходимо запереть в горах этих дикарей с кинжалами. Иначе многим из нас не миновать грустной судьбы Мюллера.

— Яволь, герр штурмбанфюрер, сделаю все, как приказано. Немедленно!.. Но позволю себе обратить ваше внимание на случай с Мюллером. В его теле сидит не кинжал, а пуля. Стреляли в спину, а труп найден на заднем сиденье его личной машины. Загадочные обстоятельства, при которых найден труп, наводят на мысль, что Мюллера убил профессионал, — И Функель подробно выложил весь известный ему ход событий.

— С этого следовало начинать! — сурово заметил Хейниш. — А то вломились с криком «Мюллер убит, Мюллер убит…». Кажется, он кому–то очень стал мешать. И действительно, мы имеем дело с ювелирно исполненным преступлением. Возникает вопрос: не связано ли устранение Мюллера с появлением советского парашютиста? Кстати, до сих пор не пойманного! — штурмбанфюрер, словно наказывая непроизнесенным выговором, по очереди обвел всех присутствующих тяжелым взглядом. — Думаю, мое допущение вполне вероятно?

— Очень возможно, герр штурмбанфюрер! — предупредительно подхватил Функель.

— Похоже на то! — вел дальше Хейниш. — Разумеется, убийство Мюллера мы не оставим без самого тщательного расследования. Гауптштурмфюрер Кеслер, — обратился он к одному из эсэсовцев, которые толпились за его плечами, — поручаю вам это дело. Прежде всего с экспертами осмотрите труп, уточните, где именно был убит обер — лейтенант. И немедленно доложите!

— Слушаюсь!

— Кстати, господин комендант, куда вы дели арестованного полицая?

— Я взял его под стражу, — вклинился в разговор исполнительный Вилли Майер.

— Прекрасно! — сразу оживился Хеййщп. — Тогда не будем откладывать. Пусть его сейчас же приведут ко мне. И еще — пригласите для перевода фрейлейн Бергер. Ведь ваш полицай, гауптман, не понимает немецкого?

В пределах простейших выражений: «Стой!

Внимание! Свинья!» — точно очертил пределы языковых познаний полицая Функель.

Двое дебелых эсэсовцев небрежными, но ощутимыми толчками водворили Зазроева в кабинет. Кристина Бергер с отвращением взглянула на него, на человека, предавшего свой народ, сознательно ставшего чужой подошвой, которая первой ступает в грязь и хлюпает в ней на сапоге оккупанта, подминающего под себя родную землю.

— Зазрой? — спросил штурмбанфюрер.

— Зазроев, с вашего позволения, уважаемый господин, — полицай склонился в низком, угодливом поклоне.

— В какое время и где именно ты заметил машину обер — лейтенанта Мюллера? — задал вопрос Хейниш, — Фрейлейн Бергер, прошу переводить.

— Приблизительно в полночь, — задумчиво ответил пелицай. — Появилась она из переулка на Станична–штрассе и остановилась чуть дальше перекрестка с Владей — Кауказштрассе.

— Кто был за рулем?

— Герр обер — лейтенант Мюллер! Кто же еще? Я своими глазами видел, как они выходили из машины. — Зазроев искоса с отчаянием взглянул на Функеля.

— Рассказывайт, Зазрой, все рассказывайт, — покровительственно поощрил его комендант.

— Из–за того, что его качало из стороны в сторону, я решил, что господин обер — лейтенант, извините, перепили, и я из осторожности решил без надобности не попадаться им на глаза.

— Почему?

— В таком состоянии, извиняюсь, они всегда всем полицаям, как только те попадались на глаза, любили пересчитывать зубы. А кулачище у них был — не приведи господи!

— Куда он направлялся? — остановил лирические воспоминания полицая Хейниш.

— Прямехенько на заднее сиденье. Чтобы, значит, отдохнуть…

Хейниш поиграл карандашом и спросил чуть ли не любезно:

— Он свалился до или после того, как ты выстрелил?

Зазроев побледнел. Зто было удивительное зрелище — вспыхнувшая бледность, которая светилась сквозь паранджу щетины.

— Я не стрелял, господин штурмбанфюрер. Можно же проверить — я с вечера почистил винтовку и не сделал из нее ни одного выстрела.

— Тогда кто же стрелял?

— Вообще никто не стрелял, — пожал плечами полицай. — Ночь прошла спокойно…

— Ти опьять отшень любишь шютка шютиль, За–зрой, — не удержался Функель, — Ти не стреляйт, никто не стреляйт, а Мюллер застреляйт. На твой пост застреляйт, Зазрой!

Лихорадочные мысли метались в голове Кристины Бергер. Не возникало никакого сомнения в том, что вот сейчас Хейниш минута за минутой, шаг за шагом проверит маршрут и действия Мюллера и обязательно узнает, что обер — лейтенант проявил к ней, если так можно сказать, автогалантность. Сразу возникает вопрос: почему сама не рассказала? А если не рассказала, значит, скрыла. Почему скрыла? Не подозрительно ли, что она скрывает, казалось бы, безобидный факт? Ведь волокитство для бабника Мюллера — норма поведения, явление такое же естественное, как употребление ежевечерне нескольких рюмок шнапса… И Кристина решила упредить расследование штурм–банфюрера.

— Господин Хейниш, позвольте мне сказать. Возможно, зто будет важно для хода следствия.

— О, безусловно, фрейлейн! — начальник СД весь превратился во внимание.

— Вчера вечером, когда я, идя со службы, поравнялась с офицерской столовой, меня встретил обер–лейтенант Мюллер и предложил подвезти домой. Я согласилась с благодарностью. Так что, когда он возвращался…

— Когда вы ушли со службы?

— В начале одиннадцатого. Минут пятнадцать, не больше.

— А когда прибыли домой?

— Когда я вошла в комнату, был как раз одиннадцатый час.

— Мюллер зашел к вам?

— О нет! Он сильно выпил, а мне не желательно усложнять отношения с господами офицерами… Он проводил меня до калитки и уехал.

Хейниш задумчиво вставил карандаш в мраморную конусообразную подставку, которая щетинилась отточенными грифелями. «Если ей верить, то Мюллер убит между одиннадцатью и двенадцатью часами. Но полицай твердит, что видел его живым еще в полночь!..»

— Зазрой, ты уверен, что в машине за рулем был Мюллер? — настаивал штурмбанфюрер.

— Так точно! Мюллер лег спать, и вот, — полицай растерянно опустил голову, — не поднялся…

— Ты сделал попытку разбудить его?

— Нет… Я заглянул в машину. Они укрылись с головой, но на рукаве шинели я узнал металлический знак, какой изо всех офицеров носили только они. На рассвете я позвонил господину коменданту…

— В камеру! — махнул Хейниш рукой в сторону Зазроева, — Вы тоже, фрейлейн, можете идти, однако не покидайте своего служебного места, — Он проводил ее взглядом и только потом взял телефонную трубку. — Кеслер? Что успели?

— Кое–что прояснилось, господин штурмбанфюрер!

— Почему вы тянете с докладом?

— Как раз собрался… Докладываю: экспертиза подтверждает предварительные данные. Мюллер убит около полуночи. Убийство произошло не в машине. Вероятнее всего — в помещении, так как стреляли в спину, а пулевого отверстия на шинели нет.

— Интересно… Спасибо, Кеслер! — Хейниш положил трубку, — Майер!

— Слушаю, господин штурмбанфюрер.

— Значит, вечером он провожал ее домой…

— Вы считаете, что Кристина Бергер… — осторожно начал Вилли.

— Я ничего не считаю. Я лишь уточняю факты, которые, безусловно, имели место. Вот что, Вилли. Езжайте за «Эсмеральдой». Она живет рядом с Бергер. И значит, должна была кое–что заметить, если старательно выполняет свои обязанности…

В квартире «Эсмеральды», тайного агента СД, царил типично послекутежный беспорядок. Сама она, взлохмаченная, с размазанной по лицу помадой, лежала под одеялом и едва соображала. Смотрела на Майера опухшими от ночного кутежа глазами.

— Очень извиняюсь, господин Майер, — силилась она что–то пояснить на ломаном немецком языке, — здесь все так… в беспорядке… неуютно… Извините, я не ожидала такого раннего визита…

— А мне все равно, — снисходительно ответил Вилли. — Скажите–ка лучше, какое стихийное бедствие вас постигло? На мой взгляд, произошло, по меньшей мере, многобалльное землетрясение.

— Не совсем, господин Майер, просто житейский вихрь занес ко мне вечером сразу двух красавчиков, жадно истосковавшихся по женскому теплу… Ой, головушка моя!..

— Кто они, если не секрет?

— От вас, Вилли? Секрета нет, но черт их знает… Ехали на передовую и вот — отдохнули…

— Звания? Хоть знаки различия запомнили?

— Кажется, гауптман и лейтенант…

— Может, обер — лейтенант?

— Возможно, вы же знаете, я в этом не очень разбираюсь…

— Зато в другом…

— О, Вилли! Неужели?.. Обратите внимание, я до сих пор в постели…

— Не кажется ли вам, что вы слишком широко понимаете свои обязанности перед рейхом?

— Ну тогда хоть подайте даме рюмку… Головушка ведь раскалывается…

Майер подошел к столу. Стоя спиной к «Эсмераль–де», не снимая перчаток, стал проверять бутылки.

— И французский коньяк пили?

— Пили все, что на столе… Неужели вы думаете, что я успела выучить все языки? И немецкого достаточно на всю Европу…

— Резонно, — согласился Вилли. — Вы умная женщина. — Он незаметным движением выставил из кармана шинели порожнюю бутылку из–под коньяка. — Но иногда стоит знать, чем угощались… Например, знаете ли вы, какое наслаждение было заключено в этой посудине? — он поднял только что выставленную из кармана бутылку. — «Мартель» высшей марки!

— Было бы наслаждением, если бы хоть на донышке осталось…

— Такой никогда не остается. Ну–ка возьмите бутылку, хоть подержите, будете знать, что пили…

— Хоть что–нибудь осталось на столе?

— Немного осталось, но до следующего раза. А сейчас одевайтесь: вас вызывает штурмбанфюрер. И не забудьте умыться холодной водой. Обязательно холодной — приводит в чувство.

«Эсмеральда» сжалась, притихла под одеялом, словно уменьшилась.

— Понимаете, я вчера не могла, — она повела рукой по комнате, виновато глядя на Майера. — Те двое чуть ли не силой удерживали…

— А что вас волнует?

— Вчера вечером я вроде видела, будто к соседке заходил какой–то военный.

— Ну и что из того? — спросил Майер. Он снял перчатки и стоял, небрежно похлопывая ими по столу.

— Обо всем, что происходит в доме соседей, я должна немедленно докладывать.

— А вы не доложили… Ясно. Одевайтесь! Я жду вас в машине.

В тот день у Хейниша была беседа с еще не отрезвевшей «Эсмеральдой», он вынужден был даже дать ей пощечину, но, разумеется, исключительно по служебным соображениям — надо же было как–то вернуть ей память. Но, даже несмотря на такие решительные служебные меры, память «Эсмеральды» за пределами уже рассказанного Майеру явно хромала. Тогда разъяренный штурмбанфюрер вызвал Кеслера и приказал немедленно арестовать и привезти к нему хозяйку Дома, где поселилась Кристина Бергер.

— Вы предполагаете…

— Я не предполагаю, я приказываю! — Хейниш сломал карандаш.

На этот раз Кеслер, несмотря на свою упитанность (давала себя знать тяга к пиву), действовал как метеор — управился за считанные минуты. Но было не До благодарности — в кабинете его уже ожидали кроме самого господина штурмбанфюрера новый сотрудник СД, который прибыл несколько дней назад и еще не успел со всеми познакомиться. В комнате находилась и переводчица Кристина Бергер. Хейниш пригласил Кристину специально. Во — первых, хотел понаблюдать за ней во время допроса. Во — вторых, желал проверить точность ее перевода — новый сотрудник прекрасно владел русским языком, но еще не имел возможности проявить свои знания.

— Простите, фрейлейн, — Хениш не спускал с Кристины глаз, — пришлось побеспокоить вашу хозяйку.

— Вижу, — лаконично ответила она. Вела себя, как и всегда, спокойно, по — служебному сдержанно, не проявляя никаких ненужных эмоций. — Что натворила эта старая ведьма?

— Сейчас узнаете! Переводите! Скажите, — обратился он к Варваре Ивановне, — кто из мужчин посещал вас в последнее время?

— Что вы говорите, господин? — возмутилась старая женщина, — Я не в том возрасте, который интересует мужчин.

Кристина старательно перевела слово в слово.

— Я не о том, — хмуро подчеркнул Хейниш, — Скажем так: кто из мужчин посещает ваш дом?

— Теперь никто, если не считать господ офицеров, которые сопровождают вот ее, — она указала на Кристину, — Ее и спрашивайте, кто за ней увивается.

— Вы очень дерзки! Отвечайте: кто вчера приходил?

— Вчера? Но я никого не видела…

— Вы не откровенны, — недовольно заметил Хейниш.

— А с чего бы это мне врать?

— Будьте умницей. Учтите, нам все известно, я это докажу. Вчера поздно вечером, где–то к ночи, к вашему дому подошла машина. Из нее вышли фрейлейн Бергер и офицер Мюллер. В каком часу это произошло?

— А откуда мне знать, если я уже давно спала? Все местные жители рано ложатся. Но я слышала и узнала свою квартирантку по голосу, — Варвара Ивановна почему–то упрямо избегала называть Кристину по имени, она и сама не могла бы объяснить себе, почему именно. — Потом мотор снова заработал, и машина поехала, а я опять заснула.

— Но сколько времени было?

— Было темно, теперь рано темнеет. Может, уже одиннадцать было, может, нет…

— А куда же делся офицер?

— Какой офицер?

— Тот, который в дом заходил.

— Я уже говорила, господин, никто не заходил. Только вот она, хотя кто–то ее привез на машине. Было темно, и я давно лежала в постели.

— А к вам лично так–таки никто и не зашел?

— Почему же? Мало кого носит нечистая сила. Приперлось одно чучело…

— Вот и хорошо! — обрадовался Хейниш, — Значит, кто–то приходил?

— Ну да…

— И заходил в дом?

— Даже не спрашивая вломился…

— Кто же он?

— Известно кто — ваш солдат. Требовал молока, масла… Наелся и пошел… Он приходил раньше, не в эту ночь…

— Много болтаешь! — загремел Хейниш.

— Так вы ж сами спрашиваете.

— Вот что, договоримся так: отвечаешь на два вопроса, — он развел пальцы, — только на два, и идешь себе домой.

— Какие еще вопросы?

— Скажи, солдат, который приходил к тебе, был переодетый партизан или советский разведчик? Кто этот бандит?

— Да ваш собственный бандит, немецкий…

— Что? — взбеленился Хейниш, — Сейчас я с тобой, русская ведьма, по — другому поговорю!

Варвара Ивановна неожиданно почувствовала неимоверную слабость во всем теле. Резкая боль в груди, там, где бьется сердце, обпекла огнем, как током. Стиснула, словно железными клещами, и не давала дышать. Она ощутила, что вот — вот упадет, и собрала по капле последние силы, чтобы не упасть, чтобы выстоять перед этим выродком до конца.

— Хитришь, матка! — Хейниш вытащил пистолет, — Вот видишь? Хочешь пулю в лоб? Отвечай быстро! С кем ты встречалась перед приездом фрейлейн? Ну!

— Но «нукай», еще не запряг…

— Кого прятала в доме?

— В доме — я да мыши, и они сами прячутся…

— Ты что, издеваешься над нами? — и Хейниш точным коротким жестом ударил Варвару Ивановну, словно рубанул, рукояткой в лицо.

Варвара Ивановна охнула, схватилась за сердце, за свое больное сердце, как и тогда, когда увидела Мюллера. Она скользнула уже последним, бессознательным взглядом по Кристине и медленно опустилась на пол…

— Фрейлейн Кристина, плесните на эту ведьму водой!

Но когда Кристина наклонилась над Варварой Ивановной с графином и стаканом, она увидела, что все уже бесполезно, жизнь ушла из сердца этой мужественной жинщины.

— Ну, так что там старуха? — спросил Хейниш, — Пришла в себя?

— Она умерла, — глухо ответила Кристина, едва сдерживая слезы.

— Черт бы ее взял! — в сердцах выругался штурмбанфюрер. — От какого–то одного, исключительно служебного жеста! Фрейлейн Бергер, вы свободны — это зрелище не для вас. А вы, Майер, прикажите убрать труп… Кеслер, что будем делать дальше?

— Проклятая старуха, — пробубнил ожиревший гауптман, — всю игру испортила… Придется потянуть ниточку с другого конца. Эксперты пришли к выводу, что Зазроев из винтовки не стрелял, а пуля выпущена из пистолета системы «вальтер».

— Ваши предложения?

— А что, если все–таки фрейлейн Бергер… — осторожно начал Кеслер, впившись глазками в отечное лицо Хейниша, чтобы не пропустить и самой незначительной его реакции. Он хорошо знал, как ревниво относится штурмбанфюрер к своим протеже и как следит за их образцовым выполнением обязанностей. А фрейлейн Бергер вызвала его особое внимание. Тот факт, что штурмбанфюрер подарил переводчице «Майн кампф» великого фюрера, для Кеслера не был секретом. Кинуть тень подозрения на Кристину — значит, в какой–то степени замахнуться на авторитет самого Хейниша. Ведь он собственноручно готовил документацию на зачисление фрейлейн Бергер в СД. И все же Кеслер решился высказать свою мысль: — Интересы Великогермании…

— Короче, какие у вас доказательства? — раздраженно остановил его штурмбанфюрер.

— Исходя из общеизвестного влечения Мюллера к красивым женщинам, невозможно предположить, чтобы он не переступил порог квартиры Бергер. А если это так, то он мог вполне встретить там неизвестного, который, как явствует из донесения «Эсмеральды», вроде бы появился несколько раньше. А тогда, — бодро закончил Кеслер, — стычка между) двумя петухами неминуема!

— Вы что, все это мелете сознательно, Кеслер? — удивленно поднял брови Хейниш.

— А почему бы и нет? Бергер — девушка привлекательная, тут как раз фронтовые страсти, молодецкий запал… А фрейлейн Бергер молчит по понятной причине — не хочет испортить свою целомудренную репутацию…

— И что же, вы предлагаете арестовать фрейлейн Бергер?

— Именно так, герр штурмбанфюрер. Она может явиться тем отсутствующим звеном, на котором держится весь ход событий.

— Интересная версия, Кеслер, — иронически заметил Хейниш, — просто захватывающая. У меня к вам есть один — единственный вопрос. Как вы считаете, когда Мюллер увидел, по вашей криминальной терминологии, неизвестного петуха, он что, в панике кинулся наутек?

— Ни в коем случае! Поэтому–то стычка между ними была неминуема. Чтобы Мюллер убегал от юбки хорошенькой женщины? Такого не случалось никогда!

— Тогда вы осел, Кеслер, законченный остолоп! Ведь Мюллера застрелили в спину! Кроме того, если исходить из вашей версии, зачем Мюллеру надо было снимать шинель?

Пристыженный Кеслер подавленно замолчал, а Хейниш праздновал открыто триумф, добивая Кеслера своей железной логикой.

— Вы бы лучше додумались ознакомиться с рапортами ночных патрулей! Вот один из них. Сразу же в одиннадцать часов возле дома, где живет фрейлейн Бергер, была замечена комендантская машина с включенным мотором. В ней находился обер — лейтенант Мюллер. Не выходя из машины, он попрощался с Бергер и поехал в сторону улицы Темрюкской… Хотите прочесть своими глазами?

— А! — отмахнулся Кеслер, — Но тогда я не понимаю, почему «Эсмеральда» твердит, что в дом заходил неизвестный офицер?

— Вот это, — задумчиво ответил Хейниш, — и меня беспокоит. А хозяйка умерла…

Глава девятая. ВАРИАНТ «ЭСМЕРАЛЬДА»

В этот момент двери раскрылись и вошел Вилли Майер:

— Разрешите доложить. Прибыл майор Штюбе из абвера. Говорит, по делу Мюллера.

— Зовите!

Манор Штюбе, как и большинство абверовцев, ведомственно не любил службы безопасности. Как и все, хорошим тоном он считал поддерживать побасенки, легенды про артистизм и изысканную находчивость службы адмирала Канариса, чего, мол, абсолютно недостает невеждам из СД. Кулачище да палка — вот их метод! Абвер факты добывает, СД факты выбивает. В этом разница. Неприязненные ведомственные отношения понуждали иногда к маленьким, мелким подвохам, которых добивались исключительно во имя высокого реноме собственной фирмы, чтобы хоть как–то досадить конкурирующей организации. Грубо говоря, старались утереть нос друг другу.

Майор Штюбе тоже появился со своеобразным и довольно убедительным «платочком» для слишком задиристого носа штурмбаифюрера. Откормленный, хорошо выбритый, пахнущий духами и весь похрустывающий свежевыглаженным бельем, он внешне прямо–таки светился дружелюбием, любезностью и сердечным расположением к службе безопасности вообще и к герру штурмбанфюреру в частности, о чем и поспешил уведомить без лишних проводочек. Но Хейниш, естественно, не поверил ему ни на грош, встретил настороженно.

— Мне доложили, — проговорил он с холодком, от которого нисколько не увяла любезная усмешка майора, — что вы прибыли по делу Мюллера?

— Именно так!

— И какое же отношение вы к нему имеете?

— О, господин Хейниш, — еще больше–расцвел Штюбе, — дело у нас общее — охранять лы доблестной армии фюрера от вражеских агентов. Прослышал я, что арестованная старуха нанесла вам ощутимый удар, скончавшись прямо у вас в кабинете. Да, что ни говорите, а тяжело порой бьет нас неумолимая рука судьбы…

Штурмбанфюрер нервным жестом выхватил из мраморной подставки карандаш.

— Что вы этим хотите сказать, Штюбе?

— Только то, господин Хейниш, что вы шли по ложному следу.

— Вот как? Уж не приехали ли вы к нам с библейскими откровениями о пути истинном?

— Похоже на то, — охотно согласился майор Штюбе. Он раскрыл портфель и вытащил из него перчатку. Положил на стол, радостно сияя глазами. — Вот он — этот безошибочный путь.

— Перчатка — это путь? — Хейниш не счел нужным даже скрыть иронию. — Слышал я, что офицеры абвера любят рыться в туалетах, — и он захохотал, как всегда, довольный своей двусмысленной шуткой.

— Дело в том, — подчеркнуто сказал Штюбе, — что эта перчатка принадлежала обер — лейтенанту Мюллеру. Одну нашли в машине, рядом с телом убитого, другая — у вас на столе. Так называемое вещественное доказательство…

Кеслер впился глазами в перчатку и признал:

— Да, это она, из той пары, присланной нареченной Эльзой, которой бедняга Мюллер хвастался.

— Где вы ее нашли? — Хейниш поднялся, тяжело опершись кулаками о край стола. — Или вы, господин Штюбе, считаете, что мы тут собрались побалагурить и провести время?

— Что вы, господин Хейниш, упаси боже! — притворно удивился Штюбе. — Наоборот, мы от души поздравляем службу безопасности с выдающимся успехом: перчатку нашли в доме номер сорок два по улице Темрюкской. Если не ошибаюсь, там поселилась официантка из офицерской столовой по фамилии Несмитская…

Огрызки разломанного карандаша упали на полированный стол Хейниша. «Это же наш агент «Эсмеральда»! — словно кипятком ошпарило его. — Неужели она причастна к убийству помощника коменданта? Кошмар! Позор!»

— Что, у Несмитской? — прохрипел он, посинев от еле сдерживаемой ярости.

— Абсолютно точно! Именно у нее, — важно заверил Штюбе. — С вечера до ночи у нее дома пьянствовали два офицера. Один из них был погибший обер — лейтенант Мюллер.

— А вы не ошибаетесь, Штюбе? — голос Хейниша, который чувствовал себя совершенно обескураженным и не способным найти спасение от неминуемого позора, прямо звенел. Это же надо — из–за какой–то «Эсмераль–ды» выставить себя на потеху и колкости шутнику из абвера! И все же он искал ее, ту спасительную соломинку, — Доказательства! — потребовал он, — Имеете ли еще какие–нибудь доказательства?

— Безусловно: абверу, видите ли, не присуще обижаться, — поучительно поднял указательный палец Штюбе, — Если помните, Мюллер хвалился: «Мартель» — для всех моих друзей, девичье внимание и ласка — только для меня». Так вот, у Несмитской оказался хороший нюх и на французский «Мартель». Вот эту бутылку, — он вытащил ее все из того же портфеля, изукрашенную немыслимыми ярмарочными наградами посудину, — нашли на столе комнаты, где живет официантка. А на стекле — выразительные отпечатки пальцев горемыки Мюллера! Несмитской — также.

— Это невозможно! — Хейниш с такой силой грохнул кулачищем по столу, что карандаши выскочили из подставки и раскатились по полированной поверх–пости.

Майор Штюбе посерьезнел. Веселые искорки в его глазах погасли, насмешливая улыбка сникла. Он почти сочувственно заметил:

— Вы, надеюсь, далеки от мысли, что перчатка влетела в комнату Несмитской через форточку, а коньяк обер — лейтенанта пил кто–то другой, тот, чей дактилоскопический рисунок на кончиках пальцев удивительно совпадает с рисунком Мюллера. Времена чудес миновали, дорогой штурмбанфюрер.

— Несмитскую ко мне! — рявкнул Хейниш. — Немедленно!

— Она здесь, — сообщил Штюбе. — Абвер предусмотрел ваше страстное желание назначить ей свидание.

— Да бросьте вы наконец свои шуточки, Штюбе! Считайте, что вы добились своего и отлично доказали несомненную пользу абвера!

— Яволь.

— Вот и хорошо… Сейчас я вытрясу из этой потаскухи имя убийцы.

— Не просто убийцы, а советского парашютиста, которого мы все разыскиваем.

— Лотара Краузе?

— Не исключено, что этот мифический Краузе прибыл для налаживания связи. Явка…

— У Несмитской?

— Может быть. Но пусть она сама об этом скажет.

— А убийство? Зачем было агенту красных подвергать себя двойной опасности, убивая помощника коменданта?

— Что–то между ними случилось. Возможно, Мюллер его раскрыл. Ведь он знал немецкое имя разыскиваемого русского агента. И повел себя неосторожно, находясь в состоянии очень сильного опьянения, — это тоже установлено экспертизой… Очевидно, Краузе не имел иного выхода и прибег к огнестрельному оружию. Ведь лучше было бы воспользоваться кинжалом, как это произошло в прошлую ночь. Местный колорит…

— За этот «местный колорит» взято сто заложников! — жестко. сказал Хейниш. — Взяты и расстреляны! Сами себе могилы копали… Но все ли так, как вы объясняете, господин Штюбе?

— У вас возникают какие–либо возражения или до сих пор не оставляют сомнения?

— К сожалению, никаких, — буркнул штурмбанфюрер. — Соглашаюсь, как и надлежит истинному арийцу. Кеслер, а ну давай сюда эту красотку из домашнего борделя!

«Эсмеральда» сидела в приемной кабинета Хейниша свеженакрашенная, с сигареткой в размалеванных ярко — красной помадой губах. Темные круги под глазами — явные следы слишком бурной ночи — подсинила косметикой, что придало ей томный вид легкой разнеженной усталости. Изредка одним или двумя словечками она лениво обменивалась с секретаршей из новеньких — Кристиной Бергер.

Она не волновалась! Ее не обеспокоил неожиданный визит майора абвера. Штюбе вел себя идеально. Был предупредителен, остроумен, в меру игрив, иногда по — дружески иронизировал, но не переступая той незримой границы, за которой для женщины начинается оскорбление. Даже ничего не трогал без ее разрешения. «Вы позволите взять эту перчатку? — спросил он, — Очень элегантно сшита. Хочу и себе заказать такие». Или же: «Любезно прошу вас подарить мне эту бутылку. Как и у всех людей на свете, у меня своя слабость — собираю наклейки. А такой великолепной в моей коллекции нет». Поэтому, когда ее наконец вызвал к штурмбанфюреру антипатичный толстячок Кеслер, «Эсмеральда» только облегченно вздохнула, уже заскучав после получасового ожидания. Даже когда она увидела на столе у Хейниша знакомую перчатку и бутылку из–под «Мартеля», она ничуть не обеспокоилась. Наоборот, было приятно, что тут присутствует приветливый майор из абвера — Штюбе. Надо запомнить фамилию этого выдержанного в поседении с женщиной офицера…

— Это у вас взяли? — сурово спросил Хейниш, указывая на перчатку и бутылку.

— У меня, — ответила «Эсмеральда», одарив господина штурмбанфюрера самой обольстительной улыбкой из своего отработанного перед зеркалом ассортимента.

— Как попала к вам перчатка?

— А в чем дело?

— Здесь я спрашиваю! — с угрозой прикрикнул Хейниш.

— Наверное, кто–нибудь из господ офицеров забыл, — ответила она и сразу присмирела.

— Какие офицеры? Кто они?

— Я их впервые видела. Один из них — гауптман, другой, кажется, обер — лейтенант. Понимаете, они сразу поснимали кители, так как очень спешили на фронт…

— Как вы с ними познакомились?

— Они пили в столовой. Капитан увидел меня и сразу спросил: «Имеет ли фрау любовников?»

Я и ответила: «Случаются, но только временные». Тогда он сказал: «Прекрасно! Мы как раз из таких».

— Это был пароль?

— Какой пароль? Обычное ухаживание…

— Будем считать, что это был пароль любви, — снисходительно вступил в разговор лучезарный майор Штюбе. — Не так ли?

— Пароль любви? — благодарно усмехнулась ему Несмитская. — Недурно!

— Что произошло дальше? — настаивал Хейниш.

— Так я ведь уже рассказала утром господину Майеру, — сказала она. — Разве не так, Вилли?

— Я не расспрашивал столь детально, как господин штурмбанфюрер, — уклончиво ответил Майер, — Лучше расскажите самым подробным образом господину штурмбанфюреру.

— Они спросили меня, есть ли у меня квартира, потом поехали ко мне на машине. У них было много разнообразных напитков. Я быстро опьянела…

— И вы утверждаете, что не знаете этих господ офицеров?

— Откуда же мне знать фронтовиков? Столько частей движется…

— Не стройте из себя законченную дуру! — разъярился Хейниш. — Может быть, вы и обер — лейтенанта Мюллера не знали?

— Можете не верить, но не знала…

— Ну, — с укором заметил майор Штюбе, — не стоит отрицать. Чтобы вы, с вашими необычайными способностями, да не познакомились с таким выдающимся ценителем женских прелестей, как несчастный Мюллер?

— Не пойму, чего вы от меня хотите, господа? — разозлилась она, потому что не могла сообразить, о чем, собственно, идет речь, — Неужели вы желаете, чтобы я легла в постель с покойником?

— А не в вашей ли постели его сделали покойником? — вскочил Хейниш. — Вот перчатка Мюллера — ее нашли у вас! Вот бутылка, из которой он собственноручно угощал вас коньяком!

— Это провокация! — вскрикнула «Эсмеральда», гневно кинув уничтожающий взгляд на майора Штюбе. Как коварен, оказывается, этот хитрый лис из абвера!

— Провокация! — ненавистно процедил Хейниш. —

На бутылке отпечатки пальцев Мюллера и ваши тоже. Ваши тоже! Вы пили в обществе Мюллера, и не стоит это отрицать.

«Эсмеральда» поняла все — перчатка и проклятая бутылка крепко вязали на шее петлю. Убийство офицера ей никогда не простят… Но при чем здесь она? Разве она в чем–то провинилась? Это ее те господа офицеры мяли как могли, пьяную и беспомощную, она даже плохо помнит все… А петля вяжется крепко… Ноги ее сами подогнулись, она в отчаянье упала на колени, умоляюще сложив руки:

— Не знаю, о боже, я ничего не знаю! Жизнью клянусь, я вам верой и правдой служу! Я служанка ваша, верная рабыня!

— Хватит болтать! — пнул ее, и довольно сильно, прочным офицерским сапогом Кеслер. — Отвечай на вопросы, как приказано, шлюха!

— Встать! — заорал Хейниш. — Был Мюллер? — не давал он ей возможности опомниться.

— Возможно… Я с ним не знакома! Я же здесь недавно…

— Все здесь недавно! — проговорил Кеслер и снова с наслаждением двинул ее сапогом в бок. Он чувствовал удовлетворение, целясь ногой в это соблазнительное тело, и готов был, если бы позволили, растоптать его. — Ишь как ослабела после ночки! Точно отвечай на вопросы!

— Господа, клянусь богом, я невиновна!

— Перестань хныкать! — наклонился над нею Хейниш с вытаращенными от ярости глазами. — Как звали гауптмана?

— Он не называл себя, господин…

— Неужто так и не называл?

— Не называл.

— Как же ты к нему обращалась?

— Как к «господину офицеру»… Как всегда…

— Когда они уехали от тебя?

— Поздно. Сначала один поехал, потом другой… а может, нет… У них же была одна машина на двоих… Все спуталось… Дайте вспомнить… Ага! Когда кончилось вино, обер — лейтенант сказал: «Подождите минутку, я сейчас еще добавлю», — и поехал…

— В котором часу?

— Не помню… К тому времени я окончательно опьянела. Они пили и без меня, наверное… Когда я заснула… Утром и след их простыл… О господин штурмбанфюрер, — обхватила она руками его ноги, — за что мне выпали такие муки?

— Ты не откровенна с нами, Несмитская, — сурово, словно оглашая приговор, сказал Хейниш. — Выпивкой маскировалась твоя агентурная встреча с русским разведчиком. Нам все известно! Ты его знала как Лотара Краузе? Ты хорошо поешь свою нескладную легенду — «выпила, заснула, ничего не знаю и не помню…». Кому из вас Мюллер стал на дороге? За что его убили?

— Я ничего не знаю… Поверьте мне!

— Ну вот что, мне надоел этот спектакль! Кеслер! Возьмите ее к себе на допрос. Действуйте, как считаете необходимым!

Следователь даже покачнулся от нескрываемого восторга. Он вначале даже как–то ласково запустил свою здоровенную пятерню в женскую прическу, а затем изо всей силы дернул за волосы. «Эсмеральда» завизжала…

— Штюбе, благодарю за помощь! — мрачно сказал Хейниш, — При первой же возможности я вас отблагодарю — служба безопасности не ходит в должниках.

Он вынул часы и клацнул крышкой. Стрелки показывали ровно семнадцать ноль — ноль. Напряженный, нерегламентированный день без еды и отдыха, кажется, наконец заканчивался. «Такие дни дают о себе знать, — с грустью подумал Хейниш, — они забирают годы жизни и отплачивают преждевременной сединой».

— Итак, господин Штюбе, давайте вместе подведем предварительные итоги.

— Не возражаю, господин штурмбанфюрер!

— Объективные обстоятельства расследования дают основания считать, что советский разведчик, действовавший под именем Лотара Краузе, пытался наладить связь с местной агентурой русских. С этой целью он пришел на конспиративную квартиру, которую немедленно должен был покинуть, когда узнал, что она находится в ведении СД. Тогда он прибегнул ко второму варианту — установил контакт с другим агентом русских в столовой. Но тут появился Мюллер, и Краузе решил воспользоваться им как надежным прикрытием своих преступных действий. Однако своим неосторожным поведением он вызвал подозрение Мюллера, вследствие чего последний был ликвидирован. Зная, что теперь арест неминуем, Краузе ушел к своим через линию фронта, за что ответственность несет войсковой командир, в расположении которого осуществлен переход.

— Великолепно, господин Хейниш! — одобрительно произнес Штюбе, — Лаконично и доказательно.

— Выводы. Свое задание, благодаря бдительности наших органов, советский разведчик не выполнил. Конспиративные явки выявлены. Тайная агентура русских уничтожена. Так будем докладывать, господин Штюбе?

— О, это право принадлежит исключительно службе безопасности.

— За это — искренне признателен. И еще раз подчеркиваю — при первой же возможности отблагодарю!

Когда же наконец за майором Штюбе закрылась дверь, штурмбанфюрер остался наедине с Вилли Майером. Он машинально постукивал пальцами по поверхности стола, где еще и до сих пор находились вещественные доказательства последних минут развеселой жизни и неожиданной смерти бедняги Мюллера. Вилли Майер глядел на перчатку и бутылку, которые сыграли решающую роль в фатальном для Несмитской следствии, со смятенным чувством нереальности всего, что произошло. Труп Мюллера, голая «Эсмералъда», убийство старой женщины (да, убийство!), самоуверенные шпильки Штюбе, сапог Кеслера…

Что же толкнуло его, Майера, уничтожить непричастную в действительности к убийству Мюллера «Эсме–ральду»? Был один — единственный толчок к действию, неоправданный и абсолютно немотивированный: вечером он видел, как садилась в машину Мюллера очаровательная фрейлейн Бергер. И если она прибегла к оружию для самозащиты… Вот он, Вилли, и пытался отвести от нее подозрение. А впрочем, стоило ли вообще подозревать ее? Разве он один обратил внимание на приставанье Мюллера? И разве она сама первой не сообщила Хейнишу о своей вечерней встрече с Мюллером? Правда, если исходить из ее слов, то автопроводы от столовой до ее дома заняли подозрительно много времени, и кто знает… А впрочем, дело сделано! Возврата нет… Почему же он, Вилли Майер, все–таки сознательно и без каких–либо оснований обрек ка пытки садистом Кеслером и позорную смерть «Эсмеральду»? Агента СД! К тому же не из худших. Он и сам сейчас не мог бы этого объяснить. Может быть, потому, что он уловил опасность, которая неумолимо нависла над Кристиной, а времени придумать что–либо стоящее уже не было? И вот на столе Хейниша последствия — перчатка и бутылка. Неопровержимые вещественные доказатель’ства преступления «Зсмераль–ды», которого она не совершала…

— И все–таки этот умник Штюбе забыл про пулю из «вальтера», — нарушил молчание Хейниш. — Вот что, Вилли, сделайте так, чтобы как можно быстрей у меня на столе оказался пистолет Кристины Бергер. Поняли? И чтобы ни один нос об этом не пронюхал…

— Йволь, герр штурмбанфюрер.

Выходит, подозрение еще тлеет… Кто же она есть на самом деле, эта Кристина Бергер? И умеет ли она вообще стрелять? И какие мысли одолевают ее очаровательную головку? А если она… Но Вилли Майер почему–то не отважился домыслить до конца то, что его больше всего беспокоило.

Глава десятая. СХВАТКА В ГОРАХ

До самого самолета Калину и Сорокина, тяжело ступавших под грузом парашютов и спецснаряжения, провожал подполковник Иринин — статный, крепкий, молчаливый.

Разговор, который сегодня состоялся между ним и капитаном Калиной, был неожиданным и потому нелегким для Кости. Он его ошеломил и в то же время окрылил, внес в душу смятение, подарил надежду и одновременно вселил тревогу. Но начальник особого отдела Василий Тарасович Иринин проявил в разговоре не больше эмоций, чем можно извлечь из закрытого на семь секретов сейфа, и эта железная выдержка, его сухая лаконичность смиряли чужие чувства и заставляли держать себя в узде.

— В свое время в Киеве, — ровным голосом сказал Иринин, — вы познакомились со студенткой — филологом по имени Мария. Так?

— Что с ней? — вместо ответа вырвалось у Кости. — Вам что–нибудь известно, товарищ подполковник?

— Немного, — скупо ответил Иринин. — Ныне ее зовут Кристина Бергер. Она служит у немцев, в СД.

— Что?! — капитан побледнел, — Не может быть! Я знаю ее…

— Может быть, — холодно подчеркнул подполковник. — Она находится сейчас в том городке, куда вы отправляетесь на выполнение задания. Что вы будете делать, когда встретитесь?

Калина опустил голову. На скулах заходили желваки.

— Да я ее!..

— Вот именно, — спокойно заметил Иринин. — Так же будет думать и она. Опасно! Предупредить ее, как сейчас вас, мы не имеем возможности.

— Предупредить?.. Ее?.. Неужели?..

— Да, она тоже разведчица. Как и вы, не вследствие романтических наклонностей, а по необходимости, по суровому призыву войны. Ей нелегко — пока что она вынуждена работать без контакта с нами.

— Я горжусь ею…

— Об этом скажете ей, сейчас — о деле. Так вот, ее вариант может быть: пулю себе или вам. Как подскажут эмоции. Таким образом, ее поведение зависит от вашего, Константин Васильевич. Когда она увидит вас в форме немецкого гауптмана…

— Да она ни за что не поверит! — горячо заверил Костя.

— Она видела предательство, — жестко напомнил подполковник. — Нам следует исходить из того, что она видела, из ее сегодняшних понятий. Вы дрались с врагом, вы и били его. Она наблюдала вражеские преступления и не имела права пустить в ход оружие. При вашем появлении возможен психологический надлом.

— Что же делать, товарищ подполковник?

— Действовать. Осторожно, деликатно, тактично. Мы посылаем вас вопреки всяким правилам. Стечение обстоятельств, из которых иного выхода нет. В операции решающую роль играет ваше внешнее подобие с Ше–ером. И профессиональные знания. Другой кандидатуры, учитывая срочность момента, не нашли. А искали. Ясно?

— Ясно, товарищ подполковник!

— Повторяю: действовать, исходя из обстоятельств, но деликатно, осторожно, тактично. Для Кристины Бергер у вас будет пароль. Но она знает вас лично, знает, что вы — Хартлинг, перед самой войной были в Берлине. Поэтому фатальная ситуация может случиться до обмена контрольными фразами. В этом и состоит опасность. Любые варианты с переодеванием вам запрещены. Никакого двойного маскарада. Для немцев ваше поведение во всем должно быть абсолютно естественным. Офицер министерства пропаганды. Историк. Бои для него — всего лишь фронтовая романтика, нужная для будущей книги. Знакомство с очаровательной девушкой. Свидания и так далее. Одним словом — «естественно».

— Понял, товарищ подполковник

— Хорошо. С этим покончено. Зовите вашего радиста. Сейчас разговор пойдет для обоих.

Все это происходило в сравнительно небольшом строении на территории военного аэродрома. Пока капитан Калина ходил в прихожую, где старший сержант терпеливо ждал вызова, подполковник Иринин разложил на столе карту.

— Забросим вас этой ночью, — сказал он, когда все трое склонились над картой, — Вот этот квадрат. Наземных сигналов не будет. Вот здесь, среди гор, имеется довольно большая площадка, на которую вы и опуститесь на парашютах. Здесь ждите нашего человека. Им будет местный охотник, осетин уже преклонного возраста. Он спросит вас: «Привезли мне привет от Алексея?» Ответ: «Привезли для горца, имя которого не знаем». Он: «Имя — Чомай». После обмена паролем идите за ним. Он выведет вас на дорогу, по которой немцы перебрасывают военные части в район населенного пункта, нужного вам. Разведка установила, что немцы под прикрытием гор двигаются без боевого охранения. Местные партизаны совершат здесь в условленное время нападение, подорвут несколько автомашин, поднимут автоматную стрельбу. Ваша задача: воспользоваться паникой и темнотой, незаметно в суматохе, а она непременно возникнет, оказаться в немецкой колонне и, пользуясь солидными документами Шеера, потребовать необходимой помощи. Все! А сейчас вам необходимо отдохнуть — хорошо поспать перед нелегким переходом: в горах кое — где выпал снег.

И вот сейчас, упруго вышагивая по — военному, Иринин провожал до самолета капитана Калину и старшего сержанта Сорокина, нагруженных до отказа снаряжением. Сколько он уже вот так провожал? И скольких не встретил? Погибших, как правило, в неравных поединках, схваченных и замученных, узнанных и преданных, пропавших без вести…

Без вести!

А вести крайне необходимы, хотя каждый в некотором смысле отправляется в неизвестность. Он был суров и требователен к своим подопечным, порой неумолим, но только лишь для того, чтобы они не ошиблись, остались живыми и подали о себе желанную весть.

— Берегите себя, ребята, — сказал на прощанье возле железного самолетного трапа Иринин, — И как самих себя берегите рацию. Будем слушать вас круглосуточно. Ну, ни пуха вам, ни пера…

…ГорЦа искать не пришлось. Когда Калина и Сорокин приблизились к скалистой громаде, до них неизвестно откуда долетел четкий в горном воздухе голос, будто сама ночь приказала им:

— Стоять!

Они замерли с пистолетами наготове.

— Привезли привет от Алексея?

— Привезли для горца, имени которого не знаем, — ответил в темноту Калина.

— Имя — Чомай. — Темнота возле скал густела, словно бы материализуясь в мужскую фигуру с охотничьим ружьем в руках, — Чомай — это я, Чомай Уяна–ев… Идите за мной, спрячьте парашюты.

Тайник был заранее приготовлен. В него уложили ненужные уже парашюты и комбинезоны, заложили тяжелыми камнями. Калина и Сорокин остались в немецкой форме — гауптмана и ефрейтора. С этой минуты они окончательно превратились в историка из министерства пропаганды Адольфа Ыеера и его ординарца Ганса Лютке. Свои настоящие имена они оставили вместе с парашютами и маскировочными комбинезонами. Молча шли след в след за Чомаем Уянаевым, которого еще не успели разглядеть, — Шеер с элегантным кожаным чемоданом, куда были упакованы заметки, книги, новенький мундир, фотоаппарат и разные бытовые принадлежности, Лютке, как и надлежит ординарцу, — с автоматом на груди, вещевым мешком за плечами и тяжелым чемоданчиком с рацией. Остальную поклажу нес проводник Чомай.

Он шел неслышно, мягко ступая на каменистый грунт, как ка пушистый ковер, а подбитые подковами сапоги Шеера и Лютке скользили, сбивали камешки, ломали сухие стебли, попадавшиеся на пути, потому что Чомай вел их нехожеными, одному ему известными тропами. Куда? В темень, в ночь — только так могли бы ответить гауптман и его ефрейтор. Шеер на ходу глянул на часы с фосфорным циферблатом. Было семнадцать минут первого. Разведчики сообщали: движение немецких колонн начинается в сумерках, чтобы передислокацию совершить скрытно, под покровом ночи, так что горные ущелья колонны проходят где–то под утро, в четвертом — пятом часу. Времени еще было достаточно.

— Пришли, — неожиданно сказал Чомай. — Моя стоянка. Прошу дорогих кунаков быть гостями.

Это была небольшая пастушья хижина, прилепившаяся боком к скале, малозаметная даже вблизи. Была умело замаскирована высохшими ветками и каменным завалом. Вход закрывали сшитые бараньи шкуры. В полной темноте вдруг вспыхнуло — Чомай высек огонь, и вскоре под котлом, подвешенным на чугунном крюке в скальной стенной нише, весело и тепло заиграло пламя.

— Отдохнем, чай пить будем, — сказал Чомай, доставая из вместительной кожаной сумы осетинский хлеб–за–дин и брынзу.

Только сейчас Шеер мог рассмотреть его всего — сухощавого и жилистого, со стариковским седоусым лицом, но гибким юношеским станом. Был он в черной бараньей папахе, которая своими мохнатыми кисточками касалась его широких плеч, под черкеской — ватный бешмет, на поясе, рядом с хевсурским кинжалом в черненых серебряных ножнах, еще и немецкий парабеллум.

Уселись поближе к огню на выложенных из камней и промазанных глиной топчанах, расположенных на полу разомкнутым полукругом. На эти каменные сиденья были наброшены старые бараньи шкуры.

— Раньше тут останавливались охотники, — неторопливо начал рассказ Чомай, продолжая возиться возле котла, — Теперь это — мой дом. Пришел фашист, я ушел в горы. Моя винтовка стережет тропы. Никто не знает об этой стоянке… Нет, неправду говорю. Мой кунак подполковник Иринин знает. Сказал ему, как пройти ко мне…

Он налил кипяток в кружки.

— Сегодня ночью, — сказал Чомай, — немцы взяли Малгобек.

— Откуда знаете? — удивился Шеер.

— Горы все слышат, все знают… Но ничего. Когда осетины в беде, Калак[14] идет на помощь. И Москва придет к осетинам. Горы издавна ждали русских и устами вещего Либна[15] предрекали: «Из холодных долин Севера придет к горцам одно племя. Волосы их будут светлыми, как солома спелой пшеницы, нос курносым, а глаза такого цвета, каким бывает небо в солнечный день… Русские будут жить с нами на одной земле, наши женщины и их женщины начнут брать друг у друга сито для сообща обмолоченного хлеба. Не бросайте земли своей, горцы, своих быстрых рек, не уходите от русских». Дружбу навеки завещали нам пророческие слова мудрого Либна… Но пора! Время идти.

Чомай выплеснул остатки чая из котла на угли очага.

Теперь тропы Чомая пролегали по склонам вниз, но идти Шееру и Лютке было не легче. Непривыкшие к подъему и поэтому непослушные ноги разъезжались на скользкой от влаги опавшей листве, из–за чего поневоле ускорялись и без того неуверенные и шаткие шаги. А это в темноте на крутосклоне угрожало гауптману и его ординарцу реальной опасностью скатиться вниз вместе с драгоценным чемоданчиком, который было приказано беречь как самих себя. Хождение по горам — целая наука.

После, когда наконец без приключений они достигли дороги на выходе из ущелья, все произошло так, как и предполагал подполковник Иринин, хотя и не совсем так, как это представлялось.

Сначала Чомай указал место с тайником для рации — в нескольких десятках шагов от приметного нагромождения скал, которые черными зубцами уходили в низкое, облачное небо. Лютке сразу же почтительно взял щегольской чемодан господина гауптмана. Затем старик вывел их почти на дорогу, в узкий проход среди громоздившихся скал, где, однако, можно было разместиться вдвоем, а при необходимости — мгновенно оказаться на дороге.

— Ждите тут, — промолвил тихо Чомай. — Пусть оберегает вас от стрел врага небесный кузнец нартов Курдалагон! — и исчез во тьме.

Позиция для выжидания была выбрана удачно — на выходе из ущелья колонну легко рассечь надвое, разметать ее взрывами гранат, ударить кинжальным огнем и быстро отойти в неприступные горы. Пули могли зацепить и гауптмана с его ефрейтором: партизаны не знали про них, а форма фашистского вояки — лишь мишень…

Вскоре послышался далекий рокот, который ежеминутно усиливался, и казалось, от этого громыхания все вокруг еще больше замирало, сдерживало дыхание и шорох. Колонна двигалась с притушенными огнями, машины придерживались дистанции. Впереди трещали мотоциклы с колясками, на каждой из которой торчал тяжелый пулемет, сидели внимательные дозорные. Машина за машиной миновали каменные громады, где затаились гауптман и ефрейтор, а ночь молчала, и когда наконец она взорвалась огнем безжалостного, быстротекущего боя, это показалось даже Шееру неожиданным. Массированный пулеметно — автоматный огонь, взрывы гранат, вспышки и зарево разрывали темноту, и уже были видны охваченные страхом лица в отблесках пылающих машин. Непонятным образом гауптман Шеер оказался среди панически мечущихся солдат, которые рассыпались во все стороны, с ходу падая по обочинам дороги и яростно отстреливаясь из автоматов наугад.

— Огонь! — кричал гауптман, размахивая пистолетом.

Кто–то грубо свалил его, прижал к земле, прохрипел на ухо:

— Не дурите, гауптман, еще успеете заработать свой крест!

Стрельба не утихала, но Шеер почувствовал, что стреляют только немцы и никто им не отвечает. Рядом с ним лежал офицер, который, вернее всего, и сбил его с ног. Шеер искоса поглядел на него, тот напряженно всматривался в темноту.

— Кажется, все закончилось, — наконец решил он. — Подъем, гауптман!

— Черт бы побрал охрану! — со злостью выругался Шеер, отряхиваясь, — Нас чуть не перестреляли, словно куропаток. Ганс, где тебя нелегкая носит?

К ним, задыхаясь, бежал обвешанный сумками, с автоматом в одной руке и измазанным чемоданом в другой запыхавшийся Ганс Лютке.

— Г — г–гос — по — дин г — гауп — тман, — испуганно пролепетал он, — п — поз — воль — те д — до — ложить: н — нашу м — маши–ну с — сож — гли…

— Только этого не хватало! — гневно процедил Шеер.

— Что это он у вас, с перепугу? — спросил офицер.

Шеер взглянул на его погоны.

— Невезение, обер — лейтенант. Под Нальчиком мы попали под бомбежку русских, у Ганса контузия. А теперь вот — пули партизан… Я не удивлюсь, если мой

Ганс вообще потеряет речь…

Обер — лейтенант захохотал.

— Отправьте его в фатерлянд, девочки его быстро излечат!

— Обер — лейтенант, из вас вышел бы популярный терапевт. Но Ганс желает умереть за фюрера.

— Да, контузия у него серьезная, — усмехнулся офицер, который, судя по всему, не спешил сложить голову ни за фатерлянд, ни за фюрера.

— Ганс, фотоаппаратура цела?

— Да — да, г — гос…

— Вот что, Ганс, общаясь с тобой, я скоро сам стану заикой. Отвечай мне только «да» или «нет». Вполне достаточно! Мало того, что загубил машину…

— Зато вы сохранили жизнь, господин гауптман, — возразил обер — лейтенант, который навострил уши, когда услышал об аппаратуре, и теперь ощупывал глазами добротные кожаные чехлы, которые имели довольно красноречивый вид. — Вы, вероятно, журналист?

— Не совсем, — ответил гауптман. — Но охотно удовлетворю ваше любопытство: Адольф Шеер, историк.

— О, кое–что уже слышал о вас в нашем штабе. Это вы должны написать книгу о немецкой победе ка Кавказе?

— Да, задание рейхсминистра пропаганды доктора Йозефа Геббельса…

— Позвольте и мне отрекомендоваться: Шютце, связной офицер генерал — полковника фон Клейста.

— Высокий пост!

— Ну что вы! Лишь громко звучит. Таких офицеров, как я, немало.

— А что. если я между делом напишу о вас небольшой очерк в армейскую газету? Я своими глазами видел, как храбро вы действовали в стычке с партизанами…

— Вы тоже… А впрочем, такие эмоциональные встряски придадут вашей книге необходимый колорит.

— Безусловно!

— Однако я советовал бы вам, господин Шеер, рисковать с умом. Иначе некому будет писать очерк обо мне. А зто досадно, ибо я человек очень тщеславный. Кстати, мой штабной «мерседес» уцелел, и в нем найдется два свободных места.

— Искренне благодарю, если зто приглашение.

— А что же другое? Едемте!..

— Вам, собственно, куда? — спросил Шютце уже в машине.

— До ближайшего городка, — ответил Шеер. — Больших хлопот мы вам не причиним. Это же надо потерять машину в такой близости от цели. Воистину горькая насмешка судьбы…

— А в городке к кому? — поинтересовался обер–лейтенант.

— Служба безопасности.

— Так вы к штурмбанфюреру Хейнишу? — почему–то обрадовался Шютце, — Знаю его, несколько раз привозил штабные пакеты… Сдам вас ему, господин Шеер, с рук на руки, как малого ребенка!

— Боже мой, обер — лейтенант, а вы и в самом деле умеете заботиться — и хорошими тумаками, и любезными услугами… Но сами со временем убедитесь: я очень благодарный человек.

— Ах, господин Шеер, не дразните меня соблазнительными намеками…

— А в чем дело? Почки, печень?

— Как у буйвола! — с апломбом заверил Шютце. — Но бы слышали последние новости?

— Нет. Что–нибудь интересное?

— Уже из Берлина передают, что судьба Кавказа решена. Наши войска взяли Малгобек и с ходу вышли на последний закрепленный рубеж перед Владикавказом — так называемые Эльхотовы ворота. Еще одно усилие, и перед нами откроется свободный путь на Тифлис и Баку.

— И что же из этого следует?

— Вы представляете, сколько нам, офицерам штаба, прибавится работки?

— Ах, вот вы о чем?

— Об этом самйм! А вам я советую немедленно ехать к тем самым Эльхотовым воротам, чтобы не пропустить еще одной победы. Впечатления для книги и все такое прочее…

— Мне приходится, обер — лейтенант, вас все время благодарить. Вы меня просто вяжете по рукам и ногам прочным канатом внимания. Тогда сделаем так: во Владикавказе я устрою пирушку, и первым гостем будете вы. Принимаете приглашение?

— Еще бы! Только чтобы без сомнительных девиц, но с женщинами. Я отдал бы предпочтение осетинке…

— У вас неплохой вкус. Хотите, я прочту вам, какие встречаются осетинки?

— Охотно послушаю!

Адольф Шеер вытащил дневник.

— Это я делал некоторые цитатные выписки для книги — ведь библиотеки Берлинского университета в чемодан не упакуешь. Вот выписка из «Жизни царицы цариц Тамары», работы средневекового грузинского историка Васили: «Говоря по — старому, «рожденный слепым — слепым и покинет мир», под этим имеется в виду каждый, кто не видел Тамары. Правильное строение тела, темный цвет глаз и розовый оттенок белых ланит, стыдливый взгляд, манера величаво и свободно бросать взоры вокруг себя, приятная речь, веселая и лишенная развязности, голос, который услаждает слух…»

— И в самом деле — царица, да и только… Но при чем здесь осетинки?

— Терпение, обер — лейтенант, вы не дослушали. Дело в том, что царица Тамара — осетинка!

— Все ясно, гауптман. Вы меня окончательно убедили. Других доказательств не требуется…

Глава одиннадцатая. ПРИГОВОР

За веселой беседой и не заметили, как въехали в город. Но улицы его сами напомнили о себе. Поперек одной торчала изуродованная грузовая машина. Откуда–то густо валил дым, безусловно с пожара. Полным ходом раскатывали мотоциклы и суетливо бегали солдаты с оружием наготове.

— Майн готт! — воскликнул Шютце, — Неужели и сюда заглянули партизаны?

— Похоже на то, — озабоченно отозвался Шеер. — По крайней мере, бомбовых воронок что–то не видно. Однако, наверное, у Хейниша узнаем обо всем подробно…

— Непременно! — согласился Шютце.

Кирпичное здание СД тоже имело свежие, о многом говорящие следы ночной стычки — стена, обращенная к улице, была наискось посечена пулями. В одно из окон, очевидно, влетела граната. Стекла в других окнах были пробиты пулями. Во дворе все было в движении: строились солдаты, озабоченно сновали офицеры, отовсюду слышались короткие военные команды. В самом помещении гулял сквозняк.

В приемной штурмбанфюрера сидел рыжий здоровяк со странно равнодушным среди всеобщего возбуждения выражением лица. Он одним пальцем, явно от нечего делать или от скуки, тыкал в клавиатуру пишущей машинки.

Скользнул холодными глазами по Шееру, заметил Шютце и сразу же любезно оживился:

— О, Шютце, уже здесь! Воистину в штабе не тянут долго с разносом… Где пакет?

— Ошибка, Вилли. Я здесь, но без разноса. А что у вас?

— Партизаны. Ночной конный налет… Это был кошмар! Комендант Функель буквально осатанел — партизаны свели на нет его мероприятия по устрашению: захватили с собой всех повешенных…

Шютце сочувственно покачал головой:

— Обязательно передам ваш рассказ в штабе! Но позвольте отрекомендовать гауптмана. Адольф Шеер, корреспондент из Берлина, историк. Прибыл…

— Что же вы до сих пор молчали? — Вилли Майер пружинисто вскочил. — Знаем и давно ждем! Думаю, штурмбанфюрер, несмотря ни на что, примет немедленно, — и он исчез за дверью кабинета Хейниша.

— Этот Вилли, — убежденно кивнул головой обер–лейтенант, — превосходный парень! Шутник, каких мало… А умница! Нечего и говорить… На него можно положиться.

— Прошу, господа, — распахнул дверь Вилли.

За ночь лицо Хейниша посерело, глаза покраснели от бессонницы, в пальцах он крутил сломанный карандаш. Шеер заметил еще несколько сломанных карандашей, брошенных в мусорную корзину.

— Рад вас видеть, господа, — сказал штурмбанфюрер добродушно. — Со счастливым прибытием, Адольф! Надеюсь, мне как давнему другу вашего достойного всяческого уважения отца позволено так обращаться к вам!

— О чем речь, господин Хейниш! — растроганно ответил Шеер, — Я поэтому и просился в Берлине именно к вам.

— Да, мне сообщил об этом оберфюрер СС Корземан, кстати, будущий начальник полиции и СС рейхскомиссариата «Кавказ». Мне очень приятно, что о сыне моего трагически погибшего друга заботятся такие высокие чины. Простите, Адольф… Шютце, а вы с каким делом здесь?

Чем больше говорил Хейниш, тем большим уважением проникался обер — лейтенант к своему случайному спутнику и, вытягиваясь, деревенел, с легким испугом вспоминая свои вольные разговоры с этим историком, который оказался птицей очень высокого полета. А что, если этот Шеер вот сейчас брякнет что–нибудь неуместное? Поэтому, когда Хейниш обратился к нему, он горячо ответил:

— Герр штурмбанфюрер, я имел счастье познакомиться с господином Шеером во время ночной стычки с партизанами в горах. Господин гауптман личным примером поднял солдат в атаку. Настоящий офицер! Я посчитал делом чести предложить господину Шееру штабную машину, поскольку его собственная сгорела.

Хейниш важно напыжился:

— Вы правильно поступили, Шютце. И я рад именно от вас слышать о смелых действиях гауптмана. Надеюсь, вы подружились?

— Так точно! — щелкнул каблуками Шютце.

— Как вы считаете, заслуживает ли господин Шеер боевой награды?

— Безусловно!

— Обер — лейтенант преувеличивает, — скромно подал голос Шеер. — Просто я действовал, исходя из обстановки, как и надлежит немецкому офицеру. Кстати, обер — лейтенант Шютце тоже не терялся в бою…

— Только так и должен вести себя истинный ариец, — одобрительно проговорил Хейниш, — Благодарю, обер — лейтенант, за вашу заботу о господине Шеере, а сейчас мне необходимо поговорить с ним с глазу на глаз. Понимаете?

— Слушаюсь, герр штурмбанфюрер!

— Давно из Берлина? — спросил Хейниш, когда двери за Шютце закрылись. — Да вы садитесь.

— Пошел четвертый месяц, как я нахожусь в действующих частях, — ответил Шеер, присаживаясь.

— О, так вы, несмотря на юношескую внешность, старый боевой волк, — натянуто пошутил Хейниш.

— Как сказать, — в тон ему ответил Шеер, — мое оружие — перо, а поле боя — наука.

— Это призвание или долг?

— И первое и второе, господин Хейниш.

— Если я не ошибаюсь, ваш отец не собирался делать из вас ученого. Старый Шеер мечтал о сыне — воине! Не так ли?

— А разве не сбылись мечты отца? — Адольф взглядом показал на свои погоны, — Кроме того, именно он посоветовал мне идти на исторический факультет, чтобы по — боевому защищать нордическую историографию от нападок плутократов и мистификаторов. Мы должны во всей красоте обновить в мире величественную историю арийской расы. Примером для меня является мой старший коллега, зонденфюрер СС барон Болко фон Рихтгофен.

— Прекрасно! — согласился Хейниш, — Кстати, Адольф, сейчас у нас плодотворно работает группа ученых и деятелей культуры из штаба «Кюнсберг» во главе с картографом министерства иностранных дел, гауит–штурмфюрером СС господином Краллертом. Так вот, — специально подчеркнул Хейниш, — они сожгли все материалы, какие только нашли, какого–то Косты Хетагу–рова, но и до сих пор охотятся за его вредоносными рукописями и черновиками. Чтобы и памяти о нем не осталось! Недочеловеки — унтермешпи не имеют права на собственную историю и культуру.

— Полностью с вами согласен. Этот полезный и эффективный метод сейчас применяется во всех оккупационных войсках.

— Вы и не представляете себе, Адольф, как приятно мне было с вами поговорить, я рад, что мы понимаем друг друга с полуслова. Во фронтовых условиях — слово чести! — это роскошь.

— Если так, то я счастлив, что доставил вам несколько приятных минут.

— Теперь скажите мне, Адольфа вам нужна какая–нибудь помощь в работе над книгой? Возможно, общая консультация… Ну, о бытовых условиях я и не говорю — прекрасная квартира с прекрасной хозяйкой вам обеспечена! Сознаюсь, — Хейниш многообещающе усмехнулся, — и квартиру, и — главное — очаровательную хозяйку специально для вас сберег, потому что до них наш здешний мужской персонал очень охочий! Машину — само собой…

— Искренне признателен вам, господин Хейниш! Скажу тоже со всей откровенностью: я надеялся на ваше внимание, но такой прямо–таки отцовской заботы, честно говоря, не ожидал… В отношении консультации. Вероятно, мне следует больше ездить и присматриваться, а не консультироваться. Поймите меня правильно. В Берлине меня, кажется, основательно просветили — от Веделя до рейхсминистра Геббельса. Вот в доказательство последнее высказывание рейхсминистра пропаганды в отношении Кавказа. — Шеер во второй раз за день вытаскивал на свет божий дневник: — «Мы захватили страну на Востоке не только для того, чтобы владеть ею, но и для того, чтобы прежде всего организовать ее для себя. Мы ведем войну за уголь, железо, нефть. Если до назначенного нашим командованием времени закончатся бои на Кавказе, мы будем иметь в своих руках богатейшие нефтяные области в Европе. А кто захватит пшеницу, нефть, железо и уголь — тот выиграет войну». После беседы в верховном командовании меня не оставляет мысль, что свою будущую книгу я мог бы назвать и так: «Завоевание Индии на Кавказе». Так что прицел моей научной разведки дальний.

— Если не секрет, с кем имели разговор в ОКВ?

— Какие от вас, господин Хейниш, могут быть секреты? По этому вопросу меня подробно инструктировал руководитель отдела пропаганды генерал Ведель. По просьбе самого рейхсминистра доктора Йозефа Геббельса. Так что…

— Так что вам нужно лишь мое разрешение на свободное перемещение по всей фронтовой и прифронтовой полосе, — широко усмехаясь, отметил Хейниш.

— Очень было бы желательно, чтобы не беспокоить вас каждый раз и не надоедать бесконечными просьбами…

— Давайте ваш мандат. Ого! — воскликнул он, когда развернул документ. — Я опять искренне радуюсь за вас, Адольф, — такой я видел лишь у самого Дитриха!

В памяти всплыла фраза, сказанная на загородной даче под Тбилиси. Шеер: «Хотя меня прекрасно знает выдающийся деятель министерства рейхспропаганды доктор Отто Дитрих».

— Разве Дитрих здесь? — спросил. — Я с ним хорошо знаком.

— Теперь вы его увидите только в Берлине. На днях он улетел от нас после окончания съемок новых документальных фильмов для фирмы «Уфа — фильм».

— Жаль…

— Веселее, Адольф, вас ждет здесь отменное общество! Неужто вы уже забыли, как я позаботился о вас?

— О нет, господин Хейниш…

— Ну то–то же! А теперь последний вопрос: что слышно о вашей матери?

— Ничего особенного.

— Надеюсь, вы не разделяете ее странных взглядов?

— Ну что вы, герр штурмбанфюрер? Мы с отцом не одобряли ее недостойное немки поведение. Одного того, что она пренебрегла вашей искренней дружбой и запретила посещать наш дом…

— Да, да, — осуждающе покачал головой Хейниш. — Ваша мамочка — женщина с норовом. Чуть не погубила карьеру вашего отца и мою в придачу… Но, к счастью, все тогда хорошо обошлось!

Неожиданно впервые за весь разговор их прервал телефон.

— Хейниш слушает! Что?! И вы до сих пор тянули с таким сообщением? «Не знали, не знали…» — передразнил Хейниш кого–то. — Функеля предупредили? Ах, уже на месте… Так вот — ничего не трогать до моего приезда! — Штурмбанфюрер раздраженно швырнул трубку, — Еще новость — убит бургомистр. Вот так и живем, дорогой Адольф, словно на вулкане… Майер! — позвал он и, когда рыжий здоровяк Вилли возник в дверях, приказал: — Вот мандат Шеера. Поставьте штамп без ограничений, потом позаботьтесь о нем самом согласно моим распоряжениям. Свой сегодняшний день посвятите нашему гостю из Берлина. В случае чего — я в бургомистрате…

…Господин бургомистр лежал на полу навзничь. На макушке его лысоватой головы запеклась кровь.

— Снова — выстрел сзади, — отметил Функель.

— Кто тут топтался и шарил? — спросил Хейниш, обведя быстрым взглядом помещение.

— Полицаи, — обронил комендант.

— Идиоты!

— Поголовно, — с хмурым сарказмом согласился Функель. — А этот, — ткнул пальцем в Зазроева, — наибольший уникум! Зто он, остолоп, весь пол занавозил.

— Кто первый обнаружил труп?

— Двое — бухгалтер Кляпрот и господин Михальский.

— Задержали?

— Так точно!

— Зовите.

— Зазрой, ти приводийт Кляпрот и Михальски. Бистро, свиня в сапогах. Господин штурмбанфюрер, бухгалтер Кляпрот — из фольксдойче, но тоже скудоумен. Даже немецкого языка не знает, ублюдок.

Вернулся Зазроев. С винтовкой наперевес он сопровождал герра бухгалтера, потасканного и невзрачного Кляпрота, сухонького старикашку в очках с железной оправой на испуганном личике, а также серенького, неприметного с головы до пят господина заместителя.

— фрейлейн Бергер, переводите, — приказал Хейниш. — Кто из этих двоих увидел убитого первым?

— Я, — взволнованно пискнул старикашка.

— При каких обстоятельствах зто произошло?

— Понимаете, господин, — старого бухгалтера била горячая дрожь, и все его иссохшее тело странно дергалось, — я принес, как приношу каждое утро, господину бургомистру папку с бумагами на подпись. Зашел, а господина Дауров а нет…

— А кто был? — сразу спросил Хейниш.

— Труп, — испуганно пролепетал бухгалтер.

— Тьфу!

— Я же говорил, — презрительно буркнул Функель, — что этот бухгалтер — недотепа, хоть он из фольксдойче.

— И что вы делали дальше? — спросил Хейниш.

— Побежал к господину Михальскому…

— Это правда? — обратился штурмбанфюрер к заместителю Даурова.

— Так точно! Все свидетельствует о том, что господина бургомистра убили во время ночного налета. Стреляли в окно. Дырка в стекле указывает на то, что выстрел был один — единственный. Но меткий. И не случайный…

— Почему вы так считаете? — Штурмбанфюрер подошел к окну. Не оставалось никаких сомнений — стреляли с улицы.

— Потому что найдено вот это, — ответил Михальский, протягивая небольшую бумажку.

Хейниш взял листок, поглядел и передал Кристине:

— Фрейлейн Бергер, что это такое?

— Это — приговор.

— Что за чертовщина? Какой еще приговор? Читайте!

— «Именем Союза Советских Социалистических Республик, — четко читала Кристина, — суд народов Северного Кавказа…»

— Какой еще суд? — вспыхнул Хейниш.

— Здесь написано: «…суд народов Северного Кавказа, рассмотрев дело о злодеяниях гитлеровских палачей и их прислужников, приговорил к расстрелу: изменника Даурова — бургомистра, изменника Михаль–ского — его заместителя…» — Кристина остановилась в нерешительности.

— В чем дело? — торопил Хейниш. — Читайте все!

— «…убийцу мирных жителей, стариков, женщин и детей, Хейниша — штурмбанфюрера СС…»

— Что? — всполошился Хейниш, которого вдруг пронизало еще не испытанное чувство обреченности, смертельной опасности, подстерегавшей за каждым углом. — Очень самонадеянно! — но он все же пытался усмехнуться. — Дайте–ка мне, фрейлейн Бергер, этот приговор. Будет сувенир на добрую память! — Он аккуратно сложил бумажку и положил в карман.

Глава двенадцатая. ИСТОРИК ИЗ БЕРЛИНА

С недавнего времени Кристина Бергер имела в офицерской столовой свой собственный «штамтиш» — постоянный стол. По иронии судьбы он стоял возле стены с вывешенными плакатами «Осторожно, враг подслушивает!», «Не болтай с незнакомым: он может оказаться шпионом» и просто «Тс — с!» — губы с прижатым к ним пальцем.

Столовая гудела. Незнакомые офицеры навеселе бодро и шумно выставляли все новые бутылки шнапса, опрокидывали бокалы «за победу немецкого оружия», куражились, с откровенным вожделением приставали к официанткам.

В последнее время, куда бы она ни пошла, ей встречался всегда вежливый, всегда предупредительный, всегда усмехающийся Вилли Майер, которому везде оказывалось «по дороге» с ней. Он и сейчас управлялся с ножом и вилкой за ее столом под «противошпион–скими» призывами. Ее обеспокоило вчерашнее желание слишком внимательного Вилли почистить ее пистолет. Значит, подозрение с нее не снято…

— Уверяю вас, фрейлейн, чистка оружия — совсем не женское рукоделье, — любезно разъяснял он Кристине. — Оружейное масло — это не крем для нежных, девичьих рук…

С ее пистолетом Вилли отправился в соседнюю комнату, куда сразу же торопливо прикатилась пивная бочка по фамилии Кеслер. Неужели подозрение так сильно? Но ведь следствие по делу Мюллера закончено. Она собственноручно печатала отчет Хейниша его шефу оберфюреру СС Корземану. Вилли возвратился минут через тридцать и с почтительным поклоном поднес ей ухоженный пистолет, словно дарил цветы.

— Кристина, неужели вы до сих пор ни разу не стреляли из этой чудесной игрушки?

— Пока что не было случая…

В столову. ю ввалилась галдящая группа новоприбывших.

— Мне пора, Вилли, — встала Кристина из–за стола. — Сегодня здесь слишком шумно…

— Вместе, фрейлейн, только вместе! Надо же кому–то охранять вас от боевых действий закаленных фронтовиков.

Конечно, он был прав. Беззастенчивые лапищи хмельных юбочников повисали в воздухе на полдороге, когда глаза натыкались на черный эсэсовский мундир Майера.

— Фрейлейн Кристина! — заорал кто–то в шумной компании.

Она обернулась. С бокалом в руке ее радостно приветствовал знакомый связной офицер из штаба Клейста обер — лейтенант Шютце.

— Прошу к нам! — перекричал он шум.

«Может, подойти? — мелькнула мысль, — Шютце много знает…»

Однако застыла на месте и побледнела: сосед Шютце — гауптман — дружески обнял обер — лейтенанта и что–то зашептал ему. Не этот обычный эпизод, а взлелеянное в девичьих глазах лицо гауптмана заставило по — сумасшедшему заколотиться сердце и лишило ноги сил, сделало их ватными. Костя?.. Невозможно… Но разве могла она спутать это знакомое до последней черточки лицо с чьим–то другим?.. И разве мог ее Костя надеть немецкий мундир?.. Предал?.. Он же — Хартлинг, полунемец, фольксдойче… Если предал, то добровольно: звание гауптмана — высокое, она сама до сих пор ходит без знаков различия… Она сама?.. Она сама — в эсэсовской форме… Костя решит: изменница…

— Что с вами, фрейлейн? — спросил Майер, — Вам плохо?

— Да… Слишком накурено… Душно…

— Идемте на воздух! Шютце обойдется и без вас…

Кристина почувствовала — Майер искренне оберегал ее от залетных кавалеров.

На улице не по сезону мела метель, неприятно лепила в лицо снегом. Изменчивая погода. Когда входили в столовую, светило и грело солнце. Да и сейчас вся эта метель, кажется, быстро минет — просто с гор на город наползла случайная туча. А там, в горах, коромыслом повисла редкая в эту пору радуга. Есть примета: увидеть снеговую радугу — к счастью. Но Костя — и вдруг в немецком мундире?.. Хорошо, что Мокрый снег скрывал ее непрошеные слезы.

— Все зто на беду, — вдруг выпалил Вилли. — На новую беду…

— Вы о чем? — всполошилась Кристина. Ей показалось неимоверное — Майер умеет читать мысли. Или, может, это ее сердце разрывалось и плакало вслух?..

— Об этом, — кивнул Вилли головой в сторону колонны войск, которая выворачивала из–за угла на улицу.

Солдаты шли, зябко сгорбившись, со злыми, застывшими, синими от холода лицами, месили сапогами грязь с тупой, безразличной обреченностью. Война изменилась… Смерть неумолимо и неутомимо глотала дивизии и корпуса…

— Идут зарабатывать кресты, — добавил Майер. — Преимущественно — кладбищенские.

— Да вы что, Вилли?

— Вас удивляют мои слова, Кристина?

— Еще бы! Вы, офицер Великогермании, войска которой преодолевают уже Кавказские горы, и вдруг…

— Пораженческие настроения, вы хотели сказать?

— Откровенно — да! Столько побед…

— И ни одной Победы, победы с большой буквы, Кристина… Да, мы дошли до Кавказских гор. Это верно. А дальше что? — Он грустно задумался. — У нашего Клейста что–то не клеится под Владикавказом… Это может стать началом нашего поражения. Садитесь в машину, хватит торчать под завирухой. — А уже в машине он сказал с кислым выражением лица, что так не было похоже на веселого и неунывающего Вилли Майера: — Война длится уже второй год, и я все чаще спрашиваю: «Победа, где ты?»

— И вы не боитесь говорить об этом?

— Только вам, Кристина…

— А если я доложу об этом Хейнишу?

— Вы? Зачем это вам? Вам мало двух трупов, фрейлейн?

Он уставился на нее потемневшими, повитыми печалью глазами. Кристина похолодела.

— Вилли! Вы удивительный человек… И, наверное, чудак…

— С детства в чудаках хожу. Но не жалею.

От женщины я хочу светлого, как сама жизнь, счастья. Счастья — или совсем ничего. Но света нет, есть сумерки к ночи тотальной гибели… Любите ли вы Вагнера? Помните его траур в «Смерти богов»?

Он неожиданно остановил машину. Вышел и подошел к другой машине, возле которой растерянно возился молоденький ефрейтор.

— Что случилось, Лютке? — спросил Майер, — Гауптман в столовой, а ты с машиной здесь. Почему?

— Б — б–бензин — ну… н — н–не…

— Хорошо, хорошо, я понял. Это я виноват, что сразу не подумал. Вот по этим талонам, — он вытащил их из кармана, — ты сможешь получать бензин в любой военной или хозяйственной части. А пока что возьми у меня в багажнике запасную канистру.

— С — с–пас…

— Меньше разговоров, Лютке! Я спешу.

Когда они снова поехали, Кристина спросила, скорее лишь для того, чтобы Майер не вернулся к прежнему разговору:

— Это наш новый шофер? Я его еще не видела.

— Нет, к нам заик не берут. Это ординарец военного корреспондента, историка Адольфа Шеера, который сегодня утром прибыл из Берлина. Кстати, вот его — Шеера — вы уже и видели.

— Я? — удивилась Кристина, — Когда? Все время была в бургомистрате с господином штурмбанфюрером, только — только отпустил в столовую…

— В столовой вы его и видели. Вы приметили гауптмана, сидевшего за столом обер — лейтенанта Шютце?

— Так это он, Шеер из Берлина?

— А что вас удивляет?

— Такой молодой?

— И уже ученый муж, хотели вы сказать. Добавлю к этому: с очень высокими полномочиями министерства пропаганды и ОКВ. Птица! Ведите себя с ним осторожно.

— А при чем здесь я?

— Такое дело. Он прибыл собирать материал для книги о победе немецкого оружия на Кавказе. Хейниш приказал передать в его распоряжение половину дома, в котором живете вы. Так что его знакомство с вами неизбежно.

— А если я этого не хочу?

— Приказ!

— Не удобнее ли поселить ко мне женщину?

— Приказ! А приказы следует выполнять без разговоров.

«Шеер»… Разве случается в жизни такое удивительное сходство? Случается. Но лишь у близнецов. И еще в кино, для развлечения… Это не Шеер… Это Калина… Это Костя… Это Хартлинг… Почему он сейчас Адольф Шеер?.. Перед войной Костя изучал историю в Берлине… Историк, корреспондент из Берлина… А что, если немцы его еще тогда завербовали? Что, если он разведчик и сейчас действует под измененной фамилией? Что, если использовал чужой облик, чтобы наши не узнали?.. Неужели Костя способен на измену?.. Невозможно, невозможно, невозможно!.. Ну какой из стыдливого до отчаянья Костика, боявшегося даже прикоснуться к ней, может быть разведчик? У него хватало смелости лишь на то, чтобы ежедневно покупать цветы да с нежной боязливостью заглядывать ей в глаза… Может, и в самом деле какой–то Адольф Шеер?.. Да нет, это он — Костя. Она узнала бы его и в тысячной толпе!

Машина уже мчалась по улице Темрюкской. Еще издали Кристина заметила солдата, который неторопливо прохаживался перед ее домом с автоматом на груди. Что это? Часовой? Зачем? Неужели это Костя приставил к ней часового? Как он узнал о ней? И что задумал? Этот странный приказ Хейниша — поселить его здесь. И этот опасный разговор с Майером. «Вам мало двух трупов, фрейлейн?»

Словно отвечая на ее немые вопросы, Майер сообщил:

— Для безопасности гауптмана Шеера возле вашего дома установлен круглосуточный пост. Вашего же пса пришлось убрать.

— Убили? — враждебно спросила Кристина.

— Ну что вы, фрейлейн! Разве я решусь обидеть вас… Просто закрыл его в доме, уж очень бесновался. Сейчас вы увидите своего любимого пса живым и здоровым. Но пусть понемногу привыкает к новым людям. А то ведь кто–нибудь и в самом деле… Вот мы и приехали. Ждите соседа, я его сейчас привезу… До встречи, фрейлейн! Пора и Шееру отдохнуть от слишком бурных объятий Шютце…

Собственная комната показалась Кристине чужой. Трюмо темного дерева, шкаф для одежды, стол с тяжелой бархатной скатертью темно — рубинового цвета под тон мебели, на нем ваза без воды, но с красиво засохшими и потому ломкими розами. Прочные каштанового цвета шторы были задернуты, закрывая не только окно, но и всю стену. На свежей нетронутой постели — небрежно брошенный журнал «Корал», развернутый на шестой странице, газеты — эсэсовская «Дас шварце корп» и армейская «Панцер форан». Ничего не тронуто, не сдвинуто, все находилось в том же положении, в каком она оставила, уходя на службу. Она подошла к зеркалу и увидела себя в этой темнокаштановой комнате — в черном костюме, болезненно бледную.

Вит — Ветерок, словно предчувствуя недоброе, жалобно скулил, запертый в прихожей, и царапал лапами дверь в комнату своей хозяйки. Она подошла к шторе, чуть — чуть отвела ее и стала ждать неизбежного, следя за улицей в узкую, как лезвие ножа, щель.

Так в немом напряженном ожидании прошло несколько минут, пока не подъехали две легковые машины. В первой — за рулем Майер, во второй — заика Лютке. Шеер, если это Шеер, — рядом с Майером…

Из машины вышли вместе…

Часовой вытянулся…

Лютке открыл багажник…

Майер и Шеер смеются, жмут друг другу руки…

Майер поехал, так что прямой угрозы пока еще нет…

Лютке выгружает вещи…

Шеер за что–то его отчитывает…

Лютке вытянулся, руки по швам…

Шеер один идет к дому. Нет, это не Шеер… Такая стремительная походка была у Кости…

«Сначала его, потом себя…»

Она вытащила поблескивающий пистолет Майера. Сухо щелкнул предохранитель. Как это говорил Вилли? «Кристина, неужели вы ни разу не стреляли, из этой чудесной игрушки?» «Пока еще не было случая», — ответила она.

Кристина была готова ко всякому, но не такому концу. Она уже ощущала себя неживой, в ней все замерло, похолодело, погасло, как последние угли под пеплом. Она прислонилась плечом к косяку, руки бессильно упали вдоль тела. В одной — взведенный для выстрела пистолет. Он войдет — двери прикроют ее. Неужели она опять будет стрелять в спину? И снова в этой комнате? И снова услышит «Швайнкерль! Ду ферфлюхтер!»? И Костя мертвый упадет к ее ногам, как упал Мюллер. И вдруг сама себе она неслышно крикнула: «Опомнись! Если выстрелишь, не выполнишь задания! Пока есть хоть один шанс, пока есть хоть лучик надежды…»

В передне!! радостно и тонко, словно щенок, заскулил Ветерок, послышалась веселая возня со счастливыми собачьими подскоками.

«Вит узнал. Это он…»

Последние сомнения исчезли, последняя надежда угасла…

«Сначала его, потом себя…»

Адольф Шеер остановился перед закрытыми дверями. Что ждет его за ними? Не слышалось ни звука. Но эта мертвая тишина, он ощутил зто всем своим существом, таила смертельную угрозу. Он приложил к дверям ухо — ни шороха. Постучал. В ответ — ни звука. Раскрыл двери, медленно отстраняя их рукой и все шире охватывая комнату внимательным взглядом. Никого! Но она здесь, притаилась. Где? За шкафом, занавесью, дверью? Он сделал все, чтобы остаться с нею наедине, без свидетелей: если он и погибнет по — глупому, она все равно и дальше будет работать, получит Рыцарский крест за героическое уничтожение советского разведчика… Нет, такого ее нервы не выдержат… Он стоял на пороге, настороженный и чуткий. В пустую комнату громко сказал первую фразу пароля:

— О, такта очаровательная фрейлейн и до сих пор не обручена!

Что–то тяжелое, металлическое упало за дверями на пол, послышался шепот и нервные всхлипы:

— Просто никто не просил моей руки…

Адольф весело отозвался заключительной фразой:

— Надеюсь, эту беду легко поправить. У меня есть рука и сердце. Предлагаю!

Это прозвучало не только паролем, не только контрольной фразой. Согретые голосом слова эти, придуманные кем–то и когда–то, которые должны были при любых обстоятельствах прозвучать «естественно», стали для них первым в их жизни признанием в любви. Но ничего не было естественного в том, что их разделяют двери, что на полу валяется пистолет, что они признаются в любви друг другу только парольными словами, которые может услышать и часовой, и даже унтер–штурмфюрер Майер…

Он неслышно прикрыл за собой дверь, и Кристина, словно она только этого и ждала, сразу прильнула доверчиво и обессиленно к его груди, забыв обо всем на свете — о фатальной безнадежности, психической перегрузке последних дней, и уже не сдерживала счастливых слез. Неожиданно она откинулась, чтобы увидеть его, чтобы еще раз убедиться, что это он — ее любимый и верный Костя, что он, именно он пришел к ней, впервые без цветов и впервые нестерпимо желанный. Она жадно приникла к нему — такому родному и близкому, такому своему и своевременному. Она касалась его теплого лица — легко и нежно — трепетными и чуткими девичьими пальцами, а у него кружилась голова.

Глава тринадцатая. ЭРОС И ТАНАТОС

— Фрейлейн, стоит ли мне после такого решительного поцелуя объяснять вам, почему я остановился в вашем доме?

Она ответила ему в тоне, взятом из кинопродукции фирмы «Уфа — фильм»:

— Вы — типичный завоеватель, господин гауптман! Женщине остается подчиниться истинному представителю господствующей расы.

— О, я вижу, что милая фрейлейн убежденно исповедует философию Зигмунда Фрейда. А он доказывал, что наклонность к агрессии является чертой человеческой природы, которая не поддается эволюционному разрушению, а лишь психическому торможению. Психика человека — его собственная тюрьма. Дерзкий Фрейд возвеличил извечную борьбу, между Эросом и Танатосом. Прошу прощения, но, возможно, вам эти ученые разговоры не интересны?

— Что вы, господин гауптман! Так приятно обращаться с интеллигентным и разумным мужчиной… Но вы только что сказали: борьба между Эросом и Танатосом. А ведь действительно, если разобраться, женщина рождает жизнь. Но для чего? Для смерти.

— Дельная мысль, фрейлейн. Но я опасаюсь, что фрейдовской философией мы засушим наши чувства. Не лучше ли перейти к более предметной и близкой нам обоим теме?

«Крайне необходимо поговорить, — намекал он и придирчиво осматривался вокруг. — Но где? Вдруг здесь установлен микрофон?»

— О, господин гауптман, я совсем забыла житейскую мудрость: путь к сердцу мужчины пролегает через его желудок.

— И снова вы правы, фрейлейн! Разговаривать с вами — одно удовольствие…

— Но у меня, к сожалению, никаких припасов. Я же посещаю офицерскую столовую… Хотя можно заглянуть в запасы хозяйки, ей они уже ни к чему. — На глаза Кристины набежали слезы, для нее самой собственные слова прозвучали дико и кощунственно из–за истинно арийской «естественности». — Кажется, — сдерживая слезы, упрямо продолжала она, — кое–что у нее есть в погребе, в сарае.

— Позвольте, я сам наведаюсь туда!

— Э, нет, в таких делах мужчинам не хватает смекалки.

— Тогда позвольте вам помочь?

Они вышли во двор. Сарай темнел в глубине сада, далеко от часового, который расхаживал перед калиткой. Шеер, уже скрытый от постороннего глаза деревьями и кустами, обнял Кристину и прошептал ей тихонько:

— Сердечный привет тебе от Владислава.

— Ой, наконец–то! Я так беспокоилась…

— Ну а как твои дела? Как тут все сложилось?

— Сначала подозревали, потом вроде бы успокоились, но чувствую, не совсем. Хейниш и абверовский майор Штюбе решили, что Мюллера убил «гауптман Краузе». Соучастницей признали агента СД Несмитскую.

— Как это? — удивился Шеер.

— Дело в том, что у нее на квартире, а жила она вот тут, за забором, абверовцы нашли перчатку и бутылку с отпечатками пальцев Мюллера. Будто бы они — Мюллер и Краузе — у нее пьянствовали… Как все это произошло, представления не имею. Есть такой следователь Кеслер, он поставил ее на колени и щекотал пистолетом за ушами, пока не убил выстрелом в затылок… Погибла Варвара Ивановна. Но ни единым движением не выдала ничего… Все больше тревожит меня Вилли Майер, я говорила о нем Маркову…

— Что–нибудь новое?

— Да. Вчера он чистил мой пистолет. Собственно, проверял, стреляла ли я из него. В присутствии Кеслера, а значит — по поручению Хейниша…

— Не беда!

— Если бы. Сегодня завел со мной пораженческую беседу, делал опасные намеки…

— А не влюбился ли он в тебя?

— Он не ухаживает, ведет себя корректно, выглядит искренним… Предостерегал в отношении тебя: «Птица! Ведите себя с ним осторожно!» Твое поселение здесь — умышленный приказ Хейниша… Для чего? Какая у него цель?

Адольф искренне рассмеялся:

— Чисто фрейдовская, Кристина! Выходит, это о тебе Хейниш сказал мне: «Чудесная квартирка с очаровательной хозяйкой вам обеспечена!» И даже цинично признался, что квартиру с этой чародейкой специально для меня сберег. Мол, на тебя здесь весь мужской персонал облизывается. Теперь становится понятным все его наигранное благородство.

— Странно…

— Что именно?

— Что Хейниш обо мне ради тебя заботился…

— Ты просто не знаешь главного, Кристина: Хейниш был приятелем отца твоего покорного рыцаря… А с Майером будь максимально осторожной. Возможна утонченная провокация. В разведке это случается… Однако присматривайся: а вдруг он и в самом деле., — Изверился?

— Кто знает…

— Но все равно — доложим в Центр.

— Есть новые сведения?

— Даже записала.

— Опасно.

— Много сведений, боялась забыть…

— Должна запоминать. Понимаешь? Должна! Надо думать про последствия в своих действиях. Предвидение в нашей работе — это главное. Не предусмотрел чего–нибудь — потом все может обернуться провалом.

Он вспомнил о собаке Кристины, узнавшей его.

— Ты представляешь себе, чем могла закончиться встреча для меня и твоего Ветерка, если бы при этом' присутствовал кто–нибудь из СД или абвера? Он ведь узнал меня. А откуда?.. Я должен был предусмотреть это!.. Должен!.. Делай вывод… Прошу тебя — будь осторожна. Где прячешь?

— В погребе.

— Ясно! Так идем туда. О делах — молчок.

В погребе, плотно обитом сосновыми досками, было сухо и тускло. Шеер подсвечивал карманным фонариком.

— Вот здесь, господин гауптман, — снова защебетала немочкой Кристина — они уже не могли наблюдать за часовым, — чудесные огурчики, мелкие, вкусные'. Посветите, пожалуйста! — Она опустила руку в дежу и выловила небольшой, плотно закупоренный пузырек из–под лекарств, с засыпанным в него для веса сухим песком. — Тут вот они, господин гауптман! Ну, как?

— Вы великолепная хозяйка, фрейлейн. — Он спрятал пузырек в карман.

— Мед вы любите? — спросила Кристина.

— Особенно утром, натощак…

— Так берем?

— Безусловно!

Сверху на них упала тень.

— Вам помочь, господин гауптман?

— Убирайся! — не на шутку рассвирепел Шеер. — Ты что себе позволяешь? Марш с моих глаз на место.

Часовой испуганно отшатнулся.

Шеер мгновенно взлетел наверх. Часовой поспешно удалялся.

— Стой! — крикнул Шеер. — Подойди сюда!

Солдат четко, будто на плацу, печатал шаг.

— Как звать?

— Карлюдвиг Беме, герр гауптман.

— Вот что, Карлюдвиг Беме, если еще хоть раз сунешь свой нос куда не следует, то будешь рыть им окопы на фронте. Стоит мне сказать лишь одно словцо штурмбанфюреру Хейнишу…

— Я хотел только помочь вам, герр гауптман, и ничего другого! — умоляюще ответил солдат.

— Заруби себе: в отношениях с женщинами я ни в чьей помощи не нуждаюсь…

— Слушаюсь!

— И передай это своему сменщику на посту…

— Слушаюсь!

— Твое место — возле калитки, и нигде больше! Понял?

— Слушаюсь!

— Кругом! На пост — шагом марш! Раз, два, три!.. Фрейлейн Бергер, как же эти молодцы не растащили припасы?

— Потому что, во — первых, здесь живу я, а во — вторых, ко мне наведываются господа офицеры из СД. Чего стоит хотя бы унтерштурмфюрер Майер, офицер для поручений самого господина Хейниша…

Вояка Беме ускорил шаг.

— Фрейле! йн, давайте–ка вернемся в дом.

— Извините, господин Шеер, если вечеринка выйдет слишком провинциальной. Я жила среди унтерменшей, а не в культурном Берлине, как вы…

— Ну что вы, фрейлейн! Ваша красота самое рафи–рированное общество превратит в стадо одичалых троглодитов. В вас от природы заложена взрывная, разрушительная сила.

Они подходили к дому, и Шеер продолжал:

— Зигмунд Фрейд возвеличивал это оружие — Эрос и Танатос, жизнь и смерть — в извечном противоборстве. Сейчас на всем земном шаре господствует Танатос, и я, фрейлейн, все больше склоняюсь к логичному выводу, что сущность жестокого от природы Агрессора, то есть человека — истребителя, может быть смягчена только женским Эросом. Таково мистическое предназначение Женщины в истории человеческого самоуничтожения.

— Боже мой, вы гениальный ученый, господин гауптман! — восторженно щебетала фрейлейн. — Я даже опасаюсь за себя… Кто я рядом с вами?

— Не волнуйтесь, фрейлейн, вы — вне всякой конкуренции. Даже на всемирном конкурсе самых обворожительных жриц любви вас бы избрали богиней.

Интимный ужин вдвоем, какой, собственно, благословил сам штурмбанфюрер Хейниш, вышел на славу. Никто не мешал, наоборот — часовой не покидал свой пост, оберегая абсолютный покой историка. Ефрейтор Лютке имел приказ оборудовать в кладовой фотолабораторию, и обязательно — к утру. Из кладовки следовало вынести все лишнее, вычистить и вымыть, разместить рационально и удобно необходимую аппаратуру.

Стол выглядел отлично. Деревянная национальная посуда, самодельная, мастерски украшенная резным орнаментом, деревянные ложки и вилки с широкими плоскими ручками, тоже со вкусом покрытые резьбой — колоритными рисунками. Все это создавало уютный домашний антураж. Горели свечи, наполняя комнату тихим, живым светом и запахом воска, негромко лилась музыка из небольшого «Телефункена», извлеченного из аккуратного чемодана гауптмана. В бокалах теплилось вино.

— Это, конечно, не Берлин, милая фрейлейн, — сожалел Шеер, — но это уголок рая…

За этим столом, при колеблющемся свете, под тихую музыку и бодрую болтовню, он сосредоточенно работал — зашифровывал в столбики чисел собранные Кристиной данные: «Квадрат 17–23, поселок, юж'нее пять, фальшивый аэродром. Квадрат… основной склад боеприпасов. Бензозапасов… Цистерны с нефтью… Мастерская по ремонту танков… Квадрат… 12 дотов. Самое главное: квадрат… начато строительство пусковых площадок для управляемых реактивных снарядов «Фау–1» и «Фау–2». Все подходы минированы. Уничтожение возможно только с воздуха. На место строительства прибыла первая зенитная батарея…»

— Почему загрустила фрейлейн?

— Рзмечталась, господин гауптман…

— О ком, если не секрет?

— Об одном глупеньком, которого научил целоваться с любимой только служебный долг…

Они разговаривали и писали.

Она: «Ты надолго?»

Он: «После выполнения — назад».

Она: «А я?»

Он: «Остаешься».

Она загрустила, сожгла листок на трепетном огоньке свечи. На том же огоньке он сжег ее записи. Они были уже зашифрованы цифровым кодом. Шифровку скатал, спрятал в миниатюрный тайник в фотоаппарате.

Потом был вечер, и еще долгая ночь, часы взаимного признания, целомудренного узнавания друг друга, жгучего счастья близости и нежных ласк. И обоих не оставляла печаль, которая тенью стояла над их первой ночью. Они могли лишь мечтать об обычном человеческом счастье.

— Спишь? — чуть слышно спросила она.

— Нет, только глаза прикрыл…

— Я хочу тебе сказать что–то…

— Что?

— Это страшно, но я живу с этой болью, что ношу в себе…

— Говори, не бойся…

— Запомни это имя и сообщи людям, которые будут судить этого изверга: Герман Юлиус Вальтер Рауфф Бауермастер, эсэсовский генерал. Он «усовершенствует газвагены», душегубки. Здесь усовершенствует, на нашей земле. На детях, которые не могут оказать сопротивления. На грудных младенцах. Их кладут в душегубки штабелями, как дрова. Детей, как мусор, закапывают в противотанковых рвах… Запомни имя этого палача! А вместе с ним запомни других душегубов — «врача — специалиста» по удушению Генриха Герца, шарфюрера СС Георга Фольмера, начальника душегубного отдела — есть и такой! — зондеркоманды СС 10А Карла Раабе… Как ты можешь оставлять меня здесь? Как вы можете?..

Слезы душили ее.

Что он мог ей ответить?

Напомнить слово «надо»?

— Ну ты же знаешь, у тебя особое задание, тебе надо, понимаешь, надо быть здесь, — сказал он как можно мягче. — А я запомню! Мы ничего не забудем! Отомстим за все! За каждую каплю человеческой крови… А я вернусь к тебе… Обещаю. Вернусь после расплаты, вместе со всеми.

Глава четырнадцатая. ВРАТА ТАНАТОСА

Геббельс разглагольствовал в утреннем радиосообщении:

— Германия значительно улучшила свое экономическое положение главным образом за счет Кавказа. Мы получаем теперь с Кавказа тридцать процентов нефти.

Все тот же стиль «большой лжи», когда желаемое рекламируется как достигнутое. Откуда та нефть? Промыслы Майкопа и Малгобека разрушены. Грозный и Баку — советские. Возможно, рейхсминистр имел в виду свое августовское сообщение, когда он многообещающе заверил, что «отныне майкопское «черное золото» будет служить рейху»?

Не черная нефть — лилась красная человеческая кровь. Насилия и репрессии, принуждение к работе, обещание еды и льгот — ничто не могло заставить склониться перед захватчиками советских людей, которые имели несчастье оказаться на временно оккупированной врагом территории. В Армавире, несмотря на зазывное объявление о наборе на работу, на биржу труда не явился ни один житель. Тогда фашисты провели массовые облавы и без разбора вывозили пойманных под станицу Новокубанскую, где несколько дней озверело мстили пулями — расстреляли около семи тысяч армавирцев. Биржу труда там пришлось аннулировать… «Нет», — ответили жители рабочего поселка Михизиева Поляна на требование оккупантов приступить к работе. Военный комендант Гофман угрожал расстрелять каждого, кто не выйдет на работу. Не вышли. И Гофман с патологической жестокостью выполнил свое обещание: выгнал на казнь всех рабочих вместе с семьями. Груди рабочих пробивали штыками, женщин убивали «гуманно» — косили из пулеметов, на детях пули экономили — большим рубили головы саперными лопатками, грудным детям и малышам разбивали головы о стволы деревьев, чавкая сапогами по кровавому месиву… И так было везде, по всем станицам нефтеносного края — в Абинской 1 гАпшерон–ской, Нефтегорной и Сиверской, Ильской и в самом Майкопе…

Лютке гнал машину с номерным знаком СД на передовую. Гауптман Шеер, как и положено, отдыхал, на заднем сиденье, внешне равнодушно и безразлично, словно нехотя, поглядывая из автомобиля. Мчались к Эльхотовым воротам, где уже десятые сутки вели беспрерывный штурм танки 13–й дивизии генерал–майора Траугота Герра. Потери, которые понесли на крошечном участке земли немцы, ошеломляли — уже было известно, что на протяжении нескольких дней погибло около шести тысяч солдат, а ежедневные потери в технике — по нескольку десятков сожженных танков.

Узкую терскую долину, которая по имени право–бережного селения получила название Эльхотовых ворот, немцы называли по — разному, но при этом сохраняя главную суть, — «Долиной смерти», «Воротами смерти», «Вратами Танатоса». И, однако, десятые сутки они упрямо лезли в эти адские ворота, подгоняемые настойчивыми приказами из Берлина. Военная машина, которая устремилась на Кавказ по заранее рассчитанному графику, вдруг застопорилась на холостых оборотах. А именно через эти самые Врата Танатоса пролегли стратегически важные танкопроходимые пути: шоссе Прохладное — Владикавказ, железнодорожная ветка Прохладное — Грозный по долине реки Сунжи, накатанные грунтовые дороги на Ардон, Алагир и Беслан. Но все они пролегли там, где путь перегораживала неумолимая и безжалостная Смерть.

Уже проехали сожженный поселок Ногай — Мирза, где совсем не осталось людей, и только между пепелищ иногда тенью появлялся пугливый кот, когда Шеер увидел военную пешую колонну. Она устало плелась им навстречу.

— Лютке, останови машину, — приказал Шеер, — надо бы немного размяться.

Сегодня в Центр пошла от него радиограмма со сведениями, собранными Кристиной Бергер, и Шеер взялся за выполнение основного задания — выяснение планов дальнейшего немецкого наступления.

Он вышел ив машины, приготовил фотоаппарат.

Солдаты тащились сгорбленные, не придерживаясь строя.

— Лейтенант! — позвал он мрачного до отчаяния молодого человека, который с немым безразличием утомленно шагал по обочине дороги.

— Что вам угодно, гауптман? — неприветливо спросил офицер, весь какой–то помятый, и стиснул тонкие, бледные губы.

— Я корреспондент из Берлина, Адольф Шеер, — представился чистенький, в аккуратно отутюженном мундире гауптман, показывая свое министерское удостоверение.

Лейтенант угрюмо молчал, не проявляя ни интереса, ни какого бы то ни было желания вести разговор хотя бы даже и с самим рейхсминистром пропаганды.

— Что вам угодно? — переспросил сухо.

— Куда направляетесь, лейтенант?

— На отдых, — ответил по — военному лаконично.

— Надолго?

— До полного укомплектования по штатному расписанию.

— Что, большие потери?

Лейтенант сразу рассвирепел:

— Потери? Разве это можно назвать потерями? Это избиение! Тотальное уничтожение… От некоторых батальонов остались одни трупы. На поле боя… В ротах в живых — по десятку солдат. Видите нашу куцую, словно собачий хвост, колонну? Знаете ее название? Вот эта жалкая толпа не что иное, как штурмовая дивизия генерала Штофа. Представляете? Целая дивизия, состоящая из трупов…

— Где это вас кромсали?

Лейтенант сник.

— Русские называют это кладбище Эльхотовыми воротами, а мы «Воротами смерти». Ваши вопросы закончились, гауптман? Извините, но они бессмысленны… Прощайте!

И лейтенант пошел, утомленно и неуверенно передвигая по лужам ноги, равнодушный к дорожной грязи.

Голос ефрейтора Лютке вывел Шеера из глубокого скрытого, радостного раздумья: дают наши духу немчуре! Не все коту масленица…

— Пора ехать, господин гауптман?

— т–Да, Лютке, едем!

В поселке Сагопшин сделали вынужденную остановку — солдаты засыпали огромную воронку, могучий взрыв разворотил дорогу. Вышли из машины вдвоем. Как и в Ногай — Мирзе, никого из местных жителей не было видно, зато в отличие от предыдущего поселка осталось несколько уцелевших дворов, в которых по — хозяйски орудовала солдатня, вытягивая из жилищ какие–то узлы и тяжелые чемоданы, уток и кур со скрученными шеями, перины и ковры.

— Любопытная жанровая картинка, Лютке, — заметил Шеер. — Метод тотального обогащения господствующей расы…

Из дома возле дороги донесся детский крик. Ефрейтор с необычной суровостью метнул взгляд на своего гауптмана. Шеер на мгновение заколебался, но уже через секунду подчинился невысказанной человеческой просьбе.

— Зайдем, Лютке…

Двери и окна в доме были распахнуты настежь, но нему свободно гуляли сквозняки, вороша на полу каКие–то бумажки и взметая пух и ватные клочья. На пороге в горницу застыл старик с пробитым черепом. На лежанке испуганно жались в угол двое детей — мальчик и девочка.

— Я займусь ими, — тихо сказал ефрейтор.

— Пойдем отсюда! — ожесточенно приказал Шеер.

И все же Лютке кинул детям плитку шоколада.

Зачем? Он и сам не ответил бы на это, ведь шоколад детей не спасет…

Из соседних ворот, пятясь, выкатывался жирный, толстозадый фельдфебель, махая, словно дирижер, толстыми ручищами. В одной из них, словно маршальский жезл, было зажато полукольцо колбасы. За ним двое солдат волокли двухспальную никелированную кровать с мягким матрасом, периной и горкой пуховых подушек.

— Фельдфебель, что вы себе позволяете? — гневно спросил Шеер.

— По приказу господина коменданта собираем теплые вещи, — вытянулся толстяк.

— Ах, по приказу! — сыронизировал гауптман. — Разве кровать — шуба?

— Спать следует тоже в тепле, герр гауптман, — объяснил фельдфебель, глядя на него со спокойным уважением, держась уверенно и небоязливо.

— Зачем убили старика? — неожиданно сорвался Шеер. — Тоже по приказу?

— 3, господин гауптман! — Фельдфебель и глазом не моргнул, он почему–то даже развеселился. — Всегда на такой случай держу вот этот приказ при себе, — он пошарил рукой по животу, где за поясом торчала давнишняя измятая книжонка, — Это армейская «Памятка немецкого солдата», в ней сказано…

— Не надо! — махнул рукой Шеер.

Он знал эту «Памятку», в ней, например, говорилось: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Убей в себе жалость и сочувствие, убивай каждого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай. Этим самым ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее рейха и прославишь себя на все века».

— Этот старикан, господин гауптман, позволил себе нахально не отдавать нам теплое одеяло, мол, им укрываются дети. Ну, мы его и прикончили… Однако замечу! детей не тронули. Сами подохнут…

Все точно, все по циркуляру. Ведь Геббельс неутомимо вдалбливал в немецкие головы, что эта война есть «война за пшеницу и хлеб, за стол, накрытый с достатком, за завтрак, обед и ужин» — это для солдафона, война «за сырье, за каучук, железо и руды» — для капиталистов.

Шееру ясно почудился печально — тоскливый, как у обиженного, обездоленного ребенка, пронизанный жалобной скорбью голос Марии: «Как ты можешь оставить меня здесь?»

Шеер влез в машину, грохнул дверцей.

— Поехали, Лютке! Гони в объезд.

…Эльхотовы ворота — это просторная и удлиненная ложбина, которую бурный Терек размыл на четыре–пять километров вширь. Танкопроходная, с твердым грунтом. С обеих сторон эту горловину зажали невысокие, но крутые горы, густо изрезанные ущельями и оврагами, плотно поросшие щетиной лесов. Все здесь содрогалось, гремело, в горах эхом отдавался этот гром, на темном зеленом фоне горных склонов вдоль и поперек прорезались огнем вспышки пушечных выстрелов, взрывы вздымали землю в воздух, и на всем протяжении вдоль лощины, насколько можно было охватить взглядом, громоздились стальные коробки разбитых танков, а от тех, что чернели вдали, столбами вал^л дым. Само собой вспомнилось сравнение: «Танковое кладбище». И действительно, танки молчали, словно надгробья. Терек шумел, кипел на перекатах, тащил на себе и бил на валунах трупы во вражеской форме мышиного цвета. Машина Шеера ехала мимо других танков, еще не поврежденных, десятков стальных чудищ с крестами, готовых к стремительному броску вперед. Их моторы уже хищно урчали. В сторону «Долины смерти» вытянулись сотни пушечных стволов хорошо замаскированных батарей. Сам поселок Эльхотово еще не был взят, собственно, поселка уже и не существовало, а дымились лишь темные пожарища, горячие пепелища с закопченными до черноты одинокими уцелевшими дымовыми трубами — там, далеко, за последними разбитыми танками.

Машина приближалась к полусожженному хутору, насчитывавшему не более дюжины дворов, забитому штабными машинами и бронетранспортерами высокого начальства.

— Туда! — приказал водителю гауптман.

Едва Шеер вышел из машины, как услышал радостное восклицание:

— Господин корреспондент, прошу ко мне!

Голос был знакомый. Гауптман оглянулся — кто бы это возликовал? — и увидел в раскрытом окне одного из домов веселую, улыбающуюся физиономию не кого иного, как обер — лейтенанта Шютце.

— Господин обер — лейтенант, и вы здесь! — воскликнул в ответ. — Каким образом?

— Фигаро здесь, Фигаро там… Полагаю, Фигаро тоже был связным офицером! А вот как вы здесь очутились, Адольф?

— Так я же по вашему совету, Шютце! Неужели забыли?

— А и В самом деле… Однако вы приехали вовремя! Заходите, у меня есть кое–что интересное для вас… Для вашей книги — просто люкс! Сведения буквально исторического значения!

— Шютце, вы меня интригуете! Я сейчас…

— Ну, Шеер, — проговорил обер — лейтенант, когда Адольф вошел в его помещение. — Вы не забыли своего обещания про пирушку во Владикавказе?

— Разумеется, не забыл.

— Я ее сейчас честно зарабатываю. Воистину заслуженно. Для вашей книги — это настоящий клад. Вот послушайте. — Шютце прикрыл окно и понизил голос: — Фюрер недоволен событиями на Кавказе. По его поручению сам генерал — фельдмаршал Кейтель прибыл в штаб группы армий «А» и имел беседу с командующим генерал — фельдмаршалом Листом. С глазу на глаз, наедине… Представляете? Все онемели от страха… Последствия ошеломили всех поголовно: фон Листа сместили с должности! И знаете, кто занял этот пост?

— Откуда же…

— Сам! — значительно вытаращил глаза Шютце.

— Фельдмаршал Кейтель?

— Фюрер! — прошептал обер — лейтенант.

— Не может быть!..

— Факт! И факт исторического значения. Отныне все победы на Кавказе и далее Кавказа будут связаны непосредственно с именем фюрера. Адольф, вы обязаны поить меня, как любимого коня, до гроба.

— С удовольствием, дружище! И что же последовало?

— А то, что уже прибыла к нам моторизованная дивизия СС «Викинг» под командованием генерал–майора Штейнера и сегодня пойдет в бой! Из штаба группы армий «А» приехал генерал Хольман, он уже на передовой… Вам неописуемо посчастливилось, Адольф! Вы попали в самую точку, в самый разгар событий… Боже, если бы я был литератором! Такой великолепный материал…

— Откуплюсь, Шютце, обязательно откуплюсь от вашего целиком оправданного сожаления. Сегодня же! Но согласитесь, теперь мне крайне необходимо побывать на передовой, чтобы увидеть все своими глазами.

— Хотите попасть в самое пекло? Ну, Шеер! Вы меня вторично удивляете — никогда не считал историков храбрецами… Но если так, то я вас сам провожу. Прямо на командный пункт Траугота Герра.

— Спасибо, Шютце.

— Словесной благодарностью не откупитесь. Я пойду с вами из эгоистических соображений, вы кое–что обещали, и я желаю, чтобы вы вернулись живым. Здесь русские каждый бугорок пристреляли. Пройдем лесом*, склонами гор…

Машину оставили на хуторке под опекой шофера Шютце. Ганс Лютке не отстал от своего гауптмана, пошел следом, чем заслужил одобрение обер — лейтенанта.

В штабе танкового батальона, куда переместились дивизионные штабисты, их встретили неприветливо. Начальник штаба, с короткой седой стрижкой, длинным носом и острым подбородком, даже презрительно процедил:

— Только писак нам не хватало…

Однако удостоверение Шеера, как и всегда, подействовало на подполковника магически.

— О! — произнес он. — Это другое дело! Я думал ~ опять из газеты «Панцер форан»…

— Ну, Адольф, я возвращаюсь, — сказал Шютце, когда все уладилось. — Не забывай — я буду ждать. А для гарантии твою машину беру в залог.

— Везет машинам, — рассмеялся Шеер.

— Почему? — не сообразил обер — лейтенант.

— Потому что благодаря твоему гостеприимству она первой заправится топливом.

— Абсолютно точно! — засиял Шютце.

Когда Шеер остался вдвоем с Лютке, державшим наготове фотоаппаратуру гауптмана, он подошел к бойнице бруствера и поднял бинокль. Зрелище для немцев было не из приятных. С близкого расстояния, да еще и в бинокль, можно было убедиться, что Эльхо–товы ворота недаром заслуживали свое другое, фатальное название. Издалека были видны только подбитые танки, в бинокль — трупы, груды трупов полегшего воинства.

Неожиданно историк насторожился: он услышал приглушенные, но выразительные голоса.

— Я сделал все, что мог, — послышался неприязненный, сухой голос, — но…

Никаких «но», генерал, — прервал его дрУг°й–Вы срываете план общего наступления! Неужели не понимаете? Штаб вынужден перебрасывать войска на другой участок фронта… Сегодня, господин Герр, мы во что бы то ни стало должны сделать фюреру нашему командующему — достойный немецкого солдата подарок: взять наконец эти проклятые ворота и выйти на оперативный простор.

— Господин Хольман, русские здесь стоят насмерть. Кроме того, их огневые точки — вкопанные в землю танки, пушки, минометы — расположены на склоне гор с обеих сторон лощины. Это настоящая мышеловка, — Сколько длятся бои?

— Десять дней.

— Будем считать их десятидневной разведкой боем. Как мне докладывали, за все десять дней за пределами этой полосы не прогремело ни одного выстрела. Верно?

— Абсолютно точно.

— Значит, какой вывод? Здесь граница оборонных линий русских. И следовательно, если мы проскочим каких–нибудь шесть — семь километров, нам уже ничто не угрожает. Пути на Грозный и Владикавказ будут открыты. Какой план атаки?

— Пойдем двумя танковыми колоннами. В левой — пятьдесят машин, в правой — семьдесят.

— Длительность артподготовки?

— Полчаса. С воздуха атаку будут поддерживать самолеты штурмовой авиации.

— Кто за танками?

— «Викинги» геренал — майора Штейнера.

— Блестяще! Такого ошеломляющего удара русские не выдержат. Особенно после десятидневных изнурительных боев. Сто двадцать танков на какие–то пять километров фронта — неотразимая сила. Вот что, господин Герр, предлагаю для подъема воинского духа сегодня повести в бой дивизию лично. Вы возглавите левую группу, я — правую. Согласны?

— Прекрасная мысль, господин Хольман! Фюрер, вдохновляющий нас на триумфальные подвиги, будет доволен.

— Что ж, тогда — к нашим боевым танкистам. Время!

«По танку на каждые тридцать — сорок метров атаки. Сила! — обеспокоенно подсчитал Шеер. — Выстоят ли наши? Да еще подбитые танки будут мешать вести прицельный огонь прямой наводкой. Под их прикрытием немцы могут подойти очень близко к передовым позициям… Тяжело будет нашим!»

В ту минуту он еще не знал, как об этом не знали и немцы, что на далеких, поросших лесом склонах, откуда до сих пор не прогремело ни одного выстрела, предусмотрительно была создана цепочка ПТОПов — противотанковых опорных пунктов, способных к самостоятельной обороне. Они были разъединены, не имели сплошной линии обороны, потому что Эльхотовы ворота против всей немецкой танковой армады защищали лишь танковая бригада майора В. Филиппова, артиллеристы майора Ф. Долинского и только один мотострелковый батальон. Поэтому каждый ПТОП состоял из танковой засады, усиленной на флангах Противотанковыми пушками и автоматчиками. Но расположение ПТОПов было так точно рассчитано, что все вместе они могли создать сплошную стену истребительного огня.

Когда немцы под завесой артогня подошли вплотную к первой линии нашей обороны, все началось так, как обычно. Первый удар был нанесен по левой, более слабой группе танков, которую вел генерал Хольман. Они заполыхали факелами. Один, второй, третий, четвертый…

— Так им, так, ребятки! — шептал Лютке.

Шеер щелкал фотоаппаратом.

— Господин гауптман, смотрите, подбили танк Хольм ана!

И действительно, охваченный языками пламени, танк Хольмана мчался на полной скорости назад. За ним, словно по команде, повернула вся левая группа. Когда танк генерала достиг позиций, к нему тут же подскочили санитары, но их старания были напрасны — на санитарные носилки положили окровавленный труп.

Шеер снова перевел взгляд туда, где гремел с неутихающей силой бой. Группа Траугота Герра рвалась вперед, пытаясь во что бы то ни стало, с любыми потерями проскочить линию огня. Танки вспыхивали, замирали без движения, но другие упрямо перли вперед. И вот около двадцати машин все–таки проскочили, вырвались на простор, который еще не утюжили немецкие гусеницы, где не закрывали кругозор сгоревшие машины. И тут молчавшие до этого момента склоны неожиданно разразились безжалостным огнем, от которого сразу же запылали семь танков. Огонь был еще более плотным, чем на переднем крае. Запылало еще две машины, другие повернули назад. Но их бил встречный огонь передней линии, которую они проскочили. Это была огненная ловушка без единого шанса на спасение, без надежды на жизнь. В тот день в «Долине смерти» сгорело пятьдесят три немецких танка. В одном из них — генерал Траугот Герр.

Шеер уже не смотрел туда, где шел бой, он думал о том, что услышал от представителя штаба группы армий «А»: «Штаб вынужден перебрасывать войска на другой участок фронта».

Он вспоминал те войсковые части, которые встречались ему на пути к Эльхотово. «На отдых. Для полного укомплектования», — припомнил молодого сгорбленного лейтенанта из дивизии генерала Штофа. «На пополнение… А потом куда? Для нанесения нового удара? Где? На каком участке фронта?» — один за другим возникали вопросы. Шеер подумал о Шютце: «Тогда с его появлением войска шли сюда, а теперь…»

…Обер — лейтенант встретил Шеера хмуро. От утренней бодрой веселости, от победно — радостного возбуждения не осталось и следа.

— Голова трещит после вчерашнего, — попробовал он объяснить свое подавленное настроение, но не удержался: — Это же надо, в одном бою погибли оба генерала…

— И полторы сотни танковых асов, — так же подавленно отозвался Шеер. — Хорошие парни были, настоящие герои. Но «Врата Танатоса» поглощают и героев.

— Ничего, мы еще отомстим, — серьезно пообещал Шютце. — Клейст никогда не разделял мысли о необходимости штурмовать Эльхотовы ворота. Он с самого начала предвидел огромные потери и неоправданные утраты. У Клейста был свой личный план, но мешал фельдмаршал Лист. Теперь, после сегодняшнего кошмарного поражения, генерал — полковнику фон Клейсту никто не помешает… Я верю, что и на это будет экстренный фюрербефель!

«План Клейста? — заинтересовался Шеер, — Но расспрашивать в лоб не стоит… Нежелательно проявлять преждевременное и лишнее любопытство, это рискованно».

— Так что, обер — лейтенант, заглянем в багажник моей машины и проверим, не разбились ли от детонации бутылки? Я — сейчас, а вы за это время непременно придумайте хороший повод, — Шеер вышел из комнаты, а когда через каких–нибудь три минуты возвратился, то в руках держал бутылку, обернутую бумагой. Спросил со значением: — Так что, есть повод?

— А что у вас? — оживился Шютце.

— Э, нет, не сразу! Бутылка в бумаге так же таинственна и соблазнительна, как красивая женщина в платье. Поэтому к ней, как и к женщине, нужен подход…

— Ну, если так!.. — с нарочитой угрозой сказал обер — лейтенант. — Так вот, у меня, чтобы срубить ей головку, есть надежное оружие, которое стоит–таки замочить. — Намекнул: — Тоже в «одежке»… Раздеть?

— Безусловно!

Обер — лейтенант наклонился, занявшись своим троV

феем, потом неожиданно резко повернулся. В его руках синеватым металлом блеснул узкий клинок. Проговорил хвастливо:

— Настоящий хевсурский меч! Оружие побежденных!

— О, это действительно драгоценный трофей!

— Еще бы, ведь можно сказать — музейная вещь.

— Позволите взглянуть?

— Пожалуйста.

Шеер внимательно оглядел клинок и спокойно, хотя и с легкой иронией, сообщил:

— Да, действительно давняя реликвия. Думаю, этот меч был изготовлен еще до первой мировой войны, где–то в начале двадцатого столетия. Приятно держать в руках великолепное немецкое оружие…

— Вы что, серьезно, гауптман? — поразился Шютце.

— А вот, глядите — миниатюрное клеймо возле рукоятки «Золинген». Да, когда–то наши золингенов–ские оружейники изготовляли образцовые имитации хевсурских мечей и выгодно сбывали их здесь как немецкие сувениры.

— Вот это номер! — опешил обер — лейтенант. — Выходит, я свалял дурака?

— Почему? Есть случай выпить за прославленное немецкое оружие. У меня как раз грузинский коньяк. Знатоки уверяют, что он ничем не уступает французскому, а некоторые гурманы отдают ему предпочтение.

— Если так, — оживленно согласился Шютце, — то вольемся же в ряды этих ценителей убежденными добровольцами!

После прошлого посещения офицерской столовой, где Шеер впервые издалека показал себя Кристине Бергер, гауптман знал, что обер — лейтенант хмелеет быстро. Убедился лично. Но там хоть была закуска, а здесь — рюмка и папироса. И вот теперь когда Шютце опрокидывал рюмку за рюмкой, он и не заметил, как перешел на «ты» и чуть ли не изливался в своей приязни.

— Хороший ты человек, корреспондент… Что мне нравится в тебе — не считаешь жалкие пфенниги в кармане… Кругом — одни скупцы да стяжатели… Жаль, что у нас с тобой разные пути.

— Это в каком же смысле?

— А в таком, — вдруг поник Шютце, — Тебя ждут Берлин, вино, женщины, умное общество и, вероятно, научная слава… А меня, — он начал пьяно считать по пальцам, — Азербайджан, Грузия, Иран, Афганистан, а потом — Индия с ее джунглями, ядовитыми змеями, малярией и холерой… И все — сквозь бои и смерть…

— А ты уверен, что дойдем?

— Ха, само собой! Туда на соединение с нами уже двигаются войска Роммеля. А нам бы только взять Владикавказ! Далее — путь свободен…

— Кое–что я уже слышал об этом еще в Берлине… Да вот осложнение — русские почему–то не складывают оружие. Я же совсем недавно своими глазами видел, как они бьются. От танковой дивизии Траугота Герра почти ничего на осталось. А Эльхотовы ворота заперты сегодня, как и десять дней тому назад, — Шеер печально вздохнул. — Это было ужасное зрелище, когда из машины выносили совершенно обгоревшего генерала Хольма–на… Где же она, эта Индия?

— Адольф, на то и война. Герр и Хольман не первые генералы, сложившие головы в этой борьбе… А Владикавказ мы все–таки непременно возьмем!

— Откуда у тебя такая уверенность? А если возьмем, то, извини, когда?

Шютце покровительственно обнял Шеера за плечи, заговорщицки наклонился к уху:

— Соображаешь ли ты, кто он такой — Клейст? Скажу. Настоящий и неподдельный военный гений! Умница! Русские укрепили свои силы здесь, в Эльхо–товых воротах, а тем временем Клейст… Ха, если бы русские знали, что он на самом деле замыслил… Плесни в рюмку еще! Пить — так уж пить!

Шеер охотно налил. Шютце жадно выпил рюмку, торопливо зажег очередную папиросу.

— Через несколько дней события развернутся, — пробормотал он.

— Еще по рюмочке? За события?

— Можно…

Шютце еще выпил. Потянулся к планшетке, вытащил из нее карту.

— Вот здесь развернутся, — пьяно ткнул пальцем где–то правее Эльхотовых ворот. — Теперь ты понял?.. Гениальный замысел! Для русских будто гром с ясного неба… Туда уже перебрасываются войска, — он засунул карту в планшетку. — Все понял? Разгромим русских бронированным кулаком, а пока что — пусть торчат в своих воротах и ждут, когда мы захватим весь дом.

«Откуда же именно готовится новое наступление? — размышлял Шеер. Уж очень размашисто тыкал Шютце в карту. — Может, переспросить? — мелькнула мысль. — Нет, так грубо о военных тайнах не расспрашивают. Кто знает, что вспомнит этот Шютце на трезвую голову. Малейшая неосторожность и… Несомненно одно: немцы готовят удар в другом месте. Если правее… Это обход!»

— Ты только, Адольф, об этом, — Шютце приложил палец к губам, — тс, никому… Ни единым словом! Я же только тебе: ведь ты все равно будешь писать…

Шеер усмехнулся.

— Это точно! Но, обер — лейтенант, не оставлять же нам бутылку недопитой. Выпьем за успехи наших войск! — Шеер поднял рюмку.

— За встречу во Владикавказе! — поднялся на ноги с рюмкой в руках Шютце. — Там отпразднуем победу по всем правилам.

— Непременно.

— И с красавицами, как ты мне, Адольф, обещал. Еще не забыл?

— Если не ошибаюсь, тебя привлекают осетинки?

— Точно! Значит, не забыл…

Глава пятнадцатая. ЦЕНА И БЕСЦЕНОК

Замысел Клейста — план Клейста — действия Клейста…

План был своевременно раскрыт и сообщен и все же оказался неожиданностью, которая сломала линию фронта и стальными клиньями танковых колонн кромсала застигнутые врасплох и теперь уже отрезанные одна от другой советские части.

Три недели не утихал штурм Эльхотовых ворот, которые открывали Алхан — Чуртскую долину, — путь на Грозный, Махачкалу и Баку, а также на столицу Северной Осетии — Орджоникидзе и дальше — на

Военно — Грузинскую дорогу и Дарьяльское ущелье, к сердцу Иверии — Тбилиси. Штурм понемногу ослабел, но не прекращался ни на день. Клейст снимал с позиций потрепанные части, но назад они уже не возвращались. Дивизия СС «Викинг» вообще была переброшена в район Сталинграда. Казалось, положение стабилизируется, немцы выдохлись, их «железнодорожный» график нарушен.

Командование группы армий «А» докладывало фюреру: «В районе 1–й танковой армии наступление на Нальчик, очевидно, захватило противника врасплох». Танковая подкова охватила Нальчик. Упорные бои разрушили Чиколу, Дигору, Ардон и Кирово. С утра 2 ноября враг силами до 100 танков прорвал внешний обвод Орджоникидзевского укрепленного района на участке Фиаг — Дон — Дзаурикау и передовыми частями вышел к предместьям столицы Осетии. Вечером в этот же день он захватил Гизель — город в каких–то десяти километрах севернее, обойдя с юга намертво закрытые Эльхотовы ворота.

Смертельная опасность черной тучей снова нависла над седым Кавказом…

И теперь Калину все больше охватывало сомнение, доходят ли по назначению его донесения. Он шаг за шагом, слово за словом перебирал мысленно ход недавних событий, сконцентрированных в немногих, наполненных опасностью днях. Он ощущал, что с него почему–то не спускает глаз абвер, но не понимал, чем вызвано подозрение, в чем причина бдительного, ежедневного надзора. С чего все началось? И когда? В тот же день, когда он побывал на линии фронта в Эльхотовых воротах… Да, именно тогда его предупредила Кристина.

— Добрый день, фрейлейн Бергер! — приветствовал он ее из машины, когда случайно увидел на улице.

— О, господин Шеер! — ответила она ему с улыбкой. — Куда вы исчезли и откуда появились?

— Побывал в «Долине смерти» и еще выбрался из «Врат Танатоса».

— Вы очень интригуете меня и пугаете одновременно…

— А мы не позволим запугивать вас, фрейлейн, — отозвался кто–то за ее спиной. — Есть еще рыцари, способные во имя прекрасной дамы ломать копья.

— О, это вы, господин Штюбе! Вы так незаметно подкрались, что я даже испугалась… Знакомьтесь, это господин корреспондент из Берлина Адольф Шеер, а это — гроза шпионов господин майор Штюбе.

— Очень приятно, — промолвил Штюбе.

— А меня еще разбирает любопытство, — ответил Шеер. — Надеюсь, что и подвиги абвера украсят страницы моей книги.

— Вполне возможно, — учтиво отозвался майор. — Но пока что я не буду мешать вам брать захватывающее интервью у очаровательной фрейлейн. Честь имею!

Штюбе козырнул и, не оглядываясь, пошел светлой, солнечной улицей. Город нежился в тепле бабьего лета, и прогуляться было просто приятно, если это позволяли служебные хлопоты.

— Вас подвезти? — спросил Шеер.

— О нет, лучше воспользуемся примером майора, если вы не возражаете. Погода чудная, но она нестойкая, через какой–то час и снег может упасть. Так что, поддерживаете мое предложение?

Они медленно пошли вдоль улицы, капитан — приветливо усмехающийся, фрейлейн — снисходительная и немного кокетливая. Так, по крайней мере, казалось, если глядеть на них со стороны. Ганс Лютке тихо вел машину следом.

— Последние новости, — весело сияла Кристина Бергер, — в Эльхотовых воротах погибло 18 700 солдат и офицеров, подбито 384 танка.

— Великолепная плата за ваши своевременные сообщения, фрейлейн! Теперь вы понимаете, почему должны оставаться именно здесь? Ваш бой идет без линии фронта, но враг платит высокой ценой…

— Понимаю, гауптман, и раньше понимала… Но каждую ночь идут аресты, а я ежедневно — на допросах. Держу себя в кулаке.

— Перейдем к главному. Клейст будто бы имеет намерение повести наступление на Орджоникидзе из района Нальчика. Местность там танкопроходимая… Вы ничего не слышали об этом?

— О наступлении ничего. Но знаю: в район Нальчика начали перебрасывать 13–ю и 23–ю танковые дивизии, отдельные части мотопехоты, румынских горных стрелков…

— Значит, сведения достоверны…

— Господин гауптман, будьте осторожны — вами заинтересовался абвер. Думаю, что и появление сейчас майора Штюбе не случайное.

— Почему заподозрили? — насторожился Шеер.

— «Функ — абвер» засек работу неизвестной радиостанции в нашем районе. Майор Штюбе имел разговор со штурмбанфюрером Хейнишем. Вспомнил тебя…

— Что же именно?

— Что ты, мол, слишком интересуешься военными объектами и дислокацией армейских частей…

— И что на это ответил Хейниш?

— Сказал, что рассуждения Штюбе — курам на смех и что офицеры абвера готовы, наверное, и родную мать заподозрить. Интерес Шеера целиком оправдан и объясняется специфической тематикой его книги, о чем прямо указано в его ведомственном предписании.

— А Штюбе?..

— Не оспаривал…

— Чудно… Что ж, воспользуемся запасным вариантом — известия срочные.

— Я беспокоюсь о тебе. Тебя могут…

— Могут… Но что бы там ни случилось, держись, Кристина! Стисни зубы и держись…

— Тебе необходимо исчезнуть…

— А задание? Нет, еще рано…

— Но ведь риск…

— А как же без риска в нашем деле, фрейлейн?

Майор Штюбе ничего не оспаривал — он подозревал.

Всех и вся. Он не верил в случайное стечение обстоятельств, ситуаций, когда дело касалось людей. Случайность? Она вероятна лишь тогда, когда птичка капнет на фуражку… Эту подозрительность ему привили в разведшколе для асов шпионской службы «Орденс–бург Кресинзее», расположенной в Фалькенбурге. Сюда, в питомник шпионской элиты, неоднократно наведывались еще до войны Гесс и Гитлер, Гиммлер и Геринг, а о Канарисе и говорить нечего. Сюда для ознакомления с опытом подготовки агентурных кадров специально приезжал итальянский дуче Муссолини. Как таблицу умножения, каждый из выпускников должен был навсегда усвоить «20 заповедей» этого своеобразного кодекса нацистского шпиона. И особенно: «Не доверяйте никому. Не забывайте, что лишь тот агент, который следует этому правилу, гарантирован от провала. В разведке тот, кто живет один, живет дольше…» И так далее. «Не доверяйте никому…» Почему же он, Штюбе, должен доверять какому–то Шееру, который будто упал с неба со своим чрезмерным любопытством в разгар военных операций?

…Кристина как в воду глядела: слишком часто стал ей мозолить глаза «опель» с примятым левым крылом. Надзор? Слежка? Кажется, точно такую же Шеер видел у абверовцев, хотя номер был изменен. Значит, путь к тайнику с рацией перекрыт.

— Ганс, машина в порядке?

— Так точно, герр гауптман!

— До Пятигорска бензина хватит?

— Полный бак.

— Тогда поехали, надо наведаться в редакцию армейской газеты.

«Надо наведаться…» Адольфу Шееру — как военному корреспонденту для налаживания деловых контактов с коллегами, разведчику Калине — для установки связи с подпольщиком по имени «Дед Маклай». Калину предупредили: только при чрезвычайных обстоятельствах позволено ему обращаться к этому человеку, работавшему истопником и дворником, а также мойщиком машин в редакции армейской газеты. Исключительные ли сейчас обстоятельства? Вероятно, да: сведения о том, что немцы собираются обойти Эльхотовы ворота со стороны Нальчика, бесценны.

— Слушай внимательно, Ганс. В Пятигорске мы заедем в редакцию газеты. Там я попытаюсь связаться с нашим человеком, он у них работает истопником. Если меня постигнет неудача, действуй по обстановке, добирайся сам до Кисловодска. Запомни пароль и адрес, по которому тебе на случай чего надо будет явиться…

На протяжении всего пути Шеер наблюдал интенсивное движение грузовых и танковых колонн. Катили на прицепах пушки, шли колоннами солдаты. Иногда сзади показывался «опель» с примятым крылом. Немецкие патрули несколько раз останавливали, требовали документы, при въезде в город путь перекрывал полосатый шлагбаум. Вообще–то, это было даже кстати, потому что здесь Шеер узнал, где размещается редакция, и не пришлось петлять по незнакомому городу. «Опель» с помятым крылом тоже въехал во двор редакции. Из него никто не вышел.

— Заметил «опель»? — спросил Шеер шофера.

— Давно.

— Будь внимателен. От машины — ни на шаг.

— Настырные, даже не скрывают.

— Вероятно, считают, что у нас нет глаз на затылке, — пошутил гауптман.

Двери в редакционное помещение почти не закрывались, ощущалось приподнятое возбуждение, быстро сновали офицеры. Шеер отыскал кабинет редактора, вошел по — хозяйски, без стука.

За столом сидел худощавый майор, чисто выбритый, с тонкими чертами лица, на котором выделялись чрезмерно толстые, масленые губы. Одет он был элегантно: френч из дорогого сукна, сшитый явно по заказу. Галстук к белоснежной рубашке был приколот булавкой в виде черного паучка свастики. ТГороче, в прошлом, вероятно, модник, которого неожиданно одели в военную форму. Держа в руках машинописные листки, он небрежно растолковывал маленькому офицеру, которому больше подошел бы толстый халат и мягкие домашние шлепанцы, а не мундир, висевший на нем измятым мешком:

— Нет, так, дорогой мой, не пойдет… Мы для кого пишем? Для солдат, которые рискуют жизнью, или же для туристов, которые приехали любоваться природой? К тому же не сегодня завтра мы вступим во Владикавказ, а ты лепечешь о каком–то сопротивлении русских… Какое сопротивление? В Ачикулак уже прибыл корпус «Ф». Слыхивал о нем?.. И неплохо было бы подобрать подобающую цитату…

— Но русские, — сник толстячок, — на самом деле прямо–таки поражают… Их упорство, фанатизм в бою… Они не страшатся смерти! Это правда…

— Если мне будет позволено, — подал голос Шеер, — я напомню слова Йозефа Геббельса: «Большевистский солдат демонстрирует иногда удивительное равнодушие к смерти, которое было бы слишком большой честью считать храбростью».

— Вот это идеальное определение! — обрадовался майор и поднял глаза на вновь прибывшего. — Вы ко мне, господин гауптман?

— К вам, господин майор. Я прибыл из министерства рейхспропаганды, — Шеер протянул свой документ.

— О, — стал серьезным майор и торопливо сказал толстенькому любителю экзотических пейзажей: — Идите и сделайте, как приказано! — А когда тот, испуганно пятясь, вышел, засиял любезнейшей улыбкой: — Господин Шеер, мы давно вас ждем и с радостью напечатаем все, что вы нам предложите. Прошу, раздевайтесь и присаживайтесь, как вам удобнее.

— Спасибо, майор. Я действительно хочу предложить вам очерк о солдатах генерала Траугота Герра. Только что я выбрался из пекла, которое зовется Эльхо–товыми воротами… Есть фотоснимки! В том числе обоих генералов — Герра и Хольмана, которые пали в «Долине смерти» как древние герои.

— Прекрасно! Личное присутствие придает неповторимый колорит… Очерк у вас уже написан?

— Да. — Шеер протянул листки.

— Немедленно дадим в набор. Рассказывайте, как добрались.

— Скверно. Дороги ужасны. Погода дикая. Холод собачий…

Майор тут же нажал кнопку электрозвонка, и в кабинет немедленно вошел лейтенант.

— Извините, гауптман… Голубчик! Вот это — в набор. И вот еще что: где наш истопник? Этот чертов Маклай! Кажется, у меня сегодня не топили… Позаботьтесь немедленно!

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками лейтенант.

— Сейчас потеплеет. А пока что, если не возражаете, погреемся коньячком. Согласно местным обычаям гостеприимства…

— С удовольствием!

— Как видите, у меня словно по заказу — поднос, бутылка, рюмки и лимоны с сахарной пудрой. За ваши творческие успехи!

— Благодарю! — Шеер маленьким глотком выпил рюмку. — Мои успехи… Они начинают меня беспокоить, господин майор.

— Почему же?

— События подстегивают, не дают времени для основательных размышлений и глубоких научных изысканий. Возьмем корпус «Ф» генерала Гельмута Фельми. Ведь это — Индия! И появление его здесь предсказывает приближение исторических событий. Тех событий, которые перекрашивают карту мира в иные цвета.

— Именно так!

— Так что корпус «Ф»…

— Еще не время, он дислоцируется в тылу. Но прямо с марша вынужден был вступить в бой.

— В тылу? — удивился Шеер.

— В общем, история не очень веселая, — проговорил франтоватый майор. — Дело в том, что большевики умудрились перебросить в наши тылы целый казачий корпус — они прошли абсолютно бездорожной и безводной степью. Двигались исключительно по ночам. И вот неожиданным ударом захватили Абдул — Газу, Махмут–Мектеб, Березкин и ринулись на Ачикулак. Надеялись на легкий успех, так как гарнизон города состоял лишь из батальона пехоты, это около четырех сотен солдат, и трех десятков танков. А их встретил вымуштрованный спецкорпус генерала Фельми! Это не городской гарнизон, разнеженный на яйцах и курочках. Казачий корпус покромсали изрядно.

— А разве казаки против нас? Я слышал, что они во всем поддерживают внедрение нового порядка.

— Кто — казаки? — возразил майор. — Все это химерные выдумки Розенберга! Сидит в Берлине и забавляется кабинетными теорийками… Этих казаков мы теперь используем как тягловый скот, как живой сельхоз–инвентарь. Уже организованы мастерские, где изготовляются облегченные лемешки для человеческих упряжек. Весной будем пахать землю на знакомых с кнутом казачьих спинах. Как и всегда, фюрер был абсолютно прав, когда говорил, что завоеванные народы имеют значение только с экономической точки зрения. Это рабы, которых укротит только самый строгий режим.

В эту минуту вошел в сопровождении лейтенанта небольшой дедок со всклокоченной неопрятной бородкой. На нем мешковато сидел брезентовый плащ, из–под которого выглядывали резиновые сапоги. В руках он мял шапку — ушанку.

— Почему не растопил печку? — сравнительно неплохо спросил по — русски майор.

— Какой–то незнакомый полковник, господин — герр, заставил меня мыть его машину, — хмуро объяснил истопиик.

— Как это заставил? Ты же на службе!

— А просто — дал оплеуху и пообещал пристрелить как собаку.

— Ну дал он тебе по харе, но не пристрелил же. Где ты пропадал?

— Пошел мыться и сушиться.

— А я должен мерзнуть? Что за дикий народ… Да я тебе сейчас…

— Господин майор, — остановил его Шеер, — что это за человек?

Приметы подполыцика — радиста совпадали.

— Ублюдок, а не человек!

— Чего он хочет? Я совсем не понимаю русского языка.

— В том–то и дело, что он ничего не хочет, а особенно — работать. Настоящее двуногое воплощение лени! Да еще с ненасытной утробой…

— Он в чем–то провинился?

— Понимаете, какой–то полковник заставил это чучело мыть машину, так он пренебрег обязанностями истопника. И вот результат — мы сидим с вами как в холодильнике!

— Моет машины? — подхватил Шеер, — Моя тоже да самого верха залита грязью.

— Гут, вымоет. Но сначала пусть натопит.

— Благодарю. А я тем временем пойду предупредить своего шофера. Мой Ганс может свернуть деду шею, как старому петуху…

Лютке расположился в машине по — господски — развалился и важно читал свежий номер «Панцер форан». «Опель» с особой приметой все стоял. Его мотор тихо работал, шофер курил папиросу, еще две фигуры угадывались на заднем сиденье.

Шеер открыл дверцы и наклонился к Лютке:

— Подготовь спидометр… Цифры не забыл?

— Нет.

— Слушай, сейчас из сарая с дровами пойдет дед. Потом он будет мыть нашу машину. Прикажи ему протереть стекло изнутри. Понял? Он снимет показания спидометра.

— Слушаюсь, герр гауптман!

Двое в «опеле» продолжали наблюдать за ними.

У Шеера была единственная возможность завязать контакт с истопником, да и то мгновенный, когда тот понесет дрова.

Вот старик вышел из сарая.

— Шнеллер, русише швайне! — заорал Шеер, входя в помещение следом за истопником, и быстро проговорил в спину: — Нужны туфли сорокового размера. Не оглядывайтесь!

— Ношу сорок пятый, — буркнул тот.

— Сейчас будете мыть мою машину. Спидометр… Цифры… Срочно передадите их в Центр. Кроме того: в районе Ачикулак — Нортек корпус «Ф». И еще: унтерштурмфюрер Майер служит у Хейниша. Вызывает интерес. Изучается… Будьте осторожны: во дворе машина абвера. Все… Прочь с дороги, свинья!

…И вот теперь Адольфа Шеера донимали вопросы: все ли понял «дедушка Маклай», хорошо ли запомнил цифры, пошла ли в эфир радиограмма? За сведения Кристины Бергер немцы заплатили высокую цену. Почему же его информация обесценена? А что это так, сомнений не оставалось. Или, может, не дошла, не услышана? Он еще дважды ездил в Пятигорск, и каждый раз «дедушка Маклай» по приказанию господина редактора старательно мыл его машину. Так почему же?..

Глава шестнадцатая. МАЙОР ШТЮБЕ ПОДОЗРЕВАЕТ

Штурмбанфюрер Хейниш внимал майору Штюбе внешне сдержанно, но изо всех сил, даже суставы пальцев побелели, стиснул в кулаке сразу три заточенных карандаша, словно собирался неожиданным ударом проколоть ими армейского контрразведчика.

После досадного случая с «Эсмеральдой» он ощущал некоторую неприятную зависимость от этого надоевшего своими глупыми подозрениями майора, а невозможность раз и навсегда положить решительный конец дурацким предположениям Штюбе раздражала его до озлобления. Он будто натягивал на свои нервы смирительную рубашку, а ярость прятал под каменной неподвижностью лица.

— Чего вы, собственно, хотите от этого полугра–жданского вояки Шеера? — спросил сдержанно, но без какого–либо оттенка любезности в голосе, глазах, на лице.

Штюбе удобно расположился в кресле возле стола и, попыхивая папиросой, уже в который раз отметил, что этот разговор, пожалуй, в десятый раз начинался и прерывался, не давая никаких результатов, ни на йоту не изменив ситуацию, которая майору с самого начала не нравилась и все больше не давала покоя.

— Ограничить его передвижения — вот и все. Я не понимаю, зачем писаке совать нос в сугубо военные дела, интересоваться дислокацией частей и так далее… Уже успел побывать даже в корпусе «Ф»…

— Это же вытекает из его творческого задания!

— Так ли? Через неделю — две мы возьмем Владикавказ и сможем за милую душу подарить ему хотя бы и фотокопию оперативной карты. Я лично могу такой подарок гарантировать. Но сейчас…

— Но сейчас он накапливает личные впечатления, которых не заменят никакие ваши оперативные карты. К тому же он имеет известный вам допуск! Вы, Штюбе, кроме кипы доносов, что–нибудь писали?

— Не возникала необходимость…

— Ну. хорошо! Тогда почему вы сами не арестуете его как шпиона? — ехидно поинтересовался Хейниш.

Штюбе отрезал не моргнув глазом:

— Без вашего ведома? Ведь он же сын вашего боевого друга!

— Только поэтому? Но повторяю, Штюбе, вот подтверждение полномочий Шеера из Берлина. Самого Бормана! На наш запрос самому Мюллеру, шефу гестапо! Что вы на это скажете?

— Что на войне в прифронтовой полосе осторожность еще никому не помешала. Точная оперативная информация…

— «Точная оперативная информация»! — наконец вскипел Хейниш и резко швырнул карандаши на стол. — Вот где она у меня, ваша информация! — хлопнул себя по толстой шее. — А на что нам указывает шеф СД Кальтенбруннер? И требует немедленных действий! Оказывается, рейхсминистру Гиммлеру из абверовских источников — то есть из ваших! — стало известно, что поставка военного снаряжения и боеприпасов с Урала на фронт под Сталинград, а значит, и на Кавказ, идет не по железным дорогам, а на подводах и санях и что, мол, каждая упряжка везет по два — три снаряда, после чего их перекладывают на другую. И вот таким, мол, средневековым способом осуществляется снабжение русских фронтов! Чему вы смеетесь, Штюбе? А наши службы теперь имеют приказ распространить по всей прифронтовой полосе русских инфекционные заболевания, чтобы сорвать это так называемое боеснабжение. А вот — смотрите! — длинный список разных эпидемических заболеваний, которые диверсанты СД должны немедленно пустить в дело по всему выдуманному абвером пути! Что вы скажете об этом вздоре, Штюбе?

— Вы же сами заявляете, что эта глупость исходит из СД.

— Боже мой! А кто принес эту дурацкую информацию?

— А кто этому вздору дал служебный ход?

Они сверлили друг друга глазами — злобно, враждебно, непримиримо, будто молча вели свой уже невысказанный диалог:

«Ваш тупой, как сапог, Канарис, возомнивший себя асом разведки…»

«Ваш жалкий невежда Гиммлер с его школярским представлением о разведке…»

— Чего вы, в конце концов, хотите? — наконец утомленно переспросил Хейниш.

— Проверки! — ответил Штюбе, — Окончательной и недвусмысленной.

— Кто ее проведет?

— Абвер!

— Но при моем контроле, — предостерег Хейниш.

— Согласен! Уверяю вас, господин штурмбанфюрер, проверка будет последней, и я вас больше не побеспокою.

— Разве это возможно с вашим патологическим недоверием, господин майор? — не удержался Хейниш, — Вы лучше помозгуйте, что мне отвечать обергруппен–фюреру Кальтенбруннеру по поводу гужевого мифа. Ведь он будет докладывать самому рейхсминистру!

Шум за окном отвлек их внимание, и почти тут же в кабинет вошел Вилли Майер:

— Прибыл Шеер. Примете? Он обязательно попросится к вам.

— «Обязательно»! — пробормотал Хейниш. — Приму в присутствии нашего глубокоуважаемого господина майора из ее величества службы абвер! — Он непроизвольно встал и подошел к окну. Шеер о чем–то бодро рассказывал в кругу офицеров, и рассказ его, очевидно, был интересным и остроумным, о чем убедительно говорили оживленные и веселые лица сотрудников СД. Ганс Лютке озабоченно хлопотал возле машины, приводя ее в порядок.

— Его всегда вот так встречают, — словно угадав мысли Хейниша, тихо заметил Майер.

— А вы не любите Шеера, Вилли, — сказал Штюбе, внимательно глядя на унтерштурмфюрера.

— Не имею для этого никаких оснований, господин майор, — сухо ответил Майер.

— Вы не любите его! — с нажимом и убежденно повторил майор, — Но почему? — И, не ожидая ответа, потому что его все равно не было бы, тоже подошел к окну, — А этот Лютке, несмотря на свое заиканье, старательный шофер, — проговорил задумчиво. — Машину держит в образцовом состоянии.

— Языком машины не моют, — въедливо сказал Хейниш.

— Да, это мне известно… Однако известно также, что, когда Шеер приазжает в редакцию, его шофер позволяет мыть машину какому–то деду Маклаю. Только ему одному! И больше — никому… Интересный факт, не правда ли?

— Вы опять за свое, Щтюбе, — скривился, как от зубной боли, Хейниш. — Мы же с вами обо всем договорились. Что вам еще нужно?

Этот треклятый абверовец обладал удивительной способностью портить ему настроение. Но с утра Хейниш чувствовал себя приподнято, празднично, даже с некоторым торжественным самоуважением, внешне сдерживаемым напускной скромностью, что нисколько не мешало ему внутренне гордиться собственной персоной. Утром пришел приказ, о котором знает лишь унтер–штурмфюрер Майер. Но служака Вилли умеет держать язык за крепко сомкнутыми челюстями. Теперь он — Хейниш — уже не просто штурмбанфюрер, а с ощутимой приставкой «обер», и значимость его возросла так же, как удлинилось произношение его нового звания. Однако — это что! Сегодня же в офицерском казино все разинут рты, когда вдруг увидят его в новеньком элегантном мундире с погонами оберштурмбанфюрера! Портной из заключенных уже шьет мундир в одиночной камере… О, да, разинут рты! Придется по этому поводу заливать глотки шнапсом. Что ж, он обеспечил и это, даже больше: два ящика коньяка и дюжина танцовщиц!

Вечеринка выйдет на славу… Впрочем, пора позвать Шеера самому, не ожидая, когда он закончит свои дорожные разговоры. Время не ждет.

— Майер! Пригласите господина Шеера, пока у меня есть еще немного свободного времени…

Шеер наверняка обогнал на ступенях унтерштурм–фюрера. Он буквально влетел в кабинет, запыхавшись, какой–то счастливо улыбающийся и возбужденный. Взволнованно проговорил:

— Я очень спешил! Я вопреки всему желал бы первым! Я буду безмерно счастлив, если успел! О, если бы жив был мой отец, только ему одному уступил бы я эту честь!

— Что случилось, Адольф? — удивленно поднял брови Хейниш.

Шеер ответил с уважительной торжественностью:

— Приношу самые горячие поздравления с повышением вас в звании, господин оберштурмбанфюрер! Моей радости нет границ!

— То есть как? — ошеломленно выдавил из себя Штюбе.

Хейниш удовлетворенно крякнул, почувствовав в его голосе нескрытую зависть: «Ну что же, вышло неплохо — этот надутый бахвал первым разинул рот!»

— Да, Штюбе, да! — весело отозвался, — Искренне благодарю, Адольф, за поздравление, но ты свел на нет мой маленький сюрприз. Объясни, по крайней мере, откуда узнал?

К Хейнишу снова вернулось отличное настроение, он даже сам не подозревал, какой приятной мелодией звучит звание «оберштурмбанфюрер», и сейчас желал его слышать еще и еще. А чуткий Адольф не замедлил выполнить его невысказанное желание.

— Господин оберштурмбанфюрер! Военные корреспонденты тоже имеют свои тактические тайны и бдительно оберегают источники информации.

— И все же, Адольф, тебя, лично тебя, тоже ожидает неплохой сюрприз, — многозначительно сказал Хейниш. — И военкоры — не всезнающие боги…

Штюбе настороженно метнул на него взгляд.

— Не менее приятный, нежели у меня.

— Вы меня интригуете, господин оберштурмбанфюрер!

Только теперь Штюбе сообразил:

— Позвольте и мне, господин оберштурмбанфю–рер…

— Не позволю, Штюбе! Вечером, в казино… Примите это как приглашение.

— Очень благодарен! И господин историк разделит наше общество?

Хейниш понял его и отрезал не очень вежливо:

— Обязательно. Особенно если вы так настойчиво требуете… До встречи, Штюбе! Будьте любезны, скажите Майеру, пусть зайдет ко мне вместе с фрейлейн Бергер. Вас это не затруднит?

— Нисколько, господин оберштурмбанфюрер!

Вилли Майер с фрейлейн Бергер не заставили себя ждать, но тактично остановились поодаль от Хейниша, который вел оживленный разговор с господином Ше–ером.

— Как продвигаются твои творческие дела, Адольф? Тебе никто не мешает?

Господин корреспондент сразу воодушевился, красочно описывая, как его захватила эта необычайная поездка на суровый Северный Кавказ, где даже неприступные горы отступают перед немецкой бронированной силой, где Эльбрус увенчан тевтонским стягом, где на поле брани силой оружия решаются судьбы народов и континентов…

— Я присутствовал при битве в Эльхотовых воротах. Это было воистину титаническое зрелище! Борьба гигантов… А генерал Траугот Герр! Лично повел вперед танки, чтобы пасть в очистительном огне исторического ристалища… Подвиг его незабываем!

— Ты действительно написал о нем волнующие строки, Адольф, а эта мистическая картина «Ворот Танато–са» в горах… Просто ошеломляет! Похоронные факелы из горящих танков и кладбищенская тишина… В твоих строчках ощущается торжественная символика Вагнера. Это не обычная военная корреспонденция, совсем нет… Я недаром берегу экземпляр газеты.

Хейниш выдвинул ящик, вытащил газету, развернул ее, рассматривая.

— Исторический'снимок — генералы Герр и Хольман направляются к головным машинам, чтобы возглавить броневые колонны. Ну что же, дорогой Адольф, сегодня ты будешь иметь материал и от меня! В нашем ведомстве тоже не ротозеи сидят.

— О, рассказ об успехах СД украсит страницы любой книги!

— Увы, Адольф, и в самом деле было бы так, если бы можно было обо всем рассказывать. Только — в пределах возможного… Ты припоминаешь убийство городского бургомистра, сознательного борца против большевистского режима, господина Даурова?

— Еще бы! Ведь это загадочное убийство произошло как раз в день моего приезда.

— Совершенно верно. Так вот: никакой загадки больше не существует!

— Что вы говорите?

— Именно! Убийца схвачен. Фрейлейн Бергер…

— Неимоверно! Неужели фрейлейн…

— Ты неправильно меня понял. Не фрейлейн Бергер, она нам только поможет поговорить с преступником… Вилли, приведите арестованного!

Через минуту два здоровенных эсэсовца — на палаческую работу палачей подбирали мускулистых амбалов — в сопровождении Майера не ввели, а приволокли повисшего у них на руках забрызганного кровью заключенного. Голова его склонилась на грудь, ноги волочились по полу.

— Стоять! — гаркнул Хейниш.

— Подними голову, ты! — громко приказал майор.

— Подними голову, — перевела флейлейн Бергер.

Арестант никак не реагировал. Тогда Хейниш схватил его правой рукой за чуб и резко дернул вверх.

— Узнаешь, Адольф? — спросил торжествующе.

— Боже мой! — воскликнул тот. — Господин Михальский, заместитель…

— …И убийца господина бургомистра, — закончил Хейниш. — Бросьте его назад в подвал! — приказал эсэсовцам. — Ну как, господин корреспондент? Впечатляет?

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Шеер, — неужели для того, чтобы занять эту никчемную должность бургомистра…

— Что ж, мотив — тоже не из последних, — медленно произнес Хейниш. — И его можно было бы принять за абсолютно достоверную версию, если бы не подкинутый приговор.

— Приговор?

— Да, вот он, единственная нить для следствия, оставленная на месте преступления. Видишь, бумага откуда–то вырвана небрежно, торопливо, контур сверху имеет характерную ломаную линию. Осталось только выяснить, откуда выдран листок.

— И выяснилось?..

— Из блокнота самого Михальского!

— А если его вырвал кто–то другой?

— Отпечатки пальцев выдают преступника с головой. Листок вырван из середины блокнота, то есть из того места, которого никто не касался, кроме самого Михальского… А вообще было продумано неглупо: нападение горцев, выстрел в окно, приговор со списком «обреченных», в котором фигурирует и фамилия убийцы… Так что, Адольф, ты видел настоящего большевика и очень опасного, оставленного для конспиративной работы. Представляешь, какое коварство? Азия…

— Прекрасный материал, — отметил Шеер, — настоящий детектив. Вы позволите мне ознакомиться с делом?

— Кто сказал «а»… Знакомьтесь от «альфы» до «омеги», Адольф! Тут все ясно. Как на кладбище…

Хейниш первый захохотал от собственной грубоватой шутки.

— Однако пока что дело движется не очень хорошо, точнее, не так быстро, как нам хотелось бы, этот Михальский упрямо молчит. Проявление типичного боль шевистского фанатизма.

— Я верю в успех, господин оберштурмбанфюрер, — щелкнул каблуками Шеер. — Говорю это как неисправимый и убежденный эгоист. Ваш успех — это успех моей книги!

— А ты льстец, Адольф! Но приятный, так как не скрываешь своего здорового отношения к делу. Я тебя познакомлю, пока еще идет следствие по делу Михальского, с убийством, до конца выясненным. — Он поднял палец и добавил многозначительно: — В нем использован даже тайный агент СД! Кличку она имела «Эсме–ральда»…

— Имела?

— Да, она казнена… Великолепный сюжет? Наш следователь Кеслер стрелял ей в затылок… Ну, ты эту жанровую картинку сам распишешь.

— Но кто был убит?

— Ах, так! Ты же не знаешь… Убили заместителя коменданта, обер — лейтенанта Фридриха Вильгельма

Мюллера. К слову, найден его дневник еще с тех времен, когда он был только лейтенантом и служил в карательном подразделении. Если понадобится для книги, считай дневник покойного Мюллера своей собственностью.

— Ну и наследство…

— Веревка висельника спасает другого от петли. Так берешь дневник?

— Надо сначала глянуть — я не покупаю наугад, — усмехнулся Шеер, беря довольно толстую тетрадь с плотной обложкой из узорчатой искусственной кожи. На первой странице красовалась каллиграфическая надпись «Дневник лейтенанта Ф. Мюллера. ГФП[16]. 1942 год». — Ну, полистаем. — Он развернул дневник на первой попавшейся странице и начал читать вслух: — «9 марта. Мне приснился кошмарный сон, и я проснулся в третьем часу ночи. Причиной сновиденья были 30 под–ростков — шпионов, которых я расстрелял недавно. И как геройски умеет умирать эта большевистская молодежь! Что это такое? Любовь к Отчизне, к коммунизму, которая растворена у них в плоти и крови?»

— Фанатики! — презрительно бросил Хейниш, — Тупые фанатики, равнодушные даже к смерти! Животное отсутствие воображения.

«Некоторые из них, — читал дальше Шеер, — особенно девушки, несмотря на пытки, не пролили ни одной слезинки, не хныкали и во время расстрела. Это же доблесть! Они разделись догола, как им было приказано (одежду надо продать целой), легли на живот и получили по пуле в затылок. Один подросток требовал даже пулю в сердце…»

— Беру, — сказал Шеер. — Судя только по этому отрывку, дневник Мюллера — документ поразительной силы! Заурядный человек не смог бы такое описывать спокойно.

— Мюллеру из–за этой работки докучали ночные кошмары, — с кислой миной сказал Хейниш. — Потому, наверное, и пил, не помня себя. Но кто об этом знал? Вот и допился до того, что подстерегла пуля.

— Что, опять Михальский? — сделал круглые глаза Шеер.

— Да нет, русский разведчик… Но ты обо всем узнаешь из дела! К тому же и мое время исчерпано… Надеюсь, Адольф, ты не забыл про сегодняшнюю скромную вечеринку и про сюрприз, ожидающий тебя?

Глава семнадцатая. «ГОСПОДИ! СПАСИ МНЕ СЫНА МОЕГО…»

Когда гауптман Шеер вернулся от Хейниша домой, на улице уже стемнело. Но на Северном Кавказе темнота не показатель времени: солнце прячется за горы и почти сразу же вспыхивают звезды. Сумерки длятся недолго. Поэтому, не глядя на часы, Шеер неторопливо стал наводить лоск, готовясь к вечеринке. Судя по всему, соберется занятная компания, паноптикум эсэсовско — абверовской элиты…

Но вдруг он увидел сдвинутый с места в комоде несессер с принадлежностями для бритья и нарушенную цветовую гамму выглаженных и аккуратно сложенных носовых платков. Он сложил их в семицветной последовательности радуги, чтобы легче было запомнить, и вот пожалуйста, желтый и зеленый цвета поменялись местами. Ситуация была не из шуточных.

— Ганс! — позвал Шеер. — Ты в комнате убирал?

— Когда же, господин гауптман? — ответил вопросом Лютке.

«Обыск… Шарили в мое отсутствие… Кто? Абвер или СД? О каком сюрпризе болтал Хейниш? Еще один пистолет в карман…»

Выбрившись и растерев лицо одеколоном, Шеер, помолодевший, свежий, вышел к машине. Лютке прогревал мотор.

— Куда, господин гауптман?

— В казино, Ганс!

По дороге машину несколько раз останавливали, проверяли документы. Чем ближе к казино, тем больше патрулей комендатуры и жандармерии.

— Хейниш усилил охрану, — отметил Шеер.

— Служба безопасности заботится о собственной безопасности, — Лютке весело усмехнулся. — Боятся, гады, собственных сборищ, не раз взлетали на воздух.

— Лишние разговоры, Ганс. Кроме того, не рано ли забыл, что ты заика? Не расслабляйся, даже когда со мной наедине.

— Слушаюсь, господин гауптман!

Он лихо остановил машину возле входа в казино, ловко открыл гауптману дверцу, вытянувшись.

И все–таки Шеер опоздал. Из зала долетали звуки аккордеона и писклявый голос певички, лепетавший о любви солдата фюрера. «Айн фюрер» — «айн золь–дат» — «айне нахт…».[17] Адольф Шеер, чтобы не привлекать излишнего внимания, проскользнул вдоль стены под прикрытием декоративных пальм к столику. Многие из присутствующих успели подвыпить. На эстраде изгибались полуголые танцовщицы. Певичка, накрашенная как манекен, слащаво клонилась к герою вечеринки — самому Хейнишу, который красовался в новом серебряном шитье оберштурмбанфюрера на великолепно подогнанном мундире.

«Будет оргия. Непременно. Певичка законтрактована Хейнишем. Танцовщиц на всех не хватит. Кавалеры перессорятся. Без мордобоя не обойтись… Это точно!»

Чья–то рука легла на его плечо. Шеер оглянулся. Это был Вилли Майер, странно бледный, даже веснушки потемнели на его лице. Хотя, впрочем, на подвыпившего он не походил.

— Идемте, господин гауптман. Я укажу ваше место.

— Мне необходимо засвидетельствовать свое уважение господину оберштурмбанфюреру.

— Стоит ли ему сейчас мешать? — Майер бросил взгляд на Хейниша, который встал из–за стола, согнулся и припал губами к обнаженной руке певички, — Разве вы не видите, господин Хейниш очень занят — закусывает только что употребленную песенку.

— А вы остроумный человек, Вилли!

— Досадный недостаток, который приносит лишние хлопоты.

— Почему?

— Шутки далеко не все понимают, хотя каждый считает себя непревзойденным шутником.

— А вы какого мнения о себе?

— Скверного.

— Почему же? В шутке сказывается своеобразие ума.

— Разум… Кому он нужен? И в каких пределах?

— Откуда этот минор, Вилли?

— Просто паршивое настроение… Я заказал отдельный столик для вас обоих и позаботился о цветах… Фрейлейн Бергер ждет вас, господин гауптман.

— О, Вилли, — растроганно сказал Шеер, пораженный этим меланхолическим признанием. — Я даже не предполагал…

— Не надо, Адольф, — остановил его и в самом деле неуместную сейчас благодарность Майер. — Все хорошо! Я даже рад, что фрейлейн вскоре покинет этот бедлам. В Берлине ей будет лучше… Надеюсь, у вас серьезные намерения?

— Самые серьезные! Клянусь целым миром! — горячо заверил Шеер.

— Вот и ваш столик.

— Рад видеть вас, фрейлейн Кристина! Эти чудесные розы вам очень к лицу.

— Все хлопоты господина Майера. Не знаю даже, как отблагодарить нашего милого Вилли — он проявил исключительную заботу. — Кристина тоже задумчиво поглядывала на торжественно молчаливого унтерштурм–фюрера, потом тихо добавила: — С самого начала…

— Только лично о вас, — уточнил Вилли. — Я не люблю преувеличений… Вы позволите осушить с вами бокал?

— О, Вилли, неужели вы оставите нас?

— Я решительно поддерживаю фрейлейн, — сказал Шеер, наливая в высокие бокалы шампанского. — Прошу вас, Вилли, будьте нашим гостем хотя бы и в этом балагане!

Вилли усмехнулся и поднял бокал:

— Если так — остаюсь! — Он осушил бокал одним глотком, — Но для этого я вынужден оставить вас на несколько минут.

— Вилли, мы с нетерпением ждем вас, — повторил Шеер, и на этот раз он не кривил душой.

Он сел рядом с Кристиной, поднял бокал, нежно заглянул в ее синие глаза.

— Я так редко вижу тебя, Кристина! Все заботы и беспокойство… А тут еще — арест Михальского…

— Для меня тот арест — полная неожиданность. Я ничего не знала о нем, — сказала Кристина и с горечью добавила: — Я в неведении… Представляешь, Адольф, как все немцы…

— Успокойтесь, фрейлейн, — заставил себя улыбнуться Шеер. — Я радуюсь, что из восточной фольксдой–че ты успешно превращаешься в типичную рейхсдой–че. — Он провел взглядом по залу, разглядывая всех, кто сидел за столиками, остановившись на центральном — Хейниша. — Приятели шефа — кто они?

Кристина ответила, не сводя с него глаз, потягивая небольшими глотками искристое, янтарное шампанское.

— Ну, майора Штюбе ты знаешь… Слева от шефа — руководитель абверкоманды Арнольд, прибыл из Ставрополя… Рядом с ним — барон Шилинг.

— Чем занимается?

— Руководит строительством оборонных сооружений в нашем расположении.

— Что же его связывает с Хейнишем?

— Не знаю. Какие–то частные дела…

— Кто еще там?

— Справа, если можно так сказать, местные — политический руководитель абвергруппы–203 «Бергманн» обер — лейтенант Теодор Оберлендер, твой «коллега» по истории… За ним рядом — два оберштурмбанфюрера СС Клебер и Летх, руководители зондеркоманды–12А…

— Что за команда?

— Копия, созданная по образцу и подобию зондер–команды–10А. Между ними состоялось разделение: десятая уничтожает советских людей в Краснодарском крае, Адыгее и Чечено — Ингушетии, а двенадцатая — на остальной оккупированной территории Северного Кавказа. Штаб находится в Пятигорске, филиал — в Ставрополе, оперативные отряды — в Кисловодске и Саль–ске. Хейниш на них чуть не молится… Все они убивают, грабят…

— Майер — тоже?

— Вот он не принимал участия ни в одной карательной акции.

— Действительно, заставляет призадуматься… Чего же он хочет?

— Кажется, изо всех сил тащит меня из эсэсовского болота…

К столику вернулся Вилли. С ним были Штюбе, Кеслер и еще какой–то плотный, приземистый, крепко скроенный с распаренным малиновым лицом майор.

— Извините, фрейлейн, — обратился к Кристине Майер, — ваша красота опасна как огонь, на который

1Г.8

слетаются мотыльки, чтобы сгореть. Но ничего, служба безопасности в моем лице сохранит крылышки наших друзей неповрежденными. Наш дорогой чревоугодник Кеслер ограничится закусками и самым примитивным шнапсом — шампанское не подходит к его любимым сосискам с тушеной капустой. Наш друг майор Штюбе изысканно будет млеть, растроганный собственными комплиментами. А наш меднолицый ас из люфтваффе майор Густав Готтфрид от всего этого будет искренне хохотать и пить все, что попадет под руку. И начнет из вашего бокала, фрейлейн!

Густав Готтфрид действительно захохотал, с удивлением глядя на бокал, который вдруг обнаружил в своей руке.

— Неужели это в самом деле ваш бокал, очаровательная фрейлейн? — зашелся он радостным смехом. — Нет, я таки законченный болван. Или, может быть, предметы живут собственной жизнью? Особенно бокалы, которые сами — буквально сами! — прыгают мне в руки! Что вы скажете на это, фрейлейн?

— Скажу, что с вами не соскучишься, господин майор.

— О, ваша правда! Гоните меня от вашего стола сразу…

— Господин Готтфрид, — вмешался в разговор Шеер, — если речь идет только о напитках…

— Только об алкогольной метафизике, уверяю вас…

— Тогда о чем речь? Напитков хватит!

— А вы кто? Наследник миллионера?

— По крайней мере, собираюсь сколотить на этой войне состояние. А если подвернется миллион, то разве я похож на идиота, который отказывается?

Майор был в ударе.

— Женщина — всегда самая большая тайна! — восторженно рокотал он. — Господин гауптман, я бы упрятал ее от жадных глаз в роскошнейший и тишайший сейф!.. Кстати, вы не тот Шеер, который славит исключительно танки?

— Тот самый!

— Ну что за вкус! Какое однообразие! Танки и танки… Какого дьявола вы ни разу не обмолвились и словом про гордость нации — воздушных рыцарей, валькирий победы, оседлавших самолеты?

— Гениальная мысль, господин майор! Перед справедливой и разумной критикой склоняю голову…

— Лучше берите в руки авторучку. От слов — к мысли, от замысла — к делу! Вот вам девиз воздушных асов и ротационных машин… И я приглашаю вас, господин Шеер, к моим мужественным, крылатым рыцарям, чтобы вы собственными глазами увидели, как они делают из самолетов русских погребальные костры! Пылающий самолет — воистину слепящий метеор, вещающий смерть человека. За каждый сбитый самолет русских мои асы рисуют на фюзеляже готический крест. Боже мой, иногда даже пронимает ужас и страшно становится, как погляжу… Кресты, кресты, цепочки крестов, одинаковых как людские судьбы, как сожженные в летающих мертвецких человеческие жизни…

— О, господин майор, вам бы тоже взяться за перо. Вы мыслите образно, эпически… Но почему вам, когда вы смотрите на крестоносные самолеты, на знаки триумфа, делается не по себе? Почему?

— На некоторых самолетах столько крестов, что они, простите, напоминают лютеранский погост!

— Кстати, все ли ваши так называемые «погосты» возвращаются?

Майор Готтфрид сразу омрачился, процедил глухо и неохотно:

— Всякое бывает… Случается, что и русские разрисовывают фюзеляжи своих самолетов…

— Тоже кладбищенским орнаментом?

— Нет, звездным… Они считают, что звезда точнее символизирует победу, нежели крест, словно на каком–то надгробье…

— Интересная мысль, позвольте, я запишу…

— О, господи, записывайте, если хочется! А сколько асов уже сложили головы! Однако, господин Шеер, надеюсь, вы не бросаете своих слов на ветер?

— Кажется, нет…

— Тогда в следующий раз езжайте прямо к нам, на аэродром. Я вас лично приглашаю. А майора Густава Готтфрида все на земле и в воздухе знают! Согласны?

— Согласен, майор! — ответил вслух, а про себя подумал: «А что, если воспользоваться самолетом?» — Но для того, чтобы достаточно написать про ваших асов, необходимо самому прочувствовать сладкое ощущение полета и воздушной победы. Иначе… На одном взлете моего творческого воображения, боюсь, ничего не выйдет.

— Так в чем дело? — не отступал Готтфрид, — Я охотно предоставлю вам такую возможность!

— Это было бы великолепно, — восторженно сказал Шеер. — Я сделал бы потрясающие снимки, которые, надеюсь, возвеличили бы успехи немецких асов на Северном Кавказе.

— Так считайте, что мы обо всем договорились! Ха, чтоб самолеты да не затмили танки… А кто же первыми идут в бой! Мы, асы…

За столом Хейниша, который ни у кого не пропадал из поля зрения, поднялся с бокалом в руке оберст Арнольд, и это сразу привлекло общее, уже неприкрытое внимание. Равнение на центр — словно по команде. Оркестр замолк. Наступила тишина.

— Господа! — раскатисто загремел оберст, — Я предлагаю поднять бокалы в честь фюрера!

Все как один высоко подняли бокалы и рюмки.

Шеер заметил, что Хейниш позвал его взмахом руки к себе, указывая на свободный стул, оставленный майором Штюбе.

«От перемены мест слагаемых частей сумма иногда меняется», — мысленно перефразировал арифметическую аксиому Шеер, уступая свой стул майору Штюбе.

— Извините, господа, — сказал он, — господин обер–штурмбанфюрер приглашает меня к себе. Поскольку он предлагает место господина майора, я вам, герр Штюбе, предлагаю свое.

— Перемена явно в мою пользу, — довольно заметил Штюбе. — Вы будете сидеть со скучными оберстами, а я с обер — чародейкой!

— Служба безопасности гарантирует…

— Уже слышали, Вилли, придумайте что–нибудь новое!

Когда Шеер подошел к столу Хейниша, все присутствующие внимательно слушали высказывание абверовского «историка» в звании обер — лейтенанта. Хейниш, чтобы не помешать, вероятно, интересному рассказу, коротким жестом предложил гауптману сесть. Издали Оберлендер выглядел молодо, вблизи оказывалось, что ему далеко за сорок. Об этом свидетельствовало все — поредевшие, зализанные назад волосы, мешки под глазами, две резкие удлиненные линии, будто глубоко вырезанные ножом, возле рта.

Очевидно, Шеер подоспел к концу его высказываний, потому что Оберлендер, разговаривавший высоким, неприятным голосом, ссылался на свои же, вероятно, ранее высказанные мысли. На Шеера он лишь коротко глянул невыразительными глазами и больше не обращал на него внимания. У него была выработана академическая манера разговаривать. И гауптману было дико слышать наукообразное обоснование массовых фашистских злодеяний, которые одевались в академическую мантию мягких формулировок и топили в научной терминологии прямые призывы к убийству, террору, грабежу и насилию.

— В доказательство только что сказанного, — чеканил, словно с университетской кафедры, политический руководитель карательного батальона «Бергманн», — сошлюсь на изданный в этом году в Лейпциге сборник исследований ведущих специалистов по вопросам Востока, который вышел под названием «Германский остфоршунг. Последствия и задачи со времен первой мировой войны».

— Позвольте ваш бокал, герр профессор, — услужливо предложил оберст.

«Герр профессор» позволил.

— Дорогой Адольф, — наклонился к Шееру немного опьяневший, но, как и всегда, владевший собой Хейниш, — я пригласил тебя, чтобы выпить с тобой рюмочку непревзойденного греческого коньяка «Метакса»…

«Корпус Фельми — из Греции», — автоматически отметил Шеер.

— …поскольку ты успел сегодня вторым поздравить меня.

— Вторым? А кто же тот проныра, что меня опередил?

— Майер.

— А, Вилли! Тогда понятно. Ведь он получает почту. Но согласитесь, господин оберштурмбанфюрер, я не пользовался почтой, которая сама плывет в руки. Так что…

— Так что ты все–таки претендуешь на первенство! — рассмеялся Хейниш, — Что же, достойная мужская черта… За что выпьем?

— За победу! — сказал Шеер.

«Неужели, — подумал, — это и есть обещанный сюрприз? Что–то не похоже…»

— Что ж, Адольф, фрейлейн Бергер, наверное, по тебе уже соскучилась. Не хочу быть разлучником молодых…

«Нет, это не «сюрприз», так, минутный каприз, желание порисоваться перед друзьями «собственным», «своим», «домашним» ученым. Назло заносчивому «круглому оберу»…»

— Искренне благодарен вам, господин Хейниш, за ваше подлинно отцовское внимание…

— Ну — ну, не преувеличивай… Отец есть отец! Подделка никогда не пройдет! Пусть лучше нас, Адольф, породнит служение рейху…

Когда гауптман возвратился к своему столику, там уже царила пьяная неразбериха. Появился еще один неизвестный белочубый повеса, который пьяно дремал за столом, время от времени тараща бессмысленные глаза и, будто норовистый конь, дергая головой. Офицеры — все без исключения — поснимали кители и небрежно побросали их на вешалку, которую кто–то притащил из гардероба к столу. Понятное дело, шел фривольный разговор, на который пьющих толкает само присутствие дамы. Любой. А уж тем более — красивой. Человека низкого полета тянет в таких случаях на скабрезные анекдоты, где фигурируют парочка, измена. Роль «теоретика» взял на себя майор Штюбе и цинично верховодил старой, как мир, темой:

— Женщина — удивительное существо рода человеческого, извечная секс — бомба с полярными эмоциональными запалами. Бикфордов шнур к ним в руках у мужчины. А что она ценит в нем? Его агрессивные потуги и одновременно — ог диво! — бытовую беспомощность. Женщину надо хватать, крепко сгрести в объятия, сделать ей больно, но в то же время томно поскулить на свою горькую судьбу, на духовное одиночество, на житейскую беззащитность, отсутствие женской ласки и тепла, утопить ее в своем отчаянье, печали и тоске…

— Короче говоря, мужчине наперед следует тонко смоделировать нужные ему эмоции у женщины, вызвать их из небытия, взбудоражить, если они спят, а потом — разумно и четко дирижировать ими.

— А на самом деле потащить в постель, — куражился воздушный ас.

— Фу, Густав! Это на вас не похоже, — укорила его Кристина.

— А что? Я перегнул палку? — насупился меднолицый выпивоха. — Разве Штюбе не об этом же треплется? Эти шпионы дурят людям головы даже в застолье и ведут агентурную работу в постели шлюхи… А я — солдат! Мне плевать на словесные ошметки, в которые одеваются голые короли. Я говорю о явлениях, прямо называя их так, как они заслуживают, обнажая суть из–под словесного утиля.

— Прекрасная вещь — солдатская прямота! — вмешался в разговор Шеер, предупреждая возможную, но нежелательную ссору. — Но на нее имеет право только целомудренный рыцарь без страха и упрека.

— А может, я — потомок тех рыцарей? И единственное, в чем могу позволить упрекнуть себя, это лишней рюмкой? Но ее я тоже опрокидываю без всякого страха! Выпьем, Адольф!

— Э, нет! — возразил Штюбе. — Он не в форме…

— То есть как? — искренне изумился Густав, — Он же, собственно, еще и не пил!

— Я не об этом. Наша застольная форма — белая рубашка и галстук. Забыли? Долой погоны! За столом службы нет, и все в одном звании — камрады. А Шеер? Он же до сих пор — гауптман!

— И правда, забыл, — пробурчал Густав. — Снимай, Адольф, к дьяволу свой китель и бери рюмку…

— Поможем господину корреспонденту, — громко объявил следователь Кеслер и бодро начал расстегивать на кителе Шеера пуговицы.

— Кеслер, поменяйте профессию, — посоветовал Шеер, — из вас вышла бы прекрасная гувернантка.

— Кеслер в юбке? — загоготал Густав, — А что? С виду вышла бы типичная шлюха из портового бирха–уза!

Но Кеслер не обращал внимания на едкие замечания. Он деловито делал свое, упрямый как осел. Стянул с Шеера китель и швырнул его через стол, прямо в лицо майору Штюбе:

— Вот вам, защитнику кутежного равенства!

Штюбе не обиделся.

— Порядок есть порядок! — произнес поучительно. Потом, пошатываясь, поднялся и небрежно повесил китель на вешалку. За стол уже не сел. — Ваше место, господин историк, — и шатко поплелся к столу Хейниша.

Там он пьяно плюхнулся на стул и наугад тыкал вилкой в маринованные грибочки, совершенно трезво прошептав оберштурмбанфюреру:

— Так и есть, как я предвидел: шифр у него в воротнике. Я сам прощупал бумажную полоску.

— Весьма любопытно, — скептически промямлил Хейниш. — Но откуда вам известно, что это в самом деле шифр?

— А что ему еще прятать в воротнике? Обыск в квартире не дал никаких результатов…

— А вы на них надеялись?

— Почему бы и нет? Так что, если мое допущение верно…

— Что ж, жду вас в кабинете владельца казино. Поглядим вместе, что это за бумажка. Разведчик должен принимать во внимание только неоспоримые факты, а не допущения и голословные утверждения. Я пошел. А вы меня сопровождайте…

Кеслер искоса приметил, как Хейниш и Штюбе пошли к выходу, и тронул за плечо дремавшего выпивоху:

— Гауптман, вам плохо? Ну же, Зайбель, проснитесь!

Гауптман вытаращил глаза и не к месту пробормотал:

— Мне плохо… Где тут туалет?..

— Найдем, Зайбель, найдем, — ласково, словно кот, мурлыкал Кеслер, крепко беря гауптмана под мышки.

— Отдайте мне мои штаны! — решительно потребовал Зайбель.

Развеселый ас Густав радостно загоготал:

— Отдадим, парень, сейчас отдадим…

Адольф Шеер проследил весь этот, казалось бы, незначительный эпизод: и как Штюбе шептался с Хей–нишем, и мгновенный косой взгляд Кеслера, когда они пошли из зала, и то, как Кеслер небрежно накинул на плечи гауптмана Зайбеля его — Шеера — китель (конечно, «спутал» в суматохе, они же одинаковы), и как насилу поволок на выход действительно упившегося Зайбеля. Видно, этот гауптман был случайной фигурой в шитой белыми нитками, с неуклюжей режиссурой игре, и его накачали по самую макушку заранее. Ну что же, для волнения нет никаких оснований: прихватили настоящий, шитый в Берлине китель настоящего военного корреспондента Адольфа Шеера. В карманах — ничего лишнего.

— Наконец, Кеслер! — недовольно встретил следователя Хейниш. — Вас только за смертью посылать…

— Этот Зайбель пьян, словно бочка, и так же тяжел, — оправдывался, отдуваясь, Кеслер.

— Ну ладно! Давайте мундир.

Кеслер свалил гауптмана Зайбеля прямо на ковер, что устилал пол кабинета отсутствующего сейчас хозяина казино, и молча подал китель Шеера майору Штюбе.

— Мой багаж… не подлежит таможенному налогообложению! — прохрипел Зайбель, свернулся на полу клубочком и мгновенно уснул.

— Тьфу ты, вонючая свинья! — в сердцах выругался Кеслер. — Будь моя воля, заставил бы этого подонка чистить солдатские сортиры…

— Не болтайте лишнего, Кеслер, — оборвал его Хейниш и предупредил: — А вы, Штюбе, режьте воротник аккуратно. По шву!

— Не волнуйтесь, господин оберштурмбанфюрер, — Майор с ловкостью пользовался безопасным лезвием. — Все будет хорошо… Ага, вот он! Прошу, господин Хейниш, — и он протянул узенькую бумажную полоску.

— Так я и знал! Вы глупец, Штюбе! — провозгласил Хейниш, когда прочел написанное и вслух процитировал: — «Господи! Спаси мне сына моего, сохрани ему жизнь на войне. Молюсь об этом. Патриция». Это писано рукой матери Шеера! Слышите, Штюбе? Ее собственной рукой! Я знаю ее почерк. Вот это и есть ваша «последняя и однозначная» проверка? Боже мой, это ж с какими болванами мне приходится общаться? За что ты караешь меня, о господи, работой в балагане полоумных? Кеслер, приведите мундир господина Шеера в образцовый порядок! Материнскую записку зашейте! И чтобы Адольф ничего не заметил… Отвечаете головой.

— Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер!

— Ну, Штюбе, вместе вышли, вместе и вернемся. А корреспондента оставьте в покое. Если еще хоть раз услышу какую–нибудь глупость… Слышите, Штюбе! И немедленно прекратите дальнейшую акцию!

А в зале аккордеон наигрывал фокстроты. На подмостках все изгибались вспотевшие, полураздетые красотки с накрашенными лицами. Офицеры посылали им воздушные поцелуи, а те, что сидели поближе, пытались и пошлепать…

Кристина танцевала с самим господином оберстом Арнольдом.

— Шеер, — хрипло зашептал совершенно опьяневший Густав, — как, на твой вкус, вот та цыпочка с полненьким задком, а? Как погляжу, голова идет кругом…

И тут за спиной воздушного аса прозвучал насмешливый голос:

— Напрасно ищете совета, господин… не знаю, как вас… Этого человека девочки никогда не интересовали, и понимает он в них, как осел в апельсинах.

Густав оглянулся. Позади стоял здоровенный лейтенант с нахальной, глумливой рожей. Он презрительно смотрел на Шеера.

— Что, не узнаешь камрада?

«Кто он? — лихорадочно думал Калина, мгновенно перебирая в памяти все детали разговоров с пленным историком. — Шеер ничего не говорил об этом здоровяке… Узнать или нет? Немного выдержки и ожидания… Пусть раскроется первым… Хотя бы какой–нибудь намек…»

— А ты здорово изменился. Если бы не имя, ни за что бы не узнал…

Шеер не отвечал. Густав Готтфрид, не зная, что предпринять, бросал на них обоих настороженные взгляды. Майер не шевельнулся, словно ничего и не случилось. И это заметил Шеер. Значит…

— Что ж ты молчишь? Считал, погиб Альфред в концлагере? Это же по твоему доносу, мерзавец, бедного Альфреда вытурили из университета и крушили ребра в гестапо. А бедняга Альфред, — перевоспитанный Альфред — вот я! Как и ты — в форме офицера вермахта!

— Послушайте, господин… не знаю, как вас там? — не утерпел Густав. — А не пошли бы вы к чертям?

— Только с Адольфом! — вызывающе возразил здоровяк. — Я этого негодяя потащу хоть в пекло!

— Хорошо, Альфред, ты прав, — неожиданно согласился Шеер. — Нам следует с тобой немного потолковать…

Он поднялся из–за стола. «Альфред» ликовал, глядя на еко расстроенное и явно растерянное лицо.

И тут Шеер нанес ему молниеносный удар в солнечное сплетение. «Альфред» вытаращился от неожиданности и, хватая ртом воздух, стал оседать на пол.

Словно ниоткуда возникли над ним оберштурмбанфюрер Хейниш и майор Штюбе.

— Уберите этого пьяницу! — рявкнул Хейниш. — Штюбе, я о чем вас предупреждал?

— Но, господин оберштурмбанфюрер, мое отсутствие… Мы вместе…

— Ну, хорошо! Инцидент исчерпан! А господин Шеер, по всему видно, в университете не только рылся в старинных, пропыленных фолиантах… Молодец!

«Альфреда» уже тащили за ноги на выход…

— Господа, у меня сюрприз! — взял слово Хейниш. — Пользуясь случаем, хочу сообщить всем! И вам, Штюбе, тоже не мешает послушать… Господа! За решительные и смелые действия в стычке с партизанами наш дорогой берлинский гость, еще вчера гражданский историк Адольф Шеер награжден боевой медалью! Поздравления господину Шееру!

— А что? — рявкнул вновь повеселевший ас Густав. — Да я бы ему за этот молодецкий мордобой дал и вторую медаль! Прозит, Адольф! Бери рюмку…

— Дорогой Адольф! — любезно сказал Хейниш. — Чтобы ты знал, твой китель у Кеслера. Этот болван с пьяных глаз надел его на гауптмана Зайбеля.

— Не замарали? — заволновался Шеер.

Глава восемнадцатая. ВСТРЕЧА НА РАССВЕТЕ

Память о зиме сорок первого года и поражение от Красной Армии под Москвой, поражение от армии, которую много раз объявляли полностью уничтоженной, принудила фюрера осторожно предупредить: «…на всем Восточном фронте в день русского революционного праздника 7 ноября следует ожидать значительных наступательных операций; фюрер выражает надежду, что войска будут защищать каждый участок до последнего солдата».

Такие мысли сновали в голове гауптмана Адольфа Шеера, когда он вместе с Гансом Лютке выехал в горы, к месту, которое ему указал «дед Маклай».

Было и «прикрытие»: здесь, на дороге, он перехватит бравого аса Густава Готтфрида, чтобы воспользоваться его приглашением посетить аэродром. Шеер знал, что Густав будет возвращаться именно этим путем, и знал, откуда он будет ехать. Ведь он и сам вчера получил приглашение от Гуриани, обозного князя фашистского вермахта, еще одного кандидата в марионеточные «правители» из инкубатора рейхслейтера Розенберга. Но он не поехал к князю: не был уверен, что своевременно вырвется с непременного кутежа. Встреча же — вот здесь — с человеком «деда Маклая» обязательно должна была состояться, и к тому же в точно оговоренное время…

Закрытый деревьями и колючим кустарником, где–то за скалами с неутомимым шумом кипел бурливый Терек, из расщелины тянуло влажным холодом. Граненые белые вершины Кавказского хребта уже розово заискрились. Шеер добрался сюда по делам, но все же величественные горы, всегда удивительно неповторимые, словно их всякий раз впервые видишь, поневоле поражали причудливой чистой красотой.

Краем глаза он заметил, как из кустов поднимается вооруженный человек, и резко обернулся к нацеленному на него немецкому «шмайсеру», хватаясь за пистолет.

— Я пришел с гор, а горы ваши друзья, — произнесла темная фигура в кустах, еще густо окутанных здесь, в низине, утренними сумерками.

— Горы нас стерегут, — отозвался Шеер с облегчением, радуясь, что точно вышел на место встречи. А еще больше обрадовался, когда признал этого человека, вышедшего из зарослей: — Чомай! Вот это встреча! Совсем не ожидал тебя увидеть…

— Горы стелют тропы друзьям и добрым людям. Я узнал тебя, кунак, и слушаю.

Да, Уянаев был прав — не время для эмоций. Шеер перешел к делу:

— Передайте секретарю подпольного райкома, приказано активизировать подрывную деятельность в районе Гизель— Адон — Алагир. Особенное внимание следует обратить на дезорганизацию работы штабов и служб. Сигнал — начало наступления Красной

Армии в указанном районе. Чтобы ни один провод не остался неповрежденным… Второе: коммуниста Ми–хальского вместе с другими арестованными завтра ночью повезут в Ставрополь. Необходимо, чтобы партизаны освободили их. Это единственная возможность спасти Михальского. Арестантов повезут в крытой грузовой машине. В двух «опелях» — офицеры СД. Мотоциклетный конвой. На брезенте машины, вверху, примета — желтое пятно от разлитой краски. Ночью эта примета малозаметна. Так что максимум внимания…

— Во главе группы, — сурово сказал Чомай, — пойдут братья Тамирбулат и Димитр Дзбоевы. Они поклялись, что не будут жить, если не спасут товарища Михальского.

— Ну, зачем же так, — возразил Шеер.

Чомай взглянул на него, понял, что тот ничего не знает о событиях августовских дней, и коротко объяснил:

— Это горская присяга кровников: товарищ Михальский спас Тамирбулата и Димитра от верной смерти…

— Вот оно что! Тем лучше…

Гуденье мотора прервало их разговор.

— Шеер, где ты? — послышалось с дороги.

Чомай Уянаев неслышно исчез в зарослях.

Звал не Ганс Лютке, и главное — голос был знакомым, тот, которого ждал…

— Эгей! — отозвался. — Идите сюда!

Сквозь кусты кто–то ломился, шумно отдуваясь. Гауптман вытащил фотоаппарат.

— Доброе утро, Адольф! — Из кустов напрямик продирался меднорожий ас Густав Готтфрид. — Чего это тебя с утра в кусты понесло? — громогласно осведомился он, — Да еще без девочки…

— Хочу сфотографировать восход солнца на Тереке. — И подмигнул: — С этого времени — немецкого солнца. Для книги нужны и экзотические пейзажи, Густав… Погоди, я и тебя щелкну. Где желаешь? На фоне этих диких скал или на берегу бурного Терека?

— На фоне местной княжны! — ухмыльнулся ас.

— Но где же ее взять?

— А я привез… этой бездельнице приспичило подышать горным воздухом.

— И кто же она такая?

— Настоящая княжна, дочь самого князя Гуриани…

Да плевать на того князя! Понимаешь, Адольф, из–за того, что мы никак не можем взять Владикавказ, этот родовитый хорек решил уже сейчас смыться отсюда в Берлин. Вот и напустил на меня собственную дочку, чтоб уговорила дать им самолет для них и для их семейного — а по — моему, награбленного и накраденного — добра… Их теперь развелось, этих князей, — завезли сюда целое «правительство». Представляешь, в этой сановитой компании, все — бывшие беглецы отсюда, князья Зафир и Довгатели… Теперь собрались сматываться вторично!

— А что же княжна? — остановил это геральдическое словоизвержение Шеер.

— Пьет, как ломовик, и неутомима, как шлюха из портового борделя, — дал исчерпывающую характеристику меднолицый ас. — Но еще одна такая изнурительная ночь, и я не смогу держать штурвал…

— Дорогой Густав, неужели ты и это можешь? Разве в твоей власти упаковать в грузовой самолет такой породистый багаж?

— Начальник штаба авиачасти асов люфтваффе может все! — заверил майор.

— Разве ты начальник штаба?

— А кто же еще? Неужели ты об этом не знал? А еще корреспондент… Кстати, Адольф, ты не забыл своего обещания прославить в книге моих фаталистов?

— О чем разговор, Густав!

— Тогда поехали. Сейчас же! Посмотрю, какое оно — твое слово.

— Что ж, охотно… Не возражаешь, если я сначала напечатаю очерк в газете «Панцер форан»? Скажем, под названием «Друзья бронированных рыцарей — крестоносные валькирии»?

— О, это было бы великолепно! — даже вспыхнул от удовольствия Готтфрид, — Однако идем — меня ждут.

Возле машины Готтфрида два офицера развлекали «восточную красотку» с линялой после проведенной ночи физиономией, кое–как и наспех размалеванной.

— Господа! — бодро объявил Густав. — В нашу прославленную часть едет корреспондент из Берлина герр Адольф Шеер. Рекомендую! Прошу уступить место в моей машине и пересесть в авто господина историка.

— Айн момент! — остановил их Шеер, нацеливаясь фотоаппаратом. Густав Готтфрид оказался возле «восточной красотки» и картинно обхватил ее за талию. Гауптман щелкнул затвором и пообещал: — Хороший будет снимок, редкий.

— Надеюсь, не для газеты «Панцер форан»? — забеспокоился Густав. — Честь дамы, интересы высокой политики…

— Скажем так, — едва заметно уголками губ усмехнулся Шеер, — для вашего трофейного альбома.

Ас даже расцвел от этой двусмысленной шутки и с присущей ему бесцеремонностью хохотнул.

…На аэродроме царила непривычная суета, совсем не похожая на привычную для Густава картину. Он только оторопело глядел на бронетранспортер с автоматчиками, незнакомых офицеров из СД, на лютых псов, рвавшихся с поводков. На взлетном поле торчал и сам оберштурмбанфюрер Хейниш.

— Карпер! — позвал Готтфрид дежурного. — Что здесь у нас творится?

Карпер вытянулся:

— Будто бы обезвреживают саботажников.

— То есть как «будто бы»? Говори точно!

— Так разве эти служаки из СД что–нибудь толком скажут? У них все секрет, все тайна.

— Кого–нибудь арестовали?

— Только одного подсобного рабочего из местных.

— А сейчас что делают?

— Обыск. Все на свете перевернули.

— Ну и дела! Лишние хлопоты на голову…

— Лютке, — нарочито повысив голос, позвал Шеер. — Возьми из машины камеру и всю фотоаппаратуру. Не оставляй ничего! Черт побери, никогда не известно, что эти ищейки вынюхают и как растолкуют.

Густав Готтфрид понял этот невысказанный намек и с благодарностью глянул на гауптмана.

— Карпер! — спохватился и он, — Пока закончится вся эта шпионская кутерьма, запри женщину — она сидит в машине — в моей конуре. А потом немедленно вызови Гюнтера Зура и Зигфрида Гюде: у них будет брать интервью корреспондент из Берлина.

— Будет сделано, господин майор!

Густав, глядя на взлетное поле, где сейчас рычали собаки, заметил Шееру:

— Вовремя напомнили, Адольф! Ну и бедлам!..

*

Однако и я не останусь в долгу: Зур и Гюде мои лучшие асы… Но, Адольф, кого я вижу! Воистину сегодня день сюрпризов!

Адольф Шеер тоже заметил, как из машины, которая только что остановилась, выпорхнула фрейлейн Кристина Бергер. В глубине машины был виден еще Вилли Майер, который не торопился выходить. После разговора в казино гауптман заметил, что Майер избегает встреч с ним, если они не вызваны служебными обязанностями.

— Господин майор! — позвал Готтфрида дежурный, — Ваша дама капризничает и не хочет выходить из машины без вас.

— О, господи! За что муки мои?.. Адольф, я мигом вернусь.

В глазах Кристины Шеер увидел неприкрытую тревогу.

— Доброе утро, фрейлейн!

Она, не отвечая на приветствие, заговорила быстрым шепотом:

— Прибыл фон Дитрих для повторных съемок некоторых эпизодов кинофильма. Заходил в СД, разыскивает своего знакомого по Берлину историка Шеера, хочет видеться с ним… От нас он пошел в абвер. Штюбе здесь? Он предложил Дитриху свою машину…

— Нет, еще не прибыли.

— Значит, скоро будут.

«Провал, — пронеслось в голове Шеера. — Неминуемый провал!..»

— Я приехала с Майером по вызову Хейниша. Кого–то здесь будут допрашивать на месте… У тебя считанные минуты, Адольф! Беги…

Глава девятнадцатая. ПОБЕГ НА «ПОГОСТЕ»

Разведчик, который действует по ту сторону фронта, в расположении врага, нередко попадает в сложную обстановку, которую невозможно предусмотреть заранее, и тогда он должен принимать решение самостоятельно. Советоваться не с кем и времени для этого нет.

— Ганс, ты все слышал?

— Т — т–так т — точно!

— Взял, как приказано?

— Д — Да.

— Что ты задумал, Адольф!

— Еще не знаю, выйдет ли, Кристина… А тебе нечего ходить за мной. Немедленно отправляйся к Хейнишу. Это — приказ!

— Фрейлейн, куда же вы? — к ним торопился Густав.

— Служба, господин майор!

— О, эти женщины… Будь они неладны! Сейчас подойдут Зур и Гюде. Где будешь брать интервью, Адольф?

— Ясное дело, в воздухе…

— То есть как в воздухе? — оторопел майор.

— Я же вижу, полеты не отменены…

— Оно–то верно… Но так вдруг лететь, — Густав нерешительно почесал затылок.

Далеко в поле с дороги поднималась пыль. Визуальный след машины, которую еще нельзя было различить глазом. «А если это уже майор Штюбе с Дитрихом?»

— Вспомни собственные слова, Густав: «Начальник штаба авиачасти асов может все!» Или ты просто рисовался передо мной? Что ж, взгляни тогда на мое официальное предписание. Читай вот здесь: «Представителям военной и гражданской власти всех рангов всемерно содействовать гауптману Адольфу Шееру в выполнении его обязанностей военного корреспондента, обеспечивать по его требованию всеми видами транспорта, в том числе боевого…» Понял? «По его требованию…» «В том числе и боевого…» А ты перепугался! Эх ты, ас… На вот, возьми себе на хранение мое предписание, пока я буду летать.

— Да ты что, Адольф! Я бы и так! — Однако предписание взял, аккуратно свернул и спрятал в карман кителя. — А замысел у тебя все–таки превосходный — интервью в воздухе! — снова оживился он, — И в самом деле блестящий… Ест^ у тебя голова на плечах!

К ним ленивой походкой приблизился рыжий унтерштурмфюрер Майер.

— О чем у вас торг? — спросил словно нехотя.

— Вот, снаряжаем господина корреспондента в боевой вылет! — гордо объявил майор, — Недаром–таки его наградили медалью «За храбрость»…

— За господина Шеера отвечаете головой.

— Головой отвечают мои лучшие асы — истребители Гюнтер Зур и Зигфрид Гюде! К тому же у меня есть спецсамолет для аэрофотосъемок с бронированным салоном… На нем господин Шеер и полетит. Как раз самолет готовят на разведвылет. Ты готов, Адольф?

— Конечно! Лютке, камеру проверил?

— Д — д–да…

— Отвечай жестами. Итак, летим! Ясно?

Ганс Лютке с готовностью кивнул головой.

— Ага, вот и мои парни Зур и Гюде! Вот что, господа, сегодня будьте особенно внимательны — с Петерсоном полетит господин военный корреспондент Адольф Шеер. Отвечаете головой! А то, видите ли, о нем уже СД беспокоится… Так что помните, в воздухе у господина Шеера вы — служба безопасности. Ясно?

— Ясно, господин майор! — вытянулись в струнку асы, свысока поглядывая на рыжего Вилли.

— Где Петерсон?

— Уже в самолете.

— Тогда — на вылет.

— До встречи, Вилли!

— Счастливого возвращения, Адольф!

— Передай фрейлейн Бергер мой воздушный поцелуй!

Густав Готтфрид загоготал: с предписанием господина корреспондента в кармане он чувствовал себя вполне уверенно.

Через несколько минут Шеер и Лютке уже шагали к самолету с парашютами за плечами. С ними Готтфрид. Их встретил лейтенант. Назвал себя Петерсоном и доложил о готовности к вылету.

— Вернер там?

— Нет. Вчера погиб… Поведу сам, без штурмана. Маршрут знаю досконально.

Готтфрид только крякнул, сочувственно покачал головой.

— В последнее время людей не хватает… Но ничего, у вас будет надежное прикрытие, — сказал Шееру — и к Петерсону: — Задание получил?

— Получил, господин майор.

— Попутно сделай для корреспондента аэрофотосъемки.

— Слушаюсь.

Готтфрид повернулся к Шееру:

— Самолет летит к русским, за линию фронта… Фотосъемки дорог и прочее…

«В тыл, к нашим, — отозвалось в сердце Шеера. — Случай, которого может больше не быть…»

— Меня интересуют серьезные операции, Густав, — ответил Шеер, — а опасность… Это как раз то, что захватывает читателя.

— Вас будет сопровождать двойка «мессеров». Возможно, тебе посчастливится принять участие в воздушном бою.

Густав Готтфрид взглянул на самолет Петерсона.

— Вот ты, Адольф, иронизировал над моими «кладбищенскими» репликами. А знаешь ли ты, что на некоторых аэродромах были случаи, когда партизаны к самолетам лепили мины? И на что только рассчитывают эти русские фанатики? Тебе не кажется, Адольф, что скоро они станут класть мины нам в карманы?

Шеер молча разглядывал самолет, который должен был решить его судьбу. Это была двухмоторная крепость с большим размахом крыльев, с хорошим вооружением. Напоминал он бомбардировщика. Но где же его бомбовые люки?

— Завидую тебе, Адольф, — между тем неутомимо разглагольствовал бравый Густав. — Ты такой выдержанный и одновременно безрассудный. Тебя же никакой дьявол не выводит из себя. И тогда, на вечеринке, ты был излишне терпелив. Сто чертей! А потом спокойно набил рожу нахалу…

Шеер усмехнулся:

— Вот таким ты мне нравишься, Густав.

— Каким это?

— Когда шутишь.

— А что, мой веселый характер всем нравится!

— Вот что, Густав, я, известно, не авиатор, но как корреспондент, надеюсь, имею право поинтересоваться… Мне кажется, этот самолет — бомбардировщик, но…

— Абсолютно точно, Адольф! Но этот замечательный самолет имеет другое назначение. Вместо бомбо–люков оборудован отличный салон для транспортировки высших чинов. Удобно, не так ли? Поэтому меня и штурмуют местные князья.

«Черт возьми, — подумал Шеер, — а что, если в этом салончике мне наденут наручники — и прямехонько «нах Берлин»?..»

— Этот же самолет, — продолжал майор, — используется и для аэрофотосъемки: он оснащен чувствительным фотооборудованием.

— А «фокке — вульфы»? — спросил Шеер. — Я полагал, что только наши славные «фоки» используются для воздушной разведки.

— Это так, если они есть, — ответил майор, — Но позавчера русские последний сбили. Новых еще не получили. Вот и выручает нас этот внушительный «господин по спецзаказу»… Ну, Адольф, — Густав взглянул на часы, — пора! Через полчаса увидимся. Жду тебя здесь, словно любимую прелестницу! Будь здоров!

Автомашина, перечеркнувшая полосой пыли степь, приближалась к аэродрому. Сейчас Шеер не колебался: уже было видно — машина абвера.

Он шепотом предупредил Лютке:

— Попробуем… На нашей стороне… При самой малой возможности, когда произойдет воздушный бой или же попадем под огонь зениток… Твоя задача — уничтожить стрелка — радиста. Следи за мной… Возврата нет!

Через несколько минут аэрофоторазведчик набрал высоту. За ним черными торпедами хищно метнулись два «мессера». Шеер сидел на месте штурмана, рядом с Петерсоном, пытливо рассматривая многочисленные дрожащие стрелки приборов. Но рассматривал напрасно. Понимал, все равно не разберется, что к чему. Как среагирует Петерсон на угрозу оружием? Искоса взглянул на него. Спокойное, сосредоточенное, удлиненное лицо. Шлем с наушниками укрывает лоб, щеки, челюсти, подбородок. Только длинный нос решительно выдавался вперед. Лютке устроился в салоне, возле иллюминатора, так, чтобы удобно было вести киносъемку и одновременно держать в поле зрения стрелка–радиста.

— Господин Петерсон, прошу связать меня с офицерами, которых рекомендовал майор Готтфрид.

— О, отличные парни! Одну минуту…

И правда, вскоре в наушниках прозвучало:

— Я Гюде!

— Я Зур!

— Я Шеер! Почему не вижу ваших самолетов?

— Сопровождаем по бокам, немного сверху и сзади.

— Ясно! Господин Гюде, вы давно воюете на Восточном фронте?

— С двадцать второго июня сорок первого года.

— Ого! С первого дня войны?

— Так точно.

— И сколько вы лично провели воздушных боев?

— Около сорока.

— Какие результаты?

— Двадцать сбил я, трижды сбивали меня…

— А вы, Зур, давно здесь?

— С месяц. До этого бил французов и британцев в Африке.

— Имеете награды?

— Рыцарский крест и благодарность лично от фюрера.

— Почему вас перевели на Северный Кавказ?

— Спецподготовка к боям в горных условиях. Кроме того, до войны дважды побывал здесь как турист. Знаю визуально, где и что…

— Спасибо за интервью! Пока что заканчиваю разговор.

Петерсон щелкнул тумблером.

— Трепачи, — пробурчал он, — Я начал войну на Восточном фронте намного раньше…

— Каким образом? — заинтересовался Шеер.

— Я имел честь служить в авиационном спецсоеди–нении полковника Ровеля, — охотно ответил Петерсон. — Оно подразделялось на три отряда. Летать над Россией и фотографировать с большой высоты пограничную полосу, военные и промышленно — транспортные объекты мы начали еще в октябре сорокового года.

— Много летали?

— Тогда это было совершенно секретно, болтовня о мире, пакт о ненападении… А мы летали! Первый отряд базировался среди озер Восточной Пруссии. Вел разведку белорусского района. Имел машины «Хейн–кель–111» со специальными высотными моторами. Второй отряд вел съемки с базы Инстербург и действовал над всем Прибалтландом до самого озера Ильмень. В отряде были прекрасные самолеты «ДО–215» и «Б–2»…

— А вы лично в каком отряде были?

— В третьем. Вели фотосъемки Черноморского побережья. Базировались в Бухаресте. В этом смысле нам больше всех повезло… Между прочим, я здесь летал еще тогда, когда Зур только ходил по туристическим тропам.

Вдалеке над горным хребтом неожиданно возник слепящий гигант, почти такой же могучий, как Эльбрус.

— Казбек! — указал Петерсон.

Под самолетом, укрытые лесистыми ущельями, двигались горными дорогами войска. И все в одном направлении — на восток, где пылали Гизель и Май–рамадаг.

— Можно немного ниже? Сделаем несколько снимков.

Петерсон взглянул на приборы.

— Высота для съемок достаточная, — сказал. Потом сдвинул один рычаг, второй, нажал кнопку и объявил: — Все — съемка сделана! Хотите? Переведу съемку на автоматику.

— Буду искренне благодарен! Такие великолепные пейзажи! Для моей книги — это буквально клад. Немецкие войска на дорогах Кавказа, среди горного хаоса и ледников…

— Смотрите вперед, господин Шеер… Владикавказ!

— Можно ли сфотографировать?

— Одну минуту… Готово! Будете иметь линию фронта словно на ладони… Но странно…

— Что именно?

— Сегодня не видно в воздухе русских. В последние дни они очень беспокоили — появляются новые самолеты.

— Где базируются?

— Если бы знать!

— Я — «Седьмой». Я — «Седьмой»! С юга — самолеты русских! — послышалось в наушниках.

— А, наклйкал–таки на наши головы, дьявол бы их взял! — выругался Петерсон.

В наушниках снова тревожно зазвучало:

— Внимание! В воздухе «танки»!

— Какие «танки»? Почему «танки»? — удивился Шеер.

— Новый самолет русских — «Илюшин». Мы называем их «воздушными танками». Страшная машина! Штурмовик с пушками! Представляете?

— В небе «МИГи»!

— Ну, держитесь, господин литератор, сейчас будет пекло!

Действительно, все закружилось в карусели. Горы неожиданно повисли над головой всей своей грозной громадой. Небо вращалось синеватой воронкой под ногами. Самолет швыряло в круговерть, где небо и земля сменялись в стремительном калейдоскопе. Шеер с непривычки ни за чем не мог уследить в этом воздушном безумии и только слышал резкие, возбужденные голоса, врывавшиеся в наушники на немецком и русском языках:

— Сзади русские! «Пятый», сзади русские!..

— Вижу!

— «Двадцатый», набери высоту, впереди справа «МИГ»…

И вдруг в наушники ворвался родной русский голос:

— На тебе, гад!..

— «Пятый»! Огонь на фюзеляже! Тяни до линии фронта!

— Добей гада, Ванюша, добей! — снова родной голос. — Атакуй фоторазведчика!..

Самолет резко качнуло. Петерсон впился глазами в приборы. Качнул штурвал — слушается.

— Петерсон, ты горишь! Тяни! Прикроем!..

— Я — Гюде! Петерсон, тяни!

— Черт бы их побрал! — выругался Петерсон, — Скорость падает!..

«Время настало!» — решил Шеер, открыл дверцу в салон и взглянул на Лютке.

Через несколько секунд что–то дико затрещало в наушниках и вдруг все объяла тишина: Лютке сделал свое дело — обезвредил стрелка — радиста и вывел из строя рацию.

— Этого не хватало! — озлился Петерсон, который из–за грохота моторов ничего не слышал. Из–под капота машины мелькнули быстрые огненные языки. В кабину проник дым. Стиснув губы, Петерсон закаменел за штурвалом и упрямо, ровно, будто по ниточке, тянул самолет к своим, к линии фронта, который уже недалеко вспыхивал взрывными всплесками.

Шеер освободился от пристежных ремней.

— Будем прыгать?

— Вы что, с ума сошл!^? — закричал пилот, — Под нами — русские! Сдохну, но дотяну до своих!..

Шеер выхватил пистолет.

— Садись! — приказал Петерсону, — Садись, иначе пристрелю!

— Не дури! — изумленно уставился на него тот. — До наших недалеко! Там будем прыгать!

— Садись, говорю! Считаю до трех!

Петерсон передвинул рычаги управления. Самолет сделал разворот через левое крыло. Шеер поглядел туда, где находился Лютке: тот торопливо вынимал кассету из фотокамеры самолета. Воспользовавшись этим, Петерсон переключил управление на автопилота и отстегнул ремни. Молниеносным ударом полоснул Шеера ребром ладони по глазам. Вторым ударом сбил его на приборную доску, и гауптман тяжело осел, потеряв сознание. Карабин парашюта зацепился за приборную доску, и в кабине рывком вывалился белый шелк. Петерсон кинулся к неподвижному Шееру, чтобы овладеть пистолетом, но не успел: Лютке выстрелил ему в спину.

— Константин Васильевич! — закричал он. — Товарищ капитан!

Ответа не было.

Сорокин оглянулся на убитого Петерсона: по его парашюту гулял огонь…

Он действовал быстро и решительно — знал: каждая секунда дорога. Освободил капитана от его уже бесполезного парашюта, надел на него свой, привязал к ремням и пасам кассеты, фото–и киноаппараты с заснятыми пленками. Прицепил фал к скобе парашюта и вытолкнул беспамятного Калину из самолета. Видел: парашют раскрылся.

Задыхаясь в ядовитом дыме, он кинулся к парашюту стрелка — радиста, но было уже поздно: пылающим факелом самолет упал на скалы и взорвался, разбросав по склонам огненные обломки.

* * *

…Хейниш орал в трубку:

— Алло! Майор Готтфрид? Я Хейниш! До меня дошло страшное известие… Это правда?

Голос майора слышался глухо:

— Кроме фоторазведчика, на базу не вернулся один «мессер». Погиб Зигфрид Гюде… Воевал с первого дня! Лучший мой ас!..

— Я вас спрашиваю об Адольфе Шеере! Он живой?

— Кто–то выпрыгнул. Один из четырех, что были на борту…

— Кто это был?

— Неизвестно, но это не имеет значения.

— Что вы мелете?

— Его расстреляли русские в воздухе. Приземлился труп.

— Ну, майор, я вам не завидую…

— Я тоже очень сожалею…

— Вы еще сильней пожалеете!

— Не думаю, — спокойно возразил Готтфрид.

— Вы наивный человек, майор, — процедил Хейниш. — Полагаете, будете иметь дело со мной? Да вас за Шеера будут распинать в самом Берлине! Уразумели?

— А мне что? Я выполнял приказ.

— Какой еще приказ?

— Рейхсминистра пропаганды и ОКВ! Я не соглашался на полет, но Шеер настоял и вручил мне свое официальное предписание. При этом присутствовал ваш адъютант Майер.

— Так оно у вас?

— Еще бы! Я себе не враг…

— Это меняет дело, майор… Где его машина?

— Здесь, под охраной.

— Хорошо! Сейчас я пришлю к вам Вилли. Будете иметь дело только с ним. Поняли?

— Ясно, господин оберштурмбанфюрер. Только Майер, и больше никто!

— Вы меня правильно поняли, майор…

Оберштурмбанфюрер поднялся и сам открыл двери в приемную.

— Вилли! — позвал. — Немедленно езжайте на аэродром и пригоните машину Шеера. Осмотрите ее тщательно. В канцелярию Геббельса приготовьте шифрограмму приблизительно такого содержания: «Специальный военный корреспондент гауптман Адольф Шеер погиб во время аэросъемок в районе Владикавказа. Самолет, на котором находился Шеер, в неравном бою был подбит, вследствие чего загорелся и взорвался в горах». Поговорите с летчиком, который был в бою, узнайте подробности и составьте детальный отчет. И чтоб соответственно! Как про героя!

— Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер!

Вечером фрейлейн Бергер, печальная и сразу осунувшаяся, тихо спросила Майера, глядя куда–то в сторону:

— Вилли, скажите правду… Он…

Майер помедлил с ответом. Хотя и не отважился сказать прямо — «погиб», но и не оставил надежды.

— Самолет разбился в горах. Утешительных вестей нет.

В это мгновение Кристина ощутила, как в ней шевельнулась новая жизнь…

Глава двадцатая. «ШЕЕР, ТЫ ПРОДАЛСЯ БОЛЬШЕВИКАМ?..»

В первый день — а может, во второй или третий? — в памяти всплыла одна и та же сцена.

…Все виделось словно в тумане, и лишь звуки доходили внятно. Слышал голоса, потом видел бойцов, но вначале не понимал, что говорят о нем:

— Гляди, фрицевский офицер…

— Мертвяк?

— Какой мертвяк? Моргалками светит…

— А ну, посмотрим, что у него в коробке?

И тут страх охватил Калину: засветят пленку. Страшным усилием собрал волю и всю ее вложил в отчаянный хрип:

— Не трогайте!

— Ого, заговорил по — русски!

— Сообщите в особый отдел… Подполковнику Иринину…

— И сами знаем, что делать…

Перед ним вырос сержант с автоматом.

— Немедленно!.. Повторяю: особистам, Иринину! Ни чего не трогать!..

Сержант повернулся к бойцу:

— Слышал? Сообщи нашему лейтенанту…

Высоко в синем небе кружило несколько «МИГов».

Левее их, словно уступая небесный простор самолетам, жались к горам плотные облака. А в скалах неподалеку валил черный дым, там, где неуклюже торчал вверх крестоносный хвост немецкого аэрофоторазведчика.

«Успел ли Сорокин покинуть самолет? Где он?»

Правее грохало пушечной пальбой. Значит, ненодалеку передовая. Калина пытался приподняться хоть на локтях, освободиться от парашюта, но острая боль в затылке обжигала огнем, обессиливала и давила к земле.

«Почему я здесь лежу?»

Откуда–то донеслось гудение мотора. Он поднял глаза к небу. «Нет, это не самолет… Это где–то здесь, на земле…» Заметил: подкатили «виллис» и «санлетуч–ка». А Калина все пытался не растерять остатки сознания, чтобы уследить за своим фотокладом разведчика.

И лишь когда услышал голос генерала Роговцева, снова впал в забытье. И теперь, когда возвращалась память, даже не ведал, что же это было — страшный сон или реальность.

За дверями послышались голоса, но он узнал их, и, может быть, оттого, что они взволновали его, в голове прояснилось, словно щелкнул некий включатель. За дверями шла типичная госпитальная перепалка:

— Постарайтесь не переутомлять больного.

— Зачем переутомлять, дорогой врач! Еще слово, и вы из меня сделаете больного! Я буду сидеть тихо, как мышка! Как совсем маленький мышонок…

— Анзор! — слабо позвал Калина.

— Ага! — воскликнул за дверями Тамбулиди, — Слышите? Зовет сам! Какие могут быть разговоры?

Двери стремительно распахнулись, и в палату неожиданно белый, как в зимнем маскхалате, чуть не влетел Анзор.

— Ну, чего смотришь, генацвале? Ну я… Ну Анзор… Ну пришел… Ну чего смотреть?..

Калина счастливо глядел на него, на душе теплело, к горлу подкатывался судорожный клубок.

Тамбулиди подвинул к постели табурет, уселся и зашептал:

— Знаешь, Костя, какая досада — вай! — разжаловали тебя из гауптманов и лишили медали… Кошмар! А потом повысили в звании и дали другую награду… Теперь ты догнал меня — тоже майор и перегнал — имеешь орден Красной Звезды…

— Анзор, я так рад видеть тебя…

— Ну вот — рад… А врач говорит: «Не переутомлять больного». «Зачем переутомлять, — это я говорю, — я же ему бодрящие специи несу». А он — ко мне в сумку. «Это — бодрящие?» — кричит и достает две бутылки кахетинского. «Да, генацвале. сто лет жизни гарантирует!»

Калина слабым голосом спросил:

— Как же он сумел обыскать тебя?

— Сам удивляюсь. Я его грозно спрашиваю: «Давно этим занимаетесь?» А он мне дерзко: «Чем?» «Грабежом раненых», — объясняю вежливо. Что тут началось, что тут началось — кошмар! Как он зашумит на меня: «А я вот сейчас вашему генералу позвоню!» Ну, известно, я сразу перепугался насмерть. Дрожу перед ним. Что делать, что делать? И тут меня осенило — нашел гениальный выход. «Зачем звонить, дорогой? — говорю. — Я пошутил, понимаешь? Ха — ха — ха, понимаешь? Завтра праздник, понимаешь? Бери вино, пей до дна за Победу, живи сто лет, дорогой…»

Рассказывая, Анзор упорно копался в сумке. Неожиданно в палате запахло чем–то вкусным и очень аппетитным, для Калины давно забытым. Он поднял глаза на Анзора и увидел его с двумя низками шашлыков на длинных, словно шпагах, шампурах.

— Ах, ах! — восторженно приговаривал Анзор. — Какой аромат! Сказка!.. Видишь — закуску принес… Чего разглядываешь? Кушай, дорогой, на здоровье. Спецзаказ исключительно для тебя! Есть здесь у меня один такой знакомый, Ахмед, живого барашка на голом камне достанет!..

— Ой, Анзор, ты неисправим.

— А ты не волнуйся — моим должником будешь! Когда приеду к тебе, варениками с вишнями угостишь.

— Ну, Анзор!

— Сам знаю. Все Анзор да Анзор… Кошмар! Генерал тебе привет передает, обнимает, целует и даже веселые анекдоты рассказывает… И все заочно, все через меня. Анзор туда, Анзор сюда… И вообще, как тебя здесь лечат? Плохо лечат! А все почему? А все потому, что радио молчит. Почему выключили? Радио сегодня для каждого раненого бойца — лучший исцелитель!

Он включил репродуктор, и в палате раздался уравновешенный, немного глуховатый, со специфическим грузинским акцентом голос, который ровно и спокойно отчеканивал, как и всегда, точные, доходчивые и выверенные слова:

— Я думаю, никакая другая страна и никакая другая армия не могли бы выдержать подобное нашествие озверелых банд немецко — фашистских разбойников и их сателлитов. Только наша Советская страна и только наша Красная Армия способны выдержать такое нашествие. И не только выдержать, а победить его.

«Это выступает Сталин!»

Костю Калину охватило предчувствие близкой, выстраданной и потому неминуемой победы. Он хотел спросить Анзора — когда? Но вдруг майор Тамбулиди стремительно встал и громко скомандовал сам себе:

— Смирно! Равнение на генерала!

Поймав удивленный взгляд Калины, заговорщицки пояснил:

— Я его по шагам узнаю.

И действительно, раскрылись двери, в палату вошел генерал Роговцев. За ним врач — тщедушный старичок с воинственно торчащими седыми усами.

— Так и есть! — сказал Роговцев. — Пронес контрабанду!

Врач грозно пошевелил усами и басовито проговорил:

— Вино у меня в тумбочке. Заберите!

— Это подарок, дорогой, — неловко пробормотал Тамбулиди. — Пей до дна, живи сто лет…

— Как чувствуешь себя, Костик?

— Нормально, товарищ генерал, — попробовал даже подняться, чтобы доказать это.

— Лежи, лежи… А что на это скажет доктор?

— Кризис миновал, — объявил врач.

— Мне можно поговорить с ним наедине?

— Конечно, товарищ генерал.

Врач и майор Тамбулиди вышли из палаты вместе, наверное, и дальше дискутировать о судьбе кахетинского — эликсире бодрости, здоровья и долголетия.

Роговцев глянул на репродуктор.

— Слушал доклад?..

— Да, Анзор подсказал…

— Скоро выступаем. Командование благодарит тебя за сведения. Я прибыл прямо из штаба. Некоторые снимки немецкой линии обороны вышли нечеткими. Давай вместе уточним. Что у них вот здесь? — Роговцев развернул карту и взял карандаш. — На подступах к Гизели?

— В этом проходе вкопаны в землю танки, — указал Калина, — а вот здесь — дзоты…

Время текло незаметно, никто их не беспокоил: Анзор стоял на страже. А у него — не пройти!

— Не утомился? — наконец спросил Роговцев, складывая карту — километровку.

— Нет, товарищ генерал. Я хотел бы спросить…

— Слушаю.

— Что с Сорокиным?

— Ищем, — ответил неопределенно. — Ищем Сорокина… А ты не волнуйся. Нельзя тебе сейчас волноваться. Помни: завтра праздник. Завтра будем бить фашистов. Чтобы настоящий праздник пришел на все советские улицы!

Калина еще долго лежал в сумерках с раскрытыми глазами, перед которыми стоял старший сержант Сорокин. Неужели погиб? Не хотелось верить, что теперь он лишь в воображении может увидеть своего боевого побратима. Мечталось, что вот в эту минуту раскроются двери палаты и на пороге появится ефрейтор Ганс Лютке и, заикаясь, скажет: «Ж — ж–ду в — ваших распоряжений, господин гауптман…» Не заметил, как уснул…

…А через несколько дней пришел тот праздник, о котором говорил Калине генерал Роговцев и который победоносно прокатился по всей стране голосом Левитана в сводке от Советского информбюро:

— Многодневные бои на подступах к Владикавказу (город Орджоникидзе) закончились поражением немцев. В этих боях нашими войсками разгромлены 13–я немецкая танковая дивизия, полк «Бранденбург», 45–й велобатальон, 7–й саперный батальон, 525–й дивизион противотанковой обороны, батальон немецкой горнострелковой дивизии и 33–й отдельный батальон. Понесли серьезные потери 23–я немецкая танковая дивизия, 2–я румынская горнострелковая дивизия и другие части противника…

Да, это был праздник! Потом привыкли к большим цифрам и более величественным победам. Все было потом…

А в тот радостный день Анзор принес майору Калине новенькую форму и сказал:

— Уже можно! Наконец разрешили…

— Куда? — только и спросил Костя.

— В гости к генералу, к нему домой. И учти, генерал предупредил, если не съедим всего, что наготовила его жена… Понимаешь, она специально на праздник из Тбилиси приехала! Так что гляди у меня.

Они вышли на улицу. Калина щурился от яркого солнечного света. Пришлось ждать, потому что по городу двигалась длиннющая колонна пленных. Немцы шли понуро и подавленно.

— Шеер! — вдруг вскрикнул кто–то из них.

Калина повел глазами по лицам «покорителей мира».

— Шеер! Ты продался большевикам?

— А, Шютце! — узнал Калина обер — лейтенанта, — И ты здесь? Я же обещал угостить тебя во Владикавказе. Припоминаешь?

— Шеер, зачем ты надел русскую форму? Это измена! Фюрер не простит!

— А ты, я вижу, вырядился в форму рядового? Отчего бы?

— Кто этот агитатор? — смеясь, спросил майор Тамбулиди.

— Обер — лейтенант Шютце, связной Клейста. Знает много…

— Ясно! — сказал Анзор и подозвал бойца с автоматом. — Кто у вас начальник конвоя?

Примечания

1

Владикавказ — город Орджоникидзе.

2

«Сила через радость» (нем.) — название спортобщества.

3

Порядок есть порядок (нем.).

4

О, елочка, о, елочка, Вся в веточках зеленых! (Нем.)

5

Фюрер, приказывай, мы идем с тобой (нем.).

6

Мата Xари — подлинное имя Маргарита — Гертруда Целле; голландка, воспитывалась в Индии, освоила там профессию танцовщицы буддистского жанра. В Европе ее знали как талантливую артистку и необычайно красивую женщину. В 1917 году в Париже осуждена военным судом на смертную казнь как немецкая шпионка.

7

Речь идет о 1035 годе.

8

«С нами бог» (нем.).

9

ОКВ — сокращение от «Оберкомандо дер Вермахт».

10

Гость в дом — праздник в дом, да угощать чем?

11

Свинья!.. Будь проклята… (Нем.)

12

К чертовой матери (нем.).

13

Понял? (Нем.)

14

Калак — осетинское название Тбилиси.

15

Мудрец XVI столетия.

16

Полевая жандармерия.

17

«Один фюрер» — «один солдат» — «одна ночь» (нем.).

18

Ищите женщину (франц.).

19

Готенхауз — божий дом (нем.).

20

Так называемая «народная прислуга» из числа насильственно вывезенного гражданского населения.

21

«Остарбайтер» — «восточный рабочий».

22

Предводитель так называемых штурмовых отрядов, который «прославился» разнузданным развратом.

23

И и к а — имя древнегреческой богини победы.

24

Так немцы называли легкий бомбардировщик, биплан ПО–2.

25

Жизненное пространство (нем.).

26

«Уличный вождь».

27

Служебное сокращение от слова «дезинформация».

28

В январе 1947 года в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила бывших белогвардейцев, а со временем активных пособников фашистов к высшей мере наказания. Среди осужденных были Султан Гирейклыч и «белый генерал» Шкуро.

Петр Поплавский, Юрий Ячейкин

Под кодовым названием «Эдельвейс». Том 2

Книга вторая. Спящий аист

Глава первая. «ДЕЛО СОЖЖЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ»

Так что же он все–таки представляет собой — этот оберштурмбанфюрер Вилли Майер? Какие мысли таятся в его рыжей голове? Эти вопросы едва не с момента первого знакомства не давали покоя шарфюреру СС, фольксдойче Кристине Бергер — голубоглазой, пышноволосой блондинке, привлекательной, будто рекламный стандарт истинной арийки. Это было не пустое любопытство, сродни манерному, кокетливому флирту. У фрейлейн Бергер настороженный интерес возник совсем не из женского тщеславного желания проникнуть в мир, казалось бы, дружелюбного, откровенного и приветливого, а на самом деле — и это Кристина каждый раз ощущала — глубоко затаенного в себе, сознательно замкнутого человека.

Человек — тайна? Служебный ребус?.. До поры до времени молодой службистке из СД это было безразлично, если бы не многозначительная реплика рыжего Вилли, брошенная со скрытым намеком, который и запомнился как зловещее предупреждение: «Вам мало двух трупов, фрейлейн?»

Они ехали вдвоем в машине следователя Кеслера, который вместе с чемоданами ухитрился перебраться в надежный бронетранспортер оберштурмбанфюрера. Свои вещи толстяк Кеслер оберегал от партизан не меньше, чем самого себя. Впрочем, все зависело от адъютанта Хейниша, уступит ли он место? Адъютантом был Вилли Майер. Он уступил без возражений. Сделал вид, что поверил неубедительной служебной версии, о которой бормотал Кеслер, силясь мотивировать свои явно внеслужебные вожделения. Место для увесистых, как и сам хозяин, чемоданов уступила переводчица Кристина Бергер.

И вот они оказались вдвоем в одной машине. Без свидетелей. И надолго. По крайней мере, до столицы Кабардино — Балкарии города Нальчика. Ехали вдвоем, если не считать любимого пса немки, который разлегся на заднем сиденье.

Передислокация всего личного состава службы Хейниша с уложенными в ящиках — сейфах архивами, с личным имуществом и даже полевой кухней (главным предметом неусыпного внимания следователя Кеслера) была вынужденной и спланированной на скорую руку. В результате контрударов Красной Армии в районе Моздока, Алагира, Эльхотова, Чиколы и Малгобека возникла реальная угроза потери прифронтового городка, где базировалась служба Хейниша.

Место назначения — Ставрополь. Место расположения — трехэтажный дом в центральном районе города (разумеется, с просторным подвалом, который легко переоборудовать в надежные камеры для заключенных). Место поселения — отель «Только для немцев». Единственная за всю дорогу ночевка предусматривалась в Нальчике. Там же «для поднятия истинно арийского духа» должны были получить ордера на одежду и обувь, что обещало радостные хлопоты и приятные волнения, как и всегда, перед посещением «бецугшайнов» — складов фельджандармерии и зондеркоманд по очищению территории от преступных и р^сово неполноценных элементов.

Когда вереница машин миновала сильно укрепленную станицу Зимевскую, Вилли Майер, не поворачиваясь к Кристине, проговорил:

— Что касается Адольфа Шеера, если вас это интересует… Все его фронтовые фотопленки и вырезки газетных публикаций отправлены по назначению — Берлин, Вильгельмштрассе, министерство пропаганды.

Кристина Бергер поглядывала по обеим сторонам шоссе. Сразу же за Зимевской по склонам холмов тянулись укрепления. Повсюду глубокие траншеи полного профиля. Густо— пулеметные гнезда или же бетонированные орудийные доты. Кое — где вместо дотов были вкопаны хорошо замаскированные танки. Крепкая позиция. Такую пройти нелегко…

— К большому сожалению, дневник с записями для книги «Завоевание Индии на Кавказе» Шеер всегда держал при себе. Он пропал вместе с хозяином.

— Зачем вы мне об этом рассказываете? — настороженно спросила фрейлейн Бергер.

— Зачем? — переспросил Майер. — Почту готовил и отправлял я лично. Хейниш приказал отослать в ведомство Геббельса все, что принадлежало Шееру, до последней бумажки.

— Ну и что? — пожала плечами Кристина. Она никак не могла сообразить, к чему клонит Майер.

— Дело в том, что одну вещицу Адольф Шеер особенно заботливо оберегал. Хранил в непромокаемом мешочке из клеенки. Эту вещицу, фрейлейн Бергер, я припрятал для вас.

— Для меня? — с недоумением спросила Кристина. — Но почему?

— Да, для вас. Эта вещь вас заинтересует. А вот почему… Возьмите в руки — узнаете.

Майер вынул из внутреннего кармана целлофановый пакет. Сквозь прозрачную пленку был хорошо виден довольно объемистый блокнот в плотной обложке из узорной искусственной кожи. Положил его на колени Кристине. Фрейлейн Бергер взяла его без особенного интереса и сразу же замерла, взглянув на первую страницу. На ней было каллиграфически выведено: «Дневник лейтенанта Ф. Мюллера. ГФП. 1942 г.»

— Читайте здесь, в машине, фрейлейн. Другой такой удобной возможности может и не быть. Я не поленился, просмотрел дневник. Должен сказать, что Мюллер не заслуживает смерти от пули.

Кристина пытливо глянула на него. Майер усмехнулся и спокойно объяснил:

— Пуля спасла Мюллера от позорного наказания. — Проговорил убежденно: — Его место на виселице! — И снова поторопил: — Прошу вас, не теряйте время и читайте. Я не хотел бы, чтобы эти мемуарные упражнения Мюллера попали еще кому–нибудь на глаза. Ведь я, Кристина, нарушил свой служебный долг.

Шарфюрер Бергер раскрыла дневник наугад (а может быть, он сам так раскрылся, ибо прочитан был в этом месте не раз) и впилась глазами в каллиграфически написанные страницы, весьма заинтригованная предисловием Вилли Майера.

«25 февраля. Я и не ждал, что этот день будет одним из самых напряженных в моей жизни… Коммунистка Екатерина Скороедова за несколько дней до атаки партизан на Буденновку знала об этом! Она негативно высказывалась о русских, которые сотрудничают с нами. Ее расстреляли в 12.00… Старикана Савелия Петровича Степаненко и его жену из Самсонов–ки тоже расстреляли… И четырехлетнее дитя любовницы Горавилина, потому что не знали, что с этой сиротой делать.

26 февраля. События превосходят все пережитое. Красавица Тамара очень меня заинтриговала. Девчонка не проронила ни слезинки, только скрипела зубами. Я бил с такой силой, что рука затекла… Получил как подарок две бутылки коньяка — одну от лейтенанта Коха из штаба графа фон Ферстера, другую — от румын. Я снова счастлив. Схватили пятерых юношей лет семнадцати. Их привели ко мне… Били плетью. Я обломал об них ручку плети, и все же они ничего не рассказали…

1 марта. Еще одно военное воскресенье… Получил жалованье 105 марок и 50 пфеннигов… В 16.00 меня неожиданно пригласили на кофе к генералу фон Ферстеру…

2 марта. Мне плохо. Начался понос. Вынужден отлеживаться…

4 марта. Прекрасная солнечная погода… Ефрейтор Фойгт уже расстрелял сапожника Александра Якубен–ко… У меня ужасно чешется все тело.

7 марта. Мы до сих пор живем хорошо. Получаю сливочное масло, яйца, кур, молоко. Ежедневно употребляю разные закуски для усиления аппетита.

9 марта. Как сияет солнце, как блестит снег! Но даже золотое солнце не может меня развлечь. Сегодня был трудный день. В 10.00 привели двух девиц и шестерых парней. Пришлось всех нещадно выпороть. Потом начались расстрелы: вчера шестерых, сегодня тридцати трех. Я не могу спокойно есть. Горе, если они меня поймают. Я больше не могу чувствовать себя безопасно в Новоазовске. Меня, конечно, ненавидят. Но я вынужден так действовать. Если бы мои родные знали, какой трудный день прошел! Ров почти до края завален трупами.

11 марта. Низшую расу надо воспитывать только экзекуциями. Рядом со своей квартирой я приказал соорудить пристойный сортир и повесить объявление о том, что пользоваться им гражданским лицам строго запрещено. Напротив моей спальни находится канцелярия бургомистра, куда утром приходят жители, изнуренные на земляных работах. Несмотря на объявление, они пользуются сортиром. И как же я за это их хлестаю! В дальнейшем буду просто расстреливать, ибо это проявление непослушания оккупационным властям.

23 марта. Сегодня допрашивал женщину, которая обокрала мою переводчицу фрау Рейдман. Мы хорошенько отстегали воровку по голому заду. Даже фрау Рейдман прослезилась, глядя на это. Потом я гулял по Новоазовску и заглянул к нашему мяснику, который готовит для меня лично колбасы. К вечеру мне принесли ливерную. На вид — очень аппетитная! Я собирался было выпороть одну комсомолку, но колбаса оказалась соблазнительней…

10 апреля. Солнце печет. Когда утром Мария открывает окно, солнечные лучи падают на мою постель. Это прекрасно! Пью горячее молоко и съедаю омлет… Приказал отстегать нескольких девиц и парней за то, что не явились на регистрацию. Среди них и дочка старосты. Порядок есть порядок! Одинаковый для всех без исключения! Приказал бить плетью публично, сорвав с них юбчонки.

16 апреля. Румыны принесли водку, сигареты и сахар. Я снова счастлив — наконец–то и меня наградили крестом «За боевые заслуги» второй степени, хотя я и не воюю на фронте. На радостях прямо у себя на квартире я отстегал двух хорошеньких девчонок. Разумеется, голеньких. Это великолепно возбуждает эмоции, что так необходимо для физиологически здоровых мужчин».

Вилли Майер, искоса поглядывая на Кристину Бергер, заметил, что она уже не читает, а задумчиво глядит куда–то вдаль.

— Ну, так как вам нравится карательная беллетристика Мюллера? — спросил намеренно, чтобы Кристина пришла в себя, — Производит сильное впечатление, не правда ли? Стиль, откровенно говоря, примитивно утребный, но зато сколько гастрономической экспрессии!

Кристина не уловила в словах Майера злой иронии. И сказала с неприкрытой враждебностью:

— Садист!

— Добавлю: с крестом «За боевые заслуги».

Походная колонна оберштурмбанфюрера Хейниша не останавливаясь, двигалась уже по улицам надежно укрепленного Лескена. До Нальчика было недалеко.

— Будьте добры, верните мне дневник, — попросил Вилли.

— Вы же сказали…

— И повторяю: он — ваш. Но этому небезопасному произведению нужен хороший тайник. А что может быть надежнее, чем карман адъютанта Хейниша?

— Скажите, Вилли, чего вы добиваетесь?

— Откровенно?

А как же иначе? Разумеется, если вы этого хотите…

— Да, я этого хочу. Я много чего хочу. И в первую очередь хочу, Кристина, чтобы вы имели на плечах собственную голову.

— Не понимаю…

— А это понять не трудно. Что такое своя голова? Это собственные мысли, собственные представления собственные принципы… Собственные!

— И они у вас есть?

— Не обо мне речь… Я хочу сказать: если человек подпадает под чуждое ему влияние и живет чужими — даже не мыслями, — простейшими, как инфузория лозунгами, то разве он не теряет способность мыслить, а значит, и свою человеческую индивидуальность? Такой человек вроде бы и носит свою голову, а на самом деле бесповоротно потерял ее… А мы с вами видим, как это делается на практике. Сколько немцев сложили уже свои задурманенные головы под березовыми крестами!

— К чему вы клоните?

— К чему? Хейниш подарил вам «Майн кампф» и вы пообещали выучить эту библию «третьего рейха» назубок. А мне не хочется, чтобы вы стали похожей на болванов. Носите, Кристина, голову на плечах, а не просто очаровательное украшение.

— Не слишком ли смело вы разговариваете, господин оберштурмфюрер?

— Ибо вынужден.

— Что же вас принудило?

— Обстоятельства.

— А вы не откровенны, Вилли! Хотя обещали…

— Возможно. Тема эта действительно скользкая. Посему перейдем к конкретному и определенному. Надеюсь, дневник Мюллера вам кое–что напомнил. Некоторые эпизоды… Теперь кое–что напомню я. Это вас не пугает?

Чувствовалось, что Майер волнуется. Он переступал черту, за которой «собственные головы» снимают ножом гестаповской гильотины. Но и Кристина не осталась безразличной: такой острый разговор возник у них впервые. И самое любопытное — по инициативе оберштурмфюрера. Хотя и раньше случались двусмысленные намеки, но они не были высказаны с такой однозначной прямотой.

— Расскажу я вам интересную бытовую историйку, — неторопливо начал Майер, — Жил — был некий заурядный обер — лейтенант. У него была невеста по имени Эльза. Она тоже самоотверженно служила рейху, но не на русских курортах, а в сердце Франции — Париже. И решила невеста сделать жениху хороший подарок. А что более всего тронет сердце бравого вояки с боевым крестом на груди, как не ящик прекрасного французского коньяка всемирно известной марки «Мартель» и лайковые перчатки от «Диора», в которых удобно держать хлыст. Жених, ясное дело, растрогался и решил достойно отблагодарить невесту. А чем может поразить парижскую модницу фронтовой вояка? Разве что изысканным оружием?.. И вот Мюллер раздобыл изящный «вальтер» чуть больше игрушечного сувенирного пистолета. Он великолепно подошел бы к венецианскому зеркальцу и флакончику духов «Шанель» в супермодной сумочке из обезьяньей шкуры! Образцовый сувенир с фронта!.. В тот фатальный для Мюллера зечер подарочный «вальтер» был при нем. Я видел его собственными глазами, обер — лейтенант советовался со мной…

«Почему Вилли завел разговор про пистолет?» — обеспокоенно подумала Кристина.

— Экспертиза установила, что пуля, вынутая из тела Мюллера, именно из «вальтера» подобного игрушечного образца. А пистолет, из которого был сделан выстрел, не нашли… Возникает вопрос: не хвалился ли в тот вечер своим пистолетом Мюллер еще кому–нибудь? Если так, то этому «кому–то» сейчас очень небезопасно…

Майер искоса глянул на шарфюрера Бергер. Фрейлейн слушала с интересом, но спокойно. Вилли был доволен, что не случилось истерики. Шарфюрер Бергер — кремешок, из которого нелегко высечь искру откровения. Что ж, придется твердо придерживаться избранного курса…

— Позвольте, Кристина, прибегнуть к элементарной логике. Вопрос: куда мог деться пистолет Мюллера? Ответ: вероятнее всего, обер — лейтенант подарил его. Это была его идефикс, а сам он барахтался в штормовых волнах коньяка. Второй вопрос, вытекающий из предыдущего ответа: кому подарил? Тут сомнения нет: безусловно, женщине, ибо пистолет и предназначался в подарок даме. Третий вопрос: какой даме? Ответ: непременно такой, перед которой блекнет краса его возлюбленной Эльзы. Итак, приходим к банальному выводу: «шерше ля фам»[18], к поиску женщины с особой приметой — редкой внешностью.

Кристине поневоле вспомнились слова оберштурмбанфюрера Хейниша: «Боже мой, какой глупец берет в разведку очаровательных девушек? Красота — это особая примета, которая каждому бросается в глаза, а значит, опасная. Разведка — это дело сереньких и неприметных».

— Почему же в свое время, — с наигранной ленцой спросила Кристина, — вы не изложили свои логичные с примесыо психологических экскурсов размышления господину Хейнишу? Такая интригующая версия, да еще с банальной развязкой…

На лице Майера мелькнула и сразу же пропала одобрительная улыбка. Он продолжил:

— Самое интересное — дальше. Вы, Кристина, последняя, кто видел обер — лейтенанта живым. Простое совпадение? Случайность?

Фрейлейн засмеялась.

— Вилли, вы просто чудо! Неужели вы считаете…

— Я не считаю, — поправил он, — Я анализирую

— А не ослабла ли у вас, господин оберштурмфюрер память? — лукаво спросила фрейлейн, — В этом случае могу и я кое о чем напомнить.

— Интересно, о чем?

— Когда я прощалась с Мюллером, к нам подходил патруль. Солдаты подтвердили, что от меня обер — лейтенант поехал живой и невредимый. Последний, кто видел живого Мюллера, был постовой Зазроев. Но и его освободили, как непричастного к убийству. Ведь все это доказано и запротоколировано!

— Э, нет! — живо откликнулся Вилли. — Я ничего не забыл!.. К чему перебирать протокольный хлам? Сейчас я просто вслух размышляю о том, о чем, слава богу, еще не было сказано. Следовательно, не было и записано.

— Но ведь в убийстве Мюллера обвинили «Эсме–ральду»!

— Ага, в ход пошла «Эсмеральда»! Это фальшивая карта в нашей игре, и ссылка на «Эсмеральду» — не в вашу пользу, Кристина. Полагаю, вам–то отлично известно, что «Эсмеральда» — случайная, подставная жертва. Вы лучше ответьте, куда дели «вальтер»?

— Оставьте, Вилли! — резко оборвала его Кристина, — Пошутили, и хватит! Всему есть мера!.. Следствие давно закончено, виноватые наказаны, а дело Мюллера сожжено.

Только сейчас Майер повернулся к ней. Не только лицом, но и всем корпусом, хотя это и было неосторожно: он сидел за рулем.

— Вы думаете, я шучу? — воскликнул он, — В том–то и суть, что дело не сожжено! Вот почему я и начал этот, казалось бы, неуместный разговор. Между прочим, я за своевременное предостережение ожидал благодарности, а не укоров…

Наступила тишина. П слышно было, как в горах гремела война.

— Как это произошло и почему? — напрямую спросила Кристина. Пес на заднем сиденье поднял голову и с низким рычанием оскалился.

— Наконец–то! — уже несколько раздраженно ответил Вилли. — Ну так слушайте. Архив сжигали по списку, который составлялся наспех в связи с приказом о срочной передислокации. Дело Мюллера я включил в список своей рукой. И вот среди материалов, приготовленных к сожжению, я дела Мюллера не обнаружил.

Поднял тревогу, накричал на солдат. Но тут вторгается Кеслер: «Почему шум, Майер?» Я объяснил ему. А он мне: «Я просмотрел список и изъял дело Мюллера с соответствующей пометкой. Оно сожжению не подлежит». «Почему?» — спрашиваю. «А это вас не касается!» — отрезал Кеслер. Я ему: «Список утвердил оберштурмбанфюрер, и я обязан доложить Хейнишу…» Он: «Докладывайте — это ваше право и долг. Но учтите: дело Мюллера для господина Хейниша не имеет особого значения. Не зря он намеревался подарить его Адольфу Шееру». Я ему: «Кеслер, неужели вы собираетесь писать мемуары? Не рано ли? Мемуаристы из нашей фирмы долго не живут». Он: «Не валяйте дурака, Майер! Если хотите, составьте докладную, что дело я оставил у себя для внеслужебной разработки. Не волнуйтесь, я сберегу его в личном архиве». «Зачем оно вам? — спрашиваю. — Оно давно закрыто». Он: «Но для меня, как для следователя, который вел дело, некоторые моменты представляют профессиональный интерес». Каково, фрейлейн? Что скажете?

— Ничего.

— А Кеслер…

— А Кеслер, — жестко поставила последнюю точку Кристина, — подозревает меня! Вы это хотели сообщить?

— Да, — хмуро — подтвердил Майер.

— Вилли, зачем были все эти словесные выкрутасы? Неужели вы думаете, что мне до сих пор неизвестно о подозрениях Кеслера? Чего вы боитесь?

— Дело в том, уважаемая фрейлейн, что как только следствие коснется истории с «вальтером», вы погибли. И не поможет вам никакой патруль с полицаем Зазроевым в придачу. Предположим, например, такое: настырный волокита Мюллер вернулся к вам. С машиной это делается быстро. Дело минут… А Кеслер умеет вытягивать любые признания! И тогда ниточка потянется ко мне. А мне жаль терять собственную — подчеркиваю: собственную! — такую великолепную рыжую голову.

— Ах, при чем здесь вы? — с притворной досадой вздохнула Кристина. Она ощутила, что коснулась тайны Майера, которая, словно мираж, то появлялась в его туманных недомолвках, то тут же бесследно исчезала.

— При том! — Майер явно не спешил с ответом. Размышлял — стоит ли?.. Наконец решился. — Придется рассказать и об этом, иначе вы ни меня, ни своего положения до конца не поймете! А было так: первым поутру «Эсмеральду» посетил я. После моего визита — подчеркиваю: после, понимаете? — майор абвера Штюбе нашел у нее известные вам вещественные доказательства. Но среди них не найдено самого главного — «вальтера», хотя по логике версии он должен был там найтись, как нашлась бутылка из–под «Мартеля» и лайковая перчатка Эльзыч.. Сообразили? Теперь вам ясно, почему ссылка на «Эсмеральду» в разговоре со мной — не в пользу ваших логических упражнений… Но коль убила не «Эсмеральда», то вновь возникает все тот же вопрос: кто?.. А за ним — второй: кто и зачем подставил под удар непричастную к убийству Мюллера агентку СД Несмитскую — «Эсмеральду»?.. Вот как худо выглядят наши с вами дела, Кристина. Я просто обязан был все это вам растолковать. Так что отныне мы — сообщники…

Это было признанием. Чрезвычайно важным. Оно высвечивало всю мозаику не всегда понятных событий. Главное — Майер раскрылся. Но полностью ли? Во всяком случае, он уже не представлял для фрейлейн Бергер загадки. Кристина напряженно размышляла, нарочно — для Майера — высказывая свои мысли вслух:

— Пожалуй, вы преувеличиваете опасность… Хейниш сам прикрыл дело и не позволит какому–то следователю ставить под сомнение его компетентность. Это — первое… Отчет о расследовании и его результатах выслан в Берлин, что содействовало повышению Хейниша в звании, — это второе… Кеслеру хватает текущих срочных дел: об этом и вам можно позаботиться, — это третье… Кроме того, есть еще варианты… А впрочем, Вилли, все это чепуха! Ведь я, поверьте, никакого отношения к делу Мюллера не имею, несмотря на все ваши пугающие предположения… Не понимаю только, почему вы так неосторожно впутались в эту историю, если беспокоитесь о своей рыжей голове?

— Почему? — мрачно проговорил Майер. — Потому что в то время еще не было Шеера, которого вы изволили полюбить. Иначе… — Не закончив, вдруг разозлился: — А Мюллер — подонок, грязная свинья! Погань! Достаточно полистать его дневник… Представляю, что произошло! Я бы и сам… Потому и уважаю вас, Кристина, ибо женщина, которая с чисто мужской решимостью умеет за себя постоять…

— Вы опять за свое, Вилли?

— И правда — хватит!

— Каковы же ваши намерения?

Майер прищурился решительно.

— Шеер погиб! Теперь Адольфа нет в живых. Но рядом с вами я. Если позволите, буду вашим защитником. Во всех случаях… Ведь я вас ни в чем не обвиняю, не осуждаю, не шантажирую, ни к чему не склоняю. Мне достаточно дружеской теплоты. Пока… Надеюсь, что даже в этих не очень благоприятных для меня обстоятельствах я высказываюсь достаточно деликатно и ничем не обидел вас.

Машины приближались к околицам Нальчика. Перед одноэтажными домиками была натянута колючая проволока, виднелись железнодорожные надолбы, сваренные в «ежи» железнодорожные рельсы. Людей в домиках и садах не было видно. Возможно, их «переселили» в концлагеря или же вывезли на подневольный труд в Германию. Между деревьями серели доты, гнездились пулеметные и минометные подразделения, жирно темнели вкопанные в землю танки.

Город надвое пересекает железная дорога, словно размежевав закопченные корпуса разрушенных заводов в северной части от жилых домов и административных зданий в южной. Издали было видно, как по круглому склону Кизиловой горы к смотровой площадке один за другим, словно инвалиды на костылях, взбираются искореженные опоры с оборванными тросами — бывшая канатная дорога.

— Вы не ответили, Кристина, — с упреком напомнил Майер. — А наше время истекает. Так как же с нашим уговором?

Волнуясь, он замолчал, стиснув зубы.

— Что сказать? Все это так неожиданно…

— И все же? Я жду, — ему хотелось сказать «люблю».

— Давайте договоримся так: я буду советоваться с вами, Вилли, — ласково ответила она. — Устраивает?

— Наконец–то! — бодро воскликнул оберштурмфю–рер. Это опять был веселый, остроумный Вилли Майер, а не мрачный, понурый «сообщник». — Почему дают имена рекам, морям и горам? Даже ураганы и тайфуны носят имена. Да еще исключительно женские! А я самому большому айсбергу дал бы ваше имя, Кристина!

— Ой, не смешите меня, Вилли…

— Но вы же, фрейлейн, действительно подлинный айсберг. Не смейтесь… Именно та самая ледяная глыба, которая вся прячется в темной глубине, а на поверхности видна лишь сверкающая верхушка. Это же надо уметь — за весь наш разговор вы, Кристина, не ответили ни на один мой вопрос. Ловко уклоняетесь… Так и оставили меня, несчастного, наедине с догадками и сомнениями. И надеждой… На что?

— На добро, Вилли. Поверьте мне, — она положила теплую ладонь на его крепкую руку.

Машины повернули на юг, к центру города.

Глава вторая. СЛЕДОВАТЕЛЬ КЕСЛЕР НЕГОДУЕТ

С утра, когда с имуществом, полученным от карателей в «бецугшайне», покинули Нальчик, следователь Кеслер находился в прекрасном настроении: один из чемоданов заметно потяжелел.

На складах фельджандармерии глаза буквально разбегались от заботливо, по — хозяйски собранного добра. Здесь было все — от прелестных детских валенок, каких не сыщешь во всей Европе, женского нижнего белья до очень дорогой пушнины из чернобурок и голубых полярных песцов. В фатерлянде такой мех можно увидеть разве что в зоологическом саду Тиргартена.

За стальными бортами бронетранспортера Кеслер чувствовал себя великолепно. Ехали по маршруту Чегем Первый — Баксан — Горячеводск — Пятигорск. В последнем предусматривалась двухчасовая остановка на обед.

Погодное небо радовало синевой, пригревало солнце. Возникало удивительное ощущение теплой прохлады. Такое на Кавказе бывает довольно часто. Земля дышит теплом, а воздух бодрит холодком. Необычайно здоровый климат. Вот жизненное пространство, которое самой природой предназначено для устройства «гегенд–вальдов» — обезлюденных поместий для культурного освоения работящими немецкими переселенцами из победоносных войск СС.

Такие мысли лениво и сладостно сновали в голове следователя Кеслера, убаюкивая его в блаженную дремоту. Однако в Пятигорске этот упоительный житейский тонус, что столь благодетельно способствует интенсивному пищеварению, катастрофически упал.

Хозяин бронетранспортера оберштурмбанфюрер Хейниш пригласил следователя посетить в местной мечети торжество — религиозную службу в честь фюрера.

В толпе важно насупленных местных «деятелей» Кеслер кое — кого узнал. В первую очередь «правителей» Кабарды и Балкарии князей — таубиев Зафира Ке–леметова и Довлатгери Тавкешева. Другие — разная мелкота — седые, изрядно одряхлелые старцы, которые четверть века тому назад уносили отсюда ноги и вот — возвратились под штандартами фюрера.

Но больше всего поразил Кеслера генерал кавалерии фон Макензен, которого военная судьба пересадила из седла в танк. Следователь краем уха слыхивал, что барон принял магометанство. Он ни на мгновение не поверил в этот бред. А как теперь не поверить, если собственными глазами видишь прусского генерала в зеленом тюрбане, в белоснежном балахоне из высокосортной верблюжьей шерсти, босоногого, да еще с кораном в руке? Майн гот, метко в библии сказано: «Не верь глазам своим»!

— Горец! — гремел под сводами мечети пронзительный, как вопль, голос. — У тебя ничего не было. Все твое богатство забрали большевики…

Прусский «магометанин» фон Макензен одобрительно покачивал головой, увенчанной «освободительного» цвета тюрбаном правоверного сына аллаха, как бы подтверждая: «Да… именно так… так и есть…»

А голос не умолкает:

— Теперь у тебя, горец, всего вдосталь, а будет еще больше. Всем этим счастьем семьи и покоем детей ты обязан другу и освободителю, великому имаму всех мусульман Кавказа Адольфу Гитлеру!

Одобрительно покачивается тюрбанизированная голова ловкача барона: «Да… именно так… так и есть…»

Вдобавок досаждала осветительная аппаратура киносъемочной группы. Мощные «юпитеры» нагревали воздух. Кеслер исходил жирным, липким потом, ибо не мог спрятаться от безжалостных лучей в прохладной тени, как это делал в своем кабинете при старательном исполнении служебных обязанностей. У него арестованных держали под лучами рефлекторов до тех пор, пока не сжигало кожу…

Лишь после того, как выбрался наружу, он вздохнул с облегчением. Жадно хватал ртом целительный, словно животворный источник, горный воздух.

— Рота — а–а!..

Каски замирают ровным металлическим рядом.

— Направо равняйсь!

Блестящий жезл в руке тамбурмажора взлетает вверх, замирает на миг, свершает элегантный пируэт и падает вниз, рассыпается дробь барабанов.

Взвод трубачей облизывает пересохшие губы, чтобы через секунду грянуть торжественный «Марш Пруссии». Рота почетного караула вермахта, войск СС и полевой жандармерии косит глаза направо, на вход в мечеть.

— Смирно!

Долговязый «магометанин» из Пруссии, уже обутый в инкрустированные жемчужинами шлепанцы с загнутыми вверх носками, проходит вдоль шеренги мордастого почетного караула. Теперь оркестр играет гимн нацистов «Выше знамя», и под его звуки на мачту ползет штандарт новоявленных посланцев аллаха — две серебряные молнии на черном, цвета непроглядной ночи полотне — эмблема СС.

Левая рука «магометанина» фон Макензена прижимает к сердцу коран, а правая — вскинута в нацистском приветствии.

Последние аккорды тонут в дирижируемом, а посему слаженном реве:

— Хайль! Зиг хайль!

Казалобь бы, на этом все и закончится. Так нет, судьба коварно готовила Кеслеру еще одну неприятную каверзу.

Поначалу его насторожил разговор оберштурмбан–фюрера Хейниша со встреченным в болотно — зеленой толпе оберстом из ставропольского «Абверштелле» герром

Арнольдом. Собственно, насторожил не весь разговор, а его обрывок:

Арнольд: «Я на колесах — имею быстроходный «хорьх».

Хейниш: «А у меня бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом».

Арнольд: «Склоняюсь перед силой и капитулирую».

И вот пожалуйста, произошло наихудшее. После всех церемоний Хейниш эдак небрежно бросил:

— Кеслер, у меня гость. Прошу проявить любезность и пересесть в свою машину. Со мной поедет оберст Арнольд.

Любезность… Черт бы его побрал, этого оберста!

Перебираясь в свою четырехколесную служебную собственность, Кеслер ворчал:

— У меня безошибочное животное предчувствие. Всегда почему–то кажется, что погибну бессмысленно, в дороге, от партизанской пули.

— И давно это у вас? — лениво спросил рыжий Вилли.

— С начала войны с русскими.

— Так вы же только что говорили о партизанах, а не о военных. Каким же образом с начала войны…

— А партизанские бандиты и объявились с первых дней войны! — веско изрек Кеслер. Потом сердито набросился на Кристину: — Фрейлейн Бергер, куда вы устраиваетесь? Неужели вы думаете, что я буду ехать рядом с вашим вонючим псом? Нет уж, нюхайте его сами! — И обратился к Майеру: — Терпеть не могу собак! Как–нибудь перемучаюсь до Ставрополя рядом с вами, Вилли. Не возражаете?

— Нет, — вместо Майера ответила Кристина. — Хозяин здесь вы. Но не мешало бы придерживаться правил элементарной вежливости.

— Неужели? — отмахнулся Кеслер.

В пути следователь не переставал высказывать свое крайнее негодование. Оберштурмфюрер Майер оказался терпеливым слушателем. Опереточное действо с прусским «магометанином» в главной роли разбудило в Кеслере давнюю и закоренелую зависть.

— Этот фон барон… Вернее будет фон Вор! Ведь всем известно, что вельможный барин, мягко говоря, незаконно присвоил ценности Ростовского музея, который русские эвакуировали в Пятигорск. И что бы вы думали, Майер?

— Не решаюсь высказывать досужие мысли, — осторожно обронил оберштурмфюрер.

— Я смелее! Этот фон барон отгрузил в свое поместье лучшие экземпляры из ростовской коллекции, хотя она уже вся принадлежала рейху. А среди тех художественных произведений — не побоюсь сказать: преступно украденных у немецкого народа, — шедевры мирового значения, которым нет цены! Рибейра, Мурильо, Рубенс, Иордане, Донателло… Польстился даже на полотна русских — Верещагина, Крамского, Репина, Поленова, Коровина, Айвазовского…

— О, господин Кеслер, оказывается, вы тонкий знаток искусства, — польстил Майер.

— Еще бы! — согласился, не уловив иронии, Кеслер. — И куда только смотрит зондерфюрер Краллерт? Наверное, хапанул от барона изрядный куш.

Кеслер кипел гневом, обобщая свои «фронтовые» наблюдения:

— От высоких генералов добра не жди! Мало им, что по уши погрязли в титулах, крестах, миллионных дотациях в рейхсмарках, поместьях и чуть ли не королевских доходах. Для них карьера и выгода куда важнее, чем всемирная миссия нордической расы, величественные свершения старонемецких идеалов и чисто арийские моральные ценности. Но пусть! Мы, эсэсовцы, еще возьмем их в наши крепкие руки. Придет время, день суда грянет! Фюрер действует!

В течение всей поездки следователь Кеслер демонстративно не обращал внимания на присутствие за его спиной шарфюрера СС. Пес жался к ногам Кристины и чуть слышно рычал. К месту назначения добрались только к вечеру.

Кристине Бергер не легко было узнать Ставрополь. В памяти он остался таким, каким увидела его в первый день оккупации, когда из кубанских степей шла она пешком на восток за линией фронта. Тогда еще дымились пожарища, каменными завалами выглядывали разрушенные бомбами дома, а возле уцелевших торчали фанерные предупреждения: «Минен!».

Но было и другое. В центральной части Ставрополя еще краснели вывески советских учреждений. Хотя и покореженные, посеченные автоматными очередями, погнутые фашистскими прикладами, они все же были, читались.

Теперь улицы были расчищены и убраны, воронки засыпаны щебнем. Руины укрылись за деревянными заборами и щитами.

Как и было заранее решено, сотрудников службы разместили в небольшой гостинице, что очень устраивало Хейниша. Он терпеть не мог многолюдья. На первом этаже номеров не было, только ресторан и служебные помещения. Прибывшим отвели все левое крыло на верхнем этаже. Это обеспечивало определенную изоляцию от помещений, расположенных ниже. По крайней мере, постороннему тут ни к чему было появляться, путая — в самом деле или умышленно — номера.

Единственный номер, выделенный постороннему человеку, был 74–й. Он замыкал собой длинный, прямой коридор левого крыла. По обе стороны от него находились туалеты. Говорили, что в 74–м живет какой–то доктор Конрад Уго фон Готенхауз, советник по экономическим вопросам в должности зондерфюрера при административно — территориальном штабе «К» («Кавказ»). На самом деле господин советник держал тут под замком свои приобретения и «восточные сувениры». Сам же он разъезжал по промышленным объектам, которые все до единого подлежали неуклонной «ариизации» под сенью фирм и концернов фатерлянда. Разумеется, учитывая острую конкуренцию завзятых «ариизаторов», могучих финансово — промышленных китов, — господин советник и в самом деле вынужден был иметь надежное помещение для склада «восточных сувениров», «дружеских подарков» и «проявлений искренней благодарности». Номер доктора Конрада Уго фон Готенхауза в определенном смысле действительно превратился в «божественное пристанище»[19].

Впервые его увидели только через неделю, да и то на несколько минут. Зондерфюрер явился лишь для того, чтобы поселить в номере «особю ценную» канарейку дать строгие указания об уходе за птицей старшему администратору Торгу Альвелю, еще полгода назад — просто базарному перекупщику Жоре Алиеву по прозвищу «Шмот». Появился, чтобы сунуть «Шмоту» несколько рейхсмарок на расходы для птички, пообещать оторвать голову за недосмотр и тут же укатить в своем пятнистом «опеле».

Оберштурмбанфюрер выбрал себе самые просторные апартаменты — из трех комнат: гостиная, рабочий кабинет, спальня — под номером 61–м. В 65–м, однокомнатном, но со всеми удобствами, поселился Вилли Майер. Между ними, в 63–м, тоже однокомнатном, поместили Кристину Бергер: как переводчица фрейлейн могла понадобиться обоим.

Кристине пришлось жить без дневного света: Хейниш, не желая, чтобы к ним заглядывали в окна со двора, запретил даже днем снимать затемнение — большие листы черного картона. Грустно было видеть вместо синевы неба четко очерченные черные прямоугольники.

Поначалу «новым» клиентам гостиницы докучал Жора «Шмот», имевший на их этаж свободный доступ, который ему обеспечивали как должность, так и присмотр за певчей птахой доктора Конрада Уго фон Готен–хауза. «Шмот» лез ко всем с услугами, которые он предлагал, как правило, шепотком. Необыкновенный успех имел у Кеслера, что, вероятно, и толкнуло его нашептать кое–что даже самому оберштурмбанфюреру. Но смысл его шепотка немедленно стал всеобщий достоянием, когда побагровевший Хейниш, этот живой апостол истинно арийской морали, вдруг спросил:

— У вас что здесь — отель или бордель?

Этот, в общем–то, риторический вопрос оберштурм–банфюрера сдул «Шмота» с эсэсовского этажа как пылинку.

— Подонок! — уверенно определил Хейниш. — Хотя при определенных обстоятельствах может быть полезен.

— О, это так! — горячо подхватил Кеслер. — Первоклассный информатор!

— Откуда знаете?

— У меня привычка сначала знакомиться с досье тех особ, с которыми предстоит общаться. И более всего меня привлекают недостатки.

— Любопытно. Какие же?

— Разные. Падок ли субъект на взятку? Можно ли его купить каким–нибудь иным способом? Болтлив ли, падок ли на лесть, склонен ли к эротическим утехам? Не скрывает ли каких–то недостойных фактов из своего прошлого? Поддается ли на шантаж? Нет ли у него какого–либо, пусть даже безобидного, увлечения, скажем — рыболовство, коллекционирование? И прочее…

— Неплохо! — оценил Хейниш. — И о чем же вы дознались из досье прохвоста?

— До войны — мелкий спекулянт, квартирный вор. Был пойман и осужден. С начала войны попросился на фронт искупить вину кровью врага. Просьбу удовлетворили. Перебежал к нам. Охотно согласился сотрудничать. Здесь, в Ставрополе, оказался очень полезным как местный житель. Выдал несколько партийных функционеров. Активно способствует ликвидации в городе подрывных и нелояльных элементов. В местной полиции о нем сложилось положительное мнение как о способном и полезном информаторе. Гостиница — прикрытие по предложению полиции. Вознаграждения берет исключительно в рейхсмарках. Предусмотрительный! Возможно, он пригодится и нам?

— С таким пестрым биографическим хвостом? — презрительно спросил Хейниш.

Кеслер смутился, заморгал:

— Вы правы, господин оберштурмбанфюрер! Я об этом как–то не подумал… На нелегальном положении он провалится сразу.

…О том разговоре и размышляла хорошенькая фрейлейн, когда шла по оставленному на всякий случай Марковым адресу на явку в этом городе. Шла на первую встречу. С кем — неизвестно. Первый контакт часто таит смертельную опасность: о паролях может узнать и враг… От подобных мыслей фрейлейн отвлекала себя другими: «На нелегальном положении… Провалится сразу…» О чем шла речь? Очень похоже на подготовку агентурной сети в тылу Красной Армии. Необходимо сообщить в первую очередь…

Она пыталась отвлечься, но тревожные мысли возвращались: а вдруг явка провалена и там засада? Ну, хватит! Необходимо возобновить связь с Центром. Во что бы то ни стало!

Глава третья. ВИЗИТ К ЛАКЕЮ

Одно из первых мест в табели истинно арийских добродетелей Хейниш отводил пунктуальности.

Оберштурмбанфюрер просмотрел утреннюю почту — ничего особенного. Взглянул на часы. Хмыкнул удовлетворенно: с письмами управился идеально — в точно назначенное время. Наступила пора просмотра оккупационных газеток, которые готовили ему в переводе на немецкий язык. Вилли Майер исправно обобщал новости в сжатой форме, и это экономило Хейнишу много служебного времени. Газетки раздражали его, поскольку он искренне воспринимал их как совершенно бесполезный хлам. И вот пожалуйста: ему же вменили в обязанность всю эту бумажную гниль вынюхивать до полного отвращения. Чтобы «чего–нибудь такого» в них не проскочило. Смысла в этом чтении Хейниш не видел, тем более что с материалами он знакомился уже после выхода газет.

Вилли явно запаздывал. Хейниш поднялся из–за стола, пружинисто прошелся по кабинету, прислушиваясь к мягкому поскрипыванию новеньких сапог. «Сапоги, как и лицо, со временем покрываются морщинами, — подумал машинально. — И так же, как лицо, их омолаживают. Лицо — женскими мазями, сапоги — жирным гуталином». Бог мой! Даже не перед кем сострить! Куда запропастился Вилли?

Снял телефонную трубку и строго спросил:

— Майор, почему вынуждаете меня ждать?

Оберштурмфюрер появился немедленно. Объяснил озабоченно:

— Задержались переводчики. Поэтому…'

— Поэтому кладите на стол наиболее важное, я сам просмотрю, — решительно закончил Хейниш.

Вилли раскрыл папку и положил на стол только одну переведенную статью.

— Господин оберштурмбанфюрер, считаю, прежде всего надо обратить внимание на это…

Хейниш уселся в кресло и взял листки обеими руками. Читал, опираясь на локти.

— Что такое? — вдруг поднял на адъютанта глаза. — «…Контрударом Красная Армия достигла успеха и продвинулась в районе…» Что эти идиоты пишут? «…Часть населения уклоняется и пытается оказывать сопротивление оккупационным властям…» Какой кретин это редактировал?

— Господин Шныряев, — коротко доложил Майер.

— Сейчас же едем в редакцию! — Хейниш тяжело прижал широкой ладонью полированный стол. — Готовьте машину, Вилли. И предупредите редактора, чтобы ждал нас на месте. Я научу эту русскую свинью!.. Разыщите шарфюрера Бергер — нам понадобится переводчик. Где она сейчас?

— В гостинице. На месте.

— Итак, за дело, Вилли! Даю вам полчаса. Папку оставьте мне.

Фрейлейн Кристина Бергер краем уха слушала утреннее сообщение берлинского радио. Как и в прошлые дни, не говорилось ничего конкретного. Вместо фактов повторялись заученно оптимистические сентенции:

— …Случайные успехи, достигнутые зимой русскими, не имеют стратегического значения, достойного внимания, и будут легко ликвидированы во время первого же летнего удара вермахта!

Кристина немного отогнула черный прямоугольник, закрывавший окно, чтобы хоть на несколько минут полюбоваться дневным светом. Снаружи было безоблачно, но синеву неба затягивало прозрачной кисеей, и это предвещало неустойчивую погоду.

В дверь номера тихо постучали. Шарфюрер Бергер со вздохом прикрыла свет черным картоном, выключила радио и только тогда проговорила:

— Прошу!

Вошел Вилли Майер. Свежевыбритый, пахнущий духами, улыбчивый

— Доброе утро, фрейлейн! Вы прекрасно выглядите… На этом черном фоне ваша золотая головка просто ошеломляет! Эх, нет на вас Рембрандта — он любил такие классические контрасты с глубоким, сникающим во мраке фоном.

— Здравствуйте, Вилли! Вы, как всегда, начинаете служебный день с комплиментов. Вам самому не надоедает?

— Привычка! — легкомысленно пожал плечами оберштурмфюрер. — Вы, Кристина, выработали у меня, словно у верного пса, безусловный рефлекс. А говорить комплименты молодым и симпатичным дамам — одно удовольствие.

— Вилли! Вы мне заморочили голову!

— Уже исправляюсь, фрейлейн! Поэтому объявляю приказ: через десять минут будьте готовы, чтобы сопровождать господина Хейниша в редакцию местной газеты. Шефу не терпится потолковать с редактором.

— А что случилось? Знаете?

— Хм„— усмехнулся Майер, — Знаю ли?.. Спросите лучше у шефа, если хватит смелости.

— А вам не кажется…

— Мне никогда не кажется, так как я не принадлежу к пророкам. А вот вы в последнее время проявляете излишнюю любознательность.

Это прозвучало уже как предостережение. Пока что дружеское. Пока что…

— Если не хотите отвечать, — спокойно заметила Кристина, — считайте, что я ни о чем не спрашивала.

— При чем здесь хочу или не хочу? Неужели вы еще не усвоили простую истину: в нашей фирме слишком любознательные сотрудники в лучшем случае долго не служат, в худшем — мало живут.

— Не преувеличивайте, Вилли, и не запугивайте, — холодно отрезала Кристина. — Я имела право спросить, поскольку речь идет об исполнении моих служебных обязанностей. И я вновь спрашиваю вас: о чем, собственно, речь?

— Согласен, вопрос уместен. А речь идет о Шныряе–ве, это фамилия редактора. Дело вот в чем. Оберштурмбанфюрер считает, что в последнем номере местной газеты для русских изложены факты, которые противоречат имперской пропаганде и могут вызвать нежелательные для оккупационных властей эффекты. Предполагается весьма серьезный разговор на эту тему.

— И мне отведена определенная роль?

— Вы нужны Хейнишу только как переводчица.

Когда ехали в радакцию, Майер поинтересовался:

— Господин оберштурмбанфюрер, аресты предусматриваются?

— Решим на месте, — отмахнулся Хейниш. — Вызвать охрану — не проблема.

— Могу ли я спросить, — не унимадся Вилли, — в каком ключе будет вестись разговор со Шныряевым?

— В этой стране для всех туземцев один ключ, — Хейниш поучительно поднял палец. — Запомните это навсегда, Вилли!

— Какой же?

— Страх! Униженный раб уважает даже свой ошейник с именем хозяина. — Он обернулся к шарфюреру Бергер. — Уверен, что вы, фрейлейн, убедились в этом, когда дрессировали своего пса. — И меланхолически закончил: — Разница лишь одна — пес благодарен вам навсегда, а от двуногой твари этого благородного собачьего чувства не жди. Для двуногих рабов нужны пули и виселицы, как в Древнем Риме нужны были карательные кресты для профилактических распятий. Не стоит пренебрегать классическим наследием! Иногда достаточно лишь изучить и усовершенствовать исторический опыт.

Редактор газеты встретил прибывших подобострастно.

— Рад вас видеть, госпожа и господа! — сказал он на вполне сносном немецком языке, чем освободил Кристину от перевода. — Прошу садиться, — угодливо пододвинул мягкие кресла к столу, не забыв сдуть невидимые пылинки, — Чем обязан?

Это был физически сильный, крепко сбитый человек, несколько отяжелевший, но этот недостаток хорошо скрывал плотно пригнанный к телу офицерский мундир РОА. Железный крест вызывающе блестел на широкой груди.

Хейниш внимательно оглядел помещение. Кабинет, пожалуй, слишком просторный для унтерменша. Широкий полированный стол со старинным креслом для хозяина стоял в центре, в простенке между окнами. Напротив, полукругом, явно реквизированные кожаные кресла. Не стулья или табуретки, как в местных управах, а кресла. Очевидно, хозяин кабинета тяготел к роскоши и комфорту

На стене слева — цветные портреты фюрера в простой коричневой форме штурмовика времен борьбы за имперскую власть и чернорубашечника дуче. Справа красовался портрет самого редактора — увеличенная фотокопия с агитационной листовки.

Были и плакаты — бравый, отзывчивый и сентиментально растроганный вояка вермахта ласково кормит русского изможденного ребенка с бледным личиком и голодными глазенками. Между прочим, в дополнение к этой плакатной фантазии существовало еще осмотрительное предостережение рейхсминистерства пропаганды: плакат с кормлением пригоден только в местностях, где население еще не дохнет от голода.

В углу, на журнальном столике, — стопка брошюр.

— Господин Шныряев, — без всякого предисловия сразу взял быка за рога Хейниш, — не кажется ли вам, что материалы вашей газеты не отвечают интересам оккупационной власти?

— То есть как? — всполошился «крестоносец». — Не может быть!

— Не болтать! — оборвал его Хейниш. — Материалы вашей газеты производят на читателя нежелательный эффект. Возникает вопрос: не специально ли создаются подрывные контрасты? Или, быть может, вы считаете, что ваши читатели слепы и чудодейственно прозревают лишь тогда, когда держат в руках вашу газетку? Неужели вам не известно, что за словом «сопротивление» должно стоять слово «расстрел»?

Но «господин» Шныряев, к удивлению, и бровью не повел. Он даже осмелился угодливо хохотнуть:

— О слепцах, которые прозревают, — это вы очень образно и точно определили!

— Вы что себе позволяете? — вконец освирепел Хейниш, — Вот так открыто — при свидетелях! — пренебрегать той высокой честью, какую на вас возложила оккупационная власть?

— Простите, господин оберштурмбанфюрер, — побледнев, пробормотал редактор, — но я не пренебрегаю!.. Я выполняю указания. Приказы свыше… Я всего лишь исполнитель инструкций и распоряжений…

— Что вы болтаете? — рявкнул Хейниш. — Нет, вы только поглядите на эту грязную свинью! — театрально обратился он к своим молчаливым спутникам. — По его словам выходит, что я учу его действовать вопреки инструкциям и приказам! Разве не редкостный экземпляр мерзавца?

— Господин оберштурмбанфюрер, — заюлил «господин» редактор, лицо которого покрылось потом, — умоляю…

— Отвечайте на вопросы, только учтите, что за каждое слово вранья — наказание! Майер, позаботьтесь об этом…

— Слушаюсь…

Вилли подошел к редактору вплотную, сжал кулаки.

— Только не покалечьте этого кретина преждевременно, — остерег Хейниш.»

— Все, что я сказал, легко проверить! — воскликнул Шныряев, со страхом глядя на увесистые кулаки долговязого Вилли.

— Вот что, Шныряев, не валяйте дурака, лучше развернем сегодняшний номер вашей газеты, — проговорил Хейниш, — Шарфюрер Бергер, прочитайте вслух обведенный карандашом абзац! — Он протянул Кристине газету, — Может, этот подонок быстрее сообразит, о чем идет речь, когда услышит текст на русском языке из собственной газеты.

Кристина охотно зачитала:

— «Временные успехи Красной Армии не разочаровали освобожденное от большевиков население оккупированных территорий. Доказательством является тот факт, что люди охотно и добровольно выезжают работать в Великогерманию…»

— Стоп! — остановил ее Хейниш и снова к Шныряе–ву: — О каких же успехах красных идет речь? Кто позволил вам пропагандировать их печатным словом?

— Но тут же нет ничего конкретного, — растерянно забубнил Шныряев.

— Ах, вам только этого не хватает?

— Признаю, недоглядел… Очевидно, вкралась досадная ошибка…

— Ошибка? Фрейлейн Бергер, читайте дальше!

— «Лишь ничтожная горстка фанатиков уклоняется от исполнения приказов оккупационной власти, чинит препятствия и пытается вести преступное сопротивление!..»

— Стоп! — снова поднял руку Хейниш. — Это тоже «ошибка»? Или замаскированные призывы к сопротивлению?

— Чья там подпись? — еле выдавил из себя редактор.

— Подписи нет, — холодно сообщила Кристина.

— А вы даже не читаете свою газету? — спросил Хейниш.

— Этот номер выходил без меня, — растерянно пробормотал Шныряев, — Я ездил в Пятигорск… Какой же мерзавец воспользовался случаем?

— Наконец–то слышу разумную речь! — отметил Хейниш. — Об упомянутом вами мерзавце подумайте конкретнее.

Шарфюреру Бергер интересно было наблюдать, как мастерски оберштурмбанфюрер срывал с редактора маску респектабельной солидности. Стук в дверь прервал ее размышления.

— Извините, господина оберштурмбанфюрера вызы8 П. Ьоплавскии, Ю. Ячешшн

225

вают из СД!.. Дежурный требует господина Хейниша немедленно!.. Прошу к телефону.

— Можно переключить на мой, — услужливо предложил Шныряев.

— Хотите услышать, о чем пойдет речь?

Редактор побелел:

— Я лишь хотел…

— Думаю, речь пока идет не о вас! — утешил его Хейниш. — Где телефон? — И он стремительно вышел из кабинета.

Глава четвертая. КНЯЖЕСКИЙ ЗЛАТНИК

Шныряев растерянно взглянул на Майера и Бергер, тяжело вздохнул.

— Чаю, кофе? Нет так нет. — Натужно пошутил: — Мое дело предложить, ваше — отказаться. — II уважительно обратился к Кристине: — Фрейлейн разрешит закурить?

— Курите.

— Премного благодарен! — Он вытащил пачку «Бе–ломора», чиркнул спичкой, жадно затянулся.

— Откуда у вас советские папиросы? — спросил Майер.

Шныряев, не глядя на него, придвинул к себе пепельницу и задумчиво ответил:

— Из старых запасов… Но не подумайте, что я создал папиросные запасы на все необозримое время войны, как некоторые… Припоминаю, в начале войны скупали всё — спички, керосин, мыло, соль, табак, муку… Ведь в России не было карточной системы, как в рейхе…

— Хорошо, что вас не слышит господин Хейниш! — с очаровательной улыбкой поддела его Кристина, — Рисуете такие громадные преимущества…

Шныряев настороженно бросил на нее пристальный взгляд.

— Так откуда же папиросы? — не унимался Майер.

— Все просто: иногда подразделения РОА выдают себя за партизанские отряды и приходят в села, которые находятся на подозрении… камуфляж от кирзовых сапог и ушанок до «Беломора» и махорки. Всё до нит — кн — настоящее, советское. Вот и сохранился некий запасец…

— Там и крест заработали? — спросил Вилли.

— Хорошо, что не осиновый кол в могилу, — нехотя обронил редактор.

— Почему же так мрачно?

— А вы сами хотя бы раз принимали участие в карательных акциях, в которых села сжигают, а население уничтожают? Я имел такую честь, чтобы заслужить доверие…

— Смело говорите! — сноза вклинилась в разговор Кристина.

— А чего бояться? — он уставился иа нее тяжелым взглядом. — После тех акций мне теперь все равно… Единственное, чего я боюсь, — завершил он галантно, — что затронутая тема, фрейлейн, для вас скучна!

— А вы можете предложить более занимательную?

— Если есть желание послушать, то попытаюсь…

— Дерзайте!

— Что ж! — принял вызов он. — К примеру, вашей форме не хватает хорошего украшения. Безусловно, яркой ^лондинке в черном более всего подошел бы золотой партийный значок, но ведь вы не принадлежите к когорте «старых бойцов»?

— Нетрудно прийти к такому выводу.

— Да, молодость изменяет нам, — проговорил Шныряев и сам испугался двусмысленности, которую допустил: — Я только хотел сказать, что вам подошло бы золото. Но золотое шитье на вашем мундире — тоже слишком проблематично.

— Послушайте, господин! — одернул его Майер. — Что вы себе позволяете? Не догадываетесь, к чему вас приведет подобная развязная болтовня?

— Прошу дослушать… Дело в том, что у нашего редакционного переводчика из крымских фольксдойче есть старинный златник времен Владимира Святого, прославленного князя Киевской Руси. Эта золотая монета была изготовлена в небольшом количестве с единственной целью — возвеличить только что созданное государство. На лицевой ее стороне изображение самого князя, на оборотной — отпечатан родовой знак Рюриковичей. Но и это еще не все! Златник подвешен по центру. На обычной цепочке. Вокруг него — по шесть с каждой стороны — все двенадцать зодиакальных монет середины второго столетия новой эры. Монеты со знаками зодиака тоже уникальны и бесценны. Они изготовлены в Александрии Египетской в ограниченном количестве — в ознаменование шестидесятилетия со дня рождения римского императора Антония. И хотя монеты чеканены из меди — золотые и серебряные изготовлялись монопольно только в Риме, — они имеют огромную нумизматическую ценность. Это ожерелье и носит наш фольксдойче под нижним бельем, на голом немытом теле, так как не рискует раздеваться в солдатской бане. А в иную ему хода нет…

— Откуда же вы узнали? — недоверчиво спросил Майер. Было заметно, что история монет его заинтересовала. Проснулся интерес и у Кристины.

Шныряев ответил уклончиво:

— Посчастливилось… Но суть не в этом.

Майер не позволил уйти от прямого ответа:

— Точнее — где и как?

Но кто помешает солгать человеку, если он хочет что–либо скрыть?

— На медицинском осмотре! Подходит? — отмахнулся Шныряев. — Повторяю: суть не в этом. Я спросил, откуда у него такое оригинальное ожерелье. «Так себе, мелочь, — отвечает, — типичное украшение крымских татарок… Вот и выпросил у одной старой ведьмы, которая уже глядела в могилу… Сгодится, как сувенир на память о восточном походе! — пожаловался он. — Той скаредной ведьме я отдал месячный паек, хотя мог обменять на свинцовое ожерелье из автомата… Воистину для цивилизованного человека гуманное отношение к унтерменшам — помеха?» Хотя, — цинично заключил Шныряев, — думаю, было иначе…

— Неужели?.. — начала было Кристина.

— Даже уверен! Одарил старуху очередью из автомата! Полагаю, не случайно проговорился о том, что «старая ведьма глядела в могилу».

— Сколько же златник стоит в действительности?

— Трудно сказать… Может быть, не меньше, чем известный уникум — марка «Маврикий». А может, и больше, ибо «Маврикиев» сохранилось двадцать шесть экземпляров. Зарегистрированных златников всего десять.

Редактор явно рисовался своими спекулятивными познаниями.

— А не слишком ли вы щедры па чужое? — оборвала его Кристина. — Вероятно, своей любовнице вы предлагаете звезды с неба, а из кармана не достанете и пфеннига? Так можно обещать прошлогодний снег, от жилетки рукава.

— А вы, фрейлейн, злы! Я предложил вам всего лишь попытку как–нибудь договориться с нашим переводчиком. Правда, дело это не простое. Но шансы есть… Например, намекнуть ему на имперский закон, по которому всеми драгоценностями рейха и оккупированного пространства ведает ведомство Гиммлера. И пообещать знакомство с весьма уважаемым зондерфюрером Крал–лертом. И так далее…

— То есть — шантаж?

— Ну зачем же так грубо? Разве нельзя назвать разговор дружеским предостережением? Разбогатеть хотят все, но лишь немногие становятся богачами… Риск минимальный, если он вообще для вас существует… Почему бы не попытаться?

— А потом? Трястись от страха? Например, появитесь вы и любезно предложите знакомство с господином Краллертом…

— Предусмотрительно мыслите, фрейлейн! Действительно: иметь сокровище — значит постоянно подвергаться смертельной опасности.

— Слушайте, Шныряев, — хмуро проговорил Вилли, — я не понимаю одного: а почему вы сами с вашей ловкостью до сих пор не заполучили ожерелье?

— Здесь все ясно: я — русский, он — фольксдойче. Расовое и общественное превосходство на его стороне. Я принадлежу к реалистам, господин оберштурмфюрер! Кто я? Всего лишь капитан РОА, хотя и награжденный немецким крестом. Однако для меня недостижимы даже лычки шарфюрера СС, которые носит наша очаровательная фрейлейн. Иначе, будьте уверены, я бы своего шанса не упустил.

«А упустил бы Кеслер?» — вдруг подумала Кристина.

В этот момент «золотой» разговор прервался — вошел Хейниш.

— Достаточно было времени на размышления? — спросил он Шныряева.

— Так точно, господин оберштурмбанфюрер!

— Сейчас мы едем и оставляем вас — зовут более неотложные и значительные дела. Надеюсь, вам не надо растолковывать, что делать, с кем делать и как?

— Так точно! Дорогу в гестапо знаю…

— Зер гут! Но безнаказанно и вам не сойдут все эти газетные штучки. И не советую в дальнейшем ссылаться на инструкции сверху. Оттуда идут общие директивы, а статьи в газеты пишутся и редактируются на местах. За это вы и отвечаете! Уразумели?

— Безусловно, господин оберштурмбанфюрер.

— И последний вопрос. Кто для вас Адольф Гитлер и Бенито Муссолини?

Шныряев растерялся. Ночуяв западню, переспросил:

— Что именно вы имеете в виду?

— Прошу отвечать!

Шныряев весь подобрался, словно пружина, и отчеканил:

— Адольф Гитлер и Бенито Муссолини — величай шие гении мирового прогресса всех времен и народов! Хайль Гитлер! — и он выкинул перед собой правую руку.

— Почему же рядом с ними на стене и ваш фотопортрет? — не скрывая отвращения, спросил Хей–ииш. — Вы тоже принадлежите к мировым величинам?

Вот тебе и усмехающийся Хейниш — приберег к концу разговора эффектный финал. Шныряев оказался крепче. Он лишь заметно побледнел, но не растерялся. Решительно повернулся к стене, содрал собственный портрет, молча изорвал его в клочья, бросил на пол, растоптал сапогами и лишь тогда спросил:

— Вы удовлетворены, господин оберштурмбаи–фюрер?

Хейниш с интересом созерцал эту редкую экзекуцию. В ответ на вопрос он одобрительно кивнул головой и неожиданно захохотал:

— Вы начинаете мне нравиться, господин Шныряев! Решительность и действие — вот что я больше всего ценю. Надеюсь, что так же решительно вы покончите и с другим хламом в редакции.

— Будьте уверены, господин оберштурмбанфюрер!

— Что ж, поверю.

Шныряев провожал их до самой машины. В коридоре умудрился прошептать Кристине:

— Фрейлейн, при случае замолвите за меня словечко…

Кристина Бергер сдержанно напомнила:

— Но вы же причисляете себя к реалистам.

— Потому и прошу смиренно… Я заметил — господин оберштурмбанфюрер симпатизирует вам.

— Хорошо. Но с одним условием: если сами не будете болтать лишнего, особенно о содержимом чужого нательного белья.

— Понимаю, фрейлейн.

Понял, разумеется, по — торгашески. А Кристина снова вспомнила о Кеслере, о его неистребимой зависти и толстенных чемоданах с награбленным добром. Куда удобнее иметь «златиик»!

Глава пятая. «СТУДЕНТКА» ВЫХОДИТ В ЭФИР

Вечерней норой обаятельная фрейлейн вторично за время пребывания в Ставрополе шла на конспиративную квартиру. Внутренне настороженная, с беспокойными мыслями. Имела при себе тонкий папиросный листик, исписанный колонками пятизначных йифр. Шла в черной пилотке с серебряным черепом и костями крест — накрест, готовая к любым неожиданностям. Повсюду, на каждом шагу, в переносном и прямом смысле, ее могла поджидать смертельная опасность.

Тогда, в первый раз, ее терзало сомнение: все ли в порядке с явкой, не провалена ли она? Запомнилось надолго, с каким беспокойством, осторожно шла по этой самой улочке в гуще каштанов и плотных посадок чайных кустов, сквозь которые не просто продраться. Она шла затаенная, как человек, который и в сумрачный день прячет свои напряженные глаза под стеклами черных очков. Вспомнилось, как нашла неказистый, одноэтажный домик с входом со двора, с тремя окнами на улицу. Припомнила, как тогда она поначалу миновала его не останавливаясь, хотя визуальный сигнал был в порядке — третье с левого края окно с холодным мерцанием темнело в растворенных настежь оконницах.

Она и сейчас намеренно миновала знакомый домик. У нее были основания проявлять сугубую осторожность.

Тогда, в прошлую встречу, она энергично постучала, как человек, которому нечего скрывать, и на обычный вопрос «Кто?», коротко и требовательно отчеканила «Гестапо!», хотя прекрасно понимала, насколько ответ сомнителен в ее ситуации — костоломы из тайной полиции не говорят мелодичными голосами. Тишина. Шур–шанье. Заскрипел засов, и звякнул крючок. Двери приоткрылись. Не настежь. Ровно настолько, чтобы показалась рука с плошкой и хмурое лицо хозяина в морщинах, горбоносое, подсвеченное снизу трепетным огоньком, отчего глаза казались глубоко запавшими. И лишь после обмена паролем человек распахнул гостеприимно дверь.

Хозяин квартиры Астаи Мирза — Хатагов оказался мужчиной уже непризывного возраста даже по условиям военного времени. Но, как и большинство коренных горцев, был далек от жалоб на старческую немощь. Оставшись в подполье, сумел обеспечить себе великолепное легальное прикрытие — работал упаковщиком ставропольского филиала зондеркоманды «Кюнсберг», что обеспечило ему надежный аусвайс.

Кристине понравился старый Астан, понравился неторопливой, основательной деловитостью и даже тем, что он для нее был первым человеком, который «доволен» был жизнью «под немцем». Кристине довелось выслушать его, на первый взгляд, странное обоснование:

— С детства ненавижу грабителей. Отец всегда говорил: украл — клади воровскую руку под топор! Больше не украдешь. В давние времена так и делали — двери стояли открытыми… И русский царь, говорят старики, когда–то прямо на лбу вора раскаленным железом тавро–вал букву «В», чтобы злодей носил свой позор на виду. А эти немчуры, гады ползучие — ты только представь себе, дочка! — возвели грабеж среди бела дня в государственный закон! И если человек защищает свое добро от жадных рук ворюг, то невинного человека вешают при всем народе. Мир перевернулся с ног на голову] Но напрасно надеются — ничего им с рук не сойдет: я в той зондеркоманде упаковываю воровскую добычу. А потом, без лишних свидетелей, записываю. Все записываю — что украли, где или у кого отняли и куда отгрузили. Наступит время, победим фашистов, тогда и предъявим счет, писанный моей рукой. Подробный. Всё возвратим до нитки!

— Всё ли? — усомнилась Кристина.

Мирза — Хатагов хмуро свел брови, густые и кустистые, которых иному хватило бы и на усы.

— Да, всего не вернуть, — согласился он. — Не вернуть сожженное, взорванное, уничтоженное, украденное и перекраденное, когда и следы награбленного исчезают… А главное, не вернуть жизнь героев, отдавших самое дорогое на освященный народным подвигом алтарь Отчизны. А поэтому, — он поднял стиснутый кулак, сухой, словно кастет, и четко обрисованный, — мы брали, берем и дальше будем брать вражеские жизни. Кровь за кровь! Смерть за смерть! Это — святой наказ…

Помолчали, и через минуту Кристина тихо, словно боясь нарушить печальную думу старика, проговорила:

— Есть рация, которую необходимо раздобыть… Но это связано с большим риском…

Мирза — Хатагов сразу оживился и бодро воскликнул:

— О чем речь! Если она есть, из–под земли достанем!

— Именно из–под земли и придется доставать, — улыбнулась Кристина. — Знаете городок Пела–гиаду? В пятнадцати километрах на север от Ставрополя?

— Приходилось бывать — путь недалекий.

— На восток от Пелагиады, — продолжала Кристина, — на речке Ташла стоит заброшенная мельница.

— Знаю и мельницу! До войны, бывало, ночевал на ней, когда ходил охотиться на уток.

— Вот схема расположения мельницы с визуальными ориентирами на местности и расстоянием в шагах. Извините, мерила своими, но старалась, чтобы каждый шаг равнялся пятидесяти сантиметрам. Так что можно исчислять в метрах. Крестиком обозначено место, где закопана рация. Сама я поехать не могу. Иначе уже давно бы…

Мирза — Хатагов внимательно разглядывал схему.

— Местность знаю, как свою усадьбу. Безлюдье: железная дорога и шоссе находятся в десяти километрах. Туда ведут только грунтовые дороги. Можно спокойно ковыряться в земле…

— Так и было! — вздохнула Кристина.

— А что случилось?

— Немцы подремонтировали помещение мельницы и расположили в ней мастерскую. Вот почему я не смогла добыть рацию.

— Вот как! — даже крякнул Астан. — Это осложняет.

— В том–то и дело! Но без рации я как безголосая птица.

— Сделаем так — отправлюсь–ка туда я сам. Погляжу, что да как…

— Сможете?

— Иначе и не говорил бы зря. Моя старуха с внуками на всякий случай осталась в Казенке. Правда, путь выйдет не прямой — до Казенки ближе будет через Грачевку, а Пелагиада остается в стороне. Но это уже дело хозяйское…

— У вас есть разрешение на передвижение за пределами города?

— Имею! — порадовал Кристину Астан, — Я ж и выхлопотал его в нашей управе, чтобы навещать семью. Отправлюсь налегке — полмешка картошки на плечо, бутылку чачи в карман для щуцманов, и посошок в руке… Прохожу, можно сказать, свободно: эти пьянчуги за шлагбаумом уже привыкли опохмеляться за мой счет… Через неделю сможешь заглянуть ко мне?

— Трудно сказать. Ждите меня по вторникам и пятницам в это же время.

— Хорошо. По вторникам и пятницам…

— А схему запомните и сожгите.

— Уже запомнил! — Астан поднес бумажку к слабому огоньку плошки. Она вспыхнула — по помещению забегали тени…

И вот пятница.

— А я тебя заждался, дочка! — обрадовался ее приходу старый Астан, — Я ведь принес рацию на другой же день.

— Как вам это удалось? — искренне удивилась Кристина.

— А! — махнул он рукой. — Все просто: немецкой мастерской там давно нет — перебазировались. Ну а я в таких случаях не привык медлить. Все хорошо, дочка! Рация в образцовом состоянии. — И сдержанно похвалил: — Сразу видно, что упаковывали и прятали надежные руки.

— Где она?

— Ожидает тебя, дочка, в тайнике на чердаке.

— Тогда немедленно за работу — я долго у вас не могу задерживаться.

— Понимаю…

— Поможете? Нужно натянуть антенну.

— О чем речь! Идем. На чужом чердаке — как в лесу. Проводник нужен.

Ласкова и тиха ночь на Кавказе. Неслышно плывет в эфире маршевый гром литавр, саксофонные рулады свингов, барабанная дробь залихватских фокстротов, а среди них — созданное заключенным Яновского концлагеря под Львовом «Танго смерти». Тире и точки мор–зянок словно трассирующие пули прошивают эфир. Где–то среди них пролегла и стремительная трасса бывшей советской студентки Марички, шарфюрера СД фрейлейн Кристины Бергер.

Глава шестая. ВЕСТИ ИЗ СТАВРОПОЛЯ

Генералу Роговцеву поступили сообщения о том, что управление имперской безопасности создало разведывательно — диверсионный орган специального назначения под названием «Цеппелин». Его задача — дезорганизация и разложение тыла Красной Армии с помощью вышколенных диверсантов и агентов — пропагандистов. Есть такие сведения, что спецслужба врага кроме заброски диверсантов в наши тылы оставляет в местностях, которые вынуждены покинуть, свою агентуру на длительное время. «Консервы» — так их называют в отчетах. Кто их готовит? Кто непосредственно опекает? Узнать об этом — первоочередная задача. Где базы? Куда и кого они забрасывают? С какими заданиями? Десятки вопросов, на которые не всегда есть ответы.

Стук в дверь прервал размышления генерала. Так входил к нему только майор Анзор Тамбулиди, нетерпеливый даже перед дверью начальства.

— Войдите! — пригласил Матвей Иванович.

Да, это был Анзор. Статный, широкий в плечах и тонкий в талии, с густыми черными бровями вразлет, которые со временем станут седыми и кустистыми, с обжигающими черными глазами, горбоносый, с аккуратными мягкими усами — настоящий горец.

— Что у вас? — сдержанно спросил генерал.

Тамбулиди с торжественно — таинственным выражением лица положил на стол радиограмму, с которой не колеблясь рискнул прийти к генералу лично, не гонял дежурного, и проговорил с триумфом:

— Донесение от «Студентки»!

Все, что в последнее время беспокоило Матвея Ивановича, тревожило и вызывало порой горькие мысли, все, что тенью ложилось на его ежедневные заботы и хлопоты, все, что всплывало в подсознании ощущением утраты, все, что он подавлял в себе усилием воли, сейчас прорвалось в одном слове:

— Наконец!

Матвей Иванович впился глазами в стандартно отпечатанные после расшифровки строчки.

«Студентка» сообщала о многом. Сжатое описание оборонительных сооружений на стратегических направлениях, координаты авиабаз, складов горючего, места переформирования снятых с фронта частей… А главное — «Студентка» перебралась в Ставрополь, который с недавних пор начал привлекать к себе внимание фронтовой разведки: там сейчас находились всевозможные диверсионно — подрывные службы. Туда же в полном составе прибыла и группа оберштурмбанфюрера Хейниша. С какой целью? Учитывая, что в Ставрополе аналогичная служба тоже существует и необходимость дублировать ее у немцев вряд ли возникает, остается узнать о новых задачах и функциях группы Хейниша. Правда, «Студентка» высказывала лишь неясное предположение, так как не имела ни одного обоснованного факта. Дневник Мюллера… О нем говорил и Калина. Необходимо передать его через линию фронта к нам как документ, что убедительно разоблачает суть «нового порядка», установленного фашистами в его обычных оккупационных буднях… И подробнее всего — о Вилли Майере…

— Откуда же у нее рация? — подумал вслух Матвей Иванович.

— Не сообщает.

— Не иначе как удалось раздобыть закопанную. Константин Васильевич вынужден был так поспешно уносить ноги, что не успел, да и не имел возможности обеспечить «Студентку» радиосвязью. А она молодец! Не растерялась.

— Так точно! — убежденно повторил майор.

— Сделай выборку военных данных и подготовь к докладу командующего фронтом.

— Уже на машинке.

— Хорошо! Тогда садись, и мы вместе поразмышляем. — И когда майор уселся на стул с краю стола, спросил: — Что ты думаешь о Вилли Майере?

Анзор понимал, что у генерала уже сложилось определенное мнение и он, выслушивая других, выверяет какие–то решения. А решение такого порядка принимать трудно. Если оно окажется ошибочным, «Студентка» подвергнется смертельной опасности, будет обречена на гибель. Одна ошибка — и в эфир отправится шифровка, которая, по сути, будет нести в себе бессмысленный смертный приговор.

От этих мыслей Анзор тяжело вздохнул, повел плеча ми, словно сбрасывая с себя ношу, и сказал, задумчиво сведя брови:

— Майер не лишен человечности. Он не потерял способности критически оценивать явления и события. Белая ворона, которая маскируется под черную. Одиночка среди волков. Неясна степень его преданности гитлеровскому рейху. Кроме того, не хитрая ли это игра, инспирированная гестаповской контрразведкой?

Генерал Роговцев еще раз пробежал глазами радиограмму.

— Нет, — ответил задумчиво, — на игру здесь не похоже, с какой стороны ни возьми. Давай вместе проанализируем факты. Первое: он знает, что любой, попав в гестапо по подозрению в шпионаже или предательстве, живым не выйдет, даже если подозрение не будет доказано. Второе: он подставляет под смертельный удар агента СД «Эсмеральду», чем способствует прекращению следствия по делу Мюллера. Третье: все его действия не имеют никаких опасных последствий для «Студентки»». Наоборот, он вытаскивает ее из беды. Четвертое: вероятнее всего, Майер влюбился. Но ведет себя сдержанно, а это свидетельствует о глубоком, настоящем чувстве, во имя которого он готов пойти на самопожертвование. Так?

— Так, — согласился Анзор.

— Похоже ли все это на инспирацию? — продолжал генерал, — Нет, ибо игра предусматривает продолжение и финал с полезными для разведки последствиями. А с кем имеем дело мы? Лишь эпизодические, локальные действия, возникающие неожиданно в непредвиденных ситуациях. Согласитесь: кто мог планировать убийство Мюллера? Никто, ибо никто этого не предусматривал. Совершенно случайная ситуация, какой вполне могло и не быть. А значит, и смерть «Эсмеральды» исключительно дело Майера. Логично?

— Да, времени на анализ событий и выверенную подготовку на продолжение действий у него действительно не было. Его реакция на убийство Мюллера была мгновенной.

— Вот именно! Выходит, «Студентка» имеет основание, говоря о возможности склонить Майера на борьбу за правое дело.

— Рискованная это затея… И прежде всего для самой «Студентки». Ведь Майеру, в случае чего, совсем не трудно будет обосновать свои действия как направленные на разоблачение опасной советской разведчицы. Мол, игра стоила сгоревших свеч, но до поры до времени на руках не было козырей… Еще и в гору пойдет! А «Студентка» погибнет.

— Это твое твердое допущение?

— Нет, это мои сомнения.

— Конечно, риск есть, — согласился генерал. — И немалый!.. И все–таки: «Студентка» сама предлагает этот рискованный шаг. Мотивы: через Майера идет вся секретная документация. Его осведомленность не вызывает сомнений. Возможности для сбора разведывательной информации несравненно больше, чем у «Студентки», поскольку не требуют никаких усилий — сведения сами плывут к нему в руки.

— Все это так, но…

— Вот что, Анзор! — голос генерала приобрел приказной тон. — Отказаться от обдуманного и полезного предложения «Студентки» мы не можем. Не имеем права! Сделаем так: необходимо срочно — сейчас же! — сообщить в Центр и спросить, есть ли там данные об этом рыжем немце. О нем мы еще раньше подробно информировали Центр, так что определенные результаты его проверки уже должны быть. Кроме того, в Москве сейчас находится Калина, который лично знаком с Майером — они, как это говорят, вместе хлеб — соль делили… А это многое значит! И еще сообщить… А впрочем — нет! На все это уйдет уйма времени, которого и так в обрез… Лучше немедленно лететь в Моск — лу — это облегчит и ускорит решение вопроса. Словом, приказываю, майор: готовься к вылету! Я лично позабочусь, чтобы ты сел на самолет сегодня же вечером.

Глава седьмая. МОСКВА, ЦЕНТР

Майор Анзор Тамбулиди имел представление о Москве лишь по лирическн — веселым фильмам «Светлый путь» да «Свинарка и пастух». Он знал ее как город мечты каждого советского человека, как светозарную столицу родной необъятной Отчизны, откуда золотом звезд увенчиваются подвиги в труде и бою. Москва для него ассоциировалась с роскошным солнечным днем, с весенним животворным дуновением, с жизнеутверждающим оптимизмом нашей советской действительности, о которой мечтали поколения революционеров прошлого.

Тем разительнее были его первые впечатления.

Обледеневший грузовой «дуглас» прилетел темной ночью и никак не мог сесть — мела поземка, закрывая тусклые синеватые проблески электролампочек слабого накала вдоль взлетно — посадочных бетонных полос.

В гостинице места для новоприбывшего не нашлось, зато был телефон. «То, что надо!» — бодро поддержал себя мысленно Анзор, так как ему в бытовых перипетиях никогда не изменял природный оптимизм.

Он позвонил дежурному НКВД, и тот сообщил, что «для майора Тамбулиди заказан пропуск в комендатуре наркомата».

До наркомата доехали быстро. Анзор вошел в комендатуру, предъявил удостоверение и спросил, как пройти к дежурному офицеру. Получив исчерпывающий ответ, вошел в нужную ему комнату.

— Слушаю вас, — поднял на него глаза, оторвав их от бумаг, молоденький лейтенант.

— Майор Тамбулиди с Кавказа, — отрекомендовался он, — прибыл в Управление госбезопасности, к майору Калине.

— Он подполковник, — сухо поправил его лейтенант и поднял трубку: — Товарищ подполковник, к вам прибыл майор Тамбулиди… Да, с Кавказа… Слушаюсь! — И к Анзору: — Зайдите в бюро пропусков, потом — в помещение наркомата. Первый подъезд, третий этаж, комната двести пятнадцать. Константин Васильевич встретит вас лично.

И вот они — Анзор и Костя — с глазу на глаз в скромном кабинете Калины. У обоих с первых же дружеских слов и взглядов возникло волнующее, но неопределенное чувство. Неопределенность его, возможно, объяснялась двойным измерением восприятия времени и событий: ощущение во времени — словно только на днях расстались, в событиях — будто не виделись полжизни.

— Ну, джигит, рассказывай — казак слушает! — полушутливо начал Калина, — Как вы там поживаете? Что Матвей Иванович? Обо всем рассказывай!

— Константин Васильевич, дорогой ты мой человек, как живем, сам знаешь — война. Генерал тебе привет передает, но об этом потом. Лучше начну с самой прият ной новости: от Марии получена радиограмма.

— Наконец! — вырвалось у Калины, — Жива? — спросил о том, о чем и хотел спросить в первую очередь, но не решался.

— Если вышла в эфир, то ясное дело, что жива… Она сейчас отступает вместе с войсками Клейста. Собрала чрезвычайно важные данные про оборонительные сооружения и расположения войск противника.

— Как же она сумела? Ведь Мария осталась без рации!

— Вероятно, смогла найти свою, старую.

— Умница! Не растерялась…

— Еще бы! Мария не из тех, кто теряется… Кстати, она передала интересные сведения о твоем знакомом.

— О ком бы это?

— Вилли Майере.

— Это интересно!

— Оказывается, этот Майер, испытывая к Кристине особую симпатию…

— О его симпатии мне известно. В старинные времена он вызвал бы меня на дуэль! Из таких…

— Погоди, — взмолился Анзор, — а то ведь ты и мне становишься конкурентом.

— Это почему же?

— Потому что Матвей Иванович утверждает, что из всех говорливых людей я — рекордсмен. А теперь что же выходит? С тобой я и слова вставить не могу.

— Молчу, молчу! — Костя поднял руки вверх.

— Пу так слушай. Этот Вилли Майер спас «Студентку» от разоблачения, когда велось расследование об убийстве помощника коменданта Мюллера. Ему удалось повернуть дело таким образом, что в смерти карателя признали виновной некую Несмитскую, агентку СД под псевдонимом «Эсмеральда».

— Это мне все известно.

— Мария считает возможным привлечь Майера к сотрудничеству с нами.

Анзор вытащил из бокового кармана небольшой, прочный пакет и протянул его Калине.

— Вот письмо генерала Роговцева на имя руководства Управления. Здесь все изложено детально, со всеми подробностями. Кроме того, генерал считает не лишним и твои соображения, поскольку ты лично знаком с Майером и изучил окружение, в котором действует «Студентка».

— Ясно! — Калина поднял трубку и приказал кому–то: — Принесите мне материалы проверки на «Арийца».

— «Ариец» — это кто? — поинтересовался майор Тамбулиди: псевдоним он услышал впервые.

— Вилли Майер.

— Выходит вы тоже…

— Выходит, Анзор, выходит!

— Почему же?

— Почему? Да ведь догадаться просто. Просто потому, что Мария в тылу врага, а мы здесь, в Москве, об одном и том же думаем.

— Вы меня, Константин Васильевич, прямо ошеломили!

— Ну подумай сам, Анзор: Мария — не профессиональный разведчик. Одной ей там тяжело. Знаешь ли ты, что такое одиночество? Можешь ли ты представить себе это? А Мария сейчас именно в этом изнурительном положении. И опыта у нее маловато.

— Ну нет, работает она отменно!

— Я не об этом. У тебя есть подготовка, а у нее нет: со студенческой скамьи и — прямо в пекло, к вышколенным волкам контрразведки. Легко ли ей? Да и доступа к самым важным документам у нее нет.

— Ничего, Константин Васильевич, сказка про Красную Шапочку имеет счастливый конец.

— Эх, Анзор, если бы мы могли утешаться подобными сказочками, — с явным сожалением вздохнул Костя.

В этот момент двери раскрылись и в кабинет вошел стройный, по — военному подтянутый старший лейтенант Совсем еще юный.

— Товарищ подполковник, — доложил, — материалы на «Арийца».

— Давайте!

Старший лейтенант, четко печатая шаг, подошел к столу и протянул Калине довольно пухлую папку.

Подполковник взял пакет, привезенный майором, и сказал:

— Этот пакет от генерала Роговцева, с Кавказа. Передайте его через секретариат начальнику Управления товарищу Сербулову. Немедленно! О дальнейшем не беспокойтесь: он вызовет меня для доклада сам. Все! Можете идти.

Старший лейтенант вышел, а Калина, похлопывая по принесенной папке ладонью, задумчиво заметил:

— Знаешь, Анзор, я все время вспоминал слова Марии: «Мне как будто кто–то помогает, будто отводит удар»…

— И нас она об этом ставила в известность! — радостно подхватил Анзор. — Это он — Майер!

— Вот поэтому и была заведена папка на «Арийца». Ты приехал очень своевременно. Прямо в «яблочко» попал.

— А что тут удивительного? — Анзор никогда не лез за словом в карман. — Я же известный «Ворошиловский стрелок». Еще со школьных лет значок храню!

— Ну а теперь для начала прочти вот эту страничку. Ее текст поможет тебе многое понять, а меня освободит от твоих вопросов.

— Читать вслух? — спросил Анзор.

— Лучше вслух! Чтобы и я ведал, о чем ты узнал.

— Ясно! Чтобы не говорить дважды.

— Читай, Анзор! Времени у нас мало — Григорий Иванович долго точить лясы не даст.

— Кто ото?

— Товарищ Сербулов.

— Ну, тогда читаю!

Из того, что майор Тамбулиди прочел тогда, мы. приведем лишь те строки, которые прямо касаются описываемых событий.

Вот они:

«… его настоящий отец Генрих Крамер — комму–нист — тельмановец, участник героического восстания гамбургских рабочих. Арест и заключение помешали его браку с Лизелоттой Рюлле, невестой. Она вынуждена была вступить в брак с Паулем Майером, сыном богатого владельца бакалейного магазина в Гамбурге. Пауль Майер считал новорожденного своим сыном. После выхода Крамера из тюрьмы мать познакомила сына с «дядей Генрихом», который на протяжении нескольких лет имел значительное влияние на формирование сознания подростка. С приходом гитлеровцев к власти Крамер эмигрировал в Швейцарию, где вошел в группу антифашистов, деятельность которой особенно активизировалась после вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР. Группа поддерживает регулярную радиосвязь с немецкими антифашистами, находящимися на территории СССР. Группа полностью солидаризируется с программой недавно созданного национального комитета «Свободная Германия»…»

— Солидно! — подытожил майор Тамбулиди по окончании чтения.

— А то как же, поработали…

— Эта папка, — Анзор похлопал по ней, — содержит ответы на многие вопросы.

— Кроме главного, — сказал Калина. — Папка не дает ответа на вопрос: захочет ли он сотрудничать с нами? А нам необходимо исходить из одного: нужно не принуждение, а сознательный переход на нашу сторону. Мы рассчитываем на его продолжительную работу в тылу врага, до конца войны. Вот и возникает вопрос: кто в его душе победит — Крамер или Майер?

— Это точно! — согласился Анзор.

А Калине уже в который раз вспомнились слова Марии: «Он не такой, как другие немцы… Он осуждает войну, которую ведет рейх… Он избегает участия в карательных акциях… Он не пытает арестованных»… Действительно, этот Майер — белая ворона среди черных мундиров. И Калина знал об этом не только со слов Марии, но и по собственным впечатлениям от общения со странным адъютантом Хейниша.

— Другого пути для Майера не вижу — только с нами! — размышлял вслух Анзор. — Не побежит же он с саморазоблачениями. Если, конечно, не самоубийца…

— Нет, комплекса самоустранения у Вилли нет и в помине! — рассмеялся Калина, — Он по натуре — жизнелюб.

— А каковы твои соображения… — начал было Анзор, но их разговор прервал резкий звонок переговорного аппарата.

Калина поднял трубку, выслушал и коротко ответил одним словом:

— Слушаюсь!

Потом аккуратно убрал папку с материалами проверки на «Арийца» и сообщил Анзору:

— Идем к Григорию Ивановичу.

— Я — тоже? — подхватил тот, поправляя гимнастерку.

— Зовет обоих.

— А как он?

— Сам увидишь. Начальник Управления уже ознакомился с письмом Роговцева и хочет, чтобы ты выслушал его соображения лично — для доклада Матвею Ивановичу.

Сербулов был одет в скромный серый костюм с серым, в тон, галстуком. Майор Тамбулиди мысленно ругал себя за то, что забыл спросить у подполковника о воинском звании начальника Управления, и теперь не знал, как к нему обращаться. По имени — отчеству для первого раза выглядело бы фамильярно (по крайней мере, так казалось Анзору), а обычное, условное обращение в такой ситуации отпадало.

— Майор Тамбулиди? — с ненавязчивой приветливостью спросил Сербулов.

— Так точно! — единым духом отчеканил Анзор, радуясь, что надежный армейский устав спасает. Он внимательно разглядывал Григория Ивановича, пытаясь по чертам его лица определить характер, а соответственно этому — и линию собственного поведения. Он всегда исповедовал свой давнишний перифраз «встречают по званию — провожают по уму».

Григорий Иванович был человеком представительным, высокого роста, чего не мог скрыть и накрытый зеленым сукном стол, за которым он сидел. Его в меру овальное лицо венчала короткая прическа, мягкие волосы уже густо поседели. Серые большие немного выпуклые глаза были широко поставлены. Собственно именно глаза, как это чаще всего и бывает, придавали выражение всему лицу. От Григория Ивановича так и веяло сдержанной энергией, какой–то мобилизующей силой, которая без слов отметала саму возможность пустой болтовни и напрасной траты времени. И это действительно было одной из определяющих черт Сербуло–ва — Анзор не ошибся.

А Григорий Иванович, просматривая принесенную Калиной папку, тоже изучал Анзора, бросая мимоходом быстрые взгляды.

— Садитесь поближе, — буднично пригласил он, — Чего жметесь к стене?

И они сели за стол.

Сербулову майор Тамбулиди понравился. В быстрых взглядах Григория Ивановича ощущалась сдержанная симпатия, которая не имела ничего общего с показным, для видимости, гостеприимством. Это была симпатия которая, если можно так определить, вытекала из дела, из того, что Сербулов знал о разумно рискованной, порой отчаянной до безрассудства натуре майора. И, как говорили, удивительно неутомимого майора. Веселого майора… Оптимистическое восприятие мира в работе разведчика — бесценная черта. Иначе он может оказаться раздавленным сложностью задач и неизмеримой ответственностью, за которой стоят судьбы и, как правило, жизни людей, порой в таком количестве, что разведчик поневоле, боясь ошибок, может утратить действенную инициативу и станет неоправданно осторожным. Поэтому очень хорошо, что майору Тамбулиди были противопоказаны безынициативность и осторожность из–за боязни в чем–то ошибиться.

— Перейдем к делу, — положил конец взаимному обмену взглядами Сербулов.

Калина и Тамбулиди напрягли внимание, подтянулись.

— Товарищ подполковник, ваши соображения относительно предложения «Студентки»? — обратился Григорий Иванович к Калине.

Константин Васильевич ответил лаконично:

— Разделяю и присоединяюсь.

— Соображения майора, очевидно, совпадают с предложением генерала Роговцева?

— Так точно! — подтвердил Анзор.

— Я тоже согласен: предложение «Студентки» полностью отвечает нашим планам.

Сербулов на минутку замолчал, словно подчеркнув короткой паузой, что с этим вопросом все решено.

— Теперь взвесим: стоит ли это дело поручить непосредственно «Студентке»? Ваше слово, товарищ подполковник?

— Думаю, справится…

— Вы не уверены?

— У нее в этом деле нет опыта.

— А что скажете вы, товарищ майор?

— Тут надо хорошо подумать…

— Если есть неуверенность, то существует и риск провала. Мы не имеем права сознательно подвергать «Студентку» опасности, которую предвидим конкретно. Отсюда и вытекает: нужен испытанный, решительный, инициативный человек, который способен налечь, повлиять, переубедить. Скажите, товарищ майор, среди ваших сотрудников найдется такая кандидатура?

— Так точно! — в третий раз ответил Анзор и, судя по направлению разговора, понимал, что в последний.

— Можете назвать сейчас?

— Старший лейтенант Марков.

— Основание?

— Марков — опытный офицер, с первых дней войны находится на оперативной работе. Несколько раз забрасывался в тыл врага. Свободно владеет немецким языком. Кроме того, у него со «Студенткой» особые отношения.

— Точнее.

— Это он еще во Львове привлек ее к нашей работе.

— «Крестный отец»?

— Выходит — да, хотя они почти одногодки. И еще одно…

— Я вас слушаю.

— Марков дал «Студентке» задание устроиться на работу в прифронтовые разведывательные органы врага. Дал местные связи и явки. Но фронт… Короче говоря, она смогла выполнить задание, когда немцы уже захватили Северный Кавказ. Связи не имела, и мы о ней ничего не знали. Ее нашел Марков.

— Разве он не знал?

— Нет, нашел случайно. Хотя мы все равно выявили бы ее, потому что уже делали учет работников спецслужб. Но вышло так, что найти «Студентку» выпало именно «крестному отцу».

— Важный момент.

— Но и это не все!

— Интересно! Продолжайте.

— «Студентка» спасла Маркову жизнь.

— При каких обстоятельствах?

— Во время их первой встречи Марков столкнулся с обер — лейтенантом Мюллером. Марков этого не знал и попал бы в руки гестапо или погиб бы.

— Откуда такая уверенность?

— Мюллер с оружием в руках «пригласил» его в комендатуру. В этой ситуации «Студентка» действовала решительно и ликвидировала фашиста.

— Ясно! Отсюда же и возникло дело, в которое вмешался «Ариец»?

— Именно так.

— Что ж, теперь Марков имеет полное моральное право обеспечить успех «Студентке». Итак, — подытожил Сербулов, — с нашей стороны возражений нет. Но запомните, товарищ майор: последнее слово — за врагами! Не в свой тыл человека отправляем…

Но обсуждение еще не было закончено, хотя, казалось, круг проблем уже исчерпан.

— А теперь вернемся к началу, — неожиданно предложил Григорий Иванович.

Оба офицера посмотрели на него вопросительно.

— Взглянем на это дело с учетом перспективы, с учетом возможностей, которые нам откроет работа с «Арийцем». С его помощью и соответствующим обеспечением с нашей стороны возникает реальная возможность выхода «Студентки» за рубеж, в центр рейха, в Берлин.

Неожиданно Сербулов лукаво прищурился:

— Константин Васильевич, как мы можем действенно помочь «Студентке» в реализации этого плана?

Калина не был готов к ответу:

— План для меня новый, Григорий Иванович.

— А вы вспомните опись вещей, изъятых у гаупт–мана Шеера, — подсказал Сербулов.

И тут Калину осенило.

— «Спящий аист»! — с радостным чувством воскликнул он.

— Считаете, поможет «Аист»?

— Должен!

Глава восьмая. КОНТАКТНАЯ ВСТРЕЧА

За окном свирепо дул сырой, пронизывающий ветер и падал влажный снег вперемешку с дождем. Дорога превратилась в сплошное грязное месиво, взбитое бесчисленными колесами. Второй день по ней катятся тяжелой, натужно ревущей чередой закрашенные маскировочными пятнами грузовые машины, увозя куда–то подальше — на запад — имущество, канцелярские принадлежности и пронумерованный бумажный багаж тыловых частей. Все это называется «передислокация», которое легко перевести в более краткое — «бегство». Но кто в рейхе отважится па подобные опасные лингвистические упражнения? Слово «бегство» может очень быстро стать синонимом слова «концлагерь».

Шалеет ветер. Падает снег, перемешанный с дождем. В такую погоду не возникает желания расстаться с комнатным теплом, надежно сохраняемым четырьмя стенами с двойным оконным стеклом, заклеенным на зиму. Но для владельца собак погоды не существует.

И вот фрейлейн Кристина Бергер уже прогуливается по забрызганным грязью газонам вдоль дороги. Черный, лоснящийся Вит важно шагает возле левой ноги хозяйки, время от времени стряхивая с влажной шерсти небесные щедроты. Пес — воистину друг и помощник. Самоотверженный сообщник. Молчаливый соучастник.

По крайней мере, в жизни фрейлейн Кристины Бергер. Благодаря его существованию цель прогулок шарфюре–ра Бергер всегда ясна и мотивированна.

Вместе с Витом Кристина шла на первую встречу с посланцем оттуда. Неизвестно, с кем именно, но ясно, что это будет смелый товарищ, боевой друг, перед которым не надо таиться, а это уже само по себе даст хотя бы кратковременный отдых ее измученной, затвердевшей, словно ком на морозе, душе. Теперь уже скоро.

Кристина взглянула на часы.

А за ней, на расстоянии видимости, по противоположной стороне улицы, шел не спеша хорошо знакомый Кристине человек, но того от ее глаз укрывала длинная, во всю улицу, колонна машин. Это был Алексей Марков. Впрочем, сейчас он не был Марковым, о чем неопровержимо свидетельствовали его безукоризненные документы на имя Отто Лоренца, находящегося на оздоровительном отдыхе после ранения. И этот Отто Лоренц, хотя и укрылся воротником, все же старался не попадаться раньше времени на глаза Кристине. Он непременно подойдет к ней в точно обусловленное время, в определенном месте. И тогда произнесет пароль. Как и положено, хотя они и знают друг друга. Иначе ей нельзя узнавать гауптмана…

А тем временем судьба прихотливо уже строила треугольник, готовя к выходу на сцену еще одно не предусмотренное сценарием действующее лицо, которое таило в себе смертельную опасность для первых двух.

Это внеплановое лицо по стечению, в общем–то, случайных обстоятельств находилось сейчас в казино. Оно заглянуло сюда на несколько минут по делу, которое можно было бы уладить, воспользовавшись телефоном. Однако одной из отличительных черт этого человека была тщательность, обусловленная его привычкой во всем удостовериться лично. Черта, которую очень ценил его шеф, оберштурмбанфюрер Хейниш.

Сейчас этот старательный человек задумчиво поглядывал в окно без всякой на то необходимости. Мысленно он был слишком далек от того, что происходило снаружи. Служебные хлопоты сейчас тоже не обременяли его голову. Наоборот, в ней сновали очень романтические мысли, извечные как мир, и бессмертные как человечество.

«В чем тайна любви?» — решал он старую проблему, порожденную вместе с человечеством. Как решали ее все влюбленные умники до него.

«Любовь стимулирует жизнь, она ее продолжает и творит. Неужели господь покарал людей именно любовью? Разве муки любви не являются муками ада еще при жизни? Библия лжет, утверждая, что карой является труд… Ерунда! Труд… Да Адам, когда познал любовь, горы сворачивал от любви к Еве!»

Он вдруг увидел ту, которая и вызывала его размышления, которой он ежечасно, даже мысленно, не уставал любоваться.

Кристина неторопливо прошла мимо казино по противоположной стороне улицы с черным Витом на поводке. Вилли стремительно повернулся к хозяину казино:

— Значит, договорились?

— Не сомневайтесь, господин оберштурмфюрер.

— Вы записывали или полагаетесь на память?

— Мне это все равно… Уверяю, все будет как надо! Гарантирую.

— Что ж, в ваших заверениях придется убедиться… — он взглянул на циферблат, — примерно через час.

— Хорошо. Ждем вас, господин, вместе с друзьями. Останетесь довольны.

Оберштурмфюрер добавил:

— Возможно, будет присутствовать дама.

— Понимаю…

— Не могли бы вы раздобыть цветы?

— Какие именно, господин?

— Розу.

— В такое время это почти невозможно.

— Ваше «почти» — это мои деньги. Они у меня есть.

— Обязательно розу?

— Да. Одну красную.

Хозяин казино хотел было пошутить насчет условного языка цветов и колеров, но не решился. И вместо этого втянул живот, выпятил грудь и отчеканил по — военному:

— Яволь!

Оберштурмфюрер быстро направился к выходу. Он явно спешил. Куда? Не лучше ли провести быстролетный час в ожидании друзей здесь, в казино, где не сеется снег с дождем и не чавкает грязь, которая расхлестывается во все стороны под колесами грузовых машин?

…Эта минута должна была наступить рано или поздно. Фрейлейн Кристина Бергер уже вторую неделю после получения радиошифровки выходила на прогулку с Витом, ожидая встречи через каждые два дня на третий. Л желанная и так необходимая минута не наступала, каждый раз оставляя тревогу и грусть. Она понимала, как трудно добраться до нее — опасность ожидала посланца из–за линии фронта на каждом шагу. Он мог и не дойти… Тогда пойдет другой… Когда? И повезет ли тому, другому? Поэтому сейчас, когда все произошло, эта минута показалась ей даже неожиданной, словно и сегодняшним вечером Кристину ожидали пустота и возвращение с прогулки с еще большей тревогой.

Кто–то, приблизясь к ней, пошел рядом и тихо проговорил:

— Без эмоций.

Голос был знаком. Однако фрейлейн осталась спокойной, даже не посмотрела в его сторону, будто ничего и не услыхала. Сосредоточилась, мобилизовала внимание.

— Не холодно ли? Могу предложить шубку и валенки.

Первое — «без эмоций» — было предостережение, второе — пароль.

— Валенки не нужны — имею сапожки на меху. А шубку стоит поглядеть, — спокойно ответила она и подняла глаза.

— Меня зовут Отто Лоренц, — с едва заметной дружелюбной улыбкой быстро проговорил гауптман. — Фронтовик. В тылу — на лечении после ранения.

Он прочел в ее умоляющих глазах главный, непроизнесенный вопрос и коротко, даже сухо ответил:

— Он живой. В Москве.

Кристина не произнесла ни слова. У нее перехватило дыхание от такого счастливого известия.

Тем не менее все, что сейчас необходимо было сказать, гауптман успел сообщить:

— Прямо по ходу увидите дом номер семнадцать. В нем — проходной двор. Зайдите туда. Первая дверь слева. Зеленая. Второй этаж. Я буду ожидать там. Не спешите — вы прогуливаете собаку. В случае чего — завтра вечером, в этом же доме.

Сказал и растаял в уличном потоке так же неожиданно, как и появился.

Оберштурмфюрер наблюдал всю эту сцену на расстоянии, находясь на другой стороне улицы. Это ему хотелось нарушить прогулочное одиночество фрейлейн, а вот пожалуйста — опередил какой–то ловкач, который основательно закрылся низко надвинутой фуражкой и высоко поднятым воротником.

Конечно, все это ничего не значило бы, если бы Кристина усмехнулась лишь уголками губ, без выражения, ради вежливости, с холодным вниманием. Но она усмехнулась как хорошему знакомому, как давнему другу. Кто он? Несомненно, это какой–то близкий и дорогой ей человек. В этом оберштурмфюрер ошибиться почти не мог. Вероятность самообмана была слишком мизерной: он изучил весь диапазон ее улыбок, до малейших нюансов, словно еле видимые оттенки солнечного спектра.

Кристину Бергер и незнакомца, который пошел рядом с ней, время от времени закрывали машины. Оберштурмфюрер хотел перебежать на другую сторону, но к нему подкатил мотоцикл патруля: пришлось предъявить документы.

— Неосторожно, господин оберштурмфюрер, — сурово проговорил лейтенант, старший патруля. — Б таких случаях мы имеем приказ стрелять без предупреждения. — Он небрежно похлопал по кожуху крупнокалиберного пулемета. — Вас спасла эсэсовская форма. В темноте…

— Все это понятно, — остановил оберштурмфюрер болтливого лейтенанта. — Вы меня задерживаете. Я спешу!

— Куда? На тот свет?

Но тут лицо оберштурмфюрера начало покрываться багровыми пятнами.

— Прошу! — лейтенант вернул удостоверение.

Короткий конфликт исчерпался. Но и незнакомец исчез бесследно, словно испарился. Фрейлейн снова в одиночестве продолжала прогулку. Вот она замедлила шаги, бросила взгляд направо — налево и направилась к какому–то дому.

Оберштурмфюрер бросился вдогонку. Что его подгоняло? Какое–то неясное подозрение? Он понимал, что ведет себя смешно, словно влюбленный мальчишка, но уже не в силах был остановиться…

Кристина вошла в проходной двор. Собственно, это был не двор, а довольно высокий, темный тоннель. Чтобы сориентироваться, надо было зажечь спичку. Вдоль темных мрачных стен, по которым сочилась влага, громоздились грязные ящики для мусора. Поэтому чуткий нос Вита сразу оживился, попав в это буйство незнакомых интригующих запахов.

Вот и нужная дверь, неприметная в серой загустевшей полутьме.

Что–то заставило фрейлейн оглянуться, и сердце ее тревожно застучало: в центре входа во двор застыл человек, молча смотря в ее сторону. Лица было не узнать, но в характерных очертаниях эсэсовской формы она ошибиться не могла. Выследили? Кого? Маркова или ее? Или это случайность? Как бы там ни было, а ее обвинить не в чем — она прогуливает собаку. Но и в лучшем варианте встреча состоится теперь не ранее следующего дня, если судьба не приготовила еще новых сюрпризов. А сейчас следует повернуться лицом к опасности, навстречу человеку в черном.

Глава девятая. ПОДАРКИ НА РОЖДЕСТВО

Каково же было ее изумление, когда она узнала его.

— Вилли, это вы? — вырвалось у нее. Не стоило удивляться вслух.

— Что вы здесь делаете? — холодно спросил Майер.

Кристина уже взяла себя в руки. То, что это был именно Майер, многое объясняло и успокаивало — подлинная беда миновала.

— Разве не видите? — ответила с иронией. — Вит вынюхал для себя привлекательное местечко. — И въедливо добавила: — Вы тоже что–то вынюхиваете здесь?

На улице еще было светло, и это выдало ее. Вилли Майер и раньше приметил необычайную радость, которую излучало все ее существо, каждая черточка лица, особенно — глаза. Это случалось только тогда, когда из своих фронтовых вояжей возвращался гауптман Шеер. Погибший Шеер. И эта ее радость, казалось, умерла вместе с ним. Кого же она встретила? Не привиделось же все это ему, Майеру?

— Кто это был? — спросил он глухо.

— Вы о ком?

«Удивление сыграно искренне, — отметил он с горечью. — Милая Кристина, от меня вам утаиться невозможно».

— Кто к вам подходил на улице? — с острым недоверием уточнил свой вопрос.

— Боже мой! Это похоже на допрос, Вилли. Раньше вы уступали это высокое право шефу.

— Не понимаю.

— Вспомните нашу первую встречу. Когда вы повоз ли меня к Хейнишу…

Она и сама припоминала тот день, и особенно поучи тельные слова штурмбанфюрера: «Мата Хари погибла из–за своей фатальной красоты…» Мрачная сентенция, но верная. Она на грани провала. Если бы на месте Майера оказался Кеслер! Еще одна опасность. Как мина с часовым механизмом. Когда сработает — неизвестно…

Она заставила себя кокетливо спросить:

— Вилли, неужели ревность?

— Если бы ревность! Это было бы лучше для нас обоих, — ответил хмуро. — Вам не кажется, что от меня вам скрывать нечего? — слово «скрывать» он произнес с подчеркнутым нажимом.

— Конечно, нечего. Это был какой–то очередной уличный приставала. К сожалению, они атакуют меня ежедневно. Их даже Вит не отпугивает!.. Признайтесь, Вилли, вы следили за мной? Почему?

— Вы уклоняетесь от ответа. Не отвечу и я, — он подумал и тихо добавил: — То, до чего я могу только додуматься, вы уже знаете…

Фрейлейн Бергер похолодела: Майеру многое известно… И все же воспользовалась двусмысленностью сказанного:

— Поверьте, Вилли, кроме Шеера, у меня никого не было и нет! Я говорю вам искренне, потому что ценю вашу дружескую заботу обо мне. Но согласитесь, я ничем не обязана отчитываться перед вами…

— Оставим это! Лучше помалкивать…

— Я говорю истинную правду!

— Верю, потому что знаю. Но вы говорите не ту правду, которую я хотел бы услышать.

— О чем вы, Вилли?

— Я же предложил: оставим это! А чтобы вы успокоились, я вам кое–что предложу. Так же правдиво, как это делаете вы. Помните ли вы воздушного аса Густава

Готтфрида?

— Еще бы! Этот гуляка производит незабываемое впечатление…

— Думаю, что теперь в нем не узнать прежнего беззаботного гуляки…

— С ним что–нибудь случилось?

— Выводы сделаете сами.

— Разве я его увижу?

— Конечно. Он здесь, в Ставрополе, свежеиодморо–женный в степях под Сталинградом.

— Жаль! И такое — с Густавом…

— Вот так… Сегодня он устраивает вечеринку и приглашает на нее своих давних собутыльников. Спрашивал о вас.

— Очень благодарна.

— Выполняя его небольшое поручение, я и делал заказ в казино. В окно увидел вас… А вы сразу — слежу, мол, вынюхиваю, устраиваю в подворотне допрос… Эх, Кристина, я к вам с приглашением на веселую вечеринку, а вы ко мне — наётороженным ежом. Нехорошо, фрейлейн!

— Сами виноваты! — нашлась Кристина, уловив в словах Майера едва скрытую иронию. — Надо было начинать с вечеринки, а не с поклонников. Теперь пеняйте на себя!

— Хорошо! Пеняю на себя. Вам — ни единого упрека. Надеюсь, мы отправимся вместе?

— Но, Вилли, ведь казино — это же сборище волокит. Я с ужасом думаю, не начнете ли вы и там отчитывать меня?

— Клянусь, там вам это не грозит.

— Что ж, я согласна.

— Вот и договорились! Тогда поспешим — времени осталось в обрез.

Приближалось рождество, вследствие чего усилилась, так сказать, интенсивность движения к питейным заведениям.

Фрейлейн Кристина Бергер радовалась так искренне, смеялась так обворожительно, что на сердце у каждого, кто смотрел на нее, становилось теплей, а в ее присутствии — уютней. А почему бы ей и не радоваться? Под Сталинградом уничтожены еще две итальянские дивизии — «Равенна» и «Коссерия». Танки Гота, покореженные и сожженные, чернели надгробьями на неоглядном просторе белоснежной степи. Железное кольцо вокруг армии Паулюса ежедневно сжималось, приближая уже неотвратимый конец. Недаром фон Клейст отдал приказ о «планомерном отходе» с Кавказа: он тоже мог оказаться в окружении…

Когда появились Кристина с Майером, за предварительно заказанным столиком уже сидели трое — элегантный даже в абверовском мундире майор Штюбе, брюхатый толстяк Кеслер и Густав Готтфрид в изящной форме люфтваффе светло — пепельного цвета. Они увлеклись разговором, из которого вновь прибывшие услышали лишь отрывок.

Штюбе наседал на упитанного следователя:

— Не впадайте в детство, Кеслер! Это уместно лишь в глубокой старости.

— Выходит, после пятого десятка человек начинает молодеть? — не очень успешно оборонялся Кеслер.

— Да, есть опасность в конце концов вновь превратиться в младенца…

— Что ж, устами младенца глаголет истина…

— Не паясничайте, Кеслер. Даже если изречение истин поручить младенцам, истину все равно никто и никогда не услышит.

— Притом сказочка о голом короле утратила нынче популярность, — бойко вклинился в разговор Майер. — Никто не отважится произнести: «А король — голый!»

— Смотря, кто король, — поднял на него глаза Кеслер, потом искоса метнул на Кристину неприязненный взгляд.

Штюбе и Готтфрид подхватились со своих мест.

— Наконец–то дождались! — воскликнул Штюбе. — Вот это сюрприз! Позвольте вашу ручку, фрейлейн…

— А я ломал голову, для кого предназначена эта пышная, великолепная роза, — Густав Готтфрид показал на цветок, пламеневший в хрустальной вазе.

— О, Густав! Я так благодарна вам за внимание, — проворковала Кристина, любуясь роскошной королевой цветов.

— Жаль, благодарность не по адресу, — неловко развел руками Густав. — Я рассчитывал исключительно на мужскую компанию…

— И теперь огорчены?

— Мой бог! Наоборот!

— Кто из вас был столь любезен? Штюбе, вы?

— Каюсь, не я. Это не роза, а какая–то криминальная загадка. Кеслера я сразу вычеркиваю из числа подозреваемых особ. Остается…

— У меня — алиби, — лицемерно вздохнул Вилли, — я пришел последним.

— Ах, прекратите это следствие, — засмеялась Кристина. — Мне приятнее получить цветок ото всех вас.

— Вы удивительно мудры, Кристина! — закивал головой Густав. — Не понимаю, зачем в рай сунулся змий, когда там уже была женщина?

Вилли Майер не преувеличивал — Густав поразительно изменился. Когда–то ухоженный, румянолицый, неугомонный и неутомимый повеса, на котором не отражались никакие житейские или служебные заботы и который за милую душу удирал в первую попавшуюся компанию от всяческих хлопот, он теперь словно поблек и посмирнел. Эта метаморфоза отразилась даже на его ныне совершенно пристойных комплиментах.

Пока произносили испытанные, банальные тосты, которые, к примеру, Кеслер выслушивал с неприкрытым отвращением, терпя их как своеобразную плату за аппетитные, даровые напитки и закуски, Кристина изучала Густава Геттфрида. Вызывало сочувствие его сильно пострадавшее от мороза лицо. Густав все время старался спрятать потрескавшиеся руки.

Готтфрид поймал ее сочувственный взгляд и смущенно пробормотал:

— Это все проделки генерала Мороза…

— Как ваши дела, Густав? — мягко спросила Кристина, — Мы с вами так давно не виделись…

— Это только так кажется, фрейлейн, время растягивается, словно резина, когда оно насыщено событиями. А минул всего лишь месяц.

— В самом деле! А кажется…

— Вот именно — кажется!.. Что уж говорить о моей жене и сыне? Они не видели меня более полутора лет. Хотел бы я взглянуть на свой домик в Шварцвальде, посидеть в домашнем уюте, под елкой с пылающими свечами…

— Разве вам не положен отпуск?

— Еще две недели назад я надеялся на него. Но сейчас для всех, кто может держать оружие, отпуска отменены. И уже послезавтра я возвращаюсь в свою часть. Такова планида подмороженного аса!

— Кстати, Густав, как отличить аса от летчика? — спросила Кристина, стараясь хоть чем–то утешить бедолагу Готтфрида. — Все слышу — ас да ас. Это что, своего рода профессиональный комплимент или что–то другое?

Она не ошиблась — Густав сразу оживился.

— Комплимент? Разве такие лоботрясы, как я, нуждаются в комплиментах?

— Так кто же он такой — ас?

— Неужели и вправду не знаете?

— Фрейлейн Бергер — из фольксдойче, — любезно напомнил майор Штюбе. — Естественно, ей неизвестно кое–что из того, что коренная рейхсдойче впитывает в себя с молоком матери, усваивает с колыбели. Разумеется, в красной России ей никто не рассказывал о немецких асах. Так что, Густав, вам выпал редкий случай выступить в почетной роли просветителя молодого поколения, зеленого и несмышленого из–за нехватки житейского опыта и знаний.

— Оставьте лишнюю болтовню, Штюбе, — остановил его Готтфрид. — У вас удивительная способность простейшую мысль утопить в бесконечном словоизвержении. Вот уж действительно талант — много болтать и ничего не сказать!

— Неизбежный профессиональный навык! — с наигранным сожалением вздохнул Штюбе. — Но согласитесь, Густав, мое многословное молчание все–таки терпимее, чем красноречивая немота Кеслера.

Гестаповский следователь только хмуро глянул на него и молча подцепил вилкой очередной кусок аппетитной говядины.

— Господа, объяснит ли наконец кто–нибудь, что такое ас? — напомнила Кристина с укоризной.

— Ас, — многозначительно произнес Готтфрид, — это летчик, который в воздушном бою уничтожил не менее десяти самолетов противника. Самолеты, уничтоженные на земле, в счет не идут. Только воздушный поединок! Ас — это рыцарь современной войны, воздушный снайпер. Спортивный азарт, который ведет на состязание со смертью, — вот что зовет в бой немецкого аса.

— Л вы, Густав, поэт…

— Возможно, если речь заходит об авиации. Между прочим, это отметил и покойный Шеер… О, простите мою бестактность, фрейлейн!

— Успокойтесь, Густав, я бы вам не простила, если бы не вспомнили Адольфа. Вы ему нравились…

— Советовал же ему не летать! — вздохнул ас. — Но разве он внял дружескому совету? Сам настоял…

— Не будем об этом, Густав, хорошо? — Кристина положила кончики своих пальцев на его пострадавшую руку. — Лучше скажите, каков ваш личный счет?

— Семнадцать самолетов, фрейлейн. Три в Польше, по одному в Голландии и Бельгии, шесть — французских и английских, остальные — уже здесь.

— А самого не сбивали? — неожиданно спросил Кеслер.

— Почему же?.. Дважды!

— Где именно?

— Оба раза здесь — под Сталинградом. К сожалению, наши воздушные потери там огромны. Я хоть живой остался…

— Интересно, чем все это вы объясняете как профессионал? — спросил Штюбе.

— Ну, к примеру, нашу эскадру асов «Генерал Удет» обеспечили новыми модифицированными истребителями «Мессершмитт–109–Ф», «109–7», «109–Г–2»… Но машины в сравнении с предыдущими моделями сильно утяжелены. Нагромоздили больше пулеметов, вместительнее стали баки с горючим… Увеличивали скорость, а форсируя двигатели, снова утяжелили самолет. Результат — упали показатели быстрого взлета, вертикального и горизонтального маневра. А главное, они не приспособлены для войны зимой. Я имею в виду не нашу, европейскую, а русскую зиму. Конструкторы не учли русский мороз, ледяной ветер… Машины мерзнут. Коченеют, словно люди. Перед вылетом приходится специально отогревать моторы, жечь костры…

— А другие самолеты?

— Та же история. Возьмем новую модель «Фокке–ра» — истребителя «Фокке — Вульф–190». Его мотор воздушного охлаждения БМВ —801 мощностью 1650 сил — настоящее чудо, но для лета. Быстрота на курсе неплохая — 600 километров в час, но этот «Фоккер» тоже тяжел при пилотаже. Вес возрос за счет четырех пулеметов 12,5 миллиметра, двух 20–миллиметровых пушек «Эрликон». К тому же стала толще броня мотора и баков с горючим. Две бронеплиты установлены и в кабине пилота. Правда, кабина в нем более приподнята, благодаря чему улучшается обзор, особенно задней полусферы…

Кристина все это старалась запомнить, радуясь, что задавал вопросы Штюбе. Правда, ее беспокоили иронические взгляды Майера, который тоже слушал внимательно. На его устах блуждала двусмысленная ухмылка. Кристина чувствовала, что игра с ним становится очень опасной, события стремительно бегут к финалу, правда, неизвестно какому. Надо действовать! Но как? И не преувеличивает ли она опасность?

— Не разглашаете ли вы военную тайну? — вкрадчиво спросил Майер воздушного аса.

— Я?! — искренне изумился Густав, — Кому?

— «Тссс! Враг подслушивает!» — процитировал Вилли предупреждение с вездесущего плаката.

— Какой враг? — оторопел ас.

Майор Штюбе снисходительно изрек:

— Вилли, вы хотя бы здесь оставили служебные запреты. Неужели вам не интересно, что же на самом деле происходит под Сталинградом?

— Вилли прав, — буркнул Кеслер. — Для лояльного немца достаточно радиосообщений. Выходит, в абвере не верят Геббельсу? Выходит, радист лжет? Что вы скажете на это, Штюбе?

— Скажу, Кеслер, что вы перепили. Или обожрались до колик от несварения желудка. Прошу не отравлять нашей дружеской атмосферы. Вы необычайно приятный собеседник, когда молчите.

— Остановите свой фонтан, — нагло оборвал его следователь. — Тоже мне нашелся — говорливый молчун. Вы еще доболтаетесь!

— Господа, прекратите ссору, — взмолилась Кристина. — Наступает рождество — праздник мира и покоя, праздник елки и подарков, доброго Санта — Клауса, а вы придираетесь к мелочам… Бедный Густав, это погрязшее в подозрениях общество не для вас. Скажите лучше, что вы пошлете в подарок на елку в свой домик в Шварцвальде?

Готтфрид благодарно ответил:'

— Если бы всем такой приветливый нрав, как у вас, фрейлейн! А о подарке следует подумать. Но что особого я могу положить в килограммовый пакет?

— Ничего отсылать и не надо! — развязно изрек Кеслер, вытирая сальные губы, — О рождественских подарках позаботился любимый фюрер. По последним сведениям только в течение полугода вывезено помимо материальных ценностей миллионы тонн зерна, мяса, масла. Ныне в армейские части разослан приказ не оставлять врагу ни зернышка, ни крошки хлеба. Оставлять пустыню! А местное население перегонять в рейх для создания достаточных контингентов бединенфолька[20]. Как это облегчит труд немецких женщин!

— Но это не воспрещает никому посылать тем же немецким женщинам «сувениры с фронта», — язвительно заметила Кристина. — Какую–нибудь ценную безделушку, мех, драгоценный камень… Или ценное ожерелье. На днях предложил мне редактор Шныряев… Вилли, вы помните?

— Этот Шныряев дал монетам образцовую рекламу.

— Монетам? — не удержался Кеслер и начал багроветь, — Не можете ли сказать яснее?

— Могу, — Вилли, посерьезнев, поставил бокал на стол. — Шныряев утверждает, что у редакционного переводчика есть ожерелье из двенадцати уникальных монет со знаками зодиака, а посреди его подвешен «златник». Шныряев уверяет, что этому «ожерелью» нет цены. А переводчик носит его на себе и никогда не снимает. Даже в баню не ходит, чтобы никто не увидел…

— И — и–интересно! — сопя, прокомментировал явно заинтригованный Кеслер, — А он… много просит?

— Не знаю, — небрежно ответил Майер, — Фрейлейн Бергер не торговалась — она отказалась. И по — моему, напрасно… Ведь ясно, что другого случая не будет.

Когда вернулись в гостиницу и Вилли с Кристиной остановились возле дверей ее комнаты, он с расстановкой сообщил:

— Для вас, Кристина, тоже есть рождественский подарочек! Правда, приятным его не назовешь… На днях Хейниш отбудет в Берлин. На какой срок — неизвестно.

— Ну и что из этого?

— А то, — многозначительно сказал Вилли, — что на время отсутствия оберштурмбанфюрера его будет замещать Кеслер. Бессмысленно рассчитывать, что он не воспользуется определенными возможностями… Ясно? Кеслер — человек амбиций! Доброй ночи, фрейлейн.

Он круто повернулся и удалился в свой номер. Что это? Он смеется над ней? Играет, словно сытый кот с пойманной мышью? Или снова предупреждает о несомненной опасности, которая вдруг придвинулась вплотную?

Вероятнее всего — последнее…

Глава десятая. СПЯЩИЙ АИСТ

Вит терпеливо ожидал, пока хозяйка развернет сверток. Увидел кость с остатками мяса, облизнулся. Кость из рук хозяйки взял в пасть осторожно, благодарно повилял хвостом и сразу всем телом припал к полу.

Кристина опустилась на диван и задумалась.

Хейниш вылетел в Берлин.

Для чего? Говорят разное, но конкретно никто ничего не знал…

Кеслер, заняв место оберштурмбанфюрера, немедленно отправил своего порученца обер — лейтенанта Рей–нике в Новоазовск, где раньше развлекался пытками Мюллер…

С какой целью отправлен посланец? Не потому ли, что Кеслер тайком возобновил следствие по делу об убийстве Мюллера? Вполне вероятно, ибо он только и ждал подходящего случая, чтобы довести дело до конца. В противовес Хейнишу и всем, кому злобно завидовал, потому что не мог жить без зависти. К нему целиком можно отнести выражение: «Я завидую — значит, существую». Так возобновил он следствие или нет? А в общем–то, кто ему сейчас помеха?

И еще: сегодня утром стало известно, что убит переводчик местной газеты. Тот самый «немец», который боялся ходить в баню… Кто его убил? Вот здесь, кажется, ответ есть. Но не стоит спешить с выводами. Следует дождаться Майера, который вместе с Кеслером выезжал на место преступления. Можно предположить, что убийца не оставил после себя никаких следов и ожерелья из монет на теле покойного — тоже…

фрейлейн Кристина Бергер взглянула на часы. Вот — вот должен прийти Вилли — они договорились сегодня вдвоем прогулять Вита.

Кристина внимательно оглядела себя в зеркало. Красота — ее оружие.

Фрейлейн присела за стол. Из верхнего ящичка вынула миниатюрную замшевую коробочку. Старинную, темно — коричневого цвета, вытертую прикосновением рук за многие годы. Осторожно открыла ее. На черном бархате сиял тонкий золотой обручальный перстень с плоским прямоугольным агатом. Сколько же раз за последние двое суток она рассматривала его?

На камне тонкими линиями был вырезан спящий аист, стоящий на одной ноге. Другой он опирался на длинный, узкий тевтонский меч, похожий на крест с удлиненной рукояткой. Типичное оружие средневековых завоевателей — ордена меченосцев, которые первыми в истории начали безумный «дранг пах Остен» и первые сгинули, уступив место новым жадным толпам «культуртрегеров». И хотя никакой надписи под рисунком не было, девиз всплывал сам собой: «Не разбуди меня».

Над головой спящего аиста — миниатюрная баронская корона. Герб барона Шеера. И хотя одна ветвь генеалогического древа Шееров в наследственных перипетиях потеряла аристократическую частицу «фон», зато родовой перстень сберегла. Его надевали только невесте, когда она входила в семью. Теперь, возможно, его наденет Кристина. И тогда далеко заведет ее этот перстенек. Очень далеко. Как в сказке. Эх, если бы как в сказке: ведь у всех сказок — счастливый конец…

И этот перстень, это кольцо появилось как в сказке, — кажется, из другого мира, из далекой Москвы, от любимого, от суженого… Разве не диво дивное? А теперь этот золотой перстень принадлежит ей и, будто волшебный талисман, открывает путь к спасению. Ей и ее ребенку. Почему хотя бы не помечтать о сказке?..

…Это произошло тогда, когда Кристине удалось наконец встретиться с Марковым. Она как могла оттягивала минуту интимного признания, но сказать было необходимо: жизнь у нее была не такой, чтобы прятаться за целомудрием. Ибо жила она аксиомой: не скажешь — погибнешь. Все имело свое значение на чаше весов. Жизнь — Смерть: и слово, и молчание. И всегда надо было знать, что же положить на ту или иную чашу… Тем более что кроме Маркова, перевоплотившегося в гауптмана Отто Лоренца, исповедоваться перед кем–либо иным было недопустимо. Все. Точка на этом.

Уже все между ними было оговорено, обо всем сказано. По крайней мере, так казалось.

Перед Кристиной поставили два задания: подготовить встречу с Вилли Майером, чтобы раз и навсегда покончить с двусмысленностью в отношениях с ним, все более опасной, и раскрыть вражескую агентуру, которую словно рассадник гадюк с отравленными жалами оставлял после себя Хейниш на освобожденной территории. И все это необходимо было успеть сделать буквально в ближайшие дни: подвижной фронт мог перечеркнуть благоприятные для выполнения заданий обстоятельства. Время, неумолимое время не позволяло медлить. И тогда она решилась открыть то, что таилось в сердце и стыдливо чуждалось слов. Пока еще это только ее девичья тайна, однако вскоре она станет очевидной для всех…

— И что дальше? — тихо спросила она.

— То есть? — не поняв ее, переспросил Марков.

— Говорят, что Хейниш, вероятнее всего, будет переведен на работу в рейх — у него есть влиятельные друзья даже в самой имперской канцелярии. Если так, то Майера он обязательно прихватит с собой. В этом нет сомнения…

— О, это было бы замечательно! — вырвалось у Маркова. — Конечно, если Майер перейдет на нашу сторону.

— А я! Что будет со мной?

— Не понимаю… Что вас тревожит? Как и прежде, вам надлежит действовать по обстоятельствам.

Ее голубые глаза внезапно наполнились слезами.

— Да что с вами, Кристина? — всполошился он.

— Уже возникли… обстоятельства, — тихо обронила она.

— Какие еще обстоятельства? — ее тон насторожил Маркова, — Говорите, что произошло?

Кристина залилась густым румянцем и еле слышно проговорила:

— Я в положении. Уже третий месяц…

Марков онемел. В его глазах мелькнула острая тревога. Стиснутые челюсти будто закаменели. Наконец, не в силах скрыть замешательство, пробормотал:

— Действительно — обстоятельства… Почему не сообщили раньше?.. Что–либо переигрывать поздно…

Запинаясь на каждом слове, она пыталась объяснить:

— Надеялась, что… это не так… Что не может быть… Так нежданно… Я думала… просто недомогание… У женщин бывает… Но мне это не помешает выполнить задание… Не волнуйтесь… Я же не больна… Я хочу, чтобы об этом узнал Костя!

— Та — ак! — даже закряхтел гауптман и почесал пятерней затылок, — Ну и дела! Костя и Маша заварили кашу, а нам расхлебывать…

Марков поймал беззащитный взгляд Кристины, полный тоскливой невысказанной мольбы, увидел ее глаза, наполненные прозрачной влагой, и спохватился:

— Ну вот, уже и слезы! Если я что–то не то брякнул, Кристина, извините меня — очень уж все это неожиданно, как снег на голову среди лета… Согласитесь, для меня эта новость, мягко говоря, сюрприз не из лучших…

— Так уж получилось, — подавленно отозвалась Кристина.

— Я понимаю, жизнь есть жизнь, и на войне — люди, а не чурбаки… Но кто отвечает за вас и вашу безопасность? Вот этот ваш покорный слуга, — он ткнул себя в грудь, — По крайней мере, сейчас, пока я здесь, с вами…

Марков сложил руки за спиной и молча начал вышагивать по комнате. Он размышлял о чем–то, и этим маршем по комнате высказывал свое беспокойство.

Все сплелось и сложилось так, что ей необходимо будет выехать в Германию. Именно ей и именно теперь! В его мыслях она уже была не просто фрейлейн Кристина Бергер, шарфюрер СД, а жена немецкого ученого и офицера Адольфа Шеера, мать которого живет в Берлине, и она должна отправиться к ней. К кому же еще? Нет, такую редкую возможность, мотивированную со всех сторон, терять было нельзя. Но ребенок, как ни крути, будет считаться внебрачным, и неизвестно, как это воспримет старая Шеер. Признает ли она его за наследника рода? Эти аристократы, утратившие титул, чванятся еще с большей спесью, чем осененные средневековой тенью геральдического древа.

Марков вспомнил приказ Центра: все вопросы и препятствия, которые возникнут во время хода операции, решать на месте. Самостоятельно. Исходя из реальных условий, которые могут неожиданно возникнуть. Вот они и появились — эти препятствия и тяготы. Думай, Марков, мозгуй! Судьба девушки зависит от тебя!

«Собственно, в чем затруднение? — мысленно разматывал он образовавшийся клубок. — Двое полюбили. Вступить в официальный брак не успели: жених погиб. Но тогда кто же может засвидетельствовать? Хейниш! Его слово было бы очень весомо… А еще? Необходимо слово, пусть даже Хейниша, подкрепить неопровержимым и вещественным доказательством… Да, на эти два момента — свидетельство словесное и вещественное — и следует нацелиться…»

Марков остановился перед ней, вытащил плоскую замшевую коробочку и протянул Кристине:

— Берите. Это вам.

— Что это?

— Товарищ Калина передал вам обручальный перстень.

— Какой еще перстень? — взволнованно спросила она.

Марков ответил нарочито буднично:

— Как это какой? Обычный. От жениха — своей невесте. Все делается как и положено, а не для видимости… Вот он — перстенек! — Он раскрыл коробочку. — Держите свое сокровище…

Так впервые перед ее глазами появился спящий аист, опирающийся на тевтонский меч. С баронской короной, которая сохранилась в семье Адольфа Шеера только как воспоминание о былых рыцарских временах.

Через несколько минут Марков уже по — деловому оценивал положение. Оценивал вслух, чтобы и Кристина могла следить за логикой его мыслей.

— Все не так плохо, как вы себе вообразили, — говорил он, вновь похаживая по комнате. — Так что придется вам, Кристина, ехать в «тысячелетний» рейх.

— Куда? — вскинулась Кристина.

— В Берлин, — буднично уточнил Марков.

— Еще дальше от… наших, — хотела сказать «от Кости», но что–то ее остановило. Этим «что–то» была война всего советского народа. И в этом титаническом сражении за первую в мире Страну Советов, за жизнь и честь родной Отчизны все личное отступало на задний план, исчезало, утрачивало значение. Подарить людям счастье — не только ей и Косте, а всем советским людям — могла только желанная всем сердцем Победа.

— Да, еще дальше, — согласился Марков, — так далеко, что и мне уже вряд ли добраться до вас… Иной вариант можете предложить?

— Я слушаю вас…

— Тогда давайте вместе взвесим все. Что делают немки в вашем положении? Ясное дело — едут в фатерлянд. В полевых госпиталях детей не рожают. Второй вопрос: к кому ехать? Тоже ясно: к матери Адольфа Шеера. И здесь–то вам и пригодится их родовой обручальный перстень, который когда–то отец Адольфа надел на палец его матери. Ведь этот перстень — только для невесты… Логично? А вы были признанной невестой гауптмана Шеера. Нп для кого не секрет, что он собирался забрать вас в Берлин. Разве не так?

— Так, но…

— Но Адольф погиб, что подтверждено официально. Вы остались одна, но с его перстнем на пальце и его ребенком под сердцем… Уловили суть?..

— Уловила, однако…

— Подождите, я еще не закончил. Между прочим, я не удивился бы, если бы оказалось, что во время венчания родителей Адольфа этот перстень держал на подносе не кто иной, как ближайший друг жениха, хорошо известный вам Хейниш… Это возможно? Вероятность значительна. Но лишь вероятность, а мы должны опираться на точные факты. Впрочем, не вызывает ни малейших сомнений, что Хейниш обязательно знает про эту интимно — семейную деталь. Не может не знать! Ведь это так естественно — доверяться другу, особенно в любовных делах, когда чувства ищут простора и теплого дружеского понимания. Но коли так, то святая обязанность Хейниша состоит в том, чтобы позаботиться о судьбе внука друга, то есть помочь вам, Кристина, во всем, в духе его идеальных представлений об истинном рыцаре и плакатном арийце.

Разговаривая так с Кристиной, Марков уже разрабатывал ее легенду на ближайшее будущее. Цепочка посылок была крепкой, добротной, доказательной.

И вдруг он как–то, совершенно не по теме разговора, заметил, и в голосе его при этом послышалось нескрываемое удивление:

— Не могу избавиться от мысли, что товарищ Калина предвидел… Не могу, и все! Потому что обручальный перстень — очень уж к месту…

А Кристина в этом не сомневалась: Костя, как мог, как только возможно в их общей судьбе, размежеванной пылающими фронтами, оберегал ее.

«Милый, любимый, родной Костик, — признательно думала она тогда, — я хотела бы подарить тебе сына. Такого же сильного и в то же время нежного, такого же отчаянного, храброго, умного и мужественного. Это самое большое, что я могу тебе дать — нашего сына по твоему образу и подобию…»

Глава одиннадцатая. ОПАСНОСТЬ НАДВИГАЕТСЯ

Неожиданно в дверь постучали, и этот стук сразу словно перечеркнул все ее воспоминания. Вит угрожающе зарычал. Кристина быстро закрыла ящик стола.

— Прошу!

Вошел Майер, на губах — дежурная улыбка, которой он обычно встречал Кристину.

— Я не опоздал на аристократический променад? — спросил он вежливо с порога, — Вижу, что нет. Все готовы?

— Конечно! Только оденусь…

— Позвольте, фрейлейн, хотя бы поухаживать за вами…

Он снял с вешалки ее плащ, держа за плечики, помог надеть. Вит ткнулся влажным, холодным носом в руки хозяйки.

— Есть ли новости, Вилли?

— Потом, времени будет достаточно… Вит, гулять? — подал команду Майер.

Пес радостно отозвался. Вилли засмеялся.

— Вит уже позволяет мне играть с ним, — заметил офицер. — Признаёт за своего.

— Вит, хватит! — приказала Кристина. — А вам, господин Майер, если хочется повозиться с собакой, следует завести свою.

— Почему так сурово, фрейлейн?

— Потому что вы портйге моего единственного истинного защитника.

И они вышли на улицу.

Было темно, пусто, одиноко. Дождь, светомаскировка и комендантский час делали свое дело.

Странное ощущение нереальности охватило Вилли Майера. Мужчина, женщина и собака… Как в допотопные времена, когда земля служила лишь декорацией в существовании человека, доверившегося ей.

Нацистская инквизиция толкнула немцев, а за ними чуть ли не всю Европу на путь, ведущий к бездуховной пропасти, которая обрывается темным мраком последовательного одичания. Этот путь казался Майеру мизантропическим конвейером, где людские души раскладываются на первоэлементы, из которых отбирается наиболее грязное, отвратительное, отталкивающее, и из этих нечистот штампуются Франкенштейны в солдатских мундирах. В немецких мундирах, ненавистных уже всему миру…

Кто остановит этот ужасающий конвейер смерти? Майер не видел спасения. Любая надежда была выкорчевана железом. Были неукоснительно уничтожены даже те, кто не оказывал и пассивного сопротивления, а лишь пытался остаться незаметным, в стороне, то есть все те, кто надеялся упрятаться от коричневой нечисти в своих четырех стенах. Одним снесли головы по средневековому методу — топором палача, других удавили петлей, на третьих не пожалели пуль. Погибла огромная масса людей, которые по тем или иным причинам пытались думать самостоятельно, а не лозунгами из «Фелькишер беобахтер». Остальные, если они еще существуют, ничем не выказывают себя, ибо на такой способ самоубийства отважится лишь безумец. Это жутко — люди сознательно омертвели при жизни. Не живут — прозябают. И уничтожают других, чтобы прозябать и дальше в тупом, мертвящем существовании.

Вилли Майер так далеко ушел в свои полные отчаяния, давно скрываемые ото всех, наглухо замкнутые в сердце мысли, что до его сознания не сразу пробился вопрос фрейлейн Бергер.

— Так какие же новости, Вилли? — вернулась Кристина к тому, с чего начала в гостинице.

— Вы о чем? — переспросил он, приходя в себя и присматриваясь к окружению как человек, неожиданно заблудившийся.

«О чем? Уместна ли здесь откровенность?» — подумала Кристина и не нашла ответа.

Расчет, который сложился в ее очаровательной головке, выглядел шатким и неопределенным. Успех в нем зависел от счастливого случая или благоприятного стечения обстоятельств. Собственно, пока она полагалась на самотек событий. На логический самотек, как ей казалось, но события превысили ее скромные расчеты.

Она надеялась толкнуть Кеслера, учитывая его хищную скаредность, на преступление, на вульгарный бандитский поступок, который дискредитировал бы его в глазах верхушки. Фашистские бонзы не гнушались никакой выгодой, но проявляли показную добродетель, если речь заходила о внешней благопристойности. Это особенно было распространено среди лицемерной эсэсовской элиты. Иногда приобретали широкий резонанс случаи, когда того или иного эсэсовца для поддержания арийских идеалов сурово карали даже за развлечения с проститутками. Ясное дело, крупные хищения, особенно валютных ценностей, которые теоретически должны были полностью отправляться по единственному адресу в стальные хранилища рейхс–банка, не прощались никогда. Правда, это не мешало грабить и грести в частное пользование буквально фантастические ценности, но исключительно в полуофициальных вариантах, например, для служебного использования в соответствии с должностью. Разве гауляйтеру к лицу быт нищего?

И вот, если бы при таких условиях Кеслер, узнав о драгоценном ожерелье, которое так легко прибрать к рукам, соблазнился и решился на нечто позорное — кражу, шантаж, запугивание с высот своего служебного положения, то так называемый эсэсовский суд чести был бы ему обеспечен. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. И тогда опасное расследование дела Мюллера было бы навсегда похоронено. Вместе с Кеслером…

Но убийство? Это сразу разрушило все ее шаткое построение. Убийство — это непременно и расследование. К чему оно приведет? На кого падет подозрение? На многих. Возможно, даже… Ведь казнена непричастная «Эсмеральда»!..

Она не стала додумывать: стоит ли бить тревогу раньше времени?

Я спрашиваю о нопостях, — мягко сказала

Кристина, улавливая необычное настроение Майера.

— А что вас интересует? — хмуро обронил он.

— О, Вилли, вы меня склоняете…

— К чему?

— К признанию.

— Чудеса! — Вилли пожал плечами. — На вас это не похоже… В чем же ваша провинность?

— На этот раз — даже самой неловко — в чисто женской любознательности. От этого недостатка слабому полу, видно, никогда не избавиться.

— И к чему же ваша любознательность прикована сейчас?

— Ожерелье красивое? — спросила, мило смущаясь, Кристина.

— Какое ожерелье? — не понял Майер.

— То есть как? Неужели вы забыли, Вилли? Ожерелье из монет, которое мне так неудачно предлагал Шныряев! Вы же тоже были при этом.

— А, вот вы о чем! Я тоже вспомнил о нем, когда мы осматривали труп и место преступления. Хотя Кеслер считает, что ожерелья не существовало.

— Кеслер? — вырвалось у Кристины.

— Он, а что? Кеслер взял это дело на себя. В протоколе никакого ожерелья не фигурирует.

Ее надежды окончательно развеялись, как обманчивый мираж. Так просто — ожерелья нет и не было. И его бывший владелец, который мог бы что–то сказать, не обронит и полуслова. «Мертвецы не болтают». Проблема исчерпана. Но как все же скомпрометировать Кеслера?

— Как же так? — излишне горячо возмутилась она, не в силах скрыть свое разочарование, — Ведь есть свидетели?

— Кто именно? — сухо спросил Вилли.

— Вы же сами слышали…

— Только слышал, но но видел.

— А Шныряев? Он же видел!

— Шныряев? Он не забыт — Кеслер уже допрашивал его. Шныряев заверил следователя, что просто позволил себе своеобразный комплимент по вашему адресу с некоторым художественным домыслом. Мол, он и сказал–то всего лишь, что вам к лицу золото. Ну а дальше — миф, побасенка, небылица… Кеслер не настаивал. А комплименты к делу не пришьешь. И все–таки, если ожерелье и в самом деле было…

— Откуда у вас сомнения?

— Шныряев не дурак, чтобы подвергать себя очень вероятной опасности. Любой свидетель в данной ситуации быстро может стать вторым трупом. Тем более — унтерменш.

— Но если ожерелье и существует, тогда что?

— К сожалению, ничего. Остается ограничиться выводом, что действовал разумный и ловкий человек. Чисто сработано!

— Как и где убит переводчик?

— Дома. Ударом в затылок. Удар нанесен точно в то место, куда стреляют, исполняя приговор, — надежно и крови почти нет. Уязвимое местечко, сразу видна рука опытного мастера…

— Каким является…

— Не будем спешить с очень зыбкими домыслами, фрейлейн! Я догадываюсь, кому вы отводите роль обвиняемого. И знаю подспудную причину. Но посудите сами: зачем напрасно дразнить Кеслера? Он уже квалифицировал это убийство как политическое, а не криминальное. И значит, вероятнее всего, что дело это вскоре покроется пылью забвенья как нераскрытое. Лично я в этом уверен. И прекратите забивать себе голову химерами, хотя бы из–за недостатка времени… Сейчас у всех забот и хлопот — по самую макушку. Важен ли какой–то плюгавый переводчик сейчас, когда блокирована армия Паулюса и окружение угрожает нам?

— Нам? — подняла на него глаза Кристина.

— Да. Получен приказ о новом перебазировании. Дальше на запад…

Кристина вдруг ощутила себя маленькой и беззащитной в огромном жестоком и равнодушном мире. Как уберечься хотя бы ради ребенка? Не удержалась и нервно передернула плечами.

— Вам холодно? — заметил ее мимолетное движение Вилли.

— Зябко, — ответила уклончиво. — Сырость пробирает до костей.

— Может, вернемся?

— А Вит? Неужели вы хотите, чтобы он потащил меня в эту слякоть вторично?

Они примолкли и в дождливой мгле неторопливо щлепалп вдоль улицы, пока Кристина не спросила тихо:

Вилли, вам никогда не приходят на ум неосторожные высказывания Кеслера? Помните, он по дороге в Ставрополь брюзжал на генералов. Мол, все они беспринципные грабители, чем позорят «тысячелетний рейх».

— Тщетно пытаться все запомнить, — насторожился Майор. — Человек — не диктофон. Что вы имеете в виду конкретно?

— Если не ошибаюсь, он позволил себе оскорбительные выражения о любимце фюрера бароне фон Макензене. Как же было сказано дословно? Даже как–то остроумно… Кажется, так — «фон Вор унд цу Грабитель».

— Память не изменяет вам, — отметил Майер. — Но что из этого следует?

— А еще он обвинил во взяточничестве зондерфюре–ра СС гауптштурмфюрера Краллерта. Он, мол, взяточник и способствует присвоению ценностей, принадлежащих рейху.

— Почему вы вдруг заговорили об этом?

— Просто так. Вспомнилось почему–то…

— Так я вам и поверил. Просто вы и рта не раскроете…

— Это комплимент? Если да, то сомнительный…

— Неужели? — в голосе Майера прозвучала ирония.

— Ну, пусть так, если вам хочется… Скажите мне только, что сталось бы с Кеслером, если бы о его завистливой клевете и беспардонном охаивании высших чинов вермахта узнал, ну, к примеру, зондерфюрер Краллерт?

— Думаю, Кеслера основательно познакомили бы с методами дознания, которые практикует политическая полиция.

Он искоса глянул на Кристину и предостерег:

— Вы хотите убрать Кеслера? Или вам понравилось коллекционировать трупы? Предупреждаю: это опасная игра. Кеслер не дурак — он тоже припомнит, где, когда, что, кому и при каких обстоятельствах говорил. Когда речь идет о собственной шкуре, то чужой не жалеют. Тут уж он поступится даже служебными интересами и перспективой карьеры. Чего только не натворишь, чтобы не пасть в могильную яму!

— Вы полагаете…

— Поймите меня правильно, фрейлейн, я вас не запугиваю. Всего лишь излагаю существо поставленного вами вопроса. Учтите, подозрения Кеслера затормозил Хейниш. Если же выйти на Краллерта, этот тормоз для Кеслера исчезнет. Спасая себя, он не пожалеет никого. И в первую очередь вас. Нетрудно догадаться, от кого исходит донос.

— Уже и донос!

— Донос — явление нормальное, он широко практикуется и поощряется начальством. Ну, пусть это будет записка, назовем так, если это вам больше импонирует… Вот о чем подумайте: устрашит ли Кеслера Хейниш, если возникнет критическая ситуация? — И убежденно закончил: — Да он будет топить всех!

Кристина с интересом выслушала Майера.

Что это? Житейская философия, вытекающая из собственных поступков в определенной ситуации, философия, которая доминирует у большинства людей? Ведь давая оценку другим, человек поневоле раскрывает себя, черты своей натуры, убеждений и взглядов. Или, быть может, это итог его длительных наблюдений, основанных на логике характера Кеслера? В общем–то, следователь и в самом деле крайне опасен… Но не лишним будет узнать, как Майер поведет себя, когда другие станут взвешивать его личную судьбу на весах жизни и смерти? Этот суровый экзамен на мужество, честь и достоинство ожидал Вилли. И Кристина Бергер прекрасно знала об этом. До начала испытания Майеру оставалось лишь несколько шагов.

Глава двенадцатая. ЕГО ПСЕВДОНИМ — «НИКА»

Впереди вздымался причудливый горбатый пустырь, весь в хаотическом нагромождении разбомбленных и взорванных строений. Среди груд, быстро заросших бурьяном и репейником, кое — где еще высились темные одинокие стены, зияя проемами окон. Опасные стены. Они могли рухнуть от малейшего сотрясения. Сюда без настоятельной необходимости не заглядывали даже патрули полевой жандармерии. В этот хаос кинулся было юноша из колонны «остарбайтеров»[21], которую усиленный конвой угонял в неволю. И его не преследовали — просто скосили автоматными очередями.

Впереди по этой исковерканной улице темнели три невыразительные фигуры. В центре этой группы что–то потрескивало и искрилось. Долетали невнятные слова и немецкая ругань.

Майер не имел особого желания вникать в это дело, но маленькая загадка сразу же прояснилась, как только они приблизились к ночной троице. Двое оказались местными полицаями, третий — немецким офицером. Он был несколько навеселе и красочно проклинал пещерную дикость туземцев. Обычная сцена, хотя и нечастая в это позднее время.

— О, фрейлейн! — незнакомый офицер заметил Кристину и ее спутника. — Позвольте обратиться к господину оберштурмфюреру?

— Ну, если вы так галантно наградили меня высоким званием, — засмеялась шарфюрер, — остается разрешить.

— А что у вас стряслось? — спросил Майер.

Офицер сразу же оживился:

— Вообще–то уникальная история. Прямо анекдот! Уверен, когда расскажу об этом у себя в Кельне, мне просто не поверят… Видите ли, мне нечем зажечь сигарету. И я обратился к этим остолопам. А знаете, как они добывают огонь? Высекают из камня! Я об этом читал в приключенческих книжках о дикарях! Так вот — трут у них отсырел…

— Прошу!

Майер щелкнул зажигалкой.

И тут произошло неожиданное. Офицер стремительным, четким движением вывернул его небрежно протянутую руку и заломил ее за спину. В ту же секунду один из «полицаев» скрутил ему другую.

Ничего толком не понимая, ошеломленный и разъяренный, Майер подцепил–таки носком сапога третьего налетчика, оказавшегося с кляпом в руках напротив. Тот вскочил, набросился на Вилли. Тугой кляп заткнул ему рот.

Сильные руки потащили за валы битого кирпича, в сторону руин.

В небольшой комнатушке, уже при свете, он разглядел своих похитителей. «Полицай», придерживавший его за плечо, доложил кому–то по — русски:

— Порядок!

— Оставьте его, — прозвучало в ответ.

Вперевалку, как это нередко бывает у людей с хорошо развитой тяжелой мускулатурой, «полицай» отошел от двери и оперся о косяк плечом, положив руку на автомат.

Вилли Майер понял, что он очутился в каком–то тайном убежище, где хозяева чувствуют себя совершенно безопасно и уверенно. И вот его, старательного служаку СД, приволокли сюда, оставив с глазу на глаз с головорезами, которые неизвестно чего от него ждут. Но эта неизвестность, понятное дело, кратковременна. Вскоре ему скажут. Ясно одно — готовились тщательно и захватили его не для убийства: чья–то смерть не требует столь сложных действий. Разве позднее… Если не добьются своего, живым отсюда не выпустят…

Руки у Майера были свободны. Рот тоже. Кобура пуста. Неудивительно — в таких случаях всегда прежде всего разоружают. Это факт — он попал в плен. И где? В самом скопище оккупационных, военных и секретных служб… Невероятно! Но вот вопрос: кто его взял? Не «коллеги» ли из конкурирующих служб, которым нужно скомпрометировать его и этим опорочить в верхах «фирму» Хейниша? И такое в межведомственной борьбе секретных служб рейха случается…

Он сидел на стуле с узкой спинкой. Напротив восседал офицер в мундире пехотного гауптмана, тот самый, что попросил у него «прикурить». Гауптман был русоволосым с удлиненными, но правильными чертами лица. Типичный представитель нордической расы «господ». Плакатный ариец! На первый взгляд. Ибо, что касается остального, то Вилли Майер мог и усомниться. Сколько уже раз он видел внешне «типичных арийцев» в русских окопах, погибших с оружием в руках. Когда–то давно один очень близкий ему, а сейчас такой далекий человек, имя которого он не позволял себе называть даже мысленно, смеялся над расистскими эталонами: «Каким должен быть идеальный ариец? Светлый, как Гитлер, стройным, как Геринг, статным, как Геббельс, и добродетельным, как Рем[22]…» рог мой, почему сейчас пришли эти воистину неуместные мысли?

— Успокоились? — не повышая голоса, спросил гауптман на отличном немецком языке. — Тогда выслушайте некоторые комментарии к происшедшему. Мы, как бы это выразиться, пригласили вас на беседу. И только! Есть такая необходимость. Методы физического воздействия вам не угрожают. В том, что произошло, виноваты прежде всего вы сами. Короче говоря, оказывать сопротивление бесполезно. Ясно?

— Да, — выдавил из себя Майер. Играть в гордое молчание, судя по всему, тоже бессмысленно. Правда, смотря о чем пойдет разговор…

Стол, разделявший их, был пуст, если не считать керосиновой лампы и офицерской фуражки с характерной вздернутой тульей.

— Так что, господин Крамер, приступим к делу? — продолжил капитан.

Он сказал это без нажима, как–то буднично, но от этого неожиданного обращения Майер вздрогнул.

— Спокойно, господин Крамер! Наши сведения о вас не ограничиваются одним вашим настоящим именем.

«Недаром вспомнился отец, — молнией мелькнула мысль. — Вот и не верь в телепатию… Но кто этот гауптман и чего он хочет от меня?»

— С кем имею честь?

— Разве не догадываетесь? Я — советский разведчик.

— Чем докажете?

— Названного имени недостаточно?

— Вы имеете в виду человека…

— О котором ни в СД, ни в гестапо пока не знают. Вы это хотели сказать?

Майер задумался. Гауптман говорил правду — о его настоящем отце в службе безопасности и гестапо действительно не знали. И его охватило беспокойство.

Гауптман не давал ему опомниться:

— Но это еще не все. Мы знаем, что ваш отец — коммунист. Да, настоящий тельмановец! Его браку с вашей матерью помешал арест после восстания рабочих в Гамбурге. К тому времени ваша мать носила вас… И она, как смогла, позаботилась не столько о себе, сколько о будущем своего ребенка. Без любви вышла замуж за сына бакалейщика, который издавна предлагал ей руку. Так вот, сына коммуниста Крамера она спрятала под фамилией лояльного к любой власти Майера.

— Откуда сведения? — не удержался Вилли, слишком взволнованный, чтобы это можно было скрыть.

Марков продолжил:

— Вопрос свидетельствует о том, что для вас это не новость. Я отвечу на него. Немного позже. А сейчас вернемся к теме. Не возражаете?

Вилли только пожал плечами. Мол, здесь не он хозяин положения…

— Для вас не было тайной, чей вы сын, — об этом позаботилась ваша мать. Когда Крамер вышел из тюрьмы, а вы достигли определенного возраста, у вас с отцом сложились добрые отношения, которые по определенным причинам вы скрывали. Потом — поджог нацистами рейхстага и дикая охота на коммунистов. Крамера схватили и бросили в концлагерь. Затем — побег и нелегальный переход швейцарской границы. До начала войны вы получали из Швейцарии поздравительные открытки от Крамера, которые он передавал вам через доверенных лиц. Думаю, вы не забыли об этом?

— Нет, не забыл… Я помню отца… — глубоко вздохнул Майер и сдвинул брови, — И все–таки откуда сведения? — переспросил упрямо.

— Дело в том, что Крамер вместе с другими антифашистами в Швейцарии ведет нелегкую борьбу с гитлеровцами. Группа имеет передатчик и радиосвязь с эмигрантами, которые временно пребывают в СССР. Вот вам и ответ на вопрос, откуда мы кое–что знаем. Это печалит вас?

— Наоборот! Я рад узнать об отце хотя бы таким спосооом. С начала войны не имел от него ни одной весточки.

— Разумеется, он вас оберегал… Он все делал, чтобы воспитать из вас гуманного человека, который защищал бы интересы немецкого народа. В то время вы разделяли взгляды отца. Да и сейчас вы себя ведете не так, как иные эсэсовцы, — не принимаете, например, участия в карательных акциях, короче говоря, пытаетесь стать в сторонку, уклониться от злодеяний…

— Для вас это имеет какое–то значение? — ответил Майер вопросом.

— Безусловно. Иначе мы бы с вами не разговаривали. С палачами у нас иной разговор.

Неожиданно Вилли решительно уставился в глаза Маркову, проговорил с горечью:

— Ближе к делу, господин гауптман! Хотите сделать из меня русского шпиона?

— «Сделать шпиона», — повторил за ним Марков. — Неужели вы ничего не поняли? Мы хотим иметь в вашем лице еще одного соратника в борьбе с фашизмом. Не с немецким народом, а с фашизмом, который превратил вашу страну в тотальную душегубку, чудовищный застенок для целого народа, в каких бы аспектах это понятие ни брать. Так будет точнее! Ваш отец это давно понял. А вы?..

Марков учитывал, что должен переживать человек в такие критические минуты, на внезапном изломе жизни. Он может запаниковать и очертя голову согласиться на все. Но страх — плохой помощник в разведывательной работе… Либо замкнуться в себе, молча готовясь к развязке.

Вилли Майер разговаривал сравнительно спокойно, держался смело, правда, чувствовалась некоторая угнетенность. Он лишь вначале бросал испытывающие взгляды вокруг. Ко, в конце концов, что мог сделать человек, попавший в кратер вулкана, который вот–вот взорвется?

— Вы уверены, что я буду работать па вас? — задумчиво спросил Вилли. — Если рассчитываете на меня, то почему? Должна быть причина…

— Опять вы за свое! — с легким упреком ответил Марков. — Не на нас, а с нами! Во имя победы над фашизмом, во имя будущего Германии, во имя освобождения из оккупационной неволи народов Европы! Разве этого мало?

Майер поднял голову и твердо проговорил:

— Буду с вами откровенным.

— Другого и не ждем, — обронил Марков.

— Так вот! Все мои помыслы и поведение, о котором вы знаете, сознательны и не были результатом случайных настроений.

— Это мы поняли, — ответил Марков.

— Меня по известным вам причинам не смогла одурманить национал — социалистская демагогия. А сейчас, в ходе войны, я воочию убедился, какое горе несет людям фашизм. У Гитлера нет ничего общего с народом. Фюрер ведет Германию к неотвратимой катастрофе. Долгое время я искал однодумцев для возможной борьбы. В том окружении, в котором я несу службу, мне ни разу не встретился достойный доверия человек. И что же? Такого человека я нашел в вашем лице. Это очень важно — знать, что ты не один.

Он на мгновение умолк и после паузы добавил:

— Мое решение обдуманное и окончательное. Имею просьбу: не смогли бы вы сообщить о нем моему отцу?

Марков секунду колебался, но ответил искренне:

— К сожалению, давать такого рода обещания я не уполномочен. Но передать, кому следует, вашу просьбу — это сделаю.

— Спасибо и за это! — поблагодарил Вилли Майер. — Итак, что мне поручите?

— Вы вернетесь к Хейнишу с нашим заданием…

— С заданием бороться против фашизма? — не удержался Майер.

— Да, с заданием бороться за свободную Германию, без Гитлера.

— Для одного человека это задание — непосильно…

— Да, если речь идет об одном человеке… А вы, как сами справедливо отметили, не одиноки… И если вас так уж беспокоит этот вопрос, могу сказать, что вы уже полгода успешно помогаете нам в борьбе против гитлеровской Германии.

— Если это шутка, то не к месту.

— А мне не до шуток! В разговоре с вами я оперирую исключительно доказательными фактами.

— Тогда я вас не понимаю…

Марков обратился к часовому, застывшему в дверях:

— Попросите нашего товарища.

Вилли непроизвольно обратился в мыслях к тому, что случилось в этот. вечер. Его охватило какое–то отрешенное состояние. Словно все было или, по крайней мере, представлялось нереальным, призрачным. Он осознавал, что должен бы испугаться или хотя бы растеряться, но изначально не ощущал в себе ни страха, ни растерянности.

И все же что–то во всей ситуации произошло не так. И вдруг его осенило: Внт не лаял!

Вит не подал голоса, когда его, Вилли, схватили. Во должны были схватить и фрейлейн Бергер! Л Внт не лаял! Никого не защищал. Беспрецедентный случай, особенно если речь идет о немецкой овчарке. Получается нечто любопытное… И этот гауптман… Не тот ли, который приближался к фрейлейн Бергер, когда он, Вилли, заприметил ее из окна казино? Похоже на то…

«Выходит, я действительно помогал русской разведке? Точнее — разведчице!.. Боже мой, если бы не я, ее давно раскрыли бы и устранили! Кеслер на верном пути…»

Когда Кристина вошла, Вилли впился в нее взглядом, словно увидел эту женщину впервые. В какой–то мере это отвечало истине: она раскрылась перед ним по — новому, и все, что он знал о ней, приобрело более глубокий, весомый и суровый смысл.

А она мило заулыбалась и сказала ему так, будто ничего особого не произошло:

— Вилли, вы потеряли свою зажигалку. Вот она. Прошу…

Майер механически положил зажигалку в карман.

Фрейлейн Бергер присела на деревянную скамью. Над ней темнел чей–то боголепный лик. Под ним в плошке тлел огонек. Но и этого убогого светлячка хватило, чтобы волосы Кристины, словно нимбом, озарились золотым сиянием.

— Как видите, господин Майер, в упомянутом вами окружении был достойный доверия человек, — подчеркнуто промолвил Марков.

— Теперь вижу.

— Наша встреча с вами произошла по ее инициативе. Фрейлейн Бергер убедилась в вашей порядочности, обосновала и доказала целесообразность контакта с вами Она верит вам как человеку.

Благодарю, — ответил Майер, — Я вижу, судьба непомерно вознаграждает меня…

Теперь конкретно о фрейлейн Бергер, — продолжал Марков. — С этого момента она — ваш непосредственный руководитель. Слово ее — закон! Ее приказы подлежат безоговорочному выполнению.

— То есть задания будут исходить от фрейлейн Бергер, а не от вас? — уточнил Вилли.

— Совершенно верно. Но о вашем первом задания скажу я. Фрейлейн Бергер необходимо выехать в Германию как невесте Адольфа Шеера, берлинского историка, который героически погиб на Северном Кавказе…

Марков остановился, о чем–то подумал, а потом продолжил:

— Повторяю: как невесте Адольфа Шеера. И не только выехать, но и поселиться у матери Адольфа фрау Патриции Шеер. Основание: фрейлейн ждет ребенка, наследника рода Шееров…

— Как же это?! — невольно воскликнул Вилли, — Шеер… я же думал… Ведь они не женаты!

— В этом и сложность, — сухо, чтобы избежать сейчас излишних эмоций, констатировал Марков. — Вы должны заинтересоваться судьбой молодой женщины как жены своего погибшего боевого побратима, которому помешала вступить с ней в брак только трагическая гибель. Разве не так?

— Это и в самом деле полностью соответствует действительности, — согласился Майер, — Я лично спрашивал Шеера о браке. И он мне ответил…

— Подробности нам известны.

— Ах, так. Понимаю, фрейлейн Бергер…

— Не будем отвлекаться на всем известные детали. Поговорим о главном: фрейлейн Бергер во что бы то ни стало должна превратиться в полноправную фрау Шеер! И в этом вы должны ей всячески содействовать. Для достижения цели используйте своего влиятельного шефа — оберштурмбанфюрера Хейниша. Он с молодых лет — друг Шеера — старшего, который также погиб в начале войны под Брестом. Учтите, для госпожи Шеер война — жизненная катастрофа. Ее сына не спасла и письменная молитва к господу богу, которую она тайком вшила в воротник его офицерского мундира.

— Кое–что слышал об этом…

— Не отвлекайтесь: еще раз напоминаю о времени! Текущие и следующие задания вам действительно будет давать фрейлейн Бергер. Она же и более детально обрисует вам общую ситуацию. Вы вдвоем обсудите совместные действия. И еще одно: возможно, к вам явится человек, передаст привет от «Максима» и произнесет: «Ветры дуют с Востока». Это пароль. Вага ответ: «На Западе дуют тоже». Все поручения этого человека необходимо исполнять неукоснительно!

— Яволь! — подтянулся Майер.

— И последнее: не хотите ли выбрать себе псевдоним?

— Во имя победы пусть будет «Ника»[23], —не колеблясь выбрал Майер.

__ Решено — «Ника»! Ну что же, на этом закончим. Время нашей встречи истекло. Прошу взять свое оружие…

…Когда Майер с Бергер в сопровождении Вита, который в этот вечер сыграл немалую, хотя и молчаливую роль, возвращались в гостиницу, Вилли, не находя нужных слов, пробормотал как бы про себя:

— Все же полного доверия у вас ко мне нет…

— Откуда сомнение, Вилли? — подняла на него глаза Кристина.

— Гауптман вернул мне пистолет без обоймы. Неужели побоялся стрельбы? И это после всего, что произошло?

— Ах, Вилли, — смущенно возразила Кристина, — Ваш укор — в мой адрес. Я тоже взволнованна ц просто забыла… Вот ваша обойма, возьмите ее.

Глава тринадцатая. КЕСЛЕРУ ЗВОНИТ СМЕРТЬ

Порой житейская стихия подтасовывает такие обстоятельства, что они не дают времени поразмыслить и принуждают человека, если он исполнен решимости, стремительно ринуться в водоворот событий. Возникает такая опасность, что гасит осторожность. И тогда каждое мгновение может стоить жизни.

Именно такой экзамен жизнь готовила Вилли Манеру и начала испытывать его прямо с утра наступившего дня. От куцых щедрот судьбы он имел лишь незначительную передышку — почти бессонную ночь.

Впрочем, он явился на службу хорошо выбритым, подтянутым, собранным. Занял свое обычное место возле телефонов в приемном кабинете Хейпнша, запертого до возвращения хозяина. Это должно было произойти завтра, а сегодня оберштурмфюрер Вилли

Майер еще подчинялся по службе следователю Кеслеру, чей кабинет был расположен напротив по коридору.

Он еще вешал плащ и фуражку, когда в приемную, топая сапогами, в теплом мотоциклетном комбинезоне, с туго набитой планшеткой и плотной сумкой, ввалился утомленный дальней поездкой обер — лейтенант Франц Рейнике. Тот самый Рейнике, которого несколько дней тому назад откомандировал Кеслер с четким заданием. Следователь, если он имел такую возможность, всегда отдавал предпочтение старательному обер — лейтенанту перед другими подчиненными. Рейнике не отличался особым умом, но был по — спортивному выдержан, быстр и неутомим, неуклонно исполнял любые распоряжения, если их ему отдавали точно и ясно: взять то и это, выяснить то–то у таких–то, расстрелять по списку в такое–то время…

Так что раннее появление Рейнике ясно свидетельствовало — дело сделано, и двужильный обер — лейтенант жаждет новых распоряжений любой сложности и срочности.

— Рад тебя видеть, Франц, — приветливо молвил Майер. — Садись! Начальства еще нет. Придется поскучать со мной.

— Шутишь? — отозвался Франц. — Ты и скука — понятия несовместимые.

— Франц, побойся бога! — просительно сложил руки Вилли. — Я же не женщина, чтобы тешить меня комплиментами. Да еще с утра!

Оба дружески засмеялись.

— Что у вас новенького, Вилли? — спросил обер–лейтенант, усаживаясь наконец возле стола. Сумку он аккуратно поставил на пол между ног.

— У нас? Ничего особенного. Копошимся, словно бумажная тля… А ты? С новостями? Что–нибудь раскопал?

— Само собой! — самодовольно ухмыльнулся Рейнике. — У Кеслера прямо–таки собачий нюх. Но я тоже не из последних гончих. Мы бы ничего нового в деле Мюллера не обнаружили, если бы я не сообразил заглянуть к графу фон Ферстеру.

— Постой, — Майер сделал вид, что он удивлен, — ты сказал в деле Мюллера?

— Вот именно!

— Но оно же закрыто Хейнишем и списано в архив.

— Кеслер возобновил расследование и не ошибся. Правда, если бы не я… Ну кто бы еще додумался навестить фон Ферстера?

_ И что же граф?

— А что граф? Мюллер ему импонировал, и граф, как мог, заботился о его комфорте.

— Какое же отношение это имеет к убийству?

— Прямое! Оказывается, граф подарил Мюллеру элегантный «вальтер». У графа остались фотоснимки пистолета и выстреленной из него пули.

— И что же из этого следует?

— А то, что Мюллер получил пулю как раз из этого подарка — снимки баллистической экспертизы и те, которые я взял у графа, идентичны. Не стрелял же Мюллер в себя сам!

— Почему бы и нет? — сказал Майер лишь бы не молчать.

Но обер — лейтенант Рейнике воспринял этот вопрос как существенный. Он морщил свой низкий лоб, пытаясь дать исчерпывающий ответ. Наконец с облегчением выпалил:

— Но стрелять самому себе в спину неудобно. Нет, свое дело Кеслер знает! Может, Мюллера укокошил кто–нибудь из своих? Как ты, Вилли, считаешь?

Встревоженный не на шутку Майер ответил:

— Я ничего не считаю. Господин Хейниш закрыл это дело как полностью выясненное. Неужели ты забыл, за что Кеслер собственноручно пристрелил «Эсмеральду»?

— И в самом деле! — Морщины опять собрались на лбу Рейнике, — Зачем же ему нужно было гонять меня в Новоазовск? Не странно ли?

— Калиф на час, вот и показывает себя, — равнодушно пожал плечами Майер. — Пускай покомандует. Завтра вернется господин оберштурмбанфюрер, и Кеслер снова поутихнет, как мышь. А тебе, Франц, я искренне советую просто забыть об этой служебной мелочи. Наше дело — исполнять приказы. Даже глупые.

— Это точно! — охотно согласился обер — лейтенант.

— Пусть начальство грызется. Нам до этого дела нет.

— Ты прав, Вилли! Так я и сделаю. Я свое исполнил, а на остальное мне наплевать. Почему это я должен ломать себе голову черт знает над чем? А с господином Хейнишем никто из нас не потягается. Ясное дело!

В этот момент дверь приемной во второй утро отворилась и в нее солидно вплыла внушительная туша Кеслера.

— А, Рейнике! — воскликнул он. — Выполнили задание?

— Яволь! — вытянулся обер — лейтенант.

— Докладывайте. Только коротко! Самую суть.

— Мюллер убит из «вальтера», подаренного ему графом фон Ферстером.

— Вот как! Есть доказательства?

— Так точно!

— Посмотрю потом! — остановил его Кеслер и удовлетворенно проговорил: — Это придает всему делу новую окраску. Вероятно, это тот «вальтер», который Мюллер собирался подарить своей невесте?

— Тот самый! — отчеканил Рейнике.

— Но ведь наш юбочник мог подарить пистолет и другой женщине?

— Мог! — поддакнул обер — лейтенант.

— Круг сужается: какой именно женщине?

— «Эсмеральде»! — гордый свой проницательностью, высказал догадку бравый Франц.

— Э, нет! — не согласился Кеслер. — Ложе «Эсме–ральды» было доступно и без подарков. Она была безотказна, как надежный армейский автомат… Но хватит об этом! Давайте бумаги!

Рейнике начал расстегивать планшет.

— Ну, Вилли, — наконец обратился Кеслер к Майеру, — что вы скажете? Успех — выше всяких ожиданий. Теперь можно смело делать некоторые интересные допущения…

— Кажется, они у вас уже есть? — заставил себя польстить Майер.

— Давно! И они вам известны. Но из–за недостатка доказательств… — Он не закончил мысль, так как вспомнил о чем–то, что и сформулировал в упрек: — А вы, Майер, едва не сожгли дело Мюллера! Хорошо, что я вовремя подоспел.

Сальные глазки Кеслера победно поблескивали.

— Идемте, Рейнике! — позвал за собой обер — лейтенанта следователь.

Майеру не надо было строить предположения, кому Кеслер вяжет петлю. Он и так об этом хорошо знал. Но утренняя новость буквально ошеломила его: Кристине

, пожал провал. Ведь теперь, имея на руках немаловажные вещественные доказательства, Кеслер нн перед чем не остановится. А Вилли не мог даже представить себе фрейлейн под пытками, изувеченной, мертвой. Сама мысль об этом страшила его.

Итак, ему надлежало действовать… Причем быстро и энергично! Он сразу же мысленно отметил: Кеслер не зарегистрировал у него привезенные документы. Сейчас он переложит их в папку. А потом? Принесет ли ему, Вилли, на регистрацию? Вряд ли. Ведь дело закрыто Хейнишем. Куда же он их денет? Запрет в личном сейфе? По всей видимости, так и сделает…

Как это ни удивительно, чувства, одолевшие сейчас Майера, в значительной мере были окрашены удовлетворением. Почему? Вероятно, потому, что психологически ему необходимо было как можно быстрее утвердиться в своей новой роли, увериться в возможности активного противоборства, убедиться в собственных силах и мужестве.

Кроме того, он как–то незаметно для самого себя свыкся с той ролью, которую сначала не совсем сознательно избрал себе. Все началось с поручения Хейниша позаботиться о фрейлейн Бергер — подобрать форму для ее изящной фигурки, найти пристойное жилье, защитить от назойливых кавалеров. А потом? Потом убийство Мюллера, заклание «Эсмеральды» ради спасения Кристины и удар, который нанес ему Хейниш, приказав буквально из рук в руки передать фрейлейн берлинскому залетному историку Адольфу Шееру…

Служба! На что она только не толкает человека! Он, Вилли Майер, отошел в тень там, где первый попавшийся сельский парень полез бы в отчаянную драку. А он наступил служебным сапогом на свои нежнейшие чувства. Уступил и смирился, утонув в сентиментальной меланхолии. Но все же по — прежнему заботился о безопасности Кристины и даже о ее быте, как только это возможно во фронтовых условиях. Порой Майеру казалось, что это стало чуть ли не смыслом его жизни. Он понимал, что преувеличивает, но до определенной степени и — нечего скрывать — в общем так оно и было.

Как же поступить теперь?

Прежде всего он наказал себе ничем преждевременно не тревожить Кристину. Это решение обосновал тремя мотивами.

Во — первых, нежелательно, чтобы их сегодня видели во внеслужебное время. Если его замысел завершится неудачей, все последствия падут только на него Кристина останется в стороне, и, значит, у нее будут развязаны руки для активных действий, чтобы отвести от себя опасность. В любом случае его задуманная против Кеслера акция ощутимо затормозит расследование. А выигрыш во времени уже много стоит.

Первый пункт был обусловлен и вторым: Кристина могла расценить его замысел как авантюру, отклонить его рискованный план и предложить другой, например организовать покушение на Кеслера с помощью подпольщиков. Но сколько дней уйдет на это? Кеслер необычайно осторожен. Убрать его нелегко… Подпольщикам придется обстоятельно готовиться. К тому же покушение — это тоже громадный риск.

А время не ждет!

Именно времени касался третий пункт: крайне необходимо немедленно уничтожить папку, спрятанную в сейфе Кеслера. Завтра должен прилететь из Берлина Хейниш, в присутствии которого сделать что–либо будет уже невозможно. Если не уничтожить папку, то любые меры по нейтрализации Кеслера окажутся напрасными, а значит — ненужными.

Таким образом, что нужно?

Ключ от сейфа!

А ключ у Кеслера…

Но недостаточно уничтожить папку: факты, собранные в ней, нетрудно восстановить. К тому же какого шума наделает Кеслер, если исчезнут документы, о которых знают лишь трое: Кеслер, Рейнике и он, Майер… В случае чего, подозрение неотвратимо падет на него! А цель останется недостигнутой…

Майер неумолимо двигался к единственно возможному логическому выводу: необходимо уничтожить самого Кеслера. Другие варианты ситуация исключала. Значит, что остается? Действие! Немедленное! И акт первый будет называться — «фон Вор унд цу Грабитель». Следует поступить так, как еще только вчера подсказывала Кристина и против чего он столь горячо возражал. Но это было вчера! Сегодняшнее утро внесло качественную корректировку…

Когда Вилли Майер пришел к твердому решению, сомнения уже не тревожили его. Возбуждение исчезло.

1г работал четко н холодно. Не медлить! Сейчас Лу никто не мешал…

Вилли решительно поднял трубку и позвонил в штаб зопдеркоманды «Кюнсберг».

_ Прошу соединить меня с господином зондер–фюрером Краллертом!

Через минуту в трубке сухо отозвалось:

— Секретарь господина Краллерта, шарфюрер Кпн–це слушает!

— Мне нужен господин зондерфюрер лично! — категорическим тоном потребовал Майер.

— С кем имею честь?

— Говорит оберштурмфюрер Майер из особой группы оберштурмбанфюрера Хейниша. Слышали о нас?

— Безусловно! Прошу подождать минутку.

После недолгой паузы в телефоне отозвался другой, какой–то спесивый, утробно сытый голос:

— Краллерт слушает!

— Говорит оберштурмфюрер СС Вильгельм Майер. Имею сведения о нелояльной оценке деятельности зопдеркоманды «Кюнсберг» и вашей лично…

Он не успел закончить.

— Чудесно! — прорычало в трубке. От этого неожиданного слова Майер даже опешил.

— О таких новостях принято докладывать лично! — внушительно изрекала трубка.

— Понимаю…

— Не сможете ли приехать ко мне сейчас?

— Смогу!

— Сколько вам нужно времени для езды?

— Максимум полчаса.

— Чудесно! Через полчаса я жду вас для приема.

Подразделения зопдеркоманды «Кюнсберг» базировались непосредственно в Ставрополе. Штаб располагался в пригородном железнодорожном поселке Шиаковское. Вблизи товарных линий громоздились складские помещения зондеркоманды.

На мотоцикле туда — полчаса езды. Майер, выезжая к Краллерту, прихватил с собой противотанковую гранату и два толовых патрона, которые спрятал под откидным сиденьем коляски. Сама по себе такая предосторожность ничего не значила, ибо никто не ездит безоружным. Но было бы излишним, если бы сейчас взрывчатка попала кому–нибудь на глаза.

Майер гнал мотоцикл на полной скорости и приехал раньше обусловленного срока. Он сделал это для того, чтобы точно определиться во времени. Дорогу содержали в хорошем состоянии — воронки от авиабомб были засыпаны и заровнены. Но довольно большое их количество зияло вдоль пути, затененного деревьями.

Он закурил, не торопясь входить в помещение. Десять сэкономленных минут пройдут быстро. А ему они еще будут очень нужны — эти десять куцых минут…

Точно в назначенный час вошел он в штаб «Кюнс–берг» и поднялся на второй этаж по укрытым ковровой дорожкой ступенькам.

— Господин Майер? — встретил его в приемной шарфюрер Кинце.

— Вот мое удостоверение.

— Очень хорошо! Господин Краллерт примет вас немедленно! Прошу, заходите. — Он раскрыл дверь и заученным движением склонил голову.

— Оберштурмфюрер Майер прибыл по вашей просьбе, — доложил Вилли человеку в черном эсэсовском мундире, который стоял, раздвинув ноги, посреди великолепно и со вкусом убранного кабинета.

— Хайль Гитлер! — небрежно вытянул руку Краллерт, подчеркивая этим официальность предстоящей беседы.

— Хайль! — ответил Майер.

Краллерт стоял посреди кабинета, очевидно, не случайно: это позволяло ему не предлагать посетителю присесть за стол, заставить его служебно вытянуться, что обеспечивало между ними определенную дистанцию. Чувствовалось, что господин зондерфюрер, ожидая Майера, успел кое о чем подумать и сейчас не мог сообразить, как ему вести себя во время скользкой и каверзной для него беседы.

Он бросил на Майера тусклый взгляд и спросил:

— Почему вы решили поделиться своими… гм… новостями со мной, а не доложить непосредственно по службе?

— Считаю широкое разглашение излишним.

— Что ж, мысль верная. Что можете сообщить?

— Следователь нашей группы порочно отзывается о деятельности вашей зондеркоманды, а в связи с ней — о высшем составе немецкого командования.

— Фамилия?

— Кеслер!

— Чудесно! — кивнул головой Краллерт, хотя это утверждение никак не вязалось ни с выражением его лица, ни со смыслом разговора, — Садитесь, господин… э…

Он запнулся, припоминая фамилию посетителя.

— Майер! — мигом подсказал Вилли.

— Да, господин Майер! Прошу вас, садитесь, — он первый подошел к столу, подле которого стояло два роскошных кожаных кресла. — О чем же этот… как его?

— Следователь Кеслер!

— О чем же следователь Кеслер позволил себе… э… конкретно?

— Я не осмеливаюсь повторить дословно, господин зондерфюрер.

Краллерт со снисходительной благосклонностью подбодрил его:

— Офицеру, который печется об интересах рейха, нечего робеть. Излагайте смело. Суть!

Майер отозвался скороговоркой:

— Он обвиняет высшие чины вермахта в присвоении ценностей, которые принадлежат рейху. А вас, господин Краллерт, он прямо называет взяточником, который, пользуясь своим служебным положением, содействует преступлениям генералов — грабителей.

— Чудесно! — процедил Краллерт, но уже не удивил этим Майера. — Конкретные выражения помните?

— Барона фон Макензена он дословно обозвал так — «фон Вор унд цу Грабитель».

— Кроме вас кто–нибудь слышал?

— Так точно!

— Чудесно! Кто?

— Переводчик из группы Хейниша шарфюрер Бергер.

— Надежный человек?

— Уто женщина, зондерфюрер. Правдивая.

— Чудесно, чудесно, — пробормотал Краллерт, задумавшись. — Надеюсь, вы так же честно, с высоким чувством патриотического долга засвительствуете показания в присутствии представителей политической полиции?

Майер понимал, что до этого дело ни в коем случае не дойдет: слишком шатко было оно для самого Крал — лерта, чтобы о служебных злоупотреблениях и беспардонном воровстве кричать на весь белый свет. Тем не менее Вилли ответил твердо:

— Так точно!

— А эта женщина… как ее?

— Фрейлейн Бергер.

— Как у нее… с понятием об офицерской чести и патриотическом долге?

— На уровне, — убежденно заверил Вилли. — Ее преданность фюреру и нордической расе беспредельны.

— Чудесно, — произнес Краллерт, но сейчас в его любимом словце ощущалась какая–то нерешительность.

Так оно и было. Прибывший рыжий здоровяк с прямым, немигающим и открытым взглядом («С такими глазами не лгут!» — подумал еще зондерфюрер) поставил его лицом к лицу со срочной необходимостью решить трудную задачу, толкнул в болотную трясину, где не знаешь, на какую кочку ступить. А развязать этот узел крайне необходимо. Притом — срочно. В этом наиподлейшем из миров всякое случается: возможно, вот сейчас, в эту минуту, Кеслер уже строчит готическими литерами донос на имя высших берлинских бонз. Ребенку ясно, чем это пахнет. Это крах карьеры! Катастрофическое падение с высот его синекуры! Если начнут просеивать сквозь мелкое сито все его деяния… гм… ему несдобровать. Не спасет никакой фон Макензен. Еще и продаст, столкнет в пропасть… Страшно даже мысленно углубляться в эту тему!

— Какое звание у Кеслера? — задумчиво спросил он.

— Младший государственный советник, — отчеканил Майер.

— Чудесно! — по привычке произнес Краллерт с кислым выражением.

«Что же делать, что предпринять? — размышлял он. — Но — спокойствие! Порассуждаем логически. В каких случаях пишут доносы? Фанатики — из–за узости мышления. Карьеристы — желая свалить соперника, который закрывает путь к чинам и наградам. Или для того, чтобы убрать слишком прыткого конкурента — это у дельцов… Все отпадает… Ведь их, его и Кеслера, служебные дорожки не пересекаются… Зависть? Вульгарная зависть к более… гм… умелым людям. Не иначе! Вероятно, от скаредности и тяги

У

к легкой наживе, когда возможностей для этого — маловато… Л если это действительно так, то столковаться с Кеслером не составит особого труда. Разве взяточник раскроет того, кто дает ему взятку, кто для него является, по сути, благодетелем? В таких случаях ропщет разве что законченный идиот… Что ж! Таков мир, где все продается и покупается — достоинство, честь, добродетель, порой — даже сама жизнь… Кстати, у порядочных людей взятка называется подарком… Какой же будет цена молчания? Впрочем, это вскоре выяснится…»

Краллерт испытующе воззрился на Майера и подумал: «И этого тоже придется прибрать к рукам… гм… подарком, чтобы не подался со своей разоблачительной болтовней еще куда–нибудь…»

— Как вы думаете, — спросил он, — придет ли Кеслер, если я приглашу его в штаб зондеркоманды?

Майер даже вздохнул с облегчением: он почти достиг того, из–за чего прибыл. Последнее усилие…

— Если по срочному служебному делу, обязан, — ответил он.

— Позавчера у нас убит офицер лагерной охраны. Такой повод для приглашения СД достаточен?

— Безусловно!

— Но приедет ли сам Кеслер?

— Непременно, иначе…

— Что иначе?

— Дело в том, что завтра из Берлина возвращается оберштурмбанфюрер Хейниш, и упущения по службе…

— Понятно! Кеслер не может медлить. И возможно, не станет рисковать, перекладывая дело на менее опытного следователя. Вы согласны со мной?

— Целиком.

— Что ж, позвоним младшему государственному советнику.

Краллерт поднял телефонную трубку и приказал:

— Кинце! Соедините меня со следователем Кеслером, группа оберштурмбанфюрера Хейниша.

Голос его неожиданно изменился, сделался настороженным и вкрадчивым:

— Господин государственный советник Кеслер? Добрый день! Вас беспокоит зондерфюрер Краллерт… Да, обо мне многие слышали… Я к вам не по этой причине… Позавчера у нас убили офицера лагерной охраны… Ну, что вы, господин Кеслер! Сразу же сообщили! Распутать это дело взялась полевая жандармерия, да что–то топчется на месте… Принимаю все ваши упреки, господин советник! Вы правы: следовало бы вас уведомить об этом чрезвычайном событии немедленно. Но столько дел — готовим эшелон к отправке… Да, в рейх! По программе «Кюнсберг». Есть удивительно редкие экспонаты… Если вам интересно… Сочту за честь лично быть вашим гидом… Но я не могу приостановить упаковку — порядок есть порядок… Что? Когда? Договорились — через полчаса я жду вас. До приятной встречи!

Он швырнул трубку и со злостью сказал Майеру:

— Этот Кеслер — законченная свинья! Прочел мне целую нотацию… Но приедет! Поговорим… Вы, господин Майер пока что свободны. Учтите: я бываю очень признательным! Не только на словах… Где вас искать на случай срочной надобности?

— В группе Хейниша.

— Нет ли у вас на сегодня еще каких–то дел?

— Срочных — никаких.

— Надеюсь, что наш разговор пока что останется между нами?

— Безусловно!

— Возможно, я вам еще позвоню.

— Буду ждать у себя неотлучно.

— Еще увидимся…

Теперь каждая минута была на счету. Майер стремительно сбежал на первый этаж и обратился к дежурному:

— По поручению господина зондерфюрера! Откуда я могу позвонить без помех? Срочно!

— Прошу в этот кабинет, — сразу же исполнил его пожелание дежурный. — Он сейчас свободен, и вам никто не помешает. Там есть автономный телефон.

Через несколько секунд Вилли уже разговаривал:

— Кеслер? Это Майер! Я звоню из штаба «Кюн–сберг».

— Что вы там делаете, Вилли? — настороженно о гозвалось в трубке.

— Это неважно! Я звоню вам, потому что случайно узнал неприятные новости. Они касаются вас.

— А что случилось? — в голосе Кеслера ощутимо звучало беспокойство.

— Я сообщу вам только с глазу на глаз.

— Это так серьезно, Вилли?

— Чрезвычайно!

— Как же нам встретиться? Ага! Все улаживается: меня приглашает к себе господин Краллерт.

— Я это знаю! Потому и звоню…

— Вот оно что… Подождите меня в штабе.

— Исключено!

— Почему?

— Я не хочу, чтобы нас видели вместе. Дело касается исключительно вас. Вам готовят сюрприз. И если вы будете знать о нем заранее, нетрудно будет догадаться, кто вас предупредил. А тогда последствия могут быть неважными и для меня.

— Что вы предлагаете?

— Встретиться на дороге. Без свидетелей.

— Согласен! Вот только дождусь своего шофера, он вышел на несколько минут…

— Никакого шофера! — предостерег Майер. — Еще раз подчеркиваю: встреча без свидетелей!

— Вы меня пугаете, Вилли, — заколебался Кеслер, всегда избегавший любых поездок в одиночку, — Не знаю, что и делать… Неужели это правда?..

Но Майер знал, как переубедить недоверчивого и осторожного следователя.

— Речь идет о вашей карьере, Кеслер! — понизил он голос.

— Да что же наконец случилось? — заволновался тот.

— Это не телефонный разговор!

— Хорошо! Еду!

— Еще раз предупреждаю: без шофера. Иначе я не гарантирую…

— Хорошо, хорошо… Сажусь за руль сам!

— Я буду ждать вас на шоссе. Не проскочите.

Он положил трубку и вышел из комнаты.

— Говорили? — спросил дежурный.

— Да, — ответил Майер, — Все нормально! Благодарю за товарищескую услугу.

— А, не за что…

Майер гнал мотоцикл на полной скорости. Еще по дороге в штаб «Кюнсберг» он выбрал укромное место для этой встречи. Ему приглянулся тот участок пути, который терялся в небольшом, но довольно густом леске. Место было удобно еще и тем, что там от шоссе сворачивала грунтовая дорога в направлении железнодорожной колеи, вдоль которой тоже был проложен автомобильный путь к Ставрополю. Необходимо обеспечить алиби…

Он прибыл на нужное место вовремя. Вынул из–под сиденья противотанковую гранату и толовые патроны. Связал их проволокой и присоединил к запалу бикфордов шнур. Положил на сиденье и прикрыл фуражкой. Вытащил из кобуры пистолет и сунул в карман шинели. Стал с краю дороги в ожидании машины Кеслера.

Вскоре она появилась. Кеслер увидел Майера и затормозил. Открыл дверцу и встревоженно спросил:

— Выкладывайте, что случилось?

Это были его последние слова.

Хрустнула тонкая кость на виске следователя от резкого удара рукояткой пистолета. Тело Кеслера тяжело осело. Майер мгновенно вытащил из кармана его кожаного плаща небольшую связку ключей. Один из них был массивный, с замысловатой конфигурацией. От сейфа!

Остальное было делом нескольких секунд. Вилли схватил взрывчатку, поднял капот машины, бросил связку под бачок с горючим и поджег бикфордов шнур. Стремительно сел на мотоцикл, дал полный газ и повернул на проселочную дорогу. Сквозь деревья еще успел увидеть, как мощный взрыв разметал машину.

На контрольно — пропускном пункте полевой жандармерии, располагавшейся на въезде в Ставрополь, его остановили и проверили документы. Жандарм аккуратно сделал соответствующую запись в журнале дежурств. Так что маршрут возвращения от Краллерта был зафиксирован документально. А раз так, то он направлялся в Ставрополь вдоль железнодорожной колеи, следовательно, никак не мог встретиться с уже покойным Кеслером… Что и требовалось доказать!

Изъятие из сейфа опасной для фрейлейн Бергер папки уже не составляло трудностей. Он сжег ее в печке без лишних колебаний.

Дело сделано: нет ни Кеслера, ни бумаг! Вот только ключи… Выбросить? Но ключи будут искать. К тому же все знали, что Кеслер всегда носил их с собой… Как быть?

Глава четырнадцатая. РЕЙНИКЕ ОКОНЧАТЕЛЬНО ПРОЗРЕВАЕТ

В этот момент позвонил телефон. Вилли поднял трубку.

— Слушаю!

— Господин Майер? — он узнал утробный голос зон–дерфюрера.

— Да, это я, господин Краллерт.

— В!>1 не встретили по дороге Кеслера?

— Разве он не у вас? На месте его нет. Я не видел господина Кеслера с самого утра, — спокойно проговорил Майер, — На обратном пути я никого не встречал.

— Значит, и вас никто не видел?

— Почему же? Меня останавливала полевая жандармерия на КП. Это зафиксировано!

— Вы какой дорогой возвращались?

— Вдоль железнодорожной колеи — путь худший, но расстояние меньше.

— Чудесно!

— Позвольте спросить, господин зондерфюрер?

— Прошу?

— Почему вас вдруг заинтересовал мой маршрут?

— Кеслер погиб! — с нажимом сообщил Краллерт. — Обстоятельства неясны…

— То есть как? — взволнованно спросил Майер. — Кто же его?..

— Взрыв на шоссе.

— На шоссе?..

— Да, бандитская мина или небесный подарок «швейной машинки»[24].

— Немедленно выезжаю на место происшествия!

— Да, это не лишнее… Там и встретимся.

Прежде всего Вилли зашел к обер — лейтенанту

Рейнике. Без стука. Чтобы подчеркнуть свое волнение.

— Собирайся, Франц! — воскликнул еще с порога.

— Что случилось, Вилли? На тебе лица нет!

— Кеслера убили!

— Как? Ведь он только что..

— Еде.\т!

— Я сейчас! — заторопился Рейнике, — Одну секунду! — он уже натягивал кожанку.

— Кто поведет мотоцикл, ты или я?

— Мне все равно…

— Тогда поведу я, — решил Майер. — Полагаю, ты за ночь изрядно намотался.

— Было дело!

Они мчались уже знакомым Майеру путем. Сначала прибудут в лесок, где воздух отравлен запахом горелого человеческого тела…

Возле места происшествия на шоссе стояли две штабные машины зондеркоманды «Кюнсберг» и три мотоколяски с пулеметами. Солдаты — мотоциклисты собрались в сторонке, курили от безделья. Офицеры держались около господина Краллерта. Только военный со знаками врача в петлицах возился возле изуродованного взрывом трупа Кеслера.

Краллерт увидел вновь прибывших и отделился от группы.

— Господин Майер, — проговорил он, — прошу вас на несколько слов.

— Одну минуту, господин зондерфюрер, — отозвался Майер, слезая с тряского мотоцикла, и сказал Рейнике: — Обер — лейтенант, составьте подробный отчет на имя оберштурмбанфюрера Хейниша. Офицеры зондеркоманды помогут.

— Слушаюсь! — вспыхнул в служебном рвении Франц.

— Я к вашим услугам, господин зондерфюрер!

— Отойдем немного в сторону от этого смрада, — предложил Краллерт.

— Охотно, господин зондерфюрер!

Майер понимал, что Краллерт хочет ему сказать нечто такое, чего не хотел адресовать посторонним лицам. Он не ошибся. Чтобы догадаться об этом, большого ума не требовалось.

— Хочу с вами лично посоветоваться, — вкрадчиво начал Краллерт. — Как по — вашему, стоит ли вспоминать нашу утреннюю беседу? Ведь покойник выехал по моей просьбе. Всплывут и ваши свидетельства против него. Поймите меня правильно: у некоторых… гм… нелояльных, скажем так… может возникнуть абсолютно бессмысленное допущение, а то и злостные инсинуации. А вы, господин Майер, как мне приятно было убедиться, человек с головой. Что скажете?

Майер ответил с дипломатической осторожностью:

— У древних римлян был неплохой для этих случаев принцип: о покойниках говорить или хорошее или не говорить ничего.

— Чудесно! Умные люди — эти древние греки, — одобрительно покивал головой Краллерт.

— Римляне…

— Не имеет значения кто, главное — умные: герою — похвала, ничтожеству — молчание. И нам сейчас тоже не стоит пренебрегать этим мудрым принципом…

— Полностью разделяю вашу мысль, господин зондерфюрер. Тем более что дело утратило всякий практический смысл.

— Разумно!

— Господин зондерфюрер! — долетел до них взволнованный голос. — Посмотрите, что найдено!

— Что там еще? — недовольно отозвался Краллерт.

— Золото! — услышали исчерпывающее объяснение.

— Золото? — Краллерт сразу ускорил шаги.

Магическое слово будто пробудило всех. Глаза поневоле обратились к машине, и ноги сами понесли любопытных в ее сторону. Это был очень удобный момент, чтобы обронить среди обломков машины ключи от сейфа…

Но золото было не в машине. Свое сокровище погибший носил на себе. Все присутствующие, в том числе и солдаты, уже столпились вокруг мертвеца, уставясь на бесценное ожерелье из монет. Врач расстегнул обгоревший мундир Кеслера, а у него на шейной цепочке…

«Идиот!» — подумал, вероятно, не один о враче–недоумке, который вместо того, чтобы незаметно прикарманить ожерелье, — ведь на него никто не смотрел! — поднял шум на всю округу: «Золото, золото, золото!..» Как глупая курица, которая нашла в навозе жемчужное зерно. Теперь золото не достанется никому.

— Откуда у него такая ценность? — пробормотал Краллерт.

— Кажется, начинаю догадываться, — заметил Майер.

— Интересно, — вопросительно поднял на него глаза Краллерт.

— Позавчера ночью у себя в помещении был убит неизвестным преступником фольксдойче, переводчик местной газеты. Поговаривают, что ожерелье принадлежало ему. Это его собственность!

— Как же оно оказалось у Кеслера? Неужели присвоил, не сдал представителю Рейхсбанка, как положено?

— Дело в том, что во время обыска на месте преступления ожерелье не было найдено.

— Кто ведет следствие?

— Вел… Господин Кеслер взял проведение следствия лично на себя, хотя преступление имело чисто криминальный характер — с целью ограбления.

— Почему же не вмешалась полиция?

— Господин Кеслер отверг факт существования ожерелья и квалифицировал преступление как очередную террористическую акцию местных бандитов.

— Господин Майер, — сладко проворковал Краллерт, — ваш исчерпывающий комментарий осветил все дело. Выводы сделать нетрудно — они на поверхности… Вы слышали, господа? Взгляните на этого Кеслера, из–за смерти которого мы всего лишь несколько минут назад так искренне горевали… Это вор и убийца, который обесчестил офицерский мундир.

Зондерфюрер уже явно забыл о так горячо одобренном им древнеримском принципе…

Краллерт продолжал свою надгробную речь, умело перемежая патетику с бранью.

Официальная версия об обстоятельствах гибели Кеслера была провозглашена.

На обратном пути Рейнике, который с гордостью вез подробный рапорт, осененный приключением с ожерельем, сказал:

— Теперь я понимаю, почему Кеслер посылал меня в Новоазовск.

— Почему же? — насторожился Майер.

— Потому что я сразу бы догадался, — истина эта после речи Краллерта ему была совершенно очевидна, — Кеслеру были хорошо известны мой нюх и моя хватка. От меня не уйти.

— Светлая у тебя голова, Франц, — охотно поддержал неожиданную тему разговора Майер. Это давало ему возможность уладить еще одно небольшое дело — поставить последнюю точку. — Теперь и я понимаю, почему Кеслер не зарегистрировал у меня привезенные тобой документы, а сжег их.

— Почему сжег?

— А зачем они ему? Ведь дело давно закрыто. Всю шумиху с Мюллером он поднял для того, чтобы отвлечь внимание от собственного преступления. Поэтому и тебя отослал…

— И в самом деле! — еще не очень уверенно согласился обер — лейтенант. — Что же теперь будет? Если оберштурмбанфюрер узнает о бумагах…

— От кого? Они не зарегистрированы, а это все равно, что никаких бумаг не было и в помине. Главное — не болтать лишнего…

— Вилли, — окончательно прозрел Рейнике, — как друга, умоляю, ннкому ни слова!

— Не беспокойся — буду молчать. Но с тебя — коньяк.

— О чем речь? — заверил Рейнике.

День пролетел, как мгновение…

Глава пятнадцатая. ТАЙНА СПРЯТАНА В СЕЙФЕ

В Берлине к оберштурмбанфюреру отнеслись сверх всякого ожидания.

Кальтенбруннер сам распорядился ознакомить новоприбывшего с максимумом материалов, связанных с усвоением новых заданий.

Оказанное внимание вознесло Хейниша еще выше, приобщило к элите, решающей судьбы фронтов, народов государств.

Кого благодарить за это? Прежде всего себя, ибо он всегда презирал и отрицал заигрывание с покоренными унтерменшами методами «бумажного самоуправления». Его лозунгом было короткое и недвусмысленное «Пули и виселицы!». Этот принцип не подвел его и был оценен надлежащим образом. Война уничтожает мягкотелых на тыловых должностях… А вот его метод поддержания порядка сначала повысил его в звании, а теперь украсил руку эсэсовским перстнем, знаком принадлежности к элите элит рейха — вторым по значению после золотого партийного значка.

Сильное впечатление на Хейниша произвела стенограмма совещания, которое состоялось в ставке фюрера «Вольфшанце» 10 января 1943 года.

Совещание имело прежде всего пропагандистский характер. Оно вносило в общую политическую стратегию новые мотивы.

Под окнами кабинета, в которые задумчиво глядел Хейниш, тянулась понурая колонна «мобилизованных на работу в рейх» подростков и женщин под конвоем охраны. На железной дороге их всех до единого проглотят распахнутые двери вагонов для перевозки скота.

Словно продолжая свои мысли вслух, Хейниш поучительно проговорил, оборачиваясь к фрейлейн Бергер, которая сортировала почту:

— Интересно, что самую утонченную в истории человечества цивилизацию создало рабство. Мы, немцы, возрождаем моральные ценности античного мира. Мы наследники тех арийцев, которые отвоевали себе жизненный простор в древней Элладе и оставили нам нетленное сокровище — культуру, на которой базируется европейская цивилизация. Не так ли?

Он не нуждался в ответе. С тем же глубокомыслием он продолжал:

— Чего конкретно мы уже сейчас ждем от рабов? Отправки в рейх нескольких миллионов обеспечит решение неотложной проблемы удовлетворения нужд промышленности и сельского хозяйства. В будущем новый немецкий народ будет иметь неисчерпаемый источник собственных рабов. Они €удут стоить пфенниги. Восточные недочеловеки пригодны лишь на то, чтобы стать двуногим инвентарем, самым дешевым, но прибыльным имуществом.

— Вы имеете в виду русских? — спросила Кристина.

— Славянские народы — только начало, источник, который будет быстро исчерпан.

— Почему?

— Территория до Урала подлежит полному обезлюдению. Россия как геополитическое понятие исчезнет с карты мира.

— Откуда же возьмутся рабы?

— О! Смотрите, фрейлейн, в перспективу! Вся Азия станет нашей гигантской резервацией! Учитывая животную способность азиатов безгранично плодиться, мы будем иметь воистину неисчерпаемый источник рабсилы. Дешевой, азиату на день более чем достаточно горстки риса, который с успехом заменят наши съедобные химические эрзацы. Азия рядом! Мы подошли к ней вплотную! Она ждет немецкого хозяина за последним природным барьером — горным Кавказским хребтом.

Разглагольствования Хейниша, его холодная самоуверенность, его неожиданный оптимизм в достижении стратегической цели «Эдельвейса», которая, казалось, окончательно исчезла из оперативных карт, насторожили Кристину. Она не понимала оберштурмбанфюре–ра, который всегда отличался трезвым умом и реальными оценками. Головокружение ему не было присуще. И вдруг… Ведь немцы откатывались под ударами Красной Армии, и по логике событий пора отбросить мечты о «завоевании Индии на Кавказе». Их перечеркивали неутешительные ежедневные сводки с фронтов.

С первого дня нового года Северная группа войск Закавказского фронта перешла во второе за последние месяцы наступление. Армия фон Клейста пятилась, оставляя оборонные рубежи с памятными названиями — Моздок, Малгобек, Нальчик, Прохладное, Кисловодск, Пятигорск, Минеральные Воды… Фронтовые вести не оставляли надежд удержаться и в Ставрополе, о чем напоминала еще далекая от города, но уже различимая на слух артиллерийская канонада.

Не лучше обстояли для немцев и дела на севере, где сначала было остановлено, а потом и разгромлено танковое соединение Манштейна, которое ринулось было на помощь окруженной армии Паулюса. Любого штабиста карта военных действий недвусмысленно остерегала: 1–й армии Клейста реально угрожает окружение в предгорьях Кавказа.

Откуда же у Хейниша это холодное спокойствие? На чем оно основывается? Ему известно что–то такое, о чем здесь еще никто не знает? Допущение вполне возможное — он только что прибыл из Берлина, где события в Сталинграде и на Кавказе, безусловно, были в центре внимания.

Эти ее размышления, не находящие ответа, были настолько важны, что она, вопреки собственному правилу не интересоваться прямо ничем, что не касалось ее служебных обязанностей, отважилась спросить:

— Я не понимаю вас, господин оберштумбанфюрер.

Разве радио неверно информирует… как это… а, вспомнила — о сокращении линии фронта?

— Удачное определение — «сокращение»! — сразу оживился Хейниш. Он был совсем не против того, чтобы покрасоваться перед очаровательной женщиной в роли стратега, пусть и кабинетного. — Я охотно объясню его тактическую суть. Но скажите сначала, чем вызван ваш вопрос?

— Мне показалось, вы говорите о наступлении на Кавказ, но фронтовые сводки…

— Ясно, — прервал ее Хейниш, — Я так и знал! Вы нашли несоответствие между моими словами и очевидными фактами? Так?

— Извините, но я действительно так подумала…

— Не надо извиняться, — снисходительно ответил Хейниш, — Здесь некоторые штабные головы утратили здравый смысл и ясный ум, а что же говорить о вашей, симпатичной, но не сведущей в стратегических тонкостях?

— Это правда, господин Хейниш…

— Знаю! И понимаю вашу тревогу.

— Почему, господин оберштурмбанфюрер?

— Сейчас объясню. Учтите, фрейлейн, я мог бы ограничиться простым напоминанием о том, что на обеих вершинах седоголового Эльбруса все еще реют победоносные знамена рейха, символ операции «Эдельвейс».

— О! Как это поэтично звучит!

— Суть не в поэтичности, — отклонил комплимент Хейниш, хотя он был ему приятен. — Суть в слове «сокращение» и в тех последствиях, которые оно обусловливает. Но будет ли это интересно для вас?

— Что вы, господин Хейниш! Слушать вас — для меня наслаждение. У вас очень тонкий ум (не примите за лесть!), и я давно убедилась, что ваши суждения несравненно глубже тех, которые я слышу от других…

— Ну, если так, — удовлетворенно кивнул головой Хейниш, — тогда прошу чуточку внимания. Имеем три отправных пункта. Первый: внезапное наступление русских, которое перечеркнуло наши планы зимней кампании. Второй: нам нужно время на реорганизацию фронта. Третий: это необходимое время обеспечивает нам армия Паулюса, которая по приказу фюрера героически борется в окруженной «Крепости Сталинград». Понимаете? Пока сражается мощная армия

Паулюса, они не могут развить свой тактический успех в стратегический. Опасно! — Хейниш поднял палец. — Если русские пойдут в наступление, Паулюс может ударить по ним! Теперь вам понятен смысл жертвенности солдат Паулюса? Они кладут головы на алтарь отечества ради нашей окончательной победы. Как повелел наш непоколебимый фюрер!

— Хайль! — возбужденно воскликнула Кристина.

Ее пылающие интересом глаза вконец раззадорили

Хейниша:

— Хайль! А теперь вернемся к определению «сокращение линии фронта». Что оно дает? Собирает в один тугой кулак всю 1–ю армию. Мы отступаем, планомерно уничтожая железнодорожные пути! Не оставляем уцелевшим ни одного моста. Это постепенно создает для врага все большие трудности: пехота идет вперед, а тыловые части все более отстают. Возникают длительные перебои в боеснабжении, не хватает питания. Постепенно мы вынудим русскую пехоту, если она будет продолжать наступление, остаться без танков и артиллерии. Уже сейчас мы имеем перевес в воздухе. Что же остается у врага? Только конница, которая в современных условиях войны не играет решающей роли, она слишком уязвима для современного оружия. Вывод: наступление русских истощится само собой.

Хейниш отечески наклонился к Кристине. Он и сам был захвачен воображаемой картиной:

— Мы снова соберем полумиллионную армию фон Клейста в компактный, бронированный таран, который летом проломит кавказский вал. Мы не уходим с Кавказа. Мы собираем силы на новом рубеже, который будет служить плацдармом для наступления. Там, на этом рубеже, — Хейниш махнул рукой куда–то на запад, — уже сейчас начато сооружение могучей, глубоко эшелонированной позиции. Там, в безопасности, мы отточим наш сокрушающий меч. С большевизмом на Кавказе будет покончено навсегда!

— Вы меня совершенно успокоили, — скромно сказала Кристина. — Я сердечно благодарна вам! Теперь меня не испугает никакая болтовня паникеров. Я знаю: враг будет разбит, победа будет за нами.

А сама вся напряглась, уже составляя мысленно короткие, лишенные эмоции строки шифровки:

«Немцы не имеют намерения оставлять предгорья

Кавказа. Чтобы остановить наступление, начали сооружение глубокоэшелонированной оборонной позиции. Местонахождение ее не знаю. Оттуда планируют начать летом новое наступление на Кавказ».

— Резонно, фрейлейн! — посерьезнел Хейниш. — Чего требует фюрер от нас? Преданности, стойкости в противоборстве с врагом, самопожертвования во имя рейха. Чтобы окончательно вас успокоить, скажу вам вот еще что. Запомните: все, что произойдет завтра, послезавтра и еще через несколько дней, воспринимайте как такое, что произошло вчера и минуло. События наступающих дней вы уже сегодня можете вычеркнуть из актива новостей.

— Наше ближайшее будущее — это вчерашний день? — засмеялась Кристина.

— Именно так, фрейлейн, хотя и звучит парадоксально. Не правда ли?

Естественно, даже в редкую минуту несвойственной ему откровенности Хейниш сообщил далеко не все, о чем узнал в Берлине. Он и намеком не проговорился, что в ночь на 29 декабря генштаб решил их судьбу: группы армий «А» и «Дон» отвести далеко назад и объединить под командованием генерал — фельдмаршала Эриха фон Манштейна. Они реорганизовывались в группу армий «Юг».

В свете этих задач большую роль отводили разведке, поэтому Хейниша не удивило, когда обергруппен–фюрер Кальтенбруннер сообщил ему о новом назначении в центр подготовки агентов под кодовым названием «Цеппелин» для заброски в глубину России и на Кавказ. Сюда он прибыл лишь для того, чтобы уладить необходимые формальности и передать возглавляемую им группу своему преемнику. У него вызывала удовлетворение мысль, что в берлинский подготовительный центр «Цеппелин» он явится не с пустыми руками, а с хорошим личным багажом — досье на четырех вышколенных агентов, которых оставляет в тылу русских. Кто они и что из себя представляют, под какими личинами будут действовать, их явки и пароли будет знать только он, Хейниш основательно подготовил их совместно с Кеслером, а следователь, можно сказать, своевременно погиб. Известие о его гибели Хейниш встретил со спокойным равнодушием: смерть Кеслера его целиком устраивала.

И сейчас, расхаживая задумчиво по своему кабинету, он время от времени с удовольствием поглядывал на сейф, в котором за стальной броней хранилась отныне его личная собственность — тайна нескольких агентов.

Кристина тоже думала о сейфе. Это не было случайным совпадением, что мысли их — Хейниша и Бергер — возвращались к секретам, которые содержал в своих бронированных недрах стальной ящик. Оберштурмбанфюрер знал, что находится в нем, шарфюрер хотела узнать об этом. С сожалением должна она признать правоту Вилли Майера, который говорил ей, что до сейфа им не добраться. Для этого у них и в самом деле не было ни малейшей возможности.

Мешал не кто иной, как сам Хейниш, который занял для своих служебно — бытовых потребностей трехкомнатный номер гостиницы: рабочий кабинет, приемная, спальная комната. Практически он не покидал помещения ни днем ни ночью. А если куда и отлучался, то обязательно прихватывал с собой оберштурмфю–рера. И Кристину Бергер, как правило, тоже. Хотя иногда, ей казалось, просто в качестве декоративного элемента.

Как же выполнить задание Центра? Как помочь обезвредить шпионов и диверсантов, пока они в тылу Красной Армии не натворили бед? Какие задания на них возложены? Убийство военачальников? Подрыв мостов в труднопроходимых горных ущельях? Организация подпольного националистического отребья и применение жестокого террора к мирному населению? Неизвестно.

Глава шестнадцатая. ТАЙНА КРИСТИНЫ БЕРГЕР

— Вы закончили? — спросил оберштурмбанфюрер.

— Одну минуту, господин Хейниш, — ответила Кристина.

Хейниш поправил на пальце приятную обновку — эсэсовское кольцо.

И вдруг увидел на пальчике левой руки шарфю–рера обручальное, на коричневом камне которого просматривался рисунок. Кольцо показалось ему знакомым, словно он когда–то уже держал его в руках. Но этого не может быть — он знает фрейлейн полгода и не замечал у нее никаких украшений. Черная униформа — вот ее единственное украшение, которое, кстати, он сам же ей и предложил.

— О, фрейлейн! — любезно проговорил он. — Я вижу, вы начали себя украшать. Это что–то новое у вас…

— О чем вы, господин оберштумбанфюрер? — удивленно подняла брови вверх Кристина.

— У вас на руке кольцо!

— И что же?

Кристина смутилась, на ее лице появилась печаль.

— Откуда оно у вас? — И Хейниш добавил: — Захваченные у врага ценности принадлежат рейху…

— А, вы об этом!.. Ничего такого, за что надлежало бы наказывать, господин Хейниш, — и на ее губах промелькнула горькая усмешка.

— И все же прошу ответить. Считайте это моим капризом.

Кристина ответила тихо, стыдливо:

— Это единственное, что мне осталось на память от Адольфа.

— От кого? Адольфа Шеера?

— От него.

— Будьте добры, объясните, пожалуйста. Я вас не овеем понимаю. О какой памяти вы говорите?

— Это кольцо Адольф надел мне на палец за несколько минут перед тем, как сесть в самолет… Сказал, что так поступали его предки. Что он имел в виду, я не знаю. Думала спросить, когда он возвратится. А он не вернулся… Будто предчувствовал, что это была наша последняя, воистину прощальная встреча…

— Интересно! — Хейниш заметно сосредоточился. — Разрешите взглянуть?

— Вам? С удовольствием, господин оберштурмбанфюрер!

Кристина легким движением сняла перстень и протянула его Хейнишу. Он взял его, задумчиво взвесил на ладони, подошел к окну, внимательно осмотрел и как–то по — новому взглянул на Кристину Бергер.

— Это не просто женское украшение, — наконец значительно проговорил он.

— А что?

— Не знаете?

— Я же вам только что сказала…

— Лх, да, не успели расспросить.

Он уставился в глаза Кристине, в которых сквозь изумительную синеву светился жгучий немой вопрос.

— Известно ли вам значение… жеста Шеера? — сведя брови, словно на допросе, спросил Хейниш.

— Вы так спрашиваете… Я просто теряюсь! — с тревогой отозвалась Кристина.

— Это не просто кольцо! — с грозным значением изрек он.

— Какое же? — всполошилась растерянная фрейлейн.

И тогда Хейниш с искусством опытного мастера ошеломил ее новостью:

— Это наследственный обручальный перстень Шееров! Поняли? — Он дружелюбно захохотал, весьма довольный тем, что так удачно подготовил эффектную концовку показной суровостью.

— Господин Хейниш, — обрадовалась и Кристина, — вы что–нибудь знаете про перстень?

— Еще бы! — он прямо засиял. — Видите гравировку: что этот рисунок означает?

— Сколько раз глядела, столько и удивлялась: что же этот рисунок значит?

— «Спящий аист» — родовой гербовый знак Шееров. Вот, глядите, над головой аиста — маленькая баронская корона, которая когда–то принадлежала Ше–ерам по праву… Этот обручальный перстень, фрейлейн, мужчины из рода Шееров издавна надевают на руку новобрачной. Оно наследственное! Когда Адольф надел его на ваш пальчик, это означало — он вступил с вами в брак! В наше время — это благородный поступок. К сожалению, мне не было известно, что ваши отношения приобрели уже такой близкий, родственный характер. Но хотя и с опозданием, я поздравляю вас, фрейлейн, с прекрасной партией! У вас был достойный всяческих похвал муж, которым вы всегда можете только гордиться.

Кристина, пригорюнясь, отозвалась тихо:

— У меня не было мужа, господин Хейниш. Никакого…

— Как? Вы отказываетесь от Адольфа?

— От любимого я не отказываюсь. Но в наше документированное время подаренный обручальный перстень — не доказательство, так как не имеет юридической силы. Какой же он мне муж? Надо мной все будут смеяться, если я хоть словом…

— А вы никому и не говорите! — с искренним сочувствием посоветовал Хейниш. — Сейчас мало найдется людей, способных попять вашу трагедию. Это уж точно! Грустно, но факт: бумаги, печати и подписи заслоняют собой даже интимную человеческую жизнь. Словно, кроме канцелярских бумаг, ничего в мире не существует. Без бумажной фиксации даже сама жизнь человека — миф, нереальность, выдумка… Попробуй: докажи, что ты существуешь, если это не засвидетельствовано на бумажном листе. Такой вот наш никчемный мир… Однако уверяю вас, что лично для меня ваше обручальное кольцо — кстати, возьмите его — является доказательством. Я слишком близко дружил с отцом Адольфа, чтобы не знать о символическом назначении этого наследственного кольца.

— Спасибо за доброе слово и искреннее сочувствие, господин Хейниш!

На глаза фрейлейн набежали слезы.

— Вижу, я вас расстроил. Совершенно не желал того… Вот что, фрейлейн, вы свободны! Идите к себе и успокойтесь… А ко мне, прошу вас, позовите Майера.

Хейниш так размяк от собственной сентиментальности, что даже перешел с приказного тона на галантный.

Кристина скорбно подняла глаза и пошла к двери.

«Гм, интересно! — подумал Хейниш. — Война и любовь, жизнь и смерть, нежные чувства в фатальном водовороте. Жаль девушку! Ей действительно никто не поверит. Если она кому–нибудь расскажет о своем романтическом обручении у врат смерти, над нею только посмеются — эпоха «готических» романов миновала. А за спиной еще обзовут фронтовой шлюхой».

Оберштурмбанфюрер разошелся не на шутку. Иногда следует отпустить чувственные вожжи — эмоциональный массаж (в меру!) тоже вещь полезная. Он не имел ни малейшего подозрения, что весь разговор со стороны Кристины был первым, тонко рассчитанным ходом — обратить на себя внимание и заставить хоть немного заинтересоваться ее судьбой. Желательно, чтобы сочувственно…

Ее беременность — это следующее, о чем узнает Хейниш. Но уже не от нее… Как он воспримет это известие? Как поведет себя? Что решит?

И еще не забыть бы вот что — сразу же предупредить о ее разговоре с Хейнишем Майера. Второй ход — его. В удобную минуту…

Боже мой, если бы эта минута выпала под хорошее настроение! От одного слова оберштурмбанфюрера зависела вся ее дальнейшая судьба. Его короткое «нет» перечеркнуло бы все планы и надежды.

Но кажется, она попала в цель, Хейниш отнесся к ней внимательно, сочувственно, благожелательно. Будет ли он вести себя так же и тогда, когда позаботиться о ее судьбе ему придется не на словах, а на деле? В мире всеобщего лицедейства возможно и наихудшее…

И еще: крайне необходимо сегодня же отослать в Центр шифровку про пока еще секретный оборонный рубеж немцев и планирование оттуда нового наступления, хотя ей и не посчастливилось узнать о главном — где же это новое препятствие залегло…

Глава семнадцатая. «ЧУЖИЕ» ГОЛОСА

— Явился по вашему приказу, господин оберштурмбанфюрер!

— Проходите и садитесь, Вилли!

Хейниш пытливо посмотрел на Майера и спросил:

— Вам приходилось работать с магнитофоном?

— Никогда, господин оберштурмбанфюрер! — на всякий случай бодро соврал Вилли, так как не знал, к чему шеф клонит.

— Ну, это мелочь, — успокоил его Хейниш, — научиться не стоит труда. Магнитофон — сравнительно простой и удобный в работе прибор.

— Разве необходимо, чтобы я…

— Именно так, Вилли! Дело слишком секретно, и поэтому я могу поручить запись некоторых бесед Далеко не каждому. Точнее — кроме вас — никому!

— Благодарю за доверие, господин оберштурмбанфюрер!

— Пустое! Лучше я вам преподам сейчас первый наглядный урок, как пользоваться магнитофоном, — Хейниш похлопал по довольно грубому, плоскому металлическому ящику, который покоился у него на журнальном столике.

Он снял крышку. Вставил штепсель в розетку. Засветилась красная сигнальная лампочка. Майер с интересом наблюдал. Он разбирался в магнитофонах и соврал просто так, на всякий случай. Правда, этот новенький магнитофон был незнакомой конструкции — техника, особенно секретная, совершенствуется быстро.

— Вы слышали свой голос в записи?

— Не приходилось, господин оберштурмбанфюрер.

— Это как раз то, что мне сейчас и нужно. Говорите, я записываю…

— Что говорить?

— На ваш выбор, что вздумается…

Действительно, что же сказать? Особенно с учетом того, что запись может остаться у Хейниша…

Вилли вытянулся, щелкнул каблуками и будто на экзамене продекламировал «фюрер — принцин», воплощенный в уставе и практической деятельности всех организаций СС:

— Нация, империя, фюрер! Фюрер действует! Фюрер творит! Фюрер думает за всех нас! Авторитет и власть фюрера безграничны! Мы обожествляем фюрера!

— Хайль Гитлер! — воскликнул Хейниш и только после этого нажал на клавиш остановки. — Сейчас перемотаем пленку на начало, — палец утопил другой клавиш. — Теперь послушаем. Включаю!

Магнитофонные диски вращались сначала бесшумно. Но вот прозвучало: «Говорите, я записываю…» — «Что говорить?» — «На ваш выбор, что вздумается…» И так далее.

— Ну, что скажете? — спросил Хейниш, когда они прослушали запись.

— О чем?

— О записи!

— Чистая. Хороший звук.

— Я не об этом, — нетерпеливо заметил Хейниш. — Я спрашиваю о голосах. Вы их узнали?

— Ваш — узнал, мой — как чужой. Если бы не запись, проведенная в моем присутствии, мне бы и в голову не пришло…

— То–то и оно! — удовлетворенно резюмировал Хейниш. — Представляете: никто не узнает собственного голоса. Почему?

— Как сказать…

— Объяснение простое: человек слышит свой голос изнутри. Он не слышит себя извне. Голос кажется другим по тембру.

— Понимаю. Но какое все это имеет практическое значение?

— К этому мы и подходим.

Хейниш выключил магнитофон, закрыл футляр.

— Обергруппенфюрер Кальтенбруниер предложил мне работать в группе «Цеппелин».

— Сердечно поздравляю вас с высоким назначением, господин оберштурмбанфюрер!

— Благодарю! Я считаю, что мы хорошо сработались с вами, Вилли…

— О! Рад это слышать.

— И поэтому не забыл о вас. Вы едете со мной в Берлин!

— Не знаю, как и благодарить…

— С благодарностью — потом! — махнул рукой Хейниш, — Дело в том, что на «Цеппелин» мы с вами начинаем работать уже сейчас. Поэтому я не во всем могу доверяться своим, а по сути, уже бывшим подчиненным.

— Начинаю понимать…

— У меня есть несколько агентов, которых я оставляю для работы в тылу врага. Все они из местных унтерменшей. Я имею намерение провести с ними беседы и записать разговор на пленку. Незаметно. Ваше задание: вмонтировать магнитофон у себя в номере. Микрофон замаскировать у меня.

— На какое время?

— Беседы состоятся послезавтра, ночью. С каждым агентом я буду разговаривать отдельно. Запись — прекрасный крючок!

— Разве письменное обязательство сотрудничать менее надежно?

— Вы, Майер, оперируете категориями европейского Цивилизованного человека и поэтому порой забываете, что мы имеем дело с дикарями. На них запись на магнитофоне производит ошеломляющее психологическое воздействие! Особенно сильно впечатляет звук собственного голоса, который звучит как чужой. Добавьте к этому еще и соответствующее содержание… Уяснили?

— Так точно!

— Действуйте!

Но Вилли но вышел, как обычно, а как–то неуверенно, что на него было не похоже, проговорил:

— Разрешите обратиться, господин оберштурмбанфюрер?

— Вам что–то неясно?

— Я не по этому поводу. В связи с отъездом в Берлин…

— Говорите!

— Мне кажется, — сказал Майер, и в его голосе звучала настойчивость, — было бы нехорошо с моей стороны бросить на произвол судьбы ребенка фронтового товарища.

— О чем вы? — Хейниш от удивления воззрился на Вилли. — Что за ребенок? Чей?

— Адольфа Шеера!

— Что?!

— Вы разве не заметили?

— Чего?

— Фрейлейн Бергер в положении…

Хейниш успокоился:

— Понимаю… Так вот почему в последнее время она похорошела! Прямо светится, как мадонна Рафаэля… Но внешне, на фигуре еще не отразилось.

— Да, пока незаметно, если не знаешь…

— Но уверены ли вы?

— Я ие уверен — я точно знаю. Она ноент ребенка Адольфа Шеера, который погиб на боевом посту.

— Странно, она не обмолвилась об этом ни словом в разговоре со мной. Даже не намекнула.

— Вы ее очень смущаете.

— Глупенькая!

— Девичья стыдливость, знаете ли… Да и брак не зарегистрирован. А вас она буквально боготворит!

— К чему вы клоните, Вилли? — смягчился Хейниш.

— Фрейлейн — сирота. Родных у нее — никого. Единственная надежда — это мать Адольфа, Патриция Шеер. Но примет ли она молодую невестку с внебрачным ребенком? Чем доказать, что ребенок — Адольфа? Фамильное сходство появляется со временем, да и то не всегда. Ведь ребенок не обязательно похож на отца: мать тоже имеет свою долю.

— Да, трудноватый вопрос! — хмыкнул Хейниш, но его лукавый взгляд противоречил этому утверждению. И действительно, он тут же добавил: — Кажется, я знаю, как уладить это дело.

— Правда? — обрадовался Майер.

— Я слов на ветер не бросаю.

— О, господин оберштурмбанфюрер…

— Позовите фрейлейн Бергер и зайдите ко мне вместе с ней.

— Слушаюсь.

Глава восемнадцатая. «БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ»

Через минуту вытянувшаяся шарфюрер Бергер отрапортовала:

— Явилась по вашему вызову, господин оберштурмбанфюрер!

— По приглашению, — любезно поправил ее Хейниш, давая понять, что разговор не будет иметь официального характера, — На этот раз тема разговора будет далекой от служебных дел.

— Слушаю вас!

Хейниш спросил напрямую, сразу переходя к делу:

— Почему вы не сообщили мне, что готовитесь стать матерью?

— Я не думала, что это может вас интересовать.

Хейниш поучительно поднял палец:

— В службе безопасности, фрейлейн, работают люди, среди которых чувство товарищества считается одной из главных положительных черт характера. Более того, об этом даже есть соответствующая графа в личных анкетах. СД — одна большая, крепко спаянная семья, отцом которой является наш любимый фюрер! Таким образом, ваше положение для нас, рыцарей империи, в значительной мере является делом служебным, а не ограниченным кругом ваших личных забот. Как вы считаете, Майер? — обратился он к Вилли, стараясь растянуть служебно — эмоциональный эффект.

— Полностью разделяю ваши мудрые соображения, господин оберштурмбанфюрер! Нет такой сферы общественной жизни, к которой не была бы причастна СД. Конечно, фрейлейн Бергер в силу обстоятельств, которые сложились в ее жизни, может и не знать этого.

— Именно! Ясное дело, Советы не вели разъяснительной работы среди фольксдойче. Наши принципы простые и понятные. Между прочим, мы имеем приказ всем женщинам рейха об обязательном деторождении. И знаете ли вы, фрейлейн, кто его подписал?

— Я об этом впервые слышу, — ответила Кристина.

— Шеф СД, обергруппенфюрер Кальтенбруннер. Теперь вы поняли, какую большую ошибку сделали, скрыв вашу беременность? Если бы я был злопамятным человеком, я мог бы квалифицировать ваше молчание как служебное нарушение, как тайное намерение пре небречь приказом обергруппенфюрера. А вы — на службе, в звании шарфюрера! В какой–то степени вас оправдывает то, что вы еще до сих пор не знакомы с некоторыми аспектами бытовой жизни рейха. А все они сводятся к одному: каждый живет для фюрера, для рейха, для окончательной победы. И в этом смысле деторождение приобретает стратегическое значение, то есть является элементом военной дисциплины на службе высшим интересам нордической расы.

Хейниш прямо–таки расцвел в менторском порыве.

— Наступит время, и мы с помощью наших высокопатриотических женщин превратим наш рейх в глобальный питомник высокопородных арийцев! Уже сейчас преданные фюреру женщины обеспечивают будущее величие рейха отборными солдатами, отбросив устарелые патриархальные представления о браке и моральные догмы прогнившего прошлого. Немка — самка, и поэтому она выше формальных ограничений, порожденных религией евреев и питаемых лицемерной моралью плутократов.

— Я не знала об этом, — чуть ли не шепотом проговорила Кристина, ошеломленная этим служебным призывом к размножению.

Она и в самом деле ничего подобного не слыхивала. И никто не предупредил ее. А между тем нацисты последовательно проводили политику в брачно — семейных отношениях, руководствуясь установкой фюрера о срочной потребности «прежде всего преобразовать брак из длительного расового позора в институт высокой святости, призванного продолжить образ и подобие божье, а не отвратительных человеческих ублюдков».

Ничего не знала она и о том, что в Германии уже существовали своего рода случные пункты, где отобранные из «породистых» эсэсовцы, обеспеченные высококалорийными спецпайками, спали с молодыми женщинами, которым эти принудительные встречи были преподнесены как «священный долг» перед рейхом. Шеф службы безопасности Кальтенбруннер, на приказ которого ссылался Хейниш, черным по белому написал: «Для обеспечения немецкой нации господствующего положения и одновременно увеличения германского населения необходимо обязать всех незамужних и состоящих в браке немок, у которых пока еще нет четырех детей, родить до 35 лет четыре ребенка от чистокровных и здоровых немцев. Никакого значения не имеет то обстоятельство, женат ли мужчина или нет. Каждая семья с четырьмя детьми может отдать своего мужчину для выполнения этой задачи». А вот и теоретическое обоснование министра земледелия Дарре: «Так же, как возродили ганноверского коня, подбирая породистых жеребцов и кобыл, мы путем отбора возродим чистый тип нордического арийца». И изголодавшиеся по женщинам эсэсовские молодчики, отбывая в отпуск в фатерлянд, получали документальные «привилегии» на тыловых патриоток, каких лишь пожелают. А тем за каждый высокопатриотический акт вручался по смете одноразовый «подарок фюрера» по стойкой таксе: буханка хлеба, полкило конской колбасы, пакет маргарина, три свертка сахара, бутылка вина. Ну а остальное — от щедрот самого отпускника…

И хотя все это Кристине Бергер было еще неизвестно, она уловила главное в нравоучительном словоизлиянии господина оберштурмбанфюрера: благодаря официальному отношению к деторождению исполнение ее задания намного облегчается. Ей стало даже немного обидно за «спящего аиста», на которого возлагалось так много надежд. Однако это тихое разочарование, вызванное, скорее всего, большим нервным напряжением, которое так неожиданно разрядилось, оказалось скоротечным. Дальнейший ход разговора убедил ее, что ее товарищи, старательно готовя условия ее перебазирования в Берлин, не ошиблись, предвидя возможные осложнения, и пытались учесть все до мелочей. У нее, ошеломленной новооткрытиями в области нацистских отношений, сначала как–то вылетело из головы, что она должна выехать не вообще в Германию, а закрепиться в Берлине, у матери Адольфа Шеера.

И об этом ей напомнил не кто иной, как оберштурмбанфюрер Хейниш:

— Так что не волнуйтесь, фрейлейн, ваши хлопоты будут удовлетворены. Непременно! Вопрос лишь в том, где вам остановиться — ведь в рейхе, как и вне его, родных у вас нет.

— Нет, — погасшим голосом отозвалась Кри тина

— Оберштурмфюрер Майер предлагает отправить вас в семью отца вашего ребенка.

— Конкретно — к фрау Патриции Шеер, — счел необходимым уточнить Вилли.

— Это меня и беспокоит! Я хорошо знаю Патрицию — своевольная женщина, она слишком прямолинейно трактует некоторые устаревшие религиозные догмы…

— Она не примет меня! — сказала Кристина.

— Заставим! — решительно заверил Майер, — Без колебаний!

— Не так это просто, — остудил его пыл Хейниш, — Эта госпожа до сих пор не уразумела, как это нестерпимо, когда немецким детям проповедуют, что якобы их патриархи — грязные еврейские свиньи Авраам, Исаак и Иаков. Она не понимает, что немецкими героями не могут быть Моисей, Давид и Соломон. А тем самым она перечеркивает истинных героев немецкого духа — Зигфрида и Брунгильду, Арминия и Верценге–торикса, Фридриха Великого и Бисмарка.

Это было важно для Кристины: Патриция Шеер вырисовывалась в любопытном ракурсе.

— Думаю, — громогласно продолжал Хейниш, — после сказанного уже никого не удивит, что она исповедует библейско — пацифистскую догму «не убий», — И со злобой добавил: — А ей уже несколько раз пытались втолковать, что такое представление о мире граничит с нелояльным отношением к расовой науке, к историческим указаниям фюрера! Страшная женщина, пропитанная предательскими настроениями… Ее спасают лишь влиятельные связи и то, что она сидпт, словно мышь, дома и за его стены своей болтовни не выносит. Ясно?

— Плохи дела! — задумчиво заметил Майер.

— Вы опять спешите с выводами, Вилли, — остановил его Хейниш. — Они были бы плохи, если бы фрейлейн не имела друзей в СД. Фрейлейн, сможете ли вы когда–нибудь сказать, что работники службы безопасности не уделили вам максимального внимания?

Хейниш явно рисовался своей доброжелательностью. Как и всякий палач, он любил выставлять себя добряком. Ожидает благодарности… Ну что ж!

— Никогда, господин оберштурмбанфюрер! — горячо заверила Кристина. — Я безмерно признательна вам! К счастью, судьба наградила меня таким человечным шефом, как вы!

Хейниш покачивал головой в такт ее словом с неприкрытым удовлетворением. Потом заметил наставительно:

— В рейхе, фрейлейн, нет сирот. Каждый немец имеет отца — великого фюрера. И поэтому было бы нежелательно и даже досадно, если бы на вас хоть в малейшей степени повлияли мерзостные пацифистские миражи фрау Шеер… Будьте осторожны в отношении ее!

— Обещаю вам это, господин Хейниш. Разве могу я забыть, что мне посчастливилось служить в СД под вашей воистину отеческой опекой?

Глава девятнадцатая. ФРЕЙЛЕЙН С ОВЧАРКОЙ

В последние дни оберштурмфюрер Вилли Майер зачастил на утренний и вечерний собачий моцион шар–фюрера Кристины Бергер. Это никого не удивляло: приятно даже просто пройтись с хорошенькой женщиной. Усиленный интерес Майера к очаровательной фрейлейн ни для кого ни составлял секрета.

Им было удобно встречаться таким образом и беседовать, не вызывая подозрения. Для стороннего глаза их поведение и поступки выглядели вполне естественно и мотивированно.

Погода тоже способствовала их уединению — она резко ухудшилась. Температура упала до двадцати градусов ниже нуля, что случалось очень редко в этих местах. Резкий, шквальный, ледяной ветер словно выметал с улиц всех, кроме съежившихся патрулей.

Навязчиво лезли в глаза бесчисленные объявления немецкой комендатуры, уже потемневшие или пожелтевшие, расклеенные на столбах и стенах домов.

Их легко было узнать по стандартному, жирно и крупно напечатанному резюме «РАССТРЕЛ». Ставрополь доживал свои последние дни «под немцем».

«Призраки» оберштурмбанфюрера Хейниша… Как добраться до них? Практически — невозможно. Сейф был неприступен.

Марков снабдил Кристину миниатюрным фотоаппаратом «Минокс» и сверхчувствительной пленкой… II в эту ночь все должно решиться. Другого случая не будет… Итак, или сегодня она выполнит задание, или…

Но шансы на успех были немалые. Помог счастливый случай и, сам того не зная, владелец складского помещения, созданного из номера 74–го, заидерфюрер доктор Конрад Уго фон Готенхауз… Это произошло вчера. Как обычно, он неожиданно нагрянул с целой упаковочной бригадой из пленных. Естественно, под эсэсовской охраной. За каких–нибудь два часа многочисленные «сувениры», «подарки на память о…» и «проявления сердечной благодарности» были аккуратно упакованы в контейнерные ящики, над которыми щебетало единственное живое существо — канарейка. Ее по приказу герра Готенхауза поил и кормил старший администратор Торг Альвель.

— Если пропадет хотя бы гвоздь, — сурово предупредил зондерфюрер Торга, — повешу на крюке вместо люстры.

…Навстречу шел патруль. Поравнявшись с Майером и Кристиной, офицер поглядел на пса, засмеялся, сказал что–то своим солдатам и не останавливаясь прошел дальше.

Майер передал Кристине маленький фотоаппарат.

— «Минокс». Пленкой заряжен.

— Спасибо, Вилли.

Она не сообщила Майеру, что у нее уже есть один. Зачем? Другой не помешает — можно дублировать.

— Не будет ли задержка с ключом? — спросил Майер.

Кристина вынула из кармана ключ и показала обер–штурмфюреру. Тот удивился:

— И когда вы только успели?

Она не ответила. На минуту задумалась, вспомнила, как это было. Воспользовавшись неосторожностью старшего администратора гостиницы, оставившего в дверях ключ во время своего пребывания в номере

Готенхауза, Вилли Майер снял слепок ключа и передал его Кристине.

В тот же день, как только стемнело, она повела прогуливать Вита. Вышла на улицу, где жил Хатагов.

Подошла к забору, за которым темнел знакомый дом. Открыла калитку. Пропустила собаку.

— Вит, во двор! — прошептала и отпустила поводок.

Отбила условную дробь в окно. Вышел Хатагов.

— Что случилось?

Она протянула Хатагову сверточек и тихо сказала:

— Слепок. Срочно нужен ключ…

— На когда?

— Операция завтра вечером.

— Ясно. У меня есть слесарь, он сделает. Но тебе, дочка, сюда проходить нельзя: сейчас улицы под наблюдением. Кого–то ищут. Опасно.

— Где и у кого я возьму ключ?

Хатагов задумался.

— Быстрее.

— Сможешь завтра в обед прийти на базар? — спросил Хатагов.

— Смогу.

— Тогда слушай: на базаре, у скобяного киоска. К полудню ключ будет готов.

Кристина дернула за поводок.

— Вит, домой!

…Базар жил своей жизнью. Участие в торговле принимали все — и гражданские и военные. Кристина, избегая встреч с полицаями и гитлеровскими вояками, Удерживая на поводке Вита, подошла к Хатагову, который разложил нехитрый товар на примерзшей земле.

— У кого есть рукавички моего размера? — спросила Кристина, вытянув руку.

— Надо поискать, — Хатагов нагнулся к своей торбе, — Сейчас подойдет нужный человек, — тихо прошептал он.

Кристина услышала за спиной тонкий голосок:

— Тетенька, купите мои рукавички.

Обернулась: перед нею стояла девушка, держа в руках добрую дюжину рукавичек.

— Возьмите вот эти — самые теплые…

Кристина надела рукавичку на левую руку и натолкнулась указательным пальцем на ключ.

— Ты чего это перехватываешь покупателя? — сердито накинулся на девчушку Хатагов, — Молодая, а прыткая! А ну, брысь отсель!

— Молчать! — прикрикнула на него Кристина и сказала девушке, несколько смягчив тон: — Куплю у тебя!..

Сейчас Кристина и Вилли в последний раз согласовывали свои действия.

План, который предложила Бергер, сводился к следующему: недавно Готенхауз выбил из двери номера старый замок. Появилась изрядная дыра. Новый замок был поставлен повыше, а дыру прикрыли черной фанеркой, прибив ее к дверям мелкими гвоздями. Сделано все это было наспех. Так что фанеру можно было легко выдавить, нажав на нее чем–нибудь из коридора.

Отверстие было довольно широкое, чтобы из номера фотографировать «призраков» Хейниша, которых Вилли Майер будет проводить к оберштурмбанфюреру.

— Еще раз о порядке наших действий, — уточнила Кристина. — В нужный момент, когда в коридоре никого не будет, вы открываете номер. После этого стучитесь ко мне. Трижды по два коротких удара.

— Трижды по два коротких, — повторил Майер.

— Я закрываюсь в номере и удаляю фанерку. Агентов водите к Хейнишу не спеша, посредине коридора.

— Это ясно…

— Сколько их будет?

— Хейниш сказал — четверо.

— Вы их в лицо знаете?

— Нет. Знаю только резидента. Какой–то Целебадзе, из «национальных деятелей». Он будет возглавлять всю группу.

— Как же вы встретите их, если не знаете в лицо?

— У входа в гостиницу мне будут их передавать сотрудники СД, у которых эти агенты на связи.

— Они увидятся?

— Нет. Выводить из гостиницы я буду другим ходом. Агенты не должны знать друг друга в лицо. Их имена, клички, места оседания известны лишь Хейнишу и резиденту.

— А в других группах?

— Система одинакова для всех.

— Значит, Хейниш будет говорить с агентами поодиночке?

— Да. В присутствии резидента — тот должен знать подчиненных ему агентов.

— Сколько же это займет времени?

— Максимально — два часа.

— Это хорошо, — облегченно вздохнула Кристина.

— Волнуетесь? — сочувственно спросил Вилли.

— Есть немного…

— Не стоит — я вас буду подстраховывать, — успокоил он.

Кристина благодарно улыбнулась. Конечно, подстраховка Майера не излишня, даже необходима. Только ему неизвестно, что подпольщики позаботились и об этом. Ее будет подстраховывать однорукий полотер, который дважды в неделю натирал ночыо паркет коридоров. Сколько раз она видела этого незаметного, молчаливого человека? Трудно подсчитать. И ни разу не обратила на него особого внимания. Как и прочие обитатели гостиницы. И вот, оказывается, он — товарищ, друг, боец тайного фронта, линия которого проходит и по гостиничным коридорам… Сказать Майеру? Пожалуй, надо. А то еще прогонит полотера. Но сказать без подробностей, только намекнуть — и все.

— Сегодня ночью будут натирать пол, — сообщила она.

— Об этом не беспокойтесь: отменим! — заверил Вилли.

— Не надо! — коротко приказала Кристина.

— Почему? — удивился Майер.

— Вообще не трогайте полотера, — вместо ответа добавила она.

Вилли пытливо глянул не нее.

— Понимаю… Ну что же, пусть себе возится…

— И еще, Вилли: нам нужна запись бесед.

— Это невозможно! — возразил Майер.

— Что мешает?

— Ну, сами подумайте…

— Я подумала. Надо создать необходимость перезаписи пленки. Может же она, к примеру, порваться?..

— Случается…

— Почему же у вас не может случиться?

— Понял. Попробую сделать, — И, что–то припомнив, удовлетворенно добавил: — Как хорошо, что я сказал Хейнишу, будто не умею работать с магнитофоном. Он не станет выговаривать, если по неловкости у меня порвется пленка. Сам заставит склеить и перезаписать. Ему, в общем–то, что нужно? Лишь бы качественная запись!..

— А вы говорили — невозможно, — с упреком сказала Кристина.

— Еще не привык..

— Быстрее привыкайте, Вилли! Ну что же, кажется, обо всем договорились?

— Да!

— Тогда возвращаемся в гостиницу.

Глава двадцатая. «ПРИЗРАКИ» ПОЯВЛЯЮТСЯ НОЧЬЮ

Тихий стук в дверь. Трижды по два коротких удара. Пора. Кристина неслышно двинулась на выход. Вит тревожно поднял голову.

— Лежать! — шепотом приказала она и вышла в коридор.

Шарфюрер была в ночном халатике и мягких домашних шлепанцах. В тонких резиновых перчатках В дальнем конце коридора спиной к ней возил ногой по паркету однорукий полотер. Больше никого. Секунда — и она проскользнула в номер Готенхауза. Осторожно нажала на дверь. Тихо щелкнул замок. Все! Дверь снова закрыта. Фанерка легко поддалась. Кристина сдвинула ее в сторону, чтобы по окончании операции поставить на место.

В номере было темно. Вытянув руки, чтобы не зацепиться, она добралась до окна и раздвинула тяжелые шторы. Стало чуточку светлее. По крайней мере, можно было различить очертания предметов. Она нащупала стул и придвинула его к дверям. Села. Взглянула в отверстие. Убедилась, что фотографировать можно. Вытащила из кармана оба «Минокса». Осталось одно — сидеть и ждать.

И вот — наконец–то.

В коридоре появился Майер и тут же исчез на лестничном пролете. Однорукий даже не обернулся, он по — прежнему продолжал ритмично натирать пол. Кристина приготовилась.

Со стороны лестницы появился незнакомец. За ним — Майер. Кристина с досады даже прикусила губу: первый «призрак» шел в лохматой шапке, которая закрывала глаза. Не много даст его фото…

Майер что–то сказал незнакомцу. Тот быстро снял шапку. Оказался совершенно бритым. Важная примета… Молодцом, Вилли! Вовремя сообразил… Щелкнул аппарат. Щелкнул второй. Майер провел «призрака» к Хейнишу. Однорукий продолжал натирать паркет…

И снова — сидеть и ждать. В темноте, в тишине…

Кристина не знала, сколько прошло времени, когда появился последний, четвертый визитер. Все! Дело сделано. Усталости она не ощущала. Поставила стул на место. Глянула в коридор, никого. Только однорукий. И когда она уже взялась за ручку двери, вдруг увидела: прямо на нее идет Жора «Шмот».

0^ появился так неожиданно, что однорукий не в силах был чем–либо ему помешать. Что делать? «Шмот» уже вынимал из кармана ключ. Она спрятала один фотоаппарат под халат и кинулась к окну. Кристина растерялась. Она открыла окно, чтобы выйти на крышу и переждать там, пока «Шмот» уйдет из номера. Спуститься вниз, во двор, было невозможно, хотя рядом была пожарная лестница. Внизу стояла охрана. А по улицам прохаживались патрули…

Щелкнул замок, и на пороге застыл «Шмот».

— Ого! — воскликнул он, — Кого я вижу? Я — к птичке, а их — две! — Он схватил Кристину за руку: — Что вы здесь делаете?

Кристина попыталась оттолкнуть Жору, но он, жилистый, сильный, легко выкрутил ей руки за спину. Вырвал из ее пальцев фотоаппарат.

— Ах, вот оно что, шпионила, стерва! И кто бы мог подумать! Ну, теперь меня герр Хейниш озолотит!..

— Шкура продажная! — вырвалось у Кристины.

— Не у меня она продажная, не у меня! — издевался Жора. — Я же твою шкурочку продам, не свою… Охотничий трофей! Боже мой, вот это повезло… Да мне же за тебя Железной крест дадут!

Он совсем не обращал внимания на то, что делается в коридоре, поэтому и не заметил, как полотер рванулся к номеру, где находился Майер, и стукнул в дверь, как выскочил Майер и расстегнул кобуру…

Жора вдруг ощутил на шее сзади такую железную хватку пальцев, что выпустил руку Кристины. Она сразу же сняла перчатки и сунула в карман халатика.

Майер повернул «Шмота» к себе и процедил ему в лицо:

— Ты что себе позволяешь, подонок! Поднял руку на немку?

— Господин офицер, — забормотал «Шмот», — она шпионка! Вот ее фотоаппарат! Она что–то фотографировала! Пусть разберется господин Хейниш!

— Это правда? — насупился Майер, обращаясь к Кристине.

— Какое нахальство! — всплеснула руками Кристина. — Это я вышла в туалет и вдруг заметила, как что–то блеснуло в отверстии двери. Это он, этот мерзавец, фотографировал! Теперь понятно, почему он примазался к герру Готенхаузу и имеет ключ от его номера.

Жора «Шмот» опешил. У него отвисла челюсть.

— Я — шпион? — крикнул он, придя в себя. — А кто окно открыл? — Он вскочил на подоконник. — Эта она хотела бежать через окно, когда я открыл дверь. А я как раз шел проведать канарейку, все ли в порядке… Только и всего!

Это были его последние слова. Кристина выхватила из кобуры Майера пистолет и дважды выстрелила в «Шмота». Он схватился за горло и упал за окно. Слышно было, как мертвое тело ударилось об асфальт.

Кристина вложила в руки Майера пистолет и скороговоркой проговорила:

— Вы стреляли, так как шпион пытался бежать!

И кинулась в коридор. Передала полотеру второй

«Минокс» и исчезла в своем номере. Однорукий побросал тряпки в ведро и подался прочь.

Кристина снова выбежала в коридор и забарабанила в двери номера Хейниша.

— Господин оберштурмбанфюрер! В соседнем номере стреляют…

Майер еще находился в номере Готенхауза. Один. Возбужденный, с пистолетом в руке. С улицы через окно доносились возгласы и беглый топот патруля. Он услышал за спиной голос оберштурмбанфюрера:

— Что случилось? Это вы, Майер? Я едва разглядел вас в темноте.

— Я, господин оберштурмбанфюрер!

— Почему с оружием? Вы стреляли?

— Да!

— В К01 о? — Хейниш глянул на открытое окно.

— Из этого номера старший администратор фотографировал наших агентов. У него «Минокс».

— Что? — рассвирепел Хейниш. — Где этот негодяй?

— Я стрелял в него, когда он пытался бежать.

Хейниш подошел к окну и наклонился во двор: там кроме часового толпились патрульные солдаты и офицер.

— Живой? — спросил обершту мбанфюрер.

— Труп! — ответили снизу.

— Фотоаппарат есть?

— Зажат в руке.

— Хорошо! Несите труп ко мне! Осторожно с фотоаппаратом!

Хейниш зябко передернул плечами и закрыл окно. Проговорил задумчиво, не скрывая удивления:

— Вот вам, Майер, образец методов большевистской разведки. Его легенда: базарная спекуляция, тюрьма, штрафной батальон, добровольная сдача в плен — все это легко инсценировать. Но этого мало: он, чтобы втереться к нам в доверие, выдал нескольких большевистских и комсомольских функционеров. Представляете, какое коварство? Но — разумное! — закончил с уважением.

— Это очень жестоко, — отозвался все еще бледный Вилли Майер.

— Еще бы! Но убедительно… Л может… Гм!.. Похоже на это! Возможно, под наши пули попали люди, которые ничем не провинились перед немецкой властью. Теперь понимаю, почему они все до единого отрицали обвинение на допросах… Нда!.. А покойный Кеслер еще говорил, что, мол, у красных для этого трупа петля давно сплетена. Вот как в нашем деле можно ошибиться. Вам приказ, Вилли: немедленно проявите пленку.

— Слушаюсь!

— И, как положено, снимите с фотоаппарата отпечатки пальцев, хотя и так все ясно. Для протокола. Разумеется, вы будете представлены к награде…

В восемь часов утра Вилли Майер докладывал Хейнишу, что на фотоаппарате обнаружены отпечатки пальцев старшего администратора и что он успел сфотографировать всех четырех агентов.

— Успел! — засмеялся Хейниш, — Но русским не передал! А, Вилли? Не передал!.. Операция остается в силе, агентов мы оставляем, как и планировали. Ваша заслуга, Вилли, ваша… В долгу не останусь… Жаль только, что ниточка оборвалась. Понимаете, Вилли, он должен был кому–то передать пленку. А, черт с ним! — махнул рукой оберштурмбанфюрер. — Сейчас не до него… Некогда этим заниматься…

На следующий день Вилли Майер, возвращаясь вместе с Кристиной со службы в гостиницу, положил ей в карман магнитофонную пленку и хмуро заметил — плохого настроения он не скрывал:

— Напрасно рисковали, фрейлейн. Наша затея не удалась. Только и всего, что вы едва не поплатились жизнью.

— Почему же не удалась, Вилли? — ласково ответила Кристина. — Есть и фотопленка.

— У Хейниша! — пробормотал Вилли.

— Успокойтесь, Вилли, и не терзайте себя: у меня было два фотоаппарата.

— О, вы предусмотрительны!

— Наверное, такой уродилась…

— В Берлине такие затеи будут невозможны, — жестко заметил Майер.

— Не знаю, — ответила Кристина и, чтобы поднять настроение у Вилли, чтобы придать ему уверенности и в какой–то мере дерзости, добавила: — Ведь и нас будет пятеро!

— Пятеро? — удивился Вилли, — Это новость. Кто же они?

— Кто? Есть у нас, у русских, такое выражение: ты да я, да мы с тобой… Вот и посчитайте: пятеро!

Их ожидали новые испытания и опасности, а они шутили.

За день до отъезда в Берлин Кристина получила последнюю зашифрованную радиограмму, которая неожиданно напомнила ей недавние во времени и уже такие далекие в жизни студенческие годы. Такие далекие, что они казались нереальными. Почему? Возможно, потому что радиограмма слишком напоминала экзаменационный билет. Тот самый, который содержит наиболее трудные вопросы:

«15. 1. 43. Студентке.

1. Где проходит линия оборонных сооружений немцев на К.?

2. Характер укреплений?

3. В немецкой документации появилось кодовое название «Голубая линия». Что кроется за названием?

Важны любые подробности.

Профессор».

Глава двадцать первая. «ПОСЫЛКА» ОТ «СТУДЕНТКИ»

Во временный лагерь для военнопленных генерал Роговцев решил наведаться, когда узнал о пребывании в нем «нетипичного» немца. Так сложилось, что уже почти год Матвей Иванович вынужден был много времени уделять фашистской пропаганде, особенно с того времени, как в плен захватили корреспондента из Берлина Адольфа Шеера, посланца из геббельсовско–го министерства. Он убедился, что газетчики смотрят немного дальше в будущее, нежели заурядные вояки. Но то, что сейчас не дает покоя единицам, завтра может стать общим настроением. И значит, это позволяет делать довольно точные прогнозы, что порой играет чрезвычайно важную роль в ратном труде фронтовых разведчиков.

Лагерь был расположен в неглубокой балке, на быструю руку огороженной колючей проволокой. Охраняли его только два автоматчика. Тем не менее пленные вели себя смирно, послушно, дисциплинированно исполняли все приказы и распоряжения. Известное немецкое выражение «порядок есть порядок» здесь действовало безотказно.

Все лагерное начальство состояло из одного лейте–нанта — переводчика, который одиноко скучал над бумагами за низеньким столиком прямо под открытым небом.

Сюда и вызвали «нетипичного», который был записан как Отто Хубе. И вот уже щелкают немецкие каблуки, грудь выпячена вперед, руки — по швам с немного отведенными в стороны локтями. Одет в форму рядового вермахта. Глаза пугливые, настороженные.

— Скажите, почему вы в форме рядового?

— Яволь. По профессии я — журналист. Как слишком близорукий, от службы в армии был освобожден.

Однако война длилась два года, а не два месяца, как планировалось, и меня мобилизовали тоже.

«Да, за два года мы перемолотили отборные части вермахта, — подумал Матвей Иванович, — С резервами у немцев туговато, дошла очередь и до таких…»

Отто Хубе сказал, что будто бы появление его на фронте никак не зависело от «тотального гребешка».

— Именно, ведь если я могу работать в тыловой газете, то почему не смогу во фронтовой?

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил генерал Роговцев.

— Яволь. Я отвечаю на ваш вопрос, герр генерал. Немного терпения, и вы в этом убедитесь.

— Тогда продолжайте, если считаете нужным.

— Яволь. Недавно мне предоставили кратковременный отпуск. Обстоятельства вынудили меня задержаться дома сверх срока на две недели. Военная жандармерия сочла меня дезертиром, когда я уже возвращался к месту службы. Меня сразу же разжаловали и включили рядовым в штрафной батальон. Все делалось очень быстро — как раз начался штурм Краснодара вашими войсками. Наш батальон сразу же бросили в самое пекло. Спасения не было: впереди — атакующие ряды русских, сзади — эсэсовцы с пулеметами. Это был не бой, а настоящая бойня. Словно нас, штрафников, специально отобрали с одной целью — перебить. Бессмысленно? Но все происходило именно так.

— Как же вы спаслись? — поинтересовался Роговцев.

— Когда я увидел, что около меня все валятся убитыми, я упал в первую попавшуюся воронку. В ней я дождался конца боя и сдался в плен. С меня хватит!

— Значит, вы, можно сказать, добровольно и сознательно сдались в плен. Скажите, о чем вы думали?

— Яволь. Солдаты давно знают, что радиотреи насчет того, будто русские расстреливают пленных, — ложь, геббельсовские басни. Об этом не говорят, но знают… однако большинство боится сдаться в плен, ибо помнят, что мы натворили на вашей земле. Я лично никакого преступления не совершил. Бой, в котором я принял участие, был первым в моей жизни. Я никого не убил и не пытался убить. Чего же мне бояться плена, которого все равно не миновать? Если повезет остаться живым в этой гигантской бойне…

— Откуда у вас такая уверенность?

__ Я могу отвечать откровенно?

Разумеется, иначе мы лишь потеряем время.

Вы утверждаете, что хотите видеть свободную

Германию без фашистов. Об этом слышат солдаты, когда на передовой с вашей стороны говорят немцы, попавшие в плен. Я в это верю.

— А другие?

— Кто знает. Все делают вид, будто ничего не слышали и не видели. Эта тема для разговора запретна. Она опасна. За такие разговоры обеспечен расстрел — как за распространение пораженческих Настроений и измену фюреру.

— Вы хотите сказать, что только уверенность в том, что с вами ничего плохого в плену не случится, побудила вас поднять руки?

— Нет, не только.

— Говорите.

— Яволь. Я не буду ругать фюрера и орать для видимости «Гитлер капут!». Я твердо знаю: война нами проиграна. «Третий рейх» подписал себе приговор еще в тот день, как войска вермахта перешли вашу границу. В тот день фашизм обрек себя на гибель. Катастрофа неминуема. Но сколько жертв тащат за собой фашисты! Людей, совершенно не причастных к их ужасающим преступлениям. «Тотальная война» уничтожает Германию. На смерть гонят подростков, стариков, непригодных к военной службе. Всех под пули! Всех на истребление, на гибель. Сталинград вызвал у фашистов еще большую жестокость. Только глупый человек или законченный кретин может питать надежду на выигрыш в этой войне. Я сдался в плен, и я доволен: я буду жить.

— Из чего вы сделали такой вывод?

Пленный впервые усмехнулся:

— Мы в плену. А нас кормят. Даже сигареты дают… Отсюда и выводы.

Многие мысли вызывала эта беседа, когда генерал Роговцев возвращался в свое «хозяйство» на околице Краснодара.

Краснодар. Генерал Роговцев был хорошо знаком с этим городом издавна, еще со времен гражданской войны, когда служил в разведке 9–й армии. Потом, в довоенное время, не раз наведывался в Краснодар по служебным делам. И каждый раз замечал изменения:

новые стройки, клубы, санатории, дома отдыха. Этот пропеченный солнцем город словно год за годом вопреки всем законам природы молодел. Он буквально расцветал в зеленеющем море акации, абрикосовых и яблоневых деревьев.

А теперь, когда вместе с войсками Роговцев вошел в город, то сначала не узнал его. Краснодар был полностью разрушен, взорван, сожжен, изуродован, расстрелян… На каждом шагу — следы нечеловеческих кровавых преступлений, которые сейчас одно за другим записываются в томах Чрезвычайной комиссии, прибывшей из Москвы.

Город планомерно разрушали истребительные зон–деркоманды. Деревья сжигали из огнеметов. Дома подрывали. Заключенных, еще оставшихся в живых, расстреливали прямо в камерах. В каждом карцере нашли по трупу — в людей стреляли сквозь очко в двери. Пепелища, руины, трупы… Взорваны здания институтов, техникумов, школ, библиотек, больниц, — домов культуры и отдыха, кинотеатров и клубов. Такая же судьба постигала сотни и сотни жилых домов. Разрушения были столь велики, что центральные улицы Красная и Пролетарская оказались сплошь заваленными обломками. Пришлось танками утюжить кучи битого кирпича, чтобы проложить пригодные для проезда дороги. А людям все еще мерещились повешенные на уцелевших деревьях.

Майор Тамбулиди едва нашел кое–как уцелевший домик для размещения служб генерала Роговцева. Но что в домике из двух комнат и кухни разместишь? Пришлось в приусадебном участке поставить военные палатки и рыть землянки.

Уцелевшие горожане еще не успели прийти в себя от ужасов шестимесячного кошмара фашистской оккупации. По пригородным оврагам они искали погибших родственников среди трупов. Рассказывали о массовых расстрелах, о специальном отравлении населения, о «душегубках», о систематических «акциях» против детей, которых убивали начиная с новорожденных. И все эти преступления назывались обыденно — «обез–людивание жизненного пространства».

Дежурный лейтенант встретил Матвея Ивановича рапортом:

— Товарищ генерал — майор, размещение всех служб завершено. Налажена телефонная связь со штабом фронта!

— Хорошо, — ответил Роговцев и прошел в раскрытую лейтенантом дверь.

Здесь, в комнате, оборудованной под кабинет, Роговцев утомленно снял шинель, повесил на крючок, вбитый в стену, опустился на стул и о облегчением протянул под столом натруженные за день ноги. В комнате были еще топчан и длинная деревянная скамья вдоль стены. Другой мебели достать пока не успели.

Однако отдохнуть не пришлось — в дверь постучали.

— Войдите!

— Товарищ генерал — майор, — доложил все тот же дежурный лейтенант, — из штаба фронта доставили нам какого–то старика. Он уверяет, что имеет важные сведения. Говорит, что они адресованы вам лично.

— Где он?

— Здесь, за дверыо.

— Хорошо, передайте майору Тамбулиди — пусть расспросит.

— Слушаюсь!

…Старик был ничем не приметен, разве что сеткой прихотливо пересекающихся морщин — явных примет возраста. Потрепанный, в старом, вытертом до блеска кожухе, из–под которого выглядывал ватник, в лохматой папахе, надвинутой на самые глаза, в неопределенного цвета штанах и грязных сапогах, он не привлек бы на улице ни малейшего внимания. Сейчас многие так одеваются. Было бы что надеть! Он был похож на одного из беженцев, что теперь возвращаются в освобожденные родные места.

— Вам к кому? — спросил майор Тамбулиди, хотя ему это было известно.

— К генералу Роговцеву, — важно ответил старик.

— По какому делу?

— По государственному.

— Л если точнее?

— Секрет.

— Как вас зовут?

— Я Астан Мирза — Хатагов.

Это имя ничего не говорило майору Тамбулиди

— Генерал Роговцев поручил разобраться с вашим делом мне.

— Л где он сам?

— Здесь, за дверью.

— Вот туда, за дверь, — старик показал заскорузлым пальцем, — мне и надо!

— Поймите, гражданин Хатагов, генерал хочет знать, с чем вы пришли?

— Я и скажу ему! А пришел я из Ставрополя. С поручением лично к генералу Роговцеву.

Из того, как он это произнес, чувствовалось, что эти лаконичные выражения звучали не раз.

— Далековато шли…

— Надо! — с достоинством пояснил старик.

«Из Ставрополя, — задумался Анзор, — К генералу. Значит, не напрасно. Но не скажет! Упрямец — это ясно…»

— Подождите, — сказал он, — я доложу генералу

Он исчез за дверью, чтобы почти тотчас же появиться снова.

— Заходите! Быстро!

— Ну вот, — нахмурился старик. — То к вам не достучаться, то подгоняете — «быстро»!

— Заходите, уважаемый, заходите! — в дверях появился сам генерал. Он дружелюбно улыбался старому Астану.

Мирза — Хатагов гордо поглядел на Анзора, как бы говоря: «Ну что, молодой человек? Разве ты не видишь, с каким уважением меня встречает сам товарищ генерал? Посмотри, сколько орденов у него! А у тебя что? Две медальки? А генерал обращается ко мне уважительно, первым вышел ко мне, а ты — «быстро»!»

Он не спеша, степенно вошел в комнату.

— Раздевайтесь и присаживайтесь, — предложил Роговцев.

Мирза — Хатагов снял кожух, но повесить его сверху генеральской шинели не решился. Положил его на топчан и сел рядом. Ватник его был без рукавов и напоминал теплый, самодельный жилет.

Он снова с осуждением взглянул на майора Тамбулиди и с достоинством проговорил:

— Товарищ генерал, мои слова — только для вас, больше ни для кого. Так мне было приказано.

Матвей Иванович с веселой искоркой в глазах посмотрел на покрасневшего майора, которого без лишних слов, а лишь своим поведением отчитывал старик, и объяснил:

— Майор — мой адъютант, доверенный работник. Наши секреты — общие. Поэтому я и приказал сначала разобраться в вашем деле ему. Правда, он немного горяч, с этим я согласен. Но человек он добрый, настоящий джигит. Из коренных!

— Ну, если так, — смягчился Астан, — то слушайте вдвоем…

Старик начал издалека:

Трудно было догнать вас. Дорог нет — разбиты. Мостов через реки нет — подорваны. Железной дороги нет — рельсы со шпалами, словно сходни, задраны в небо… Едва доберусь до одного города, а фронт уже продвинулся дальше. Вот и дошел до самого Краснодара. Здесь вас и догнал.

«Здесь нас и догнал, — подумал генерал Роговцев, — потому что наступление приостановилось…»

— Очень быстро наши наступали, — медленно говорил старик. — Очень быстро немцы бежали. А я — что? У меня машины нет, я на своих двоих.

Анзор нетерпеливо передвинулся на скамье.

— Но с поручением от н е е, — старик поднял палец вверх, — я бы и на край света пошел.

— Кто же она? — в тон ему спросил Роговцев.

— Немецкая девушка.

— Как ее звать? — спросил Роговцев, уже предвидя ответ, каким бы неимоверным он ни представлялся в сообщении старого Астана.

— Фрейлейн Кристина Бергер.

Генерал Роговцев в отличие от майора Тамбулиди, который после слов Астана едва не вскочил на ноги, ничем не выказал своего волнения.

— Что вы знаете о ней? — спросил буднично, — Об этой немке Кристине Бергер?

— Она ходит в эсэсовской форме, служит переводчиком в СД, потому что изучила наш язык, военное звание — шарфюрер. У нее — пес. Куда ни пойдет — пес с ней. Шерсть у собаки тоже эсэсовская — черная. С такой девушкой любому надо быть осторожным. В случае чего, псина сразу вцепится в горло.

— Выходит, эта немка — наш враг? — умышленно спросил генерал Роговцев.

— Да что вы! — возмущенно замахал на него руками старик. — Эта фрейлейн — наш, советский человек!

— Откуда вам это известно?

— Я был связан со ставропольскими подпольщиками, выполнял важные поручения — записывал, что немцы у нас награбили и куда пересылают груз. Мне это нетрудно было делать, ведь немцы на бирже труда назначили меня упаковщиком в зондеркоманду «Кюнсберг».

— При чем здесь немка? — своими вопросами Матвей Иванович не давал старику отвлекаться, так как тот тяготел к излишним подробностям.

— Однажды вечером она пришла ко мне домой и назвала наш подпольный пароль — не знаю, откуда она узнала его. Я сначала не очень ей поверил — всякое бывает… Но она ни о чем лишнем меня не расспрашивала, и это меня успокоило. Я гостеприимно пригласил ее, начал рассказывать о своей работе у немцев…

— Зачем же она приходила к вам?

— За помощью.

— Какой?

— Она попросила, чтобы я принес рацию, которую она якобы закопала далеко за городом. Хотя я сомневался, но пошел… И что бы вы думали, товарищ генерал?

— Я вас внимательно слушаю.

— Рация оказалась на месте! И на самом деле — была давно закопана. Я в этом разбираюсь — не один кувшин с вином закапывал…

— Что же сделала с рацией фрейлейн?

— А ничего особенного — начала передавать нашим немецкие секреты.

— Откуда знаете?

— Как откуда?

— Это она вам сообщила?

— Ни слова! Но ведь я не первый год на свете живу, голова у человека для чего? Думать! А мысли — они разные возникают…

— Резонно. Теперь скажите, почему она приказала искать меня?

— А! В том–то все дело! Беда случилась, такая беда, что ничего и придумать нельзя. Я — туда, я — сюда, мыкался, как в пустыне…

— Но что же произошло?

— Батареи от рации кончились, и фрейлейн уже не могла передавать нашим секреты. А их становилось все больше и больше.

— С ними вы и пришли? — понял наконец генерал.

— Ясное дело — с ними! Девушка верила мне, потому что мое слово — скала!

— Что же передала с вами Кристина Бергер?

— А вот что, сейчас увидите. — Астан распорол тонким кинжалом полу своего безрукавного ватника и извлек плоский пакет из потемневшей замши, прошитый грубыми нитками, нарезанными из тонкой шкуры.

— Кристина предупредила, — сурово сказал он, — пакет не открывать. В нем два пакетика в черных обертках: в маленьком — фотопленка, в большом — очень тонкая лента, что сама рвется… Осторожно!

— Еще есть что–нибудь?

— Конечно! — теперь Астан потрошил вторую полу своего ватника. Вытащил блокнот в целлофане, сквозь который на коже обложки были видны готические буквы.

— Об этой тетради, — сообщил Астан, — Кристина сказала: она была потеряна, а потом снова найдена. И заверила, что вы, товарищ генерал, знаете, чья она!

— Интересно, — проговорил Роговцев, беря целлофановый пакет, и с первых же букв понял: дневник Мюллера! Того самого палача, которого пристрелила «Студентка», спасая от ловушки и гибели разведчика Алексея Маркова! Именно об этом дневнике рассказывал Калина.

— Так знаете чей? — тревожно спросил старик.

— Знаю.

— Это хорошо, — успокоился Астан, — Потому что есть у меня еще одна вещь, о которой я ничего объяснить не могу. Я просил Кристину, чтобы она хотя бы несколько слов написала, а она — эх!.. Не послушалась.

Теперь Мирза — Хатагов потрошил ватник там, где пришиты пуговицы. Наконец вытащил свернутую бумажку. Развернул ее, протянул Матвею Ивановичу, заметив:

— Вот видите, цифры и цифры… Хотя бы два словечка! Невоспитанно как–то… Но, товарищ генерал, девушка она хорошая, ей все можно простить.

— Дорогой товарищ Мирза — Хатагов, все хорошо. Даже прекрасно! Вы оказали нам огромную услугу. От себя и командования фронта я объявляю вам глубокую и сердечную благодарность.

— Так за что же, — смутился старик, — ничего особенного…

Генерал Роговцев вызвал дежурного:

— Товарищ лейтенант, подготовьте документы за моей подписью о награждении Астана Мирзы — Хатагова медалью за проявленное мужество в борьбе с немецкими оккупантами.

— Слушаюсь!

— И вот еще что… Позаботьтесь о теплой одежде для товарища Хатагова. Не найдется гражданской, возьмите на складе военную.

— Зачем гражданскую? — сказал старик. — Медаль годится к военной.

— Идемте, дедушка, — предложил лейтенант. — Будет вам военная форма. С иголочки!

Они вышли.

— Товарищ майор, немедленно — в фотолабораторию и в шифровальный отдел. Приказ: работа срочная!

— Я мигом! — вскочил на ноги Тамбулиди.

Генерал Роговцев остался в комнате один. Придвинул к себе жесткую блок — тетрадь, на первой странице которой красовалась каллиграфическая надпись: «Дневник лейтенанта Мюллера. ГФП 1942».

За чтением не заметил, как прошло время. Напомнил об этом майор Тамбулиди, когда вернулся, выполнив задание:

— Готово, товарищ генерал — майор!

— Вот что, Анзор, — сурово сказал Роговцев, — возьмите этот отвратительный дневник и завтра же передайте куда надо, как разоблачительный документ преступлений, которые совершали гитлеровцы против мирного населения.

— Слушаюсь!

— Теперь докладывайте!

— В шифровке изложены данные на четырех агентов Хейниша и места оседания в нашем тылу. На магнитофонной пленке — разговоры Хейниша с каждым агентом с изложением заданий. На фотопленке фото всех четырех изменников вместе с еще неопознанным оберштурмфюрером СС. Звукозапись перепечатывается машинописным текстом.

— Вот так «Студентка»! — с уважением произнес генерал. — Как ей все это удалось сделать?

— Смелая девушка! — цоддержал его Анзор.

Книга третья. Последний рубеж Кристины Бергер

Глава первая. ТЮРЬМА С ФАМИЛЬЯРНЫМ НАЗВАНИЕМ

Поезд прибыл на Силезский вокзал в два часа дня, но казалось, что уже наступают сумерки. Серые, набухшие тучи низко висели над Берлином. Моросил дождь. Дым от многочисленных заводов индустриального города, прижатый к земле тяжелыми тучами, растворялся в воздухе и расползался по Берлину желтокислым туманом. Эшелон, к которому была прицеплена платформа с двумя автомашинами, служебным и упакованным в казенного типа ящики личным имуществом оберштурмбанфюрера Хейниша, загнали на запасной путь, подальше от помещения вокзала. Из окна спального вагона над блестящими от дождя крышами длинных составов была видна темная громада вокзала. По его стене свисало огромное полотнище, на котором в белом круге чернела фашистская свастика.

На фрейлейн Кристину Бергер все это навеяло хмурое настроение и враждебность к этому городу. Ей тяжко было сознавать, что в этот день, как и в ближайшие, очевидно, придется не раз выказывать свой восторг перед столицей «любимого фатерлянда», как и надлежит образцовой, высокопатриотичной, верноподданной фольксдойче. Поэтому она даже обрадовалась, когда убедилась, что настроение ее шефа тоже не из лучших. Отпадала необходимость с первых минут лицемерить, выдавая себя за восторженную, веселую н счастливую провинциалочку, которая впервые попала в город, где «фюрер действует, творит и думает за всех немцев».

— Безобразие! — убежденно проговорил Хейниш, выходя из своего купе. Он был в новеньком, безукориз — пенно сидящем мундире, свежевыбритый, аккуратно причесанный и тщательно надушенный. Собрался, словно на парад. Неужели надеялся, что его встретят с фанфарами? Сколько их в рейхе, таких вот Хейни–шей?

Однако Кристина Бергер ошибалась в своих выводах.

Когда из купе вышел так же подтянутый адъютант Вилли Майер, в проходе спального вагона появился незнакомый штурмбанфюрер в мокром длинно–полом кожаном пальто с меховым воротником. На блестящем козырьке фуражки с высокой тульей поблескивали мелкие дождевые капли. Он уверенным шагом приблизился к ним и выбросил руку:

— Хайль Гитлер!

Ему дружно ответили.

Штурмбанфюрер был сравнительно молод, но какой–то невыразительный. Глаза — словно бесцветное стекло, лицо — будто навсегда замороженное.

Господин Хейниш? — спросил он явно для проформы, ибо не ждал ответа. — Мне выпала высокая честь встретить вас и первым сообщить о присвоении вам звания штандартенфюрера. В соответствии с новой должностью.

Он перевел свой бесцветный взгляд на адъютанта.

— Вы, господин Майер, тоже повышены в звании. Отныне вы — гауптштурмфюрер. Кроме того, за обезвреживание опасного русского шпиона вы награждены орденом «За храбрость» с мечами. Поздравляю!

«За паршивого предателя Жору Шмота, — в мыслях уточнила фрейлейн Кристина Бергер, — которого я собственноручно пристрелила как шелудивого пса».

Штурмбанфюрер с замороженным лицом только скользнул по ней взглядом, словно царапнул стеклом.

— Господин штандартенфюрер, — снова обратился он к Хейнишу, — позвольте отрекомендоваться — Пауль Шенк, личный порученец господина обергруппенфю–рера.

— О! — приятно удивился Хейииш оказанной ему честью, — Чрезвычайно рад нашему, надеюсь, доброму знакомству.

— К вашим услугам! — щелкнул каблуками Шенк.

Хейниш с признательностью пожал ему руку. Великолепные новости взбудоражили его, лицо его порозовело, глаза радостно заблестели.

По правде, все это не было такой уже полной неожиданностью. Не напрасно он в предыдущий визит в Берлин не жалел по ресторанам рейхсмарки, устраивая «дружеские вечеринки» с совершенно определенными влиятельными особами. Эти особы возвращались домой не с пустыми руками. Хмель забудется — подарок напомнит. Так что «восточные сувениры» и «фронтовые подарки на добрую память», порой довольно редкие и дорогие, принесли теперь ощутимые дивиденды. Штандартенфюрер СС — это не шутка! Очень высокое и весомое звание в коричневой империи. Перед серебряным шитьем эсэсовского полковника гнут шею общевойсковые генералы…

— Разрешите доложить! — обратился к нему Шенк.

«Что еще?»

— Прошу, я слушаю.

— Обергруппенфюрер господин Кальтенбруннер может вызвать вас в любую минуту. Поэтому я передаю вам служебный «опель — адмирал». Он вместительный, — холодный взгляд Шенка второй раз царапнул Кристину, — О грузе и вашем имуществе я позабочусь сам. Они своевременно будут на месте.

«Имущество!..»

Хейниш заколебался.

— Обергруппенфюрер приказал, чтобы вы заранее ознакомились с отведенными вам апартаментами и могли заранее определить, что и где разместить. Решайте сразу на месте, как вам будет удобнее. Это сэкономит массу драгоценного времени: к служебным обязанностям приступите уже завтра.

Это положило конец колебаниям. Вот это темп! Чисто арийский.

— Чья собака? — спросил Шенк.

— Моя, — ответила фрейлейн.

— Ясно.

— Берите его вместе с будкой! — предупредила Кристина. — Пес иногда бывает злым.

— Понятно. Господин Хейниш, вот адрес вашей резиденции.

Шенк козырнул и, ровно неся свое словно неживое тело, направился к выходу.

— Что же, отправляемся и мы, — бодро провозгласил Хейниш.

От вокзала служебный «опель» свернул направо. В просторной машине легко разместились втроем: Майер — рядом с водителем, Хейниш и Бергер — сзади. Неожиданно впереди им преградила путь группа пленных с нашивками «Ост», работавших под охраной автоматчиков. «Остарбайтеры» разбирали обломки двух разрушенных домов, стена одного из которых обрушилась прямо на дорогу. Разрушение было явно взрывным — пассажиры «опеля» насмотрелись на такие жанровые картинки.

Машина остановилась.

— Объезд! — крикнул один из часовых.

— Куда? — спросил водитель.

— Сворачивайте налево.

— Что у вас произошло? — - спросил Хейниш.

Часовой ответил заученно, словно вычитал из газеты:

— Ночыо англичане варварски бомбили население Берлина.

— Вот это сюрприз! — поразился Хейниш. — Оказывается, и здесь…

Вскоре, сделав объезд, выехали на чистенькую площадь Штраусбергплац, а через минуту — на просторную Принц — Александерплац, от которой к центру города пролегала широкая одноименная улица. Здесь был железнодорожный вокзал, а еще — станция метро, первая, которая встретилась им по пути. Хейниш взял на себя обязанности добровольного экскурсовода. Он то и дело галантно обращался к очаровательной спутнице:

— Обратите внимание, фрейлейн, вон на то чудовищное здание кирпичного цвета. Несмотря на его отталкивающую архитектуру, нет человека, который не слышал бы о нем. Эту громадину соорудили еще в прошлом веке. Но не для красоты! Знаете, что это?

— Откуда же, господин Хейниш?

— Тюрьма! Место заключения и казней! — восторженно разглагольствовал штандартенфюрер. — Сейчас ее отдали для служебного пользования гестапо. Уголовные шутники назвали ее с интимной фамильярностью «Алекс». И что удивительно — название прижилось, стало официальным. Если услышите «Алекс», не теряйтесь в догадках — речь идет об этом узилище.

— Неужели мне придется услышать? За какую вину?

Хейниш захохотал:

— Действительно, что вам до тюрьмы? Для обаятельных женщин в Берлине есть иные привлекательные уголки.

Приметных зданий по их маршруту было достаточно — замок кайзера Фридриха дер Гроссе. Берлинский собор, Опера, университет, Прусская библиотека, Бранденбургские ворота, увенчанные четверкой вздыбленных коней, вожжи которых крепко зажала в руке богиня победы. Дальше — за помпезными воротами — уходило вдаль Шарлоттенбургшоссе, которое бетонной стрелой прочерчивало весь Тиргартен. Справа по ходу «опеля» вздымалось огромное здание с зеленым куполом, как на ватиканских соборах. Рейхстаг!.. Кристина узнала его без подсказки — фото здания в клубах черного дыма обошло газеты всего мира, знаменуя начало нацистской «тысячелетней» эры. Машина повернула на Бисмаркштрассе.

— О, знаменитый «Олимпия — стадион»! Вилли, вы бывали на нем?

— Конечно, господин штандартенфюрер.

— В какой роли?

— Статиста.

— То есть?

— Маршировал в рядах «гитлерюгенда» с пылающим факелом.

— Да, действительно, вы тогда были еще мальчишкой. А я уже командовал штурмовым отрядом! Знамена, барабаны, фанфары… Трам — трам — трам! Есть что вспомнить!.. Но какая величественная символика. Припоминаете, Вилли, огромную свастику, которая накрыла стадион, вся из огней тысяч факелов? Ночь, все остальные огни погасли, как во время затемнения, пылает только свастика — символ возрождения арийского духа.

— Такое не забывается, господин штандартенфюрер.

— Я тоже видела в кино, — добавила Кристина.

— Эти факелы подожгли весь мир. Со всех сторон! Везде затемнение. Пылают только факелы арийского духа. Величественно и символично. Разве не так?

— Так точно, господин штандартенфюрер!

— Гут. Через две — три минуты мы будем уже на месте.

Новая резиденция Хейнишу понравилась.

Когда–то здесь размещалась частная школа для отпрысков денежных тузов, которую переоборудовали под учебные классы для секретных служб. Хейниш тщательно осмотрел все помещения, удовлетворенно подытожил:

— Обстоятельно! Все подготовлено для работы с истинно немецкой тщательностью. Ничего не забыли. Даже резинки вставлены в железные наконечники карандашей.

— И карандаши заострены! — сказала фрейлейн Кристина Бергер.

— Работали немцы, поэтому нечему удивляться. Вы у себя на родине, фрейлейн. Привыкайте! Пунктуальность, старательность, целесообразность — наши национальные черты. Немецкий народ — это хорошо налаженный организационно и приведенный в действие идеями фюрера механизм. Люди подогнаны в нем друг к другу как миниатюрные, но надежные детальки точнейшего хронометра. Этим хронометром великий фюрер измеряет темпы исторического хода всемирной арииза–ции. — Хейниш поучительно поднял палец: — Немец не рассуждает — он исполняет! Его действия определяются приказом.

— Понимаю, господин штандартенфюрер! — ответила Кристина.

— Ну и отлично! — Он неожиданно игриво обратился к Майеру: — Вилли, о чем мы забыли?

Майер свел брови, не понимая, к чему клонит шеф.

— Мы, Вилли, вы и я, — законченные эгоисты. Пас обоих повысили в звании, а мы самодовольно забыли о заботах фрейлейн.

Хейниш захохотал, издавая какие–то утробные звуки.

— Вы хотите напомнить мне о цели, с которой приехала фрейлейн Бергер? — серьезно спросил Майер.

— Именно об этом! — Хейниша не оставляло игривое настроение. — Наша обязанность повысить фрейлейн в звании. «Фрау» — это солиднее по сравнению с «фрейлейн»!

— А не слишком ли мы торопимся? — беспокоился Майер.

— К чему нам медлить? Какой в этом смысл?

— Дело деликатное. Неплохо было бы заранее подготовить фрау Патрицию Шеер к мысли…

— А, — небрежно махнул рукой Хейниш, — подготовить или не подготовить — результат будет тот же. Такой, какой мы захотим. Вопрос решен — сейчас же отправляетесь вместе с фрейлейн.

— Без вас? — нахмурился Вилли: хороший замысел оборачивался авантюрной выходкой.

— Гауптштурмфюрер Майер! — перешел Хейниш на официальный тон. — Неужели вы забыли? Меня в любой момент может вызвать обергруппенфюрер. По его приказу я уже завтра начинаю исполнять свои прямые служебные обязанности. Со следующего дня времени на личные дела у нас не будет. Сейчас приедет штурмбанфюрер Шенк с багажом. Я и так беру на самого себя обязанности квартирмейстера. Вам ясно?

— Яволь!

— Так вот сразу и ехать? — растерялась фрейлейн Кристина. — Даже не предупредив…

— А это мы сделаем сейчас. Немедленно! — Хейниш вытащил из внутреннего кармана мундира блокнот: — У меня сохранился номер домашнего телефона Шееров.

— И все–таки для меня было бы нежелательно…

— Бросьте! В конце концов, я должен обеспечить персонал жильем. Разве вы не заметили? Здесь нет помещений для женщин. Вещи ваши упакованы! Зачем тормозить ход событий? Ага, вот и телефон… Надеюсь, номер не изменился.

— Ну что ж, если вы настаиваете…

— Не настаиваю, а действую с максимальной целесообразностью. И учтите, фрейлейн, что, к сожалению, в рейхе до сих пор есть нелояльные элементы, которых от нашей черной формы коробит. Им, видите ли, делается плохо от одного взгляда на мундир СС. Фрау Шеер именно из таких! Но она молчит, и это ее спасает.

— Вы советуете мне переодеться?

— Неужели вы не поняли? Наоборот! Форма ее напугает…

Кристина заколебалась:

— Но ведь первое впечатление…

— Об этом как раз и идет речь — о первом впечатлении. Очень хорошо, что вы сразу покажетесь ей на глаза в черном. Черный цвет вам к лицу! Помните, я сказал вам об этом при первом знакомстве? Пусть привыкает сразу. В конце концов, мы не можем поменять вам форму из–за каприза старой ведьмы.

— Вы меня буквально подавили… И как же все произойдет?

— Не волнуйтесь, СД — достаточно могучая организация, чтобы повлиять на спесивую фрау. Мы любого способны заставить исполнять наши рекомендации. Старательно и безоговорочно!

— Плохо, если в доме Адольфа возникнет атмосфера неприязни. В моем двусмысленном положении…

— А это зависит исключительно от вашего поведения. Во всем необходима нордическая решительность и настойчивость господствующей расы. Они у вас в крови! Вы — шарфюрер, сотрудник СД. Вы — в передовых рядах завоевателей арийского жизненного простора. Неужели вы не отвоюете себе свой маленький домашний лебенсраум?[25] Запомните: в поединке побеждает тот, чья натура агрессивней и активнее в действиях.

— Ваши мысли меня всегда поражали, господин Хейниш, — пробормотала ошеломленная этой «нордической» сентенцией фрейлейн Бергер, и это было искренней правдой.

Штандартенфюрер самодовольно ухмыльнулся:

— Сейчас я позвоню фрау Шеер. Послушайте, как следует с ней беседовать. — Он снял трубку телефона и не торопясь, даже рисуясь, набрал номер, — Фрау Шеер? Рад вас приветствовать… Спрашиваете, кто? Ваш давний знакомый, друг вашего мужа… Да, это я, но ваши сведения устарели. Гауптштурмфюрером я был еще до войны. Ныне я — штандартенфюрер! Я беспокою вас по служебному и одновременно семейному делу. Такое стечение обстоятельств. Нет, речь идет не про Шеера–отца, а про Шеера — сына.

В трубке о чем–то быстро — быстро заговорили.

Хейниш прикрыл ее ладонью и с видом победителя изрек:

— Все! Попалась на крючок! — Он снова приложил трубку к уху. Некоторое время со скучающим видом слушал, затем сказал: — У вас множество вопросов. Чтобы ответить на них, нужно время, а его у меня всегда было мало. Однако дело легко уладить. Мой адъютант гауптштурмфюрер Вилли Майер дружил с гауптманом Адольфом Шеером, знает о нем много всяких подробностей… Нет, назначать встречу нет никакой необходимости. Я сейчас же отправляю Майера к вам. Сейчас — потому, что другого времени в ближайший месяц у него не будет. О, слышать от вас благодарность мне даже странно! — Он снова закрыл мембрану ладонью и заговорщицки сообщил: — С нетерпением ждет! Прямо горит от нетерпения. — Затем, слушая, шевелил губами, словно смаковал и пережевывал услышанные слова. Наконец ответил: — Короче говоря, даю Майеру машину. От меня до вас далековато, разные районы… Предупреждаю: с моим адъютантом будет женщина, шарфюрер Кристина Бергер. Спрашиваете, почему? А потому, что она была невестой вашего сына Адольфа… Так она же беременна! Я вывез ее из фронтового пекла, ибо считал такой поступок своим гражданским долгом. Во имя светлой памяти погибшего под Брестом моего друга оберста Теодора Шеера! Что? Какие еще нужны доказательства, если говорю я? Ваше недоверие оскорбительно и неэтично. Ведь теперь ваша обязанность состоит в том, чтобы взять на себя заботы о беременной невестке!

Было ясно, что разговор приобретает нежелательную остроту.

Хейниш снова замолчал, густо краснея.

— Я вам вот что скажу, госпожа Шеер. Немецкая женщина не пьет, не курит и не размалевывает губы!

Из этого фрейлейн Бергер поняла, о чем было сказано на другом конце провода. Такое и следовало ожидать: размалеванная красотка из солдатского казино, «кукушка» в чуждое гнездо… Этот Хейниш все испоганил, сорвал тщательно обдуманную операцию по внедрению ее в Берлине…

Голос Хейниша гремел:

— Немецкая женщина рожает детей и служит фюреру! Фрейлейн Бергер — образцовая немецкая женщина! Ваш патриотический долг, если уж вы пренебрегаете святым материнским чувством, окружить ее мак

*

симальным вниманием. Это вам говорит не просто знакомый, а штандартенфюрер СД! — И после короткой паузы отрубил: — Нет, они выезжают к вам немедленно. Все! Хайль Гитлер! — Он швырнул трубку на рычаг и даже с некоторым удивлением протянул: — Нет, какова ведьма, а?

Он поглядел на своих подчиненных тяжелым взглядом, еще разозленный неожиданно острым телефонным разговором. Наконец остыл и проговорил:

— Вот и все — отправляйтесь! Вилли, в случае чего — приказывай. Я даю такое право. Идет война, и нет времени на излишнюю болтовню!

Если бы от Кристины зависело, она ни за что не поехала бы к фрау Шеер после скандального разговора. Даже если бы Адольф Шеер действительно был отцом ее ребенка. Но не для того, чтобы замереть перед стеной, проникла она во вражеский стан так далеко от Отчизны. Она надеялась найти с «нелояльной» фрау Шеер общий язык, заслужить ее приязнь и доверие. И вот — пожалуйста! Необходимо быть очень осторожной и предусмотрительной. Ведь речь шла не о ней самой и не о ее чувствах, которые на время войны для фрейлейн Бергер были запретны. Она не имела права считаться со своими чувствами, какие бы они ни были. Чувства могут ее обезоружить. Надо ехать и сдавать новый трудный экзамен, бороться за свое место в незримом поединке. Во имя Родины и Победы.

Глава вторая. ПОРТРЕТ БЕЗ МУАРОВОЙ ЛЕНТЫ

Фрау Патриция Шеер не пригласила, как это принято, в гостиную гауптштурмфюрера Вилли Майера, который прибыл к ней вместе с фрейлейн Кристиной Бергер. Не предложила им фрау и раздеться, подчеркнув этим нежелательность их визита. Она была в фартуке. Наверное, специально надела его, чтобы запяться кухонными хлопотами. Туда и провела она непрошеных гостей.

— Садитесь, — коротко предложила и начала возиться возле газовой плиты, не обращая на них внимания, как следовало бы в данной ситуации.

Кристина молча присела на белый кухонный табурет. Она еще не успела наметить линию своего поведения.

— Благодарим, — ответил на вынужденное приглашение Вилли Майер за обоих. Он держался с напряженным спокойствием. Понял, что никакой стычки не произойдет. Им просто вскоре предложат убираться, если они и дальше «не поймут» молчаливых намеков.

— У меня есть немного эрзац — кофе, могу угостить, — в голосе фрау Шеер звучало холодное равнодушие. И Майер снова осознал, что это единственное, чего они могут ждать от нее. — Хотите? Сахара нет, но есть сахарин.

— Спасибо, мы позавтракали, — отклонил Вилли Майер эту, если разобраться, оскорбительную для них подачку. — Мы приехали… не на угощение.

— Знаю. — Фрау Шеер наконец повернулась к ним и глянула открыто. — Хейниш подробно изложил цель вашего визита.

Майер кашлянул.

— На фронте, — начал было он, — я подружился с вашим сыном. Безусловно, как историк он был очень талантлив…

Фрау Шеер с таким упреком глянула ему в глаза, что Вилли смущенно опустил ресницы. Ну что тут в самом деле скажешь? Хейниш успел наорать…

— Я вам тоже кое–что сообщу о талантливых людях на фронте, — проговорила фрау Шеер.

Кристина удвоила внимание.

— Перед своим отъездом Адольф сделал интересную выписку — он много работал, готовя материалы для своих научных трудов. Теперь я часто эту запись перечитываю.

— И о чем же она? — спросил Майер, лишь бы не молчать.

— В ней записано, что перед битвой под Иеной Наполеон Бонапарт сказал, глядя на свое войско: «Вот триста тысяч человек, они ни в чем не виноваты. И что же, тридцать тысяч из них завтра погибнут! Среди пруссаков, возможно, есть великий механик, философ, гений — и он погибнет. Мы, естественно, тоже утратим каких–то неизвестных вам великих людей. Но разве стану я роптать на бога? Нет. Я промолчу. Надо умирать во имя славы своей страны». Вот так, — вздох — яула она. — Кто же прославился? Наполеон! Чем? Уничтожением молодых французов. Бонапарт еще долго жил, а Франция пришла в упадок… Кто мне скажет, что напишут о нас, немцах, после теперешней жуткой бойни?

— Не стоит вести подобные разговоры, — предостерег Майер, — А я в самом деле мог бы немало рассказать об Адольфе…

Фрау Патриция ответила с иронией:

— Если уж такой рассказ необходим, я предпочла бы послушать фрейлейн… Кристину Бергер.

«Запомнила», — отметила Кристина.

— Судя по развязной болтовне Хейниша, — она презрительно отмахнулась, — фрейлейн узнала моего сына ближе всех…

— Не надо, мама! — невольно вырвалось у Кристины. — Не уподобляйтесь господину Хейнишу! Сегодня с меня хватает оскорблений… За что?

Фрау Шеер жгуче покраснела. На ее глаза набежали слезы бессильного отчаянья. Кристина не давала ей опомниться.

— Да, мы с Адольфом не успели пожениться. Мы собирались оформить брак здесь, в Берлине.

— Об этом действительно шла речь, — поддержал ее Майер.

— Но разве по моей вине это случилось или по вине Адольфа? Разве он бросил меня? Нет, только война разлучила нас!

И все же Кристина чувствовала: она не поколебала недоверия, не растопила лед, не тронула сердца.

— Он мне ничего не писал, — тихо, но твердо сказала фрау, сдерживая непрошеные слезы, — Такой важный шаг в жизни, как брак, — и ни словечка об этом родной матери. Как же я должна воспринять эту неожиданную весть? Поверьте, фрейлейн, я ни в коей мере не хочу обидеть вас, но… Этот звонок! Вдруг вы нагрянули с новостями, которые могут ошеломить кого угодно… И в то же время — Адольф не писал ничего.

Да, это была истинная правда. Костя, который надел мундир Адольфа, не мог написать ей ни строчки. Почерк выдал бы его. Да и обстоятельства складывались так, что нужда в переписке не возникала. Кто же мог предусмотреть крутые повороты судьбы?..

Весь расчет был всего лишь на два — три месяца в тылу врага. А вышло…

Что ей теперь делать? Кристина ощутила, что настала решающая минута. Что же предпринять? Как убедить? Ясно одно: карты Хейниша и Майера биты. Они выложили все. Остался последний козырь — «спящий аист»… Пора!

А Патриция смотрела на молодую, на редкость миловидную женщину, голубоглазую, золотоволосую. Только черная эсэсовская пилотка с черепом и костями, кокетливо сдвинутая набок, вызывала неприязнь.

Неужели она, мать Адольфа, слишком предубеждена?! Может быть, и в самом деле эта изящная женщина носит под сердцем ее внука или внучку?! Ребенок родится симпатичным. Это — вне сомнений… Внебрачный ребенок… От подозрений не избавиться, как не убежать от себя самой… Господи, сколько горя породила эта омерзительная война! Как найти зернышко истины в мире смердящей лжи, неприглядных интриг и бесстыдного лицемерия? Как вернуть себе веру в людей? Хотя бы в тех, редких ныне случаях, когда страстно хочется верить?

— У меня из родных никого не осталось, — сказала Кристина, — Адольф словно предчувствовал беду. Он меня несколько раз предупреждал: если наступит тяжелая минута и он не сможет по каким–либо причинам мне помочь, то надо обратиться к его матери, к вам, фрау Патриция. И вот… У меня ничего не осталось на память о тех счастливых днях. Только воспоминания да крохотный подарок…

— Подарок? — спросил Майер. Он ничего не знал о «спящем аисте». Кристина преднамеренно не информировала его, чтобы он не ослаблял своих усилий, подсознательно полагаясь на магическую силу талисмана Кристины.

Фрау Шеер промолчала, вся уйдя в глухое недоверие. Хотя в ее глазах явно промелькнул скрытый интерес.

— Вы не знаете о нем, Вилли. Вещица эта невелика. Если бы речь шла о свадебной фате, ее вы бы увидели, — печально проговорила Кристина, постепенно готовя решающее сообщение.

— Что же у вас за вещица? — поддержал ее Майер.

— Это произошло перед роковым вылетом. Помните, на аэродроме была суматоха?

— Конечно, помню. Мы в тот день вылавливали саботажников.

Фрау Шеер застыла посреди кухни, внимательно прислушиваясь. Она поняла: речь шла о чем–то существенном, а не о голословных утверждениях, которыми ее пичкали до сих пор.

— Адольф буквально рвался в полет, — продолжала Кристина.

— Мог бы и отложить, — пробормотал Майер.

— Ошибаетесь, Вилли: Адольф непременно исполнял все, что планировал на день. Поэтому он так много успевал…

Разговор ушел в сторону. Фрау Шеер уж не в силах была скрывать свое волнение. И Кристина тихо, печально, с покорностью своей горькой судьбе, обронила:

— Вот тогда он и подарил мне обручальное кольцо. И еще сказал: «Моей матери оно скажет больше, чем любые слова».

— Кольцо? — не сдержалась фрау Патриция. — Вы сберегли его?

— Конечно! Это же память об Адольфе. Единственная…

— Где же оно?

Кристина подняла на нее голубые глаза.

— Вот…

Она сняла тонкую замшевую перчатку и протянула кольцо Патриции Шеер в узкой девичьей руке.

— «Спящий аист», который опирается на меч, — прошептала фрау.

Она нежно взяла пальчики Кристины в свою ладонь, погладила их, словно искупая свою предыдущую бессмысленную враждебность. Майн готт! Чуть не выставила за дверь невестку с еще не рожденным ребенком, единственным наследником Шееров. «Прости меня, Теодор!» — обратилась она мысленно к своему погибшему мужу.

— С этого надо было начинать, моя милая, — с упреком сказала она Кристине. — Почему молчали?

Кристина растерянно моргала глазами:

— Разве это кольцо значит больше, чем свидетельство господ Хейниша и Майера?!

— И я ничего не понимаю, — изумленно произнес Вилли.

Патриция Шеер гордо выпрямилась. Голос ее стал торжественным:

— У вас на пальчике, Кристина, не обычное кольцо. Это старинное наследственное обручальное кольцо нашей семьи. На перстне выгравирован родовой герб Шееров: под баронской короной спит аист, стоя на одной ноге и опираясь другой на меч. С давних пор мужчины Шееры надевали это родовое кольцо на руку своей жене. Больше оно никому не может принадлежать. Адольф не мог отнестись легкомысленно к вековым традициям нашего рода.

— Воистину я впервые вижу аиста, — радостно воскликнул Вилли, — который приносит в семью детей!

Женщины счастливо засмеялись.

— Но чего это мы здесь сидим? — спохватилась вдруг фрау Патриция. — Вам, Кристина, наверное, давно пора отдохнуть с дороги. Сейчас я нагрею воду для ванны… Майн готт! Я же вас еще не накормила!

Она всплеснула руками, представив кучу дел, о которых с утра и не помышляла. Теперь они ворвались в ее жизнь приятными хлопотами.

— Кристина, ваша комната будет на втором этаже, рядом с моей. Не понравится — выберете другую. Любую! — с грустью добавила. — Война сделала наш дом просторным. Только кабинет не будем трогать — он еще понадобится маленькому Шееру.

— Спасибо, мама, — глаза Кристины сияли.

— Чего же я сижу без дела? — поднялся и Майер, удовлетворенный успешным выполнением приказа шефа. — Сейчас же принесу из машины ваши вещи, фрейлейн. Одну минуту! А Вита привезу позднее, вечером.

— Это кто еще? — снова насторожилась фрау Патриция.

— Мой пес, — виновато ответила Кристина. — Я воспитывала его с щенячьего возраста…

— Ах, пес! Найдется и для него место. Он будет жить в нашем садике — там ему будет привольно.

Тем временем Майер втащил кожаный чемодан и большую ледериновую сумку — скромное имущество нежданной невестки. Он хотел как можно скорее покон — чпть с этой «семейной ситуацией», которую посчитал было вконец безнадежной.

— Вот и все! — проговорил с явным облегчением. — Позвольте, уважаемые дамы, распрощаться с вами.

Из вежливости фрау Патриция попробовала задержать его:

— Я обещала угостить вас кофе.

Но Майер понимал, что сейчас лучше оставить женщин вдвоем. Наступил момент, когда его присутствие излишне. Поэтому решительно отказался:

— Благодарю, как–нибудь в другой раз… Мне необходимо вернуться на службу. Дела! Всего вам приятного, фрау Шеер! До свидания, фрейлейн Бергер!

Женщины остались одни.

Невольно чувствовали смущение, привыкая друг к другу. И действительно, события развивались слишком стремительно даже для Кристины, которая все–таки заранее к ним готовилась. Что уж говорить о фрау Патриции? На нее они обрушились лавиной. Разум еще не успел свыкнуться со всем, чем ее нежданно огорошила судьба. Им обеим необходимо было прийти в себя. Успокоить взволнованные чувства, привести мысли в порядок, осознать новую для обеих ситуацию, выработать не обременительные для каждой из них нормы житья под одной крышей.

— Давайте перейдем в гостиную, — пригласила Патриция. — Нам надо о многом поговорить. Не правда ли?

— О многом, — вздохнула Кристина, соглашаясь. Экзамен продолжался — напряжение не проходило. А так хотелось бы уже прилечь и прикорнуть…

Гостиная была светлой, просторной и занимала чуть ли не весь этаж. Наверх, в жилые помещения, вела массивная, широкая лестница. К деревянным ступеням ковровую дорожку прижимали блестящие бронзовые планки. Внутри гостиной — ничего лишнего. Два широченных ковра с одинаковым шахматным орнаментом полностью покрывали пол. Здесь можно ходить босиком, не боясь простудиться. В одной из стен было углубление для камина — небольшого и не маленького, в половину человеческого роста. Его закрывала бронзовая решетка, верхняя половина которой была откидной. Тут Же, немного сбоку, журнальный столик с двумя мягкими креслами. В противоположной стороне гостиной — длинный низкий сервант с хрусталем и фарфором на полках под стеклом. В разных углах — по диагонали — два торшера. Люстра была укрыта специально сшитым чехлом. Вероятно, в этом доме давно никто не гостил. Хозяйка обходилась торшерами — с розовым и зеленым абажурами. Вечером, когда весело потрескивают дрова в камине, здесь хорошо — тепло и уютно.

Но что сразу привлекало внимание — так это три больших портрета на стене: отец, мать, сын. Кристина так и впилась в них взглядом. Особенно в портрет сына, Адольфа Шеера, изображение которого она впервые увидела только сейчас. Сердце у нее похолодело.

Молодой Шеер на портрете не был похож на того, кто действовал под его именем на Кавказе, на того, с кем все немцы там общались! Правда, некоторая схожесть все–таки была. В форме головы, в общем облике, в чертах лица… Только у Кости, который действовал под именем Адольфа, они мягче, милее… Да, их — Костю и Адольфа — не спутаешь, разве что в темноте… Хорошо, что занятый делами Хейниш ограничился телефонным звонком… Удачей обернулось и то, что фрау Шеер приняла их с Майером на кухне, а не в гостиной, как принято по правилам хорошего тона. Ведь Вилли ничегошеньки не ведает о том, что корреспондент из Берлина гауптман Адольф Шеер был пленен партизанами и вместо него прибыл советский разведчик Константин Калина. И Вилли мог погубить ее… Даже не желая того… Неуместным восклицанием, удивлением… Ему достаточно было заметить:

— Разве это Адольф? Что–то не узнаю. На портрете он совершенно не такой, каким я знал его на фронте…

Эта несхожесть усиливалась еще и тем, что Адольф на портрете был в гражданском костюме, а на Кавказе «Шеера» привыкли видеть исключительно в военной форме. Правду в народе говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло… Рядом с Кристиной, сложив руки на груди, стояла фрау Патриция и тоже смотрела на портреты.

— Вас что–то удивляет, Кристина?

Фрейлейн Бергер вся напряглась. Что–то в интонации ее насторожило. Не выдала ли она себя? Может, помимо воли что–то отразилось в выражении лица?

— Нет, ничего особенного… Здесь все для меня непривычно…

Но фрау Патриция проговорила все так же подчеркнуто, со значением:

— Мне показалось, что вас удивило…

— Что? — быстро спросила фрейлейн Бергер.

— Что на портрете моего сына нет муаровой ленты.

Только сейчас Кристина обратила внимание и на портрет Шеера — отца. На нем в нижнем правом углу наискось чернела лента — символ скорби. На портрете Адольфа этой черной ленты не было. И как она не заметила такой «мелочи»? Она ведь сразу бросается в глаза! И такой существенной… Наверное, сказывается непрерывное, изматывающее напряжение.

— Ну что вы! — горячо возразила Кристина. — Наоборот! Я всегда верила и верю: мой муж — жив!

Патриция благодарно взяла Кристину за руку, ласково прижала к себе.

— До сих пор я спрашивала лишь господа бога: жив ли мой сын? — сказала Патриция.

— А я всегда верила, что мой жених жив!

— Почему? — дрогнувшим голосом спросила Патриция. — Понимаете, как это для меня важно?..

— Понимаю…

Почему она, Кристина Бергер, так уверена в своих словах?

Ответить на этот вопрос ей нелегко, сказать правду — исключается. Ее уверенность основывалась на точном знании: для настоящего Адольфа Шеера, того, которого она только сегодня впервые увидела на портрете, война давно закончилась — еще летом 1942 года. Он в плену. Он живой и здоровый. Ему уже ничего не грозит.

Сказать об этом прямо — невозможно.

Поэтому она заговорила с учетом тех соображений, которые были логичны, достаточно вески и лично ей ничем не угрожали:

— Всем известно, что свидетелей гибели Адольфа нет. Ни единого. Никто не видел его мертвым. Ведь самолет упал на территорию русских. Все, бывшие на борту, имели при себе парашюты. Почему же считать, что все погибли? Почему я должна думать, что Адольф непременно мертв? На основании официального сообщения? Но это сообщение — ничем не обоснованное предположение. всего лишь. Ну, сбили русские самолет, ну, упал он на их территорию… А дальше что? В таких случаях более старательные службисты пишут точнее — «пропал без вести», и этим оставляют близким надежду— «Списывать» немцев в «погибшие» — выгоднее, — хмуро подчеркнула Патриция.

— Почему? — спросила Кристина.

— Почему? Чтобы солдаты не думали о плене. В этой войне для немецкого солдата плен — единственный шанс спасти свою жизнь. — И пояснила общеизвестным: — Совсем недавно твердили, что фельдмаршал Паулюс оборонялся до последнего патрона. Последним — застрелился. Потом сообщили: жив фельдмаршал! Жив, потому что сдался в плен, пошел к большевикам с поднятыми вверх ручками. Вчера Паулюс — герой, сегодня — изменник. Чему же верить: тому, что сообщено сегодня, или будет сообщено завтра? Или не верить совсем? Только и остается: спрашивать бога…

— Господь не ответит, — осторожно возразила Кристина.

— Поэтому и не солжет… — Патриция ждала, что ей ответит Кристина. Ждала в напряженном, тревожном молчании. Собственно, именно сейчас и решалось, как они вдвоем будут жить под одной крышей. Кем они станут друг для друга? Будут ли жить во взаимопонимании или в глухой неприязни? Что скажет фрейлейн, одетая в черную эсэсовскую форму?

Но Кристина сказала лишь то, что и надлежало было сказать фрейлейн Бергер, искренне озабоченной личной безопасностью и лояльной репутацией фрау Шеер:

— Вы неосторожны, мама. Вы знаете, что случится, если кто–нибудь услышит ваши необдуманные слова? После таких высказываний — прямая дорога в гестапо. А там, сами знаете, пощады нет… Думать можно разное, нов наше время — только тайком. Зачем вслух высказывать свое мнение? Это имеет смысл лишь в одном случае.

— В каком же?

— Когда человек решил таким способом свести свои счеты с жизнью. Вы ведь верующая?

— Да, но…

— Тогда вспомните догмат: самоубийство — грех. Независимо от того, каким способом его совершают. Не высказывайте никому таких опасных мыслей.

— И вам — тоже? — коротко спросила Патриция, и Кристина услышала в интонации упрек и даже обиду. Действительно, Патриция искренне открылась ей, ибо «игра» тут исключалась, а она ей… Однако Кристина вновь уклонилась:

— Поймите, если посторонний человек услышит, тэ нам обеим… Вам — потому, что вы говорили, а мне — потому, что не донесла…

— Мы здесь вдвоем, Кристина, — успокаивающе заметила Патриция. — Служанка приходит с утра и работает до полудня. Она уже давно ушла. Но вы, безусловно, правы. Ведь у нас будет маленький. Нам обеим следует быть очень и очень осторожными!

— Ну вот, наконец–то! — Кристине полегчало. — Теперь я понимаю…

— Что?

— Почему Хейниш считает вас непатриотической женщиной, или, по его терминологии, «элементом».

— Что поделаешь? Всем изо дня в день вдалбливают: «Фюрер думает за всех нас»… Поэтому всем «фюрерам» — от сановных до уличных надзирателей — видится «подрывным элементом» всякий немец, кто не отравился коричневым дурманом и сохранил голову с собственными мыслями. Теперь, Кристина, — она с мягкой доверчивостью коснулась ее руки, — вы знаете обо мне все.

Где же та ледяная Патриция, которая встретила ее всего лишь час назад?

— Больше, чем ваш банфюрер?[26] — шутливо спросила фрейлейн.

— И больше, чем Хейниш, — серьезно ответила женщина. — Он всегда считал меня лишь упрямой католичкой, что в глазах наци — тоже грех. Они же откинули гуманность и мораль. Десять христианских заповедей противоречат их всемирному разбою. Разве можно уничтожать миллионы людей с заповедью «не убий»?

Банфюрер отвечал за каждого жителя Улицы, которая находилась под его надзором.

Разве можно грабить целые страны с заповедью «не укради»? Вот почему я — «элемент».

Короткая пауза, колебание — и неожиданное признание:

— Вы не бойтесь за мою несдержанность, Кристина. Я таилась даже от мужа. Не потому, что боялась за себя, о нет… Я боялась за него самого, это он ужаснулся бы насмерть. А с перепугу мог и развестись! Что тогда стало бы с Адольфом? Вот так и жила со своими мыслями в одиночестве…

— Почему же доверились мне? — теперь об этом важно было узнать. — Женщине, которую впервые увидели? В эсэсовской форме! Почему?

— Не знаю, — вздохнула Патриция. Видно было, что она сама силится разобраться в том, что толкнуло ее на откровенность. — Может быть, потому, что вас полюбил Адольф… Возможно, потому, что вы не верите в его гибель… Кто знает… У меня возникло ощущение, что вам можно сказать. Почему? Вряд ли отвечу… Только чувствую, что можно… А это так важно для каждого, — закончила она с горечью, — кто годами прозябает в дурмане и еще не угорел…

— Спасибо, мама, — расстроганно проговорила Кристина, — Я понимаю вас, мне тоже… — и прервала разговор.

Нет, на сегодня–таки хватит! Хотя одно важнейшее дело еще не выполнено…

— У меня к вам есть просьба, мама…

— Какая, моя дорогая? Говорите смело.

— Не позволите ли вы мне украсить свою комнату портретом Адольфа? Хочу, чтобы он всегда смотрел на меня…

— О! Я сама хотела вам это предложить. Да заговорилась, и вы меня опередили. Берите, конечно…

— Вы даже не представляете, как я вам благодарна!

— Почему же? Однако и у меня есть к вам просьба.

— Какая? Если смогу…

— Я не попрошу у вас ничего невозможного…

— Так какая просьба? Я слушаю.

— Не ходите в этом доме в кладбищенском одеянии. Черное вам не к лицу!

— Обещаю! — весело засмеялась фрейлейн Кристина Бергер.

Глава третья. ОСТРИЕ НАЦЕЛЕНО НА КАВКАЗ

Штандартенфюрер Хейниш явился в приемную Кальтенбруннера за пять минут до назначенного срока. Ведь известно: обергруппенфюрер — точно отлаженный механизм в людском обличье. Пунктуальный во всем, хоть часы по нему сверяй. Говорят, что будто бы смыслом его жизни является образцовое исполнение служебных обязанностей. Для него важна только работа, и больше ничего. Эмоции и чувства ему неизвестны. Пять минут нужны были Хейнишу для стопроцентной гарантии, чтобы не опоздать.

В приемной сидел за столом дежурного уже знакомый ему холодный и безразличный штурмбанфюрер Пауль Шенк. Хейниш радостно было поприветствовал его, но этот идеально прилизанный порученец ответил ему равнодушным, едва заметным кивком.

«Напрасно я распинался перед ним в вагоне, — запоздало посетовал Хейниш, — с этим идолом не завяжешь приятельских отношений».

Штандартенфюрер мысленно считал секунды, чтобы не смотреть на хронометр под тусклым взглядом заледенелого эсэсовца. А то ведь еще и подковырнет его в своем обществе эта чистенькая тыловая крыса. Эти вышколенные «завоеватели», даже издали не нюхавшие фронтового пороха, взяли моду пренебрежительно вести себя с «боевыми» коллегами, которые способны, мол, только на черную, грязную работу и которые решают все проблемы рейха со школярским однообразием — пулями и виселицами. Интересно было бы узнать, а каким иным способом возможно «обезлюдить» жизненное пространство? Нужны и чернорабочие для «германизации» всех земель рейха…

Точно в назначенное время на пульте дежурного звякнул звонок. Пауль Шенк холодно огласил:

— Вас ждут, господин штандартенфюрер.

Хейниш вошел четким шагом, собранный, внимательный. Заученно выбросил руку:

— Хайль Гитлер!

— Хайль!.. Садитесь, Хейниш, — шеф имперской службы безопасности показал на кресло возле огромного полированного стола. Этот спецстол мог прошить посетителя пулеметной очередью. Достаточно нажать нужную кнопку… Такое «канцелярское» чудо имели в своем служебном пользовании считанные чиновные особы рейха.

Посреди стола столбиком лежало с десяток белых тоненьких папок. «Личные дела, — узнал Хейниш. — Чьи?»

Обергруппенфюрер большими шагами мерил кабинет. Курил сигарету. Молчал, вероятно переключаясь мысленно на новое дело. Хейниш притих в кресле, бдительно следя за сменой выражений удлиненного, иссеченного дуэльными шрамами лица шефа.

— Хорошо устроились? — спросил наконец Каль–тенбруннер.

— Превосходно, господин обергруппенфюрер! — Хейниш подхватился на ноги.

— Не суетитесь. Сидите.

— Слушаюсь!

— Мне доложили: вы привезли даму.

«Это тот — прилизанный подонок из приемной», — взял себе на заметку штандартенфюрер.

— Так точно! — ответил, будто отрапортовал.

— Кто она? — спросил шеф.

— Шарфюрер Кристина Бергер. Переводчица. Из фольксдойче.

— Какие языки?

— Немецкий, русский, украинский.

— Для Кавказа — целесообразно. Зачем она вам здесь?

— Вообще–то нужда в ее услугах отпала…

— Почему же привезли?

— Она беременна. Я привез фрейлейн к матери ее жениха. Он погиб. Уже все улажено.

— Детальнее. С фамилиями.

— Летом прошлого года к нам прибыл корреспондент из ведомства Геббельса гауптман Шеер. Специальность — историк. Цель — создание книги на тему «Завоевание Индии на Кавказе». Свои обязанности выполнял старательно, неоднократно выезжал на передовые позиции фронта, принимал участие в вооруженных столкновениях. Награжден медалью «За военные заслуги». В октябре прошлого года погиб во время боевого вылета, в котором принял участие по собственной инициативе.

— С ним ясно. Она?

— Проверена мной лично. Сирота: родители репрессированы большевиками. С Шеером у нее возникла взаимная любовь. В брак собиралась вступить здесь, в Берлине. В райэне Шарлоттенбург живет фрау Патриция Шеер, мать Адольфа, вдова погибшего в первые дни войны под Брестом пехотного полковника Теодора Шеера. У фрау Шеер и поселили фрейлейн Бергер.

— Понятно.

Кальтенбруннер сел за стол. Старательно погасил в пепельнице сигарету.

— В вашей новой службе фрейлейн Бергер не нужна. Все ваши переводчики владеют перечисленными языками.

Хейниш не осмеливался возражать. Ловил каждое слово шефа.

— В тайных службах лишних не держат. Сделаем так. Оформите ей отпуск по состоянию здоровья. Бессрочный, — коротко усмехнулся. — Пусть у шефа гестапо Мюллера сократятся заботы.

— У господина Мюллера? — насторожился Хейниш.

— Что вас удивляет?

— Чем она может заинтересовать группенфюрера Мюллера?

— Он прощупывает всех.

И, увидев по выражению лица Хейниша, что тот воспринял его сообщение слишком прямолинейно, уточнил:

— Проверяет. Каждого. Ежегодно.

— И меня — тоже?

— Я сказал: всех!

— Но ведь «все» — это…

— Стоп! Не советую высказываться вслух о группен–фюрере Мюллере. Ни при каких обстоятельствах. Только в этом кабинете. И только если я сам спрошу. Усвоили?

— Так точно, господин обергруппенфюрер!

— Залог успеха: как можно больше знать — как можно меньше говорить. Лучше — вообще не говорить. Старательно исполнять свои обязанности. Любая личная Инициатива должна быть согласована.

На минуту он задумался и решил развить мысль подробнее:

— Иногда у нас одним делом занимаются сразу несколько ведомств. Независимо друг от друга и не информируя соперников: награду получает тот, кто первым добьется успеха. Поэтому четкой дифференциации секретных служб практически не существует. В результате случается путаница. С печальными последствиями. Иногда — с трупами. Человеку, не знакомому со всеми тонкостями скрытых интриг, очень легко свернуть себе шею. Если уютный уголок на кладбище вас еще не интересует, будьте осторожны в оценках ситуаций, которые не касаются ваших непосредственных служебных нужд.

— Весьма признателен за дружеское предостережение, господин обергуппенфюрер.

— Рад, если вы меня верно поняли. Но — к делу!

— Слушаю.

— В связи с неблагоприятными изменениями на Восточном фронте фюрер требует от всех секретных служб резко активизировать агентурно — подрывную деятельность в тылу врага. Цель — психическое и экономическое разложение, диверсии на промышленных объектах, разжигание националистического террора. Все рычаги разведслужб привести в активное действие! Это — общая установка. Ясно?

— Вполне.

— Теперь — главное. Следующим летом фюрер решил окончательно сломить хребет большевистской России. В направлении главного удара мы сконцентрируем еще небывалую военную мощь.

— Где именно? — поинтересовался Хейниш.

Обергруппенфюрер строго нахмурился.

— Зачем вам об этом знать?

Под грозным взглядом шефа Хейниш сник.

Кальтенбруннер поучительно заметил:

— Вам надлежит знать лишь то, что непосредственно касается выполнения прямых служебных обязанностей. Не более! Ясно?

— Так точно! — поспешно заверил Хейниш.

— Продолжаю. Как только обозначится неоспоримый успех в направлении главного удара, мы начнем новое наступление на Кавказе. На этот раз — до окончательной и безусловной победы. До того момента наши войска на Таманском полуострове будут стоять наготове.

пополняясь людьми и техникой. Сейчас интенсивно строятся оборонительные сооружения «Голубой линии», эшелонированные на полсотни километров вглубь. Представляете? «Голубая линия» обеспечивает войскам, сосредоточенным на Тамани, стопроцентную гарантию от любых сюрпризов русских. Какова же ваша роль в решении этих грандиозных стратегических замыслов великого фюрера?

Хейниш напряг внимание, пытаясь запечатлеть в памяти каждое слово шефа и даже интонацию, с какой он<У сказано.

— Продолжительное время вы работали на Северном Кавказе. Этот важный стратегический регион вам хорошо знаком. Мы решили использовать ваши опыт и знания для работы в разведоргане СД — «Цеппелине». С этого дня вы возглавляете берлинское отделение «Ц>:. Задание — подготовка и заброска агентов — диверсантов на территорию Кавказа. Надеюсь, вы там оставили своих людей согласно предыдущей директиве?

— Так точно! Я лично проинструктировал агентов и передал их на связь резиденту, прибывшему из Берлинской разведывательной школы.

— Кто он?

— Фамилия — Целебадзе. Из «национальных деятелей». Его личное дело со мной.

— Оставим личное дело. Учтите, все существующие «национальные комитеты» унтерменшей увязывают работу с деятельностью в концлагерях для военнопленных, где вербуют пригодные для агентурной работы кадры с уголовным и преступным прошлым. Поэтому поддерживайте с «национальными деятелями» систематические контакты.

— Слушаюсь! — сидя, щелкнул каблуками Хейниш.

— Из сказанного мной раньше вытекает то задание, которое мы ставим перед возглавляемым вами отделением «Ц». Ваша служба должна максимально обеспечивать успехи в наступательных операциях вермахта на Кавказе. Каким образом? В нужный момент ваши агенты обязаны подорвать не очень многочисленные, а потому очень ценные для врага мосты, чтобы сорвать своевременное снабжение войск русских во время боевых действий. Далее: разрушать все коммуникации, выводить из строя все линии связи, уничтожать склады боеприпасов и продуктов. Необходимо практиковать жесточайший террор среди мирного населения и беженцев. Цель: посеять панику и чувство безнадежности. До нашего сигнала ваши агенты должны ограничиться только систематическим сбором военных и промышленно — экономических сведений. Подчеркиваю: действовать следует осмотрительно и разумно. С учетом событий, которые развернутся летом, преждевременные провалы нам совершенно нежелательны. На повестке дня — тотальная война в тылу врага в сочетании с наступательными операциями на фронте. За исполнение вы, господин штандартенфюрер, несете личную ответственность. Желаю вам успеха! Эти папки, — Кальтенбруннер указал на стол, — ваши. Здесь люди, которых вы будете готовить в первую очередь. Проверенные!

Хейниш вытянулся.

— Я оправдаю ваше высокое доверие, господин обергруппенфюрер. Величие замыслов фюрера вдохновляет!

Глава четвертая. ДВА ТРЕУГОЛЬНИКА — РОМБ

Фрейлейн Кристина Бергер могла быть довольной — «крыша» в самом «логове» ей была обеспечена надежная и удобная. Устраивало ее также и то, что Хейниш предоставил ей отпуск. Насторожило то, что штандартенфюрер проявил «заботу» о состоянии ее здоровья даже без намека с ее стороны. Это не было похоже на Хейниша — не такой характер у шефа, чтобы считаться с хлопотами и личной жизнью подчиненных. А более всего озаботило, что он не определил срок возвращения на службу, а только заметил:

— Желаю, чтобы вы родили и воспитали фюреру солдата. Если возникнет необходимость, я вас вызову. Хотя и сейчас могу заверить: это произойдет не скоро. Так что вам, как молодой матери, заботами СД обеспечены идеальные условия.

Пришлось благодарить за «истинно арийскую заботу СД». Но что же все–таки за этим кроется? Ответа фрейлейн Бергер не находила. Хорошо, что положение «Ники» прочное. Сейчас^без него она была бы как слепая, и все усилия по внедрению ее в Берлин оказались бы бесполезными.

По сути, усадьба Шееров, отгороженная от чужого глаза высотою в два метра стеной грубой, крепостной кладки из необработанного декоративного камня, надежно прятала от случайных и нежелательных контактов.

За этим крепостным сооружением высился с расчерченными по — немецкой домостроительной традиции — на квадраты стенами трехэтажный дом Шееров, по здешним понятиям — двухэтажный. Нижнюю часть дома занимали обширный холл — гостиная и просторная кухня, выложенная белоснежным кафелем. В повседневном быте она служила столовой. Этажом выше находилось непосредственно жилье хозяев, где у каждого была своя комната. Самая большая была отведена под кабинет, заставленный от пола до потолка по — готически узкими книжными шкафами из мрачноватого, темно — коричневого дерева. За стеклом на этом понуром фоне поблескивали золотом берлинские и лейпцигские исследования фальсифицированной «Священной Римской империи немецкой нации» — свидетельство профессиональных увлечений Шеера — младшего.

Верхний этаж был в запустении — вот уже два года им никто не пользовался. Когда–то здесь жила немногочисленная прислуга — горничная и садовник, услуги которых с началом войны стали обременительны для семейного бюджета. Там же располагались две комнаты для гостей, которые по тем или иным причинам порой оставались ночевать. Но со времени гибели Шеера — отца в этом доме уже никто не гостил.

За домом, окруженным все той же высокой стеной, находился небольшой садик. В центре его был выкопан неглубокий, по колено, бассейн с бетонированным дном. Посреди островком вздымалась грузная глыба, сплошь поросшая обычно сочным, а сейчас, в зимнюю пору, жухлым мхом. Раньше здесь сновали цветные аквариумные рыбки — одно из увлечений Шеера — отца. Второе его увлечение — кусты роз, они выстроились ровной солдатской шеренгой перед тыльной стеной крепостного четырехугольника…

Нежданно, а по логике соседей и местного банфю–рера — вполне естественно, их опекуном стал Вилли Майер. Не менее одного раза в неделю он приезжал на служебной машине со знаком СД на ветровом стекле и привозил туго набитые пакеты — белый хлеб, масло, колбасу, муку, тушенку и связки тоненьких, словно де367

вичьи пальчики, розовых сосисок. На женские сетования вроде «Вилли, ну зачем вы берете на себя лишние хлопоты?» он бодро отвечал:

— Дорогие дамы, я не сомневаюсь, фрейлейн Кристина подарит рейху непременно сына. И я забочусь совсем не о вас, а о здоровье господина Шеера — наследника. Из мужской солидарности верного камрада!

Наедине фрау Шеер наставляла Кристину:

— Это очень похвально, моя милая, что вы приветливы с господином Майером. Человек он прекрасный и любезный, воспитанный, деликатный. Жизнь есть жизнь! А кто знает, вернется ли Адольф…

От этих слов Кристину вопреки ее симпатии к Патриции передергивало. Неужели ей не ведома граница меж немецким практицизмом и тем, что у действительно по^щочных людей именуется цинизмом?

На эту «продуктовую» тему поговорил с Кристиной и Майер. И тоже — с глазу на глаз. Пояснил:

— Дорогая Кристина, я должен иметь весомый повод для систематических посещений вашей частной крепости. С целью конспирации.

— Бросьте, Вилли, выдумывать. Вы просто добрый человек.

— Нет, не совсем просто, фрейлейн. У нас как водится? Человек, с которым не имеют общих дел — служебных или деловых, для других словно бы прекращает свое существование. А вы — в длительном отпуске, из которого, как правило, на нашу службу не возвращаются.

— Так, может, нам ограничить встречи?

Она испугалась за судьбу порученного ей дела. Сейчас Вилли остался единственным источником сбора разведывательной информации. Без него от нее, новоприбывшей фольксдойче, не имеющей солидных знакомств, не будет никакой пользы для успеха дела. На ее вопрос Майер ответил лишь снисходительной усмешкой, мол, все будет хорошо.

— Не следует проявлять легкомыслие, Вилли, — с упреком сказала Кристина. — В нашем с вами деле нет мелочей.

— Да, — неожиданно согласился Майер. — И вот одна из них: Хейниш приказал мне не спускать с вас глаз, используя для этого товарищеские отношения, сложившиеся между нами. Поэтому он полностью одобряет и поддерживает мои «продуктовые акции» как удобное прикрытие. Таким образом, я наведываюсь к вам с пакетами и свертками с единственной целью — присматривать за вами. На всякий случай. Хорошо, что эту миссию возложили на меня: вам ничего не грозит. От вас требуется немного — терпеливо сносить мои визиты. Договорились?

Начал серьезно, закончил полушутливо.

Однако его сообщение само по себе настораживало.

— Неужели возникли какие–то подозрения?

— Никаких.

— Тогда почему же?..

— Неужели не ясно? Вы причастны ко многим делам СД, каждое из которых представляет служебную тайну. А память человека не сдашь в спецархив и не закроешь в служебном сейфе. Память всегда с ее владельцем, где бы он ни находился. Кроме того, человек имеет слишком подвижный орган — язык.

— Но должны же быть какие–то основания для недоверия…

— Ха, основания! — пренебрежительно заметил Майер, — И это говорите вы, проработав почти год в системе имперской службы безопасности? Вы меня удивляете своими наивными рассуждениями об «основаниях». Вам превосходно известно, что у нас каждый заботится исключительно о своей карьере и больше ни о чем. А ступеньки к чиновным высотам у нас одни — трупы. Ведь мы с вами живем и действуем в государстве, сравнимом только с моргом, с живыми мертвецами.

— Но карьера, — все еще не сдавалась Кристина, — не может быть единственной жизненной целью.

— Почему же? Если это возведено в государственный принцип. Нацист любого уровня и ранга не спрашивает себя: «Кто я?» Но он ежедневно подсчитывает: «Сколько имею?» С каждой общественной ступенькой возможности обогащения возрастают в геометрической прогрессии. Поэтому за карьеру и выгоды, связанные с нею, грызутся зубами. Отсюда и предусмотрительная трусость — как бы чего предосудительного не случилось, как бы нечто неожиданное не стало помехой в карьере.

Нечего было возразить г— Вилли был абсолютно прав.

— Скверно! — Кристине стало тревожно.

А Вилли мысленно вспомнил «соленую» шутку штандартенфюрера Хейниша: «Фрейлейн Бергер успела вдвойне забеременеть: ребенком и изменой. Женщины болтливы… Если бы это было в моей власти, я бы обеспечил ее абортами в обоих случаях! Для второго имеем прекрасного акушера — шефа гестапо. Внебрачный ребенок, если посмотреть с точки зрения общественного положения, тоже словно груз на ноге колодника. Фрейлейн только испортит безо всяких для себя выгод изящную фигурку…» Как обычно, шеф первым гоготал от своих солдафонских шуточек. Естественно, у Вилли язык не поворачивался цитировать Кристине «остроты» Хейниша. А напрасно! Иногда и «шутки» скрывают в себе стоящую внимания информацию. По крайней мере, Кристина осознала бы, что «списана в лишние», а это — опасно.

Разные мысли сновали в очаровательной головке фрешЩйн Бергер, пока она петляла по Берлину, направляясь на встречу с товарищем по тайной войне. Она ничего не знала о нем. Только определенные приметы внешнего опознания и пароли помогут им найти друг друга. И то лишь в обусловленное время и на оговоренном месте.

Она сошла на остановке «Рейхсшпортфельдштрас–се». Прошла немного вперед по маршруту автобуса и свернула направо на почти безлюдную Хайльсбергал–ле. За углом остановилась. Несколько минут наблюдала за одинокими прохожими, пока они не исчезали из виду. Когда она остановилась, никто не стал топтаться на месте и не застыл перед витриной магазина. Не было видно также и подозрительных машин. Вообще на всей улице — ни одного движущегося автомобиля. «Хвоста» она не приметила. Нет его? Возможно. Но не стоит спешить с выводами, путь у нее еще немалый, и она сможет еще несколько раз тщательно «провериться».

Она чувствовала усталость. Беременность, раньше незаметная, теперь сказывалась и заставляла идти вперевалочку. А нужно еще идти и идти… «Ничего, выдержу, — утешала она себя, — не каждый же день…»

По небольшому скверику Кристина вышла на остановку электрички неподалеку от Олимпия — сТадиона и, как было условлено, села во второй вагон с конца электропоезда. Почему необходимо сесть именно в этот? Неужели ее кто–то «страхует», едет следом, не выпуская из виду? Должна бы заметить, но ничего подозрительного: в вагон, к тому же почти пустой — время было рабочее, — она вошла одна. Сошла тоже только одна на станции «Боллевуе». Здесь свернула направо и сразу оказалась в огромном парке Тиргар–тен.

Фрейлейн Бергер поглядела на циферблат. Шестнадцать часов двадцать восемь минут. Она не опаздывает, точно придерживается рассчитанного времени, распределенного по маршруту. Осталось немного: выйти на мост через Шпрее и с него двигаться по Паулынтрассе до первой рекламной тумбы. На этом цилиндрическом сооружении нужно отыскать условный знак — треугольник, начертанный белым грифелем или мелом. Если треугольника нет, нужно сразу возвращаться домой. А через неделю, в тот же день и час, снова в путь, на встречу с рекламной тумбой… Такое уже случилось. В прошлый раз тумба встретила ее равнодушно, без мелового знака, хотя Кристина обшарила ее глазами со Есех сторон сверху донизу.

И теперь ощутила мгновенную радость, увидев три бледные линии на месте, свободном от рекламных плакатов.

Фрейлейн вытащила из кармана мел, и к первому треугольнику прибавился второй. Получился ромб. Это означало: «хвоста» она не заметила и готова ко встрече. Теперь надо расстегнуть на сумке «молнию», чтобы стали видны яблоки, и не спеша пойти вперед по улице Пауля. Ее кто–то остановит. Интересно — кто? Мужчина, женщина? Да еще, может, беременная? Усмехнулась.

Все ли сделано, как надо? Итак: в левой руке — сумка с яблоками, в правой — небрежно скомканный белый мягкий платок…

— Фрау сняла платок? Ветры дуют с Востока. Они холодные. Или вы хотите простудиться вдвоем? — услышала она мужской голос.

«Ветры дуют с Востока» — это пароль.

Кристина оглянулась. На нее приветливо смотрел ничем не примечательный офицер в форме лейтенанта инженерных войск.

Теперь ее очередь ответить паролем.

— Спасибо за внимание! — она обаятельно улыбнулась. — Сегодня изменчивая погода. Ветры дуют с Запада тоже. А онн теплее… Но вы, пожалуй, правы. Не стоит рисковать — надену платок.

— О! Такой послушной фрау служить бы в армии.

•— Не подержите ли мою сумку?

— Охотно.

— Знаете, — пояснила шутливо, — до сих пор не научилась завязывать платок одной рукой, — и быстро добавила: — шифровка в сумке, внутренний кармашек…

Люди шли мимо, не обращая на них внимания.

— Превосходные яблоки! — он вытащил одно, второе. Шифровка словно растаяла в его ладони. — Февраль, а яблочки будто вчера сорваны, — он положил краснобокие плоды на место и застегнул «молнию».

Кристина повязала платок на голове.

Возле них никого не было.

Лейтенант понизил голос, но каждое слово произносил четко, словно впечатывая в память Кристины:

— Будете иметь собственный передатчик. До того времени связь с Центром поддерживайте через меня. Следующая встреча — в районе Вильмерсдорф, возле Охотничьего замка. Первый четверг марта, в это же вре; ущ. Маршрут: электропоездом — до остановки «Шмаргендорф», оттуда на метро до станции «Далем–дорф», затем пешком по улице Кенигин — Луизе до Охотничьего замка. Запомнили?

— Да. «Шмаргендорф», «Далемдорф», Кенигин–Луизе. Охотничий замок. Первый четверг марта. Время — без изменений.

— Точно. — И заметил сочувственно: — Это будет последняя ваша дальняя поездка. Там я познакомлю вас со своим связным. Будете передавать шифровки через него.

— Зачем вам это усложнение?

В голосе лейтенанта послышалось искреннее сочувствие, когда он объяснил:

— Я заметил: вам трудно ездить. С каждым днем будет все труднее. Сейчас вам нужен покой и врачебный надзор. Поэтому следующая наша встреча будет последней.

Могли ли они думать в эту минуту, что эта их первая встреча будет и последней?..

Тем временем лейтенант заканчивал свои указания:

— Мой связной будет видеться с вами на прогулках вблизи вашего дома. Конкретно о времени и очередности встреч договоритесь с ним лично. Это — все! Возвращаясь домой, уже не петляйте. Садитесь на прямой автобус. Искренне желаю вам всего наилучшего. Честь имею!

Он козырнул затянутой в кожаную перчатку рукой и пошел не оглядываясь. К чему? Случайная услуга незнакомой женщине…

Только возвращаясь домой, фрейлейн Бергер спохватилась: какой же он из себя, ее новый товарищ по оружию?

Обыкновенный, совсем обыкновенный…

Брови бесцветные, словно их и нет. Глаза маленькие, близко посаженные к острому носу. Рыжие усики по распространенной моде «под фюрера». На таких — незаметных — не обращает внимания никто, особенно — женщины.

«Наконец–то встретились. Теперь все будет хорошо», — думалось Кристине.

Глава пятая. СЛУЧАЙ, КОТОРЫЙ НИКТО НЕ ПЛАНИРОВАЛ

Лейтенант в форме инженерных войск, у которого усики «под фюрера», вышел из электрички на остановке «Вайдманшлустерштрассе» и уже через минуту оказался на этой людной в вечернюю пору улице. Приближалось время радиосвязи с Центром, где ждали шифровок с подписью «Меркурий». Радистка с псевдонимом «Пенелопа» жила неподалеку. «Меркурию» оставалось миновать небольшое лютеранское кладбище, подняться на железнодорожный мост, пройти короткий переулок, и он окажется на оживленной улице Кетел–лерштрассе, в одном из частных домиков, построенном в стиле охотничьего.

Начал накрапывать дождь. Но вопреки ему пешеходов на улице стало больше, как и всегда к вечерним сумеркам. А надоедливый дождь, который был совершенно некстати, все усиливался. Направляясь к «Пенелопе», «Меркурий» время от времени «проверялся». Скорее — по привычке, а не по необходимости. Ничего подозрительного, а тем более — слежки, не заприметил.

«Ветры с Востока» принесли на встречу очаровательную женщину, до этого часа совершенно неизвестную ему. Беременную. «Ей тяжелее», — думал «Меркурий».

«Жаль, что я не знал о ее положении. Надо было встретиться с ней раньше, чтобы она не петляла по Берлину так долго».

Когда «Меркурий» сворачивал на асфальтированную дорожку, ведущую к «охотничьему» домику, мимо него промелькнула фигура в непромокаемом, хрустящем плаще с высоко поднятым воротником и в низко надвинутой на лоб шляпе. У «Меркурия» мелькнула мысль, что и ему бы в такую непогоду стоило надеть плащ. Да, это не помешало бы: шинель как губка впитывала дождевую капель и ощутимо тяжелела, набухая влагой.

Между тем человек в плаще, не сбавляя хода, растворился в вечернем людском потоке и только тогда внимательно проследил за «Меркурием». Затем стремглав кинулся к ближайшему телефонному автомату.

Тысяча чертей! Автомат не работал!

Конечно, телефоны имеются в кафе, магазинах и аптеках, которые размещались в полуподвальных этажах домов на Кетеллерштрассе. Но как воспользоваться каким–нибудь из них? Это значило упустить на какое–то время из виду вход в «охотничий» коттедж. ТакоА легкомыслия человек в плаще не мог себе позволить. Это была бы такая же глупость, как, например, найти на улице лотерейный билет с главным выигрышем и тут же броситься на поиски его владельца, чтобы возвратить потерю. Капризная богиня удачи Фортуна улыбается один раз. И от того, кто не понимает ее соблазнов, навсегда отворачивается. Где гарантия того, что, когда ты закроешь за собой двери пивной, в ту же самую минуту не откроются двери, за которыми исчез мнимый лейтенант? И подарок Фортуны исчезнет?

Главное, чтобы лейтенант не вышел преждевременно. Или, возможно, он там проживает? Не похоже, потому что очень уж роскошное помещение для младшего офицера инженерных войск…

И тогда человек в плаще решил остановить первую попавшуюся машину с военными. У него было такое право. Единственно верное решение. Русский шпион, — а человек в плаще в этом не сомневался, — должен быть задержан во что бы то ни стало, любой ценой.

Незнакомец отошел подальше от объекта наблюдения, чтобы из окон дома его не обнаружили.

И тут ему повезло: из–за угла выворачивал бронетранспортер, за которым двигался внушительный полицейский «Майбах», вмещавший с десяток солдат. Человек в плаще бросился навстречу, под стальной передок бронетранспортера, отчаянно замахав руками. Военная машина заскрежетала тормозами и застыла на месте, но мощный мотор продолжал работать. Открылись узкие металлические двери. Незнакомец кинулся к ним. Крепкие руки бесцеремонно схватили его и вмиг грубо втащили в машину.

— Тебе, идиот, жизнь надоела? — гневно спросил плотный, коренастый эсэсовец с серебряным шитьем высокого звания.

— Господин штандартенфюрер, — поспешно сообщил безумец, — необходимо задержать подозрительного…

— Чем же он подозрителен? — недоверчиво спросил Хейниш — в броневике был он.

Тот заколебался: стоит ли делиться щедрым подарком Фортуны с этим весьма самоуверенным эсэсовцем? Вероятно, придется — никуда не денешься…

— Речь идет о шпионе! — ответил твердо. — Существенно?

— Откуда знаешь?

— Я его встречал до войны. И вот сейчас опознал в Берлине! Пташка может выпорхнуть из рук…

— А ты сам кто?

— Имя — Хорст Гейлиген. Личный агент группен–фюрера господина Мюллера. Номер — двадцать пять.

Он расстегнул плащ и отвернул лацкан пиджака, показав Хейнишу хорошо известный всем значок агента тайной полиции.

— Хорошо! — решился штандартенфюрер. Он коротко отдал приказ, и машины сдали назад, снова исчезая за углом, из–за которого несколько минут тому появились.

— Докладывайте, что и как? — приказал он Гей–лигену.

Тот коротко доложил: шпион вошел вон в тот стоящий в стороне от других домик и еще не выходил. Одет в форму лейтенанта инженерных войск. Агент четко обрисовал его словесный портрет.

Засаду устроилй с профессиональной ловкостью.

Хейниш с агентом Мюллера занял позицию в полуподвальной пивной, откуда удобно было вести наблюдение, оставаясь незамеченными для постороннего глаза. Трех эсэсовцев он определил в группу захвата. Остальных — семь человек во главе с шарфюрером Гельмутом — прихватил с собой в пивную, что сразу будто вымело немногочисленных посетителей.

Тройка из группы захвата притаилась на той стороне улицы, где располагался и «охотничий» домик. Из его окон их заметить было невозможно. Они не спускали глаз с окошка пивной, чтобы по условному знаку штандартенфюрера схватить неведомого им лейтенанта инженерных войск с рыжими усиками «под фюрера».

А Хейниш ликовал. Еще бы! Вез на учебный аэродром трех агентов на тренировочные прыжки с парашютом в ночное время, и вдруг такая неслыханная удача! Вспомнились слова шефа СД: «Награду получает тот, кто первый достигнет успеха». Так что сотрудник Мюллера не играет никакой роли, поскольку шпиона (безусловно, опасного, если он «осел» в Берлине!) схватит и раскроет он, Хейниш. Возможно, его грудь украсит наконец Рыцарский крест… Для верности он прихватил с собой всех подчиненных. Агента оставил под охраной шоферов.

В этот миг из домика вышел военный.

— Он? — хрипло спросил Хейниш.

— Так точно! — подтвердил в ответ Хорст Гейлиген.

Штандартенфюрер сложил перед лицом руки крестом. Это был сигнал к действию.

Тройка из группы захвата внезапно навалилась на лейтенанта инженерных войск, заворачивая ему руки за спину.

— За мной! — крикнул Хейниш, ударом ноги распахнул двери и с пистолетом наготове первым выскочил на улицу.

Задержанный кричал во весь голос:

— Это что — арест? Гестаповский произвол! Я буду жаловаться!

«Кого–то хочет предупредить!» — сообразил Хейниш.

• — Шарфюрер Гельмут, — приказал он, — окружить дом! Арестовать всех, кто в нем находится! Всех! Выполнят е!

Эсэсовцы ринулись к дому. И тут из окна по ним ударили пистолетные выстрелы. В ответ застрочили автоматы. Кто–то упал, вот еще один неуклюже зашатался… Остальные заколебались… Остановились.

— Вперед! — закричал Хейниш. — Быстро!

Стрельба усилилась, а затем неожиданно стихла.

Хейниш вытер платком взмокшее лицо и направился к притихшему дому. Его подчиненные уже высадили входные двери. Кто–то лез в разбитое окно. Штандартенфюрер показным, небрежным жестом вложил пистолет в кобуру и приказал:

— Задержанного — в дом! Найдите пригодную для предварительного допроса комнату.

Агент бросил на него неприязненный взгляд и помрачнел.

Хейниш направился в комнату, где толпились рядовые. Там на полу лежала навзничь молодая девушка. На ее снежно — белой блузке расплылись красные пятна. Автоматная очередь наискось прошила ее грудь. И мертвая она стискивала в руке пистолет. Через разбитые окна ворвался ветер и поднял пепел от сожженных бумаг.

«Радистка! — уяснил Хейниш. — Успела сжечь шифры и сообщения…»

— Где передатчик?

— Вот он, — указал шарфюрер Гельмут. — К сожалению, в него попали из автомата.

— Чьего производства?

— Английского.

— Комнату для допроса подыскали?

— Так точно!

— Где она?

— Прошу за мной, господин штандартенфюрер.

…«Как же нас раскрыли?» — терялся в догадках

«Меркурий» и не находил вразумительного ответа.

«Хвоста» за собой он не притащил. В этом он был уверен. Тогда почему же? Очевидно, произошел тот нелепый случай, какого никто не может предусмотреть и от которого ни один разведчик не застрахован.

Какая же ситуация сложилась теперь?

«Пенелопа» погибла. Как герой, в неравном бою с врагом. Документы, которые могли бы их раскрыть, она успела сжечь — он это понял по разговору, который вели возбужденные стычкой солдаты. Рация изрешечена пулями. А она — английского производства. Это что–то дает? Поглядим… Главное сейчас — выяснить, что немцам известно. Теперь настала очередь провести свой последний бой и ему, «Меркурию». Он понимал, что этот поединок будет намного тяжелей, чем бой с оружием в руках, который дала «Пенелопа». Такой отпор, как она, он уже дать не сможет. Его будут пытать, без этого не обойдется в любом варианте допроса. И единственное его оружие здесь — молчание. То самое упорное молчание, которое бесит и раздражает палачей, а следовательно, и ускоряет гибель…

Было бы неплохо, если бы удалось навести немцев па мысль о том, что он — английский разведчик. В этом кроются кое — какие мизерные шансы «потянуть» время, пока узнают о его провале на Родине. Может, «Пенелопа» успела передать сигнал в Центр? Кто знает. Никто ему теперь об этом не сообщит…

Грубый толчок в спину, и «Меркурий» оказался в комнатушке, где уже расположился за столом багровощекий штандартенфюрер. Перед ним лежали отобранные во время обыска документы. Справа стоял передатчик с пулевыми отверстиями.

— Садитесь, — бодро предложил эсэсовец, не скрывая своей победной мины. Птичка оказалась непростой!

«Меркурий» сел в кресло напротив стола. Руки ему освободили. Но что из того? За спиной у дверей встали два автоматчика.

— Ваше имя? — спросил Хейниш.

— Эрих Венцель, — ответил «Меркурий». — Мои документы перед вами на столе.

— Если речь идет о подделанном удостоверении, то оно действительно передо мной, — чуть ли не дружески проворковал штандартенфюрер. — Но я спрашиваю вас о настоящем имени.

— Эрих Венцель, — сухо повторил «Меркурий».

— Значит, вас следует понимать так: назвать себя не хотите. Тогда спрошу о другом: на кого работали?

— О чем вы? — артистически изумился «Меркурий».

— Не выйдет! — штандартенфюрер хлопнул ладонью по столу, — Вас с головой выдал всемогущий господин Случай!

— Хотел бы я встретиться с тем господином с глазу на глаз, — усмехнулся лейтенант.

— Что ж, я предоставлю вам это удовольствие немедленно! — И приказал часовым: — Позвать господина Гейлигена!

— Яволь!

«Кто это? — насторожился «Меркурий». — Гейли–ген? Вроде слышал… Хотя ничего удивительного: есть паршивый провинциальный городок — Гейлиген… Возможно, ассоциация…»

Он не успел додумать до конца. Двери раскрылись, и вошел мужчина в непромокаемом плаще и в низко надвинутой на лоб шляпе. Только теперь воротник плаща лежал, как и полагается, вокруг шеи на плечах, а не торчал, закрывая лицо.

«Случайный прохожий! — мгновенно узнал его «Меркурий». — Но кто он? Откуда узнал? От кого?»

— Вы знаете этого человека? — спросил эсэсовец, указывая на задержанного.

— Существенно! — ответил агент.

Это слово разбудило у «Меркурия» какое–то неясное воспоминание. Характерное словцо, разведчик понимал это, было связано с каким–то давнишним событием. Очень давнишним! Нужно вспомнить.

— А вам этот человек знаком? — теперь уже Хейниш обратился к разведчику, указывая на агента.

— Никогда не видел! — ответил «Меркурий».

Агент издевательски скривил узкий рот.

— Напрасно не признаете наше знакомство, господин… э… Как вас? — Добавил, словно расщедрился: — Даю вам возможность самому назвать свою фамилию.

— Хватит провокаций! — решительно отрезал «Меркурий». — Этот человек лжет! Нахально, с неизвестной мне целью. Я утверждаю: вижу его впервые! Почему вы, господин штандартенфюрер, верите голословным утверждениям клеветника, а не слову и документам офицера вермахта?

— Вы были в этом доме? — повысил тон Хейниш. — Здесь обнаружена рация!

— Ну и что из этого? Я заглянул к миловидной женщине, а не к радистке! Откуда мне знать, с кем она еще знается? Соседи, владельцы здешних магазинов, наверное, тоже были с нею знакомы. Или кто–либо еще… Уйма людей! Неужели вы всех станете хватать? У нее же на лбу не написано!.. Не возражаю: я виноват… Но вина моя такого рода, которая карается, в крайнем случае, штрафным батальоном. Я знаю порядок!

На что он рассчитывал? Этими словами «Меркурий» хотел «разговорить» неизвестного свидетеля, пытаясь узнать, что же конкретно вызвало его провал. От этого зависела линия дальнейшего поведения.

Расчет оказался безошибочным. Штандартенфюрер задумался и нахмурился.

Человек в плаще торопливо выпалил:

— Это я лгу, господин?.. Сказать? Скажу: Астафьев! Разве это не ваша фамилия? Разве не так до войны вас называли в Астрахани? Вспомните, как горело нефтехранилище и кого вы расспрашивали после диверсии.

Вы прибыли тогда на буксире «Каспий». Вспомните обстоятельно, — он надменно выпрямился, — Тогда вы непременно узнаете и меня! Ну, как? Существенно?

— Так он русский? — расцвел Хейниш.

Теперь Астафьев узнал человека в плаще.

Хорст Гейлиген. Немец с Волги. Бывший радист буксира «Каспий». После диверсии на нефтехранилище на него упало было подозрение, но не хватало доказательств. А предположения к судебному делу не подошьешь. Теперь, когда уже поздно, доказательства налицо… Да, это его любимое словечко — «существенно», которое он выпаливает большей частью невпопад. Ну что ж, по крайней мере, ясно: с вариантом «английский разведчик» ничего не получится. Остается одно — все отрицать. Отрицать последовательно и упорно. Ни одного лишнего слова. Он — Эрих Венцель, и баста. Конец в любом случае один.

— Вы что, очумели? — возмутился «Меркурий». — Кончайте эту провокацию!

В этот момент без стука распахнулись двери и в комнате появилась фигура Пауля Шенка.

Хейниш никак не ожидал его появления и удивленно уставился на штурмбанфюрера.

— Хайль Гитлер! — произнес тот скрипучим голосом.

— Хайль, — в смятении ответил Хейниш. — Вы по какому делу?

— По приказу обергруппенфюрера!

— Что–то случилось?

— Именно! Группенфюрер господин Мюллер пожа ловался на ваши самовольные действия, — с нескрываемым злорадством сообщил Пауль Шенк. В его бесцветных глазах Хейниш впервые увидел некое подобие людских чувств. Вероятно, штурмбанфюрер позволял себе расслабиться лишь тогда, когда сообщал нечто неприятное. — Обергруппенфюрер не любит, когда жалуются на бездумные действия его подчиненных. Он вызывает вас немедленно. Я буду ждать в машине. Хайль! — он вскинул правую руку и вышел, не желая ничего выслушивать в ответ.

— Та — ак, — Хейниш угрожающе метнул злой взгляд на Гейлигена. — Успели натрезвонить?

— Я обязан докладывать шефу, — пожал плечами агент, — обо всем! Существенно!

— Что ж, допустим. Но предупреждаю: я не привык долго ходить в должниках.

— О каких долгах может быть речь? — примирительно произнес Гейлиген. — Каждый из нас имеет свой круг совершенно определенных обязанностей. Я выследил. Вы арестовали. Остальное — детали. Несущественные!

— Вы так считаете? — саркастически спросил Хейниш.

— А вы — нет?

— Я вас больше здесь не задерживаю! — наконец вскипел штандартенфюрер.

— Спокойной ночи, — сдержанно распрощался агент гестапо и нагловато приложил два пальца к широкополой шляпе, исчезая за дверями.

— Шарфюрер Гельмут! — позвал Хейниш.

— Слушаю, господин штандартенфюрер.

— Срочно вызовите Майера. Пусть он направляется на аэродром и сам, без меня, проведет тренировочные занятия точно по программе. Вам ясно?

— Так точно, господин штандартенфюрер.

— В случае чего я у обергруппенфюрера Кальтен–бруннера. С арестованного не спускать глаз!

Глава шестая. КТО БОЛВАН? ГЕЙЛИГЕН…

Кальтенбруннер встретил Хейниша с холодной сдержанностью. Такой прием не предвещал ничего хорошего. Движением руки указал Хейнишу на кресло. Обер — группенфюрер не любил, если кто–либо сидел у него перед глазами. Он не спешил начинать разговор. Штандартенфюрер, напуганный неприязненным приемом, терялся в догадках и тоже не решался первым произнести хотя бы слово. Кальтенбруннер взял сигарету, размял ее в длинных пальцах.

— Вы натворили глупостей, Хейниш, — отчеканил вдруг, и тот вздрогнул от неожиданности.

Наконец обергруппенфюрер закурил и уже спокойно, но по — прежнему сурово спросил:

— О чем я вас в прошлый раз предупреждал? — Не ожидая ответа, напомнил: — Не проявлять инициативы. В случае чего — советоваться со мной. Забыли?

— Помню, господин обергруппенфюрер, — глухо произнес Хейниш. Он был не в состоянии уразуметь, в чем же его вина. Но сомнений не оставалось: вызов — для разноса.

— Почему не сообщили о намерении задержать русского шпиона?

— Ситуация требовала немедленных действий!

— Неужели? — с иронией спросил Кальтенбруннер.

— Так мне показалось.

— Что бы вам ни казалось, вы обязаны информировать меня. Хотя бы по телефону. Время у вас было.

— Не понимаю, в чем я провинился…

А ведь еще какие–то полчаса назад он надеялся на совершенно другое. Был уверен, что его грудь украсит новая награда. За решительные действия…

— Не понимаете? Поясню. Из–за ваших хаотических действий убита «пианистка». Шифровки и шифр она успела уничтожить. О задержанном мы ничего не знаем, за исключением того, что он — русский. Воинское удостоверение у него фальшивое. Это уже проверено. Под какой же личиной он действовал? С кем связан? Кто он — резидент, агент, связной?

— Скажег на допросах! — хватался за соломинку Хейниш.

— На допросах! Вот это ответ, — съязвил шеф. — Вы провинциальный невежда, господин Хейниш! Речь шла о выявлении и обезвреживании целой шпионской сети. А вы глупо вломились в чужую игру, испортив все дело.

— Я ничего об этом не знал, — подавленно ответил Хейниш.

— Верно. Поэтому и следовало позвонить мне. Сожалею, что вызвал вас на работу в Берлин. Вы не умеете тонко мыслить. Вы способны только на топорную работу палача.

Ощущение радостного триумфа, которое охватило Хейниша после завершения операции, сменилось животным страхом. Он безнадежно утратил молодецкую осанку. Цветущие розы на его щеках поначалу привяли, а затем и вовсе сникли. Лицо его не бледнело, оно желтело.

Обергруппенфюрер продолжал терзать его, рисуя утраты, причиненные вмешательством Хейниша (он уже и сам догадался об этом) в чужое расследование.

— Если русский шпион будет молчать, кого и где мы станем теперь искать? «Мелодии» «пианистки» — это единственное, что раскрывало всю группу. Задание заключалось в том, чтобы выследить и взять всех! А сейчас? «Скажет на допросах», — передразнил он снова спасительный выкрик Хейниша. — Даже если через некоторое время мы вырвем у русского признания, пользы от них не будет. Неужели вы полагаете, что после устроенной вами пальбы их сообщники не узнают, что произошел провал? Неужели вы надеетесь, что они будут продолжать сидеть на месте, люОезно ожидая наших визитов? Или вы считаете, что они и дальше будут ходить на проваленную явку? Да еще со старым паролем? На это может надеяться только кретин! А подобных в своем управлении я стараюсь не держать.

Хейниш совсем скис.

— Для меня этот инцидент был абсолютно случайным, — пробормотал он.

— Смотрите, чтобы я не пришел к выводу, что вы у нас — человек совершенно случайный.

Обергруппенфюрер, зная о коварном и упорном соперничестве секретных служб, разозлился ни на шутку. Что помешает тому же Мюллеру воспользоваться непродуманными действиями Хейниша и этим скомпрометировать в глазах рейхсфюрера его самого, Кальтенбрун–нера?

Вот почему он имел весомые причины строго отчитать своего подчиненного. Мог даже своей властью расстрелять как человека, нарушившего его прямой приказ.

И никто бы не доказал, что он без оснований ликвидировал штандартенфюрера. Вот сейчас стоит нажать кнопку, и ливень пуль из его спецстола изрешетит Хейниша. Штандартенфюрер об этой угрозе даже не подозревал…

Дело в том, что история, в которую случайно впутался Хейниш, возникла давно. Едва началась Восточная кампания, как по всей территории «тысячелетнего рейха» застрекотали морзянки вражеских, хорошо законспирированных радиопередатчиков. Их окрестили поначалу «домашними сверчками» — «хаусгрилле». Впоследствии название изменилось. Поскольку тайных радистов на гестаповском жаргоне окрестили «пианистами», передачи «мелодиями», а сами рации — «музыкальными шкатулками», рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер назвал всю их совокупность «Красной капеллой». Ясное дело, что «мудрое» и «точное» определение рейхсфюрера вмиг приобрело служебное значение…

Все сведения о деятельности советских разведчиков нацистская верхушка рейха держала в сверхсекретной тайне. Не разглашалось абсолютно ничего. Более того, эти факты воочию убеждали в существовании антифашистского иоднолья.

Розыском «домашних сверчков» интересовался сам фюрер. Еще перед летним наступлением 1942 года на оперативном совещании генерального штаба он пожелал высказаться: «Большевики превосходят нас в одном — в разведке. Это последнее, что у них осталось. Принять меры! Я не позволю, чтобы мне помешали триумфально завершить войну с большевиками. О действиях врага в нашем тылу приказываю докладывать мне, как о выполнении фронтовых операций». Позднее Гитлер возвращался к этой теме систематически. Он дал особый приказ: сосредоточить лучшие контрразведывательные силы и самую современную технику тайной войны на борьбе с советской разведкой. И сразу в отношениях между разведывательными службами рейха возникла ведомственная напряженность. Каждый пытался тяжесть неудач, которые часто случались, переложить на плечи другого. Если же выпадал успех, каждый приписывал его себе, чтобы отличиться перед фюрером. И эта грызня не утихала.

Для непосредственной оперативной работы создали особую группу — зондеркоманду, которая окрестила себя названием, «изобретенным» рейхсфюрером. Вот эту зондеркоманду со странным для нацистов названием «Красная капелла» возглавил старый, опытный лис, специалист еще со времен кайзеровского «второго рейха», старший криминальный советник в звании штурм–банфюрера СС господин Йон Патциг. Под его руководством «вынюхивали» такие спецы криминального сыска и разведки, как Панцигер, фон Паннвиц, Копкоф. Личный состав зондеркоманды, не считая технических специалистов, никогда не превышал трех десятков сотрудников, но все они ходили в «асах» тайной войны. Однако «домашние сверчки» не утихали.

Тогда Гитлер издал еще один приказ: все сведения, даже в случаях, когда речь идет об успешных арестах, подлежат полной и самой строгой тайне. Ни слова в прессе или по радио! За разглашение тайн этого секретного фронта рейха мера наказания одна — казнь. Приговоры обжалованию не подлежат. Весь аппарат гестапо, имперское управление безопасности, управление зарубежной разведки — всех подняли на ноги, всех вздыбили, всех мобилизовали на тайную войну. А эфир ежесуточно пронизывался морзянками…

Шеф гестапо Мюллер на имя рейхсфюрера написал: «Арестованные разведчики представляют для нас несомненный интерес. Первые допросы свидетельствуют, что весь предыдущий опыт, полученный нами на Западе, становится почти непригодным. Очевидно, русские осуществили колоссальную работу, создавая свою шпионскую сеть, используя специфические указания своих зкспертов — специалистов. В дальнейшем нам чрезвычайно необходимо подробно и основательно установить принципы, которыми руководствуется советская разведка в организации своей работы». Из этого между строк выразительно и прозрачно читалось: «Поручите все допросы мне. Я справлюсь, как никто другой! Узнаю обо всем!» Кто–то будет вылавливать «хаусгрилле», а Мюллер без лишних хлопот пожинать все лавры… Не глуп этот Мюллер, соображает!

И вот в эту сложную ведомственную сеть с ее ловушками, интригами и коварством свалился Хейниш, вломился, будто неповоротливый слон в аптеку. Не подлежало никакому сомнению, что «коллеги» из конкурирующих ведомств — Мюллер, Канарис, фон Шеллен–берг — раздуют идиотскую историю до гипертрофированных размеров, что угрожает значительными непри13 П. Иоплавский, Ю. Ячейкин 385

ятностями и ему, шефу СД. Вывод: чтобы спасти себя, крайне необходимо вытащить из передряги глупца Хейниша.

— Наделали шума на весь Берлин! — прорычал Кальтенбруннер.

Хейниш сжался в широком кожаном кресле, будто желал спрятаться от уничтожающих и испепеляющих грозных глаз обергруппенфюрера.

— Чего вас, собственно, понесло на Кетеллерштрассе? — хмуро поинтересовался шеф.

— Вез агентов на тренировочный аэродром для отработки техники ночных прыжков с парашютом, — исчерпывающе доложил Хейниш. — По маршруту движения была Кетеллерштрассе. Если бы мы проехали на несколько минут раньше, нас никто не остановил бы.

— Значит, сделаем первый вывод: о советском шпионе вы ничего не знали.

— И это полностью соответствует истине, господин обергруппенфюрер! — с жаром заверил Хейниш.

— Как узнали?

— На Кетеллерштрассе прямо перед радиатором моего бронетранспортера выскочил откуда–то сбоку человек в гражданском. Мы его чуть не задавили…

— Было бы лучше!

— В следующий раз, господин…

Шеф с такой злобой глянул на него, что событие, которое должно произойти «в следующий раз», так и осталось неустановленным.

— Что дальше?

— Моему возмущению не было предела! Но человеком, который, рискуя собственной жизнью, преградил нам дорогу, оказался агент Мюллера!

— Лично Мюллера или агент гестапо вообще?

— Мюллера! Я до этого даже не знал, что шеф гестапо имеет личных агентов.

— Вы уверены в этом? — заинтересованно переспросил еще раз Кальтенбруннер.

— Так точно! Его номер — двадцать пять.

— Имя? Фамилия?

— Хорст Гейлиген.

— Интересно! Это представляет дело несколько в ином свете, нежели мне расписал Мюллер.

— Шеф гестапо?

— Да, лично. Вас это удивляет?

— Я считал, что начнется грызня при определении заслуг за арест русского шпиона, а здесь…

— Не болтайте лишнего!

— Слушаюсь!

— Докладывайте дальше. Подробно.

— Агент указал нам дом, где, по его словам, в данный момент находится русский шпион.

— Как он об этом узнал?

— Он опознал его на улице перед тем, как тот вошел

В ДОМ.

— Откуда он знал русского? Вы расспрашивали агента?

— Да. Хорст Гейлигеи — из немцев Поволжья. Весной сорок первого года принимал участие в диверсии — поджоге нефтехранилища. Среди чекистов, которые проводили следствие, был и тот, которого он узнал здесь, на улице Берлина.

— Почему Гейлигена не осудили и он остался на свободе?

— За недостатком улик. Кроме того, русские принимали все меры к тому, чтобы ничем не обострять своих отношений с рейхом. В то время происходила массовая репатриация фольксдойче из России в фатерлянд. Прямых доказательств не было, мог вспыхнуть политический скандал.

— И что же?

— Гейлиген был в списках репатриантов и прибыл в Великогерманию в мае сорок первого.

— Ясно. Что произошло дальше на Кетеллерштрас — се?

— Агент Мюллера настаивал, чтобы я со своей командой помог ему задержать русского, — Хейниш. решил немного приврать, чуть — чуть, чтобы все «заслуги» сбыть со своих рук.

— Ему? — поднял брови Кальтенбруннер.

— Да. Но я заколебался. Почему, в самом деле, меня вынуждают во время выполнения служебного задания заниматься сомнительным делом, к которому я совершенно не причастен?

Хейниш замолчал и внимательно глянул на шефа.

Обергруппенфюрер одобрительно кивнул головой.

Хейниш убедился, что выбрал верную спасительную линию. Это придало ему вдохновения:

— Сначала я категорически отказался!

— Прекрасно, — обронил шеф.

— Но он упрямо настаивал. Меня не оставляли совершенно определенные сомнения. Тогда он начал угрожать.

— Даже? Это возмутительно.

— Именно так!

— Чем же он угрожал?

— Тем, что в случае отказа он остановит любую машину с военными. И одновременно сообщит шефу гестапо о моем якобы преступном безразличии к обезвреживанию врагов рейха.

Больше ничего?

Хейниш понял, что необходимо усилить «принудительный» мотив своих действий.

— Этот Гейлиген прямо сказал: если русский шпион сбежит из–за моей халатности, мне не сносить головы.

— А вы что ответили на это?

Хейниш поник.

— Признаю: по требованию агента Мюллера я начал действовать, как он того хотел.

— Гейлиген знал о «пианистке»?

— Нет, — ответил Хейниш твердо. Он уже успокоился.

— Выходит, и вам ничего не было известно о ней?

— Так точно!

Как же вы догадались?

Я обратил внимание на то, что задержанный слишком громко кричит. Не спрашивает — почему его арестовали, как это в подобных случаях происходит, а кричит во весь голос. Причем, смысл его слов носил явно информативный характер.

— То есть? Что он кричал?

— Приблизительно так: «Это что — арест? Гестаповский произвол?» И прочее, пока ему не заткнули глотку.

— Предупреждал…

— Так точно, мой обергруппенфюрер.

— И вы догадались…

— Что в доме еще кто–то прячется…

— Значит, если бы вы промедлили, «пианистки» и след бы простыл.

— Именно так!

— По логике событий становится ясно: в там, что произошло, виновны не вы, а этот гестаповский болван…

— Хорст Гейлиген! — с облегчением подхватил Хейниш.

— Личный агент Мюллера, — задумчиво проговорил Кальтенбруннер. — Для шефа гестапо это известие будет крайне неприятно.

Хейниш счел за лучшее промолчать.

— Если Мюллер ценит своего агента, — продолжал шеф СД, — он его вытащит из беды. В конце концов, решающую роль здесь сыграло никем не предвиденное стечение обстоятельств, редкий случай.

Хейнишу чудилось другое: «Мюллер спасет своего агента, как я спас тебя». Он глядел на шефа с восхищением, преданностью, готовый выполнить любой приказ.

— Вот что, Хейниш! — снова перешел на деловой тон Кальтенбруннер. — Идите в приемную и напишите на мое имя подробнейший отчет. Про весь ход событий. От начала до конца. Не опуская никаких подробностей. Особенно подчеркните моменты, которые фигурировали в нашей беседе.

— Яволь!

— После этого немедленно передайте задержанного под личную расписку криминального советника господина Йона Патцига в зондеркоманду «Красная капелла». Знаете такую?

— К сожалению…

— Ее личный состав размещен в казарме тюрьмы на Плетцёнзее.

— Где происходят казни?

— Да. Вы все поняли? Только господину Патцигу под личную расписку! Если его не окажется на месте, разыщите. Но — только ему!

— Слушаюсь, господин обергруппенфюрер! — вытянулся Хейниш. — И… благодарю! — добавил несмело.

Но попал точно в цель.

— То–то! В будущем будьте более осмотрительны.

— Этот случай я запомню на всю жизнь.

— Еще бы. Иначе вы ее себе сразу укоротите. Выполняйте приказ!

«Ну что ж, Мюллер? — злорадно подумал шеф СД, когда за Хейнишем закрылись двери. — Разве не хорошую оглоблю вставил я тебе в колеса? А ты хотел вставить ее мне…»

Глава седьмая. ДВЕ ШИФРОВКИ С ИНТЕРВАЛОМ В 27 МИНУТ

В тот вечер в Москве генерал Сербулов был далек от беспокойства, которое возникло буквально через несколько минут. Он сидел за своим широким письменным столом, внимательно — лист за листом — просматривал бумаги и размышлял. О характере его размышлений можно легко составить представление по копиям коротких сообщений давних и свежих по совокупности изложенных в них фактов. Папка, лежавшая на столе, была довольно пухлой. Бумаги, находившиеся в ней, все до единой были помечены грифами наивысшей степени секретности.

Приведем только одну из них.

«Директору».

Через Лонга, от директора швейцарского авиационного товарищества, который только что вернулся из Мюнхена, где проводил переговоры с немецким обществом «Люфтганза».

1. Немецкая авиация насчитывает сейчас 22 тысячи машин первой и второй линии, кроме того, 6000–6500 транспортных самолетов «Юнкерс–52».

2. Сейчас в Германии ежедневно выпускается 10–12 пикирующих бомбардировщиков.

3. Соединение бомбардировочной авиации, которое до сих пор базировалось на острове Крит, переведено на Восточный фронт: основная часть — в Крым, остальные — на другие участки юга.

4. Потери Германии на Восточном фронте составили с 22 июня до конца сентября 45 самолетов в день.

5. Новый самолет типа «мессершмитт» имеет две пушки и два пулемета. Все они установлены на крыльях. Скорость — 600 км в час…

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел взволнованный офицер из дешифровального отдела.

— Товарищ генерал, чрезвычайное происшествие!

— Что случилось? — обеспокоился генерал.

— Получена первая шифровка из Берлина от «Студентки». Характер сообщения — позитивный. Однако через двадцать семь минут с того же передатчика мы получили сообщение об аресте «Меркурия» и, очевидно, гибели «Пенелопы».

— Немедленно мне на стол!

— Я принес. Вот они, — дежурный протянул Сер–булову тоненькую папочку.

— Спасибо. Можете идти.

И вот они перед ним — эти два сообщения, пришедшие одно за другим с интервалом в 27 минут.

Первое:

«Профессору.

Экзамен сдала. Под крышей прописана. Хейниш возглавил берлинский «Цеппелин», деятельность которого контролирует «Ника». «Ц» готовит агентов для диверсий в тылу наших войск на Кавказе. Студентка».

Вторая, из того же передатчика:

«Директору.

На улице схвачен «Меркурий» сразу же после выхода от меня. Дом окружили эсэсовцы. Сжигаю документы. Отстреливаюсь. Живой не возьмут. Прощайте, товарищи. Да здравствует Советская Родина! Пенелопа».

Генерал Сербулов уронил в ладони лицо, которое сразу словно постарело. Потери! Сколько их уже было… И всегда — лучшие люди… Хотя почему — лучшие? Все в критических ситуациях борются до конца. А если гибнут, то как герои…

Это была лишь минутная слабость.

Через минуту генерал Сербулов поднял трубку и нарочито сухим голосом, безжалостно подавляя собственные чувства, приказал дежурному:

— Немедленно разыщите подполковника Калину.

Он ясно представлял, как это произошло. Одной рукой «Пенелопа» швыряет в огонь радиограммы и шифры, другой стреляет — в двери, окна. Домик у нее одноэтажный. Так что эсэсовцы лезут и в окна… Сколько у нее обойм? Сколько бы ни было, последнюю пулю бережет для себя. Но вряд ли до этого дошло: тыловые эсэсовцы, чувствующие себя в безопасности, не хотят умирать под пулями, и поэтому «забывают» приказ брать радисток живыми. Да, живой «Пенелопу» не взять…

В кабинет вошел подполковник Калина.

— Явился по вашему приказанию, товарищ генерал! — четко отрапортовал он.

— Садитесь поближе ко мне, Константин Василье вич…

Из того, как это сказал Григорий Иванович, иод полковник понял: произошло нечто чрезвычайное, горь кое, непоправимое. Подсел к столу. Генерал пододви пул ему тоненькую папку.

— Вот, смотрите.

Калина прочел и побледнел.

А Сербулов, глянув на него, спросил:

— Полагаю, со «Студенткой» пока все в порядке?..

— Какие основания, Григорий Иванович? — еле шевеля губами, ответил вопросом подполковник.

— Давайте проанализируем ситуацию. Какой вывод мы можем сделать из этих двух сообщений прежде всего? Первое из них было передано в обычных, спокойных обстоятельствах. Второе — в критических. Но они поступили с интервалом в двадцать семь минут. Из этого вытекает, что критическая ситуация возникла неожиданно, непредвиденно. «Меркурий» и «Пенелопа» не ожидали провала, не засекли слежки, им ничего не казалось подозрительным. Иначе они немедленно поставили бы нас в известность. Вы с этим согласны?

— Да, Григорий Иванович, — взволнованно ответил Калина, — Но ведь шифровка «Студентки» свидетельствует, что ее встреча с «Меркурием» состоялась перед провалом.

— Верно, — согласился генерал. — «Меркурию» было дано распоряжение передавать шифровки «Студентки» внеочередно. Но их первая контактная встреча имела такую сложную систему предупредительных мер, что не могла не выявить возможной слежки. А если бы обнаружился хотя бы намек на что–то подозрительное, встреча не состоялась бы. Но она состоялась, так что ничто не предвещало опасности. Так же спокойно «Меркурий» пришел к «Пенелопе». И вот здесь после передачи шифровки от «Студентки» что–то и произошло.

— Пеленгаторы? — вслух подумал Калина, — Нет, не похоже…

— Да, не похоже, — согласился с ним генерал, — Нам известна система, которую выработала в своих действиях зондеркоманда Патцига. Они пеленгуют действующую рацию и сужают круг поисков с каждым выходом в эфир, если рация остается на одном месте. Люди Патцига пытаются схватить радиста тихо, чтобы никто об этом не узнал. Затем местонахождение рации превращают в ловушку. А что происходило по сообщению «Пенелопы»? Сначала хватают «Меркурия», потом поднимают стрельбу, пытаются открыто ворваться в дом «Пенелопы». Это не ложится в схему действий зондер–команды Патцига. У меня, чем больше я вдумываюсь в ситуацию, тем увереннее складывается впечатление, что действовал кто–то посторонний, действовал грубо, необдуманно, наспех… Но вот что его толкнуло на захват, мы не знаем. Какой–то странный случай… Вы, Константин Васильевич, не знаете «Меркурия», я с ним хорошо знаком. Я исключаю возможность, чтобы он, направляясь к «Пенелопе», не «проверялся» и тащил за собой целую толпу эсэсовцев. Ерунда! «Меркурий» — из тех, кто заметит тень даже в непроглядной тьме… Нет, слежки за ним не было! Он быстро засек бы «хвост»…

— Так что же случилось?

— Не знаю. И давайте не будем напрасно теряться в догадках. Анализу поддаются только факты. Своими соображениями я лишь хотел подчеркнуть, что по логике событий «Студентка» осталась в стороне и находится в относительной безопасности. Вот связь с нами утратила…

— И пароль, — добавил Калина.

— Почему «и пароль»? — переспросил генерал.

— Потому что пароль в случае провала автоматически отпадает. Так ее предупредили. Кроме «Меркурия», у нее нет выхода ни на кого. Теперь в контакт с ней может вступить лишь лично знакомый ей человек, к которому она питает полное доверие.

— Это действительно так, возникло еще одно осложнение. Но возобновить связь со «Студенткой» необходимо! По данным, которые мы получаем, немцы готовят на лето ряд наступательных операций. Все — на юге. Последовательность ударов неизвестна. Но мы точно знаем, что в их числе планируется и новое наступление на Кавказе. Судя по всему, агенты «Цеппелина» готовятся к активным действиям именно во время фронтового наступления. Это засвидетельствовали агенты шпионской сети, которая выявлена на Кавказе на основе данных «Студентки». Об этом сообщил генерал Роговцев. Он очень ценит вашу Марийку!

— Матвей Иванович, — немного смущенно пояснил Калина, — как второй отец…

— Кстати, радист из вражеской сети согласился на радиоигру. Хочет спасти свою жизнь. К врагу пошла важная «деза»[27].

— Там, где работает Матвей Иванович, полный порядок.

— Вот что важно: благодаря «Студентке» мы при–влекли «Нику», что позволяет нам полностью контролировать всю деятельность берлинского «Цеппелина». Материал у них, безусловно, изо дня в день будет накапливаться, а передавать его они не смогут. И еще одно: «Студентке» дано задание раздобыть любые сведения об оборонных сооружениях и укреплениях «Голубой линии», за которой немцы зализывают свои раны и готовятся к реваншу летом… Но кого же мы можем послать к «Студентке» без пароля?

— Меня! — отчеканил подполковник.

— Вас? — совсем не удивившись, переспросил генерал. — Рассмотрим, — согласился он и начал анализировать, хотя каждое его слово перечеркивало предложение Константина Васильевича. Генерал ответил Калине с чуткой деликатностью, ибо понимал, какие чувства толкают Калину в Берлин. А мог бы отказать коротко и без каких–либо пояснений — одним словом «нет».

— Адольфа Шеера знакомые с Кавказа считают погибшим. Неожиданная встреча. Жив? Ведь его самолет упал на территории русских. А там — плен. Бежал? Как, где, когда? Значит — проверка. И немедленно выяснится: Адольф Шеер — совсем не тот, за кого себя выдает. Короче говоря, провал обеспечен.

Калина тяжело вздохнул — ничего не возразишь, логика — не эмоции.

— Так кого же вы можете порекомендовать?

— Алексея Маркова.

— Вот это — дело. Если не ошибаюсь, он привлек «Студентку» к нашей работе и дважды выходил на связь с ней в тылу врага?

— Так точно. С начала войны — у генерала Роговцева. Подготовить вызов в Москву?

— Не спешите. Мы должны точно знать, что со

«Студенткой» ничего не произошло. Выясните, кому из наших людей в Берлине это сделать удобней. Передадим приметы, адрес местожительства.

— И временную особую примету, — добавил Калина.

— Разумно. На каком она месяце?

— На восьмом…

— Значит, ей необходимо как можно больше бывать на свежем воздухе. Это значительно упрощает задание берлинского товарища. Если получим положительное сообщение, начнем готовить Маркова к путешествию в Берлин — туда и обратно.

Была уже глубокая ночь.

Глава восьмая. «Я НЕ ПРОШУ — Я ПРИКАЗЫВАЮ!»

Вилли Майер нашел время, чтобы заглянуть к Шеерам только в последний день февраля. Фрейлейн Кристина вышла с ним в садик. Как и всегда, когда им нужно было поговорить наедине.

Уже по — весеннему тепло пригревало солнце. На деревьях набухли липкие почки. Пахло и травами, которые просыпались после зимы.

Кристина совсем утратила свою былую девичью легкость. Ходила медленно, тяжеловато, вперевалку.

Теплеет… Со следующего дня начнется март, а там и первый четверг, в который Кристине надо ехать к Охотничьему замку в районе Вильмерсдорфа.

Маршрут: «Шмаргендорф», «Далемдорф», Кени–гин — Луизе до замка. В первый четверг марта. Время — без изменений.

Далековато. Хорошо еще, что в последний раз: приближается время родов.

— Что нового, Вилли? — начала она разговор.

Майер знал, что ее интересует: к глубокому сожалению, не его личная жизнь. Она даже сейчас не утра тила в его глазах своей прелести, хотя лицо ее попол пело, покрылось желтизной. Но разве это навсегда? Вскоре краски юности вновь вернутся, и она расцветет с новой силой, как это происходит со всеми женщинами. Что же ему остается, на что надеяться? На время, которое залечивает душевные травмы. Он — рядом, а это много значит… Что сейчас? Идет не утихая война. Но и она кончится когда–то!

— Почему молчите, Вилли?

— Просто задумался…

— Над чем?

— Так — безотносительно. Вы спросили, что нового. Вестей много, с чего начинать…

Кристина усмехнулась:

— Хоть это и банально, но начинают сначала.

— И продолжают последовательно, — подхватил Майер.

— Я слушаю вас.

— В последние дни Хейниш ездил по концлагерям. Я, разумеется, с ним. Нас сопровождал давний знакомый по Кавказу Султан Гирейклыч.

— Сбежал все же…[28]

— Теперь он сотрудничает с СД.

— О таких вещах, Вилли, прошу вас сообщать как можно подробнее, — сказала Кристина. — Говорите, что удалось узнать.

— Пока что мои сведения куцые. Мы только начинаем разворачивать свою деятельность. Все новости имеют давность буквально в несколько дней.

— Ничего, послушаем. О чем–то ведь говорили в дороге?

— Этот кавказский князек из Адыгеи возглавляет так называемую «народную партию горцев Кавказа». На самом деле она является своего рода агентурноразведывательным питомником. Контингент в «партию» набирается из людей, которые изменили и подняли руки на Отчизну. Прием в «партию» осуществляется в концлагерях.

— То есть как это?

— Там новые «партийцы» собственноручно казнят пленных, согласно приговорам лагерной администрации.

— Выродки!

— Как на подбор… Он передал нам одиннадцать таких «партийцев» — палачей. Заглянули мы также к «белому генералу» Шкуро.

— Ну и что же он?

— О! Шкуро организовал собственную «казачью» шпиенско — диверсионную школу «Атаман». Из нее он выделил нам на первый раз семерых «казаков».

— Вилли, понимаете ли вы, как важно…

— Ах, Кристина! Я все прекрасно понимаю. И вот вам доказательство — подробное изложение всего, о чем я вам рассказал. А также список нашего «контингента», фамилии, псевдонимы, приметы.

— Блестяще! Это все?

— Срок подготовки агентов минимальный — месяц. Почему? Потому что искусству убивать, вредить, разрушать их уже научили. Заброска состоится с аэродромов Крыма в разные районы Кавказа. Точнее о месте и времени смогу сообщить позже.

— Лихо взялся Хейниш, — отметила Кристина.

Вилли проговорил задумчиво:

— Вообще–то после вызова к Кальтенбруннеру Хейниш был сам не свой. Теперь изо всех сил старается…

— А что произошло, не знаете?

— Какая–то странная и непонятная история. Для меня лично — полнейшая загадка. Может, получил хороший нагоняй? Все началось с того, что Хейнишу неожиданно повезло — он случайно задержал русского разведчика.

— Что? — стремительно повернулась к нему Кристина, — Кого арестовали?

— Фамилия — Астафьев. Больше ничего не известно. Немецкие документы оказались фальшивыми. — Он неожиданно спросил: — Вы знали такого?

Но что могла ответить Кристина о незнакомом разведчике? Могло ли играть какую–то роль настоящее имя, когда действенными были только пароли и опознавательные знаки? Например, радиограмму, которую она передала на встрече, не сможет «прочитать» даже тот лейтенант с рыжими усиками, взявший ее для передачи Центру, потому что сообщение изложено шифром, ключ от которого знает она одна… Вот встретились они, но известно ли им что–либо друг о друге? Ничего. Только внешность.

— Когда это произошло? — спросила утомленно.

— Как раз за день до нашего отъезда. Поэтому я и не успел вам рассказать.

Кристина быстро высчитала. Тот самый день единственной пока еще контактной встречи! Случайное совпадение?

— В какое время? — спросила она.

— Точно не помню. Вечером, уже наступали сумерки.

«Вечером, — все большее беспокойство охватывало Кристину, — А мы встретились под вечер. В тот же день…»

— Вы присутствовали при этом?

— Нет, не довелось.

— Видели задержанного?

— Да, Хейниш вызывал меня.

— Какой он из себя?

— Обыкновенный. Волосы такие светлые, что и бровей не видно. Маленькие глаза, острый нос. И самое интересное — этот русский носит усики «под фюрера». Русые усики…

— Военный?

— Неизвестно. Но одет он был в форму лейтенанта инженерных войск.

Сердце у Кристины словно оборвалось. «Он!»

— Как же его раскрыли? — глухо спросила она. сдерживая слезы. Ну чего они набегают на глаза? Ей т — ак нужна выдержка… Выдержка — во что бы то ни стало!

— Астафьева узнал и выдал бывший репатриант из Поволжья. Хейниш схватил разведчика, едва тот вышел из домика, где находилась радистка.

— Ее тоже схватили?

— Нет, ее не арестовали… Астафьев успел предупредить ее криком.

— Она спаслась? — обрадовалась Кристина.

— К сожалению, бежать было невозможно. Домик окружили. Бежать — безнадежно. Но она успела сжечь шифры и шифровки.

«Успела ли передать? Вероятно, нет… Все произошло так быстро и неожиданно…»

— Ее пытали? — глотая слезы, спросила Кристина.

Вилли мягко ответил:

— Она погибла, Кристина. Отстреливалась отчаянно — одного убила, двоих ранила. За это ее буквально изрешетили из автоматов…

— Смелая девушка…

Очень! — согласился Вилли.

— Как она выглядела?

— Знаете что, фрейлейн, — рассердился Майер, — давайте прекратим этот разговор, на вас лица нет! Если бы я знал, что вы так впечатлительны… Спрашивать о таком в вашем деликатном положении!

— Ну хорошо! — пересиливая себя, изменила Кристина тему. — Вы говорили, что Хейниш… Словом, какая связь между поимкой разведчика и нагоняем от шефа

СД?

— Прямая. Нагоняй — следствие этого события. Хейниш надеялся на лавры, уже видел себя с Рыцарским крестом. Я отважился спросить его, в чем дело. Он на меня накричал и ничего не объяснил. И посоветовал вообще забыть всю эту историю, словно ее и не было.

— Астафьев у Хейниша?

— Нет. В тот же вечер, хотя было уже очень поздно — около полуночи, штандартенфюрер лично отвез задержанного в тюрьму Плетцензее, в которой верховодит зондеркоманда во главе со штурмбанфюрером Патцигом. Все — из опытных полицейских специалистов. И знаете, Кристина, там тоже произошла удивительная история.

— Что еще? — почти испуганно спросила Кристина.

— Успокойтесь, фрейлейн, уже ничего плохого, без всяких ужасов… Удивительно другое, но только для того, кто хор шо знает самовлюбленного штандартенфюрера. Понимаете, Патциг, несмотря на то что Хейниш старше его по званию, обозвал шефа идиотом.

— Правда?

— Дословно: «Если бы я не знал, что на свете существуют законченные идиоты, вы бы мне это сегодня блестяще доказали».

— И что же Хейниш?

— Вот это и удивляет: смолчал! Словно язык проглотил… Только побагровел от ярости. Но смолчал!

«Значит, поездка к Охотничьему замку не состоится. Пароль отныне недействителен… Я потеряла связь! Ну все время не везет… Что же я сейчас могу, когда вот — вот настанут роды?.. Вилли помянул «репатрианта»: узнал, выследил, выдал… Не видел ли и меня на встрече с Астафьевым? Как знать? Хотя я ничего подозрительного не заметила… И он не заметил, раз подошел… Но осторожность не помешает… К тому же «репатриант» может еще кого–то опознать и выдать. Если не меня, то других… А возмездие этот гад ползучий давно заслужил!»

— Кто выдал Астафьева?

Вилли Майер с удивлением заметил, что глаза Кристины стали вдруг сухими и суровыми.

— Как его зовут? — переспросил. — Хорст Гейлиген.

— Кто он по специальности?

— Специальность… Агент гестапо!

Ах, даже так… Вилли, я бы не хотела, чтобы он долго жил.

— Понимаю!..

Майер встревоженно взглянул на Кристину.

— Вам угрожает опасность?

Возможно, — хмуро произнесла Кристина. — Но с одной поправкой: если и угрожает, то нам обоим.

Трудно! Берлин — не прифронтовая полоса.

Вероятно припомнил, как «убрал» следователя Кеслера, когда тот напал на след.

Это приказ, Вилли! Я не прошу — я приказываю.

Глава девятая. ОХОТА НА ЗВЕРЯ, ИМЕЮЩЕГО «НЮХ»

«Крафт дурх фройде»? — вместо приветствия воскликнул Вилли Майер.

Хорст Гейлиген в спортивном костюме бегал по бывшему школьному двору. Он сделал уже несколько кругов, явно не имея намерения поразить мир рекордами. С готовностью остановился возле окошка машины из СД.

Какие там у меня радости, — махнул рукой, — где они у меня?

«Совсем не запыхался», — отметил Вилли, оглядывая упругую фигуру гестаповца.

Почему же так мрачно? Весна, голубое небо, ясное солнышко…

— И бомбы с неба! — добавил гестаповец. — В этой войне лучшая погода — облачная. Существенно?

— Гм, в этом смысле вы совершенно правы. С вами трудно не согласиться.

— Еще бы!

— Я тоже отдаю предпочтение атмосферным осадкам в виде дождя. Гром воистину небесная музыка по сравнению со взрывами фугасок.

— Существенно! — вставил Гейлиген свое излюбленное словечко.

Майер вышел из машины, вынул из кармана портсигар.

— Угощайтесь…

— Не курю.

— Каждый раз забываю… Не курите, не употребляете алкогольных напитков, питаетесь исключительно растительной пищей…

— Мой пример — великий фюрер. Существенно?

— Да, — вынужден был согласиться Майер. — И женщин сторонитесь?

— Ну почему же! Женщина — очень специфичный, но важный компонент в системе оздоровительных мероприятий.

— И только?

— Конечно.

— Вы, вероятно, не женаты?

— Как и наш любимый фюрер!

— У фюрера — Ева Браун. А у вас?

— Ничего стабильного — жизнь швыряет во все стороны. Но вы, господин Майер, совершенно правы: любимый фюрер достоин подражания во всем. Существенно!

— Вам угрожает большая опасность, господин Гейлиген.

— Не понимаю. Объясните.

— Вы мыслите, сравниваете, обобщаете. И этим нарушаете главное положение «фюрер — принципа» СС, обязательное для каждого лояльного немца.

— Это какое же?

— «Фюрер думает за всех нас…» А вы позволяете себе немалые умственные усилия!

Все это было сказано с такой двусмысленной полуулыбкой, что оба дружно захохотали.

— Веселый вы человек, господин гауптштурмфюрер, — признал Гейлиген. — С вами приятно общаться. Мозг тоже требует тренировок — интеллектуальных. Существенно?

— Неужели я для вас всего лишь объект для тренировок?

— Буду искренним: в какой–то мере это соответствует истине. Вы знаете, я начал к вам привыкать. Между нами явно возникают флюиды эмоционально — психической совместимости.

«Гм, он начал привыкать…»

Действительно, такие утренние встречи случались не впервые. А если точнее — то со следующего дня после того, как Вилли Майер узнал, что Хорст Гейлиген увлекается бегом на свежем воздухе. Ежедневно. Пунктуально. В утренние и вечерние часы. Утром — в точно определенное время, вечером — в зависимости от служебных обстоятельств. Но бегает. Обязательно. Иногда даже в полночь.

Хорст Гейлиген тренировался на спортивном школь ном дворе несуществующей школы. В нее угодила тя желая английская бомба. Англичане и американцы аккуратно и последовательно бомбили кварталы города с гражданским населением. Ныне территория школы была заброшена, поросла молодым бурьяном, в котором гестаповец вытоптал беговую дорожку.

Майер начал ездить на службу этим путем, выходя из дома на час раньше, чем обычно это делал. Он «примеривался» к выполнению приказа Кристины Бер гер.

Первый разговор между ними происходил в раз влекательном стиле с медицинским уклоном:

— От кого убегаете, господин?..

— У Гейлигена есть имя! Разве забыли?

— Теперь вспомнил.

— А убегаю от старости и болезней!

— Но у вас вид античного атлета! Какая же старость? Какие болезни? Где они?

— Позади! Где–то плетутся… Я далеко убежал от них. Мне, господин гауптштурмфюрер, уже за пятьдесят…

— Ого! Никогда не дал бы вам столько.

— Вот так–то! Существенно!

В другой раз разговор вышел предметнее.

Майер спросил:

— Почему вы бегаете в одиночестве? В компании веселей.

Гейлиген ответил:

— Это у меня профессиональное — я предпочитаю обезлюденный простор.

— Принимали участие в «особых акциях»?

— Не однажды! Существенно?

— Почему же вы — специалист по сокращению населения — оказались в Берлине?

— У меня — нюх. Шеф гестапо ценит людей с врожденным нюхом. Этому искусству не научишься ни в одной спецшколе. Знаете, с талантом нужно родиться.

— И что же выискиваете вы для Мюллера?

— Не что, а кого…

— Так кого же, если не секрет?

— Дело простое. В концлагерях собирается разный люд. Всех нужно просеять с пользой для рейха. Выявить комиссаров, евреев, командный состав, а также поддающихся, пригодных для агентурно — диверсионной выучки. На всех их мой нюх — безошибочный. Существенно?

Одна из утренних бесед запомнилась особенно.

— Помните Астафьева? — спросил Гейлиген.

— Русского шпиона? — уточнил Майер, будто и в самом деле что–то припоминая.

— Его.

— Что с ним?

— Сейчас уже ничего, если не считать труп чем–то существенным.

— Неужели расстреляли? У нас не так быстро…

— Да нет, переборщили на допросах. Он не показывал, что умирает. Ввел в обман и умер. Не человек был, а кремень! Из него не выжали ни одного признания.

— Жаль, — грустно сказал Майер.

— Еще как! — охотно согласился гестаповец. — А во всем виноват ваш Хейниш.

— А при чем здесь мой шеф? — на этот раз Майер по — настоящему удивился.

— Он передал задержанного в зондеркоманду Пат–цига. Так?

— Передал. Под расписку.

— В этой команде нет ни одного специалиста, который умел бы спрашивать с толком. Применяют устаревшие, чуть ли не средневековые методы дознания. Допрос необходимо совмещать с тщательным медицинским наблюдением. На существенном современном уровне! У нас, в гестапо, на допросах обязательно присутствует врач высокой квалификации. Из мешка костей вам снова сделает анатомический скелет. Поэтому мы умеем разговорить любого. Наши заключенные мечтают о смерти, как о манне небесной. Для них смерть — это спасение, счастливое бегство из наших рук. И мы не обманываем — мы твердо обещаем заключенному смертный приговор. Но только после существенного признания. У нас нет безмозглых костоломов.

Он неожиданно спросил:

— А вы не очень переживаете за своего шефа?

— Как на мой вкус, — осторожно ответил Майер, — господин Хейниш — не из худших. А что?

— Он сделал одну глупость. Существенную!

— Что вы говорите? Какую же?

— Накатал донос на меня, а фактически — на Мюллера.

— Не может быть! — Майер и в самом деле ничего не знал об этом.

— Было!

— Разве можно вас в чем–либо обвинить?

— На каждого можно бросить тень. Была бы цель и желание.

— Какие же цель и желание могли возникнуть у Хейниша?

— Желание — спасти собственную шкуру. Цель — свалить свою вину на другого. Разве не существенно?

— Ничегошеньки не понимаю! — искренне ответил Майер.

— А! Возможно, вам неизвестна суть дела. А дело в том, что, как оказалось, «пианистка» была уже запеленгована. Планировалась акция на выслеживание ее сети. Хотели взять всех причастных… Конечно, объявлений на улице об этом не вывешивают… А я узнал Астафьева! Я ничего не знал о «пианистке». Так что его надо было брать где–нибудь подальше, и все было бы в порядке… А что вышло? Хейниш хватает Астафьева чуть ли не под окнами, вламывается в дом, убивает «пианистку», а потом стряпает донос, будто бы я именем шефа гестапо Мюллера принудил его действовать. Ну что ж! Мюллер меня спас, как Кальтенбруннер вытащил из беды Хейниша. Но у Мюллера долгая память. Вы в этом еще убедитесь. Самая малая зацепка, и я не позавидую Хейнишу. Загремит. Существенно!

Майер внимательно поглядел на Гейлигена и спросил:

— Интересно, он бил вас?

— Вы о ком? — даже растерялся гестаповец.

— Об Астафьеве.

— А — а, — сообразил Гейлиген. — Где же он мог меня бить?

— В Астрахани, *когда вы попали под следствие. Помните, вы как–то рассказывали?

— Да что вы, в самом деле, не знаете или прикидываетесь? Их методы расследования отличаются от наших. Существенно! Особенно в мирное время… Иначе я не имел бы чести вести с вами такие приятные беседы. Чудесное совмещение — физический моцион с интеллектуальным!

Вчера утром Гейлиген вдруг спросил Майера:

— Какого вы мнения обо мне?

Застигнутый этим неожиданным вопросом, Вилли только и смог, что неопределенно пробормотал:

— Да как вам сказать…

— И не скажете. Ничего существенного! У меня — нюх.

В его бесцветных глазах таилось какое–то невысказанное подозрение.

«И действительно, возможно, что–нибудь почуял, — обеспокоился Майер. — Что же насторожило этого зверя? Пора кончать игру…»

— У меня, господин гауптштурмфюрер, сложилось впечатление, что у вас ко мне какой–то особый интерес. Я буквально кожей ощущаю это!

— И что же вынюхали? — прямо спросил Майер.

— Скажу, когда будет что ответить. Существенно!

Гейлиген прижал локти к бокам и побежал по кругу…

Для выполнения замысла, который вырисовывался постепенно и наконец оформился в точную схему действий, Майеру нужны были две машины. Он имел лишь одну.

В этот вечер Вилли свою эсэсовскую форму скрыл под гражданским плащом, широким и долгополым. 06мотал шею темным платком. Шляпа с широкими полями, очки и наклеенные усы изменили обычный облик Майера. Во всяком случае, в темноте его не узнать. Новые перчатки, которых у него никто не видел, в этот вечер тоже обязательны. На всякий случай опустил в карман плаща тяжелый гаечный ключ. Стрельба при любых обстоятельствах исключалась! Берлин — слишком чуткий на выстрелы.

Свою машину он остановил в заранее избранном месте на Кинкелыптрассе. Закрыл на ключ и для надежности дернул дверь. Потом пешком направился к Бис–маркплац. Здесь в фешенебельном ресторане обслуживают без продовольственных талонов. Цены — легендарные, зато и выбор — как до войны. «Существенно!» — как сказал бы Гейлиген. Это и привлекало денежных воротил, особенно владельцев «народных предприятий», как была «демократически» названа вся промышленность «третьего рейха». Вблизи этого злачного «оазиса» всегда припарковывалась уйма машин. Одна из них и нужна была Майеру. Он похаживал в затененном скверике неподалеку, выжидая подходящего случая. Светомаскировка способствовала выполнению его замысла. Вот, кажется, и случай!..

Из роскошного «мерседеса» не вышел, а словно выкатился подвижный толстячок, небрежно хлопнул дверцей и быстренько открыл заднюю. Из машины, манерно изгибаясь, каждым движением подчеркивая какие–то свои прелести, выскользнули две разнаряженные дамы. Дорогостоящие дамы — мех, драгоценности, кокетливые шляпки… Лениво, словно кошки, покачиваясь, подались в ресторан. Толстячок поспешно захлопнул задние дверцы и трусцой поспешил за очаровательными соблазнительницами. Закрыть машину на ключ забыл… Двери ресторана раскрылись, на мгновение упал на улицу неяркий свет, и снова — темень. Вошли. Теперь — не терять времени. Вилли сел в чужую машину. Глянул на показатель бензобака. Майер включил мотор и неспешно отъехал, не привлекая внимания.

Машину остановил в темном проулке, который давно присмотрел. На фоне серых, почти черных в темноте домов, стоявшх вплотную друг к другу, темный «мерседес» трудно было заметить.

Из него было удобно наблюдать за школьной площадкой, по которой бегал Хорст Гейлиген.

— Допустим, что каждый круг прибавляет минуту жизни. Каждый раз я делаю не менее шести десятков кругов. И значит, я добавляю час на спидометре своей жизни. Нужна система, ежедневные упражнения, чтобы часы сложились в годы.

«Годы у тебя, мерзавца, длинные, как у зайца хвост…»

Наконец–то!

Вот он покинул площадку, вышел на улицу, направляясь домой.

Тихо заурчал мотор. Машина почти неслышно выехала на улицу. Но Гейлиген оглянулся и отступил ближе к стене соседнего дома.

«У негодяя действительно звериный нюх… Не медлить!»

Майер нажал на газ. Машина рванулась вперед. Казалось, ничто не могло спасти гестаповца.

И тут произошло непредвиденное.

Гейлиген подскочил и упал на удлиненный капот машины. Со звоном посыпалось ветровое стекло. Майер едва успел прикрыть лицо рукой, а ногой нажать на тормоз. Тело Гейлигена соскользнуло с капота на землю. Вилли буквально выпрыгнул из машины, оказавшись около «спеца по сокращению населения».

На Майера уставились пронизанные ужасом и ненавистью глаза…

— Я чувствовал, — пробормотал гестаповец. — Сущест…

Удар гаечным ключом по голове заставил его замолчать.

Майер бросился к поврежденному «мерседесу». Мотор урчал. Вилли направил машину в узкий переулок, словно в черный туннель. Оттуда сразу же — на Мольт–кештрассе. Здесь остановился и выключил мотор. Через проходной двор метнулся на соседнюю Кинкелыптрассе. Здесь на прежнем месте темнел его служебный «опель». Сбросив гражданскую одежду, он надвинул на голову фуражку эсэсовца, снова превратившись в рыжего га–уптштурмфюрера Вилли Майера. Подъехав к канализационному колодцу, остановил на минутку «опель», отодвинул крышку, бросил в темноту люка ненужные теперь одежду и гаечный ключ. Последними туда же полетели новые перчатки. Теперь — все!

Что дальше?

Обеспечить алиби!

Как можно быстрей — на мужскую вечеринку, устроенную по какому–то поводу коллегами.

Его встретили с пьяным ликованием.

— Вилли, дружище, где тебя носит?

— Немного задержался у шарфюрера Бергер.

— Ах, да! Ты же у нее прописан…

— Оставим эту тему!

— Как она себя чувствует?

— Думаю, пора подумать о подарках для новорожденного.

— Ну и времена! Жизнь и Смерть ходят рядом!

— Садись, дружище!

— Почему до сих пор не налили бокал Вилли?

Дружеский гомон оборвал бесцеремонный стук в дверь:

— Откройте! Полицейский патруль.

Хозяин квартиры нахмурился.

— Что–то случилось…

Он открыл двери, за которыми стояли гестаповский шарфюрер и двое мордатых крепышей с автоматами на груди. Шарфюрер бросил быстрый взгляд в глубь комнаты, где плыл табачный дым, и рассмотрел типичный выпивошный антураж.

— Оставайтесь здесь! — приказал он жандармам, а сам вошел в комнату. — Извините, господа, — служба! — Он уставился на бутылки. — Я вижу, что напрасно побеспокоил вас.

— Кого–то ищете?

— Опасного преступника.

— Кто он?

— В этом вопросе — абсолютная неизвестность!

— Ищете, не зная кого!

— Случается… Приказ есть приказ!

— Верно, господин шарфюрер.

— Рюмочку коньяку? — предложил хозяин квартиры.

— Охотно, — оживился гестаповец.

— А что, собственно, случилось, если не секрет? — спросил Майер.

— Да вот на улице нашли мертвеца, — шарфюрер не спешил выкладывать служебную тайну.

— Кто он?

— Сотрудник гестапо Хорст Гейлиген. Слыхали о таком?

— Боже мой! — поразился Майер. — Еще вчера утром я разговаривал с ним. Здоровый, бодрый, с хорошим юмором…

— Как это произошло?

Хозяин протянул шарфюреру поднос с бутербродами и бокалом золотистого напитка:

— Настоящий «Мартель»…

— О! Здесь хватит на три тоста!

— Это так, но вы на службе, и в данной ситуации вам необходимо беречь время.

— Убедительно, — согласился гестаповец. — Прозит!

— Так как же убили беднягу Хорста? — спросил кто–то.

— Картина представляется такой. За ним охотились на мощном «мерседесе». Когда Гейлиген возвращался домой, его пытались раздавить… Известен ли вам при–ем — лечь на капот?

— Ну да, конечно!

— Хорст воспользовался им — на месте преступления полно битого стекла. Гейлиген здорово покалечился, но остался жив. Тогда бедолагу добили. Удар был очень сильный — череп глубоко раскроен.

— Ужас! И это — в Берлине!

— Как узнали про охоту на «мерседесе»?

— Машину нашли. В раме ветрового стекла торчат одни осколки. На капоте — несомненно следы падения человеческого тела. Одно ясно — кто–то из его бывших русских «знакомых». Вероятно, возникла угроза, что Гейлиген его разоблачит, как это уже случалось…

— Еще рюмочку?

— Нет, благодарю. Служба! Честь имею.

Двери за гестаповцем закрылись.

— Освальд! — позвал Майер хозяина квартиры.

— Я слушаю.

— Ты обещал подарок для пса Кристины.

— Ах, да! Вылетело из головы… Но на кухне — все готово! Прекрасные кости! Сейчас упакую… А ты что, уже идешь?

— Что–то нет настроения. Я ведь хорошо знал добрягу Хорста.

На следующий день с раннего утра Вилли Майер сообщил Кристине Бергер, что ее приказ успешно выполнен.

— Как это произошло?

Вилли взглянул на нее, заколебался и ответил коротко:

— Попал под автомобиль.

— И все?

— И все! Зачем вам знать подробности?

— И все — тихо? — спокойно спросила Кристина.

— Да нет, Мюллер его очень ценил. Ночью подняли на ноги всю полицию и жандармерию…

— А вы где были?

— Я? На дружеской вечеринке. Меня еще поругали за то, что я засиделся у вас и немного запоздал… Ясно?

Кристина ласково отозвалась:

— Ах, Вилли, если бы вы знали, как приятно и уютно было мне вчера вечером с вами. Вь^ушли, и я загрустила… Вот они, современные рыцари! Рюмка для них больше значит, чем привлекательная женщина… По крайней мере, вы не раз уверяли… И вот пожалуйста: рюмка против женских чар! Стыдно, Вилли, я ведь могу вам этого не простить, — и она кокетливо погрозила ему хрупким пальчиком.

Майер оторопел.

— Если бы это было и в самом деле так… Кристина, зачем вы меня дразните?

— Разве? — усмехнулась она. — Я лишь обеспечиваю вам алиби!

Глава десятая. «КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ» ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

Старший лейтенант Алексей Марков впервые видел начальника Управления генерала Григория Ивановича Сербулова. Не ожидал, что генерал так молод.

— В Москве впервые? — поинтересовался Григорий Иванович.

— Да, — коротко ответил Марков.

— И какое впечатление?

— С самолета — в машину, из машины — к вам.

Сербулов засмеялся:

— Ответ исчерпывающий. Сколько вы служите в армейской разведке?

— С марта сорок первого.

— Начинали до войны…

— Так точно!

— В каком звании?

— Младшего лейтенанта.

— Немецкий язык знаете?

— Наставники не придирались.

— В тылу врага языковых «накладок» не случалось?

— Ни разу.

— Это хорошо… Вы понимаете, почему я спрашиваю?

— Безусловно.

— Не интересуетесь, почему вас вызвали в Москву? — снова спросил Сербулов.

— Вызвали — скажут!

— А скажут — услышите, — в тон ему добавил генерал. — Да?

— Так точно!

— Ну что ж, перейдем к делу.

Генерал на минутку замолчал, как бы подчеркивая этим важность предстоящей беседы, которая уложилась в несколько слов:

— Поедете курьером в Берлин.

Марков подтянулся, понимая, какая огромная ответственность наваливается на него. Это ведь только сказано так просто и буднично: «Поедете в Берлин». А на самом деле… Представить легко! Такое задание по своей сложности и огромному напряжению всех сил не шло ни в какое сравнение со всеми предыдущими. Курьером в Берлин!

— Готов выполнить любое задание! — ответил Марков.

— Речь идет о фрейлейн Кристине Бергер, вашей «крестнице». Вы хорошо знаете ее, она — вас.

— С начала войны, — уточнил Марков.

— Потому и выбор остановился на вас.

— С ней что–то случилось? — заволновался вдруг разведчик.

— К счастью, лично с ней — ничего плохого. Но если бы я верил в духов, я сказал бы: ее преследует какой–то рок, ей на роду написано терять с нами связь.

— Снова? — удивился Марков.

— И по независящим от нее причинам.

— Я уже дважды возобновлял с ней связь.

— Мы это знаем.

— Выходит, надо возобновить в третий раз?

— Лучше бы не выходило. Для всех лучше, и прежде всего для «Студентки».

— Это точно!

— Ну что же, ваше бодрое настроение, ваша уверенная готовность к действию мне, скажу прямо, нравится.

— Спасибо за добрые слова.

— С подполковником Калиной знакомы?

— Да, приходилось встречаться на Кавказе.

— Это он рекомендовал вас. Как и в прошлый раз, когда отрядили в Ставрополь.

— Я не знал…

— Теперь знаете. Подполковник Калина будет готовить вас. Он по собственному опыту хорошо знаком с поведением немцев за линией фронта, прекрасно изучил образ жизни гражданского населения, досконально знаком с самим Берлином.

— Ясно.

— Вопросы есть?

— Лишь один, товарищ генерал.

— Слушаю.

— Кого принес «Спящий аист» — сына или дочку?

— Вот об этом мы у вас и спросим по возвращении.

— Понятно.

— Хитро вы спрашиваете, товарищ старший лейтенант.

— Ну что вы, — смутился Марков.

— Не стоит смущаться, я расцениваю это как положительную черту. Ведь своим вопросом о «Спящем аисте» вы под невинным и естественным интересом скрыли другое: хотели уточнить объем наших сведений о сегодняшнем положении т а м. Верно?

— Так точно!

— На этом закончим. Вашу кандидатуру я одобряю, с ситуацией, сложившейся в Берлине, вас подробно ознакомит подполковник Калина. Желаю успеха!

…Алексей Марков внимательно слушал подполковника Калину, впитывая каждое его слово.

Встреча «Студентки» с «Меркурием»…

В тот же день — арест «Меркурия»…

Трагическая гибель «Пенелопы»…

«Студентка» — без связи…

Информация лежит в Берлине «мертвым капиталом»…

— Что касается сути вашего непосредственного задания.

— Я слушаю, Константин Васильевич!

— В Берлине Хейниш возглавил разведывательнодиверсионный отдел организации «Цеппелин». Своим острием «Цеппелин» направлен на Кавказ, куда он забрасывает своих выкормышей для агентурной работы сейчас и активных подрывных действий в нашем тылу во время летнего наступления немцев.

— Об этом нам на Кавказе известно.

— Генерал Роговцев о контрмерах нас регулярно информирует. Нет сомнения, что «Студентка» с «Никой» накопили изрядный разведывательный материал. Вы должны его взять. Это — первое. Второе: укрепление «Голубой линии». Штаб «Цеппелина» к ней отношения не имеет. Поэтому они не раздобудут информацию из этого источника. Сооружает «Голубую линию» организация Тодта. Надо искать возможность выхода на ка–кого–нибудь информированного тодтовца. Это большая организация, многоотраслевая, и работает в ней множество людей.

— Моя встреча с «Никой» планируется?

— Нет, не стоит лишний раз рисковать. Риск и так значительный. Третье: необходимо на будущее обеспечить «Студентку» радиопередатчиком. Вам с собой брать его не придется.

— Уже легче…

— Безусловно. Это упрощает поездку. В Берлине мы имеем законсервированную рацию. Хранит ее человек, который не ведет непосредственной разведывательной работы, живет в Берлине издавна, семейный, вне всяких подозрений. Типичный бюргер. Рация сберегается в образцовом порядке, в полной готовности к немедленному использованию. Ваша забота — сообщить «Студентке» адрес этой явки и пароль. Со всем остальным там справятся сами.

— Вы облегчаете мне задание?

— Ошибаетесь. Мы просто стараемся всемерно обеспечить стопроцентный успех вашей поездки. Необходимо, чтобы вы быстро вернулись с информацией, накопленной в Берлине. Сами знаете о положении на фронтах — приближается третье лето войны. А лето Гитлер считает сезоном своих побед. Эту мистику необходимо наконец развеять. Подготовка идет по всем направлениям. По нашему — тоже. Особенно сейчас. Мы должны обепечить главное командование максимальной военной информацией. В общей картине каждый фрагмент имеет немаловажный вес. А вы — «облегчаем»…

— Да я так…

— Не стоит.

— Слушаюсь!

— И последнее на сегодня. Генерал Сербулов предложил интересную идею. Ее осуществление зависит исключительно от решения «Студентки», если она посчитает, что реализация замысла Григория Ивановича целесообразна. Все зависит от отношений, которые там сложились и о которых мы ничего не знаем.

— В чем же она заключается?

— Это морально — психологический прием, имеющий целью душевно сблизить фрау Шеер с ее невесткой. Суть вот в чем. Как вам известно, мы все шире используем пленных немцев, которые осознали преступный характер развязанной фашистами войны, для разоблачительных радиовыступлений через линию фронта, обращенных к их соотечественникам.

— Я и сам не раз обеспечивал безопасность таких немцев на передовой…

— Так вот, «по большому секрету» можете сообщить женщинам, будто вы слышали антифашистское выступление немца Шеера. Но не знаете, тот ли это Шеер. Надо сыграть тонко! Не сразу решаетесь сказать, вы, мол, и сами сомневаетесь, действительно ли это ваш знакомый по Кавказу Адольф Шеер, по которому давно отзвонили похоронные колокола войны. Суть в том, что «опознать» Адольфа должна сама фрау Шеер, а не вы или «Студентка».

— Интересно… Но как она опознает?

— По подробностям вашего рассказа. Точнее, по одной подробности, о которой знает только фрау Шеер. Отправляя своего сына на фронт, она тайно от него собственноручно зашила в воротник его мундира свою молитву к богу. Дословно: «Господи! Спаси мне сына моего, сохрани ему жизнь на войне, молюсь об этом». Среди всего прочего скажете, что якобы слышали, будто тот неизвестный вам Шеер агитировал на передовой: «Провожая меня на фронт, моя мама зашила в воротник мундира свое моленье, — Дальше цитируете точно текст, — Но мою жизнь спасли не тевтонские боги Тор и Вотан, не христианский Исус и не обожествляемый нацистами фюрер, который гонит немцев на вселенскую бойню…» Ну и так далее, найдете что сказать. В этом сообщении возможны вариации кроме подлинных молитвенных слов фрау Шеер. Именно по ним она узнает, что ее сын, живой и здоровый, находится в плену.

— Разрешите спросить, Константин Васильевич.

— Пожалуйста.

— А что на самом деле с Шеером?

— На самом деле? Я же вам, собственно, рассказал. Он давно попал в плен — летом прошлого года. Скоро год как он в плену. Находится в лагере в Елабуге, где в основном содержится офицерский состав вермахта. С пониманием ведет агитационную работу, которая его самого увлекла как специалиста, и сам изучает и читает настоящую историю немецкой нации. Они же, кроме куцей, препарированной нацистами, фальсифицированной в человеконенавистническом духе, другой не знают. Вот только выступления Шеера на фронте не будет, хотя, полагаю, он на зто охотно бы согласился. Почему? Это сразу создало бы угрозу для «Студентки». Поэтому вы, открывая свой «фронтовой секрет», обязаны предупредить о самой глубокой тайне. Откровенно объясните фрау Шеер, чем ей угрожает неосторожное слово или любая иная нескромность. Но все же нужна тонкая актерская игра. Такой откровенный разговор, как у меня с вами, исключается по независящим от нас причинам. Вот после Победы… Хотя после войны — немцы сами будут рассказывать, что да как, где черное, а где белое, где преступление, а где наказание… Но хватит об этом — у нас еще дел на несколько дней. Вот предварительная схема вашего проникновения на вражескую территорию. Внимательно изучите ее и свои соображения изложите письменно. Завтра ровно в двенадцать Григорий Иванович будет докладывать наркому о ходе и обеспечении подготовки вашего вояжа. Мы будем присутствовать.

Неожиданно, ибо это никак не вязалось с официальностью предыдущей, суховатой беседы, Калина сказал:

— Эх, Алеша, если бы ты только представлял, как я хотел оказаться на твоем месте! И говорю по — немецки как чистопородный берлинец, и город знаю как свои пять пальцев…

— А те, кто знает «Шеера» по Кавказу, находятся в Берлине. Вот было бы диво, если бы встретились! — охладил его Марков, — Кроме того, сама фрау Шеер не узнает «родного сына».

— То–то и оно, — вздохнул Калина. — Хоть привет передай от меня Марийке.

— Передам. Уж это — само собой!

Глава одиннадцатая. В «МЕРТВОЙ ЗОНЕ»

Веселый пехотный лейтенант — явно навеселе — появился на железнодорожном вокзале города Ровно за несколько минут до отправления Берлинского экспресса, хотя «экспресс» был слишком пышным названием для этого разномастного сцепления вагонов, что стояли на линии. Здесь были платформы с грузом, укрытым брезентом, санитарные вагоны, а в конце — три товарных для скота: в темных маленьких окошках, расположенных под самой крышей, забранных решетками и густо опутанных колючей проволокой, виднелись тоскливые глаза очередной партии выловленных жандармерией «рабов». Для пассажиров было выделено всего четыре спальных вагона.

Лейтенант прибыл в сопровождении такого же «развеселого» камрада и довольно смазливой девицы, которую портило только неумение в меру пользоваться парфюмерными красками.

Майору, старшему по вокзальному патрулю, пришло на ум, что лейтенант не потащит в дорогу парфюмерную девицу. А посему не помешало бы этакую вполне сносную на вид девицу обеспечить и дальнейшей военной опекой в лице его особы. Разумеется, если она действительно прощается с очередной «любовью навеки». А проверить — это для майора простая процедура исполнения служебных обязанностей.

Майор откозырял лейтенанту и потребовал:

— Ваши проездные документы!

Лейтенант возмутился:

— Господин майор, вы хотите, чтобы я опоздал на поезд?

— Могли прийти пораньше. А сейчас не тяните время. Иначе поезд действительно отойдет без вас.

Лейтенант поставил на отполированную сапогами плиту перрона чемодан и вытащил из кармана портмоне. Маленький саквояж он не выпускал из рук.

— Вот документы. Еду с фронта. В десятидневный отпуск.

— Так, — полистал майор документы. — Пять дней уже потеряли. Что вас задержало?

— Ничего особенного, господин майор. Вот встретил неожиданно школьного товарища, — он указал на спутника, который молча и тупо, с пьяным упрямством пытался непослушными пальцами вытащить сигаретку из пачки, — он меня познакомил с фрейлейн…

— Ну да, и пошло, и поехало…

— Так точно, господин майор!

— С этой крошкой?

— Со мной, — игриво качнула она бедрами.

Немецким она владела скверно. Выходит — из местных. У кого научилась — ясно. Тем лучше…

— Ну и как? — теперь майор спросил девушку.

— Очень интенсивно! — вызывающе ответила она и обратилась к одурманенному спиртным школьному камраду: — Ганс, угости меня сигаретой!

Тот что–то пробормотал и в знак согласия кивнул ему.

— Господин майор, — взмолился лейтенант, — я же опаздываю.

— Хорошо. Езжайте! — Майор вернул документы, которые не очень–то и смотрел. — Только помните: еще один школьный товарищ, и родных вам не видать.

Лейтенант подхватил чемодан.

— Прощай, Ганс! — выкрикнул, бросаясь к вагону. В этот миг эшелон с лязгом дернулся.

Он успел еще услышать за спиной обрывок разговора, который приобретал истинно арийскую конкретность:

— Где живешь, красотка?

— Буду свободна, скажу. Вы здесь всегда дежурите?

В вагоне лейтенант отыскал купе со свободным местом. Трое офицеров уже находились в нем. Они охотно выкладывали на откидной столик продукты, в центре которых красовалась бутылка.

Ситуация!

Лейтенанту нежелательно было принимать участие в этой пьянке. Назавтра необходимо быть максимально свежим, а он сильно устал. Поздоровался со всеми и спросил:

— Верхняя полка свободна?

— Неужели сразу спать? — удивились спутники.

— До самого Берлина! — И решил объяснить: — Меня провожали чуть ли не целые сутки. С таким же ассортиментом! — и указал на столик с бутылками и продуктами.

Офицеры засмеялись:

— Если с таким же, то ложитесь! Мы тоже до Берлина! И вот, чтобы убить время…

— Само собой!

Лейтенант пристроил чемодан, а небольшой саквояж уложил под голову на полке. Вспомнил совет подполковника Калины: «Если в дороге общение с посторонними вам будет докучать, раскройте «Майн кампф». Вокруг вас сразу же образуется «мертвая зона». В быту немцы чуждаются ортодоксальных фанатиков…»

И вот сверху, с блестящей обложки на сотрапезников, начавших пировать, грозно глянул насупленный фюрер. Голоса сразу притихли, а вскоре перешли на шепот…

В Берлин поезд прибыл ранним утром. С вокзала лейтенант вышел на Александерплац, подозвал такси.

— Куда, господин лейтенант? — спросил водитель.

— Туда, куда мне надо, еще рановато, — вздохнул новоприбывший, — Пока что покатайте меня по городу. Не гоните.

— И все же куда желаете в первую очередь?

— Прямо в центр — на Унтер ден Линден.

— Яволь!

Машина тронулась. Что–то насторожило лейтенанта в водителе. Но что именно?

И он* стал присматриваться к человеку за рулем.

Стар. Морщины, покрывавшие даже шею, правда еще тугую, заштриховали лицо. Весь какой–то серовато — линялый. Выражение лица — безразличное. И все–таки что–то было в нем такое, что привлекало настороженное внимание. И тут лейтенанта осенило: акцент!

Водитель не из немцев. Может, фольксдойче, которого война занесла в Берлин? Отпадает: фольксдойче ныне в цене, они пользуются большим спросом среди многочисленных ейнзацкоманд, очень нужны как переводчики на оккупационных «жизненных пространствах», а не за рулем обшарпанного берлинского такси.

— Кто вы родом? — спросил, проверяя свои наблюдения.

Водитель промолчал, явно не желая вступать в беседу. Но немецкому офицеру все же необходимо отвечать. Это закон. Иначе немедленно будет окликнут первый попавшийся патруль.

Старик за рулем сказал уклончиво:

— Моя национальность сейчас непопулярна в рейхе.

— Вы меня еще больше заинтриговали. Отвечайте!

Ответил, нехотя цедя слова сквозь вставные зубы:

— Русский.

— Русский? — искренне удивился лейтенант, — В Берлине, на свободе?

Водитель с едва скрытым презрением успокоил:

— Не волнуйтесь — не красный. От красных я бежал еще в восемнадцатом году, — Он искоса взглянул на пассажира и добавил: — С некоторыми промежуточными остановками драпал от самого Царицына до Берлина. Этот безостановочный бег длился всего лишь год…

— От Царицына? Не слышал о таком городе.

— Так раньше назывался Сталинград.

— О! Сталинград…

— Нас там хорошенько размолотили и потом уже дубасили до конца.

— Кого это «вас»?

— Белую гвардию…

И снова лейтенанту вспомнился фрагмент из многочисленных наставлений Константина Васильевича о Берлине:

«Среди таксистов города до войны было очень много русских из «бывших». Их и сейчас немало, далеко не все эмигранты изменили своей бывшей Родине и потянулись в «поход на Восток». Даже Деникин призывал не поддерживать немцев, извечных, по его словам, врагов русских. Он мотивировал это тем, что если Красная Армия разгромила отборную белую гвардию, то немцев разобьет и подавно. Русские, мол, немцев испо–кон били… Сейчас таксисты из русских начинают даже превышать: число машин уменьшается, немцев гонят на фронт, «унтерменши» служат «господам». Учтите: все они «просеяны» через сито тайной полиции. Ясное дело, не каждый согласился стать тайным агентом, но у всех взято письменное обязательство немедленно сообщать о подозрительных пассажирах и нелояльных разговорах».

Этот вроде бы на агента не похож. Ишь как ловко «завернул» о том, как драпал от Сталинграда до Берлина. Даже время определил — год. Больше не обещает. И не прицепишься к нему: рассказывал о своей судьбе. Его спросили — он ответил. И все! Но осторожность никогда не помешает. Лейтенант сказал поучительно:

— Вермахт свершит то, чего не могла добиться белая гвардия русских!

Между тем машина уже выехала на фешенебельную улицу Унтер ден Линден. Витрины зеркального стекла сияли. А за ними чего только не было! Роскошные торты, белые буханки хлеба, связки баранок, утки и куры в блестящем целлофане, кольца толстенных колбас, куски свежерозового мяса…

— Майн готт! — воскликнул лейтенант, глядя на эту воистину фантастическую роскошь. — Зачем я привез скромный фронтовой паек? Ведь радио ежедневно говорит, что у немцев всего досыта, что рейх всецело обеспечен!

— Вы давно не были в Берлине? — спросил водитель. После своего упоминания о Царицыне он, вопреки мрачному содержанию своих воспоминаний, заметно повеселел.

— С сентября сорок первого. А что?

— Все эти яства изготовлены из папье — маше, — иронично сообщил водитель и тут же начал восторженно расхваливать: — Работа уникальная, можно сказать — ювелирная. Достигнут неслыханный зрительный эффект! Все как настоящее! А какой прекрасный лак! Какие краски! Немецкие химики достигли выдающихся успехов — лак и краски не темнеют.

— Хорошо! — оценил его высоколояльную похвалу пассажир.

Водитель снова помрачнел и замолчал: зачем зря трепать языком, если его эзоповские колкости не доходят до этого немецкого недоумка?

Возле парка Тиргартен новоприбывший рассчитался с таксистом, отсчитав точно до пфеннига, ровно столько, сколько тот назвал. Немец добавляет к оплате только за какую–нибудь особую услугу. А этот таксист? Даже адреска «веселых девиц» не предложил, не говоря об альбоме с фотографиями своей соблазнительной клиентуры. Одним словом — нахал! Русская свинья…

От Тиргартена можно было добраться в любой район города. Отсюда фронтовик должен был двигаться по маршруту, составленному в Москве. Он воспользовался двумя автобусами, пока миновал Шарлоттенбургшос–се, Берлинерштрассе и Бисмаркдам. Наконец, уже пешком, вышел на узкую безлюдную улицу и остановился перед входом в усадьбу, которая пряталась за могучей, словно крепостной, стеной.

Нажал кнопку электрического звонка.

Глухую калитку в стене, окованную медными бляхами и располосованную вдоль и поперек железными поясами, отворила дебелая, очень представительная молодая женщина.

— Вы к кому?

Оголенные ее руки были по локти розово распарены. Наверное, только что оторвалась от стирки. Мгновенно узнал ее по ориентировочным приметам — служанка Барбара. Обслуживает семью Шееров в утренние часы, до полудня.

— С фронтовым приветом! — бодро произнес лейтенант, любезно улыбаясь.

Глава двенадцатая. ПО ПРИКАЗУ КРЕМЛЯ

— Что–то я вас никогда не видела, — нерешительно произнесла служанка.

— А что вас беспокоит?

— Не знаю, как доложить фрау.

— А, так фрау Шеер дома? Я к ней. Можете отрекомендовать: прибыл Отто Шульц, фронтовой друг Адол ьфа.

— Подождите, я сейчас…

Отто Шульц укоризненно заметил:

— На улице? Такая очаровательная фрейлейн и такая неделикатная к фронтовому офицеру… Как вас зовут, чтобы я знал, кто проявил к героическому вермахту неслыханное неуважение?

Служанка покраснела, спрятала руки под фартук — на нее подействовали и комплимент, и угроза.

— Извините, господин офицер. Вы просто меня не дослушали. Я прошу вас подождать в гостиной. Почему вы решили, что на улице?.. А зовут меня Барбарой.

— Благодарю, фрйлейн Барбара! И прошу прощения за свои поспешные выводы. А все фронт! Мы там грубеем, гражданская жизнь с ее нормами для нас — словно мираж.

Он подхватил чемодан с саквояжем и переступил порог дома. Барбара закрыла «ворота» большим ключом и на железный засов. Теперь в усадьбу можно было войти только с помощью тарана.

В холле на Отто Шульца сразу же нахлынули запахи, которые он забыл с начала войны. Те самые специфические, едва уловимые молочно — сладкие ароматы, говорящие безошибочно: в доме — новорожденный. Отто Шульц заволновался, радостное возбуждение охватило его. Вот это новость для подполковника! Ну, Константин Васильевич, за такое потрясающее сообщение с вас причитается! И по большому счету… Интересно: сын или дочка? Сейчас обо всем узнаем…

Сверху по широкой деревянной лестнице сошла пожилая женщина. Холодно взглянула на незнакомого офицера:

— Вы ко мне?

— Рад вас приветствовать, фрау Шеер! Я вас сразу узнал — Адольф так много рассказывал.

— На него это непохоже, — невозмутимо возразила она.

Отто Шульц не терялся.

— Мы все мало ценим то, чем владеем ежедневно и ежечасно. Но все, что оставляем дома, цепко удерживаем в памяти и сердцах, как самую дорогую ценность. — Он резко изменил тему: — Собственно, я выполняю волю Адольфа. Он говорил мне: если случится побывать в Берлине, обязательно навестить вас. Мол, встретят приветливо и гостеприимно. К сожалению, я здесь только проездом — транзит с пересадкой в Берлине. — Он глянул на часы, — Через три с четвертью часа я должен вернуться на вокзал.

Наверху мелькнула еще одна женская фигура — легкая, подвижная, ладная.

— Фрейлейн Бергер! — восторженно воскликнул бравый фронтовик. — Узнаете ли вы старого друга Отто Шульца? — Этим он сразу сообщил, как его теперь зовут.

— Отто, вот это сюрприз! — такой знакомый и сейчас неподдельно взволнованный голос, — Невероятно, вы — и здесь! Какими ветрами?

— Ветры дуют с Востока! — выразительно сообщил Отто.

Кристина счастливо засмеялась. Она уже стояла перед ним — молодая, обаятельная, вся какая–то сияющая. А он не умолкал:

— Вот приехал: дали отпуск. Впервые за войну.

— А к нам вы надолго?

Он снова взглянул на часы:

— К сожалению, уже только на три часа и с семью минутами. Как летит время!

— Так скоро…

— Что поделаешь? Но позвольте прежде всего пожелать самого крепкого здоровья и счастья в жизни вашему ребенку.

— Кто вам сказал об этом, Отто?

— Воздух! В этом доме пахнет новорожденным… Сын или дочь?

Ответила фрау Шеер, с достоинством и даже несколько вызывающе:

— В роду Шееров рождаются только сыновья.

— Как назвали?

Теперь ответила Кристина, наследуя торжественные интонации фрау:

— В роду Шееров новорожденного всегда нарекают только именем деда.

— Выходит — Теодор, — продемонстрировал свою осведомленность Отто Шульц, — Прекрасная традиция! А как называете ласково?

— Тедди.

— Хотя появление Тедди для меня неожиданность, — молвил Шульц, — подарки — при мне.

Он раскрыл чемодан и начал выкладывать на журнальный столик по порядку: добрый кусок толстого сала, тяжелые кольца домашней колбасы, увесистую духовитую буханку — паляницу, связку сочного лука, пучки чеснока — типичные «дары Восточного фронта». И само собой — большие плоские банки консервов, которые желтели смазкой на серебристых боках.

— Ну что вы, господин Шульц? — слабо пыталась отказаться от этих щедрот фрау Шеер. — Вам самому ничего не останется.

Гость поучительно изрек:

— Солдаты фюрера, да будет вам известно, не голодают! Еще бы! Нас кормит вся Европа!.. А здесь, у вас в Берлине, я сам это видел — в продуктовых магазинах выставлены одни муляжи.

— Как жаль, что у вас так мало времени, — грустно заметила Кристина.

— Что поделаешь — идет война! — со значением ответил Отто Шульц. — События на фронте не ждут и не считаются с нашими настроениями. — К фрау Шеер: — Горячее дыхание войны гонит людей, словно соломинки, в самое пекло.

— Мы вас и встретить не можем как следует, — вздохнула Кристина. — Вот и сейчас у меня время прогулки с маленьким…

— Далеко?

— Да нет, в нашем садике.

— О! Вы позволите мне составить компанию?

— Неплохая мысль! — поддержала фрау Шеер. — А я тем временем успею что–нибудь приготовить. Нехорошо провожать в дорогу солдата с пустым желудком.

Вит встретил хозяйку бурными прыжками. Отто Шульца пес настороженно обнюхал, а потом встал между ним и коляской. Его маневр был замечен.

— Удивительный пес, — сказала Кристина, — Никто его этому не учил, а он считает своей первейшей обязанностью защищать Феденьку.

Это милое неожиданное «Феденька» прозвучало как–то удивительно мягко.

«Да, родился Федор, — мысленно согласился посланец из Москвы, — а никакой не Теодор. Боевой мальчишка, с пеленок — конспиратор».

— Где поселили собаку? — спросил лейтенант.

— Вот, как Диоген, живет в пустой бочке. Ее приспособили под собачью будку.

Когда они отошли порядком от дома, Отто Е1ульц внезапно остановился:

— Мария!

Она замерла, чувствуя, что сейчас произойдет что–то необычное, иначе Алексей Марков даже наедине не позволил бы себе назвать ее настоящим именем.

— Я уполномочен сообщить вам: Указом Президиума Верховного Совета СССР вы награждены орденом Красного Знамени. От души поздравляю!

На глаза Кристины навернулись слезы.

— Служу Советскому Союзу! — ответила она едва слышно, а хотелось крикнуть на весь свет.

— Еще раньше вас наградили медалью «За боевые Vзаслуги» и повысили в звании. Теперь вы — старший лейтенант Красной Армии.

— Служу Советскому Союзу! — шепотом произнесла взволнованная женщина.

— Это по приказу Кремля вас наградили орденом Красного Знамени. За баззаветную храбрость и непоколебимую преданность социалистической Родине, Коммунистической партии и героическому советскому народу. А еще, Мария, вам передает привет Костя, он думает о вас, — продолжал Марков, не давая ей свободной минуты на эмоции — времени было в обрез, а задание необходимо выполнить в полном объеме. Сколько было потрачено усилий и привлечено людей, чтобы он всего лишь на несколько куцых часов попал в Берлин! На свидание, которое, в общем–то, было служебным…

— Как он т а м? — спросила тихо.

— Как вы здесь, ждет не дождется встречи с вами.

— Вы сказали: «он думает о вас»…

— Да! Это его мысли и указания направляют здесь все мои действия. Каждый свой шаг я сверяю с его наставлениями.

Помолчали. Марков сказал, словно извиняясь:

— Время идет, Кристина!

— Вы в самом деле сегодня…

— Да. В самом деле.

— Опять одна. На Кавказе среди своих было легче.

— Само собой! — горячо согласился Марков. — И сравнивать нечего! Но перейдем к нашим делам. Что можете сообщить?

— Передам с вами список агентов, которых за время моего пребывания в Берлине подготовил «Цеппелин» для заброски в наш тыл на Кавказе.

— Много их?

— Список на пятьдесят три человека. Фамилии, псевдонимы, приметы, ориентировочное время заброски и возможные районы. Заброска в основном осуществляется с аэродрома Крыма.

— Все?

— Нет, дополнительно «Никой» собраны сведения о связи «Цеппелина» с разными «кавказскими комитетами» и «казачьей» агентурно — диверсионной школой «Атаман». В ней верховодит Шкуро. Посчастливилось мерзавцу удрать с Кавказа…

— Что еще?

— С собранными сведениями — это уже все.

— Провал «Меркурия». Что вы знаете об этом? Как это произошло?

— «Меркурий»? Кто он?

— Человек, с которым вы имели контактную встречу.

— Ах, так вы про Астафьева?

— Ого! Вам даже его фамилия известна… Рассказывайте!

Короткими предложениями служебного рапорта — только факты! — она сжато рассказала то, что знала.

Когда она закончила, Марков спросил:

— Уточняю: Гейлигена ликвидировали по вашему приказу?

— Да, я отдала такой приказ. Именно приказ. Вы не одобряете?

— Ну что вы, Кристина! — воскликнул Марков, — Наоборот! Вы действовали правильно — решительно, смело, целесообразно. Есть дй у вас сведения о «Голубой линии»?

— К сожалению, ничего, — нахмурилась Кристина, горько было признавать это после похвал.

— Понимаю — тяжело и сложно. И все же необходимо настойчиво искать. Хотя бы маленькую щель с утечкой информации. Представьте себе такое: солдаты поднимаются в атаку под яростным уничтожающим огнем. И они поднимутся! Чтобы вышибить фашистов с Кавказа. Даже ценой собственной жизни. А если мы будем знать схему обороны, опорные пункты, глубину линии, мы убережем наших солдат для жизни. Сколько? Это не поддается подсчетам. Даже уничтожить один дот — это значит спасти целый взвод солдат. Во имя этой высокой цели мы, разведчики, рискуем, боремся, порой не щадя своей жизни.

— Я выполню задание, — твердо, словно принимая присягу, заверила Кристина. — Так и доложите в Москве: несмотря ни на что, выполню!

— Так и доложу… Товарищ Калина, — этой фамилией ее Кости, Костика, Марков подчеркнул официальность разговора, — посоветовал искать возможный источник информации среди работников организации Тодта, которая ведет строительные работы по сооружению всех оборонных «линий» и «валов». Важны любые подробности. Товарищ Калина так и сказал: «В общей картине нам важен любой фрагмент».

— Но мне нужна связь, чтобы информация не залеживалась. Как это произошло сейчас.

— А для чего же я здесь? — усмехнулся Марков. — Отныне вы будете действовать независимо ни от кого. Будете иметь собственную рацию. В вашем районе, сравнительно неподалеку, есть большой фирменный магазин Юлиуса Рихтера.

— Знаю. Овощной.

— Верно. Там работает продавец картофеля, человек уже преклонного возраста. Его зовут Андреа Зейфрид. Ваш пароль — вопрос: «Продаете ли картошку в корзинах?» Пароль — ответ: «Нет, продажа у нас на вес. В корзинах — только с доставкой на дом». После этого вы будете иметь рацию. С доставкой на дом.

— Наконец–то! Ну, теперь…

— Погодите, Кристина. Нам необходимо сейчас же решить еще одно срочное дело — последнее из всего, с чем я приехал. Как вы считаете, следует ли сообщить фрау Шеер, что ее сын жив и находится в плену? Мы разработали вариант сообщения. Но последнее слово — за вами, окончательное решение подчинено исключительно вашему личному усмотрению.

Кристина задумалась, взвешивая все «за» и «против».

— Нет, — возразила решительно.

— Мотивировка? — спросил Марков.

— Здешняя мораль дает вдове больше свободы. Боюсь, что фрау Шеер, заботясь о моем целомудрии, станет наблюдать за каждым моим шагом. Я и так нахожусь под неусыпным надзором двух женщин. Если фрау Шеер узнает, что ее сын Адольф жив, позволит ли она Майеру и впредь посещать свой дом? Я в этом не уверена. По крайней мере, она уже не разрешит мне прогулки с ним наедине. Зачем же мне лишние усложнения? Ситуация, которая сейчас сложилась, меня больше устраивает… Я должна быть свободной «от семейных оков», чтобы действовать.

— Что же, соображения весомы, — согласился Марков. — Мы считали, что общая тайна вас больше сблизит, сроднит.

— Вы верно задумали. Но этому уже помог мой Фе–дюнька. Так что…

— Выходит, разрабатывая вариант, мы не учли Федора! А Федор Константинович всех обскакал! Ну и парень! Не успел родиться, а уже опережает профессионалов.

Кристина не поддержала шутливого тона. Проговорила сдержанно:

— Кроме того, этот факт может мне пригодиться в будущем.

Марков ответил с трогательной искренностью:

— Я рад за вас, Кристина. Год работы в тылу врага не прошел для вас даром. Раньше я должен был разговаривать с вами как с девчушкой, которую во всем надо наставлять. Сейчас разговариваю с умным коллегой, опытным товарищем.

Глава тринадцатая. ОХОТНИК НА «ХАУСГРИЛЛЕ»

Зонденфюрер Йон Патциг был болен раком горла. Он хорошо представлял, что дни его сочтены, и чувствовал себя живым трупом. Одного он не осознавал, что еще при жизни превратился в вампира в прямом смысле этого слова.

Зондерфюрера всегда утешало и даже повышало его жизненный тонус, если кто–то умирал нежданной смертью раньше срока. Не от болезней и не от старости…

Особенно приятно было, когда умирал кто–нибудь из молодых, полных жизненных соков. Глубокое наслаждение жизнью — поразительно острое — он ощущал, когда чья–то смерть случалась у него на глазах.

В эти моменты его охватывало — и он своим холодным умом фиксировал это — какое–то патологическое возбуждение. Особенно если погибала молодая женщина, а это за время его «практики» случалось не раз. Женщина порождает жизнь. Патциг ее уничтожает. Старательное выполнение служебных обязанностей обеспечивало ему «повышение тонуса».

Йон Патциг — охотник за «хаусгрилле» — в отличие от своих коллег не испытывал страха перед начальством: все равно скоро умирать, так что всякие карьеристские соображения утратили для него свой практический смысл.

Зондерфюрер «Красной капеллы» обладал большим профессиональным опытом. Полицейский сыск он освоил еще в кайзеровские времена «второго рейха», вследствие чего ему не пришлось никогда нюхать фронтового пороха. Потом — образцовая служба Веймарской республике. Правда, здесь посадил он единственное пятно на свою биографию: долгое время не способен был отличать «борцов за новый порядок» от привычных уголовных преступников. Откуда ему было знать, что придется служить «борцам»? Но он все же быстро «вписался» в коричневый антураж «третьего рейха». «Пятно» ему — политическому невежде — милостиво простили.

Вся «политика» Патцига укладывалась в единственный лозунг: «Орднунг ист орднунг». Любому правительству прежде всего нужен «орднунг». А по глубокому убеждению криминального советника штурмбанфю–рера Патцига образцовый порядок можно обеспечить только жестоким полицейским террором. Страх делает человека на диво послушным, а значит, необычайно верноподданным… Как же при таких убеждениях не простить «пятно»?

О своей неизлечимой болезни Йон Патциг узнал случайно. С какого–то времени он совсем потерял аппетит, начал интенсивно худеть, чувствуя непривычную слабость, порой чуть ли не до обморочного состояния. Однако не обращал на это нужного внимания, поскольку считал эти симптомы физиологическим проявлением тех изменений, которые происходят в его стареющем теле. У каждого наступает то время, когда вопреки сигналам мозга живые клетки начинают бастовать. Закон природы — ничего не поделаешь. И ни какой врачебный террор на бастующие клетки не повлияет. Закон — всегда закон!

Однажды его вызвал для разговора с глазу на глаз шеф криминальной полиции группенфюрер Артур Ньобе.

— Не проходила ли по вашим делам ворожея, составительница гороскопов Лотта Крауз? — спросил шеф.

— Да, жалобы на нее были. Но ничего противозаконного или же преступного в ее действиях не обнаружено.

— Это мне известно. Речь идет о другом.

— Слушаю вас, господин группенфюрер!

— Мы хотим иметь от нее пророчество о будущем некоего человека, имя которого останется неизвестным для всех, в том числе и для вас.

— А для нее?

— Для нее мы вынуждены открыть секрет.

— Какую форму должно получить пророчество? — поинтересовался Патциг.

— Это должен быть гороскоп!

Вскоре Йон Патциг оказался в Восточной Пруссии в ставке рейхсфюрера Гиммлера «Хохвальд», расположенной неподалеку от «походной резиденции» Гитлера «Вольфшанце». Для чего призвали сюда Йона Патцига? Оказалось, лишь для того, чтобы получить от личного астролога рейхсфюрера, господина Вульфа, пакет, который следовало доставить известной берлинской пророчице Лотте Крауз.

Вначале Йон Патциг на обратном пути в Берлин, по профессиональной привычке ощупывая пакет, решил было, что в нем деньги. Но потом его охватило сомнение. За деньгами не стоило ехать так далеко. Оплатить можно было бы и на месте. К тому же, имея дело с рейхсфюрером, гадалка и без денег бы… Но тогда что же в пакете?

И Патциг решился. Он здраво рассудил, что астральная женщина, блуждающая среди небесных звезд и фантомов потустороннего мира, ничего не понимает в технике тайной перлюстрации. Патциг был уверен, что «ясновидица» ни за что не заметит его тонкой работы. Пакет же фрау Крауз все равно вскроет и этим окончательно уничтожит последние следы. Бояться нечего: в решении реальных тайн магическая сила

«ясновидицы» всегда оказывалась беспомощной. Если ее заранее не информировали…

Содержание ошеломило Патцига: это был проект «пророчества»! Составленный собственноручно астрологом господина рейхсфюрера! Речь шла о человеке, дух которого ведет его первородство от духа саксонского короля Генриха — Птицелова…

Так Йон Патциг узнал об одном из самых потаенных сверхсекретов «третьего рейха»: рейхсфюрер, владелец частной птицефермы в Баварии Генрих — Куро–щуп, на самом деле являлся Генрихом — Птицеловом. Вторым! Ибо в него, нынешнего баварского курощупа, переселился из мрака веков дух саксонского короля–птицелова. Кошмар!

Патцига охватил ужас. Не иначе — головы не сносить.

Эта тайна не для таких голов, как у него. Что же делать? Как спастись? Молчать!.. Не проронить ни звука!.. Молчать последовательно и тупо!.. Только в этом видится хоть какая–то крохотная надежда… В конце приказано: сжечь пакет в его присутствии. Почему же об этом ему не сказали ни слова? Вот здесь и кроется какая–то несомненная ловушка…

«Пророческий антураж» — человеческий голый череп и рядом скальп, звездная карта на стене с потемневшей позолотой и толстые старинные астрологические фолианты, высушенная до размера апельсина чья–то голова с длинным закрученным в косу волосом и пожелтевший скелет в ржавых кандалах — весь этот антропологически — астрологический инвентарь не произвел на криминального советника никакого впечатления. Светилась одна настольная лампа под темно — зеленым абажуром. Зеленоватый «потусторонний» полусумрак царил в апартаментах с людоедским «антуражем».

Если бы он находился здесь по какому–то другому делу, то посоветовал бы этой фрау, которая вырядилась в широченный хитон с нашитыми на нем знаками зодиака, присовокупить к своему гадательному барахлу черный флаг с оскаленным черепом и перекрещенными костями. И еще здоровенного черного кота. А действительно, почему отсутствует кот? Он ведь непременно входит в профессиональное оснащение любой ворожеи…

Но Патциг не позволил себе никаких шуточек. Здесь он уже ничего не мог себе позволить. От одного слова этой новоявленной ведьмы зависела его собственная судьба. От одного — единственного слова: «опасен».

Он молча торчал в зеленоватом полусумраке и невозмутимо ждал дальнейших событий.

После чтения «ясновидица» небрежно швырнула пакет на заставленный причудливыми «кунстшюками» стол.

Патциг не шевельнулся.

Гадалка уставилась на него «пронизывающим» взглядом. Сказала:

— Обождите в приемной.

Патциг и глазом не моргнул.

— Хорошо, — он повернулся и направился к выходу.

— Одну минутку! — остановил его голос гадалки. — Здесь еще указано, что пакет необходимо сжечь.

— Ну так и жгите, — небрежно ответил Патциг, берясь за дверную скобу.

— Но тут подчеркнуто, чтобы в вашем присутствии…

— Почему же вы не сообщили мне сразу? — озверел Патциг, возвращаясь к столу, — Приказано — выполняйте!

— А вы разве об этом не знали?

— Распоряжения, которые мне дают, я исполняю точно. Прошу следовать моему примеру. Сжигайте!

В тот же день, с другим пакетом, в который — упаси бог! — Патциг даже и не подумал заглянуть, он спецсамолетом возвратился в «Хохвальд», где лично вручил послание в собственные руки «астрального» пройдохи Вульфа.

Неожиданно его, курьера в «потусторонний мир», похожего на мумию из–за своей феноменальной худобы, бросавшейся всем в глаза, пожелал осмотреть личный лейбмедик Генриха — Птицелова Второго доктор Кер–стен. Патцигу показалось, что господин доктор полностью удовлетворен состоянием его здоровья. Поэтому его буквально ошеломил безапелляционный диагноз: рак горла. Он, Патциг, отныне — живой мертвец.

— Как мне лечиться? — хватило у него сил спросить.

Доктор Керстен бодро ответил:

— Леченья от этой болезни нет!

— Что можете посоветовать?

— Единственное: пить кофе с коньяком. Для поддержания общего тонуса. С ухудшением самочувствия — увеличивайте дозу.

— Сколько?

— Что «сколько»? — блеснул стеклами пенсне врач.

— Какова должна быть начальная доза?

— Дозирование — дело чисто индивидуальное, — сухо ответил Керстен. — Сами почувствуете, когда вам достаточно…

Лотту Крауз потихоньку умыкнули и единственно надежным способом быстренько снарядили в мир иной, к ее любимым призракам. Патцига не тронули. Он понял: как это ни парадоксально, смертельная болезнь спасала ему жизнь. К тому же, в отличие от посвященной в государственный секрет гадалки, он «ничего не знал».

Хотя это и странно, но знание о своей неизлечимой болезни активизировало обреченного криминального советника, обострило его профессиональное чутье, придало служебного воодушевления и энергии. Появилась звериная страсть — бросать людей в ледяные объятия Смерти. Будто встала перед ним «жизненная» цель — как можно больше убить. И кого! Людей, которые могли бы еще долго — долго жить… А каждый задержанный враг «третьего рейха» — это почти всегда верный смертный приговор. И потом — казнь, на которой Патциг непременно присутствовал по своим чисто служебным обязанностям.

Патциг с удивительной для его умирающего тела энергией организовал охоту на «хаусгрилле» — «домашних сверчков» и связанных с ними людей, которые уже заранее были обречены — на пулю, петлю или топор гильотины. Каждому — свое! Он неутомимо разыскивал людей, для которых даже заточение в концлагерь можно было считать спасением. Туда, где пеленгаторы засекали «музыкальные шкатулки», он отряжал Смерть — в Брюссель и Амстердам, в Париж и Лион, в Гамбург и Марсель, в Берлин и Мюнхен.

Конечно, его устраивали исключительно смертные приговоры. Иначе возникали неприятности. Например, когда Эрике фон Брокдорф, графине Брокдорф из группы Шульце — Бойзена и Харнака на суде огласили срок наказания (подумать только — всего лишь срок!), 15 П. Поилавский, Ю. Ячсйкиа

433

она вызывающе воскликнула на весь зал судопроизводства:

— Ха, да я этот ваш срок отсижу… одной половинкой!

Безобразие!

Присутствующие хохотали. Идиоты, не сразу сообра зили, какой смысл она вложила в свои «веселые» слова. Срок ей дали порядочный, а она его лишь располовинила… То есть быстро, мол, отсижу, не утомлюсь… Что это, как не приговор фашизму? Как не приговор власти фашистов? Она предрекала быструю гибель «третьего рейха»…

Он злорадно вспоминал: «Смерть исключает подоб ные позорные, злостные выходки. Смерть — это солидно. А то — «половинкой»! Слава фюреру, он исправил «судебную ошибку» и отменил приговор. Хайль Гитлер! Головка очаровательной, молодой, здоровой Эрики фон Брокдорф покатилась под ножом гильотины».

Сколько уже их было, всех этих проклятых «сверч ков»? Точные данные в архивах.

Когда фюрер впервые узнал о тайных радиопередатчиках, которые с началом «похода на Восток» «засвиристели» по всей оккупированной Европе, он сначала не придал этому явлению должного внимания. На совещании в альпийском «Адлерхорсте» — «орлином гнезде» — фюрер самоуверенно провозгласил:

— Россия вскоре прекратит свое существование. Скоро некому будет слушать зашифрованные радиограммы. Их заглушат звуки фанфар, которые возвестят миру о нашем триумфе. Да, только так! Обещаю в этом же году поставить Россию на колени.

Гиммлер отдал смехотворный — с точки зрения криминального советника — приказ:

— В течение месяца с «пианистами» покончить! Иначе…

Патциг склонил голову.

— Иначе вы и вся команда попадете в концентрационный лагерь. Так приказал фюрер! Передайте его слова своим подчиненным.

В течение месяца… Смешно!

Разве сроки розыска «сверчков» зависят от неусыпных усилий зондеркоманды? Их выявляют постепенно, шаг за шагом. И лишь тогда, когда начинают играть «музыкальные шкатулки». Если же они замолкают, искать бесполезно. Между каждым шагом пролегает долгий перерыв во времени.

Казалось, за годы войны прочистили все закоулки Берлина. И вдруг заиграла новая «музыкальная шкатулка». «Источник Пенелопа…»

Длительное время зондерфюрер словно паук прощупывал эфир пеленгаторами и уже готовился накинуть ловчую сеть, когда глупейшая случайность сорвала весь замысел. Вмешался агент Мюллера господин Гейлиген, уже покойный, хвала господу! Здесь же оказался штандартенфюрер Хейниш со своей эсэсовской ватагой. И что же имеем? Двух мертвецов. Все нити оборваны.

Надолго ли? Йон Патциг не сомневался, что вскоре кто–нибудь «засвиристит». И вот это произошло! Правда, передатчик работает бессистемно, изредка и к тому же передает очень короткие шифровки. Ключа к ним нет. В довершение ко всему «сверчок» подал голос из района, густо пересеченного линиями метро и трамвайных маршрутов. Множество помех. Место вероятного укрытия охватывает огромный район где–то в направлении Шарлоттенбургшоссе. Но где конкретно? Пока что неизвестно. Ответ даст время. «Если «музыкальная шкатулка» не будет молчать.

Надо ждать. И «слушать» эфир. Чтобы с каждым «выходом» сужался очерченный пеленгаторами круг. Вот так тихонько, незаметно затянется петля еще на чьей–то шее.

Глава четырнадцатая. БАРОН С КАВКАЗА

Казалось бы, это был незначительный толчок — «искать источники в ведомстве Тодта». Но мысли сразу сконцентрировались в нужном направлении, что и заставило Вилли Майера припомнить давно призабытого школьного товарища Гельмута Фогта. После окончания школы он, кажется', учился на инженера — строи–теля, хотя призвание имел иное…

Где он сейчас? Что с ним? Какое положение занимает?

Что, собственно, помнил о нем Майер? В памяти вырисовывался оживленный и бойкий толстячок в коротких школьных штанишках. Они туго обтягивали чрезмерно выпуклые для мальчика части тела. Медлительный в движениях, с маслеными и толстыми губами, он среди однокашников обрел репутацию обжоры, и это, в свою очередь, стало предметом обидных шуточек. Любопытно, что Гельмут никогда не обижался. Он и не скрывал, что был неравнодушен к кулинарным соблазнам. В отрядах «гитлерюгенда» охотно брал на себя обязанности повара, от которых отрекался любой другой.

Но следы его Вилли потерял еще до начала польской кампании, всех их разметало тогда по белу свету.

Майер осторожно поинтересовался среди общих знакомых, где сейчас Гельмут. Оказалось, работает здесь,‘в Берлине, инженером — чертежником в штабе военностроительной организации Тодта. В этом счастливом совпадении ничего сверхъестественного не было. В рейхе все было подчинено требованиям войны. И теперь, кроме военных сооружений, никаких иных не возводилось.

Известное дело, школьные отношения, свободные и непосредственные, возобновляются легко. Этому способствуют сентиментальные воспоминания — достояние небольшой группы посвященных, до которого остальному человечеству дела нет.

Но не будет ли выглядеть подозрительным его неожиданный визит с дружескими объятиями? Слишком много времени утекло. За все эти годы ни Гельмут, ни Вилли не интересовались судьбой друг друга. А ведь надо завести разговор о строжайшей военной тайне.

Майер решил действовать осмотрительно, построив встречу так, чтобы она, с одной стороны, имела вид случайной, с другой — мотивированной служебными обязанностями. Лучше всего было бы заглянуть на место работы Гельмута Фогта по делам, связанным с деятельностью «Цеппелина». Тогда встреча со школьным товарищем будет выглядеть как приятный сюрприз, которым прихотливая военная служба порой сверх меры награждает старательных служак.

Утром, словно бы мимоходом, Майер подсказал Хейнишу:

— Жаль, что мы не используем контингенты Тодта.

— Конкретнее! — потребовал Хейниш. — Что вы хотите сказать?

— Ведомство имеет свою сеть концлагерей для остарбайтеров. Они подбирают из тех, кто владеет определенными техническими навыками. Если бы мы нашли там особ, пригодных для выполнения диверсионных заданий, это значительно сократило бы срок подготовки технически грамотных агентов. Ведь мы, готовя агентов, порой вынуждены начинать с азов.

— А это мысль! — оценил Хейниш.

— Рад слышать вашу похвалу, господин штандартенфюрер.

— Вот что, Вилли, — тут же решил Хейниш, — с реализацией нашей идеи не будем тянуть. Поручаю вам немедленно, сегодня же, наведаться в штаб ведомства Тодта и узнать о дислокации и назначении их лагерей. Особенно поинтересуйтесь национальным составом контингента пленных… Хотя, — он скептически пожал плечами, — откуда в штабе могут быть такие специфические сведения? Пока ограничимся общей задачей: дислокация и условия наших возможных посещений.

Справиться с таким заданием было нетрудно. Вилли добыл исчерпывающую информацию, из которой профессионалы могли бы сделать важные выводы. «Копию докладной необходимо передать Кристине», — отметил Майер. Попутно узнал и номер комнаты, в которой работал Гельмут Фогт.

Он открыл дверь нужного ему помещения и проговорил:

— Простите, господа! Не подскажете ли, где в вашем лабиринте расположено управление ведомственных концлагерей?

С появлением эсэсовца гомон в просторной комнате утих. Все офицеры в форме инженерных войск подняли головы и уставились на вошедшего. И тогда раздался удивленный голос:

— Вилли? Неужели это ты? Я не верю собственным очкам!

Из–за стола, стоящего слева от входа, поднялся очень приметный, холеный человек с характерной прической «кружком». Мягкие волнистые волосы спадали на большие уши. Разделенная надвое посередине ровным пробором прическа подчеркивала выпуклость квадратного лба. Все в нем было дородным, массивным — щеки, нос, тяжеловатый подбородок. Переносье оседлали большие очки в тонкой золотой оправе.

— Боже мой! — обрадовался и Майер. — Гельмут! Вот это встреча! Откуда ты взялся? А мне говорили, что ты застрял где–то на Балканах.

— Кто тебе наболтал? Я там вообще не был! — возразил Фогт. — Польша, Бельгия, Франция — вот где пролегли мои служебные пути. — Он глянул на присутствующих: — Господа, с вашего разрешения я вас оставлю на несколько минут: гауптштурмфюрер — мой школьный друг. Мы не виделись более трех лет!

Майор, который солидно возвышался над столом посреди комнаты, ответил, почему–то обращаясь к Майеру:

— Хватит ли нескольких минут для такой встречи?

Вилли грустно вздохнул.

— Господин Фогт, вы сегодня свободны на весь день! — услужливо решил майор проблему и льстиво улыбнулся эсэсовцу.

— О! Не знаю, как и благодарить! — сказал Майер.

— Не стоит благодарности! — любезно ответствовал майор.

Когда они вышли на улицу, Гельмут заявил:

— Решительно предлагаю — в ресторан.

— Согласен!

— Тут неподалеку есть довольно уютный… Вот только прейскурант…

— Гельмут, неужели тебе неизвестно, что моя фирма значительно разнообразит ассортимент в любом пищевом заведении? — засмеялся Вилли.

— Знаю! — поддержал его Гельмут, — Поэтому как законченный эгоцентрист и хочу воспользоваться счастливым обстоятельством.

— Тогда — вперед!

В ресторане охочий до кулинарных блюд Гельмут повел себя как подлинный знаток всех потаенных припасов. Оберкельнер только изумленно моргал в ответ на его заказ. А Майер с уважительной миной на лице лишь одобрительно покачивал головой. Наконец, записав заказ, оберкельнер отважился деликатно намекнуть:

— В наши времена такой дефицит раздобыть очень нелегко…

— Дорого? — прямо спросил Майер.

— Об этом лучше знает хозяин заведения, — уклонился от прямого ответа оберкельнер.

— Денег хватит! — положил конец его колебаниям Вилли.

Гельмут окинул взглядом все вокруг и заметил:

— Раньше здесь было уютнее — зал освещался свечами. А теперь поразвешивали на стене бледненькие электрические светлячки.

— Тебя такие изменения не устраивают? — спросил Майер.

Гельмут оторопел.

— А — а, я и забыл о твоем мундире… Ты меня неверно понял, Вилли! Я сам понимаю: все нынче дефицитно — война. Но какой же приятный, благоуханный душок шел от восковых свечей. Иногда казалось — пахнет медом. Вот в Мюнхене, — вдруг оживился он, — все без изменений!

— Откуда знаешь?

— Несколько дней назад я вернулся из односуточной экскурсии по историческим местам национал–социалистского движения. Во главе с экскурсоводом мы успели посетить все бирхаузы, освященные гением и мыслью великого фюрера.

— Понравилось?

— Еще бы! Пиво там до сих пор замечательное.

— Пиво? Не понимаю.

— За день мы успели наведаться только в пивные. Впечатления — незабываемые! В самом центре старого Мюнхена на Платцль с давних пор стоит «Хоф–бройхауз» — «Придворный пивной дом». В тамошней песенке поется, что Мюнхен не пропадет: «Пока наш «Хофбройхауз» на площади стоит…» Ты только представь, Вилли! На первом этаже — гигантские залы с длиннющими дубовыми столами на сотню выпивох, на втором — «для чистой публики» и экскурсантов по историческим местам. Еще выше — огромный зал, предназначенный для гульбы целой толпы. Один «Хофбройхауз» может вместить все население какого–нибудь небольшого провинциального городка. Ну и зрелище! Поражает.

Майер терпеливо и снисходительно кивал. Из старой пивной «Штернекерброй» на улице Ам Таль, где была создана нацистская партия, экскурсанты попали в «Бюргербройхауз» на Дахауэрштрассе, потом — в «Маттезер» на площади Штахус и, наконец, в «Льовен–брой» возле железнодорожного вокзала. А уж после всего расположились в спальном вагоне. Каждый — с солидным грузом пивных бутылок.

— А как твои служебные дела? — перевел Майер разговор на другое.

— Мои? — Гельмут Фогт задумался. — Как бы это тебе коротко очертить… Ну, скажем так: полностью зависят от общего положения в нашем ведомстве. Сейчас — худо.

— Почему?

— Лихорадит. Все перенервничали. В катастрофе на Кавказе, — он понизил голос, — абвер обвинил нас.

— А конкретно? Если не секрет?

— Если бы ты носил иную форму…

— А что — форма?

— Она дает доступ ко всем секретам? — засмеялся Фогт.

— Ах, вот оно что, — усмехнулся Вилли. — Тогда рассказывай. Я сам лишь совсем недавно прибыл с Кавказа. Сокращение фронта происходило еще при мне.

— Правда? — оживился Гельмут. — А не встречался там тебе некий майор абвера Штюбе?

— Знаю такого! Лично знаком.

— Что он за человек? — теперь в глазах Фогта светилось нескрываемое любопытство.

— Сначала сам скажи: что тебя беспокоит?

— Этот Штюбе «копает» под нас…

— А конкретно?

— Обвиняет в неумении хранить военную тайну. Мол, от нас просочились сведения о расположении военных сооружений.

— Какая ерунда!

— Точно! Но этот Штюбе накатал донос и отослал его в Берлин. Тайна! А? Разве доты в карманы спрячешь? И укрепрайон в сейф не запрешь.

— Логично.

— Но не для всех. В Берлин вызван барон фон Шилинг, наш кавказский специалист.

— И с ним я знаком! Он возводил сооружения в районе нашего расположения.

— Вот именно!

— Гм, — задумчиво проговорил Майер, — на Штюбе это похоже — переложить вину на другого…

— И что же теперь?

— Разве тебя это задевает лично?

— Кто знает, чего наболтает фон барон в контрразведке… Не поздоровится, если русским известна новинка — «Голубая линия». Всем влетит! Не только барону…

— Новые оборонительные сооружения? Ты к ним причастен? — быстро спросил Майер.

— К счастью, нет. Бог миловал! Мои чертежные обязанности касаются только «Атлантического вала».

«Итак, барон фон Шилинг знает о «Голубой линии» досконально, — задумался Майер. — Как же быть? К сожалению, барон — не школьный товарищ… Впрочем… А вдруг неприятности барона заинтересуют Хейниша? Кажется, шеф имел с ним какие–то внеслужебные дела… И служебные тоже: Хейниш обеспечивал охрану районов строительства… А раз так, то, «копая» под барона, Штюбе бьет по репутации штандартенфюрера… Это уже кое–что!..»

— Когда прибывает фон Шилинг?

— Завтра днем. Спецрейсом.

— А теперь, Гельмут, о делах забудем — веселиться будем! — Они рассмеялись.

На следующее утро Майер в первую очередь доложил об услышанном Хейнишу. Как он и предполагал, неожиданная новость очень встревожила штандартенфюрера.

— Опять эта дрянь Штюбе! — процедил он. — Пакостил на Кавказе, тянется и сюда — в Берлин!

— Могут возникнуть неприятности? — этим вопросом Майер усилил его беспокойство.

Но Хейниша больше всего тревожило совсем не то, о чем думал Майер. Дело в том, что с помощью барона Хейниш широко пользовался транспортом ведомства Тодта, отправляя к себе домой, в рейх, внушительные ящики с «восточными сувенирами». И если это выплывет наружу…

— Проклятый Штюбе! — снова вырвалось у него.

— Стоило бы взять барона под свою защиту, — осторожно предложил Майер.

— Трудно, — пробормотал Хейниш.

— Штюбе всегда был клеветником…

— Гнида! — согласился шеф.

— Мие кажется, что осведомленность русских — это в первую очередь вина майора Штюбе, а не барона фон III илинга.

— Резонно, — согласился Хейниш, — Что вы предлагаете?

— Что я могу предложить? — пожал плечами Майер, — Ситуация неясна. До чего успел «докопаться» Штюбе? В чем состоят его обвинения конкретно? Устраивал ли он Шилингу допрос? А если устраивал, то о чем спрашивал? Об этом мог бы рассказать сам барон… Мы бы тогда непременно нашли какую–то зацепку и подложили майору хорошую жирную свинью.

— А это мысль! — повеселел Хейниш. — Вы спрашивали о времени прибытия самолета?

Майер взглянул на часы.

— Он уже находится над территорией рейха. Через час должен приземлиться.

— Необходимо перехватить барона. Мы должны поговорить с ним до того, как он попадет в руки абверовцев. В конце концов, защита со стороны СД — в его интересах. А я его проконсультирую… Справитесь?

— Приложу все усилия. Разрешите ехать?

— Только осторожно: его могут ждать коллеги Штюбе.

— Я понимаю.

— Действуйте! Я жду вас здесь. Обоих!

На площадке правее аэровокзала Майер не остановился, хотя именно она служила для стоянки автомобилей. Майер решил не рисковать. Если на аэродром прибыли «коллеги» из ведомства Канариса, то они будут ждать именно здесь. Вилли повел машину к служебным помещениям, откуда расстояние до самолетов, совершающих посадку, сокращалось вдвое. Кроме того, можно было незаметно подойти к самолету.

Когда пилоты заглушили моторы и ко входу подали трап, Вилли уже стоял под широким крылом. Барон не обратил на него внимания. Сошел по трапу с пухлым портфелем, настороженно оглядываясь по сторонам.

Майер коснулся его плеча:

— Прошу следовать за мной.

— В чем дело? — спросил барон.

От входа на поле к ним спешили трое в штатском.

— Не узнали? — спросил Вилли.

— Майер? — удивился Шилинг, — Какими судьбами?

— Объясню потом. А сейчас — быстро за мной! Если не желаете попасть в абверовские лапы, — Майер кивнул в сторону троицы в штатском. — Вас ждет штандартенфюрер Хейниш.

— Хорошо, — согласился барон. Вид у него был растерянный.

Через полчаса они уже были в кабинете штандартенфюрера. После нескольких минут притворно радостных приветствий и восклицаний барон начал рассказывать о деле:

— Да, майор Штюбе перед моим вылетом беседовал со мной. Под «беседой» он понимал допрос.

— Чем он интересовался?

— Ходом строительства оборонных сооружений «Голубой линии». Если я верно его понял, русские откуда–то добыли некоторые сведения об объектах нашей обороны в районе Новороссийска. Но при чем здесь я? Ведь я там ничего не строил и даже ногой не ступал на побережье! Тот участок обороны находится под опекой гауптмана из нашего ведомства господина Опельбаха!

— Тем лучше для вас! — пощадил его откровенность Хейниш. — А где расположены ваши объекты? Близко к побережью?

— В том–то и дело, что очень далеко!

Барон вытащил из планшета крупномасштабную карту Тамани и протянул руки к стакану с заточенными карандашами.

— Оборонные рубежи, к которым я имею непосредственное отношение, находятся вот здесь, к западу от станицы Крымской и вдоль рек Адагумы и Курки. Остальные оборонные сооружения строились под руководством других уполномоченных из нашего ведомства. Вот и возникает вопрос: при чем здесь я? Я так и спросил майора Штюбе.

— А он что?

— Я понял, что дело не ограничивается Новороссийском.

— Что же еще? — спросил Хейниш.

— Он назвал — Гизель и Моздок…

— Ну и что из этого?

— Эти рубежи строил я. Но русские узнали о всей оборонной сети, что наглядно выявилось при их умелом наступлении.

— То есть район, где мы с вами так плодотворно работали, — многозначительно промолвил Хейниш.

— Так точно!

— Ваше мнение, Майер? — обратился Хейниш к Вилли, который тоже изучал карту с пометками.

— Мое мнение? Штюбе спасает свою шкуру.

— Чем обоснован ваш вывод?

— Абвер сформировал на Тамани диверсионноподрывную роту из кавказцев. Когда их разместили на передовой, они перебили офицеров и с боем прорвались на сторону русских. Правда, уцелело немного, десятка полтора, но и этого достаточно, чтобы сообщить определенные сведения. Кроме того, систематически бегут военнопленные, которых использует на строительстве ведомство Тодта. Иногда — успешно. По статистике, из десятка беглецов один исчезает бесследно.

— Это правда? — спросил барона Хейниш.

— Факт! Но опять вопрос: разве я формирую подобные части? Разве мои инженеры охраняют пленных? Нет и еще раз нет.

— Именно! Садитесь и пишите на мое имя докладную. Вы поняли, о чем писать? Впрочем, вам поможет господин Майер, уточняйте и согласовывайте с ним все моменты. Я позднее скорректирую, если возникнет такая необходимость.

Вилли обрадовался. О такой удаче ему и не снилось. Ведь это давало ему возможность не поверхностно, а детально и основательно изучить карту барона, да еще и расспросить, если обозначения окажутся для него непонятными. Утром фрейлейн Бергер получит от него подробнейший отчет. Придется не поспать ночь…

…А со следующих суток Кристина Бергер начала очень интенсивно выходить в эфир. С материалом, принесенным Майером, нельзя было медлить. Всякое может случиться… Передать сведения необходимо во что бы то ни стало… Даже ценой собственной жизни. Она тайком пробиралась к рации ночью. Понимала, что смертельно рискует, и все же упорно тревожила эфир. И каждый раз преисполнялась радостью, когда в ответ принимала краткие подтверждения: «Студентке. Принято. Профессор».

Радовался и еще один человек — зондерфюрер Йон Патциг: его пеленгационная петля стягивалась вокруг «пианистки» все туже.

Глава пятнадцатая. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ КРИСТИНЫ

Майер ехал на встречу с Бергер не один. На заднем сиденье его машины притих неказистый, довольно пожилой человек. Их свел пароль, который дала Майеру молодая женщина. Это произошло в большом фирменном магазине, снабжавшем жителей овощами и свежей весенней зеленью. Человек торговал овощами. Лицо его было темным и сморщенным, словно старая увядшая картофелина. В полуподвале, где торговал он, единственным светлым пятном был плакат, на котором была изображена весело смеющаяся картофелина. Ее опоясывало строгое наставление, выписанное большими готическими буквами:

ДОМАШНИЕ ХОЗЯЙКИ НЕ ДОЛЖНЫ ЧИСТИТЬ СЫРУЮ КАРТОШКУ. КТО ЧИСТИТ СЫРУЮ КАРТОШКУ, ТОТ УНИЧТОЖАЕТ НАРОДНОЕ ДОСТОЯНИЕ.

В последние дни Кристина Бергер вынуждена была слишком часто выходить в эфир. А радиоразведка «Функ — абвер» не дремала ни днем ни ночью. Риск усиливался и тем, что передачи велись из одной точки — из дома Шееров. Значит, не исключено, что ее работу уже засекли. А если так, то более — менее точно установить местопребывание рации — дело времени. И каждый выход в эфир этот момент приближает. Возможен обыск. Рация должна исчезнуть из дома Шееров. Как можно скорее…

Вот почему Майер со стариком, о существовании которого он узнал лишь вчера, ехал за рацией. Необходимо перепрятать ее, хотя бы на время, пока не будет найден новый безопасный вариант.

Майер поймал себя на мысли, что, собственно, до сих пор не познакомился со своим спутником.

— Как вас зовут? — не оглядываясь коротко спросил он.

И услышал такой же краткий ответ:

— Андреас Зейфрид.

Майер не озирался по сторонам… Машина уже приближалась к скверику, который отделял тихую улочку с усадьбой Шееров от оживленной магистрали. Кристина предупредила: если по каким–либо причинам их встреча в доме окажется нежелательной, она будет ждать его в этом скверике. Ее присутствие здесь — своего рода сигнал опасности. Время оговорено.

Вилли издали увидел Кристину и затормозил. Что случилось? Важно узнать. Он сурово сжал губы и взялся было за ручку дверцы. И застыл настороженно.

Кристина тоже заметила его машину. Сделала шаг вперед и отрицательно качнула головой. Лицо ее было строгим и замкнутым. Она вдруг повернулась и решительно направилась к своему дому.

Но не это удивило Майера: Кристина в тени кустов оставила коляску с ребенком! Только Вит, высунув розовый язык, остался сидеть на страже.

Вилли напряженно ждал, последует ли еще что–то. И не пожалел, что проявил выдержку, не спешил с действиями. Он заметил, как следом за Кристиной с разных сторон двинулись двое. Еще одна такая же парочка торчала в конце голой улицы. На противоположной стороне от усадьбы Шееров «читал газету» пятый. «Все!» — подумал Майер. В душу дохнуло холодом. Весь мир показался ему ловушкой. Возьмут Кристину — его черед.

— Это провал, — услышал он неестественно спокойный в данной ситуации голос с заднего сиденья.

Майер промолчал наблюдая. Кристина свободно прошла к дому. Калитка за ней закрылась. Вдоль стены крались серые тени.

— Необходимо спасти ребенка, — снова услышал Майер спокойный голос сзади.

— Да, — согласился он, — Видно, на это она и надеялась…

— Пойду я, — сказал старик.

— Почему вы?

— А вы слишком приметны.

— Но меня, в случае чего, никто не решится остановить.

— Это так. Но нежелательно, чтобы вас в это время кто–нибудь увидел. Это наведет на след.

В ту же минуту входная калитка в усадьбу Шееров раскрылась и на улицу выглянула радостно возбужденная служанка Барбара. Она замахала рукой, подзывая к себе серые фигуры. Все пятеро проскользнули во двор. Калитка захлопнулась.

— Я пошел, — сказал Андреас Зейфрид.

Он ниже надвинул шляпу и вышел из машины. На всякий случай Вилли вытащил из кобуры «вальтер» и снял предохранитель. Ждал с тревогой.

И тут произошло неожиданное. Вит оскалил пасть, вздыбил шерсть и грозно зарычал, не допуская незнакомца к коляске. Андреас Зейфрид без всякой суеты отступил и вернулся к машине.

— Собака вас знает? — спросил он.

— Давно.

— Вот теперь ваша очередь.

Вит встретил Майера дружелюбным вилянием хвоста. Вилли осторожно вынул из коляски сладко посапывающий сверток. Ускорил шаги, возвращаясь к машине. Вит сопровождал его. Едва Майер открыл заднюю дверцу, как пес мгновенно юркнул в машину и сразу же устроился между сиденьями.

— Не будем воевать с собакой, — сказал Вилли, передавая старику спящего Тедди.

— Не будем, — согласился тот. — Мы и так привлекли внимание.

Вилли сел за руль.

— Теперь — газ! — приказал Андреас Зейфрид.

— Куда? — хмуро спросил Вилли, одним этим словом отдавая себя в полное распоряжение своего спутника.

— Я скажу… А сейчас — вперед до магистрали. Учтите, с этой минуты Вилли Майера не существует!

…Кристина заметила подозрительные фигуры еще утром.

Она насчитала пятерых. Не сомневалась — это еще не все. Остальные, вероятно, прятались. На спасение не было ни единого шанса.

Настораживало и наводило на совершенно определенные выводы необычное поведение служанки Барбары — ее неестественное возбуждение, ее лихорадочные багровые пятна на лице, ее слишком быстрые, суетливые движения, мгновенные взгляды искоса, ее суматошное нетерпение, которое она не в силах была сдержать. Непонятно, если…

— Что случилось, Барбара?

Та слишком поспешно и сумбурно затараторила в ответ:

— Что со мной может случиться? Все как обычно… Все хорошо. Ничего особенного не случилось…

Выследила и выдала? Вполне вероятно — рыскает по всему дому… Берлинская прислуга еще с довоенных времен представляла широкий, разветвленный контингент «добровольных» агентов гестапо… Недаром чуткий на неискренних людей Вит всегда рычал при появлении Барбары…

Или на нее, Кристину Бергер, «вышли» пеленгом? Но пеленг точного домашнего адреса не дает — он не справочное бюро. Да еще и на большом расстоянии. А поблизости она ничего подозрительного не уловила. Хотя заметила бы непременно. При каждой прогулке с малышом, в обязательном сопровождении Вита, она на близлежащих, а порой и отдаленных улицах фиксировала любые, самые незначительные изменения. Все они, как правило, имели естественное объяснение и не представляли ничего загадочного. Закрылся парфюмерный магазин: некому торговать — хозяина взяли на фронт, а хозяйка с детьми уехала к матери, на деревенские харчи. Чья–то усадьба исчезла за высоким фанерным забором. Снова ничего удивительного — попала бомба. И так далее… Ничто не миновало внимательных глаз Кристины. Ничего подозрительного не замечено. Ничто не указывало на возможную опасность.

Однако наиболее вероятен такой вариант: ее давно запеленговали и установили определенный район действия передатчика. При этом не исключается, что Барбара действительно что–то заметила и донесла.

И теперь она, Кристина Бергер, могла утешать себя одной, но радостной мыслью: успела, вопреки всему — успела! Оправдала высокое доверие, выполнила задание…

«Голубая линия»… Все было свежо в памяти — подробности, которые уложились в колонки пятизначных цифр, отстуканных в эфир. И они дошли по назначению, донесли ее далекий голос до Москвы. Это было чрезвычайно тяжело — переложить конкретные сведения с карты барона фон Шилинга в точную информацию о месте расположения каждого объекта, отметить расстояния, определить огневую мощь, пояснить координаты для возможных бомбовых ударов, изложить ясно и понятно сложную топографическую конфигурацию глубоко эшелонированных рубежей, обозначить возможное взаимодействие оборонительных сооружений.

Если бы не квалифицированная помощь Майера, справилась бы она со всей этой военной спецификой сама? Может, и справилась бы, если надОуТолько тогда работа замедлилась бы на неопределенный срок. И оборвалась бы на полуслове…

Что еще остается сделать?

В первую очередь — уничтожить шифр. И он превратился в пепел.

Теперь снасти Феденьку…

Предупредить о своем провале Вилли…

Как это осуществить?

Что потом?

Передать последнее «прощайте» в Центр…

Сделать это сейчас? Но что–то остановило ее, что–то такое, что не оформилось в четкую мысль, а потому и не толкнуло на конкретное действие…

Снова и снова приходило на ум беспомощное напоминание: у нее нет никакого оружия… Она старалась не думать об этом, но мысль возвращалась, потому что оружие — кардинальное средство, чтобы сразу оборвать все концы…

И еще: надо уничтожить рацию…

А может?..

Не лучше ли ей самой инсценировать собственный арест? В глазах врагов, разумеется. Заставить их думать, что она захвачена внезапно, как они, очевидно, и планируют? Но как их убедить? Они могут поверить в свой успех, если схватят ее непосредственно за работой на передатчике. А шифр? Но она могла и не иметь шифра! Просто радистка, и больше ничего. Шифровки получала из тайника… Из какого? Придумать не трудно… Когда пользовалась тайником? Во время прогулки с ребенком. Почему никто ничего не замечал? Собака не подпускала близко…

Да, в ее положении будет лучше, если ее схватят на «горячем». Разумеется, она будет выглядеть совершенно ошеломленной таким печальным для нее финалом. Ее испуг будет воспринят как естественный.

Шансы есть… На что?

На игру, которая ввела бы врага в обман. Если она добьется своего — это уже победа…

Она все взвешивала спокойно, без отчаянья. Почему? Не потому ли, что не раз размышляла, как она поведет себя в случае провала? Возможно. Иначе ей трудно было бы объяснить себе свое удивительное состояние.

Она словно раздвоилась, словно сама за собой придирчиво наблюдала со стороны. Как бы сама для себя превратилась в постороннюю особу.

На прогулку она вышла за час до назначенного Майеру времени. Желательно, чтобы наблюдатели свыклись с ее присутствием на улице. Дважды она оставляла коляску под охраной Вита — заходила в аптеку и парикмахерскую. Зачем? Чтобы в решающий момент ее возвращение домой без коляски не насторожило преследователей.

Ее присутствие на улице — сигнал опасности. И весь ее замысел, его успешное осуществление зависели от сообразительности Вилли. Остановит ли он машину? Поймет ли, что произошел провал? Не бросит ли на произвол судьбы Федю? Ее пронизывал ледяной холод от одной лишь мысли, что Феденька попадет в застенок гестаповских убийц. Все, что могла, сделала. Дальнейшее зависело от ума и быстроты действий Майера. О старике из овощного магазина она не думала: не знала его как человека. Видела всего лишь раз, когда приходила к нему за рацией.

Но хватит об этом!

Машина Майера остановилась.

Ну, Вилли, действуй! Твоя очередь… Она стремительно повернулась и направилась к дому.

Делая вид, что не замечает подозрительных взглядов Барбары, поднялась на третий этаж, где прятала рацию. Услышав шорох за дверью, застучала ключом рации, посылая в эфир шифровку, которую передала две недели назад. Шифровка о Хейнише. Только сейчас она пропустила строку: «Источник Ника». Пропуск этой обязательной строки — сигнал беды… Повторная передача принятой в Центре шифровки — сигнал ее провала. Теперь в Москве будут знать…

Двери распахнулись.

Кристина вскрикнула. Вскочила. Ей заломили руки. Худосочный, веснушчатый немец бесцеремонно снял с нее наушники, сел к рации и переключил на прием.

В этот момент в комнату вошел чудовищно иссохший, похожий на мертвеца человек. При его появлении все вытянулись. Одна Кристина осталась сидеть на диване, на который толкнули ее. Живой труп скользнул по ней взглядом.

— Хорошо, — сказал он удовлетворительно, — Ответ был?

— Жду, господин старший криминальный советник, — отозвался остроносый радист.

— Подождем вместе.

Патциг молча Ъел на диван рядом с Кристиной и застыл. Через минуту передатчик заработал. Радист поспешно записывал сообщение. Кристина знала эту шифровку на память: «Студентке. Принято. Проф.». Короткое «проф.» означало, что ее поняли.

— Хитро придумано, — отметил живой труп. — Такое алиби! Крайне преступный замысел! Господа, обратите внимание, все соседи в один голос будут утверждать, что во время работы передатчика наша милая дама прогуливалась на свежем воздухе. Представляете? Кстати, где ее ребенок сейчас?

— Еще на улице.

— Немедленно заберите.

— Слушаюсь!

— Там здоровенный пес, — подсказал кто–то из громил.

— А, — небрежно махнул рукой здоровяк, собравшийся идти за ребенком. — Ну что может собака против «вальтера»?

И он исчез за дверями, чтобы через несколько минут вернуться обеспокоенным.

— Господин зондерфюрер, ребенка нет! — доложил он.

— Как это нет?

— Коляска пуста.

— А пес?

— Тоже пропал!

— Интересно…

Патциг с подозрением уставился на Кристину.

— Что вы скажете об этом?

Слезы оросили лицо женщины.

— Ясно, — хмыкнул советник. — Позовите эту… как ее?

— Служанку Барбару?

— Да, ее…

— Одну минуту!

Вошла Барбара и сразу бросила победный взгляд на заплаканную хозяйку.

— Куда пропал ребенок? — спросил советник.

— Как пропал? — округлила она глаза.

— На улице нашли пустую коляску. Ни младенца, ни пса!

— Не знаю, господин…

— Не знаете… Кто мог взять дитя?

— Никто! — горячо заверила Барбара, — Пес даже меня не подпускал…

— А фрау Шеер?

— Уехала навестить подругу. Вернется вечером.

— Кто еще?

Барбара наморщила лоб.

— Есть еще один…

— Кто?

— Но он же на службе!

— Я спрашиваю: кто?

— Гауптштурмфюрер Майер. Такой длинный и рыжий…

— Еще кто?

— Представления не имею!

— Почему назвали Майера?

— Он знаком с молодой госпожой еще с Кавказа. Пес к нему привык. Ластится, словно к хозяину…

— Вы свободны. Пока что… Не покидайте дом!

— Слушаюсь…

Когда за Барбарой закрылись двери, он приказал:

— Немедленно разыщите Майера!

— Арестовать?

Старший криминальный советник пожевал губами, раздумывая.

Наконец ответил:

— Вы сначала найдите его. Боюсь, что это будет нелегко.

ПУЛЯ ИЛИ ВИСЕЛИЦА

Хейниш и мысли не допускал, что эта встреча с Кальтенбруннером будет последней в его жизни. О том, что произошло в полдень, он еще ничего не знал. Поэтому каждое слово шефа гремело, как гром с ясного неба.

— Вы припоминаете, о чем я вас спрашивал, когда вы прибыли в Берлин?

— Помню до слова!

— Я спросил о приехавшей с вами женщине.

— Да, спросили, — промямлил Хейниш, теряясь в догадках. Что случилось? К чему ведет шеф? Ясно одно: напоминает не напрасно.

— Я снова спрашиваю: кто она?

Хейниш молчал, собираясь с мыслями. Ведь он уже объяснял свои благородные действия. Однако Кальтенбруннер и не ожидал ответа.

— Ваша красотка — русская шпионка! — отчеканил он.

— Что? — побелел Хейниш. — Не может этого быть! Ведь я сам, лично…

— Именно так… отвечать будете вы сами лично! Господину Мюллеру!

Но что произошло? — испуганно вырвалось у Хейниша.

— Неужели не знаете? — удивился шеф.

— Ничего…

— Невероятно!

— Я готов поклясться..

— Оставьте! Где ваш адъютант Майер?

— С утра отпросился к дантисту.

— Вы идиот, Хейниш! Законченный кретин! Ваш Майер давно продался большевикам!

— Но когда я нес службу на Кавказе…

— Вот именно! Он продался еще на Кавказе!

— Да откуда эти сведения?! Кто–то клевещет…

— Ну вот что, Хейниш, молчите и слушайте.

— Яволь!

— Сегодня арестовали вашу пассию. В тот момент, когда она работала с радиопередатчиком. Вы, Хейниш, пригрели ядовитую змею! Да еще поселили у явной пособницы врагов рейха! Ситуация позволила разоблачить и ее главного сообщника — вашего порученца Майера. Были ли у вас от него какие–либо служебные секреты? Молчите! Мой вопрос не требует ответа. И так все ясно, как божий день. Майеру удалось скрыться. К счастью, это не имеет значения: с его броскими приметами далеко не сбежишь. К тому же он прихватил ребенка Бергер и пса. Рыжий здоровяк с младенцем на руках и черной псиной любому бросится в глаза. Согласитесь, редкое зрелище! Арест Майера — дело нескольких часов.

— Кто бы мог подумать! — пролепетал Хейниш, — С ума можно сойти…

— Безумие вас не спасет! Обратимся к элементарной логике. Не этой ли черной изменой объясняется катастрофический провал вашей агентуры, оставленной на Кавказе? Все ваши резиденты там арестованы. А здесь, в Берлине? Вы работали под прозрачным «колпаком» русских! Воспитанники «Цеппелина», которых вы к ним забрасывали, присылали нам «дезу» под диктовку русских! В этом нет уже никаких сомнений. Последствия необратимы: оперативный отдел генштаба пользовался фальшивыми сообщениями и руководствовался ими во фронтовых действиях. Вот откуда проистекают наши, казалось бы, необъяснимые неудачи на Кавказе! Объективно оценивая все эти события, приходим к неопровержимому выводу: возглавляемое вами отделение «Цеппелина» нанесло удар в спину не русским, а нашему вермахту. Разве не так? Ну, теперь Мюллер припомнит вам покойного Гейлигена… Отдаете ли вы себе отчет в том, что ожидает вас у костоломов Мюллера? Я не удивлюсь, если вы и сами в руках его громил признаетесь в шпионаже в пользу русских… Мюллер из вас все жилы вытянет! По одной!.. А мне ваши принудительные признания ни к чему — лишняя морока и хлопоты. Ну? Хотите что–нибудь сказать?

Хейниш подавленно молчал. Не потому, что не хватало слов на какое–либо неуклюжее оправдание, а потому, что отчаянье лишило его речи. У него что–то невыразительно проклокотало в горле.

Кальтенбруннер утвердительно кивнул, будто услышал исчерпывающее и недвусмысленное объяснение. А затем проговорил даже с нотками сочувствия:

— Вот вам на выбор, Хейниш: пуля или виселица.

На решение этой «дилеммы я даю вам целый час. Шестьдесят полноценных минут! Учтите: виселица вам обеспечена, если вы попадете в руки Мюллера, пуля спасет вас от пыток, если хватит мужества справиться самому… Ровно через час вас лишат оружия. Это — все! А сейчас идите домой. Пуля — это ваше личное дело.

— Яволь, — помертвевшим голосом отозвался Хейниш.

Он еле встал на ноги. Тело отяжелело, сделалось непослушным. Пошатываясь, пошел к выходу.

В приемной с его появлением поднялись со стульев двое — Пауль Шенк и плотный здоровяк с острым обезьяньим взглядом и тяжелой челюстью. Типичный убийца. Хейниш воспринял это как должное.

Если не он сам, то, вероятно, они… Рука у них не дрогнет… Ведь шеф прозрачно намекнул: «Мне ваши принудительные признания ни к чему — лишняя морока и хлопоты…»

Хейниш поплелся переходами к выходу. Убийцы — за ним. Хейниш прошел в кабинет и сел за стол.

…Ему вспомнилась теперь уже далекая беседа с фрейлейн Кристиной Бергер. Она состоялась летом прошлого года во время стремительного наступления на Владикавказ. Тогда фрейлейн прямо спросила Хейниша, в то время еще штурмбанфюрера СД:

«Я вижу, вы меня в чем–то подозреваете, господин штурмбанфюрер?»

Он засмеялся:

«Вы начинаете мне нравиться, фрейлейн! Боже мой, какой глупец берет в разведку очаровательных девушек? Красота — это особая примета, которая каждому бросается в глаза, а значит опасная. Разведка — дело внешне сереньких и неприметных людишек».

«А Мата Хари? — вызывающе возразила девчонка. — Я читала, что она была ошеломляюще красива».

Он поучительно заметил:

«Мата Хари и погибла из–за своей красоты. Но вы не ответили на мой вопрос. Так что же вас вынудило поспешить с работой?»

И она с достоинством ответила:

«Я немка, и мой долг — служить рейху!»

Девчонка даже сверкнула глазами.

Так провести его!.. Наивностью, очарованием, юностью… Кто же мог ждать такого изощренного коварства от вчерашней школьницы?..

А Майер? Возился с картами барона фон Шилинга… Выходит, майор Штюбе и следователь Кеслер, не доверяя никому, не ошибались в своих подозрениях… Когда расшифруют сообщение Кристины Бергер, не найдут ли среди них и сведений о «Голубой линии»? Наверняка они там есть! А если так… Нет, виселицы не миновать!

Хейниш поднялся из–за стола, подошел к серванту, откуда достал бутылку «Мартеля» и три хрустальные рюмки. Сел к столу и налил во все три до краев. Кому? Себе, Кристине Бергер и Вилли Майеру. Они незримо присутствовали здесь.

«За упокой души всех троих!» — мысленно произнес он и выпил из своей рюмки.

Потом вынул пистолет, приставил дуло к виску и нажал на спуск.

— Впервые вижу такого гостеприимного покойника» — сказал Пауль Шенк, указывая на полные рюмки.

— Не отравленные? — с подозрением спросил здоровяк.

— Тогда зачем было стреляться? Ведь свою он выпил…

— И то правда!

— Отправился на тот свет с рюмкой в руке. Даже интересно!

— Я слышал, покойник был компанейским человеком.

— Да, он не бегал от радостей жизни.

— Такого чудака не мешало бы помянуть, — и здоровяк взглянул на Шенка.

— Охотно! Зачем пропадать добру?

Они подняли рюмки.

— Прозит! — амбал выпил содержимое одним глотком.

— Прозит! — присоединился к нему Пауль Шенк и задумчиво проговорил: — Любопытно, мне выпало первым встретить его в Берлине и первым сопровождать в последний путь.

Он взглянул на часы.

— Время докладывать обергруппенфюреру о «неожиданной» кончине Хейниша.

ПОБЕГ В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

— Мы нашли ключ к вашему шифру.

Йон Патциг, попивая коньячно — кофейный коктейль, объяснил:

— Это нетрудно было сделать. Во — первых, как вам известно, мы записали ответ на вашу последнюю шифрограмму. Он был очень краток. О чем же в нем шла речь? Ясно, что это было подтверждение о приеме. Во — вторых, мы сопоставили последовательность ваших сообщений с последовательностью заброски агентов Хейниша. Кстати, вам известно, что произошло с вашим бывшим шефом?

— Откуда?

— И то правда: откуда вам знать? Так вот, штандартенфюрер покончил с собой, — Йон Патциг хлебнул бодрящего напитка и добавил: — Он застрелился. Выпил рюмку коньяка и пустил пулю в висок.

— Напрасно…

— Почему же? Очень умный поступок. Иначе он очутился бы у нас. А с ним не вели бы себя так деликатно, как с вами. Мы бережем ваши пальчики. Они нам нужны. Да, если бы не эта веская причина, вы бы уже гнили. Правда, казнить вас как государственную изменницу мы можем в любой день. Все зависит от вашего выбора: жизнь или смерть? И учтите, времени мало. Если рация долго будет молчать, это вызовет в вашем Центре обоснованную тревогу. А значит, и подозрение, которое сведет на нет все наши гуманные усилия.

Уже несколько дней тем или иным способом возвращался он к одной теме: нужно ей, Кристине Бергер, снова сесть за радиопередатчик и начать «радиоигру».

— Мы не спрашиваем, кто вы и что вы, — рассуждал Йон Патциг. — В конце концов, какая разница? Что существенного добавит ваше настоящее имя и настоящая биография? Ничего интересного, я в этом уверен. Мы не спрашиваем также вас о том, какой ущерб вы нам нанесли. Об этом нам подробно поведали ваши шифровки. Не интересовались и тем, кто был вашим сообщником. Мы знаем, что, кроме Вилли Майера, у вас здесь никого не было. Что же нам надо от вас? Мелочь — ваш «почерк».

Кристина сразу могла бы согласиться на это предложение: как она убедилась, немцы не подозревали, что ее последняя шифровка была предупреждением о провале.

Йон Патциг обосновывал «пользу» их «сотрудничества»:

— Вы «засветили» агентуру Хейниша. Агенты, которые еще у нас, непригодны для использования. Но мы их и дальше будем продолжать забрасывать. А вдруг кому–нибудь повезет, скажем, взорвать мост? Но этого не произойдет, если вы будете продолжать сообщать о забросках. Сведения ваши будут точны, чекисты выловят настоящих агентов, которые не имеют ни малейшего понятия о нашей «игре». Не исключено, что во время задержания они окажут сопротивление, будут отчаянно защищаться… Короче говоря, все будет происходить естественно. Так как, согласны?

— Где мой ребенок?

На этот вопрос Йон Патциг ответил уклончиво:

— В надежном месте.

Да, в надежном. Если Майер понял ее и сделал то, что требовалось. Она не сомневалась в этом. Иначе они — Вилли и сын — давно оказались бы на допросах, как появились фрау Шеер и Барбара.

— Как и раньше, вы будете жить в доме Шееров. Фрау вас ждет не дождется. Пока что ваше отсутствие никого не волнует: среди соседей пущен слух, будто вы пребываете в лечебнице. С молодыми матерями это бывает — неудивительно. Служанка Барбара аккуратно носит в больницу всякую снедь. Кстати, она вам по вкусу? Словом, все идет как надо. Неужели вы не понимаете, что в вашем положении мы предлагаем вам оптимальный вариант? Нужно лишь ваше согласие.

— Нет! — коротко отрубила Кристина.

— Ну что ж! Сегодня я вам продемонстрирую, что вас ждет, если вы и впредь будете бубнить свое бессмысленное «нет». Зрелище чрезвычайно эффектное. Остальное дорисует идеально ваша фантазия.

В этот день зондерфюрер «Красной капеллы» повез Кристину Бергер из гестаповской тюрьмы «Алекс» в застенок на Плетцензее. Именно там он надеялся поразить заключенную леденящим кровь зрелищем. Машина проехала во двор тюрьмы и остановилась возле кирпичного приземистого дома, стоявшего за глухими окованными воротами.

— Прошу, — пригласил Патциг, — Когда–то 'в этом здании размещался отлично оборудованный спортивный зал для физических упражнений тюремной охраны. Теперь — место казни особо значительных государственных преступников. Тоже с превосходным оборудованием. Сейчас сами убедитесь.

Они вошли в помещение. Просторный зал пересекал сплошной черный занавес. Перед ним стоял громадный полированный стол, за ним три кресла с высокими, узкими спинками.

— За этим столом, — объяснил Патциг, — прокурор в последний раз зачитывает приговор. Перед непосредственной казнью. Приговор приводится в исполнение немедленно, вот здесь, — он отдернул черную шторку. — Прошу, полюбуйтесь! Ведь вам непременно придется навестить это учреждение вторично, если вы по — прежнему будете демонстрировать свое детское упрямство.

На потолке была длинная стальная балка. К ней были приварены восемь кривых крюков. На такие в мясных лавках подвешивают забитых животных. Каждый крюк свисал над зашторенной черной кабиной.

— Здесь казнят мужчин, — пояснил Патциг, — Фюрер приказал подвергать государственных преступников мужского пола исключительно позорной казни — через повешение. А вот это приспособление, — он ткнул пальцем в смутно знакомое, удлиненное вверх сооружение, — привилегия женщин.

Кристина где–то видела это страшилище с круглым вертикальным отверстием внизу, которое образовали две доски с аккуратно вырезанными полукругами. Сразу же от этого отверстия к широкому круглому корыту шел открытый сверху белый эмалированный желоб. А надо всем этим, меж двумя стойками, нависало скошенное, блестящее, отточенное лезвие.

— Гильотина! — подсказал Патциг.

Кристина вздрогнула.

Патциг заметил это и «усилил впечатление»:

— Рейхсмаршал Герман Геринг, учитывая повышенную эмоциональность женщин, специально для них предложил средневековый способ казни — отрубать головы топором. Да вот беда: образцы топоров по музеям сбереглись, но профессионально обученных палачей нет. Случались неприятные инциденты. Когда точно по шее не попадали… Пришлось соорудить гильотину. Механизм работает идеально…

— Зачем вы мне об этом рассказываете? — глухо спросила Кристина.

— Как это зачем? Я же вам объяснил. Ну что, даете согласие на сотрудничество с нами?

Женщина не ответила.

— Заведен еще суетный обычай — врач щупает у безголового трупа пульс. Бессмысленно! Но определенная научная польза есть. Точно установлено, что тело агонизирует не меньше восьми секунд. А вот сколько живет отрубленная голова, до сих пор неясно. Хотя столько голов я видел в этом корыте, которые уже были отрублены, хлопали ресницами, вращали глазами и шевелили губами. Неслышно, разумеется, — гортань и голосовые связки рассечены…

Кристина почувствовала, как подступает тошнота.

— Я согласна, — прошептала она.

Патциг победоносно усмехнулся:

— Не сомневался, что вы умная женщина.

— Я хочу выйти отсюда…

— О! Безусловно.

Они вышли и направились к тюремной машине.

Кристина не могла бы выбрать более удачный момент, чтобы продемонстрировать, что она сломлена, и согласиться на предложение гестаповца.

На следующий день Йон Патциг отбыл в Ландсберг на стационарное лечение. Но он очень хотел лично закончить дело очередной «пианистки». Во время его отсутствия зондеркоманду возглавит Паннвиц, любитель присваивать чужие лавры. Теперь — порядок! Йон Патциг надеялся вернуться. Он не подозревал, что вскоре умрет в чудовищных муках на госпитальной койке. Кристина Бергер тоже не знала, что больше никогда не увидит этого палача. Если бы она в тот день помедлила, ей пришлось бы начинать «игру» с другим. С самого начала. И неизвестно, какой способ «убеждения» выбрал бы тот, другой…

Целые сутки Кристину Бергер никто не тревожил. На допросы не вызывали. Она тщательно обдумывала свое безнадежное положение. Безнадежное для нее лично, но не для дела. Любая дезинформация, если известно, что это именно дезинформация, тоже является иточником своеобразной информации. Из нее тоже можно извлечь немало пользы. Правда, это связано с огромной дополнительной разработкой. Готовя «дезу», враг вынужден давать и правдивые сведения. Поэтому каждое отдельное сообщение из «дезы» необходимо перепроверить, чтобы отсеять ложь от точных сведений. Но ложные сообщения тоже важны, так как указывают направление, на котором враг пытается ввести противника в заблуждение. Однако все это — ее личные допущения. Как на самом деле поступают с «дезой», откуда ей, Кристине, знать точно? Такого специфического опыта у нее не было. Для этого надо работать в совершенно иной — контрразведывательной — сфере. Главное она сделала — Центр предупрежден.

Вскоре ее перевезли в усадьбу Шееров, превращенную в настоящую тюрьму, хотя и не лишенную обычного домашнего комфорта. Запрещалось: с кем–либо общаться, даже с фрау Шеер; передвигаться по дому без охраны; находиться на воздухе (в садике) более часа; выходить на улицу (исключение — Барбара); покидать «свой» этаж и свою комнату без специального разрешения. Пользоваться библиотекой не запретили.

На окнах в двух комнатах — в спальне Кристины и в комнате с радиопередатчиком — нанесли решетки. В обеих поставили новые крепкие двери с надежным запором. В спальне Кристины двери были с окошечком, как в камере. В коридоре всегда дежурил стражник.

Утром ее отводили в комнату, где помещалась рация. Там располагался щуплый радист с контрольным коротковолновым радиопередатчиком. Второй стол, левее входа, был предназначен для Кристины. Третий — самый длинный — стоял возле стены справа. За ним обедали. Готовила для всех Барбара.

В комнате постоянно находился часовой, которому выпадала очередь сопровождать узницу. Стражи вели себя по — разному, один закрывал двери на ключ, который клал в карман. Другой оставлял его в замочной скважине, а сам вплотную приставлял к дверям стул и садился на него, положив автомат на колени.

Дни проходили за днями однообразно, тягуче и изнуряюще. Посему каждое, пусть самое малое событие давало пищу для размышлений.

Кристина знала, что фрау Шеер почти не выходит из своей комнаты — что–то вымаливает у своего молчаливого бога, который «не соврет». Поэтому, когда однажды она внезапно открыла двери и вышла из комнаты, Кристина поняла, что это не случайно, что Патриция стояла за дверями и прислушивалась к шагам. Услышав ее шаги, отошла в коридор.

— Сын живой? — криком спросила она, сжав ь мольбе кулачки на груди.

— Не разговаривать! — грубо гаркнул часовой.

Кристина поняла, о каком сыне она спрашивает об Адольфе — это ясно. Тедди — внук.

Часовой топал за ее спиной, поэтому не видел ее неслышного ответа. Действительно, ответ можно было только увидеть, прочитать по движению ее губ:

«Адольф жив! Адольф жив!..»

Кристина ласково, дружелюбно улыбнулась. Лицо Патриции засияло.

Думала ли Кристина о побеге? Она и позже не могла ответить на этот вопрос с уверенностью.

Нетрудно было заметить, что один из часовых, тот, что садился на стул, опираясь плечами о дверь, со дня на день все больше симпатизировал Барбаре, а со временем стал на нее засматриваться.

Барбара цвела. Питание сразу улучшилось.

Однажды, когда часовой отодвинул стул, чтобы пропустить в комнату Барбару, Кристину словно ударило током. Что–то заставило ее напружиниться, как перед прыжком. Что ее толкнуло? Кокетливая улыбка Барбары, адресованная часовому? Поднос в ее руках с горячей едой? Небрежность, с которой часовой оттолкнул ногой стул? Автомат, который он торопливо надел на плечо и передвинул за спину? Его руки, протянутые к подносу, чтобы помочь Барбаре? Или же ключ, который торчал в дверной скважине со стороны коридора?

Однако мгновения хватило, чтобы вскочить из–за стола и толкнуть Барбару в сторону часового. Щелкнул замок. Кристина выдернула ключ и ринулась по лестнице вниз. Радист пулями выбивал замок.

Вот она уже бежит к калитке. Наконец она на улице!

Куда бежать?

Во всем Берлине было лишь одно место, где она могла рассчитывать на помощь. Если ничего непоправимого не случилось за время ее заключения. Это там, где с голубого плаката смеялась веселая картофелина… За ее спиной проскрежетал замок. На мостовую со звоном упал большущий ключ, переброшенный через стену. Кристина мгновенно схватила его. Для побега прибавлялось еще несколько драгоценных минут! Побег… Но разве могла она бежать? Разве могла привлекать к себе внимание? Только идти ускоренным «деловым» шагом…

«Кто закрыл калитку и перебросил ключ? Кто помог мне так своевременно?»

Заворачивая за угол, услышала, как в саду прогремела автоматная очередь. Крик Патриции:

— За что?!

«Убили Патрицию!» — ударила догадка.

Кристина ускорила шаг.

В овощной магазин она вошла под вой полицейских сирен. Солдаты на мотоциклах с колясками и полицейские машины перегораживали улицы, оцепляя прилегающий район. По мостовой гремели подкованные сапоги патрулей.

Вот наконец и она — смеющаяся картофелина.

— Вы? — поразился Андреас Зейфрид.

— Я! — ответила тихо. — Это ищут меня…

— Понятно. Прошу фрау пройти за мной.

В темном холодном подвале он поднял крышку большой плетеной корзины, одной из великого множества других.

— Придется вам до ночи прятаться здесь, — он подал ей рабочий халат. — Наденьте, будет теплее.

— А что ночью? — возбужденно спросила она.

— Ночью нам завезут свежие овощи. Один из водителей — свой человек. Думаю, сельский воздух вам не повредит? У нас есть документы на имя остработницы Серафимы Брянцевой. Вы знаете русский?

— Да, знаю…

— Прекрасно! Запомните, уже с этого момента вы — сельскохозяйственная остработница Серафима Брянцева.

— Серафима Брянцева… Была такая?

— Да, была.

— Что с ней?

— На все вопросы отвечу со временем. Мне пора подниматься наверх. С минуты на минуту начнется обыск… Вы хотите что–то спросить?

— Да… Что с моим ребенком?

— Он и Майер в безопасности.

Киев

1976–1983

Примечания

1

Владикавказ — город Орджоникидзе.

2

«Сила через радость» (нем.) — название спортобщества.

3

Порядок есть порядок (нем.).

4

О, елочка, о, елочка, Вся в веточках зеленых! (Нем.)

5

Фюрер, приказывай, мы идем с тобой (нем.).

6

Мата Xари — подлинное имя Маргарита — Гертруда Целле; голландка, воспитывалась в Индии, освоила там профессию танцовщицы буддистского жанра. В Европе ее знали как талантливую артистку и необычайно красивую женщину. В 1917 году в Париже осуждена военным судом на смертную казнь как немецкая шпионка.

7

Речь идет о 1035 годе.

8

«С нами бог» (нем.).

9

ОКВ — сокращение от «Оберкомандо дер Вермахт».

10

Гость в дом — праздник в дом, да угощать чем?

11

Свинья!.. Будь проклята… (Нем.)

12

К чертовой матери (нем.).

13

Понял? (Нем.)

14

Калак — осетинское название Тбилиси.

15

Мудрец XVI столетия.

16

Полевая жандармерия.

17

«Один фюрер» — «один солдат» — «одна ночь» (нем.).

18

Ищите женщину (франц.).

19

Готенхауз — божий дом (нем.).

20

Так называемая «народная прислуга» из числа насильственно вывезенного гражданского населения.

21

«Остарбайтер» — «восточный рабочий».

22

Предводитель так называемых штурмовых отрядов, который «прославился» разнузданным развратом.

23

И и к а — имя древнегреческой богини победы.

24

Так немцы называли легкий бомбардировщик, биплан ПО–2.

25

Жизненное пространство (нем.).

26

«Уличный вождь».

27

Служебное сокращение от слова «дезинформация».

28

В январе 1947 года в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила бывших белогвардейцев, а со временем активных пособников фашистов к высшей мере наказания. Среди осужденных были Султан Гирейклыч и «белый генерал» Шкуро.

Алексей Роготченко, Александр Корнейко

Когда погиб Милован

Книга первая

I

Майор госбезопасности Шаповал сидел за столом, внимательно читая какие–то бумаги. Когда Лиза вошла в кабинет, он поднялся навстречу, поздоровался и предложил ей кресло. Был он чисто выбрит, подтянут, однако воспаленные глаза говорили о том, что в эту ночь ему пришлось спать немного.

— Товарищ Петренко, у нас с вами предстоит серьезный разговор, который может круто изменить вашу судьбу.

Лиза кивнула:

— Я слушаю вас, товарищ Шаповал. Только, пожалуйста, называйте меня Лизой.

— Хорошо. Итак, Лиза, вы вчера принесли нам очень важную, государственного значения новость. Посоветовавшись, мы пришли к выводу, что без вашей помощи нам в дальнейшем обойтись будет трудно.

— Я готова помочь, чем смогу.

— Мы понимаем, что вам будет тяжело, так как Карл Миллер — ваш отец.

Лиза взволнованно перебила майора:

— Прошу вас называть его просто Миллер. С некоторого времени он мне не отец, а враг. Враг для моей семьи, для вас, для всего советского народа.

— Хорошо! Если вы согласны нам помочь, то буду откровенен, — взгляд Шаповала стал сосредоточенным. — О разведывательной деятельности Миллера нам известно. То, что он ожидает связника, нас настораживает — зря такие гости не ездят. Мы пропустим его через границу. Пусть немцы будут уверены, что их «окно» действует по–прежнему. Фраза Миллера о том, что Германия вскоре нападет на Советский Союз, звучит провокационно. У нас с Германией заключен пакт о ненападении, но все же такую возможность исключать нельзя. Приезд эмиссара — это просто проверка. Значит, гость приедет с какими–то инструкциями. Возможно, от сбора информации они перейдут к более активным действиям. К диверсиям, например. Это уже наблюдается в западных районах Украины и Белоруссии. Поэтому мы просим вас согласиться на предложение Миллера. Мы со своей стороны примем меры в отношении вашей безопасности. Но самое главное — необходимо убедить Миллера в том, что вы целиком и безраздельно на его стороне. Он будет поручать вам часть работы. Именно это нам и нужно. Как вы считаете, Лиза, передаст Миллер собранную информацию гостю?

— Не знаю, — ответила Лиза.

— Вот в том–то и дело. Для нас очень важно знать вариант передачи информации. У себя дома вы не замечали чего–нибудь, похожего на рацию?

— Нет, но у Миллера есть рыбацкий домик километрах в тридцати от города, севернее села Белое.

Вопросы и ответы сыпались один за другим.

— Как часто он ездит туда на рыбалку?

— Летом почти каждую неделю, зимой — реже.

— Чей это домик?

— Там когда–то жил какой–то старик, он умер, и Миллер купил этот домик у колхоза.

— Вы бывали там?

— Да, много раз.

— С кем Миллер ездит ловить рыбу?

— С самыми разными людьми. Его все рыбаки знают. Там у них есть места, где они подкармливают рыбу.

— Приезжает он оттуда с уловом?

— Почти всегда — когда больше рыбы привезет, когда меньше.

— Есть у него закадычные друзья?

— Нет! Он со всеми в хороших отношениях, а близко не сходится ни с кем.

— По нашему мнению, вы ему потребовались не только для того, чтобы поднять свои акции в глазах связника. Вы ему нужны еще для чего–то. Но для чего? Ваша задача — узнать ответ на этот вопрос. С вами встретится наш сотрудник, он сам вас найдет. Связь будете поддерживать только с ним. Да, кстати, Миллер разговаривал с вами вчера?

— Да. Звонил по телефону.

— Что его интересовало?

— Он спрашивал, зачем меня вызвали в облоно.

— Как прошел разговор?

— Он поверил и посоветовал соглашаться на должность завуча в новой школе, а моего сына пообещал через знакомого устроить в детский садик. Я ответила, что раз так, то я соглашусь.

— Когда он ждет вас дома?

— Через пять дней.

— Поедете послезавтра. А теперь слушайте внимательно: вам надо знать, как вести себя дальше, на что обратить особое внимание.

Шаповал встал из–за стола и продолжил:

— Первое: постарайтесь точно узнать время отлучек Миллера из дома, чтобы выяснить, нет ли в этом определенной системы. Второе: вы говорили, что после того как Миллер открылся, он стал следить за вами. Поэтому будьте предельно осторожны. Третье: Миллер не сказал вам о точной дате приезда к нему связника. А оп должен знать — хотя бы приблизительно. Четвертое: максимум внимания к Миллеру. Ни в коем случае не выдавайте своих чувств. Матери ничего не говорите. Дополнительные инструкции будете получать на месте. Ясно?

— Да. Мне все понятно. Чем еще могу быть полезна?

— Вы в совершенстве владеете немецким языком, хорошо знаете английский. То, что вы рассказали о Миллере, характеризует вас как преданную комсомолку и патриотку нашей Родины. Но главное, Лиза, все силы мобилизуйте на самоконтроль, будьте естественны, внимательны, не упускайте никакой мелочи. Наши люди, которые будут связываться с вами, передадут привет от Шаповала. Ваш ответ: «Рада, что помнит меня». Вопросы есть?

— Большое спасибо за доверие! — Лиза поднялась со стула.

Майор пожал ей руку.

— Вот мой телефон, запомните и записку уничтожьте. Если меня не будет, подключится дежурный. Звоните в любое время суток.

II

На вокзале Лизу встречали мать и отец с внуком на руках. Поздоровавшись, Лиза взяла на руки Степана, и они не спеша направились домой.

— Как съездила, дочка? — спросил Карл Августович.

— Что тебе сказать, папа? Польщена предложением, но и страшно немного — шутка ли, работать завучем в такой школе.

— Ничего, справишься. И мы с матерью поможем.

— Буду надеяться, ведь вас тоже переведут в новую школу.

— Это ты просила?

— Я протестовала, — сердито ответила Лиза. — Мне не нужна ваша опека!

— Лиза, веди себя степенно, — посоветовал Карл Августович, — ты завуч, будешь читать морали, нравоучения.

Все трое засмеялись.

— А я довольна, — сказала мать. — Новая школа ближе, и здание красивее.

— А я бы остался в старой, привык. Но раз без меня меня женили — пусть будет так. Стариков сейчас не спрашивают. Как в армии, делай, что приказано, — проворчал Миллер.

— Как Степан? — спросила Лиза. — Не плакал? Не капризничал?

— Он у нас герой, — мать нежно, двумя пальцами сжала ребенку щечку… — Бутузик.

Дома Лиза подсела к матери, проверяющей ученические тетради. А Карл Августович разложил свои рыболовецкие снасти.

— На рыбалку собираешься, папа?

— Да, хочешь со мной? Посидим ночку, половим леща. С нами едут директор и новый завхоз.

— А где же старый?

— На пенсию отправили Лукича. Пил с утра до вечера.

— Мама, как ты думаешь? Поехать мне с ними?

— А чего же, поезжай. Покормишь комаров со старым дурнем.

— Сколько лет, Соня, я приучаю тебя к рыбалке, — развел руками муж, — а сдвигов никаких. Ну так что, Лиза? Готовить и тебе снасти?

— Давай…

— Тогда ложись отдохни, ты ведь с дороги. А я все приготовлю.

Лиза пошла в спальню, легла, но спать не хотелось. «Будто бы все нормально, — размышляла Лиза, — Миллер ведет себя спокойно. Значит, ни о чем не подозревает. Самоконтроль… всегда быть естественной…» Незаметно для себя Лиза уснула.

Мать разбудила ее в семь часов вечера:

— Собирайся, уже приехали за вами.

Лиза быстро оделась, взяла свой рюкзак и вышла во двор. Миллер, директор и незнакомый черноволосый мужчина лет тридцати стояли возле директорской «эмки».

— А–а–а, привет новому начальству, — шагнул директор к Лизе. — Скажу по секрету… это я тебе протекцию составил… — и Ляшенко довольно засмеялся. — С тебя причитается.

— Спасибо! Но когда узнаете, что я забираю у вас кое–кого из учителей, вы не будете так радоваться, — проговорила Лиза.

— Ничего, Лиза, этого следовало ожидать. А все–таки кого?

— Получите приказ — узнаете. Секрет фирмы, — улыбнулась Лиза.

— Что же, и на том спасибо. А теперь знакомься — Михаил Николаевич Туников, наш новый заведующий хозяйством школы.

— Елизавета Карловна Петренко, — протянула Лиза руку.

— Очень приятно.

— Может, и вас перетянуть в новую школу?

— Ты это брось, — вмешался Ляшенко. — У нас самих дел невпроворот.

— Извините, Петр Степанович, я пошутила.

— Поехали… — Ляшенко уселся за руль.

По дороге рыбаки шутили, смеялись, рассказывали выдуманные и невыдуманные истории, словом, вели себя, как ведут все рыбаки, собравшиеся вместе. Вспомнили, как зимой Карл Августович подсек судака, который не проходил в лунку, и добровольные помощники так старались расширить лунку, что перерубили леску. Причем всю вину свалили на Петра Степановича, который стоял рядом с пешней.

— Так что, уважаемый Карл Августович, если поймаешь сома килограммов на двадцать, то нас не зови. Помогать не буду. Полдня мне тогда ни за что мораль читал.

Смеясь, рыбаки подъехали к домику Миллера. Дом был старый, крытый черной истлевшей соломой, с перекосившейся дверью. Но Карл Августович им очень гордился: надежное укрытие и в дождь и в снег. Внутри домика находилась печка, кровати, скамейки и стол.

Рыбаки внесли в домик свои вещи и пошли к принадам, чтобы бросить подкормку рыбам. Принады — это мостки длиной 3–4 метра, выступающие в реку. Каждый рыбак делает их сам, и по неписаному рыбацкому закону только он может дать разрешение на рыбную ловлю постороннему. У принад хозяин постоянно бросает вареный горох, пшеницу, перемешанную с макухой. Рыба привыкает кормиться в этом месте.

Улов у принады всегда лучше, чем ловля рыбы с берега. У директора школы и Миллера было по две такие принады. Они располагались друг от друга метрах в тридцати. Берег здесь был крутой, извилистый, заросший кустарником.

— Где садишься, Лиза? — спросил отец.

— На крайней, как всегда, если начнется дождь, то я первой прибегу к домику.

— Добро.

К Миллеру и Лизе подошли Петр Степанович и Михаил Николаевич.

— Карл Августович! Давайте насобираем сушняка, сварим картошки, поужинаем, а потом — за дело. Идет?

— Идет, — согласился Миллер.

Все четверо пошли собирать сушняк. Через некоторое время Петр Степанович поднес к Лизе охапку хвороста и крикнул:

— Михаил Николаевич! Заберите у Карла Августовича хворост, с Елизаветой Карловной идите к домику и ставьте варить картошку.

Лиза и Михаил Николаевич с вязанками хвороста отправились к домику. Лиза принесла из чулана кастрюли, сбегала к реке, набрала воды и приступила к чистке картофеля. Завхоз растопил печку, подбросил побольше хвороста в топку, вынул ножик, сел возле Лизы.

— Вам привет от Шаповала.

От неожиданности Лиза выпустила из рук ножик.

— Рада, что помнит меня! Не ожидала такой оперативности.

— Моя легенда такова: был оклеветан и арестован. Писал, жаловался… Разобрались, освободили и направили работать в школу завхозом. Для Миллера я озлоблен…

— А не кажется ли вам, что вы поторопились с работой? Ведь я и Миллер скоро перейдем в новую школу.

— Там тоже будет наш товарищ. Он с вами свяжется. Как встретил вас отец по приезде из области?

— Нормально.

— Разговор о его делах первой не начинайте, — предупредил Михаил Николаевич.

— Хорошо.

Лиза поставила картошку на плиту, а сама стала накрывать на стол. Выложила консервы, зеленый лук, редиску, сало. Тупиков сидел возле печки и подбрасывал сучья. Вошли Миллер и директор, таща еще охапки хвороста.

— Ого! Куда его столько? — всплеснула руками Лиза.

— Ничего. Останется, завтра утром чайку попьем, — успокоил Петр Степанович.

Ужин проходил в оживленной беседе. Смеялись, шутили. После ужина взяли снасти и отправились к своим принадам…

III

Лиза сидела на мостках, изредка проверяя дойные и поплавочные удочки. Часа за три она поймала четырех лещей и несколько мелких рыбешек. Азарт прошел, ее клонила ко сну. Ночь была лунная и тихая.

— Как успехи, дочка? — послышался сзади голос Миллера.

Лиза резко повернула голову.

— Так можешь, отец, заикой сделать свою дочь, я не слышала, как ты подошел ко мне… Поймала килограммов шесть. Нормально? А как у тебя?

— Половину твоего! У Ляшенко и Туникова тоже слабовато.

— Вы, видно, не рыбу ловили, а ходили друг к другу в гости.

Миллер засмеялся:

— Нет, это клев сегодня неважный. Тебе просто повезло.

Миллер взошел на припаду, доски заскрипели под сапогами.

— Дочка! Утром ты откажешься ехать домой. Скажешь, что в заводи хочешь половить щук на живцов. Попросишь Петра Степановича приехать за тобой вечером. Я под предлогом, что не могу оставить тебя одну, также не поеду. Есть дело… — Миллер прищурился. — Как тебе новый завхоз?

— Непонятный какой–то. Жаловался, что ни за что ни про что был арестован… А вообще больше молчит.

— Будь с ним поласковей. Говорят, что когда его арестовали, жена ушла к другому.

— Правильно сделала, — отрезала Лиза, — не очень приятный тип.

— Тихо… — прошептал Миллер. — Сюда идут.

К принаде подошли Ляшенко и Туников, держа в руках рыболовецкие снасти и улов.

— Русалка! Как успехи? — спросил Петр Степанович.

— Килограммов шесть, — ответила Лиза. — А у вас?

— У меня два, а у Михаила Николаевича — три леща, — ответил Петр Степанович. — Карл Августович, кстати, когда мы проходили мимо вашей принады, то колокольчик звонил. Проверим?

Они вдвоем пошли к принаде.

— Садитесь, Михаил Николаевич, посидим вместе, — предложила Лиза.

— С удовольствием… — Туников присел на скамейку рядом с Лизой.

— Мне приказано оставаться здесь на день, он также останется со мной.

— Зачем? Миллер не сказал?

— Я не спрашивала, но заметила, что он взволнован.

— Подозревать вас у него нет причин, оставайтесь. — Туников задумался. — Видимо, Миллер сегодня с кем–то встречался. Пойду к ним — помогу рыбу вытаскивать.

Туников ушел. Лиза немного посидела, собрала снасти, вытащила из воды кукан с рыбой и направилась к домику, очень хотелось спать.

Разбудил ее шум — рыбаки складывали вещи.

— Лиза! Собирай вещи, едем домой, — крикнул Миллер.

— Знаешь, папа, я бы с удовольствием половила щук на живца, если бы Петр Степанович приехал вечером за мной, — просящим голосом молвила Лиза. — Улов поделим пополам…

Все рассмеялись.

— Согласен, — кивнул Ляшенко и предложил Карлу Августовичу остаться с Лизой, чтобы ей не было скучно.

— А что, это идея хорошая. С удовольствием побуду на природе.

— До вечера!

— Удачи вам.

Ляшенко и Туников сели в машину, и она помчалась к городу.

— Ложись и отдыхай, Лиза, а я пойду поставлю щучий перемет. Живцы у меня есть.

— Хорошо.

Лиза легла на кровать, потерла пальцами виски: «Что он задумал? Зачем остались?» Спать уже не хотелось — одолевали мысли.

Через полтора часа Миллер вернулся:

— Лиза! Помнишь, я говорил тебе, что должен приехать гость из Германии. Сегодня мы с ним встречаемся здесь. Пароль: «Вы не сдаете дом квартирантам на зиму?» Ответ: «Как заплатите, может, и сдам». Он должен показать пачку денег, перетянутую синей и черной ниткой. Отзыв: «Попробуем договориться». Будь внимательна. Вот, возьми пистолет. Возможно, он устроит нам проверку. Ни в коем случае не стрелять. Сейчас попьем чайку и будем ждать.

Растопили печку, вскипятили чай, разложили на столе продукты. В это время в дверь постучали.

— Да! Да! Войдите! — крикнул Миллер.

В комнату вошел военный лет тридцати пяти в звании капитана с небольшим чемоданчиком в руке.

— Вы не сдаете дом квартирантам на зиму?

— Как заплатите, может, и сдам.

Военный вынул из кармана пачку денег. Миллер нагнулся вперед:

— Попробуем договориться. С приездом, товарищ капитан! Лиза! Прогуляйся к реке, внимательно и незаметно посмотри по сторонам. Будешь охранять, пока мы побеседуем.

Лиза села на берегу с удочкой. Вокруг было спокойно — по дороге из лесу прошла лишь одна женщина с корзиной в руке.

Через два часа Миллер позвал дочь. Лиза оставила удочку, вошла в дом. Капитан сидел за столом и жевал. Увидев Лизу, вытер губы, поднялся:

— Вот я с вами и познакомился, фрау, — с улыбкой молвил он на немецком языке.

— Очень рада, — тоже на немецком языке ответила Лиза.

— Нашу беседу отец вам перескажет, если сочтет нужным, а мне пора. До свидания.

— Счастливо.

Капитан взял свой чемодан и вышел. Миллер сидел и сосредоточенно о чем–то думал.

— Плохие новости, отец?

— Не знаю, даже определить трудно. Лиза, скоро начнется война. Я получил указание перейти к разведывательной деятельности военного характера. Вместе с этим господином через двадцать дней ты уедешь в Германию. Таков приказ начальства. Уговаривал его — ничего не получилось: этот вопрос решен. Сейчас в Германии нужны люди, знающие русский язык и Советскую Россию.

— А как же Степан?

— Останется со мной и бабушкой.

— А мое исчезновение? Как его объяснить?

— На рыбалке с Петром Степановичем и Михаилом Николаевичем ты «утонешь». Меня не будет с вами. А они станут невольными свидетелями.

— Вот история! Может, что–нибудь другое придумать, заболеть, к примеру?

— Ни в коем случае, надо выполнять приказ.

— Это ты виноват, что втянул меня в эту историю. Я не хочу уезжать от Степана и мамы.

— Повторяю — это приказ, и его придется выполнять, — отчеканил Миллер. — Все! Время еще есть, подумаешь и поймешь сама — другого выхода нет. Ты вскоре вернешься сюда с войсками фюрера. Тогда будешь меня благодарить.

Подъехала «эмка» Петра Степановича, из нее вышел Тупиков.

— Петр Степанович в райкоме партии. Попросил меня съездить за вами.

— Собирайся, Лиза, а я пойду сниму перемет, — и Миллер вышел.

— Был гость, — торопливо заговорила Лиза. — Приказано перейти к сбору информации военного характера о расположении частей Красной Армии, строительстве оборонительных укреплений, мобилизационных мероприятий. Меня через двадцать дней увезут в Германию. Им нужны люди, знающие русский язык, Россию, Украину. Что делать?

— Сегодня же доложу руководству. Как объяснят ваше исчезновение?

— Я «утону» на рыбалке при вас и Петре Степановиче. Миллера не будет в этот день.

— Да! Дела…

— Скоро начнется война… Помолчали, подавленные страшной вестью.

— Гость был в форме капитана?

— Да! Его арестовали? — спросила взволнованно Лиза.

— Пока нет. Возможно, он будет связываться еще с кем–то. Давайте вещи, пойдем к машине.

Спустя некоторое время подошел Миллер. В руках он держал большую, килограмма на три, щуку.

— Вот и весь улов. Нет клева сегодня — и ночью плохо ловилась, и днем тоже.

Домой доехали молча. Ни у кого не было желания разговаривать. Лиза поздоровалась с матерью и сразу же направилась к Степану. Малыш лежал в коляске и сучил ножками. Лиза взяла его на руки и стала целовать. Мальчик заплакал.

— Покорми его, Лиза, он очень плохо кушал. Что–то ты бледная, — забеспокоилась мать. Перегрелась на солнце или простудилась ночью?

— Не знаю, мама, голова болит немного. Пойду со Степаном к себе в спальню, я за ним так соскучилась!

Из спальни Лиза слышала, как мать ругала Миллера:

— Мало тебе ночи, так ты еще на день остался там. Ненормальный! Это не рыбалка, а черт знает что.

Миллер что–то говорил ей, ссылаясь на дочь. Лиза накормила сына и сидела на кровати. Ей было очень тяжело. Из всего, что ее ожидало, больше всего она боялась разлуки со Степкой. Ехать в Германию! Понимала, отказаться нельзя, надо ехать.

IV

Два дня ушло у Лизы на знакомство с новой школой. Директора еще не было, и все заботы по получению и доставке школьного оборудования легли на ее плечи. Завхоза тоже не было. Лиза пригласила Лукича поработать временно несколько месяцев.

На третий день утром к школе подъехал Петр Степанович с Тупиковым.

— Здравствуйте, Елизавета Карловна! Как дела?

— Плохо, парт не хватает, кабинеты не оборудованы. Сколько всего нужно, а где брать — ума не приложу. Лукич мотается по градам и весям. Не думала, что хозяйственная работа такая трудная и неприятная штука.

— Ничего, справитесь. Михаил Николаевич был в облоно по своим аналогичным вопросам и заодно выпросил кое–что и для вашей школы. Он расскажет, что и как… А вообще, оттуда поступило распоряжение, чтобы я временно передал его вам в помощь. Так что забирайте дней на десять.

— Большое спасибо, Петр Степанович!

— Пожалуйста. Если что не будет получаться — обращайтесь, чем смогу — помогу.

Ляшенко ушел, и Лиза с Туниковым остались вдвоем.

— Что решило начальство? — сразу же поинтересовалась Лиза. Этот вопрос волновал ее больше всего.

— Завтра получите инструкции, — ответил Туников. — Наверное, Елизавета Карловна, все–таки придется ехать в Германию. Нам очень важно знать планы и конкретные устремления фашистской разведки… Но не волнуйтесь, вы не будете одиноки. В Германии с вами свяжутся. Кстати, Миллер передал вам адреса своих родственников?

— Да. Две родные сестры в Берлине, двоюродный брат во Франкфурте–на–Майне. И еще целый ряд. В этой записной книжке их адреса, фамилии. Предупредил, что меня представит им кто–нибудь из сотрудников абвера, чтобы они не сомневались, что я их родственница.

— Я сегодня же передам адреса и фамилии в Москву. Оттуда свяжутся с нашими людьми в Германии. До вашего отъезда об этих родственниках все будет известно. А теперь обсудим, как вам вести себя вдали от Родины.

До позднего вечера Туников инструктировал Лизу, переспрашивал, напоминал, если она что–то забывала.

— Остальное будет зависеть только от вас. Необходимо мобилизовать все силы, вжиться в образ той, кем вы будете для немцев…

Дома Миллер поинтересовался:

— Как дела, Лиза?

— Замучилась совсем. Для чего мне это нужно перед отъездом?

— Тихо… Мать на кухне. Ты особенно не старайся. Петр Степанович сказал, что дал тебе в помощь Туникова.

— Тоже помощник. Молчит, как истукан. Спросишь — ответит и опять молчит.

— Может, он влюбился в тебя?

— Этого мне только не хватало! — рассердилась Лиза.

— Ну, ну, не волнуйся.

— Папа! Ты мне ничего не рассказываешь. Мне как–то не по себе. Путь в неизвестное…

— Лиза, все, что нужно, я рассказал. О тебе в Германии есть кому позаботиться, кроме родственников.

— Разведчиков, которых ценят, редко отзывают для работы на родине.

— Это большая честь, Лиза. Значит, ты там нужна. Тебе не надо искать родственников, они сами будут стремиться к тебе. Для них ты — герой. Таких женщин в Германии, я думаю, немного. Так что ты волнуешься зря.

Утром следующего дня в кабинет завуча вошел Туников, пожав Лизе руку, сообщил:

— Принято решение о вашей поездке в Германию. Вы, конечно, вправе отказаться, но…

— Прошу вас позаботиться о матери и сыне, — попросила Лиза.

— Не волнуйтесь за них. Миллера возьмем в последнюю очередь. Как только вы перейдете границу — захлопнем «окно». В Берлине по улице Вильгельмштрассе, 12, когда освоитесь, поступите на платное обучение приемам дзюдо и каратэ к японцу Манодзи. Через него будете передавать информацию. Ваш псевдоним «Милован». Шифрованию вас обучу я. Пароль для связи с Манодзи: «Вы преподаете древнеиндийскую борьбу и каратэ?» Отзыв: «В основном дзюдо». Вопрос: «В виде исключения не могли бы вы меня вести по каратэ? Мне рекомендовали вас как хорошего специалиста». Ответ: «Отдельные занятия будут дорого стоить, госпожа». И снова вы: «Я думаю, фирма компенсирует мои расходы». Пароль запомните точно! Салон Манодзи посещают многие, туда сможете ходить, не вызывая подозрения. В абвере Манодзи знают. Постарайтесь, чтобы его кто–нибудь вам порекомендовал. Переход совершите вместе с эмиссаром. Мы его брать не будем. Его путь нам известен полностью. Перед самой границей устроим засаду. Отсечем и возьмем сопровождающих. Вы крикнете эмиссару: «Уходите! Я вас прикрою». Начнете отстреливаться, а потом перейдете границу. Этот спектакль нужен будет вам как характеристика для абвера. Расставание с родными вас не пугает?

— Если честно, пугает! — ответила Лиза. — Мне очень жаль мать.

— Ничего, мы все уладим. Остальное сообщу вам позже. До свидания. Желаю успеха. — Чекист крепко пожал Лизе руку и вышел.

Дни проходили в хлопотливой работе по оснащению школы. Миллер был с Лизой очень внимателен, добр. Время разлуки с матерью и сыном неудержимо приближалось. Лиза была готова к этому, но понимала, как тяжело будет расставаться с родными.

Однажды вечером приехали Петр Степанович и Михаил Николаевич.

— Лиза! Поедем завтра на рыбалку? Карл Августович просил нас, чтобы взяли и тебя.

— С удовольствием.

Итак, завтра она «исчезнет».

На следующий день Миллер долго инструктировал Лизу. В час ночи она должна оставить на принаде вещи и выйти за село. Там ее будет ждать эмиссар, машиной двинутся к границе. Когда обнаружат ее исчезновение, она будет уже далеко.

Миллер дал ей холщовый пояс с тремя карманчиками, в которые были вложены кассеты с пленками.

— Отдашь лично полковнику Штольцу во время беседы. Он меня помнит. Это поможет тебе завоевать его расположение.

— Что здесь? — поинтересовалась Лиза.

— Кое–какая информация о производстве танков.

— Пленка проявлена?

— Да.

После разговора с отцом Лиза долго возилась с сыном. Она всматривалась в его лицо, чтобы лучше запомнить это милое создание. Вынула из альбома фотографию матери с сыном на руках и стала собирать вещи.

Уехали на рыбалку в восемь часов вечера. Выбрав момент, когда Петр Степанович ушел к реке, Лиза показала Туликову пленки.

— Что делать?

— Везите! Мы будем подстраховывать, чтобы вас нигде не задержали, не остановили для проверки…

Утром Лиза была далеко от родного города. Она лежала на каких–то тюках в кузове полуторки и думала о том, что произошло за последнее время. Машина мчалась к границе. Рядом с шофером сидел связник все в той же капитанской форме, в какой Лиза увидела его, когда он вошел в рыбацкий домик. Шпион и не подозревал, что за рулем — советский чекист. Лиза смотрела по сторонам, с жадностью вдыхала родной воздух.

Вечером остановились на окраине какого–то села. Граница была рядом. Вошли в маленький, запущенный дом. Здесь жила глухая старуха и ее сын — здоровенный мужик со злыми бегающими глазами. Капитана, по всему было видно, он знал. Поставил на стол вареную курицу, сало, яйца, огурцы и бутыль с самогоном,

— Выйдем часов в двенадцать ночи, — сказал хозяин.

— Кто еще пойдет с нами? — спросил капитан.

— Те же, кто встречал вас.

— Ложитесь, фрау, поспите, время еще есть.

Лиза, не раздеваясь, прилегла на кровать. При тусклом свете старенькой лампы хозяин чистил маузер. Капитан расположился на широкой лавке у двери.

В первом часу ночи вышли из дома. Роса уже выпала, и мокрые ветки в лесу сбрасывали на одежду холодные капли. Впереди, метрах в пятидесяти, шагали двое незнакомых, за ними — капитан и Лиза. Сзади шел хозяин домика. В лесу было тихо, и только редкие сонные вскрики птиц иногда нарушали тишину.

Неожиданно впереди раздался резкий окрик: «Стой! Кто идет?!» Шедшие впереди разом выстрелили на голоса. Завязалась перестрелка. Капитан схватил Лизу за руку и кинулся в сторону. Пробежав метров сто, опять нарвались на окрик. Лиза вырвала свою руку, выхватила пистолет и крикнула: «Уходите! Я прикрою! Двоим не уйти!» Капитан ринулся через кусты к границе.

Лиза, периодически постреливая, добежала до пахоты, рывком перескочила ее и наткнулась на луч фонаря:

— Хенде хох!

Лиза подняла руки. К ней подошли два немецких солдата с автоматами на груди. Один, смеясь, забрал пистолет.

— Перестань скалить зубы! Быстро веди к офицеру! — на немецком языке сказала Лиза.

— Слушаюсь, фройляйн! — на лице солдата отразилось удивление.

Через двести метров вошли в домик барачного типа. За столом сидел обер–лейтенант и угощал связника французским коньяком.

— Герр обер–лейтенант! — начал было солдат, но в этот миг эмиссар, увидев Лизу, бросился к ней.

— Эльза! Дорогая, вы спасли мне жизнь!

— Перестаньте называть меня «дорогой», терпеть не могу этого,

— О, да! Миллер воспитал вас так, как нужно. Сейчас за нами приедет машина. Отправляемся в Краков. Кстати, разрешите представиться — гауптман Ганс Крамер. Предлагаю тост за удачный переход границы.

Лиза пить отказалась.

— Где машина? Я устала, хочу спать.

— Да вот она, слышите, сигналит, чтобы открыли ворота. До свидания, обер–лейтенант. Благодарю за угощение.

Лиза и Крамер вышли из барака. К ним подкатил черный «мерседес» с унтер–офицером за рулем. Шофер выскочил из машины и открыл дверцу.

— С благополучным возвращением, господин гауптман. Вы не только перешли удачно границу сами, но и фрау привезли с собой.

— Благодарю, Отто! Эта фрау — лейтенант абвера Эльза Миллер.

V

К Кракову они подъехали в двенадцать часов. Въезд в город был перекрыт шлагбаумом. К их машине подошел лейтенант, заглянул внутрь и коротко бросил:

— Документы!

— Офицеры абвера, — донеслось из машины. — Вот документы.

Лейтенант развернул лист бумаги, поданный шофером, и, прочитав, вытянулся по стойке «смирно».

— Проезжайте!

«Мерседес» понесся безлюдными улицами Кракова. Подъехали к старинному зданию почти в центре города. У входа стоял часовой. Вытянувшись, он спокойно проводил их взглядом. Внутри здания за столом, уставленным телефонами, сидел лейтенант. Увидев Крамера, он вскочил:

— С благополучным возвращением, гауптман. Майор ждет вас. Он смотрел на Крамера с восхищением.

В большой приемной секретарь — блондинка в хорошо подогнанной форме унтер–офицера — обратилась к Крамеру:

— Господин майор просит вас зайти. А вы, пожалуйста, посидите здесь, — указала Лизе жестом руки на кресло.

Через минуту дверь приоткрылась, и Крамер кивком головы позвал Лизу.

Лиза вошла, вскинула правую руку в нацистском приветствии:

— Хайль Гитлер!

— Зиг хайль! — ответил пожилой широкоплечий мужчина, подымаясь из–за стола. — Проходите, садитесь. Как чувствуете себя после перехода границы?

— Естественно, господин майор, хочется спать.

— Вечером вы с Крамером летите в Берлин. Сейчас вами займется секретарь. Отдохните, за вами заедут.

Он нажал кнопку на столе. Появилась секретарь.

— Унтер–офицер! Устройте отдых и одежду фрау Миллер.

Женщины вышли. Секретарь сняла трубку:

— Карл, подмени меня у шефа. Да, это его распоряжение, машину — к подъезду.

Лиза и секретарь сели в «опель–капитан» серого цвета. Автомобиль подвез их к двухэтажному коттеджу в небольшой дубовой роще. Часовой проверил документы и открыл ворота. Секретарь провела Лизу по коридору, вынула из кармана ключ и открыла дверь.

— Располагайтесь. Сейчас принесут одежду. Шили лучшие краковские портные.

Горничная внесла в комнату большой чемодан.

— Ева! Приготовь ванну и постель. В этом чемодане, фрау лейтенант, ваша одежда и все, что нужно молодой женщине. Отдыхайте, перед отъездом вас разбудят.

Лиза открыла чемодан. Молодой женщине, как оказалось, требовалось немного: форма лейтенанта вермахта, пилотка серо–зеленого цвета, галстук с зажимом, крем, мыло, зубная паста, щетка. На самом дне — блестящий плащ–реглан из искусственной кожи, сапоги, белье, парабеллум в черной кобуре.

Лиза вошла в ванную, попробовала воду, остро пахнувшую хвоей.

— Вам помочь? — спросила горничная.

— Принесите белье и халат, приготовьте постель, и вы свободны. Ключ оставьте в двери.

Лиза с удовольствием приняла ванну, вытерлась большим махровым полотенцем, оделась и легла в постель. Заснула сразу же, как засыпают молодые, здоровые, уставшие от тяжелой работы люди.

Разбудил ее в 16 часов настойчивый стук в дверь. Лиза открыла, путаясь в длинном, почти до пола, восточном халате. В коридоре стояла горничная:

— Звонила секретарь майора. Через полчаса за вами заедут.

— Хорошо!

Не обращая внимания на горничную, Лиза стала одеваться. Вся одежда была впору, только сапоги — чуть–чуть великоваты.

— Какая вы красивая! — восхитилась горничная. — Нужно только выше поднять зажим галстука и кобуру с парабеллумом передвинуть на левую сторону рукояткой к пряжке ремня. Давайте я вам помогу… Вот так, теперь отлично! — не переставала тараторить она. — Мужчины от вас будут без ума. Вам очень идет форма.

— Благодарю! — Лиза подошла к трюмо. Ну что ж — блондинка с голубыми глазами, стройная, спортивная фигура… И даже кобура парабеллума не портила ее, а придавала независимый вид.

— Кофе с бутербродом? — предупредительно спросила горничная.

— Да!

Лиза прошлась по комнате. Новые сапоги слегка скрипели. В одежде она сразу почувствовала себя увереннее. Ну вот, теперь она настоящая Эльза Миллер — лейтенант абвера.

Горничная принесла на подносе кофе и несколько бутербродов.

Эльза молча выпила кофе. В дверь постучали.

— Да! Да! Войдите!

В комнату вошел Ганс Крамер в новенькой отглаженной форме.

— Эльза! Вас прямо не узнать. Вы когда–нибудь хотя бы друзьям улыбаетесь?

— Улыбаюсь, если на то есть причины. Но в данный момент вы выглядите боевым офицером и совершенно не кажетесь мне смешным.

— Другого ответа я и не ожидал! Меня это радует. Вы не относитесь к легкомысленным женщинам. В нашей работе это к добру не приводит. Машина подана, едем на аэродром.

— Я готова!

У крыльца стоял «мерседес» с тем же шофером, что забирал их у границы.

— На аэродром, Отто!

Машина выехала на автостраду и помчалась к аэродрому, который находился в десяти километрах от города. На взлетной полосе стоял транспортный самолет с запущенными винтами.

Эльза и Крамер поднялись по трапу в самолет. Там уже находилось около двадцати офицеров вермахта. Из кабины вышел пилот.

— Все! — произнес он. — Господа офицеры, пристегнитесь ремнями, взлетаем.

Эльза закрыла глаза. Весь путь до Берлина она сидела молча и думала о родных — сыне, матери, муже, о том, что ждет ее впереди. Она летела в неизвестность, по это ее не пугало. Эльза чувствовала себя солдатом, выполняющим задание Родины.

VI

На Берлинском аэродроме приземлились поздним вечером. Самолет подрулил почти к зданию аэровокзала. Все прилетевшие в Берлин взяли свои вещи и спустились по трапу на ярко освещенную бетонную полосу.

— Машина с другой стороны аэровокзала, — сказал Крамер.

Здание, к которому они вскоре подъехали, находилось в старом городе и от других домов отличалось только двумя флагами с черной свастикой, развевающимися над входом.

Охраны снаружи не было, зато за дверью в холле, перегороженном барьером, стояли два солдата, положив руки на автоматы. За дверцей у перегородки вытянулись при виде офицеров унтер–офицер и фельдфебель.

— Со мной к штандартенфюреру Штольцу, — бросил им на ходу Крамер.

Поднялись на второй этаж. В приемной Штольца за столом сидел обер–лейтенант с повязкой на левой руке, в белом круге которой находилась черная свастика. Увидев вошедших, встал по стойке «смирно».

— Пауль! Доложите о прибытии.

Через минуту секретарь попросил зайти к Штольцу.

Ганс и Эльза вскинули руки в нацистском приветствии. Штольц ответил и вышел из–за стола навстречу им.

Он выглядел моложе своих пятидесяти лет, и только седина и морщины на лбу свидетельствовали о том, что погоны полковника достались ему нелегко.

— Поздравляю вас с благополучным прибытием. Я уже знаю, каким был переход границы и очень рад видеть вас целыми и невредимыми… — Крамер! — повысил голос Штольц. — К завтрашнему утру подготовьте подробный доклад. Вы свободны.

Крамер щелкнул каблуками и вышел.

— Дорогая фрау, садитесь поближе ко мне. Будет длинный разговор.

Эльза опустилась в кресло рядом со Штольцем.

— Разрешите, господин штандартенфюрер, передать привет от отца и несколько пленок, которые он просил вручить вам лично. — Она протянула Штольцу сверток.

— Благодарю!

Штольц развернул пакет, вынул одну пленку, посмотрел на свет.

— Очень интересно! Молодчина Карл! Но давайте поговорим о вас, Эльза Миллер. Я хочу услышать о вашей жизни в России, начиная с того момента, когда вы стали работать на рейх.

Эльза рассказывала не спеша, подробно, вспоминая инструктаж Миллера и напутствия работников госбезопасности. Рассказ занял более часа. Когда она дошла до встречи с Крамером, Штольц задал вопрос:

— Какое впечатление он произвел на вас?

— В общем — неплохое.

— Расскажите о переходе границы.

Эльза начала с наиболее острой ситуации:

— Почти у самой границы мы напоролись на пограничников. Проводники завязали перестрелку. Мы с Крамером кинулись в сторону, по наткнулись на других красноармейцев. Тогда я, понимая, что Крамер здесь нужнее, осталась его прикрывать. Чудом мне удалось перейти границу. Вот и все.

Штольц внимательно посмотрел на Эльзу.

— Как вы думаете, почему захлопнулось «окно» на границе? Ведь Крамер перешел туда без осложнений.

— На случайность не похоже, — ответила Эльза, — слишком много было пограничников, а вообще не знаю. Может, усилили охрану границы…

— Где вы будете жить здесь? В пансионе для сотрудников абвера или у родственников отца?

— В пансионе. Родственников я знаю только по рассказам отца.

— Хорошо! Пансион рядом. Отдыхайте, завтра приходите к 11 часам. До свидания.

— До свидания, господин штандартенфюрер.

Дежурный офицер проводил Эльзу в пансион, к управляющей фрау Липце. Та встретила ее официально:

— Мне приказали поместить вас в отдельную комнату. Как это прикажете понимать? У нас даже чины повыше живут вдвоем. Учтите, никаких кавалеров я не разрешаю водить. Вам ясно, уважаемая фрау?

Офицер, сопровождающий Эльзу, улыбнулся.

— Меня интересует, фрау управляющая, почему вы говорите со мной таким тоном? — возмутилась Эльза.

— Потому, что у меня уже жили подобные девицы.

— Так вот запомните, — строго произнесла Эльза, — я не девица, а сотрудник абвера. Завтра я постараюсь, чтобы вам это различие объяснили. А вас, — она повернулась к офицеру, — попрошу сообщить штандартенфюреру Штольцу, как меня встретили.

Офицер, ухмыляясь, вышел из пансиона. Эльза вновь обратилась к управляющей:

— Проводите меня в комнату. Я устала и хочу спать.

— Одну минутку, я возьму ключ.

Фрау Линце растерялась. Тон Эльзы не на шутку напугал ее. Будучи сама агентом абвера (в ее обязанности входила слежка за офицерами, живущими в пансионе), фрау Линце понимала, что таким тоном мог говорить очень уверенный в себе человек, когда он заручен поддержкой «сильных мира сего». На всякий случай управляющая решила сгладить резкость:

— Дорогая фрау Миллер! Вы не подумайте, что я хотела вас унизить. Беседуя с вами, я строго придерживалась инструкции. За все, что происходит в этом доме, я несу полную ответственность. Поэтому я всегда стараюсь быть построже с жильцами. Некоторым это помогает сохранить хорошую репутацию…

— О моей репутации, — резко перебила Эльза, — я позабочусь сама. А вы заботьтесь лучше о своей, если еще не испортили ее до конца. И запомните, фрау Линце: за себя я постоять сумею, даже если мне придется обратиться к…

Фрау Линце внимательно слушала, кто же у этой фрау покровитель?

— …парабеллуму, — окончила Эльза после небольшой паузы, поглаживая правой рукой кобуру.

— О, майн готт! — воскликнула управляющая. — Как может говорить такое молодая красивая женщина!

— В настоящее время я — солдат!

— В таком случае, фрау, примите мои извинения.

— Хорошо! Но больше не приставайте ко мне со своими нравоучениями.

— Не буду! Не буду. Как вам комната? Она одна из лучших в пансионе.

— Сойдет на первое время. Ко мне больше вопросов нет?

— Нет, нет, фрау! Отдыхайте…

Эльза разделась и легла в постель. Парабеллум положила под подушку. Последние несколько дней ее так вымотали, что она заснула, едва коснувшись головой подушки.

Спала крепко, без сновидений, и на следующий день встала полная сил. К ней пришло ощущение, когда «я», «мое», все личное отходит на второй план, а на первое место становится дело, которому служишь.

В это время штандартенфюрер Штольц перелистывал ее личное дело.

«…Эльза Миллер — дочь профессионального разведчика Карла Миллера. После окончания 10 классов была привлечена отцом к разведывательной деятельности. По заданию абвера поступила в институт иностранных языков, на отделение английского языка. Знает русский, украинский, немецкий и английский. Личное дело № 20041, псевдоним «Аргус». За ценную разведывательную информацию неоднократно поощрялась денежными премиями. В день окончания института присвоено офицерское звание — лейтенант абвера. Вышла замуж за офицера Красной Армии. На этот брак было дано согласие начальника отдела. Обоснование — надежная «крыша» и дополнительная развединформация на дому. Муж — Иван Иванович Петренко — капитан Красной Армии, служит на Дальнем Востоке».

Штольц и не подозревал, что вся развединформация, подписанная «Аргусом», была или вымыслом, или собиралась Карлом Миллером. Эльза никакого отношения к ней не имела.

Елизавета Петренко никогда не работала на абвер. Карл Миллер, будучи убежден, что рано или поздно фашистская Германия начнет военные действия против единственного в мире социалистического государства, решил позаботиться о судьбе дочери. Он и не предполагал, что его дочь никогда не станет изменником Родины. Примеры героев гражданской войны, дух патриотизма, который витал в стране, вера в великое будущее своей Родины заставили его дочь, оказавшуюся в неожиданной ситуации, принять единственно верное решение — стать бойцом невидимого фронта,

VII

Утром Эльза поднялась рано. К 11 часам ей следовало явиться в абвер. Одевалась с особой тщательностью, мысленно перебирая вчерашний разговор со Штольцем. Все идет как будто нормально. Не слишком дружелюбная беседа с фрау Линце ее не волновала. Туников в последних инструктажах особое внимание уделил ее поведению с окружающими: ни перед кем не лебезить, с начальством быть пунктуальной, сдержанной, исполнительной. Случайных знакомств не заводить до тех пор, пока не почувствует хотя бы относительной уверенности в своей безопасности.

Эльза вышла из комнаты, у повстречавшейся на лестнице уборщицы спросила:

— Фрау Линце у себя?

— Да, фрау лейтенант.

Фрау Линце была не одна, рядом с ней на широком диване сидел рослый, широкоплечий мужчина лет сорока. В правой руке он держал сигарету, в левой — небольшую никелированную зажигалку.

— Фрау Линце, я не помешала? — поздоровавшись, просила Эльза.

— Нет, дорогая фрау, присаживайтесь. Разрешите вас представить, — она повернулась к собеседнику, — Эльза Миллер, Карл Мейер.

Эльза и Мейер пожали друг другу руки.

— Фрау Линце, где я могу поесть?

— Пройдите в столовую, назовите свою фамилию и вас обслужат. Кстати, штурмбанфюрер Мейер тоже зашел по этому поводу.

Фрау Линце улыбнулась военному.

— Герр Мейер, проводите, пожалуйста, фрау Миллер.

— С большим удовольствием.

Эльза и Мейер спустились в столовую, где было около тридцати столиков. На каждом — цветы, чисто, уютно. Как только сели за столик, к ним подошел официант.

— Лейтенант Миллер и штурмбанфюрер Мейер, — произнес спутник Эльзы.

Официант перелистал записную книжку и удалился.

— Вы недавно в Берлине? — обратился Мейер к Эльзе.

— Да.

— Где до этого находились, если не секрет?

— Пока секрет, господин штурмбанфюрер. А вы откуда прибыли?

— Из Польши, собственно, из генерал–губернаторства, фрау лейтенант, я служу в СД.

— Мы вчера летели с вами одним самолетом?

— Да. Я видел, как вас встречали коллеги из абвера. Приятного аппетита!

— Благодарю. И вам тоже.

Ели в полном молчании. Позавтракав, Эльза кивнула Мейеру и ушла к себе.

«СД — политическая и зарубежная разведка РСХА*["1], — раздумывала Эльза, — а живет штурмбанфюрер в пансионе, тут что–то не так».

При выходе из столовой к Эльзе обратился сухощавый мужчина среднего роста в сером костюме. В руке незнакомец держал небольшой саквояж.

— Фрау Миллер?

— Да, слушаю вас.

— Штандартенфюрер приказал передать вам это… — он глазами указал на саквояж.

— Благодарю вас! Что здесь?

— Ваши документы, деньги, в 14.00 все это должно быть при вас, за вами заедет машина. До свидания!

— До свидания!

Эльза поднялась к себе в комнату и стала вынимать на стол содержимое саквояжа: офицерская книжка, пачка наличных денег — 500 марок.

В 13.30 в комнату постучали. Вошел Ганс Крамер, улыбающийся, с видом довольного жизнью человека.

— Приветствую вас! — он галантно поклонился.

— Здравствуйте, герр гауптман! Вы за мной?

— Так точно! Напросился у Штольца. Вы готовы к отъезду?

— Почти! — ответила Эльза, застегивая ремень с кобурой.

— Парабеллум тяжеловат для вас, сменим его на «вальтер».

— Спасибо! Я готова!

Они вышли из комнаты. У входа случайно столкнулась с ними фрау Линце.

— О, фрау лейтенант! Вы истинный солдат рейха! Я даже не подозревала…

— Вы еще о многом не подозреваете, уважаемая фрау Линце, — серьезно проговорил Крамер. — Штандартенфюрер велел передать вам свое недовольствие вчерашним днем и просил вспомнить о последней беседе с вами. Больше таких поступков он прощать вам не будет. Делайте выводы.

Фрау Линце растерянно смотрела на Эльзу.

— Я извинилась перед фрау Миллер. Я…

Она хотела еще что–то сказать, но гауптман перебил ее:

— Все желания фрау Миллер исполнять немедленно. Понятно? Это приказываю я, Ганс Крамер, меня вы знаете хорошо.

В разговор Эльза не вмешивалась, она стояла молча, спокойно слушая реплики. Про себя отметила: «Управляющая боится Ганса…»

— Поедем на машине или пройдем пешком? — обратился к Эльзе Крамер.

— Можно пешком.

Он махнул шоферу рукой, и автомобиль уехал. Крамер попытался взять Эльзу под руку, она выдернула ее.

— Прошу вас, не ведите себя, как испанский гранд. Я для роли дамы не очень гожусь.

— Вы очаровательная женщина, фрау Миллер. Я счастлив, что познакомился с вами. Мне будут завидовать все друзья.

— Господин гауптман! Пока идет война — я солдат рейха. Этим сказано все. Здесь все мои характеристики — и положительные, и отрицательные.

— На вас, фрау Миллер, сердиться невозможно.

— Я тоже считаю — не стоит. А лучше примите мои слова к сведению. В Берлине хороших и красивых женщин много, оставьте для них место в своем сердце. Обо мне лучше думайте как о человеке, с которым вы переходили границу. Мы — коллеги, а это больше, чем флирт или случайная любовная связь. Разве я не права?

— Вы правы. Я никогда не забуду, как вы остались меня прикрывать.

Так переговариваясь, они вошли в здание абвера. У барьера унтер–офицер проверил документы. Поднялись на второй этаж в приемную штандартенфюрера Штольца. Секретарь доложил Штольцу и пригласил вошедших:

— Заходите, господа.

Штольц сразу начал с дела:

— Крамер, я ознакомился с вашим рапортом и направил его своему руководству. Вы, видимо, останетесь работать у нас в одном из отделов. Вы свободны. Крамер отдал честь и вышел.

— Вы, фрау Миллер, пройдете краткое обучение в спецшколе, а затем решим, где вы будете работать. В дальнейшем ваши функции немного изменятся. Советую встретиться с родственниками. Крамер поможет.

Штольц откашлялся:

— Все вопросы, которые будут возникать, решайте с Крамером.

Штандартенфюрер записал на листке номера телефонов Ганса Крамера и подал Эльзе.

— Дней через пять за вами заедут и отвезут на занятия. До свидания!

— До свидания, господин штандартенфюрер.

В приемной Эльзу ждал Крамер. Они вышли на улицу.

— Куда пойдем?

— В лучший кинотеатр Берлина. Посмотрим что–нибудь сентиментальное. О любви. Согласны?

— Согласна.

Фильм не понравился обоим, и гауптман предложил поужинать. В центральном ресторане на Вильгельмштрассе свободных мест не было. Старший официант посадил их за столик, сняв с него табличку «занято». Они сидели и пили рейнское, танцевали. Крамер рассказывал берлинские сплетни. Эльза смеялась. Несколько подвыпивших офицеров пробовали пригласить ее на танец, но она всем отказывала. Откуда–то из глубины зала подошел сильно выпивший майор люфтваффе.

— Разрешите пригласить вас на танго, — склонился он к Эльзе.

— Я устала, мы сейчас уходим.

Услышав отказ, майор разразился тирадой:

— Переходите к нам, у нас таким женщинам дают рыцарские кресты всех степеней, — он пьяно захохотал.

Крамер так посмотрел на него, что майор поспешил удалиться. Ганс повернулся к Эльзе. Она стояла чуть побледневшая.

— Вы зря поспешили. Я его и сама бы призвала к порядку.

— Ну что — теперь домой?

— Пожалуй.

Возле пансиона Эльза простилась с Крамером.

— Завтра заходите за мной утром, посетим моих родственников.

VIII

В воскресенье Эльза решила, наконец, повидать родственников отца. Крамер представит ее.

Придирчиво осмотрела себя в зеркале. Осталась довольна. Новая форма, белоснежный воротник рубашки, льняные волосы, голубые глаза — строгая и красивая женщина.

Ганс Крамер явился ровно в 10.

— Доброе утро, Эльза!

— О–о! Господин гауптман, по вас можно проверять часы.

— Мы немцы, а кроме того, еще и солдаты, уважаемая фрау Миллер, и должны быть пунктуальны.

У пансиона стоял новенький «опель» Крамера.

— Едем к родной сестре вашего отца — Хильде Нейс, урожденной Миллер, — сообщил Крамер.

— Адрес знаете, Ганс?

— Да! Характеристика семьи: Хильда замужем за Арнольдом Нейсом — оберстом генштаба. Сын — Густав Нейс — двадцати девяти лет, оберштурмфюрер СД.

Подъехали к небольшому двухэтажному коттеджу. Машину Крамер поставил у ворот. У крыльца дома их встретил широкоплечий, полнеющий мужчина, которому было далеко за пятьдесят.

— Добрый день! — приветствовали его Эльза и Крамер.

Мужчина ответил на приветствие и поинтересовался:

— Слушаю вас, господа. Вы к кому?

— Нам нужен оберст Арнольд Нейс.

— Чем могу быть полезен?

— Можно к вам?

— Проходите в дом. У меня в кабинете поговорим.

Однако было видно, что оберста предстоящая беседа с офицерами абвера не радовала. Он шел впереди, сосредоточенный, серьезный. Прошли через гостиную в кабинет. Сели в кресла.

— У вашей жены, — начал Крамер, — есть родной брат — Карл Миллер?

Оберст побледнел, вытер вспотевший лоб носовым платком.

— Да, но я его никогда не видел и ничего о нем не знаю.

— Позовите, пожалуйста, вашу жену, — сказал Крамер.

Оберст вышел и через некоторое время возвратился в кабинет вместе с женой. Хильда Нейс тоже была заметно взволнована. Поздоровалась с гостями.

— У вас есть родной брат Карл Миллер?

— Да, если он жив.

— Что вам известно о нем?

— Он уехал из Германии очень давно.

— Получали вы от него письма? Писали ему?

— Да, получала, но очень редко.

— Писал ли он, как ему живется в России. Женат ли он? Есть ли дети? — допытывался Крамер.

— Был женат, родилась дочка.

— В таком случае, господа, разрешите представить вам вашу племянницу Эльзу Миллер — дочь Карла Миллера.

Эльза поднялась с кресла, протянула руку.

— Да, это я, тетя Хильда.

Та растерянно смотрела то на Эльзу, то на Крамера. Потом подошла к ней, с минуту всматривалась в ее лицо.

— Да, это дочь Карла.

Оберст приоткрыл дверь, крикнул:

— Берта! Накрывай стол на пять человек, сервировка праздничная.

В кабинет вошел молодой рыжеволосый оберштурмфюрер СД.

— С приездом, дорогая кузина, — улыбнулся он Эльзе. — Я ваш двоюродный брат Густав Нейс.

Все подошли к столу. Хозяин достал из бара бутылку французского коньяка и налил в рюмки. Сын открыл коробку конфет.

— За ваш приезд на родину, Эльза! — Оберст поднял рюмку на уровень глаз.

Хозяйка дома гостеприимно произнесла:

— Господа! Прошу к столу.

На широком, почти квадратном столе все было готово к обеду. Слуга наполнил рюмки коньяком. Оберст предложил тост.

— За скорую встречу отца и дочери. Вы согласны со мной, гауптман?

— Полностью! — ответил Ганс Крамер.

За столом Хильда Нейс подробно расспрашивала Эльзу об отце, матери, о жизни в России.

— Дорогая племянница! Извини, что не посоветовалась с тобой. Сейчас сюда съедутся ближайшие родственники. Я позвонила всем по телефону. Для нас большое счастье, что ты приехала в Германию. Представляю, как тяжело было немке жить в России — среди этих большевиков.

— Благодарю, дорогая тетя, за сочувствие, — мило улыбнулась племянница.

Хозяин предложил осмотреть его гордость — розарий. Спустились в сад, в котором цвело множество роз.

Постепенно съезжались гости. Обязанность представлять племянницу родственникам взял на себя Густав Нейс. Он подвел к Эльзе гауптмана.

— Эрик Блюм — ваш троюродный брат.

— Эльза Миллер.

Внезапно появившейся родственнице все уделяли много внимания. В их роду было единственное черное пятно — это Карл Миллер. С приездом дочери Миллера это пятно стало золотым, как солнце.

В пятом часу Эльза и Крамер стали прощаться.

— Дорогая сестра! — задержал ее руку в своей Густав. — Переходите к нам жить, я уступлю вам свою комнату.

— Спасибо, брат! Я буду часто приходить, надоесть еще успею.

В машине Крамер спросил Эльзу:

— Как вам родственники?

— Очень милые люди.

— Как мы их сначала напугали! — захихикал Ганс. — Вам повезло со службой.

— Ганс! Вам известно, чем я должна заниматься в Германии?

— Да, шеф говорил мне. Сначала будете учиться в школе…

— Какие предметы я буду там изучать?

— Самые разные.

— А физические занятия? Специальная борьба? Мне ужасно не нравятся такие занятия с мужчинами.

— Можно заниматься частным порядком, — тут же откликнулся Крамер. — Я знаю одного специалиста. Он — мастер своего дела. Сам у него тренировался. Хотите, съездим к нему?

— С удовольствием!

Ганс Крамер развернул машину и поехал на Вильгельмштрассе. В квартире их встретил мужчина невысокого роста, непонятного возраста, одетый в японскую национальную одежду.

— Здравствуйте, Манодзи! — поздоровался Крамер. — Вы меня помните?

— Здравствуйте, помню, господин офицер. Манодзи помнит всех своих учеников.

— Примите на обучение нашего сотрудника — фрау Миллер, она хорошо заплатит.

— Раз вы сказали «принять», Манодзи примет, хотя много, много ученик. Все почти ваш — черный одежда.

— Она придет завтра, и вы обо всем договоритесь. Запомните — Эльза Миллер.

— Моя все запомнит. Очень красивый госпожа.

— До свидания, Манодзи!

Хозяин низко поклонился.

В машине Крамер обратился к Эльзе:

— Вас отвезти в пансион?

— Да, буду сегодня отдыхать. Я вам и так в обузу, столько времени отобрала.

— Ничего, мне хорошо в вашем обществе…

У пансиона они распрощались. Эльза чувствовала себя уставшей, но была довольна и до предела взволнована: связь с Манодзи наладится завтра. Закрыв дверь на ключ, стала составлять цифровые донесения.

Центр. Радомиру,

Прибыл на место. Отчеты сдал. Направлен на обучение в спецшколу. Встреча с родственниками прошла хорошо.

Милован.

В сквере, находящемся рядом с пансионом, на скамейке возле скульптуры Кентавра, у нее был тайник. Эльза отнесла туда шифровку. Почти час гуляла по аллеям сквера, не выпуская из поля зрения скамейку. Убедившись, что слежки нет, вернулась домой.

Из Центра была направлена следующая радиограмма:

Австрийцу.

При встрече выясните причину преждевременного выхода на связь Милована. Максимум осторожности и соблюдения конспирации. Задание: освоиться в Германии.

Радомир.

В 20.00 Ганс Крамер докладывал Штольцу:

— Встреча у Нейсов прошла нормально. Эльза была растрогана приемом. Всем очень понравилось. Они не ожидали такой эрудированной племянницы, да еще в звании лейтенанта. Я предложил ей обучаться у Манодзи. Договорился с японцем.

— Почему не у нас?

— Ее шокирует, что во время схваток она будет иметь дело с мужчинами. И только.

— Да, спеси и самолюбия у девки хоть отбавляй. Карл Миллер, видимо, затратил немало труда, пока ее воспитал. Знание языков, внешнее обаяние, твердый характер, неэмоциональная натура — это то, что необходимо для работы в разведке. Шеф сегодня при разговоре спросил меня, не является ли она агентом России? Что бы ты на это ответил?

— Исключено! — твердо произнес Крамер. — Красных она ненавидит. Все факты говорят об этом. Подозревать ее — значит подозревать всю ее информацию, которая полностью подтверждается. Более того, значит, нам нужно подозревать и Карла Миллера, а потом и меня. Шеф слишком подозрителен. Пока агент за границей, он верит ему на пятьдесят процентов, а когда он в Германии — только на пять.

Штольц улыбнулся.

— Твое покровительство нужно ей после знакомства с родственниками?

— Пока да.

— Уж не влюбился ли ты, Ганс?

— Она меня притягивает, но это не то чувство, которое вы имеете в виду, господин штандартенфюрер.

— Смотри, Ганс.

Эльза вошла вслед за служанкой в комнату, где их с Крамером принимал Манодзи.

— Господин Манодзи! Фрау желает с вами поговорить.

— Хорошо, Ирма, идите.

— Здравствуйте, господин Манодзи!

— Добрый день, фрау Миллер!

— Вы преподаете древнеиндийскую борьбу и каратэ?

— В основном дзюдо.

— В виде исключения не могли бы вы меня вести по каратэ? Мне рекомендовали вас как хорошего специалиста.

— Отдельные занятия будут дорого стоить, госпожа.

— Я думаю, фирма компенсирует мои расходы.

— С приездом, товарищ Милован!

— Спасибо, товарищ Манодзи!

— Чем вызван преждевременный выход на связь со иной?

— Мне рекомендовали обучаться у вас. Привезли к вам и даже ходатайствовали за меня. Кроме того, нужно срочно отправить радиограмму. Обобщая и анализируя некоторые факты, у меня складывается впечатление, что Германия готовится к войне с СССР.

— Вам, Эльза, приказано, как можно меньше рисковать. Основное — внедриться в абвер. Остерегайтесь Крамера — очень опытный контрразведчик. Думаю, сопровождает он вас не только потому, что вы ему нравитесь. Скорее всего, это приказ Штольца. Они никому не доверяют и могут быть неоднократные проверки. Ко мне можете ходить, не вызывая подозрений. Многие из абвера, гестапо обучаются и тренируются здесь. Два года тому назад Крамер также обучался у меня. Это он подсказал мой адрес?

— Да, — ответила Эльза, — меня направляют учиться в школу. И Крамер предложил дополнительно уроки спецборьбы брать у вас.

— Внимательно присматривайтесь к преподавателям и курсантам. Приходить ко мне на занятия будете к 16 часам. Слежки за собой не замечали?

— Кажется, нет!

— Хорошо. Берегите себя. Вы очень нужны. Когда начнутся занятия в спецшколе? — Манодзи говорил точными короткими фразами, словно спешил.

— Штольц сказал, что меня вызовут.

— Если Крамер спросит, как договорились со мной насчет оплаты за обучение, то скажите: шесть марок в час. Это дороже, чем обычно. Он будет считать, что я воспользовался вашей неосведомленностью в данном вопросе.

Помолчали. Японец будто вспомнил что–то.

— Где вы живете?

— В пансионе абвера.

— Ведите себя там очень осторожно. В пансионе круговая слежка.

— Ясно! — улыбнулась Эльза, вспомнив фрау Линце.

Миллер не спеша шла по тротуару Унтер–ден–Линден. То, что она не одна и теперь рядом есть товарищ, подняло настроение. Главное — не дать себя заподозрить, каждый шаг обдумывать.

Сегодня Эльза впервые вышла на улицу в штатском. Никто не обращал на нее внимания. Она чувствовала себя настоящей берлинкой. Изредка заглядывала в магазины. Не заметила, как подошла к пансиону. Возле подъезда стоял штурмбанфюрер Мейер из СД. Он был в штатском. Кого–то ждал.

— Добрый день, фрау Миллер!

— Добрый день! Вы даже фамилию мою запомнили.

— Я все запомнил. Странно, что мы не встречались в Кракове.

— Вас информировали обо всем, что происходит в генерал–губернаторстве? — улыбнулась Эльза.

— Во всяком случае — о многом. Мне до сих пор не дает покоя мысль, чем вы там занимались. В гестапо я знал всех, в абвере также. Вас нигде не встречал. Удовлетворите мое любопытство, фрау.

— Не могу, господин штурмбанфюрер! — пожала плечами Миллер. — Вы очень опасный человек: все знаете, все видите, всем интересуетесь.

— То, что я опасный — неправда, — возразил штурмбанфюрер. — Что касается любознательности — это точно. Никуда не денешься — профессиональная привычка.

— Понимаю. И именно поэтому вы решили сделать мне маленькую неприятность?

— Мой бог! О какой неприятности вы говорите?

— Зачем вы все у меня выспрашиваете? — прищурила глаза Эльза. — Видимо, считаете меня не офицером, а глупой женщиной. Я могу по секрету сообщить вам одну новость.

— Слушаю вас! — заинтересовался Мейер.

— Фрау Линце не только СД информирует обо всем, что происходит в пансионе. Вам понятно, господин штурмбанфюрер?

— Понятно. Но откуда вы взяли, что она информирует меня о чем–то?

— Перед тем как войти к пей в кабинет, — ответила Эльза, — я около пяти минут стояла за плотно прикрытой дверью. Не подумайте, что я специально подслушивала. Все произошло совершенно случайно. Просто я услышала свою фамилию и остановилась. Сожалею, что у меня тогда не было магнитофона. Пришлось все услышанное изложить в рапорте по инстанции. У вас есть еще ко мне вопросы, господин штурмбанфюрер?

— Нет. Вижу, что награду вы получили не зря. Штольц — хороший специалист и не слишком щедр с подчиненными. Именно это ввело меня в заблуждение. Я засомневался: уж не любовницу ли завел себе Штольц? — он захохотал, но тут же оборвал смех. — Извините, я пошутил!

— Я так и поняла. А теперь, поскольку вы в отменном настроении, развеселите фрау Линце. Она выходит к нам из пансиона. До свидания!

Мейер щелкнул каблуками.

Спустя час Эльза подробно передала разговор с Мейером Штольцу. Тот долго смеялся.

— Молодец, Эльза, здорово ты расколола этого дурака. Кто мог подумать, что Линце — двойник. Я ей покажу СД. Ну и он хорош. Опытный разведчик, а попался, как дилетант. Сегодня же обо всем доложу шефу, — Штольц улыбнулся: — Как отдыхается?

— Скучно. Уже надоело. Когда занятия в спецшколе?

— Послезавтра. Крамер рассказал мне о японце. Какое время он назначил вам для тренировок по борьбе?

— В любой день к 16.00.

Разговор был прерван гудком зуммера.

— Алло! Штольц слушает. Добрый день, оберштурмбанфюрер, — сказал он в трубку. — Дать разрешение на перевод к вам фрау Линце не могу. Я как раз сам думаю ее перевести куда–нибудь. Но не решил еще куда. Всего хорошего.

Положив трубку, Штольц продолжил разговор с Эльзой:

— СД пробует спасти старую дуру. Это им не удастся.

Штандартенфюрер пытливо посмотрел на женщину!

— Скажите, Эльза, какое впечатление на вас произвели родственники?

— Я очень рада встрече с ними! Такие милые люди…

— А Крамер? Он все время старается угодить вам.

— Мы с ним просто сослуживцы.

— Похвально! Солдатская дружба — это большое дело,

— Разрешите идти?

— Идите!

Эльза вышла из кабинета.

Через день в 8.00 утра Миллер вызвали к телефону.

— С вами говорит начальник спецшколы, Хекендель. В 10.00 прошу явиться в школу. Форма одежды — штатская.

— Я вас поняла, господин Хекендель!

Назавтра Эльза сидела в кабинете начальника спецшколы. Тот был по–деловому краток:

— Фрау Миллер! С выпиской из вашего личного дела я ознакомился. На период обучения в школе вы будете проходить под номером 4217. С кем–либо говорить о себе запрещается. Сегодня вам выдадут пропуск, который будет храниться на проходной школы. При входе в школу вы обязаны назвать свой номер, дежурный сверит фотографию с оригиналом. Волосы не перекрашивать, прическу не менять. Завтра в 9.00 начинаются занятия. Желаю удачи. До свидания.

Теперь ежедневно, с 9 до 14–ти Эльза находилась на лекциях и практических занятиях в спецшколе.

Пообедав в пансионе, шла к Манодзи, где обучалась приемам спецборьбы. Во время перерыва, отдыха, Манодзи передавал ей свой опыт работы в Германии.

IX

Слушатели спецшколы собрались в большом актовом зале. Маленький человек с лысой овальной головой взобрался на трибуну.

— Господа! Вы все уже доказали свою преданность рейху и Адольфу Гитлеру, знаете, какой великой идее служите. Всемирное господство — конечная цель национал–социализма. Вы будете ее первопроходцами. Этот процесс уже начался. Поэтому возьмите от школы знания, которые собирались многими поколениями разведчиков, чтобы вам не пришлось учиться на собственных ошибках. Вы будете изучать страны, где вам придется работать, систему конспирации, шифрование и многое другое. В своем вступительном слове я хочу предостеречь вас от некоторых ошибок. Страну, в которой будете находиться, нужно знать в совершенстве. Знать обычаи, традиции, религиозные убеждения, тончайшие нюансы этого государства. Только тогда вы сможете работать с максимальной отдачей. Знания одного языка — недостаточно. Необходимо знать души людей, что они любят и что ненавидят. На этой любви и ненависти искусно играть. Но, предостерегаю, чрезмерная уверенность в своих силах опасна так же, как и неуверенность. Вас будут обучать опытные специалисты рейха. И чем лучше вы усвоите то, что вам дадут, тем больше гарантий вашей личной безопасности. Я уверен, что услышу еще о многих из вас.

Группа, в которой числилась Эльза, перешла в другую аудиторию.

По тому, как преподаватель акцентировал внимание слушателей на славянских странах, и в частности на Советском Союзе, Эльза поняла, на чем будет специализироваться ее группа.

Преподаватель упорно обосновывал и защищал идею Геббельса о биологической неполноценности иных человеческих рас, о превосходстве арийской расы над другими народами.

В тетради Эльза записала вывод преподавателя: «Поскольку другие народы неполноценна, то они должны быть покорены. Господство немцев над всем миром». И поставила три восклицательных знака.

После перерыва группа спустилась в тир, находящийся в подвале здания школы. Инструктор стрелковой подготовки Горн обратился к слушателям:

— Господа! Вам приходилось иметь дело со стрелковым оружием. В вашей профессии стрелковая подготовка играет далеко не последнюю роль. Задача — усовершенствовать умение владеть оружием. Мы будем осваивать такие виды стрельбы: стрельба на звук; стрельба на свет; стрельба на тень; стрельба с двух рук одновременно. Сегодня мы будем изучать и осваивать стрельбу из двух рук. К ней прибегают в тех случаях, когда приходится иметь дело с группой противника до 10 человек.

Горн взял в правую руку парабеллум, в левую «вальтер» и открыл огонь. Правой рукой он стрелял по движущимся машинам, а левой — по мешкам с опилками, стоящими в левой стороне тира. Синхронная серия выстрелов ударила, словно барабанная дробь. Мешки с опилками были продырявлены в нескольких местах, а двигающиеся машины падали одна за другой.

Присутствующие зааплодировали.

— Вот это стрельба!

— Сколько же времени вы обучались этому виду? — спросил один из слушателей у Горна.

— Столько же, сколько отведено сейчас вам, к тому же раньше я никогда не был блестящим стрелком, — строго ответил Горн. — Итак, кто желает попробовать?

Черноволосый, стройный, широкоплечий мужчина подошел к инструктору.

— Разрешите мне!

— Пожалуйста!

Незнакомец взял в руки заряженные пистолеты и стал стрелять. Но синхронной стрельбы не получилось. Прицельные выстрелы правой руки изредка сбивали мишени, а с левой был произведен всего один выстрел, и то пуля пошла ниже мешка в земляной пол.

— Попробуйте еще.

И снова то же самое.

Затем все слушатели поочередно выходили к огневому рубежу и стреляли. Но такой слаженной стрельбы, как у инструктора, не получилось ни у кого.

Хуже всех результаты были у Эльзы.

— Вам, фрау, придется начинать тренироваться с обеих рук попеременно, — сказал ей инструктор. Но, увидев огорченное лицо Эльзы Миллер, добавил: — Не расстраивайтесь, со временем и у вас получится.

Ежедневно к 16.00 Эльза приходила к японцу Манодзи. Борьба увлекала ее, тренер уделял ей много внимания. Десятки раз они терпеливо повторяли один и тот же прием, шли от простого элемента к сложному. Эльза чувствовала себя с ним, как с хорошим и добрым учителем. Обучение продвигалось довольно успешно.

На двадцатое занятие приехали Крамер и Штольц. В этот день Манодзи и Миллер отрабатывали прием «нападение с дубинкой и защита от нее».

Вошедшие сели у стены на диван и наблюдали, как ловко Эльза уходит от удара дубинки. Когда Миллер поравнялась с ними, гауптман схватил в правую руку нож и рывком бросился на женщину. Уйдя от дубинки, Эльза взвилась перед нападавшим Крамером, как змея, перехватила левой рукой его правую руку с ножом, рванула со всей силой на себя, применила прием, и Ганс Крамер покатился по полу.

Штольц от удовольствия захлопал в ладоши. Эльза скромно стояла на прежнем месте. Японец довольно улыбался.

Крамер поднялся с ковра и раздраженно обратился к нему:

— Манодзи! Что это за прием? Почему я его не знаю?

— Это один из самых сложных приемов дзюдо, ты знаешь другой, тоже хороший.

Крамер хмыкнул:

— Молодчина, Эльза! Ты здорово отработала этот прием. А ты, Манодзи, получишь вознаграждение, если фрау Миллер выдержит экзамен.

— Большое спасибо, — поклонился японец.

— Переодевайтесь, — бросил Штольц Эльзе. — Поедете с нами.

Когда она вышла в другую комнату, спросил японца:

— Манодзи! Получится из нее что–нибудь?

— Очень получится! Гибкий, крепкий и сильный, как мужчина.

— Хорошо! А вам, Ганс, сегодня не повезло или вы поддались?

— Никак нет! Я не ожидал от нее таких успехов.

— А вот со стрельбой у Миллер слабо, — заметил Штольц. — Я передал начальнику школы, чтобы хорошо отработали с ней стрельбу.

Появилась переодетая Эльза.

— Всего хорошего, Манодзи!

— До свидания, господа офицеры!

Через несколько минут все трое сидели в кабинете у Штольца.

— Эльза! У меня для вас сюрприз. Прочитайте это… — штандартенфюрер подал ей лист бумаги.

«Дорогая Эльза! У нас все хорошо. Желаю удачи. Целую. Отец».

— Благодарю вас, господин штандартенфюрер.

— Я знал, девочка, что тебе будет приятно.

— Сюрприз надо отпраздновать. Разрешите пригласить вас обоих в ресторан, — улыбнулась Эльза.

— Я с удовольствием, — расцвел Штольц. — А ты, Ганс? — Не смею отказаться.

— Куда поедем, Эльза? — потирал руки Штольц.

— Выбор за вами.

— Хорошо. Я знаю в пригороде Берлина чудный ресторанчик. Берите мою машину, переоденьтесь, а мы с Гансом немного поработаем.

Эльза поехала в пансион. Когда она вошла в холл, из–за барьера ее окликнул дежурный.

— Фрау Миллер! Новый управляющий пансиона просил вас зайти к нему.

— Хорошо!

Обстановка в кабинете управляющего осталась прежней, по за столом теперь сидел здоровенный мужчина в форме и без знаков различия.

— Здравствуйте! Я — Эльза Миллер!

— Добрый вечер, фрау! Я — новый управляющий и хотел с вами познакомиться.

— Очень приятно!

— Скажите, фрау Миллер, есть ли у вас какие–либо претензии?

— Пока все нормально. Благодарю за внимание. Вы чуткий человек.

Управляющий засиял от удовольствия.

— Если вы желаете завтракать в своей комнате, вам будут подавать туда.

— Это было бы неплохо. Большое спасибо!

Управляющий проводил Эльзу до двери. В номере она приняла душ, оделась и раньше времени приехала в управление.

В приемной Штольца Эльза обратилась к секретарю:

— Шеф не освободился?

— Нет. Но он предупредил, чтобы вы сразу заходили к нему.

Кроме Штольца и Крамера, в кабинете находился мужчина лет тридцати пяти в штатском, а у двери стоял унтер–офицер с наручниками в руках.

— Итак, — продолжал штандартенфюрер, — вы категорически отвергаете знакомство с Мартином? Что вы скажете, если я вам предъявлю фотодоказательство?

— Скажу, что это фотомонтаж.

— Хорошо! В таком случае — посмотрите!

Штольц протянул допрашиваемому пачку фотографий.

Тот пересмотрел все снимки, лоб у него покрылся бисером пота.

— Ну что?

— Фотомонтаж, — упорствовал задержанный.

— Слушай, Алан Дейс! Это твое настоящее имя?

Ответом было молчание.

— Если к 24 часам, — продолжал Штольц, — ты не одумаешься и не расскажешь все, тебя ждет допрос с пристрастием. Знаешь, что это? Нет? Это когда начинают говорить даже мертвые. После такого допроса ты расскажешь все, но останешься инвалидом. Из тебя будут выбивать все новые и новые данные. Как на разведчике на тебе можно будет поставить крест. А пока я предлагаю свою помощь. Подумай! Унтер–офицер, — повернулся Штольц к конвоиру. — Дайте ему лист бумаги и ручку, пусть пишет. Приготовьте «Мелодию» к допросу.

— Слушаюсь!

— Уведите!

Унтер–офицер защелкнул наручники и вывел арестованного.

— Как Ганс, «сломается»?

— Вообще, он крепкий парень. Но, думаю, сдастся. Это не коммунист–фанатик.

— А твое мнение, Эльза? — поинтересовался Штольц.

— Мне кажется, он уже готов признаться, иначе отказался бы от бумаги.

— Ты права, девочка! Ганс, один: ноль в ее пользу! Едем, ребята?

Выходя из кабинета, Штольц передал секретарю:

— Карл! Если меня будет спрашивать шеф, я вернусь к 24 часам.

В машине Штольц повернулся к Крамеру.

— Этот парень, Алан Дейс, сидит в Берлине уже пять лет. Чисто работал. А ты, Эльза, как бы ты на его месте вела себя?

— Постаралась бы не оказаться на его месте. Пойманный шпион — это уже мертвец. Немного раньше, немного позже — вопрос времени.

— Здесь ты не права, — покачал головой Штольц. — Двойники иногда живут очень долго и умирают естественной смертью.

— Лично меня такая перспектива совершенно не устраивает, — возразила Эльза. — Отец всегда говорил, что правильно подготовленный разведчик в последний момент перед дилеммой стоять не будет.

— А ты что скажешь, Ганс? — вопросительно посмотрел на Крамера Штольц.

— Я согласен с вами.

— Я это знаю.

Автомобиль остановился. Шофер распахнул дверцу.

— Приехали, господин штандартенфюрер.

В ресторане официант подвел их к столику у самой эстрады.

— Что прикажете подать? — согнулся он в легком поклоне.

— То же, что и обычно, — последовал ответ.

— Будет исполнено.

— Кухня здесь превосходная. Люблю это место, — уселся поудобнее Штольц. — А как рестораны в России, Эльза?

— На рестораны у меня не было времени, к тому же там они не пользуются особой популярностью.

— А мы, грешные, любим посидеть вечерком за рюмкой шнапса.

Официант принес вина и холодные закуски.

Штандартенфюрер предложил выпить за удачу. Она в жизни людей кое–что стоит.

На эстраде под звуки джаза танцевала группа танцовщиц в костюмах, покрытых бисером.

— Неплохие девочки, Ганс?

— Да, их привезли из какого–то французского варьете.

— Хорошо быть победителем. Все ценное стекается к тебе. Ради одного этого есть смысл воевать. Эльаа! — вдруг повернулся Штольц к женщине. — Знаешь ли ты о том, что я своей карьерой обязан твоему отцу. Если бы не он, то трудно представить, кем бы я был. Но ты сильно не обольщайся, начальник я требовательный.

— Я это заметила.

— Заметила? — переспросил Штольц.

— Вы послали меня в спецшколу…

— Это для твоего блага. Не правда ли, Ганс?

— Я с вами полностью согласен!

— Так что не ругай меня, а благодари. Но ты что–то совсем не пьешь…

— У меня завтра опять свидание с Манодзи, — ответила Эльза. — Нужно выдержать темп, войти в спортивную форму. Он даже много мяса не разрешает есть, а о вине и разговора нет.

— Понятно! Видимо, он особого различия между мужчиной и женщиной в спортивной подготовке не видит.

— Это точно, — подтвердила Эльза. — Кричит, ругается по–своему. Мне иногда хочется двинуть его чем–нибудь по лысой голове, но боюсь.

Штольц и Крамер весело захохотали.

— А ты, оказывается, с юмором. Мне давно уже не было так хорошо, как сегодня.

К столу подошел официант и что–то тихо сказал Штольцу.

— Счет. Едем! — вскочил тот. — Эльза! Мы завезем тебя в пансион. Меня срочно вызывает шеф.

X

В эту ночь Эльза спала беспокойно. Вначале ей снился сын, плачущий на руках матери, потом муж, собирающий вещи и куда–то уходящий от нее. Эльза умоляла его вернуться, но он не обращал на нее внимания, удалялся по пыльной дороге, мерно взмахивая руками.

Потом ей приснился хозяин дома, где она с Крамером останавливалась перед переходом границы. Хозяин стучался в дом, рубил топором дверь…

Эльза проснулась с разболевшейся головой. Стук не прекращался. Она с трудом поняла, что стучат в дверь ее комнаты. Накинула халат, подошла к двери, повернула ключ. В коридоре стоял лейтенант из абвера.

— Вас срочно вызывает к себе господин штандартенфюрер.

— Подождите несколько минут.

Быстро оделась, поправила волосы. У подъезда ждал автомобиль Штольца.

В кабинете находились Крамер, Штольц и шеф — начальник управления. Эльза видела шефа впервые. Она чувствовала на себе его взгляд, жесткий, властный, мешающий рассмотреть его самого.

— Эльза! Мы вызвали вас, чтобы вы опознали одного человека, — проговорил Штольц, нажимая кнопку вызова секретаря.

Через минуту в сопровождении секретаря в комнату вошел заросший оборванный мужчина.

— Миллер! Посмотрите внимательно, — знаете ли вы этого человека?

— Да, знаю. Он работал в городском финотделе.

— Видели вы его когда–нибудь с отцом?

— Никогда, — прозвучало в ответ. — Но то, что они могли быть знакомы, я допускаю.

— Расскажите о себе, — повернул Штольц голову к вошедшему.

— Я бывший пехотный поручик граф Луценко, работал с Миллером.

— Вам отец говорил когда–нибудь о нем? — опять обратился Штольц н Эльзе.

— Нет.

— Можно ли полагать, что они были связаны?

— Все возможно. Отец строго соблюдал правила конспирации и не раскрывал передо мной своих помощников.

— Господин Луценко утверждает, что Карл Миллер послал его отвезти по одному адресу документы. Там он попал в засаду чекистов. Чудом ему удалось бежать. На случай провала Миллер дал ему явку. Вам известна эта явка, фрау Миллер?

— Да! Отец говорил, что ее знают три человека: он, я и баянист музыкальной школы Гелюх.

— Ну и… ваше мнение?

— Может, уже после моего отъезда отец сказал ему.

— Когда вы узнали эту явку? — Штольц посмотрел на арестованного.

— Года два назад, — ответил Луценко.

— Я ничего не понимаю, отец мне доверял.

— Мне — тоже, — сказал граф.

— Эльза! Как Луценко вел себя в городе? — вмешался Штольц.

— В городе все его знали как бывшего бойца Первой Конной армии. С воспоминаниями о боевых делах Первой Конной он часто выступал на заводах, в школах. Я отчетливо помню его выступление в нашей школе. Но тогда он был не Луценко. а Кузьма Иванович Крутьков.

— Это так, господин Крутьков–Луценко? — спросил Штольц.

— Да, в Первой Конной армии меня знали как Крутькова, — врал он. — Это длинная история.

— Мы это начинаем понимать, тем более что только вчера мы получили от Миллера известие, что у него все в порядке.

— Он мог и не знать о случившемся со мной, — медленно произнес Луценко.

Миллер не находила себе места. Штольц это заметил:

— Эльза, не волнуйтесь! Ваш отец несомненно сумеет найти выход из создавшегося положения. Он опытный разведчик.

— Я волнуюсь потому, что не верю этому человеку. Кого вы знаете, кроме отца? — переспросила Крутькова Эльза.

— Гелюха.

— Что вы, Эльза, скажете о Гелюхе? — спросил Штольц.

— Это алкоголик. Я отца неоднократно об этом предупреждала. Но отец ссылался на то, что знает Гелюха много лет и тот все время пьет.

— Там что–то случилось, я чувствую. А что именно, мы узнаем завтра, Миллер выходит на связь с нами, — волновался Штольц. — Эльза, у вас в 9.00 начинаются занятия в школе?

— Да.

— В конце дня зайдете ко мне.

По дороге в пансион Эльза размышляла, как поступить в дальнейшем.

«В отношении Луценко–Крутькова нужно посеять подозрение. Может, что получится…»

Позавтракав, она поехала на занятия в спецшколу.

Неожиданное появление Крутькова не испугало ее. После полученной от Миллера шифровки абвер ему не поверит. Но как же все–таки произошло, что его упустили чекисты? — снова и снова задавала вопрос Эльза.

— Уважаемая фрау! Повторите о пасхе в России. Я только что об этом рассказывал, а вы в данный момент думаете о чем–то своем, — обратился к Эльзе преподаватель.

— Я могла бы повторить все, что вы рассказывали, и добавить еще кое–что о праздновании пасхи в России, но в этом нет надобности. Пасху празднуют в Советской России единицы. Вы могли бы этот религиозный праздник опустить совсем. Подробности ничего нам не дадут. У вас, господин преподаватель, устаревшие данные. Появление молодого человека в церкви может вызвать удивление.

— Благодарю вас! Это очень интересно, — обескураженно сказал преподаватель. — Мы с вами еще поговорим на эту тему.

Преподаватель начал рассказывать о многонациональном Советском Союзе, давая краткую характеристику отдельным нациям и народностям.

Следующий урок был по спецборьбе. Эльза спустилась в тир. Инструктор постоянно находился там. То, что номер 4217 уделяла стрельбе больше внимания, чем положено, вызвало в нем симпатию к Эльзе, и Горн, увидев ее, заулыбался:

— Добрый день, фрау!

— Здравствуйте, господин Горн! Вам не надоела моя назойливость?

— Что вы, фрау, она меня радует. Вы уже обошли по результатам стрельбы всю группу и, я надеюсь, выйдете на первое место в школе. Все это благодаря серьезному отношению к моему предмету. Тут есть такие, которые считают, что оружие им совсем не нужно, что кроме вреда оно им ничего не принесет. В случае провала они хотят спасти свою шкуру. Все это фиксируется в их личном листке. Хотя и не положено об этом говорить, примите к сведению.

— Благодарю вас, господин Горн! Вы так добры ко мне.

— Вы заслужили мое особое расположение. Ну что ж, попробуем сегодня стрельбу на звук, она у нас немного барахлит, и лишний час, затраченный на стрельбу, дает кое–что.

Если раньше Эльза не любила это занятие, то теперь стреляла с удовольствием. По стрельбе с двух рук она шла чуть хуже инструктора, в то время как большинство слушателей вообще особыми успехами похвастаться не могли.

Последним уроком было радиодело.

Передатчик Эльза освоила хорошо — на удивление преподавателя. Она могла найти любую неисправность и устранить ее. А вот работа на ключе пока давалась ей туго. В этот день она весь урок тренировалась на ключе, и все же преподаватель остался недоволен.

— Фрау, вам обычных занятий недостаточно. Я буду говорить с начальником школы о выделении для вас Дополнительного времени. Радиодело — основной предмет для будущего разведчика.

— Я освобождена от спецборьбы. Сейчас это время трачу на стрельбу, но со следующей недели давайте будем заниматься радиоделом, — предложила Эльза.

— Очень хорошо!

Прямо из школы Эльза Миллер направилась к Манодзи. Ей необходим был совет опытного товарища. Понимала, что ситуация, в которой оказалась она с Крутьковым, совсем непроста. Главное сейчас — не допустить промаха,

Манодзи встретил ее с обычной улыбкой:

— Как дела? Какие новости?

— Неважные, господин Манодзи.

Эльза подробно рассказала японцу все, что произошло. Манодзи слушал внимательно, не перебивая. Когда она окончила рассказ, сообщил ей содержание полученной радиограммы.

Берлин. Австрийцу.

Во время ареста ушел агент Крутьков–Луценко. Не исключена возможность появления его у вас. Примите меры предосторожности. Хорошо было бы вызвать к нему недоверие или подозрение.

Радомир.

— Что будем делать? — спросила Эльза.

— Вы избрали правильное направление. Заподозрить вас Штольц не может — данных нет. Поверят или нет они Крутькову, будет видно. Скорее всего не поверят, так как его появление здесь совпадает с получением радиограммы от Миллера, где он передает вам привет и сообщает, что обстановка нормальная. Выходит, что Крутьков появился в Германии раньше, чем произошел провал, — размышлял вслух Манодзи. — Завтра Миллер не выйдет на связь, значит, он схвачен чекистами. Узнав об этом, Штольц перестанет верить Крутькову. Главное — спокойствие. Пока причин для волнений нет. Я сегодня же обо всем проинформирую Центр…

Около 19 часов Эльза была в кабинете у Штольца.

— Садитесь, фрау Миллер! Что–то вы сегодня выглядите неважно.

— Я все время думаю о Крутькове–Луценко. Он — как снег на голову. За день перебрала в памяти все, что мне о нем известно.

— И к какому выводу пришли? — поинтересовался Штольц.

— К окончательному пока не пришла. Но он мне чем–то не нравится. Наверное, я просто привыкла к нему, и трудно в нем видеть своего коллегу. Отец мне полностью доверял и перед моим отъездом мог бы предупредить о Крутькове.

— Крутьков–Луценко тоже не поймет, как вы оказались здесь, — улыбнулся Штольц. — Три дня вас искали в реке, с месяц весь город говорил о вашей гибели. Встретить вас в Германии Крутьков, конечно, никак не предполагал. Подозрительным мне кажется то, что о работе Миллера он практически ничего не знает. В то же время ему известно «окно» на границе. Многое мне неясно. Подождем выхода на связь Миллера, тогда все станет на свои места. Не переживайте.

— Как он себя ведет? — осторожно спросила Эльза.

— В общем хорошо. Доволен, что в Германии. Интересуется, чем он будет здесь заниматься. Короче, думает о своем устройстве. Мы его переодели, поместили в одну из наших квартир и приставили к нему сотрудника.

— Мне не нужно подключаться, все–таки мы из одного города?

— Вам что–либо может не понравиться, но сдержитесь. Я прекрасно понимаю ваше состояние. Крамер предложил сразу устроить ему допрос с пристрастием, но я решил пока воздержаться. Дождемся связи с Карлом Миллером.

Штольц встал. Перешел на тон конфиденциальный:

— Иди, Эльза, отдохни. Постарайся об этом не думать. Скоро все выяснится.

Штольц вызвал через секретаря Крамера.

— Как у тебя дела с американцем Дейсом?

— Все в порядке. Я его отпустил. Он будет все время под опекой наших людей.

— Отлично!

Эльза и Ганс вместе вышли из кабинета.

— Куда пойдем, фрау Эльза?

— В кино, — твердо ответила Эльза.

— Здесь рядом идет, по рассказам, неплохой фильм об африканских джунглях.

…В то время, когда Эльза и Ганс смотрели фильм, в Москве читали радиограмму, переданную Манодзи.

Центр. Радомиру.

В Берлине появился Крутьков–Луценко. Милован обеспокоен его прибытием. Никого, кроме Миллера и Гелюха, он не знает. О провале Миллера Крутьков не знает. Абвер не верит ему.

Австриец.

Фильм окончился в 22 часа. Эльза и Крамер не спеша шли по улице.

— Какое впечатление произвел на вас Крутьков? — первым нарушил молчание Крамер.

— Если честно признаться, я ему не верю. Под чьей бы фамилией он ни воевал в Первой Копной армии, что–то здесь не так. Но до тех пор, пока отец не скажет «да» или «нет», мы не можем ничего предпринимать. Я делать выводы не хочу.

— Мне он тоже не нравится. Допрос с пристрастием ему не помешал бы. Но Штольц не разрешает до связи с вашим отцом.

— Да, мало ли что бывает, — подтвердила Эльза. — Лучше подождать.

— До завтра, фрау Эльза! Миллер вошла в пансион.

XI

Группа, в которую входила Миллер, в небольшом автобусе выехала за Берлин. Остановились в тридцати километрах от города у длинных бараков, огороженных колючей проволокой.

Высокий худой майор Кербер предъявил начальнику караула документ, и группу пропустили на территорию складов.

Молодцеватый унтер–офицер открыл дверь барака, и все слушатели вошли внутрь. Склад был заполнен обмундированием Красной Армии. От рядовых до комбригов всех родов войск. Эльза глянула на стеллажи, возвышавшиеся почти до потолка. На верхних ярусах лежала зимняя одежда, ниже — летняя, белье в тюках и обувь.

На стеллаже под № 20 висел двухметровый щит, на нем был нарисован военнослужащий, одежда которого соответствовала званию и роду войск — одежде этого стеллажа. Таких щитов было много, у одного из них майор Кербер остановился и стал давать пояснения:

— Мы приехали сюда, господа, чтобы увидеть и научиться различать форму одежды и воинские звания солдат и командиров Красной Армии.

Он переходил от одного щита к другому и давал подробную характеристику данному роду войск и армейскому званию. Иногда он снимал со стеллажа какую–нибудь вещь, показывал ее всем и передавал унтер–офицеру, тот аккуратно складывал ее и клал на прежнее место.

— Господин майор! — не выдержал один из слушателей. — Здесь одежды хватит на целую армию. Зачем столько?

— Когда будет война, одновременно начнет действовать одетая в эту одежду пятая колонна, что внесет панику в войска противника, а нам поможет ускорить победу. Понятно? В этих складах хранится армейская одежда Советских Вооруженных Сил, американская, английская…

Эльза вместе с группой передвигалась по складу, а думала о другом: когда она спросила Манодзи, почему нет ответа на их радиограмму, в которой сообщалось, что, по всей видимости, Германия готовится к войне против СССР, тот помолчал немного, а затем сказал:

— Информация принята к сведению, не волнуйся.

И вот еще одно подтверждение. Не для маскарада же фашисты собрали столько советской армейской одежды. И где они ее взяли?

В тот же день она рассказала Манодзи о поездке.

— Виденное вами много значит. Я сегодня же передам в Центр. А сейчас — разминка.

Не прошло и трех минут после начала разминки, как в комнату вбежал Крамер. Не здороваясь, он выкрикнул:

— Эльза! Быстро одевайся. Едем к штандартенфюреру Штольцу.

В машине Миллер внимательно посмотрела на Крамера.

— Вы чем–то сильно расстроены. Неприятности?

— Хоть отбавляй, — подтвердил Крамер. — Помните американского шпиона Алана Дейса?

— Помню,

— Он дал согласив сотрудничать с нами. Я поручил его двум олухам, приказав не спускать с него глаз. Сегодня утром в пригороде Берлина у него должна была состояться встреча с резидентом. Дейсу надлежало стоять у кафе у столика и наблюдать за улицей. В том случае, если по улице пройдет человек в клетчатом пальто с зонтиком в руке, Дейс выйдет из кафе, догонит его и назовет пароль. Дальше все, как обычно в таких случаях. Дейс стоял у столика и пил кофе. Один наш сотрудник находился на противоположной стороне и читал газету, а другой — возле кафе беседовал с девушкой, тоже нашей сотрудницей. Ровно в назначенное время у кафе притормозил «мерседес» с офицером за рулем. Он подозвал Дейса, посадил его в машину, и оба скрылись.

— Я помню, в разговоре с ним Штольц упоминал о каком–то Мартине. Кто это, если не секрет? — спросила Эльза.

— Мы следили за Дейсом, он навел нас на Мартина. Настоящая фамилия его неизвестна, — объяснил Крамер. — При аресте оказал отчаянное сопротивление, уложил трех наших парней. Сам был убит, несмотря на приказ «брать живым».

— Как я понимаю, Дейса выкрали свои?

— А кто же еще!

— Во всей этой истории вашей вины, Ганс, нет.

— Шеф думает иначе. Ну ничего, как–нибудь выкручусь. Сейчас беспокоит другое. Ваш отец не вышел сегодня на связь. За последнее время такого не было. Радиограмму ждали еще ночью, уже вторая половина дня, а он молчит. Шеф и Штольц места себе не находят. Если до завтра Карл Миллер не выйдет на связь, то будут большие неприятности. Хорошо хоть этот болван Крутьков здесь. Штольц из него жилы вытянет, а правду узнает.

Подъехали к зданию, где размещался абвер. В кабинете за столом Штольца восседал начальник управления.

— Садитесь! — крикнул он Крамеру и Эльзе. — Миллер, ваш отец не вышел на связь. Что вы думаете о его молчании?

— Можно только предположить… например, поломку передатчика, болезнь, какие–либо другие подобные причины. Или… провал?

— Успокойтесь. Вы немка, сотрудник абвера. Надо быть готовой к различным превратностям судьбы.

— Я все понимаю. Простите.

— Ничего, — поднялся начальник из–за стола. — Нам вашего отца тоже очень жаль. Сколько лет мы проработали с ним вместе…

Он хотел еще что–то добавить, но в это время открылась дверь, и на пороге показался здоровенный лейтенант в форменной рубашке, с закатанными до локтей рукавами.

— Признался, господин оберфюрер!

Пьяный Гелюх ему все выболтал…

— Приведите его сюда!

Два солдата ввели под руки окровавленного Крутькова–Луценко.

— Ну что, граф Луценко? — хищно спросил шеф. — Обвели вокруг пальца абвер?

— Я все расскажу. Только не надо меня больше пытать. Это звери, а не люди. Особенно этот офицер.

— Откуда вы знаете немецкий язык?

— Я знаю его с детства. То, что я граф, — правда. В молодости я увлекался революционными идеями и сменил фамилию. Я стыдился своего дворянского происхождения. — Он повернулся к Миллер: — Фрау Эльза! Вы ведь женщина и моя землячка, попросите, чтобы меня не пытали!

— Я — немка, Крутьков! Такие просьбы не в моих правилах. Что заслужили, то и получите.

— Браво, Эльза! — одобрительно сказал Штольц, подходя к ней. — Эта работа — необходимость. Удовольствие от нее никто не получает, кроме Гардекопфа.

Штольц взмахом руки указал на лейтенанта с закатанными рукавами. Тот, не поняв, щелкнул каблуками:

— Так точно! Я не такие языки развязывал.

— Хорошо! Если с Карлом Миллером случилось худшее, мы со Штольцем постараемся его заменить. Иди, отдыхай, — шеф проводил Эльзу к дверям.

В пансионе в это время дня почти не было жильцов. В столовой Эльза села за столик. Официант, всегда обслуживающий ее, подошел с записной книжкой в руке.

— Фрау Миллер! Что желаете?

— Что–нибудь вкусненькое и фужер вина.

— Будет исполнено.

Эльза сидела за столом и размышляла о судьбе матери и сына. После ареста Карла Миллера им, видимо, тяжело. Может, мать написала Ивану, и он заберет Степчика к себе… Неизвестность всегда больше волнует человека, чем конкретная неприятность.

«Как они там, дома?» — этот вопрос все чаще тревожил ее.

Официант принес салат из свежих помидоров и огурцов, дымящееся мясо и тонко нарезанную ветчину. Бутылка вина возвышалась над тарелками.

— Я просила немного вина, а вы принесли целую бутылку.

— Я заметил, что фрау одна никогда не пьет, а вам положено вино и коньяк. Разрешите, я от вашего имени прикажу барменше доставлять напитки в комнату.

— Не надо. Возьмите себе эту бутылку. Мне она ни к чему.

— Вы очень добры ко мне, фрау. Но ведь это дорогой подарок.

— Ничего, когда–нибудь вспомните меня добрым словом, — улыбнулась Эльза.

Эльза пообедала и направилась к себе в комнату. В холле ее окликнул администратор.

— Фрау Миллер! Вас ожидает Густав Нейс.

Эльза вышла в сад, там стоял и курил ее двоюродный брат.

— Добрый день, кузен!

— Добрый день, милая кузина. Совсем вы нас забыли. Мама говорит, что ваше появление — это сон, и к тому же короткий. Сотрудник абвера не желает посещать простых смертных.

— От простых смертных, Густав, вы оторвались далеко, — засмеялась Эльза. — Я не приходила, потому что не было времени. Много работы, я устала.

— А мой отец расценивает ваше отсутствие иначе: «пришла, увидела, победила», а дальше у нас неинтересно.

— Вы зря обижаете меня, Густав! Надеюсь, вы пришли не мораль читать мне.

— Вы очень проницательны, кузина. Несколько моих друзей решили в узком кругу отметить день рождения одного из нас. Все придут с дамами, а так как у меня таковой нет, то я решил пригласить вас. Вы не откажете мне?

— Нет! Но пока я буду переодеваться, купите своему другу подарок, половина стоимости с меня.

Густав отправился в магазин. Эльза подняла телефонную трубку, набрала номер Штольца.

— Алло, господин штандартенфюрер! Докладываю: меня пригласил на вечеринку мой кузен Густав Нейс. Да, тот, из СД. Куда пойдем, я пока не знаю. Хорошо, скажу администратору, он вам позвонит. Понятно, буду внимательна.

Эльза надела форму и спустилась в холл. Густав Нейс уже ждал ее.

— Кузина! Вы как на парад собрались, и к тому же с оружием.

— Я следую вашему примеру, кузен! Куда мы пойдем?

— В ресторан «Берлин».

— Хорошо! Выходите к подъезду, я только отдам ключ администратору и передам ему, чтобы в мое отсутствие убрали в комнате.

Эльза подошла к администратору, подала ему ключ:

— Позвоните Штольцу и скажите два слова: ресторан «Берлин».

— Слушаюсь, фрау!

У подъезда Эльзу ждал кузен.

— Дорогая кузина! Мои знакомые, встретив нас, подумают, что вы ведете меня в гестапо.

— Если вам не нравится моя одежда, я переоденусь.

— Ну что вы, я пошутил, — смешался Густав и поспешил перевести разговор на другое: — Как вам живется в Берлине?

— Как и всем, много работы и мало отдыха.

— Наш сотрудник Мейер очень хорошо о вас отзывается. Он тоже живет в пансионе.

— Меня его мнение совершенно не волнует. Он слишком самоуверен.

— Для этого у него есть основания. Он долго работал в Англии, а затем в Польше.

— Оставим его в покое. Меня интересует, кто из ваших друзей будет с нами сегодня? Дайте им краткую характеристику, чтобы я знала, как себя вести.

— Именинник — Шмергерль, молодой, способный разведчик, будет с невестой. Рудольф Штюрк и его знакомая Фрида. Бренштейн, с ним будет наша сотрудница. Знакомый тебе Мейер с какой–то женщиной. Вот и все.

Когда Эльза и Густав прибыли в ресторан, вся компания была уже в сборе. Густав представил Эльзу:

— Моя кузина Эльза Миллер.

Мейер пожал Эльзе руку:

— Мы уже знакомы, рад вас видеть.

— Я тоже. Думаю, с вами скучать не придется.

— Господин Мейер, — удивился Густав, — я не знал, что женщины так любят ваше общество.

— Я этого тоже не замечал.

— Ну как же, а фрау Линце? — съязвила Эльза.

— Какая Линце, милый? — спросила у Мейера женщина, с которой он пришел.

— Это бывшая управляющая нашего пансиона. Фрау Миллер шутит. Не так ли?

— Да, я пошутила. Люблю заставлять мужчин краснеть.

— Господа! Пора взять рюмки, — провозгласил именинник.

Тосты сменялись один за другим.

Эльза понимала, что если компания без остановки пьет, то в этом есть какой–то смысл. Скорее всего — они решили споить ее.

Следующий тост она пропустила.

— Мне на сегодняшний вечер достаточно. Ведь мы пришли сюда не на соревнование, кто больше выпьет. Тем более, что я уже пьяна. Густав, идем танцевать.

Танцуя, Эльза посмотрела в глаза Нейсу. — Вы решили меня споить, кузен?

— Нет, как вы такое могли подумать!

— По–моему, вы говорите неискренне. Когда я увидела Мейера, то сразу поняла, что нужно быть настороже. Его я немного знаю. Лучше объясните, зачем и кому это нужно, или я порву раз и навсегда всякие отношения с вами.

— Это все затеял Мейер, — признался Густав. — Он очень зол на вас из–за фрау Линце. Кроме того, он подозревает, что вы особо секретный сотрудник, находящийся на отдыхе. Ему не дает покоя то, что вы на привилегированном положении в пансионе. Никто о вас ничего не знает. Кто вы? Чем занимались раньше и чем занимаетесь в настоящее время? Вот какие вопросы его интересуют. Мне приказали привести вас в ресторан, а дальше дело за Мейером и Шмергерлем.

— Благодарю, Густав, за откровенность. Считайте, что я вас простила. Но больше не делайте таких вещей. Это может плохо кончиться.

— Даю вам слово офицера. Но вы меня не выдавайте.

— Не волнуйтесь…

— Вы — чудесная пара. Мы все любовались вами, — улыбаясь, проговорил Штюрк.

— Благодарю вас, лейтенант. Мой кузен — хороший партнер.

Подошел секретарь Штольца в штатском.

— Дорогая Эльза! Разрешите пригласить вас на танец!

— С удовольствием, Карл.

— Мы здесь с Крамером, — прошептал он, выйдя в круг. — Штольц послал нас на помощь или это лишнее?

— Все правильно. День рождения — дело рук Мейера.

— Увести вас отсюда?

— Да, я скажу, что меня вызывают на службу, и мы уйдем втроем.

Секретарь Штольца подвел ее к столу, элегантно раскланялся.

— Благодарю вас, Эльза. Господа, разрешите забрать у вас даму. Долг — прежде всего.

— Рада, что познакомилась с вами, и жаль, что оставляю в такой чудесный вечер. До свидания.

Мейер произнес:

— Ваш уход, Эльза, — большое огорчение для нас.

— Ничего не поделаешь, солдат всегда солдат.

Миллер и секретарь Штольца пошли к выходу, в конце зала к ним присоединился Крамер.

Сидящие за столом внимательно смотрели вслед уходящей троице. Когда те скрылись за стеклянной дверью, Мейер заметил:

— Оставим ее в покое, она нам не по зубам. Во–первых, не так проста, как кажется на первый взгляд. Во–вторых, ее опекают. Как ты думаешь, Густав, она поняла что–нибудь?

— Уверен, что поняла все!

— Да, несомненно, — медленно проговорил штурмбанфюрер.

XII

Шеф внимательно слушал штандартенфюрера Штольца. Тот стоял перед ним вытянувшись и докладывал о провале Карла Миллера и признании Крутькова. Сегодня шеф не предложил ему сесть, что свидетельствовало о крайнем недовольстве.

— Итак, Штольц, как я понял, агентура Миллера больше не существует?

— Я этого не говорил. Если он арестован, то не в его интересах рассказывать все о себе.

— Кто должен заменить Миллера в случае провала?

— Его дочь Эльза Миллер — «Аргус».

— Ей известны люди Миллера?

— Говорит, что знает человека, который может стать резидентом.

— Когда выпуск в спецшколе?

— Через пятнадцать дней.

— Едем туда.

Неожиданный приезд начальника управления напугал всех: и преподавателей, и слушателей. Эльзу Миллер вызвали в кабинет начальника школы.

Шеф сидел за столом, Штольц и начальник школы почтительно стояли рядом.

Эльза остановилась у двери. Ей предложили подойти к столу.

— Я вызвал вас, — начал шеф, — чтобы узнать кое–какие подробности вашей работы в России. Кого вы знаете из ваших коллег, оставшихся там?

— Я знаю двух руководителей троек.

— А они вас?

— Нет. За каждым из них я наблюдала определенное время, но лично с ними не знакома. Для связи с каждым существовал свой пароль.

— Гелюх знал, что вы работаете на рейх?

— Нет!

— Значит, если вас узнают в России, предъявить обвинение в шпионаже будет нелегко.

— Так точно!

— Придется вам совершить прогулку в Россию.

— А как же школа?

— Диплом об окончании спецшколы, подписанный мною, сегодня будет в вашем личном деле. Жаль посылать такую красивую женщину, но интересы рейха превыше всего. Нужно срочно восстановить оставшуюся агентуру Миллера.

— Моя профессия и мой долг — быть там, где требуют интересы великой Германии.

— Вы истинная арийка.

Шеф повернулся к Штольцу:

— Разработайте план и представьте мне на утверждение. Срок — два дня. За эту операцию отвечаете лично.

Начальник управления вышел из–за стола и, не прощаясь, скрылся за дверью.

Штольц обратился к Миллер:

— Ты все поняла, Эльза? Мне не очень хочется тебя посылать, девочка, но другой кандидатуры нет.

— Не беспокойтесь, я сделаю все, что в моих силах.

— Я это знаю, Эльза! Едем в отдел,

По приезде Штольц приказал секретарю вызвать Крамера.

Через несколько минут в дверях появился Ганс, щелкнул каблуками.

Штольц с ходу объявил:

— Эльзу Миллер мы должны переправить через границу в Советскую Россию. Обдумай всесторонне вариант переброски. Считаю, лучше перебрасывать в Прибалтике. Кстати, как Крутьков? Не пришел в сознание?

— Нет, врач говорит — безнадежен. Не сегодня — завтра умрет. Опять перестарались.

— Эльза! — повернулся к ней Штольц. — Надеюсь, ты поняла: в эти дни ни с кем не встречаться, в том числе и с родственниками. С японцем расплатись. Ясно?!

— Так точно!

— Иди отдыхай! До свидания.

По дороге в пансион Эльза думала о предстоящем задании. К чему такая спешка? Шеф объясняет: «требует обстановка», Штольц более откровенен: «требует военная обстановка»… Это лишний раз подтверждает блисость войны фашистской Германии с СССР.

С такими мыслями Эльза отправилась к японцу.

Манодзи удивился ее преждевременному приходу.

— У вас сегодня нет занятий в школе?

— Занятия для меня досрочно окончены. На этой неделе перебрасывают в Советский Союз. Штольц приказал расплатиться с вами.

— Кан и кем будет произведена переброска в Россию?

— Понятия не имею. План пока разрабатывается. Это мой последний к вам визит. Могут следить. Прошу передать в Центр. Сколько пробуду дома и как буду возвращаться в Германию, еще не знаю. Вот деньги за обучение…

Эльза обняла Манодзи.

— До свидания, дорогой товарищ! Может быть, еще встретимся.

Японец погладил ее волосы:

— Удачи, товарищ Милован! Передай привет нашим. Эльза вышла на улицу. Куда идти? В управлении делать нечего, учеба в школе окончена… Оставался пансион.

Миллер приняла ванну, взяла со стола свежие газеты и легла в постель. Незаметно уснула. Проснулась вечером, спустилась вниз. В холле о чем–то разговаривал с администратором Крамер.

— Добрый вечер, Ганс! Вы ко мне?

— Да, вас вызывает Штольц.

По дороге офицер был вежлив и внимателен. — Мне очень жаль, Эльза, что отправляют именно вас на задание.

— Я иду одна или с напарником?

— Как вам лучше?

— Не знаю, наверное, лучше одной.

— Штольц тоже так считает. Я с ним полностью согласен. До границы сопровождать вас буду я. Есть одно почти безопасное место на границе с Латвией. Недалеко — падежная явка. Остановились на этом варианте.

Крамер помолчал и вдруг попросил:

— Эльза! Выполните одну мою просьбу.

— Какую, Ганс?

— Вернитесь сюда живой!

— Постараюсь, мой верный друг!

В абвере офицеры, принимавшие участие в подготовке к переброске Аргуса, встретили Эльзу с большой теплотой. С самого первого дня ее появления в управлении многие из них симпатизировали молодой жепщине. Внешнее обаяние и спокойный характер помогали ей расположить к себе сотрудников, к которым, кстати, относился и Крамер. Готовя ее к переходу, он ощущал в себе что–то наподобие угрызений совести.

— Эльза, вы сильно волнуетесь?

— Нет, Ганс! Одно меня беспокоит — переход советской границы. А там — я в своей стихии.

Три дня прошли в инструктажах и разработке операции. Возвращаться Эльза должна была по этому же пути. Никаких дополнительных документов, кроме советского паспорта, Эльза брать не согласилась, чем завоевала расположение шефа. Матерый разведчик знал наверняка, что всякий подделанный документ есть «липа». Всего лишь «липа».

В аэропорту Миллер и Крамера провожали шеф и Штольц. Под гул мотора Эльза расслышала последние слова штандартенфюрера.

— Мы ждем тебя, Эльза…

— Вы очень добры ко мне. Я постараюсь оправдать ваше доверие.

Когда самолет поднялся в воздух, Ганс Крамер предложил выпить немного коньяка.

— Только чуть–чуть.

Они выпили по половине пластмассового стаканчика, закусили шоколадом. Все время Крамер шутил, рассказывал анекдоты и смеялся до слез.

Пилот, появившийся в дверях кабины для объявления посадки, недоуменно посмотрел на них, пожал плечами: «Ну и публика! Идут почти на смерть, а веселятся, как на свадьбе».

— Через десять минут аэродром.

— Спасибо! — кивнул Крамер.

Прямо из самолета пересели в легковую автомашину й поехали по лесной дороге. Остановились на краю небольшого хутора. Здесь жило всего три семьи, которые, как поняла Эльза, находились на службе абвера.

— Сейчас, фрау, отдохнете, а в полночь выходим, — сказал средних лет мужчина, одетый в серый свитер и армейские бриджи.

— Все спокойно? — спросил Крамер.

— Да. Тут болотистое место, и только здешний житель может пройти.

— Хорошо, — Крамер остался доволен. — Если что–либо случится, будем отвлекать на себя пограничников.

— Все будет в порядке.

— Дай бог, — произнес Крамер.

В полночь Эльзу разбудила белокурая женщина. В соседней комнате за столом сидело пятеро неизвестных мужчин, хозяин и Крамер.

В кастрюле дымился картофель, в тарелке лежало мясо, рядом редис и зеленый лук. Хозяин налил шнапса, все, кроме Эльзы, выпили, поели.

Поблагодарив хозяев за гостеприимство, по команде Крамера разобрали автоматы и карабины, лежавшие в углу возле двери, и вышли на улицу. Шли молча, след в след.

Через некоторое время проводник остановился:

— Дальше идти нельзя. Могут заметить местные жители.

Эльза и Крамер отошли в сторону, шепотом она повторила явки, пароль.

— Все правильно, желаю удачи! — пожал ей руку Ганс.

Эльза ускорила шаг по тропинке, указанной проводником. В шесть утра она была на месте.

Забор, заляпанный краской, широкие ворота с неровными верхними створками. Эльза заглянула во двор. На крыльце сидел старик и курил самокрутку.

— Дедушка, где здесь можно купить овечьего молока?

— Может, подойдет козье, специалисты говорят, что оно не хуже, — последовал ответ.

— Нет, лучше уж коровье.

— Заходите в дом, — пригласил старик. — У нас спокойно, отдохнете, а завтра я вас отвезу в город.

Здесь было и в самом деле спокойно. За весь день к хозяину не зашел ни один посторонний человек.

На все вопросы Эльзы он отвечал односложно: «Да», «Нет». И только когда Эльза передала ему пачку денег, деда будто подменили. Он стал на редкость словоохотлив, услужлив.

Ни о чем Эльзу не спрашивал, а лишь предлагал то молочка, то пирожков, испеченных старухой.

На следующее утро старик запряг двух гнедых кобыл и повез Эльзу в город.

До железнодорожной станции было километров сорок. Из–за большой жары в дороге часто останавливались, но на станцию прибыли в положенное время. Дед знал свое дело.

На прощание Эльза попросила старика принять ее где–то через месяц, когда она будет возвращаться назад.

В поезде Эльза сразу легла отдыхать. После тряски по плохой дороге у нее болело все тело. Лежала и внимательно вслушивалась в русскую речь, показавшуюся ей лучше всякой музыки. Она много думала о матери и сыне, о том, как встретит ее начальство в Москве. Время, прожитое в Германии, казалось тяжелым сном.

До Москвы оставалось около часа езды. Эльза привела себя в порядок, застегнула кожаную сумку, составлявшую весь ее багаж, и прильнула к окну. Еще раз мысленно повторила телефон, который дал ей Манодзи.

На Рижском вокзале позвонила из автомата.

— Алло! Слушаю вас, — раздалось в трубке.

— Здравствуйте. Я — Милован!

— Добрый день! Откуда вы звоните?

— Из автомата.

— Никуда не уходите. Сейчас за вами приедет автомобиль.

Эльза положила трубку и остановилась у газетной витрины. Читала жадно, взахлеб. Ее интересовало все, чем живет родная страна.

Она так увлеклась, что не заметила, как к ней подошел какой–то мужчина.

— Здравствуйте, Лиза!

Она сразу узнала того человека, который приезжал к ней для инструктажа перед переходом границы.

— Здравствуйте, это вы? — обрадовалась она.

Они улыбнулись друг другу и пожали руки. У Лизы навернулись слезы на глаза, но это были слезы радости, слезы душевного возбуждения от встречи с человеком, с которым объединила их совместная работа.

— Поехали… — успокаивающе сказал он.

У вокзала стояла «эмка». Чекист открыл дверцу, усадил Лизу, сам сел за руль, и они помчались по улицам Москвы.

— Вы знаете что–нибудь о судьбе моих родных, сына? — не выдержала Лиза.

— Знаю. Сын живет с бабушкой. Учится ходить… Карл Миллер застрелился.

— Я смогу увидеть сына и мать?

— Мы обсуждали этот вопрос. Думаю, встречу вам организуем где–то в «нейтральном» городе. Вы понимаете, конечно, по каким соображениям это нужно.

На втором этаже серого здания Лизу провели в кабинет, где за столом сидел седой мужчина. В кабинете находилось еще трое человек.

Лиза отрапортовала:

— Товарищ комбриг! Милован прибыл в ваше распоряжение!

— Садитесь, Лиза! Я — Радомир. С приездом, дочка!

— Спасибо!

— Начнем говорить по существу или вы отдохнете?

— Я хорошо отдохнула в поезде и поэтому гбтова к докладу.

Елизавета Петренко подробно рассказывала о своей жизни с момента прошлогоднего перехода советской границы.

Радомир часто переспрашивал, уточнял. Больше всего его интересовала внутриполитическая обстановка в Германии, работники немецкой разведки, с которыми ей приходилось общаться…

Если из стенографической записи выделить главное направление доклада Елизаветы Миллер–Петренко–Милована, то в конспективной форме ее информация выглядела следующим образом:

«В фашистской Германии ускоренными темпами продолжается милитаризация страны. Страна стоит на пороге большой войны за мировое господство.

Экономика полностью переключена на производство военной техники и вооружения. Солдатам и офицерам рейхсвера, немецким обывателям вскружили головы победы над народами ряда стран Европы.

Реваншистский призыв Гитлера — Геббельса к борьбе за «жизненное пространство», сделать немца господином над другими народами встречает поддержку у большей части населения Германии. Коммунисты, другие истинные немецкие патриоты находятся в тюрьмах или загнаны в глубокое подполье. Голосу правды в такой атмосфере тяжело пробить дорогу. С противниками режима существует один метод борьбы — физическая расправа.

В программных выступлениях главарей рейха и в нацистской пропаганде под видом борьбы с «коммунистической угрозой» все чаще и чаще стал повторяться лозунг «Поход на Восток». С целью претворения в жизнь этого лозунга идет ускоренная переброска сухопутной армии к советской границе.

Совещания военного командования армии в Поссене (вблизи Берлина) и в ставке Гитлера в Берхтесгадене, встречи и переговоры там с представителями военного командования Венгрии, Финляндии и Румынии лишний раз подтверждают наши догадки о том, что идет усиленная доработка планов большой войны против Советского Союза».

О службе в абвере, и в частности о подготовке в спецшколе разведчиков к действиям на чужих территориях, Лиза пообещала представить через день доклад в письменной форме.

Радомир кивнул утвердительно головой.

— Дополнительно сообщаю, — продолжала Лиза, — о последней беседе моего непосредственного начальника. Он ускорил мою переброску, связывая это с «требованием военной обстановки», им необходимо как можно быстрее наладить сбор разведывательной информации, в первую очередь в районах, прилегающих к границе. Они так торопились, что не дали мне закончить спецшколу.

Радомир улыбнулся:

— Мы им поможем насадить здесь «агентуру»… Поскольку они торопились с Аргусом, то и мы поторопимся с Милованом.

Ой положил ладони на стол и жестко произнес:

— Необходимо: первое — дать Штольцу радиограмму о благополучном прибытии Аргуса. Второе — подготовить еще одну радиограмму, которая должна носить конкретный характер о начале работы Аргуса по воссозданию позиций абвера, утраченных в связи с провалом Миллера. Третье — пока аппарат будет готовить план пребывания Лизы Петренко на родной земле, предоставить ей отпуск на четыре дня для встречи с матерью и сыном. Полагаю, что встречу лучше организовать в Днепропетровске. Завтра рейсовым самолетом вы, Лиза, отправитесь туда. В аэропорту вас будут встречать родные.

— Спасибо, — ответила Лиза.

— Как решился вопрос с Крутьковым? — вдруг спросил Радомир.

— Умер за день до моего отъезда. Замучили на допросах. «Признался», что он чекист.

Радомир покачал головой:

— Да, у них на допросах применяют поистине варварские методы. А Крутьков — белогвардеец с большим стажем работы. Наш классовый враг. Ну что ж, — поднялся он. — Идите, Лиза, отдыхайте. А утром — в аэропорт.

— До свидания.

XIII

Самолет подрулил к аэровокзалу. Лиза спустилась по трапу вниз на бетонную площадку и сразу же увидела Туникова, а рядом с ним — мать и сына.

Маленький Степан держался за бабушкину руку и вертел головкой в разные стороны, провожая взглядом снующих пассажиров. Слезы эастлали Лизе глаза, она почувствовала соленую влагу на губах, некоторое время стояла, не в силах сдвинуться с места.

Туников заметил Лизу раньше матери, подхватил Степана на руки и быстро зашагал навстречу.

— Степа, Степчик, мой маленький… — шептала Лиза, целуя сына.

Малыш, не понимая, что нужно от него этой «чужой тете», заплакал.

— Внучек, это твоя мама, не плачь.

— Мама? Мама плачет. Вава… — и стал водить ручкой по лицу, размазывая по щекам слезы.

Лиза одной рукой прижимала к себе ребенка, а другой обнимала мать. Туников, повидавший на своем веку разное, почувствовал, как к горлу подступает комок.

— Здравствуйте, Лиза! С приездом!

— Здравствуйте, дорогой Михаил Николаевич!

— Нас ждет машина.

Туников взял чемодан Лизы, и все отправились на залитую теплым весенним солнцем привокзальную площадь.

В гостинице Михаил Николаевич оставил их в номере, а сам поехал в областное управление госбезопасности. Там должны были подобрать чекиста, который на время станет одним из оставшихся на свободе агентов Карла Миллера.

Лиза сидела с сыном на кровати, напротив матери, и расспрашивала обо всем, что произошло в ее отсутствие.

Мать сильно постарела, осунулась. Когда–то черные волосы стали почти седыми. «Да, здорово сдала мама»… — отметила про себя Лиза.

— Много пришлось пережить мне за это время, — начала мать. — Спасибо, Туников поддерживал. Деньги сам привозил. В городе никто не догадывается, что Миллер был немецким шпионом. Разное говорят о его самоубийстве. Кое–кто связывает с твоей «смертью».

— Ты знала, что я жива?

— Да. Мне в тот же день обо всем поведал Миллер. После его самоубийства Туников рассказал мне о том, что ты жива и здорова, но предупредил, что если я не хочу тебе неприятностей, об этом не должен знать ни один человек, даже твой муж. Я оставила школу — за Степой нужен уход. Написала все Ивану. Муж считает тебя погибшей. Он приезжал с Дальнего Востока. Если бы ты видела, как он переживал! Все повторял: «Я виноват, мама! Только я виноват!» Ругал себя, что не забрал вас. Хотел увезти с собой Степчика. Едва отговорила его. Как он сейчас там? Не знаю. Хороший он человек, жалко мне его. Каждый месяц присылает почти всю зарплату…

Мать оборвала свой рассказ:

— А как жилось тебе, Лиза, это время?

— Терпимо, мама. Больше ничего не могу сказать.

— Понимаю. Туников кое–что мне объяснил. Что ж, и та до конца по пути, который выбрала. Я знаю, это тяжелый путь, но он нужен для государства. За сына не беспокойся, силы еще есть, буду растить сама. Мне с ним хорошо, он славненький мальчик, послушный. Береги себя, Лиза. Я так рада, что ты жива… — заплакала мать.

Четыре дня, отведенные Лизе для встречи с матерью и сыном, пролетели быстро. К тому же ей приходилось заниматься и служебными челами.

В Днепропетровске Туников познакомил Лизу с чекистом, которою абвер внесет в список своих агентов, работающих в СССР. Они обговорили детали действий, установили пароль для связи, согласовали все о представителем из Москвы.

Лиза уехала. Прощаясь, не плакала. Успокаивала уверенность в том, что мать чувствует себя нормально, а сын находится в надежных руках.

Кроме Днепропетровска Лиза побывала и в других городах, где встречалась со своей «агентурой». «Резидентом» назначили харьковского чекиста Бориса Ильича Голубева, В тот же день в Берлине читали радиограмму:

Отчиму.

Уцелело от провала пять человек. Резидента назначила. Передала инструкции: сбор информации о Красной Армии и объектах оборонного значения. Считаю свою задачу выполненной.

Аргус.

Аргусу.

Благодарим. Ждем в Берлине.

Отчим.

Лизу ждали и в Москве. Начались инструктажи, ориентировки, наставления.

И вот опять Елизавета Петренко в кабинете Радомира.

— Данные о подготовке войны Германии с Советским Союзом чрезвычайно важны, — сказал чекист. — Мы получаем аналогичную информацию из других источников. Все, что в дальнейшем станет вам известно, срочно сообщайте Манодзи. Оценка вашей работы в Германии положительная. Старайтесь закрепиться в абвере. По мелочам не рискуйте. Помните: вас послала Родина на самый трудный участок, гордитесь оказанным доверием и оправдайте его до конца. После возвращения в Берлин продолжайте заниматься спецборьбой. Считаю, что это подозрения не вызовет, так как вы не прошли полный курс обучения у Манодзи. Возвращаться назад будете тем же путем, каким шли сюда. Желаю удачи, товарищ старший лейтенант. — Радомир обнял ее за плечи и провел до двери.

Вечером Лиза уже ехала в поезде. Она прислонилась к окну, стараясь запомнить красоту одетых в зелень дубрав, разливы рек, ухоженные крестьянами колхозные ноля…

Ничто, казалось, не могло потревожить спокойную мирную жизнь советских людей. Не ведали они еще, какая страшная сила через несколько дней обрушится на них, сколько горя и невзгод придется пережить буквально каждой семье, каждому советскому человеку.

Полдня потратила Лиза на поиски транспорта, пока не уговорила одного извозчика отвезти ее до села на границе.

— В деревню заезжать не будем, я довезу вас до окраины и вернусь назад.

— Но почему? — удивилась Лиза.

— Плохая слава об этом месте ходит, гражданка. Там живут опасные люди. Занимаются контрабандой и другими темными делами. Случалось, и пропадали там люди. С месяц назад направили к нам учительницу. И она, и извозчик как в воду канули.

Он взмахнул кнутом:

— А вы, небось, тоже учительница?

— Как вы узнали? — спросила Лиза.

— Разных людей приходится возить, вот и стараешься определить, кто и сколько заплатит.

— Понятно.

Пожилой извозчик был разговорчив. Рассказывал всякие истории, расспрашивал Лизу о ее жизни. Даже спеть попытался. Лиза смеялась. Подъехали к колодцу, находящемуся в тени ветвистых дубов.

— Передохнем малость, напоим лошадей и двинемся дальше, до села осталось километров десять, — пояснил извозчик.

Он распряг лошадей, снял с брички переднее сидение, обтянутое потертой кожей, и положил на землю.

— Садитесь, гражданка, в холодок, отдыхайте.

А сам стал наливать воду в деревянное корыто. Лиза прислонилась спиной к дубу, вытянула отекшие от долгой езды ноги и наблюдала за дятлом, долбившим на соседнем дереве кору. Думала: «Как встретят в Германии? Вроде все сделано, как надо».

— Ой, пустите! — услышала Лиза крик извозчика и резко вскочила на ноги. Двое здоровенных заросших мужчин держали извозчика за руки, а третий вел лошадей к бричке.

— Кого везешь? — спросил пропитым голосом один из них.

— Учительшу, учительшу, — повторял испуганный извозчик.

— Хорошая баба, вот она нас кое–чему и научит сегодня.

«Бандиты, — осенило Лизу. — Мне только их сейчас не хватало».

Оружия у бандитов в руках не было, значит, надеются на свою физическую силу. «Как некстати, придется ликвидировать», — решила Лиза.

— Граждане, отпустите нас, я вам денег дам. Тот, кто запрягал лошадей, засмеялся.

— Деньги мы возьмем, не беспокойся. А отпустить никак нельзя. Свечку за упокой поставить можно. Иных просьб не принимаем.

Извозчик, поняв, что ему конец, перестал сопротивляться и беззвучно плакал.

Один из бандитов приблизился к Лизе.

— В карманах что–нибудь есть? — и, не дожидаясь ответа, протянул руку.

Лиза резко захватила его правую руку, применив прием. Бандит дико взвыл и с переломанной рукой покатился по траве.

Этот пока не опасен. «Не менее пяти минут длится болевой шок», — вспомнила она слова своего учителя Манодзи. Мигом выхватила «вальтер» и во весь голос крикнула:

— Руки вверх, гады! Если хоть один из вас шевельнется, сразу получит пулю в лоб.

Бандиты подняли руки. Извозчик подбежал к Лизе и стал упрашивать:

— Стреляй, стреляй!

— Успею, проверьте, есть ли у них оружие.

Извозчик обыскал двоих. У одного из–за пояса вытащил обрез, прикрытый пиджаком, а из кармана — охотничий складной нож. У другого в боковом кармане нашел кинжал.

Бандит с переломанной рукой, сидя, раскачивался и тихо стонал. Извозчик подошел к нему, пнул в бон ногой.

— Вставай, гад! Оружие есть?

Тот с трудом поднялся и показал левой рукой на правый карман брюк. Извозчик вынул оттуда наган, засунул себе за пояс и, упираясь обрезом в живот грабителя, обыскал его. Больше оружия не было.

— Иди к ним.

Поддерживая сломанную руку, бандит медленно подошел к своим товарищам. Извозчик не спускал с них глаз.

— Что будем делать с ними, учительша?

— Веревка есть?

— Есть. На случай поломки.

— Хорошо. Возьми веревку, вожжи, поведем в тот конец рощи.

Извозчик освободил вожжи, вытащил из–под сиденья скрученную пеньковую веревку. Повели бандитов в глубь рощи, подальше от дороги.

Лиза с пистолетом в руках следила за бандитами. Извозчик по очереди привязал каждого к дереву. Затем пообрывал на них рубахи, изготовил кляпы и позатыкал рты. Чтобы не смогли вытолкнуть языком, полосками рубах подвязал нижнюю часть лица.

Лиза объявила:

— Хотите жить — стойте тихо! Понятно?!

В ответ все трое закивали головами.

Вернулись к повозке с лошадьми. Извозчик преданными глазами смотрел на свою спасительницу. Лиза открыла свою сумку, вытащила пачку денег.

— Возьмите. Здесь хватит на хороших лошадей и новую бричку. Мне оставьте одну в упряжке, на другую садитесь верхом и скачите домой. Дальше я поеду одна. Лошадь перед деревней поверну в обратном направлении, может, вернется.

Мужик переоборудовал упряжку, поблагодарил Лизу, вскочил верхом на лошадь и поскакал по дороге в сторону города.

Не доезжая с полкилометра до Волчьего, Лиза повернула лошадь назад, стегнула ее хлыстом и заспешила к селу. На улице было уже темно, и она с трудом отыскала нужный ей дом.

Открыла калитку, залаяла собака. На крыльцо вышел хозяин.

— Кого там носит? — недовольно окликнул.

— Я по поводу овечьего молока, дедушка.

— Ты? — удивился старик. — Ну и девка! Многих я отвозил в город, да почти никто не возвращался. Ну и молодец! Добралась! Слава богу.

— Могла и не добраться, — произнесла Лиза.

— Что так? — прищурился старик.

— В километрах десяти от села напали трое бандитов.

— От гады! Где они?

— Привязаны к деревьям в глубине рощи, живы. Один, правда, со сломанной рукой.

— Который?

— Рыжий, лохматый.

— Да это же мой племяш! Говорил подлецу — неделю не смей баловать на дороге, пока ты не вернешься. Не послушал. Я ему задам! Как же ты с ними, паразитами, справилась? У них обрез п наган.

— Справилась. Вначале хотела всех перестрелять, а дотом подумала: вдруг среди них ваш родственник? Жаль обижать такого гостеприимного дедушку.

— Спасибо, дочка. — Старик низко поклонился ей. — Век не забуду. Один он из родни остался. Отдыхай, а я быстро смотаюсь, развяжу их, небось комары заели. — Хозяин хлопнул дверью.

Миллер легла на топчан, стоявший у стены, и долго не могла заснуть. Сорок километров плохой дороги и нервное напряжение давали знать. Едва заснула, как услышала во сне какие–то шорохи. Открыла глаза: в комнате за столом сидели дед и трое бандитов.

— А–а–а, крестники уже здесь, — поднялась Лиза с топчана.

— Прости нас, барышня, черт попутал. Не послушали дядю. За то, что жизнь сохранила, век будем за тебя бога молить. — И рыжий перекрестился левой рукой.

— Чем крестишься, дурень! — заорал дед и стукнул изо всех сил рыжего по спине.

— Не дерись, дядь, правая–то у меня сломана.

Лиза улыбалась.

— Ты у колодца говорил, что я вас кое–чему научу. Как урок?

— Такого на своем веку я еще не видел. Одна баба, а трех таких мужиков в бараний рог скрутила.

— Когда выходим? — спросила Лиза хозяина.

— Хоть сейчас.

— Я готова. Прощайте, разбойнички. Пусть мой урок не пройдет вам даром.

Ночь была темная и безветренная. «Хотя бы не заблудиться», — мелькнула мысль.

Переходили границу долго и осторожно. Лиза знала, что пограничники предупреждены, но чтобы не вызвать подозрения, вела себя так, как должен это делать человек, переходящий границу. Ее сопровождающий даже вскрикнул от испуга, когда она неожиданно упала в траву, одновременно вытаскивая пистолет. Он лежал рядом, внимательно всматриваясь в заросли кустарника. Не выдержав, прошептал:

— Вы заметили кого–то?

— Не знаю. На бугру зашевелился кустарник. Проверьте, я прикрою вас.

Сопровождающий пополз к бугру. Минут через десять он вернулся.

— Вокруг тихо.

— Идите вперед, — приказала Лиза.

На той стороне уже с неделю ее ждала машина. В Берлине, видимо, не терпелось узнать подробности провала Карла Миллера.

В самолете Эльза поудобнее расположилась в кресло, пристегнулась ремнями и закрыла глаза. Уже сквозь дремоту почувствовала, как самолет оторвался от земли. Под ровный гул мотора заснула. Очнулась от чьего–то голоса,

— Фрау, проснитесь, прилетели. — Рядом стоял пилот.

— Спасибо. Уже утро?

— Да, мы у аэровокзала.

Эльза спустилась по трапу на бетонную полосу. У самолета ее встретил улыбающийся Крамер.

— С благополучным прибытием домой. Если вы и дальше будете такими же темпами подыматься вверх, то скоро перегоните начальника отдела.

— Здравствуйте. Ганс! Не говорите глупостей. Во–первых, я к этому не стремлюсь, а во–вторых, вы любите все преувеличивать. Куда мы сейчас?

— В пансион. Только семь утра. Примете ванну, переоденетесь и поедем к штандартенфюреру Штольцу.

— Хорошо.

— Как в России?

— Тяжело. Группа почти полностью ликвидирована. Осталось пять человек. Отец застрелился.

— Вечная память Карлу Миллеру, — склонил голову Крамер. — В родном городе побывали?

— Нет, послала туда одного из уцелевших агентов. Никто не знает, что отец был разведчиком. Похоронили как обычно. Видимо, за домом следят.

— Где живут уцелевшие агенты?

— Один в Днепропетровске, резидент и радист — в Харькове, двое — в Полтаве.

— Им известно о провале Миллера?

— Да. Но не секрет для них и то, что он застрелился, Значит, выдать их не сможет.

Машина подъехала к пансиону.

— Вы меня подождете?

— Да, не торопитесь. Время еще есть.

Крамера результат поездки Эльзы волновал по единственной причине — недавно начальник отдела абвера, в упор глядя на него, сказал:

— Крамер, я связываю провал агентуры Миллера с вашей поездкой в Россию. Не вы ли навели чекистов на Миллера?

— Тогда почему я здесь?

— Дело случая. К тому же ваш отход прикрывала Эльза Миллер. Попытка взять вас на границе была. Что скажете?

— Я не новичок. Хвост за собой заметил бы.

— Кто знает. Подумайте над моими словами…

Последнее время Крамер даже похудел, день и ночь разыскивая американских шпионов. Но пока безрезультатно. Его люди следили за женщиной, которую знали Мартин и Дейс. Через два дня штурмбанфюрер решил ее брать. Штольц был с ним официален и сдержан. Все это беспокоило Крамера. Приезд Эльзы Миллер был для него своего рода защитой.

Эльза вышла в отглаженной форме, свежая и стройная. Только чуть запавшие глаза свидетельствовали о том, что этот месяц достался ей нелегко.

— Как выгляжу, Ганс?

— Отлично!

В кабинете Штольца Эльзу уже дожидались.

— С благополучным прибытием, обер–лейтенант.

— Благодарю вас.

— Садитесь, пожалуйста. Рассказывайте…

Эльза начала доклад о своей поездке по Советскому Союзу:

— Перейдя границу, я поехала в Днепропетровск. Там должен был находиться агент Голубев, в прошлом белогвардейский офицер–контрразведчик, деятельный, но осторожный. Его я знала в лицо. Квартиру он поменял. Два дня я поджидала его у проходной завода. Голубев знал о случившемся. Он съездил в мой родной город, а также разыскал в Запорожье еще одного агента.

— Что вам удалось выяснить о провале агентурной сети Миллера?

— Первого взяли Гелюха. Отец, когда сотрудники госбезопасности стали ломиться в дверь, застрелился. Думаю, что чекисты держат наш дом под постоянным наблюдением.

Три часа никто не выходил из кабинета. Вопросы следовали один за другим. «Задержаться с ответом — вызвать подозрение», — понимала Эльза. Поэтому отвечала быстро, кратко, но предельно ясно.

Шеф и Штольц были довольны. Когда Эльза дошла до случая у колодца, штандартенфюрер вызвал секретаря.

— Винка ко мне!

Вошел гауптман Винк, занимавшийся диверсионной работой в советском тылу.

— Эльза, расскажите этому идиоту, чем занимаются его люди на советской территории.

Миллер повторила все с самого начала.

— Немедленно наведите порядок, — рявкнул Штольц. — Ваши люди чуть не провалили операцию. Вы понимаете, что было бы с вами?

— Так точно, — заикаясь, проговорил Винк.

— Идите.

— Выходит, Эльза, японец не зря тратил на вас время. Продолжайте заниматься у него, расходы возместим.

— Благодарю, обер–лейтенант, — подошел к ней начальник управления. — Завтра составьте подробный письменный отчет. А сейчас вы свободны, отдыхайте.

В пансионе Эльза проспала до утра следующего дня. И все же чувствовала себя неважно. В столовой к ней подошел официант.

— Здравствуйте, фрау Миллер. Поздравляю вас.

— С чем? — удивилась Эльза.

— Разве вы ничего не знаете? Война… Наши войска вступили на территорию России.

Официант включил радиоприемник: «…В ближайшее время с большевиками будет покончено…»

— Вы слышите, фрау?

Было воскресенье 22 июня 1941 года…

XIV

Эльза пришла в управление раньше обычного. Дежурный офицер заметил:

— Сегодня фрау — «ранняя пташка».

— Да! Штандартенфюрер Штольц на месте?

— Еще не уходил. Сегодня в сборе весь аппарат: долгожданная война с русскими началась!

Миллер, не спеша, поднялась на второй этаж. Там было многолюдно. Офицеры и какие–то незнакомые цивильные сновали по коридорам. У кабинета Штольца стояло несколько офицеров. Эльза обратилась к секретарю:

— Здравствуйте, Карл! К шефу можно?

— Сейчас узнаю.

Вскоре он вернулся:

— Шеф ждет вас.

Она вошла в кабинет, остановилась на пороге по стойке «смирно».

— Садитесь, Эльза. Рад видеть вас.

— Благодарю, господин штандартенфюрер. У вас сегодня очень усталый вид.

— Ночью было много работы. Слушаю вас.

— Мне необходимо написать отчет. Согласно инструкции, дома я не имею права делать это, а здесь у меня нет даже стола.

— Чего–чего, а столов свободных у нас сейчас предостаточно. Идите к гауптману Крамеру, два его сотрудника ночью уехали на Восточный фронт. В конце дня принесете мне отчет. Для вас у меня есть хорошее задание.

— Готова на фронт хоть сегодня.

— Еще успеете…

Эльза направилась к Крамеру.

— Привет, Ганс! Штольц направил меня к вам. Мне надо отчитаться о поездке к русским. Где столы ваших добровольцев? Штандартенфюрер сказал, что из вашей комнаты двое уже отбыли на рандеву с большевиками.

— Да, это так. Вот столы. Выбирайте любой.

Эльза предпочла стол у окна, разложила свои бумаги и задумалась. Крамер закрыл сейф и ушел, чтобы не мешать. Миллер составляла отчет по наставлениям Радомира, вдумываясь в каждую фразу, внимательно перечитывая каждую строку. Часа через два гауптман вернулся.

— Как успехи?

Эльза развела руками:

— Этот детектив что–то у меня не очень получается.

— Можно взглянуть? Ваш отчет штандартенфюрер поручил проверить мне.

— Если так, то прошу…

Крамер внимательно прочитал написанное:

— Много ненужного. Необходимы факты, только факты. Ваше «сочинение» будет тщательно изучаться. Ничего лишнего.

Крамер сел рядом. Дело пошло быстрее. Вскоре отчет был готов.

— Вот так, — удовлетворенно проговорил Крамер. Вынул из стола черную папку, вложил в нее отчет.

— Несите шефу. Я вас подожду.

Перед кабинетом Штольца все еще ожидали приема несколько офицеров и двое штатских. За столом секретаря сидел незнакомый лейтенант.

— Подождите, пожалуйста, фрау. Эти господа вызваны срочно.

Эльза села в свободное кресло у входа. И тут в приемную быстро вошел начальник управления. Все вскочили, вытянулись. Не обращая ни на кого внимания, он спросил Эльзу:

— Готово?

Она кивнула.

— Пойдемте, фрау.

Штольц ходил по просторной комнате вокруг массивного стола, за которым сидел белокурый обер–лейтенант, и что–то диктовал последнему. Увидев вошедших, он спросил офицера:

— Вам далее все ясно? Выполняйте.

Обер–лейтенант вскинул руку: «Хайль!» — и вышел.

— Вы переговорили с фрау Миллер о задании, которое поручается ей? — спросил у Штольца начальник управления.

— Нет, еще не успел.

— Приступайте. Я хочу послушать.

Штольц сел напротив, внимательно посмотрел на Эльзу Миллер.

— Обер–лейтенант, сейчас вместе с начальником управления вы поедете в его машине. Вам поручается сопровождать мужчину, который возглавляет ведомство, работающее на вермахт. Это очень серьезное ведомство. От его работы во многом зависят успехи наших войск. Поэтому отнеситесь к возложенной на вас задаче, как говорят в России, со всей душой. Подобные мероприятия не свойственны абверу, но, учитывая важность поездки главы ведомства, мы вынуждены взять на себя его охрану. В управлении никому ни единого слова о порученном вам задании.

— Но меня ждет Крамер.

— Ему передадут, что вы неожиданно уехали к родственникам.

— Мне переодеться?

— Не надо. Все получите на месте. Вопросы, возражения, претензии имеются?

— Нет.

— Передайте мне отчет о вашей поездке в Россию.

Эльза протянула ему папку.

— У вас больше вопросов к фрау Миллер нет? — обратился шеф к Штольцу.

— Кажется, все…

Начальник управления вместе е Эльзой вышел из кабинета. В коридоре на первом этаже им встретился Крамер. Эльза сделала вид, что не заметила его. Крамер, вытянувшись по стойке «смирно», пристальным взглядом проводил обоих.

В машине шеф тихо назвал водителю адрес.

Через два часа они остановились у элегантного двухэтажного коттеджа, укрытого от посторонних глаз густой зеленью. Ворота открыл верзила с парабеллумом на ремне. По всему было видно, что машину начальника управления здесь ждали. Молодой человек с бравой армейской выправкой по бетонной дорожке провел их в беседку. Минутой позже туда же вошел высокий седой мужчина. Он пожал руку начальнику управления и рассмеялся.

— Это тот офицер, о котором мне говорили? — кивнул в сторону Миллер.

— Да, мы остановились на ней.

— Абвер без фокусов не может. Любой парень из моей охраны лучше справится с заданием, чем двадцать таких девиц.

Эльза внимательно всматривалась в лицо мужчины: кто он? Почему привезли сюда именно ее?

— Ты знаешь, кто я? — обратился он к Эльзе Миллер.

— Нет! Я мало живу в рейхе, знаю только свое непосредственное начальство.

— Вот как? А где же вы, фрау, жили раньше?

— На этот вопрос исчерпывающий ответ может дать только мой начальник.

— Удовлетвори мое любопытство, Иоганн, — повернулся мужчина к шефу.

— Эльза Миллер — разведчица почти от рождения. Жила, воспитывалась и работала на рейх в России. Дочь одного из суперагентов, засланного в Россию. Отлично владеет стрелковым оружием, обучена спецборьбе, мало кому известна как офицер абвера. Заслуживает полного доверия. Мужчина с молодой красивой женщиной в наше время вызовет меньше подозрения, чем несколько мужчин, отправляющихся за границу. Кроме того, Эльза Миллер неплохо владеет английским, так что переводчик не потребуется. Два наших сотрудника будут сопровождать и охранять вас в пути. Миллер они знают в лицо. Везде и всегда, Макс, с тобой будет только фрау. Придется е этим смириться.

— Она и в постели будет со мной? — нахально ухмыльнулся Макс, разглядывая Эльзу.

— Думаю, до этого не дойдет. Спать фрау будет в соседней комнате, но в одном с тобой номере. Ты согласен на такой вариант?

— Да, эта фурия начинает мне чем–то нравиться. Стоит с таким независимым видом, будто бы все, о чем мы говорим, ее не касается.

— Это так и есть, господин Макс. Я еще не получила инструкции.

— Продолжай, Иоганн.

— Швейцария наводнена в настоящее время разведчиками со всех стран мира, как существующих, так и бывших, — я имею в виду Польшу. Поездка в Берн очень серьезна. У нас есть там надежные агенты. Сейчас, когда началась война с Россией, нам необходимо глубже спрятать контакты с ее союзниками. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, это имеет некоторый смысл, если не учитывать того, что промышленник — всегда промышленник.

— Кроме промышленников, есть еще общественное мнение, с которым ни одно правительство не может не считаться. Поэтому лишняя подстраховка не помешает. Документы на вас готовы. Поедете поездом, меньше будете выделяться.

Шеф подал два заграничных паспорта и письмо, отпечатанное на бланке какой–то фирмы. Седой мужчина посмотрел паспорта.

— Итак, я юрист Курт Хейгель, она — моя дочь Хильда Хейгель, едем в Швейцарию по поручению клиента Ганса Гнобля. Письмо в инторюрконтору Берна, которая, видимо, будет заниматься наследством клиента. Чисто у вас получается. Фотографий у меня не требовали, а паспорт готов… Вы тоже специально, для паспорта, не фотографировались? — повернулся он к Эльзе.

— Нет. У меня вопрос к начальнику управления.

— Слушаю.

— Одежда? Оружие? Явки в Берне?

— Вам привезут сюда все необходимое. Выберете себе неброское, но элегантное. Оружие — два «вальтера». На всякий случай — кинжал типа стилет. У господина Макса оружия не будет. Выезд завтра утром. Вы свободны, фрау.

— Слушаюсь.

Эльза вышла из беседки. У входа в дом ее ждал лакей.

— Следуйте за мной, фрау.

Неторопливым шагом он провел Эльзу на второй этаж. Открыл комнату, ключ спрятал себе в карман.

— Здесь вы будете отдыхать.

— Благодарю вас.

Эльза прошлась по комнате, осмотрела ее, сняла ремень е кобурой пистолета, расстегнула мундир и села в кресло. Задумалась. «Кто же этот загадочный Макс? Зачем он едет в Берн? Почему такая секретность? Кто может на него покушаться? Бе роль — телохранитель и переводчик. По всему видно, будет встречаться с иностранцами. Иначе, зачем нужны ее знания английского языка. Шеф связывает поездку с началом войны с Советским Союзом. В чем именно эта связь? Где зарыта тайна? Много вопросов, на которые нужно найти ответы…

Без стука слуга внес в комнату ужин.

— Покушайте, фрау, и отдыхайте. Посуду вынесите в коридор, я потом уберу.

— Хорошо.

— Приятного аппетита и спокойного сна.

— Спасибо.

Поужинав, Эльза разделась и легла в кровать. Прохладная, чистая постель, полумрак из–за опущенных штор — все располагало ко сну.

Проснулась рано утром. Глянула на часы: стрелка приближалась к цифре семь. Быстро встала, оделась. Через полчаса в комнату вошел сотрудник абвера в штатском, за ним слуга с двумя чемоданами в руках.

— Доброе утро, фрау.

— Доброе утро!

— Посмотрите содержимое чемоданов и отберите необходимые вам вещи. Я подожду в коридоре.

— Хорошо. Я вас позову.

Эльза отобрала дорожный костюм, два платья, другие вещи, а также туфли. Проверила оружие и позвала в комнату сотрудника абвера.

— Этот чемодан забирайте. Я положила в него оружие, документы. Пусть все находится в управлении до моего возвращения. До свидания.

— Желаю удачи, фрау.

В дверях появился слуга.

— Фрау Эльза, вас ждут к завтраку,

— Иду.

В столовой ее ждали шеф и Макс.

— Доброе утро, господа.

— Здравствуйте, фрау Хильда, — назвал Эльзу новым именем Макс. — Приглашаю вас позавтракать вместе со мной. Как–никак, вы — моя дочь… — улыбнулся он.

— Благодарю вас, отец. Вы так добры ко мне.

— У меня вопросов нет, — повернулся Макс к шефу, — ты, Иоганн, умеешь подбирать себе сотрудников. Кажется, сейчас это другая женщина…

— Лучше или хуже, господин Макс? — кокетливо спросила Эльза.

— Лучше. Во много раз лучше!

Действительно, в скромном дорожном костюме она была очень хороша. Начальник управления, довольный тем, какое впечатление произвела Эльза, просиял.

— За успех, вашу удачную поездку, Макс, — поднял он рюмку с золотистым коньяком.

Макс кивнул и убежденно проговорил:

— Знаешь, Иоганн, если бы не приказ фюрера, я обошелся бы без вас. Ваше ведомство имеет привычку совать нос не в свои дела. Я не верю, что американские бизнесмены согласятся нести убытки только потому, что Россия их союзник. За моторы, стратегическое сырье мы платим желтым металлом. И неплохо платим. Считаю, что особой необходимости в этой поездке нет. Они сами предложат нам продукцию и расчет с ними через нейтральные страны.

— Может, ты и прав, Макс, но рисковать в данный момент мы не имеем права. Не так давно мы взяли нескольких американских разведчиков. Их информация говорит о другом. Ваша поездка необходима. Встреча состоится на загородной вилле одного из швейцарских финансистов. Все это устроят наши люди в Берне. На вокзале вас встретит шофер и доставит в гостиницу. Он же сообщит время встречи.

— Все ясно, давайте завтракать.

— Одну минутку… Вам все понятно, Эльза?

— Да!

— В таком случае разговор о поездке закончен.

Завтрак проходил в дружественной обстановке. Макс пытался даже ухаживать за Эльзой. Но скоро отказался от этого, признавшись, что комплименты, флирт у него не получаются.

Шеф смеялся, вытирая слезы.

— Вы сейчас похожи на волка и цыпленка.

— А ты на невоспитанного штурмовика, — рассердился или сделал вид, что рассердился, Макс.

Эльза скромно сидела за столом, молчала. Ей стоило большого труда сохранять внешнее спокойствие. Цель их поездки ошеломила ее.

После завтрака Эльзу и Макса отвезли на вокзал к поезду. В купе Макс устроился у окна, стал читать какую–то книгу. Эльза, задумавшись, сидела у двери. Вспомнила последние наставления Манодзи.

— Разведчик не должен ничему удивляться, сдерживать чрезмерные волнения. Он должен фиксировать факты. Вы меня поняли? Фиксировать факты.

В купе было прохладно, из приоткрытого окна тянуло сквозняком. Эльза повернулась к Максу.

— Отец, вы можете простудиться. Я закрою окно.

— Что, что? — не понял тот. — Ах, да. Я совсем забыл, что с некоторого времени я ваш отец. Но здесь никого нет.

— Я в этом не уверена, — Эльза обвела глазами стены, потолок, пол купе, давая понять, что их разговор может подслушиваться.

— М–да. Вы думаете? — недоверчиво спросил Макс.

— Надо предвидеть и такую возможность. Я выйду в коридор, посмотрю расписание.

— Не возражаю. — он снова принялся за книгу.

В коридоре у окна курил мужчина. Когда Эльза проходила мимо, он слегка наклонил голову.

— Обер–лейтенант Трахт. Все в порядке.

— Хорошо. Только говорите тише.

— Вас понял.

— Идите за мной. Сделайте вид, что ухаживаете.

Пройдя по коридору, они остановились у служебного купе. Рядом с дверью висело расписание.

— Где второй?

— В тамбуре. С той стороны через дверное стекло ему хорошо виден коридор. Через полчаса мы поменяемся с ним местами.

— Хорошо. Продолжайте наблюдение.

Эльза вернулась в купе.

— Что узнали? — поднял глаза от книги Макс.

— Все без изменений. В Берн прибываем ночью. Это нас вполне устраивает.

— Теперь отдыхайте. Если потребуется, я разбужу.

— Благодарю, спать мне не хочется.

Остальную часть пути ехали молча. В Берн прибыли точно по расписанию. Вышли из вагона. Обер–лейтенант Трахт был уже на перроне. Рядом с ним — двое незнакомых. Увидев Эльзу и Макса, один из них приблизился. Слегка приподнял над головой шляпу.

— Здравствуйте! Курт Хейгель и Хильда Хейгель?

— Да, — ответил за обоих Макс.

— Мне поручено встретить вас, господа, и отвезти в гостиницу.

На привокзальной площади мужчина подвел их к новенькому «мерседесу», открыл дверцу.

— Садитесь на заднее сидение.

Когда отъехали от вокзала, Эльза оглянулась назад. Следом за ними следовал автомобиль. Шофер, заметив ее беспокойство, сказал:

— Это ваша охрана.

— Вы считаете, что она нам нужна? — удивился Макс.

— Таков приказ из Берлина.

В гостинице их отвели в номер на втором этаже. Прощаясь у двери, шофер объявил:

— Господин Хейгель, в девять ноль–ноль я жду вас в холле.

— Понятно, вы свободны.

Номер состоял из трех комнат. Старинная мебель, тяжелые бархатные портьеры, толстые шерстяные ковры на полу. Макс вместе с Эльзой обошел комнаты. В номере было две спальни.

— Где я буду почивать, Хильда?

— В этой. Здесь меньше шума. Я — в смежной, дверь, пожалуйста, не закрывайте.

— Согласен.

Эльза закрыла дверь на ключ и опустилась в кресло, стоящее у окна напротив двери. Так и просидела до утра, не спуская глаз с двери, прислушиваясь к храпу Макса. В семь приняла душ. Тщательно оделась и постучалась в приоткрытую дверь комнаты.

— Что? Уже пора вставать?

— Да. Я предупрежу, чтобы завтрак подали в номер.

Одновременно с Эльзой из соседнего номера в коридор вышел мужчина.

— Фрау Хильда? Какая встреча! Вы одна или с отцом?

Эльза внимательно посмотрела на мужчину — майор из управления. Фамилии она не помнила.

— Здравствуйте. Рада вас видеть.

— Как отдыхалось?

— Превосходно. Вы не скажете, где заказать завтрак?

— Не утруждайте себя. Я все мигом устрою. Завтрак вам подадут в номер. Как я понял, на двоих?

— Да.

Эльза Миллер вернулась в номер. Макса охраняют серьезно. Видно, не последний человек в Германии.

Минут через пятнадцать официантка принесла завтрак. Эльза взяла у нее поднос.

— Идите. Все остальное я сделаю сама. Расставила на столе тарелки, чашки. И стала ожидать

Макса. Тот вошел побритый, посвежевший.

— О! Похвально! — воскликнул он, увидев накрытый стол.

Быстро позавтракали. Макс посмотрел на часы — 8.45.

— Через десять минут выходим.

Он подождал в коридоре, пока Эльза закрыла дверь номера. Не торопясь, они спустились в холл. Знакомый шофер стоял у барьера и беседовал с администратором. Увидев спускающихся по лестнице Эльзу и Макса, направился к выходу. Эльза молча подала администратору ключ.

Шофер стоял у открытой дверцы «мерседеса». Учтиво поздоровался.

— Вас уже ждут, господин Хейгель.

— Поехали.

Автомобиль резко рванул с места и помчался по влажному асфальту. Следом двигалась какая–то машина. Эльза оглянулась назад:

— Наши вчерашние сопровождающие? — спросила у шофера.

— Да, фрау.

Ехали около 20 минут. На окраине Берна остановились у чугунных ворот. Шофер посигналил. Ворота автоматически открылись, и обе машины въехали во двор. У крыльца стоял новенький черный «форд». Макс первым вышел из автомобиля, огляделся. Затем вместе с Эльзой направился к дому. На пороге их встретил улыбающийся мужчина, полный, невысокого роста.

— Доброе утро, господин Хейгель, вы пунктуальны, как истинный ариец. Прошу в дом, вас ждут.

В большой прихожей, заставленной пальмами и кактусами, хозяин указал на дверь с правой стороны:

— Пожалуйста, сюда.

Вошли в гостиную, обставленную дорогой, с позолотой мебелью. На стенах висели щиты, мечи, рыцарские доспехи. За круглым столом сидело двое мужчин. Один — моложавый, лет сорока, другой — седой, лет семидесяти. Оба встали. Хозяин дома обратился к ним:

— Господа, разрешите вам представить…

— Не спешите, — перебил его мужчина постарше. — Мы познакомимся сами.

Оставшись наедине, старик обратился к Максу:

— Прошу вас предъявить полномочия.

Макс молча подал ему сложенный вчетверо лист бумаги. Внимательно прочитав, старик произнес:

— Хорошо. Я удовлетворен. — И вынув из бокового кармана листок, протянул Максу. Тот прочитал, сложил и спрятал в карман.

— Я также удовлетворен. Кто ваш напарник?

— Переводчик. Наш сотрудник. Вполне надежный. Кто с вами?

— Мой секретарь. Вы отлично говорите на немецком. Думаю, мы обойдемся без них.

— Согласен, — старик приоткрыл дверь. — Джон, погуляйте с очаровательной фрау.

Эльза и Джон вышли в сад.

— Вы говорите по–английски? — спросил мужчина.

— Немного. Разве нам необходимо находиться вдвоем? — Эльза бросила взгляд на американца.

Джон рассмеялся:

— Вас смущает, что такая прогулка не была запланирована?

— Не в этом дело. Мне неприятны будут ваши расспросы. К тому же я не искушена в дипломатии.

— Вы неплохо мыслите. Но ошибаетесь. Что–либо выспрашивать у вас я не намерен, так как заранее знаю, чем окончится разговор наших боссов.

— Чем же, если не секрет?

— Пока все останется, как и прежде, если не считать одной небольшой поправки в соглашении.

— Какой именно?

— Учитывая настоящую обстановку и некоторый риск с нашей стороны, придется платить немного дороже за наши услуги.

— А если мой шеф не согласится?

— У него нет выбора. Он это знал, когда ехал сюда. Войну с Россией начинали не мы. Вы удовлетворены информацией?

— Благодарю вас, но лично мне она но нужна. Я слишком дорожу своим местом.

— И жизнью, наверное, тоже.

— Давайте лучше об этом не говорить.

— Как вам нравится Швейцария?

— Уникальная природа.

— И банковский капитал. Вашему правительству он скоро потребуется.

— Но почему вы так уверены?

— Вы изучали в школе Бисмарка?

— Честно признаюсь, с историей я была не в ладах. Все даты путала и королей.

— То же самое, видимо, было с историей и у вашего фюрера.

— Почему вы так считаете?

— Бисмарк не советовал потомкам воевать с Россией.

— Я не хочу говорить об этом.

— Но я уже вам все сказал.

— Разрешите полюбопытствовать, почему такая откровенность?

— Я не верю, что вы только секретарь этого господина.

— А кто же я еще?

— Наверное, сотрудник Канариса или Гиммлера. У вас для этого есть все данные.

— Благодарю за комплимент, но вы ошиблись.

— Как бы там ни было, я доволен беседой. Когда–нибудь она вам пригодится.

— Убеждены?

— Не сомневаюсь. Когда почувствуете крушение рейха. А первые победы вермахта, думаю, призрачны Этому учит история.

Беседуя на различные темы, Эльза и Джон прохаживались по саду. Спустя некоторое время на крыльце дома показались американец и Макс. Раскланявшись друг с другом, направились к своим машинам. Эльза и Джон распрощались.

В машине Макс спросил шофера:

— Можем ли мы сегодня уехать в Германию?

— Через два часа летит самолет на Берлин.

— Тогда быстро в гостиницу.

По пути на аэродром Макс сосредоточенно размышлял о сложности обстановки в Европе. У входа в здание аэровокзала стоял сотрудник абвера в штатском. Приблизившись к Максу, он молча протянул ему два билета. Кто и когда посылал за билетами, Эльза не поняла. Видимо, где–то в пути шофер «мерседеса» подал определенный сигнал.

Макс взял билеты и вместе с Эльзой вошел в салон аэровокзала. В зале ожидания она сидела молча, стараясь не привлекать к себе внимания. Да и Макс ни разу не заговорил с ней. И только после объявления посадки на самолет, следующий в Берлин, ее спутник поинтересовался:

— Как вел себя американец во время прогулки с вами?

— Почти все время молчал. Очевидно, был недоволен, что отсутствовал во время вашей беседы.

На это Макс ничего не ответил. Подошли к таможенникам. Швейцарец средних лет проверил их паспорта, не осматривая багаж, и пропустил.

«Наверняка предупрежден», — сделала вывод Эльза.

В самолете Макс сидел, закрыв глаза. Спит иле думает о чем–то — Эльза определить не смогла. Тревожило то, как он оценит ее поведение, что скажет шефу. Вроде бы все нормально.

Когда самолет приземлился в Берлинском аэропорту, Макс пристально посмотрел на Эльзу, улыбнулся:

— Благодарю за работу. Я не жалею, что взял именно вас. Если мне придется еще когда–нибудь выполнять такую же миссию, буду требовать, чтобы прислали Хильду.

— Спасибо.

У трапа самолета их встречали начальник управления и Штольц. Шеф кивнул Эльзе и, поздоровавшись с Максом, повел его под руку к машине. Штольц пожал Эльзе руку:

— С возвращением в рейх, фрау Миллер. Я забираю вас с собой.

Прибыв на место, Штольц вышел из машины, открыл дверцу, учтиво предупредил:

— Чемодан оставьте в машине. После нашей беседы шофер отвезет вас в пансион.

— Слушаюсь.

В приемной дежуривший секретарь доложил:

— В ваше отсутствие ничего существенного не произошло.

— Хорошо. Передайте Крамеру: через полчаса начать допрос Стенли. Я буду присутствовать.

— Вас понял.

— Ко мне никого не пускать.

В кабинете Штольц нетерпеливо произнес:

— Рассказывайте подробно, не упуская ничего. Начните с поезда. Меня интересует поведение господина, которого вы сопровождали.

— В поезде он почти все время читал. Со мной говорил мало. Внешне был спокоен, уравновешен.

— Он назвал свою фамилию?

— Нет, я его не спрашивала.

— В дороге не нервничал?

— Нет.

— Рассказывайте дальше.

Эльза как можно подробнее изложила о своем пребывании в Швейцарии. То, что Макс предложил американскому представителю провести беседу без свидетелей, заинтересовало Штольца:

— Американец не возражал?

— Нет.

— О чем вы говорили с Джоном во время прогулки?

— На отвлеченные темы. Как бы между прочим я решила сыграть на его самолюбии. Сказала, что нам обоим, видимо, не доверяют. Он рассмеялся в ответ и объявил, что для него не секрет, чем кончится беседа шефов. Все решено заранее и останется, как и прежде, только немцам услуги американцев придется оплачивать дороже.

— На обратном пути господин Макс не говорил, чем завершилось совещание?

— Нет. Он все время молчал, только перед выходом из самолета заговорил. Поблагодарил за работу.

Штольц улыбнулся:

— У Макса скверный характер. Ему трудно угодить. Он с самого начала был против вашей кандидатуры. Я, честно говоря, боялся, сумеете ли вы ему понравиться. Если он вас поблагодарил — значит было сделано все от вас зависящее.

Штольц поднялся.

— Спасибо, Эльза. Теперь в верхах Макс даст вам высокую оценку. Если не сильно устали, я хотел бы, чтобы вы присутствовали при одном допросе.

— Господин штандартенфюрер, я чувствую себя отлично. Разрешите задать один вопрос?

— Слушаю.

— Мне не ясно — ведь для допросов существует гестапо. Почему этим занимается наш отдел?

— А вы представьте себе на минуту такую картину. Вы охотитесь на зверя. Гоняетесь за ним, следите, не досыпаете. Наконец с большим трудом убили. А потом отдаете добычу кому–то, ничего не получив за нее? Может такое быть?

— Вряд ли.

— Вот так и в нашей работе. Разведка и контрразведка тесно переплетаются между собой. Позже, получив нужные сведения, мы передаем этих людей гестапо. Не передаем лишь в том случае, если люди начинают работать на нас, если они представляют для нас определенную ценность. Понятно?

— Да, разумеется.

— Эльза, о вашем путешествии никому ни слова. Во многих ведомствах рейха есть своя разведка и контрразведка. Даже Риббентроп их не имеет. Поэтому, где вы были и чем занимались, никто не должен знать. Даже Крамер.

— Хорошо.

— А теперь пошли. Крамер уже начал допрос.

Обычно допросы проводились в подвальном помещении, чтобы не водить арестованных по всему управлению. Эльзу не покидала мысль, с какой целью Штольц пригласил ее на допрос какой–то Стенли.

Остановились у комнаты с открытой дверью. Эльза увидела необычное оборудование комнаты. Здесь находились лейтенант Гардекопф и его подручный — здоровенный детина. Штольц кивнул в их сторону.

— Это наша знаменитая «Мелодия» с ее хозяином. У Гардекопфа говорят и мертвые.

За столом сидел Крамер, напротив — миловидная белокурая женщина лет двадцати четырех. Увидев Штольца, Крамер вскочил, вытянулся.

— Ну как? — спросил штандартенфюрер.

— Или действительно ничего не знает о резиденте, или юлит. А вот Мартина и Алана Дейса узнала по фотографиям.

Штольц пристально смотрел на арестованную. Та, прижавшись к спинке стула, чуть жмурилась от яркого света лампы, направленной на нее. Особого волнения не было заметно, на лице — обреченность человека, готового ко всему.

— Ты представляешь, что тебя ожидает за шпионаж? — задал вопрос Штольц.

— Концлагерь, — угрюмо бросила женщина.

— Кто знает, кто знает… Может случиться, что ты умрешь под пытками. А это подобие ада. Ты готова к этому?

Женщина промолчала.

— Там тебя, красавица, уже ждут двое. По секрету, они — садисты. Ганс, проведи ее к Гардекопфу, пусть покажет свои машинки и объяснит их назначение. Если это не произведет впечатления, оставь ее там. Подождем: пока поумнеет.

— Вставай, — глухим, надтреснутым голосом приказал Крамер.

Стенли, тяжело переставляя ноги, словно на них висели пудовые гири, вышла из комнаты.

— Разве не мог Крамер начать допрос без лишних сентиментов? — спросила Эльза Штольца.

— Допрос — искусство, фрау. Чем больше контрастов, тем лучше результат. Сейчас, когда Гардекопф рассказывает ей назначение каждого хитрого предмета, смакуя и ухмыляясь, у нее дрожит каждый нерв. А наш лейтенант любит работать с женщинами. Это его месть прекрасному полу. Его никто не любил, а только презирали и ненавидели.

— А если она во всем признается, ее не отдадут Гардекопфу?

— Думаю, нет.

— Кто эта женщина?

— Агент американской разведки. Работала с Мартином и Аланом Дейсом. Их уже нет в живых. Остался резидент и, возможно, кое–кто еще, так как в покушении на Алана Дейса участвовали два человека. Можем ли мы быть гуманными, когда американские шпионы разгуливают по Берлину?

— Нет, господин штандартенфюрер.

— Но я заметил, тебе не нравится стиль допросов, который мы избрали, чтобы развязать ей язык.

— Все это незнакомо мне. Я не работала в контрразведке. Видимо, я плохой разведчик, еслп вам показалось, что допрос с участием Гардекопфа мне не по душе.

— Ты можешь предложить что–то более эффективное?

— Не знаю. Концлагерь — та же могила, мучительная смерть.

— Но ведь ты — тоже женщина… Работала в далекой России, рисковала жизнью, ходила на острие бритвы.

— У меня иная судьба. К разведке меня с детства готовил отец.

Штольц испытующе посмотрел Эльзе в глаза.

— Я понял тебя. Первый раз перенести трудно. Не выдерживали люди и покрепче. Мне самому эта траурная музыка не приносит радости. Но другого пути у нас нет.

В комнату вошла Стенли, а за ней Крамер. Американка была бледна, губы ее дрожали. Она растерянно озиралась, переминаясь с ноги на ногу.

— А ну–ка, садись, — жестко приказал Крамер.

Она невидимым взглядом окинула комнату, боязливо села на стул.

— Я все расскажу, только не посылайте меня в ту страшную комнату.

И начала глухим дрожащим голосом:

— В нашу группу входило шесть человек: Мартин, Алан Дейс, Фред Стоун, Джон Форд, Джек Корн и я. Печальный конец первых двух вам известен. В начале года куда–то исчез Фред Стоун. На свободе остались резидент Джек Корн и Джон Форд…

— А дальше что? Рассказывай все. Потом мы решим, что с тобой делать. Эльза, вы идете со мной или будете помогать Крамеру?

— Не знаю. Я не помещаю?

— Оставайтесь, Эльза. Я прокручу допрос на пленку.

— Хорошо, Мешать вам не буду.

Эльза прислонилась к спинке дивана, обтянутого искусственной кожей, и стала внимательно слушать диалог между Крамером и Стенли.

Ей было жаль разведчицу. Молодая, обаятельная женщина. Когда немцы взяли Мартина и Алана Дейса, ее нужно было срочно вывезти из Германии или глубоко законспирировать. Резидент этого не сделал. Теперь такие специалисты, как Крамер, выжмут из нее все. У резидента спастись шансов почти нет, но Крамер почему–то молчит о нем. Его интересуют контакты разведчиков с другими.

Вдруг Эльза внутренне напряглась. На очередной вопрос Крамера Стенли ответила, что последнее время Мартин находился в близком знакомстве со служанкой японца Манодзи. Крамер придал этому серьезное значение:

— Не могла ли эта женщина быть ширмой при встречах Мартина с японцем?

— Нет, она очень боялась, что лишится работы, если хозяин узнает о ее связи с Мартином. У этих косоглазых нравственные понятия расходятся с нашими.

— Чем кончилась вся эта история?

— Когда погиб Мартин, я долго не навещала служанку, пока она сама не пришла ко мне. По распоряжению резидента я сообщила ей, что Мартин погиб и что немного позже с ней свяжутся его друзья — антифашисты. Она пообещала помогать, чем сможет.

— А японец не мог быть связан с Мартином или другими вашими людьми?

— Думаю, нет. Я знакома с его делом.

— Вспомните его подробнее.

— Фашизм считает неизбежностью. Очень жаден. Совершенно равнодушен к женщинам. Японская борьба для него больше, чем профессия. Это — его культ.

— Как вы считаете, способен он работать на японскую разведку?

— Мы за ним долго и внимательно следили. Нас интересовала его клиентура. Ничего, кроме слежки ваших сотрудников, не установили.

Эти слова сжали Эльзу, как пружину. Она не надеялась услышать такое.

— Эльза, вы слышали? — обратился к ней Крамер.

— Манодзи — ваш личный друг, Ганс, ведь вы познакомили меня с ним. Я не очень стану возражать, если он окажется в комнате напротив. Я не большой специалист по допросам, но не пойму, почему вы, опытный контрразведчик, не берете резидента.

— Резидент обложен. Ему не уйти. Во всяком случае, живым. Меня заинтересовала служанка Манодзи. Вы ведь часто с ней встречались, ничего не заметили?

— Я не обращала внимания на нее.

— Вы не могли бы завтра продолжить занятия с Манодзи?

— Ганс, не кажется ли вам, что согласиться на такое предложение было бы большой оплошностью?

— Это не предложение, обер–лейтенант. Это — приказ, который утвердит шеф.

— Но пока, до приказа, я в эту игру не включаюсь, при всем уважении к вам.

— Продолжайте допрос, я скоро вернусь.

Крамер вышел. Эльза заняла его место.

— Когда Мартин познакомился со служанкой японца?

— Около двух лет назад.

— Она добывала какую–то ценную информацию от клиентов Манодзи?

— Почти нет. Мартин не хотел рисковать. У него были другие планы — через нее он хотел выйти на Манодзи.

— Каким образом?

— По–разному. Даже меня подсылали на курсы к нему, Но он борьбу предпочитает другим занятиям.

— Интересно, что же вы предприняли?

— Объявила, что плачу вдвое больше, если он разрешит мне быть в одних мини–плавках. Манодзи согласился. Несколько резких движений — и я осталась вообще без одежды.

— И что же японец?

— Осмотрел обрывки одежды, а потом заявил: «Японская борьба существует тысячелетия, и за это время люди подобрали одежду, которую начинающим менять не следует». Ну а то, что я стою обнаженная и мы лишь вдвоем, не вызвало никакой реакции. Он только спросил: дать одежду или занятия на сегодня отложим. Больше я не приходила.

Зашел Крамер.

— Обер–лейтенант, шеф просит вас к себе.

Эльза молча поднялась со стула.

В приемной секретарь остановил ее:

— Разрешите ваш «вальтер».

Эльза молча вынула пистолет из кобуры и подала секретарю. В кабинете вскинула руку для приветствия.

— Проходите, садитесь. Крамер просит подключить вас к проверке японца и его служанки. Вы отказались помогать ему, если не будет приказа.

— С Манодзи познакомил меня Крамер, он его лучше знает. Курс обучения у японца я давно закончила.

— Я понимаю вас, фрау Миллер. Макс дал вам высокую оценку. И все же завтра утром вы навестите японца. Все, вы свободны.

Эльза вернулась к Крамеру.

— Я получила приказ принять участие в проверке японца и служанки. Какие будут приказания? Меня кое–что тревожит. У японца тренировались люди, занимающие ныне высокие посты. Обучал он спецборьбе также вас и меня. В случае чего–нибудь серьезного на нас обрушатся крупные неприятности.

— Такого же мнения и начальник управления, но пойти туда все же лучше вам. Вы нравитесь всем мужчинам.

— Хорошо. Я подключаюсь к этой операции.

— Благодарю, Эльза. Вас проводить?

— У меня сегодня нет настроения гулять.

— Простите. До завтра.

Эльза пешком отправилась в пансион.

Над ее учителем Манодзи нависла смертельная опасность. Нужно все обдумать и за ночь принять какое–то решение.

XV

В пансионе, переодевшись в парадную форму, Эльза составила цифровое донесение в Москву:

Центр. Радомиру.

Промышленники Германии, работающие на вермахт, провели в Берне совещание с американскими промышленниками о продолжении поставок последними стратегического сырья через нейтральные страны. За Австрийцем следят. Причина — служанка сотрудничает с разведкой США.

Берлин. Милован.

У Эльзы был запасной тайник в кинотеатре. По инструкции, она должна была пользоваться им, если что–либо случится с Манодзи. Услышав от Стенли, что служанка японца была связана с Мартином, Эльза поняла, что Манодзи следует немедленно исчезнуть. Глупый, непредвиденный случай. В том, что за Манодзи установлена слежка, она не сомневалась. Телефон его прослушивается. С Австрийцем у Эльзы была договоренность: если ей вдруг станет известно, что им заинтересовались, она должна тотчас предупредить об этом.

В условленном месте Эльза спрятала шифровку. Затем проехала трамваем пять остановок и вышла у магазина готового платья. Здесь всегда многолюдно. У входа стояла телефонная будка. Эльза вынула из кармана металлическую пластинку в виде маленькой расчески с тонкими зубьями. Заложила ее под язык так, чтобы конец зубьев касался нижнего ряда ее зубов. Набрала номер Манодзи. Ей повезло, трубку снял он.

— Господин Манодзи? — голос ее звучал хрипло, старчески.

— Да, слушаю вас.

— Я звоню по поручению родственников вашего друга австрийца Ганса.

— Я весь внимание.

— Он сегодня трагически погиб. Похороны, наверное, завтра. Приходите вместе со служанкой.

— Благодарю вас, прощайте.

Японец понял, что ему и служанке необходимо срочно скрыться.

Эльза прогулялась по улице, взяла такси и поехала в управление. Решила посоветоваться со Штольцем, когда ей нанести визит Манодзи.

Вместо приветствия Штольц кивнул ей в сторону кресла:

— Садись, что тебя привело ко мне?

Эльза рассказала о допросе Стенли и о том, что шеф по просьбе Крамера поручил ей заняться Манодзи.

— Ну и что из этого?

— Крамер знает его лучше, и, кроме того, он опытнее в таких делах. Я опасаюсь допустить оплошность. Когда мне посетить японца? Мой внезапный визит насторожит его. Может, повести кого–нибудь из наших сотрудников к нему на обучение и заодно самой потренироваться?

— Пожалуй, такой вариант приемлем.

— Я нахожусь в подчинении у Крамера?

— Ты обиделась на него?

— По крайней мере, меня в его штат никто не вводил.

— Распоряжаться тобой он не имеет права. Не будь приказа шефа, я бы все изменил. А так придется… Но я запрещу ему привлекать тебя к заданиям без моего согласия.

— Благодарю вас.

— Завтра с утра заходи ко мне.

— До свидания.

У крыльца стояла машина Штольца. Шофер, часто отвозивший Эльзу по приказанию шефа, учтиво осведомился:

— Сегодня нет приказа отвезти вас домой?

— Нет.

Шофер был одного возраста со Штольцем. Чувствовалось, что он находился на привилегированном положении. Даже офицеры никогда не были с ним резкими. Видя, как внимательно Штольц относится к Эльзе, шофер и сам старался угодить ей. В свою очередь Миллер иногда отдавала ему свой офицерский табачный паек.

— Одну минуту, фрау, я через дежурного офицера свяжусь со Штольцем.

— А удобно ли?

— Не беспокойтесь.

Эльза осталась у автомобиля. Через пять минут шофер вышел, улыбаясь, из управления.

— Господин штандартенфюрер не только разрешил, но и попросил вас обследовать объект, о котором шла речь в его кабинете. Там находятся два наблюдателя. Он приказал вам побывать на месте и через меня доложить обстановку.

— Едем.

Эльза назвала адрес. Остановились в ста метрах от дома, где жил Манодзи. Миллер не спеша перешла на противоположную сторону улицы. Из подъезда ее окликнул сотрудник абвера в штатском.

— Фрау Миллер, вы приехали узнать, как идет наблюдение?

— Да. Где второй?

— Около двух часов назад из дома вышла служанка, он пошел за ней. Пока никаких известий.

— Японец не выходил?

— Нет. К нему приходил какой–то господин. Через полчаса он ушел.

Окна в квартире Манодзи светились. Миллер постояла минут пять вместе с наблюдателем.

— Если заметите что–либо подозрительное, немедленно связывайтесь с Крамером.

Она возвратилась в пансион, поблагодарила водителя и поднялась к себе в комнату. Всю ночь не давали покоя мысли: где служанка, почему ее так долго не было, кто приходил к Манодзи?

В шесть утра в дверь постучали. Эльза набросила халат и, не спрашивая, кто ее так рано беспокоит, открыла. У порога стоял дежурный по управлению.

— Фрау Миллер, вас срочно вызывают на службу.

— Подождите несколько минут.

Она быстро оделась и спустилась вниз. В автомобиле на заднем сидении увидела Крамера.

— Доброе утро.

— Доброе утро, фрау Миллер.

— Что–то случилось?

— Исчез японец и его служанка. Подробности узнаем в отделе.

Штольц допрашивал сотрудника, который следил за домом. Присутствовал и начальник управления.

— Почему вы не связались с нами раньше? Ваш напарник поступил согласно инструкции — пошел вслед за служанкой. Вы же оставались один в течение нескольких часов и не подумали, что с ним могло что–то случиться. Если служанка пошла на свидание, то не могла же она до утра гулять с любовником. Да и напарник обязан был вернуться на место или позвонить в управление.

Наблюдатель стоял, опустив голову. Шеф повернулся к Крамеру:

— Где вы берете таких кретинов?

— Я не в курсе, что произошло.

— Штольц, объясните ему.

— В двадцать два часа я послал Миллер проверить, как там и что. Один наблюдатель ушел за служанкой, а другой находился на месте. К японцу заходил неизвестный. Ни служанка, ни сопровождающий ее агент не вернулись. Только в пять утра этот кретин позвонил в управление. Я сразу заподозрил неладное и приказал дежурной опергруппе арестовать японца. На стук в дверь квартиры Манодзи никто не отвечал, ее выломали, но, кроме торговца старьем, связанного по рукам и ногам, с кляпом во рту, никого не обнаружили. Придя в чувство, тот сообщил, что его вызвал по телефону японец и сказал, что у него есть кое–что стоящее. Когда торговец приехал, Манодзи напоил его шнапсом, видимо, с большой дозой снотворного. Сонного раздел и связал, а сам скрылся в его одежде. Удалось установить, что Манодзи вызывал торговца по телефону из квартиры глухой старухи этажом выше. О чем и с кем говорил японец, старуха не знает.

— Группа подслушивания, — продолжал Штольц, — записала разговор Манодзи на пленку с неизвестным человеком. По голосу — пожилой мужчина, звонил по поручению родственников австрийца Ганса, передал японцу, что Ганс трагически погиб, похороны, наверное, завтра. Похоже, это пароль. Спустя некоторое время из дома вышла служанка, за ней ушел один из наблюдателей. Если он не возвратится, значит, где–то в пути его убрали. Что скажете, господа? — обратился Штольц к Миллер и Крамеру.

— Мне сказать нечего, моя работа должна начаться только сегодня, — спокойно ответила Эльза. — Вчера я ездила к дому японца, подозрительного ничего не заметила.

— А вы, Крамер?

— О звонке японцу мне сообщили тотчас, но я всерьез не принял это, меня больше интересовала служанка. Оказывается, вся загадка в этом телефонном разговоре. Кто–то предупредил японца об опасности…

— Я думаю, — перебил шеф, — вся эта публика — Мартин, Стенли, служанка, Манодзи — одна группа. Кто–то сигнализировал японцу об аресте Стенли. Я внимательно прослушал ее допрос, о японце она ничего не знает. Похоже, говорит правду… Я послал опергруппу за двумя остальными американскими шпионами.

— Разрешите мне выехать на место, шеф, — вызвался Крамер.

— Не надо. Туда направлены специалисты. Миллер, вы свободны, отдохните два дня. Этого арестовать, — начальник управления кивнул в сторону наблюдателя. — Вам, Крамер, до возвращения опергруппы находиться здесь. Особая инспекция расследует все обстоятельства. Многое в этой ситуации не ясно.

Об особой инспекции Эльза слышала. Эти люди находились в прямом подчинении Канариса, и, если им поручалось расследование деятельности какого–либо сотрудника, обычно того строго наказывали.

Крамер побледнел, с минуту сидел молча, затем поднялся.

— Прошу вас во время работы особой инспекции не отстранять меня от дела Алапа Дейса, я найду японца и служанку.

— Хорошо. Работайте. Фрау Миллер, через два дня вместе со Штольцем зайдите ко мне. Вам ясно?

— Так точно.

В это время дверь распахнулась, на пороге вырос гауптман с перевязанной головой.

— Оба шпиона в перестрелке убиты, один из них едва не скрылся. Взять живыми не было никакой возможности. Трупы доставлены.

— Плохо, очень плохо, — шеф повернулся к Крамеру. — Приведите Сгенли для опознания убитых.

Кратер вместе с Эльзой вышли из кабинета. В коридоре она спросила:

— Ганс, я ничем не смогу вам помочь?

— Благодарю, Эльза. Пока не кончится расследование, избегайте меня, не то и у вас могут быть неприятности. Моя карьера окончена. В лучшем случае — фронт.

— А в худшем?

— Может быть всякое… До свидания.

— До свидания, Ганс.

…Утро выдалось чудное, щедро светило солнце, на деревьях звонко чирикали воробьи. Эльза не знала, куда ей податься. На душе было беспокойно и тревожно. Удастся ли Манодзи скрыться? Ясно, что охота будет большая, подключится гестапо, жандармерия. Понимала, что помочь друзьям не сможет ничем, да и не имела права. Законы, по которым живет разведчик, суровы, жестоки. На случай провала, на своем посту остается тот, кто вне подозрения.

Эльза посмотрела на часы — время завтрака. Она вошла в столовую, села за столик.

— Доброе утро, — поздоровался официант.

— Доброе утро, Ганс.

— Что на завтрак? Есть молодая телятина с картофельным гарниром, пирожное, кофе.

— Еще какой–нибудь салат, пожалуйста.

Официант быстрыми шагами пересек зал и скрылся за ширмой. Через несколько минут появился с подносом, уставленным едой. Ловко расставил тарелки на столе.

— Может, вам бокал пива или сухого вина?

— Не нужно, Ганс. Скажите, а почему вы не на фронте?

— Не призывают. А если призовут, попрошусь в войска СС.

— О, эти войска очень нужны фюреру. Особенно сейчас — для победы над Россией.

— Я тоже так думаю, фрау. Приятного аппетита. Эльза не спеша поела и поднялась к себе в комнату.

Сняв мундир, легла на кровать. После четырнадцати часов она должна пойти к кинотеатру, где вчера оставила шифровку, возможно, что–нибудь прояснится.

Последнее время она редко вспоминала мать, сына, мужа. Обдумывание каждого шага, постоянный самоконтроль не оставляли для этого времени. Сейчас же, лежа в кровати с закрытыми глазами, она мысленно беседовала с ними. Видела их лица, слышала голоса.

Родина горела в пламени боев и сражений, страдала горечью людских потерь. Эльза знала истинное положение на фронте. Сводки, получаемые абвером, имели мало общего с прессой, кричавшей на весь мир о скором крахе большевизма.

Потеря Манодзи была для Эльзы сильным ударом. Теперь она оставалась одна. Кто выйдет к ней на связь? И когда? За время пребывания в Германии Эльза Миллер закалилась, обрела силу, почувствовала себя уверенно. Но ее постоянно преследовало такое ощущение, будто она находится рядом с хищными животными. Именно здесь, в Германии, она по–настоящему осмыслила кровавую сущность фашизма, возненавидела его каждой частичкой разума, души.

Днем она отправилась к кинотеатру. Шла не торопясь, проверяя, нет ли слежки. Не заметила ничего подозрительного. Рядом с кинотеатром находился небольшой парк. Ожидая начала сеанса, люди прогуливались по аллеям. В конце парка стояла чугунная скамейка, обшитая деревянными рейками, которые крепились к каркасу болтами. На правой стороне скамейки, если стоять к ней лицом, на четвертой рейке болт был наполовину отпилен. Рейка в этом месте не была прикручена и приподнималась. Здесь был тайник.

Осмотревшись по сторонам, Эльза села на скамейку, минут десять изучала все вокруг. Потом осторожно приподняла рейку, нащупав бумажную трубочку, забрала ее и пошла к кинотеатру.

До начала фильма оставалось пятнадцать минут. Эльза рассмотрела портреты киноактеров в холле, в баре взяла стакан яблочного сока. Не спросив разрешения, к ней подсел молодой русоволосый солдат в парадном мундире с кружкой пива в руках. Настоящий ариец.

Эльза была одета в скромный серый костюм — девушка из небогатой немецкой семьи.

— Фройляйн, вам не кажется, что нам нужно познакомиться? Встретиться где–нибудь в уютной обстановке? И хотя бы на час забыть войну…

— Не кажется. К тому же это не принесет солдату ничего хорошего.

Эльза опустила руку в карман, вынула удостоверение личности, раскрыла его.

Солдат мигом вскочил со стула, вытянулся.

— Прошу прощения, фрау.

— Идите.

Эльза допила сок и поднялась в зал. Начался фильм: германские племена сражались с легионерами Юлия Цезаря, мчались кони, сверкали клинки, обнаженные женщины неслись на полудиких лошадях, свирепые мужчины в шкурах дубинками гнали вооруженных римлян. Все ясно — Геббельс вбивал в головы обывателей превосходство арийской расы.

Эльза Миллер с трудом дождалась конца фильма. В пансионе закрылась на ключ, расшифровала взятое в тайнике:

Миловану.

Австриец и служанка в надежном месте. Благодарим за предупреждение. С вами свяжутся. В «Эдельвейсе» вас пригласит на танец человек в форме СС. Приметы: шрам на подбородке, изуродованное левое ухо. Пароль: «Мы с вами не встречались в Италии?» Отзыв: «Нет, ненавижу макароны». — «Зря, это не такое уж плохое блюдо».

Тот, кто выйдет на связь, знает вас в лицо. По распоряжению Центра вы подчинены мне.

Фриц.

Эльза сожгла в пепельнице шифровку и текст, высыпала пепел на листок бумаги, свернула и спрятала в кармане. То, что Манодзи и служанка в безопасности, очень ее обрадовало. Катастрофы не произошло. До конца дня Эльза не выходила из пансиона. На следующий день поехала к Нейсам и до вечера пробыла в семье тетки.

Вернулась к себе поздно. Перед сном размышляла о завтрашнем дне. Волновало, какую работу поручит ей начальник управления. Заснула в полночь.

XVI

В кабинете находились Штольц и начальник управления. Эльза села в кресло, и Штольц заговорил:

— Сейчас, когда началась война с Советской Россией, в нашем ведомстве произведена реорганизация. С июля разведывательно–диверсионной и контрразведывательной деятельностью руководит специальный орган управления «Абвер–заграница», он уже действует на советско–германском фронте и условно именуется штаб «Валли», полевая почта № 57219. Подчиняется «Валли» соответствующим отделам управления «Абвер–заграница», а также отделу по изучению иностранных армий Восточного фронта. Докладывает им о ходе и результатах разведывательной и подрывной деятельности против СССР. Я в настоящее время возглавляю контрразведотдел № 3. В моем подчинении контрразведывательные команды и группы, действующие на советско–германском фронте и в тылу наших армейских группировок и армий. Они выявляют советских разведчиков, партизан, подпольщиков, а также собирают трофейные документы. Вербуют агентов из местных жителей, направляют их в разведшколы и на спецкурсы. Одну из таких команд возглавишь ты, Эльза, — неожиданно заключил Штольц. — Я пошлю тебя в ту область, где ты жила и работала на рейх. Там ты хорошо знаешь всех. Это важно для успеха.

Штольц вынул из сейфа несколько папок, разложил перед Эльзой.

— Это личные досье твоих подчиненных.

Она раскрыла первое дело: «Лейтенант Гардекопф». Эльза удивленно посмотрела на Штольца. Этого она не ожидала. Тот улыбнулся.

— Я не думала, что палач Гардекопф способен еще на что–нибудь, кроме пыток!

— За Гардекопфа ты еще будешь меня благодарить! Правда, умом он не отличается, но у него есть другие достоинства: исполнителен, педантичен, приказы начальства для него — закон! Он давно просился на другое дело. Его стали одолевать кошмары… Поработай в моем кабинете. Вечером встретимся в ресторане «Эдельвейс». Сделаем небольшие проводы.

Эльза разложила на кровати свою одежду и задумалась, что одеть вечером. Выбор у нее был не богат, несколько платьев и два костюма. Остановилась на черном, вечернем, декольтированном платье. К нему есть черно–белые лакированные туфли. В парикмахерскую Миллер не пошла, решила сама сделать прическу. Позвонила администратору:

— Закажите для меня такси на 18.45.

— Сейчас закажу. У меня тут пакет для вас от господина Макса.

Развернув небольшой сверток, Эльза увидела шкатулку, обтянутую фиолетовой кожей. В ней лежало диковинное колье: на нитку черного жемчуга с интервалом в два сантиметра нанизаны серебряные черепа, обработанные чернью. В центре — величиной с голубиное яйцо, в обе стороны от него они постепенно уменьшались, и последние были, как горошина. Замок — в виде серебряных скрещенных костей.

Развернула письмо:

«Хильда, я долго думал, чем и как отблагодарить вас за совместное путешествие, но не мог подобрать подарок, который понравился бы вам. Женщинам угодить всегда трудно, к тому же вы не обычная женщина — офицер абвера. После долгих размышлений я решил преподнести вам это колье с надеждой, что оно понравится вам.

С уважением Макс».

Эльза долго рассматривала подарок и неожиданно рассмеялась.

В этот день в ресторане «Эдельвейс» в связи с отправь кой на Восточный фронт многих офицеров абвера был устроен прощальный ужин. У ресторана стояло множество легковых автомобилей, среди них несколько служебных. Эльза вошла в зал и остановилась у входа, высматривая столик. Заметила десятки удивленных, восторженных, завистливых взглядов, устремленных на нее. Лавируя между парами танцующих, Миллер подошла к сослуживцам.

— Господа, прошу прощения за опоздание. Сегодня женщина во мне победила офицера.

Все заулыбались.

— Браво, Эльза! — приветствовал ее шеф. Затем удивленно спросил: — Где вы взяли это колье? Такого на свеем веку я еще не встречал.

— Подарок господина Макса.

— Вы прекрасны, фрау Эльза. Чувствую, что сегодня спокойно посидеть не удастся. Вы заметили, как все на вас поглядывают?

Он поднял рюмку.

— Господа, предлагаю выпить за Эльзу Миллер.

Вечер проходил весело и непринужденно. Желающих потанцевать с Эльзой было много, но присутствие Штольца и начальника управления удерживало их.

Танцуя, Эльза ни на минуту не забывала, что сегодня ее должен пригласить на танец человек, которого она столько дожидалась. Чувствовала, что он где–то здесь, рядом. Но как ни всматривалась в окружающих, не видела нигде человека со шрамом на подбородке и с изуродованным ухом. Шеф заметил, что она кого–то выискивает в зале:

— Неужели вы ищете Крамера?

Эльза опустила глаза и тихо спросила:

— Мне запрещается встречаться с ним?

— Нет, это ваше личное дело. А что, у вас роман?

— Никак нет.

— В таком случав, зачем вам нужен человек, карьера которого уже окончена?

— Мы вместе переходили границу.

— Приятно услышать от вас эти слова, но неужели у вас настолько сильно чувство привязанности? Мало ли с кем придется работать в будущем. Мало ли кому не повезет в жизни…

— Я солдат и решать, правильны ли приказы начальства, не имею права. Если вы скажете: Крамер — враг, я сама застрелю его.

— Крамер — неплохой работник, ему просто не повезло. Дело, казавшееся на первый взгляд несложным с самого начала и до конца приносило ему одни неприятности. Большой вины его в этой операции нет, но она провалилась, и кто–то должен за нее ответить. Вел это дело Крамер, вот его и наказали.

— У него есть какая–то возможность восстановить свою репутацию?

— Да, но не здесь, а на Восточном фронте.

Когда танец окончился и шеф подвел Эльзу к столику, она увидела рядом со Штольцем незнакомого оберштурмбанфюрера СС.

— Добрый день, — сказал он подошедшим.

— Добрый день, Верг, — прищурился шеф. — Рад вас видеть, посидите с нами, расскажите последние новости. Что вас привело к нам?

— Дама, с которой вы танцевали.

— Она в чем–то провинилась? Насколько мне известно, ваше ведомство интересуется кем–либо лишь в определенных случаях.

— Все правильно, но сегодня я отдыхаю. А ожерелье фрау покорило меня.

— О, вас стали интересовать женщины?

— Нет, вы же знаете, что единственное увлечение, какое есть у меня, кроме службы, это величайший из мыслителей — Ницше.

— Что же общего между Ницше и моей дамой?

— Ее ожерелье. Это не обыкновенное колье, это некий символ. Прошу вас, представьте ее мне.

— С удовольствием. Обер–лейтенант абвера Эльза Миллер.

Эльза чуть кивнула головой.

Оберштурмбанфюрер встал из–за стола, щелкнул каблуками сапог:

— Верг, — и слегка поклонился. — Уважаемый обер–лейтенант, разрешите пригласить вас на танец.

Эльза посмотрела на шефа. Тот улыбнулся:

— Учтите, Верг, только один танец.

Верг и Эльза вышли в круг. Эльза вся напряглась: человек, пригласивший ее на танец, был очень похож на того, чьи приметы указывались в шифровке. Связь? Но почему он молчит? И в это время оберштурмбанфюрер наклонился к ней и прошептал:

— Мы с вами не встречались в Италии?

— Нет, ненавижу макароны.

— Зря. Это не такое уж плохое блюдо.

— В правой руке у меня носовой платок — информация для Центра.

Оберштурмбанфюрер незаметно для окружающих взял из ее руки платок — шифровку. Быстрым движением спрятал в карман мундира и заговорил:

— Слушайте меня внимательно. В городе, куда вы прибудете, есть ресторан, только для немцев, под названием «Викинг». Хозяин его — немец, родившийся в России, он сам обслуживает бар. Это наш разведчик, с ним установите контакт. Пароль для связи: «Что можете предложить из восточных деликатесов?» — «Если за рейхсмарки — все, что вам угодно, даже консервы из обезьян». — «В таком случае дайте коробку русских, довоенных конфет». Подадите ему ассигнацию достоинством в 20 марок, склеенную посредине. Он назовет вам время и место встречи. Сейчас я закажу музыкантам «белый танец», а вы пригласите меня.

Музыка прекратилась. Верг повел Эльзу к столу, поблагодарил Миллер и ее шефа и удалился.

— Вы когда–нибудь встречались с этим человеком? — спросил Эльзу Штольц.

— Нет, — пожала она плечами.

— О чем же вы беседовали во время танца?

— Он советовал мне ознакомиться с трудами Ницше.

— И больше ни о чем не расспрашивал?

— Спросил, по какому поводу мы собрались сегодня?

— Что вы ему ответили?

— Просто решили посидеть в ресторане.

— Он еще возвращался к этому вопросу?

— Нет. В конце танца сказал, что с сегодняшнего дня меняет свое мнение о прекрасном поле.

— Интересно все же, что ему было нужно от вас. Верг работает в управлении гестапо. Его боятся даже сотрудники. Если пригласит еще раз, потанцуй с ним, но будь настороже. От этой лисы можно ожидать чего угодно.

Объявили «белый танец». Штольц наклонился к Эльзе:

— Пригласи Верга. Может, скажет, что ему здесь нужно.

Эльза через весь зал пошла к столу, за которым сидел Верг и двое штатских.

— Разрешите пригласить вас.

— С удовольствием.

Верг взял Эльзу за талию, и они закружились по залу.

— Когда вы уезжаете? — спросил он.

— Завтра вечером. Что с Австрийцем?

— Он в безопасном месте. Не волнуйтесь.

— Вы давно здесь?

— Да. Очень давно.

— Вы — Фриц?

— На этот вопрос я не могу ответить. В нашей профессии каждому надлежит знать только то, что ему положено.

— Простите. С тех пор, как исчез Австриец, мне так не хватает кого–нибудь своего. Я знаю: здесь есть наши люди, но у меня ни с кем нет прямого контакта.

— Мы все время держали вас в поле зрения, но найти человека для прямого контакта, который не вызвал бы подозрения в абвере, не смогли. В вашем отделе — круговая слежка, и появление нового знакомого насторожило бы Штольца. Я рад, что вы уезжаете отсюда. Здесь можно в любой момент сгореть. Такие поручения, как поездка в Швейцарию, обычно плохо кончаются. Вам Штольц и шеф полностью доверяют, так что вероятность нового особого поручения не исключается. Для разведчика сверхсекретное задание — почти гибель. Человек, выполняющий такого рода поручения, всегда под колпаком. За ним постоянно следят. А в нашей работе — это катастрофа.

— Вы ведь тоже в таком положении!

— Это совсем другое дело. Меня знают давно. А вы… Мне хотелось бы, чтобы вы дожили до победы. Шансов на это на родной земле у вас будет больше. Хотя разведчик всегда на краю пропасти.

— Штольц интересовался, о чем мы с вами говорили во время танца? Что ему ответить?

— Скажите, что я хотел кое–что разузнать о Крамере. Желаю удачи, дорогой товарищ.

Едва Эльза присела за стол, Штольц спросил:

— Ну, что ему нужно?

— Он расспрашивал о Крамере. Я дала ему хорошую характеристику, может, Крамеру повезет.

— Я так и думал, что Вергу нужно было что–то узнать, А то какой фрукт — напустил туману: Ницше, ожерелье и тому подобное.

Штольц поднял рюмку с коньяком:

— Господа, мы с Миллер оставим вас. Веселитесь, танцуйте, а нам еще предстоит немного поработать. Предлагаю тост за ее успехи.

Эльза и Штольц попрощались и вышли из ресторана. Шофер дремал в машине. Штольц сел рядом с Миллер на заднее сидение, похлопал шофера по плечу:

— В управление.

В кабинете Штольц сказал:

— Слушай меня внимательно: кроме основной работы, тебе придется заниматься еще кое–чем.

— Чем именно?

— К нам поступает информация, что на фронте есть офицеры, которым не по вкусу война с Россией. Будем говорить прямо: блицкриг не удался, уже сейчас ясно, что война с Россией затянется на годы. С самого начала часть генералитета была против войны с Россией, кое–кто предлагал начать войну с Британией. Сейчас, после первых неудач, об этом говорят почти в открытую. Воинственности такие разговоры не добавят никому. Поэтому есть распоряжение брать таких людей на заметку. Тебе, как офицеру с особыми полномочиями, вменяется в обязанность прислушиваться к подобным разговорам и сообщать лично мне. Понятно?

— Так точно.

— Хорошо. Перейдем к следующему вопросу… По долгу службы тебе придется контактировать с самыми разными людьми. Будут встречи с генералами, поэтому веди себя корректно, но не забывай, что ты офицер с особыми полномочиями. Вы будете прикомандированы к СД. Общаясь с сотрудниками СД, помни, что ты не подотчетна им. В случае каких–либо неувязок — связывайся прямо со мной. Лишь при правильном понимании своего долга и своих полномочий добьешься успеха. Вопросы есть?

— Есть. Если обнаружатся несданные ценности, какие меры могут быть приняты с моей стороны?

— Подключай СД, начальство виновных, сообщай мне. Своих подчиненных держи построже, чаще давай свободу лейтенанту Гардекопфу. Они у него попляшут. Если у тебя будет железная дисциплина, легко будет работать…

К Штольцу заглянул шеф:

— Вы ввели фрау в курс дел? Меня завтра не будет в Берлине, — он подошел к Эльзе, пожал ей руку. — Все вопросы решайте со штандартенфюрером. Желаю удачи. В Швейцарии вы покорили Макса, который себя любит один раз в пять лет. Надеюсь, порадуете нас и на этот раз.

Начальник управления попрощался и вышел из кабинета. Эльза и штандартенфюрер опять остались вдвоем. Штольц вынул из папки, лежавшей на столе, лист бумаги и подал его Миллер.

— Это приказ о том, что тебе поручается расследование провала агентурной сети твоею отца. Постарайся хорошенько разобраться в том, что произошло… Отчет отправишь тотчас, как окончишь расследование. Вопросы, просьбы ко мне имеются?

— Нет. Я очень благодарна вам за все. Вы ведь заменили мне отца.

— Я в некоторой степени обязан твоему отцу и тебе, Аргус, своим продвижением по службе. Поэтому я должен был помочь тебе. Сегодня отдыхай, завтра в 10.00 зайди ко мне.

Водитель отвез Эльзу к пансиону. Когда она выходила из машины, спросил:

— Вы завтра уезжаете на фронт?

— Да. Вам жаль меня?

— Конечно. Штандартенфюрер не хотел, чтобы вы туда ехали, но этот вопрос за него решил шеф.

— Благодарю. До свидания.

Администратор, увидев Эльзу, улыбнулся и протянул ключ от ее комнаты.

— Вас почти час ждал гауптштурмфюрер Нейс. Просил позвонить ему.

«Повысили в звании. За какие заслуги?» — подумала Эльза, отходя от администратора. Бросила ему:

— Сегодня звонить поздно.

— Гауптштурмфюрер просил обязательно позвонить, когда бы вы ни пришли.

— Хорошо.

Когда Эльза набрала номер телефона Нейсов, там ответили тотчас, будто ждали звонка.

— Алло, это вы, Густав? Здоровы все?

— Здравствуйте, кузина. Простите за беспокойство, послезавтра у мамы день рождения. Ждем вас к 18.00.

— К сожалению, не смогу.

— Почему?

— Завтра уезжаю на Восточный фронт.

— Что же вы не сообщили раньше?

— Только сегодня окончательно решился вопрос.

— Мы придем на вокзал. До свидания.

Эльза поднялась к себе в комнату. Она очень устала, по была довольна прошедшим днем. Ее товарищи успели связаться с Центром. Самое страшное для разведчика — остаться без связи. После встречи с Бергом Эльза знала точно — связь у нее будет.

С того момента как Эльза узнала, в каком городе начнется ее новая служба, она не на шутку забеспокоилась: «Успели ли эвакуировать мать с сыном?» Ей очень хотелось увидеть их, но она понимала, что лучше, если родные окажутся на не оккупированной фашистами территории. Мало ли что! Размышляя о том, что ожидает ее дома, Миллер уснула. Спала беспокойно, какие–то неприятные сновидения преследовали ее всю ночь. Проснулась с тяжелой головой, не столько отдохнувшая, сколько уставшая.

Собиралась недолго. В 10.00 Эльза была в приемной Штольца. Секретарь, увидев ее, вскочил:

— Штандартенфюрер уже спрашивал о вас. Сейчас у него вся ваша команда. Приказал, как только вы появитесь в управлении, тотчас зайти к нему.

— Благодарю.

Миллер вошла в кабинет Штольца.

— Садись, Эльза. Я провел небольшую беседу с твоими людьми. Предупредил их о том, что будет с любым из них, если ты откомандируешь его в Берлин. Думаю, они меня поняли. Правильно я говорю или кому–то из вас что–либо неясно? — Штольц повернулся к пятерке, сидевшей в один ряд у стены.

Все вскочили.

— Ясно, господин штандартенфюрер.

— Хорошо. Все, кроме Миллер и Гардекопфа, свободны. Ожидайте в приемной.

Четверо вышли из кабинета.

— Гардекопф, я уже объяснял вам ваши обязанности. Все распоряжения Миллер выполнять беспрекословно, этого нее требовать от своих подчиненных и контролировать их. Следите, чтобы новая служба не стала источником обогащения. На месте вам выделят несколько человек из СД. Получается своего рода дуэт — СД и абвер. Руководить сводной группой будет обер–лейтенант Миллер. На месте непосредственного начальства у нее не будет. Вы, Гардекопф, должны стать ее тенью, за ее жизнь отвечаете головой. Вам понятно?

— Так точно.

— Идите.

Эльза пересела ближе к Штольцу и доверительно спросила:

— Господин штандартенфюрер, я никак не решу, какое из трех заданий, которые мне поручаются, самое важное?

— А как ты думаешь?

— Я считаю, что контроль за ценностями — своего рода ширма, а основное задание — выяснение неблагонадежных.

— В какой–то степени ты права. Ценностями будут заниматься люди, переданные тебе СД. Можешь положиться на них — они знают свое дело. Твои функции — контроль. Второе задание — твоя прямая обязанность. Работа оценится не по количеству найденных и сданных ценностей, а по количеству снятых голов. От неуверенности, неблагонадежности до заговора — один шаг. И третье: расследование провала агентурной сети Карла Миллера. Это важно тебе самой: как дочери, которая должна узнать истину, и как разведчику, чтобы сделать соответствующие выводы.

— В первом случае мои полномочия имеют силу…

— Над всеми, кто находится в районе действия твоих полномочий. Если будут неувязки с неарийцами, подключай СД, штабы воинских подразделений, находящиеся на данной территории. Не волнуйся, освоишься, все пойдет, как положено.

— Я направляюсь на эту службу до окончания войны?

— Нет, мы тебя отзовем, но когда именно, сегодня я сказать не могу. Еще вопросы есть?

— Нет.

— Иди к своим людям. Обговори с ними вашу будущую службу, держись построже. Перед уходом из управления зайдешь проститься, я на вокзал не поеду, чтобы не вызывать кривотолков. Да, еще. Тобой интересуется Верг. Видимо, собирается похитить у нас. Но ничего не получится. Адмирал кадрами не разбрасывается…

В приемной Эльзу ожидала вся команда. Миллер обратилась к секретарю:

— Карл, где бы мне поговорить с моими людьми?

Секретарь открыл сейф, достал оттуда ключ:

— Направо по коридору, через дверь.

Хозяином кабинета был гауптман Винк. Уже с месяц Эльза не встречала его в управлении. Группа разместилась за столом. Эльза внимательно осмотрела присутствующих. Она еще не могла составить о них личного мнения. Что за характеры? Это выяснится потом. Начала без предисловий:

— В общих чертах вы представляете себе будущую службу. Но наша задача намного сложнее, чем кажется. Иногда кому–то из вас придется выполнять задания, на первый взгляд, не имеющие пичего общего с нашей привычной работой. Инструкции, которыми нам следует руководствоваться при выполнении целого ряда сверхсекретных поручений, очень определенны, поэтому предупреждаю: излишнее любопытство, недобросовестность буду рассматривать как умышленный срыв задания. С сегодняшнего дня вы все находитесь в моем подчинении. Помощником у меня — лейтенант Гардекопф. Собираемся сегодня на вокзале в 20.30. Лейтенант Гардекопф, в 20.00 заедете за мной в пансион. Все свободны.

Кабинет опустел. Эльза несколько минут сидела за столом, обдумывая ситуацию. Сегодня она последний раз пройдет по управлению. Доведется ли ей в будущем еще бывать в этом здании, Миллер не знала.

На перроне было многолюдно. Гардекопф и Фосс с двумя чемоданами Эльзы Миллер шагали к предпоследнему вагону. Там уже собрались остальные члены команды. Провожать Эльзу явились Нейсы — всем семейством. Она радостно встретила родственников, потом приказала Гардекопфу:

— Вещи отнесите в вагон, располагайтесь в соседних купе.

— Будет исполнено!

— Как я признательна вам, тетя, за то, что пришли меня проводить! Я так и не сумела выкроить время, чтобы заехать к вам проститься… Прошу вас, извините меня…

— Что ты! Мы все понимаем. Но неужели, Эльза, нельзя было остаться в Берлине? Ты ведь столько лет промучилась в России! Неужели в вашем ведомстве, кроме тебя, послать некою?!

— Солдат не выбирает себе место службы! Не так ли, дядя? — повернулась Эльза к оберсту.

— Все правильно, племянница. Но ты могла бы посоветоваться со мной раньше. Возможно, удалось бы убедить твое начальство оставить тебя в покое…

— Кузен, почему вы молчите? — улыбнулась Эльза, меняя тему разговора. — Вам нечего сказать мне на прощанье? Или вы на меня за что–то разгневались?

— Как вы могли такое подумать? — воскликнул гауптштурмфюрер. — Мне жаль, что вы уезжаете.

— Быть может, встретимся в России?

— Все может быть, милая кузина…

Эльза взглянула на часы: до отправления оставалось три минуты…

— Будем прощаться…

Миллер поклонилась родственникам и пошла к вагону. Лейтенант Гардекопф ждал у подножки, пока она войдет в вагон. Она быстро поднялась по ступенькам и приветливо помахала рукой провожающим. Больше Эльза не оглядывалась.

— Сюда, фрау Миллер, — окликнул ее лейтенант Фосс.

— Благодарю вас. Где вы расположились?

— В купе справа и слева от вас.

— Если мне кто–то из вас понадобится, я постучу в стенку.

…Поезд мчался на восток. За окном было уже темно, только на полустанках, скудно освещенных, можно было разглядеть немногочисленных пассажиров.

Эльза разложила дорожные вещи, сняла мундир, отстегнув ремень с кобурой. Положила «вальтер» под подушку и, наконец, сняла сапоги.

Около часа Эльза отдыхала, перебирая в памяти эпизоды жизни в Берлине. За это время она многое постигла, многому научилась, выработались в ее характере профессиональные навыки. Школа абвера пошла Эльзе на пользу. Фашисты сами обучили ее мастерству разведчика. Она оказалась способной ученицей. За пей постоянно следили, как следят за каждым, кому оказывают доверие. Но первый этап ее работы завершился весьма благополучно. Как же сложится ее жизнь на оккупированной территории родной страны? Хотелось верить, что и в дальнейшем все будет хорошо.

Под мерный перестук колес она задремала. Спала крепким, ровным сном, не просыпалась ни от рывков состава, ни от раскачиваний на стрелках.

…Прошли сутки. Двигались уже по оккупированной территории. Разрушенные окраины городов и полусожженные деревни, разбитая, искореженная взрывами военная техника свидетельствовали о том, что немцам нелегко давалось продвижение по советской земле. Однажды прямо на какой–то привокзальной площади Эльза увидела виселицу. Ветер раскачивал повешенного с деревянной табличкой на груди. На четвертый день пути, вечером, в дверь купе постучался начальник эшелона.

— Фрау, сегодняшней ночью все будьте начеку. Отоспимся завтра днем, если благополучно минуем этот район. На последней остановке комендант вокзала доложил, что за прошедшие дни на этом участке дороги было подорвано два наших эшелона.

Эльза постучала в стенку. Почти тотчас в купе вошел Гардекопф.

— Слушаю вас.

— Гардекопф, предупредите всех: сегодняшней ночью не спать! Едем через партизанский район. В случае нападения на эшелон без меня из вагона ни шагу!

То, что партизаны не дают фашистам покоя, ее радовало. Но она боялась, как бы это не нарушило ее планы. Нужно во что бы то ни стало добраться до места службы. И добраться живой и невредимой.

Эльза вынула из чемодана черную папку, в которой хранились инструкции и другие необходимые документы. Нужно сохранить их в любом случае — можно попросту спрятать все это под мундиром.

В два часа ночи Эльза вошла в купе к подчиненным, включила карманный фонарик. Никто не спал. Все были одеты. Личные вещи стояли наготове, поверх одеял лежали автоматы.

— Фосс, принесите и мои вещи.

— Слушаюсь.

Минут тридцать ехали молча. Спать совершенно не хотелось.

Неожиданно оглушительный взрыв рванул ночную темень, вагон закачался, накренился. Все попадали. Эльза первая вскочила на ноги:

— Спокойно! Без паники!

Где–то впереди по ходу движения поднялась стрельба. Вагон заполнился криками и топотом. Эльза стала у выхода:

— Гартман, узнайте обстановку. От меня никому не отлучаться! Впереди — бой. Вы все мне нужны живые. Гартман вернется, тогда будем выбираться из вагона. Ни в коем случае не стрелять!

Через несколько минут Гартман докладывал:

— Впереди слева — настоящий бой. Дорога проходит через лес. Почти весь состав пошел под откос. Только четыре последних вагона остались на насыпи!..

— Всем на правую сторону! Гардекопф и Заммерн, с автоматами вперед! Фосс, возьмите вот этот мой чемодан!

Гардекопф и Заммерн спрыгнули с подножки, подхватили Эльзу, потом спустились все остальные. Впереди полыхали вагоны, ярко освещая все вокруг. Бой разгорался с нарастающей силой. Метрах в тридцати от железнодорожного полотна чернел ночной лес.

— За мной, к лесу! — крикнула Эльза и, слегка пригнувшись, побежала к зарослям.

Густой орешник сомкнулся за ними. Эльза взглянула на светящийся циферблат часов: 3.10 ночи.

— Подождем до рассвета. Ложись! — скомандовала Эльза.

Все пятеро ее подчиненных притихли, выставив перед собой оружие. Гардекопф, Фосс, Гартман, Заммерн и Фишер… Лица у всех напряженные… Вслушивались в затихающий бой: партизаны, должно быть, отходили.

«Вот ведь как бывает, — размышляла Эльза, — мой народ сражается, а я вынуждена оставаться с врагами и переживать за них, потому что они мне нужны живые…»

Гардекопф полулежал, прислонившись к стволу столетнего дерева. Серьезный, сосредоточенный, готовый в любой момент открыть огонь. Страха он не испытывал. Изредка посматривал на всех, не выпуская из поля зрения Эльзу Миллер. Если партизаны подойдут еще, Гардекопф будет драться до последнего патрона.

Фосс зарылся в пожухлую траву и тревожно оглядывался по сторонам. Эльзе казалось, что она слышит, как стучат у него зубы. Этот боится партизан. Смерти боится. Фашистский выкормыш.

Гартман и Заммерн обстоятельно готовились к бою. Они выклали перед собой свои вещи, разложили на земле запасные обоймы. Им было страшно, но они изо всех сил старались, чтобы Миллер не заметила их состояния. Фишер находился рядом с Эльзой, ее спокойствие передалось и ему. Он с безразличным видом посасывал потухшую сигарету и внимательно прислушивался к грохоту боя.

Постепенно все стихло. Светало. Вдоль вагонов, оставшихся на насыпи, началось движение. Собирались раненые, подтягивались те, что, как и группа Эльзы Миллер, укрывались в подлеске.

Эльза со своей пятеркой также пошла к эшелону. Картина была впечатляющая: много убитых, в основном — офицеров. Паровоз и все вагоны, кроме уцелевших четырех, годились разве что на металлолом. Сгоревшие вагоны еще дымились. Вдоль состава торопливо шагали майор полевой жандармерии и штурмбанфюрер. У майора перевязана голова, штурмбанфюрер — без фуражки, в изодранном мундире.

— Фрау! Вы живы? — обрадовался начальник эшелона. — У вас такой вид, будто вы готовились к параду! Нам с вами весьма повезло — большинство ехавших в этом составе погибли. Одни — во время взрыва, другие — в бою с партизанами. А кое–кто и сам полез под пули со страху!..

Уже совсем рассвело, когда к месту крушения прибыл небольшой спасательный состав — паровоз, две платформы и два вагона. Поезд еще не остановился, а из вагонов уже выскакивали на ходу солдаты. Эльза, ее группа, майор полевой жандармерии и штурмбанфюрер поспешили навстречу.

Из первого вагона вышли оберст, оберштурмбанфюрер и еще несколько офицеров. Майор доложил прибывшим обстановку.

Оберст приказал солдатам прочесать лоб.

— Господин оберст, разрешите? — обратилась к нему Эльза.

— Слушаю вас.

Она подала свое удостоверение.

— Когда я со своей группой смогу уехать отсюда?

— Через час. Как вы себя чувствуете? Не ранены?

— Благодарю вас, вполне терпимо. Только не нравится мне эта задержка.

— Ценю ваш юмор, фрау. Задержка ваша мне тоже не по душе. Но ничего не поделаешь, в России трудно что–либо предвидеть. Вешаем, стреляем, а партизаны — повсюду! Как грибы после дождя. Вы только что из Берлина?

— Да.

— Привыкайте! Россия — страна сюрпризов, и всегда неприятных. Сколько у вас подчиненных?

— Пятеро, господин оберст.

— Можете разместить свою команду в моем вагоне. А сейчас мы осмотрим пострадавший эшелон. Вы пойдете с нами?

— Да, господин оберст.

— Тогда оберст Гофф к вашим услугам, фрау!

Нападение на эшелон было организовано со знанием дела. Группа партизан сосредоточилась в районе взрыва, точно рассчитав, какие вагоны загорятся. В такую темень пламя служило отличным освещением. Выпрыгивающие из вагонов немцы были видны как на ладони. Партизаны вели прицельный огонь, а немцы стреляли вслепую, и, по всей вероятности, вряд ли у партизан был хоть один убитый. Оберст велел проверить вокруг — может, найдут раненого. Преследовать противника было бесполезно — он, должно быть, уже далеко.

— Большие потери? — поинтересовалась Эльза.

— Вы лучше спросите, сколько живых осталось, — ответил оберст. — Сами лезли под пули. Ведению партизанской войны наша армия не обучена. Россия — это вам не Европа. Я не впервые попадаю в подобную ситуацию! Сам удивляюсь, как только удается остаться живым!

Осмотрели паровоз, который больше походил на мятый котел. Оберст повернулся к штурмбанфюреру:

— Ну и взрыв! Работы хватит на целую неделю.

— Порядок необходимо навести за сутки! Иначе нам эта диверсия дорого обойдется! Я не думаю, господин оберст, что вы соскучились но окопам. Ведь именно вам поручена охрана железной дороги на этом участке!

— А что поручено вам, господин штурмбанфюрер? Напоминать мне о моих обязанностях или бороться с партизанами? Вы до сих пор не знаете, где их база!

— Не будем пререкаться, господин оберст! Мы оба несем ответственность за происшедшее! Теперь вы, фрау, видите, куда попали?

— Да!

— Буду рад, если сумею оказать вам помощь!

” — Мне нужно добраться до места службы. Вы не поможете?

— Железную дорогу за час не пустишь! В лучшем случае — за сутки. Но через час я, как уже обещал, смогу подбросить вас до ближайшей станции на машине. Вас устроит?

— Буду признательна.

К оберсту подошел перепачканный гауптман с автоматом.

— Господин оберст, мои люди ничего, кроме стреляных гильз, не обнаружили. Ни убитых, ни раненых партизан нет. Что прикажете делать дальше?

— Займитесь погрузкой раненых на платформы и в вагоны. Для ремонтных работ вскоре прибудут те, кому надлежит. Мы должны освободить пути… Вот так всегда, — пожаловался оберст Эльзе, — подорвали поезд, перебили пассажиров и скрылись. Преследовать этих бандитов в лесу — значит нести ненужные потери. Надо знать, где их база, а полиция и служба безопасности с этим справиться не могут. Как я могу гарантировать безопасный проезд по железной дороге, если партизанские банды хозяйничают в округе!

Когда прибыли ремонтники, оберст Гофф отобрал у них автобус и усадил в него команду Эльзы Миллер. Штурмбанфюрер напросился в попутчики.

На прощание оберст попросил Эльзу при встрече передать привет начальнику отделения СД Зайлеру. Они вместе служили во Франции…

Впереди было двести километров пути. Из–за плохой дороги ехали почти пять часов. Дороги военного времени о многом способны рассказать человеку. Эльза вглядывалась в следы недавних боев, стараясь все запомнить. Солдат невидимого фронта — это не обычный солдат, и борьба его не похожа на борьбу обычного солдата. Разведчику необходим сильный заряд ненависти, тогда пребывание в стане противника приобретает настоящий смысл.

Автобус привез команду к железнодорожной станции.

Гардекопф забрал документы и отправился в здание вокзала. Штурмбанфюрер предложил Эльзе немного пройтись, размять ноги после долгой тряски в автобусе.

Гуляли по перрону. В тупике эсэсовцы и полицаи загоняли в товарные вагоны толпу юношей и девушек.

— Что это? — удивилась Эльза.

— Должно быть, рабы для рейха, — предположил штурмбанфюрер. — Да, в Германии уже сегодня не хватает рабочих рук! Что ждет нас, если война затянется?

— Думаете, война затянется? — спросила Эльза.

— Русские — отличные солдаты и любят свою родину. Сложите эти немаловажные факторы, и вы сможете представить себе, какой у нас противник.

— Вы не верите в успех?

— Верю. Я не имею права не верить: член НСДАП, штурмбанфюрер СС… Если у меня возникают сомнения, на что тогда надеяться другим?

— Какой выход из создавшегося положения?

— Начало перед вами… А со временем оккупированная территория будет сплошь состоять из концлагерей и гетто.

Появился Гардекопф:

— Проездные документы я оформил.

— Какой вагон.

— Четвертый.

— Хорошо. Будьте готовы к посадке, я скоро…

…В вагоне Эльза села у окна, напротив штурмбанфюрера, Гардекопф и Заммерн рядом с ним. Остальные расположились в соседнем купе.

Оставшийся участок дороги проехали без приключений, если не считать двух непредвиденных затяжных остановок из–за ремонта пути. Ночью, когда Эльза спала, сошел штурмбанфюрер.

К полудню прибыли в город. На вокзале в комнате коменданта за столом сидел пожилой майор вермахта.

— Как мне добраться до местного отделения СД? Майор внимательно посмотрел на Эльзу, раскрыл журнал, лежавший перед ним, прочитал что–то.

— Фрау Эльза Миллер? Из Берлина?

— Так точно, господин майор.

— Вас ждали еще вчера. Как доехали?

— Могла вообще не доехать! Партизаны подорвали состав, в котором мы находились.

— Об этом мы информированы.

Майор снял трубку.

— Отделение службы безопасности, пожалуйста. Господин оберштурмбанфюрер! Те, кого вы ждали из Берлина, прибыли поездом в двенадцать пятнадцать. Передам. Да, да!

Майор сообщил:

— За вами сейчас прибудет машина.

— Благодарю вас, господин майор.

Эльза возвратилась к своей команде, отозвала Гардекопфа:

— Ждите меня здесь.

— Слушаюсь.

Она быстро зашагала на привокзальную площадь. Город был хорошо знаком ей с детства. Здесь Эльза Миллер училась в институте иностранных языков. А в артиллерийском училище занимался ее будущий муж Иван Петренко. В этом городе Эльза получила первое представление о работе разведчика. И вот судьбе было угодно вновь забросить ее сюда!

Всего сорок километров отделяли Эльзу Миллер от родного дома. Причин для волнения предостаточно. Как сложится дальше ее жизнь?.. В Берлине Эльза полагала, что дома все будет проще и легче, и только приехав, поняла — намного труднее. Ей обязательно встретится кто–то знакомый, может, даже кто–то из родственников… Для них она станет злейшим врагом — предателем. Все знали ее как Лизу Миллер, любили, уважали. Фрау Эльзу Миллер они возненавидят со всей силой. Это ей еще предстояло пережить!..

Успокоившись немного, Эльза возвратилась к комендатуре. У самого здания вокзала уже стоял черный блестящий «мерседес». Миллер подошла к шоферу в эсэсовской форме.

— Вы за нами?

— Так точно, фрау! Садитесь в машину.

Когда вся группа разместилась, автомобиль на большой скорости понесся по городу.

Над зданием, где размещалось отделение службы безопасности, развевался флаг с черной свастикой. Двое часовых в форме СС прохаживались у входа, положив, руки на автоматы, третий стоял у двери. Шофер выскочил из машины, распахнул перед Эльзой дверцы «мерседеса».

— Прошу следовать за мной.

За столиком, уставленным множеством телефонных аппаратов, сидел штурмбанфюрер СС. Увидев вошедших, вскочил по стойке «смирно»:

— Господин оберштурмбанфюрер Зайлер просит вас, фрау Миллер, к себе. Команда пусть останется здесь. — Он указал на кресла в коридоре вдоль стен.

Начальник отделения СД Зайлер — худой, седеющий брюнет — улыбнулся Эльзе:

— Садитесь, фрау Миллер! С приездом в наши палестины!..

— Я очень рада.

— Вы напугали нас своей задержкой в пути. Хорошо, что я прозвонил по маршруту следования состава и узнал, что вы живы и здоровы. У вас есть что–нибудь для меня?

— Да.

Эльза вынула из кармана мундира приказ, выданный ей.

— Это все?

— Нет. — И подала свое удостоверение. Зайлер внимательно изучил его.

Эльза вспомнила предостережение оберста Гоффа: «Зайлер — очень недоверчивый человек. Постарайтесь поладить с ним».

— Теперь я вполне удовлетворен. Слишком много шума поднялось в Берлине, когда вы задержались в пути. В бумагах указано, что я должен выделить в ваше распоряжение пять человек из своего штата. Вам непременно понадобятся офицеры?

— Мне нужны будут такие люди, которым я могла бы полностью доверять, и такие, чтобы умели работать самостоятельно. За их проступки ответственность ляжет не только на меня, но и на вас, господин оберштурмбанфюрер. Я объясняю вам это потому, что не намерена осложнять отношений с вами. Кого выделить — решайте сами. В данный момент меня интересует, подготовлено ли жилье для меня и моей группы, а также, где мы будем питаться.

— Жить будете пока в гостинице для офицеров, она — рядом. Для работы предоставим левое крыло первого этажа в этом здании. Устраивает?

— Вполне.

— Питаться предпочитаете в нашей столовой или в ресторане неподалеку?

— В ресторане… Полагаю, там меню разнообразнее.

— Хорошо.

— А теперь, если позволите — мы отдохнем с дороги.

— Разумеется, фрау!

— Да, чуть не забыла! Вам привет от оберста Гоффа!.. Он хорошо отзывался о вас! Как о своем добром друге… Вспоминал о Франции… Уверял, что…

— То были приятные времена! Ну что ж, если мой друг протежирует вам, я к вашим услугам, фрау! Можете брать мою машину, если вам потребуется.

— Спасибо. Сегодня автомобиль не нужен. Но в дальнейшем… Машина группе просто необходима!..

— Поделюсь. У меня есть новенький «опель–капитан», передам его вместе с шофером.

— Благодарю вас, господин оберштурмбанфюрер!

Гостиница для офицеров размещалась в здании образцово–показательной средней школы, выстроенной в городе за три года до начала войны.

Для людей Эльзы Миллер было выделено четыре комнаты на втором этаже. Два номера были одноместными — для Эльзы и для Гардекопфа. Эльза облюбовала просторную комнату с тремя окнами, выходящими во двор, — спокойно и тихо. Гардекопф поселился рядом. По обе стороны заняли комнаты остальные члены команды. В комнатах было холодно и чисто. И ничто не напоминало о том, что это ученические классы.

Гардекопф успел разузнать, что ресторан называется «Викинг» и что находится он совсем близко от гостиницы.

— В таком случае, — объявила Эльза, — через час я буду готова. Гардекопф, спросите у остальных, быть может, и они пожелают пойти с нами? Ведь все проголодались!

Оставшись одна, Эльза исследовала свое пристанище, прикинула, есть ли запасной выход. И, немного передохнув, умылась, переоделась в парадную форму и новые сапоги. Быстрым жестом поправила прическу, взглянула на себя в зеркало.

В коридоре вся группа была уже в сборе — все в парадной форме, выбритые, подтянутые, в начищенных до блеска сапогах.

Придирчиво осмотрев подчиненных, Эльза закрыла дверь своей комнаты на ключ и спрятала его в карман.

— Что ж, пошли! Узнаем, чем и как потчуют в России доблестных солдат фюрера!

Ресторан и в самом деле находился совсем рядом. На широкой вывеске, прикрепленной над входом, белым готическим шрифтом на черном фоне было выведено: «Викинг». Эльза догадалась: вывеской служила классная школьная доска. У входа — ливрейный швейцар.

— Где нам повесить головные уборы? — спросил у швейцара Заммерн.

— Гардероб и туалет справа, господа офицеры! — бодро по–немецки ответил старик.

— О! Здесь и швейцар немец? — удивился Гартман.

— Никак нет, господа, я — русский.

— Где же ты так хорошо выучил немецкий язык?

— В четырнадцатом году был в плену у немцев!

— Молодец! Времени не терял напрасно!

Эльза оглядела зал и направилась к столику, с которого хорошо просматривался вход и весь зал. Остальные последовали за ней. Эльза села спиной к стене. Весь ресторан был как на ладони, хорошо видна и стойка у широкого, старинного, украшенного резьбой буфета, за которой сновал, улыбаясь и кивая непомерно большой и некрасивой головой, человек в белом пиджаке. Миллер внимательно присмотрелась к нему. Будто сдавленная с двух сторон голова. Сплюснутый нос — тонкий и длинный. Безобразно искривленные губы. Все лицо похоже на маску клоуна. Неужели это тот человек, с которым ей надо связаться? Разведчик должен обладать заурядной, неприметной внешностью, чтоб не привлекать к себе излишнего внимания. На одном из занятий в школе абвера преподаватель выразился о внешности Эльзы: «Для разведчицы вы слишком хороши, и это, милая фрау, очень плохо. Ваше лицо обрекает вас на провал! Однако женщина может сделать себя и привлекательной, и дурнушкой. Для этого существует косметика и множество других средств!» Мужчине с такой внешностью, как у этого урода, сделать себя неприметным не удастся никогда! А может, он попросту подменяет хозяина? Эльза решила уточнить, когда подойдет официантка. Та долго ждать себя не заставила: увидев вошедших военных, тотчас подошла к их столику.

— Слушаю вас, господа офицеры! — с улыбкой обратилась девушка к сидящим за столом. Ее немецкий язык был чересчур плох, и Эльза заговорила с ней по–русски.

— Что вы предложите нам на обед?

— Обед давно закончился, фрау. Но я постараюсь хорошо накормить вас. Не желаете ли выпить чего–нибудь?

— Господам — бутылку шнапса, мне — немного сухого вина. Холодные закуски…

— Сейчас, фрау, все подам! Простите, вы русская?

— Нет. А что — похожа?

— Внешне — нет. Но вы чисто говорите по–русски.

— Скажите, а кто это за буфетной стойкой?

— Ваш земляк — немец, хозяин ресторана.

— Давно ресторан принадлежит ему?

— Да. С самого прихода немцев.

— Гм… Благодарю вас… Принесите побыстрее обед, мы очень голодны!..

Официантка торопливо ушла. Гардекопф и вся команда из разговора Эльзы с официанткой совершенно ничего не поняли и теперь недоуменно переглядывались. Гартман первым не выдержал:

— Фрау Миллер! Так вы, оказывается, знаете русский язык?!

— Конечно, я долго работала в России.

Официантка принесла шнапс, бокал вина, холодные закуски.

— Фрау, первых блюд уже нет, я заказала вам лангеты.

Ели молча. Эльза внимательно осматривала посетителей. В основном это были офицеры вермахта, среди них — несколько русских женщин. Четверо штатских через два стола от Эльзы о чем–то спорили. Долетали обрывки фраз — речь шла об убытках и прибыли.

Эльза Миллер понимала, что «Викинг» находится под надзором службы безопасности. Разумеется, хозяин ресторана без ее разрешения не мог нанять на работу ни одного человека. Все они, должно быть, прошли предварительную обработку в службе безопасности. Но кто же из них является агентом? Кто информирует Зайлера о том, что тут происходит?

Еще в Берлине Эльза получила от связника данные о явке в этом городе. Она много думала о том, с кем ей придется поддерживать связь. Ресторан имел и свои преимущества и свои недостатки. Основным недостатком было то, что здесь непременно будут присутствовать агенты службы безопасности. Их необходимо знать, чтобы избежать провала.

Кто? Кого надо опасаться? Эти мысли не давали покоя. Остановила взгляд на швейцаре. Держится уверенно, с офицерами разговаривает на немецком, как с равными, да и виден ему от входа весь зал ресторана. Вот и сейчас Эльза замечает, как внимательно он осматривает ее и всю группу. Нужно будет держать его в поле зрения!

Официантка поднесла дымящиеся ароматные лангеты. Расставила их на столе. Девица тоже может быть осведомителем, но поспешные выводы делать нельзя.

В зал вошли трое в полевой форме СС. Эльза не поверила своим глазам. Впереди шел штурмбанфюрер Крегер! Она познакомилась с ним у Нейсов. Офицеры расположились за круглым столом в середине зала.

— Гардекопф, взгляните, кто там!

Тот повернулся:

— Штурмбанфюрер Крегер! Пригласить к столу?

Эльза покачала головой.

— Заммерн, вам знаком штурмбанфюрер Крегер? Вот этот высокий?

— Нет, фрау Миллер.

— Подойдите к нему и скажите, что одна дама просит его к столу! Кто эта дама, не говорите!

Заммерн через весь зал направился к столу Крегера. Видно было, как он почтительно наклонился к офицеру. Тот пожал плечами, вероятно, удивляясь. Потом встал и пошел вслед за Заммерном.

— Эльза! — вскрикнул Крегер, увидев Миллер.

— Да, я. Здравствуйте, Ганс.

— Здравствуйте, дорогая, милая Эльза. Откуда? Какими судьбами?

— Из Берлина, как и вы, Ганс. Военная судьба…

— Когда вы приехали?

— Сегодня утром. Посмотрите, кто со мной!

— Гардекопф? И вы здесь?

Гардекопф встал:

— Приветствую вас, господин штурмбанфюрер! Я рад встрече!

— Ганс, вы обедайте, — сказала Эльза, — а я подожду вас. Потом немного погуляем.

— С удовольствием! Я быстро.

Эльза задумалась. Что принесет эта встреча? Чем занимается Крегер? Вообще–то она была рада, что встретила Ганса. Он поможет освоиться…

Вскоре Крегер освободился.

— Я готов.

— Гардекопф, уплатите за меня, потом сочтемся! Через час я буду у себя… Смотрите, не увлекайтесь, шнапса больше не заказывайте.

Швейцар почтительно распахнул дверь перед Эльзой и Крегером.

— Куда пойдем?

— Никуда, Ганс, просто прогуляемся немного. Мне, наверное, не стоило с вами восстанавливать дружеские отношения! Вы передо мною виноваты. Но я не злопамятна…

— Чем я провинился, Эльза?!

— Уехали из Берлина, даже проститься не соизволили.

— Так было лучше.

— Чем вы занимаетесь в этом городе, если не секрет?

— От вас у меня секретов нет. Я — заместитель начальника местного отделения СД Зайлера. В мои функции входит борьба с партизанами и подпольщиками.

— Много их здесь?

— В окрестных лесах несколько бандитских отрядов. Особенно активен «Смерть фашизму». Каково название? Командир отряда — бывший директор школы по фамилии Ляшенко. Кроме того, где–то в области существует база подпольного обкома. Теперь вы представляете, куда меня занесло?

— Как у вас сложились отношения с начальником отделения службы безопасности?

— Нормально. Зайлер знает меня давно. Но если мы не прижмем партизан и не ликвидируем подполье, всю вину он свалит на меня!

— Да, вам не позавидуешь, Ганс.

— Ничего. На днях мы получили официальное распоряжение рейхсфюрера о привлечении к борьбе с партизанами частей вермахта. К сожалению, в Берлине партизанским действиям долго не придавали значения. Вот и результат!

— Ганс, если вам потребуется помощь, не стесняйтесь, я буду рада помочь вам… Правда, я еще не успела осмотреться, не опомнилась после долгой дороги… Хотя Зайлер встретил меня вполне дружелюбно. Так что…

— Дорогая Эльза, я признателен вам. Но, боюсь, у вас не хватит времени и для своих дел…

— Будущее покажет, Ганс. Во всяком случае запомните мои слова!

— Еще раз благодарю.

— Не стоит. Ваш начальник выделяет мне для работы левое крыло первого этажа, вы не пособите с мебелью?

— Смогу. Сегодня же прикажу навести там порядок и обставить комнаты.

Помолчали.

— Кстати, Ганс, вы не интересовались, что произошло с моим отцом? Он жил почти рядом.

— О нем никто ничего не знает. Ваша мать исчезла. Соседи понятия не имеют, куда она девалась. Я лично провел небольшое расследование. Документов никаких не осталось; они были или вывезены, или уничтожены при отступлении русских войск. Службе безопасности стало известно, что в отряде «Смерть фашизму» есть кто–то из сотрудников местного НКВД. Со временем, возможно, что–то и прояснится. Если будут новости, сообщу вам. Когда вы приступите к новым обязанностям?

Эльза не ответила.

— В случае удачи карьера ваша обеспечена.

— Когда это будет, Ганс! Пока я даже не представляю, с чего начинать…

— С начальства! У него есть данные обо всех подразделениях, действовавших в этом районе.

— На его помощь я и рассчитываю. Зайлер обещал пятерых сотрудников в мое распоряжение.

— Неплохо! А вы говорите, что не знаете, с чего начать!

— Меня смущает то, как он отнесся к моему появлению здесь.

— Конечно, ему это не нравится!

— Почему?

— В вас он прежде всего видит информатора. А это ему ни к чему. Ведь теперь он ничего не утаит от Берлина!..

— Ждать от него подвохов?

— Не обязательно. Постарайтесь сработаться…

— Помогите мне, Ганс, наладить с начальством хорошие отношения!

— Сделаю все от меня зависящее.

— О, Ганс! Я действительно рада, что встретила вас. Проводите меня до гостиницы. Завтра мы встретимся? Мне предстоит серьезный разговор с Зайлером… Я очень волнуюсь…

— Милая Эльза, не придавайте встрече с начальством такого значения. Время внесет коррективы в ваши отношения. Мой совет вам: держитесь уверенно, разговаривайте с ним сухо и официально. Зайлер — старая лиса. Дайте ему понять, что он для вас никто.

— Спасибо. До завтра.

Эльза поднялась в свою комнату, несколько минут ходила из угла в угол, стараясь сосредоточиться и проанализировать события сегодняшнего дня.

К «Викингу» надо присмотреться, — решила она, — каждый день буду обедать и ужинать не торопясь. Раньше чем через неделю выходить на связь не стоит. Информацию, собранную в пути, придется передать позже… А что дает встреча с Крегером? Пока судить трудно. Время покажет…

Крегер говорил, что мама исчезла неизвестно куда. Если она эвакуировалась в глубь страны, это хорошо. Присутствие матери и сына здесь, в городе, очень затруднило бы положение Эльзы… Близкие невольно сковывают свободу действий разведчика…

С раннего утра команда в полном составе под началом Гардекопфа расставляла мебель, врезала в двери замки. Штурмбанфюрер Крегер прислал на подмогу несколько солдат из инженерного батальона, размещавшегося поблизости.

Еще в дороге Эльза убедилась, что Штольц был прав, когда выделил ей в заместители Гардекопфа. Штандартенфюрер хорошо знал своих подчиненных. Гардекопф не задумывался над приказами начальства — он их беспрекословно выполнял. Такой помощник Эльзу устраивал.

Из кабинета Зайлера выглянул Крегер:

— Хайль, Эльза!

— Хайль!

— Начальник отделения службы безопасности просит вас зайти к нему.

— Спасибо, Ганс.

Крегер пропустил Эльзу вперед.

— Доброе утро, фрау Миллер. Крегер мне все утро рассказывал о вас. Рад, что вы давно знакомы. Рад, что прислали именно вас. Мне очень не хватает специалистов в России!

— Постараюсь быть полезной. В свою очередь рассчитываю на вашу поддержку.

— «Опель–капитан» ждет вас, фрау. Шофер и пять человек, которых я обещал передать вам, находятся в служебной комнате. Документы получите у Крегера. Он же поможет вам разобраться в них. Вы довольны?

— Да.

— Если у вас возникнут вопросы, которых не решит штурмбанфюрер, заходите в любое время. Крегер, проводите фрау Миллер к переданным в ее распоряжение офицерам.

Эльза и Крегер направились в служебную комнату. Сидевшие там офицеры и шофер вскочили. Крегер придирчиво осмотрел их:

— С сегодняшнего дня и до особого распоряжения вы все переходите в подчинение фрау Эльзы Миллер. Работа предстоит совершенно секретная. Ни мне, ни начальнику отделения службы безопасности с сегодняшнего дня вы не подотчетны. Чем будете заниматься, не должен знать ни один человек в СД!

Крегер сделал небольшую паузу и усмехнулся:

— Даже под трибунал подвести вас может только фрау Миллер. Вы хотите что–либо добавить? — спросил он Эльзу.

— Да. Прежде чем допустить вас к новой работе, господа, предупреждаю: разглашение того, чем вы будете заниматься, карается по законам военного времени. Когда мы с вами будем расставаться, дадите мне подписку, что ни один посторонний человек не узнает, что вы делали под моим началом. А сейчас пройдите в левое крыло первого этажа к лейтенанту Гардекопфу. Он ознакомит вас и шофера с вашими функциями.

Эльза обвела взглядом вытянутые лица, стараясь запомнить и разобраться — кто есть кто? Оставшись наедине с Крегером, устало опустилась в кресло.

— Ганс, как моя речь?

— О, Эльза! Мне даже страшно стало! Получается, что в ваши функции входит не только вербовка агентуры?

— Прошу прощения, Ганс, но я тоже предупреждена, что за разглашение содержания своей службы несу ответственность по законам военного времени. Вы же не хотите, чтоб меня расстреляли? А потому не расспрашивайте! Покажите мне лучше документы, о которых говорил Зайлер.

— Да, да. Знаете, Эльза, когда вы подолгу не появлялись у Нейсов, я очень переживал.

— Уж не ревнуете ли вы меня?

— Не шутите, Эльза…

— Спасибо, Ганс, за заботу.

— Вот и сейчас мне не очень нравится ваша служба.

— Я бы ввела вас в курс дела, если бы Зайлер передал вас в мое распоряжение.

— Он на это никогда не согласится. Ему самому нужен помощник, чтобы в случае чего было на кого свалить вину!

— Я могу сообщить в Берлин, что вы здесь. Штандартенфюрер Штольц подключит вас к моей работе. Если вы хотите.

— Прошу вас, Эльза, не делайте этого. Я уверен, ваш звонок добром не кончится. Вы еще мало знаете Зайлера! Пусть все остается, как есть. Пойдемте ко мне в кабинет, я передам вам документы.

В коридоре Крегера окликнул эсэсовец:

— Позвольте обратиться?

— Слушаю вас.

— Как быть с цыганами? Из Петровки привезли пятьдесят заложников. А все камеры в подвале полны цыган!

— Цыган расстрелять! Их сколько? Сорок два человека? Вот и освободится место для заложников.

— Что за цыгане? — поинтересовалась Эльза. — За какие грехи их надо расстрелять?

— Просто за то, что ведут паразитический образ жизни и не представляют для рейха никакой ценности.

Эльза и Крегер через черный ход спустились во двор. Эсэсовцы выводили из подвала оборванных, истощенных людей: растрепанных, бледных и худых женщин, босоногих детишек и белоголовых стариков. Молодых мужчин почти не было. Цыган оттеснили к забору, выстроили в пеструю шеренгу. Люди молча поглядывали на плотную цепь эсэсовцев о автоматами, не понимая, что происходит. В руках у многих были узлы с одеждой и другим немудреным скарбом. Один из стариков, щурясь, разглядывал Эльзу — и ей было до холода в сердце страшно встретиться с ним взглядом…

Во двор въехали грузовики. С одного спрыгнули солдаты и направились к цыганам. Старик, смотревший на Эльзу, неожиданно на каком–то смешанном цыганско–немецком наречии обратился к Крегеру. Из всего, что он торопливо говорил, ударяя себя кулаком в грудь, разобрать можно было лишь два слова:

— Господин офицер! Господин офицер!

— Говорите по–русски, — вмешалась Эльза.

Старик обрадовался:

— Господа офицеры! Куда везти нас собираетесь? Не надо жечь бензин! Цыган привык пешком ходить! Отпустите нас, добрый человек. Какая польза офицерам от бедных цыган? Не виноваты мы ни в чем!

Крегер прервал его.

— Эльза! Скажите, что я не могу никого отпустить!

Старик помолчал, затем указал на Крегера:

— Смерть моя написана на его лице! Пусть разрешит табору сыграть и сплясать на прощанье!

— Играйте, дед! Пойте! Пляшите!

Цыган что–то крикнул своим по–цыгански, тотчас из узлов были вынуты скрипки, гитары, бубны. Тоненькая девчушка подала старику скрипку. Тот прижал инструмент подбородком к плечу, провел смычком по струнам. Чистая, звонкая мелодия заполнила мрачное подворье. Всколыхнулся и ударил бубен, чьи–то пальцы рванули струны гитары. Детвора нерешительно затопталась, начиная пляску. Но неожиданно старик опустил скрипку и молча ступил к машине. Его соплеменники, оставив у забора инструменты и узлы с вещами, подталкивая впереди себя детей, потянулись за ним. Помогая друг другу, цыгане взобрались в грузовики.

Эльза, стиснув зубы, собрав воедино всю силу воли, боялась выдать ту душевную борьбу, которая происходила в пей. Хотелось выхватить «вальтер» и перестрелять всех этих палачей в серо–зеленой форме.

Машины выехали со двора. Штурмбанфюрер Крегер улыбнулся:

— Как спектакль, Эльза?

— Потрясена! Нет слов…

А про себя подумала: «О! Такое не забудешь! Я тебе, Крегер, припомню этот спектакль…»

До конца дня Эльза работала с полученными у Крегера документами. За соседним столом Гардекопф разбивал район действий их команды на зоны. Завтра первый день службы. Что он принесет — удовлетворение или разочарование, Эльза не знала, но готовилась тщательно, выписывая всем своим подчиненным предписания.

— Гардекопф! С завтрашнего дня вы — мой заместитель в полном смысле слова. К каждому из наших прикреплен сотрудник службы безопасности. Поэтому рапорты подавайте только в письменном виде. Объясните всем, что о службе каждого персонально будет отсылаться рапорт в Берлин. У нас есть надежда получить заслуженные награды или повышение в чине. В случае недобросовестного отношения к своим обязанностям любой будет строжайше наказан. При всем том нам дается полная свобода действий! Вы меня поняли?

— Так точно.

— И еще одно. Следите, чтобы люди без дела не болтались! Даже сотрудники службы безопасности. Кроме того, постарайтесь раздобыть пару надежных сейфов.

— Если только это возможно — сейфы будут.

До позднего вечера Эльза инструктировала подчиненных. В десять вечера с Гардекопфом и Заммерном отправились поужинать в «Викинг».

Зал был полон. Остановились у входа, и Эльза обратилась по–русски к швейцару:

— Найдите нам свободный стол. Наш столик занят…

— Я слишком маленький человек, фрау, — по–немецки ответил швейцар.

— Гардекопф, вы слышите, что говорит эта обезьяна?

— Так точно, фрау Миллер.

— Попробуйте повлиять на него.

Гардекопф, ухмыляясь, двинулся на швейцара. Тот в испуге отпрянул:

— Господин офицер! Я попрошу хозяина поставить столик для вас.

— Давай…

Швейцар торопливо пересек зал, пошептался с хозяином. Затем вынес из–за буфетной стойки небольшой стол и поставил его в зале. Принес стулья и вернулся на свое место у входа.

Хозяин успокоил Эльзу:

— Будет порядок, фрау! Сейчас принесут чистую скатерть и приборы…

— Я прождала шесть минут! Если еще раз повторится, мои люди тебя так отделают, что ты всегда будешь держать наш стол свободным. Понял?

— Так точно, фрау офицер!

Стол, за который они сели, находился вблизи буфета, отсюда было удобно наблюдать за хозяином ресторана. К стойке все время подходил кто–то из офицеров. Хозяин разливал в бокалы и рюмки шнапс и вино, без умолку что–то рассказывал гостям. Видимо, смешное: то и дело раздавались взрывы хохота. Иногда Эльза ловила на себе его пристальный взгляд. Ясно: хозяин к ней присматривается. По законам конспирации он не мог знать, кто выйдет к нему на связь — мужчина или женщина. А потому вглядывался в каждого нового человека, появившегося в ресторане. Эльзу огорчало то, что у нее нет в городе тайника. Было бы проще связаться со своими таким путем. А уж потом, получив подтверждение, что связь налажена, воспользоваться паролем. Хозяин ресторана «Викинг» — единственный человек в этом городе, через кого она могла связаться с Центром. Ее предупреждали: «Викинг» — надежная, проверенная явка. Хозяин — наш человек. По легенде, немец, ненавидит Советскую власть, был связан с абвером еще до нападения Германии на нашу Родину. Но ты должна быть крайне осторожной. Идет война, оккупанты свирепствуют на нашей земле. Прежде чем связаться с хозяином ресторана, присмотрись к нему, его окружению, выходить на связь не спеши. Убедись, что за ним не следят, что он именно тот человек, который тебе нужен. Осторожно наведи о ном справки в разных местах! СД, полиции, гестапо. И только, когда будешь уверена, что все в порядке, подходи с паролем…

У Эльзы уже набралось достаточно ценной информации, и ей необходим был верный человек для связи с Центром. Пора связываться с хозяином ресторана, но что–то удерживало Эльзу. Что именно, она не могла конкретно ответить. Но заставить себя подойти к этому человеку и назвать пароль она не решалась.

Шестое чувство?..

«Подожду еще день», — заключила Эльза.

На следующее утро она отправляла своих подчиненных в определенные им зоны. На прощание провела еще раз инструктаж, дала последние наставления.

К десяти часам все разъехались. На месте оставались только она и Гардекопф. В 10.30 Эльзу пригласили к начальнику отделения службы безопасности.

«Что нужно Зайлеру? — Эльза не торопилась наверх. — Я не подчинена ему, поэтому приказывать он не имеет права. Зачем вызывает к себе? Правильно ли поступаю, что не иду тотчас?»

Эльза помедлила и все же отважилась задержаться. В соседней комнате работал Гардекопф. Заглянула к нему:

— Мне не нравится, что вам по сто раз нужно объяснять самые простые истины. Почему вы пропустили ко мне постороннего, не спросив моего разрешения? Уясните себе раз и навсегда, что здесь, кроме меня, нет начальства! Вам об этом твердил штандартенфюрер Штольц перед отъездом. И я говорила.

— Прошу прощения. Подобное не повторится.

Эльза возвратилась к себе, взялась за составление первого доклада Штольцу. Минут двадцать она писала. Вдруг ее внимание привлек шум в соседней комнате. Распахнув дверь, она застыла в изумлении: у двери, ведущей в ее кабинет, стояли с поднятыми руками Зайлер и Крегер. Гардекопф с парабеллумом в руке не пропускал их.

Зайлер возмущался:

— Как вы смеете? В помещении службы безопасности!..

— В чем дело? — строго спросила Эльза.

— Прикажите этому дураку убрать оружие… По какому праву он угрожает старшим по званию?

— Гардекопф, уберите оружие и отвечайте.

Гардекопф дернул головой:

— Отвечать вам, фрау Миллер? Или господину оберштурмбанфюреру?

— Оберштурмбанфюреру.

— Перед отъездом в Россию меня инструктирован штандартенфюрер Штольц. Он объявил, что, кроме фрау Миллер, начальников у меня не будет! Во всех случаях я должен выполнять только ее приказы. Если же я хоть раз об этом забуду — мне напомнят о моих обязанностях. Приказано было также не пропускать к фрау Миллер никого из посторонних без ее разрешения.

— Н–да–а! — протянул Зайлер.

— Господа, прошу вас ко мне… — Эльза улыбнулась. — Прошу прощения за бестактность моего подчиненного.

— Ничего, ничего, фрау… Он поступил согласно приказу. Но я чувствую — это не единственный сюрприз! С первых шагов вы делаете все наоборот.

— Что именно?

— Вчера в «Викинге» ваши парни угрожали моему человеку. Это вы сказали, что собираетесь отделать шар–фюрера Графта.

— Никакого шарфюрера я в глаза не видела! — недоуменно воскликнула Эльза.

— Швейцар и есть шарфюрер Графт.

— Прошу прощения, мы этого не знали.

— Я не обязан рассказывать вам о своих агентах! — возмутился Зайлер.

— В таком случае, я не принимаю вашей претензии! — фыркнула раздраженно Эльза. — Швейцар вел себя по–хамски, и я должна была поставить его на место. Кстати, на очереди хозяин «Викинга». Может, он тоже ваш агент?

— А чем он не угодил? Насколько мне известно, хозяин лично для вас велел поставить еще один стол!

— Да, но где! Два часа мы вынуждены были смотреть на его безобразную рожу! А это вовсе не располагало к аппетиту. Странно, господин Зайлер, вы чересчур подробно информированы о каждом моем шаге! Вы что, следите за мной? Или считаете, что меня недостаточно проверили в Берлине? Я сегодня же сообщу об этом своему руководству. Я надеялась работать с вами в контакте, однако вы допускаете, вероятно, что у меня слишком мало власти, чтоб призвать вас к порядку!

Эльза раскраснелась и презрительно смотрела на испуганного Зайлера. Крегер опустил голову, не в силах сдержать улыбку. Он видел, что Эльза не на шутку рассердилась. Зайлер тоже осознал, что недооценил ее, и поспешил восстановить добрые отношения.

— Вы меня неверно поняли…

— В данной ситуации мне все ясно! Вам недостает партизан и подпольщиков, так вы решили от скуки заняться посланцами абвера! Я этого так не оставлю.

— Выслушайте меня! — взмолился Зайлер.

— Я слушаю.

— Произошло недоразумение. Я все объясню. Пятнадцать дней назад мы перехватили связного. Его выбросили из самолета в расположение наших войск! Несколько дней он молчал. К нему применили допрос с пристрастием. Он раскололся. Это — обычный связной. Он шел на связь к хозяину «Викинга».

— Мне этот тип с первого взгляда не понравился, — перебила все еще негодующая Эльза.

— Выслушайте меня до конца. Хозяина ресторана мы взяли. Но сколько ни бьемся, он все отрицает!

— Зачем же вы брали его? Надо было сперва послать своего человека с паролем. Парашютист назвал вам пароль?

— Да. Но где гарантия, что он назвал пароль верно? От русских можно ожидать чего угодно! Я в этом неоднократно убеждался. Поэтому на место хозяина «Викинга» мы поставили недавно прибывшего к нам штурмфюрера Вальца. Он неплохо болтает по–русски и умеет работать в ресторане. В Дрездене у его папаши небольшая харчевня. Мы сменили всю прислугу в ресторане. Но все впустую. На связь в «Викинг» никто не приходит. Мы с Крегером хотели бы договориться с вами об одной небольшой услуге.

— Какой?

— Ваш заместитель, по свидетельству Крегера, мастак по допросам. Не прикажете ли вы ему заняться хозяином ресторана? Мы в долгу не останемся.

— Подумаю… Ответ дам позже… — у Эльзы все еще был вид разъяренной кошки.

Крегер и Зайлер вышли из кабинета. Эльза зажала в ладонях лицо: что делать? Страшно представить, что было бы, выйди она на связь с хозяином ресторана. Манодзи выручил ее и в этот раз: «Не убедившись до конца в том, что новая связь надежна, пароль не называть!»

О чем знал связной, которого схватили люди Зайлера? Что он рассказал? Назвал ли пароль? Нужно любой ценой добиться разрешения присутствовать при допросе хозяина «Викинга». А свою просьбу обосновать тем, что несу ответственность за Гардекопфа! Все другие попытки видеть его только вызовут подозрения Зайлера и Крегера. Значит, Гардекопфа надо одолжить, предварительно проинструктировав.

Эльза нашла Гардекопфа в его комнате.

— Вы еще раз удивили меня. Я даже не ожидала от вас такого высокого осознания долга и такой верности! Благодарю, Гардекопф!

Тот довольно заулыбался, вскинул руку: «Хайль!» Все его обычно бесцветное лицо пылало румянцем, светилось преданностью и благодарностью.

— Вы истинный ариец! Сегодня я убедилась в этом. Надеюсь вскоре увидеть на вас погоны обер–лейтенанта! Я рада за вас. Мне жаль только, что много времени вы понапрасну потеряли в «Мелодии». Ну, ничего, думаю, с моей помощью вы наверстаете упущенное! Вам известно, зачем приходили эти местные начальники? Слушайте внимательно: хозяин ресторана «Викинг» — подставное лицо. На самом деле он — работник отделения службы безопасности. Настоящий владелец «Викинга» находится под следствием. Подозревают, что он — русский шпион. Люди Зайлера взяли связного, который шел к нему. На допросах связной указал на владельца «Викинга» как резидента. Хозяин же все отрицает. Крегер рассказал Зайлеру о вашей работе в «Мелодии», и тот попросил меня «одолжить» вас на время следствия. Как вы на это смотрите?

— Нам выгодно, чтобы я добился нужных результатов?

— Не думаю. Заслугу припишут Зайлеру.

— В таком случае, какой смысл в этой работе?

— Но и отказываться неудобно, нам нужны хорошие отношения с ними, — раздумывала вслух Эльза.

— Я сделаю так, что допрашиваемый ничего не скажет.

Эльза усмехнулась:

— Кажется, Гардекопф, вы правильно поняли ситуацию. Сначала поприсутствуете на допросе связного, чтобы быть в курсе дела. Позже пусть допросят в вашем присутствии резидента, и только после займетесь им сами. Да… Пожалуй, намекните Зайлеру, что при допросе резидента желательно и мое присутствие. Возможно, я пригожусь и смогу потом помочь вам советом. Если на ваши условия Зайлер не согласится — откажитесь. Но не перестарайтесь на благо местного СД!

— Все будет в лучшем виде! — подобострастно вытянулся Гардекопф.

— Обо всем, что услышите на допросах, сообщите мне. С глазу на глаз.

Перед обедом Эльза и Гардекопф заглянули к Зайлеру.

— О, Гардекопф! — обрадовался Зайлер. — О вас ходят легенды! Помогите добиться признания русского шпиона! Фрау Миллер объяснила вам положение?

— Да.

— Вы согласны?

— Господин оберштурмбанфюрер, сперва нужно увидеть материал. Прикажите при мне допросить связного…

— Хорошо. Крегер, распорядитесь.

Спустя некоторое время в кабинет втолкнули избитого, оборванного человека лет тридцати. Крегер сел за стол, стоящий в углу кабинета. Арестованного усадили на стул напротив.

— Итак, начнем… Как вы оказались здесь?

— Я уже не раз повторял… Но если вы хотите еще услышать… я расскажу… Данные, которыми располагала наша разведка, не соответствовали действительности… Я выбросился с парашютом прямо в расположение вашей зенитной батареи. Меня сразу же схватили… Груз, сброшенный вслед за мной, не нашли?

— Нет, если бы он был, давно бы нашли!

— Он был и предназначался хозяину ресторана «Викинг».

— Что представлял собой груз?

— Питание для рации… деньги… рейхсмарки… пистолеты с боезапасом… несколько магнитных мин.

— Как бы вы связались с хозяином «Викинга»? Ведь русским вход в ресторан запрещен?

— Со стороны кухни есть черный ход. Требовалось прийти туда, вызвать хозяина. Пароль: «Ищу работу на три часа, только за одну еду». Отзыв: «Нужен дровосек, работать ночью». Моя часть пароля: «Согласен, но с выпивкой по праздникам». Его отзыв: «Буду расплачиваться эрзац–маргарином, а ты обменяешь на самогон». Я должен был остаться в его распоряжении. Больше мне добавить нечего. Все, что касалось моей подготовки к разведработе, я трижды излагал в письменном виде…

Во время допроса Эльза вполголоса переводила на немецкий для Зайлера и Гардекопфа диалог между Крегером и арестованным. От ее наблюдательного взгляда не ускользнуло, что Гардекопф весь преобразился, что–то зловеще–хищное появилось в его лице.

Вскоре Зайлеру наскучило бесконечное топтание, и он приказал Крегеру:

— Довольно. Давайте другого.

Арестованного вывели.

— Ну как, Гардекопф?

— Не верю, что он сказал все.

— Почему?

— Нет грузового парашюта!

— Значит, вам придется с ним поработать, — заметил Зайлер.

Гардекопф согласно кивнул.

Привели второго. Сердце Эльзы сжалось. Разведчику приходится бывать в разных непростых ситуациях. Но, наверное, нет и не может быть ничего страшнее, чем видеть безвыходное положение товарища и чувствовать при этом свое полное бессилие! Если бы не парашютист, у нее была бы отличная связь!.. Практически, у Зайлера никаких улик против подлинного владельца «Викинга» не было, если не считать показаний парашютиста. Эльза вгляделась в лицо арестованного, повернулась к Зайлеру:

— Господин оберштурмбанфюрер, об этом человеке я могу вам кое–что сообщить.

— Вы с ним знакомы?

— Я его знаю. Он меня — нет! Он работал с поим отцом, майором Карлом Миллером. Проводите допрос, Крегер! Я уверена, вы ошибаетесь. Он вам говорил, что был агентом моего отца?

— Да, — ответил Крегер.

— Почему же вы молчали об этом?

— Хотел сделать вам сюрприз.

— Благодарю вас, вы его уже сделали. Потеряли зря столько времени! К этому человеку никто из русских никогда не придет на связь!

— Вы и его фамилию знаете, Эльза? — спросил Зайлер.

— Нет. Я была ближайшим помощником отца, но он никогда не нарушал законов конспирации. Я видела этого человека у отца. Кто он, где живет и чем занимается, отец не говорил. Лишних вопросов отцу я никогда не задавала.

— Вы не верите, что парашютист шел к нему?

— Не верю!

— Почему же он назвал нам хозяина ресторана?

— Легенда. Бросить тень на лояльного по отношению к немецкому командованию человека, убрать с пути верного майору Миллеру агента и заслужить вдобавок ваше доверие! Шанс спастись хотя и небольшой, но есть!

— Откуда же русская разведка знала о владельце «Викинга»?

— Там и о вас знают! Здесь есть подпольщики.

— Вы предлагаете поверить ему и отпустить?

— Я ничего не предлагаю. Вы его взяли, вам и решать. Однако, если бы вы не поторопились с его арестом, уверена, все было бы иначе! С того момента, как вы взяли владельца «Викинга», русским стало ясно, что их связной попал к вам в руки. Могу дать единственный совет: отдайте Гардекопфу парашютиста. И так слишком много времени потеряно. Я вам больше не нужна?

— Вы торопитесь? — удивился Зайлер.

— Да.

— Рад, что мы нашли общий язык. Гардекопфа оставляете?

— Да. — Эльза повернулась к своему заместителю: — Гардекопф, вы помните Крутькова–Луценко?

— Так точно.

— Вы тогда показали высший класс мастерства. Постарайтесь и сегодня не ударить лицом в грязь.

— Я приложу все усилия!

Эльза вскинула руку, прощаясь с начальником отделения службы безопасности и Крегером.

Не торопясь, возвратилась к себе, села за стол, с минуту барабанила по нему пальцами, потом встала, заперла дверь на ключ и разрыдалась. Впервые за весь период пребывания в стане врагов она не выдержала напряжения. Удастся ли спасти товарища по работе, она не ведала, но надежда затеплилась. Глотнув воды и немного успокоившись, Эльза вытерла носовым платком лицо и принялась начисто переписывать рапорт Штольцу.

А в это время Гардекопф допрашивал парашютиста. Тот сидел на стуле посреди комнаты, а вокруг ходил Гардекопф и через переводчика задавал вопросы. Парашютист отвечал нехотя, иногда с улыбкой. Гардекопф уловил: арестованный издевается над ним. Не менее странно вел себя и переводчик. Он не спешил переводить сказанное, словно арестованный понимал его и так. Было ясно, что и переводчик, и арестованный разыгрывают какую–то сцену. В том, что парашютист знает немецкий язык, лейтенант был уверен так же, как и в том, что переводчику известно об этом.

Неожиданно резким ударом правой ноги Гардекопф выбил стул из–под парашютиста. И не успел тот коснуться пола, как Гардекопф левой ногой нанес ему удар в живот. Арестованный взвыл от боли и покатился по полу, а переводчик кинулся к Гардекопфу:

— Лейтенант, оберштурмбанфюрер запретил физическое воздействие на арестованного.

— Плевать мне на его запрет, — прорычал Гардекопф и ударом ноги загнал парашютиста в угол.

Арестованный, корчась в муках, прохрипел по–немецки:

— Я — сотрудник СД. Не имеешь права бить меня, лейтенант.

Гардекопф схватил его за воротник, подтянул к стулу.

— Говори!

— Настоящего парашютиста убили возле ресторана. За ним следили с момента приземления. Но тот, видимо, заметил слежку и у самого ресторана попытался убежать. Его убили в перестрелке. Зайлер решил, что парашютист направлялся к хозяину ресторана, и приказал мне на время стать русским парашютистом.

Гардекопф посмотрел на переводчика.

— Это правда?

— Да.

Через несколько минут Гардекопф рассказал обо всем Миллер.

XVII

…Поутру Эльза Миллер явилась в приемную Зайлера с пакетом в руке. Приказала секретарю:

— Срочно отправьте в Берлин. Полагаю, оберштурмбанфюрер Зайлер возражать не будет.

— С удовольствием. Но вы все же предупредите его об этом.

Зайлер разбирал какие–то бумаги. Недовольно оторвался от дела, поднял голову. Но, увидев Эльзу, переменился в лице. Похоже, ее появление обрадовало его.

— Извините. Я на одну минуту. Разрешите с вашей почтой отправить и свою?!

— Пожалуйста. Передайте секретарю, что я не возражаю.

Зайлер усадил Эльзу и продолжал:

— Хочу вас поблагодарить, фрау Эльза. Не будь вас, мы наломали бы дров! Хозяин ресторана вне подозрений. А ваш Гардекопф — мастер высокого класса. За полчаса выбил признание из нашего сотрудника. Я приношу извинения за неудачную шутку, Могу ли я быть вам чем–то полезен?

— Мне нужно еще хотя бы две машины.

— Что–нибудь придумаем. Вы уже завтракали? Нет? Вот и отлично. Сходим в ресторан. Не возражаете? Интересно, чем угостит нас ваш должник!

— У меня должников нет. Я в долг никому ничего не даю.

— Похвально, но хозяин «Викинга», несомненно, вам весьма обязан!

— Если он кому–то и обязан, так только вам, — ответила Эльза. — Мне кажется, что вы его арестовали не потому, что были уверены в его виновности, а с какой–то другой целью. Крегер проводил расследование провала агентуры Карла Миллера по вашему приказу?

— Вот куда вас занесло! Да, по моему.

— А он при встрече со мной преподнес это как дружеское снисхождение. Его, видите ли, волновала гибель моего отца, и потому он не мог не провести небольшое расследование. Был огорчен, что ничего конкретного не узнал.

— Вы сомневаетесь в его искренности? — поднял брови Зайлер.

— Я не понимала тогда, зачем Крегеру потребовалось расследование. Вчера поняла.

— Ну и зачем? — Зайлер пытался говорить небрежно.

— Вдруг окажется, что агентура Миллера — блеф. Сенсация! Это крест на вашей груди и Крегера. Разве не так?

— Простите, но вы настоящий дьявол. А если бы хозяин «Викинга» начал признаваться в чем–то?

— Тогда и вас, и Крегера расстреляли бы за измену.

— Не понимаю, — насторожился Зайлер.

— А как же иначе истолковать подтасовку материалов по делу Карла Миллера? Хозяин «Викинга» не мог выдать никого из русских разведчиков или подпольщиков по той простой причине, что он никого не знал. Вам пришлось бы вводить подставных лиц. Но в абвере работают знающие свое дело люди. Естественно, они потребовали бы дополнительного расследования, и все обнаружилось бы. Вам не позавидовал бы и повешенный! Концы в воду прячут только виноватые. Возникает вопрос: кому выгодно?

— Фрау Миллер, вы рождены для работы в СД!

— Мое начальство считает иначе.

В вестибюле ресторана «Викинг» Эльзу и Зайлера подобострастно встретил швейцар, Свободных мест было много. Стол облюбовали почти у буфетной стойки, за которой стоял теперь уже настоящий хозяин. Увидев Миллер и Зайлера, он поспешил к ним;

— Благодарен вам, господа офицеры, за внимание и моему ресторану. Желаете пообедать?

— Да. Касса в порядке? — поинтересовался Зайлер.

— Точно сказать покамест не могу…

— Если окажется недостача, Вальц вернет все до последней марки!

— Спасибо! Коммерция не терпит убытков!

— Накорми нас по–королевски. Как–никак со мной твоя спасительница.

— Я так признателен фрау. Но я уверен, что мой спаситель вы, господин Зайлер. Вы взяли меня по ошибке, однако, как только разобрались, сразу же освободили. Разрешите, я сам обслужу вас?

— Доверимся ему? — подмигнул Зайлер Эльзе.

— Рискнем… — в тон ему ответила Эльза.

— Стол сервировать на двоих? — наклонился хозяин.

— На троих. С нами будет штурмбанфюрер Крегер… А вот и он. Доброе утро, Ганс. Где это вы так запачкались?

— На электростанции. Слышали ночью взрыв?

— Я спала как убитая! Первые шаги — самая трудная пора в нашем деле.

— О, да! Но и потом не легче. Видите, хозяин «Викинга» на свободе? — Зайлер увел разговор в нужную ему сторону.

— Вижу… Когда вы вернете Гардекопфа? — сощурила глаза Эльза.

— Полагаю, завтра он уже не понадобится.

— Еще одного парашютиста не найдется?

— Нет, дорогая фрау.

— Вы довольны Гардекопфом?

— Да. Как бы его отблагодарить?

— Попросите штандартенфюрера Штольца поощрить лейтенанта.

— Крегер, займитесь… — бросил оберштурмбанфюрер.

Торжественно приблизился к столу с подносом в руках хозяин ресторана. Поднос был уставлен в несколько «этажей» тарелками, соусницами, бутылками.

— Господа офицеры, рекомендую зернистую икру, свежий балычок, маринованные опята, сыр пармезан… А здесь — французский коньяк, рейнское, русская водка. Отбивные жарятся. Гарнир сложный: картофель «фри», красная свекла, зеленый горошек, цветная капуста. Что пожелаете еще?

Зайлер, должно быть, любитель поесть, довольный, разглядывал убранство стола:

— Может, еще паштет? Не возражаете, господа?

— На десерт бисквит с кремом и для фрау — мороженое, — вовсю рассыпался хозяин «Викинга».

Во время завтрака Эльза исподволь осматривала ресторан. Официантки остались те же, что и раньше.

— Господин Зайлер, а чем займется Вальц? — с невинным видом полюбопытствовала Эльза.

— Впервые женщина спрашивает о Вальце! Ха–ха–ха! Вы меня уморили, фрау Миллер. У пего такая рожа!..

— Я спросила потому, что у меня мало людей. Может, передадите Вальца мне? Плевать на его рожу!..

— Увы, фрау Миллер. У самого людей не хватает. Вы и так заполучили лучших из лучших…

Хозяин «Викинга» торжественно доставил к столу ароматные отбивные с нарядными бумажными бантами на косточках.

Через двадцать минут, позавтракав, офицеры собрались уходить. Перед ними опять вырос хозяин ресторана, согнувшись в поклоне:

— Господа! Замечания ко мне имеются?

— Нет. За одно лишь умение так чудесно готовить вас стоило отпустить! Отличный завтрак!

— Всегда буду счастлив видеть вас у себя в «Викинге»!

На улице Эльза спросила Крегера:

— Что стряслось на электростанции?

— Взорвали машинное отделение… — проворчал тот.

— Электростанция вышла из строя?

— Дня на два… Саботаж!..

— Виновных нашли?

— Нет. Электрик, машинист и слесарь куда–то исчезли. Скорее всего — это их рук дело. Арестованы их семьи. Если к завтрему диверсанты не объявятся, родственников расстреляем. В назидание другим.

— Полагаете, репрессии помогут?

— У нас нет другого выхода. Только страх за близких способен удержать русских в повиновении. Они все поголовно ненавидят нас!

— Фрау Миллер, вы приехали в настоящий ад! — вмешался Зайлер. — Учитесь у нас с Крегером. Это поможет выжить… А сейчас я займусь поисками автомобилей для вас.

— Расскажите мне о партизанах, — попросила Эльза. — А то я все время слышу: партизаны, партизаны. Хотелось бы подробнее…

— Партизаны, милая фрау, это банды, которые хозяйничают в окрестных лесах. Оттуда они нападают на наши небольшие гарнизоны, подрывают поезда, автомобили, устраивают диверсии на промышленных объектах. В нашем округе известны несколько банд. Больше всех досаждает нам отряд под названием «Смерть фашизму». Мы попытались заслать туда своих агентов, но пока безрезультатно. Кое–что в этом направлении я предпринимаю, но за успех ручаться трудно. В городе мы учредили полицию из местных, вербуем агентов из обиженных большевиками для борьбы с партизанами и подпольщиками. Со временем это даст свои результаты. Совместно с полицией и подразделениями вермахта проведем карательные акции. Кроме того, ежедневно устраиваем облавы, на лесных дорогах — засады, авось, удастся схватить кого–то и установить, где именно находится база партизан. Нам необходимо знать это. Если вам случайно станет известно что–либо — срочно сообщите мне или Крегеру. Мы в долгу не останемся!

— Я запомню вашу просьбу. Быть может, вы покажете мне кое–какие материалы? Хотелось бы проверить одну мысль, которая возникла сейчас. Я не верю, что это стихийный протест. Логично предположить, что все эти банды подчинены некоему общему руководству. Их активность — понятие относительное. Те, кого вы считаете самыми активными, могут оказаться наименее вредными для нас, если нам будет известно, чем занимаются остальные.

— Крегер, вы слышите?

— Да, конечно, Эльза всю жизнь проработала в России, знает русских, как никто из нас, а мы еще пытаемся поучать ее.

— Вы думали о чем–нибудь подобном? — обратился Зайлер к Крегеру. — Если все обстоит так, как мыслит фрау Миллер, то мы воюем не с бандой, а с целой армией! Улавливаете разницу, Крегер? — Зайлер вздохнул. — Ганс, ознакомьте фрау Миллер с нашими досье. Мы делаем одно общее дело, так что беды в том не будет.

— Слушаюсь. Фрау Эльза, когда приступим?

— Час–другой могу даже сейчас выкроить.

— Тогда прошу вас ко мне…

Почти два часа Эльза знакомилась с материалами СД, касающимися борьбы партизан и подпольщиков с фашистами. Война началась не так давно, но народ уже нанес врагу значительный ущерб. Подорванные эшелоны, разбитые и сожженные автомашины, десятки уничтоженных солдат и офицеров. Обо всем этом говорилось в сводках, поступающих в СД. Среди материалов находились донесения агентов, внедренных в партизанские отряды. Эльза тщательно изучала данные, которыми располагало отделение службы безопасности. В двух небольших партизанских отрядах значились агенты с кличками «Блондин» и «Филер». Они информировали о численности отрядов, их перемещении, о селах, помогающих партизанам продуктами. Крегер, утверждая, что СД почти ничего не знает о партизанах и подпольщиках, попросту пытался ввести Миллер в заблуждение. Немцам было известно многое, даже словесный портрет первого секретаря подпольного обкома партии и район, где его несколько раз видели. Донесение подписал некий «Амазонка». И лишь о партизанском отряде «Смерть фашизму» Крегер не соврал: почти никаких данных о нем не было. Правда, об отряде упоминал в своем донесении «Филер»: партизаны отряда, в котором он находится, часто говорят о большом соединении под названием «Смерть фашизму», которым руководит бывший директор школы. О командире партизаны отзываются с большим уважением. По разговорам можно предположить, что партизанский отряд «Смерть фашизму» поддерживает связь с Москвой.

Пока Эльза просматривала бумаги, Крегер молча сидел рядом и украдкой наблюдал за ней, за ее реакцией на тот или иной документ. Наконец она закрыла последнюю папку.

— Что скажете?

— А то, что вы невозможный притворщик! Вам столько известно о партизанах и подпольщиках! Одно то, что вы внедрили в эти банды своих людей, гарантирует, что рано или поздно партизанам — конец. Из ваших агентов самый активный, по–моему, «Амазонка». Бьюсь об заклад, это мужчина!.. — она сделала паузу, но Крегер смолчал. — Вы хотите выйти на обком? Благодарите бога за такого помощника.

— Понимаете, Эльза, если я сейчас ликвидирую отряды, в которых находятся мои агенты, я лишусь источника информации. А разбитые отряды возродятся вновь с помощью основного. Подобный вариант никого не устраивает. Если же первым будет разбит самый опасный отряд, остальные я уничтожу моментально. Вот тогда партизанам — конец.

— Простота, равная гениальности! — восхитилась Эльза. — Но зачем вы водили меня за нос, демонстрируя неосведомленность?

— Я не вас вводил в заблуждение, а Зайлера. Узнай он истинное положение вещей, соберет все силы и двинет на партизан. Что из этого получится, нетрудно представить! Прошу вас, ни слова Зайлеру!

— Не сомневайтесь, Ганс. И спасибо за информацию. Постараюсь быть вам полезной. Да, еще одно: вы действительно верили, что хозяин «Викинга» шпион?

— Если честно — нет.

— Почему же не отговорили Зайлера от этого шага?

— У меня были свои соображения, — нехотя произнес Крегер.

— Хотите — угадаю? — предложила Эльза.

— Попробуйте, — улыбнулся Крегер.

— Зайлер сообщит руководству, что поймал шпиона. А шпион показаний не даст, поскольку ничего не знает. И Крегера можно будет поздравить…

— Эльза, вы очень опасный человек.

— Даже для друзей? — прищурилась она.

— У вас слишком трезвый ум. Дружба — эмоциональное понятие… Простите, Эльза, мне не дает покоя одна мысль.

— Какая же?

— Вы — молодая, красивая и умная женщина, а живете без мужа, без любовника. Чем вы объясните это?

Эльза вскинулась:

— Тем, что не желаю расплачиваться за ошибки других. Вы не знаете женщин. Вернее, знаете постольку, поскольку… Видели монахинь?

— Конечно. Но что общего между монахиней и обер–лейтенантом абвера? — удивился Крегер.

— Преданность идее. Почитайте литературу о верности обету, и кое–что вам станет ясно.

Вернувшись к себе, Эльза сделала в блокноте пометки о материалах, увиденных у Крегера. Задумалась. Как связаться с хозяином «Викинга»? За ним следят… Но сведения необходимо передать… Собралось много самой разной информации для Центра. Зашифрованную по темам, Эльза постоянно носила ее с собой в запасной обойме «вальтера».

Вынув из обоймы заготовленные ранее шифровки, Эльза переложила их в карман мундира. Посмотрела на часы: половина четвертого. В это время ресторан пустовал. Решила рискнуть.

Швейцара на месте не оказалось. Эльза даже обрадовалась. Хотя кроме швейцара в зале мог находиться и кто–то другой из агентов СД.

Хозяина Эльза увидела за стойкой буфета.

— Чем бы утолить жажду — на улице ужасная духота.

— Яблочный сок выпьете?

— Пожалуй.

Хозяин налил стакан яблочного сока и подал Эльзе. Она попробовала — сок был прохладный и свежий.

— «Викинг», надеюсь, приносит неплохой доход? — спросила Эльза.

— Грех жаловаться, — лояльно ответил хозяин.

— Что можете предложить из восточных деликатесов? — вопрос был задан небрежно, но сердце сжалось.

Хозяин бросил на нее быстрый взгляд. — Если за рейхсмарки, то все что угодно! Даже консервы из обезьян!

— В таком случае — коробку русских довоенных конфет.

Эльза подала ассигнацию достоинством в двадцать марок, склеенную посредине. Сунув деньги в карман куртки, хозяин достал из буфета бутылку водки, завернул в бумагу.

— С прибытием, — едва слышно произнес он.

— Как со связью? Материал очень срочный.

— Давайте.

Эльза, протянув руку за свертком с водкой, незаметно передала шифровку.

— Где бы нам Поговорить?

— А вы скажите Зайлеру, что желаете побеседовать со мной по поводу провала агентуры Карла Миллера.

— Годится… Я веду это дело официально. А сейчас я бы поела. Прикажите меня обслужить.

— Прошу садиться, фрау. Айн момент!

Эльза осмотрела зал: швейцара все еще нет, за столами в разных концах сидели по одному три офицера вермахта.

Эльза с удовольствием поела, забрала свой сверток и отправилась к Зайлеру.

— Прошу прощения, господин оберштурмбанфюрер. Разрешите?

— Слушаю вас

— У меня к вам просьба. В Берлине мне было поручено выяснить причину провала агентуры майора Карла Миллера. Штурмбанфюрер Крегер проводил небольшое расследование. Чтобы его не дублировать, прошу вашего распоряжения о передаче мне материалов следствия.

— Как только Крегер появится, материалы будут у вас.

— Благодарю. И еще одно. Прикажите, если можно, прямо сейчас вызвать ко мне владельца «Викинга». Я начну с него.

Эльза отправилась к себе. Гардекопф сегодня еще не появлялся. Она разложила перед собой на столе чистую бумагу, карандаши, ручки… В дверь постучали. Это — Гардекопф. Что ж, хорошо. Она правильно поступила тогда.

— Зайлер доволен допросом парашютиста?

— Нет. Он не ожидал, что его сотрудник скиснет. И, конечно же, не надеялся, что я пойму, кто такой парашютист на самом деле. Сотрудник СД и переводчик не на шутку испугались, — четко доложил Гардекопф.

— В донесении я сообщу об этом штандартенфюреру Штольцу. Ему приятно будет узнать, что вы утерли нос местной службе безопасности…

Гардекопф радостно улыбнулся.

— Я прошу вас посидеть в своей комнате и никого ко мне не пускать! У меня состоится разговор с владельцем «Викинга»…

— Моя помощь вам не требуется?

— О, нет!

Вскоре дверь отворилась, и в кабинет вошел хозяин ресторана. Эльза указала ему на стул.

— Можете говорить спокойно.

— Чтобы не навлекать на вас подозрений, мне приказано временно выйти из игры, — сообщил хозяин «Викинга».

— А связь? Мне нужна связь… Данные теперь стареют слишком быстро.

— Одна из горничных гостиницы, где вы живете, наш человек. Она сама вас отыщет. Пароль: «Вам привет от Радомира». Ваш отзыв: «Рада, что он не забыл обо мне».

— Почему с самого начала меня не связали с горничной?

— Среди персонала гостиницы Зайлер в любой момент может произвести чистку, а я считался более удобной и надежной фигурой. Но в настоящее время осложнения не только со мной. Нашей группе поручено собрать данные о дислокации подразделений вермахта в районе «С». Мы дважды посылали туда людей. Никто не вернулся… Судьба их неизвестна. А сведения нужны позарез…

— Воинские части в этом районе находятся постоянно в движении, — размышляла Эльза. — Пользоваться услугами моих подчиненных, думаю, не стоит. Придется ехать самой. Постараюсь кое–что узнать. Как срочно нужны эти данные? В понедельник я выеду. — Она чуть помедлила. — Мои мать и сын? Что с ними?

— Эвакуированы на Урал, — чекист наконец расслабился и улыбнулся. — У них все в порядке. А вот о вашем муже ничего не известно. В свою часть из отпуска он так и не вернулся…

— Мне не нравится Крегер… — опять перешла к делу Эльза. — Его расследование провала агентуры Карла Миллера… Возможно, он что–то подозревает.

— Ликвидировать в городе его нельзя…

— Ладно, — Эльза откинулась на спинку стула. — Давайте что–нибудь запишем и для протокола…

Под диктовку хозяина ресторана Эльза записала сведения о провале агента Карла Миллера. Закончив, позвала Гардекопфа:

— Проводите господина…

На следующее утро, в субботу, ее разбудил какой–то шум в гостинице. Эльза поспешно набросила халат, выглянула в коридор. Из комнат выбегали офицеры, на ходу застегивая ремни и портупеи. Из соседнего номера выскочил тощий Венкель, гауптштурмфюрер СД, на правом плече у него висел автомат.

— Что за переполох? — окликнула его Эльза.

— Зайлер и Крегер убиты!.. Они жили в особняке, в пяти минутах езды отсюда. Бандиты пристукнули часового, ворвались в особняк и убили обоих!..

— О, боже!..

— Часа через полтора часовой очнулся, позвонил дежурному и снова потерял сознание. На месте происшествия ничего, кроме трупов, не обнаружено! Я остался старшим по званию. Сейчас бегу туда и был бы признателен вам, если бы вы пошли со мной!..

Крегер лежал на постели с кинжалом в груди. Следов борьбы не было. Его убили спящим. Зайлер, должно быть, проснулся, когда вошли в его комнату, но вытащить из–под подушки оружие не успел. Чем–то тяжелым его ударили по голове и оглушенного задушили.

— Что вы намерены предпринять? — в упор спросила Эльза. — Мне кажется, прежде всего нужно сообщить вашему начальству.

— Я приказал перекрыть все выезды из города, провести обыски, но на успех надежды мало. Слишком много времени потеряно.

— До приказа начальства, — заметила Эльза, — не советую брать заложников. Разгадка убийства может оказаться в сейфах убитых. Когда будете заказывать Берлин, закажите заодно для меня абвер, штандартенфюрера Штольца. Если его не будет в управлении, пусть соединят с квартирой. Неплохо, если в Берлин мы позвоним одновременно. Я намекну, что вы справитесь с любой из освободившихся должностей.

— Об этом я не смею даже мечтать. Благодарю вас, фрау!

— Не стоит. Я отлично вижу, на ком держалось СД.

Эльза вернулась к себе. Она ничего не понимала. Кто убил Зайлера и его заместителя? Зачем? С какой Целью?

Зуммер телефона прервал ее размышления: Берлин!

— Господин штандартенфюрер! Вас беспокоит Эльза Миллер. Убиты начальник местного отделения службы безопасности Зайлер и его заместитель Крегер. Их зарезали спящими…

— Не слишком красивая смерть для солдат рейха… Ты–то как? Работать начала? — допытывался Штольц.

— Да. Отправила вам первый доклад.

— Какое отношение к тебе имеет это убийство? — недоумевал Штольц.

— Мне не безразлично, с кем работать. Мне очень помог гауптштурмфюрер Венкель.

— Понимаю: заслуживает повышения. Держись, Эльза!

— Благодарю вас, господин штандартенфюрер! Эльза положила трубку. Неплохо! К гауптштурмфюреру Венкелю она успела присмотреться: он не обладал выдающимся умом, был нерешителен и угождал каждому, в ком видел опасность для себя. Ей он всячески выказывал уважение. Она чувствовала, что если Венкель станет хотя бы заместителем начальника местного отделения СД, ей будет работать гораздо легче.

Постояв в задумчивости перед зеркалом, Эльза отправилась к Венкелю. Тот сидел у себя в узеньком кабинете злой и сосредоточенный.

— Дозвонились? — спросила Эльза. — Что начальство?

— Отругало… — бросил Венкель. — Будто я виноват, что Зайлер и Крегер погибли.

— Ничего. Не расстраивайтесь. Место Крегера будет за вами.

— И… Это все вы… — только и смог промолвить ошеломленный Венкель.

— Ключи от сейфа забрали?

— Да. Они у меня.

— Советую вам немедленно просмотреть документы. Могут быть срочные бумаги. Могут быть и… нежелательные для вас.

Венкель явно не мог прийти в себя.

— Вы не поможете мне? Я не в силах собраться с мыслями.

— Не положено.

Наблюдая за растерянным Венкелем, Эльза сделала вид, что колеблется, потом махнуна рукой:

— У русских есть поговорка: «Друзья познаются в беде». Но с уговором, чтоб об этом знали только вы и я.

— Это в моих интересах, — обрадовался Венкель.

В кабинете Зайлера Венкель открыл сейф, выложил документы на огромный письменный стол. Просмотрели каждый лист. Среди множества различных бумаг срочных не оказалось.

— Это можно пока спрятать. А дальше посмотрим, как со всем этим быть.

В сейфе штурмбанфюрера Крегера бумаг было еще больше.

— Фрау Миллер, вы не разберетесь с этими документами сами? Понимаете, розыски преступников, хлопоты с похоронами… И все такое… А?

— Одна я здесь не останусь. Если хотите, чтобы я вам помогла, перенесите это добро ко мне в кабинет. Я рассортирую, а вы потом решите, что и куда. Согласны? Документы заберете, как только освободитесь.

— Непременно заберу…

Венкель направился было к двери. Но в это время она распахнулась, и в кабинет ворвался секретарь начальника местного отделения службы безопасности.

— Господин гауптштурмфюрер! — обратился он к Венкелю. — Схватили двоих подозрительных! У одного отобрали нож. Желаете присутствовать при допросе?

— Да, конечно! — ответил Венкель. — А вы, фрау Миллер?

— Хорошо.

В конце коридора в темной комнате стояли арестованные: двое цыган! Один — лет пятидесяти. Другой — мальчишка. Оба спокойно ожидали допроса. Неужели они не понимают, что их в любом случае расстреляют?..

— Как вы оказались в городе? — начал Венкель допрос.

— Мы давно добираемся сюда. Где–то в этих краях кочует наш табор. По дороге мы узнали, что немцы набирают в полицию. Вот мы и пришли.

— Значит, вы хотите поступить в полицию?

— Да, господин офицер. Одежда неплохая… Грабить можно кого угодно… Винт дают для порядка.

— Что дают? — не понял переводчик.

— Винтовку, — подсказала Эльза.

— А… ясно. Итак, вы решили служить в полиции, чтобы грабить. Правильно? — уточнил Венкель.

— Ты большой начальник. Все понимаешь, — одобрительно закивал пожилой цыган.

— А что же вы раньше времени начали убивать? В полицию еще не поступили, а убийством занялись? Итак, господа цыгане, — ухмыльнулся Венкель, — расскажите, за что вы убили начальника отделения СД и его заместителя? Отпираться бесполезно! — заорал он вдруг.

Пожилой цыган, уже не скрываясь, с ненавистью смотрел на него.

— Гад ты ползучий, весь табор мой расстрелял.

— В камеру! — пронзительно закричал Венкель. — И не трогать до особого распоряжения!

Цыган выволокли в коридор.

— Шульц, — повернулся Венкель к переводчику, — объявите, что убийцы оберштурмбанфюрера Зайлера и штурмбанфюрера Крегера пойманы. Всем, кто принимал участие в их аресте, объявляю благодарность.

Переводчик щелкнул каблуками и поспешно удалился.

— Поздравляю, гауптштурмфюрер! — сказала Эльза. — Теперь вас никто не упрекнет в бездеятельности!

…Закрыв дверь своего кабинета на ключ, Эльза Миллер принялась разбирать документы Крегера. Все они были аккуратно подшиты. Прежде всего ее интересовали результаты расследования провала агентуры Карла Миллера.

Материалов было не так мало, как утверждал Крегер. Эльза внимательно перечитывала все записи. Особенно ее заинтересовали показания Ю.Карлинского, единственного агента, оставшегося на свободе после ареста группы. НКВД не знало о нем. Карлинский утверждал, что аресты начались после задержания Гелюха. О ней, Эльзе Миллер, он писал, что она никогда не работала на германскую разведку, Карл Миллер неоднократно жаловался на то, что ему трудно работать: «Я даже дома не могу быть спокойным! Если моя дочь что–либо пронюхает, она первая донесет на меня в НКВД!»

Такого Эльза не ожидала! Значит, Крегер в последнее время не верил ей! Он утаил от нее показания Карлинского, чтобы взять ее с поличным. Скорее всего, об этих документах, кроме Крегера, никто не знал. Делить успех штурмбанфюрер ни с кем не собирался.

Эльза еще раз убедилась, как хорошо был осведомлен о службе СД Манодзи! В самом начале их знакомства он твердил: «СД знает свое дело. Будьте с ними крайне осторожны».

Сегодня она удостоверилась в этом! Какое счастье, что она отважилась подсказать Венкелю о необходимости просмотреть документы…

Под показаниями Ю.Карлинского рукою Крегера был записан адрес. В этой же папке лежал еще один документ, имеющий отношение к Карлинскому: расписка в том, что он получил аванс в сумме пяти тысяч марок за работу по Выявлению подпольного обкома партии и людей, связанных с партизанами. Миллер спрятала папку в ящик стола.

В деле под грифом «Партизаны» она обнаружила материалы об агентах, засланных в партизанские отряды: «Филере», «Блондине», «Амазонке» и других. На последних трех листах были расписки еще двух неизвестных ей агентов, находящихся в партизанских отрядах…

Все документы, кроме касающихся провала группы Карла Миллера, она сложила обратно в папку. Закрыла кабинет и поднялась к Венкелю. Тот разговаривал по телефону.

— Я вас понял, господин штандартенфюрер. Будет выполнено. — Положил трубку. — Я только что переговорил с руководством, — с чувством произнес он. — Ваш прогноз точен, назначение мое состоялось. Так что я в долгу, фрау… Просмотрели документы?

— Да. Вот они. Спрячьте. В главном вы можете быть спокойны. Ну, а в остальном разберетесь сами. С новым шефом, разумеется. Тут есть кое–что ценное…

Эльза решила заскочить в гостиницу. Вдруг горничная сегодня назовет пароль? По гостиничным лестницам и коридору шла медленно, не торопясь, однако никто не обратился к ней. Не понимая, в чем дело, метнулась в «Викинг».

Хозяин сидел над счетами. В зале — ни души.

— Стакан яблочного сока! — выдохнула Эльза.

— Есть персиковый. Уверен, вам понравится… Что случилось?

— Где горничная? Срочные данные. Со мной…

— Вы с ума сошли!

— Шифровать было некогда.

— Таня! Подмените меня, — позвал хозяин официантку.

Спустились в подвал. Он закрыл дверь на задвижку. Включил свет. Эльза вынула из кармана бумаги.

— Читайте. Это — из сейфа штурмбанфюрера Крегера. Чекист внимательно прочитал написанное.

— Как вам удалось? — удивился он.

— Сегодня ночью Зайлер и Крегер были убиты. Двое цыган отомстили за расстрелянный табор. Их схватили. До прибытия нового начальства за старшего гауптштурмфюрер Венкель. Карьерист, но глуп. Мне полностью доверяет.

— Об этих документах знают в СД?

— Думаю, нет. Крегер такого козыря никому не доверил бы. Необходимо срочно нейтрализировать Карлинского. Если до него дойдет, что Крегер убит, он может явиться в СД к кому–нибудь другому.

— Как же его убрать? — задумался чекист.

— Разрешите мне. От имени Крегера попробую вызвать его в СД. Там инсценирую нападение на меня и застрелю его в кабинете. Другого выхода нет.

— Хорошо… Вечером приходите в парадной форме. Ну, а сейчас, чтобы не было подозрений, я отберу вам пару бутылок вина… Лучшее, что есть в «Викинге».

Эльза и хозяин ресторана поднялись из подвала в зал.

— Вино будет ждать вас вечером на столе, фрау! Всегда рад услужить вам, фрау…

Эльза вернулась на службу.

Дверь в кабинете Гардекопфа была открыта. Эльза сразу заметила два сейфа.

— О, Гардекопф! Один из сейфов — ко мне.

— Слушаюсь! — лейтенант вскочил. — Только позову кого–нибудь на помощь.

Эльза осмотрела сейфы. Один был массивный, другой — наполовину меньше. Выбрала большой. Вошел Гардекопф с солдатами.

— Который занести к вам?

— Этот.

Солдаты, пыхтя, потащили сейф и установили его в углу.

— Гардекопф, передайте Венкелю, что нам нужен автомобиль. Срочно. — Эльза вынула из стола записанный на листке бумаги адрес Карлинского. — Поедете по этому адресу, возьмете указанного здесь человека и, не разговаривая с ним в дороге, доставите ко мне. Я с ним должна побеседовать лично. Да, вот еще что. Если постучу вам в стенку, стреляйте в него, не раздумывая…

Гардекопф долго не возвращался, хотя по подсчетам Эльзы ему достаточно было минут тридцать–сорок. Ее волновало еще одно: к вечеру возвратятся ее подчиненные. Как обстоят у них дела? На успех их предприятия Миллер не очень надеялась. Но если бы они привезли хоть что–нибудь, было бы неплохо. Ведь от нее ждут в Берлине рапорта об удачах.

В коридоре послышались шаги. Эльза насторожилась. Это — Гардекопф. Следом за ним в кабинет втолкнули щуплого, неказистого мужчину лет шестидесяти. Миллер знала его. Этот человек был хорошо известен в городе под кличками «Вегетарианец» и «Плодожерка».

Отправив Гардекопфа, Миллер повернулась к доставленному.

— Садитесь. Штурмбанфюрер Крегер поручил мне побеседовать с вами.

Карлинский нервничал. Он следил за каждым движением Эльзы, но держался вызывающе.

— Этого не может быть! Штурмбанфюрер Крегер приказал мне, кроме него, не говорить ни с кем. Пока я не увижу господина Крегера, отвечать на ваши вопросы не стану! — В голосе его появились угрожающие нотки. — Да, да… И не особо надейтесь на мое понимание, товарищ Лиза Миллер–Петренко! Не вы ли, Лизочка, выдали чекистам Карла Миллера?..

Карлинский злобно улыбался. Эльза закрыла дверь на ключ, спрятала его в карман мундира, вынула из кобуры «вальтер».

— Еще раз спрашиваю: будете отвечать на мои вопросы?

Улыбка сползла с лица Карлинского.

— Вы не осмелитесь стрелять в здании СД.

— Осмелюсь! У меня приказ: если не будете отвечать, застрелить вас!

Карлинский колебался, он никак не мог «просчитать» ситуацию, но времени для раздумий не оставалось, и он бессильно махнул рукой.

— Спрашивайте.

— Что вы знаете о хозяине «Викинга»?

— Ничего, кроме того, что он никогда не был агентом вашего папаши.

— Кто же он тогда, если не тот, за кого себя выдает?

— Чекист. Ставлю марку против пфеннига!

— Как вам удалось выполнить поручение Крегера?

— Я нашел связную обкома и партизанского отряда «Смерть фашизму» — Бурлуцкую Марию Степановну. До войны она работала в парикмахерской. Вы ее знаете. И она вас. Но не с той стороны, с какой бы вам хотелось… — Сдержать себя Карлинский все–таки не смог, а может, и не хотел, осознавая, что игра его проиграна.

Эльза не могла больше допрашивать «Плодожерку». Одно было ясно: в живых его оставлять нельзя. Приблизилась к двери, повернула ключ… Он — враг, подлый, жестокий, всю жизнь ненавидевший Советскую власть, свой народ.

Карлинский вдруг заерзал на стуле, встал.

— Вы, Лизочка… Крегер мне говорил… Папаша Миллер…

Эльза резко постучала в стену. В ту же секунду дверь отлетела в сторону. Два выстрела, слившиеся в один, заглушили крик Карлинского.

Агент неестественно вытянулся и резко рухнул на пол. Гардекопф ногой перевернул его на спину. Карлинский был мертв.

Гардекопф с парабеллумом в руке стоял над ним.

— О, фрау Миллер…

— Где вы пропадаете, черт бы вас побрал!.. Он набросился на меня: едва успела постучать вам…

— Простите меня! Слава богу, вы живы!

— Жаль, этот бандит нужен был мне. Вы стреляете без промаха…

— Я позову врача, может, его еще можно спасти?

Вбежал дежурный офицер, мгновенно все понял, нагнулся, взял Карлинского за руку:

— Мертв! Два выстрела в сердце! Меткие выстрелы, фрау Миллер!

— Выше голову, Гардекопф! Я не сержусь на вас. Вы — молодец…

В гостинице Эльза расслабилась и решила немного отдохнуть, но в это время в дверь тихонько постучали.

В комнату заглянула симпатичная девушка в белоснежном фартуке, крахмальной наколке:

— Вам привет от Радомира.

— Рада, что он не забыл обо мне.

— Мне передали, чтобы я срочно связалась с вами. Прошу прощения, я была больна.

— Слушайте меня внимательно: сегодня ликвидирован Карлинский, последний из агентов Миллера. Он вышел на связную подпольного обкома и партизанского отряда «Смерть фашизму» Бурлуцкую Марию Степановну. По словам Карлинского, до войны она работала в парикмахерской. Все это необходимо срочно передать.

— Ясно.

— Какие этажи вы обслуживаете?

— Ваш и первый. В гостинице я с утра и до семи часов вечера.

— Хорошо. Если на этом столе увидите ост явленные деньги, значит срочно нужна связь.

— Поняла…

Эльза прилегла на постель, закрыла глаза. До встречи в ресторане оставалось больше часа. Старалась ни о чем не думать, не вспоминать, что она среди врагов и что идет война… Но мысли возвращались к жестокой действительности. Так и не удалось ей задремать. Эльза вынула из платяного шкафа парадную одежду. Посмотрела в зеркало. Выглядела она неплохо. Ухмыльнулась: бал–маскарад, на котором только два приза — жизнь и смерть. Вынула из кобуры «вальтер»: к парадному мундиру у нее припасена другая кобура — лакированная.

В ресторан Эльза отправилась с Гардекопфом. Встречавшиеся по пути офицеры и солдаты с интересом поглядывали на отутюженного, выбритого, напомаженного лейтенанта и на молодую, красивую женщину в военной парадной форме. Жители, попадавшиеся навстречу, опускали головы.

В «Викинге» Эльзу и Гардекопфа встретил Венкель.

— Уважаемая фрау Миллер! Прошу вас.

Стол был уже сервирован.

— Господа офицеры! — поднялась Эльза, ваяв бокал с вином. — Прошу вашего внимания… Когда в бою погибает командир — его место занимает достойнейший. Я предлагаю тост за назначение гауптштурмфюрера Венкеля! Желаю ему дальнейшего продвижения по службе.

Выпили стоя.

Эльза наклонилась к Гардекопфу:

— Один человек не выпил за здоровье гауптштурмфюрера Венкеля.

— Кто именно? — недоуменно оглянулся Гардекопф.

— Хозяин «Викинга». Пригласите его к столу!.. Гардекопф двинулся к буфетной стойке. Хозяин выслушал его, кивнул, взял с полки бутылку вина.

— Господа, разрешите и мне присоединиться к вашей радости, — поклонился он офицерам. — Предлагаю выпить за победу, господа офицеры!

Все выпили снова. Хозяин поблагодарил за оказанную честь и откланялся.

Вальц только рот открыл от изумления:

— Ловко вы выжали вино из этого скряги! Когда я сдавал ему ресторан, он насчитал семьсот марок недостачи, и лишь вмешательство бедняги Зайлера спасло меня от необходимости возмещать убытки.

— Ничего, не обеднеет! — небрежно произнесла Эльза.

— Он даже улыбается, что дешево отделался, — заметил один из эсэсовцев.

Да, хозяин ресторана действительно улыбался, но радовался он по другому поводу, как человек, услышавший хорошее известие.

Почти до полуночи продолжался ужин в ресторане. После двух тостов Эльза больше не пила, внимательно вслушивалась в разговоры сотрудников отделения службы безопасности.

В гостинице, закрывшись на ключ, Эльза Миллер долго сидела за столом, положив перед собой чистый лист бумаги. Чертила геометрические фигуры, писала непонятные слова.

Как теперь выяснилось, она была на грани провала. Крегер постепенно убеждался, что она советская разведчица, но одних показаний Карлинского ему было недостаточно, поэтому Крегер забрасывает «наживку» — сообщает Эльзе данные об агентуре, внедренной в партизанские отряды. Он надеялся, что, пытаясь спасти партизан, Эльза разоблачит себя. Неожиданная смерть Зайлера и Крегера, ликвидация Карлинского, растерянность Венкеля спасли ее. Но полной уверенности в безопасности не было. Только постоянный самоконтроль, соблюдение конспирации могут уберечь ее от провала.

XVIII

Проснулась Эльза засветло. Собрала все необходимое для поездки и с небольшим чемоданом в одной руке и портфелем в другой спустилась во двор. У серого «опель–капитана» с откидным верхом ее уже ожидали Гардекопф и Фосс. За рулем клевал носом шофер.

— Едем! Позавтракаем в ресторане и — в путь.

В «Викинге», несмотря на ранний час, было много военных, но официантка, увидев Эльзу, тотчас приняла заказ.

Хозяин стоял на своем обычном месте. Эльза направилась к буфетной стойке.

— Я уезжаю на неделю, — объявила она громко, — не могли бы вы собрать нам немного продуктов в дорогу? — И, понизив голос, с тем же выражением лица продолжала: — Нового начальника местного отделения СД Гейнца проинформировали, что вы были арестованы по показаниям парашютиста. Пыталась убедить в вашей непричастности к подполью. Он вроде бы согласился, но полной уверенности у меня нет. Будьте крайне осторожны…

Она вернулась за столик.

— Фосс, хозяин ресторана готовит нам сухой паек. Не забудьте после завтрака забрать сверток.

…Почти трое суток находились в дороге. Впервые после приезда из Германии Эльза получила возможность увидеть вблизи черные следы «нового порядка».

Каждый километр дороги напоминал о смертельном накале противостояния. Пепелища сожженных деревень перемешались с развалами ржавеющего железа — того, что еще недавно нагло подминало под себя земли Европы. То и дело взгляд натыкался на страшные буквы виселиц. Но не только страхом — ненавистью был пропитан воздух. Ненависть уводила людей в леса, плавни, горы. Фронт откатывался в глубь страны, лающий голос на весь мир кричал о скором крахе России, но и на оккупированной территории «сверхчеловеки» не чувствовали себя в безопасности.

В ольховском отделе абвера Миллер провели к заместителю начальника отдела, майору. Сам начальник был в отъезде, его, как выяснялось, срочно вызвали в генерал–губернаторство. Заместитель, просмотрев документы Эльзы, доложил:

— Ваши люди были у нас. Всем, что в моих силах, я помог.

— Прекрасно! Тогда — приступим к делу… По моим данным, в вашем районе есть националисты. Вызовите ко мне кого–либо из вожаков.

Майор распорядился, и вскоре (они не успели даже поговорить о новостях с фронта) посыльный вернулся с высоким, средних лет человеком. Тот вытянулся у порога по стойке «смирно»:

— Слава героям!

— Что он говорит? — не понял гестаповец.

— Слава героям, — разглядев трезубец на левом рукаве националиста, перевела Эльза.

Майор поморщился.

— Переведите ему, что я разрешаю приветствовать себя возгласом «Слава героям!», но только после слов «Хайль Гитлер!»

Мужчина виновато закивал головой.

Задав несколько общих вопросов, Эльза повела речь о главном — вербовке людей в спецшколы абвера. Кого бы из своих людей он рекомендовал для учебы. Бандит почтительно выслушал ее и немедля ответил:

— Фрау, придется связываться с моим начальством. Один я этот вопрос не решу. Не мой уровень. Но если мне будут даны такие полномочия, подберу достойных.

— Да, доверие, оказанное вам, нужно оправдать. — Эльза поняла, что этот вопрос решить с ходу не удастся. — Ну что ж, где они, ваши вожди?

Весь следующий день они колесили по округе. Несмотря на то, что уже наступила осень, день выдался очень жаркий, и к полудню Миллер приказала шоферу откинуть верх машины. Проехали небольшую деревушку — километрах в пятнадцати от города. Сразу за околицей наткнулись на колонну пленных, которую конвоировали эсэсовцы с собаками. Фосс, сидевший подле водителя, посигналил. Конвоиры, увидев автомобиль с офицерами, стали окриками и пинками сгонять пленных на обочину. Сердце Эльзы сжималось от сострадания, когда она смотрела на изможденных, грязных и небритых бойцов в оборванной форме, на их серые, отрешенные лица.

Автомобиль медленно проплыл мимо остановившейся колонны. Эльза всматривалась, встречаясь с невидящими глазами пленных. «Дорогие мои, как же вы сюда попали?! На муки, которые хуже, чем смерть…» Внезапно ее прожгли глаза одного из пленных. Не отрешенность — ненависть, связанную с болью, прочла в них Эльза. Такую ненависть, что женщина невольно вздрогнула. И вдруг… словно током пронзило ее: как он похож на мужа! Он отвернулся, видимо, сдерживая себя. А через секунду его фигура затерялась среди других. Эльза на миг закрыла глаза, и воображение вернуло ей только что увиденный образ. Потемневшее лицо искажено злобой. Да, несомненно, это ее Иван! Но как он мог сюда попасть, если служил на Дальнем Востоке? Впрочем, война распоряжается судьбами людей по–своему…

Машина вырвалась вперед. Эльза сидела прямая, суровая, неприступно–холодная, а внутри у нее все трепетало… И только испарина, выступившая на лбу, выдавала огромное напряжение.

…До самой гостиницы она не проронила и слова. Уже на месте, справившись с собой, подозвала Гардекопфа:

— Вы устали, но мы солдаты. Возвращайтесь к колонне пленных, которых мы обогнали. Узнайте, куда их ведут. Думаю, это будет быстрее, чем наводить справки обычным путем. Доложите потом мне. Это важно.

Гардекопф развернул машину. Миллер прошла в номер. Переоделась, взяла полотенце, мыло и отправилась в душ. Холодные, колючие струи воды придали ей силы, сняли напряжение…

В воскресенье все подчиненные собрались у Гардекопфа. По двое — сотрудник абвера и прикрепленный к нему помощник из СД — заходили для отчета в кабинет Эльзы Миллер. Сведения, собранные ими, превзошли все ожидания! В первый же выезд в свои зоны команда Эльзы завербовала восемнадцать человек из числа полицаев и других фашистских прихвостней. Карьеризм и зависть, царящие в «непобедимом» вермахте, помогли выявить ряд офицеров, неблагонадежность которых подтверждалась свидетельскими показаниями и объяснительными записками, а короче говоря — доносами. Список неблагонадежных занял две страницы. Конечно, эти данные нуждались в перепроверке, но Миллер чувствовала: и Штольц, и шеф будут довольны. Кроме того, Фосс добыл сведения, которые особенно заинтересовали Эльзу. Ей, по распоряжению Центра, нужно было посетить один из закрытых районов, а информация Фосса давала для этого хороший повод.

В первой половине дня Эльза обрабатывала поступившие материалы. Подчиненных, кроме Гардекопфа, отпустила отдыхать, а сама продолжала работать. К обеду подготовила материалы и для Штольца, и для Центра.

Перед уходом на службу Эльза оставила на столе немного денег — знак для горничной, что сегодня она потребуется. Сведения для Центра спрятала во внутренний карман мундира. Гардекопфу вручила солидный пакет для отправки в Берлин. В это время дверь кабинета без стука распахнулась, и Эльза увидела Венкеля и Гейнца. Улыбнулась гостям, пригласила садиться.

— Вы сейчас на обед, фрау?

— Угадали. Подождете меня?

— Разумеется!

В коридоре гостиницы Эльзу ждала связная: влажной тряпкой протирала двери. Миллер миновала ее, слегка кивнув головой. Через минуту горничная постучала: «Разрешите? Я заберу свои щетки и миску…» Эльза вынула из кармана документы:

— Срочно отправьте! Передайте: прибыл новый начальник местного отделения службы безопасности оберштурмбанфюрер Гейнц. Да, завтра меня не будет. Вернусь — держите связь наготове…

Венкель, Гейнц и Эльза, переговариваясь, неторопливо шагали к ресторану. В зале Гейнц придирчиво осмотрелся.

— Неплохо, пожалуй…

Облюбовали уютный столик.

— Вы уже знакомы со здешней кухней? — спросил Гейнц.

— Конечно.

— Тогда доверяю вашему вкусу, — улыбнулся Гейнц.

— Попробую угодить, — в тон ему ответила Эльза, подзывая взглядом расторопного хозяина.

Через несколько минут официантки накрыли стол всевозможными холодными закусками и напитками. Самый придирчивый и капризный гурман не нашел бы изъяна в сервировке и подборе блюд. Но обедали недолго.

По дороге на службу Гейнц взял Эльзу под руку.

— Вы уделите мне пару минут?

— Мое время в вашем распоряжении, — согласилась Миллер.

— Это действительно не отвлечет вас… Венкель, вы свободны.

Гейнц пригласил Миллер в знакомый ей кабинет начальника СД.

— Садитесь, Эльза, — он гостеприимно пододвинул ей кресло. — Я еще, как видите, обжиться здесь не успел. Но это не помешает беседе. Вы уже ознакомились с обстановкой. Каково ваше мнение?

— О мертвых не говорят плохо, но ошибки и упущения были как у Зайлера, так и у Крегера. Они не потрудились позаботиться даже о собственной безопасности! Это — главное. Но вообще, на мой взгляд, этот район относительно спокойный. Здесь служить можно…

— Даже так… — задумался начальник СД.

Поговорили о знакомых. Гейнц с интересом выслушал комментарии Эльзы на темы здешней жизни, потом поболтали о берлинских новостях и погоде. Расстались довольные друг другом.

Завтра с утра предстояла поездка по маршруту, переданному Центром. Вместо себя Эльза оставляла Гартмана, Гардекопф и Фосс отправлялись с ней.

Конечно, перед дальней дорогой необходимо отдохнуть. Но сон не шел: снова и снова перед глазами возникала колонна военнопленных, и сердце останавливалось, и вновь она, словно наяву, встречала полный ужаса и ненависти взгляд родных глаз…

В поселке, на площади, их еще раз пересчитали. Получилось семьдесят. Трем человекам по дороге удалось скрыться в лесу, но многих, очень многих застрелили «при попытке к бегству» — они остались лежать на обочинах и в кювете… Всех солдат и офицеров загнали в покосившуюся, ветхую конюшню.

До войны в поселке размещался один из старейшин конных заводов страны. Гостей и специалистов привлекал конезавод окрасом местной породы: не обычным вороным, а каким–то иссиня–черным. Грациозные кони с точеной шеей и легкой, но мощной грудью считались гордостью края.

Когда началась война, лошадей не успели вывезти, не до них было, и только часть табуна угнали с собой отступающие. Немцы, появившись в округе, тотчас бросились на розыски оставшихся лошадей. К офицеру привели проживавшего поблизости старика.

— Где лошади? — через переводчика спросил у деда офицер.

— Вывезли красноармейцы, а куда — мы того не ведаем, — отвечал старик.

— Я спрашиваю, где «вороной табун»?

— Да кто знает! Не пригоняли вроде табуна с дальних пастбищ…

— Если станет известно что–нибудь, мигом беги к начальнику. Понял?

— Понял: бежать и докладывать. А то как? — пряча усмешку, поклонился старик.

С первых дней на оккупированной земле Зайлер интересовался «вороным табуном», но дальше расспросов дело у него не продвинулось. Табун исчез…

Последнего из пленных втолкнули в конюшню, заперли дверь. Выставили у входа охрану. Пленные сгребали сено, укладывались спать.

— Иван! Артиллерист Иван! Где ты запропастился? — послышался в темноте чей–то могучий голос.

— Тише, чего орешь? Хочешь, чтобы из автоматов по двери шарахнули? — остановил крикуна кто–то, такой же неразличимый во тьме.

— Михей, я здесь, иди по правой стороне, я немного соломы собрал, — откликнулся спокойный голос.

Спотыкаясь о чужие ноги, сопровождаемый чертыханиями, Михей пробрался к артиллеристу. Сбросил шинель на зашуршавшую солому, расстелил, чтобы можно было лечь обоим, и прошептал:

— Ложись рядом, будет теплее, а то по ночам уже холодно.

Иван Петренко последовал совету.

— Ну как? — тихо спросил товарища.

— Плохи наши дела. Стены крепки — кирпичная кладка. Нужен инструмент. Руками подкопа не сделаешь…

— Людей бы подобрать, да сразу… но после такой дороги… Спи, утром осмотримся.

— Что–то ты, Иван, хмурый. Приболел? Аль духом пал?

— Голова болит. Спи, мне говорить трудно, — схитрил капитан, желая прекратить разговор.

Сам он заснуть не мог. Перед глазами — лицо жены. Она — жива. Это главное. Мучило другое. Страшная мысль не укладывалась в голове: «Лиза — предатель?» Нет, это невозможно. Комсомолка, человек честный, открытый. Они так любили друг друга… Нет, если б даже в мелочи оступилась когда–то — рассказала бы ему обо всем… Нет. Не может этого быть!..

Но что же произошло? Ведь ему написали, что она утонула. Почему Лиза в офицерской форме? Переводчикам офицерского звания не присваивают. Значит… Сердце протестовало, Иван искал оправданий, но не находил. Как могло случиться, что Лиза оказалась в стане врагов? А может, он ошибся? Может, эта немка просто очень похожа на его Лизу?!

Нет, то была она, его жена. Когда они встретились взглядами, лицо ее побледнело. Несомненно, Лиза тоже узнала его!.. И все же внешне она осталась равнодушной и спокойной. Предательница… Как пережить такой удар судьбы?!.

…Получив телеграмму о внезапной смерти жены, он держался стойко. Всю свою любовь перенес на сына. И вот «утопленница» ожила. Теперь ему предстояло еще раз выстоять.

Иван никому не рассказал о случившемся. Он решил любой ценой вырваться из плена, узнать правду и только тогда привести в исполнение приговор…

«Это я, я виноват, — терзался он. — После свадьбы нужно было забрать Лизу с собой на Дальний Восток».

Вспомнились последние дни перед отъездом в часть: Лиза ходила грустная, и ему никак не удавалось развеселить ее. Расстроенная, она избегала его расспросов. Уже на перроне вдруг промолвила:

— Что б ни случилось, Ваня, помни, я всегда буду любить тебя! И верь мне. Всегда!

Тогда Петренко не придал ее словам значения, а сейчас они внезапно обрели некий скрытый смысл.

…Война застала капитана Петренко почти у родного дома. Он ехал в отпуск к сыну, но увидеться с ним не успел. Наступление немцев сломало все планы. Оставалось всего несколько часов пути. Когда поезд дернулся, по коридору застучали каблуки патруля и всех военнослужащих попросили освободить вагон. Никто из пассажиров и не подозревал, что началась война с фашистской Германией.

Комендант железнодорожного вокзала, просмотрев документы капитана, направил его в артиллерийский полк, уходящий на фронт. И уже на следующий день полк сражался с фашистами. Петренко был назначен командиром дивизиона 76–миллиметровых пушек. Вскоре связь дивизиона со штабом прервалась. Разведка приносила самые противоречивые данные о нахождении противника. Враг появлялся в самых неожиданных местах, бои завязывались на случайных огневых позициях. Все это привело к тому, что уже через неделю полк, а вернее то, что от него осталось после неравных боев, попал в окружение.

Командир полка приказал капитану Петренко выходить со своим дивизионом самостоятельно. Две недели пробивались они через фашистские тылы. В пути пополнились людьми и техникой из других подразделений. Наконец вышли–таки к своим, на Оржицкую переправу.

По мосту непрерывным потоком текли отступающие части. Руководил переправой небритый, с воспаленными глазами военный в звании комбрига. Петренко получил от него указания и побежал готовить своих бойцов. В это время шум, лязг и гам переправы перекрыл появившийся в небе немецкий разведывательный самолет. Посыльный вернул капитана обратно.

— Товарищи командиры, — говорил комбриг, часто моргая красными веками, — нас засекла «рама». Думаю, на переправу нам остается около получаса. Надо спешить. Бросайте все лишнее! Саперам подготовить мост к взрыву! Вы, товарищ майор, расставьте направляющих по всей переправе — чтоб ни малейшей пробки не было!

Капитану Петренко майор выделил пятнадцать метров моста у самого начала переправы. Минут десять все шло нормально, пока между бревнами не затиснуло колесо повозки со снарядами. Иван кинулся на выручку:

— Выпрягай лошадей! Навались разом!

Когда повозка скатилась с моста, капитан, еще не отдышавшись как следует, спросил ездового:

— Часть–то ваша где?

— Я отбился, товарищ капитан.

— Езжай вон к тем пушкам! Будем выбираться вместе.

— Слушаюсь, товарищ капитан! Спасибо!

Ездового звали Михаил Евсеевич Гнатенко.

Переправа шла полным ходом, когда к мосту подскакали на взмыленных лошадях несколько кавалеристов.

Один из них, не спешиваясь, крикнул Ивану:

— Где комбриг? Мы из дозора.

Командир находился вблизи, и Петренко услышал, как один из кавалеристов докладывал ему:

— К переправе движутся немецкие танки. Сейчас они километрах в трех отсюда.

Командир повернулся к офицерам:

— Скорее людей выводите… А вы, капитан, останьтесь.

Когда они остались вдвоем, комбриг сказал Петренко:

— Сынок, ты, я вижу, все понял. Выйди, сколько можешь, навстречу танкам, там есть удобная позиция, и — бей! Когда мы взорвем мост, уничтожай технику и уходи в лес. Переправишься ниже по реке. Мы идем на Ольховку, догонишь.

Вскоре шум переправы остался за спиной, расчеты готовились к бою.

Долго ждать танков не пришлось. Черные громадины выползли из–за холма, и тут же напоролись на огонь пушек дивизиона. Один за другим запылали пять танков. Гитлеровцы поспешно отошли.

Петренко понимал, что враг не остановится, а попытается обойти орудия с флангов, по центру скорее всего пустят танки для прикрытия пехоты. Тогда придется вести бой в трех направлениях одновременно.

Капитан приказал развернуть часть орудий, оставив в центре всего три.

Он не ошибся: танки начали обтекать дивизион, четыре пошли вперед по центру. За ними мелькали серые фигуры вражеских пехотинцев.

В грохоте боя Петренко не услышал, когда взорвали мост. Оглянулся. На противоположном берегу еще клубилась пыль…

…Когда отбили шестую атаку, дивизиона уже практически не существовало. В живых осталось семь человек, не считая капитана Петренко и лейтенанта Пашкова. Исправными были два орудия, снаряды — на исходе… Капитана контузило, голова трещала. Он понимал: если немцы предпримут еще одну атаку… Пора уходить. Иван подозвал лейтенанта:

— Сколько есть лошадей?

— Двенадцать, товарищ капитан.

— Мы свою задачу выполнили. Взорвать орудия!..

Ездовой Гнатенко выпряг своих лошадей, смастерил подобие седел. Кони у него были ладные, ухоженные. Одного из них Михей подвел капитану.

Группа направилась к лесу. Двигались берегом реки. Вел группу сержант Бобырь, хорошо знавший эти места. Километрах в восемнадцати от бывшей переправы находилась деревня, в которой жили родственники сержанта. Не доезжая до нее, остановились на отдых, сержант отправился в деревню на разведку. Уставшие люди дремали, только Михей вслушивался в тишину ночи.

Сержант вернулся в сопровождении мужика, ехавшего верхом на неказистой крестьянской кобылке. Бобырь обратился к капитану:

— Товарищ капитан, немцев в селе еще не было, но они где–то рядом. Это мой дядя Савелий Иванович. В село въезжать не рекомендует. В двенадцати километрах отсюда есть лесничество. Савелий Иванович советует расположиться там, разведать обстановку и только потом переправляться через реку. В селе ходят слухи, будто выше по реке фашисты уже переправились. У лесника несколько наших красноармейцев.

— Ведите к леснику, Савелий Иванович, — немного подумав, согласился капитан Петренко.

К рассвету добрались до лесничества. Навстречу выскочили две здоровенные собаки и с лаем бросились на лошадей. Савелий Иванович закричал на них, и те, видимо, узнав его, отошли в сторону. Несколько мужчин и женщина вышли на порог дома с оружием в руках.

Капитан Петренко приказал спешиться, лошадей, когда остынут, напоить и накормить.

В избушке у лесника нашли приют молоденький лейтенант, старшина, женщина–санинструктор и четверо солдат. Лейтенант доложил капитану Петренко, кто они и откуда. Рассказал, что у переправы вчера весь день продолжался ожесточенный бой, но чем он закончился, никто не знает.

Санинструктор заметила, что Петренко ранен.

— Товарищ капитан, разрешите, я осмотрю вас, вам нужна помощь…

— Я в вашем распоряжении. Как вы попали сюда?

— Пробираюсь к своим. Была в окружении, выходили с боем ночью, я тащила раненого, из–за него отстала от части, догнать уже не смогла. Добралась до деревни, оттуда и переправили…

— В деревне знают, что все вы здесь, у лесника?

— Савелий Иванович знает. Тот, который и вас привел сюда.

— А лесник где?

— Пошел разведать, что и как.

Санинструктор обработала йодом царапины и ссадины на лице и на руках капитана Петренко, забинтовала ему голову и левую руку.

— Надо бы вам, товарищ капитан, сменить одежду. На вас одни клочья!..

— Да? Спасибо… Спросите, пожалуйста, у лейтенанта Пашкова, может, у него найдется что–либо?

Санинструктор вышла. Капитан поглядел на себя в осколок зеркала, прикрепленный к стене. Вид у него действительно был неважный. Почерневшее, изможденное лицо, ввалившиеся глаза, рваная гимнастерка — отнюдь не командирская внешность!..

Вошел Михей:

— Товарищ капитан, я приготовил воду. Умойтесь, легче станет.

Во дворе на скамейке стояло корыто, наполненное водой, на бортике лежал кусок бельевого мыла. Умывшись, Иван почувствовал некоторое облегчение. Глаза слипались, но голова болела не так сильно.

Подошли Пашков и санинструктор.

— Товарищ капитан! Я подобрал для вас солдатскую форму.

— Спасибо. Я очень устал, прилягу немного… Поставьте часовых…

Санинструктор протянула Петренко две таблетки.

— Выпейте, товарищ капитан.

— Спасибо. Как вас зовут?

— Сержант Лебедева, товарищ капитан.

— Я спрашиваю имя и отчество.

— Светлана Ивановна.

Петренко уснул мгновенно. Проснулся в полдень. У кровати на стуле висела выглаженная одежда и чистое нижнее белье. Начищенные сапоги стояли рядом. На столе поблескивала острием самодельная бритва, лежали мыло и помазок, возвышался кувшин с водой.

Капитан побрился, переоделся и вышел из дома. Бойцы сидели на скамейке перед входом — все свежевыбритые, подтянутые. При виде командира встали. Сержант Бобырь подскочил:

— Товарищ капитан, ждем вас к обеду.

На столе дымились суп и каша. Обедали молча. О вчерашнем бое никто не вспоминал, слишком много погибло товарищей.

После обеда капитан приказал офицерам и сержантам остаться. Когда бойцы удалились, он спросил:

— Какие новости, товарищи?

Докладывал лейтенант Пашков:

— Обстановка сложная, товарищ капитан. Часа три назад у переправы снова кипел бой. Очевидно, какая–то наша часть вышла к реке, а там уже фашисты. Савелий Иванович еще с утра ушел в разведку и до сих пор не возвратился. Мы с ним решили, что он переправится на тот берег, чтобы разузнать, сколько там немцев.

— Будем ждать его возвращения. Смените посты, чтобы нас не застали врасплох.

— Что намереваетесь делать вы? — обратился Петренко к лейтенанту, старшине и санинструктору, которые в доме лесника находились уже третьи сутки.

— Присоединимся к вам, товарищ капитан, если не возражаете, — ответил за всех лейтенант.

Петренко прошелся по комнате.

— Что ж, возражений не имею. Обдумывайте ситуацию, в которой мы все оказались, возможно, у кого–нибудь появятся дельные предложения.

…Уже смеркалось, когда прискакал верхом Савелий Иванович. Спешился и подошел к Петренко.

— Добрый вечер, товарищ капитан!

— Добрый вечер, Савелий Иванович! Чем порадуете?

— Порадовать нечем… Немцы уже на той стороне. Получается, что все мы оказались в тылу у фашистов. Вам нужно уходить лесом, потом плавнями. Уходить немедленно. В деревнях сказывают: фашисты расстреливают пленных. Бобырь проведет вас. Выходите к ночи… По темноте легче добраться до лесной глухомани… Доберетесь — считайте, что спасены.

— Спасибо, Савелий Иванович. У меня к вам еще просьба: нужны три хорошие лошади.

— Постараюсь помочь.

Меньше чем через час Савелий Иванович привел трех оседланных лошадей.

Шесть суток отряд капитана Петренко двигался на восток. Шли ночами. Днем отсыпались в лесу или плавнях, деревни обходили стороной. Разведка, высылаемая вперед, утешительных вестей не приносила. В округе хозяйничали гитлеровцы. Поэтому в бой с фашистами не вступали, стараясь сохранить людей. Только однажды, когда кончились продукты, напали на немецкий обоз. Схватка длилась не более пяти минут. Выпрягли лошадей из повозок, навьючили на них продовольствие и трофейное оружие и, стащив с дороги вражеские трупы и повозки, скрылись в чащобе.

На рассвете приблизились к хутору, расположенному у кромки леса. Разведчики доложили, что на хуторе проживает лишь одна семья, остальные дома пустуют, фашистов нет. Петренко решил заглянуть на хутор, чтобы дать возможность людям отдохнуть и привести себя в порядок.

Мирно гудели над ульями пчелы, золотились тяжелыми плодами деревья в садах — все дышало миром и покоем…

Хозяин, плотный рыжий мужик, и его жена накрыли на стол. Поели, выставили часовых и расположились на отдых. Хозяин подсел к капитану:

— Товарищ командир, может, мне проехать в село — разузнать там, что да как? На меня никто не посмотрит, я тутошний… А ваши все приметные… А?

Петренко согласился. За шесть суток пути отряду не однажды приходилось прибегать к помощи местных жителей, и всегда это были честные люди. Но в этот раз… Хозяин, бывший петлюровец, люто ненавидел Советскую власть. В трех километрах от хутора, в селе, расположился вражеский гарнизон, туда и отправился предатель.

…Через час фашисты незаметно окружили хутор. Один из часовых, внезапно увидев немцев перед собой, успел выстрелить. Весь отряд в мгновение ока был на ногах. Но немцы уже ворвались на хутор. Капитан Петренко выбил окно и из ручного пулемета расстреливал фашистов в упор. Укрывшись у другого окна, стрелял из карабина Михей Гнатенко. Лейтенант Пашков пробился к дому, закричал:

— Товарищ капитан, выбирайтесь…

Петренко перебил его:

— Приказываю: возьмите мои и Михея документы и уводите людей! Пробивайтесь, иначе погибнем все!

— Слушаюсь, товарищ капитан! Все за мной!

Конники вихрем вылетели со двора. В доме остались Иван и Михей. Они еще какое–то время отбивались, пока не скрипнула дверь за спиной и не влетела в комнату граната, брошенная предателем…

В дом ворвались фашисты. Схватили обоих смельчаков и волоком вытащили во двор. Первым очнулся Михей. Поднявшись, он озирался по сторонам, не понимая, что произошло. К пленным подошли немецкий офицер и переводчик. Офицер что–то спросил. Переводчик тут же забубнил:

— Офицер? Политрук? НКВД?

— Нет, — с трудом помотал головой Михей. — Ездовой. — И показал, как он правит лошадьми.

— А этот? — переводчик кивнул на распростертого на земле капитана.

— Солдат, артиллерист… — ответил Михей.

— Понятно. Бери его на плечи и пошли.

Михей нагнулся над капитаном, кряхтя от натуги, взвалил его на себя и понес, сопровождаемый хохотом немцев. Петренко вскоре пришел в себя. Михей Евсеевич осторожно опустил его и потихоньку повел по узкой тропке. В деревне их обыскали, но документов не нашли. Втолкнули в какое–то подворье и погнали к сараю. Один из солдат отомкнул ключом громадный амбарный замок и показал рукой:

— Шнель! Шнель!

Натужно захлопнулась тяжелая дверь. В амбаре царил полумрак. Через щели в стенах и кровле проникал предзакатный свет. Петренко осмотрелся: вокруг сидели и лежали пленные. Их было много. Знакомых — никого. Пожилой солдат подозвал к себе капитана:

— Садись, браток. В ногах правды нет.

Когда Михей и Петренко подсели к нему, он дружелюбно поинтересовался:

— Табачку не найдется?

— Все, что было, немцы вытряхнули…

— Жаль. Три дня не курил. Вас когда взяли?

— Часа два назад на хуторе, недалеко отсюда. Хозяин немцев привел…

— Вот иуда! Мы все через него тут оказались! Если вырвусь из плена, своими руками задушу гада! Садись поближе, сынок, перевяжу тебе голову, ты весь в крови…

Солдат оторвал кусок чистой, неиспользованной еще нортянки и принялся перевязывать Ивану голову.

— Ты, друг, случайно не врач?

— Нет, кузнец. А перевязывать научился еще в империалистическую. Третий раз в жизни воюю… — Солдат вздохнул. — Ну вот… А теперь ложись, сынок, тебе, видать, крепко досталось сегодня…

Иван прилег на ворох соломы, закрыл глаза. Михей примостился рядом. Вскоре оба забылись тревожным сном.

До встречи с Лизой капитана Петренко с колонной пленных несколько раз перегоняли из одного местечка в другое. Особенно запомнился последний эсэсовский конвой: после того как пленных вывели из барака, немцы выстроили их в шеренгу и пересчитали. Оказалось, триста с лишним человек. Пожилой эсэсовец прошелся вдоль строя, внимательно осмотрел каждого, остановился и проговорил на хорошем русском языке:

— Держаться всем строго в затылок друг другу. Шаг влево, шаг вправо — считается попыткой к бегству, и стрелять будем без предупреждения!

Построили всех в колонну по четыре. Пронеслась команда: «Вперед! Шагом марш!»

Колонна выбралась на шоссе. Дорогой фашисты стреляли в пленных по поводу и без повода. К месту назначения прибыло около ста человек.

Капитан Петренко сразу узнал город, в который их пригнали. Здесь он учился в артиллерийском училище. В этом городе они с Лизой познакомились и полюбили друг друга. Он был курсантом, а она — студенткой института иностранных языков. Сколько светлых вечеров провели они здесь вместе. И как трудно было расставаться… Вспомнив об этом, Петренко даже застонал от душевной боли.

Михей заботливо наклонился:

— Тебе плохо, капитан? — едва слышно прошептал он.

— Плохо, Михей… Как никогда в жизни…

— Держись! Уйдем с тобой в лес…

— Держусь, Михей Евсеевич. Стараюсь…

XIX

Приняв душ, Эльза вернулась к себе в комнату. Холодная вода немного успокоила ее, но все же какая–то внутренняя дрожь осталась… Она оделась и стала ждать Гардекопфа. Тот управился с заданием на удивление оперативно и вскоре чуть охрипшим голосом докладывал: сорок пленных размещены в одной из конюшен на территории конного завода. Они займутся переоборудованием завода в лагерь с пропускной способностью в тысячу человек. Подчинение — имперскому управлению по делам концлагерей. На период строительства ответственность за пленных и за качество того, что им предстоит сделать, возложена на начальника местного отделения СД оберштурмбанфюрера Гейнца. Обитатели нового лагеря будут использованы на тяжелых ремонтных работах. Во Франции и в генерал–губернаторстве подобные концлагеря уже имеются.

Гардекопф ушел. Эльза сидела задумавшись. Она понимала: Иван узнал ее. Ему сейчас невыносимо трудно. Но каково ей!..

И все же, несмотря ни на что, надо срочно браться за очередную шифровку. Материалы, собранные по маршруту поездки, оказались настолько важными, что их необходимо было отправить незамедлительно. Кроме того, надо сообщить в Центр, что в группе пленных, прибывших для переоборудования конного завода в концлагерь, находится Петренко. Это опасное совпадение может повлечь разные неожиданности. Пока муж находится в лагере, буквально под боком, она не может быть абсолютно уверена в успехе. Его придется спешно переправить в лес. Как это сделать, Эльза пока не знала…

Не торопясь, она спустилась в холл, оставив в комнате на столе деньги…

В дверях Эльза столкнулась с Гартманом.

— Какие новости, лейтенант? — спросила она.

Гартман сощурился:

— Есть новость. Оберштурмбанфюрер Гейнц, пока вы ездили на «экскурсию», расследовал… — Гартман, не договорив, рассмеялся.

Эльза надменно взглянула на него:

— Что–то я не совсем понимаю вас.

— Сейчас объясню. Гейнц считает, что вы пристрелили Карлинского, чтоб не делиться с СД сведениями, которые узнали от этой свиньи. Шофер Крегера доложил, что ездил со своим шефом к Карлинскому. Гейнц допрашивал жену Карлинского. Бился с ней полдня! И впустую! Приказал расстрелять… А в итоге, перерыв все бумаги Зайлера и Крегера, так и не нашел в них ничего о Карлинском!

— Да–а, — протянула Миллер, — действительно забавно. Это напоминает историю об одном любознательном человеке. Он уже сделал было карьеру, но его подвела излишняя разговорчивость. Беднягу отправили в командировку… на фронт! Вы меня поняли, лейтенант?

— Можете рассчитывать на мою деликатность, фрау.

Возле здания СД Эльза привычно поприветствовала дежурного, прошла по коридору. Гартман не отставал. У порога кабинета Эльза недовольно оглянулась:

— Ну же!.. Что еще?

— Из Берлина прибыло для вас несколько пакетов. Я закрыл их в сейфе у Гардекопфа. И последнее, Гейнц интересовался, приехали вы или нет?

— Зачем я ему понадобилась?

Гартман пожал плечами:

— Он не сказал…

— Ладно. Принесите почту. Никуда не отлучайтесь из кабинета Гардекопфа. Без доклада ко мне никого не пропускать!

Донесение для Центра было зашифровано. Оставалось сделать приписку о неожиданной встрече с мужем. На это ушло несколько минут. Потом она принялась за почту из Берлина.

Первый пакет, был от Штольца. Штандартенфюрер был доволен ею, официально извещал, что для нее дополнительно выделяют шесть человек и два автомобиля в связи с тем, что зона действия ее полномочий расширяется. В пакет была вложена копия приказа о том, что Миллер досрочно присвоено звание гауптмана. В небольшом свертке прибыли новые знаки различия. Здесь же была и короткая личная записка.

«Поздравляю с повышением. Ты правильно делаешь, что подкрепляешь докладные записки объяснительными виновных и показаниями свидетелей. Потерпи. Думаю, скоро мы тебя отзовем в Берлин. Штольц».

В остальных пакетах были циркуляры. Эльза сняла китель, аккуратно прикрепила новые знаки различия, вышла к Гартману:

— Лейтенант, доложите Гейнцу, что я вернулась.

— Слушаюсь! — Гартман замер как вкопанный и, похоже, не собирался двинуться с места, глазея на Эльзу удивленно и даже испуганно.

— Что с вами?

— Прошу прощения, я заметил, что у вас новые знаки различия! Позвольте поздравить!..

Эльза возвратилась к своему столу, но углубиться в работу ей не дали — в кабинет один за другим вошли Гейнц, Венкель и Гартман.

— Восхищен вами, фрау Миллер!

— Примите мои искренние поздравления!

— О, господа…

— Надеюсь, мы сегодня выпьем за ваше здоровье?

— А вы как думали! Приглашаю вас всех, господа, в «Викинг». Гартман, передайте всем нашим, кто не в командировке, мою просьбу: к 20.00 быть в ресторане. В парадной форме, естественно.

— Только так, фрау!

До назначенного времени оставалось совсем немного, когда Миллер в сопровождении Гардекопфа появилась в ресторане. Как обычно по вечерам, здесь было многолюдно. Не задерживаясь в зале, подошли к бару. Хозяин уставился на Эльзу:

— Фрау можно поздравить с повышением в звании?!

Она кивнула.

Гардекопф спросил:

— Как наш заказ?

— Два столика, каждый на четверых, ждут вас.

Эльза улыбнулась:

— Гардекопф, проследите, чтобы все было свежим!

Тот отправился на кухню вслед за официанткой. Эльза обратилась к владельцу:

— Вино я хочу выбрать сама…

— Тогда прошу вас, фрау Миллер, за мной…

Они спустились в подвал.

— Что–то стряслось? — встревожился хозяин.

— Да. Сегодня на конезаводе разместили пленных. Среди них мой муж. Он случайно увидел меня, узнал и может натворить беды! Необходимо устроить ему побег, переправить в лес. Есть ли такая возможность?

— Не знаю. Дело не из легких. Там всюду посты. Если напасть, вряд ли кто из пленных доберется до леса. Да и все случайности не предусмотреть. Лучше сделать как–то так, чтобы инициатором побега стали вы сами… Только…

— Да? — В полутьме подвала трудно было разглядеть выражение лица Эльзы. Она помолчала, обдумывая ситуацию. — Оставайтесь здесь, я пришлю за вином Гардекопфа…

Эльза взглянула на часы: 20.00. Начальник СД и его заместитель уже сидели за столом Миллер. Двух офицеров службы безопасности, пришедших с ними, пригласили к столу Гартмана и Фосса.

Гейнц и Венкель столь усердно ухаживали за Эльзой, что она с милой улыбкой обратилась к обоим:

— У меня нет слов, господа! Вы сегодня слишком внимательны, галантные мои кавалеры! Но мы, немки, опасаемся полноты больше, чем партизан. Прошу вас не так рьяно наполнять мои тарелки… Не то…

Все расхохотались.

— Фрау Миллер! Не будь вы офицером абвера, вы были бы неотразимой женщиной, — ухмыльнулся начальник гестапо.

— Неужели офицерская форма убивает в женщине женщину?

— Не совсем. Но поклонников удерживает ваш пистолет, которым, говорят, вы владеете неплохо.

Эльза промолчала.

— Милая фрау, не смогли бы вы сейчас помочь нам? — понизил голос Гейнц. — Мне и Венкелю? Мы будем вашими искренними друзьями.

— Может, и впрямь вернуться к старому варианту? Разумеется, с новыми исполнителями. Боюсь только, что в случае неудачи во всем виновата буду я. Да и не входят в сферу моей деятельности эти детективные страсти. Нет, пожалуй, мне лучше держаться в стороне и бороться, как и положено, за чистоту армейских рядов…

— О, фрау Миллер! Хотя бы подскажите… Об остальном мы и сами догадались бы.

— Хорошо. В благодарность за ваши добрые пожелания. Зайлер и Крегер из каких–то источников знали: в отряде «Смерть фашизму» есть работники НКВД, оставленные со спецзаданием.

Начав говорить, Эльза Миллер лишь в общих чертах представляла, как выйдет на нужную ей ситуацию. Но внутренне вся собралась, понимая: сейчас может решиться очень многое… И, сохраняя уверенное спокойствие, продолжала:

— То, что рядом с городом строится концлагерь, партизанам уже наверняка известно… В связи с этим у меня есть неплохая идея внедрения наших людей в отряд при помощи самих русских пленных.

— Каким образом?

— Отобрать человек двенадцать пленных, поручить их охрану полицейским. Послать разбирать какой–нибудь барак вблизи леса. Или на заготовку дров. Наши агенты нападают на охрану, уничтожают ее и с пленными уходят в лес. Такая разработка может пройти?..

— Вполне!

— Два–три подготовленных агента — сила. Если, конечно, у вас есть надежные люди. И если не промахнетесь при отборе пленных. Россия — страна фанатиков, одержимых манией подозрительности.

— Эльза! Это лучшее, что можно придумать в данной ситуации. Агентов мы обеспечим. Вас прошу об одном: помогите отобрать пленных, ведь вы хорошо знаете русских.

— Согласна. Но на этом моя миссия кончается. Когда–то я слыла неплохой физиономисткой. Пусть ваш человек, скажем, «репортер из Берлина», сфотографирует пленных. Остальные данные о них затребуют мои люди. Я отберу тех, кто вам пригодится. Мне появляться там — глупо: партизаны сразу заинтересуются моей персоной, ведь я здесь работала… К тому же излишне фиксировать внимание самих пленных на процессе селекции.

— Да, конечно. Операцию надо провести чисто. Завтра утром фотограф из… «Фёлькишер беобахтер» возьмется за работу…

Возвратившись к себе, Эльза спокойно обдумала сложившуюся ситуацию. Что побудило Гейнца расследовать смерть Карлинского? Его объяснение мало смахивает на правду… Идея с пленными понравилась… Рискованно, но лишь бы выручить Ивана… Главное — кажется, удалось натолкнуть Гейнца обратиться ко мне с такого рода просьбой, не вызвав при этом подозрений. Похоже, он был даже рад взвалить черновую работу на чужие плечи. В конце концов, почему бы абверу и не пособить коллегам, столь щедро помогающим армейской разведке? Да и ответственность, что бы там фрау гауптман не говорила, делится, пусть не надвое, но все же, все же…

Хозяин ресторана передал ей новое задание. На отдых прибыли две немецкие дивизии. Центр поручил партизанским отрядам задержать их, активизировав диверсионные действия. Для этого нужно собрать об этих дивизиях сведения. Задание срочное… Но это — завтра. Утро вечера мудренее…

Придя на службу, Эльза первым делом заглянула к неутомимому Гардекопфу.

— Гардекопф, найдите Гартмана и Фосса и немедленно ко мне! — приказала нетерпеливо.

Вскоре «команда» собралась в кабинете.

— Гартман! Вы занимались дивизиями, прибывшими к нам на отдых?

— Нет, фрау гауптман. Они ведь только прибыли. Не успел…

— Вместе с Фоссом займитесь этим безотлагательно!

До десяти часов Эльза составляла сводку. Описала подробно положение в округе. Отчет получился солидный, подтвержденный документами. Эльза запечатала пакет, отдала Гардекопфу для отправки. Потом достала из сейфа вчерашнюю почту, принялась изучать уже не спеша, внимательно.

Но спокойно поработать не удалось. В начале двенадцатого позвонил Гейнц. Просил разрешения продолжить недавний разговор. Вскоре он вместе с Венкелем был у Эльзы. Протянул ей толстый черный пакет. Эльза вынула из конверта снимки. Медленно перебрала, отложила три. На одном из них пленные шли строем по двору конного завода. На втором и третьем стояли в шеренге. Миллер не торопясь вглядывалась в лица… Иван здесь был на первом плане. Эльза передала снимки Гейнцу.

— Господа, попробуйте сами, не советуясь друг с другом, исходя из собственных соображений, отобрать кандидатов. А потом обсудим результаты.

Пока Гейнц и Венкель тасовали фотографии и что–то отмечали на них, Эльза украдкой наблюдала за эсэсовцами. Она надеялась, что кто–то из них обратит внимание на Ивана. Если же этого не случится, придется вмешаться ей, хотя лучше бы обойтись без этого. Несколько минут царило молчание.

Гейнц и Венкель отобрали разных людей, но оба крестиками указали на Петренко.

Эльза ни единым жестом не выдала своих чувств. Подняла голову, посмотрела на начальника и его заместителя, ожидавших, что она скажет.

— Знаете, я довольна… Могу согласиться с каждым из вас. Но господин оберштурмбанфюрер, пожалуй, отобрал людей более надежных. Несломленная воля отражается в их глазах. Такие смогут защитить агентов на случай, если в партизанском отряде что–то заподозрят. Не так ли?

Гейнц, явно польщенный похвалой Эльзы Миллер, заговорил:

— Завтра же начнем подготовку к операции. Думаю, пяти полицейских для охраны хватит. Пленные будут заняты своей работой, освободят их только через неделю. Так будет вернее… Не вызовет ни у кого подозрения… Вы согласны со мной?

— Неделя? Да, пожалуй, этого достаточно для подготовки ваших агентов…

Когда за Гейнцем и Венкелем закрылась дверь, Эльза облегченно вздохнула. Но ее волновало одно обстоятельство: почему и Гейнц, и Венкель, словно сговорившись, отметили крестиками именно Ивана? О том, что среди пленных находился ее муж, они ни знать, ни подозревать не могли. А вдруг?.. Если бы дело вел только Венкель, Эльза не тревожилась бы. А вот Гейнца надо остерегаться. Он хитрее и опаснее даже убитого Зайлера.

В кабинет вошел Гардекопф, доложил, что группа в количестве восьми человек ждет распоряжений…

Эльза достала из сейфа пакет с наградами для подчиненных, приказ о награждении и вышла вслед за Гардекопфом.

— Господа офицеры, сейчас я вручу вам награды за ваши прежние успехи. Вы, Гардекопф, и вы, Гартман, повышены в звании. Это своего рода аванс, его придется честно отработать! Руководство дает вам понять: на данной службе вы можете быстро продвинуться, но для этого нужен максимум усилий! Анализ нашей работы показал, что в вермахте не все еще благополучно. Враг саботирует распоряжения фюрера, неблагонадежные выявлены даже в среде офицерского состава. Будьте беспощадны к тем, кто колеблется и не верит в победу Великой Германии. Докажите, что вы достойны оказанного вам доверия и наград! Завтра всем, кроме Фосса, надлежит вернуться в отведенные им районы…

Эльза вернулась к себе, остановилась у раскрытого окна, выходящего во двор. Там, внизу, эсэсовцы загоняли в крытые машины арестованных. С тех пор как появился Гейнц, начались массовые расстрелы людей, заподозренных в помощи партизанам или взятых по доносам. Гейнц расстреливал даже случайно задержанных.

Эльза не переставала думать об Иване. Радовалась, что он жив. Но вот сможет ли он понять, в какой она ситуации? Поверит ли ей?..

Ее размышления прервал стук в дверь. Заглянул Гардекопф: быстро назвал имя и звание очередного гостя. Эльза ушам своим не поверила. Тут же в кабинет вошел… штурмбанфюрер CG Мейер!

— Как приятно видеть здесь берлинских друзей! — расцвела в улыбке Эльза. — Какими судьбами?

— Привели меня сюда дороги военного времени, а еще — просьба вашего кузена: я привез вам небольшую посылку от Нейсов.

Мейер галантно поцеловал Эльзе руку, кивнул на нашивки:

— Вы, я вижу, не теряете зря времени…

Штурмбанфюрер Мейер рассказал, что младший Нейс недавно возвратился из–за границы, где проводил какую–то ответственную и весьма деликатную операцию. На вопрос Эльзы, что это за операция, Мейер пожал плечами:

— В последнее время в СД все держат под замком. Помешаны на секретах. Якобы замечена утечка информации за границу. Контрразведка пытается найти каналы утечки, но пока безрезультатно. В СД много отличных разведчиков, и кто знает, возможно, кто–то из них двойник. Шелленберг весьма обеспокоен происходящим.

— Да, но если в нашей разведке появились шпионы… Кое–кому это грозит большими неприятностями! А может быть, это просто игра, которую ведет ваш шеф? Да и вы, Мейер, слишком опытный разведчик, чтобы рассказывать сотруднику абвера такое. Или вы вслед за мной решили сменить ведомство?

Штурмбанфюрер рассмеялся:

— Вот что значит служить в абвере! Другой не придал бы значения моим словам, а вы…

— Я подумала, что смогу быть вам полезна. Сообщу своему начальству в Берлин…

— Да мне не поверят! Решат, что это очередной трюк Гиммлера!

Наступила пауза. Мейер закурил.

— Вы надолго к нам? — спросила Эльза погодя.

— В соседнем районе буду проверять агентуру, готовящуюся к заброске в тыл к русским. Месяца два придется проторчать.

Эльза переменила тему:

— Расскажите лучше о берлинских новостях.

— Все берлинские новости — это новости с фронта. В каждой семье кто–то воюет.

Эльза многозначительно посмотрела на Мейера.

— Меня интересуют новости иного характера, какие именно, я думаю, вы догадываетесь.

— Догадываюсь. В последнее время не ладятся отношения между Канарисом и Гиммлером. Ходят слухи о слиянии этих двух служб. Но в скором времени ничего подобного не произойдет. Адмирал пользуется доверием фюрера.

— А что у Штольца?

— Все в порядке. Да, кстати, у меня для вас от него записка…

Мейер вынул из нагрудного кармана конверт. Адресат указан не был. Эльза оторвала узкую полоску, взяла небольшой лист канцелярской бумаги, сложенной пополам, и начала читать.

«Постарайся помочь нашему другу. Он оказал нам серьезную услугу и заслуживает доверия. Подбери ему двух–трех человек. Надеюсь на тебя. Штольц.»

Миллер бросила быстрый взгляд на Мейера. Тот сидел спокойно, затягиваясь дымом сигареты.

— Штольц считает себя вашим должником… Кстати, что это за услуга, которую вы оказали абверу? Тоже секрет?

— Пустяки. Я совершил небольшое путешествие по Финляндии. Там одного вашего сотрудника перевербовали англичане. Я узнал об этом от своего агента. Потом, в Германии, повстречался со Штольцем и, так сказать, поделился впечатлением. Проверив факты, он убедился, что я прав… Тогда я, в качестве ответного жеста, попросил освободить из концлагеря фрау Линце и помочь с агентами для России. Вот и все.

— Фрау Линце освободили?

— Увы, приказ опоздал…

— М–да… Я хотела сорвать с вас солидный куш за агентов, но придется выполнить просьбу Штольца….. — Эльза сняла трубку: — Гардекопф, распорядитесь насчет кофе…

XX

Эльзе было над чем поразмыслить, когда она вновь осталась одна. Действия Штольца были ей непонятны. Непонятным было и странное поведение Мейера. Услуги услугами, но — все–таки — почему Штольц решил помочь Мейеру в подборе агентуры? Может, Мейер работает на Штольца? Или — наоборот… Звонить штандартенфюреру опасно, так как его телефон наверняка на контроле. В записке Штольц ни разу не назвал ее по имени, конверт был без адреса, единственная оплошность с его стороны заключалась в том, что в записке речь шла об агентах. Странно…

В коридорах СД было уже совсем пусто. Дежурный офицер, увидев ее, вскочил, отдал честь.

— Оберштурмбанфюрер Гейнц и гауптштурмфюрер Венкель еще у себя? — спросила Эльза.

— После обеда они уехали с зондеркомандой в какую–то лесную деревню. Там обнаружены партизаны. Сегодня наши парни поработают…

Эльза вернулась к себе, достала из сейфа нужные документы и принялась за шифровку.

Последнее время к ней стекалась обильная информация от завербованных полицаев и других предателей. Временами Эльзе казалось, что она слишком часто отправляет шифровки и что сведения, переданные ею, не столь уж важны для Москвы. Впрочем, когда–то Манодзи постоянно твердил ей: все, что станет известно о противнике, надлежит отправить в Центр, судить о важности информации разведчик не должен, так как привыкает к новостям и ему кажется, что ставшее известным ему известно и другим. Поэтому донесения Эльза старалась составлять как можно подробнее. Почти два часа ушло на шифровку, за это время ее никто не потревожил. Спрятав написанное во внутренний карман мундира, она приоткрыла дверь, вернулась к столу и по тем же документам принялась составлять отчет для Штольца. Через час запечатала бумаги в конверт и заперла в сейф, чтобы завтра пораньше отправить в Берлин.

Сделав все, она задумалась. В свое время, когда она училась в высшей школе абвера, преподаватель стрельбы Горн часто твердил ей, что стрельба благоприятно действует на человека с перегруженной нервной системой. А не побывать ли ей в тире, в подвале этого же здания?

Эльза спустилась по лестнице навстречу грому выстрелов. Оружейник СД унтершарфюрер Вайнер подошел к барьеру.

— Отрабатываем стрельбу из пистолета по движущимся мишеням, — доложил он в паузе между выстрелами.

Четверо офицеров одновременно вскинули руки с парабеллумами. Стрельба велась одиночными выстрелами. После каждого выстрела Вайнер отмечал на листке бумаги против фамилий офицеров попадание или промах. Эльза с интересом наблюдала за стрельбой. Все четверо были отличными стрелками: мишени падали почти после каждого выстрела. Когда обоймы были разряжены, один из стреляющих обратился к Миллер:

— Желаете потренироваться? Уступаю свой пистолет. Пристрелян отлично.

— Благодарю, оберштурмфюрер! Смените обойму. Господа, кто из вас даст мне еще один парабеллум?

С трех сторон к Эльзе протянулись рифленные рукоятки. Эльза выбрала один из парабеллумов, осмотрела, подала Вайнеру:

— Перезарядите и этот.

Офицер сменил обойму. Эсэсовцы скептически поглядывали на Эльзу. Оружейник спросил:

— Будете стрелять с двух рук одновременно по движущимся? Или установить обыкновенный щит?

— Пусть движутся…

Миллер давно не тренировалась в стрельбе из двух пистолетов. Правда, когда заканчивала школу, Горн уверял, что она — его лучший стрелок. Сейчас, видя, с каким любопытством смотрят на нее офицеры, она волновалась — получится ли…

Унтершарфюрер подготовил мишени, вернулся на свое место:

— Готово!

Серия выстрелов протрещала, как барабанная дробь. Мишени попадали, а в центре щита появились отверстия. Офицеры явно не ожидали такого результата. Вайнер кинулся к мишеням:

— Ну и меткость! Если бы я не видел этого своими глазами, не поверил бы, что такое возможно!

Офицеры окружили Эльзу и начали, перебивая друг друга, расспрашивать:

— Где вы учились, если не секрет?

— Трудно ли освоить такой прием?

— К сожалению, господа, у меня совсем нет времени… Прощайте.

XXI

На следующий день, едва Эльза Миллер успела закончить утренний туалет, послышался легкий стук в дверь. Связная вошла в комнату, молча протянула конверт.

В свою очередь Эльза тоже передала девушке конверт. Горничная спрятала его, сняла со стола скатерть и вышла. Эльза заперлась на ключ.

Миловану,

Мейеру передайте «повара». Он на подозрении. Это для него удобный случай исчезнуть. «Повар» сведет Мейера еще с двумя. Он обо всем проинформирует. Желаю удачи.

Радомир.

Миллер оделась и вышла из гостиницы. У крыльца в ожидании автомашины стояли ее подчиненные, они уезжали в отведенные им зоны. Эльза распорядилась:

— Гардекопф и Фосс со мной, остальные ждите транспорта.

На крыльце местного отделения СД им встретился Венкель. Он был не в духе.

— Как вчерашняя акция, гауптштурмфюрер? — спросила Эльза.

— Неудачно. Взяли по подозрению десять человек. Партизан в деревне не обнаружили. Работаем вслепую.

Миллер отозвала его в сторону:

— То, что я вам скажу, должно остаться между нами: прибыл запрос о деятельности оберштурмбанфюрера Гейнца. Аналогичный запрос пришел и на вас.

Венкель побледнел, нахмурился.

— Не понимаю, чем это вызвано? — продолжала Эльза. — Но я уважаю вас и решила с вами посоветоваться. Какого мнения вы о Гейнце?

— Он — опытный офицер. С его появлением в городе установлен порядок, введен комендантский час, круглосуточное патрулирование. О самом оберштурмбанфюрере могу сказать только самое хорошее.

— Благодарю вас.

Эльза повернулась, собираясь уходить, и Венкель торопливо, пряча за усмешкой опаску, спросил:

— А что вы напишете обо мне?

— Только то, чего вы заслуживаете.

— И все же…

— Я отправлю почту и потом расскажу вам, — пообещала Эльза.

Зная, что Гейнц и Венкель готовят акцию внедрения агентов в партизанский отряд «Смерть фашизму», и понимая, что от этой операции зависит судьба ее мужа, Эльза пыталась вывести из равновесия обоих. На эту мысль ее натолкнуло письмо Штольца. Он интересовался, помогает ли ей в работе местное СД, так как другие офицеры абвера, выполняющие подобные функции, жалуются. В том, что она сказала Венкелю, была доля правды. Не ответив ему ничего конкретного, Миллер предвидела, что Венкель тотчас обо всем сообщит Гейнцу и оба явятся к ней выяснять отношения.

Она будто в воду смотрела. Не успела разложить на столе бумаги, как в дверь кабинета постучали.

Это был Гардекопф.

— Начальник СД Гейнц и его заместитель Венкель просят разрешения посетить вас.

— Пусть войдут.

Демонстрируя вынужденный перерыв в своей многотрудной деятельности, Эльза собрала со стола бумаги, закрыла их в сейф.

— Итак… Слушаю вас, господа. У вас есть что–нибудь новое?

Гейнц замялся:

— Сегодня десять пленных, отобранных для акции «побег», почти у самого леса разбирают старое здание. Охрана — пять полицейских. Но если мы будем ждать неделю, как планировали раньше, их могут освободить настоящие партизаны. Этого мы не учли. Словом, операцию необходимо провести завтра утром. Мои люди готовы. А как считаете вы?

— Согласна с вами, время не ждет. Не помешало бы сфотографировать пленных вместе с полицаями завтра утром перед отправкой на место работы. В случае удачи — отличный фотодокумент. Его можно будет с докладом отослать в Берлин. Там любят такие документы. Снимок подтвердит, что операция была продумана и проведена специалистами.

— Пожалуй, это дельный совет. Не желаете ли посмотреть, как все произойдет? Там, где работают пленные, есть овраг. Из него можно наблюдать за ходом событий…

— К сожалению, нет времени, господа, дел по горло…

— Жаль… Ну, ничего. После «освобождения» мы с Венкелем информируем вас обо всем.

— Благодарю, — поднялась Эльза, давая понять, что визит окончен.

Гейнц напрягся.

— Уважаемая фрау, простите… Гауптштурмфюрер Венкель сказал, что получен запрос из Берлина. Это правда? Чем именно интересуется Берлин?

— Всем, что мне известно о вас… Успокойтесь… Я напишу, что знаю вас с самой хорошей стороны. Подчеркну, что вы сверхосторожны.

— Как это? — удивился Гейнц.

— Ведь вы не доверяете даже мне, офицеру с особыми полномочиями!

— Как прикажете понимать? — Гейнц, явно растерянный, пытался выиграть время.

— Жена Карлинского… — Эльза прищурила глаза. — Если бы вы не поторопились расстрелять ее, она о многом рассказала бы…

— Но надеюсь, она не сообщила бы ничего такого, что могло опорочить вас.

— А вы, господин Гейнц, интересовались сведениями именно такого рода?

— Мне говорили о случае с хозяином ресторана, и я обязан был заподозрить и его, и вас. К тому же убийство Карлинского… Сейчас мне ясно, что вы использовали те средства, какие сочли нужными. Но впредь, поверьте, что б ни случилось, я вмешиваться в ваши дела не стану, В абвере свой стиль работы… Принимаете мои извинения?

— Да. Хотя верю им не очень. И все же в Берлин я напишу о вас и вашем заместителе только хорошее. Нам ведь работать и дальше. Но вы, надеюсь, понимаете, что долг платежом красен?..

— Большое спасибо, фрау.

Гейнц и Венкель поднялись. В это время в кабинет заглянул Гардекопф.

— Фрау гауптман, к вам штурмбанфюрер Мейер.

Эльза кивнула.

— Знакомьтесь, штурмбанфюрер. Начальник местного СД оберштурмбанфюрер Гейнц и его заместитель гауптштурмфюрер Венкель.

Обменявшись приветствиями, Гейнц и Венкель вышли. Мейер опустился на стул.

— Ну что, поговорим о делах? — предложил он бодро.

— Да, но не здесь, а в ресторане «Викинг». Вы уже завтракали?

— Нет.

— Вот заодно и позавтракаем… В конце концов ведь должна я выполнить поручение штандартенфюрера Штольца? Поэтому и поведу вас в этот ресторан. Его хозяин был одним из лучших агентов моего отца. Сейчас занимается торговлей. Но он не раз жаловался мне, как трудно разведчику стать обыкновенным человеком. Его я и передам в ваше распоряжение. Не возражаете?

В ресторане, как обычно, к столу Эльзы тотчас подошел хозяин. Она пригласила его присесть.

— Вы знаете, о чем у нас будет разговор? — спросил Мейер.

— Да, и готов к нему. Мое заведение — просто небольшая передышка от постоянного риска. Теперь мне остается продать его новому владельцу и заняться настоящим Делом. Фрау Миллер предупредила, что с сегодняшнего дня я буду в полном вашем распоряжении, а она уже не будет иметь на меня и на двух моих агентов, с которыми я работал до войны, никаких прав…

Эльза хорошо понимала, что с этим завтраком кончаются все ее контакты с хозяином ресторана «Викинг». К этому неприметному человеку она уже успела привыкнуть за время коротких встреч. Что же, Центр решил правильно. В СД не забыли, что в свое время владелец «Викинга» был арестован Зайлером. Скорее всего многие там и сейчас сомневаются в его невиновности.

— Фрау Миллер, а почему вы сами не использовали его тройку? — Мейер указал на хозяина ресторана.

— Я поменяла хобби, — усмехнулась Эльза.

— А их держали в резерве? На всякий случай?

— Не ждите комплиментов за догадливость.

— Ну что ж… Удачи вам, до свидания.

…Эльзе хотелось передохнуть, обдумать, что сулит разлука со связным, с человеком, который был опытнее и с которым всегда можно было посоветоваться. Она с горе чью понимала, что ей придется очень трудно без этого контакта… Время покажет, что будет дальше… А сейчас необходимо собраться с мыслями, сосредоточиться. Завтра, если не случится беды, ее Иван будет в лесу. Сегодня же нужно предупредить партизан, что вместе с пленными к ним придут агенты СД. Снимок десяти пленных, отобранных Гейнцем для этой акции, надо переправить в лес. Срочно…

Эльза закрыла глаза, устало откинулась в кресле. Но тут в дверь постучали. Она быстро подхватилась, застегнула мундир, поправила волосы.

— Войдите!

Тотчас появился лейтенант Фосс.

— Разрешите доложить! В кабинете обер–лейтенанта Гардекопфа собрались господа офицеры. Требуют встречи с вами.

Эльза выглянула в окно: у подъезда стоял черный «опель–адмирал», рядом — с десяток мотоциклов с колясками, в которых сидели автоматчики.

В кабинете заместителя Миллер находился армейский генерал, полный, надменный. Он разговаривал с адъютантом. Заметив Эльзу, махнул рукой: входите! И сразу же набросился на нее:

— Фрау, оставьте мою дивизию в покое! Я требую, чтобы ваши люди не появлялись в ее расположении! В противном случае я прикажу арестовать их! Они терроризируют моих солдат и офицеров! Дивизия на отдыхе! После кровопролитных боев. Ваши типы цепляются к моим людям по пустякам! Вносят нервозность! Заставляют офицеров и солдат писать друг на друга доносы! Сегодня один ваш лейтенант начал собирать доносы даже на меня! Что все это значит?! Я прикажу перестрелять всех этих наглецов! Они мешают мне проводить доукомплектацию техники и личного состава!.. До каких пор…

— Позвольте, господин генерал, — едва втиснулась в этот словесный поток Эльза, — позвольте задать вам вопрос: кто писал на вас доносы?

— Какой–то подлец из штаба! Майор–выскочка!.. Он все истолковал по–своему!

— Это как же? — Эльза с наивным видом подталкивала раскаленного генерала к ловушке.

— Я в кругу старших офицеров сказал, что только идиоты из генштаба могли надеяться на молниеносную войну с Россией! Мы, практики, знали, что война будет трудной. Неверно подготовленные психологически солдаты плохо воюют. Это очевидно. Западня распахнулась — и…

— Этого предостаточно, господин генерал! И не вздумайте предпринять что–либо против моих людей! Они выполняют нелегкую работу и находятся под защитой фюрера! Прошу, ознакомьтесь…

Эльза протянула багровому от злости гостю удостоверение, в котором перечислялись ее полномочия. Генерал быстро пробежал глазами документ, возвратил его Эльзе и бросил адъютанту:

— Дожились! Эта фрау имеет больше власти, чем боевой генерал! — Не обращая более внимания на Эльзу и не откланявшись, разгневанный, он вышел из кабинета.

Миллер была довольна: ее люди осмелели! То, что генерал сам пожаловал к ней, а не попытался вызвать к себе, лишний раз свидетельствовало: в вермахте ее «фирмы» опасаются. Ну а то, что и ненавидят вдобавок, еще лучше!

Позвонил Венкель:

— Гейнц просит срочно подняться к нему…

— Что там?

— Опять гости! Из Берлина прилетел какой–то штандартенфюрер.

…В кабинете Гейнца удобно расселись трое из СС. Одного из них Эльза узнала — это был Верг! Он подошел к Эльзе, пожал руку, повернулся к Гейнцу:

— Учитесь, оберштурмбанфюрер, у этой хрупкой женщины, как нужно работать!

— Будете заниматься разбором дел по моим отчетам? — высказала догадку Эльза, изображая смущение и стараясь скрыть радость встречи.

— Для этого со мной прибыли из Берлина люди. Милая Эльза, нам с вами нужно поговорить кое о чем… Где мы можем спокойно потолковать?

Когда они остались одни, Верг улыбнулся:

— Ну, как живешь?..

И Эльза принялась рассказывать, начиная с того момента, когда она прибыла в этот город. До позднего вечера они сидели вдвоем в ее кабинете и говорили, говорили. Гардекопф охранял их уединение. Несколько раз пытался пробиться начальник СД, но обер–лейтенант не пропускал даже его. Около десяти вечера Эльза и Верг расстались.

Верг не на шутку был обеспокоен создавшейся ситуацией. Провал Эльзе пока не грозил, но если Штольц узнает о том, как она спасала своего мужа, он перестанет ей доверять. Завтра Петренко будет в лесу. Необходимо предупредить партизан, чтобы его временно изолировали или переправили за линию фронта.

Как это сделать? Канал связи через горничную слишком долгий, да и опасно засвечивать радиста…

У Верга была явка в городе. Тот человек был связан с партизанским отрядом «Смерть фашизму». Придется положиться на него, другого выхода нет…

Он долго не мог уснуть, думал об Эльзе, Там, в Германии, ему казалось, что на родине Эльзе будет легче. Сейчас убедился в обратном: здесь, на родной земле, на–много сложнее и труднее…

XXII

Пленные, в числе которых находились капитан Петренко и Михей, разбирали стену. В полутора–двух километрах от места их работы темнел лес. Близость леса действовала ободряюще. Несколько полицаев, охранявших пленных, понимали их настроение и поэтому ни на минуту не оставляли без надзора.

Работа продвигалась медленно: раствор был крепкий, каждый вырубленный кирпич доставался ослабевшим людям нелегко.

Около полудня подъехали две телеги, на которых сидели полицаи, вооруженные автоматами. Один из них, видимо, старший, подошел к охране:

— Привет, хлопцы!

— Здравствуйте. Кто такие будете? — спросил начальник конвоя.

— Да вот за кирпичом эсэсманы прислали.

— Документ давай.

Приехавший подал бумагу. Начальник конвоя развернул:

— Здесь по–немецки. Я не кумекаю…

— Отпустить тысячу штук кирпича для ремонта гаражей.

— Подгоняй подводы! Счас тебе доходяги погрузят.

Телеги, запряженные сытыми лошадьми, подъехали к кирпичам, уложенным в штабеля. Начальник подозвал к себе пленных:

— Давай, служивые, грузи подводы!

Полицаи, прибывшие на телегах, расстелили на земле армейское одеяло, разложили на нем сало, лук, яйца, хлеб, поставили бутыль с самогоном.

— Эй, пан начальник! Идите к нам, червяка заморим! Оставь пару хлопцев, хай стерегут. Добрячого первака мы привезли…

Начальник конвоя помедлил, потом что–то сказал одному из своих — тот остался охранять пленных, остальные полицаи потянулись к выпивке и закуске…

Только взялись за стаканы, как прогремела команда:

— Руки вверх! — старший из прибывших направил на конвойных автомат.

Охрана дружно подняла руки.

— Товарищи! — обратился затем, старший к пленным. — Забирайте винтовки, подкрепитесь и — на подводы! Времени у нас мало. Могут нагрянуть немцы…

Голодные люди набросились на еду. Капитан Петренко взял винтовку, проверил, заряжена ли.

— Кто вы? — спросил Петренко у освободителей.

— Что тебе сказать, браток! Окруженцы. В полицию пошли, чтоб с оружием в руках уйти к партизанам. А тут вы подвернулись. Потом поговорим. Надо уезжать!

Расселись по подводам. Связанных конвоиров решили взять с собой. Кони понеслись по лесу. Только оказавшись в чаще, Иван принялся за кусок хлеба с ломтиком сала, доставшиеся ему при дележке.

«Свободен! Свободен и снова с оружием в руках», — радостно стучало сердце.

Дорога привела на большую поляну. До войны тут находился летний животноводческий лагерь. Дальше в глубь леса пути не было.

— Что будем делать? — спросил кто–то у Ивана.

Как–то незаметно его лидерство было признано всеми.

— Дальше пойдем пешком. Телеги бросим. Кто слабее, сядут на лошадей. Может, повезет — наткнемся на партизан…

Весь день продвигались лесом, к вечеру вышли к небольшому лесному хутору. Дворов шесть, не больше. На разведку отправились Михей и еще двое. Через час вернулись в сопровождении старика и парнишки лет пятнадцати.

— Здравствуйте, люди добрые, — поклонился дед, подходя ближе. Увидев полицаев, остановился.

— Не волнуйся, отец, — успокоил его Петренко, — здесь все свои. Михей, докладывай.

— В хуторе немцев нет и не было. Партизаны иногда заходят. Старик говорит, что его внук, — Михей указал на паренька, стоявшего рядом с дедом, — может отвести к партизанам.

— Ты знаешь, где партизаны? — обратился Иван к подростку.

— Знаю.

— Далеко?

За внука ответил старик:

— Часа за четыре доберетесь. Ночью, однако, лучше не идти. Как бы не перестреляли. Пойдемте к нам на хутор. Отдохнете, а на зорьке отправитесь в путь. Согласны?

Не ожидая ответа, старик повернулся и молча зашагал к хутору. Разместились у деда в сарае. Узнав, что на хуторе находятся бывшие пленные, хуторяне начали сносить к деду продукты, одежду. Беглецы помылись, переоделись. Полицаев заперли в бане, приставив к ним охрану. Старший из окруженцев хотел было назначить в охрану своих людей, но Иван Петренко не позволил. Он опасался доверять незнакомым людям, даже тем, кто освободил их из плена.

На рассвете, поблагодарив хуторян, снова подались в лес. Около одиннадцати часов утра остановились у реки. Здесь проводник сказал:

— Дальше я пойду сам. Ждите здесь. Вести кого–либо сразу в отряд командир запрещает.

— Всем отдыхать! — приказал Петренко.

Вдвоем с Михеем он остался в дозоре. Больше часа лежали в зарослях дикого малинника, пока не услышали какой–то шум в той стороне, где бросили остальных. Петренко вскочил на ноги.

— Пошли, Михей!..

Прячась за деревьями, приблизились к берегу, где находилась вся группа. То, что увидели, ошеломило обоих. И бывшие пленные, и бывшие полицаи стояли с поднятыми вверх руками. Человек двадцать незнакомых людей, вооруженных винтовками и автоматами, собирали оружие. В стороне стоял юный проводник.

— Что это?! — прошептал Михей.

— Не знаю… Повесь винтовку на плечо…

— Что происходит? — спросил Петренко у проводника.

— Я привел партизан, товарищ начальник. У них такой порядок: всем, кто приходит в отряд, надобно сдать оружие. Партизаны проверяют, что за люди. Но когда сказали об этом вашим, полицаи отказались оружие сдать. Вот их и разоружили…

— Понятно…

Иван Петренко и Михей подошли к командиру отряда.

— Товарищ командир, капитан Петренко прибыл в ваше распоряжение. Примите оружие, — и подал винтовку.

Михей последовал его примеру.

Высокий седой командир улыбнулся, шагнул к капитану:

— Здравствуй, Иван! Не узнаешь?

Петренко присмотрелся внимательнее.

— Товарищ директор, вы? Здравствуйте, Петр Степанович. Узнал…

— Поговорим по дороге, — словно не замечая его радости, сказал Ляшенко. — Сейчас всем строиться в походную колонну…

Партизаны вместе с пополнением двинулись в лагерь. Петренко шел рядом с командиром отряда, повествуя ему о своих злоключениях.

— Так говоришь, вы только два дня успели поработать на разборке? — переспросил, прикидывая что–то, Ляшенко.

— Да.

Ляшенко помолчал.

— И эти решили освободить вас?

— Да, но…

— Интересно… Ты не горячись… Будем воевать вместе, капитан. Время покажет.

…В партизанском отряде жизнь шла своим чередом. Одни уходили на задание, другие возвращались, третьи чистили оружие, чинили одежду. Иван обрадовался, когда увидел нескольких офицеров, одетых в армейскую форму. Хотя не форма, а что–то другое, неуловимое, выделяло их среди партизан.

— Товарищ майор, — обратился к старшему по чину Иван. — Капитан Петренко. Артиллерист, бежал из плена.

— Это из колонны… — бросил другой офицер.

Майор нахмурился.

— Что ж тебя отпустили без проверки? Документы хоть сберег какие?

— Бумаг нет. Но личность мою может удостоверить командир отряда. Мы были знакомы до войны.

— Разберемся. Пойдемте, капитан.

Петренко последовал за офицерами. Подошли к одной из землянок. У входа стоял часовой. По крутым деревянным ступенькам спустились вниз. Майор пропустил вперед Петренко.

— Садись, капитан. Вот бумага, чернила. Пиши автобиографию. По всей форме. Сделаем запрос в Москву о твоей личности. А теперь скажи по совести: те, кто вас освободил, не показались подозрительными?

Этот вопрос мучил и Ивана.

— Показались. Дело в том, что мы работали на объекте второй день, а они появились с документом, подписанным начальником местного СД. Попали, мол, в окружение, поступили в полицию. Документ у начальника СД выправили, нас освободили, ушли в партизаны… Только документ выписан за три дня до нашего прибытия сюда…

Майор вздохнул, резко поднялся.

— Пиши, я пойду посмотрю на них.

Петренко расправил на ящике, служившем столом, бумагу. Излагал, стараясь быть предельно точным в датах своих перемещений по территории, оккупированной фашистами. Только об одном умолчал. Жена — Елизавета Карловна Петренко, урожденная Миллер, — написал он, — погибла в 1939 году. Утонула… В том, что видел ее живой и невредимой в форме немецкого офицера, Иван признаться не смог. Почему? Он и себе не сумел бы этого объяснить.

Майор возвратился минут через двадцать вместе с Ляшенко.

— Закончил? Тогда поговорим. Освободили вас из плена агенты СД. Это — факт. Уже не раз СД пыталось внедрить в отряд «Смерть фашизму» своих людей. А теперь решили затеять спектакль… Что скажешь на это?

— Думаю, что такое возможно.

— Об этой операции мы узнали несколько дней назад: все именно так и произошло, как нам сообщили в донесении. Так что особо проверять ваших освободителей нечего. А как по–твоему, среди самих пленных могут быть агенты СД или абвера?

— Не знаю. Поручиться могу только за одного из них. В плен он попал вместе со мной. И все время мы с ним были вместе.

— Что ж, проверим…

— А чем я займусь в отряде? Ведь орудий у вас нет…

— Пушек нет, это верно. Но много необученной молодежи. Кое–кто даже держать винтовку не умеет. Вот тебе как кадровому офицеру и поручим обучение, пока придет ответ. А тогда о другом подумаем… Согласен?

XXIII

…Проснувшись, Эльза накинула халат и собралась было заняться «вальтером». Свое личное оружие чистить и пристреливать разведчик должен сам. Этому учили ее чекисты. Об этом твердил Манодзи. Об этом в высшей школе СД постоянно напоминал курсантам преподаватель Горн.

Вдруг ей показалось, что в дверь постучали. Прислушалась. Стук повторился более настойчиво и требовательно. Так стучать никто из подчиненных не мог. Кому она понадобилась в столь ранний час? Эльза подошла к двери и, не–спрашивая, кто ее беспокоит, открыла. На пороге стоял Верг:

— Не ждали в гости?

Эльза с тревогой посмотрела на неожиданного гостя.

Верг стоял и улыбался. Он видел, что Эльза растерялась, она не ожидала его прихода сюда. Справившись с собой, она пригласила:

— Здравствуйте, заходите…

Верг прошел в комнату, осмотрелся.

— Вы неплохо устроились.

— Как офицер абвера… Но неужто вы здесь для того, чтоб сказать мне это?

— Не только. Где вы чините обувь?

— Пока что такой нужды не было.

— Дайте какой–нибудь из ваших хрустальных башмачков…

Эльза нагнулась, взяла сапог, подала Вергу. Тот вынул из кармана перочинный ножик, сделал сбоку, у самой подошвы, надрез. Оглядел свою работу и остался доволен.

— Возле базара есть сапожная мастерская. На вывеске — ботфорты со шпорами. Хозяин живет там же, при мастерской. Это — «Кустарь», наш человек. Сейчас пойдете к нему. Пароль: «Сможете пошить мне сапоги из вашего материала?» Ответ: «По нынешним временам у сапожников нет кожи даже на тапки». Ваша часть пароля: «В таком случае почините мне сапоги. Я порвала их на охоте». Его ответ: «Здесь придется менять весь передок». И вы: «Делайте, что нужно, я заплачу, сколько скажете». Сообщите ему, что сегодня люди, одетые в форму полиции, освободят десять пленных. В том числе капитана Петренко. Его нужно отделить от других и держать под наблюдением до особого распоряжения. Передал Фриц. Все понятно?

— Да. — И Эльза повторила пароль.

— Ну, счастливо! Действуйте. Встретимся в СД…

До базара было ходу минут пятнадцать. Мастерскую Эльза нашла легко. Несмотря на ранний час, она уже была открыта.

Звякнул колокольчик. Старик–сапожник в очках поднял голову. Услышав первую часть пароля, улыбнулся. Лицо его подобрело, но глаза смотрели проницательно и строго.

— Сапоги заберете после обеда. Под стелькой будет шифровка.

До начала работы еще оставалось время. Эльза решила позавтракать. В ресторане было немноголюдно. За одним из столиков ожидал официанта Верг с сотрудниками, приехавшими с ним из Берлина. Увидев Миллер, штандартенфюрер поднял руку в знак приветствия.

— Садитесь, фрау Эльза, к нам.

— Доброе утро, господа. Благодарю за приглашение.

К столу приблизился хозяин ресторана:

— Позвольте мне обслужить вас, господа офицеры.

Верг мельком взглянул на него:

— Позволяем, но быстро. Временем свободным мы сегодня не располагаем.

— Через пару минут завтрак будет на столе. — Хозяин удалился на кухню.

Не успела официантка разложить приборы, как он появился с подносом, уставленным тарелками… Ловко сервируя стол, задержал взгляд на Эльзе.

— Больше ничего не нужно?

— Спасибо, хозяин. Говорят, вы продаете ресторан?

— Да, фрау. Мое дело почти убыточно.

— Остаетесь здесь или уезжаете в рейх?

— Уезжаю в генерал–губернаторство, в Краков. Там у меня много знакомых и родственников. Посмотрю, чем можно заняться… Приятного вам аппетита, господа…

Он выглядел растерянным, встревоженным. Эльза понимала: ему было жаль расставаться. Они привыкли друг к другу. Поверили друг в друга. А это в работе разведчика значит очень много. Верг не знал о том, что хозяин ресторана — чекист. По правилам конспирации Эльза не имела права говорить об этом.

На выходе из ресторана столкнулись с Гейнцом и Венкелем.

— Гейнц, я вижу, вы не очень торопитесь на службу, — небрежно приветствовал Верг начальника местного отделения СД.

Тот не ответил, однако пристально посмотрел на Эльзу. Она выдержала его взгляд, сознавая: Гейнцу не нравится, что она общается с Вергом за его спиной… Всю дорогу Верг молчал и только в кабинете Эльзы спросил:

— Я вижу, вы заменили сапоги?..

— Отдала старые в починку. После обеда можно будет забрать. — Эльза сделала паузу. — Верг! Разрешите мне задать вам вопрос?

— Да, пожалуйста.

— Я не нахожусь в вашем подчинении и не должна выполнять ваши задания. Вы это знаете…

— Все верно. Но вашу задачу иначе не решить… Руководство, да и сам я никогда бы не простил себе, если бы не принял меры предосторожности. Это — во–первых. А во–вторых — вы мой соратник по работе в Германии, ваши возможные сложности могут отразиться и на моей работе. Вообще мне многое тут не нравится. Вы вроде бы вне подозрений. Но если вникнуть в обстоятельства — на грани провала. Нужно срочно действовать! Я сообщу Центру о ваших сомнениях. Думаю, получите «добро» на нашу совместную работу. А сейчас перейдем к делу, ради которого я приехал сюда. В Берлине я получил приказ: провести расследование по вашим материалам и проконтролировать исполнение приговора, который будет вынесен трибуналом. В случае подтверждения данных, присланных вами в Берлин, трибунал вынесет строгий приговор, вплоть до расстрела. Вы считаете — это повысит ваши акции здесь?

— А как же! Местное начальство вермахта и СД еще раз убедятся, что в Берлине мне верят. Это внушит им уважение.

— Согласен, но после моего приезда за вашими действиями будут внимательнее следить. Вы поняли меня?

— Да, — твердо ответила Эльза.

Когда за Вергом закрылась дверь, Миллер подошла к сейфу, вынула последнее донесение Гартмана. В нем ее заинтересовала одна деталь: при проверке компрометирующих данных на одного гауптмана–танкиста Гартман узнал, что якобы в скором времени в город должен приехать его родственник, работающий в Германии над новым видом оружия большой разрушительной силы. Взбешенный тем, что его допрашивают, гауптман угрожал, что абверовцам не поздоровится, поскольку его родственник пользуется в рейхе огромным авторитетом.

В это время в комнате Гардекопфа заговорили на повышенных тонах. Эльза распахнула дверь. Обер–лейтенант за что–то отчитывал Фосса.

— В чем провинился лейтенант? Почему я ничего не знаю?

Гардекопф смутился.

— Прошу прощения, я не хотел докладывать. Вам как женщине это может не понравиться. Неподалеку живут фольксдойче. Глава семьи — немец. Он радостно встретил наши войска, передал первому же офицеру список коммунистов и комсомольцев, оставшихся здесь. Услуга немалая с его стороны. Случайно этот человек познакомился с Фоссом и пригласил к себе в гости. А Фосс вступил в любовную связь с его женой! Вчера, воспользовавшись отсутствием родителей, обесчестил дочь!.. Я хочу засадить его под домашний арест!

— Обер–лейтенант! Ваши действия я расцениваю как попытку скрыть от меня проступок Фосса. Я накажу его сама так, что его больше не потянет на такое! Но об этом договорим после обеда. А сейчас, Фосс, зайдите ко мне. Я дам вам адрес, и вы срочно привезете ко мне одного человека.

Фосс четко повернулся и бросился выполнять приказание. Эльза вызвала Гардекопфа.

— Ваши подчиненные — словно подонки из штрафного батальона! А расплачиваться за это придется мне! Вы понимаете, о чем я говорю? Не бойтесь быть строгими с подчиненными! Бойтесь слишком мягкого отношения к ним! Если вместо вас я назначу своим заместителем Гартмана или Замерна, они быстро разъяснят всем остальным, что значит слово старшего. Но я привыкла к вам, Гардекопф, и мне не хотелось бы менять своих, пускай дурных, привычек…

— Вам не придется их менять! Я оправдаю доверие, — ретиво щелкнул он каблуками.

— Верю вам. И даю шанс… А сейчас, будьте добры, сообщите Венкелю, что я прошу его прийти…

Наедине Эльза все чаще позволяла себе выходить из роли. Сказывалось напряжение последних дней. Она понимала, как это опасно, но жизнь Ивана, повисшая на волоске, судьба ребенка…

Тяжелые мысли прервало появление Венкеля.

— Вы звали меня? — спросил он учтиво.

— Да. Извините, что побеспокоила. Не могу оставить кабинет — жду звонка. Чем занимается наш высокий гость из метрополии?

— Устроил моему шефу разнос за то, что до сих пор не доставлены арестованные.

— Ну, это их дело. Но если что–либо подобное случится с вами, мне будет очень жаль. Ведь мы давние товарищи и не раз помогали друг другу. Собственно, поэтому я и не стала звонить вам, а позвала. Будьте осторожны с Вергом, Курт… Большего сказать я не вправе.

— Да… Я ваш вечный должник. Кстати, операция удалась как нельзя лучше. От начала и до конца я наблюдал в бинокль за развитием событий. Все прошло строго по нашему плану! Вот фотография. Снимок сделан сегодня утром, когда пленные выходили из лагеря.

Эльза мельком взглянула на фотоснимок. Иван шел третьим. «Какой он худой», — с тоской отметила она.

— Мне, Курт, это ни к чему. Операция ваша и все, что будет с ней связано: награды и почести, — тоже ваши. Желаю удачи. Не забудьте о Верге…

— Конечно, фрау! Я и раньше предполагал, что штандартенфюрер СС прибыл сюда не случайно… И кое–кому из наших явно не поздоровится. Молю бога, чтобы не обратил на меня внимания!.. Ну, мне пора. Оберштурмбанфюрер и Верг будут недовольны моим отсутствием…

— Спасибо, что заскочили.

— Надеюсь, мы с вами еще встретимся сегодня во время вынесения приговора подследственным… — подхватил Венкель.

— Вы полагаете… — Эльза помедлила, — сегодня расследование будет завершено?

— Верг заявил Гейнцу, что ваши материалы уже проверены и тянуть со всем этим нет смысла. По каждому делу приговор заготовлен в Берлине.

Венкель вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

…Эльза остановилась у окна. В последние дни она думала о муже все больше и больше, переживала за исход операции. И теперь, когда все так хорошо удалось, она растерялась от этой долгожданной и неожиданной радости. Даже дышать стало легче в тесном и душном мундире. Холодная, сдержанная, разучившаяся даже улыбаться просто так, Эльза будто сбросила камень с души. Не только потому, что Иван Петренко был ее мужем… Если бы узнали в СД, кто у них в плену, страшно подумать, чем бы это могло обернуться для обоих — и для Ивана, и для Эльзы…

Зазвонил телефон.

— К вам — Фосс, — доложил Гардекопф.

— Один?

— С «объектом».

— Пусть войдут, — приказала Миллер.

За спиной Фосса торчал высокий белобрысый танкист.

— Фосс, подождите у Гардекопфа. А вы, гауптман, садитесь и рассказывайте.

— Клейт! Моя фамилия — Клейт, фрау… — не по уставу фамильярно представился долговязый. — О чем прикажете рассказывать?

— О том, как вы запугиваете людей несуществующим родственником, якобы работающим над оружием невиданной разрушительной силы?!

Гауптман безмятежно опустился на стул напротив Эльзы, снял пилотку, положил ее на колено, поправил правой рукой волосы. Нагло уставился на ноги хорошенькой женщины, словно забыв, где он находится. Эльза решила вывести его из равновесия. Ей всегда помогало одно обстоятельство, отмеченное за время работы в СД: боевые офицеры вермахта, заядлые храбрецы, которые боялись лишь одного — остаться без шнапса, — и те начинали трусить, видя, с какой уверенностью ведет она себя в этой холодной полупустой комнате. Похоже, за ней усматривали гораздо большую силу, нежели та, которую она действительно представляла…

— Я привыкла ждать, но недолго! — резко произнесла Эльза.

— Я никого не запугивал! Эти типы пристали ко мне, почему я не сдал коробку золотых часов! Я изъял их из магазина. Это моя законная добыча! Я имею на это право победителя, кто бы ни строчил на меня доносы!.. Когда они стали угрожать, я послал их к дьяволу и сказал, что мой родственник в рейхе работает в таком заведении, где создают новое оружие.

— Небось, новые радиоприемники для министерства пропаганды? — пренебрежительно бросила Эльза, почувствовав, что если повезет, она может ухватиться за нить.

Обида заставила гауптмана и вовсе забыть об осторожности.

— Передвижки! Радиоснаряды с крыльями — вот что! Да–да! Мой родственник имеет таких покровителей, что я не боюсь каких–то наглецов из абвера. Простите, фрау, речь не о вас. Прелестная дама может позволить себе многое… А об этой истории — все. Я уверен, вы сами в этом разберетесь и достойно накажете ваших подчиненных. А что вы делаете сегодня вечером?

Словно не замечая притязаний долговязого, Эльза продолжала вести игру. Подняла телефонную трубку.

— Гардекопф! Зайдите ко мне!

Тот мгновенно возник рядом с танкистом.

— Разоружите его, — Эльза указала на вальяжно развалившегося гауптмана.

Танкист вскочил, схватился за кобуру, но Гардекопф с неожиданной для своего телосложения ловкостью перехватил его правую руку и заломил ее за спину незадачливого обольстителя… Эльза невозмутимо наблюдала за происходящим.

— Садитесь, гауптман. Гардекопф! Фосса ко мне…

Гауптман покорно опустился на стул. Было ясно, что он не ожидал такого отношения к себе. Гардекопф, поигрывая отобранным парабеллумом, подошел к двери, позвал Фосса. Тот метнулся в кабинет, ожидая распоряжений.

— Сходите к нашим коллегам из СД — не смогут ли они поместить в какой–нибудь камере немецкого офицера, подозреваемого в серьезном преступлении против рейха и фюрера? Передайте — это моя просьба.

Фосс, как на кайзеровском плацу, повернулся кругом, подчеркнуто строевым шагом вышел из кабинета.

Эльза выдержала паузу, затем обратилась к танкисту:

— Я арестовала вас по подозрению в умышленном разглашении государственной тайны! Вам в лучшем случае грозит разжалование в рядовые, в худшем — штрафной батальон или смертная казнь.

— Да вы что?! С ума посходили все? Это клевета! — вскочил гауптман. И тут же рухнул на стул от мощного удара Гардекопфа.

Эльза Миллер была непреклонна.

— Вот вам два листа бумаги. Пишите на одном, что в течение суток вы обязуетесь сдать золотые часы и… — она сделала ударение, — все другие скрытые вами ценности, столь необходимые рейху для продолжения войны за жизненное пространство. На втором листе — сведения о своем пресловутом родственнике. Если его не существует или он недостаточно влиятелен в рейхе, вас будут судить. Ваше счастье, если написанное убедит меня в том, что у вас действительно есть такой родственник. Иначе я вам не завидую. Поэтому пишите все, подчеркиваю — все, что знаете о его работе. Я пойду на отступление от правил и, может быть, отпущу вас ради заслуг этого человека. Людям, приносящим пользу Германии, приятно сделать одолжение…

Гауптман, видимо, только теперь сообразил, в какой ловушке он оказался.

— Я все напишу, честное слово! Благодарю вас!..

— Благодарить будете, вернувшись в часть, а сейчас пишите! — Эльза прошлась по кабинету. — Гардекопф, под вашу ответственность. — И, отведя его в сторону, шепнула на ухо: — Построже с ним… Нужно определить степень его информированности, лишь тогда мы сможем установить утечку.

В кабинет заглянул Фосс:

— Камера готова!..

— Хорошо, Фосс. Вы пойдете со мной…

— Слушаюсь!

По гулким ступеням Эльза и Фосс спустились вниз. «Мерседес» уже ждал их. Хлопнули дверцы. Шофер вопросительно взглянул на старшего по званию.

— К рынку! — поправила кобуру Миллер.

Возле сапожной мастерской Эльза приказала остановить автомобиль.

— Фосс! Заскочите в мастерскую, заберите из починки мой сапог! Вот деньги, уплатите, сколько нужно.

Фосс выбрался из машины, резко, ударом ноги распахнул дверь мастерской. Через несколько минут появился с обувью. Пока шофер разворачивал автомобиль, пересчитал и подал Эльзе сдачу и сверток.

— Починил хорошо, но содрал дорого — десять марок! — сказал, уверенный, что его не станут проверять.

Миллер осмотрела сапог:

— Дороговато, но за десять марок новых сапог не купишь. Домой!

Шофер погнал автомашину по улицам, презрительно поглядывая на регулировщиков.

Поднявшись на свой этаж, Эльза закрылась на ключ, вытащила стельку, достала шифровку. Шифр был незнаком. Значит, сведения предназначаются Вергу. Спрятав тонкий листочек, вышла на улицу.

Фосс стоял подле «мерседеса». Любезно распахнул дверцу. Эльза поудобней устроилась на переднем сиденье.

— В абвер!

…Гауптман только закончил писать и теперь разглядывал более чем скромное убранство кабинета. До возвращения Эльзы танкист несколько раз пытался заговорить с Гардекопфом, но тот отвечал на его вопросы надменным молчанием.

Эльза взяла со стола лист, исписанный таким почерком, словно по бумаге прошли танки, пробежала глазами текст. Чутье не обмануло ее: родственник арестованного разрабатывал и испытывал самолеты, управляемые по радио. Эльза слышала о таких самолетах еще в Берлине. Она закрыла полуграмотное, но очень важное свидетельство в ящик стола. Перепуганный гауптман ожидал решения с таким видом, будто перед ним сидела не красивая женщина, а скорый на руку полевой трибунал.

— Гауптман! Дайте слово, что подобное больше не повторится. Если вы пойдете под суд, карьера вашего родственника окончена. Из уважения к нему я отпускаю вас.

— Слово офицера: подобное никогда… никогда!..

— Верю… Тем более, что документы у нас хранятся бессрочно. Ваше счастье, что я женщина. Женщины всегда добрее мужчин. Даже если и выше их по должности. Гардекопф, верните ему пистолет.

Обер–лейтенант подал танкисту парабеллум. Гауптман вложил пистолет в кобуру, щелкнул каблуками.

— Благодарю. Разрешите идти?

— Я не прощаюсь. Время от времени мы будем рады потолковать с вами на интересующие нас темы…

Танкист вышел. Эльза повернулась к Гардекопфу:

— Учитесь, как заставлять людей работать на абвер… — Она была вполне искренняя в своих чувствах. — А теперь — пора заняться Фоссом. Можете применить физическое воздействие.

Дверь в кабинет начальника СД была приоткрыта. Верг сидел за столом Гейнца, Венкель стоял перед ним и невнятно оправдывался. Верг кивнул Эльзе с видом хозяина. Она прошла через кабинет и опустилась в кресло.

— Гауптштурмфюрер, — чеканил Верг, — сказанное мной примите к сведению! Можете идти…

Венкель резко повернулся. Эльза заметила, как он облегченно вздохнул. Верг снял маску суровости, участливо наклонился к Эльзе:

— Забрала?

Миллер подала шифрограмму.

— Это вам… — она многозначительно посмотрела на стены.

— У этих стен ушей нет, — улыбнулся Верг. Развернул тонкую бумажную полоску, просмотрел. — Молодец, догадалась, что…

— Мой ключ не подходит… А взламывать замки — зачем?

— Тебя, видимо, интересует, что ответили на наш запрос?

— Если речь идет о моем муже…

— Что ж, — после паузы поднял голову Верг. — Капитан уже в отряде. Обучает военному делу. Подписал сообщение «Седой».

— Мои «рецепты» идут через него? — спросила Эльза, кляня себя за опасное любопытство.

— Да. Он знает о Миловане, но кто такой Милован, не подозревает никто из цепочки.

— Верг! Со связью совсем худо стало, — снова чисто по–женски пожаловалась Эльза. — У меня остается один канал. Если с ним что–то случится… — Она махнула рукой.

— В экстренном случае воспользуешься сегодняшним вариантом, пароль прежний. Ну а я по приезде в Берлин буду добиваться, чтобы тебя вернули ко мне…

— Мне и самой кажется, что в Берлине я приносила бы пользы больше. Здесь есть и подполье, и партизаны, а в Германии…

— Ну что ж… Постараемся…

— Штольц тоже обещал мне…

— Я пробуду здесь еще дня два, так что если понадобится моя помощь, говори…

Эльза замялась.

— Ну…

— Помощь мне не нужна. Но я должна буду решить один вопрос. Съездить тут неподалеку… Кажется, я вышла на провокатора… Никому, кроме меня, туда не добраться… Если сорвется, сообщите… моим.

— Эльза, мне не по душе твоя горячность. Я тебя и прошу, и приказываю: не согласовав с руководством, не предпринимай никаких рискованных акций! — собеседник Эльзы встревожился.

— Но это, Верг, серьезное дело: могут погибнуть люди.

— А здесь, по–твоему, курорт?! Сообщи по своим каналам — вопрос решится без тебя! Помни, ты не диверсант. Нам куда важнее не твое умение метко стрелять, а твоя информация… На тебя возлагаются особые надежды, и безрассудствовать ты не имеешь права. В Германии ты была сдержанней. Что происходит с тобой сейчас? Сказывается отсутствие наставника или ты всерьез поверила в неуязвимость? Так не бывает…

Что происходит с Эльзой, Верг понимал. Зверства оккупантов на советской земле — вот причина растущего беспокойства Эльзы Миллер. Ей все труднее было скрывать свои переживания, свою боль, оставаться просто наблюдателем, когда вокруг расстреливают, пытают, сжигают заживо!..

Верг некоторое время сидел молча, обдумывая, как поддержать товарища.

— Слушай, Эльза! Один мой коллега еще до первой мировой слыл спецом по раскрытию тайн противника. А потом предложил свои услуги нам. лично Феликсу, Тогда мы с ним и познакомились. Феликс в нем не ошибся: товарищ очень помог делу, особенно за границей. Однажды на отдыхе он поведал мне историю из своего давнишнего опыта. В начале века ему предстояло выехать в Японию. С заграничным паспортом, под видом англичанина, он из Лондона отплыл на пароходе «Иокогама». Путь предстоял не из близких, поэтому надо было держаться так, чтоб никто не заподозрил его не только как разведчика, но и как англичанина. По его мнению, все обстояло превосходно: он вращался среди британцев, и ни один из них не усомнился в его национальной принадлежности. И вот «англичанин» ступил на японский берег. На пристани к нему тут же подошли два вежливых японца, и один из них объявил: «Господин такой–то (причем фамилия была названа подлинная, русская), наше правительство не может позволить вам въезд в Страну восходящего солнца и просит покинуть Японию». Разведчик, привыкший ко всякого рода неожиданностям, был поражен! Слава богу, обошлось без ареста. Я рассказал тебе эту историю, — добавил Верг, — чтобы ты помнила: контрразведка зря хлеба не ест! Постоянно будь начеку… И выполняй только ту работу, которая тебе поручена! Лишний риск к добру не приводит. Война обещает быть долгой. Многие из нас не доживут до победы, но стараться дожить надо всем ради нашей великой цели!..

Верг замолчал, вынул из пачки сигарету, вопросительно посмотрел на Эльзу. Она сидела притихшая, низко опустив голову.

— Иди, Эльза, отдохни и хорошо обдумай наш разговор.

Эльза, повернув дверную ручку, проследовала по коридору мимо секретаря и Венкеля. Гауптштурмфюрер посмотрел вслед уходившей Эльзе и злорадно заметил:

— Кажется, штандартенфюрер добрался и до нашей Миллер. Ходят слухи, будто у них уже была схватка. Видимо, Верг сейчас пытается рассчитаться с ней…

Венкель поразмыслил немного, а потом добавил:

— Впрочем, штандартенфюрер может сломать зубы на ней. Дан бог, чтобы это так и случилось. Не то — еще один такой приезд, и многим придется офицерские мундиры менять на солдатские. Штурмфюрер, увидите Гейнца, расскажите ему о конфликте между Вергом и Миллер. Шеф будет доволен. Не далее, как вчера, он говорил, что приезд Верга принес неприятности всем, кроме нее!..

Эльза возвратилась к Гардекопфу. Фосс уже едва держался на ногах. По виду обоих Миллер поняла, что между ними произошел резкий разговор и что Гардекопф сполна воспользовался ее разрешением воздействовать на провинившегося физически. Эльза обратилась к Фоссу:

— Вам достаточно беседы с Гардекопфом или мне продолжить воспитание?

— Я все понял. Простите меня!

— Хорошо. Но учтите, если вы станете добиваться благосклонности женщин столь ретиво, я откомандирую вас. Знаете куда…

— Так точно!!! — почтительно вытянулся Фосс.

Миллер повернулась к Гардекопфу:

— Кто–нибудь из наших вернулся? Мне звонили?

— Пока никто не вернулся. Звонил хозяин ресторана «Викинг»…

Эльза сняла трубку:

— Дайте ресторан «Викинг». Алло! Это Миллер.

— Гутен таг, фрау! С завтрашнего дня я уже не хозяин этого разорительного заведения. Учитывая ваше хорошее отношение ко мне, я хочу на прощание предложить фрау неплохого вина.

— Спасибо. Сейчас буду.

Эльзу взволновал звонок чекиста: впервые за все время совместной работы он вот так — напрямую — вызывал ее…

Хозяин уже ждал у порога:

— Очень рад, фрау, очень благодарен вам! Отведайте моего фирменного вина в последний раз…

Они спустились в подвал.

— Я вызвал вас вот по какой причине: Центр сообщает, что вскоре к нам прибудет полковник генштаба для особо секретной ориентации командиров дивизий, отведенных сюда на отдых. Куда потом эти дивизии направят — неизвестно. Центру нужны точные маршруты данных подразделений. Партизанским отрядам приказано вызвать на себя огонь этих частей. Партизаны будут активно менять базы, чтоб избежать разгрома. Нашей группе поручено захватить или документы полковника, или его самого. Вам, Эльза, поручено информировать наших обо всех его перемещениях… Участвовать в изъятии бумаг Центр вам запрещает. Документы похитит ваша связная. Она — проверенный человек. На случай, если ее схватят, вы выйдете из здания СД и снимите пилотку. За вами будут наблюдать из дома напротив. Участники операции попытаются спасти девушку, если ее постигнет неудача.

— Очень рискованно! Удастся ли им потом выбраться из города?

— Другого варианта нет. Возможно, что–то изменится позже, тогда вам сообщат… Вы должны остаться вне подозрений.

— Партизанам надо заранее активизироваться…

— Так считают и в Центре… А этот штандартенфюрер, который был с вами в ресторане?.. Кто он такой?

— Штандартенфюрер Верг из канцелярии рейсфюрера Гиммлера. Занимается расследованием дел офицеров и солдат вермахта, уличенных в неблагонадежности.

— Значит, скрытая причина его поездки сюда — вы. Неплохо бы его сцапать!

— Да вы что! Через него я имею выход на ценную информацию, — возмутилась Эльза.

— Запросим Центр. Верг может оказаться очень кстати…

— Не думаю, чтобы Центр перед приездом оберста из генштаба разрешил подобную акцию!..

— Может, вы и правы… — согласился чекист.

— Что у вас? Куда дальше?

— Завтра уезжаю в Берлин. Штурмбанфюрер Мейер направляет меня в разведшколу. Так что скоро не увидимся…

— Желаю вам хорошо освоить новую специальность, — пошутила Эльза.

Чекист ответил в тон ей:

— Буду стараться!.. Все же надеюсь встретиться с вами после войны! — он вздохнул и заторопился: — Нам пора, мы и так долго пробыли здесь. Я отберу несколько бутылок вина, пришлите за ними…

В коридоре гостиницы Эльза встретила горничную:

— Зайдите ко мне сменить скатерть на столе…

— Хорошо, фрау, вот только закончу уборку в шестом…

Миллер устало сняла портупею с пистолетом, положила на кровать, расстегнула мундир. Сегодня в услугах связной необходимости не было. Эльза просто хотела поговорить с девушкой. То, что она услышала от хозяина ресторана, заставило разведчицу серьезно задуматься. Горничная могла попасться раньше, чем доберется до секретных документов… Эсэсовцы схватят ее, если она сделает хоть один неверный шаг…

В комнату постучали. Шурша крахмальной скатертью, вошла горничная.

— Присядьте… Посидим немного… Вы не против?

Девушка покраснела от неожиданности. Эльза Миллер была для нее загадкой. Связная и побаивалась, и очень уважала ее. Если бы Эльза знала, какие чувства вызывает в душе своей юной помощницы, она растерялась бы.

— У меня есть электрический чайник и очень вкусное печенье. Хотите чаю? — предложила Эльза девушке.

И не дожидаясь ответа, налила воду из графина, включила чайник. Открыла чемодан, достала колбасу, пачку итальянского печенья, конфеты. По–хозяйски разложила все на столе.

…Они не торопясь пили чай, говорили о разных пустяках. Связная была польщена: ее старший товарищ, всегда строгая и требовательная к себе и другим, была сегодня так добра и внимательна к ней.

— Вы, наверно, уже знаете… Готовится важная операция… В случае неудачи все, кто встречался со мной, будут под подозрением.

— Да, девочка. И тем не менее я не могу оставить тебя без поддержки накануне серьезного испытания.

Эльза коротко, в общих чертах, проинструктировала связную. В заключение сказала:

— Будем надеяться на благополучный исход…

— Можно спросить, — обратилась к Эльзе девушка, — вы родились в России? Вы хотя и в совершенстве владеете немецким, но в то же время я чувствую в вас что–то наше…, русское.

— Это плохой комплимент для меня, — улыбнулась Миллер. — Да, я родилась в России… Кстати, у вас есть оружие?

— Мне его выдадут перед операцией.

— Откажитесь. Стрельбой не поможете себе… А так вас легче будет спасти.

— Хорошо… — кивнула девушка и встала. — Я пойду… Меня может хватиться кастелянша.

— Да, конечно… Мы, собственно, уже обо всем переговорили. Как только приедет оберст, я буду информировать вас о каждом его шаге.

После ухода связной Эльза быстро собралась. Ей хотелось поговорить с Вергом, завтра он уезжает, и у него может не остаться времени…

XXIV

В кабинете Венкеля находились сам хозяин, Гейнц и незнакомый оберштурмфюрер с перевязанной головой. Гейнц кивнул Эльзе на кресло:

— Вы как раз вовремя. Надеюсь, сейчас мы услышим кое–что интересное. Рассказывайте, оберштурмфюрер! — обратился он к незнакомцу.

— Я уже говорил вам: партизаны напали на зенитную батарею… И еще одна новость: табун вороных найден…

— Наконец–то! — воскликнул Гейнц.

— Мне кажется, оберштурмбанфюрер, вы меня неправильно поняли. Новость как раз неприятная! Те, что напали на зенитную батарею, были верхом на вороных лошадях. Вороной табун у партизан. Это уже не табун, а целый кавалерийский отряд.

Гейнц поморщился:

— Что за доклад командиру? «Найден, найден…» Говорите яснее и не вводите нас в заблуждение… — Он повернулся к Эльзе: — Фрау Миллер, чем объяснить то, что партизаны усилили активность? С фронтов известия для них не слишком приятные… Вроде бы нет повода…

— А какой повод им нужен? Они ведь не регулярная армия. Это — партизаны. Сброд. Просто собрали достаточно сил для фанатичной борьбы с нами. Кроме того, людей надо кормить, одевать, а все это партизаны могут приобрести только боем. Вы упустили время, когда эти оборванцы были слабы. Сейчас нам с ними своими силами уже не справиться. Придется просить командование дивизий, которые прибыли на отдых, чтобы они подключились к борьбе. От наших агентов нет известий?

— Есть. Партизаны сменили базу… А над вашим предложением по подключению войск вермахта к борьбе с бандитами стоит подумать… Но как договориться с командованием дивизий? Боюсь, не согласятся. Просить об этом Берлин?..

— А не может ли помочь штандартенфюрер Верг?

— Он, безусловно, имеет вес, с ним командиры дивизий посчитались бы, но как побеседовать со штандартенфюрером?

— Я попытаюсь стать таким «парламентером», — сказала Миллер.

— Но ведь вам уже влетело от него сегодня.

Эльзе показалось, что Гейнц злорадствует.

— Увы, что делать. Где он сейчас?

— В моем кабинете снимает стружку с сотрудников трибунала.

— Я пойду к нему, может, удастся убедить штандартенфюрера переговорить с командирами дивизий.

— Если вам посчастливится… — Гейнц многозначительно посмотрел на Эльзу.

— Французскими духами не отделаетесь… — пошутила она.

— Тогда французский коньяк, — поддержал шутку Гейнц.

В кабинете начальника СД у открытого окна стоял Верг и курил. Он не слышал, как вошла Миллер.

— Господин штандартенфюрер, разрешите?

Он резко повернулся:

— Я тебя, признаться, уже заждался. Знал, что захочешь повидаться, ведь завтра я уезжаю.

— Як вам с просьбой от начальника СД, — начала Эльза. — Это — прежде всего. И — в интересах дела. Сам Гейнц боится обращаться к вам. Короче, партизаны начали часто беспокоить гарнизон, надо убедить командиров дивизий, находящихся здесь на отдыхе, подключиться к борьбе против партизанских групп.

— Что я должен делать?

— Пусть Гейнц изложит просьбу в письменном виде…

— Как понять ход твоих мыслей?

— Партизанам приказано перейти к активным действиям против немцев, основная их цель — задержать дивизии…

Верг усмехнулся:

— Резонно. Что ж, подтолкнем изнутри… Иди, пусть Гейнц заготовит два письма. Одно — на мое имя, второе — на имя рейхсфюрера, пусть подробно опишет сложившееся положение. С письмами зайдешь сама.

Гейнц в нетерпении ждал Эльзу.

— Ну как?

— В принципе договорились. — И Миллер рассказала, чего требует Верг.

Начальник СД не мог скрыть удовлетворения.

— Вы умница, Эльза! Признаться, я не верил, что вы сумеете уломать его! А письма — напишем. Не откладывая. Что касается поездки, то это тоже нужно провернуть сегодня! Завтра штандартенфюрер будет уже в Берлине… — Гейнц присел к столу, набросал текст, передал Венкелю, потом извинился и поспешно вышел из кабинета.

— А как ваши дела, гауптштурмфюрер? — спросила Эльза у заместителя начальника СД.

— Неважно, — сокрушенно вздохнул Венкель.

Эльза вопросительно взглянула на него.

— Завтра со штрафной ротой отправляюсь на карательную акцию в одну лесную деревню. Называется Родники. Снабжает партизан продовольствием. Жителей приказано расстрелять, а деревню сжечь…

— Да, повезло!.. А если там окажутся партизаны? Будет бой! Со штрафниками много не навоюешь!

…Когда Эльза принесла письма Вергу, он перечитал их и положил в свой портфель.

— Ну что же, Эльза, в принципе мы с тобой обо всем договорились. В Берлине я постараюсь убедить кого следует и отозвать тебя в Германию. Аргументы очевидны. Очевидна и польза… Кроме того, в случае чего, меня заменишь ты, товарищ Милован…

— Буду ждать.

Прощание было коротким и грустным.

XXV

Капитана Петренко поместили в одной землянке с командиром и комиссаром отряда. В первый же вечер, когда партизанский лагерь уснул и были проверены посты, командир и комиссар устроили небольшой ужин. На столе разложили небогатые харчи.

Иван рассказал, как попал в плен. Комиссара и командира интересовала охрана концлагеря, моральное состояние пленных, отношение к ним немцев.

Но и у капитана Петренко были вопросы, требующие ответа.

— Известно ли вам хоть что–нибудь о моем сынишке и теще? — спросил он. — Столько времени прошло, а я ничего о них не знаю…

— С инструментальным заводом они уехали на Урал. Можешь быть спокоен. Жаль, что Лиза так нелепо погибла… Я был тогда на рыбалке… Как это все произошло, сам не понимаю… Оставили ее на берегу, пошли к моим принадам. Часа через три, когда Туников пошел проведать ее, на мостиках увидел лишь удочки да одежду… Сколько ни искали, так и не нашли… — с горечью промолвил Ляшенко.

Иван сидел, опустив голову. Сказать им правду о Лизе? Но сообщить, что Лиза — предатель, было выше его сил.

Ляшенко подошел к капитану, обнял его:

— Крепись, Иван. Завтра станет легче. В работе горе переносить лучше.

Они проговорили до глубокой ночи…

Утром Петренко разбудил комиссар:

— Подъем, капитан. Переодевайся, вот твой новый наряд… — он бросил на лежак одежду.

Петренко поблагодарил комиссара. Все было впору — даже подгонять не надо, разве что шинель длинновата.

Осмотрев преобразившегося капитана, комиссар остался доволен. Он хлопнул его по плечу и, не тратя более времени, отвел Петренко к учебному классу. Это была небольшая поляна, где стволы спиленных деревьев заменяли скамейки. Грубо сколоченный стол стоял посреди лужайки. Предупрежденные заранее, в «классе» уже ожидали и молодые, и старые.

— Товарищи! — обратился к присутствующим комиссар. — Познакомьтесь: ваш инструктор по военной подготовке — капитан Петренко. Учитывая, что многие из вас до войны и винтовку в руках не держали, мы решили в свободное от заданий время пополнить ваши знания. Все приказы капитана Петренко прошу выполнять добросовестно, с сознанием долга перед Родиной. За ваше умение воевать с фашистами мы с командиром спросим с пего. Поэтому учитесь прилежно, чтобы не подвести своего инструктора. Всем ясно?

— Ясно! — ответил хор голосов.

— Не буду вам мешать, — комиссар повернулся и ушел.

Иван понимал: люди ждут от него чего–то необыкновенного. Впрочем, у многих в глазах он читал и недоверие. Ну что ж…

— Любой партизанский бой может окончиться рукопашной схваткой… — произнес он, внимательно вглядываясь в своих учеников. — Вот с рукопашного боя мы и начнем наши занятия.

На лицах слушателей было явное недоумение. Иван услышал, как один пожилой партизан вполголоса сказал белобрысому пареньку:

— Ишь чего…

Но смутить Ивана было трудно.

— Некоторые из вас считают, что в рукопашной схватке ничего особенного нет. Практика же доказывает другое. Любая атака требует соответствующих знаний, а рукопашная — особых! Нужно быть ловким и бесстрашным, в совершенстве владеть приемами рукопашного боя. Начнем с простого: шаг и положение оружия на разных этапах атаки. Исходный рубеж — эта сторона поляны. Конечная цель — противоположная сторона. Построиться всем в три шеренги!

Толкаясь, мешая друг другу, партизаны выполнили команду. Времени на оглядку Иван им не дал:

— Первая шеренга — десять шагов вперед! Вторая шеренга — пять шагов вперед! Третья — на месте…

Вразнобой выполнили и этот приказ.

— Приготовиться к штыковой атаке. В атаку — бегом, марш!

Партизаны побежали по поляне. С настоящей атакой это не имело ни малейшего сходства. Люди переговаривались на бегу, острили. Невысокий паренек в одежде с чужого плеча бежал впереди первой шеренги и заливался довольным смехом. Штык его винтовки едва не рыл землю, держал он оружие тоже не совсем обычно — зажав приклад под правой рукой. Капитан закричал:

— Отставить атаку! Всем на исходный рубеж! Выстроиться в одну шеренгу! Винтовки к ноге!

Когда партизаны неторопливо выровняли ряд, Иван приблизился к пареньку:

— Как ваша фамилия, товарищ партизан?

— Стукин…

— Пять шагов вперед.

Стукин шагнул, поднял на инструктора веселые голубые глаза.

— Вы до войны в кино ходили, товарищ Стукин?

— Так точно, товарищ капитан.

— Фильмы о войне видели? Как ходят в атаку, видели?

— Ага… Так же, как мы сейчас…

— Дайте вашу винтовку.

Стукин подал винтовку и стал ожидать дальнейшего приказа.

— Три шага назад.

Парень отступил.

— Когда идешь в атаку, — Петренко держал винтовку в положении «к ноге», — вид у тебя должен быть такой, чтобы враг на землю падал от страха еще до того, как ты пронзишь его штыком. Как это делается, я тебе сейчас покажу.

Капитан резко сделал выпад «коли» по направлению к Стукину, тот, увидев искаженное лицо и штык, летящий ему в грудь, неожиданно взвизгнул и в ужасе отпрянул в сторону. Дружный хохот разнесся по лесу.

— Стукин, возьмите оружие, станьте в строй!

Под ироническими взглядами товарищей Стукин с опаской забрал у капитана винтовку.

Во время перекура к Петренко подошел пожилой партизан:

— Товарищ командир, спасибо тебе. Учи нас с самого начала. Хлопцы не то что в атаку ходить, с собственной дивчиной пройтись культурно не умеют. Учи, сынок, учи нас и требуй от нас.

Партизаны одобрительно загудели. Основное в учении — контакт между преподавателем и учениками — было найдено.

До обеда бегали, кололи невидимого врага. Приказы выполняли охотно. Больше всех старался Стукин, и вскоре капитан уже ставил его в пример другим.

Петренко не подозревал, что за учениями внимательно наблюдают командир отряда, комиссар и командир группы чекистов.

На обед шли строем. Бойцы были довольны и собой, и инструктором. Возле кухни капитана остановил молодой партизан в армейской форме без знаков различия.

— Командир и комиссар ждут вас в землянке.

— Спасибо. Иду.

Петренко прошел к командирскому жилищу, не стучась, толкнул дверь. На столе стояли котелки с борщом.

— Садись обедать, — пригласил Ляшенко.

Иван присел у стола, взялся за ложку.

— Есть новость, капитан. Пять окруженцев, которые освободили вас, оказались немецкими агентами. Так что подозрения наши оправдались. Это не первая попытка фашистов заслать к нам своих… Как тебе наш отряд?

— Славный народ! Не дождусь, когда пойдем в бой! Бить фашистов! В плену я насмотрелся на эту высшую. расу. Мечтаю об одном — опять встретиться с ними с оружием в руках!

— Такая возможность у тебя, Иван, еще впереди. Ты помоги сохранить людей. Обучи их. Это будет настоящая помощь нашему делу! Скоро немцу покоя не станет ни днем, ни ночью! Обучи людей! И знания у тебя есть, и опыт, так что потерпи, капитан.

— Я солдат, товарищ командир, и службу себе не выбираю. Поручили — буду выполнять честно.

…Во второй половине дня Петренко провел беседу о тактике ведения боя в лесу. Капитан понимал, что не знает еще партизанской войны, и потому внимательно слушал истории о боях, рассказанные партизанами. Оказывается, обучать партизанской войне надо еще его самого!

Вечером, погруженный в раздумья, капитан подошел к землянке. У привязи стояли оседланные вороные. Охранял их молодой партизан с карабином за плечом и шашкой на боку. Увидев, с каким интересом Петренко разглядывает лошадей, заулыбался:

— Что, пехота, нравятся кони?

— Да, красавцы! Таких на племя беречь надо! Им цены нет…

— Кончится война, разведем получше! Для боя эти кони что надо! Ты, я вижу, в командирскую землянку шагаешь. Будь другом, передай лейтенанту Пашкову, он сейчас у вашего бати, что нам пора. Ночью в лесу можно и лошадей покалечить…

— Как ты назвал фамилию твоего командира?

— Лейтенант Пашков, а что?

— Ничего…

В такое совпадение верилось с трудом. Он распахнул дверь, вошел в землянку.

Кроме командования отряда там находились еще трое незнакомых партизан. По тому, что все они были при шашках, Иван определил: кавалеристы. Ляшенко кивнул капитану: садись.

— Да поймите, командир, какие вы нам попутчики! Сегодня мы здесь, завтра бьем немцев за семьдесят километров отсюда. Ваш отряд свяжет меня по рукам и ногам! Разрабатывать совместные операции согласен! А присоединяться к вам — ни за что! То, что у вас связь с Москвой, — хорошо! Вот и передайте Москве, что распоряжения ее мы выполним… — громко говорил один из незнакомцев, стоя перед Ляшенко.

Иван уже не сомневался: это его бывший заместитель — лейтенант Пашков! За несколько месяцев разлуки лейтенант возмужал, стал будто выше. Иван не мог больше молчать, шагнул вперед:

— Пашков!

Лейтенант повернулся на голос:

— Товарищ капитан! Вы?!

Он обнял Ивана, радостно повернул лицом к двум другим кавалеристам:

— Хлопцы! Да вы поглядите, кто это!

Кавалеристы бросились к капитану.

— Товарищ командир! Вот так встреча! А мы считали, что вы с Михеем погибли! Когда рванула граната, поначалу решили, что вы подорвали и себя, и немцев. В доме она ухнула, а там ведь, кроме вас, не было никого. А потом… — Пашков не договорил, повернулся к Ляшенко: — Это наш командир — капитан Петренко! Я передаю ему командование подразделением! О дальнейшем договаривайтесь с ним…

Однако Ляшенко в отношении капитана имел специальное распоряжение. Он переглянулся с командиром чекистов, затем повернулся к Пашкову:

— Лейтенант, садись! Не спеша все обсудим. То, что ваш командир находится у нас, уверен, скажется и на нашем соглашении. Я сейчас распоряжусь, чтобы вас определили на ночлег. А вы потолкуйте…

Уже у двери Ляшенко обратился к командиру группы чекистов:

— Товарищ майор, не желаете пройтись со мной?

Кавалеристы усадили Петренко на табурет, окружили:

— Рассказывайте, товарищ капитан! Что с вами было? Где Михей?

— Лучше вы расскажите! Все живы?

— Да, все! — ответил Пашков. — Сейчас у нас почти три сотни людей. Пополнение из местных жителей и окруженцев. А тогда дело было так: мы укрылись в лесу и до ночи ждали вас с Михеем. Вы не явились. Я послал сержанта Бобыря в разведку. Он пробрался к тому дому, где мы ночевали накануне. Открыл хозяин и сообщил, что вы сопротивлялись, но немцы бросили гранату и, оглушенных, вас схватили, увели в деревню. Мы хотели ночью отбить вас, но подобраться незаметно не смогли, а идти напролом силенок не было. Тогда решили уходить к фронту, Бродили по лесам… Как–то ночью одна из наших лошадей заржала, из чащи ей ответили другие коня. Мы потихоньку двинулись туда: подползли, смотрим — на поляне большой табун лошадей. Дождались утра. На рассвете заметили пятерых мужиков с берданками. Они оказались работниками конного завода. С первых дней войны прячутся с табуном в лесу. Как быть дальше — не знают… Посоветовавшись, мы решили объединиться в конный отряд и бить фашистов здесь, пока не разведаем точно, где фронт. Вот и бьем гадов, где достанем, а скрываемся в лесу. Командир здешний предлагает нам объединиться с отрядом «Смерть фашизму». Мне кажется, что это объединение ничего хорошего не принесет. А как вы считаете, товарищ капитан? Какой будет ваш совет?

— Увы, я не имею права советовать… — Петренко развел руками. — К тому же, мне поручено обучать партизан. Сила здесь большая накоплена, да в военном деле грамоты маловато. Пока не найду себе замену, не уйду. Поговорим с командиром и комиссаром. Как они решат, так и будет.

— Понял, товарищ капитан.

— Вот и отлично.

Вскоре в землянку вернулись командир отряда, комиссар и майор.

— В связи с тем, — объявил комиссар, — что ваш командир временно будет в нашем отряде, предлагаю пока оставить все как есть. Но каждую неделю будем встречаться здесь, составлять планы совместных действий.

— Согласны… — ответил Пашков и спросил: — А может, заменить товарища капитана кем–нибудь другим?

Вмешался Ляшенко:

— Можно бы, да уж больно приглянулся он партизанам. И потом… — он сделал паузу. — Таково решение штаба партизанского движения. Ваш командир будет принимать участие в разработке совместных операций. Встречаться с ним вы можете, когда пожелаете. Приезжайте почаще — больше пользы будет для общего дела! Я верно говорю, капитан?

— Верно, товарищ командир! — человек военный, Петренко привык не задавать лишних вопросов, хотя о том, что его личностью интересуется штаб, услышал впервые.

На рассвете Пашков подвел к Петренко коня:

— Товарищ капитан! Теперь это ваш конь…

— А как же ты?

— В отряде у меня есть запасной. А до стана доеду с кем–нибудь в паре…

Конники ускакали, а Иван долго стоял, задумчиво глядя им вслед. Потом отправился проводить занятия.

В это время в командирской землянке за столом сидело трое: командир, комиссар и майор–чекист. Говорил майор.

— Мне все ясно, кроме одного. Капитан — коммунист, грамотный, знающий офицер, почему он никому из нас не сказал, что видел свою жену в форме немецкого офицера? Его это угнетает, понимаю, и все же он ни с кем не поделился горем! Не могу найти этому объяснения!

Ляшенко потер рукой лоб:

— Я знаю их обоих не первый год. Молчание Ивана объясняется, по–моему, просто: он не верит в предательство Лизы. Либо сам хочет расквитаться с ней. Потому и молчит.

— Я согласен с командиром, — кивнул комиссар. — Но как бы мы его ни опекали, рано или поздно пустим в бой. Грешно военного человека в тылу все время держать. Не утерпит — уйдет к Пашкову. Это тоже надо иметь в виду. Поэтому предлагаю сказать капитану правду.

Майор поднялся:

— Пока не получу разрешения, я запрещаю любые разговоры на эту тему с капитаном Петренко! — Устало вздохнул и добавил: — И так слишком многих пришлось включить в игру, пренебрегая элементарной осторожностью. Слишком многих…

XXVI

Провожать Верга приехали Гейнц и Миллер. Накануне вечером штандартенфюрер встретился с командирами дивизий и зачитал адресованное ему послание Гейнца. Тот весьма детально характеризовал положение в районе. Офицеры вермахта были удивлены и обеспокоены приведенными оберштурмбанфюрером данными о партизанах. Партизаны взрывали поезда, громили мелкие гарнизоны, казнили предателей. Свое послание Гейнц заканчивал так: «Если мы немедленно не истребим партизан, больше на отдых в здешних местах никто рассчитывать не сможет! Партизаны уже сейчас имеют кавалерию, даже пушки. Недооценивать лесную армию мы не имеем права. Она постоянно пополняется за счет попавших в окружение солдат и офицеров, за счет добровольцев из местного населения. У нас нет ни дня на раздумия, надо действовать!»

Генералы попросили дать им немного времени, чтобы подготовиться к разгрому партизан и получить на это разрешение высшего командования. Но в принципе вопрос был решен: при получении санкции сверху дивизии вступят в бой.

…Пилот доложил о готовности самолета к вылету. Верг по очереди обошел провожающих, пожал каждому руку, возле Эльзы Миллер задержался:

— Помните, о чем я говорил вам, Эльза? До встречи!

— Помню. До встречи.

С аэродрома Эльза и Гейнц возвращались вместе. Ехали молча. Гейнц переживал за окончательный результат переговоров. Вермахт требовал точных данных о местонахождении партизан. А как добыть такие сведения?!

Эльза была расстроена прощанием с Вергом. Еще вчера она передала сообщение о готовящейся карательной акции в деревне Родники. Что предпримут партизаны? Успеют ли вывести жителей из деревни? Ей все труднее становилось совмещать функции «глубокой» разведка с задачами оперативными, никак ей в прямую обязанность не вмененными, но требующими ее личного, быстрого и точного вмешательства. Ее не обязывал к этому Центр. Напротив, там были крайне озабочены, что опасность «засветки» при решении тактических задач возрастает. Но иначе поступить Эльза уже не могла. Это понимал Верг. Понимали и в Центре. Впрочем, сам характер небывалой войны, условия работы Эльзы все чаще размывали границы между «чистой» разведкой и делами подполья.

В приемной к Гейнцу подбежал ожидающий его шарфюрер:

— Докладывай! — резко бросил Гейнц.

— У деревни мы напоролись на засаду партизан. Половина штрафной роты уничтожена! Партизаны отступили в лес. Штрафники отказались их преследовать. В деревне никого не оказалось. Все ушли и увели с собой скот. Штрафники стали жечь деревню. На обратном пути завернули в хутор, что в пяти километрах от Родников. Там солдаты раздобыли самогон, перепились, затеяли драку… Венкель послал меня к вам! Нужно срочно разоружить их!

Гейнц посмотрел на Эльзу.

— Пахнет бунтом! Это и по вашей части, фрау…

В кабинете Гардекопфа Эльза застала Фосса и Гартмана. Они с прикомандированным штурмфюрером аз СД только что вернулись из поездки, но Миллер все же приказала:

— Взять автоматы! По две запасные обоймы! Поедем помогать Гейнцу! Гардекопф, на сборы пять минут. Возьмите и мой автомат!

Когда Эльза и Гейнц вышли во двор, все уже были готовы.

Гейнц подал знак, и автомобиль с эсэсовцами выехал со двора. За ним следовали «опель» и «мерседес» с командой Миллер.

— Вы даже не представляете, Эльза, — сказал: Гейнц, — на какую прогулку мы едем! Если штрафники не сдадутся, нам придется несладко. У нас ведь людей вдвое меньше! Я уже не говорю о возможной и совсем ненужной огласке…

На подъезде к хутору остановились. Подбежал шарфюрер:

— Приехали, господин оберштурмбанфюрер! Нужно выяснить обстановку!

— Выясните и доложите!

Шарфюрер огородами метнулся к хутору. Минут через пятнадцать он вернулся, ведя с собой тоненького лейтенанта.

— Господин оберштурмбанфюрер! Я командовал штрафниками, — доложил лейтенант; — Они взбунтовались… Венкель разоружен и связан. Мне удалось бежать. Судьба остальных офицеров неизвестна…

— Где сейчас штрафники?

— Через два дома. Пьют самогон. Огородами можно пройти…

— Ведите нас туда.

Гейнц обратился к эсэсовцам:

— Слушать внимательно! Цепью с оружием наготове всем идти за лейтенантом. Без приказа не стрелять! Фрау Миллер, вы е нами?

— Я приехала сюда не на прогулку! Гардекопф, всем нашим приготовить оружие! Следовать к хутору рядом со мной!

Эльза взяла у Фосса свой автомат, поставила его на боевой взвод и пошла впереди остальных.

Миновали первый двор, второй… Из третьего доносился пьяный гогот, выкрики. Гейнц приказал окружить двор, но штрафникам на глаза не попадаться. Миллер твердо сказала:

— На переговоры пойду я с Гардекопфом! Если выстрелю — атакуйте!

В душе Эльзы все кипело от гнева, Эти набранные из тюрем и концлагерей уголовники решили развлечься! Они с удовольствием собрались расстреливать мирных жителей, но как только столкнулись с партизанами, их пыл сразу улегся! Вместо увеселительной прогулки многие из них нашли здесь смерть!

Эльза с Гардекопфом, не таясь, пошли во двор. Картина была неприглядная. Повсюду валялось оружие, пьяные штрафники сидели вокруг стола, уставленного бутылками с самогоном. Миллер и Гардекопфа заметили. Из–за стола вышел здоровенный верзила и направился к ним навстречу. Он остановился перед Эльзой, пьяно улыбаясь и раскачиваясь со стороны в сторону.

— Эй! — осклабился, обращаясь к Гардекопфу. — Ты почему привел только одну фрау? Нас, видишь, сколько! — развел он руками.

Вокруг пьяно захохотали.

Эльза спокойно смотрела на наглеца:

— Он еще приведет! Но сначала я хочу поговорить с вашим старшим. Есть среди вас такой?

— Я — старший! Говори! Только быстро! Мне невтерпеж…

Гардекопф побагровел от негодования. Эльза, невозмутимо глядя на кривляющегося подонка, нажала на спусковой крючок. Коротко прострекотала автоматная очередь, и детина рухнул на колени, прижимая руки к животу.

Остальные, не ожидавшие такого, опешили. И побежали. В атаку, стреляя по удирающим штрафникам, ринулись эсэсовцы. Еще минута–другая, и от штрафной роты ничего не осталось.

Гейнц подошел к Эльзе Миллер.

— Ваша отвага немыслима! Перед пьяными штрафниками спокойно расстреливать их вожака! Простите, но это безрассудно!.. Ведь они могли…

— Не надо читать мне проповедей! — Эльза гневно вспыхнула и продолжала: — Вы сами видите: партизан развелось уже столько, что скоро они установят для нас комендантский час! А что мы?! Ведь мы против них пока ничего…

— Фрау Миллер! Вы меня партизанами не попрекайте. Ведь вам известно, что командование дивизий требует данные о дислокации партизан! Кто может сообщить нам эти данные?!

— Я этим вопросом не занималась, — надменно ответила Эльза.

— А я занимался! Но точных сведений дать не могу! Я не уверен, что партизаны и сейчас там, где их видели вчера!

— Но какой–то выход должен быть? Ведь можно…

— Можно, — подхватил Гейнц, — разделить лес в нашем районе на несколько участков и отдать под контроль воинским частям. Перекрыть все подходы к лесу. Партизаны сами обнаружат себя. Им нужна связь с подпольем, нужны медикаменты, хлеб, короче — выход к городу!..

— Если вы так хорошо знаете, что нужно партизанам, почему не блокируете их?

— Это вопрос времени! А дивизии вот–вот уйдут на фронт!

— Зачем вы рассказали мне все это? — удивилась Эльза.

— Чтоб вы поняли, в каком бедственном положении я нахожусь!

— Я–то вас, может, и пойму, но поймет ли вас рейхсфюрер СС Гиммлер? В вашей докладной описана такая страшная картина, что в Берлине непременно обратят на это внимание! К вам пришлют инспекцию, проверят, какие меры вы приняли…

— Вы думаете, такое возможно?!

— Штандартенфюрер Верг постарается!..

Гейнц заволновался:

— И так — виноват, и так — виноват!!! Эльза! Согласие командования должно быть со дня на день, а точных разведданых, без которых генералы и пальцем не пошевельнут, мы не получим и через неделю. Только ваше обаяние может спасти дело… И меня.

Эльза для видимости поколебалась.

— Хорошо. Завтра утром я съезжу в одну из дивизий. Но учтите, без согласия из Берлина она не выступит против партизан.

— О, фрау! Сделайте что–нибудь!..

По возвращении домой Эльза сразу заметила, что у нее побывала связная. Скатерть со стола была снята и сложена. Это означало, что девушка придет еще раз и что ей срочно необходимо видеть Эльзу.

Миллер очень устала. Не давала покоя мысль, правильно ли она поступила, согласившись принять участие и акции против штрафников? Гейнц попытался бы разоружить их, а затем снова использовать против партизан. Теперь штрафной роты не существует. Конечно, если бы здесь был Верг, он бы ни за что не позволил ей ввязываться в такое дело. Но самой Эльзе необходима была подобная разрядка. Свидетель гибели многих советских людей, она все больше ненавидела своих «соратников по борьбе», и сегодняшняя акция была ее местью врагам…

Как всегда в минуты волнения, Эльза принялась чистить «вальтер». Чистила долго, тщательно, протирая и смазывая каждую деталь.

Связная не появлялась… Миллер наполнила водой чайник, включила в сеть, стала ждать, пока закипит. И тут тихонько постучали. Девушка, войдя, плотно прикрыла за собой дверь.

— Для вас утром пришло сообщение. — Она вытащила из потайного кармана платья сложенную вчетверо тонкую папиросную бумажку, испещренную мелкими цифрами.

Эльза занялась расшифровкой.

Миловану.

Оберст генерального штаба прибудет к вам через день. Максимум внимания в операции по изъятию документов.

В случае неудачи по явке, переданной вам Фрицем, сообщите партизанам о перемещениях оберста. Прямого участия в операции не принимайте. Поздравляем с повышением в звании и награждением орденом Красного Знамени.

Центр. Радомир.

Миллер сожгла записку в пепельнице. Повернулась к связной.

— Послезавтра — работа. Мне кажется, самое удобное время для операции — обед. Не думаю, что оберст понесет портфель с документами в ресторан. Завтра вы почаще заглядывайте ко мне… Могут возникнуть неожиданные варианты…

Наступил вечер, но спать Эльзе не хотелось. Посла встречи с Иваном она не переставала думать о нем. Переживала, что он считает ее изменницей. После завершения операции надо будет связаться с Центром, пусть сообщат капитану о том, кто она на самом деле…

Одна мысль сменяла другую.

Верг уже в Берлине… Он добьется ее перевода в рейх. Если Фриц настаивает на ее переезде, значит она ему там необходима…

Так… Еще… Завтра предстоит встреча с генералом. Если ей повезет, Гейнц потом будет кричать во всеуслышание, что даже регулярные части не смогли совладать с партизанами! А что мог сделать он?! Ведь у него так мало солдат!..

В восемь утра у подъезда гостиницы стоял сверкающий «мерседес». Увидев на пороге Эльзу, Фосс выскочил из автомашины, распахнул переднюю дверцу и вытянулся по стойке «смирно».

— Сяду сзади, — небрежно бросила Эльза.

Фосс обиженно захлопнул дверцу, сел за руль.

Мотопехотная дивизия стояла километрах в двадцати от города. Часть дороги туда проходила лесом. Был и объезд, но это длиннее. Решили пренебречь возможной опасностью. В перелеске Фосс остановил машину, открыл багажник, достал автоматы, один протянул Эльзе, другой положил справа подле себя на сиденье. Когда въехали в чащу, он переложил автомат на колени, внимательно посматривая по сторонам.

Эльза почти всю дорогу ехала с закрытыми глазами, обдумывая предстоящий разговор с командиром мотопехотной дивизии.

В расположение части добрались без приключений. У штаба курил дежурный офицер, искоса поглядывая на подъехавшую машину. Эльза обратилась к нему.

— Здравствуйте. Мне нужно встретиться с командиром дивизии.

— Он ждет вас? Вы предупреждали генерала о своем приезде?

— Нет.

Лицо гауптмана выразило разочарование.

— Генерал вряд ли сможет принять вас.

Миллер показала удостоверение. Офицер внимательно и с любопытством изучил его.

— Ну что же — попробуем. Я провожу вас.

Штаб помещался в бывшем сельсовете. В коридоре на стене висели довоенные плакаты. Видимо, немцы находили это пикантным.

Ждать в приемной пришлось недолго.

Генерал оказался человеком деловым и, несмотря на то, что первая их встреча с Эльзой была не из самых приятных, принял Миллер любезно, хотя и несколько настороженно.

— Что вас привело к нам?

— Дела, господин генерал, — напрямую ответила Эльза. — Поверьте, сколь бы ни была резкой наша первая встреча, ваши заслуги и ваш талант воина всегда вызывали у меня уважение. И потому некоторые обстоятельства заставили меня, бросив все, выехать к вам. Помните, во время визита ко мне вы говорили, что один ваш штабной офицер, майор–выскочка, стряпает на вас доносы? Так вот, эти доносы поступили ко мне. И материал настолько важный, что не отправить его в Берлин я не имею права. Конечно, я понимаю всю несерьезность повода, позволившего раздуть слова человека, привыкшего рубить сплеча, до размеров измены, но… Только в том случав, если ваш майор будет изрядно вывалян в дерьме, я сумею оставить его «опус» у себя.

— Что ж он такого насочинял?

— Вот — посмотрите! — Эльза подала генералу листки, отпечатанные на машинке.

Генерал читал, и на лице его проступали багровые пятна. Прочитав, он сказал Миллер, внимательно наблюдавшей за ним:

— Каков подлец! Если эту мазню начальство примет к сведению, вы правы, отмываться мне придется долго.

— Генерал, отмываться — это не то слово, — жестко уточнила Эльза. — Ведь вы реалист. Именно вера в ваш трезвый ум, столь нужный сейчас фатерланду…

— Оставьте! — махнул рукой генерал. — Я не знаю, почему вы хотите мне помочь, меня это сейчас не волнует. Вы пришли помочь — это главное. Что я должен сделать?,

— Вас просило руководство СД о помощи в борьбе с партизанами?

— Да. Разрешение использовать часть войск под мою ответственность получено. Но где искать партизан?

— Никого искать не нужно. Выделите людей и технику и поручите это дело майору.

— О!.. — злобно улыбнулся генерал. — Сегодня же майор пойдет в атаку на лесных бандитов!

— Пожелаем ему удачи, господин генерал! Недели три у вас есть. Думаю, этого достаточно.

Генерал прищурился:

— У кого талант стратега, так это у вас, фрау. Да, я лишь догадываюсь о причинах, побудивших вас… Но — спасибо. И… — он сделал паузу, — привет нашим доблестным работникам из СД. Я сочувствуй им — ваше ведомство идет на корпус впереди.

…Возвращались той же дорогой. Фосс, успокоенный тишиной, положил автомат на свободное переднее сиденье. Эльза, довольная результатом поездки, дремала.

Проехали большую часть лесной дороги. Вдруг ударила автоматная очередь, и машину понесло на деревья. Эльза от неожиданности вздрогнула, сон как рукой сняло. Она увидела, что Фосс валится на руль, ветровое стекло пробито, машина уже на обочине и вот–вот врежется в дерево…

Удар развернул машину, и она замерла. Кровь заливала мундир раненного в голову и лежавшего без сознания Фосса. Из чащи бежали партизаны. Они, видимо, полагали, что в «мерседесе» один шофер. Открыли переднюю дверцу. Эльзу в полутьме не сразу заметили.

Осмотрели Фосса.

— Вроде готов. Обольем машину бензином и подожжем!

— Товарищи!.. — громко произнесла Эльза по–русски.

Партизаны только теперь увидели молодую женщину в форме немецкого офицера. Впрочем, замешательство их было недолгим.

— А ну выходи, посмотрим, какой ты нам товарищ! — закричало сразу несколько голосов. Один из партизан толкнул дулом автомата Эльзу:

— Давай–давай, сучка немецкая!

Эльзе пришлось выйти, и тут же она попала под прицел хмурых и недоверчивых глаз. Ситуация была критической.

— Где ваш командир? — спросила Эльза твердо. — Мне нужно его видеть. Немедленно. У меня к нему дело.

— Ври больше, — бросил кто–то с недоверием. — Было бы дело, если б мы не остановили, как же! Шлепнем тебя — и все дела. Не зря отряд наш, фрау, называется «Смерть фашизму». Слыхала, небось, про такой?

Эльза обрадованно встрепенулась. Надежда обретала реальность! Выделив по виду старшего группы, она обратилась уже непосредственно к нему:

— Если командира нельзя, тогда представителя госбезопасности. Я знаю, что такой в отряде есть. — Она посмотрела в глава партизану и еще раз подчеркнуто, по слогам, повторила: — Госбезопасности… Вы понимаете? Остальное я скажу только ему.

Партизан недоверчиво слушал ее.

— Потеряем время — будет поздно, — не отступала Эльза.

Помедлив, тот произнес:

— Пойдешь с нами.

— Нет, — покачала головой Эльза. — Я не имею права появляться в отряде — там слишком много глаз…

Партизан поколебался еще секунду:

— Петро, Иван! За командиром! А вы… не знаю уж, как вас… Оружие сдайте!

Эльза подала автомат и «вальтер».

Партизаны дружно навалились на автомашину, и через несколько минут «мерседес» был надежно укрыт в чаще орешника. Эльза и бойцы тоже отошли в чащу, но так, чтоб видеть «мерседес». Эльза пыталась заговорить со своими охранниками, но те вначале отмалчивались, а потом старший резко произнес:

— Молчи. Поговорим, когда проверим, что ты за птица…

Минут через сорок на тропинке показались люди. Впереди шел один из тех, кого отправили в лагерь за командиром. А следом… Эльза ахнула от неожиданности. За партизаном шагал бывший директор школы Ляшенко. Он подался вперед, обнял ее. Тихо, вполголоса сказал:

— Отойдем в сторонку, с тобой хотят потолковать.

Эльза узнала майора по описанию товарищей: это он, тот самый командир группы чекистов, прикомандированных к партизанскому отряду.

— Я — Милован!

— Я узнал вас. Что будем делать? Ребята, конечно, молодцы, но это провал…

— Не думаю, хотя приятного во всей этой ситуации мало. Можно устроить на дороге завал, обстрелять какую–нибудь машину с немцами. Выкручусь, тем более, что мой шофер погиб…

— Ну что же, рискнем…

Эльза замялась. Майор кивнул: говорите, не стесняйтесь.

— Я хочу видеть своего мужа — Ивана Петренко. Понимаю, что нельзя, но другого случая у меня может не быть, товарищ майор!

В глазах у Эльзы была такая мольба, что чекист уступил.

— Тут неподалеку есть землянка, — неуверенно молвил он. — Подождите там. Я постараюсь найти Петренко.

Ляшенко взял Лизу под руку, провел к землянке. Обычно в ней укрывались от непогоды партизаны, охранявшие на дальних подступах лагерь. Сейчас там никого не было. Ляшенко первым шагнул в темноту, на ощупь отыскал светильник, чиркнул зажигалкой.

Лиза впервые за время работы в оккупированном районе была среди партизан, и ее все интересовало. Ляшенко наблюдал за ней с не меньшим интересом. Ему хотелось расспросить ее о том, где она была все эти годы? Она очень изменилась… Лицо стало жестким. Суровым. Непривычная одежда.

Лиза понимала состояние Ляшенко. Повернулась к нему:

— Вы хотите о чем–то спросить?

— Да, Лиза…

— Я так рада встрече с вами, дорогой мой директор школы. Так приятно встретить товарища по работе, бывшего моего учителя. Извините, что тогда, на реке все так произошло.

— Нет… Я все понимаю… Знаешь, не верится даже… О том, что ты появилась в городе, я узнал в тот же день. Но поначалу Милован для меня был очень большой загадкой.

Эльза торопливо перевела разговор на другое:

— Я тоже не люблю загадок. Как там мой Иван?! Чем занимается?

Ляшенко ожидал этого вопроса. Он сопереживал Эльзе и рад был сообщить ей добрые вести.

— Петренко… Обучает ребят военному делу. В плен попал, прикрывая отход своих солдат. Твой муж, Лиза, бесстрашный человек… Бойцы конного отряда, выходившие из окружения, просят отпустить капитана Петренко к ним. Командиром… Но начальство пока против. Это связано, сама знаешь, с чем…

В землянку спустился чекист. Эльза вопросительно посмотрела на него.

— Сейчас будет…

Она взволнованно и вместе с тем растерянно поправила волосы, достав миниатюрное зеркальце.

— Я предупредил капитана, — продолжал майор, — что его ждет один наш товарищ, что он в немецкой форме. На свидание даем вам полчаса, не больше…

Эльза осталась одна. Она вся напряглась. Радость предстоящей встречи смешивалась с каким–то страхом, Потому, наверное, она не сразу заметила, как, заслоняя проем землянки, появился Иван. Она хотела подняться навстречу и не могла. Замерла на ящике из–под снарядов и неотрывно смотрела на мужа. Плакала, радуясь встрече, тому, что теперь Иван будет знать правду о ней, плакала от обиды, что так мало у них времени, плакала потому, что не знала, когда встретятся снова, и встретятся ли вообще…

Иван бросился к Лизе, подхватил, обнял. Уткнулся в жесткий мундир. Он теперь лишь осознал смысл сказанного майором: «Тебя ждет один наш товарищ, он в немецкой форме…»

Между тем партизаны готовили завал. Майор топтался у землянки и уже жалел, что расщедрился на целых полчаса. Волновался. Нужно было торопиться. Наконец дверь отворилась, Лиза виновато улыбнулась:

— Простите, майор…

Майор отвел глаза в сторону:

— Простите и вы меня. Я понимаю, и жизни мало, не то что получаса. Может быть, позже устроим вам свидание. А сейчас — пора.

Не оглядываясь, Лиза быстро зашагала туда, где был укрыт «мерседес». Фосса, залитого кровью, впихнули на сиденье водителя. Партизаны дружно налегли и покатили автомобиль к дороге. Завал был готов. Теперь оставалось ждать, пока появится какая–нибудь машина с гитлеровцами.

Вскоре из–за поворота донеслись выстрелы. Сначала одиночные. Потом разгорелся настоящий бой. Трещали — судя по звуку — в основном немецкие автоматы.

— Надо спешить?.. — обеспокоенно спросила Эльза невозмутимого майора.

— Вы забыли, у партизан тоже немецкое оружие. Не переживайте, мы продержимся, сколько потребуется. Усаживайтесь в свой «мерседес».

— Нет. Лучше сделаем по–другому… — Эльза оглянулась. — Давайте выкатим его на ту сторону дороги и чуть развернем, чтобы сразу бросился в глаза.

Машину передвинули.

— Всем в лес! — приказал чекист и подошел к Миллер. — Берегите себя, Лиза. Ваше оружие — в машине.

Пересек дорогу и скрылся в чаще.

Миллер спряталась за колесом и короткими очередями стала стрелять вверх, сшибая с ветвей шишки. С натужным гулом из–за поворота вывернула колонна пятнистых грузовиков. Эльза вышла на дорогу, вскинула руку с автоматом. Передняя машина резко затормозила, с подножки соскочил молоденький обер–лейтенант вермахта:

— Что у вас, фрау?

— Партизанская банда! Обстреляли. Ранили шофера.

— Вам еще повезло! Вы, похоже, наткнулись на их арьергард. А нам довелось выдержать чуть ли не сражение, пока пробились через завал. Машину потеряли. Как полыхнуло! Как теперь отчитываться…

Обер–лейтенант подал знак. Несколько солдат вытащили из «мерседеса» обмякшее тело Фосса и понесли к грузовику. Из–за деревьев по ним ударили автоматы. Засвистели пули.

— Партизаны! — послышались крики.

— Черт, опять! — выругался, не стесняясь присутствия женщины, обер–лейтенант.

Не давая ему опомниться, она приказала:

— В город! Нужна помощь. Иначе…

Обер–лейтенант заорал, отдавая команду. Потом вскочил на место Фосса за руль рядом с Эльзой, стреляющей сквозь разбитое стекло.

…«Мерседес» несся к городу. Миллер думала об Иване, о том, что он знает теперь всю правду о ней. Обер–лейтенант молчание спутницы воспринимал по–своему: полагал, что она расстроена случившимся.

Вскоре ему, однако, надоело молчать и, тряся белесой челкой, он бубнил о своих подвигах на снабженческом фронте, делал неуклюжие намеки. Проехали контрольно–пропускной пост и вскоре подкатили к СД. Эльза сухо поблагодарила обер–лейтенанта и попросила подняться с ней вместе к начальнику СД и самому поведать Гейнцу, как их обстреляли партизаны.

Обер–лейтенант подробно изложил именно ту версию, какая была угодна Эльзе. Гейнц пообещал, что будет ходатайствовать о его награждении. А фрау Эльзу Миллер попросил впредь без охраны по лесным дорогам не ездить. Когда обер–лейтенант, обрадованный посулом, покинул кабинет, Гейнц наконец задал вопрос, который волновал его куда больше, чем жизнь и смерть какого–то там Фосса.

— Чем закончился визит к генералу?

— С вас причитается. Два батальона мотопехотной дивизии начинают действовать против партизан.

— Уф! Вот это работа! Первая посылка из Парижа — вам… А генерал не просил кого–нибудь из наших для согласования района действий?

Это был для Гейнца второй по важности вопрос.

— Нет, он намерен своими силами расправиться с партизанами.

— Прекрасно! — сказал Гейнц, с восторгом и опаской отмечая для себя необыкновенную удачливость абверовской валькирии.

Убедившись, что все сотрудники в сборе, Миллер сделала небольшую паузу, а затем произнесла:

— Господа офицеры, до сих пор нашей маленькой группе удавалось выполнять свои обязанности без потерь. Сегодня среди нас нет Фосса. На лесной дороге нас обстреляли партизаны. Я уцелела чудом. Поэтому прошу помнить, в какой стране мы работаем, и сделать соответствующие выводы…

Когда Эльза закончила, Венкель сообщил, что завтра самолетом из Берлина прибудет офицер генерального штаба. Его охраной занимается СД.

Позже, повстречав Эльзу в коридоре, Венкель доверительно уточнил:

— Оберштурмбанфюреру звонили трижды — и все из высших инстанций. Работы невпроворот, а в Берлине думают, что мы здесь на курорте! Кстати… — Венкель бросил быстрый взгляд на Эльзу, — помните, вы у себя в кабинете прихлопнули одного типа? Гейнц не находил себе места, пока не узнал о покойнике все… Даже то, что о покойниках не говорят.

— Что же он вынюхал?

— Зайдем к вам, — оборвал сам себя Венкель, заметив приближающегося офицера.

В кабинете Эльзы разговор возобновился.

— …С этим типом работали вы и Крегер. Как только Крегер погиб, вы, не желая делиться с нами какой–либо информацией, пристрелили Карлинского. Гейнц был очень недоволен, что его обошли. Почему, мол, скрываете сведения, если информатор больше наш, чем ваш. Даже звонил куда–то, но ему ответили, что вмешиваться в это может только рейхсфюрер и посоветовали Гейнцу обратиться прямо к нему…

— Не знала я, что Гейнц так злопамятен! — почти безразлично ответила Миллер.

Но Венкель не мог успокоиться, утверждая, что Гейнцу не правится то, что здесь, в этом городе, есть человек, не зависящий от него и к тому же способный в любой момент наделать ему неприятностей.

— Рейнеке–лис, его похвалы опасней яда! Вчера вечером созвал всех офицеров и ставил им вас в пример. Правда, не обошлось без шпильки… Рассказал о штрафникам и заметил вскользь, что вы помешаны на стрельбе. Вам безразлично, мол, в кого стрелять, лишь бы валялись трупы. Но за это «безразличие» я так вам благодарен…

— Главное, Венкель, что вы живы! А болтовня Гейнца меня мало волнует. Я могла бы поставить его на место, но не хочу ссылаться на вас. Вы мне видитесь в другой… — Эльза помедлила, — роли. Поэтому до поры до времени подержим эти сведения при себе. Но ближе к делу. Сегодня мотопехотная дивизия начнет действовать против партизан. Пусть Гейнц попробует уговорить других командиров. Без меня на сей раз.

— Если мотопехотная дивизия пошла на партизан, остальных Гейнц уломает. Не сомневайтесь! — заключил Венкель.

— Вы так думаете?

— Дух соперничества!

— Венкель! Вы — умница. А я, как всегда, ваш верный союзник.

— Благодарю вас, фрау! Я ждал от вас этих слов. Сам я не справлюсь с Гейнцем… Но против нас двоих он не устоит. Все, что будет касаться его, будет непременно поступать к вам. Найдете способ переправить эти материалы в Берлин?

Разговор у них шел уже в открытую — они имели время и возможность присмотреться и понять друг друга. Во всяком случае, так казалось Венкелю.

— Найду… Только вы не пренебрегайте даже малым: чем больше данных, тем сильнее мы будем! А сейчас прошу извинить меня — я очень устала. Пойду к себе… Хочу отдохнуть…

Моросил дождь. Эльза шла, закутавшись в плащ–реглан. Сегодняшний день был полон событиями, и только постоянный самоконтроль, умение владеть собой, отработанный непроницаемо–спокойный взгляд скрывали от окружающих истинные чувства Эльзы.

Она поднялась к себе в номер. Повесила на вешалку влажный плащ. Сняла мундир и решила немного полежать, а потом уже идти в ресторан. С утра у нее во рту ничего не было… Вообще–то Эльза старалась прилежно следовать советам врача высшей школы абвера: «Можете забывать о чем угодно, но не о еде… Организму разведчика приходится переносить такие нагрузки, о которых обычный человек и не подозревает. Поэтому важно всегда иметь определенный запас энергии, а ее может дать только калорийная свежая пища».

Не разбирая постели, прилегла, закрыла глаза, заставляя себя расслабиться. Но напряжение не уходило. Пережитое за день давало о себе знать… Сейчас, когда и партизанский отряд, и чекисты, и разведчики получили одинаковые задания — задержать дивизии, находящиеся на переформировке, ей стало предельно ясно, насколько тяжело положение на фронтах. Эльза видела и то, что операция «огонь на себя», которую начали проводить партизаны, и операция с похищением бумаг оберста из генерального штаба взаимосвязаны. Так или иначе, но в итоге они преследовали одну цель — не дать доукомплектованным новой техникой, отдохнувшим дивизиям вермахта перевесить чашу весов стратегического противостояния.

Завтрашний день обещал быть не легче. По всей видимости, в портфеле оберста находились секретнейшие документы, касающиеся основных моментов предстоящей деятельности трех дивизий. Ценнейшая информация! Упустить ее было нельзя. Проваливаясь, наконец, в долгожданный сон, Эльза твердо решила сделать все, чтобы документы попали к партизанам…

Ночью она спала неспокойно. Проснулась засветло. Тревожное предчувствие не покидало ее. Но действовала Эльза четко. Привела себя в порядок, проверила оружие. Положила в карман реглана второй пистолет. На всякий случай.

В восемь утра пришла связная.

Эльза уже несколько дней наблюдала за девушкой, И ее все больше беспокоила робость горничной. Справится ли она с задачей? Не раз Эльза замечала, как дрожат руки, перестилающие скатерть, как кровь приливает к бледным щекам. Эльзе даже казалось в такие минуты, что она слышит толчки испуганного сердца своей юной помощницы. С каждым днем Эльза все отчетливее сознавала, что придется изымать не столько важные документы оберста, сколько его самого…

— Как настроение? — спокойно и дружелюбно спросила Эльза.

— Волнуюсь… Не за себя, конечно, а за то, чтобы все получилось.

«Сорвется», — вдруг подумала Эльза. А вслух сказала:

— Главное, не теряй присутствия духа. Как твое настоящее имя?

— Светлана…

— Запомни, Света, я буду рядом. Я уверена в успехе. Но если даже случится худшее, товарищи обязательно выручат. Здесь уже — никаких сомнений. Да тебе ведь известно, как отработан план ухода!

Девушка с благодарностью слушала уверенную речь Миллер. Наконец та решила, что равновесие духа ее подопечной восстановлено, и поинтересовалась:

— Пистолет?

— Я отказалась, как вы советовали.

— Правильно, он тебе ни к чему. Сейчас я поеду на аэродром встречать оберста. Ты жди здесь. Пол протри, ну, сама знаешь, что и как…

— Поняла, фрау…

Светлана ушла. Минуту спустя вышла из комнаты и Эльза. На улице по–прежнему моросил нескончаемый дождь. Было зябко.

У здания СД она заметила черный «хорьх» Гейнца. Шофер сидел за рулем.

— Господин оберштурмбанфюрер у себя?

— Так точно. Приказал не отлучаться, сейчас отправимся на аэродром»

Навстречу уже бежал Гардекопф:

— Фрау Миллер! На проводе Штольц!

Эльза торопливо вошла в кабинет помощника. Трубка телефонного аппарата лежала на столе.

— Добрый день, Эльза! К вам прилетает важная птица. Ты в курсе дела?

— Да. Гейнц сообщил мне.

— Срочно подключись к охране. Это приказ шефа. Генеральный штаб просит продублировать охрану Гейнца нашими силами.

— Будет исполнено, — голос Эльзы звучал бесстрастно.

— Понимаю, что свалился как снег на голову, — говорил тем временем Штольц, — но приказ есть приказ. Что–то они вдруг засуетились. Кстати, тебе поклон от Верга! Поговаривают, что тебе пора возвращаться в Берлин. Как ты? Не против? Я так и думал. Есть важное дело. Я еще позвоню тебе.

Эльза положила трубку, приказала Гардекопфу:

— Собирайте наших! На аэродром! — она быстро дала необходимые инструкции.

— Слушаюсь! — Он сорвал с вешалки плащ и фуражку, исчез за дверью.

…На лестничной клетке Эльза столкнулась о Гейнцем.

— Фрау Миллер? — улыбнулся тот. — Вы со мной?

— Если позволите…

— Конечно, прошу.

Шофер развернул «хорьх», выехал на улицу. Спустя некоторое время Эльза заметила то, что ускользнуло от внимания слишком погруженного в мысли о предстоящей встрече Гейнца — их обошла машина с людьми Гардекопфа…

У аэродрома стояла вереница машин и броневичок. Пулеметы на мотоциклетных колясках были расчехлены. За ограждением расстилалось летное поле с посадочной полосой и проплешинами не занятых сейчас стоянок. Низкая облачность и морось не мешали уже заходящему на посадку самолету.

«Юнкерс» подрулил к зданию аэровокзала и, вздрагивая хвостом, остановился. Открылась дверца, тотчас на бетонную полосу выдвинули лестницу. Со ступенек соскочил молодой гауптман и подал руку появившемуся в проеме плотному оберсту. Тот, улыбаясь, обошел встречающих, по очереди пожал каждому руку. Возле Эльзы задержался:

— Фрау Миллер?

— Так точно, господин оберст.

— Примите добрые пожелания от генерала Нейса.

— О! Дядя уже генерал?!

— Четыре дня назад сам фюрер поздравил его с повышением в звании и должности. Кроме того, вас приветствует штандартенфюрер Штольц. Он звонил вам?

— Да, господин оберст, я в курсе.

— Превосходно. Недаром я столь наслышан о вас…

Поравнявшись с командиром мотопехотной дивизии, радостно провозгласил:

— Рад видеть покорителя Франции!

Генерал улыбнулся:

— Да, дружище, мы с вами славно поработали перед французской кампанией. Помнится, были тогда в одном звании? А сейчас я уже дослужился до чина… Что ж в генеральном штабе чины под замком держат?

Оба рассмеялись. Видно было, что намек ничуть не обидел гостя. Он отшутился:

— У нас, господин генерал, быстро не продвинешься. Зато мы такой же дорогой выдержки, как доброе рейнское вино…

Подошел Гейнц:

— Господин оберст! Прошу вас в мою машину!

Оберст, Гейнц и Эльза заняли места в «хорьхе».

Беседа была самой общей. Эльза участвовала в ней почти машинально, внимательно вслушиваясь скорее в интонацию уставшего после нелегкого полета гостя из Берлина.

Подъехали к СД. Гейнц пригласил в свой кабинет, где уже собрались офицеры. После нескольких вступительных слов посланец генерального штаба перешел к положению на фронтах. И Эльзе стало ясно, насколько важно для советского командования задержать хотя бы на какое–то время эти проклятые дивизии… Когда оберст умолк, ему дружно зааплодировали. Он поднял руку, прося тишины.

— Господа! От того, как войска фюрера проведут кампанию, зависит все. Но их готовность к подвигу зависит во многом и от нас. Мы должны внести и свой вклад в общую победу!.. Спасибо, и до встречи,

Все разошлись. Остались только Гейнц, Эльза Миллер, оберст и трое офицеров, которых Гейнц представил:

— Ваша личная охрана, господин оберст.

— Хорошо. Но у меня просьба: пусть они охраняют меня незаметно, на расстоянии. Не надо привлекать внимания русских! Я прав, фрау Миллер?

— Мне трудно об этом судить, господин оберст. Не знаю, как конкретно организована система охраны, но в какой–то мере вы, конечно, правы.

— Господин оберст, охранять вас поручено мне, — вмешался Гейнц. — Я в ответе за вашу жизнь и за содержимое вашего портфеля! Охрана на расстоянии не надежна!

— Оберштурмбанфюрер! Если излишняя опека привлечет внимание врага, вас ожидают большие неприятности! Учтите это…

— О том, что меня ожидает, я предупрежден моим начальством! Прошу вас… Я отобрал лучших офицеров, по так как вы настаиваете на своем варианте, добавлю еще нескольких!

Оберст примирительно махнул рукой — ладно, ладно.,

— Номер в гостинице готов? Для меня и моего адъютанта?

— Так точно, господин оберст.

— Спасибо, оберштурмбанфюрер. Я благодарен вам. Пока у меня нет к вам вопросов. В гостиницу меня проводит фрау Миллер. До свидания.

В коридоре оберст, взяв Эльзу под локоть, спросил:

— Не хотите показать мне свои служебные апартаменты?..

— С удовольствием.

— Неплохо, — оценил он через несколько минут, оглядев кабинет Эльзы.

— Рада, что вам нравится, господин оберст.

— Ваш помощник станет нас подслушивать?

— О нет. Он абсолютно надежен.

— Мне по душе ваша убежденность. А я, увы, разучился верить своим подчиненным. Возраст… Или?..

Оберст опустился в рабочее кресло Эльзы. Она стояла перед гостем, точно школьница перед учителем. Он закурил сигарету.

— Фрау Миллер, перед вылетом сюда я беседовал с вашим непосредственным начальником. Штольц заверил меня, что подключит вас к моей охране. Вы, конечно, понимаете, что дело не во мне лично? Уже было несколько случаев исчезновения полномочных курьеров. Вместе с секретной документацией! Так–то… Поэтому генштаб вынужден требовать от всех инстанций серьезного отношения к охране полномочных курьеров и документов, находящихся при них.

— Вы можете быть спокойны! Прошу лишь об одном: не возить с собой большой охраны и согласовывать заранее маршруты, по которым нам с вами придется ездить. Понимаю, что это сковывает свободу передвижения, но…

— Безопасность стоит того. Согласен. Но я хочу, чтобы в СД не знали о том, что вы их дублируете.

— Не в моих интересах говорить об этом Гейнцу: если он узнает о дополнительной охране, то в силу своего дрянного характера может наделать глупостей.

— Ну что ж, тогда в отель.

— Я провожу вас. Гардекопф! — позвала Эльза громко.

На пороге возник обер–лейтенант.

— Мой помощник, господин оберст. Он составит нам компанию.

Они вышли из здания. Трое в штатском сопровождали их на расстоянии.

То, что оберега поселили на третьем этаже, не понравилось Эльзе. Здесь, в основном, жили эсэсовцы, но что–либо изменить она уже не могла, так как об этом было бы доложено Гейнцу и тот несомненно взял бы на заметку ее заинтересованность жильем важного гостя.

Администратор гостиницы открыл два номера, расположенные в середине коридора, В один из них провел гауптмана, в другой вежливо пригласил оберста. Осмотревшись, тот остался доволен.

— Что ж, комната уютная. И, кажется, здесь спокойно. Заносите вещи. В четыре часа я должен ехать в мотопехотную дивизию, — сказал он. — К тому времени объясните шоферу маршрут.

— Будет исполнено, господин оберст. Когда решите пообедать, мой заместитель проводит вас в ресторан «Викинг». Гардекопф живет в шестьдесят шестом номере на втором этаже.

Вернувшись в номер, Эльза горничной в нем не застала. Это насторожило ее. На столе и на тумбочке никаких следов записки или условных знаков не обнаружила. Почему Светлана исчезла, не предупредив? Через кого теперь передать данные о времени выезда оберста? Она решила немного подождать: как знать, может быть, через несколько минут все выяснится. Но время шло, Эльза успела привести в порядок прическу, просмотреть свежие газеты, а горничная все не появлялась.

Эльза растерялась, она не знала, как быть. Становилось все очевидней, что установленная в самый последний момент двойная система охраны оберста и его номера в офицерской гостинице, и без того хорошо охраняемой, заранее обрекала акцию на провал, а связную — на арест. Провал ставил под удар и ее, Эльзу Миллер. Что делать? Предупредить связную, отменить операцию — это был бы, наверное, самый простой выход. Эльзе сейчас казалось, что операция с самого начала плохо продумана, план грешил схематизмом, в нужной мере не предусматривал возможность изменений обстановки. Она была уверена также, что смогла бы как–то (как именно — это определила бы сама ситуация) найти доступ к документам и без помощи горничной. Эльза опять и опять возвращалась к одной мысли: разумнее всего отменить операцию. Но каким образом? Выходить на «Кустаря» — связного Вер–га — было поздно. Горничная по не объяснимым пока причинам исчезла. Двойная система охраны связывала Эльзу по рукам и ногам. В крайнем случае она смогла бы нейтрализовать охрану Гейнца. Но теперь возникла проблема с Гардекопфом и его, то есть ее, Эльзы, людьми.

Присела на край кровати. «Ты боишься, что провал связной «засветит» тебя? — спросила она у себя. — Да, боюсь. Слишком велика цена каждого шага, приведшего сюда, в абвер, слишком многое поставлено на карту. Куда больше, чем собственная жизнь. Подожди. А жизнь связной? Ее жизнь, пусть не имеющая такой «стратегической», как шутил Верг, ценности, но жизнь юная, полная надежд на будущее?. Все так, — убеждала она себя. — Но главное — бессмысленность подобного исхода: задача все равно останется нерешенной, кто–то должен будет опять, рискуя жизнью, пройти путь, который не сумела пройти она, Эльза Миллер… Но почему не сумела? Еще не все потеряно, еще есть время для действий».

Эльза решительно поднялась, вышла в коридор, как всегда беззвучно, плавным движением повернула ключ. Комната кастелянши была недалеко, у входа на лестничную площадку. К счастью, толстая, с узкими, вечно поджатыми губами ее хозяйка, гордящаяся своей принадлежностью к фольксдойчам, оказалась на месте.

— Где горничная? — резко и раздраженно спросила Эльза. — Я приказала ей убрать в номере. Но до сих пор ничего не сделано.

Кастелянша, хоть и никогда не видела Эльзу гневной, давно побаивалась строгой фрау из абвера, инстинктивно чувствуя за сдержанностью манер железную волю. Растерявшись, она не стала выдумывать благовидных причин для того, чтобы выгородить себя (выгораживать горничную — славянское отродье! — такое ей и в голову не могло прийти), и сказала правду:

— Фрау, я послала ее убирать номер на третьем этаже. Приехал какой–то важный господин из Берлина, при проверке белье показалось сырым, вот я и…

Эти слова прозвучали для Эльзы как приговор, подтверждающий ее самые худшие опасения. Сколько раз продумывался план проникновения в номер оберста, сколько вариантов — пусть и не самых лучших — было проиграно, сколько людей было задействовано для того, чтобы горничная могла изъять документы и передать их подполью, а сейчас все это оказалось несущественным, даже ненужным: все решил случай. Медлить было нельзя.

— Меня не интересует, кто убирает мой номер — вы или ваши подчиненные, — надменно оборвала она извинения кастелянши. — Меня интересует мое здоровье. Потрудитесь навести порядок. — И уже на лестничной клетке прошептала сквозь зубы, но так, чтоб кастелянша слышала: — Эти свиньи понятия не имеют о гигиене…

Эльза спустилась вниз. На улице, метрах в десяти, где парковались автомобили, стоял знакомый «мерседес» с уже «залеченными» ранами. Шофера в кабине не было, он околачивался у крайней машины, хвастаясь под хохот коллег своими успехами у девочек из кабаре. Чуть дальше, метрах в тридцати, под деревом, стоял автофургон, в кузове сидело несколько солдат. Шофер возился у открытого капота. Рядом разминал ноги незнакомый обер–лейтенант. Эльза окликнула любителя саморекламы:

— Ганс!

Водитель извинился перед приятелями, подбежал.

— Да. Фрау…

— Я вижу, у тебя веселое настроение… — произнесла Эльза с легкой иронией в голосе.

— Так точно, фрау Эльза. А что? Фрау занята, день сегодня жаркий, почему бы не поболтать о вечере?..

— Да, день сегодня жаркий, — согласилась Эльза. — Даже слишком… — Она сняла с головы пилотку, зафиксировав свое движение так, чтобы наблюдавшие за ней товарищи из группы «Кустаря» смогли прочитать сигнал. — Но рассчитывать на вечернюю прохладу еще рано. Смотайся в ресторан — надо на всякий случай заказать продукты в дорогу: колбасу, сыр, да ты сам знаешь — как обычно… После этого возвращайся — ты мне будешь нужен…

— Слушаюсь, — водитель открыл дверцу.

— Да, вот еще, — спохватилась Эльза, — чуть не забыла. Заедешь на рынок, к сапожнику, передашь обувь — пусть поставит набойки. Скажешь: фрау рассчитается, как всегда, щедро. И пусть поторопится, понял? — она протянула пакет.

Записка, спрятанная под стелькой, гласила: «Кустарю. Светлячок срывается. Подготовьте дубль: сегодня в 16,00 курьер поедет в мотопехотную дивизию. Маршрут — лесное шоссе. Конвой минимальный. Времени у вас — пять минут, навстречу пойдет дивизионный патруль. Милован».

Эльза медленно поднялась на третий этаж. Войдя в номер оберста, она похолодела. В комнате находились два младших офицера СД, Светлана и Венкель. Девушка стояла посреди комнаты, перед ней с портфелем в руках сидел на стуле Венкель.

Эльза презрительным взглядом окинула всех присутствующих.

— Гауптштурмфюрер! Развлекаетесь? А охраной оберста я буду вместо вас заниматься?!

— Фрау Миллер, мы не развлекаемся, а работаем! Вы неправильно поняли ситуацию!

— Я–то поняла! Втроем «работаете» с одной девчонкой. И кого же из вас она выбрала в процессе этой работы?

— Господина оберста! Эта особа зашла в комнату оберста якобы сменить скатерть, а завернула в нее портфель!

«Засуетилась, стала пороть горячку, не смогла открыть», — механически отметила Эльза. И подумала вдруг: «Все это, однако, смахивает на мышеловку». Но вид Венкеля, перепуганного и торжествующего одновременно, свидетельствовал об обратном.

— Она пыталась скрыться! Но мы наблюдали за номером! И ей не удалось похитить документы! Сейчас мы выясняем, кто ее сообщники. Она у нас заговорит. Кстати, фрау Миллер, поручите допросить это невинное создание Гардекопфу!

— Поручу! — ответила Эльза и спокойно спросила у связной: — Где был портфель, когда вы его взяли?

— Там! — связная указала на кровать.

— Положите его так, как он лежал!

Светлана положила портфель на кровать, прикрыла краем одеяла.

— Он лежал именно так.

— Хорошо, застелите стол!

Девушка выполнила приказание. Эльза внимательно огляделась. Вроде бы все на месте. Оберст не должен заподозрить, что здесь были посторонние.

— Хорошо, — она повернулась к офицерам СД: — Господа, попрошу покараулить эту бандитку в своем номере. Я правильно говорю, гауптштурмфюрер?

Венкель насторожился еще больше и, как загипнотизированный, послушно кивнул головой.

— Гауптштурмфюрер! — продолжила Эльза, когда дверь за уходящими закрылась. — Нельзя допустить, чтобы наш гость узнал о случившемся. За то, что вы ее поймали, Гейнц вас благодарить не станет. Наоборот, за то, что воровка оказалась в офицерской гостинице, уйдете рядовым на фронт.

— П–пожалуй… — растерялся Венкель. — Но горничная была вне подозрений! Ее не раз проверяли!

— Прикажите всем держать язык за зубами. Горничную доставьте в СД, но так, чтобы никто пока не заподозрил, что она арестована! Для гостиничного начальства мы придумаем версию. За эту ниточку, конечно, стоит потянуть. Но — без вашего обожаемого начальника. Господин оберст сейчас в ресторане. И, как сообщил мне по телефону Гардекопф, — они случайно там встретились — скоро будет здесь. Действуйте.

— До встречи, фрау Миллер! — грустно ухмыльнулся Венкель. — Приглашаю вас на допрос этой симпатичной воровки.

…Эльза остановилась у окна. Ей хорошо была видна улица, автофургон с переодетыми в немецкую форму партизанами. Спустя минуту на улице показалась Светлана и два офицера, которые вели ее под руки. Венкель шагал следом. Эльза не заметила, когда и кто подал команду. Без единого выстрела, пронзенные финками, эсэсовцы повалились на землю. Светлане помогли вскочить в грузовик. Секунда — взревел мотор, и фургон исчез.

Эльза облегченно вздохнула, но радоваться было преждевременно. Кто–то вышел из гостиницы, увидел на дороге истекающих кровью офицеров и Венкеля… Венкель, должно быть, что–то сказал. Фигура метнулась обратно — за помощью. Выбежали автоматчики. Загремели запоздалые выстрелы. Через несколько минут примчался грузовик с солдатами. В кузов забралось еще несколько немцев. И в это время откуда–то, похоже из подъезда напротив, ударили очереди. Били по скатам грузовика. Он рванулся, но тотчас резко остановился. Солдат с машины как ветром сдуло. Прячась за автомобилем, они открыли ответный огонь. Гауптман, руководивший боем, петляя и припадая к земле, кинулся к дому. Солдаты последовали его примеру. Многие из них не добежали, но те, кому удалось это, не обращая внимания на крики и стоны раненых, уже подбирались к подъезду, где спрятался подпольщик, прикрывавший отход партизан. Ухнула немецкая граната. Автомат умолк.

Эльза стиснула зубы: а жизнь этого человека — какова ей цена на весах стратегии и тактики? Чувство ненависти и чувство неискупимой вины переполняли ее душу, когда она вместе с другими постояльцами, услышавшими перестрелку, спускалась вниз. Буквально за несколько минут все вокруг изменилось. Пахло гарью. Слышались стоны раненых фашистских солдат. Их укладывали на носилки, перевязывали.

К месту происшествия отовсюду бежали привлеченные стрельбой военные. Миллер подошла к солдатам, сгрудившимся вокруг убитого партизана. Увидев женщину в офицерской форме, они молча расступились. Миллер придвинулась поближе. Он лежал ничком — обычный парень лет тридцати, широкоплечий, мускулистый…

Среди раненых, которым уже была оказана первая помощь, Эльза заметила Венкеля. Она наклонилась к нему. Венкель был ранен в грудь. Увидев Эльзу, превозмогая боль, криво улыбнулся:

— Теперь я понимаю, почему вы так рьяно взялись за подключение дивизий вермахта к борьбе с партизанами!

— Почему?

— Потому что вы лучше всех нас знаете, что такое партизаны…

— Вам нельзя говорить, Венкель! Лежите тихо. Быстрее к врачу! — приказала Миллер солдатам.

Откуда–то появился Гейнц, а вслед за ним и оберст с Гардекопфом. Увидев Миллер живой и невредимой, Гардекопф бросился к ней, позабыв на миг о своем подопечном. Оберст оттеснил его и спросил Эльзу:

— Что здесь происходит?

— Партизаны! Налетчики были переодеты в форму солдат вермахта.

Оберст повернулся к Гейнцу:

— Странно. Возле гостиницы, где живут немецкие офицеры, — партизаны! Средь бела дня… Партизаны!..

— Такого у нас еще не случалось, — хмуро ответил Гейнц.

— Я сейчас же должен позвонить в Берлин. Фрау Миллер, проводите меня в гостиницу.

— Слушаюсь, господин оберст!

— Кстати, Гейнц, как там моя охрана — готовы в дорогу? Я выезжаю, как и запланировал, — в шестнадцать.

— Господин оберст, может, завтра… В связи со случившимся…

— Нет, господин Гейнц. Сегодня. Я не меняю своих планов.

— Господин оберст, но сейчас без пяти пятнадцать, а мы еще не обсудили маршрут.

— Приходите минут через десять — обсудим.

Оберст, мрачный и злой, в сопровождении Эльзы направился к гостинице Разведчица понимала, что посланец генерального штаба весьма опасается и за собственную жизнь, и за содержимое портфеля. Только у себя в комнате, проверив, все ли документы на месте, он немного успокоился.

— Этот Гейнц явно взялся не за свое дело! Чтобы партизаны убивали средь бела дня! В самом центре города! Что вы скажете, фрау, в его оправдание?

— Господин оберст! Партизаны в этом районе очень сильны. В этом нет вины Гейнца. Он недавно переведен сюда. Он старается, но ликвидировать партизан очень трудно. Нужны большие силы, а у него их нет. Правда, сейчас к борьбе подключились отдельные части вермахта и появилась реальная возможность уничтожить бандитов…

— Что?! Вместо отдыха после кровопролитных боев наши солдаты должны рыскать по лесам и болотам? Фрау, я поражен. Здесь у вас творится что–то непонятное. Войскам отправляться на фронт, а они воюют с бандитами! О!

— Господин оберст, вы недооцениваете партизан. Предшественник Гейнца тоже считал их уголовниками и поплатился за это. Его вместе с заместителем нашли в постелях зарезанными…

— О, мой бог!.. Но солдаты прежде всего должны воевать с регулярной армией большевиков!

— Ваше счастье, что вы подошли десятью минутами позже, не то с вами было бы то же, что с Венкелем и этими двумя несчастными…

— Они набросились бы на меня?

— Партизаны хорошо разбираются в воинских званиях армии и СС. Понятно: оберст ценнее гауптштурмфюрера!

— Да, вы заставили меня пожалеть о том, что я решил провести инструктаж на месте. Вызвать генералов сюда? Но я не из трусливого десятка. Кстати, маршрут, по которому я буду ехать в мотопехотную дивизию, выбрали вы?

— Да. Туда есть две дороги. Одна — в объезд. Другая — прямая, но через лес.

— Я поеду по объездной?

— Нет, по прямой. Она под контролем у мотопехотной дивизии. Там патрулируют бронетранспортеры с солдатами. После того как партизаны обстреляли мой «мерседес», дивизия взялась за партизан серьезно. Объездная же дорога не охраняется. Решайте сами… Сегодняшний случай убеждает, что партизаны нападают там, где их не ждут.

— Хорошо, поедем по прямой. Охрану брать слишком большую, повторяю, не следует. Вы согласны со мной?

— Да. Шесть мотоколясок с пулеметами…

— Да, — кивнул оберст. — Но где же Гейнц?

Тотчас появился запыхавшийся Гейнц, будто ждал этих слов за дверью.

— Прошу простить, господин оберст, очень неприятная история.

— Ничего… У вас еще будет время разобраться в ней. Вы хотели решить вопрос о моей охране? Шесть мотоколясок с автоматчиками, я думаю, достаточно.

На этот раз Гейнц не спорил.

— Будет выполнено. В пятнадцать пятьдесят мой «хорьх» с шофером и двумя офицерами подъедет к гостинице. Шесть мотоколясок будут сопровождать вас…

Гейнц вышел. Эльза поднялась с кресла:

— Я могу идти, господин оберст?

— Да, вы свободны, фрау. Прошу вас к шестнадцати часам ко мне!

Все складывалось благополучно. До отъезда оберста еще оставалось время. Эльза поднялась к себе, отдохнула, проанализировала ситуацию. Она осталась без связной, но была довольна, что Светлану удалось спасти. Волновало другое: успел ли «Кустарь»? О многом передумала Эльза в эти недолгие минуты, но о том, что ее ожидает, и не догадывалась.

В точно назначенное время она постучалась к оберсту.

Он уже ждал ее с портфелем в руке.

— Как видите, я готов. А вы?

— Что я? — удивилась Эльза.

— Разве я не сказал вам, что вы едете со мной? — в свою очередь удивился оберст. — У Гейнца неприятности, сопровождать меня он не может. С вами мне будет спокойнее и приятнее… Людей своих не трогайте. Или вы боитесь партизан? — пошутил он.

— Я никого не боюсь, господин оберст! Но вам следовало предупредить меня. Я должна переодеться.

— Прошу извинить. Я не подумал. Но уже нет времени. Нам пора… Мотоциклисты, шофер и офицеры ждут нас…

Произошло то, о чем Эльзе не раз говорил Манодзи: в жизни разведчика бывают моменты, когда он сам обязан принимать серьезные решения. Никто не в силах предвидеть всех неожиданностей в его сложной работе. Сегодня впервые у Эльзы сложилась подобная ситуация. Ей необходимо ехать с оберстом, даже если ее ожидает смерть.

— Я готова…

Машина тронулась. Три мотоколяски ехали впереди, еще три — сопровождали сзади.

Въехали в лес. Для Эльзы он стал памятным… Мотоциклисты перестроились, окружив машину тесным кольцом.

Эльза приблизительно знала место, где поджидают партизаны. Она понимала, что, учитывая провал связной, нападение будет подготовлено тщательно, с учетом даже самых неожиданных ситуаций. Сегодня документы должны быть захвачены. Она расстегнула кобуру и передвинула ее ближе к пряжке ремня. Офицер охраны, оттянувшись, заметил ее приготовления и положил автомат на колени.

Проехал грузовик с солдатами мотопехотной дивизии. Оберст повернулся к Эльзе.

— Фрау Миллер, вы правы, дорога охраняется. Долго нам еще?

— По лесу минут двадцать…

— Надеюсь, генерал догадается пригласить нас на ужин…

— О, господин оберст! Нам засветло надо возвращаться. Ночью эта дорога опаснее, чем днем…

Неожиданно что–то резко ударило Эльзу в голову, и она потеряла сознание. По автомобилю и мотоциклам с обеих сторон застрочили автоматы. Один из мотоциклистов буквально на одном колесе развернулся и помчался обратно, выбросив на крутом повороте мертвого пулеметчика. Вся операция длилась не больше трех–четырех минут. «Хорьх» врезался в орешник, мотоциклы лежали в кювете. Отовсюду к автомобилю бежали партизаны. Первым добежал капитан Петренко. Он рванул на себя дверцу, к его ногам повалился мертвый оберст. Капитан выдернул из его рук портфель, протянул майору.

— Обыщите машину! Надо уходить, через несколько минут мотоциклист приведет сюда патруль! — прозвучала команда.

Петренко заглянул внутрь и отпрянул: Лиза!!!

— Что?! — майор бросился к машине. На заднем сиденье полулежала Лиза Миллер–Петренко. Лицо и плечи девушки были в крови. Ее вытащили из машины. Иван припал к ее груди — сердце молчало…

— Есть пульс? — спросил майор, уже ни на что не надеясь…

— Немцы! — резко крикнул кто–то из партизан.

Четыре грузовика на полном ходу выскочили из–за поросшего березняком пригорка, тормозя, рассыпая цепи мотострелков. Иван подхватил Лизу на руки, понес. Отстреливаясь, группа захвата отходила в лес. Тело Лизы не было тяжелым, но все же сковывало движение Петренко. Иван отстал. Майор оглянулся, передал портфель кому–то из своих людей, вернулся к Ивану. Огрызнулся короткой автоматной очередью по наступающим.

— Давай помогу!..

Иван упрямо мотнул головой.

Бой странным образом переместился куда–то в сторону к вскоре затих.

— Мы отстали от наших, — майор зло сплюнул, остановился, вслушиваясь.

Слова его доходили до Ивана как сквозь вату. Осторожно положил Лизу на мягкий мох. Сел рядом, склонился над женой.

Наступила тишина, но чувство опасности не покидало майора. Он огляделся, пытаясь сориентироваться. И вдруг заметил, как шевелятся кусты. Мгновение спустя в просветах между кустарником мелькнули зеленые пятна фашистской формы. Предупреждая события, майор нажал на спусковой крючок. Фашистские пули защелкали по листьям одновременно с его очередью и тут же иссякли.

— Иван! — позвал майор, недоумевая, почему молчит автомат Петренко. Оглянулся и все понял: вражеская очередь бросила капитана на землю рядом с телом жены. Майор еще раз полоснул по кустам, кинулся к Ивану. На груди капитана гимнастерка наливалась кровью. Он был без сознания. Не колеблясь, майор взвалил его на плечи и потащил в глубь леса…

…Через несколько минут на поляну выскочили немцы. Увидев на земле мертвую женщину–гауптмана, кто–то из солдат крикнул:

— Господин лейтенант, сюда! Здесь фрау офицер!

Лейтенант сразу опознал ее — видел, когда приезжала к ним в дивизию. Красивая женщина запомнилась ему. Подозвал унтер–офицера:

— Соорудите носилки — и срочно в город! Может, удастся спасти…

Эльзу подняли и понесли к автомобилю. Унтер–офицер приказал наломать ветвей и соорудить в кузове подобие ложа, Эльзу уложили на ворох зелени. Четверо солдат разместились вокруг нее, унтер–офицер сел с шофером…

У города им встретилась колонна грузовиков с солдатами, видимо, поднятая по тревоге.

Подъехали к зданию СД. Гардекопф, Заммерн и Гартман были у себя. Весть о нападении на конвой уже дошла до них. Но никто не подозревал, что там находилась Эльза Миллер.

— Я привез фрау Миллер… Мне кажется, она еще жива…

Гардекопф выскочил на улицу, к Эльзе. У грузовика толпились сотрудники СД. Обер–лейтенант грубо растолкал всех, взобрался на кузов:

— В госпиталь! — закричал, колотя по кабине кулаком.

Автомобиль рванул с места.

Во дворе госпиталя Заммерн и Гартман подали Эльзу соскочившему на землю Гардекопфу. Он бережно взял ее, как ребенка, и на вытянутых руках, стараясь не сделать ни единого резкого движения, понес в помещение. Ударом ноги распахнул дверь в операционную!

— Врача! Срочно!

Высокий, тощий хирург в окровавленном халате зашипел:

— Немедленно уходите… Убирайтесь! Я занят. Я оперирую…

— Заммерн, заткни ему глотку! — бросил Гардекопф.

Заммерн рывком усадил хирурга на табурет. Гартман вытащил из кобуры парабеллум. Врачи и сестры в операционной испуганно шарахнулись от трех офицеров, бесцеремонно ворвавшихся в госпиталь. Гардекопф осторожно опустил Эльзу Миллер на свободный стол посреди операционной:

— Делайте все, что надо! Иначе я перестреляю вас…

После короткой паузы хирург приказал:

— Проверьте пульс!

Женщина–врач взяла Эльзу за руку, помолчала, затем сказала:

— Пульс прощупывается… Слабый… — и попросила офицеров выйти.

По коридору Бастовали люди в белых халатах. Спустя некоторое время в операционную вошла группа врачей во главе с начальником госпиталя. Еще через минуту появилась сестра. Стала спиной к двери:

— Господа, сюда входить нельзя. Операция началась.

— Мы подождем на улице.

Когда прошел час тягостного ожидания, Гардекопф не выдержал:

— Надо срочно звонить в Берлин!

В это время к госпиталю подкатила мотоколяска, водитель доложил Гардекопфу:

— Застрелился господин Гейнц!

Гардекопф остолбенел.

— Отвечать побоялся… Заммерн, срочно на берлинский провод! Или нет, лучше я сам…

Из дверей госпиталя выглянула медсестра:

— Господин обер–лейтенант, вас зовет начальник госпиталя.

— Фрау Миллер жива. Но состояние ее крайне тяжелое. Нужен самолет. Ее необходимо срочно отправить в Берлин, — сказал начальник госпиталя. — Я дам врача и сестру для сопровождения.

— Можно из вашего кабинета позвонить в столицу?

— Прошу…

Гардекопф попросил телефонистку соединить его с управлением абвер–заграница, пригласить штандартенфюрера Штольца. К счастью, тот был на месте.

— Штольц слушает!

— Господин штандартенфюрер, докладывает Гардекопф. Автомобиль оберста генштаба и фрау Миллер обстрелян партизанами. Оберст погиб. Фрау Миллер тяжело ранена. Ее надо срочно отправить в Берлин.

— Документы оберста?..

— Их захватили партизаны…

— Где Гейнц?

— Застрелился!

— Ясно… — было слышно, как Штольц что–то вполголоса приказывал адъютанту. Затем произнес: — Миллер немедленно на аэродром! Останетесь за нее.

— Позвольте мне сопровождать фрау.

Штольц помолчал, видно, раздумывая.

— Хорошо, по прибытии в Берлин позвоните мне с аэродрома, — согласился после паузы.

Во дворе на Гардекопфа вопросительно уставились Гартман и Заммерн.

— Жива, — ответил он на их немой вопрос. — Я лечу в Берлин. За старшего остается Заммерн.

Подали санитарную машину, вынесли носилки с Миллер. Эльза была забинтована до самых глаз. Сознание к ней не возвращалось. В машину поднялись врач и медицинская сестра. Осторожно машина двинулась к аэродрому.

Через полчаса Эльза Миллер и сопровождающие ее летели на запад.

На следующий день радист чекистов, прикомандированных к отряду «Смерть фашизму», принял радиограмму:

Майору.

Сегодня в городе хоронили убитых немецких офицеров и солдат. Среди похороненных женщины не было. В госпитале ее нет. Розыски продолжаю. Все три дивизии подняты по тревоге.

Кустарь.

Через несколько часов в Центр ушла радиограмма следующего содержания:

Москва. Радомиру.

Операция завершена успешно. Документы оберста генштаба находятся у нас. Срочно высылайте самолет. Три дивизии брошены на партизан. Наши потери: убит Милован. Место захоронения неизвестно. Расшифрован «Светлячок». Предлагаю отправить ее на Большую землю. Списки отличившихся передам с документами.

Майор.

В тот же день из Москвы был получен ответ:

Майору.

Благодарю за работу. Выясните обстоятельства гибели Милована. Необходимо установить место захоронения. С первым самолетом отзываю вас в Москву. На смену вам будет направлен другой. Списки отличившихся представите лично мне.

Радомир».

XXVII

В три часа ночи самолет приземлился на военном аэродроме в тридцати километрах от Берлина. За время перелета в Германию Эльза Миллер в сознание не приходила. Гардекопф сидел у ее изголовья. Через час полета он спросил врача, сидевшую напротив:

— Вам не кажется, доктор, что фрау гауптман не дышит?

Врач взяла Эльзу за руну и проверила пульс. Помня поведение офицера в госпитале и чувствуя в данный момент власть над ним, она ответила Гардекопфу:

— Обер–лейтенант, фрау Миллер жива. Можете не волноваться, в берлинский госпиталь мы доставим ее живой, а что будет дальше, ни я, пи вы предсказать не можем — все в руках профессоров и провидения. Вам нечего беспокоиться, вы сделали все, что могли.

Гардекопф некоторое время молчал, зло, исподлобья посматривая на женщину, недовольно морщил лоб, о чем–то думая, затем достал из кармана шипели сигареты, но, встретившись взглядом с врачом, поспешно спрятал их. Перед отлетом в Германию начальник госпиталя запретил курить в самолете, и уже не один раз врач, сопровождающая Эльзу Миллер, напоминала ему об этом.

Как только самолет приземлился, Гардекопф, не дожидаясь, пока подведут трап, открыл дверцу и спрыгнул на бетонную полосу. Он не знал расположения этого аэродрома, раньше ему не приходилось здесь бывать. Во время разговора по телефону Штольц приказал по прибытии в Берлин сразу же сообщить ему об этом. Гардекопф рассматривал двухэтажный домик, находящийся в сотне метров от самолета, раздумывая о том, пойти ему звонить сейчас или после того, как приедет санитарный фургон. Но тут из темноты показалось несколько автомобилей. Гардекопф быстрыми шагами, почти бегом, направился к «мерседесу», ехавшему впереди. Из него вышел Штольц, Гардекопф вытянулся по стойке «смирно», вскинул руку в приветствии.

— Докладывайте, обер–лейтенант.

— Миллер жива, но в очень тяжелом состоянии, с момента ранения в сознание не приходила.

Штандартенфюрер выслушал Гардекопфа, потом махнул рукой, подзывая к себе нескольких штатских из другого автомобиля. Те быстро подошли к нему, в руках двоих из них были медицинские саквояжи.

— Миллер жива, господа профессоры. Передаю ее вам и предупреждаю, что с этого момента вы несете ответственность за ее жизнь. Вам все понятно?

— Все, господин штандартенфюрер.

— Приступайте к своим обязанностям.

Штольц повернулся к Гардекопфу:

— Садитесь в мой автомобиль.

— Слушаюсь.

В это время к самолету подъехал еще один легковой автомобиль. Из него вышел секретарь Штольца. Открыл заднюю дверцу, подал руку незнакомой женщине.

— Господин штандартенфюрер, лейтенант Штунд прибыла по вашему приказанию.

— Сейчас из самолета перегрузят в санитарный фургон тяжелораненую фрау. Вместе с ней поедете в госпиталь и будете постоянно находиться в ее палате. В данный момент она без сознания. Вам придется выполнять функции сиделки и попутно будете стенографировать все, что произнесет она в бреду. Записывать каждое слово, каждый слог. Вопросы есть?

— Кто она по национальности? На каком языке говорит?

— Немка, может говорить на русском, английском, немецком. Вы знаете русский и английский?

— Нет.

— Ничего, думаю, знание этих языков вам не понадобится, вы должны зафиксировать все, что выйдет из ее уст в беспамятстве, даже стон. Как только сознание вернется к ней, вы будете отозваны. Еще вопросы есть?

— Эта женщина — враг?

— Нет, но вас это не касается. Идите.

Штольц сел в машину.

— В управление, — приказал шоферу.

Тот развернул автомобиль и выехал на шоссе. Гардекопф ожидал расспросов начальства, но Штольц молчал. Обер–лейтенант уже жалел, что напросился сопровождать Миллер. Он больше всего боялся, что до выздоровления Эльзы Миллер его направят опять в «Мелодию», заставят снова вернуться к пыткам, которые Гардекопф возненавидел с первого дня службы. Под руководством Миллер впервые он почувствовал себя уверенно. Благодаря ей он стал обер–лейтенантом и надеялся со временем получить чин гауптмана. О большем Гардекопф не мечтал. И вот сейчас, когда Миллер находится в тяжелом состоянии, его карьера может закончиться.

Размышляя о своей судьбе, Гардекопф даже не подозревал, что Штольц внимательно наблюдает за ним. Миллер хорошо отзывалась об обер–лейтенанте, постоянно подчеркивала, что довольна им. Сейчас Штольц заметил, как изменился хозяин «Мелодии»: с лица исчезла тупость, готовность к любой работе, страх за свою судьбу. Гардекопф стал спокойнее, увереннее, было видно, что он чувствует себя солдатом, а не палачом.

Приехав в управление, поднялись в кабинет штандартенфюрера.

— Раздевайтесь, — сказал Штольц Гардекопфу, снимая свою шинель и вешая ее на вешалку.

Гардекопф тоже снял шинель, повесил фуражку, подпоясался ремнем с кобурой пистолета и стал у стола по стойке «смирно».

— Садитесь, — Штольц указал на кресло с правой стороны стола. — Расскажите, что произошло с оберстом генерального штаба и гауптманом Миллер. Вы в курсе дела?

— Только по данным СД, господин штандартенфюрер. Сам я не выезжал на место происшествия. Когда привезли фрау Миллер, я тотчас отвез ее в госпиталь и все время находился там.

— Расскажите все, что вам известно об этом деле, по порядку, начните с приезда оберста генерального штаба.

— Слушаюсь. С того момента, как оберст генерального штаба прилетел к нам, фрау гауптман приказала мне постоянно быть при нем. Из каких соображений она отдала этот приказ, я не знаю, были у нее какие–то подозрения или она не доверяла СД, об этом мне тоже ничего не известно. Следуя приказу Миллер, до самого отъезда оберста в мотопехотную дивизию я находился или при нем, или рядом с ним, дублируя СД.

— Миллер не говорила вам, что поедет с оберстом?

— Нет. Она не собиралась ехать, так как сопровождать оберста должен был оберштурмбанфюрер Гейнц. Скорее всего, что фрау Миллер уехала неожиданно даже для себя, потому что не успела предупредить мепя. При всех отлучках она уведомляла меня, что будет отсутствовать.

— Значит, вы считаете, что она уехала в мотопехотную дивизию неожиданно для нее самой?

— Не совсем так. Мне кажется, ее что–то насторожило в самый последний момент.

— Что именно?

— Точно не знаю, но, вероятно, ей не понравился маршрут, по которому собирался ехать оберст генерального штаба.

— Кто выбирал маршрут и почему он мог не понравиться Миллер? — поинтересовался Штольц.

— Маршрут для поездки оберста мог выбрать только один человек — оберштурмбанфюрер Гейнц, а не понравился он фрау Миллер по простой причине — на этой дороге не так давно на нее было совершено нападение партизан, во время которого был смертельно ранен Фосс.

— Очень интересно. А была другая дорога, менее опасная?

— Да, объездная, она оставляет лес в стороне, и вероятность нападения незначительна.

— А не могла ли сама Миллер предложить оберсту дорогу, идущую через лес?

— Нет.

— Почему?

— Даже нам она запретила ездить по этой дороге. После нападения партизан фрау собрала нас и объявила, что она слишком дорожит своими людьми, чтобы разрешить им ездить по лесной дороге. Однажды она поплатилась за это. Фосс умер от ран, а она лишь чудом осталась жива. В заключение Миллер предупредила, что если кто–нибудь нарушит ее приказ, к тому будут применены самые строгие меры взыскания. Исходя из этого, я считаю, что она не могла предложить оберсту генерального штаба эту дорогу. Один из офицеров рассказал мне, что Миллер, Гейнц и оберст перед отъездом в мотопехотную дивизию о чем–то беседовали в комнате Миллер. После этого разговора, по словам офицера, фрау была чем–то сильно расстроена.

— Следовательно, вы исключаете ее инициативу в выборе маршрута?

— Абсолютно.

— Хорошо, — кивнул Штольц, — лично вы, обер–лейтенант, довольны своей службой?

— Так точно, — ответил Гардекопф, поднимаясь с кресла.

— Сидите. А что вы можете сказать о своем командире гауптмане Миллер?

— Миллер — требовательный офицер, служить под ее командованием нелегко, но весь наш небольшой состав никого другого не желал бы. Несмотря на то что она не разрешает выпить и одной лишней рюмки, она справедлива и заботится о своих подчиненных. Прикомандированные к нам от СД говорили, что такого знающего, справедливого и бесстрашного командира, каким является фрау гауптман, встретишь нечасто.

— Отзывы о Миллер неплохие, а любовника она себе не завела? — продолжал выспрашивать Штольц.

— Ничего подобного никто из нас не замечал. Она была очень дружна со штурмбанфюрером Крегером, заместителем начальника СД, но, мне кажется, их связывало что–то другое. Ходили разговоры, что они вместе выполняли какое–то задание. После гибели Крегера ни с кем, кроме своих подчиненных, не встречалась.

— Чем бы вы хотели заняться, пока Миллер будет находиться в госпитале? Вернетесь к своим обязанностям в России или возьмете небольшой отпуск?

— Я хотел бы попросить отпуск до ее выздоровления. Три года я не был в отпуске и не просил бы его сейчас, если бы не ранение фрау Миллер. Мои подчиненные справятся с поставленной перед ними задачей.

— Хорошо. Оформляйте отпуск. Мне нравится ваша преданность своему командиру. Если появится необходимость, я вас отзову. О самочувствии Миллер докладывайте мне. Вы свободны.

В приемной Гардекопф подошел к дежурному офицеру.

— Привет, Вилли.

— Хайль, господин обер–лейтенант.

— Ты не знаешь, в какой госпиталь определили Миллер?

— В госпиталь для старших офицеров, он находится на Вильгельмштрассе.

Встречный ветер распахивал полы шинели, обдавал мелким снегом. Обер–лейтенант шел, слегка наклонясь вперед, глубоко вдыхая воздух. Он был доволен разговором со штандартенфюрером, но его волновало состояние Эльзы. Гардекопф знал, что Миллер находится на привилегированном положении в управлении. Ей доверяли. Но тогда почему к ней приставили сиделку, в функции которой входило фиксировать каждое слово, произнесенное гауптманом в бреду? Неужели Штольц подозревает Миллер в чем–то? Но в чем? В гибели оберста генерального штаба она не виновата. Гардекопф в этом уверен, хотя Штольц может думать иначе… Если бы данная ситуация сложилась у любого другого сотрудника абвера, Гардекопф не удивился бы. Слежка друг за другом, проверки, доносы считались обычными вещами, по фрау Миллер тщательно проверена, в противном случае ей не поручили бы то, чем она занималась в России. Судьба Гардекопфа зависит от того, как твердо будет стоять на ногах Миллер после выздоровления.

«Нет, — решил он, — фрау Миллер ни в чем не виновата, и надо попытаться отвести от нее любые подозрения». Гардекопф остановился, закурил, несколько минут постоял, раздумывая, потом резко повернулся и быстро зашагал к госпиталю для старших офицеров.

Минут через двадцать он остановился у старинных ворот, за которыми виднелось пятиэтажное здание госпиталя. Ворота были закрыты, он постучал в окно привратницкой. Спустя несколько секунд в привратницкой зажегся свет, открылась дверь и на пороге появился заспанный пожилой солдат вермахта, в наброшенной на узкие плечи шинели.

— Чем могу быть полезен господину обер–лейтенанту?

— Недавно в госпиталь привезли раненую женщину. Тебе известно это?

— Так точно.

— Где ее поместили?

— Об этом надо спросить у дежурного врача. Вас провести к нему?

— Да, пожалуйста.

Солдат пропустил Гардекопфа через привратницкую, запер на ключ дверь и повел его по темной аллее к приемному покою. Седой майор медицинской службы (Гардекопф определил его воинское звание по шинели, висевшей на вешалке) сидел за столом в белом халате и что–то писал в толстой тетради.

— Вы ко мне?

— Да, — ответил Гардекопф, вплотную подходя к столу.

— Часа два назад в госпиталь привезли раненую женщину. Она жива?

— Вы имеете в виду гауптмана Миллер?

— Да.

— Жива. Она находится в отдельной палате в хирургическом отделении.

— Как ее самочувствие?

— Очень слаба. Потеряла много крови, ранение для жизни не опасное, по пролежит у нас долго. После серии уколов пришла в сознание, сейчас спит. Если желаете увидеть ее, я провожу вас в палату, там сейчас дежурит ваш сотрудник.

— Я знаю.

Врач молча вышел из–за стола и повел Гардекопфа в хирургическое отделение, расположенное на втором этаже. У палаты, на двери которой стоял номер 21. майор медицинской службы остановился:

— Подождите меня здесь, я принесу вам халат. Чемодан оставьте в коридоре.

— Какой чемодан? Ах, да…

Гардекопф только сейчас сообразил, что у него в руке чемодан с вещами. Он поставил его у стены и стал ждать врача.

Лейтенант Штунд, находившаяся в палате Миллер, услышала шаги и выглянула в коридор. Она видела Гардекопфа на аэродроме в автомобиле Штольца и решила, что он пришел по его приказанию. Тихо прикрыла за собой дверь.

— Господин обер–лейтенант, Миллер спит. Заходите в палату. Я отлучусь на несколько минут. Вы не возражаете?

— Не возражаю. И попрошу, пока я буду там, не входить. Поняли меня?

— Поняла. Я буду ждать вас в коридоре.

Подошел врач и подал Гардекопфу белый халат. Тот накинул его на плечи и тихо отворил дверь в палату, где лежала Эльза. Осторожно подошел к кровати. Эльза не спала, она внимательно смотрела на Гардекопфа. Он улыбнулся во весь рот. Левой рукой он сжимал несходившийся на груди халат, а правой стягивал с головы фуражку. Вид у него был очень смешной, Эльза слабо улыбнулась.

— Вы, Гардекопф? — чуть слышно спросила она. — Я, я, вместе с вами прилетел в Берлин.

— Мы в Берлине?

— Да. Вам повезло, оберст генерального штаба погиб, оберштурмбанфюрер Гейнц застрелился.

Обер–лейтенант спешил сообщить ей эти новости, боясь, что другого такого удобного случая не представится. А то, что эта информация нужна Миллер, он нисколько не сомневался. Если ее в чем–то подозревают, то зная, что свидетелей нет в живых, она сумеет оправдаться.

Миллер поняла, о чем думал Гардекопф, сообщая ей эту новость.

— Спасибо, Вольдемар… — Она впервые назвала его по имени.

Гардекопф и не догадывался, что она помнит его имя. Эльза помолчала с минуту, потом добавила:

— …что вы не оставили меня одну. Приходите.

— Я буду здесь постоянно. Быстрее поправляйтесь.

— Спасибо. Постараюсь… Вас зовут, — она глазами указала на дверь.

Он повернулся и увидел врача, приоткрывшего дверь.

— До свидания, фрау гауптман.

— До свидания.

В коридоре Гардекопф спросил у расстроенного врача.

— Что случилось?

— Ей нельзя разговаривать. Если ей станет хуже, мне голову снесут. Я думал, она спит и разрешил вам взглянуть на нее, а вы стали с ней беседовать. Где эта дура, ваша сотрудница?

— Сейчас подойдет. Извините, доктор, я не меньше вас переживаю за состояние здоровья фрау гауптман.

— У вас это от избытка эмоций, а мне приказано глаз с нее не спускать. Я предупрежден…

— Очень хорошо, — перебил врача Гардекопф. — Теперь я буду спокоен за здоровье Миллер. Такой специалист, как вы, сумеет ее выходить, — неумело попытался загладить свою вину лестью Гардекопф.

В коридоре показалась лейтенант Штунд. Гардекопф небрежно кивнул ей, давая понять, что его визит закончен. Женщина, ничего не спрашивая, скрылась в палате Миллер.

XXVIII

Прошло две недели. Миллер медленно выздоравливала, набиралась сил. И все было бы нормально, если б не сильные головные боли, которые донимали ее иногда по вечерам. Профессор, лечивший Эльзу, успокаивал ее:

— Фрау гауптман, головные боли — временное явление. При сотрясениях мозга они всегда сопутствуют течению болезни. Дней через десять вы забудете об этих неприятных часах.

После слов профессора ей становилось легче. Больше всего Эльза боялась, что после ранения она по состоянию здоровья не сможет заниматься разведывательной деятельностью. Это волновало ее настолько, что, возможно, в какой–то мере было причиной головных болей.

Гардекопф каждый день приходил в госпиталь. Только ему известными путями он добывал для Миллер настоящее сливочное масло, итальянскую колбасу, яблоки, цитрусовые. Задерживался он в палате ненадолго, но по полдня ходил с кем–нибудь из выздоравливающих во дворе госпиталя. Кроме него к Миллер никого не пропускали, даже ее родственников Нейсов.

Как–то во время обхода профессор сообщил, что во второй половине дня приедет Штольц. То, что ей разрешили свидание с начальством, свидетельствовало о том, что она поправляется. Чувствовать, что выздоравливаешь, очень приятно, особенно если время болезни имеет для тебя большое значение.

Эльза тщательно готовилась к приезду штандартенфюрера. Она понимала: от этой встречи будет зависеть ее дальнейшая судьба. То, что Гардекопф в первый же день, как только сознание вернулось к ней, сообщил о смерти оберста генерального штаба и оберштурмбанфюрера Гейнца, обрадовало ее и насторожило одновременно. Миллер уже давно убедилась, что ее заместитель не так глуп, как считают многие. Очевидно, у него был разговор со Штольцем о покушении партизан на автомобиль, в котором ехал оберст. Сказать о Миллер что–нибудь плохое он не мог, так как отлично понимал, что многим обязан Эльзе. Кроме того, она видела, что Гардекопфу нравится служить под ее началом.

После обеда Миллер лежала в постели и обдумывала свое нынешнее положение. Неожиданно дверь палаты открылась, и в комнату вошел Штольц. В руках он держал большой сверток. Эльза сделала попытку подняться, но штандартенфюрер, заметив ее движение, взмахом руки запретил это делать.

— Лежи, Эльза, я немного посижу у постели и пойду. Извини, совсем нет свободного времени. Несколько раз собирался проведать тебя, но каждый раз что–нибудь мешало. Как самочувствие?

— Сейчас почти хорошо. Правда, иногда сильно болит голова. Большое спасибо вам, что при чрезмерной занятости сумели выкроить немного времени для меня, — Миллер сделала вид, что растрогана.

— Ну, не вздумай плакать. Вот так бесстрашный гауптман! О ней легенды рассказывают, а она без всякой причины начинает реветь, как маменькина дочка, — грубовато прикрикнул на нее штандартенфюрер, но Эльза видела, что ему понравилась ее реакция. Она снова попыталась подняться.

— Лежи, — приказал Штольц и ласково погладил ее по плечу. — Как тебе здесь? Претензии к врачам есть?

— Есть.

— Какие?

— Считаю, что меня можно выписывать из госпиталя. Дома я поправлюсь быстрее,

— Об этом не может быть и речи. До тех пор пока профессор не решит, что ты совершенно здорова, я не желаю слышать ничего подобного. Ты поняла меня?

— Да, — вздохнула Эльза.

— Ты должна быть совершенно здоровой. В абвере калек не держат.

— Я буду лежать здесь столько, сколько потребуется для полного выздоровления.

— Отлично. Ко мне вопросы есть?

— Как дела у моих подчиненных?

— Нормально, работают неплохо. Ты сможешь ответить на несколько вопросов?

— Конечно. Я готова ответить на все ваши вопросы, господин штандартенфюрер.

— Почему вы поехали по лесной дороге и как произошло нападение на ваш автомобиль?

— Выбирая маршрут для оберста генерального штаба, начальник местного отделения СД оберштурмбанфюрер Гейнц не советовался со мной. Курьер ему всецело доверял, считая, что он лучше знает, где партизаны могут напасть, а где их ожидать не следует. Я была против этого маршрута, поскольку дорога находится под постоянным наблюдением партизан. После покушения на меня, во время которого был смертельно ранен Фосс, я запретила ездить по этой дороге своим подчиненным. О том, что Гейнц выбрал для оберста генерального штаба именно этот путь, я узнала за пятнадцать минут до отъезда оберста в мотопехотную дивизию. Я пыталась убедить его отказаться от этого маршрута, но он полностью полошился на Гейнца. Правда, видя, что я рассержена и взволнована, он потребовал от начальника СД объяснить, почему выбран именно этот маршрут. Гейнц подумал с минуту, а затем произнес, обращаясь не ко мне, а к оберсту: «Мне понятно, господин оберст, поведение Миллер. Не так давно на этой дороге на нее было совершено нападение. Но с момента покушения на фрау мотопехотная дивизия взяла дорогу под свой контроль. По ней постоянно патрулируют грузовики с солдатами мотопехотной дивизии. В данное время дорога безопасна, я так считаю. Последнее слово за вами, господин оберст». — «Я согласен с вами, оберштурмбанфюрер, поедем по лесной дороге».

Я была возмущена и заявила обоим, что остаюсь при своем мнении. А чтобы никто не смог упрекнуть меня в трусости, поеду с оберстом, но по возвращении из поездки буду звонить в Берлин. Гейнц ответил, что оберст не нуждается в моем сопровождении, лучше если я займусь своими делами и не буду мешать ему работать. Тогда я вынуждена была признаться Гейнцу, что мне тоже поручена охрана оберста генерального штаба, тот подтвердил мои полномочия и сказал, что я поеду с ним в автомобиле. Времени для переодевания у меня не было, не успела я предупредить и Гардекопфа о том, что уезжаю. Дорога действительно патрулировалась солдатами мотопехотной дивизии, но Гейнц недооценил партизан. Мы были почти на середине пути, когда на дорогу полетели гранаты… Дальше я ничего не помню. Очнулась уже здесь, в госпитале. Это все. Больше добавить мне нечего.

Помолчав, Штольц спросил:

— Гейнц не оказывал тебе знаков внимания, ухаживать за тобой не пробовал?

— Он знал мое отношение к нему и если даже питал ко мне какие–то чувства, то признаться в этом боялся.

— Оберштурмбанфюрер застрелился после того происшествия. Оставил посмертную записку, где очень высокопарно отзывается о тебе. Пишет, что любил тебя. Что ты скажешь на это?

— Скажу, что это очередной трюк старого авантюриста. Я могу согласиться с тем, что Гейнц ненавидел меня, но что любил — не поверю никогда.

— Все. Ты не устала, девочка?

— Это не имеет значения. Спрашивайте обо всем, что вас интересует, господин штандартенфюрер.

— Спасибо. У меня все. Ну что ж, поправляйся быстрее, очень много работы.

— Что ожидает меня после выздоровления?

— Путешествие за границу и очень интересная разведывательная работа…

Штольц ушел, а Миллер еще долго обдумывала свой разговор с ним. Ее рассказ выглядел правдоподобно, проверить искренность ее слов никто не сможет, так как свидетели мертвы. Судьба ее решена — она вернется к профессии разведчика. Вот только знать бы, куда пошлют ее. И еще один вопрос волновал Эльзу — известно ли Вергу о том, что она в Берлине? Эльза много думала о том, как ей связаться с Вергом, но ничего определенного не решила. Может быть, поможет случай, а пока лучше повременить.

Разговор со Штольцем не прошел для Эльзы бесследно, к вечеру разболелась голова, поднялась температура. Вызванный из дома профессор назначил ей уколы, запретил подниматься с постели и принимать посетителей. Ночью головные боли не прекращались, не помогали медикаменты, эффективные в таких случаях, не помогало снотворное. Утром об этом доложили Штольцу Он приказал своему секретарю разыскать Гардекопфа, чтобы тот постоянно находился в госпитале. Он сожалел, что навестил Эльзу, понимая, что воспоминания разволновали Миллер: по словам профессора, это вызвало осложнение болезни.

После того как секретарь доложил, что Гардекопф уже в госпитале, Штольц вызвал своего заместителя:

— Вы знаете, что Миллер стало хуже?

— Да. Я говорил с профессором. Он считает, что головные боли пройдут, но нужно временно отказаться от посетителей.

— Как вы относитесь ко всей этой истории?

— Так же, как и вы, господин штандартенфюрер. Миллер сделала все возможное. Начальник СД был большим авторитетом для оберста, чем женщина.

— Но почему Гейнц не послушал Миллер?

— Он не любил ее, а может, любил и ненавидел одновременно. Это помешало ему согласиться с Эльзой. К тому же, он знал, что лесная дорога патрулируется солдатами мотопехотной дивизии. Гейнц мог бояться не партизан, а подпольщиков, которые на объездной дороге могли заложить мину или устроить засаду. Лично я считаю, что абвер в лице Миллер сделал все для безопасности оберста генерального штаба. В служебной записке я все изложил. Кроме того, ходатайствую о награждении Эльзы Миллер.

— Не слишком ли быстро мы повышаем ее в звании и не слишком ли много она получает наград?

— Вы сами говорили, господин штандартенфюрер, что для службы, на которую была направлена Миллер в Россию, было бы неплохо иметь чин майора.

— Да, это так, но воинские звания присваиваются через определенный промежуток времени, если данный офицер достоин этого, а не тогда, когда нам захочется повысить его в звании. Вместо ходатайства приложите представление на крупную денежную премию. Деньги ей пригодятся. Я хочу, как только выздоровеет, направить ее с Гардекопфом на один швейцарский курорт, пусть восстановит здоровье.

— А как же задание, о котором вы говорили ей в госпитале?

— Это и есть то задание, о котором я говорил.

— Понимаю, отдых и работа одновременно.

— Не совсем так. Боюсь, что для отдыха времени у нее там не будет.

— Кто из обитателей этого курорта интересует вас, господин штандартенфюрер?

— Там собралась очень интересная публика. Многие из той компании интересуют меня, но Миллер будет заниматься бывшим майором чехословацкой разведывательной службы.

— Вы имеете в виду Бедуина?

— Да.

— А справится ли Эльза? Он — крепкий орешек.

— Должна справиться, хотя на нем обломали зубы неплохие агенты.

— Вы рассчитываете через Миллер выйти на агентуру Бедуина в Германии?

— Да. В том, что она существует и сейчас, я уверен. Боюсь одного, как бы он не стал работать на англичан. Поручите паспортному отделу подготовить документы на Миллер и Гардекопфа.

— Слушаюсь.

— Разработайте легенду, по которой Миллер не немка. Лучше всего — русская, из дворян, эмигрантка. Вернее, эмигранты ее родители. Ненавидит фашизм и Советскую власть в России.

— Откуда приехала в Швейцарию?

— Из какой–нибудь Скандинавской страны.

— Гардекопф — немец–антифашист?

— Да. Для выезда из Швейцарии подготовьте другие документы, с другими фамилиями. Они будут храниться на конспиративной квартире в Швейцарии. По этим документам они — немцы–коммерсанты.

— Я вас понял, господин штандартенфюрер.

— Не забудьте пароли, явки для наших людей в Швейцарии. Их помощь может потребоваться Миллер.

— Я подумаю, кого подключить к Эльзе.

— Проинформируйте людей, которых передадите Миллер, что с того момента, как она свяжется с ними, они переходят в ее распоряжение. Без ее разрешения никакой самодеятельности, а главное — никаких контактов со швейцарскими властями.

— Вы имеете в виду известных нам лиц из швейцарской секретной службы, которые сотрудничают с американскими и английскими разведками?

— Да. Они могут провалить Эльзу.

— Сегодня утром звонили из особой инспекции, требуют свидания с Миллер. Я не разрешил.

— Правильно сделали. Знаете, для чего им нужна Эльза?

— Понятия не имею. Сейчас, при ее состоянии здоровья, только особой инспекции не хватает. Так что же они хотят?

— Вы знакомы со штандартенфюрером Бергом?

— Познакомиться с ним у меня не было ни повода, ни желания, но о том, что такой штандартенфюрер в СС есть, мне очень хорошо известно. Однако при чем здесь Миллер?

— Верг застрелился при очень непонятных обстоятельствах.

— В этом замешана Миллер?

— Нет. Особая инспекция прорабатывает последние командировки Верга. Он был в России с выездной сессией трибунала, которая работала на основании донесения Мицлер. Эльза неоднократно встречалась с Вергом, вот почему она интересует особую инспекцию.

— Миллер знает, что Верг застрелился?

— Думаю, нет.

— А что он натворил?

— Натворил такое, что и в голове не укладывается.

— Интересно, вы не можете рассказать подробно, господин штандартенфюрер?

— Могу. По возвращении Верга из России Кальтенбруннер поручил ему одного русского перебежчика. Тот был инженер, из дворян, последнее время работал на ответственных руководящих должностях, связанных с секретными материалами. С начала войны с Россией он участвовал в разработке оборонных сооружений Москвы. Понимаете, что это значит?

— Ф–ии–ить, — присвистнул заместитель. — Вот это улов.

— Так вот, Верг начал с ним работать, но чтобы все стало ясно, надо знать, что представлял собой Верг. Ведь он никому не верил, половину высшего офицерства считал предателями. Через четыре дня Верг пришел к Кальтенбруннеру и заявил, что перебежчик — чекист, и он, Верг, не допустит, чтобы через излишнюю доверчивость руководства гибли немецкие солдаты. Кальтенбруннер взбесился и выгнал штандартенфюрера из кабинета. На следующий день Верг приказал привести к нему на допрос перебежчика. Когда русского доставили, отослал конвой, закрылся с ним у себя в кабинете, убил его, а потом застрелился сам. Оставил на столе записку, в которой повторил слова, сказанные им Кальтенбруннеру. Ну как?

— Силен. Настоящий герой.

— Да. Переполох он устроил немалый. Те документы, что инженер восстановил по памяти, подтвердились не полностью. Это дает право думать, что Верг был прав. Рейхсфюрер приказал особой инспекции проверить последние контакты Верга. Ясно, что парни работают впустую. Штандартенфюрер Верг был немного сумасшедшим, но он — настоящий нацист. Надо подготовить Миллер к беседе с особой инспекцией. Пусть говорит, что ничего подозрительного в Верге не заметила. Из неофициальных источников мне стало известно, что Кальтенбруннер отстаивает честь Верга перед рейхсфюрером CG. Пусть разбираются с ним сами, без нашей помощи. В то, что штандартенфюрер Верг предатель, я не верю, скорее всего, старый палач свихнулся.

На этом их беседа закончилась.

Штольц некоторое время ходил по кабинету, видимо, что–то обдумывая. Затем вызвал секретаря.

— Слушаю вас, господин штандартенфюрер.

— Принесите мне личное дело Бедуина. И еще. Вызовите ко мне начальника паспортного отдела. Позвоните в отдел кадров, чтобы принесли личные дела сотрудников управления, находящихся в Швейцарии. Пока все.

Штольц взял сигарету, прикурил. Было заметно, что он чем–то озабочен. Снял телефонную трубку:

— Соедините меня с госпиталем на Вильгельмштрассе. Жду. Алло, говорит Штольц, меня интересует самочувствие Миллер. Очень хорошо. Я рад, что она находится именно в вашем госпитале. Еще раз повторяю свою просьбу — максимум внимания Миллер. Надеюсь на вас.

Весь день штандартенфюрер потратил на подготовку легенды, документов, паролей и явок для Миллер. Ему хотелось, чтобы его ученица (а Штольц считал Эльзу своей ученицей) и на этот раз выполнила задание блестяще, для этого ее надо было тщательно подготовить. Ночью в Швейцарию были отправлены радиограммы трем агентам, находившимся в Лозанне, недалеко от курорта, где будет «отдыхать» Миллер. Всем агентам вменялось в обязанность следить за перемещениями Бедуина. Штольц хотел, чтобы к прибытию Эльзы для нее была собрана информация об образе жизни чеха и его контактах с людьми, могущими представлять для Миллер определенный интерес. Имея эту информацию, Эльзе будет легче сориентироваться, как лучше подойти к Бедуину.

На следующий день Штольц, не заезжая в управление, направился в рейхсканцелярию, чтобы встретиться со следователем особой инспекции, который занимался делом штандартенфюрера Верга.

Следователя, еще молодого оберштурмбанфюрера СС, он нашел в кабинете.

— Я штандартенфюрер Штольц, непосредственный начальник гауптмана Миллер.

— Слушаю. Что вас привело ко мне?

— Мне стало известно, что вы желаете поговорить с Миллер о штандартенфюрере Верге.

— Откуда вам известно и какое отношение лично вы имеете к Вергу?

— Послушайте, молодой человек, с вами говорит штандартенфюрер абвера Штольц. Будьте любезны выслушать меня и не задавайте глупых вопросов. Мне по роду службы должно быть известно все это… Итак, Миллер тяжело ранена. А потому до моего звонка я запрещаю вам ее беспокоить. Учтите, если ей станет хуже после вашего разговора, я имею в виду, если вы нарушите мой запрет, вы будете отвечать перед рейхсфюрером СС. Вы поняли меня?

— Понял, но вы зря беспокоитесь, без вашего разрешения я не собирался встречаться с Миллер.

Штольц вышел из канцелярии и поехал на службу.

XXIX

Эльза, задумавшись, стояла у окна. Шел второй месяц 1943 года. С дня на день она ожидала выписки из госпиталя. Почти четыре месяца пролежала она здесь, чувствовала себя совершенно здоровой. О головных болях остались лишь неприятные воспоминания да небольшой шрам у левою виска напоминал о ранении. Гардекопф почти целые дни проводил в госпитале. Часто приходили Нейсы, три раза за это время ее навещал Штольц. Последний раз он был два дня назад, принес яблоки и апельсины. Уже собираясь уходить, будто между прочим сообщил о смерти Верга и сказал, что скоро ее навестит следователь особой инспекции. Миллер выслушала эту новость спокойно, но когда Штольц ушел, упала на кровать, укрылась с головой и расплакалась. Такого удара она не ожидала. Смерть Верга значила для нее больше, чем потеря соратника. Она оставалась без связи с Центром. Почему Верг так поступал, она понимала и восхищалась им, но что делать ей — не представляла. Знают ли в Москве, где сейчас она? Штольц каждый раз напоминает, что ее ждет серьезное задание. Какое именно — не говорит, но Эльза чувствовала, что оно будет сложным и важным. Если это так, ей необходимо наладить связь с Центром. Она помнила о тайнике в кинотеатре, но действует ли он? Это выяснится только тогда, когда ее выпишут из госпиталя.

В этот же день во второй половине ее посетил следователь особой инспекции. Он вошел в сопровождении дежурного врача.

— Я — следователь особой инспекции, достаточно ли вы здоровы, чтобы поговорить со мной?

— Если разговор нельзя отложить, я слушаю вас.

— Я постараюсь не очень утомлять вас, фрау гауптман. Вы хорошо знали штандартенфюрера Верга?

— По службе мне довелось один раз иметь с ним дело. А что случилось? — спросила Эльза, словно ей ничего не было известно.

Следователь коротко изложил суть дела.

— Что вы думаете о его смерти?

— Если штандартенфюрер Верг прав, красивая смерть. Он поступил, как настоящий солдат.

— Мне сейчас не до восторженных чувств по этому поводу. Охарактеризуйте кратко поведение штандартенфюрера Верга при ваших встречах.

— Жесток, не прощает ни малейших промахов. О мертвых не говорят плохо, но я не заметила в нем других настроений, кроме репрессивных. Во время приезда в Россию он был похож на высокопоставленного палача. Он, как машина, которая фиксирует факты и только факты, на них строится его отношение к людям. Так как ему пришлось иметь дело с проштрафившимися офицерами и солдатами, он требовал от трибунала самых строгих наказаний для виновных, вплоть до расстрела.

— Вы осуждаете его?

— Нет. Восхищаюсь и боюсь стать такой же.

— Почему?

— Прежде чем явиться ко мне, вы ознакомились с моим личным делом и знаете, что моя основная профессия — разведчик. То, что хорошо для штандартенфюрера Верга, не годится для разведчика.

— Вы правы, я изучил ваше личное дело и приятно польщен, что познакомился с вами. Так все–таки, какое мнение у вас о штандартенфюрере Верге?

— Высокопоставленный, самовлюбленный, привыкший к безнаказанности палач, считающий, что только он думает о будущем Германии. Он обиделся на Кальтенбруннера за то, что тот поставил его на свое место, и вот вам результат. Не задумываясь о том, что он тоже может ошибиться в оценке перебежчика, оскорбленный штандартенфюрер выносит свой приговор.

— Я согласен с вами, фрау, наверное, все было именно так. Но не кажется ли вам, что Верг был тоже разведчиком, не немецким, а какой–нибудь другой страны. К примеру, английским?

— Английским нет, русским — возможно.

— Вы думаете, что говорите?

— Да. Если перебежчик был не чекистом, а настоящим дворянином — инженером, ненавидящим Советскую власть, и искренне хотел помочь Германии в ее великой миссии, почему его застрелил штандартенфюрер Верг? Потому, что был шпионом Москвы. Разве не так?

— Но это ужасно. Да, англичанин не стал бы стрелять русского предателя даже в том случае, если бы тот принес подлинные чертежи обороны Москвы… Вы не можете добавить что–нибудь порочащее Верга?

— Нет. Более подробно о штандартенфюрере Верге могут рассказать сотрудники трибунала, которые были с ним в России.

— Благодарю за совет, с ними я уже беседовал.

— В таком случае, добавить больше ничего не могу.

— Я доволен беседой с вами. Мне не хватало вашей характеристики Бергу. О штандартенфюрере все говорят одно и то же. Желаю вам скорейшего выздоровления, фрау Миллер.

Эльза ходила по комнате, мысленно ругая себя за то, что говорила гадости о своем старшем товарище. Но сказать иначе о Верге она не имела права, даже после смерти Фриц должен называться штандартенфюрером Вергом.

Эльза подошла к окну и выглянула во двор. Перед ее окнами прогуливался Гардекопф. Она подождала, когда он посмотрит вверх и махнула ему рукой, давая понять, чтобы он поднялся к ней. Гардекопф кивнул и быстро направился к госпиталю. Через несколько минут в дверь ее палаты постучали. В наброшенном на плечи белом халате вошел обер–лейтенант.

— По вашему приказанию явился, фрау гауптман.

— Проходите, садитесь. Мне нужна ваша помощь, Гардекопф.

— Всегда к вашим услугам, фрау гауптман.

— Пойдите в пансион, по моей записке возьмите у администратора ключ от моей комнаты и принесите мне в госпиталь все, что я скажу.

— Будет сделано, фрау гауптман.

— После этого поедете в управление и передадите Штольцу, что я совершенно здорова и прошу помочь мне выписаться из госпиталя. Вы меня поняли?

— Так точно, фрау гауптман, — улыбнулся Гардекопф.

Миллер села за стол и на двух листах бумаги что–то написала. Подала один лист Гардекопфу.

— Это записка к администратору пансиона. А здесь, — она протянула второй лист, — перечень вещей, которые вы должны принести мне в госпиталь. Жду вас вечером.

В конце дня к Эльзе заглянул лечащий ее профессор. Он осторожно подошел к кровати.

— Отдыхаете? Как чувствуете себя?

— Хорошо, профессор.

— Требуете выписки?

— Да. Я не могу зря валяться в госпитале, когда моя родина воюет.

— Понимаю. Ну что же, придется удовлетворить вашу просьбу…

Вскоре появился Гардекопф с большим чемоданом.

— Спасибо, обер–лейтенант. Выйдите, я оденусь.

Эльза открыла чемодан, взяла мундир, оделась, прошлась по комнате. Только сейчас она заметила, как сильно похудела. Осмотрев себя в зеркале, осталась довольна: выглядела она хорошо, если не обращать внимания на бледность.

В коридоре ждал Гардекопф.

— Вещи в автомобиле, фрау гауптман.

— Вы задержали дежурный автомобиль?

— Это распоряжение штандартенфюрера.

— Он не просил меня заехать в управление?

— Нет. Завтра после обеда он ждет нас обоих.

Дорогой Миллер внимательно всматривалась в улицы и дома столицы Германии. Исчезло оживление, в городе военные, старики, дети, женщины, и очень редко можно увидеть гражданского мужчину. Война уже наложила свой отпечаток на столицу рейха.

Автомобиль подъехал к пансиону. Гардекопф отнес чемодан Эльзы на второй этаж.

— Спасибо, обер–лейтенант. Завтра в 14.00 встречаемся в приемной штандартенфюрера.

Оставшись одна, Эльза разделась, повесила в шкаф шинель, осмотрела свое жилье. Вокруг было чисто, видно, комната регулярно убиралась, хотя длительный период здесь никто не жил. Затем она взяла лист бумаги, ручку и села за стол. Минуту раздумывала о чем–то, потом стала составлять шифровку, предназначенную кому–нибудь из группы Фрица. Она просила объяснить, как будет осуществляться связь с Центром. Закончив работу, оделась и направилась к кинотеатру, где раньше был тайник.

На улице было много снега, погода стояла морозная и тихая. Не торопясь, Эльза подошла к кинотеатру. Предпоследний сеанс только начался, у кассы никого не было. Миллер правой рукой подала в окно деньги, а левой в углублении под доской спрятала шифровку…

На следующий день Эльза проснулась рано. Привела в порядок свою одежду, поправила прическу и спустилась в столовую, села на свое обычное место. Официант, постоянно обслуживающий Миллер, поспешил к ее столу.

— С возвращением, фрау гауптман.

— Спасибо. Чем будете кормить меня?

— Стол сейчас стал хуже, но для вас всегда найдется что–нибудь хорошее.

Эльза завтракала сосредоточенно, думая о своем. Часов в 11 она решила сходить к кинотеатру и проверить, взята ли шифровка из тайника. Правда, времени прошло немного, но ждать она не могла.

В 10.30 Эльза отправилась к кинотеатру. Она медленно шла по тротуару, изредка останавливаясь у витрин магазинов, проверяя, нет ли за ней слежки. Все было нормально, ничего подозрительного Миллер не заметила.

В кинотеатр вошла ровно в 11.00. Касса была еще закрыта. Эльза заглянула в окошко, одновременно прошлась пальцами под доской. В тайнике ее шифровки не оказалось. Миллер повернулась. Перед ней стоял высокий широкоплечий мужчина с палкой в руке.

— Касса еще закрыта?

— Да, — ответила Эльза и хотела уходить, но мужчина заговорил с ней:

— Прошу прошения, фрау. Мне ваше лицо кажется очень знакомым.

— Вы ошибаетесь. Лично я вас вижу впервые.

— Прошу прощения, но мне все же кажется, что я вас где–то видел. Вспомнил. Мы с вами не встречались в Италии?

Пароль Фрица для нее. Интересно. Эльза внимательно посмотрела на мужчину. Тот был совершенно спокоен, но смотрел на Миллер с интересом.

— Нет, ненавижу макароны.

— Зря, не такое уж плохое блюдо. — И тихо добавил: — Вам привет от Радомира.

— Рада, что он не забыл меня.

Эти два разных пароля убедили Эльзу, что мужчина тот человек, который ей нужен.

— Где мы можем спокойно поговорить? — спросила она.

— Здесь, в кинотеатре, у меня комната, идите за мной.

Следом за мужчиной Миллер прошла по служебному коридору, поднялась по лестнице на второй этаж. Там он открыл дверь, пропустил вперед Эльзу.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ…

— Андрей.

— …товарищ Андрей. Вам приказал Фриц встретиться со мной?

— Да, но жду я вас больше трех месяцев.

— Вы знаете, что Фриц застрелился?

— Да. Сейчас я все вам расскажу. Как–то пришел штандартенфюрер Верг ко мне, и я заметил в его поведении что–то необычное. Всегда сдержанный, спокойный, уверенный, в этот день он был какой–то рассеянный и суетливый. Я спросил, здоров ли он?

— Совершенно здоров. Большие неприятности, Андрей.

— Что случилось?

— Доставлен перебежчик, инженер из бывших, участвовал в разработке документации на оборонительные сооружения Москвы. Негодяй и предатель, но обладает феноменальной памятью. Обещает по памяти восстановить чертежи оборонительных сооружений. Выхода нет, придется ликвидировать.

— Каким образом?

— Застрелю у себя в кабинете.

— И вы надеетесь выйти из этого положения, не очернив свою репутацию?

— Нет. Сам рейхсфюрер СС придает этим документам большое значение. Готовит сюрприз для фюрера.

— Возможно, есть другой путь? Посоветуйтесь с Москвой.

— Советовался. Приказ — любой ценой ликвидировать предателя. Сделать это смогу только я.

— Может, устроим нападение на автомобиль, в котором он будет куда–то ехать?

— Нет, дорогой Андрей, тень все равно падает на меня. Я пришел к тебе не за советом, а дать последний приказ.

— Слушаю вас.

— Нашей группы больше не существует. В Берлине останешься ты один. Твоя задача — следить за тайником. Здесь должна появиться женщина, которая оставляла в твоем тайнике информацию. Ты ее знаешь в лицо. Обязательно дождись ее, она передаст тебе информацию и сведения о ее местонахождении. Как только она появится, ты явишься в призывную комиссию и потребуешь, чтобы тебя призвали в армию. На то, что ты нездоров, сейчас обращать внимания не будут. Времена изменились, к тому же добровольцу не откажут. Доставишь в Москву данные о Миловане и ее информацию, все остальное сделают без тебя. Жди ее, сколько бы времени не прошло. Это мой приказ и моя просьба. Понял?

— Я сделаю все, как вы приказали.

— Все, прощай друг.

— Прощайте.

Мы обнялись, и больше живым Фрица я не видел. На следующий день я с 12 часов находился в районе рейхсканцелярии, в 14.45 я видел, как несли в автомобиль мертвого Верга, а через некоторое время еще одного мужчину, тоже мертвого. Вот те сведения, которыми я располагаю. Вам еще что–нибудь известно?

— Нет. То же, что и вам. Значит, сейчас здесь кроме нас с вами никого нет?

— Не берусь утверждать это. Может быть, есть самостоятельная группа, может быть, несколько групп, не знаю. Я получил от Фрица приказ, и я его выполню. Когда передадите информацию?

— Дня через три, найдете здесь, в тайнике. С вами мы больше не будем встречаться. После получения информации тайник ликвидируйте.

— Я все сделаю.

Они прошли до выхода тем же путем, перед дверью молча пожали друг другу руки и расстались.

Размышляя о своем положении, о гибели Фрица, об Андрее, которому предстоит нелегкий путь через линию фронта, Миллер дошла до управления. Было без пятнадцати четырнадцать.

Предъявив пропуск, Миллер поднялась на второй этаж. В приемной Штольца ее уже ожидал Гардекопф в парадной форме без шинели. Секретарь пригласил обоих в кабинет штандартенфюрера.

— Добрый день!

Штольц что–то писал на листке бумаги.

— Садитесь. — кивнул вошедшим.

Эльза и Гардекопф сели на указанные кресла.

— Как самочувствие, Миллер?

— Отличное, господин штандартенфюрер.

— Хорошо. Скажи, Эльза, что ты знаешь о Швейцарии?

— Очень немного, господин штандартенфюрер. Во время моей первой поездки для знакомства с этой страной было очень мало времени.

— Но все же ты заметила какую–нибудь особенность?

— Я не знаю, о чем вы конкретно спрашиваете, но, мне кажется, особенность заключается в том, что газеты, журналы, официальные объявления по радио производятся на чистейшем немецком языке, а разговаривают люди и а каком–то диалекте, отдаленно напоминающем немецкий язык. Я наблюдала в аэропорту такую картину: три человека читают газету на немецком языке, а обмениваются мнениями совсем на другом.

— Этот диалект называется «швицертютш». Да, именно эту особенность я имел в виду. Что ты еще скажешь о Швейцарии?

— Господин штандартенфюрер, меня увезли в Берн без подготовки, а после поездки в Швейцарию заниматься со изучением не было времени, да и никто от меня не требовал ничего подобного.

— Это нетрудно восполнить. К вам будут прикреплены на некоторое время специалисты по Швейцарии, работавшие в разных ее районах. Почему с вами будет заниматься не один, а несколько человек, сейчас объясню. В Швейцарии говорят на четырех языках. Ты была в немецкой Швейцарии и поэтому слышала немецкую речь. Сейчас поедешь во французскую, там преобладает французский, есть еще итальянская Швейцария, жители кантона Граубюнден говорят на рето–романском. Все правительственные документы пишутся одновременно на четырех языках. Кстати, курорт «Лозанна» обслуживают люди, разговаривающие на немецком языке. Гардекопф, вы поняли, что–нибудь из того, что я сказал?

— Все понял, господин штандартенфюрер.

— Хорошо. Усвоить многое о Швейцарии вы еще успеете, на подготовку вам дается целая неделя. Эльза, у тебя вопросы есть?

— Нет, господин штандартенфюрер, но меня интересует само задание, которое нам с обер–лейтенантом будет поручено.

— Ты права. Я должен был начать не с описания Швейцарии, а именно с вашего нового задания.

Штольц взял две фотографии и протянул по одной Эльзе и обер–лейтенанту.

— Посмотрите внимательно на снимок. Майор чехословацкой секретной службы Герман Марек проходит по нашей картотеке под псевдонимом Бедуин.

— Почему Бедуин?

— Выполнял какое–то поручение своего правительства в районе Сахары. Разве не похож на кочевника?

— Похож. Смугл, худощав, по всем признакам — высокого роста.

— Высок — метр восемьдесят пять сантиметров. Не человек, а сущий дьявол. В данное время находится на курорте в Лозанне. Кроме того, там собралась очень интересная публика. По нашим данным, многие из тех, с кем встречается Бедуин, — сотрудники разведок наших врагов. У Бедуина была своя агентура в Германии, об этом мы судим по секретным материалам рейха, обнаруженным при оккупации Чехословакии. Сотрудники секретной службы Чехословакии, кого мы успели взять, все как один показали, что эти документы достал майор Марек. Сам он в Германии не был, значит, документы добыты не одним человеком. Из этого следует, что у Бедуина была в Германии своя агентурная сеть. Думаю, эти люди и сейчас находятся в Германии. Переметнулся Марек к англичанам или американцам — вот вопрос, на который у нас нет ответа.

— Я должна узнать это?

— Не только. Ты должна попытаться завербовать его от имени какой–нибудь разведки.

— Какой именно?

— Той, на которую Бедуин не работает.

— Может, предложить ему крупную сумму денег в стойкой валюте за агентуру и все станет на свои места?

— Нет, Эльза. Ты не знаешь Марека. На сговор с нами он не пойдет. Он ненавидит фашизм. Сам по себе Бедуин — очень сильная личность, только это удерживает нас от похищения. Мы можем ликвидировать Марека, по останется его агентурная сеть. Понимаешь, в каком мы положении?

— Да. От меня требуется, чтобы он завербовал меня?

— Это первый этап задания. Второй — узнать все о его агентурной сети в Германии. Если это не удастся, попытаться завербовать его.

— Что входит в функции Гардекопфа?

— Он — твой телохранитель и связник между тобой и нашими людьми, которые будут тебе переданы… Теперь перейдем к Мареку. Несколько раз мы посылали к нему своих людей, но безрезультатно. Двоих он перевербовал, о двух ничего неизвестно. Будь с ним осторожна. Сейчас возьми личное дело Бедуина и просмотри его. — Штольц подал Эльзе толстую папку, на которой стоял гриф «Совершенно секретно». — Работать будете здесь, секретарь предоставит вам кабинет.

В этот же день Миллер и Гардекопф начали готовиться к новому заданию. Листок за листком просматривали они документы, касающиеся Германа Марека. К шести часам изучение личного дела Бедуина было закончено.

Устало откинувшись на стул, Эльза спросила:

— Что скажете, обер–лейтенант, о Мареке?

— Скажу одно: задание вам поручено не из легких.

— Да–а… — протянула Эльза. — Документы, собранные в этой папке, говорят о том, что Герман Марек — разведчик очень высокого класса, и вслепую, руководствуясь только данными документами, идти на встречу с ним нельзя. Мне надо найти человека, который был бы лично знаком с Бедуином. Узнайте, не работает ли на нас кто–нибудь из его бывших сослуживцев или где можно найти такого человека.

— Вас понял, фрау гауптман.

— Завтра после обеда жду вас здесь.

Обер–лейтенант вышел. Эльза задумалась. Абвер зря не затевает такие операции. Завтра утром надо передать шифровку и известить Центр о задании, указать место, где она будет находиться. Не может быть, чтобы в Швейцарии не было наших разведчиков. Кто–то придет к ней на связь. По всему видно, что Марек стоящий парень, возможно, удастся привлечь его к работе в пользу Советского Союза.

Миллер закрыла кабинет на ключ и с личным делом Бедуина отправилась к Штольцу.

— Господин штандартенфюрер, личное дело Бедуина оставить у вас?

— Да. Ознакомилась? Твое мнение?

— Надеюсь справиться с заданием. Досье на Марека не совсем полное: нет его увлечений, что любит, что ненавидит, кто он в личной жизни и много другого, что должен знать человек, начинающий с ним борьбу.

— Ты права, в личном деле этого нет. Когда выполнишь задание, мы дополним его характеристику. Марек — очень скрытный человек, о нем столько разноречивых мнений, что мы воздержались от выводов. То, что скажешь ты, вернувшись из Швейцарии, будет занесено в его личное дело.

— Я постараюсь эти данные предоставить вам еще до отъезда в Швейцарию.

Видя, как удивился Штольц, Эльза добавила:

— Я все завтра вам объясню, господин штандартенфюрер.

— Буду очень рад услышать от тебя что–нибудь новое о Бедуине.

Миллер вышла на улицу. Утром была оттепель, сейчас подморозило, и было очень скользко. Несколько ребят лет десяти, разогнавшись по обочине тротуара, становились на отполированную до ледяного блеска дорожку и с визгом неслись один за другим. Миллер минут пять стояла, наблюдая за ребятишками, потом разбежалась и прокатилась тоже. Проходившие мимо три солдата удивленно посмотрели на нее. Эльза рассмеялась и зашагала к пансиону.

В тот же вечер она составила шифровку для Центра. Почти два часа ушло у нее на это. Просмотрев ровные колонки цифр, она переписала их на папиросную бумагу и свернула лист в маленькую трубочку. Оделась и пошла к кинотеатру. У кассы было много людей, Миллер решила дождаться, пока очередь уменьшится, чтобы положить шифровку в тайник. Она так увлеклась, рассматривая в фойе портреты киноактеров, что не заметила, как к ней приблизился Андрей.

— Хайль Гитлер, фрау гауптман.

— Хайль Гитлер. Вы в кино?

— Очень много людей, пойду в другой раз.

Миллер поняла, что Андрей неспроста подошел к ней, тихо спросила:

— Что случилось?

— Вчера после вашего ухода какой–то тип очень внимательно изучал тайник, когда он ушел, я протер все вокруг спиртом, но ликвидировать тайник не стал. Очень сомнительный человек, раньше я его в кинотеатре не встречал.

— Вчера я тщательно проверила, нет ли за мной хвоста. Ничего подозрительного не заметила.

— Я не сказал, что этого человека привели вы, но лучше не рисковать. Давайте шифровку.

Миллер незаметно передала ему трубочку из папиросной бумаги.

— О гибели Фрица расскажете на словах. О нем я почти ничего не писала.

— Понял. Сегодня я ходил в призывную комиссию, приняли. Послезавтра отправляюсь на фронт.

— Желаю удачи. Прощай, Андрей…

— Прощай, Милован.

Эльза пошла к выходу. Ей было больно расставаться с товарищем, она была уверена, что больше не встретит Андрея. И снова она оставалась одна. Сейчас нужно серьезно готовиться к встрече с Мареком. С этими мыслями она подошла к пансиону. На крыльце стоял Гардекопф.

— Прошу прощения, что побеспокоил вас, но у меня есть информация, которая должна заинтересовать вас.

Они поднялись в комнату Эльзы.

— Рассказывайте, что узнали? — нетерпеливо спросила Миллер.

— Я ездил к одному офицеру, который в 1939 году находился в Чехословакии во время ее оккупации нашими войсками. На мой вопрос, у кого находятся документы службы безопасности Чехословакии, он ответил, что почти все документы теперь в СД. Люди Шелленберга оказались проворнее. Кроме того, они взяли нескольких офицеров. Один из них служил с Мареком шесть лет. Я узнал его фамилию — майор Брижек. Офицеры находятся в небольшом концлагере рядом с Берлином. Этот концлагерь в ведении имперского управления по делам концлагерей. Я уже побывал в управлении и от имени Штольца добился разрешения на допрос майора Брижека. Это разрешение послужит также пропуском на территорию лагеря. Есть еще и письмо к начальнику лагеря, где приказано сказывать нам содействие и разрешается применить к майору Брижеку допрос с пристрастием. Ну как?

— Не ожидала от вас такой прыти, вернее такой оперативности. То, что вы сегодня сделали, выше всяких похвал, но надо сообщить об этом Штольцу, так как вы действовали от его имени. Поезжайте в управление, может, застанете его там, если нет, то по служебному телефону позвоните ему домой, расскажите все и попросите на завтра на 8.00 автомобиль для поездки в концлагерь.

После ухода Гардекопфа Эльза долго думала о нем, с каждым днем он раскрывался с новой стороны. Его сообразительность очень удивила Миллер. Рассуждая, анализируя, споря с собой, она уснула.

На следующий день в 7.30 Миллер уже была готова к поездке. В 7.35 в ее комнату постучал Гардекопф.

— Прошу прощения за опоздание, фрау гауптман, за мной поздно заехал шофер Штольца.

— Он дал нам свой автомобиль?

— Да. Он тоже собирается с нами в концлагерь. Сейчас мы заскочим за ним в управление.

— Хорошо. Идите, я спущусь.

Штольц стоял на крыльце управления и отчитывал за что–то дежурного офицера. Увидев подъехавших, спустился по ступенькам к автомобилю, открыл заднюю дверцу и сел рядом с Миллер.

Шофер развернул машину и помчался по городу.

— Фрау Миллер, вы зря время не теряете. Как вам удалось разыскать этого чеха? — полюбопытствовал Штольц.

— Заслуга в этом полностью обер–лейтенанта.

— Вы надеетесь, что Брижек расскажет вам что–то ценное о Мареке?

— Даже если он не дополнит ваше досье на Бедуина новыми данными, мне необходимо побеседовать с ним — все–таки он хорошо знал Марека. У майора Брижека есть шансы остаться в живых?

— Никаких.

— Неужели его нельзя использовать, как–никак майор службы безопасности?

— На этот вопрос трудно ответить. С ним работало СД, по каким–то причинам они забраковали Брижека.

— Может, он пригодится нам?

— Не знаю, последнее время у меня нет желания брать агентов из концлагеря, ведь перед страхом смерти они согласны на все. А потом начинают вспоминать о долге, о чести и тому подобное. Словом, очень ненадежная публика.

— Господин штандартенфюрер, я полностью согласна с вами, но пока я не выполню задание, майор Брижек должен жить. Даже в том случае, если он самый ярый антифашист.

— Согласен. В выполнении задания я заинтересован не меньше тебя… Кажется, подъезжаем. Тебе не приходилось бывать в концлагере?

— Нет.

— Зрелище неприятное, держи себя в руках.

У ворот концлагеря стояли два эсэсовца, положив руки на автоматы. Один из солдат подошел к автомобилю. Шофер показал ему пропуск, эсэсовец прочитал, заглянул в автомобиль, вытянулся по стойке «смирно» и махнул рукой своему напарнику, чтобы тот поднял шлагбаум. Почти одновременно открылись ворота, и «мерседес» въехал во двор концлагеря.

Эльза внимательно смотрел? вокруг: три ряда колючей проволоки опоясывали территорию лагеря. Вероятно, по проволоке шел электрический ток, об этом свидетельствовали фарфоровые изоляторы у ворот. За вторым ярусом через каждые 80–100 метров стояли наблюдательные вышки с пулеметчиками. Между первым и вторым ярусом колючей проволоки ходили вооруженные автоматами эсэсовцы. О побеге здесь нечего было и мечтать. В глубине двора виднелись бараки, там помещались заключенные.

Остановились у двухэтажного кирпичного дома. Штольц, Эльза и Гардекопф вышли из «мерседеса», к ним навстречу направились несколько офицеров. Старший из них подошел к Штольцу.

— Начальник концлагеря штурмбанфюрер Хейхель.

— Очень приятно, штурмбанфюрер, мне приходилось слышать о вас. Штандартенфюрер Штольц.

— Прошу ко мне в кабинет.

Штольц сразу приступил к делу.

— Нас интересует майор чехословацкой службы безопасности Брижек.

Штурмбанфюрер тут же распорядился найти и привести Брижека.

— Господин штандартенфюрер, пока разыщут интересующего вас заключенного, я предлагаю позавтракать вам и сопровождающим вас офицерам.

— Спасибо, не откажусь. Хочу только представить вам своих попутчиков и уточнить кое–что, чтобы вы не были в заблуждении. Гауптман Миллер, обер–лейтенант Гардекопф. Не они меня, а я их сопровождаю. Майор Брижек интересует не меня, а их.

Штурмбанфюрер растерялся.

— Фрау гауптман, сколько человек выделить вам для допроса?

— Благодарю вас, мы справимся вдвоем.

— Я имею в виду допрос с пристрастием. Им пренебрегать не следует.

— Вполне согласна с вами, уважаемый штурмбанфюрер, но и в этом случае мы обойдемся без ваших людей. У меня — отличный заместитель, обер–лейтенант Гардекопф, в прошлом — хозяин знаменитой «Мелодии». Вам не приходилось слышать о нем?

— Вы тот самый Гардекопф, обер–лейтенант?

— Если вы имеете в виду мою службу в «Мелодии», тогда тот самый.

— Польщен. Нам не один раз ставили вас в пример. Вы — мастер своего дела. Мои люди не умеют проводить допросы, они способны убить человека, а вот провести квалифицированный допрос — им не под силу.

В кабинет начальника лагеря заглянул гауптштурмфюрер:

— Господин штурмбанфюрер, разрешите доложить?

— Слушаю вас.

— Майор Брижек, заключенный номер 4752, в данное время находится в штрафном изоляторе.

— Чем провинился Брижек?

— Отказался работать в крематории.

— Почему он до сих пор жив?

— Заключенный номер 4752 отказался работать в крематории, сославшись на плохое состояние здоровья. Капо подтвердил, что Брижек сильно кашляет, но в назидание другим поместил его в штрафной изолятор.

— Хорошо, после завтрака доставьте чеха ко мне в кабинет. А сейчас, господа офицеры, — обратился начальник концлагеря к гостям, — предлагаю пройти в столовую.

Позавтракав, Штольц и начальник концлагеря собрались осмотреть территорию, а Миллер и Гардекопф вернулись в кабинет штурмбанфюрера.

Спустя несколько минут в кабинет ввели человека в полосатой одежде заключенного.

— Арестованный доставлен.

— Спасибо.

Миллер посмотрела на Брижека. Высокий, худой чех стоял у двери, вытянувшись по стойке «смирно».

— Садитесь, майор.

Брижек удивленно посмотрел на Миллер, видимо, давно никто не напоминал ему, что когда–то он был майором.

— Вы знаете, почему я вызвала вас?

— Да. Потому что я отказался идти в крематорий.

— А почему вы так поступили?

— Я очень болен.

— Но не настолько, чтобы отказаться от других работ?

— Я не могу работать в крематории.

— Предпочитаете смерть? Чех промолчал.

— Я хочу помочь вам остаться в живых.

— Разрешите узнать причины, которые побудили вас на это?

— Просьба вашего друга.

— У меня нет друзей в Германии.

— Он в Швейцарии.

— Кто этот человек?

— Майор Герман Марек.

— Кто?.. Я не верю, что он стал вести с вами переговоры. Марек ненавидит фашизм.

— Меня он считает антифашистом.

— Марека так просто не проведете.

— И все же Бедуин попросил меня поинтересоваться вашей судьбой и, если возможно, попытаться спасти вас.

— Какой ценой?

— В разговоре Марек сообщил, что вам известен контр–пароль для агентуры, находящейся на территории Германии. Мне нужен этот контр–пароль.

— Мне известен контр–пароль, но это вам ничего не даст, поскольку мне неизвестно место нахождения агентов.

— Данный вопрос пусть вас не беспокоит, это моя забота.

— Значит Бедуин решил спасти меня ценой, не приемлемой для разведчика? Слишком высокая плата за жизнь одного человека. К тому же. вы не сможете проверить правильность коптр–пароля, а поэтому шансов на жизнь у меня почти нет.

— В процессе работы мы установим место нахождения агентуры, а спасти вас я постараюсь в любом случае. Самое трудное — вырвать вас из концлагеря.

— Вас интересует еще что–нибудь?

— Расскажите мне все, что вы знаете о Мареке,

— Что именно?

— Его увлечения, убеждения, слабости.

— Ваш вопрос наводит на мысль, что вы не знакомы с Бедуином.

— Марек очень скрытен по натуре, это качество усиливается еще и его профессией. Полностью доверять мне он не может, но так как жизнь его друга находится в опасности, Бедуин пошел на пробный контакт.

— Вы заблуждаетесь, я никогда не был его другом, Марек видел во мне только соперника. Он никогда не любил меня.

— Чем же вызвана забота о вас?

— Мне самому непонятно. Наверняка, Бедуин пытается ликвидировать меня вашими руками.

— Марек знает, что вам неизвестно место нахождения агентуры?

— Нет.

— Как это понимать?

— Перед самой оккупацией Чехословакии немецкими войсками я сменил контр–пароль. Все старые явки hj законам конспирации ликвидировались автоматически. Тот, кто повез агентам новый контр–пароль, не вернулся назад. Новые явки мне не известны. У Марека дело обстоит еще хуже — он не знает нового контр–пароля.

— Вы говорите мне правду? Я не верю, что вы не можете назвать хотя бы одну фамилию агента, под которой он живет в Германии и где искать этого человека,

В ответ — молчание.

— Гардекопф, погуляйте по лагерю.

— Слушаюсь, фрау гауптман, — обрадовался обер–лейтенант, которому порядком надоело стоять без дела.

— Кто вы? — спросил майор Брижек, как только Гардекопф скрылся за дверью.

— Гауптман Эльза Миллер. Место службы — абвер.

— Мне не знакомо ваше лицо.

— Вы знаете сотрудников абвера?

— Да. Многих. В том числе и вашего помощника Гардекопфа. Он служил в «Мелодии».

— Вы хорошо информированы. Кажется, я вас недооцениваю. Почему вы не сработались с Мареком?

— У нас разные взгляды на многие вещи. Бедуин почти коммунист, а я ненавижу и фашизм и коммунизм.

— С вами работало СД, почему они не использовали вас?

— Я работал только против Германии. СД интересуют те, кто работал против России и других стран.

— Может, вы и правы.

— Вас интересует Марек из тех же побуждений?

— В какой–то мере.

— Он может быть полезен вам. Сейчас, когда он за границей, Бедуин будет искать контакты с разведками Англии, Америки, России.

— Вы считаете, что Бедуин может работать на коммунистов?

— Да. Он может работать на любую страну, которая воюет с Германией.

— А вы?

— У меня нет выбора. Чтобы сохранить жизнь, буду работать на вас.

— Прежде чем забрать вас отсюда, я должна знать: контр–пароль, адрес и фамилию одного агента.

— Я сообщу вам это в тот день, когда покину концлагерь.

— Хорошо. На сегодня разговор окончен. Надеюсь, завтра мы побеседуем в другом месте.

Миллер открыла дверь.

— Уведите заключенного.

Брижек заложил руки за спину и, не глядя на Эльзу, вышел из кабинета. Миллер сняла с аппарата телефонную трубку, набрала номер.

— Алло. Господин майор? С вами говорит Миллер. Я звоню вам из концлагеря. Нашла одного типа, который знал Бедуина. Надо забрать его отсюда.

— Фамилия чеха?

— Брижек. Номер 4752.

— Записал. Сегодня будет в Берлине. Где поместить его — в тюрьме или на конспиративной квартире?

— Думаю, будет лучше, если сегодня поместить в тюрьму, а завтра перевести на конспиративную квартиру. Это вселит в него надежду.

— Хорошо.

Эльза положила трубку и вышла из кабинета. На крыльце ее уже ожидали Гардекопф и Штольц.

Все трое попрощались с начальником лагеря и направились к «мерседесу».

В автомобиле Штольц спросил:

— Что–то узнали от чеха?

— Пока немного. Брижек — разведчик и, не получив гарантий, ничего конкретного не скажет.

— Надеешься, что от него будет польза?

— Уверена в этом.

— Что же, желаю удачи!

До самого Берлина больше не говорили. Эльза думала о Брижеке и Бедуине, Штольц — о чем–то своем. Гардекопф сидел на переднем сидении, смотрел по сторонам и размышлял о том, что фрау гауптман не все сказала Штольцу, и был полностью согласен с ней. Их работа будет оцениваться по результатам операции после возвращения из Швейцарии.

XXX

После завтрака Эльза собиралась на службу. Сегодня она снова встретится с майором Брижеком. В том, что майор сегодня скажет контр–пароль и назовет координаты одного из агентов, она не сомневалась, но ей необходимо было услышать все это без свидетелей. Поэтому она решила не проводить допрос в управлении, а, заручившись поддержкой Штольца, перевезти чеха на конспиративную квартиру. Миллер уже оделась и собиралась выходить из комнаты, когда в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появился администратор.

— Прошу прощения, фрау гауптман, только что в пансион забежал солдат, отправляющийся на фронт, и попросил передать вам письмо. Я не мог ему отказать. Три моих сына воюют в России. Он сказал, что вы будете рады его прощальному письму.

— Спасибо. Вы курите?

— Когда есть сигареты.

Эльза открыла шкаф, взяла три пачки сигарет и протянула администратору.

— Это вам.

— Большое спасибо, фрау гауптман. По нашим временам — очень дорогой подарок.

Администратор вышел. Миллер вскрыла конверт. Она догадалась, что письмо от Андрея.

«Уважаемая фрау гауптман, благодаря милости великого фюрера я уезжаю сегодня на Восточный фронт. Если встречу кого–нибудь из знакомых, передам от вас привет.

С глубоким уважением к вам

Фриц».

Все. Андрей уехал. Как быстро удастся ему добраться до Москвы? Эльза понимала, что это будет нелегко, но почему–то была уверена, что Андрей обязательно доберется…

На улице было не очень холодно, мороз небольшой, но ветер пронизывал насквозь. Эльза сильно замерзла. В управлении дежурный офицер предложил:

— Погрейтесь у электрокамина, фрау гауптман, вы вся дрожите.

— Благодарю. Ужасный холод!

Эльза подошла к электрокамину и протянула руки к малиновым спиралям.

— В России, говорят, еще холоднее, — попытался продолжить разговор дежурный.

— Там сейчас очень жарко, лейтенант. Морозы еще можно перенести, а вот воевать без надежных тылов — очень трудно.

— Я согласен с вами, фрау, но мы захватили почти половину России.

— Захватили — еще не значит, что покорили… Немного согревшись, Эльза поднялась на второй этаж.

У приемной Штольца ее ожидал Гардекопф.

— Фрау гауптман, штандартенфюрер уже два раза спрашивал о вас.

— Иду к нему.

Увидев Эльзу, Штольц взволнованно заговорил:

— Заварила ты кашу. Чех в тюрьме, но начальство требует забрать его оттуда и поместить на конспиративной квартире.

— Это очень хорошо.

— Что хорошо?

— Что начальство идет нам навстречу. Разрешает использовать для работы с Брижеком конспиративную квартиру.

— Все правильно, но знаешь ли ты, что о работе с чехом придется составлять отчет?

— Составим.

— Если от него не будет пользы, с нас с тобой спросят за охрану, за продукты, которыми мы кормили Брижека, за время, потраченное на него. Лично я не верю, что мы узнаем от него что–нибудь новое о Бедуине.

— Что вы намерены делать с Брижеком, когда он станет не нужен нам?

— Отправим его в Чехию, там сейчас из чехов формируется корпус, который будет воевать на нашей стороне.

— Вот я и пообещаю ему это, если он расскажет все.

— Эльза, с ним работало СД, они сочли его бесполезным. На что надеешься ты?

— СД не интересовалось положительными и отрицательными качествами Марека, лично меня интересует только это.

— Скажи моему секретарю, чтобы вызвал из тюрьмы чеха, когда надумаешь везти его на конспиративную квартиру, возьми мой автомобиль. Честно говоря, мне не нравится, что ты занялась Брижеком, вместо того чтобы изучать Швейцарию.

— Господин штандартенфюрер, мне много знать о Лозанне ре полагается, совершенно случайно могу выдать свою осведомленность.

— С документами ознакомилась?

— Да. У Гардекопфа — нормально, а мои документы не годятся.

— В чем дело?

— По документам я должна жить в Германии.

— Что это даст?

— Если у Бедуина имеется здесь агентура, он не устоит перед соблазном завербовать меня.

— А не вызовет ли у него подозрение твоя поездка в Швейцарию?

— Нет, я расскажу ему, какие ужасы творятся в рейхе.

— Он может спросить, что тебя держит в Германии?

— Состоятельные, но больные и очень старые родители.

— По правилам, разведчик, если ему не нравится легенда, по которой он будет идти за границу, вправе предложить свой вариант. Ведь провал грозит в первую очередь ему, а не начальству.

— Я согласна с вами, господин штандартенфюрер, но провал разведчика для него самого может кончиться смертью, а худшее, что ожидает начальство, это — конец карьере.

— Я заинтересован в удачном завершении операции не меньше тебя.

— Именно поэтому я прошу еще раз продумать мою легенду.

— Хорошо. А сейчас давай обсудим твои действия в Лозанне. Как ты собираешься выйти на Бедуина?

— К моему приезду наши люди должны подготовить для меня информацию о перемещениях и встречах Марека. Кроме того, к приезду в Швейцарию я буду иметь представление о его вкусах, привычках, слабостях… На информации агентов и собственных наблюдениях будут основываться мои действия. Сейчас все предусмотреть невозможно. Если Бедуина завербовать не удастся, что я должна делать?

— Ты должна будешь ликвидировать его. Другого выхода нет. Мы и так слишком долго возимся с ним. Но, запомни, это лишь в том случае, если на его перевербовку не останется никакой надежды.

— Поняла.

Автомобиль подъехал к высокому забору, из–за которого в глубине двора виднелся дом. Шофер посигналил. Ворота открылись, и «мерседес» въехал во двор. К автомобилю подошел высокий седой мужчина.

— Добрый день, — поздоровался он с Эльзой.

— Хайль Гитлер, — ответила Миллер и внимательно посмотрела на мужчину. Тот стоял, вытянувшись по стойке «смирно».

— Жильца привезли? — спросила Эльза.

— Нет. Он в пути, мне позвонил обер–лейтенант Гардекопф, что вместе с клиентом выезжает из тюрьмы. С минуты на минуту они должны быть здесь.

— Сколько человек обслуживает «Сервис»?

— Восемь. Охрана падежная, можете быть спокойны, клиент не убежит.

— Хорошо. Кто вы?

— Густав Лейне, фрау гауптман. Считаюсь хозяином этого дома. Весь персонал находится в моем подчинении. В том числе и охрана.

— Микрофоны установлены во всех комнатах?

— Нет, только в зале, он служит комнатой для допросов и бесед.

— Если здесь нет записывающих устройств, какой толк в микрофонах?

— Слышать то, о чем идет речь в зале, можно из моей комнаты.

— Заберите вещи и переселитесь в другую комнату, ключи от своей передайте мне.

— Вас понял, фрау гауптман.

В это время по ту сторону ворот засигналил автомобиль. Во двор въехал «опель–капитан» черного цвета. Из машины вышли обер–лейтенант Гардекопф и майор Брижек.

— Добрый день, фрау гауптман.

— Хайль Гитлер, Брижек. Вы довольны?

— Вообще, да.

— А в частности?

— Я еще не знаю, чем закончится мое путешествие.

— Все будет зависеть только от вас.

Миллер повернулась к Лейне, молча стоявшему рядом с ней.

— Прикажите приготовить ванну и одежду для этого господина.

— Будет исполнено.

— А мы, майор, пока погуляем.

Некоторое время молчали. Затем Эльза сказала:

— Я слушаю вас…

Майор больше не сопротивлялся:

— Контр–пароль: «Змея ползет к водопаду». Отзыв: «Переплыть водопад может только уж».

— Адреса?

— Я знаю один парикмахерская «Драгун», она находится на улице Бисмарка. Мастер Отто Шальц. Запомнили?

— Еще что–нибудь добавите?

— Нет. Что меня ожидает?

— Чехословацкий корпус, который будет воевать на стороне Германии. Довольны?

— Очень.

— Сейчас вы примете ванну, переоденетесь, а потом поговорим о Мареке.

Расставшись на время с Брижеком, Миллер решила осмотреть дом. Одну за другой она прошла все комнаты, включая кухню и ванну. На удивление, не заметила ни одного человека из обслуги и охраны. Закончив осмотр, Миллер вернулась в прихожую. Там уже ожидали ее шар–фюрер Лейне и изменившийся до неузнаваемости Брижек.

Эльза спросила Лейне:

— Где ваши люди, я обошла все комнаты, но нигде никого не заметила.

— Все здесь, фрау гауптман. Вы не обратили внимания, что в этом доме все комнаты проходные, когда вы заходили в одну, мои подчиненные переходили в другую. Потому вы и не встретили никого. Желаете познакомиться с ними?

— Да.

— Все ко мне, — немного громче, чем разговаривал с Миллер, произнес Лейне.

Одновременно открылись несколько дверей, и в прихожую вошли восемь мужчин. Эльза осмотрела их и сказала:

— Все свободны.

Когда восьмерка удалилась, Эльза добавила:

— Приятно удивлена.

Лейне довольно заулыбался:

— Это мой коронный номер. Даже штандартенфюрер всегда удивляется. Люди специально обучены: все видеть, все слышать и оставаться незамеченными.

— Теперь я вижу, что мой клиент в надежных руках. Распорядитесь об обеде для майора, я тем временем переговорю с ним в столовой.

— Слушаюсь, фрау гауптман.

Эльза и майор прошли в столовую. Расположились в креслах друг против друга.

— Расскажите, что представляет собой Герман Марек?

— Прежде всего, это очень обаятельный человек, любимец женщин.

— Своих любовниц превращает в агентов?

— Нет. В женщин–разведчиц Марек не верит. По его словам, женщина не способна к разведывательной работе. Как разведчик он зарекомендовал себя после одного деликатного поручения правительства, которое выполнял на Ближнем Востоке. Оттуда и кличка — Бедуин.

— Какое поручение выполнял Марек на Ближнем Востоке?

— Мне это неизвестно. Знаю только одно: он оставил с носом английскую разведку.

— Деньги он любит?

— Да, но ему не безразлично, каким путем они достаются.

— Если бы я решила его завербовать, как это лучше сделать?

— С вами он не станет сотрудничать.

— Почему?

— Бедуин ненавидит фашизм.

— Представьте себе, я — разведчик страны, которая воюет с Германией.

— Не убедившись в этом, он не даст вам никакого ответа.

— С американцами он может сотрудничать?

— Да.

— С англичанами?

— Да.

— С русскими?

— Не знаю. Скорее всего — нет. Государственный строй ему не по душе.

— И все же, с какой стороны к нему удобнее подступиться?

Подумав немного, майор ответил:

— В отношениях с Бедуином главное не переиграть — он тотчас почувствует фальшь. Поэтому с ним надо вести себя очень осторожно, быть постоянно естественной, как можно меньше контактировать с людьми, которые могут вызвать у него подозрение. Сейчас, находясь в чужой стране, Марек еще осторожнее.

— Если бы от вашего имени к нему пришел человек, Бедуин поверил бы ему?

— Нет.

— Да, по этой информации взять Марека будет нелегко.

— На то он знаменитый Бедуин.

Миллер смотрела на Брижека и молчала. Затем взяла лист бумаги и написала: «Если вы хотите остаться живым, никогда никому не говорите ни единого слова о контр–пароле и об адресе, который дали мне».

— Вам все понятно в вашем положении? — спросила Миллер, когда Брижек прочитал написанное и кивнул головой в знак согласия.

— Меня интересует, когда я отправлюсь в чехословацкий корпус?

— Думаю, на днях.

— Я хотел бы добавить о Мареке.

— Слушаю вас.

— Он хорошо разбирается в живописи, знает музыку, любит литературу.

— Это уже кое–что. Любимые писатели?

— Чехов.

— Русский язык знает?

— Да, почти в совершенстве.

— Какими еще иностранными языками владеет?

— Немецким и английским.

— Как случилось, что вас взяли, а Бедуин ушел?

— Нам было приказано всем оставаться на месте, мол, немцев бояться нечего. Мы остались, а Бедуин не стал ожидать, пока его схватят немцы.

— Кого, кроме Марека, не взяли наши?

— Трех человек.

— Они были связаны с Бедуином?

— Все до единого были в хороших отношениях с ним.

— Напишите мне фамилии этих людей, их звания и чем они занимались в последнее время.

Брижек взял лист бумаги и начал писать. Когда он закончил, Эльза прочитала и молвила:

— С этого надо было начинать рассказ о Бедуине. Оказывается, вся тройка работала против англичан и американцев. Значит, они лучше Марека знали, что представляют собой разведки этих стран. Бедуин неспроста взял их с собой.

— Вы не допускаете мысли, что они скрылись самостоятельно?

— Кто–то из троих мог связаться с какой–нибудь из разведок и договориться о сотрудничестве.

— Это Мареку не подошло бы. Он не из тех, кто так необдуманно станет связываться с разведкой другой страны.

— Вы считаете, что Бедуин бежал в Швейцарию, предварительно не договорившись с разведкой другой страны?

— Я уверен в этом.

— Бежать от немцев в Швейцарию, не заручившись чьей–то поддержкой, рискованно.

— Бедуин не из тех, кто нуждается в поддержке.

— Хорошо. Разберемся. Живите, отдыхайте. В данное время вы мне не нужны, но, кто знает, может случиться так, что вы мне еще понадобитесь.

Как только Эльза появилась в управлении, секретарь Штольца объявил:

— Вас вызывает к себе штандартенфюрер.

В кабинете находились Штольц и Гардекопф.

— Садитесь, гауптман. Как ваши дела? Что скажете о Брижеке?

— Он может пригодиться. Что касается Бедуина — очень сложная личность, но зацепка есть.

— Какая?

— Я хорошо знаю произведения Чехова. А в общем–то, на месте ознакомившись с обстановкой, мне будет легче решить, как поступать.

— Документы будут готовы завтра. Ехать вам придется отдельно. Увидитесь в Лозанне, совершенно случайно. Часто с Гардекопфом не встречайтесь. Явки для встречи с нашими агентами в Швейцарии получишь завтра…

Дав подчиненным последние наставления, Штольц пожелал им удачи.

Попрощавшись со штандартенфюрером, Миллер и Гардекопф в последний раз уточнили детали.

— Мое новое имя — Людмила Грановская. С сегодняшнего дня гауптмана Миллер не существует, так же как и обер–лейтенанта Гардекопфа. Отныне вы — Курт Зельман. Итак, до встречи в Швейцарии, Курт…

— До встречи в Лозанне, Людмила Грановская…

Конец первой книги

Алексей Роготченко, Александр Корнейко

Когда погиб Милован

Книга вторая

I

На улице шел снег. Крупные снежинки медленно опускались на землю. Ветра не было. О таком снеге Миллер всегда мечтала в детстве. Ей тогда хотелось, чтобы на Новый год была именно такая погода. Эльза стояла и смотрела на чарующую картину за окном. Она слышала, как за ее спиной хлопнула дверь — это секретарь вошел в кабинет Штольца, слышала, как он вышел из кабинета, но не оборачивалась. Секретарь приблизился к ней:

— Какая чудесная погода, фрау гауптман!

— Невозможно глаз оторвать! — Эльза встряхнула волосами. — Что сказал штандартенфюрер?

— Просил вас зайти к нему.

— Если начальство просит, а не приказывает — это не к добру.

— Он всегда вежлив с теми, кто уходит за границу.

Эльза вошла к Штольцу. Он ходил по кабинету, что–то обдумывая. Увидев Миллер, сел в кресло и предложил ей тоже сесть. Затем заговорил:

— Я хочу, чтобы операция прошла успешно, поэтому меня волнует то, как складывается ситуация с Брижеком. Ты уверена, что он потребуется тебе?

— Точно сказать не могу.

— В этом все дело. Если Брижек будет воевать в словацком корпусе, нет гарантии, что он никому не расскажет о том, как был освобожден из лагеря. Ты понимаешь, о чем идет речь?

— Да, о моей безопасности.

— Вот именно. Поэтому хорошенько подумай, стоит ли оставлять чеха в живых.

Но, с другой стороны, при вербовке Бедуина Брижек может оказаться козырным тузом.

— Я понимаю. А вдруг он попадет к русским в плен?

— Это не скоро случится, к тому же в корпусе должны быть наши люди.

— Они там есть.

— Требуется совсем немного: отдать соответствующий приказ — и чех будет живым и невредимым.

— Значит, ты настаиваешь на отправке Брижека в словацкий корпус?

— Я не настаиваю ни на чем, это ваша идея, и мне она нравится. Без страховки идти к Бедуину не стоит. Брижек нам необходим.

— Хорошо, я сам займусь его отправкой в словацкий корпус. А теперь о твоей поездке. Вопросы ко мне есть?

— Когда будут готовы документы?

— Документы получишь завтра. При малейшей неуверенности связывайся со мной через того, с кем будешь поддерживать связь.

— Спасибо.

Из кабинета штандартенфюрера Миллер направилась в пансион. Сначала она хотела взять дежурный автомобиль, но потом раздумала, решила пройтись пешком. На улице было очень хорошо. Весело скрипел под ногами снег. Эльза с удовольствием вдыхала освежающий, бодрящий воздух.

По дороге ей встретился официант, всегда обслуживающий ее, и они, болтая о разных мелочах, вместе дошли до пансиона. У себя в комнате Миллер быстро переоделась в гражданскую одежду, положила документы во внутренний карман пальто, вальтер — в боковой карман, осмотрела себя в зеркало и вышла из комнаты.

В пансионе людей было мало, обед закончился давно, а до ужина оставалось еще более двух часов. Не встретив никого из знакомых в пансионе, Миллер вышла на улицу. Где находится парикмахерская «Драгун», она не знала, но решила никого не спрашивать. Подъехав трамваем на улицу Бисмарка, огляделась. Не торопясь, внимательно осматривая улицу, Эльза пошла по тротуару.

На парикмахерскую она наткнулась неожиданно. Старинная вывеска с бравым подстриженным и побритым драгуном бросалась в глаза. Почти во всех парикмахерских Берлина на рабочем столе каждого мастера стояла табличка с фамилией парикмахера. Именно на это надеялась Эльза. В зале работали четыре мастера — один женский и три мужских. По счастливому совпадению табличка с надписью «Отто Шальц» была на столе женского мастера. Сам он сидел в кресле и читал газету. Увидев Эльзу, поспешил ей навстречу.

— Добрый день, фрау. Разрешите поухаживать за вами?

— Добрый день. Благодарю вас.

— Садитесь, — предложил мастер, когда Миллер сняла шубу и шапку. — Какую прическу предпочитаете?

— А что вы можете предложить?

— Мне кажется, вам подошла бы «Аристократка». Это очень оригинальная прическа и только для таких красивых женщин, как вы. Разрешите я попробую?

— Да, конечно, но если она мне не понравится…

— Разве фрау не прочитала, кто ее обслуживает? Отто Шальц! Еще ни одна клиентка не ушла отсюда недовольной.

Мастер разложил инструмент на столе и уверенно приступил к работе.

— Прическа для службы или для торжества?

— Для службы.

— Если не секрет, где вы работаете?

— В министерстве иностранных дел.

— О! Очень серьезная работа. Я всегда стараюсь побольше узнать о своих клиентах, чтобы было легче ориентироваться в их вкусах.

— Я это заметила.

— Вы не только очень красивая женщина, но к тому же и очень умная.

— С первого взгляда вы определяете, что собой представляет человек?

— Когда столько лет работаешь с людьми, это не так трудно. Глаз наметан, как говорят коммерсанты. — Отто Шальц самодовольно улыбнулся. — Кроме того, вы много читаете.

— Это правда, — уцепилась за ниточку разговора Эльза. — Читаю я очень много. Вот совсем недавно прочитала книгу… — Она сделала вид, что пытается припомнить название. — Может, и вы знаете. Сейчас… есть там такая фраза…

Эльза внимательно посмотрела на Шальца.

— Какая же?

— «Змея ползет к водопаду».

На какой–то миг ножницы застыли в воздухе. Эльза поняла, что пароль мастеру известен.

— Да, да, припоминаю. Там еще есть слова: «Переплыть водопад может только уж».

— Именно об этой книге я и веду речь.

— Уважаемая фрау, вам придется пройти в другой зал я помою вам голову. Следуйте за мной.

Эльза прошла за парикмахером в другой зал. Здесь никого не было. Шальц вежливо усадил Эльзу в кресло.

— Вы резидент или связная?

— Почему вас это интересует?

— Моя группа давно не получает денег.

— Платить есть за что?

— Да. Информация первосортная.

— Сколько человек в вашей группе?

— Шесть. Но меня беспокоит, кто будет нам платить?

— Я.

— Какой валютой?

— Бриллиантами.

— О! Это самая стойкая валюта, — удовлетворенно хмыкнул Шальц.

— Мне нужна информация. Сейчас. Немедленно.

Парикмахер ушел и вскоре вернулся с маленьким свертком.

— Здесь микропленка.

— Материал зашифрован?

— Нет. Записи на немецком языке.

— Только записи?

— Восемьдесят процентов — фотокопии документов. Как видите, мы зря времени не теряли.

— Я заплачу вам намного больше, чем стоит ваша работа, чтобы вы не испытывали финансовых затруднений. Запомните новый пароль: «Вам привет от Радомира». Отзыв: «Рад, что не забыл меня».

Парикмахер повторил слова пароля.

— С сегодняшнего дня смените все старые явки, пароли, места встреч. Контр–пароль вступил в действие… А теперь сделайте мне прическу получше.

— Будете довольны, фрау…

— Ирма, — подсказала ему Эльза.

— Фрау Ирма, если мне срочно потребуется встретиться с вами, где вас искать?

— Это ни к чему, Отто. Спустя несколько месяцев с вами свяжутся. На старые пароли не отвечать. Вам понятно?

— Да, фрау Ирма.

Миллер протянула ему драгоценные камни.

— Благодарю, фрау Ирма. Это целое состояние.

— Надеюсь, вы сумеете распорядиться этим состоянием.

— Да. С сегодняшнего дня я подчиняюсь только вам или тому, кто придет с паролем?

— И мне, и тому, кто придет с паролем. Место работы не меняйте, но на всякий случай дайте еще один адрес. Встречаться с вами мы будем редко, поэтому мне нужен адрес вашего самого надежного агента, который знает всех ваших людей. Есть такой?

— Да. Запомните…

Шальц наклонился к Эльзе и тихо назвал адрес, фамилию и место работы агента, который сможет заменить его в случае провала.

Больше они: о деле не говорили. Мастер шутил, смеялся, дружелюбно поглядывал на Миллер. А когда прическа была готова, он улыбнулся Эльзе:

— Фрау Ирма, я очень рад, что моей клиенткой сегодня были именно вы.

Когда Эльза подошла к вешалке, Шальц предупредительно забежал вперед, снял ее шубу. Миллер заметила, как он ловкими пальцами прошелся по меху в том месте, где были карманы. Видимо, нащупал пистолет, заулыбался.

— Разрешите поухаживать за вами.

Эльза протянула мастеру десять марок.

— Возьмите. Спасибо.

— Приходите, я всегда к вашим услугам.

Угодливо раскланиваясь, Шальц провел ее на крыльцо. Эльза поняла, что он хочет что–то сказать. Остановилась.

— Прошу прощения, на кого мы теперь работаем? — Шальц пристально смотрел на нее.

— На тех, кто борется с фашизмом, — последовал краткий ответ.

II

В кабинете Штольца находились начальник управления и Лейне.

— Садитесь, гауптман, — сказал шеф, указывая Эльзе на кресло. — Мы вызвали вас, чтобы сообщить неприятную новость. Брижек повесился.

— Не может быть!

— И все–таки… Лейне, расскажите, как это случилось.

— Вчера вечером Брижек попросил вина. За ужином ему поставили бутылочку рейнского, и он всю ее выпил. После ужина удалился в свою комнату, разделся и лег в постель. В смежной комнате всю ночь находились два человека охраны. Ничего подозрительного они не слышали. Утром один из них заглянул в комнату и увидел, что Брижек висит на крюке, на который подвешивается абажур. Вместо веревки он использовал простыню, скрученную в виде жгута. Врач установил, что чех повесился в два часа ночи.

— Он не оставил посмертной записки? — поинтересовалась Эльза.

— Нет, фрау гауптман.

— Как ты думаешь, почему он это сделал? — спросил Штольц у Эльзы.

— Не знаю.

— Как он вел себя вчера?

— Нормально. Чех поверил мне, что в концлагерь не вернется.

— Ты сказала, что на днях его отправят в словацкий корпус?

— Да. И он был очень рад этому. Ничего не понимаю.

— Ну что же, теперь будем исходить из того, что Брижека нет в живых. Особенно не огорчайся. Ты кое–что узнала о Бедуине, в какой–то мере чех оказался полезным. Может быть, то, что случилось, и к лучшему…

Штольц помолчал и добавил:

— Ведь он был свидетелем твоей подготовки к встрече с Бедуином.

— Господин штандартенфюрер, я не пала духом. Задание есть задание. И я выполню его с честью…

— Похвально, Эльза.

А Миллер продолжала:

— И если чех ликвидирован по вашему приказу, значит, я чего–то не уразумела.

Штольц удивленно посмотрел на Эльзу:

— Ты допускаешь, что Брижек был умерщвлен по моему приказу?

— Да.

— Зачем же тогда мы разыграли комедию с самоубийством?

— Чтобы не огорчать меня перед поездкой в Швейцарию.

— Штандартенфюрер, ее рассуждения не лишены логики, — улыбнулся начальник управления.

Но Штольц не сдавался:

— Брижек покончил жизнь самоубийством.

— Брижек мертв, и нет смысла говорить о нем. Мои документы готовы? — спросила Миллер, давая понять, что неприятный разговор о майоре закончен.

— Да. С завтрашнего дня ты — Людмила Грановская. Подбери одежду и все необходимое для поездки.

— Слушаюсь, господин штандартенфюрер.

— Наши люди передают из Швейцарии, что Бедуин ведет пассивный образ жизни, ни с кем не встречается. Иногда по целым дням не выходит из биллиардной курорта.

— Мне кажется, что разведчик его класса должен вести именно такой образ жизни. На какие средства он живет?

— Есть ли у него деньги в Швейцарском банке, мне неизвестно, но, по словам обслуживающего персонала курорта «Лозанна», он богат.

— С кем из обитателей курорта он дружит?

— Список с характеристиками этих людей у нас имеется, возьмешь копию с собой.

— Хорошо. Может случиться так, что выйти на Марека мне будет легче через кого–нибудь из его знакомых.

— Это решишь на месте.

— Когда выезжает Гардекопф?

— Он уже выехал в шесть часов утра. У вас все вопросы согласованы?

— Да.

— Чем он будет заниматься до вашей встречи?

— Изучать контакты Марека. Возможно, он заметит то, что пройдет незамеченным для меня. Разрешите идти?

— Иди, готовься к отъезду.

Эльзе не давала покоя мысль о самоубийстве Брижека. Было ли это самоубийство или его умертвил Лейне, получив приказ от начальства? Когда она расставалась с майором, он не был похож на человека, решившего покончить жизнь самоубийством, скорее наоборот, он был полон надежд. Так в чем же дело? Запоздалое раскаивание в том, что выдал агентуру немцам? Не похоже. У Брижека было время подумать, прежде чем назвать ей контр–пароль и адрес парикмахерской. Нет, в его гибели много непонятного.

Миллер остановилась, рассматривая витрины магазинов, стараясь отогнать назойливые мысли. Но это не удавалось.

Что же произошло? С какой целью убрали Брижека? Чтобы не было свидетеля ее подготовки к поездке в Швейцарию? Если все случилось именно так, не допрашивал ли Лейне чеха? Нет, нет. Если бы чех сказал о контр–пароле и адресе, шеф и Штольц говорили бы с ней иначе. Зная об агентуре, они обязательно поинтересовались бы, почему Миллер не доложила им о том, что ей известен резидент. Значит, все произошло неожиданно для Брижека.

Рассуждая о гибели чеха, Миллер подошла к складу одежды. Пожилой кладовщик в чине унтер–офицера, заметив Эльзу, бросил кому–то:

— Все, зайдешь позже.

Подошел к Эльзе:

— Прошу прощения, фрау гауптман, я сейчас отправлю одного клиента и займусь вами. Лейне, я занят.

Из–за стеллажей с одеждой показался Лейне.

— Одежду выбираете? — спросила его Миллер.

— Да. Для обслуживающего персонала.

— Оставайтесь, вы мне не помешаете, — сказала Эльза и обратилась к кладовщику: — Подберите мне одежду для аристократки, современной аристократки.

— Что конкретно?

— Полная экипировка.

— Вас понял, фрау гауптман.

Как только кладовщик скрылся в глубине склада, Эльза повернулась к Лейне:

— Когда вы получили приказ умертвить чеха?

— Вы уже знаете об этом, шеф рассказал вам?

— Отвечайте на мой вопрос, вас еще не вывели из моего подчинения.

— Через четыре часа после вашего ухода, — отчеканил Лейне.

— Как вы провернули это дело?

— Чех попросил вина, в бутылку рейнского я всыпал большую дозу снотворного.

— Когда Брижек уснул, вы отнесли его в спальню и повесили?

— Да, фрау гауптман.

— О чем вы говорили с ним за ужином?

— Он не был расположен к разговору. На мои вопросы или не отвечал вообще, или отвечал очень кратко.

— Когда вы сообщили о самоубийстве Брижека Штольцу?

— В 6.30.

— Как реагировал на ваше сообщение штандартенфюрер?

— Сильно ругался.

— Он приезжал к вам в «Сервис»?

— Да, вместе с криминалистами.

— Криминалисты поверили в самоубийство Брижека?

— Да. Этот вариант всегда проходит.

— Теперь слушайте меня: я только подозревала, что майор умер не своей смертью. Шеф мне ничего не рассказывал.

Лейне побледнел, на лбу выступил пот.

— Этого не может быть! Вы говорили со мной таким тоном, словно вам все известно.

— Мне необходимо было узнать правду.

— Что, теперь будет со мной?

— Ничего, держите язык за зубами. Завтра я уезжаю. Никто меня не будет спрашивать, говорила ли я с вами.

— Я буду всегда помнить об этой услуге, фрау гауптман.

— Еще бы! Идите, помогите отобрать для меня одежду.

— Слушаюсь.

Эльза не торопясь анализировала услышанное. Она не ошиблась. По приказу шефа убрали свидетеля, но почему он не поставил в известность Штольца? Ведь он мог приказать ему, и тот выполнил бы его приказ безоговорочно. Почему же он не сделал этого? Что–то Эльзу настораживало в этой истории с чехом, но что именно, она не могла понять. Может, шеф боялся Брижека? Прослушав второй допрос майора, он записал его на пленку. Что испугало его? Что заставило действовать без промедления? Надо попытаться вспомнить весь разговор с Брижеком…

Подошли Лейне и кладовщик с ворохом одежды.

Эльза тщательно осмотрела принесенное. Все было совершенно новым, с фирменными бирками. Миллер осталась довольна.

— Сложите все в саквояжи, и пусть доставят одежду в пансион.

— Будет выполнено, фрау гауптман.

Замявшись, унтер–офицер сказал:

— Я отобрал для вас еще одну вещицу, может, пригодится вам.

И кладовщик протянул Эльзе миниатюрный пистолет системы «браунинг».

— Очень красивая вещь. Но годится ли он на что–нибудь? Ведь здесь пуля, наверное, чуть толще иглы?

— Да, пуля небольшого диаметра, но покрыта специальным ядом. Эффективность очень высокая.

— Благодарю вас. Патроны к нему есть?

— Есть еще две обоймы. Возьмите.

Эльза улыбнулась:

— Сегодня, унтер–офицер, вы поработали на славу: одели, обули и вооружили меня.

— Я рад, что вы остались довольны, фрау гауптман.

На обратном пути Миллер зашла в управление за документами. Завтра в 5 утра поезд увезет ее в Швейцарию.

Весь вечер прошел в подготовке к поездке. Все сложено, упаковано. Теперь надо отдохнуть, поспать перед дорогой. Уснула, как только голова коснулась подушки.

Утром за ней заехал штандартенфюрер Штольц. Когда шофер Штольца вошел в комнату Эльзы, он ахнул от восхищения.

— Фрау гауптман, меня всегда удивляет умение женщин перевоплощаться с помощью одежды и косметики, но вы делаете это лучше всех. Если бы я встретил вас на улице, не узнал бы, честное слово!

— Неужели я так сильно изменилась?

— Поверьте старому наци, вас не узнать в этой одежде.

— Благодарю вас. Несите вещи к автомобилю.

Миллер закрыла дверь, спустилась вниз, отдала администратору ключ и вышла из пансиона. У крыльца стоял «мерседес» Штольца.

Эльза села рядом со штандартенфюрером.

— Как настроение? — поинтересовался Штольц.

Эльза не ответила на его вопрос, она рассматривала штандартенфюрера. Впервые она увидела его в гражданской одежде.

— Эльза, я спросил, как настроение?

— Простите, господин штандартенфюрер, отличное.

— Значит, все в порядке. На вокзал, — добавил Штольц, обращаясь к шоферу.

Машина помчалась утренними улицами. Времени оставалось мало. Штольц по дороге тихо давал последние наставления.

— Прошу тебя об одном, если испробуешь все варианты и не сможешь ничего добиться от Бедуина, прикажи Гардекопфу ликвидировать Марека. Затем срочно выезжай в Германию.

— Как в этом случае будет расцениваться мой поступок? Не придет ли кому–нибудь в голову, что я пошла по самому легкому пути?

— Я и шеф верим тебе.

— Благодарю. Я оправдаю ваше доверие, господин штандартенфюрер.

— Тебя ожидает блестящая карьера, Эльза. Ты обязана приложить максимум усилий при выполнении этого задания.

— Если мне станет известно, что Бедуин работает на англичан, что я должна делать в таком случае?

— Предложи ему стать двойником, то есть работать одновременно на англичан и на американцев.

— Ну а если он уже двойник?

— Предложи работать на Советский Союз.

— Бедуин не станет работать на Советский Союз.

— Почему?

— Его взгляды помешают этому.

— У того, кто становится двойником, на первом месте деньги, а не убеждения. И вообще мне эта игра в «А если…» не нравится. Задание у тебя трудное, поэтому ты должна быть готовой к любым сюрпризам.

…Когда Штольц говорил это Эльзе, он даже не подозревал, как близок к истине. Сюрприз, который Бедуин преподнесет Миллер, будет настолько неожиданным, что Эльза растеряется, не зная, где правда, а где ложь, чему верить, а чему нет. Но это случится через несколько дней, а сейчас Миллер беседовала со Штольцем, обсуждая с ним разные варианты ее действий в будущем.

Прощание было коротким, Штольц пожал ей руку и пожелал удачи.

Поезд медленно тронулся с места и, постепенно набирая скорость, отошел от берлинского вокзала. В Берне Миллер предстояла пересадка. Правда, по расчету Штольца, четыре часа времени до прихода поезда, следующего до Лозанны, должны быть использованы для встречи Эльзы с агентом, следившим за Мареком. Штандартенфюрер считал, что ей будет полезно еще до прибытия в Лозанну поговорить с человеком, который почти два месяца вел наблюдение за Бедуином. Агент должен был найти ее сам.

За окном была сплошная темнота, небольшая лампочка тускло освещала купе.

Постучал проводник:

— Фрау, не желаете отдохнуть?

— Да, принесите, пожалуйста, постель. Проводник ушел и минут через пять вернулся с постельными принадлежностями.

— Спокойного отдыха, фрау.

— Спасибо, но мой отдых будет зависеть от того, кого вы подселите ко мне в пути. Если моими попутчиками будут подвыпившие мужчины, то вряд ли я смогу отдохнуть.

— Не беспокойтесь, до Берна к вам никого не подселим. Ваше купе — броня. Кто–то из высокого начальства забронировал купе, но не сел в Берлине.

— Отлично. Спасибо.

— Не за что. Вам просто повезло.

Когда проводник ушел, Миллер закрыла дверь купе на ключ, разделась и легла в постель. Под мерный стук колес она уснула.

Впервые за много месяцев ей приснился сын. Она держала его на коленях и рассказывала сказку об Иване–царевиче и сером волке. Сын внимательно слушал сказку, заставляя повторять одно и то же по нескольку раз. Вдруг Эльза заметила, что Степка такой же маленький, каким она видела его еще до войны.

— Сынок, ты совсем не вырос.

— Вырос.

— Ты был точно таким же, когда я приезжала в прошлый раз.

— А сейчас разве ты тоже приехала?

— А ты меня не видишь?

— Нет.

— Кто же тогда рассказывал тебе сказку об Иване–Царевиче и сером волке?

— Никто. Я не слышал такой сказки.

Сын куда–то исчез. Эльза бегала по двору, всех спрашивала о нем, но никто его не видел.

— Степан! Степан! — кричала она, но он не отзывался…

Дрожа от страха за сына, она проснулась. Было светло, поезд мчался по снежной равнине. Эльза села на постели и заплакала. Ей казалось, что Степа заболел, а она ничем не может помочь.

— Сыночек, Степа, где ты сейчас? — повторяла Эльза сквозь слезы.

Она вспоминала довоенную жизнь, мать, мужа, сына. На душе было тоскливо, и больно сжималось сердце.

Сколько времени просидела так, не знает. Встала, привела себя в порядок и отправилась в ресторан.

Здесь было многолюдно. Миллер остановилась у входа, высматривая свободное место. Неожиданно для себя встретилась взглядом с кузеном Густавом Нейсом. Быстрыми шагами направилась к его столику. Рядом с ним сидело двое незнакомых мужчин. Все трое были в гражданской одежде.

Густав Нейс очень обрадовался встрече с Эльзой, предложил сесть.

— В Швейцарию направляетесь? — спросил один из мужчин. — К родственникам?

— У меня нет родственников в Швейцарии.

— Извините. Я спросил потому, что в военное время мало кто решается путешествовать без уважительной причины.

Миллер без труда поняла, что это одна компания — сослуживцы Нейса.

— Я еду лечиться в Швейцарию.

— Я неплохо знаю эту страну. Скажите, что у вас за болезнь, может быть, я смогу вам порекомендовать специалиста.

— Ранение в голову. Я буду вам признательна за рекомендацию.

— Вы такая молодая и уже успели побывать на фронте?

— Да, я была ранена в России.

— Густав, как только официант принесет вино, предлагаю выпить за твою очаровательную кузину.

— Я не возражаю, — улыбнулся Нейс Эльзе. Он не сводил с нее глаз. В гражданском платье, со сложной прической, Миллер выглядела настоящей аристократкой.

— Густав, — обратился к Нейсу сидевший напротив Эльзы мужчина, — представь же нас своей кузине.

За столом царила непринужденность.

— Густав, кем была на фронте твоя кузина? Врачом или медицинской сестрой?

— Гауптманом абвера, Ганс.

— Что ты сказал?

— Моя кузина — гауптман абвера.

— Ну и ну! Знаете, если бы меня спросили, кто сидит со мной за столом, я назвал бы тысячу профессий, но только не вашу настоящую. Вы не похожи на сотрудника абвера.

Подошел официант, принес заказ.

Эльза склонилась к Густаву:

— Как чувствует себя мама?

— Неважно, часто жалуется на головные боли.

— Отец, как всегда, бодр и полон сил?

— Старик держится.

— Я рада, что мы встретились. Но мне пора.

Тепло попрощавшись со всеми, Эльза ушла.

Проснулась Эльза от того, что кто–то теребил ее за плечо. Она открыла глаза, рядом стоял проводник.

— Прошу прощения, фрау, через десять минут Берн.

— Спасибо.

Миллер быстро оделась, сложила вещи. За окном уже виднелись дома окраин Берна. По вагону пробежал проводник, выкрикивая:

— Господа, прибываем в Берн. Господа, прибываем в Берн…

Миллер взяла саквояжи и вышла на перрон. В Берне было намного теплое, чем в Берлине, снега не было совсем. Эльза остановилась и огляделась по сторонам. Куда же идти? Где будет ее искать агент? Но тут к ней подошел мужчина выше среднего роста, крепкий, с благородными чертами лица.

— Разрешите взять ваши вещи, фрау?

— Вы носильщик?

— Нет, я тот, с кем вы должны встретиться в Берне. — Мужчина подхватил саквояжи и уже на ходу бросил Эльзе: — Прошу следовать за мной.

Когда вещи были сданы в камеру хранения, они отправились в кафе, расположенное недалеко от вокзала.

Некоторое время сидели молча. Мужчина был не из разговорчивых. Миллер не выдержала, спросила:

— Как ведет себя Бедуин?

— Знаете, создается впечатление, что кроме отдыха его ничто не интересует. В последнее время он вообще ни с кем не контачит, подолгу гуляет сам, вечерами занят игрой в биллиард. Вот список людей, с которыми Марек встречается чаще других. — Мужчина подал Эльзе лист бумаги, сложенный вчетверо.

— Кто из этих людей заслуживает особого внимания?

— Трудно сказать. Здесь люди самых разных профессий. Есть подозрительные типы. Что связывает Бедуина с ними, не могу понять, но настораживает то, что зря встречаться с Мареком они не стали бы.

— Вы давно следите за ним?

— Месяца четыре. С того времени, как двум нашим сотрудникам было приказано вступить в контакт с ним.

— Где эти сотрудники?

— Похоже, Бедуин завербовал их. Не предупредив меня, они выехали из Швейцарии в неизвестном направлении. После этого была подобрана другая пара, надежные люди.

— Что с ними?

— Их трупы выловили в Женевском озере.

— Как это случилось?

— В тот вечер оба находились в курортных палатах и не собирались никуда идти. Я связался с ними, спросил, не нужна ли им моя помощь. Ответили, что нет, дескать, они не будут до утра выходить из палаты. А утром наши сотрудники не явились к завтраку, я забил тревогу. В десять утра их трупы обнаружила полиция в Женевском озере.

— Вскрытие делали?

— Да. В крови — большая доза снотворного.

— Ясно. Их усыпили за ужином, а ночью незаметно вынесли. Скорее всего, связали и спустили через окно. Потом отвезли и бросили в озеро.

— Они были убиты металлическим предметом, наподобие свинцовой трубы. У обоих одинаковые раны на голове. Думаю, это работа тех типов, с которыми изредка встречается Марек. Будет самым правильным, если общими усилиями мы его ликвидируем. Вы будете работать одна или с напарником? Это очень важно.

— С напарником.

— Всегда старайтесь быть друг возле друга. Те парни, которых убили и бросили в озеро, жили в одной комнате, и все–таки Бедуину удалось убрать их. Я уже не один раз требовал разрешения на ликвидацию Марека, но мне запрещали это делать. Более того, поступил приказ: как только вы прибудете на место, мне покинуть Лозанну.

— Вы считаете, что мне грозит опасность со стороны Марека?

— Если он заподозрит вас, я не ручаюсь за вашу жизнь.

— Ну что же, благодарю за информацию. Кто будет держать связь со мной?

— Посмотрите, за столиком бара сидит одинокий мужчина и внимательно смотрит на нас. Запомните его. Он будет находиться в вашем подчинении.

— Хорошо.

— И еще хочу предупредить вас — никогда, ни на одну минуту не оставайтесь без оружия. Бедуин — сущий дьявол, а не человек.

— Благодарю вас за совет и предупреждение.

— Очень нелегкое задание выпало вам, — посочувствовал агент.

— Ничего, чем опаснее противник, тем приятнее победа.

— Простите за откровенность, но в данном случае у вас очень мало шансов на победу.

Эльза не стала спорить. Время покажет, кто выйдет победителем.

— Как вы думаете, Бедуин сейчас работает на какую–нибудь разведку?

— Не знаю. Первые два агента перевербованы им. Куда они скрылись — неизвестно. Мне кажется, что он работает на кого–то, но на кого именно…

Мужчина развел руками.

— Вы рассказали мне все о Бедуине?

— Все.

— Тогда мне пора, до отправления поезда осталось двадцать пять минут. Проводите меня.

— С удовольствием.

Возле вагона они попрощались.

— Желаю вам успешно выполнить задание и вернуться домой целой и невредимой. Удачи вам!

— Спасибо. До свидания.

Прибыв в Лозанну, Миллер подозвала носильщика.

— Мне нужно попасть на курорт «Лозанна».

— Я проведу вас на остановку такси. Это будет стоить пять марок.

— Хорошо.

Носильщик поставил вещи на тележку и покатил ее впереди себя. Миллер шла рядом.

— Курорт «Лозанна» далеко отсюда?

— За двадцать минут такси доставит вас туда.

Было уже поздно, и Эльза переживала, удастся ли ей сегодня устроиться. Сев в такси, обратилась к водителю с вопросом:

— Вы не подскажете, в такое позднее время принимают больных на курорте «Лозанна»?

— Когда есть свободные места, курорт принимает больных круглосуточно.

— А как сейчас с местами в «Лозанне»?

— Зима — не сезон для курортов Женевского озера, и свободных мест достаточно. Если желаете, я могу позвонить, чтобы к вашему приезду подготовили комнату.

— Буду вам очень признательна. Сейчас уже почти ночь, было бы неплохо сразу же поселиться.

Водитель притормозил около телефонного аппарата, переговорил с кем–то по телефону.

— Я заказал вам отдельный номер со всеми удобствами.

— Спасибо.

— Это еще пять марок, фрау. А всего пятьдесят пять марок.

— Хорошо.

— Не обижайтесь, фрау, что дорого. По сравнению с довоенным временем бензин подорожал в шесть раз.

— Да, война — сказывается и на тех, кто в ней не участвует.

Миллер заплатила шоферу, взяла вещи и вошла в административный корпус курорта «Лозанна». В приемном покое за небольшим столом сидела пожилая женщина. Когда Миллер назвала себя, она сказала, что комната для нее готова, пусть отдыхает, а завтра ее осмотрит врач и назначит лечение.

В комнате Эльза устало опустилась на широкую деревянную кровать. Приятные тона ситцевых обоев успокаивали. Ей здесь понравилось. Не разбирая вещи, она разделась и легла. Но сон не шел. Думала о Бедуине. Почувствовала, что ненавидит его. Что–то было в нем не от разведчика, а от гангстера. Слишком самоуверенно он действовал, отлично зная, что в Швейцарии полным–полно немецких агентов. Разведчик его класса не мог так вести себя. Что–то здесь не чисто, и она должна раскусить его.

Эльза пыталась проанализировать все, что произошло за это короткое время. Смерть майора Брижека. Почему его ликвидировал шеф? Эта мысль не давала покоя Эльзе. Почему Бедуин чувствует себя спокойно, убив двух агентов? Он должен знать, что это убийство ему не простят. И тем не менее… А может, он надеется, что погоня за агентурой, которая до оккупации Чехии работала против Германии, надежная защита, что без него абвер не сможет выйти на этих людей? Такое возможно, но рее же и в этом случае потеря четырех сотрудников — слишком большая плата. Надо не спеша разобраться во всем этом…

III

На следующий день с утра Эльза посетила профессора. Рассказала ему о своем ранении. Он назначил лечение, пообещав, что через месяц она почувствует себя совсем хорошо.

Во время обеда Эльза внимательно осматривала всех, кто находился в столовой. Первым заметила Гардекопфа. Он сидел за столом с тремя мужчинами преклонного возраста и изредка бросал взгляды куда–то в глубь зала. Миллер посмотрела туда. За одним из столиков сидел Бедуин. Она тотчас узнала его. Между фотографией и оригиналом не было различия, очень редко удается такой снимок.

За столом рядом расположились Нейс и его сослуживцы, с которыми Эльза познакомилась в поезде. Было непонятно: они специально сели рядом с Бедуином или случайно, интересует он их или нет. Эльза решила после обеда обязательно встретиться с Густавом и попытаться выяснить это.

Она ела неторопливо, ожидая, когда кузен выйдет из–за стола. Наконец все трое из СД, весело переговариваясь, пошли к выходу. Пока они получали в гардеробе пальто и шляпы, Миллер незаметно обогнала их и вышла на улицу.

Ее увидели сразу.

— Смотри, Густав, твоя кузина, — подтолкнул Нейса один из его спутников.

Все трое приблизились к Миллер.

— Здравствуйте, фрау Миллер.

— Здравствуйте. Только не называйте меня Миллер. Здесь я — русская, Людмила Грановская.

— Почему вы не сказали нам, что едете на этот курорт?

— Я вообще не собиралась сюда ехать. Но в Берне меня встретил человек и посоветовал именно этот курорт. Потому я и здесь. Густав, если ты не очень занят, давай прогуляемся. Профессор советовал мне больше бывать на свежем воздухе.

Нейс взял Эльзу под руку, и они не спеша пошли по пихтовой аллее. Некоторое время молчали. Эльза с наслаждением вдыхала воздух, пахнущий хвоей, любовалась стройными вечнозелеными пихтами. Тишина действовала успокаивающе.

— Густав, что вы делаете на этом курорте? Кто вас интересует?

— Тот, кого мы ждем, еще не появился. По данным нашей службы, сюда в скором времени должен прибыть английский разведчик. Вас не он интересует?

— Нет, вы же знаете, что я приехала лечиться. Я ведь только недавно выписалась из госпиталя.

— Да, конечно, Эльза, вам необходимо отдохнуть. Я случайно увидел здесь еще одного вашего сотрудника и решил, что мы с вами будем заниматься одним и тем же.

— Кого же из наших сотрудников вы увидели здесь? Лично я никого не заметила.

— Вы можете и не знать его. Оп — разведчик, а не работник аппарата.

— Кто это?

— В прошлом майор чехословацкой разведывательной службы, а ныне агент абвера Герман Марек по кличке «Бедуин». Вы не станете отрицать?

— Но почему вы думаете, что Марек наш агент?

— Эльза…

— Людмила Грановская.

— Прошу прощения, Людмила, я не думаю — я знаю точно.

Миллер с недоумением смотрела на кузена. А он продолжал:

— Когда мы вошли в Прагу, службы абвера и СД ринулись туда вместе с войсками. Цель у нас была одна — захватить людей и архив чехословацкой секретной службы. Многих взяли мы, не меньше повезло и абверу. Случилось так, что мы разместились — в одном здании и имели возможность наблюдать друг за другом. Я своими глазами видел, как привезли Марека, как водили его на допрос к вашему шефу.

— А не мог Марек сбежать?

— Ха–ха–ха–ха! За кого вы меня принимаете, кузина? Оттуда можно убежать лишь на тот свет.

— Значит, вы видели его своими глазами?

— А как же! И теперь специально сели рядом с ним. Все–таки личность. Одно время был известен как ярый ненавистник фашизма. После встречи с вашим шефом его взгляды изменились. Здесь, видимо, по той же причине, что и мы.

— Густав, если потребуется моя помощь, обращайся, буду рада помочь тебе.

— Спасибо, кузина. Твой опыт может пригодиться.

— Значит, договорились. А теперь расскажи мне, кого вы взяли из чехов?

— Я скажу тебе вот что: только один человек из всех заслуживал внимания. Полная противоположность Мареку. Если о Мареке говорили во многих разведках мира, то о майоре Брижеке знали единицы. Он участвовал почти во всех крупных операциях, проводимых чехословацкой секретной службой, но всегда оставался в тени. Обычно заслуги приписывались Мареку с полного согласия майора. Нам удалось захватить Брижека, но он наотрез отказался сотрудничать с нами.

— Где он сейчас?

— Думаю, что его уже нет в живых. После отказа работать на нас Мейер приказал отправить его в концлагерь. Скорее всего, чех давно погиб.

— Значит, в той операции — по захвату людей я архива чехословацкой секретной службы — абверу повезло больше, чем СД?

— Трудно сказать. И тех и других интересовала агентура, которая работала до оккупации против Германии. Абверу не повезло, он не вышел на нее. Мне кажется, не повезло и СД…

— Но ведь Бедуин согласился работать на Германию.

— Агентурой, работавшей против Германии, занимался начальник отдела, в котором были Брижек и Марек. По нашим данным, Марека он не любил, даже презирал — за самоуверенность и игру на публику. А потому он не мог передать ему агентуру, иначе тот сделал бы из этого сенсацию и погубил бы надежную, хорошо законспирированную сеть.

— А Брижеку мог начальник отдела рассказать что–либо об агентуре? Я имею в виду — в критический момент.

— Майору Брижеку — да. Но на допросах Брижек категорически отвергал это.

— Как ты думаешь, Густав, есть какая–то польза от того, что Бедуин работает на нас?

— Думаю, нет.

— Почему? Ведь он — первоклассный разведчик.

— Все это так, но Марека знают многие разведки мира, поэтому использовать его не так просто. Слишком он известен. Марек мог бы пригодиться только в том случае, если бы стал преподавателем в какой–нибудь школе разведчиков.

— Да, известность в нашем деле означает конец карьеры.

— Бедуин обречен. Пройдет немного времени, и твое начальство убедится, что оно совершило ошибку, сделав ставку на него. Марек как меченая овца, он послужит причиной провала не одного агента. Ты не согласна со мной?

— Согласна. И спасибо тебе за содержательный рассказ.

— Эльза, прости, я вынужден покинуть тебя. Меня ждут.

— Понимаю, Густав, но меня интересует еще один вопрос. Я задержу тебя ненадолго.

— Спрашивай.

— У тебя есть фотография английского разведчика? Покажи мне, может быть, я знаю этого человека.

— Эльза, фото я тебе покажу, но ты никому об этом не говори. Сама понимаешь, что мне будет за это.

— Можешь не беспокоиться.

Нейс внимательно осмотрелся вокруг и, не заметив ничего подозрительного, подал Эльзе фотографию. Миллер взяла ее и долго смотрела, стараясь запомнить лицо разведчика.

— Знаешь, Густав, мне его лицо кажется удивительно знакомым, не могу вспомнить, где я видела этого человека, но уверена: мы с ним встречались. Как его фамилия?

— Джон Хатт. Сюда приедет под фамилией Сикорский.

— Фамилии мне ни о чем не говорят. Видно, я ошиблась.

— Может, ошиблась, а может, и встречалась с ним, но у него была другая фамилия. Если вспомнишь, разыщи меня обязательно. Обещаешь?

— Конечно.

— Желаю хорошо отдохнуть и подлечиться.

— Спасибо. Надеюсь, мы еще встретимся?

— Несомненно.

Густав ушел, а Эльза около часа гуляла по саду, размышляя о том, в какое положение она попала по воле начальника управления.

Перед ней вырисовывалась следующая картина: Бедуин согласился работать на абвер, но об агентуре он не знал ничего, кроме того что она существует. О ней вообще никто не знал из сотрудников чехословацкой секретной службы. Видимо, начальник отдела очень дорожил ею. И лишь в последний момент он назвал Брижеку контр–пароль и адрес одного из агентов. На допросах майор умолчал об этом. Шеф решил любой ценой разыскать агентуру чехов. Он сделал логический вывод: прошло много времени, те из сотрудников чехословацкой секретной службы, которым удалось бежать, и те, кто знал об агентуре, работавшей в Германии, должны были предложить свои услуги или англичанам, или американцам. По каким–то своим соображениям шеф считал, что они передали эти сведения англичанам. Так вот чем объясняется появление Бедуина в Швейцарии — он ищет контакта с англичанами. И скорее всего, он связался с ними, но те не верят ему. Чтобы доказать, что он не работает на немцев, Бедуин вербует двух сотрудников абвера и передает их англичанам. Но и этого оказывается недостаточно. Англичане не раскрывают своих объятий. Тогда Бедуин убивает двух других агентов. Англичане выжидают. Марек чувствует, что они готовы поверить ему. Нужен коронный номер. Шеф предлагает профессионального разведчика Эльзу Миллер и ее заместителя Гардекопфа. Бедуин соглашается — это то, что нужно.

Только сейчас Эльза поняла, что представляет собой шеф. Не зря Крамер говорил ей когда–то, что его нужно остерегаться. Надо немедленно предупредить Гардекопфа, чтобы он постоянно был настороже.

Эльза бросилась искать своего заместителя. Она ходила по коридорам, заглядывала в кабинеты врачей, но Гардекопф как сквозь землю провалился.

А он в это время сидел с бутылкой вина в зарослях на берегу Женевского озера и дрожал от злости. Гардекопф жалел, что согласился на ату поездку. Он совсем иначе представлял себе работу в Швейцарии. Что же произошло?

Когда Эльза увидела его в столовой, то решила, что Гардекопф завтракает. На самом деле он пил несладкий чай. Ему назначили рентген желудка и запретили что–либо есть до обследования. Случилось так, что врач–рентгенолог, в душе восхищавшийся Гитлером, спросил Гардекопфа:

— Вы немец?

— Да.

— Служите в армии?

— Нет.

— Почему? Такой крепкий мужчина, рейху нужны солдаты, а не слюнтяи.

Помня о том, что он антифашист, Гардекопф отчеканил:

— Я — антифашист.

У врача сразу же изменилось отношение к подопечному. Он поворачивал его холодными руками в разные стороны, толкал кулаками в живот, и Гардекопф понял, что тот не столько обследует его, сколько издевается. Большого труда стоило ему сдержаться. Усилием воли он подавил в себе желание свернуть рентгенологу шею.

— Вы здоровы, как бык, а желудок у вас болит от того, что жрете без меры, «товарищ», — ехидно проговорил врач.

Кое–как одевшись, Гардекопф выскочил из кабинета…

И вот теперь, забравшись в прибрежные кусты, он прихлебывал из горлышка вино, ругая самыми непристойными словами врача–рентгенолога.

Миллер уже отчаялась отыскать Гардекопфа и направилась к озеру. Она размышляла о том, как плохо, что в такой трудный для нее момент нет рядом никого из соратников, с кем можно было бы посоветоваться. Хотя что делать с Мареком, она уже решила. Его надо убрать, и как можно скорее, иначе она повредит себе, а рисковать собой сейчас Эльза не имела права. Во–первых, необходимо передать пленку, полученную от резидента агентурной сети Брижека, во–вторых, надо передать агентуру кому–то другому. Она еще не знала, что за люди в этой сети, но по содержанию пленки безошибочно определила, что материал очень ценный. Кто бы ни были эти патриоты, они боролись против фашизма и польза от них будет большая. Кроме того, Эльза решила попытаться спасти англичанина. Все дело в том, что со стороны СД опасность ему не грозила, а вот абвер пойдет на все, если увидит, что завербовать английского разведчика не удастся.

Ход мыслей Миллер прервал внезапно появившийся Гардекопф.

— Добрый день, фрау гауптман.

Эльза вздрогнула от неожиданности.

— Добрый день. Где вас носит? Я разыскиваю вас более часа.

— Был на рентгене.

— Вы видели Бедуина?

— Вчера даже играл с ним в биллиард.

— Вы умеете играть в биллиард?

— Да. И говорят — неплохо. Когда я работал в «Мелодии», у меня было много свободного времени. Книги я не люблю читать, и как–то мы с надзирателями за свои деньги купили биллиард. Тогда я и научился играть.

— Кто выиграл партию?

— Бедуин.

— Вы поддались ему?

— Ни в коем случае. Просто я давно не играл. Через пару дней я выиграю у него, вот увидите.

— Какое впечатление он произвел на вас?

— Нагл и высокомерен. Такие, как он, после первого допроса с пристрастием выкладывают все, что знают. Разрешите мне заняться им. Не пройдет и часа, как мы сможем уехать из Швейцарии…

— Обер–лейтенант, — перебила его Миллер, — слушайте меня внимательно. Бедуин намного опаснее, чем вы предполагаете. Какое у вас оружие?

— Парабеллум, вальтер и кастет.

— Кастет и вальтер всегда держите при себе. Если случится непредвиденное, оружие применяйте не задумываясь. Вы поняли?

— Так точно. Если появится необходимость в применении оружия, не колеблясь применять его, — повторил Гардекопф.

— Мы потеряли уже четыре человека по милости Марека, и мне совсем не хочется, чтобы мы с вами пополнили этот список.

— Я все понял, фрау гауптман, — преданно посмотрел на Эльзу Гардекопф.

— Хорошо. Идите, я еще немного погуляю.

— Фрау гауптман, здесь почти не бывает людей. Одной оставаться опасно.

— Мне лично опасность пока не грозит. Вас же могут попытаться убрать, чтобы оставить меня без помощника.

Гардекопф послушно направился к корпусам. Когда Миллер возвращалась с прогулки, на дорожке она столкнулась с Мареком.

— Прошу прощения, — галантно извинился он.

— Ничего, я тоже виновата, вовремя не заметила вас.

— Сегодня, несмотря на чудесную погоду, на берегу никого нет. Я встретил только мужчину да вот вас.

— Я просто гуляю от корпуса до причала. Я еще ни с кем не успела подружиться, а гулять одной не очень приятно. Скучно.

— Если вы не возражаете, я составлю вам компанию. Врачи советовали мне как можно больше бывать на свежем воздухе.

— Вы тоже недавно приехали сюда?

— Нет, я приехал давно, но лечение протекает очень медленно, а знакомых у меня нет потому, что старые уехали, а с новыми познакомиться не успел.

— Откуда вы приехали сюда, если не секрет?

— Какой может быть секрет на курорте? Я приехал из Голландии.

— Вы так хорошо говорите по–немецки, что я решила — вы немец.

— Нет, я чех.

— Эмигрировали в Голландию или жили там раньше?

— После оккупации чешских земель немцами я выехал в Голландию, там живут мои родственники. А вы приехали из Германии? Вы похожи на немку, но что–то есть в вас наше, славянское.

— Что именно?

— У вас доброе лицо, а это свойственно только славянским народам.

— Впервые слышу о славянской доброте. Мне кажется, что все люди добрые. Я русская, живу в Германии и не жалуюсь на немцев.

— Вы приехали подлечиться или отдохнуть?

— Подлечиться. Несколько месяцев тому была ранена в голову.

— Интересно, как это произошло?

— Мой отец до революции имел много земли в России. Сейчас он очень стар, бессилен. Войска фюрера заняли тот район, где находились его земли. Отец сам поехать туда не мог, но ему очень хотелось посмотреть, что стало с его землей. Он долго думал и наконец решился послать туда меня, но я не доехала.

— Почему?

— Поезд подорвали партизаны. Я была тяжело ранена. Два месяца пролежала в госпитале.

— Как чувствуете себя сейчас?

— В общем, нормально, но иногда бывают приступы, тогда я теряю над собой контроль. Перед самым отъездом сюда я рассердилась на дворника и выстрелила в него из охотничьего ружья.

— Он умер?

— Да. Могли быть, конечно, большие неприятности, но один знакомый отца служит в абвере. Он сумел доказать, что дворник наполовину немец, наполовину еврей, и дело замяли.

— И после этого вы решили ехать лечиться в Швейцарию?

— Да. Помог тот же знакомый отца, сотрудник абвера.

Помолчав, Бедуин сказал:

— Вам надо серьезно лечиться.

А про себя подумал: «Черт знает что! Вместо первоклассного разведчика мне подослали какую–то больную, неуравновешенную бабу».

Он решил сегодня же связаться с начальником управления и потребовать от него объяснения.

Вечером начальник управления получил радиограмму:

«Берлин. Хозяину.

Тот, кого я ожидал, прибыл. Для операции он не годится. Срочно присылайте другого.

Бедуин».

Рассвирепевший шеф, решив, что Марек тянет время умышленно, послал чеху ответную радиограмму:

«Лозанна. Бедуину.

Операция должна быть выполнена независимо от того, подходит партнер или нет. Предупреждаю последний раз.

Хозяин».

А в Берне агенты, которые осуществляли слежку за Бедуином, получили радиограмму для Эльзы.

«Лозанна. Миллер.

Внимательно следите за поведением Бедуина. Если откажется работать на вас, ликвидируйте.

Берлин. Хозяин».

IV

Миллер медленно шла к корпусу. Ей было понятно, почему Бедуин сам подошел к ней. Видимо, вот–вот должен появиться Сикорский. Время поджимало и вынуждало действовать активнее, чем хотелось бы Мареку.

Эльза заметила, какое неприятное впечатление она произвела на Бедуина. Вероятно, Марек решил, что шефу надоело посылать на верную гибель своих людей и он направил к нему полусумасшедшую, предварительно предупредив, что Грановская ничего не знает о работе Бедуина. Он не учел, что эта агрессивная девица при первой же встрече сама расскажет Мареку о том, что она собой представляет. Как должен поступить Бедуин в этом случае? Для того чтобы англичане поверили в его лояльность и надежность, он попытается ликвидировать Эльзу, сославшись на то, что она отказалась работать на английскую разведку. Другого пути у Марека нет. Не станет же Бедуин жаловаться англичанам, что ему не посылают настоящих агентов. Марек должен начать действовать незамедлительно. Надо предупредить Гардекопфа, чтобы он не ужинал сегодня в столовой. Два последних агента получили снотворное во время ужина.

Обдумывая свои действия, Миллер подошла к приемному покою. Дежурный врач сидела за столом и что–то писала. Эльза подошла к ней:

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, не приехал еще больной по фамилии Сикорский?

— Это ваш знакомый?

— Муж моей подруги, — на ходу придумала версию Эльза.

— Только что прибыл. Тридцать вторая комната.

— Большое спасибо.

Комната находилась на втором этаже. Эльзу волновало только одно: будет ли Сикорский один в палате. А вообще с его стороны было бы неосмотрительно поселиться с кем–то. Она тихо постучала в дверь.

— Войдите, — раздался мужской голос.

Волнуясь, Эльза вошла в комнату.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуйте. Слушаю вас, — удивленно смотрел на нее высокий красивый мужчина.

— Закройте дверь на ключ.

Не спрашивая, зачем и почему, мужчина подошел к двери и закрыл ее на ключ.

Миллер говорила быстро и убедительно:

— Джон Хатт, у нас очень мало времени, поэтому слушайте меня внимательно. Герман Марек работает на немцев. Его задача — внедриться к вам и узнать что–нибудь об агентуре чехословацкой секретной службы, работавшей в Германии до оккупации Чехии. Его немецкое начальство считает, что кто–то из чехов, которым удалось спастись, отдал эту агентуру вам. Это первое. Второе — целая группа из СД находится здесь, на курорте, они ждут вас. Если кроме меня вас еще никто не видел — спасайтесь немедленно. СД предупреждено о вашем приезде, у них есть ваша фотография. Вам угрожает опасность. У меня все, — выпалила Эльза.

— Уважаемая незнакомка, я верю вашей информации. Слишком много вы знаете. Кто вы?

— Это не имеет значения. Во всяком случае, я не враг вам.

— Верю. Вы знаете в лицо тех людей, которые ждут меня, включая Бедуина?

— Да.

— Окажите мне услугу. Я сейчас загримируюсь и выйду из корпуса. Вы идите впереди меня, если встретится кто–нибудь из них — поздоровайтесь. Я буду знать, что надо быть готовым ко всему.

— Хорошо.

Сикорский ушел в ванную комнату и буквально через десять минут появился перед Эльзой в другой одежде, загримированный, совершенно непохожий на прежнего Сикорского.

Миллер улыбнулась:

— Вы очень изменились. Вас трудно узнать. Посмотрите, нет ли кого–нибудь в коридоре?

Джон Хатт приоткрыл дверь и махнул рукой, чтобы Эльза выходила. В коридоре было пусто. Не торопясь, она направилась к лестнице; шагах в двадцати следом за ней шел Сикорский. До самого выхода им никто не встретился. На крыльце Эльза остановилась. Джон Хатт, не задерживаясь, прошел мимо нее, чуть слышно шепнув:

— Спасибо вам. Прощайте.

Миллер молча проводила его взглядом. Она не знала, правильно поступила или нет, но не могла иначе. Она еще долго стояла на крыльце, задумавшись. Даже не заметила, что дежурный врач стоит рядом с ней.

— Видели Сикорского? — спросила она у Миллер.

— Постучалась, в палате никого нет, — небрежно ответила Эльза. — В принципе, он мне не нужен. Его жена просила узнать, когда он приехал, и сообщить ей.

— Ох, эти мужчины, — не унималась дежурная. — Вы знаете, я давно работаю на курортах и за это время такого насмотрелась, что в нормальные человеческие чувства не верю.

— Да, от мужчин можно ожидать чего угодно, — согласилась Миллер. — Что–то я устала. Пойду отдохну.

Эльза поднялась к себе в комнату. Сняла пальто, шляпку, теплые туфли и легла на диван. Она уже не сомневалась в том, что делать с Бедуином. После разговора с ней он наверняка сделал вывод, что Грановская не тот человек, который нужен англичанам, значит, и ее и Гардекопфа он попытается ликвидировать до приезда английского разведчика. А потому медлить нельзя. Надо опередить Марека и уничтожить его во что бы то ни стало.

Миллер беспокоило сейчас другое: если с Бедуином будет покончено, ей нет смысла оставаться в Швейцарии. А это ее не устраивало — надо было дождаться человека из Центра. Ведь там будут думать, что она все еще в Швейцарии, а Эльза будет уже в Германии. Затраты, риск, спешка с отправкой связного в Швейцарию — и все впустую.

Она думала, думала, ломала голову, как быть, но выхода из сложившегося положении не находила.

В обед спустилась в столовую. Села за стол, осмотрела зал: Гардекопф сидел на старом месте. Увидела Бедуина, он внимательно глядел по сторонам, кого–то искал.

«Ждет Сикорского», — решила Эльза.

Официантки в белых передниках разносили обед. Одна из них остановилась у стола Марека. Эльза отметила про себя, что официантка задержалась у его стола дольше, чем у других. Бедуин что–то сказал ей.

Эльзу осенило: «А ведь подсыпать снотворное двум агентам, которых нашли убитыми в озере, могла официантка».

Миллер перевела взгляд на Гардекопфа. Тот указал глазами на Марека. Видимо, обер–лейтенант услышал слова Бедуина, адресованные официантке. Эльза кивнула головой, давая понять Гардекопфу, что его сигнал принят.

Миллер интересовало, кто из официанток будет обслуживать ее стол. Если та, которая разговаривала с Мареком, то надо быть настороже. С большим подносом в руках официантка подошла к столу, за которым сидел Бедуин, ловко расставила тарелки и направилась через зал к Миллер.

— Что будете кушать?

— Не знаю, принесите что–нибудь на ваш вкус.

— Хорошо. Через несколько минут я обслужу вас.

Эльза побледнела от негодования. Бедуин, хваленый разведчик, даже не пытается маскироваться. Он, видимо, считает Эльзу не совсем нормальной, хотя она сама дала ему для этого повод. Но он должен был бы попытаться еще раз убедиться, не ошибся ли он в своем сопернике. Разведчику нельзя быть таким самоуверенным.

К столу подошла официантка, подала обед. «В каком же блюде «начинка»? Если она подсыпала снотворное, то наверняка станет расхваливать то кушанье».

— Скажите, пожалуйста, — спросила Миллер девушку, — на что мне обратить внимание? Мне совсем не хочется есть, и я боюсь оставить на столе самое вкусное.

— Все хвалят овсяную кашу. Кроме питательных и целебных свойств, она обладает высокими вкусовыми качествами.

— Большое спасибо, — поблагодарила Эльза, сделав для себя нужный вывод.

Затем подняла глаза на Марека. Он смотрел на нее. Миллер улыбнулась и приветственно помахала ему рукой. Бедуину этот жест, видимо, не понравился. Он вытер салфеткой губы и, не глядя в сторону Эльзы, вышел из зала.

Эльза усмехнулась, она поняла, что не понравилось Бедуину. Когда она махала ему рукой, многие заметили ее жест и проследили, кому он предназначался. Это совсем не устраивало Марека, свидетели его знакомства с Миллер ему были не нужны. Он сорвался, недообедав, по той же причине — Бедуин боялся, что она подойдет к его столу. Именно такой реакции и ожидала Эльза на свое приветствие, если Марек задумал убить ее.

Теперь оставалось незаметно избавиться от еды. Выбора у Эльзы не было. Справа от нее сидел здоровый, плотный мужчина. Если это соучастник Бедуина, тот будет знать, что номер не удался, а если нет, она отлично выйдет из неловкого положения.

Миллер наклонилась к соседу:

— Прошу прощения, вы не могли бы мне помочь?

— С удовольствием.

— Профессор потребовал, чтобы я хорошо питалась, а у меня сегодня совсем нет аппетита. Возьмите у меня половину каши, чтобы было видно, что я хоть что–то съела. Я боюсь, что официантка расскажет профессору, что я ничего не ем, — Миллер умоляюще смотрела на мужчину.

— Мне как–то неудобно, но если вы так настаиваете…

Когда официантка опять подошла к столу, Эльза поблагодарила ее:

— Все было очень вкусно. От такой приятной пищи меня клонит ко сну. — И Миллер сладко зевнула.

Выходя из столовой, она заметила, как поднялся из–за стола Гардекопф и двинулся следом за ней. Эльза замедлила шаг. Обер–лейтенант догнал ее у лестницы. Тихо проговорил:

— Бедуин сказал официантке: «Накормите хорошенько нашу знакомую». Та ответила: «Будет сделано».

— Хорошо, Гардекопф. Через десять минут с оружием зайдите ко мне.

— Вас понял.

Миллер закрыла дверь, подергала за ручку — дверь была закрыта хорошо.

«Значит, у Марека есть ключ или набор отмычек. Замок несложный, большого труда его открыть не представляется». Она осмотрела замок с коридора, ничего подозрительного не заметила. Захлопнула дверь и стала дожидаться Гардекопфа.

Когда он появился на пороге, приказала:

— Закройте дверь на ключ и отдыхайте часов до десяти вечера. Сегодня ночью нам спать не придется. Думаю, не позже полуночи к нам в гости пожалует Бедуин.

— Я его задушу, — зло прошипел Гардекопф.

— Только после того, как я разрешу вам это. Возможно, он будет не один…

— Я себе так представляю события, которые развернутся ночью. К вам зайдет один человек, ну два… Вас связывают и спускают вниз. Потом тихо проходят в комнату Марека, он живет на первом этаже, и через окно выпрыгивают на улицу. Уносят вас к озеру и бросают…

— Звучит правдоподобно, но они обязаны ввести в заблуждение полицию.

— Ограбление или изнасилование? Это нетрудно. После того как вы побудете в воде, ни одна экспертиза не сможет установить точно, что было, а чего не было.

— Значит, Марек знает об этом? — спросила Эльза, не без удивления отметив, что ее помощник умеет логически мыслить.

— Я осмотрел место, где произошло убийство двух наших агентов.

— И что вы там заметили?

— В этом месте берег покрыт большими валунами, и в ветреную погоду там стоит такой шум волн, что крик человека не слышен.

— Вы считаете, что их убили именно на этом месте?

— Да, я уверен. Кроме того, — продолжал Гардекопф, — мне кажется, что, прежде чем убить, их привели в чувство.

— Зачем это понадобилось Бедуину?

— Чтобы доказать жертвам, что он всемогущ, и потребовать работать на него.

— Но ведь они могли согласиться, а потом сообщить об этом шефу.

— Марек взял бы с них расписки. И в случае отказа работать на него через какое–то время отправил бы расписки не шефу, а рейхсфюреру Гиммлеру. Представляете, какой позор? Их не стал бы защищать никто. Гиммлер приказал бы повесить обоих.

— Значит, Бедуин привел в чувство агентов и предложил им работать на себя?

— Думаю, все было именно так.

— А когда агенты отказались, Марек приказал убить их?

— Да. Но это еще не все. Я предполагаю, что первые два агента были завербованы именно таким способом.

— Вполне возможно, Гардекопф. И сегодня Бедуин может пойти по такому же пути.

Лукаво взглянув на обер–лейтенанта, Эльза сказала:

— Знаете, Гардекопф, из вас мог бы получиться неплохой следователь.

— Я был им, когда служил в «Мелодии». И сейчас будет лучше, если вы прислушаетесь к моим советам.

Миллер поудобнее устроилась в кресле и кивнула головой:

— Я вся — внимание.

Ей было интересно, что же скажет Гардекопф, которого и она, и Штольц, и шеф считали туповатым солдафоном, способным только беспрекословно выполнять чужие команды.

— Вам необходимо лечь в постель и притвориться спящей. Я встану у двери. Когда дверь откроется, я не буду виден входящим. Если войдет один, я оглушу его, и наша операция на этом закончится. Если появятся двое, одного я беру на себя, другого вы подпускаете к кровати, наводите на него пистолет, и он — ваш.

— А если у них в руках будет оружие?

— Вряд ли. Марек считает вас обыкновенной женщиной. Он даже не представляет, с разведчиком какого класса имеет дело.

— Ну что же, вы меня убедили, Гардекопф. Отдохните. Я буду следить за дверью. Потом вы меня смените.

— Слушаюсь.

Он лег на диван. Спустя некоторое время Эльза услышала тихое посапывание, Гардекопф спал. Она не будила его, и он проспал почти четыре часа. И только когда он сам проснулся, легла отдохнуть она, предупредив Гардекопфа, чтобы он разбудил ее в десять вечера.

Ровно в десять обер–лейтенант слегка коснулся плеча Эльзы. Она сразу же открыла глаза. В комнате было темно.

— Тс–с–с–с, — прошептал Гардекопф, — кто–то стоит за дверью. Приготовьтесь.

Он на цыпочках отошел к двери. Миллер напрягла слух, но не уловила ни малейших звуков за дверью. Она боялась шевельнуться, чтобы не напугать столь поздних посетителей. Наконец послышалось легкое царапанье за дверью. Кто–то очень осторожно вставлял ключ в замочную скважину.

Эльза успела подумать: «Мой ключ торчит в замке, удастся ли им вытолкнуть его?» — как вдруг отчетливо услышала скрип замка, ее ключ словно сам по себе открывал дверь.

Эльза поняла, что в данном случае пользуются «слоном». Она никогда не видела этого приспособления, предназначенного для открывания замка ключом, вставленным изнутри, но что оно представляет собой, хорошо знала.

Дверь тихонько отворилась, в комнату проник свет из коридора. Гардекопф буквально вжался в стенку. Вошли два человека. Осторожно, стараясь не хлопнуть, они закрыли дверь и направились к кровати, где лежала Миллер. Эльза увидела, как тотчас от двери отделилась тень и двинулась за ними. Привыкнув к темноте, Миллер хорошо различала двух человек, приближающихся к ней. Неожиданно они остановились, прислушались. И тут же раздался звук ударяющихся друг о друга голов. «Гости» стали медленно опускаться на пол, поддерживаемые обер–лейтенантом.

Эльза вскочила с кровати, подбежала к двери и выглянула в коридор. Там никого не было. Она быстро закрыла дверь и повернула ключ. Гардекопф осветил фонариком лежавших на полу. Один из них был Бедуин, другого Эльза раньше не встречала.

Гардекопф вынул из кармана шелковый шнур и туго связал обоим за спиной руки. Затем склонился и обыскал их. Миллер подняла два пистолета, два больших складных ножа, большой моток шелкового шнура. Все это она сложила на стол. А тем временем Гардекопф профессионально связал непрошеным гостям ноги, пообрывал у обоих рубахи и позатыкал рты.

— Выгляните в окно, нет ли у них сообщников, — приказала Эльза.

Обер–лейтенант внимательно осмотрел двор:

— Никого нет.

— Теперь задерните штору и включите настольную лампу.

V

Первым открыл глаза Бедуин. Он ничего не понимал. Только переводил взгляд с Миллер на Гардекопфа и хмурился.

Гардекопф вынул у него изо рта кляп, приставил к горлу Бедуина нож и сказал:

— Тихо, не шуметь, не то перережу горло. Понял?

Бедуин молча кивнул головой.

— Что вам нужно было здесь в столь поздний час?

— Понравилась фрау Грановская, — без намека на страх ответил Бедуин. — Что еще нужно не старым мужчинам?

— Я спрашиваю вас серьезно и прошу так же серьезно отвечать мне. Иначе у вас нет шансов на спасение.

— Вы не можете нас убить, — самоуверенно произнес Марек. — Мы не сделали ничего плохого.

— Если не считать, что ворвались в комнату к женщине с неопределенными намерениями.

— Наши намерения я вам объяснил. И повторяю еще раз: мы не собирались сделать ничего плохого.

— Но при обыске у вас обнаружены пистолеты и шелковый шнур. Ответьте, зачем вы взяли с собой это?

— Они постоянно при нас, — невозмутимо отвечал на вопросы Гардекопфа Марек.

— Фрау Грановская, — обратился Гардекопф к Эльзе, — выходит, вы зря испугались?

— Возможно, но мне хотелось бы знать, зачем господин Марек приказал официантке подсыпать в овсяную кашу снотворное?

Марек бросил быстрый ненавидящий взгляд на Миллер.

— Я никакой официантке не приказывал это делать.

— Тогда разговор окончен. Поступайте с ними так, как они того заслужили.

— Фрау Грановская, если вы не возражаете, я сделаю с ними то, что они сделали с нашими агентами не так давно. Вы помните?

— Это когда Бедуин убил двух наших парней и бросил в Женевское озеро? Убийство было совершено профессионально. Как ни старалась полиция, она не смогла найти преступников. Думаю, что и сейчас ей не удастся найти виновных.

— Послушайте, — Бедуин увидел, что все ото серьезно, — если вы убьете нас, вам придется ответить за это перед начальником управления. Он не простит вам этого.

— А убийство двух наших агентов он простил вам?

— Это был тактический ход в большой игре.

— У нас тоже будет тактический ход в большой игре.

— Что вы хотите этим сказать, фрау Грановская?

В разговор вмешался Гардекопф:

— То, что по вашей милости абвер потерял четырех агентов, а сегодня, не прими я меры предосторожности, абвер лишился бы стратегического разведчика, каким является Людмила Грановская, то есть Эльза Миллер.

— Людмила Грановская — стратегический разведчик? Тогда это меняет дело. Я считал, что она не представляет ни для кого ценности. Фрау Миллер, приношу вам свои извинения.

Эльза больше не сдерживала гнев:

— Ваших извинений я не принимаю. Вы не разведчик, а мерзкий предатель и убийца! — Ее слова, казалось, хлестали Марека по лицу. — Ваш коллега майор Брижек отказался работать в крематории, зная, что за это его ожидает смерть. А вы навязываете себя англичанам дешевыми приемами. Они никогда не поверят вам, им известно, что вы работаете на немцев.

— Этого не может быть, — побледнел Бедуин.

— Может, — злорадствуя, усмехнулась Миллер. — Сегодня об этом мне сказал Джон Хатт.

— Вы видели его?

— Да, у меня с ним была длительная беседа.

— Начальник управления знает, что вы встречались с Сикорским?

— Да, — продолжала игру Эльза. — Он послал меня на эту встречу, разуверившись в ваших способностях.

— Почему вы не открыли мне свое истинное лицо? Вы ведь знали, чем я занимаюсь здесь?

— Очень хорошо знала, но я не верила, что англичане клюнут на вас.

— Почему?

— Да потому, что англичанам известно: Герман Марек никогда не был тем разведчиком, каким его считают немцы.

— Как понимать ваши слова?

— Герман Марек, будучи сотрудником чехословацкой секретной службы, умело подстраивался к операциям, в которых практически участия не принимал. Чужим трудом создал себе имя. В погоне за сенсацией он сам расшифровал себя. Расшифровал тем, что стал известен как супершпион разведкам многих стран мира. В то время как истинные исполнители операций всегда оставались в тени. Вашему начальству нужен был такой человек. Вы были как бы громоотводом для настоящих разведчиков, каких в чехословацкой секретной службе было немало.

— Вы твердо решили убить нас? — хмуро спросил Бедуин.

— Да. Ваша карта бита.

— Ошибаетесь. У меня есть козырный туз.

— Интересно.

— Шеф заставлял меня входить в доверие к англичанам для того, чтобы я выведал что–нибудь о чехословацкой агентуре, работавшей в Германии до оккупации моей родины.

— Я знаю это.

— Но вы не знаете, что мне известен контр–пароль и адрес резидента. Если бы я сказал, об этом шефу, меня давно бы ликвидировали.

— Назовите пароль.

— А вы гарантируете мне жизнь?

— Я знаю контр–пароль. Назовите три отзыва, из которых один будет настоящим. Если вы назовете отзыв правильно, я сохраню вам жизнь.

Эльза наклонилась к связанному Бедуину. Тот прошептал ей три предложения. Ни одно из них не имело ничего общего с отзывом. Миллер поняла, что Бедуин цепляется за жизнь. Ему ничего неизвестно, она не ошиблась. И хватит с ним канителиться. Пора кончать.

— У меня к вам просьба, — помолчав, произнес Бедуин. — Разрешите принять яд. В правом манжете рубаха зашиты две ампулы, достаньте их.

Миллер повернулась к обер–лейтенанту:

— Выполните его просьбу.

Тот перевернул Марека, ощупал правый рукав, сделал надрез ножом на манжете, вынул две ампулы с ядом И положил их на стол.

Эльза отошла к окну. Не могла смотреть на то, как умирают эти негодяи. Она знала, что Марек не пощадил бы ее, но на душе все равно было тяжело. Подошел Гардекопф и тихо сказал:

— Все кончено, фрау гауптман. Не переживайте, у нас не было другого выхода.

— Ничего, Гардекопф, пройдет…

Обер–лейтенант переминался с ноги на ногу. Эльза вопросительно посмотрела на него.

— Как вы думаете, — заговорил он, — Марек правду сказал о том, что работал на нас?

— Да.

— Почему же шеф не предупредил его, что мы сотрудники абвера?

— Бедуин знал об этом. Наше убийство было бы тактическим ходом в большой игре.

— Мне трудно поверить в это. Если бы не ваш опыт и не ваша проницательность, наша поездка окончилась бы на здешнем кладбище…

«Вот и все, — Думала Эльза, оставшись одна. — Теперь, когда операция завершилась, им надо возвращаться в Берлин…»

Она лежала в темноте с открытыми глазами. Хотя напряжение минувших суток спало, ей не стало от этого легче. То, что произошло, сводило на нет все ее планы. Как только она сообщит: «Бедуин ликвидирован» — ее отзовут. А ей так необходимо дождаться связного из Центра.

Она никак не могла сосредоточиться, мысль ускользала от нее. «А может, — вдруг осенило ее, — попытаться убедить Штольца, что Марек уже давно работал на англичан, и ей надо еще некоторое время побыть в Лозанне, проследить за людьми, с которыми Бедуин контактировал в последнее время? На это сообщение он должен клюнуть, но по возвращении в Берлин она не сможет ничего представить в качестве доказательства своей деятельности в Лозанне после ликвидации Марека. Что же делать?..»

С этой мыслью Эльза уснула. Разбудил ее настойчивый стук в дверь. Когда она выглянула в коридор, там стояло несколько человек — врачи и официантка, которая обслуживала ее вчера.

— Слушаю вас, господа.

— Скажите, пожалуйста, который сейчас час?

Миллер посмотрела на ручные часы — без восьми минут десять.

— Почему вы не завтракали?

— Я очень крепко спала, если бы вы не разбудили меня, то не знаю, когда проснулась бы.

— Голова не болит?

— Немного, но это обычное явление, если переспишь. Прошу прощения, я сейчас приведу себя в порядок и спущусь в столовую, но мне непонятно, почему из–за того, что кто–то не явился к завтраку, столько волнений?

— Совсем недавно два наших пациента не явились к завтраку, а через несколько дней их нашли убитыми в озере. За каждого мы несем ответственность перед полицией, ведь большинство находящихся здесь на лечении — иностранцы.

— Понимаю. Я сейчас приду.

Когда Миллер спустилась в столовую, официантка уже ждала ее у накрытого стола.

— Приятного аппетита, фрау.

— Спасибо. — Прищурив глаза, Эльза внимательно смотрела на нее. — Овсяной каши сегодня нет?

— Нет, но вы можете ее заказать, если она вам нравится.

Неожиданно Миллер спросила:

— Куда сегодня вы подмешали снотворное?

Официантка испуганно отпрянула от стола.

— Какое снотворное?

— То, что вы подсыпали мне вчера в овсяную кашу.

Официантка стояла бледная, опустив голову.

— Это неправда. Я ничего не подсыпала.

— У меня есть доказательства. Если вы не расскажете мне всю правду и не будете выполнять мои распоряжения, придется рассказать обо всем полиции.

— Кто вам сказал о снотворном?

— Тот, кто приказал вам подсыпать его мне.

— Этого не может быть!

Эльза молчала.

— Какой подлец! — прошептала официантка.

— Марек платил вам?

— Разве это плата, фрау? Дарил разные мелочишки, но обещал, что в скором будущем я буду очень богата.

— Я была пятая, кому вы подмешивали в еду снотворное?

Девушка молча кивнула.

— Марек ждал кого–нибудь?

— Да, поляка по фамилии Сикорский.

— Он говорил вам что–нибудь о нем?

— Говорил, что поляк поможет нам выбраться отсюда.

— Он обещал забрать вас с собой?

— Да, он обещал жениться на мне…

— А теперь слушайте меня внимательно. Марен больше не появится здесь. Запомните, кто бы ни спрашивал, вы никогда не знали Бедуина, это псевдоним Марека.

— Вы уверены, что он не вернется сюда?

— С того света не возвращаются.

Официантка вздрогнула:

— Марека убили?

— С ним свели счеты за тех четырех, кому вы подсыпали снотворное.

— Меня они не убьют?

— Если будете выполнять то, что я скажу, — нет.

— Я поняла, фрау. Какие будут приказания?

— Будете рассказывать мне о каждом новом человеке, который появится на курорте. Вы свободны.

Эльза быстро доела и направилась искать Гардекопфа, чтобы расспросить его, как он избавился от трупов. То, что на курорте придают большое значение пропуску обедов и ужинов, ее не на шутку обеспокоило.

Гардекопфа нигде не было. Эльза решила погулять в парке, а потом пойти к озеру. Неожиданно услышала за спиной торопливые шаги. Кто–то догонял ее. Опустила руку в карман и сжала ладонью рукоятку вальтера, наощупь большим пальцем спустила предохранитель. Чуть замедлив шаг, резко остановилась и оглянулась. По прогулочной дорожке шел высокий, стройный мужчина, правую руку он держал в кармане. Эльза сломала ветку и рассматривала ее. Мужчина подошел вплотную к Миллер и спросил:

— Почки набухают?

— Да, скоро весна.

Она пристально посмотрела на мужчину. Где–то она видела его раньше, но где?

Мужчина тоже разглядывал ее.

Эльза не знала, как быть дальше. Повернуться и уйти? А если он пойдет следом? Ведь неспроста шел за ней.

Решила повернуть обратно, но не успела сделать и нескольких шагов, как мужчина окликнул ее:

— Извините, вы не смогли бы уделить мне минуту внимания?

— Слушаю вас, — остановилась Эльза.

— Вам привет от Радомира.

Чего угодно могла ожидать Эльза, только не этого. Она так растерялась, что не смогла сразу ответить на пароль. Стояла и широко открытыми глазами смотрела на незнакомца. А тот напряженно всматривался в лицо Эльзы.

Наконец она произнесла:

— Повторите, что вы сейчас сказали.

— Вам привет от Радомира.

— Рада, что не забыл меня, — быстро ответила Эльза.

Мужчина облегченно вздохнул.

— Почему задержались с отзывом? Я уже подумал, что ошибся.

— Не ожидала услышать от вас пароль. Хотя ваше лицо показалось мне знакомым. Мне кажется, я вас где–то видела, а где — не могу вспомнить.

— Вы видели меня в кабинете Радомира…

— Ах, да! Вспомнила! Но это было так давно…

В это время на дорожке показался Гардекопф.

— Это мой помощник. Я скажу ему, чтобы он находился недалеко от нас. — И Миллер пошла навстречу обер–лейтенанту.

— Гардекопф, мне необходимо поговорить с этим человеком, — при вас он будет остерегаться говорить со мной откровенно. Будьте поблизости, но не попадайтесь нам на глаза.

— Вас понял, фрау гауптман, я буду рядом.

Эльза вернулась к чекисту.

— Радомир просил передать вам, что Бедуин работает на абвер.

— Я знаю об этом. Сегодня ночью мой помощник ликвидировал его.

— Это не опасно для вас?

— Я имела на это разрешение своего начальства.

— Долго пробудете в Лозанне?

— Практически мне здесь делать нечего. Я собиралась задержаться, дождаться связника, но…

— Да, да, я тот человек, кого вы ждали. Встречу с вами поручили мне. Радомир просил передать, что Андрей добрался благополучно. Благодарят вас за работу.

— Приятное известие. У меня с собой пленка, на ней очень ценная информация. Пленку надо доставить а Центр, и как можно быстрее.

Эльза расстегнула пальто, вынула небольшой сверток из внутреннего кармана и подала его связнику.

— Очень неосторожно с вашей стороны — носить такие вещи с собой, — заметил чекист.

— Оставлять в палате — еще опаснее.

— Может быть. В Берлине с вами свяжутся. Пароль: «Вы не скажете, где можно купить белые мимозы?» Отзыв: «На Вильгельмштрассе есть цветочный магазин, но он на ремонте». У человека, который свяжется с вами, есть радиосвязь с Центром, кроме того, в случае необходимости он может воспользоваться окружной почтовой связью.

— Все понятно.

— У вас вопросы ко мне есть?

— Из Центра не сообщали, где находятся мои мать и сын? Я давно просила узнать об этом.

— Такие сведения мне не передавали. Сейчас приходится вести передачу короткими сеансами, немцы продали Швейцарии несколько десятков пеленгаторов. Возможно, по этой причине не сообщили о ваших близких.

Эльза вздохнула:

— И последнее. Совершенно случайно я вышла на агентуру, которая до оккупации Чехии немцами работала на чехословацкую секретную службу. Теперь эти люди работают на меня. Документы, которые содержатся на пленке, — их работа. Передайте Радомиру, что агентура — серьезная и есть смысл принять их услуги.

— Агентура платная?

— В какой–то степени — да, но кто работает бесплатно? Мы с вами тоже нуждаемся в материальной поддержке. Нередко наша работа требует больших материальных затрат.

— Это точно.

— Меня не заинтересовали бы эти люди, но СД и абвер ищут их много лет, а мое начальство пустяками не занимается.

— До встречи с нашими людьми в Берлине не вступайте в контакт с агентурой чехов.

— Хорошо.

— Из Центра передали, чтобы при встрече с вами я от имени руководства поблагодарил вас за операцию «Индейка» и одновременно по–отечески пожурил вас за нарушение приказа: «Непосредственного участия в операции Миловану не принимать».

— Я не нарушила приказ, просто обстоятельства сложились так, что я не могла не поехать с оберстом генерального штаба.

— Ранение было тяжелым? Наши люди, находящиеся в том районе, считают вас погибшей.

— Мой муж тоже так считает? — чувствуя, как сжалось от боли сердце, спросила Эльза.

— Да. Он видел вас лежавшей на земле без признаков жизни. Центр спрашивает: рассказать ему, что вы живы или пока воздержаться от этого? Он сильно переживал.

— Ему очень трудно будет поверить в то, что я жива Для него будет лучше, если все останется так, как есть. Не надо сообщать, что я жива.

— Но… это жестоко.

— А разве не жестоко преподносить любимому человеку такие сюрпризы? Сначала он считал, что я утонула в реке, потом — что я предатель, теперь он уверен, что меня нет среди живых, он был свидетелем моей гибели, а я оказалась жива. Не слишком ли много потрясений для одного человека?

— Может, вы и правы, — развел руками чекист. — Я передам ваше пожелание в Центр. Что еще?

Миллер помедлила, затем сказала:

— Не знаю, правильно ли я поступила, но я предупредила английского разведчика Джона Хатта, прибывшего сюда, о грозящей ему опасности.

— Этот человек знает, кто вы?

— Нет.

— Очень неосторожно с вашей стороны. Мы не имеем права так поступать.

— Дело в том, что появление Джона Хатта могло помешать операции по ликвидации Бедуина.

— Какая связь между ними?

— Через Джона Хатта Бедуин надеялся уехать за океан.

— Они были связаны между собой?

— Англичанин не знал, что Бедуин работает на абвер.

— От кого же ему грозила опасность?

— Здесь целая группа из СД. Приехали в Лозанну ради Джона Хатта.

— Все понял. И все, услышанное от вас, передам в Центр. А теперь, — чекист взял Эльзу за руку, — прощайте.

— До свидания. Может, еще встретимся?

— Возможно…

Он повернулся и размашисто зашагал по аллее к выходу.

Эльза замерла на месте и смотрела ему вслед. Ей казалось, что она вот–вот расплачется. Ей так было хорошо, а теперь она снова остается одна…

Из–за кустов появился Гардекопф.

— Ничего подозрительного во время вашего разговора не заметил.

— Отлично. Как у вас дела?

— Все нормально. Наши «друзья» лежат на дне Женевского озера.

— Вас никто не видел?

— Нет. Сработано чисто.

— Где вы были утром?

— Я проспал.

— То же самое произошло и со мной. Вас разбудили служащие курорта?

— Да.

— Завтра мы с вами выезжаем. Свяжитесь с аэропортом и закажите билеты.

На аллее показались трое из СД. Эльза улыбнулась Гардекопфу:

— Возьмите меня под руку.

Гардекопф неловко выполнил приказ. Все трое подошли к ним.

— Милая кузина, вы, я вижу, время зря не теряете. Где вы нашли такого богатыря?

— Знакомьтесь, друзья, наш соотечественник, антифашист.

— У вас очень интересные знакомства, фрау гауптман.

— Вы считаете, что я не имею права знакомиться, с кем захочу?

— Очень неосмотрительно заводить подобные знакомства, даже за границей. Могли бы посоветоваться со мной, все–таки я ваш родственник, — с обидой заметил Нейс.

— Ах, извините, кузен. Человек, стоящий рядом со мной, по документам антифашист, но при слове «коммунист» у него такое выражение лица, словно речь идет не о его единомышленниках, а о злейших врагах.

— Кто же этот человек?

— Спросите у него сами.

— Кто вы на самом деле? — спросил один из сотрудников СД у Гардекопфа.

— Мне не хотелось бы говорить на эту тему, но моя командировка окончена, я уезжаю в Германию, и бояться мне нечего. Всегда к вашим услугам — обер–лейтенант абвера Гардекопф.

Все трое были изумлены услышанным.

— Фрау, вы всегда нас разыгрываете. Чем это вызвано?

— Я хочу вас проучить, господа офицеры. Вы считаете, что только в СД способны заниматься разведкой.

— А разве есть в рейхе другой такой специалист в деле разведки, как наш Шелленберг?

— Он может быть гением, но без хороших помощников он мало чего стоит.

— Это камень в наш огород?

— Да. Я совершенно случайно услышала ваш разговор о Сикорском. Вы не умеете работать.

— Вас интересовал Сикорский?

— Нет, я здесь на отдыхе.

— Что же вам не понравилось в нашей работе?

— Вы не учли того, что Сикорский не станет дожидаться, пока вы найдете его. Он приезжал сюда.

— Вы видели его?

Офицеры были поражены.

— Да, — ответила Эльза. — Видела, как вас сейчас.

— Но как вы узнали англичанина?

— Очень просто. Я пошла в приемный покой и попросила врача сообщить мне, когда приедет Сикорский. Сказала, что он муж моей подруги. Жена подозревает его в измене и умоляла меня известить ее о приезде мужа.

— Отлично придумано. И что же дальше?

— Когда я узнала, что Сикорский прибыл, поспешила сказать вам, но никого из вас не встретила, а Сикорский через полчаса уехал.

— Может, он еще вернется сюда?

— Вот об этом я его не спросила, — с иронией в голосе ответила Эльза.

— Ничего. Об этом мы узнаем у швейцарской службы безопасности.

— Вы думаете, они задержали Сикорского?

— Нет, они этого не сделают, но сообщить, когда и куда выехал Сикорский, они обязаны.

— Даже так?

— Наши службы в некоторых случаях обмениваются определенной информацией.

— Это большой успех СД.

— Ах, кузина, — нахмурился Нейс, — не прибедняйтесь, абвер делает точно так же. Если бы Швейцария не шла на некоторые уступки, мы не были бы столь либеральны по отношению друг к другу. Благодарим за попытку помочь нам.

— Желаю удачи, господа офицеры.

Эльза была уверена, что Густав Нейс обязательно попытается связаться с ней. Во время разговора он смотрел на нее такими глазами, что ей даже жаль его стало. Он, видимо, считает, что она воспользовалась его откровенностью в своих целях. Портить с кузеном отношения не входило в ее планы. Если она останется в Берлине, таким Ценным источником информации, каким была семья Нейсов, пренебрегать нельзя. Надо убедить его в том, что ее интерес к Сикорскому был вызван только одним — желанием помочь Густаву.

Эльза не ошиблась. Не успела она пройти и половины аллеи, как ее догнал Нейс.

— Густав, я вижу, вы расстроены провалом операции?

— Не совсем. За эту операцию несу ответственность не я, вся вина ляжет на руководителя группы.

— Но вы все же чем–то расстроены.

Нейс вздохнул, но промолчал.

— Я догадываюсь, чем вы огорчены, кузен. Вы решили, что вашу откровенность я хотела использовать в своих целях? Не так ли?

— Да, кузина.

— Мне это совершенно ни к чему, поверьте. Мне не нужен ваш Сикорский, узнать время его прибытия я хотела из желания помочь лично вам. Ни я, ни вы не виноваты, что англичанин так мало времени пробыл на курорте. Если бы он задержался здесь, возможно, я помогла бы вам выполнить операцию.

— Каким образом?

— Никто из вас не знает английского языка. Сикорский мог клюнуть на это. Других шансов ни у вас, ни у меня не было.

— Может быть. Я порядком испугался, когда услышал от вас о Сикорском. Сейчас мои сослуживцы ругают друг друга за болтливость. Они так часто говорили об англичанине, что не могут вспомнить, когда же вы могли это услышать.

— Подозрение на вас не падает?

— Нет. Даже наоборот, они послали меня, чтобы я выведал у вас, когда вы слышали разговор о Сикорском. Дорогая кузина, я вам подскажу ответ: в первый же день, как приехали сюда. Два моих сослуживца сидели на скамейке у входа и так увлеченно спорили о каком–то англичанине Сикорском, что даже не заметили вас.

— Не волнуйтесь, кузен. Если меня спросят, я отвечу именно так. Надеюсь, теперь вы поняли, что я не собиралась преподносить вам неприятный сюрприз. Мне кажется, что родственные чувства должны быть сильнее чувства соперничества, так свойственного нашим службам.

— Да, милая Эльза.

— Завтра я улетаю в Германию.

— Ну что же — до встречи в Берлине. Чаще заходите к нам.

— Если позволят дела, буду заходить чаще. До встречи.

До обеда Эльза не выходила из своей комнаты, ждала Гардекопфа. Но тот не появлялся.

Эльза все время думала о встрече со своим коллегой. Она радовалась, что Андрей благополучно добрался до Москвы, связь с Центром будет налажена. Все идет отлично.

Если бы Эльза знала, что Андрея уже нет в живых, она, наверное, постаралась бы вспомнить его лицо, речь, походку, но она была уверена в том, что Андрей сейчас находится в кругу друзей и родных.

…Андрею не повезло с самого начала: он попал в эсэсовскую дивизию, которая шла во втором эшелоне. До линии фронта от места расположения дивизии было всего двадцать километров, но, чтобы добраться до передовой, нужен был предлог.

С первого дня Андрей думал о переходе, но прошла неделя, а он ничего не смог предпринять. Отчаявшись и не надеясь на счастливый случай, он решился на такой шаг: познакомился с водителем бронетранспортера и предложил ему съездить куда–нибудь за шнапсом. Идея эсэсовцу понравилась. Он доложил командиру роты, что бронетранспортер после ремонта необходимо опробовать. Командир разрешил выехать за пределы гарнизона.

Как только они отъехали несколько километров, Андрей ударом кинжала убил водителя и помчался к линии фронта. До передовой он доехал без приключений. В двух километрах от немецких окопов, в небольшой роще замаскировал бронетранспортер и стал дожидаться ночи. Затем, не включая свет, приблизился к самым окопам и на предельной скорости помчался в сторону русских.

Немцы осветили ракетами передний край и изо всех видов оружия стали бить по бронетранспортеру. Андрей был тяжело ранен, но все же дотянул до своих и тут потерял сознание. Придя в себя, потребовал, чтобы его срочно связали с Москвой.

В тот же день из Москвы на передовую вылетел подполковник, посланный Центром. Он застал чекиста в полном сознании. Андрей рассказал ему о Миловане, о гибели Верга, передал шифровку от Эльзы.

В Москву подполковник улетел вместе с Андреем. А через четыре часа чекист умер…

Обо всем этом Миллер ничего не знала, она радовалась, что будет связь с Центром, радовалась, что Андрей после стольких лет снова оказался на родной земле.

Весело напевая что–то, Эльза собиралась в обратный путь.

VI

Гауптман Миллер и обер–лейтенант Гардекопф ожидали вызова в приемной шефа. Штольц, который пришел сюда вместе с ними, уже сорок минут находился в кабинете шефа, а их все не вызывали. Гардекопф заметно волновался. Эльза сидела в кресле у окна и смотрела во двор. Ей тоже было не по себе от этой неприятной процедуры ожидания, но она старалась не подавать вида.

Наконец на столе секретаря загудел зуммер. Гауптман снял трубку с телефонного аппарата, соединяющего его о начальником управления.

— Слушаю вас.

— Миллер и Гардекопфа ко мне.

Эльза и обер–лейтенант молча расстегнули кобуры пистолетов, доложили оружие на стол перед секретарем и вошли в кабинет начальника управления.

Шеф сразу приступил к делу:

— Рассказывайте о поездке в Швейцарию.

И Эльза стала излагать все по порядку:

— По прибытии в Лозанну, согласно вашему указанию, я решила сначала осмотреться, а уже потом приступать к операции по вербовке Бедуина. Но он опередил меня. Уже на следующий день он стал искать встречи со мной. Меня это насторожило. Было похоже, что кто–то предупредил его о моем приезде. Зная судьбу четырех сотрудников, посланных к Мареку до меня, я решила не делать попыток познакомиться, пока не докопаюсь, зачем я ему нужна. Я не искала встреч с ним, жила, как и все те, кто приехал в Лозанну лечиться…

Эльза рассказывала, а начальник управления все больше хмурился.

— Обер–лейтенант, прибывший раньше меня на курорт, уже имел представление о Бедуине. Встретившись на берегу Женевского озера, мы поделились своими наблюдениями. Когда я возвращалась в корпус, ко мне подошел Бедуин.

— Как он начал разговор с тобой?

— Обычное заигрывание. Я видела, что он знает, кто я. Чтобы сбить с него спесь, я притворилась немного ненормальной.

— Это что–то новое. Такого варианта я не предвидел. Ты считаешь, что женщина, хоть чуть–чуть не в себе, может понравиться мужчине?

— Нет, я так не считаю. Убедить его в том, что это был лишь розыгрыш, я легко смогла бы немного позже, но он клюнул на приманку и начал действовать.

— Что же он предпринял?

— Поручил своей подручной — официантке из столовой — подсыпать мне снотворное в обед. Но из этого, увы, ничего не получилось. Бедуин проиграл. А я поняла, что наших агентов таким же образом Бедуин уничтожил.

— Ты считаешь, что не они начали вербовку Бедуина, а он их пытался завербовать? В таком случае напрашивается вывод: Марек знал о том, что мы подсылаем к нему своих агентов.

— К этому я и веду.

— Но откуда такая осведомленность?

— Перед тем как ликвидировать Марека, я провела допрос.

— Что он сказал? — начальник управления уже не скрывал волнения.

— Что с момента оккупации Чехии работает на абвер.

— Какой подлец! — вырвалось у шефа. — Ты поверила ему?

— Нет. В противном случае я не осмелилась бы ликвидировать его.

— Как вел себя Марек во время допроса?

— Я бы сказала — нагловато, но струсил. Сказал, что знает контр–пароль и адрес резидента агентуры, которая находится в Германии. Но это неправда. Он просто тянул время.

— Почему ты так решила?

— Если бы он знал что–нибудь об этой агентуре, англичане давно начали бы сотрудничать с ним. Но они не приняли предложение Марека работать на них.

— Почему?

— Марек известен многим разведкам мира. Он был не столько разведчик, сколько артист с авантюристическим уклоном, — язвительно ответила Миллер.

— Мне он известен как очень продуктивный разведчик чехов.

— Марек с молчаливого согласия начальства и истинных разведчиков присваивал себе заслуги других.

— Выходит, Бедуин фактически не был Бедуином?

— Выходит, так.

— Ты уверена, что Марек знал о том, кто ты? Какие основания?

— Первое: он сам искал встречи со мной.

— Ты могла понравиться ему как женщина, довольно интересная женщина.

— Возможно, но при первой встрече он вел себя не как кандидат в любовники, а как будущий резидент. Теперь второе. Я узнала, что Марек ждет прибытия английского разведчика Сикорского, Джона Хатта.

— Эльза, ты — сущий дьявол в юбке.

— Я ваша ученица, — скромно ответила Эльза и улыбнулась.

Штольц и начальник управления рассмеялись.

— Сикорский приезжал в Лозанну?

— Да.

— Он встречался с Мареком?

— Нет.

— Как ты думаешь, почему?

— Кто–то из подручных Бедуина работает на англичан. Сикорского предупредили, что Бедуин ничего нового ему не скажет. Он пробыл в Лозанне всего полчаса.

— Кто из подручных Марека работает на англичан?

— Точно не знаю, но предполагаю, что это может быть официантка, которая подсыпала мне снотворное в овсяную кашу. Я говорила с этой женщиной. Она жаловалась, что Марек расплачивается с ней мелкими подарками, но обещал жениться на ней. О Сикорском он говорил, что от него зависит их отъезд за океан.

— Официантку передадите нашим людям, работающим в Швейцарии. Как я понял вас, вы завербовали ее?

— Да.

— Штандартенфюрер, — обратился начальник управления к Штольцу, — как оценим работу гауптмана Эльзы Миллер в Лозанне?

— Я считаю, она заслуживает оценки «отлично».

— Я тоже так считаю. Что вы предлагаете в качестве награды за отлично выполненное задание?

— По этому вопросу мне необходимо посоветоваться с вами наедине.

— Хорошо. Миллер, просьбы имеются?

— Да. Все время здесь говорили только обо мне. Обер–лейтенант Гардекопф выполнил самую сложную часть операции и вправе рассчитывать на награду, равную моей.

— Гардекопф не будет забыт. Еще вопросы есть?

— Нет.

— Вы свободны. Подождите штандартенфюрера Штольца в его приемной.

— Кажется, мы справились с заданием, фрау гауптман, — весело сказал Гардекопф в коридоре.

— Разве могло быть иначе, Гардекопф?

— Мы сделали все, что смогли. Но мне не дает покоя то, что Бедуин сказал: он работает на нас…

— Если не хотите неприятностей, — оборвала его Эльза, — никогда больше не вспоминайте об этом.

— Вы полагаете, что Марек сказал правду?

— Не знаю, но говорить об этом не следует, могут быть неприятности.

— Слушаюсь, фрау гауптман.

В приемной Штольца секретарь сказал:

— Фрау гауптман, вчера заходил в управление один ваш знакомый.

— Кто именно?

— Штурмбанфюрер Венкель.

— Он в Берлине? Как его здоровье?

— Не жаловался. Очень переживал за вас. Привез вам из России от офицеров СД и гестапо подарки. Просил, как только вы появитесь, позвонить ему. Вот номер его телефона, — протянул секретарь лист бумаги. — Да, я совсем забыл, обер–лейтенант, штурмбанфюрер Венкель спрашивал и о вас тоже. Говорил, что в гестапо помнят непревзойденного мастера допросов.

Гардекопф заулыбался.

На пороге приемной появился штандартенфюрер Штольц:

— Миллер, зайдите ко мне. Вы, Гардекопф, подождите здесь.

У себя в кабинете Штольц задал Эльзе несколько вопросов.

— Как ты считаешь, два первых агента, которых мы послали к Бедуину, живы?

— Вряд ли. Официантка сказала мне, что, после того как она подсыпала им в еду снотворное, они больше не появлялись.

— Марек мог переправить их к англичанам. Возможен такой вариант?

— Такой вариант возможен только в том случае, если англичанам они были нужны, в чем я сомневаюсь.

— Ты считаешь, что англичанам не нужны люди, которые работают в абвере?

— У Бедуина не было контакта с англичанами. Они не доверяли ему полностью.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Как ты отнеслась к его словам, когда он заявил, что работает на абвер?

— На этот вопрос мне не хотелось бы отвечать.

— Почему?

— После этого мне нелегко было дать команду Гардекопфу на его ликвидацию, и только приказ помог мне. Я до сих пор сомневаюсь, правильно поступила или нет. Он работал на абвер? — внимательно смотрела на Штольца Эльза.

— Не знаю. Мне об этом ничего не известно. В любом случае ты поступила правильно.

— Но мне непонятно: если он был нашим агентом, зачем разыграли всю эту комедию?

— Значит, у шефа были свои соображения.

— Четыре наших агента погибли бессмысленно.

— Во всем, что делает шеф, всегда есть смысл.

Эльза вздохнула:

— Мне кажется, на эту тему лучше не говорить.

— Ты права. Вчера у меня был штурмбанфюрер Венкель. Жаловался, что твои подчиненные в последнее время занимаются не столько службой, сколько пьянкой. Тебе придется поехать в Россию. Не возражаешь?

— Нет. Сколько я пробуду там?

— Месяц, два — не больше. Твое постоянное место работы будет здесь, в Берлине.

— Меня устраивает такая служба.

— В твоем подчинении будут еще две группы.

— Они тоже находятся в России?

— Нет. Одна в Польше, другая во Франции.

— О! Так мне придется разъезжать по всей Европе.

— Разве это плохо?

— Трудно сказать. В мирное время о таких поездках можно было только мечтать, а в военное время они небезопасны.

— После ранения ты боишься нападения? — пошутил Штольц.

— Я не боюсь ничего. У меня здесь, в Берлине, будет свой штат?

— Да. Гардекопф — при тебе всегда и везде, двух остальных будешь посылать с инспекционными поездками.

— Хорошо. Мне начинает нравиться новая служба.

— В принципе, она старая, хотя у нее есть одно преимущество.

— Какое?

— На этой должности должен быть майор. Я думаю, через годик ты получишь этот чин.

— Благодарю вас, господин штандартенфюрер. Эльза собралась уходить.

— Да, — вспомнила она, — штурмбанфюрер Венкель оставил для меня номер своего телефона. Как вы считаете, есть смысл встречаться с ним?

— Конечно. Он будет твоими глазами в России. Я уже говорил с ним.

— Когда мне и Гардекопфу выезжать?

— Отдохни несколько дней.

— Я не устала.

— Не храбрись. Я вижу, что устала, и очень. Приказываю тебе и обер–лейтенанту неделю не появляться в управлении.

— Слушаюсь.

Гардекопф поджидал Эльзу в приемной штандартенфюрера.

— Гардекопф, вам и мне приказано неделю не появляться в управлении.

— Домашний арест, фрау гауптман?

— Заслуженный отдых, обер–лейтенант. Давайте позвоним штурмбанфюреру Венкелю и встретимся с ним.

— С удовольствием!

Венкель очень обрадовался звонку Миллер. Крикнул в трубку:

— Ждите меня. Я сейчас подъеду к управлению на такси.

— Хорошо, — Миллер положила трубку.

Неожиданно Гардекопф спросил:

— Фрау гауптман, чем мы будем заниматься теперь, после возвращения из Швейцарии?

— А чем бы вы хотели заниматься?

— Разведчик из меня не получится, я с большим удовольствием вернулся бы в Россию, к своим прежним обязанностям.

— Даже без меня?

— Вам от меня будет мало пользы в разведывательной работе. Боюсь, что могу только навредить вам, фрау гауптман.

— Дезертируете, обер–лейтенант?

— Ни в коем случае. Просто разведчик из меня не по лучится.

— А на любой другой службе вы согласны быть моим подчиненным?

— Да, — с готовностью ответил Гардекопф. — Что бы ни случилось, я всегда буду помнить о том, что вы сделали для меня.

— В таком случае, я беру вас с собой. Служба та же, что была в России, только теперь зона нашей деятельности увеличена.

— Вам будет подчинено несколько групп в России?

— Мы с вами будем руководить группами в России, Польше, Франции.

— Я никогда не был ни в Польше, ни во Франции.

— Теперь побываете и там, и там, — засмеялась Эльза. Венкеля долго ждать не пришлось.

— Фрау гауптман, вы отлично выглядите! — сказал он, восторженно глядя на Миллер.

— Вы тоже!

— Автомобиль ждет нас. Едем ко мне.

Эльзе не терпелось узнать, как там, на Родине. Ее интересовало положение партизан и подпольщиков. Дорогой говорили в основном о погоде в Германии, не касаясь вопросов службы.

Автомобиль остановился у двухэтажного дома. Венкель расплатился с шофером и повел гостей к себе. Дверь открыла жена штурмбанфюрера. Венкель познакомил ее с Миллер и Гардекопфом и сказал:

— Берта, займись столом, а мы тем временем поговорим о делах.

— У вас неплохая квартира. Собственная? — спросила Эльза.

— Да, подарок отца к свадьбе.

— Здесь довольно уютно, у вашей жены хороший вкус.

— Скажу вам, друзья, по секрету, что я отвык от всего этого. — Венкель обвел руками комнату и добавил: — Отвык от роскоши и уюта.

— Как там мои подчиненные? — поинтересовалась Эльза.

— В общем — нормально.

— Штольц сказал мне, что они увлекаются спиртным. Это правда?

— Да. Но сейчас все в России пьют. Морозы, партизаны, подпольщики развеяли у наших солдат иллюзии о быстрой победе. Единственная радость у офицеров — вино.

— Через неделю мы съездим туда. Как обер–лейтенант смотрит на это?

— Положительно, фрау гауптман.

— Я тоже через неделю возвращаюсь на службу. Если не возражаете, поедем вместе.

— Конечно. Что нового в России?

— Все то же, вот только партизан стало больше.

— Кто начальник вашего СД?

— Временно исполняю обязанности я.

— Так вас можно поздравить с повышением и в чине и в должности?

— Точно не знаю. Приказа на мое назначение нет. Что–то тянет Берлин.

— Не расстраивайтесь, будет. Сейчас не начало войны, когда не знали, куда девать офицеров. Я рада за вас. Моя помощь тогда была для вас своего рода трамплином, не так ли, штурмбанфюрер, — напомнила Венкелю Миллер.

— Так точно, фрау гауптман, я благодарен Вам.

— Так вы говорите, что партизан стало больше? — перевела Эльза разговор в интересующее ее русло.

— Судите сами, если раньше в нашем районе действовало два партизанских отряда, то сейчас я затрудняюсь сказать точно, сколько их.

— Но ведь перед моим ранением дивизии, расположенные на отдыхе, двинулись на партизан. Неужели эти закаленные в боях части не справились с кучкой партизан?

— Партизаны ушли в глубь леса. Там преследовать их бесполезно. В течение двух недель дивизии блокировали лес, а потом были отправлены на фронт. Спустя некоторое время партизаны вернулись.

— Значит, отряд «Смерть фашизму» уничтожить не удалось? — стараясь скрыть волнение, спросила Эльза.

— К сожалению, нет. Но этот отряд — не самая большая неприятность. В моем районе появился конный партизанский отряд, которым командует капитан Петренко. Вот это — истинное несчастье.

— Почему?

— Петренко — опытный командир. В отряде железная дисциплина. Появляется он всегда там, где его совсем не ждут. Пленных не берут, полицаев и старост расстреливают на месте. Даже самые ярые враги Советской власти боятся идти в полицию. А нам, как всегда, оставляют очень мало солдат. Всех отправляют на фронт.

— Я не поняла, штурмбанфюрер, чем отличается этот партизанский отряд от других?

— Я же вам сказал — это не просто партизанский отряд, это — конный отряд. Помните, мы искали пропавший вороной табун?

— Не помню.

— Когда мы заняли город, нам сообщили, что на местном конном заводе до войны выращивались лошади редкой окраски, кроме того, они обладали высокими физическими качествами. Табун с этими лошадьми перед войной был на дальнем выгуле и на завод не вернулся. Наши поиски были безрезультатны. Табун исчез. И вот теперь он появился, партизаны капитана Петренко воюют с нами верхом на вороных лошадях.

— А кто такой этот капитан Петренко?

— Никто толком ничего не лает, до сих пор не удалось схватить ни одного человека из его отряда.

— А заслать своих агентов к нему вы не пробовали?

— Пробовали. Он не берет в свой отряд посторонних.

— Как же так? Он что, не несет потерь?

— Несет, но пополняется отряд проверенными людьми из других партизанских соединений.

— Да, трудно вам приходится.

— Трудно — не то слово. К примеру, агентура доносит, что отряд Петренко находится там–то, а ночью капитан объявляется в сорока километрах от этого места.

— На город партизаны не нападают?

— До этого еще не дошло, а вот на железнодорожный вокзал уже было два налета. Еле отбили.

— Действительно, положение трудное. Но хоть одна хорошая новость у вас есть для меня?

— Есть, фрау гауптман. Поймали горничную из офицерской гостиницы. Помните, она пыталась похитить портфель оберста?

— Она что–то рассказала?

— Она оказалась крепким орешком, — потупил взгляд Венкель.

— Она жива?

— Нет, не выдержала допроса с пристрастием.

— Жаль, я бы с ней поработала. Гардекопф сумел бы развязать ей язык.

— Меня тогда не было, а парни озверели. Что ни делали с ней, молчит. С русскими трудно…

— Старая истина гласит: чем опаснее противник, тем приятнее победа над ним.

— Может быть, но в нашем положении радоваться не приходится. Наша обязанность — обеспечить безопасные тылы, а сделать это мы не в силах.

— Неужели такое положение на всей оккупированной территории?

— Кое–где и хуже. Мы считаемся хозяевами, победителями только условно, а фактически боимся партизан, подпольщиков. Возможно, позже, когда мы разобьем Красную Армию, положение улучшится, у нас будет достаточно сил, чтобы справиться с непокорными.

— Неприятно слушать такое от офицера СД. Если бы я вас не знала, то решила бы, что со мной говорит враг рейха.

— От вас я не могу скрывать правду, так как вы будете в нашем городе. Притупить бдительность — преступление в наше время. Многих офицеров СД вы не застанете в живых.

— Не повезло вам, штурмбанфюрер, с местом службы.

— Я так не считаю. На фронте труднее.

— А много воинских частей на отдыхе и докомплектации в вашем районе?

— Много.

— Почему же вы не привлекаете их к борьбе с партизанами?

— Потому что они не желают этим заниматься. Наше дело, говорят, воевать с Красной Армией, а не губить своих солдат в тылу.

— Разве партизаны их не беспокоят?

— Очень редко. Их главная цель — диверсии в тылу.

В это время в комнату вошла жена Венкеля. Разговор прервался.

— Господа, прошу вас перейти в столовую. Обед готов.

— С удовольствием, милая Берта, — Эльза поднялась с кресла. — По таинственному виду хозяйки я чувствую, что обед будет превосходен.

— Хочется угодить вам. Мне так много рассказывал о вас муж. Как бы я хотела быть на вашем месте. Я завидую вам, фрау гауптман.

— У вас не менее почетная миссия, Берта, вы — жена солдата, а это ко многому обязывает.

Миллер и Гардекопф пробыли у Венкеля довольно Долго. Разговоры велись на самые разные темы. Все были предельно откровенны, и к вечеру Эльза узнала много такого, о чем даже представления не имела.

VII

Когда Эльза возвратилась в пансион, было совсем темно. Она взяла ключ от комнаты и пошла к лестнице. Неожиданно за спиной услышала оклик:

— Фрау гауптман!

Миллер остановилась и оглянулась. К ней шел мужчина. Эльза узнала его тотчас. Это был ее старый знакомый, чекист, бывший хозяин ресторана «Викинг».

— Добрый вечер, фрау гауптман, — сказал он, подойдя вплотную.

— Добрый вечер, — Эльза не могла скрыть радости. — Вы знаете, я даже не подозревала, что встречусь с вами здесь, в Берлине.

— Честно признаться, я тоже не подозревал об этом, — засмеялся чекист.

— Что же мы стоим, пошли ко мне, — пригласила Эльза.

Они поднялись на второй этаж, вошли в ее комнату.

— Снимайте пальто, у меня тепло.

Когда они сели за стол друг против друга, Эльза тихо сказала:

— Рассказывайте.

Чекист показал на свои уши, спрашивая, не установлена ли подслушивающая аппаратура. Эльза отрицательно покачала головой.

— Для начала я хочу вас спросить: «Вы не скажете, где можно купить мимозу?»

— На Вильгельмштрассе есть цветочный магазин, но он на ремонте.

— Теперь все в порядке.

— Я рада, что моим начальником будете снова вы.

— Я не буду вашим начальником, вы будете работать самостоятельно. Я не имею права вам приказывать. Могу только советовать. Через меня будет осуществляться связь с Центром. Вы будете пользоваться своим старым кодом, который мне неизвестен. В особенных случаях вам разрешается передавать мне материал открытым текстом. Я его сам зашифрую и отправлю от вашего имени. Вот так, дорогая Эльза.

— Я все поняла. Чем вы занимаетесь в Берлине?

— Вы слышали о генерале Власове? Я внедрен к нему штаб под видом майора Красной Армии, добровольно сдавшегося немцам.

— Вы хорошо устроились.

— Да, можно считать, что мне повезло.

— Как часто мы будем встречаться с вами?

— Только в экстренных случаях.

— Как будет осуществляться связь со мной?

— Через парикмахерскую «Драгун».

— О, вы уже добрались до нее? Что собой представляет члены группы?

— Настоящие антифашисты.

— Они знают, на кого будут работать? Как реагировали на это?

— Можно сказать, с энтузиазмом. Считают Советский Союз реальной силой для борьбы с фашизмом.

— Если об этой агентуре узнают англичане или американцы?

— Я говорил на эту тему с резидентом. Он сказал, что будет все в порядке.

— Я не согласна на эту связь.

— Ничего другого предложить не могу. А что предлагаете вы?

— Прямой контакт с вами. Штольц знает, что я передала вас СД. Он не будет возражать против наших встреч. Мы с вами старые друзья.

— Но как посмотрит на это СД?

— Думаю, положительно. Лишняя информация о делах в абвере им не помешает.

— Вообще, это выход. Назначайте дни, когда мы встречаемся.

— Вы знаете, где я живу. Можете приходить в любое время. Я знаю, где вы служите. Адрес местожительства назовете. Через неделю я уезжаю на Родину, в тот город, где мы с вами вместе начинали работать. Свяжитесь с Центром и узнайте, сохранились ли старые явки. Мне может потребоваться там связь.

— Хорошо… Эльза, что было после моего отъезда?

— Светлана провалилась. Ее удалось отбить, но при этом погибли два наших чекиста. Мне было вменено в обязанность сообщить партизанам о маршруте и времени выезда оберста.

— Значит, вы остались практически главным лицом в этой операции?

— Выходит, так.

— Что же произошло потом?

— Я убедила оберста ехать лесной дорогой, но в последний момент он потребовал, чтобы я ехала с ним Я пыталась отказаться от поездки, но у меня ничего и вышло. В то время единственным правильным решение было — ехать в мотопехотную дивизию с оберстом генерального штаба.

— Он подозревал вас?

— Не думаю, оберст пригласил меня в эту поезду потому, что с ним не мог поехать начальник СД.

— Когда вы заметили партизан, надо было попытаться выскочить из автомобиля.

— Раньше партизан я увидела гранаты, которые полетели на дорогу из–за кустов. Что–либо предпринимать было бессмысленно.

— И что же дальше?

— Не помню, сознание вернулось ко мне уже в Берлине.

— Как отнеслось ваше начальство к гибели оберста генерального штаба?

— Свалило вину на СД. Меня заподозрить они не могли, так как я сама чудом осталась живой…

Некоторое время они сидели молча. Затем чекист сказал:

— Мне поручили подробно разузнать, в чем заключалось ваше задание в Швейцарии?

— На этот вопрос мне трудно ответить.

— Почему? — удивился он.

— Я до сих пор определенно не могу сказать, зачем меня посылали в Швейцарию.

— Перед вами была поставлена конкретная задача?

— Да. Она заключалась в попытке завербовать бывшего майора чехословацкой секретной службы Германа Марека. Если же он откажется от сотрудничества — ликвидировать его.

— Что же здесь неясно?

— То, что вербовать Марека было не нужно. Он давно уже работал на абвер.

— Что?

— Майор Герман Марек по кличке Бедуин работал на абвер с того времени, как была оккупирована немцами Чехия.

— Но чего же в таком случае хотело от вас ваше начальство?

— Мне кажется, шеф решил свести нас, чтобы определить, кто из нас более квалифицированный разведчик.

И Эльза подробно изложила все события, произошедшие в Швейцарии на курорте «Лозанна».

Бывший хозяин «Викинга» внимательно слушал ее, не перебивая и не переставая удивляться выдержке и хладнокровию этой необыкновенной женщины.

Когда Эльза закончила свой рассказ, он спросил:

— Как отозвался начальник управления о вашей работе в Швейцарии?

— Оценка «отлично».

— Ну и негодяй он все–таки.

— Вы ищете в абвере порядочных людей? — с иронией произнесла Эльза.

— Нет, просто я представил, как неимоверно трудно вам работать.

— Но ведь и вам не легче.

— Лиза, — неожиданно назвал он ее настоящим именем, — простите меня за неуверенность в вас там, в России. Вы же чувствовали, что я не совсем уверен в вас?

— Да. Но вы были совершенно правы. В России я допустила не одну ошибку…

— Я очень боялся за вас.

— Без прямых улик меня взять нельзя. Слишком надежная крыша.

— И все же работали вы на Родине очень рискованно.

— Возможно. У меня нет большой практики… Кстати, вы помните Верга?

— Как же не помнить! Матерый фашист. Он здесь?

— Это — наш коллега. Разведчик. Погиб как герой…

— Провалился?

— Он не провалился. Немцы не считают его нашим разведчиком.

— Я даже не подозревал об этом в России.

— Верг был настоящий чекист. Умный, бесстрашный, беззаветно любящий свою Родину. У него было чему поучиться.

Миллер поднялась, подошла к окну.

— Эльза, скажите, почему вы отвергли Отто Шальца как связного? Ведь он не первый день борется с фашизмом, мне кажется, что он абсолютно надежен.

Эльза улыбнулась:

— Я отвергла кандидатуру Отто Шальца потому, что была уверена — вы не собирались делать из него моего связного, это не нужно ни ему, ни мне. У меня не может быть связного, не проверенного Центром. Вы задали мне маленькую задачку, назвав моим связным парикмахера, Я правильно решила ее? — лукаво спросила Эльза.

— Отлично ответили, Лиза, — смущенно произнес чекист. — Прошу простить меня, но я не удержался от соблазна проверить вашу реакцию на предложение не подходящего вам связного.

— Я не обижаюсь.

— Ну а теперь самое главное. — Чекист вынул из кармана лист бумаги, сложенный вчетверо. — Здесь все, что вам нужно. Адрес, пароль, тайник. Выучите и уничтожьте. Послезавтра я приду к вам в это же время.

— Я обследую тайник и выскажу вам о нем свое мнение.

— Хорошо. Я попросил бы вас познакомиться со связным, не называя пароль, и тоже высказать о нем свое мнение.

— Не откажусь посмотреть на своего будущего связного. Да, не забудьте послезавтра принести мне явки и адреса в России.

— Постараюсь. Думаю, представитель Центра сочтет нужным лично встретиться с вами.

— Это было бы чудесно. Мне давно надо поговорить с кем–нибудь из начальства о моем сыне. С начала войны у меня нет о нем никаких известий, — горестно промолвила Эльза.

— Сына найдут, не переживайте. О родственниках разведчиков заботятся, о них не забывают.

— Я знаю, но только находиться в неведении… Кстати, я недосказала вам о Светлане… Ее нет в живых.

— Откуда вам известно о ее гибели?

— Мне сообщил об этом штурмбанфюрер Венкель.

— Припоминаю. Заместитель начальника СД?

— Сейчас он исполняет обязанности начальника СД и в скором времени его утвердят в этой должности.

— Если партизаны не помешают, — съязвил чекист.

— Да, если партизаны не помешают… Так вот, Венкель и рассказал мне о последних днях девушки. Она не выдержала допроса с пристрастием.

— Светлана назвала кого–нибудь?

— Венкель говорит — нет.

— Обязательно проверьте, когда будете в России.

— Вы не верите Светлане?

— Верю, но я знаю, что такое допрос с пристрастием. Надо запросить Центр, там должны знать подробности.

Когда чекист ушел, Эльза стала внимательно изучать написанное на листе бумаги, который оставил бывший хозяин ресторана «Викинг». Через несколько минут скомкала лист, положила его в пепельницу и сожгла. Пепел завернула в газету и выбросила в коридоре в урну.

На следующий день Миллер отправилась к Нейсам. Было воскресенье. Стояла по–весеннему теплая погода. Таял на крышах снег, весело чирикали воробьи, вокруг царило оживление, необычное для военного времени.

Нейсы все были дома. Эльзу встретили приветливо. Тетя хотела увести ее с собой, но Арнольд Нейс не разрешил.

— Неужели ты думаешь, что гауптману абвера, пусть даже он в юбке, интересны твои разговоры о тряпках и кухне? Оставайся лучше с нами, услышишь немало занятного.

— Знаешь, Эльза, — пожаловалась тетя, — только вхожу в комнату, отец и сын, если они говорят о войне, тотчас замолкают и ждут, пока я уйду. Ну как можно так относиться к жене и матери? Хоть ты повлияй на них, а то…

— Эльза, — перебил жену Арнольд Нейс, — расскажи своей тете, как одного заслуженного генерала отправили в штрафной батальон, а его супругу — в концлагерь.

— Я об этом не слышала. Расскажите!

— Ну что же, слушайте. Очень поучительная история. Один армейский генерал готовил сверхсекретную операцию и обо всем этом рассказывал своей жене. Та, будучи женщиной болтливой, делилась услышанным с очаровательной соседкой, которая оказалась английской шпионкой. Операция, естественно, провалилась. Учитывая старые заслуги генерала перед Германией, его пожалели, и он еще легко отделался.

Все рассмеялись.

— Ты знаешь о положении на фронтах? — вдруг серьезно спросил Арнольд Нейс.

— Только из газет.

— Наши дела не так блестящи, как преподносит их Геббельс.

— Русские отчаянно сопротивляются, чувствуя свой конец?

— Если так будет продолжаться дальше, то очень скоро мы почувствуем свой конец…

— В генеральном штабе начинается паника?

— Нет, фронтовые части требуют новых и новых пополнений людьми, докомплектации техникой и боеприпасами, резервы исчерпываются, а исхода не видно. Что прикажешь делать генеральному штабу?

— Искать новые резервы.

— То же самое говорит и фюрер. Меры, которые принимаются нашими штабами, очень решительные, но результаты далеко не те, на какие рассчитывал Гитлер. Посуди сама. В первый день войны с Россией в состав группы армий «Север» входили 16–я и 18–я армии, 4–я танковая группа и 1–й воздушный флот. Группа была оснащена новейшим оружием, укомплектована обученными солдатами, но она не добилась окружения и уничтожения советских воинских частей, а достигла лишь фронтального продвижения. Командующему Леебу не удалось ликвидировать войска противника, действовавшие в Прибалтике. Сейчас от группы армий «Север» осталось одно название, — тяжело вздохнув, произнес Нейс. Минуту помолчав, продолжал: — В группах армий «Центр» и «Юг» положение не лучше. Сейчас, после Сталинградского сражения, когда двадцать два генерала, в том числе один генерал–фельдмаршал, находятся в плену у русских, настроение в вермахте настолько упадническое, что я не удивлюсь, если начнется массовое дезертирство.

— Мне кажется, дядя, вы сгущаете краски, — заметила осторожно Эльза.

— Нет, я говорю тебе правду, потому что ты моя родственница.

— А как же наше новое сверхмощное оружие?

— Генеральный штаб сведениями о готовом сверхмощном оружии не располагает.

— Я не верю, что вам ничего не известно об этом оружии.

— Я знаю только то, что над новым видом оружия работают немецкие ученые, но когда оно появится, увы… — развел руками генерал.

— Но если оно появится в ближайшее время, положение на фронтах изменится в нашу пользу, не так ли?

— Я сомневаюсь, что оно скоро появится…

— Да, положение не из лучших. Но что же делать? Где искать выход?

— Спасти Германию может только случай. Если все останется, как прежде, мы обречены.

— Вы имеете в виду помощь американцев или англичан?

— Именно. И верю, что в этом направлении уже зондируют почву.

— Пусть зондируют. Мы — солдаты, наше дело — выполнять приказы.

— И думать о завтрашнем дне, — генерал посмотрел внимательно на Эльзу. — Я знаю, чем ты занимаешься в России. Тебе пора думать не только о казне рейха, но и о себе тоже, — многозначительно закончил он.

— У меня есть немного денег.

— В случае поражения Германии в этой войне твои деньги превратятся в никому не нужные бумажки.

— Вы советуете мне не сдавать ценности в казну рейха, а присваивать их? — прищурила глаза Эльза.

— Ну зачем так грубо? — скривился генерал. — Никто не заставляет тебя не сдавать ценности. Утаи немного, чтобы после войны вы с Густавом могли на что–то жить.

— С Густавом? — удивилась Эльза. — Почему именно с Густавом? А где будете вы?

— О нас сейчас не стоит говорить. Мы свое отжили, для нас конец Германии — и наш конец. А вот вы будете нужны друг другу, если мы проиграем войну.

— Дядя, мне очень не нравится ваше настроение. Ведь ничего страшного еще не произошло.

— Когда произойдет — будет поздно.

— Эльза, отец прав, — вмешался в разговор молчавший до сих пор Густав.

— Что же нам делать?

— Каждому по мере своих возможностей готовиться к поражению.

— Вы знаете, мне не верится в то, о чем мы сейчас говорим.

— Ты хочешь доказательств? Идем ко мне в кабинет. Я покажу тебе такое, что все твои сомнения рассеются.

Миллер и Арнольд Нейс отсутствовали почти два часа. Когда они вернулись, Эльза была бледна и взволнованна. Заметив ее состояние, Густав спросил:

— Милая кузина, вы испугались?

— Нет, Густав, просто я не ожидала такого быстрого конца.

— Начиная войну, надо быть готовым к любому ее исходу.

— Вы правы, но все же я и не подозревала, что на фронте так худо обстоят дела.

— Эльза, ты — профессиональный разведчик, и тебя не должно так сильно волновать поражение Германии. Наши соотечественники совсем неплохо живут в Африке Азии, Америке, — попытался успокоить Эльзу Нейс–старший.

— Эти люди не имеют родины, — отрезала Эльза.

— Ты большую часть жизни прожила в России и тем не менее выглядишь очень неплохо.

— Я все понимаю, дядя.

— Вот и отлично.

Жена генерала не выдержала и вмешалась в разговор:

— Хватит! У меня уже голова кругом идет. Давайте лучше к столу. Обед остынет.

Все с облегчением поднялись и перешли в столовую.

— Женщины, садитесь за стол, и больше о войне не говорим, — потирая руки, сказал Арнольд Нейс. — Обед сегодня чудесный, надеюсь, у всех поднимется настроение.

Возвращаясь от Нейсов, Эльза думала о том, что надо срочно составить шифровку для Центра. Завтра у нее встреча с бывшим хозяином ресторана «Викинг», через него она и передаст то, что узнала от Арнольда Нейса. Германия собирает силы для решающего удара по советским войскам, но даже генерал генерального штаба в победу уже не верит, хотя сам занимался разработкой этого плана. В пансионе Эльза подошла к дежурному администратору.

— Меня никто не спрашивал?

— Нет, фрау гауптман.

Миллер поднялась к себе в комнату, вынула из чемодана книгу Адольфа Гитлера «Моя борьба» и начала составлять шифровку. Почти два часа она сидела над текстом, стараясь как можно подробнее изложить то, что узнала у Нейсов. Материал был очень серьезный, сведения ценные, и Эльза радовалась, что все это уйдет завтра в Центр…

VIII

Поезд шел на восток. В купе находились трое: гауптман Миллер штурмбанфюрер Венкель и обер–лейтенант Гардекопф Венкель разложил на столике еду, которую собрала ему в дорогу жена, Эльза вынула офицерский паек, выданный ей в управлении абвера, а Гардекопф выставил бутылку шнапса.

— Фрау гауптман, я знаю, после ранения вы шнапс не пьете, поэтому я прихватил для вас в дорогу бутылочку рейнского. Налить рюмочку?

— Венкель, мы уже переехали границу рейха, и мне очень не хотелось бы, чтобы в случае нападения партизан вы были пьяны. Понимаете меня?

— Да, фрау гауптман.

— Вы посмотрите, что творится в вагоне, — с негодованием продолжала Эльза. — С трудом найдете человек десять, которые в состоянии держать оружие.

— Я говорил вам, что наши солдаты и офицеры в России очень много пьют сейчас. Неудачи на фронте сказываются на психике солдат и офицеров.

— Мы еще разберемся с этим. А теперь мне хотелось бы без приключений доехать до места. Потому разрешаю выпить вам только пива.

— Благодарим, фрау гауптман.

Вечер провели вместе, а наутро прибыли в город.

Встречать Эльзу пришли все ее подчиненные. Они бесцеремонно расталкивали пассажиров, прокладывая дорогу своему начальству. Гартман нес вещи Миллер и оживленно рассказывал ей последние новости, Замерн шел рядом — сияющий и веселый. Офицеры СД, прикомандированные к группе Миллер, шагали сзади, окружив Гардекопфа и Венкеля.

Все надеялись, что с приездом Миллер их положение изменится. Ведь раньше, когда она находилась в городе, достаточно было назвать ее фамилию, и самые спесивые становились вежливыми и заискивающими, а сейчас от офицеров группы отмахивались, как от надоедливых мух.

— Фрау гауптман, прошу вас садиться в машину, — пригласил Гартман, открывая дверцу мерседеса.

Эльза села рядом с шофером. Замерн и Гартман расположились на заднем сиденье. Следом за ними ехал весь легковой парк.

Оглянувшись, Эльза засмеялась:

— Замерн и Гартман, я не удивлюсь, если по пути в СД на нас нападут партизаны. Увидев такое количество легковых автомобилей, они могут подумать, что город посетил фюрер.

— Не беспокойтесь, фрау гауптман, партизаны в городе не появятся. Штурмбанфюрер Венкель неплохо поработал здесь, пока вы лежали в госпитале. Подполья не существует, и партизанам в городе делать нечего, — гордо заявил Гартман.

— Венкель ликвидировал подполье?

— Не совсем так. Он просто заставил подпольщиков покинуть город.

— Как это удалось ему?

— Среди пленных, которых освободили агенты СД, был один человек, который согласился работать на СД. Об этом ни вы, ни Гейнц не знали.

— Когда же Венкель успел завербовать его?

— Понятия не имею.

— И кто этот человек, вам тоже неизвестно?

— Нет. Знаю только одно: его кличка «Дятел».

Некоторое время ехали молча. Затем Эльза спросила:

— Как идут ваши дела? Я имею в виду службу.

— Особенно похвастаться нечем, — ответил Гартман. — Неудачи на фронтах сделали нашу работу почти бессмысленной.

— Как это понять?

— Старшие офицеры вермахта смотрят на нас как на людей, которые только мешают им заниматься делом.

— Вы объяснили этим офицерам, что Германия несет большие расходы в войне, и именно сейчас каждая марка нужна фюреру?

— Я пробовал говорить на эту тему, но у меня разговора с командирами частей вермахта не получилось.

— Ничего, получится. Моя комната в гостинице для офицеров свободна?

— Да, фрау гауптман.

— Скажите, штурмбанфюрер Венкель говорил вам о том, что собирается посетить Штольца?

— Нет. Разве он был у него?

— Да. И всей вашей группе дал нелестную оценку.

— Что же он сказал?

— Что мало занимаетесь делом, много пьете. Это правда?

— Это не так. Наши люди постоянно работают, каждый в своем районе… — Гартман замолчал. Виновато посмотрел на Эльзу и добавил: — Что касается пьянок — здесь доля правды есть. Наши офицеры зачастили в ресторан «Викинг», но в свободное от службы время.

Миллер покачала головой:

— Я–то думала, что Венкель наговорил на вас.

— Нет, но ведь ничего страшного не произошло.

— Если не считать, что в управлении СД вас зачислили в разряд алкоголиков.

— Не ожидал я этого от штурмбанфюрера Венкеля.

— А что вы ожидали от начальника СД, несущего ответственность за все, что происходит в его районе?

— Мы все–таки давно знаем друг друга и помогали ему не один раз.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовалась Эльза.

— Во время ликвидации подполья наши люди тоже участвовали в облавах и других операциях СД.

— И много пользы было от вас?

— Горничную офицерской гостиницы узнал на базаре Замерн. Он тут же показал ее одному из офицеров СД. Тот распорядился арестовать девушку. Но при этом совершил ошибку — не приказал солдатам обыскать ее. По дороге она выхватила пистолет, выстрелила сначала в одного конвоира, потом в другого и попыталась скрыться. Один из солдат был убит наповал, другой — ранен. Он и выпустил вслед убегающей девушке автоматную очередь. Когда к ней подбежали солдаты, она была мертва.

Возле гостиницы для офицеров Эльза приказала остановиться.

— Гартман, Замерн, отнесите мои вещи в гостиницу. Я подожду Гардекопфа и Венкеля.

— Слушаюсь, фрау гауптман, — ответил Гартман.

Подъехал автомобиль, в котором сидели Гардекопф и Венкель. Штурмбанфюрер подошел к Миллер.

— Вы решили отдохнуть с дороги?

— Да. Советую вам сделать то же самое.

— Не могу. Мне нужно ехать в СД.

— Ну что же, поступайте так, как считаете нужным. Я и Гардекопф будем в СД к концу дня. Если потребуюсь, я — в гостинице.

— Вас понял, фрау гауптман. Желаю хорошо отдохнуть.

В гостинице Миллер пригласила в комнату всех троих: Гардекопфа, Гартмана и Замерна. Когда все расселись, сказала:

— Гартман, расскажите подробно, как вы узнали о «Дятле».

— Мы с Венкелем, тогда он был еще гауптштурмфюрером, хорошо выпили. Он очень быстро опьянел и начал хвастаться, что якобы обвел вокруг пальца вас и Гейнца. Я сказал, что меня это не интересует, и перевел разговор на другую тему. Но потом, напоив его водкой, расспросил обо всем. Он ничего не помнит, думаю, и не догадывается, что, будучи пьяным, рассказал мне об агенте.

— Хорошо. Вы об этом никому ни слова. Ни один человек не должен знать о том, что у Венкеля есть в партизанском отряде агент. Поняли меня?

— Так точно.

— Штурмбанфюрера Венкеля следует проучить. Он наговорил о вас Штольцу много нехорошего. Мне и Гардекопфу не дали даже как следует отдохнуть после трудного задания.

— Мы все поняли, фрау гауптман.

— Отлично. К концу дня всем быть на службе.

После ухода подчиненных Миллер закрыла дверь на ключ, села на кровать и задумалась.

Как же получилось, что она не предусмотрела такой вариант? Венкель обвел вокруг пальца не только ее и Гейнца, но и командира партизанского отряда, командира группы чекистов, прикомандированных к партизанскому отряду. Через этого предателя СД вышло на подполье. Непонятно, почему так вел себя Венкель, когда он рассказывал ей об аресте Светланы. Зачем он врал, что Светлана была схвачена и умерла под пытками? Неужели он подозревает Миллер?

Эльза прошлась по комнате.

Что побудило Венкеля заслать своего агента в партизанский отряд тайно от начальника СД? Скорее всего, хотел доказать начальнику СД, в случае провала агентуры Гейнца, что он, Венкель, тоже кое–чего стоит. Гейнц не любил Венкеля. Придется хорошенько припугнуть штурмбанфюрера. Но это потом. В первую очередь надо срочно предупредить партизан, что у них находится агент СД. Во время последней встречи в Берлине бывший хозяин ресторана «Викинг» сообщил ей, что явка в городе не провалена, пароль прежний. Но действовать придется крайне осторожно. Ведь недалеко от этого места схватили Светлану. Венкель знал, что она связана с партизанским отрядом. Напрашивался вопрос: к кому шла бывшая горничная? Венкель мог выставить в этом районе своих агентов. И все же явкой надо попробовать воспользоваться, другого выхода нет.

В кабинете Миллер собрались все подчиненные. Гардекопф важно стоял у окна, сурово поглядывая на собравшихся. Он даже радовался тому, что дела в их группе пошли плохо. Значит, Миллер и Гардекопф нужны здесь. Возвращаться в Берлин у него не было ни малейшего желания. Он очень боялся, что за какую–нибудь провинность шеф отошлет его обратно в «Мелодию».

— Господа офицеры, — начала Эльза, — я просмотрела ваши отчеты в Берлине и была поражена, какой непроизводительной стала ваша служба. Неужели с тех пор, как я была ранена, в вермахте исчезли недовольные политикой фюрера, неужели солдаты и офицеры перестали присваивать ценности? Гартман, ответьте на мои вопрос.

— Фрау гауптман, мне нечего сказать.

— Садитесь, Гартман. Так… — обвела взглядом своих подчиненных Миллер. — Кто из присутствующих здесь может объяснить мне, что случилось?

Поднялся Замерн:

— Разрешите мне, фрау гауптман. Отношение к нам изменилось буквально на следующий день после вашего ранения. Гауптман батальона обеспечения тыла при встрече со мной заявил: «Ваша ведьма больше не вернется сюда, хвала богу, в нашем районе станет спокойнее». Я после этих слов избил его, но отношение к нам осталось скверным. Особенно мы ощутили это, когда разъехались по своим зонам. Старшие офицеры вермахта не помогали нам, а, наоборот, всячески вредили.

— Хорошо, Замерн, мне все понятно. Оправдываться вам нет смысла, командир роты, не взявший высоту, отвечает за невыполнение приказа по законам военного времени. Благодаря моей защите вы не пошли под трибунал Теперь, надеюсь, вы осознаете, что ваша безответственность могла дорого обойтись вам…

— Перед отъездом сюда шеф сказал мне, — продолжала Эльза, — что мои подчиненные ничем не занимаются, кроме пьянок. Наведите порядок, приказал оп, я разрешаю вам применять все меры воздействия, хотя ваши подчиненные больше всего заслуживают того, чтобы ил отправили в штрафные батальоны. Разбирайтесь сами, я даю вам полную свободу действий.

Эльза замолчала.

— Фрау гауптман, — первым нарушил тишину Гартман, — поверьте нам, мы старались, чтобы все шло как надо.

— Верю.

Эльза встала и, не промолвив ни слова, вышла. Поднялась на второй этаж и решительно направилась к начальнику СД. В приемной столкнулась с двумя конвоирами, которые под руки вели избитого человека. Эльза мельком взглянула на него: этого человека она видела впервые. Подошла к секретарю.

— Доложите штурмбанфюреру Венкелю, что пришла гауптман Миллер.

Секретарь зашел в кабинет начальника СД. Через минуту открыл дверь и пригласил Эльзу:

— Штурмбанфюрер Венкель ждет вас.

Венкель поднялся навстречу Эльзе:

— Как дела, фрау гауптман?

— Я провела расследование деятельности своих подчиненных и была неприятно удивлена той информацией, какую вы преподнесли Штольцу. Дела у моих подчиненных идут не так плохо, чтобы бить тревогу. Кроме того, я кое–что узнала о вашей деятельности, штурмбанфюрер. Зачем вы говорили неправду о бывшей горничной гостиницы?

— Что вы имеете в виду?

— Горничная была убита на месте, а не умерла во время допроса.

— Это для вас играет какую–нибудь роль?

— Ваша ложь наводит на размышления.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вне связи со мной ложь не имела бы смысла.

— Фрау гауптман, я все–таки начальник местного СД и имею право на догадки.

— Очень быстро вы забыли, кому обязаны тем, что сидите сейчас в этом кресле, — возмутилась Миллер. — Кроме того, вы не отличаетесь признательностью и за спасение жизни. Я имею в виду штрафников. К тому же вы, как всегда, недооцениваете меня.

— Как это понять?

— Я знаю о вас такое, что если сообщу об этом вашему начальству, вы окажетесь, в лучшем случае, в штрафной части.

— Никаких преступлений я не совершал, — недоуменно пожал плечами Венкель.

— Как поживает «Дятел»? — неожиданно спросила Миллер.

— Что?

— Я спрашиваю вас, как поживает «Дятел»? — повторила Эльза.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Может, хватит строить из себя невинного? — Миллер едва сдерживала гнев.

— Откуда вам известно о «Дятле»?

— Это не ваше дело.

— Я не вижу ничего преступного в том, что внедрил своего агента в партизанский отряд, — процедил сквозь зубы Венкель.

— Я сегодня же сообщу начальству о вашей инициативе.

— Вы думаете, меня ожидают неприятности?

— Уверена в этом. Вы умышленно провалили операцию, разработанную оберштурмбанфюрером Гейнцом.

— Это неправда! Агенты начальника СД оберштурмбанфюрера Гейнца провалились сами по себе, без моей помощи.

— Лично я в этом не уверена.

— Но какой смысл в провале агентуры Гейнца для меня?

— Выдвинуть себя на первый план.

— Но вас это все равно не касалось — ни прямо, ни косвенно.

— Я участвовала в разработке операции по внедрении, агентов СД в партизанский отряд «Смерть фашизму».

— Честное слово офицера СД, что против вас я никогда не замышлял ничего плохого.

— Факты свидетельствуют об обратном.

— Какие факты?

— Могу перечислить: наговор штандартенфюреру Штольцу на моих людей, неправильная информация об аресте горничной.

— Штандартенфюреру я сказал, что в вашем маленьком подразделении упала дисциплина и что это вызван отсутствием гауптмана Миллер.

— Даже в этом случае за своих подчиненных отвечаю я.

— Согласен, я просто не подумал об этом… Что касается горничной, то мне стыдно было признаться вам, что, арестовав девушку, мы не догадались обыскать ее на месте.

— Раньше вы не стыдились своих ошибок, а спрашивали у меня совета.

— Сейчас я — начальник СД.

— Уверена, ненадолго.

— Вы решили сообщить моему начальству о том, что я втайне от Гейнца заслал своего агента в партизанский отряд? Но если вы не извратите факт, то мне бояться нечего.

— Я тоже так думаю.

— Фрау гауптман, ведь совсем недавно мы были с вами друзьями.

— Я относилась к вам по–дружески, а вы готовили мне неприятности.

— Как убедить вас в обратном?.. Подождите минутку. Венкель нажал кнопку вызова. На пороге тотчас появился секретарь начальника СД — штурмфюрер.

— Слушаю вас, господин штурмбанфюрер.

— Позвоните оберштурмфюреру Вельцу и скажите, чтобы привели ко мне Гнатенко.

— Что за спектакль вы решили устроить, Венкель? — спросила Эльза.

— Это сюрприз. Сейчас, уважаемая фрау гауптман, вы измените свое мнение обо мне.

Дверь открылась, и на пороге появился избитый, сгорбленный человек, подталкиваемый сзади конвоиром.

— Господин штурмбанфюрер, арестованный Гнатенко доставлен.

— Подождите за дверью, — приказал Венкель конвоиру и подошел к мужчине.

— Курите, — протянул коробку сигарет.

Дрожащими от страха пальцами тот взял сигарету, зажал ее разбитыми, потрескавшимися губами и выжидающе посмотрел на начальника СД. Венкель поднес к сигарете зажигалку. Мужчина с наслаждением затянулся и выпустил через нос дым.

— Расскажите, что вы слышали от командира партизанского отряда о русском разведчике Миловане?

Эльза почувствовала, как по спине прокатилась дрожь. Этого она не ожидала. С трудом овладев собой, она с безразличным видом рассматривала арестованного. Тот, сделав несколько глубоких затяжек, заговорил:

— Мы выполняли задание. Когда эшелон взорвали, я лежал в кустах и отдыхал. Вдруг услышал голоса. Подошли двое. Присмотрелся я: командир отряда и майор–чекист. Они остановились в нескольких шагах от меня и продолжали разговор, уверенные, что вблизи никого нет. «Милован погиб нелепо, в этом есть и ваша вина», — сказал майор. «Мне до сих пор не дает покоя мысль, зачем она поехала с оберстом», — ответил командир партизанского отряда. Больше я ничего не слышал, они отошли.

— Хорошо. Достаточно и этого. Что скажете, фрау гауптман?

Венкель стоял и улыбался. Эльза подошла к арестованному:

— Кто этот Милован, о котором говорили майор и командир отряда?

— Не знаю.

— Я вам отвечу, фрау гауптман. К нам не раз поступали сведения, что в городе действует русский разведчик Милован, но кто он — мы не догадывались. Теперь я знаю: Милован — это вы!

Миллер это не смутило; она решила вести игру до конца.

— Отлично, Венкель, так вот зачем вам потребовалось мое пребывание здесь?

— Да, товарищ Милован, — ухмыльнулся штурмбанфюрер.

Эльза рывком выхватила пистолет и направила его на начальника СД.

— Руки вверх!

— Вы сошли с ума!

— Нисколько. Если я — Милован, мне не остается ничего другого, как застрелить вас.

Венкель послушно поднял руки. Миллер подошла к нему, ткнула дулом пистолета в живот, расстегнула его кобуру, вытащила оружие и спрятала в карман своего мундира. Затем сняла телефонную трубку и набрала номер кабинета Гардекопфа.

— Срочно вы, Гартман и Замерн — в кабинет начальника СД.

Положив трубку, повернулась к Венкелю.

— Если ты скажешь хоть одно слово, я застрелю тебя, подлец. Ясно?

— Ясно, но это вам не поможет. Вы обречены и должны понимать, что только чистосердечное признание может спасти вам жизнь.

— Я должна молить о пощаде?

— Не помешало бы.

— Через несколько минут о пощаде будешь молить ты, негодяй!

— Прошу не оскорблять меня.

Дверь кабинета распахнулась и в комнату влетели Гартман, Замерн и Гардекопф.

— Обер–лейтенант, передайте секретарю, что штурмбанфюрер Венкель приказал никого не пропускать к нему в кабинет, — сказала Миллер.

Гардекопф вышел из кабинета и тотчас вернулся назад.

— Ваше приказание выполнено, фрау гауптман.

— Закройте дверь на задвижку.

Эльза обвела взглядом всех присутствующих:

— Вы, я вижу, удивлены необычным видом штурмбанфюрера Венкеля. Ничего страшного не произошло, просто я разоружила его, так легче будет говорить с ним о подлостях, которые он делал нам в благодарность за хорошее к нему отношение. Чтобы вы разобрались в том, что произошло, я предоставлю ему слово. Говорите, Венкель.

— Господа офицеры, вы будете поражены тем, что услышите. Прошу вас, держите себя в руках. — Венкель сделал паузу и объявил: — Миллер — русский разведчик Милован.

— Что? — прохрипел Гардекопф и двинулся к Венкелю, сжимая кулаки.

— Фрау гауптман, прикажите ему не приближаться ко мне, я закричу, — испугался Венкель.

— Гардекопф, успокойтесь, это еще не все.

— Продолжай, Венкель, — остановился обер–лейтенант, — но если ты не сможешь подтвердить слова фактами, я задушу тебя.

— Обер–лейтенант, вы еще будете извиняться передо мной. — Штурмбанфюрер повернулся к Гнатенко. — Повтори этим офицерам то, что ты сказал мне и этой женщине.

Гнатенко послушно повторил сказанное ранее.

— Вам этого мало, Гардекопф?

— Мало. Объясните, как вы понимаете его слова.

— А что здесь непонятного? Партизаны совершили нападение на автомобиль оберста, не подозревая, что там едет русский разведчик Милован.

— Много у вас ума, господин штурмбанфюрер. Если по таким мелочам мы будем подозревать друг друга, нам нет смысла продолжать войну с русскими. Вы провалили операцию оберштурмбанфюрера Гейнца умышленно, с тем чтобы внедрить в партизанский отряд своего человека, я имею в виду «Дятла».

Гнатенко от неожиданности вздрогнул. Это не укрылось от Гардекопфа. Обер–лейтенант понял, что человек, клеветавший на Миллер, и есть «Дятел».

— Вы тоже знаете о «Дятле»? — недоумевал Венкель.

— Да. Знаю и то, что «Дятел» сидит перед нами.

Штурмбанфюрер впился взглядом в предателя.

— Откуда они знают тебя?

— Понятия не имею, господин штурмбанфюрер, — заикаясь от страха, произнес Гнатенко.

Венкель потер виски руками. Он ничего не понимал. Его агент, внедренный в партизанский отряд, известен абверу! Это похоже на мистику. Ни один человек, кроме него, Венкеля, не знал, что Гнатенко — «Дятел».

— Объясните мне, откуда вам известно, что этот человек — «Дятел» и что он вообще существует?

— Лучше ты ответь нам, — наступал Гардекопф, — видел ли ты когда–нибудь, чтобы партизаны бросали своих раненых?

— Они думали, что Милован мертв.

— Значит, наши солдаты сумели определить, что фрау гауптман жива, а партизаны не смогли?

— Им надо было уходить — подъехали наши солдаты.

— По–вашему, русские так трусливы, что как только увидели противника, бросили раненого и убежали?

— Не знаю, не знаю… — раздраженно молвил Венкель. — Попробуйте доказать мне обратное.

В разговор вмешался Гартман:

— Фрау гауптман здесь ни при чем, ведь она ехала в автомобиле с оберстом генерального штаба. Не каждый бы рискнул поехать в мотопехотную дивизию, зная, что в дороге будет совершено нападение.

— Фрау гауптман не могла отказаться, это вызвало бы подозрение, — не сдавался штурмбанфюрер.

— Впервые слышу, чтобы кто–нибудь боялся подозрений мертвеца. Если бы фрау гауптман знала, что на автомобиль будет совершено нападение, она никогда не поехала бы с оберстом. По этой дороге она запретила нам ездить после покушения на нее. Мне достоверно известно, что она была против маршрута, по которому поехал оберст. Это ваша идея — ехать кратчайшим путем, обоснована она тем, что лесная дорога патрулируется солдатами мотопехотной дивизии.

— Согласен с вашими доводами. Но как понимать слова, произнесенные командиром отряда: «Мне до сих пор не дает покоя мысль: зачем она поехала с оберстом»?

— Мне кажется, что ваш агент что–то не понял или недослышал. Видимо, речь шла уже о фрау гауптман. Партизанам не помешал бы такой «язык». Надеюсь, вы не станете отрицать, что абверу известно не меньше, чем СД. Вывод напрашивается такой: партизаны охотились за фрау гауптман и были неприятно поражены, когда увидели ее в тяжелом состоянии. Убедившись, что пользы от такого «языка» уже не будет, они оставили ее умирать.

— Все это, Гартман, похоже на правду… — Венкель задумался. Затем обратился к предателю: — Отвечай: кроме того, что ты мне рассказал, ты слышал еще что–нибудь?

— Нет, не слышал.

— После слов чекиста командир отряда ответил тотчас или спустя некоторое время?

— Минуты через три. Он, видимо, обдумывал ответ.

Штурмбанфюрер подошел к Миллер:

— Фрау гауптман, приношу свои извинения.

Эльза внимательно посмотрела на него.

Тот не выдержал ее взгляда и отвел глаза в сторону. Миллер подняла руку и сильно ударила Венкеля по лицу. Затем вынула из кармана его пистолет, положила на стол и вышла из кабинета.

Гардекопф молча приблизился к «Дятлу» и резко ударил его ногой в грудь. Гнатенко вместе со стулом повалился на пол. Несколько секунд он лежал, не понимая, что произошло, почему его ударил обер–лейтенант, потом резко вскочил на ноги и, обращаясь к Венкелю, воскликнул:

— Господин штурмбанфюрер!..

Огромный кулак Гардекопфа закрыл его лицо. От сильного удара Гнатенко перелетел кабинет и, сбив оказавшееся на пути кресло, грохнулся у стены. Гардекопф медленно двинулся к нему. «Дятел» сжался в комок, поднял к лицу дрожащие руки и попытался что–то сказать, но не смог говорить от сковавшего его страха.

Гардекопф подошел к нему вплотную:

— Кто поручил тебе очернить фрау гауптман? Отвечай, сволочь!

— Я… я… я…

Обер–лейтенант резко ударил его ногой. «Дятел» обхватил руками живот и стал кататься по полу. А Гардекопф с остервенением продолжал пинать его ногами. Минут семь он избивал предателя. Потом наклонился, поднял за волосы его окровавленную голову и повторил вопрос:

— Кто поручил тебе очернить фрау гауптман?

Гнатенко молчал.

Венкель, все это время молча наблюдавший за происходящим, подошел к Гардекопфу.

— Обер–лейтенант, прежде чем предъявить Миллер обвинение в шпионаже, мы хорошенько избили «Дятла», я не мог поверить в то, что он говорил, слишком страшный смысл заложен в его показаниях. Он слово в слово повторил то, что говорил раньше. Не проще ли будет, если мы пристрелим его без допроса?

— Нет, штурмбанфюрер, речь идет о чести моего командира, и я добьюсь признания этого негодяя–партизана.

— Вы думаете, он партизан?

— Уверен в этом. Он много пользы принес вам? Сколько партизан взяло СД после его внедрения в отряд?

— Ни одного. Первое, что он сообщил мне, это новость о вашем командире.

— Чем объяснял он свою бездеятельность?

— Тем, что не мог незамеченным уйти из отряда.

— А как только узнал о фрау гауптман, тотчас смог?

— Выходит, так.

Гардекопф склонился над «Дятлом».

— Отвечай, или я забью тебя насмерть: кто поручил тебе очернить фрау гауптман?

— Майор, чекист.

— Зачем ему это нужно?

— Не знаю.

— Кто еще заставлял тебя давать показания против Миллер?

— Штурмбанфюрер Венкель.

— Врешь, собака! — закричал Венкель.

Он схватил со стола свой пистолет и, не целясь, выстрелил в «Дятла». Тот, раненный, попытался встать, но не смог. Чувствуя конец, плюнул в сторону штурмбанфюрера.

— Венкель заставлял меня давать показания против Миллер, говорил: «Ничего не бойся, я начальник СД…».

В груди у него что–то забулькало и горлом хлынула кровь.

— Готов, — сказал Гардекопф. — Зря вы поторопились, господин штурмбанфюрер, он мог много интересного рассказать.

— Он наговорил бы на меня, как до этого наговорил на фрау гауптман.

— А может быть, о вас он сказал правду? — спросил Гартман.

— Гартман, вы забываетесь! Я штурмбанфюрер СС. Временно исполняю обязанности начальника СД.

— Вы позволили себе такое, Венкель, из–за чего, уверен, очень скоро вы будете на фронте в качестве рядового. Миллер — офицер с особыми полномочиями, а вы рискнули предъявить ей обвинение в шпионаже в пользу русских. Это вам так не пройдет, — заключил Гартман.

— Я знаю, что виноват перед Миллер, но это касается только ее и меня.

— Ошибаетесь, господин штурмбанфюрер, это касается всех членов группы абвера.

Венкель обратился к обер–лейтенанту:

— Гардекопф, мне надо поговорить с вами наедине.

Замерн и Гартман вышли. Венкель вызвал секретаря.

— Прикажите убрать эту падаль. — Он брезгливо указал на труп Гнатенко. — Обер–лейтенант, прошу вас перейти со мной в кабинет заместителя начальника СД.

Когда они остались одни, Венкель заговорил извиняющимся тоном:

— Мне очень не хотелось бы, чтобы об этом случае знали в Берлине. Попросите фрау гауптман не сообщать об этом неприятном инциденте.

— Она не послушает меня. Да и какой смысл в этом?

— Если фрау гауптман пожалуется, приедет комиссия, а от этого, я думаю, мало радости и мне и вам.

— Это так, но оставить без наказания вашу наглость Миллер не сможет. Ее подчиненные потребуют, чтобы вы были наказаны за клевету на них и попытку скомпрометировать Миллер.

— Гардекопф, я в долгу не останусь. Все–таки пока я начальник СД.

— Хорошо, я попробую поговорить с Миллер, но обещать ничего не могу.

Не прощаясь, обер–лейтенант вышел из кабинета и направился к себе. На его месте сидел Гартман, больше никого не было.

— Где остальные?

— Фрау гауптман всех отправила в их районы. А мне приказала сидеть здесь и никого не пропускать в ее кабинет.

— Она спрашивала, где я? Что вы сказали ей?

— Что вы беседуете о чем–то наедине с Венкелем. Фрау гауптман решила, что вы собираетесь перейти на службу в СД, у Венкеля сейчас нет заместителя.

— Она не говорила, чтобы я зашел к ней, как только появлюсь?

— Нет.

Гардекопф некоторое время постоял, подумал, затем решительно направился в кабинет Миллер, но Гартман остановил его.

— Прошу прощения, господин обер–лейтенант, фрау гауптман приказала никого не пропускать к ней, — повторил он.

Гардекопф остановился.

— Спроси, можно ли мне зайти к ней?

Когда обер–лейтенант вошел к Миллер, она сидела за столом и что–то писала. Подняла голову и посмотрела на своего заместителя.

— Где вы ходите, Гардекопф?

— Меня задержал штурмбанфюрер Венкель.

— О чем же вы говорили с ним?

— О вас, фрау гауптман. Венкель попросил меня переговорить с вами, чтобы вы не жаловались в Берлин. А еще он сказал, что у него для вас есть хорошая новость. Штурмбанфюрер уверен, что она вас заинтересует.

— Я не имею права прощать подобные подозрения. Надеюсь, вы понимаете, Гардекопф, насколько серьезное обвинение предъявил мне Венкель?

— Именно поэтому я решил допросить «Дятла».

— Как я поняла со слов Гартмана и Замерна, вы не столько допрашивали Гнатенко, сколько заставляли его признаться в том, что он действовал по чьему–то указанию.

— В данной ситуации другого выхода не было.

— А что вы сами думаете обо всем этом, обер–лейтенант? — поинтересовалась Миллер.

— Я больше чем уверен, что в партизанском отряде знали, кто такой «Дятел», и разговор майора с командиром партизанского отряда был подготовлен заранее. Мне не первый раз приходится допрашивать людей, и я умею отличать, когда они говорят правду, а когда врут. Гнатенко говорил правду.

— Значит, я… — начала было Миллер, но Гардекопф прервал ее.

— Нет, нет! Информация была подготовлена русскими специально, и штурмбанфюрер клюнул на нее.

— Вы сказали об этом Венкелю?

— Нет. Нам надо иметь запасной козырь.

— Зачем? — удивилась Эльза.

— Я не раз был свидетелем гибели безвинных людей. Подтасовка фактов — жестокая вещь.

— Вы полагаете, что Венкель будет продолжать строить козни против меня?

— Венкель слишком труслив для этого, но на всякий случай я бы ликвидировал его.

— Вы думаете, что говорите, Гардекопф! — воскликнула Миллер.

— Речь идет не только о вас, фрау гауптман, но и о ваших подчиненных. Если бы вы оказались русским шпионом, нетрудно представить, что ожидало бы всех нас. Именно поэтому я предлагаю ликвидировать Венкеля.

— Спасибо, Гардекопф, я понимаю вас. Но я не боюсь начальника СД. Самая большая ошибка Венкеля заключается в том, что он собственноручно убрал единственного свидетеля. Теперь с ним никто не станет говорить на эту тему, тем более что «Дятел» назвал его среди тех, кто поручил ему очернить меня.

— Фрау гауптман, я советовал бы вам узнать, о какой новости собирается вести речь Венкель.

— Я подумаю, Гардекопф.

На пороге появился Гартман.

— Что тебе? — спросила Миллер.

— Штурмбанфюрер Венкель просит принять его по очень важному делу.

— Пусть войдет.

Вид у Венкеля был встревоженный и растерянный.

— Слушаю вас, штурмбанфюрер, — сухо, официально обратилась к нему Эльза.

— Разговор предстоит долгий, и я попросил бы разрешения сесть.

— Садитесь, но на долгий разговор у меня нет времени. Я составляю донесение в Берлин.

— В вашем донесении будет упоминаться сегодняшний случай?

— Конечно.

— Фрау гауптман, я уже извинился перед вами и, если вам угодно, извинюсь еще раз. Вы должны меня понять. Ведь информация была очень серьезная. Я постараюсь сделать все, чтобы вы меня простили.

— Как будут развиваться наши отношения — увидим, а сейчас говорите, зачем вы ко мне пожаловали. По какому делу?

— Это касается вашей службы. Я знаю одного офицера вермахта, который не сдал в казну ценности на очень крупную сумму.

— Кто этот человек? — заинтересовалась Эльза.

— Командир полка самоходных орудий.

— Где базируется полк?

— В сорока километрах отсюда. Я могу поехать с вами и помочь изъять ценности. Я знаю, где он их хранит.

— Хорошо. Только не думайте, что вы делаете мне одолжение. Вы — начальник СД, и в ваши обязанности входит помогать моей группе.

— Именно это я и делаю. Вы довольны?

— Очень ценная информация. Отправляться надо не медленно. Поедет с вами Гардекопф, вы, кажется, уже нашли с ним общий язык. Он мне так расхваливал вас, что я подумала, уж не собирается ли он перейти в СД, после того как его командир скомпрометирован.

— Он помог мне убедиться в вашей невиновности.

— Венкель, запомните раз и навсегда: меня ваше мнение никогда не интересовало и сейчас не интересует.

— Фрау гауптман, не отправляйте донесение до наше го возвращения.

— Хорошо. Гардекопф, собирайтесь в дорогу.

— Слушаюсь. Сколько человек взять с собой?

— Никого не надо. Я возьму своих людей, — ответил вместо Миллер штурмбанфюрер.

Когда Венкель и Гардекопф ушли, Эльза сложила бумаги в папку и положила в стол. Она не собиралась отправлять в Берлин донесение о случившемся сегодня. В абвере этому придали бы серьезное значение, начнутся проверки, а это ей совершенно ни к чему. Все утряслось, хотя этот случай еще раз напомнил, что находится она среди врагов, коварных и безжалостных, и надо быть очень осторожной.

Миллер подошла к окну и распахнула его. Весна была в разгаре. Теплые лучи солнца ласкали лицо. Эльза зажмурилась от удовольствия, подняла голову. Небо было ослепительное, и все было прекрасно. И казалось, что нет войны, нет этой нелегкой службы, нет неприятностей…

Эльза вздохнула и вернулась к столу. Любоваться природой не было времени. Сейчас главное — установить связь с Москвой.

Перед отъездом Штольц был на редкость вежлив, советовал избегать стычек с партизанами, беречь себя. Все это показалось тогда Эльзе подозрительным, и она ожидала, чем же закончится его речь. Но Штольц тан и не сказал ничего определенного. Когда она собиралась уходить, неожиданно штандартенфюрер остановил ее:

— Погоди, Эльза.

— Слушаю вас, господин штандартенфюрер, — остановилась она в ожидании.

Штольц протянул ей пакет.

— Вскроешь в России. Желаю удачи.

— Будет исполнено, господин штандартенфюрер.

— Содержимое пакета совершенно секретно, — предупредил на прощание Штольц.

Сегодня Миллер пакет вскрыла. В нем находилось письмо Штольца, адресованное ей. Она прочитала его несколько раз.

Вот что требовал от Миллер штандартенфюрер:

1. Переписать в инвентарную ведомость все ценности, находившиеся в ее сейфе.

2. Оценить их.

3. Оставить у себя до особого распоряжения.

4. В случае прибытия сотрудника абвера, посланного Штольцем, выполнять все его распоряжения.

В конце была приписка: «Это приказ начальника управления».

Инвентарная ведомость была составлена Гартманом, к ней же прикреплена оценочная ведомость. За время ее отсутствия группа поработала неплохо. Было изъято ценностей на два миллиона семьсот сорок две тысячи двести двадцать семь марок.

Приказы надо выполнять. Ведомости были уложены в ящик с ценностями и закрыты в сейфе.

IX

Эльза шла в сторону базара, изредка приветствуя встречных военнослужащих. У базара, как всегда, было многолюдно. Миллер, не торопясь, прошла мимо ларьков, делая вид, что рассматривает нехитрые товары, выставленные для продажи. На самом деле она хотела убедиться, что нет ничего подозрительного возле сапожной мастерской.

С минуту постояв у входа, она зашла в помещение. Сапожник сидел на табурете и чинил офицерскую обувь. Увидев Миллер, он положил сапог на низкий столик и поспешил навстречу.

— Хайль Гитлер, фрау офицер!

— Вам привет от Фрица, — тихо произнесла Эльза. — Возьмите информацию для Центра.

— С вами желает встретиться представитель Центра.

— Где, когда? — обрадовалась Эльза.

— Все зависит от того, сможете ли вы незаметно для ваших сослуживцев приехать в лес.

— Когда мы должны встретиться?

— Через два дня, ночью. Вы поедете в автомобиле для перевозки продуктов. Вас надежно спрячут.

Миллер на миг задумалась, затем решительно сказала:

— Хорошо, в половине первого у госпиталя я буду ждать автомобиль.

— Договорились. Как ваше самочувствие? — неожиданно поинтересовался связной.

Эльза удивилась:

— Почему вы спрашиваете об этом?

— После захвата портфеля оберста мне было приказано разыскать вас, но вы исчезли бесследно.

— Меня отправили в Берлин на излечение.

— Понятно. Значит, все согласовано?

— Да. До свидания.

Для того чтобы незаметно исчезнуть на ночь из города, Миллер решила лечь в госпиталь. Прихватив в гостинице бутылку французского коньяка, привезенного из Германии, она отправилась к начальнику госпиталя. Вручив ему коньяк, поблагодарила за то, что он вытянут ее с того света.

— Если бы вы не доставили меня вовремя в Берлин я давно была бы снята с довольствия, и мало кто помнил бы о гауптмане по фамилии Миллер.

— Мне лестна, фрау гауптман, столь высокая оценка моих скромных трудов. Обычно раненые забывают, кому они обязаны тем, что живы и здоровы. Мне очень приятно видеть вас. Как вы себя чувствуете?

— Все было хорошо, но сегодня у меня сильно болела голова.

— После выздоровления такие боли у вас бывали часто?

— Нет. Впервые. Мне кажется, что это после дороги.

— А когда вы приехали сюда?

— Вчера.

— Вам бы следовало с недельку полежать в госпитале.

— Я согласна с вами, доктор, но служба, сами понимаете, не позволяет лечь в госпиталь.

— Когда вам станет хуже, ваше пребывание в госпитале может затянуться.

Эльза помолчала, словно раздумывая, как ей поступить, затем грациозным движением отбросила со лба локон и решительно сказала:

— Уговорили! Но с одним условием: мне ночью иногда придется исчезать из госпиталя ненадолго. Этого требуют интересы рейха.

— Если ненадолго, то не возражаю.

— При этом должна соблюдаться полная секретность.

— Понимаю. Не волнуйтесь, фрау гауптман, у меня в госпитале дисциплина, как во всяком воинском подразделении.

— В таком случае, покажите мне палату. Она должна отвечать кое–каким требованиям.

— Согласен. Прошу за мной, фрау гауптман.

Осмотрев несколько палат, Эльза выбрала комнату на первом этаже, расположенную рядом со входом в госпиталь.

— Господин майор, эта подойдет, — сказала Миллер. — Здесь есть балкон, и я смогу выйти в любое время незамеченной.

— Хорошо. Кстати, должен вам сообщить по секрету, что я тоже хотел перейти в абвер, но у нас не хватает опытных врачей, и мне отказали.

— Приятно услышать это, господин майор, значит, мы с вами почти коллеги, — мило улыбнулась Эльза.

— Да, в некоторой степени.

— Теперь я совершенно спокойна. А чтобы вы поняли всю серьезность моей службы, ознакомьтесь с моими документами.

Эльза протянула майору удостоверение, подписанное Гиммлером. В нем говорилось, что Миллер является офицером с особыми полномочиями.

Начальник госпиталя засуетился:

— Вы знаете, фрау гауптман, я с самого начала предполагал, что вы не обычный офицер.

— Какая проницательность! — засмеялась Эльза. — Итак, договорились, завтра утром я буду в госпитале. Прикажите подготовить палату…

— Все будет сделано к вашему приходу, фрау гауптман.

Из госпиталя Миллер направилась в СД. Время у нее было, и она решила пройтись пешком. Из головы не выходила предстоящая встреча с человеком из Центра. Сейчас, когда Красная Армия перешла в наступление, необходимы точные сведения о немецких воинских частях. Видимо, с ней будут говорить именно об этом.

Мимо промчался легковой автомобиль СД. На переднем сиденье, рядом с водителем, Эльза заметила Венкеля. Автомобиль резко притормозил, и начальник СД открыл дверцу.

— Фрау гауптман, вы на службу? Садитесь с нами.

Миллер разместилась на заднем сиденье, рядом с Гардекопфом.

— Как успехи? — спросила она обер–лейтенанта.

— Отлично. Оберст отдал ценности по первому требованию штурмбанфюрера Венкеля. При этом сказал: «Я давно собирался привезти их вам, да все не мог выбрать для этого время».

— Где он взял эти ценности?

— Обобрал священника.

— Венкель, как вы узнали, что они у командира полка самоходных орудий?

— По моему приказу допросили священника, он признался, что ценности у пего были, но их забрал именно этот командир полка.

— Он отдал их оберсту добровольно?

— Нет, конечно. Кто–то сообщил оберсту, что у попа есть кое–что стоящее, и командир полка приказал изъять ценности у священника.

— Что они собой представляют?

— Старинные иконы, церковная утварь с драгоценными камнями, парчевые ризы, много такого, что не имеет никакого отношения к церкви. Поп, видимо, очень любит дорогие вещи.

— Ясно. Да, кстати, завтра я ложусь в госпиталь. Пока я буду там находиться, вы останетесь вместо меня.

— Вас понял, фрау гауптман. Вы плохо себя чувствуете?

— Да, после «сюрприза» начальника СД.

Венкель виновато посмотрел на Эльзу.

— Я приношу вам еще раз свои извинения.

— Не стоит, Венкель, вы испорченный недоверием человек. Вам очень хочется удержаться на месте начальника СД, и вы решили пойти по такому подлому пути. Ведь если бы ваши подозрения подтвердились, вы твердо стали бы на ноги. Но вы не учли того, что имеете дело с сотрудником абвера, офицером с особыми полномочиями. Рейхсфюрер Гиммлер доверяет мне, а штурмбанфюрер Венкель — нет. Я имела полное право застрелить вас за оскорбление мундира офицера абвера.

— Фрау гауптман, забудьте мою глупость, а я обедаю выполнить любую вашу просьбу.

— Я не хочу иметь с вами дело, штурмбанфюрер, — брезгливо произнесла Миллер, — но если вы наконец поняли, что виноваты, я, так и быть, не отошлю донесение в Берлин.

— Благодарю вас, фрау гауптман. Я всегда чувствовал признательность к вам и, по мере своих скромных возможностей, разыскивал несданные ценности втайне от вас, — неожиданно признался Венкель.

— И вам удавалось найти их?

— Да. Сегодня я передам вам ценностей, найденных моими людьми, почти на шестьсот тысяч марок.

— Это хорошая новость, — сказала Миллер и на миг задумалась. — Что же, действительно, придется уничтожить донесение в Берлин.

Наступило 17 марта, день встречи Эльзы с человеком из Центра. Она уже вторые сутки находилась в госпитале. Через двадцать минут Эльза должна выйти из палаты, сесть в продуктовый автомобиль и ехать в лес. Все вроде бы нормально, причин для волнения нет, но что–то тревожило Миллер. Может быть, важность предстоящей встречи…

В 0.25 Эльза надела поверх мундира пальто, набросила на голову шерстяной платок, взяла пистолет и вышла через балкон во двор. Быстрыми шагами пересекла его и оказалась в небольшом саду. Здесь она уже заранее присмотрела дырку в заборе, проделанную ранеными немецкими солдатами для того, чтобы можно было незаметно для врачей бегать в город за шнапсом. Пролезла сквозь нее и очутилась на улице.

Было темно, луна спряталась за тучами, и Миллер двигалась почти наощупь. На левой стороне дороги заметила мерцающий огонек сигареты, кто–то осторожно курил. Эльза перешла дорогу и чуть не натолкнулась на автомобиль. В кабине сидел шофер и курил, прикрывая сигарету левой рукой. Миллер открыла дверцу и спросила:

— Вы не меня ждете?

— Если вы едете за продуктами, то вас. Садитесь. Эльза села в кабину. Шофер завел двигатель и тихо

отъехал от госпиталя. Метров через триста он остановил автомобиль.

— Вам придется пересесть в кузов, там среди ящиков приготовлено место.

— Хорошо.

Шофер помог Миллер подняться наверх, снял несколько ящиков и указал на образовавшийся проем.

— Располагайтесь, я закрою вас ящиками.

Путь от города занял чуть меньше часа. Как только прибыли на место, к Эльзе подошел высокий мужчина, взял под руку и повел в дом, который находился в старом лесу.

«Дом лесника», — решила Миллер.

Они вошли в большую комнату, уставленную столами и грубо сколоченными скамьями.

— Похоже, я приехала на свадьбу, — сказала Миллер.

— Вы почти угадали, товарищ Милован. У нас сегодня состоится торжество, правда, без спиртного и закусок, но торжество самое настоящее.

— Очень интересно. Меня вызвали для того, чтобы я вместе с вами повеселилась?

— Отчасти и поэтому. Разрешите представиться — майор Рябинин. — И он продолжил: — Сегодня здесь собираются командиры партизанских отрядов, получен приказ перейти к самым активным действиям, чтобы у оккупантов земля под ногами горела. Наши войска наступают на многих направлениях. Фашистам скоро конец. Я вызвал вас, чтобы вы тоже порадовались вместе с нами.

— Разрешение Москвы есть на этот вызов?

— Да. Товарищ Радомир поздравляет вас с присвоением звания майора и награждением орденом Красного Знамени.

— Служу Советскому Союзу!

— Вы спрячетесь за этой занавеской, сквозь нее все видно, а вас никто не заметит. Совещание будет длиться не более часа, потом мы с вами обсудим ваше задание.

— Не лучше ли будет, если во время совещания я побуду в другом месте? Вдруг меня кто–нибудь увидит?

— Это исключено. Все предусмотрено.

— Все предусмотреть невозможно, майор.

И Эльза рассказала о разговоре, который слышал агент гестапо.

— Вспоминаю, действительно такой разговор происходил, но рядом никого не было. Мы были уверены в этом. Кто этот агент?

— Гнатенко.

— Где этот негодяй?

— На том свете.

— Его ликвидировали вы?

— Нет, начальник СД. Мне удалось убедить его, что Гнатенко — провокатор.

Майор побледнел, даже пот выступил у него на лбу.

— Вот это история…

— Главное, что она закончилась благополучно. Начальник СД собственноручно застрелил предателя, этим он свел на нет все показания Гнатенко. К тому же перед смертью тот кричал, что давать эти показания его заставил начальник СД.

— Гнатенко пытали?

— Допрашивал мой заместитель.

— Он подозревает вас?

— Нет. Мы очень давно знаем друг друга.

— Простите, товарищ Милован, за оплошность.

— Разное случается в жизни, вот почему я не хотела бы присутствовать на совещании.

Чекист вздохнул и неожиданно с сочувствием сказал:

— В таком случае вы не увидите своего мужа, вернее, другого случая увидеть его не будет. Скоро вы расстанетесь надолго.

— Спасибо вам, майор, за участие.

Эльза отвернулась и заплакала. Чекист подошел к ней и слегка тронул за локоть:

— Сейчас начнут собираться командиры партизанских отрядов, давайте перейдем за занавеску.

Они зашли за ширму, сделанную в глубине комнаты из вылинявшего от многократной стирки цветастого ситца. Майор позвал сержанта.

— Сюда никого не пропускать. Сядьте так, чтобы закрыть собой подход к занавеске.

— Слушаюсь, товарищ майор.

В комнату стали заходить вооруженные люди. Каждого вошедшего майор тихо представлял Эльзе, сидевшей за занавеской и в щелочку наблюдавшей за прибывающими.

— …Секретарь подпольного обкома. С ним у вас будет встреча после совещания. Вы знакомы со Степаном Тарасовичем?

— Нет, слышала о нем много, но видеть не приходилось.

— От кого слышали?

— Конечно, от сотрудников СД.

Вскоре всю комнату заполнили партизаны.

— Это все командиры партизанских отрядов? — шепотом спросила Эльза у майора.

— Командиры и комиссары.

— Нетрудно представить, сколько сейчас в лесу партизан.

— Много, целая лесная армия, — не без гордости ответил чекист.

Поднялся секретарь подпольного обкома.

— Товарищи, разрешите поздравить вас с большим праздником. Красная Армия перешла в наступление почтя на всех фронтах. Ура!

— Ура! Ура! — прокричали партизанские командиры.

— Сегодня я вас всех собрал для того, чтобы ознакомить с приказом из Москвы.

Секретарь читал приказ, и лица партизан светились радостью. Москва приказывала перейти к активным наступательным боевым действиям.

Во время совещания Эльза внимательно всматривалась в лицо мужа, но ей было плохо видно. Иван сидел у самой стены, и его от Эльзы закрывали другие люди. Когда они начали расходиться, муж стал виден лучше. Вот он тоже надел шапку, поправил шашку и собрался выходить. Его окликнул секретарь обкома:

— Капитан Петренко, задержитесь.

— Слушаю вас, товарищ секретарь.

— В ближайшие дни совершите ночной налет на станцию Власовка, там сейчас собралось много немецких составов. Образовалась пробка из–за отсутствия паровозов. Учтите, станция охраняется эсэсовскими частями.

— Ничего, нам не первый раз встречаться с ними.

— Желаю удачи, капитан!

Эльза жадно ловила каждое слово мужа, вслушивалась в родной голос, неотрывно смотрела на любимое лицо, несколько постаревшее и возмужавшее за эти годы. В какой–то миг ей захотелось выйти из–за занавески, броситься к нему, прижаться и больше никогда не расставаться… Она зажала зубами носовой платок, чтобы не зарыдать: «Прости, милый, прости, что не могу раскрыться. Я не знаю, что ожидает меня впереди, пусть все остается, как прежде… Прости…»

Эльза отвернулась. Очнулась от легкого прикосновения к плечу.

— Нам пора, — сказал чекист.

К Эльзе подошел секретарь обкома.

— Здравствуйте, дорогой товарищ Милован! Наконец мы встретились. Спасибо за все. Ваша информация не раз помогала нам.

— Здравствуйте, товарищ секретарь, я тоже слышала много хорошего о вас, а вот встретиться раньше не пришлось. Но я сообщала партизанам о готовящихся против вас операциях.

— Амазонка, если бы вы не предупредили, мог немало вреда нам принести. И за Бурлуцкую спасибо, чуть не попала в руки немцам.

— Рада, что принесла хоть немного пользы подпольному обкому.

— Вы слышали приказ из Москвы?

— Да.

— Для того чтобы действия партизан были успешными, им нужна точная информация о расположении воинских частей и подразделений немцев.

— Понимаю.

— Когда сможете представить эти данные?

— Через три дня.

— Отлично! У меня все. Вопросы ко мне есть?

— Я прошу вас по своим каналам узнать, что с моими матерью и сыном. Я несколько раз запрашивала об этом Центр, но мне не отвечают.

— Хорошо. Я сообщу в Москву вашу просьбу и, как только будет ответ, передам его вам.

— В этом нет необходимости, — вмешался майор. — Я должен был сегодня сообщить Лизе о матери и сыне, но не успел.

— Вам что–то известно о них? — обрадовалась Эльза.

— Да. Матери, к сожалению, уже нет в живых…

— С кем же сын? — бросилась к нему Эльза.

— Сын в детском доме. Он сдан под расписку одной воспитательнице. Она теперь несет за него ответственность. Женщина серьезная, добрая, понимает важность порученной ей работы. За ребенка можете быть спокойны, он в надежных руках.

— Муж знает, где сын?

— Нет. Мы ничего не говорили ему, хотели посоветоваться с вами.

— Не надо пока сообщать ему об этом. Его дело сейчас — бить фашистов. Тем более, что уверен: с сыном все в порядке, ведь он с моей матерью.

— Вполне согласен с вами, — ответил майор. Миллер обратилась к секретарю обкома:

— У меня собрались ценности на сумму до трех миллионов марок. Может быть, есть смысл передать их партизанам?

— На это я ничего сказать не могу. Такие вопросы имеет право решать только ваше начальство.

— Товарищ майор, вы слышали мой вопрос?

— Да, но ответить на него я тоже не могу. Сегодня же запрошу Москву. Ответ получите завтра у Кустаря.

— Хорошо. У меня вопросов больше нет.

Секретарь обкома обнял Эльзу и по–отечески прижал к груди.

— Прощай, дочка, может, больше не увидимся. Успехов тебе в твоей работе…

К автомобилю Эльзу проводил майор.

— Принимай пассажира, Хохлов, — сказал он шоферу.

— Есть принять пассажира.

Шофер вышел из кабины, открыл дверь кузова.

— Прошу садиться.

Эльза и майор пожали друг другу руки. Миллер поднялась в кузов и забралась на свое место. Шофер опять заложил ее ящиками. Эльза услышала, как майор говорил шоферу:

— Хохлов, головой отвечаешь за нее. В случае чего — сам погибни, а она должна быть на месте. Понял?

— Так точно, товарищ майор.

Обратный путь показался Миллер намного короче. В госпиталь она решила вернуться тем же путем, что и вышла.

Было все так же темно и тихо. Без приключений Эльза прошла через сад и направилась к госпиталю. У самого здания лицом к лицу столкнулась с каким–то мужчиной. Быстро выхватила пистолет и… рассмеялась. Перед ней стоял начальник госпиталя с автоматом в руках, одетый в крестьянский тулуп.

— Вы, господин майор? — удивилась Миллер.

— Так точно, фрау гауптман.

— Вы каждую ночь охраняете госпиталь?

— Нет, сегодня я решил на всякий случай подождать вас, вдруг потребуюсь.

— Спасибо, коллега.

Майор заулыбался.

— Я знаю, вам неудобно было попросить меня об этом, но я сам понял, что могу потребоваться вам. Вот только не заметил, когда вы вышли из госпиталя.

— Ничего, майор, в следующий раз я сообщу вам, когда буду выходить, — опять рассмеялась Эльза.

— Всегда к вашим услугам, фрау гауптман. Вы ее замерзли?

— Немножко.

— Тогда пошли ко мне в кабинет, я угощу вас хорошим коньяком,

— Благодарю вас, майор, я не пью.

— А кофе?

— Кофе выпью с удовольствием.

В кабинете начальника госпиталя Эльза сняла пальто и удобно устроилась в кресле. Майор вынул из тумбочки электрический кофейник, налил в него воды и включил в розетку.

— Кофе настоящий, бразильский.

— О! Поделитесь секретом, где вы достаете его?

— Лечил одного интенданта, вот он после выздоровления в знак благодарности прислал мне кофе!

— Много больных в госпитале? — поинтересовалась Эльза.

— Раненых или больных? — уточнил майор.

— Раненых у вас немного, это я знаю. А количество больных меня интересует из–за слухов, будто в вермахте участились случаи симуляции.

Начальник госпиталя нахмурился и тяжело вздохнул.

— Это правда. Больных, настоящих больных, сотни полторы, но скоро придется выписывать всех.

— Почему?

— Мне приказано подготовить госпиталь к приему раненых. Наши войска отступают, и с фронта в другие госпитали уже прибывают раненые солдаты.

— Значит, скоро работы у вас прибавится?

— Да. Я должен принять более тысячи раненых, а коек у меня всего около пятисот.

— Как же вы выйдете из положения?

— Будем брать койки у населения, ну, и придется размещать раненых просто на полу.

— А медперсонала у вас хватит обслужить такое количество пациентов?

— Нет, будем отзывать из воинских частей.

Начальник госпиталя засыпал кофе и отнес кофейник к столу. Там поставил его на подставку и накрыл одеялом.

— Через пять минут кофе будет готов, и вы оцените мое умение готовить этот чудесный напиток, — не удержался, чтобы не похвастаться, майор.

Эльза пила горячий, обжигающий кофе маленькими глотками. Майор был прав: он оказался очень вкусным. Одновременно Миллер почувствовала необыкновенный прилив сил и бодрости.

— Майор, вы кудесник, — похвалила она. — Спасибо вам. Ну что же, пойду спать.

— Желаю вам хорошо отдохнуть, фрау гауптман!

Эльза прошла в свою палату. Не зажигая свет, разделась и легла в постель. Кофе не отогнал сон. Едва коснувшись головой подушки, Миллер почувствовала, как усталость сковала все тело, и спустя несколько минут она крепко спала.

На завтрак ее не будили, видимо, майор позаботился о том, чтобы Миллер хорошо выспалась после ночной прогулки. Когда она проснулась и взглянула на часы, было около двенадцати дня.

В палату постучали, и вошла дежурная медсестра.

— Извините, вас почти час дожидается обер–лейтенант Гардекопф. Такой обходительный офицер.

Эльза представила себе Гардекопфа в роли обходительного офицера и улыбнулась.

— Что ему нужно?

— Обер–лейтенант просил передать вам, что ему срочно надо поговорить с вами.

— Почему же вы не разбудили раньше?

— Начальник госпиталя запретил тревожить вас.

— Скажите обер–лейтенанту, что минут через пять я выйду.

Гардекопф сидел на стуле у столика дежурной медсестры. Увидев Миллер, встал и вытянулся по стойке «смирно».

— Фрау гауптман, вам из Берлина пакет. На нем надпись: «Совершенно секретно. Лично Миллер». Я решил побеспокоить вас, может, что–то срочное.

— Где пакет? Вы принесли его сюда?

— Нет, фрау гауптман, по инструкции такие документы переносить запрещено. Он в сейфе.

— Правильно, обер–лейтенант. Я иду в вами. Только на всякий случай предупрежу начальника госпиталя об отъезде.

Без стука Эльза вошла в кабинет майора. Он был один.

— Я вынуждена прервать свое лечение, — с ходу сказала Миллер. — Меня вызывают на службу.

— Понимаю. Как вы чувствуете себя?

— Мне лучше.

— Что ж, не смею задерживать вас.

— Благодарю, майор. О нашей ночной прогулке — никому ни слова. Даже СД. Вы поняли меня?

— Фрау гауптман, чем занимается абвер — я хорошо знаю. Будьте спокойны. Если нужна будет моя помощь заходите в любое время.

— Спасибо.

Они тепло попрощались, как старые добрые знакомые Миллер села с Гардекопфом в автомобиль, и они поехали в СД.

У себя в кабинете Эльза вскрыла пакет. Там был всего один лист бумаги, написанный от руки. Внизу стояла подпись штандартенфюрера Штольца.

«Эльза, приказываю активизировать действия по сбору ценностей, не сданных в казну рейха. Ценности держи у себя в сейфе. Если появится необходимость, обеспечь круглосуточную охрану сейфа сотрудниками абвера. Подчеркиваю: только сотрудниками абвера. О моем приказе никого не информировать. В конце мая — в начале июня к вам приедет майор Герфт. Он даст указание, что делать с ценностями, все его распоряжения выполнять, как мои. Мое письмо, после прочтения, уничтожить. Штольц».

Миллер прочитала письмо и задумалась. Что значит этот приказ — не сдавать ценности в казну рейха? В первом пакете Штольца, который она вскрыла по прибытии на место, говорилось об усилении активности по сбору ценностей. Сейчас он снова напоминает об этом и, кроме того, приказывает не сдавать их в оккупационный банк. Что–то здесь не так. Штольц что–то замышляет. Почему приедет Герфт — майор отдела диверсий, один из самых продуктивных офицеров этого отдела? Почему именно он? Для инсценировки ограбления? Возможно. Ясно одно: ценности пойдут не по тому пути, по которому шли раньше. Секретность переписки ее и Штольца свидетельствовала о том, что о ней не должен знать ни один человек. Ну что же, приказ повысить активность по сбору ценностей устраивал Эльзу.

Она сожгла письмо Штольца, затем вызвала к себе Гардекопфа и Гартмана.

— Гардекопф, свяжитесь с командирами всех воинских подразделений, которые находятся в нашем районе. Завтра в 10.00 они должны быть у меня.

— Вас понял. Чем обосновать вызов?

— Игнорированием приказа фюрера, касающегося сдачи ценностей в казну рейха.

— Я немедленно займусь этим вопросом.

— А вы, Гартман, подготовьте подробную справку об этих воинских частях, она нужна мне для отправки в Берлин.

— Будет исполнено, фрау гауптман.

X

На базаре была облава. Полицаи и немецкие солдаты хватали людей и заталкивали их в грузовики. Приблизившись к входу на базар, Эльза заметила двух гитлеровских солдат, которые под руки вели Хохлова — шофера, отвозившего е в отряд. Эльза, мгновенно сообразив, что делать, остановилась, ожидая, пока солдаты подойдут к ней.

Хохлов сразу узнал Миллер. Он внимательно посмотрел на нее и опустил голову, ничем не выказывая своих чувств. Когда все трое поравнялись с Эльзой, она глухо скомандовала:

— Стой!

Солдаты и Хохлов остановились.

— Кто он? — спросила Эльза у солдат.

— Подозрительный, фрау гауптман.

— Чем подозрительный?

— Увидев, что мы направляемся к нему, пытался скрыться в толпе.

— Кто ты? — на русском языке обратилась Миллер к Хохлову.

— Шофер, фрау офицер.

— Что делал на базаре?

— Я привез продукты для фольксдойче. Здесь отоваривают их карточки.

— Продукты выгружены?

— Нет. Как только я подъехал, началась облава.

— Оружие есть?

— Нет.

При этом Хохлов, вместо того чтобы отрицательно покачать головой, кивнул сверху вниз. Миллер поняла, что он вооружен.

— Этот человек — шофер, привез продукты для немцев, которые живут в этом городе, а вы, не разобравшись, уводите его от автомобиля. Русские, я имею в виду полицию, растащат продукты и виноватых не отыщешь.

— Простите, фрау гауптман, мы не знаем русского языка. А вообще у него очень подозрительное лицо.

— Может быть. И все же отпустите его.

Один из солдат повернул Хохлова лицом к базару и скомандовал:

— Шнель!

Хохлов стоял, не двигаясь, не понимая, что хочет от него немец.

— Идите по своим делам, — сказала Эльза. И когда шофер быстро зашагал обратно к автомобилю, добавила: — Проследите, чтобы его не взяли вторично.

— Будет исполнено, фрау гауптман.

Вскоре облава закончилась, на базаре восстановилась обычная жизнь. Эльза, не торопясь, прошла между рядами торговок, а затем повернула к сапожной мастерской. Кустарь сидел на своем обычном месте.

— Добрый день, — поздоровалась Эльза, — Есть для меня что–нибудь?

— Да. Передаю на словах: никаких операций с ценностями. Запрашивают, когда вы возвращаетесь в Берлин. Кроме задания подпольного обкома, вам ничего не поручается.

— В Берлин вернусь в конце мая — в начале июня. Информацию для обкома принесу послезавтра, — кратко ответила Эльза.

— Хорошо.

— Только что на базаре, во время облавы, схватили Хохлова.

— Что с ним?

— Я приказала отпустить его.

— Его не обыскивали?

— Нет.

— Ваше вмешательство не опасно для вас?

— Думаю, нет.

— Вообще подобные случаи нежелательны.

— Я знаю, но не могла допустить, чтобы Хохлова на моих глазах забрали в СД.

— Я понимаю вас, и все же на подобные чувства мы не имеем права.

— Меня неоднократно инструктировали, как поступать в таких случаях, — немного резко заговорила Эльза. — Но Хохлов вчера возил меня в партизанский отряд, к тому же я слишком хорошо знаю, что представляет собой СД. В целях своей безопасности я обязана была постудить именно так.

— Согласен с вами, — не стал больше спорить сапожник.

Он подошел к большому сундуку, стоявшему в углу мастерской, открыл его, вынул оттуда пару новеньких офицерских сапог и подал Эльзе.

— Возьмите, вы уже раз приходили сюда без обуви, это может вызвать подозрение. Сапоги хорошие, носите на здоровье.

Миллер осмотрела сапоги.

— Сколько я вам должна?

— Это подарок от меня.

— Благодарю. А деньги все равно возьмите, они вам пригодятся. Сколько стоят такие сапоги?

— Двести марок.

Эльза вынула из кармана деньги и протянула Кустарю.

— Еще раз спасибо. Послезавтра зайду, как и условились.

Из сапожной мастерской Эльза направилась к гостинице. Решила отнести домой сапоги, а потом вернуться в СД. В холле гостиницы она столкнулась с Венкелем.

— Фрау гауптман, вас можно поздравить с обновкой? Отличные сапоги! Видимо, мастер высокой квалификации.

Начальник СД взял один сапог и внимательно осмотрел его.

— Ручная работа. Где шили?

— В сапожной мастерской возле базара. Я заказала эти сапоги еще до ранения и только сегодня забрала их.

— Сапоги столько времени лежали у сапожника, и он не продал их?

— Он их продал бы давно, но они слишком малы на немецких офицеров, а русским такие сапоги не по карману.

— Можно считать, что вам повезло. Мои сапоги скоро совсем распадутся. Завтра или послезавтра отнесу их сапожнику, может, подремонтирует. Вы сейчас на службу?

— Да. Вот только оставлю обувь в комнате.

— Если вы, не возражаете, я подожду вас.

— У вас ко мне дело? — поинтересовалась Миллер.

— Можно сказать — да.

— Хорошо, я сейчас спущусь. Она отнесла сапоги и вернулась.

— Вы обедали? — спросила начальника СД.

— Нет, фрау гауптман.

— Я тоже ничего не ела с утра. Давайте пообедаем в ресторане «Викинг».

— С удовольствием, фрау гауптман.

По дороге в ресторан Эльза заметила, что Венкель не на шутку чем–то встревожен. Не выдержав, решила начать разговор сама:

— Я слушаю вас, господин штурмбанфюрер. О чем вы хотели поговорить со мной?

— Видите ли, фрау гауптман, я до сих пор не могу прийти в себя после того неприятного случая.

— Это был не случай, а умышленное обвинение меня в измене.

— Все дело в том, что я верил «Дятлу»…

— Допустим, «Дятел» намеренно ввел вас в заблуждение, а не приходило ли вам в голову, что вся группа, отобранная вами и оберштурмбанфюрером Гейнцом, провалилась, а Гнатенко почему–то остался вне подозрений.

— Я думал над этим, но «Дятел» внедрен не так, как остальные, он был в числе заключенных.

— Допустим, он остался вне подозрения. Какую пользу принес СД ваш агент?

— Почти никакой.

— Почти, если не считать, что нашел в абвере русского шпиона в лице офицера с особыми полномочиями, не так ли? Почему он не сообщал вам о всех перемещениях партизанского отряда? — распалилась Эльза.

— «Дятел» объяснял это тем, что мог легко провалиться.

— Очень «умное» объяснение. Значит, если бы он вывел СД на партизан, то провалился бы, а принеся ложные показания, остался бы партизаном, которому доверяют?

— Нет, и в этом случае он не мог вернуться в отряд.

— Значит, он остался бы здесь, чтобы информировать обо всем партизан.

— Я понимаю, что допустил ошибку, поверив «Дятлу». Я клюнул на провокацию партизан.

— Скажите, Венкель, когда вы были в Берлине, вы не говорили Штольцу об этом, почему?

— Я хотел убедиться в правдивости слов Гнатенко.

— Мне кажется, причина совсем в другом, — сделав паузу, Миллер продолжила: — Если бы вы рассказали всю историю Штольцу, штандартенфюрер приказал бы немедленно убрать вас.

— Как убрать? — остановился от неожиданности штурмбанфюрер.

— Ликвидировать.

— Этого не может быть.

— Может. Вы нанесли личное оскорбление адмиралу своим недоверием ко мне, и Штольц не стал бы церемониться с вами.

— Но мое начальство подняло бы шум!

— Ваше начальство ни о чем и не догадывалось бы.

— Вы считаете, что можно безнаказанно ликвидировать офицера СД?

— А вы считаете, что можно безнаказанно оговорить офицера абвера с особыми полномочиями? — Эльзе надоел уже этот разговор.

— Фрау гауптман, давайте раз и навсегда забудем об этом недоразумении.

— Пройдет время и все забудется, но мы с вами больше никогда не будем друзьями.

— Очень сожалею.

— Я понимаю, Венкель, что все произошло только по вашей неопытности, — снисходительно молвила Эльза. — Будь на вашем месте Гейнц, он быстро разобрался бы во всем, и я никогда не узнала бы о том, что меня пытался оговорить и обвинить в предательстве его агент.

— Но я ведь тоже разобрался в ситуации и сам застрелил «Дятла»!

— Вы застрелили его потому, что Гнатенко понял безвыходность своего положения и попытался оклеветать вас. Хотя это тоже было похоже на правду. Если бы он не сказал, что вы заставили его давать подобные показания, вы не застрелили бы его…

Венкель молчал.

За обедом штурмбанфюрер спросил:

— Фрау гауптман, мне сообщили, что на завтра вы вызываете командиров воинских частей, расположенных в нашем районе.

— Да. Я получила приказ из Берлина усилить активность по сбору ценностей, не сданных в казну рейха.

— Мое присутствие не обязательно?

— Желательно, но лишь в том случае, если вы не будете пассивным слушателем, а поддержите меня.

— Не сомневайтесь, фрау гауптман.

— Тогда я жду вас в 10.00. Вам больше ничего не известно о не сданных ценностях?

— Сегодня я прикажу своим офицерам заняться этим вопросом.

Пообедав, отправились в СД. Гардекопф сидел за своим столом и просматривал журнал. Увидев Миллер, поднялся со стула и отчеканил:

— Фрау гауптман, ваше задание выполнено. Завтра в 10.00 командиры воинских подразделений, которые находятся в нашем районе, прибудут сюда.

— Кто–нибудь из них говорил, что не сможет явиться?

— Нет.

— Хорошо. Меня никто не спрашивал?

— Нет, фрау гауптман.

— Идите отдыхайте, я побуду здесь до прибытия Гартмана.

— Разрешите мне остаться на службе, фрау гауптман.

— Обер–лейтенант, мне кажется, что вы не хотите уходить отсюда по каким–то причинам?

— Да, фрау гауптман.

— У вас от меня есть секреты?

— Никак нет, фрау гауптман. Когда мы уезжали из Берлина, Штольц приказал мне: «Гардекопф, если с Миллер случится что–нибудь, вы мне ответите головой».

— Ну и что же? — недоумевала Эльза.

— А то, что по глупости Венкеля я чуть не потерял вас. И вообще мне очень не нравится штурмбанфюрер. Я не уверен, что мы убедили его.

— Вы думаете, что Венкель все еще считает меня русской шпионкой?

— Да. И потому настаиваю: Венкеля необходимо убрать. Кроме меня этого не сделает никто, — твердо добавил он.

— Обер–лейтенант, я больше не желаю разговаривать с вами на эту тему. И вообще об инциденте с Венкелем никогда впредь не напоминайте мне.

— Слушаюсь, фрау гауптман.

— Вы свободны, — холодно закончила разговор Миллер.

Эльза впервые видела Гардекопфа таким взвинченным. Когда он вышел, она задумалась, не наделал бы обер–лейтенант глупостей, слишком уж близко к сердцу принял он действия Венкеля.

На следующее утро Миллер проснулась от стука в коридоре. Она подошла к двери, прислушалась. Показалось, что в коридоре взламывали какую–то дверь: Миллер быстро оделась и выглянула в коридор. У двери комнаты, где жил начальник СД, собралось человек десять сотрудников СД, Замерн, Гартман и Гардекопф. Окинув взглядом собравшихся, Эльза поняла, что с Венкелем что–то случилось. Она подошла к Гардекопфу.

— В чем дело, обер–лейтенант?

— Штурмбанфюрер Венкель закрылся в комнате и не подает признаков жизни.

— Кто–нибудь стучал в дверь?

— С семи часов стучат, уже начали ломать дверь, а оттуда — ни звука.

В это время один из офицеров СД нажал ломиком дверь, и она со скрипом открылась. Замок был закрыт ключей изнутри, в комнате был порядок. Штурмбанфюрер Венкель лежал на кровати, скрестив на груди руки и, казалось, спал. Оберштурмфюрер Вельц подошел ближе и окликнул начальника СД:

— Господин штурмбанфюрер, господин штурмбанфюрер!

Венкель не отзывался. Тогда Вельц наклонился к нему и потрогал за руку. Но тут же испуганно отпрянул.

— Срочно врача. Штурмбанфюрер мертв. Никому ни к чему не прикасаться. Надо позвать криминалистов.

Эльза стояла у порога и старалась не выдать волнения. Осмотрев внимательно комнату, она все поняла. Ничто не говорило о том, что здесь совершено убийство. Все вещи лежали там, где им положено лежать, лицо у мертвого Венкеля спокойное, впечатление такое, что штурмбанфюрер спит, но Эльза была уверена, что он убит.

Миллер подошла к двери, взяла в руку носовой платой и осторожно вынула ключ. И тут же бросила быстрый взгляд на Гардекопфа. Тот пристально следил за ее действиями. Во всем его облике чувствовалось внутреннее напряжение. Миллер посмотрела на ключ: так и есть — замок открыт при помощи «слона». А «слон» Марека остался у Гардекопфа. Все ясно: это работа обер–лейтенанта, Гартмана и Замерна, в этом Миллер не сомневалась. Сработали они чисто, как профессионалы. Никто их не сможет заподозрить.

Она вставила ключ в замок и обернулась. Гартман, Замерн и Гардекопф неотрывно смотрели на нее. Миллер махнула рукой, подзывая их к себе.

— Долго вы собираетесь здесь торчать?

Все трое недоуменно переглянулись.

— Вы забыли, что на сегодня вызваны командиры воинских подразделений, расположенных в нашем районе?

— Никак нет, фрау гауптман.

— Вы собираетесь участвовать в расследовании смерти штурмбанфюрера Венкеля?

— Никак нет, фрау гауптман.

— Тогда немедленно отправляйтесь на службу и занимайтесь своими делами.

Все трое щелкнули каблуками и вышли. Миллер вернулась к себе в номер. Подошла к тумбочке, стоявшей у кровати, посмотрела на ручные часы. Они показывали 8.37. Эльза решила после завтрака, не откладывая на завтра, отнести Кустарю данные о находящихся в районе воинских подразделениях немцев. Она взяла конверт с данными, подготовленными для подпольного обкома партии, завернула в газету сапог (Эльза не хотела пренебрегать советом Кустаря — приходить в мастерскую только по «делу»).

Обычно в это время в столовой было многолюдно, но сегодня, в связи со смертью начальника СД, она пустовала. За соседним столиком сидели два гестаповских офицера. Они о чем–то говорили. Миллер прислушалась.

— …К нам не приедет ни один уважающий себя старший офицер, — сказал один из гестаповцев.

— Ты уверен в этом?

— Это какое–то проклятое место, за два с половиной года здесь погибли три начальника СД.

— Ты подозреваешь, что штурмбанфюрер Венкель умер не своей смертью?

— Это не имеет значения. Как он умер, определят криминалисты, я не о том.

— Не понимаю.

— Ты веришь в проклятые богом места?

— Нет.

— Я тоже раньше не верил. Но как объяснить все? Зайлер был зарезан ножом вместе со своим заместителем. Гейнц покончил о собой. Венкель найден мертвым в постели. Что это значит?

— Не знаю.

— А я знаю: над нами висит какое–то проклятие… — прошептал гестаповец.

— Не болтай чепухи, рядом в нами видит гауптман Миллер, если она услышит твоя олова, нам обоим не поздоровится, — пресек его второй.

Офицеры замолчали.

Миллер позавтракала и отправилась в мастерскую. Кроме сапожника, там находился рыжий веснушчатый полицай. Увидев Миллер, вытянулся по стойке «смирно».

Не обращая на него внимания, Эльза небрежно бросила на столик перед мастером сапог. Тот стал разворачивать бумагу. Полицай продолжал стоять по стойке «смирно».

— Иди, Виктор, зайдешь позже.

— Фрау гауптман, разрешите идти?

— Идите, — махнула рукой Миллер.

Когда полицай вышел, она спросила:

— Что ему нужно здесь?

— Это наш человек.

Эльза протянула Кустарю конверт.

— Вот информация для подпольного обкома партии.

— Быстро вы справились с заданием!

— Как получилось. Сегодня ночью умер начальник СД.

— Умер или убили?

— Думаю, его убили мои подчиненные.

— Вы так спокойно говорите об этом. СД не выйдет на них?

— Вряд ли. Они отлично сработали. Абвер славится специалистами такого рода.

— Причины убийства?

— Во время моего пребывания в госпитале Венкель оклеветал моих подчиненных перед берлинским начальством. Кроме того, пытался сделать из меня русскую шпионку. Вот и поплатился за все.

— Репрессий против мирного населения не ожидается?

— Пока не знаю, но, на всякий случай, надо быть наготове.

— Понятно. Из Центра предупреждают, чтобы вы вели себя крайне осторожно. Ко мне приходить только в экстренном случае. Сапог оставьте, придете за ним, когда понадобится связь с Центрам, Радомир напоминает никакой самодеятельности с ценностями, на них можете погореть. Вопросы есть?

— Нет.

— Желаю удачи!

— Спасибо.

Из мастерской Эльза направилась в СД.

У здания стояло семь легковых автомобилей, три бронетранспортера, больше десятка мотоциклов. Миллер поняла, что съехались командиры воинских подразделений, вызванные на совещание. Она вошла к Гардекопфу. Его, Гартмана и Замерна окружили офицеры вермахта, ожидавшие ее.

— Господа офицеры, прошу ко мне. Гартман, все явились?

— Так точно, фрау гауптман.

Как только все расселись, Миллер взяла в руки приказ Гиммлера относительно повышения активности по сбору ценностей, не сданных в казну рейха, и начала свою речь:

— Господа офицеры, все вы получаете из Германии письма и знаете, что в последнее время жизнь ваших матерей, жен, детей и отцов с материальной стороны ухудшилась. Чем это вызвано? А тем, что вермахт не дает отдачи в той мере, на какую рассчитывал фюрер, когда посылал вас сюда. На войну с Россией тратятся огромные средства, и то, что в Германию отправляется большое количество хлеба, угля и материальных ценностей, уже не окупает расходы государства. Наша родина в тяжелом финансовом положении. И в это нелегкое время среди офицеров и солдат находятся такие, кто не выполняет приказ фюрера, касающийся сдачи ценностей, найденных на территории России, в казну рейха. Вы все понимаете, какое серьезное преступление совершают те, кто скрывает захваченные ценности. Мне приказано повысить активность по сбору ценностей, не сданных в казну рейха. Я собрала вас сюда для того, чтобы напомнить о необходимости сдачи ценностей и еще раз объяснить вам, какие могут быть последствия для тех, кто не выполняет приказ фюрера. Прошу вас, господа офицеры, сделайте соответствующие выводы. Все, что спрятано от государства, прошу сдать в течение двух дней. Я располагаю определенной информацией по этому вопросу. И знаю точно, что у некоторых из вас такие грехи, имеются. Отнеситесь к моим словам со всей серьезностью, у меня все. Вопросы есть?

— Да, — поднялся один из офицеров. — Я командир полка самоходных орудий. Несколько дней назад ваши люди изъяли у меня ценности на огромную сумму. Я собирался сам отдать их, да все не мог выбрать время. Как будет расцениваться это?

— У меня есть журнал, куда я записываю обстоятельства сдачи ценностей. Ваш случай зарегистрирован как добровольная сдача, но лишь потому, что все произошло до нашего разговора. В настоящее время я располагаю сведениями о том, что у. многих из сидящих здесь имеются золото, камни и другие ценности, не сданные в казну рейха. Если в течение двух дней они не сдадут их, такой поступок будет расцениваться как невыполнение приказов фюрера. Что за этим следует, вы все отлично знаете. Еще вопросы есть?

Все промолчали.

— Ну что же, господа офицеры, благодарю за внимание, до встречи через два дня.

Когда все разошлись, Миллер позвала Гардекопфа:

— Обер–лейтенант, зайдите ко мне.

Гардекопф вошел в кабинет и плотно прикрыл за собой дверь.

— Слушаю вас, фрау гауптман.

— Где «слон»? Вы понимаете, о чем я спрашиваю?

— Да, фрау гауптман.

— Немедленно уничтожьте его.

— Жаль, очень хороший инструмент.

— Если кто–нибудь узнает настоящих убийц Венкеля, нам всем будет очень туго, а хуже всего мне. Вы думали об этом?

— Да. Но никто ничего не узнает. Венкель умер от перепоя — это диагноз врача СД.

— Замерн, Гартман не проговорятся?

— Нет. Они хорошо понимают, что им будет за это.

— О нашем разговоре никому ни слова.

— Я понял, фрау гауптман.

— А теперь — вы свободны, помогите СД организовать похорон их начальника.

— Слушаюсь, фрау гауптман.

Прошло два месяца после смерти Венкеля. За это время много ценностей перекочевало из потайных мест офицерских чемоданов и солдатских ранцев в сейф гауптмана Миллер, а приказа из Берлина, как действовать дальше, все еще не было.

Советские войска находились в двух сотнях километров от города. Город был наводнен немецкими солдата, ми и офицерами. Фашисты отступали.

Партизаны взрывали эшелоны, устраивали засады на дорогах. Новый начальник СД метался по своему району с карательным отрядом, разыскивая партизан, но они появлялись всегда там, где их меньше всего ждали. Среди офицеров СД ходили разговоры, что в городе есть советские разведчики и что они корректируют действия партизан.

Никто из СД не догадывался, что этим занимается офицер с особыми полномочиями — Миллер.

Было воскресенье. Эльза только что пришла из ресторана и собиралась составить шифровку в Центр, как в дверь ее комнаты постучали. Миллер держала в руках книгу Гитлера «Моя борьба». Она отложила ее и сказала:

— Войдите.

— Разрешите представиться — майор Герфт, — высокий мужчина крепкого телосложения приветствовал Миллер.

— Гауптман Эльза Миллер.

— Много хорошего слышал о вас, фрау гауптман.

— Очень приятно, мне тоже приходилось слышать о вас, Герфт. Садитесь, майор.

— Благодарю. У меня для вас письмо от Штольца.

Герфт сел на стул, снял фуражку и положил ее на колени. Миллер вскрыла конверт.

«Эльза, я уже писал тебе, что пришлю Герфта. Он расскажет тебе, что делать с ценностями. Приказываю следовать его наставлениям. До встречи в Берлине. Штольц».

Когда Миллер прочитала письмо, Герфт спросил:

— Все понятно, фрау гауптман? Или дополнительно что–то объяснить?

— Как я поняла, с этого момента вы, Герфт, должны не объяснять мне что и как, а приказывать.

— Браво! Это ответ настоящего солдата. Сожалею, что вы женщина. Будь вы мужчиной, я просил бы перевести вас в наш отдел моим помощником. Мы бы с вами…

— Прошу ближе к делу, майор, — резко прервала Миллер.

— Чем занимаются сейчас ваши люди?

— Отдыхают. Сегодня воскресенье.

— Отлично. Прикажите им завтра же отправляться в Берлин.

— А как быть с прикомандированными из СД?

— Они вам нужны? Пусть едут в Берлин вместе с вашими людьми.

— Понятно. Что дальше?

— Вы и Гардекопф освободите сейфы и на вашем автомобиле следуйте в оккупационный банк в город Н.

— Ценности сдать в банк? — этот вопрос больше всего интересовал Эльзу.

Герфт хитро прищурился:

— Там будет видно…

— К кому должны обратиться мои люди, прибыв в Берлин?

— Непосредственно к вам, — улыбнулся майор.

— Вы думаете, что я доберусь до Берлина раньше их? — искренне удивилась Эльза.

— Уверен в этом. Вы вылетите в Берлин самолетом сегодня же. Жду вас за городом через два часа.

В СД Миллер вызвала всех своих подчиненных и прикомандированных к себе в кабинет. Перед этим она встретилась с Гардекопфом. Когда он вошел к ней, Миллер закрыла дверь на ключ. Затем вынула из платяного шкафа чемодан и поставила у сейфа.

— Перекладывайте ценности, — приказала обер–лейтенанту.

Гардекопф осторожно переложил содержимое сейфа в чемодан.

— Готово, фрау гауптман.

— Хорошо. Зовите всех.

В кабинет один за другим стали заходить члены группы и прикомандированные из СД.

— Все пришли? — спросила Миллер.

— Так точно, — ответил Гартман.

— Слушайте мой приказ. Завтра всем отправляться в Берлин. Я буду ждать вас в управлении. Мои чемоданы сложены. Замерн, поручаю их вам. За вещи Гардекопфа отвечает Гартман. Его же я назначаю старшим. Все свободны. Вы, Гардекопф, останьтесь здесь.

Когда они остались вдвоем, Эльза сказала:

— Обер–лейтенант, через двадцать минут у крыльца должен стоять мой автомобиль.

— Слушаюсь, — он повернулся и быстро вышел.

Эльза открыла ящики стола, вынула оттуда все бумаги и бросила в камин. Осмотрела сейф, взяла там две папки с документами и тоже швырнула их в камин. Подождала, пока они не сгорели. Затем прошла в кабинет Гардекопфа и осмотрела его стол. Никаких бумаг там не было. Открыла своим ключом сейф Гардекопфа, забрала все папки с документами и тоже сожгла.

Гардекопф был, как всегда, точен.

— Автомобиль стоит у крыльца, — отчеканил он.

— Возьмите чемодан, Гардекопф.

Они сели в автомобиль и помчались в направлении города Н. В километрах двенадцати от города Эльза заметила на дороге черный мерседес и бронетранспортер. У мерседеса стоял Герфт и курил. Поравнявшись с ними, Миллер приказала шоферу:

— Остановитесь.

Она вышла из машины и спросила Герфта:

— Что дальше, майор?

— Одну минуту, фрау гауптман, — Герфт направился к ее автомобилю и что–то тихо сказал водителю. Тот побежал к дереву, стоявшему у дороги, метрах в сорока от того места, где они остановились.

Миллер ничего не понимала. Вдруг раздался выстрел. Шофер упал, раскинув руки. Герфт спрятал в кобуру пистолет.

— Что все это значит, майор? — воскликнула Эльзе.

— Это значит, что мертвые не говорят. Садитесь со своим заместителем в машину, фрау гауптман. Чемодан оставьте, я возьму его с собой в бронетранспортер.

— Гардекопф, с чемоданом ко мне, — сказала Эльза, вынимая из кобуры вальтер. — Ценности я передам сама. Не вздумайте повторить фокус с шофером, один из нас успеет пустить вам пулю в лоб.

— Что вы, у меня и в мыслях ничего подобного нет.

— Не знаю. Повернитесь кругом. Так. Что делать нам дальше?

— Бросьте ваши штучки и садитесь в мерседес.

— Что дальше? — в голосе Эльзы уже слышалась угроза.

— Поезжайте на аэродром, там вас ждет самолет. Я прибуду минут через десять.

— Лучше я подожду вас здесь.

Миллер стала рядом с Гардекопфом. Тот, держа кобуру расстегнутой, внимательно наблюдал за — тем, что происходит. Герфт подошел к бронетранспортеру и приказал сидевшим там солдатам в эсэсовской форме:

— Переносите в автомобиль.

Четыре солдата соскочили на землю, открыли заднюю дверь бронетранспортера и вытащили оттуда два трупа, Миллер взглянула, и ей стало жутко. Один из них был мужчина в форме обер–лейтенанта, телосложением похож на Гардекопфа, второй — женщина, гауптман.

Миллер не выдержала:

— Что это значит, майор? Что за спектакль?

— Это значит, что Гардекопф и Миллер погибли от пули партизан. Поджигайте автомобиль, — крикнул Герфт эсэсовцам.

Те облили трупы и обивку сидений бензином и подожгли автомобиль.

— Фрау, отойдите подальше, я не хочу, чтобы здесь оказалось два трупа, похожих на Миллер, — засмеялся майор. — Комедия окончена.

Через час Миллер, Гардекопф и Герфт летели самолетом в Берлин.

Приезд майора спутал все планы Эльзы, у нее не было времени даже сообщить о том, что она возвращается в Берлин. Оставленные в автомобиле трупы мужчины и женщины введут в заблуждение как СД, так и партизан.

На следующий день в Центр ушла радиограмма, посланная из партизанского отряда майором–чекистом.

Москва. Центр. Радомиру.

Сегодня в городе хоронили обер–лейтенанта Гардекопфа и гауптмана Миллер, погибших при неизвестных обстоятельствах. В двенадцати километрах от города найден сгоревший автомобиль и в нем трупы Миллер и Гардекопфа, метрах в тридцати от автомобиля лежал убитый из пистолета шофер. Что произошло, мне неизвестно. Собираю информацию о происшедшем. Как погиб Милован, постараюсь разузнать в течение недели.

Отряд «Корчагин».

Чекист так и не узнал подробности гибели Милована, не узнал и о том, что Эльза Миллер жива. Спустя неделю, участвуя в операции по освобождению города от фашистов, при попытке захватить архив СД он был смертельно ранен и, не приходя в сознание, умер.

О том, что Миллер жива, в Центре узнали через два месяца. В тот самый день, когда Миллер прилетела в Берлин, она была отправлена во Францию вместе с Гардекопфом и остальными членами ее группы.

XI

Самолет набирал высоту. Эльза посмотрела вниз, на землю. Ей были хорошо видны дома города, река, железнодорожный вокзал. С болью отметила, что не скоро увидит этот город. Советские войска через несколько дней выбьют из него немцев и, пока не окончится война, у нее не будет возможности побывать здесь.

Эльза старалась разобраться в том, что задумал Штольц. Зачем был весь этот спектакль? Ради ценностей? Возможно, но почему он не предупредил ее еще в Берлине? Почему раньше его вполне устраивала квитанция оккупационного банка о сдаче ценностей? Что–то тут не так, за всем этим кроется что–то большее, чем желание Штольца прикарманить ценности.

— Что вы думаете обо всем этом, обер–лейтенант? — наклонилась Эльза к Гардекопфу, который сидел рядом.

— Не знаю, фрау гауптман, в таких операциях я участвую впервые.

— Я тоже первый раз оказалась в таком непонятном положении. Как вы думаете, Гардекопф, что задумал Штольц? Не понесем мы с вами наказание за нарушение приказа рейхсфюрера об изъятии и сдаче ценностей?

— Фрау гауптман, я уверен только в одном, штандартенфюрер Штольц по собственной инициативе такие операции не проводит. В данном случае он выполняет приказ высшего начальства.

— Куда же пойдут эти ценности? — задумчиво произнесла Миллер.

— Думаю, за границу, иначе данная операция не имеет смысла. Добывать их таким путем лично для себя никто не рискнет.

— Ваши рассуждения не лишены смысла, Гардекопф. Я тоже не нахожу другого объяснения. Надеюсь, в Берлине что–то прояснится.

— Это в том случае, если Штольц сочтет нужным сообщить нам, куда пойдут ценности, похищенные нами у казны рейха.

— Гардекопф, вы знаете Герфта лучше меня, как вы думаете, он нам не скажет, что все это значит?

— Не скажет. И говорить с ним на эту тему опасно, он может преподнести все штандартенфюреру в ином свете.

— Что же, я согласна с вами. — Миллер положила голову на подушку сиденья, прикрепленную к спинке и закрыла глаза, давая понять Гардекопфу, что разговор закончен.

Ее волновало сейчас другое — то, что не успела сообщить в Центр о своем отбытии в Берлин. Теперь в городе пойдут разговоры о гибели Миллер и Гардекопфа. Эльзу не пугало, что немцы похоронят их и будут уверены, что они погибли при неизвестных обстоятельствах. Она боялась, что партизаны, узнав о ее гибели, передадут об этом в Центр. Надо при первой же возможности сообщить, что с ней все нормально.

Эльза открыла глаза и увидела перед собой Герфта.

— Вы не спите, фрау гауптман?

— Нет.

— Я обдумал свое поведение в городе и пришел я выводу, что поступить иначе не мог. Прошу но обижаться на меня.

— Вы приносите свои извинения?

— Нет. Я не совершил ничего такого, на что мне пришлось бы извиняться перед вами.

— А то, что вы убили моего шофера?

— Я не мог оставить его в живых по многим причинам.

— Что вы имеете в виду?

— Шофера обязательно допросили бы о том, как вы погибли, и он наверняка рассказал бы все.

— Но вы оставили в живых своих соучастников, я имею в виду солдат из бронетранспортера.

— Они скажут в гестапо, что случайно наткнулись на ваш автомобиль. Это проверенные парни, на них можно положиться.

— Почему вы не сказали мне о том, что собираетесь ликвидировать моего шофера?

— Если бы вы были на моем месте, то поступили бы точно так же. Я пощадил вас.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Этот солдат давно служил у вас?

— Да.

— Личный шофер всегда лицо доверенное. Вам было бы жаль его, не так ли? Я не хотел ставить вас в неловкое положение, но и оставлять в живых шофера не ймел права.

— Прекратим этот разговор, майор, — с раздражением произнесла Миллер. — Вы не доработали операцию и, не доставив нас в известность, чуть не сорвали ее. Вам известно, куда направляются ценности? — неожиданно решилась спросить Эльза.

— Известно.

— Я не верю в это.

— Ваши ценности, фрау гауптман, будут отправлены в Швейцарский банк и положены на имя одного сотрудника. Первоначальная цель этого банковского счета — оплата агентов по легальным каналам.

— А в дальнейшем какая цель этого банковского счета?

— Я понимаю, что вас интересует. Мне кажется перестраховкой такой дальний прицел, но я докажу вам, что мне известно абсолютно все. Если мы проиграем эту войну, деньги пойдут на борьбу патриотов великой Германии по возрождению нацизма в Европе, то есть на возрождение Германии.

— Почему эта операция проводится в строгой секретности?

— Ведомства Бормана и Риббентропа уже начали переправку золота и драгоценностей в Швейцарию. Это делается в глубочайшей тайне от всех. Мы не имеем права отставать от них, в случае неудачи хозяином положения станет тот, у кого за границей будет достаточно средств для ведения борьбы за возрождение Германии.

— Вам известно, кто будет заниматься переправкой ценностей в Швейцарию?

— Да. Доставкой ценностей в Швейцарию будет заниматься служба диверсий. Кто именно будет отвозить ценности в банк — знают только начальник управления и Штольц.

— Я все–таки никак не могу смириться с тем, что вы, зная, насколько важна операция, не отнеслись к ней со всей серьезностью.

— При разборе операции начальник управления подтвердит мою правоту. Перед отъездом мне были даны полномочия действовать на свое усмотрение, не советуясь ни с кем. Этим ни в коей мере не высказывалось недоверие к вам. Операция проводилась под руководством одного человека, чтобы не было разногласии.

— Вы знаете, Герфт, у меня и Гардекопфа возникло подозрение, что нас тоже могут ликвидировать.

— Советую вам, фрау гауптман, забыть эту историю. Нам еще придется встречаться с вами, операция только начинается, а работать вместе, не доверяя друг Другу, невозможно. Вы согласны?

— Ну что же, забудем сегодняшнее недоразумение. Надеюсь, такое больше не повторится… А теперь расскажите, Герфт, что нового в управлении?

— А что конкретно интересует вас, фрау гауптман?

— Люблю сенсационные новости, — объявила Эльза.

— Ну что же, есть для вас сенсация. Несколько дней тому назад в управлении схвачен шпион. Один из сотрудников управления работал на какую–то из разведок.

— Как его взяли?

— Во время сеанса радиосвязи. Он вел передачи из трех мест, запеленгованных уже давно. За этими районами велось круглосуточное наблюдение пеленгаторной службы. Когда радист в очередной раз вышел в эфир, его схватили черев полторы минуты после начала работы рации.

— В какой стране изготовлена рация?

— Установить пока не удалось. Рация совершенно нового типа, маленькая по размеру, но довольно мощная.

— Как вел себя шпион при аресте?

— Он тан увлекся передачей, что не услышал, как к нему подошли.

— Давно этот человек в абвере?

— Два года.

— Кто занимается им?

— Сам начальник управления, кроме Штольца никто во время допросов не допускается.

— Начальника управления ожидают большие неприятности в связи с этим?

— Не думаю. Он сумеет выжать из шпиона признание.

— Спасибо, майор, вы немного развлекли меня.

В салон вошел бортрадист.

— Господа офицеры, идем на посадку, пристегните ремни.

Как только самолет приземлился, Герфт первым спустился по трапу вниз, подождал Эльзу и сказал:

— Фрау гауптман, нас ждут, все едем в управление. Это — приказ.

Подошел Гардекопф с тяжелым чемоданом в руке, Эльза огляделась и увидела приближающихся быстрыми шагами секретаря начальника управления и шофера Штольца.

— С благополучным прибытием в Берлин, фрау гауптман, — приветствовал секретарь, улыбаясь Миллер так, словно они были старыми друзьями. От обычной надменности не осталось и следа.

— Спасибо.

На Герфта секретарь не обратил внимания, будто его и не было.

Все направились к автомобилю. Замыкал группу Герфт.

Миллер заметила, что он нахмурился, и позвала его:

— Герфт, что вы плететесь сзади в одиночестве, догоняйте нас.

Майору, видно, понравилось, что Миллер обратила на него внимание. Он догнал ее и зашагал рядом.

Эльза приказала Гардекопфу садиться впереди, а чемодан взять на колени. Она никому не доверяла его содержимое, кроме своего заместителя.

Шофер лихо развернул автомобиль и помчался к Берлину. Эльза смотрела в окно. Ничто не напоминало о том, что война продолжается, жестокая и кровопролитная. Поля, расчерченные на правильные квадраты и прямоугольники, ярко зеленели под июльским солнцем. Вдали виднелись нечеткие фигурки людей, обрабатывающих землю. Все вокруг дышало спокойствием и миром. Эльзе приятно было смотреть на эту благодать, но неожиданно все кончилось: по дороге на полевые работы гнали узников концлагеря, и вмиг померкли краски полей, унеслось романтическое настроение. Эльза плотно сжала губы: колонна пленных вернула ее к действительности.

Чем ближе подъезжали к городу, тем больше встречалось автомобилей с военными, а в одном месте, в километрах шести от Берлина, регулировщики остановили движение: дорогу пересекали танки. Минут пятнадцать все стояли и смотрели на грохочущие стальные громадины.

— Впечатляющее зрелище, фрау гауптман. Вам приходилось раньше видеть подобную картину? — спросил секретарь начальника управления.

— Я видела эти танки после боя с противником. Только выглядели они, как разбросанный по полю металлолом.

— Что за техника у русских?

— Я в этом мало смыслю, но офицеры вермахта отзываются о ней неплохо. У многих немецких офицеров я видела русские автоматы ППШ.

— Что особенного в этом оружии?

— Большой боезапас в магазине автомата.

— Это я слышу впервые. В Европе хвалили наш шмайсер.

— Они просто были не знакомы с русским оружием.

Подъехали к управлению. На крыльце стоял штандартенфюрер Штольц. Миллер улыбнулась ему приветливо.

— Рада видеть вас, господин штандартенфюрер.

— Я тоже очень рад, что ты благополучно долетела; Советы совсем обнаглели. Добираются до Берлина. Позавчера вражеские бомбардировщики сбросили бомбы в двадцати двух километрах от столицы рейха.

— Нам повезло, мы не встретили в воздухе их самолеты.

— Слава Богу.

У входа в здание управления Миллер тотчас бросилось в глаза, что вместо двух часовых, как было раньше, здесь находилось теперь четыре и два офицера сидели за столом дежурного. Штольц, шедший впереди, что–то сказал часовым, и те молча расступились, пропуская всех. У кабинета начальника управления остановились.

— Подождите меня здесь, — сказал Штольц.

Спустя несколько минут он вышел.

— Миллер и Гардекопф, вас ждет начальник управления. Когда освободитесь, зайдете ко мне.

— Хорошо, господин штандартенфюрер.

У шефа они пробыли недолго. Он попросил рассказать, как была осуществлена операция по доставке ценностей в Германию. Эльза все подробно изложила.

Выслушав Миллер, начальник управления поинтересовался:

— У вас были какие–то неувязки?

— Да так, мелочи…

— Конкретнее, фрау гауптман.

— Герфт, не посоветовавшись со мной, застрелил моего шофера.

— У него не было другого выхода.

— Я согласна, но этим он чуть не провалил операцию. Для нас такой ход событий был неожиданный, и лишь чудом Герфт остался жив. Я даже не могу сказать, что удержало меня от ответного выстрела.

— Понимаю, Герфт допустил промах, который мог стоить ему жизни.

— Меня волнует другое.

— Что именно?

— Могла провалиться операция, которой вы придаете большое значение. Я хочу, чтобы впредь, при выполнении подобных операций, во мне видели прямого соучастника, чтобы со мной и моим заместителем Гардекопфом считались, а не ставили нас перед свершившимся фактом.

— Этот вопрос я утрясу. Вам с Герфтом еще придется работать вместе, поверьте мне, больше подобных недоразумений не будет.

— Благодарю вас.

— А теперь дайте мне инвентарную ведомость ценностей.

Эльза вынула из кармана два листа бумаги, сложенные вчетверо, и протянула начальнику управления. Он просмотрел ровные ряды строк и, довольный, улыбнулся.

— Вы поработали неплохо, оберст–лейтенант Миллер.

— Гауптман Миллер, — поправила шефа Эльза.

— С этого момента — оберст–лейтенант. За отличную службу по сбору ценностей вам и Гардекопфу присвоено внеочередное звание. Приказ — у Штольца. Он же дает новое задание.

— Благодарю вас за высокую оценку моих заслуг, — скромно произнесла Эльза.

— Вы заслужили это повышение в звании.

— Еще раз благодарю вас.

— Вы с Гардекопфом никогда не подводили меня, и я не забываю тех, кто верно служит фюреру. Вам, Гардекопф, присвоено звание майора.

— Я оправдаю ваше доверие, — Гардекопф вытянулся по стойке «смирно».

— Вы свободны, майор Гардекопф. Зайдите к штандартенфюреру Штольцу, он ждет вас.

— Слушаюсь.

Новоиспеченный майор четко повернулся и вышел. Начальник управления какое–то время испытующе смотрел на Миллер, затем спросил:

— Эльза, ты не задумывалась, почему такая секретность соблюдалась во время этой операции?

— Я догадываюсь, чем это вызвано, — медленно проговорила Эльза. — Тем, что мы сделали сейчас, ведомства Бормана и Риббентропа занимаются уже определенный период времени.

— Вот это осведомленность! Откуда тебе известно?

— Со слов наших сотрудников.

— Я не спрашиваю, кто тебе сообщил эту новость, но предупреждаю: твое любопытство мне не нравится. В нашем деле каждый должен знать то, что положено ему знать по службе.

— Этот вопрос заинтересовал меня потому, что ценности, собранные моими людьми, могли уйти по нежелательным каналам.

— Объясни, что это значит.

— Занимаясь сбором ценностей, я видела многих высокопоставленных офицеров вермахта, променявших честь солдата на драгоценные камни и золото. Когда Герфт приказал мне оставить чемодан и садиться в автомобиль, я насторожилась. У вас не было повода не доверять мне и моим людям, за столько времени никто из нас ни разу не пытался обогатиться за счет собранных ценностей. Поэтому я отказалась передать ему чемодан, а в самолете вынуждена была осторожно выведать у него все, что ему известно о ценностях.

— Ты поступила правильно. Ценности останутся у меня, ими будут заниматься другие люди. А ты с Гардекопфом сегодня же вылетишь во Францию, твои подчиненные тоже будут доставлены туда самолетом.

Миллер озадачила такая спешка. Ей необходимо было связаться с бывшим хозяином ресторана «Викинг» и передать информацию для Центра. А времени у нее в обрез.

— Нам можно будет привести себя в порядок с дороги? — спросила она.

— Двух часов вам хватит?

— Думаю, хватит.

— Отлично. Передашь Штольцу, что я разрешил вам пробыть в Берлине два часа для устройства личных дел.

— Благодарю.

— Устала, девочка? — Штольц, улыбаясь, смотрел на Эльзу.

— Есть немного.

— Ничего, во Франции отдохнешь, это — не Россия.

— Мне разрешено два часа побыть дома, привести себя в порядок. Я все–таки еду во Францию, не помешало бы и прическу поправить, — кокетливо молвила Эльза.

— На аэродроме ты должна быть через четыре часа. Мой автомобиль в твоем распоряжении. Так что времени у тебя хватит и на прическу.

— Спасибо, господин штандартенфюрер.

— Как настроение у начальника управления?

— Доволен, не ожидал ценностей на такую сумму.

— Это очень хорошо, что он доволен. Я просил его дослать тебя в Швейцарию для контроля за агентами, сдающими ценности в банки. Он ответил, что добыть их намного труднее, чем сдать. С полгода тебе придется поездить по Европе, а там, будем надеяться, прочно осядешь в управлении.

— В настоящее время я должна безвыездно находиться во Франции?

— Нет, твое передвижение никто не ограничивает, но в первую очередь необходимо наладить дела во Франции. Много говорить не стану, подробные инструкции ты получишь на месте. Дело не новое, справишься, я лишь хочу немножко ознакомить тебя с положением во Франции. Только в 1942 году мы начали применять там жесткие репрессивные меры, до этого Франция возмещала оккупационные расходы. Сейчас мы вывозим оттуда к тому же промышленные товары и продукты питания. Всем этим занимаются специальные службы, и подключать к ним тебя мы не будем. Работа у них налажена. В последнее время мною хлопот доставляет движение Сопротивления. Петэн помогает нам чем может, но Сопротивление достигло таких размеров, что сам он уже не может принять какие–либо существенные меры. Мы включились в борьбу с французским Сопротивлением. В 1942 году в концлагеря было отправлено 104 эшелона с заключенными, а в 1943 году только за каких–то полгода — 242 эшелона, в том числе несколько эшелонов с женщинами и детьми. Сейчас я подхожу к самому главному. Борьба по сдаче ценностей во Франции не велась, до конца 1942 года это почти не имело смысла. Сейчас, когда в концлагеря отправляются сотни эшелонов в год, когда расстреливаются тысячи заложников, твоя служба, Эльза, нужна во Франции. В руках солдат и офицеров наших оккупационных войск сосредоточены большие ценности. От твоего умения, опыта зависит многое. Эффект может быть потрясающий! — заключил Штольц.

— Только при поддержке высшего офицерства наших войск во Франции я смогу добиться успеха. У меня должны быть приказы, касающиеся непосредственно оккупационных войск во Франции.

— Такие приказы уже туда отосланы, копии их полу, лишь у секретаря. У него подготовлены все необходимые для тебя документы.

Штольц нажал кнопку вызова. Тотчас дверь открылась, и на пороге появился секретарь.

— Слушаю вас, господин штандартенфюрер.

— Принесите документы, подготовленные для Миллер.

Спустя несколько минут Эльза держала в руках портфель, который вручил ей секретарь Штольца. Провожая ее до двери, штандартенфюрер спросил:

— Вопросы ко мне есть?

— Есть просьба. Как только мои подчиненные прибудут в Берлин, прошу переправить их во Францию. Работы там, как я поняла, много, и времени на отдых у нас сейчас нет.

— Не беспокойся, Эльза. Мы сразу же отправим их самолетом. Пусть это не волнует тебя. Что еще ты хотела бы узнать?

— Ценности во Франции будут сдаваться в оккупационный банк?

— Этим вопросом будет заниматься Герфт. Сдавать ценности не спеши.

— Понятно. Герфт будет в моем подчинении? — не удержалась от вопроса Эльза.

— Нет. Он будет получать инструкции непосредственно от начальника управления.

— Я так и думала.

— Ты не довольна?

— Нет. Мне хотелось бы, чтобы все операции, касающиеся ценностей, были проведены четко и чисто. А Герфт любит играть на публику.

— Что ты предлагаешь?

— Операции должны согласовываться со мной, и в них должен принимать участие кто–то из моих людей. Я не желаю, чтобы ошибки Герфта записывали за мной.

— Хорошо, — согласился с доводами Миллер штандартенфюрер. — Пусть будет по твоему. Герфт будет согласовывать с тобой свои действия.

— В таком случае больше вопросов нет, — улыбнулась Эльза.

XII

Эльза решила передать шифровку через Отто Шальца — резидента бывшей чехословацкой агентуры, а теперь мастера парикмахерской «Драгун».

Оформив все документы, она из управления поспешила в пансион. Машина Штольца, находившаяся в ее распоряжении, была как нельзя кстати. Ведь успеть надо было многое.

В пансионе Миллер переоделась в гражданскую одежду, зашифровала информацию и быстро сбежала вниз.

От постоянной спешки, волнения Эльза раскраснелась, волосы крупными локонами спадали ей на плечи. Стройная, подтянутая, она была прелестна. Водитель Штольца с восхищением произнес:

— Фрау оберст–лейтенант, я не встречал женщин красивее вас.

— Унтер–офицер, не говорите глупостей, везите меня на Вильгельмштрассе, — отрезала Миллер командным тоном.

Машина плавно тронулась с места и помчалась улицами Берлина. Когда до парикмахерской «Драгун» осталось не более квартала, Эльза приказала остановиться. Не торопясь, с видом женщины, которой спешить некуда, она направилась в парикмахерскую. Дорогой внимательно осматривала обе стороны улицы, пытаясь установить, нет ли слежки за домом. Ничего подозрительного не заметила.

Отто Шальц работал на старом месте, сооружая замысловатую прическу полной женщине лет пятидесяти. Эльзу он заметил, как только она вошла. По его удивленному взгляду Миллер поняла, что он ее узнал, но не ожидал здесь увидеть.

В общем–то, это была нормальная реакция на ее визит. После того как Эльза передала агентуру Отто Шальца бывшему хозяину ресторана «Викинг», приходить сюда ей не следовало бы, и только по той причине, что больше ни с кем связаться до отъезда во Францию не было возможности, Миллер решилась на этот шаг.

К мастеру была небольшая очередь, три женщины сидели за столом, перелистывая старые журналы. Эльза молча разместилась отдельно, у вешалки, и стала наблюдать, как мастер причесывает свою клиентку. Он работал ловко, с улыбкой объяснял что–то женщине. Миллер видела, как он, переходя с одной стороны кресла на другую незаметно осматривал ее. Чтобы не волновать Шальца, она сидела со спокойным, скучающим лицом.

Закончив делать прическу, Шальц провел женщину до крыльца. На обратном пути он остановился возле Миллер.

— Очень хорошо, что вы пришли, фрау. Горячая вода только появилась, и я не уверен, что она будет целый день. Идите к мойке.

Миллер направилась в комнату, где во время первой встречи у нее состоялся разговор с Шальцем.

Женщины, ждавшие своей очереди, недовольно переговаривались. Дабы избежать нежелательного конфликта Шальц нашел выход из положения:

— Прошу прощения, дамы, но эта девица весь день надоедает мне: она, видите ли, не может дома помыть голову, а у нас не было горячей воды. Она моя постоянная клиентка, и я не вправе не щадить ее время, она сегодня и так слишком много его потеряла.

Женщины любезно уступили.

— Ничего, мастер, мы подождем, такое может случиться с каждой из нас.

— Кроме того, — Шальц наклонился к своим клиенткам и прошептал: — Мне не хотелось бы иметь дело с ее любовником… — он сделал паузу, — старшим офицером гестапо.

Женщины только переглянулись.

— Мы не торопимся, делайте свое дело, — сказала одна из них.

Шальц быстрыми шагами пересек зал и вошел в комнату, где у мойки сидела Эльза.

— Что случилось, фрау Ирма? — встревоженно спросил он.

— У меня совершенно нет времени, неожиданно для себя я уезжаю за границу. Надо срочно передать шифровку от меня тому, кто приходит к вам на связь.

Шальц развел руками:

— К сожалению, срочно не получится.

— Что такое? Что случилось? — Эльза не скрывала волнения. Неужели рушатся все ее планы?

— Того, кто приходит к нам на связь, не будет в Берлине два месяца.

— Он не предложил другого варианта связи?

— Предложил. Но я отказался от тайника.

— Почему?

— Опытные разведчики стараются избегать тайников. Ими пользуются только в самом критическом случае.

— Сегодня именно такой случай! — от безысходности Эльза вскрикнула.

— Я не мог предвидеть этого, — сокрушенно покачал головой Шальц. — Но шифровку оставляйте. Возможно, связник вернется раньше.

Эльза протянула Отто Шальцу небольшой сверток. Он взял его и вышел из комнаты. Возвратившись, отвернул кран, отрегулировал температуру воды и стал мыть Эльзе голову. Затем вытер волосы насухо, и они вдвоем перешли в зал.

— Какую прическу сегодня мы выберем? — спросил учтиво мастер.

— У меня совсем нет времени, решайте сами, для меня главное, чтобы вы сделали ее быстро, — тихо ответила Эльза.

Отто Шальц разделил волосы на две части и начал накладывать на них длинные блестящие зажимы. Эльза не смотрела в зеркало, ей было совершенно безразлично, какая у нее будет прическа. То, что информация не уйдет своевременно, не давало ей покоя. Она даже не заметила, как мастер закончил работу и выжидающе смотрел на нее.

— Вам нравится? — спросил он.

— Что? — не поняла Эльза и тотчас спохватилась: — Спасибо. Отличная прическа. Сколько я вам должна?

— Шесть марок, фрау.

— Возьмите, — Миллер подала ему пятнадцать марок.

— Фрау, вы меня балуете.

— Еще раз благодарю за красивую прическу. До свидания.

— До свидания. Заходите, когда появится необходимость в моих услугах.

— Обязательно, — пообещала Миллер.

Шофер издали заметил Миллер и потихоньку поехал ей навстречу. Эльза ускорила шаг, ей не хотелось, чтобы Отто Шальц видел, как она будет садиться в этот автомобиль. По служебным номерным знакам парикмахер без труда определил бы принадлежность автомобиля к абверу. Вряд ли это принесло бы ему радость, наоборот, могло шокировать. Эльза уже пожалела, что приехала сюда на автомобиле Штольца, но деваться было некуда. Шофер, видимо, понял, что по каким–то причинам Миллер не желает, чтобы из парикмахерской ее увидели, и остановился.

Эльза открыла заднюю дверцу, села в автомобиль и сказала унтер–офицеру:

— В пансион!

— Слушаюсь, фрау оберст–лейтенант.

У пансиона Миллер отпустила шофера на час и, не прощаясь, направилась к себе в комнату.

Почти весь день она ничего не ела и сейчас ощутила сильный, неприятный, похожий на зудящую боль, голод. Эльза поинтересовалась у администратора:

— Узнайте, не смогу ли я сейчас поужинать, я уезжаю и у меня нет времени ходить по ресторанам.

— В ресторанах сейчас ничего нет. Все изменилось, фрау оберст–лейтенант. В Германии очень плохо с продуктами, даже в нашей столовой офицеры недовольны питанием, а в других местах еще хуже кормят. Подождите меня несколько минут, я узнаю, смогут вас покормить или нет.

Эльза стояла у барьера, отгораживающего от холла рабочее место администратора. Через три минуты администратор вернулся вместе с официантом, который всегда обслуживал Миллер.

— Добрый вечер, фрау оберст–лейтенант. Прошу вас в зал, что–то найдем для вас.

— Спасибо.

Эльза села на свое обычное место. Официант остановился у стола.

— Повар жарит для вас отбивную. Сейчас таких блюд у нас практически ее бывает, это только для вас. На гарнир я заказал картофель «фри». Не возражаете?

— Это мой любимый гарнир, благодарю.

Официант направился на кухню. Вскоре он вновь появился, неся перед собой поднос. Только сейчас Эльза заметила, что вид у него угнетенный, невеселый. Он поставил на стол тарелки, кофе и собрался уходить.

— Что с вами? — не выдержала Миллер. — Вы очень изменились. Постарели. Болеете?

— Болею. Но главное, что меня подкосило — это гибель сыновей.

— Как сыновей? У вас погиб один сын.

— О, фрау оберст–лейтенант, я потерял троих сыновей.

— Но я помню, младший был совсем мальчик. Разве его призвали на фронт?

— После похоронной на второго он ушел добровольцем.

— И вы его отпустили?

— Меня никто не спрашивал. Теперь у меня не осталось детей, все трое погибли в России.

— Мне очень жаль.

— Положение у меня очень тяжелое, если и меня призовут в армию, я не представляю, что будет с женой, она сильно болеет. Вы не смогли бы замолвить за меня словечко? Может быть, меня пока не призвали бы?

— Я бы рада вам помочь, но через чае улетаю. Когда вернусь, и сама не знаю.

— Простите за беспокойство, — официант печально склонил голову.

— Попросите кого–нибудь другого, ведь в пансионе живет много офицеров.

— Я просил, но мне отвечают, что моя просьба похожа на дезертирство.

— Жаль. Если до моего возвращения вас не призовут, я постараюсь помочь вам.

— Спасибо, фрау оберст–лейтенант.

Собралась Эльза быстро. Гардекопф уже ждал ее в аэропорту. Как только Миллер вышла из машины, он отрапортовал:

— Самолет готов к отлету. Кроме нас летит еще шесть пассажиров. Все уже на месте.

Он подхватил чемодан Эльзы и зашагал впереди к военному транспортному самолету, стоявшему в метрах пятидесяти от здания аэровокзала.

Миллер и Гардекопф поднялись по трапу в самолет. Заревели моторы, машина покатилась по бетонной полосе. Затем оторвалась от земли и начала быстро набирать высоту.

В самолете находились военные разных родов войск. В основном — старшие офицеры. Эльза и Гардекопф сидели в четвертом ряду.

— Как вы провели время в Берлине? — спросила Эльза.

— Был у матери.

— Как ее здоровье?

— Старушка пока держится. Она так обрадовалась, когда узнала, что я лечу во Францию.

— Почему?

— Там служит мой двоюродный брат, ее племянник, а кроме того, она говорит, что Франция — это не Россия.

— В какой–то степени она права, хотя и там сейчас нелегко.

— Мне давно хотелось побывать во Франции, я столько слышал об этой стране.

— Я, кажется, догадываюсь, что привлекает вас во Франции, — лукаво взглянула на Гардекопфа Эльза и добивала: — Женщины.

— Не угадали, — засмеялся майор. — Больше всего меня привлекают вина, фрау майор.

— Не майор, а оберст–лейтенант, — поправила Миллер.

— Простите, никак не могу привыкнуть к новым званиям. Жаль, что никому из наших ребят не повысили звание.

— В этом виноват Венкель, — нахмурилась Эльза.

— Подлец. Хвала Богу, он получил свое.

— Об этом я хотела бы поговорить с вами, Гардекопф. Мне не нравится ваша самодеятельность.

— Но Венкель заслужил наказание.

— Я ведь запретила вам предпринимать против него что–либо. Вы верите в обвинение, предъявленное мне Венкелем?

— Я верю вам, фрау оберст–лейтенант. Я могу предположить, что вы вступали в контакт с партизанами из каких–то своих соображений. Вы — разведчик, и ваши действия могли исходить из вашего опыта, но что–то не получилось в вашей операции. Вместо триумфа вы навлекли на себя подозрение.

— Значит, вы ликвидировали Венкеля, спасая меня?

— Да, только по этой причине. И потом… не ликвидируй мы Венкеля, нам всем пришлось бы очень худо. Венкель не оставил бы нас в покое. Если вы советский разведчик, то мы, все ваши подчиненные, являемся косвенными помощниками. Допросы, пытки ждали всех нас. То, что Венкель оговорил ваших подчиненных перед штандартенфюрером Штольцем, было его самой большой ошибкой. Ни один сотрудник абвера никогда не простит подобное сотруднику СД.

— Гардекопф, у вас есть основания не доверять мне, — открыто сказала Эльза.

— Они были у Венкеля, у меня их нет, — ответил майор. — Я верю в ваш опыт разведчика, верю вам как человеку. Кем бы вы не оказались в конечном счете — я с вами, фрау оберст–лейтенант. Можете рассчитывать на меня в любом случае.

— Я признательна вам, Гардекопф, за искренние слова, но чем вызвана эта преданность?

— Тем, что вы всегда видели во мне человека, а не палача, которому другие брезговали подать руку, а большая часть офицеров презирала меня за то, что я пытал людей по их же приказу.

— Мне кажется, вы преувеличиваете все.

— Нет, фрау оберст–лейтенант, я ничего не преувеличиваю, но лучше не говорить на эту тему.

— Хорошо, — согласно кивнула Эльза. — Что вы думаете о наших помощниках?

— Они неплохие ребята.

— Фюреру преданы?

— Пока да.

— Как понимать ваши слова?

— Сейчас, когда гибель Германии еще не выражена предельно ясно, когда на эту мысль только наталкивают поражения вермахта на всех фронтах, они верны фюреру. Но если все будет продолжаться без существенных изменений, лишь единицы — фанатики — будут преданы Гитлеру до конца. Основная часть офицеров будет искать выход из создавшегося положения.

— Вы рассуждаете, как политик, Гардекопф.

— Знаете, я всегда обдумывал свои поступки, после того как стал служить в «Мелодии». Через мои руки прошло столько безвинных, но недальновидных людей, что я вынужден был на досуге размышлять о жизни. Времени для этого у меня было достаточно.

— Оставим этот разговор, майор, — перебила Эльза. — Сегодня мы с вами что–то разоткровенничались. Как бы не пожалеть позже об этом…

— Думаю, что ни вам, ни мне жалеть об этом не придется.

Эльза ничего не ответила Гардекопфу. Она взглянула в иллюминатор. Внизу виднелись огни города. Судя по времени, они приближаются к Парижу. Дверь, отделяющая салон от кабины пилота, открылась.

— Господа офицеры, пристегните ремни. Идем на посадку, — объявил пилот.

Пассажиры зашевелились. Вскоре Эльза ощутила толчок, еще один… Самолет шел над самой землей, касаясь колесами взлетной полосы. Наконец он ровно покатился по бетону и остановился.

— Париж, господа офицеры, — сказал пилот. — Желаю вам хорошенько повеселиться, — пожелал он на прощание.

XIII

Миллер и Гардекопф вышли в числе первых. Их должны были встречать сотрудники парижского абвера. Оглядевшись, Эльза увидела двух офицеров в парадной форме, спешивших к самолету. Приблизившись к Миллер и Гардекопфу, они в нерешительности остановились. Один из них спросил:

— Оберст–лейтенант Миллер?

— Да, — ответила Эльза.

— С благополучным прибытием во Францию. Просим следовать за нами.

Офицеры пошли вперед, Миллер и Гардекопф — за ними. До Эльзы доносились обрывки фраз, офицеры о чем–то спорили.

— …что же нам теперь делать?

— …почему нас не предупредили?

Эльза решила выяснить, в чем дело, почему недоумевают встретившие ее и Гардекопфа офицеры. Она окликнула их и строго спросила:

— О чем спор?

Офицеры в ответ молчали.

— Вы что, не расслышали мой вопрос? Ваш спор касается нас?

— Да, фрау оберст–лейтенант. Нам сообщили, — начал объяснять один из офицеров, — что прилетают майор Гардекопф и оберст–лейтенант Миллер. Приказали встретить на высшем уровне, но не предупредили, что вы — женщина.

— А разве это что–то меняет?

— Мы решили организовать вам достойную встречу в нашем казино. Пригласили хорошеньких женщин, они всегда интересовали офицеров из Берлина. А теперь… Как нам быть?

Миллер рассмеялась:

— Стоит ли волноваться из–за пустяков? Мы с большим удовольствием поужинаем с вами. А что касается женщин, думаю, они нам не помешают. Как вы считаете, Гардекопф? — подмигнула Эльза своему помощнику.

— Я полностью согласен с вами, фрау оберст–лейтенант.

Офицеры заулыбались. А Эльза продолжала:

— Видите, господа офицеры, если женщины не интересуют меня, это вовсе не значит, что они не интересуют Гардекопфа. У вас будет сегодня достойный товарищ.

Настроение у встречающих поднялось. Все четверо сели в автомобиль и помчались по темным пустынным улицам Парижа. Миллер смотрела в боковое стекло, но рассмотреть что–либо ей не удалось. За окном была сплошная темень, только изредка встречались автомобили, идущие навстречу.

Вскоре остановились у казино. Там заметили подъехавший опель–капитан. На крыльцо вывалили несколько офицеров и с ними женщины.

Все удивленно смотрели на Миллер. Краем уха Эльза услышала, как кто–то произнес:

— Вот это женщина! Я никогда не встречал женщину в звании оберст–лейтенанта.

— Ты лучше взгляни на ее напарника. Впервые вижу такого майора, хотя в берлинском абвере я кое–кого знаю. Такое впечатление, что перед нами разыгрывается спектакль, написанный пьяным драматургом.

Офицеры засмеялись. Эльза внимательно посмотрела на всех, стараясь запомнить их лица. Впервые она столкнулась с явным непочтением к старшему офицеру.

— Ничего, вы у меня попляшете, — сказала она чуть слышно.

Затем обратилась к одному из встречающих их офицеров:

— Как быть с нашими вещами?

— Сейчас мы проводим вас в комнаты, где вы будете жить. Они расположены на втором этаже казино. Вы не возражаете?

— Не знаю. Ведите в комнаты. Посмотрим, что за жилье вы приготовили нам.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. В коридоре им встретился высокий, худой старик в форменной одежде. Семеня мелкими шажками, он спешил навстречу. Остановившись перед офицерами, вскинул руку в нацистском приветствии.

— Господа офицеры, вот ваши комнаты, — он указал рукой на двери под номерами 21 и 22.

Старик бегом направился к двери комнаты № 21. Открыл ее и отошел в сторону.

— Фрау оберст–лейтенант, ваша комната.

Миллер осматривала комнату придирчиво, внимательно, как и подобает женщине, привыкшей к роскоши.

Старинная мебель, ковры, широкая кровать, на окнах тяжелые коричневые шторы. Посреди комнаты — стол и четыре стула, у окна кресло с резными ножками, рядом с кроватью красивый широкий шкаф.

— На первых порах комната меня устроит. Как будет дальше, я решу через несколько дней.

— Господин майор, ваша комната рядом, — сказал один из сопровождающих.

— Фрау оберст–лейтенант, я оставлю в комнате вещи и зайду к вам.

— Хорошо, Гардекопф, — сказала Эльза и обратилась к офицерам:

— Оставьте меня одну. Через десять минут я буду готова к ужину.

Эльза достала из чемодана парадную форму, быстро переоделась, поправила прическу, мастерски сделанную Отто Шальцем, и вышла в коридор. Офицеры и Гардекопф ждали ее. Все вместе спустились в казино.

В зале людей было немного. Посредине стоял празднично украшенный стол, играла легкая музыка, несколько пар танцевали. Как только Миллер и Гардекопф появились в зале, музыка смолкла, и все присутствующие захлопали в ладони. Один из офицеров поднял руку.

— Господа офицеры, прошу минуту внимания. Разрешите представить вам наших коллег из Берлина: оберст–лейтенант Миллер и майор Гардекопф.

Когда все расселись, официанты налили шампанское. Выл провозглашен первый тост за фюрера, затем выпили за здоровье Миллер.

Эльза сидела рядом с Гардекопфом и внимательно осматривала публику. В основном здесь присутствовали майоры и капитаны. По самодовольным лицам было видно, что эти люди давно не были на фронте и живется им неплохо. Женщины–француженки, их профессию определить не составляло особого труда, чувствовали себя скованно. Они с удивлением смотрели на Миллер, стараясь понять, кто эта женщина в военной одежде.

Эльза подняла бокал с шампанским и сказала:

— Господа офицеры, на таких приятных встречах хочется говорить только хорошее. Я и мой заместитель Гардекопф глубоко тронуты теплой встречей и богатым ужином, организованным нашими коллегами. Мы рады, что находимся среди вас, в маленькой Германии, где все нам знакомо и близко. Господа офицеры, я предлагаю выпить за вас!

Эльза поднесла бокал с шампанским к губам и медленно выпила. Офицеры захлопали в ладони, закричали «Хайль!». Больше всех старался высокий худой мужчина. Его Эльза заметила только сейчас, когда он, поднявшись над всеми, начал размахивать правой рукой, одновременно выкрикивая:

— Хайль фрау оберст–лейтенант, хайль фрау оберст–лейтенант!

Он выделялся среди остальных тем, что был в черном фраке. Миллер внимательно присмотрелась к нему. Она где–то видела этого человека, но где и когда — не могла припомнить. Мужчина не на шутку заинтересовал ее.

Кто же он? И вдруг она вспомнила! Ну, конечно, — Сикорский. Джон Хатт — английский разведчик, приезжавший в Швейцарию для встречи с Бедуином. Тогда Миллер предупредила его о грозящей опасности. Группа СД готовилась схватить его. Интересно, давно он во Франции?

Миллер повернулась к майору, встречавшему ее на аэродроме.

— Господин майор, здесь я вижу штатских. Кто это? — она кивнула в сторону Сикорского.

— Офицер французской тайной полиции, мы часто пользуемся его услугами.

— Но почему он здесь?

— Я пригласил его специально, чтобы вы имели возможность познакомиться с ним. Он будет полезен вам.

— Чем? — удивленно спросила Эльза.

— Этот человек сможет предоставить информацию, у кого из французов изъяты ценности. Я имею в виду французов, отправленных в концлагеря или расстрелянных.

— Вы могли бы познакомить нас в служебное время.

— Для него приглашение на сегодняшний вечер — большая честь. Капитан Ганидек будет вам полезен, — объяснил майор.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Я не прибегаю к услугам людей, которых не знаю.

— Я ручаюсь за него.

— Это меняет дело. Вы напишите мне письменную рекомендацию на этого человека.

— С удовольствием.

— Кстати, майор, вы до сих пор не представились мне.

— Майор Нейталь. Поступаю в ваше распоряжение со своими людьми. Раньше занимался тем, чем будете теперь заниматься здесь вы.

— Вот как! Успехи есть?

— Особенно радоваться нечему. По сравнению с тем, что вывозится отсюда эшелонами, мой труд даже каплей в море не назовешь.

— Наши солдаты и офицеры не грабят французов?

— Крохи, фрау оберст–лейтенант, крохи.

— Что ж, займемся крохами. Сколько у вас людей?

— Шесть человек. Четыре офицера и два шофера. И три автомобиля в нашем распоряжении. Если потребуются, достанем еще.

— Нужны еще три автомобиля.

— Будет выполнено, завтра же.

Эльза вдруг почувствовала усталость. К тому же шампанское ударило в голову. Ей хотелось отдохнуть.

— Как вы считаете, я могу покинуть вас? — спросила она Нейталя.

— Старшие по званию делают всегда то, что им нравится, но раз вы спросили меня, то советую вам побыть здесь еще хоть полчаса. Вы произвели очень хорошее впечатление на офицеров. Им приятно ваше общество. Вы для них — героиня. Побудьте немного.

— Хорошо, — согласилась Эльза.

Утром следующего дня Эльза долго лежала в постели, обдумывая свое положение. Она не могла сосредоточиться. Мысли перескакивали с одного на другое. В Центре ее считают погибшей, связи нет, да еще кроме всего прочего появился Джон Хатт. Как вести себя с ним? Узнал англичанин ее или нет? Вчера он не проявил себя ничем. Может быть, не узнал? Ведь он видел ее в платье, с совершенно другой прической, а одежда, особенно военная и гражданская, меняет внешний облик человека. Конечно, англичанин мог не узнать ее. Но даже если он подозревает, что она та самая женщина, которая предупредила его об опасности в Швейцарии, надо не подавать вида, что она раньше встречалась с ним, это может привести к нежелательным последствиям.

…Здесь во Франции должны быть наши разведчики, но как связаться с ними? Без разрешения Центра такие шаги предпринимать нельзя. Эльза знала, что ее родной город освобожден от фашистов. Как там Иван? Наверное, с войсками регулярной Красной Армии освобождает родные города и села. Эльза была рада за мужа: что может быть лучше для солдата, чем наступление? Ивану пришлось немало пережить за эти два с половиной года. Очень скоро фашисты будут отброшены за пределы Советского Союза. Эльзе было приятно сознавать, что и она внесла вклад в победу советского народа над фашистскими захватчиками. Она в этой войне не стояла в стороне, а была на переднем крае и, кто знает, может, одно из ее сообщений приблизило победу…

В дверь постучали. Миллер соскочила на пол, одела халат, поправила руками прическу.

— Кто? — спросила, не открывая двери.

— Гардекопф. Прибыли наши парни. Хотел посоветоваться с вами по вопросу поселения их и организации службы.

— Где они сейчас?

— В казино.

— Ждите меня. Я быстро.

Ровно пятнадцать минут ушло у нее на утренний туалет. Она спустилась в казино отдохнувшая и веселая. Вся группа сидела за столиками и не торопясь завтракала. Гардекопф, увидев Миллер, скомандовал:

— Встать!

Все вскочили и повернулись к входу.

— Фрау оберст–лейтенант, вверенная вам группа офицеров абвера и гестапо прибыла из Берлина, — отрапортовал Гартман.

Эльза улыбнулась всем и подсела к столику Гардекопфа.

— Майор Нейталь был здесь? — спросила она.

— Так точно, фрау оберст–лейтенант.

— Где он сейчас?

— Ушел подготовить служебные кабинеты.

— Где будет размещаться наша служба?

— Недалеко отсюда. Нейталь занимал половину дома, во второй половине разместилась полевая жандармерия.

— Как решается вопрос с машинами? Я приказала ему достать еще три легковых автомобиля.

— Нейталь уже послал своих людей за ними.

Выяснив главное, Миллер расспросила своего помощника, какое настроение у ее подчиненных, прибывших из Берлина. При этом Эльза предупредила:

— Мы находимся во Франции, Гардекопф. Эта отрава всегда славилась красивыми женщинами и свободной любовью. Переговорите с нашими людьми, чтобы не очень увлекались прекрасным полом. Кроме опасности заболеть есть еще одно обстоятельство, которое должно их удерживать, — приказ фюрера. Вы знакомы с содержанием этого приказа, майор?

— Да. Офицеры должны быть крайне осторожны в вопросе, касающемся общения с гражданским населением оккупированных стран.

— Напомните нашим людям об этом.

— Слушаюсь, фрау оберст–лейтенант! — ответил Гардекопф и смущенно отвел взгляд в сторону, заметив, как в глазах Миллер блеснули лукавые огоньки.

— Вы вчера не нарушили этот приказ, Гардекопф?

— Подобное больше не повторится, — опустил голову помощник Миллер.

— Я не хочу вас ограничивать во всем, но мне хотелось бы, чтобы о ваших встречах с француженками знало как можно меньше людей, — уже серьезно закончила Эльза.

— Я понял, фрау оберст–лейтенант.

Официант принес чай и забрал со стола пустые тарелки.

— Меня интересует еще один вопрос: как произошла отправка наших офицеров из Берлина!

— На вокзале их встретил секретарь Штольца, привез всех в управление. Там с ними переговорил штандартенфюрер, и оттуда на автобусе их привезли в аэропорт.

— Штольц вел беседу со всеми вместе или вызывал по одному в кабинет?

— Он всем вместе объяснил, зачем их направляют во Францию, после того как все вышли, он вызывал к себе Гартмана. Но о чем они говорили, я не успел еще расспросить Гартмана.

— Я спрошу его сама, — подумав, сказала Миллер.

— Простите, но я не советовал бы вам делать это.

— Почему? — удивилась Эльза.

— Гартман может подумать, что вы боитесь чего–то.

— Меня совершенно не волнует то, что может подумать Гартман, — раздраженно молвила Эльза.

— Но разговор у штандартенфюрера мог идти о вас… — осторожно произнес Гардекопф.

— Что? — вскинула брови Миллер. — Послушайте, Гардекопф, не нравится мне все это. Попахивает шантажом.

— Вы неправильно поняли меня, — оправдывался майор. — Я имел в виду…

— Я знаю, что вы имели в виду, — гневно перебила его Эльза. — Вы решили, что если я скрыла историю с Венкелем, то чувствую за собой вину. Вы ошиблись, Гардекопф, я не стала поднимать шум из–за Венкеля лишь по той причине, что он оскорбил меня. Кроме того, мне не хотелось менять личный состав. Сегодня же зайдите ко мне вместе с теми, кто причастен к преступлению. Чтобы все стало на свои места, сыграем в открытую.

— Фрау оберст–лейтенант…

— Все, разговор закончен, — Эльза поднялась со стула.

Гардекопф тоже встал.

— Вы знаете дорогу к нашему месту службы?

— Нейталь оставил здесь лейтенанта, он проводит нас.

На улице со скучающим видом прохаживался молоденький лейтенант. Гардекопф подозвал его. Тот вытянулся по стойке «смирно» и громко произнес:

— Прошу следовать за мной, господа офицеры.

Затем резко повернулся кругом и зашагал по тротуару. Дом, в котором помещалась служба Нейталя, находился в метрах четырехстах от казино. На крыльце стоял часовой — солдат полевой жандармерии. Все прошли мимо него в здание и поднялись на второй этаж.

В коридоре их встретил Нейталь и любезно пригласил Миллер:

— Фрау оберст–лейтенант, прошу в ваш кабинет.

Эльза открыла дверь и очутилась в приемной. За столом сидел лейтенант. Увидев Миллер, вскочил, вскинул руку в нацистском приветствии.

— Ваш секретарь, фрау оберст–лейтенант, — отрекомендовал его Нейталь.

— Секретаря я подберу из своих людей, — ответила Миллер.

— Вас понял. Лейтенант, вы свободны.

Миллер внимательно осмотрела кабинет и осталась довольна.

— Неплохо. Садитесь, господа офицеры.

Все сели на кресла, стоящие в два ряда у стены. Эльза подошла к столу, положила на него портфель с документами.

— Господа офицеры, — начала говорить Миллер, — здесь кроме Нейталя, присутствуют все, с кем я была в России. Ваша работа в России заслужила хорошую оценку высшего начальства, и, если бы не клевета штурмбанфюрера Венкеля, вы все были бы достойно награждены. До не отчаивайтесь, здесь у вас поле деятельности шире, я заслужить награду может каждый. Сегодня я определю каждому из вас зону действия и предупреждаю, что вы должны оправдать доверие фюрера, пославшего вас не на восточный фронт, а сюда. Я не завидую тому, кто не справится с поставленной перед ним задачей. Сегодня вы свободны. Завтра в 8.00 всем быть у меня в кабинете. Вопросы есть?

— Никак нет, фрау оберст–лейтенант, — хором ответили подчиненные Миллер.

— Гардекопф, Гартман и Замерн, останьтесь. Майор Нейталь, подождите в приемной.

Когда за последним офицером закрылась дверь, Эльза заговорила:

— Сегодня майор Гардекопф намекнул о том, что якобы вы оказали мне услугу. Я хотела бы уточнить, о чем идет речь?

Все молчали, опустив головы.

— Гартман, объясните мне, что имел в виду майор?

— Я не знаю, фрау оберст–лейтенант.

— Замерн, может быть, вы внесете ясность?

— Никак нет, фрау оберст–лейтенант. Лично я никакой услуги вам не оказывал.

Миллер сурово посмотрела на Гардекопфа. Майор, побагровевший от злости, поднялся с кресла.

— Они знают, о чем идет речь.

— Они, может, и знают, но я не знаю, а как командиру мне положено знать все.

— Вам известно, фрау оберст–лейтенант, кто убил Венкеля.

— Кто его убил? — продолжала игру Эльза.

— Я, Гартман и Замерн.

— Это правда, Гартман и Замерн? — Эльза явно издевалась над своими подчиненными.

Те молчали.

— Встать! — закричала Миллер.

Офицеры вскочили, вытянулись по стойке «смирно».

— Я вас спрашиваю, майор Гардекопф сказал правду?

— Да, — тихо ответил Гартман.

— Вы знаете, что ожидает вас за убийство старшего по званию?

— Так точно, фрау оберст–лейтенант.

— Я вызвала вас сюда, чтобы раз и навсегда договориться: вы никогда не будете мне напоминать о том, что я знала, кто убил Венкеля. Он поступил со мной, как последний негодяй. Я даже мертвого ненавижу его, но у него перед фюрером есть оправдание. Он заподозрил меня в связи с партизанами. Оскорбленные его клеветой, вы свели с ним счеты, и только потому, что сработано было чисто, я не подняла шума, хотя догадывалась, чья это работа. Теперь, пользуясь тем, что я не отдала вас под суд и таким образом косвенно являюсь соучастником преступления, вы начинаете меня шантажировать.

Гартман и Замерн с недоумением переглянулись.

— Никто из нас не пытался вас шантажировать, — ответил за двоих Гартман.

— Значит, вы, майор, занялись этим по собственной инициативе? — спросила Миллер Гардекопфа.

— Я не пытался шантажировать вас, фрау оберст–лейтенант.

— Вы сказали, что Гартмана перед отъездом вызывал штандартенфюрер Штольц и вполне возможно, что Гартман мог рассказать ему о том, что произошло в России.

— Да, я сказал именно так.

— Гартман, вы сообщили штандартенфюреру о том, как совершили убийство и по каким причинам?

— Никак нет, фрау оберст–лейтенант. Меня об этом не спрашивали.

— Зачем же вас вызывал штандартенфюрер Штольц?

— Это я смогу сказать вам только наедине.

— Хорошо. А теперь я обращаюсь к вам троим: какие выводы вы сделали из сегодняшнего разговора? Гартман, отвечайте.

— Я считаю, что мы должны просить вас о том, чтобы вы забыли об этом случае.

— А остальные?

— Мы тоже так считаем, — ответил за двоих Гардекопф.

— Ну что же, забудем об этом. Но если вы еще хоть один раз напомните мне об убийстве Венкеля, все трое Пожалеете, что вас не расстреляли на следующий день после того, как вы ликвидировали штурмбанфюрера. Все поняли?

— Так точно, фрау оберст–лейтенант.

— Отдыхайте. Гартман, задержитесь.

— Штандартенфюрер Штольц просил меня, — начал Гартман, как только они остались вдвоем, — уделить побольше внимания переписи собранных ценностей. Один экземпляр в тайне от вас приказал он переправлять ему.

— Он что, не доверяет мне?

— Я спросил его об этом. Он сказал, что доверяет вам больше, чем себе, но сейчас вы имеете дело с ценностями, а они могут ввести в соблазн и святого.

— Ну что же, выполняйте распоряжение штандартенфюрера. Получите повышение в звании.

Гартман преданно смотрел на Миллер.

— Я буду показывать вам экземпляры, которые надо отправлять в Берлин.

— Не нужно. Я не собираюсь воровать ценности.

— Я в этом не сомневаюсь, фрау оберст–лейтенант, но не кажется ли вам, что есть смысл кое–что утаить… — осторожно произнес Гартман.

— Я не собираюсь этого делать и вам не советую. Если я узнаю, что вы решились на такой шаг, тотчас отправлю вас к штандартенфюреру. Так как вы являетесь его доверенным лицом, пусть он решает, что с вами делать.

— Я никогда не отважусь на подобное.

— Зачем же вы советуете мне?

— У вас есть возможность, а у меня ее нет.

— Все, Гартман, вы свободны, — резко прервала разговор Эльза. — Скажите Нейталю, пусть зайдет ко мне.

С майором Нейталем Миллер хотела поговорить о работе, о результатах этой работы. Ведь Нейталь занимался тем, чем теперь предстоит заниматься ей, Эльзе. Расспросив майора подробно о его службе, Миллер сказала:

— С завтрашнего дня своих подчиненных передайте Гартману. Вы будете моим заместителем по связи с командованием подразделений вермахта, находящихся здесь. Возьмите приказы рейхсфюрера СС Гиммлера, там подробно изложены наши полномочия. Держитесь с достоинством и требуйте от начальства частей вермахта содействия нам во всех мероприятиях, которые мы будем проводить.

— Вас понял, фрау оберст–лейтенант.

— И еще. Вчера на вечеринку вы пригласили французского капитана Ганидека, я хотела бы убедиться, что от него будет польза нам. Вы можете вызвать его сюда?

— Так точно, фрау оберст–лейтенант.

Нейталь подошел к телефонному аппарату, снял трубку, набрал нужный номер.

Спустя несколько минут дверь кабинета отворилась и на пороге появился Замерн.

— Фрау оберст–лейтенант, капитан Ганидек просит разрешения войти.

— Пусть войдет.

Да, это был он, английский разведчик Джон Хатт, Эльза нисколько в этом не сомневалась.

Так вот откуда он приехал в Швейцарию. На новичка не похож. Скорее всего, из Швейцарии он выехал под другой фамилией, но кто сообщил в абвер о его прибытии в Лозанну? Если источник информации находится во Франции, дела у Джона Хатта неважные. Густав Нейс говорил ей, что информация на Сикорского поступила из Англии. Густав мог не знать всей правды.

С минуту Эльза молча рассматривала Ганидека. Затем сказала:

— Господин капитан, майор Нейталь очень хорошо отзывается о вас. Он доказывает, что вы можете быть полезны при изъятии у немецких солдат и офицеров ценностей, которые они взяли у французов и не сдали в казну рейха.

— Я не знаю, смогу ли принести большую пользу, но кое–какую информацию могу передать. Ко мне часто обращаются французы с просьбой помочь им вернуть ценности, которые забрали немецкие солдаты и офицеры при обысках и арестах близких.

— Я думаю, ваша информация может быть полезна нам. Ну а услуги ваши будут достойно оплачены, капитан. Устраивает вас такой вариант сотрудничества?

— Да, фрау оберст–лейтенант, конечно.

— Когда вы сможете предоставить мне информацию?

— Если вы не возражаете, сейчас.

— Отлично, — искренне обрадовалась Миллер.

— Прошу прощения, фрау оберст–лейтенант, но я хотел бы иметь дело с одним человеком. Сами понимаете, у меня нет ни малейшего желания заиметь врагов среди немцев. Назначьте одного офицера, через которого я буду передавать информацию.

— Вы будете передавать информацию лично мне, — Эльза повернулась к Нейталю: — Майор, вы свободны.

— Слушаюсь, фрау оберст–лейтенант. Я вам потребуюсь сегодня?

— Нет. Поезжайте в воинские подразделения. О результатах доложите завтра утром.

Как только майор Нейталь скрылся за дверью, капитан Ганидек, силясь вспомнить что–то, поинтересовался:

— Мы не могли с вами, фрау оберст–лейтенант, где–то встречаться ранее?

Миллер пожала плечами:

— Вы были в Германии? В России?

— Нет, — покачал головой капитан.

— Во Франции я впервые. Вы могли меня видеть только вчера.

— Именно вчера мне показалось, что я встречал вас раньше. В Швейцарии вы часто бываете?

— Приходилось, — неопределенно ответила Эльза.

— Фамилия Сикорский вам ни о чем не говорит?

— Кто этот человек? Род занятий?

— Простите, я не могу ответить на этот вопрос, — нахмурился Ганидек.

— Я могла забыть фамилию, в Швейцарии мне приходилось встречаться с совершенно разными людьми. Чем занимался этот Сикорский?

— Он — английский разведчик, его настоящая фамилия Джон Хатт.

— Это ваш знакомый? — Миллер пристально смотрела на капитала Ганидека.

У того на лице было написано неподдельное удивление. Некоторое время он молчал, затем медленно протянул:

— Мне казалось, что вы знакомы с ним.

— А что может быть общего у оберст–лейтенанта абвера с английским разведчиком?

— Абвер не исключает такие знакомства.

— Может быть. Этот человек здесь? Я хотела бы посмотреть на него. Познакомьте меня с ним, капитан. Для вас это будет большая удача. Абвер такие услуги оплачивает не скупясь. Вы ведь не миллионер, и деньги для вас имеют немаловажное значение.

— Вы совершенно правы, фрау оберст–лейтенант. Разрешите задать вам один вопрос? — думая о чем–то своем, спросил Ганидек. — У вас есть сестра? Или родственница, очень похожая на вас?

— Нет ни сестры, ни похожей родственницы. А почему это интересует вас?

— Меня не оставляет ощущение, что я где–то видел вас… Моя память меня еще не подводила.

— И моя — тоже. Я могу забыть фамилию, но лицо человека, с которым я когда–либо встречалась, никогда.

Ганидек, все еще хмурясь, продолжал:

— Встреча с женщиной, похожей на вас, была настолько необычной, что я ее запомнил на всю жизнь, вот почему я так уверен, что это были именно вы.

— Вы заинтриговали меня, капитан. Расскажите, что же случилось с вами? Романтическая история? Кто эта женщина? Как ее фамилия?

— Мне не известна ее фамилия.

— Ох уж эти французы! — воскликнула Эльза. — Завести роман, влюбиться и не поинтересоваться, кто она.

— Это был не роман.

— Легкий флирт?

— Это было совсем другое.

— Что же это было, черт возьми! Скажите наконец, вы же понимаете, как трудно говорить с человеком о чем–то, когда понятия не имеешь, что он имеет в виду. Я искренне хочу помочь вам найти эту женщину.

— Она спасла мне жизнь, фрау оберст–лейтенант.

— Вы даже не поинтересовались, кто она?

— У нас не было для этого времени.

— Поистине история, достойная француза.

— Вы ничего не понимаете, фрау оберст–лейтеназт.

— Вас очень трудно понять. Расскажите откровенно, что случилось с вами и зачем вам эта незнакомка, если вы не влюбились в нее, — серьезно произнесла Миллер.

— Я был в Швейцарии с одним интересным заданием, — начал капитан Ганидек. — Частного характера, — тут же добавил он, как бы предупреждая возможный вопрос Миллер. — Как только я приехал в Швейцарию, ко мне в номер зашла женщина и предупредила, что меня ожидают большие неприятности: моей жизни угрожает опасность.

— И вы ей поверили?

— У меня не было другого выхода. И потом… она привела такие доказательства, что не поверить ей я не мог.

— Что же это за доказательства?

— Она назвала мою фамилию и цель моего приезда в Швейцарию. Она спасла меня от верной гибели.

— Очень интересная история. Английский разведчик как–то связан со всем этим? — хитро прищурив глаза, спросила Эльза.

— Да, — последовал короткий ответ.

— Так вы обещаете мне сообщить о Джоне Хатте, как только он появится во Франции?

— Обещаю.

— Хорошо. Теперь давайте займемся делом, по которому я вызвала вас. Вы сказали, что готовы предоставить мне списки немецких солдат и офицеров, имеющих ценности, изъятые у французов.

— Списки со мной. Но я хотел бы продать их вам, фрау оберст–лейтенант.

В глазах Эльзы загорелись злые огоньки:

— Я покупаю только ценный материал. Пока я не буду убеждена, что ваша информация стоит того, чтобы я заплатила за нее, вы не получите ни гроша.

— В таком случае, я не отдам вам эти списки.

— Отдадите…

Эльза вышла из–за стола, приоткрыла дверь и бросила небрежно Замерну, расположившемуся на месте секретаря:

— Из моего кабинета никого не выпускать. Позовите майора Гардекопфа.

— Слушаюсь, фрау!

Миллер вернулась на прежнее место.

— Я жду списки, капитан, — растягивая слова, сказала Миллер.

— Теперь я удостоверился, что вы не та женщина, которая спасла мне жизнь.

— Я — оберст–лейтенант абвера, — жестко произнесла Эльза. — Списки — на стол.

Но Ганидек был не из тех, кто легко складывал оружие:

— Где гарантия, что я получу вознаграждение? — спросил он.

— Поверьте мне на слово.

— Придется. Возьмите списки.

Капитан Ганидек вынул из внутреннего кармана лист бумаги, сложенный пополам, и протянул Миллер. Эльза бегло просмотрела его, бросила на стол и сказала французу:

— Но здесь только фамилии и воинские звания немецких солдат и офицеров, а где данные об изъятых ценностях и о тех, у кого они были изъяты?

— Я не взял их с собой.

Эльза удивленно подняла брови.

— Как понимать вас?

— Я предвидел такой исход разговора, фрау оберст–лейтенант.

— Значит, вы не желаете сообщить мне, у кого и что именно изъято?

— Просто я хочу знать, есть ли мне смысл рисковать.

«А он — крепкий орешек», — мелькнула в голове у Эльзы мысль.

— Вы очень предусмотрительны. Но по этим данным я не смогу предъявить обвинение перечисленным в этом списке немецким солдатам и офицерам.

— О, я понимаю, фрау оберст–лейтенант, но ничем не могу помочь вам, — он нагло смотрел Миллер в глаза.

— Вы провели майора Нейталя, как мальчишку, но не учли, что со мной у вас этот номер не пройдет, — вспыхнула Эльза.

В это время в кабинет вошел Гардекопф и остановился у двери. Было видно, что он взволнован и даже испуган. Миллер знала, чем это вызвано: что ни говори, а славно повернула она дело с убийством Венкеля. Гардекопф, старавшийся помочь ей, не ожидал такой отваги от Миллер и теперь терялся в догадках, как же она относится к нему.

Майор посмотрел на француза, затем перевел взгляд на Эльзу.

— Майор, садитесь рядом с капитаном, — приказала Миллер своему помощнику.

Он быстро пересек кабинет и сел рядом с Ганидеком. Французу такой сосед явно не понравился.

— Фрау оберст–лейтенант, вы вызвали господина майора для того, чтобы он поехал со мной за второй частью информации?

— Нет, я вызвала его для того, чтобы он обыскал вас.

— Вы не имеете права! — вскочил на ноги Ганидек.

— Когда речь идет о чести немецкого офицера, я обязана поступить именно так. Если вы говорите правду, майор поедет вместе с вами, но только предварительно обыскав вас.

— Это унижает любого человека, а я — французский офицер.

— Когда вы торговались со мной, то были похожи не на офицера, а на лавочника–неудачника. Вы осмелились не поверить оберст–лейтенанту абвера на слово.

Ганидек сдался. Тяжело вздохнув, он вынул из бокового кармана лист бумаги. Миллер прочитала написанное и улыбнулась.

— Вот сейчас вы похожи на французского офицера, капитан. Мы с вами обязаны помогать друг другу.

— Да, фрау оберст–лейтенант. Я могу идти? — хмурясь, спросил Ганидек.

— Нет. Мы с вами еще не заключили контракт.

— Какой контракт? — изумился капитан.

— Вы должны написать на мое имя заявление о том, что желаете сотрудничать с абвером.

— Этот документ будет храниться у вас? — поинтересовался Ганидек.

— Нет, я перешлю его в Берлин.

— Меня не устраивает такое сотрудничество — оно по рукам и ногам свяжет меня.

— В таком случае, я не смогу платить вам большие суммы за ваши услуги.

— Мне очень не хотелось бы писать это заявление, фрау оберст–лейтенант, — настаивал капитан.

— Напишите от вымышленного лица.

— Лицо будет вымышленное, а почерк мой?

— Вы рассуждаете как криминалист или преступник.

— Просто мне не хочется попасть в неприятную историю.

— Я не понимаю вас. Мне кажется, что, став агентом абвера, вы будете, находиться под надежной защитой.

— До тех пор, пока здесь, в Париже, ее представлять будете вы. В любое время вас могут перевести в другое место, прибудет кто–то другой, для кого я — обычный агент и спрашивать с меня будут, как с обычного агента.

— За стоящую информацию хорошо платят всем агентам.

— Да, но я желаю быть свободным человеком, передавать информацию тогда, когда сочту это нужным, а не тогда, когда от меня будут требовать ее.

— Такой вариант сотрудничества не устроит ни одну службу. И вообще, вам не кажется, что у нас происходит пустой разговор. Лучше скажите, как будет осуществляться дальнейшая связь между нами?

— Если ко мне в руки попадет интересующий вас материал, я тотчас приду к вам.

— Хорошо, — кивнула Эльза. — Завтра зайдите за гонораром.

— Сколько вы заплатите мне?

— Я не знаю, как вы оцениваете свою услугу?

— Пять тысяч марок.

— Завтра получите семь тысяч. Две — в качестве аванса за последующую информацию.

— Согласен.

XIV

Оставшись в кабинете одна, Миллер подошла к окну. О сегодняшнем дне стоило хорошенько поразмыслить. Эльзе очень не понравилось то, что Ганидек догадывается, что она именно та женщина, которая спасла его в Швейцарии. Правда, он не уверен на все сто процентов, но все же…

Несколько раз Эльза прошла взад и вперед по кабинету. Что–то ее тревожило в ситуации с Ганидеком, но она не могла разобраться, что именно.

Капитан присутствовал на вечеринке, посвященной приезду подполковника Миллер. О том, что Миллер — женщина, не знал никто, даже майор Нейталь. На вечеринку были приглашены офицеры, имевшие прямое отношение к службе Нейталя. Почему капитан Ганидек оказался в их числе! Почему майор Нейталь пригласил его? Может, Нейталь работает на Ганидека? Надо присмотреться к майору.

Итак, еще не зная, что оберст–лейтенант Миллер — женщина, Ганидек пытался завязать знакомство. Списки на солдат и офицеров, уличенных в присвоении ценностей, были заготовлены у него заранее. По всему видно, что деньги не интересуют француза, торговался он лишь для того, чтобы Миллер не заподозрила, что он принес списки не ради денег, а ради чего–то другого. Ради чего он пошел на встречу с ней? Ответа на этот вопрос Эльза не находила.

Одно она твердо решила: в любых обстоятельствах необходимо доказывать Ганидеку, что она — оберст–лейтенант абвера, и никто больше…

И снова мысленно она возвращалась к вопросу, так мучившему ее сознание: «Почему Ганидек, еще не зная, кто приедет на место майора Нейталя, не теряя времени, готовил услугу этому человеку? Какую выгоду хочет извлечь из этого? Что его интересует? Что именно?..»

Миллер стояла и смотрела в окно. Она слышала, как отворилась дверь и вошел Гардекопф, но продолжала стоять спиной к двери, не обращая внимания на майора. А Гардекопф прикипел на месте, не решаясь напомнить о себе. Так длилось минуты три, пока Эльза не вернулась к столу и села в кресло.

— Присаживайтесь, Гардекопф. Осваиваетесь понемногу на новом месте? — спросила Миллер, внимательно рассматривая Гардекопфа.

— Служба налаживается, фрау оберст–лейтенант. Думаю, начальник управления будет доволен вами.

— И вами тоже, Гардекопф. Вы забыли, что за Россию спрашивали и с меня, и с вас.

— В России я был вашим заместителем, а здесь ваш заместитель — майор Нейталь.

— Мой заместитель — майор Гардекопф, — с расстановкой произнесла Миллер, — а нужен ли мне будет майор Нейталь, я решу, после того как он выполнит мое первое задание.

— Я боялся, что вы рассердились на меня и назначили своим заместителем майора Нейталя.

— Гардекопф, давайте не будем выяснять отношения, — отмахнулась Эльза. — Меня в настоящее время волнует совершенно другое. И я хочу с вами, как со своим заместителем, посоветоваться. Представьте себе, что кто–то посторонний интересуется нашей службой. Ему известна наша основная задача. Он помогает нам. Все складывается так, что от нас он не может почерпнуть ничего нового. Практически все, что знаем мы, знает и он, и все же продолжает попытку сблизиться с нами. Что нужно этому человеку от нас?

— Заинтересовать этого человека наша служба может лишь в том случае, если ему известно, что ценности, изъятые у немецких военнослужащих, поступают в швейцарские банки.

— Любопытно. Продолжайте, Гардекопф.

— Его может интересовать цель, которой будут служить ценности, превращенные в валюту.

— Получается, что из Швейцарии ему сообщают, что в банки поступают ценности из Германии, после этого Данная личность начинает уделять больше внимания майору Нейталю. А узнав, что из Берлина приезжает оберст–лейтенант Миллер, этот человек с нетерпением Ждет его прибытия и добивается встречи с Миллер. Он не ожидал, что на эту должность направлена женщина. Все остальное мне понятно… Спасибо, Гардекопф, вы помогли мне разобраться в этой путанице. А теперь я хотела бы познакомиться с начальником полевой жандармерии. Пригласите его ко мне.

Гардекопф вышел.

Эльза выложила из портфеля на стол несколько приказов. Она была в отличном настроении. Теперь ей ясно, почему Ганидек поспешил оказать ей услугу. Ну что ж, попытайтесь узнать, господин Хатт, для каких целей переправляются ценности в Швейцарию. Как бы ему хотелось, чтобы оберст–лейтенант Миллер оказалась той женщиной, которая спасла его в Лозанне. Какие же шаги предпримет он теперь? Скорее всего, будет продолжать сотрудничать с ней. Ну, ну, улыбнулась Эльза, посмотрим, чем все это закончится. Игра только начинается…

Дверь открылась, и Гардекопф доложил:

— Оберст–лейтенант Ваден прибыл.

— Отлично. Просите ко мне.

В кабинет вошел мужчина лет сорока, плотный, крепкого телосложения. Волосы были гладко зачесаны назад, форма аккуратно подогнана по фигуре.

— С приездом во Францию, фрау оберст–лейтенант, — приветствовал он Эльзу.

— Благодарю. Садитесь. Мне нужно поговорить с вами. Гардекопф, — обратилась она к майору, — передайте Замерну: никого не пропускать ко мне.

— Слушаюсь. Мое присутствие обязательно?

— Нет. Но вы можете понадобиться, поэтому никуда не отлучайтесь.

Миллер удобнее села в кресло и начала разговор.

— Господин оберст–лейтенант, штандартенфюрер Штольц сказал мне перед моим отъездом, что я могу рассчитывать на вашу помощь. Вы в курсе дела?

— Да. Несколько дней тому назад со мной говорил штандартенфюрер Штольц. Я очень рад, что сюда приехали именно вы.

Эльза удивленно подняла брови.

— Вы слышали обо мне?

— Мне рассказывал о вас ваш кузен.

— Вы знакомы с Густавом?

— Он мой двоюродный брат. Его отец и моя мать — родные брат и сестра, — объяснил Ваден.

— Выходит, мы с вами родственники? Подумать только! — Миллер весело рассмеялась. — Прошу вас, зовите меня просто Эльзой.

— А вы меня Куртом.

— Хорошо, Курт. Ну, а теперь перейдем к делу. Что вам известно о майоре Нейтале?

— Я знаком с ним более двух лет. Мой совет вам — отправьте его в Германию. Помощник из него никудышний. Да и репутация подмочена… Нейталь занимался здесь не столько службой, сколько женщинами и вином.

— Я поняла это в первый день приезда и постараюсь избавиться от него.

— Я сообщал штандартенфюреру Штольцу об образе жизни майора Нейталя. Поэтому ваше требование перевести Нейталя в другое место не будет для него новостью.

— Курт, я впервые во Франции, расскажите мне об обстановке в стране.

— Ничем порадовать вас не могу, Эльза. Растет движение Сопротивления, в горах и лесах развелось много партизан, здесь их называют «маки». Немцам тут несладко, — вздохнул Ваден. — За каждого убитого немецкого солдата и офицера мы расстреливаем заложников, но, несмотря на это, случаи нападения на немецких военнослужащих довольно часты.

— Мне потребуется ваша помощь, Курт. В России я работала в контакте с гестапо, но здесь больше подойдет ваша служба.

— Я с удовольствием сделаю все, что в моих силах.

— С Густавом вы давно встречались?

— Месяца три тому назад он был во Франции. Служба СД занималась здесь английской агентурой.

— Как успехи?

— Схватили шесть человек, но резидента обнаружить не удалось. Проблема в том, что никто из группы английских разведчиков не знал его в лицо.

— Вы так осведомлены, Курт, словно сами принимали участие в арестах и допросах английских агентов.

— Именно так оно и было. СД решило подключить к своим операциям полевую жандармерию.

Миллер задумалась, затем спросила:

— Я знакома с разведкой, и мне не верится, что никто из английской группы не знал резидента. Как же в таком случае осуществлялась связь между группой и резидентом?

— Только почтой.

— И все же, хоть один человек должен был знать резидента. А если провал — ведь тогда агентура оставалась без связи?

— У них была другая договоренность. Если резидент замолкал, то есть не давал о себе знать несколько месяцев, отправлялось письмо в Швейцарию.

— Так нет ничего проще выйти на агентуру англичан в Швейцарии.

— Так же думал и Густав. Когда взяли несколько агентов англичан, в Швейцарию направили большую группу сотрудников СД, но безрезультатно.

— Неужели ничего не получилось?

— Оказалось, что по адресу в Швейцарии проживает парализованная, выжившая из ума девяностолетняя старуха. Она не то что читать, свое имя давно забыла.

— Но все же кому–то направлялись письма, значит, кто–то из близких старухи работал на англичан.

— В СД тоже так считали, но напасть на след не удалось. Старуха была очень богата, и все родственник постоянно находились при ней в надежде на наследств Был взят также под наблюдение почтальон, работник почты, соседи. Кто–то из этого числа работал на английскую разведку, но кто именно, установить очень трудно.

— Резидент сейчас во Франции?

— Вероятнее всего, да. Поиском занимаются и СД, и гестапо, и я, кроме того, его ищут французы. Сегодня у вас был капитан Ганидек. Он тоже разыскивает английского резидента. Кстати, он понравился вам, Эльза?

Миллер снизала плечами:

— Трудно сделать определенный вывод. Неглуп, приятный мужчина, но оценить его как контрразведчика я не могу.

— Между прочим, Густав говорил, что он вполне может быть английским резидентом.

— У Густава были подозрения?

— Нет. Просто он не верит французам.

— А вы верите?

— Таким, как Ганидек, — да, — решительно произнес Ваден. — Если нам придется оставить Францию, он уйдет вместе с нами. Его здесь повесят, как работавшего на немцев.

— А скажите, Курт, кузен не допускал, что агентура, которую они взяли, — дубль?

— Он предполагал и такой вариант. Но когда взяли радиста, передатчик в Париже замолчал. Если бы эта группа была дублирующей, должен был быть еще один радист.

— Но не обязательно в Париже, — размышляла Эльза. — В других городах Франции передатчики работают?

— Да. И, к нашему стыду, не один, а десятки.

— Так почему среди них не могут быть один или несколько передатчиков резидента?

— Эльза, — улыбнулся Ваден, — вы неплохо разбираетесь в этом деле. Возьмитесь за поиск резидента, а я помогу вам.

— Нет, нет, — замахала руками Эльза. — Курт, мне только такого трудного задания не хватает здесь, вы, наверное, имеете довольно слабое представление о моей службе. Дай Бог мне справиться со своими делами.

— Нейталь особенно не утруждал себя службой, — с иронией произнес Ваден. — У него хватало свободного времени на все: женщины, кутежи с капитаном Ганидеком и прочее… Но беда еще и в том, что вся его служба занималась тем же, чем и командир.

— Ничего, я наведу порядок. Мой заместитель Гардекопф душу из них вытрясет. Ну, а с майором придется расстаться.

— И немедленно. Из–за него вы можете попасть в неприятную историю… — казалось, Ваден что–то недоговаривает. Помолчав, он добавил: — Для того чтобы вести такой образ жизни, какой Нейталь вел до вашего приезда, нужна куча денег. Возникает вопрос: где брал деньги Нейталь?

— Вы подозреваете, что он отправлял в рейх не все ценности, изъятые у солдат и офицеров? — тут же сообразила Миллер.

— Не могу утверждать этого, но…

— Вы не знаете постоянных собутыльников Нейталя?

— Кроме капитана Ганидека, постоянных у него нет.

— У меня складывается мнение, что здесь не ведется борьба с пьянством среди офицеров.

— Борьба ведется, — возразил Ваден, — но у Нейталя не было во Франции начальства, а сами понимаете, связываться с ним ни у кого особого желания не было. Все–таки майор абвера, служба у него такая, что может навести тень на любого.

— А он делал это? — осторожно поинтересовалась Миллер.

— По моим данным, да.

— Спасибо, Курт, за то, что ввели меня в курс дел.

— Всегда к вашим услугам, дорогая Эльза. Мне очень приятно, что здесь, в Париже, я встретил такую очаровательную родственницу.

— Я тоже рада, Курт. На новом месте необходим хороший друг.

— Мы отметим ваш приезд, Эльза?

— Обязательно, но немного позже.

— Согласен. Если я больше не нужен, то пойду. Вчера убили немецкого офицера в пригороде Парижа, будем брать заложников.

— Сколько за одного убитого офицера?

— Пятьдесят человек.

— Все они будут расстреляны?

— Да, если в течение суток убийца не отдаст себя в руки гестапо или полевой жандармерии.

— И часто убийцы приходят к вам?

— Был один случай, да и тот… — Ваден недовольно скривился и продолжил: — Пришел отец одного из заложников и сказал, что это он убил солдата. Но объяснить, как все произошло, не смог. Заложников отпустили, а отца с сыном расстреляли.

— Курт, вам не было жаль их? — неожиданно спросила Миллер.

— Эльза, игра не по правилам! — Ваден ошеломленно смотрел на нее.

— Почему, Курт?

— Я ведь ваш родственник и проверять меня не надо.

— Вы решили, что я вас проверяю? Не верите, что мне жаль этих французов?

— Я очень хорошо знаю, как вы расправились со штрафниками. Поэтому ваша жалость к французским заложникам настораживает.

— Но разве не должны у нас вызывать героические поступки других народов восхищение? — не сдавалась Эльза.

— Я не верю ни в жалость, ни в восхищение со стороны оберст–лейтенанта абвера.

— Наверное, вы, Курт, правы, — согласилась Миллер. — Заходи ко мне почаще, Курт, — перешла на «ты» Эльза. — Я буду рада видеть тебя.

Они тепло попрощались, довольные друг другом.

Эльза выглянула в окно. Слева виднелась площадь Де–ла–Маделен с высоким собором в центре. Туда на большой скорости подъехали два грузовика с эсэсовцами. Как только машины остановились, солдаты спрыгнули на землю и стали полукольцом у входа в собор. Два гестаповских офицера и отделение автоматчиков вошли в помещение. Богослужение было прервано.

Спустя несколько минут начали выходить люди. Четыре эсэсовца, стоявшие у входа, проверяли документы. Не обнаружив ничего подозрительного, возвращали владельцам аусвайсы.

Но вот документ протянул молодой высокий француз, одетый в вельветовую куртку и черные брюки. Солдат развернул документ и что–то резко сказал парню, тот отрицательно замотал головой. К ним приблизился офицер гестапо, взял документ из рук солдата, просмотрел его и подал команду двум эсэсовцам, находившимся рядом. Те направили на парня автоматы и отвели его в сторону.

Было очевидно, что гестаповцы кого–то ищут. Минут пятнадцать длилась проверка документов, за это время еще два француза разделили участь парня.

Вдруг на крыльце появился капитан Ганидек, он тоже предъявил офицеру документ. Тот мельком взглянул и приложил руку к козырьку фуражки, давая понять капитану, что его не задерживают. Но Ганидек не спешил отходить от гестаповца, он стал что–то доказывать немцу, указывая рукой на парня в вельветовой куртке. Офицер гестапо подозвал его к себе и снова проверил аусвайс. Что–то заметил себе в записной книжке и отпустил француза. Тот быстро пересек площадь и скрылся за поворотом.

Ганидек отдал немцу честь и не спеша отошел.

Эльза задумалась. Сейчас ей только Джона Хатта не хватало. Ваден рассказывал о резиденте английской разведывательной группы. А что если этот неуловимый резидент — капитан Ганидек? Как разведчик он известен СД, у Густава Нейса была его фотография, но почему же он не вспомнил тогда, в Швейцарии, что встречал этого человека во Франции? А может, он и не встречался с капитаном? Хотя нет, Ваден говорил, что Густав видел Ганидека. Правда, в форме капитана французской армии он не очень похож на того человека, который был на снимке. На фото Джон Хатт моложе лет на десять.

Что же делать? Один раз Нейс не узнал англичанина, но где гарантия, что и вторично все пройдет гладко? Джон Хатт должен исчезнуть в безопасное место, его провал — это в какой–то мере и провал Миллер. Надо что–то предпринимать, и немедленно. Промедление может обернуться опасностью…

Эльза почувствовала, что ей необходима помощи старшего товарища, добрый совет и опыт настоящего чекиста.

Но здесь, во Франции, она была одна, без поддержки, без связи, и решать все вопросы ей надо одной.

Еще не все потеряно, надо искать выход из сложившегося положения. У нее есть один вариант, но его надо хорошенько обдумать…

XV

В воскресенье Эльза с самого утра вместе с Гардекопфом гуляла на Елисейских полях, в саду Тюильри, в Булонском лесу. Вокруг Большого озера было необычно многолюдно. День был чудесный.

После того как майор Нейталь был отправлен в Берлин, Гардекопф, словно тень, везде следовал за Эльзой, всячески стараясь подчеркнуть свою признательность Миллер за то, что она оставила его своим заместителем, а не более опытного и самоуверенного майора Нейталя. Он и не подозревал, что майор был отправлен в Берлин совсем из других соображений.

Миллер заметила, что Нейталь присматривается к ней, часто встречается с капитаном Ганидеком. Эльза видела, что от него можно ожидать любой подлог, и на основании рапорта, написанного по ее просьбе Ваденом, составила служебную записку на имя штандартенфюрера Штольца, подтвердив ее рапортом Вадена и показаниями обслуживающего персонала офицерского казино. Миллер сообщила Штольцу о том, что майор Нейталь своим поведением, не достойным офицера, позорит абвер и мешает нормальной работе ее подчиненных.

В тот же день, как только была получена служебная записка, Штольц позвонил Эльзе и приказал срочно отправить Нейталя в Берлин. Приказ был выполнен незамедлительно.

Капитан Ганидек, оставшийся без приятеля и не имевший теперь повода появляться на службе Миллер, рьяно принялся помогать Эльзе в розыске ценностей. Он попытался также выяснить, куда исчез Нейталь.

— Его вызвали в Берлин, капитан, — неизменно отвечала Эльза.

Не узнав ничего существенного, капитан, делая вид, что задал вопрос не ради собственного интереса, а просто так, отдавая дань их дружбе, раскланивался и уходил.

Гуляя с Гардекопфом по берегу Большого озера, Эльза почему–то была уверена, что обязательно встретит здесь капитана Ганидека. С момента ее прибытия в Париж прошло уже более месяца и, за редким исключением, не проходило и дня, чтобы Ганидек не посетил ее. Конечно, его помощь была неоценимой. Подчиненные Эльзы неоднократно удивлялись, когда она, почти не бывая в воинских частях, называла фамилию офицера и ценности, которые у него имеются. Вначале Гартман и другие сотрудники сомневались в достоверности информации, но после того как шесть офицеров признались, что утаили от казны драгоценности, люди Миллер на каждого, кого она называла, набрасывались с таким остервенением, что тот отдавал все, что у него было, и даже называл нескольких офицеров, у которых, по сведениям провинившегося, также можно раздобыть драгоценности французского происхождения.

Деньги, которые Эльза платила Ганидеку за информацию, он отрабатывал честно. Миллер нередко задумывалась, что толкает Ганидека на этот шаг. Только ли попытка завоевать ее доверие?

За это время уже дважды появлялся майор Герфт. И дважды на автомобиль, в котором везли ценности, нападали неизвестные, и ценности исчезали. Гестапо и подполковник Ваден день и ночь искали преступников, но майор Герфт работал чисто. Ничто не говорило о том, что налет совершал майор абвера со своими подчиненными.

Оберст–лейтенантом Миллер в Берлине были довольны.

В воинских частях вермахта о ней ходили чуть ли не легенды. Находились даже такие, кто утверждал, что она любовница рейхсфюрера Гиммлера. Разговоры, которые велись вокруг нее, сделали свое дело. Эльзу Миллер боялись. Если кто–нибудь из ее подчиненных предупреждал, что завтра приедет оберст–лейтенант Миллер и во всем разберется, вопрос, до этого застывший на месте, решали моментально.

Эльза понимала, что своим успехом она в немалой степени обязана капитану Ганидеку, но об этом речь с ним никогда не вела. Бывало, Миллер спрашивала его:

— Господин капитан, у вас такое выражение лица когда вы получаете гонорар, что порой мне кажется — вас не устраивает сумма вознаграждения. Это так?

— Меня устраивает гонорар, фрау оберст–лейтенант, — с достоинством отвечал Ганидек. — Если будет мало, я тотчас извещу вас об этом.

— Мне нравится ваша откровенность, капитан. Скажите, вы не нашли еще ту женщину, которая спасла вам жизнь в Швейцарии?

— У меня нет для этого времени, — холодно пробормотал Ганидек.

— Вы намекаете на то, что все свободное время забираю у вас я? Вы неплохо заработали на абвере и, если вам в тягость наш договор, я расторгну его.

— Когда я не смогу быть вам полезным, я сам расторгну наш договор.

— Отлично. А вы помните наш разговор об английском шпионе? Вы так и не встретили его?

— Нет, — коротко отвечал капитан. Было видно, что ему не по душе этот разговор.

— Где же он пропадает? Раньше, по вашим словам, он часто бывал в Париже, — продолжала Эльза, не обращая внимания на недовольство капитана.

— Сейчас такое время, что ваши солдаты могли пристрелить его в каком–нибудь провинциальном городке.

— Под какими фамилиями он жил во Франции? Я могу дать запрос во все воинские части, находящиеся здесь.

— Не знаю.

— Жаль, очень жаль. Мы с вами могли бы принести большую пользу Германии.

— Мне тоже очень жаль, но я не знаю, где этот человек.

…Прогуливаясь у Большого озера, Миллер внимательно смотрела по сторонам. Капитан Ганидек нигде не появлялся. Вчера, беседуя с ним, она сказала, что все воскресенье будет работать. Эльза решила проверить, следит за ней кто–то по поручению Ганидека или нет. Если он появится здесь, значит, за ней постоянно следят. И тогда Эльзе придется избавиться от капитана. Как это сделать, чтобы не пострадал Ганидек, она уже знала.

Недавно из Берлина прибыл офицер гестапо, прикомандированный к ее группе. В первый же день Эльза приказала ему переодеться в гражданское платье и установить наблюдение за Ганидеком. Вчера офицер доловил ей, что французский капитан заметил слежку. Каково же было его удивление, когда, вместо того чтобы отчитать, Миллер похвалила его.

— Молодец, штурмфюрер!

— Вы не поняли меня, фрау оберст–лейтенант. Как я ни старался быть незамеченным, капитан засек меня. Я шел за ним по аллее, прячась за редких прохожих. Все было хорошо, но неожиданно капитан резко повернулся и пошел мне навстречу. Проходя мимо, он пристально посмотрел на меня, стараясь запомнить мое лицо.

— Вы хотите сказать, что Ганидек проверял, нет ли за ним слежки?

— Похоже.

— Не волнуйтесь, штурмфюрер. Все нормально. Именно это и нужно было мне. Переодевайтесь в мундир, пойдете к Гардекопфу и скажете, чтобы он предоставил вам полную свободу действий, то есть не посылал вас в воинские части вермахта. Вы мне можете понадобиться в любой момент.

— Слушаюсь, фрау оберст–лейтенант.

Эльза так задумалась о капитане Ганидеке, что не сразу услышала, когда к ней обратился Гардекопф. Майор, поняв, что Миллер мыслями где–то далеко, повторил:

— К нам направляется капитан Ганидек.

— Где он? — Эльза повернула голову и сразу увидела капитана. Весело насвистывая какую–то мелодию и размахивая кленовой веточкой, он легкой походкой приближался к ним.

— Добрый день, — поздоровался он. — Несмотря на то что вы не так давно в Париже, фрау оберст–лейтенант, вы правильно выбрали маршрут для воскресной прогулки.

— Вся Европа знает о Елисейских полях и Булонском лесе, ничего удивительного в том, что мы с майором решили провести свободное время в этом чудесном уголке. Кстати, капитан, мы с вами встречаемся подозрительно часто, — совершенно серьезно сказала Миллер.

— Вы считаете, что наши встречи не случайны?

— Я считаю, что вы следите за нами, — резко ответила Эльза. — Но, учтите, следить за мной и моими офицерами опасно. Вы избрали не тот путь.

— У вас есть доказательства?

— Пожалуйста. Взгляните на противоположную сторону аллеи. Узнаете своего агента?

— Здесь множество людей. Кто же из них мой агент? — ухмыльнулся капитан.

— Видите парня в вельветовой куртке и черных брюках? Это и есть ваш агент. Он нас сопровождает от Елисейских полей.

— Почему вы решили, что он мой агент?

— Не будем играть в прятки, капитан. Я говорю только то, в чем уверена.

— Но если я действительно не знаю этого человека?

— Вы слишком самонадеянны, капитан. Гардекопф, арестуйте француза и доставьте его в полевую жандармерию… Пусть посидит у них до завтра.

— Подождите, — запротестовал Ганидек. — Отмените ваш приказ — это в самом деле мой агент.

— Тогда пусть убирается отсюда, он мне порядком надоел.

Ганидек быстро пересек аллею, подошел к парню в вельветовой куртке и что–то сказал ему. Парень бросил взгляд на Миллер и Гардекопфа, сунул руку в карман и небрежно зашагал в глубь леса. Ганидек вернулся обратно.

— Больше он не будет следить за вами, фрау оберст–лейтенант.

— Я знаю.

— Почему вы так уверены в этом, я ведь мог и обмануть вас?

— Мне бояться нечего. Завтра вам будет уже не до меня, — Миллер сделала паузу и закончила: — За вами следят.

Ганидек вздрогнул от неожиданности.

— Кто?

— Гестапо. Я пользовалась вашими услугами, и мне очень не хотелось бы присутствовать при ваших допросах.

— Боитесь, что я брошу тень на вас? — съязвил капитан.

— Нет. Вам все равно не поверят. Просто вы заслужили мое покровительство.

— В чем подозревают меня, вы не знаете?

— Конкретно мне ничего не известно. За вами следили не местные сотрудники гестапо, а прибывшие из Берлина.

— Что вы посоветуете мне?

— Советчиком в данном случае может выступать только здравый смысл.

— Мне надо исчезнуть? — глядя прямо в глаза Эльзе, спросил Ганидек.

— Да. Вместе с парнем в вельветовой куртке.

— Благодарю вас, фрау оберст–лейтенант. Мы не увидимся с вами больше?

— Нет. Прощайте, капитан.

— Я говорю: до встречи, фрау оберст–лейтенант.

Ганидек зашагал по аллее. Эльза молча смотрела ему вслед. Она была уверена, что сегодня капитан Ганидек покинет Париж.

Прощаясь с Ганидеком, Эльза даже не подозревала, насколько своевременным был ее шаг. Когда они с Гардекопфом вошли в казино перекусить, им навстречу бросился Ваден.

— Эльза, у меня для вас хорошая новость. Приехал Густав Нейс.

— О, я очень рада! — воскликнула Эльза. — Где он?

— Здесь, в казино. Я предупредил его, что вы должны вот–вот появиться, и мы вместе пообедаем.

— Спасибо, Курт.

В обеденном зале Эльза сразу заметила Густава Нейса.

— Привет, скиталец! — с улыбкой приветствовала она своего кузена.

— Здравствуй, дорогая кузина! — лицо Густава просияло.

— С приездом во Францию, — присаживаясь рядом, сказала Миллер.

Ваден подозвал официанта, проходившего мимо, спросил:

— Вино хорошее есть?

— У нас все вина хорошие.

— Принесите бутылочку довоенного белого. И три обеда.

— Простите, не понял, господин оберст–лейтенант.

— Обед на троих, скотина! — взорвался Ваден.

— Будет исполнено, господин оберст–лейтенант, — и официант поспешно удалился.

Густав, слышавший разговор Вадена с французом, рассмеялся.

— Господин оберст–лейтенант, французы учат вас правилам речи? Дожились… — покачал Нейс головой.

— Официант такой же француз, как и ты, — рассердился Ваден. — Он — немец, да еще и сотрудник СД.

— Выходит, мы с ним — коллеги? Интересно. А в каком он чине?

— Не знаю. Лучше скажи, Густав, как там мои родители?

— Хорошо, не волнуйся. Просили передать тебе подарок. Он у меня в чемодане, напомнишь, когда выйдем отсюда. Я отдам его тебе.

— А как твои?

— Старик еще держится, а мать начинает сдавать. Сердце пошаливает.

— Ты откуда приехал к нам? — изменила тему разговора Эльза.

— Из генерал–губернаторства.

— Как обстоит дело с поляками?

— То же, что и здесь. Растет движение Сопротивления. Партизаны, подполье…

— Куда же смотрят абвер и гестапо? — спросил Ваден.

— Туда же, куда полевая жандармерия, — отрезал Нейс.

Эльза прервала начинавшийся спор:

— Густав, с того времени как мы встречались, в Швейцарии, я тебя не видела. Чем закончилась операция?

— Джон Хатт был в Лозанне, но мы его не смогли взять. В Швейцарию человек под фамилией Хатт не въезжал и не выезжал из нее.

— Но Джон Хатт прибыл в Швейцарию под фамилией Сикорский, ты сам мне говорил об этом.

— Фамилия Сикорский нигде не зафиксирована, кроме курорта «Лозанна».

— Значит, границу он пересек под другой фамилией?

— Выходит, так.

— А фотографию вы предъявляли?

— Это не дало результата. Думаю, Джон Хатт был загримирован при переезде границы.

— Значит, вы ничего не узнали?

— Кое–что есть. Оно должно заинтересовать тебя, Эльза.

— Любопытно.

— В озере нашли Бедуина и еще одного человека. Он оказался контрабандистом.

— Кто такое мог сделать?

— Не знаю, но есть предположение, что это работа Джона Хатта.

— Погоди, Густав, ты считаешь, что англичанин приехал в Швейцарию ликвидировать Бедуина?

— Вполне возможно.

— Основания?

— Бедуин работал на абвер, кроме того, он мог быть двойником со стажем. Ты понимаешь меня?

— Ты думаешь, что он работал одновременно и на чехов, и на англичан в прошлом? Англичане, узнав, что Марек работает в настоящее время на абвер, подослали Хатта ликвидировать его?

— Похоже на действительность.

— А я — сомневаюсь в этом. Отправлять опытного разведчика с таким заданием нет смысла. Было бы намного проще убрать Марека в другом месте.

Густав вздохнул.

— Значит, Бедуина ликвидировал кто–то другой. Но почему с ним оказался контрабандист?

— Совершенно случайно. Убрали свидетеля. Марек часто встречался с этим человеком.

— Есть еще один очень интересный момент, — продолжал Нейс — В палате, куда поселили Сикорского, мы обнаружили его личные вещи. Из этого следует, что Джон Хатт пробыл в комнате не более десяти минут. Он переоделся, сменил грим и вышел. Больше не возвращался. Напрашивается вывод, что в Лозанну Джон Хатт прибыл точно в назначенное время по сигналу или по телефонному звонку и у него была единственная цель — ликвидировать Бедуина и скрыться.

— Надеюсь, Густав, вы все же когда–то разберетесь, как произошло убийство Марека.

— Начальство требует, чтобы выяснили все сейчас. Потому я и приехал сюда.

— Есть след?

— В Швейцарию в тот день, когда в Лозанне появился Джон Хатт, приезжал француз по фамилии Ганидек.

Эльза насторожилась.

— Какая связь между ним и Бедуином?

— Никакой, но выехал Ганидек из Швейцарии на следующий день после того, как в Лозанне был убит Марек и контрабандист.

— Ты предполагаешь, что это не случайное совпадение?

— Да, в карточке таможенного осмотра перечень личных вещей Ганидека точь–в–точь сходится с перечнем пещей, оставленных в номере Сикорским.

— Это уже что–то… — многозначительно произнесла Эльза.

— …Кроме того, в Швейцарии Ганидек должен был провести около недели, а уехал на следующий день.

— Знаешь, Густав, думаю, надо немедленно арестовать Ганидека.

Ваден, молча слушавший разговор Миллер и Нейса, поднялся со стула:

— Густав, мне известен адрес Ганидека. Через час он будет в полевой жандармерии.

— Не торопись, Курт. За Ганидеком на некоторое время надо установить наблюдение. Есть подозрение, что Ганидек и резидент группы английских шпионов, которых мы взяли не так давно во Франции, — один и тот же человек.

Миллер опять настойчиво повторила:

— Ганидека надо немедленно брать. Оставлять его на свободе — слишком большой риск с твоей стороны, Густав.

— В нашей профессии без риска нельзя.

— И все–таки, если Ганидек тот человек, за которого ты его принимаешь, необходимо брать его сейчас же, не теряя ни минуты.

Но у Нейса, очевидно, были свои соображения на этот счет.

— Долго мы не собираемся следить за ним. Недельку, не больше. Может быть, удастся выйти еще на кого–нибудь, — твердо решил он.

— Мне ясно, Густав, что ты задумал, но ты никогда не был разведчиком и не знаешь, как чувствует себя резидент, если взят хотя бы один человек из его группы, а у Ганидека провалена вся агентура. Сейчас он, как затравленный волк. Один неосторожный шаг — и ты больше не увидишь его. Ганидек может заметить слежку, и ты опять останешься с носом, как в Швейцарии.

— Я уверен в удаче.

— Что ж, поступай, как знаешь, — Эльза, казалось, с сожалением посмотрела на кузена. — Давайте кушать, обед стынет, мы с вами так увлеклись, что не заметили, когда принесли еду. Приятного аппетита.

Ваден разлил в рюмки вино. Эльза подняла бокал и сказала:

— Господа, предлагаю выпить за нашего фюрера. Все молча выпили вино и стали закусывать.

— Густав, когда ты намерен начать слежку за Ганидеком, если не секрет? — спросила Эльза.

— От тебя, кузина, у меня секретов нет. Два часа тому назад за капитаном установлена слежка.

Миллер опустила глаза.

Больше часа сидели они в казино, разговаривая о положении на фронтах, о том, что ожидает Германию в будущем. Тема эта интересовала Эльзу, тем более что она слушала мнение сотрудника СД и старшего офицера полевой жандармерии.

Они сидели бы еще долго, но в казино появился человек в гражданской одежде и торопливо направился к их столу. Подойдя к Нейсу, он наклонился к нему и стал тихо говорить что–то. Густав не понял, о чем идет речь.

— Говорите так, чтобы слышали все, — приказал он. — От этих офицеров нам скрывать нечего.

— Убит первый номер.

— Что? — приподнялся со стула Нейс.

— Убит первый номер, господин штурмбанфюрер.

— Рассказывай, что произошло.

— Первый номер приказал мне дублировать его. Как только из дома с небольшим чемоданом в руке вышел капитан Ганидек, первый двинулся за ним. Я шел в тридцати метрах позади, по противоположной стороне улицы. Ганидек остановился у галантерейного магазина, несколько минут рассматривал предметы, выставленные в витрине, и двинулся дальше. По его виду легко было определить, что он не очень торопится. Мы шли за ним, соблюдая интервалы и меры предосторожности. Все было нормально. Но вдруг Ганидек резко остановился и, будто вспомнив о чем–то, повернул назад. Мы не выпускали его из поля зрения, продолжали идти следом. Сегодня воскресенье, людей много, поэтому нам довелось сократить интервал. И опять, так же неожиданно, Ганидек свернул по двор одного дома. Первый бросился за ним. Между первым и мной шел высокий парень в вельветовой куртке и черных брюках, он тоже повернул за ними. Когда я вошел во двор, у стены лежал первый с ножом в спине. Ни Ганидека, ни парня в вельветовой куртке нигде не было видно. Они исчезли, как сквозь землю провалились.

— Что вы предприняли? — от ярости Густав сжал кулаки.

— Выскочил на улицу, остановил патруль, начал расспрашивать встречных. Но никто не видел этих двоих.

Густав Нейс посмотрел на Вадена:

— Нужна ваша помощь. Звоните в СД, гестапо. Необходимо мобилизовать все службы, в противном случае на успех мало надежды.

Оберст–лейтенант быстрыми шагами направился к выходу. Густав тронул Эльзу за руку.

— Было бы неплохо, Эльза, если бы и твои люди подключились к поиску.

— Хорошо. Я сейчас же прикажу Гардекопфу собрать всех по тревоге.

Она вышла на крыльцо. На тротуаре стояли Гардекопф, Гартман и Замерн. Миллер громко объявила:

— Срочно соберите всех наших людей у полевой жандармерии. Иметь при себе оружие. Если меня будут спрашивать, я у оберст–лейтенанта Вадена.

Во дворе полевой жандармерии стояли машины с солдатами. Никого из офицеров не было видно. Эльза поинтересовалась у часового, на месте ли оберст–лейтенант. Получив утвердительный ответ, прошла по коридору и остановилась у двери, ведущей в кабинет Вадена. Несколько секунд медлила, входить ей или нет, потом решительно открыла дверь. Ваден, наклонившись над столом, на котором была разложена карта Парижа, что–то объяснял четырем офицерам.

— Разрешите присутствовать, господин оберст–лейтенант? — спросила Миллер.

— Вы тоже хотите принять участие в поиске?

— Да.

— Ну что же, прошу, — и Ваден продолжил прерванный приходом Миллер разговор:

— Итак, оберст–лейтенант, вы со своими людьми расположитесь на углу бульвара Капуцинов и площади Оперы, у магазина шляп. Вот здесь расставите людей, — он указал места на карте.

— Слушаюсь, господин оберст–лейтенант, — щелкнул каблуками обер–лейтенант и вышел.

— Гауптман, подойдите ближе к карте, — приказал начальник полевой жандармерии офицеру, стоявшему в другом конце стола. — Вам поручается особо трудный участок. Кроме патрулирования на дороге, вам надо будет проверить несколько увеселительных заведений. Вы знаете бар Рике?

— Так точно, господин оберст–лейтенант. Это на Монмартре, на улице ле Пик. Бар существует с 1889 года. Там еще стены разрисованы разными фривольными рисунками.

— Все правильно, гауптман. Бар Рике представляет собой длинный подвал. Там множество подсобных помещений, проверьте их хорошенько.

И опять Ваден указал на карте точки, где надо расставить людей.

Следующим был уже немолодой лейтенант, грузный, с крупными чертами лица, виски еле заметно тронула седина.

— Вам, лейтенант, — заговорил начальник полевой жандармерии, — я поручаю наиболее ответственный район — авеню Бретей. Она широкая, недлинная, упирается в круглую площадь с фонтаном. Посреди авеню Бретей — сквер с молодыми деревцами. Расположите людей так, чтобы ни один человек не прошел незамеченным. Я полагаюсь на ваш опыт.

И наконец Ваден обратился к своему заместителю.

— Ваш район, майор, кладбище Пер–ля–шез. На месте разберетесь, как расставить людей. Вот и все. Я буду находиться на улице Вавен, на Монпарнасе, там есть русский бар «Оазис». Я не один раз встречал там Ганидека. Возможно, он появится снова, — закончил речь Ваден.

Когда все разошлись, оберст–лейтенант повернулся к Миллер.

— Как думаете, Эльза, наша операция принесет положительные результаты?

— Трудно ответить на этот вопрос с уверенностью, — уклончиво произнесла Миллер. — Если у капитана Ганидека нет неотложных дел, то, наверняка, его бесполезно искать в Париже.

— Но если человек чувствует опасность, разве могут удержать его даже самые неотложные дела?

— Вы мыслите, Курт, не как разведчик. Ведь Ганидек постоянно рисковал жизнью ради дела, и сейчас, когда над ним сгустились тучи и он не уверен, что в ближайшее время возвратится снова в Париж, он постарается сделать то, что не успел раньше. Если Ганидек только сегодня заметил за собой слежку, ясно, что он не готовился к отъезду, а значит, кое–какие дела у него не закончены.

— Логично, Эльза, — Ваден взглянул на часы. — Пора… Поехали со мной.

— Хорошо.

Эльза и Ваден вышли из кабинета. В коридоре ждали подчиненные Миллер.

— Все собрались? — спросила Эльза.

— Так точно, фрау оберст–лейтенант, — ответил Гардекопф.

— Поезжайте на улицу Вавен, что на Монпарнасе. Я отправлюсь туда вместе с оберст–лейтенантом. Выполняйте!

Гардекопф повернулся к своим подчиненным и скомандовал:

— По машинам!

Офицеры абвера и гестапо бегом устремились к выходу.

За опель–капитаном начальника полевой жандармерии следовали шесть автомобилей Миллер. Ваден о чем–то сосредоточенно думал. Эльзу интересовал только один вопрос: успеет ли Джон Хатт выбраться из Парижа раньше, чем будут перекрыты все дороги.

Неожиданно Ваден спросил:

— Как вы расцениваете поступок Густава?

— Что вы имеете в виду? — Эльза была искренне удивлена.

— То, что выйдя на Ганидека, он не арестовал его, а начал слежку.

— Густава интересовал не только капитан Ганидек, но и его связи.

— Но вы сами сказали, что рисковать опасно.

— Да. Я не отрицаю это и сейчас. Просто у Густава больше мужества, чем у меня и у вас. Он не боится трудностей.

— Если Ганидек не будет пойман, Нейс узнает, что значит быть слишком уверенным в себе, — поморщился Ваден.

— Мы — его родственники и обязаны помочь ему.

— Верно, — согласно кивнул оберст–лейтенант. — Именно это мы и делаем сейчас, пытаясь исправить его ошибку.

— От такой ошибки никто не застрахован, Курт, — мягко промолвила Эльза.

— Ни я, ни вы не допустили бы ничего подобного, — твердо возразил Ваден.

— Вы не на шутку рассердились на него.

— Я просто не уверен, кто из нас донесет на Густава раньше, — Ваден повернулся и посмотрел Миллер прямо в глаза. — Простите меня, Эльза, но я не верю вам. Если в Берлине узнают, что вы скрыли промах своего кузена, вам придется отвечать на вопросы особой инспекции.

Миллер иронически улыбнулась.

— Во–первых, Курт, я не собираюсь доносить на Густава, уверяю вас. Во–вторых, я знакома со службой особой инспекции, и она не так страшна, как о ней рассказывают. Зря вы так близко принимаете все к сердцу… Что касается обстоятельств бегства Ганидека, то Густав сам сообщит своему начальству об этом.

— Тогда я спокоен, — отошел немного Ваден. — Я недооценил вас, Эльза.

— Зато я вас, оберст–лейтенант, переоценила, — Миллер не скрывала своего презрения. — Я считала вас сильным и волевым мужчиной. А судя по вашему беспричинному испугу — это далеко не так.

Ваден опустил голову.

— Эльза, вы должны понять, у меня за много лет впервые появилась реальная возможность переехать в Германию. Я во Франции с первых дней оккупации. Начальство обещало в ближайшем будущем перевести меня на родину.

— Ваше начальство сдержит слово.

— Вы уверены? — с надеждой спросил Ваден. — Вам говорил обо мне кто–то из моего непосредственного начальства?

— Нет.

— Что же вы вводите меня в заблуждение? — в голосе оберст–лейтенанта послышались нотки обиды.

Эльза прищурила глаза.

— Вы знаете, что русские уже освободили большие часть своей территории?

— Да, но ведь это выравнивание линии фронта, — недоуменно пожал плечами начальник полевой жандармерии.

— Для обывателя — это выравнивание линии фронта, для солдата — отступление под натиском превосходящих сил противника.

Эльза с наслаждением ожидала, какой будет реакция Вадена на ее слова. Она заметила, как в его глазах постепенно стал появляться испуг.

— Неужели дело обстоит именно так? Я не знал этого…

— Теперь вы понимаете, почему ваше начальство сдержит слово? Вообще советую держать язык за зубами.

— Не боитесь, что я донесу на вас?

Миллер рассмеялась прямо в лицо Вадену.

— Нет. Вам не поверят. Я — офицер абвера с особыми полномочиями. Меня долго и тщательно проверяли. Я делом доказала свою преданность фюреру. Ваш донос расценят как клевету на тех, кому верит сам рейхсфюрер Гиммлер.

Эльза замолчала, затем с явным злорадством продолжила разговор:

— Хотите знать, Ваден, что было бы с вами дальше? Вы застрелились бы по неизвестным причинам или повесились бы в пьяном виде.

— Чепуха какая–то. Я не собираюсь делать ни первое, ни второе. У меня — жена и двое детей.

— У вас никто не спрашивал бы, хотите вы этого или нет.

— Вы отдаете отчет своим словам? — взорвался от гнева оберст–лейтенант.

— Вполне. Только потому, что вы мой родственник, я говорю вам это, — невозмутимо ответила Миллер.

— Но ведь донес бы я на вас из лучших побуждений!

— Когда дело касается верных солдат фюрера, побуждения во внимание не принимаются. Так что советую быть осторожнее с доносами. Можно донести не на того…

Ваден посмотрел в окно и постучал по стеклу, отделяющему шофера от салона.

— Кажется, мы подъезжаем к месту назначения, — сказал он Миллер.

Шофер подрулил к тротуару и затормозил. Остановились и автомобили, следующие за ними. Объехав легковые автомобили, впереди машины Вадена стал грузовик с солдатами полевой жандармерии. Из кабины вышел лейтенант и, осмотревшись вокруг, подал команду:

— Перекрыть все улицы, проходные дворы и переулки. Проверка документов. Всех подозрительных задерживать, особое внимание лицам, похожим на тех, о ком я говорил вам в управлении полевой жандармерии.

Построившись в две шеренги, солдаты разошлись по точкам.

— Господин оберст–лейтенант, где мы расставим моих людей? — обратилась Миллер к Вадену.

— Мы все пойдем в русский бар и для начала проверим документы посетителей.

Ваден осмотрел подчиненных Миллер. Все один в один, крепкие, рослые, в хорошо подогнанной форме, они производили приятное впечатление. Довольный осмотром, он приказал:

— Господа офицеры, всем расстегнуть кобуры пистолетов.

Офицеры молча выполнили приказ.

— Как только войдем в бар, вы, — указал Ваден на Замерна и одного из офицеров гестапо, — пройдете на кухню и проверите документы у обслуживающего персонала. Остальные будут находиться в зале. Все выходы из зала необходимо перекрыть. Итак, вперед!

XVI

Несмотря на тревожное время и на то, что продолжалась война, в зале «Оазиса» было довольно много людей. Появление немцев мгновенно привлекло к себе внимание присутствующих. Даже музыканты перестали играть. Все настороженно следили за Ваденом. Оберст–лейтенант не спеша закурил, спрятал в карман зажигалку и тяжелым взглядом окинул зал. К нему подбежал невысокий старик в черном фраке.

— Господин офицер, прошу к столу. Рад, что вы посетили мое заведение…

Ваден прервал его скороговорку:

— Объяви, чтобы приготовили документы для проверки.

Переступая с ноги на ногу, старик дрожащим голосом спросил:

— Заложников брать не будете?

Вадену льстило, что хозяин бара боится его. Он повернулся к Эльзе.

— Фрау оберст–лейтенант, заложников брать не будем или возьмем?

— Ваден, давайте заниматься делом, иначе я со своими людьми сейчас же уеду отсюда, — резко ответила Эльза.

Оберст–лейтенант, которому не очень понравился ответ Миллер, повернулся к старику:

— Скажи, чтобы все предъявили документы, только без шума. Если все пройдет нормально, я не возьму у вас заложников.

— Господа, господа, прошу всех без паники предъявить документы. Если мы будем вести себя благоразумно, господин оберст–лейтенант заложников среди нас не возьмет.

Посетители стали поспешно доставать из карманов документы и подзывать к себе офицеров, чтобы те проверили их. Подчиненные Миллер стояли с безразличным видом, не обращая внимания на протянутые документы. Ну не было команды проверять, кто есть кто.

Эльза осматривала зал. Ни Ганидека, ни парня в вельветовой куртке здесь не было. Миллер нахмурилась. Лицо мужчины в полувоенной русской форме показалось ей знакомым. Наверное, русский офицер–эмигрант, ему бы еще офицерские погоны — и настоящий белогвардеец. Но где она его видела? Мужчина наклонился, поднимая салфетку, которая упала со стола. На его лицо теперь падал свет. Он посмотрел на Эльзу, и она чуть не вскрикнула от неожиданности — это был Михаил Николаевич Тупиков, ее первый учитель и наставник. Благодаря его заботам, она получила первые уроки конспирации и разведывательной работы.

Туников спокойно и внимательно глядел на Эльзу. Она видела, как еле заметно дрогнули в улыбке его губы. Эльза впитывала в себя его взгляд, жадно всматривалась в знакомые черты. Обратила внимание на усталость в лице старшего товарища, на ранние морщинки у глаз. Казалось, Эльза забыла обо всем на свете, стояла и не сводила глаз с Туникова.

Она даже вздрогнула, услышав рядом голос Вадена:

— Увидели что–то интересное, фрау оберст–лейтенант?

— Кажется, встретила знакомого. Бывший белогвардейский офицер.

— Арестовать?

— Что вы! Этот человек заслужил совсем другое отношение к себе. Будь он немец, я пригласила бы его в ресторан, а так придется выпить по рюмке шнапса у меня в кабинете. Я вам не нужна больше? — торопливо спросила Миллер.

— Не смею задерживать, фрау оберст–лейтенант.

— Я заберу с собой Гардекопфа.

— Не возражаю. Встретимся за ужином.

— Хорошо.

Миллер кивком подозвала к себе Гардекопфа и направилась к столу, за которым сидел Туников. Она, как ни в чем не бывало, проверила документы у соседей и отпустила их.

Стараясь не выдать волнения, охватившего ее от радости неожиданной встречи, сказала:

— Документы?

Туников протянул паспорт: Павлов Степан Иванович.

— Степан Иванович, я забираю вас с собой.

Туников улыбнулся и молча поднялся из–за стола. На улице, возле автомобиля, они задержались. Два солдата полевой жандармерии пытались обыскать девушку. Та вырывалась, визжала, но солдаты продолжали свое дело. Эльза поманила лейтенанта, стоявшего невдалеке.

— Чем занимаются ваши солдаты, лейтенант? — гневно спросила Эльза.

Лейтенант повернулся в сторону, куда показала Миллер, и покраснел.

— Немедленно наведите порядок!

Офицер побежал к солдатам, все еще не отпускавшим девушку. Они были так увлечены, что не заметили подбежавшего офицера. Лейтенант, ничего не объясняя, ударил по лицу сначала одного, потом другого. Девушка вырвалась и скрылась за домом.

Миллер, Туников и Гардекопф сели в автомобиль.

— К полевой жандармерии, — сказала Миллер шоферу.

Ехали молча. Эльза не хотела заводить разговор при шофере и Гардекопфе. Михаил Николаевич мысленно одобрил ее поведение и тоже молчал. Он не ожидал таких успехов от Лизы Петренко. Когда ее, необученную, имеющую очень слабое представление о разведке, отправили в Германию, Туников очень переживал о ее дальнейшей судьбе. Он не верил, что она долго продержится, что не попадется на чем–то.

И вот, вопреки всему, она сидит рядом с ним в чине оберст–лейтенанта абвера. Он понимал, конечно, что разведчиком, в полном смысле этого слова, Лиза стала уже в Германии благодаря заботам ее соратников и учебе в высшей школе абвера, где готовили профессиональных разведчиков.

Внешне Эльза очень изменилась. Появилась уверенность в себе, но это была не самоуверенность, а чувство, соизмеримое со своими силами и возможностями.

Подъехали к зданию, в котором помещалась полевая жандармерия и служба Миллер. Эльза небрежно бросила Гардекопфу:

— Купите бутылку шнапса, несколько бутербродов и принесите ко мне в кабинет. И не забудьте прихватить рюмки.

— Слушаюсь, фрау оберст–лейтенант.

Эльза и Михаил Николаевич вошли в здание. В кабинете Эльза усадила Туникова в кресло, сама села рядом.

— Дорогой Михаил Николаевич, как я рада встрече! — в ее глазах блестели слезы.

— Я тоже очень рад, Лиза. Мы можем говорить спокойно? — Туников сделал жест рукой, давая понять Миллер, что его интересует подслушивающая аппаратура.

— Не беспокойтесь, микрофонов в моем кабинете нет. Я сама проверила каждый сантиметр комнаты.

— Как у вас дела, Лиза?

— Плохо со связью.

— Как долго вы пробудете в Париже?

— Не знаю. Когда меня отправляли сюда, предупредили, что через пару месяцев отзовут в Берлин. Два месяца почти прошли.

— Значит, в любой момент вас могут отозвать отсюда?

— Возможно. А потому мне нужна связь с Центром. У меня скопилось столько информации, что радист не передаст и за неделю. Материал срочный. Касается отправки на восточный фронт дивизий, которые находятся в европейских странах, комплектации дивизий из людей, не пригодных в мирное время к строевой службе.

— Что это за люди?

— Больные гастритами, язвами желудка и ряд других. Эти дивизии укомплектовываются врачами–специалистами но данным болезням и отравляются на фронт.

— Материал ценный.

— Это еще не все.

— Я могу запросить Центр, может быть, отправим ваш материал по моим каналам.

— Обязательно запросите. Но в начале радиограммы сообщите, что Милован жив и находится сейчас во Франции.

Туников очень удивился такому заявлению Миллер. Ничего не понимая, он озадаченно смотрел на нее.

— В Центре считают меня погибшей. Так сложились обстоятельства, что я не могла известить о том, что жива и здорова.

— Неисповедимы пути разведчика… — только и сказал Туников.

— Это не первый случай, мое личное дело, наверное, уже дважды сдавали в архив.

— Я не завидую вам.

— Каждый раз, зачисляя меня в очередной раз в число живых, начальство, бесспорно, ругало меня на чем свет стоит и жаловалось, что, дескать, этот Милован даже погибнуть без фокусов не может.

— Ха–ха–ха! — расхохотался Туников.

В это время в дверь кабинета постучали, и на пороге вырос Гардекопф с большим свертком в руках. Когда он развернул его, там оказались бутылка шнапса, колбаса, сыр, немного хлеба п три рюмки.

— Уважаю вас, майор, за догадливость.

Гардекопф смутился:

— Я третью взял на всякий случай…

— Молодец, Гардекопф. Разливайте шнапс.

Майор откупорил бутылку, разлил шнапс в рюмки и поднес Эльзе и Туникову.

— За что выпьем, Михаил Николаевич?

— За победу.

— За нашу победу, — сказала Эльза на русском языке и перевела для Гардекопфа на немецкий.

— За победу, — повторил Гардекопф и залпом выпил.

— Майор, забирайте бутылку и закуску и посидите на месте Замерна, вы все равно не понимаете по–русски, а наш гость не говорит по–немецки. Никого не впускайте сюда. Сами можете заходить без стука.

— Слушаюсь, фрау оберст–лейтенант.

Гардекопфа явно устраивал такой поворот событий. Довольный, он улыбнулся, взял бутылку, свернул закуску и вышел из кабинета.

— Вы не боитесь этого типа? — спросил Туников Эльзу, — Вид настоящего убийцы. Где вы откопали его?

— Он предан мне. Другого помощника я себе не мыслю.

— Шнапс любит?

— Не больше, чем другие.

— Вы защищаете его?

— Он единственный среди фашистов, кому я верю. За мной он готов идти в огонь и воду.

— А если бы он вдруг узнал, что вы русская разведчица, представляете, как реагировал бы на эту новость?

Миллер улыбнулась.

— Я не исключаю, что он подозревает об этом.

— Лиза, вы думаете, что говорите? — вскочил Туников.

— У меня есть основания так говорить. Начальник гестапо Венкель однажды предъявил мне обвинение в том, что я работаю на русских, и Гардекопф предложил ликвидировать Венкеля, но я запретила это делать. Тогда он, не согласовывая со мной, убил Венкеля.

— Он любит вас? — Туников пристально смотрел на Эльзу.

— Он очень предан мне.

— Но все–таки будьте осторожны с ним, он мало похож на ненавистника фашизма.

— Гардекопф намного сложнее, чем думают другие… — Эльза задумалась, а через минуту продолжила: — Так как быть с моей информацией?

— Поскольку материал ценный, надо, не откладывая, отправлять в Центр.

Миллер открыла сейф, вынула оттуда конверт и протянула Туникову. Михаил Николаевич вскрыл конверт. Там находились четыре листа бумаги. Он спросил:

— Информация зашифрована?

— Да. Шифр мой. Пусть радист так и передаст в Центр.

— Хорошо, Лиза.

— Сюда вы можете приходить, не вызывая подозрения. В случае необходимости, где я смогу найти вас?

— Позвоните по телефону 2–67. Спросите мадам Жаннет. Я буду знать, что меня вызываете вы. Лиза, я хотел спросить: вам известно что–то о ваших родных? Вашу мать в эвакуацию на Урал отправлял я. Она держалась хорошо, уезжала с верой, что скоро вернется. Сын у вас — чудесный мальчишка. Позже я звонил на Урал своим коллегам, ребята приняли их хорошо, нашли неплохую квартиру, часто навещали. Потом меня вызвали в Москву и направили сюда. Больше ничего я не знаю…

— Спасибо, Михаил Николаевич. Я долго ничего не знала о них. Только недавно мне стало известно кое–что. Мать умерла, Степа в детдоме. Его поручили воспитательнице, та заботится о мальчике, как о родном сыне. Что еще?.. Муж попал в плен. Я узнала об этом совершенно случайно, удалось освободить его. Партизанил, сейчас, наверное, сражается в Красной Армии…

Эльза опять замолчала. Туников заметил выражение душевной боли на ее красивом лице, у губ залегли горькие складочки.

— Был свидетелем моей гибели, — после паузы сказала Миллер.

Тупиков вздрогнул:

— Он считает, что вас нет в живых?

— Да.

— Это невозможно! Ему до сих пор не сообщили, что вы живы и здоровы?

— Постарайтесь меня понять. Я слишком много горя принесла ему. Когда я уходила за границу, мужу передали, что я утонула. Находясь в плену, он увидел меня в немецкой форме — считал предателем, потом узнал, что я — советская разведчица, и, наконец, у него на глазах я погибла. Вы представляете, что стоило для Ивана каждое новое сообщение? Я не могу, не имею права терзать его, ведь я люблю его… Будем живы — встретимся, когда закончится война. Если я погибну — Иван это уже перенес…

Тупиков молчал. Он не переставал удивляться силе и мужеству этой хрупкой женщины, волей судьбы попавшей в самое логово врага.

— Простите, Лиза…

Он неотрывно смотрел на нее. Хотелось сказать ей что–то хорошее, теплое, она казалась ему сейчас какой–то по–детски беззащитной. Но Туников только произнес:

— О провале не думайте. У вас все должно быть хорошо, Лиза…

Миллер покачала головой:

— Ни один разведчик не застрахован от провала. Я не боюсь смерти. Но я ненавижу их всех, всех! И если бы не дело, которому я служу, не святая обязанность перед Родиной, я не стала бы сдерживать себя, выхватила бы пистолет и стреляла бы, стреляла, стреляла…..

— Лиза, вы, наверное, очень устали?

— Да нет, Михаил Николаевич, — махнула она рукой, — есть у меня еще силы бороться. А разоткровенничалась я потому, что давно ни перед кем не открывала душу. Я так рада, что встретила вас, — мягко улыбнулась Эльза.

Туников поднялся.

— Мне пора идти, Лиза. Через несколько дней я свяжусь с вами. До свидания.

— Вас отвезти?

— Не надо.

— Тогда вас проводит Гардекопф. Сейчас все службы ищут английского разведчика. Могут быть неприятности.

— Не беспокойтесь, документы у меня в порядке.

Эльза проводила Туникова до двери и вернулась на свое место. Спустя несколько минут в дверь постучали.

— Войдите, — сказала Эльза.

Это был ее кузен Густав Нейс.

— Фрау оберст–лейтенант, мне надо поговорить с вами, — вид у Нейса был хмурый, уставший. Не ожидая приглашения, он сел в кресло. — Я пришел за советом. Мои дела очень плохи. Ганидека нигде нет, — чеканил он каждое слово.

— Не отчаивайся, — попыталась успокоить его Эльза. — Может, еще поймают. Он не мог далеко уйти.

Нейс сокрушенно покачал головой:

— Сомневаюсь. Джон Хатт — разведчик высокой квалификации, у него приличный стаж работы в разведке…

И неожиданно он умоляюще сказал:

— Как выйти мне из этого положения?

Миллер задумалась, а Густав продолжал:

— Мне не с кем посоветоваться здесь, Эльза. Тебе одной я могу довериться.

— Даже не знаю, что посоветовать тебе, Густав. То, что ты упустил Ганидека, само по себе ни о чем не говорит, это могло случиться с каждым.

— У меня нет ни единого шанса оправдаться.

— Агенты, сопровождавшие Ганидека, переданы тебе местным СД? — подумав, спросила Эльза. — Вот и сообщи своему начальству, что парижское отделение СД выделило тебе в помощь неквалифицированных агентов, в результате чего операция по поимке английского шпиона Джона Хатта провалена.

— Но с меня спросят за то, что я доверил им слежку.

— Объяснишь, что, по данным абвера, Ганидек работал не один и ты намерен был выявить его связи.

— На кого из абвера мне ссылаться? — пожал плечами Нейс.

— На оберст–лейтенанта Миллер.

— Тебя ожидают неприятности, Эльза.

— Пусть это тебя не волнует. У меня здесь другие обязанности.

— Эльза, мне очень не хочется впутывать тебя в это дело. Другого выхода нет?

— Твоему начальству нужен виновный в провале операции. Так найди его. Если ты правильно и вовремя составишь донесение по этому поводу, то и без упоминания обо мне выйдешь из создавшегося положения. Агент, шедший сзади, потерял на несколько минут первого агента, в результате чего Хатт ушел, а первый номер погиб.

— Эльза, у тебя светлая голова! Закажи мне Берлин. Я очень волнуюсь.

Эльза сняла трубку, заказала номер, названный Густавом, и собралась уходить. Удивленный Нейс спросил:

— Ты покидаешь меня?

— Я подожду, пока ты переговоришь со своим начальством, в приемной.

— Оставайся здесь, я доверяю тебе.

— Не надо, Густав. Ты уже наломал дров, и сейчас тебе надо избегать ошибок. Когда переговоришь с Берлином, позовешь меня.

— Хорошо, — с благодарностью посмотрел на Эльзу Нейс.

Миллер ожидала в приемной, когда появился Ваден.

— Почему вы не в своем кабинете? Гардекопф сказал, что вы уединились с кузеном.

— Густав звонит из моего кабинета в Берлин.

— Было бы неплохо, если бы кто–то из нас присутствовал при его разговоре.

— Мне это совершенно ни к чему. А если вам так хочется присутствовать при разговоре Нейса с Берлином, зайдите в кабинет.

— Но ведь мы с вами договаривались…

Эльза резко перебила Вадена:

— Я помню, о чем мы говорили с вами. У Густава нет ни малейшего шанса свалить бегство Ганидека на кого–нибудь другого. Я не желаю слушать, как он будет оправдываться перед начальством. Вы, Курт, лучше расскажите, какие успехи у поисковых групп?

— В двух местах, во время проверки документов, мои люди наткнулись на террористов. Завязалась перестрелка, несколько солдат ранено. Убито семь французов. А так все спокойно. — Он вздохнул. — Ганидека и его соообщника нигде нет.

— Как вели себя мои подчиненные? — поинтересовалась Миллер.

— Отличные парни, я завидую вам, фрау оберст–лейтенант.

Ваден неожиданно замялся и сказал:

— Эльза, я хотел поговорить с вами. Майор Нейталь был очень дружен с Ганидеком.

— Я знала, что вы заведете речь об этом, но ведь вы тоже не пренебрегали услугами капитана.

В глазах Вадена мелькнул испуг.

— Но я не дружил и не кутил с ним.

— Ну хорошо. И что дальше?

— А не мог Ганидек завербовать Нейталя?

— Не знаю, но почему вы задаете этот вопрос мне? — пожала плечами Миллер.

— Нейталь был несколько дней вашим подчиненным.

— И в течение нескольких лет вашим другом, — отрезала Эльза.

— Последнее время мы с ним не дружили. И потом, я ведь сам посоветовал вам убрать его отсюда.

Эльзе порядком надоела болтовня Вадена, и она решила проучить его.

— Если Нейталь был завербован Ганидеком, не исключена возможность, что им же были завербованы и вы, Курт. Джона Хатта здесь, во Франции, вполне устраивал один из вас, другой нужен был ему в Германии. Все так и получилось, и вы помогли этому.

— Эльза, это очень тяжелое подозрение. Вы забыли, что мы все–таки родственники.

— А разве Густав — не ваш родственник? Он пытался взять Ганидека, у него не вышло. Сейчас на нем лежит большая вина, но все же ей можно найти оправдание, если то, о чем мы с вами сейчас говорили, передать в Берлин. Такой информации придадут значение…

— Но это же неправда! — воскликнул Ваден.

— Возможно, это простое стечение обстоятельств, но утверждать что–либо было бы неосмотрительно с моей стороны.

Лицо у начальника полевой жандармерии стало белым, как известь, не лицо — маска.

— Значит я, оберст–лейтенант Ваден, буду обвинен в шпионаже против рейха?

— Если вы будете во всем слушать меня, я не стану сообщать в Берлин о своих подозрениях.

— Я сделаю все, что вы прикажете, фрау оберст–лейтенант. — Ваден безвольно склонил голову.

— Ну зачем так официально, Курт? Все–таки мы родственники…

Ваден молчал, вытирая носовым платком пот, обильно выступивший на лбу. Затем, глядя в сторону, тихо сказал:

— Прости меня, Эльза. Ты уничтожила меня одним ударом. Я всегда буду у тебя на крючке.

— Курт, не принимай близко к сердцу. Мы останемся не только родственниками, но и друзьями.

— Эльза, ты не обидишься, если я сделаю тебе одно замечание? — Ваден немного успокоился. — Ты на глазах у подчиненных забрала из «Оазиса» русского и повезла его сюда. Русским, находящимся во Франции, я верю не больше, чем «маки».

Миллер рассмеялась.

— Я вижу, ты решил прижать меня к стенке. Попробуй!

— Я не уверен, что не попаду в глупое положение.

— Но попытаться стоит.

— Хорошо. Объясни мне, как выглядел такой поступок в глазах твоих подчиненных?

— А никак. Они привыкли к подобным встречам. Служба у меня такая, Курт.

— Ты уверена в этом русском? Он оказывал тебе услуги?

— Он такой же русский, как ты эфиоп. Он — немец. Причем в чине чуть ли не нашем.

Не давая опомниться Вадену, Эльза продолжала:

— На этот раз я прощаю тебе твою самоуверенность, но в следующий раз я просто уничтожу тебя, — в ее глазах опять загорелись злые огоньки. — Советую впредь быть благоразумнее.

— Я приму ваши слова к сведению, фрау оберст–лейтенант, — перешел на официальный тон Ваден.

Когда Эльза и Ваден вошли в кабинет Миллер, Нейс сидел в кресле, запрокинув голову и уставившись невидящим взглядом в потолок. Состояние у него было подавленное.

— Как дела, Густав? — сочувственно спросила Эльза.

— Плохо. Обещают отправить на восточный фронт.

— Не расстраивайся, это все же лучше, чем быть заподозренным в сотрудничестве с аглийским шпионом.

— Я считаю, Густав, что тебе просто повезло. Ты легко отделался, — вмешался в разговор Ваден.

— Ты лучше посоветуй, что мне делать, — совсем сник Нейс.

— Я сам сейчас нуждаюсь в поддержке, Густав… Фрау оберст–лейтенант подозревает, что я мог быть агентом Ганидека.

— Эльза, это правда? — изумился Густав.

— Да.

— Ты собираешься сообщить о своих подозрениях в Берлин?

— Пока нет, но господин оберст–лейтенант может вынудить меня к этому.

— Что произошло между вами? — непонимающе смотрел Нейс на обоих.

Эльза ответила не сразу. Терпеливо ждала, что первым заговорит Ваден. Но тот молчал. Тогда Миллер, прищурив глаза, сказала:

— Курт пытался шантажировать меня.

— Забавно! — смешливо произнес Густав. — Послушай, Курт, если ты не желаешь сидеть в концлагере, я советовал бы тебе уважать Миллер. Можешь попасть в такую историю, что ни один человек в рейхе не рискнет замолвить за тебя доброе слово.

Ваден молчал.

— Я сегодня уезжаю в Берлин, — продолжал Нейс, — прошу вас, не ругайтесь между собой. Сейчас такое время, что только на родных можно положиться.

— Не переживай, Густав, все будет нормально. Правда, Курт? — улыбнулась Эльза.

— Конечно. Я не смогу бороться с Эльзой, даже если бы у меня появилась необходимость в этом.

Попрощавшись, Густав Нейс ушел. Миллер и Ваден остались одни.

— Курт, составь мне карту расположения воинских: частей на территории Франции. Меня интересуют все воинские части, находящиеся во Франции.

— У тебя появилось желание проверить части СС и полевой жандармерии?

— А что? Думаю, там тоже найдутся ценности, не сданные в казну рейха.

— Я приготовлю такую схему. Еще что–нибудь нужно?

— Выдели мне человек тридцать людей в помощь по изъятию ценностей.

— Но… — замялся Ваден, — мое начальство будет недовольно такой инициативой с моей стороны.

— Прочти этот приказ фюрера, — Эльза вынула из папки лист бумаги и протянула Вадену, — Здесь ясно сказано, что полевая жандармерия обязана помогать в сборе ценностей, не сданных в казну рейха. Так что бояться тебе нечего.

— Хорошо. Я выделю пятьдесят человек с офицерами и младшими командирами. Сам тоже буду подключаться к этой операции.

— Договорились, — Эльза была довольна.

Как только Ваден ушел, зазвонил телефон. Миллер подняла трубку.

— Добрый день, Эльза. Говорит штандартенфюрер Штольц.

— Добрый день, господин штандартенфюрер. Штольц был в превосходном настроении.

— Через пару дней к тебе прилетит Герфт, — сообщил он. — Подарки есть?

— Так точно.

— Много?

— На уровне последней отправки.

— Отлично. Что нового у тебя?

— К работе я подключила полевую жандармерию, надеюсь, отдача будет высокой.

— Как тебе удалось это?

— Помогли приказ фюрера и небольшой шантаж.

— Молодчина! Теперь слушай меня внимательно: Герфт привезет «родственника» Гартмана. Так же, как и в России, он привез ваших родственников, я имею в виду твоего и Гардекопфа. Ты поняла меня?

— Так точно, господин штандартенфюрер.

— Вариант операции тот же, что был в России.

— Мне все ясно.

— Не позже чем через неделю тебя и Гардекопфа я отзову в Берлин. Кого оставишь за себя во Франции?

— Думаю, наиболее подходящая кандидатура — Замерн.

— Хорошо. Жди приказ на выезд в Берлин.

Штольц положил трубку. Эльза сидела, задумавшись. Ей было о чем поразмыслить.

Значит, через два дня приезжает Герфт и снова та же история: сожженный автомобиль, труп шофера и труп еще одного человека, только уже с документами Гартмана. Нападение на автомобиль спишут на «маки». Но зачем Штольцу понадобился Гартман? Для чего его отзывают в Берлин? Какое задание ему поручат? Гартман — специалист по ценностям, значит, он будет заниматься ими. Устанавливать их номинальную стоимость? Нет, на такую работу в Берлине найдутся специалисты. Переправлять за границу? Это возможно. «Надо поговорить с Гартманом», — решила Эльза.

Она вышла из–за стола, открыла дверь. Гардекопф скучал в приемной.

— Майор, зайдите ко мне, — пригласила она его в кабинет. — Только что я разговаривала с Берлином. На днях приезжает наш общий знакомый Герфт. На этот раз «жертвой» станет Гартман.

— Гартман не вернется сюда больше?

— Нет. И мы с вами, Гардекопф, тоже через несколько дней уедем в Берлин. Но меня сейчас интересует вот что: зачем отзывают Гартмана?

— Не знаю, фрау оберст–лейтенант, но уверен, что ему известна причина вызова.

— Надо попытаться выяснить, чем будет заниматься Гартман в Берлине, — медленно, чеканя слова, произнесла Миллер. — Я не уверена, что он не проговорился о том, что произошло в России.

— Гартман — серьезный человек.

— Но все же не лишне застраховать себя. Надо еще раз переговорить с ним. И лучше будет, если это сделаете сначала вы, Гардекопф, а потом я. Причем, он не должен подозревать, что между нами существует договоренность.

— Я сегодня же напою его! — сказал Гардекопф.

Эльза нахмурилась, но тут же согласно кивнула, заметив:

— Пить за его счет, иначе он может заподозрить, что вас что–то интересует, и будет осторожен. Напоить его надо хорошенько, а затем уже постараться выведать секрет.

Эльза опять нахмурилась и продолжала:

— Путь, по которому мы идем, не совсем порядочный, но мы обязаны знать все о тех, кто участвовал в убийстве Венкеля. Что бы ни случилось, я не виновата. Я переживаю только за вас, Гардекопф. Вся беда в том, что во время ликвидации Венкеля вы были старшим по званию. Понимаете, что ждет вас, если кто–нибудь проболтается?

— Да, — вздохнул Гардекопф. — Спасибо вам за все, фрау оберст–лейтенант.

XVII

Прошло три дня. Майор Герфт не появлялся в Париже. По расчетам Миллер, он должен был прибыть еще вчера, но его почему–то не было. Сегодня утром в парке, расположенном рядом с бульваром де–ла–Меделен, она встретилась с Туликовым. Михаил Николаевич сообщил, что в Центре очень заинтересовались ее информацией. О том, что Миллер жива, там уже знают, видимо, шифровка, оставленная у Отто Шальца, передана в Москву раньше.

Туников с удовлетворением заметил, что Радомир очень доволен, что Эльза жива и здорова. С сыном все в порядке, пусть Эльза не переживает, мужу присвоено звание майора, за боевые заслуги он награжден орденами и медалями.

Особенно заинтересовал Центр тот факт, что Гиммлер переправляет ценности в Швейцарию, ее просят подробнее разузнать о целях, которые преследует рейхсфюрер, переправляя ценности в нейтральную страну. Центр интересует и то, как осуществляется вклад в Швейцарский банк — на какую–нибудь фирму или частное лицо. Товарищ Радомир просил передать, что он возлагает на Миллер большие надежды, ибо никто из разведчиков, находящихся в Германии и Швейцарии, не имеет никакого отношения к этой операции.

На прощание Туников сказал:

— Встречаться нам разрешили только в том случае, если у вас появится очень важная информация.

Они расстались. Когда Миллер вошла в приемную, Замерн говорил с кем–то по телефону. Увидев Эльзу, вытянулся по стойке «смирно».

— Фрау оберст–лейтенант, вас просит к телефону господин Ваден.

Эльза взяла телефонную трубку.

— Здравствуй, Эльза, — послышался глухой голос Вадена. Откашлявшись, он доложил: — У меня приятная новость. За три дня мои люди собрали много ценностей. Как быть с ними? Кому сдать?

— Мне под расписку, — сказала Эльза удовлетворенно и добавила: — Поздравляю тебя, Курт. Сегодня же сообщу в Берлин о твоем успехе!

— Спасибо, Эльза. Часа через два я привезу ценности. Ты будешь у себя?

— Да. Я буду ждать тебя.

Закончив разговор с Ваденом, Эльза поинтересовалась у Замерна:

— Меня никто не спрашивал?

— В вашем кабинете находятся майор Герфт и Гардекопф.

— Давно?

— Больше часа.

Эльза открыла дверь в кабинет. Герфт поднялся ей навстречу. Миллер улыбнулась.

— Герфт, вы появляетесь всегда неожиданно.

— Такая у меня профессия, фрау оберст–лейтенант, — в тон ей ответил майор.

— Гардекопф, угости майора шнапсом, он устал с дороги, ему необходимо взбодриться. Не правда ли, Герфт?

— Вы всегда правы, фрау оберст–лейтенант.

Гардекопф взял из шкафа, стоявшего у двери, бутылку шнапса и рюмки.

— За ваше здоровье, фрау оберст–лейтенант, — сказал Герфт, выпил первым и сразу же приступил к делу.

— С вами говорил Штольц? — спросил он Миллер.

Она утвердительно кивнула головой.

— Ценности приготовлены?

— Через два часа привезут еще партию. Будете ждать?

— Конечно. Гартман готов к отъезду?

— Солдат собирается быстро.

— Прикажите ему через два часа быть готовым.

— Гардекопф, выполняйте, — бросила Миллер своему помощнику.

— Слушаюсь, — и он вышел.

— Как ваши дела, Герфт? — задала вопрос Эльза. — Начальство довольно вами?

— Пока претензий мне не предъявляли, — коротко отвечал Герфт.

Некоторое время они молчали. Первым заговорил майор:

— Фрау оберст–лейтенант, через два дня вас и Гардекопфа отзовут в Берлин.

— Спасибо за новость.

— Рады?

— Не совсем. Я не знаю еще, чем буду заниматься в рейхе.

Немного подумав, Герфт не удержался:

— Могу сообщить по секрету.

— Буду очень признательна. Что же вы не пьете? Наливайте себе еще.

Герфт налил рюмку шнапса, выпил, закурил. Эльза терпеливо ждала, когда он наконец заговорит.

— Самый трудный участок переправки ценностей — это наша граница, — начал не спеша выдавать информацию Герфт — Применяются самые разнообразные варианты переправки. Штольц несколько раз предлагал вашу кандидатуру на должность человека, который раньше занимался подготовкой ценностей к переправке через нашу границу.

— Что с этим человеком? — перебила Миллер майора.

— Его нет, исчез, испарился, — усмехнулся Герфт.

— В чем же он провинился?

— Был чересчур болтлив. Обмолвился жене, чем занимается, та, в свою очередь, рассказала соседям. Наше счастье, что мы об этом узнали вовремя.

— Ликвидировали и мужа и жену?

— Да. Я лично занимался этим, — подвыпив, хвастался Герфт. — На одном банкете мой человек подсыпал супругам в вино снотворное. А ночью я проник в квартиру и включил газ.

Герфт опять, уже без приглашения, налил в рюмку и отпил. Эльза, скрывая отвращение, спросила:

— На это место не могут подобрать кого–нибудь из управления?

— Все дело в том, что каждый транзит надо организовывать в новом варианте.

— Не хватает фантазии? — ухмыльнулась Эльза.

— Штольц считает, что вы справитесь с этой задачей.

— А Гартман справится? — не удержалась Миллер.

— Обиделись, что не посоветовались с вами? — несмотря на выпитый шнапс, Герфт еще соображал. — Он будет курьером.

— Он останется в моем подчинении? — продолжала выпытывать Эльза.

— Пока этот вопрос не решен, но переправлять его через границу будете вы. На вашем месте я отказался бы от этого. У вас своих хлопот будет достаточно.

Заметив, что Миллер недоумевающе смотрит на него, майор объяснил:

— Нести ответственность за то, что случится с курьером за границей, малоприятная вещь. Уже были случаи нападения на наших курьеров в Швейцарии. Один пытался скрыться вместе с ценнностями. В конечном счета все курьеры будут уничтожены, — заключил Герфт.

— Почему? — удивилась Миллер.

— Потому что им известен шифр вклада.

— Что же, спасибо за совет. Вы настоящий друг, Герфт.

— Я всегда хорошо относился к вам, Эльза, вы просто…

Но Эльза не дала ему договорить.

— Однако ваши действия не всегда были доброжелательны…

— Вы просто не поняли меня. Штольц, отправляя меня в Россию, предупредил: «Герфт, в России ты познакомишься с Миллер, запомни ее хорошенько, вам придется в будущем не раз выполнять вместе трудные задания. Она очень сильный разведчик, и я хотел бы, чтобы вы подружились». Я не сказал вам о том, что собираюсь ликвидировать шофера лишь потому, что жалел вас. К таким вещам надо привыкнуть.

Он опять налил себе и, крякнув, выпил до дна. Миллер осторожно спросила:

— А когда будет ликвидирован Гартман?

— После четырех поездок. Майор Винк, он уже покойник, выполнил основную работу.

— Почему его убрали раньше времени?

— Винк подозревал, что, когда он выполнит задание, его убьют. Чтоб не было недоразумений, Штольц приказал ликвидировать его.

— А нам с вами не грозит подобное?

— Нет. Нам не будет известен шифр вклада. Потому нам ничего не угрожает.

— Вы не желаете с часок отдохнуть перед дорогой, пока я все подготовлю?

— Благодарю за заботу. С удовольствием воспользуюсь вашим предложением.

Эльза вызвала Замерна и приказала ему отвезти майора Герфта в казино и определить в номер.

Когда оба удалились, Миллер позвонила Гардекопфу.

— Зайдите с Гартманом ко мне.

Минуты через три они вошли в кабинет. Миллер с ходу обратилась к Гартману с вопросом:

— Гартман, вы готовы к отъезду в Берлин?

— Так точно.

— Рады? — неотрывно смотрела Эльза на своего подчиненного.

— Не знаю, — как–то неуверенно ответил тот. — Я привык работать под вашим командованием. Здесь я был всем доволен, как сложится у меня служба в Берлине, неизвестно.

— Чем вы будете заниматься в Берлине? — поинтересовалась Миллер.

На какой–то миг лицо Гартмана стало каменным: видимо, он усиленно думал, как объяснить все Миллер.

— Простите, фрау оберст–лейтенант, я не уверен, имею ли право отвечать на ваш вопрос?

— Вам приказал Штольц держать от меня в секрете ваши новые обязанности? — не унималась Эльза.

— Конкретно он не приказывал, лишь напомнил, что моя новая служба совершенно секретная.

Эльза не удержалась и молвила:

— Хотите, я скажу вам, чем вы будете заниматься в Берлине?

Гартман удивленно смотрел на Миллер.

— Вы будете отвозить ценности, собранные нами, в Швейцарию.

Теперь уже Гартман завороженно смотрел на Эльзу. Такая осведомленность ошеломила его. Но он не мог понять, зачем в таком случае она затеяла эту игру.

Эльза, словно прочитав мысли Гартмана, продолжала:

— Все мы, участвовавшие в убийстве Венкеля, являемся как бы заговорщиками, тесно связанными между собой страхом перед возмездием. И все, кроме вас, Гартман, — жестко проговорила Эльза, — понимают это. Только вы возомнили, что вам поручена секретная служба за ваши личные качества, а не по протекции вашего командира. Мне очень жаль, что я ошиблась в вас.

Миллер замолчала. Гартман, казалось, вжался в кресло от смущения.

— Я не ответил на ваш вопрос потому, что боялся проверки на болтливость с вашей стороны.

Пожав плечами, Эльза заметила:

— В том, что я умею держать язык за зубами, у вас была возможность убедиться.

— Простите меня… — промычал Гартман.

— Если вы искренне чувствуете себя виноватым, я прощаю вас, Гартман, но учтите на будущее: если у вас от меня и Гардекопфа появятся тайны, вы пожалеете об этом.

— Больше никогда не повторится ничего подобного, — поспешно заверил подчиненный Миллер. — Даю вам честное слово офицера.

— В Берлине мы встретимся с вами, Гартман. Я и Гардекопф будем осуществлять вашу переправку через границу рейха. Мы с вами, как видите, будем заниматься одним и тем же делом. Для того чтобы гарантировать вам дальнейшее продвижение по службе, я попросила Штольца предоставить вам самостоятельность в данной операции, но это только для того, чтобы ваши успехи не приписывали кому–то другому. Мне очень не хотелось бы, чтобы кто–то воспользовался плодами вашего нелегкого труда. Вы возомнили о себе бог знает что. Во всем будете советоваться со мной или с Гардекопфом, но так, чтобы об этом никто не знал. Наши отношения держать в строжайшей тайне от других сотрудников СД. Особенно от Герфта.

— Я все понял, фрау оберст–лейтенант. Я всегда буду советоваться с вами.

— И еще, Гартман, хочу предупредить вас об одной ситуации, свидетелем которой вы сегодня окажетесь. Герфт, с ним вы летите в Берлин, на ваших глазах pasbi–грает небольшой спектакль. Он застрелит шофера, который повезет вас, положит в автомобиль труп человека, переодетого в форму гауптмана и с документами на имя Гартмана. Затем обольет машину бензином и подожжет. Все будут считать, что на автомобиль, в котором вы везли ценности, напали «маки».

— Но зачем убивать шофера?

— Это решает Герфт и перечить ему не стоит. Я подготовила вас к этому, чтобы вы вели себя во время «спектакля» должным образом, чтобы по приезде в Берлин Герфт не сказал Штольцу о вашем слюнтяйстве и малодушии…

— Мне просто жаль шофера. Простите, фрау оберст–лейтенант, что я не был искренен с вами.

— Ничего, Гартман, это говорит о вашей преданности фюреру и долгу, — миролюбиво усмехнулась Миллер. — Сейчас вы получите под расписку ценности, которые должны доставить в Берлин и вручить лично штандартенфюреру Штольцу. Гардекопф, принесите чемодан.

Оставшись в кабинете один на один с Гартманом, Эльза спросила:

— Вам приходилось бывать в Швейцарии раньше?

— Так точно. Еще до войны с Россией. Я почти два года колесил по Швейцарии в качестве агента абвера.

— Значит, со Швейцарией вы в какой–то мере знакомы. Это уже неплохо.

— Вам не известны варианты моей переправки? — поинтересовался офицер.

— Все варианты вашей переправки за границу будут согласовываться со штандартенфюрером Штольцем Поэтому сейчас говорить об этом нет смысла. Вы водите автомобиль?

— Да, — кивнул Гартман и добавил: — В молодости я был автогонщиком.

— Отлично. Есть неплохой вариант переправки через границу под видом автотуриста.

В кабинет вошел Гардекопф с большим чемоданом в руке и поставил его перед Эльзой.

— Гартман, откройте чемодан и сверьте ценности с их перечнем.

Спустя двадцать минут Гартман доложил:

— Все сходится, фрау оберст–лейтенант.

— А вы сомневались? — ухмыльнулась Миллер.

— Нисколько.

Он закрыл чемодан, снял его со стола на пол.

— Распишитесь, — Эльза подала ему второй экземпляр перечня.

Гартман прочитал и поставил свою подпись.

— Желаю удачи, гауптман, — пожала Эльза Гартману руку. — До встречи в Берлине.

Он повернулся уходить, но Миллер остановила.

— Гартман, вернитесь! Я совсем забыла, что сейчас должны привезти немного ценностей, собранных полевой жандармерией. Подождите в моем кабинете.

Не прошло и десяти минут, как появился Ваден с солдатским ранцем в руке.

— Принимайте ценности, фрау оберст–лейтенант, — сказал он, высыпая из ранца на стол золотые вещи, драгоценные камни, серебряные браслеты.

— Гауптман, осмотрите ценности и составьте перечень их с приблизительной стоимостью, — приказала Эльза.

Гартман пододвинул кресло ближе к столу, стал осматривать и описывать один предмет за другим. Эльза и Ваден отошли, чтобы не мешать ему. Гардекопф, совершенно не разбираясь в камнях и металле, все же подсел к Гартману и помогал ему, внимательно следя за его работой.

Ваден тихо спросил Эльзу:

— Вы довольны, фрау оберст–лейтенант?

— Еще бы! Мне остается только сожалеть, что вы ее мой подчиненный, — улыбнулась Миллер.

— Я рад, что смог помочь тебе, Эльза.

— Не мне, дорогой, а рейху.

— Согласен, ведь с тобой спорить нельзя. Я больше не нужен?

— Одну минутку, сейчас Гартман закончит опись ценностей и один экземпляр вручит вам. Этот документ пригодится вам в будущем.

— Хорошо, я подожду, — согласился Ваден.

Эльза подошла к Гардекопфу и Гартману. Перед ними лежало несколько золотых вещей. Все остальное было сложено в чемодан.

— Скоро закончите?

— Через пару минут.

Когда все было готово, Гартман отдал три экземпляра перечня Миллер. Эльза расписалась на одном из них и протянула листок Вадену:

— Получите один экземпляр.

— Этот документ надо хранить? — спросил оберст–лейтенант.

Эльза объяснила:

— Когда ваша помощь абверу будет настолько существенной, что мое начальство через рейхсфюрера Гиммлера будет ходатайствовать о награждении вас, вы сможете предъявить этот перечень в виде доказательства вашей деятельности в этой области.

Ваден ушел. За ним, взяв чемодан, вышел и Гартман. Гардекопф сидел в кабинете Миллер, ожидая указаний.

— Сейчас, Гардекопф, нас ожидает самое неприятное, — сказала Миллер.

— Вы имеете в виду имитацию нападения на автомобиль? Я уверен, что Герфт все организует так, что никто ни о чем не догадается. Герфт — не новичок в таких делах.

— Случается, что ошибки допускают и такие, как Герфт.

— Но мы же здесь ни при чем.

— Вы многого не понимаете, Гардекопф.

— Вы считаете, что неудача Герфта может коснуться нас?

— Если его постигнет неудача, нас ожидают неприятности немалые.

— Я поеду в казино и буду сопровождать Герфта до аэродрома, — решительно сказал Гардекопф.

— Вы хотите, чтобы Герфт застрелил вас вместе с шофером? — пожала плечами Миллер.

— Он не посмеет этого сделать.

— Зато в Берлине наговорит на вас такое, что наверняка очутитесь в концлагере. Нам остается одно — ждать…

Прошло более двух часов с тех пор, как Гартман вышел из кабинета Миллер, а сообщение о нападении на автомобиль не поступало. Эльза знала, в каком районе Герфт должен осуществить имитацию нападения французских партизан. Она решила посмотреть на карте, сколько километров от этого места до аэродрома.

— Гардекопф, принесите карту Парижа и его окрестностей.

Когда Гардекопф развернул карту, Миллер внимательно посмотрела на нее. От места нападения на автомобиль до аэродрома было километров двадцать.

— Они должны уже быть в воздухе, — медленно произнесла Эльза.

— Этот район патрулируется полевой жандармерией. Я схожу к оберст–лейтенанту Вадену, может, удастся что–нибудь узнать.

— Ни в коем случае, — запретила Миллер. — Ваден сразу заподозрит, что нам известно о покушении.

— Что же делать, фрау оберст–лейтенант?

— Ждать и только ждать, — решительно повторила Эльза.

Прошел еще один долгий час. Эльза уже хотела было послать Замерна под каким–нибудь предлогом на аэродром, дорогой он обязательно заметит автомобиль. Другого выхода в данной ситуации Эльза не видела, ехать самой было опасно.

По тут дверь отворилась, и на пороге вырос Замерн.

— Оберст–лейтенант Ваден и оберштурмбанфюрер Мейер просят вас принять их.

— Кто этот Мейер? — нахмурилась Миллер.

— Сотрудник СД, он приезжал в Россию и несколько раз беседовал с вами.

— Да, да, припоминаю. Пусть войдут.

Едва переступив порог кабинета Миллер, Ваден сказал:

— Фрау оберст–лейтенант, у меня к вам очень серьезный разговор, к вам лично, — он многозначительно взглянул на Гардекопфа.

— От моего заместителя у меня тайн нет, — ответила на это Миллер. — Мы делаем одно общее дело.

— Что же, не возражаю. Ответьте мне, где сейчас находится гауптман Гартман?

— Я не обязана отвечать вам, но у вас, оберст–лейтенант, очень серьезный вид, придется ответить. Гартман сейчас должен сдавать ценности в банк.

— Прямо из вашего кабинета он поехал в оккупационный банк?

— Нет. Сначала он должен был заехать в одну небольшую воинскую часть и забрать там у наших людей немного ценностей, а потом все отвезти и сдать в банк.

— Эта воинская часть находится в стороне аэродрома?

— Да. Но объясните мне наконец, в чем дело?

— На автомобиль, в котором ехал Гартман, совершено нападение. Гартман и шофер убиты, видимо, во время обстрела, загорелся автомобиль. Ценности в машине не обнаружены.

— Покажите на карте то место, где это произошло.

К столу подошел Ваден и ткнул пальцем в карту, развернутую на столе.

— Гартман жив? — спросила Эльза.

— Нет. Его даже узнать невозможно, — ответил Ваден.

— Кто первый приехал на место происшествия?

— Мой патруль. Потом вызвали меня. Почти одновременно со мной прибыл и оберштурмбанфюрер Мейер.

Миллер обратилась к Мейеру:

— Вы ехали с аэродрома?

— Да.

— Курт, — Миллер снова повернулась к Вадену, — мне послать своих людей на место происшествия?

— Не надо, трупы сейчас привезут.

— Постарайтесь, чтобы о случившемся знало как можно меньше людей.

— Все будет в порядке, Эльза, — заверил Ваден.

— Прикажите своим людям перекрыть все дороги, ведущие из Парижа.

— Это не имеет смысла. Покушение произошло за пределами города, и маловероятно, что злоумышленники, захватив ценности, отправятся в город. Они постараются уйти как можно дальше. Я сообщил всем воинским подразделениям, находящимся в том районе, о покушении. Может быть, удастся схватить бандитов.

Попрощавшись со всеми, Ваден ушел.

Мейер сказал:

— Примите мое искреннее сочувствие по поводу случившегося. Я знаю в лицо всех ваших людей, и вот что любопытно, — нахмурился вдруг Мейер, на лбу у него собрались резкие морщинки. — Этого человека я встретил на аэродроме вместе с незнакомым мне майором.

— Вы ошиблись, — уверенным тоном сказала Эльза.

— Я никогда не ошибаюсь. Еще не было случая, чтобы меня подвела моя зрительная память.

— Значит, сегодня это случилось с вами впервые. Ваден хорошо знает Гартмана, он не мог спутать. Оберст–лейтенант видел труп гауптмана.

— Или то, что осталось от него, — внимательно посмотрел на Миллер Мейер. — Гауптман так обгорел, что узнать, как выглядел раньше этот человек, невозможно.

— Вы считаете, что жертвой стал не Гартман, а кто–то другой? — медленно, почти по слогам, произнесла Миллер.

— Уверен в этом.

— Кто же тогда пострадавший?

— Вам лучше знать об этом, фрау оберст–лейтенант. Такого поворота Эльза не ожидала.

— Вы думаете, что говорите? — вспыхнула она от негодования.

— Да, — ответил оберштурмбанфюрер. — Я видел, как Гартман и майор сели в самолет и поднялись в воздух. Кроме того, — чеканил слова Мейер, — я уверен, что ценности не украдены, а летят в Берлин вместе с Гартманом.

— Мейер, ваши шутки сведут меня с ума, — сказала Эльза.

— Я не шучу.

— Если все, что вы сказали, правда, это ужасно.

— Почему же? Вы просто выполнили приказ своего начальства. Самостоятельно на такую операцию не рискнул бы пойти даже ваш Штольц.

— Как бы там ни было, меня ожидают большие неприятности, — вздохнула Миллер.

— Все в ваших руках, фрау оберст–лейтенант, — неожиданно улыбнулся Мейер. — Ведь о том, что случилось с ценностями, знаю только я один.

— Вы хотите сказать, что сохраните в тайне все это?

— При одном условии. Если вы, в свою очередь окажете мне услугу. Но об этом поговорим вечером в казино.

— Хорошо, — согласилась, не задумываясь, Эльза.

— Я был уверен, что вы не откажетесь. У вас нет выхода из создавшегося положения, фрау оберст–лейтенант, — самоуверенно произнес Мейер. — Итак, жду вас в казино в 20.00. Приходите вместе с Гардекопфом.

Он поднялся с кресла и вскинул руку в нацистском приветствии.

Как только дверь за оберст–лейтенантом закрылась, Эльза сказала Гардекопфу:

— Плохи наши дела. Что же нам делать?

— Прежде всего позвонить Штольцу и рассказать о случившемся.

— Вы правы, майор. Иногда приходится платить за ошибки других.

— Ничего страшного, — Гардекопф был абсолютно спокоен.

Миллер удивилась его хладнокровию. Она сняла трубку с телефонного аппарата и заказала Берлин, Штольца. Ждать пришлось недолго. Услышав голос Штольца, Эльза сказала:

— Те, кого вы ждете, вылетели в Берлин.

— Отлично, — прогудел штандартенфюрер на том конце провода.

— На аэродроме их видел Мейер. Он узнал Гартмана.

— Он сам сказал тебе об этом? — забеспокоился Штольц.

— Да.

— О нападении на автомобиль Мейер знает?

— Я потому и звоню вам, господин штандартенфюрер. Вечером у меня с ним состоится разговор, вернее, торг за молчание.

— Ты поступишь с ним так, как поступила в Швейцарии с Бедуином.

— Это приказ?

— Да, Эльза. Ни один человек не должен узнать правду. Через день вылетай в Берлин, вместе с Гардекопфом.

— Слушаюсь, господин штандартенфюрер.

Миллер положила трубку и задумалась. Опять убийство. Несмотря на то что Мейер — враг, коварный и беспощадный, ей было неприятно участвовать в этой операции. Но ослушаться Штольца она не имеет права, а он не желает торговаться с Мейером, вообще не желает платить за молчание. Он не верит Мейеру.

Миллер вышла в приемную и приказала Замерну заняться подготовкой к похоронам Гартмана и шофера. Гардекопфу сказала зайти к ней. Сразу же, без обиняков, сообщила:

— Штандартенфюрер приказал ликвидировать Мейера.

Гардекопф серьезно ответил:

— Я не сомневался в этом. Поручите операцию мне, фрау оберст–лейтенант.

— Что вы собираетесь делать?

— Прежде всего от вашего имени отнесу Мейеру несколько бутылок хорошего вина. Выпью с ним. Мне надо, чтобы он на несколько секунд повернулся спиной. Ночью я оглушу администратора, свяжу его и вынесу Мейера из номера.

— Мне кажется, что лучше будет провести операцию после встречи в казино.

— А если он успеет рассказать кому–нибудь о своих подозрениях.

— Все же мне не нравится то, что вы собираетесь ликвидировать его сейчас. Мейер мог сообщить в местное СД о своем приезде, и к нему могут прийти гости. Вы представляете, что будет, если его обнаружат мертвым сегодня. В казино посторонние не входили, вообще в это время туда заходит мало людей. Подозрение падает на вас, а заодно и на меня, — рассуждала Миллер.

— Вы настаиваете на том, чтобы я ликвидировал его после ужина?

— Так будет безопаснее.

— Тогда придется идти по другому пути. Во время ужина Мейер ставит вам свои условия. Вы говорите, что вам надо подумать и уходите. Я остаюсь с ним. Пьем вино, потом я предлагаю ему пойти к женщинам. Отвожу подальше от казино и…

Эльза махнула рукой, давая понять, что достаточно подробностей, и так все ясно.

— Надо попытаться спрятать труп, чтобы его не нашли быстро, — напомнила Миллер Гардекопфу.

— Канализационный колодец подойдет? — сразу же сообразил тот.

— Вполне. Вы свободны, Гардекопф, встретимся вечером.

Несколько минут Миллер оставалась в кабинете, потом направилась к Вадену. Он разговаривал с кем–то до телефону.

— Я все понял. Продолжайте розыск бандитов, — ~ и Ваден положил трубку.

— Как дела, Курт?

— Плохо, — вздохнул Ваден. — Не за что уцепиться даже. Создается впечатление, что бандиты растворились в воздухе. Я прозвонил все дороги, ведущие от места нападения на автомобиль. Никто нигде ничего подозрительного не заметил.

— Партизанам просто–таки повезло.

— Ты уверена, что это партизаны?

— Кто же еще?

— Среди немецких военнослужащих немало найдется таких, кто ради денег пойдет на все.

Миллер изумленно посмотрела на Вадена.

— Ты допускаешь мысль, что на автомобиль напали наши?

— Посуди сама, Эльза. Только люди в немецкой форме могли беспрепятственно проезжать через посты на дорогах.

— Ты говоришь страшные вещи, Курт.

— Но ведь убил кто–то Гартмана и шофера. Кто знал о том, что Гартман повезет ценности?

— Я, Гардекопф и ты. Ну и, конечно, погибшие.

— Значит, или Гартман, или шофер проговорились где–то.

— Возможно, Курт, но мне не хочется бросать тень на мертвых.

— Не говори глупости, Эльза, я считал, ты крепче.

— Это на меня повлиял разговор со штандартенфюрером. Он приказал мне и Гардекопфу через два дпя быть в Берлине.

— Ф–и–и–ть, — присвистнул Ваден. — Ожидаются неприятности?

— Почему ты так думаешь?

— Каждому понятно, что ты не приняла все меры для безопасности Гартмана.

«Он снова завидует мне и радуется, что у меня могут быть неудачи, — подумала Миллер. — Ну погоди, родственничек, еще посмотрим, кому из нас повезет».

— Тебя могут разжаловать до рядового, — продолжал Ваден. — Как видишь, на этом свете все временно, даже особые полномочия. — Он старался говорить сочувственно, во глаза его, горящие, недобрые, выдавали триумф. В ответ Миллер рассмеялась.

— Ты ошибся, Курт, — зло заговорила она. — Меня вызывают в Берлин совсем по другому поводу: чтобы дать мне возможность рассказать лично рейхсфюреру СС Гиммлеру, как во Франции выполняет свои обязанности полевая жандармерия.

— Что–то я не пойму, — смутился Ваден. — При чем здесь полевая жандармерия?

— При том, что участок, где было совершено нападение на автомобиль Гартмана, патрулируется твоими людьми. Кроме того, тебе было известно, что ценности повезут в оккупационный банк.

— Допустим. Но оккупационный банк находится в противоположной стороне от места нападения.

— Совсем нетрудно на небольшом расстоянии проехать за автомобилем, который вас интересует. Ты знаешь это не хуже меня.

— Значит, все повернется против полевой жандармерии?

— Разве тебе не кажется, что здесь твоя прямая вина? — Миллер не на шутку разозлилась, щеки ее пылали, слова жестко били Вадена. — Ты всегда стараешься переложить свою вину на другого только от того, что боишься за свою собственную шкуру и радуешься, когда неприятности ожидают других. А ведь факты говорят о том, что в первую очередь виноват ты.

— Это называется подтасовкой фактов, — обиженно произнес Ваден.

— Давай разберемся спокойно во всем.

— Я уже не могу спокойно говорить на эту тему, — закричал Ваден. Лицо его покрылось пятнами, на лбу выступили капельки пота.

— Как некрасиво, Курт. Я ведь все–таки женщина.

— Ты дьявол, а не женщина! — завизжал от негодования Ваден. — У меня и в мыслях не было, что ты свою вину свалишь на меня. Твои особые полномочия дают тебе право сваливать вину на кого угодно. И все же я не согласен с тобой, — заключил он.

— Ты не согласен с тем, что дорога, ведущая в аэропорт, должна быть полностью безопасной? На аэродром приезжает начальство, привозят секретные документы, секретные грузы, и эта дорога недостаточно безопасна. Как ты думаешь, простят тебе это?

— Вот как ты все повернула… Ты своей логикой, Эльза, и евнуха сможешь убедить, что он обесчестил одну аз жен хана. Начиная разговор с тобой, я ни на минуту не сомневался, что во всем виновата ты. А теперь получается, что за все случившееся должен отвечать я.

— Солдат должен уметь признавать свои ошибки, — сказала Миллер.

— Свои, но не чужие, — отпарировал Ваден.

— Курт, ты снова начинаешь спорить. Еще не все потеряно. Есть один человек, который сможет тебе помочь.

— Кто он?

— Арнольд Нейс.

— Ему хватит забот с сыном. Он не станет хлопотать за меня.

— Если об этом попрошу я, станет. Ты ему тоже не чужой.

— Я буду тебе признателен.

Эльза вышла от Вадена, улыбаясь. Ее взбодрила перепалка с ним, отвлекла от тяжелых мыслей.

С беззаботным видом, легкой походкой шагала Миллер улицами Парижа. У казино остановилась, несколько минут постояла у крыльца, словно ожидая увидеть кого–то из знакомых, но ни с кем из прибывающих в казино так и не заговорив, медленно вошла в помещение.

В своей комнате она открыла шкаф, достала оттуда небольшой чемодан и стала выкладывать его содержимое на стол. Вынув небольшую коробку из–под духов, Эльза отложила ее в сторону и стала укладывать вещи обратно в чемодан. Затем взяла из коробки пистолет, вытерла его замшевым лоскутом и положила в боковой карман мундира.

В последнее время она очень уставала. Если раньше, даже в самые напряженные дни, она до позднего вечера не чувствовала усталости, то теперь к концу дня Эльза буквально валилась с ног. Было это результатом ранения или просто требовался хороший отдых, она не знала, но такое состояние не на шутку беспокоило ее.

Вот и сейчас, посмотрев на часы, Миллер решила прилечь, до встречи с Мейером еще оставалось, целых два часа. Уснула мгновенно.

Сколько проспала, не знает, разбудил ее стук в дверь комнаты. Она быстро вскочила с кроватп, на ходу одела мундир.

— Кто? — спросила.

— Гардекопф.

Миллер открыла двери.

— Заходите. Что, уже пора идти в казино?

— Осталось десять минут.

— Хорошо. Встречайте Мейера. Я сейчас приду.

Эльза стала готовиться к ужину. Она решила сегодня не одевать парадную форму. Ей не хотелось, чтобы Мейер подумал, будто она хочет произвести на него хорошее впечатление. Миллер почистила мундир, прошлась сапожной щеткой по сапогам, поправила прическу и чуть–чуть подкрасила губы. Взглянув на себя в зеркало, осталась довольна. Подмигнула своему отражению и вышла из комнаты.

Мейер и Гардекопф сидели у самой стены, недалеко от входа в зал. Она не торопясь приблизилась к их столику.

— Прошу садиться, фрау оберст–лейтенант, — указал Мейер на стул рядом.

— Что будете пить?

— Немного сухого вина. После ранения в России я стараюсь не пить.

— Вы были ранены в России?

— Да, в голову. Меня в бессознательном состоянии Гардекопф привез в Берлин.

— Ваш заместитель очень предан вам.

— Я довольна Гардекопфом, он вполне устраивает меня. Правда, здесь, в Париже, он ведет слишком веселый образ жизни.

— Вы ревнуете его? — усмехнулся Мейер.

— Нет, просто боюсь, как бы он не испортил себе репутацию.

— Мужчина, увлекающийся женщинами, в глазах других мужчин не выглядит развратником.

— Вы говорите так, словно поощряете майора.

— Во всяком случае, не вижу причины ругать его.

— Мы, кажется, собрались здесь по другому поводу, — неожиданно резко сменила Миллер тему разговора.

— Ну что же, приступим, — согласился Мейер. — Меня бесполезно убеждать в том, что Гартман погиб. Я видел его живым и совершенно здоровым, когда он садился в самолет. Ответьте мне: куда улетели ценности, за которыми вы так убиваетесь, и кто приказал вам инсценировать убийство Гартмана?

— Что я получу взамен информации?

— Мое молчание.

— Гарантии?

— Гарантий не будет.

— Тогда я не могу удовлетворить ваше любопытство.

— Очень жаль. Я вынужден буду сообщить о своих подозрениях Шелленбергу.

— Не торопитесь. Дайте мне время обдумать все. Сами понимаете, насколько серьезный вопрос, который вас интересует. Я дам вам ответ завтра, устраивает?

— Лучше бы сегодня, но, учитывая, что мы с вами давно знакомы, пусть будет так, как хотите вы.

Официант принес ужин и вино. Ели молча. Тосты не произносили. Эльза отпила немного вина и отставила бокал в сторону. Заметив вопросительный взгляд Мейера, раздраженно произнесла:

— Мне не хочется пить. Я не испытываю особенной радости от встречи с вами, а с горя еще не пью.

— Благодарю за откровенность.

— Сегодня нам нет смысла притворяться. И вообще, я хочу вас оставить, у меня нет аппетита.

— Как вам будет угодно, фрау оберст–лейтенант, — не стал настаивать Мейер. — Завтра в 9.30 я зайду к вам на службу.

— Я буду ждать вас.

Не прощаясь, Эльза вышла из–за стола и отправилась в свою комнату.

XVIII

На следующий день Миллер была на службе в 8.00. Замерн уже сидел на месте секретаря и разговаривал о чем–то с Гардекопфом.

— Зайдите ко мне, майор, — бросила она Гардекопфу и поспешно вошла в кабинет.

Как только Гардекопф прикрыл за собой дверь, Эльза нетерпеливо молвила:

— Рассказывайте.

— Все в порядке, — бодро отрапортовал заместитель Миллер. — Мейер лежит в канализационном колодце. Его не скоро удастся найти, если вообще удастся.

— Свидетелей не было?

— Нет. Я вышел из казино первый, минут через десять…

Миллер резко прервала Гардекопфа:

— Подробности меня не интересуют. Соберите людей в 14.30 мы с вами вылетаем в Берлин.

Миллер помолчала, затем тихо сказала:

— Вы молодец, Гардекопф. Думаю, Штольц наградит вас.

— Для меня главное, что я выполнил ваш приказ, фрау оберст–лейтенант.

— Спасибо. Иди.

Когда Гардекопф вышел, Миллер сняла трубку с телефонного аппарата.

— Мне нужен начальник полевой жандармерии оберст–лейтенант Ваден.

— Ваден слушает.

— Курт, это Миллер. Зайди ко мне.

— Через десять минут буду.

Эльза открыла сейф, вытащила несколько папок с бумагами и просмотрела их. Пересортировав бумаги, часть положила обратно в сейф, остальные скомкала, бросила в камин и сожгла. Затем проверила ящики столов, не осталось ли там компрометирующих ее документов. «Кажется, все», — подумала Эльза. Ее здесь ничто не держит. В общем, тут было неплохо, но информация, которая поступала к ней, почти не касалась восточного фронта, а для Центра в настоящее время важной была та информация, которая приносила пользу Родине.

В дверь постучали. Заглянул Замерн и доложил, что явился оберст–лейтенант Ваден.

— Пусть войдет.

— Доброе утро, Эльза, — приветствовал Миллер Ваден. — Зачем вызывала?

— В 14.30 я вылетаю в Берлин. Я все обдумала и постараюсь тебе помочь.

— Как именно?

— По приезде в Берлин я сразу же доложу своему начальству, что начальник полевой жандармерии Ваден пообещал возместить ущерб, который принесла его служба.

— Что–то я не улавливаю, Эльза, твоей мысли.

— Вчерашний случай доказал, что твои люди при желании могут соперничать с моей службой в розыске ценностей, не сданных в казну рейха, — объяснила терпеливо Миллер.

— Ты гений, Эльза! Как я не додумался до этого раньше.

— Ты напишешь сейчас официальное письмо на имя штандартенфюрера Штольца. Я скажу ему, что ты мой родственник, и попрошу не поднимать шум. За пару месяцев ты соберешь ценности на сумму, равную утерянной, а все будет в порядке.

— Я твой вечный должник, Эльза. Через полчаса письмо будет у тебя на столе.

Он как–то неуклюже повернулся и вышел. Эльза облегченно вздохнула. Тяжело было убедить Вадена в том, что виноват он, а не кто–то другой. Штольц обрадуется сообщению, что Ваден вернет ценности, отправленные в Швейцарию.

К Миллер заглянул Гардекопф:

— Личный состав ожидает в приемной.

— Зовите.

Когда офицеры разместились в креслах, расставленных вдоль стены, Миллер сообщила:

— Я собрала вас, чтобы поблагодарить за службу и проститься на неопределенный период времени. Меня и майора Гардекопфа вызывают в Берлин. Командиром вашего небольшого подразделения назначаю обер–лейтенанта Замерна. Гартмана и шофера похороните без нас. Родным я сообщу об их гибели. У меня все. Вы свободны, господа офицеры. Гардекопф, Замерн, останьтесь.

Миллер дала последние наставления Замерну, вручила ему ключи от сейфа. Гардекопфу приказала, чтобы в 13.00 у казино стоял автомобиль, а он сам тоже готовился к отъезду.

Ваден не заставил себя ждать. Он появился в кабинете Миллер с письмом в руках. Волнуясь, протянул его Эльзе:

— Прочти, может, здесь что–то не так.

Эльза быстро пробежала глазами написанное Ваденом и спрятала письмо в портфель.

— Все правильно, Курт. Мы с тобой нашли отличный выход из создавшегося положения.

— Но пойдет ли Штольц нам навстречу?

— Если ты вернешь ценности, так необходимые рейху, он, несомненно, будет доволен. Надеюсь, что все будет в порядке, — успокоила Миллер начальника полевой жандармерии.

— Спасибо, Эльза. Я постараюсь быть в аэропорту.

— Как знаешь. Буду рада.

Эльза не торопясь шла по коридору. Встречные офицеры вытягивались по стойке «смирно», прижимались к стене, уступая дорогу своему командиру. Их озадаченные лица свидетельствовали о том, что отъезд Миллер их не радует. Все искренне сожалели, что приходится расставаться с такой очаровательной женщиной и справедливым командиром.

На улице ярко светило солнце, легкий ветерок шелестел листвой деревьев, гонял по асфальту окурки и бумажки, обдавал прохладой. Эльза радовалась чудесному летнему дню, отъезду в Германию, где она сможет приносить больше пользы Родине.

В казино было пусто. Эльза поднялась на второй этаж, зашла к себе в номер и стала собирать вещи. Сложив чемодан, она оглядела комнату: вроде бы все, ничего не забыла. До отъезда оставалось два часа. Миллер сняла мундир и легла на кровать. Неожиданно ее охватило щемящее чувство тоски за родными. До боли в сердце захотелось увидеть сына, мужа. Когда же наступит конец этой проклятой войне и она сможет обнять Ивана, взять на руки Степку? Когда?

Миллер вышла на крыльцо, Гардекопф уже стоял у мерседеса и курил. Он бросился ей навстречу, взял из рук чемодан, портфель и положил в багажник. Затем открыл переднюю дверцу:

— Садитесь, фрау оберст–лейтенант.

Шофер запустил двигатель, и они отъехали от казино. Эльза смотрела по сторонам, стараясь запомнить великолепные пейзажи Франции. Кто знает, вернется ли она сюда когда–нибудь?

Миллер приказала шоферу ехать медленнее. Она решила обдумать свою будущую встречу со штандартенфюрером Штольцем и свое поведение во время разговора с ним. Давно, еще когда она узнала, что курьером по перевозке ценностей в Швейцарию будет Гартман, у нее родился дерзкий, но вполне осуществимый план по захвату вклада в Швейцарском банке. Правда, на эту операцию нужно разрешение Центра, но она была уверена, что получит «добро». Оставить в руках Гиммлера вклад на несколько миллионов долларов, в то время как его можно использовать для нужд Родины, было бы непростительной ошибкой. Она хорошо изучила Гартмана, знала, как дорожит он собственной жизнью, и на этом можно было построить всю операцию по похищению вклада.

Когда прибыли на аэродром, до вылета оставалось десять минут. Автомобиль подкатил прямо к самолету, стоявшему на взлетной полосе. Тут же прохаживался взволнованный Ваден. Увидев подъехавшую Миллер, он поспешил ей навстречу.

— Я уже решил было, что ты передумала лететь этим рейсом.

— До отправления самолета еще семь минут, — спокойно заметила Эльза.

— Все пассажиры, кроме тебя и твоего заместителя, на местах. Тебе пора. Передавай привет Нейсам. Если что–либо в моем письме не устроит Штольца, подключи Арнольда Нейса.

— Я это сделаю без напоминания, Курт.

— Ты не вернешься сюда?

— Думаю, что нет.

— Что же, до встречи в Берлине.

— Хайль Гитлер! — небрежно вскинула руку Миллер и, не оглядываясь, поднялась по трапу в самолет.

Едва Эльза села в кресло возле Гардекопфа, как загудели мощные двигатели. Из кабины вышел стрелок–радист и объявил:

— Господа офицеры, прошу пристегнуть ремни — идем на взлет.

Набирая скорость, машина помчалась по бетонной полосе. Вскоре внизу замелькали кварталы Парижа и его пригородов.

В Берлине моросил мелкий дождь. Миллер и Гардекопф добежали до здания аэровокзала и остановились в зале ожидания.

— Чем будем добираться до управления, майор? — спросила Миллер, — стряхивая с одежды капли Дождя.

— Может, кого–нибудь попросить, чтобы нас подвезли к управлению абвера?

— Долго искать придется, я лучше позвоню в управление, чтобы прислали автомобиль.

Эльза вышла из зала и, оглянувшись, увидела дверь с надписью «Комендатура». Постучав, она вошла в помещение. За столом сидел молодой гауптман.

— Вы комендант аэровокзала? — спросила Миллер.

— Нет. Я — заместитель.

— Мне надо позвонить в управление абвера, чтобы прислали автомобиль.

— Я сейчас собираюсь как раз в Берлин к коменданту, он болеет. Могу вас прихватить, — любезно предложил офицер.

— Спасибо, гауптман, — обрадовалась Эльза. — Со мной еще один человек, он в зале ожидания. Я его позову.

Миллер была довольна, что так быстро удастся выехать.

Вместе с гауптманом они сели в опель–капитан и отъехали от аэровокзала.

Дождь усилился, очистители стекол едва успевали сметать воду, видимость была плохая. Двигались со скоростью не более сорока километров в час.

В управление попали около пяти часов вечера. Миллер поблагодарила гауптмана за услугу и спросила дежурного:

— Штандартенфюрер Штольц у себя?

— Так точно, фрау оберст–лейтенант.

Она жестом приказала Гардекопфу следовать за ней и направилась к лестнице.

В приемной Штольца было много людей. Секретарь узнал Эльзу и поспешил ей навстречу.

— С приездом, фрау оберст–лейтенант.

— Спасибо. Шеф у себя?

— Да. Я сейчас доложу о вашем приходе.

Через минуту он распахнул дверь кабинета Штольца и пригласил Миллер и Гардекопфа войти.

Штандартенфюрер встретил обоих очень радушно. Расспросив о самочувствии, перешел к делу:

— Как успехи, Эльза?

— Я не помню случая, чтобы мы с Гардекопфом не выполнили ваш приказ. Все в порядке, господин штандартенфюрер.

— Я рад. Жаль, что таких, как вы, мало в управлении рейха.

— Да, чтобы не забыть, господин штандартенфюрер. Разрешите вручить вам письмо от начальника полевой жандармерии оберст–лейтенанта Вадена, — Миллер протянула Штольцу конверт.

— Что ему нужно?

— Там все написано.

Штольц вскрыл конверт и стал читать. На его лице появилась улыбка. Сложив письмо, он рассмеялся:

— Ха–ха–ха–ха! Уморила ты меня, Эльза. Он что, не в своем уме?

— Никак нет, господин штандартенфюрер, — стараясь быть серьезной, — ответила Миллер. — Оберст–лейтенант Ваден хороший офицер и в полном здравии.

— По его письму этого не скажешь. Как тебе удалось заставить его написать такое?

— Пусть это останется между нами… — улыбнулась Эльза.

— Хорошо, хорошо. Я сегодня же доложу начальнику управления об этом. Он будет очень доволен. Все наши помыслы сводились к тому, чтобы нас не заподозрили в похищении ценностей. Ты же кроме всего прочего нашла прямого виновника произошедшего. Это невероятно, Эльза! Я не перестаю восхищаться тобой. Гардекопф, учитесь, как надо работать, — заключил Штольц.

— Майор выполнил самую трудную часть операции, он ликвидировал Мейера. Помощник у меня отличный, — похвалила Гардекопфа Эльза^

Выяснив подробности ликвидации Мейера, Штольц отпустил майора отдыхать. Эльза и штандартенфюрер остались вдвоем.

— Эльза, ты не очень устала? Отдых не требуется? — спросил Штольц.

— Отдых никогда не мешает, но есть ли такая возможность в данный момент? — вопрошающе посмотрела на штандартенфюрера Миллер.

Тот покачал головой:

— Если честно — нет.

— Значит, обойдусь без отдыха.

— Я рад, что ты понимаешь меня. Как считаешь, значительные поступления ценностей из Франции еще предвидятся?

— Один раз, — заметила Миллер с улыбкой. — Ваден сделает все возможное и невозможное, но найдет ценности на сумму, равную «похищенным».

— Твоим людям скоро не будет работы?

— Кое–что они найдут, но ценностей, не сданных в казну рейха, осталось очень мало. Мы произвели хорошую чистку по воинским частям.

— Надо искать другие источники, — подумав, сказал Штольц.

Эльза пожала плечами:

— Лично я не представляю, где можно взять ценности втайне от других служб. Одна небольшая ошибка — и нам не поздоровится.

— Ты забыла об оккупационных банках, где сосредоточены немалые капиталы, — осторожно напомнил Штольц.

— Кто будет заниматься этим?

— Майор Герфт. Твое дело — переправка ценностей за границу, в Цюрих.

— Через Базель?

— Это самый удобный маршрут, но советую тебе обдумать. Время есть, на подготовку даю полторы недели. Достаточно? Во время последней переправки ценностей погиб Винк. Поэтому я взял у тебя Гартмана.

— Он остается в моем подчинении?

— Во время подготовки — да, но, переправившись в Швейцарию, он уже не подчиняется тебе.

Миллер досадливо мотнула головой.

— Если с ним случится что–нибудь, кто будет нести ответственность?

— Не беспокойся, виновные всегда найдутся. Ты тут ни при чем, — заверил Штольц.

— Дай Бог. Чем занимается сейчас Гартман?

— Я дал ему неделю отдыха. Пока ты все подготовишь, он тебе не нужен. Да, Эльза, ты не интересуешься, где наш общий начальник?

— Наверное, повышен в звании, — высказала предположение Миллер. Впрочем, это ее не так уж и волновало. Ее непосредственным шефом был Штольц, и это Эльзу вполне устраивало.

— Его уже нет в живых, — услышала Эльза и вздрогнула от неожиданности, а штандартенфюрер продолжал: — Выполняя одну операцию, он не послушал рейхсфюрера Гиммлера и поступил по–своему. Операция провалилась. Утром его нашли мертвым в постели. Экспертиза установила, что он застрелился.

— Понятно, — протянула Эльза.

Штольц, как ни в чем ни бывало, перевел разговор на другую тему:

— Недавно я разговаривал с рейхсфюрером, он о тебе высокого мнения.

— Чем я заслужила такую честь?

— Рейсхфюрер не любит чистоплюев. Он считает, что офицер должен быть выше низменного чувства жалости… — заметив, что Миллер удивлена, Штольц закончил свою мысль: — Каждый человек, ликвидированный тобой, — самая лучшая аттестация.

— Но не может рейхсфюрер знать всех, к ликвидации кого я причастна, — осторожно поправила штандартенфюрера Эльза.

Он улыбнулся, снисходительно посмотрел на Миллер.

— Даже штурмбанфюрер Венкель есть в твоем личном деле.

— Откуда информация? — встрепенулась Эльза.

— От Замерна. Он — мои глаза и уши в твоем подразделении.

Миллер откинулась в кресле, прядь волос упала на ее красивый лоб, она нахмурилась.

— Значит, вы не верили мне?

— Я верю тебе, как никому другому, но я должен знать все, что происходит в моих подразделениях.

— И как вы расценили мой поступок с Венкелем?

— Его ликвидировали по моему приказу.

— Не может быть! — вырвался у Эльзы возглас.

— Правда, об этом знал только Замерн.

Тень растерянности мелькнула на лице Эльзы. Она с опаской смотрела на Штольца, затем резко спросила:

— Вам известно, какое обвинение выдвинул Венкель против меня?

Она почувствовала, как сильно забилось сердце, а кончики пальцев на руках стали холодными. «А если это — провал? — мелькнула мысль. — Что тогда?»

Словно издалека донесся голос Штольца:

— Как ты могла подумать, что я стану подозревать тебя? Если бы это было правдой, Венкель не ликвидировал бы единственного своего свидетеля. Не переживай, Эльза, не ты первая попала в такую ситуацию, и не ты последняя.

— Все дело в том, что, на первый взгляд, обвинение выглядело правдоподобно. — Эльза ощутила прилив сил, голос стал тверже и увереннее.

— Не очень. Русские — не такие дураки, чтобы бродить по лесу и болтать о своих сверхсекретных агентах. В этом месте Венкель очень грубо сработал. Да и в остальном веры нет. Основой показаний «Дятла» служил разговор между командиром отряда и майором–чекистом. Я допускал такой вариант. Чекист знал, что «Дятел» — агент СД и хотел с помощью СД ликвидировать тебя. Хотя это тоже мало похоже на правду. Венкель был у меня, но ни единым словом не обмолвился о своих подозрениях, а обязан был это сделать. Он затеял шантаж и поплатился за это жизнью. А для тебя это была еще одна проверка, которую ты с честью выдержала. Не каждый в твоем положении смог бы найти в себе силы не застрелить Венкеля на месте.

— И все же мне очень неприятно, что вы знаете об этом. Тем более что я не призналась в том, чт, о мои люди убили Венкеля.

— Не забывай, что я сам отдал приказ на ликвидацию Венкеля. Он получил по заслугам.

Штольц взглянул на часы.

— Извини, Эльза, мы с тобой заговорились. Мне надо быть у начальника управления. Завтра утром зайдешь ко мне с Гардекопфом.

Он проводил Эльзу до двери, пожал руку.

— До завтра.

— До свидания, господин штандартенфюрер.

Эльза вышла из управления и остановилась на крыльце. Дождь прекратился, тучи разошлись, и высоко–высоко виднелись голубизна и яркое солнце.

Эльза облегченно вздохнула, напряжение постепенно прошло, она успокоилась. Дежурный автомобиль уже ждал ее.

— В пансион, — приказала она.

Не доезжая метров тридцать до пансиона, решила выйти. Сначала хотела было отправиться на запасную явку, которой никогда еще не пользовалась, но потом раздумала и повернула в пансион. Через два часа бывший хозяин ресторана «Викинг» должен быть в кафе «Берта». Там она и встретится с ним.

Администратор, увидев Эльзу, оживился.

— С прибытием домой, фрау оберст–лейтенант! Разрешите, я отнесу ваш чемодан в комнату?

— Спасибо.

У себя в комнате Миллер открыла шкаф и вынула оттуда бутылку вина.

— Возьмите.

— Не могу, — смутился от такого щедрого подарка администратор. — Если хотите отблагодарить, дайте одну сигарету.

Эльза улыбнулась, взяла из ящика стола две пачки сигарет и протянула мужчине.

— Берите вино и сигареты.

— Фрау оберст–лейтенант… Мне неловко…

— Берите, берите.

— Большое спасибо. Всегда к вашим услугам.

— Меня кто–то спрашивал во время моего отсутствия? — поинтересовалась Миллер.

— Приходил два раза Штольц. Он хотел знать, не посещают ли вас кавалеры.

— И что же вы ответили ему?

— Что ничего подобного за вами не замечал.

— Хорошо, идите.

Оставшись одна, Эльза открыла чемодан, вынула парадный мундир, повесила его в шкаф, затем разложила по полкам остальные вещи и спрятала пустой чемодан под кровать. Придирчиво осмотрела себя в зеркало. Решила, что в кафе лучше идти в гражданской одежде, меньше будут обращать внимания. Еще оставалось время, и Эльза, взяв банные принадлежности, пошла в душ. Минут через двадцать вернулась в комнату раскрасневшаяся от горячей воды, свежая, помолодевшая…

Кафе «Берта» находилось в тихом переулке. Миллер, тщательно вытирая ноги о металлическую решетку, осмотрелась по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, толкнула входную дверь и вошла в кафе.

Связного она увидела сразу же. Он сидел у окна и читал газету.

Не спеша Эльза приблизилась к столику и тихо сказала:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответил тот, не поднимая глаз от газеты.

— Разрешите сесть за ваш стол?

— Пожалуйста.

Он продолжал читать, совершенно не обращая внимания на Эльзу. Ни у кого из посторонних не возникло бы подозрение, что они знакомы.

Подошел официант и принял у обоих заказ.

Миллер с интересом стала рассматривать посетителей и не сразу поняла, что к ней обращаются. Мужчина за столом говорил:

— Советую почитать газету. Речь фюрера. Очень хорошо говорит о положении на фронтах. Отступление, этот мудрый тактический ход, у военных называется выравниванием линии фронта.

— С удовольствием прочитаю, — оживленно вступила в разговор Эльза.

— А сигареты у вас не найдется? — продолжал разговор сосед.

— Пожалуйста, — протянула она открытую пачку. Вместе с сигаретой чекист вынул бумажную трубочку из папиросной бумаги.

— С приездом, — тихо сказал он. — В газете — шифровка из Центра, для вас.

— Я разберусь. Информация, которую вы взяли, очень срочная. В двух словах: Гиммлер переправляет ценности в Швейцарский банк. Один из моих подчиненных — курьер по перевозке их за границу.

— В банк он будет сдавать ценности?

— Да.

— Вы предлагаете завладеть вкладом? У вас есть план?

Миллер едва заметно кивнула головой. Затем быстро заговорила, заглядывая в газету. Со стороны могло показаться, что двое обсуждают статью из газеты.

Говорили недолго, чтобы не вызвать ни у кого подозрения.

Внимательно выслушав Эльзу, связник сказал:

— Я запрошу Центр, ответ дам через четыре дня.

— Хорошо. Мне пора.

— Еще одно. По приказу Центра, с сегодняшнего дня я — Фриц. Вы подчинены мне.

— У меня ужо был командир группы с псевдонимом Фриц, — задумчиво произнесла Миллер.

— Где он теперь?

— Не знаю.

Эльза опустила глаза. Она умышленно не сказала, что Фриц погиб, так как знала, какое значение придают разведчики таким, казалось бы, мелочам. Псевдоним погибшего коллеги считается несчастливым.

Официант принес заказ. Расставил на столе приборы, кофе, пиво и молча удалился.

— Вам не известно, за что был ликвидирован ваш начальник? — спросил Фриц у Эльзы.

— Понятия не имею. Штольц говорит, что он не выполнил задание Гиммлера.

— По нашим сведениям, он вошел в контакт с англичанами.

— Я не в курсе дела.

— При возможности постарайтесь узнать правду о его гибели.

Эльза кивнула, склонившись над тарелкой. У нее тут же возникла мысль, что выведать правду о гибели начальника управления она постарается у майора Герфта. Он должен быть осведомлен об этом.

На прощание Фриц предупредил Эльзу, чтобы она была крайне осторожной, поскольку в последнее время активно стала действовать контрразведка.

— Еще вопросы есть? — спросил он.

— Нет. Мне не хочется уходить, — грустно произнесла Эльза.

— Мне тоже, — он незаметно коснулся ее руки, — но надо.

— Я все понимаю. Это я так…

Эльза не договорила. Но Фрицу и без слов было все ясно. Ему тоже хотелось бы посидеть с ней подольше, поговорить о Родине, об общих знакомых, но все вопросы были решены, и они не имели права засиживаться.

Миллер допила кофе, оставила на столе несколько марок и вышла. Официант тут же подошел к столу, забрал деньги и спросил:

— Вам принести еще что–нибудь?

— Нет, спасибо. Дайте счет.

Официант, указывая на место, где только что сидела Эльза, усмехнулся:

— Что, не договорились?

— Увы… — развел руками Фриц.

— Могу предложить товар не хуже.

— Спасибо, в другой раз.

XIX

Эльза возвращалась из кафе, взволнованная встречей с Фрицем. Ей было приятно от того, что рядом есть друг, соратник, что она здесь, далеко от Родины, среди жестоких и злых врагов, не одна.

Во время учебы в высшей школе абвера особое внимание уделялось подготовке разведчиков–одиночек. Статистика, которую приводил преподаватель в качестве примера, свидетельствовала о том, что разведчик–одиночка менее подвержен провалу, чем агентура, возглавляемая резидентом.

Миллер считала, что человек, находившийся среди врагов, должен хоть изредка встречаться со своими, это придает ему силы. Конечно, немалую роль играют и личные качества разведчика, его привычки. Этот вопрос спорный однако Эльза была уверена, что одному во сто крат труднее, чем даже двоим…

На крыльце пансиона разговаривали три офицера. Ранее Эльза не встречала их здесь. По возрасту и обветренным лицам она догадалась, что эти офицеры недавно прибыли с фронта.

Все трое жадно уставились на Миллер. Один из них бесцеремонно поинтересовался:

— Фрау, вы к кому?

Эльза даже не удостоила их взглядом.

— Может, кто–нибудь из нас заменит вашего друга? — офицер нагло усмехался, став на дороге и не пропуская Миллер. — Или вы не верите в наши силы?

Эльза хотела было обойти офицера, но тот закрыл вход в пансион и сказал:

— Фрау, наверное, не знает, что здесь проживают офицеры и посторонним сюда вход воспрещен.

Поняв, что все трое нарываются на скандал, Эльза не стала сдерживать себя и гневно изрекла:

— Вы до того привыкли безнаказанно приставать к женщинам в оккупированных странах, что думаете — это разрешено и в рейхе.

— К женщинам, которые так просто заходят в офицерские пансионы поздно вечером, приставать можно. Это не должно их оскорблять. Такая у них профессия.

— Пропустите меня, иначе у вас будут большие неприятности. Разрешите представиться: оберст–лейтенант Миллер.

— Что? — отпрянули офицеры.

— Прочь с дороги! Завтра я разберусь с вами.

Ошеломленные офицеры молча расступились. Как только Эльза скрылась на лестнице, они подошли к администратору.

— Скажите, любезный, кто эта девка, только что вошедшая в пансион?

— Это не девка, — испуганно замахал руками администратор. — Это Эльза Миллер. Советую вам осторожнее выбирать выражения. Иначе… — он не договорил.

Офицеры переглянулись.

— Ну и влипли… — сказал один.

А администратор продолжил:

— Берлин — не Россия, господа офицеры, это надо помнить. Не очень весело вам будет завтра.

— Что она может сделать нам?

— Не знаю. Несколько лет назад ей не угодила управляющая пансионом фрау Линце. Через день за Линце приехали парни Мюллера — и больше мы ее не видели. Говорят, умерла в концлагере.

— Вот это да! — присвистнул один из провинившихся. — Уйти живыми от русских, чтобы подохнуть в концлагере. Дружище, а ты не подскажешь, кто ее начальник?

— Штандартенфюрер Штольц…

— Погодите, погодите… — хлопнул себя по лбу офицер постарше. — А не к ней ли в подчинение мы идем? Когда приехала Миллер?

— Сегодня, — ответил администратор.

— Так и есть! — с отчаянием воскликнул офицер. — Вчера Штольц сказал: «Ваш командир прибудет в Берлин завтра или послезавтра». Надо любой ценой упросить Миллер не обижаться на нас.

Огорченные и поникшие офицеры вышли на улицу.

В это время, закрывшись на ключ, Миллер в своей комнате расшифровывала радиограмму, присланную из Центра.

Берлин. Миловану.

Ваша информация о переговорах шефа гиммлеровской разведки с американским разведчиком профессором Брюсом Хоппером подтверждается другими источниками. По нашим сведениям, в ближайшее время в Швеции должны встретиться личный врач и доверенное лицо Гиммлера Феликс Керстен с американским дипломатом Хьюиттом. О каждом отъезде Керстена срочно сообщайте в Москву.

Радомир.

Эльза задумалась. О переговорах Шелленберга с американцами в Швеции она узнала совершенно случайно, еще во время подготовки к поездке в Швейцарию. Секретарь Штольца, поначалу не поняв куда едет Миллер, заказал документы на имя Людмилы Грановской на въезд в Швецию. Эти документы поступили к Эльзе. Она была очень удивлена, но, не желая поднимать шум, отправилась в паспортный отдел и заявила, что произошла ошибка: она не едет в эту страну.

Начальник паспортного отдела изумленно посмотрел на нее и спросил:

— Как? Разве вы не едете в Швецию с бригадефюрером СС Шелленбергом?

Миллер пожала плечами:

— Почему вы решили, что я должна ехать с бригадефюрером СС Шелленбергом в Швецию?

— Вы знаете английский язык. И вообще, не дурачьте меня. У меня много срочных дел. Бригадефюрер СС Шелленберг несколько дней назад приказал подобрать ему сотрудника с приличным стажем разведчика, хорошо владеющего английским.

Миллер заинтересовалась информацией.

— Он будет там встречаться с англичанами?

— Вы будто бы ничего не знаете, — раздраженно молвил начальник паспортного отдела. — Американцы тоже говорят на английском языке. Не считайте нас, уважаемая фрау, тупицами.

На это Эльза ответила строго:

— Я не знаю, что вам известно о переговорах бригадефюрера СС Шелленберга с американцами, меня это не интересует. Мне нужны документы на въезд в Швейцарию, иначе я пойду к начальнику управления.

Начальник паспортного отдела не на шутку испугался до него наконец дошло, что действительно произошла ошибка. Он виновато затараторил:

— Посидите минутку, я сейчас проверю.

Набрав помер секретаря Штольца, он выяснил, куда же надо оформлять документы Миллер, после чего извинился за произошедшее недоразумение.

Эльза снисходительно сказала:

— Жаль, я бы с удовольствием съездила с бригадефюрером в Швецию. Никогда не видела американцев.

— Не расстраивайтесь, вас еще привлекут к этой миссии. У вас для этого есть все данные. Только прошу вас, о нашем разговоре никому ни слова. Переговоры ведутся в строжайшей секретности. По всему видно, фюрер о них даже не подозревает.

— Откуда же вам известно об этом?

— У меня такая служба. Работать с документами не так просто, как некоторым кажется. Помните о Moeii просьбе, я пригожусь вам.

— Договорились, майор.

Начальник паспортного отдела провел Эльзу до двери, пообещав, что ее документы будут готовы к завтрашнему дню.

Сейчас, ознакомившись с шифровкой, Эльза задумалась. Радомир требует, чтобы она о каждой отлучке Феликса Керстена сообщала в Москву. Это не так просто. С Керстеном она немного знакома, но это не значит, что он будет приходить к ней и докладывать, куда он едет. И вдруг Эльзу осенило: а что, если попытаться поговорить с начальником паспортного отдела? Опасно? Возможно. Но рискнуть стоит, тем более что он в ее руках: за разглашение тайны ему голову снимут.

Было уже поздно, но Эльзе совершенно не хотелось спать. Она вынула из кобуры вальтер, почистила его, смазала, протерла сухой фланелевой тканью, затем взяла полотенце, зубную щетку и направилась в ванную. В коридоре лицом к лицу столкнулась с офицерами, пристававшими к ней на крыльце. Они были слегка навеселе. Увидев Миллер, вытянулись по стойке «смирно» и замерли. Эльза удивленно посмотрела на них. Гауптман сделал шаг вперед:

— Фрау оберст–лейтенант, разрешите обратиться.

Эльза согласно кивнула.

— Простите нас. Мы даже не подозревали, что вы сотрудник абвера. Вы были в гражданской одежде, и это ввело нас в заблуждение. Подобное никогда не повторится, слово чести.

— Вы боитесь наказания или вам действительно стыдно за свой поступок?

— Мы вели себя недостойно, фрау оберст–лейтенант.

— Хорошо. Идите. Я прощаю вас.

Чеканя шаг, офицеры скрылись за поворотом коридора.

Утром Миллер пришла в управление в 9 часов. У Штольца шло совещание. Эльза спросила секретаря:

— Мой кабинет свободен или вы передали его кому–нибудь другому?

— По распоряжению Штольца этот кабинет записан за вами, фрау оберст–лейтенант. Возьмите ключи. — Секретарь протянул Эльзе два ключа: один был от дверного замка, другой — от сейфа.

— Вы поставили мне сейф? — удивилась Миллер.

— Так точно. Последней модели. Такой же — в кабинете штандартенфюрера.

— Спасибо. Если появится Гардекопф, передайте, что я у себя.

Эльза не узнала свой кабинет. Раньше здесь стоял стол и несколько стульев. Сейчас комната была полностью меблирована: два больших стола, кресла, вместо вешалки — платяной шкаф, на полу — ковер. Все новое, сверкающее.

Но Эльзу заинтересовал сейф. Он был почти до потолка, широкий, массивный. Обойдя его с трех сторон, Миллер вспомнила слова преподавателя радиодела в спецшколе: «Если вы находитесь в помещении, где стоит сейф, особенно неизвестной вам конструкции, внимательно осмотрите его. Более удобное место для монтажа подслушивающей и записывающей аппаратуры даже представить трудно. Микрофон обычно вмонтирован в районе замка. Если отверстие для ключа не прикрыто задвижной пластиной или кружком от пыли, считайте, что вы нашли, где вмонтирована аппаратура…»

Так и есть! Аппаратура подслушивания вмонтирована в сейф. Чья это работа? Секретарь сказал, что такой же сейф имеется и у Штольца. Значит, и ей и Штольцу установлена подслушивающая аппаратура одновременно. Неужели штандартенфюрер не подозревает о том, что у него в кабинете находится сейф — «шпион»?

Не долго думая, Миллер отправилась к Штольцу.

— Совещание не закончилось? — спросила Эльза у секретаря.

— Нет. Вам понравилась мебель? — поинтересовался тот.

— О такой мебели я и мечтать не смела. А какой шикарный сейф! Даже не представляю, что туда класть. У меня почти нет бумаг. Может, он нужнее кому–нибудь другому?

— Желающих было много, но начальник управления приказал установить один сейф в вашем кабинете, другой — в кабинете Штольца.

— Кому ранее предназначался этот кабинет?

— Винку. Но он очень мало пользовался им. Вы, наверное, не знаете, что он погиб в Швейцарии?

— Слышала об этом. А где достал эти сейфы начальник управления?

— Очень интересная история, — усмехнулся секретарь. — Их подарил бригадефюрер Вальтер Шелленберг.

— Мне говорили, что они не любили друг друга.

— Да. Было время, когда Шелленберг был в подчинении начальника управления. Но затем — блестящая карьера, и уже в тридцать лет Шелленберг стал шефом политической разведки, бригадефюрером СС, а начальник управления так и остался на своем месте.

— Со Штольцем Шелленберг в хороших отношениях?

— Да.

— Где прямой телефон к Штольцу? Мне необходимо позвонить ему. У меня очень спешное и секретное дело.

Секретарь указал на один из аппаратов и вышел.

Эльза сняла трубку прямой связи секретаря со Штольцем и сказала:

— Господин штандартенфюрер, мне надо срочно поговорить с вами, но не в вашем кабинете.

— Отложить нельзя?

— Нет, — взволнованно произнесла Миллер.

Дверь кабинета Штольца отворилась, и он появился на пороге. Было видно: он недоволен тем, что его оторвали от важных дел.

— Слушаю тебя.

— Нам лучше выйти в коридор.

Штольц недоумевающе посмотрел на Эльзу, но промолчал. В коридоре Миллер спросила тихо:

— Когда вам поставили новый сейф?

— Более двух месяцев тому назад.

— В кабинете, который выделили мне, стоит такой же сейф, и в нем вмонтирована подслушивающая аппаратура.

— Ты уверена? — Штольц был ошеломлен. — Когда ты заметила это?

— Только что. В спецшколе этому вопросу уделялось много внимания. То, что мой кабинет прослушивается, меня не пугает, там не будут вестись разговоры, недостойные оберст–лейтенанта. Но в вашем кабинете установлен точно такой же сейф.

Штольц хмыкнул и покачал головой.

— Подожди. Я скоро.

Он быстро вошел в приемную и скрылся за дверью своего кабинета. Через минуту оттуда начали выходить офицеры. Когда последний из них удалился, Штольц позвал Эльзу в кабинет.

Она сразу же осмотрела сейф. В узком проеме между ним и стеной нашла то, что ее интересовало.

Штольц выжидающе смотрел на Миллер.

— Все, как я и предполагала, — ответила она на его немой вопрос.

— Проклятый рогоносец, — выругался Штольц.

Кого он имел в виду, Эльза не поняла.

— Ты свободна. Зайдешь через час.

— Слушаюсь.

Миллер направилась в паспортный отдел. Начальник сидел у себя в кабинете и рассматривал какой–то документ.

— Садитесь, фрау, — пригласил он.

— Як вам на одну минуту. — Она сделала паузу, затем продолжила: — Вам говорит о чем–нибудь фамилия Керстен?

— Это личный врач рейхсфюрера Гиммлера.

— В последнее время вы не готовили на него документы на выезд из Германии?

— Я оформляю для него документы на выезд в Швецию, но когда он поедет за границу, мне неизвестно, вероятно, в ближайшее время. Зачем вам это?

— Секрет.

— Я надеюсь, вы не подведете меня?

— Все будет в порядке. Я вас попрошу о каждом выезде личного врача рейхсфюрера за границу сообщать мне. Информация только для меня и ни для кого другого. Можете быть спокойны, опасность вам не грозит.

— Я верю вам, фрау оберст–лейтенант.

Когда через час Миллер явилась к Штольцу, он с удовольствием показал ей пустующее место в углу кабинета. Сейф исчез.

Эльза улыбнулась:

— Быстро вы избавились от него.

— Я вызвал солдат и приказал им отнести сейф на склад, сославшись на то, что заедает замок и я не намерен каждый раз по полчаса стоять у сейфа, пытаясь открыть его.

— Проводку обнаружили?

— А как же! Протянута под плинтусом. К связистам группы С.

— Вам неприятности не грозят?

— Я никогда не говорю ничего компрометирующего даже в лесу.

— Привычка?

— Научен горьким опытом.

— Разрешите перейти к делу, господин штандартенфюрер. Мне нужен автомобиль на время, пока я буду заниматься переброской курьеров.

— Дежурный автомобиль тебя устроит?

— Мне нужен автомобиль, который будет находиться в моем подчинении постоянно, — требовательно произнесла Миллер и добавила: — С сегодняшнего дня. Прежде чем приступить к подготовке операции, мне необходимо осмотреться.

— Решила съездить к границе?

— Да, в Базель.

— Кроме Гардекопфа возьми еще нескольких офицеров.

— Никого из моих подчиненных в Берлине нет.

— Я выделил тебе трех офицеров, прибывших с фронта. Неплохие ребята. Через час они должны быть в управлении и сразу явятся к тебе с докладом. Автомобиль у тебя будет, я сейчас дам команду.

Миллер поднялась:

— Больше вопросов у меня нет, господин штандартенфюрер.

— В Базель возьми с собой удостоверение об особых полномочиях, разговор на границе начинай с его предъявления.

— Вас поняла, господин штандартенфюрер.

Эльза повернулась, чтобы уйти. Штольц остановил ее:

— Скажи секретарю, чтобы он открыл тебе другой кабинет. А в твоем я помещу одного болтливого офицера, есть тут такой. И еще. Меня сегодня во второй половине дня не будет. Познакомишься со своими новыми подчиненными, получишь автомобиль и можешь ехать в Базель. А утром расскажешь мне, что и как.

— Слушаюсь.

Новый кабинет Миллер выделили на третьем этаже. Здесь были две смежные комнаты. Одну Эльза оставила для себя, другая предназначалась для ее подчиненных.

Обе комнаты были хорошие. Массивные столы, широкие кресла, трехстворчатые платяные шкафы.

Миллер была довольна.

— Наконец, Гардекопф, у нас в Берлине есть свои кабинеты.

— И очень хорошие, фрау оберст–лейтенант. Правда, — Гардекопф оглянулся, обвел руками помещение, — великоваты, ведь нас только двое.

— Ошибаетесь, майор. У вас трое подчиненных. Они вот–вот должны подойти.

— Кто они?

— Еще не знаю. Спросите секретаря Штольца, готов ли автомобиль, выделенный нам, и где наши подчиненные.

Гардекопф вышел. Пока он все выяснит, Миллер решила проведать Герфта, его кабинет находился на этом же этаже. Эльзе не терпелось расспросить, как прошла операция по вывозу из Франции в Берлин ценностей. Кроме того, ее интересовало поведение Гартмана.

Герфт сидел за столом и курил. Приходу Миллер он искренне обрадовался. Эльза сообщила, что они теперь соседи и пригласила к себе в кабинет.

— Неплохо устроились, — сказал Герфт, опускаясь в удобное глубокое кресло.

— Что–то не нравится мне ваш вид, майор. Заболели? — спросила Миллер.

Герфт тяжело вздохнул, разминая пальцами сигарету.

— Сидеть в кабинете — это не для меня. Мне надо постоянно заниматься сложными и опасными делами. Здесь я начинаю тосковать. Правда, на днях Штольц говорил, что намечается сложная операция. Да, верно, забыл обо мне…

— Но ведь вы совсем недавно провели операцию во Франции, — напомнила майору Миллер.

— Неприятно вспоминать о ней, — нахмурился он.

— Почему?

— Во–первых, как вам известно, Мейер узнал Гартмана; во–вторых, когда Гартман увидел, что я застрелил шофера, с ним чуть истерика не случилась. Он сбил меня с ног и хотел разоружить, и только вмешательство ребят из парижского абвера помогло мне вырваться из его рук. Силен дьявол, — закончил Герфт.

— Разве вы не предупредили его, что шофер будет ликвидирован?

— Я не думал, что из–за такого пустяка он бросится на старшего по званию. Естественно, мне это не понравилось, и я обо всем доложил Штольцу. А он лишь посмеялся, дескать, из–за несогласованности действий с другими участниками операции я оставлю свою жену вдовой.

— Не надо расстраиваться, майор.

Но Герфт все больше распалялся:

— Интеллигент, белоручка, он до сих пор не понял, что такое служба в абвере!

— Я думаю, Гартман получил хороший урок, — попыталась успокоить Герфта Эльза.

— Ничего, — зло усмехнулся майор, — он курьер, а это значит — труп. Гартман будет использован только на одну поездку в Швейцарию.

— Вы считаете, что он не пригоден для дальнейшей службы в качестве курьера по перевозке ценностей через границу?

— Это будет последний вклад на счет, открытый Винком.

— Ликвидация Гартмана обязательна? — спросила Эльза.

Герфт хмыкнул.

— Кто же доверит ему тайну вклада? Там лежит очень много ценностей.

— А кому известен шифр?

— Этого я не знаю. Перед отъездом с Гартманом будет беседовать сам бригадефюрер Шелленберг.

— Где будет ликвидирован Гартман?

— В Швейцарии.

— Перед убийством курьера не смогут ли выведать шифр у него?

— Это исключено. На эту операцию направлены люди, не знакомые друг с другом. Гартман для них — просто враг рейха… Извините, фрау оберст–лейтенант, я вынужден оставить вас. Может позвонить Штольц. Если меня не окажется на месте, он решит, что я болтаюсь по управлению и отвлекаю других сотрудников от дела.

— Что же, не смею вас задерживать.

Не успел Герфт скрыться за дверью, как к Миллер вошел Гардекопф с тремя офицерами.

— Фрау оберст–лейтенант, знакомьтесь, ваши подчиненные, — доложил заместитель.

Она взглянула на офицеров.

— Мы уже знакомы. Где машина, Гардекопф?

— Возле управления.

— Отлично. А теперь, господа офицеры, разберемся о вами, — она улыбнулась, вспомнив вчерашний вечер. — Вы, гауптман, и вы, обер–лейтенант, поедете со мной, а лейтенант останется здесь. Он будет постоянно находиться в управлении. Все ясно?

— Так точно, фрау оберст–лейтенант.

У крыльца стоял новенький мерседес с номерными знаками абвера. «Очевидно, для солидности, ведь придется иметь дело с пограничниками», — подумала Эльза, поскольку обычно номера машин были гражданскими.

По дороге Эльза расспрашивала новоявленных подчиненных о том, где они служили в России, как развиваются там события. Она слушала их рассказ, и сердце ее наполнялось радостью. «Конец, скоро конец всему», — казалось, стучало оно, и она вдруг явственно увидела перед собой маленького Степку. Он протягивал к ней ручонки и лепетал что–то на своем детском языке.

Эльза тряхнула головой, словно отгоняя от себя это видение из мирной жизни. Повернулась к шоферу:

— Скоро прибудем на место?

— Через полчаса, фрау оберст–лейтенант.

— Поезжайте прямо к контрольно–пропускному пункту.

— Слушаюсь!

Он прибавил газ, и машина устремилась вперед.

На контрольно–пропускном пункте остановились перед шлагбаумом, у которого дежурили два солдата с автоматами на груди. На расстоянии пятьдесят метров был еще один шлагбаум, там тоже находились часовые с автоматами. Между шлагбаумами на обочине стояло небольшое кирпичное здание. Солдаты у первого шлагбаума с интересом разглядывали подъехавший мерседес и не двигались с места.

Шофер дал три длинных гудка. Из здания не спеша вышел располневший гауптман и направился к машине. Приблизившись, обратился к шоферу:

— Документы.

— Документы у фрау оберст–лейтенанта, — небрежно ответил тот.

Гауптман недовольно поморщился и, обойдя автомобиль сзади, чуть наклонился к Миллер:

— Прошу ваши документы, фрау оберст–лейтенант.

Эльза открыла дверцу и вышла из автомобиля. Холодно взглянув на гауптмана, вскинула руку в нацистском приветствии.

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответил гауптман, от неожиданности как–то неестественно выбросив руку вперед.

— Сколько лет служите, гауптман? — спросила Миллер.

— Это имеет значение, фрау оберст–лейтенант?

— Имеет. Ваше приветствие — оскорбление фюрера. Вы бы еще додумались при словах «хайль Гитлер!» прикладывать руку к фуражке ладонью вперед, как это делается в некоторых восточных странах.

Гауптман густо покраснел.

— Вы что, не научились по номерным знакам машины определять, к какому ведомству принадлежат приехавшие к вам офицеры?

— По инструкции… — начал было гауптман, но Миллер не дала ему договорить.

— По инструкции вы должны первым отдавать честь старшим офицерам, а вы ходите вокруг автомобиля, требуя документы. Почему вы подошли к шоферу, когда рядом сидит оберст–лейтенант абвера.

— Я не заметил вас, фрау оберст–лейтенант.

— Ха–ха–ха! — рассмеялась Эльза. — А их вы тоже не заметили? — указала она на своих подчиненных.

Гауптман растерялся. А Миллер продолжала, не давая ему опомниться:

— Кто начальник контрольно–пропускного пункта?

— Я.

— Вот вы мне и нужны, гауптман.

Она протянула удостоверение офицера с особыми полномочиями. Просмотрев его, гауптман вытянулся по стойке «смирно».

— Слушаю вас, фрау оберст–лейтенант.

— Вот это другой разговор. Вы постоянно находитесь здесь?

— Вообще — да, хотя бывают редкие исключения.

— Мне необходимо, чтобы две недели этих исключений не было. По данным абвера, в течение этих двух недель очень опасный преступник попытается выехать в Швейцарию. Я со своими людьми буду встречать его здесь и считаю, что ваше присутствие в это время необходимо. Если «охота» будет удачной, у вас прибавится еще один крест.

Тут она сделала паузу, пристально посмотрела на гауптмана и наконец сказала:

— Хотя я не вижу ваших наград. Почему вы их не носите?

Гауптман опять покраснел и тихо ответил:

— У меня нет наград, фрау оберст–лейтенант. Такая у нас служба.

— Если во всем будете слушать меня, награды появятся у вас, гауптман. У меня все. Вопросы есть?

— Мне все понятно, фрау оберст–лейтенант.

Отъехав от контрольно–пропускного пункта, Эльза оглянулась: гауптман стоял на месте и носовым платком вытирал лоб.

В пути обер–лейтенант не выдержал и спросил:

— Как вам удалось убедить пограничника, что он обязан вам подчиняться? Ведь по правилам и инструкциям никто не имеет права ему приказывать, кроме его непосредственного командира.

— Как вы думаете, кто имеет право арестовать офицера–пограничника? — ответила на вопрос вопросом Эльза.

— Не знаю, — пожал плечами офицер.

— Так знайте: служба безопасности и абвер, а также гестапо.

— И все же, чтобы арестовать пограничника, необходимо иметь разрешение его начальства.

— Надо Поставить в известность его начальство, — уточнила Эльза. — Это не одно и то же. И потом, когда арестовывают пограничника, у него не спрашивают разрешения на это и не говорят ему, что начальству известно: такой–то арестован СД или гестапо. Службы приезжают, надевают на виновного или подозреваемого наручники и увозят. Вот почему гауптман подошел не ко мне, а к шоферу. Но ответ шофера напугал его, он растерялся, хотя внешне старался быть спокойным. Я это сразу поняла и своим приветствием выбила его из колеи полностью. Не давая ему опомниться, я перечисляла одну за другой все его ошибки. А в заключение, когда он осознал, что ему опасность не грозит, я заговорила о наградах. Гаупт–ману стыдно было признаться, что у него нет их, и он по–настоящему обрадовался, когда я сказала, что у него может появиться возможность получить награду.

— Фрау оберст–лейтенант, такой квалифицированной работы я еще не видел, — с восхищением признался обер–лейтенант.

Эльза в ответ лишь улыбнулась.

Утром Миллер явилась к Штольцу. Отчитавшись о поездке, заключила:

— Курьера можно провести через контрольно–пропускной пункт в Базеле.

И тут же объяснила, как она все это представляет.

— Я приеду в Базель утром и буду там до обеда. Начальника пограничного поста я предупредила, что в этом месте должен попытаться улизнуть за границу враг рейха Он вооружен и опасен. Все напряженно ждут его появления. В это время подъезжает автотурист Гартман. К нему подходят с проверкой документов, но тут же я замечаю того, кого мы ждем. Даю сигнал гауптману. В этой ситуации нам мешает Гартман. Даже не проверив как следует его документы, Гартмана пропускают через границу. А мы берем преступника.

— Где ты возьмешь этого «преступника»? — спросил Штольц.

— Им станет один из офицеров, которых вы отдали в мое распоряжение.

— Что же, вариант отличный. Правда, рассчитан он на один раз.

— Но вы не учли, господин штандартенфюрер, что у нас граница со Швейцарией не только в Базеле. Этот вариант можно использовать на всех контрольно–пропускных пунктах.

— Эльза, ты молодчина! — похвалил Штольц. — Кстати, меня вызывали сегодня в рейхсканцелярию. Там у меня состоялся разговор с Кальтенбруннером. Говорили мы и о тебе, Эльза. Господин группенфюрер доволен твоей работой. Кроме того, он сообщил, что мы переходим в прямое подчинение Вальтеру Шелленбергу. Приказано всему личному составу сменить форму одежды вермахта на форму одежды СС. Соответственно изменить воинские звания. Мне присвоено звание оберфюрера СС, это — старший полковник.

Штольц замолчал, перекладывая бумаги на своем столе. Спустя несколько минут спросил:

— Что ты собираешься предпринять для переправки Гартмана в Швейцарию?

— У меня все готово.

— Хорошо. Тогда ты свободна. Точную дату операции я сообщу через несколько дней.

XX

Прошло три дня. В скромном костюме серого цвета, строгая и подтянутая, Эльза стояла у магазина готового платья и внимательно осматривала в витринное стекло расположенную на противоположной стороне улицы парикмахерскую «Драгун» и примыкающие к ней дома. Все было спокойно, ничего подозрительного она не заметила.

Миллер шла к Отто Шальцу, чтобы выяснить, нет ли для нее информации или шифровки от Фрица.

Людей в парикмахерской было немного. Один из мастеров, увидев вошедшую женщину, воскликнул:

— Господин Шальц, к вам клиент.

Из другой комнаты показался Отто.

— Добрый день, фрау, — приветствовал он Миллер. — Голову мыть будем?

— Обязательно.

— Тогда пройдем в соседнюю комнату.

Плотно закрыв за собой дверь, мастер усадил Эльзу в кресло у мойки и спросил:

— Вы вчера не встречались с Фрицем?

— Нет.

— Сегодня он будет ждать вас в обычное время на прежнем месте.

— На словах он ничего не передавал? — поинтересовалась Миллер.

— Нет.

— Спасибо. А теперь сделайте мне прическу попроще, пожалуйста.

— Хорошо. Вы похудели, фрау. Наверное, много работаете?

— Мы все сейчас много работаем. Скоро наступит конец фашизму.

— Ах, если бы дожить до того дня, — вздохнул Шальц. — Какой будет Германия?

— Какой вы ее сделаете, — ответила Эльза. — Те, кто боролся за нее.

— Значит, и вы?

— Я — совсем другое дело. Я женщина, Шальц.

— Женщины тоже будут принимать участие в устройстве государственных дел.

— Дай Бог мне устроить свои дела, — теперь вздохнула она.

Вымыв Эльзе голову, Шальц насухо вытер волосы и пригласил в зал. Причесал он быстро. Миллер, поблагодарив за работу, расплатилась с ним и вышла из парикмахерской.

До встречи с Фрицем в кафе «Берта» оставалось еще несколько часов. В пансион идти не хотелось, и она пошла в кино. После сеанса погуляла по городу.

Взглянув на часы, про себя отметила, что ей уже пора на встречу с Фрицем.

Он сидел за столиком и читал газету.

— Простите, у вас не занято? — спросила Миллер, подсаживаясь к нему.

— Нет, — ответил связник, не поднимая глаз.

— Привет, — шепнула Эльза.

— Привет. Почему не были вчера?

— Не смогла. Допоздна находилась в управлении СД. Что решили в Центре?

— Ваш план одобрен. Но вы уверены, что курьер согласится сделать так, как вы скажете?

— Это у него единственный шанс остаться в живых.

— На всякий случай разработан запасной вариант — похищение курьера, но лучше бы до этого не дошло.

— Все будет в порядке, — уверенно сказала Миллер.

Подошел официант, она заказала себе стакан апельсинового сока и продолжила разговор:

— Надо инсценировать похищение курьера, оставить на месте его вещи.

— Об этом не беспокойтесь. Фотографию курьера вы принесли?

— Вот, возьмите, — протянула Эльза конверт.

Фриц спрятал его в карман.

— Центр интересуется, нет ли новостей от врача?

— В шифровке — материал, касающийся этого вопроса, — кратко ответила Эльза.

— Я очень переживаю за вас, Лиза. Будьте осторожны.

Она грустно улыбнулась:

— Я уверена, что все закончится благополучно. А еще я рада, что мой труд не пойдет на пользу фашистам. Ведь эти ценности я добывала у немецких солдат и офицеров. Работала с полной отдачей, иначе нельзя было. И чтобы все это досталось немцам — ни за что!

Фриц опустил голову. Возражать Миллер было бесполезно, и он понимал это.

— Когда вы переправляете курьера? — спросил он после паузы.

— Еще точно не знаю. Предположительно — двадцатого.

— Если дата изменится, немедленно известите. Возьмите газету, здесь для вас шифровка.

— Спасибо.

Захватив газету, лежавшую на краю стола, Эльза вышла из кафе. Она решила пойти к Гартману домой и поговорить с ним. Он жил с матерью, отец умер несколько лет тому назад от туберкулеза.

Прежде всего Миллер хотела установить, есть ли за домом курьера слежка. На улице, где проживал Гартман, она не спеша прошлась взад и вперед. Агента СД заметила тотчас. Он стоял под деревом и курил. Видела она его впервые, значит, он из числа агентов, в функции которых входит слежка за сотрудниками СД. Эти люди никогда не приходили в управление, а встречались с начальством на конспиративных квартирах.

Агент был один. Следовательно, Штольц поставил его больше для порядка, чем для слежки. Эльза вынула зеркало, подкрасила губы и подошла к агенту.

— Привет, милый, — развязно произнесла она.

— Проваливай отсюда, — грубо промычал в ответ тот.

— Зачем так невежливо, мальчик мой?

— Уходи отсюда по–хорошему.

— Я дорого с тебя не возьму, — игриво повела плечами Миллер.

— Где ты живешь?

— Рядом, — Эльза указала на дом, в котором жил Гартман.

— Хорошо, ступай домой и жди меня, я скоро приду. Как твоя фамилия?

— Зачем тебе? В какой подъезд я зайду, ты сам увидишь, а квартира шестьдесят вторая.

— Хорошо. — Он явно желал отцепиться от назойливой барышни.

Загадочно улыбаясь, Эльза удалилась. Поднявшись на третий этаж, она позвонила в квартиру Гартмана.

Он сам открыл дверь и, ошеломленный, застыл на пороге.

— Фрау…

— Тс–с… — приложила палец к губам Эльза, давая понять, что лишние разговоры на лестничной клетке ни к чему.

Гартман молча кивнул головой и отступил в сторону.

Эльза прошла вперед, осмотрелась. Комната была обставлена небогато, но со вкусом. Очевидно, у родителей Гартмана доходы были скромные и все, что находилось в квартире, приобреталось на протяжении долгих лет.

Миллер села на предложенный Гартманом стул.

— Как отдыхаете? К операции готовитесь? — спросила Миллер.

— Штольц предупредил, что весь инструктаж я получу от вас. Ведь вы готовите мне переход границы?

— Да.

— Я рад, что именно вы этим занимаетесь. После истории с Герфтом я никому больше не доверяю.

— Что случилось?

— Он застрелил нашего шофера, да еще и отругал меня за то, что я предъявил ему претензии.

— Но я же предупреждала вас об этом. Вас так глубоко это тронуло? На фронте каждый день гибнут тысячи солдат.

— Это на фронте, — тихо сказал Гартман. — Неужели нельзя было найти другой выход, чтобы не убивать шофера?

— Я не знаю. Герфт намного опытнее и меня и вас. И потом — необходимо было соблюдать полную секретность.

— Мне жаль шофера, — угрюмо твердил Гартман.

— Каждый из нас может оказаться на его месте, — медленно, по слогам, произнесла Миллер.

Гартман вздрогнул:

— И я тоже?

— Да. То, что будете делать вы, должно остаться тайной для всех.

— Значит, после операции меня ликвидируют?

Эльза не проронила ни слова.

— Почему вы не отвечаете на мой вопрос? — почти истерически воскликнул курьер.

— Мне неприятно говорить на эту тему.

Он все понял. И, словно сломавшись, уныло поинтересовался:

— У меня есть хотя бы один шанс из тысячи?

— Нет, — откровенно призналась Миллер.

— Вы так спокойно говорите об этом Вы, мой любимый командир, за которого я согласен отдать жизнь в любой момент…

Эльза перебила его:

— Почему вы решили, что я спокойна? Я просто умею скрывать свои чувства. А вы будьте мужественны.

— Я завтра же откажусь от участия в этой операции.

— Вам это не поможет.

— Значит, убегу.

— Глупо и бесполезно. За вами следят. Посмотрите в окно.

Гартман посмотрел на улицу сквозь щелку в шторах.

— Видите под деревом человека? Он следит за вашими окнами. Теперь вы верите мне?

Что–то болезненное появилось в глазах Гартмана, он словно не слышал вопроса Миллер. Тяжело опустившись на стул, проговорил:

— Все кончено…

— Я могу посоветовать вам кое–что, — начала осторожно Эльза, — но это только в том случае, если вы дадите слово, что выполните все мои требования и никогда, что бы ни произошло, не выдадите меня. Моя помощь вам — это мой смертный приговор.

— Клянусь, что сделаю все, как вы прикажете!

— Я обещаю, что вы будете живы и здоровы, к тому же в полной безопасности, но до конца войны не сможете вернуться в Германию.

— Я сделаю все, как вы скажете, — повторил Гартман.

— Тогда слушайте меня внимательно. Как только вы пересечете границу, за вами будут следить сотрудники СД. Они уже получили приказ ликвидировать вас. Вы должны вести себя с ними так, словно вам ничего не известно. В Цюрихе вы оставите автомобиль за квартал от банка, так как остановка автомобилей у банка запрещена. Возьмете чемодан с ценностями и отправитесь сдавать их. Перед отъездом вам сообщат шифр вклада. Сдав ценности, поменяете шифр. Ни на минуту не забывайте, что за вами следят сотрудники СД. Напротив банка есть въезд во двор в виде арки. Там вас будет ожидать человек. Увидев вас сквозь стеклянную дверь, он подаст знак грузовику с прицепом, находящемуся во дворе. Тотчас грузовик выедет со двора на тротуар и закроет вас от агентов СД. Вы сразу же, не теряя времени, выходите на улицу. К вам подойдет человек и скажет: «Эльза». Вы ответите: «Миллер». Это — пароль и отзыв. За углом вас будет ждать автомобиль. Тому, кто назовет ваш день и год рождения, вы сообщите новый шифр вклада. Эти же люди займутся вашей судьбой. Когда вам можно будет вернуться в Берлин, вас известят. Все понятно?

— Так точно, фрау оберст–лейтенант. А что будет с моей матерью?

— Она получит за вас пенсию.

Гартман недоумевающе смотрел на Миллер. Она объяснила:

— У входа в банк останутся ваши вещи: шляпа, шарф, чемодан. У агентов СД сложится впечатление, что вас похитили. Для Штольца и других вы погибнете на службе. Что еще вас интересует?

— Куда пойдут ценности или деньги за них?

— Этого я не знаю.

— Зачем менять шифр?

— Для того чтобы прекратить бессмысленное уничтожение людей. Если вам удастся спастись, это не значит, что следующий курьер останется жив.

— Фрау оберст–лейтенант, вы помогаете мне потому, что хотите сохранить мне жизнь?

— Вам я помогаю именно поэтому, а ценности спрятать от Штольца я вынуждена по приказу.

— Чьему приказу?

— Не много ли вопросов, Гартман? У вас есть право выбора?

— Простите, фрау оберст–лейтенант.

— Оружие у вас есть? — спросила Миллер.

— Так точно, пистолет, записанный за мной.

— Перед отъездом в Швейцарию его у вас отберут, но оружие вам нужно иметь.

Она вынула из сумки парабеллум и протянула Гартману.

— Возьмите. Когда будете готовиться к отъезду, свой пистолет положите во внутренний карман пиджака, парабеллум — сзади за пояс. Будьте внимательны, не перепутайте. И последнее. Если вас будут одолевать сомнения и вы совершите неразумный шаг, мы оба погибли. Кроме того, не исключена возможность, что погибнет и ваша мать. Вы поняли меня?

— Так точно, фрау оберст–лейтенант.

— У вас здесь нет шансов остаться в живых, не забывайте об этом.

Миллер поднялась со стула и собралась уходить.

— Посмотрите, нет ли кого–нибудь на лестничной площадке, — сказала Гартману.

Он тихо открыл дверь, вышел на площадку, посмотрел вверх, потом вниз.

— Все спокойно.

Эльза спустилась по лестнице, вышла на улицу. Агент СД стоял на том же месте под деревом. Миллер направилась к нему:

— Ты на редкость терпелив, мальчик мой. Мне надоело тебя ждать. Заходи в другой раз.

Она перешла на противоположную сторону улицы, за первым же поворотом оглянулась. За ней никто не шел. Остановила проезжавшее мимо такси, села в него и поехала в пансион.

Дежурный администратор, увидев ее, сказал:

— Фрау оберст–лейтенант, звонил ваш родственник, генерал Нейс. Просил перезвонить ему домой.

— Спасибо.

Эльза зашла в телефонную кабину, сняла трубку, набрала номер.

— Добрый вечер, дядя.

— Добрый вечер, Эльза, — послышался в трубке голос Арнольда Нейса. — Ты совсем забыла нас, девочка.

— Нет ни минуты свободного времени.

— Нам необходимо встретиться.

— Хорошо, завтра вечером я зайду к вам.

Поднявшись к себе в комнату, Миллер закрылась на ключ, вынула из чемодана книгу Гитлера «Моя борьба» и принялась расшифровывать послание из Центра.

Берлин. Миловану.

Ваша последняя информация говорит о том, что в настоящее время даже верхушка СС не верит в победу над Россией. Поиски путей сближения с союзными правительствами наводят на мысль, что главари СС надеются на сепаратный мир без Гитлера. Все, что станет известно о контрактах главарей рейха и союзников, срочно сообщайте в Центр. Предложенная вами операция утверждена с небольшими изменениями. Поздравляем с днем рождения. Целуем.

Центр. Радомир.

Эльза прочитала шифровку и только сейчас вспомнила, что сегодня у нее день рождения.

Посмотрела на часы. Было 23.15. Идти куда–то не имело смысла, уже поздно. Миллер взяла в шкафу бутылку вина, плитку шоколада и сигареты. В последнее время она изредка курила. Остановилась перед зеркалом — молодая, красивая, а кажется, прожила все сто лет. Подошла к столу, налила в бокал вина и опять вернулась к зеркалу, несколько минут постояла молча, всматриваясь в свое отражение. Затем подняла бокал и сказала той, в зеркале:

— С днем рождения, дорогая Лиза.

Подбородок у нее задрожал, на глазах выступили слезы.

— Спасибо, фрау оберст–лейтенант.

Залпом выпила вино, отломила кусочек шоколада. Долго сидела, вспоминая дни рождения студенческих лет, в первые годы замужества. Сколько веселья было!..

Она хотела закурить, но внезапно передумала, смяла сигарету и бросила в пепельницу. Снова налила немного вина, выпила стоя за погибших. Было тепло и приятно от того, что ее поздравили товарищи, и грустно, потому что их не было рядом с ней.

Одна. Горько, тягостно было на душе у Лизы Петренко.

XXI

В 9.00 Эльза, Гардекопф и два офицера, прибывших с восточного фронта, в гражданской одежде, вместе с начальником контрольно–пропускного пункта на швейцарской границе у города Базель ожидали появления особо опасного преступника. Вернее, преступника ожидал один гауптман, Миллер и остальных интересовал Гартман.

Уже прошло время обеда, а ни Гартман, ни преступник не появлялись. Гартман и молодой лейтенант, выступавший в роли преступника, должны были ехать друг за другом с интервалом в полкилометра.

Эльза нервничала, нетерпеливо посматривая на часы. С минуты на минуту должен появиться Гартман.

Мерседес серого цвета показался на дороге неожиданно. Миллер и гауптман говорили как раз о шерстяных свитерах, которыми славятся скандинавы.

Первым заметил курьера Гардекопф. Он подошел к Миллер и сказал:

— Фрау оберштурмбанфюрер, посмотрите на дорогу.

К контрольно–пропускному пункту приближался мерседес.

— Это не он, — небрежно ответила Миллер. — По моим сведениям, преступник должен ехать на черном автомобиле, но на всякий случай проверим. Гауптман, вы хорошо изучили фото преступника?

— Так точно, фрау оберштурмбанфюрер. Он мне снится ночами.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, только не спешите и слушайтесь во всем меня.

В это время Гартман подъехал прямо к шлагбауму. Он приоткрыл дверцу и посигналил. Когда гауптман подошел к нему, протянул документы. Пограничник взял их, внимательно посмотрел на Гартмана и повернулся к Эльзе.

— Фрау оберштурмбанфюрер, это не он.

Миллер молча положила руку на кобуру и смотрела на дорогу. На большой скорости к ним мчался опель черного цвета. Подъехав вплотную к мерседесу, он резко затормозил.

— Гауптман, гоните мерседес на ту сторону границы! — приказала Миллер.

— А таможенный осмотр? — растерянно произнес начальник контрольно–пропускного пункта.

— Какой к черту осмотр! — разозлилась Эльза. — Преступник нужен нам живым.

— Вас понял, фрау оберштурмбанфюрер.

Он вернул документы водителю мерседеса и отдал команду солдатам пропустить машину Гартмана.

Дальше события развивались стремительно. Машина курьера рванула с места и проехала под открытым шлагбаумом. Не теряя ни секунды, начальник контрольно–пропускного пункта проверил документы «преступника» и сказал, как было договорено с Миллер ранее:

— Откройте багажник.

«Преступник» вышел из машины и направился к багажнику. Когда он поравнялся с Гардекопфом, тот резким движением сбил его с ног и ловко завел руки за спину. Подбежавшие тотчас офицеры одели наручники и обыскали молодого человека. Один из них подал гауптману три пистолета разных систем.

— Поздравляю вас, гауптман, — улыбнулась Миллер.

— Это я вас поздравляю, фрау оберштурмбанфюрер.

К Эльзе подошел Гардекопф.

— Фрау оберштурмбанфюрер, операция прошла без потерь с нашей стороны.

— Вижу. Давайте его в автомобиль. Пусть кто–нибудь из офицеров сядет за руль. Вы, Гардекопф, поедете со мной.

— Фрау оберштурмбанфюрер, — обратился к Миллер начальник контрольно–пропускного пункта, — может, выделить вам несколько солдат в помощь?

— Что вы, гауптман! Мы справимся сами. Спасибо за помощь. Ожидайте награды.

— Благодарю вас. Мне очень приятно, что я познакомился с вами.

— Мне тоже.

Миллер села в машину, и все тронулись в путь. Операция по переброске курьера за границу завершилась успешно. Эльза была довольна. Остальное будет зависеть от чекистов, находящихся в Цюрихе. Если, конечно, Гартман не отступит от намеченного плана.

Отъехав километров двадцать от Базеля, Эльза приказала остановиться. Все вышли из автомобиля. Миллер взглянула на офицера, выполнявшего роль преступника, и рассмеялась:

— Снимите с него наручники! Гардекопф, несите бутылку шнапса.

Офицеры окружили автомобиль, разложили на капоте закуску. Миллер взяла рюмку со шнапсом:

— Господа офицеры, выпьем за нашу сегодняшнюю операцию. Это — наша первая совместная операция, и я рада, что она прошла успешно. Поздравляю вас.

Ранним утром вернулись в Берлин. Когда Миллер зашла к Штольцу в кабинет, оберфюрер сидел за столом, зажав голову руками. Миллер щелкнула каблуками.

— Хайль Гитлер!

Штольц резко поднял голову, сдержанно улыбнулся.

— Это ты… Как ты вошла? Кто тебя пропустил ко мне?

— В приемной никого не было, господин оберфюрер.

Он поднялся, походил по кабинету, легко забросив руки за спину. Затем остановился и выжидающе посмотрел на Эльзу.

— Разрешите доложить… — начала было Миллер, но он устало прервал ее:

— Я все знаю. Операция провалилась.

— Не может этого быть! Гартман удачно переехал границу, господин оберфюрер. Я своими глазами видела, как за ним пристроился автомобиль с охраной. Что могло помешать гауптштурмфюреру благополучно добраться до Цюриха?

— Все правильно, но все же операция провалилась… Исчез Гартман.

— Как исчез?

— Вместе с ценностями.

— Куда же смотрела охрана?

— Все намного сложнее, Эльза. — Штольц тяжело опустился в кресло и — после паузы — произнес: — Гартман похищен.

— До сдачи ценностей или после? — спросила Миллер.

— Я еще сам толком не знаю, но получается, что он похищен после сдачи ценностей.

— Господин оберфюрер, стоит ли расстраиваться из–за одного, пусть даже способного офицера, все мы здесь находимся ради дела, которому служим.

— Утешила, — хмыкнул Штольц. — Ты думаешь, я убиваюсь из–за Гартмана? Мне наплевать на него. Исчезли ценности на астрономическую сумму! — оберфюрер не скрывал раздражения.

— Но ведь Гартман сдал ценности в банк.

— Сдал ценности и тотчас сменил шифр вклада.

— Ну и ну!

— Такого ЧП со мной не случалось за все время моей службы.

— Если я правильно поняла, ценности, которые я с таким трудом добывала, исчезли навсегда?

— Я не могу найти выход из сложившегося положения, — удрученно сказал Штольц.

— Вам грозят неприятности? Но ведь есть прямые виновники случившегося. Те, кому была поручена охрана ценностей и курьера.

— По приказу рейхсфюрера арестованы все участники операции.

— Меня и моих подчиненных арестуют тоже? — заволновалась Миллер.

— Нет. Свою часть операции вы провели неплохо. Он подумал немного и спросил:

— Эльза, как вел себя Гартман на границе?

— Держался хорошо. Ничего подозрительного я не заметила.

— А во время подготовки операции он не интересовался своей дальнейшей судьбой?

— Нет. Вы же обещали ему повышение по службе?

— Ничего я не обещал. Его должны были ликвидировать сразу же после сдачи ценностей.

— Возможно, Гартман догадывался о чем–то… — предположила Эльза.

— Так, как развивались события в Швейцарии, свидег тельствует, что операция была тщательно продумана и подготовлена.

— Вы считаете, что Гартман был завербован какой–то разведкой?

— Я уверен — это дело рук немцев. И тянется все от Мейера, которого ты ликвидировала во Франции. Он знал, что мы для каких–то целей организовываем вклады в швейцарских банках.

— Но он вряд ли успел передать в Берлин то, о чем ему стало известно.

— Ты плохо его знаешь, Эльза, — многозначительно произнес Штольц. — За Гартманом и Герфтом, видимо следили с момента их прибытия в Берлин.

— Я не верю в это, — решительно возразила Миллер.

Но Штольц вел дальше:

— Когда исчез Мейер, его начальство догадалось, кто это сделал, и решило рассчитаться с нами. Получилось великолепно, — вздохнул он.

Эльза не пыталась успокаивать оберфюрера, понимала, что он в очень затруднительном положении. Для него это был сильный удар.

Несколько минут сидели молча. Первым нарушил молчание Штольц:

— Я допустил оплошность в этом деле и сейчас искренне сожалею.

Он опять поднялся, походил по кабинету, как–то сосредоточенно посмотрел на Эльзу:

— Мне надо было поручить тебе всю операцию — от начала до конца.

— И я была бы в ответе за все случившееся, не так ли, господин оберфюрер?

— Но я был бы уверен, что оберштурмбанфюрер СС Миллер сделала все, что в ее силах.

Эльза удивленно подняла брови:

— Разве те, кто осуществлял охрану курьера, сделали не все возможное?

Штольц зло ответил:

— Они все сидели в машине, возле банка никого не было.

И Штольц кратко изложил Миллер, как все произошло. Эльза жадно слушала его, и в ее воображении вырисовывалась картина «похищения» курьера чекистами. Все шло по плану, Гартман не подвел, и ее коллеги работали четко и слаженно.

В приемной Штольца Миллер ждали ее подчиненные. Не останавливаясь, она сказала:

— Следуйте за мной.

Все поднялись на третий этаж. Эльза открыла кабинет, в котором обычно находились Гардекопф и остальные.

— Всем сегодня отдыхать, — объявила она. — С завтрашнего дня вы все подключаетесь к оперативному дежурству. Когда потребуетесь, я заберу вас оттуда. Вопросы есть?

— Фрау оберштурмбанфюрер, нельзя ли договориться, чтобы мы дежурили все вместе, а не по одному в разных оперативных группах? — спросил Гардекопф.

— Попробую позвонить начальнику оперативной службы, — Эльза сняла трубку с телефонного аппарата.

Услышала ровный, хоть хрипловатый голос:

— Оберштурмбанфюрер Хайс слушает.

— Говорит оберштурмбанфюрер Миллер. По приказу оберфюрера Штольца я направляю в ваше распоряжение четырех своих офицеров.

— Отлично.

— Но у меня к вам просьба. Мне хотелось бы, чтобы вы направили моих людей в одну группу.

— Для вас это имеет значение?

— Да. Когда они мне понадобятся, я смогу подождать, пока они все вместе отдежурят, чтобы не срывать вам операцию. А по окончании дежурства они со спокойной совестью вернутся к своим обязанностям.

— Хорошо. Согласен. Эльза положила трубку.

— Вы свободны, господа офицеры.

Отпустив подчиненных, Миллер отправилась к начальнику паспортного отдела. Без стука открыла дверь и вошла в комнату. Без церемоний сразу же приступила к делу:

— Есть для меня новости?

Штурмбанфюрер любезно улыбнулся Эльзе и произнес:

— Тот, кто вас интересует, вчера снова отбыл в прежнем направлении.

— Вальтер? — Миллер назвала лишь имя, имея в виду Шелленберга.

— Его тоже нет сейчас в рейхе. Он находится в Швейцарии, но документы готовы и на выезд в Швецию.

— Кто еще собирается в путешествие?

— Два человека через десять дней отбывают в Испанию.

— Кто они?

— Не знаю.

— Это все?

— Заготовлены документы и на вас, фрау оберштурмбанфюрер.

— Куда и под каким грифом? — спросила Миллер.

— Швеция. До особого затребования, — лаконично отвечал на вопросы Эльзы начальник паспортного отдела.

Миллер поблагодарила за информацию и вышла. У крыльца ее ждал автомобиль, на котором она ездила в Базель. Шофер учтиво открыл переднюю дверцу.

— Прошу садиться, фрау оберштурмбанфюрер. Ему, видимо, никто не сказал, что or выходит из подчинения Миллер, и она решила тоже промолчать.

Шофер включил зажигание, мотор мощно заурчал, и машина отъехала.

Эльза устало откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Вчерашнее напряжение на швейцарской границе, ночь в дороге давали о себе знать.

В пансионе она поднялась к себе в комнату и легла отдохнуть. Вечером ей предстояла встреча с Фрицем в кафе «Берта».

Когда Эльза проснулась, стрелки маленького будильника показывали 19.15. Времени до встречи со связником оставалось немного. Она быстро умылась, оделась и вышла на улицу. Простояв несколько минут на автобусной остановке, решила взять такси. Ровно в 20.00 она была в кафе.

Не успела сесть за столик, как к ней подошел официант, обслуживавший ее и Фрица несколько раз.

— Уважаемая фрау, ваш знакомый просил подождать его. Он через несколько минут придет.

— Спасибо.

— Что вам принести? — спросил официант.

Эльза заказала чашечку кофе. Хоть она и поспала, но в висках шумело, побаливала голова.

Официант был очень любезен, видимо, Фриц дал ему несколько марок. Мидлер осмотрела зал. В дальнем углу ее внимание привлек мужчина, читавший газету. Он держал ее перед собой, закрывшись от посетителей. Но от Эльзы не ускользнуло то, что мужчина за кем–то следит. В газете была проделана небольшая дырочка, через которую этот тип наблюдал за кем–то. За кем? Кто он?

Когда официант принес кофе, Эльза мило улыбнулась ему и спросила:

— Вы не скажете, кто тот мужчина, что сидит, закрывшись газетой?

И тут же добавила:

— Знакомое лицо, но кто он, не могу вспомнить.

Официант взглянул на человека с газетой и ответил:

— Этот тип здесь впервые. Скорее всего, это — сыщик. Что ему нужно в порядочном заведении, ума не приложу.

— Если он сыщик, значит, за кем–то следит. Интересно, за кем?

Официант осмотрелся и, пожав плечами, сделал вывод:

— Наверное, за теми парнями в углу. Он пришел вслед за ними.

— А кто те парни?

— Переодетые эсэсовцы из охраны концлагеря.

— Надо предупредить их. Я напишу записку, а вы отнесете. Надеюсь, они вас отблагодарят.

— Пишите, только мне ее содержание неизвестно.

— Само собой разумеется.

Эльза вынула записную книжку, вырвала оттуда листок и написала карандашом: «За вами следит «овчарка» — с газетой за столом в углу».

Официант прошелся по залу, взял заказ у нового посетителя и только тогда направился к переодетым эсэсовцам. Эльза видела, как он протянул одному из них записку. Тот прочитал и передал остальным.

Спустя несколько минут двое из эсэсовцев приблизились к человеку с газетой. Один вырвал у мужчины газету, а другой схватил его за шиворот и потащил к выходу. Миллер услышала крик и звон разбитого стекла. Шпика выбросили на улицу, видимо, не открывая дверей. Смеясь и переговариваясь, эсэсовцы вошли в зал.

Один из них подошел к Эльзе и учтиво поблагодарил за предупреждение. На ее вопрос, кто же этот тип, ответил:

— Из наших, следит за нами, а потом доносит начальству.

Эльза пила кофе маленькими глотками и поглядывала на входную дверь, ожидая Фрица. Он появился на пороге кафе, дружелюбно улыбаясь ей.

— Поскольку вы опоздали, угощаете меня сегодня ужином, — чуть кокетливо произнесла Эльза.

— С удовольствием!

Фриц подозвал официанта и сказал:

— Вино и хороший ужин на двоих.

— Это будет очень дорого стоить, господин.

— Ничего! — махнул рукой связник. — Неси.

Как только официант ушел, он наклонился к Миллер и прошептал:

— Все в порядке. Вклад наш. Центр благодарит вас. — И после паузы добавил: — Приказано больше подобные операции не проводить.

Эльза возразила:

— Если будет удобный случай, думаю, Центр даст согласие.

— Радомир приказал в дальнейшем и не помышлять о подобных операциях. Сейчас идет счет не ценностям, а человеческим жизням. Так что, — в его голосе послышались жесткие нотки, — раз и навсегда выбросьте из головы подобные мысли. А сейчас разрешите поздравить вас, товарищ Милован, с успешным выполнением операции.

— Спасибо, Фриц.

— Центр интересуется «туристами». Есть новости?

— Да. Запомните: врач вчера отбыл в Швецию, Шелленберг сейчас находится в Швейцарии, скоро поедет в Швецию, документы уже готовы. Два человека направляются в Испанию. Заготовлены документы и на меня.

— Куда?

— В Швецию. Гриф — до особого затребования.

— Сегодня же передам в Центр. Вы встречались о оберфюрером после переправки курьера?

— Да, сегодня утром.

— Он уже знает о том, что изменен шифр вклада?

— Знает и считает, что это работа начальства Мейера.

— Отлично. На такую удачу мы даже не надеялись. Вас Штольц не подозревает в причастности к похищению вклада?

— Нет, — покачала головой Эльза. — Во всяком случае, не похоже на это. /

— Чем будете заниматься теперь? По всей видимости, от переправки курьеров с ценностями вас отстранят.

— Это — наверняка. Вопрос о том, как меня использовать, в настоящее время–не решен. Еще вчера я была уверена, что буду продолжать заниматься переправкой курьеров, но сегодня во время разговора Штольц приказал передать моих подчиненных для оперативного дежурства по управлению, а мне пока отдыхать.

— Очевидно, для вас готовится задание, где ваши подчиненные не потребуются, — высказал предположение Фриц.

— Через два–три дня все прояснится.

— Советую вам время отдыха использовать для визитов к родственникам.

— Вы имеете в виду Нейсов?

— Да. Ваш дядя — на редкость информированный человек, — усмехнулся Фриц.

— Что интересует Центр? — спросила Эльза.

— Переброска войск из Европы, отношения между Японией и Германией, положение в Италии и Испании, — лаконично перечислял связник.

К столику подошел офицер–власовец:

— Привет, Николай.

— Здравствуй, Борис.

— Представь меня своей даме, — ухмыляясь, сказал он.

— Ярый ненавистник Советской власти майор РОА Климов.

— Очень приятно, — сказала Эльза на русском языке, пожимая руку предателю.

— Вы — русская? — удивился тот.

— Нет, немка. Оберштурмбанфюрер СС Эльза Миллер.

Власовец от неожиданности отпрянул в сторону. Знакомиться ему перехотелось.

— Простите, — только и смог сказать он. — Разрешите идти? — И, повернувшись, он спешно удалился.

Нахмурившись, Эльза посмотрела на своего товарища.

— Вам приходится иметь дело с этой публикой… — она брезгливо поморщилась.

— А разве вам легче?

— Все–таки я имею дело с немцами. Враги, но не предатели. Мне эти власовцы омерзительны.

Миллер задумалась. Фриц тоже молчал. Каждый думал о своем…

XXII

Минул 1944 год. В начале 1945–го Эльза Миллер ездила в Швецию вместе со своим старым знакомым — промышленником Максом. Как и в предыдущую поездку в Швейцарию, в 1941 году, они отправились за границу как отец и дочь Хейгели.

В Швецию плыли на пароходе. Во время поездки Макс расспрашивал Эльзу о ее жизни, занятиях, службе. Эльза отвечала на его вопросы, рассказывала забавные истории, смеялась и шутила.

Несмотря на то что фашистская Германия трещала по швам, Макс не был похож на человека, встревоженного своим будущим. Он выглядел намного спокойнее и увереннее, чем в первую поездку. Тогда Макс много нервничал. А сейчас он вел себя так, словно ехал в Швецию не для серьезного и важного разговора, а просто поразвлечься.

Отправляя Миллер в дорогу, Штольц наставлял ее:

— Как только прибудете в Копенгаген и Макс увидится с нужными людьми, тотчас возвращайся в Германию. Он обратно не вернется. Там есть люди, которые позаботятся о нем…

В Копенгагене Миллер и Макса встретили на пристани два высоких, широкоплечих блондина.

— Курт и Хильда Хейгели? — спросил один из них. — С прибытием на землю Швеции.

— Спасибо, — сдержанно сказал Макс.

Мужчины взяли у Эльзы и ее спутника вещи, и все вместе направились к автомобилю, стоявшему недалеко от пристани. Миллер и Макс сели сзади. Один из встречающих поехал с ними, второй остался.

Ехали долго. Несмотря на то что перед отъездом в Швецию Эльза тщательно изучила карту Копенгаена, она не смогла определить, куда их везут.

Наконец остановились в небольшой роще, покрытой белоснежным покровом, на фоне которого резко выделялись стройные зеленые ели. Дорогу преградили ворота. Забора не было, густо посаженные деревья делали рощу труднопроходимой, ворота висели на двух столбах, вкопанных прямо в ряду елей.

Шофер посигналил. Ворота в тот же миг открылись, и они въехали на большой, ровный двор, похожий на казарменный плац. В глубине двора стоял двухэтажный дом. Машина подкатила к парадному входу.

Миллер насторожило то, что никто не вышел их встречать. Она незаметно коснулась руки Макса и сжала ее. Он чуть кивнул головой: мол, понял, надо быть начеку. Шофер и сидевший рядом с ним мужчина вышли из автомобиля и встали по обе стороны машины.

— Выходите! — приказал мужчина, открыв заднюю дверцу.

По его тону Эльза поняла: что–то произошло и на теплый прием рассчитывать нечего.

От ворот приблизился еще один мужчина. Водитель сказал, указывая на Макса:

— Джон, вытягивай этот мешок с костями, а я попрошу выйти из автомобиля его дочь. Она очень засиделась.

И он громко рассмеялся.

Миллер взглянула на Макса. Тот побледнел и сжал кулаки. Эльза покачала головой, давая понять, чтобы он не смел выходить из машины.

Макс решительно произнес:

— Поворачивайте обратно.

Мужчина в ответ опять рассмеялся.

— Если ты, старая обезьяна, не выйдешь сию минуту, я отвезу тебя на свалку. Понял?

— Я не выйду, — твердо повторил Макс.

Тогда шофер наклонился, резко схватил за руку Миллер и потянул в дом. Эльза делала вид, что упирается, а сама послушно следовала за ним. Тот, довольный, гоготал на весь двор. Его напарник оставил на время в покое Макса и наблюдал за ними.

Вот шофер открыл дверь и втащил Эльзу в помещение. В прихожей никого не было. Миллер заупрямилась, шофер недоуменно посмотрел на нее, затем с силой дернул за руку. Чуть пригнувшись, Эльза по инерции полетела на него. Он снова захохотал и вдруг почувствовал, что какая–то сила поднимает его в воздух — Эльза применила один из самых сложных приемов дзюдо, которому с таким упорством обучал ее Манодзи. Мужчина перелетел через нее и со всего маху ударился спиной и головой о цементный пол.

Тогда Миллер быстро перевернула его, выдернула брючный ремень, завела руки за спину и ловко, словно занималась этим всю жизнь, связала руки насильнику. Обыскала свою жертву. Документы и пистолет забрала. Вынула из внутреннего кармана вальтер. И только после этого выглянула на улицу.

У машины шел самый настоящий бой. Макс, стараясь затянуть время, изо всех сил сопротивлялся. Он цеплялся за автомобиль, падал на землю, поднимался и опять хватался за дверцу. Наконец его удалось схватить за ноги, и двое мужчин потащили его к дому. Уже на ступеньках Макс вырвался и бросился бежать. Верзила–блондин сбил его с ног. Второй направился в дом.

Эльза прижалась спиной к стене за дверью. Мужчина вошел в прихожую и остановился. И тут же Миллер рукояткой пистолета нанесла ему удар по голове. Он качнулся и тяжело повалился на пол. Миллер проделала с ним то же, что и с первым. Затем опять посмотрела, что творится во дворе.

Блондин пытался затащить Макса на крыльцо. В два прыжка она оказалась рядом с ним и ударила по голове рукояткой пистолета. Он тотчас выпустил Макса. Тот вцепился своему мучителю в горло и свалил его на землю. Потом неожиданно отпустил и бросил небрежно:

— Он мертв.

Вдвоем они занесли его в дом. Макс взглянул на двух связанных мужчин и сказал Эльзе, с трудом переводя дыхание:

— Иоганн не зря выбрал тебя. Спасибо, девочка.

Эльза молча обыскала мертвого. Вынула из кармана кольт, записную книжку и связку ключей. Кольт протянула Максу.

— Стрелять умеете?

— Конечно.

— Если случится что–нибудь непредвиденное, стреляйте. Я осмотрю дом.

Она взяла вальтер и быстро зашагала по коридору. За десять минут обследовала все комнаты. Никого не обнаружив, возвратилась в прихожую. Макс беседовал с шофером.

— Кто сообщил вам о нашем прибытии? Где те люди, которые должны были нас встретить?

В ответ — молчание.

— Хильда, он не хочет отвечать, — пожаловался Макс.

— Ничего, ответит.

— Будете говорить или пристрелить вас, чтобы не тратить зря времени? — грозно наступал промышленник.

Шофер продолжал молчать.

— Отец, оставлять их в живых нельзя, мы даже не внаем, кто эти негодяи.

— Если я все расскажу, вы не убьете нас? — наконец заговорил шофер.

— Посмотрим.

— Среди ваших людей был человек, который, поняв, что Германии — конец, согласился сотрудничать с нами.

— Кто он?

— Радист. Все переговоры с Берлином поступали ко мне, и я решил встретить вас.

— Наши люди не знают о нашем приезде?

— Им неизвестно, когда именно вы должны быть. Последнюю радиограмму радист не передал по назначению.

Миллер задумалась, как поступить дальше. Спросила, есть ли телефон здесь. Когда она уезжала из Берлина, Штольц дал ей один номер в Копенгагене, по которому следовало звонить на случай непредвиденных обстоятельств.

Получив утвердительный ответ, направилась в комнату, где стоял телефон, и набрала нужный номер.

— Я слушаю, — пробасил мужской голос.

— Говорит Хильда Хейгель. Мне нужен Цезарь.

— Это я. Что угодно, фрау? Вы прибыли вместе с отцом?

— Да. Но почему вы нас не встретили?

— Нам не сообщили, что вы отплываете. Где вы находитесь сейчас? — встревоженно спросил Цезарь.

— Не знаю. Нас перехватили какие–то неизвестные.

— Назовите номер телефона, по которому вы звоните.

— Минутку.

Эльза вернулась в прихожую и выяснила номер. Назвала его Цезарю.

Тот с облегчением вздохнул:

— Ждите, мы скоро приедем.

— Мне кажется, с этими парнями можно договориться, Хильда, — подмигнул Макс Эльзе, когда она вернулась.

— Ну тогда развяжите их.

— Нет, развязывать их мы пока не станем. Да они и не просят об этом.

— О чем же они просят?

— Чтобы мы сохранили им жизнь. Эти парни нам еще пригодятся.

— Я не уверена.

Шофер, который, как выяснилось, был за старшего, поинтересовался вдруг:

— Какой род войск вы представляете?

— СС, подразделение СД, оберштурмбанфюрер.

— Это очень высокий чин в СС, — удивился тот.

— В Германии зря чины не дают. И потом, вы считаете, что обычная женщина смогла бы справиться с такими головорезами, как вы?

Мужчина на это предложил:

— Хотите работать на нас? Ведь ни для кого не секрет, что Германии — конец. Я имею в виду фашистскую Германию. Сейчас как раз время искать выход из сложившегося положения.

— Это дело политиков. У нас свои обязанности.

— Мне очень жаль. И все же еще раз спрашиваю, не согласитесь ли вы работать с американцами?

— Почему не с русскими?

— Русские повесят вас при первом удобном случае.

— И правильно сделают. За ошибки надо расплачиваться, но до этого дело не дойдет. Мы все погибнем, защищая Берлин, — твердо сказала Миллер.

— Завидую вашей стойкости. И сожалею искренне, что сегодня здесь были именно вы. Мы взяли вас с единственной целью — заставить работать на нас. Мы не знали, кто такой господин Хейгель, но поскольку его приезду ваши коллеги придавали огромное значение, мы поняли, что это важная птица.

Эльза внимательно слушала болтовню англичанина, однако не верила ни одному его слову. Она давно заметила, что тот, кого они считали мертвым, очнулся, но продолжал лежать в прежней позе, не подавая признаков жизни. Заметила она и то, что их главарь знает об этом. Она понимала, что цель этого разговора — притупить ее бдительность.

Эльза держала пистолет в руке и была готова к тому, что, если блондин бросится на нее, она тотчас выстрелит. Пытаться сейчас связать лежащего опасно. Макс, ни о чем не подозревая, прислушивался к разговору Эльзы с шофером. Он даже вскочил от неожиданности, когда раздался резкий окрик Эльзы:

— Лежать! Или я пристрелю тебя.

У блондина напряглись мышцы, он собирался накинуться на нее, но окрик вдавил его в пол. Эльза повернула голову к шоферу и, как ни в чем не бывало, проговорила:

— Продолжайте, не обращайте на него внимания. Если он еще хоть раз шевельнется, я отправлю его на тот свет.

Шофер тихо выругался и добавил:

— Благодари Бога, что ты сумела обвести нас вокруг пальца.

— Я почему–то была убеждена, что понравилась вам, — съязвила Эльза.

— Разве сумасшедшая может понравиться? — злобно посмотрел на нее англичанин.

— Вы считаете меня сумасшедшей?

— Разве нормальная женщина может проломить голову трем мужчинам?

— Женщина, специально обученная, может.

— Над нами смеяться будут. Мы опозорены. Будь я проклят, что решился на эту операцию.

— Не надо заниматься самобичеванием, это никогда не приносит удовлетворения, — издевалась Миллер.

Во дворе послышался шум. Открылась дверь, и в дом вбежали четыре человека с пистолетами в руках. Широкоплечий мужчина бросился к Максу.

— Господин Хейгель, вы живы? Слава Богу. Фрау оберштурмбанфюрер, я — Цезарь, — представился он. — Как вы справились с ними? — он указал на связанных англичан.

— С помощью господина Хейгеля, — улыбнулась Эльза.

— Какое счастье, что с вами все в порядке! Этих — во двор и ликвидировать! — приказал немец своим помощникам.

— Стойте! — крикнул Хейгель.

Немцы остановились и выжидающе смотрели на Макса.

— Эти парни нам нужны. Фрау оберштурмбанфюрер, что вы скажете?

— Если вы решили оставить их в живых, не помешает взять с них расписку о том, что они согласны сотрудничать с СД, причем по собственной воле и без принуждения.

— Сотрудничать или работать на вас? — уточнил шофер.

— Сотрудничать, — повторила Миллер.

Переглянувшись, англичане кивнули в знак согласия.

— Цезарь, займитесь ими, — приказала Эльза.

Проверив документы англичан, Цезарь уверенно произнес:

— Это липа.

— Вы надеетесь, что они сообщат вам свои настоящие фамилии?

— Если вы разрешите действовать на наше усмотрение, они все расскажут, — Цезарь повернулся к своим подчиненным и отдал команду: — Разведите их по комнатам. С каждым в отдельности говорить легче…

— Вы хотите провести допрос? — поняла ход мыслей Цезаря Эльза.

— Конечно. Небольшой допрос с пристрастием не помешает, — ухмыльнулся немец.

— Никаких допросов с пристрастием! — возразила Эльза Миллер.

Ее тут же поддержал и Макс:

— Я не желаю, чтобы их допрашивали таким способом. Не сегодня — завтра мы с англичанами и американцами найдем общий язык, и этот допрос нам потом припомнят.

— Господин Хейгель, мертвые не говорят, — процедил сквозь зубы Цезарь.

— Я хочу, чтобы они остались в живых, — настаивал в\ своем Макс. И, повернувшись к англичанам, спросил: — Вы ведь тоже хотите этого?

— Да, господин Хейгель. Мы согласны сотрудничать. Сотрудничество — это не предательство…

Пока Цезарь выяснял настоящие фамилии англичан, пока те писали расписки, Миллер и Макс вышли во двор.

— Операция закончена. Согласно приказу вы должны вернуться в Германию. Я хочу поговорить с вами о вашей дальнейшей судьбе.

Он помолчал, взял Эльзу за локоть и продолжил:

— Рейха уже нет, не лучше ли будет, если я позвоню оберфюреру Штольцу и скажу, что вы мне нужны. Он не рискнет отказать мне. Решайте, Эльза, лично мне очень хочется, чтобы вы остались здесь. В Берлине вы со своей преданностью призрачному фюреру погибнете.

Миллер не ожидала такого предложения от Макса и была искренне тронута его заботой. Но ответила она следующее:

— Я благодарна вам за добрые слова, однако я должна вернуться в Берлин. Там мои друзья и соратники, и если мне суждено погибнуть, я буду рядом с ними.

Макс смотрел на Миллер и удивлялся, откуда в этой женщине столько мужества, самоотверженности, преданности своему делу. Он не стал больше уговаривать ее и молча протянул конверт.

— Что это? — удивилась Миллер.

— Чековая книжка на предъявителя. Пятьдесят тысяч долларов в Швейцарском банке. На первое время вам хватит. Если останетесь живы, попытайтесь обязательно найти меня. Я обеспечу ваше будущее. Не подумайте только, что я преследую какие–то цели. Для любовника я очень стар. Просто у меня не осталось в живых никого из родственников, три месяца назад прямое попадание авиабомбы в мой дом сделало меня одиноким…

— Где вас искать, господин Макс? — тихо спросила Эльза.

— В Канаде. Вот моя визитная карточка.

— Спасибо. Я постараюсь найти вас, господин Макс.

И она крепко пожала ему руку.

Они вернулись в дом. По раскрасневшимся лицам и англичан и немцев сразу поняли, что не обошлось без применения физической силы.

— Написали? — спросил Макс.

— Да, но требуют, чтобы мы отпустили их.

Миллер строго посмотрела на всех и приказала:

— Свяжите их покрепче, обрежьте телефонную связь, выведите из строя автомобиль. Дверь закройте на ключ.

— Слушаюсь, фрау оберштурмбанфюрер.

Миллер повернулась к Максу:

— Я думаю, нам здесь делать нечего, мы с вами отклонились от маршрута и потеряли много времени.

— Я согласен с тобой, Хильда, — кивнул Макс. — Нам пора.

Они направились к воротам, за которыми стояли два автомобиля. Шофер одного из них, когда Макс и Эльза приблизились, учтиво открыл дверцу:

— Прошу садиться, господа.

Через несколько минут появился Цезарь и небрежно бросил шоферу:

— Домой!

Автомобиль резко, почти на месте развернувшись, помчался к Копенгагену.

Некоторое время ехали молча. Первым заговорил Цезарь. Он поинтересовался, как себя чувствуют гости из Берлина. Затем, вспомнив что–то, рассмеялся весело:

— Англичане не поймут, как вы с ними справились. Говорят, что вам помогала нечистая сила. Да я сам, если бы мне рассказали, что одна женщина справилась с тремя профессиональными разведчиками, не поверил бы ни за что.

Неожиданно он нахмурился и произнес:

— Я хотел просить вас, чтобы вы не рассказывали всего, что произошло.

Цезарь замолчал. Эльза переглянулась с Максом, но не проронила ни слова.

— Я вас прошу, скажите, что вас захватили англичане, но мы спасли вас.

Миллер снисходительно улыбнулась:

— Хорошо.

Но Макс не поддержал ее.

— Ничем не смогу помочь вам, Цезарь. Я расскажу все, что произошло с нами.

— Но нас ждут большие неприятности, — растерянно проговорил немец.

— Не волнуйтесь, ничто вам не грозит. Сейчас не то время. Меня волнует другое: документы для меня готовы? — спросил Макс.

— Да. Даже билеты на пароход до Канады куплены.

— Кто меня будет сопровождать в поездке?

— Три отлично подготовленных агента.

Макс грустно посмотрел на Эльзу:

— Я с удовольствием променял бы их на фрау оберштурмбанфюрера.

— Охотно верю вам, господин Хейгель, но изменить я ничего не могу.

— Я тоже, — вздохнул Макс.

Он нежно взял Миллер за руку и сказал:

— Единственное утешение — это то, что я верю в нашу встречу. Она будет зависеть от вас.

— Нет, — покачала головой Эльза. — Не от меня, а от обстоятельств. Они сильнее нас…

— И все же, если бы вы согласились на мое предложение!.. Это гарантировало бы вам жизнь.

— Жизнь не самое важное…

— Что может быть важнее жизни? — удивился Макс.

— Родина и честь солдата, — лаконично ответила Эльза.

Подъехали к гостинице. Цезарь повернулся к Максу и сообщил:

— Господин Хейгель, вы прибыли. Фрау оберштурмбанфюрер ожидает самолет. Она отправится обратно в Берлин.

Макс пожал Эльзе на прощанье руку.

— Мне очень жаль, что мы расстаемся в такое время.

Он вышел из автомобиля и, не оборачиваясь, зашагал к гостинице.

…Спустя полчаса Миллер вместе с пилотом поднялась в транспортный самолет. Летела Эльза одна. На полу лежало несколько тюков и ящиков с неизвестным ей грузом.

Схватка с англичанами сильно вымотала Эльзу. И, откинувшись на сиденье, она дремала.

Пилот разбудил ее, когда подлетали к Берлину. Эльза отстегнула ремни, взяла свой небольшой чемоданчик и приготовилась к выходу.

Прилетели поздним вечером. На аэродроме не было ни одного огонька. Здесь строго соблюдалась светомаскировка.

Миллер спрыгнула на землю и направилась к аэровокзалу. В помещение тускло горела одна–единственная лампочка. Эльза без стука вошла в комнату коменданта. За столом сидел майор с покрасневшими от недосыпания глазами. Он устало взглянул на Миллер:

— Слушаю вас, фрау.

— Оберштурмбанфюрер Миллер, — представилась Эльза.

— Майор Куфт, — лениво, не поднимаясь, ответил комендант.

— Мне срочно нужен автомобиль, — решительно сказала Эльза.

— У меня только один автомобиль, да и тот постоянно нужен мне.

— Меня это не интересует, майор. Я настаиваю, проводите меня к автомобилю и прикажите отвезти в управление СД… Играете с огнем, майор, — добавила она.

Майор досадливо поморщился, вышел из–за стола и направился к двери, что–то недовольно промычав. Эльза последовала за ним. На улице он посадил ее в легковой автомобиль и приказал шоферу:

— Отвези фрау в Берлин.

— Слушаюсь, господин майор.

Было темно, хоть глаз выколи. Но шофер гнал автомобиль на предельной скорости. Изредка попадались воронки, тогда обоих подбрасывало до самого верха автомобиля. Эльза молча переносила тряску. Ей хотелось одного — быстрее добраться до управления СД. В последнее время Центр требовал четкой связи. Эльза еще не подготовила ответ на последний запрос Центра, так как ее отправили в Швецию сопровождать Макса.

Наконец подъехали к управлению СД. Дежурный офицер вышел навстречу.

— Слушаю вас, фрау.

— Оберштурмбанфюрер Миллер, — представилась Эльза.

— Вы к кому?

— Я здесь служу.

— Никогда не видел вас раньше, фрау оберштурмбанфюрер. Разрешите ваши документы?

— Я только что вернулась из–за границы. Свяжитесь с оберфюрером Штольцем или его секретарем.

— Сейчас я доложу оберфюреру о вашем прибытии.

Штольц встретил Миллер с распростертыми объятиями:

— С приездом, девочка! Ты, как всегда, на высоте. Ты блестяще выполнила задание. Я уже доложил об этом рейхсфюреру Гиммлеру и от его имени выношу тебе благодарность.

— Спасибо, — сказала Миллер, — но я не вижу повода для восторга. Я сделала то, что велит мне долг.

— Люблю тебя за скромность. Я разговаривал по телефону с Максом, он нахвалиться не может твоей выдержкой, твоей смелостью.

— Господин Макс преувеличивает…

— Он не из тех людей, кто по любому поводу восхищается, скорее — наоборот.

— Господин Макс принял все так близко к сердцу только потому, что ему грозила опасность.

— Эльза, ты слишком скромна… Скажи, как вел себя Макс, когда его схватили англичане?

— Он держался, как настоящий мужчина.

— Ладно, Бог с ним… Давай вместе поужинаем, — предложил Штольц.

Он вызвал секретаря и отдал ему распоряжение. Тот не заставил долго ждать, и спустя несколько минут на столе у оберфюрера стояла бутылка вина и всевозможные яства.

— Садись поближе, — пригласил Штольц Эльзу, наливая вино в высокие бокалы.

Миллер понимала, что ее шеф организовал этот ужин совсем не в честь ее приезда и успеха в Швеции. Здесь кроется что–то иное. И она была уверена, что за ужином он скажет ей все.

— За что будем пить, фрау оберштурмбанфюрер? — улыбнулся Штольц, вопрошающе глядя на Эльзу.

— За здоровье фюрера, господин оберфюрер.

Штольц поморщился:

— За здоровье фюрера уже столько выпито, что сегодня можно обойтись и без этого тоста.

Миллер, не задумываясь, предложила:

— Тогда — за победу…

Оберфюрер нахмурился, поднялся с кресла, долго расхаживал по кабинету, затем, остановившись у окна, заговорил:

— Это нереальный тост, Эльза.

— Вы не верите в победу, господин оберфюрер? — удивленно произнесла Миллер.

Штольц неожиданно жестко ответил:

— Верю. Но в победу русских, а за это пить не желаю.

Эльза помолчала, оценивая сказанное шефом. Пытаясь поднять его настроение, сказала:

— В таком случае, выпьем за ваше здоровье, господин оберфюрер.

— Тост хороший, но преждевременный. Давай лучше выпьем с тобой за то, чтобы мы выжили в этом аду.

Они молча выпили по бокалу вина. Ужин по тем временам был королевским. Буженина, баночка красной икры, копченая колбаса, масло, апельсины и печенье. Белый хлеб был нарезан тоненькими ломтиками. Эльза намазала один ломтик маслом, сверху — слой икры, взяла буженину. Она почувствовала, как вино ударило ей в голову, и решила хорошенько закусить, чтобы не опьянеть.

Штольц, глядя на нее, улыбался.

— Обычно ты мало ела, еще меньше пила.

— Времена меняются, господин оберфюрер, меняются в привычки людей, их возможности. Трудно сказать, когда мне еще представится случай воспользоваться столь щедрым угощением. В нашей офицерской столовой выбора почти нет, что ни закажешь, более чем на час голод не утолишь.

Они мирно, дружески разговаривали, не касаясь вопросов службы. Наконец Эльза вытерла салфеткой губы и серьезно произнесла:

— Как я понимаю, господин оберфюрер, вы организовали этот ужин не потому, что я вам нравлюсь. Очевидно, мне предстоит новое задание…

Штольц был поражен таким неожиданным поворотом. Откашлявшись, молвил:

— Молодец, Эльза, тебя не проведешь! Еще вина?

— Нет. Благодарю. Я устала, и мне не хотелось бы опьянеть.

— Как тебе угодно, а я выпью еще.

Он налил себе вина и залпом выпил. Взял кусочек буженины, пожевал, словно нехотя, достал сигарету, закурил и начал разговор.

— Ни для кого не секрет, что война с Россией проиграна. Ты согласна со мной?

Миллер молча кивнула и выжидающе смотрела на оберфюрера. А он ровным, спокойным голосом, хотя в нем я чувствовалась страшная усталость, продолжал:

— Мы обязаны думать о реванше уже теперь. Надо подготовить почву. Сейчас сам дьявол — наш союзник против коммунистов.

— Я полностью согласна с вами, господин оберфюрер, но мне непонятно, какое я имею отношение к этому?

— Терпение, девочка. Завтра с тобой будет говорить рейхсфюрер Гиммлер. Тебе поручается секретная и почетная миссия… Некоторые документы государственной важности необходимо вывезти из Германии, они не должны попасть в руки противника.

— Я готова выполнить любое поручение рейхсфюрера, — с готовностью ответила Миллер.

— Я не сомневался в этом. Кандидатуру подбирали очень тщательно. Было несколько претендентов. Твоя поездка в Швецию решила спор. Рейхсфюрер приказал готовить тебя.

— Я оправдаю доверие. Когда мне отправляться в путешествие?

— Послезавтра полетишь самолетом.

— В какую страну? — тут же поинтересовалась Эльза.

Штольц поднялся, опять прошелся по кабинету. Наконец сказал:

— Прости, Эльза, но все это настолько серьезно, что рейхсфюрер приказал до вылета не говорить ни одному человеку, какой груз в самолете и куда он отправляется.

— Это мне не нравится, господин оберфюрер. Я не хочу каких–либо сюрпризов, — резко сказала Миллер.

Штольц подошел к ней, положил руку на плечо:

— Ты все узнаешь в самолете.

— Ах так! — воскликнула Эльза. — Значит, пилоту больше доверяют, чем мне!

Оберфюрер вздохнул:

— О том, куда вы летите, пилоту станет известно лишь в воздухе. Ему будет выдана карта только на половину пути. Карту с указанием конечного пункта вашего маршрута вручат тебе, Эльза, перед посадкой в самолет. Спустя час ты отдашь ее пилоту.

— Понятно, — кивнула Миллер. — Я одна буду сопровождать груз?

— Еще два человека. Кандидатуры подбери сама.

— Гардекопф и штурмфюрер Фишер, — тут же назвала Эльза наиболее преданных ей людей.

— С кандидатурой Гардекопфа я согласен, но почему Фишер, а не Замерн? — удивился оберфюрер.

— Я слишком долго была их командиром и знаю, кто на что способен. Фишер умрет по приказу, а Замерн подумает, выполнять его или посоветоваться с оберфюрером Штольцем, — пошутила Эльза.

— Ты упрекаешь меня в том, что я приставил к тебе шпика?

— Нет, ведь на этом основана вся служба.

— Значит, ты считаешь, что Замерн не подходит?

— Мне нужны люди преданные и бесстрашные, твердо ответила Миллер. — Приказывайте, и я возьму Замерна, но предупреждаю, если случится что–то и он струсит, я собственноручно застрелю его.

— Приказывать тебе я не имею права, да и не желаю, тем более что кандидатуры ты назвала достойные. С завтрашнего дня Гардекопф и Фишер поступают в твое распоряжение.

— Мы не вернемся в Германию? — поинтересовалась Миллер.

— Нет. Полетите в гражданской одежде. Пилот тоже останется в твоем подчинении. Самолет спрячете. Как и где — вам подскажут на месте. Что касается финансового вопроса, то завтра получишь несколько драгоценных камней, их хватит надолго.

— Какие будут указания относительно дальнейшей нашей деятельности?

— Груз передашь по паролю. И ждите моего прибытия. Завтра на 10.00 нас с тобой вызывает рейхсфюрер Гиммлер. Я пришлю за тобой автомобиль.

Получив инструктаж Штольца, Миллер собралась уходить. Оберфюрер проводил ее до двери и неожиданно сказал:

— Ты, Эльза, не обижайся из–за Замерна. Он ведь мой племянник.

— Тем более, держите лучше его при себе. Наша поездка, как я понимаю, далеко не увеселительное путешествие, и мне будет очень жаль, если с Замерном что–то случится — вы не простите мне этого.

— Возможно, ты и права. До завтра, Эльза.

— До свидания, господин оберфюрер.

У Эльзы оставалось очень мало времени, а сделать предстояло многое. В первую очередь, конечно, встреча с Фрицем. Это — главное.

От Штольца она поехала в пансион.

Увидев Миллер, дежурный администратор вежливо поздоровался. Она кивнула в ответ, поднялась вверх по лестнице. В комнате бросила на кровать чемодан, остановившись на миг у зеркала, поправила волосы и быстро сбежала вниз. Поймать такси она не надеялась, так как почти все автомобили были отданы в распоряжение воинских частей; автобусы не ходили из–за отсутствия бензина. Потому Эльза торопливо зашагала к кафе «Берта».

Стрелки на циферблате часов показывали 20.00, когда она приблизилась к месту встречи со связником. Окна кафе были плотно зашторены, ни один луч света не пробивался на улицу, и только легкая музыка, доносившаяся изнутри, свидетельствовала о том, что кафе работает.

Фриц сидел на своем обычном месте и не торопясь пил пиво. Эльза подошла к нему:

— Добрый вечер. Сесть за ваш стол можно?

— Пожалуйста, фрау.

— Что нового из Центра? — тихо спросила Эльза.

— Благодарят за информацию и просят уделить как можно больше внимания бегству высшего офицерства за границу. Многие из них — военные преступники, и очень важно, чтобы никто не ушел от расплаты.

— К сожалению, ничем не смогу помочь.

И тут же объяснила:

— Послезавтра меня отправляют за границу сопровождать груз.

— Куда именно?

— Мне ничего не известно. Завтра вместе с оберфюрером Штольцем я иду на инструктаж к Гиммлеру.

Фриц присвистнул от удивления.

— Если Гиммлер сейчас сумел выкроить время, чтобы принять вас, то задание предстоит очень серьезное.

— Похоже, что так. А потому надо срочно связаться с Центром.

— Да. Времени у нас очень мало, — забеспокоился связник.

— Нам необходимо встретиться завтра утром, до того как я побываю в управлении. Боюсь, что после встречи с Гиммлером за мной будет установлена слежка.

Фриц закурил, попросил появившегося официанта принести что–нибудь на ужин, затем тихо, почти шепотом, заговорил:

— Самый лучший вариант — встреча в парикмахерской «Драгун».

— Опасно, — покачала головой Эльза. — Если за мной установят слежку с утра, тот, кто будет вести наблюдение, обязательно зайдет в парикмахерскую. Увидев нас вдвоем, тотчас сообщит Штольцу. Рисковать нам сейчас не следует

Миллер на миг задумалась, потом сказала:

— Давайте договоримся так: вы зайдете утром к Шальцу и передадите ему на словах все для меня.

— Хорошо, Эльза, — согласился Фриц. — Не будем задерживаться. Я подвезу вас в пансион.

— Это очень кстати, — обрадовалась Миллер. — Штольц может позвонить, чтобы убедиться в том, что я у себя.

Они вышли из кафе, сели в старенький БМВ, на котором приехал Фриц. Не доезжая двух кварталов до пансиона, Эльза вышла из машины и дальше отправилась пешком. Они не сказали друг другу прощальных слов, просто пожали руки и расстались. Расстались, чтобы больше никогда не встретиться…

Миллер зашла в пансион. Администратор дремал, сидя на стуле и свесив голову на грудь. Он не заметил, откуда появилась Эльза: спустилась по лестнице или вошла с улицы. В то время, когда она выходила из пансиона, его в холле не было.

Миллер остановилась у стойки и весело сказала:

— Мне бы ваше здоровье, Ганс!

Администратор поднял голову:

— Прошу прощения, фрау оберштурмбанфюрер, задремал.

— А я никак не могу уснуть. В комнате одной скучно, вот я и решила спуститься к вам поговорить. Но вижу, вы устали, лучше я не буду вам мешать. Пойду попробую тоже уснуть.

— Спокойного сна, фрау оберштурмбанфюрер.

Эльза повернулась уходить, но в это время зазвонил телефон. Администратор поднял трубку.

— Дежурный по пансиону слушает… Повторите, плохо вас слышу.

Он помахал Эльзе рукой. Она поняла, что спрашивают ее. Приложив руку к щеке и наклонив голову, дала понять администратору, что уже спит.

Тот послушно проговорил в трубку:

— Оберштурмбанфюрер Миллер спит у себя в комнате.

Как только он положил трубку, Эльза поинтересовалась:

— Кто меня спрашивал?

— Оберфюрер Штольц.

— Спасибо, что выручили, иначе мне пришлось бы ехать на службу.

— Рад, что угодил вам, фрау оберштурмбанфюрер. Спокойной ночи!

Эльза проснулась рано. Сладко потянулась, зевнула, подумала о том, что у нее сегодня очень трудный и насыщенный день. Решила принять ванну. Пустила чуть теплую воду и несколько минут блаженствовала. После ванны докрасна растерлась жестким полотенцем, оделась и собралась идти в парикмахерскую «Драгун».

Сегодня впервые она шла на встречу с Шальцем в форме оберштурмбанфюрера СС. До 9.00 ей надо вернуться в пансион, так как оберфюрер Штольц обещал прислать автомобиль, чтобы вместе ехать к рейхсфюреру.

Неожиданно, остановившись у витрины магазина, она заметила хвост. За ней шел высокий худой мужчина в старом, поношенном пальто. Не доходя метров сто до парикмахерской, Эльза остановилась. Когда мужчина поравнялся с Миллер, она приказала:

— Стой! Документы!

Агент растерялся, видимо, он не ожидал такого поворота событий.

— Документы, — повторила Миллер, расстегивая кобуру пистолета.

Он торопливо отогнул ворот пальто и показал Эльзе жетон сотрудника службы безопасности.

— Я требую не жетон, а документы. Кто приказал тебе следить за мной?

— Оберфюрер Штольц, — покорно ответил агент.

— Я иду в парикмахерскую «Драгун». Жди меня у входа, потом вместе пойдем к оберфюреру.

— Слушаюсь, фрау оберштурмбанфюрер! — отчеканил тот, но как только Миллер скрылась за дверью парикмахерской, он убрался восвояси.

Эльза и Шальц уединились в отдельной комнате.

— Я слушаю вас, — нетерпеливо произнесла Миллер.

— Центр не может приказать вам лететь с грузом, но этот вариант желателен. Гиммлер не станет уделять столько внимания пустяковому заданию. Центр оставляет решение этого вопроса за вами. Если вы полетите с грузом, вот вам адрес. По прибытии отправите письмо, написанное специальными чернилами, по этому адресу. Обратный адрес — вымышленный. К вам направят связника. Он сам разыщет вас. Пароль для связи: «Вам привет от Радомира». Отзыв: «Рада, что не забыл меня».

Миллер внимательно выслушала указания Центра в сказала:

— Передайте: я вылетаю с грузом. Если в воздухе случится что–то непредвиденное, я застрелю пилота.

— Что может случиться в пути?

— Кто–то может сообщить кому–то, что самолет с таким–то грузом вылетел в таком–то направлении, — объяснила она, думая о своем.

— Понимаю.

— Ну а теперь — прощайте. Большой привет Фрицу. И скажите ему, чтобы он позаботился о моем сыне…

Фриц не смог выполнить просьбу Эльзы, он погиб за два дня до победного салюта. Закончилась война, прошли десятилетия, а Радомира до сих пор мучает вопрос: «Когда погиб Милован?..»

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

В курортных городах хорошо летом. С утра до вечера гуляют по улицам люди, веселые и беззаботные. И кажется, что теплые, солнечные дни слились в единый праздник.

Одно заставляет волноваться приезжих — это жилье… Гостиница, как правило, переполнена, частные квартиры заняты гостями и отдыхающими, приезжающими сюда по предварительной договоренности.

В такое время года командированным приходится туго. Но Морозову, инженеру–топографу, прибывшему в город по служебным делам, неожиданно повезло. В гостинице в центре города освободился номер на двоих. Лучшего и желать нельзя: солнечная сторона, буфет рядом в коридоре. И для работы, и для отдыха — хорошо.

Морозову и раньше приходилось бывать здесь. Он любил гулять широкими, утопающими в зелени улицами, нравилось ему сидеть на берегу реки, беседовать с отдыхающими. Нередко встречал знакомых, которые приезжали лечиться на курорт или просто отдыхать. Тогда он становился для них гидом. Вечера проходили в оживленных разговорах об истории и достопримечательностях города.

На этот раз Морозов, не спеша гуляя по городу, вышел на набережную реки. У моста трое босоногих мальчишек удили рыбу. Морозов остановился, дождался первой рыбешки, ловко выдернутой из воды, и неторопливо, довольный прогулкой, направился в гостиницу.

Поднявшись на второй этаж, он не обнаружил ключа от своего номера. Значит, в комнате кто–то поселился. Когда вошел в номер, высокий, широкоплечий блондин протянул ему руку и представился:

— Савицкий Степан Иванович, врач, через две недели уезжаю.

— Морозов Александр Иванович, инженер.

Поговорив о том, кто откуда приехал и чем занимается в городе, решили вместе поужинать в ресторане, находившемся на первом этаже. Затем снова поднялись в номер. Морозов принялся просматривать газеты, а Савицкий, достав книгу, вытащил оттуда фотографию, прислонил ее к телефонному аппарату на столике и лег на кровать.

Морозов оторвался от газет и внимательно посмотрел на снимок. На нем была молодая и очень красивая девушка лет двадцати. Светлые волосы, локонами спадающие на плечи, правильные черты лица, прямой взгляд больших серых глаз. Она словно не позировала фотографу, а приготовилась к серьезному и длительному разговору.

Лицо девушки показалось Александру Ивановичу знакомым. Он неотрывно смотрел на фотографию, пытаясь вспомнить, где ее видел.

— Простите за нескромный вопрос, — обратился он к Савицкому. — Кто эта девушка — ваша жена, родственница? Я спрашиваю потому, что ее лицо знакомо мне.

Савицкий поднял голову и тихо ответил:

— Это — моя мать. Встречаться вы с ней не могли, так как она погибла еще до войны.

Он замолчал. Видно, ему нелегко было говорить об этом.

— Где и когда это произошло, я не знаю, — продолжил он после паузы, — я был очень маленьким. Бабушка умерла в эвакуации, мне тогда было всего четыре года. Кроме этой фотографии и посмертного письма бабушки к лечившему ее врачу, у меня ничего не осталось. Я не знаю, кто мои родители. Мне ничего не известно о моих родственниках, я не уверен, что моя настоящая фамилия Савицкий.

Пораженный услышанным, Морозов отложил газету в сторону.

— Вот это история! — сказал он. — Вам надо искать родных, кто–то ведь остался в живых.

Морозов внимательно посмотрел на Савицкого: очень симпатичное лицо, открытое, сильное, а глаза печальные. Степан Иванович нахмурился и ответил:

— Двадцать лет ищу, но все безуспешно. После смерти бабушки я попал в детдом, поколесил по всему Советскому Союзу. В личном деле осталась только эта фотография и письмо к врачу, которого тоже уже нет в живых. На обратной стороне фотографии написано: «Дочь Лиза — мать Степана». Ниже приписка: «Погибла перед войной». — Савицкий горестно вздохнул. — Возможно, в моем деле были еще какие–то документы, да затерялись. А данных, которыми я располагаю, для розыска родственников мало. Правда, посмертное письмо бабушки подписано «С.Миллер». Но это мне также ничего не дало. На все мои запросы приходили одинаковые ответы: «Для розыска ваших родителей и родственников данных недостаточно…»

Он опустил голову и опять замолчал. Но вдруг с надеждой посмотрел на Морозова и сказал:

— Я всегда держу фотографию при себе и всем показываю. И вот я впервые встретил человека, который говорит, что лицо моей матери ему знакомо. Я умоляю вас, постарайтесь вспомнить, где вы видели кого–либо похожего на нее, может, окажется родственницей.

— Степан Иванович, ваша история потрясла меня, но я сейчас ничего не вспомню. Извините.

Морозов закурил, оделся и вышел на улицу. Около часа он бродил по городу. Услышанное не давало покоя. Где он видел эту женщину? Где?..

Когда Александр Иванович вернулся в гостиницу, Савицкий уже спал. Морозов тихонько разделся и лег в кровать. Утром, проснувшись, увидел, что его соседа нет, куда–то ушел.

Морозов отправился позавтракать в столовую автовокзала. К его столику подошел пожилой мужчина с кружкой пенистого пива в руке.

— Товарищ, — обратился он, — не слышали, на Гавриловку на 10.15 еще не объявляли посадку?

— Нет, не объявляли. А вы сами из Гавриловки?

— Да, оттуда. Бывали у нас?

— Приходилось. Чудесные у вас места. А какая рыбалка! Спиридона Никитовича Макаренко знаете?

— А как же, почти сосед, вместе партизанили. Хороший мужик.

— Я жил у него на квартире. Передайте ему привет от Морозова.

— Обязательно передам.

— Что нового в селе?

— Да все то же, — махнул рукой старик. — Правда, музей переехал в новое здание, а там сейчас сельсовет.

— Достроили наконец…

И вдруг Морозов вспомнил… Конечно, именно там, в Гавриловском музее, он видел две картины местного художника! На одной…

Александр Иванович закрыл глаза и ясно увидел картину…

— Ты что? Нехорошо тебе? — испугался дед.

Но Морозов ничего не ответил. Он быстро выбежал из столовой на улицу. Скорее, скорее в гостиницу!

Дверь номера была приоткрыта. Едва переступив порог, Морозов, еще тяжело дыша от быстрой ходьбы, закричал:

— Вспомнил, вспомнил! Степан Иванович, вспомнил!

Савицкий замер на месте.

— Ну… — выдохнул он.

— В прошлом году, осенью, я производил съемку берега реки в селе Гавриловка. Это в шестидесяти километрах отсюда. Там, в музее, я обратил внимание на две картины, написанные местным художником, майором–отставником. На одной — колонна пленных красноармейцев движется по пыльной дороге в сопровождении эсэсовцев с собаками. Изможденные, окровавленные и оборванные солдаты. Среди них выделяется лицо одного бойца с забинтованной головой. Плотно сжатые губы, горящий ненавистью взгляд обращен в сторону проезжающей мимо открытой легковой автомашины. В ней — два немецких офицера: мужчина и женщина.

На другой — эта же женщина лежит на армейской плащ–палатке, а вокруг нее стоят с обнаженными головами партизаны. На заднем плане — горящая фашистская машина. Рядом, на дороге, два трупа офицеров СС. Женщина на картинах и у вас на фото — одна и та же.

Морозов вытер лоб платком и посмотрел на Савицкого. Тот, бледный, сидел на кровати и молчал. Александр Иванович налил в стакан воды и поднес ему.

— Не надо. Едем в Гавриловку, — хрипло произнес Савицкий.

На автовокзале оказалось, что автобуса на Гавриловку в этот день больше не будет.

— Что делать? — спросил Морозов.

— Возьмем такси, — решительно сказал Степан Иванович.

И вот они в Гавриловке, у здания музея. В его новом помещении Морозов еще не был. Зал, посвященный Великой Отечественной войне, нашел не сразу. Боялся, не напутал ли чего. Но как только они вошли в зал, Александр Иванович сразу же увидел нужные картины.

— Вот! — повернулся он к Савицкому.

Степан Иванович держал в руке фотографию матери и переводил взгляд с картин на фотографию, с фотографии на картины. В глазах его появился радостный блеск.

— Поразительное сходство! Надо найти художника.

Морозов подошел к пожилой женщине, сотруднику музея, и сказал:

— Нам очень понравились картины майора в отставке Петренко. Не подскажете нам его адрес?

— Вы не первые, кто интересуется Петренко. Он проживает по улице Гоголя, 187.

— Большое спасибо.

Спустя десять минут Морозов и Савицкий остановились у небольшого одноэтажного дома. Дверь была открыта настежь, легкий ветерок раскачивал занавеску, которой был завешен проем. Из дома не доносилось ни звука.

Морозов постучал. Послышался голос:

— Входите.

Слегка отодвинув занавеску, Морозов и Савицкий вошли в помещение. Все говорило о том, что здесь живет художник. На стенах — картины, эскизы, а на столе и подоконниках — кисти, краски, бумага, холсты.

Из–за стола поднялся высокий седой мужчина. В ответ на приветствие он протянул руку и сказал:

— Садитесь, гостям всегда рад. Кто вы? Откуда? По какому вопросу?

— Я из Херсона, — ответил Морозов.

— А я из Киева, — медленно проговорил Савицкий, всматриваясь в лицо хозяина.

Морозов подошел к стене, на которой между окнами висел портрет женщины.

— Мы хотели бы услышать от вас, кто эта женщина и жива ли сейчас?

— С этим вопросом, — сказал художник, — ко мне обращаются очень часто. Не вы первые… Это — моя жена, трагически погибшая во время войны. Мне не хочется обо всем этом говорить, я чувствую себя в какой–то мере виновным в ее гибели, хотя вмешиваться не имел права. Таков был приказ. В войну я потерял жену и ребенка. Воспоминания — это единственное, что у меня осталось. Я не хочу вдаваться в подробности, думаю, вы меня поймете.

Он нахмурился и виновато посмотрел на обоих.

— Мне трудно говорить об этом, извините, — добавил он.

Савицкий стоял бледный и растерянный, рука, сжимавшая конверт с фотографией, заметно дрожала.

Если бы Петренко не был сам так расстроен нахлынувшими воспоминаниями, он бы заметил, что с одним из его посетителей творится неладное.

Морозову поневоле передалось волнение обоих, и он решился: взял у Савицкого конверт с фотографией и протянул хозяину.

— Посмотрите, пожалуйста, на фото. Знали вы эту женщину?

Петренко вздрогнул.

— Откуда это у вас? Это — моя жена, Елизавета Карловна Петренко, урожденная Миллер. На картинах, зарисовках и вот здесь, на снимке, — это все она. Откуда это у вас? — повторил он.

Степан Иванович испуганно смотрел на Петренко. На лбу у него выступили капельки пота. Лицо сделалось восковым.

Видя, что он не в состоянии вымолвить ни слова, Морозов шагнул вперед:

— Это его мать…

Петренко медленно опустился на стул, что–то попытался сказать, но спазмы сжали ему горло, и он только не отрываясь смотрел на Савицкого.

— Отец! — Степан Иванович протянул к Петренко руки.

Они прильнули друг к другу, слезы лились по их щекам.

Петренко, еще с войны начавший собирать материалы, поведал сыну героическую историю короткой жизни его матери…

ВИКТОР ЕГОРОВ

Заговор против «Эврики»

Брошенный портфель

Заговор против «Эврики»

I

На перроне Мюнхенского вокзала стоял высокий сутулый старик. Он зябко ежился, спрятав голову в поднятый воротник пальто. Февраль 1930 года выдался в Мюнхене особенно холодным и ветреным. Гансу Шульцу при его подагре, с разболевшимися суставами, трудно было стоять на ветру. Но старик стойко переносил непогоду. Он ждал племянника, единственного близкого родственника, который остался у него.

Неуверенно ступая больными ногами, Ганс Шульц сделал несколько шагов к краю платформы, чтобы взглянуть вдоль пути, на который ожидался берлинский поезд.

Старик был уверен, что сразу узнает Фридриха. Дома он долго разглядывал фотографию плечистого молодого человека, стараясь найти в нем сходство со своим братом Отто. В последний раз старик видел Отто, когда тот был юношей. Образ его давно стерся в памяти, тем не менее он находил, что у племянника такая же густая светлая шевелюра, такой же высокий крутой лоб и что в его взгляде, как и у Отто, чувствуется решительность и воля. “Наверное, такой же упрямый, каким был брат”, — по-своему истолковал старик взгляд племянника.

Ганс Шульц расстался с младшим братом задолго до первой мировой войны. Маленькая скобяная лавчонка едва кормила семью, поэтому отец решил переехать в Россию и заняться там виноградарством. Соблазняли вести о процветании немецких колоний в Закавказье. Родители взяли Отто с собой, а Ганса оставили в Мюнхене: страшно было вот так сразу порывать с родиной. Ганс был уже достаточно взрослым и свободно мог продолжать торговлю в лавке.

Вскоре Ганс обзавелся семьей, продал скобяную лавку и провел несколько спекуляций на бирже. Ему неожиданно повезло, он утроил свой капитал. Но Ганс не стал дальше испытывать счастье, оставил сделки на бирже и купил небольшую колбасную фабрику. Однако дела его на этом поприще не особенно двигались — мешала конкуренция крупных промышленников.

В 1920 году, в доме мюнхенского адвоката Гаусмана, Ганс Шульц познакомился с Адольфом Гитлером. Это было вскоре после собрания немногочисленных приверженцев Гитлера в мюнхенской пивной “Гофбройхауз”, на котором он провозгласил программу фашистской партии.

Гости Гаусмана с интересом слушали разглагольствование Гитлера но поводу этой программы. Не было ни одной социальной группы, которой не обещались бы в ней всевозможные блага и процветание. Особенно запали в душу Ганса Шульца слова Гитлера:

— Мы покончим с засильем крупного капитала, мелкие промышленники получат свободу предпринимательства.

Этот невзрачный, болезненного вида человек с солдатской выправкой, вставший на защиту мелких дельцов, произвел на Ганса сильное впечатление. Ему понравился даже пронзительный голос Гитлера, а чрезмерную жестикуляцию он принял за признак огромной энергии.

Вскоре после встречи с Гитлером Ганс Шульц вступил в фашистскую партию и стал отдавать на ее нужды часть прибыли со своей фабрики. В то время помощь эта была для нацистов большим подспорьем. На него обратил внимание сам Гитлер, и Ганс попал в его окружение. Гитлер любил поговорить с этим “представителем толпы”.

Через три года Шульц участвовал в мюнхенском фашистском путче. Переворот тогда не удался, но это не повлияло на убеждения Шульца, его связи с нацистами крепли. Ближайшие сподвижники фюрера, такие, как Отто Штрассер, Рудольф Гесс, Альфред Розенберг, хорошо знали Ганса Шульца и высоко ценили его преданность. Они достали ему разрешение на оптовые закупки продовольственных товаров за границей. Пользуясь нехваткой продуктов в стране, Ганс Шульц сбыл приобретенную пшеницу с огромной выгодой. Из прибыли он внес солидную сумму в фашистскую кассу и купил себе два дома, один в Берлине, другой в Мюнхене.

Однако благополучие Ганса Шульца было неожиданно нарушено. Умерла его жена, а через год после ее смерти погибла в железнодорожной катастрофе единственная дочь — студентка. Ганс Шульц сразу постарел, потерял интерес к делам и начал постепенно отходить от партийной работы. Его фабрика пришла в упадок. Правда, старик все-таки сумел избежать разорения, удачно ликвидировал свои дела и собирался уйти на покой. Но он очень страдал от одиночества и боялся, что с уходом от дел тоска совсем отравит ему жизнь. Поэтому он решил выписать из России племянника и усыновить его.

Встречая Фридриха, Ганс Шульц волновался. Его и раньше беспокоило многое — каков человек Фридрих, будет ли питать родственные чувства к старому дяде, ведь они совершенно не знают друг друга, хорошо ли он воспитан. Но страх перед одиночеством заглушал эти сомнения. Сейчас, перед встречей, они возникли с новой силой и растревожили старика.

Ганс Шульц посмотрел на часы — десять часов утра. Вот-вот должен прибыть поезд. Из-за станционных построек показался паровоз, который, натужно пыхтя, медленно, словно одолевая подъем, приближался к платформе.

Шульц увидел Фридриха издали и хотел было броситься навстречу, но больные ноги отказали, суставы точно окаменели. Фридрих узнал старика, которого видел на семейных фотографиях, и поспешил к нему. Ганс Шульц заключил его в объятия и от радости прослезился.

Из суетящейся толпы за этой встречей внимательно следил худощавый мужчина лет пятидесяти, в очках с толстыми стеклами. Он никого не ожидал, и, видимо, встреча дяди с племянником была единственным, что его интересовало на вокзале. Он заметил, что молодой человек был взволнован и вначале держался неуверенно, но, ободренный теплой встречей, почувствовал себя свободнее, взял растроганного старика под руку.

Когда Шульцы в сопровождении носильщика с чемоданами направились к выходу из вокзала, человек в очках с толстыми стеклами вышел на привокзальную площадь через другую дверь и сел в старенький “ситроен”.

— Как ваше здоровье, дядя Ганс? — спросил Фридрих, усаживаясь в машину вслед за стариком.

— Ох, не спрашивай, Фридрих. Das Alter ist Spital, das alle Krankheiten aufnimmt. Но больше всего одолевает одиночество. Дома как в склепе. Теперь не будет тоскливо, — и он снова обнял племянника, потом полез в карман и, вынув коробку, извлек из нее таблетку и отправил под язык. Радость была слишком обременительна для потрепанного сердца старого нациста.

Машина Шульца тронулась с места, “ситроен” двинулся за ней.

— Поезжай по набережной, — сказал Шульц шоферу. — Я хочу показать племяннику Мюнхен. Здесь родился твой отец, — поглядывая на Фридриха, добавил он. — Мюнхен город искусств и музыки. Я бы сказал, один из культурных центров Европы, А сколько здесь выдающихся политических деятелей, некоторых из них скоро признает весь мир.

Они поехали по набережной реки Изара, разделяющей Мюнхен на две части — старую и новую.

Машина пересекла Карлсплац, на которой высилась статуя Гете, и поехала по набережной вдоль особняков и заснеженных парков.

Старик то и дело брал за руку Фридриха и говорил:

— Посмотри, какой красивый дом. Ему не меньше трехсот лет, а вот это здание принадлежит миллионеру Шахту. А там, видишь, наша пинакотека. В ней собрана богатейшая художественная коллекция.

Наконец машина выехала на Румфордштрассе и остановилась у старинного двухэтажного особняка, стоявшего в тени высокого нового здания банка. От этого соседства особняк казался приземистым и обветшалым. Поблекшая окраска и трещины, бороздившие его оштукатуренные стены, сразу бросались в глаза.

Когда Шульцы вошли в дом, человек, наблюдавший за ними, свернул с Румфордштрассе на одну из боковых улиц.

Хозяина и гостя встретили две служанки — экономка Амалия и кухарка Эмма. Худая и высокая как жердь Амалия и низенькая и полная Эмма, каждой из которых было около семидесяти лет, несмотря на совершенно различную внешность, чем-то неуловимым, в жестах, в движениях очень походили друг на друга.

По их оживленному виду и счастливым улыбкам было видно, что они рады гостю.

Ганс Шульц церемонно представил их Фридриху. Дядя и племянник поднялись на второй этаж. Фридрих шел, приглядываясь ко всему. Дом, как и его обитателей, не пощадило время. Ковровая дорожка на лестнице была довольно потертой, лак на мебели потрескался, обивка на креслах, диванах и шелковые шторы давно потеряли свой цвет. На ломберных столиках, то и дело попадавшихся в комнатах, лежала пыль. Сиротливо стоял запыленный рояль. И даже хрустальная люстра казалась темной от пыли.

Но завтрак был приготовлен отменный. Стол заставлен всевозможными закусками: окорока, сосиски в различных видах, салаты, кухоны и, наконец, традиционный ренкопф — огромная шоколадная бомба с кремом. Это был поистине царский стол. А служанки вносили все новые и новые блюда. Старушки суетились, мешая друг другу, сталкивались в дверях. Они обе не сводили с гостя восторженных глаз.

— Амалия, Эмма, хватит, идите на кухню, — уже несколько раз повторял Ганс, но служанки продолжали суетиться в столовой.

Он не узнавал старух. “Они словно пробудились от долгой спячки”, — подумал Ганс.

После завтрака старик увел племянника в кабинет.

— Ты заметила, Эмма, как он воспитан, как держится. А говорит, как настоящий берлинец, никогда не скажешь, что рос и воспитывался в России, в этой дикой стране.

— А какое у него мужественное лицо, какая фигура. Не верится, что ему нет и двадцати лет.

— Он вскружит голову многим девушкам, — вздохнула Эмма. — Теперь мы будем ссориться с тобой из-за удовольствия услужить ему, как мы ссорились, желая перевалить друг на друга поручения хозяина.

В это время гость с интересом рассматривал огромный, облицованный белым мрамором камин, неудобные громоздкие кресла с высокими резными спинками. Почти полкомнаты занимал письменный стол с искусно вырезанными украшениями. Книжный шкаф был забит дорогими изданиями, но, видно, к ним тоже давно не прикасались.

Расположились у затопленного камина. Ганс Шульц долго рассматривал фотографии, которые привез Фридрих, расспрашивал о жизни в колонии. Фотографии были давние, и Шульц спросил:

— А разве ты больше не снимался?

— Вот на этой карточке мне десять лет, — сказал Фридрих, подавая снимок, где на ступеньках коттеджа Шульцов в колонии сидел худенький мальчик и прищурясь глядел в объектив. — После смерти отца я фотографировался только один раз.

— Расскажи, отчего умер отец?

— Он погиб в бою с бандитами.

— Какое дело земледельцу до бандитов?! Разве Отто стал полицейским? — встревожился Шульц.

— Он состоял в частях особого назначения.

— Значит, он все же был полицейским?

— Нет. Эти части формировались из коммунистов и комсомольцев для борьбы с бандитизмом.

— Отто был большевиком? — почти шепотом выдохнул Шульц. Лицо его побледнело, он хотел встать, но, схватившись за колени, со стоном опустился в кресло: подагра дала о себе знать.

— Да, отец состоял в партии, — ответил Фридрих.

— Проклятый мальчишка! — старик все еще считал Отто мальчишкой. — Что значит, родители умерли рано. При них он бы так не поступил. Хотя он всегда был кретином, им и остался, — неистовствовал Ганс Шульц, совсем позабыв, что говорит все это племяннику. — Ты только подумай, мой брат большевик! — все повторял он, хватаясь то за колени, то за локти, и вдруг подозрительно посмотрел на Фридриха.

— А ты, наверное, комсомолец?

— Нет, дядя, нет. При жизни отца я был слишком мал, а потом мама, боясь, что меня постигнет участь отца, не разрешила вступить в комсомол.

Этот ответ мало успокоил старика.

— О, mein Gott! Вот тебе и избавление от одиночества! — плаксиво выкрикнул он и проковылял в соседнюю комнату.

До вечера старик молчал.

Старушки, опечаленные размолвкой между старым и молодым хозяином, как уже называли Фридриха, тихо бродили по дому, боясь произнести лишнее слово.

Наконец гнев старого хозяина улегся. Видимо, убедившись, что теперь ничего не изменишь, он позвал племянника к себе в кабинет.

— У меня много врагов, Фридрих, завидующих хорошему отношению фюрера ко мне. Если кто-нибудь из них узнает, что ты приехал из России, они могут докопаться и до того, что Отто был большевиком, — уныло сказал он.

— Что же делать, дядя?

— Надо скрыть твой приезд из России.

— Скрыть, — задумчиво повторил Фридрих. — Но как? О моем приезде известно в официальных учреждениях.

— Ерунда, там у меня есть друзья. Несколько тысяч марок, и в делах не останется никаких следов.

— По каким же документам я буду жить?

— Это сложнее. Но я, кажется, нашел выход. В Гамбурге живет мой родственник Якоб Шульц. У него был сын Вальтер. Он попал в плохую компанию, вел себя очень нескромно, играл в карты и закончил тем, что обокрал отца и бежал в Лейпциг, там он спустил украденное и покончил с собой. Чтобы избежать позора, Якоб скрывал поведение сына. Скрыл он и его смерть. Все считают, что Вальтер учится в Берлине. Он примерно одного возраста с тобой.

Фридрих сразу понял, что задумал старик.

— Я решил завтра выехать в Гамбург и обсудить с Якобом пришедший мне в голову план…

День закончился мирно. В постели Фридрих думал о том, что стало бы со старым нацистом, узнай он, что приехал к нему вовсе не его племянник, а чекист Илья Светлов.

Перед отъездом в Германию Светлова проинструктировали, чтобы он рассказал Шульцу о его брате всю правду. Расчет оправдался. Ганс Шульц вел себя так, как и предполагалось. Надежно скрыть, откуда он приехал, было как нельзя кстати для Ильи Светлова, так как пребывание в Советском Союзе могло послужить помехой для его карьеры в Германии.

Под впечатлением дневных передряг Илья долго не мог заснуть. Он снова переживал все случившееся за день. Старик, как и думал Илья, оказался преотвратительным эгоистом, который вспомнил о племяннике, только боясь одиночества. Вот старушки ему понравились. Они отнеслись к гостю с искренней теплотой, как к родному, которого давно не видели. Ему невольно вспомнились далекие годы, отчий дом, немецкая колония Еленендорф, в которой он родился и вырос. Но эти воспоминания вытеснили картины событий, предшествовавших поездке в Германию, а особенно тот весенний день, когда он после долгого отсутствия приехал в колонию.

Поездом он доехал до города Ганджа, вблизи которого находилась колония, а из Ганджи уже должен был добираться случайным транспортом.

Дорога серой лентой вилась среди виноградников, простиравшихся изумрудным морем далеко вокруг. Был воскресный день, и попутные машины попадались редко. Наконец показался грузовик. Место возле шофера было свободно. Илья поднял руку, и полуторатонка остановилась.

— Буюр — по-азербайджански пригласил шофер и распахнул дверцу.

— Сагол, кардаш, — ответил Илья.

И оба, русоголовый и темноволосый, громко расхохотались. Просто так, оба были молоды.

Водитель засыпал Илью вопросами, Светлов рассказал, что работает в Баку, а сюда приехал к другу детства провести несколько дней, оставшихся от отпуска. Любопытный шофер и дальше продолжал бы расспрашивать случайного пассажира, но, увлекшись разговором, чуть не налетел на остановившуюся впереди машину. Резко затормозив, он нахмурился и замолчал. Минут через десять навстречу показалась машина, в которой ехала шумная компания девушек.

Они были одеты по-праздничному, видимо направлялись погулять в город.

Настроение у шофера моментально изменилось, он помахал им рукой и затянул песенку.

Светлов и сейчас помнил эту песню о прекрасной, как роза, Зулейхе.

Показалась колония. Это был поселок немцев, предки которых переехали в Россию еще в прошлые века. Он отличался от соседних сел не только немецким названием, но и внешним видом: разноцветными домами с высокими островерхими, крытыми черепицей крышами и зелеными улицами. И жили немцы-колонисты обособленно. Родители Светлова попали сюда случайно, когда у местного винодельческого товарищества “Конкордия” возникла нужда в знающем агрономе. Афанасий Светлов, отец Ильи, приехал в Еленендорф с женой вскоре после свадьбы, и их первый и единственный ребенок родился в колонии. Афанасий Светлов, опытный специалист и трудолюбивый работник, сыскал уважение колонистов и прижился здесь.

Родители Ильи учились в одном институте, но мать из-за отсутствия средств принуждена была отказаться от высшего образования. Афанасий Кириллович и Валентина Михайловна Светловы были людьми передовых взглядов, очень любознательными, много читали и привили любовь к книге сыну. Илья рос подвижным и шаловливым ребенком, подрастая, он все более и более увлекался чтением. Фридрих, друг его детства, оказался в этом отношении хорошей парой. Они много читали и любили обсуждать прочитанное, но это не мешало им забраться в соседний сад, хотя свой был не хуже, придумать какую-нибудь охоту или рыбалку и своим долгим отсутствием приводить родителей в ужас…

Машина, на которой ехал Илья Светлов, остановилась на центральной улице, Илья вышел из кабины. Куда идти? Где искать Фридриха? Илья всматривался в ряды уютных коттеджей. Пойти на квартиру? Вряд ли его в это время застанешь дома.

Постояв в раздумье, пошел в парк. Оттуда доносилась музыка. Самодеятельный оркестр колонистов играл старинную польку, а рядом, на площадке, чинно танцевала молодежь.

Это были те Гретхен, Амальхен, Гансы, Фрицы, среди которых рос Илья, с которыми учился в одной школе, с которыми делил свои мальчишеские радости и горести.

Он сразу привлек внимание танцующих. Его приветствовали улыбками, кивками. Илья шел по аллее. Колонисты постарше в праздничных костюмах прохаживались или сидели на скамейках. Они церемонно раскланивались с ним, словно встретились с каким-нибудь должностным лицом, а не с пареньком, росшим на их глазах.

Илья увидел небольшую группу молодежи: девушки и парни, окружив Курта Гутмана, громко хохотали над его остротами. Курту было двадцать три года, работал он на винном складе местного кооператива в Гандже и постоянно жил там, изредка приезжая в колонию. Излюбленным персонажем его анекдотов был несообразительный русский мужичонка. В более узком кругу шутки Гутмана были злобнее. Он, не стесняясь, высмеивал все русское, советское.

Илья не любил его. Кроме того, Гутман был нечист на руку. Илья не хотел подходить, но заметил в толпе вихрастого, загорелого парня в белой рубашке с распахнутым воротом.

— Привет, Фридрих! — окликнул его Илья.

Тот обернулся, обнял друга. Друзья отошли в сторону. Они были похожи: оба русоголовые, со вздернутыми носами и серыми глазами, только Илья выглядел более подтянутым и был не так смугл, как Фридрих, целыми днями работавший на солнце.

— Пойдем домой. Ты, наверно, устал с дороги, — пригласил Шульц, и они вышли из парка.

Жил Фридрих один. Когда-то половину этого дома занимала семья Светловых. Отцы Ильи и Фридриха были друзьями и первыми в колонии коммунистами. В двадцатых годах их мобилизовали в часть особого назначения, и оба они погибли в одной из схваток с бандитами. Вскоре умерла мать Фридриха, а потом и Ильи. Горе еще больше сблизило юношей. В последних классах средней школы они вступили в комсомол, а по окончании школы Илья уехал в Баку, где по путевке комсомола служил в органах ОГПУ. Фридрих остался работать в винодельческом товариществе.

— Как Ольга? — спросил Илья, усевшись в старинное кресло, которым, видимо, пользовался еще дед Фридриха. Ольга была невестой Фридриха.

— Собираюсь навестить ее. Она у родителей в Тифлисе.

— Как давно я здесь не был, — сказал Илья, осматривая комнату.

— Да, два года. Ты уехал в 1927 году.

— Что у тебя нового?

— Ничего особенного, если не считать письма от дяди Ганса из Германии. Он приглашает меня и маму к себе. Дядя не знает, что мама умерла. Ему известно только о смерти отца. Мать написала ему тогда, но не сообщила об обстоятельствах смерти. Дядя пишет, что остался совсем один, и обещает помочь мне получить высшее образование.

— Ну, и что ты ответил?

— Пока ничего. Ты же знаешь, ехать туда я не могу. Это значит потерять Ольгу. Да и делать мне там нечего. Высшее образование я получу и дома.

Илья задумался.

— Ты пока не отвечай дяде и никому об этом не говори. Хорошо? — неожиданно попросил он.

— Почему? — удивился Фридрих.

— У меня есть соображения. Я расскажу тебе потом.

— Интересно, скажи сейчас, в чем дело? — не успокаивался Фридрих.

— Имей терпение. Обязательно исполни мою просьбу: никто в колонии не должен знать о письме. — И Илья, чтобы переменить тему разговора, стал расспрашивать об общих знакомых.

Приехав в Баку, Светлов доложил своему руководству по службе о письме Ганса Шульца, дяди Фридриха. Ему ответили: подумаем.

Прошло около месяца. Неожиданно Илью вызвал Алиев, один из руководителей Азербайджанского ГПУ.

Илья немного волновался. Он никак не мог понять, с чем связан этот вызов. О письме он успел забыть.

— Товарищ Светлов, решено использовать приглашение Ганса Шульца, — сказал Алиев, мужчина уже в летах, с густой шевелюрой. Азербайджанец по национальности, он говорил по-русски с легким акцентом.

У Ильи от удовольствия и гордости вспыхнули щеки.

Помедлив, Алиев продолжал:

— Вместо Фридриха в Германию поедете вы.

Илья растерялся: слишком неожиданно это было. Мысль о возможности такой поездки никогда не приходила ему в голову.

— Почему именно я? — вырвалось у него помимо воли.

— Вы росли среди немцев, учились в немецкой школе, владеете немецким языком не хуже родного, хорошо знаете семью Фридриха и даже похожи на него. Правда, Ганс Шульц не знает своего племянника в лицо, но все же сходство имеет существенное значение. А самое главное — вы отвечаете требованиям, которые предъявляются к человеку, нужному для такой миссии. Вы работаете у нас более двух лет, и мы успели присмотреться к вам. Вы, конечно, понимаете, что работа за границей трудная и опасная. Подумайте, прежде чем принять решение.

Какой-то безотчетный страх охватил Илью. Но не опасность пугала юношу. Ему казалось, что Алиев переоценил его силы. А если он не оправдает надежд, которые возлагают на него?

— Я согласен, товарищ Алиев, — поспешил он ответить, боясь, что промедление или неуверенность могут расценить как трусость.

Выйдя от Алиева, Илья, следуя полученным инструкциям, написал Фридриху, чтобы он приехал в Баку и захватил с собой письмо дяди.

Через несколько дней Илья и Фридрих беседовали с Алиевым.

— Вы, товарищ Шульц, должны понимать, — сказал Алиев, — что фашизм, настойчиво стремящийся к власти в Германии, — самый опасный наш враг. Вам, как пропагандисту, не раз, видимо, приходилось разъяснять это в комсомольских кружках.

Фридрих кивнул.

— А о деятельности врага надо быть хорошо информированным. Вот у нас и возникла идея воспользоваться приглашением вашего дяди и послать в Германию вместо вас разведчика. Дяде никаких неприятностей причинено не будет. Как вы на это смотрите?

Фридрих был подготовлен к этому вопросу. Уже после первого разговора с Ильей он понял, что у того возникла мысль использовать приглашение в Германию, коль скоро его друг не хочет туда ехать. Фридрих долго думал и решил, что Илья, пожалуй, прав. Поэтому теперь он ответил без всяких колебаний:

— Я не возражаю, тем более что не собираюсь ехать в Германию. Готов помочь, если будет нужно.

— Ваша помощь, конечно, потребуется. Кроме того, вам придется уехать из колонии. Там должны считать, что вы в Германии. Мы вас устроим на учебу в Новосибирск.

— Но у меня невеста.

— Поедете в Новосибирск вместе с ней.

Фридрих даже улыбнулся: это ему не пришло в голову.

— Мы наметили послать вместо вас в Германию Илью Светлова.

Фридрих был удивлен. Он почему-то думал, что пошлют другого человека. Первая мысль, которая мелькнула в его сознании: он теперь долго не увидит друга.

— Вам нужно будет сообщить товарищу Светлову как можно больше сведений о вашей семье и о родственниках.

— Он хорошо знает мою семью. Мы жили с ним в одном доме.

— Все-таки кое-что надо уточнить.

…Перебирая все это в памяти, Илья наконец заснул.

На следующий день Ганс Шульц уехал. Илья, не выходивший до этого в город, решил выйти на несколько минут и отправить в Берлин по адресу, названному ему в Москве, открытку с извещением о своем прибытии. До этого Илья проверил, нет ли наблюдения за домом, но никакой слежки не обнаружил.

Он зашел в кабинет Ганса Шульца и, взяв там открытку, написал адрес: Берлин, Бисмаркштрассе, 24, герр Довгеру.

Прежде чем приступить к тексту, Илья задумался. Всего несколько дней он выехал из Москвы, а как резко изменилась его жизнь. Он очутился среди совершенно чужих людей. И может быть, много лет вот так придется жить вдали от Родины и единственным общением с советскими людьми будут почтовые открытки с условным текстом или шифрованные сообщения с добытыми им сведениями. Если иметь возможность встречаться хотя бы с Довгером, было бы уже легче. Но, спохватившись, что впереди у него очень много важных дел, ради которых можно пойти на любые лишения, Илья написал на открытке:

“Уважаемый герр Довгер! Скоро собираюсь навестить Вас, о чем, конечно, заранее извещу. Я приобрел ту вазу, о которой говорил, и по более сходной цене, чем думал. Обязательно привезу ее показать. Меня очень интересует Ваше мнение.

Ф. М.”

Это означало, что он. принят лучше, чем предполагалось, и пока все обстоит хорошо.

Убедившись, что за ним никто не следит, Илья прошел на соседнюю улицу и опустил открытку.

В Москве ему сказали, что регулярная связь с ним не будет поддерживаться до того времени, пока он не получит возможность добывать нужные сведения, а пока он должен периодически давать о себе знать.

Ганс Шульц вернулся из Гамбурга через несколько дней. Все было улажено. Но в Мюнхене оставаться им было нельзя; здесь были две семьи, которым он говорил, что хочет выписать племянника из России. Чтобы окончательно замести следы, старик решил перебраться в Берлин.

Потратив много денег на взятки, Ганс Шульц добился уничтожения следов въезда Ильи в Германию и получил для него документы на имя Вальтера Шульца.

II

В берлинском доме Шульца по Курфюрстенштрассе к приезду хозяина с племянником освободили от жильцов квартиру из пяти комнат на третьем этаже. Вся необходимая мебель была заранее перевезена из мюнхенского особняка. Кое-какие вещи должны были привезти с собой Амалия и Эмма, которые выехали в Берлин вслед за хозяином.

Как только устроились в квартире, Илья занялся подготовкой к поступлению в университет. Ему хотелось попасть на восточный факультет. Илья знал немного персидский язык: в колонии ему приходилось общаться с рабочими из Ирана, которые в те годы большими партиями приезжали в Советский Азербайджан в поисках заработка в нефтяной промышленности и на сельскохозяйственных работах. Илья представил в университет свидетельство покойного Вальтера Шульца об окончании средней школы и был допущен к экзаменам.

Экзамены он сдал хорошо. Наступил долгожданный день: Илью приняли в университет. В приподнятом настроении возвращался он домой. Ганс Шульц обнял его.

— Поздравляю, сынок. — Так стал называть его Шульц. — Поздравляю, мой мальчик.

Илья тоже обнял старика.

— Надеюсь, твоя карьера после окончания университета будет более удачна, чем моя. Мне всю жизнь не везло. Я никак не смог подняться выше среднего уровня, а когда дела стали поправляться, на наши головы обрушилось это чудовище — кризис. Хорошо, что меня не постигла участь моих друзей по Мюнхену: Гольдштейнов и Гардтов. Кризис сделал их нищими. И всему виною эти акулы — монополисты, которые хотят захватить в свои руки промышленность, а нас, средних предпринимателей, проглотить, как салаку. Скорей бы Гитлер пришел к власти! Он сразу покончит с кризисом и все поставит на ноги. Мелкие промышленники, крестьянство, предприниматели будут процветать. Не знаю, доживу ли до этого…

Хорошее настроение Ильи моментально испортилось. Старик сел на своего конька. Подобные разговоры Илье приходилось вести с ним чуть ли не каждый день,

Илью так и подмывало сказать, что лозунги Гитлера — чистая демагогия, они придуманы нацистами для того, чтобы привлечь на свою сторону неустойчивые слои рабочих, мелких предпринимателей, крестьянство, что нацисты в действительности — партия крупного капитала, партия реванша и войны.

— Изучай, Вальтер, “Майн кампф”. В этой книге собрана вся мудрость жизни, записаны гениальные мысли нашего Адольфа.

С книгой Гитлера старый нацист буквально не давал Илье покоя. Но Илья и сам понимал, что библию нацизма ему необходимо знать. Он зубрил ее — иначе запомнить мысли, изложенные в книге, не мог и удивлялся, что находятся люди, которые разделяют весь этот бред.

С трудом запоминались трескучие фразы: “…человечество стало великим в вечной борьбе. Человечество погибает при существовании вечного мира”; “Идеи гуманизма и пацифизма действительно, может, будут вполне уместны тогда, когда вышестоящая раса предварительно завоюет весь мир”; “Чем чудовищнее солжешь, тем скорее тебе поверят. Рядовые люди скорее верят большой лжи, нежели маленькой…”

После обеда, во время которого Шульц продолжал рассуждать о великой миссии Адольфа Гитлера, призванного спасти и возвеличить немецкую нацию, Илья вышел в город.

На Унтер-ден-Линден было многолюдно. Илье нравилось бывать на этой центральной улице Берлина. Здесь расположились комфортабельные отели, стоял особняк советского посольства, который казался Илье хоть и недоступным, но уголком Родины, тут же был университет, в который он поступил. Посреди улицы по бульвару, окаймленному молодыми липами, обычно прогуливались берлинцы. На Унтер-ден-Линден первоклассные рестораны, дорогие магазины, театры, музеи. Но отели пустовали, омрачая улицу черными квадратами своих окон, из ресторанов не доносилось музыки, официанты уныло бродили между пустыми столами, кассирши театров, музеев, прикрыв свои окошечки, вязали кофты, читали книги, сквозь зеркальные витрины магазинов было видно, как приказчики в ожидании покупателей бесцельно перекладывают товары с места на место.

На улицах Илья с каждым днем замечал все больше и больше бедно одетых, худых людей. То и дело попадались калеки, старики с табличками, прикрепленными на груди, на них крупными буквами была написана мольба о помощи. Они прижимались к стенам домов, чтобы не попасть на глаза полицейским.

У большого гастрономического магазина Илья невольно остановился. Сердце сдавило от жалости. Мальчуган лет шести-семи, прижав нос к стеклу витрины, голодными глазенками рассматривал разложенные там аппетитные окорока, колбасы, сосиски. Полицейский долго не мог отогнать мальчика от соблазнительной витрины.

На противоположной стороне улицы, громко разговаривая, проходила группа молодчиков с наглыми лицами, в черных и коричневых рубахах со свастикой на рукавах. Это были те самые парни из охранных отрядов “СС” и штурмовых отрядов “СА”, в задачу которых входило помочь нацистам “овладеть улицей”.

— Вот идут господа, которым предстоит властвовать над нами, — раздался позади глухой голос.

Илья обернулся, за ним шел мужчина лет сорока, в потрепанном костюме, в запавших глазах его застыло выражение полной безнадежности.

Он не обратил на Илью внимания. Видимо, сказанное им не предназначалось для постороннего.

Илья направился к дому, размышляя над словами прохожего. Действительно, Гитлер неоднократно заявлял, что из эсэсовцев и штурмовиков он создаст “слой новых господ”, который будет властвовать над массой. Начались занятия в университете. Все для Ильи здесь было ново, необычно. Еще дома он мечтал получить высшее образование. Как только он пришел на работу в органы ОГПУ, сразу поступил на заочное отделение юридического института, но ему никогда не приходило в голову, что завершать свое образование придется за границей в таких необычных условиях. Тем не менее он был доволен.

С первых же дней он вошел на равных правах в коллектив первокурсников, все они были на одинаковом положении — новички, которые с интересом присматривались к установившимся порядкам, традициям в этом старейшем учебном заведении. Дружеские отношения установились у него с Иоганном Риделем и Ревеккой Гольдшмидт.

Иоганн Ридель был сыном популярного берлинского врача, принимавшего большое участие в общественной жизни города и стоявшего на позициях социалистической партии. Влияние отца, видимо, сказалось и на Иоганне. Он живо интересовался политической жизнью и всегда возмущался теми, кто верил фашистам. Илья с сочувственным видом выслушивал его, но никогда своей точки зрения не высказывал, делал вид, что он далек от политики.

Ревекка выросла в семье крупного лейпцигского промышленника, владельца нескольких машиностроительных заводов. Она сразу примкнула к компании старшекурсников, завсегдатаев различных студенческих пирушек. Миловидная, жизнерадостная, она быстро приобрела многочисленных поклонников. Илья ей нравился. Она старалась затащить его в свою компанию, но ему было не до этого. В программе университета оказались предметы, которых он или не проходил в средней школе, или изучал их совершенно в другом аспекте. Ему много и напряженно приходилось готовиться к занятиям.

Все-таки Ревекке удалось как-то раз затянуть Илью на вечеринку. Там он познакомился со студентом последнего курса юридического факультета Францем Гальдером. Несмотря на свою заносчивость, он почему-то снизошел до первокурсника и перешел с Ильей на дружескую ногу. Наверное, много хорошего об Илье расзывала ему Ревекка, с которой он дружил и, видимо, имел на нее серьезные виды. Она была довольно выгодной невестой. Франц поделился с Ильей, что намерен заняться адвокатурой и политической деятельностью, вступив в социалистическую партию. По его словам, он всеми фибрами души ненавидел фашизм и хочет посвятить себя борьбе с этим начинающимся падением человечества, как он образно оценивал фашизм. Такой человек, если он преуспевает на политическом поприще, мог пригодиться, и Илья принял его дружбу.

Довольно часто Илья встречался со своим однокурсником Махмуд-беком. Он приехал в Берлин из Ирана, где был главой небольшого шахсеванского племени, кочевавшего на границе Ирана с Турцией. Махмуд-бека подкупало то, что Илья знал персидский язык, приятно было иногда переброситься несколькими фразами на родном языке. Илью это тоже устраивало.

В напряженной учебе незаметно прошел год. Илья окончил первый курс университета. Ганс Шульц настойчиво убеждал его вступить в нацистскую партию. Достал даже ему рекомендацию от одного из основателей нацистской партии — Рудольфа Гесса.

Илья видел, что нацисты, используя тяжелое материальное положение германского народа, недовольство Версальским договором, бременем репараций, привлекали на свою сторону демагогией и обещаниями все новые и новые группы населения и уверенно шли к власти. Чувствовалось, что скоро они будут хозяйничать в стране. Илья наконец решил подать заявление о вступлении в нацистскую партию. То, что он сделал это до прихода фашистов к власти, безусловно, должно впоследствии помочь его карьере. Рекомендация Гесса и хлопоты Ганса Шульца сделали свое дело: вскоре Илья, к великой радости Ганса Шульца, стал обладателем билета национал-социалистской партии.

Слух об этом моментально облетел однокашников Ильи.

Иоганн Ридель, имевший привычку при встрече с Ильей остановиться и рассказать новости, переброситься шуткой, в этот день, проходя мимо, лишь сухо кивнул головой, а Ревекка Гольдшмидт сделала вид, что не замечает его.

А когда Франц Гальдер, особенно подружившийся с ним в последнее время, попытался незаметно прошмыгнуть мимо, Илья схватил его за руку.

— Франц, в чем дело, почему ты избегаешь меня?

— Ты связал себя с авантюристами. Это можно объяснить, прости меня, или недомыслием, или непорядочностью. Подумай хорошенько, что делаешь. Я потерял всякое уважение к тебе, — сказал Гальдер и не стал слушать возражений Ильи, который в духе речей Ганса Шульца хотел доказать обратное.

На большой перемене Илья расхаживал по коридору. Вдруг он услышал персидскую речь. Занятый своими мыслями, он не понял сразу, что обращаются к нему.

Его нагнал студент со смуглым лицом, крючковатым с горбинкой носом, что-то хищное, ястребиное было в его физиономии.

— Агаи Шульц, чашм шума роушан, я вас искренне поздравляю и, прямо скажу, завидую. Отныне вы в числе сподвижников великого человека нашего времени.

Илья обернулся.

— Ах, это вы, Махмуд-бек, моташакерем, — Илья, улыбаясь, положил ему на плечо руку.

Этот высокий широкоплечий парень не отличался особым умом, его сразу пленила фашистская мишура. И он действительно был горд, что один из его товарищей стал членом нацистской партии.

Раздался звонок, и Махмуд-бек не сумел закончить свою по-восточному цветистую речь. Оба заспешили на лекцию.

Разговор с Махмуд-беком, конечно, не мог сгладить неприятного осадка, который оставило резкое изменение отношений Иоганна Риделя, Ревекки и Франца Гальдера, но Илья понимал, что они правы, и успокаивал себя тем, что в интересах дела с этим надо примириться.

В один из ближайших дней после этих неприятных разговоров Илья написал Довгеру открытку, в которой между строк самого невинного характера тайнописью сообщил о своем вступлении в фашистскую партию. За несколько месяцев до этого он таким же путем известил Довгера, что Ганс Шульц решил скрыть его приезд из СССР и он живет по документам Вальтера. Сообщил он и о поступлении в университет. Каждая такая открытка была в жизни Ильи приятным событием. Становилось легко и приятно на душе, будто поделился с близким и родным человеком тем, что пережил и испытал за это время. Он был уверен, что Довгер уже нашел возможность повидать его лично, хотя бы издали, чтобы знать своего корреспондента в лицо.

Однажды, выходя из дому, Илья столкнулся с медленно проходившим по тротуару мужчиной лет сорока, в котелке и с толстой замысловатой палкой. Прохожий пристально посмотрел на Илью и затем несколько раз обернулся.

“Это Довгер”, — мелкнуло у Ильи в голове. Сердце забилось тревожно, хотелось броситься за прохожим и заговорить с ним.

“Темные волосы, опущенные вниз кончики усов — это скорее украинец, чем немец, рассуждал Илья. Но тут же засомневался. Разведчик, находящийся на нелегальном положении, будет всячески стараться походить на немца, усы, как у Тараса Бульбы, он сбрил бы в первую очередь”.

30 января 1933 года сторонники наци торжествовали — Гитлер стал рейхсканцлером. Фашисты пришли к власти. Многие встретили это известие с тревогой. Люди понимали, что война теперь становится, как никогда, реальной и близкой.

Ганс Шульц ликовал. В этот вечер он особенно долго говорил с Ильей, строя предположения о том, что предпримет фюрер для улучшения жизни народа.

Илья был тоже взволнован. Он понимал, что пришло время активно взяться за выполнение задания, полученного в Москве. Теперь уже нельзя ждать окончания университета. Нужно что-то предпринимать. Там, в Москве, должны регулярно получать информацию о планах фашистов, ставших хозяевами Германии.

— Не думаете ли, дядя, что пришло время позаботиться о моей карьере? Я уже достаточно взрослый человек. Мне нужны связи в обществе.

— Да, да, сынок. Пора. Я немедленно займусь этим и введу тебя в дома, где ты встретишь полезных людей.

На следующее утро во время завтрака Амалия передала Илье записку. Его вызывали в штаб штурмового отряда.

— О, это доброе начало! — воскликнул старик, когда Илья прочитал ему записку. — Я уверен, ты получишь ответственное задание.

Вот оно пришло, самое неприятное: расплата за билет члена нацистской партии. И сразу же все мысли Ильи переключились на то, как избежать непосредственного участия в арестах демократически настроенных людей, в еврейских погромах и других фашистских зверствах.

С тяжелым сердцем вышел он из дому.

Улицы были забиты штурмовиками, спешившими в разных направлениях. Илья с трудом добрался до Бисмаркштрассе, где помещался штаб штурмового отряда.

— Вы, кажется, студент? — спросил начальник отряда Штрайт, к которому направили Илью.

В форме штурмовика Штрайт выглядел смешно. Этому добропорядочному бюргеру не шла форма, она сидела на нем мешковато, как на новобранце, одетом в обмундирование не своего размера.

— Так точно, учусь на третьем курсе университета, — ответил Илья, оправляя коричневую рубашку.

— Мы включили вас в группу по связи с отрядами. Будете дежурить в штабе. Возьмите на себя обобщение сведений, поступающих с мест. Это интересная и ответственная работа.

— Есть! Приложу все усилия, чтобы выполнить ее как можно лучше, — обрадованно ответил Илья, такая работа его устраивала.

— Идите в комнату 421 и принимайтесь за дело. Я позвоню туда.

Около двух месяцев Илья проработал в штабе. В докладных записках он обобщал сообщения штурмовых отрядов об арестах коммунистов, передовых интеллигентов, именами которых когда-то гордился Берлин, о еврейских погромах, опустошавших целые кварталы, и о прочих бесчинствах. Было трудно с деланным спокойствием выполнять эту работу.

27 февраля 1933 года, в день поджога рейхстага, Илью вызвал Штрайт и сказал, что руководство рейха решило организовать завтра демонстрацию и потребовать сурово наказать виновников поджога и что Илье поручается присоединиться к демонстрации и информировать по телефону штаб о том, как она будет проходить.

По первым же сообщениям о поджоге рейхстага Илья почувствовал, что это провокация, что поджог организован самими фашистами. Когда Штрайт сказал о демонстрации, Илье стало ясно, что демонстрация — это подготовка общественного мнения к расправе с коммунистами и передовыми людьми.

По дороге домой Илье то и дело приходилось приветствовать штурмовиков, таскавших огромные транспаранты, призывающие к расправе над евреями. В одном из переулков около своего дома он натолкнулся на погром магазина дамского белья. Его владельца, еврея весьма преклонного возраста, избивали штурмовики. Чернорубашечники хохоча старались натянуть на валявшегося на тротуаре старика дамскую кружевную сорочку. Илья еле заставил себя пройти мимо.

Ганс Шульц в окно наблюдал за бесчинством нацистов.

— Если бы не моя немощь, я бы с удовольствием помог этим молодцам, — были первые слова, которые услышал от него Илья.

Илья не мог слушать выжившего из ума фашиста и, сославшись на усталость, ушел к себе.

На другой день вечером он присоединился на Вильгельмштрассе к манифестантам. Они двигались ровными колоннами, потрясая горящими факелами. Багровый отблеск пламени плясал в окнах домов. Над головами реяли кроваво-красные полотнища с белыми кругами и черной свастикой, из колонн неслись истошные крики: “Смерть коммунистам! Хайль Гитлер!”

На тротуарах женщины и мужчины, вопя во весь голос, выбрасывали правые руки вперед, приветствуя штурмовиков.

Но Илья замечал и хмурые лица людей, сдержанно наблюдавших за этой вакханалией, похожей на ритуальное шествие дикарей.

Время от времени Илья выходил из колонны и по ближайшему телефону докладывал в штаб, как проходит манифестация.

Поздно вечером морально и физически измотанный Илья возвращался домой. Свернув с центральной магистрали, заполненной шумными толпами, он шел по малолюдной, плохо освещенной улице. У одного из подъездов, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял штурмовик.

— Хайль Гитлер! — обратился он к Илье. — Окажите содействие, коллега. Я с товарищем здесь в засаде на явочной квартире коммунистов. Уже трех человек перехватили и отправили в нашу команду. Сейчас появился четвертый. Они идут один за другим, и мне нельзя оставить пост. Доставьте задержанного до нашей команды, она размещена недалеко.

— Что ж, если это так необходимо, я готов помочь.

— Мы уже два часа сидим без сигарет. Нет ли закурить? — спросил обрадованный штурмовик и, беря пачку сигарет, протянутую Ильей, продолжал: — Я позвонил дежурным по команде, а эти ослы заявили, что нет ни одного свободного человека, и посоветовали подождать час-два. Они не понимают, что держать здесь арестованного опасно.

Закурив, штурмовик отправил пачку сигарет в карман, видимо в куреве они нуждались, зато было совершенно очевидно, что в шнапсе у них недостатка не было. Запах спиртного распространялся далеко вокруг.

— Не справитесь с одним красным? Вас же двое? — спросил Илья, ему не хотелось браться за такое поручение.

— Не в этом дело. Задержанный, услышав шаги, может спугнуть новую птичку. Спрятать его некуда, там всего одна комната.

— Хорошо, давайте вашего коммуниста.

— Сдашь его дежурным, скажи, задержан по делу коммуниста Грубера, — перешел штурмовик на “ты”, — задержанный отказался назвать себя. Подожди, сейчас приведу его. — И штурмовик бросился в подъезд.

Илья был расстроен. Отказать штурмовику опасно, а доставить коммуниста — это значит своими руками отправить товарища в концентрационный лагерь. Уйти? Штурмовик вот-вот выскочит, устроит скандал. Шутка сказать, не помог коллеге в трудный момент.

Не успел Илья решить, что делать, как штурмовик вывел задержанного. Низкий, невзрачный, с мелкими чертами лица, он напоминал подростка.

— Принимай. Это опасный преступник. Надо сдать его лично дежурному, — и штурмовик назвал адрес штаба своей команды.

— Хайль Гитлер! — попрощался Илья со штурмовиком и крикнул арестованному: — Ну, ты, красная свинья, шагай вперед, живо!

Задержанный, не обращая внимания на окрик, медленно пошел по улице.

Штурмовик исчез в подъезде.

“Что, если отпустить задержанного? Штурмовик даже не спросил фамилии. Конечно, отпустить, отпустить, сверлило в мозгу. При такой неразберихе, когда тысячами хватают ни в чем не повинных людей, это может пройти незаметно. Когда штурмовик протрезвится, он не сможет сказать, кому поручил доставить арестованного и кто этот арестованный. Ему будет неудобно возбуждать дело. Может быть, он видел Илью в штабе? Вряд ли, тогда штурмовик упомянул бы об этом в разговоре. А если придется столкнуться с ним где-нибудь? Но Илье казалось, что штурмовик не узнает его. На улице было темно. Если даже все выяснится, можно сказать, что преступник бежал. Никто не заподозрит Илью, да и Ганс Шульц уладит дело через свои связи. Но как это сделать? Освобожденный может оказаться не коммунистом и будет потом рассказывать, к какому хорошему штурмовику он попал. Значит, следует сделать так, чтобы задержанный не понял, что его отпускают. По дороге в специальную команду надо было пересечь оживленную улицу. Илья, заглядевшись на витрину, замешкался на перекрестке. Когда он обернулся, задержанного уже не было. Его серый пиджак мелькал далеко в толпе. Илья улыбнулся и облегченно вздохнул. Задержанный будет считать, что убежал от рассеянного штурмовика. “Один коммунист на свободе — это большая антифашистская сила”, — подумал Илья и быстро зашагал к дому.

III

Ганс Шульц сдержал слово. По его протекции Илья стал вхож в дома многих нацистских бонз. Особенно часто посещал он салон Густава фон Микка, в прошлом видного дипломата, по болезни отошедшего от дел. Он перенес инсульт и почти не владел правой рукой. Занимая солидное положение в нацистской партии, Густав фон Микк имел обширные связи в руководящих нацистских кругах. У него в доме собирались осведомленные люди. Будучи на службе в Испании, он женился на местной дворянке. Их дочь Эльза, с черными как смоль волосами, карими глазами и смуглой кожей, была похожа на свою мать, испанку. Живая, экспансивная, свободная в своих суждениях, она сразу понравилась Илье.

Илья зачастил в этот дом, но последние несколько недель из-за сдачи зачетов в университете он не был у фон Микков. Сдав последний зачет, он в тот же вечер отправился к ним.

Был вторник. В этот день там собирались почти все завсегдатаи салона.

Огромный зал с большими венецианскими окнами ярко освещен. На блестящем паркете разбросано несколько приземистых столиков с низкими креслами вокруг них, в углу рояль, на стенах картины.

Гости фон Микков ответили на общий поклон Ильи приветливыми улыбками. Все знали Ганса Шульца как ближайшего сотрудника фюрера в прошлом и рады были его племяннику.

Илья подошел к матери Эльзы. С ней рядом сидели Эмилия Шнель и незнакомая дама вся в черном. Фрау фон Микк поддерживала отношения с многочисленными знакомыми на родине. Часто кто-нибудь из них наведывался в Берлин.

— Познакомьтесь, моя кузина синьора Люсинда Баньярес.

Илья поклонился.

— Успешно ли сдали зачеты? — спросила Эмилия Шнель. Эта немолодая, высокая, костлявая и нескладная блондинка с большим носом и подслеповатыми глазами была богатой женщиной. Ее отец служил с Густавом фон Микком в Испании, и там их семьи сблизились. Эмилия и Эльза дружили, несмотря на разницу в летах: Эльза была моложе лет на пять. Они любили вспоминать Испанию.

Отвечая Эмилии, Илья присматривался, кто присутствует в зале.

Напротив дам — два дипломата: один — лет пятидесяти, с седыми висками — Рихард Шеммель, второй — уже дряхлеющий старик с огромной лысиной — Пауль Вермерен.

Рихард Шеммель был чиновником Министерства иностранных дел. Он состоял в родстве с Рудольфом Гессом, Пауль Вермерен — человек “старой школы”. Он был дипломатом еще в первую империалистическую войну. В конце двадцатых годов вступил в нацистскую партию и сейчас работал референтом имперской канцелярии, занимался главным образом внешнеполитическими вопросами. Он любил пофилософствовать о воспитании молодежи и был не прочь похвастать своей дружбой с Артуром Аксманом, главарем союза “Гитлеровская молодежь”.

Когда Илья подошел к ним, Шеммель и Вермерен горячо обсуждали отношения Германии с Австрией. Шеммель восхищался, как просто решил фюрер этот сложный вопрос. Но Илья знал, что не возможность лишний раз поговорить о делах привлекала Шеммеля к фон Миккам. Он надеялся получить руку великовозрастной девицы Эмилии Шнель, а заодно и ее капитал. Рядом с дипломатами, уставившись невидящим взглядом на превосходную копию “Мадонны” Микеланджело, сидел брат Эмилии, Вилли Шнель. Он был старше сестры почти в два раза, но еще бодрился, хотя и выглядел неважно. Старый разведчик и старый наци, полковник абвера, он когда-то занимал в разведке видное положение, а сейчас ведал учетом лиц, интересующих разведку.

Илья взглянул в противоположную сторону. Там, в углу у рояля, словно в ожидании концерта, стояли еще несколько человек. Самым видным был племянник Пауля Вермерена, Аким Шмунд, краснолицый, с рыжей шевелюрой, непомерно полный, но подвижный. Талантливый инженер, один из директоров крупповских предприятий. По убеждениям он был крайним националистом, одержимым идеей реванша. Он имел виды на Эльзу, но, не будучи уверен в успехе, не проявлял своих намерений.

Илья с удивлением остановил свой взгляд на молодом человеке с лихорадочно блестевшими глазами. Это был его однокашник по университету Фридрих Гальдер, который так возмущался вступлением Ильи в нацистскую партию. И этот здесь? Такая метаморфоза!

Рядом с Гальдером стоял голубоглазый блондин с великолепной спортивной фигурой — майор Эрих Шлифен, офицер генерального штаба. Он ухаживал за Эльзой и, кажется, пользовался ее благосклонностью.

Разговор в этой группе шел о возрождении военной мощи Германии. Аким Шмунд рассказывал о перестройке предприятий на производство вооружения. Илья присоединился к ним.

— Мы полностью обновили оборудование на своих предприятиях, и равного ему нет теперь в Европе. Я достоверно знаю, что это сделано не только на нашем концерне, точно так же поступил и “Рейнметалл”.

Шмунд называл заводы, говорил, какие из них изготавливают танки, а какие пушки, хвалил боевые качества вооружения.

Майор Шлифен задал ему несколько вопросов, отвечая на некоторые, Шмунд привел ряд секретных подробностей. Илья запоминал каждое слово.

— В этом деле, как и везде, принимает непосредственное участие сам фюрер. Я удивлен его глубокими познаниями в деле производства вооружения, — несколько раз повторил Шмунд.

— Большую работу по военной подготовке проводят и имперский комиссариат, — заметил майор Шлифен,

— О, боже, конечно. Под этим названием герр Геринг замаскировал по существу военно-воздушное министерство, — сказал Шмунд.

— Когда я узнал, что в имперский комиссариат назначены полковники рейхсвера Вевер, Штумпф и подполковник Биммер, то сразу понял, чем это учреждение будет заниматься, — сказал Шлифен.

— Там уже разработаны модели военных самолетов “дорнье-11” и “хейнкель-51”, — опять проявил свою осведомленность Шмунд.

Гальдер слушал со скучающим видом. Он несколько раз посмотрел на Илью так, будто совершенно не знает его. Илья тоже не стал напоминать ему о знакомстве.

Подошли Пауль Вермерен и Рихард Шеммель. Вермерен заговорил, обращаясь к инженеру:

— Вы, герр Шмунд, надеюсь, слышали о Восточном пакте? Все старания по милитаризации промышленности могут оказаться несколько преждевременными, если нам не удастся сорвать переговоры между Францией и Россией о заключении европейскими государствами договора о взаимной гарантии границ в Восточной Европе.

— Но что можно сделать, когда французское правительство поддерживает эту идею? — спросил Шмунд.

— Здесь все средства хороши, — глубокомысленно заметил Вермерен.

— Ну, если так, — улыбнулся Шеммель.

Из соседней комнаты вышла Эльза.

— Добрый вечер, — она с улыбкой кивнула Илье. — У вас, господа, все разговоры о танках, о пактах, о войне. Я понимаю, вы, мужчины, любите такие разговоры. Но не забывайте и о нас, женщинах. У меня появилась хорошая идея: что, если, скажем, в пятницу нам всем отправиться в Kroll? Там сейчас дают “Кармен”, будут петь итальянцы.

— Прекрасная идея, — подхватил Фридрих Гальдер. — Я берусь достать ложу.

От посещения театра отказались только Шмунд и Вилли Шнель. Первый сослался на занятость по работе, второй — на недомогание.

Вскоре Илья ушел, хотя ему очень хотелось поболтать с Эльзой, но нужно было записать, что рассказал Шмунд.

Утром Илья написал открытку:

“Уважаемый герр Довгер! Послезавтра буду в Берлине, хочу побывать у Вас, я приготовил Вам отличный окорок”.

Он не пошел в университет, а отправился на вокзал, отъехал от Берлина несколько десятков километров, отправил открытку и ближайшим поездом вернулся домой.

На обратном пути Илья прочитал в газете, что 9 октября убит министр иностранных дел Франции Барту. Тот самый Барту, который был активным сторонником заключения Восточного пакта, мешавшего фашистам в их агрессивных планах. Илья сразу вспомнил, что говорил вчера Пауль Вермерен. Старый волк все знал.

Прошло два дня, а Довгер не подавал вестей. Но все же Илья был уверен — личная встреча со связником состоится. Четыре долгих года ждал этого момента Илья. Кто он, этот Довгер? Русский? Немец? Какой он? Удастся ли поговорить с ним по душам. Ведь так давно не слышал Илья человеческого слова. Наконец в одно из воскресений поздно вечером раздался телефонный звонок. Илья подошел. По чему-то неуловимому он сразу понял — говорит Макс Довгер.

— Я достал для вас редчайший экземпляр первого издания “Майн кампф”, о котором вы просили в открытке.

— Очень благодарен, — с трудно скрываемой радостью ответил Илья.

Вряд ли кто усомнился бы в искреннем удовольствии студента Вальтера Шульца по поводу того, что он станет обладателем столь редкостного экземпляра “Майн Кампф”.

— Когда я могу получить книгу?

— Если вы располагаете временем, для меня удобно передать ее сегодня, скажем, в десять часов вечера, на автобусной остановке у гостиницы “Империал”.

— Хорошо. Я буду там.

Моросил мелкий дождь, он, как туман, затянул улицы. На автобусной остановке стоял человек. По внешнему виду его можно было принять за среднего служащего или владельца небольшого магазина. Худощавый, с продолговатым лицом, бледный, он был, видимо, не совсем здоров. Близоруко щурясь, он тщательно протирал платком толстые стекла очков. Под мышкой он держал книгу. У Ильи сильно забилось сердце. Это Макс Довгер. Но тот не делал никаких попыток заговорить, Илья тоже молчал. Когда подошел автобус, Довгер обернулся и, улыбнувшись Илье, пошел в машину. Илья последовал за ним. Довгер остановился на пустой площадке. Когда он убедился, что в автобус они сели только вдвоем и сзади за автобусом нет машин, он протянул Илье руку и прошептал по-русски:

— Привет от Николая Федоровича.

— Как он живет? Давно вы его видели? — оживился Илья, услышав имя человека, о теплом отношении которого он не мог забыть.

— К сожалению, я видел его значительно раньше вас. Привет передан по радио.

— Как вы узнали меня? — спросил Илья.

— Мне переслали ваше фото. Я встречал вас на вокзале в Мюнхене и успел повидать, когда вы перебрались в Берлин. Возьмите, — сказал Довгер, передавая ему книгу. — В нее вложена схема связи на все случаи. Заучите и уничтожьте. Встречаться нам пока нет необходимости, а если она возникнет, в схеме сказано, как это сделать.

Илья отдал Довгеру свое первое сообщение.

— Мне пора, — Довгер пожал Илье руку и выскочил из машины.

Проехав несколько остановок, Илья тоже вышел из автобуса и на такси возвратился домой.

Он ушел в свою комнату и долго рассматривал схему. В ней предусматривалась регулярная связь через тайники, давалось подробное описание их, устанавливались дни и часы, когда сообщения должны быть вложены в тайники, когда взяты из них задания, была предусмотрена очередность пользования тайниками. В схеме указывалось, что на следующий день после того как сообщение будет вложено в тайник, по улице мимо дома, в котором жил Илья, в условленный час должен пройти Довгер или его жена. Это значит, что все обошлось благополучно и сообщение передано в Москву.

Сначала Довгер должен был появиться с женой, чтобы Илья запомнил ее лицо. Если нужно было вложить или взять из тайника что-нибудь срочно, вне расписания, допускались условные телефонные звонки на квартиру Ильи и Довгера.

В схеме указывалось, какая условная фраза должна быть сказана, чтобы знать день, час и из какого тайника надо вынуть задание или вложить туда сообщение.

Прочитав схему, Илья отложил ее в сторону.

Было обидно встретить советского человека и не иметь возможности как следует поговорить с ним. Ведь так много накипело на душе. Он рассчитывал поговорить о Родине, немного посетовать на трудность.

Нацизм напоминал о себе каждую минуту — в университете, на улице, в гостях, дома, давил на сознание я смертельно надоедал. Единственной отрадой были часы, когда Илья оставался в одиночестве. Он избавлялся от философствующего “дяди”, уходил к себе в комнату и там по-настоящему отдыхал. Первым делом включал радио, слушал сообщения из Москвы или музыку, а когда ему удавалось раздобыть книгу советского писателя, прочитывал ее, не отрываясь. Но наступало утро, Илья выходил из комнаты, и начиналась жизнь, как на сцене, но каждый промах мог дорого обойтись ему.

Сегодня после встречи с Довгером Илье было особенно тяжело. Он подошел к приемнику и, приглушив его так, чтобы не было слышно в соседних комнатах, настроил на Москву. Передавалась опера “Евгений Онегин”. Закрыв глаза, он слушал музыку. Илье было тяжело сознавать, что завтра снова надо будет слушать бесконечные гимны и марши, речи, призывающие к мести, реваншу, войне.

В то время как берлинская радиостанция захлебывалась лозунгами о “вооруженной нации”, Москва сообщала о мирных стройках второй пятилетки. Когда Берлин извещал о начале деятельности имперского управления содействия литературе, взявшего на себя почин публичного сожжения на кострах творений великих писателей, таких, как Г. Гейне, Г. Манн и другие, в Москве шел первый съезд советских писателей, где говорилось о колоссальных тиражах изданий произведений этих писателей.

Neues Opera Theater был расположен на Кенигсплатц вблизи рейхстага. Илья пересек площадь и вошел в сад. Из-за мокрых, унылых деревьев показались колонны театра. Илья по длинным коридорам прошел в ложу, номер которой ему сообщила по телефону Эльза.

До начала спектакля оставалось четверть часа. Вся компания из салона фон Микк была в сборе. Эльза встретила Илью приветливой улыбкой, пригласила сесть.

Оркестр заиграл увертюру. Все повернулись к сцене. Время от времени Илья чувствовал на себе пристальный взгляд Эльзы. Она без всякого смущения улыбалась ему.

В антракте Эльза увлекла Илью подальше от знакомых. В фойе, недалеко от ложи, в глубокой нише, они обнаружили уютный диван.

— Давайте посидим. Мне так хочется отдохнуть от всех этих физиономий, — откровенно, словно старому знакомому, сказала Эльза.

Илья хотел возразить, что в ее салоне бывают довольно симпатичные лица, но она опередила его.

— Я знаю, вы станете защищать завсегдатае в нашего дома. О, какие они неинтересные люди! Можно подумать, что им больше не о чем говорить, как о гениальности фюрера, о его предвидениях, о его великой миссии. Поверьте, я очень уважаю фюрера, но к чему об этом так много говорить.

— Мы должны укреплять его авторитет, — попытался возразить Илья.

— Нет, нет. Вы неправы. Не так создается авторитет политического деятеля. Фюрер завоюет всеобщее признание сам, своими делами.

Илья бывал в салоне фон Микк, успел уже присмотреться к Эльзе и убедился, что она девушка весьма независимых взглядов, но он никогда не думал, что Эльза будет когда-нибудь так откровенна с ним.

— А что представляют собой люди, восхваляющие фюрера? Если вы считаете их убежденными национал-социалистами, то глубоко ошибаетесь.

Илья удивленно посмотрел на нее.

— Не удивляйтесь. Это так и есть. Возьмите Акима Шмунда. Пройдоха, который думает только о том, как бы получить оклад повыше. Он и к партии примкнул только тогда, когда она пришла к власти. А если, не дай боже, фюрер уйдет с политической арены, он с той же горячностью, с какой восхваляет сейчас, будет его осуждать.

— Но Эрих Шлифен. Это довольно положительный человек. Он хороший офицер…

— Вот именно. Хороший офицер, не больше, — перебила Эльза, — он хвалит фюрера только потому, что в его красивой голове не укладывается, как это можно отзываться плохо о высоком начальстве. Он может хвалить любого генерала, совершенно не зная его.

Илья улыбнулся.

Давно уже прозвучал звонок, фойе опустело, но Эльза все сидела. Из двери ложи высунулась голова Франца Гальдера. Он махнул рукой: пора…

— Вот возьмите хотя бы этого человека, — задумчиво сказала Эльза, — давно ли он слыл отчаянным врагом наци. А сейчас ярый сторонник партии. Весь секрет в том, что, выйдя из университета, он стал преуспевать на юридическом поприще, вводя новых хозяев во владение предприятиями, принадлежавшими репрессированным.

— Да, я знал герра Гальдера в иные времена, — вздохнув, проговорил Илья.

— Вы молодец, Вальтер. Простите, что я так вас называю.

— Пожалуйста, пожалуйста, — поспешно сказал Илья.

— Я знаю, вы настоящий наци, и поэтому вы непохожи на них. Они говорят не то, что думают, и очень примитивны в старании казаться убежденными членами партии.

В дверях ложи появился старик Вермерен. Эльза поднялась.

— Пойдемте. Они бог знает как могут истолковать наше отсутствие.

Когда они шли домой, Эльза, взяла Илью под руку.

— Заходите к нам почаще, вы не так скучны, как они.

Илья молча поклонился.

IV

Наступил день, когда Илья окончил университет. Ганс Шульц вручил ему чековую книжку на крупную сумму.

— Теперь, сынок, ты вполне самостоятельный человек. Остается подумать о свадьбе. У вас с Эльзой, наверно, все решено. Я освобожу для вас соседнюю квартиру. Эберты съедут по первому требованию. Надо подумать об обстановке.

Илья промолчал. Эльза была ему по душе, но Илье казалось, что есть еще время подумать, как сложится жизнь дальше. Правда, по мере того как чувство Эльзы становилось серьезнее, беспокойство все чаще охватывало его. Он понимал, что быть женой Ильи Светлова Эльза не сможет. У них нет ничего общего. Он вынужден будет скрывать от нее свое второе “я”, и брак по существу превратится в сожительство. Настоящего близкого друга, которому можно довериться во всем, он не приобретет, и хорошо ли разбивать девушке жизнь? Ведь когда-то он вернется на Родину. Поедет ли Эльза с ним?

Единственный выход — разрыв с Эльзой. Но и этого Илья не мог себе позволить: интересы дела требовали, чтобы он посещал салон. В глубине души Илья надеялся, что обстоятельства придут ему на выручку. Но теперь брак откладывать было уже нельзя.

— Конечно, дядя, мы с Эльзой поговорим серьезно, — подумав, сказал Илья.

— Меня волнует и твоя карьера, — продолжал Шульц. — Я допустил оплошность, согласившись, чтобы ты поступил на восточный факультет. Ведь работа по твоей специальности связана с поездками за границу, а мне не хочется оставаться одному. Я не перенесу одиночества.

— Можно найти такую работу, где поездки за границу будут редки и непродолжительны.

— Вот об этом, сынок, я тебя и прошу.

— Я сегодня посоветуюсь с друзьями и постараюсь выбрать подходящую работу.

В салоне фон Микк поздравляли Илью. Эльза была счастлива: наконец-то они поженятся! О карьере Ильи побеспокоится его дядя. Что стоит ему намекнуть фюреру. А вот где они будут жить? Эльзе хотелось, чтобы муж переехал к ним и все в доме оставалось по-старому.

Она молча слушала, как Пауль Вермерен и Рихард Шеммель советовали Вальтеру пойти по дипломатической линии, уверяя, что благодаря отличному знанию персидского языка он сразу получит назначение в германское посольство в Тегеране.

Что ж, перспектива поехать в Иран в качестве жены дипломата довольно заманчива. Эльза готова была принять этот совет и не понимала, почему Вальтер молчит.

Франц Гальдер предложил заняться коммерцией. Одна солидная фирма, говорил он, ищет представителя в Иран без особой специальной подготовки, но с обязательным знанием персидского языка. На Гальдера не обратили внимания. Пауль Вермерен и Рихард Шеммель твердили свое.

— Спасибо, друзья. Но дядя плохо чувствует себя и просит не оставлять его одного. Я не могу сейчас выехать из Берлина, — проговорил Илья. Это устраивало и его самого. Он понимал, как важно для советской разведки иметь своего человека в Берлине.

Неожиданно с места поднялся Вилли Шнель. Он подошел к Илье, взял его под руку и отвел в сторону, к окну.

— Даю тебе совет — поступай в военную разведку. Сразу за границу не пошлют. Пока окончишь курсы, поработаешь, пройдет больше года. Я уверен, что этим выбором старый Ганс (так называли Ганса Шульца его давнишние приятели) будет доволен.

Илья обрадовался, но постарался сделать равнодушный вид:

— Дядю это действительно устроит больше, чем дипломатическая работа. Но я, откровенно говоря, никогда не думал быть военным, а тем более разведчиком.

— У нас каждый дипломат разведчик. И учти, что, прежде чем стать настоящим дипломатом, долго придется тянуть лямку обычного переводчика. В разведке ты продвинешься быстрее, да и работа гораздо интереснее. Там по крайней мере чувствуешь себя самостоятельным.

— Я посоветуюсь с дядей.

— Стоит старому Гансу сказать словечко адмиралу Канарису, новому начальнику военной разведки, и вопрос о твоей работе будет решен. Твой дядя и Канарис знакомы еще с двадцатых годов по Мюнхену, куда Канарис приезжал по партийным делам к фюреру. Да и я могу замолвить за тебя словечко адмиралу.

Вечером Илья рассказал обо всем Шульцу. Тот, как и рассчитывал Илья, поддержал предложение Вилли Шнеля. Его устраивала служба племянника в военной разведке, поскольку отъезд из Берлина был в далекой перспективе. Ганс Шульц решил не откладывая поговорить с адмиралом Канарисом.

В один из воскресных дней он направился к адмиралу. Канарис с женой и двумя дочерьми жил в пригороде Берлина — Зюденде. Адмирал был дома один. Он обрадовался гостю.

— Ганс, какими судьбами? — удивленно произнес адмирал.

Дед Канариса, грек по национальности, эмигрировал в Германию, где женился на немке. Неарийская внешность и сомнительное происхождение всегда были источником неприятностей для Канариса. В расстегнутом кителе, который сваливался у него с плеч, адмирал казался совсем штатским человеком. Да он и не скрывал своего пренебрежения ко всяким военным условностям.

— Наверно, что-нибудь стряслось? — спросил он, усаживая тяжело дышавшего Шульца в кресло.

Ганс Шульц, садясь, опасливо поглядывал на диван, где лежали две таксы. Когда он опустился в кресло, что-то зашелестело справа от него, Шульц взглянул — рядом стояла клетка с попугаем, потревоженная птица беспокойно запрыгала по жердочке.

— Ну, рассказывай, Ганс, как ты живешь? — сказал Канарис.

— Здоровье стало сдавать. Едва дотащился сюда, — отдышавшись, заговорил Ганс Шульц.

— Наверно, что-нибудь важное привело тебя?

— Пришло время устраивать судьбу племянника. Он окончил университет, хорошо знает персидский язык.

— Мне о нем говорил Вилли Шнель. Помнишь этого нелюдима?

— Как же, помню. Он часто приезжал к нам в Мюнхен.

И старые приятели принялись вспоминать мюнхенские дела. Этим “старым бойцам”, как называли участников фашистского путча в Мюнхене, было о чем вспомнить.

Начало темнеть, когда они оторвались от воспоминаний.

— Надо ехать, а то Вальтер будет беспокоиться.

— Ты скажи ему, пусть зайдет ко мне. Нам нужны работники, говорящие по-персидски. Этот язык еще довольно редкий у нас.

— Только не посылай его сразу за границу… — попросил Ганс Шульц.

— Ладно, ладно, старый эгоист, — Канарис весело похлопал старика по плечу. — Мне Вилли уже рассказывал, почему ты выбрал для карьеры племянника военную разведку.

Все складывалось как нельзя лучше. На другой день Илья направился в абвер. В казенном, похожем на казармы, четырехэтажном здании по улице Тирпицуфер, где помещалась военная разведка, его встретили любезно, попросили подождать и через десять минут проводили к адмиралу.

В маленьком кабинете Канариса на стенах висели портреты его предшественников — бывших начальников немецкой военной разведки — и большая карта мира. За окном сквозь густую листву каштанов поблескивал Ландверский канал.

Встретил адмирал Илью, как старого знакомого. Но это показное радушие насторожило Илью. Он знал, что Канарис — старый и опытный разведчик, начавший свою карьеру еще в период первой мировой войны в США, где под руководством фон Папена организовывал диверсионные акты. Ездил в Испанию, был арестован, но, задушив зашедшего к нему в камеру священника, бежал в его одежде из тюрьмы. Потом служил в германском военно-морском флоте. Вновь пришел в разведку в 1935 году.

— Как здоровье дяди? — первым делом осведомился Канарис. — Мне не понравился его вид.

— Сейчас дядя стал чувствовать себя лучше.

Канарис расспрашивал Илью об учебе в университете, осведомился, как он знает персидский язык. Предупредил, что придется сначала пройти специальные курсы, а уже потом он получит чин и назначение.

— Вы, кажется, часто бываете у фон Микка? Я немного знал его по Испании. Несчастный человек, этот инсульт выбил его из колеи. Кстати, когда ваша свадьба с Эльзой?

— Думаю, в самое ближайшее время, — ответил Илья, немного удивленный: оказывается, Канарис успел собрать о нем довольно обширные сведения.

— Продолжает ли бывать у фон Микка Рихард Шеммель? Удалось ему заполучить руку и капитал Эмилии Шнель?

— Похоже на то, что он на пути к успеху, — ответил Илья.

— Ну, а старик Пауль Вермерен все продолжает философствовать о воспитании молодежи?

— Он любит поговорить на эту тему.

Канарис поднял телефонную трубку, вызвал майора Венцеля.

Вошел низенький и полный офицер с папкой в руках.

— Майор Венцель, познакомьтесь — герр Вальтер Шульц, востоковед.

Илья поднялся с кресла, майор пожал ему руку.

— Герр Шульц владеет персидским языком, — продолжал Канарис, — мне кажется, он подойдет в группу Среднего Востока, разумеется, после окончания курсов. Поговорите с ним и оформите.

Венцель шагнул к столу, развязывая на ходу папку.

— Бумаги потом. Займитесь герром Шульцем, — сказал адмирал.

Венцель захлопнул папку и, приглашая взглядом Илью, направился к двери.

Илья встал, поклонился Канарису и вышел вслед за Венцелем.

В этот же день вечером в доме фон Микк состоялся семейный совет, на котором присутствовали фон Микк, фрау фон Микк, Эльза и Илья. Обсуждался вопрос о свадьбе. Узнав, что Илье предстоит еще учиться на курсах, фон Микк, не глядя на Эльзу, сказал:

— Приобретение новых знаний требует времени и прилежания. Пока не окончены курсы, о свадьбе не может быть и речи.

Старик кривил душой. Не в этом было дело. Сильно пошатнулось его финансовое положение, и фон Микк решил спастись, более выгодно пристроив дочь.

Эльза вскочила, хотела что-то сказать, но из глаз ее хлынули слезы, и она, махнув рукой, выбежала из комнаты. Мать вышла вслед за ней. Отец насупился. Илья сидел, не зная, что сказать. Ему было тяжело. Очень хотелось пойти успокоить Эльзу.

Возражать сейчас фон Микку, он знал, было бесполезным делом — старого дипломата не разубедишь. Да и стоит ли? Может, так будет лучше? Он поднял голову и сказал:

— Может быть, вы и правы. Разрешите мне все обдумать и поговорить с Эльзой.

— Я согласен. Обдумайте, взвесьте все хорошенько. Повлияйте на Эльзу.

Илья попрощался и вышел.

Позвонил он Эльзе по телефону через несколько дней и зашел. Его встретила заплаканная Эльза. Они были одни в огромном зале, где обычно принимали гостей.

Выслушав Илью, Эльза сказала:

— Мы ведь взрослые люди. Давай поженимся, и все.

— Милая, ты должна понять, что это зависит не только от нашего желания, — как можно мягче проговорил Илья.

— У меня предчувствие, что нашей свадьбы не будет никогда. Нас разлучат.

— У тебя слишком мрачные мысли. Быть свадьбе или не быть, зависит от нас. Сейчас речь идет о том, чтобы отложить ее.

— Ты уверен?

— Да, милая, — ответил Илья. Он сказал Эльзе неправду, но другого выхода не было.

Эльза встала и подошла к Илье,

— Я знаю, ты любишь меня, и все-таки чего-то боюсь.

— Отбрось тяжелые мысли. Давай лучше поговорим о будущем. — Илье искренно было жаль девушку.

Иногда ему казалось, что он смог бы перевоспитать Эльзу. Но стоило поразмыслить об этом в иной обстановке, и становилось совершенно очевидным, что приблизить ее взгляды к своим вряд ли удалось бы. Она не настолько его любит, чтобы пересмотреть свои убеждения, поступиться ими. У них никогда не было бы духовной близости, общих взглядов.

Послышались чьи-то шаги. Эльза отошла к окну.

— Вижу, у вас состоялось серьезное объяснение, — сказала фрау фон Микк, — напрасно ты, Эльза, делаешь из этой небольшой отсрочки трагедию.

— Мама, мы решили подождать.

— Ну, вот и хорошо, дети мои. Пошли обедать. Отец уже за столом.

Курсы отнимали у Ильи много времени. Он не бывал у Эльзы недели по две-три. Занятия проходили в отдаленном пригороде. Илья возвращался домой поздно вечером, уставший и запыленный. Было трудно скрывать свои знания. Когда изучали радиодело, Илье стоило большого труда заставить свои пальцы работать как можно неувереннее, а сев за руль автомашины, нелегко было не выдать своего умения водить ее. А дома старый Ганс заставлял выслушивать свои проповеди о великой миссии германской нации. Илья устал, измучился и стал понемногу привыкать к мысли, что Эльза не будет его женой.

V

Илья окончил курсы, получил чин лейтенанта. Впервые увидев Илью в офицерском мундире, Эльза фон Микк была восхищена — высокий, статный, в хорошо пригнанном мундире, он казался ей красавцем.

Его назначили в группу, занимающуюся Средним Востоком. Эта группа вела разведку военного потенциала стран Среднего Востока, всячески способствуя установлению там германского господства, в частности стремилась усилить германское влияние в армиях этих стран.

Обстановка в абвере была напряженная. Готовился фашистский мятеж в Испании. Адмирал Канарис отложил в сторону все другие дела и активно пытался заинтересовать Гитлера и Муссолини планами генерала Франко, которого хорошо знал. Адмирал старался убедить их, что Франко заслуживает доверия и поддержки как верный приверженец нацизма.

Канарис добился своего — ему поручили руководить мятежом. Почти весь аппарат военной разведки был переключен на это.

Испанская война нашла живой отклик у завсегдатаев салона фон Микк. Брат фрау фон Микк, полковник Родригес, воевал в рядах фашистских мятежников, Эльза очень любила дядю и внимательно следила за ходом событий. Фашистская пресса в ноябре 1936 года сообщала, что части Франко вошли в Мадрид и ведут бои в центре столицы.

Лондонская “Таймс” поспешила выразить надежду, что Великобритания не будет особенно тянуть с признанием правительства генерала Франко.

Симпатии Эльзы были на стороне Франко. Илье было больно видеть это. Но что он мог сделать? Попытаться повлиять на нее? Это было бы опасно. Он понимал — это начало разрыва с Эльзой. Вопрос о свадьбе заглох. Молчала Эльза, молчали ее родители. Они, видимо, сумели повлиять на нее.

Начался март 1937 года, Мадрид не сдавался. В дополнение к итальянским частям на помощь Франко пришли легионеры Муссолини. На севере Гвадалахары были сконцентрированы четыре итальянские пехотные дивизии, а также танковые части и артиллерия.

Был вторник — день приема в салоне фон Микк, Илье не хотелось идти туда. Ему стало тяжело встречаться с Эльзой. Но надо было зайти — они давно не виделись. Кроме того, там можно было услышать что-нибудь интересное.

— Получила от дяди письмо из Испании. Он пишет, что скоро коммунисты будут изгнаны из страны, — сказала Эльза, подавая руку Илье. — Ты давно у нас не был. Может, что случилось? — спросила она и, пользуясь тем, что в прихожей никого не было, прижалась к нему, ласково заглядывая в глаза.

— Сейчас такое время, много дел…

— Понимаю. Война в Испании… У вас у всех масса хлопот. Я поэтому и не звонила тебе по телефону. Что же мы стоим? Пойдем к гостям, — спохватилась она.

Гости были в сборе. Не пришел только Рихард Шеммель. Гальдер читал вслух опубликованное в газетах послание Муссолини, которое дуче направил своим дивизиям в Испанию с борта крейсера “Пола”, находившегося в Средиземном море.

– “Я уверен, — читал Гальдер, — что наши легионеры сломят сопротивление врага. Пусть они знают, что я постоянно пристально слежу за всеми их действиями, которые несомненно увенчаются победой”. Чудесное послание. Я уверен, оно придаст мужества легионерам. В этом духе и надо воспитывать солдат.

— Да, война в Испании поможет воспитать и нашу молодежь в подлинно патриотическом духе, — заявил Вермерен, подходя к Илье. — Она закалит молодежь. Прав фюрер, утверждая, что “масса подобна животному, которое следует своему инстинкту. Она не считается с логикой и рассудком… Массы только тогда поддаются влиянию, когда они фанатичны…”, война усилит фанатизм нашей молодежи.

Илья терпеливо слушал, поддакивал. Вермерен чем-то напоминал ему Ганса Шульца. Нелегко было выносить эти рассуждения, но зато терпение его было вознаграждено. Илья казался Вермерену своим человеком, и он был откровенен. На этот раз Вермерен сообщил по секрету Илье, что сейчас готовит строго конфиденциальные переговоры между Гитлером, Муссолини и Даладье. Переговоры идут пока по дипломатическим каналам и касаются возвращения Германии Судетской области Чехословакии.

Переговоры были подготовкой Мюнхенского соглашения, предопределившего захват Германией всей Чехословакии,

“Это важно. Это очень важно. Надо немедленно сообщить в Москву”, — подумал Илья. Он распростился с Вермереном и подошел к Эльзе:

— Дорогая Эльза, извини. Я вынужден покинуть тебя. Мне срочно надо ехать в абвер.

— Мы видимся только на людях, а мне так хочется поговорить наедине, — прошептала она, провожая Илью.

— На днях я позвоню тебе, и мы встретимся.

Вернувшись домой, Илья составил сообщение в Москву. К тому, что рассказал Вермерен, добавил сведения о переброске новых германских частей в Испанию. Зашифрованное донесение выглядело безобидно: запись расходов какой-то семьи, сделанная карандашом на клочке бумаги.

Утром по дороге на службу Илья зашел в подъезд одного из домов на Фридрихштрассе и, убедившись, что в подъезде никого нет, вложил сообщение в тайник. Он был в углублении за скульптурой, которая поддерживала навес над входом. Эта манипуляция не была видна прохожим..

В абвере Илью сразу вызвал руководитель группы полковник фон Пахен. В кабинете у шефа сидел офицер в форме штурмбаннфюрера СС. На вид ему было не больше сорока, глаза широко расставлены на скуластом лице, офицер мало походил на немца.

— Познакомьтесь, штурмбаннфюрер Реслер из Главного управления имперской безопасности.

Реслер встал и крепко, словно стараясь раздавить, пожал Илье руку.

— Ознакомьте с нашими материалами о положении в Иране. Покажите все, что мы имеем.

— Слушаюсь, — ответил Илья.

Когда они шли от шефа к кабинету Ильи, Реслер спросил:

— Вы племянник Ганса Шульца?

— Да.

— Наши семьи в Мюнхене дружили. Мой отец был связан по коммерческим делам с вашим дядей. Герр Шульц рассказывал отцу, что собирается выписать вас из России.

Илью охватило сильное волнение, но он сумел не выдать его. Неужели провал? Стоит Реслеру сказать хоть слово полковнику фон Пахену, начнется проверка, и чем все закончится, трудно сказать.

— Нет, я не тот племянник, о котором вы говорите, — быстро взяв себя в руки, ответил Илья. — Фридрих погиб в России, он так и не сумел приехать сюда. Я сын Якоба Шульца из Гамбурга, двоюродного брата Ганса Шульца.

Реслер недоверчиво взглянул на Илью, но не стал больше говорить на эту тему.

Дома Илья рассказал о встрече с Реслером Гансу Шульцу. Тот перепугался. Он весь вечер созванивался по телефону со своими влиятельными друзьями. Утром Реслер разговаривал с Ильей, как с хорошим знакомым, и, уходя домой, попросил передать дяде привет от отца. Илья немного успокоился. После этой встречи Реслер в абвере больше не появлялся, хотя и не успел прочесть всех материалов по Ирану.

Илья сказал об этом Гансу Шульцу. Старик, облегченно вздохнув, объяснил:

— Пришлось, сынок, позвонить в Главное управление имперской безопасности Паулю, моему давнишнему другу, и сказать, что у них служит Реслер, который в бытность мою в Мюнхене вел разгульный образ жизни и пытался использовать подложный вексель. Да простит мне бог эту вынужденную ложь во имя нашего благополучия. Они куда-нибудь упрятали молодца.

Впоследствии Илья узнал, что, поскольку Ганс Шульц никаких конкретных фактов привести не мог, Реслера не уволили, а лишь немедленно убрали из центрального аппарата политической разведки, послав в командировку в Испанию.

Вскоре Илье присвоили чин капитана.

Неожиданно он был вызван к адмиралу Канарису. Адмирал редко бывал теперь в абвере. По поручению Гитлера ему то и дело приходилось летать в Испанию. Вместе с Франко он объезжал фронты, чтобы заставить мятежных генералов более энергично вести войну.

Илья был встревожен. Видимо, что-то важное, иначе не стал бы адмирал, будучи так занят, вызывать его.

Редкие приглашения к шефу рядовых работников влекли за собой обычно большие изменения в их судьбе.

“Уж не Реслер ли что-нибудь рассказал?” — подумал Илья.

Когда Илья вошел в кабинет, первое, на чем невольно задержался его взгляд, были две маленькие собачки. “Это, наверно, те самые, о которых рассказывал Ганс Шульц”, — подумал Илья. Собаки, как по команде, повернули головы в его сторону, они не лаяли, но насторожились, не сводя с вошедшего умных глаз.

Илья, удивленный не совсем обычными обитателями служебного кабинета, доложил о своем приходе.

Канарис сидел за столом, заваленным папками с письмами и сообщениями. Он любил прочитывать все сам и установил такой порядок, что ни один серьезный документ не мог миновать его стол. Но эти кипы бумаг не заслонили руководителя военной разведки от его аппарата, от людей, он успевал заниматься и ими. Каждый офицер хоть изредка, но обязательно бывал у него.

Канарис оторвался от бумаг и пригласил Илью сесть. Он приветливо улыбнулся и справился о здоровье Ганса Шульца. Потом встал и, подойдя к таксам, поднес им на ладони по кусочку сахару. Илья с интересом разглядывал шефа. Внешне адмирал мог сойти за добродушного, покладистого человека. Но достаточно было вспомнить его похождения, как становилось ясным, что все чудачества его и доброе отношение к подчиненным — рисовка, и не более.

— Вам предстоит командировка в Иран. — Адмирал любил огорошивать людей. Хотя предложение о посылке Шульца в Иран исходило от непосредственного шефа Ильи, полковника фон Пахена, тот не мог сказать об этом Илье до встречи с адмиралом. — Иран сейчас — серьезнейший участок нашей работы, — начал Канарис, как всегда, издалека. — Вы, наверно, слышали, что еще Вильгельм Второй делал большую ставку на Иран. Укрепляя германские позиции в его экономике, он рассчитывал, утвердившись в Иране, получить тамошнюю нефть и использовать страну как плацдарм для продвижения на Кавказ, в Индию и Ирак. Из Ирана лежит дорога к бакинской и иранской нефти, к богатствам Индии. Военные деятели того времени допустили немало промахов и проиграли войну в Европе. Были утрачены и позиции в Иране. Но мы не повторим тех ошибок. Экономика Ирана снова в наших руках. Мы в значительной мере влияем и на внешнюю политику иранского правительства, которое склонно присоединиться к нам, заключив договор о союзе. Мы ставим задачей полностью подчинить себе Иран. Все предпосылки для этого имеются. Мы бросили туда наших лучших работников. Под видом представителей различных фирм, советников, экспертов, дипломатов мы стянули туда опытных разведчиков. Как разведчик, вы, очевидно, понимаете, что при самых благоприятных условиях необходимо обеспечить себе пути отступления. Вот на вас и ляжет эта задача. Вы должны создать там глубоко законспирированную агентуру, которая станет работать на нас в случае, если мы вынуждены будем уйти из Ирана. Вы поедете туда под видом швейцарского гражданина и ничего общего с местными немцами иметь не должны.

Затем Канарис стал инструктировать Илью по конкретным вопросам предстоящей работы.

– Вы поедете в Иран в качестве представителя швейцарской фирмы по импорту текстиля “Барони”. Когда будете в Берне, зайдите первым делом к владельцу фирмы Отто Крамеру. Он расскажет, что надо делать вам но его линии в Тегеране. Пусть вас не смущает отсутствие знаний по текстильному делу — у вас будет опытный товаровед. Отто Крамер очень хорошо относится к нам.

Канарис не стал говорить Илье, что Отто Крамер — старый немецкий разведчик, пробрался в Швейцарию, натурализовался там и на деньги германской разведки обосновал фирму, служившую отличным прикрытием для абвера, который использовал ее широкие импортные операции для засылки своей агентуры в различные страны под видом представителей фирмы “Барони”.

Узнав об отъезде Ильи, Эльза была подавлена. Она чувствовала, что Илья потерян для нее. В отчаянии Эльза предложила ему немедленно обвенчаться и выехать за границу вдвоем, хотя понимала, что это неосуществимо. Илья мрачно молчал. Ему было тяжело, несмотря на то что Эльза в последнее время и стала ему чужой. С другой стороны, эта поездка очень выручала его: так будет легче порвать с Эльзой.

Перед самым отъездом из Берлина Илья узнал, что ехать в Иран ему придется через СССР, и едва успел сообщить об этом в Москву.

Переходить границу из Германии в Швейцарию Илье предстояло нелегально. Наметили местечко в районе, где Рейн впадает в Боденское озеро.

Приближалась полночь, когда Илья добрался до хутора на германском берегу Рейна. Хозяин хутора Бенц подготовил лодку, и они вдвоем отправились в путь. Илья волновался, всматриваясь в ночную темноту. Бенц спокойно греб, словно ехал на рыбную ловлю. Добрались до противоположного берега без всяких приключений, не встретив ни швейцарских пограничных катеров, ни пограничников на берегу. Бенц показал, как добраться до железнодорожной станции. Через полчаса Илья был на станции и сел в поезд до Цюриха.

Илья был несколько удивлен той легкостью, с которой прошла нелегальная переправа через границу; готовясь к ней, он ожидал трудностей и осложнений. Видимо, переправа была хорошо организована, много раз проверена и работала безотказно.

В Цюрих Илья прибыл утром. На набережной реки Лиммат он быстро нашел обветшалый дом. Хозяин дома, старый моряк, калека без правой ноги, Генрих Гель был немногословен. Он передал Илье документы на имя Самуэля Зульцера, уроженца города Винтертура, расположенного недалеко от Цюриха. Через несколько дней Илья уже как коренной швейцарец выехал в Берн.

Берн, раскинувший свои старинные здания на берегах горной реки Оаре, поразил Илью своим средневековым видом. В доме, принадлежавшем когда-то одному из городских патрициев, Илья нашел контору фирмы.

Отто Крамер, энергичный толстяк, со светло-серыми глазами и остатками рыжих волос на голове, встретил Илью как старого знакомого. Он представил Самуэля Зульцера, нового служащего, своим сотрудникам и сразу усадил его за огромные конторские книги и толстые тома переписки фирмы с ее филиалами за границей.

Служащие конторы — что-то около десяти человек — сидели целыми днями, углубившись в работу, закопавшись в вороха документов. Изредка они перебрасывались скупыми фразами. Они не проявили никакого интереса к Илье, даже не спросили, где тот остановился, понимает ли что-либо в книгах и папках, которыми завалили его стол. Почитав два дня конторские книги и дела, Илья, к своему удивлению, получил довольно ясное представление, чем занимается фирма, какие ведет дела и как осуществляет свои коммерческие операции.

Через несколько дней его пригласил к себе Отто Крамер. Он сидел за большим столом, обитым коричневым сукном. Все шкафы и углы его кабинета были завалены образцами тканей, которые, видимо, давно не перебирались. Резко пахло залежалым тряпьем.

— Пора начинать оформление вашей поездки в Иран, — даже не поздоровавшись, начал Крамер. — Дайте ваши документы.

Илья положил на стол бумаги, которые достал безногий моряк.

Крамер долго и придирчиво рассматривал их и, словно без всякой цели, переспрашивал Илью то о годе рождения, который значился в документах, то об адресе. Видимо, Крамер остался доволен ответами. Он спрятал документы в сейф и сказал:

— Сегодня напишем от фирмы письмо о выдаче вам заграничного паспорта и представим все документы, а пока продолжайте знакомиться с конторскими делами. Не стесняясь, расспрашивайте ваших коллег, не обращайте внимания на их молчаливость. У вас месяц-полтора в запасе. За это время вы должны полностью войти в курс дела.

В июле 1938 года Илья выехал из Швейцарии в Иран через Германию, Польшу и СССР. В то время это был самый короткий путь. Надежда, что он увидит своих друзей, согревала его. Он мечтал, что его встретит Николай Федорович Авдеев.

Илья сидел у окна вагона. Мимо проплывали знакомые картины. А в памяти вставало минувшее: Баку, поездка вместе с Фридрихом Шульцем в Москву. Они прожили в Москве больше двух недель. Фридрих подробно рассказал Илье о своих родных, хотя многое тот уже знал. Внимательно просмотрели альбомы с семейными фотографиями Фридриха. Поздние фотографии убрали, оставили только ту, на которой он был снят еще грудным младенцем. Нашлась старая фотография Ильи. Ему тогда было десять лет. Он снялся на ступеньках коттеджа Шульцов. Эту фотографию вложили в альбом, который Илья должен был захватить с собой в Германию.

Прощание Ильи с Фридрихом было грустным. Они понимали, что не увидятся долго. Тут же в Москве Фридрих зарегистрировался с Ольгой, которую вызвал телеграммой, и они выехали в Новосибирск.

Вспомнился Николай Федорович Авдеев. Он был первым, с кем близко познакомился Илья в ОГПУ. Авдеев тепло встретил его. Он и представлял его руководящим работникам Центрального аппарата. Когда все пришли к единодушному мнению, что Светлов подходит для работы за границей, было принято решение направить его в Германию.

Потом Илья написал Гансу Шульцу письмо. Сообщил о смерти матери, согласился приехать к нему и послал свою фотокарточку. Фотографию настоящего Фридриха Шульц не имел и в лицо его не знал.

После этого началась подготовка. Это была серьезная и напряженная работа. За короткий срок Илья должен был получить ряд навыков и знаний, необходимых для нелегальной работы за границей.

Он пополнил свои сведения о Германии, о ее истории, искусстве, литературе, политической обстановке, знакомился с существующим там полицейским режимом, совершенствовал свои знания немецкого языка, учился пользоваться шифром, тайнописью, рацией, оружием, изучал приемы самбо и учился водить автомобиль.

С подготовкой Ильи торопились. Только что был урегулирован советско-китайский конфликт, спровоцированный империалистическими державами, чтобы развязать войну. Китайские милитаристы пытались захватить Китайско-Восточную железную дорогу, находившуюся под совместным советско-китайским управлением. Особая Дальневосточная армия отбросила с советской территории вторгшиеся отряды китайских милитаристов и русских белогвардейцев. Но международная обстановка оставалась напряженной. Усиливалась агрессивная политика Японии, намеревавшейся поработить страны Юго-Восточной Азии, Китай, Монголию и захватить территорию СССР вплоть до Урала. В Германии рвался к власти фашизм. Росла реальная угроза миру. В свете этих событий направление Ильи в Германию принимало особо актуальное значение.

Все испытания по своей подготовке Илья сдал хорошо. Чувство неуверенности сняло как рукой, и он выехал из Москвы гордый доверенным ему заданием.

С тех пор прошло восемь лет, но Илья не забыл Николая Федоровича. И сейчас, приближаясь к границе Родины, он очень хотел, чтобы первым советским человеком, который встретит его, был Авдеев.

На советско-польской границе, в Шепетовке, Илья пересел в поезд на Баку. Устроившись в двухместном купе, он подошел к окну и долго глядел, что делается на станции; на глаза набежали слезы — он был на родной земле. Открылась дверь купе, и Илья услышал голос Николая Федоровича:

— Илюша, здравствуй. Вот наконец мы встретились.

Илья кинулся навстречу Авдееву. Они обнялись.

Сели на диван, Илья внимательно посмотрел на Николая Федоровича. Он был совсем не таким, каким сохранился в памяти. Волевое суровое лицо Авдеева смягчала добродушная улыбка. Илья отнес эту перемену за счет того, что Авдеев был в штатском костюме, в нем Илья видел его впервые. Сейчас Авдеев не был похож на человека, жизнь которого полна опасностей, который ведет сложную, требующую большого напряжения работу. Его скорее всего можно было принять за научного работника.

Авдеев был старым чекистом. Он пришел в органы ОГПУ с большим жизненным опытом, закаленным в окопах гражданской войны. Знакомые подшучивали над ним, называя баловнем судьбы. На войне и чекистской работе Авдееву не однажды приходилось встречаться со смертью, но он чудом оставался жив. Война и работа, которая требовала порой суровых и беспощадных действий, не ожесточили его — Николай Федорович был добрым и покладистым человеком.

Он любил жену и трех своих сыновей и при случае рассказывал о смышленых мальчишках. У него было много друзей; нередко сослуживцы обращались к ному за советом не только по делам, многим он помогал наладить личную жизнь. На квартире у него всегда жил кто-нибудь из родственников или знакомых, приехавших в Москву издалека. Илье рассказывали, что один из сотрудников Авдеева женился и, не имея жилплощади, прожил у него два года.

— Где сейчас Фридрих Шульц и как он живет? — спросил Илья.

— Фридрих и Ольга в Новосибирске. Он инженер-конструктор, она экономист, работают на одном заводе. У них двое ребят. Вот забыл только — то ли две девочки, то ли мальчишки.

— Можно им написать?

— Конечно. Черкни хоть пару строк, им будет приятно, а то они довольствуются тем, что изредка пишу им о тебе я. Только учти — он не Шульц, а Краснов, при регистрации брака он принял фамилию Ольги. Ты сам понимаешь — почему.

— Из Баку обязательно напишу,

— Хочу обрадовать, Илюша. Ты награжден орденом Красной Звезды, тебе присвоили очередное звание — майор.

— Большое спасибо, Николай Федорович, — растроганно сказал Илья. — Передайте мою благодарность и скажите, что я все сделаю для Родины, для советских людей.

— Времени у нас мало. Давай-ка расскажи, что не поместилось в сообщении, а я запишу. — Авдеев достал блокнот и карандаш.

В дверь постучали. Переводчица, молодая девушка, покраснев, спросила по-английски, не хотят ли господа пассажиры чаю. Из-за ее спины выглядывал усатый проводник.

— Чаю пока не надо, скажите, чтобы нам дали шахматы, — ответил по-английски Авдеев.

Проводник принес шахматы.

Пристроив их на столике и положив рядом блокнот, Николай Федорович сказал:

— Теперь, если кто и зайдет в купе, увидит только, что мы играем в шахматы. Ну что ж, продолжай…

Они почти не выходили из купе. Переводчица высказала предположение, что пассажиры — шахматисты-профессионалы, они разыгрывают интересные партии. Николай Федорович был доволен. Беседуя с Ильей, он убедился, что перед ним человек, хорошо разбирающийся в людях, умеющий отличить факты от вымысла, существенное от несущественного, дать правильную оценку событиям. Это он чувствовал и раньше по сообщениям Ильи. Ему было приятно, что его воспитанник оказался толковым человеком.

В Баку Илья остановился в гостинице “Интурист”. Город встретил его не особенно приветливо. Дождь как из ведра поливал улицы. Вода пузырилась в лужах. На тротуарах — ни души. Пешеходы укрылись в подъездах, жались у витрин. Только два потока автомобилей и автобусов неслись друг другу навстречу, поднимая фонтаны брызг.

Илья терпеливо записывал то, что не успел передать Авдееву в поезде.

Наконец дождь кончился, небо посветлело. Илья пошел к Авдееву. С крыш на асфальт шлепали последние капли дождя. Прохожие выходили из укрытий, недоверчиво поглядывая на небо.

Илье хотелось посмотреть город, но после встречи с Авдеевым он должен был ехать на заграничную пристань, от которой отходил в этот день пароход в Пехлеви.

Приближение иранских берегов Илья встретил на палубе. Стояло знойное утро. Впереди, там, где морские просторы час назад будто сливались с небом, уже синели громады гор. Очень быстро они приняли ясные очертания — стал виден приморский городок Пехлеви, утопающий в апельсиновых рощах. Справа — зеленый островок, на котором расположены учреждения города, слева — казьянская сторона с ее отлогим берегом и гаванью. Отсюда шла асфальтовая лента шоссе в Тегеран. Пароход остановился и загудел. Утлая лодчонка доставила лоцмана, и через полчаса пароход пришвартовался к пристани.

Когда Илья вышел из таможни, пароход разгружался. Грузовая стрела свесила над пристанью большой ящик. Толпа иранских рабочих заволновалась, зашумела. Двое быстро подогнали ручную тележку, отцепили ящик, бегом повезли его к складу. Широкие штаны и длинные рубахи без поясов трепыхались на тощих телах бежавших рабочих, как пустые мешки. Звонко хлопая по асфальту босыми ногами, грузчики в предвкушении заработка, весело покрикивали:

— Хабарда! Хабарда! — хотя на их пути не было ни души.

Илья был поражен массой уличных торговцев, шумно предлагавших то рыбу, то диких уток, которые водились в тех краях в изобилии, то апельсины. Казалось, весь город был охвачен жаждой наживы.

Илья нанял такси и поехал в Тегеран.

VI

На куче Шираз, недалеко от центра Тегерана, Илья арендовал квартиру в небольшом одноэтажном доме с тенистым садиком и бассейном. Помог в этом тегеранский старожил, товаровед фирмы Захеди.

По просьбе Ильи хозяин дома подыскал ему двух слуг. Один выполнял роль дворника и садовника, второй, по имени Али, прислуживал в доме.

Занявшись с помощью Захеди делами фирмы, которую он представлял, Илья быстро вошел в курс дела и приобрел много знакомств.

Столица Ирана понравилась Илье. В центральной и северной частях она имела облик современного европейского города — с площадями и скверами, с трех-четырехэтажными зданиями, выходящими фасадом на улицы. В районах, заселенных беднотой, извивались узкие кривые улочки с множеством тупиков и переулков, застроенные глинобитными лачугами.

Понравился Илье и народ — гостеприимный, приветливый и трудолюбивый.

Город просыпался чуть свет, и сразу начиналась суета. В полдень, когда солнце жгло, словно намеревалось испепелить все вокруг, жизнь на улицах замирала; закрывались магазины и учреждения, люди прятались до вечера по домам. Жара спадала с заходом солнца, когда снежная вершина Демавенда, видная из города, начинала краснеть. Раскаленный диск солнца медленно опускался за гору, казалось, погружался в снег. Для полноты иллюзии не хватало клубившегося пара. Улицы снова оживали, открывались магазины, густели толпы пешеходов и потоки машин.

На окраинах, у арыков, собиралось много женщин. Сидя на корточках, они мыли в проточной воде посуду, стирали белье, делились между собой новостями, ссорились и мирились. Рядом копошились черноголовые, темнокожие, босые и голозадые ребятишки. Малыши, хныча, теребили женщин за старые широченные юбки, полинялые кофты. Озорники постарше гонялись друг за другом. От женского крика и детского писка стоял гомон, точно на птичьем базаре.

Илья любил бродить по городу. Его забавляли уличные сценки. Однажды он увидел, как посредине центральной улицы заупрямился нагруженный тюками осел. Хозяин осыпал его ударами, а строптивое животное не трогалось с места. Водители автомобилей и автобусов, кучера фаэтонов громко кричали, ругая перегородившего дорогу упрямца и его рассвирепевшего хозяина. На тротуарах стояли люди, глядели, посмеивались: “Хорошо, что бог, осла зная, рог ему не дал”. Рядом с собой Илья услышал: “Быть ослом тоже дар божий”. Каждый иранец имел про запас любимую пословицу.

Уже с утра кое-где слышалась музыка. Илье нравились персидские напевы, они напоминали ему азербайджанские, которые он слышал в детстве.

Постепенно расширялся круг его знакомых. Среди них были не только коммерсанты, но и военные и политические деятели, не гнушавшиеся подработать на сделках с иностранной фирмой, сбыв залежавшуюся продукцию своих имений или просто перепродав купленное.

Из этой публики ему и предстояло подбирать агентуру для абвера. Ориентировался он на людей профашистски настроенных; немалую роль играло и то, что он давал им хорошо заработать.

Перед отъездом из Берлина Илья получил указание привлечь к работе на немецкую разведку подполковника иранской армии Меджиди. Этот немолодой офицер был близок к возрасту, когда принято уходить в отставку. Он привлек внимание германской разведки тем, что женился на немке и в кругу близких положительно отзывался о гитлеровцах.

Илья начал с того, что выгодно для Меджиди купил у него партию хлопка, которую тот собрал в имении и долго не мог продать. Теперь Илья оказался желанным гостем в доме Меджиди. Фрау Мария Меджиди встретила Илью как родного. Она пыталась убедить мужа, что швейцарец, говорящий на немецком языке, — это тот же немец. Фрау Мария была значительно моложе мужа и, несмотря на неприглядную фигуру, довольно симпатична. Собирая о Меджиди предварительные данные, Илья узнал, что фрау Мария состоит в любовной связи с генералом Новбахтом.

Меджиди знал об этом, но ничего сделать не мог. Новбахт занимал слишком большой пост, и Меджиди зависел от этого человека. Попытка заставить жену отказаться от любовника ни к чему не привела. Порвать с женой Меджиди боялся. Это могло вызвать неудовольствие Новбахта.

Вскоре после знакомства с Ильей Меджиди разобрался в том, что его хлопок мало интересует швейцарского коммерсанта, но его отношение к Илье не изменилось. Обошлось без прямых разговоров о сотрудничестве. Разъяснять что-либо такому опытному человеку, как Меджиди, не приходилось.

Когда между ними воцарилось полное взаимопонимание, Меджиди как-то поведал Илье:

— Сейчас в правительственных кругах идет большой спор: заключать с Германией военный союз или нет? Против союза генерал Новбахт, он человек англичан.

Илья смеялся в душе. Он понял истинную цену этой информации. Меджиди, конечно, знал, что возможности у немцев в Иране огромные, и рассчитывал, что, оговорив Новбахта, избавится от него с помощью немцев.

Илья сообщил об этом в Берлин. Оттуда ответили, что Новбахт никакого влияния на ход переговоров о союзе не оказывает, и рекомендовали привлечь Новбахта к работе на немцев, используя его связь с женой Меджиди.

Улучив момент, когда он был наедине с фрау Меджиди, Илья сказал ей, что слышал о ее знакомстве с семьей генерала Новбахта, и попросил познакомить его с генералом. Он хочет купить у его брата-помещика партию хлопка.

— С удовольствием познакомлю. Генерал будет доволен. — Фрау Мария сразу смекнула, что генерал может заработать на этом, а он был феноменально жаден. — Только прошу не говорить мужу. Он недоволен моей дружбой с этой семьей.

Илья пообещал и через несколько дней был представлен генералу.

Работать Илье было нелегко, но душой он отдыхал от обстановки, угнетавшей его в Берлине. Он почти не виделся с немцами, хотя изредка приходилось встречать знакомых офицеров абвера в гражданской одежде и под чужими именами.

Долго раздумывал Илья, написать ли Эльзе. Он мог послать ей письмо через германское посольство в Тегеране, откуда заходил иногда к нему связной с письмами от Ганса Шульца и забирал ответы. Посольство отправляло эти письма дипломатической почтой. В конце концов Илья решил не писать ей, считая, что так она скорее забудет его.

По делам фирмы Илье требовалась юридическая помощь. Ему порекомендовали видного тегеранского адвоката Сафари, слывшего человеком передовых взглядов. Тот назначил Илье свидание у себя дома.

Дверь открыла служанка в кокетливом передничке и кружевной наколке на голове. Все в доме было поставлено на европейский лад. Не надо было снимать обувь перед входом в комнату, здесь не обедали на полу, не хранили посуду и постель на полках, в стенных нишах, и не грелись, собравшись всей семьей вокруг жаровни. Кругом — удобная, вполне современная мебель, люстры, бра, рояль, прекрасные кашкайские ковры, картины голландских и итальянских мастеров.

Сафари — человек лет пятидесяти пяти, невысокий, полный, медлительный, говорил вкрадчиво, растягивая слова, и поглядывал на собеседника с ехидной улыбкой, будто зная о нем что-то нехорошее.

Илья обратил внимание, что на пальце юриста блестело кольцо с пластинкой вместо камня. На таких пластинках обычно бывает выгравирована молитва, в которой владелец кольца просит аллаха одарить его счастьем. Жена адвоката Лейла-ханум, худая и низенькая, была почти одних лет с мужем. В ее темно-каштановых волосах виднелись рыжие пряди закрашенных седин. Губы Лейла-ханум густо красила, и они неестественно алели на блеклом лице.

Сафари и Лейла-ханум встретили Илью приветливо. Его пригласили на веранду, выходящую в сад, и подали чай. Хозяин и гость уселись за столик, а Лейла-ханум возвратилась в гостиную. Илья сразу приступил к деловому разговору.

Услышав скрип калитки, оба посмотрели в сад. С улицы вошла стройная черноволосая девушка в легком костюме. В руке она держала за длинный ремешок фотоаппарат в футляре и слегка размахивала им.

— Вот и наша дочь Роушан, — обрадованно сказал Сафари и поднялся со стула.

Девушка, увидев на террасе отца с гостем, заторопилась. Илья глядел на нее не отрываясь. Черные глаза, тонкие брови, чем-то она напоминала Эльзу.

Илья слышал о Роушан от знакомых. Она была одной из немногих иранок, которые принимали активное участие в демократическом движении в стране. Сафари стоило больших усилий и денег избавить ее от преследования полиции.

Роушан поднялась на террасу и поздоровалась с отцом. Сафари познакомил ее с Ильей. Девушка пожала руку Илье, окинула его любопытным взглядом и ушла переодеваться.

Вернувшись, Роушан села напротив Ильи, Они разговорились. Роушан хорошо разбиралась в литературе, искусстве, свободно владела английским и немецким языками. Они увлеклись беседой и почти не замечали Сафари; адвокат тоже не видел их — он читал документы, принесенные Ильей.

— Я мало знаю ваш город, — сказал Илья.

— Давайте встретимся завтра, — предложила Роушан. — Я проведу вас по Тегерану, покажу примечательные места.

— Договорились, — согласился Илья.

На следующий день, когда Илья и Роушан встретились, девушка предложила ему пойти в этнографический музей. По дороге Илья откровенно любовался ею. Она сделала модную прическу, новый элегантный костюм выгодно подчеркивал стройность фигуры. Роушан была оживлена и радостна. Это не мог не отметить Илья. Хорошее настроение моментально передалось и ему.

За разговором они не обратили внимания на красоту улицы Аля-од-Доуле, по которой шли. На этом бульваре помещались почти все иностранные посольства. Огромные платаны распустили над тротуарами свои широкие, как опахала, листья. Перед особняками раскинулись сады, тихо пела вода в фонтанах.

Незаметно дошли до музея. Проходя по залам с образцами одежды и предметами обихода кочевых племен и различных народностей Ирана, Илья и Роушан плохо различали все эти бурнусы, архалуки, туфли с загнутыми вверх носами, войлочные тюбетейки, медные казаны, глиняные кувшины, старинные ружья и седла. Они были заняты друг другом. Илья с интересом слушал рассказы девушки о ее учебе в университете, о друзьях, о том, как они проводят досуг.

Прогулки с Роушан повторялись все чаще. Каждый раз Илья делал новые приятные открытия во внешности Роушан, в манерах, в характере. Быть возле нее, слышать ее голос стало для него потребностью.

Впервые за последние годы Илья нашел друга, от которого мог не таить своих мыслей. Роушан интересовалась тем, что происходит в мире, пыталась разобраться в том, что делается в ее стране. Илья говорил ей, что думает о нацизме, — ведь он видел перед собой человека, разделявшего его взгляды. Одного только не мог открыть Роушан — кем он является на самом деле. Но Илья уверен: узнай Роушан, что он советский разведчик, — это нисколько не повлияло бы на их отношения. Роушан хорошо отзывалась о Советском Союзе.

Однажды они решили поехать по Шимранской дороге, в сторону горы Демавенд.

Поставив машину в тени деревьев, Илья и Роушан устроились под развесистым кедром у горного ручейка. От воды веяло прохладой. Неподалеку от них, на поляне, повыше ручья, расположилась семья пастуха. Видно, они жили тут уже несколько дней. Жилище представляло собой навес из четырех обтянутых шкурами шестов. На земле возились полуголые дети.

— Взгляни, Самуэль, какое убожество! — Роушан схватила его за руку. — Ну что это за жизнь? Еще более, семисот лет назад Сзади писал:

…У одного безмерно состояние.

Другой не сыщет пропитания.

Светильник счастья пред одним горит,

А от другого тучей день закрыт… —

Прошли века, а у нас ничего не изменилось. По-прежнему меньшинство живет в роскоши, а большинство — в нищете.

— Не появился еще новый кузнец Ковэ, — заметил Илья.

— Ты знаешь, Самуэль, кто такой кузнец Ковэ?

— Конечно, ведь я читал поэму Фердоуси “Шах Намэ”, — ответил Илья. — Ковэ поднял восстание против угнетателя Зохака. Так?

Роушан поцеловала его в щеку.

В это время пастух собрал навес из шкур, увязал в узел свой скарб. Часть его погрузил на тощего осла, а остальное взвалил себе на плечи. Поляна опустела.

— В России строят справедливую жизнь, — провожая взглядом удалявшуюся семью, сказала Роушан. — А мы остались в стороне. Эти немцы так опутали наше правительство, что скоро превратят нас в своих подданных. Промышленность — в их руках, торговля — тоже, все высшие должности заняты их единомышленниками.

— Фашисты хотят втянуть Иран в свои военные авантюры, — сказал Илья.

— Нам только не хватает еще войны, — усмехаясь, произнесла Роушан. — Между прочим, отец рассуждает так же, как и ты.

— Твой отец слывет человеком передовых взглядов.

— Когда-то он не стеснялся высказывать их открыто, а сейчас за это сажают в тюрьму и казнят. Приходится молчать.

— А ты посещаешь кружок молодежи, о котором рассказывала?

— Он распался. Арестовали нескольких наших студентов. Давай не будем больше говорить о плохом, Самуэль, и так тяжело на душе. Расскажи мне что-нибудь о России, — попросила девушка, обнимая Илью, — ну, пожалуйста, ты так хорошо все описываешь, будто прожил там несколько лет.

— Я много читал о России, а проездом сюда кое-что видел сам.

Неожиданно Сафари высказал неудовольствие столь частыми встречами Роушан с агаи Зульцером. О ее встречах с европейцем кругом так много говорят. Илья понял, что Сафари еще не свободен от укоренившихся в Иране взглядов, согласно которым Роушан, полюбив европейца, совершила грех. Если случаи браков иранцев с европейками были довольно часты, то иранок редко выдавали за европейцев. Сафари не хотел, чтобы говорили, будто он нарушил обычаи предков.

Илье и Роушан пришлось прятать свою любовь.

Илья реже стал бывать у Сафари, нанял удобную квартиру, там они и встречались с Роушан. Две комнаты восточного убранства стали единственными свидетелями их любви. Илья ничего не стал переделывать в квартире, только заменил жаровню современным калорифером. Влюбленные были даже довольны, что все так обернулось.

Илья получил указание Берлина организовать на иранско-турецкой границе нелегальную переправу. Ему сразу пришел на память Махмуд-бек, его племя кочует где-то на границе. Разыскав адрес Махмуд-бека, Илья послал ему записку, назначив свидание в Тегеране.

Встреча Ильи с Махмуд-беком состоялась в ночном кабаре. Махмуд-бек, большой любитель злачных мест, был доволен и не сводил глаз со сцены, где в замысловатом танце извивались негр и белая женщина.

Илья заговорил о деле, Махмуд-бек сразу оторвался от сцены. Он был очень удивлен, когда узнал, под какой фамилией Илья живет в Иране.

— Самуэль, ты знаешь, что Германия для меня вторая родина. Если нужна моя помощь, я готов.

— Нам нужно иметь на границе несколько верных людей, которые могли бы переправить нелегально из Ирана в Турцию наших работников или встретить и укрыть тех, кто придет через границу из Турции, чтобы работать здесь.

— У меня есть такие люди,

— Они должны быть вполне надежными.

— Это мои соплеменники, и ты можешь верить им так, как мне.

— Я приеду к тебе, и мы на месте обсудим все детали. А чтобы наши отношения не бросались в глаза, ты должен завтра обратиться к товароведу нашей фирмы Захади и предложить ему посредничество в продаже товаров кочевникам. Я поддержу твою кандидатуру. Вот тебе на предварительные расходы, — Илья незаметно сунул Махмуд-беку триста английских фунтов.

— Самуэль, ты можешь вполне положиться на меня, — заверил обрадованный Махмуд-бек.

Илья расплатился с официантом, и однокашники разошлись по домам.

Шел август 1940 года. Стояли жаркие дни. В один из таких дней Илья зашел в мануфактурный магазин на Лалезаре, оживленной торговой магистрали города. У входа он столкнулся с высоким громоздким блондином лет тридцати пяти, с большими голубыми глазами навыкате.

— Черт побери, мы, кажется, знакомы с вами? — пробасил блондин, взяв Илью под руку, и сразу представился: — Страунинг, датский коммерсант.

Илья улыбнулся и в свою очередь назвался:

— Самуэль Зульцер, представитель швейцарской фирмы “Барони”.

Они рассмеялись. Настоящая фамилия Страунинга была майор Эрих Югансон. Он служил вместе с Ильей в абвере, был женат на уроженке России, говорил по-русски, и его считали специалистом по русским делам.

Илья пригласил его к себе, надеясь почерпнуть из его рассказов что-нибудь интересное, поскольку Югансон, наверно, и здесь занимался русскими делами.

Майор, так же как и Илья, был лишен возможности общаться с соотечественниками. Близость с немцами могла всплыть на поверхность, и тогда его датский паспорт потерял бы всякую ценность. Югансон был рад встрече с Ильей, он надеялся отвести душу, поговорить откровенно с коллегой по абверу, находящимся в таком же положении, как и он. Али подал им обед, и, усевшись вокруг стола, сослуживцы весело делились впечатлениями о Тегеране.

Югансон шепотом поделился с Ильей новостью: скоро германская армия повернет на Восток, и надо ожидать важных событий.

Видя, что разговор становится интересным, Илья позвал Али и послал его к Сафари с запиской.

— Спровадил? Кем подослан он к тебе? Англичанами или иранцами? — спросил Югансон.

— Думаю, и теми и другими. Но Али ничего и никому не сможет сообщить. Дома я делами не занимаюсь.

— Тебе не надо читать, конечно, лекций, как на мелочах по вине такой вот агентуры попадаются наши люди, ты и сам об этом хорошо знаешь, но я хочу рассказать о казусе, который совсем недавно произошел с нашим адмиралом. Он с таким же паспортом, как и у нас, посетил Багдад. Там ему пришлось отдать в стирку свое белье. Вскоре оно вернулось к нему со счетом, вписанным на имя В. Канариса, а спустя несколько часов он получил распоряжение хозяйничавшей в Ираке английской секретной службы немедленно покинуть страну. Подвела Канариса метка на белье “WK”.

— Это поучительная история, — чуть заметно улыбнулся Илья, представив себе, как выглядел адмирал во время этого конфуза.

— Ну, как ты привился в Тегеране?

— В каком смысле, Эрих?

— В смысле нашего дела, черт побери. Это же не Берлин, где ты в спокойной обстановке обрабатываешь сведения, поступающие из-за границы. Здесь не так просто. Эти сведения с большим риском ты должен добывать сам, вербовать для этого нужных людей.

— Ты прав, Эрих, здесь все, конечно, значительно сложнее, но я ведь считаюсь специалистом по Ирану, знаю язык и, откровенно говоря, пока справляюсь с тем, что мне поручено, хотя и не без трудностей.

— Тебе хорошо. Ты специалист по Ирану. Побыл бы ты в моей шкуре хоть немного, полюбовался бы я тогда на тебя.

— Что-нибудь серьезное, Эрих? — равнодушно спросил Илья, но насторожился: надо было знать, чем занимается Югансон в Иране.

Югансон вздохнул и отпил немного вина из стоявшего перед ним бокала.

— Черт побери! Мне еще не приходилось попадать в такое тяжелое положение. Вербовка советских служащих в Тегеране… Ты себе представить не можешь, как это дьявольски трудно. Я бы очень хотел, чтобы Канарис приехал сюда и сам попробовал завербовать кого-нибудь из них… Хорошо, что я еще не влип, как Реслер. Ты знал его. Он занимается здесь теми же делами, что и я, только по линии управления имперской безопасности.

— Да, Реслера я знаю. Он работал несколько дней у нас в группе в Берлине, знакомился с материалами по Ирану, а потом куда-то внезапно исчез.

— Его послали сначала в Испанию, а потом сюда. Так вот послушай, что с ним случилось.

Югансон отпил еще глоток и начал рассказывать:

— Его внимание привлекли двое русских — представитель внешторга Кожевников и его переводчик Силин, совсем еще юнец. Они приехали в Иран закупать шерсть и вели переговоры с близким Реслеру человеком, помещиком и скотоводом Тахери. Реслер решил воспользоваться молодостью Силина, поговорил с Тахери, тот согласился помочь.

Тахери пригласил Кожевникова и Силина в свое имение. После завтрака Кожевников и Тахери ушли на склад осматривать шерсть, а Силин сидел и переводил договор, который составил Тахери. Вдруг вбегает в комнату к Силину русская женщина и, рыдая, рассказывает, что она работала в пограничном совхозе, ее обманули, силой увезли в Иран. Здесь она попала к Тахери, он издевается над ней, бьет, заставляет жить с ним. Представляешь состояние мальчишки? А тут еще она повалилась в обморок. Он совсем растерялся, подхватил ее, стал приводить в чувство. В это время вошел управляющий Тахери, женщина выбежала из комнаты, управляющий стал объяснять желторотому птенцу, что эта женщина Наталья-ханум, жена хозяина дома, что она не в своем уме и на ее слова не стоит обращать внимания. Силин, конечно, не поверил управляющему, кинулся искать Наталью-ханум, но не нашел. Не знаю, как он объяснил все это Кожевникову. Они тут же уехали в Тегеран. А через несколько дней в гостиницу к Силину, когда он был один, пришел Тахери и показал ему фотографию, на которой Силин поддерживал падающую в обморок женщину, казалась, он насильно обнимает ее.

Силин сначала растерялся, а когда пришел в себя, стал кричать, что это провокация. Тогда Тахери сказал, что будет плохо, если фотографию опубликуют в газетах с надписью: “Советский представитель посягает на честь жены почтенного купца”. Силин, видимо, испугался. Тахери пообещал, что сожжет фотографию, за это Силин должен оказать ему небольшую услугу — положить незаметно магнитофон в комнате торгового представительства, где Кожевников будет вести переговоры о ценах на шерсть. Он стал убеждать Силина, что все это обычный коммерческий трюк, ничего общего не имеющий с политикой, просто Тахери хочет знать максимальную цену за шерсть, которую может дать Кожевников, чтобы не продешевить. Но Силин отказался пойти на сделку и выгнал его. Уходя, тот все-таки оставил магнитофон, которым снабдил его Реслер, назвал свой тегеранский адрес и время, когда бывает дома…

Югансон замолчал вдруг, словно потерял нить рассказа.

— И что же было дальше? — спросил заинтересовавшийся Илья.

— Целый день ждал Реслер Силина на квартире у Тахери. Помещик всеми святыми клялся, что Силин обязательно придет, что у него нет иного выхода. И знаешь, Вальтер, он оказался прав, Силин действительно появился. Положил магнитофон на стол и ушел. Тахери начал поздравлять Реслера, уверяя, что мальчишка в его руках. Реслер включил магнитофон, чтобы прослушать запись, и что же ты думаешь там было записано? — Югансон вопросительно уставился на Илью немигающими выпуклыми глазами.

— Наверно, то, что он согласен на условия, — сказал Илья, уже понявший, что там могло быть записано.

— Магнитофон сначала зашипел, а потом раздались слова Кожевникова: “Господин Тахери! Мы очень довольны, что избавлены от лишней встречи с вами. Надеюсь, понимаете, что о покупке у вас шерсти не может быть и речи”.

Югансон залился смехом и, захлебываясь, сказал:

— Тахери поднял страшный крик, сетуя на то, что его обстригли, как овцу, что теперь он разорен, ему некуда девать шерсть и что Реслер, конечно, у него ее не купит. Реслер подтвердил, что не купит, и ушел от этой старой слякоти. Вот нечто подобное может случиться и со мной.

— Необязательно. Будем надеяться, что тебе больше повезет.

— Пока похвалиться нечем. Одни неприятности.

— У тебя тоже случилось что-нибудь?

— Черт побери, сложилась противная ситуация. Месяц тому назад я получил у Миллера, нашего главного резидента здесь, пятьсот туманов для одного агента. Но так как задержался перевод из Берлина, я их израсходовал: как раз подвернулась интересная полечка. Деньги из Берлина все не переводят, а завтра Миллер встречается с агентом, и может выясниться, что он еще не получил денег.

— Ну, в этом я тебе могу помочь. — Илья вынул бумажник и отсчитал пятьсот туманов.

— Вальтер, дорогой, я твой друг навеки.

Югансон попрощался и ушел.

Вскоре вернулся Али. Его трудно было узнать: бледный, нахмуренный. На вопрос Ильи, передал ли он записку, ответил, против обыкновения, односложно: да.

— Что с тобой? Почему ты так расстроен? — спросил Илья.

— Эх, арбаб. Даже не хочется говорить. По дороге зашел домой. Жена болеет, сколько раз говорил ей, чтобы лежала, а она ходит.

— Что с ней?

— Один врач сказал — туберкулез, другой говорит — ничего страшного, а жена тает на глазах. Обратиться к хорошему доктору и полечить потом ее нет возможности.

Илья ушел в кабинет и тут же вернулся.

— Возьми, это тебе на опытного врача и на лечение. Надо будет, дам еще, — и Илья протянул Али, убиравшему со стола посуду, несколько банкнот.

Аля отступил назад, словно ему предлагали взять что-то запретное.

— Нет, арбаб, не могу, я работаю у вас всего несколько месяцев.

— Считай, что это награда за добросовестность. И можешь сейчас идти домой.

Али, понурив голову, взял деньги и пробормотал:

— Я никогда этого не забуду, арбаб.

В комнате, которую снимал Али с женой, тускло горела керосиновая лампа. Покрытые сырыми пятнами стены напоминали географические карты с очертаниями материков. На полу потертый ковер, давно отживший свой век. В стенных нишах, на полках, застланных газетами, стояло и лежало все, что в европейских домах убирается в шкафы. В комнате не было мебели, лишь зеркало с пожелтевшим стеклом висело в простенке.

Али встретила жена. Ей было не более тридцати лет, но лицо ее увяло, и выглядела она больной старушкой. Несмотря на жару, она зябко куталась в платок.

— Что случилось, Али? — спросила она, обеспокоенная неожиданным приходом мужа.

Тот молча положил на стол деньги.

Она пересчитала их и испуганно, словно заподозрила мужа в краже, спросила:

— Где ты взял? Здесь почти твое полугодовое жалование.

— Я сказал агаи Самуэлю, что ты больна, и он дал это на лечение.

— Но как ты их вернешь? Из каких средств?

— Он дал деньги как наградные.

— Да пошлет ему аллах счастья.

— За такого хозяина надо молиться. А как он обращается со слугами. Он никогда не оскорбит нашего достоинства. Уж кто-кто, а я достаточно повидал на своем веку господ и знаю цену отношения агаи Самуэля.

Весна самое приятное время в Тегеране, солнце еще не успело высушить сочную зелень, воздух свеж.

20 марта 1941 года выдался хороший день, Илья до завтрака читал газеты на веранде. Радовало и утро, и предстоящая встреча с Роушан. Неожиданно Али доложил о приходе Югансона, и тот сразу же появился на веранде.

— Блаженствуешь? — спросил он, пожимая руку Илье. — А я, черт побери, попал в тяжелое положение.

— Что случилось?

— Ты понимаешь, через день иранский новый год. Я должен пойти в одну персидскую семью, а без подарка неудобно, и как назло, ни шая в кармане.

— Это дело поправимое, — улыбнулся Илья. — Сколько тебе?

— Ну хотя бы туманов триста.

Передавая Югансону деньги, Илья заметил:

— Хорошо еще, что дядя меня не забывает. Ну, рассказывай, что у тебя нового?

— Стало немного легче. Отвязались от меня с вербовками русских. Сейчас решили направлять в Россию агентов отсюда. На днях неплохое дело получилось. Русский пограничник случайно попал на иранскую территорию, его, разумеется, задержали. Один из иранских пограничников, мой друг, сообщил об этом мне. Я сразу сообразил, что делать. Зачем мне этот советский солдат, в лучшем случае расскажет какую-нибудь мелочь, и я сделал по-другому. Под видом иранского пограничника подвел к задержанному своего агента, тот прикинулся сочувствующим большевикам, помог бежать русскому пограничнику и сам бежал с ним в Россию. Здорово, а?

— Неплохая комбинация, — заметил Илья.

— У меня подготовлено еще несколько человек для посылки на Кавказ. Сейчас их дрессируют здесь в специальной школе.

Илья насторожился. Интересно было выяснить, что это за школа, но Югансон не стал распространяться.

22 июня 1941 года, включив по обыкновению приемник, чтобы послушать Москву, Илья услышал, что Германия напала на Советский Союз. С замершим сердцем слушал он первые строки заявления Советского правительства:

“Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора…”

Илья ясно представлял себе беду, в которую попала его Родина: разрушения, пожары, смерть ни в чем не повинных людей… А из приемника продолжали доноситься слова заявления:

“…Ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта…

…Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору…

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами…”

Илье хотелось куда-то идти, немедленно взяться за дело, чем-то помочь тем, кто вел сейчас тяжелые бои, — близким, родным, братьям. Но что он мог сделать? Его охватила тоска. Никогда Илья так остро не чувствовал свое одиночество. Он пошел бродить по улицам. Ноги сами привели его к зданию советского посольства. Илья прошел мимо, заглядывая сквозь ажурные ворота в парк, окружающий здание посольства, но там никого не было. Он повернул к дому Сафари.

— Ты слышала, эти вандалы напали на Россию, — сказал Илья, оставшись наедине с Роушан.

Она все слышала, она разделяла ненависть Ильи к фашизму, но не знала, что делать.

— Аллах миловал хотя бы нас. Хорошо, что твое отечество и моя родина пока в стороне.

— Немцы могут напасть и на нас и на вас. Началась мировая война, в которой может и не быть нейтральных стран. Миллионы погибших, миллионы несчастных. В России уже пылают города и села, гибнет мирное население.

Роушан подошла к креслу, на котором сидел Илья, села на подлокотник и обняла его.

— Не волнуйся. Не принимай так близко к сердцу чужое горе, милый. Ты расстроен так, словно немцы напали на твою родину.

— Роушан, ты же знаешь, как я ненавижу наци!

— Успокойся, мы не можем ничего изменить. Давай поговорим лучше о том, как быть нам, как соединить наши жизни, чтобы не покидать друг друга никогда.

Илья отвечал что-то, явно невпопад. Он понял, что лучше ему побыть одному, и, сославшись на дела, ушел.

Но побыть одному ему не удалось. Дома его поджидал Югансон.

— Колоссально, а? Фюрер положит к нашим ногам весь мир, — прошептал Югансон. — Наши продвинулись в глубь России более чем на пятьдесят километров. Ты представляешь, какая быстрота.

— Мир еще не знал такого полководца, как фюрер, — тихо ответил Илья.

Вошел Али, молча взглянул на хозяина.

— Пообедаем, Эрих?

— Нет, я не хочу, еще рано, — торопливо ответил Югансон. Ему было не до обеда, хотелось поговорить о надвигавшихся событиях, и он знаками из-за спины Али давал понять Илье, чтобы тот послал его куда-нибудь.

Но Илья сделал вид, что не понял.

— Мы будем обедать попозже, — сказал он Али.

Тот не уходил, хотел, видимо, что-то сказать. Наконец, бесцельно переставив стул, спросил:

— Господа, наверно, слышали, что между Германией и Россией началась война. Но коснется ли это нас?

— Нет, Али, Иран нейтральная страна, — ответил Илья и длинно стал объяснять, что такое нейтралитет.

Югансон не выдержал и перебил Илью:

— Я хотел бы сказать тебе кое-что.

Раздался звонок, Али поспешил открыть дверь.

— Черт побери, не дают поговорить, — проворчал Югансон.

— Али только что ходил по делам и посылать его снова — можно возбудить подозрение, — прошептал Илья. — Говорить же, когда он дома, ты сам понимаешь, неудобно.

Али ввел Захеди. Товаровед принес документы на просмотр.

Югансон встал и, что-то буркнув, ушел.

Илья облегченно вздохнул. Говорить сейчас с Югансоном ему было тяжело.

VII

В начале августа 1941 года в германском посольстве в Тегеране обосновался важный гость, прибывший из Берлина. Это был адмирал Канарис. Приехал он в Иран под видом представителя малоизвестной немецкой фирмы.

Расхаживая по кабинету, он обсуждал со своим резидентом в Тегеране подполковником Миллером обстановку.

— Нам очень важно сейчас усилить свое влияние в Иране и закрепиться на стратегически важных подступах к большевистскому Закавказью, к Ираку и Индии, — говорил Канарис.

Миллер, невысокий, щуплый, с большой головой, весь утонул в огромном пухлом кресле и беспокойно копошился, пытаясь встать и слушать шефа стоя, но Канарис каждый раз с недовольной миной махал рукой, и Миллер снова погружался в кресло.

— На днях наш посол предложит иранцам заключить договор о военном союзе и позондирует почву, можем ли мы получить в свое распоряжение аэродромы. Вы понимаете, что это будет значить, если мы получим возможность бомбить русские города с южной стороны?

— Конечно, герр адмирал.

— Основания пойти на военный союз с нами у иранцев есть. Полученная ими русская нота с требованием прекратить на иранской территории враждебную русским деятельность, которой руководим мы, как вы знаете, встревожила правительство. Наш посол фон Эттель считает, что иранцы боятся решительных шагов со стороны русских. Воспользовавшись правом, которое дает договор между Ираном и Россией, заключенный в 1921 году, русские могут оккупировать Иран под предлогом прекращения здесь враждебной им деятельности.

— Вряд ли русские, герр адмирал, сейчас в состоянии это сделать. У них много хлопот на фронтах, — осмелился вставить свое замечание Миллер. Он знал, что Канарис придерживается такой же точки зрения:

— Я тоже думаю, что им не до этого. Но тревогу иранцев надо усугубить. Они тогда скорее примут наше предложение о военном союзе.

— Но иранцы, как обычно, будут тянуть с решением, — заметил Миллер.

— Тогда организуем, как наметили, военный переворот, приведем к власти нужных нам людей, которые будут более сговорчивыми. Кстати, как у вас с кандидатурами в состав нового правительства?

— Завтра доложу вам, экселенц.

На следующий день адмиралу не удалось выслушать предложения Миллера. Канарис был занят с послом, который имел беседу с иранскими руководителями.

Только через несколько дней расстроенный адмирал поздно ночью встретился с Миллером.

— Иранцы боятся такой открытой акции, как военный союз с нами. Надо готовить переворот. Давайте ваши предложения, — сказал он Миллеру.

— Генерал Махди, — начал называть Миллер кандидатов в состав нового иранского правительства, которое предполагалось привести к власти в результате переворота. — Политически он симпатизирует национал-социализму, поддерживает дружеские отношения с нами уже много лет. Считает величайшей опасностью для Ирана соседство с большевистской Россией, откуда широко проникают в Иран бунтарские настроения. Сторонник заключения военного союза с Германией, верит в нашу победу и рассчитывает на присоединение части советского Закавказья к Ирану.

— Вполне подойдет. Дальше?

— Доктор Самии, враг англичан, которые ущемили его интересы на юге, где он имел нефтеносные земли.

— Да, но насколько мне известно, он не разделяет наших убеждений и не относится к ним даже сочувственно.

— Экселенц, доктор Самии очень влиятелен в стране. Он поведет за собой больше людей, чем все остальные, которых мы наметили. За ним пойдет генералитет. Он слывет неподкупным патриотом, непримиримым врагом англичан. Для борьбы с ними он готов объединиться с кем угодно. Мы это использовали и установили с ним контакт.

— Хорошо. Оставим пока его в списке. Как здесь душно, — сказал Канарис и подошел к окну, но из него тянуло таким жаром, словно горел соседний дом. Удивленный, адмирал поспешил закрыть окно.

Наконец состав правительства был намечен, установлен срок переворота. Договорились использовать для осуществления переворота вместе с профашистски настроенными офицерами иранской армии специальные подразделения, созданные из немцев, проживающих в Тегеране.

Начать переворот было решено 28 августа 1941 года.

— Теперь надо подумать о мероприятиях на случай, если русские не ограничатся только нотами, а против наших ожиданий вторгнутся в Иран. Мы не должны исключать самых неожиданных шагов с их стороны, — сказал Канарис.

— Вы совершенно правы, экселенц. Руководствуясь именно этим, мы уже кое-что сделали для подготовки взрывов мостов и тоннелей на дорогах, по которым, возможно, будут продвигаться русские. Вывод из строя основных сооружений надолго задержит войска большевиков: тем временем подоспеет наша помощь новому правительству.

— А конкретнее?

Миллер разложил перед адмиралом карту, испещренную крестиками и кружочками.

— Как вам известно, от сухопутных и морских границ Ирана с Россией к Тегерану ведут три основных пути. Один со стороны Иранского Азербайджана: железная дорога и шоссе через города Миане, Зенджан. И два пути с побережья Каспийского моря: шоссейная дорога Пехлеви-Тегеран и железнодорожная ветка и шоссе Бендершах — Тегеран. Все эти дороги идут через горные перевалы. И если взорвать хотя бы часть многочисленных тоннелей и мостов, путь с севера к Тегерану надолго будет отрезан. — Миллер водил карандашом по карте. — В первую очередь мы взорвем Менджильский мост и Фирузкухский тоннель на перевалах через Эльбурс, а также мост между городами Миане и Зенджан. Будут подняты в воздух и другие второстепенные объекты.

— Кому поручена подготовка операции?

— Майору Эриху Югансону. Помогает ему Киреев Максим Иванович, русский эмигрант, специалист по взрывному делу.

— Почему поручили русскому? — поморщился Канарис.

— Экселенц, вы же знаете, каждое появление иностранца на севере Ирана, где надо вести основные работы, вызывает немедленную ответную реакцию со стороны большевиков. К сожалению, они прекрасно осведомлены обо всем, что там делается. Иранцы неоднократно просили нас избегать поездок на север страны. Киреев живет здесь больше сорока лет, он вполне может сойти за местного жителя. К тому же он преданный нам человек, много раз проверенный. Правда, не совсем хороший организатор…

— Югансон, как вы знаете, беспечен и нерадив, а этот русский плохой организатор. Что же получается? Давайте включим в операцию капитана Вальтера Шульца, — немного подумав, предложил Канарис. — Он живет здесь по паспорту швейцарского гражданина Самуэля Зульцера и имеет торговые дела на севере Ирана. Периодическое появление его там не вызовет подозрений.

— Я плохо знаю Шульца. Он связан непосредственно с Берлином и с нами здесь не общается. Мы только передали ему рацию, которую вы прислали из Берлина дипломатическим багажом, да помогаем переписываться с дядей.

— Шульц — молодой разведчик, но волевой и сообразительный человек. Это племянник Ганса Шульца, помните такого?

— Да, сподвижник фюрера по Мюнхену.

— Сейчас Ганс Шульц уже стар и ушел на покой, но, говорят, фюрер вспоминает о нем, — улыбнулся Канарис. — Вальтер Шульц востоковед по образованию, хорошо владеет персидским языком, знает страну. Я думаю, новое задание не помешает его основным делам. Имея швейцарский паспорт, он может остаться здесь, когда нам придется выехать из Ирана, и продолжать диверсионные акты вместе с Югансоном.

— Удачная кандидатура, экселенц.

— Давайте поговорим с ним. Приглашать его сюда неудобно. Организуйте встречу на конспиративной квартире.

На одной из тихих улиц Тегерана — куче Низами среди густого сада белел особняк из камня. Дом принадлежал иранскому сановнику Базергяни. Сам Базергяни не жил в нем. Днем дом казался совершенно необитаемым, но стоило наступить вечерней темноте, как в нескольких окнах за почти непроницаемыми портьерами вспыхивал и горел до поздней ночи свет. Ходили слухи, что Базергяни встречается здесь со своими любовницами, и любопытные соседи много раз пытались хоть мельком взглянуть на красавиц, посещающих сановника, но, увы, из этого ничего не получалось. Все гости появлялись в автомобилях. Машины въезжали в сад, и из-за густой зелени с улицы ничего нельзя было разобрать. На несколько минут зажигался свет в вестибюле, а затем, видимо, после того как гости добирались до комнат с занавешенными окнами, свет гас.

В этот вечер в гостиной особняка адмирал Канарис в присутствии Миллера беседовал с Ильей. Илья сидел в непринужденной позе у стола напротив Миллера, а Канарис ходил по комнате. “Ишь как держится свободно в присутствии адмирала. Что значит дядя с положением”, — подумал Миллер, разглядывая Шульца.

Канарис в это время говорил:

— Есть серьезные основания полагать, что в ближайшее время русские войска вторгнутся в Иран. Перед нами поставлена задача — помешать им. Конкретно — в нужный момент надо вывести из строя железнодорожные пути и шоссейные дороги. Это облегчит оборону иранцам и даст возможность поспеть нашей помощи. Вы знаете, что профиль пути местных шоссейных и железных дорог сложен…

Дойдя до стены и повернув обратно, Канарис обратил внимание на то, как внимательно и заинтересованно слушает его молодой офицер. Адмирал невольно замолчал и, взглянув в умные, с хитринкой глаза Ильи, подумал о том, что еще несколько таких офицеров, как этот, были бы неплохим подспорьем Миллеру, перед которым поставлена очень серьезная и трудная задача.

Спохватившись, Канарис стал припоминать, на чем остановился.

Почувствовав это, Миллер услужливо подсказал:

— Одна трансиранская железная дорога, пересекающая страну, имеет более двухсот тоннелей и несколько тысяч мостов.

— Да, да, если вывести из строя хотя бы одну пятую часть этих сооружений, мы надолго затормозим осуществление планов противника, — продолжал Канарис. — У нас уже есть необходимое количество взрывчатки, есть люди. Занимаются подготовкой операции известные вам майор Югансон и инженер Киреев. Этот русский хорошо знает взрывное дело, но он плохой организатор. Никак не может привести все в такое состояние, чтобы по первому сигналу намеченные сооружения взлетели бы в воздух. Мы хотим поручить вам помочь Югансону навести в этом деле порядок, используя, конечно, Киреева как специалиста.

— Экселенц, я приложу все силы, чтобы оправдать оказанное мне доверие.

Адмирал опять внимательно посмотрел на Илью. Он определенно ему нравился. Канарис вспомнил, что и во время встреч в Берлине он обратил внимание на то, что капитан выгодно отличался от своих сверстников в абвере, дубоватых солдафонов, эрудицией, энергией и тактом.

— Познакомьтесь с Киреевым, он предупрежден, и не медлите ни одного дня. Только не называйте себя Кирееву. Ваше швейцарское гражданство надо оберегать, оно еще пригодится не раз. Кирееву сказали о вас как о Мартине Бабах, немецком коммерсанте. Вряд ли он сталкивался с вами где-нибудь.

— Я его не знаю, экселенц.

— Через некоторое время проинформируйте подполковника Миллера о ходе подготовки операции. Вы должны работать в полном контакте. Подполковник выполняет первую часть общей задачи. Он должен привести к власти в Иране людей, которые организуют отпор большевикам с нашей помощью. Ваша с Югансоном работа будет содействовать этому.

На следующий день Илья отправился к Кирееву.

— Герр Бабах, рад с вами познакомиться. Заходите, пожалуйста, — встретил его Киреев. — Раздевайтесь, милости прошу, слуг я всех отпустил. Полагаться на местных людей опасно. Разболтают, кто приходил, да еще подслушают, о чем говорили.

Киреев был сухопар, жилист, с редкими рыжеватыми волосами, старательно зачесанными набок.

Илья вошел в комнату. Сразу бросалось в глаза желание хозяина сохранить в убранстве что-то русское. Получилась же разнородная смесь. Тульский самовар блестел на персидском инкрустированном столике. На стенах картины с минаретами чередовались с пейзажами с березовыми рощами и заснеженными избушками. В буфете рядом с чайными чашками, орнаментированными жар-птицей, стояли миниатюрные персидские стаканы.

Чем-то старым, допотопным повеяло от самовара, от покосившихся избушек и жар-птицы. Да и сам Киреев был похож на подобострастного царского чиновника лет пятидесяти. Костюм его был засален и болтался на тощих плечах, как на вешалке.

Сев на диван, покрытый кашкайским ковром, Илья спросил:

— О цели моего визита вы предупреждены?

— Да, глубокоуважаемый герр Миллер говорил мне о вас. Не угодно ли чайку?

Киреев засуетился. В комнате, прибранной, видимо, специально к приходу гостя, он за несколько минут учинил полнейший беспорядок. Распахнул все дверцы буфета, расставил где попало лишнюю посуду, сдвинул с места стулья, хотя они и не мешали ему.

Готовя чай, Киреев длинно и нудно рассказывал о своей последней встрече с Миллером, всячески стараясь показать расположение Миллера к нему.

Илья подумал о том, что Киреев не только не собран, многословен, но, видимо, не особенно умен.

— Вы давно из России? — спросил Илья. Ему надо было разобраться в этом человеке получше.

— Почти тридцать лет. Приехал сюда в 1914 году на строительство шоссейных дорог, но так и остался. Я окончил Петроградский имени его императорского величества Александра Первого институт по специальности инженера-путейца. Мой дядя по матери Савва Ксенофонтович Синицын, ныне покойный, работал в то время здесь в русском учетно-ссудном банке. Как раз началась война с Германией, и отец, чтобы я не попал в армию, устроил меня сюда на дорожное строительство, которое вели русские инженеры. Ох, и тяжело мне было, глубокоуважаемый герр Бабах. Все рвался домой, но отец запрещал. Началась революция. Отца большевики расстреляли. Он служил в охранном отделении. — Киреев указал рукой на висевший на стене портрет царского офицера в парадном мундире. — Мать умерла с горя, сестра пропала без вести, — продолжал Киреев, — не осталось у меня близких. Возвращаться в Россию было незачем, да и опасно. Стал работать здесь по ведомству путей сообщения. Главным образом по шоссейным дорогам, получил хорошую практику по взрывному делу.

— Вы давно знакомы с герром Миллером?

— С первых же дней его приезда в Тегеран, а до этого имел счастье быть знакомым с герром Лейхтом, предшественником герра Миллера. Тоже милейший господин. Я ему помог разобраться в колонии русских эмигрантов в Тегеране. — На этот раз Киреев изменил своему многословию и замолчал.

— Чем именно помогли? — спросил Илья. Интересно было выяснить, как использовали немцы русских эмигрантов.

— Разные русские люди живут здесь. Есть приличные, которые ненавидят большевиков, есть сочувствующие им и есть люди, не интересующиеся политикой. Приходилось помогать герру Лейхту подбирать среди них подходящих, — Киреев перешел на шепот, — для секретной посылки в Россию. Много пришлось потрудиться и для герра Миллера. Вот стареть стал, — опять отошел Киреев от интересной для Ильи темы. — Кончится война — поеду умирать в Россию.

— А не случалось вам печалиться нашими победами, ведь вы все же русский? — спросил Илья.

Киреев взглянул на него укоризненно и сказал:

— Напрасно сомневаетесь, герр Бабах. Во мне нет никакой жалости. Пусть русский народ примет свой крест, но зато избавится от большевиков. Они — мои заклятые враги, лишили меня родины, семьи.

— Давайте перейдем к делу, — сказал Илья, взглянув на часы. — Как у вас обстоит с подготовкой операции?

— Исполнители подобраны, — стал рассказывать Киреев, справившись наконец с приготовлением чая. — Объекты между ними распределены. Остается только проинструктировать тех, кто будет закладывать и поджигать взрывчатку. Пока она хранится в надежном месте.

Киреев поставил перед Ильей чашку чаю и подвинул тарелку с печеньем.

— А можно верить подобранным людям?

— Это истинные друзья Германии, которые мечтают о том времени, когда Иран будет под. покровительством фюрера. Я подбирал их из иранской охраны мостов, тоннелей, из числа железнодорожников, проживающих в непосредственной близости от намеченных объектов. Среди этой категории людей у меня обширные знакомства.

— Когда можно увидеть кого-нибудь из непосредственных исполнителей и осмотреть объекты?

— Вот вам перечень намеченных к взрыву мостов и тоннелей и список привлеченных людей. — Киреев достал из кармана несколько листков бумаги. — Выбирайте сами. Придется, видимо, поехать на место в Гилян — это провинция на Каспийском побережье, там сейчас как раз находится руководитель одной из групп местный помещик господин Дохуда. Он учился в Германии, инженер по образованию, служил когда-то со мной, сейчас не работает. Дохуда приглашал принять участие в охоте на уток. Это будет хорошей маскировкой.

— Ну что ж, пожалуй, съездить можно, — подумав, согласился Илья. — Только вы мне, пожалуйста, снимите копию с перечня и списка.

— Пожалуйста, возьмите, — передал ему Киреев. — У меня есть вторые экземпляры.

Договорились о дне выезда, Илья ушел.

VIII

Приближался рассвет. Через лесок, обильно смоченный прошедшим дождем, поеживаясь от капель, падавших с веток за воротник, пробиралась группа охотников: Дохуда и его гости — Югансон, Илья и Киреев. Слуги освещали путь фонарями.

— Черт побери! Рановато пришлось вставать, — пробасил Югансон, зевая.

Никто ему не ответил.

Группа выбралась из леса к озеру. У берега стояли две лодки. На носу одной из них на железной подставке горел костер. Во второй висел на шесте медный поднос. В обеих лодках сидели охотники из местных крестьян. Югансон, Илья и Киреев прыгнули, но усадить хозяина оказалось не так просто. Стоило громоздкому и неповоротливому Дохуде наступить на край лодки, как борт погружался в воду. Проклиная все на свете, Дохуда отскакивал назад и уговаривал гостей ехать без него.

— Нет, черт побери, без вас не поедем, — настаивал Югансон.

Наконец из лодки выскочил охотник и перенес Дохуду на руках.

Озеро было застлано предрассветной дымкой. Лодки двинулись к камышовым зарослям, лодка с костром — впереди. Кругом царила мертвая тишина. Еле слышалось поскрипывание уключин. Но как только лодки нырнули в заросли, один из охотников стал бить по медному подносу куском автомобильной шины. Камыши наполнились глухим гудом, который спугнул спящих уток.

Встревоженные птицы поднимались и летели на огонь, кружась вокруг костра, горевшего на носу лодки, как мотыльки у фонаря. В это время охотник, стоявший у костра, ловил их сачком. Закладывал пойманной утке одно крыло за другое и, кинув на дно лодки, принимался ловить следующую. Скоро лодка с костром была полна утками. Гребцы повернули к берегу. Гости удивленно глядели на необычную охоту и расспрашивали, больше всех басил Югансон. Помещик был доволен, что охота произвела на гостей впечатление.

— Когда я учился в Петрограде, во время каникул отец взял меня с собой на охоту. Ехали большой компанией. Среди нас была очень важная персона, и поэтому нам разрешили охотиться в угодье великого князя Николая Николаевича… — начал было вспоминать Киреев, но Югансон перебил его:

— Такой охотой, как сегодня, можно хорошо заработать. — Он рассматривал убитых уток, смеялся, шутил и так и не дал Кирееву закончить рассказ.

Уже приближаясь к дому, Киреев спросил Дохуду, подготовил ли он людей. Дохуда обещал представить двоих после завтрака.

= Это бывалые люди, один из них тот, что ловил уток сачком. На лету могут комара подковать, как говорят у нас, — улыбнулся Дохуда.

Через два часа серый “оппель” поднимался по узкому шоссе, опоясавшему несколько раз высокую гору, покрытую редким кустарником. Справа под облака уходили крутые склоны. Слева скалы обрывались в глубокое ущелье. На дне его шумела быстрая река, тащившая по течению массу мелких камней.

“Оппелем” правил Киреев, Илья сидел рядом, а Югансон — на заднем сиденье. Неимоверно коверкая персидские слова, он инструктировал двух исполнителей по осуществлению диверсии на этом участке. Звали их Курбан и Реза.

Лицо у Курбана было длинное, плоское и неподвижное. Тонкий продолговатый нос, узкая полоска бесцветных губ, торчащие в стороны скулы. Илья сразу узнал в нем охотника, так мастерски ловившего уток. Реза, лицо которого наискось пересекал багровый шрам, с выпуклыми, налитыми кровью глазами, производил еще более неприятное впечатление, чем Курбан. Оба загорелые дочерна, в пыльных обтрепанных костюмах.

Закончив инструктировать их, Югансон сказал Илье по-немецки:

— На вид прямо кровожадные пираты из романа Стивенсона.

— Если кто-то заплатит им больше, чем мы, и прикажет прирезать нас, они немедленно это сделают, — откликнулся Илья.

— Ты прав, черт побери. Надо разобраться в них получше, — и Югансон спросил Резу: — Какая у вас специальность?

— Я и Курбан работали прежде на дорогах. Вот агаи Киреев знает. Потом надоело целый день глотать пыль.

— Чем же вы занимаетесь теперь?

— Перевозим кое-какие товары за границу и оттуда доставляем ходовые вещи, — ответил Реза. Курбан молчал, словно этот разговор его не касался.

— Значит, занимаетесь контрабандой? — уточнил Югансон.

— Зачем такое нехорошее слово? Мы с Курбаном просто торгуем.

— С какой страной вы поддерживаете торговые отношения? — расхохотался Югансон.

Реза вопросительно смотрел на Югансона, ожидая разъяснений.

— В Россию возите свои товары? — спросил Югансон.

— Нет, в Турцию. В Россию — трудно.

— Что, попадались там пограничникам? — продолжал допытываться Югансон.

— Нет, арбаб, аллах миловал. Вот только получил там пулю в ногу, — Реза, дотронувшись до ноги, скорчил такую гримасу, словно у него неожиданно заныла старая рана.

В это время машина остановилась. Казалось, асфальтовая полоса шоссе уперлась в гору и ехать дальше некуда. Зияло темное отверстие входа в тоннель, выложенное каменными плитами. Охраны около него не было. Тоннель не освещался.

Илья спросил Киреева:

— Ну что, займемся делом?

Киреев достал из машины несколько ручных электрических фонарей и подал их Югансону, Илье и контрабандистам.

В тоннеле Киреев показал Резе и Курбану места, в которые надо заложить взрывчатку, и объяснил, как это сделать.

Тоннель тянулся почти на километр.

Илья мысленно представил, что получится, если в результате взрыва произойдет обвал тоннеля. Дорога надолго выйдет из строя, и, чтобы восстановить движение, придется заново строить тоннель на этом участке.

Когда все уселись в машину, Киреев спросил Резу и Курбана:

— Все понятно?

— С помощью аллаха будем стараться не допустить оплошности, но кто знает, и знаменитый силач падает на землю, поскользнувшись на корке дыни, — уклончиво ответил Реза.

— Что он болтает? — недовольно пробасил Югансон.

— Не обращайте внимания на их поговорки. Вы же знаете, иранец никогда не ответит прямо и четко, — заметил Киреев. — Они, конечно, сделают все, как надо.

В Тегеран из поездки Илья возвращался один: Югансон уехал днем раньше, а Киреев остался, чтобы еще раз проинструктировать своих людей.

Мысли Ильи были заняты тем, что ему пришлось увидеть… Если взорвать несколько тоннелей на трассе, проложенной через хребет, идущий от северных границ Ирана в глубь страны, то дороги окажутся перерезанными не на один месяц… Переправить военные грузы через высокие и крутые горы — почти безнадежное дело.

Илья вел машину через перевал. Шоссе асфальтовой лентой вилось по краю обрыва. Отвесно уходящие вверх склоны сплошь были покрыты кустарником. Дальше растительность стала редеть, и чем ниже машина спускалась в долину, тем чаще попадались голые скалы. Еще несколько поворотов, и показалась густая оливковая роща; на ее опушке стояла чайхана.

Илья вспомнил, что у него кончились сигареты, и затормозил у огромного самовара, дымившегося у самого шоссе, словно выставленного для рекламы. Посетителей в чайной было мало. Над столами тучами носились мухи. Было душно от табачного дыма и едкого кухонного чада. Илья купил пачку сигарет и вышел на шоссе.

Когда он открывал дверцу машины, кто-то схватил его за руку. Илья оглянулся. Рядом стоял высокий худощавый блондин в поношенном костюме и дырявых сапогах.

— Илья? Ну конечно, это ты, я сразу узнал тебя, — сказал по-русски мужчина, нагловато улыбаясь.

Илья вздрогнул: перед ним был Курт Гутман, тот самый, которого он знал по колонии Еленендорф; да, это был тот нахальный, вороватый парень, работавший на винном складе в Гандже. Илья на мгновение растерялся, но это продолжалось только мгновенье. Он заставил себя улыбнуться.

— Это ты, Курт? Откуда? Какими судьбами?

— Долго рассказывать, — вздохнул Гутман. — Вот маюсь на чужбине, как бездомный пес. Третий день не могу добраться до Тегерана.

— Я еду как раз в Тегеран, садись, — уже спокойно произнес Илья. — По дороге расскажешь, что с тобой случилось. — Но Гутман посмотрел на него подозрительно.

— А ты, случайно, не в советском посольстве работаешь? — спросил он.

Подтвердить его догадку, и он отстанет? Нет, этого делать нельзя: он начнет рассказывать, что в посольстве работает его знакомый; разговоры дойдут до немцев, они могут этим заинтересоваться, и кто знает, что получится.

— Что ты, Курт. Какое там посольство? Я обхожу его стороной.

— Значит, и ты?.. — обрадовался Курт, но радость его быстро погасла. — Но ведь ты был активным комсомольцем, чекистом.

— Пришлось, Курт, спасаться. Ничего не поделаешь. Из Баку меня перевели в Воркуту…

— Да, я слышал, мне рассказывал Фридрих Шульц перед своим отъездом в Германию, — заметил Курт.

— Там, — продолжал Илья, — я по неопытности упустил важного преступника. Меня отдали под суд. Не хотелось садиться за решетку, и я без разрешения уехал в Баку, хотел там укрыться. Но, приехав на место, понял, что от них никуда не уйдешь. Тогда и пришло решение — бежать сюда. Перешел границу и послал письмо Фридриху в Германию. Он прислал мне денег, дядя у него богатый, вот я и устроился здесь.

— Да, вы были большими друзьями с Фридрихом, — Курт, видимо, поверил Илье.

— А где ты переходил границу? — спросил он, но в машину все же не сел.

— В районе Астары.

— И я там.

— А что у тебя стряслось? — спросил Илья.

— Ты же знаешь, я в Гандже на винном складе работал. Вдруг ревизия, обнаружили у меня крупную недостачу, и откуда она взялась, не пойму, брал-то я самую малость. Посадили, пять лет лес валил, вышел — жены нет, сошлась с другим. К родным кинулся, знаться не хотят, клейменый человек. А тут еще война началась. Ну, знаешь, я — немец, а война с Германией. Я и надумал махнуть сюда. Пошел пешком к границе. Ну, думаю, вы, товарищи, узнаете, кто такой Курт Гутман. Взял да возле какой-то станции и разобрал путь.

— Ну и что? — вырвалось у Ильи.

— Потом, уже здесь, в Иране, немцы, которые всеми перебежчиками оттуда интересуются, рассказали, что на той станции пассажирский поезд с рельс слетел.

— И жертвы были?

— Я думаю, не без этого, — усмехнулся Гутман.

— А что же те немцы, которые приняли тебя здесь? — спросил Илья.

— Все как будто стало складываться хорошо, денег дали, в гостиницу устроили. Потом уговаривать стали, чтобы я снова в Россию вернулся, задания, значит, выполнять. Ну, я не такой простак. Чего ради рисковать? Отказался, они перестали платить мне. Вот и бедствую с тех пор.

— Хорошо, что мы встретились. Я помогу тебе, — сказал Илья.

— Услуга за услугу, а я буду молчать, что ты бывший чекист, — пообещал Гутман.

Илья понял, что Гутман будет его шантажировать. Может даже выдать. Все достигнутое ставилось под угрозу провала из-за того, что он случайно встретил проходимца. Надо было что-то предпринимать. Уговорить Курта сесть в машину, а в пути принять решение?

— Садись, довезу до Тегерана, помогу там устроиться, — предложил еще раз Илья.

— Лучше дай денег, я доберусь сам, а там разыщу тебя, — ответил Гутман.

Илья полез в карман, вынул банкнот в сто туманов и протянул его Гутману.

— Возьми пока.

Глаза Курта радостно блеснули. Это была довольно крупная сумма, которой хватит оплатить проезд в Тегеран и первое время на жизнь там.

Илья подумал о том, что раз Гутман не решается ехать с ним, то надо уезжать, пока он не стал расспрашивать об адресе и под какой фамилией Илья живет в Тегеране, но увидеться с Гутманом все же надо, чтобы попытаться как-то обезвредить его.

— Давай через неделю, в следующую пятницу, встретимся в Тегеране у памятника Саади. Часов в семь вечера, а сейчас я тороплюсь.

Илья сел за руль, включил скорость, машина рывком сорвалась с места и понеслась по шоссе.

Тяжело было на душе у Ильи. Страшная угроза нависла над ним. Гутман может побояться прийти на встречу в Тегеране так же, как струсил сесть в машину. Он просто выдаст его. Правда, Гутман не знает, под какой фамилией Илья живет в Тегеране, но он может рассказать немцам о Фридрихе Шульце, и этого достаточно, чтобы навести их на след. Опасность была велика. Единственная надежда, что алчность Курта пересилит страх и он пойдет на шантаж Ильи. Хорошо, что дал ему сразу крупную сумму денег, подумал Илья.

Уже темнело, когда Илья въехал в Тегеран. В центре города было безлюдно: жизнь в столице замирала рано.

Поставив машину в гараж, Илья вошел в дом. Али засуетился, загремел посудой, готовя ужин. Когда Илья умылся и переоделся, Али, ставя перед ним вместе с едой бутылку вина, заметил:

— Арбаб очень устал, наверно, поездка была тяжелая. Пусть арбаб выпьет вина. Ржавчину горя с души снимает рубиновый хмель.

“О, он знает Хафиза”, — отметил про себя Илья я сказал:

— Иди, завтра пораньше принеси утренние газеты.

— Слушаюсь, арбаб, — слуга без стука притворил дверь.

Утром следующего дня Илья еще не успел позавтракать, как появился Югансон.

— Мне придется выехать на Каспийское побережье. Поручение Миллера, — прошептал он в самое ухо Ильи, опасливо поглядывая на дверь. — Поступили сведения, что в бакинском порту собирается много пароходов, даже с Волги стягивают суда. Миллер не особенно верит этим данным и считает, что если это и так, то скорее всего готовится эвакуация бакинских заводов. Подготовки вторжения в Иран он не допускает, однако поручил мне проверить. Ты уж займись Киреевым.

— Будь спокоен, Эрих. Все будет в порядке.

Торопливо попрощавшись, Югансон ушел.

IX

Андрей Дымов, радист теплохода “Комсомолец”, быстро шагал по набережной иранского порта Бендершах.

По пути сюда в рации “Комсомольца” вышла из строя одна лампа, запасная оказалась непригодной. Пришлось обратиться в управление местного порта. В порту нашлись нужные лампы, и Дымов торопился на корабль, надо было срочно передать радиограммы.

— Что несешь? Контрабанду? — неожиданно прозвучал сиплый голос у самого уха моряка. Андрей остановился, путь ему преграждал ажан.

— Какая контрабанда? Я — советский моряк. Это радиолампы для корабля.

— Пойдем к начальнику, там выясним.

Андрей запротестовал, но полицейский настаивал. Из-за угла вышли еще два ажана; стала собираться толпа зевак.

— Я могу опоздать на теплоход, — и Андрей показал свой документ.

Но ажан твердил свое: идем к начальнику.

Пришлось пойти в полицию. Сначала Дымов был спокоен, поскольку считал, что в свертке нет ничего запретного, но чем дальше, тем сильнее нарастала тревога. Появилось подозрение, что здесь не ошибка полиции, а провокация. Какая-то тяжесть стала давить на сердце, и когда приблизились к зданию полиции, это незнакомое ощущение усилилось.

В дежурной комнате их встретил полицейский лейтенант.

— Вот моряк с контрабандой, — доложил ажан, который задержал Дымова.

— Нет у меня контрабанды.

Полицейский офицер вырвал сверток из рук Дымова и стал разворачивать. Между радиолампами оказался брусок опиума.

— А это что? — зло спросил офицер, подняв опиум высоко над головой.

Андрей растерялся. “Откуда взялась эта гадость? Не иначе как подсунул портовый чиновник, который заворачивал лампы. Он заодно с полицией”, — пронеслось в голове моряка. Страх овладевал им, сковывал мысли, и только сознание, что в этом порту стоит его корабль, поддерживало Дымова.

— Это провокация! — крикнул он. — Требую вызвать представителя теплохода!

— Молчи, ты пойман с поличным. Никаких представителей нам не надо. — И, обернувшись в строну ажанов, офицер приказал: — Взять его в камеру.

— Опиум подложили. Никуда не пойду, пока не позовете нашего капитана.

Ажаны взяли моряка под руки, но он оттолкнул их и ринулся к выходу на улицу. Полицейские успели схватить его. Подбежал офицер.

— Выходит, мы подсунули опиум! — крикнул он и наотмашь ударил Андрея по лицу.

Дымов кинулся в его сторону. Хилому лейтенанту не поздоровилось бы, попади он в руки моряка, но на Андрея бросились сразу несколько ажанов, устоять против них он не смог. Они свалили его на пол и стали бить, а потом поволокли через двор и втолкнули в камеру. Андрей больно ушибся о каменный пол и чуть не потерял сознание. Мысль, что он может отстать от корабля, окатила его словно холодная волна, он вскочил и бросился к двери, но ажаны успели захлопнуть ее.

Андрей прислонился к стене. Боль валила с ног, пришлось прилечь на топчан.

Дымов лежал и думал: зачем полиции понадобилось подкладывать контрабанду? Хотели скомпрометировать советского моряка? Это казалось маловероятным. Скорее всего, история с опиумом — только предлог для задержания, а главная цель, видимо, в другом. Наверно, хотят получить от него какие-то сведения. Но какие? Дымов терялся в догадках. Ясно одно: надо выбираться из полиции, пока не поздно. Он встал, подошел к двери и забарабанил кулаками по крепким створкам. До его слуха донеслись протяжные гудки теплохода. Это звали его. Он обрушил на дверь новый град ударов, но за ней по-прежнему стояла тишина.

Прошло больше двух часов, как Дымов ушел с корабля. Теплоход, наверно, задержался из-за него; идут поиски, переговоры с иранскими властями; полиция, конечно, скрыла его арест от капитана теплохода, и теперь корабль скорее уйдет.

Андрей видел, что он не в состоянии ничего измеить. Он сел на топчан. Нахлынули мысли о доме, о близких, о друзьях. Казалось, что теряет все это навсегда. Тоскливо и одиноко стало на душе.

Он вспомнил мать, которая настойчиво не советовала ему поступать на теплоход… Вспомнил покладистого и ласкового отца, страстного радиолюбителя, сумевшего увлечь своим делом и сына. Близкие считали, что такой весельчак и непоседа, как Андрей, не сможет долго заниматься радио, которое требует большой усидчивости. Увлечение Андрея сказалось и на выборе профессии. Он окончил курсы и стал радистом.

Дымов со слезами на глазах вспоминал сейчас вечера, когда отец приходил из гаража, где он работал механиком, они вдвоем брались за усовершенствование самодельной рации, отец, сосредоточенно, нахмурив лицо, осторожно брал своими большими узловатыми пальцами какую-нибудь мелкую деталь…

От этих воспоминаний Андрея оторвали гудки теплохода, извещавшие об отходе.

“А не подумают ли его друзья и капитан, что он сбежал?” — Андрей пришел в ужас, вскочил, но тут же тяжело опустился на топчан. Руки повисли, голова поникла, он весь как-то съежился.

Заскрипела дверная задвижка. Андрей обернулся. В камеру вошел старик. На его полном живом лице с длинным мясистым носом, будто ради забавы свернутым в сторону, расползлась добродушная улыбка. Тучный, обрюзгший, он долго не мог отдышаться.

— Здравствуйте, агаи Каземи! — радостно приветствовал его Дымов.

Старик был шипшандлером, и Андрей знал его по прежним посещениям Бендершаха. Он любил поговорить с Каземи. Старик много рассказывал об Иране, знал массу занятных историй.

В Бендершахе не было ни одного советского гражданина, и Андрей подумал, что капитан попросил Каземи продолжать розыск пропавшего матроса.

— Проклятая астма, — с трудом произнес Каземи. — Если бы аллах вернул мне лет двадцать…

Каземи давно перевалило за полвека. Редкие седые волосы, подкрашенные хной, отливали ржавчиной. Старик много лет жил в Баку. Работая там на нефтяных промыслах и незадолго до войны вернулся на родину. Хорошо говорил по-русски. Часто посещал советские корабли, охотно беседовал с моряками и всегда говорил, что пребывание в Советском Союзе вспоминает с удовольствием.

Пожимая руку Каземи, Андрей спросил:

— Как вы узнали, что я здесь?

Старик не ответил. Сел на табуретку, вынул большой носовой платок и тщательно вытер лицо.

Андрей с удивлением смотрел на шипшандлера. Наконец тот, тяжело дыша, с паузами заговорил:

— Я пришел к тебе с очень серьезным поручением, сынок… От того, как отнесешься к тому, что предложу, зависит твоя судьба.

Дымов не сводил с Каземи глаз. Это был уже не тот чудаковатый, всегда веселый старик.

— Ты задержан с контрабандой. Положение серьезное.

— Опиум мне подсунули.

— Этого не докажешь. Тебя могут осудить. Да и ваши не погладят по головке.

— На корабле никогда не поверят, что я причастен к такому грязному делу.

— Сынок, сейчас идет война, и люди стали более подозрительными. Но безвыходных положений не бывает. У меня есть друзья среди немецких коммерсантов.

“Куда старик клонит?” — насторожился Андрей.

— До них дошли слухи, что в Баку собралось много пароходов из всех портов Каспия. Мои друзья подозревают, что подготавливается вступление Красной Армии в Иран. А для коммерсанта, сам понимаешь, важно проверить это, чтобы вовремя ликвидировать дела. Мои друзья узнали, что полиция задержала советского моряка, и попросили поговорить с тобой. Ты радист крупного судна и многое можешь знать…

Андрей все понял. Немцы с помощью полиции и Каземи хотят выудить у него нужные им сведения. Случилось самое страшное из того, что только он мог предположить: он попал в лапы гитлеровских разведчиков. Наивные попытки Каземи завуалировать это разговорами о “коммерсантах” не могли обмануть моряка.

— Соглашайся, сынок, расскажи, что знаешь.

— Зря ваши друзья рассчитывают на меня, — сказал Андрей. Он старался говорить спокойно.

— Они окажут взаимную услугу: избавят от неприятностей с полицией.

Андрей молчал.

— Что, боишься большевиков? Ты же слышишь по радио: на фронтах у русских дела плохи. Они проиграли войну.

Андрей продолжал угрюмо молчать.

— Тебя заставят рассказать, что происходит в бакинском порту, немцы в Иране всесильны.

Старик считал Дымова недостаточно взрослым и думал, что с ним не придется долго возиться. Мальчишка будет подавлен случившимся, растеряется и выболтает все, что знает. Расчеты его не оправдались, поэтому Каземи решил закончить разговор и обдумать, как вести себя дальше.

— Поразмысли, я зайду утром, — проворчал он и вышел из камеры.

Была глубокая ночь, Андрей беспрестанно ворочался на топчане — то старался лечь так, чтобы телу было не слишком больно, то затыкал уши, чтобы не слышать воя голодных собак на улице… Но не это мешало заснуть — мучали сомнения: поверят ли ему, что он остался честен? Основания для подозрения есть: он сидел в иранской полиции, ему сделали предложение изменить Родине. Андрей не видел выхода. Неужели он лишится Родины? Не увидит больше близких? А что скажут о нем на теплоходе? Каково будет родителям? Он лежал и думал. Где же выход? Требовать вызова представителя советского посольства? Бесполезно, никого к нему не допустят. Бежать и самому добраться до посольства? Как он не подумал об этом раньше? Его камеру отделяет от дежурной комнаты большой пустынный участок, огороженный забором, по соседству других арестованных как будто нет, ночью полицейских на месте мало, это облегчит побег. Планы один фантастичнее другого зрели в голове. Андрей решил проверить, как его стерегут.

— Пить! — крикнул он.

Загремел замок. Вошел полицейский. В одной руке он держал глиняный кувшин с водой, в другой — огромный висячий замок. Андрей взглянул на осоловелое лицо сонного сторожа. Молниеносно созрело решение.

Полицейский положил замок на табуретку рядом с Дымовым и протянул кувшин. Андрей рванулся вперед, обхватил правой рукой шею тюремщика и зажал как в капкане. Растерявшийся ажан хрипел и барахтался, не выпуская кувшина, будто боялся разбить его.

Андрей схватил замок, нанес ажану сильный удар по голове. Тот потерял сознание и повалился на пол. Моряк разорвал на полосы чехол матраца, связал полицейского, заткнул ему тряпкой рот, вышел и запер камеру снаружи.

Пройдя, темный коридор, Дымов вышел во двор. Моряку показалось, что он будто вынырнул после долгого пребывания под водой. Пригнувшись, он пробежал от дерева к дереву, часто останавливаясь и проверяя, не смотрит ли кто из дежурной комнаты. Добрался до ворот, они были на запоре, Андрей перелез через забор и пустился бежать.

Узкие извилистые улицы были безлюдны. Ему много раз приходилось бывать в городе в предыдущие рейсы, поэтому он без особого труда выбрался из лабиринта улочек на площадь. Отсюда обычно отходили автобусы и такси в Тегеран.

Здесь моряк спохватился: сохранились ли у него деньги? Он долго рылся в карманах, пока не нашел в кармане для часов сунутые туда впопыхах, после оплаты ламп, две иранские купюры. Видимо, полицейские не нашли их. Этих денег должно было хватить на оплату проезда до Тегерана. На площади стоял какой-то автомобиль. Андрей подошел. В машине спал шофер.

Через несколько минут машина понеслась в Тегеран.

Андрей был почти счастлив. Все так удачно сложилось. Тревожила только возможность погони, хотя он понимал, что скоро побег вряд ли обнаружат. Полицейский связан надежно и находится в запертой камере. Его найдут лишь тогда, когда он потребуется или придет смена, а это произойдет скорее всего утром. К этому времени можно доехать до Тегерана.

Моряк прислонился к спинке сиденья и вытянул ноги. По телу разлился покой. Он только сейчас почувствовал, как устал за день, как хочется спать. Надо было обменяться хотя бы несколькими словами с водителем, чтобы не вызвать подозрения. Говорить о себе правду нельзя. Неизвестно, как отнесется к нему шофер, если узнает, что он бежал из полиции.

— Я очень тороплюсь по делам в Тегеран и прошу нигде не останавливаться, — сказал по-персидски Андрей.

Шофер не ответил и не проявил к Андрею никакого интереса. Видимо, недовольный такой спешкой, шофер угрюмо молчал. Андрей задремал. Несколько раз он открывал глаза, вокруг было темно, наконец он крепко заснул.

Когда Дымов проснулся, уже взошло солнце. Подъезжали к Тегерану. Миновали окраины. Моряк назвал шоферу улицу, на которой, как он знал, помещается посольство, и как только они подъехали к ней, вышел из такси. Пройдя немного, он увидел на противоположной стороне забор, а около ажурных чугунных ворот вывеску советского посольства.

Андрей не верил своему счастью. Он у цели, пришел конец его мучениям. Моряк заторопился, переходя улицу. Неожиданно его остановил вышедший из-за угла высокий иранец с удивительно маленькой головой на громоздком туловище, узком в плечах и расширяющемся книзу. “Это что за динозавр?” — подумал Андрей.

— Куда идешь? — буркнул иранец, останавливаясь перед Дымовым.

— Я — советский гражданин, мне нужно в посольство, — Андрей решительно шагнул, отстранив иранца.

— Убирайся отсюда! — проревел тот и уцепился за Дымова. Подошли еще два парня. Один из них низкий, щуплый, с нагловатым лицом. Он многозначительно перебрасывал из руки в руку свинцовый кастет.

Андрей осмотрелся. У забора посольства появились еще несколько подозрительных типов. Подъехал автомобиль с опущенными занавесками. Дымов оттолкнул иранца. Молодчики набросились на него, быстро втащили в какую-то калитку, а во дворе свалили на землю и стали связывать.

Андрей защищался, не давая опутать себя веревками. Изловчившись, он ударил одного локтем в живот. Это был парень с кастетом. Он вскрикнул и отполз в сторону. Остальные продолжали бороться. Тот, который остановил его, тяжело дыша, зло бормотал:

— Никуда не уйдешь. Мы тебя давно ждем.

Поднялся парень, которого Андрей ударил в живот.

Он нагнулся и стукнул Дымова кастетом по голове. Моряк почувствовал жгучую боль, мышцы ослабли, он потерял сознание. Последнее, что слышал, были слова главаря, похожего на динозавра:

— Иса, ты, кажется, убил его.

— Клянусь циновкой имама Али, неверная собака прикидывается дохлой мышью! — воскликнул Иса.

— Давай поднимем драчуна, — проворчал главарь.

— Чашм горбан, — ответил Иса, ощупывая, хорошо ли связан моряк. — Не беспокойся, Ашум, ничего с ним не случится.

Они подняли Дымова, вынесли на улицу и втолкнули в подошедший автомобиль.

Из посольства ничего не видели, его здание было расположено в глубине сада. Не появлялись поблизости и прохожие.

Андрей еще чувствовал, как сажали его в машину, а потом в памяти наступил провал. Когда он пришел в себя, в машине было темно. Рядом сидели двое. По тряске Андрей понял, что город с асфальтированными улицами остался позади; ехали по проселочной дороге.

“Куда везут?” — подумал Андрей. Он сидел не двигаясь; от малейшего движения голова, казалось, разламывалась на части. Наконец автомобиль остановился. Иса и Ашум вынесли Андрея из машины и направились к дому, стоявшему за глухим забором в стороне от шоссе. За ними кто-то шел. Постучали висевшим на калитке молоточком в металлическую скобу. В ответ раздался собачий лай.

Встречавший указал, куда поместить Дымова.

Матроса внесли в темную с низким потолком комнатушку. В углу одиноко стоял топчан. Тусклая лампочка едва освещала этот чулан. Андрей обдумывал случившееся. Так удачно выбрался из застенка, и вдруг все рухнуло, он снова в руках врагов. Моряк не мог простить себе неосторожность. Сейчас ему приходило в голову много способов связаться с посольством без всяких осложнений. Стоило бы дождаться выхода на улицу кого-нибудь из сотрудников посольства, подойти к нему и рассказать о себе. Что делать? Как держать себя? Сосредоточиться он не мог: ныла рана на голове, от веревок немели руки и ноги.

В коридоре зазвякали, точно шпоры, плохо прикрепленные к каблукам подковки. В комнату вошли Ашум и Иса. Иса зло посмотрел на Дымова, видимо не мог забыть полученный удар. Новый костюм на нем был измят, словно Иса не доставлял себе труда снимать его, когда ложился спать.

— Как поживаешь, арбаб? — спросил Андрея Ашум и раскатисто захохотал. Ему показалось, что он остроумно пошутил, назвав Дымова хозяином.

За ними вошел мужчина в белом халате с саквояжем и остановился у дверей.

— Пожалуйста, доктор, — пригласил его Ашум.

Врач осмотрел Андрея, торопливо промыл рану, наложил повязку и тотчас ушел. Следом вышли Ашум и Иса.

Через несколько минут опять раздался цокот подковок. Ашум и Иса принесли еду, поставили на стол перед кроватью поднос и освободили Дымова от веревок.

Рана болела, двинуть руками и ногами Андрей не мог, они словно одеревенели.

— Ешь, — сказал Ашум и, забрав веревки, ушел вместе с Исой.

Очень хотелось есть. Андрей покосился на поднос. Кусок зажаренной баранины, стакан чаю и свернутый, как салфетка, лаваш выглядели аппетитно, но моряк сдержал себя и не дотронулся до завтрака.

Приоткрылась дверь, в щели появилась голова Исы.

— Почему не ешь? — спросил он. Андрей не ответил.

Иса ушел и вернулся с Ашумом.

— Голодовка?! — угрожающе закричал Ашум.

Андрей по-прежнему не произнес ни слова.

— Пусть не ест, посмотрим, — многозначительно сказал Ашум, и головорезы вышли.

В соседней комнате их ожидали Югансон и Каземи.

— Смотрите, чтобы моряк, черт побери, не сбежал, как в Бендершахе от этих остолопов. Стоило не заплатить им месяц-два, как они стали относиться к моим поручениям наплевательски, — сказал он Каземи.

— Нельзя ждать доблести от солдат, которым мало платишь и которых плохо кормишь, — заметил Каземи и осекся, поняв, что допустил бестактность.

Югансон свирепо посмотрел в его сторону. Появились Ашум и Иса. Они изогнулись в почтительном поклоне и стали у дверей.

— Как дела? — спросил Югансон.

— Не ест и молчит, — елейным голосом ответил Ашум.

Совсем недавно Ашум сидел в тюрьме за убийство. Ему угрожала виселица. Югансон, искавший помощника, по совету Каземи остановил выбор на Ашуме и через знакомых чиновников помог ему выбраться на свободу. Ашум согласился выполнять любые поручения и подобрал себе в подручные старого друга Ису, неуловимого тегеранского карманника.

— Пойду поговорю с ним сам, — сказал Югансон и направился в каморку, где лежал Дымов.

Моряк понимал, что его не оставят в покое, но ему казалось, что придет опять Каземи.

— Господин Дымов, я пришел поговорить с вами по душам, — сказал Югансон по-русски.

Андрей был готов ко всему. Даже мускулы у него напряглись, словно предстояла рукопашная схватка. Вряд ли кто узнал бы сейчас в нем того весельчака, заводилу, каким его привыкли видеть на теплоходе. Лицо Дымова посуровело, взгляд стал напряженно-гневен.

~ — Положение ваше сложное, и неизвестно, что может быть впереди, — продолжал Югансон. — Иранцы, если вас задержат, осудят за контрабанду, избежите этого, вас арестуют свои по возвращении на Родину. Идет война. Нет времени разбираться в причинах вашего исчезновения с парохода, а терпеть сомнительного человека русские не станут. Вас расстреляют.

Югансон помедлил, словно для того чтобы дать время уяснить все, что он сказал, а потом продолжал:

— Donnerwetter, вы между двух огней. И только мы можем спасти вас. Мы, немцы, не воюем против русских, мы боремся с большевиками.

Югансон опять сделал паузу, наблюдая, какое впечатление произвели его слова. Андрей лежал неподвижно, закрыв глаза.

— Мы уладим дело с иранской полицией, — вкрадчиво проговорил Югансон. Ему показалось, что моряк подавлен. Еще немного, и он расскажет о том, что делается в Баку.

Немец уже предвкушал свой успех при докладе шефам. Он внесет ясность в вопрос, который тревожил их: что готовится в Баку — эвакуация заводов или вторжение в Иран?

— Но для того чтобы избежать суда за контрабанду, — продолжал он говорить Дымову, — вы должны подписать вот это заявление на имя иранских властей. — Под влиянием все возрастающей уверенности в том, что ему удалось сломить моряка, Югансон улыбнулся. Он вынул из кармана лист бумаги, помахал им, как платочком, и положил обратно. — В заявлении просьба снять с вас обвинение и дать политическое убежище. Война скоро кончится. На днях возьмем Москву. Захотите — вернетесь домой, там уже не будет большевиков.

Моряк открыл глаза, приподнялся на кровати.

— Чем я должен расплатиться за это?

— О, совсем ерунда! Перечислить суда, стянутые в Баку из других портов, и сказать, для чего это делается.

— Этого вы от меня не дождетесь.

Ответ был неожидан для Югансона. Хорошее настроение его моментально улетучилось.

— Советую подумать как следует, прежде чем отказываться, — бросил он, глаза его недобро заблестели.

— Лучше быть расстрелянным по ошибке, чем стать предателем, — и Дымов повернулся спиной.

Сильно толкнув ногой дверь, Югансон вышел. Появился Ашум.

— Последний раз спрашиваю: будешь говорить, собака? — крикнул он, останавливаясь возле Андрея.

Вошел Иса и тоже встал рядом. Дымов молчал, словно не слышал их.

— Иса, начинай, — приказал Ашум.

“Что они собираются делать?” — подумал Андрей, и слабость разлилась по всему телу.

Иса и Ашум связали Дымова, оголили ему спину.

Иса вынул из-под рукава жгут из бычьих жил, ударил, подождал, потом снова ударил. Удары сыпались один за другим. Дымов стиснул зубы. Ашум с ненавистью смотрел на моряка. Упорный. Из такого, пожалуй, ничего не вытянешь. Плакали денежки, обещанные Югансоном. Он махнул Исе рукой: погоди. Склонился над Дымовым.

— Ну как, довольно? Будешь говорить?

Собравшись с силами, Андрей повернулся в его сторону и плюнул в лицо. Ашум отскочил, выхватил жгут из рук Исы и стал бить Дымова куда попало — по спине, по плечам, по голове, ударил по ране, которую нанес кастетом Иса. Дымов выгнулся всем телом и, теряя сознание, распластался на топчане. Ашум бросил плеть, кивнул Исе:

— Приведи его в чувство.

Иса брызгал водой на лицо Дымова, рассуждал вслух:

— Осел. Чего упрямится? Не хочет порывать с родиной? С деньгами везде будет родина.

Вскоре в камере появился Каземи:

— Ты напрасно нагрубил немцу.

Андрей не ответил.

— Сам ты не найдешь выхода. Послушай меня. Немец обещал, если расскажешь о пароходах в Баку, он сделает так, что попадешь на родину реабилитированным в глазах своих соотечественников. Он имеет связи в полиции и сможет организовать официальную передачу тебя полицией в ваше посольство. Полиция заявит, что ты это время сидел у них, и извинится за твой арест по недоразумению. Не затягивай, Андрей, соглашайся. То, что ты пробыл под арестом несколько дней не по своей вине, не может тебя скомпрометировать.

Андрей молчал. Старик зашептал:

— Не отвергай помощь, которую предлагают, немцы все равно добьются своего.

Дымов даже не повернулся в его сторону. Старик с обиженным видом встал и вышел.

Илья просматривал документы фирмы “Барони”, когда вошел Али и доложил о приходе агаи Браунинга. Так Али называл Югансона. Югансон раздраженно швырнул шапку на диван. Али взял ее и вышел из комнаты.

— Неприятности? — спросил Илья. Югансон и Илья довольно откровенно говорили друг с другом о делах, которыми они занимались по заданию немецкой разведки. Илья рассказывал Югансону о своих успехах и неудачах. Югансон отвечал тем же, и это было очень важно для Ильи. Сведения, которые он сообщал затем в Москву, помогали в известной степени парализовать деятельность германской разведки против Советского Союза, которая велась с иранской территории.

— Неприятности пока нет, но она не исключена. Мне попался орешек вроде Силина, которого, помнишь, не мог раскусить Реслер.

— Опять захватили русского?

— Моряка с парохода “Комсомолец”.

— Ну, и что с ним?

— Он крепко заперт на даче купца Амири под Тегераном. Пока молчит.

— А если он ничего не скажет?

— Завтра его будем пытать и, если ничего не добьемся, ликвидируем, чтобы не осталось никаких следов.

Илья внутренне содрогнулся. Надо вызволить моряка.

— Не одолжишь ли мне, Вальтер, туманов сто. Отдал все деньги жуликам, которые занимаются моряком, а сам остался без гроша.

— Пожалуйста, Эрих. — Илья понимал, что возможность всегда одолжить денег — немаловажный фактор в дружеском отношении Югансона.

Илья отсчитал сто туманов. Югансон поблагодарил и ушел. Илья поспешил к Роушан. К счастью, она была дома одна. Он вбежал, запыхавшись.

— Нужна твоя помощь, Роушан, — торопливо заговорил он. — Немцы обманом задержали советского моряка, они пытают его, чтобы выведать, что творится в Баку. Моряк пока ничего не сказал. И я уверен — не скажет. Его убьют, Роушан! Я мог бы позвонить в советское посольство, мог. послать записку. Посольство само ничего не сможет предпринять, обратится в министерство иностранных дел Ирана, а там наверняка затянут дело, и немцы убьют моряка, чтобы скрыть следы.

— Что же я могу сделать, Самуэль?

— Помнишь, ты рассказывала о своих друзьях. Они могли бы помочь.

— Тот, кто был бы способен помочь, арестован.

— Неужели не осталось на свободе его друзей?

— Верно, верно. Ведь Габиб не арестован, — обрадованно сказала Роушан, — я сегодня поговорю с ним,

— Нельзя терять ни минуты, Роушан.

— Хорошо, милый, я пойду в университет, наверно, Габиб сейчас там.

— Иди, не задерживайся. Моряка заперли на даче купца Амири где-то под Тегераном. Я думаю, дачу нетрудно разыскать. Охраняют его два уголовника. Я зайду к тебе через час.

Шум в коридорах университета, от которого Роушан уже успела отвыкнуть, оглушил ее. Был как раз перерыв. В сутолоке Роушан не сразу разыскала Габиба. Он, улыбаясь, отвел ее в тихий уголок.

— Зачем я понадобился тебе, Роушан?

— Габиб, ты должен мне помочь.

Габиб выслушал ее.

— Негодяи! Эти немцы ведут себя у нас, как в своей колонии. Их надо проучить. Я поговорю с ребятами. Дачу купца Амири мы найдем.

— Не опаздывай, Габиб. Это надо сделать сегодня, пока они еще не начали истязать несчастного. А освободить его можно было бы так… — и Роушан объяснила план, придуманный Ильей.

— Не беспокойся, все будет в порядке. Это инициатива твоего швейцарца? — улыбнулся Габиб.

— Нет, что ты. Какое ему дело до таких вещей. Он только коммерсант. Я узнала о моряке от клиентов моего отца. А как освободить беднягу, придумала сама.

— Ну, хорошо. Побегу разыскивать друзей. У меня в железнодорожных мастерских есть два паренька, они с удовольствием помогут.

Очнувшись, Андрей увидел, что Иса и Ашум стоят у жаровни. Несмотря на знойный день, она была полна горящих углей. Иса медленно поворачивал в огне металлические прутья.

— Ну, если сейчас не будешь говорить, немец сделает из твоей спины шашлык! — закричал Ашум.

Андрей молчал. Ему казалось, что молодчики только пугают его.

Югансона все не было. Ашум и Иса продолжали возиться с жаровней. В каморку неожиданно вошли несколько полицейских и офицер. Полицейские подталкивали впереди себя старуху, хозяйничавшую на даче.

Ашум и Иса растерялись.

— Развяжите этого человека. По указанию правительства мы должны забрать его в полицию, — приказал офицер.

— Агаи капитан, я не могу этого сделать, — сказал Ашум и, подойдя к офицеру, зашептал ему что-то на ухо.

Но офицер не дослушал его до конца.

— Мне незачем это согласовывать ни с кем. Я имею указание доставить советского моряка в тахминат. Скажите спасибо, что не забираю и вас. — Офицер дал команду полицейским развязать моряка и отвести в машину.

В машине полицейские заботливо поправили Дымову повязку на голове.

“Из одного застенка попадаю в другой, — подумал Андрей. — Не хватало еще побывать в руках тахминатчиков”.

Полицейские сидели молча. Дымов смотрел в окно и думал о том, как поступят с ним в политической полиции. Машина приближалась к центру Тегерана, потом свернула на улицу, на которой находится советское посольство. У входа в посольство шофер затормозил.

— Вот твое посольство, можешь идти туда, — сказал офицер, и на его лице с тонкой полоской черных усиков появилась улыбка.

Дымов недоверчиво смотрел на офицера.

— Мы не полицейские, а просто иранцы. Таких у нас большинство. Ты сталкивался до сих пор с непорядочными людьми, и мы решили помочь тебе вырваться из их рук.

Андрей молча пожал мнимым полицейским руки, вышел из машины и скрылся за оградой посольства.

X

Илья и Югансон прогуливались по улице Надыри. Они ждали машину, которая должна была доставить их в особняк Базегяни. Югансон нервно кусал губы.

— Я поставил на ноги всех своих людей, но никаких результатов. Тахминат официально заявил, что полицейских за моряком не посылал. Что сказать Миллеру, не знаю. Он страшно обозлится. Черт побери, из-за этого можно угодить на фронт. Миллер беспощаден.

— Я понимаю тебя. Неприятно, конечно, — поморщившись, сказал Илья. — Они использовали наш же метод. В Бендершахе моряка брали твои люди, переодетые полицейскими. Те, что освобождали, тоже одели своих в полицейскую форму.

Илья улыбнулся. Он знал, что действовал наверняка. В Иране свирепствовал полицейский террор. Форма полицейского наводила страх. Каждый ажан, не говоря уже об офицере, воспринимался как большой начальник. И конечно, уголовники, охранявшие моряка, не рискнули не подчиниться требованию полицейского капитана. Им и в голову не могло прийти попросить документы. Это было бы расценено как оскорбление и могло закончиться весьма печально. К тому же Ашум и Иса, как и многие иранцы, были неграмотны. Илья сомневался только, удастся ли друзьям Роушан быстро достать полицейскую форму и оружие. Но и с этим они быстро справились. Оружие у них было, а мундиры дали друзья-полицейские.

Югансон угрюмо покашливал.

— Не унывай, Эрих, найдется твой моряк, — приободрил его Илья.

— Он, пожалуй, уже в советском посольстве и для нас теперь недосягаем, — проворчал Югансон.

Подошел синий “форд”.

Через десять минут они были на конспиративной квартире Миллера.

— Слышали? Советы прислали иранцам еще одну ноту. Можно ждать вторжения в ближайшие дни, а мы еще не закончили приготовлений к перевороту, — этими словами встретил их взволнованный Миллер. Он был один, Канарис уже возвратился в Берлин.

— Мы знаем о ноте, — сказал Илья.

— Готовы ли вы пустить в ход механизм по уничтожению намеченных объектов?

— Вполне готовы, — ответил Югансон.

— Ваша операция приобретает исключительно важное значение. От вас зависит многое. Надо быть готовыми в ближайшее время вместе с Киреевым выехать на север и ждать там моего приказа. Как только в Иран вступит первый большевистский солдат, взрывайте мосты и тоннели. Помогает ли вам Киреев?

— Он очень нерасторопен, — ответил Югансон.

— Это я за ним тоже замечал. Почаще контролируйте его.

— Герр подполковник, я хочу доложить вам, как обстоит дело с моряком, — нерешительно проговорил Югансон. Его совсем нельзя было узнать, он был словно пришибленный. Куда девался его апломб, бас.

— Очень кстати, Югансон. Меня это интересует. Я давно хотел спросить, как идут с ним дела. — Миллер повернулся к Илье: — Вас, Шульц, я не задерживаю. Вы можете ехать отдыхать.

Илья поклонился и вышел.

Из особняка Светлов выехал на том же “форде”. В центре города он вышел из автомобиля и пешком направился домой.

Шел он медленно, углубившись в свои мысли. Трудная перед ним стояла задача. Надо было сорвать задуманную немцами диверсию и сделать это так, чтобы остаться непричастным к этому в глазах немцев. События разворачивались с исключительной быстротой. Не прошло и двух недель, как он говорил с адмиралом Канарисом, и тот поручил ему подготовку диверсии, и вот настало время осуществлять намеченный план. Илья умело использовал медлительность Киреева и не торопил его. Югансон совсем устранился от участия в подготовке диверсии: он не верил в возможность вступления в Иран советских войск. Но надеяться на то, что Киреев по своей медлительности, а Югансон по беспечности сами провалят операцию, нельзя, нужно помочь им в этом.

Шагая по улице, Илья обдумывал детали своего контрплана. По дороге попалось полупустое кафе. Илья зашел, заказал чашку кофе и набросал сообщение в Москву. Он информировал о подготовке диверсии и сообщал, что думает предпринять для срыва фашистского плана. Из кафе Илья направился в гараж, в котором обычно брал машины напрокат. Взяв легковой “студебеккер”, поехал в сторону Шимрана (дачная местность близ Тегерана) у подножия Демавенда. Недалеко от шоссе был тайник, в котором хранилась рация.

Выехав из города, Илья заметил, что за ним неотступно следует “бьюик”. Сильная новая машина не пыталась обогнать его изрядно потрепанный “студебеккер”, словно водитель “бьюика” умышленно сохранял определенную дистанцию. Сидевший рядом с шофером пассажир то и дело выглядывал в окно. Светлову показалось, что из “бьюика” ведут наблюдение за ним. Он остановил свою машину, вылез, наклонился над колесом, не сводя глаз с преследователей. “Бьюик” свернул с шоссе, скрылся за деревьями.

Илья знал — дороги там нет, значит, в “бьюике” сидят и выжидают. Это еще больше встревожило его. Похоже, что за ним следят. Неужели он допустил неосторожность? А может, просто иранская контрразведка в целях “профилактики” установила за ним наблюдение? Илья досадовал: задерживалась передача сообщения в Москву. Делать было нечего. Он снял колесо и поставил запасное. “Бьюик”, урча, выскочил из-за деревьев и помчался по шоссе. Пронзительно заскрипели тормоза. Над Ильей наклонился человек. Пахнуло спиртным.

— Не надо ли помочь?

Илья глянул на него — типичный прожигатель жизни. Скользнул глазами по машине. За рулем сидела сильно накрашенная блондинка.

— Спасибо. Лопнула камера, но я уже сменил ее, — ответил Илья.

— На этом огненном асфальте камеры трескаются без конца, — сказал иранец. Он уселся рядом с блондинкой, осоловело посмотрел на нее. — Илья облегченно усмехнулся — иранец даже не сообразил, что сейчас вечер и асфальт давно остыл. — Поедем, Хазри, — сказал он своей даме. — Я знаю, там дальше есть укромное местечко…

Выждав, когда “бьюик” скрылся из виду, Илья повел машину дальше. В знакомом месте свернул с шоссе, погасил фары. Оставив машину в роще, пошел пешком. У каменного моста через высохшую речку, где уже никто не ходил и не ездил, он остановился, оглядевшись, вынул из углубления в устое моста тщательно завернутую рацию “телефункен”, распаковал ее и настроил на нужную волну. Посмотрел на часы. До сеанса — пять минут. Илья встал и осмотрелся. Кругом ни души. Мост стоял в лощине, прикрытой рощицей, его было не видно с шоссе. Илья отстукал сообщение. Выждал, слушая писк морзянки. Его поблагодарили и дали указание — поддерживать в дальнейшем связь со специальной группой, которая находилась на советско-иранской границе. Илья повторил про себя ее координаты. Спрятав рацию, он вернулся в город и, оставив машину в гараже, пошел домой.

Несмотря на поздний час, Али не спал. Он пытливо посмотрел на хозяина. Агаи Зульцер что-то очень озабочен. Куда-то уходит, а возвращаясь, сидит молча, много думает. Али был убежден, что за всем этим кроется женщина. Наверно, арбаб скоро женится. На ком же? Али вспомнил, что господин Зульцер часто посылал с ним букеты цветов в дом Сафари. Все понятно — у Сафари красивая дочь. Али взгрустнулось. Как-то отнесется к нему хозяйка? А вдруг придется уходить от агаи Зульцера? Али будет жаль потерять такого арбаба. Али вспомнил, как агаи Самуэль помог ему, когда болела жена; помог арбаб и тогда, когда Али выдавал дочь замуж. Не будет больше такого хорошего места. Чем больше думал Али, тем ему становилось грустнее.

На следующий день Илья должен был встретиться с Гутманом. Придет ли этот прощелыга? Удастся ли его обезвредить? Пока придется пустить в ход деньги.

Перед тем как лечь в постель, Илья просматривал вечернюю газету. Аршинный заголовок ударил в глаза:

“ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО

Рабочие ремонтировали шоссе Тегеран — Пехлеви. Один из них уронил в ущелье лопату. Спустившись вниз, он увидел на крутом обрыве, среди густой зелени, лежащего человека. Заподозрив неладное, рабочий окликнул его, но тот молчал. Рабочий подполз к нему и обнаружил, что он мертв. Неизвестный был убит двумя выстрелами в голову. Была вызвана полиция. Как установлено, убийство совершено несколько дней тому назад. Никаких документов при убитом не оказалось. В карманах обнаружено лишь около пятидесяти туманов. Владелец чайханы, расположенной недалеко от места происшествия, и завсегдатаи этого заведения опознали в убитом эмигранта из России, который три дня провес в чайхане, направляясь, по его словам, в поисках работы с севера страны в столицу. По мнению полицейких органов, здесь скорее всего имеет место убийство по политическим мотивам. Об ограблении не может быть речи, поскольку убитый был беден, да и те деньги, которые он имел, оказались при нем. Убийцы их не взяли. За два дня перед тем как покинуть чайхану, где этот эмигрант увлекся курением опиума, он встретился с проезжавшим в Тегеран иностранцем. Иностранец, видимо, дал эмигранту денег, так как до этой встречи тот не имел ни шая. Иностранец был на машине марки “оппель”, серого цвета. К сожалению, никто из видевших его не обратил внимания на номер машины. Но, по мнению полиции, разыскать этого иностранца не составит особого труда. Когда эмигрант вернулся в чайхану, хозяин спросил его, с кем он разговаривал. Эмигрант махнул рукой и ответил: “Это мой земляк”. Дальнейшее расследование продолжается”.

Подробные отчеты о ходе следствия будут помещаться только в нашей газете”.

Илья в эту ночь долго не мог заснуть. Гутман убит. Кто и зачем это сделал? Скорее всего немцы рассчитались с ним за отказ выполнить их задание, а может быть, его убили собутыльники из чайханы. Смерть Гутмана не избавляла Илью от угрозы провала. Полиция действительно может пойти по ложному следу и заняться розыском иностранца, установить его, начнут проверку, которая может закончиться трагически.

На следующий день Илья, проснувшись рано утром, включил стоявший у кровати приемник, настроил на Москву. Передавалась советская нота иранскому правительству.

“…Советское Правительство, руководствуясь чувством дружбы к иранскому народу и уважением к суверенитету Ирана, всегда и неизменно осуществляло политику укрепления дружественных отношений между СССР и Ираном и всемерного содействия процветанию иранского государства”, — чеканил диктор слова советской ноты, приводя конкретные факты дружелюбия со стороны Советского Союза, выразившегося в отмене в 1918 году всех соглашений, которые в каком бы то ни было отношении ограничивали или стесняли права иранского народа на свободное и независимое существование.

Диктор привел слова ноты о том, что Советское правительство аннулировало все платежи Ирана по царским обязательствам, прекратило всякое вмешательство в доходы Ирана, полностью отменило унизительную для Ирана и несовместимую с принципом его государственного суверенитета консульскую юрисдикцию, согласно которой на дела российских граждан в Иране не распространялась компетенция иранских судов.

Далее перечислил целый ряд предприятий, безвозмездно переданных Ирану, — железные и шоссейные дороги, сооруженные на территории Ирана Россией, привел факты содействия экономическому развитию Ирана, в результате чего Иран получил возможность широкой организации некоторых важнейших отраслей своего хозяйства.

“Однако, за последнее время и, особенно с начала вероломного нападения на СССР гитлеровской Германии, — продолжал диктор, — враждебная СССР и Ирану деятельность фашистско-германских заговорщических групп на территории Ирана приняла угрожающий характер. Пробравшиеся на важные официальные посты более чем в пятидесяти иранских учреждениях германские агенты всячески стараются вызвать в Иране беспорядки и смуту, нарушить мирную жизнь иранского народа, восстановить Иран против СССР, вовлечь его в войну с Советским Союзом. Агенты германского фашизма вроде фон Радановича, Гамотта, Майера, Вильгельма Сапова, Густава Бора, Генриха Келингера, Траппе и др., прикрываясь своей службой в разных германских фирмах (АЕГ, Феррошталь, Гарбер, Ортель, Лен, Шихаду), в настоящее время дошли до крайних пределов в своей подрывной работе по организации диверсионных и террористических групп для переброски в Советский Азербайджан, а раньше всего, в главный советский нефтяной район — Баку, и в Советский Туркменистан, с одной стороны, и по подготовке военного переворота в Иране, с другой”.

Затем диктор перечислил конкретные факты преступной деятельности немецкой агентуры в Иране и напомнил, что иранское правительство было трижды предупреждено, однако ничего не сделано для пресечения произвола гитлеровцев.

“Вследствие этого Советское Правительство оказалось вынужденным, — продолжал диктор, — принять необходимые меры и немедленно же осуществить принадлежащее Советскому Союзу, в силу статьи 6-й Договора 1921 года, право — ввести временно в целях самообороны на территорию Ирана свои войска”.

Илья вскочил с кровати, быстро оделся. Али принес утренние газеты. Илья даже не дотронулся до них. Слуга удивленно смотрел на своего хозяина. За дверью послышались торопливые шаги. Запыхавшись, вбежал Югансон.

Как только слуга вышел, Югансон спросил:

— Ты уже слышал? Большевики вторглись в Иран. Нам приказано немедленно выехать на место и приступить к операции.

Илья быстро собрался, и они пошли в гараж. Оттуда на “оппеле” заехали к Кирееву и втроем помчались на север.

Навстречу, сигналя, неслись автомобили, груженные чемоданами, узлами, свертками.

Киреев забился в угол машины и молчал.

— Бегут. Не успели даже собраться как следует. Есть, наверное, причины не встречаться с большевиками, — пробасил Югансон.

Илья с облегчением подумал, что сейчас иранской полиции будет, конечно, не до убийства какого-то эмигранта. Опасность несколько отдалилась.

В охотничьем домике Дохуды собрались Югансон, Светлов, Киреев, Дохуда, Курбан и Реза.

— Вам, Киреев, с Курбаном и Резой надо выехать в Миане и начать операцию. Я и Мартин Бабах пока останемся здесь, — приказал Югансон.

— Но красные уже давно перешли границу, я могу столкнуться с ними. Зачем же лезть им в пасть, — возразил Киреев.

Курбан и Реза согласно закивали головами.

— Мы будем похожи на баранов, которые сами пришли на бойню, — заметил Курбан.

— Болваны! Для достижения такого сходства вам не надо ходить на бойню, — прошипел разозлившийся Югансон.

Курбан и Реза понуро молчали.

— Лучше начать с тех объектов, что ближе к Тегерану, — предложил Киреев. — Ведь взрывчатка по местам еще не развезена.

— Как? Вы еще не развезли взрывчатку?! — вскипел Югансон. — Это предательство! Мы ничего не успеем сделать.

— Позвольте, позвольте! Вам было известно о том, что взрывчатка пока на складе. Никаких указаний вы нам не давали, — пытался оправдаться побледневший Киреев.

— Какие еще указания? Вы сорвали операцию! — Югансон повернулся к Илье: — Разоружить и арестовать!

Светлов отобрал у всех троих пистолеты, втолкнул Киреева и контрабандистов в чулан.

— А вы, агаи Дохуда, достаньте несколько машин для переброски взрывчатки.

— Пойду и сделаю все возможное, — сказал Дохуда и вышел.

— Я свяжусь с Тегераном, расскажу об обстановке. Нам придется действовать вдвоем. — Светлов вышел вслед за Дохудой.

Вскоре он вернулся.

— Ничего не получилось. Тегеран молчит.

— Я сейчас попытаюсь связаться сам!

— Не надо, Эрих, скоро время нашего очередного сеанса с Тегераном, тогда и поговорим. Пока русские не пришли, выведем из строя наиболее важные объекты. Давай возьмемся быстрей за дело.

Югансон заколебался. Чувствовалось, что ему не хотелось делать все самому.

— А может быть, освободим тех? — кивнул он на чулан. — Пусть помогут нам, — нерешительно предложил он. — Чтобы не терять времени, пошлем Киреева с Курбаном и Резой за взрывчаткой, она недалеко, хранится на бакалейном складе фирмы “Краузе и сын”.

— А где гарантия, что Киреев не предатель? Надо посоветоваться с Тегераном, — возразил Илья.

Югансон угрюмо проворчал:

— Теперь Миллер рассчитается со мной за все. Припомнит и моряка.

Они сидели, курили сигарету за сигаретой, оборачиваясь иногда на стук из чулана, где бесновались Курбан и Реза. Контрабандисты требовали увезти их отсюда, так как скоро должны появиться красные.

Югансон успокаивал их: вот свяжется с Тегераном и получит оттуда указание. Арестованные на некоторое время утихали, а потом опять поднимали крик.

Наступило время сеанса с Тегераном. Светлов поехал на “оппеле” к дому в поместье Дохуды, где находилась рация.

— Смотрите, смотрите, русские! — встретил его испуганный Дохуда, который ждал там машины. Он потащил Илью к окну, из которого был виден коттэдж, где находился Югансон с задержанными.

Советские военные вывели Киреева, Югансона и контрабандистов и направились с ними к небольшой рощице, сквозь листву которой серебрился самолет.

Реза, обычно не хромавший, сильно припадал на раненную когда-то ногу и держался за руку Курбана. Оба еле брели, десантники все время торопили их. Югансон, наоборот, шел быстро и, размахивая руками, что-то взволнованно говорил своим конвоирам. Киреев несколько отстал от остальных с офицером, который командовал десантом.

— Смотрите, он беседует с русским офицером, как со своим, — заметил Дохуда.

— Киреев же русский.

Дохуда повернулся в сторону Ильи с таким видом, будто только что узнал, что Киреев русский.

— Это его работа… Он дал знать русским, — разволновался Дохуда.

Илья пожал плечами. Десант прибыл по его сигналу. Когда Илья ходил связываться с Тегераном первый раз, он сообщил находившейся поблизости советской специальной группе, где находятся диверсанты.

— Что делать? Что делать? Русские солдаты у меня в имении, — метался Дохуда.

— Войска не могли продвинуться так быстро. Это просто десант. Его вызвал, наверно, Киреев. Он — предатель. Десант прибыл на самолете и с задержанными вернется обратно.

Дохуда немного успокоился.

— Сейчас займусь подготовкой к отъезду, а то придется все бросать на волю аллаха.

Илья связался с Тегераном и сообщил, что Киреев сорвал операцию, основные участники ее захвачены советским воздушным десантом, а ему с Дохудой удалось случайно спастись. Светлов высказал предположение, что Киреев предатель и десант вызвал именно он. Миллер тут же передал указание бросить все и выбираться из тех мест.

Укрыв рацию, Светлов выехал в Тегеран.

Рано утром Илья был уже в Тегеране. Город выглядел необычно. Несмотря на часы “пик”, на улицах не чувствовалось суеты. Автомобили проезжали будто медленнее, фаэтоны еле тащились, многие магазины были закрыты. Прохожие, вместо того чтобы, как всегда, не обращая внимания друг на друга, торопиться каждый по своему делу, собирались группами и обсуждали волновавший всех вопрос — вступление советских и английских войск.

Илья, переходя от группы к группе, прислушивался к разговорам. Много было разных толков и предположений, но общим оставалось мнение, что правители страны находились по существу в плену у немецких фашистов.

Какой-то толстяк, размахивая связкой огромных ключей, видимо от лавки, старался своим зычным голосом перекричать всех.

— А почему некоторые наши деятели попали в объятия немецких фашистов? Надо понимать, господа. Их на это натолкнула ненависть к английским угнетателям. Несколько веков они наживаются на нашей нефти, грабят нас.

Но торговца мало кто слушал. Стоявший рядом с ним широкоплечий и высокий мужчина в форме чиновника почтового ведомства спокойно, но таким густым басом, что сразу заглушил все остальные голоса, сказал:

— Правда, на нашу землю вступили иностранные войска, русские и английские, но в этом есть и хорошая сторона — войны на иранской земле не будет, а пойди мы за немцами, наша земля содрогалась бы сейчас от разрывов бомб, горели бы города и села.

Раздался одобрительный гул голосов.

Илье надо было условиться с Миллером о встрече. Он вышел на Лалезар и направился к большому магазину, где, как он знал, имелся телефон. Автоматов на улицах не было. А в этом магазине телефон был в будке, и свободно можно было назвать нужный номер.

В магазине Илью знали. На его приветствие хозяин и продавцы ответили почтительными поклонами.

— Говорит Зульфугери, — сказал Илья, узнав в ответившем по телефону Миллера. — Могу ли я вас видеть сегодня? — спросил он по-немецки. Называть свою фамилию или фамилию Зульцер было бы неосторожно, телефонный разговор могли подслушать.

— Приезжайте к девяти вечера, — ответил Миллер и повесил трубку.

Это означало, что без четверти девять у памятника Саади Илью будет ждать синий “форд”, который и доставит его в особняк Базергяни.

Как отнесется к нему Миллер после срыва операции? Поверит ли этот опытный разведчик тому, что он станет рассказывать? Все это беспокоило Илью. На встрече с Миллером должно определиться, достаточно ли чистым выходит он из этой операции. Правда, у Ильи был свидетель Дохуда, которому немцы верили.

Вечером Илья пришел на условленное место. Там его ожидал синий “форд”.

Невысокий, сухой, Миллер на этот раз показался Илье ниже и худее обычного. Он был взволнован и долго сокрушался, что не сумел разобраться в Кирееве. Миллер рассказал, что несколько часов тому назад в Тегеран, спасаясь от красных, приехал Дохуда.

— Он говорит, что как только появились большевистские части, они сразу захватили наши склады с взрывчаткой и оружием, Дохуда видел, что красноармейцев, обнаруживших склады, сопровождал Киреев.

“Они взяли Киреева с собой, чтобы отвести подозрение от меня. О местонахождении складов наши знали давно, им незачем была помощь Киреева, — с удовлетворением подумал Илья, — приезд Дохуды как нельзя более кстати”.

Миллер снял пиджак, бросив его на спинку кресла. Садясь, он сказал:

— Русские опередили нас. Через три дня должен был состояться переворот, который готовили мы, и тогда все пошло бы по-другому. Как только вступили русские и англичане, кабинет Али Мансура сам подал в отставку, а новое правительство во главе с Форуги тут же отдало приказ своим вооруженным силам воздержаться от сопротивления русским и английским войскам. Подвело нас неверие в то, что русские могут вторгнуться в Иран. Смотрите, вошли и английские войска. Англичане сумели все-таки договориться с большевиками. Нас застали врасплох.

Миллер встал, надел пиджак и, опускаясь в кресло, продолжал:

— Все-таки жаль, что не удалось поднять в воздух намеченные объекты. Хотя новое иранское правительство и отказалось от сопротивления, надо было бы насолить русским.

Илья считал свою миссию в Иране законченной. Теперь неплохо бы вновь возвратиться в Берлин. Советской разведке важно было иметь своего человека в центральном аппарате абвера. Поэтому, выждав, когда Миллер кончит сокрушаться, он сказал:

— Не думаете ли вы, что мне теперь небезопасно оставаться в Иране? Киреев может разыскать меня и выдать русским.

— Пожалуй, это так. А жаль. Если бы не Киреев, вы могли бы со своим швейцарским паспортом свободно остаться. Ведь всем германским подданным придется уезжать.

Миллер встал и снял пиджак. От волнения его бросало то в жар, то в холод.

— Если последует указание, я рискну, — предложил Илья.

Подумав немного, Миллер предложил:

— Давайте запросим адмирала Канариса.

Через два дня Светлов получил указание возвращаться в Берлин.

С тяжелым сердцем он шел к Роушан.

— Я получил указание фирмы немедленно возвратиться в Швейцарию, — сказал он ей.

Она удивленно смотрела на него.

— Но почему? У тебя здесь много незаконченных дел.

— Видимо, хотят выяснить обстановку, которая сложилась в Иране в связи с вступлением союзных войск. Не помешает ли это дальнейшим коммерческим предприятиям.

Роушан тяжело опустилась в кресло. На глазах у нее заблестели слезы.

Илья жалел, что не может сказать Роушан правду. Если бы она знала, для чего это делается, то отнеслась бы к его отъезду спокойнее.

— Я напишу тебе из Швейцарии, — пытался утешить ее Илья.

Роушан молчала, устремив неподвижный взор куда-то в пространство.

— У меня такое предчувствие, что мы никогда больше не увидимся, — сказала она и обняла Илью.

Он не стал ее разубеждать. Ему не хотелось продолжать говорить неправду.

В Швейцарии Илья явился в фирму “Барони”. Отто Крамер встретил его, как хорошего знакомого.

— Добираться до Германии придется нелегально. В Берлине считают, что швейцарский паспорт вам еще понадобится, а если в нем будет отметка о поездке в Германию, это снизит его ценность, — сказал он.

— Как же мне быть? — спросил Илья.

— Надо вернуть документы в паспортное бюро. Побудьте несколько дней в конторе, а потом возвращайтесь тем же путем, каким и приехали из Германии. Таковы указания Берлина.

Илья составил отчет для фирмы, написал два письма Роушан. В последнем сообщил, что его срочно командируют в США. Оформив документы в паспортном бюро, Илья выехал в Цюрих к Генриху Гелю. Гель, как и прежде хозяин хутора Бенц, поздно ночью перевез Илью через Рейн на германский берег.

На хуторе Бенца Светлова ждал младший офицер абвера. Он привез ему форму и документы. Илья переоделся и, не дожидаясь рассвета, выехал на машине в Мюнхен, чтобы пересесть там на берлинский экспресс.

XI

Илья не узнал Берлина. От немецкой аккуратности не осталось и следа — улицы запущены, витрины заколочены, многие магазины закрыты. Машин мало, И дома все изменилось.

Ганс Шульц совсем одряхлел. Он плохо видел, еще хуже слышал и говорил невнятно. Очень постаревшие Амалия и Эмма измучились с ним. К приезду Ильи старик остался равнодушен. Видно, война и одиночество доконали старого Ганса.

Илья был подготовлен к этому. По письмам старика чувствовалось, что он совсем плох.

Утром Илью вызвали к Канарису.

В кабинете адмирала все было по-старому, если не считать отсутствия собачонок. Да на большой карте мира появилось больше разноцветных флажков, которыми Канарис отмечал ход военных операций.

Не изменился и сам адмирал. Он радушно встретил Илью, справился о здоровье Ганса Шульца и долго сокрушался, что тот скверно чувствует себя.

Илья доложил ему, как была сорвана диверсия на иранских дорогах, Канарис сказал:

— Вас поздно включили в операцию, но я надеялся, что вы позаботитесь, чтобы все было готово.

— Я торопил Югансона и Киреева, докладывая о своих опасениях Миллеру.

— Югансон — бездельник.

— Простите, экселенц, но мне кажется, что основная беда в неожиданности вторжения большевиков.

— Беда в том, что все мы в глубине души не верили, что они решатся на такую акцию при весьма неважном для них положении на фронтах. Да и вы, наверно, думали так. Основная вина падает, конечно, на нас.

Адмирал, задумавшись, постукивал карандашом по столу.

— Когда Киреев успел передать русским, где находится ваша группа? — спросил неожиданно он.

— По-моему, перед отъездом из Тегерана. У него, наверно, была рация. Где мы остановимся, Киреев знал: он бывал там не однажды. Собственно, по его рекомендации мы и сделали это место своей штаб-квартирой.

— Как фамилия помещика?

— Дохуда.

— А почему он в тот момент был не с Югансоном?

— Югансон послал его подготовить машины для доставки взрывчатки на места. Когда я поехал в дом Дохуды, где у нас хранилась рация, я застал Дохуду дома, он ожидал шоферов. Мы вместе с ним видали, как советский десант забрал Югансона, Киреева и взрывников.

— А не предал ли вас Дохуда?

— Не думаю, экселенц. На мой взгляд, он верный человек.

— Да, пожалуй, вы правы. Судя по тому, как русские быстро забрали всех людей, которые были известны Кирееву, и обнаружили склады с боеприпасами, о которых он тоже знал, скорее всего предатель — Киреев. Вы нуждаетесь в отдыхе?

— Думаю, сейчас не время отдыхать.

— Правильно, — улыбнулся Канарис и, положив руку на плечо Ильи, сказал: — Тогда приступайте к выполнению своих обязанностей. Надо сделать так, чтобы разгром нашей агентуры в Иране был как можно более безболезненным.

В тот же день в абвере Илья встретил Вилли Шнеля. От него он узнал, что Эльза вышла замуж за Акима Шмунда, директора крупповских предприятий, своего тайного вздыхателя. Она, конечно, предпочла бы красавца офицера Эриха Шлифена, но тот в первые же дни нападения на СССР отправился на Восточный фронт и пропал без вести. Старик Пауль Вермерен, работавший референтом в имперской канцелярии, умер. Из рассказов Илья понял, что Рихард Шеммель наконец получил руку фрау Эмилии Шнель, но только руку. После свадьбы выяснилось, что капитал ее вложен в предприятие, которое немцы при оккупации Франции разбомбили до основания.

Илья позвонил Эльзе, ее салон был нужен ему, как никогда, — немцы стояли под Москвой. А Вилли Шнель рассказывал, что в салоне теперь бывает много новых лиц, главным образом военных.

Эльза обрадовалась звонку Ильи и стала его усиленно приглашать. Все шло как надо. Налаживались отношения и со связником. В день отъезда из Ирана Илья снесся с Москвой. Ему сообщили, что связь с ним в Берлине будет осуществляться прежним порядком. Илья искренне жалел Довгера. Столько лет жить безвыездно в стане врага… В назначенный день Довгер с женой прошел мимо дома Ганса Шульца. Это как бы означало, что у Довгера все в порядке.

Илье было очень приятно увидеть их, но, всмотревшись в супругов, он прошептал:

— Как они постарели.

Илья опечалился, словно за родных. Да, их связывало больше, чем родство. Они рисковали ради одного общего дела. Жизнь этих людей зависела друг от друга. Малейшая неосторожность кого-либо из них могла привести к гибели всех троих.

В ближайший вторник Илья пошел в салон фон Микк. Его встретили шумно и радостно.

— Мы так соскучились о вас, — сказала Эльза.

— Да, вас не хватало нам, — угрюмо произнес Шеммель.

— Мы не спрашиваем, где вы были, — улыбаясь, говорил Шмунд, — понимаем, что не можете ответить на этот вопрос, но полагаем, что свою миссию вы выполнили удачно, и рады видеть вас в полном благополучии.

Наконец они оставили Илью в покое, и он мог оглядеться.

В салоне фон Микк многое изменилось. Аким Шмунд, который так гордился своей рыжей шевелюрой, облысел. Фридрих Гальдер пристроился в Берлине и щеголял теперь в форме интендантского офицера, Рихард Шеммель стал угрюм и неразговорчив, держался отдельно от жены. Чувствовалось, что отношения у них неважные. Эмилия Шнель сидела со своим братом. Около них стояли два офицера в чине полковников, видимо генштабисты.

Они оживленно обсуждали положение под Москвой. Называли дни ее падения, хвалили действия немецких войск. Строили предположения, каким будет парад в Москве, поедет ли туда фюрер. Все сошлись на том, что Гитлер обязательно будет на параде.

— Я думаю, на парад пригласят кое-кого из Берлина, может быть и дам, в том числе и вас, — сказал Фридрих Гальдер и поклонился Эльзе.

— О, я обязательно поеду… Мне так хочется посмотреть. Я уверена, наш фюрер будет великолепен, — проговорила Эльза и улыбнулась.

Илья не узнавал ее. Какая-то она стала… блаженная. А что, если сейчас встать и сказать всем этим господам: Москвы вам не видать, как своих ушей?

В этот вечер ему не удалось узнать ничего интересного, и он ушел расстроенный.

Потянулись однообразные дни. Большую часть времени Илья проводил в абвере, приходилось засиживаться до поздней ночи. Немцам было известно, что через Иран налаживается переброска грузов в СССР по ленд-лизу. Абвер получил указание помешать этому. Основная подготовка падала на группу, в которой работал Илья, поскольку она занималась Ираном. Рассчитывать на использование агентуры, оставшейся в Иране, было, конечно, нельзя. Этому мешало пребывание там союзных войск и трудности в налаживании связи. Поэтому, следуя указанию руководства абвера, Илья подбирал агентов для засылки в Иран в Берлине. Прибавилось хлопот у Ильи и в доме. Приходилось заботиться о стариках. Они были беспомощны. Все труднее и труднее становилось с продуктами питания. Ганс Шульц почти не двигался и не говорил. Он безвыходно сидел у себя в кабинете в любимом кресле, устремив в окно безучастный взгляд. Обслуживавшие старика Амалия и Эмма сами еле ходили. Нанимать новых слуг Илья не хотел. Вводить в дом малоизвестных людей было опасно.

Илье пришлось отказаться от многих своих привычек. Теперь он нечасто мог выбраться на Унтер-ден-Линден. Да и улица эта очень изменилась. На бульваре, обсаженном липами, уже не было видно прогуливающихся берлинцев. В домах окна заколочены, заложены кирпичом витрины, кругом очереди за продуктами. На проезжей улице полно военных машин. Здания когда-то комфортабельных отелей, ресторанов превращены в казармы и госпитали.

На службе Илья общался только с теми офицерами, которые были полезны ему как источники информации. Еще до войны он завел дружбу с офицерами из отдела, который занимался разведкой против Советского Союза. Одного из них, Густава Хуппенкотена, высокого, добродушного прибалтийского офицера, он до отъезда в Иран изучал, нельзя ли его привлечь к работе на советскую разведку. Илья заметил, что Хуппенкотен не такой фанатик, как окружающие их офицеры; он как-то проговорился Илье, что происходит из семьи рабочего, который служил мастером на одном из заводов Риги. Отъезд Ильи в Иран помешал налаживавшейся дружбе с Хуппенкотеном. Теперь Илья снова занялся им.

Илья постоянно думал о Роушан. Угнетала невозможность написать ей. Ведь даже если он ухитрится послать письмо, то свой адрес все равно нельзя сообщить. Когда-то попадет он снова в Иран? И попадет ли? Увидит ли Роушан?

Каждый раз, открывая иранские газеты, он надеялся хоть что-нибудь узнать о Роушан. Ее отец был видным деятелем, и заметка о нем, о его семье могла появиться в газетах. Беспокоил его и Гутман. Вдруг иранская полиция занялась этим делом и, не найдя настоящих преступников, придет к швейцарскому гражданину Самуэлю Зульцеру. Илья будет поставлен в трудное положение. В абвере его могут заподозрить. Какое отношение он имел к убийству. Почему не поставил в известность абвер?

Можно отрицать свою встречу с Гутманом или представить ее как случайную встречу с незнакомым человеком в расчете на то, что немцы не будут иметь возможности разобраться, поскольку все произошло в Иране, но подозрение все же останется. Начнут тщательно проверять, а это Илье было совсем ни к чему.

Но в газетах о Гутмане не было ни слова. Страницы заполняли сообщения об арестах немецких агентов, о разгроме пятой колонны. Однажды он прочитал, что в иранской Джульфе на границе с Советским Союзом частями Красной Армии обнаружен склад припасов, которых вполне хватило бы на вооружение воинской части. Чего только не было в этом “торговом складе” одной из германских фирм: ручные и станковые пулеметы, автоматы, револьверы, гранаты, патроны, динамит. На другом складе, находившемся в Иранском Азербайджане, было найдено больше пятидесяти тонн взрывчатых веществ.

Это были склады резидентов абвера. Илья обвел заметки красным карандашом для доклада шефу.

“Теперь не до убийства какого-то бродяги, — подумал Илья, — похоже, это давно предано забвению”.

Прошло уже более трех месяцев, как Илья возвратился из Ирана. Он жил в постоянной тревоге за Родину, угнетала необходимость разыгрывать из себя ультранациста. Но вот вести с Восточного фронта стали терять свою крикливость. В салоне фон Микк все реже и реже говорили о параде немецких войск в Москве. Преобладали разговоры о морозах в России.

В один из декабрьских дней фон Пахен под большим секретом рассказал Илье о разгроме немецких войск под Москвой. Илья еле скрыл свою радость. С первых же дней нападения фашистских полчищ он не сомневался, что они будут изгнаны с советской земли. И вот его уверенность начинает подтверждаться. Враг понес жестокое поражение. Он будет бит и дальше. Илье даже стало легче играть роль нациста.

Как ни старалась гитлеровская пресса смягчить разгром сводками об улучшениях позиций, страшный слух расползся по Берлину. С утра встревоженные обыватели хватались за газеты, стараясь угадать меж строк сводок истинное положение под Москвой.

Илья с еще большей энергией взялся за расширение своих знакомств в кругу гитлеровских бонз и среди работников русского отдела абвера. Он понимал, что сейчас, когда немцы начнут перестройку своих планов, особенно важно выяснить новые наметки. Даже фраза, случайно оброненная осведомленным лицом, могла помочь. И Илья, которого принимали везде как своего, передал в Москву немало ценных сообщений.

Участились бомбежки Берлина. Настроение в городе упало. Жизнь, темп которой резко снизился с началом войны, почти совсем замерла. Жители большую часть дня проводили дома, с тоской прислушиваясь, не завоют ли сирены воздушной тревоги, а ночью шли в подвалы. Поднятый газетами и радиостанциями шум вокруг операций 6-й армии не мог уже внести оживления в жизнь города.

Как-то в один из вечеров в разгар обсуждения в салоне фон Микк успехов 6-й армии полковник генштаба, завсегдатай салона, пришедший позже всех, положил конец дифирамбам, рассказав о тяжелом положении 6-й армии под Сталинградом. Илья торжествовал.

В абвере Светлов по-прежнему был на хорошем счету; ему присвоили чин майора. Илья пригласил капитана Хуппенкотена и майора Гуго Гельдорфа в ресторан отметить это событие.

Выбрали кабаре “Савой”. Когда-то сверкавшее зеркальными витринами, оно выглядело теперь на затемненной улице мертвым. Но лишь с улицы. Кабаре по-прежнему было заполнено многочисленными посетителями. На сцене под скрипичную сумбурную музыку извивались в замысловатом танце полуголые девицы. Но обычного оживления не было. Публика вела себя сдержанно. Не слышалось веселого хохота, выкриков. Да и девицы на сцене танцевали, словно в полусне.

Отыскав свободный столик, офицеры уселись и заказали ужин. Официант задерживался.

— Гуго, посмотри, сколько времени мы ждем? — спросил Хуппенкотен у Гельдорфа.

— Двадцать минут, — ответил тот.

— Оказывается, часы у тебя еще работают, а мои стоят, — сказал Хуппенкотен и громко расхохотался.

Илья не понял смысла шутки.

— Ты не удивляйся, — заметил Гельдорф, — мы готовили одного агента для вывода в Россию, там он должен обосноваться под видом часового мастера, этакий страшный горбун, но это хорошо, его не возьмут там в армию и не отправят на фронт. Пока он практиковался, испортил всем нам в отделе часы, не пощадил даже настенные в кабинетах.

— Теперь он портит часы в Москве, — улыбнулся Хуппенкотен.

Подошел официант, принес ужин. Но не успел он отойти от стола, как в зале пронзительно завыла сирена. Посетители повскакали с мест и, толкая друг друга, побежали в убежище.

Дольше всех задержались в кабаре музыканты. Они заботливо прятали инструменты в чехлы, чтобы они не запылились, если в зале посыплется штукатурка.

В тесном подвале, освобожденном от ресторанной рухляди и кое-как приспособленном под бомбоубежище, было трудно повернуться. В помещении со зловонными лужами на полу Светлову и его спутникам пришлось простоять около часа. Наконец раздался сигнал отбоя, публика опять потянулась в ресторан. Светлов расплатился, и они ушли.

На улице хлестал дождь, смывая с уцелевших домов следы бомбежки: пыль, осыпавшуюся штукатурку, копоть.

Илья распрощался с сослуживцами и, подняв воротник плаща, зашагал к станции метро. Он был доволен. Хуппенкотен и Гельдорф проговорились. По их данным, немецкого агента-часовщика найти в Москве будет нетрудно.

XII

Осенью 1943 года в Вашингтоне стояли теплые дни. Зеленая площадка вокруг Белого дома была залита солнцем. Спокойно и безлюдно в коридорах резиденции президента США. В одном из кабинетов работал советник президента Уайт. Все здесь — панели из красного дерева, добротная мебель, хрустальная люстра и портьеры из дорогой ткани, пушистый турецкий ковер на полу — было рассчитано на то, чтобы произвести впечатление. Откинувшись на спинку кресла, Уайт просматривал документы, подшитые в белую папку без надписи.

Его внимание задержалось на третьем пункте секретного послания И. В. Сталина президенту Рузвельту от 8 сентября 1943 года.

“Что касается нашей личной встречи с участием г. Черчилля, то я также стремлюсь осуществить ее в возможно скором времени. Ваше предложение о времени встречи мне представляется приемлемым. Местом же встречи было бы целесообразно назначить страну, где имеется представительство всех трех государств, например Иран. Однако я считаю необходимым сказать, что придется еще дополнительно уточнить момент встречи, считаясь с обстановкой на советско-германском фронте, где втянуто в войну с обеих сторон свыше 500 дивизий и где контроль со стороны Верховного Командования СССР требуется почти каждодневно”.

Советник стал листать дальше.

Лично и секретно маршалу Сталину от президента Рузвельта.

Я весьма обрадован Вашей готовностью одобрить третье предложение, а время — приблизительно в конце ноября — было бы подходящим… Что касается меня лично, то у меня имеются сомнения лишь в отношении места и только потому, что оно расположено несколько дальше от Вашингтона, чем я рассчитывал. В это время мой Конгресс будет заседать и согласно нашей конституции я должен принимать решения в отношении законодательных актов в течение десяти дней. Другими словами, я должен принимать документы и возвращать их Конгрессу в течение десяти дней, а Тегеран подвергает это серьезному риску, если будет плохая летная погода. Если нельзя будет воспользоваться азорским маршрутом, то это означает, что придется следовать через Бразилию и через Южную Атлантику. По этим причинам я надеюсь, что Вы подумаете о каком-либо районе Египта, который также является нейтральным государством…

Личное и секретное послание от премьера И. В. Сталина президенту г-ну Ф. Д. Рузвельту и премьер-министру г-ну У. Черчиллю.

…3. Что касается встречи трех глав правительств, то я не возражаю против Тегерана как места встречи, что мне представляется более подходящим, чем Египет, где у Советского Союза все еще нет своего представительства.

12 сентября 1943 года

Личное и строго секретное послание от премьер-министра г-на Уинстона Черчилля маршалу Сталину.

1. Я обдумывал нашу встречу глав правительств в Тегеране. Должны быть проведены надежные подготовительные мероприятия для обеспечения безопасности в этом до некоторой степени слабо контролируемом районе…

2. Я предлагаю также, чтобы во всей будущей переписке по этому вопросу мы пользовались, выражением “Каир-Три” вместо Тегерана, который должен быть похоронен, а также, что условным обозначением для этой операции должно быть слово “Эврика”, являющееся, как я полагаю, древнегреческим…

Лично и секретно маршалу Сталину от президента Рузвельта.

…Другое предложение — это по соседству с Багдадом, где мы могли бы располагать тремя комфортабельными лагерями с достаточным количеством русской, британской и американской охраны. Эту последнюю мысль, кажется, стоит рассмотреть.

14 октября 1943 года

Лично и секретно президенту Франклину Д. Рузвельту от премьера И. В. Сталина.

По вопросу о месте предстоящей встречи глав трех правительств я хочу сообщить вам следующее:

К сожалению, я не могу принять в качестве подходящего какое-либо из предлагаемых вами взамен Тегерана мест для встречи.

…операции на фронтах требуют повседневного руководства Главной Ставки и моей личной связи с командованием. В Тегеране эти условия могут быть обеспечены наличием проволочной телеграфной и телефонной связи с Москвой, чего нельзя сказать о других местах.

19 октября 1943 года

Лично и секретно для маршала Сталина.

…Трудность в отношении Тегерана заключается в следующем простом факте. Горы на подходе к этому городу часто исключают возможность полетов на несколько дней подряд. Риск задержки существует как для самолета, доставляющего документы из Вашингтона, так и для самолета, доставляющего эти документы Конгрессу. Я должен с сожалением сказать, что мне, главе государства, нельзя выехать в то место, где я не смогу выполнять своей обязанности согласно нашей конституции.

Я смогу взять на себя риск, связанный с доставкой документов в пункты, расположенные в низменности вплоть до Персидского залива, путем системы смены самолетов. Однако я не могу рисковать задержками, которые могут произойти при полетах через горы в обоих направлениях в ту впадину, где расположен Тегеран. Поэтому с большим сожалением я должен сообщить Вам, что я не смогу отправиться в Тегеран. Члены моего кабинета и руководители законодательных органов полностью согласны с этим.

Лично и секретно от премьера И, В. Сталина президенту Франклину Д. Рузвельту.

…Я не могу не считаться с приведенными Вами аргументами относительно обстоятельств, мешающих Вам приехать в Тегеран. Разумеется, только Вам может принадлежать решение вопроса о возможности Вашего приезда в Тегеран.

Со своей стороны я должен сказать, что не вижу более подходящего пункта для встречи, чем указанный город.

На меня возложены обязанности Верховного Главнокомандующего советских войск, и это обязывает меня к повседневному руководству военными операциями на нашем фронте. Это особенно важно в данное время, когда непрерывная четырехмесячная летняя кампания переходит в зимнюю и военные операции продолжают развиваться почти на всем фронте протяжением 2600 километров. При таком положении для меня, как Главнокомандующего, исключена возможность направиться дальше Тегерана. Мои коллеги в Правительстве считают вообще невозможным мой выезд за пределы СССР в данное время, ввиду большой сложности обстановки на фронте.

5 ноября 1943 года

Секретно и лично маршалу Сталину от президента.

…Вы будете рады узнать, что я выработал метод, при помощи которого в случае, если я получу сообщение о том, что закон, требующий моего вето, прошел через Конгресс и направлен мне, я вылечу в Тунис, чтобы получить его там, а затем вернусь на конференцию.

Я поэтому решил отправиться в Тегеран, и это меня особенно радует.

Как я сообщал Вам, я придаю чрезвычайное значение тому, чтобы Вы, г-н Черчилль и я встретились…

Мы все можем затем отправиться в Тегеран 26 ноября и встретиться с Вами там 27, 28, 29 или 30 и будем совещаться столько, сколько Вы сочтете возможным находиться в отъезде…

8 ноября 1943 года

Лично и секретно от премьера И. В. Сталина президенту Франклину Д. Рузвельту.

…Ваш план организации нашей встречи в Иране я принимаю. Надеюсь, что с этим согласится и г. Черчилль.

10 ноября 1943 года

— Черчилль согласился, — пробормотал Уайт. Он закрыл пайку, крупным размашистым почерком написал на ней “Эврика” и спрятал в сейф. Советник посмотрел на часы — четверть двенадцатого. Через пятнадцать минут начнется получасовой перерыв на ленч в правительственных учреждениях.

Уайт вышел из кабинета, бросив на ходу секретарше:

— Мэри, я пошел перекусить.

— Домой? — спросила секретарша.

— Нет, где-нибудь поблизости, пока не начался перерыв; надоела толкотня.

Едва Уайт вышел из Белого дома, как к нему подскочил шофер.

— Не надо, — отмахнулся Уайт, — хочу пройтись пешком. Он пошел по Констатьюшен-авеню вдоль строгих фасадов правительственных зданий.

В сквере, мимо которого проходил Уайт, было много женщин в пестрых платьях, с детскими колясками; ребятишки постарше весело резвились около них. Два садовника озабоченно копались у цветочной клумбы. По улице неслись потоки машин. Никто не сказал бы, что эта страна принимает участие в войне. Война была слишком далеко. И только очень наблюдательный человек заметил бы, что среди пешеходов несколько больше военных, чем встречалось три года тому назад.

Навстречу Уайту из-за угла вышел молодой полковник.

— Хелло, Джонсон! — приветствовал его советник. — Вы как раз нужны мне.

— Я шел к вам.

Уайт взял полковника под руку и отвел в сторону в подъезд какого-то дома.

— Вы знаете, что предстоит конференция Большой Тройки? — спросил он полковника.

Джонсон утвердительно наклонил голову.

— Теперь определилось, что состоится она в конце ноября в Тегеране. Надо готовиться, — прошептал Уайт, хотя вокруг никого не было.

— Сделаем все, что нужно. Во всяком случае, безопасность президента будет обеспечена.

— Надеюсь, вы понимаете, что всю подготовку к отъезду президента надо облечь в строгую тайну, — еще тише прошептал Уайт. — Не привлекайте слишком много людей к этому делу.

— У нас вполне надежные работники, — заметил полковник.

— Я все же настаиваю на своей просьбе.

Джонсон понимающе кивнул головой.

— Пойдемте закусим, — предложил Уайт. Они зашли в первый попавшийся им ресторан…

На следующий день германская разведка приняла радиограмму, в которой ее агент в США сообщил дату и место предстоящей конференции глав трех держав.

XIII

В кабинете было тихо. Илья склонился над кипой иранских газет. Негромко зазвонил телефон.

— Майор Вальтер Шульц слушает.

— Вас хочет видеть бригаденфюрер Шелленберг. Сейчас он у себя в Главном управлении имперской безопасности.

Илья узнал голос Канариса. Адмирал говорил глухо, монотонно.

— Взять с собой какие-нибудь документы?

— Нет, — протянул главный шеф военной разведки и положил трубку. Илья встал из-за стола, прошелся по комнате. Что это могло значить? Зачем он, незаметный офицер абвера, понадобился Шелленбергу, одному из ближайших помощников министра внутренних дел и генерального уполномоченного имперской безопасности Гиммлера.

Илья позвонил в гараж, вызвал машину. Готовый ко всему, он проверил, заряжен ли пистолет, и вышел из кабинета.

— Принц Альбрехтштрассе! — бросил Илья шоферу. Он уселся поудобней, снял фуражку и пригладил густую русую шевелюру.

Что ждет его у Шелленберга? Может быть, какая-нибудь ведомственная кляуза? Главное управление имперской безопасности ведет политическую разведку за границей. Поскольку практическую работу не всегда можно разграничить так, чтобы, ведя военную разведку, не касаться политических вопросов, и наоборот, между Главным управлением имперской безопасности, или РСХА, как его сокращенно именовали, и абвером происходили на этой почве частые стычки. РСХА давно вынашивало планы полного подчинения себе абвера. Кроме того, в систему Главного управления имперской безопасности входило гестапо, и поэтому РСХА занималось проверкой личного состава абвера с точки зрения политической благонадежности. Это еще более усиливало антагонизм между двумя ведомствами.

Илья подумал, что служебная склока еще полбеды, хуже, если он лично привлек внимание Шелленберга. Не стало ли ему известно о том, что Вальтер Шульц живет по чужим документам? Но откуда? Якоб Шульц давно умер, и не осталось никого, кто мог бы изобличить Илью в подлоге. Не дошла ли до гестаповцев история с Гутманом?

А может быть, Шелленбергу стало известно самое главное — что Вальтер Шульц является чекистом?

Нет, если бы в распоряжении Главного управления имперской безопасности были какие-либо данные о причастности Вальтера Шульца к советской разведке, его не стали бы вызывать, а немедленно арестовали.

Автомобиль остановился перед мрачным зданием на Принц Альбрехтштрассе.

Кабинет с громоздкой старинной мебелью и огромным камином выглядел строго и мрачно. Угрюм был и его хозяин. За его спиной висел большой портрет фюрера. Шелленбергу было чуть больше тридцати лет, но выглядел он гораздо старше, желтый цвет лица свидетельствовал, что у него не в порядке печень.

— Майор Шульц, — представился Светлов.

Шелленберг указал глазами на кресло у стола. Светлов встречался как-то с Шелленбергом у одного высокопоставленного немецкого дипломата, был представлен Шелленбергу, но сейчас тот, видимо, его не узнал.

Усаживаясь, Светлов немного нервничал.

— Что за парашютисты у вас в Иране, расскажите подробнее, — без всяких предисловий начал Шелленберг.

У Светлова сразу отлегло от сердца. Вот, оказывается, зачем он понадобился.

— Как вам известно, после вторжения русских и англичан в Иран мы потеряли там почти всех кадровых работников, вследствие чего пришлось прибегнуть к засылке новых. Только на парашютах мы сбросили в марте и июле этого года девять человек, — докладывал Светлов.

Шелленберг не сводил с него своих проницательных глаз, будто хотел залезть в душу.

— Уцелели ли у вас другие связи в Иране? У нас возникла необходимость провести в Тегеране очень серьезную операцию. Для этого нужен надежный человек, способный укрыть офицеров, которых мы туда перебросим. Нужно такое же доверенное лицо на границе Ирана с Турцией. Можете вы нам обеспечить это? — Шелленберг вопросительно уставился на Светлова.

Не отводя глаз под его взглядом, Илья, немного подумав, сказал:

— В Тегеране у меня есть человек, которому можно верить вполне: он немец, переброшен нами туда совсем недавно. Обосновался под видом польского эмигранта Глушека. Начинает прививаться и пока вне подозрений.

— Это в Тегеране, — Шелленберг взял блокнот и записал туда данные о Глушеке. — А что у вас есть на границе?

— В Иранском Азербайджане, недалеко от турецкой границы, кочует шахсевенское племя Махмуд-бека. Бек учился в Германии, я с ним знаком еще по университету, он всецело на нашей стороне. В бытность мою в Иране я привлек его к работе. Он помог создать переправу через ирано-турецкую границу.

Шелленберг опять склонился над блокнотом.

— О нашем разговоре и о людях, названных здесь, должны знать только я и вы. Поняли? — и глаза Шелленберга вдруг так сверкнули, что не было нужды разъяснять, какие кары ожидают нарушителя. — Жду вас завтра в это же время, — сказал он и отодвинул в сторону блокнот.

Но дороге домой Светлов оглянулся, ему показалось, что следовавший за ним в отдалении “мерседес” он видел у здания Главного управления имперской безопасности.

Зайдя в комнату, Илья посмотрел в окно. Ничего подозрительного не заметил. Но у него не было сомнений, что Шелленберг, руководствуясь принципом “доверяй, но проверяй”, послал за ним агентов. Его, видимо, беспокоило, пойдет ли куда-нибудь Шульц рассказывать о своем разговоре в Главном управлении имперской безопасности.

Илья решил не выходить в этот вечер из дома.

В то время как Светлов отсиживался дома, Шелленберг поехал докладывать план операции Гиммлеру.

Кабинет руководителя всех карательных органов третьего рейха отличался особой помпезностью. Он был так же велик, как и кабинет фюрера, и обставлен с такой же роскошью. Узорчатый паркетный пол, старинные картины, гигантские гобелены, слева у входа — уголок гостиной с круглым столом и мягкой мебелью. Вдоль стен на подставках изящные статуэтки.

Гиммлер сидел за письменным столом в гимнастерке зеленовато-мышиного цвета. На рукаве красная повязка с черной свастикой.

Шелленберг выкинул в приветствии руку вперед и остановился посредине кабинета.

Гиммлер повел головой в сторону кресла, стоявшего у письменного стола. Шелленберг сел.

— Кому вы поручите подготовку укрытия наших боевиков в Тегеране? — спросил Гиммлер.

— Офицеру абвера Вальтеру Шульцу.

— Почему вы берете офицера из абвера? Разве у вас нет подходящего человека? — недовольным тоном спросил Гиммлер.

— Экселенц, майор Шульц работал в Иране, сохранил там связи, у него есть люди, которые нам потребуются. Он хорошо знает Иран, обстановку в стране, легко может снова попасть туда. Он проживал там по швейцарскому паспорту. Ничем себя в глазах местной контрразведки не скомпрометировал и сейчас может снова появиться в Тегеране со швейцарским паспортом.

— Почему он выехал из Ирана?

— Шульц участвовал в 1941 году в операции по выводу из строя иранских дорог, чтобы воспрепятствовать продвижению большевиков. В операцию он был включен в последний момент и почти не имел отношения к ее подготовке. Группу предал русский эмигрант, который входил в ее состав. Их арестовали военные власти красных. Шульцу и еще одному участнику удалось бежать.

— Не попадет ли он теперь в руки русских?

— Это исключается, экселенц. Никто из участников этой группы в Иране не появлялся, а о том, что Шульц живет в Иране по документам швейцарского гражданина, они не знали. Было известно об этом только майору Югансону, руководителю группы, который тоже попал к русским, но он не успел ничего сказать, так как был убит при попытке к бегству вскоре после ареста.

— А вы хорошо проверили этого Шульца? Учтите, если операция провалится, фюрер снимет нам головы.

— Мы его проверяли. Он племянник и воспитанник старого члена нашей партии Ганса Шульца, который известен фюреру еще по Мюнхену.

— Так это племянник старого Ганса! Как же, дядю его знаю хорошо. Недавно фюрер интересовался, жив ли старик. Ну, за его воспитанника можно быть спокойным, — облегченно вздохнул Гиммлер. — Я доложу об этом фюреру. Идея операции принадлежит ему.

Утром Светлов, как обычно, направился в абвер пешком. На пути остановился у газетного киоска. Было неприятно сознавать, что ты под наблюдением.

На работе Илья долго обдумывал, что сказать своему непосредственному шефу, полковнику фон Пахену, о вызове к Шелленбергу, но ничего вразумительного придумать не мог. К счастью, его никто об этом не спрашивал. Шеф был доволен, что он вернулся из Главного управления имперской безопасности, а не исчез, как многие другие.

В полдень Светлов пришел к Шелленбергу. Тот был значительно любезнее. Приглашая сесть, он даже попытался улыбнуться, но вместо улыбки на его угрюмом лице промелькнула какая-то неопределенная гримаса.

— Мы включаем вас в операцию. Поэтому буду откровенен. В ближайшее время в Тегеране должны собраться Сталин, Рузвельт и Черчилль. Наша задача — сорвать эту встречу. Удачный исход задуманного может благоприятно отразиться на ходе войны. Операцией интересуется сам фюрер. — Шелленберг с благоговением закатил глаза. Илья был ошеломлен. Ясно, что значит — сорвать встречу. Потребовалось колоссальное усилие, чтобы не выдать себя. Вот когда нужен весь опыт, вся самоотверженность, чтобы предотвратить замышляемое злодеяние. Он понимал, что на его плечи легла огромная ответственность.

— По каким документам вы были в Иране?

— По паспорту швейцарского подданного Самуэля Зульцера, коммерсанта, — не обнаруживая своего волнения, ответил Илья.

— Под этой фамилией поедете в Иран вторично. Вы, конечно, понимаете, что, сидя в Берлине, нельзя сделать того, что возлагается на вас.

— Разумеется, герр бригаденфюрер.

— Вы холост?

— Да, герр бригаденфюрер.

— На этот раз придется поехать с женой, — осклабился Шелленберг и, не обращая внимания на недоуменный взгляд Ильи, нажал кнопку на столе.

Появился адъютант.

— Фрау Анну Штайнер ко мне, — отрывисто буркнул Шелленберг.

Едва адъютант скрылся за дверью, как появилась девушка лет двадцати пяти, видимо ожидавшая вызова тут же рядом. Смутно догадываясь, в чем дело, Илья разглядывал эту довольно миловидную и скромную на вид блондинку с большими голубыми глазами. В несколько старомодном костюме, она производила впечатление молодой жены, всецело поглощенной домашними делами. Никому никогда бы не могла прийти мысль, что эта девушка может иметь отношение к разведке.

— Анни, с настоящей минуты вы госпожа Зульцер, жена вот этого молодого швейцарца Самуэля Зульцера. Обо всем остальном вам уже известно. Я пригласил вас, чтобы представить друг другу. — И довольный не совсем обычной сценой, ухмыляющийся Шелленберг выпроводил девушку из кабинета.

Илья был несколько озадачен. Постоянное присутствие чужого человека все осложнит, но возразить против посылки Анны Штайнер — значит поставить себя под подозрение, а может быть, и под угрозу отстранения от участия в подготовке покушения.

Какими глазами он будет смотреть на Роушан, вернувшись в Иран с женой? Но он отогнал эту мысль. Вряд ли Роушан будет ждать его целых два года, не имея никаких вестей. Родители давно постарались, наверно, выдать ее за какого-нибудь самостоятельного иранца.

— Не думайте, что мы посылаем с вами Анну как контролера. Если бы мы сомневались в вас, то привлекли бы другого человека. Она радистка, умна, расторопна. Будет с кем посоветоваться. Кроме того, вы должны принять в Иране гостей из Берлина, и хозяйка вам обязательно потребуется.

— Вы правы, герр бригаденфюрер.

~ — Я не буду вас заново учить конспирации, осторожности, но помните: вам поручено исключительно серьезное дело, и надо призвать на помощь весь опыт, все способности. У вас три основных задачи, которые придется решать самостоятельно. Первая — это встреча парашютистов. Сброшены они будут ночью; место выбирайте абсолютно безопасное. Ориентиры, координаты, которые вы сообщите, должны быть точными. Этой же ночью группу надо отправить в Тегеран. Предусмотрите все, чтобы исключить возможность каких-либо неожиданностей в пути. Все следует рассчитать так, чтобы в Тегеран они прибыли тоже ночью, лучше переждать в пути. Задерживать их у шахсевенского бека не следует. Я знаю, как на Востоке распространяются слухи. В тот же день вся округа будет знать о приезде гостей, — Шелленберг улыбнулся.

— Это верно, герр бригаденфюрер, — поддакнул Светлов.

— Не меньшая осторожность нужна и в Тегеране. О их приезде не должна знать ни одна душа, за исключением особо доверенных лиц. Это ваша вторая задача. И наконец, последняя задача — снять три небольших домика, каких в Тегеране много, чтобы из них были видны здания русского, английского и американского посольств. Нам важно наблюдать за въездом и выездом людей из посольств хотя бы в бинокль. Дома нужны более или менее изолированные от соседних, ну, скажем, с какими-нибудь садиками. Остальные указания вы получите от руководителя группы, который прибудет с парашютистами. Все понятно?

— Да, экселенц.

— Завтра же по документам, которые я вам вручу, нужно выехать в Швейцарию, получить там у чиновника нашего посольства Линденблатта швейцарские паспорта и, не задерживаясь, отправиться в Иран. Как будем поддерживать связь?

— У меня там припрятана рация.

— Это хорошо. Схему связи с нами вы получите на вокзале завтра. Необходимая сумма денег вам будет переведена из Швейцарии. По указанию фюрера, в целях сохранения тайны все участники этой операции с завтрашнего дня переходят на казарменное положение, без общения с внешним миром. На свободе остаетесь вы и Анна. Если слухи об операции разойдутся, то будет ясно, откуда они исходят, — Шелленберг опять бросил на Илью свирепый взгляд. — Возвращаться в абвер не надо. Дяде и знакомым скажете, что едете на фронт.

В приемной перед кабинетом Шелленберга Анна встретила Илью виноватой улыбкой, словно извинялась, что ее навязали ему в спутницы. Илья сразу взял в разговоре дружеский тон. Они договорились о встрече на вокзале, и Светлов вышел на улицу. Единственно, что занимало его сейчас, — как можно быстрее сообщить в Москву о заговоре. Но как это сделать, чтобы не заметили наблюдавшие за ним гестаповские ищейки? Как дать знать радисту, что есть срочное сообщение?

Дома он составил на маленьком листке сообщение о своей беседе с Шелленбергом, скатал листок в трубочку чуть потолще спички. Чтобы скоротать время до вечера, стал звонить знакомым, сообщая, что внезапно получил приказание выехать на фронт по делам своего учреждения. Первым долгом он позвонил Эльзе фон Микк.

Эльза попросила, чтобы он приехал к ней проститься. Он сказал, что приказ получен внезапно, времени мало и вряд ли успеет… Эльза приуныла.

Более часа ушло на телефонные звонки.

После обеда Светлов положил донесение в тайник — на перилах в подъезде дома, где он жил, и вышел на улицу. У одного из телефонных автоматов остановил машину, зашел в будку и набрал нужный номер. Не успев отвести руку от диска, почувствовал, что кто-то подошел.

— Простите, я набрал не тот номер. Еще раз прошу извинить мою рассеянность, — произнес Илья условную фразу ответившему по телефону Довгеру. Повесив трубку, он тут же стал звонить домой. Стоявший у будки человек видел, какой он набирает номер. Светлов попросил Амалию сказать дяде, что не вернется к ужину.

Выходя из будки, Светлов посмотрел на подошедшего. Это был щупленький парень с лицом, густо усеянным веснушками.

Илья был доволен. Увидеть, какой он набрал номер первый раз, парень не успел, а условный сигнал подан. Сегодня между 8 и 10 часами вечера радист заберет сообщение из тайника. Теперь задача — отвести наблюдение от дома на это время. Надо часов до одиннадцати не возвращаться домой и держать наблюдение в стороне. Но куда деться? Лучше всего поехать попрощаться с Эльзой. Илья посмотрел на часы — четверть восьмого. Ехать к Эльзе еще рано. Он остановился у кафе.

Посетителей в нем было не много. В запущенном зале несколько стариков сидели за чашками суррогатного кофе, пристально вглядываясь в строки газетных сообщений о военных действиях. Эти умудренные жизнью люди старались вычитать между трескучими строками правду о положении на фронтах. Поодаль какой-то молодой человек расплачивался с официантом. Илья невольно задержал на нем взгляд. Теперь редко можно было встретить молодого человека в штатском. Но вот он вышел из-за стола и с трудом пошел к двери, поскрипывая еще совсем новыми протезами.

Надо было проторчать в унылом заведении целый час, но другого выхода не было. Он заказал кофе и свежий номер “Фолькишер беобахтер”.

Когда он вышел на улицу, был уже девятый час. Садясь в машину, Илья обратил внимание, что на одной из соседних улиц стоит уже знакомый ему “мерседес”, а рядом прохаживается веснушчатый парень, который торчал у телефонной будки. Илья поехал к дому Эльзы. Оставалось каких-нибудь полкилометра пути, как вдруг раздался сигнал тревоги. По небу забегали белые полосы прожекторов, загремели выстрелы зениток, раздались первые разрывы бомб. Илья оглянулся, “мерседес” стоял, а ехавшие в нем гестаповцы бежали к ближайшему бомбоубежищу.

Усмехнувшись, Илья поехал дальше, но подумал, что, как только прозвучит сигнал отбоя, гестаповцы бросятся искать его и первым делом, конечно, кинутся к нему домой, Илья забеспокоился. Вдруг они столкнутся с Довгером, когда тот придет за сообщением. Это было очень опасно. Надо предупредить Довгера. Илья развернул машину, поехал к дому.

Бомбы рвались в стороне, машина Ильи неслась по опустевшим улицам, патрульные, укрывшиеся в подъездах дома, отчаянно махали руками, чтобы он остановился, но Илья и не подумал этого сделать. Угроза, которая нависла над связником, заставила забыть об опасности. У дома он выскочил из машины и бросился в подъезд. Тайник был пуст. На сердце стало легче. Надо переждать бомбежку и ехать к Эльзе, решил Илья. Выйдя на улицу, он заметил, что в разрушенный прежними бомбежками дом напротив снова попала бомба. Стена угрожающе накренилась, достаточно было самого легкого сотрясения, чтобы она рухнула на улицу. У подъезда дома лежал раненый. Всмотревшись, Илья узнал Довгера. Он кинулся к нему. Стена, покачнувшись, рассыпалась на части. Пыль густой завесой закрыла развалины и бросившегося к ним Илью. Когда пыль рассеялась, в уцелевшем дверном проеме показался Илья. Прижавшись к косяку, он держал на руках Довгера. Он успел все-таки выхватить связника из-под посыпавшихся камней.

Илья, рассмотрев сквозь медленно оседавшую пыль свою машину, понес Довгера к ней, уложил на заднее сиденье и поехал к нему на квартиру. В опустевшем доме их встретила Марта Довгер, которая ждала мужа и из-за этого не пошла в бомбоубежище.

— Что с ним? — крикнула она и бросилась к мужу.

— Не беспокойтесь. По-моему, ничего серьезного нет. Дайте воды и бинт.

Марта побежала на кухню, принесла таз воды и бинт.

Илья промыл раны на голове Довгера. Как он и думал, раны оказались неглубокими, кости не были повреждены. Когда Илья делал перевязку, Довгер очнулся. Первым делом он достал из кармана пиджака донесение.

— Ох, и попал я в перепалку, Марта. Как только кончится бомбежка, передай это по рации.

Обернувшись к Илье, он взял его за руку.

— Никто не видел нас вместе?

— Нет, все попрятались в бомбоубежища.

— Нельзя, чтобы вас застали здесь мои соседи. Как только окончится налет, они выползут на свет божий и обязательно зайдут к нам, раз нас не было в убежище. Вам лучше уйти. Вы еще в форме.

— Жаль, что нам так и не удается поговорить, — сказал Илья, надевая плащ.

— Ничего, мы еще успеем наговориться и вспомним былое. Победа близка.

Светлов поехал к Эльзе. В пути его застал отбой.

Первым, кого встретил Илья в доме фон Микк, был Шмунд. Он бродил по пустому дому и что-то бормотал. Увидев Илью, сразу направился в его сторону.

— Беда, большая беда, все-таки разбомбили. Что теперь делать? — с отчаянием в голосе произнес Шмунд.

Илья ничего не понимал.

— Все-таки разбомбили, — опять повторил Шмунд.

— Что разбомбили?

— Сборочный цех. Сердце нашего завода. Не меньше как на два месяца остановится выпуск танков. Это убийственно.

— А нельзя восстановить раньше?

Шмунд пустился в пространные объяснения, почему сделать это раньше невозможно.

Илье предстояло выслушать скучные разъяснения с цифровыми выкладками. Вошла Эльза.

— Аким, перестань. Кому это интересно? Ты так сокрушаешься, словно разбомбили твой дом, или можно подумать, что ты был компаньоном Круппа.

Шмунд оборвал себя на полуслове и, виновато улыбаясь, опустился в кресло.

Возвратился домой Илья далеко за полночь.

Сон никак не приходил. Он думал, что сейчас в Москве тоже ночь, но сообщение наверняка дошло до адресата. Там уже знают о готовящейся покушении. Узнают и сделают все, чтобы предотвратить его. Многое теперь зависит от него, Ильи Светлова. Вот когда придется держать самый трудный в жизни экзамен…

XIV

После настойчивых уверений, что у него вопрос государственной важности, Гиммлер добился разрешения посетить Гитлера, который простудился и выехал на несколько дней на свою виллу “Сераль” в Верхтесгадене, на австрийской границе. Он всегда приезжал туда, когда болел или хотел удалиться от дел.

Гиммлер взял с собой Шелленберга. Гитлер мог поинтересоваться деталями операции. До Мюнхена два корифея фашистской разведки летели на самолете. На рассвете они тронулись в дальнейший путь на черном “мерседесе”.

Шоссе вилось по склону горы, покрытой тронутой багрянцем зеленью, сквозь которую виднелись красивые домики. Здесь, среди лесов и лугов, была вилла Гитлера. Был уже полдень, когда они доехали до места назначения.

Вилла была обнесена высоким забором, за которым близко друг от друга стояла охрана из специально подобранных рослых эсэсовцев.

В вестибюле Гиммлера и Шелленберга встречал Шауб — адъютант Гитлера. Тут же был и его терапевт Морелль. Он предупредил, чтобы не переутомляли Гитлера: он довольно серьезно простужен и нуждается в покое. Гитлер принял Гиммлера и Шелленберга в кабинете, одетый по-домашнему. Он сидел в глубоком кресле. Маленький столик был заставлен склянками и коробками с медикаментами.

Сутулая фигура фюрера казалась еще больше сгорбившейся, а бледное одутловатое лицо совсем заплывшим, его острый, угреватый нос, нелепо торчавший над коротко подстриженными усами, заострился, как у мертвеца. Видно, он действительно плохо чувствовал себя.

Кроме того, Гитлер был расстроен. Он только что выслушал доклад главного командующего сухопутными войсками Кейтеля. Русские продвигались по Белоруссии с поразительной быстротой. На Украине в нескольких местах форсирован Днепр, под угрозой оказался Киев. Войскам на Украинском фронте грозило окружение, а находящиеся в Крыму могли быть отрезанными. Не лучше шли дела и на других фронтах. В Италии вот-вот падет крепость Монте-Кассино, закрывавшая путь в Рим.

Увидев Гиммлера и Шелленберга, Гитлер оживился.

— Ну что, удастся одним ударом сокрушить трех китов? — обратился он к Гиммлеру.

— Да, мой фюрер. Есть точные сведения, встреча состоится в конце ноября в Тегеране.

Гитлер встал с места и в нервном возбуждении зашагал по кабинету. Глаза его лихорадочно заблестели.

— Это сейчас как нельзя кстати.

Он подошел к креслу и сел.

— Как вы думаете организовать операцию?

Гиммлер доложил в общих чертах. Держался он подчеркнуто свободно. Гитлер, казалось, не замечал этого.

Властолюбивый “Железный Генрих” занимал бесчисленное количество высоких должностей и был в фаворе у Гитлера, но не поэтому он так независимо вел себя в присутствии фюрера. Многие знали, что этот суеверный человек, проводивший свой досуг за гаданием на картах, труслив и нерешителен. Видимо, что-то личное крепко связывало его с Гитлером и придавало ему уверенность в неизменно хорошем отношении к нему фюрера.

Выслушав Гиммлера, Гитлер встал и быстро заходил по комнате. Гиммлер остался сидеть.

Шелленберг, вытянувшись, стоял. Только глаза бегали из стороны в сторону, следя за фюрером. Он старался заглянуть в синие выпученные глаза фюрера, но тот слишком быстро шагал по кабинету, заметно волоча правую ногу.

Фюрер напряженно думал. Это было время, когда у него самого поколебалась уверенность в победе. То, о чем доложил Гиммлер, давало возможность в такой трудный момент повлиять на ход войны. Надо только умело использовать все. Неожиданно Гитлер повернул в сторону Шелленберга и, взяв под руку растерявшегося “аса” мокрых дел, спросил:

— Подготовлены ли люди для этой операции?

— Да, мой фюрер. Сформирована группа боевых офицеров, которую пошлем в Иран. Там у нас сохранились нужные связи. Мы направили туда дельного офицера, он подготовит все для приема наших людей. — Шелленберг умолчал, что связи и офицер не его ведомства, а военной разведки. — Кроме того, в Иране уже есть группа парашютистов. В ее составе опытные разведчики, на которых вполне можно положиться. Мы подготовили их на случай, если почему-либо не сможем перебросить в Иран группу отсюда.

Гитлер был доволен. Он отпустил Шелленберга. Гиммлер остался. Им надо было обсудить тревожные сведения об очередном антифашистском заговоре.

XV

Осенние свинцовые тучи заволокли московское небо, словно над столицей собралась вся гарь войны. Город имел суровый военный облик. Над домами, причудливо раскрашенными зелеными и коричневыми разводами, с окнами, пестревшими бумажными полосками, подняли шары воздушного заграждения.

По Театральному проезду, лавируя среди грузовиков с военным снаряжением, автобусов с ранеными, тягачей, тащившими за собой орудия, спускалась “эмка”. На Манежной площади она свернула к Кремлю.

У здания Совнаркома из машины вышел Николай Федорович Авдеев.

В приемной на втором этаже, куда поднялся Авдеев, было пусто, рядом в кабинете шло совещание, там находился ответственный работник органов государственной безопасности генерал-майор Василий Иванович Панков. Он-то и нужен был Авдееву.

Дежурный, выслушав просьбу полковника, скрылся за тяжелой дубовой дверью и через несколько минут появился вместе с Панковым. Высокий, худой, немного сутулый генерал с тревогой посмотрел на своего помощника. Он знал, что тот не стал бы вызывать его с совещания, если бы не важное событие.

— Что стряслось, Николай Федорович? — спросил он и, показав в угол, где стояли у столика два кресла, сказал: — Пойдемте сядем.

Они уселись.

— Получены данные, что немцы готовят покушение на “Большую Тройку” во время тегеранской конференции, — доложил Николай Федорович.

Панков недавно пришел в органы госбезопасности с партийной работы. Первое время Авдеев настороженно присматривался к нему, но вскоре убедился, что Панков человек знающий и эрудированный, он быстро вошел в курс чекистской работы и заслужил доверие и уважение подчиненных. Панков сумел разобраться в их сильных и слабых сторонах, умел ценить опыт старых работников.

— Это сообщил Светлов? — спокойно спросил генерал.

— Да. Он редко пишет, но уж если пришлет весточку, то обязательно важную, — ответил Авдеев, передавая генералу донесение.

— Почему Светлов не сообщил нам раньше о засылке немцами Глушека в Иран? — спросил Панков.

— Он недавно писал, что готовится такая засылка и что все данные об агенте сообщит позже, но Довгер что-то забеспокоился, нам пришлось дать указание выходить в эфир реже, передавать только важные сообщения. В этой телеграмме о поляке он, кроме фамилии, ничего не смог сообщить. Я поручил нашим в Тегеране найти Глушека.

— Придется сейчас же после совещания доложить о заговоре. Вы не захватили с собой дела Светлова?

Авдеев вынул из портфеля папку и передал генералу.

— Надо освежить в памяти данные о нем. Там при докладе наверняка поинтересуются, что он собой представляет, — Панков вынул из дела фотографию Ильи в форме капитана абвера.

— Это последняя?

— Да, Василий Иванович. Но недавно он получил чин майора.

— Отец у него погиб, по-моему, а мать умерла; другие родственники у него есть?

— В Средней Азии живут два двоюродных брата отца, в Саратове есть родственники по линии матери. Но Светлов никогда их не видел и не переписывался с ними.

— С какого года он в партии?

— Его приняли перед самым отъездом в Германию.

— Где сейчас настоящий Фридрих Шульц?

— Он с женой в Новосибирске. Работает на заводе.

Панков молча просмотрел дело и вернул его Авдееву.

— Трудно пришлось бы нам, если бы наше правительство согласилось на встречу “Большой Тройки” под Каиром или где-то поблизости от Багдада, как предлагал Рузвельт, — сказал Панков. — Там немцы запросто могли бы осуществить свой план. В Иране все-таки стоят союзные войска.

— Но откуда к немцам просочились сведения о месте созыва конференции?

Панков пожал плечами.

— Кто знает. Придется нам с вами выехать в Иран. В Тегеране надо будет встречаться со Светловым. Да и к месту событий следует быть ближе.

— Согласен.

— Давайте на этом пока и закончим, — сказал, поднимаясь, Панков. — Я доложу о полученных сведениях. Вечером встретимся, — он кивнул Авдееву и ушел на совещание.

XVI

Большая комната с трюмо, столиками, креслами напоминала вестибюль недорогой гостиницы, только письменный стол да огромный портрет шаха на стене за ним говорили, что это кабинет иранского чиновника.

В кабинет вошел полицейский полковник. Подошел к зеркалу, посмотрел на свою обрюзгшую физиономию. Нахмурившись, резко отвернулся и шагнул к окну. Лицо его моментально оживилось. По тротуару семенила крутобедрая девушка. Он проводил ее долгим взглядом и, посмотрев на впадины от каблуков, оставшиеся на асфальте, улыбнулся.

— Как следы пробежавшего джейрана, — с наслаждением произнес он и сел за письменный стол.

В дверь заглянул высокий ажан с длинным костлявым лицом.

— Кто там? — спросил полковник.

— Русский офицер господин Смирнов, — испуганно доложил ажан, словно в приемную ворвался бежавший из зверинца тигр.

Несмотря на то что Смирнов бывал здесь уже много раз, ажан никак не мог привыкнуть к его появлениям. Еще недавно за знакомство с советскими людьми сажали в тюрьму. Немало повидал ажан людей, которых арестовывали только за то, что имели родственников в Советском Союзе. А теперь вдруг вот так, запросто, приходит в полицию советский офицер.

— Проси, — приказал полковник ажану и торопливо поднялся из-за стола.

— Здравствуйте, господин полковник, — приветствовал его Смирнов на персидском языке.

Олег Смирнов, смуглый худощавый брюнет с карими глазами походил скорее на обитателя знойных пустынь, чем на русского. Если бы не форма советского офицера, его нельзя было бы отличить от перса.

Каждый раз, пожимая руку Смирнова и чувствуя, что на ней не хватает пальцев, полковник испытывал уважение к этому молодому офицеру, уже побывавшему на фронте.

— Милости прошу, присаживайтесь, — несколько раз повторил он подчеркнуто почтительным тоном. — Чаю! — приказал полковник ажану, застывшему в дверях.

Смирнов сел на диван. Полковник Самии опустился в кресло рядом.

Вначале полковник по традиции подробно расспросил Смирнова о здоровье, о семье. Без такого вступления в Иране не начинается ни один деловой разговор. Выполнив долг приличия, Самии стал сетовать на сложность обстановки в стране: ведь на некоторых постах еще сохранились скрытые профашисты.

Снова появился ажан. Он принес маленькие стаканы с крепким чаем и вазочку с мелко наколотым сахаром. Поставив все это перед гостем, полицейский, осторожно ступая, точно боялся разбудить спящих, удалился. Смирнов воспользовался паузой в разговоре и сказал, что ему нужна книга учета эмигрантов.

Полковник поднял телефонную трубку, набрал номер и процедил сквозь зубы:

— Зайдите с книгой учета эмигрантов.

Не прошло минуты, как в кабинет вошел сутулый майор с красными слезящимися глазами, в руках у него была толстая конторская книга. Он поклонился и застыл на месте.

— Передайте господину капитану, — приказал Самии.

Майор с поклоном протянул книгу, держа ее на обеих ладонях, словно преподносил хлеб с солью. Он много лет руководил слежкой за советскими представителями в Иране. Правда, в глубине души майор никогда не испытывал к ним вражды и лично не встречался с ними. Следил, раз требовала служба.

Передав книгу Смирнову, майор ушел. Самии сел за свой стол и углубился в чтение бумаг.

Смирнов внимательно просматривал книгу. Когда он закончил и отдал ее полковнику, тот, улыбаясь, сказал:

— Наверное, ничего не нашли? Чувствую по тому, что не делали записей.

— Да, того, что меня интересует, в книге нет.

— Может, требуется наша помощь?

— Нет, спасибо, не хочется вас беспокоить, — сказал Смирнов и, попрощавшись, вышел.

Но только внешне Смирнов был спокоен. Тревога охватила его. Совершенно непредвиденнное обстоятельство — в списках польских эмигрантов значилось два Глушека. Который из них немецкий агент? Как разобраться в этом за несколько дней до приезда генерала Панкова и полковника Авдеева?

Один Глушек, Анджей, инженер-строитель, одинокий, шестидесятилетний старик живет по хиабане Казвин в собственном доме. Другой Глушек, Владек, сорока лет, женатый, живет в противоположной части города, не работает.

Пришлось установить наблюдение за обоими. Выяснилось, что Анджей Глушек вел себя спокойно, почти нигде не бывал, целые дни проводил в строительной фирме. Туда к нему заходили знакомые, чаще других содержатель ночного притона Гусейн-хан.

Анджей произвел на Смирнова впечатление безобидного старого болтуна: был необычайно общителен на службе, не отпускал ни одного человека, заговорившего с ним, чтобы не рассказать какую-нибудь историю, якобы случившуюся с ним. Внешне Анджей выглядел неопрятно: костюм засален, шнурки туфель не завязаны.

Владек Глушек, наоборот, вел себя подозрительно. Каждое утро — объезжал на машине кафе, посещаемые американскими военнослужащими, и, найдя американского сержанта, долговязого великана, весь день не спускал с него глаз.

Долго ломал голову Смирнов над тем, почему Владек так упорно преследует сержанта. Конечно, какие-то политические мотивы, другого объяснения Смирнов не находил. Наверно, сержант привлек внимание немецкой разведки.

Смирнов решил понаблюдать за Владеком сам. Он долго ездил за ним следом. Однажды Владек увидел сержанта в кафе и стал ждать, когда он выйдет. Через час американец появился, ведя под руку высокую полную даму. Владек выскочил из машины, двинулся к ним и начал было что-то возбужденно говорить даме, но тут же отпрянул, получив от нее увесистую пощечину. Сержант юркнул в кафе. Дама схватила Владека за руку и потащила к машине. Втолкнула его туда, сама уселась за руль и погнала машину к дому Владека.

Смирнов усмехнулся. Он узнал жену Владека.

Когда Смирнов возвратился к себе, сотрудники, наблюдавшие за Анджеем Глушеком, доложили, что поляк рано утром, до работы, выезжал за город и, отъехав от Тегерана в сторону дачной местности Демавенд, свернул в лес и там провел сеанс связи по рации, которая укрыта у него в машине. Немецкий агент был установлен. Смирнов вздохнул свободнее.

Пассажирский самолет приближался к Баку. Здесь он должен был сделать остановку, а затем лететь дальше, в Тегеран.

Среди пассажиров были генерал Панков и полковник Авдеев. Они сидели молча. Вдруг Авдеев резко поднял голову и хотел что-то сказать о деле, которое занимало их обоих, но вспомнил, где находится, задал Панкову первый пришедший в голову вопрос:

— Интересно, какая скорость у нашего самолета?

— Наверно, километров двести, — ответил Панков.

— Ах, как нужно было бы поговорить, — прошептал Авдеев, оглядывая пассажиров.

— Скоро будем в Баку, — заметил Панков, и оба снова замолчали.

Авдеев иногда потирал рукой грудь: в последнее время что-то стало сдавать сердце.

Под крылом самолета показался Баку. Город амфитеатром спускался к морю и заканчивался на берегу зеленой полосой бульвара. В центре, как небольшой островок, затерявшийся в океане высоких строений, виднелся старый Баку, опоясанный крепостными стенами, с древними постройками и минаретами.

На аэродроме Панкова и Авдеева встретил сотрудник местного аппарата государственной безопасности и, проводив их в служебное помещение, вручил сообщение из Москвы, посланное им вдогонку. Это было донесение из-под Ровно начальника партизанского отряда Д. Н. Медведева о подготовке террористического акта против “Большой Тройки”, о попытке немцев привлечь советского разведчика Николая Кузнецова, действовавшего в тылу немцев под видом обер-лейтенанта Пауля Зиберта, к участию в этом покушении и о том, что вербовавший Кузнецова штурмбаннфюрер СС фон Ортель внезапно исчез.

— Видимо, его вызвали в Берлин и перевели на казарменное положение, как и других участников заговора, — заметил Панков.

— Данные Светлова подтвердились. Не считаете ли вы нужным, Василий Иванович, перебросить в Тегеран для усиления охраны конференции один из полков, стоящих на севере Ирана?

— Наше руководство было против посылки войск в Тереган, но теперь, я думаю, следовало бы пойти на это.

— И надо побольше командировать туда чекистов.

— Одна группа вылетает вслед за нами, — сказал Панков. — А кого можно сейчас использовать в Тегеране?

— Думаю, самым подходящим будет Олег Смирнов.

— Ну что же, пожалуй, он справится.

— В Смирнове мы не ошибемся. Он серьезный работник. Прекрасно говорит по-персидски, знает страну, имеет там обширные связи, а главное, внешне ничем не отличается от окружающих, ну чистый перс. Единственный недостаток — любит щегольнуть персидскими поговорками, вставляя их в русскую речь, — улыбнулся Авдеев.

— Независимо от того, что Глушек должен действовать только по указаниям Светлова, за ним надо установить наблюдение. Мало ли что могут придумать немцы. Но сделать нужно осторожно, чтобы не спугнуть Глушека и не повредить Светлову.

— Я телеграфировал об этом Смирнову. В двенадцать ноль-ноль мы будем на месте. Остановимся в гостинице “Надыра”, а вести все разговоры придется в одном из наших военных учреждений.

— Пассажиров, направляющихся в Тегеран, приглашаем в самолет, — объявили по радио.

Панков и Авдеев пошли к самолету. Через два часа под крыльями самолета показался Тегеран. Город, залитый солнцем, лежал в полукольце гор, среди которых возвышался снежный купол потухшего вулкана Демавенд. Небольшой современный центр с невысокими светлыми зданиями, широкими улицами, площадями, парками был окружен окраинами. Они казались сверху необитаемыми. Запутанная сеть глинобитных заборов, между которыми ютились приземистые мазанки. Кое-где эту унылую картину оживляли устремившиеся вверх стрелы минаретов.

— Наверно, жарко? — спросил Панков, не бывавший в Тегеране.

— Градусов тридцать, а вот отъехать несколько десятков километров к Демавенду, и можно ходить на лыжах. Многие, кому, конечно, по карману, развлекаются там, — сказал Авдеев.

На аэродроме Панкова и Авдеева встретил сотрудник советского посольства, и они поехали в город.

Панков с интересом рассматривал караван-сараи, домики, которые стояли за высокими дувалами, скрывавшими от постороннего взгляда жизнь их обитателей. Иногда в раскрытые калитки можно было увидеть неуклюжие, прижатые к земле, некрашеные хижины, будто слепленные неумелыми руками из глины, взятой тут же из-под ног. Промелькнули окраины Тегерана. Начался современный город. На ярких вывесках и рекламных щитах арабская вязь расхваливала достоинства различных товаров. По улице в полнейшем хаосе, стараясь обогнать друг друга, неслись вереницы старомодных автомобилей, дребезжавших автобусов. Тут же, издавая лающие звуки рожками с резиновыми грушами, пробирались фаэтоны. В шумном потоке машин и дрожек, казалось в панике спешивших укрыться от палящего солнца, неторопливо вышагивали верблюды, хмуро поглядывая по сторонам. Изредка появлялись комфортабельные лимузины. Они, словно боясь запачкаться, осторожно лавировали в этой сумятице.

— Ну, вот и доехали, — указал Авдеев на густой парк, окружавший здание советского посольства.

Панков и Авдеев недолго пробыли в посольстве. Вскоре они въехали в одно из военных учреждений, в помещении которого им предстояло работать. Вызвали Смирнова.

— Жена передала вам письмо и посылку, — улыбнулся Панков. — Небось не терпится, читайте письмо. А мы с Николаем Федоровичем пока поговорим.

Они отошли к окну. Олег стал читать письмо. Радостная улыбка не сходила с его лица.

— Дома все благополучно? — спросил Авдеев.

— Спасибо, все хорошо, — улыбнулся Олег.

— Ну, давайте перейдем к делу, — предложил Панков. — Расскажите подробно, удалось ли вам установить немецкого агента?

— Исходя из ваших указаний, я попытался сделать это сам, не прибегая к посторонней помощи. Самый быстрый и удобный способ — обнаружить его по книге местной полиции. В ней учитываются эмигранты, проживающие в Тегеране. Я часто пользуюсь этой книгой. В полиции знают меня как представителя советских военных властей и дают книгу беспрепятственно. В ной указан род занятий каждого эмигранта, адрес и другие сведения.

Когда Смирнов сказал о том, что Глушеков в Тегеране два, Панков и Авдеев недоуменно переглянулись и нахмурились, но по мере того как Смирнов рассказывал, лица их прояснялись. Когда же Олег рассказал о пощечине, которую получил Владек, они рассмеялись.

Для Панкова и Авдеева началась большая и напряженная работа. Надо было обезопасить конференцию от остатков немецкой агентуры, которые еще сохранились в Тегеране в глубоком подполье. Нельзя было исключать и того, что немцы помимо заговора, к которому был привлечен Светлов, готовили параллельно второй вариант. А Светлов все не приезжал в Тегеран, хотя срок встречи прошел. Панкова и Авдеева охватило беспокойство. Что с ним? Они ежедневно встречали самолеты, на которых он мог прилететь, но Светлова все не было.

XVII

На вокзале в Берне Илью и Анну ожидал “мерседес”. За рулем сидел Линденблатт, чиновник германского посольства в Берне, о котором говорил Шелленберг. В черном костюме из глянцевитой ткани, с волосами, смазанными бриллиантином, и с угодливой улыбкой на тщательно выбритом лице, Линденблатт казался гладеньким до блеска.

— Приветствую вас, герр и фрау Зульцер. Ваши документы в полном порядке. Правда, пришлось трудновато, знаете, когда такая спешка… Но дело есть дело.

Он вынул из кармана швейцарские паспорта и с заискивающей улыбкой передал их Илье.

— Визы на выезд в Иран поставлены. Желаю успеха, — и, перейдя на шепот: — Хайль Гитлер!

Линденблатт, майор немецкой разведки, подвизавшийся в Берне под видом чиновника германского посольства, занимал солидное положение на службе, был на хорошем счету, но держал себя с Ильей и Анной подобострастно. Кто знает, что это за птицы? О них беспокоился сам Шелленберг.

— Когда самолет? — спросил Илья.

— Через три часа. Я высажу вас не подалеку от центра города. Погуляйте, а затем — на аэродром. Билеты вам заказаны еще вчера.

— Надо ли заходить в фирму “Барони”, представителем которой я буду в Тегеране?

— Нет. Директор в курсе дела, а служащие не приучены проявлять любопытство. Ну вот, мы приехали, — Линденблатт остановил машину. — Есть еще вопросы? Да, чуть не забыл — деньги. Фирма переведет вам нужную сумму в Тегеран, а это на мелкие расходы.

И все с той же улыбкой Линденблатт передал Илье конверт.

— Надеюсь, город вы знаете?

— Да.

Илья и Анна вышли из машины.

“Последнее официальное лицо нацистской Германии, с которым мне пришлось столкнуться, — подумал Илья о Линденблатте. — Неужели я избавлен на долгое время от необходимости восхвалять фюрера, жать его приспешникам руки? Как я рад, что не услышу бесконечных маршей, барабанной дроби и тупых выкриков: “Хайль Гитлер!”

Каждый раз, когда Илья приезжал в Берн, ему казалось, что он заснул и перенесся на век назад. Анна, с изумлением поглядывая на старинные дома, башни, магазины с готическими надписями на вывесках, на фонтан посредине площади с фантастическими украшениями, заметила:

— Словно в сказке из времен Вильгельма Телля.

Вышли на Бундесплац. Здесь возвышалось внушительное здание швейцарского парламента и правительства. Анна, несколько лет не выезжавшая из Германии, с интересом глядела на витрины магазинов, поражаясь обилию продуктов и товаров, которых в Берлине она давно не видела.

— Вот что значит не участвовать в войне, — глубокомысленно заключила она.

Анна Штайнер, против ожиданий Ильи, оказалась довольно умной и сговорчивой, но чувствовалось, что при необходимости она не остановится перед тем, чтобы пустить пулю в лоб “муженька”. Илья и Анна договорились, что не будут вести никаких лишних разговоров между собой, чтобы предотвратить случайности и не обнаружить, что они немцы. Беседы с восхвалением нацизма исключались даже наедине.

Илья сразу понравился Анне. Своим тактом и корректностью он резко отличался от пошляков офицеров разведки, с которыми ей приходилось общаться. Но Анна была не из тех, кто дает волю своим чувствам; она приняла дружеский тон, который предложил Илья, но чувствовалось, что она постоянно настороже. Илья не раз замечал, что она разглядывает его исподтишка, старается в нем разобраться.

Со швейцарским паспортом в кармане Илья чувствовал себя почти счастливым. Ему хотелось побыть одному, поразмыслить о всех событиях, развернувшихся с такой головокружительной быстротой. Но как уйти от Анны?

— На аэродром еще не скоро, зайдем в кафе, — предложил он.

Он взял под руку нацистскую шпионку в образе ангела с рождественских открыток и помог ей преодолеть несколько ступенек перед входом в кафе.

Сели за столик. Анна заказала кофе, Илья рюмку коньяку. Развернув перед собой газеты, он задумался.

В Иране он наверняка встретится с советскими людьми. Какой будет эта встреча? Как оценят его работу? Может быть, сумеет побывать на Родине? От одной этой мысли сердце забилось сильней. Скорей, скорее в Иран! Подальше от Германии. Он выпил коньяк, свернул газету и, взглянув на часы, встал.

— Нам пора.

Вот и аэродром. Последняя перед отлетом проверка паспортов. Пограничник долго рассматривал паспорт Анны.

— Господа Зульцер, вам придется задержаться. Кое-что в ваших паспортах нуждается в уточнении, — сказал он.

Это было как гром с ясного неба. Илья сдержался, чтобы не запротестовать. Так много поставлено на карту. И вот… Неужели сорвется так удачно начатая операция?

— Надолго вы нас задержите? Неужели до следующего рейса? — с улыбкой спросил Илья.

— Возможно. На аэродроме имеется гостиница, устраивайтесь в ней. Думаю, мы все выясним быстро.

День прошел в мучительных раздумьях. А вдруг немцы, добывая паспорта, не устранили опасности провала? Тогда швейцарцы могут арестовать его и Анну. В Москве потеряют возможность контролировать задуманное нацистами покушение. Шелленберг может отказаться от использования в Иране предложенных Ильей кандидатур и придумает другой вариант. Илью охватило отчаяние. Он не находил себе места. Анна была спокойна и не понимала, почему ее спутник так волнуется.

— Шефы позаботятся. В крайнем случае вернемся в Берлин, — равнодушно сказала она, когда они вышли из гостиницы.

Илья чуть не разразился гневным восклицанием, но вовремя спохватился, понимая, что Анна в конце концов может заподозрить его.

— Нам поручено очень важное дело. Это, если хочешь знать, начало большой карьеры. Будет неприятно остаться в стороне, — сказал он.

Когда агент Линденблатта, наблюдавший за четой Зульцер, доложил ему, что они задержаны швейцарскими пограничниками, дипломата чуть не хватил удар. Линденблатт чувствовал, что Зульцеры едут с очень важной миссией, и понимал, какие последствия могут быть для него в случае провала с паспортами.

Он тут же связался со своим агентом, швейцарским чиновником Рихтгофеном, который добыл паспорта для Ильи и Анны.

Рихтгофен пришел на конспиративную квартиру. Это был шестидесятилетний старик с безжизненными глазами. Он напоминал египетскую мумию.

— Все, все знаю, — не дал он раскрыть рта Линденблатту. — Этот идиот Бюрле забыл поставить на паспорте Анны Зульцер защитный знак, ну, знаете, просто условную такую галочку в определенном месте, чтобы пограничники не сомневались в подлинности паспорта. Это делается для страховки. А в документах герра Зульцера все в порядке.

— Что вы растолковываете давно известные истины? Кто не знает, что такое защитный знак. Вы скажите, как выбраться из этого положения?

— Все будет в порядке. Поставим на паспорт Анны Зульцер условную отмену и вернем его пограничникам, — Рихтгофен помедлил немного и добавил: — Придется поизрасходоваться немного.

Рихтгофен по происхождению был немцем, слыл убежденным нацистом и любил в разговорах со своими шефами похвалиться, что работает на них по идейным соображениям, тем не менее он не упускал случая сорвать каждый раз солидный куш.

— Какие еще деньги? Я заплатил вам за два швейцарских паспорта столько, сколько стоит приличная обстановка для квартиры.

— Герр Линденблатт, люди так испортились, что без платы не хотят сделать шагу.

— Ошиблись вы, а не мы. Вы и расплачивайтесь.

— Да, это так. Но знаете, там могут тянуть несколько дней.

Линденблатт вынул бумажник и, отсчитав несколько банкнот, передал старику. Тот поспешил тщательно их запрятать, было видно, что вряд ли он расстанется с ними.

Об этом, наверное, подумал и тяжело вздохнувший Линденблатт.

Сообщив о непредвиденном задержании четы Зульцер, Линденблатт послал в Берлин обнадеживающую радиограмму. Ответ оттуда гласил, что если в ближайший же день Зульцеры не выедут из Швейцарии, Линденблатт поедет рядовым на Восточный фронт.

Линденблатт снова “нажал” на Рихтгофена. Тот пришел на квартиру Линденблатта совсем растерянным.

— Паспорта Зульцер и все документы, послужившие основанием для выдачи, забрал к себе шеф паспортного стола Фортон. Я бессилен сделать что-либо. Он неподкупен.

— Чем вызвана такая проверка? — испуганно спросил Линденблатт.

— Кажется, он что-то заподозрил. Ему всюду чудятся немецкие шпионы.

— Что он имеет против немцев?

— Его зятя расстреляли в Берлине, а беременную дочь послали в концлагерь.

Линденблатт, немного подумав, обрадованно вскочил с места:

— Это очень хорошо!

Рихтгофен смотрел на него непонимающими глазами.

— Все в порядке. Пока ничего не предпринимайте. Мы вернем Фортону дочь, а он выпустит за границу чету Зульцер. Идите. Когда будет нужно, я позову вас.

Через час Шелленберг получил радиограмму Линденблатта. Прочитав ее, он вызвал адъютанта.

— Немедленно выясните, в каком лагере содержится жена Цинмана. Помните, того, который имел на Фридрихштрассе большой ювелирный магазин. Пусть начальник лагеря позвонит мне по телефону.

Начальник лагеря позвонил Шелленбергу поздней ночью, когда тот уже дремал за письменным столом. Он доложил, что Эсфирь Цинман умерла в прошлом году, вскоре после родов.

— Как умерла?! — закричал Шелленберг.

Не дослушав пространных объяснений, он снова заревел:

— А ребенок?

— Сын тоже умер, — пролепетал перепуганный начальник лагеря.

— Завтра утром привезите мне дело Эсфирь Цинман.

Начальник лагеря хотел было объяснить, что он не успеет к утру добраться до Берлина, но Шелленберг бросил телефонную трубку. Сонливость с него как рукой сняло.

Утром начальник лагеря, неизвестно как добравшийся до Берлина, сидел в приемной. Внимательно просматривая дело Эсфирь Цинман, Шелленберг обнаружил письмо. Он сразу почувствовал, что в нем может быть выход. Брезгливо взяв в руки грязный конверт, достал сложенный вчетверо листок.

“Дорогие мама и папа! Очень плохо мне, дни мои сочтены, скоро увижусь с Альбертом. Вы, наверное, уже знаете, что его нет в живых. Думаю, мое письмо тогда дошло до вас. Ничего, кроме душевного покоя, я не испытывала бы в предчувствии скорой кончины, если бы не сынок. У меня родился сын, я назвала его в честь отца Альбертом. Не нахожу покоя, что будет с ним?

Мои дорогие! Как только получите это письмо, примите меры, чтобы взять Альберта из лагеря. Мне рассказывали, что был случай, когда одного ребенка здесь отдали родным. Может быть, Альберту повезет. Не оставляйте его. Обнимаю вас, мои родные, и целую. Ваша Эсфирь”.

— Почему письмо не было отправлено? — спросил Шелленберг.

— Герр бригаденфюрер, женщина, которой это письмо было передано Эсфирью Цинман для отправки, была арестована. Она поддерживала нелегальную связь с городом. Во время ареста письмо Эсфири Цинман обнаружили у нее. К тому времени Цинман и ее ребенок были уже мертвы.

— А где сейчас эта женщина?

— За нелегальную связь с городом расстреляна.

Шелленберг зло взглянул на начальника лагеря, но неожиданно его осенила какая-то мысль, и он сказал:

— Возвращайтесь в лагерь и подберите у заключенных евреев годовалого мальчишку, который может сойти за сына Эсфири Цинман. Завтра этот ребенок должен быть здесь.

Шелленберг вернул дело Эсфири начальнику лагеря, а ее письмо оставил у себя.

Шеф паспортного бюро Фортон только что вернулся с работы и, ожидая, когда подадут обед, просматривал газеты. Он никак не мог сосредоточиться на сообщениях с фронтов. Мысль о паспортах Зульцер не оставляла его. Документы, которые послужили основанием для выдачи паспортов, были в порядке, но скоропалительность, с которой паспорта были оформлены, вызывала подозрение. Завтра сообщу о своем мнении службе государственной безопасности, пусть разберутся, решил он.

Это его успокоило, и он взялся за газеты. Но прочесть их так и не смог. Служанка принесла письмо. Вскрыв его и прочтя первые строки, Фортон побледнел и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла. Через несколько минут, собравшись с силами, он прочитал все письмо. Это было предсмертное послание его дочери. “Говорить ли жене? — Это была первая мысль, которая пришла ему в голову. — Хорошо, что Элла в отъезде. Хотя она и подготовлена к тому, что Эсфири нет в живых, но письмо будет для нее тяжелым ударом”. Внимательно разглядывая конверт и письмо, он обратил внимание на то, что письмо полугодовой давности. Позвонил и вызвал служанку.

— Когда вы получили его? — спросил он.

— Только что. Письмо принес какой-то посыльный, во всяком случае не почтальон, — ответила служанка.

Фортон задумался. Что это могло означать? Где сейчас ребенок?

Раздался телефонный звонок, Фортон взял трубку.

— Господин Фортон, надеюсь, вы прочли письмо дочери. Можете получить внука при условии, что супруги Зульцер завтра выедут из Швейцарии, и никто впредь не будет их беспокоить по поводу паспортов. То, что мы доставим внука к вам, дело реальное, об этом свидетельствует письмо дочери, которое мы вам послали. Я позвоню через час узнать ваше решение, — говорящий повесил трубку.

Фортон был в смятении. Что делать? Зульцеры, конечно, немецкие агенты. Нарушить долг службы? Нет, ни за что. Сейчас же надо ехать в службу безопасности и все рассказать. Фортон взялся за шляпу, но какая-то сила усадила его обратно в кресло. А что будет с ребенком? Эти изверги уничтожат его. Он инстинктивно взглянул на газеты. Немцев гонят из России, идут бои за Днепр, Гитлер не устоит. Спасет ли его какой-то Зульцер? Конечно, нет. Пусть он будет архиразведчиком, уламывал свою совесть Фортон. Лоб его покрылся испариной. Что скажет Элла? Она никогда мне этого не простит. Она и не переживет такого несчастья.

Долго раздумывал шеф паспортного бюро, комкая свою шляпу. Незаметно пролетел час.

Позвонил телефон. Тот же голос спросил:

— Какое вы приняли решение?

— Я согласен, — сказал Фортон и далеко отбросил шляпу, которая превратилась в бесформенный колпак.

— Через день после выезда Зульцера ребенок будет доставлен к вам на квартиру. Не пытайтесь узнать, кто его принес, — в трубке послышался сигнал отбоя.

В день, когда Зульцеры улетели, на квартиру Фортона снова позвонили по телефону.

Дрожащей рукой Фортон поднял телефонную трубку.

— Выгляните в окно. У магазина, против вашего дома, стоит детская коляска, заберите ее — в ней ваш внук.

Фортон бросился на улицу, внес коляску с ребенком в дом, разговаривая вслух:

— Как будет счастлива Элла! Как будет рада Элла!

Крошке не было и года, он спокойно разглядывал комнату. Фортон увидел на худенькой шейке ребенка цепочку. На ней был медальон Эсфири, который Фортон собственными руками повесил на шею дочери, когда она пошла в школу.

XVIII

Панков читал письмо из Москвы, когда Авдеев, обычно медлительный, широко распахнул дверь и быстро вошел в комнату. Генерал с тревогой посмотрел на него — он только что думал о Светлове — и встал из-за стола.

— Жив?!

— Все в порядке. Его задержали на швейцарской границе. Произошла ошибка при оформлении паспорта. Сейчас Светлов с женой, — улыбнулся Авдеев, — уже в пути. Завтра встречаем их.

На следующий день Панков и Авдеев, стараясь не выделяться из общей массы встречающих, увидели среди пассажиров приземлившегося самолета Светлова.

— Вот он! — прошептал Авдеев.

Светлов спускался по трапу, заботливо поддерживая Анну. Его серые глаза неприметно обежали встречающих; когда взгляд остановился на Авдееве, темные зрачки чуть расширились и дрогнули.

Не дожидаясь, когда они сойдут, Панков и Авдеев ушли с аэродрома.

Появление граждан нейтрального государства привлекло внимание офицера английской разведки, находившегося также на аэродроме. Капитан Холмс зашел в помещение порта и разыскал там лейтенанта Хамбера.

— Прибыла чета швейцарских граждан Зульцер. Он уже бывал в Иране. Что-то они мне не нравятся. Вот их паспорта, посмотрите, вы старожил здесь — может, знаете.

Хамбер взглянул на фото Ильи.

— А, это тот самый Зульцер, который жил здесь до вступления наших войск. Он представлял швейцарскую фирму и имел дела на севере — в Мазендеране и Иранском Азербайджане. Теперь приехал с женой, видно женился недавно.

— Им только и дела — жениться да заниматься коммерцией. Побыли бы в нашей шкуре, и не вспомнили бы о женитьбе, — проворчал Холмс.

— Никаких компрометирующих данных на Зульцера у нас нет. Мы обеспечили его тогда хорошим наблюдением. Помните иранца Али? — спросил Хамбер.

— Это того, что недавно устроили в португальское посольство?

— Да. Он работал у Зульцера слугой и сообщал нам о каждом его шаге. Кроме того, адвокат Сафари охарактеризовал Зульцера как человека, ненавидящего нацизм.

— Ну, аллах с ним, с этим Зульцером. Пойду возвращу паспорта. Неплохо бы Али снова направить к нему на службу, — сказал Холмс и вышел.

С аэродрома Илья и Анна поехали на квартиру, на которой жил Илья в первое свое пребывание в Иране.

— А если квартира занята, где мы остановимся? — спросила Анна.

— Я думаю, хозяин получил мою телеграмму из Берна. У него было несколько дней, и он успел освободить квартиру. Если в ней живут, то он подыскал для нас что-нибудь подходящее. В крайнем случае, остановимся пока в гостинице.

Беспокойство Анны оказалось напрасным, квартира была свободной.

Вечером они оба пошли к Глушеку.

— Я очень беспокоился, когда вы не пришли на явку. Хорошо, что Берлин сообщил о задержке в пути, — встретил их Глушек.

В нем никто не узнал бы неряшливого старого болтуна. В отутюженном костюме, белоснежной сорочке, подтянутый.

Илья рассказал, что требуется сделать, не посвящая его в суть операции.

— Поместить гостей можно на постоялом дворе Гусейн-хана. Это преданный нам человек. Когда-то состоятельный, он разорился и очень нуждался, я помог ему материально. На наши деньги он открыл опиумокурильню и постоялый двор. Внешне это убогое помещение, но там можно создать известный комфорт.

— Но такие заведения обычно привлекают внимание полиции, — заметил Илья.

— О, насчет этого беспокоиться нечего. У Гусейн-хана прекрасные отношения с блюстителями порядка. Он не скупится.

Анна не вмешивалась в разговор, но внимательно рассматривала Глушена.

— Надо в ближайшие же дни снять три дома поблизости от русского, американского и английского посольств, такие, чтобы из них можно было наблюдать за этими посольствами. Надо найти изолированные дома.

— Я понимаю, что требуется. Сделать это нетрудно. Вы сами знаете, снять здесь дом не проблема.

— Надо делать это так, чтобы не выяснился наш интерес к посольству.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке.

Илья знал, что вряд ли немецким парашютистам дадут добраться до Тегерана, а тем более воспользоваться снятыми домами, но все же дать такое задание Глушеку надо было, учитывая, что он связан по рации с Берлином и оттуда могли запросить его, как дела с подготовкой укрытия.

— Когда я могу подробно доложить, что сделано мною во исполнение заданий, полученных при отъезде из Берлина?

— Этим мы займемся после операции.

Разговор перешел на Берлин. У Анны и Глушека нашлись там общие знакомые.

Уходя, Илья договорился с Глушеком, что на следующий день он зайдет к нему и они поедут осмотреть укрытия для парашютистов у Гусейн-хана. Илья назначил время так, чтобы выкроить час на встречу со своими. Придумать другой предлог для отлучки из дома он не мог. Анна знала, что в Берлине ему запретили встречаться со своими старыми знакомыми и агентурой, за исключением Глушека и Махмуд-бека.

Прошло несколько дней после приезда Светлова. Панков и Авдеев дважды выезжали на запасные встречи, но Ильи не было. Им было понятно: мешала Анна. Наконец Светлов появился в условленном месте. Он сел в автомобиль. Авдеев познакомил его с Панковым, и сразу начался оживленный разговор. От этих людей, от их речи, то неторопливой, то быстрой, веселой, на Илью повеяло Родиной. Илье казалось — он не наговорится, так соскучился по родному языку. Он говорил о том, что пришлось ему пережить, как он тоскует по Родине — хотя бы глянуть на нее одним глазком. Разговор перешел на дела. Илья рассказал о встречах с Шелленбергом, о происшествии на швейцарской границе, о встрече с Глушеком, о Гусейн-хане. Илья охарактеризовал Глушека как опасного противника, дельного и собранного человека, который для отвода глаз маскируется под старого неопрятного болтуна. Решили вести наблюдение за Глушеком и Гусейн-ханом. Нельзя было исключить того, что Глушек мог получить по рации непосредственно из Берлина какое-нибудь задание, направленное к проверке Светлова. Договорились, что Илья поедет на ирано-турецкую границу и встретится там с Махмуд-беком. В конце разговора Светлов спросил:

— Где сейчас Фридрих?

— Он и Ольга продолжают работать в Новосибирске. Дети у них большие, учатся в школе, — сказал Авдеев.

— Я рад за Фридриха, — улыбнулся Илья.

Расстался Светлов с Панковым и Авдеевым поздно ночью. У него было такое чувство, словно он побывал на Родине.

Утром Авдеев и Смирнов, оба в штатском, сидели в автомобиле поодаль от дома Гусейн-хана. Они решили сами понаблюдать за ним.

Тот вскоре появился на улице и направился в фирму, в которой работал Глушек. Пробыл там около часа, а затем пошел на базар.

Гусейн-хан был высокий, крепкого сложения человек лет сорока, с лицом, обезображенным оспой. Болезнь не пощадила даже бровей. Вместо них над глазами торчало несколько кустиков волос, а нос напоминал обрывок губки.

Перед входом на базар дорогу Авдееву и Смирнову преградила толпа зевак, смаковавших уличное происшествие. Какой-то парень, видимо безработный, схватил с подноса бродячего торговца кусок дыни. Это видел стоявший неподалеку долговязый ажан. Он направился к парню, но тот мигом юркнул в толпу.

— Раст, педер-сухте! — закричал полицейский.

Его свисток залился тревожной трелью, но парень был уже далеко.

— За этот засиженный мухами кусок дыни несчастный мог попасть в тюрьму, — слышалось в толпе. — Да хранит беднягу аллах!

Не выпуская Гусейн-хана из вида, Авдеев и Смирнов, пробившись сквозь толпу, очутились перед большой полукруглой аркой со ступенями, уходящими вниз. Спустились и пошли по крытым улицам, наполовину уходящим в землю, с лавками по обеим сторонам. Лучи солнца, пробиваясь сквозь решетчатую застекленную крышу, пятнали яркими бликами пыльные дорожки. Гусейн-хан зашел в лавку, где продавали постельные принадлежности, долго торговался, наконец купил десять комплектов постельного белья и, уплатив деньги, написал на клочке бумаги адрес, куда доставить товар.

— Готовится к приему гостей. Начинает выполнять задание Глушека, — заметил Авдеев.

Гусейн-хан направился в другой конец базара, мимо витрин с серебряными вазами, тарелками, рюмками, мимо гор разрисованных кувшинов и мисок, зашел в магазин, в котором продавались одеяла. Пробыл он там долго, видимо торговался.

Вокруг Авдеева и Смирнова толпились бродячие торговцы. Они кричали и шумели, нараспев перечисляя достоинства товаров. Тут же бродили дервиши с талисманами: бумажками со стихами из корана, камешками с выбитыми на них словами, якобы имеющими скрытый смысл, мешочками с щепотками святой земли из Кербелы. К покупателям приставали нищие. Их было множество. Оборванные, безрукие, безногие, слепые, покрытые язвами, они стонали и плакали, показывали свои увечья и просили — кто чем может — помочь.

Один из нищих показался Авдееву наиболее жалким, и он полез в карман за деньгами, но его схватил за руку Смирнов.

— Что вы, Николай Федорович. Все нищие сейчас же набросятся на нас, как мухи на мед. Мы потеряем Гусейн-хана из вида.

Гусейн-хан вышел из магазина улыбающийся, видимо довольный выгодной покупкой. Пробираясь за ним, Авдеев и Смирнов прошли мимо бородачей в чалмах и широких, как у мулл, аба; бородачи молча и важно сидели, поджав ноги, на ковриках. Это были бродячие писцы, перед ними стояли низкие тумбочки с письменными принадлежностями. За несколько шай писцы сочиняли письма и заявления.

— Эти грамотеи напоминают, как говорят иранцы, наседок, которые воображают, что несут яйца с двумя желтками, — улыбаясь, сказал Смирнов.

Авдеев не принял шутки, он думал о другом.

— Олег, нам нужно посмотреть сегодня ночью заведение Гусейн-хана.

— Николай Федорович, туда придется пойти мне одному. В притоне такого пошиба иностранцев почти не бывает, а если кто и появляется, то привлекает всеобщее внимание. Светлые волосы и серые глаза сразу выдадут вас.

— Ну, хорошо. Я довезу тебя туда и буду ждать неподалеку.

Поздно ночью Смирнов вышел из машины в тихом переулке на окраине Тегерана.

— Ни пуха ни пера, — шепнул Авдеев.

Смирнов свернул за угол. Прямо перед ним через дорогу виднелась вывеска с намалеванным на ней самоваром и чайником. Смирнов толкнул дверь, она оказалась незапертой. На него повеяло сыростью, послышался отдаленный гул голосов. Он вошел. Узкий проход, напоминавший тоннель, привел в полукруглый зал; из зала несколько проемов без дверей, прикрытых дырявыми каламкарами, вели в смежные комнаты. Крепко пахло табаком и спиртом. Из комнат шел удушливо-пряный запах опиума. На прилавке шумел самовар. Гусейн-хан, облаченный в грязный фартук, громко разговаривал с каким-то посетителем.

— Не могу, не могу. Ты мне и так много должен. Опиум дорожает с каждым днем. Я скоро разорюсь, — говорил Гусейн-хан, отчаянно размахивая руками, ладони которых были подкрашены хной и казались подрумяненными на сковороде.

Наркоман с изможденным лицом, выпучив глаза, кричал:

— Клянусь твоей головой, уплачу все на днях. Если обману, пусть моего отца выбросят из могилы!

Смирнов прошел мимо. Гусейн-хан и наркоман не обратили на него никакого внимания.

Чайная была полна народу. Люди группами сидели на полу, застеленном соломенными циновками. Оглядевшись, Смирнов подумал: “Ну и публика, у нее изо рта кровью пахнет”. Он заглянул в смежную комнату. На топчане, покрытом обрывком старого ковра, лежал худой, как скелет, мужчина, с землистым лицом и остекленевшими глазами. Неискушенный мог подумать, что он умер. На другом топчане согнувшись сидел похожий на мертвеца человек. Он держал в зубах длинную трубку с небольшим фарфоровым шаром на конце и тянул из нее дым.

Смирнов опустился на пол и заказал водку и закуску. Ему принесли кусок лаваша, головку лука и стакан водки. Отпив водки и пожевав лаваша, он повернулся к соседу, кряжистому малому с широким лицом, заросшим волосами. Волосы закрывали почти весь лоб, а густая борода тянулась от глаз до шеи.

— Как пройти во двор?

— Пойдем, я иду туда, — сказал тот и поднялся с пола.

В большом дворе стояла мазанка, обращенная к чайной, стена была без окон.

— А там что? — спросил Смирнов.

— Хозяину мало денег, которые он зарабатывает на водке и опиуме, — усмехнулся парень, — вот и приспособил эту лачугу под постоялый двор. Здесь у него останавливаются паломники, идущие через Тегеран в святые места, в Мекку, Карбелу. В одном дворе пьяницы и богомольцы, — рассмеялся парень.

Возвратившись в зал, Олег заплатил и покинул притон.

XIX

Светлов готовился к поездке к Махмуд-беку. Анна пыталась было увязаться за ним, но Илья отговорил ее, сославшись на то, что женщине ехать туда не совсем удобно.

С утра Светлов пошел в частный гараж, знакомый ему по прежнему пребыванию в Тегеране, и выбрал машину. В тот же день он выехал к Махмуд-беку.

Сразу после Тегерана дорога пошла унылой равниной — низкие кустарники, сухая трава, голые места. Вдали маячили серые громады гор. У Ильи и без того было тоскливо на душе, а еще этот мрачный пейзаж. Со слов Али, снова появившегося у него в доме, Илья узнал о замужестве Роушан. Так и должно было получиться, ведь он за два года не написал ей ни слова. Илья не винил Роушан. Ему было тяжело, что он не может встретить ее и объяснить все. Что подумает о нем Роушан, узнав об Анне?

Из рассказов Али он понял, что отец хотел выдать Роушан за богатого купца, но Роушан вышла за другого, за Габиба, который вызволил из рук пособников фашистов советского моряка Андрея Дымова. Винить себя Илья тоже не мог. Что он мог тогда сказать ей? Что он — советский разведчик? Или офицер абвера? Еще неизвестно, как посмотрела бы на это Роушан. Да и руководство абвера не согласилось бы на этот брак; Илья не имел права действовать самостоятельно. Вот теперь могло быть по-другому. Он не сомневался, что из Ирана поедет на Родину. Роушан поехала бы с ним. Но все кончено, и нечего ворошить старое.

И все же всю дорогу Роушан не выходила у него из головы. Только подъезжая к месту, он отвлекся от этих мыслей.

Впереди показалось несколько глинобитных хижин, теснившихся у мечети. Илья остановил машину. Владелец единственного здесь караван-сарая Ибрагим-ага был своеобразным полпредом Махмуд-бека. Он сразу узнал Самуэля Зульцера и засуетился. Он знал, что этот швейцарский коммерсант продает через Махмуд-бека много товаров, главным образом дешевые ткани, и что Махмуд-бек хорошо на этом зарабатывает и дорожит дружбой с ним. Поэтому Ибрагим-ага был особенно гостеприимен. Гость Махмуд-бека — его гость. Ибрагим-ага накрыл стол в углу комнаты, провонявшей табаком и перегаром бараньего сала, и стал рядом, смотря с удовлетворением на творение своих рук. Он пытался пуститься в разговор, интересуясь, где так долго отсутствовал агаи Самуэль, но тот отделывался односложными ответами.

Поодаль, на кошме, сидели посетители караван-сарая, кочевники в широченных шароварах, собранных у щиколотки, и выцветших куртках. Они пили крепкий чай из маленьких стаканчиков и с любопытством поглядывали на Светлова.

Наскоро поев, Светлов в сопровождении двух вооруженных шахсевенов верхом поехал в кочевье племени Махмуд-бека. Он успел порядком устать от непривычной езды, когда в окаймленной горами долине показались палатки кочевников. Смеркалось. Илья с трудом добрался до палатки Махмуд-бека. Она была, как и другие, из козьих шкур, но убрана внутри богаче.

Приезд агаи Самуэля был для Махмуд-бека неожиданным, он вскочил с подушек, разбросанных на ковре, глаза его радостно заблестели, и, забыв, что перед ним швейцарский коммерсант, он выкинул руку и крикнул во весь голос:

— Хайль Гитлер!

Светлов чуть не рассмеялся. Бек, которого он привык видеть в европейской одежде, был очень смешон в широких голубых шароварах и огромной чалме из цветных платков, обвязанных вокруг войлочной шапки. В палатке сидели седобородые шахсевены в просторных аба, старейшины племени. Светлов поздоровался с ними. Повинуясь знаку Махмуд-бека, бородачи вышли из палатки. Расходясь, они покачивали головами. Один из них заметил:

— Махмуд-бек неосторожен. Зачем он так открыто высказывает симпатии Гейдару, дела которого сейчас плохи?

Наци, чтобы польстить религиозным чувствам мусульман, распространяли слухи, что Гитлер принял магометанство, и называли его мусульманским именем Гейдар.

Оставшись наедине с беком, Илья рассказал о цели своего приезда.

— Махмуд-бек, на вашу долю выпала большая честь: Берлин доверил вам серьезное поручение. Есть ли у вас возможность подготовить где-нибудь поблизости площадку для приземления самолетов?

Он неожиданности Махмуд-бек оцепенел, но, справившись с собой, он засуетился и стал пространно объяснять, что совсем рядом имеется природная площадка, вполне годная для приземления нескольких самолетов. Ему сразу пришло в голову, что немцы готовят нападение на Иран. Вот когда наконец придет время расплаты с врагами, и он получит большую власть.

— Еще не совсем темно, пойдем посмотрим, — предложил он.

Площадка оказалась действительно очень удобной, одна сторона ее была окаймлена густым кустарником, за которым свободно можно было укрыться воинскому подразделению.

И на площадке они были только вдвоем.

— Махмуд-бек, надо подготовить десять комплектов одежды, которую носят в вашем племени. Прибывших гостей придется переодеть в нее и отправить в Тегеран. Надо обеспечить их машинами.

Махмуд-бек был несколько разочарован: это не военные действия.

— Мы их отправим к Ибрагим-аге на лошадях, а он подготовит две машины, на которых они могут выехать в Тегеран.

— Когда они закончат свое дело в Тегеране, их надо будет переправить нелегально в Турцию.

— И это я обеспечу.

Махмуд-бек был очень заинтригован, но спросить о цели их приезда не решался. Он понимал, что, если Зульцер мог бы сказать, он давно бы сделал это. Светлов передал ему солидную сумму на расходы, связанные с приемом гостей из Берлина.

Перед тем как лечь спать, Илья сказал, что рано утром выедет в Тегеран. Никакие уговоры бека не поколебали его решения. Он сослался на занятость.

На рассвете Светлова разбудила трескотня винтовочных выстрелов. Раскрыв глаза, он увидел, как Махмуд-бек метался по палатке. Схватив винтовку и патронташ, бек выскочил наружу.

Кое-как одевшись, Илья хотел выбежать вслед за ним, но тут же присел. Пуля тоненько пропела над головой, пробив козьи шкуры. Огонь был сосредоточен на палатке вождя племени. Илья еле выполз из нее и укрылся в небольшом углублении.

Он осмотрелся: одни кочевники, лежа на земле, снимали палатки, другие отстреливались, укрывшись за мешками с овсом. Возле них носились, поджав хвосты, собаки, ржали стреноженные лошади. Пули свистели совсем рядом, не давая поднять голову.

“Вот еще не хватало погибнуть здесь от шальной пули”, — подумал Илья.

Вскоре стрельба начала стихать. Нападавшие поднимали с земли лошадей, из-за которых стреляли, и по одному уходили к горам. Соплеменники Махмуд-бека не могли их преследовать, — живых лошадей почти не осталось, — они лишь вели беспорядочную пальбу по удалявшемуся противнику.

Махмуд-бек подошел к Светлову. Слуги его уже хлопотали, поднимая палатку.

— Это дело рук Дауд-бека из соседнего шахсевенского племени. Он мстит мне за то, что я хвалю фюрера. Узнал, что у меня гость и что я занят, решил воспользоваться случаем. Я с ним расплачусь. Хвала аллаху, что отбились.

Бек стал подсчитывать убытки, сколько погибло лошадей и собак, и совсем забыл о раненых соплеменниках.

— Как же быть с заданием Берлина? Об укрытии здесь парашютистов не может быть и речи. О них тут же станет известно окружающим племенам, — сказал Светлов.

— Парашютисты будут сброшены, как ты говорил, ночью. Костры не привлекут постороннего внимания, это здесь обычное явление, их разводят люди, охраняющие лошадей и скот. А из моего племени слух о прибытии гостей распространиться не может. Вывезем гостей в Тегеран ночью, никто о них не будет знать.

— Хорошо, пусть все остается так, как наметили. О сегодняшнем инциденте я не буду сообщать в Берлин.

Махмуд-бек крепко пожал Илье руку. Светлов напомнил, что ему пора в путь.

— Дорога, на которой только что совершено ограбление, безопасна, — горько усмехнулся бек и дал указание седлать оставшихся в живых лошадей.

Анна с нетерпением ждала возвращения Ильи от Махмуд-бека. Она не беспокоилась за него, но ее охватывало какое-то смутное подозрение. Его корректность, выдержка по отношению к ней, все, чем он так отличался от ее сослуживцев и чем нравился ей, стало почему-то ассоциироваться с его странным возбуждением, которое он обнаружил при задержке на швейцарской границе. Не нравилось Анне и то, что он долго отсутствовал, когда ходил последний раз в притон. Что он там так долго делал? Неужели Вальтер — предатель? От этой мысли холодок прополз по позвоночнику. Но она отвергла ее. Хорошее отношение Вальтера заронило ей в душу чувства глубокой симпатии. Она пыталась найти оправдание всему подозрительному, что заметила, но объяснить его задержку в притоне ничем не могла. Не поделиться ли ей своими сомнениями с Берлином? Она покачала головой — это будет выглядеть несолидно, ведь достаточно веских и конкретных фактов у нее нет, полагаться же на одну интуицию нельзя. Анна решила присмотреться к Вальтеру, проверить его.

Она тепло встретила Вальтера, когда он вернулся от бека.

К приему “гостей” все было готово. Илья и Анна поехали к тайнику, где хранилась рация, укрытая Ильей еще в первое его пребывание в Иране.

Из Тегерана он повел машину в сторону города Кума. Проехав километров двадцать, свернул в выжженную солнцем степь, на заброшенную, протоптанную когда-то караванами верблюдов дорогу. По ней ездили, наверно, еще в XVI–XVII веках, а может быть, и раньше. Вдоль проселка часто встречались руины гробниц и развалины караван-сараев.

Одна из гробниц хорошо сохранилась. На невысоком ступенчатом постаменте покоилась четырехугольная усыпальница из обтесанных камней, с покатой крышей.

Через небольшой проем Илья и Анна вошли внутрь. Илья зажег карманный фонарь. Гробница, видимо, давно была пустой, ее разграбили, наверно, какие-нибудь пришельцы. Местные жители считали гробницы святынями и никогда не прикоснулись бы к ним, не взяли бы даже при большой нужде ни одного камня. На это и рассчитывали немцы, выбирая их местом для тайников. Илья, следуя указанию Миллера, укрыл здесь рацию. Он вынул камень из стены, за ним оказалось углубление, там и лежала тщательно упакованная рация.

Вместе с Анной они распаковали ее. Рация оказалась в полной исправности. Анна, используя привезенную из Тегерана батарею, передала в Берлин, что к приему “гостей” все готово, и сообщила точные координаты места, где можно было приземлиться. На следующий день Илья и Анна приняли радиограмму из Берлина: “Встречайте гостей в ночь с 24 на 25 ноября. О прибытии немедленно сообщите”.

Теперь Илье по инструкции надо было ехать к Махмуд-беку и ждать там “гостей”. Светлов сказал Анне, что пойдет в город — предупредить Глушека и посмотреть, все ли готово у Гусейн-хана к приему боевиков. Сомнения опять стали одолевать Анну. Она решила пойти в город. Только стала одеваться, как раздался стук в дверь и в комнату вошел мулла, в коричневой, широченной и длинной до пят аба, в белой чалме. На его лице поблескивали очки в золотой оправе.

— Да пошлет аллах благополучие этому дому.

— Вы ошиблись. Хозяин дома живет рядом, — сказала Анна, всматриваясь в лицо священнослужителя, что-то в нем ей показалось знакомым.

— Нет, Анна, я не ошибся. Не узнаешь? — спросил мулла по-немецки.

— Реслер, неужели это ты? Что за маскарад?

— Да, милая, конечно, я. Без этого маскарада мне опасно разгуливать по городу. Меня многие здесь знают, и, если я попадусь им на глаза, это не сулит мне ничего хорошего.

— Как ты нашел меня?

— Я хорошо знаком с твоим Вальтером и, когда узнал, что он вернулся в Иран, решил с ним повидаться. Я никак не могу наладить связи с Берлином. У меня сохранился шифр, но нет рации, и я не знаю берлинских координатов. Ведь до прихода русских я все делал через посольство. Хотя Вальтер и из другого ведомства, он должен помочь мне. Это ведь в наших общих интересах. Когда ты вышла за него замуж?

— Я не жена Вальтера, а просто радистка, прикомандированная к нему под видом жены. Он готовит очень серьезную операцию. Ты знаешь, Реслер, я почему-то не верю ему. — Она сама не заметила, как вырвалось у нее наболевшее.

Реслер удивленно посмотрел на нее:

— Что ты, он старый член партии. Какие у тебя основания?

— Оснований нет. Пока просто предчувствие.

Анна стала рассказывать. Реслер задумался. Ему вспомнился разговор с Вальтером в абвере. Он тогда предположил, что Вальтер приехал из Советского Союза, неожиданно после этого его, Реслера, отозвали из абвера. Может быть, к этому приложил свою руку Вальтер Шульц — он мог, у него такой влиятельный дядя. Как он раньше не догадался? Подозрения Анны показались Реслеру серьезными. Во всяком случае, Шульца следует проверить.

— Надо сообщить об этом в Берлин. Пусть его отведут от операции. Я сделаю вместо него все, что нужно.

— Но когда и как сообщить? Я обычно всегда с ним и работать на рации без него не могу.

— Сейчас же, немедленно, пока его нет, нужно передать шифровку.

Анна взяла лист бумаги. Реслер стал диктовать. В телеграмме от имени Анны сообщалось, что она серьезно подозревает Вальтера Шульца в предательстве и предлагает парашютистов направить не к Махмуд-беку, а к друзьям Реслера, с которым встретилась в Тегеране. Она указывала координаты места, где “гости” из Берлина могут приземлиться. Реслер обеспечит их укрытие в Тегеране. Ответ Анна просила передать шифром, который известен Реслеру, по берлинской радиостанции в промежутках между обычными радиовещательными передачами на следующий день.

— Ну, я поеду, — сказала Анна, составив шифровку.

— Поезжай. Я зайду потом узнать, все ли благополучно. Вальтеру и вида не показывай, что подозреваешь его. Потом мы с ним расправимся.

Идя к дому, Реслер то и дело отвечал на почтительные поклоны правоверных мусульман. Он настолько привык к этому, что принимал знаки внимания незнакомых людей как должное.

У особняка, утопавшего в зелени сада, обнесенного узорчатой решеткой, Реслер остановился и нажал кнопку электрического звонка.

— Дома агаи Баят? — спросил он слугу, войдя в вестибюль.

— Он у себя.

Баят — крупный тегеранский домовладелец, популярный общественный деятель, был когда-то депутатом меджлиса, убежденный противник англичан. На этой почве он сошелся с немцами. Баят был связан с Реслером задолго до вступления союзных войск в Иран. Реслер первое время скрывался у своего друга в Кередже под Тегераном, потом перебрался к Баяту. Тот поселил его у себя в доме. Там было безопасно. Слуг Баят подбирал из числа своих многочисленных бедных родственников, и на них можно было положиться вполне.

Переодевшись, Реслер пошел к Баяту.

Домовладелец поднялся ему навстречу. Баят был широкоплеч и высок и выглядел довольно бодро, несмотря на свои шестьдесят лет и пряди седых волос в черной шевелюре. Молодили его карие искристые глаза.

— Агаи Баят, очень важное и срочное дело. Могли ли бы вы укрыть несколько гостей из Берлина? — прямо спросил Реслер.

Баят ответил не сразу. Прошелся из угла в угол по кабинету и остановился перед Реслером.

— Я понимаю, что они прибудут с серьезной миссией. Для меня это связано с большим риском, но вы знаете, Реслер, чтобы насолить англичанам, вековым угнетателям моей страны, я готов на все. Гостей можно укрыть на моей даче в Шимране. Для поездок в город вместительный “крайслер” будет в их полном распоряжении. Могу субсидировать эту операцию.

— Спасибо, агаи Баят, но думаю, нужды в деньгах гости испытывать не будут.

— А не связан ли их приезд с тем, что английское посольство ожидает какую-то важную персону из Англии? В посольстве идет подготовка к встрече.

— Возможно… Возможно, — заметил Реслер. Анна не посвятила его, в чем будет заключаться операция, которую должны провести гости из Берлина, но как только Баят заговорил о приезде важной персоны из Англии, он сразу понял, что ликвидация этой персоны, видимо, и есть цель операции. — Суть операции станет известна, только когда наши офицеры прибудут сюда, — сказал Реслер.

— Герр Реслер, чем еще я могу быть полезен?

— Прошу дать мне машину. Я хочу съездить в Кередж и осмотреть площадку, помните, я рассказывал вам, что облюбовал там место, вполне пригодное к приему самолетов.

— Пожалуйста, можете воспользоваться любой из двух машин. Но не поздно ли, может быть, лучше отложить на утро?

— Нет, медлить нельзя ни минуты.

Через несколько минут “крайслер” несся по кереджской дороге. Ночь была лунной и прохладной. Реслер с удовольствием высовывался в окно и подставлял голову встречному ветру. Немец был взволнован. Шутка ли, после долгого бездействия приобщиться к столь важному делу.

После вступления союзных войск в Иран Реслер, бывший в командировке на юге Ирана, не успел связаться со своими и перешел на нелегальное положение. Когда германские дипломаты были выдворены из Ирана, а германские подданные интернированы, Реслер вернулся в Тегеран, укрылся в Кередже. Он связался еще с несколькими разведчиками, оставшимися, как и он, нелегально в Иране.

Им удалось создать фашистскую организацию из иранцев “Миллиюне Иран”. На первых порах эта организация сумела спровоцировать восстание некоторых племен против союзников, но вскоре была ликвидирована. Руководители организации и немцы, создавшие ее, были арестованы военными властями союзников, но Реслеру удалось укрыться у Баята.

Неожиданно перед Реслером вырос Кередж. Он свернул с шоссе и подъехал прямо к площадке. Она по-прежнему была вполне пригодна для приземления. До получения согласия Берлина Реслер не стал давать указание своим людям готовить площадку и вернулся в Тегеран.

Светлов в это время докладывал Панкову и Авдееву о радиограмме из Берлина.

— Террористов надо перехватить в пути, — сказал Панков, — допускать их приземление в расположение кочевников нельзя. Они могут уйти из-под нашего контроля, а перед самым началом конференции это очень опасно.

— Я прикажу, чтобы неподалеку от кочевья племени Махмуд-бека находилась на всякий случай наша часть, — сказал Авдеев.

— Правильно, надо организовать засаду, — согласился Панков. — А вам, Илья Афанасьевич, лучше, не теряя времени, выехать к Махмуд-беку. Вдруг немцам удастся проскочить.

Раздался телефонный звонок. Сотрудник, наблюдавший за Анной Штайнер, сообщил, что она поехала в сторону тайника с рацией.

— Я вывел рацию из строя, — усмехнулся Илья.

— Надо немедленно ехать к тайнику и арестовать Анну. Она может предупредить Берлин через того же Глушека, у которого есть рация. Немцы найдут другой способ перебросить сюда людей, и они окажутся вне нашего контроля. Едем! — приказал Панков, и все направились к машине.

Анна вела машину к тайнику с рацией и не замечала, что вместо того чтобы прибавлять скорость, сбавляет ее. Какое-то непонятное беспокойство охватывало ее. “А вдруг Вальтер по заданию Берлина ведет какую-нибудь игру?” — подумала она и, поймав себя на том, что придумывает небылицы, лишь бы оправдать Вальтера, зло нажала на акселератор.

Свернув с шоссе на проселок, Анна остановилась недалеко от гробницы. Вынула из укрытия рацию — она не работала. “Это он вывел ее из строя, чтобы я не могла связаться с Берлином без него”, — подумала Анна о Вальтере. Ей стало страшно. Теперь никаких сомнений в предательстве Вальтера у нее не было.

Она старалась взять себя в руки, но у нее ничего не получалось. Анна не знала, что ей делать. Сначала пришло в голову, что надо немедленно скрыться. Потом она подумала: надо во что бы то ни стало ликвидировать Вальтера и скрыться с помощью Реслера в Турцию. Там есть германское посольство, оттуда несложно будет возвратиться в Берлин. А сейчас надо мчаться к Глушеку и по его рации сообщить о предательстве Вальтера, предупредить, что он готовит для парашютистов западню.

Садясь в машину, Анна увидела, что на дороге, ведущей к тайнику, показался бежевый лимузин. Было ясно, чей это автомобиль и что ожидает ее. Она решила уйти от преследователей. Лимузин помчался за ней. Вот-вот он нагонит ее. “Вальтер, наверно, с ними? Это он подсказал, где меня искать. Теперь не уйти. Сдаться? Нет. Я участница большого заговора, важная преступница. Меня, безусловно, расстреляют. Сидеть и в муках ждать смерти? Лучше сейчас сразу покончить со всем. В суматохе забыла взять пистолет. Что делать?”

Анна посмотрела по сторонам. Справа выступила серая бетонная стена. Поворот руля — и машина врежется на полном ходу в стену, какое-то мгновение, и конец… На следующий день в газетах промелькнут заметки, что в результате автомобильной катастрофы погибла швейцарская гражданка госпожа Анна Зульцер. Анна твердой рукой направила машину на стену, но в самый последний момент воли не хватило, она вывернула руль в сторону и, не рассчитав, врезалась в каменный парапет моста.

Когда подъехал лимузин, Анна Штайнер была уже мертва.

Не возвращаясь домой, Илья выехал к Махмуд-беку, как было условлено с генералом Панковым.

Вернувшись из Кереджа, Реслер провел в кресле остаток ночи. Он с нетерпением ждал начала берлинских радиопередач, надеясь услышать ответ на свое предложение.

Начались передачи. Реслер еле дождался перерыва, но ответа не было. До 10 часов утра он не отходил от приемника, но передачи, обращенной к нему, так и не услышал.

Он стал думать, что с Анной случилось несчастье и она не сумела передать шифровки. В это время слуга принес газеты. Реслер машинально раскрыл одну из них, и сразу его взор остановился на отделе хроники:

Автомобильная катастрофа

На шоссе, ведущем из Кума в Тегеран, вчера, 23 ноября, поздно вечером произошла страшная трагедия. Автомобиль, которым управляла швейцарская гражданка Анна Зульцер, на полном ходу врезался в парапет моста и разбился. Когда к месту катастрофы подъехали проезжавшие машины, среди обломков автомобиля пассажиры нашли изуродованный труп госпожи Зульцер. Судя по предварительным данным, госпожа Зульцер в автомобиле была одна. Ее муж, швейцарский коммерсант Самуэль Зульцер находится в деловой поездке. Ведется следствие.

“Шульц, конечно, Шульц. Это дело его рук. Он избавился от Анны. Она ему мешала”. С этой мыслью Реслер вскочил с места. Надо немедленно подготовить все, чтобы провести операцию, если посланцы Берлина будут схвачены. Он со своими молодцами доберется до любого посольства. Он теперь знает, что требуется. Наскоро надев штатский костюм и натянув кепку, Реслер устремился к северной окраине Тегерана. Там подошел к невзрачной мазанке, затерявшейся в лабиринте улочек, и постучал в калитку. Его пустили в дом. Он очутился в большой комнате, заставленной карточными столами. Сизый табачный дым стелился по потолку. Это был игорный дом. Картежники, видимо, не уходили отсюда со вчерашнего вечера. Помятые физиономии, красные от бессонной ночи глаза, груды окурков красноречиво свидетельствовали об этом.

За одним из столов Реслер разыскал Ашума и отвел его в сторону. Реслер знал о связи Ашума с Югансоном и недавно установил с ним отношения, ссылаясь на его прежнего хозяина.

— Ашум, можешь ли ты подобрать человек десять, которые взялись бы отправить в рай одного туза — врага Германии, а может быть, и нескольких. За это хорошо заплатят.

— Арбаб, среди моих знакомых таких людей долго искать не придется.

— Потребуется проникнуть в одно иностранное посольство, которое хорошо охраняется. Здесь состоится, наверное, какая-то дипломатическая встреча.

— Хоть к шайтану в спальню. Это нас не остановит.

— Готовь людей, только не говори им, в чем дело, а я разработаю план.

Возвращаясь домой, Реслер решил, что прежде всего нужно ликвидировать Шульца.

XX

На советском аэродроме недалеко от турецко-иранской границы в небольшом деревянном доме собралась группа чекистов во главе с генералом Панковым и полковником Авдеевым. Около каждого на полу лежал парашют, а поблизости на аэродроме стоял готовый к взлету транспортный самолет. В домике было на редкость тихо, только попискивала рация.

— В воздухе “юнкерс-52” без опознавательных знаков, — бросил скороговоркой радист.

Все с напряжением стали прислушиваться к переговорам Панкова с командиром звена истребителей, поднявшегося навстречу “юнкерсу”. Командир сообщил, что в ответ на предложение приземлиться “юнкерс” пошел было за истребителями, на советскую территорию, а затем неожиданно повернул в сторону Турции.

Все ждали, что скажет Панков. Он приказал:

— Открывайте огонь.

В это время между “юнкерсом”, появившимся над Ираном, и вторым самолетом, который летел вслед за ним, но находился еще над Турцией, шли радиопереговоры. На первом самолете была группа немецких боевиков, на втором — руководитель операции полковник Гардт. Это по его указанию первый самолет пытался ускользнуть от советских истребителей.

— Наш первый самолет лег на обратный курс. Как быть нам? — спросил командир корабля Гардта.

Тот, помедлив несколько секунд, проворчал какое-то ругательство и приказал:

— Возвращайтесь на базу. Первый самолет пусть следует за нами.

Но выполнить этого “юнкерс” уже не смог. Советские истребители открыли огонь.

— Самолет загорелся и, падая на советскую территорию, взорвался, — доложили с головного истребителя.

И, словно подтверждая это, вдалеке раздался глухой гул.

— Передайте, что мы вылетаем к месту падения самолета. Пусть дает нам координаты, — приказал Панков радисту и, обернувшись к чекистам, скомандовал: — В самолет!

Записав координаты, Панков сказал радисту:

— Передайте начальнику отряда, чтобы выслал к месту падения самолета машины, в том числе и санитарную.

В самолете все сидели молча. Уже светало. Летчик подал знак. Первым прыгнул Панков. Идя за ним к дверце, Авдеев вспомнил о своем больном сердце, но махнул рукой и тоже прыгнул.

Приземлились благополучно.

Взрыв был настолько силен, что от “юнкерса”, который немцы использовали обычно для десантирования небольших групп, остались лишь обломки, разметанные в радиусе километра. Сравнительно целым оказался лишь мотор, он глубоко врезался в землю. Никаких документов, даже обрывков бумаги обнаружить не удалось, но по найденным парашютам, частям пистолетов, автоматов, миномета, стреляющего снарядами большой разрушительной силы, было очевидно, что на сбитом самолете летела ожидавшаяся группа боевиков.

Появились машины, посланные из отряда. На месте взрыва делать было нечего, и Панков дал команду уезжать.

Ночью группа чекистов отправилась арестовывать Анджея Глушека.

Многие в Тегеране удивлялись, почему он, будучи материально обеспеченным, не живет там, где все иностранцы, а уединился со слугой-иранцем в лачуге на окраине. Когда его спрашивали об этом, Глушек, ухмыляясь, отвечал, что бежал туда от городского шума.

Чекисты шли по переулкам между глухими глинобитными стенами. Казалось, что они идут по дну высохшего канала. Ожесточенный лай собак преследовал их с обеих сторон.

Подошли к дому Глушека, окружили его. Смирнов постучал в калитку. Никакого ответа. Пришлось постучать еще. Им ответил только громкий собачий лай. Наконец во дворе заскрипела дверь. Вышедший из дома зашлепал наспех надетыми туфлями. Звякнула щеколда, калитку открыл иранец с фонарем в руках. Поднимаясь с постели, он, видимо, впопыхах не нашел одежды и накинул на себя одеяло. Встречая гостей, иранец низко кланялся и гостеприимно разводил руками, словно предлагал в дар весь дом. От этих движений одеяло распахивалось, обнажая грузную фигуру в нижнем белье.

— Да буду я вашей жертвой. Не знаю, за что аллах так милостив к нам, послав столь приятных гостей, — рассыпался он в любезностях, бросая настороженные взгляды в темноту, где виднелась группа советских офицеров.

Неизвестно, сколько времени продолжал бы он изощряться в восточной учтивости, если бы Смирнов не отстранил его и не вошел в дом.

У кровати в белоснежном белье и шелковой пижаме стоял Глушек. Увидев советского офицера, он метнулся к тумбочке, но Смирнов схватил его за руку.

Глушек поник головой и бессильно опустился на кровать.

Когда Илья вернулся в Тегеран с ирано-турецкой границы, было решено арестовать Махмуд-бека. Панков и Авдеев вызвали Смирнова.

— Вам надо выехать в расположение племени Махмуд-бека, арестовать его и привезти в город Казвин, где расположен штаб наших войск. Там мы поговорим с ним. Махмуд-бека обязательно надо взять живым, — сказал Панков.

— Все понятно, товарищ генерал. Разрешите идти?

— Желаю удачи.

— Не исключено, что в Берлине есть второй вариант организации террористического акта, который они попытаются использовать в связи с провалом первого, — заметил Панков.

— Они могли бы использовать своих парашютистов, укрывшихся у кашкайцев. Но парашютисты поставлены англичанами в такое положение, что не могут двинуться дальше расположения племени, у которого нашли приют.

— Николай Федорович, на нас лежит большая ответственность. Надо до максимума усилить охрану конференции, личную охрану глав государств.

— Товарищ генерал, мы приняли все возможные меры на случай, если покушение попытаются осуществить какими-либо другими путями.

Смирнов вернулся из Иранского Азербайджана и доложил, что Махмуд-бек бежал, его настигли при попытке перейти границу в Турцию, он оказал сопротивление и был убит иранскими пограничниками.

— Вот неудача. Он мне был очень нужен, — сказал Панков и, подмигнув Авдееву, спросил: — А что сказали бы по этому поводу иранцы?

— Когда счастье отвернулось, от халвы ломаются зубы, товарищ генерал, — ответил Смирнов.

И все присутствующие, довольные, что завершено тяжелое и ответственное дело, рассмеялись.

XXI

Поздно вечером, полный самых радужных надежд, мечтая о том времени, когда он возвратится на Родину, Илья шел домой. Он хотел утром рассчитаться с хозяином, забрать кое-что и перейти на квартиру, которую ему приготовили товарищи. Швейцарский гражданин Самуэль Зульцер должен был бесследно исчезнуть.

Открыв дверь в квартиру и включив свет, Илья увидел стоявшего в углу муллу. Он сразу узнал Реслера и не успел вытащить пистолет, как в руках Реслера появился “парабеллум”. Освобождаясь от широченного аба, Реслер замешкался. Илья прыгнул к нему и сильнейшим ударом под ложечку сбил немца с ног, тот упал с открытым ртом. “Парабеллум” очутился на полу. Илья поднял пистолет, связал эсэсовца крепкой полосой полотна, из которого состояла чалма.

— Предатель, ты убил Анну, — выдохнул немец.

Илья заткнул ему рот полою аба и позвонил по телефону Авдееву.

Вскоре несколько человек в штатском вошли в комнату. С ними был Авдеев.

— Заберите его в машину, — приказал он.

— Но немец в одежде муллы, его могут увидеть на улице, не оберешься неприятностей, — заметил Илья.

— Заверните его в одеяло.

— И меня тоже, — попросил Илья.

Разбуженные шумом борьбы, хозяева дома наблюдали за машиной, стоявшей у дома.

Пронесли одно завернутое в одеяло тело.

— Агаи Самуэля убили. Не успела погибнуть Анна-ханум, как смерть унесла и его. О, аллах! Что делается на свете? — плаксиво прошептала хозяйка.

Вынесли второе тело.

— Кто же это такие? Полиция или грабители? Зачем они убили агаи Самуэля?

— Это известно только аллаху, — сказал хозяин дома, задергивая занавеску.

Илья рассказал Панкову и Авдееву все, что знал о Реслере.

— Николай Федорович, поручите товарищу Смирнову немедленно заняться Реслером. У него здесь должны быть сообщники. — И обращаясь уже к обоим, к Авдееву и Илье, сказал: — Рузвельту и Черчиллю сказали о заговоре немцев. Президент Рузвельт поселился в нашем посольстве, чтобы не разъезжать по городу. Конференция тоже будет проходить у нас, Черчилль может приходить без опаски — английское посольство размещено напротив нашего.

— Все это значительно облегчит нам работу, — заметил Авдеев.

Прошла неделя. Панков и Авдеев представили Светлова одному из руководящих работников советской разведки Петру Семеновичу Иванову, приехавшему в Тегеран в связи с конференцией.

Едва Светлов закончил краткий доклад о заговоре немцев, как Иванов встал и подошел к радиоприемнику.

— Сейчас должна передаваться декларация. Давайте послушаем, предложил он и включил приемник.

Раздался голос диктора:

“Декларация трех держав.

Мы, Президент Соединенных Штатов, премьер-министр Великобритании и Премьер Советского Союза, встречались в течение последних четырех дней в столице нашего союзника — Ирана и сформулировали и подтвердили нашу общую политику.

Мы выражаем нашу решимость в том, что наши страны будут работать совместно как во время войны, так и в последующее мирное время.

Что касается войны, представители наших военных штабов участвовали в наших переговорах за круглым столом, и мы согласовали наши планы уничтожения германских вооруженных сил. Мы пришли к полному соглашению относительно масштаба и сроков операций, которые будут предприняты с востока, запада и юга.

Взаимопонимание, достигнутое нами здесь, гарантирует нам победу…”

Молча прослушали Декларацию до конца. Иванов встал, улыбнулся.

— Ну, вот. Все обошлось благополучно. Планы немцев сорваны. “Эврика” состоялась! — сказал он и крепко пожал руку Илье Светлову.

Брошенный портфель

I

Час был поздний. В старом посольском особняке не светилось ни одно окно. Только что начался дождь, и в саду с веток редко падали капли. Фонари около особняка не горели. Улица была тиха и безлюдна.

У ворот посольства стоял милиционер в широком плаще с капюшоном. Резкий телефонный звонок нарушил тишину улицы. Милиционер зашел в будку. В это время за углом вдоль глухого каменного забора метнулся человек. Он подпрыгнул, ухватился за край ограды и ловко перемахнул через нее. Короткая перебежка от дерева к дереву. Милиционер вышел из будки. Неизвестный переждал, пока отзвучали шаги за воротами, потом перескочил две дорожки и открытую площадку и остановился под балконом.

Балкон нависал низко, каких-нибудь полтора человеческих роста. Человек подпрыгнул, но сорвался с мокрого выступа. Оглянувшись, он прыгнул снова. На этот раз ему удалось крепко уцепиться, он подтянулся, перелез через перила и, пригнувшись, застыл. Улица по-прежнему была пустынна. Голые и темные деревья еле проступали в скупом рассеянном свете.

Дверь с балкона в кабинет посла оказалась незапертой. Гость бесшумно скользнул в кабинет, прислушался. Было тихо. Убедившись, что окна зашторены, он включил карманный фонарь. Луч света скользнул по ворсистой дорожке, метнулся вправо и влево по стенам, ощупал входную дверь, ведущую в коридор, и неподвижно замер на железной коробке сейфа. Потом свет упал и ярким кружком двинулся по полу. Невысокий поджарый человек шагнул за ним. Тускло поблескивали деревянные панели, блеснули створки книжного шкафа и полированная тумба массивного письменного стола. Незваный гость подошел к сейфу.

Он, очевидно, многое знал с самого начала: и где дверь в кабинет посла, и что в эту ночь она будет незакрыта, и расположение мебели в комнате. Не пришлось ему долго искать и сигнализацию — проводка была хитро замаскирована, но он быстро нашел ее и отключил. Он достал из кармана ключ, открыл сейф в оглядел полки. На них аккуратно стояли папки с бумагами, но он даже не тронул их. На верхней полке лежал портфель. Человек достал его, вынул из кармана отвертку, нажал на замок — портфель открылся. В нем плотно и туго лежали деньги — пачки денег, и лишь в заднем отделении была тоненькая папочка. Вор тронул рукой деньги и папку, захлопнул портфель, сунул его под мышку и, прикрыв дверцу сейфа, заторопился к выходу.

Спустившись с балкона на землю, он кинулся к ограде. Прислушался — на той стороне ничего подозрительного. Неизвестный взобрался на ограду и вдруг замер; на тротуаре стоял милиционер и глядел на него изумленными, широко открытыми глазами. Так продолжалось секунду, не больше, но эта секунда показалась такой долгой, что у обоих перехватило дыхание. Вор опомнился первым и, спрыгнув, вильнул в переулок за садом. Милиционер, на ходу выхватывая пистолет, кинулся за ним.

— Стой!

Вор, бежал, оглядываясь.

— Сто-ой! Стрелять буду!

Милиционер не думал стрелять, хотел окриком остановить беглеца, но палец непроизвольно нажал на спусковой крючок — руку дернуло, эхо покатилось по переулку.

У перекрестка вор остановился; милиционер был близко. Свернув с улицы, вор прижался за выступом ограды. Милиционер выбежал — никого, он хотел обернуться, но тупой удар рукояткой пистолета в затылок свалил его с ног. Пистолет вора, глухо стукнув, упал на тротуар. Вор схватил его и через проходной двор выскользнул на параллельную улицу.

На выстрел прибежал милиционер с соседнего поста. Он бросился к раненому, тот тихо стонал. Прибежавший хотел было его поднять, но раненый прошептал:

— Тут рядом — автомат. Беги позвони дежурному.

Через четверть часа к посольству подкатила милицейская машина. Из нее вышли моложавый, подтянутый капитан и чуть грузный лейтенант. Подъехали на мотоцикле еще двое — старшина и сержант. Капитан распорядился:

— Яресько, на пост у ворот.

Сержант, козырнув, побежал.

— Ванюшин, — капитан повернулся к лейтенанту, — зайдите в посольство, попросите принять нас.

Лейтенант зашагал к воротам, нажал кнопку звонка. Заспанный швейцар выглянул, испуганно покосился на лейтенанта, ничего не понимая. Тот глуховатым голосом спокойно сказал что-то. Швейцар засеменил к дому. Захлопали двери. В окнах особняка вспыхнул свет.

Капитан кивнул стоявшему у ограды милиционеру.

— Ну, а мы туда, к постовому. Покажешь, как и что было. Санитарную машину я уже вызвал. Где тут пройти ближе? Переулком? — спросил он и пошел вдоль ограды.

Милиционер едва поспевал за ним.

— Вон туда. Налево, а потом направо. Здесь близко, — говорил он на ходу.

Позвонив в милицию, он перетащил раненого и положил на скамейку; тот скрипел зубами, но терпел. Раненый велел милиционеру идти к посольству — встретить оперативную группу. Повернув за угол, они увидели санитарную машину. Ярко горели фары. Доктор и сестра склонились над раненым. Капитан подошел к раненому.

— Никитин… Ты слышишь меня, Никитин?

Милиционер открыл глаза, хотел тронуть рукой затекшую кровью повязку — рука не поднималась.

— Посольство… Балкон… — тихо сказал он и попытался указать рукой.

— Много говорить ему нельзя, — строго сказал доктор.

— Ладно, — согласился капитан. — Не буду. Я с ним потом поговорю, — и встретился глазами с раненым: — Я к тебе приеду. Слышишь?

Машина с Никитиным ушла.

Капитан достал фонарь.

— А теперь пойдем посмотрим, где это случилось.

Осмотр места происшествия ничего не дал. Голый асфальт до самого забора. Да еще дождь! Вот тут, за каменным выступом, стоял неизвестный и ждал удобного момента — ударить постового. Капитан уже собирался уходить, как в выбоинке тротуара вдруг заметил темный пластмассовый осколок. Капитан, наверно, не раз прошел мимо него. Осколок был крохотный, но излом зернисто блестел. Наверное, преступник уронил пистолет, пластмассовая щечка треснула, и один осколок отлетел на тротуар. А может, не один? Капитан сантиметр за сантиметром обследовал тротуар, но больше на асфальте ничего не нашел.

Не торопясь, поглядывая по сторонам, он пошел обратно к посольству. В саду перед посольством качали голыми ветками клены. Капитан остановился, скользнул взглядом по балкону — балкон был пуст, но в кабинете горел свет, кто-то подходил к окну, портьеры колыхнулись. Капитан подошел к воротам. Швейцар открыл дверь, согнулся в поклоне:

— Пожалуйста.

Капитан взбежал по ступенькам, шагнул в коридор. Его провели в кабинет посла.

Посол принял его стоя. Он был высок и плечист; на широком лице все было крупно и округло — и нос, и глаза, и губы. Домашняя блуза на груди была распахнута. Посла подняли с постели в неурочное время, и он стоял, недовольный, хмурился и косо поглядывал на секретаря посольства мсье Ренье, низенького, веселого человека.

Не садясь, посол сказал по-английски, а Ренье перевел капитану.

— Вскрыт сейф. Похищены деньги — пятьдесят тысяч; их только вчера получили из банка. Они были в портфеле. В том же портфеле лежала папка со свежей дипломатической почтой. Посол вечером бегло просмотрел ее, в ней не было никаких секретных документов — так, обыкновенная переписка.

— Передайте господину послу: мы приложим все усилия, чтобы найти вора, вернуть деньги и портфель.

Ренье перевел.

— Спасьибо, — сказал посол по-русски и кивнул головой.

Капитан, козырнув послу, по-военному четко шагнул к тяжелой двери и вышел в коридор.

В машине капитан задумался. С чего начинать? Собака след не возьмет, дождь вон как вымыл улицу; он и теперь льет. Погодка — не дай бог.

А в кабинете посол все шагал по ворсистому ковру. Он ходил и курил, шаги были резкими и крупными. Когда сигарета сгорела наполовину, посол, закашлявшись, подошел к столу, ткнул ее в пепельницу, пытаясь потушить, но она продолжала дымить.

— Это черт знает что такое, — пробормотал он.

— Странно, — громко сказал Ренье. — Очень странно. У похитителя был ключ от двери и сейфа. Он знал и о сигнализации. Может, у него среди прислуги были сообщники?

— Ничего тут нет странного, — резко оборвал его посол. — Вы — легкомысленный человек, Ренье. То забудете ключи на столе в приемной. То оставите дверь на балкон открытой. Чтобы это было в последний раз. — Послу, наконец, удалось потушить сигарету. Он сердито взглянул на Ренье, круто повернувшись, пошел к двери. На пороге он остановился и сказал: — Предупредите, чтобы о краже наши работники никому не рассказывали. Неприятно: у вора был сообщник в посольстве.

Хлопнув дверью, посол вышел.

II

За четыре года службы в КГБ старший лейтенант Семен Харитонов привык ко многому: и к долгим раздумьям в кабинете, и к внезапным вызовам по ночам, и к дальним дорогам. Но каждый раз, когда его вызывал полковник Никодимов, он волновался. Никодимов, невысокий, полный, встречал его улыбкой усталых глаз, будто подведенных синевой. “Дело есть. Садись”, — обычно говорил он.

Дела бывали и простые, и сложные; иногда приходилось заниматься одним делом месяцами; некоторые так и кончались ничем. Дни шли за днями, из них незаметно складывались годы, а жизнь текла все так же, Семен даже не женился. В университете — он окончил механико-математический факультет — Семен дружил с однокурсницами, но они казались ему суховатыми и скучными. Он считал, что женщины, решившие посвятить себя математике, другими и не могут быть. Он ожидал, что встретит “такую девушку, такую…” — что не находил слов, потом все было как-то некогда — знакомство с девушками оказалось делом неожиданно хлопотливым, и остались у Семена одни лишь мечты о том, что могло быть и не сбылось.

С девушками он робел и казался неуклюжим, наверно, потому, что следил за каждым своим шагом; у него и слов не находилось, и походка становилась неловкой и неуверенной. Семен не узнавал себя. Зато на работе он преображался: там раздумывать, хорош ты или плох, не приходилось, надо было выполнять задание, и Харитонов просиживал ночи напролет или, не заходя домой, мчался на аэродром, чтобы поспеть к самолету.

А нынче летом Семен, отдыхая на курорте, сам малость запутался — то ли влюбился, то ли просто увлекся: женщина была и привлекательной и желанной. Он ходил с ней к морю, они сидели там вечерами и вели тихие разговоры; ему было приятно, но он сам все испортил и был рад, что испортил, — хотелось не простой связи, а большего.

Почему-то Семену показалось, что она с ним неискренна. В нем словно завелся червячок и точил его, и не давал покоя. Семен и виду не показывал — встречаясь, брал ее под руку, глядел в глаза, а в груди тоскливо посасывало, червячок делал свое дело. Уже потом, в дороге, возвращаясь из отпуска домой, Семен подумал: может, зря дал волю своей мнительности?

Ему казалось, что жизнь чем дальше, тем становится сложней. А как будто должно быть наоборот: ведь чем дольше живешь, тем больше опыта, глаза зорче, чувства зрелее — все становится яснее и четче. А задумываться приходилось все чаще и чаще. На память приходили слова его сослуживца Игоря Смирнова. Тот часто шутил: “Нам думать положено только о том, что относится к службе. Есть зацепка, есть версия — над ней и трудись, Все остальное от лукавого”. Если бы все было так просто, как у Смирнова.

Младший лейтенант Смирнов был только года на три моложе, а выглядел совсем юно — овальное лицо, покатые плечи, и только глаза у него были жестковатые. Пришел он на службу в КГБ двумя годами позже Харитонова, но был на виду, и если ему пока не давали самостоятельных поручений, то разве по молодости. Он понимал это, хотя виду не показывал, и терпеливо ждал своего часа.

Полковник встретил Семена, когда он возвратился из отпуска, тепло.

— Как отдохнул, старший лейтенант? — спросил он, и по его взгляду Семен определил, что от Никодимова не ускользнула его задумчивость. Люди с курорта обычно возвращались веселые, в их глазах появлялся задорный огонек, беспечность, а тут с первого дня — наморщенный лоб, отсутствующий взгляд, упрямо сведенные брови. Понятно, полковник насторожился.

Харитонов ответил, как обычно:

— Нормально отдохнул, Василий Степанович.

С Василием Степановичем Харитонов был знаком давно — еще по войне. Минувшую войну полковник Никодимов встретил сугубо штатским человеком — он был секретарем горкома. Когда немцы вошли в город, он возглавил партизанский отряд, а связным был школьник Семка Харитонов. Из партизан Никодимов ушел в чекисты, работал на Севере, был переведен в Москву и, встретив однажды Семена, потянул его за собой…

Семен был на пятом курсе университета, но перспектива заняться увлекательным делом, очень похожим на работу, которую он выполнял в партизанском отряде, соблазнила его. Закончив университет, он получил путевку в советскую контрразведку.

— Нормально, говоришь? Ну что ж, иди, — вздохнул Василий Степанович и проводил его долгим взглядом.

В тот день после работы Семен уехал за город, на дачу. Там долго ходил по лесу, чуть тронутому желтизной. День был пасмурный, небо серое, хотя дождя не было. Уж лучше была бы какая-нибудь определенность — шел бы дождь. И мысли к Семену приходили такие же неопределенные и тягучие.

Утром Семен узнал, что его назначили дежурным по управлению.

В приемной было тихо. Помалкивали телефоны. Семен просматривал информационный бюллетень “Новые книги”. Большая и хорошая библиотека была мечтой его жизни. Скоро зарплата. Семен с удовольствием подумал, что он пойдет по книжным магазинам, будет долго, не спеша рыться на длинных полках, уходящих под потолок. Ему всегда казалось, что самые интересные книги где-то стоят и обязательно ждут его.

Далеко за полночь один из телефонов — белый с темным шнуром — тоненько заверещал. Семен поднял трубку и услышал знакомый голос — звонил капитан Асланов. Капитан говорил горячо, голос словно булькал в трубке: обокрали посольство. Старший лейтенант взглянул на часы — шел пятый час, вот-вот начнет светать. Но ничего не поделаешь, придется будить Никодимова. Случаев ограбления посольств никогда не бывало. Семен набрал номер, долго слушал гудки. К телефону подошла жена Никодимова, потом взял трубку и сам Василий Степанович. Семену казалось, что он видит, как слушает полковник его доклад, — наклонив тяжелую от сна, крупную голову. Выслушав, Василий Степанович несколько секунд молчал, дыша в трубку, — дыхание было тяжелым и прерывистым; потом сказал:

— Вызови к шести Смирнова и Харитонова… — Голос в трубке запнулся на мгновенье; донеслось смущенное покашливание: — Ох, извини, Семен. Ведь ты сейчас дежуришь, я и запамятовал. Так ты пошли за Игорем. Я в шесть буду.

Семен был доволен — полковник назвал его ласково, по-домашнему. Харитонов позвонил, чтобы послали за Смирновым. Потом, мягко ступая по широкой дорожке, подошел к окну, отодвинул портьеру, там за горбатыми крышами домов начинался рассвет, небо синело, проступали деревья, просторный коридор улицы, убегавший в утреннюю мглу. Можно было гасить свет, когда телефон позвал его к столу. Звонили из Бюро пропусков — пришел какой-то человек.

— В сквере на скамейке он подобрал портфель, — сказал дежурный.

— Ну и пускай несет его в милицию, — недовольно пробурчал Харитонов.

— В портфеле бумаги на иностранном языке.

— На иностранном? — Семен оживился. — Пропустите его ко мне.

Может, это портфель из посольства? Вор взял деньги, а портфель за ненадобностью выбросил?

За дверью раздались шаги. В приемную вошел круглый, улыбающийся человек, с бойкими, несмущающимися глазами на выбритом до синевы лице. Сев, он протянул портфель:

— Вот…

Семен взял портфель, открыл; бумаги лежали в синей папке. Он взял одну — шрифт был латинский, но язык незнакомый.

— Ну, расскажите.

Пока Семен разглядывал бумаги, веселый человек молчал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, глаза притихли, и руки на коленях лежали притихшие; но едва заговорил, как все в нем пришло в движение. Он шофер, ходит обычно в это время в парк за машиной; так он шел по бульвару и сегодня и вдруг увидел на скамейке этот портфель. Семен спросил, как лежал портфель. И записал все, что рассказал шофер.

III

Василий Степанович многим казался суровым. Игорь, придя в первый день на работу, заявил Семену: “Ну и сухарь твой полковник”. Семен только улыбнулся и ничего не сказал.

Думать полковнику приходилось много: он листал бумаги — и думал, говорил — и думал, спускался обедать в столовую — и думал; дел у него было невпроворот, не на всех работников он мог положиться, как на Семена; Игорь не знал, что иногда полковнику приходилось думать и за него, Смирнова. Отсюда — постоянная сосредоточенность, которая не располагала к лишним разговорам. Отвлекался он редко, но и тогда говорил мало, а был просто внимателен, вежлив, терпелив.

Напряжение давало себя знать — старел Василий Степанович в последние годы быстро, стал уставать, морщин на лице прибавилось. Все чаще побаливала рана на виске — осколок взломал кость, но глубоко не ушел, так раненого и доставили на Большую землю. Осколок извлекли, рану зашили, а рубец остался крупный, приметный — памятка на всю жизнь. Когда рубец начинал болеть, полковник поглаживал его легонько рукой, будто массировал. Боль успокаивалась.

Сегодня выпал вечер, который Василий Степанович провел, против обыкновения, дома. Жена начала уже сердиться: “Хоть один вечер посиди с нами по-человечески. Приедут дочери…” И он дал слово, хотя и не знал, как это у него получится — сидеть целый вечер и ничего не делать? Он остался дома, держал на коленях внуков, а Марина говорила с дочерьми — и до чего все ловко у них получалось, говорили они легко и просто, говорили обо всем и обращались к нему, он отвечал и играл с внуками. Дочерей было две, а внучат трое — компания подобралась шумная. Марина всех угощала и улыбалась, и глаза ее были влажными от счастья. Василий Степанович тоже чувствовал себя покойно и счастливо, время пролетело незаметно, но когда дочери ушли, он все никак не мог заснуть.

Марина спала. А он вставал, курил и, надев шлепанцы, бродил по комнате. Наконец, лег и уснул. На рассвете жена разбудила его:

— Тебе звонят, — и проворчала: — Ни днем, ни ночью нет покоя.

Он привстал, голову клонило к подушке, пришлось прижать трубку к уху:

— Слушаю. Что? Ограблено посольство? Какое посольство? Когда?.. Ага…

Потом был второй звонок: найден портфель.

Марина зажгла свет, ушла на кухню; она знала свое дело — если муж уйдет голодный, то так голодный и просидит до обеда; и звони тогда к нему и справляйся: сходил ли в столовую, и выслушивай ворчанье: нашла, о чем звонить… На сковороде зашипело масло, чайник тоненько запел. Василий Степанович съел котлету, выпил стакан чаю вприкуску, встал. Марина вслед за ним шагнула в прихожую.

Василий Степанович надел плащ, глянул в окно. Внизу стояли липы. Сверху они казались широкими, приземистыми. Он скользнул взглядом выше — дома, гребни крыш поднимались отовсюду, а над ними хмурилась сплошная низкая облачность, и было непонятно, стояла она или двигалась. Василий Степанович остановился у двери, пообещал:

— Я позвоню перед обедом.

Марина кивнула, хотя знала, что он не позвонит; провожая, вышла на лестничную площадку, Василий Степанович оглянулся и улыбнулся ей.

В приемной его ждал Харитонов.

— Пойдем.

Они вошли в кабинет.

— Ну, где бумаги?

— В портфеле.

Василий Степанович заглянул в портфель, раскрыл папку, повертел в руках бумаги.

Посол говорил, что в портфеле не было секретных документов, а здесь сразу бросилось в глаза письмо с грифом “Лично. Конфиденциально”. Никодимов прочел его и нахмурился. А может быть, он не так понял? Надо поточнее перевести.

Василий Степанович захлопнул портфель, протянул его Семену.

— Отнеси бумаги переводчику. Да сам возвращайся.

Семен взял портфель и вышел. Никодимов поглядел ему вслед, подошел к окну. Поднял шпингалет, несильно потянул за ручку; створка не поддавалась, он потянул сильней, петли заскрипели, в приоткрытую створку, хлынул свежий воздух; шторы заколыхались.

Никодимов стоял, дыша полной грудью. Дождь кончился, утро было прохладное; на пожухлую траву упали первые листья. Принесли газеты. Василий Степанович пробежал заголовки: “Ассамблея ООН”. “Американская машина голосования буксует”. “Скандал в Довре”. Он свернул газеты. Василий Степанович глянул на зеленые еще дубки, на тополь — он стоял неподвижно, большие листья наверху были изжелта светлы, а внизу они сморщились и потемнели.

“Вот и снова осень…” — Василий Степанович поежился. Он подумал о портфеле. Почему вор, взяв деньги, бросил портфель? Потом он вспомнил о старшем лейтенанте Харитонове. Почему он такой мрачный? Что с ним случилось? Семен всю жизнь был у него, как на ладони, даже когда учился в университете, он знал о нем почти все — они были, как отец и сын, часто виделись. Василий Степанович считал, что у Семена нет от него тайн, и вот что-то появилось…

“Влюбился? Пора бы, — подумал Василий Степанович. — Нынче пошла мода на поздние браки — раньше тридцати лет не женятся. Семен к тому же стеснительный”. Полковник вспомнил, как он сам женился восемнадцати лет. Сейчас сыну Витьке было бы больше, чем Семену, и они дружили бы. Погиб Витька в войну. Остались две дочки — обе вышли замуж. Он и не заметил, как дочки выросли. Годы идут — словно ветер выдувает их из-под ног. Ему уже за пятьдесят. Веселому чернявому комсомольцу Ваське — за пятьдесят. Даже не верится… Василий Степанович покачал головой. Глаза опять скользнули по газете: “Скандал в Довре”. Что там такое могло случиться? Он пробежал первые строчки, но читать не стал, снова подумал о Харитонове.

Из окна потянуло ветерком, с тополя, трепыхаясь, запоздалой бабочкой слетел лист. Василий Степанович вздохнул и прочитал заметку. Скандал был обычный — в Америке случалось и не такое. Министр финансов Ганы Гвадемах и его секретарь по пути в Принсес-Энн остановились в Довре у ресторана — выпить апельсинового сока, но их вытолкали взашей…

В приемной раздались шаги. По шагам и по стуку в дверь он определил: Семен. Крикнул:

— Входи, входи.

Харитонов вошел, остановился у порога. Никодимов кивнул на кресло:

— Садись.

Семен отдал документы, осторожно сел и сидел необычно прямо и тихо, какой-то чужой, напряженный и будто слегка растерянный.

Василий Степанович спросил:

— Что с тобой происходит? Ходишь ты непонятный какой-то.

— Долго рассказывать. — Семен посмотрел прямо ему в глаза.

— А ты покороче.

— Так. Блажь…

— Значит, прошло?

Семен кивнул головой.

Василий Степанович прочел перевод документа и протянул его Семену.

— Вот читай.

Еще не читая, Семен увидел сверху гриф: “Лично. Конфиденциально”.

— Читай, читай.

Василий Степанович шагнул. Ковер перед столом был широкий, полковник зашагал по нему от стены к стене. Семен читал:

“Лично. Конфиденциально.

Уважаемый господин Оливье!

В ближайшее время к Вам обратится один из высоких работников американского посольства в Москве сэр Скотт. Он назовет Вам двух советских граждан. Вы должны обратиться к советским властям с просьбой разрешить этим лицам выезд в нашу страну якобы для свидания с родственниками, ссылаясь на ходатайство последних. Все подробности передаст Вам лично сэр Скотт. Ему важно вывезти этих людей из России. Он считает, что к Вашему ходатайству советские власти отнесутся более доброжелательно. Ему возбуждать этот вопрос не совсем удобно. В суть дела никого из работников своего посольства не посвящайте. Пусть Вас не смущает несоответствие этой помощи официальному курсу нашей страны, — в правительственных кругах все это согласовано”.

Василий Степанович ходил до тех пор, пока Семен дважды не прочитал бумагу.

— Ну, как? — спросил. — Занятно? — И усмехнулся.

— Что это? Может быть, провокация? — спросил Семен, возвращая бумагу.

— Вот в этом нам и предстоит разобраться.

— Василий Степанович, не связано ли ограбление посольства с появлением четы Рахими?

— Не исключено. Мне тоже приходила в голову такая мысль. Но пока вся связь заключается в том, что Рахими прибыли из-за границы за неделю до ограбления. Подумай над этим.

Семен ушел к себе,

IV

В кабинете Семен стал вспоминать все, что было связано с делом Рахими. Началось с тревожной телеграммы из Баку. Там появились два иностранца — он иранец, коммерсант, она немка, по документам супруги. Едут транзитом через всю страну — закупать бумагу в Финляндии. Его звали Ирадж Рахими, ее Гертруда. С Ираджем на таможне заговорил иранец, советский служащий, оказалось, Рахими говорит по-персидски плохо, да и похож больше на европейца. Это было видно, когда он снимал дымчатые очки. Вызывала подозрение и фотокарточка на паспорте: на ней был вроде бы тот, а присмотришься — другой, очень похожий прической и чертами и все-таки в чем-то несхожий с Рахими…

Телеграмма пришла в воскресенье. Семен проснулся в этот день хмурый; поездка на дачу в лес не успокоила его. Пришел Смирнов и увел Семена в столовую, а потом в спортивный зал — померяться силами на шпагах. Семену было все равно, куда идти, и он пошел за Игорем. Смирнов выбрал шпагу и улыбнулся. Семен тоже выбрал, выпрямил ее, надел маску.

— Ну, начали.

Они сделали шаг навстречу друг другу.

— Так, так. Смелее, — подбадривал их тренер.

Но Семен действовал вяло и нерешительно — как во сне. Он слышал, что говорил тренер, слышал лязг металла рядом. Игорь наступал решительно.

— Вперед! Выпад! Укол… — тренер крикнул, и, только после того как он крикнул, Семен почувствовал — конец шпаги коснулся его груди.

Он снял маску, улыбнулся Игорю:

— Твоя взяла.

— Ты просто сегодня не в форме. Попробуем еще.

— Нет. Пойдем погуляем.

Но погулять им не пришлось: пришел посыльный и передал приказ полковника явиться в управление.

Вскоре Харитонов с Игорем уже входили в кабинет. Василий Степанович сидел задумчивый. Быстро, исподлобья, кинул взгляд на них, кивнул коротко:

— Присаживайтесь, — и, протянув телеграмму, сказал глуховатым баском: — Читайте.

Харитонов прочитал первым и, ничего не сказав, передал телеграмму Игорю. Он молчал, пока Игорь читал, молчал, когда младший лейтенант осторожно положил телеграмму на краешек стола полковника.

— Вот такое, друзья, дело, — проговорил Василий Степанович. — С виду оно, может, и не сложное. Там увидите, что и как.

…Самолет тяжело оторвался от земли — нос задрался, правое крыло накренилось, и стеклянные коробки вокзала остались чуть слева и позади. Проплыл лесок. Самолет, набирая скорость, подымался все круче, земля уходила все дальше, ее окутала синяя дымка, и сквозь синеву Семен едва различил пригородный поселок, дорогу и машины, бегущие по ней. Световое табло над входом в кабину потухло. Игорь достал из кармана папиросы, щелкнул ногтем по крышке:

— Закурим?

— Не хочу, — Семен откинулся на кресле.

Игорь сунул папиросу в рот, чиркнул спичкой:

— Вот загадал нам полковник загадку.

Семен молча смотрел на облака, проплывавшие внизу. Они были белые, рыхлые, как снег, и блестели под лучами солнца. Облачность началась сразу за пригородами и чем дальше, тем становилась гуще, — ни просвета, ни синего донышка. Семен подумал, что и в их деле пока вот тоже все без единого просвета.

…Турбины глухо завывали. Было похоже — шумит на мельнице у плотины вода. До войны Харитонов был у деда в деревне. Дед, весь морщинистый, темный, прокаленный солнцем — лишь волосы на голове белели, как сухой ковыль, — водил его на мельницу. Запруда была земляной, в узком месте посередине запруды зеленели в створе ряжи; вода, теснясь и переваливая через створ, падала с полутораметровой высоты, и звонко шумела, и закипала внизу бурунами. Над плотиной стоял неумолчный гул, водная пыль искрилась и сверкала всеми цветами. В нем Семену слышалась тягучая однообразная песня, какие он слышал, сидя вечерами на крыльце… Облачность осталась позади. Земля темнела внизу: туманная — под крылом самолета и темно-синяя, с оранжевым оттенком — там, где всходило солнце. Турбины загудели глуше. Вдалеке, за темным пятном рощи, показался изгиб реки, стали различимы коробочки домов. Самолет подставил бок солнцу — оно брызнуло в окно. Семен почувствовал, что самолет пошел на снижение. Пока механики возились с моторами, Харитонов и Смирнов погуляли по бровке поля. Еще зеленела трава, уходила в степь дорога, ветерок, пробегая, поднимал там султанчики пыли… Игорь продолжал разговор, начатый в самолете.

— А может, там и загадки никакой нет.

— У тебя уже сложилось мнение?

— Пока еще нет. Но скажи, кой черт несет их на поезде через всю нашу страну?

— Поживем — увидим. — Семен, не договорив, пошел к самолету.

Когда самолет поднялся и лег на курс, Игорь повернулся к Семену, но тот, прикрыв ладонью глаза, сделал вид, что задремал.

В Баку прилетели перед вечером.

Солнце еще стояло над грудой облаков — от вокзала и домов легли на асфальт длинные тени. Харитонов и Смирнов, миновав застекленные двери, спустились по ступенькам. Из тени чинары им навстречу шагнул высокий, узколицый человек с темными усиками. На нем ладно сидел коричневый полосатый костюм.

— Вы из Москвы? От Никодимова?

— Да.

Он протянул узкую сильную руку, представился:

— Лейтенант Дадашев.

— Харитонов.

— Смирнов.

Дадашев открыл дверцу машины.

— Пожалуйста. — Сел за руль и, оглянувшись, добавил: — Сначала в управление. Познакомитесь с делом. А потом в гостиницу. Идет?

Семен промолчал. А Игорь ответил:

— Идет.

— Ну, вот и ладно.

Стекла по бокам были открыты, машину продувало со всех сторон; она, покачиваясь, поплыла но шоссе. От асфальта еще шел жар, от пригорков тянуло нагретой землей, а в машине пахло резиной и теплым железом.

Пока ездили в управление и на таможню к пограничникам, стемнело.

Семен вошел в номер и сел к столу. Из окна гостиницы был виден почти весь Баку. Вдоль улиц цепочками уходили фонари. Они спускались к морю. Там, впереди, где ряды огней обрывались, потемневшее небо сливалось с морем, оттуда плыли непонятные запахи и тянуло прохладой.

Снизу доносился негромкий разговор. Семен узнал мягкий говорок Дадашева. Значит, Дадашев еще не ушел. И Игорь там с ним. Шевельнулось раздражение. Он даже не мог понять, откуда оно взялось вдруг против глубоко симпатичного ему паренька. И в том, как говорил с ним сегодня Игорь, и в том, как он много курил, и в том, как серьезно и важно глядел, ему почудилась рисовка, а этого Семен не любил. Он вспоминал жесты и словечки Игоря — слишком четкие жесты и слишком бойкие словечки, вспоминал его тон — нарочито твердый и убежденный.

Там, внизу, голос Дадашева проговорил:

— Пока. До завтра.

— До завтра.

Это говорил уже Игорь.

Семен, наконец, встал, зажег свет, разделся, не торопясь, забрался под одеяло и закрыл глаза. Вошел Игорь.

— Семен, ты спишь? Слушай, мы с Дадашевым почти земляки. Он долго жил в Ленинграде. Окончил там инженерный факультет. А я учился на филологическом. Ты знаешь, он жалеет, что мы так скоро уедем из Баку. Он хотел сводить нас в оперу. Тут идет сейчас “Кер-оглы”. Замечательная опера. Я слышал ее в Ленинграде. Кончим это дело — махнем в оперу? А, Семен?

Харитонов приоткрыл веки:

— У нас не хватит на это времени. Ложись. Завтра не проспи.

V

Семен увидел иностранцев еще издалека. Рахими важно шествовал к вагону. Жена его шла легко и свободно, слегка прищурясь глядела по сторонам. Она улыбаясь говорила что-то мужу, и все это выглядело естественно и просто. Когда Дадашев толкнул его локтем, Семен, слегка повернув голову, уголком глаза быстро глянул на них обоих и подумал, что если это игра, то началась она по всем правилам.

Семен и Дадашев вошли в вагон. Семен оглянулся:

— А где Игорь?

— Я видел его в тамбуре.

“Как бы не сглупил, не выдал бы себя”, — подумал Семен.

Поместились они в разных концах международного вагона. Купе Игоря было рядом с отделением проводника Якова Михайловича. С ним-то и стоял Игорь у вагона. Семен выглянул. Игорь в это время что-то спросил у проводника. Яков Михайлович ответил. Игорь рассмеялся. Улыбнулся и Яков Михайлович.

“Ну, этот везде заводит знакомства”, — одобрительно подумал Семен об Игоре. Знакомство с проводником только на пользу. В случае надобности он им поможет.

Раздался свисток. Вошел Игорь. Дадашев пожал Семену руку и вышел из вагона.

Утро было свежее и тихое. Хвост тучи еще виднелся вдалеке, но асфальт уже высох, и лишь кое-где темнели на нем мокрые пятна. На востоке между домом и чинарой показалось солнце — все кругом повеселело, небо засветилось мягче, блеск из окон вокзала ударил в глаза, а лужи на асфальте заиграли светлыми бликами.

Тепловоз слабо прогудел. Ему в ответ заливчато просвистел свисток. Медленно, будто пробуя свою силу, тепловоз тронулся, вокзал поплыл назад; колеса под вагоном пошли бойчее, перед окном понеслись, уходя назад, товарные составы, столбы, будки, дома. Семен, облокотясь на столик, глядел в окно — там, впереди, начинались горы; невысокие, поросшие лесом, они подступали к дороге и, хмурясь, встречали набиравший скорость состав.

Днем Семен выходил в тамбур, курил. Гремели колеса, лязгали буфера, в приоткрытую дверь врывался ветер: мимо проплывали пирамидальные тополя и островерхие кипарисы. Выходил Игорь. Они переглядывались. Ничего нового. Рахими сидят в своем купе.

На стоянках Рахими не выходили на перрон.

Они появились только за ужином, в ресторане. Семен сидел за дальним столиком у окна, он уже кончил ужинать, когда Рахими вошли. Муж все так же был важен, жена мило улыбнулась официантке и, заказав ужин, весело посмотрела на соседку. Она сказала что-то по-персидски, соседка удивленно подняла глаза. Гертруда обронила фразу по-немецки, соседка расцвела, повернулась к ней, они заговорили наперебой. Рахими со скучающим видом слушал их болтовню. Семен отложил салфетку в сторону, заказал чай с лимоном. Он медленно пил чай, иногда глядя вдоль прохода, не останавливаясь ни на ком долго, глядел как-то рассеянно и будто невидяще, но запоминал все: и темные очки, закрывавшие глаза Рахими, и его седые приглаженные виски, и ямочку на полной щеке его жены, и оживленное лицо их соседки.

На обратном пути Семен остановился в тамбуре. Услышав сзади шаги, достал папиросу, чиркнул спичку, низко наклонил голову. Рахими прошли мимо.

Ночью на остановках из международного вагона никто не выходил.

За окном потянулись в багрянце садов пригороды Харькова. Вдалеке, на холме, за кипенью рощ поднимались дома. Белые, легкие, блестя окнами, уходили они своими гранями в синеву. Там, за ними, начинался старый город — чистый, веселый и прибранный. Поезд замедлил ход. Сбоку к окну быстро придвинулось низкое здание вокзала. Колеса легонько лязгнули, поезд остановился. Пассажиры, торопясь, хлынули на перрон.

Подходил к концу еще один день. Семен и Игорь сидели в купе у Семена, они не зажигали света.

Рахими не выходили из своего купе. К ним никто не входил. В вагоне было спокойно.

Семен и Игорь уточнили, как будут дежурить ночью. А потом Игорь вдруг стал рассказывать Семену о Лене. Эта маленькая девушка с круглым улыбчивым лицом так быстро вошла в его жизнь, что он не успел опомниться и никому до сих пор не говорил о ней, даже Семену. Он встретился с ней на симфоническом концерте. Любовь к музыке быстро сблизила их. Они встречались почти ежедневно. На последнее свидание Игорь не пришел. Все развивалось в таком стремительном темпе — вызов к Никодимову, беседа, самолет, Баку, — что он позабыл о нем. Он приедет и все ей расскажет… А что расскажет? Ничего он ей не может рассказать. Игорь рассмеялся: “Вот работа — никому ничего сказать нельзя”.

Дверь купе отодвинулась. В проеме показался Яков Михайлович:

— Вы чего сидите без огня?

— Так.

Яков Михайлович щелкнул выключателем.

— Наш Рахими-то, слышь, рассказал, у них дочка осталась в Персии. Говорит, а сам усмехается. “Такая она забавная. Когда мы поехали, она мне сказала: “Папа, я напишу письмо Гретхен”. Так дочка по-немецки куклу зовет. “Но ты не умеешь писать”. — “Так ведь и Гретхен не умеет читать”. Соседка рассмеялась. Жена стояла тут же и тоже смеялась.

Только Яков Михайлович хотел продолжить свой рассказ, как из коридора послышался разговор. Какой-то пассажир искал проводника. Яков Михайлович поспешил на зов.

Семен и Игорь прошли по коридору, прислушались — в купе Рахими было тихо. Ковер в коридоре скрадывал шаги. Вышли в тамбур, покурили. Сбоку засияла россыпь огней. Станция. Тепловоз повернул к огням, вагоны повело вбок, колеса застрекотали по стрелкам, пошли все тише, тише и остановились. Игорь вышел на перрон, вздохнул всей грудью. В дверях появился Михайлыч.

— Стоянка — пять минут, — сообщил он.

От вокзала к вагону метнулась юркая фигура, через шею на ремне лоток, лицо забинтовано: должно быть, человек где-то основательно ударился. Фигура вскочила на ступеньку, но сверху загудел Михайлыч.

— Куда?

— Может, пассажирам нужны пирожки горяченькие.

— Где это тебя так угораздило?

— Бежал по путям да споткнулся.

— Ну и лежал бы дома. Куда я тебя пущу с такой физиономией. У нас знаешь, какие пассажиры… Вагон-то, разуй глаза, международный.

— План у меня горит, план, — взмолилась фигура.

— А водкой от тебя, случаем, не пахнет?

— Ни-ни.

— Ну, иди, да смотри.

Фигура юркнула в вагон.

Игорь и Семен переглянулись. Семен первым вошел в вагон. Лоточник стучался в крайнее купе.

— Садись, — пригласил Михайлыч Игоря, — сейчас тронемся.

— А как же лоточник?

— Продаст пироги, сойдет на следующей станции.

Когда Семен шел по коридору, лоточник остановился у купе Рахими. Семен подумал: “Впустят? Не впустят?” Впустили. Поезд тронулся. Из-за двери купе донесся голос Рахими:

— Ах, пырожкы, горьяшие, пырожкы… Проходьите. Садитесь.

Семен зашел в свое купе и, приоткрыв дверь, стал наблюдать. К нему юркнул Игорь. Лоточник задерживался.

— За это время можно распродать всю корзину, — ворчал Игорь.

— Да, он подозрительно долго там сидит. Как выйдет, проследи. Сойдет на станции, иди за ним, осторожно выясни, кто такой, но так, чтобы он не обнаружил твоего интереса. Не выпускай его из поля зрения и дай телеграмму при первом удобном случае. Тебе вышлют помощь.

Лоточник вышел от Рахими, когда станция осталась далеко позади. Поезд сбавил ход — путь шел на уклон. За окном мелькнул огонек семафора. Сразу на холме начинался лес; месяц зашел за облака, и лес темнел неясной массой. Лоточник пошел в соседний вагон.

Выждав несколько секунд, Игорь шагнул за ним в тамбур. В соседнем вагоне лоточника не оказалось. Он не мог так быстро перейти в следующий вагон. Игорь метнулся обратно в тамбур. Рванул наружную дверь, она была открыта. Ясно, лоточник спрыгнул с поезда на ходу. В тамбур вошел Семен, увидев открытую дверь, он сразу догадался в чем дело.

— Оставайся ты! — бросил он и прыгнул в темный проем двери. Поезд прогрохотал над ним. Семен пошел назад, против хода поезда. Но нигде никого не было. Неподалеку на холме темнел лес. Семен притих, может, услышит шаги? Но и шагов не было слышно. Всю ночь Семен пробродил по лесу, но так никого и не нашел. К утру добрался до станции. Пытался искать лоточника там, но он исчез бесследно.

А Игорь ехал с Рахими до Москвы. Их поселили в гостинице, взяли на проверку паспорта. Стало ясно, что они приехали неспроста. Но доказать это было нечем. Они сидели мирно и тихо — и никаких нигде происшествий не было.

VI

В то время как Семен перебирал в памяти все, что было связано с делом Рахими, у ворот посольства, в котором была совершена кража, остановилась машина. Постовой милиционер, скользнув по машине взглядом, отдал честь. Ворота распахнулись, черная “Волга” плавно вкатилась во двор, остановилась у подъезда. Держа под мышкой портфель, работник Министерства иностранных дел Советского Союза вошел в подъезд и уверенно шагнул в распахнутую дверь.

В приемной его ожидали. Навстречу поднялся из-за стола Ренье, он сделал шаг вперед, на смуглом полном лице появилась улыбка.

— Господин Кузнецов?

Советник наклонил голову, пожал протянутую руку.

— Очень, очень рад. Секретарь посольства Ренье.

Ренье отступил в сторону, указал рукой на кресло. Кузнецов сел. Секретарь опустился в соседнее кресло.

— Вы по поводу ограбления? О-о, вы привезли нам и пропажу? — Он сделал вид, будто только теперь заметил портфель. — Я доложу послу.

Ренье скрылся за высокой белой дверью и минуты через две вернулся.

— Посол просит вас.

Кузнецов вошел в кабинет. Ренье, прикрыв дверь, остановился в стороне.

Посол стоял у массивного стола. Кузнецов подошел, посол шагнул ему навстречу.

— Это печальное событие… — начал было он и, перебив себя, осведомился: — Жив ли постовой?

— Жив, но в тяжелом состоянии.

— Передайте ему наше соболезнование.

Кузнецов наклонил голову. Они сели.

— Да, да, — подходя ближе, подтвердил Ренье. На лице Ренье появилось такое же, как и у посла, соответствующее минуте горестное выражение.

Портфель посол принял небрежно, как вещь, о которой тревожился меньше всего, он спокойно взял его, протянул Ренье:

— Положите в сейф. Там бумаги. Завтра мы в них разберемся.

Кузнецов взглянул на посла пристально и внимательно, но тот не отвел глаз. Они были честны и печальны, эти темные глаза.

— А деньги… — сказал Кузнецов, но посол не дал ему договорить, тронул за руку дружески, осторожно:

— Не о них речь.

— Мы сделаем все, чтобы найти преступника и возвратить вам деньги.

— Если нужна наша помощь, — предложил посол, — то мы всегда готовы.

Кузнецов откланялся.

Узнав, как протекало вручение пропавшего портфеля в посольстве, Василий Степанович задумался. Похоже на то, что посол был искренен. Чем же объяснить его спокойствие? Он не мог не знать о письме. Он просматривал почту, перед тем как положить в портфель, и не заметить, даже при самом беглом просмотре, такого письма не мог. Может быть, в почте этого письма не было. Письмо в портфель положил вор? Кто же уберет письмо из портфеля в посольстве, чтобы оно не попало на глаза послу? Ренье?

Василий Степанович зашагал по комнате. Одни предположения и никаких зацепок. Посол мог хорошо сыграть свою роль, он старый дипломат. А если допустить, что письмо подброшено в портфель. Как поступили бы посол и Ренье, обнаружив письмо. Заявили бы нам, что это провокация? Насколько убедительно прозвучало бы это для нас? Так они могли поступить и после того, как в наших руках побывало бы подлинное письмо. Могли и просто промолчать, вроде ничего не произошло. Во всех случаях тень недоверия легла бы на отношения между двумя странами.

Если это провокация, враг действовал хитро. Внешне ограбление выглядит как обычное уголовное преступление. Оно было приурочено, ко дню получения советских денег из банка, вор имел сообщника в посольстве, портфель с документами, как не имеющий для него никакой ценности, бросил на улице.

Но документ заставляет насторожиться. Мало похоже на то, чтобы правительство этой освободившейся страны вело с нами двойную игру. Испортить наши отношения очень важно для недругов. В первую очередь Соединенным Штатам Америки. Дела у них в Организации Объединенных Наций пошатнулись. “Машина голосования” под угрозой. Центральное разведывательное управление США не станет, конечно, сидеть сложа руки, видя, как все больше и больше государств достигают взаимопонимания с социалистическими странами.

Надо искать вора, только он может внести ясность в это дело. В последние дни Василий Степанович много думал о Рахими. Подозрения пограничников в отношении четы Рахими заслуживали внимания. Да и случай с лоточником: его исчезновение выглядело тоже весьма подозрительно. К тому же недавно были получены сведения, что из-за рубежа надо ждать “гостей”. Не Рахими ли эти самые “гости”? Ничего еще не было — одно предположение, и только, но Василий Степанович чувствовал, как он начинает волноваться. Он сидел, полуприкрыв веки, лицо спокойное, строгое, крупные, с толстыми пальцами руки неподвижно лежали на коленях; волнение шло откуда-то из глубины — оно приходило неясное и смутное. Так было каждый раз, когда он начинал дело. Все считали его холодным и черствым, а он без этого волнения начать ничего не мог, хотя потом, когда оказывалось, что дело было простое и решалось скоро или даже дела никакого и не было, он вспоминал об этом волнении с усмешкой.

На другой день его вызвали и дали прочитать телеграмму. Это было второе сообщение за последние недели: пришло оно из одной расположенной поблизости страны — там была американская разведывательная школа полковника Картера. С полковником Картером Василий Степанович был знаком, не лично, конечно, а по его ученикам, они не раз попадали в кабинет к Никодимову. Знал Василий Степанович и майора Клора — Джонни Клора, заместителя Картера, и кое-кого еще из разведчиков. И было любопытно прочитать в донесении, что один из сотрудников Картера месяц назад вдруг исчез, сказали, что поехал в Америку в отпуск и не вернулся. И Никодимов снова подумал о приезде Рахими, о лоточнике и о его побеге. Слишком много было совпадений: и сообщение о “гостях” из-за рубежа, и приезд Рахими, и ограбление посольства. А может, Рахими и работник разведшколы одно и то же лицо?

Василий Степанович решил встретиться с Рахими под видом представителя пограничных властей. Он посетил супругов в гостинице. Они встретили его злые и взъерошенные.

— Господин Рахими, я по поводу ваших паспортов…

— О, надеюсь, вы сообщите нам приятное.

— Паспорта еще не готовы.

Рахими вскочил.

— Как? Все еще не готовы? Но когда же? Когда они будут готовы? Я не могу больше ждать. В Финляндии мне надо заключить контракты. И как можно скорее. Иначе мы вылетим в трубу. Виролайнен продаст бумагу другому… Я буду вынужден заявить об этом нашему послу.

— Что ж, заявляйте, — Василий Степанович пожал плечами.

Разговаривая, Никодимов поглядывал на Рахими. “Работник разведшколы… — Никодимов снова поднял глаза. — Нет. Не похоже. Не выдержан. Картер бы не потерпел такого. Картер хитер и умен…”

Никодимов встал, слегка наклонил голову и вышел.

Уже на улице он подумал:

“До конца недели я их продержу. А больше вряд ли удастся”.

Рахими сидели в номере и в первый день после приезда и во второй. Они никуда не выходили и после посещения их Никодимовым, никому не звонили и ни с кем не пытались связаться.

Лоточник так и не был найден. Его следы терялись неизвестно где. Со станции, на которой лоточник сел в вагон, донесли, что в двадцати километрах шофер увидел ночью незнакомого человека, голосовавшего на шоссе, шофер остановился, незнакомец забрался в кузов, а когда машина подошла к соседнему поселку, в кузове никого не оказалось — неизвестный успел сойти. Где это случилось, шофер не знал, скорее всего у железнодорожного переезда; шлагбаум был закрыт — шел поезд, — и пришлось останавливаться.

Василий Степанович погладил рубец на виске — он начал побаливать. Рахими долго держать нельзя. К концу недели их придется отпустить и, если за это время они не выдадут себя, все так и останется загадкой: и сами они, и цель их поездки. И жди тогда, каких бед натворит лоточник. И все-таки Василий Степанович надеялся — на что, он сам пока не знал; должно быть, надежда всегда жила в нем, жила просто потому, что без нее он работать не мог; если делать все как надо и запастись терпением, как ни хитро сплетена сеть, где-нибудь да порвется… Но времени мало, надо помочь этому.

Вечером позвонили из уголовного розыска.

— Пока никаких следов. Ни одного знакомого “почерка” в ограблении не узнаем, — докладывал майор Еремеев.

— Может быть, уголовники тут ни при чем?

— Трудно сказать, — ответил Еремеев.

“Да, надо торопиться с делом Рахими, искать лоточника. Но где? Где? Василий Степанович взглянул на карту. Синий кружочек — станция, возле которой он прыгнул из поезда. Города, города. Густая сеть дорог. Место людное. Где он там обосновался? А если ему указаны другие места? Нет, искать придется по всей стране”. — Василий Степанович наморщил лоб.

— Вот что, — сказал он вошедшему Семену. — Завтра разошлешь фотографии по стране. А на ту станцию, на которой сел в поезд лоточник, нужно направить оперативную группу. Усилим поиски и в Москве. — Василий Степанович подумал: — С завтрашнего вечера подключайся к Смирнову и Веденину ты.

— Наблюдать за Рахими?

— Не спускать глаз.

— А если они захотят выйти в город?

— Проследить.

Василий Степанович понимал, что идет на риск. Рахими могут осаду выдержать. Ну, а если занервничают, засуетятся и кинутся в страхе убегать, лишь бы вырваться из кольца окружения, тогда риск оправдается. Во всяком случае у Василия Степановича только и была пока одна эта возможность, и он решил до конца использовать ее… Он сидел к Семену боком и, почувствовав, что тот чего-то ждет, взглянул на часы — двенадцатый час был уже на исходе.

— Иди. Завтра приходи пораньше. А я посижу еще.

На другой день утром, выйдя из дому, Василий Степанович сказал шоферу, что пойдет пешком, и перешел перед носом машины улицу. Так бывало не однажды, шофер дядя Миша к этому привык; он опустил стекло и, лениво правя, прижимаясь к тротуару, поехал — торопиться было некуда, пока-то полковник дойдет до управления.

Василий Степанович зашагал по скверу. Ночью побрызгал дождь, к утру все высохло, но воздух был чистый, пахло прелыми листьями, и запах этот, грустный и терпкий, был приятен. Он напоминал тихий городок, где Василий Степанович родился и бегал по утреннему холодку в школу, читал книги по астрономии и, смастерив подзорную трубу, лазил с ней через чердак на крышу.

Детство было голодным и юность не легче. Отец бубнил: “Пора на завод, зарабатывать на хлеб”. И он пошел на завод, а оттуда в райком. Астрономом он не стал и институт, как хотелось, не окончил, но увлечение осталось и жило в нем. Он любил читать про Эйнштейна и другие миры. Многое было непонятно: он не мог себе представить, как это, улетев на звезду Ипсилон молодым, можно возвратиться через сотню лет на Землю лишь слегка постаревшим; он думал и гадал и разглядывал формулы, а в голове все это не укладывалось. Василий Степанович вздыхал: где уж ему угнаться за новыми теориями… Он ходил, когда было время, на лекции в Политехнический и тут неожиданно обнаруживал, что знает много больше, чем другие, и слыша, как рядом шепчутся: “Сложно говорит, непонятно”, оглядывался: чего тут непонятного, все ясно, как на ладони. И, слушая лектора, думал: “Вот сын Витька был бы жив, непременно ударился бы в науку…”

Василий Степанович шел и вспоминал городок. Он все собирался съездить туда с Мариной и каждый раз откладывал. Как-то всегда так получалось — для себя времени не хватало, разве что вот эти короткие утра да вечера, когда Марина уводила его в театр. В театры он ходил редко и ничего почти о них не говорил — старые пьесы шли не часто, а нынешних он не любил и обижать жену не хотел: Марине многое в них нравилось.

Шурша, проносились машины: шли они друг за другом, без интервала, в несколько рядов; запах бензина он слышал каждый день, так и шло из года в год, так он и будет доживать, вдыхая этот запах. Сейчас, наверно, и в его городке снуют по улицам машины, а может, пахнет нефтью, — он читал, что недавно в тех краях нашли нефть…

У выхода из сквера стоял киоск. Очередь была небольшой. Василий Степанович встал, шажок за шажком продвинулся до окошка, купил газеты и, увидев в яркой обложке книгу, подумал, не надо ли купить и ее; потом передумал — немножко смешно в его годы увлекаться научной фантастикой. Книгу увидят и Игорь и Семен. Харитонов не обратит внимания, а Смирнов навострит глаза: вот, мол, полковник собрался лететь на Луну, и усмехнется молча. Нет, уж лучше купить книгу на обратном пути. А если ее продадут? Да и когда он пойдет обратно, может, как вчера, в первом часу? Василий Степанович подумал и купил книжку.

Книгу он держал под мышкой, а газету развернул и просмотрел заголовки на ходу. Сложил газету и, сунув ее в карман, вспомнил про Рахими; отдых кончился.

Дежурный у входа в управление весело козырнул ему. Василий Степанович, тяжело ступая, поднялся по лестнице и вошел в кабинет.

VII

Время тянулось медленно. Игорь вскользь поглядывал на дверь Рахими, но она открывалась редко. Перед обедом он спустился в холл и погулял там возле цветов, в два зеркала ему было видно все — и кто выходил из лифта, и кто шел по лестнице, и кто заходил в ресторан. Побродив по ковровым дорожкам, Игорь присаживался на кожаный диван. Рахими, если бы вздумали выйти на улицу, не могли миновать его. В ресторан он не заглядывал, но во время обеда садился ближе к огромным стеклянным входным дверям.

Все было то же, что и в вагоне, — и скучное сидение, и томительное хождение. Иногда он делал вид, что засыпает на диване; ухо чутко ловило шорохи и шаги. Проходили все примелькавшиеся люди, жильцы на этаже почти не менялись. К Рахими никто не входил, сами они сидели спокойно и появлялись в ресторане только к обеду и ужину, кофе утром им приносили в номер. Игорь начал подумывать: а что, если Рахими не выдадут себя ни словом, ни действием, получат паспорта и уедут в Финляндию, а там путь открыт на все четыре стороны, и тогда останется только одно — искать бежавшего лоточника.

Он приглядывался к ним и пытался найти в их лицах, и в походке, и в жестах что-то особенное, какие-то тайные черточки и штрихи, но ничего особенного не было. Рахими ходил все так же медленно, слегка приподняв голову, его жена пытливо и приветливо смотрела по сторонам. Мирные коммерсанты, да и только. Но стоило ему вспомнить ту ночь в вагоне и встречу с лоточником, как все в нем напрягалось в ожидании — надо быть готовым ко всему.

Он сидел, и ходил, и ждал, но ничего пока не случалось.

Когда на время его подменял другой работник, Игорь закрывался в номере и, лежа в постели, вновь думал о Рахими, но ни одного подозрительного жеста или взгляда припомнить не мог. Тогда он начинал думать о Лене. После приезда он виделся с ней лишь однажды, сказал, что у него важное дело. Когда Игорь говорил это, у него, верно, был внушительный вид, потому что Леночка притихла. Такой и видел он ее, притихшую и милую, с темными, бархатистыми глазами, смущенно глядевшую на него.

Игорь несколько раз подходил к телефону: Лена была близко, в получасе езды. Стоило позвонить ей, спуститься вниз, сесть в троллейбус, но каждый раз он вспоминал о Рахими и о том, что ему предстояло здесь делать, и трубка оставалась на месте, и телефон поблескивал ребристыми боками в полусумраке надвигавшегося вечера.

Дверь в номер Рахими была приоткрыта. Игорь, спускаясь вниз, остановился на лестничной площадке и услышал голоса. Он достал сигарету и остановился, глядя прямо перед собой. Он медлил, тянул, не прикуривая, а Рахими звал дежурную по этажу. Та подошла быстрыми и мелкими шажками, жестко сидящее колоколом платье прошуршало и смолкло.

— Послушайте, милая, — сказала по-немецки Гертруда, — нам ведь можно выйти и побродить по Москве?

Она говорила мягко и вкрадчиво. Игорь представил себе ее лицо — серые, крупные, ласково глядящие глаза, улыбку и ямочку на щеке. Ямочка появлялась, когда Гертруда улыбалась. Лицо ее становилось приятней.

Дежурная молчала.

Гертруда повторила эту фразу по-английски. Слова были те же и интонация та же, но казалось, будто говорит другой человек. Дежурная, помолчав, ответила по-немецки.

— А кто вам мешает? — И пожала плечами, должно быть она была удивлена.

— Но у нас нет паспортов.

— Побродить можно и без паспортов. Никто их у вас не спросит.

— А вы не могли бы достать нам путеводитель?

Дежурная ушла и тут же вернулась.

— Вот, пожалуйста.

Гертруда проговорила, как пропела:

— Ох, вы нас выручили. Так выручили. Мы вам так благодарны. Разрешите, я подарю вам духи? Настоящие “Коти”. Мой муж приобрел в Париже.

Дежурная что-то тихо ответила.

— Да, да, я понимаю. У вас это не принято. Жаль, конечно. Но я постараюсь найти случай отблагодарить вас…

Игорь бегом спустился вниз предупредить Веденина. Рахими вышли, он шел сбоку, чуть сторонясь и пропуская жену, впереди себя нес плотно набитый баульчик. Спустившись, Рахими замедлил шаг, точно прислушиваясь, но сзади никого не было. Когда Рахими, оглядевшись, направились вверх по широкой, оживленно гудящей улице, Игорь пошел за ними, а следом для страховки, на тот случай, если бы Рахими разделились, поехал на машине Веденин.

Кремовый лимузин медленно тронулся с места и пополз, пробираясь в чадящем потоке машин.

Как только Рахими очутились на улице, Гертруда сказала:

— Ты неправильно вел себя с пограничником, который приходил к нам. Не надо было горячиться.

— По-твоему, я должен был молчать?

— Можно было и помолчать. На испуг их не возьмешь.

— Я и на самом деле собираюсь к послу.

— И что ты скажешь ему?

— Я скажу…

— Ничего ты не скажешь. Ты плохо знаешь персидский. Посол сразу поймет, кто ты такой. Надо бежать, — твердо сказала она.

— Куда?

— У тебя есть явки и адреса.

— Ты не знаешь, как это сложно здесь, — усталым голосом проговорил он. — Явки? Они могут провалиться каждую минуту. Адреса? Если бы хоть один из них был надежен до конца… Я боялся тут каждую минуту. Ты не знаешь, как это страшно: жить и ждать — вот придут за тобой, вот возьмут…

— Знаю, — жестко сказала она.

— И спрашивается, чего ради я так рискую? В разведывательном управлении все твердили, что мне, потомку русских князей, нетрудно будет возглавить антисоветское подполье. А где оно — это подполье-то? Блеф один. Какие-то проходимцы просто выкачивали из нас доллары. Переключили меня на разведывательную работу, как назвал ее наш шеф. А в чем она заключалась? Вымогательства, шантаж, провокации. Меня заставили добиваться шпионских сведений от бывшего гитлеровского агента. Потом несколько месяцев я пытался заставить работать на нас бывшего офицера Советской Армии.

— Ну, хватит, мне все это известно.

— Не хочешь слушать? Нас схватят через день… ну… через неделю, — уныло начал твердить он. — А ведь надо пробираться к границе.

— У тебя не в порядке нервы.

— Ты права. Я измучился. И все-таки, — сказал он, с надеждой посмотрев на нее, — может, мне сходить к послу?

“Он хочет уйти один”, — подумала Гертруда.

— Нет.

— Ладно, — вяло согласился Рахими. — У нас с тобой только два выхода.

— Первый — бежать. А второй?

— Явиться с повинной…

— Ну, знаешь…

— Ну что “знаешь”? — почти крикнул Рахими. — Мы же в кольце!

Она глядела на его черную, с проседью, крупную голову и вдруг поняла, что он может выдать. Мысль была так неожиданна, что Гертруда остановилась. “Правду говорят, кто прожил много лет в страхе, тот становится невменяемым. Он жил в страхе много лет. Он всего боялся. Боится и сейчас. Он может продать и выдать”. В задании было предусмотрено все, а вот возможность предательства не учли.

Спохватившись, что стоит, Гертруда пошла дальше, Ирадж Рахими с недоумением смотрел на нее.

Оглянувшись, он увидел Игоря.

— Он все время следит за нами, — сказал Ирадж Рахими.

— Этот молодой человек попадался мне в отеле.

Гертруда оглянулась, их догоняла кремовая машина, потом она их перегнала и остановилась далеко впереди.

— Они не спускают с нас глаз, — шепнула она.

Гертруда быстро шла, почти бежала, Рахими едва успевал за ней. Он понял: она на что-то решилась.

Вечером Веденин сказал Игорю с усмешкой:

— Ничего себе совершили мы прогулочку. Посмотрели наших тряпичников-фарцовщиков. А Рахими красивая и бойкая. Как она торговалась с фарцовщиками. Оставляю ее на тебя. Смотри не влюбись. Гуд бай.

— Ты не глупи, Веденин. Все шуточки у тебя. “Оставляю ее на тебя…” — передразнил Игорь.

— Виноват. Мне еще приходить?

— Часов в семь, — подумав, ответил Игорь.

И вдруг покраснел, он вспомнил Семена. Вот так бы, подумав, сказал и Семен. И так бы выговорил Веденину за шуточки и легкомыслие. Вот только на глаза Рахими показывался бы реже.

Игорь и сам не знал, когда и откуда пришло к нему желание подражать старшему лейтенанту. Он спорил с ним дорогой, в поезде, когда сопровождали Рахими, горячился, волновался, делая поспешные предложения, и был убежден, что прав. Но это, должно быть, было все то, к чему привык за первые годы работы, а где-то глубоко внутри уже зрело новое — он не замечал его, а оно проскальзывало и в делах и в поступках, пока только отдельными черточками: а вот здесь, в гостинице, он впервые заметил, что стал спокойнее, вдумчивее и сдержаннее. В Веденине, молодом и неглупом малом, вдруг увидел себя и застыдился, почувствовав, как был горяч.

Он прошелся по комнате, выглянул в окно. Веденин садился в машину, видно было его круглое сильное плечо в темном прорезиненном плаще… Мысли опять вернулись к Рахими.

“А может, они искали не только фарцовщиков. Может, где-то бродил в условленном месте под видом фарцовщика связник?” Игорь тут же отбросил эту мысль, Рахими видели, что за ними следят, и вряд ли стали бы рисковать. Все тут гораздо проще. Они чувствуют, что попали в ловушку, и ищут выхода. Они неспокойны, давно неспокойны. И первым не выдержал сам Рахими. Ну, конечно… Игорь вспомнил, как он ходил вечером по коридору. Игорь видел по глазам: он метался, и что-то решал, и никак не мог решиться. Гертруда была спокойней, но и в том, как она вела себя в последние дни, став молчаливой и вкрадчивой, и в том, как устало глядела на мужа, тоже чувствовалась растерянность. А от растерянности до отчаяния всего лишь короткий шаг. Советские деньги, полученные от фарцовщиков, нужны им были в любом случае — думали ли они до конца выдержать осаду и получить паспорта или бежать.

Игорь вышел в коридор. Дверь в номер Рахими была закрыта. За ней шел разговор. Игорь не разобрал слов, слышно было сплошное: бу-бу-бу-бу… Ему показалось, что Рахими ссорились. Игорь подождал немного, вернулся к себе в номер, закурил. Проанализировав поведение Рахими за день, он сделал вывод: ночью что-то должно случиться. Он вдавил сигарету в пепельницу, достал другую, взял было трубку телефона, но, подумав, положил. Встал, подошел к окну. У подъезда ярко горели фонари, неподалеку на стоянке неподвижно застыли машины. Игорь подошел к телефону, набрал номер.

— Вас слушают, — усталым голосом сказал полковник.

— Василий Степанович, можно к вам?

— Есть что-нибудь новое?

— Есть.

— Приезжай.

Дождавшись Веденина, младший лейтенант уехал в управление.

Игорь высказал свои предположения полковнику и услышал в ответ:

— А я как раз распорядился послать вам подкрепление — трех человек. Возвращайтесь с ними.

Машину вел Харитонов. На заднем сиденье тенями притулились двое. Игорь сел к ним, они потеснились, дав ему место. Не доезжая до подъезда гостиницы, Игорь вышел, машина отошла на стоянку и остановилась.

Семен в машине, не сводя глаз с улицы, ждал сигнала, следил — а вдруг из ярко освещенной двери шмыгнет в сумрак ближней подворотни одна фигура, другая… Сегодня что-то должно случиться. Это было не только предчувствие — почти уверенность.

Семен подумал о Василии Степановиче, он остался в своем кабинете. Когда Семен и Игорь уходили, он встал, проводил их до приемной. В кабинете у Василия Степановича было темно: свет настольной лампы ярко ложился на бумаги и на руки, а лицо оставалось в тени. В приемной лампа была открытой, свет ударил в глаза, Василий Степанович зажмурился. Семен увидел, под глазами у полковника набухли мешки, лицо похудело, крупная извилистая складка пересекла квадратный лоб, Дежурный подскочил к полковнику:

— Машину? Домой?

— Не надо, — вяло отмахнулся тот. — Я остаюсь здесь. — И подняв голову, сказал вдогонку уходящим: — Буду ждать вестей, ребята.

Сейчас Семен представил кабинет и Василия Степановича за столом, часы в приемной, массивные, восьмигранные, с пружинным заводом, бьют и раз, и другой. А сначала восемь раз подряд, потом девять, десять. Василий Степанович прислушался — звонка пока нет… Семен откинулся на сиденье: сообщить пока нечего. Один из притулившихся сзади сказал:

— Размяться бы…

Семен повернулся:

— Устал?

— Да нет. Сидеть тошно.

Говоривший помолчал, потом спросил:

— А они не спустятся на веревке?

— Ты что, дурак? — смеясь, сказал второй, сидевший сзади, — Начитался ерунды…

— Скучно, братцы.

— Помолчи, — оборвал Семен и вдруг весь подался вперед — от сверкающих дверей вверх по улице прошла женщина, к ней подошел мужчина, они побрели мимо машины, не останавливаясь и не оглядываясь. Семен перевел дух — не те.

Прошел еще час, а может, больше; Семен взглянул на светящийся циферблат — было одиннадцать. В окнах номера Рахими на четвертом этаже приглушенно горел свет — большие лампочки в люстре под потолком были потушены, горели, наверно, ночники — так они могут гореть всю ночь. И ждать, возможно, придется всю ночь, и ни на минуту нельзя вздремнуть, тут-то и случится главное. Нет, надо сидеть и ждать, и не отвлекаться разговорами. А если Рахими пропустят и эту ночь, с завтрашнего вечера надо снова на караул.

В два часа ночи прибыла смена — ее послал полковник. Семен поехал поспать часика три. На рассвете он был на ногах и позвонил Игорю: все оставались на своих местах, Рахими простуженно покашливал в своем номере. В голосе Игоря сквозила растерянность: он заварил всю эту кашу, поднял столько людей на ноги, а ночь прошла спокойно, ничего и не было.

Утром всю группу вызвал полковник.

Игорь в кабинете у Василия Степановича чувствовал себя неловко. Здесь сидели все, кто дежурил ночью у гостиницы. Решался вопрос, как быть дальше? Василий Степанович внимательно слушал, чуть наклонясь вперед. Семен понял, для себя Василий Степанович уже все решил и только хотел знать, что скажут другие. И когда Семен твердо сказал: “Надо продолжать дежурство. Долго Рахими не выдержат”, — Василий Степанович поддержал его:

— Правильно! Но дежурством тут не обойтись. Петлю вокруг Рахими мы крепко затянули. Пора и приотпустить. Как вы думаете?

— Пора, Василий Степанович, — проговорил Семен.

— Ты, — Никодимов отыскал сидевшего сзади Игоря, — знаешь, что тебе сегодня надо делать, — и, улыбнувшись, повернулся к Семену: — О лоточнике нет никаких вестей?

— Пока нет, Василии Степанович.

Рахими курил. Он дымил с утра, докурив, вставал и ходил по номеру — от стены до стены, на Гертруду не глядел и за дверь не выглядывал. Походив, Рахими опять доставал сигарету и, затянувшись, присаживался, все в нем было напряжено, болела голова, от страха сжималось что-то внутри и подкатывало к горлу. Он курил и покашливал, вскакивал и снова садился. В одну из таких минут он решительно шагнул к двери, но властный окрик Гертруды вернул его:

— Ты куда?

Он остановился и понял: Гертруда ему не верит. Она не доверяла ему с самого начала, а теперь и не верила и боялась. Рахими вернулся, сел и, опустив голову, снова закурил. Гертруда зло рванула форточку:

— Надымил — дышать нечем. Ты можешь не курить?

Рахими сказал сердито:

— А что мне еще остается делать?

Но сигарету бросил и, сняв туфли, лег на кровать…

Вчера, возвратясь в гостиницу, они поссорились.

Рахими лег на диван, а Гертруда на кровать, и так лежали, дулись, а утром встали молча и косились весь день друг на друга. По ее глазам он видел: Гертруда решила что-то, но и он про себя тоже решил и, усмехаясь, глядел, как она сторожила каждое его движение. “Сторожи, сторожи… — со злостью думал Рахими. — Осталось недолго”. Он лениво положил ногу на ногу и скользнул взглядом по ее лицу. Гертруда уставилась на него круглыми злыми глазами, губы поджаты, лоб перечеркнула твердая складка. “Злись, милочка, злись. Посмотрим, какой ты завтра станешь…” — и уже спокойно встретил ее взгляд.

В номер заползли сумерки. Рахими лежал, расслабясь. Усталость брала свое. Он не спал почти всю ночь и, закрыв глаза, задремал, похрапывая несильно и ровно. Гертруда скользнула к двери, приоткрыв, выглянула и попятилась: на диване сидя спал человек, тот, которого они видели почти ежедневно в гостинице, а потом и на улице. Через несколько минут Гертруда Рахими вышла из номера.

Игорь делал вид, что спит, опустив журнал на колени. Слышал, как напротив открылась дверь, слышал легкие шаги, поворот ключа, не открывая век, чувствовал, как по нему холодно скользнули чьи-то глаза. Гертруда Рахими убедилась, что человек, карауливший их, спит. Она заспешила по коридору. Скорей, скорей! Пока этот человек не проснулся.

Шаги к лифту — все тише, все глуше. Лифт бесшумно поплыл вниз. Игорь встал не сразу, свернул журнал, потер глаза, поглядел на дверь Рахими, она была закрыта плотно. Случилось не так, как они ожидали. Рахими показали сначала Игоря, когда он за ними наблюдал, а потом поручили ему представиться в отеле спящим. Конечно, Рахими в их положении должны были воспользоваться моментом. Так чекисты вынудили их поторопиться. Но ушла жена, а муж остался. А может, Рахими решил выйти позднее?

Игорь снова развернул журнал, читая, краем глаза косился на знакомую до маленькой вмятины на нижней планке дверь — она хранила тайну. Игорь снова сделал вид, что дремлет, пусть Рахими выходит без опаски. Дежурная подошла, тронула его за руку. Игорь, вздрогнув, быстро поднялся.

— Извините, — дежурная глядела виновато. — Мне позвонили и спросили, почему не отвечает ваш телефон. Просили передать, что снова позвонят.

— Я сейчас, сейчас, — заторопился Игорь.

Он вошел в свой номер, сел у телефона. Звонок был резкий, дребезжащий.

— Ну, что там у вас? — Никодимов говорил негромко, глуховато.

— Она ушла. А он в своем номере.

— Пусть дежурная под каким-нибудь предлогом зайдет к Рахими, посмотрит, что там делается.

Игорь позвонил вниз Веденину.

— Леня! Поднимись сюда.

Дождавшись Веденина, Игорь поманил дежурную рукой и сказал, чтобы она зашла в номер Рахими и предупредила, что завтра в десять часов предстоит генеральная уборка номера. Удобно ли это для них?

На продолжительный стук дежурной никто не отвечал. Она, забеспокоившись, принесла второй ключ. Открыла номер, вошла и тут же выскочила.

— Он, кажется, мертв, — взволнованно прошептала она.

Игорь и Веденин вошли в номер.

Там было темно и тихо. Свет, идущий с улицы, слабо обрисовывал окна. Форточка была открыта, шелковая занавеска колыхалась. Игорь щелкнул выключателем. Ему показалось, что лежавший на кровати человек вздрогнул от яркого света. Но это только показалось. Рахими лежал, неловко подвернув голову, одна рука на бедре, другая — согнута. Игорь подошел, взял его за руку:

— Господин Рахими…

Рахими молчал. Рука у него была холодная. Игорь отпустил ее, она безжизненно повисла. Игорь повернул Рахими — глаза были мертво приоткрыты. Оглянулся на Веденина и тут сзади его увидел дежурную: зрачки ее расширились. Игорь сказал ей сдавленно:

— Доктора!

Она побежала, кинулась не в ту сторону, вернулась, шаги испуганно летели по коридору.

Доктор пришел, поставил сумку на стол, лениво спросил:

— Ну, что здесь?

— Да вот, — сказал Игорь, подводя его к Рахими.

— Ого! — у доктора приподнялись рыжие брови, — Кто это его так?

— Не знаем. Скажите, когда и отчего наступила смерть.

Доктор неторопливо принялся за свое дело.

Игорь с Ведениным осматривали комнату — вещи, кровати, шкафы, то, что было под подушками. Игорь думал: “Кто убил Рахими: Гертруда ли, уходя, решилась на это дело, или сам он, Ирадж Рахими, поняв, что нет иного выхода, сделал последний шаг в неизвестность?” На эти вопросы пока не было ответа.

VIII

Это случилось в одиннадцатом часу — из дверей гостиницы вышла женщина и направилась к перекрестку. Семен сразу узнал ее: и ее шляпку, и посадку головы, и пальто, и походку, но он столько ждал и так волновался, что не сразу поверил. Гертруда Рахими вышла и пошла. Куда? В театр, в кино или в магазин уже поздно. И почему Гертруда одна? Семен оглянулся на дверь — там никого не было. Супруги решили уходить поодиночке? Ну, что ж… Семен кивнул сидевшим сзади:

— Будем наблюдать за ней.

В темном осеннем пальто, в шляпе, с кожаной сумкой в руке, Гертруда быстро шла по тротуару. Шла она недолго. Увидев такси, остановила его, села. Машина пошла быстро, часто петляя. Светлая, с синими кубиками сзади и по бокам, с помятым крылом, она кружила по улицам. Семен терял ее из виду и высовывался в окошко, всматриваясь; в глазах рябило от синего и зеленого света реклам, от мерцания огней. Заметив впереди знакомое помятое крыло, он на минуту успокаивался, и шофер сосредоточенно маневрировал, осторожно пробираясь в потоке машин.

Чем дальше от центра, тем реже поток машин. На тихой улице такси неожиданно встало. Семен кивнул шоферу, тот притормозил. Впереди у такси открылась дверца, Гертруда вышла, оглянулась, сзади шло несколько машин, она переждала их и зашагала к перекрестку. Такси, потушив огни, должно было, видимо, ожидать ее. Семен сказал своему шоферу:

— Сворачивай в переулок.

Тот свернул, поставил машину боком и тоже потушил огни. Ставить машину он был мастак: с перекрестка их никто не видел, а Семен и его помощники видели все.

В нерешительности Гертруда остановилась у подъезда трехэтажного особняка. Там светилось несколько окон, свет был приглушенный, голубоватый. Семен вспомнил, что там жил Родригес, корреспондент иностранной газеты. Гертруда постояла у подъезда, поправила воротник. Семен сидел, подавшись вперед. Фонарь горел далеко впереди, у перекрестка. Возле дома Семен различил два деревца, они покачивались от ветра. Кто-то шел по переулку. Семен обернулся на мгновенье, и вдруг Рахими исчезла, только что была — и пропала. Он взглянул на соседний угловой дом: “Она шмыгнула туда”.

Открыв стекло, Семен вглядывался в полумрак, туда, где на углу подымалась прямо из асфальта громада дома. Со стороны улицы огня не было ни в одном окне. Семен открыл дверцу машины, поставил на асфальт ногу и, нагнувшись, вышел.

Увидев будку автомата, позвонил. Но и разговор с Василием Степановичем не успокоил его. Семен вернулся обратно. “Спугнули…” Мысль пришла четкая и ясная, пришла и не давала ему покоя. Рахими шла к Родригесу, а они ее спугнули. Семен подошел к тускло освещенному подъезду, неторопливо, будто шел к себе домой, поднялся на второй этаж, свернул направо по коридорчику и вдруг весь похолодел: там был запасной выход… Рахими бежала…

Он бросился к выходу, но у поворота коридорчика замер: из квартиры в конце коридора вышла Гертруда Рахими. Семен отступил в темный угол. Гертруда, не заметив его, прошла к лестнице. Шаг, еще шаг, остановка, она шла и прислушивалась, у Семена от сердца точно отвалила тяжесть. Он видел — она тут, рядом. У кого она могла быть? Но он мог узнать это завтра, а теперь — за ней.

Но из этой же квартиры вдруг вышел крутоплечий, среднего роста человек и стал спускаться вниз. Семен тоже пошел к лестнице. На улице крутоплечий зашагал за Гертрудой. Она оглянулась и быстро пошла к такси. У перекрестка Рахими махнула таксисту рукой, машина тут же подскочила, взвизгнули, точно жалуясь, тормоза. Гертруда опустилась на заднее сиденье; такси рванулось. Семен подошел к своей машине:

— Жми за такси. Она, должно быть, решила уехать. Узнаете на вокзале, куда она возьмет билет, позвоните Василию Степановичу. Не уйдет от нас, голубушка, а я пойду за этим… Парень подозрительный.

Закуривая на ходу, Семен двинулся за крутоплечим. Тот дошел до остановки, сел в троллейбус, проехал две остановки и потом опять шел, пока не показались впереди огни вокзала.

Сообщение о том, что Гертруда Рахими топталась у дома, в котором живет Родригес, заинтересовало Василия Степановича. Он не сомневался, что именно к Родригесу не решалась войти Гертруда. Родригес — корреспондент “д'Энформасьон”, долгое время работал в Соединенных Штатах Америки и написал даже о Штатах хвалебную книгу. О нем Василий Степанович слышал раньше. Но самое главное Василию Степановичу сказали только сегодня — Родригес очень дружен с Ренье, секретарем ограбленного посольства, а Ренье учился в США. Начинают вырисовываться какие-то контуры. Что предпримет дальше Гертруда Рахими? Куда она пойдет? И углядит ли за ней Семен? Москва велика.

Василий Степанович все чаще мысленно возвращался к дому на тихой улочке, в котором жил Родригес: Василий Степанович был там недавно. Светло-розовый особняк в ясный солнечный день был красив: широкие окна, лепка по карнизам и полукруглые лоджии.

Сейчас дом стоял тихий и мрачный, жильцы спали, и на лестничных площадках все было тихо. В квартире на третьем этаже тоже было тихо, из спальни доносилось ровное дыхание, а в комнате напротив сидел в кресле высокий, худой человек, остроплечий и угловатый, с длинным тонким носом и усталым прищуром холодноватых глаз. Карлос Родригес внимательно читал газету “Правда”. На столике у кресла лежало несколько номеров “Известий”, “Советской России”, “Труда”, журналы.

Василий Степанович видел Родригеса только один раз и все-таки, встретясь, мог бы узнать его и его жену. Говорила она по-русски свободно и мило улыбалась. Мало кто из общавшихся с ней знал, что она русская, а Василий Степанович теперь знал — и о ней, и об ее отце, эмигранте, и об ее матери, тоже эмигрантке из дворян. Он знал теперь многое.

И то, что Родригес часто общался с Ренье, а Мари Родригес ходила и в одну семью, и в другую, и в третью, и то, что семьи эти были не простые, а по выбору: служащего из главка, инженера номерного завода и артиста из гастрольбюро, все это настораживало Василия Степановича. Если ко всему этому протянется ниточка от Рахими, станет ясным и понятным кража в посольстве и частые разъезды Родригеса. Цепочка замкнется.

Полковник никому не говорил об этом, он вообще раньше времени никому никогда ничего не говорил, но мысль засела в нем и сидела прочно, хотя он знал, что все могло обернуться и по-другому. Могло быть и так: Родригес сам по себе, Рахими — сами по себе. Полковник никогда раньше времени не высказывал своих подозрений еще и потому, что знал, как трудно бывало тем, кто был подозреваем невинно. Тут нужна была точность и достоверность, и он ни разу за свою долгую жизнь не изменял своему правилу — догадки и домыслы держать при себе.

Василий Степанович ждал звонка из гостиницы. Он взглянул на часы — пошел одиннадцатый час, а звонка все не было. Тогда-то он и попросил дежурного разыскать по телефону Смирнова и соединить с ним. Встал, разминая затекшие ноги, и откинул портьеру. Кабинет показался ему душным, Василий Степанович открыл форточку, ночной холодный воздух хлынул сильно и густо — в нем был и горьковатый аромат древесной коры, и пресный дух отсыревшей земли, и запах близкого, собиравшегося где-то над городом нудного и тихого осеннего дождя.

В доме напротив еще светились окна. Летом их не было видно — мешали деревья, а теперь дом был как на ладони; мимо него по улице неслись машины, были отчетливо слышны их редкие гудки. Машины катились, поблескивая в свете фонарей, шины шуршали глухо, как дождь о листву; Василий Степанович стоял, прислушиваясь, ему показалось, что и на самом деле пошел дождь.

Звонок прострочил тишину. Василий Степанович кинулся к столу, но это звонила жена. Она спросила, ждать ли его. Он сказал, что ждать не надо, если выкроит свободный часок, поспит на диване. Утром, после вчерашней бестолковой ночи у него побаливало сердце. Провожая его на работу, жена понимающе посмотрела, но ничего не сказала, лишь глаза показали, как тревожится за него. Он покивал ей головой: ничего, мол, обойдется. И вот теперь в ее словах пробилась та же тревога. Он понял, что жена весь день думала о нем и думает сейчас, и голосом, хрипловатым и теплым, сдерживая волнение, сказал, как не говорил никому:

— Ты уж не сердись на меня, Марина. Ночь нынче трудная. Понимаешь?

— Я все понимаю, — проговорила она.

Она всегда все понимала, его Марина. И когда он ушел в партизаны, и когда после войны поехал чекистом на Север; и теперь, когда она знала, что у него больное сердце и болят раны, знала, и никому не говорила, и он не говорил. Она все понимала и если ворчала и иногда покрикивала, то не со зла, не от сердца, а потому, что такая уж у женщин привычка — шуметь, и кричать, и показывать, что они хотя и слабый пол, а мужья в их власти, и дома им не помогут ни звания, ни чины. Василий Степанович подумал об этом и улыбнулся.

Стало прохладно. Полковник закрыл форточку, сел, зябко передернул плечами. Телефоны поблескивали на столике — кремовый, белый и красный. Они упорно молчали. Василий Степанович раздраженно подумал, что могли бы и позвонить, но тут же одернул себя — не звонят, значит, нечего сказать. Ничего не поделаешь — приходилось сдерживать себя, сидеть и ждать.

В половине одиннадцатою позвонил Игорь. И голос и тон выдавали его растерянность. Он не успел еще сказать главного, а Василий Степанович уже понял, что случилась беда. Василий Степанович долго ждал и мучился, ожидая, и в первое мгновение ему показалось, что так тщательно задуманное срывается, и не потому, что произошла случайность, а потому, что кто-то где-то недосмотрел, и то, что рано он доверил младшему лейтенанту большое дело.

Не сдержавшись, он крикнул:

— Да не мямли ты! Что случилось? Говори яснее…

— Рахими убит…

— Где? Когда? Кем?

— У себя в номере. Очевидно, собственной супругой.

– “Очевидно, очевидно…” — повторил Василий Степанович. До него уже дошел смысл случившегося, и он понял, что младший лейтенант ни при чем и никто на его месте ничего бы не сделал.

Василий Степанович взял себя в руки, тяжело вздохнул и уже почти спокойно спросил:.

— Что говорит врач?

— Он не нашел никаких следов насилия.

— Дождитесь врача-эксперта. Пусть он осмотрит. И с ним — ко мне.

Положив трубку, Василий Степанович с минуту сидел неподвижно. Дело осложнялось. Загадок стало больше. А отгадки пока не было ни одной. И Василий Степанович устало поглядел на телефон — теперь можно было ждать всего; начались такие ходы, которых он не предвидел и не ожидал.

Может, в чем-то он ошибся? Он подошел к окну и, прижавшись лбом к стеклу, мучительно думал и анализировал все, что сделал в последние дни, искал, упорно искал ответа, а ответа не находилось. В одном был твердо уверен: возьми раньше срока Рахими, и оборвались бы все ниточки…

Василий Степанович вспомнил, как вела себя Гертруда на вокзале, когда им сказали, что придется задержаться в Москве. Рахими протестовал, горячился, а она выглядывала из-за его плеча и молчала. И так же молчала она и в гостинице, когда он посетил их. Василий Степанович вспомнил теперь все — и непонятное ее молчание, и ее глаза, иссиня-серые, красивые и презрительные, и то, как она, встав, уходила, глядя на мужа так же презрительно, как и на все кругом. Может, она главная фигура?

Внизу за окном клены махали ветками. Ветер летел вдоль улицы, машин на ней уже не было, он мчался, вольно и широко над смоченным дождиком асфальтом, улицу освещали фонари, а в доме напротив свет уже не горел ни в одном окошке. Василий Степанович задернул штору, подошел к телефону, но не успел снять трубку, как зазвонил крайний, кремовый.

Говорил старший лейтенант Харитонов. Он звонил с вокзала. Сообщил, что едет за парнем, с которым встречалась Гертруда. Парень, видать, не промах и, может быть, он был сообщником Рахими. А Гертруда не уйдет, за ней наблюдают два опытных работника. Василий Степанович, выслушав, отдал распоряжение. Через полчаса ему опять позвонили помощники Семена. Рахими приехала на вокзал и взяла билет до Серпухова. Звонки были и через час и через два — городские и междугородные. Василий Степанович выслушивал и отдавал приказания.

В три часа он устало поднялся. Подушка и одеяло были в шкафу. Перенес их на диван, лег, голова чугунно вдавилась в подушку. Надо было проспать часика два, но сон не шел. Перед утром Василий Степанович задремал, но едва развиднелось, он открыл глаза, полежал, вытянув ноги, боль в груди отпустила, голове стало легче. Начинался новый день, пора было приниматься за дело.

IX

Электричка была из последних, шла не быстро и часто останавливалась. На каждой станции выходили пассажиры, в вагоне пустело. Крутоплечий сидел в середине вагона лицом к Семену и, привалясь к окошку, дремал. Это был парень с немолодым, изрезанным морщинками лицом. Все казалось в его лице соразмерным и правильным: и прямой нос, и широкие брови, и красивые, чуть припухлые губы. Семен смотрел и не мог понять, отчего лицо выглядело грубоватым. Наверное, дело было в поперечных морщинах на лбу и во взгляде, угрюмом и диком, и в уголках крепко сложенных губ. В общем, красавцем его нельзя было назвать. Парень был в плаще и кепке, руки держал в карманах.

Когда Семен шел за ним в Москве и ехал в троллейбусе, когда брал билет и садился в электричку, он думал о нем, как о сообщнике Гертруды Рахими. Приглядывался к тому, как парень вел себя, как усаживался удобнее, искал что-то в карманах, приваливался к окошку и дремал, опустив голову. Кто он и где живет, и что у него общего с Рахими, и как они узнали друг о друге. Семен вспомнил ночь, когда ограбили посольство, и представил, как парень взбирается на ограду… В этот момент электричку толкнуло на стыке, парень качнулся, открыл глаза, взглянул на Семена и вдруг улыбнулся смущенно и виновато. Семен на улыбку не ответил, тогда и парень нахмурился и только, когда поезд стал тормозить, сказал:

— Чуть было не проспал.

— Вы сходите здесь, в Мигуньках? — Семен встал.

— Да.

Они вышли вместе.

Вокзал светился ярко, а дальше на улице начиналась темнота. Улица была мощена камнем, по сторонам деревья — они высились за заборами, ветвистые и рослые, и в их тени уютно дремали деревянные домики. Поселок был дачный. Семен бывал тут с полковником. Здесь жила знакомая полковника — учительница Софья Марковна. Семен пил у нее чай. Старшему лейтенанту показалось, что он узнал и улицу.

Парень шел молча, быстро, возле широких ворот остановился, взялся рукой за калитку.

— Ну вот я и дома.

Семен разглядел в глубине пятистенный дом с верандой. Достав папироску и сунув ее в рот, он чиркнул спичкой и рядом с калиткой увидел табличку: “Пастушенко Г. Б.” Семен затянулся дымом и проговорил:

— А мне немножко дальше.

— Дачу снимаете?

— Снял, — сказал и подумал, а вдруг парень спросит где, и решил сказать, что у Софьи Марковны, а ее утром предупредит.

Парень вдруг подозрительно обернулся:

— Что-то я вас прежде не видел.

— Да вот с отпуском запоздал, проволынился. Все лето сидел в Москве, работал. Хоть сейчас подышу свежим воздухом. Ну, до свиданья.

— До свиданья.

Пройдя вверх по улице, Семен постоял, докурил папироску, бросил ее под ноги и медленно пошел назад к вокзалу. Электричек уже не было. Пассажирские поезда не останавливались. Семен прошел в зал, сел на диванчик. Закрыл глаза и точно поплыл куда-то. И Гертруда Рахими, и этот парень, и все события ночью отодвинулись в сторону, он ощущал только налитое усталостью тело и отплывал все дальше и дальше и от станции, и от ярко освещенного зала, и от дежурного милиционера, застывшего в дверях и молча поглядывавшего на бездомного человека, прикорнувшего в уголке на диванчике.

Когда Семен проснулся, солнце било в огромное вокзальное окно. От стекол до пола тянулись золотые снопы света, в них пыль и дым от папироски сидевшего неподалеку человека. Семен протер глаза, встал, размял резким движением плечи и вышел на платформу. Было свежо. Семен взял билет и сел на скамейку, дожидаясь электричку, и тут увидел вчерашнего парня. Он шел вместе с девушкой. На ней было серое платье и теплый жакет. Семен взглянул на нее и, встретившись глазами, смутился — до того она оказалась мила. Все в ней было неброско: и платье, простое, свободное, с узеньким пояском, и гладкая прическа, но лицо было так свежо и глаза, влажные и серые, глядели так мягко, что Семен уже не мог отвести взгляда.

— А, это вы! — сказал парень.

— Да. Собрался в Москву с утра пораньше. Забыл кое-какие вещички. А вы?

— Мне тоже надо по делу. — Парень задумался, словно вспомнив что-то.

Девушка смотрела на Семена с любопытством.

— Моя сестра — Оля, — буркнул парень.

Харитонов протянул ей руку.

— Семен.

— Ну, вы тут побудьте. Мне надо заглянуть к товарищу. — Парень свернул за вокзал и уже оттуда прокричал сестре: — Ты, Ольга, не жди, поезжай, если я не успею.

Девушка качнула головой.

— Смотри, Петька! — У нее получилось это громко, она оглянулась на Семена и отчего-то застеснялась.

Поезд подошел, а Петра все не было. Оля оглянулась, вбежала в вагон. Семен шагнул за ней следом. Петр ушел и оставил их одних, будто нарочно. Делать было нечего, глянув в окно, на пустынный перрон, Семен сел рядом с Олей и опять не мог отвести от нее взгляда. Электричка громыхала на стыках, а он сидел и глядел на девушку и только теперь понял, чем она его поразила: и нос, и брови, и губы — все было, как у Петра, правильным и соразмерным, но глаза блестели мягко и свет их был так лучист и тепел, что лицо казалось очень красивым.

На станциях входили в вагон люди. Вагон наполнился говором и гулом. Семена прижали к Оле. Он сидел, чувствуя ее плечо, и хотел отстраниться, но не мог и понимал, что надо начать разговор, а слова не шли, он только и сказал одно слово:

— Извините.

Оля отодвинулась и улыбнулась.

X

В посольстве был прием. Просторный продолговатый зал сиял огнями.

В зал входили дипломаты в смокингах и фраках, военные атташе в мундирах, журналисты, одетые слегка небрежно. Ренье встречал их у дверей и подводил к послу. Посол мягко пожимал всем руки и каждому говорил одни и те же слова:

— Весьма рад видеть вас.

Ренье встречал гостей по-разному. Одних он приветствовал без улыбки, со строгим лицом, другим — весело улыбался. Тернеру, секретарю соседнего посольства, он просто сказал:

— Как хорошо, что ты пришел, Боб.

Майора из того же посольства, полного, розовощекого, взяв под руку, многозначительно спросил:

— Вы не привезли нам нынче дурных вестей, майор?

Майор, оттопырив полную верхнюю губу, коротко бросил:

— Сегодня — нет.

— Ну, и слава богу, — вздохнул Ренье.

После ужина Ренье подошел к высокому и тощему журналисту, с худым скуластым лицом — корреспонденту “д'Энформасьон” и предложил сигару:

— Курите, господин Родригес. Сигары свежие, только получены.

Родригес, наклонясь, взял из ящичка сигару, понюхал, маленькими ножницами остриг кончик, стоя прикурил и похвалил:

— Хороши.

Они сидели и курили и говорили о спорте — оба были теннисистами. В саду за посольством строилась теннисная площадка. Родригес спросил:

— Я слышал, корт у вас готов?

— Почти готов, — сказал Ренье и, остановив проходившего мимо майора, тронул его за рукав. — Мы тут говорили о теннисной площадке. Приезжайте играть в теннис. Гоподин Родригес составит вам партию.

— Охотно приеду, — сказал майор, подсаживясь к ним.

Ренье встал, молча поклонился и отошел.

Он ходил со скучающим видом, гости стояли и сидели, и все говорили, зал приглушенно гудел от голосов.

— Но как на улице свежо, Кен? Я уже давно торчу здесь, — сказал Родригес майору, когда отошел Ренье.

— Мерзкая погода. Не то что у нас в Алабаме,

— Да ведь ты из Алабамы, Кен. Я и забыл. Когда ты улетаешь в отпуск?

— Завтра.

— Жаль. Мы бы славно сыграли. Ведь теннисная площадка почти готова, Кен, — усмехнулся Родригес.

— Понимаю.

— У меня кое-что есть для тебя. Выйдем к машине, я передам.

Они вышли из посольства, постояли у машин, покурили. Родригес поехал прямо. Майор Кеннет Янг назад.

Самолет компании “Эр Франс” шел на посадку. Земля была все ближе, — стали видны деревья, столбы у дороги, дома, промелькнул зеленый, будто подстриженный, луг, колеса самолета коснулись бетонной полосы с синими и красными колпаками фонарей по бокам. Сзади за хвостом щелкнул парашют, самолет замедлил бег и, плавно покатился к стеклянным переходам вокзала.

Майор Янг спустился по трапу. Американская осень была солнечной и теплой. Вдалеке на холмах зеленели купы дерев, и трава на газонах была сочной. Солнце, отражаясь в стеклянных галереях, било в глаза. И все-таки яркость зелени и солнца была не летней, и, хотя летние краски остались, в воздухе смутно слышался запах медленно остывающей от жары земли.

Майор шел, пошатываясь: в самолете его укачало. Были позади и короткий перелет в Орли, и сидение в Париже — синоптики не давали погоды, — и утомительный бросок через океан. Он много часов видел лишь воду да небо, самолет шел на большой высоте, и небо казалось высоким и синим, а вода внизу приобретала тусклые оттенки — серый, дымчатый и стальной. Майор устал от сидения и покачивания, от однообразности серой пелены и от сознания того, что под ними бездна — толща воды на несколько километров, и случись беда, где тут сыщешь тела и обломки, все засосет и поглотит эта дымчатая, обманчивая в своем спокойствии гладь.

На вокзале майор распорядился багажом, заказал себе билет — он летел через Нью-Йорк транзитом. Он родился в Штатах и учился в Штатах и потом окончил Уэст-Пойнт, — а жил на другом конце континента, и служил там, а теперь летел в отпуск домой. Взяв в гостинице номер и приняв ванну, полежал, разморенный, на диване. Надо было вставать и ехать — до отлета оставались сутки, а конец предстоял неблизкий; майор встал, набрал номер и, услышав знакомый голос, спросил:

— Это ты, Энди?

— Хелло, Кен! Что у тебя нового?

— Теннисный корт почти готов.

— О'кей. Ты где остановился?

— Не так уж близко и не так далеко.

В трубке захохотали.

— Ты все такой же шутник, Кен. Но по этому адресу я, пожалуй, не смогу прислать машину. А мне бы хотелось повидать тебя.

— Присылай свой “кадиллак” прямо к отелю “Пальм Рич”. Знаешь, есть такая паршивая пивнушка рядом с аэродромом?

В машине Янг сидел развалясь. Шофер был парень немногословный, стриженый, широкоплечий, в куртке защитного цвета; он вел машину помалкивая и говорил только “Да, сэр” и “Нет, сэр”, а иногда и не отвечал. Машина со свистом разрезала воздух. Янг глядел по сторонам. Мимо проплывали поля и перелески, за холмами маячили фермы, на горизонте подымались трубы, а в стороне стояли чистенькие поселки — улочка и вдоль нее в две линии дома.

Городок, весь в зелени садов, вырос внезапно. Кончилась роща, и за ней начались дома. Машину то и дело останавливали и проверяли пропуска, а у главного въезда постовые открыли дверцу и, царапнув по Янгу глазами, заглянули в машину. У входа в отдел снова проверили пропуск. Увидев Энди, Янг еще с порога закричал:

— Так вот куда ты забрался, дружище! За семь дверей, за семь замков. До тебя не так-то легко добраться.

Энди с улыбкой вышел из-за стола,

С начальником отдела Центрального разведывательного управления США Эндрюсом Макклеланом майор Кеннет Янг учился в Уэст-Пойнте. Тогда Энди был веселым парнем, крепким и рослым, с загорелым свежим лицом. Теперь навстречу Янгу вышел лысый человек. Он был еще не стар, и глаза глядели живо, но от прежнего Энди только и остались эти круглые, молодо глядящие глаза. Майор насупился.

— Ты что, Кен?

— Ах, Энди…

— Ты хочешь сказать, что я постарел. Да ведь и ты…

— В каком году мы с тобой виделись последний раз, Энди?

— В тысяча девятьсот сорок четвертом.

— Давненько. — Янг притих.

— Ну, садись. Рассказывай. Как ты добрался?

— И не спрашивай. Укачало. Меня укачало. Надо же. — Янг, словно с удивлением, прислушивался сам к себе. — Я ведь прежде выносил в море любую качку.

— Так, значит, вам удалось? — перевел Энди разговор на другое.

— Удалось, Энди.

— Ну-ка, валяй, доложи все поподробнее… Или нет, погоди. Тут должен прийти один парень.

Энди позвонил. Вошел высокий, сухощавый капитан.

— Знакомьтесь. Майор Янг. Капитан Мак-Илвейн. Присаживайся, Мак-Илвейн. Потом все расскажешь мистеру Даллесу или мистеру Лоджу. Они ждут не дождутся от нас добрых вестей. Сегодня мы их порадуем.

Капитан Мак-Илвейн уселся на диван, прямой и негнущийся; так и слушал молча, с каменным лицом. Он слушал, запоминал, когда Янг замолчал, встал и ушел.

А Макклелан еще долго мучил майора вопросами. Их было много, и не на каждый ответишь вот так, с ходу. Майор думал, вспоминал, ходил по кабинету. Макклелан переспрашивал и выпытывал все до мелочей. Он был дотошен, этот некогда милый Энди, но Янг знал, что так нужно, и, вытирая намокшим платком шею и лицо, отвечал ему подробно и терпеливо.

Наконец, Энди спросил:

— Ты ведь в отпуск, Кен?

— Ну, конечно.

— Где думаешь отдыхать?

— Пока не знаю.

— Слетаешь домой, поезжай в Палм-Бич. Там все будет подготовлено.

— Спасибо.

— А когда обратно?

— Хотелось бы попозже. В октябре в России мерзкая погода.

— На обратном пути заезжай. А может, и я вырвусь к тебе на денечек. Тогда и поговорим обо всем, старина. Ладно?

— Ладно.

Уже сидя в машине, майор подумал: “Ну и вымотал меня Энди”. Стало прохладней. Приближался вечер. Янг закрыл глаза и, убаюканный плавным движением, задремал.

XI

На берегу Ист-Ривер вечернее солнце золотило небоскреб Организации Объединенных Наций. Солнце полыхало в верхних этажах, а внизу было серо. Зябко кутаясь, спешили прохожие. Осень 1959 года была прохладной.

К соседнему со стеклянной громадой зданию Генеральной Ассамблеи, тускло поблескивая, подъезжали машины. Шоферы, высунувшись, глазели на флагштоки. С реки тянуло ветром, флаги лениво колыхались. Все больше становилось флагов, все теснее было на площадке. Шоферы, приткнув в стороне машины, выходили на тротуар и, посасывая сигареты, обменивались новостями.

В зале Генеральной Ассамблеи заканчивалось дневное заседание. Председательствующий сидел и нетерпеливо поглядывал на трибуну, где высокий оратор в темном костюме выкрикивал какие-то слова. Притихший зал молчал, словно чего-то ожидая, а из глубины рядов с табличкой “USA” поднялся среднего роста человек, в очках, с усталым, помятым лицом, и торопливо, твердыми шагами двинулся к выходу. За ним, наклонясь, шагнул второй и, быстро догоняя, пробежал по проходу.

Они вышли в коридор. У лифтов в коридоре, в просторном светлом вестибюле сонно дремали служители. Шедший впереди оглянулся, очки на его переносице, крупные, толстые, в темной оправе, блеснули; он представил, как через минуту-другую двухтысячная толпа делегатов, гостей, представителей газет, радио и телевидения хлынет из всех дверей, и тогда шум многоголосо зальет и этот широкий коридор, и вестибюль, и лестницы, перекинется на другие этажи и будет катиться вниз до самого подъезда. Он представил это себе и, хмурясь, подождал того, который спешил сзади.

— Мне надо поговорить с тобой, Генри.

Они шли по переходам, а от дверей слышался гул. Ковровая дорожка скрадывала шаги, гул, наплывая, бился в стенах. Шли они быстро. Впереди показался ярко освещенный коридор. Они вошли в приемную, навстречу из-за стола поднялась невысокая хрупкая женщина в белой прозрачной блузке и, открыв дверь в кабинет, почтительно проговорила:

— Добрый вечер, мистер Даллес.

Шедший впереди устало поглядел на нее, прошел мимо, а тот, второй, приостановившись в дверях, сказал негромко:

— Я занят, Маргрет.

— Слушаюсь, мистер Лодж.

Прикрыв дверь, Лодж потянулся было к выключателю — зажечь свет, но Даллес, садясь в кресло, вяло махнул рукой:

— Не надо, Генри.

В кабинете было тихо. Поблескивали стекла в книжных шкафах, панели красного дерева. Из-за тонких прозрачных штор наплывали сумерки и темнели в дальних от окон уголках.

Даллес сидел, глубоко уйдя в кресло. Он молчал, думал о чем-то своем и не начинал разговора. Такое случалось теперь с ним часто, и чем больше он молчал, тем становился мрачней.

Все знали, что он болен. Наверное, он мучился от болей и худел, морщины на лице становились все глубже. Часто он уходил к себе и глотал таблетки. Все понимали это и сочувственно качали головами, но никто не видел и не знал, что идущая изнутри непонятная тревога была хуже боли и точила и мучила его…

Молчать дальше стало невозможно. Даллес снял очки, протер стекла платком, близоруко уставился на Лоджа.

— Чем закончилась у нас неприятность с Гвадемахом?

Лодж коротко вздохнул:

— Президент пригласил его к себе на завтрак.

О министре финансов Ганы Гвадемахе и его секретаре, американском негре Уильяме Сазер-Лендене, которых вытолкали из ресторана, теперь писали все газеты. Скандал не утихал, в кулуарах Ассамблеи только и говорили, что об этом, и Лодж видел, как на него косились все эти черные, смуглые и желтые, и он подходил и говорил с ними, улыбаясь, как будто ничего и не было, но улыбка казалась принужденной, и разговор шел тоже принужденный; Лодж понимал это и отходил, долго ни с кем не задерживаясь.

— Русские рады. Мы сами себе подставили ножку, — сказал Даллес.

— Африка прислушивается к ним, ее представители встречают в Москве радушный прием. — Лодж, подойдя к выключателю, зажег свет, за окнами стало совсем темно, вернувшись, сел ближе к Даллесу, сказал тихо: — Многие африканские представители мне рассказывали, что после получения самостоятельности у них даже в правительстве находятся люди, которые стоят за избрание социалистического пути развития государства! Что делается! Но и мы не сидим сложа руки. Мы придумали кое-что. Капитан Мак-Илвейн говорил мне…

— Это тот — из ЦРУ?

— Да, он направлен для связи с нами.

— Ну, ну, о чем говорил капитан Мак-Илвейн?

И, выслушав, спросил:

— А не заподозрили ли русские?

— Все выглядит как самая обычная кража. А если и заподозрят, то до истины никогда не докопаются. Наш человек, совершивший кражу, опытен, и его так просто не возьмешь. Какие бы подозрения у русских ни были, все равно на их отношения с этой страной ляжет тень.

— А что еще делается в учреждении капитана Мак-Илвейна в этом направлении?

— Известный вам Волтон, имеющий влияние на премьера своей страны, обещал повлиять на него, чтобы он пересмотрел свое отношение к русским.

Даллес молча слушал. Тревога в глазах не прошла, но Генри Кэбот Лодж, старый дипломат и давний приятель, не увидел ее. Спокойное лицо, круглые глаза за очками, твердо сжатые губы, как всегда, обманули его. Даллес просто решил не открывать мучившей его тревоги.

XII

После осмотра трупа Ираджа Рахими Игорь поехал к Василию Степановичу. Начиналось утро. Гасли на улицах фонари. За домами поднимался рассвет. Мучительно хотелось спать. Доктор Панков, рыхлый, усатый мужчина, мирно подремывал, откинувшись на сиденье.

Игорь, втиснувшись в угол, поглядывал на мелькавшие мимо дома, на улицы, в тот час непривычно пустые, на низенького шофера за рулем, на доктора, раскинувшего свои плечи широко и вольготно. Он видел все это, но, закрывая на мгновенье глаза, опять вспоминал ночь, тихий номер, Рахими, уткнувшегося на диване, крохотную незаметную точечку на его правой руке. Игорь подымал веки, и щурясь, глядел, как мирно посапывает доктор.

Так много было всего за эти две ночи — и волнений, и тревог, и неожиданностей. А вдруг Гертруде удастся скрыться? Он думал об этом и в гостинице, и в анатомичке, ожидая вскрытия тела, и даже тогда, когда доктор Панков, насухо вытирая руки, устало повернулся к нему и безразличным голосом сказал:

— Ну-с, милейший. Истина установлена.

У подъезда управления Игорь толкнул доктора в бок:

— Вставайте. Приехали.

— Уже? — удивился доктор. — А я сладко вздремнул. — И прибавил виновато: — Вторую ночь не сплю.

И сейчас же подумал о том, как поточнее и короче доложить о причинах смерти Рахими. Доктор хорошо сделал свое дело, совесть его была спокойна. Выйдя из машины и глядя, как вылезает доктор, с усилием, покряхтывая, и увидев его глаза, близоруко прищуренные и смертельно усталые, Игорь понял, что не так-то просто дались доктору эти две ночи.

Василий Степанович встретил их стоя.

— Ну и как?

Доктор голосом ровным и будничным ответил:

— Мгновенная смерть от укола в руку.

— Сам?

— Не похоже.

— Значит, она… — Василий Степанович не договорил, присел, Игоря и доктора садиться не пригласил, протянул руку: — Давайте акт.

Прочитав, поджал губы, и только тут, будто вспомнив что-то, поглядел на них и рассеянно сказал:

— Да вы садитесь. — Положил' акт на стол, поинтересовался: — Яд этот нам неизвестен?

Доктор близоруко моргнул:

— Нет.

— Вас я больше не задерживаю. — Василий Степанович поглядел, как встает доктор, и, проводив его взглядом, покосился на Игоря: — Ну, а тебе, орел, пока задание — выспаться.

Игорь поднялся, тонкий и узкоплечий.

— Василий Степанович, да я готов…

— Иди, иди. Отоспишься — приходи. Дел много.

Уходя, Игорь не вытерпел, спросил:

— Василий Степанович, ее задержали?

— Нет. Да это пока и не нужно. Пусть помечется. Может быть, наведет на след своих друзей. У них тут есть еще кто-нибудь, кроме Родригеса.

— Она в Москве?

— Ну, от Москвы она уже далеко.

Придя домой, Игорь повалился в постель. Он едва успел снять ботинки, рубашку и брюки. Набросил кое-как на себя одеяло и, почувствовав щекой холодную подушку, задышал ровно и мягко. В короткое мгновенье, пока раздевался и засыпал, он успел снова ощутить тяжесть в душе, и оттого его сон был беспокоен.

Игорь проснулся с этой же тяжестью. Открыв глаза, не сразу понял, где он, и почему лежит, и что сейчас: утро или вечер. Настольная лампа горела, когда он успел ее включить? За окном было светло. Игорь узнал портьеру, и стены, и дверь — он дома. В груди все давило, и он чуть не сказал: “Да что это со мной такое?” И только тут вспомнил, что с ним было… Рахими убит… Белое-белое тело на цинковом столе, и на руке красное крошечное пятнышко… Игорь подтянул подушку повыше и лег.

…Неслышно и незримо эти ночи провели в его жизни какую-то черту. Жил он до этого непритязательно и бесхитростно: служится — служи; враг скрывается — найди и поймай; любит тебя девушка — люби; нравится музыка — слушай. Все было ясно и просто. И сейчас Игорь вспомнил то время, как счастье. Ему было жаль этой ясности и простоты. Но он чувствовал: начинается что-то новое, все сложней, чем он думал, и эта сложность давила его. Надо разобраться, и тогда ему станет легче, а пока он лежал и мучительно сжимал ладонями виски.

Перед обедом Игорь пришел к Никодимову. Василий Степанович был немногословен:

— Помоги Харитонову разобраться с Петром Пастушенко.

Семен второй день жил в Мигуньках у Софьи Марковны. Она согласилась помочь. Полная, низенькая, с круглым лицом, она, как шар, каталась из комнаты в комнату и все что-то говорила, то с котом, то с собакой Пальмой. То выходила на крыльцо и, спустившись в сад, кричала через забор соседке — та была глуховата.

Сын Софьи Марковны служил в армии. Дочь вышла замуж и приезжала из Москвы редко. Записочку от полковника Софья Марковна прочитала молча, а прочитав, всплеснула руками и забегала, засуетилась, так что Семену стало неудобно.

— Мне ничего не надо, — сказал он. — Было бы где переночевать. Обедать я буду в столовой.

— И-и, милый, как это ничего не надо? Да я тебе кровать застелю в отдельной комнате. Окно выходит прямо в сад. А сад у нас… приехал бы ты весной… Отдохнешь, отоспишься… Не надо… Как это не надо? А обеды в столовой? Да что я — обеда не сготовлю? А на обед я сварю тебе борщ. У меня нынче все в огороде. Такой борщ будет…

Она бегала, приговаривала и носила подушки и одеяла, слышно было, как взбивает перину. Потом ушла на кухню и с недочищенной картошкой в одной руке и с ножом в другой прибегала оттуда.

Перед обедом Семен бродил по саду. Яблоньки были невысокие, раскидистые. На дубе еще сохранились листья, они отливали медью. Елки у забора, разлапистые, островерхие, ясно зеленели, и шел от них густой запах смолы. Семен ходил от дерева к дереву, под ногами пружинила листва, травы под ней не было видно, и лишь на приствольных вскопанных кругах темнела земля. Пахло корой, осенней свежестью. Семен останавливался, глядел, вдыхал этот запах, и что-то забытое поднималось в душе.

— Софья Марковна…

Она вышла на крыльцо.

— Хорошо у нас? То-то.

— Софья Марковна, где у вас грабли?

— А вон там — за домом.

— Мусор сгрести бы да сжечь.

— Ах, да что ты? — сплеснула она руками. — Отдыхай. Без тебя и мусор сгребем и вывезем.

— Ничего. Мне в охотку.

Семен ушел за дом, взял грабли.

Работалось легко. От листвы несло прелью. Сквозь ветки ясно было видно небо синее и блестящее. Умаявшись, Семен остановился отдохнуть и, опираясь на грабли, взглянул на небо. Руки ныли с непривычки, в ногах гудело, голова слегка кружилась, но усталость была приятна.

После обеда он сгреб весь мусор, поджег — по саду потянуло дымком. Семен сел на крыльцо, вытянул уставшие ноги. Солнце склонилось к закату; его лучи, косые и нежаркие, ложились на деревья, высвечивая вершины, и дым, подымаясь над садом, белел и светился и чем выше, тем становился прозрачней и, растворяясь, исчезал. Есть люди, которые готовы так жить всю жизнь. Чтобы был день, прозрачный и нежаркий, и сад с запахами свежести и дыма, и работа, и обед, и эта усталость. Семен сидел и думал: вот тут бы ему и жить — и каждый день уезжать бы в Москву на работу — не на теперешнюю, трудную и нервную, а на простую, обыкновенную, и не знать бы никаких Рахими, и, возвращаясь, копаться в саду, и дышать бы свежим воздухом; отработал свое — и сам себе хозяин. “И надолго бы тебя хватило?” — спросил себя Семен. И засмеялся: на три дня, не больше, а потом затосковал бы по своей трудной и нервной работе.

Из дома вышла Софья Марковна, села рядом на ступеньку.

— Гляди-ка, сколько наработал.

Семен смутился и ничего не ответил.

— Ну, а теперь говори, какое у вас тут дело. Понимаю, не отдыхать ты приехал. Да вон и Степаныч пишет: помоги…

Семен взглянул на Софью Марковну — круглое лицо ее стало будто строже и старее, морщины на лбу и щеках обозначились резче, это была словно другая Софья Марковна, внимательная, собранная, строгая.

— Надо бы узнать об одном человеке.

— Я тут многих знаю.

— Через два дома от вас живут Пастушенко.

Софья Марковна моргнула, поглядела с удивлением. И по тому, как она поглядела, и по тому, как задумалась на мгновение, словно что-то про себя решая и отчего-то недоумевая, Семен понял, что Софья Марковна была обескуражена.

— Григория Борисовича Пастушенко я знаю, — проговорила она медленно. — И с женой его, Анной Петровной, близко знакома. А их дочка, Ольга, ходит ко мне — берет уроки. Сын Петр вернулся недавно. А откуда — вот этого не знаю.

Софья Марковна остановилась, словно вновь перебирая в памяти и тех, кого назвала, и то, что знала о них. Недоумение ее росло: что могли сделать эти люди, она старалась хоть что-нибудь припомнить и ничего не находила.

— Хорошая, работящая семья. Григорий Борисович сызмальства на заводе. Ольга — на текстильной фабрике. Нынче поступила в техникум. Анна Петровна — весь день, как заводная, по дому… Петр — в автобазе…

— Вот о нем и надо узнать, — сказал Семен.

— Что узнать?

— Где он был, откуда приехал…

— Попробую, Семен Лукич, — проговорила она неуверенно. — Анна Петровна звала меня нынче. Пойду схожу.

Софья Марковна тяжело поднялась, пошла в дом, на ходу снимая передник. Вышла, принаряженная, не спеша спустилась по ступенькам, подошла к калитке, шаги медленные, грузные, закрывая калитку, оглянулась на Семена, взгляд смущенный, словно хотела сказать: вот ведь как случается…

Солнце опустилось совсем низко, тень от дома шагнула через забор, окна в даче через дорогу красновато светились. Семен испытывал непонятное чувство — чем больше думал он о Пастушенко, тем меньше понимал его. Петр опять встретился ему сегодня. Семен ждал, что он подойдет и заговорит, и уже улыбнулся ему, и шагнул навстречу, но Пастушенко заторопился, заспешил и ушел, настороженно сгорбив плечи. Даже не оглянулся. Он что-то скрывал, глядел кругом встревоженно, чего-то ожидая.

Семен не мог не верить Софье Марковне, она тут не первый год. Было понятно ее недоумение. И то, что смутилась и показалась виноватой, тоже было понятно: жить рядом и ничего не заметить… Значит, Петр так хитер, что ни разу ничем не выдал себя. И как-то не вязалась эта его хитрость с тем, что он делал сейчас. Он избегал вдруг испугавшего его человека. Это шито белыми нитками. Не так ведет себя бывалый, поднаторевший в темных делах человек… Кто он? Что он? Чего он скрывает?

Семена смущала Оля. Сегодня утром, проходя мимо их дома, Семен увидел ее. Она торопливо кивнула ему:

— Я спешу.

И улыбка ее, извиняющаяся, ласковая и тихая, была как неожиданный подарок.

— А вы сегодня не едете?

Семен качнул головой:

— Нет.

Она побежала к вокзалу, в одной руке — сумочка, кофточка — в другой. Семен увидел ее всю: и копну волос, и высокую шею, и неширокие плечи, и крепкие ноги, и неожиданно ощутил, что ему хочется догнать ее, и бежать рядом, смеясь, и стоять с ней в толкучке вагона, и все глядеть в ее серые глаза. Он не сразу понял, почему стоит, ведь девушка уходит, вот свернула за вокзал, вот вбежала в вагон… Ему стало грустно, словно он навсегда потерял ее.

Софья Марковна вернулась уже в сумерках. В саду смутно видны были деревья, и небо над ними посинело, а Семен все сидел на крыльце. Софья Марковна присела рядом:

— Не знаю, как и быть. Не удалось мне выведать, где жил Петр. Уж ты прости, спросить прямиком не решилась, а так все ходили вокруг да около. Говорят, воевал, потом уехал во Владивосток.

— Я как-нибудь сам, Софья Марковна…

— Сам, сам, — рассердилась она. — Да откуда ты узнаешь сам? Будем уж вместе.

— Вам неудобно.

— Чего уж там — не сладкое дело. Да ведь надо. Завтра приглашала меня Олюшка. Приходи, будто за мной. Там и поговорим.

XIII

Такси летело по Москве. Выехав на белую линию, оно шло, оставляя позади другие машины, а Гертруда Рахими все повторяла:

— Скорей, скорей!

Шофер спросил:

— Опаздываете на поезд?

— Да, да, — закивала она.

Оглянувшись, увидела какую-то машину. Та, догнав, промчалась мимо и остановилась прямо у вокзала. У Рахими упало сердце. Она посидела в такси, расплачиваясь, но из той машины никто не выходил. Там сидел шофер и поджидал кого-то. Рахими сунула деньги в потную руку водителя и, вдруг почувствовав на себе его взгляд, похолодела: “И этот?” Но водитель глядел уже прямо перед собой и, положив руку на рычаг, ждал, когда она выйдет. Она открыла дверцу, выскочила, быстро пошла к вокзалу.

Вокзал жил обычной жизнью. На деревянных диванах сидели и спали люди. Над ними диктор хрипло, сонным голосом называл поезда и часы отправления, а люди сидели и спали, как будто это их не касалось, если кто уходил, его место занимали другие, и все оставалось, как было. Возле кассы толпилась очередь. Рахими постояла и опять почувствовала чей-то взгляд. “Надо взять билет на ближнюю станцию. Пусть думают, что я еду туда. А там я ускользну, и — на скорый…” Она скосила глаза, но ни сбоку, ни сзади никого не было. Померещилось. Нервы… Все-таки билет она взяла не до Баку, а до Серпухова. Поезд отходил в двенадцать. Рахими, взглянув на часы, вышла на перрон. Где-то вдалеке на путях послышался гудок маневрового тепловоза. Свистнула, отходя, электричка. На скамейке, поставив рядом с собой чемодан, сидела беленькая девушка. Рахими подошла, спросила:

— Где тут поезд на Серпухов?

— А вон, — показала рукой беленькая.

Гертруда Рахими была уверена, что ушла от наблюдения, но страх не оставлял ее. Поезд стоял совсем близко. Рахими вошла в вагон и уже в дверях увидела — вслед за ней в тамбур соседнего вагона метнулась темная тень. Человек стоял в тамбуре, ей казалось, она различала его дыхание. Кто-то сзади осторожно тронул за руку:

— Разрешите?

Она посторонилась. Мимо нее в вагон шагнул невысокий паренек в синем помятом плаще, в кепке, вошел, снял с плеча сумку, достал хлеб и колбасу, расположился, как дома.

“Деревенский…”

Страх ее стал проходить.

Всю дорогу до Серпухова она просидела, забившись в угол. В вагон на станциях никто не входил. Паренек, поужинав, задремал. Из соседнего тамбура ее не было видно. За окном вспыхивала редкими огнями ночь. Темнота подступала прямо к вагону, и только неподалеку от насыпи по кустарникам и по земле тянулась еле заметная полоса — отблеск света из вагонных окон.

Рахими прислушивалась, оглядывалась, но напряжение спало, ее клонило ко сну. Положив руки на чемоданчик, она задремала. Разбудил ее резкий голос:

— Серпухов!

Она вскочила, оглядываясь, и не сразу поняла, кто сказал, только потом догадалась: объявили по радио.

Паренек прошел вперед. Никого, кроме них, в вагоне не было. Рахими встала и пошла за пареньком. Поезд остановился. На платформе горели редкие фонари. Рахими вздрогнула — высокий темный человек вышел из соседнего вагона, остановился, закуривая. Паренек, стоя у фонаря, улыбнулся:

— На вокзал?

Она разжала губы:

— Придется.

— Ну, понятно. Время позднее. Если нет никого знакомых, куда же еще — на вокзал. — Парень вскинул на плечо сумку: — Пошли.

Билет на скорый Москва-Баку Рахими купила сразу и все оглядывалась, не вошел бы тот, в темном. Она посидела, походила, вышла на перрон. Перед вокзалом был скверик — постояла в скверике. Человек в темном не появлялся. Паренек тоже исчез. Его нигде не было — ни в сквере, ни на перроне, ни в зале. И сердце опять сжалось: “Сыщик. Сыграл простачка… Уходя, передал меня другому”.

На перрон Рахими вошла с дальнего, самого темного конца. Бежать к своему вагону? Увидят. Она дождалась отхода. Проводница последнего вагона, посветила фонарем на билет, взглянула сурово:

— Опоздали?

— Едва успела.

— Проходите. Ваш вагон пятый.

Рахими добралась до своего вагона. Проводник провел ее в купе, указал место. Она разделась, положила чемоданчик под подушку, забравшись под одеяло, устало вытянула гудящие ноги. Подушка была мягкой. Простыни пахли свежестью. Рахими полежала, прислушиваясь, в купе было тихо, и за дверью никто не ходил, не шаркал ногами, она закрыла глаза и открыть их уже не могла — сон навалился камнем.

Днем никуда не выходила. Лежала, дремала. Отвернувшись к стенке, читала. Проводник приносил чай, она пила полулежа. Ни с кем не заговаривала. Закрыв глаза, подложив под голову руки, вспомнила густо-синее осеннее море, пароход, Баку, поезд… Когда ее впервые приметили? Где? Она лежала, мучительно думала — перебирала час за часом: и как сходили с парохода, и как бродили по Баку, и как пришли к поезду. Все шло нормально. Как и в тот, первый, приезд в Москву, когда она работала в посольстве…

Колеса громыхали на стыках. Рахими было страшно: вот войдет человек в темном, и тогда… Она съеживалась под одеялом, исчезнуть бы, как невидимке. Вспомнила Рахими; облизывая сухие губы, вновь пережила час за часом последний их день — и прогулку по Москве, и ссору в гостинице, и его раздражение, и окрепшую уверенность: “Выдаст”, и скорчившееся после укола тело. “Именем закона…” — Рахими широко открыла глаза, в них мелькнул ужас, но перед глазами была стенка купе и плотно прикрытая дверь. В купе вползали сумерки.

В Баку на вокзале было все то же — суета, беготня, мягкий южный говор. Прямо от вокзала улица вела к морю. Сейчас бы на такси — ив порт. Белый-белый, весь залитый огнями пароход и темное море. Плеск волн под круглым окошечком… Взять бы билет и забраться в каюту. Но нельзя, нельзя… Теперь она может перейти границу только нелегально. Покойный Рахими говорил: есть тут на базаре скупщик Чопур Али. Он переправит через Аракс. Были бы деньги. Есть у нее золотые часы, два кольца с бриллиантами.

Ночь в зале ожидания прошла беспокойно. Виделся ей второй Рахими, лежавший на диване, как бежала по улицам, кружа и заметая следы. В ту ночь ей так и не удалось зайти к резиденту, она побоялась, что схватят обоих. К резиденту только в самом крайнем случае, когда не будет выхода…

В дверях вокзала показалось как будто знакомое узкое лицо. Человек вошел, опираясь на палку, прихрамывая — на Рахими и не взглянул, прошагал мимо стороной, но ей и этого хватило. Вспомнила, они сошли с парохода, и Рахими заговорил с кем-то, а этот человек, стоявший у сходен, поглядел на них пронзительно и остро. А может, это не тот? Человек тяжело опустился на скамейку. Рахими поглядела, успокоилась: не тот. Человек повернулся к ней, и Рахими опять померещилось что-то знакомое. Не выдержав, она вскочила, выбежала, хлопнув дверью.

Светало. Петляя по улицам и оглядываясь, Гертруда пошла на базар.

На базаре скупщик помоложе указал ей Чопура Али. У забора сидел старик в засаленном пиджаке. Скуластое лицо заросло щетиной. Красноватые веки слезились. Рахими наклонилась:

— Я к вам, дядя Али.

Он сидел, будто не расслышал, Рахими достала шерстяную кофточку.

— Продаю.

— Почем? — лениво спросил Чопур Али.

— Пятьдесят.

— Вай-вай-вай. Кто купит за такую цену?

— Шерсть, дядя Али. Чистая английская шерсть.

— Пхе, — он протянул скрюченные пальцы, помял рукав, отбросил. — Шерсть, — проговорил, цыкая презрительно: — Я сколько угодно достану вам шерсти. Только скажите. — И помолчав, прибавил: — За тридцать, пожалуй, возьму.

— Сорок.

— Тридцать.

— Тридцать пять. Последнее слово.

Старик кивнул.

— Ай-вай-вай. Беру себе в убыток.

Рахими оглянулась:

— У меня к вам дело, дядя Али.

— Какое еще дело? — насторожился старик.

Рахими наклонилась ниже:

— Я слышала, вы переправляете на ту сторону…

— Ай-вай-вай. Кто вам сказал, плюньте тому в глаза.

— Человек тот мог бы заплатить. Золотые часы. Кольцо с бриллиантом.

— Вай-вай-вай, — причитал старик. — Давно это было. Никто ничего не знает. Ночь. Аракс. Узкая лодка. — Старик перешел на шепот. — Ох, ох, тяжело. Грех. Поймают. Посадят старого Али.

— Два кольца с бриллиантами, — шепнула Гертруда, видя, что старик колеблется.

— Ох, ох. Не знаю, как и быть. Пусть тот человек заглянет вечером.

…Ночью машина увозила их к границе.

На вторую ночь старик повез ее через реку. Вода глухо шумела за кормой. На той стороне показались развесистые платаны. Рахими ступила на берег, облегченно вздохнула.

— Иди, иди, — махнул рукой старик: — Там деревня. Придешь, скажешься старосте.

Рассвело, когда Рахими вошла в деревню. Навстречу ей шел милиционер. У нее только и хватило сил, чтобы нырнуть в росшие за огородами кусты. Все. Конец. Старик обманул. Река холодно блестела позади, но это был не пограничный Аракс и деревня не по ту сторону границы. Что делать? Идти с повинной? Сдаваться? Надкусить уголок воротничка и скорчиться, холодея, тут под кустом. Она не сделала ни того, ни другого. Ее арестовали тут же, за деревней. Арестовали и старого мошенника Чопура.

В Москве в управлении она кричала:

— Я — иностранная подданная. Я не позволю!.. Я буду жаловаться!

Полковник Никодимов вежливо усадил ее на стул и твердо сказал:

— Кто бы вы ни были, но если вы убили человека и сделали попытку нелегально перейти границу — ответите за это по закону.

На второй день она сдалась.

— Пишите. Зовут меня Эмма. Эмма Рейнгард. Родилась на Кавказе. Уехала в Иран. Три года назад работала в Москве в посольстве. Послана сюда со специальным заданием.

XIV

Семен толкнул рукой калитку, вошел. От калитки к крыльцу вела дорожка, трава по ее краям пожухла, почти у самого забора густой малинник, а за малинником в один ряд положены дрова — поленница получилась узкой и невысокой. Крыльцо в резных деревянных пластинах, ступени отливают свежей краской. Видать, у хозяина золотые руки. Дом, как игрушка, веселый и ладный, окна в резных наличниках лучились, как только что вымытые.

Хозяин дома Григорий Борисович встретил Семена в сенках, поднял широкие кустистые брови. Семен успел заметить, что брови у Григория Борисовича черные, а волосы на голове совсем белы, лицо крупное, смуглое и открытое.

— Вам кого? — спросил он.

— Мне сказали, у вас Софья Марковна.

— А, да-да. Проходите. Вы у нее на даче? Она говорила про вас, — Григорий Борисович повел широко рукой, приглашая. Они вошли в дом. Григорий Борисович сказал громко: — Софья Марковна, вот ваш постоялец. — И повернулся к Семену: — Да вы присаживайтесь, посидите. Как-никак соседи. Софья Марковна у нас будто своя. Олюшка, подай гостю стул.

Оля, покраснев, придвинула стул.

— Садитесь.

Разговор пошел неловкий и тягучий, лишь Софья Марковна была, как рыба в воде, все говорила и говорила, и о даче, и о том, что сейчас и осень, и теплынь, и о работе, и о том, что Григорию Борисовичу далеко ездить в Москву на завод.

— Ничего, мы люди привычные, — прогудел Григорий Борисович. — А осень и впрямь хороша. Отдыхать можно. Вон Петро собирается в воскресенье на рыбалку.

Семен поглядел на Петра — тот сидел неразговорчивый, курил, хмурил брови, на Семена он оглянулся зло, исподлобья.

— Жить можно. Войны не было бы, — сказала Софья Марковна.

— Да, война… — загудел опять Григорий Борисович. — Наломала она нам бока. Вон Петька до се не опомнится.

— А что, повоевать пришлось? — спросил Семен.

Петро промолчал.

— Пришлось, — ответил за него Григорий Борисович.

— Я, батя, пойду, — встал Петр.

— Далеко?

— К Мишке Полуянову. Мотор у него в машине барахлит. Посмотрю.

— Ну, ладно, иди, — Григорий Борисович любовно посмотрел ему вслед: — Механик.

Вечером Семен долго лежал в постели, думал, все было понятным в доме Григория Борисовича — и сам хозяин, и хозяйка, и Оля. Только у Петра была тайна, но чем дольше он думал, тем больше Семену казалось, что эта тайна какая-то иная — уж слишком далеки были друг от друга Петр и Гертруда Рахими. Все, что узнал он за последние дни о Петре и его семье, казалось, подтверждало это. Но стоило вспомнить ночное посещение Гертрудой квартиры, в которой был Петр, как приходило сомненье, и все возвращалось к своему началу. “Рыбалка… — неожиданно вспомнил он. — Что это за рыбалка? Надо будет посмотреть. А утром — поговорить с Олей… Утром… Игорь… Василий Степанович…” — Сон подкрался и охватил его.

На станцию он пришел рано. Дождался Олю. Она, увидев его, обрадованно подошла.

— В Москву?

— Да.

— Вы на Петра не сердитесь, у него и так не все ладится, — сказала она, вспомнив вчерашнее.

— А что с ним?

— Было у него… — проговорила она и, нахмурившись, замолчала.

Разговорилась Оля только в вагоне, но о Петре но сказала больше ни слова.

С Семеном Игорь встретился после обеда.

— Ну, что у тебя нового?

— Пока ничего.

— Как Пастушенко?

— Не пойму я никак его.

— Темнит?

— Похоже. Ты съезди на автобазу, где он работает. Может, и узнаешь что новое.

Игорь пробыл на автобазе до вечера. Пастушенко весь день стоял у станка, в обед сходил в столовую, с автобазы поехал прямо на вокзал, на электричку — и домой. Был спокоен и ровен. Игорь старался не показываться ему на глаза, как условились, он подождал Семена на вокзале. Харитонов проехал с Игорем два перегона. В пустом вагоне они свободно поговорили.

— Что слышно о нем в автобазе?

— Хвалят.

— Не заметил ничего?

— Парень как парень. Только подозрителен.

— Вот и мне так кажется, — сказал Семен.

— Эта девушка кем ему приходится? — спросил Игорь.

— Какая?

— Та, с которой видел я тебя сегодня,

— Его сестра.

— Не водят ли они тебя за нос?

Семен ответил не сразу:

— Не думаю.

Они помолчали.

— У них в семье упоминали Владивосток, говорили, что Петр жил там, — сказал Семен, прощаясь. — Ты запроси срочно Владивосток, верно ли это?

— Ладно, запрошу.

Электричка остановилась. Старший лейтенат вышел. Проходя мимо окна и закуривая, коротко махнул рукой. Вагон поплыл, закачался. Сумерки сгущались. Где-то далеко на западе догорала заря, ее слабый свет скользил по небу, а на земле было все темно и хмуро. В вагоне тоже было темно — огня не зажигали. Всю дорогу Игорь думал о Пастушенко. Он в чем-то себя чувствует виновным и боится постороннего глаза. Пастушенко был в той же квартире, куда заходила Гертруда Рахими. Значит… И все-таки это могло ничего не значить. Прямых улик ведь нет. Надо глядеть и глядеть… А у Семена с этой Олей что-то наклевывается. Красивая девушка. Игорь был смущен и растерян. Он не мог понять, осуждает Семена или нет, — все сплелось так сложно — и любовь и подозрения. В вагоне, наконец, включили свет, и Игорь развернул газету.

Утром Харитонов и Смирнов докладывали полковнику.

— Ну, как у вас с Пастушенко?

Семен переступил с ноги на ногу:

— Все то же.

— Что дал запрос во Владивосток?

Игорь ответил:

— Никакого Петра Пастушенко там не было.

— Где он бывает? С кем общается?

— Нигде, кроме автобазы.

— Не приметили, никуда он не собирается?

— Завтра на рыбалку.

Еще брезжило и небо едва начало светлеть, а Петр Пастушенко уже подходил к вокзалу. Он был в короткой куртке, в сапогах, удочки торчали в брезентовом чехле, сумка тяжело оттягивала плечи. Не оглядываясь, он вошел в вагон. Поезд тронулся. За окном убегали назад кусты. Вдалеке в белом тумане показалось озеро.

Поезд замедлил ход. Петр встал, начал собираться. Тихая сонная станция выплыла из утренней рани. Рыбаков оказалось неожиданно много. По берегам, заросшим кустарником и камышом, неслись приглушенные голоса. Тянуло табачным дымом.

Петр забился в самую глушь. Он снял сумку, разобрал снасти, поставил удочки и присел. Туман поднялся и растаял, с каждым часом вода становилась светлей. У Петра уже плескалась в ведерке мелочь, стала брать и крупная рыба. Он сходил за сушняком, развел костер…

Утром Семен собрался в Мигуньки. Позвонил Василию Степановичу и услышал:

— Не надо.

— Что-нибудь случилось?

— Приезжайте-ка вы оба с Игорем сюда.

Семен беспокоился, что могло случиться, и жалел, что сегодня не увидит Олю. А ему хотелось видеть ее каждый день и каждый час… Они ехали с Игорем в такси. Игорь рассказывал о том, что рыбалка Петра Пастушенко была обычной. Ни с кем он не встречался. Два дня прошли безрезультатно. Семену хоть бы что, а Игоря это раздражало. Чего бы проще — вызвать, допросить, сказать Пастушенко напрямик: признавайся, а не то… Но нельзя, нельзя — у них нет ни одной улики. “Какое в нашей работе нужно адское терпение”, — думал Игорь.

И с Леной тоже нужно терпение. Она вчера сердилась и молчала — это было в первый раз, и Игорь растерялся. Не мог же он сказать ей, почему приходит редко и где бывает вечерами, а придумывать Игорь не умел и не хотел. Он знал Лену улыбчивой, а теперь увидел сердитой и был с ней терпелив и внимателен, хотя обиделся. Под конец Лена повеселела, он поцеловал ее, и все кончилось тихо и мирно.

Василия Степановича они встретили в коридоре. Полковник шел в свой кабинет. Увидев Семена и Игоря, улыбнулся:

— Пойдемте, пойдемте. У меня есть для вас новости.

В кабинете все втроем сели на диван.

— Ну-с, дело с Пастушенко проясняется. Никакой он не враг. Просто в войну мальчишкой сбился с пути. Сидел в тюрьме. Ушел на фронт. Был у немцев в плену. Чтобы скрыть свое прошлое, сменил фамилию. Жил во Владивостоке, и звали его там не Пастушенко, а Крившенко. У него во Владивостоке семья. Обживется, хочет перевезти ее сюда. За прошлое свое стыдится, оттого и ходит бирюком. Ну, а в том, угловом доме, он бывает частенько — у него там тетка. Софья Марковна поговорила с Олей, и та ей выложила все, как есть. Да и Гертруда Рахими показала, что, не решившись войти к Родригесу, она, проверяя, удалось ли ей уйти от наблюдения, зашла в соседний дом и постучала в квартиру, в которой горел еще свет. Там была старушка и крутоплечий парень с темными неласковыми глазами, спросила, не живут ли тут Раевские — никаких Раевских, конечно, не было, и она сама таких не знала, спросила первое, что пришло в голову. Ясно, что Пастушенко столкнулся с Гертрудой случайно…

XV

На улице перед домом Родригеса появился человек. Игорь даже вздрогнул, до чего он был похож на убитого Ираджа Рахими. Вспомнился полутемный вагон, маленькая станция и забинтованный лоточник. И сразу пришло в голову: он забинтовал лицо, чтобы не выдать своего сходства с Рахими. Кто же из них лоточник? Тот, который убит, или этот? Скорее всего лоточник вошел в вагон, чтобы подменить прибывшего из Ирана. Убит лоточник, а этот настоящий Рахими. Надо сейчас же сообщить полковнику.

Рахими остановился, оглянулся. У него развязался шнурок. Он поставил ногу на камень, наклонился. Через улицу в доме Родригеса шевельнулась на окне занавеска. Рахими был таким, каким Игорь видел его в Баку на вокзале: нос с горбинкой, темные, гладко зачесанные назад волосы, и та же походка, и скуповатые жесты. Не было только темных очков.

Завязав шнурок, Рахими зашагал, не оглядываясь.

За углом Игорь догнал Семена.

— Что ты скажешь, Семен? Рахими воскрес.

— Да, он очень похож на покойного.

— Мне думается, что это настоящий Рахими, а убит лоточник, он подменил Рахими в вагоне, Рахими надо было остаться в СССР.

— Я тоже подумал об этом. Ну, хорошо, обсудим потом.

Рахими дошел до гостиницы “Метрополь”. У входа в кассу кинотеатра остановился в раздумье, оглянулся. Прямо на него шла полная, рыжая женщина в осеннем пальто и в красной шляпке. Она сердито взглянула круглыми черными глазами, он, пропуская ее, посторонился. Билеты взял в Голубой зал. Семен и Игорь подождали, когда он войдет в фойе. Игорь пошел за билетами. Семен остался на улице. “Как бы не выскользнул черным ходом”, — подумал Семен и, выхватив из рук Игоря билеты, взбежал по лестнице наверх.

Рахими сидел в уголке, за цветами, и листал газеты…

Прозвенел звонок. Отложив газеты, Рахими встал, большими шагами прошел в распахнутые двери. Семен нагнулся к Игорю:

— Газеты…

Тот кивнул.

Семен проскользнул в зал, садясь, приметил через два ряда впереди черную крупную голову, чуть скошенное в сторону правое плечо. “Все в порядке…”

Игорь перевернул страницу, прошелся по ней сверху вниз глазами — ни пометки, ни знака, ни подчеркнутых слов; он стал листать дальше и на третьей странице с краю увидел написанные карандашом цифры… Для кого они? Игорь оглянулся — в фойе пусто. Быстро вынул портативный фотоаппарат, нажал ручку завода раз, другой, и колонки цифр были запечатлены на пленке. Положил газеты на столик и отошел. Долго глядел потом, наблюдая, и кто из посетителей кинотеатра брал газеты и как читали их. К газетам подходила и высокая светловолосая женщина, и мужчина в плаще “болонья”, и парень с веселой челочкой, читающих было великое множество, и поди узнай, кто из них связной… Уже поздно вечером Игорь встал и поехал в управление.

В метро, в автобусе, в троллейбусе Семен шел за Рахими; народу было много, его толкали, Семен даже не оглядывался. И только там, где улочки неожиданно затихали, он отставал и, стоя за углом крайнего дома, следил, и, выждав, выходил из-за укрытия, и снова шагал, и временами ему казалось, что этому не будет конца.

После кино они исколесили пол-Москвы. В скверах по-осеннему тонко и свежо пахла земля. И Семен вспомнил маленькую станцию, домик Софьи Марковны, чистый и прохладный, и сад, и запах прелых листьев, и Олю. Он два дня не видел ее и скучал.

Семен уже устал, когда Рахими в метро поехал на вокзальную площадь. Купил билеты и направился на перрон.

Электрички ходили часто. Рахими, дожидаясь своей, сидел на скамейке, покуривал. Он смолил уже третью сигарету, когда на табло появилось название самой дальней станции. Тогда он встал, бросил окурок в урну и сел в последний вагон. Семену пришлось пройти в другой, пока Рахими не высказывал беспокойства: он еще ни разу не видел Семена в глаза.

Поезд шел дальний, останавливался не часто, за окошками мелькали дома, опоры высоковольтных линий, платформы. Скорость была такая, что нечего и думать выпрыгнуть из вагона, но Семен стоял всю дорогу в тамбуре. Холодок забирался под плащ. Через двери было видно, как Рахими прикорнул в уголке, но едва садился кто-нибудь рядом, он, как ночная птица, открывал сонные глаза

За окнами пошли перелески и поля. Стерня отливала желтым, а стога на лугах уже успели потемнеть. Перелески становились все гуще, подступали к дороге и уныло темнели, как после гари, и даже плотная зелень елок казалась темной, и только земля от опавшей листвы была изжелта-светла. За перелесками потянулись леса и шли до самой конечной станции.

Семен не торопился выходить. Пассажиров было мало, они разом высыпали на платформу. Двери оставались открытыми, и Семен глядел, куда пойдет Рахими. За платформой на глинистой утоптанной земле стоял дощатый, окрашенный в голубое буфет. К нему вела бетонная дорожка, вся в засохшей глине, нечищенная и неметенная со времени последнего дождя. Рахими шагнул за ограду, ступил на дорожку. В буфете у столиков трое пили пиво. Темная, захватанная руками дверь не закрывалась. Рахими вошел, и Семен, входя следом, услышал, как буфетчик, полный и широкоплечий мужчина, пропел весело-испуганным голосом:

— Ваня? Это ты, Ваня? Приехал-таки. Ну, здравствуй… Тебе пивка? Посиди, я сейчас.

Рахими выпил кружку янтарного пива.

Буфетчик нырнул в закуток позади прилавка, оттуда выплыла полная, розовощекая, с двумя подбородками женщина, в белом мятом халате, встала так, что за прилавком сразу стало тесно, оглядела стоявших забулдыг и громко спросила:

— Ну, кому еще пива?

Буфетчик вылез вслед за ней. Он был уже без передника, в синем плаще, в кепке. Семен разглядел его и, когда женщина сказала буфетчику: “Ты иди, я тут управлюсь одна”, — отошел в сторону, поближе к вокзалу. Буфетчик и Рахими вышли из буфета.

Утром Семен докладывал результаты наблюдения Василию Степановичу.

— Вы с Игорем правы. Я вчера получил заключение эксперта. Посмотри, — и Никодимов протянул Семену акт и две фотографии.

Семен прочел акт и внимательно вглядывался в фотографии. Эксперт писал, что в Баку сфотографирован один человек, а в Москве — другой, и этот, другой, сфотографирован и на паспорте.

— Василий Степанович, у дома Родригеса был тот, что сфотографирован в Баку, хоть они и очень похожи друг на друга, но отличить можно. Того я хорошо запомнил.

— Да, ловко придумано. Американцы хотели одним выстрелом убить двух зайцев: по одному паспорту заслать к нам шпиона, а другого вывезти.

На краю газеты цифры. Колонки цифр…

Василий Степанович и теперь мысленно видел их. Неширокое газетное поле, и на нем написанные карандашом цифры, словно кто-то подсчитывал свои расходы. Смирнов сфотографировал их, но ему тогда так и не удалось выведать, кому предназначалась шифровка. Пока не удавалось и расшифровать цифры. Василий Степанович названивал в шифровальный отдел, но начальник отдела, майор Вентарев — круглый розовощекий Ванечка Вентарев, как все за глаза звали его, отвечал виноватым голосом, что ничего пока еще не готово, придется подождать еще немножко, дело движется, кажется, они ухватили “кота” за хвост. “Котом” Ванечка называл шифр. Василий Степанович ждал, но это “немножко” тянулось уже вторые сутки, и он ничего не мог сказать Ванечке: шифровальщики сидели днем и ночью, сидели они и нынче, в воскресенье.

Перед обедом Василий Степанович позвонил Вентареву.

— Приезжать мне сегодня?

Ванечка шумно выдохнул в трубку:

— Сейчас приезжай.

Василий Степанович вызвал машину.

— Ты ненадолго? — спросила Марина.

— Не знаю. Посижу…

Марина проводила его до двери и остановилась в проеме. Первый пролет он прошагал быстро, сойдя на площадку, оглянулся, кивнул ей и пошел дальше, уже не оглядываясь.

Вентарева увидел в коридоре управления — тот шел навстречу крупными шагами, глаза блестели, на щеке ямочка, он шагал, свежий и бодрый, будто и не было ночного сидения. Протянув бумагу, громко проговорил:

— На, читай. Не зря трудились. Многое прояснит тебе эта бумажка.

Василий Степанович на ходу пробежал первые строки: “Восемьдесят шестого встретил в поезде…” Торопясь и не сразу попав в замочную скважину, ключом открыл кабинет, сел в кресло и, не раздеваясь, прочитал, проглотил все целиком.

“Восемьдесят шестого встретил в поезде. Операцию “Двойка” провел в срок. Когда получу вашу посылку, выеду в Ростов. Все указания шлите туда. Семьдесят пятый”.

XVI

Тучи плыли нескончаемо, дождь был густой и частый. От поселка за лесом торопились к станции люди. Игорь стоял у вокзала под навесом. Все кругом было читано и перечитано: и газета в витрине, и объявления под стеклом. В сотый раз он мерил шагами веранду вокзальчика, выглядывал под дождь и возвращался с мокрыми щеками. Там, за вокзалом, в буфете стоял дым коромыслом, все курили, кричали пьяными голосами и стучали кружками. Был день получки. За станцией дымил кирпичный завод, и после смены стекались в буфет люди.

Игорь и сам после обеда зашел выпить кружку пива. В буфете негде было повернуться. За столиками на троих стояли по пятеро. Буфетчик суетился за прилавком, распаренный, красный: качал пиво, подставлял под кран кружки, бросал на поднос смятые рублевки. Игорь, сдув пену, потягивал пиво, было оно терпкое, горьковатое, пахло хмелем, солодом и еще чем-то острым. Он пил, глядел на буфетчика и подвыпивших людей. От крайнего столика кто-то крикнул буфетчику:

— Федя, а Федя!

— Чего тебе?

— Где ты пропадал? Мы по тебе соскучились.

— Где, где. В отпуск ездил. Вот где.

— К теще на блины, — хохотнули рядом.

— Хо-хо. А кто тебе синяк навесил под глазом?

— Тещино угощенье, — грохнули за ближними столиками, и смех, перекатываясь, прошел до дверей.

— Ладно вам, хватит, гладкие дьяволы, — беззлобно ругнулся буфетчик и потрогал рукой синяк с сизым отливом, видать, кто-то стукнул крепко и кулак был тяжелый, не тещин. Те, кто смеялся, и сами понимали это, а один завсегдатай некстати вспомнил, как позапрошлой ночью на соседней станции кто-то напал на тракториста из деревни, свалил его с ног и полез в карман. Тракторист, очухавшись, заехал ему меж глаз и, вскочив, убежал, на ходу ощупывая карманы. Федя спросил, уж не его ли видели в этой драке? От столиков пьяно понеслось:

— Нет. Мы тебя знаем, Федя.

— Ты у нас хороший!

— Припадочный, но это ничего-о!

— Ты нам. Мы тебе.

— Не забывай. Живешь ты с нас, Федя.

— Хведор, еще пивка-а! — перекрыл голоса хриплый бас.

— Будет вам, расшумелись! — всерьез прикрикнул Федя. — Кому пива, тащи рублики.

Выйдя из буфета, Игорь медленно шел по бетонным плитам; дождь бил в лицо. Игорь шел, удивляясь: “И он тут хозяин и благодетель? И он спокойно живет рядом с нами. И обирает людей. И копит деньги. Купил в Москве квартиру. А тут — отгрохал домище. Да как же это так?” Он дошел до навеса, расстегнул плащ, стряхнул с него воду, постоял, задумавшись. Злости в нем, прежней, горячей не было, но он чувствовал — откуда-то из глубины души подымается решимость, холодная и твердая. Перехитрить, переупрямить, схватить его за руку. И эта решимость была теперь тем главным, что жило в нем и не давало покоя.

День так и сошел в серой полумгле. Поселок притих. За вокзалом потух фонарь, из буфета — он в девять часов закрывался — расходились завсегдатаи. Подошла электричка. К Игорю подбежал невысокий, крепкий, с круглым лицом человек, толкнул его в бок, ухмыльнулся:

— Продрог? — И шепотом: — Вон идет тебе смена.

Игорь оглянулся:

— Веденин, ты, чертушка? Все никак не можешь без шуточек?

Сзади к ним подходил лейтенант Толмачев.

Платформа опустела.

— Ну, я пойду. Сменю Харитонова.

Веденин шагнул в дождь, в темноту и вдруг вернулся, позвал:

— Игорь…

— Ты чего?

— Гляди.

В приоткрытую дверь буфета Федя волоком тянул что-то тяжелое, привалил к стенке, обшарил, ругнулся:

— Халява! И документов никаких нету.

Федя постоял, ушел в буфет, снова выволок кого-то. “Да ведь это он пьяных…” — догадался Игорь. Человек у стены мычал, Федя, присев на корточки, рылся у него в карманах, не найдя, что нужно, полез за пазуху. Человек заворочался. Федя приподнял его за волосы, стукнул об стенку. Сунул что-то в карман и вернулся в буфет.

Под шум дождя хорошо было думать об Оле.

Семен сидел на остекленной террасе. Сквозь открытые двери видел пожухлую траву вдоль выложенной кирпичом тропинки, старый забор. Через дорогу за новой штакетной изгородью стоял дом буфетчика Феди. Крашеная дверь открывалась трижды в сутки; утром, в обед и к ночи. Детей у Феди не было. Жена уходила с ним на работу. В обед приносила с собой судки — кормила собаку. Огромный, с доброго телка, пес бегал на привязи от сарая к дому. Лаял он редко; если кто приходил, топорщил на горбу рыжую щетину и рычал по-волчьи.

Сняв комнату у тети Паши, как все называли эту старушку, Семен первым делом оглядел все ходы и выходы из Фединого дома. Ход был только с крыльца да по крыше с чердака, за домом узкая полоска земли и болотце — скрытно не уйдешь. Осмотром Семен остался доволен. Днем он сидел один в сенях, в погожие часы ходил по саду. Ночью приезжал к нему Веденин; они долго курили. Тетя Паша ругала дымокуров. Семен уходил в свою комнатку, а Веденин гулял с соседской девушкой Лялей, пока в доме напротив не гас свет. Проводив Лялю, он устраивался в сенях на раскладушке и лежал там до утра.

Комнату Семен снял на неделю. Шел третий день. Семен сидел над книгой и смотрел на дождь. Тетя Паша вышла, поглядела:

— Страсть-то какая… — И ушла, старчески шаркая ногами. Но на месте ей не сиделось — вернулась, спросила: — На обед-то тебе чего? Есть у меня супчик. Надысь купила мяса. Есть молоко.

— Хорошо бы молока, тетя Паша.

— Ну и пей на здоровье, бог с тобой. — Она стояла, думая, о чем бы еще спросить. — Ты чего все смотришь-то? Завидуешь? Федька-урван домину отгрохал? Слышала я про этого Федьку. Служил он в войсках в заграницах. Привез оттуда немалые деньги. Купил тут хибару-развалюшку, женился. А теперь вон что замест той хибары… Бегал все впроголодь, как собака, а сейчас посадил там на цепи пса.

— Видать, заработал, — сказал Семен.

— Черт ему заработал, — чертыхнулась старуха. — Спаивает он мужиков. Вот что!

— А родные у него есть? Приезжают?

— Приехал недавно какой-то. Вышел, осмотрел все кругом, погулял по проулку. Спрашиваю Федю: кто? Он посмотрел на меня диким глазом. Родня, говорит. Не видела больше его. Уехал, видно.

Старуха говорила, мешала думать об Оле. Кругом было тоскливо, сыро, и в саду, и в поле за поселком, и небо казалось тоскливым, и ветер постанывал уныло. С Олей все ясно — он ее любит. Все было ясно и с Петром — произошла ошибка. Семен чувствовал, что спокойствие возвращалось. Он мучился сейчас одним — не упустить бы Рахими.

Походив по дому, тетя Паша открыла дверь, позвала:

— Иди обедать-то.

Старуха спустилась в подполье, достала кринку молока, нарезала хлеб. От кринки пахло холодком и сыростью, молоко было утреннее, с густым устоем. Семен сел напротив окна, налил кружку. Прожевывая хлеб, пил молоко большими глотками, оно немного горчило, наверно, от полыни.

После обеда старуха сказала:

— Прилег бы отдохнуть

Семен отговорился:

— Пойду покурю. Потом прилягу.

Ушел и просидел в сенях до вечера.

В темноте услышал — кто-то шлепает по дороге. Вгляделся. Веденин? Но это был не Веденин. Подошел Игорь. Семен встал ему навстречу.

— Что случилось?

Игорь сбросил плащ, сел на табуретку.

— Все скажу. Дай отдышаться.

— Где Веденин?

— Послал его позвонить в Москву. Мы видели, как Федя вытаскивает у пьяных документы. Может быть, дадут указание брать его.

Они выпили чаю, присели у окна. Семен толкнул створки, с улицы пахнуло смородиной, увядшей травой. Через дорогу в доме Феди в открытую дверь ярко бил свет, густой полосой ложился на крыльцо. Жена Феди ходила по веранде, тень колыхалась в полосе света. Наконец, дверь захлопнулась, звякнула задвижка, засветились окна, потом и они погасли. Стал слышней шелест дождя.

Игорь встал, сунул руку в карман, проверил пистолет.

— Ты куда?

— Обойду вокруг дома.

Осторожно ступая, не разбудить бы хозяйку, накинул на плечи влажный плащ, надел мокрую фуражку, постоял на крыльце, прислушался; спустился, шагнул к воротцам и растворился в темноте.

Вернулся через час весь мокрый:

— Ну и погодка.

— Ничего не заметил?

— Нигде ни души.

— Садись.

Игорь сел.

Просидели они до утра, но из дому Феди в ту ночь так никто и не вышел.

Целый день дежурили. Семен сходил на станцию, позвонил в Москву. Получил указание продолжать наблюдение.

Рахими вышел вечером, как только стемнело. Шел он осторожно, оглядывался. Семен и Игорь поотстали, поспели прямо к поезду — такой у них был расчет: не бросаться в глаза. Рахими посидел в одном вагоне, перешел в другой — и все глядел кругом, часто выходил курить в тамбур. В Москве на вокзале покружил по переходам, но это было уже не страшно — Василий Степанович с утра послал сюда людей. Семен вышел на привокзальную площадь — тут с машиной стоял Веденин. Когда, постояв в очереди, Рахими взял такси, серая “Волга” сорвалась с места и поехала за ним.

Остановился Рахими у ресторана. Сидел он там долго. Часто вставал, выходил в туалет, через дверь поглядывал на телефон в коридоре. Нашел монету, хотел было подняться, пойти позвонить, но раздумал. Поглядел на часы — шел уже первый час. Пора было уходить, а он не решался. Официантка посматривала на него сонно. Семен позвонил Василию Степановичу и доложил обо всем. Тот сказал, что решено Рахими арестовать, и пусть они его берут. Когда Семен вернулся к дверям ресторана, Рахими встал, оделся и вышел из ресторана. Игорь подошел к нему:

— Вы арестованы.

Рахими буркнул что-то невнятно, не по-русски, сунул руку в карман. Рывок, взмах — все было делом од ной секунды. Семен схватил его чуть повыше кисти, вывернул руку за спину, вырвал пистолет. Потом сказал грубовато:

— Пойдемте, гражданин.

Они втроем спустились к машине. Швейцар у входа глядел, моргая: он так ничего и не понял. Там за стеклянной дверью — он хорошо видел — начиналась драка. Пока раздумывал, идти ли кричать милиционера, драка сама собой прекратилась, драчунов увезла машина. Швейцар вышел и долго смотрел на удаляющийся красный огонек.

XVII

В машине Рахими скосил глаза на Семена. Рука в кармане — наготове, на вид не особенно крепок, но силен. Это Рахими ощутил, когда тот схватил его за руку. Второй — жидковат. Может, удастся уйти от них? На ходу нечего и пробовать — с двумя не справится: прикончат. А умирать ему не хотелось, как бы там ни твердили те, кто послал его: “Живым не сдаваться”. Попробовали бы сами… Пока жив, можно что-то сделать. Вот будут его выводить из машины… Можно попытаться… Хотя…

Асфальт был мокрый. Машину на поворотах заносило. Улица, проезд, переулок — незнакомые места. Фонари горели редко. Рахими шевельнулся и почувствовал, что тот, высокий, караулит каждое его движение. Вжавшись в спинку, следит, не спуская глаз. Рахими расслабился, сберегая силы, качнулся вперед — у невысокого, с глухим забором дома машина притормозила и остановилась у массивных запертых ворот. Два снопа света уперлись в них, высветив аккуратные строчечки клепки и подслеповатый глазок. Рахими ждал, не шевелясь, сейчас откроют дверцу, поведут его, но двое по бокам сидели неподвижно и не думали выходить.

Шофер сходил куда-то, вернулся, сел, поставив ногу на газ. Ворота распахнулись, машина въехала во двор, по бокам выросла охрана. У Рахили похолодело под сердцем: опоздал, опоздал, надо было попробовать, пока стояли за воротами, но думать об этом теперь было некогда. Дверца открылась, ему помогли выбраться, повели. Он скользнул взглядом по забору, по воротам, по шагавшей спереди и сзади охране, услышал, как к тем двоим, что взяли его, подошел невысокий полный человек в кителе, в брюках навыпуск и негромко спросил:

— Оказал сопротивление?

— Было дело…

Теперь Рахими понял: тот, что схватил его у ресторана, был старший, он и ответил подошедшему. Младший стоял молча. Свет фонаря ударил Игорю в лицо, и Рахими даже приостановился — где он его видел? Было что-то знакомое в этом лице — не то разлет нешироких бровей, не то узкие, плотно сложенные губы, не то глаза — серые, глядящие исподлобья… Ну, конечно, он видел эти глаза; молодые, задорно блестевшие, они запомнились ему. Видел их… Но где? Где? Шедший сзади солдат поторопил его.

В камере он присел, провел ладонями по лицу. Под ложечкой все еще посасывало. Теперь он уже жалел, что поехал в Москву, надо было выждать, оглядеться. Его злило и то, что там, перед воротами, он даже не сделал попытки уйти, улица была темной, может, и удалось бы. Он злился и чувствовал, что влиться незачем. Четыре стены вокруг, ничто ему теперь не поможет — только хитрость. Теперь у него главное — остаться в живых. Надо, чтобы поверили, что он не успел ничего сделать.

Мысли приходили четкие и ясные. Где его засекли? Что известно о нем? Им, наверное, известно, что он американский агент.

Да, он послан американской разведкой. Он скажет об этом прямо — скрывать тут нечего. Он сыграет на честном признании. Да, он — разведчик, так уж сложилась его судьба. А что ему было делать, когда его отец, непман, бежал из России в Иран и то подымался там на ноги, то разорялся, пока компаньон совсем не ограбил его? Он, Петр Краснов, когда отец был в силе, кончил американский колледж. Когда отец, разорясь, умер, пошел из-за куска хлеба на работу к американцам, о разведке и не думал — был переводчиком, только и всего. Это потом судьба завертела его. Началось с того, что его шеф в Иране попросил подобрать кое-кого из эмигрантов для известного дела, а “известное” дело — это было в войну — заключалось в том, чтобы в Иране во время пребывания там советских войск, переодевшись в форму русских солдат, грабить жителей. Этим американцы рассчитывали скомпрометировать советских военнослужащих в глазах местных жителей. Так он был втянут в американскую разведку.

И в разведшколу, в Америку, он поехал не по своей вине — пригрозили старым, да и заставила нужда. Он учился, а потом там же преподавал персидский и русский. И был бы рад всю жизнь преподавать, но в разведке не спрашивают о желаниях — вскоре послали его в Стамбул; там он опять подбирал людей — его поместили в лагерь для перемещенных лиц. В лагере он жил, и высматривал, и заговаривал с подходящими для дела русскими, и сулил им безбедную жизнь и богатство. Для этого надо только одно: выполнить два-три задания. Обманывал, конечно, а что поделаешь — такая уж грязная у него работа. Подходящих людей находилось все меньше, а недавно шеф разведбюро полковник Робертс вызвал его…

Отправили его в Иран, там ему каким-то путем достали паспорт с финляндской визой, познакомили с Эммой Рейнгард, которая должна была ехать с ним под видом жены. Так и стал он иранским коммерсантом — господином Рахими. Ехал в Финляндию, а остаться должен был здесь — туда направился бы другой Рахими, тот, что жил и работал тут, некий Сошенко. Они похожи, ему пришлось изменить только прическу и надеть очки. Замена прошла бы незаметно, если бы не случай. Он признается — ничего у него не вышло. Он складывает оружие. Хватит с него. И если советской разведке нужна помощь, то он готов помочь. Он расскажет все, что знает.

Полковник Никодимов слушал молча, не перебивая, — плечи расслабленно опущены, лицо в тени. Он не то чтобы плохо слушал, таких историй было много, и все они казались схожими; он не то чтобы досадливо морщился: ничего, мол, нового, еще одна обычная история — он просто думал о чем-то своем и лишь изредка взглядывал на Краснова; все было ясно в его рассказе — смесь искренности и раскаяния с желанием поглубже упрятать концы.

Только однажды полковник перебил:

— Когда вас направили в Стамбул?

— Года два назад.

— К полковнику Картеру?

Краснов удивился и смешался, и не знал, что и подумать; чего-чего а того, что тут известно имя Картера, он не ожидал — Картера знали очень немногие; все-таки Краснов справился с волнением.

— Да. Но работал я с майором Клором.

— С маленьким Джонни Клором, по кличке Джо-Джо?

Краснов кивнул. Теперь он уже не удивлялся.

Вызвали его не сразу с утра, как он ожидал, а часам к одиннадцати. За окном дул ветер, светило солнце — погода разгулялась; стекла в окне дребезжали тихонько, оттуда наносило холодом, пахло близким снегом. “Скоро полетит. Скоро”, — думал Василий Степанович о снеге. “А он ловок. Ничего, ловок”, — подумал о Краснове и, вздохнув, поднял глаза. Где и когда он начал прятать главное? Ах, да, он говорит уже час, но ни слова о задании, ни слова о том, что работал в разведшколе, ждет встречного вопроса? Подготовил ответ?

— Какое у вас было задание?

— Собирать информацию.

Полковник кивнул; все шло, как он и думал: Краснов ждал вопроса и подготовил ответ.

— Указания я должен был получить по рации.

— У вас есть рация?

— Да. Она закопана в лесу под Москвой.

— Место знаете?

— Мы знаем оба — и я и Эмма.

— Что-нибудь успели сделать? — Василий Степанович с минуту глядел на Краснова; тот выдержал взгляд, пожал плечами.

“Начинается главное”, — подумал Василий Степанович и, встав, оживился, придвинув стул, сел ближе к Семену, переглянулся с ним. Краснов с любопытством поглядывал — вопрос был обычный, его надо было ожидать, но то, что полковник вдруг оживился, было неожиданно — начиналось что-то непонятное.

— Мне надо было легализоваться, — уклончиво заговорил Краснов.

Краснов глядел настороженно — пока ничего особенного не было; он не знал, верят ли ему. Лицо полковника было непроницаемым, только в глазах по-прежнему оживление. Старший из тех, кто арестовывал его, сидел, сжав губы; взгляд его был строг и упорен, — почувствовав его, Краснов поежился. Тот, что был помоложе, старательно писал, опустив голову. Старший вытащил из столика пистолет, повернувшись к Краснову, сухо спросил:

— Ваш?

— Мой.

— Где разбили щечку?

Краснов глядел на пистолет, пока еще ничего не понимая, но где-то в груди уже вспыхнула тревога; он знал одно — такие вопросы задают неспроста; значит, у этого сухого и строгого старшего лейтенанта что-то есть такое, что может изобличить его, Краснова. Но что? Удушие сдавило горло. Стало трудно дышать Семен достал из кармана пакетик, развернул. Пластмассовый осколок зернисто блеснул на изломе. Семен осторожно, щепотью приложил его к щечке пистолета — осколок вошел, как влился. Краснов все понял.

– Осколок найден там, где вы ударили пистолетом постового. Это было недалеко от посольства. Вы обокрали посольство и подбросили письмо, — проговорил Семен.

Полковник глянул на Краснова:

— Выходит, кое-что вы сделали?

— Пришлось, — глухо сказал Краснов.

— От кого получили письмо?

— Мне передал его майор Клор.

— Хотели поссорить наши страны?

— Да, таково было задание.

— Шифр операции?

– “Двойка”.

— Сработано на двойку, Василий Степанович, — ядовито вставил Смирнов.

Полковник нахмурился — он не любил хлестких словечек. Игорь сказал, не подумав, увидев сердитое лицо полковника, слегка удивился; до него не сразу дошло, почему тот промолчал. А когда дошло, Игорь густо покраснел — выходило, что он, как мальчишка, хвалится. “Хвастун. Хвастун. Тебе бы все выщелкнуться, — подумал Игорь, стыдясь. — Как я прежде не замечал этого за собой? А ведь было, и тогда было…” Он вспомнил, каким был бравым, ретивым и самоуверенным, и любил себя такого, и рисовался этим, тогда как все дело в том, чтобы без громких слов делать то, что поручено.

Краснов недоумевал: что еще им известно? И отвечал машинально.

— Больше вы ничего не успели?

— Больше ничего.

— Буфетчик действовал по вашему заданию?

— Да. Он должен был достать мне паспорт.

— Давно работает на вас буфетчик?

— Несколько лет. Его в 1947 году завербовал Сошенко. Он столкнулся с Федей в буфете и обратил внимание на его жадность, как он обмеривал и обвешивал своих клиентов. Сошенко быстро сошелся с ним и попросил его достать за хорошую плату больничный лист, якобы оправдать свой прогул. Потом Федя продал ему паспорт. Затем еще несколько раз доставал документы. Сошенко предложил сотрудничество. Федя испугался, но предвкушение хорошей оплаты пересилило страх.

Василий Степанович встал, заложил руки за спину. Краснов, не глядя, чувствовал, как он шагнул, — шаг, еще шаг, до двери и обратно. Слушая шаги, ждал — сейчас последует удар, и был бы не страшен удар кулаком; Краснов боялся — что скажет полковник, все у него взвешено и подготовлено, все подготовлено и у старшего лейтенанта.

— Где вы встретились с резидентом?

“Вот оно — начинается…”

— Личной встречи пока не было.

Полковник протянул ему фотографии.

— Узнаете?

Шифр… Краснов опустил голову.

— Когда резидент обещал передать вам деньги и документы?

— В следующий вторник.

— Место встречи.

— Встречи не будет. Он положит деньги и документы в тайник под Москвой.

“Сейчас спросят про Ростов. Зачем я должен был ехать в Ростов…” Но о Ростове на этот раз Краснова не спросили.

Полковник шагнул к двери, позвал охрану, кивнул:

— Уведите, — и, открыв форточку, сел за стол. — Ну-ка, давайте посмотрим, что он там наговорил.

XVIII

Все было кончено, Краснов и сам понимал это, и злился на себя, и не мог себе простить, что разговорился. Он знал, что его может спасти одно, — если он будет говорить правду, но он не собирался открывать всего или по крайней мере того, что могло повредить ему, но этот осколок смутил его, а мысль о том, что за убийство постового милиционера могут расстрелять, настолько испугала, что он сказал и то, что хотел скрыть.

Он ходил по камере и думал о том, что с ним будет, и опять его охватил страх; мысли смешались, кожа стала потной и липкой; он подумал о смерти, и все в нем, протестуя, закричало: нет, нет, нет! Все, что угодно, только не это… Он много знает. Он может быть полезен… Высоко в окошке было видно небо, ночь прошла незаметно, синева сверкала, казалось, что она излучала свет и становилась все светлей; там шло утро, начинался день. За дверью — шаги. Краснов прислушивался: идут за ним? И кожа его снова стала липкой.

— Выходите!

Солдат пропустил Краснова перед собой, шагнул за ним; у ворот их встретил второй — пониже ростом и покоренастей, и они через калиточку вывели его на улицу. Там у машины стоял полковник. Старший лейтенат что-то говорил ему, а младший стоял и слушал, не вступая в разговор. Краснов подошел с конвоирами. Увидев его, полковник свел на переносице брови и сказал:

— Садитесь. Покажете тайник.

Краснов кивнул и вдруг подумал: укажет он им тайник и станет не нужен, и снова испугался, и все для него померкло — и залитая солнцем улица, сквозная и просторная, и нарядные с блестевшими окнами дома, и этот день, осенний и холодный, с высоким небом и подымавшимся вдалеке огромным солнцем, которое сияло, но не грело; Краснов почувствовал, как в душу заползли холод и пустота. Он, поежившись, шагнул к машине, согнулся, пролез в заднюю дверцу; по бокам сели Смирнов и Харитонов — Краснов услышал: так назвал их полковник. Шофер открыл переднюю дверцу, полковник поставил сначала ногу в машину, потом появился и сам, грузно опустился на сиденье. “Волга” резко взяла с места.

Долго ехали по городу, кружили по улицам, пока выбрались на шоссе. Дома пошли реже, отступили вдаль; начался перелесок, нечастый, просвечивающий насквозь; за перелеском опять пошли дома — высокие многоэтажные, башнями, и пониже — из разноцветных панелей; когда-то тут стояли деревни, Москва потеснила их, и лишь за Окружной дорогой простору стало больше, пролески — чаще и гуще, и показались поля. Машина пошла тише. Полковник обернулся, спросил у Краснова:

— Скоро?

— Близко уже.

Полковник приоткрыл окно. В машину ворвался холодный ветер, запахло лесом и полями — запах был не острый, тонкий; стало слышно, как ветер звонко бьется о машину. Краснов глядел по сторонам и глотал свежий воздух; на минуту он забыл — кто он, где он; просто едет на машине, навстречу ему ветер да дорога, по сторонам осенний лес, над ним небо, прозрачное до просветления. Но чувство это длилось только минуту — он еще издали увидел холмик у дороги, открытое взгляду место, поворот, черно-белые столбики, справа — картофельное поле, слева — стерня; он увидел это место, узнал и, почувствовав на себе взгляд полковника, негромко сказал:

— Здесь.

— Поезжай-ка помедленней, Евсеенко, — приказал полковник водителю. — Видишь — поворот. — И оглянулся на Краснова. — На холме?

— Да. У третьего столбика справа. Выбоинка. Камень. Под ним…

Проехали третий столбик справа.

Где-то в душе у Краснова шевельнулось недоброе: кто его выдал? Неужели эта немка? В купе он делал с ней, что хотел. И она позволяла. Она любила сильных мужчин. Все шло так хорошо. И в Москве начало было добрым. В тайнике он нашел ключ от посольского сейфа и подробные указания. Все сработано было ловко. И кража прошла ничего, гладко. Оставалось только получить документы. И — осечка… Так вот ты какая, Эмма Рейнгарт… Краснов зажмурился — холодное солнце ударило ему в лицо; машина, пройдя поворот, остановилась. Полковник и старший лейтенант вышли, сходили к холмику. Вернулись.

— Поехали обратно, Евсеенко, — сказал полковник.

Краснов скосил на него глаза, глянул выжидающе, — может, полковник что скажет, может, по тону, по взгляду, по тому, что полковник скажет, он, Краснов, поймет, что его ожидает? Машина летела по шоссе, город приближался, но никто ничего не говорил; только водитель дядя Миша изредка покрякивал и поправлял одной рукой усы. И уже у ворот, когда машина остановилась, когда все вышли и Краснова конвойные повели в камеру, полковник заговорил:

— Удачное, черт возьми, выбрали они место. Не подступишься. Ни лесу, ни строений. Голизна. Попробуй тут вести наблюдение. А может, что придумаем, а, лейтенанты?

Полковник говорил громко и хрипловато, но Краснов его уже не услышал. Не слышал он и того, что ответил ему старший лейтенант:

— Придумаем что-нибудь, Василий Степанович,

По шоссе, блестя лаком, уверенно катился форд. День стоял тихий и задумчивый — и лес по сторонам дороги притих, о чем-то задумавшись, и небо, все в осенней дымке, грустя, чуть затуманилось, и поля, когда лес отступал от шоссе, лежали уставшие и притихшие. Форд шел голубой и нарядный, все в нем блестело и лучилось — и бамперы, и облицовка радиатора, и стекла, досиня прозрачные, и кузов, покатый и приземистый, и это было так неожиданно — будто блеск и яркие краски ворвались сюда из иного, нарядного дня.

Высокий, худой, остроплечий человек, привалившись к сиденью, лениво правил; он сидел и курил, и казалось, отдыхал, ни о чем не заботясь; машин шло мало, но, когда они обгоняли его, он поворачивался и зорко взглядывал и так же зорко и остро взглянул, увидев сбоку дороги забор, какие ставят строители, и за ним экскаватор, а перед забором — дощатый длинный сарай с забитыми окнами. Начинался подъем на холм и поворот. Человек, тормознув, удивленно поднял брови; он проезжал тут дня два назад, ничего еще не было — холм и по обе стороны голые поля; уж не кэмпинг ли задумали возвести тут строители? А что — место бойкое, веселое. Человек поехал на малой скорости — поворот, оглянулся — что-то все-таки показалось ему необычным, но там все так же стоял забор, экскаватор застыл, опустив в землю ковш, сарай был закрыт на замок; строители отдыхают, сегодня воскресенье, понятно, почему тут никого не было. Человек завернул машину, поставил ее на обочину, вышел. Он открыл капот, покопался, присел, будто бы у колеса; вытащил из кармана коробку, отвалив камень, не успев выпрямиться, увидел, как в сарае открылась дверь — она была на замке и вдруг открылась; человек, растерявшись, стоял, не зная, что делать, — брать ли то, что положил под камень, садиться ли в машину, в его глазах мелькнул ужас. А от сарая уже шагал крупно и быстро невысокий, коренастый, с широким лицом человек, за ним шли еще двое — тех он не успел как следует разглядеть; шедший первым проговорил властно:

— Предъявите документы.

— А вы кто такой?

— Полковник Никодимов. Из Комитета госбезопасности.

— Вот мои документы. В чем дело?

— Смирнов, возьмите-ка из-под камня коробку, — приказал полковник. — Старший лейтенант Харитонов, у вас все в порядке?

— Все в порядке, Василий Степанович.

И только тут человек заметил, что третий, подходя, крутнул ручку кинокамеры.

Полковник развернул паспорт и корреспондентский билет.

— Ага, — сказал он так, будто и не ждал ничего иного. — Карлос Родригес. Корреспондент “д'Энформасьон”. Вам придется поехать с нами.

Родригес, соображая, что ему делать и говорить, шагнул к машине. За ним следили — значит, есть улики; тайник и коробка, и он сам у тайника — все заснято; и записка в коробке и паспорт для Краснова — теперь как вещественные доказательства. Оснований для ареста более чем достаточно. И он не сказал ни слова, и только когда высокий, с покатыми плечами младший лейтенант сел за руль его машины, у него от боли сжалось сердце; он устало сгорбился на сиденье и поморщился.

Василий Степанович почувствовал, что устал.

С ним не раз бывало такое, и чем дальше, тем случалось чаще, утомишься, не поспишь ночь-другую — и готово: прежде все как-то само собой отходило, а теперь нужен был отдых. Хочешь не хочешь — придется смириться. Годы…

Вошел Семен.

— Мы вас ждем, Василий Степанович.

— За Красновым послали?

— Сейчас его приведут.

— Вот что, Семен, — Василий Степанович сел за стол, придвинул к себе бумаги. — Проводите допрос сами. Я загляну, когда очередь дойдет до Родригеса. А сейчас у меня тут дела…

Семен поглядел на него исподлобья: нездоров? Нет, ничего, как будто все в порядке. Он видел, каким бывает Василий Степанович, когда у него болело сердце. У двери Семен оглянулся:

— Мне кажется, Краснов многого не сказал. Зачем ему надо было ехать в Ростов? Что-то он бормотал насчет крекинг-заводов. У него, очевидно, было несколько заданий.

Василий Степанович копался на столе в бумагах.

— Не сказал Краснов и того, что до поездки к нам работал в разведшколе, — напомнил он.

— Так, значит, мы продолжаем.

Василий Степанович кивнул. Семен ушел. Никодимов отодвинул бумаги. Он сидел и вспоминал последние дни — и что делал Семен, и что говорил, и как он все делал, и вдруг узнал в нем себя: и сам бы сделал так, и сам бы так сказал, и так повел дело.

С балкона несло холодком, посвежело. Василий Степанович склонился над бумагами, стал читать: бумаг было много, почта накопилась большая; он читал и думал о себе и о Семене и не думал только о том, что раздастся звонок или придет телеграмма, и все опять начнется сначала. Он знал, что это так и будет. Так уж устроен мир: пока существует империализм, чекиста всегда ждут заботы.

Виктор Егоров

На железном ветру

Эта книга — результат творческого содружества писателя Льва Парфенова и старого чекиста Виктора Егорова.

Повесть богата событиями, в ней немало неожиданных поворотов сюжета, однако не детективная сторона главная в книге. Авторы пытаются проникнуть в психологию героя, показывают, как из простодушного паренька выковывается человек-боец. Михаил Донцов — в двадцатые годы сотрудник Чека, работник контрразведки — в дальнейшем выполняет задания советской разведки за рубежами нашей страны.

I

БАКУ

ПРОЛОГ

Вместе с толпою пассажиров, прибывших в Баку с вечерним поездом, на привокзальную площадь вышел заросший бородою человек в красноармейской фуражке, коротком засаленном полупальто и солдатских сапогах. Приезжий постоял, огляделся, закинул за спину котомку и, опираясь на палку, не торопясь направился в сторону центра. Он слегка прихрамывал, но, лишь приглядевшись, можно было заметить это. Всякий принял бы его за демобилизованного из Красной Армии — их в начале 1921 года немало приезжало в Баку.

Холодный февральский норд свистел в проводах, окатывал пылью. Приезжий отворачивал от ветра бородатое лицо, ежился, видно полупальто продувало насквозь.

Стемнело. На улицах зажглись фонари. Их раскачивало ветром, и желтые круги света метались по мостовой.

Приезжий дошел до Ольгинской улицы, остановился на углу, чтобы поправить котомку, между делом оглядел угловой дом. Взгляд его остановился на одном из освещенных окон.

На подоконнике стояла настольная лампа с абажуром из зеленого стекла.

Приезжий кинул быстрый взгляд по сторонам. Улица была пустынна. Он пересек мостовую и вошел в ближайший к углу подъезд. Поднялся на второй этаж, троекратно костяшкой пальца постучал в крайнюю дверь.

— Кто?

— Скажите, не здесь ли живет Корыткин?

— Может быть, Корытин?

— Может быть. Мне сказали — сдается комната.

Дверь открылась. Приезжий шагнул через порог в освещенную прихожую, быстро захлопнул за собою дверь.

— Здравствуйте, Красовский.

— Боже мой! Саша, вы? — удивленно и радостно проговорил хозяин квартиры. — Вот сюрприз! Поздравляю с прибытием на родину, подполковник... Однако, борода у вас...

Приезжий сбросил на пол котомку.

— Вы один?

— Разумеется.

— Мне необходимо помыться. Я провонял вагоном и чертовски устал.

— Раздевайтесь, сейчас все устроим. Жить будете у меня.

— Запасная квартира есть?

— Да. В крепости, на Дербентской. На крайний случай подыскал убежище, о котором можно только мечтать: караван-сарай на Сураханской.

— Не может быть! Для русских вход в караван-сарай закрыт.

— Деньги, подполковник, деньги. Это такой сезам, перед которым пасует даже аллах со всеми его запретами. Разумеется, в твердой валюте. Надо хорошо заплатить.

— Не беспокойтесь. У меня все есть.

— Кстати, там же, в караван-сарае, я приобрел отличного связного. Это сын нефтепромышленника Нуралиева — Гасан. Малый с головой.

— О, да вы многое успели.

— Старался. Есть сюрприз и вовсе сногсшибательный.

— Да?

— Эсерам удалось внедрить в Азчека своего человека. Вода согрелась, Саша, вот таз. Конечно, не турецкие бани, но на войне как на войне.

Примерно в тот же час в четырехэтажное здание на Кооперативной улице, где помещалась Азербайджанская чрезвычайная комиссия, вошел высокий плотный человек в коричневом пальто, офицерских хромовых сапогах и с кожаным чемоданчиком. Он потребовал встречи с каким-нибудь ответственным работником Чека, поскольку намерен сделать заявление. Дежурный провел посетителя к начальнику секретно-оперативной части Мельникову.

Это был массивный лобастый мужчина лет тридцати с карими насмешливыми глазами. Под черной кожаной тужуркой бугрились могучие бицепсы. Бывший артиллерист с миноносца «Самсон», участник штурма Зимнего, он все еще причислял себя к личному составу Балтийского флота, поскольку никаких предписаний об увольнении не получал.

По натуре своей Мельников был веселый, открытый и простой человек. Молодых сотрудников-комсомольцев он насмешливо именовал «салагой», а высшей похвалой у него было слово «мастер». В его устах это звучало как «молодец». Человек кипучей энергии, большой физической силы, он целиком отдавал себя работе. Коммунистом он стал в 1916 году. Февральская революция освободила его из тюрьмы, где он вместе с несколькими товарищами ждал военного суда. Шел ему тридцать второй год, и был он холост.

Несмотря на огромную энергию и редкую способность оставаться свежим после двух-трех бессонных ночей, сегодня Мельников чувствовал себя немного оглушенным множеством навалившихся на него дел.

Несколько дней назад чекисты напали на след подпольной организации эсеров. Сегодня из Москвы пришло сообщение о том, что в Баку должен прибыть эмиссар генерала Кутепова — руководителя заграничного белоэмигрантского центра. Ни его фамилии, ни примет, ни каких-либо дополнительных сведений о нем в сообщении не содержалось. Между тем приезд эмиссара подтверждал существование в городе белогвардейского подполья. В уездах бесчинствовали банды муссаватистов. Естественно было предположить, что свою организацию муссаватисты имеют и в самом Баку.

Укомплектование аппарата Азчека еще не закончилось, и нехватка людей с каждым днем ощущалась все острее.

Когда дежурный доложил Мельникову о посетителе, тот приказал немедленно провести его к себе в кабинет. Посетитель разделся, обнаружив под пальто офицерский френч.

— Садитесь, — кивнул Мельников на мягкий, обитый коричневой кожей стул. — Рассказывайте: имя, фамилия, в каких чинах состояли?

Человек во френче — у него было продолговатое сухое и нервное лицо — оглянулся на обитую дерматином дверь.

— Нас не могут слышать?

— Нет.

— Я бывший штабс-капитан Гробер. Максим Николаевич. Родился в Петербурге, в восемьдесят седьмом году, в семье инженера Путиловского завода. Дворянин. Женат. Сын десяти лет. Состою в должности мастера по аппаратуре на городском телеграфе.

— Пришли покаяться в грехах? — иронически щурясь, сказал Мельников.

— Не совсем. Хотя для начала могу вам доложить, что являюсь агентом британской разведывательной службы.

— Вон как! — Мельников взглянул на посетителя с интересом. — Хорошенькое начало! За шпионаж полагается расстрел, а вы говорите об этом, как о прошлогоднем снеге.

Гробер поморщился, растерянный взгляд его скользнул по стенам, и он сказал с заметным усилием:

— Видите ли, я не совершил ничего такого, что бы нанесло ущерб России.

В голосе его не чувствовалось прежней уверенности. Должно быть, слова, которые он собирался сказать здесь, казались ему весомыми и неопровержимыми, пока обдумывал их наедине с собой. По стоило произнести эти слова вслух, как со всей очевидностью обнаружилась их уязвимость и бездоказательность.

С минуту Мельников пристально изучал сухое нервное лицо посетителя.

— Вы сочувствуете большевикам?

— Иначе я не сидел бы сейчас в этой комнате. Я пережил в Баку англичан, турок и муссаватистов и убедился, что порядок в стране способны навести только большевики. Народ идет за вами.

Все это Гробер проговорил без запинки, как хорошо выученный урок.

— Сочувствуете нам, а связались с англичанами, — не совсем понятно, гражданин Гробер, — заметил Мельников. Он подвинул посетителю папиросы, оба закурили.

— Объясню, — сказал Гробер. — С пятнадцатого года я состоял офицером русской военной миссии в Тегеране. В мою задачу входило не допустить проникновения германского, а также и английского влияния на северные пограничные племена. Однако после того, как к власти в России пришли большевики, мое начальство круто переменило ориентацию. По его приказу я свел одного из влиятельных вождей северных племен, Ашрафи, с английским майором Шелбурном и склонил Ашрафи на политическую связь с англичанами. Иначе ослаблением русского влияния немедленно воспользовались бы немцы, а ведь Россия находилась с ними в состоянии войны.

Я не захотел оставаться в эмиграции и решил перебраться с семьей в Россию. Средств у меня не было. Неожиданно помог майор Шелбурн... Нет, нет, просто предложить деньги он мне не посмел, это выглядело бы слишком грубо. Он дал возможность заработать мне на переводе немецких документов.

Летом восемнадцатого года я с семьей приехал в Баку. Здесь нас встретил порученец Шелбурна и поместил в гостиницу. Жена была восхищена вниманием майора, что же касается меня, то я уже начал понимать подоплеку такой любезности. Действительно, через день состоялась встреча с самим майором Шелбурном. Он сообщил о приближении турецких войск, о срочной эвакуации англичан из Баку, пожаловался на поспешность, которая помешала организовать получение информации из города, занятого турками, и предложил мне взять это на себя. Я согласился. Вы должны меня понять — я вступал в борьбу с врагами России. На подступах к городу с турками дралась Красная Гвардия. Шелбурн вручил мне таблицу с шифром, инструкцию и назвал адрес конторы персидского купца Кареми. Через Кареми я должен был пересылать информацию.

С юности я увлекался радиотехникой, и знания в этой области позволили мне устроиться мастером на телеграф. О переезде в Петроград, как я намечал ранее, нечего было и думать — страну разделили фронты гражданской войны.

Около года назад, перед приходом Красной Армии, Шелбурн опять появился в Баку. Он поручил мне запасную линию связи, в которой мне отводилась чисто посредническая роль. Шелбурн познакомил меня с адвокатом Табаковым. Он, кажется, эсер. От него я должен был получать письма для Кареми и ему же передавать ответы.

— И много вы их передали?

— Вот пока первое и единственное. — Гробер положил на стол лист бумаги, исписанный цифрами. — Табаков вручил мне его вчера.

— Вам знаком шифр?

— К сожалению, нет. Собственно, привело меня к вам не письмо, вернее, не столько письмо...

— Что же?

— Сегодня утром ко мне домой явился некто Красовский, приятель моего двоюродного брата Федора Меньшикова. Незадолго до войны я раза два встречал его у брата — в то время оба они были юнкерами, готовились к выходу в офицеры, я же имел чин капитана и, естественно, для обоих служил образцом. Как Красовский оказался в Баку — не знаю. Мне известно, что Федор служил в деникинской контрразведке. Красовский же сказал буквально следующее: «Всю гражданскую мы прошли рядом». Так что человек он весьма опасный. Доверяя мне, должно быть, по старому знакомству, без обиняков предложил вступить в подпольную организацию. По его словам, организация имеет оружие, а также связь с эмигрантским центром. Из некоторых его замечаний для меня стало ясно также, что организация офицеров имеет связи с муссаватистами.

— В уездах?

— Нет, здесь, в городе.

— Та-ак... — Мельников положил на стол тяжелые ладони. Предположение о существовании муссаватистского подполья подтверждалось.

— Что вы ответили на предложение Красовского?

— Опасаясь вызвать подозрение, я согласился вступить в организацию. Для меня, однако, все давно решено. Россия пережила кровопролитную гражданскую войну, и я не хочу, чтобы в жертву честолюбию и мстительности людей, которым нечего терять, снова приносились тысячи русских жизней. Возможно, это убеждение помешало мне как следует сыграть роль врага большевизма...

— Что? Красовский заподозрил вас?

— Не знаю. Во всяком случае он не назначил следующего свидания, а обещал позвонить по телефону на работу. И тотчас откланялся.

— Он хочет проверить вас.

— Может быть.

— Адрес Красовского или место работы?

— Не знаю.

— Как он выглядит?

Гробер задумался, легкая улыбка скользнула по лицу:

— Вам, наверное, мои слова покажутся странными, но он напоминает рысь.

— Рысь?

— Да. Скошенный лоб, короткий нос, широкие скулы, зеленоватые твердые глаза. Рысь или кошка.

— Рост?

— Небольшой. Похож на мальчишку. Был в шинели, а под ней — гимназическая рубашка.

— Да, немного, теперь пол-Баку ходит в шинелях, — сказал Мельников и неожиданно остро взглянул на Гробера. — Что же прикажете мне с вами делать?

— Не знаю, — развел руками Гробер. — Вероятно, вы меня арестуете.

— Не угадали. Сейчас вы пройдете в приемную и подробно напишете все, о чем мне рассказали. Если позвонит Красовский и назначит свидание, — запомните мой телефон. — Мельников назвал номер. — Если вы мне понадобитесь, я сообщу вам. — Мельников поднялся из-за стола. — Пойдемте, скажу секретарю.

Вид у Гробера был несколько обескураженный. В чемоданчике, который остался внизу, лежало три пары белья. Жена плакала, провожая его из дома, оба были уверены, что расстаются надолго, а, возможно, и навсегда. И вдруг — домой...

— Спасибо, спасибо... гражданин... товарищ... не имею чести знать... — взволнованно проговорил Гробер.

Вернувшись в кабинет, Мельников подумал, что о сообщении Гробера надо немедленно доложить председателю Азчека. Но по укоренившейся привычке, прежде чем идти на доклад, еще раз обдумал и проанализировал все факты, чтобы иметь готовые предложения. Не доверять Гроберу не было оснований. Сведения из Москвы о приезде эмиссара совершенно точно соответствовали его сообщению о создании в Баку белогвардейской боевой организации. Не исключено, что она имеет связь не только с муссаватистами, но и с эсеровской группой. Надо искать Красовского — человека, похожего на рысь. Через него, возможно, удастся напасть и на след белоэмигрантского посланца.

Но такие поиски — дело сложное, долгое. Почти то же, что искать иголку в стоге сена. Мало ли людей, похожих на кошку, на рысь? Взять хоть коменданта Азчека... Усы топорщатся точь-в-точь, как у кота. Всех не арестуешь... Надо выделить для розыска сотрудников.

Но где их взять? Обещал оказать помощь Бакинский комитет комсомола... Снял трубку, попросил соединить с начальником личного стола.

— Кузнецов! Это Мельников. Как у тебя с кадрами? Логинов никого не подослал? Ну, это капля в море! Когда он обещал? Завтра? Ладно, оформляй к Холодкову.

Секретарь городского комитета комсомола Логинов обещал завтра направить на работу в Чека одного комсомольца. Одного. А требовался, по крайней мере, десяток крепких ребят.

1

Этот февральский день не сулил Михаилу Донцову ни особенных огорчений, ни радостей. На улицах было по-вчерашнему холодно. На углу Сураханской и Цициановской носатый ассириец Варташа, кутаясь в синюю хламиду — то ли халат, то ли пальто, взывал к редким прохожим:

— Сапог, батынок чистим-блистим! Дорыга нэ биром!

Около двух Михаил вернулся из училища. Только успел съесть обед — жидкий перловый суп да осьмушку хлеба, пришли Ибрагим с Алибеком. На последней перемене уговорились пойти в Дом красной молодежи. Ленька отправился туда прямо из училища. Вся их компания — четверо комсомольцев с Сураханской улицы — записались позавчера в часть особого назначения. Рассчитали: оттуда прямая дорога в Красную Армию, а повезет, так и на фронт. Сегодня предстояло узнать, стали они бойцами ЧОН или нет.

Прежде чем выйти на улицу, Михаил перед зеркалом одернул пиджак, тщательно стряхнул пылинки. Пиджак принадлежал отцу. Вчера вечером отец торжественно извлек его из шкафа и сказал:

— Надевай. Сукно бостонское — износу не знает.

Сукно, действительно, было хоть куда — темно-синее и на изгибах отливало шелковистым блеском. Михаил сбросил свой старый, чиненый-перечиненый, вытертый до последней степени, кое-где лопнувший по швам пиджачишко и облачился в обнову.

— Смотри-ка, Настя, какой бычок вымахал, — обращаясь к матери и не без гордости оглядывая сына, сказал отец. — В плечах будет пошире меня. Ну, Мишка, носи да помни: разков пять одевал я его, не больше.

В новом пиджаке Михаил сразу почувствовал себя человеком солидным. Утром по дороге в училище нарочно свернул на Воронцовскую, прошелся туда-сюда мимо лаврухинских окон. Его маневры могла заметить сестра, жившая в том же доме, однако он пренебрег этой опасностью ради того, чтобы показаться Зине в обновке. Старания пропали даром — Зина не выглянула.

— Слушай, ашна*["2], — по своему обыкновению начал подшучивать Алибек, как только вышли из дому, — до пояса, клянусь кровью предков, ты вылитый английский лорд. А ниже — босяк с Шемаханки. Зайди к Варташе, пусть он почистит твои голубые тапочки под лаковые джимми...

В конце улицы поравнялись с двухэтажным зданием караван-сарая — восточной гостиницей. Высокий сводчатый туннель, прикрытый зелеными воротами, вел в просторный двор. По одну сторону ворот приткнулась лавчонка Мешади Аббаса, по другую — чайхана, принадлежавшая караван-сараю.

Тут все и началось.

Что-то мягкое и тяжелое вдруг ударило Михаила в грудь, отлетело на мостовую. Это была дохлая крыса. В проеме ворот, давясь деланно громким смехом, раскачивались Гасанка Нуралиев — красивый парень в лихо сдвинутой на ухо каракулевой папахе — и его приятель Кёр-Наджаф — слуга из караван-сарая.

— Чего смотришь, большевистская собака?! Закусил?! Можно еще подкинуть! — вызывающе крикнул Гасанка.

Какую-то секунду Михаил колебался. Понимал: Гасанка лезет на рожон не случайно. Чувствует за собой силу. В караван-сарае находился тайный притон курильщиков опиума, принадлежавший знаменитому бакинскому кочи*["3] Джафару.

Однажды милиция устроила облаву, но клиентам опиумокурильни удалось уйти по крышам. В притоне всегда околачивалось несколько головорезов, и среди них грозный Рза-Кули — один из подручных кочи. Этот человек славился своим пристрастием к бараньим боям. Он владел несколькими бойцовыми баранами и на улице появлялся непременно в обществе одного из них, ведя его на цепочке, как собаку. Плохо приходилось тому, на кого Рза-Кули науськивал своего телохранителя. Ударом массивных рогов баран мог превратить человека в мешок с костями.

Видно, после смерти папаши нефтепромышленника, не сумевшего пережить национализацию промыслов, младший Нуралиев нашел в притоне покровителей. Недаром Михаил несколько раз видел его в обществе Кёр-Наджафа.

Пока силы были равны — двое на двое. Алибек в счет не шел. Этот веселый осетин, родившийся в Дагестане, умел станцевать лезгинку, любил пошутить над собой и приятелем, высмеять горячность своих соплеменников-горцев, но для серьезной потасовки не годился. Слишком у него была жидка комплекция, слишком узки запястья и тонки пальцы. Да и наружность его — продолговатое остроносое лицо с огромными темными, как переспевшая слива, глазами — говорила скорее об артистической, чем о воинственной натуре.

Михаил шагнул к калитке. Ощущение силы в напрягшихся мышцах, собственной отваги опьяняло. Между ним и Гасанкой существовали старые счеты, еще с младшего класса гимназии. Михаил хорошо знал своего врага, знал его заносчивость, коварство и мстительность. Знал, этот тип их ненавидит. Ненавидит за то, что они комсомольцы, за то, что Советская власть ничего не отняла у них, а, напротив, все дала и во всем сравняла с ним. Имей Гасанка возможность, — пожалуй, не дохлую крысу влепил бы Михаилу в грудь, а пулю.

— Ну-ну, подходи, Донцов, подходи!

Алибек опередил — неожиданно бросился головой вперед, будто собирался протаранить противника.

Гасанка и Кёр-Наджаф не приняли боя, отскочили в глубь туннеля. Алибек нырнул в ворота, помчался следом.

«Заманивают», — сообразил Михаил. Тело его уже не подчинялось доводам рассудка. Будто подхваченный ураганным вихрем, он ворвался во двор. Рядом широким махом бежал Ибрагим. Они опередили Алибека, и Михаил крикнул:

— Дуй назад!

Рядом послышались хлесткие звуки ударов — Ибрагим схватился с Кёр-Наджафом. Михаил ничего не видел перед собою, кроме Гасанкиной спины. Вдруг Гасанка резко остановился, выбросил навстречу кулак. В глазах зарницей блеснуло пламя, но боли Михаил не почувствовал. Всей тяжестью налетел на врага, опрокинул на спину, коротким резким тычком головы нанес удар в лицо. Гасанка взвизгнул как-то по-поросячьи, вцепился в Михаила, стараясь сбросить с себя.

— Мишка, спасайся — Рза-Кули!!!

Отчаянный зов Ибрагима почему-то прозвучал из невообразимой дали. Острое чувство надвигающейся опасности будто удесятерило силы. Чтобы оторвать от себя Гасанку, Михаил дернулся всем корпусом, пытаясь встать на ноги.

Прямо на него, сбычившись, мчался крупный баран. Михаил едва успел подпрыгнуть. Ноги скользнули по крутому бараньему боку... Брызнула глиняная крошка... Баран врезался рогами в стену и завалился на бок.

Михаил бросился к воротам. Но было поздно. Навстречу бежал Рза-Кули, размахивая бараньим поводком — тонкой стальной цепочкой. В его руках она разила не хуже, чем клинок. Из-под низко надвинутой на лоб коричневой папахи пристально смотрели холодные беспощадные глаза. На лице, обрамленном черной скобкой бороды, стыла пугающая улыбка.

Сердце Михаила холодным комочком провалилось куда-то. Все звуки вдруг оборвались. Не слышно было ни грузных скачков Рза-Кули, ни собственного дыхания. От этого происходящее казалось сном. Что мог пятнадцатилетний подросток противопоставить матерому бандиту, о силе которого по Баку ходили легенды? Михаил сам видел, как однажды, гонясь за каким-то бедолагой, Рза-Кули забежал к ним во двор и нечаянным рывком свалил сруб колодца вместе с двухметровым воротом и барабаном из дубового кряжа.

Они встретились на полпути к воротам.

Внезапно к Михаилу пришло расчетливое спокойствие.

Рза-Кули взмахнул цепочкой, но, упредив его на какое-то мгновение, Михаил упал ему под ноги. Бандит тяжело рухнул на утрамбованную землю. Звук был хрясткий, точно уронили мешок с арбузами.

Прежде чем бежать, Михаил, уже из чистого молодечества, пнул Рза-Кули в бок. Яростная ругань понеслась ему вдогонку.

— Давай к тебе, а то поймает, — встретил его у ворот Ибрагим.

Проскочили, в конец улицы, свернули во двор, в подъезде остановились. С минуту было слышно только шумное дыхание. Ибрагим выглянул наружу — за ними никто не гнался.

— Ну, слушай, Миша, ты был, как лев, которого полгода кормили одной кашей! — отдышавшись заговорил Алибек. Огромные глаза его сияли. — Ты рвал и метал этих чудаков, как горный орел, — Алибек патетически вознес руку к потолку, — отбившуюся от стаи голубку!

— Кончай трепаться, — утомленным голосом попросил Ибрагим, ощупывая синяк на скуле.

Алибек грустно вздохнул, и Михаил, превозмогая боль, засмеялся. Собственно, он был доволен собой. Шутки шутками, а вел-то он себя действительно геройски. Свалил с ног самого Рза-Кули, да и Гасанке влепил неплохо.

Алибек вдруг округлил глаза.

— Миша, да на тебе ж полпиджака!

Михаил глянул на себя и обомлел. Бортов у пиджака не было. Их точно бритвой отрезали. Наружу торчали обрывки подкладки.

— Это Гасанка, — сказал Ибрагим. — Нарочно сделал, гад.

— Вредный, сволочь, — сразу посерьезнев, подтвердил Алибек. — Я б такого к стенке — и весь разговор.

Михаил молчал. Подвиги его вмиг потускнели. Пиджак куплен в шестнадцатом году. Теперь на Кубинке за него можно было бы получить фунтов пять баранины, а то и десяток чуреков. Уж лучше б с самого спустили шкуру...

Ибрагим потянул за рукав.

— Ладно, пошли умоемся — у тебя нос в крови.

В центре покрытого киром*["4] двора стоял колодезный сруб с воротом. Ибрагим достал ведро воды, слил товарищу. Михаил умылся, подкладкой пиджака насухо вытер лицо, шею. Вернулись в подъезд.

У Ибрагима нашлась махорка, скрутили по цигарке. Курить зашли под лестницу — Михаил опасался, что увидят мать или кто-нибудь из сестер. Об отце и говорить не приходилось — убьет за курево.

— Что будем делать? — спросил Алибек, отважно выпустив дым через нос. — Кафарову в таком виде на глаза не покажешься. Скажет: «Слушай, где ты кур воровал, что тебя всего собаки порвали?»

Михаил уныло пожал плечами. Не. знал он, что делать. Пиджаку карачун — это факт. Главное: что отцу скажешь? Вот не хватало еще заботы. Тут в ЧОН зачисляют, тут борьба с контрреволюцией предстоит не на жизнь, а на смерть — и в такое время надо думать о пиджаке. Отец никаких резонов во внимание не примет. Такой уж человек — только от него и слышишь: «живи, как люди», да «выйди в люди»... Спит и видит, что Михаил на инженера выучится. А он и не помышляет об инженерстве. У него совсем другие планы.

Грохнула входная дверь, кто-то стремительно взлетел вверх по лестнице, на головы приятелей посыпалась труха.

Сверху донеслось:

— Миша дома?

Голос сестры Нади:

— А он куда-то с ребятами ушел. В Дом красной молодежи, что ли...

— Да я оттуда, там его нет.

— Тогда не знаю.

Дверь захлопнулась. Друзей из-под лестницы точно ветром выдуло, забыли даже цигарки побросать.

Со второго этажа спускался белобрысый парень в шинели явно с чужого плеча и в чувяках на босу ногу.

— Ленька! — окликнул Михаил.

Парень едва не кубарем скатился вниз, заговорил торопливо, взахлеб:

— Ишачье! Где вы мотаетесь? Кафаров же спрашивал... Сегодня, говорит, списки... кого в ЧОН... Сформируют отряд, назначат командира... Может, и оружие выдадут...

Алибек сграбастал его за отвороты шинели:

— Брешешь! Что оружие — брешешь!

— Брешет собака на базаре... Идете?

— Идем... — Михаил затравленно оглядел товарищей. — Ребята, погодите, я другой пиджак надену.

Взбежал по лестнице, постучал в дверь. Скомканный пиджак держал под мышкой. Открыла опять сестра Надя — плотная круглолицая девушка семнадцати лет.

— А-а, ты... А тут тебя...

— Знаю, знаю... Мама дома?

— На базаре.

Это облегчало дело. Михаил проскользнул мимо сестры в гостиную, оттуда к себе в «темную» — небольшую, лишенную окон комнату. Сунул пиджак под подушку, на ощупь нашел очки-консервы. Без таких очков трудно было ходить по Баку во время норда — пыль забивала глаза. Тихонько выбрался в прихожую, снял с вешалки пиджак, с которым еще вчера, казалось, расстался навеки и, крикнув «запри!», был таков.

2

Ребята свернули на Цициановскую и прибавили шаг. Ветер теперь дул в спину, подгонял. На мостовой то в одном, то в другом месте внезапно вздымались, закручиваясь, пылевые смерчи и так же внезапно опадали. Панель была аккуратно разлинована отглаженными ветром песчаными валками — свеями. Песок хрустел под ногами. Немногие прохожие, двигавшиеся против ветра, напоминали бурлаков с известной картины Репина — шли, наклонившись вперед, будто волокли за собою непосильной тяжести груз.

Михаил сжимался под пронизывающим нордом, безуспешно стараясь запахнуть кургузый пиджачок, согреть под мышками красные руки, почти по локоть вылезавшие из рукавов. Мозжило нос. Он явно распухал, нарушая естественные пропорции лица.

Свернули на Коммунистическую и почти сразу же вышли на площадь Красной молодежи. С юга площадь ограничивала десятиметровая зубчатая стена Крепости. За нею теснились плосковерхие дома старого города, справа над стенами маячил минарет древнего дворца ширваншахов. Две круглые зубчатые башни, как часовые, стояли по обе стороны широкой арки ворот. Над воротами нависал мощный контрфорс, наводивший на мысль о неприступности стен. Когда-то от ворот начиналась дорога на Шемаху.

Ветер заметал песок под арку ворот. Ребята бегом наискось пересекли площадь и очутились у подъезда невзрачного двухэтажного здания — Дома красной молодежи. Здесь помещался комсомольский клуб. В просторном, вестибюле не было ни души.

Ленька бросил на друзей уничтожающий взгляд.

— Ну вот, из-за вас опоздал. Нашли время мордобитием заниматься.

Между тем всего десять минут назад, когда ему рассказали о драке, он выразил искреннее сожаление, что ему в ней не довелось участвовать. Никто не стал уличать его в противоречии — до того ли!

Заглянули в зал заседаний, где устраивались лекции, диспуты, а иногда и танцы. Пусто. Вернулись в вестибюль. С площадки второго этажа долетели невнятные голоса. Как по команде ринулись наверх.

Нет, не опоздали! Перед дверью так называемой музыкантской комнаты гудела толпа. Работая плечом, Михаил попробовал пробиться поближе к двери. Друзья поспевали за ним. Но какой-то верзила в замасленной кепке не захотел уступить дорогу.

— Ты куда такой шустрый?

— Туда, — горячо выдохнул Михаил.

— Мы все туда.

— Я записывался в ЧОН...

— А остальные — в инвалидную команду?

Кругом засмеялись. Михаил понял — спорить с этим здоровяком бесполезно. Спросил:

— Вызывают или как?

— Пока никак, — скучным голосом отозвался парень.

Другой сосед оказался более словоохотливым.

— Сам Логинов здесь. Будет с каждым бойцом знакомиться.

Дверь музыкантской распахнулась, и на пороге появился высокий человек лет двадцати пяти, в красноармейской гимнастерке. Это был Кафаров — заведующий военным отделом Бакинского комитета комсомола. Он держал перед собою несколько листов бумаги — должно быть списки.

Оглядел собравшихся, улыбнулся, узнавая знакомых. Сказал:

— Кого вызову — заходите.

«Если по алфавиту, то попаду в числе первых», — подумал Михаил и безотчетно попытался продвинуться поближе к двери.

Кафаров заглянул в список:

— Семакин, Гаджиев, Гречкин, Левченко, Джебраилов.

Верзила вдруг рванулся вперед, ощутимо ткнув Михаила локтем в грудь.

Вызывали не по алфавиту. Михаил почувствовал зависть к тем, кто скрылся в кабинете.

— Слушай, а если нас не вызовут?

Черные глаза Алибека лихорадочно блестели, на острых скулах выступил румянец.

— С чего ты взял? — хмуро отозвался Михаил. — Мы комсомольцы. У Ибрушки и Леньки отцы рабочие, у меня — буровой мастер, тоже, считай, рабочий...

— А у меня бывший приказчик.

— Ну и что? Не буржуй ведь.

Вскоре из музыкантской один за другим вышли пятеро вызванных. Посыпались было вопросы, но следом появился Кафаров, и опять наступила напряженная тишина.

— Принятым в часть особого назначения через час собраться внизу, в зале, — объявил Кафаров и опять уткнулся в список. «Сейчас, сейчас меня, — лихорадочно билось в голове Михаила. — Да ну же, ну же — Донцов...» Рубашка прилипла к спине и под коленками противно подрагивало. Кафаров назвал несколько фамилий, среди них Ибрагима и Леньки. Те прошли в кабинет, причем лица у обоих сделались какими-то отрешенными.

Над ухом плачущий голос Алибека:

— Ну, что я говорил?

— Отстань! — свирепо огрызнулся Михаил.

Огляделся. Народу в коридоре было еще много. «Чего я боюсь? Вызовут... Не хуже других... В комсомол же приняли, — и в ЧОН примут».

Когда вышли Ибрагим с Ленькой, метнулся к ним.

— Ну как?

Губы Ибрагима вопреки его стараниям сохранить серьезный вид расползлись до ушей. Хлопнул приятеля по плечу.

— Взяли! Сейчас, наверно, и вас с Алибеком вызовут. — Поколебавшись, сказал: — Знаешь, почему-то про тебя спрашивали: какой человек.

Кафаров начал выкрикивать фамилии. Михаил протиснулся к самой двери, стараясь обратить на себя внимание.

Однако, встретившись с ним глазами, Кафаров никак не дал понять, что помнит о нем. Пропустил в музыкантскую счастливцев, среди которых оказался Алибек, и захлопнул за собой дверь.

Михаил не услышал своей фамилии и в следующий вызов. Вскоре он один остался около заветной двери. Друзья виновато топтались неподалеку, на лестничной площадке. Михаил не смотрел в их сторону. Они так же старательно отводили от него глаза, не желая показать, что понимают его унижение.

«Не доверяют», — вползала в мозг ядовитая мысль и тяжелой обидой наполняла все его существо. — Недаром Ибрушку спрашивали про меня... За что, за что? Войти, сказать: у меня брат — чекист, в особом отделе Одиннадцатой армии... Да разве они не знают?»

Последняя группа принятых в ЧОН покинула кабинет.

«Все. Больше ждать нечего...» Скосил глаза на лестничную площадку. Догадались ребята уйти или нет? Разговаривать с ними теперь было бы пыткой. Перед глазами — сплошной серый туман... Спазма сдавила горло.

Кто-то вышел из кабинета.

— Донцов, зайди! — голос Кафарова.

Михаил стоял, точно пригвожденный к месту. Молчал. Знал: стоит раскрыть рот — и расплачется, как гимназистка.

— Зайди, говорю.

Трудным усилием преодолел спазму. Разлепил рот.

— Я... что ли?

— А кто же еще?.. Э, постой, постой... — Кафаров тронул его за плечо, повернул к свету.

— Что с тобой? Глаза красные, нос — спелый гранат, — заболел, что ли?

— Да нет, здоров я, — испуганно встрепенулся Михаил.

— Ну, давай.

Кафаров втолкнул его в музыкантскую.

В небольшой комнате стоял облезлый канцелярский стол, пяток стульев. У двери на гвоздях — шинель и кожаная куртка. На подоконнике — буденовка и фуражка. За столом сидел рыжеватый парень в помятой гимнастерке — секретарь городского комитета комсомола Логинов. «Спал, видно, в одежде», — подумал Михаил. У секретаря было широкоскулое лицо, и потому бросалась в глаза худоба, втянутые щеки, костистый, разделенный пополам подбородок.

— Садись, Донцов, — секретарь кивнул на ближайший стул.

Михаил сел.

Логинов придвинул к себе стопку каких-то документов, должно быть личные дела комсомольцев, полистал их, поднял на посетителя светлые глаза.

— Учишься?

— В высшем начальном училище, — с готовностью подтвердил Михаил.

— В высшем начальном, — задумчиво повторил секретарь. — А как со здоровьем? Силенка есть?

Михаил скромно потупился:

— Не жалуюсь.

Кафаров, сидевший сбоку от стола, потянулся за кисетом, искоса нацелил на Михаила смеющиеся глаза.

— Слышь, Донцов, а что у тебя все-таки с носом? Ударил кто?

Михаил насупленно молчал. И чего придирается? Если и ударили, так теперь из-за этого в ЧОНе нельзя состоять?

— Дрался? — в упор спросил секретарь.

— Ну, дрался! — Михаил задиристо вскинул голову. — А что? Нельзя? Пусть всякий контрик тебе на глотку наступает?..

— Какой контрик?

— Да хоть Гасанка Нуралиев.

— Это не сын ли бывшего нефтепромышленника?

— Ну да. Такой гад... — «...отцовский пиджак на мне порвал», — чуть было не сказал Михаил.

— Из-за чего же у вас? — полюбопытствовал Кафаров.

— Он на комсомольцев зуб имеет. Драка была идейная.

— Ах, вон как! Тогда совсем паршиво.

— Почему?

— Да потому, что он же тебе и вложил.

Михаил от возмущения даже привстал со стула:

— Он?! Мне?! Видели бы вы, как я... — «бросил на землю Рза-Кули», — хотел он сказать, но промолчал — это было бы хвастовством.

— А нос-то, — весело напомнил Кафаров.

Михаил помрачнел и отвернулся: «Дался ему мой нос...»

— Да ты не сердись, — подобрел Кафаров. — Попало — ничего, заживет. Важно, чтобы понял: голыми руками контрреволюцию не задавишь.

Михаил посмотрел на свои оббитые, в ссадинах, пальцы, согласно кивнул.

— Вот мы и решили, — серьезно заговорил Логинов, — что полезно будет тебе пройти еще одно училище, тоже высшее, только не начальное, а окончательное. Хочешь работать в Чека?

Если бы перед Донцовым появился вдруг всесильный сказочный волшебник и предложил выполнить любое желание, Михаил не раздумывая попросил бы: «Сделай меня чекистом». Поэтому слова секретаря он воспринял, как чудо. В первое мгновение просто не поверил своим ушам. По мере того как сказанное доходило до его сознания, восторг, жгучий, невозможный, праздничный, почти нереальный, затоплял его сердце. Кровь тугим горячим потоком ударила в лицо, выдавила слезы. Михаил встал... сел... опять встал...

— Товарищи!.. — Прижал к груди скомканную кепку. — Я всегда... Я... хоть сейчас... Я готов...

Его порыв тронул Логинова. Он вылез из-за стола, шагнул к Михаилу, легонько тряхнул за плечи.

— Ну вот и хорошо. Да ты не волнуйся... Мы ж тебя знаем. И Василия Егоровича, брата твоего, знаем... Семнадцать-то тебе исполнилось?

Михаил почувствовал себя так, словно из парной его выбросили на мороз. Конец! Сейчас узнают, что ему только пятнадцать, и посмеются: «Что ж ты нам голову морочил? Иди пока, дерись со своим Гасанкой...»

— Ис... полнилось, — трудно ворочая сухим языком, проговорил Михаил.

— Ну что ж, приходи завтра к Кафарову в горком. Только пока никому ни слова. Разве что родителям. Сам понимаешь, куда тебя посылаем. Работай на страх врагам. Да и паек получишь. Семья-то большая?

Михаил моргал, не понимая. О пайке оп вовсе не думал. Какой уж паек?! Он готов был с себя последнюю рубашку отдать, только бы приняли в Чека.

— Будем надеяться, не подведешь. Как сам-то считаешь?

Голос изменил Михаилу.

Вместо твердой, гремящей металлом фразы «Не подведу», из глотки его вырвался жалкий хрип.

— Ну, двигай, — сказал секретарь горкома, понимающе жмуря глаза.

3

В коридоре Михаила обступили друзья.

— Как дела? Слушай, как дела! — нетерпеливо дергал за рукав Алибек. — С нами?

— А то как?

— Асса! — Алибек встал да носки и, скорчив свирепую физиономию, прошелся в лезгинке: — Ай, какие мы джигиты! Ай, какие молодцы мы! Пошли в зал, товарищи бойцы! Смерть мировому капиталу!

Со смехом и шутками спустились в вестибюль. Здесь Михаил отстал от друзей. Он не имел права поделиться с ними своей радостью, и, наверное, поэтому захотелось побыть одному, обдумать неожиданный поворот в жизни.

Вышел на улицу, глубоко натянул кепку. Ветер заметно утихомирился. Солнце стояло низко на западе, и длинные тени до половины закрывали площадь. Михаил прошел вдоль крепостной стены и свернул направо.

Улица подобно дельте реки делилась на два рукава. Левый — Ольгинская, правый — Михайловская. Между ними тупым клином встал двухэтажный дом, похожий на стрелку острова или на корабль. В детстве Михаил любил бывать здесь с матерью. Нижние этажи сплошь заняты мелкими лавчонками с раздвижными, всегда гостеприимно распахнутыми дверцами. За эти дверцы их так и называли — растворы. Над витринами тянулись белые тенты. Какими только сластями не торговали в растворах... И рахат-лукумом, и халвой, и финиками, и душистым лимонадом. А самое главное — обе улицы выводили к морю. Сейчас магазины закрыты и улицы пустынны. Михаил вышел на набережную, пересек бульвар, остановился у каменного парапета. Лицо окропило холодными брызгами. Одна за другой набегали волны, с грохотом разбивались о пирс. Справа и слева темнели пустые причалы на деревянных решетчатых сваях. А когда-то здесь дымили пароходы и свай не было видно за их бортами.

Михаил взглянул на город. Прямо перед ним, господствуя над приморской частью Крепости, вздымалась огромным цилиндром сорокаметровая Девичья башня. От нее по всей высоте отходила в виде отростка недлинная стена, назначения которой никто не знал.

За башней вверх по горе уступами взбегали дома с плоскими крышами. Издали казалось, будто они стоят друг на дружке.

Сколько народу живет в Баку? В школе учитель географии говорил: больше двухсот тысяч. Сколько же среди них врагов Советской власти? И как он их будет искать среди этакой прорвы людей? А как быть с родителями? Логинов разрешил сказать им о поступлении на работу в Чека. Мог бы и не разрешать: все равно придется от них скрыть. Иначе жизнь пойдет прахом. Отец не позволит бросить школу.

Солнце зашло. Алые блики легли на маслянистые бока волн. Пенные гребни отливали розовым, точно светились изнутри. Холод пробирал до костей. Михаил повернул домой. Отец, наверное, явился с работы, выражает неудовольствие: куда Мишка делся? Требует, чтобы вся семья была в сборе, когда он дома. Прямо самодержец какой-то. А тут еще с пиджаком морока... Отец не сегодня, так завтра узнает.

Предчувствия не обманули.

Отец, среднего роста плотный старик шестидесяти лет с густыми пшеничными усами и глазами яркой голубизны, увидев Михаила в дверях, тотчас скрылся в «темной». По укоризненным взглядам сестер, по тому, как мать, прислонившись к изразцовой печке и сложив на животе руки, тихонько вздыхала, Михаил понял — порванная обновка обнаружена. Отец вернулся темнее тучи. В руках — злосчастный пиджак. Он ухватил его пальцами за плечи и легонько встряхнул перед собою, как приказчик в магазине готового платья.

— Это что?

Вопрос был задан явно для запала, и Михаил счел за благо промолчать.

— Я тебя спрашиваю или нет? Где ты испоганил пиджак?

— Дрался, — виновато опустил голову Михаил.

— Та-ак... Я работаю, сестры хребты гнут, чтоб только его, сук-киного сына, выучить, как путного... Последнее ему отдаем, чтоб не хуже людей, не голодранцем ходил, а он — на-ко тебе — дрался... Ему наплевать, — отец возвысил голос, ожесточенно тряхнул пиджаком и швырнул на пол, — ему наплевать, что от семьи, почитай, фунтов пять хлеба псу под хвост! Кто тебя ободрал?! Ну?! Опять с этими босяками из притона связался?!

— Да.

Ни слова больше не говоря, отец схватил висевший на гвозде у окна ремень.

Михаил выскочил в прихожую.

— Стой, башибузук!

Боль обожгла ухо, полосою прошла по спине. Доставалось Михаилу от отца и раньше, но тогда было больно, и только. Сейчас он не испытывал страха перед физической болью. Иное чувство поднялось в нем. Он вдруг осознал себя взрослым и не мог допустить, чтобы его выпороли, как мальчишку. Схватился за ремень.

— Папа, не надо! Папа, не имеешь права, я...

«Я чекист», — едва не вырвалось у него.

Отец дернул ремень к себе.

— Что?! Я т-те...

Михаил прыгнул к входной двери, повернул ключ, очутился на площадке, ничего не видя в темноте, сбежал с лестницы. Долетел отчаянный крик матери:

— Миша, верни-ись! Миша-а!..

Он не остановился.

«Ничего, пусть, пусть, — стучало в мозгу, — пусть они узнают, пусть узнают». Что именно «они» должны узнать — в этом он не отдавал себе отчета, так же как и в том, куда он, собственно, идет. Фонари на улице еще не зажигались, было темно, лишь кое-где падали на панель полоски света из окон. Ветер утих и в спокойном воздухе звуки доносились издалека. Поравнявшись с лавкой Мешеди Аббаса, Михаил услышал за дверью грубую ругань. Голос, хриплый, напористый, принадлежал Рза-Кули. Встреча с ним на пустынной улице после всего, что произошло днем, могла бы плохо кончиться. Но Михаилу и в голову не пришло поостеречься. Напротив, он хотел столкновения, жестокой битвы, в которой израсходовался бы камнем осевший в груди заряд досады, обиды, злости. А еще лучше, если бы его убили (ну, не совсем, а так...) Это заставило бы отца горько пожалеть о содеянном.

Михаил пересек Цициановскую, миновал еще квартал и свернул на Воронцовскую. Опомнился только перед бывшим домом Лаврухина — двухэтажным, не считая полуподвала, зданием в стиле ампир. Фасад украшали высокие зеркальные окна. Когда-то весь первый этаж занимал сам Лаврухин. Прошлым летом, после муниципализации недвижимости, его уплотнили. Теперь вместе с дочерью Зиной он помещался в двух угловых комнатах. Окна их были черны. Только в полуподвале светились два маленьких квадратных окошка. Там жила старшая, замужняя сестра Михаила — Анна. Еще покидая дом, Михаил знал, что пойдет к сестре. Здесь его встречали радушно и понимали лучше, чем в семье. Подумал: «Переночую, а там видно будет». Через калитку прошел во двор, опираясь о стену, спустился по неровным кирпичным ступенькам. Нащупал шершавую от облупившейся краски дверь, постучал.

Открыл Ванюша — муж сестры. В лицо пахнуло теплом, кислым запахом детских пеленок.

— Здорово живешь, родственник, — приглушенно сказал Ванюша, отступая в глубь темной прихожей и пропуская Михаила. — Тише, Аня ребят укладывает.

Лицо Ванюши скрадывала темень, но в голосе его угадывалась улыбка. Знакомая мягкая, доброжелательная улыбка, которую все так любили в семье Донцовых. Михаил почувствовал: надрыв его слабеет, рассасывается тяжесть на сердце. Он воспринял это как должное, потому что заранее знал: именно так и будет, стоит ему переступить порог сестриного дома.

— Заходи, чего стал? — шепнул Ванюша и легонько толкнул в спину.

Михаил оказался в чистой, оклеенной зеленоватыми обоями комнате с низким сводчатым потолком («как в церкви», — шутил Ванюша).

Все здесь было устроено так же и расположено на тех же местах, что и у Донцовых. И венские стулья стояли точно такие же. Один из них Михаил помнил с детских лет. Когда-то он надевал его на шею и палками выбивал из фанерного сиденья барабанную дробь. Стул и по сей день сохранял следы от палочных ударов.

На комоде на белой вышитой скатерке лежал толстый в тисненой обложке альбом с фотографиями.

Года четыре назад этот альбом составлял предмет гордости Анны. Его подарила на новоселье дочь домохозяина Зина, тогда еще девочка. Подарила вместе с фотокарточкой, на которой была запечатлена она сама рядом со своим братом, геройским офицером — вся грудь в крестах, — прибывшим на побывку по ранению. Всякий раз, явившись к сестре, Михаил непременно просматривал альбом. Собственно, интересовало его лишь изображение Зины на пятом листе, на остальных фотографиях он задерживал внимание для отвода глаз.

Но сейчас было не до альбома.

Михаил опустился на диван. Напротив, за перегородкой, другая комната, служившая спальней. А за капитальной стеной, к которой примыкал диван, — нежилое помещение. Раньше там помещался хозяйский погреб. За перегородкой слышался голос Анны:

Баю, баю, баю-бай —

Приходил дедок Вавай...

Ванюша постоял перед Михаилом, потом уселся напротив. Положил руки на колени, причем левую передвигал с заметным усилием. Был он в два раза старше Михаила, а выглядел чуть ли не ровесником. Молодили его белокурые вьющиеся волосы, чистое лицо с гладким высоким лбом, ясные серые глаза. Невысокий, неширокий в плечах, он благодаря пропорциональному сложению казался рослым и сильным. Под черной рубашкой угадывалась выпуклая грудь.

В семье Донцовых мужа Анны, деповского слесаря Ивана Касьяновича Завьялова, все, от мала до велика, именовали попросту Ванюшей. Причиной тому были и его мальчишеская наружность, и добрый, веселый нрав, унаследованный от отца — астраханского грузчика.

— Давненько не виделись, — сказал Ванюша. — Я третьего дня забегал к старикам, да тебя не застал. — И, оглянувшись на перегородку, повеселел: — Погоди, сейчас Аня управится, ужинать сядем... А то, погляжу, чтой-то ты нынче квёлый.

Михаил сидел, уставившись в пол, вертел в руках кепку.

— Ванюш, можно у вас переночевать?

— Ночуй. А что на Сураханской — пожар, что ли?

— Я из дому ушел.

— Это в каком смысле?

— С отцом поссорился. Из-за пиджака.

Михаил коротко поведал историю с пиджаком, нехотя упомянул о драке во дворе караван-сарая. Как ни хорошо он знал Ванюшу, реакция зятя оказалась совершенно неожиданной. Вскочил, хлопнул Михаила по плечу.

— За что это тут моего братца нахваливают? — певуче проговорила Анна, появляясь из-за перегородки. Из всех сестер Анна казалась Михаилу самой красивой. У нее все было крупно: и стан, и лицо, и губы, и глаза. Слегка вьющиеся пепельные волосы, туго затянутые на затылке в тяжелый пучок, казались слишком густыми.

Михаилу пришлось повторить все сначала. На сестру его рассказ произвел совсем другое впечатление.

— Батюшки! — ахнула она. — Час от часу не легче! Да ты о матери-то подумал, дубовая твоя голова?! Ведь она сейчас места себе не находит. Сказал хоть, куда идешь-то?

— Нет.

— И он еще тут рассиживается... Ты тоже хорош! — сокрушенно покачала она головой, обернувшись к мужу. — Вместо того чтобы на путь наставить мальчишку, он его хвалить взялся. Господи! — она села к столу и бессильно уронила на колени руки. — Видно, все мужики на одну колодку — хуже малых ребят. Слышь, Михаил, сейчас же иди домой...

— Погоди, погоди, Анюта, — Ванюша встал между сестрой и братом. — Его тоже надо понять. Крут твой папаша не в меру — это уж и говорить нечего. Пиджак ему весь свет застит. А я так скажу: молодец, Мишка, что не спасовал перед бандюгами... А пиджак — не живая душа, можно другой купить...

— Купил один такой! — в голосе Анны послышались сварливые нотки — дань мгновенному раздражению. — Ты вон сунулся, куда не следовало, — теперь ходишь инвалидом. Купи другую-то руку, приставь!..

— Молодец, парень! Ей-богу, молодец! Самого Рза-Кули с ног долой! Правильно, так и надо. Милиция-то наша, да и Чека не больно их беспокоят. А бандитам нельзя спуску давать — на голову сядут. Всем народом надо навалиться...

— Аня, ты это... ты давай меня ругай... Обо мне речь... Что ты за него взялась, он не виноват...

Анна выслушала Михаила с тем смешливым удивлением, какое у взрослых вызывают речи не но годам развитого ребенка. И вдруг, запрокинув голову, расхохоталась.

— Нашелся защитник... Ой, господи!.. Ну как есть ребята малые... Это ж надо...

Ванюша, смеясь, обнял Михаила.

— Ну, брат, вдвоем нас голыми руками не возьмешь — не дадимся.

— Да нет, на самом деле, — не сумев сдержать улыбку, заговорил Михаил, — чего она на тебя-то?

— А ты как думал? — Ванюша весело подмигнул жене, — Учить-то нашего брата надо? Ведь это пока холостой, полагаешь — умней тебя на свете нет, а женишься — враз докажут, что ты круглый дурак...

— Смотрите-ка, разговорился... Лучше бы подумал, как с этим чертоломом быть.

В тоне Анны не слышалось уже прежней строгости, а взгляд, которым она наградила мужа, свидетельствовал о полном примирении.

— Да как быть? — Ванюша искоса оглядел Михаила, будто оценивая. — Коли уж парень взбунтовался, пусть у нас переночует. Собери ему поужинать, а я пока слетаю на Сураханскую, мать успокою.

Михаилу постелили на диване. Заснул он мгновенно, лишь голову донос до подушки. Когда вернулся Ванюша, не слышал.

4

Егор Васильевич Донцов всю ночь ворочался, думал о детях. Не спала и жена его, Настасья Корнеевна. Раза два пыталась заговорить с мужем, но Егор Васильевич притворился спящим. Что ей скажешь? Сам будто в темном лесу, что к чему — не ведаешь. С дочерьми куда легче. А парни, — словно им шлея под хвост попала, — пули отливают один другого хлеще.

Был Егор Васильевич человеком строгих правил и от детей требовал безоговорочного послушания.

Происходил он из крестьян Тамбовской губернии. В Баку попал еще мальчишкой вместе с родителями, недавними крепостными князя Юсупова.

Жизнь не очень-то баловала Егора Васильевича, но, блюдя родительские заветы, бога помнил и всем, чего достиг, был обязан только себе, своей честности и прилежанию. Четырнадцатилетним мальчонкой привели его на промыслы — помогал катать бочки с нефтью. Призываться на цареву службу ездил в родную деревню Колодную, там под одно уж и женился на сироте.

Довелось Егору Васильевичу бедовать и в промозглых землянках и в гнилых бараках. Выпадали годы, когда, кроме пустой похлебки да пресных лепешек, никакой другой еды на столе не видел.

Из тринадцати детей, которых родила ему Настасья Корнеевна, выжило всего шестеро: два сына да четыре дочери. Михаил был последышем.

К тому времени, когда он родился, Егор Васильевич ходил в буровых мастерах и получал по тогдашним представлениям хорошее жалованье.

Из рабочего поселка Сабунчи перевез семью в город.

На Сураханской улице в доме фабриканта Лаврухина снял квартиру из трех комнат. Квартира была из самых дешевых, одна комната вовсе не имела окон, но Егор Васильевич души не чаял в новом жилье, — слава богу, не барачный закуток. А окон нет, так зачем они при электричестве? Щелкнул выключателем — светлей, чем на улице днем. По случаю купил обстановку: шкаф, комод, венские стулья, зеркало, никелированную кровать... Мебель была хоть и подержанная, но еще годилась. Двух старших дочерей выдал замуж. Анну — за деповского слесаря Ванюшку Завьялова, Марью — за телеграфиста Дрозденку со станции Баладжары. Зятья попались уважительные, в меру пьющие. Кое-какое приданое получили за женами. Не хуже, чем у людей.

Ванюшка Завьялов, любимый зять, с молодой женой устроился в полуподвале другого лаврухинского дома — на Воронцовской. Хлопотами насчет квартиры для молодых опять-таки занимался Егор Васильевич. А то разве бы поселил хозяин под собою невесть кого?

Старший сын, Василий, четыре зимы ходил в начальное городское училище. Потом Егор Васильевич взял его к себе на промысел. Думал «вывести в люди», то есть сделать из него бурового мастера.

Младшему уготована была совсем иная судьба. Егор Васильевич определил Михаила в гимназию, в младший класс. Утром в первый день занятий, увидев сына в полной гимназической форме с начищенными пуговицами, Егор Васильевич сказал, как отрезал: «Быть тебе инженером».

Нравилось старому мастеру, что жизнь его домочадцев заранее определена, поставлена на линию. И главным своим долгом он почитал утвердить их на этой линии, не дать свернуть. В молодости, да и в зрелом возрасте, он довольно натерпелся от всяких превратностей судьбы и теперь старался оградить от них детей.

Жизнь, однако, распорядилась вопреки его воле.

После февральской революции вдруг узнал: старший сын — большевик. О том, чтобы выйти в мастера, Василию и помышлять теперь нечего было. Какой же дурак-хозяин согласится поставить большевика на такую должность? Поставь-ка, он те намитингует!

В апреле двадцатого года, когда рабочие Баку восстали против муссаватистов, любимый зять, тишайший Ванюшка Завьялов, оказался в рабочей дружине, шел чуть ли не в первых рядах, палил почем зря из винтовки, будто и не было у него на руках жены да троих ребят-малолеток. Вот и схлопотал, стервец, пулю. Рукой-то как следует не владеет. А какой ты слесарь без руки? Какой кормилец? Только на паперти сидеть и годишься.

Но более всего обидным Егору Васильевичу казалось то, что ни сына, ни зятя он как следует не знал. Ну, зять — ладно... А сын? С малых лет наставлял сына Егор Васильевич, и было совершенно непонятно, когда, в какой день тот перестал доверять отцу, его здравому смыслу. Уж чего-чего, а здравого-то смысла у Егора Васильевича на десятерых достанет. Кулаками вколачивали. И вколотили. Первое дело: с сильным не дерись, с богатым не судись. Второе: сладкого куска не чурайся, в дом неси, живи не хуже людей. Кажись, простая наука. Ан нет. У детей все получалось наоборот.

Взять младшего, Мишку. Сколько стараний приложил Егор Васильевич, чтобы устроить парня в гимназию! Сколько порогов обил! Не обошлось и без «барашка в бумажке». Устроил. В первую мужскую имени Александра III гимназию. В ту самую, которую кончил сын Милия Ксенофонтовича Лаврухина. В классе выпало сидеть чуть ли не за одной партой с Гасаном, сынком самого господина Нуралиева. И что же? На третий или на четвертый день приходит, стервец, с занятий часа на три позже. И под глазом синяк, словно у галаха с Каменной пристани. Егор Васильевич, натурально, учиняет допрос: «Рассказывай-де про свои художества». — «Был оставлен без обеда». — «То-то славно. За какие поступки?» — «Дрался». — «Очень великолепно. С кем же лупцоваться изволили?» — «С Гасанкой». — «С каким Гасанкой? Уж не господина ли Нуралиева?!» Хоть стой, хоть падай! Какова же картина открывается? На перемене тот Гасанка повалил Мишку, сел на него верхом да и говорит: «Потому как мой папаша над твоим хозяин, то, стало быть, и я над тобой в полном праве. Вези, куда прикажу».

Мишка его сбросил да по уху, да по другому. Горяч, дьявол, весь в деда. Тут надзиратель — цоп раба божия... Гасанка на пролетке домой укатил, а Мишку — без обеда.

Конечно, Гасанка — мальчишка-дрянь, да ведь за ним сила. Что он там отцу наговорил — кто его знает, только приехал господин Нуралиев однажды на буровую и будто ненароком: «Ты, мол, Егор, укороти свого байстрюка, добрым людям прохода не дает». Что тут ответствовать будешь — знай шапку ломай.

Попробовал Егор Васильевич все дело, как оно выписывается, сыну растолковать. Куда там! Волком смотрит: «Еще пуще Гасанке навтыкаю, коли сунется». Хитрости у парня нету, все напролом норовит.

Старший сын, Василий, тоже задал Егору Васильевичу задачку. В восемнадцатом году, когда Баку заняли англичане, ушел с отрядом красногвардейцев. Полтора года не было о нем ни слуху ни духу. Мать каждое утро спозаранку клала по сорок поклонов перед образом богородицы, молила «сохранить и помиловать». Знать, дошли ее молитвы. Прошлой весной заняла город Одиннадцатая Красная армия. Дело было утром, а под вечер заявился домой и Василий. Вид геройский: черная кожанка, перекрещенная ремнями, солдатская фуражка со звездой, на одном боку — наган, на другом — шашка и полевая сумка. А правую щеку от подбородка до уха просекает багровый рубец.

Переполох поднялся — дым коромыслом. Мать плачет, Егор Васильевич сияет, сестры ахают. Мишка, словно дитя малое, скачет вокруг, то за кобуру хватается, то за шашку.

За столом сидели допоздна. Василий амуницию снял, надел синюю сатиновую косоворотку — мать сохранила в укладке. Бутылку николаевки распили — честь по чести. О себе Василий рассказывал скупо. Служил в Царицыне в Чека. Потом попал в конный корпус Буденного. Щеку ему развалил шашкой казачий сотник, как брали Касторную. После взятия Ростова опять стал работать в Чека. Теперь состоит в особом отделе Одиннадцатой армии.

Что такое особый отдел, Егор Васильевич не знал, но смекнул: раз «особый», значит, не тяп-ляп — дело важное, и кое-кого к нему не приставят. Спросил с осторожностью:

— А что, Василь Егорыч (упустить отчество посчитал неудобным), ежели по-старому, в каком ты теперь чине? Вроде генерала, надо полагать.

— Не знаю, не интересовался, — ответил Василий, — может, и так.

— Ну да, ну да, дело военное, — туманно заметил Егор Васильевич. — Оно и то сказать: в двадцать шесть годов на такую должность выйти, тоже не каждому дано. Хорошо вот ты донцовского корня... А другой бы... — Егор Васильевич безнадежно махнул рукой, наполнил рюмки и заговорил с воодушевлением:

— Ты одно знай: нас, Донцовых, по какой части ни пусти, мы свою лихость окажем. Взять меня... Из последней мелюзги, из откатчиков, в буровые мастера шагнул... Когда поженились с твоей матерью, всего добра у нас было — одеяло из лоскуточков. Вон сколь своим горбом нажил. Дети не разуты, не раздеты... — Он огляделся, разыскивая глазами что-то. — Погоди, а где твой багаж? У чужих людей оставил? Ты привези всё, сохранней будет.

— Какой багаж? — не понял Василий.

— Как это «какой»? Вещи.

Василий глазами указал на диван, где лежала амуниция.

— Тут все мои вещи. Других не имею.

Да сказал-то как: спокойно, с полным своим удовольствием, будто так и надо.

— Вот те и енерал, — не без злорадства внушал Егор Васильевич жене, лежа в постели. — При такой должности лишних порток не нажил. А? Людям скажи — не поверят.

— Да вроде у него и штаны крепкие и тужурка, — неуверенно попробовала возразить Настасья Корнеевна.

— «Крепкие»... Разве в том дело? А доведись жениться? Под тужурку жену-то молодую примет? Мы хоть и плохоньким, а все одеялом укрывались. Да и кем я тогда был, вспомни-ка? А этот при большой должности...

Василий утром думал было навестить Ванюшку. Тот лежал в больнице с простреленной рукой. Но чуть свет прискакал нарочный, и Василий быстро облачился в свою амуницию.

— Куда ты в этаку рань? Погоди, поесть соберу, — всполошилась Настасья Корнеевна.

— Не могу, мама, товарищ Киров вызывает.

С тем и убежал.

Две недели прожил Василий в отчем доме. Ночевал не каждую ночь. Стелили ему в «темной», вместе с Мишкой. Перед сном братья подолгу разговаривали. Подойдет Егор Васильевич к двери, только и слышит: бу-бу-бу... О чем они там беседовали — неизвестно. Василий уехал в Грузию, а Мишка вскоре объявил, что вступил в комсомол. Егор Васильевич встревожился — опять фокусы. Спасибо, зять Ванюшка растолковал ему: комсомол — это коммунистический союз молодежи, ничего вредного в нем нет, а совсем напротив. Будто бы даже сам Ленин его и организовал. К Ленину Егор Васильевич относился с уважением и перечить сыну не стал. Верно, с той поры Мишка вроде посмирнел, в училище ходил с охотой. Слова всякие насобачился заворачивать — натощак и не выговоришь: экспроприация, эксплуатация, эмиграция. Про политику возьмется рассуждать что твой министр, отец только зенками хлопай. Дочь Катюша — девке двадцатый год, замуж сбирается — заикнулась было насчет приданого: платье, мол, там с оборками справить, то да се, Мишка ей сейчас: «Это-де мещанство и затхлость быта». Тут уж у Егора Васильевича терпенье лопнуло: «Я т-те покажу тухлость! Ума не нажил, а туда же, паршивец... Что ей, голой прикажешь ходить? Брысь!..»

Дальше-больше — новое дело придумал. «Иконы, — говорит, — надобно снять, потому что бога нет, а вместо него один опиум и дурман». Не догляди, так бы и содрал иконы. Спасибо, зять Ванюшка урезонил, он хоть и недалеко от Мишки ушел, а все поумней.

Ну ладно, пусть бы себе словами тешился, рассуждал про эксплуатацию, покуда отец в силе, да учился как следует. Нет, вовсе от рук отбился. Вон уж до чего дошел — в разбойничьем притоне в драку встрял, новый пиджак дня не проносил, вдрызг разделал. Разве поступают так добрые дети? Теперь к Ванюшке убег. Тот тоже хороша ягода. Явился вечор и пошел: ругать, мол, Мишку не за что, не с кем-нибудь, а с бандитами схватился, значит, парень и телом и духом силен — радоваться надо. Ему что, Ванюшке? Не на его кровные пиджак-то куплен. Вот и радуется: телом да духом... А Егору Васильевичу от духа одна поруха... Ведь ежели бы на Кубинку снести... Нет, каков сахар?! Отец уж и поучить не смей... Ну-у, дела-а...

Светало, когда старый мастер заснул.

5

Вчера свирепствовал холодный норд, а нынешнее утро обещало день теплый, по-настоящему весенний.

Синеватая полоса тени пересекала двор до самого крыльца и напоминала ковровую дорожку. В тени суетились дикие голуби, торопливо стучали клювами по твердому киру. Зина стояла на крыльце, кидала им хлебные крошки. На ней было короткое светлое пальто, и, озаренная ярким утренним солнцем, она напоминала то ли снегурочку, то ли добрую фею. Михаил увидел ее сразу, как только вышел во двор. Кровь неожиданно и бурно прилила к лицу, усугубив чувство неловкости.

— Здравствуй, — сказал он и оглянулся на вход в полуподвал — появление сестры или Ванюши в эту минуту было бы очень некстати.

Девушка степенно ответила на его приветствие и засмеялась, показав два ряда ровных, как зерна в кукурузном початке, зубов:

— Смотри, вон тот, растрепанный, — прожорлив, как Гаргантюа!

Михаил не знал, кто такой Гаргантюа, однако счел уместным поощрительно улыбнуться белому с серой головкой, растрепанному и верно до последней степени оголодавшему голубю, который, раскидав своих товарищей, хватал самые крупные куски.

— Он каждое утро ко мне прилетает, — продолжала Зина. — Я даже имя ему придумала — Бедуин. Правда, он похож на бедуина?

Михаил согласно кивнул. Возможно, и впрямь эта растрепанная, осатаневшая от жадности птица похожа на бедуина. Важно совсем другое. Вот она, Зина... Он слышал ее голос, видел ее ярко-синие глаза, нежный овал подбородка, полные, четко обрисованные губы — всю ее, легкую, тонкую, воздушную. Он испытывал от этого огромную радость и немного завидовал жалкому уроду, получившему романтическое прозвище — Бедуин. Эта бестолковая птица каждое утро видит ее, вот такую, оживленную, озаренную солнцем... «Я могу сделать ради тебя все, что пожелаешь», — мысленно вдруг обратился Михаил к девушке на крыльце и почувствовал, как от сладкого ужаса похолодели щеки. Показалось: она услышала его тайную мысль, потому что посмотрела на него пристально.

— А почему ты в такую рань пришел к сестре? — спросила она.

— Я ночевал здесь. Поссорился с отцом и ушел из дому.

За секунду перед тем Михаил не знал, что ответит именно так. Ведь это неправда. Ванюша объявил, что все улажено, он может идти домой и ничего не опасаться. Слова вылетели сами собою. Но — странное дело: после того как они были произнесены, он ощутил уверенность в себе и даже некоторое превосходство над собеседницей. Кургузый пиджачок, из рукавов которого едва не по локти высовывались руки, не казался ему теперь столь безобразным — изгою приличествовала именно такая одежда.

— Зинуша! — долетел из недр дома густой мужской голос.

Девушка шагнула к двери, помедлила, сказала негромко.

— Подожди меня, проводишь до училища.

В полной растерянности Михаил остался стоять посередине двора. Проводить ее до училища — такой удачи он не ожидал.

Впервые Михаил увидел ее в мае семнадцатого года. И тоже на крыльце. Только не на этом, а на том, на парадном, что выходит на улицу. И была она не одна. Рядом стоял блестящий поручик с тремя георгиевскими крестами на груди, в белых лайковых перчатках и в щегольски мятой фуражке, как принято у боевых офицеров. В зубах он держал папиросу и опирался на сучковатую полированную палку.

Они фотографировались. Фотограф — кудрявый толстенький человек в клетчатых брюках — установил на тротуаре коричневый ящик на треноге и, приникнув к нему, накинул на голову черное покрывало.

Поручика Михаил знал. О нем говорила вся гимназия. Бывший ее воспитанник Александр Лаврухин, ныне герой войны, приехал после ранения в отпуск. Имя его, окруженное романтическим ореолом, гимназисты произносили с благоговением. В четырнадцатом году Александр Лаврухин со второго курса Киевского университета ушел на фронт вольноопределяющимся. Трижды пролил кровь за святую Русь. И благодарное отечество достойно наградило героя...

Самые горячие почитатели из гимназистов добыли сучковатые палки и чуть прихрамывали, в точности копируя походку своего кумира. Иные, в их числе и Михаил, твердо решили бежать на фронт и подобно Лаврухину стать на стезю славы. Такая перспектива казалась тем более заманчивой, что, по слухам, у поручика имелась сестра Зина — девочка необыкновенной красоты. Естественно, она не сможет остаться равнодушной к герою. Налицо были все условия, питавшие со времен трубадуров и миннезингеров истинно рыцарское воображение.

В тот воскресный день Михаил впервые пришел навестить сестру (она его баловала сластями), недавно вместе с мужем переехавшую в лаврухинский дом. Появление на крыльце двенадцатилетней девочки с нежным лицом и огромными синими глазами и ее брата героя ошеломило Михаила. В этой картине было что-то до неправдоподобия прекрасно. Прекрасное, как в книгах. Как «Всадник без головы», как «Белый вождь», как «Оцеола, вождь сименолов». Не удивительно, что все прохожие замедляли шаги и оборачивались на эту пару. А Михаил, будто пригвожденный, стоял на противоположной стороне и смотрел, смотрел... Зина, одетая в скромное гимназическое платье, по-видимому, гордилась своей родственной близостью с блестящим офицером. Она поминутно заглядывала снизу вверх ему в лицо, что-то щебетала с улыбкой и затем, не желая показать, что ее интересует произведенное ею и братом впечатление, бросала вокруг деланно рассеянные взгляды. Возможно, она заметила неотрывно глазевшего на нее с противоположной стороны гимназиста и ее игра предназначалась именно для него.

— Внимание! — сказал фотограф и поднял руку. Поручик что-то с улыбкой шепнул девочке, и она перестала вертеть головой.

— Готово!

Фотограф сложил треногу, поклонился поручику.

Зина благодарно кивнула в ответ. Именно это фото и оказалось впоследствии в альбоме, подаренном Анне.

Офицер махнул перчаткой.

Из ворот выехала лакированная коляска, остановилась у крыльца. Серый в яблоках жеребец нетерпеливо мотал головой, позванивая трензелями. Офицер подсадил в коляску сестру, ловко опершись на палку, уселся рядом. Зина мельком оглянулась на гимназиста, и Михаилу почудилась легкая улыбка, предназначенная ему. Кучер тряхнул ременными вожжами, лошадь непринужденной рысцою понесла коляску в сторону центра, мимо Парапета — так назывался круглый сквер, и звонкий цокот копыт затерялся в шуме улиц. Целую неделю после той встречи Михаил ходил как в тумане. Он видел себя на сером в яблоках жеребце во главе мчащейся во весь опор на врага кавалерийской лавы. На голове чудом держалась такая же мятая фуражка, как у поручика Лаврухина, а в зубах такая же папироса. И где-то, скорее всего в его душе, гремел оркестр.

Так громче, музыка-а,

Играй победу...

И в последний момент, когда разбитые германские полчища обращались в позорное бегство, он, раненный пулей навылет (это так геройски звучало — навылет!), медленно и красиво валился с коня. Тотчас же над ним склонялась Зина Лаврухина в косынке сестры милосердия и, прижав руки к груди, как Вера Холодная в кинематографе, окропляя его лицо горючими слезами, произносила: «О, не умирайте, прошу вас! Вы такой герой, что я безумно вас полюбила!» Затем стройность видения нарушалась. Возникали бессвязные отрывки. То он лежит в лазарете и опять над ним склоняется Зина. То приводит в плен германского генерала и Зина же первая встречает его. То стоит с нею на крыльце, опираясь на сучковатую палку; вдруг с винтовками наперевес набегают неизвестно откуда взявшиеся германцы в остроконечных шлемах, и он начинает крушить их палкой, сшибает со шлемов пикообразные набалдашники и всех повергает наземь перед крыльцом.

В течение недели Михаил ежедневно заходил к сестре, однако девочку, поразившую его воображение, встретить не удалось.

Знакомство состоялось лишь осенью, в середине октября. Тогда у Анны родился второй ребенок — девочка, и в полуподвале отмечали крестины. Михаилу надоело слушать, как Ванюша заодно с сестрами величал его «дважды дядей», сожалел, что с этим «дядей» по его малолетству нельзя выпить за новорожденную племянницу, и он убежал во двор. Туда же с улицы зашла и Зина. Ее брат поручик давно уехал на фронт, в гимназии о нем никто не вспоминал, гимназисты успели поголовно увлечься сперва цирковым борцом Заикиным, который всех соперников шутя укладывал на обе лопатки, потом пилотом, прибывшим в город по военной надобности.

Стоило Михаилу увидеть девочку, как прежние мечты всколыхнулись в душе, и пришло странное ощущение легкости, будто он вдруг лишился телесной оболочки. Ни секунды не мешкая, на глазах у нее он ловко вскарабкался на крышу конюшни и без колебаний прыгнул с трехметровой высоты. Удар о твердый в это время года кир отозвался острой болью в ступнях. Однако прыгуну удалось скрыть свои истинные ощущения. Девочка посмотрела на него с интересом.

— А с дома можете?

Михаил небрежно взглянул вверх.

— А чего ж? Могу.

Девочка засмеялась.

— Вы просто хвастун.

Михаил решительно шагнул к крыльцу.

— Покажите, где у вас вход на крышу.

И вдруг понял весь ужас своего положения. Сейчас она проводит его на крышу, он вынужден будет прыгнуть (не отступать же с позором!) и, конечно, разобьется вдребезги. Мысль эта отозвалась мурашками в ногах, как бывает, когда стоишь на краю пропасти.

— Не надо, не надо, я верю!

Девочка удержала его за рукав. То ли она вошла в его положение, то ли действительно поверила. Во всяком случае он был признателен ей за благоразумие.

— Где вы научились так прыгать? — полюбопытствовала девочка.

— А я тренируюсь, — обретая прежнюю уверенность, сказал Михаил. — Я хочу стать пилотом. У меня есть один знакомый пилот. Он обещал научить меня летать на аэроплане...

Михаил врал беспардонно и вдохновенно, врал напропалую, думая лишь о том, как бы заинтересовать девочку своей особой, удержать ее внимание. Его искренняя горячность, возбужденный, взъерошенный вид, должно быть, загипнотизировали Зину. Устремив затуманенный взгляд куда-то поверх его плеча, она спросила:

— Как ты думаешь, люди смогут когда-нибудь летать? Не в аэроплане, а просто, как птицы.

Незаметно для себя она перешла на «ты», и Михаил, еще не смея поверить в это окончательно, понял: он признан если не другом, то кандидатом в друзья.

— Конечно, смогут. Ясное дело — смогут, — сказал он, и девочка улыбнулась так радостно, будто только его согласия и недоставало для того, чтобы люди смогли обрести крылья.

— Ты кто? Как твое имя? — спросила она, с беспокойством оглянувшись на крыльцо черного хода.

— Я Мишка Донцов. У меня сестра Анна здесь проживает, внизу.

— А я Зина Лаврухина.

— Знаю.

— Откуда? — в голосе ее послышалось лукавство.

— Да так... знаю...

Михаил покраснел и отвернулся.

На крыльцо вышла полная краснолицая женщина в фартуке, с засученными по локоть рукавами, Василиса, кухарка Лаврухиных.

— Зинушка-а, барышня-я, — приторно-ласково пропела кухарка, — во-он вы где... А там папенька сердятся: аглицка учительница пришла, а вас нету...

— До свидания. Я буду рада вас видеть, — неожиданно по-взрослому сухо и важно кивнула девочка и, взойдя на крыльцо, скрылась за дверью.

Это было три с половиной года назад. Многое переменилось с той поры. Россия взорвалась Октябрьской революцией. Жизнь в Баку, точно горная лавина, сдвинутая раскатами далекого грома, неудержимо хлынула, сметая старое, привычное.

Создание Бакинской коммуны. Драки в гимназии между ее сторонниками и противниками. Михаил оказался в числе сторонников. Возможно потому, что его брат был большевиком. Скорее же всего по той причине, что Гасанка Нуралиев выступал против коммуны. Досталось тогда Гасанке крепко. Впрочем, и Михаил не уберегся от синяков и шишек.

Брат Василий почернел, осунулся от бессонных ночей. Советская Россия задыхалась от мятежей, голода, тифа. Москва просила нефти. Василий руководил погрузкой нефти на суда. Метался между портом и промыслами. Владельцы нефтепромыслов саботировали, требовали платить золотом. Домой Василий приходил злой, тяжелый от неизвергнутой ярости. Ругал Манташева, Лианозова, Нагиева, Нуралиева, говорил, что, будь его воля, предал бы их революционному суду, а промыслы национализировал.

— Умен, да только бодливой корове бог рогов не дал, — ядовито возражал отец. — А рабочим бы кто платил? Ты, что ли? Так у тебя в кармане одна вошь на аркане... А их, — свирепо тыкал коричневым пальцем в сестер, в Михаила, — чем прикажешь кормить? Али в гроб укладывать?..

Василий угрюмо молчал — денег у Совета Народных Комиссаров не было.

Голод. Нашествие англичан, турок. Бои под городом. Все это вместе, а главное — голод и турецкая угроза — сломили коммуну. Большинство депутатов Бакинского Совета поддержали требование эсеров пригласить для защиты города английский отряд. Незадолго до этого по поручению Шаумяна Василий с небольшим отрядом красногвардейцев увел в Астрахань последний караван нефтеналивных судов.

Англичане. Турки. Муссаватисты. Мусульманские проповедники в зеленых чалмах, призывающие правоверных признавать одну власть — власть ислама.

Восстание. Отряды вооруженных рабочих на улицах. И, наконец, приход Одиннадцатой Красной армии.

Время заставляло быстро взрослеть. Давно поблек и забылся образ поручика Лаврухина. По словам Зины, отец считал его погибшим, потому что с ноября семнадцатого года о нем не было никаких вестей. Смешными выглядели теперь прекраснодушные мальчишеские мечты, навеянные благородными героями старых книг.

Изменилась и Зина. Девчонка превратилась в статную девушку. Красота ее утеряла кукольность. Что-то вызывающее, дразнящее угадывалось в четком рисунке пухлых губ, в огромных синих глазах. Это что-то было проснувшееся сознание своей власти.

С некоторых пор Михаил начал понимать, что любит ее. Он рано созрел, обладал воображением, и к его детскому преклонению перед красотой ее лица, ее хрупкостью начало примешиваться томящее чувство восторга.

Встречались они редко. И только во дворе. В комнаты Зина его не приглашала, и он понимал причину: Милий Ксенофонтович не одобрил бы выбора дочери. Разговоры их касались главным образом книг. Зина жила в мире, далеком от повседневности, мечтала об экзотических странах и океанских рассветах. В ее словах, жестах, повадках было что-то от джеклондоновских женщин — мягкое и смелое. Она аккуратно посещала училище и больше никуда не ходила. Заветным желанием Михаила было пригласить ее на танцы в Дом красной молодежи. Впрочем, он понимал, что это вряд ли осуществимо. Она слишком отличалась от тех девушек комсомолок, что посещали Дом молодежи. Те не обращали внимания на поношенную одежду парней. В их глазах такая экипировка выглядела естественной, они, дочери рабочих, сами не блистали туалетами. Они были грубоваты, громко и свободно смеялись, в их речах часто проскакивали жаргонные словечки, с детства вошедшие в язык где-нибудь в родных Сабунчах или Романах. Зина среди них выглядела бы белой вороной. Да и он стеснялся бы перед нею своей одежды. И подвергся бы всеобщему осмеянию.

В разговорах с Зиной он избегал касаться политики. Опасался, вдруг она отзовется неодобрительно о Советской власти, о комсомоле, о Красной Армии. Ведь тогда придется немедленно порвать с ней дружбу, забыть и думать... о буржуйской дочке. Да, именно так оскорбительно он и вынужден будет ее назвать. Пока же слова «буржуйская дочка» совершенно не ассоциировались с образом Зины.

Михаил ждал недолго. В вязаной шапочке, в легком пальто, размахивая желтым портфельчиком, она обежала с крыльца, кивнула:

— Пошли.

Две длинные — до пояса — косы разметались, и она небрежным движением закинула их за спину.

— Рассказывай, — попросила она, как только вышли за калитку.

С великолепной, почти гусарской беспечностью Михаил поведал о драке в караван-сарае, о порванном пиджаке, о ссоре с отцом и своем бегстве. При этом он поглядывал по сторонам, всей душой желая, чтобы навстречу попался кто-нибудь из знакомых ребят. То-то бы вылупил гляделки, увидев его с такою красавицей. Потом на него посыпались бы вопросы: «кто такая?» да «что у тебя с ней?», а он бы в ответ таинственно улыбался.

Тщеславные его помыслы были прерваны вопросом:

— Зачем ты дерешься? Ведь такие, как Рза-Кули, могут убить.

— Большевики перед контрой не отступают, — сурово молвил он.

Она украдкой взглянула на него. Лицо его выражало непреклонность. Большой шишковатый лоб грозно навис над глазами, губы сжались в нитку и четко выявился крутой изгиб подбородка.

— Ты большевик?

— Конечно. Всякий комсомолец — большевик.

Сердце его тоскливо сжалось. Вот сейчас скажет: «Ну и уходи. Большевики отобрали у нас все богатство, и я не желаю иметь с тобою ничего общего».

Они вышли к Парапету и свернули налево. Под деревьями сквера прохаживались и стояли, группируясь по двое, по трое, люди в цивильных «господских» одеждах довоенного вида. Мелькали папахи, картузы, не редкостью был и котелок. «Черная биржа» спозаранку приступала к «операциям».

Зина улыбнулась какой-то своей мысли и тронула его за рукав.

— Слушайте, господин большевик, а я что придумала-а...

— Что?

— У папы четыре или пять пиджаков. Висят без дела. Куда ему столько? Ведь теперь либерте, эголите, фратэрните, верно? Свобода, равенство и братство. Как ты посмотришь, если я, будучи свободным человеком, по-братски и во имя идеи равенства подарю тебе один пиджак?

«Ты что же, за буржуйского холуя меня считаешь?» — готово было сорваться с его языка. Но улыбка ее светилась такой простодушной радостью (видно, ей очень понравился замысел с пиджаком), что ни о каких задних мыслях и речи быть не могло. Михаил весело рассмеялся, представив себя в лаврухинском пиджаке.

— Нет, правда, — серьезно заговорила Зина, практичная, как всякая женщина, — пиджак пропадает без пользы. А ты явишься в нем домой, и твой папа перестанет сердиться. И тогда незачем уходить из дому.

Нежность теплой волной прошла через сердце Михаила. Он старался не смотреть на девушку, чтобы не выдать своего чувства.

— Ты не беспокойся. Из дому я и так не уйду...

Зина потупила взгляд, потому что в голосе его уловила то особенное волнение, особенную зыбкость, за которыми угадывалось все, чего она втайне желала.

— Ванюша ходил к отцу еще вчера, все уладил... — продолжал Михаил, — а сказал я так, для красного словца...

— Наврал?

— Ага.

— Зачем?

— Так. Думал, тебе будет со мной интересней.

Зина замедлила шаги, не поднимая глаз, тихо заметила:

— Что же тут интересного?..

— Не знаю... Мне казалось...

Они остановились около закрытых наглухо ворот рядом с Армянской церковью.

— Я... мне и так... интересно, — едва слышно проговорила она. Губы ее вздрагивали.

Они не заметили, когда и как оказались в нише калитки под прикрытием акации. Калитка была заперта.

Мимо спешили к заутрене черные старушки. Никто не обращал внимания на юную пару.

— Зина...

— Что?

— Да я хотел...

— Что?

— ...Я, понимаешь...

— Что?

— ...ты не сердись...

— Не сержусь.

— ...люблю тебя.

Она подняла на него глаза. Привстала на цыпочки, ткнулась губами куда-то в угол его рта и стремглав выскочила из ниши. По асфальту дробно простучали ее каблучки.

Когда Михаил появился дома, ни мать, ни сестры словом не обмолвились о вчерашнем.

Напротив, были предупредительны. Это умилило Михаила, и, чтобы не очень мучиться раскаянием, он поспешил убраться. Захватил учебники, как обычно, уходя в училище. Но путь его лежал совершенно в другую сторону.

В горкоме комсомола Кафаров без задержки оформил путевку. На форменном бланке с печатью было четким почерком написано:

«Член Коммунистического Союза Молодежи Донцов Михаил Егорович направляется в распоряжение Азербайджанской Чека для использования на работе».

Вскоре Михаил шагал по Набережной в сторону Кооперативной улицы, где находилась Чека. Сквозь голые деревья бульвара проглядывала морская синь. Теплый ветер, пахнущий водорослями, гладил лицо. Природа ликовала вместе с ним.

Он видел себя в черной, перекрещенной ремнями кожаной тужурке, с кобурой на боку. Все будет именно так. Его примут в Чека, и он сделается грозой врагов Советской власти. Как Дзержинский. Как брат Василий. Грудь его распирало от ощущения собственной значимости.

Он свернул на Кооперативную и увидел четырехэтажное серое здание с застекленными балконами. Квадраты балконных стекол блестели на солнце.

Михаил вдруг оробел. Мелькнуло: в этом огромном здании столько людей, опытных, знающих, смелых; кому здесь нужен он, мальчишка? Недавней приподнятости как не бывало. С каждым шагом все больше овладевала им мучительная неуверенность в себе. На что он надеется? Чекисты — это не Кафаров, не Логинов. Они-то мигом определят его настоящий возраст. Их не обманешь.

Остановился перед парадной двухстворчатой дверью с медной рукояткой. В зеркальном стекле отразилось худощавое испуганное мальчишеское лицо.

Коротко вздохнул, пригладил волосы, рванул на себя створку. Не поддалась. Рванул сильнее. Заперта, что ли?

— Не стоит, не стоит ломиться, коллега, — нетерпеливо сказали сзади, — дверь открывается внутрь.

Михаил выпустил рукоятку. Высокий сухопарый человек весьма сурового вида толкнул дверь, вежливым жестом пригласил Донцова войти первым.

В тесном вестибюле стоял красноармеец с кобурой на боку. Сухопарый кивком поздоровался с ним и прошел к лестнице, ведущей наверх.

— Тебе что? — строго спросил часовой.

Михаил протянул ему пропуск и путевку. Красноармеец — у него были коричневые, нахальные, как у шемаханского авары*["5], глаза — снисходительно пробежал по строчкам, вернул бумаги:

— К Кузнецову в секретариат.

Михаил поднялся на второй этаж.

По коридору, заложив руки за спину и опустив голову, двигался здоровенный, наголо стриженный дядя в черном пиджаке. Михаил устремился к нему:

— Скажите, где мне...

Здоровяк вскинулся, будто у него выстрелили над ухом, испуганно оглянулся назад.

— Не разговаривать с арестованным!

Из-за его спины выдвинулся невысокий парень в кожаной тужурке, правая рука — в кармане.

— Проходи.

Тон его был властен, в глазах — решимость.

Михаил отшатнулся, прилип к стене. Испуг сменило восхищение. Ну и ну! Как он? «Не разговаривать... Проходи!» Сразу видно боевого чекиста.

Чтобы снова ненароком не попасть впросак, Михаил зашел в один из кабинетов. Сидевшая за машинкой пожилая женщина в пенсне объяснила обстоятельно, как найти товарища Кузнецова.

Застекленная веранда была разделена дощатой перегородкой на две неравные комнатушки. Большая оказалась пустой, в меньшей, похожей на закуток, сидел товарищ Кузнецов. Михаил ожидал увидеть человека с пронизывающим взглядом и сильным, как на плакатах, лицом. Но за столом сидел добродушный, располневший канцелярист в парусиновой толстовке. Бритая сияющая голова на короткой шее и очки делали его похожим на воскресного дачника.

Солнце стояло прямо напротив веранды и наполняло закуток тяжелым зноем. Ни малейшего движения воздуха не ощущалось через распахнутое настежь окно. Оно выходило на маленький дворик, напоминавший шахту.

Кузнецов пригласил посетителя сесть. Поминутно вытирая платком затылок и шею, прочитал путевку.

— Значит, к нам. Комсомольское, так сказать, пополнение. Что ж, хороший народ нам нужен. Да, нужен. Идете по желанию?

— Да, — довольно твердо выговорил Михаил и почувствовал облегчение. Кажется, ничего дядька.

— Что ж, ладно, ладно...

Кузнецов приложил к затылку мокрый платок и опять заглянул в путевку.

— Ладно, ладно... Сколько же вам лет?

Вот оно — началось!

— Се... семнадцать.

Лицо Михаила медленно заливала краска. Совестно было врать.

Добродушный Кузнецов промокнул платком шею.

— Ладно, ладно... А не найдется ли документа? Метрической выписи, скажем?

Метрической выписи не было. От матери Михаил знал, что в церкви Иоанна Предтечи, где его крестили, метрические книги утеряны. То ли поп пустил их на растопку, то ли бандиты разграбили — неизвестно. Все это довольно связно Михаил изложил Кузнецову.

— Такое положение везде, — доверительно сказал Кузнецов.

Он достал из ящика стола лист чистой бумаги, желтую ручку, написал несколько строк, пришлепнул под текстом круглую печать.

— Возьмите эту бумаженцию, товарищ Донцов, и шагайте с нею прямо отсюда в больницу, что на Большой Морской. Предъявите ее доктору Бабаяну. Он с научной достоверностью должен установить ваш возраст. Сами понимаете — у нас запрещена эксплуатация труда подростков, и мы с вами обязаны свято блюсти революционную законность.

Он встал, подал Михаилу направление.

— Пожелаю удачи. Из больницы милости прошу ко мне. Давайте отмечу пропуск.

Михаил не помнил, как шел по коридору, как спустился в вестибюль. На месте сердца ощущался комок горечи. «Конец. Не быть тебе чекистом. Не быть никогда».

В вестибюле стоял все тот же часовой.

Михаил сунул ему пропуск и хотел поскорее выскочить на улицу. Но часовой загораживал проход. Он повертел пропуск и уставил на Михаила нахальные глаза.

— Как дела? Домой небось завернули?

Наверное ему было до отчаяния скучно.

Михаила взяло зло: «Еще издевается, гад...» Сказал и удивился своему звенящему голосу:

— Стоишь?

— Ну, стою...

— И стой молча, пока не сменят. Разговаривать без дела часовому запрещено. Службы не знаешь.

— Ух ты, какой строгий, — пытаясь сохранить достоинство, натянуто заулыбался красноармеец.

Доктор Бабаян — кудрявый, средних лет армянин, разговорчивый и быстрый, как комочек ртути, — мельком заглянул в направление, бросил:

— Раздевайтесь, юноша.

В кабинете, кроме него, присутствовали довольно молодая черноглазая сестра и пожилой лысый фельдшер с усами, как у Тараса Шевченко. Вдоль степ стояли непонятные приборы: похожий на самовар никелированный бак с резиновой трубкой, высокая деревянная доска с делениями и ходившим по ней вверх и вниз ползунком.

Михаил снял пиджак, рубашку, бросил на табуретку.

— Совсем, совсем, — доктор нетерпеливо помахал рукой, будто отстраняя от себя ненужные мелочи.

— Как... совсем?

Михаил, краснея, покосился на сестру. Лицо ее было невозмутимым.

— Брюки, кальсоны долой. Вот так.

Михаил покорно разоблачился догола и прикрылся ладонями.

— Ну-ну, без фиговых листочков. Здесь вы передо мной, как на страшном суде перед господом богом, — стремительно подходя к нему, сказал доктор.

Михаил нахмурился, выпятил грудь и напряг мышцы. Подумалось, что так он будет выглядеть старше.

— Даже свой апостол Павел имеется, — продолжал доктор, взглянув на стоявшего рядом фельдшера.

Ощупал сухими холодными пальцами грудь, плечи, бицепсы и зачем-то горло.

— Ну-с, каково сложение, Павел Остапыч? — обратился к фельдшеру.

— Та шо ж — хоть сейчас у гвардию, — прогудел тот.

Доктор извлек из кармана халата трубку, выслушал и выстукал Михаила.

— Рано мужаете, юноша.

— Почему рано, мне семнадцать, — мрачно отозвался Михаил.

— Что вы говорите?! Будь у вас усы, я дал бы все тридцать, — доктор отошел к столу. — Юлия Филипповна, измерьте сего молодца.

Сестра велела Михаилу встать на низенькую площадку у основания доски с делениями. На голову опустилась доска, прикрепленная к ползунку.

— Сто восемьдесят.

— Отлично, — доктор потер ладонь о ладонь, будто услышал очень приятную весть.

Сестра подала Михаилу резиновую трубку от бака, похожего на самовар.

— Сделайте глубокий вдох и дуйте сколько хватит сил.

«Вот оно, самое главное», — подумал Михаил. Прежде надо успокоиться, выровнять дыхание. Так. Теперь наберем воздуху...

Бак оказался из двух цилиндров. Верхний, вставленный в нижний, лишь Михаил начал дуть в трубку, пополз вверх. Еще... Еще... Лицо Михаила побагровело, запас воздуха иссякал, а цилиндр поднялся всего на вершок. Ну, еще немножко... еще... Звякнул выскочивший из бака внутренний цилиндр.

— Одевайтесь, богатырь, — услышал Михаил голос доктора.

Победа!

Когда оделся, доктор пригласил его сесть к столу и начал что-то строчить на бланке. При этом говорил без умолку.

— Датой вашего рождения, дорогой мой, в пределах от 904-го до 906-го я могу распорядиться действительно, как господь бог. Выглядите вы на все семнадцать, тем более что страстно этого желаете. Следовательно, так и запишем: родился в 1904 году. Какой месяц вас более всего устраивает?

— Февраль.

— Не ошибитесь, юноша. Родившегося в феврале ожидает бурная, полная всяческих превратностей жизнь. Ненадежный месяц, знаете ли. То в нем 28 дней, то 29... Кстати, какого числа вы собираетесь праздновать день своего рождения?

— Первого.

— Ну, разумеется, не второго же... Тэк-с, — доктор встал, поднялся и Михаил. — Получите ваш документ. Позвольте поздравить с рождением.

«Новорожденный» принял бумажку, горячо и сбивчиво пробормотал: «Спасибо, спасибо... доктор», — пятясь к двери, поклонился фельдшеру, сестре, никелированному баку и покинул кабинет.

В вестибюле дежурил другой красноармеец, и это было чертовски досадно. Очень хотелось бы взглянуть в глаза тому нахалу.

Кузнецов по-прежнему сидел в своем закутке и утирался мокрым платком.

— Скоро обернулись, — улыбнулся он, увидев Михаила в дверях, и протянул руку: — Ну-ка, что там пишет доктор?

Прочитал, одобрил своим обычным «ладно, ладно», достал голубую новенькую папку и аккуратно уложил туда оба донцовских документа: путевку и справку о возрасте. Из облезлого канцелярского шкафа достал анкету, вручил Михаилу, кивнул на дверь.

— Идите туда, заполните. Пишите разборчиво.

За перегородкой стоял маленький столик и расшатанный стул. Чернила загустели, и писать ими было одно мучение.

В соответствующую графу Михаил внес новую дату своего рождения. При этом не только не испытал неловкости, но поймал себя на том, что верит, будто ему семнадцать лет. Такова магическая сила официального документа.

Прочитав анкету, Кузнецов удовлетворенно кивнул. Спросил только:

— Василий Егорыч Донцов из Одиннадцатой армии ваш брат?

— Да.

— Ладно, ладно... Теперь, будьте добры, ознакомьтесь с этим документом и, если не последует возражений, распишитесь внизу.

Перед Михаилом легла бумага с машинописным текстом, В ней говорилось о том, что нижеподписавшийся обязуется верно, не щадя сил и самой жизни, служить трудовому народу, Советской власти и делу мировой революции, свято хранить доверенную ему служебную тайну и в случае нарушения данной заповеди готов понести наказание по всей строгости революционных законов.

Фразы были торжественны, бескомпромиссны и вызывали трепет. Именно их и недоставало Михаилу, чтобы в полной мере ощутить значительность происходящих в его жизни перемен.

Без колебаний он поставил под текстом свою подпись.

Вместе с анкетой обязательство также легло в голубую папку. Михаил догадался: отныне папка станет «его». Она вберет в себя все, что с ним произойдет на службе в Чека. Подумалось: лет через десять эта папка, возможно, сделается пухлой, как роман Дюма. И такой же интересной. Если бы возможно было заглянуть вперед...

— Садитесь, Михаил Егорович, давайте познакомимся, — без улыбки сказал Кузнецов. — Меня зовут Федор Ильич. Я, как вы догадываетесь, занимаюсь личным составом. Вам работа предстоит ответственная — в секретном отделе. Этот отдел занимается борьбой с контрреволюционным политическим подпольем. — Он тронул очки за дужку, сдвинул вниз, давая отдохнуть переносице, взглянул на Михаила поверх стекол. — Здесь, как вы сами понимаете, требуются грамотные люди. Их, между прочим, у нас так и величают: наша интеллигенция. Вы меня поняли?

Михаил кивнул.

— На работу милости прошу завтра к девяти утра. Явитесь в комнату сорок пять, к товарищу Холодкову. Это начальник отдела. А теперь, Михаил Егорович, попрошу вас спуститься вниз к нашему фотографу. Сошлитесь на меня, он вас сфотографирует и завтра к концу дня милости прошу получить пропуск.

Спустя полчаса Михаил вышел на улицу. Остановился у дверей. Взглянул направо, налево. Нет, не сон, а явь — принят в Чека! Кто принят в Чека? Михаил Егорыч Донцов! Да, Михаил Егорыч! А Кузнецов-то! Мировой мужик. Только не похоже, что пролетарий. Но все равно мировой.

Прохожие с удивлением оглядывались на странного парня: стоит на пороге Азчека и улыбается — рот до ушей. Нечасто такое увидишь.

6

Большая удача, если в ранней юности жизнь твоя обретает ясную цель. Михаил понимал это, правда, скорее инстинктом, чем разумом.

Что было в его жизни до сих пор? Книги да красивые несбыточные мечты, разделенные с такими же подростками — Ибрагимом, Алибеком, Ленькой. Кругом круто менялась жизнь, а они, по малолетству и по причине полной зависимости от родителей, не имели права принять в ней участие, испробовать, на что годны.

Они издали следили за тем, как рушились устои старого мира, но это ничего не меняло в их личной жизни, тусклой жизни городских мальчишек из рабочих семей. Поэтому книги питали их воображение. Маленький лорд Фаунтлерой и Реми Мелиган, Морис Джеральд и Оливер Твист, Нат Пинкертон и граф Монте-Кристо — таков был круг их героев, таков был связанный с этими героями объем понятий, которыми они расцвечивали тусклую обыденность. Придуманная красота была эфемерна, но другой они не знали. И не могли знать. Красота суровой эпохи открывалась тому, кто участвовал в ее свершениях.

Таким человеком был брат Михаила.

В первый вечер, когда они остались вдвоем с Василием в «темной», Михаил вытащил из лежавшей на табуретке кобуры братнин наган и с удовольствием прицелился в лампочку. Василий молча отобрал у него револьвер, сунул под подушку.

— Ты чего? Бандитов опасаешься? — с загоревшимися глазами спросил Михаил.

Брат усмехнулся одной половиной рта — мешал шрам через всю щеку, — сел на стул, начал снимать сапоги.

— Тут, — сказал, — похоже, без бандитов хватает охотников до чужого оружия.

— Я, что ли?

— Догадливый.

Василий разделся, лег на свою старую скрипучую деревянную раскладушку с ножками в виде буквы икс.

Михаил погасил свет и тоже лег. Отвернулся к стене. После недолгого молчания сказал:

— Что я, маленький?

— Да нет, не маленький, — отозвался Василий. — На фронте встречал ребят чуть постарше тебя.

— Я бы тоже смог воевать.

— За что?

— Известно: за Советскую власть.

— Нужны Советской власти такие вояки.

— А что? — Михаил вскинулся на кровати. — Думаешь, струсил бы?!

— Нет, зачем же? Тут дело в другом. Помнишь, как ты в младшем классе с Нуралиевским сынком подрался?

— С Гасанкой?

— Ну да. Ты тогда разве для собственного удовольствия кулаки-то в ход пустил?

— Он сел на меня верхом... Я, говорит, буду твоим хозяином.

— Вот-вот, — обрадованно проговорил Василий, — отсюда, от печки и пляши. Либо он тебя оседлает, либо лупи его по морде — третьего не дано. Уж наш батя на что крут — сам знаешь, — и тот, помню, тебе эту драку простил. Понял: на твоей стороне справедливость, классовая справедливость...

Василий заскрипел раскладушкой.

Вспыхнула зажигалка, на миг вырвав из непроглядной тьмы резко очерченный профиль брата.

Точечный огонек цигарки, то разгораясь, то притухая, диковинным светлячком повис в воздухе. Запахло махорочным дымом.

— Борьба, Миша, — это нелегкое дело, — каким-то незнакомо жестким тоном проговорил Василий. — Нелегкое и некрасивое. Красиво о ней только пишут. Те, кто ее никогда в глаза не видывал. Ну, сам посуди: что красивого в убийстве, в смерти? Кровь, стоны, вопли. Каждая смерть с нашей ли, с вражеской ли стороны прибавляет вдов и сирот. Разве ты задумывался над этим, парень? — Помолчав, продолжал: — Представь себе знакомого человека, который тебе по нраву, друга, что ли...

С поразительной ясностью Михаил вдруг увидел давнишнее: на крыльце дома стоит, опираясь на палку, поручик Лаврухин с папиросой в зубах, рядом — кукольной красоты девочка.

— ...Представь, что он, веселый, здоровый секунду назад человек, вдруг падает, сраженный пулей...

...Поручик на крыльце схватился за грудь, медленно стал оседать и рухнул на асфальт. Девочка в ужасе вскрикнула, закрыла руками лицо... Михаил почувствовал: по щекам от висков струйками сбегает пот.

— Горько это, тяжело...

Зашипела и погасла цигарка.

— Конечно, для какого-нибудь убийцы все просто. Ему чужая жизнь, что щепка. Но любители пострелять в людей в Красной Армии долго не держатся. Либо к «зеленым» сбегают, либо на мародерстве попадаются.

— Кто же нужен Красной Армии? — спросил Михаил, чувствуя неясную робость.

— Люди, Миша, люди, а не мастера убивать. Сознательные революционные бойцы требуются Красной Армии, которые, как бы тебе объяснить?.. Ну вот ты, скажем, заехал этому... Гасанке, что ли, по роже... Юшку пустил. Приятного мало, верно? Да ведь не мог иначе. Так и они, не могут не идти в бой против белой сволочи... Потому что революция — их кровное. Она установит справедливость на земле. Справедливость для них, для тебя. Это и дает им силу выдерживать смерть, кровь, свою и чужую. Понял?

— Понял.

— Навряд. Почаще вспоминай Гасанку, тогда, может, поймешь.

— А отец говорит...

— Ты отца не трогай. Он другую жизнь прожил. Старую. А нам с тобой новую начинать. Стремись к ней, строй ее. Я вот... всегда о ней думаю.

На этот раз молчание длилось долго. Брат, должно быть, разволновался, опять закурил.

— Что же мне делать? — Вопрос Михаила прозвучал по-детски беспомощно. Он сам уловил это и подосадовал на себя.

— Давай договоримся, братишка, — сказал Василий, — такие слова говоришь в последний раз. Не маленький. Что делать — пролетарию должно подсказывать классовое сознание. Вон Ванюша — смирен, смирен, а в решительный момент понял, что надо делать. Для начала вступи в Коммунистический Союз Молодежи. И друзей сагитируй. Вот тебе первое задание от Советской власти, товарищ. А теперь, — он погасил цигарку, — спать, спать...

Такие беседы происходили каждый раз, когда Василий ночевал дома. Он рассказывал о гражданской войне, о Ленине, о разгоревшейся в мире классовой борьбе, о руководителях и героях Бакинской коммуны Шаумяне, Джапаридзе, Петрове, Азизбекове, расстрелянных в Закаспийских песках. Этих людей он хорошо знал. Говорил горячо, вдохновенно, словно читал стихи. Но когда речь заходила о нем самом, о его работе, отделывался односложными словами. В ответ на просьбы Михаила рассказать, как он вылавливал контрреволюционеров, отмахивался:

— Да ну тебя!.. Начитался Пинкертонов.

Скрытность брата обижала Михаила и в то же время поднимала в его глазах профессию чекиста на некий недосягаемый пьедестал, делало ее особенно притягательной.

Однажды, перед тем как лечь спать, Василий принялся зашивать фуражку — на ней оказались две дырки. У Михаила загорелись глаза.

— Пулей? Кто это?

— Он самый — классовый враг, — сказал Василий, но тут же воровато оглянулся на дверь, придушенным голосом пригрозил: — Смотри, матери не вздумай брякнуть...

Жизнь брата, накаленная смертельным палом борьбы за великие идеалы, виделась Михаилу прекрасной, и для себя он желал такой же судьбы.

Он чувствовал себя так, будто с него сползла тесная оболочка. Он видел мир другими глазами. Сместилась граница между добром и злом. Она проходила вовсе не там, где видели ее авторы старых книг. Благородный богатый джентльмен выводит на чистую воду злого обитателя трущоб, собиравшегося похитить у бездомного мальчика миллионное наследство — еще недавно такая коллизия умиляла Михаила и его друзей, не вызывала сомнений. Теперь все выглядело по-иному. Авторы старых книг лгали, потому что не добирались до корня явлений. Прежде чем налепить на обитателя трущоб клеймо злодея, следовало задаться вопросом: почему существуют трущобы и кто загнал туда человека?

Ответ получался потрясающий. Оказывается, не кто иной как благородный джентльмен создал трущобы, не кто иной как он загнал туда человека и превратил его в злодея. Граница между добром и злом совпадала с границей, делящей человечество на классы. На имущих и неимущих. На буржуев и пролетариев. Первые стояли за старый, несправедливый строй жизни, от них исходило все зло. Вторые хотели справедливости и потому были средоточием добра.

Эти новые, такие ясные мысли захватили молодой ум, потому что давали ответы на все вопросы и не оставляли места для туманных предположений и колебаний. Впрочем, была одна неясность: куда отнести Зину? Она происходила из враждебного лагеря, где одно зло, а Михаил видел в ней только добро. Стыдно признаться, больше добра и душевной красоты видел в ней Михаил, чем в иных представительницах собственного пролетарского класса. Все собирался спросить совета у брата, как быть с Зиной, но Василий вскоре уехал в Тифлис. Тогда Михаил изобрел в уме некую тихую гавань «для особых случаев», куда и поместил Зину.

Запали в сердце слова, сказанные братом в ночь перед отъездом:

— Вот ты, Миша, все пытаешь: как быть да что делать? Бывают, знаешь, такие шкуры на земле, что плюнул бы, да слюны жалко. Ты его поднимаешь в атаку за лучшую жизнь, а он: «Чай, у меня не две жизни. Пойдешь за лучшей, глядишь, и плохую-то потеряешь». Можно, конечно, и так прожить. Но я знаю других людей, великих людей — большевиков. Они, брат, жизнь измеряют не годами, а пользой ее для революции. Боятся они не смерти, а бестолковой смерти. Без них, как без Коперника, и земля не вертелась бы. А ты говоришь: как быть, что делать? Равняться по ним — вот что. Землю поворачивать своими руками — вот что.

После отъезда брата Михаил вместе с Ибрагимом, Алибеком и Ленькой вступили в комсомол.

Меньше года минуло с того дня. И вот Михаил стал чекистом. В пятнадцать лет очутился он на передовой линии огня, и жизнь его обрела цель и смысл. Это была большая удача. Ею он обязан брату и комсомолу. «И никогда, — сказал он себе, — никогда ни тебе, братишка, ни тебе, Кафаров, ни тебе, Логинов, не придется краснеть за меня. Нет, не придется».

7

Едва открыв глаза, Михаил вспомнил, что он больше не ученик высшего начального училища, а чекист. Из горницы сквозь приоткрытую дверь проникал свет. Сорвался с постели, выглянул из «темной» — ходики на столе показывали семь. Не проспал!

Оделся, заглянул в зеркало и остался недоволен. Кургузый пиджачишко, коротковатые брюки, тапочки — вид далеко не чекистский. Можно было понять Алибека и других ребят. Вчера они зашли за ним. В Доме красной молодежи проводилось первое занятие комсомольского отряда ЧОНа — изучение материальной части винтовки. Михаил проводил друзей до угла Цициановской.

— Дальше шагайте одни, ребята. Я ведь не в ЧОНе.

— Как не в ЧОНе? — округлил глаза Алибек. — Такой джигит...

— Меня приняли на работу в Чека.

Алибек окинул его с ног до головы, перевел взгляд на друзей, и покрутил у виска пальцем. Ибрагим и Ленька захохотали так, что пробегавшая мимо собака шарахнулась на мостовую.

— Что вы ржете, несчастные авары! — прикрикнул на них Алибек. — Человека завтра назначат командовать всеми вооруженными силами республики! Так отдайте ему честь!

— Обормоты, — беззлобно сказал Михаил и повернулся, чтобы уйти.

— Слушай, неужели не врешь?! — удержал за рукав Ибрагим.

— Не вру.

— Ну, здо-орово! Оружие выдали?

— Пока нет.

Это убедило друзей окончательно. Если бы человек врал, он бы непременно приплел пару пистолетов, что сейчас как назло лежат в столе, ключ от которого потерян.

Михаил попросил Ибрагима, как самого серьезного, зайти к директору училища и сказать, чтобы фамилию Донцова вычеркнули из списка учащихся.

— Только дома не проболтайтесь. У меня отец и мать ничего не знают. И вообще, не распространяйтесь об этом.

— Кому говоришь? — обиделся Алибек. — Не понимаем разве? Считай — могила.

...Да, вид у него совсем не чекистский. Но, может, оно и лучше. Для маскировки. Мало ли какое дадут ему сегодня задание!

Из дому вышел опять с учебниками под мышкой, будто в училище. Оставил их в темном углу под лестницей.

Ровно в девять Михаил стоял перед дверью, над которой в бронзовом овале тускло поблескивала цифра 45. Раньше в здании, как видно, располагалась гостиница.

С утра в коридорах и на лестнице было людно. Туда-сюда с деловым видом спешили сотрудники. Большинство в черных кожаных тужурках. Почти у каждого с правого бока тужурка оттопыривалась, из-под нее выглядывала кобура.

Люди входили и в комнату № 45. Оттуда доносился говор, стрекот пишущей машинки; иногда в басовитые мужские голоса вплетался женский дискант.

Михаил собрался с духом и вошел. В большой светлой комнате с высокими лепными потолками стояло пять или шесть канцелярских столов, громоздкий темный шкаф. Прямо напротив, около окна стучала на «ремингтоне» молоденькая машинистка. Круглолицый парень лет двадцати с русым чубом в накинутой на плечи студенческой тужурке, присев на край стола, ей диктовал. Другая машинистка, закладывая в машинку бумагу, что-то говорила смуглому юноше в цивильном костюме, по виду азербайджанцу. Он молчал и хмурился.

Тот, что в студенческой тужурке, обернулся на стук двери.

— Я к товарищу Холодкову, — предупреждая его вопрос, сказал Михаил.

Парень молча кивнул куда-то вправо, и Михаил увидел белую двухстворчатую дверь, ведущую в смежное помещение.

Он осторожно постучал. Никакого ответа. Заглянул в кабинет. Слева в простенке между окнами за письменным столом сидел вчерашний сурового вида мужчина, который помог Михаилу открыть входную дверь и назвал его «коллегой». Мужчина оторвался от бумаг, нетерпеливо бросил:

— Входите, входите.

— Мне товарища Холодкова.

— Я, я Холодков. В чем дело?

Михаил переступил порог, осторожно прикрыл за собою дверь. Он успел рассмотреть своего начальника. На худощавом продолговатом лице нездорового землистого оттенка выделялись две глубокие борозды. Они спускались от крыльев носа и окаймляли рот, отчего челюсти казались выпяченными. Светлые, глубоко посаженные глаза почти закрывались густыми бровями. Все это вместе сообщало Холодкову вид суровый и неприветливый. Он выглядел лет на сорок, и только чуть волнистая, расчесанная на косой пробор шевелюра да по-молодому звучный приятный голос противоречили такому впечатлению.

Сбивчиво, то и дело без нужды ссылаясь на Кузнецова, Михаил объяснил, кто он и зачем пришел.

— А! Ну, знаю, знаю, — вставая из-за стола, сказал Холодков. — Проходите, садитесь.

У него была манера говорить быстро, нетерпеливо, точно он досадовал на непонятливость собеседника. Впрочем, как убедился впоследствии Михаил, чужую речь, даже многословную и путаную, он никогда не перебивал.

Холодков усадил Михаила к столу, сам остановился напротив, опершись руками о спинку стула.

В дверь кто-то заглянул.

— Тихон Григорьевич, вызывали?

— Я занят. Подождите минут пять.

Холодков приподнял стул и пристукнул ножками, будто поставил точку.

— Знакомство, наше, товарищ Донцов, много времени не займет. Рассказывать о себе вам нечего, поскольку вся ваша биография впереди.

Он улыбнулся, старившие его морщины перестали бросаться в глаза, и Михаил понял, что Холодкову не больше тридцати лет.

— Как ваше имя?

— Михаил Егорыч.

— Ну, Егорычем вы еще успеете стать. Позвольте уж, коллега, попросту называть вас Мишей. Не возражаете? Тогда я введу вас в курс дела.

Михаил подался вперед, насторожился. Вот сейчас он получит первое задание. Сейчас наступит момент, с которого начнется жизнь, полная борьбы и опасностей...

— Вам, Миша, мы поручаем вести делопроизводство нашего отдела. Придется регистрировать документы, отправлять почту, словом, вести дела канцелярии. Кроме того...

В глазах Михаила отразилась такая растерянность, такое откровенное отчаяние, что Холодков прервал себя на полуслове.

— Что-нибудь непонятно?

— Нет... понятно... Только я думал... Я хотел...

— А-а, разочарованы! — догадался Холодков. Насмешливо щуря глаза, отчего они совсем спрятались под густые брови, спросил: — Вы сколько-нибудь представляете нашу работу?

— Конечно... Вылавливать врагов Советской власти... заговорщиков...

Зазвонил телефон на столе — черная коробка с высоким рычажком, напоминавшим вилку, и с надписью «Эриксон и К°». Холодков снял трубку, сказал: «Хорошо, хорошо. Буду». Пригладил волосы, походил туда-сюда, шагнул к окну, заглянул на улицу.

Створки были распахнуты наружу. С улицы тянуло теплом. Прикрыл окно, створки опять разошлись. Попробовал запереть, но задвижка, видно, перекосилась, — оставил как есть. Сказал задумчиво:

— Значит, вылавливать заговорщиков?.. В общем-то правильно. — Быстро повернул голову, посмотрел на Михаила из-за плеча сверху вниз остро, весело. — Конечно, знаете, как это делается?

Михаил сидел ни жив, ни мертв. Возьмут да прогонят: привередники, скажут, нам не нужны. Раскаивался: зачем вылез со своими дурацкими желаниями? Да слишком уж неожиданно получилось — ведь в голову не приходило, что могут определить в канцелярию.

Холодков достал из ящика стола папиросу, покатал между пальцами, заговорил быстро и резко:

— Допустим, не очень знаете, но полагали, что тут перед вами выложат подробные инструкции, и вы все в мгновенье ока постигнете. Так вот, коллега, если хотите работать у нас, постарайтесь как можно быстрее избавиться от школярских привычек. Всероссийская Чека существует около трех лет. Наше учреждение — меньше года. Инструкций нет. Подавляющее большинство наших сотрудников — безусые юнцы вроде вас. Я — недоучившийся студент юридического факультета, прапорщик военного времени. Начальник секретно-оперативной части — недавний матрос. Учить вас некому и некогда. Потому и ставим вас к делопроизводству. Обвыкайте, присматривайтесь и учитесь. Сами. Чем скорее, тем лучше. Есть голова на плечах, преданы делу революции, — получится чекист. Я полагаю, так и будет — вас рекомендовал комсомол. А там посмотрим...

Холодков подошел к окну, опять попытался прикрыть створки и опять безуспешно.

— Надеюсь, вы меня поняли? — услышал Михаил после короткой паузы.

— Понял. Я готов.

Он встал. Под пытливым взглядом Холодкова невольно вытянул руки по швам.

Холодков, должно быть, понимал, что происходит в его душе. Улыбнулся спокойно, по-доброму.

— Превосходно. Пойдемте, познакомлю с секретарем отдела Спиридоновым, он вам все объяснит.

В пять часов Михаил отправился домой. Вместе с другими спустился в вестибюль. Среди сотрудников Чека он выделялся своей потрепанной одежонкой и подчеркнуто серьезным выражением лица. Еще на лестнице вынул из кармана пропуск — книжечку с тисненой надписью на обложке «Азербайджанская Чрезвычайная Комиссия». Показал часовому красную обложку. Однако часовой задержал его, развернул пропуск, внимательно заглянул в лицо, потом на фото. Возвращая красную книжечку, недовольно буркнул:

— Предъявляй в развернутом виде.

На улице было свежо — днем прошел дождь. Пахло мокрым асфальтом.

Михаил неторопливо шагал по Кооперативной и перебирал в памяти события первого трудового дня.

После разговора Холодков вышел вместе с Михаилом из кабинета, подвел к круглолицему парню в студенческой тужурке.

— Вот, Костя, рекомендую: наш новый работник товарищ Донцов. Прибыл по путевке БК КСМ. Будет заниматься регистрацией. Покажи товарищу, что и как.

С этими словами Холодков скрылся в кабинете, жестом пригласив туда двоих сотрудников, видимо тех, что заглядывали в дверь.

Стук пишущих машинок оборвался как по команде. Обе машинистки воззрились на новичка с откровенным любопытством. Ту, что сидела поближе, Михаил успел рассмотреть. Это была темноглазая брюнетка с очень белой кожей и крошечной родинкой на щеке. Согласно моде, стремящейся подчеркнуть женское равноправие, она носила короткую мужскую стрижку. Но искать в этом социальный смысл, пожалуй, не стоило — просто короткие волосы были ей к лицу. Судя по ее оживленному, смелому взгляду, подрагивающим от сдерживаемого смеха губам, она была хохотушка, выдумщица и не лезла за словом в карман.

— Так вы будете работать у нас в канцелярии? — спросила она. — Это очень приятно...

В голосе ее слышалась простодушная заинтересованность, явно не вязавшаяся с ее наружностью, и чуткий к насмешкам Михаил тотчас насторожился.

— Наши мужчины такие сухари — каждое свое слово ценят на вес золота...

Вторая машинистка — шатенка, подстриженная так же, как и ее подруга, фыркнула.

Секретарь отдела Костя Спиридонов, торопливо дописывавший какую-то бумагу, на миг оторвался от работы, бросил на девушек строгий взгляд.

Один только смуглый юноша в цивильном костюме держал себя так, будто находился в комнате один. Сжав ладонями виски, он изучал какой-то документ и, пожалуй, не видел и не слышал происходящего вокруг.

— Давайте знакомиться, — продолжала брюнетка, на которую недовольство Кости не произвело ровно никакого впечатления. — Меня зовут Сима, ее, — она кивнула на подругу, — Шура. А вас? Михаил? Славно. Простите за нескромный вопрос, Михаил: сколько вам лет? Вы на редкость хорошо сохранились.

Шура низко склонилась над машинкой, плечи ее заходили ходуном. Сима закусила губу. Но глаза выражали простодушие и невинность.

Мысленно посылая ее ко всем чертям, не дрогнув, однако, ни единым мускулом, Михаил сообщил, что с первого февраля ему пошел восемнадцатый год. Внутренне напрягшись, он готовился отбить следующий выпад. К счастью, не успела веселая Сима рта раскрыть, как Костя Спиридонов отложил ручку и, взяв Михаила под локоть, сказал:

— Не обращай на них внимания, товарищ Донцов. Работа у них скучная...

Он подвел Михаила к одному из столов, что находился в углу, между дверью, ведущей в коридор, и дверью кабинета.

— Не обижайтесь, Миша, — сказала Сима им вдогонку, оставив за собою последнее слово.

Костя коротко вздохнул, как бы предлагая Михаилу взять за образец его собственную, Костину, выдержку.

— Значит так, — сказал он, откинув пятерней сползший на брови чуб, — здесь твое рабочее место. Во-первых, — он назидательно поднял указательный палец, — вот в этой книге, — отпер выдвижной ящик стола, достал большую канцелярскую книгу, — будешь регистрировать информацию, которая поступает в наш отдел. Во-вторых, старайся писать грамотно, коротко, но внятно. И, в-третьих, крепко запомни: дело это секретное. Тебе доверяется жизнь людей. Сболтнешь где лишнее — и ша, человека нет. Врагу только намек дай, дальше он сам сообразит. Так что о работе ни с кем ни слова. Ни с отцом ни с братом. Наш отдел входит в СОЧ. Ясно?

— Ясно. А что такое СОЧ?

— Секретно-оперативная часть. Подписку о неразглашении служебной тайны давал? Ну вот. Распорядок дня такой: с девяти до пяти — работа, с пяти до девяти вечера — перерыв. С девяти до двенадцати — опять работа. Не заскучаешь. Прими ключ, не потеряй смотри.

Костя отошел к своему столу. Михаил остался один на один с регистрационной книгой. Секретарь ему понравился. Особенно тем, что без церемоний перешел на «ты».

Ровно стрекотали машинки. В дальнем углу тихонько, точно мышь, шелестел бумагами смуглый юноша. Иногда стрекот машинок прерывался, и девушки перекидывались двумя-тремя фразами, которые непременно сопровождались хихиканьем. В их разговорах фигурировали то Костя, почему-то именовавшийся «классной дамой», то какой-то «коллега» (под этим прозвищем нетрудно было узнать Холодкова), то человек по имени Поль. Михаила удивляло, почему столь легкомысленные девицы работают в Чека, да еще в самом секретном отделе. «Это же находка для врага! — мысленно возмущался он. — И бубнят и бубнят, как сороки».

Демонстрируя свое полное к ним презрение, Михаил ни разу не поднял на девиц глаза. Углубился в регистрационную книгу. Сосредоточиться на работе было нелегко, потому что то и дело через комнату в кабинет Холодкова и обратно, грохоча сапогами, проходили сотрудники. Громко здоровались с Костей, с машинистками, подходили к ним, восклицали: «А как тут поживает наша интеллигенция?» Перебрасывались шутливыми замечаниями о каком-то Вовке, у которого пьяный дантист вместо больного зуба выдрал коронку. Но чаще всего шутки касались вопроса о том, скоро ли Сима или Шура позовут на свадьбу и какому счастливцу предстоит занять место жениха. Вся эта болтовня порождала в душе начинающего чекиста сложное чувство. Оно имело горьковатый привкус, словно Михаила в чем-то обманули или обидели невзначай. Разве такими он представлял себе чекистов? Треплются с этими мещанскими дурами. Брат Василий позволил бы себе такое? Ни строгости, ни боевой решительности в глазах. Наверное, тоже канцеляристы. Во всяком случае не те, кто с риском для жизни вылавливает врагов, подставляет под пули грудь. И зачем только носят револьверы у пояса? Время близилось к полудню, когда подошел Костя.

— Ну как, разобрался?

— Разобрался, — хмуровато сказал Михаил.

— Тогда пошли обедать. Есть-то хочешь?

Вопрос показался Михаилу странным. Есть он хотел всегда. С весны восемнадцатого года. Ощущение голода стало привычным. Хорошие продукты можно было приобрести лишь на Кубинке, где процветал черный рынок. Буханка хлеба стоила там многие миллионы — всего отцовского жалованья достало бы разве что на осьмушку. Семья жила на три скудных пайка. Сестра Катя состояла чертежницей в конторе бурения, Надя работала машинисткой в Наркомате юстиции. На три карточки выходило чуть больше фунта хлеба в день. Самым изысканным блюдом считался горох. Изредка, раза два-три в году, появлялся на столе чурек.

Михаил давно забыл ощущение сытости.

Костя правильно понял его молчание.

— Талоны в столовую не получал? Айда в АХЧ, там оталонят.

Административно-хозяйственная часть помещалась на первом этаже. Михаилу дали талоны на неделю вперед.

Столовая — продолговатое полуподвальное помещение с низкими сводчатыми потолками — бывший духан, — находилась неподалеку, в доме через улицу. На первое подали жидкий пшенный суп и осьмушку ржаного хлеба. В супе, кроме пшенных хлопьев, плавало бледное перышко лука и две-три звездочки жира неизвестного происхождения. Радужными переливами они напоминали мазут. На второе была пшенная каша такой густоты, что хоть ножом режь. И первое и второе явно готовилось в одном котле.

Михаил обедал, в одиночестве. Костю, едва он появился в столовой, позвали к столу, занятому компанией сотрудников. Оттуда доносился веселый смех. Михаилу сделалось грустно. Более всего ему хотелось поскорее стать своим в этой среде.

Чем ближе подходил Михаил к дому, тем неотвратимее вставал перед ним вопрос: как объяснить родителям предстоящие ежевечерние отлучки? Дело, однако, решилось просто и не потребовало изощренного вранья.

— Где тебя нелегкая носила до сей поры? — поинтересовалась мать.

Отец молчал. После ссоры он чувствовал себя не то чтобы виноватым, а растерянным — не знал, как обращаться с сыном.

Михаил сказал, что был в Доме красной молодежи, что там же его накормили обедом, поскольку он теперь боец ЧОНа и что сегодня, так же как завтра и в последующие дни, им, чоновцам, предстоит дежурить по вечерам.

— Само собой, — неожиданно согласился отец, — харчи надо отрабатывать.

Такая сознательность примирила Михаила с отцом. Желая ему угодить, он раскрыл учебник географии и сделал вид, будто занимается. Егор Васильевич ходил по квартире довольный, — видать, парень за ум взялся.

Между тем Михаил думал вовсе не о географии. Он изыскивал возможность увидеться с Зиной. До сих пор их встречи были случайны. Он ни разу не отважился постучаться в дверь к Лаврухиным или вызвать девушку каким-нибудь иным способом.

Около восьми, ничего не придумав, отправился на Воронцовскую. На дворе сгущались сумерки. Чистильщик Варташа укладывал в деревянный сундучок свой нехитрый инвентарь. За горою, над Баиловым, будто подернутый сиреневым пеплом, догорал закат. В густеющей синеве неба угадывались первые бледноватые звезды.

Теплые притушенные вечерние краски показались Михаилу необыкновенно красивыми. Им овладела непонятная, терпкая грусть. Перед нею все остальное отступило на второй план. Даже привычное ощущение голода пропало. Такого с ним еще не было. Но ведь до вчерашнего утра ни одна девушка и не целовала его. Надвигалось что-то огромное, неизведанное, пугающее и вместе с тем желанное. Жизнь вступала в новую колею, оставив позади детство и отрочество.

Во двор дома Лаврухиных Михаил проник из соседнего двора, перебравшись через стену. В темноте угодил в мусорный ящик, смердящий нечистотами, но зато избежал опасности столкнуться в калитке с сестрой или Ванюшей. Как им объяснить позднее посещение?

Из трех лаврухинских окон, выходивших во двор, светилось только одно, крайнее. Свет был слабый, видно от настольной лампы. Зина, наверное, сидела за книгой. Из-за дальнего угла дома, от калитки, доносились детские голоса. Там играли дети. Возможно, среди них Колька, старший племянник. Увидит — объясняйся тогда.

Михаил укрылся за сараем, бывшей конюшней. До заветного крыльца рукой подать, но дверь закрыта наглухо. Постучаться? А если вылезет сам Милий Ксенофонтович? Да и она выйдет, — тоже долго задерживаться нельзя: отец услышит стук.

Постучать легонько в окно? Если встать на цыпочки, можно дотянуться. Ну, а вдруг Милий Ксенофонтович в той же комнате?

Взгляд Михаила упал на водосточную трубу. Она четко выделялась на светлом фоне. От нее до оконного проема метра полтора... На уровне подоконника — карниз. Белая занавеска лишь на три четверти закрывает окно. Значит, поверх нее можно заглянуть в комнату, как-нибудь привлечь внимание Зины... Михаил перебежал двор, осторожно, чтобы не наделать шуму, вскарабкался по трубе на уровень окна. Ступил на узкий — только-только подошвы уместились — карниз. Нащупал край оконного проема, перехватился... Встал на покатый выступ окна. Перевел дух и заглянул в комнату. То, что увидел, показалось настолько неправдоподобным, что в первый момент он подумал: не галлюцинация ли. Напротив окна, боком к столу, сидел Гасанка Нуралиев. В его руке дымилась папироса.

На лицо Гасанки падала тень от настольной лампы, и все же Михаил хорошо рассмотрел его надменное лицо. Гасанка молча смотрел на кого-то, кто находился перед ним по другую сторону стола. Занавеска мешала увидеть этого второго, но у Михаила даже не возникло вопроса, кто он. Само собою разумелось — Зина. Из комнаты не доносилось ни звука.

Две-три секунды понадобилось Михаилу, чтобы прийти в себя. Прежде всего он испугался, как бы его не обнаружили. Мысль об этом была невыносима для его гордости. Рискуя сорваться, он одним махом перебрался к трубе и соскользнул вниз. Огляделся вокруг. Первым его побуждением было схватить булыжник и запустить в окно. Вторым — ворваться в комнаты и перевернуть все вверх дном. Это намерение тотчас сменилось иным, более достойным мужчины: дождаться, когда Гасанка выйдет, избить его до полусмерти у нее на глазах и гордо удалиться, не удостоив ее ни единым словом. Однако от этих великолепных поступков Михаила удержало одно трезвое соображение. Оно всплыло в мозгу подобно глыбе льда в озере кипящей магмы. У него в кармане лежало удостоверение сотрудника Азчека. Еще два дня назад он мог драться, как простой пацан, не очень отвечая за свои поступки. С сегодняшнего дня все его действия взвешиваются на иных весах, оцениваются по другой, более строгой шкале. Не имеет права сотрудник Чека вести себя, как мальчишка.

Михаил взобрался на смердящий мусорный ящик и перелез в соседний двор. Она — чудовище. После всего, что произошло вчера, любезничать с его смертельным врагом, впустить в дом... Нет, видно буржуй так и льнет к буржую... И как ловко скрывала свое знакомство с Гасанкой. Глазом не моргнув, выслушала рассказ о драке. Притворно сочувствовала... О... Змея!.. Подлая змея... И вовсе, вовсе не красивая...

На работу он пришел мрачный, разбитый, почти больной.

8

Продукты подходили к концу, и Милий Ксенофонтович полдня проторчал на Парапете. Под вечер подвернулся «жучок», скупавший бриллианты. За кольцо с камнем в шесть каратов дал четыре банки мясных консервов английского производства, головку сахару и пять фунтов муки-крупчатки.

Да-с, апокалипсические времена. За кольцо в девятом году он отвалил полтыщи. А еще говорили — политэкономия... Толстые книжки писали. Количество труда-де обусловливает стоимость. Чепуха-с! Вся политэкономия умещается у человека в желудке.

Очутившись в своей комнате, не без труда отодвинул гардероб, открыл железную дверцу вделанного в стену шкафчика, сунул туда узелок с продуктами и поставил гардероб на место.

Заглянул в смежную комнату к дочери. Зина лежала в постели, света, несмотря на сумерки, не зажигала.

Встревожился.

— Что с тобой, дочь? Не заболела ли, не приведи бог?

— Не знаю... Нет. Так, голова что-то.

— А-а, не я ль тебе говорил: нельзя столько читать, нельзя!

Собственно, когда уходил днем, она не читала, а писала в дневник. И личико у нее было при этом какое-то воспаленное. Теперь угол дневника — толстой тетради в коленкоровом переплете — торчал из-под подушки.

Милий Ксенофонтович положил ладонь на лоб дочери. Жара, слава богу, кажется, нет... Вот и пойми тут... Девице без малого шестнадцать...

— Может, поешь или чайку?

— Не хочу, папа, я лучше полежу — пройдет...

— Ну-ну-ну, полежи...

Вернувшись к себе, Милий Ксенофонтович включил настольную лампу, достал кое-какие счетные книги и принялся их изучать. Еще недавно по вечерам он увлекался раскладыванием пасьянсов. Карты неизменно предрекали конец большевизма. Впрочем, что они могли еще показывать, если всякому здравомыслящему человеку и без карт ясно: дни хамской власти сочтены. Поэтому решил Милий Ксенофонтович заняться более практическим делом: подсчитать гуртом все убытки, нанесенные ему революцией. Убытки он исчислял не только в рублях. А забвение людское, попрание прав — какими деньгами оценишь?

В свое время Милий Лаврухин был известным в Баку человеком. Владелец трех доходных домов, мыловаренного завода, солидного пакета «золотых» нобелевских акций, член городской думы, член благотворительного общества имени вдовствующей императрицы Марии Александровны, он считался просвещенным коммерсантом. Значительное грубоватое лицо с коротко постриженными усами и аккуратной седой эспаньолкой, обходительность, умение к случаю проявить добродушие и широту взглядов располагали к нему людей, вызывали доверие. Никому из тех, кто имел дело с этим благообразным, отлично владевшим литературной речью стариком, в голову не могло прийти, что родился Милий Ксенофонтович в молоканском селе неподалеку от иранской границы, что лет тридцать пять назад собственноручно обрабатывал свой крестьянский надел и был неграмотен. Он разбогател на торговле скотом. Весной покупал в Иране гурты мосластых изголодавшихся коров и овец, нанимал пастухов. Скот перегоняли через границу, выгуливали на вольных пастбищах, и хозяин по хорошей цене продавал их мясоторговцам.

Милий Ксенофонтович не любил вспоминать о тех временах. Кем он тогда был? Сермяжной шкурой. Вышел на настоящую дорогу. С хорошим капиталом обосновался в Баку, начал по льготным ценам скупать участки, строить дома, женился на девушке из благородных — дочери чиновника, состоявшего при особе наместника. Не пришлось вместе дожить до преклонных лет — умерла жена за год до войны.

Сын Александр (крещен в день тезоименитства его императорского величества государя Александра Третьего) рос парнишкой здоровым, смышленым и бойким. От матери унаследовал благородное дворянское обличив, от отца — мужицкую силу характера, цельность, сметку. Однажды, еще будучи гимназистом, во время летних вакаций, на строительстве новой дачи в Мардакянах в день научился у каменщика класть стены, да его же, побившись об заклад, кто скорее подведет свою часть под крышу, и обставил. В четырнадцатом году ушел на фронт. А через три года на побывку после ранения приехал с золотыми погонами поручика, с тремя «Георгиями» за храбрость.

Александр получил назначение в штаб Юго-Западного фронта. Изредка писал письма. Радовался Милий Ксенофонтович; сын служит в штабе, подальше от германских снарядов и поближе к генералитету. Да, видно, сглазил... С ноября семнадцатого как отрезало. Ни писем, ни иных вестей. То ли убит на гражданской, то ли ушел с генералами за границу...

Зная монархические убеждения сына, Милий Ксенофонтович ни на секунду не сомневался, что тот воевал на стороне белой армии, за восстановление «законного порядка», за «единую и неделимую Русь-матушку».

Одно утешение осталось — дочь Зина. Обличием вышла в мать — с первого взгляда видна дворянская порода. Иной бы, может, посчитал, что по нынешним временам это ни к чему. Но Милий Ксенофонтович воспринимал «нынешние времена» только как неприятный эпизод. Было татарское иго, было «смутное время», было нашествие двунадесяти языков — все прошло. И это пройдет. Почему? Да потому, что не может такое продолжаться долго. Не может — и все тут. Не бывает такого. Не бывает, чтобы человека ни за что ни про что, без суда и следствия лишали прав состояния, чтобы цена нобелевских акций падала до цены бумаги, на которой они напечатаны, чтобы домовладелец превращался в жильца коммунальной квартиры.

Право на частную собственность представлялось ему таким же естественным, как право дышать окружающим воздухом. Крутые действия большевиков вызывали у него не столько злобу, сколько недоумение. Помилуйте, это даже любопытно! Разве только в дурном сне увидишь... Но дурные сны не бывают продолжительны. Слава богу, на Россия свет клином не сошелся, цивилизация еще не погибла. Не сегодня-завтра Антанта двинет несметные полчища. У нее тоже немалые денежки здесь пропадают, а тамошние дельцы, не в пример нашим, народ дошлый...

То-то пойдет потеха... Нет, мыловарам-то каково будет? Ведь в прошлом году взашей выгнали его с завода... Дурни, дурни... Куда глаза-то денут от великой стыдобушки, когда огрудят крыльцо да бухнутся на колени, вымаливая прощение. Что же делать — простим... Только уж насчет убытков — шалишь: все вернут до полушки.

Ну, а большевичков-разбойничков, коих рабочие же и повяжут, закуют в колодки и повезут в клетках, как Емельку Пугачева, в Москву. Предоставят рабов божьих на лобное место. Выйдет палач с топориком и полетят головушки. Много полетит, ох много!

То-то иностранцы посмеются: «Ну, Расеюшка, целый мир распотешила!» Посадят в Петрограде царя Михаила или Кирилла, а при нем своего министра. И пойдет он нашу «великую и малую и белую» уму-разуму учить.

Иногда лютой змеею вползала трезвая мысль: а ежели они не бандиты и не грабители? Одежду, золотые часы с цепочкой, хрусталь не взяли, хотя и не скрывал. Обстановку тоже оставили. Поют: «Мы наш, мы новый мир построим...» Строить собираются... Ну, как построят! Мыловаренный-то работает...

Подчиняясь инстинкту самосохранения, он отвергал эти думы. Признать их правильными значило признать свой конец. Он не мыслил существования без власти, которую давала ему частная собственность. И если новый мир отвергает ее, то для Милия Ксенофонтовича нет места в новом мире.

...В тишине Милий Ксенофонтович услышал легкий скрип ступенек. Кто-то взошел на крыльцо. В дверь постучали. Милий Ксенофонтович недоумевал, кто бы это мог быть. Люди его круга с наступлением темноты старались не выходить из дому.

Спрятал в ящик стола счетные книги, вышел в прихожую. Раньше отсюда вела дверь в кухню, но теперь она была заколочена. Кухней пользовались жильцы. Вход в дом у них тоже, слава богу, отдельный — через парадное крыльцо.

Стук повторился.

— Кто там?

— Здесь живет гражданин Лаврухин?

Легкий акцент выдавал азербайджанца. Голос был молодой, принадлежал скорее всего подростку, и это несколько успокоило Милия Ксенофонтовича.

— Кому и зачем, позвольте спросить, я понадобился?

— Письмо вам.

— Письмо носит почтальон, да и то по утрам, а не на ночь глядя. От кого письмо?

— Не знаю. Меня просили доставить и ответ принести.

Милий Ксенофонтович постоял в раздумье. Черт его знает... Словно для них почта не существует. Попросить бы сунуть письмо в щель, да дверь сделана добротно, ни единой щели в ней не сыщешь. Из кухни доносились приглушенные голоса жильцов, шипение примуса. В случае чего можно на помощь позвать.

Повернул ключ, отодвинул щеколду. На крыльце стоял парень в каракулевой папахе, в приличном костюме.

— Входите.

Милий Ксенофонтович тщательно запер за посыльным дверь, провел в свою комнату. На вид парню было лет шестнадцать, не больше. Физиономия вполне добропорядочная, если не считать ссадины под глазом. Указал на стул:

— Извольте садиться.

Сам сел в простенок, рядом с окном: в случае чего можно стекло разбить и караул крикнуть.

Посыльный снял папаху, выложил на стол самодельный конверт из синей оберточной бумаги. Затем достал папиросу и, перед тем как закурить, попросил разрешения, чем окончательно расположил к себе хозяина. Конверт был заклеен. Милий Ксенофонтович достал нож для разрезания бумаги, распорол конверт, извлек вдвое свернутый лист довоенной почтовой бумаги. Развернул... И только благодаря многолетней привычке владеть собою в присутствии чужих людей удержал возглас радости и удивления.

Узнал почерк Саши, пропавшего сына. С минуту Милий Ксенофонтович сидел неподвижно, давал время уняться сердцебиению. Тотчас сообразил: коли посыльный не знает, от кого письмо, то, стало быть, и знать не должен.

Спокойным, размеренным жестом придвинул к себе настольную лампу, прочитал:

«Дорогой папа, обнимаю тебя. —

Строки начали расплываться. Некоторое время невидящими глазами смотрел на письмо. Посыльный не должен заметить его волнения. Трудным усилием заставил отступить слезы. —

Я знаю, — читал он дальше, — что, благодарение богу, вы с Зиной живы и здоровы. Для меня это большое счастье. Вы, верно, и ждать меня перестали. Не удивительно, если так: я прошел через огонь, в котором сгорели десятки моих товарищей. Сейчас нахожусь в Баку. По причинам, о которых тебе нетрудно догадаться, существую нелегально, под чужим именем. Не исключено, впрочем, что обстоятельства приведут к родным пенатам. В связи с этим прошу тебя осторожно выяснить один деликатный вопрос. Мою сестрицу видели в обществе пролетарского юноши, некоего Донцова Михаила. Сей кавалер со вчерашнего дня является сотрудником Чека. Необходимо, папа, исподволь выяснить через Зину, что их связывает, когда, при каких обстоятельствах и почему они познакомились. Особенно важны мелочи — о чем они говорят и т. п. Если тебе все известно, то немедленно изложи в письме и отправь его с посыльным. Разумеется, в конверте, т. к. посыльному незачем знать содержание нашей переписки. Если же мое сообщение для тебя новость, то, полагаю, для выяснения всех обстоятельств достаточно будет одного дня. Предложи посыльному явиться к тебе послезавтра в удобное для тебя время. Умоляю, будь осторожен, не руби с плеча, не требуй от Зины прекратить встречи с этим чекистом. Обнимаю и целую, папа. Письмо обязательно сожги, но так, чтобы этого никто не видел. Зина обо мне пока ничего не должна знать.

Твой любящий сын».

Милий Ксенофонтович долго охлопывал себя, прежде чем нащупал в кармане халата платок. Вытер запотевший лоб, виски. Сказал:

— За ответом, молодой человек... не имею чести знать имени-отчества, милости прошу через день часиков этак в пять. Засветло... Да-с.

Милий Ксенофонтович встал, привычно пошарил в пустом кармане. Посыльный слегка усмехнулся и высокомерно, даже слишком высокомерно для татарского юнца, заметил:

— Не трудитесь, господин Лаврухин, я в гимназии учился.

— Э-э... помилуйте... Я вовсе не то чтобы... на чай, положим, а так. Может, перекусите?

— Спасибо, не хочу. До свидания.

«Мальчишка! Молоко на губах не обсохло, а гонору...» — мысленно ругнулся Милий Ксенофонтович, запирая за посетителем дверь. Вернулся в комнату и рухнул на диван, давая волю чувствам.

Вот так сюжет! Сын нашелся, теперь с дочерью неладно. Недаром вчера утром она с каким-то парнишкой на крыльце балясничала. И в училище весело побежала. Не самый ли это чекист? Те-те-те, а ведь не зря он вокруг Зинуши крутится, не зря. Уж не пронюхал ли про тайничок, что в стене. Одних бриллиантов, не считая царских десяток да серебряной посуды, тысяч на сто спрятано в том тайничке... Ай-яй-яй-яй... Вот беда-то... Петля, чистая петля. Что делать? Что делать?..

Милий Ксенофонтович перечитал письмо, вышел в прихожую и сжег его в печке. Осторожно приоткрыл дверь в комнату дочери, вошел, затаился. Уловил чуть слышное ровное дыхание. Зина спала. На цыпочках прокрался к изголовью, нащупал угол тетради, высунувшейся из-под подушки, тихонько потянул. Спустя минуту сидел у себя, при свете настольной лампы листал дневник дочери. Ну вот и слава богу, и слава богу. Все узнаем без допросов... Добром-то слова не вытянешь... Характером вся в покойную мать, царство ей небесное. Не то, не то... Про учителей, про книги. Ага, вот оно. Сегодня, должно быть, написано. Милий Ксенофонтович уселся поудобней и стал читать.

«Я знаю его три с половиной года, но вчера увидела будто впервые. У него сильное лицо и ярко-голубые смелые глаза флибустьера». (Эко завернула! Флибустьер. Уж писала бы прямо — разбойник — в самую бы точку). «Раньше я не замечала (где уж тебе, дурочке, заметить?!) — то есть замечала, пожалуй, но меня это не волновало. А вчера, когда увидела его, приятно сжалось сердце. Он решителен, как Робеспьер, и беспощаден к своим слабостям, как отец Сергий. Он сказал, что уйдет из дому, и тотчас признался мне, что солгал. Я понимаю его. Как сильный человек, он презирает рисовку». (Эх, дочь, дочь, тебя он презирает за то, что летишь, как мотылек на огонь). «И еще он горд, очень горд, но вместе с тем деликатен. Его гардероб оставляет желать лучшего. Когда я предложила подарить ему папин пиджак (ого! вон до чего дошло! Отцовские пиджаки кавалерам раздаривать; Мало большевики сграбили, теперь родная дочь взялась), — он тотчас отказался (слава богу!), — но как-то так просто, не придавая этому значения, что у меня в глазах потемнело от любви к нему. (Вот те на! Отца грабят, а у нее в глазах темнеет — от любви... Не к отцу, не к брату, а к тому же грабителю. В шестнадцать-то лет! Экая напасть!) — Да, я его люблю. И он меня — тоже. Он признался все-таки и ужасно, ужасно смутился. Произошло это на улице, а вовсе не в цветущем саду и не в лодке во время шторма, как мне мечталось. Он еще ученик. Но я знаю, он многого добьется, у него цельный характер, в нем есть свежесть незаурядности... У меня такое чувство — все время хочется заботиться о нем. Я точно родилась заново, родилась с новым, горящим сердцем. Я удивительно как счастлива...»

Запись обрывалась — дальше были чистые страницы. Милий Ксенофонтович встал и начал расхаживать по комнате. Движение возбуждало мысль. Жизнь дельца приучила его не предаваться долго бесплодным сожалениям, а, крепко взяв в руки вожжи, управлять событиями.

Донцов, Донцов. Позвольте-ка... Да ведь это, надо полагать, сын бурового мастера Донцова, что снимает квартиру в доме на Сураханской. А здесь две комнаты в полуподвале, помнится, сданы его зятю. Теперь понятно, почему Зинуша знакома с Мишкой Донцовым. Их знакомству больше трех лет. А чекистом парень заделался только вчера. Отсюда следует, что Сашины подозрения гроша ломаного не стоят. И за тайник опасаться нет оснований.

Как с Зиной быть — вот задачка. Большевичкам скоро конец. И этого флибустьера ждет намыленная веревка. Спасать надобно Зинку, спасать. Можно бы, конечно, родительскую власть употребить... Да надо ли? Покуда ее любовь... фу! — пар один, девичьи грезы... А запрети — и всерьез разгорится. От запретов многие беды проистекают.

Есть иная зацепочка. Сказать Зинуше, что ее кавалер чекист, благо она о сем не ведает. Открыть про Сашу. Прячется, мол, от Чека. Что же отсюда воспоследует? Братом она гордится — герой — и никогда не выдаст. Боязнь за брата заставит ее держаться с кавалером настороже. Тут уж будет не до нежных чувств. Потому чекист — это не книжный флибустьер. Он, оглашенный, родных отца-матери ради своей революции не пожалеет. Зина — девочка не глупая, к семье приверженная, сама даст ему отставку. Тихо, мирно...

С величайшими предосторожностями Милий Ксенофонтович положил дневник туда, откуда взял.

9

Третий рабочий день, как и два первых, не принес ничего нового. Девушки машинистки, распознав в новичке человека не расположенного к зубоскальству, перестали его задирать. Михаилу было не до них. Чудовищное вероломство Зины Лаврухиной выбило его из колеи. С трудом высиживал положенные часы и никак не мог заставить себя заинтересоваться работой. Писать приходилось во много раз больше, чем на уроках в училище. За день правая рука уставала до ломоты. С горьким чувством посмеивался над собой: «Уж здесь-то изучу русский язык на все сто. После такой практики без экзаменов в академию можно».

Явившись в начале шестого домой, застал Ванюшу. Он вскочил навстречу, шумно приветствовал, похлопывая по плечам, по спине. В глазах его искрилось лукавство и улыбался он по-особенному, будто знал очень веселый анекдот, да не решался рассказать.

Из соседней комнаты доносился звонкий голосок племянника Кольки. Требовал каких-то объяснений от «тети Нади».

— Вот бабушка внука просит до завтра оставить. Придется. Видно, дети не больно балуют ее лаской да заботой.

Ванюша подмигнул Михаилу — что, мол, поделаешь, надо посочувствовать старушке.

Настасья Корнеевна вздохнула, обратила на зятя ласковый и погрустневший взгляд.

— Верно, верно, Ванюша, истинные твои слова. Пробери ты его, дома в глаза не видим.

— Ничего, мамаша, он парень исправный, плохого не сделает, — бодро заверил Ванюша. — Ну, я пойду. Миша, проводи до ворот.

— Да куда ж ты его, дай поесть, — встрепенулась Настасья Корнеевна.

— Сыт я, сыт! — уже из прихожей крикнул Михаил.

Едва вышли на улицу. Ванюша расхохотался — дал себе волю.

— Ну, брат, не ожидал от тебя такой прыти.

— Какой?

Михаил терялся в догадках. Не проведал ли Ванюша о его работе в Чека?

— Не знаешь? Ове-ечка!.. Эх, паря, золотой у тебя родственник. На!

Ванюша протянул клочок бумаги. Михаил выхватил, развернул. Крупным почерком, с завитушками, напоминавшими славянскую вязь, было выведено:

«Приходи на Парапет к шести. Средняя аллея, первая скамейка со стороны Ольгинской. Обязательно!»

Слово «обязательно» дважды подчеркнуто.

Лицо, шею Михаила точно кипятком ошпарило. Сглотнул слюну. Молчал.

— Да полно, не конфузься ты этак-то, — мягко сказал Ванюша, — а то, ей-богу, страшно: хлопнешься в обморок, возись с тобой. Дело-то житейское...

— Когда она?.. — вымолвил наконец Михаил.

— Да сейчас. Прихожу из депо — встречает у калитки. Глазки в землю, щечки, будто маков цвет. Так и так, Иван Касьяныч, не могли бы вы быть настолько добры... Почему не быть? Зашел домой, взял Кольку, тем паче, что бабка просила привести.

— Анне сказал?

— Зачем? Женский пол в такие дела допускать нельзя — сейчас всю округу оповестят, уж мне ли не знать? Ну, молодец Мишка. Девушка хороша, хоть и буржуйского роду. Она, ежели рассудить, так нашему брату нужна женщина рукодельная — прислуги не держим... Но и то сказать: нужда всему научит. Выхожу намедни, глядь, что за диво: лаврухинская дочка стираное бельишко на дворе развешивает... Нет, девка по всем статьям...

— Ванюша!.. — отчаянно, будто в него раскаленной иголкой ткнули, вскрикнул Михаил. — Ну, что мне?.. Что ты, как сваха?.. — В голосе слышались слезы. — Белье какое-то! — Сглотнул слюну. — Ты ее не знаешь... Она... с Гасанкой...

Не выдержал. Невозможно стало нести в себе эту тяжесть, разъедающую ядовитую боль. Рассказал все, как было. И про то, как по водосточной трубе лазил и про все остальное. Ванюше можно. Прошли в конец улицы, повернули, проскочили до угла Цициановской. Здесь Ванюша остановился и сказал:

— Ну, Михаила, тебе только в цирке выступать — ловко по трубам лазишь. Одно плохо... — указательным пальцем постучал сначала по лбу шурина, потом по стене.

— Чего? — не понял Михаил.

— Олух царя небесного — больше ничего. Ты куда свои ревнючие бельмы запускал? В комнату к папаше ее, Милию свет Ксенофонтычу. Очень просто мог старика в одночасье жизни решить. Глянул бы Милий на окно, а там этакая персона глазищами ворочает. Ну и дух вон...

— Как же... так? — жалко улыбнулся Михаил. — Откуда ты знаешь, чья комната?..

— Месяца два назад Колька заболел, так я толкнулся к Лаврухиным за аспирином. Дочка его честь по чести провела меня к себе, выдала целую пачку... Ее окно крайнее от улицы, а эти два — отцовские. Понял, голова?

Михаил стиснул в ладонях здоровую руку шурина.

— Ванюша, ты славный... Спасибо, Ванюша. Ты... Я никогда...

— Ну, ну, не задерживайся, беги куда зовут. Эх, влетит мне от мамаши — увел, скажет, парня не емши, не пимши... Сплети уж там что-нито поскладнее...

— Сплету, Ванюша, сплету! — весело пообещал Михаил и, не переставая улыбаться, зашагал через улицу.

У него не было часов, да и без них знал, что пришел на Парапет слишком рано. Однако четверть часа провести в одиночестве было, пожалуй, кстати.

Две аллеи, пересекаясь в центре, делили окружность сквера на четыре сектора. Третья аллея опоясывала сквер по периметру. Вдоль бровок тянулись сплошные заросли кустов боярышника. Летом они представляли собой непроницаемую для глаза зеленую стену. Кусты не подстригались с семнадцатого года и сильно разрослись. Но сейчас сквозь мешанину сучьев, на которых едва проклевывалась зелень, сквер просматривался насквозь и казался прозрачным. Развесистые акации, что поднимались за кустарником, только-только раскрыли почки и в лучах предзакатного солнца выглядели чуть размытыми, будто погруженными в зеленоватую воду.

«Трудовой» день «черной биржи» кончился, исчезли с аллей котелки и визитки. Сквер заполнила демократическая публика. Возвращаясь с работы, спешили служащие, прошла, оживленно переговариваясь, компания девушек — у каждой связка книг.

Михаил опустился на скамейку в конце аллеи, рядом с седеньким старичком в белой толстовке, полосатых брюках и пенсне — по виду бывшим учителем или чиновником. Сев вполоборота к старичку, из-за его головы, увенчанной соломенной шляпой-канотье, вглядывался в перспективу Ольгинской улицы. По ней вдаль убегали трамвайные рельсы туда, где торчало знакомое, скошенное с боков и похожее на корабль, здание.

«Так, значит, Гасанка приходил к старому Лаврухину, — в который раз повторял про себя Михаил, точно еще сомневался в такой возможности. — Интересно, зачем? Хотя, какое мне дело? Главное — Зина тут ни при чем. Хорош бы я был, если бы начал перед ней высказываться насчет Гасанки...»

Сердце вдруг подскочило к самому горлу. Только он мысленно произнес имя Гасанки, как увидел его самого, живого, из плоти и крови, в неизменной каракулевой папахе. Неторопливым шагом фланера Гасанка двигался по кольцевой аллее. Пересек выход на Ольгинскую и скрылся за стеною боярышника. Михаил не отрывал от него глаз. Сквозь просветы в сучьях он увидел, как Гасанка подошел к пустовавшей скамейке, сел, мельком взглянул направо, налево, достал толстую папиросу (должно быть, мирзабекьяновской фабрики), закурил.

Михаил не знал, что делать. Уйти? Неужели она назначила свидание им обоим, чтобы посмеяться? Тогда все!.. Больше он ее не хочет знать... Это... это уже просто... черт знает что... Глупо.

Гасанка посмотрел в сторону Михаила, тот быстро отклонил голову, спрятавшись за канотье старичка. Тотчас сообразил, что прятаться нет нужды, Гасанка все равно его не видит за густым переплетением сучьев, потому что от Гасанки до кустарника не меньше десятка метров.

Рядом с Гасанкой на скамейку сел щуплый молодой человек в потрепанной гимназической фуражке. Внимание Михаила он привлек потому, что обратился к Гасанке с какими-то словами. Одет он был в форменную гимназическую рубашку, перепоясанную широким черным ремнем — по всему, недавний гимназист. Примечательным показалось его лицо — широкий покатый лоб, под одну линию со лбом нос, широкий в переносице и слишком короткий. Физиономия эта напоминала кошачью или, скорее, рысью морду. Под стать рысьим были и глаза — круглые, немигающие.

«Гасанка, наверное, просто дожидался здесь этого типа», — чувствуя, как тает в груди напряженность, сообразил Михаил.

Так оно и было. Гасанка поднялся, оставив на скамейке синий пакет — похоже, с папиросами, — и пошел дальше по кольцевой аллее. Молодой человек с рысьим лицом сунул пакет в карман брюк, зевнул, потянулся, запрокинув руки и выгнув спину. Посидев еще с минуту, встал и вышел со сквера. Пересек улицу, задержался на углу Ольгинской, закурил. Миновал угловой двухэтажный дом, затем, словно бы спохватившись, повернул назад и вошел в ближайший к углу подъезд. Михаил поймал себя на том, что неотступно следил за «гимназистом», как про себя назвал он Гасанкиного знакомого. Подумал: Гасанка определенно спекулянт и сбывает папиросы. Впрочем, сейчас Михаил готов был простить ему и спекуляцию.

Он не видел, как подошла Зина. Она выросла перед ним точно из-под земли. В черном платье с белым кружевным воротничком и кружевными манжетами она выглядела совсем взрослой. На ее лице он не уловил оживления, радости от встречи. Напротив, оно было строгим, пунцовые губы плотно сжаты, и на чистом высоком лбу между бровей обозначилась едва заметная складка. Михаил почувствовал робость, жалко улыбнулся и немедленно возненавидел себя за эту улыбку.

Зина холодно поздоровалась, села рядом.

— Мне надо с тобой серьезно поговорить.

От ее ледяного тона у Михаила заныло в груди. Совсем не так представлял он себе свидание с любимой. Решил: «Наверное, видела, как я лазил на окно, и думает — хотел подсмотреть».

— Почему ты скрыл от меня, что работаешь в Чека?

У Михаила отлегло от сердца.

— А когда бы я сказал? Ведь всего три дня как работаю.

Его искренний, почти виноватый тон обескуражил Зину. Она ожидала, что Михаил станет отнекиваться, врать, постарается скрыть свою принадлежность к Чека. Собственная холодная надменность показалась ей глупой и оскорбительной. Пряча глаза, проговорила:

— Значит... ты не следил за мною... за нашей квартирой? И со мною... в общем, поддерживаешь знакомство, не потому что...

— Да что ты, Зина! — С недоуменной улыбкой Михаил прижал к груди ладони. — Зачем за тобой следить? Я... Я и не думал... Конечно... — Он хотел сказать: «Конечно, к твоему отцу ходит Гасанка, явно спекулянт», но вместо этого вырвалось: — Мало ли что — в Чека работаю? Значит, обязательно следить? Я же там просто бумажки переписываю — вот и все.

Он сам удивился своей искренности и полному отсутствию честолюбивых побуждений. А ведь еще позавчера, не испытывая ни угрызений совести, ни сомнений, собирался намекнуть Зине насчет подстерегающих его на каждом шагу опасностей, собственной неустрашимости и прочих героических качеств.

— Правда?

Зина подняла на него глаза. В них не осталось и следа недавней отчужденности. Взмах ресниц, густых и длинных, вызвал такое ощущение, будто теплая бархатная ладонь коснулась груди.

Михаил кивнул, не в силах вымолвить слова. Ее рука лежала на краю скамейки, он подвинул свою и коснулся мизинцем ее мизинца. Он затаил дыхание, отдаваясь волнующему чувству близости. Положил свой мизинец на ее, осторожно погладил. Потом накрыл ее руку ладонью. Оба молчали и смотрели в землю. Боялись встретиться глазами, потому что каждый знал, что́ найдет во взгляде другого.

— Проводи меня, — тихо сказала она.

Они шли, разговаривая о библиотеке, что около армянской церкви, о воробьях, о красках вечернего неба. Они шли рядом, то и дело совершенно непроизвольно касались друг друга плечами, и от этого ощущение их обособленности от остального человечества крепло и утверждалось.

Дойдя до дому, они немного постояли около калитки. Обоим не хотелось расставаться, но и торчать на глазах у целой улицы тоже было неловко. Зина нашла выход из положения, — взяв Михаила за руку, провела за сарай. Они очутились в узком пространстве между задней стеною сарая и стеною, опоясывавшей двор. Было тесно, им поневоле пришлось встать вплотную друг к другу. В сумеречном свете раннего вечера она показалась Михаилу пугающе прекрасной. Он посмотрел ей в глаза и, подчиняясь неизвестной силе, исключавшей даже мысль о сопротивлении, привлек ее к себе, нашел ее губы... Время потеряло значение. Зина первая вернулась к действительности.

— Что мы делаем? Нельзя... не надо...

— Давай поженимся, — сказал он. Сказал только потому, что знал из книг: женщины всегда почему-то ждут от мужчин именно этих слов.

— Но ты ведь еще мальчишка.

— Мне семнадцать.

— Ты не знаешь мою семью. Ничего не знаешь. Папа...

Она запнулась и долго молчала. Положила руки ему на плечи, проговорила торопливо, трепетно, будто стесняясь своих слов:

— Скажи, Миша, если бы, ну, близкий тебе человек оказался бы нелояльным к власти, который ты служишь...

— Враг, что ли? — захотел уточнить Михаил.

— Ну да, положим, враг... Твой родственник хотя бы... Что бы ты предпринял как чекист? Выдал бы его властям?..

Вопрос показался ему слишком отвлеченным, потому что руки его лежали на девичьей талии и губы еще сохраняли вкус поцелуя. Улыбнулся ее наивности, сказал:

— Да ведь если он враг, значит он уж не родственник.

Руки сползли с его плеч, упали, как плети.

— Но как же так? Получается: родственные узы для тебя ничто.

— Погоди! — вдруг загорелся он. — Вот и видно, что ты не пролетарка... Главное что? Борьба классов. Ну какой же, посуди, может быть у меня родственник в классе, который враждебный и с которым я борюсь?..

Она посмотрела на него искоса и снизу вверх, отчего взгляд ее приобрел вызывающую остроту.

— Ты только что предлагал пожениться, а я принадлежу к буржуазному классу. Раздумаешь, да? И начнешь сейчас же со мной бороться?

Такого оборота Михаил не ожидал. Огляделся, будто ища поддержки.

— Но ты... ты должна перевоспитаться, полностью встать на комсомольскую платформу. За мировую революцию и против гидры капитала...

Она улыбнулась, но совсем не весело, а устало.

— Какой еще гидры? Гидра — в мифологии.

Михаил снял руки с талии Зины. Что-то обидное почудилось в ее улыбке и словах.

Она уловила перемену в его настроении, попыталась произнести какие-то примиряющие слова, но он заговорил, не слушая ее:

— Знаю, что в мифологии, — дело не в том. Я за Советскую власть и за мировую революцию, потому что я за справедливость. Разве это плохо? Я за то, чтобы все люди жили хорошо, чтобы не было голодающих и нищих. Разве это плохо? Скажи: плохо? — Но сказать он не дал. — И если, например, один захапал все, что создали тысячи человек, я за то... Словом, его надо экспроприировать как последнего гада. Разве это плохо? Ну ответь — плохо?

Он говорил громко, не заботясь о том, что его могут услышать во дворе. Голос его клокотал. В повороте крупной головы, в энергичных движениях рта, в яростном блеске глаз чувствовалась незаурядная внутренняя сила...

— Нет, ты ответь! — напористо повторил он. — Разве это...

Она обвила его шею и закрыла губами рот...

— Пора, — сказала она, отрываясь от него, — мне пора домой.

— А когда... когда мы встретимся?

— Не знаю... Завтра. Нет, лучше через день... Приходи к дому, кинь камешек в мое окно, с улицы легко попасть — оно крайнее. Только не разбей окно. И постарайся не попасть на глаза отцу.

Она засмеялась легко, счастливо.

Шагая домой (спешил — надо было перекусить перед работой), вспоминал и заново переживал каждый взгляд, каждое слово, каждый поцелуй. «А откуда она узнала, что я в Чека?» — неожиданно возник вопрос. Об этом он говорил только своим друзьям. Но они не болтливы и, кроме того, не знакомы с Зиной. Так откуда же?

10

Постепенно Михаил втянулся в работу. Обилие писанины больше не угнетало его. Документы, попадавшие ему в руки, открывали нечто такое, о чем он раньше не подозревал. Оказалось: в борьбе с затаившейся контрреволюцией принимали участие люди, не имеющие никакого отношения к Чека. Обыкновенные рабочие, служащие в своих письмах сообщали о появлении в городе активных муссаватистов, дашнаков, эсеров, о тех, кто призывал выступать против Советской власти.

Когда Михаил выразил перед Костей Спиридоновым удивление по этому поводу, тот лишь пожал плечами.

— А что тут удивительного? Мы защищаем народную власть, вот народ нам и помогает. Иначе пришлось бы раз в десять увеличить штат.

Большинство корреспондентов были малограмотны, выражались языком корявым и неуклюжим. Буквы в письмах клонились и вправо и влево, точно доски в трухлявом заборе. Как видно, писание требовало от этих людей немалых усилий, и только неотложная нужда, чувство долга заставляло их браться за перо. Но именно в таких письмах содержалась самая ценная информация.

Официально в обязанности делопроизводителя входило вносить краткое содержание поступавших от граждан писем в регистрационную книгу. Но вскоре Михаил понял, — от него требуется нечто большее, чем бесстрастная регистрация. Раза два Холодков интересовался, не попадались ли в письмах упоминания о подпольных контрреволюционных организациях. Собственно, Холодков почти ежедневно просматривал регистрационную книгу и знал, о чем пишут добровольные помощники. Михаилу стало ясно: начальник нацеливает его, вводит в курс главных задач, стоящих сейчас перед Чека. Конечно, на своем невеликом посту делопроизводитель вряд ли мог сколько-нибудь заметно повлиять на успешное решение этих задач, но Холодков хотел, чтобы молодой сотрудник поверил в необходимость и важность порученного ему дела. Теперь чтение писем стало для Михаила увлекательным поиском, он не просто с любопытством воспринимал вое, о чем в них говорилось, — он знал, что ему нужно. Канцелярская работа впервые дала нечто похожее на чувство удовлетворения.

Однажды молчаливый смуглый юноша, сидевший в дальнем углу канцелярии — его звали Муса Кулиев и он был переводчиком, — положил перед Михаилом на стол перевод письма, написанного по-азербайджански.

«В Азчека.

Заявление.

От электромонтера табачной

фабрики Зейналова Эсфендиара.

У меня есть дальний родственник. Эюб Миркулиев. До революции он имел керосиновую лавку. Эюб очень любил читать газеты и всегда рассказывал, про что там пишут. Эюб не любил царскую власть, но любил турок и говорил, что Азербайджан надо отделить от России. За это муссаватистская власть сделала Эюба чиновником и послала в Ганджу. Теперь Эюб опять появился в Баку, опять читает газеты и опять говорит, что Азербайджан надо отделить от России. Мне он сказал: есть секретная организация, которая позаботится об этом, и предложил вступить в нее. И еще он сказал, что сбросить большевистскую власть помогут русские офицеры. Они хоть и гяуры, но лучше большевиков. Так сказал Эюб. Я не желаю отделяться от России, потому что в ней теперь наша рабочая власть. Прошу: помешайте Эюбу и его друзьям отделить Азербайджан от России. Живу я на Персидской улице в доме № 141.

Зейналов».

Михаил еще раз перечитал письмо. Сомнений быть не могло: этот любитель газет Эюб — член подпольной организации муссаватистов. Вместе с письмом Михаил не мешкая прошел в кабинет Холодкова.

Тот прочитал, пригладил волосы. На скулах выступил румянец.

— Так, так, штабс-капитан-то прав, — пробурчал себе под нос и потянулся к телефону. Положил руку на трубку и, словно только теперь заметил Михаила, улыбнулся.

— Что ж, коллега, вы начинаете кое-что смыслить в наших делах. А?

— Не знаю, — зарделся от похвалы Михаил.

— Хорошо, оставьте письмо, идите, — без улыбки, сухо сказал Холодков и, когда Михаил уже взялся за ручку двери, добавил: — Продолжайте, Миша, в том же духе.

«О каком-таком штабс-капитане он упомянул? — недоумевал Михаил, усаживаясь за свой стол. — Штабс-капитаны были только в царской армии да у белых. А Холодков сказал: прав штабс-капитан-то».

Решил справиться у Кости Спиридонова. Подошел к его столу, стараясь перекрыть стук машинок, громко спросил:

— Костя, а кто такой штабс-капитан?

Костя откинулся на спинку стула, поправил на плечах неизменную студенческую тужурку. Некоторое время смотрел на Михаила озадаченно, точно вспоминая, кто это перед ним. Потом поманил пальцем и, когда Михаил, навалившись животом на стол, оказался с ним нос к носу, вполголоса сказал:

— Во-первых, не ори. Во-вторых, штабс-капитан — офицерский чин старой армия. В-третьих, почему именно в рабочее время тебе приспичило задавать пустые вопросы?

— Что чин, это ребенок знает, — ворочая желваками (возмутил назидательный тон Кости), сказал Михаил, — А спросил я потому, что Холодков сказал про какого-то штабс-капитана, мол, он прав... Офицер, а прав? Непонятно.

Костя ухватил его повыше локтя, притянул к себе и шепнул на ухо:

— Хочешь получить совет? Под большим секретом?

— Под секретом?

— Ну да, ценный же совет. Не суйся в дела, не имеющие прямого отношения к твоей работе. Чем меньше об этих делах будешь знать, тем лучше для них. Поверь опыту старого чекиста.

Эпитет «старый» так не вязался с мальчишеским обликом двадцатилетнего Кости, что Михаил не удержался от саркастической усмешки.

— А ты зубы не скаль, — серьезно и без тени смущения сказал Костя. — В Азчека я с первого дня и за девять месяцев кое-что постиг. Все. Иди работай.

Михаил подавил обиду. Если отбросить Костину заносчивость, вечные «во-первых», «во-вторых», то, пожалуй, следовало признать его правым.

В сущности Костя был честный, принципиальный, прямой человек. Комсомольцы избрали его секретарем ячейки, и он неплохо справлялся. К числу принципов, которыми он руководствовался в работе, относилось неприятие анонимок. Анонимки он презирал, авторов их именовал Навуходоносорами и полагал, что их надо расстреливать. Проверка показывала: в девяти случаях из десяти авторы анонимок пытались с помощью Чека свести личные счеты.

Как-то раз попалось письмо такого содержания:

«Товарищу председателю Азчека!

Как пламенный пролетарский революционер, пострадавший от ига царизма, довожу до вашего сведения, что проживающий в Баку по Тазапирской улице, дом 108, гражданин Плотников есть злостный спекулянт торговли кокаина, который уж год маскируется под трудящего пролетария. Бинагадинского промысла и не верьте ему, потому что он буржуйский гад, по которому плачет веревка. Кокаин он прячет в подушке, что на тахте. Сведения эти правильные.

К сему старый рабочий и пламенный революционер».

Михаила позабавил стиль. Вручил письмо Косте — пусть тоже посмеется.

Результат получился обратный ожидаемому.

— По-одлец! — темнея лицом, процедил сквозь зубы Костя. — От первого до последнего слова ложь — видно же. Н-ну покажу я этому «пламенному революционеру» страсти господни!

На следующий день пришел на работу веселый, будто светящийся изнутри. Явно гордясь собою, положил перед Михаилом клочок серой оберточной бумаги, пришлепнул ладонью:

— На, прочти-ка.

Михаил сразу узнал почерк автора вчерашнего анонимного письма.

«Я, бывший лавочник Баюкин Фрол Кузьмич, клятвенно обещаюсь не домогаться плотниковской Марыськи и не приставать, а в случае нарушения буду бит как распоследняя сволочь гражданином Спиридоновым, в чем претензиев не имею.

К сему: Баюкин».

— Понимаешь, — возбужденно объяснял Костя, закуривая папиросу. — Плотников рабочий, у него дочь...

— Красивая? — подала со своего места голос машинистка Сима.

Костя смешался, уронил зажигалку, долго доставал ее. Закурил, пряча от Симы порозовевшее лицо, и лишь после того, как застрекотал Симин «ремингтон», продолжал:

— ...Дочь, понимаешь, Марыся. Прекрасная девушка и... и довольно развитая. И этот паразит Баюкин проходу не давал ни ей, ни ее отцу — жениться, видишь ли, вздумал. Первая-то жена умерла. Марыся, разумеется, отказала. Вот он и задумал облегчить себе дело. Расчет какой? Кокаина, конечно, у Плотникова не найдут, а по подозрению, мол, все равно заберут в Чека. Куда девушке деваться? Только в объятья Баюкина. Каков? Я по стилю определил мерзавца. Пламенный, видите ли, революционер!

— А это? — Михаил указал на записку.

— Заставил написать. Для верности. С учетом психологии. Во-первых, он лавочник и для него законную силу имеют только расписки, во-вторых...

— Во-вторых, тебе понравилась Марыся, — уличил Михаил.

Костя выпрямился, крутнул о дно пепельницы окурок и принял неприступный вид.

— Глупо, Донцов. Я еще понимаю — Сима... А ты серьезный парень — не ожидал. — Начальственным взглядом окинул канцелярию:

— Работать, товарищи, работать.

С одним письмом получился курьез, над которым неделю хохотала вся Чека от первого до четвертого этажа.

Письмо было написано ровным убористым почерком на хорошей почтовой бумаге.

«Глубокоуважаемые товарищи чекисты!

Вот уже двадцать лет, как я тружусь на почтамте при вокзале — принимаю корреспонденцию от граждан. Вчера пришлось работать поздно вечером. Зал был пуст, когда там появились два типа, видно с пассажирского поезда. Ну, доложу я вам, чистейшей воды контрреволюционеры. И все оглядывались этак воровато — не следят ли за ними. На одном была офицерская шинель, а на ней следы от погонов... Не иначе, как бывший офицер-контрик. Да оно и по роже видать: бледный, смотрит волком — настоящий каратель. Второй — в кожаной куртке и в галифе — на вид матерый бандит и родинка под правым глазом. Сел он к столику, достал записную книжку и давай строчить. Потом вырвал листок, запечатал в конверт и сдал мне. Да все этак торопливо. А каратель в это время озирался, видно побаивался, сукин сын. Да ведь мне из окошечка-то все видно. Адрес на конверте такой: Петроград, Мелентьевская улица, дом 10, бывший Прохорова, Степаниде Ильинишне Иконниковой. Фамилия, обратите внимание, какая-то контрреволюционная. Не мог я всего этого стерпеть по причине, что очень уж от них натерпелся. Наш начальник таким же супостатом был. Двадцать лет продержал меня в одной должности. Как вышли они, я попросил Марию Степановну посидеть за окошком, а сам следом. Оба, видать, не здешние. Потому что дошли до Колюбакинской улицы, а оттуда подались в гостиницу «Европа».

Письмо, которое они написали, посылаю вам. Может это и незаконно, но для такого случая допустимо.

Викентий Чернооков».

Михаил распечатал приложенное письмо. Почерк крупный, уверенный.

«Здравствуй, дорогая сестренка!

Долго не писал, потому что времени нет. Работать приходится, почитай, круглые сутки. Гражданская война на юге хоть и кончилась, а битва за Советскую власть продолжается и мы ее, само собой, выиграем...»

Михаил обескураженно потер лоб. Такого рода «обвинительные» документы ему еще не встречались.

— Костя, посмотри — ничего не понимаю.

Костя все внимательно прочитал и, не дав никаких объяснений, скрылся в кабинете начальника отдела.

Вскоре оттуда донесся раскатистый хохот. Дверь распахнулась, и Холодков, низко наклонив голову, проскочил через канцелярию в коридор. Следом вышел улыбающийся Костя.

— Что случилось? Куда побежал Коллега? — засыпали его вопросами девушки-машинистки.

— Мельникову письмо понес.

Оказалось: «офицер-контрик с рожей карателя» — не кто иной как Холодков. Второй, в котором почтовый служащий заподозрил «матерого бандита», — был начальник секретно-оперативной части Мельников. Оба только вчера вернулись из района Али-Байрамлы, где орудовали националистские банды. Холодков надел в командировку свою старую офицерскую шинель. Осталась она от германской войны, где он, вольноопределяющийся, дослужился до прапорщика. Шинель и сбила с толку впечатлительного Черноокова.

На вокзале, воспользовавшись свободной минутой и близостью почты, Мельников написал письмо замужней сестре. Не думал не гадал, конечно, что на следующий день оно к нему вернется. Оба, и Холодков и Мельников, не имели в Баку квартиры и жили в гостинице «Европа», что дало повод посчитать их приезжими.

Долго еще потом товарищи подтрунивали над ними: «Эх, вы, чекисты! Позволили какому-то почтовику до дому себя проследить. Ночью на пустых улицах «хвоста» не заметили».

Явления, раздражавшие или удивлявшие Михаила в первые дни работы, со временем становились не только понятными, но и привычными, само собою разумеющимися. Он больше не таращил на Костю глаза, когда тот приказывал ему: «Сходи в бандотдел» или «Это узнай в КРО». Он шел в отдел по борьбе с бандитизмом и узнавал в контрразведывательном отделе. Вскоре он научился не хуже прочих оперировать сокращениями и если его спрашивали, где он работает, коротко отвечал: «В Секо». Понимающему было ясно: в секретном отделе, а непонимающему и понимать не надо.

Сотрудники, которых в первый день Михаил поспешно осудил за легкомысленную болтовню с девушками из канцелярии, оказались все людьми интересными и симпатичными. Костя по сравнению с ними выглядел сухарем и педантом. Впрочем, педантичность его проявлялась только в канцелярии. За пределами ее он превращался в обыкновенного веселого и общительного студента, каковым и являлся до прихода в Чека.

После истории с анонимным письмом Костя начал тщательно следить за своею наружностью. Ухитрялся ежедневно гладить брюки, чистить тужурку и ботинки. Когда Сима со свойственным ей ехидством во всеуслышание обратила его внимание на это обстоятельство, он сделал каменное лицо и, медленно краснея, отчеканил:

— Попрошу обойтись без пошлых намеков. Тем более в рабочее время. Чтобы раз и навсегда покончить с нездоровым любопытством, извольте, скажу: да, я дружу с девушкой по имени Марыся, по фамилии Плотникова. Вы удовлетворены? В таком случае продолжайте работать.

— Я не удовлетворена, — обезоруживая Костю мастерски разыгранным простодушием, возразила Сима. — Мне не совсем ясно: у вас дружба или... любовь?

Шура, уронив голову на клавиши машинки, беззвучно хохотала.

Костя нервически улыбнулся, схватил какую-то бумажку и выбежал из канцелярии.

Легкомыслие Симы, ее вечные насмешки казались Михаилу недопустимыми. Непонятно, зачем кисейных барышень принимают на работу в Чека? Как-то за обедом в столовой он поделился с Костей этой мыслью.

— Чудак, нашел «кисейную»! — засмеялся Костя. — Да она с пистолетом управляется не хуже нас с тобой! (Михаил потупил взор — с пистолетом управляться он не умел). И вообще замечательная девушка, комсомолка, — продолжал Костя. — При муссаватистах работала в подполье и выполняла опасные поручения.

— Не может быть! — опешил Михаил. — Да она и на подпольщицу ни капельки не похожа.

— Голова садовая, а еще чекист, — упрекнул Костя. — В том-то и вся сила. А будь у нее на лбу написано — «Подпольщица», могла бы она вести работу под носом у врагов?

— И Шура работала в подполье?

— Ну, Шуре еще восемнадцати нет. Но тоже комсомолка. По-старому она бы сиротой считалась. Отец рабочий, погиб в восемнадцатом от турецкой пули, мать умерла еще раньше. Но теперь она не сирота. Все мы ее братья, весь комсомол. А тот, кто ее обидит, — Костя предостерегающе постучал ложкой по столу, — будет иметь дело со мной.

Михаил принял угрозу на свой счет и, смущенный, отвел глаза.

— О присутствующих не говорю, — смягчился Костя. — А вообще-то, вижу, — ты их осуждаешь. Брось, Донцов. Это верно, посмеяться они любят. Вон и Холодкова «коллегой» окрестили. Он и не думает обижаться. Потому что здорово девчонки работают. Много и безотказно. Слышал ты от них хоть одну жалобу?

Нет, жалоб Михаил не слышал. Ни от девушек-машинисток, ни от других сотрудников Чека. Люди работали сутками, валились с ног. Однажды, явившись на работу на полчаса раньше, Михаил увидел в комнате оперативных дежурных двух сотрудников, которые спали, уронив головы на стол. Никто не говорил об усталости. Это считалось дурным тоном. Напротив, люди были веселы, не упускали ни единой возможности пошутить, разыграть друг друга, рассказать анекдот. Большую часть суток они проводили на работе среди товарищей, а не дома, не в семье и сюда, к товарищам, они несли все свои радости и огорчения Это создавало атмосферу братства и напоминало Михаилу казацкое «товарищество», владевшее его воображением лет пять назад, когда впервые прочитал гоголевского «Тараса Бульбу». Он никогда не слышал, чтобы его сослуживцы говорили о пайке, о зарплате — словом о том, что ныне именуется материальными благами. Пайка не хватало и на неделю. Зарплата почти ничего не стоила. На черном рынке «рубли-миллионычи» не котировались, а государственные магазины выдавали товары по талонам. Каждый сознавал, что большего Советская власть дать ему не может. Даже если бы паек и зарплату вовсе упразднили, у большинства из них не возникла бы даже мысль оставить работу. Они не просто работали — они делали революцию. А кто же за революционную деятельность требует зарплаты? Напротив, революционер свое право участвовать в борьбе оплачивает собственною кровью. Так думали все, кого знал Михаил, так думал он сам. Впрочем, презрение к материальному благополучию объяснялось, пожалуй, и еще одним обстоятельством, которого Михаил но молодости не учитывал. Все его товарищи были не женаты, бездетны, и заботиться о прокормлении семьи им не приходилось.

В первые дни сотрудники-оперативники не обращали внимания на новичка. Здоровались кивком и проходили мимо. А он всей душою тянулся к товариществу.

Кое-кого Михаил знал по имени, о других только слышал из разговоров Симы и Шуры, но никогда не видел. Особенно часто девушки упоминали какого-то Поля Велуа. Михаил терялся в догадках: француз, что ли? Однажды — время было за полночь — перед уходом домой Михаил торопился записать почту, чтобы немедленно отправить с нарочным. Вдруг в канцелярию влетел невысокий парень в кожаной тужурке нараспашку. Именно не вошел, а влетел. Потому что в тот момент, когда Михаил услышал стук двери, парень уже находился посреди комнаты. Крутнулся на каблуке, громко провозгласил:

— «Одних уж нет, а те далече!»

Заметил Михаила, в одно мгновение очутился около его стола.

— Где начканц? А! Во-первых и во-вторых, провожается со своей Марысей Дульцинеевной!

Схватил со стола пресс-папье, стакан для карандашей, железную линейку, и эти предметы замелькали в воздухе, как спицы быстро вращающегося велосипедного колеса. Пожонглировав с полминуты, положил все на прежние места, в упор опросил:

— Ты новый коллежский регистратор?

Сбитый с толку экспансивными действиями незнакомца, Михаил молча хлопал глазами.

— Непонятно? Ты или не ты для Коллеги регистрируешь документы?

— Я.

— Ну вот и есть коллежский регистратор, Я тоже полтора месяца сидел на этом увлекательном деле. — Незнакомец протянул руку: — Поль Велуа.

Михаил удивился — Поль совсем не походил на француза. Собственно, представление о внешности французов Михаил почерпнул из рождественских открыток, на которых изображался сладколицый молодой брюнет с безукоризненным пробором и во фраке. Поль же был скуластый, неширокий в плечах, но крепко сбитый парень с глубоко посаженными серыми глазами и прямым, чисто славянским носом, какой нередко встречается у жителей северных областей Европейской России. Прямые русые волосы, обветренное лицо... Сними с него кожанку, обуй в лапти — вылитый сельский пастух.

Михаил пожал суховатую ладонь.

— Донцов... Михаил.

— Донцов Михаил — повелитель чернил, — продекламировал Поль. — Ну, ну, не хмурься, все мы такие. — Новый знакомый уселся на угол стола, рассеянно взял карандаш, поставил острием на палец и некоторое время удерживал в равновесии, продолжая беседу. — Сколько тебе лет? Семнадцать? А мне девятнадцатый. Все мы одинаковы. Приходим сюда, чтобы грудью защитить Советскую власть, а она, приняв облик товарища Холодкова. сажает нас вот на этот регистраторский стул. — Он бросил карандаш. — Стрелял когда из револьвера?

Михаил медлил с ответом. Соврать, что стрелял, не повертывался язык.

— Понятно — не знаешь, за какой конец его держать, — деловито констатировал Поль и соскочил со стула. — Айда, поучу? — Он задержал на Михаиле выжидающий взгляд, добыл из кармана тужурки новенький черный наган, подбросил и ловко поймал. — Пулемет есть, тир у нас в подвале, а ключ — у дежурного. Айда, что ли?

Михаил ушам своим не верил. Пострелять из нагана — кто же откажется... И так буднично — «айда». Будто в столовку. И револьвер у него выглядит детским мячиком. Боясь, как бы Поль не передумал, сгреб письма, попросил:

— Подожди, только в экспедицию снесу.

— Айда вместе.

Тир — подвальное помещение шагов в сорок длиной — был освещен единственной тусклой лампочкой. На дальней стене белела газетная полоса с начерченными на ней углем концентрическими кругами. Продырявленная во многих местах газета разлохматилась и вряд ли могла служить мишенью.

Впрочем, Поль даже взглядом ее не удостоил. Остановился под лампочкой, вынул из кармана наган.

— Слушай лекцию, Донцов, — будешь первым из стрельцов.

Михаил засмеялся, что же касается Поля, то, скорее всего, он даже не заметил свою шутку. Чуть хмурясь, начал «лекцию».

— Перед тобою револьвер-самовзвод системы наган семизарядный, так называемый офицерский. Есть еще солдатский наган. Но у того курок для выстрела надо каждый раз взводить пальцем. Теперь наблюдай. Чтобы разрядить эту штуку, я отодвигаю щечку и... раз... раз... раз...

Поль легонько покрутил барабан, и на его ладонь высыпалось семь золотистых патронов с округлыми пулевыми головками.

— Теперь заряжаю, наблюдай. Отодвигаю щечку... раз...

Поворачивая барабан, Поль просунул в отверстие сверху все семь патронов.

— Наган заряжен. Взгляни на барабан спереди, видишь — пули на месте. Теперь ставлю на боевой взвод. Оружие к стрельбе готово.

Начиная испытывать нетерпение, Михаил протянул руку за наганом.

— Подожди, — остановил Поль. — Хочешь стрелять — сам разряди и заряди.

«Ученик» без особых усилий повторил все манипуляции «учителя».

— Молодец, Донец!

Поль порылся в карманах, вынул пустой спичечный коробок, установил на выступе стены над газетным листом.

— Целиться умеешь?

— Умею.

— Под нижний обрез. Не торопись. Спуск не рви, нажимай плавно. На все про все дается тебе семь патронов. Коллега имеет привычку выговаривать за перерасход.

Михаил с удовольствием ощутил в ладони рубчатую тяжесть оружия. Целился тщательно и долго. Выстрел оглушил, и наган едва не вывернулся из пятерни. Пуля выбила на серой стене щербинку в вершке над коробком.

— Так стрелять — не надо и целиться, — заметил Поль.

Остальные шесть выстрелов принесли больше успеха. Коробок, правда, не пострадал, но пули вокруг него легли кучно.

— Для первого раза неплохо, — утешил «учитель», забирая у Михаила наган. Заново зарядил, как бы по рассеянности вскинул, выстрелил. От коробка полетели щепки.

Михаил смотрел на него разинув рот, как на чудотворца.

— Да ведь ты не целился!

— Целился, только рукой, а не глазом, — улыбнулся Поль.

— ?!

— Ну, как тебе объяснить, — я вроде бы вижу рукой... — Беззаботно — брось, мол, ломать голову над чепухой! — хлопнул Михаила по спине. — Словом — мистика. Айда лучше по домам — успокоим пап и мам.

С каждой минутой, проведенной в обществе этого парня, интерес Михаила к нему возрастал.

Вместе вышли на улицу, не сговариваясь, свернули направо.

— Почему тебя целыми днями не видать? — спросил Михаил.

— В конторе-то? Участвую в розыске иголки в стоге сена. Ужасно скучаю по злоязычной Симе и прочей интеллигенции.

— Слушай-ка, Поль... Ты вот часто говоришь стихами — это само собою получается? Или сочиняешь?

— Тренируюсь, — серьезно сказал Поль. — Всякое дело требует тренировки. А я люблю стихи...

— И сам сочиняешь?

— Ага.

Михаил не знал: верить, нет ли. Люди, сочинявшие стихи, представлялись ему небожителями, недосягаемыми для простых смертных. К тому же, поскольку его знание поэзии ограничивалось стихами из старых хрестоматий, то большинство поэтов не вызывали у него интереса. Стихи были только частью учебной программы, которую следовало вызубрить, чтобы не получить двойку. Иного значения в его жизни они не имели.

И вдруг на тебе... Свой в доску парень, да мало того — чекист... сочиняет стихи!

Поль был в сапогах, и шаги его гулко бухали на пустой, слабо освещенной фонарями улице. В такт шагам он начал произносить какие-то слова. Михаил не разбирал их смысла, но звучали они резко, дробно, как барабанный бой. Невольно шаг его приноровился к этому рвущему, толкающему ритму, и вот уже оба не шли, а маршировали по гулкой улице, и Михаилу неожиданно стал доступен смысл барабанных слов. Это, как ни странно, были стихи...

Глаз ли померкнет орлий?

В старое ль станем пялиться?

Крепи

У мира на горле

пролетариата пальцы!

Грудью вперед бравой!

Флагами небо оклеивай!

Кто там шагает правой?

Левой!

Левой!

Левой!

Поль кончил декламировать, а в ушах Михаила все еще звучало: «Левой! Левой! Левой!» и ноги шагали, подчиняясь колдовскому ритму.

— Нравится?

Поль замедлил шаги. Колдовство нарушилось, распался ритм. Михаил перевел дух. Испытывая чувство, близкое к благоговению, проговорил:

— Здо-орово... Неужто?.. Поль, неужто это ты сам?..

— Ну да, сам... Это Маяковский написал. Настоящий поэт.

— Он еще что-нибудь сочинил?

— А-а-а, забрало! — почему-то обрадовался Поль за Маяковского. — Слушай еще.

Остановился под фонарем и, раскинув руки, будто собираясь обнять небо, на всю улицу возвестил:

В сто сорок со-олнц закат пылал,

В ию-юль катилось лето,

была жара-а,

жара плыла-а... —

Поль не говорил стихи, а пел. Пел, запамятовав, должно быть, что на дворе два часа ночи, что находится на улице.

Из-за угла вывернулся чоновский патруль — трое парней с винтовками, по виду — одногодки Михаила.

— Граждане, предъявите документы, — хмуро попросил старший.

...само

раскинув луч-шаги-и,

шагает со-олнце в поле... —

продолжал Поль, одновременно запуская руку в карман за пропуском. Но вместо пропуска в руке у него оказался наган. Чоновцы отпрянули, старший вскинул винтовку, крикнул срывающимся мальчишеским дискантом:

— Бросай оружие!!

— Вы что, очумели?! — заорал Михаил, размахивая пропуском перед дулом винтовки. — Мы из Чека!!

Хочу испу-уг не показать —

и ретиру-у-юсь задом... —

безмятежно выпевал Поль, сунув наган под мышку и роясь по карманам. Наконец, протянул ощетинившимся чоновцам красную книжечку.

Те в замешательстве переглянулись, старший миролюбиво бросил Донцову: «Ладно, валяйте» и своим: «Пошли, братва».

Ты зва-ал меня?

Чаи гони,

Гони, поэт, варенье... —

донеслось им вслед, и все трое дружно оглянулись. «Черт те что о нас подумают», — обеспокоился Михаил, однако прервать вошедшего в раж чтеца не решился.

Домой пришел около четырех утра. Чуть ли не до Санбунчинского вокзала проводил своего нового товарища.

Михаилу нравилась его простота, какая-то органическая щедрость. Поль сыпал остроумными репликами, но, казалось, не замечал их, не старался непременно вызвать у собеседника смех. Для него важнее всего было ловко выразить мысль.

Коротко рассказал о себе. Никакой он не француз. Настоящее имя Павел, фамилия Кузовлев. Родители, известные цирковые жонглеры, в детстве называли его Полем. Позднее, готовясь к цирковой карьере, он взял артистическую фамилию родителей — Велуа. Так и в паспорт записали. Революция и гражданская война вытеснили мечты о цирке. Вступил в комсомол и так же, как Михаил, был направлен на работу в Чека.

Стихи он читал безотказно. Готовность Михаила слушать вызывала у него по-детски простодушную радость.

Михаил такие стихи слышал впервые. Он впитывал их, как сухая губка воду. Стихи эти соответствовали его душевному настрою, они без усилий входили в сердце и отпечатывались в мозгу. Повторив иную строчку, он вдруг начинал испытывать удовольствие, о возможности которого еще вчера не подозревал.

Кроме Маяковского, Поль читал Блока и Есенина, Лермонтова и Пушкина. Он заново открывал перед Михаилом поэзию. Он выбирал такие стихи, в которых и намека не было на спокойную гладкую красивость, памятную Михаилу по гимназической хрестоматии. Слова в этих стихах были увесисты, громадны, высвечивали яркими красками и озорно хохотали. Даже хорошо знакомый Пушкин в передаче Поля становился буен, как подгулявший запорожец:

Эй, казак! Не рвися к бою:

Делибаш на всем скаку

Срежет саблею кривою

С плеч удалую башку.

Домой Михаил возвращался переполненный ритмами. Длинные пустынные улицы то ухали единым тысячным шагом «Левого марша», то взрывались короткой очередью красногвардейского «Максима».

Трах-тах-тах! — И только эхо

Откликается в домах...

Только вьюга долгим смехом

Заливается в снегах.

И, уже засыпая в постели, видел грандиозные, мирового масштаба сражения на фоне пламенеющих, как театральный задник, далей, и в голове гудело:

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови...

Следующий день был первым днем праздника новруз-байрама — мусульманского Нового года. С утра правоверные резали баранов (если они были) и одаривали друг друга сладостями.

Выйдя из дома, Михаил увидел около лавки Мешади Аббаса шумную компанию. Это были люди кочи Джафара. Все как один в каракулевых папахах, в новых костюмах и шикарных лакированных штиблетах. На каждом белоснежная сорочка и яркий галстук. Среди них, явно главенствуя, выделялся Рза-Кули с неизменным бараном на стальном поводке. Тут же Михаил заметил Кёр-Наджафа и Гасанку. Рза-Кули что-то говорил, жестикулируя свободной рукой, и каждая его фраза сопровождалась дружным смехом всей компании. Судя по оживленным, раскрасневшимся лицам, люди кочи с утра успели хлебнуть вина.

Михаил знал: Рза-Кули не забывает обид. Благоразумно было бы избежать встречи с ним — без ущерба для собственного достоинства перейти на другую сторону улицы. Месяц назад Михаил, наверное, так бы и поступил.

Но сейчас мысль о возможности отступления показалась ему кощунственной. Не мог он, чекист, уступить улицу бандиту, как уступал ее недавно ученик высшего начального училища.

Ровным деловым шагом он приближался к магазину Мешади Аббаса. «Эй, казак! Не рвися к бою: делибаш на всем скаку...» — предостерегающе звучало в голове. Но шел и шел вперед, зная за собою счастливое свойство: когда опасность вплотную заглянет в глаза, наступит расчетливое спокойствие и ясность.

Рза-Кули заметил его и умолк. Оборвался смех. Все взгляды устремились на Михаила. Гасанка что-то коротко сказал Рза-Кули, тот усмехнулся в бороду и вдруг наклонился, как бы для того, чтобы спустить барана с поводка. У Михаила оборвалось сердце и тело каждой своею клеточкой будто завопило «Беги-и!». Вспыхнувший было смех умолк: Михаил — ни единой кровинки в лице — шел прямо на барана. Шел, ни на мгновение не переставая ощущать режущий взгляд Рза-Кули.

— Смотрите, раненный насмерть бросается на льва! — выпучив глаза, воскликнул Кёр-Наджаф, и опять послышался смех.

Михаил ногою отстранил голову барана. Проще было бы обойти, но это значило уступить. Перед ним вырос Рза-Кули.

— Ай, сагол*["6], ай, сагол! Такой маладой и такой харабрэц, — сказал он с сильным акцентом, сопроводив фразу характерным жестом. — Но не забывай: даже пальван*["7] валится с ног, ступив на дынную корку.

На Михаила густо пахнуло вином. Сказал, выдерживая напористый взгляд:

— Пропусти.

— Абайдошь — улыца балшая, — лениво, с угрозой отозвался Рза-Кули.

Его приятели плотной шеренгой перегородили панель — это Михаил видел боковым зрением. Подчиниться Рза-Кули значило подвергнуть себя насмешкам и оскорблениям. Не-ет, только не это... Пусть лучше убьют...

Внезапно, — пожалуй, не только для окружающих, но и для себя, — отступил на шаг, коротким, снизу, пинком наддал барану в брюхо. Баран шарахнулся, сбил с ног Гасанку; Рза-Кули, пытаясь удержать сильное животное, невольно смял шеренгу.

Михаил прошел в образовавшуюся брешь. Ему стоило огромных усилий не побежать и не оглянуться. Шел по-прежнему ровно, машинально считал шаги: раз... два... три... четыре. Ждал — вот-вот за спиною раздастся дробный стук бараньих копытцев, либо тяжелый топот настигающего Рза-Кули. Но услышал лишь повелительный окрик:

— Гасан!!

Понял: Гасанка бросился было следом, но Рза-Кули почему-то вернул его. И еще услышал:

— Будым жить с Чека в мирэ...

«Вот почему они меня не тронули — знают, что работаю в Чека», — с удовлетворением отметил про себя Михаил. Но откуда это стало известно Рза-Кули?

11

Приближался к концу первый месяц работы в Чека. Михаил не испытывал прежнего волнения, переступая порог четырехэтажного здания на Кооперативной.

Поль Велуа в течение недели познакомил его не менее чем с десятком своих товарищей из разных отделов. Человек на редкость общительный, Поль знал всех и вся. Его беззаветная преданность товариществу, соединенная с каким-то по-детски простодушным бескорыстием, открывала сердца самых сухих людей. Правда, виделся с ним Михаил нечасто. В комнате оперативных дежурных, именуемой «дежуркой», Поль появлялся либо утром, либо поздно вечером, так же, впрочем, как и новые знакомые Михаила — Лосев, Керимов, Дадашев. Они писали рапорты, относили их Холодкову и никогда не говорили о служебных делах.

Почти все они были одногодки, любили поспорить, пошутить и умели сделать так, что в их обществе Михаил чувствовал себя равноправным. Родители Поля имели солидную библиотеку поэтов, и Михаил пользовался ею вовсю. Один за другим глотал тоненькие сборники футуристов, отпечатанные на оберточной бумаге, стихи Алексея Толстого, Курочкина, Минаева, Саши Черного и Виньона.

Стоило Полю появиться в «дежурке», сюда со всех этажей стекалась молодежь. Обсуждали новости с дальневосточного фронта, вести о кронштадтском мятеже, спорили до хрипоты, буржуазно или небуржуазно надевать чистую белую сорочку с галстуком. Кто-то рассказывал новый анекдот, кто-то восхвалял достоинства своего бельгийского браунинга, а Федя Лосев, веснушчатый остроглазый парень, на пару с Муратом Дадашевым кого-нибудь разыгрывал. Нередко доставалось от них и Полю.

Составление рапортов было для Поля настоящим мучением. Он не терпел канцелярских оборотов, ему не давалась протокольная краткость. Свои рапорты Поль расцвечивал множеством совершенно необязательных деталей, к рапорты эти представляли собой нечто вроде новелл. Читал их, Холодков фыркал, злился, перечеркивал красным карандашом целые абзацы и не без сарказма замечал автору? «Не хватало еще, чтобы вы начали подавать мне рапорты в стихах».

Розыгрыш обычно начинался с того, что Федя Лосев, зевая, во всеуслышание обращался к Дадашеву:

— Скучно, Мурат... У тебя ничего почитать не найдется?

— А что, любишь литературу? Так ты возьми пару рапортов у Пашки. Если, конечно, тебе все равно, что Лев Толстой, что Велуа.

— Подумаешь, Лев Толстой, — пренебрежительно бросал Федя. — Пашка наш похлеще загибает. Как это у него было в том рапорте, от которого Коллега осатанел? «Ровно в 19.00, когда я подошел к остановке, небо затянуло тучами, подул ветер и тут показался он...»

— Кто? — замирающим от жуткого ожидания голосом вопрошал Дадашев.

— Ну, трамвай же, трамвай, — успокаивал Федя.

— А-а, — переводил дух Дадашев. — Помню, помню. Дальше так: «в его окнах отражались дома, прохожие, а также бузина, которая росла в огороде...»

— Во-во, — подхватывал Федя. — «...и под той бузиной неизвестный дядька из Киева».

Донельзя довольные, оба они принимались хохотать, а Велуа только снисходительно посмеивался, переводя взгляд с одного на другого. Михаил видел: Поль доволен тем, что товарищам весело.

Потом все расходились по своим делам.

В одну из свободных минут Федя Лосев объявил.

— Братцы-публика! Пашка сочинил новые вирши. Попросим обнародовать.

Поль не заставил себя упрашивать — он не стеснялся своих стихов.

— Я знаю девушку —

она

кисейного счастья

не ждет у окна, —

начал Поль так, словно не стихи читал, а разговаривал со слушателями.

Она не боится норда,

свистящего пулями

норда —

в буденовке

шагает гордо

по взятому с боем

городу.

В руке не нитки-иголки, —

наган в руке комсомолки.

В душе комсомолки

песни,

разящие грозные песни,

что роты вели за собой

в последний решительный бой.

Не суженые

ей снятся...

Ей сполохи алые снятся,

тачанки и кони,

в галопе

летящие по Европе.

Она презирает томное

мещанское счастье

темное,

разряженное и куцее...

Счастье ее — революция!

Ребята встретили стихи веселыми аплодисментами. Федя Лосев принялся тискать Поля.

— Молодец, Пашка! Хорошо врезал: «тачанки и кони, в галопе летящие по Европе»!

— Погоди, погоди, а что это за девушка? — хитро блеснув антрацитовыми глазами, спросил Дадашев. — Скажи: в каком отделе работает?

Поль только пожал плечами.

А ночью, когда они с Михаилом возвращались домой, Поль под большим секретом признался, что стихи посвящены Симе. Она ему нравится. Но ей он об этом, конечно, словом не обмолвился. Она насмешлива, своевольна. Надо быть круглым идиотом, чтобы заговорить с такой девушкой о любви. Да и отношения между ними сложились не располагающие к сердечным излияниям.

Захваченный откровенностью товарища, Михаил рассказал о Зине Лаврухиной. После первого свидания ему удалось встретиться с нею всего лишь дважды. Работа почти не оставляла свободного времени, а выходных не давали.

Они гуляли по городу, и Михаил читал стихи, об авторах которых Зина даже не слыхивала. Потом он восторженно говорил о победах Красной Армии, о грядущей мировой революции, а она молча слушала. В ее молчании Михаил угадывал мягкое сопротивление. Но когда они очутились за сараем, когда говорить начали губы, руки, глаза, неприятное впечатление от ее молчания улетучилось бесследно.

Обо всем поведал Михаил другу и даже поделился своими сомнениями.

Поль со знанием дела разъяснил, что Зину следует ввести в комсомольскую среду, поскольку лишь среда способна перевоспитать человека.

— Знаешь что, — сказал он в заключение, — приведи ее в наш клуб на танцы.

Клуб Азчека помещался на той же Кооперативной улице в ветхом двухэтажном доме. Это была обширная комната с рядами скамеек и кумачовыми лозунгами на стенах. Здесь происходили собрания комсомольской ячейки.

Собрания обычно начинались в пять, и если до девяти оставалось время, то сдвигали к стенам скамейки и устраивали танцы. Танцевали под старое разбитое пианино, из которого один Поль умудрялся извлекать гармоничные звуки.

На эти звуки стекались жившие в окрестных домах девушки.

После одного из собраний Михаил отважился пригласить в клуб Зину.

— Разве чекисты танцуют? — удивилась она.

— Разве чекисты не люди? — ответил он настороженным вопросом.

— Любопытно. Я, пожалуй, пойду.

Она улыбнулась. Перспектива потанцевать с людьми, о которых рассказывают леденящие кровь ужасы, забавляла ее.

Когда они пришли, Поль находился в зале. Михаил познакомил его с Зиной.

— Велуа? — Она удивленно вскинула брови. — Чекист с такой аристократической фамилией? Ведь это — почти Валуа.

Она с любопытством ждала, что ответит Поль.

— Верно, почти, — согласился он, — только я куда богаче. Династии Валуа принадлежала одна Франция, а мне — весь мир.

— Как это понять?

— Точно так, как понимал Маркс: «Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей, приобретут же они весь мир».

Поль наклонился к Зине, серьезно спросил:

— Не верите в мое могущество?

Она выжидательно улыбнулась.

— Видите, вон тот старый ящик? — Поль указал на пианино. — Сейчас я выбью из него вальс «Амурские волны».

Он сел за пианино и ударил по клавишам.

Только Михаил открыл рот, собираясь спросить свою спутницу о впечатлении, которое произвел на нее Поль, как вдруг чертом подлетел Федя Лосев, отвесил Зине старорежимный поклон и увел танцевать. Михаилу это не очень понравилось, потому что сам он танцевать не умел. Поль заиграл падеспань, и Федя передал свою партнершу Дадашеву. После Дадашева с нею танцевал Керимов, потом еще кто-то и еще...

Держалась она просто, без жеманства. Танцуя, она была в меру оживлена, ровно настолько, чтобы партнер чувствовал себя уверенно, а его неловкость в танце умела либо не заметить, либо сгладить ободряющей улыбкой. Непринужденность, с какою она вошла в незнакомое, более того — чуждое ей общество, была неожиданна.

Михаил не знал, радоваться этому или огорчаться. Ему доставляло удовольствие сознание того, что Зина нравится окружающим, но настойчивость, какую проявляли его товарищи в желании еще и еще раз потанцевать с нею, была неприятна. Он сознавал, что в нем говорит ревность, то есть чисто буржуазный пережиток, и досадовал на себя.

Домой Зину провожали вдвоем с Полем.

Михаил думал, что Поль сейчас же начнет агитировать за Советскую власть, за пролетариат, за комсомол. Но Поль всю дорогу либо разговаривал о книгах, либо забавлял Зину фокусами.

А когда потом Михаил спросил его о причинах столь странного поведения, Поль ответил вопросом:

— Скажи, может загореться сырой порох?

— Не может.

— Правильно, сперва его надо подсушить. Что твоя Зина до сих пор слышала о нас? Грабители, убийцы, звери в образе человеческом. Пусть посмотрит, кто мы и что мы. Почаще приводи ее в клуб. Пусть убедится в главном: ее класс прогнил насквозь и отмирает, наш — молод, свеж, в нем соединилось все лучшее, чем славно человечество. Навязать такие мысли нельзя, они сами собою должны войти в нее.

В то утро между Симой и Костей вспыхнула перепалка по поводу окон. В канцелярии было душно, и Костя попытался распахнуть настежь все окна. Симу это не устраивало. Под окнами рабочие-водопроводчики вырыли длинную глубокую траншею, взгромоздив вдоль панели гороподобные отвалы глины. Ветер заносил в канцелярию рыжую пыль, а на Симе сегодня блистала белизной кофточка. Последнее слово осталось за ней, и окна были наглухо закрыты.

Часов в одиннадцать в кабинет к Холодкову прошли Поль, Дадашев и Федя Лосев.

Поль сумел на ходу наделить дружеской улыбкой всех, вплоть до молчаливого Мусы, и развел руками — рад бы поговорить, да некогда. Вышел он минут через двадцать, радостно возбужденный. Сима оживилась.

— Что случилось, Поль? Коллега похвалил твои стихи?

— Сима, ты невыносима, — вздохнул Поль. Остановившись посередине канцелярии, крутнулся на каблуке. — Ура, братишки! Отпущен начальством на целые сутки. Согласно мудрой поговорке: кончил дело — гуляй смело. Шура и Сима, официально приглашаю вас в «Миньон». Состоится ужасное действо «Кровавое кольцо» в пяти сериях с участием непревзойденной Пирл Уайт!

— Ты всегда приглашаешь девушек парами? — за смехом скрывая недовольство, проговорила Сима.

— А что делать? Коли в месяц выпадает один свободный день, поневоле становишься жадным.

Поль подсел к Косте, поговорил о чем-то, улыбчиво поглядывая на Симу, бросил шутливое замечание Мусе, подошел к столу Михаила.

— Вот, почитай Беранже — отличные стихи. — Положил перед ним пухлый потрепанный томик. — Помнишь, говорил про иголку в стоге сена? Кажись, нашли. Чем и объясняется щедрость начальства.

Покинул канцелярию, но тотчас просунулся в дверь.

— Сима, не обижай столоначальника — он хороший!

Ответом был всеобщий смех, и довольная физиономия Поля исчезла.

В канцелярии воцарилось спокойствие. Привычно цокали машинки.

Вскоре красноармеец из внутренней охраны привел целую группу задержанных.

Их было четверо. Лицо одного из них — молодого человека в гимназической фуражке — показалось Михаилу знакомым. Вспомнил — видел его на Парапете, когда дожидался Зину. Там же этот «гимназист» встретился с Гасанкой. Физиономия примечательная — что-то в ней кошачье. Наверное, по каким-нибудь спекулятивным делам привлекли. Недаром Михаилу еще тогда показалось, что Гасанка спекулирует папиросами.

Конвоир пригласил одного из задержанных к Холодкову, другим сказал:

— Придется, граждане, обождать.

Молодой человек в гимназической фуражке сел на свободный стул, стоявший между дверью кабинета и столом Михаила. Огляделся, зевнул, затем, поймав взгляд Донцова, спросил:

— Слушай, товарищ, долго мне здесь кантоваться?

С арестованными разговаривать не полагалось, но этот не был похож на арестованного. Держался свободно, называл товарищем, к тому же по-свойски на «ты».

— А что у вас?

— Проверили документы, а в паспорте прописки нет. У них, — кивнул на остальных задержанных, — то же самое. Главное — работа стоит. Я весовщик на станции.

— Сейчас разберутся, отпустят, — обнадежил Михаил.

— А я тебя, товарищ, вроде помню, — улыбнулся весовщик. — Не учился ли в гимназии Александра III?

— Учился. — Вопрос несколько удивил Михаила — парня в гимназической фуражке до встречи на Парапете он никогда но видел.

— Значит, однокашники, — совсем обрадовался весовщик. — Я до седьмого класса дошел.

— Гасанку Нуралиева знаешь? — переходя на «ты», как-никак однокашник, справился Михаил.

Весовщик глазом не моргнул.

— А как же? Папиросы у него покупаю... Такой жмот...

От Холодкова вышел первый из задержанных и свободно покинул канцелярию. Весовщик подмигнул Донцову — ну вот, дескать, всего и дела-то.

— Кто Корытин? — спросил конвоир, переводя взгляд с одного задержанного на другого.

— Я.

Весовщик молодцевато вскочил, ловким движением сдвинул назад складки гимназической рубашки, смело вошел в кабинет. Конвоир опустился на его стул.

Все было буднично, и Михаил не подозревал, что доходит последняя минута его спокойного канцелярского бытия.

В кабинете Холодкова что-то стукнуло, будто упала табуретка, раздался крик «Стой!» и почти одновременно — выстрел.

Тело Михаила среагировало раньше, чем кто-либо, в том числе и он сам, осознали смысл происшедшего. Конвойный еще вставал со стула, Костя еще только обернулся на шум. Муса, Шура и Сима вскинули головы, двое задержанных дружно подались вперед, а Михаил уже рванул на себя дверь. В какие-то доли секунды взгляд схватил главное: поперек письменного стола лежал стул, сбитая им трубка телефонного аппарата валялась на полу. Холодков, держась левой рукою за голову, сжимая в правой наган, падал животом на подоконник распахнутого окна.

«Бежал в окно», — отпечаталось в сознании. Кто бежал, зачем бежал, — все эти второстепенные данные еще обрабатывались, искали своих связей где-то в глубинах мозга, а первая необходимая связь «бежал — окно» уже передала приказ мышцам. Одним прыжком Михаил очутился около второго, ближайшего, окна, вскочил на подоконник и бросил себя вниз с головокружительной, как показалось, высоты.

Соприкосновение с землей было на удивление мягким. Ноги по щиколотку ушли в податливую глину отвала. Сверху хлопнул выстрел. Прохожий на панели прижался к стене, испуганно закрутил головой. По гребню отвала шагах в двадцати бежал Корытин, давешний «однокашник». Михаил ринулся за ним. Бежать по мягкому было трудно, кроме того, в тапочки набилась земля. Михаил хотел было спрыгнуть на панель, но Корытин вдруг перемахнул траншею и оказался на другой стороне улице. Михаил сделал то же, второпях едва не свалился в траншею, но устоял. Бежать стало легче, и он увидел, что настигает Корытина. Тик-тик-тик-тик — стучало в висках, точно секундная стрелка отсчитывала время. Беглец резко остановился около кучи булыжника, сложенной рабочими. В руке у него оказался увесистый кругляк. Михаил увидел лицо своего противника — не то добродушное, каким оно было три минуты назад, в канцелярии, а злое, исполненное решимости лицо человека, готового к единоборству со смертью. Если бы Михаил замедлил бег, заколебался, Корытин успел бы нырнуть в подъезд проходного двора, находившийся неподалеку. Но сила, безрассудная яростная сила молодого жаждущего борьбы тела несла его навстречу врагу. Он успел только чуть пригнуться, когда Корытин взмахнул рукой. Булыжник чиркнул по плечу. Беглец метнулся к подъезду, но Михаил настиг его в двух шагах от темного, ведущего во двор туннеля. Он прыгнул Корытину на спину, и вместе они рухнули на панель. Сзади уже набегали красноармейцы из отдельной роты Азчека.

Начальник СОЧ вихрем ворвался в кабинет.

— Бежал?!

Холодков выпрямился у окна. На мертвенно-сером лице особенно резко выделялись глубокие складки вокруг рта.

— Нет... Взяли сейчас.

— Кто?

— Мой делопроизводитель. Донцов. Мальчишка, в сущности... Прыгнул следом в окно.

Только теперь Мельников заметил разгром в кабинете. Снял со стола стул, взвесил в руке.

— Этим он тебя? Попал?

— Есть немного. — Рукой, все еще сжимавшей наган, Холодков осторожно коснулся головы. — Шишка вскочила. — Болезненно улыбнулся.

Мельников подошел вплотную, близко заглянул ему в глаза:

— Голову, брат, надо беречь. Как себя чувствуешь?

— Нормально. Окна у меня не закрываются... Говорил на днях начальнику АХЧ, обещал прислать слесаря... — Холодков поднял с пола телефонную трубку, водворил на место. Сел за стол, в средний, выдвижной ящик положил револьвер.

— Что делать с Красовским? Может, сразу допросить, пока не опамятовался?

Мельников покачал за спинку стул, пробуя его прочность, осторожно сел.

— Ты хоть словом-то с ним перекинулся?

— Вот именно — словом. Недооценил я его. Ведь он был задержан якобы за нарушение паспортного режима. Я и решил оглушить его внезапностью. Он вошел, поздоровался, я в ответ вежливо: «Здравствуйте, господин капитан Красовский». Он спокойно, по-моему даже с улыбкой, шагнул к столу, бросил стул и — в окно... Самообладание что надо...

— Он тебя, выходит, а не ты его оглушил. — Мельников закурил, щурясь от дыма, взглянул на Холодкова. — Слушай, Тихон, а зачем ему, дураку, бежать надо было? А? Ведь сразу себя раскрыл. Верно?

— Верно, верно. Я и не ожидал от него такой прыти. Думал, отпираться начнет.

— Вот-вот-вот... — Начальник СОЧ подался вместе со стулом к столу, глаза оживились. — Ты смотри: что ему грозило? Ничего, ежели разобраться. Улик о принадлежности к белогвардейскому заговору у нас против него нет. Ты назвал его настоящую фамилию? Мог отнекаться. Вы, мол, меня приняли за другого. Проверять? Не беспокойся, у него все в ажуре... Верно?

Холодков дернул на себя ящик стола, вынул папиросу, напряженно думая, покрутил меж пальцев.

— Все верно, Иван, все впритирку.

— Так зачем же он в окно сиганул? — Мельников требовательно хлопнул ладонью по столу. — Скажи — зачем?

— Зачем? — Холодков встал, прошелся к окну и обратно. — Наверняка опасался, что мы нагрянем к нему с обыском. А дома, видно, не все в порядке, требовалось что-то спрятать...

— Или кого-то предупредить...

— Кого?

В глазах Холодкова проглянула азартная настороженность охотника. Мельников понял его затаенную мысль, улыбнулся.

— А что ты думаешь? Такому, как этот Красовский, эмиссар Кутепова мог довериться вполне и даже на постой к нему стать. А? Может, мы в самое яблочко влепили — чем черт не шутит, пока бог спит?

Холодков усмехнулся.

— Заманчивая версия, Иван, только...

— Что только?

— Риска для эмиссара много, а ему рисковать не полагается.

— Не спорю, может, и так. Но бежал Красовский не сдуру — это ясно. Понимал: по паспорту, пускай и без прописки, мы его адрес за сутки найти сумеем. Не поздно ли только будет? Вот что...

Мельников не договорил, сорвал трубку телефона:

— Алё, дежурный?! Мельников. У вас там бежавший из-под стражи? Доставьте в сорок пятую. Да смотрите, под усиленным конвоем. — Положил трубку. — Слушай, дай-ка взглянуть на этого твоего орла... как его? Донцов, что ли?

— Донцов.

— Прямо в окно, говоришь? — Мельников приблизился к окну, заглянул вниз, покачал головой: — Боевые у тебя канцеляристы, хоть сейчас к главному калибру. Ну-ка, позови.

Михаил, еще не остывший от погони, — на лице грязные потеки, пиджак нараспашку, — вошел в кабинет, поздоровался с начальником СОЧ. Он не впервые видел Мельникова, и ему нравился этот крутоплечий человек с шеей атлета и выпуклой грудью. В его неторопливых жестах, в доброжелательно-веселом взгляде, в том, как он готов был встретить улыбкой шутливое слово и ответить добродушной шуткой, чувствовалась надежная внутренняя сила.

Чем-то он напоминал брата Василия. Уверенностью, что ли, которую легко внушал окружающим.

Мельников поднялся навстречу, протянул руку, левую положил Михаилу на плечо.

— Мастер, мастер... Спасибо, товарищ Донцов, от лица службы. Так держать.

Ладонь была большая и теплая. Похвала смутила Михаила, он не знал, как надо ответить. Холодков, наблюдая эту сцену, ободряюще улыбался: не робей, коллега, выше нос. Холодков был явно доволен, что работник его отдела отличился и заслужил благодарность.

— Ты хоть знаешь, кого обратал? — спросил Мельников.

— Корытин какой-то. Он говорил, что работает весовщиком...

— Он наговорит... Это матерый белогвардеец, бывший деникинский контрразведчик капитан Красовский. Вот пошлем о нем в Москву запрос — уверен: зверь окажется крупный. Да тебе-то сколько лет?

— Семнадцать, — привычно ответил Михаил.

Начальник СОЧ любовно похлопал его по плечу, с веселой усмешкой взглянул на Холодкова.

— Слышишь, Тихон? А ты плакался — молодежь зеленая. Она, брат, скоро нас за пояс заткнет...

В дверях появился красноармеец-конвоир, козырнул.

— Арестованный доставлен, товарищ начальник!

— Давай, — кивнул Мельников и, легонько подтолкнув Михаила, велел: — Встань-ка на всякий случай к окну.

Сам прошел к другому окну; Холодков занял место за столом.

Красовского ввели под руки двое красноармейцев. Третий выставил на середину комнаты стул.

— Прошу садиться, — пригласил Холодков и знаком попросил конвоиров выйти.

Красовский был бледен, на скуле розовела ссадина, рукав гимназической рубашки полуоторван, однако в его поведении не чувствовалось нервозности. Опустился на стул, непринужденно, будто в гостях, закинул ногу за ногу.

— Позвольте папиросу.

Холодков подал ему папиросу, дал прикурить от зажигалки. Обмакнув перо в чернила, спросил:

— Фамилия, имя, отчество?

Красовский выпустил дым в потолок, мизинцем стряхнул пепел.

— В паспорте все указано.

— Адрес? — невозмутимо продолжал Холодков.

— Город Баку.

— Точнее?

— Спросите у господа бога — ему все известно.

— Почему пытались бежать до того, как вам предъявили обвинение?

— Испугался Чека.

— Не желаете отвечать?

— Не желаю. — Красовский глубоко затянулся, посмотрел, куда бы бросить окурок, не нашел и бросил на пол. Откинулся на спинку стула. — Можете расстрелять, я готов.

— Не меряйте нас на свой аршин, Красовский, — возразил Холодков. — У нас без суда не расстреливают.

Красовский беспечно улыбнулся, демонстрируя свое полное презрение к следователю.

— Тогда не расстреляете.

— Почему?

— Потому, гражданин следователь, что раньше я вас поставлю к стенке. Тем более что вы, кажется, бывший прапор, а следовательно, изменник.

Холодков и бровью не повел.

— Зря отпираетесь. Установим ваш адрес через паспортный стол.

— Валяйте. Этому я помешать, увы, не смогу.

Сначала Михаила удивило хладнокровие Холодкова. Деникинец явно куражился над ним, а он хоть бы голос повысил... Может быть, так и полагается. Тем более что и Мельников молчал, только пристально смотрел Красовскому в лицо сузившимися, налитыми холодом глазами. Но когда арестованный пригрозил поставить Холодкова к стенке, да еще обозвал изменником, а Холодков, вместо того чтобы садануть наглеца за подобное измывательство в ухо, продолжал как ни в чем не бывало вежливо беседовать, тут уж Михаил не выдержал. Возмущение захлестнуло его, шагнул к столу:

— Товарищ Холодков! Да что вы с ним разговариваете?! Что вы ему позволяете?! Да знаю я, где он живет... Ольгинская, двухэтажный дом на углу, напротив Парапета, первый подъезд!..

Михаил не видел, что произошло. Он только заметил, как Холодков сделал движение, точно собирался вскочить.

— Ну-ну!! Споко-ойно!! — раздался грозный голос Мельникова.

Михаил оглянулся: Красовский сидел как-то неловко на самом краешке стула, поджав ноги и наклонившись корпусом вперед. Над ним, сжав молотоподобные кулаки, возвышался начальник СОЧ.

— Спа-акойна, говорю...

Деникинец поднял на него остекленевшие от ненависти глаза. Ненависть была так по-звериному откровенна, что Михаилу стало не по себе.

— Что, ваше благородие? — вкрадчиво проговорил Мельников, — взглядом сверху вниз будто вдавливая Красовского в сиденье. — Проиграли и опять за стульчик? По проторенной дорожке — в окно? — Укоризненно покачал головой: — Повторяетесь, капитан, а еще контрразведчик...

Кадык на горле Красовского вдруг заходил вверх-вниз, пересохшие, без кровинки, губы разлепились:

— Я... т-тебя... я всех...

— Конво-ой! — зычно позвал начальник СОЧ.

Когда арестованного увели, Мельников нацелил на Михаила пристально насмешливый взгляд.

— Угораздило ж тебя вылезти с адреском-то. Запомни, товарищ Донцов, и заруби на носу: нельзя врагу без нужды свои козыри открывать. Как узнал адрес?

Михаил в двух словах рассказал о встрече Гасанки и Красовского, умолчав, разумеется, о своем свидании с Зиной Лаврухиной.

12

Через полчаса вместе с сотрудником бандотдела Воропаевым Михаил отправился на свое первое оперативное задание — произвести обыск па квартире Красовского. Перед тем как отпустить их, Холодков достал из сейфа небольшой револьвер системы смит-вессон и вручил Михаилу со следующими словами:

— Запомни: стрелять только в случае крайней необходимости, если того потребует самооборона. После выполнения задания оружие вернешь.

По сравнению с Воропаевым, красавцем, будто облитым с головы до ног черной лоснящейся кожей, Михаил выглядел заурядным молодым человеком. На Воропаева оглядывались на улице, на Михаила не обращали внимания. Утешал, правда, тот факт, что впервые доверили оружие. Револьвер оттягивал карман пиджака и порождал восхитительное чувство собственной значительности.

Воропаеву было двадцать семь лет, и по возрасту он считался самым «старым» из рядовых сотрудников Азчека. Но это не мешало ему держаться на равной ноге с безусой комсомолией. Обладал Николай Воропаев счастливой наружностью. Высокий и статный, лицом он напоминал грузина: орлиный нос, большие, чуть навыкате, темно-карие глаза с густыми и длинными, как у женщины, ресницами, черные усики. На чистой смугловатой коже играл свежий румянец — то, что называется, «кровь с молоком».

Воропаев часто заходил в «дежурку», где Михаил и познакомился с ним. Молодежь привлекало в Воропаеве многое. И наружность, исполненная мужественной красоты, и его ироничность, и, наконец, его прошлое.

При муссаватистской власти, будучи машинистом на Баиловской электростанции, он работал в подполье. Незадолго до освобождения Баку Красной Армией вступил в партию, участвовал в восстании. В Азчека Воропаев пришел в первые дни ее организации с направлением городского комитета партии. Говорить о храбрости и мужестве друг друга среди чекистов считалось дурным тоном, точно так же, как жаловаться на усталость и материальную неустроенность. Но когда речь заходила о Воропаеве, сдержанность покидала даже видавших виды ребят. Однажды в Нахичевани вдвоем с товарищем они должны были задержать троих бандитов-маузеристов, засевших в доме. Товарищ был убит у дверей. Воропаев не отступил, ворвался в дом, выстрелом в упор уложил одного из маузеристов, сам получил пулю в плечо, однако сумел справиться с двумя другими и связать их. За Воропаевым числилось немало подобных отчаянных дел. Его бесстрашие потрясало воображение юных чекистов, и втайне каждый желал походить на него.

Не был исключением и Михаил. Ему льстило, что на свое первое оперативное задание он идет вместе с Воропаевым. После сегодняшнего случая это воспринималось как признак особого доверия. И теперь следовало оправдать его и быть достойным Воропаева.

Когда поравнялись с нужным домом на Ольгинской, Михаил показал на угловой подъезд и лишь теперь вспомнил, что не знает ни этажа, ни номера квартиры, в которой жил Красовский-Корытин.

— Ладно, я тут разберусь, — уверенно, как всегда, сказал Воропаев, — а ты давай найди дворника, возьмешь его понятым.

Двор был тесный. Вдоль стены, отделявшей его от соседних дворов, лепились самодельные строения — то ли сараи, то ли мастерские. Если смотреть сверху, дом стоял в форме буквы «П», обращенной выступами во двор. Оба выступа имели по двери. Михаил толкнулся в первую — заперта, во вторую — то же самое. Постучал кулаком, дернул раз, другой...

— Эй, эй, куда рвешься, проклятый аллахом!.. Сейчас же уходи, а то крикну моего приятеля милиционера!

От крайнего сарая, угрожающе потрясая лопатой, приближался пожилой азербайджанец. На нем был фартук из мешковины, голову венчала низкая, похожая на круглый каравай, папаха. Глаза сверкали грозно, как у ястреба, схватившего добычу.

— Я из Чека, — мрачно сказал Михаил, показывая удостоверение. — И нечего орать. Что я вам... жулик, что ли, — хотел он сказать, однако сообразил, что в интересах престижа лучше сделать вид, будто не понял, за кого был принят благодаря невзрачной одежонке.

Дворник вдруг сделался на четверть ниже ростом.

— Из Чека?!.

— Мы должны произвести обыск у гражданина Корытина, — жестко отрубил Михаил. — Знаете такого?

— Знаю, знаю, уважаемый, — энергично, так, что папаха сползла на глаза, закивал дворник. — Угловой подъезд, второй этаж, квартира нумер пять с отдельным ходом, черного хода нет.

— Пойдемте.

— Вашуст, вашуст*["8], сейчас, уважаемый, — дворник кинулся к сараю.

В окнах начали появляться любопытные, и Михаил, не дожидаясь дворника, поспешил на улицу. Увидел: из углового подъезда вышел человек в гимнастерке и красноармейской фуражке. У него была светлая, от уха до уха, борода, усы. Но внимание Михаила привлекла походка. И не то чтобы привлекла, просто мозг автоматически отметил не совсем обычное в ней. Правую ногу незнакомец поднимал чуть выше, чем левую, стараясь ступать не на пятку, а на всю ступню. Впрочем, это отклонение от нормы было едва заметно.

Бородач прошел мимо, даже не взглянув на юного чекиста. Михаил не стал дожидаться дворника, поспешал к угловому подъезду. Неизвестно отчего возникла тревога за Воропаева. Вбежал в подъезд; по неширокой деревянной лестнице, прыгая через две ступеньки, взлетел на второй этаж. Воропаев, целый и невредимый, дожидался на площадке, курил.

— Нашел дворника?

«Вечно мне мерещатся страхи», — весело упрекнул себя Михаил и бойко ответил:

— Нашел, товарищ начальник... Сейчас идет.

— Идет, идет, уважаемые, — эхом донеслось снизу.

На дворнике был новый белый фартук из холста, грудь украшала медная дореволюционная бляха с номером. Видимо, без бляхи он не мыслил себя в роли официального лица.

На площадку выходило четыре двери. Одна — слева от лестницы, другая — справа, две — прямо. Дворник указал на левую. Краска с нее местами облупилась. Наверху мелом проставлена полустершаяся цифра 5. Еще выше — продолговатое темное пятно с двумя дырочками по краям — должно быть, след от медной дощечки с фамилией жильца.

Воропаев показал дворнику ордер на обыск и ключом, отобранным у Красовского при аресте, отпер квартиру. Вошли в тесную прихожую. Вешалка. На ней полупальто и ночные туфли на полу.

Дверь в комнату открыта, потому светло. Судя по обстановке, квартира могла бы принадлежать интеллигенту, а отнюдь не весовщику. В первой, проходной комнате стоял шкаф с книгами, секретер, широкий обеденный стол, мягкие стулья от гарнитура, никелированная узкая кровать. Во второй, служившей, по-видимому, кабинетом, — диван, столик, два кресла, покрытый зеленым сукном письменный стол, гардероб и еще два шкафа с книгами. На письменном столе — телефон. Паркетные полы, однако, были грязны, окна обеих комнат, смотревшие на Парапет, давно потускнели от пыли — чувствовалось отсутствие женского глаза.

— Давно здесь живет Корытин? — обратился Воропаев к дворнику.

— Больше года, уважаемый. Тут раньше жил адвокат, господин Верховский... Щедрый был человек, на праздник рубль серебром давал. Перед тем как власть поменялась, собрал большие чемоданы и три текинских ковра, уехал. Сказал: в Тифлис. Мне какое дело, уважаемый: Тифлис-Бифлис — езжай! Мое дело улицу мести, порядок на дворе делать. Уезжал, говорил: квартиру займет племянник. Машалла! Я мету улицу, ты занимай квартиру, раз ты племянник. Так или не так?

— Так, так, — поспешил согласиться Воропаев, желая поскорее закруглить речь дворника.

Неожиданно для Михаила обыск оказался делом на редкость скучным. В книгах о Нате Пинкертоне и Шерлоке Холмсе подобные картины дух захватывали, о них читалось с не меньшим интересом, чем о вооруженных схватках. Знаменитые сыщики путем сложных умозаключений (каковые обыкновенному смертному никогда бы и в голову не пришли) быстро определяли местонахождение тайника и выкладывали искомое перед изумленной публикой. В действительности же все происходило по-иному.

Воропаев взял на себя самый трудный участок — кабинет, все книжные шкафы и секретер. Михаилу досталась столовая, прихожая и кухня. Главное, неизвестно было, что искать. Воропаев сказал: письма, записки, фотокарточки, оружие... Он-то, роясь в книгах, в письменном столе, возможно их и найдет. А какой дурак будет хранить оружие, тем более письма, в кухонных кастрюлях, в примусе и в посудном шкафу? Невзирая, однако, на свой скептицизм, Михаил добросовестно заглянул во все названные предметы, обшарил все подозрительные и неподозрительные места. С помощью дворника сдвинул со своих мест шкаф и секретер и простукал клеенные обоями стены, как это делали Нат Пинкертон и Шерлок Холмс. Дворник благодушно наблюдал за его манипуляциями и только покачивал головою в папахе, дивясь людской изощренности.

Осталось осмотреть прихожую. Но гладкие пустые стены исключали всякую надежду на потрясающие находки. Михаил обшарил шинель и полупальто — в карманах одни табачные крошки. Ну что еще? В углу, до половины скрытая одеждой, стояла гладкая толстая палка. Взял, повертел так и этак. Палка как палка — дугою рукоятка с веселой физиономией сатира на конце. Попробовал отвинтить рукоятку — Шерлоку Холмсу доводилось находить в таких палках брильянты и отравленные стилеты — рукоятка не поддалась. Но что-то мешало Михаилу поставить палку на место. Ну да: Красовский не хромал, зачем ему палка? А тот, который вышел из подъезда, чуточку, а все же хромал. Возможная связь между палкой и встреченным на улице бородатым мужчиной напоминала что-то знакомое, давнишнее... Будто подобное когда-то было. Только наяву или во сне? Воспоминание коснулось легкой тенью и улетучилось бесследно. Но палка-то, палка... Зачем она Красовскому?

— Скажите: Корытин живет здесь один? — спросил Михаил дворника.

— Не знаю, уважаемый... Я к нему в гости не ходил.

— А нет ли в доме жильца с бородой и чтобы немножко хромал?

— Зачем нет? — обрадовался дворник. — У старика Хомякова — во-от такая борода. А что, уважаемый, разве Советская власть запрещает?

— Что?

— Носить бороду?

— Донцов, зайди-ка! — окликнул из кабинета Воропаев. — С чего это ты дискуссию о бородах затеял? — спросил он, с юмором поглядывая на вошедшего помощника. Сам сидел на полу, просматривал книги с нижней полки.

— Вот. — Михаил показал палку. — Красовский не хромой, почему у него палка?

— И верно — почему?

Деланно серьезный тон насторожил Михаила. Упавшим голосом проговорил:

— Не знаю. Только я видел: из подъезда вышел какой-то тип. Бородатый. И прихрамывал.

— Он-то и оставил здесь свой костыль, — подхватил Воропаев. — Специально, стервец, устроил, чтобы нас с тобой помучить. Превратился в невидимку и прошмыгнул мимо меня. Посмотри на полу, — может, еще волоски от бороды найдешь...

Лицо Михаила жарко запылало.

— Да ты не тушуйся, — добродушно рассмеялся Воропаев. — Поначалу у всех так — в каждом темном углу преступники мерещатся. А насчет бородатого успокойся — своими глазами видел, как он выходил из нижней квартиры. Но сыщик ты, конечно, знаменитый.

Михаил стоял, точно в воду опущенный. Обыск больше не интересовал его. Живо представил вспышку веселья, которую в «дежурке» вызовет рассказ о его умозаключениях.

Воропаев будто подслушал эти мысли. Сунул на полку последнюю книгу, весело подмигнул:

— Не дрейфь, Донцов. Про бородатого с палкой умолчим, а то наши ребята животы надорвут. — Упруго вскочил с пола, отряхнул ладонь о ладонь. — Ну вот, обыск закончили, в итоге — ноль. Если, конечно, не считать палки. Опечатаем квартиру, и айда.

13

Утром Холодков пригласил Михаила к себе в кабинет.

— С завтрашнего дня, коллега, вы переводитесь на оперативную работу. Напишите сейчас на имя начальника АХЧ заявление с просьбой выдать вам личное оружие, а также обмундирование. — Неожиданно улыбнулся, помолодев сразу на пятнадцать лет. — Вот и кончилось ваше сидение в канцелярии. Рады? Поздравляю!

От волнения Михаил сумел произнести лишь несколько бессвязных междометий.

С заявлением, на углу которого мелким почерком Холодкова было начертано «Прошу оформить», помчался к начальнику АХЧ, от него к коменданту, затем в оружейный и вещевой склады. Казалось бы, чего проще: получить положенное тебе по праву. Но и тут имелись свои трудности и хитрости, преодоление которых требовало своей стратегии и тактики. От Поля Михаил знал, что комендант — жила, как и все коменданты, — старается сбыть новичкам завалявшиеся на складе старые смит-вессоны, и, коли новичок желает получить настоящее оружие, следует проявить твердость. Михаил проявил, за что и был награжден запиской, предлагавшей зав. окладом выдать ему наган-самовзвод. Впрочем, настойчивость вряд ли помогла бы. Выручила слава, исподволь распространившаяся по зданию Чека. Комендант спросил, не тот ли он Донцов, который вчера задержал пытавшегося бежать арестованного, и когда Михаил скромно кивнул, просьба насчет нагана была немедленно удовлетворена.

Спустя полчаса, совершенно преображенный, он переступил порог канцелярии.

В новой, лихо сдвинутой на ухо красноармейской фуражке со звездой, в черной кожанке, синих галифе и сапогах, он сразу повзрослел на несколько лет. Помимо того, вид он имел крайне воинственный. Если все прочие носили кобуры под кожанкой, а Поль и вовсе предпочитал карман, то Михаил не счел возможным скрывать свое вооружение: повесил кобуру поверх кожанки. Правда, сперва он определил ей скромное место сбоку, почти на спине. Но, поразмыслив, сдвинул ближе к животу, чтобы не только дворнику неповадно было принимать его за жулика, но чтобы и слепому с первого взгляда становилось ясно: этот геройский парень принадлежит к славной когорте Всероссийской Чека.

— Он просится на витрину, — выразила свое восхищение Шура.

— Магазина детских игрушек, — дополнила Сима и предложила новоиспеченному оперативному работнику круглое зеркальце. В нем Михаил увидел красную от смущения и распаренную, как у жениха на смотринах, физиономию. Все остальное великолепие зеркальце не сумело отразить в силу своих малых размеров.

Покрасоваться в наглухо затянутой ремнем кожанке Михаилу не пришлось — жара вынудила его скинуть всю амуницию, а рабочая дисциплина, рьяно поддерживаемая Костей, — сесть за стол и приступить к исполнению регистраторских обязанностей. Утешало одно: завтра он навсегда распрощается с канцелярией и станет недосягаем для Симиных колкостей.

Незадолго до перерыва подошел Костя.

— Донцов, айда получать паек и зарплату. Начпрод звонил, ругается — одни мы с тобой остались.

Домой Михаил явился позднее, чем обычно. Дожидался, когда из канцелярии все уйдут, чтобы переодеться в старое. Не предстанешь же, в самом деле, перед отцом в кожанке, в сапогах и с револьвером в кобуре. Даже мать не поверит, будто эти вещи положены по штату ученику высшего начального училища.

Не в радость Михаилу были и паек и пухлая пачка сиреневых ассигнаций, достоинством по двадцать пять тысяч каждая. Для всех прочих паек есть паек, зарплата есть зарплата, а для него это улики. Не раз подумывал: не лучше ли признаться отцу. Рано или поздно он все равно узнает правду. Но каждый раз казалось: лучше поздно, чем рано. Свойственная Михаилу решительность бесследно улетучивалась, стоило ему представить, какой поднимется в доме переполох, шум и гам, если отец узнает правду. Ведь старик свыкся с мыслью, что младший сын его непременно выйдет в инженеры.

Завернутое в кожанку обмундирование и пустую кобуру (наган лежал в кармане) Михаил спрятал под лестницей, с тем чтобы чуть погодя незаметно внести в прихожую и утром так же незаметно захватить с собою. Сложность и унизительность всех этих ухищрений совершенно испортили ему настроение, и домой он явился мрачный, как обманутый муж из кинодрамы «Во власти сладкого дурмана». Отец, дымя «козьей ножкой», просматривал за столом свежий номер «Бакинского рабочего». Михаил молча положил перед ним рогожный куль с пайком, бросил на подоконник учебники, забежал в «темную», сунул под подушку наган и многомиллионную пачку денег.

— Ты чего приволок? — послышался голос Егора Васильевича.

Михаил выглянул в горницу.

— Паек. В ЧОНе выдали.

— Эй, мать, поди-ка! — позвал Егор Васильевич жену. «Сейчас начнется», — скрываясь в «темной», тоскливо подумал Михаил. Вся беда была в том, что паек он принес нешуточный: четыре фунта мяса, головку сахара, несколько фунтов гороху, пшена, риса, сотню мирзабекьяновских папирос. Поверят или не поверят? Вот мученье...

Михаил в изнеможении упал на постель лицом вниз. Прислушивался к голосам за стеной. Мать ахала: еще бы, такой паек хоть кого выведет из равновесия. Вскоре скрипнула дверь. Судя по тяжелым шагам, — отец.

— Слышь, парень, у меня на буровой многие в ЧОНе состоят, а об таком пайке что-то никто слова не говорил. Ты, случаем, не брешешь?

Голос у Егора Васильевича был теплый, растроганный. Видно, он очень хотел поверить сыну.

— Почему я должен брехать? — не поворачиваясь, сонно отозвался Михаил и сказал первое, что пришло в голову: — Это не каждому дают, только отличившимся. — И вспомнив ночную встречу с чоновцами, когда Поль читал стихи, добавил: — Задержал недавно двоих контриков. Без документов.

— А-а, ну да, ну да, — согласился Егор Васильевич, однако не счел возможным обойтись без назидания. — А ты все же поосторожней там... Паек он, само собой... все же лоб-то не больно подставляй.

«Черт бы взял этот паек!» — хотелось заорать Михаилу. Он чувствовал себя мелким пошлым лгунишкой, и это было до того гадко, что даже во рту появилось мерзостное ощущение, будто разжевал муху или таракана. Почудилось вдруг, что никакой он не чекист, ибо противоестественно для чекиста испытывать столь пакостное переживание. Он жалкий, трусливый самозванец, по недоразумению принятый в среду чистых и честных, беззаветно храбрых и возвышенных людей.

Все! С этим надо кончать. Сегодня он переночует дома, а завтра утром прямо скажет родителям о переменах, происшедших в его жизни. Скажет и уйдет, чтобы не слышать ругани отца и причитаний матери. И не вернется. В конце концов угол где-нибудь найти нетрудно. Пока поживет у Ванюши.

Приняв твердое и бесповоротное решение, он успокоился. Незамеченным вышел из квартиры, сбегая вниз, достал из-под лестницы обмундирование и спрятал в «темной» под своей кроватью.

На следующий день Михаил встал пораньше — выполнить задуманное следовало до того, как отец уйдет на работу. Наспех сделал несколько гимнастических упражнений и вышел на кухню умыться. Сестер уже не было — это хорошо, меньше крику. Долго плескался в тазике — все-таки нелегкое дело одной фразой разрушить отцовские иллюзии. Решил предстать перед отцом в новом обмундировании, при оружии, — оно солидней. Но получилось иначе.

Вошел в «темную» и обмер на пороге. В изголовье кровати стояли отец и мать. Подушка была откинута, на простыне лежали наган и пачка денег. На полу, на развернутой кожанке, — сапоги, синие галифе и ремень с кобурой. Понял: мать взялась убирать постель, и вот...

В морщинистом лице Настасьи Корнеевны не было ни кровинки, губы ходили ходуном, но звуков Михаил не слышал, точно мать находилась за стеклянной стеной. Столько боли увидел Михаил в ее глазах, что испугался за нее. Вид Егора Васильевича был грозен. Глаза его извергали молнии, усы встопорщились, как у разъяренного тигра.

— Где взял?

Голос у Егора Васильевича был придушенный, будто его схватили за горло.

У Михаила язык присох к гортани.

— Где взял, спрашиваю?

— Я... э...

— Где взял, сук-кин ты сын?! — загремел вдруг Егор Васильевич и грохнул кулаком по стене. Висевшая над кроватью книжная полка одним концом сорвалась с гвоздя — посыпались книги.

— Папа, я же... Ты же...

— Убью подлеца! Говори!!

Не помня себя, Егор Васильевич сграбастал наган, Настасья Корнеевна в ужасе закричала, повисла у него на руке...

— В Чека... В Чека я работаю!!! — отчаянно заорал Михаил. — Вчера зарплату выдали, паек, обмундирование!

— Вре-о-о-шь!

Михаил схватил пиджак, нашел удостоверение, трясущейся рукою подал отцу.

— Вот... вот... читай...

Настасья Корнеевна изловчилась, отобрала у мужа револьвер и прижала его к груди.

— Азер-бай-д-жан-ская Чрез-вычай-ная ко-мис-сия, — обеими руками ухватив книжечку, читал Егор Васильевич. — Дон-цов Ми-ха-ил Е-го-ро-вич... Кхэ... кхы... кгм....

Егор Васильевич надолго закашлялся. Он был смущен и чувствовал себя виноватым. Этим обстоятельством немедленно воспользовалась Настасья Корнеевна.

— Байбак сивоусый! — накинулась она на мужа. — Что же ты, не разобрамшись, на парня наорал? Чуток не убил, дьявол бешеный!

— А он чего молчал? — возразил Егор Васильевич, оправившись от смущения.

— «Молчал»! Да, может, ему начальство не велело сказывать. Спросить надобно было, а не орать, как оглашенному...

Настасья Корнеевна, видно, забыла, что в руке у нее револьвер и, разгорячившись, начала им размахивать под носом у мужа.

— Мама, он заряжен! — предупредил Михаил.

— Ой, батюшки!

Будто ядовитую змею, Настасья Корнеевна швырнула револьвер на кровать, зажмурилась и втянула голову в плечи.

Егор Васильевич неожиданно для всех рассмеялся.

— Э-эх, а туда же, с револьвертом подступает.

Дальше все обошлось как нельзя лучше. Отец не стал ругать Михаила за брошенную учебу. Видно, радость и облегчение от того, что не оправдались его худшие опасения, были слишком велики и мечта об инженерской будущности сына перед ними померкла. Паек, зарплата и казенное обмундирование тоже кое-что значили. И, наконец, если Мишка пошел по стопам Василия, то, значит, им обоим так на роду написано — быть чекистами. Одно непонятно, о чем думают начальники? Работа нешуточная, а набирают молокососов, да мало того — револьверы им доверяют. Времена...

Появление в доме огнестрельного оружия до смерти напугало мать. Поставила условие: уж коли нельзя наган оставлять за пределами квартиры, то пусть сын держит его незаряженным. Пришел домой — вынь из него, проклятущего, все, что, не дай бог, может выстрельнуть.

Михаил это условие принял.

14

На работу Михаил отправился, имея в кармане миллион, выданный матерью на мелкие расходы. Возможность тратить деньги по своему усмотрению порождала восхитительное чувство самостоятельности. Прежде всего Михаил завернул в раствор, помещавшийся в соседнем здании. Здесь старик грузин Сандро торговал квасом. Увидев в дверях Михаила, он распахнул руки, как бы собираясь принять покупателя в объятья, и возвестил:

— Халёдний квас — уважаем вас!

За кружку кваса, сдобренную уважением, пришлось выложить полмиллиона.

Дальнейший путь Михаила пролегал мимо лавки Мешади Аббаса. Остановился перед дверью лавки. Налицо было раздвоение желаний. С одной стороны, хотелось зайти и купить фундыха*["9], с другой — донести оставшиеся полмиллиона до угла, где сидел чистильщик Варташа.

В лавке, кроме хозяина, никого не было. На полках сиротливо лежало несколько пачек чаю, сакис*["10] на тарелочках и коробки спичек.

Мешади Аббас, невысокий полный человек средних лет, в смушковой папахе и с выкрашенной хной бородою, осанисто стоял за прилавком, положив на него выпуклый, обтянутый рубашкой живот. Правоверный Аббас в свое время побывал в Мекке у праха Магомета, за что и получил почетное прозвище Мешади. Увидев входящего Михаила, он с неожиданным для его комплекции проворством метнулся вдоль прилавка навстречу.

— Пах-пах-пах, какой большой человек пришел в эту маленькую лавку! — взревел он громоподобным басом и, к великому смущению посетителя, начал складывать с полок на прилавок пачки чая, спички, тарелки с сакисом, а под конец достал из-под прилавка несколько коробок дореволюционных папирос «Интеллигентные» и «Лора». — Бэры, Миша-эффендим, спасибо скажу! Вое твое — бэры!..

Если исходить из существующих цен, всей зарплаты Михаила недостало бы, чтобы оплатить разложенные перед ним товары. Угадав его сомнения, Мешади Аббас отшатнулся, как человек, оскорбленный в лучших чувствах, и воздел руки к потолку.

— Дэньги? Какие дэньги? Нэ нада дэньги! Так бэры! Аллах велик — он сывыдэтель: для хароший челавэк ничего нэ жалко... Бэры!

Михаил попятился к двери — слишком уж неожиданным и непонятным был этот взрыв щедрости. Ведь хозяин лавки не мог не состоять в приятельских отношениях с компанией Рза-Кули.

— Спасибо, Мешади, я... мне не надо, — пробормотал он, поспешно покидая лавку.

— Зачим, зачим обижаешь? — громогласно запричитал толстяк.

От посещения лавки остался неприятный осадок.

Чистильщик Варташа находился на своем обычном месте на углу.

Сколько раз, проходя мимо, Михаил думал, что как только заимеет сапоги, непременно почистит их у Варташи. И сей миг настал. Варташа, знавший Михаила босоногим пацаном, округлил глаза, когда перед ним предстал военный человек с кобурой на боку. Забыл даже ответить на приветствие. Но зато постарался Варташа на совесть. Щетки мелькали в искусных руках, словно рычаги бешено мчавшегося паровоза. Через пять минут Михаил мог смотреться в свои сапоги, как в зеркало.

— Дорыга нэ биром, — сказал Варташа и заломил полтора миллиона.

Михаил покраснел и робко дал понять, что располагает лишь третью этой суммы.

— Можна, — сказал Варташа и, быстро пересчитав деньги, добавил: — Хады всегда ко мне, Мишка, — чистим-блистим делать будым, куммссар делать будым...

Однако пощеголять в зеркальных сапогах «комиссару» в этот день не довелось.

— Садитесь, Миша, разговор будет долгим.

Холодков указал на стул. Взгляд его на какое-то мгновение задержался на сиявших сапогах, и ресницы весело дрогнули. Спросил:

— Нравится работать в Чека?

Михаил помедлил с ответом.

— Давайте, давайте начистоту, — Холодков нетерпеливо побарабанил по столу пальцами.

— В общем мне нравится, Тихон Григорьевич. Только... — Михаил замялся.

— Что, что «только»?

— Да так... непонятно ничего. Как в густом лесу — мелькает что-то за деревьями, а что — не видно...

— Товарищи на вопросы не отвечают?

— А я теперь и вопросов не задаю, — усмехнулся Михаил. — После того как Костя дал ценный совет.

— Какой именно?

— Чем, говорит, меньше будешь знать о делах, которые тебя не касаются, тем, говорит, лучше...

— А вы с этим не согласны?

— Почему же, согласен.

— Так вот, Миша, разрешаю вам задавать мне любые вопросы. Теперь вы не только можете, но и обязаны знать кое-что о наших сегодняшних задачах. Вам известно положение в стране? Не на фронтах, а внутреннее положение?

— Доклад делал Костя недавно на комсомольском собрании.

— Впечатление?

— Мятежи, эсеровские кругом, Тихон Григорьевич. В Кронштадте, на Тамбовщине, на Дону. Эсеры пользуются временными трудностями разрухи и мелкобуржуазной стихией крестьянства...

Газетная фраза вызвала у Холодкова улыбку.

— О решениях десятого съезда партии вам говорили?

— О переходе к нэпу? Говорили. Ребята считают: дело хорошее. Ленин плохого не предложит.

— Правильно, Миша. Нэп даст нам передышку, а эсерам подрежет крылья. Но это дело будущего. Сейчас меня интересует вот что. Когда вы идете но городу, не замечаете ли чего-либо необычного?

— Нет. А что? Хотя... Вот спекулянты на Парапете. Еще: на нашей улице караван-сарай. Там у кочи Джафара притон. Опиум курят.

— Все это нам известно. Дойдут руки и до спекулянтов и до кочи Джафара. Я о другом: не приходило ли вам в голову, что в городе может существовать эсеровское подполье? Ведь в восемнадцатом году эсеры в Баку была сильны.

— Н-нет... Я думал насчет муссаватистов...

— В Баку положение гораздо сложнее, чем вы думали, и пусть вас не обманывает мирный пейзаж. Существуют три контрреволюционные подпольные группы: муссаватистская, эсеровская и организация белогвардейских офицеров. К ней, кстати, принадлежит и Красовский, которому вы помешали бежать. Есть данные о том, что руководители этих трех групп договариваются о совместном вооруженном выступлении против Советской власти. Главную опасность мы видим не в этом и не в том, что в городе сейчас около полутора тысяч бывших царских и белогвардейских офицеров, часть которых может примкнуть к мятежникам. В Закавказье у нас достаточно сил, чтобы подавить такой мятеж. Главная опасность состоит в том, что заговор направляется из-за рубежа. К нему причастии иностранные разведки, а также глава одного из белогвардейских центров, злейший враг Советской власти — генерал Кутепов. Его превосходительство, видно, мало били — все еще мечтает въехать на белом коне если не в Москву, то на первый случай хотя бы в Баку или Тифлис. Понимаете? В случае временного, даже пусть призрачного успеха мятежа, Антанта рада будет под любым благовидным предлогом бросить недобитых белогвардейцев в Закавказье, как свору бешеных собак. А там, глядишь, дело дойдет и до регулярных войск. Турецких, французских и, скорее всего, английских — мы-то с вами знаем, кому не дает спокойно спать бакинская нефть.

Речь Холодкова была правильна, интеллигентна, и Михаил втайне завидовал его умению стройно, логично излагать мысли. Но то, что он говорил, казалось невероятным. И чем более невероятные вещи он открывал, тем бесстрастнее, суше становилась его речь.

Неожиданно он прервал себя на полуслове и, пытливо взглянув на Михаила, улыбнулся:

— Что это вы, коллега, смотрите на меня так?

— Тихон Григорьевич, — Михаил сглотнул набежавшую слюну. — Так... чего же мы сидим? Действовать надо...

— Погодите, погодите, Донцов, — совсем развеселился начальник секретного отдела. — Действовать, конечно, надо, но это вовсе не значит, что надо хватать наган и с криком «ура!» бежать кого-то ловить. Действовать надо спокойно, осмотрительно и осторожно. Это главное и непременное условие вашей работы — запомните раз и навсегда. В таком духе мы и действуем.

— Да ведь и они действуют. — Стоял на своем Михаил.

— Ну, хорошо, — сказал Холодков, — давайте просветимся и на сей счет. Времени у нас мало, но пока есть. Вы говорите: арестовать. Вот мы арестовали Красовского. Получилось это в общем-то бестолково, случайно. Правда, и выхода другого у нас не было. Но не раскройся он сам, много бы мы о нем узнали? Обыск на квартире ничего не дал. Никаких улик. Да вы сами в нем участвовали. Стало быть, мы не имели бы оснований обвинить этого человека в контрреволюционной деятельности. А коли так, нам пришлось бы его попросту отпустить. Да еще и принести извинения. Арестовать, Миша, не труд. Надо знать, кого арестовать и когда. Нам нужны в первую очередь главаря заговора. Большинство из них известно. Мы знаем их адреса. Но у нас нет стопроцентной уверенности, что немедленный их арест даст в руки следствия также и неопровержимые улики против них. Улики, которые исключили бы возможность запирательства. Главарей заговора надо взять с поличным, лучше всего — когда они соберутся вместе, чтобы уточнить и скоординировать свои действия, и пути к отступлению у них окажутся отрезанными. Полагаю, коллега, вопрос этот ясен.

Холодков закурил и, помолчав, продолжал:

— Есть еще одно очень важное обстоятельство. Примерно месяц тому назад в Баку из-за границы прибыл эмиссар генерала Кутепова. О нем мы, к сожалению, до сей поры ничего не знаем. Но он-то и является во всем заговоре главной фигурой. Арест его дал бы нам в руки большие политические козыри. Наше правительство получило бы возможность разоблачить перед рабочим классом некоторых зарубежных стран авантюристические планы тамошней буржуазии.

Холодков устало прикрыл глаза, легонько надавил пальцами на глазные яблоки. Промигался с какой-то непривычно смущенной полуулыбкой, словно извиняясь за то, что не вовремя дала о себе знать застарелая усталость.

— Надеюсь, Миша, вы поняли, — продолжал Холодков, — какую огромную работу пришлось проделать Азчека для того, чтобы узнать об эсеровско-белогвардейском заговоре, установить главарей, многие явки — словом, быть в курсе надвигающихся событий. Вот вы бросили упрек: чего же мы сидим? Верно, мы с вами сейчас сидим и мирно беседуем, но в это самое время в десятках пунктов города десятки наших товарищей ведут наблюдение, выявляют новые факты — словом, спокойно, разумно и хитро сплетают невидимую сеть. В нее-то и попадутся враги.

Холодков закурил новую папиросу, сказал, спохватившись:

— Да! Так где же ваши вопросы? Задавайте, коллега, пока есть время.

— Тихон Григорьевич, а давно ли вы узнали, что готовится мятеж?

— Окончательно дело прояснилось недели три назад.

— Ну вот, — огорченно вздохнул Михаил, — а я и не замечал ничего. Рылся в бумажках, а тут...

— Все делалось без вас? — подхватил Холодков. — Напрасно тужите, Миша. Вы тоже, как говорится, внесли посильную лепту. Помните письмо электромонтера Зейналова? Он сообщал о некоем Эюбе Миркулиеве, который любит читать газеты и занимается вербовкой в партию «Муссават». Так вот, сей любитель газет оказался доверенным муссаватистского подпольного центра. Наблюдение за ним позволило установить связь муссаватистов с эсерами и белогвардейцами.

— Можно еще вопрос, Тихон Григорьевич?

— Валяйте.

— Кто такой штабс-капитан?

Холодков не торопясь переставил пепельницу на другое место, сдул пепел со стола, помолчал и, точно вопрос лишь сейчас дошел до него, поднял на Михаила взгляд.

— Штабс-капитан? Чем вызван этот вопрос?

— Да ничем... Просто, когда я принес вам это самое письмо, ну электромонтера Зейналова, вы прочитали его и сказали: «Штабс-капитан прав». Я еще тогда удивился: как же это, думаю, царский офицер, а прав.

— Ну, и кого же вы попросили разъяснить эту несообразность: офицер, а прав? — безразличным тоном проговорил Холодков.

— Костю.

— И что же Костя?

— Дал ценный совет.

— Ах, вон в какой связи, — усмехнулся Холодков. — Совет он вам, Миша, дал превосходный. Не хочу обманывать вас и прикидываться, будто слышанная вами фраза ничего не значит. Значит. Но что именно — знать вам пока не положено. Это не вопрос доверия или недоверия. Таково правило. А правила, Миша, мы обязаны соблюдать свято — иначе успеха не жди. Кстати, если вам понадобится обсудить с товарищами служебные вопросы, запомните: говорить об этом разрешаю только со Спиридоновым, Кузовлевым-Велуа, Дадашевым и Лосевым. Они в курсе дела. О штабс-капитане приказываю забыть вообще. А теперь, — Холодков достал из кармана крупные мозеровские часы, глянул на циферблат, щелкнул крышкой, — а теперь перейдем к делу.

Он прикрыл рукою глаза, посидел так минуту, собираясь с мыслями, и когда заговорил, голос его прозвучал утомленно.

— Три недели назад создана специальная группа Азчека по ликвидации заговора. В ней представлены все отделы, кроме бандотдела — у него достаточно своих забот. Группой руковожу я. Официально она так и называется — группа Холодкова. Сами понимаете, работникам, не имеющим к ней прямого отношения, необязательно знать, чем она занимается. Наматывайте это себе на ус, потому что с нынешнего дня вы включены в состав группы. Сегодня вам предстоит работать вдвоем. Напарник — ваш ровесник, комсомолец. Парень серьезный. Пришел в Азчека неделю назад, по комсомольской путевке, как и вы. Сейчас я вас представлю друг другу.

Холодков выглянул в канцелярию, что-то сказал Косте. Немного погодя в дверь постучали.

— Войдите! — разрешил Холодков.

Михаил с любопытством оглянулся: каков-то его напарник?

В кабинет вошел... Ибрагим, Ибрушка — старый друг. В той же рубашке и тех же брюках, будто расстались только вчера. А ведь Михаил не видел его больше месяца. Что-то новое появилось в наружности друга. Усы, конечно усы! У Ибрагима на верхней губе пробивалась довольно густая темная растительность.

— Рекомендую — Ибрагим Сафаров, — сказал Холодков, указав Ибрагиму на свободный стул.

Михаил хотел броситься навстречу, да постеснялся Холодкова. Но улыбка до ушей выдала радость.

— Ибрушка! Вот здорово!

— Мишка!

Холодков удивленно поднял брови.

— Вы что же — знакомы?

— Так мы, Тихон Григорьевич, — мы с детства друзья, — счастливо смеясь, сказал Михаил.

— Тем лучше, тем лучше.

Холодков сел за стол и уже по-деловому сухо сказал:

— Времени, ребята, у нас в обрез. Займемся вашим заданием.

Друзья поспешили унять обоюдный восторг, уселись друг против друга у стола, приготовились слушать.

— В Крепости, на Дербентской улице, в доме номер два живет библиограф Клюев. Состоит в партии эсеров с марта 1917 года. Известный вам, Миша, Эюб Миркулиев дважды встречался с Клюевым. Установлено: через Клюева поддерживается постоянная связь между муссаватистами и эсерами. Клюев живет один. Жена от него ушла четыре года назад. Занимает квартиру из двух комнат. Окна выходят во двор. Большую часть дня проводит дома. Иногда работает в библиотеке, что около армянской церкви. Ваша задача: вести наблюдение за Клюевым. Если он выйдет из дому, вы должны проследить его путь. Если встретится на улице со знакомым, один из вас должен пойти за этим знакомым. Старайтесь запомнить дома, в которые они будут заходить, а коли возможно, — узнать и квартиры. Возможно же это в одном случае: если вы уверены, что ваше любопытство не привлечет к вам внимание. Знаю: оба вы смелые, волевые, решительные товарищи. Но в этом случае от вас потребуется иное: осторожность, наблюдательность, хитрость. Да, именно хитрость. Если Клюев заметит за собою наблюдение, дело можно считать проваленным. Вы понимаете, какая огромная ответственность ложится на ваши плечи?

— Понимаем, — поспешил заверить Михаил. Он весь трепетал от гордости — вот оно, настоящее!

— Тогда объясните, Миша, как вы будете вести наблюдение за домом? Дом двухэтажный, в четыре квартиры, с одним общим выходом на улицу. Улица короткая, безлюдная.

— А мы встанем на углу, чтобы незаметно поглядывать за подъездом, — быстро ответил Михаил.

— Так и будете торчать столбами? — глаза Холодкова иронически сузились.

— Зачем, — возразил Ибрагим, — будем играть в алты-кос.

— Увлекательная игра?

— Надо бросить шесть орехов, чтобы все они попали в маленькую лунку, — объяснил Михаил. — Любой пацан в Баку играет в алты-кос.

— Превосходно, — похвалил Холодков. — Только ведь неудобно играть в кожаной тужурке, при нагане, да еще в сапогах, начищенных будто для парада.

— Переоденусь, — нашелся Михаил.

— Правильно, коллега. Натяните на себя что-нибудь полегче и порванее — под босяка. И вообще друзья, будьте актерами, умейте перевоплощаться — чекисту это так же необходимо, как смелость и решительность. — Холодков испытующе посмотрел на Михаила, перевел взгляд на его друга, вздохнул. — Эх, дорогие мои товарищи, учиться бы вам. Чекисту надо многое знать. Есть, например, наука — криминалистика. Я как бывший студент юридического факультета знаком с нею. Но, разумеется, не настолько, чтобы быть на «ты». Враг не оставляет нам времени на учебу. Учиться придется по ходу дела. И по возможности — на круглые пятерки. Потому что за ошибки придется расплачиваться кровью. — Он помолчал, и суровое его лицо смягчилось улыбкой. — Нажить часов ни один из вас, конечно, не успел?

Нет, ни Ибрагим, ни Михаил не имели часов. По правде говоря, они и не думали их наживать. Часы, цепочки, брелоки представлялись им, юным революционерам, признаком буржуазной распущенности.

Холодков достал из ящика стола большие часы-луковицу и фотографию, наклеенную на картон. Часы были когда-то покрыты серебром, но серебро стерлось; желтевшая латунью крышка чем-то напоминала чайник. Холодков нажал сбоку кнопку, часы распахнулись, как створки раковины.

— Вещь эта для вас необходима. Все передвижения Клюева должны быть отмечены по времени. Когда вышел, когда вошел и так далее. Это очень важно. Сразу по окончании дежурства вы, Миша, напишете мне рапорт, изложите результаты наблюдения. Сейчас без пяти десять. Ровно в одиннадцать быть на месте. Сме́ните Велуа и Керимова, Не вздумайте вступать с ними в разговоры. В семь вечера вас сменят Лосев и Дадашев. — Холодков подал Михаилу часы и фотографию на картонке. — Это Клюев. Фото восьмилетней давности. Приметы: высок, пожалуй сухопар, носит белую рубашку навыпуск, кремовые чесучовые брюки.

С фотографии на Михаила смотрел мужчина средних лет с глубокими залысинами. Фамилия точно отражала наружность: нос Клюева напоминал клюв. Сразу запомнились глаза. Взгляд их был необыкновенно цепким, — казалось, в зрачках спрятаны крошечные крючочки.

— Всё. Больше я вас не задерживаю, — сухо сказал Холодков. — Попросите зайти Костю.

Михаил поспешил домой, чтобы переодеться. С Ибрагимом договорились встретиться около Шемахинских ворот — оттуда до Дербентской рукой подать.

Стоило Михаилу покинуть кабинет, как возникли десятки вопросов. Надо ли, например, иметь при себе оружие? В каком порядке они должны идти по пятам за Клюевым? Рядом, или на расстоянии друг от друга, или еще как-нибудь? Вопросы вызывали тягостное ощущение неуверенности. Будто взяли человека и бросили одного в чистом поле. Куда идти? Холодкова не побежишь спрашивать, но ребенок же в самом деле.

Ребенок не ребенок, а все же на такое ответственное задание следовало бы направить его с кем-нибудь неопытнее. А он-то, дурень, радовался — с Ибрагимом вместе. Будто на гулянку. Неужели Холодков не понимает, что оба они в этих делах полные остолопы?

Переодевшись в старые коротковатые брюки и выгоревшую серую рубашку, залатанную на локтях, он понял, что брать наган не имеет смысла. Из брючного кармана будет торчать рукоятка.

О порядке слежки тоже нечего гадать. Ибрагим пойдет по одной стороне улицы, Михаил — по другой.

Неразрешенные вопросы в пять минут решились сами собой. И к Михаилу вернулась знакомая спокойная уверенность. Только теперь источником ее было не ощущение близкой опасности, а сознание долга.

Вспомнил: «Учиться придется по ходу дела». Холодков, конечно, про все знал. И про неопытность молодых сотрудников, и про их сомнения. Бодрый вид и повышенная понятливость Михаила там, в кабинете, не могли его обмануть. Просто у Холодкова не было выбора. Сотрудники, место которых заняли Михаил с Ибрагимом, верно, переброшены на более важный участок. Нужда заставила включить в дело необстрелянных юнцов. Нужда? Что ж, это хорошо, когда в тебе нуждаются. Значит, ты должен суметь.

15

Дербентская, как все улицы в пределах Крепости, была узка — не разъехаться двум повозкам — и крива. Окна большинства домов по восточному обычаю выходили во двор, и улица, сдавленная голыми стенами, напоминала сухой ерик в отвесных меловых берегах. Сходство дополнялось тем, что улица имела заметный уклон в сторону моря. Дом из красного кирпича, в котором жил Клюев, был построен на европейский манер и стоял в верхнем конце. Его венецианские окна придавали улице жилой вид.

Никому бы и в голову не пришло, что двое подростков в потрепанной одежде, усевшиеся на углу прямо на край тротуара играть в алты-кос, — сотрудники Чека. Собственно, никто за ними и не наблюдал — залитая предполуденным жарким солнцем улица была безлюдна. Но вот из ближайшей калитки вышли двое в коротких, не по росту брюках, в тапочках на босу ногу. Тот, что повыше, оглянулся, и Михаил узнал Поля. Оба удалились в сторону Шемахинских ворот. Со стороны всякий бы, судя по их ленивой походке, решил: парни не знают, как убить время.

Зной, безлюдье и сонная тишина совершенно не вязались с теми опасностями, о которых час назад поведал Холодков. Красный дом не подавал признаков жизни. Венецианские окна были задернуты занавесками.

Прошло полчаса, играть в алты-кос вдвоем надоело, друзья заскучали.

— До вечера мы тут изжаримся, — сказал Ибрагим. — Главное, подозрительно... Кто в такую жару торчит на солнцепеке по своей воле?

— Никто, — согласился Михаил. — Айда вон туда.

Он указал глазами на противоположную сторону улицы, пересекавшей Дербентскую. Там можно было укрыться от солнца за выступом стены... Перешли. Отсюда нужный подъезд почти не просматривался, потому что красная линия улицы совмещалась с глазом наблюдателя. Это требовало удвоенного внимания. Однако глазеть неотрывно в сторону подъезда тоже не полагалось.

Из-за стены соседнего двора доносились звонкие голоса — должно быть дети играли в пятнашки.

— Не нравится мне все это, — хмуро сказал Михаил.

— Служба не нравится? — целясь орехом в лунку, усмехнулся Ибрагим.

— Не служба, а глупость наша. Если Клюев не дурак, он сразу подумает: откуда взялись эти два балбеса и какой им интерес кидать орехи?

— Погоди, — Ибрагим метнул орех мимо лунки, — так что же делать? Не на крышу же лезть.

— Не знаю. Вон Мурат с Полем как-то устроились, их и на улице-то не было, а наблюдали...

Михаил вскочил, толкнулся в калитку, за которой играли дети. Калитка распахнулась. Трое вооруженных палками мальцов — старшему было лет десять — бегали по плитам тесного дворика.

— Эй, пацаны! — негромко позвал Михаил.

Ребята прекратили беготню, старший — в брюках на помочах — подошел.

— Тебе кого?

— Тебя. В алты-кос играть умеешь?

— Нет, а что?

— Не может быть! — Михаил разыграл удивление, граничащее с отчаянием. — Такой боевой пацан и не играет в алты-кос? Как тебя звать?

— Али.

Михаил почесал в затылке и махнул рукой — где наше не пропадало!

— Так и быть, Али, научу тебя алты-косу. Дуй сюда.

Мальчишка подумал-подумал и, не найдя причин, которые помешали бы ему научиться игре в алты-кос, вышел на улицу. Младшие не отстали от него.

Вскоре за выступом стены шла оживленная игра. Привлеченные азартными выкриками, подбежали еще несколько ребятишек с других дворов. Детвора плотным кольцом обступила Михаила с Ибрагимом, и теперь, чтобы вести наблюдение за подъездом, приходилось просить то одного, то другого чуть сдвинуться в сторону. Слышалось напряженное сопенье, иногда прерывавшееся возгласами:

— Тама!

— Промазал!

— Кидай два!

— Дур-рак!!

Сначала играл Ибрагим, а Михаил наблюдал, затем поменялись ролями. Разжигая мальчишеский азарт, старались проигрывать чаще, чем выигрывать. Пока были орехи — играли на орехи. Когда же все орехи перекочевали в карманы ребятни, ставкой сделались щелчки. Ибрагим и Михаил наносили их с большой осторожностью, чтобы не отпугнуть партнеров, те же не знали пощады. Лбы у друзей побагровели. Время перевалило за полдень, Али давно убежал во двор, но ребята все прибывали. Видно, их привлекла легкость выигрыша. Каждому лестно было влепить десяток полновесных щелчков в широкий лоб великовозрастного чудака.

— Слушай, ты давай полегче, — умоляюще глядя в ясные глаза кудрявого мальчугана, попросил наконец Ибрагим. — Все-таки лоб, а не стенка.

— Проиграл, так не джигаль*["11], — запальчиво отозвался мальчишка и влепил звонкий щелчок.

Михаила начал разбирать смех. Но тут из подъезда появился высокий человек в белой, подпоясанной ремешком рубашке и чесучовых брюках. Он посмотрел направо, налево, пошел вверх по улице неторопливым шагом гуляющего. Михаил дернул Ибрагима за рубашку. Тот оглянулся и получил щелчок в висок.

— Не джигаль, не джигаль! — загалдела ребятня.

Клюев — это был он — дошел до угла, опять посмотрел по сторонам, равнодушным взглядом скользнул по играющим, неожиданно повернул обратно.

У Михаила от волнения кровь загудела в ушах: «Неужели заметил?»

Клюев между тем миновал свой подъезд и, продолжая двигаться вниз по улице, исчез за поворотом.

— Ша, пацаны, нам пора, — поднимаясь, сказал Ибрагим.

— Испугался, испугался! — злорадно выкрикнул кудрявый.

Михаил тоже встал, но что-то мешало ему немедленно броситься вслед за Клюевым. Пожалуй то, что Клюев вернулся от угла. А если с нижнего конца улицы опять повернет назад? И нос к носу столкнется с ними? Вся их конспирация полетит к черту. Мозг его работал напряженно, как на экзамене. Неопределенность была мучительна. Он не слышал ребячьего галдежа, не чувствовал, как Ибрагим дважды дернул его за рукав. Секунды текли тягучие, как смола... Одна... две... три... Пожалуй, пора, теперь не вернется.

Из-за поворота показался Клюев.

— Сыграем еще разок, — не своим от сухости в горле голосом сказал Михаил и уселся на теплый асфальт.

Клюев вошел в подъезд.

— Чур, первый! — кудрявый мальчуган мгновенно сгреб с земли орехи.

— Часы, — шепнул Ибрагим.

Михаил совсем забыл заметить время. Отвернувшись, чтобы не видела ребятня, достал из кармана часы, открыл крышку — три часа двадцать одна минута.

Белобрысый кинул в лунку орехи — попал. Михаил взглянул в сторону подъезда. Сердце обдало горячей волной. Из красного дома вышел бородатый человек в солдатской гимнастерке и красноармейской фуражке. Он едва заметно прихрамывал и опирался на трость. Это был тот самый... тот самый, которого позавчера Михаил видел на Ольгинской... Более всего поразила трость. Значит, бородач ходит все-таки с палкой? И опять неясное воспоминание шевельнулось в памяти...

Бородач между тем дошел до угла, пересек Дербентскую и по теневой стороне направился к выходу из Крепости.

— Тебе кидать, — сказал кудрявый мальчуган, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

— Сыграй с ним, Ибруша, а я пойду.

— Куда? — В глазах Ибрагима было недоумение.

— Есть дело. — Михаил повел взглядом в сторону удалявшегося бородача. У него ни на секунду не возникло сомнения в правильности своих действий. Они не были предусмотрены заданием, но Холодков мог и не знать про бородатого. А появление этого человека сначала из дома Красовского, теперь из дома Клюева не могло быть простой случайностью. Теперь ясно, зачем Клюеву понадобилось гулять туда-сюда по улице: проверял, нет ли слежки. Этот бородач, наверное, живет у Клюева... Приезжий... может... даже сам эмиссар Кутепова... А что? Вполне возможно... Недаром Клюев высматривал.

От этой мысли радостно дрогнуло сердце. Вот так удача!

Бородач свернул за угол, к Шемахинским воротам. Первым побуждением Михаила было нагнать его бегом, чтобы не упустить. Пятки чесались от охотничьего азарта. Победило все же благоразумие. Разве можно поручиться за то, что бородач не следит из-за угла за улицей? И опять тягучие потекли секунды. Одна... две... три... Мысленно Михаил видел, как человек в красноармейской фуражке приближается к воротам. От угла это совсем недалеко. Два или три дома... Конечно, он может зайти в один из них. Или успеет пересечь площадь Красной молодежи... Да нет, не успеет. Успеть можно только бегом, а с какой стати ему бежать? Не больше пяти секунд прошло с того момента, как бородач исчез за углом, а показались они вечностью. Михаил выбрался из окружения мальчишек, всецело увлеченных игрой, быстро дошел до конца улицы, выглянул из-за угла. Бородач почти поравнялся с воротами. Он обогнал двух азербайджанцев в папахах. Михаил сообразил, что эти двое могут послужить прикрытием и направился в сторону ворот. Внимание его было обострено до предела. Поэтому большого труда стоило сохранить вид беспечного бродяги.

Бородач вышел на площадь Красной молодежи, остановился и рассеянно покрутил тростью. Что-то в этом показалось Михаилу странным. Понял: жест не вязался с солдатской гимнастеркой и красноармейской фуражкой. Таким манером крутили трости парижские бульвардье, которых он видел на экране кинематографа. Теперь Михаил почти утвердился в мысли, что его поднадзорный — посланец генерала Кутепова. Впрочем, уверенность его происходила от неумения разграничить желаемое и действительное.

По площади туда-сюда сновали люди, проезжали пролетки, с соседней улицы доносился грохот трамвая, слышались напевные голоса лоточников. Бородач выбрался на Коммунистическую — довольно людную в этот час, круто падающую с горы улицу — и зашагал вверх. Михаил нагнал его и теперь следовал по пятам в десяти-пятнадцати метрах позади. С Коммунистической бородач свернул к Филармонии, затем направо. Михаил очутился на широкой, но не особенно длинной улице, застроенной одноэтажными и двухэтажными особняками. До революции здесь жили небогатые купцы, чиновники, учителя и прочий служилый люд. Бородач замедлил шаги, начал поглядывать на номера домов. Михаил перешел на другую сторону улицы — отсюда удобнее было наблюдать.

Бородач один за другим миновал два дома, около третьего — розового с мезонином в три окна — чуть замешкался. Окна мезонина были закрыты белыми занавесками. В невысокой стене, соединявшей розовый дом с соседним, имелась калитка. Поодаль стояла деревянная скамья. На ней отдыхал пожилой человек в соломенной шляпе, по виду азербайджанец, — читал газету. Бородач прошел в калитку. Человек на скамье не обратил на него внимания, даже не повернул головы. Но Михаилу вспомнился Эюб, который «любит читать газеты». Над стеною помаячила красноармейская фуражка — должно быть, бородач поднялся на боковое крыльцо во дворе. Все это Михаил отметил мельком. Опасаясь привлечь к себе внимание, он лишь бросил на калитку короткий, рассеянный взгляд и прошел мимо. Глаза его между тем искали место, откуда можно было бы вести наблюдение. Саженях в сорока впереди стояло двухэтажное здание с высоким крыльцом, поддерживаемым кирпичной аркой. Михаил свернул за крыльцо и уселся на тротуар, привалившись к стене.

Отсюда через арку хорошо была видна калитка и человек с газетой. От глаз обитателей розового дома Михаила укрывало крыльцо. Взглянул на часы — без четверти четыре. Всего двадцать минут назад он играл в алты-кос на Дербентской. А казалось — прошли часы. Оглядевшись, он понял, что вполне мог бы, не привлекая к себе внимания, обосноваться напротив дома. Там находился раствор и, судя по тому, что около болталось много праздного и пьяного народа, торговали вином. Чуть подальше сидел чистильщик, а ближе к Михаилу гужевой извозчик с двумя добровольными помощниками из босяков пытался кое-как укрепить лопнувшую ось телеги. Лошадь мирно жевала сено.

Отмечая эти мелкие уличные события, Михаил не переставал следить за калиткой. Увидел, как в нее вошел человек в котелке, через минуту — азербайджанец в европейском костюме и в папахе. Когда за калиткой скрылись еще двое, Донцовым овладело страшное возбуждение. Вспомнились слова Холодкова: «Главарей заговора надо взять с поличным, лучше всего, когда они соберутся вместе». Определенно — вот он, этот случай. И бородач — возможный посланец Кутепова — здесь. Но как дать знать Холодкову? Пост оставить нельзя... Был бы Ибрагим... По телефону? Но где его тут найдешь, телефон?.. Кстати, и название улицы Михаилу неизвестно. Что делать, что делать?

Голова горела. Михаил уже понимал, что сидеть и ждать — бессмысленно. Встал, прошелся туда-сюда... И вдруг увидел Воропаева. Воропаев приближался с другого конца улицы. Вместо обычной чекистской кожанки на нем была синяя, подпоясанная узким ремешком косоворотка, черные замасленные брюки, матерчатая фуражка — вылитый мастеровой. Михаил бросился навстречу.

— Коля!

Воропаев не сразу узнал его, а когда узнал, широко и открыто улыбнулся.

— Миша? Ты зачем здесь?.. Жара-то, а?.. — Окинул себя взглядом. — Сбрую пришлось снять. А я тут живу недалеко...

— Коля, очень важно, — с трудом переводя дух от нетерпения, заговорил Михаил. — Сообщи Холодкову или Мельникову, чтобы срочно сюда... Я не могу уйти, понимаешь... И не знаю названия улицы...

— Нагорная. А что такое? — тревога Михаила передалась Воропаеву.

— Да не должен я говорить, — досадливо поморщился Михаил и оглянулся на розовый дом с мезонином... — Только быстрее, быстрее... Чтобы с людьми, сюда...

— Ясно. — Воропаев решительно надвинул на лоб фуражку и, круто повернувшись, побежал в ту сторону, откуда шел.

Михаил опять было занял прежнюю позицию за крыльцом, но не усидел и минуты. Каждая жилка дрожала в нем, требовала немедленного действия. «Нельзя, нельзя так, — твердил он себе, — сядь, не мечись».

Прислонился лбом к теплой стене. Со стороны его могли принять за пьяного. Краем глаза следил за. калиткой. Вошел еще один посетитель.

Медленно текло время.

Человек на скамейке встал, свернул газету и направился в сторону Коммунистической. Что бы это могло означать? Плохо это или хорошо?

Быстрым шагом Михаил прошел до раствора, мельком взглянул на розовый особняк. В среднем окне мезонина на фоне белой занавески четко выделялся букет красных роз. Двадцать минут назад его здесь не было. Неужели сигнал опасности? Но как они узнали? Не может быть...

Послышался шум мотора. Из-за угла вывернул грузовик с людьми. В кабине рядом с шофером мелькнуло лицо комиссара по обыскам и арестам Медведева. Грубое, обветренное, будто высеченное из булыжника лицо.

Со всех ног Михаил бросился навстречу, замахал рукою. Грузовик резко затормозил, распахнулась дверца кабины.

— Здесь, товарищ Медведев, в розовом доме, — запыхавшись, сказал Михаил.

— Много их?

— Человек восемь.

Из кузова горохом посыпались чекисты.

— Оцепить дом! — приказал Медведев.

Несколько человек исчезли в подъезде соседнего особняка, двое остановились под окнами розового дома. Медведев с тремя сотрудниками контрразведывательного отдела направился к калитке. Шофер дал задний ход и остановил машину метрах в пятидесяти около тротуара. Все это произошло так быстро, что пьяницы, болтавшиеся возле раствора, не успели заметить ничего не обычного. Не получив никаких распоряжений, Михаил замешкался было на мостовой, но затем догнал Медведева. Калитка оказалась запертой. Один из чекистов, вскочив на плечи товарищу, перелез через стену, откинул щеколду. Вошли во двор. В это время на крыльце появился с наганом в руке работник КРО Яснов. Сказал со злостью:

— Пусто, товарищ Медведев. Бежали дворами. Минут десять назад. Какая-то сволочь их предупредила.

Медведев резко обернулся к Михаилу:

— Что скажешь, Донцов?

16

Сгорбившись, охватив огромной пятерней лоб, Мельников сидел за столом в своем кабинете, думал. Напротив дымил папиросой Холодков. В раскрытые окна уплывали синие полотенца дыма.

Оба только что выслушали доклад Медведева. Было очевидно: Донцов выследил, штаб контрреволюционного подполья. Чека располагала сведениями о том, что выступление назначено завтра в полночь. Вот почему враг зашевелился, обнаружил себя. Правда, пока ему удалось скрыться.

Медведев считал, что виноват в этом Донцов. Выследить выследил, а потом, видимо, демаскировал себя, и заговорщики, не успев даже собраться, ушли. Обыск ничего существенного не дал. Если не считать, что в плите найдены обгорелые клочья красноармейской гимнастерки. Кому и зачем понадобилось сжигать гимнастерку? Еще одна важная деталь: в доме есть телефон. Холодков высказал предположение: кто-то мог предупредить собравшихся по телефону. Но это означало бы, что в Чека есть предатель. Мысленно одного за другим перебрал Мельников сотрудников из группы Холодкова. Почти все — комсомольцы. Эти не могут быть предателями просто в силу своего возраста. Старые контрреволюционные связи — вот что почти всегда предопределяет предательство. А какие у них связи? Школа да комсомол. Если им не доверять, тогда с кем работать? Да что работа? Тогда и революция лишается смысла.

Однако выводы делать рано. Надо прежде поговорить с Донцовым.

Мельников посмотрел на шестигранные настенные часы. Было начало седьмого. Сказал:

— Головку будем брать сегодня. В полночь. Ждать больше нет резону. Председатель договорился с милицией — она перекроет дороги, займется проверкой документов на вокзалах. Тебе, Тихон, обеспечить людей и автомобили. Домой никого не отпускать, кто отдыхает — вызвать.

— Я на всякий случай уже дал такое распоряжение, — отозвался Холодков. — Давай послушаем Донцова.

Начальник СОЧ снял трубку внутреннего телефона.

— Донцов? Зайди ко мне. Мельников это.

Вид у Михаила, когда он вошел в кабинет, был угрюмый и обиженный. Там, во дворе розового особняка, Медведев, раздосадованный неудачей, поговорил с ним круто. Обвинил в ротозействе, небрежности. В жестком тоне комиссара Михаилу почудилась даже подозрительность. И это после того, как он, Донцов, выследил, может быть, самого кутеповского эмиссара и делал все наилучшим образом... Михаил почувствовал себя оскорбленным и отказался отвечать на вопросы. Тогда Медведев велел одному из своих людей доставить строптивого юношу к Холодкову.

Целых два часа Михаил дожидался в «дежурке» вызова, безуспешно пытался понять, в чем он виноват.

— Садись, Донцов, — указав на стул сбоку от стола, сказал Мельников. — Невесел, вижу. Что так?

— Живот болит, — ответил Михаил и дерзко посмотрел начальству в глаза.

— Ого, да тебе палец в рот не клади, — весело улыбнулся Мельников. — Обидел, что ли, кто?

— Я не маленький — обижаться, — отрезал Михаил, решив, что теперь «все равно». — Только, если за этим бородачом нельзя было наблюдать — откуда я знать мог? И Медведев не имеет права... Я все делал, как надо... Из дома меня не видели — сидел далеко, за крыльцом. Да и мало ли там народу всякого?..

— Стоп, стоп! — Мельников переглянулся с Холодковым. — Это про какого бородача речь? Случаем, не в гимнастерке?

— Ну да! — обрадованно: знают про бородача! — подскочил на стуле Михаил. — В гимнастерке и с палкой!

— Значит, он привел тебя на Нагорную?

— Он.

— От какого места?

— Он вышел из клюевского дома, я за ним.

— Вышел вместе с Клюевым?

— Нет, один. Клюев перед тем шнырял по улице, высматривал, не следят ли за домом. Я еще подумал: может, этот, с бородой, и есть эмиссар Кутепова из-за границы.

Михаил покаянно потупил взгляд.

Насмешливых замечаний, которых он ожидал, не последовало. Напротив, Мельников и Холодков насторожились.

— Почему так решил? — задал вопрос начальник СОЧ.

— Как почему? Живет у Клюева, — значит, приезжий. Клюев проверяет для него дорогу — значит, бородатый скрывается — раз, и его оберегают — два. А рядового кто станет оберегать?

Мельников взглянул на Холодкова.

— Видал криминалиста?

— Видал, — без улыбки сказал Холодков. — Одно мне не ясно, Миша: с какой стати вы решили, будто Клюев и ваш бородач связаны? Насколько я понял, в контакт на улице они не вступали. Клюев ходил по улице? Ну и что же — мог просто делать моцион. Работа у него сидячая. А бородач мог быть жильцом одной из квартир того же дома.

Михаил так и вскинулся.

— Да ведь... Тихон Григорьевич!.. Вы же не знаете!.. Я его позавчера видел. Он выходил из подъезда, где жил Красовский. Когда с обыском пришли. На Ольгинской... Он еще тогда показался мне подозрительным... Из-за палки. Потому что он малость хромает...

Мельников встал, обошел стол, опустил Михаилу на плечи большие тяжелые руки.

— Ты не волнуйся.

— Да я не волнуюсь...

— Вот правильно. И не торопись. Докладывай по порядку: где, когда, что и зачем. И про палку и про все остальное.

И Михаил начал рассказывать по порядку. Как пришли с Воропаевым к угловому дому на Ольгинской, как Воропаев послал его за дворником. И даже о том, как дворник принял его за жулика.

Мельников и Холодков слушали внимательно. Иногда задавали уточняющие вопросы.

— Перед тем как открыть дверь квартиры, Воропаев приготовил оружие? — спросил Холодков.

Получив отрицательный ответ, он что-то чиркнул на листе бумаги и придвинул листок к Мельникову. Тот прочитал, кивнул.

Чем больше рассказывал Михаил, тем яснее понимал: его оправдавшиеся подозрения о связи бородача с контрреволюционным подпольем готовы вступить в противоречие со словами Воропаева о том, что он видел, как бородач выходил из квартиры первого этажа. Маловероятно, чтобы двое заговорщиков жили в одном доме на разных этажах, и в тот момент, как чекисты пришли с обыском к первому, второго зачем-то понесло на улицу без палки, с которой он обычно не расстается, а палка оказалась в квартире первого, хотя ему и не нужна. Противоречие пугало Михаила, потому что неожиданно бросало на Воропаева тень подозрения. В чем? В халатном отношении к своим обязанностям. Воропаев мог замешкаться на улице, и бородач успел покинуть квартиру Красовского, создать видимость, будто живет в нижнем этаже. И все же ради справедливости Михаил счел необходимым добавить, что если Воропаев и не доложил Холодкову про палку и про хромого бородача, то это продиктовано исключительно желанием оградить товарища от насмешек.

— По той же причине и вы не поделились со мною сразу после обыска своими сомнениями? — сухо сказал Холодков.

— Я? Да ведь Воропаев был старшим.

— Откуда такое чинопочитание, коллега? — Глаза Холодкова колюче сузились. — Запомните на будущее: со всяким сомнением, догадкой, предположением — ко мне, к Мельникову, к председателю Азчека в любое время дня и ночи. Вы не чиновник, а молодой большевик. Поэтому обязаны измерять свою ответственность за безопасность рабоче-крестьянского государства не должностью, а гражданским революционным долгом.

— Так-то, товарищ Донцов. А ты говоришь — живот болит, — не преминул поддеть Мельников. — У тебя, Тихон, есть еще вопросы?

— Есть. Расскажите, Миша, о встрече с Воропаевым на Нагорной.

Михаил коротко, без интереса изложил суть дела. На сердце было тяжело. Дернуло же его дерзить Мельникову. Тоже герой... Кругом, оказывается, виноват.

— Ну, ну, не кисни. — Мельников потрепал его по плечу. — Будут еще и не такие штормы. Действовал ты, в общем, неплохо. Мастер!

Михаил поднял на него недоверчивый взгляд.

— Что смотришь? Ясно, неплохо. А теперь шагай, и всё, что здесь рассказал, напиши в рапорте. На имя Холодкова. И об обыске у Красовского и о сегодняшнем наблюдении. Насчет наших здесь разговоров — никому ни слова. Когда я тебе позвонил, кто был в комнате?

— Никого.

— И никому не говорил, что я тебя вызвал?

— Нет.

— Вот и ладно.

Михаил покинул кабинет.

Начальник СОЧ сел, уронил на стол тяжелые кулаки. Холодков угрюмо смотрел в пол. Предположение о предательстве перерастало в уверенность. И на душе было скверно: так, словно, протянув руку для дружеского рукопожатия, в ответ получил пощечину.

— Воропаев, а? — нарушил молчание Мельников. — Не верится, просто не верится. Таким орлом себя показал... Я ведь сам принимал его в Чека. Рабочий, член РКП...

— Только ли РКП? — обронил Холодков. — Работал он на Баиловской электростанции, а там полно эсеров. Инженер Вершкин, например, — один из главарей эсеровского подполья.

— Тиша, да ведь у нас пока ничего нету против Воропаева, кроме подозрений.

Холодков видел, как больно его товарищу. К своим сотрудникам Мельников относился — мало сказать со вниманием: с любовью. Особенно к молодежи. Радовался всякой их удаче, проявлению мужества, находчивости. Говорил с восторгом: «Ах, каких ребят родила революция, Тиша... С такими горы свернем. Салаги, конечно, опытом бедны, так это дело наживное. Зато преданность делу какая! В огонь и в воду готовы без колебаний».

Неудачи «своих ребят» он переживал едва ли не сильнее их самих. С пеной у рта защищал их перед начальством, потому что неудачи происходили опять-таки от недостатка опыта. Предательство сотрудника Чека в его глазах было не только тягчайшим преступлением против народа, но и смертельным личным оскорблением.

— Да, Иван, — сказал Холодков, — прямых улик против Воропаева у нас нет. Но подозрения основательные. Когда он шел на обыск, я предупредил, что в квартире Красовского, возможно, скрывается вооруженный сообщник. Он вошел в квартиру так, словно заранее знал, что никого в ней не найдет. Донцова он просто не принял всерьез, а когда понял, что это парень наблюдательный, высмеял его и тем нейтрализовал. Ту часть обыска, которая могла дать результаты, он произвел сам, даже не подпустив Донцова. И теперь, будь уверен, в квартире Красовского чисто. Возьмем сегодняшний случай. Донцов встретил Воропаева без десяти четыре. В четыре сидевший у калитки Миркулиев покинул свой пост. В этот промежуток Воропаев мог забежать к знакомому, имеющему телефон, и предупредить собравшихся. Потом позвонить мне.

— Могло быть и так, а могло и не быть, — хмуро возразил Мельников. — На все твои вопросы Воропаев ответит — не подкопаешься. А коли он враг, так еще и спасибо скажет за предупреждение. Нет, Тихон, тут надо ударить из главного калибра. Внезапно, чтобы сразу наповал. — Мельников медленно поднял на Холодкова глаза — они казались странно неподвижны, будто взгляд их был обращен внутрь. Размеренно, как бы прислушиваясь к чему-то, проговорил: — Как инженера-то зовут с электростанции? Вершкин? — Придвинул к себе потрепанный телефонный справочник города Баку, быстро полистал, пробежал глазами по странице. — Точно! Вершкин! Телефончик имеется.

— Да при чем здесь именно Вершкин? — не понял Холодков.

— А при том, что именно Вершкин знаком с Воропаевым лично. Не может не быть знаком — вместе ж работали. Смекаешь?

— Воропаев не должен допустить его ареста?

— В яблочко! Руководить ночной операцией придется Медведеву. В двадцать три часа он вызовет Воропаева и прикажет ему тайно, без шума, арестовать Вершкина ровно в двадцать четыре. Остальное сделаем мы с тобой.

— Мы?

— Ну да. Не окунать же в эту помойку других. Хотя вот что — захватим Донцова. Бить, так из всех орудий. А для парня урок на всю жизнь.

17

Михаил все еще корпел над рапортом, когда появился Ибрагим.

— Слушай, где ты пропадал? — начал он с порога. — Я беспокоился...

— Лоб-то цел? — весело осведомился Михаил.

— Э! — чисто восточным жестом Ибрагим дал понять, что вопрос по своей ничтожности не достоин обсуждения. — Я их перещелкал, как барашков, и они смотались.

— Садись сюда, я составляю рапорт. Клюев еще выходил?

— Нет.

— А красноармеец с бородой, за которым я следил, не появлялся?

— Нет. А что — упустил? — в черных глазах Ибрагима мелькнул испуг.

— Упустил.

— Ну, Мишка, нагорит тебе.

— Нагорит.

Вошел Воропаев. Поверх косоворотки накинута кожаная тужурка.

— Эй, братва, закурить не найдется?

Присутствие его было Михаилу неприятно. Почему — он бы не сумел связно объяснить. Стараясь не показать неприязни, отсыпал Воропаеву махорки на закрутку. Сам курил мало — побаивался все-таки отца. Отцу же оставил и пайковые папиросы.

Воропаев свернул цигарку, чиркнул спичкой, поинтересовался:

— Ну что, взяли на Нагорной?

— Чего? — довольно искусно притворился непонимающим Михаил.

— Не чего, а кого, — усмехнулся Воропаев. — Ты же сам просил меня сообщить Холодкову.

— А... — Михаил помрачнел и отвернулся к окну. — Ошибка вышла, что ли... В общем, никого там не оказалось.

— Ладно, не горюй, — ободрил Воропаев. — Первый блин всегда комом. Небось, начальство душу вытрясало?

— Пока нет.

— Ну, и то ладно.

Он ушел, и Михаил опять принялся за рапорт.

Закончил только часа через полтора, исписав убористым почерком шесть страниц линованной конторской бумаги. К тому времени в комнате оперативных дежурных собралось порядочно народу. Были тут и Поль Велуа, и Дадашев, и Костя Спиридонов. Громко обсуждали новый французский фильм «Жюдекс или Черный судья» с участием самого Мазамета.

Фильм не интересовал Михаила. Если о чем и хотелось ему поговорить с товарищами, так о сегодняшних и позавчерашних событиях. Раздумья над ними во время сочинения рапорта позволили установить странную закономерность: в обоих случаях его постигла неудача, и в обоих случаях она была как-то связана с Воропаевым. Начальство что-то знает, но молчит. Поль быстро нашел бы объяснение этим странностям... Впервые Михаил понял, что такое бремя тайны.

Отнес рапорт Холодкову. Тот, не читая, положил его в сейф и сказал:

— Будьте готовы, Миша. В половине одиннадцатого поступите в распоряжение Мельникова. Оружие при вас?

— Дома оставил.

— Успеете обернуться? Заодно и переоденетесь, а то босяк босяком.

— Успею. Я мигом.

— Действуйте.

Автомобиль — открытый форд — мчался на третьей скорости. Улицы, такие длинные для пешехода, казалось, укоротились втрое. Они проскакивали одна за другой, будто кадры киноленты.

Михаил с любопытством оглядывался на мелькавшие фонари, дома́, следил, как убегала под радиатор освещенная фарами мостовая. Он и Холодков поместились на заднем сиденье, Мельников — рядом с шофером. Молчали.

После очередного поворота Мельников попросил остановиться. Указал шоферу на темный, как пещера, переулок.

— Езжай туда, в самый конец, и жди.

Все трое вылезли из автомобиля, и он скрылся в переулке.

Целый квартал прошли пешком. Иногда Мельников карманным фонариком высвечивал номера домов. Прохожие попадались редко. Улица находилась где-то в западной части города, недалеко от Баилова, и была незнакома Михаилу.

На языке у него вертелось не меньше десятка вопросов. Однако при Мельникове задавать их стеснялся. Улучив момент, когда тот немного опередил их с Холодковым, шепотом спросил:

— Тихон Григорьич, мы зачем здесь?

— Арестуем одного эсеровского деятеля, а заодно кое-что проверим.

— Сюда, — позвал Мельников, остановившись около трехэтажного здания с застекленными балконами.

Через гулкий сводчатый туннель прошли во внутренний двор, поднялись на второй этаж. Широкая площадка была тускло освещена засиженной мухами электрической лампочкой. На двухстворчатой, обитой солидным черным дерматином двери внушительно поблескивала медная дощечка: «Инженер Б. Н. Вершкин». Рядом — кнопка звонка.

Поднялись еще на один марш и остановились на промежуточной площадке. Здесь в полумраке (свет на площадке третьего этажа не горел) можно было, оставаясь незамеченными, наблюдать за дверью инженерской квартиры.

Мельников сел на подоконник (на площадке имелось окно), достал часы.

— Без пяти одиннадцать. Самое меньшее через пятнадцать минут он выйдет.

Непривычно тихий голос начальника СОЧ в большей степени, чем даже скупые объяснения Холодкова, заставили Михаила проникнуться важностью происходящего. Одно оставалось непонятным: зачем ждать выхода Вершкина? Рискнул спросить. Холодков объяснил вполголоса:

— Если Вершкин сейчас попытается уйти, мы будем знать, что его предупредили об аресте по телефону.

— Кто предупредил?

— Это-то, Миша, и предстоит выяснить.

Мельников протянул всем по папироске.

— Только давайте подальше от окна.

Снова, как и днем, Михаилу приходилось ждать, ждать... Можно подумать, что вся оперативная работа чекиста заключается в ожидании.

Правда, сейчас, когда ответственность за успех дела с ним делили куда более опытные люди, секунды не казались столь продолжительными.

И все же ему было бы легче, если бы Холодков не объяснил смысла этого ожидания. Теперь же он начал испытывать волнение, так как понимал, почему Мельников то а дело поглядывает на часы. Выйдет или не выйдет Вершкин? От того, как повернется дело, зависел весь смысл операции. И Мельников и Холодков беспокоились не меньше Донцова, но они умели держать себя в руках. А Михаил поминутно закуривал, садился на ступеньки, тотчас вставал и начинал расхаживать по площадке. Мельников наконец вынужден был сделать замечание, чтобы он вел себя поспокойнее.

Негромкий посторонний звук заставил всех троих насторожиться. Мельников отступил под прикрытие марша, ведущего на третий этаж, зна́ком приказал то же самое сделать остальным.

Дверь вершкинской квартиры чуть приоткрылась. Высунулась голова в зеленой инженерской фуражке. Глаза, затененные крутым козырьком, обшарили площадку, лестничные марши. Створка распахнулась, и на площадке появился высокий плечистый человек в сером плаще с большим коричневой кожи чемоданом. Прикрыл дверь. Щелкнул самозапирающийся английский замок. Человек сделал шаг к лестнице, и в то же мгновение Мельников в два прыжка, с необычайной для его комплекции легкостью, преодолел расстояние до площадки второго этажа. Следом сбежали Холодков и Михаил.

Вершкин от такой неожиданности уронил чемодан. Глубоко посаженные черные глаза расширились.

— Придется вернуться, гражданин Вершкин, — загородив собою лестницу, негромко сказал Мельников. Холодков быстро ощупал карманы инженера, из правого достал браунинг и маленький блестящий ключик. Отпер дверь, вошел. Мельников втолкнул туда же Вершкина, кивком велел пройти Михаилу, подхватив чемодан, вошел сам и закрыл дверь. Щелкнул английский замок. Все это произошло в течение считанных секунд.

Холодков нащупал выключатель, и в прихожей вспыхнул свет.

— Па-а... пазвольте, — придя наконец в себя, заговорил инженер, — я не понимаю... Кто вы?..

— Сядьте, — Мельников подбородком указал на колченогий облезлый стул, доживавший в прихожей свой век.

Вершкин послушно сел. Мельников показал ему удостоверение и ордер на арест и обыск.

Михаил с любопытством рассматривал эсеровского деятеля. Это был крупный, упитанный человек с розовой, тщательно выбритой физиономией. Он быстро сумел овладеть собой и, ознакомившись с документами Мельникова, даже нашел в себе силы иронически усмехнуться:

— Вы действуете незаконно, товарищи чекисты. Обыск производится в присутствии понятых.

— Для вас мы не товарищи, а граждане, прошу запомнить, — официально-сухо сказал Холодков. — Понятые будут. Что же касается обыска, то он не потребуется. Все, что нас интересует, полагаю, собрано в этом чемодане.

Инженер безразлично пожал плечами — воля, мол, ваша.

Прихожая представляла собой обширный коридор. В него выходило четыре двери. Большое, во весь рост, зеркало. Оленьи рога, вместо вешалки.

— Жена, дети дома? — спросил Мельников.

— На даче.

Глаза Мельникова сузились, в них промелькнула ирония.

— Отправили на время заварухи?

— Какой заварухи?

— Той самой, которую вы и ваши единомышленники готовили завтра в ночь.

— Не понимаю, на что изволите намекать.

Холодков взвесил на ладони отобранный браунинг.

— Каким образом очутилась в вашем кармане эта штука, тоже не понимаете?

— Да, представьте себе. Понятые не подтвердят, что пистолет изъят у меня.

— В вашей судьбе это ничего не изменит. Смягчить ее может только полная откровенность.

Вершкин засмеялся.

— Вы, гражданин, — не имею чести знать фамилию, имя, отчество, — напоминаете мне жандарма, который допрашивал меня незадолго до революции. Обожал его благородие откровенность.

— Советую вам обратить ваше сравнение на себя, — спокойно ответил Холодков, — поскольку теперь вы с его благородием заодно.

— Не хорохорьтесь, Вершкин, не советую, — вступил в разговор Мельников. — О вас мы знаем все. И даже то, что сейчас вас предупредили об аресте по телефону.

Как ни мастерски владел собою Вершкин, его смятение при упоминании о телефоне выдала проступившая на щеках едва заметная бледность.

— Ну вот, уже и побледнели, — почти ласково продолжал Мельников. — Так кто же вам звонил?

— Никто.

— Куда же вы собрались на ночь глядя, да еще с чемоданом? — Мельников приподнял с пола коричневый чемодан. — Ишь ты, словно булыжниками набит.

— Собрался на дачу. На ночной поезд.

Вершкин по-прежнему старался сохранять непринужденность тона, однако теперь это стоило ему усилий.

— Ну что же, Вершкин, — как бы заскучав от безрезультатного допроса, проговорил Мельников, — не будем вас больше беспокоить, а то вы уж нас в одну кучу с жандармами валите. — Взглянул на свои часы. — Тот, кто вас предупредил, минут через пятнадцать сам сюда заявится. Люди мы не гордые, подождем. А дверь приоткроем. А то ведь взломает он английский замочек-то... Что ни говори — вещь ценная.

Он подошел к двери, повернул вороток замка, приоткрыл створку ровно на столько, чтобы замок не защелкнулся.

— Ну-ка, товарищ Донцов, принеси из комнат еще три стульчика, а то в ногах правды нет.

Михаил принес стулья. Часть из них разместили в глубине коридора, туда же Мельников попросил пересесть и Вершкина. Инженер подчинился, не преминув заметить:

— Не понимаю, к чему весь этот спектакль?

Однако тревоги своей он уже не мог скрыть. Поминутно облизывал губы, вытирал о брюки потеющие ладони.

Михаил занял место чуть поодаль, на всякий случай преградив Вершкину путь к выходу. Холодков встал позади инженера.

Для себя Мельников поставил стул рядом с дверью, с таким расчетом, чтобы оказаться у вошедшего за спиною. Окинув по-режиссерски оценивающим, взглядом эту расстановку, начальник СОЧ сказал:

— Придется посумерничать.

И погасил свет. Немного погодя в темноте прозвучал его голос:

— Советую не рыпаться, Вершкин, и поостеречься. У того, кого мы ждем, есть прямой расчет вогнать в вас первую пулю.

— Все это похоже на провинциальный театр, — сказал Вершкин.

— Помолчите, — попросил Холодков.

Снова приходилось ждать. Теперь Михаилу все стало ясно. Мельников делал ставку на неожиданность. У человека, который сюда войдет, не останется времени для того, чтобы в новой ситуации продумать правильную линию поведения.

С площадки пробивалась сквозь щель неплотно прикрытой двери тоненькая, как игла, полоска света. Висела глухая тишина. Лишь время от времени скрипнет стул да послышится чей-то вздох.

Внизу хлопнула дверь. Михаил весь напрягся, будто перед прыжком. Сердце подкатилось к самому горлу. С лестницы донеслись шаги. Они приближались.

— Вон ихняя дверь, с медяшкой, — сказал кто-то, должно быть дворник. — Верно тебе говорил: важный барин, буржуй.

Шаги замерли на площадке.

— Не заперто! — удивился дворник. — Мал-мала поздно пришел, товарищ, — убегал твой барин.

— Посмотрим.

Михаил узнал этот голос. Кровь бурно прилила к лицу. Он испытал вдруг чувство жгучего стыда, точно увидел близкого человека голым на улице.

Дверь распахнулась — в проеме возник черный силуэт. Следом вошел дворник, низкорослый казанский татарин в тюбетейке.

Вспыхнул свет.

В то же мгновение дверь захлопнулась. Посередине прихожей стоял Воропаев. Нет, не стоял. Щелкнув выключателем, он собрался сделать шаг, но тут в поле его зрения попали Михаил, Вершкин и Холодков. И он окаменел в нелепой позе: руки растопырены, ноги расставлены и полусогнуты в коленях, будто собирался сесть. Лицо его Михаилу запомнилось на всю жизнь: белая, перекореженная откровенным ужасом маска. Он, видимо, делал попытку улыбнуться, но судорога превратила улыбку в собачий оскал. Щегольские усики казались приклеенными ради смеха.

Из-за плеча Воропаева обалдело хлопал глазами дворник; губы его беззвучно шевелились.

— Не ожидали, Воропаев? — Голос Мельникова за спиною будто спустил внутри Воропаева пружину. Прыгнул к двери, локтем легко, точно котенка, отшвырнул дворника.

— Уй! — дворник мешком грохнулся на пол. Воропаев рванул дверь на себя — безуспешно, ее держал английский замок.

Лапнул кобуру. Мельников повис у него на спине, пытаясь завернуть руки. Неожиданно сильным рывком Воропаев вывернулся из его объятий. И тогда головой вперед бросился Михаил. Запнулся о дворника, падая, успел схватить Воропаева за ноги. Неожиданный и сильный толчок бросил предателя на пол. Изо всех сил Михаил прижимал к себе пахнущие гуталином сапоги. Слышалось тяжелое дыхание борющихся. Дважды коленка Воропаева ткнулась ему в подбородок. Боли не чувствовал. Главное — не выпустить ноги. Наконец Воропаев перестал дергаться, обмяк. Михаил вылез из-под ног, приподнялся. Воропаев лежал лицом вниз. Мельников, стоя на коленях, бечевкой опутывал его заломленные за спину руки.

Повел на Донцова бешено-веселым глазом.

— Ну как? Живот болит?

— Нет, — серьезно ответил Михаил.

Встал, потрогал подбородок — больно. Дворник сидел на полу и затравленно озирался по сторонам. Должно быть, он мечтал об одном: как бы выбраться живым из квартиры «важного барина».

Холодков оставался на прежнем месте, позади Вершкина. Инженер скрючился на стуле, спрятав в ладонях лицо. Казалось, беззвучно плакал.

— Помоги, товарищ Донцов, поставить на ноги этого бугая, — попросил Мельников.

Михаил нерешительно покосился на лежащего Воропаева. От мысли, что он должен дотронуться до этого человека, почувствовал гадливость, будто от вида раздавленной крысы, и захотелось спрятать руки в карманы.

— Ну, чего стоишь? Взялись, — настойчиво сказал Мельников.

Михаил преодолел неприятное ощущение, помог поднять Воропаева. Потом старательно отводил от него глаза и, сам того не замечая, жался к Мельникову с другого боку так, чтобы начальник СОЧ — большой, ясный и надежный, — все время находился между ним и предателем.

— Ваша фамилия? — обратился Мельников к сидевшему на полу дворнику.

— Наша — Мустафин.

— Вставай, товарищ Мустафин, будешь понятым.

После того как арестованные Вершкин и Воропаев были сданы охране тюрьмы, Холодков велел Михаилу подождать в оперативной комнате.

Время было около часу пополуночи. Валила с ног усталость. Найдя «дежурку» пустой, Михаил пристроился за своим столом, решив соснуть. Он чувствовал опустошенность и равнодушие ко всему на свете: не хотелось не только двигаться, но и думать. Образ Зины, возникший вдруг в утомленном сознании, показался недостижимо прекрасным, принадлежащим совершенно иному, светлому и праздничному миру. Миру, в котором нет ночных бдений в чужих подъездах, нет предательства, нет страшных тайн, миру, наполненному стихотворными ритмами, населенному чистыми ласковыми людьми, такими, как мать, отец, сестры, Ванюша, Поль... А подспудно зрели горькие мысли. Да, борьба с врагами тяжелая штука. И понятно, почему твои смелые заверения о том, что ты «тоже смог бы воевать», вызывали у брата Василия снисходительную усмешку. Брат хорошо знал, какая она, борьба. Ты привык видеть людей красивыми, а борьба показывает их иногда во всем безобразии... И вряд ли под силу своими руками поворачивать землю тому, кто не сумеет сбросить с себя, как тенета, липкую память о человеческом безобразии.

Стукнула дверь — вошел Мельников.

Михаил вскочил. Мысли его растерянностью отразились в глазах. Мельников махнул рукой — сиди, мол. Молча уселся напротив, закурил, предложил папиросу. Михаил отказался — поташнивало от одного вида папирос.

— Сколько тебе лет, Донцов? — спросил Мельников и, как показалось Михаилу, разоблачающе заглянул ему в глаза.

— Семнадцать.

— Знаю. Анкету читал, бумажку, что врач выдал, смотрел. — Мельников ободряюще улыбнулся. — Ну, а если по правде, напрямую? Сколько тебе мать считает?

«Он знает все», — почти равнодушно подумал Михаил. Сказал шепотом — пропал вдруг голос:

— Пятнадцать.

— Я так и думал, — почему-то грустно согласился Мельников.

— А... а как вы узнали?

— Да чего ж тут знать? Как-то по-мальчишески ты нынче на Воропаева кинулся — головой вперед. Верно, и глаза зажмурил? А? Да и ко мне жался, словно телок к матке.

— Я не трус, — насупился Михаил.

— Я и не говорю, что трус. Наоборот, герой, только несовершеннолетний.

Минуту длилось молчание. Более всего угнетала неизвестность, и Михаил пошел в открытую.

— Мне что... подавать сейчас рапорт... — трудно сглотнул слюну, — насчет увольнения? Или как?..

Мельников, не сводя с него взгляда, сделал подряд несколько коротких затяжек, бросил папиросу в тарелку с отбитым краем, служившую пепельницей.

— Не раскаиваешься, что пришел в Чека?

— Что вы, да я... никогда... — И опять перехватило горло — неужели оставит?

— Так уж и никогда? Нам вон с какими подонками дело приходится иметь... Тут храбрости и силы мало. Дух большой нужен.

— Думал сейчас и об этом, — краснел, признался Михаил. — Трудно это... Мне еще брат... Но я понимаю... Я готов...

— А может, лучше в канцелярии посидишь?..

— Товарищ Мельников!..

Глаза застлал горячий слезный туман, и Михаил ужаснулся: сейчас окончательно опозорится...

Мельников легко встал, поправил кобуру, сказал так, будто речь до сих пор шла лишь о служебных делах.

— Придется нам сойти вниз. Привозят арестованных — посмотришь, нет ли среди них твоего бородача.

— А что, — встрепенулся Михаил, и глаза тотчас же высохли, — на самом деле он — эмиссар Кутепова?

— Похоже на то.

Когда спускались но лестнице, Мельников легонько попридержал его за рукав, шепнул улыбчиво:

— Значит, не желаешь в канцелярию?

— Нет.

— Будь по-твоему. Только на живот больше не жалуйся. — Хитро прищурил глаз.

Под утро Михаил с гудящей от усталости головой дотащился до «дежурки» и, едва упав на стул, забылся тяжелым сном.

Среди арестованных бородача не было.

18

Утром Холодков собрал в кабинете особую группу.

После бессонных суток выглядел он совсем плохо. Глаза провалились еще глубже, под ними образовались черные круги, а нос заострился, точно у покойника. Однако был Холодков, как обычно, сдержан и деловит. Кратко обрисовал положение. Большинство главарей заговора арестовано. Но это еще далеко не всё. В чемодане у инженера Вершкина найден список фамилий с адресами. Поскольку Вершкин признался, что является членом эсеровского так называемого «боевого комитета», то, возможно, что по адресам, названным в списке, находятся склады оружия. Это необходимо проверить немедленно. Далее. Товарищи постоянно должны иметь в виду следующее обстоятельство. Кутеповскому эмиссару удалось пока избежать ареста. Судя по всему, им является бородатый человек в красноармейской фуражке и гимнастерке, за которым вчера вел наблюдение Донцов. Разумеется, со вчерашнего дня он успел сбрить бороду, усы и переодеться. Но есть у него я другая примета.

— Товарищ Донцов, — обернулся Холодков к Михаилу, — поделитесь своими наблюдениями.

— Понимаете, товарищи, он хромает, — вскочив со стула, бойко выпалил Михаил.

— В доме, где я живу, — возразил Федя Лосев, — трое хромают. Все-таки учти: две войны прошло: германская да гражданская.

— Да не так он хромает, как все! — азартно сказал Михаил. И прошелся по кабинету, стараясь ставить левую ногу на всю ступню.

— Ясно теперь? Только он еще с палочкой...

Холодков без улыбки заметил:

— Все это хорошо, Миша, но словесный портрет мы должны послать в железнодорожную Чека и в милицию. Вас к нему не приложишь.

— В конверт не влезет, — не преминул добавить Федя под общий смех.

Минут десять спустя, получив задания, сотрудники разъехались в разные концы Баку.

В тот день у одного из активных муссаватистов в сарае под старой рухлядью чекисты обнаружили настоящий арсенал: пятьдесят английских винтовок и пулемет «Гочкинс» с тремя полными лентами. В полуразвалившемся домике в районе доков имени Парижской коммуны нашли несколько десятков револьверов с патронами, два ящика гранат.

Около двух Михаил вернулся из района доков. В «дежурке» было полно народу. Делились впечатлениями. Табачный дым сплошным пологом стлался над головами.

Под вечер — опять тревога.

Стало известно: несколько эсеров-боевиков из организации «Пылающие сердца» решились на отчаянный шаг — поджечь Сабунчинские промыслы. В этом не угадывалось ни стратегического, ни тактического смысла — одна голая злоба и мстительность. Пожар должен был начаться на перспективной скважине, из которой вот-вот хлынет фонтан. Отсюда огонь неминуемо распространился бы на нефтяные озерца, на соседние скважины, и целый лес деревянных, пропитанных нефтью вышек превратился бы в гигантский костер на огромной площади.

Оперативная группа во главе с комиссаром Медведевым немедленно выехала на промыслы. В группу включили всех, кто был более или менее свободен, в том числе Михаила, Ибрагима, Поля — всего десять человек.

Грузовик за пятнадцать минут домчал их до промыслов. Но к скважине подъехать не удалось — мешал рыхлый, пропитанный нефтью грунт, разбросанные там и тут трубы, бревна, тес.

— Быстрей, быстрей, — торопил Медведев выпрыгивавших из кузова чекистов, — может, успеем раньше — устроим засаду.

Но эсеровские боевики, среди которых находился и сам буровой мастер, опередили. До вышки осталось метров семьдесят, когда захлопали револьверные выстрелы. Чекисты укрылись за длинной грядой железных труб. Пули щелкали по трубам и каждый щелчок сопровождался чугунным гулом. Судя по частоте выстрелов, огонь вели три-четыре человека. Они засели за трубами и бревнами, сваленными у подножия вышки.

Михаил с Ибрагимом открыли было ответную пальбу, но Медведев остановил их.

— Голову надо иметь на плечах. Там же рабочие, они к этой сволочи не касаются.

— А что же нам — смотреть? — запальчиво возразил Михаил.

— Не горячись, — миролюбиво отозвался Медведев. — Скоро стемнеет.

Чок-бо-о-ом! Чок-бо-о-ом! — гудели трубы. Эсеры не жалели патронов.

Трубы были навалены неровно. Михаил нашел меж ними просвет, стал наблюдать: Увидел: из-за кучи бревен высунулась рука, сжимающая револьвер. Выстрел — рука спряталась. Опять показалась. Выстрел — спряталась.

Михаил знаком подозвал Поля.

— Под силу тебе такая мишень?

Поль заглянул в щель, привычно подбросил и поймал наган. Из-за бревен высунулась рука с револьвером. Поль выстрелил. На диво легко, будто играючи. Рука исчезла. Револьвер скользнул по внешнему скату бревен, застрял в щели.

— Здо-орово! — восхищенно блеснул глазами Ибрагим.

Михаилу сделалось приятно, будто его похвалили. Он гордился другом.

Солнце скрылось за горизонтом. Вышки, тянувшиеся слева на сколько хватало глаз, потемнели и теперь, благодаря острым макушкам, что рисовались на фоне неба, напоминали густой ельник.

Ждать наступления полной темноты было рискованно. Отчаявшись, эсеры могли поджечь буровую в любую минуту.

— Давайте, ребята, ползком вперед, — негромко приказал Медведев и первый покинул укрытие.

Михаил в открытую перескочил через трубы, обогнал его шагов на пять, залег. Он не сумел бы объяснить, что толкнуло его на ненужный риск. Может быть, желанна испытать, утвердить себя. Или безотчетное стремление доказать Медведеву свою храбрость. Он действительно не почувствовал страха, когда рядом с головою цокнула о какую-то железку пуля. Он не подумал о том, что пуля может оборвать жизнь. Именно его жизнь. Если и подумал, то мельком, холодно. Так астроном допускает теоретическую возможность мировой катастрофы в результате столкновения земли с огромным болидом. Смерть ему представлялась отвлеченным понятием, а применительно к его личности — просто нелепостью. И если умом он воспринимал осаду буровой как опасную боевую операцию, то по комплексу чувств, вызванных происходящим, это была игра.

Сейчас, когда он проворно полз к вышке, его всецело занимала следующая мысль: похвалил бы Мельников за то, что он вырвался вперед, или, напротив, сделал бы выговор? Упрощенно вопрос выглядел так: по-взрослому он себя ведет или по-детски.

Вдруг со стороны вышки донеслись вскрики, звуки ударов, торопливые выстрелы. Раздался призывный голос:

— Сюда, товарищи!

— За мной, — приказал Медведев и, гулко шлепая по грязи, побежал к вышке.

Михаил, никому не давая себя обогнать, мчался широкими скачками, и в сердце пенилась веселая ярость.

Случилось вот что. Четверо рабочих, вынужденных под угрозой оружия смиренно сидеть под прикрытием лебедки и дожидаться результатов перестрелки, улучили момент и обезоружили своего мастера. Его стукнули гаечным ключом. Боевик, раненный Полем в руку, тотчас же сдался. Другой был убит. Еще один попытался уйти, но споткнулся обо что-то, упал, выронил револьвер, и его скрутили.

Арестованных собрали у лебедки. Рабочие зажгли фонари, стало светло.

— Ты ранен, что ли? — спросил Поль, заглядывая Михаилу в глаза.

— Я?

— Ну да... С руки-то капает.

Михаил поднял левую руку — ладонь была залита кровью. И сразу ощутил острую боль у основания мизинца. Растерянно улыбнулся.

— Когда же это?

Поль достал из кармана носовой платок.

— Чистый. Приложи пока, — заедем в аптеку, там забинтуют.

Рана оказалась пустяковой. Пуля скользнула по кости, вырвав, правда, из мизинца порядочный кусок мякоти. В аптеке рану залили йодом, перевязали, не жалея бинта, так что рука превратилась в култышку.

Гордо и торжественно, будто дорогую награду, внес Михаил в «дежурку» свою перебинтованную и к тому же подвешенную на уровне груди руку.

И тут началось.

— Да, — грустно сказал Федя Лосев, — иному голову оторвет, столько бинта не накрутят. А тут, — напоролся человек на гвоздь...

— Почему на гвоздь? Пулей же, — ревниво поспешил уточнить Михаил.

— Пулей? — удивился Федя и посмотрел на Дадашева, как бы ища у него подтверждения столь необыкновенному феномену. И Дадашев, и Поль, и Керимов, и другие сохраняли на физиономиях ту напряженную невозмутимость, какая бывает у людей, готовых разразиться смехом.

— А? — продолжал недоумевать Федя. — Разве в него стреляли?

— Зачем? — сделал большие глаза Дадашев. — Зачем стрелять? Видно же — пацан. Кто будет в пацана стрелять?

— Вот и я говорю...

— А, может, и пулей, — задумчиво разглядывая потолок, предположил Поль.

— По ошибке, — вставил Керимов.

— Ну да, — впотьмах...

— И впопыхах...

— Бывает. Целишься в ястреба, попадешь в петуха...

— ...с большим распущенным хвостом.

— Востроумцы, — натужно усмехнулся Михаил и с независимым видом покинул «дежурку». За дверью грянул хохот.

Вскоре Михаил вернулся. Петли, на которой только что покоилась рука, как не бывало, лишний бинт исчез. К радости Михаила никто на эту перемену не обратил внимания. Товарищи сгрудились вокруг Поля. Он показывал фокусы и тут же объяснял их механику.

Домой Михаил попал только в первом часу ночи. На вопрос матери, что у него с рукой, ответил: «Напоролся на гвоздь».

В последующие дни напряжение оперативной работы пошло на спад. В дело включилась следственная часть. Начались допросы арестованных.

Впервые почти за неделю Михаилу удалось освободиться в пять часов, и он, не заходя домой, направился на Воронцовскую. Вызвал Зину с помощью камешка. Она выбежала, оживленная, прекрасная, и, конечно, сразу заметила забинтованную руку.

— Что с тобой?

— Ранен в бою с врагами революции, — скромно сказал Михаил и с небрежной интонацией старого, видавшего виды рубаки добавил: — Пустяк, царапина.

Они бродили по городу. Но оживленность Зины почему-то улетучилась, она была задумчива и молчалива. Михаил недавно открыл для себя Беранже, запоем прочитал сборник его стихов, десяток из них запомнил и теперь старался развлечь Зину озорными виршами.

Ну, уж известно, после свадьбы

Бреду, цепляясь за забор,

А все смотрю: не опоздать бы...

Зина рассеянно улыбалась, но чувствовалось, что стихи ее не занимают и думает она о чем-то своем. О чем — он понял, когда прощались за сараем.

— Ах, кончится ли это когда-нибудь? — сказала она, испытующе посматривая на него исподлобья.

— Что «это»?

— Да всё... Эти дурацкие классы... Пролетарии, буржуи... Вражда... Стрельба. Русский в русского, брат в брата...

Полные пунцовые губы ее нервно вздрагивали.

— Ну, знаешь, опять у тебя буржуазный оппортунизм, — возмутился Михаил.

Глаза ее вдруг наполнились слезами, злая гримаска неузнаваемо изменила лицо.

— Уйди, уйди, бесчувственный... Ничего ты не понимаешь.

Она легко отстранила его и убежала домой.

Михаил не знал, что и подумать. Такой раздраженной и резкой он видел ее впервые. Неужели разлюбила? Но ведь когда вызвал ее, она радовалась свиданию и была весела. В душе поселилось тревожное ощущение неясности.

Домой идти времени не осталось, вернулся на работу. Тотчас его вызвал Холодков.

— Что рука? Болит?

— Немножко.

— Легко отделались. Из доклада Медведева видно, что вели вы себя на буровой несколько безрассудно. Лезли под пули. Было?

Михаил покаянно опустил голову.

— Мельников питает к вам слабость и не придал значения данному факту, а факт, в сущности, тревожный. Чекист — это страж революции, а не гусар. Дисциплинированный, сознательный, умный боец — вот что такое чекист. И гусарская бравада — судьба — индейка, жизнь — копейка — нам с вами не к лицу. Надеюсь, вторично объяснять вам столь очевидные истины не придется?

Михаил кивнул. Некоторое время длилось молчание.

— Пригласил-то я вас, коллега, собственно не за тем, чтобы читать нотации, — без прежней сухости продолжал Холодков. — Это уж к слову пришлось. Я хочу поговорить относительно известного вам Гасана Нуралиева. После вашего сообщения о его встрече с Красовским на Парапете за этим молодым человеком было установлено наблюдение. — Холодков положил ладонь на пачку лежавших перед ним мелко исписанных листов. — Здесь рапорты за неделю наблюдения. Из них видно, что Нуралиев... — Холодков полистал пачку, нашел место, отмеченное красной галочкой. — Вот: «...в 6 ч. 25 минут вышел из лавки, что около караван-сарая, дом № 7 по Сураханской улице, свернул на Воронцовскую. Имел при себе ковровый саквояж. Вошел в дом № 16, вход со двора в квартиру бывшего хозяина дома Лаврухина, который живет вдвоем с дочерью шестнадцати лет по имени Зинаида. Вышел в 6 ч. 47 минут, вернулся в лавку на Сураханской, имея при себе тот же ковровый саквояж. Пробыл там до 7 часов, после чего, выйдя из лавки, свернул в караван-сарай. Саквояжа при нем не было».

Это вчерашний рапорт. То же самое в сегодняшнем: вышел из лавки, вошел к Лаврухину, вернулся в лавку. Всюду фигурирует ковровый саквояж. Что вы, Миша, можете по этому поводу сказать?

— Я его знаю, Лаврухина, — хрипло выдохнул Михаил. — То есть не его, а его дочь — Зину... Только что... виделся с ней.

— Что же вас, Миша, связывает с дочерью Лаврухина? Любовь?

Михаил вскинул на Холодкова глаза. Ожидаемого упрека не прочитал на его усталом лице. Кивнул: да, любовь.

— Каким образом вы с нею познакомились?

— Сестра замужняя живет в том же доме. Я бывал у нее, ну и...

— Понятно. В дом к ним вхожи?

— Нет. Я ее камешками вызываю. Бросаю в окно.

— Красива?

— Ага.

— Что ж, я вас могу понять, Миша. А как она относится к Советской власти? Не интересовались? Все-таки дочь бывшего капиталиста...

— Понимаете, Тихон Григорьич, — озабоченно проговорил Михаил, — неразвитая она еще, несознательная. Сущности классовой борьбы не понимает. Начнешь ей объяснять нашу платформу, а она... Вот сегодня даже поссорились.

— Не поддается агитации? — улыбнулся Холодков.

— Ну да. Поль считает: надо ее в коллектив. Пригласил однажды на танцы к нам в клуб.

— Имела успех?

— Имела.

— И не подействовало? В смысле платформы?

— Пока нет.

— Н-да. — Холодков глубоко затянулся папиросой. Заговорил, как бы размышляя вслух. — Видите ли, Миша, любовь — дело личное, и я не собираюсь уговаривать вас порвать с этой девушкой. Однако хочу, чтобы при всех условиях вы не забывали одну очень важную вещь. Особенно важную для вас, работника Чека. Вы должны очень хорошо чувствовать тот рубеж, за которым личные отношения могут заставить вас поступиться долгом, честью молодого большевика. Перейти эту границу — значит потерпеть полный моральный крах, растоптать себя, прежде всего — себя...

— Тихон Григорьич, неужели вы думаете?.. — вспыхнул Михаил, — неужели я?..

— Ничего я не думаю, Миша. Я верю в ваш разум, в вашу честность, в вашу преданность делу революции. И давайте, наконец, о деле. Лаврухин и Нуралиев — люди, вам знакомые. Что, по-вашему, может означать это хождение Нуралиева от Лаврухина в лавку около караван-сарая и обратно?

— Спекуляция, — не задумываясь сказал Михаил. — Я недалеко от лавки живу. Хозяин ее — Мешади Аббас. На полках у него чай да сакис, а под прилавком довоенные папиросы. Это я точно знаю, сам видел. Даже «Интеллигентные» есть. А Гасанка, то есть Нуралиев, и днюет и ночует в караван-сарае. Вот Мешади Аббас и сбывает через него товар.

— А встреча с Красовским?

— Ну и что? Красовскому тоже требовались папиросы. А как их достанешь, если не через спекулянтов? Гасанка сунул ему тогда целый пакет. Синий, в таких пакетах у нас пайковые папиросы выдают.

— Да, все это весьма возможно, однако требует основательной проверки. Хорошо, товарищ Донцов, можете идти.

— А что, Тихон Григорьич, — вставая, спросил Михаил, — насчет моего бородача ничего не слышно?

— Вашего бородача? — Холодков оторвал от бумаг уставшие глаза, сдавил пальцами переносицу, помигал красными веками. — Хотя, конечно, — ваш. Ваш, так сказать, крестник. Нет, пока не слышно. Сейчас он наверняка забился в щель и выжидает, когда все уляжется.

— И что тогда?

— Попытается удрать за границу.

19

Комната — восемь шагов в длину, шесть в ширину — не имела окон. Свет проникал через большую — метр на два — застекленную раму в потолке. Благодаря ей комната напоминала оранжерею. Сходство это забавляло Александра Лаврухина. Устоявшийся кисловатый запах опиумокурильни говорил о том, что выращивались здесь отнюдь не благоуханные орхидеи. Стены были оклеены зеленоватыми обоями, которые давно потеряли первоначальный цвет. Вся мебель состояла из стола и стула. Впрочем, большего и не требовалось — принимать здесь гостей подполковник Лаврухин не собирался. В углу стопкой лежали матрацы. На верхнем — подушка с наволочкой не первой свежести и английский клетчатый плед, одолженный самим кочи Джафаром. Еще имелась деревянная лестница, стоявшая у стены. По ней через форточку можно было выбраться на крышу. Этим путем во время облав уходили курильщики опиума — разная шушера. Люди посолидней пользовались дверью. Она выводила в лавчонку краснобородого толстяка Аббаса.

Более надежное убежище трудно было себе представить.

Первые два дня после того, как надежды на выступление рухнули, Лаврухин ничего не предпринимал. Он старался отоспаться, успокоить нервы, сбросить нечеловеческое напряжение последней недели. С наступлением темноты, захватив плед, он выбирался на плоскую, покрытую киром крышу. Лежал, вглядывался бездумно в черную, усеянную звездной пылью пропасть.

В памяти вставал Париж, бистро на улице Риволи и оживленное лицо Юрия, с удовольствием уплетавшего пирожное. Этот пятилетний мальчишка не давал унывать. «Слава богу, мы русские», — повторял он слова Суворова, с уморительным высокомерием поглядывая на любезного гарсона. Юрий был сыном сослуживца, капитана Федора Меньшикова, который умер в Константинополе. Лаврухин взял мальчишку к себе. Сейчас мальчик находился на попечении хозяйки квартиры, мадам Ферро.

Звездная тишина ночи навевала грусть. Вспоминались отец, сестра. До них отсюда было рукой подать — два квартала. А мнились они далекими существами из иной, будто во сне увиденной жизни. В ней были какао по утрам, чинная гимназия, портрет государя в рост в актовом зале, поездки на дачу, когда Саша садился на козлы и мастерски управлялся с лошадьми, была парусная яхта и мечты об университете. Между той жизнью и этой, между ним и его близкими легли годы трудной и кровавой борьбы. Он, человек, бесконечно преданный белому движению, имеющий честь быть близким сподвижником героя Добровольческой армии генерала Кутепова, вынужден мириться с тем, что его родная сестра крутит амуры с большевиком, с чекистом. Возможно, с одним из тех, кто арестовал Красовского.

Ах, Красовский, Красовский... Где он допустил промах? Умный разведчик, фантастической храбрости и огромной воли человек, он не раз играл со смертью и переигрывал ее. На фронте трижды побывал в тылу у красных. Ему к тому же везло. Когда в Харькове брали конспиративную квартиру большевиков, он ворвался первым. Подпольщик направил на него наган... Промахнуться было невозможно, стрелял в упор. Но — осечка... Родился в сорочке, — говорили про Красовского. Именно ему Лаврухин обязан нынешней относительной безопасностью. Красовский сумел убедить кочи Джафара зарезервировать за ним укрытие в опиумокурильне.

Он учел все. Немусульмане в караван-сарае, как правило, не жили, и, следовательно, искать здесь русского никому, даже чекистам, не придет в голову.

Где же все-таки Красовский допустил просчет? Выдал кто-то из офицеров? Возможно. Теперь немало трусов среди бывшего доблестного русского офицерства. Ведь если доложить генералу, не поверит: из полутора тысяч живущих в Баку офицеров едва семьдесят человек согласились принять участие в восстании. Это, собственно, и предопределило бесславный финал. На что способна сотня-другая штатских фендриков, едва умеющих владеть револьвером! Муссаватисты — наиболее серьезная военная сила, у них широкие связи с антибольшевистскими группами в уездах. Но эти себе на уме, все тянули, надеясь побольше выторговать. И дотянули. Чека одним ударом покончила с подпольем. Во всяком случае, кочи Джафар, человек осведомленный, сообщил, что военный комитет арестован в полном составе. Взяты также будущие «члены правительства»: врач Кузнечик, юрист Джафаров, бывший коммерсант Смертюков, управляющий нефтепромыслом Сеид-Хан к многие-многие...

Впрочем, не в привычках подполковника Лаврухина было обманывать себя. Как человек военный в душе он не верил, что кучке заговорщиков удастся захватить власть в Баку. Успех восстания он видел в другом. Перед отъездом Кутепов сказал ему:

— Мы с вами, Александр Милиевич, прошли большую войну и кое-чему, полагаю, научились. Не будем прожектёрами. Речи о русском мужичке, который, лишь поднеси спичку, немедленно воспламенится и сбросит иго большевизма, — все эти речи оставим господам бывшим правителям России для званых ужинов. Взглянем на вещи трезво. Возможно, в Закавказье вы никого не воспламените, кроме кучки эсеров и нефтепромышленников. Возможно, вам не удастся свергнуть в Баку власть большевиков. Ваша задача — поднять восстание. Именно сам факт восстания важен. Кронштадт — на севере, Баку — на юге, антоновцы — в Тамбовской губернии... Понимаете? Важно создать у союзников впечатление неустойчивости большевистской власти, широкого сопротивления ей. Вам ясно, подполковник? Создать впе-чат-ление... Если это удастся, у нас завтра же будут и деньги, и оружие, и все, что хотите.

Лаврухин работал, как вол, Шел на любой риск. Борьба захватывала. Не только не истощала, но прибавляла сил.

Пока представители групп и партий вели пустопорожние переговоры о портфелях, он создал роты и взводы из бывших офицеров, назначил командиров, разработал подробнейшую диспозицию, каждому взводу назначил место и указал цель. Одной из главных задач было разгромить Чека и освободить арестованных, перестрелять на квартирах членов республиканского и городского комитетов партии. Все это могло произвести впечатление, да еще какое. Но в Чека, видимо, не вчера узнали о заговоре и сумели подготовиться, упредить удар.

Что ж, в большой борьбе временные поражения неизбежны. Большевики заигрывают с обывателем, вводят новую экономическую политику. Как бы эта политика не вышла для них боком.

Впрочем, теперь оставалось одно: смотреть на звезды и ждать. Трижды в день без аппетита пережевывать пищу, которую приносит краснобородый потомок Магомета. Вспоминать женщин, которых любил. Комиссаров, которых пускал в расход. Триумфальное вступление Добровольческой армии в Ростов, в Новочеркасск, в Харьков... Главком Деникин в автомобиле... Раскатистая команда «К встрече спря-ява-а..!» Вспоминать, вспоминать. Вспоминать заново, потому что все уже было вспомянуто, когда он жил у Красовского. Вечерами пили коньяк, бренчали на гитаре, вполголоса пели романсы и армейские куплеты. Оба жили надеждами. Маленький, верткий, не только лицом, но и порывистыми движениями напоминающий рысь, Красовский разворачивал карту России и громил большевиков на всех фронтах. В нем пропадал Наполеон.

Лаврухин, замаскированный бородой и усами, свободно ходил но городу с черной полированной палкой. Однажды издали видел отца, но не подошел. Конспирация есть конспирация. Тогда обстановка еще казалась вполне благополучной. Встревожившее было вначале знакомство чекиста Донцова с Зиной, оказалось, не имело ни малейшей связи с фактом его пребывания в Баку. Встречавшиеся на улице знакомые, даже одноклассники, не окликали его — не узнавали. Да и фамилию он носил самую что ни на есть пролетарскую — Сапелкин. Военный ветеринар.

Гром ударил внезапно. Около двух пополудни в замочной скважине клацнул ключ. Лаврухин подумал, что это Красовский, и в ночных туфлях вышел в прихожую. Сердце ошпарило, будто кипятком. В дверях стоял затянутый в черную кожу усатый красавец с кобурой на боку. Вспышка в мозгу: «Конец!» Сунул руку в карман — хотя бы застрелиться... И услышал нечто совершенно неправдоподобное.

— Ваш товарищ арестован. Уходите — даю одну минуту.

До смертного часа не забудет он эту минуту. Минуту, за которую отдал бы десятилетие. Потому что она спасла ему жизнь. И сейчас пробирает по коже мороз, лишь вспомнит, как ослабевшими руками натягивал сапоги. А они не лезут, хоть плачь. А этот, черный, стоит, смотрит в пролет лестницы. Понятно: сейчас услышит шаги своих, и, как говаривали на фронте солдаты: дружба дружбой, а табачок врозь.

Все же натянул сапоги и успел уйти. Палку только оставил. Хватился уж на Дербентской, когда подходил к дому Клюева. Да-а, такое и захочешь забыть — не забудешь. А через день — бегство с Нагорной... Явившись сюда, он сбрил усы и бороду. Теперь, впрочем, это не имело значения: и с растительностью и без нее он не мог появляться на улицах.

За двое суток он отдохнул и успокоился. Прекратилась судорога, сводившая скулы, как бывает, когда разжуешь лимон. Пора выбираться из этого вертепа. Довольно искушать судьбу. В Иран, в Иран...

Когда Мешади Аббас принес обед, Лаврухин попросил его прислать Рза-Кули. Этому человеку с рожей лубочного разбойника, облаченному, однако, в отличный европейский костюм, были поручены все заботы о постояльце. Через него же осуществлялась связь с кочи Джафаром. Сам кочи предпочитал держаться в стороне.

Рза-Кули не заставил себя ждать.

— Звали, эффендим?

— Скажи, можно выбраться из города?

— Трудно. В поездах и на дорогах документы смотрят. Ждать нада.

— Морем?

— Э! Все равно, Как от дождя убэжать под вадасточную тырубу?

— Я должен попасть в Иран.

— В Иран?

Ни Рза-Кули ни кочи Джафар не знали о своем постояльце главного — что он прибыл из-за границы.

— Да, в Иран.

— Буду гаворыт с ага Джафаром.

— Подожди. Пришли ко мне этого юношу...

— Гасана?

— Да.

В ожидании Гасана он написал короткую записку отцу с просьбой дать денег. Отец промышлял на черном рынке, следовательно деньги у него были. В том, что он не откажет, Лаврухин не сомневался — старик любил его и гордился им.

Вошел щегольски одетый молодой человек в коричневой папахе. Лаврухин впервые видел Гасана, до того лишь слышал о нем от Красовского.

— Здравствуй, — приветливо сказал Лаврухин. — Я знал твоего отца и сочувствую в постигшем тебя несчастье. Мне потребуется небольшая услуга: снести письмо Милию Ксенофонтовичу Лаврухину и получить ответ.

— Эффендим, я учился в гимназии и прошу обращаться ко мне на «вы», — спокойно ответил Гасан.

«Однако, высокомерие, как у принца крови», — внутренне усмехнулся Лаврухин, а вслух сказал без тени иронии:

— Извините, Гасан, я понимаю. Вот письмо.

Гасан ушел. Вернулся он перед вечером с небольшим ковровым саквояжем, до половины набитым деньгами. Отец прислал ровно миллиард в советских купюрах.

Утром явился Рза-Кули. Да, эффендим может быть спокоен, его доставят в Иран морем. Но требуются деньги... Лаврухин высыпал на стол кучу купюр.

— Здесь миллиард. Хватит?

Рза-Кули улыбнулся, показав крупные желтые зубы.

— Золото нада, эффендим. Триста рублей золота. Через два дня можна ехать.

У Лаврухина в нижней рубашке было зашито двадцать английских фунтов. Но они потребуются там, за рубежом. Ведь предстоит еще добраться до Парижа.

На этот раз письмо было длинное. Лаврухин заклинал отца прислать пятьсот рублей золотыми монетами либо фунтами. На карту поставлена его жизнь.

Миллиард был сложен в саквояж и саквояж вместе с письмом вручен Гасану.

Посыльный вернулся с пустыми руками и сообщил, что за ответом Милий Ксенофонтович просил прийти завтра часов в шесть. Как понять эту отсрочку? Отказ? Или отцу требуется время, чтобы собрать необходимую сумму? Несколько раз за вечер Лаврухин порывался сам сходить на Воронцовскую... Однако благоразумие брало верх. Нет, как бы ни сложились обстоятельства, он не намерен облегчать чекистам их задачу. Не намерен искать смерти. Потому что живого они его все равно не получат.

Следующий день, возможно последний день на русской земле, выпал не по-весеннему жаркий. В опиумокурильне нечем было дышать. Раздевшись до нижней рубашки, Лаврухин лежал на стопке матрацев. Одну за другую курил папиросы. Хоть бы книжку догадались предложить басурманские хари. Где там... Хорошие денежки наживает на нем эта сволочь Джафар. Из трехсот рублей контрабандистам вряд ли достанется третья часть.

После обеда мочи не стало лежать. Из угла в угол мерил шагами комнату. Послать за Гасанкой? Пусть сходит, узнает... Самому пойти?.. Выдержка, где твоя выдержка, подполковник Лаврухин, черт тебя побери?

Солнце ушло из комнаты, легче стало дышать. А часы тянулись по-прежнему томительно.

Внезапно в коридоре, соединявшем опиумокурильню с лавкой, услышал легкие шаги. Открыл дверь. В полумраке увидел поднимавшегося по лестнице Гасана.

— Ну, что?

Гасан вошел, поставил на стол саквояж. Лаврухин запустил в него руку, извлек тяжелый газетный сверток. Прислал! Спасибо, отец, теперь дважды я обязан тебе жизнью. Сдерживая нетерпение, развернул на столе газету. Пять столбиков по десять золотых червонцев в каждом. Отсчитал пяток монет.

— Я всегда буду помнить вашу услугу, Гасан. Возьмите, — протянул деньги.

— Спасибо, эффендим, — не трогаясь с места, сказал Гасан. — Нет ли у вас нагана?

— У меня есть пистолет, но пока он мне необходим. А почему вы не попросите у Рза-Кули?

— Он не разрешает носить оружие. Говорит: наделаешь глупостей.

— Зачем же вам наган?

— У меня есть враги, эффендим.

— Среди большевиков?

— Да.

— Хорошо, Гасан, я найду способ добыть для вас оружие. А деньги все же возьмите. Считайте их подарком. — Лаврухин подошел, пожал Гасану руку. — Спасибо за все.

Ему определенно нравился этот мусульманский юноша, гордый и, как видно, мстительный. В будущем мог пригодиться.

20

Часы остановились, и мать разбудила Михаила поздно. Пока он, торопясь, почти не прожевывая, глотал на кухне завтрак, Настасья Корнеевна рассказывала:

— Анна вчера быка. Нынче у Коленьки день ангела, наказывала приходить. Ты уж, Миша, выбери времечко, забеги: как ни говори — дядя. Мальцу-то лестно. Оно хорошо бы и подарок какой немудрящий. Ведь не дорог подарок...

— Ладно-ладно-ладно, будет сделано, — бормотнул Михаил, бросив ложку и опоясываясь ремнем с тяжелой кобурой. — Как говорится: «Откушать в качестве поэта меня вельможа пригласил».

— Чего? — не поняла Настасья Корнеевна.

— Беранже.

— Да ты путем скажи: придешь ай нет?

— Постараюсь! — уже из-за двери отозвался Михаил.

По дороге вспомнил, что забыл зарядить наган, из которого ежевечерне по требованию матери вынимал патроны. Ладно, зарядит на работе.

Обедали вдвоем с Полем. Быстро съев свою порцию перловки, Поль предложил:

— Айда искупаемся.

— Что ты, — начало апреля, вода ледяная. Да и рука у меня.

— На солнце поваляемся. Солнце — источник жизни... Слышал?

— Краем уха.

— Необразованность.

До купальни было рукой подать. Она помещалась в конце причала, уходящего от набережной метров на сто в море. Поль разделся, по лесенке спустился к воде, окунул ногу и тотчас выдернул.

— Почти кипяток. Айда загорать.

Они влезли на тесовую крышу купальни, распластались на теплых досках.

Непрерывная зыбкая пляска волн на тысячи осколков дробила солнце, яркие подвижные блики играли на тесовых стенах купальни, на лице Поля. С крыши хорошо просматривалась вся бакинская бухта и белый под ярким солнцем город, расчерченный глубокими голубыми тенями.

— Курорт, — сказал Поль. — А в Москве, наверное, еще снег лежит.

— Москва — что, вот на Северном полюсе...

— Насчет Северного полюса не знаю, — Поль повернулся на бок, посмотрел на приятеля таинственно и весело. — А в Москву отбываю через неделю.

— Ты? Как сопровождающий?

— Нет, как недоучка. В Москве открываются курсы по подготовке нашего брата в юридический институт. Мельников и Холодков сегодня вызывали, предложили поехать. Я согласился.

— Как же так? — растерянно проговорил Михаил. — Значит, уедешь? А я?

— Поработаешь — и тебя пошлют.

— Да нет...

Михаил хотел сказать: «Как же я без тебя?», но понял: это прозвучало бы совсем по-детски. Он привязался к Полю. Порой ему не верилось, что знакомы они всего лишь три недели. Каждый час, проведенный в его обществе, представлялся Михаилу необыкновенно емким. Сам того не замечая, он легко поддавался влиянию Поля, учился у него, многое перенимал. Речь Михаила становилась более точной и правильной. Он усваивал манеру Поля шутить — добродушно, небрежно, походя. Наконец, стихи... Еще недавно он не сумел бы и двух строчек сказать наизусть. Просто не знал, зачем их говорить. Теперь он не только чувствовал прелесть стихотворных строчек — теперь строки просились в его речь.

Все это, казалось, пришло само собою, и лишь теперь Михаил понял, какое большое место в его жизни занимал Поль.

— Маяковский и Блок тоже в Москве живут, — по ассоциации сказал Михаил.

— Блок в Петрограде, — машинально уточнил Поль и, уловив мысль приятеля, вздохнул: — Эх, Миша, разве дело в том, где живешь?

— Но ведь ты хочешь стать поэтом...

— В этом деле мало хотеть — нужно иметь.

— Талант, что ли? Он у тебя есть.

— Это мы с тобой так считаем. А вот в Москве приду к Маяковскому, а он возьмет да скажет: «Порви свои вирши, дорогой товарищ, и больше не переводи бумагу».

— Не скажет... А скажет, мы ему всем отделом письмо накатаем: «Товарищ Маяковский, не зажимай нашего чекистского поэта, этим ты играешь на руку классовому врагу...» Понял?

— Чудак ты, Мишка, — рассмеялся Поль. — Еще, может, декрет потребуешь выпустить: «С апреля месяца сего числа признать товарища такого-то, поскольку он чекист, великим поэтом».

— Ну, декрет... Поэтов не по декретам узнают, а по стихам.

— Блестящие афоризмы выдаешь. У кого научился?

— Наверное у Беранже, у Минаева...

— Вот видишь — не у меня же. А поэт тот, у кого учатся, у кого есть чему поучиться. — Поль назидательно поднял указательный перст. — Эрго: поэт суть первооткрыватель.

— Пах-пах, какой ученый человек! Зачем ему проходить московские курсы?

Поль вскинул на Михаила смеющиеся глаза:

— Ученых много — умных мало. Кто сказал?

— Пушкин А. С.

— Садитесь, ставлю вам пять.

— Распять раз пять...

— Насобачился рифмовать...

— Куда нам до вашего степенства.

Шутливая перепалка доставляла Михаилу большое удовольствие.

— Эх, Поль, — мечтательно сказал он, — вместе бы нам махнуть на эти курсы...

— Чего бы лучше, — согласился Поль, — но, поскольку ты остаешься, завещаю тебе часть моего наследства.

Он притянул к себе кожаную тужурку и достал из внутреннего нагрудного кармана маленький, так называемый «дамский» браунинг. Ослепительно засверкали на солнце никелированные плоскости, нежно-розовым и зеленым переливалась перламутровая рукоятка.

— Владей. — Поль вложил браунинг в ладонь Донцова. — Зайдем к коменданту, перепишем на тебя.

— Поль... Спасибо... Поль... — Михаил порывисто обнял друга, тот нетерпеливо шевельнул плечами.

— Брось, брось, не надо знаков подданничества, как говорил Поприщин. Пистоль-то пустяковый, калибр 5,55, хлопушка. Поражает только в упор, поэтому, учти, — более всего опасен для владельца. — Он потянулся, выгнув дугою грудь. — И вообще, Мишка, — весело мне сегодня чертовски. С чего бы? — Вдруг выхватил из рук Михаила браунинг: — Э-э, погоди-ка, без дарственной надписи нельзя. Есть что-нибудь острое?

Михаил протянул перочинный ножичек. На перламутровой рукоятке браунинга Поль процарапал: «От Поля Мише — на крыше». Улыбнулся:

— Правда, трогательная надпись? Жалко, ты альбома не завел, а то бы я стихи тебе написал. Вот, послушай-ка:

Нам в эти лихие годы

На железном стоять ветру,

Под смертельный шквал непогоды

Подставлять неокрепшую грудь;

И кожанку носить, а под нею,

Затянувши мальчишечий стан,

Пропотевшую портупею

И семизарядный наган.

Нам сидеть по ночам в засадах,

Рисковать по сто раз на дню,

Чтоб коммуны юного сада

Враг не вытоптал на корню.

А когда поднимутся всходы,

На земле воцарится труд,

Вспомним молодости

Лихие годы,

Вспомним жизнь

На железном ветру.

Михаил вдруг молча начал натягивать рубаху. Вид у него был совершенно ошалелый.

— Ты куда? — спросил Поль недоумевая.

— Пошли быстрей, напишешь мне, пока не забыл.

— Да не забуду.

— Все равно пошли. Запишешь, я выучу...

— Понравилось?

— Как только тебе удалось все понять?

— Что — все?

Михаил взялся за галифе, натянул одну штанину, да так и застыл, осененный неожиданной мыслью.

— Понимаешь, Поль, ты написал точь-в-точь, что я думал, только я не мог выразить. — Он говорил, волнуясь, и потому захлебывался словами. — Вот я живу... Прихожу домой... Отец, мать, сестры... нормальный быт... Нормальная голодуха. Каждый бьется за кусок... Засады — верно... Риск — тоже... Ну, конечно, не по сто раз на дню, здесь ты загнул...

— Допустимо преувеличение, гипербола, — вставил Поль.

— Ну, понятно, гипербола... А на деле все ведь кажется обыкновенно, привычно... скажем, как раньше в гимназию ходить или в училище. Иногда тошно. У меня было, когда Воропаева поймали. Бросить хотелось. Но вот ты сказал: на железном ветру. Ведь если вдуматься — точно. И наверняка вспомним эти годы, словно делали что-то великое. Верно ведь, верно... Слушай, Пашка, циркач несчастный, ты сам не знаешь, какую штуку сочинил. Каждый из ребят должен наизусть выучить. Маяковский?! Да что Маяковский? Он сидел в засадах? Он шел под пули? — Михаил сделал ораторский жест, и штанина свалилась.

— Ну-ну, не кощунствуй, — вставая, засмеялся Поль. — И подтяни свои шикарные галифе. — Жмурясь, он обвел взглядом горизонт, сказал серьезно и непривычно проникновенно: — Стихи мне самому нравятся. Я ведь немало об этом думал. Особенно, когда устанешь и все становится тошно, как ты правильно заметил. И вот что я знаю: в нашей работе надо быть романтиком. Надо из-за грязи, которую вывозим мы, видеть цветущие сады будущего. Иначе лучше уйти в дворники.

Поль разбежался, дважды упруго подпрыгнул и неожиданно прямо с крыши нырнул в море. Громко фыркая, подплыл к причалу, вылез красный, будто окунулся в кипяток. Растирая покрытые гусиной кожей предплечья, вскрикнул с выражением веселого ужаса:

— Ай, хар-рашо-о!

После пяти Михаил, как обещал матери, отправился к Ванюше. Шел он с тайной надеждой улизнуть с семейного торжества, вызвать Зину и прочитать ей стихи о железном ветре. Интересно, что она скажет? Ведь в этих стихах выражен весь великий смысл работы не только чекистов, но и большевиков вообще... Да, надо непременно увидеть ее — вчерашнее расставание было похоже на ссору.

У порога встретил Ванюша, с размаху влепил руку в ладонь Михаила.

— Здорово, чекист. Проходи, проходи на свет, дай взглянуть на тебя. — Ванюша обошел вокруг, восхищенно причмокнул:

— Смотри-ка, и наган на боку. Голыми руками нас не возьмешь, а? Ну, снимай свой кожух, садись. Скоро отец подойдет и Надя с Катей.

В дверях стояла мать, улыбалась, довольная. Михаил чувствовал: она любуется им, и восхищение Ванюши елеем разливается у нее по сердцу. Из спальни вышла Анна с малышом на руках, поцеловала брата. Следом выскочил Колька в новенькой голубой рубашке и длинных брючках, которыми он явно гордился, поскольку они были первыми в его жизни. Он остановился перед Михаилом, разинув рот, и забыл про свои брючки. Они поблекли рядом с кожанкой и выглядывавшей из-под нее кобурой.

— Здравствуй, Коля-Николай, сиди дома, не гуляй! — Михаил подхватил племянника и одним махом поднял к потолку. Почувствовал, как под рукою трепетно заколотилось маленькое сердчишко, осторожно опустил на пол. — Поздравляю, братишка, с пятилетием. Подарок хочешь?

— Хочу, — решительно заявил Колька.

Михаил вручил ему перочинный ножичек.

Зажав подарок в кулаке, Колька юркнул в кухню — там у него имелся тайник.

Настасья Корнеевна в сердцах покачала головой.

— У тебя соображение-то есть?

— А что?

— Додумался мальчонке ножик подарить. А как напорется? Игрушку, что ли, не мог найти?

— А я откуда знал?

— Э-эх, — Настасья Корнеевна безнадежно махнула рукой, а Ванюша рассмеялся.

— Ладно, мамаша, авось не напорется. Скажите спасибо, что наган не презентовал.

Женщины удалились на кухню. Ванюша принял кожанку, усадил Михаила к столу, начал расспрашивать о работе, но тут же спохватился:

— Э, да я и забыл — у вас там кругом секреты, не разговоришься.

Собственно, Михаилу и не хотелось разговаривать. Он чувствовал, что далеко ушел от интересов семьи, оторвался от родственников. Его жизнь, его мысли заполняла работа в Чека, новые друзья, стихи, отношения с Зиной, а для семьи места не оставалось. Дома, среди разговоров о ценах на рынке, о предстоящем замужестве сестры Кати он сам себе начинал казаться маленьким, слабым, переставал ощущать так ясно выраженное Полем в стихах величие эпохи, собственную немалую роль в ней, все то, что давало ему силы выдерживать «железный ветер». Поэтому он старался меньше бывать дома.

Ванюшу позвали на кухню. Михаил взял с комода альбом, откинул тяжелую, тисненную золотом корку и прыснул от смеха. Месяца полтора он не брал альбом в руки, и за это время в нем произошли перемены. Внес их, по-видимому, предприимчивый Колька. Всех изображенных на фотографиях мужчин и женщин он снабдил бородой и усами. Карандаш его не сделал исключения ни для бабушки, ни для матери. Настасья Корнеевна на семейной фотографии выглядела гренадером в отставке, переодетым в женское платье. Еще более выразительный вид имела Анна — закрученные молодецкими кольцами усы и окладистая до пояса борода. По-видимому, такое обилие растительности объяснялось особым расположением Кольки к матери.

Михаил открыл пятую страницу. Ну, конечно, Зина не избежала общей участи. И ее брат...

Что это?.. Не может быть...

Изнутри словно кто-то кулаком ударил Михаила в сердце — на мгновение у него оборвалось дыхание. С фотографии, которую он видел, наверное, сотню раз, на него смотрел бородач. Знакомый бородач, впервые встреченный около дома Красовского. Аккуратная бородка и усы, подрисованные Колькой, не оставляли сомнений — то же самое лицо, та же посадка головы... И палка... палка... Как в калейдоскопе из разрозненных бесформенных стеклышек образуется правильный узор, так в голове Михаила отдельные малозначащие детали вдруг составились в стройную картину. Смутные чувствования получили логически ясное обоснование. До того ясное, что показалось невероятным, как он до сей поры не сумел увидеть очевидного: неизвестный с бородой, в котором подозревали заграничного белогвардейского эмиссара, был не кто иной как поручик Александр Лаврухин! Брат Зины...

Ошеломленный внезапным открытием Михаил сидел у стола и невидящими глазами смотрел в окно. А может быть — ошибся? Нет, нет... Еще тогда, в квартире Красовского, когда нашел палку, лицо бородача показалось знакомым... Но Воропаев, гад, задурил ему голову. Знает Зина или нет? Что-то подсказывало ему: знает... Ее странные вопросы... Помнится: «Если бы близкий тебе человек оказался нелояльным по отношению к власти...» А ее беспокойство, раздражительность во время вчерашнего свидания... Да, да... знает... Что гадать? Надо пойти и спросить.

Он поднялся. Доносившиеся с кухни звонкий голос Кольки, веселый смех Ванюши, добродушная воркотня матери представлялись чем-то нереальным, далеким. Реальностью было сделанное только что открытие. Пойти и спросить... А если этот офицерик засел дома? Арестовать... Но ведь он тоже вооружен...

За окном мелькнули знакомые — в полоску — щеголеватые брюки. Гасанка!

Михаил вбежал в спальню, приник к окну, выходившему во двор. Отсюда хорошо видны были ворота.

Он не ошибся — в воротах появился Гасанка. В своей неизменной коричневой папахе и с ковровым саквояжем в руках. Верно, тот самый саквояж, о котором вчера Холодков прочитал в рапорте.

Так вот почему Гасанка зачастил сюда!.. Никакой он не спекулянт, он связной поручика Лаврухина... Лаврухина и Красовского. Белогвардейская сволочь!

Михаил торопливо расстегнул кобуру, переложил наган в карман галифе. Выбежал в прихожую. Кухня была отгорожена от прихожей зеленой занавесью, оттуда густо наносило жареным и пареным.

— Ну, управляйтесь, пойду к гостю, — прозвучал голос Ванюши.

Михаил снял с вешалки кожанку, тихонько открыл дверь, выскользнул на лестницу. Навстречу спускался отец. Подумалось: вот некстати-то.

— Куда это тебя понесло?

— Я скоро, папа, я скоро...

Прошмыгнул мимо отца. Сейчас — на Парапет. Там аптека. Позвонить Холодкову. Если его нет, тогда дежурному по Азчека. Пусть присылает отряд. Окружить дом... А Зина-то, Зина... Скрывать врага...

Он выбежал за ворота и нос к носу столкнулся с Полем.

— Поль, ты? Зачем?..

— Работа. Не ори, пройдем вперед.

Поль подтолкнул его в плечо, они миновали соседний дом, остановились за углом. Только теперь Михаил заметил, что Поль был не в кожанке и сапогах, как днем, а в черной, изрядно поношенной паре и в тапочках.

— Ты от Зины? — спросил Поль.

— Нет. Был у сестры.

— Нуралиева видел? Ведь ты его знаешь?

— Гасанку? Видел... Хорошо, что я тебя встретил. Понимаешь... — Михаил сглотнул слюну, — от волнения срывался голос.

Поль внимательно взглянул ему в глаза.

— Что с тобой?

— Ничего. Надо звонить Холодкову... Хотя... можно вдвоем. Наган при тебе?

— При мне. Да ты скажи, в чем дело?

— Этот тип с бородой — поручик Лаврухин, брат Зины.

— Какой тип? Тот, что хромает?

— Ну да, я еще на совещании у Холодкова показывал. Белогвардейский эмиссар.

Внешне Поль не выразил удивления.

— Как узнал?

— Фотографии у сестры в альбоме. Понимаешь? А Колька, племяш, нарисовал ему бороду... Ну, я глянул... В общем, долго рассказывать. Давай возьмем его сейчас.

— Где?

— Дома.

— Откуда знаешь, что он дома?

— А где же ему еще быть?

Поль промолчал. Слушая лихорадочные объяснения друга, он время от времени бросал из-за угла взгляд в сторону лаврухинских ворот.

— Ну, берем? — нетерпеливо повторил Михаил. — Гасанка определенно его связной, недаром он зачастил сюда. Заодно и его накроем. Ты ведь за ним наблюдаешь?

— Да. Мы с Сафаровым.

— С Ибрушкой? Где он?

Михаил высунулся из-за угла, Поль потянул его назад.

— Не высовывайся. Он на той стороне, в подъезде.

— Чего же тянуть? Нас трое — берем. Вот это будет железный ветер! А?

В глазах Поля промелькнула ирония.

— Ветер у тебя в голове. Поставь себя на место Лаврухина, если, конечно, бородатый действительно Лаврухин, — ты ведь мог и ошибиться...

— Не мог.

— Пусть так. Стал бы ты на его месте скрываться дома? Тем более, зная, что твоя сестра встречается с чекистом? А уж это-то ему определенно известно. Соображаешь, Шерлок Холмс?

— Но тогда почему же?..

Михаил осекся на полуслове, поняв по обострившемуся взгляду Поля, что Гасанка вышел из ворот. Сказал, как о деле решенном.

— Я с тобой.

— Ладно, держись позади.

21

Шел седьмой час, на улицах начали появляться гуляющие. И трое молодых людей, что сошлись на углу Сураханской и Цициановской, не могли обратить на себя внимания. От угла хорошо была видна лавка Мешади Аббаса и ворота караван-сарая. Гасанка вошел в лавку.

— Кто из вас часто бывает у Мешади Аббаса? — спросил Поль, рассеянно поглядывая в сторону лавки.

— Я, — поспешил ответить Михаил. — Дней пять назад заходил, так он мне кучу довоенных папирос хотел задаром всучить.

— Задаром? Это интересно. Ибрагим, дуй до аптеки, позвони Холодкову или Мельникову, а то прямо дежурному. Скажи так: Донцов предполагает, что белогвардейский эмиссар — это поручик Лаврухин, сын Милия Ксенофонтовича. Мы, то есть Донцов и Велуа, зашли вслед за Нуралиевым в лавку Мешади Аббаса кое-чего купить. Понял?

— Понял. А, может, и я с вами?

— Быстро, быстро, потом подойдешь.

Ибрагим с разочарованным видом кивнул и затерялся среди прохожих.

— Пошли.

Спокойным шагом людей, у которых впереди целый свободный вечер, Поль и Михаил направились к лавке.

— А деньги? — спохватился Донцов. — У меня ни копья.

Поль порылся в кармане пиджака, сунул ему несколько сиреневых бумажек.

— На спички хватит.

— Как с Гасанкой? Задержим?

— Увидим по обстановке.

— А если там Рза-Кули и вся его шайка?

— Спокойно, Миша, спокойно. Мы идем купить спичек — только и всего.

Михаилу вдруг со всей очевидностью открылось, как мало он подготовлен к предстоявшему делу. В сущности он умел ориентироваться лишь в отчетливо выраженных, ситуациях: враг убегает — задержи, грозит оружием — стреляй. Но представить с оружием мирного толстяка Мешади Аббаса просто невозможно. Ну, продаст он им спичек, ну, Гасанка постоит в это время в сторонке, может, окинет их равнодушно-высокомерным взглядом и отвернется. Что дальше? Глупо...

Он нервничал, потому что все предстоящее ничем не напоминало боевую операцию, когда враг известен и когда мысленно представляешь свои будущие действия. Он завидовал спокойствию Поля, спокойствию, объяснить которое можно было только одним: Поль умел свободно и непринужденно чувствовать себя в любой среде, быстро оценить любую обстановку.

Перед дверью лавки Поль остановился, сделал Донцову знак войти первым. Михаил переступил порог, и ему сразу бросилась в глаза хмурая, озабоченная физиономия Мешади Аббаса. Но в следующее мгновение физиономия дрогнула, расплылась в улыбке, и на ней отразилась младенчески-простодушная радость.

— Пах-пах-пах! Кого мы выдым! Салам, салам! Курбан олум*["12], захады, пажалуста. Мой тавар — твой тавар! Бэры пажалуста!

Как и прошлый раз, Мешади Аббас воздел руки, призывая аллаха в свидетели собственной чистосердечной доброты. Вошедшего следом второго посетителя он, казалось, даже не заметил. Навалился животом на прилавок, доверительно подморгнул:

— Шито желает эффендим? Сахар, халва, папырос — все имэим...

Михаил растерянно оглянулся на Поля — Гасанки в лавке не было. Это уж черт знает что. Лавка имела только один вход. С того момента, как в нее вошел Гасанка, Михаил глаз не спускал с двери. Гасанка оставался в лавке. Но в лавке его не было. Не испарился же он.

— Почем коробок спичек? — поинтересовался Поль.

— Дэсяток сырэневых, — мельком взглянув на него, сказал Мешади Аббас.

Поль отсчитал десять двадцатипятитысячных ассигнаций, успев за это время внимательно осмотреть лавку. Задняя стена, вдоль которой тянулись полки, собственно, лавке не принадлежала. Это был глухой фасад караван-сарая, к которому Мешади Аббас пристроил три стены и кровлю. В правом углу за прилавком навалом лежали набитые чем-то сыпучим мешки. Правее стоял черный топорной работы шкаф. Остальная часть стены занята полками...

Мешади Аббас, не считая, сгреб деньги, бросил куда-то за прилавок, подал коробок спичек покупателю и уже готов был забыть о нем, как вдруг заметил в его руках удостоверение с отчетливо тисненными на обложке словами: «Азербайджанская Чрезвычайная Комиссия».

— Буюр, буюр*["13], — Мешади Аббас ласково улыбнулся Полю и, скосив на Михаила с желтыми прожилками глаза, укоризненно покачал головой: — Зачим маячишь? Скажи — мой таварыш, скажи — балшой человэк, дадим харёш товар — бэры, нэ жалко.

— С вашего разрешения, Мешади, я сам выберу товар, — ослепив хозяина ответной улыбкой, сказал Поль и через низенькую дверцу вошел за прилавок.

Бесцеремонность его ошеломила Мешади Аббаса и привела в замешательство Михаила. Сам он не дрогнув сумел бы вступить с вооруженным врагом врукопашную, мог бы броситься навстречу пулям, но войти вот так запросто за прилавок в присутствии любезного хозяина, который его туда не приглашал, — на это он не отважился бы. Да и зачем? Неужели Поль думает, что Гасанка прячется под прилавком? Однако под прилавок Поль не заглянул даже для очистки совести. Он направился в угол, где стоял шкаф. Узкий проход между прилавком и полками преградил грузный Мешади Аббас.

— Шито нада, Чека?

Улыбка сошла с его лица, и Михаил увидел совершенно другого человека: настороженного и враждебного.

— Лучшие товары, верно, там? — безмятежно улыбаясь и будто не замечая перемены в настроении хозяина, Поль указал на шкаф.

— Обыск хочешь дэлать, да? — вспылил Мешади Аббас. — Турма сажать, да? Мы парадок знаим — гыдэ понятой, гыдэ ордер?

Взглядом Поль указал Донцову на шкаф. Михаил перемахнул через прилавок, потянул на себя створку. Вместо задней стенки шкафа увидел тесовую некрашеную дверь. Толкнул — заперто. Все стало ясно: вот, значит, куда смылся Гасанка... Взволнованный, обернулся к Полю.

— Тут ход в караван-сарай. Кажется, заперт.

Мешади Аббас, с глазами, налитыми кровью, затряс кулаками.

— Атвычать будишь!

Казалось, даже его бордовая борода полиняла от ярости.

— Не орать! — спокойно сказал Поль и протянул руку: — Ключ. Быстро!

Мешади Аббас и ухом не повел. Тогда Поль охлопал карманы его широченных шаровар, из правого извлек пару ключей. Протиснулся к шкафу, тряхнул наганом перед физиономией Мешади Аббаса.

— Сидеть тихо! Имей в виду — караван-сарай оцеплен.

Шагнул в шкаф, нащупал замочную скважину. Первый же ключ подошел. Дверь открылась с легким скрипом. Впереди было темно и из темноты тянул легкий сквозняк. Вдали темнота чуть редела, и в серой мгле угадывалась ведущая наверх лестница. Михаил, держа наготове наган, вслед за товарищем шагнул в таинственный мрак.

Ни он, ни Поль не видели, как Мешади Аббас трижды нажал под прилавком кнопку обычного дверного звонка. Сигнал тревоги предназначался для Рза-Кули — длиннорукого человека, которого Аббас боялся больше, нежели Чека. Ведь этому головорезу ничего не стоило досрочно отправить на свидание с аллахом праведную душу.

Они шагали по узкому коридору, настолько узкому, что разойтись двоим в нем можно было, только встав лицом друг к другу и прижавшись к стенам. Обе стены не имели дверей, и обитатели караван-сарая, по-видимому, не подозревали о существовании коридора. Двигались медленно, выверяя каждый шаг, чтобы не споткнуться и не наделать шуму. Михаил все еще не мог оправиться от изумления. Надо же! С детства знал он лавчонку Мешади Аббаса, бегал сюда по поручению матери за покупками, видел черный шкаф... И все это время шкаф служил потайной дверью в караван-сарай. Он зачитывался Густавом Эмаром, Конан-Дойлем, бредил всякими таинственными подземными ходами, которые существовали в далеком экзотическом мире, а таинственное было рядом...

Михаил грудью наткнулся на Поля. Они стояли у подножия узкой деревянной лестницы в два десятка ступеней. Свет падал на нее сверху из щелей неплотно прикрытой двери.

Поль осторожно поставил ногу на ступеньку, попробовал, не скрипит ли. Нет, лестница была сколочена прочно. Медленно они начали подниматься. Сверху слышался неясный говор. Но вот отчетливо прозвучал мужской баритон:

— ...А деньги все же возьмите. Считайте их подарком.

И после короткой паузы:

— Спасибо за все.

Дверь распахнулась — Поль едва успел отстранить голову. На пороге вырос Гасанка. Какую-то долю секунды остановившимися глазами он смотрел на Поля, затем с хриплым выкриком отскочил вглубь. Поль юркнул в дверной проем.

— Руки вверх! Стреляю без промаха!!

Михаил очутился в противоположном от двери углу комнаты. В трех шагах от него с поднятыми руками стоял человек в нижней рубашке, заправленной в брюки. Его пиджак и верхняя рубашка были перекинуты через перекладину лестницы, прислоненной к стене. Человек этот был Александр Лаврухин. Прежний Лаврухин, без бороды. Такой же, каким видел его Михаил четыре года назад на парадном крыльце рядом с Зиной.

Лаврухина и Донцова разделял стол. На столе, на газетном листе горкой лежали золотые монеты, портсигар, спички.

— Всё, Лаврухин, — переведя дух, сказал Михаил. — Попался, бородач чертов...

— Обыщи его, — приказал Поль, предусмотрительно загородивший собою дверь.

Лаврухин покривил губы, — возможно, это означало улыбку — и сказал:

— Позвольте закурить.

Каких угодно слов и действий ожидал Михаил от матерого белогвардейца, только не мирной просьбы, означавшей сдачу на милость победителя. А Лаврухин стремился выиграть время. Его застигли врасплох, оружие лежало в кармане пиджака и, пока чекисты не догадались взять пиджак, оставался шанс...

Михаил сделал шаг к Лаврухину и оглянулся на Поля: разрешить?

И тотчас ноги одеревенели, как в кошмарном сне... В дверях возникла свирепая физиономия Рза-Кули, взметнулась рука с ножом.

— По-оль!!!

Отчаянный этот вопль отбросил Поля в сторону. Мгновенная реакция спасла — нож скользнул по рукаву. Замах был так силен, что Рза-Кули потерял равновесие, плечом таранил Поля, и оба рухнули на пол. Оглушительно, оставив звон в ушах, дуплетом рванули выстрелы.

...Хлесткий удар сбоку подбросил руку Михаила, сжимавшую наган. Резанула такая нестерпимая боль, что показалось, будто кисть оторвалась. Наган откатился к противоположной стене, и около него в два прыжка очутился Гасанка. Его-то Михаил совершенно не принимал в расчет.

...Лаврухин, подхватив пиджак, взлетел по лесенке и начал протискиваться в форточку.

...Плохо соображая от боли, Михаил сунул онемевшую руку во внутренний карман, нащупал подарок Поля — никелированный браунинг. Но пальцы были словно чужие, они вышли из повиновения — Михаил не мог заставить их удержать маленький браунинг.

...Лаврухин вылез на крышу, ногою отбросил лесенку, и она, описав дугу, грохнулась на пол.

...Поль оказался на ногах. Непостижимо легко, будто внутри у него сработала пружина, подпрыгнул, повис, ухватившись за раму форточки, подтянулся и выбрался на крышу.

...Михаил попытался достать браунинг левой забинтованной рукой, но, поскольку карман находился слева, ему это не удалось. Тряхнул плечами, и кожанка свалилась...

— Молись своему Ленину, проклятый хам, — донеслось до него словно издалека.

Поднял глаза. У противоположной стены, хищно пригнувшись, стоял Гасанка. В руке его подрагивал наган. Черный кружочек ствольного канала смотрел Донцову в грудь. Инстинктивно Михаил отшатнулся и почувствовал спиною стену. Ужас колючей щеткой прошелся по голове... «Не может быть, не может быть», — стучало в ушах. — «Зачем? Глупо...»

Он видел, как Гасанка, морщась, словно от непосильного напряжения, надавил спуск. «Конец», — оглушая, механически отметило сознание. Последовал щелчок. Еще щелчок. Еще. На лице Гасанки отразились страх и растерянность.

И вдруг Михаил вспомнил, что утром, уходя из дому, забыл зарядить наган. Забыл, забыл, забыл! Он почувствовал, как вместе с током крови хлынула в сердце, почти остановившееся сердце, радость. Она была так велика, радость возвращения к жизни, что непроизвольно возникло желание захохотать. Он сумел подавить спазму, и только судорожная улыбка, как след миновавшей бури, искривила губы.

— Не заряжен, — сказал он.

Собственный голос показался ему странно шершавым. Язык с трудом ворочался в пересохшем рту.

Гасанка бросился на него, собираясь нанести наганом удар по голове. Но к Михаилу уже пришло знакомое расчетливое спокойствие. Он отшвырнул врага пинком ноги в живот, быстро нагнулся и левой рукой достал из кармана кожанки браунинг.

— А вот этот заряжен.

Теперь мысль его работала ясно, он все отчетливо видел. В двух шагах от двери мычал раненый Рза-Кули, пытался привстать. Гасанка, скорчившись, сидел на полу. Наган валялся в стороне. Из потайного коридора долетел шум торопливых шагов. Кто-то бежал сюда, и не один. Михаил направил браунинг на дверь: возможно, торопятся на выручку бандиты из шайки Рза-Кули. В комнату ворвался Ибрагим, следом двое милиционеров.

— Ты ранен? — перепрыгнув через Рза-Кули, воскликнул Ибрушка.

— Нет.

— Кто стрелял на крыше?

— На крыше?

Михаил рванулся к лестнице.

— Помоги.

Поставили лестницу к степе. Кое-как помогая себе онемевшей правой, Михаил протиснулся в форточку, ступил на размякший кир. Огляделся — никого. Две пары вдавленных в кир следов, петляя между печными трубами, вели в сторону соседнего дома. Тревожное предчувствие погнало Михаила вперед. За третьей трубой наткнулся на Поля. Он лежал па боку, по широко раскрытые глаза его смотрели в небо. В откинутой руке крепко зажат наган. «Что это он улегся?» — было первой мыслью Михаила. Открыл рот, чтобы окликнуть друга, и тут его взгляд упал на густо-красную лужицу, растекавшуюся из-под головы...

Он понял жуткий смысл этой лужицы, и оттого, что понял, все окружающее — и низко висевшее над крышами солнце, и длинные тени от печных труб, и мирный привычный шум города, в котором переплетались цокот лошадиных копыт по мостовой, звонки трамваев, голоса гуляющих, — все это вдруг потеряло смысл. Поль... Десять минут назад вошел он вместе с Михаилом в лавку Мешади Аббаса... Вошел, полный сил и жизни... А сегодня в купальне... Вылез из воды весь красный, в пупырышках, глаза сияют: «Ай, хар-рашо-о!» Сегодня ли это было? И было ли вообще? Но вот браунинг. И стихи...

Вспомним молодости

Лихие годы,

Вспомним жизнь

На железном ветру...

Вспомним... Но как же ты вспомнишь?

— Поль! Поль! По-оль!!

Он упал перед другом на колени и начал тормошить его, не веря в смерть, не желая верить, потому что сам чудом ее избежал.

— Не надо, — рука Ибрагима опустилась ему на плечо. — Не надо, Миша, он мертв.

— А Лавру хин? Где эта сво-о-лочь? — отчаянно закричал Михаил, вскакивая на ноги и озираясь.

Ибрагим отвел глаза от его мокрого лица.

22

Это были тяжелые два дня.

Кумачовый гроб с телом Поля стоял в клубе. В зале, где проходили комсомольские собрания, где еще недавно товарищи Поля танцевали под музыку, которую он, в качестве добровольного тапера, ухитрялся извлекать из параличного пианино. Через каждый час сменялся почетный караул. В тишине слышался иногда шепот входящих сотрудников да скрип половиц. По обе стороны гроба сидели родители Поля, пожилые интеллигентные люди. Они не рыдали, не рвали на себе волосы, они лишь молча всматривались в заострившееся восковое лицо сына, совсем мальчишеское лицо.

Для Михаила эти дни прошли как в тумане. Он видел заплаканные опухшие глаза Симы и равнодушно отметил: «Да, да, они же любили друг друга». Выслушал упрек Феди Лосева: «Зачем вас понесло вдвоем в это осиное гнездо?» — и оставил упрек без ответа. Как-то машинально рассказал обо всем, что произошло в опиумокурильне, Холодкову и Мельникову, передал им фото, где Лаврухин снят вместе с Зиной. И слова Мельникова: «Крепись — мы на войне» — показались ему. пустыми и ненужными. Будто меняет дело то, что поэт Павел Кузовлев — Поль Велуа погиб на войне, а не на празднике.

Впервые смерть предстала перед Михаилом как нечто возможное, реальное. Вместе с человеком смерть уничтожала его мечту, будущие прекрасные поступки, заложенные в возможностях. Поль не поедет в Москву, не увидит Маяковского, не сочинит больше ни строчки стихов. Это было самое страшное, с этим невозможно было примириться, но правда есть правда, и человеческая воля против нее бессильна. Бессилие перед лицом смерти, ее необратимость, невозможность вернуть время к тому моменту, когда они с Полем подходили к дверям лавки, — вот что мучило его и казалось вопиющей несправедливостью. Лишь теперь для него открылось все легкомыслие и вздорность его поведения в тот вечер, его непременное желание взять Лаврухина немедленно, вдвоем с Полем. Смерть не шутит, она только и ждет оплошности со стороны человека и времени на исправление ошибок не дает. И сам-то он, Михаил Донцов, не лежит сейчас в гробу рядом с Полем только по счастливой случайности, вернее, собственной счастливой оплошности, как это ни странно звучит.

Похоронили Поля на кладбище, расположенном на горе*["14]. Отсюда открывался вид на город, на бухту, на морские дали.

У открытой могилы произносили речи. Говорили Мельников, Холодков, Костя Спиридонов. Потом — как-то само собою получилось — выступил вперед Михаил. Из-под ног осыпалась глина. Ярко сияли на солнце трубы оркестра. Поблескивали штыки выстроенного поодаль взвода красноармейцев. Ветер чуть шевелил каштановые волосы Поля. Михаил с трудом разлепил губы:

— Поль... Враг, убивший тебя... не уйдет... Мы всех врагов, Поль... Будут цветущие сады... Я клянусь, Поль...

Горло перехватило, будто удавкой, Михаил круто повернулся, пошел прочь, слепо натыкаясь на людей.

Зазвучала траурная музыка. Послышался жалобный вскрик матери. Потом рванули залпы прощального салюта.

И вместо живого Поля на земле осталась мраморная плита с высеченной надписью:

Павел Андреевич Кузовлев-Велуа.

Погиб от руки врагов Советской власти,

4.IV-1921 года.

А внизу, как и два дня назад, жил, шумел город, расчерченный глубокими голубыми тенями.

23

Миновало около двух недель. Поиски Лаврухина ни к чему не привели. Не удалось напасть на его след. Рза-Кули умер в больнице от ран. Пули, выпущенные Велуа, прошили ему грудь. Его подручные знали мало. Гасан Нуралиев на допросах молчал, да и вряд ли он знал больше. Вскоре удалось арестовать кочи Джафара. Этот бандит, одетый, как дипломат, признал, что за солидное вознаграждение собирался устроить Лаврухину побег за границу морем. Но контрабандисты, которые должны были осуществить замысел, избежали ареста, вовремя предупрежденные о провале кочи.

Лавка Мешади Аббаса была опечатана, а караван-сарай, избавленный от власти бандитов, превратился в обыкновенный коммунальный дом.

Под вечер Донцов вместе с Ибрагимом Сафаровым возвращался с работы. Только вышли на Парапет, как Михаил увидел Зину. Она поднялась со скамейки, с памятной ему крайней скамейки, шагнула навстречу.

— Миша, мне надо... я ждала, — сбивчиво заговорила она, не решаясь поднять глаза, отчего на щеки ее легли длинные тени от ресниц.

Кровь бросилась Михаилу в лицо... Что ей надо? После всего... О чем говорить?

С той поры как они виделись в последний раз, она осунулась, побледнела. И Михаил почувствовал, что он готов оправдать ее. Но тотчас же в памяти возникло восковое лицо Поля, его широко раскрытые, устремленные в небо глаза...

— Иди, я догоню, — хмуро бросил Ибрагиму и, заложив руки за спину, — они все-таки дрожали, — сухо сказал: — Зачем ждала?

— Я... — она проглотила слезы и беспомощно развела руками. — Понимаешь, папу арестовали. У нас был обыск, нашли какие-то драгоценности, и вот...

— И теперь ты желаешь, чтобы я освободил твоего папу?

Прозвучавшая в его словах злая ирония доставила ему болезненное удовлетворение. Оно было сродни тому, какое испытываешь, когда удается, собравшись с духом, оторвать от подсохшей раны старые бинты.

— Ты... — она вскинула на него огромные, полные непонимания глаза. — Почему ты со мною так?

— Потому, — стараясь подавить клокочущую ярость, проговорил Михаил, — что эта белогвардейская гадина — твой брат убил Поля Велуа... И если он мне когда-нибудь попадется, я его шлепну на месте, а если ты... — Михаил перевел дух — ярость сжимала горло, — а если ты... с ним заодно, то...

У Зины задрожали губы...

— Нет... нет, он не мог.

— Мог. И я могу. Классовая борьба, ясно? А ты... а ты... — он сцепил зубы, спохватившись, что говорит слитком громко, — все знала про него, а целовалась со мной... Как это назвать?

Он не знал, как это назвать. Он ушел и ни разу не оглянулся.

А дома, закрывшись в «темной», он упал на кровать и заплакал. Заплакал, потому что ему было всего пятнадцать лет от роду, потому что горе в такой большой дозе и в столь сильной концентрации впервые вошло в его душу, потому что сегодня рухнула первая его любовь.

А когда высохли слезы, он вспомнил ночной разговор с братом Василием здесь же, в «темной». «Революция — это кровное». Да, да, кровное, иначе нельзя. Все, что в тебе противоречит ей, надо отрывать. С болью, с мясом — все равно отрывать. Иначе она, революция, сама оторвет тебя и отбросит... В классовой борьбе нет полутонов, есть белое и красное; нет закутков — есть четко проведенная линия фронта. А он-то, дурак, придумал какую-то тихую гавань «для особых случаев» и поместил туда Зину. На поверку же «особый случай» обернулся предательством. Зина совершила предательство. Не такое прямое, как Воропаев, а мягкое, неприметное. Но все равно предательство. Вот оно — нужное слово.

А ведь она красива — Зина. И, кажется, добра. Однако это не помешало ей предать. Она и не могла не предать. Потому что не было в ней того, о чем Поль сказал однажды в стихах:

Она презирает томное

Мещанское счастье темное,

Разряженное и куцее...

Счастье ее — революция.

24

В следственном отделе не хватало людей для разборки материалов, конфискованных у главарей подполья. Донцова перебросили на эту работу. В ответ на его возражения («Я такими делами никогда не занимался, не сумею») Холодков коротко и сухо сказал: «Научитесь».

Маленькая комнатушка на четвертом этаже была завалена туго набитыми портфелями, связками книг, писем, старых газет. Ломился от этого добра и письменный стол. Вид такой прорвы бумаг испортил Михаилу настроение. Работа предстояла не лучше канцелярской. Как видно, начальство решило под благовидным предлогом отстранить его от операций.

Изо дня в день разбирался Михаил в бумагах, читал чужие пожелтевшие письма, документы, записки, дневники. Спустя неделю он был в курсе личных и служебных дел арестованных — инженера Вершкина, библиографа Клюева, врача Кузнечика, полковника Шабанова, юрисконсульта Джафарова, адвоката Табакова, художницы Левкоевой, бывшего коммерсанта Смертюкова и многих других. Материалов, могущих содействовать изобличению преступников, попадалось мало — все наиболее ценное в этом смысле было изъято еще при обыске. Однако вскоре Михаил смирился с непривычной работой и даже вошел во вкус.

Он, сам того не подозревая, проходил курс человековедения. Через полмесяца он уже сумел понять, с каким ничтожным активом пришел в Чека.

Просмотрев документы и письма, Михаил взялся за книги.

Среди них нашлось несколько прекрасно иллюстрированных томов «Истории искусства» Антона Шпрингера на немецком языке. До этого Михаил только слышал о великих художниках Ренессанса, но картин их не видел. И вот перед ним открылся мир живописи. Если все остальные книги он откладывал, лишь мельком прочитав название, то каждый том «Истории искусства» просматривал обстоятельно и увлеченно. Жадно вглядывался в образы, созданные гениальными творцами средневековья — Рафаэлем, Леонардо да Винчи, Джорджоне, Тицианом, Ботичелли. Большинство картин было написано на библейские сюжеты и, строго говоря, являлось тем, что в России называлось иконами. Но в отличие от русских икон в образах художников Ренессанса не чувствовалось и намека на религиозное благочестие. Напротив, часто встречались картины, от которых Михаила кидало в жар. Например, обнаженные Венеры. Михаил злился на себя, с подчеркнутым равнодушием отводил от картин взгляд.

Между страницами последнего тома он обнаружил зеленый распечатанный конверт. Письмо пришло из Петрограда и было адресовано Клюеву. Михаил сразу забыл и про Ренессанс, и про обнаженных Венер. В конверте он нашел короткое письмо и фотографию, наклеенную на толстую картонку. В письме ничего интересного не содержалось. Брат сообщал Клюеву, что посылает фотографию его, Клюева, любимой племянницы.

С фотографии на Михаила задумчиво смотрела девушка с большими печальными глазами. Племянница была миловидна, но для следствия интереса не представляла. На оборотной стороне золотом была выдавлена фамилия фотографа и пяток медалей, полученных им на различных выставках.

Михаил хотел отложить фотографию, но вдруг заметил, что вдоль нижнего обреза картон раздваивается. Явно, кто-то разрезал его ножом. Отогнул тыльную часть картона, из-под нее выпал сложенный лист папиросной бумаги с напечатанным на нем текстом. Развернул, прочитал а опрометью кинулся к Холодкову.

— Ну вот, — сказал Холодков, подняв от листа папиросной бумаги повеселевший взгляд, — а говорили: не умею. Вы нашли, коллега, документ первостепенной важности — директиву подпольного ЦК эсеров. Они призывают бакинскую организацию к более решительным действиям, чтобы поддержать кронштадтский мятеж. Видите, на что пошли эти так называемые революционеры — черным по белому пишут: «В борьбе с большевиками все средства хороши». Каково? Если из этого исходить, становится понятна попытка устроить пожар на нефтепромыслах. Кстати, зажила ли ваша рука?

Михаил показал багровый шрам.

— Все в порядке, только мизинец малость скрючило.

— «Скрючило»... — Холодков забарабанил пальцами по столу, и на лице проглянула знакомая суровость.

Михаил понял, что сейчас он думает о Поле.

— Ладно. — Холодков пятерней зачесал свалившиеся на лоб волосы. — За документ спасибо. Сообщим о нем в Москву. Идите работайте.

Михаил помчался на четвертый этаж. Теперь-то он знал: поручение разобраться в груде старых бумаг не было «почетной» ссылкой. Напротив, ему оказано доверие. Тотчас он взялся перелистывать оставленные ранее без внимания книги. Ничего интересного в них не нашлось.

На следующее утро — был канун первомайского праздника — его вызвал Мельников.

— Здравствуй, орел, садись, — простецки встретил он Михаила. — Опять, выходит, отличился? Я про эсеровский документик. Да-а... — Он откинулся на спинку стула, бросив на край стола большие тяжелые ладони. — Понял теперь, в чем соль чекистской работы? Сидел ты три недели на верхотуре, копался в пыльном барахле, в бумажках, а удар этим самым нанес по врагу такой, что целой эскадре под стать. Затем и создали товарищ Ленин с товарищем Дзержинским нашу организацию. А наганом размахивать большого ума не требуется...

Михаил понял: намек на неудачную операцию, стоившую жизни Полю. Возразить было нечего.

Мельников навалился на стол массивной своею грудью и тихонько, будто по секрету, спросил:

— Учиться хочешь?

Михаил опешил — об учебе он за делами и думать забыл.

— А... как же работа?

— Не уйдет от тебя работа. Какие еще твои года? Вон Ломоносов в двадцать лет сел за парту. Зато ума-разума наберешься. Языки разные выучишь. Такой-то работник для пролетарской власти вдесятеро ценней. А? — В ярких глазах Мельникова промелькнула веселость. — Или ты уж все превзошел?

— Да нет, — поторопился опровергнуть Михаил, — учиться, конечно, надо. Меня и отец заставляет.

— Умный, значит, отец, — сказал Мельников и, закурив, продолжал по-деловому: — Направляем тебя, товарищ Донцов, в Москву, на рабфак. Кончишь его через два года, а там уж тебе присоветуют, куда дальше идти. Могу со своей стороны высказать пожелание. Хочешь?

— Хочу.

— Изучай языки. Очень нам понадобятся люди, которые хорошо знают язык наших врагов. Крепкие люди. — Опять глаза Мельникова озорно повеселели. — Не такие, конечно, сорвиголовы, как ты, но и не рохли. Соображаешь?

— Соображаю.

— Вот и хорошо.

В хлопотах и сборах пролетела неделя. Из пайковой муки Настасья Корнеевна пекла сыну в дорогу чуреки, припасла мешочек орехов, купила брынзы. Егор Васильевич и радовался — вышло по его, будет все-таки сын учиться, и места себе не находил от беспокойства: шутка ли, парню шестнадцати нет, а его за две тыщи верст понесет.

Вечером накануне дня отъезда Михаил забежал в Азчека проститься с товарищами.

В первую очередь пришел к Холодкову.

— Уезжаешь? — Холодков поднялся навстречу из-за стола.

— Завтра.

— Ну что же, Миша, желаю больших успехов. Учиться будет трудно, но ведь вы чекист. Помните об этом всегда. Вам не привыкать разгадывать загадки, решать сложные задачи. Не так ли?

— Так, Тихон Григорьевич. Только одна загадка для меня до сих пор осталась неразгаданной.

— Что вы имеете в виду, Миша?

— А штабс-капитана. Помните? — не без лукавства улыбнулся Михаил.

— Как же, помню. Теперь это не такой строгий секрет, чтобы не доверить его вам.

И Холодков в коротких словах поведал историю бывшего штабс-капитана Гробера.

Рассказ поверг Михаила в изумление.

— Просто не верится, — сказал он. — Агент английской разведки — и вдруг перешел к нам.

— Ничего удивительного, — возразил Холодков. — Гробер истинный патриот. Он видит свой долг в служении трудовому народу России. И если наступит день, когда он вновь понадобится нам, — а такой день, вероятно, наступит, — я не сомневаюсь: Гробер сделает все, что от него потребуется, для блага народа и Родины. Надеюсь, коллега, ваше любопытство удовлетворено?

— А это, Тихон Григорьевич, не любопытство. Просто хочется знать все о деле, в котором участвовал.

— Зачем?

— Чтобы связать отдельные звенья, продумать как следует...

— Уяснить свои ошибки и впредь их не допускать?

— Да.

— Для того, Миша, я и рассказал вам о Гробере, с которого началось дело о контрреволюционном заговоре.

На следующий день пришли старые друзья — Ибрагим, Алибек, Ленька. Ибрагим добыл из кармана бутылку вина. Долго сидели, говорили. Ленька клялся и божился, что не позднее чем через неделю его также направят в Чека. Алибек не верил, по своему обыкновению дразнил, подтрунивал...

Михаил впервые пил вино, и с маленькой стопки в голове зашумело. Он почувствовал себя будто под стеклянным колпаком — разговоры товарищей доносились издалека. Вспомнился день, когда они с Полем лежали на крыше купальни. А через несколько часов Поль умер. А если бы не умер? Лаврухин ведь мог и промахнуться. Тогда бы Поль жил сейчас в Москве. И у Михаила имелся бы его адрес. И, приехав в столицу, прямо с вокзала отправился бы к Полю. Вот было бы радости... Вместе бы умяли чуреки, которые мать положила в фанерный чемодан. И по орехам Поль, наверное, здорово соскучился. А в чемодане их фунта три. Зайдем к Маяковскому, угостим орехами...

Михаил вдруг поймал себя на том, что думает о Поле, как о живом, и даже улыбается, представляя встречу с ним. Тряхнул головой, вновь услышал разговоры друзей и почувствовал себя трезвым.

Поль умер. И вместе с ним умерла полудетская беззаботность, беспечность Михаила Донцова. Сейчас, за домашним столом, завершался первый большой период его жизни. Увидит ли он еще когда-нибудь своих родителей, сестер, друзей, Холодкова, Мельникова? Неизвестно, ничего не известно. Еще вчера он не подозревал, как это грустно — расставаться с отчим домом, с родным городом. Но ведь когда-то надо — в жизни каждого человека рано или поздно наступает такое расставание. Ты достаточно оперился, лети в большой мир и не забывай уроков прошлого.

II

ПАРИЖ

ПРОЛОГ

Улица Суффло не блистала ни современной роскошью Елисейских Полей, ни благородной исторической стариною правобережных кварталов центра. Жили на ней студенты, служащие, мелкие коммерсанты. Она ничем не выделялась бы среди многих десятков других парижских улиц, если бы не вела к Пантеону и не носила имя создателя усыпальницы великих французов — архитектора Суффло. Возможно, для большинства обитателей квартала этот факт не имел значения. Ежедневно, возвращаясь из торгпредства, Журавлев ловил себя на том, что уже не глазеет, как год назад, на коринфские колонны Пантеона и лепной фронтон, на котором изображена изящная женщина — олицетворение Франции, раздающая венки своим достойным сынам, не вспоминает громкие имена погребенных под величественными сводами людей. Именно поэтому каждый раз он сознавал себя стопроцентным парижанином и как таковой иронически посматривал на иностранных туристов, что неутомимо фотографировались на фоне колоннады.

Журавлеву недавно исполнилось двадцать семь лет. Еще год назад он работал сменным инженером на текстильной фабрике в городе Шуе, там был принят в партию и не помышлял о заграничных поездках. А теперь он занимает должность эксперта в советском торгпредстве в Париже. Мать Журавлева жила в Москве, преподавала французский в средней школе. Поэтому языком он овладел еще в детстве и говорил без акцента. Во всяком случае консьержка дома № 5, в котором снимал комнату инженер, была убеждена, что «мсье Журавлёфф» родился и вырос в Париже. Пожалуй, знание языка и определило крутой поворот в его судьбе. Согласившись поехать на работу за границу, Журавлев не догадывался, что здесь мало обладать специальными инженерными знаниями. Требовалось быть еще непреклонным бойцом и немного дипломатом. Наибольшие затруднения Журавлев испытывал как раз в том, чтобы выработать и соединить в себе оба эти качества. Здесь не поговоришь с каждым запросто, в открытую, не поспоришь до хрипоты. Здесь считались только с выгодой и уважали только силу. Здесь побеждала не логика, а хитрость, не прямота, а изворотливость. За год Журавлев сумел постигнуть эти противоестественные для него, недавнего комсомольца, истины, начал разбираться в так называемых деловых людях, научился употреблять против них их же оружие.

И прежде всего он научился осторожности. Шел 1934 год. В Париже все еще подвизались белоэмигранты, чью злобу против Советской России не укротило время. В конце зимы подняли голову фашисты, и только народный фронт, призвавший рабочих дать отпор последователям Гитлера, предотвратил фашистский переворот. Не были редкостью провокации против работников советского посольства и торгпредства. Но зато какое огромное, ни с чем не сравнимое удовлетворение, какую гордость испытывал Журавлев, когда, попав по делам на завод, встречал дружеские улыбки рабочих, слышал негромкие слова «совиет ами». Этим искупалось все. Париж стоил того, чтобы жить в нем и бороться. Рабочий Париж не забывал своих бойцов. В их память он воздвиг июльскую колонну, а прах своего вождя Жана Жореса поместил в Пантеон.

Был конец октября. Держались теплые, ясные дни. Деревья тронула желтизна, и казалось, что бульвары стали просторнее, а здания светлее.

Около шести Журавлев возвращался домой. Поравнявшись с решеткой Люксембургского сада, не сумел преодолеть искушения и свернул на боковую аллею, ведущую к фонтану Медичи. На скамейках сидели задумчивые чистенькие старички и старушки. Они удивительно гармонировали с желтой, освещенной косыми лучами солнца листвою, с предвечерней тишиной, вернее, с отдаленным глухим шумом города, который здесь воспринимался, как тишина. Журавлева изумляла и умиляла эта непостижимая способность парижан вписываться в окружающий пейзаж, не только не нарушая его настроения, но, напротив, усиливая. Даже бродяги, что ночевали под мостами через Сену, выглядели декоративными деталями.

Полюбовавшись перспективой главной аллеи, видом Люксембургского дворца, воробьями, что взлетали из-под самых ног и потом захлебывались чириканьем, Журавлев отправился к себе. Было немножко грустно. По непонятной ассоциации вспомнились стихи Беранже.

Снег тает, сердце пробуждая;

Короче дни, — хладеет кровь...

Прощай, вино — в начале мая,

А в октябре — прощай, любовь!

Домой идти не хотелось. Что делать дома? Читать до одурения? Все фильмы в окрестных кинотеатрах пересмотрены. В ресторан? Дороговато. Эх, жениться надо было, прежде чем ехать за границу... Почти все сотрудники торгпредства женаты, дома их ждут семьи. А он один как перст.

В цокольном этаже здания, примыкавшего к его дому, находилось небольшое кафе. Зашел. Посетителей мало — двое-трое за столиками. У стойки хозяйка — мадам Дюпле — румяная сорокалетняя женщина, очень полная. Журавлев поздоровался, справился о здоровье мсье Дюпле, попросил налить стакан красного. Выпил, по русской привычке закусил ветчиной. Здесь принято наоборот — запивать еду. Но от такой очередности, по мнению Журавлева, терялся весь смак.

— До свидания, мадам Дюпле.

Ничего не оставалось, как идти домой.

Журавлев поднялся на пятый этаж, отпер своим ключом дверь. В крошечной прихожей оставил плащ, и шляпу, прошел к старенькому кожаному дивану, прилег. Комната его ничем не отличалась от тысяч подобных же парижских меблированных комнат. Веселенькие обои, два окна с жалюзи, диван, стол, полдюжины стульев, кровать за ширмой, несколько офортов на стенах.

Странно устроена жизнь. Около трех лет Журавлев прожил в маленькой Шуе и не помнил ни одного вечера, который не был бы до предела заполнен разнообразными делами и развлечениями. То собрание, то спортивная секция, то драмкружок, то поход на лыжах, то занятия с работницами, желающими повысить квалификацию. Время казалось спрессованным до предела. А здесь, в «столице мира», по вечерам он чувствовал себя обитателем глухой, по самые крыши занесенной снегом деревушки. Настоящая жизнь для него начиналась только утром, и всю ее заполняла работа.

В дверь тихонько постучали. Странно, кому это он понадобился? Может быть, тетушке Фашон, которая убирает его комнату? Журавлев встал, выглянул в прихожую, щелкнул выключателем.

— Войдите.

Дверь открылась — на пороге стояла девушка. На ней был серого цвета жакет и черная юбка. На плечи ниспадали слегка вьющиеся волосы, и на них чудом держался сдвинутый на ухо берет. Огромные темные глаза смотрели настороженно, однако губы тронула непроизвольная улыбка.

— Вы — мсье Журавлев? Русский? Я не ошиблась?

— Да, я Журавлев.

— У меня к вам есть дело.

Широким гостеприимным жестом Журавлев пригласил девушку в комнату.

— Прошу вас, мадемуазель.

«Похожа на южанку», — отметил он. Действительно, правильный нос, черные глаза, чистая матового оттенка кожа говорили о том, что в жилах девушки течет испанская либо гасконская кровь.

Впрочем, такому впечатлению противоречили широковатые, почти монгольского типа скулы и маленький, яблочком, подбородок. Девушка чем-то напоминала газель.

— Прошу прощения, мсье, — сказала она, садясь на предложенный стул. — Может быть, мое посещение неудобно для вас, но...

— Ну что вы, напротив, мне очень приятно, — любезно улыбнулся Журавлев, судорожно соображая, что бы такое еще сделать, чтобы создать у посетительницы наилучшее о себе мнение.

Положил перед нею пачку «Казбека».

— Ку́рите?

— О, нет, благодарю.

— Чашечку кофе?

— Нет, нет, благодарю вас. Я ведь на минутку.

Она признательно улыбнулась, дав понять, что вполне, оценила его любезность. Он опустился на диван.

— Я вас слушаю, мадемуазель.

Сердце его билось учащенно. «Ну и ну, до чего красива — обалдеть можно, — оторопело думал он. — А глаза? Бархат, «Украинская ночь» Куинджи, а не глаза».

— Собственно, мне нечего говорить, мсье Журавлев. Я должна передать вам письмо.

Из маленькой, розовой замши сумочки она достала сиреневого цвета конверт, протянула Журавлеву и встала, чтобы уйти.

Журавлев мельком взглянул на конверт — он был чист. Это показалось подозрительным. Вспомнились случаи провокаций...

— Одну минуту, мадемуазель!

Журавлев вскочил и загородил собою дверь. В больших черных глазах девушки уловил растерянность. Желая скрыть от нее свои подозрения, мягко сказал:

— Возможно, вы ошиблись. Французы легко путают русские фамилии. А на конверте нет никаких указаний на то, что письмо адресовано именно мне.

— Но меня просили вручить его вам.

— Кто просил?

Девушка смутилась — на матовых щеках ее выступил легкий румянец, взгляд метнулся в сторону.

— Видите ли, мсье... Я не имею права сказать. Меня просили не говорить...

— В таком случае, я не могу принять письмо. Возьмите его.

И он протянул девушке конверт.

Она отдернула руки, точно письмо могло обжечь ее, сказала с тихим отчаянием:

— Но поверьте, это очень важно для вас, для вашей страны.

— Даже так? — иронически улыбнулся Журавлев, однако в душе зародилось сомнение: девушка не похожа на провокатора, в поведении ее нет и следов притворства.

— Хорошо, — сказал Журавлев, решительно прошел к столу. — Садитесь. Я прочитаю письмо в вашем присутствии. Надеюсь, вы не против?

Она насмешливо передернула плечиками.

— Если это доставит вам удовольствие, мсье...

Журавлев счел необходимым галантно поклониться и быстро распечатал конверт. Письмо было написано по-французски убористым почерком и занимало две страницы.

«Мсье!

Зная вас, как сотрудника Торгового представительства СССР в Париже, я рискнул обратиться к вам. Надеюсь, вы не откажетесь передать это письмо тем из ваших сограждан, которых оно не может не заинтересовать. Иных способов связаться с ними у меня нет, между тем дело не терпит отлагательства, и важность его, надеюсь, послужит для вас достаточным основанием для того, чтобы извинить мою, быть может, нетактичность.

Дело заключается в следующем. Как вам, вероятно, известно, в Париже живет немало молодых людей — сыновей и родственников русских белоэмигрантов. Они прекрасно говорят по-русски, хотя покинули родину в детском возрасте, по сути дела никогда ее не видели и не имеют о ней сколько-нибудь истинного представления. Полагаю, что именно это обстоятельство и навело германскую разведку на мысль использовать молодых русских в своих целях. Из достоверных источников (указать их по причинам, изложенным ниже, я не могу) мне стало известно, что в Париже подвизается немецкий коммерсант Отто Брандт, который в действительности является сотрудником германской разведки. Этот Брандт занимается вербовкой русской эмигрантской молодежи в германскую разведывательную школу с целью последующей засылки в СССР в качестве шпионов.

Брандт живет в районе Центрального рынка на улице Рамбюто, 17.

Предполагая, что, возможно, вы отнесетесь с недоверием к моему письму, считаю нелишним изложить причины, побудившие меня его написать. Я бывший моряк Французского военно-морского флота. В 1918—1919 годах в составе 2-й Черноморской эскадры находился в Севастополе.

Тогда я узнал русских большевиков, полюбил этих славных ребят и вместе с моими товарищами отказался поднять оружие против первой в мире социалистической республики. Я горжусь тем, что принимал участие в севастопольской демонстрации 20 апреля 1919 года. Может быть, это звучит наивно, но у меня такое чувство, что ваше великое государство трудящихся является и моим детищем. Наверное, поэтому я не могу с безразличным видом наблюдать, как боши готовят оружие против вас.

Своего имени и адреса, а также источников информации я не сообщаю из опасения, что письмо попадет не в те руки, для которых оно предназначено. В лучшем случае это кончилось бы для меня тюремным заключением. Но сообразительный человек, полагаю, сумеет меня найти».

Журавлев оторвал от письма ошеломленный взгляд.

— Скажите, мсье...

— Я польщена, — рассмеялась, вставая, девушка, — вы приняли меня за мужчину.

— О, простите, мадемуазель... Но я не знаю вашего имени.

Девушка подошла к двери, обернулась — в глазах ее проглянуло лукавство.

— Я Кармен. Из оперы...

— Где вы живете?

— На той же улице, что и вы!

Не успел Журавлев решить, брать письмо или нет, как девушка захлопнула дверь.

Журавлев схватил письмо, метнулся в прихожую, выскочил на площадку. Снизу донесся дробный стук каблучков.

1

Окна кабинета смотрели на тупичок, который подобно аппендиксу ответвлялся от площади Дзержинского. Каждый раз, когда надо было отдохнуть, отвлечься от работы, Михаил подходил к окну и подолгу смотрел на памятник Воровскому, притулившийся в тупичке. Он пытался решить вопрос: что хотел выразить скульптор, неестественно искривив фигуру Воровского?

В институте Михаил прошел курс эстетики, помнил основные положения диссертации Чернышевского об эстетическом отношении искусства к действительности. Но памятник не оставлял камня на камне от этих положений. По-видимому, скульптор руководствовался совершенно иными теориями, и его эстетический вкус кардинальным образом отличался от вкуса Михаила Донцова.

И сейчас, подойдя к окну, Михаил подумал, что вернее всего он понапрасну ломает голову над разрешением этой загадки. Создавая памятник, скульптор мог ставить перед собою очень простую цель: не быть похожим на всех прочих. Михаил улыбнулся своему открытию и тотчас подумал, что, вероятно, совершает логическую ошибку, свойственную большинству. Непонимание чужого замысла порождает в душах людей беспокойство, неуверенность, а, значит, и желание избавиться от этих неприятных ощущений. Люди упрощают замысел, снижают — каждый до уровня своего понимания. Такая мысль примирила его со скульптором, успокоила, что в сущности доказывало справедливость самой мысли.

На улице было солнечно, с утра чуть подмораживало. Над подъездом напротив ветер шевелил красные флаги. Только сейчас Михаил дал себе отчет в том, почему с утра его не покидало ощущение праздничной приподнятости, веселого интереса ко всему на свете, вплоть до голубей, копошившихся на асфальте. Сегодня шестое ноября, завтра Октябрьский праздник — семнадцатая годовщина.

Вошла секретарь отделения Анна Семеновна — средних лет женщина в пенсне и синем строгом костюме.

— Михаил Егорыч, к вам товарищ из Баку.

— Из Баку? — встрепенулся Михаил. — Кто такой?

Анна Семеновна не успела ответить. Дверь распахнулась, и на пороге возник военный с ромбом на малиновых петлицах. Гладкие черные волосы его были зачесаны назад, щеки выбриты до синевы, над верхней губой — широкая полоска усов. Из-за спины Анны Семеновны посетитель смотрел на Михаила, улыбаясь широкой дразнящей улыбкой, за которой угадывалось: «Ну что же ты, узнавай, узнавай скорей».

А в мозгу Михаила вдруг всплыла давнишняя полузабытая картина: кабинет Холодкова в Азчека и стоящий на пороге Ибрагим Сафаров в серой рубашке и брюках с пузырями на коленках.

В радостном изумлении Михаил схватился за голову!

— Мать честная — Ибрушка?!

— Узнал, Миша-джан!

Они бросились друг другу навстречу, обнялись. Хлопая один другого по спине, обменивались словами, лишенными для посторонних всякого смысла.

— Черт усатый!

— Сам черт! Пиджак завел... И часы!

— Ага. Хуже людей, что ли...

— Ну, береги, а то оборвут борта-то...

— А я теперь не дамся!

— Ух ты, умный стал!

Они рассмеялись, а глаза у обоих были влажны и веки красноваты.

Анна Семеновна наблюдала эту сцену с некоторым удивлением. Десять лет она работала в ОГПУ, и еще ни разу не приходилось ей наблюдать в этих стенах столь по-мальчишески бурного братания. И вообще Анна Семеновна не подозревала, что ее начальник способен на такие откровенные проявления чувств. Она вышла, тихонько прикрыв дверь.

Михаил усадил друга в кожаное кресло перед столом, сам опустился было в такое же напротив, но не усидел.; вскочил, остановился, опершись о спинку кресла.

— Ибрушка, черт, сколько же мы не виделись?

— Тринадцать лет, ашна. А если быть точным, тринадцать с половиной.

— В двадцать пятом я приезжал хоронить отца, но тебя как нарочно унесло тогда в командировку.

— Знаю, мне говорили.

— Ну что же ты — рассказывай, как там ребята? Алибек?

— Кончил педагогический. Учительствует.

— Да, а Костя, Костя Спиридонов?

— На нефтеперерабатывающем заводе. Парторгом. Солидный стал — не узнать. Э, да ты не знаешь, какая потеха с Федей Лосевым. Ведь он теперь директор универмага.

— Шутишь?

— Какие шутки! — рассмеялся Ибрагим. — В двадцать шестом его по партийной линии двинули в торговлю. Ведь он еще до Чека, оказывается, год в коммерческом учился.

— Да ну?! Что-то не припомню, чтобы он об этом говорил.

— Скрывал. Ты же знаешь, как мы тогда ко всякой коммерции относились. Засмеяли бы. А он сам был горазд над другими посмеяться. Словом, двинули его по партийной линии как имеющего спецобразованяе на укрепление советской торговли. Представляешь, каково человеку? Нэп... Угрозыску работы хватает, а его, раба божия, суют за прилавок. Смех, конечно. Ребята поздравляют, утешают, — ну знаешь, как у нас: «Ничего, говорят, Федя, в случае проворуешься — на поруки возьмем». А тому, бедняге не до смеха: бегает по начальству, пишет во все инстанции, отказывается. Однако уломали его. А что сделаешь — партийная дисциплина. Теперь ничего, работает.

— А Мельников? Холодков? Дадашев?

— Мельников сейчас заведует отделом в Бакинском комитете. Занят нефтяными делами. Встретил его недавно: все такой же. Сказал ему, что еду в Москву, напомнил про тебя. «А, говорит, Донцов! Помню — это тот, который себе два года прибавил». Просил привет передать.

— Смотри-ка, помнит, — растроганно улыбнулся Михаил. — Увидишь его, скажи, что с возрастом у меня теперь все в порядке. Метрика нашлась, помолодел сразу на два года.

— То-то я смотрю — молодо выглядишь, — подмигнул Ибрагим. — Да, привет тебе от Холодкова. Он теперь на месте Мельникова. А Дадашев стал нефтяником — главный инженер промысла в Сабунчах. В общем из старых работников осталось человек десять — не больше.

— Ну а ты, ты как? Вижу, начальник отделения — ромб носишь. Обогнал меня в чинах.

— Да я что? Какие твои дела? Женат?

— Нет.

— Ну вот, а говоришь — ромб. Ромб тебе носить просто не солидно — мальчишка.

— Ясно, кабы мне твои усы.

— Усы само собой. Я уже семь лет женат, двоих пацанов имею. Жена, между прочим, русская — Елена Николаевна.

— Силен, усатик! И тут обогнал. Поздравляю.

Михаил сжал между ладонями руку друга, встряхнул.

Уселся напротив, заглянул снизу вверх в глаза Ибрагима.

— Как с образованием?

— Кончил юридический.

— Значит, теперь на короткой ноге?

— С кем?

— Не с кем, а с чем. С криминалистикой. Помнишь, как Холодков переживал нашу необразованность?

— Еще бы не помнить.

— Да, времечко было.

Ибрагим усмехнулся одними глазами, ласково и мечтательно.

— А что, хорошее времечко. Молодость.

— Мы и теперь не стары.

— Ответственность, Миша... Она старит.

— Это верно. Занимаешься контрразведкой?

— Так точно. А ты, я слышал, совсем наоборот?

— Пожалуй. Но, как любят говорить докладчики, оба мы делаем одно общее дело. Как там у вас? Тихо?

— Да не очень. Нефть, брат. Стратегическое сырье. Не дает она многим покоя.

— Немцам, конечно?

— Да. И англичанам. Ты ведь знаешь Гробера?

— Гробера? Погоди, погоди — это не бывший ли штабс-капитан?

— Ну да, пришел в двадцать первом с повинной. Так вот у него старые связи с Интеллидженс Сервис. Англичане его на несколько лет законсервировали, а недавно опять пустили в дело. Понадобились им сведения о бакинских нефтепромыслах. Техническая оснащенность, кадры, максимальные возможности добычи, ну и прочее. Воевать-то теперь будут моторы, значит — нефть... Ну вот, мы их уж полгода как водим за нос. Я ведь и сюда прибыл по этому делу.

— И что ж англичане — довольны?

— А ты думал! Наша фирма обслуживает только по высшему разряду.

Оба рассмеялись. Некоторая напряженность первых минут встречи, которую они старались рассеять громкими возгласами и шутками, исчезла. Теперь, почти так же, как и тринадцать лет назад, между ними возникла связь более прочная, нежели воспоминания юности, — связь профессиональная. Дружескую простоту их отношений теперь в большей степени выражало молчание, нежели дружеские слова.

Ибрагим выбрался из объятий глубокого кресла, потянулся и сказал:

— Ты, верно, занят, Миша? Тогда не стесняйся. Мне ведь скоро тоже к начальству.

— Ладно, двигай по своим делам. Ты вот что: остановился где-нибудь или нет? А то давай ко мне. У меня тут комната в Старосадском переулке. Это совсем рядом, на Маросейке.

— В «Метрополе» получил номер.

— Все равно — сегодня ко мне. Будут двое ребят из нашего отделения. В заначке имеется коньяк.

— Употребляешь?

— По праздникам.

Ибрагим расхохотался.

— Ты чего? — не понял Михаил.

— Ничего. Просто я заметил: когда начальство спрашивает, мол, пьешь ли, ему обыкновенно отвечают — по праздникам. Мой ромб, видно, сбил тебя с толку.

— Ладно, будем считать — уел. Значит, так: жду тебя к двадцати ноль-ноль. Запиши адрес.

Встреча с Ибрагимом взволновала Донцова. Она словно бы перекинула мысли, ощущения в иную временную плоскость. Зрелый двадцативосьмилетний человек, он сейчас как бы заново переживал давние события.

Михаил выдвинул средний ящик письменного стола, пошарил под бумагами в дальнем углу, нащупал холодную гладкую сталь. На ладони его лежал никелированный «дамский» браунинг с перламутровой рукояткой. На рукоятке были процарапаны слова: «От Поля Мише — на крыше». Он провел пальцем по надписи, будто желая убедиться в ее реальности. Он вспомнил лицо Поля, вернее, не лицо, а характерное выражение лица — задумчивое и мягкое, граничащее с улыбкой. «Здравствуй, Поль. Кем бы ты теперь был?» — мысленно обратился он к туманному образу и тотчас по привычке контролировать себя подумал: «Я сентиментален». Года два, пожалуй, с того самого дня, как перебрался в этот кабинет, браунинг не попадался ему на глаза. Ежедневно погруженный в дела, очень важные и почти всегда срочные, он начисто забыл о единственной вещи, сохранившейся у него со времен ранней юности. Все семь патронов в обойме браунинга были целы, они так и оставались, как их уложил когда-то Поль.

Михаил положил браунинг на прежнее место под бумаги. «До свидания, Поль», — мысленно попрощался он, испытывая саднящее чувство сожаления о давно минувшем.

Он медленно задвинул ящик и долго сидел, уставившись невидящими глазами в пространство. Вереницей проходили перед ним образы далекого прошлого. Брат Василий... Убит в 1922 году в Тифлисе. Отец... Умер три года спустя от воспаления легких. Ванюша... Работает мастером в депо. Получил квартиру недалеко от вокзала. У него живет и мать — совсем дряхлая старушка. Семья большая. Ежемесячно Михаил посылает им деньги. Ему регулярно сообщают о школьных успехах племянников. Старший, Колька, закончил в этом году среднюю школу и аэроклуб, поступил в лётное училище. У каждой эпохи свои увлечения. Мы мечтали работать в Чека, искоренять контрреволюцию. Нынешние юнцы чуть ли не все поголовно мечтают летать.

Почему-то отчетливее других Михаил помнил лицо Зины Лаврухиной. Помнил запах ее кожи, вкус губ, ощущал ее руки, обвивающие шею...

Время давно стерло боль и неприязнь, и теперь вспоминалось только хорошее, то, что придавало юности неповторимо свежий аромат и красоту. Для него Зина умерла, его сознание не воспринимало ее как человека, возможно где-то на земле существующего. Девять лет назад, будучи в Баку, он узнал, что летом 1921 года вместе с отцом, освобожденным из Азчека, она уехала в Тифлис и вскоре перебралась за границу.

Многое за тринадцать лет произошло в его жизни. От того Михаила Донцова, каким он был в юности, его отделяли не просто годы, а годы жадной учебы, годы стремительного (иначе не жди успеха) приобретения опыта. В его характере произошли глубокие перемены, которых он но замечал только потому, что в двадцать восемь лет человек еще не владеет не очень распространенной даже и в преклонном возрасте способностью познать самого себя.

Когда тринадцать с половиной лет назад он приехал в Москву, его взяли помощником оперуполномоченного в иностранный отдел ВЧК, вскоре переименованный в ОГПУ*["15]. Поселили его на Сретенке в гостинице «Селект», определили на вечерний рабфак. Ознакомившись со своей новой работой, Михаил понял, что Мельников неспроста посоветовал ему заняться изучением иностранных языков, что, собственно, уже в ту минуту, когда руководство Азчека приняло решение послать его на учебу в Москву, была предопределена его будущая профессия. Ему предстояло работать в разведке.

До того дня как он предстал перед своим новым начальником, слово «разведка» вызывало в его воображении красноармейца, наблюдающего из-за кустов за передвижениями белогвардейских частей; об ином значении этого слова он как-то не задумывался. Заместитель начальника второго отделения иностранного отдела Виктор Аркадьевич Воронин, человек лет сорока, благодаря черной, лопаточкой постриженной бороде похожий на профессора, многое объяснил Михаилу. Собственно, общие положения и объяснять было нечего, настолько они оказались просты и естественны. Нам известны наши потенциальные противники — это Антанта и заграничные белогвардейские организации, пользующиеся ее поддержкой. Если мы не будем знать сил нашего противника, его намерений, мы тем самым сыграем ему на руку, поставим под удар завоевания революции. Стало быть, нужна разведка. Не только та, ближняя, когда разведчик следит за передвижением войск, не только разведка боя и даже не только разведка фронта, а разведка дальнего прицела, политическая и стратегическая разведка.

Все это было совершенно ясно. Удивило его другое.

Оказалось, для того, чтобы вести разведку дальнего прицела, вовсе не требовалось непременно жить под чужой фамилией в столице враждебного государства. Одну из главнейших задач разведки Воронин видел в правильном анализе данных информации. Такой анализ — половина успеха, если не полный успех.

— Взять, например, такой случай, — объяснял Воронин. — Нам стало известно: некий министр зарубежного государства встретился с бывшим депутатом Государственной Думы. Зачем? Возможно, затем, чтобы пообедать и провести время в приятной беседе об искусстве Андрея Рублева или Делакруа, а возможно, и зачем-то другим. Можем ли мы с необходимой достоверностью ответить на этот вопрос? Можем, если нам кое-что известно об этих людях. А знать мы должны их политические взгляды, их прошлые и нынешние связи, их, так сказать, социальные истоки, их характеры и привычки. Необходимо поднять подшивки старых газет, протоколы заседаний Государственной Думы, справочники «Вся Москва» и «Весь Петербург», архивы охранки, министерства иностранных дел и многие, многие другие архивы, рассмотреть многие побочные данные. Лишь после этого мы можем определить цель их встречи и, если она имеет враждебный по отношению к нам характер, сделать необходимый ответный ход.

— Разумеется, — спешил добавить Воронин, — приведенный мною пример — всего лишь примитивная схема. Начнете работать — поймете, как все непросто. Впрочем, если я не ошибаюсь, вам не привыкать копаться в старых документах. Ведь это вы обнаружили в Баку директиву эсеровского ЦК? Здесь вам предстоит почти такая же работа, правда с одним существенным добавлением. Вы обязаны научиться анализировать документы, научиться видеть в них и то, что не сказано, а только подразумевается. А в конечном счете это означает — научиться сопоставлять на первый взгляд далекие, а, возможно, и несопоставимые явления, чтобы получить цельную стройную картину.

Вот такою общей беседой и был Михаил Донцов введен в курс нового для него дела. Справедливости ради надо сказать, что в ту суровую эпоху новичкам приходилось туго. После Октября большинство коммунистов вынуждены были выполнять обязанности мало им знакомые, даже вовсе незнакомые и до всего доходили практикой, революционным чутьем, обостренным сознанием долга. Никто, как принято в наше время, не разжевывал новичкам суть дела. Во-первых, зачастую тот, кто должен был разжевывать, сам не до конца представлял эту суть. А во-вторых, считалось: коли ты коммунист или комсомолец, то обязан справиться с порученным тебе делом, каким бы оно для тебя ни представлялось сложным. Не справился — значит, ты не коммунист и не комсомолец. Партийность измерялась результатами работы. Примером для всех служили Ленин, юрист по образованию, успешно выводивший из разрухи многосложное хозяйство огромной страны, Дзержинский, который одновременно руководил ВЧК, Советом Народного Хозяйства и железнодорожным транспортом.

Тот факт, что Воронин не открыл никаких профессиональных приемов и методов, не обескуражил Михаила. В Азчека он научился до всего доходить самостоятельно.

Спустя две недели он представил своему начальнику первую обзорную справку о видном деятеле белой эмиграции, подвизавшемся в Париже, бывшем князе и гвардейском офицере. Чтобы составить эту справку, Михаилу пришлось переворошить горы бумаги, прочитать сотни документов, пожелтевших газетных полос. Он никогда не встречал этого человека, видел его фотографию в иллюстрированном журнале, однако хорошо знал его характер, жесткий и вероломный, его взгляды на жизнь, на политику, его отношение к понятиям «отечество», «патриотизм», знал его друзей, бывших и настоящих, его родственников, любовниц из высшего петербургского света, а также из парижского полусвета.

— Неплохо, неплохо, — похвалил Воронин, прочитав справку, и тотчас подбросил ложку дегтя: — Однако полной картины еще нет. Вот здесь у вас встречаются фамилии его ближайших друзей по полку: Еланский, Абросимов, Редер... Поройтесь в архивах, запросите Петроград, возможно, другие города. Не исключено, что кто-нибудь из этих людей, а возможно и все трое благополучно здравствуют и живут у нас в стране. Если отыщутся, пригласите к себе по одному, побеседуйте. Думаю, узнаете немало об интересующем нас лице. Надеюсь, товарищ Донцов, вам не надо указывать, как строить беседу? Собеседник не должен догадаться, что в действительности нас интересует. Инициатива в представлении нужных сведений должна исходить от него.

И опять архивы, запросы. Из троих удалось отыскать одного — Абросимова. Он жил в Москве. Михаил пригласил его в ВЧК, объяснив приглашение необходимостью кое-что узнать о Еланском. Абросимов, которого порядком напугал неожиданный вызов, тотчас воспрянул духом и разговорился. Сведения, почерпнутые из этой беседы, оказались весьма ценными.

Днем Михаил работал, а вечером занимался на рабфаке. В первый месяц нагрузка показалась ему непосильной. Постепенно созревало убеждение, что рабфак придется бросить. Свыкнувшись с этой мыслью, он начал пропускать занятия. Однажды Воронин как бы невзначай поинтересовался его успехами в учебе. Для Михаила это было неожиданностью: в конце концов работает он неплохо, а учеба — его личное дело. Хмуро выдавил из себя:

— Ничего, учусь.

— Алгебру проходите?

— Ага.

Улыбчиво щуря темные глаза, Воронин сказал:

— Ну-ка отрапортуйте, чему равен квадрат разности двух чисел.

Михаил с изумлением воззрился на своего начальника.

— Что смотрите? Проходили?

— Проходили.

— Так рапортуйте.

Михаил молчал, красный от великого смущения.

Воронин вздохнул и проговорил:

— Должен довести до вашего сведения, товарищ Донцов, что ежели вы бросите учебу, то о вашей дальнейшей работе в иностранном отделе не может быть и речи. Мы на вас рассчитываем, потому что вы молоды, вам, как говорится, и науки в руки. Однако прошу запомнить: неучи и невежды нам не нужны. Знакомы с речью Ленина на третьем съезде комсомола?

— Знаком.

— Так вот прошу действовать в соответствии с указаниями Владимира Ильича и решениями съезда, кстати, обязательными для вас, комсомольца.

В тот же день Михаил составил для себя распорядок дня и не отступал от него целых два года. В двенадцать он ложился спать, вставал в половине седьмого, завтракал колбасой, купленной в нэпмановской лавчонке неподалеку, готовил уроки и бежал на работу. К шести спешил на рабфак, а после занятий домой — опять готовить уроки.

Множество соблазнов окружало его. Хотелось пойти в театр, в кино, погулять с девушками, наконец, побродить по Москве, которую он знал плохо. Интересно было открывать новые улицы, парки... Он во всем себе отказывал. Даже в воскресные дни редко выпадали свободные часы. Либо приходилось выполнять срочную работу, либо читать по учебной программе. В первое время все эти самоограничения казались невыносимыми, не раз он был на грани того, чтобы плюнуть на все и уехать в Баку. И удерживало его лишь воспоминание о разговоре с Ворониным: «Мы на вас рассчитываем...». «Мы» — это значит партия, комсомол, Советская власть. Да и вернувшись в Баку, как он посмотрит в глаза Мельникову, Холодкову, своим товарищам?

Вскоре он втянулся в строгий распорядок жизни и перестал ощущать его бремя.

Он быстро взрослел, чему способствовало постоянное напряжение работы и учебы. Он пристрастился к истории и литературе, запоем читал русских и иностранных классиков, популярные философские брошюры, и как величайшую свою благодетельницу, почитал старушку, заведовавшую библиотекой ОГПУ.

На второй год учебы на рабфаке он считался в числе первых и, выполняя комсомольское поручение, помогал отстающим товарищам. Теперь в номере гостиницы «Селект» свет горел далеко за полночь. Двое сокурсников приходили заниматься к Михаилу; тесный прокуренный номер в шутку окрестили «малым рабфаком».

Дня через два после окончания Михаилом рабфака Воронин вызвал его к себе.

— Поздравляю, товарищ Донцов. Теперь у вас, будем считать, среднее образование. Есть желание учиться дальше?

— Есть, конечно.

— А как с работой? Не думаете уходить от нас?

— Нет.

— Тогда выслушайте мой совет. Я уезжаю в командировку, и довольно продолжительную, так что мы с вами сегодня расстаемся надолго. Вот о чем я хочу сказать. Вы у нас работаете два года. Дело у вас идет неплохо. Но в дальнейшей работе понадобится знание языков. А именно — немецкого. Желательно также французского и английского. Без знания языков в нашей профессии далеко не уедешь и много не совершишь. А посему, не откладывая дела в долгий ящик, подавайте-ка заявление в Институт иностранных языков, на отделение переводчиков. Учиться будете очно, из ОГПУ вас пока уволят, ну, а через четыре года милости прошу. Только с уговором, чтобы языки знать не хуже, чем квадрат разности двух чисел. Ну-ка, чему он равен?

Михаил с улыбкой отрапортовал.

— Вот и прекрасно!

Воронин встал, крепко пожал Михаилу руку.

Только спустя четыре года Михаил узнал, что в тот день его начальник уехал за границу.

Как это ни парадоксально, учеба в вузе давалась Михаилу куда легче, нежели на рабфаке. Дело было не только в том, что теперь не приходилось учебу совмещать с работой. Важнее оказалось другое: он втянулся в учебу, выработал в себе потребность ежедневно узнавать новое, приобрел привычку к труду. Каждый день он должен был решать какие-то задачи, проблемы. Молодой энергичный мозг требовал обильной пищи, как мощная топка — угля, и день без такой пищи выглядел пустым и оставлял ощущение досады, неудовлетворенности.

Михаил рьяно взялся за учебу. Много времени отдавал языкам. Для него это было не столько вопросом учебной дисциплины, сколько вопросом профессионального совершенствования. К концу первого курса он свободно читал немецкие и французские книги. Он записался в библиотеку имени Ленина и свою любовь к истории и литературе старался удовлетворять за счет чтения в подлиннике иностранных классиков.

Знания, чем больше их получал Михаил, тем вернее меняли его характер, вытесняли из него мальчишеские вздорные черты, как продувание стали в бессемеровской печи вытесняет вредные примеси. Теперь вещи, недавно представлявшиеся важными, необходимыми, потеряли былое значение и выглядели детскими игрушками. В душе его происходила быстрая переоценка ценностей. И верно поэтому события, отделенные двумя-тремя годами, представлялись ему необычайно далекими.

Михаил жил в общежитии вместе с тремя товарищами. Один из них, Петя Лавочкин, оказался шахматистом, бредил Чигориным, Алехиным, Ласкером и Капабланкой. Он научил Михаила играть в шахматы, и вскоре для Донцова эта игра сделалась всепоглощающей страстью и, как всякая страсть, доставляла больше страданий, чем радостей. Шахматы Михаилу не давались. Его способность анализировать, комбинировать, проявлявшаяся в работе, совершенно пропадала, как только дело доходило до шахмат. В общежитии его обыгрывали почти все. Каждый проигрыш уязвлял самолюбие, портил настроение. Только умение владеть собой позволяло сохранять безразличие и благодаря этому избегать насмешек. «Неужели я дурак и кретин? — сокрушался Михаил про себя. — Почему я допускаю столько ошибок, почему я не вижу замыслов противника? Нечего сказать, хороший получится из меня разведчик...»

Дело было, однако, не в недостатке умственных способностей, а в темпераменте. Натура увлекающаяся, Михаил не умел действовать осторожно, с оглядкой; в игре каждый раз шел на обострение, на риск, руководствуясь девизом: все, либо ничего. Но такая манера могла принести успех только очень талантливому шахматисту.

В 1928 году, незадолго до государственных экзаменов, Михаил получил вызов в отдел кадров ОГПУ. Приятно было сознавать, что все эти годы о нем помнили. Разговор в отделе кадров касался его дальнейших намерений: собирается ли он вернуться на прежнее место работы или планы переменились.

Он заверил, что менять профессию не собирается. Его попросили зайти к начальнику второго отделения, в котором он раньше работал.

Возглавлял отделение Воронин. Он заметно постарел, в волосах появилась седина, и, как видно, он давно перестал подстригать бороду. Теперь она росла от самых ушей и лопатой ложилась на грудь; множество седых волос придавало ей сероватый оттенок.

Воронин встретил радушно, вышел из-за стола, с чувством пожал руку и обратился к Донцову не как раньше, по фамилии, а по имени-отчеству, желая тем самым подчеркнуть неофициальность встречи.

— А вас не узнать, Михаил Егорович. Подросли, раздались в плечах. Молодцом! — И вдруг перешел на немецкий: — Wie gehen sie?*["16]

Михаил по-немецки же, щеголяя отличным берлинским грассированием, объяснил, что скоро госэкзамены, что времени для подготовки мало, поскольку приходится нести большую общественную нагрузку — он член бюро институтской комячейки.

Воронин выслушал его, чуть наклонив голову набок, как профессор музыки слушает игру юного дебютанта. Затем по-французски поинтересовался, каковы его дальнейшие планы. На сей раз в речи Михаила чувствовалась напряженность. Его французское произношение было далеко не безукоризненно, и он стеснялся акцента. Однако Воронин никак не дал понять, что обратил на это внимание, лишь улыбнулся и заметил:

— As for me, I prefer English. How are your family?*["17]

Английским Михаил владел примерно так же, как французским, и сносно рассказал о положении своей семьи, о смерти отца, о сестрах, которые давно повыходили замуж.

Так они беседовали минут пятнадцать, переходя с английского на французский, с французского на немецкий.

— Отлично, Михаил Егорыч! — сказал в заключение Воронин. — Сдавайте ваши госэкзамены, и к нам. Должен признаться, я вами немного горжусь. Ведь вы избрали специальность по моему совету. Желать ни пуха ни пера не буду, поскольку мне известна скверная студенческая привычка посылать в таких случаях к черту.

Спустя полтора месяца Донцов приступил к работе. Его зачислили на должность старшего оперуполномоченного. К тому времени в ОГПУ была введена военная форма. Не без горделивого трепета Михаил облачился в гимнастерку с тремя шпалами на петлицах. Форма дисциплинировала, приучала чувствовать себя военным с головы до ног. Воронин ходил в цивильной одежде, форму надевал только в торжественных случаях.

— Боюсь разучиться носить пиджак, — шутливо объяснял он. Большинство сотрудников по его примеру одевалось в гражданское платье.

Спустя год Михаил был принят в партию и вскоре стал заместителем Воронина...

2

В шестом часу Михаил отправился домой. Смеркалось, и на улицах зажглись фонари. Канун праздника угадывался во всем: и в обилии людей на улицах, и в мелькавших там и тут транспарантах и красных полотнищах с лозунгами, призывавшими досрочно выполнить второй пятилетний план, и в ярко освещенных витринах магазинов. На фасаде Политехнического музея горела огромная римская цифра — XVII. Семнадцатая годовщина Октября — знаменательная годовщина. Завершилась коллективизация в деревне, в стране полностью победил социализм. Только что была отменена карточная система, существовавшая более пяти лет. Новая, полнокровная жизнь, исполненная высоких, благородных устремлений и целей, жизнь, о которой еще вчера говорили, употребляя будущее время, ныне становилась реальностью. Теперь труд, и только труд, определял значение человека в обществе, его материальное благосостояние.

Неторопливо шагая по людной Маросейке, Михаил видел веселые лица, слышал смех и сам испытывал безотчетную радость. Эта радость не имела ничего общего с его личными успехами. Источником ее было чувство единства и с теми шумными парнями, и с теми говорливыми девушками, и с тем мужчиной, нагруженным полными авоськами, и со всем народом. Это чувство слитности, восприятие огромной страны как единого коллектива было удивительно ярким. Еще недавно, во времена нэпа, Михаил совершенно по-иному рассматривал людей. Его симпатии и антипатии определялись обостренным классовым чувством. Враг, против которого он вел борьбу, находился не только за рубежом, но и здесь, под боком. Стоило выйти на улицу, и он мог увидеть раскатывающих на лихачах грузных нэпманов в бобровых шубах. Враг не скрывался, он имел определенные права, охранявшиеся законами республики. И вот за пять лет все коренным образом переменилось — враг оказался вне закона. Народ, создавший социалистическую индустрию, упразднил нэпманов за ненадобностью. И люди, сколько он встречал их на улицах — все были теперь свои люди, единомышленники. Выразительным доказательством того стала недавняя челюскинская эпопея. В отношении к челюскинцам, к героям-летчикам, снявшим их со льдины, проявилось единство воли, единство помыслов народа.

Навстречу попалась компания молодых людей и девушек. Должно быть, студентов. Взмыла звонкая песня:

Мы можем петь и смеяться, как дети,

Среди упорной борьбы и труда.

Ведь мы такими родились на свете,

Что не сдаемся нигде и никогда!

Михаил замедлил шаги, прислушался. Песня эта, недавно прозвучавшая с экрана кино, сразу стала популярной. Она точно выражала настроение народа, молодость его духа, несущего гигантский заряд целеустремленной энергии.

Спустя много лет этот небывалый энтузиазм, эту гордость делом рук своих, эту самоотверженную и открытую любовь к юной социалистической Родине, что пронизывала весь уклад жизни, историки сконцентрировали в кратком определении — эпоха тридцатых годов. За какие-нибудь семь-восемь лет энергия только что созданного социалистического общества взорвалась столь яркими проявлениями, что вознесла эти годы на уровень величественного понятия — эпоха. Для людей, творивших ее, она стала самым счастливым отрезком их жизни.

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет, —

бодро напевал Михаил, сворачивая в Старосадский переулок. Улица вела под уклон, и «с песней» шагалось как нельзя лучше.

Нет, пожалуй, это неверно, что радость Михаила не имела ничего общего с его личными успехами. Вне успехов общества о каких личных успехах могла идти речь? Мысль эта, ныне ставшая банальностью, в те времена захватывала своей яркой новизною: и если говорить о ее психологическом эффекте, — каждого поднимала до уровня государственного деятеля. Пятнадцати лет от роду Михаил впервые познал это чувство: оно стало частью его натуры, оно определяло моральные и нравственные нормы его поведения. Милое его сердцу понятие братства, некогда олицетворенное лишь кругом товарищей по Азчека, ныне включало всю великую страну.

Михаил свернул в подъезд пятиэтажного дома. В тамбуре толпились ребята-подростки. Подозрительно попахивало папиросным дымком.

— Здравствуйте, дядя Миша! — с готовностью, за которой угадывалась нечистая совесть, поздоровались ребята.

— Здорово, братишки!

Михаил засмеялся, похлопал ближайшего подростка, сына соседки, по плечу. Но радость захлестнула его, требовала какого-то действенного выражения. В кармане пальто лежал кулек шоколадных конфет — купил в буфете. Сунул кулек в руку соседкиному сыну, бросил: «Курить вредно, ешьте конфеты». Прыгая через две ступеньки, взлетел на второй этаж, своим ключом отпер дверь квартиры.

Сюда он переселился полтора года назад с Садово-Кудринской. Квартира была коммунальная, четыре комнаты о общей кухней, и считалась малонаселенной. По одну сторону коридора две смежные комнаты (одна из них — проходная) занимал агроном Воскресенский с женою и тремя детьми. Работал он в Ботаническом саду. Глеб Яковлевич был человеком добрейшей души. Приземистый, толстенький, быстроглазый, он напоминал хитрого колобка, который любую лису обведет вокруг пальца. Едва успел Михаил обосноваться на новом месте, как агроном вторгся в комнату, представился и предложил в случае нужды, не стесняясь, по-соседски, обращаться к нему или к жене за всякими хозяйственными мелочами.

— Вижу, имущества у вас кот наплакал, дело холостое, известное, — объяснил он свое участие.

Михаил поблагодарил, полагая, что на том визит и закончится. Однако Глеб Яковлевич счел необходимым рассказать свою биографию, пожурить старшего сына-пятиклассника, просветить собеседника насчет обитательницы смежной комнаты, бухгалтера сберкассы Веры Прокофьевны: «Женщина в самом соку, и такая неприятность: год назад развелась с мужем. Ветреный человек, знаете ли».

Сам Глеб Яковлевич был образцовым семьянином, что, впрочем, не спасало его от методичных проработок со стороны супруги. На какой почве происходили эти ссоры, Михаил не знал. По его мнению, Глеб Яковлевич обладал одним-единственным недостатком — некоторой глуповатостью. Впрочем, на семейное благополучие такого рода недостаток отрицательного воздействия оказать не мог.

По вечерам сосед нередко заходил к Михаилу, якобы только за папироской, но, закурив, усаживался на диван и заводил разговор. Собственно, получался не разговор, а монолог, потому что Михаил помалкивал. Рассказы и рассуждения соседа касались в основном случаев краж, ограблений, убийств и прочей уголовщины. Зная Михаила как работника ОГПУ, Глеб Яковлевич полагал, что именно жуткие преступления более всего должны его интересовать. Первое время Михаил надеялся, что подчеркнуто односложные ответы, холодность тона дадут понять соседу неуместность и тягостность его визитов. Однако агроном оказался на редкость невосприимчив к столь деликатным выражениям неудовольствия. Попросту указать ему на дверь Михаил не мог — Глеб Яковлевич был лет на пятнадцать старше. А по отношению к старшим Михаил просто не умел проявлять неуважительность. Ничего не оставалось, как терпеть его уголовные рассказы.

Знакомство с Верой Прокофьевной долгое время ограничивалось лишь обоюдными пожеланиями здоровья при встречах в коридоре. Это была статная двадцатипятилетняя женщина, не красавица, но и не вовсе дурнушка. На Михаила при встречах она поглядывала чуточку высокомерно, как бы доводя до его сведения, что на успех у нее он рассчитывать не может. Иногда у нее собирались две-три подруги, и тогда из комнаты соседки доносился смех, музыка: верно, заводили патефон.

Однажды с одной из ее подруг Михаил столкнулся в коридоре. Волоокая девица — от нее чуть-чуть попахивало вином — окинула его с головы до ног веселым взглядом — тогда он по какому-то случаю был в военной форме, ребячливо спросила:

— Это вы Михаил Егорыч — одинокий сосед Верочки?

— Одинокий? — немного опешил Михаил. — То есть, вы хотите сказать — холостой?

— Пусть холостой — все равно нехорошо.

— Да уж, куда хуже, — согласно улыбнулся Михаил.

— Конечно. У соседки день рождения, а вы даже не поздравите.

В это время приоткрылась дверь, из своей комнаты выглянула Вера Прокофьевна.

— Маша, с кем ты?

Она узнала Михаила, и лицо ее вспыхнуло.

— Верочка, вот сосед желает тебя поздравить, — сказала Маша и бросила на Михаила лукаво-насмешливый взгляд. Тому ничего не осталось, как подойти и пожелать соседке всяческих благ.

Его пригласили в комнату, к столу. Потом пришлось танцевать по очереди со всеми подругами. Танцевать Михаил научился на институтских вечерах, но выходило это у него плохо.

С того дня между Михаилом и Верой Прокофьевной установились более короткие отношения. Она была славная, добрая, домовитая женщина. На взгляд Михаила, слишком домовитая. Ее стремления каждую свободную минуту использовать для наведения порядка, чистоты и уюта в комнате представлялись ему почти навязчивой идеей. Впрочем, его это мало касалось. Они оставались добрыми соседями, и только. Иногда он приглашал ее в кино, на концерт, иногда она заходила к нему обменяться впечатлениями о книге или обсудить новости. Всякий раз он ловил в ее глазах немой вопрос, но упрямо делал вид, будто ничего не замечает. Как-то в начале осени Глеб Яковлевич, заглянув к нему, чтобы отдать долг (в конца каждого месяца он занимал у Михаила пятерку), сказал:

— А Верочка-то к вам неравнодушна, Михаил Егорыч, Ей-богу! Вот бы и расписались — чего ждать? Главное, удачно: смежную комнату получаете.

Михаила позабавила идея соседа. «Смежная комната, — думал он, — не лишено остроумия. Бальзак под таким заглавием написал бы исследование нравов, Толстой — философскую притчу, Чехов — юмореску. Будем смотреть на это глазами Чехова».

Он полагал, что не дает Вере никаких поводов думать о нем, как о будущем муже. Ходит с нею в кино, разговаривает о всякой всячине? Но ведь надо быть мещанкой, чтобы простое дружеское расположение принимать за что-то большее. Михаил плохо знал женщин. Понятие «женское равноправие», «товарищ по борьбе» скрывали от него, как и от большинства тогдашних молодых людей, отбрасывали на задний план «женскую» природу женщины. Несмотря на свое высшее образование, к таким вещам он продолжая относиться с суровой ортодоксальностью комсомольцев времен гражданской войны.

Войдя в свою комнату, Михаил зажмурился от сверкания рюмок, тарелок с закусками, крахмальных салфеток и, главное, неизвестно откуда взявшейся белой скатерти. Стол был раздвинут и накрыт. Посередине в высокой синей вазе стояли темно-алые георгины.

Накануне, решив устроить вечеринку, Михаил пригласил Веру принять в ней участие. Практичная соседка, выяснив, что из посуды у него имеются только два стакана и одна тарелка, а из продуктов — байка мясных консервов, предложила себя в качестве главного распорядителя. Михаил вручил ей деньги и вот получил возможность убедиться в ее незаурядных хозяйственных способностях.

Сбросив пальто, он поспешил к Вере.

— Ну, соседушка, — восхищенно развел руками, — у вас талант. Стол, как в «Метрополе»...

— Ладно, ладно, вы шоколадных конфет принесли? — спросила она, отрываясь от книги.

— Конфет? — Он озадаченно поскреб затылок. — Понимаете, Вера, подхожу к парадному, а там ребята стоят... Какие-то... незанятые. Ну я и отдал им конфеты.

Он беспечно засмеялся — пустяки же.

Она улыбнулась. Улыбка была и насмешлива и по-матерински покровительственна. Она знала, что в его характере немало мальчишеского. Оно проявлялось помимо его воли — стоило ему ослабить за собою контроль. Он не мог, например, пройти равнодушно мимо комка бумаги или пустой консервной банки — непременно поддаст ногою, как футбольный мяч.

Вера была наблюдательна. Она давно поняла, что не вызывает у него интереса. И все же на что-то надеялась. Пожалуй, в обеспечение этой надежды была положена мысль, что мужчину надобно завоевывать исподволь, незаметно; надобно, чтобы он привык к твоему присутствию, надобно стать для него необходимой, и тогда все образуется само собой. Сегодняшняя вечеринка, ее в ней участие тоже немало значат.

В прихожей задребезжал звонок.

— Вера, пойдемте встречать гостей. Вы ведь сегодня хозяйка.

Первым явился Ибрагим.

Он обвел взглядом комнату: два окна без занавесок, желтые обои, в простенке шкаф с книгами, над письменным столом — портрет Дзержинского и черная тарелка репродуктора. У стены — железная солдатская кровать, застланная серым байковым одеялом, тумбочка, диван, жесткие, казенного образца стулья.

— Жилище спартанца, — резюмировал Ибрагим.

Когда на минуту остались вдвоем, сказал, оглядывая накрытый стол:

— Конечно, спартанцы тоже люди. Не зря во Франции говорят: шерше ля фам — ищите женщину. А тут и искать не надо. Кстати, эта Вера...

— Можешь не продолжать, — перебил Михаил, — мне ясна твоя подспудная мысль, и будь она справедлива, мне давно пришлось бы либо жениться, либо съехать с квартиры. Я же, как видишь, холост и менять место жительства не собираюсь. Ты попал пальцем точно в самое небо.

— Платоническая привязанность?

— Добрососедские отношения.

— Пижон.

Ибрагим вышел и тотчас вернулся с портфелем. Вывалил на диван бутылку вина и десяток крупных золотистых лимонов.

— Ну, Ибрушка, ты чародей! — вскричал Михаил, жадно вдыхая цитрусовый аромат. Подарок был царский. В Москве в те времена цитрусами не торговали. — Слушай, нам хватит половины, верно?

— Само собой, не обедать же ими.

Михаил сгреб пяток лимонов, постучался к Воскресенским.

— Вот, — сказал он, вручая пахучие плоды изумленной и сконфуженной супруге агронома, — возьмите детишкам. Друг из Баку привез.

Сегодня ему хотелось быть для окружающих источником радости — этаким октябрьским Дедом Морозом.

Пришли Шустов и Ладьин — сослуживцы Михаила. Шустов — невысокий синеглазый молодой человек с зачесанной на косой пробор шевелюрой рыжеватого оттенка — был на четыре года моложе Донцова. На работу в ОГПУ он попал со студенческой скамьи. Окончил тот же самый Институт иностранных языков. Возможно, поэтому Михаил выделял его среди других подчиненных. Они быстро подружились, Михаил называл его Димой. Но если разница в возрасте была невелика, то в опыте работы — огромная. Кроме того, в глазах Шустова личность Михаила украшал романтический ореол далеких военных лет. Человек скромный и уважительный, Шустов никак не мог заставить себя обращаться к Михаилу на «ты» и не величать его по отчеству.

Другое дело Ладьин — этот был ровесник Донцову. Имелся у него пунктик — очень следил человек за своей внешностью. Между собою сотрудники никогда не называли Ладьина по фамилии, а изображали его личность, так сказать, пантомимически. Стоило кому-нибудь стряхнуть с костюма воображаемую пылинку и, деликатно сложив губы, подуть на это место, как все понимали, что имеется в виду Ладьин.

Юрист по образованию, он имел привычку высказывать свои мнения тоном безапелляционным, точно приговоры, За что и был прозван Оракулом. Нынче, в отлично сшитом костюме цвета электрик, накрахмаленной сорочке и при синей бабочке, он выглядел ослепительно.

Веру, раскрасневшуюся от хлопот, от мужского внимания, усадили во главе стола. Ладьин поместился рядом и сыпал комплиментами-приговорами. Ибрагим, приняв на себя роль тамады, разливал коньяк и вино, Шустов с улыбкой оглядывал комнату. Он чувствовал себя несколько стесненно — все-таки хозяин дома был его начальником.

Михаил встал, поднял рюмку:

— За семнадцатилетие Октября!

— И за то, чтобы так же встретить полусотую годовщину, — улыбаясь в усы, добавил Ибрагим.

— Кто-нибудь и встретит, — меланхолически заметил Ладьин и выпил.

— Почему же не мы с вами? — спросил Ибрагим.

— Потому что нам с вами, товарищ Сафаров, воевать придется.

Михаил постучал вилкой о край тарелки:

— Ну-ну-ну! Попрошу без роковых предчувствий!

— Это, Миша, не предчувствия, а трезвый взгляд на вещи.

— Намек понял. Ибрагим, налей штрафную Оракулу.

— Ой, надо бы окна закрыть, — спохватилась вдруг Вера. — Хоть газетами...

— Правильно, — смеясь поддержал Ибрагим, — а то увидит какой-нибудь контролер: «Ну, скажет, и гепеушники! Вместо того чтобы неусыпно на посту стоять, они. пьянствуют».

Послышался осторожный стук в дверь. Это почему-то вызвало общий взрыв смеха.

— Типун вам на язык! — с притворным отчаянием воскликнул Ладьин. — Накликали контролера!

— Войдите, — сказал Михаил.

В комнату заглянул Глеб Яковлевич.

— Извините, Михаил Егорыч, вас к телефону.

Телефон был общий и находился в прихожей. Михаил бросил на край стола салфетку, встал.

— Разливай пока, Ибруша, я сейчас.

Через минуту Михаил вернулся.

— Придется вам бражничать без меня.

— Что такое? Домуправ вызывает? — вскинулся Ладьин.

— Если бы, а то сам Борода.

— Во-он оно что! Значит, мы тут веселимся, а начальство бдит?

— Еще как!

Михаил надел пальто.

— Возможно, скоро освобожусь, а нет — позвоню.

Обернулся от двери, весело продекламировал:

— Пора и мне... пируйте, о друзья!

Предчувствую отрадное свиданье;

Запомните ж поэта предсказанье:

Промчится год, и с вами снова я...

Он и не подозревал, на сколько предсказание поэта окажется для него пророческим.

3

Мельком взглянув на вошедшего Донцова, Воронин кивком указал на кресло и опять углубился в чтение. В зубах он держал длинную, английского происхождения, трубку. Трубка давала столько дыма, что побывать у Воронина на языке сотрудников отделения означало «покоптиться». Нередко можно было услышать: «Ты где был?» — «Да у Бороды целый час коптился».

Просторный кабинет был обставлен старинной мебелью. На обширном письменном столе аккуратными стопками лежали папки с делами, кипы бумаг, книги. Среди них седеющий человек с высоким лбом и пышной бородою более чем когда-либо напоминал ученого.

По образованию Воронин был лингвистом. Половину жизни он провел за границей. Родители, революционеры-народники, принадлежавшие к кружку Лаврова, эмигрировали, и младенцем он очутился в Германии. Здесь он кончил школу и университет. Общение с социал-демократами из эмигрантов не прошло даром. В 1908 году Воронин вернулся в Россию, уже будучи марксистом, и через пять лет стал членом Московской организации большевиков. Он зная несколько европейских языков.

В двадцатых годах ему пришлось работать в одной северной стране, где активизировался белогвардейский шпионский центр. Это и была та самая «продолжительная командировка», о которой он когда-то сообщил Михаилу. Человек, присланный в качестве помощника, некто Меркурьев, оказался предателем. Впоследствии было установлено, что до революции Меркурьев служил в охранке. В 1917 году с помощью чужого паспорта он переменил фамилию; годом позже ему удалось проникнуть в партию, а затем и в ВЧК. Это помогло замести следы, отсечь от себя прошлое.

Провал грозил Воронину и его жене смертью; террористы из белоэмигрантской организации не замедлили бы расправиться с ними. Пришлось немедленно бежать. Зимою, в лютый мороз, утопая в сугробах, они нелегально перешли границу. Воронин обморозил ноги и с той поры в зимние месяцы не признавал никакой другой обуви, кроме бурок.

Глубоко затянувшись, Воронин выпустил вязкий клуб дыма, спросил:

— Как ваш французский?

— Совершенствуется, — улыбнулся Михаил.

— Тогда ознакомьтесь с этим любопытным письмецом, передали товарищи из МИДа.

Воронин протянул мелко исписанные листы почтовой бумаги.

— Что скажете о форме? — спросил он, когда Михаил кончил читать.

— Не много. Писал, несомненно, француз. Скорее всего — чиновник, которому не чуждо сочинение официальных бумаг: отношений, объяснений, приглашений и прочего.

— А о существе?

— Похоже на правду, Виктор Аркадьевич, Во всяком случае как провокация или отвлекающий маневр не имеет смысла. На что провоцировать и от чего отвлекать? Да и в тоне письма чувствуется искренность. Кроме того, будь это подделка, автор ее указал бы более определенный способ связаться с ним. Письмо прислано по почте?

— Нет. Три недели назад сотруднику нашего торгпредства в Париже Журавлеву его вручила девушка, назвавшая себя Кармен. «Кармен из оперы». Псевдоним, конечно. Она же дала и свой адрес, если это можно назвать адресом: улица Суффло — та самая, на которой живет Журавлев. Разумеется, за достоверность тут ручаться нельзя. Что касается твоих выводов, — они совпали с моими. Давайте-ка, Михаил Егорыч, вот что: поднимите сейчас все, что у нас есть о Брандте.

— В этом нет нужды, — сказал Михаил.

Нужды в архивных изысканиях действительно не было. С момента прихода Гитлера к власти разведка против германского фашизма сделалась главной задачей руководимого Ворониным отделения. Германия становилась вероятным противником номер один. Требовалось знать конкретно и подробно замыслы фашистских главарей, планы генерального штаба, структуру и методы работы германской разведывательной службы и многое, многое другое. Чтобы получать такую информацию, следовало иметь уши в тайных кабинетах, где формировалась политика, стратегия и разведка «третьего райха». Для этого надо было прежде узнать все, что возможно, о людях, с которыми столкнется советский разведчик. Ведь даже полковой разведчик обязан представлять себе повороты дороги, ждущие его впереди. Иначе неминуем провал.

Немало времени посвятил Михаил изучению людей, работавших в правительственном аппарате фашистской Германии, и более всего его интересовала разведка. Помогли ему многодневные сидения в архивах, с которых началась его работа в иностранном отделе ВЧК. Теперь среди гитлеровских разведчиков нередко встречал он старых архивных знакомцев. К ним относился и майор Отто Брандт.

Откинувшись на спинку кресла, вспоминая даты, Михаил неторопливо докладывал:

— Отто Брандт родился в 1888 году в местечке Зальвиц, в семье прусского землевладельца, отставного капитана Якоба Брандта. В 1908 году кончил офицерскую школу в Потсдаме, прошел курс специального обучения. Два года перед мировой войной подвизался в Петербурге в качестве техника в представительстве немецкой машиностроительной фирмы Канц и К°. Хорошо знает русский язык. Был вхож в дома видных капиталистов и чиновников. Во время войны несколько раз ездил в Женеву и Стокгольм под видом коммерсанта. После войны — член офицерского союза. С 1928 года стал помощником директора одного из филиалов фирмы Канц и К°. Филиал — по-видимому, лишь камуфляж и финансируется разведкой. Летом этого года получил чин майора.

— Чем дышит?

— Спит и видит себя обладателем соседнего поместья. Отцовским-то наследством согласно майорату владеет его старший брат. Но видит око, да зуб неймет — Отто испытывает недостаток в деньгах. Жена не принесла ему большого состояния, а коммерческие дела фирмы обстоят не блестяще. Кроме того, как и многие из них, исполнен ратного духа, мечтает о завоевании жизненного пространства и прочая и прочая...

— Имеет в аппарате разведывательной службы врагов среди молодых нацистов — ставленников партии, — подхватил Воронин и, заметив смущение в глазах своего заместителя, добавил: — Это последние данные, так что ваша память тут ни при чем. — Он похлопал трубкой, выпустил очередную порцию дыма, после непродолжительного молчания сказал: — Майор Брандт, по-видимому, и будет вашим главным противником.

— Моим?

— Да, Михаил Егорыч. Готовьтесь к поездке в Париж. Задача: выяснить результаты деятельности господина Брандта. — Воронин полистал настольный календарь. — Сегодня шестое... Значит, девятого утром прошу вас представить свои соображения по организации поездки и выполнению задания. Надо спешить — и так уж потеряно две недели. Учтите следующее: в последнее время немцы во Франции распоясались. Я не удивлюсь, если завтра откроется, что убийство югославского короля и премьера Барту в Марселе дело их рук. Что еще? Вот ознакомьтесь с объяснением Журавлева. Здесь он детально излагает, при каких обстоятельствах письмо попало к нему. Можете забрать в свой сейф. Условно назовем вашу поездку командировкой на Урал. Ну вот, полагаю, все ясно?

— Да, Виктор Аркадьевич, мне все ясно. Я могу идти?

— Гости ждут? — усмехнулся в бороду Воронин.

— Точно, Виктор Аркадьевич. Ведь вы меня прямо из-за стола выдернули.

— Ну, поспешайте.

Внешне Михаилу удалось сохранить спокойствие. Нет, его не обуяла великая радость. Не предстали перед мысленным взором и картины Парижа, знакомые по описаниям Гюго, Бальзака и Золя. Его охватило тревожное чувство, живо напоминавшее то, какое он испытал в давние годы, когда получил от Холодкова первое самостоятельное задание. Правда, теперь он был вооружен знаниями и опытом, но ехать за границу и работать в нелегальных условиях предстояло впервые в жизни. Бремя ответственности давало себя чувствовать, как и тринадцать лет назад. С одной, впрочем, существенной разницей: бремя это нес человек с закаленной волей, человек, привыкший повелевать собой.

Когда Михаил вышел из кабинета, мысли его были всецело заняты планом предстоявшей операции. Прежде всего язык. Достаточно ли хорошо он знает французский? До сих пор, думая о возможной поездке за границу, он имел в виду Германию. Он прекрасно, вплоть до проходных дворов, изучил Берлин; в течение года дважды в неделю, чтобы не утерять произношения и быть в курсе современной лексики, занимался с учительницей немецким языком. Французским, хотя этот язык и давался ему с бо́льшим трудом, занимался только раз в неделю, а Париж знал куда хуже Берлина. Следовательно, первый непреложный вывод: поскольку за оставшиеся дни со славянским акцентом покончить невозможно, прибыть во Францию он должен под видом поляка хотя бы. Сегодня же надо просмотреть план Парижа, а завтра с утра заняться детальным изучением французской столицы...

4

В ночь с 15 на 16 ноября на советско-польской границе в районе Несвижа валил густой снег. Крупные влажные хлопья с мягким и монотонным шелестом ложились на землю, шуршали в ветвях. Снег застревал на бровях и ресницах, приходилось, поминутно вытирать шерстяной перчаткой лицо, и оно горело. Плотной коркой снег покрыл пальто. Это, пожалуй, было кстати — заменяло маскировочный халат.

Шел второй час ночи. По расчетам Михаила, он миновал те три километра, что отделяли проселочную дорогу от государственной границы. Ровно на сорок минут советские пограничники открыли для него узкий коридор от проселка до линии пограничных столбов. О переходе границы знали только двое — товарищ, сопровождавший его из Москвы, и представитель пограничного отряда. Они были последними советскими людьми, с которыми Михаил обменялся рукопожатием прежде, чем вылезти из «эмки» на заснеженный проселок.

Первые полкилометра шел полем. Сразу утонул в метельной круговерти. Все заранее взятые на заметку ориентиры метель точно слизала с лица земли. Более всего Михаил опасался сбиться с пути. Стоит выйти за пределы «коридора», и тебя остановит свой же пограничный пост.

Через каждые десять-пятнадцать шагов Михаил по компасу сверял направление. Оттягивал руку саквояж с антикварными статуэтками. В случае, если задержат польские пограничники, он должен был выдать себя за контрабандиста.

В лесу ветер утих, видимость улучшилась, идти стало легче. Но возросла и опасность столкнуться с польскими пограничниками. Михаил часто останавливался, прислушивался — ничто не нарушало шелестящей тишины снегопада. Вскоре Михаил вступил в густое мелколесье. Значит, все в порядке, граница осталась позади, он — в Польше. За мелколесьем открылось поле. Сразу, будто с цепи сорвавшись, налетел ветер, мигом залепил снегом лицо.

Сверху доносился странный гул. Михаил поднял голову — провода. Впереди в белесой мгле разглядел телеграфный столб. Гул проводов напомнил давнишнее. Так же гудели трубы на буровой, когда о них щелкали пули. Вспомнился Поль и то, как он, прежде чем выстрелить, играючи подбросил наган.

Нам в эти лихие годы

На железном стоять ветру...

Строки сами собою возникли в памяти, и Михаил подумал, что буквальный их смысл как нельзя лучше выражает его теперешнее положение. Секущий, насыщенный колючим снегом ветер действительно казался железным.

Он шагал от столба к столбу, и только когда впереди сквозь бегучие снежные полосы перед ним выросло громоздкое высокое здание, остановился. Это был костел. Поставив саквояж, Михаил старательно стряхнул с себя снег. Опасности, связанные с переходом границы, миновали. Неподалеку — железнодорожная станция. Там, затерянному в толпе пассажиров, ему не страшны конфедератки с белым орлом.

Михаил взглянул на часы со светящимся циферблатом. Следовало торопиться — поезд на Варшаву отправлялся менее чем через час.

...Вагон трясло и раскачивало на поворотах. Народу в третий класс набилось много, и никто не обращал внимания на пана в черном драповом пальто, шапке пирожком и хромовых сапогах. Михаил прикорнул в углу, решив соснуть до Варшавы — душевное напряжение последних часов воспринималось теперь, как физическая усталость. Но сон не шел, потому что еще не улеглось возбуждение, вызванное необычностью обстоятельств. Желая отвлечься, он стал вспоминать о товарищах и знакомых. Соседи по квартире думают, будто он сейчас находится где-нибудь в Челябинске. Ведь и Вера и Глеб Яковлевич не подозревают об истинном характере его профессии. Им даже в голову не приходит, что он владеет тремя языками, а в обиходе может объясниться по-польски и по-азербайджански. Один только Ибрушка, пожалуй, ни на секунду не поверил в уральскую командировку. Расставаясь, долго жал руку, внимательно и серьезно глядя в глаза, сказал: «Желаю счастливого возвращения... с Урала».

Вспомнился Воронин... В последние годы у старика появилась манера пренебрегать своей внешностью. Несведущий человек, встретив в коридоре управления длиннобородого деда в мешковатом пиджаке и бурках, вполне мог принять его за истопника или швейцара.

Незадолго до отъезда, когда разработанный Донцовым план утвердили, Воронин пригласил Михаила к себе. Добыл из недр своего письменного стола шахматную доску и, указав на кресла в углу перед круглым журнальным столиком, сказал:

— Садитесь, Михаил Егорыч, сыграем.

Воронин был прекрасным шахматистом, немногие отваживались тягаться с ним.

— Понадобилась легкая победа? — с шутливой горечью сказал Михаил. — Вы же знаете — я никудышный партнер.

Воронин пошевелил густыми бровями.

— Конечно, если в ваших правилах сдаваться до начала борьбы, то...

— Подзадориваете? — засмеялся Михаил. — Ну хорошо, засучим рукава...

Ему выпало играть белыми. Брошенный Ворониным шутливый упрек и на самом деле раззадорил. Михаил начал необычно. Сразу же вывел главные фигуры на оперативный простор и бросился в атаку. Массированный натиск, однако, не смутил Воронина. Попыхивая трубкой, он подолгу обдумывал каждый ход и успешно защищался. Эта медлительность угнетала Михаила, тем более что положение Воронина было явно хуже, и выявлялась перспектива разбить его на королевском фланге.

— Измором берете? — ерзая от нетерпения в кресле, азартно бросил Михаил.

— А что делать? — развел руками Воронин. — Вы же на меня налетели, как ястреб на цыпленка.

«То ли еще будет», — подумал Михаил, имея в виду королевский фланг.

Однако Воронину удалось сдержать его наступательный пыл и перейти в контратаку. Вскоре положение на доске выравнялось. Началась равная позиционная борьба с обменом пешками и легкими фигурами.

И вдруг... Михаил даже не сразу поверил своим глазам. Три простейших хода — и черный король получал мат. Неужели Воронин не замечает угрозы? Воронин спокойно попыхивал трубкой, ожидая очередного хода белых. Михаил окинул взглядом позиции своего короля. Пешка впереди, пешка рядом — вполне надежно. Следовательно, если он пустит в дело слона, для противника его король останется недоступен. Даже черный ферзь, чтобы добраться до него, должен сделать по крайней мере два хода.

Михаил поставил слона на соседнюю клетку. Третья белая диагональ оказалась под его контролем, черному королю был отрезан единственный путь к спасению. Воронин, однако, и бровью не повел. Не замечает или притворяется? Сам Михаил не умел сдерживать волнения во время шахматной партии. По его лицу, не глядя на доску, можно было проследить все перипетии игры. Но что это? Странно... Воронин взял ладьей белую пешку, стоявшую рядом с королем. Шах? Но король берет ладью, да мало того — под угрозу попадает черный слон. Если же Воронин объявит ферзем шах, его слон летит, а белый король надежно уходит от шаха. И руки развязаны, и ничто не помешает белым сделать два последних блистательных хода.

Михаил чувствовал, как горят у него щеки. Ну, Борода, держись!

Взял ладью. Шаха Воронин объявлять не стал, а увел слона. Михаил передвинул коня. Остался один-единственный ход... Во рту пересохло. Сейчас наступит миг торжества.

— Мат, — попыхав трубкой, негромко сказал Воронин.

— Так точно! — ликующе подтвердил Михаил. — Не ожидали?

— Что выиграю у вас партию? Почему же? Предполагал.

С этими словами Воронин поставил своего ферзя на поле рядом с белым королем.

Михаил растерянно уставился на доску. Совершенно верно — королю уйти некуда. Мат! Натянуто улыбнулся.

— На один ход вы меня опередили.

— Нет, дело не в этом, — откинувшись на спинку кресла, сказал Воронин. — Ваша беда, Михаил Егорыч, в том, что вы пренебрегаете обороной. Почти не думаете о ней. Вы хорошо усвоили формулу: лучший вид обороны есть наступление. Но совершенно упустили из виду оборотную, так сказать, сторону той же формулы — без надежной обороны невозможно успешное наступление. Партию вы провели неплохо, но лишь до того момента, как перед вами возникла дилемма: либо ударить по моему ослабленному участку всеми силами, либо обойтись двумя фигурами, проявив в наступлении большую изобретательность. Вы предпочли первое — сняли с обороны слона, чем и обрекли себя на поражение.

— Зарвался, это верно, — со вздохом сказал Михаил.

— А отчего? — живо подхватил Воронин.

— Недооценил силы противника.

— Именно. Не дали себе труда проанализировать возможности моих, казалось бы, случайно разбросанных фигур и клюнули на приманку — слабую позицию короля. Так вот, Михаил Егорыч, никогда не начинайте наступления, не имея в резерве сильную фигуру. Слабость противника может оказаться химерой, и тогда козырь в запасе — великая вещь. Помните Куликовскую битву? Не что иное как засадный полк решил исход ее в пользу русских. Прежде чем бросаться в битву, обеспечьте себе засадный полк. Таков мой, если хотите, наказ. — Щурясь от дыма, Воронин остро взглянул на собеседника. — Вы меня поняли, Михаил Егорыч?

Михаил все понял и только подивился хитрой деликатности старика.

Прикрыв глаза и прислушиваясь к стуку колес, Михаил думал, что Воронин большой дока по части всяческих хитрых комбинаций. В способности правильно комбинировать, видимо, и заключается талант разведчика, если такое понятие вообще правомерно. Впрочем, разведчик должен обладать множеством разных способностей. И не последнее место среди них занимает строгая самодисциплина. Спать... спать. Приказываю тебе спать, Донцов, выполняй.

— Uwaga, uwaga!..*["18]

Жесткий голос репродуктора взорвался в мозгу, как бомба.

«Почему «увага»? Почему радио говорит по-польски?» — всполошилось сознание и тревожно забухало сердце.

Михаил открыл глаза и сразу успокоился. Соседи по купе доставали свои чемоданы. Поезд стоял у платформы, по ней густым потоком двигались люди. Здание вокзала с высокими романскими окнами было ярко озарено солнцем. «Warszawa» — прочитал Михаил на фронтоне. Заметив, что пожилая женщина примеряется достать с полки баул, Михаил легко вскочил и вручил ей баул с любезной улыбкой:

— Пшепрошем, пани.

Последовал щелчок каблуками, сделавший бы честь старому гвардейскому гусару.

— Дзенькую бардзо, пан, — с благосклонной улыбкой поблагодарила женщина.

«Вхожу в роль», — усмехнулся про себя Михаил. В кармане у него лежала справка, из которой явствовало, что предъявитель ее Викентий Станиславович Лентович, тридцати трех лет, дворянин польского происхождения, является бывшим корнетом русской службы, а ныне эмигрантом и занимается коммерцией.

На улице слегка подмораживало, снега не было. Саквояж с контрабандой Михаил сдал в камеру хранения, в буфете купил папирос, вышел на привокзальную площадь. Нанял извозчика и добрался до Маршалковской — центральной улицы со сплошными лентами вывесок, зеркальными витринами дорогих магазинов. Прошел ее из конца в конец — хотелось приглядеться к городу. Здесь, в центре, было людно и шумно. То и дело проезжали шикарные лимузины, блестели на солнце пуговицы офицерских шинелей, рябило в глазах от дамских нарядов. «Вылитый Столешников переулок времен нэпа», — подумал Михаил. Миновав Маршалковскую, он свернул на боковую улицу, проверил, нет ли «хвоста». Все было в порядке. Дефензива, по-видимому, ничего не знала о нем. Вопреки своим ожиданиям он не испытывал обостренного чувства опасности, беспокойства, не утерял внутренней свободы, обеспечивавшей естественность и непринужденность его поведения. Ему нужно было попасть на Гданьскую улицу, и, восстановив в памяти план Варшавы, он двинулся в нужном направлении. По мере удаления от центра город приобретал все более провинциальный вид. Приземистые дома, узкие, мощенные булыжником улицы, покосившиеся дощатые заборы — все это напоминало уездный городишко дореволюционной России. То ли план подвел, то ли память — Михаил долго плутал, прежде чем добрался до нужной улицы. Вот и дом № 37. Все полученные в Москве приметы сходились: окна с деревянными жалюзи, три каменные ступеньки перед входом, на двери — медная табличка: «Тадеуш Липецкий».

Дверь открыл человек средних лет с пышной темно-шатеновой шевелюрой без единого седого волоса. На носу — золотое пенсне, на плечи накинута серая, мягкого сукна домашняя куртка, по сторонам болтались кисти витого пояска. Липецкий, — это был он, Михаил видел в Москве его фото, — приветливо улыбнулся:

— Что желает пан?

— Мне нужен пан Липецкий. У меня до него дело, — по-польски же ответил Донцов.

— Входите.

Хозяин провел посетителя в просторную гостиную, обставленную старинной, в стиле Людовика XIV, мебелью. Множество картин на стенах и оригинальных статуэток, расставленных там и тут, делало эту комнату похожий на музей. Такому впечатлению способствовал и запах провощенного дерева и старых холстов.

Следуя приглашению, Михаил опустился в кресло с кожаным сиденьем и высокой резной спинкой.

— Не купите ли вы несколько подлинников Рембрандта? — произнес Михаил первые слова пароля.

— Я предпочитаю партию дамских чулок, — улыбнулся Липецкий.

— Вам привет от Виктора Аркадьевича.

— Спасибо. Как живет его дочка Танюша?

— Она уже взрослая девушка.

Липецкий шагнул к Михаилу, крепко пожал ему руку и сказал по-русски, с чуть заметным акцентом.

— Здравствуйте, товарищ. Как мне вас называть?

— Викентий Станиславович.

— Что я должен для вас сделать, Викентий Станиславович?

— Мне нужны надежные документы. Такие, с которыми я мог бы совершить поездку в Париж как польский гражданин и жить там некоторое время.

Липецкий сел в кресло напротив, задумчиво побарабанил пальцами по подлокотникам.

— С документами становится все труднее. Человек, который их достает, служит в полиции. Его документы всегда очень надежны. Он давно работает для нас и хорошо понимает: если документы подведут, его провал неизбежен. Правда, деньги, которые он с нас дерет, стоят риска. Сейчас какие-то обстоятельства у него на службе изменились, документы добывать стало труднее. Но все же завтра я постараюсь с ним увидеться и все выяснить. Вам пока придется пожить у меня. Вещи у вас есть?

— Да, саквояж с антикварными вещицами. Я оставил его в камере хранения.

— Надо принести ко мне. В случае чего, вы — один из моих поставщиков. Как-никак, я владелец антикварной лавки.

— Мы это учли, — улыбнулся Михаил.

По тому, как Липецкий, не таясь, свободно говорил о сугубо секретных вещах, Михаил понял, что в доме никого нет, кто бы не был посвящен во все его дела. Это соответствовало сведениям о Липецком, полученным в Москве. Антиквар и домовладелец Липецкий жил вдвоем с женой — товарищем и соратником по борьбе. Для соседей они были добропорядочными буржуа, для ксендза ближайшего костела — добрыми католиками. Покупатели видели в пане Липецком знатока живописи, ваяния и прикладного искусства прошлых веков; «человек из полиции», достававший за хорошие деньги документы, считал его крупным воротилой на ниве контрабанды. Только три или четыре человека в Москве знали, что Тадеуш Липецкий и его жена — советские разведчики.

В 1914 году Тадеуш, сын состоятельного варшавского торговца, учился в Кракове в университете. Себя по примеру большинства товарищей он считал националистом и мечтал об освобождении Польши из-под власти русского царя. Вскоре после начала войны вступил в «Польский легион», сражавшийся против русских на стороне Австро-Венгрии. Фронт, бессмысленная гибель товарищей, заносчивость австрийских офицеров на многое открыли ему глаза. Он увидел, что для австро-венгерской монархии идея свободы и независимости Польши столь же крамольна, как и для монархии русской. Осенью 1916 года Липецкий попал в плен, а весною русские сбросили царя. В лагере военнопленных бывший польский студент впервые встретился с большевиками, впервые познакомился с марксизмом, за несколько ночей проглотив десяток брошюр. Новые идеи оглушили его, перевернули сознание. Они так ясно, убедительно, и бескомпромиссно объясняли неравенство и несправедливость, с которыми он сталкивался на фронте и в довоенной жизни, что он принял эти идеи без колебаний. Выбор был сделан, судьба предопределена — он стал бойцом 2-го Интернационального полка дивизии Киквидзе. Полк дрался на юге против белоказаков и Добровольческой армии. Потом ранение, госпиталь. В конце девятнадцатого года его направили в разведывательный отдел штаба Западного фронта, «как владеющего польским и немецким языками», — гласило предписание. Машинистка отдела, сероокая брюнетка Маша Пахлевская — полька по отцу, украинка по матери — запала ему в сердце с первой же встречи. Она к нему также не осталась равнодушной, и вскоре они поженились. Когда после прорыва польского фронта Красная Армия развернула наступление на Варшаву, командование направило Липецкого и его жену в глубокую разведку. Они перешли фронт и добрались до Варшавы.

Возвращение пана Тадеуша из плена, да еще с молодой женой, в кругу знакомых его отца вызвало сенсацию. «Как вам удалось избежать большевистских зверств?» — вопрос этот стал для Тадеуша и Маши привычным. Заранее разработанная легенда удовлетворила не только любопытство знакомых, но и полиции. Отца в живых не было, мать лежала тяжело больная, дела пришли в упадок. Впрочем, супругов эти дела и не интересовали. Все свои усилия они направили на то, чтобы собрать как можно больше сведений о военных силах, стянутых к Варшаве. Не сегодня, так завтра должны были подойти части Красной Армии. А там: «Даешь Варшаву! Дай Берлин!»

Но события развернулись иначе. Не дойдя до Варшавы, Красная Армия приостановила наступление. Пилсудский подписал мирный договор с Советской Россией.

Супруги Липецкие, числившиеся в кадрах Красной Армии, очутились за границей, одни в стане врага, без надежды связаться со своими. Перейти границу? Но мать Тадеуша была тяжело больна, и он не мог ее оставить. Вскоре она умерла. Но к тому времени и мысль о переходе границы отпала. Тадеуш решил руководствоваться армейским законом: поскольку новых приказов не поступало, выполнять последний приказ. Прежде всего следовало твердо обосноваться в Варшаве, завести связи в обществе. И Тадеуш, как благонамеренный наследник, энергично занялся торговыми делами. В юности он увлекался искусством, знания, приобретенные в то время, позволили ему открыть торговлю антикварными вещами и произведениями искусства.

Вскоре Варшаву наводнили белоэмигранты. Они бредили новым «походом на Совдепию». Тадеуш понял, как важно быть в курсе их замыслов. Ему удалось войти в некоторые эмигрантские круги на правах «нашего польского друга», что, конечно, потребовало немалых расходов.

Лишь через год тем, кто послал Липецких в разведку, удалось установить с ними связь. Усилия Тадеуша, направленные на «врастание», получили полное одобрение. А его знакомство с белоэмигрантами позволило проникнуть в их среду нашим людям.

Михаил знал историю хозяина дома и теперь, вглядываясь в его спокойное благожелательное лицо, думал, что в сущности этого человека вполне можно отнести к категории героев. Конечно, он не совершил яркого подвига, не отбивался от десятков наседавших на него врагов. Но разве легче вот такое каждодневное на протяжении четырнадцати лет состояние борьбы? Когда ощущение смертельной опасности приобретает будничный характер, как послеобеденная газета?

Липецкий встал.

— Что же, Викентий Станиславович, я думаю, вам надо перекусить с дороги.

— Право, не беспокойтесь...

— Полно, полно, — отмахнулся Липецкий и, подойдя к двери, позвал: — Маша!

Послышались легкие стремительные шаги, и в гостиную вошла невысокая, лет тридцати пяти, стройная миловидная женщина в черной юбке и белом свитере.

— Познакомься, Маша: Викентий Станиславович. Моя жена: Мария Ричардовна.

— Очень приятно, — без акцента сказала Липецкая и протянула руку, которую Михаил галантно поцеловал.

— Нашего гостя надо покормить — он прибыл издалека, — с лукавой полуулыбкой наблюдая эту церемонию, сказал Тадеуш.

— Издалека? — В широко распахнутых глазах Марии Ричардовны возник вопрос — Ты хочешь сказать?..

— Да, я хочу сказать — из Москвы.

— Ой! — Мария Ричардовна прижала к груди ладошки, и от глаз ее разбежались веселые лучики морщин. — А я-то... Здравствуйте, дорогой товарищ! — Она порывисто протянула Михаилу обе руки. — Ну, как там у нас?.. Ну, что там? Рассказывайте...

— Маша, Маша, — сказал Липецкий с шутливой укоризной. — Человек с дороги, ему надо поесть, отдохнуть.

— Ах, ну конечно! Пойдемте в столовую. Вы должны извинить меня: ведь здесь новости с востока нам приходится угадывать, читая между газетных строк.

Утром следующего дня на старом дребезжащем трамвае Михаил добрался до окраины. Сошел на конечной остановке. Кругом — пустыри, кое-где похожие на кучи хлама обветшалые хижины. Только торчавшие над ними ржавые железные трубы, из которых валил густой дым, позволяли понять, что это жилища.

Вдали чернела полоска леса. Закурив и оглядевшись, Михаил неторопливо зашагал через поле. Тропинка привела его в лес. Впрочем, лесом его можно было назвать лишь условно. Михаил привык к подмосковным лесам — плотным, густо заросшим подлеском и потому непроглядным. В этом лесу деревья стояли далеко друг от друга; лишенный листвы и хвойного подлеска лес проглядывался метров на триста и казался прозрачным.

Вскоре Михаил вышел к черной, заросшей мхом избушке. Тесовая крыша ее прогнулась — избушка напоминала старое животное с перебитым хребтом. Михаил заглянул в приоткрытую дверь — внутри было пусто. На полусгнившем полу валялись битые темные кирпичи. Все приметы точно совпадали с описанием, полученным в Москве. Михаил подобрал валявшуюся неподалеку сучковатую палку, отсчитал от крыльца пять метров вправо. Разгреб снег, сухую листву, потыкал палкой. В одной точке земля оказалась более рыхлой, чем вокруг. Быстро разгреб ее, увидел жестяную коробку. Снял крышку, вынул резиновый мешочек, достал из него пачку долларов. Мешочек вместе с коробкой положил обратно, засыпал землей, сверху прикрыл опавшей листвою, заровнял снег.

Деньги в тайнике оставил разведчик, побывавший здесь раньше. Сколько времени они лежали под землею — месяц или несколько лет — Михаил не знал. Во всяком случае доллары выглядели так, будто не покидали бумажника. Теперь с их помощью предстояло приобрести паспорт и выполнить задание.

На обратном пути зашел в захудалое фотоателье и сфотографировался для документа. Карточки фотограф вручил тотчас.

Трое суток прожил Донцов под кровом Липецких. Он занимал отдельную комнату на втором этаже. Свободного времени было достаточно, и Михаил использовал его для совершенствования в польском языке. С помощью толстого, похожего на псалтырь, словаря читал Мицкевича. Хозяев попросил говорить с ним по-польски.

Вечером подолгу беседовал с Тадеушем об искусстве, о жизни в Польше, об угрозе германского фашизма. Как-то спросил:

— А что, Тадеуш Янович, если бы выпало начать жизнь сначала, избрали бы тот же путь?

Липецкий усмехнулся тонко, уголками губ.

— Иными словами, вы хотели бы знать: удовлетворяет ли меня такая жизнь?

— Да, пожалуй, так.

Липецкий снял пенсне, долго протирал кусочком замши. Сказал с застенчивой грустью:

— А вы знаете, я как-то не задумывался над этим. Вот вам, если хотите, и ответ. Да, не задумывался. Но сейчас ваш вопрос заставил оглянуться... Кем бы я был, если бы не попал в плен, если бы не принял всей душою пролетарскую революцию? Был — не то слово, остался — вот верный глагол. Да, я бы остался где-то далеко внизу. Представляете себе: молодой человек с университетским образованием и куцыми эгоистическими идеалами продолжает торговые дела отца! Самодовольный сытый мещанин с лозунгом «Польска от можа до можа»... В накоплении денег, в заискивании перед более богатым, в заботах о том, чтобы не изменила жена, а дети копировали отца, — вся его жизнь, как у свиньи в ее корыте. Бррр! Ну нет, увольте.

— Действительно, — засмеялся Михаил, — вы нарисовали отталкивающую картину.

— И я рад, что не сделался одним из ее персонажей. У нас с Машей есть то, чего не получишь ни за какие сокровища: борьба за великие идеалы. Мы не только не участвуем в буржуазном свинстве, но противостоим ему. Вам здесь, конечно, легче — вы человек свежий. А я знаю господ буржуа, знаю их подноготную. Это смердящая помойка, прикрытая лакированным фасадом. Поверите ли, я с трудом удерживаюсь, чтобы не показать чувства гадливости, чтобы не побежать и не вымыть руки после рукопожатия этих господ, их высокопарных рассуждений о родине и нации... Даже простое сознание, что к тебе не прилипает дерьмо, — есть счастье.

Накаленный, проникнутый сарказмом тон Липецкого свидетельствовал о ненависти. Обнажая ее перед Донцовым, он как бы давал себе отдых от утомительной сдержанности.

— А вы спрашиваете: избрал ли бы я тот же путь?.. Не задумываясь. — Липецкий опять снял пенсне, покрутил меж пальцами, сказал устало: — Конечно, чем-то приходится поступаться...

Михаил понял — речь шла о детях. Детей у Липецких не было.

На третий день вечером Липецкий стремительно вошел в комнату Михаила.

— Есть новости! Некий молодой человек, Ян Цвеклинский, долго пользовался льготами, освобождавшими от призыва в армию. Но всему приходит конец. Недавно Цвеклинский получил извещение о том, что будет призван. Ввиду этого ему разрешили выезд во Францию сроком на месяц для свидания с родственниками. Однако три дня назад полиции стало известно, что родственники здесь ни при чем. Не желая служить в армии, парень попросту собирался удрать из Польши. Заграничный паспорт у него отобрали, а самого досрочно отправили в часть. Можете воспользоваться этим паспортом. Акт о его уничтожении уже составлен, осталось заменить фото. Решайте.

Михаил молчал. Дело осложнялось. Он рассчитывал на паспорт, не ограниченный столь малым сроком. Многое ли можно сделать за месяц? А торопливость не лучший помощник.

— Я вижу, вы не проявляете особой радости.

— Видите ли, Тадеуш Янович, думаю — в Париже мне придется прожить больше месяца.

— Что же делать? Мой чиновник из полиции клянется и божится, что в ближайшее время никаких иных возможностей у него не будет.

— Если так, давайте воспользуемся паспортом Цвеклинского. Ждать нельзя.

— Вот что, — оживился Липецкий, — мы все сделаем наилучшим образом. — Я вам дам адрес одной моей знакомой в Париже. Она содержит пансионат. Это в квартале Сен-Дени. Полагаю, у нее вы сможете жить даже без документов, — скажете, что прибыли от меня.

— Кто она?

— Эмма Карловна Зингер. Имя и фамилия классически немецкие, но она не говорит по-немецки и по существу — русская эмигрантка. Родилась в Казани в семье обрусевших немцев, дочь драгунского полковника. Вышла замуж за офицера. В двадцать первом году оба прибыли в Варшаву. Муж заболел и вскоре умер, положение у Эммы Карловны было ужасное — нищая, хоть на панель ступай. Я ей тогда основательно помог. Не ради дела, а из обычной жалости. Уж очень была она беспомощна. Кстати, вот в этой самой комнате Эмма Карловна прожила около трех месяцев. Вышла вторично замуж, уехала во Францию. Но лет пять назад муж погиб в железнодорожной катастрофе. Мы изредка переписываемся. Для содержательницы пансиона она сравнительно порядочная женщина. Добра, сострадательна. Думаю, когда она узнает, что вы мой хороший знакомый, то посодействует в случае нужды.

— Что ж, это не плохо, — согласился Михаил.

— Итак, с завтрашнего дня вы становитесь паном Цвеклинским, — улыбнулся Тадеуш.

— При условии, что послезавтра я покину пределы Польши. Согласитесь: поляк, едва говорящий по-польски, — явление для Варшавы не совсем обычное.

— Хорошо, я позабочусь о билете.

5

Вместе с именем Донцов переменил и экипировку. Мелкий служащий Цвеклинский выглядел именно так, как и должен выглядеть мелкий варшавский служащий, которому выпала удача прокатиться в «столицу мира». Темно-серое пальто, фетровая шляпа, кофейного цвета костюм — элегантность всех этих вещей хотя и не превышала возможностей среднего магазина готового платья, зато компенсировалась надменно замкнутым (на британский манер) видом их обладателя. Инкрустированная трость и желтой кожи чемодан с бельем и туалетными принадлежностями завершали портрет. И если бы кому-нибудь понадобилось высказать о нем свое впечатление, оно неминуемо вылилось бы в старую и надежную формулу: «Порядочный молодой человек из хорошей семьи».

Только очутившись в купе международного экспресса «Варшава — Париж», Михаил понял, как нелегко носить чужую личину.

— Прекрасная погода, не правда ли? — обратился к нему грузный широколицый человек с седым бобриком.

Слова эти были произнесены по-немецки, и Михаил едва не ответил по-немецки же, что да, погода для второй половины ноября действительно редкая. Остановила его мысль о Цвеклинском: едва ли этот человек знал немецкий. Вежливо улыбнулся:

— Пшепрошу пана, — не розумию.

Немец сразу потерял к нему интерес.

Самым нежелательным было бы присутствие в купе поляков. Приходила даже нелепая мысль, что среди них может оказаться какой-нибудь знакомый Цвеклинского. К его облегчению, когда поезд тронулся, они по-прежнему оставались в купе вдвоем с немцем.

Добытые Липецким документы благополучно выдержали проверку на границе. Это принесло огромное облегчение. Ведь в глубине души Михаил допускал, что находится в поле зрения польской контрразведки.

И теперь, поглядывая в окно на мелькавшие там и тут красные черепичные крыши немецких мыз, он думал, что, пожалуй, несколько переоценил дефензиву. Впрочем, Воронин наверняка сказал бы: переоценить противника лучше, чем недооценить.

Как это ни парадоксально, в Германии, в стране, против разведки которой он был сейчас нацелен, Михаил чувствовал себя куда в большей безопасности, нежели в Польше. Для здешних властей он только транзитный пассажир и к тому же находится под защитой иностранного паспорта. Конечно, вполне возможно, что в архивах германской разведки или службы безопасности имеется на него досье с фотографией. И стань известно властям, что в международном экспрессе, проходящем через территорию Германии, под именем Яна Цвеклинского едет сотрудник второго отделения иностранного отдела ОГПУ Михаил Донцов, его бы бесшумно убрали. И товарищи никогда не узнали бы, где и как это произошло. И если столь мрачная перспектива не занимала мысли Донцова, то не потому, что практически равнялась почти нулю, а потому, что возможность ее была одним из заранее заданных, неустранимых минусов профессии, точно так же, как для летчика-испытателя — возможность аварии в воздухе. Но у летчика есть парашют. Михаила в случае провала на территории Германии ничто не могло спасти. У него не было даже пистолета или хотя бы ножа для самозащиты. Да и не помог бы пистолет. Бывало, когда молодые сотрудники отправлялись в тир пострелять, Воронин, подписывая требование на патроны, непременно замечал: «За пальбой не забывайте: единственное стоящее оружие разведчика — здесь», — и красноречиво похлопывал себя по лбу.

Рассеянно поглядывая на плоскую, утыканную рощицами и вереницами межевых деревьев равнину, Михаил не думал о возможности провала, как летчик не думает о том, что в полете отвалится хвостовое оперение — ведь конструкция самолета была предварительно рассчитана. Не думал он и о предстоящем задании. Неотвязные мысли о нем, сомнения, тревоги — все это было бы лишь непродуктивной тратой нервной энергии. Он заставил себя не только влезть в шкуру туриста, но и чувствовать, как турист. Он заставил себя всецело отдаться созерцанию проплывавших мимо ландшафтов и вскоре уже с нетерпеливым интересом, не удивлявшим его самого, ожидал, что откроется взгляду за очередным поворотом и как выглядит вблизи та далекая, похожая на спичку труба. Вскоре, как это случается у путешественников, не обремененных заботами, у него разыгрался аппетит. Он плотно пообедал в ресторане и закурил поданную официантом сигару фирмы «Корона». И теперь самый наметанный, самый проницательный взгляд контрразведчика не сумел бы выделить его из массы пассажиров. Он был естествен во всем.

Вечером поезд пришел в Берлин. Попутчик Михаила, водрузив на седой бобрик котелок, указал носильщику на чемодан и, сказав «ауфвидерзеен», покинул купе. Пока поезд стоял, Михаил прогулялся по платформе. Его поразило обилие людей, одетых в форму. Железнодорожники, носильщики, шуцманы, штурмовики, офицеры вермахта, даже служащие писсуара — вся Германия, казалось, облачилась в форму. «Милитаризм начинается с формы», — подумал Михаил.

Утром поезд прибыл в Париж. У выхода на площадь пассажиров поджидала толпа таксистов. Поминутно слышалось: «Куда желает мсье?», «Да, мадам!», «Позвольте, мадам».

Рыжий веснушчатый паренек с длинным галльским носом и бойкими глазами весело уверял грузного усатого господина:

— Буду счастлив прокатить вас, мсье... Не пожалеете. Я знаю этот город лучше, чем налоговый инспектор чужие доходы.

Именно такими и представлялись Михаилу парижане. Неунывающий, всегда готовый переброситься шуткой народ.

День был пасмурный. Сплошь затянувшие небо иссиня-серые тучи сеяли мелкий дождь. Пахло мокрым асфальтом, как в Москве или в Ленинграде в дождливый день, и Михаил не без иронии вспомнил восторженные описания специфических запахов Парижа, которыми изобиловала литература.

Он обошел толпу и остановился около старенького черного «ситроена». На месте шофера сидел пожилой человек, почти старик. Мрачный взгляд его был устремлен вперед, и, судя по всему, вопрос о пассажире его не волновал совершенно.

Михаил распахнул дверцу, уселся на заднее сиденье.

— Куда желает мсье? — не оборачиваясь, ворчливо спросил таксист.

— Площадь Республики, затем по бульварам.

Собственно, от Восточного вокзала до улицы Сен-Дени было рукой подать, но Михаил решил сделать порядочный крюк. Не столько из соображений конспирации, сколько из желания посмотреть Париж.

«Ситроен» промчался по набережной канала Урк, свернул на площадь Республики, — Михаил едва успел разглядеть бронзовую с завитушками статую Республики, — и выехал на широкую, обсаженную деревьями магистраль — бульвар дю Тампль. Парижские улицы резко отличались от московских. Не только архитектурой зданий, но и цветом. Мокрые стены казались почти черными. В Москве преобладали светлые тона. Веселый Париж выглядел мрачным и унылым. «Ситроен» вырвался на просторную площадь и остановился, пропуская поперечный потоп машин.

— Площадь Бастилии, — кивком указав за окно, проговорил шофер.

Михаил оглянулся, ожидая увидеть знакомые по рисункам высокие зубчатые башни. Но никаких башен не было. Вспомнил: «Да ведь Бастилию снесли во время Французской революции». Вместо башен в центре площади открылась темной бронзы колонна на массивном квадратном постаменте, увенчанная крылатой фигурой. Июльская колонна! Михаил представлял ее себе не такой подавляюще огромной.

— Черной полосой обозначено, где стояла Бастиль Сент-Антуан, — сказал шофер.

Судя по всему, он давно понял, что его пассажир иностранец и впервые в Париже.

Михаил отыскал взглядом черный четырехугольник, и опять удивило полное несовпадение его представлений с реальностью. Бастилия оказалась меньше, чем он предполагал. Поделился этой мыслью с шофером.

— Может, оно и так, мсье, — рассудительно сказал таксист, — только места здесь хватало для всех.

Михаил улыбнулся — шофер обладал философским складом ума.

Впереди полицейский в черном плаще взмахнул жезлом, и «ситроен» в потоке других машин помчался по улице Сент-Антуан. Напрасно Михаил искал над крышами иглу Эйфелевой башни — ее закрывала пелена дождя. Он попросил свернуть направо, на улицу Сен-Дени. У первой же гостиницы Донцов остановил машину, расплатился и вышел. Когда «ситроен» скрылся, он, непринужденно размахивая тростью, направился в сторону Больших бульваров. У старушки, продававшей хризантемы на углу, спросил, как пройти на улицу Мазэт. Минут через десять Михаил очутился на узкой средневекового вида улочке, замощенной брусчаткой. Пансион мадам Зингер находился в глубине дворика, отделенного от улицы щелеобразным проходом между двумя четырехэтажными зданиями. Это был двухэтажный дом со старинными окнами, забранными частым, как решетка, переплетом. С обеих сторон к нему под прямым углом примыкали два таких же дома.

Из-за крыш поднималась темная башня. Благодаря ей ансамбль выглядел очень внушительно и напоминал замок. Но, присмотревшись, можно было заметить на стенах множество заплат из свежей штукатурки, а кое-где и прорех, обнажавших кирпич. И тогда видение рассеивалось и все три дома превращались в то, чем они являлись на самом деле, — доживающих свой век бедняков, которые еще не опустились настолько, чтобы не уважать общественную нравственность.

Ту же мысль подтверждало и чахлое деревце, что возвышалось в центре дворика. Поскольку оно было лишено листвы, определить его породу Михаилу не удалось.

Старушка привратница проводила Донцова к «мадам». Хозяйские апартаменты помещались на первом этаже. Эмма Карловна приняла посетителя в комнате, которая служила и спальней и кабинетом вместе. Как видно, за годы жизни во Франции Эмма Карловна усвоила требования французского практицизма: не бойся стеснить себя, если это увеличит твой доход.

Мельком оглядев комнату, Михаил подумал, что Эмма Карловна неплохо справляется со своим хозяйством. Насколько ветхим дом выглядел снаружи, настолько благоустроенными оказались внутренние помещения.

В комнате, оклеенной чистыми яркими обоями, было много света. Несмотря на обилие мебели — кровать под пологом в нише, письменный стол, загроможденный стопками конторских книг, диван, кресла, шкафы, — тесноты не ощущалось. Секрет заключался в том, что мебель была миниатюрна и, кроме того, весьма разумно расставлена.

На подоконнике внимание Михаила привлекла большая резная шкатулка из палисандрового дерева весьма искусной работы. Он подумал, что хозяйка не бедна, если позволяет себе приобретать такие шедевры прикладного искусства. Кроме того, на стене висела отличная копия «Равнодушного» Ватто.

— О, вы намокли, мсье, — сказала мадам Зингер, и в голосе ее послышались нотки осуждения то ли в адрес ненастной погоды, то ли в адрес посетителя, который не удосужился обзавестись зонтиком.

Сама она в идеально выглаженном строгом коричневом платье с ослепительно белым воротником являла собою образец аккуратности.

На вид Михаил дал бы Эмме Карловне лет сорок пять — сорок восемь, но от Липецкого он знал, что она гораздо моложе. Старила ее чрезмерная полнота, обрюзгшее лицо, и коротко, по-мужски постриженные волосы не могли поправить дела. А лет пятнадцать назад она, судя по всему, была красивой голубоглазой блондинкой.

Не задавая вопросов, Эмма Карловна предложила посетителю снять пальто, указала на кресло, после чего дала понять, что готова выслушать его.

Михаил отрекомендовался Яном Цвеклинским, сообщил, что всего час назад прибыл в Париж из Варшавы, а этот пансионат избрал по рекомендации пана Липецкого, его друга и наставника, от которого, кстати, слышал много лестного о пани Зингер и который просил передать ей это письмо.

— О! Так вы знаете Тадеуша, — Эмма Карловна, волнуясь, развернула письмо, пробежала взглядом по строкам, и на лице ее отразился живейший интерес. — Обождите минутку, сейчас я распоряжусь насчет кофе. Нам есть о чем поговорить.

Пятью минутами позже Михаил сидел в соседней, гораздо меньшей комнате, служившей одновременно столовой и кухней, пил кофе с пирожными и рассказывал «свою» историю. Родителей он потерял давно, пан Липецкий, друг его семьи, заменил ему отца.

— О, да, да, он так добр, — не преминула заметить Эмма Карловна.

— Меня должны были призвать в армию, это значило бы потерять несколько лет жизни, и пан Липецкий посоветовал мне бежать во Францию, — проговорил Михаил с легкой грустью, как человек не совсем уверенный, хорошо ли он поступил, покинув Родину.

— Ну, конечно, Тадеуш умница. Он дал вам прекрасный совет, — решительно заявила мадам Зингер, и по той настойчивости, с какой она начала упрашивать Михаила выпить еще кофе, съесть еще хоть одно пирожное, он понял, что надежды Липецкого оправдались. Эмма Карловна принимала в нем участие, входила в роль покровительницы, и мозг ее, вероятно, уже конструировал способы, которые помогли бы бедному молодому человеку утвердиться в жизни.

А Михаилу крайне важно было знать, насколько далеко способна зайти мадам Зингер в своем расположении к нему. И он не преминул подбросить новую охапку хвороста в ярко разгоревшийся пламень участия.

— Вы знаете, ведь мне пришлось даже некоторое время скрываться от полиции, пока я не получил возможности уехать во Францию. Пан Липецкий приютил меня в своем доме, в комнатке наверху. Он говорил, что когда-то в ней жили вы...

— Ах, эта милая комната, — вздохнула Эмма Карловна, и взгляд ее затуманился. — Там я воскресла к жизни, заново родилась на свет... О, мне никогда этого не забыть. — Она торопливо достала из рукава платок и приложила к глазам. — Что ни говорите, только мы, русские... я хочу сказать, вообще славяне — русские и поляки, — способны к бескорыстной доброте... Способны оценить...

Михаил так и не узнал, что именно способны оценить русские и поляки. Эмма Карловна отняла от лица платок и устремила на собеседника встревоженный взгляд.

— Позвольте, так вы, верно, приехали с чужим паспортом?

Этого вопроса Михаил ждал, ведь он сам спровоцировал его.

Он сделал рискованный ход, но риск был оправдан. Неудача только лишила бы его возможности жить в пансионате мадам Зингер. Удача же давала многие выгоды.

Паспорт Яна Цвеклинского годился только на месячный срок. После истечения его пришлось бы либо покинуть Францию, либо скрываться от полиции. При таких условиях лучше жить вообще без паспорта.

Кроме того, паспорт Цвеклинского являлся цепочкой, которая связывала Михаила с человеком Липецкого да и с самим Липецким. В случае ареста Донцову грозила высылка из Франции, Липецкому и его «человеку из полиции» провал мог стоить жизни. Следовало оборвать цепочку.

В обоих случаях требовалось одно: паспорт Яна Цвеклинского не должен попасть в руки французской полиции. Добиться этого возможно было только при содействии мадам Зингер.

Михаил сделал вид, что вопрос хозяйки смутил его, и, как бы вручая свою судьбу в ее добрые руки, проговорил с обезоруживающим вздохом:

— Да, мадам, паспорт у меня чужой. Под своим именем я не смог бы выехать из Польши.

— Каково же ваше настоящее имя?

— Викентий Лентович.

Бросив на него быстрый взгляд исподлобья, Эмма Карловна улыбнулась.

— Викентий? Вы уверены?

— Конечно, мадам, — не принимая шутки, печально сказал Михаил.

— А! Ладно, — как-то залихватски, совсем по-русски махнула рукою Эмма Карловна. — В конце концов Париж есть Париж...

Михаил ликовал в душе: он правильно понял характер этой женщины.

— Да, мсье Лентович, — это Париж, второй Вавилон, Здесь вы можете встретить кого угодно, вплоть до папуаса. И хорошо, если он сам знает, как его зовут. Где уж тут думать о паспорте! Возьмите моих несчастных соотечественников, русских эмигрантов. Вы понимаете, я имею в виду не бывших сановников и миллионеров. Гражданства у них нет, а потому они совершенно бесправны. Получить эмигранту французское гражданство чрезвычайно трудно, почти невозможно. Вот и живут на птичьих правах. Надо вам сказать, что раза два мне случилось укрывать у себя этих несчастных. А что прикажете делать? Набедокурят где-нибудь — их тотчас приговаривают к высылке из Франции. Выставят в Бельгию или Швейцарию, а тамошние пограничники тем же путем возвращают их обратно. Несчастных за нелегальный переход французской границы судят и водворяют в тюрьму. Каково лицемерие, не правда ли? Оставаться безупречной перед таким законом — не самая большая заслуга. Я это уяснила себе давно. Видите ли, христианское милосердие и наши законы — вещи несовместимые. Впрочем, с полицией отношения у меня самые хорошие. Правда, это не дешево обходится, но я не жалуюсь: благотворительность есть благотворительность. Дать полицейскому, у которого куча детей, куда более милосердно, чем глупому проповеднику из Армии Спасения.

Такой своеобразный взгляд на благотворительность развеселил Михаила. Эта женщина вряд ли обладала дельцовской хваткой. Рядом с узким практицизмом западноевропейского буржуа в ней уживалось простодушие, граничащее с инфантильностью.

— Верно, у вас есть какие-то свои планы? — сказала мадам Зингер. — Что вы умеете делать?

— Могу водить машину. Знаю бухгалтерский учет.

— Прекрасно. Французским вы владеете сносно, хотя, конечно, всякий тотчас узнает в вас иностранца. Но здесь это не такая уж большая беда. Вы имеете средства?

— Небольшие. Месяца на два хватит.

— В таком случае не спешите с устройством на работу. Постараемся подобрать вам что-нибудь приличное. И будьте разумны, мсье Лентович, обещайте во всех затруднительных случаях советоваться со мною.

— Непременно, мадам.

— И еще одно. Слушайте меня внимательно. В Лионе живет племянник моего покойного мужа, Жорж Ванштейн. У него механическая мастерская. Запомните: для полиции вы — мой племянник Жорж из Лиона. Жорж еврей — этим будет оправдан ваш акцепт. Все остальное я устрою.

— О, вы так добры, мадам! — воскликнул Михаил, в порыве искренней благодарности приложив руку к груди.

У Эммы Карловны увлажнились глаза — признательность молодого человека растрогала ее и доставила большое удовольствие.

— Питаться, если пожелаете, можете при пансионате, — сказала она вставая. — Завтрак в десять, обед — в три, ужин — в восемь вечера. И уж хотите вы того или нет, — мне придется называть вас попросту — Жоржем.

— Я буду только счастлив, мадам.

— В таком случае пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

По каменной лестнице они поднялись на второй этаж. От многолетней службы ступеньки стерлись посередине и имели вогнутую форму. Михаил подумал, что, возможно, когда-то их попирали сапоги королевского мушкетера, и тогда, наверное, по всему дому разносился воинственный звон огромных шпор. Несмотря на древность помещения, в нем не ощущалось затхлости. Напротив, воздух был напоен неуловимо приятным ароматом, напоминавшим запах какого-то драгоценного дерева — ливанского кедра или самшита.

Комната была небольшая, но веселая и уютная. Два прорезанных вплотную друг к другу окна — высоких и узких — выходили во дворик. Михаил отметил, что это удачно: любого посетителя пансионата он сможет увидеть прежде, чем тот войдет в дом.

Мебели было немного. Кровать, секретер, низкий столик, бельевой шкаф, два кресла, обитых розовым штофом под цвет обоев, несколько стульев. На полу перед кроватью — темный ковер. С потолка розовым бутоном свисал абажур.

— Много у вас теперь свободных комнат? — спросил Михаил.

— Одна. Она выходит на другую сторону. А эта разве вам не по душе?

— О, что вы, мадам! Прекрасная комната. Я бесконечно вам признателен.

Собственно, Донцова мало интересовали свободные комнаты. Ему хотелось знать, что находится по другую сторону дома, есть ли второй выход и, если есть, то куда он выводит. Но хозяйка об этом промолчала, а дальнейшие расспросы могли бы лишь встревожить ее, возбудить подозрения.

— Ну вот, Жорж, можете считать, что вы дома, — сказала Эмма Карловна, заботливо ощупав постель, кресла, смахнув воображаемую пыль с секретера. — Здесь вам будет хорошо. Правда, кое в чем мне придется ограничить вашу свободу.

— Я готов подчиниться, мадам.

— Не водите к себе девиц. — И хотя Михаил не возразил ни словом ни взглядом, Эмма Карловна выставила ладонь, будто защищаясь, и горячо проговорила: — Знаю, знаю, вы, верно, считаете меня ужасной ханжой. Но дело не в ханжестве. Репутация пансионата... вы понимаете? Это категория коммерческая, ею не шутят. Итак, оставляю вас. Умывальник, зеркало — здесь, за занавеской. Ко мне прошу запросто в любое время дня.

— Благодарю, мадам.

Оставшись один, Михаил опустился в кресло, устало откинулся на спинку.

Да, он чувствовал усталость, хотя, казалось бы, причины для нее и не существовало. Но причина была. Утомила его необходимость играть роль. Это еще не вошло в привычку и потому отнимало много сил.

Полулежа в кресле, он рассеянно изучал лепной потолок и подводил первые итоги. Пока дела его обстояли на редкость хорошо. Не прошло и трех часов его пребывания в Париже, а он успел сделаться «племянником» женщины, у которой «хорошие отношения с полицией», и обрел надежную крышу над головой. Да, без помощи Липецкого вряд ли устройство его призошло бы столь быстро и гладко.

Итак, первое, что необходимо сделать, — сообщить Липецкому шифрованным письмом о благополучном прибытии, о том, что паспорт Цвеклинского удалось вывести из игры. А уж Липецкий передаст в Москву.

Михаил встал, открыл секретер. На полках нашел несколько французских книг. В углу лежала стояка почтовой бумаги, тут же чернила, ручка.

Он придвинул к секретеру стул и начал составлять свое первое сообщение. Для непосвященных оно выглядело совершенно невинным письмом к варшавскому другу, в котором автор делился своими первыми впечатлениями о Париже.

В тот же день Михаил посетил банк и обменял двести долларов на франки.

6

Утром, едва забрезжил рассвет, Михаил отправился побродить по старинным улочкам. Собственно, целью его была улица Рамбюто. Следовало проверить, действительно ли в доме № 17 живет Отто Брандт.

Как и вчера, над Парижем сплошным серым пологом висели облака, порывами дул сырой ветер, временами накрапывал дождь. Народу на улицах в этот час было немного. Чаще всего навстречу попадались хозяйки или служанки с сумками — спешили на рынок. С искренним интересом Михаил рассматривал старые дома и испытывал волнение от мысли, что, возможно, в этих окнах отражались красные шапочки санкюлотов. Названия улиц — Монтертуль, Шеваль Бланс, Пуасоньер, Бурдоннэ — все были знакомы по романам Дюма. Гюго, Мопассана, Бальзака; в этих домах, на этих мостовых жили, боролись, терпели поражения и одерживали победы известные всему миру литературные герои. Он шагал по улицам, оставившим след в истории.

Да, старинные кварталы Парижа давали обильную пищу для ума и сердца, и единственное, чего недоставало Михаилу для того, чтобы эту пищу переварить, — права безоглядно располагать собой.

Обогнув Центральный рынок, он вскоре вышел на улицу Рамбюто. Брандта он знал в лицо — в Москве было время изучить его фотографию. Вскоре Михаил поймал себя на том, что пристально вглядывается в лица встречных мужчин. В задачу его входило непременно увидеть своего противника, если он действительно живет на улице Рамбюто. Не обязательно сегодня. Конечно, проще было бы справиться у консьержки дома № 17, но в таком случае непременно следовало бы подняться к Брандту или сделать вид, что поднялся, иначе праздное любопытство показалось бы странным. А единственное, что может оградить его от провала, — естественность поведения, умение не останавливать на себе чье бы то ни было внимание. Недаром Воронин не уставал повторять: «Человек не может не оставить следа, иначе ему пришлось бы превратиться в птицу. Поэтому разведчик должен думать не о том, чтобы не оставлять следов, а о том, чтобы они не отличались от тысяч других».

Было около девяти, когда Михаил поравнялся с домом № 17. Внешне он никак не проявил интереса к этому зданию, даже не взглянул в сторону подъезда. За домом могли вести наблюдение агенты Сюртэ Женераль*["19], а попадать в поле их зрения, пусть даже в качестве случайного прохожего, не диктовалось необходимостью.

На противоположной стороне улицы, наискосок от дома № 17, находилась небольшая продуктовая лавка. Михаил остановился перед витриной, на которой красовались связки колбас и окорока. Затем, как человек, который не нашел на витрине того, что искал, отвернулся от нее. Рукояткой трости сдвинул на затылок шляпу и рассеянно огляделся, прикидывая, в какую сторону теперь двинуться.

Михаил предположил, что если Брандт живет в Париже под видом коммерсанта, то как всякий деловой человек с утра обязан уезжать по делам. Скорее всего, между девятью и десятью часами. Ежедневно в одно и то же время — от немецкой пунктуальности никуда не денешься.

Но это время было Донцову неизвестно, а торчать столбом на улице, не привлекая к себе внимания, можно от силы две-три минуты. И поблизости как нарочно ни одного бистро́ или кафе.

Михаилу повезло. Только он собрался продолжить свою прогулку по улице Рамбюто, как из подъезда долга № 17 вышел высокий, плотный, румяный человек в черном пальто и котелке. Михаил узнал Брандта. Остановившись на краю тротуара, немец взглянул направо, налево, в нетерпении покрутил перчаткой. Михаил тотчас отвернулся и зашагал в противоположную сторону. Совершенно незачем маячить на виду у человека, несомненно обладающего профессиональной памятью на лица.

Мимо проехал черный «форд», Михаил слышал, как он затормозил у края тротуара. Хлопнула дверца и донесся удаляющийся рокот мотора. Михаил взглянул на часы — ровно девять.

Теперь он не читал названия улиц и не любовался старинными зданиями. Мысли его целиком были поглощены делом, ради которого он здесь находился. Итак, автор анонимного письма не солгал — Брандт в Париже. Впрочем, в том, что германская разведка именно здесь решила подобрать агентуру для засылки в Советский Союз, не было ничего необычного. Париж — центр белой эмиграции. Удивительно другое: почему ни он, ни Воронин, ни руководители иностранного отдела не предусмотрели такой возможности? Ведь еще год назад, сразу после прихода Гитлера к власти, поступили сообщения о начавшемся расслоении в среде белоэмигрантов. Четко определились две группы. Одни смирились с существованием Советов, более того — успехи новой России льстили их национальному самосознанию и в поддержке потерянной, но по-прежнему милой Родины против «немчуры» они видели свой патриотический долг. Другие, оставшиеся верными «белой идее», открыто встали на сторону фашизма именно потому, что его острие было направлено против Советов и, стало быть, надежда на восстановление «национальной России» получила реальное основание. Эти отщепенцы горели злобной ненавистью ко всему советскому, и германской разведке, очевидно, не требовалось больших усилий, чтобы заставить их служить себе.

Так почему же мы не предусмотрели? А возможно и предусмотрели и предпринимали необходимые усилия, но безуспешно? Вернее всего, так оно и есть. Германская разведка — сильный противник, его на кривой не объедешь.

Но сейчас все эти соображения бесполезны. Брандт вербует в Париже эмигрантскую молодежь для агентурной работы в Советском Союзе. Задача: обезвредить потенциальных шпионов. В первую очередь для этого нужно либо проникнуть любым способом в вербовочную кухню Брандта, получить списки, а еще лучше — и фотографии будущих шпионов, либо склонить на свою сторону одного или нескольких завербованных, то есть приобрести своих людей среди вражеской агентуры.

Тот факт, что борьбу с Брандтом предстояло вести на нейтральной почве, в большей степени облегчало для Михаила его задачу. Здесь немецкий разведчик не имел защиты специалистов сыска из гестапо. Ему приходилось полагаться только на собственную изворотливость.

Конечно, у него есть помощники, но вряд ли их много. К тому же Михаил находился в более выгодном положении, потому что знал о деятельности Брандта, а тот о нем не знал.

Однако нейтральная почва Франции имела и свои неудобства. Работай Донцов в Германии, перед ним всегда стоял бы один противник — фашизм. Пусть сильный, пусть жестокий, во один. Здесь приходилось держать три фронта. Направляя удар против Брандта, все время надлежало иметь в виду белую эмиграцию и французскую контрразведку. Неосторожный шаг, небрежность, ошибка, не имеющие никакого отношения к борьбе против Брандта, могли окончиться провалом, срывом задания.

Наконец он — беспаспортный иностранец — мог попасть в руки французской полиции и мог быть выдворен из Франции. Полицейским и в голову бы не пришло, что в их руках побывал советский разведчик и что своими действиями они помогли немцам. Таковы причуды тайной войны. Вести ее предстояло в кромешной тьме, на ощупь. И все же Михаил пока «видел» лучше своих противников, и это преимущество собирался использовать.

Неподалеку от арки Сен-Дени он вышел на одноименный бульвар. По широкой улице гулял ветер. Он швырял в лицо капли влаги, раскачивал черные голые ветки каштанов, рябил лужи на асфальте, а в душе Михаила возбуждал чувство бодрости. Наверное потому, что ничем. не отличался от московского осеннего ветра. И точно так же, как в Москве, прохожие низко наклоняли головы, прятали от ветра лица. И только женщинам Парижа погода, казалось, не доставляла огорчения. Напротив, она давала повод показать яркие зонтики и кокетливо перетянутые в талии плащи.

Слева, подернутые серой хмарью, громоздились уступами вверх кварталы Монмартра. Один над другим нависали слепые брандмауэры. В этой картине было много общего с приморской частью Баку. Михаил преодолел соблазн подняться на знаменитую «гору мучеников» и свернул на магистраль Сен-Дени. Не доходя до улицы Мазэт, он углубился в соседнюю, параллельную ей улочку. Он хотел узнать, что находится по другую сторону пансионата мадам Зингер и возможно ли в случае необходимости покинуть его, минуя улицу Мазэт. Сейчас ему ничего не грозило, но заранее наметить возможный путь отступления его побуждала не излишняя мнительность. Он лишь выполнял непременную обязанность, обусловленную профессией.

Поравнявшись, по его расчетам, со зданием пансионата, Михаил заглянул в ближайший дворик, отделенный от улицы решеткой. Но проходов из дворика в глубь квартала не было. Тогда он решил исследовать подряд все дворы, все щели между домами. Так он и поступил. Парижанин мог бы принять его за любителя, который интересуется архитектурными деталями старинных домов. В одном месте над крышами он увидел верхушку черной башни, замеченной им вчера позади здания пансионата. Но подхода к башне найти не удалось. Решив отложить поиски до другого раза, Михаил вернулся на улицу Сен-Дени. На углу сидела вчерашняя старушка, продавала хризантемы. Михаил подошел, на правах старого знакомого поздоровался, вежливо приподняв шляпу, и попросил сделать ему букет на десять франков. При этом заметил, что обожает хризантемы и что хорошие хризантемы, такие, например, какие он видит в корзине мадам, — теперь большая редкость. Старушка на любезность ответила любезностью. Мсье, по видимому, голландец, потому что никто лучше голландцев не понимает толк в цветах. Может быть, мсье сам занимается разведением цветов? Михаил объяснил, что его профессия, пожалуй, близка к цветоводству. Он поглощен изучением старины, и мадам, разумеется, согласится, что какой-нибудь портал XVI века выглядит на древе истории не менее прекрасным цветком, чем хризантема в этом букете. Мысль, выраженная в столь изящной форме, совершенно покорила старушку, и она заверила, что мсье правильно поступил, выбрав для своих изысканий этот квартал — здесь чрезвычайно много старинных построек. В ответ Михаил выразил сожаление, что не может добраться до черной башни, которую он заметил в глубине квартала, а ведь ей, пожалуй, не менее пятисот лет. Старушка так и вскинулась, горя желанием помочь своему собеседнику.

— Да ведь вы, мсье, стоите на дорожке, которая выведет вас прямиком к вашей башне.

— Простите, мадам, я не совсем понимаю.

— Взгляните-ка туда. Видите в конце этого дома нишу? Там лестница. Спуститесь по ней, пройдите подвалом, выберитесь наверх, сверните налево и идите себе вдоль стены. Внизу-то дверь, по пусть это вас не смущает, она не запирается.

Михаил поблагодарил старушку, вручил ей пятнадцать франков и направился к нише. Действительно, вниз сбегала лестница, за ней была дверь. По Сен-Дени потоком мчались машины, а в двух шагах начинался какой-то средневековый подземный ход.

Михаил спустился по ступенькам, толкнул дверь. Впереди было черно. Как слепой, ощупывая тростью каменные плиты пола, двинулся вперед. Весело подумал: «Теперь понятно, откуда Эжен Сю черпал материал для своих «Парижских тайн». Вскоре он ступил на лестницу, поднимавшуюся вверх, и через минуту очутился на дне глубокого каменного колодца. В колодец смотрели несколько окон; по-видимому, они принадлежали подсобным помещениям: их давно никто не протирал, и они напоминали глаза, затянутые бельмом. Не предупреди его старушка цветочница, он бы не догадался, что слева есть выход из мешка — узкая щель между двумя брандмауэрами. Щель эта вывела его в другой каменный мешок. Справа наискосок тянулась высокая кирпичная ограда. В течение нескольких минут Михаил шел по коридору, образованному оградой и задними стенами домов, чьи фасады, по-видимому, смотрели в проходные дворы со стороны улицы Мазэт. Коридор то сужался так, что приходилось пролезать боком, то расширялся. Ограда кончилась. Опять, будто звенья цепи, каменные мешки чередовались с ущельями. Под ногами валялись ржавые консервные банки, обрывки бумаги и какая-то ветошь. Внезапно впереди возникла черная башня. Ее квадратная масса закупоривала коридор — путь был закрыт. Но Михаилу дальше идти не понадобилось. Слева, за кирпичной стеной, открылись знакомые забранные решетчатым переплетом окна пансионата. Стена поднималась метра на три, из-за нее Михаил видел только верхний этаж. Внизу, у подножия, кучками лежал щебень, цветом напоминавший сырое мясо. Поверху кое-где топорщились корявые карликовые деревца. Во многих местах от ветхости гребень стены обвалился, и до него можно было достать рукою. Требовалось не больше минуты для того, чтобы узнать, наконец, имеет ли здание пансионата выход в эту сторону. С помощью трости Михаил мог бы легко преодолеть стену. Но выполнение этого замысла пришлось отложить до наступления темноты. Сейчас его могли увидеть из окон. Он узнал главное: из пансионата можно выбраться прямиком на улицу Сен-Дени. Вряд ли мадам Зингер догадывалась об этом. Да и к чему ей? Что же касается черного хода, то он наверняка есть или был. Иначе, учитывая дороговизну земельных участков, нельзя объяснить существование бесполезного, довольно широкого пространства между домом и кирпичной стеною.

Около двенадцати Михаил вернулся в пансионат и, сняв шляпу, постучался к мадам Зингер.

— Считаю своей обязанностью сделать вам выговор, мсье Жорж, — с притворной строгостью сказала Эмма Карловна, впуская постояльца в комнату. — Исчезли спозаранку, без завтрака — куда это годится?

— Целиком принимаю ваш упрек, милая тетушка, — с улыбкой сказал Михаил. — Взамен возьмите эти хризантемы.

— О, я не против такого выгодного обмена. Вы на редкость любезный племянник. Завтракали где-нибудь?

— Нет, я бродил по старинным улицам, осматривал «Чрево Парижа» и так увлекся...

— ...Что забыли о собственном чреве. Я скажу Розе, она принесет завтрак к вам в комнату.

— Не стоит затруднять служанку, мадам. Я думаю, она набегалась за утро...

— Да вы альтруист — это приятно. В таком случае ступайте на кухню — кусок мяса и чашка кофе для вас всегда найдутся. Розу я предупредила. А кухню вы найдете внизу, в конце коридора, налево.

— Благодарю, мадам.

Можно было подумать, что хозяйка читала мысли Михаила — ведь именно на кухню ему и не терпелось попасть.

В полутемном помещении, до половины занятом обширной плитой, хлопотала Роза — женщина лет тридцати, с поблекшим лицом. Она пригласила «мсье Жоржа» к столу, подала кусок холодной телятины, хлеб и чашку кофе. Михаил сразу заметил рядом с плитою неплотно прикрытую дверь. Единственное окно упиралось в стену какого-то дома и потому почти не давало света. Оно было забрано железными прутьями — верно, от воров.

Роза оказалась не очень словоохотливой, и все же Михаил узнал, что она с мужем живет в каморке напротив кухни, что муж работает на Центральном рынке и что мадам к ним очень добра.

— Здесь у вас мрачно, как в чистилище, — сказал Михаил, допивая кофе. — А эта дверь, конечно, ведет в ад?

— Нет, мсье, — слабо улыбнулась Роза, — так далеко вы через нее не уйдете. Там всего лишь кладовая, а в ней уголь для плиты.

— А я-то подумал, что это черный ход.

— Он здесь был, мсье. Говорят, когда-то позади дома зеленел сад. А дом принадлежал любовнице какого-то графа или герцога...

— Который и проникал через эту дверь, не так ли?

— Ошибаетесь, мсье, — живо возразила Роза, — Тот аристократ проникал через главный подъезд. А этой дверью пользовались шалопаи помельче.

— Куда же делась наружная дверь?

— Дверь на своем месте, только заперта. Да так давно, что теперь и ключа к ней не подобрать.

— Очень интересная история. Не исключено, что в этой кухне звенели шпаги соперников. Как вы полагаете, Роза?

— Насчет шпаг не знаю, а историй вам здесь расскажут сколько хотите о каждом старинном особняке.

Донцов поблагодарил Розу и ушел к себе. Отпала нужда во вторичном путешествии по каменным трущобам — он узнал все, что ему требовалось.

Вечером, часов около одиннадцати, он заглянул в кухню — там было темно и пусто. Он достал с полки бутылку с остатками прованского масла, которую приметил еще днем, и, стараясь не скрипнуть ни дверью ни половицей, вышел в кладовую. Перебрался через кучу угля — вытянутая рука уперлась в дверь. Нащупал замочную скважину, полил в нее масла. Немного подождав, достал из кармана изогнутый гвоздь, и вскоре рука почувствовала, как мягко подалась щеколда замка. Михаил несильно нажал на дверь; послышался скрип. Дверь оказалась забитой, но гвозди, видимо, проржавели и готовы были поломаться, стоило только приналечь. Пока этого не требовалось — внешне дверь должна выглядеть так, будто к ней не прикасались.

Поставив на место бутылку, Михаил выскользнул из кухни и вернулся к себе.

7

«Искать подступы к Брандту» — с такой мыслью проснулся Донцов на следующее утро. Единственным человеком, который мог бы указать способ проникновения в это шпионское гнездо, был автор анонимного письма. Но прежде следовало его найти. Вернее, найти девушку, что назвалась Кармен. Итак, улица Суффло...

Позавтракав в пансионате — столовая примыкала к кухне, Михаил отправился «поглазеть на Латинский квартал», как он объяснил мадам Зингер. На метро доехал до Люксембургского сада и вышел на бульвар Сен-Мишель. Здесь ему открылся другой, современный Париж — город шумных, широких, прямых магистралей, сверкающих зеркальными витринами магазинов, кафе и ресторанов. Улицу Суффло он узнал сразу — в конце ее вздымалась серая, увенчанная куполом громада Пантеона.

Михаил решил обойти все кафе. У автора письма могло быть свое излюбленное заведение, где его хорошо знали. Но если знали его, то знали и девушку по прозвищу Кармен. Потому что доверить доставку письма Журавлеву он мог только близкому человеку — сестре, жене, дочери.

Улица Суффло имела в длину около четырехсот метров. Михаил прошел до Пантеона и по обеим сторонам насчитал десяток кафе. Недаром говорят: в Париже столько кафе, сколько углов. Кроме того, целая вереница кафе и бистро имелась на улице Сен-Жак, которая пересекала улицу Суффло неподалеку от Пантеона. Неизвестный автор письма вполне мог посещать одно из них. Так же как и любое ближайшее кафе на бульваре Сен-Мишель. Это намного расширяло круг поисков. Можно было пасть духом, но Михаила поддерживала надежда на счастливый случай. Ведь Брандта удалось обнаружить с первой же попытки. Наверняка и в поисках автора письма ему будет сопутствовать удача. Однако в глубине души он сознавал, что шансы на счастливый случай ничтожны и его надежды — всего лишь средство взбодрить себя.

Поравнявшись с домом № 5, он невольно замедлил шаг и взглянул на пятый этаж. Где-то там обитал Журавлев; сейчас он, вероятно, находился на службе. Впрочем, и до этого Михаилу не должно быть дела. Он не имел права вступать в контакт ни с Журавлевым, ни с любым другим официальным представителем СССР во Франции.

Целый час просидел он в кафе на углу бульвара Сен-Мишель. За это время успел от корки до корки прочитать свежий номер «Фигаро» и выпить бокал красного. Он вскидывал глаза на каждого нового посетителя и каждый раз мысленно повторял словесный портрет девушки, которую предстояло найти: античный нос, широкие скулы, овал лица, спрямленный от скул к подбородку, чистая матовой белизны кожа, пунцовые губы, темные большие глаза. Судя по описанию, она обладала яркой, броской красотой, и Михаил был убежден, что узнал бы ее при встрече. Прежде чем покинуть кафе, Михаил подошел к стойке и, взглянув на часы, обратился к буфетчику:

— Я тут назначил свидание одному господину, но не могу больше ждать. Так вот, если он спросит обо мне...

— Простите, мсье, кто он? Возможно, я знаю...

Михаил в задумчивости потер ладонью лоб и удивленно уставился на буфетчика:

— Странно, фамилия вылетела из головы.

— Случается, мсье. Вчера, верно, вы с ним хватили лишнего?

— Ваша правда. Он, по-моему, частенько здесь бывает. У него есть родственница — девушка по прозвищу Кармен.

— Не припоминаю, мсье.

— Прошу прощенья.

Михаил положил на стойку деньги и вышел. Буфетчик проводил его взглядом, в котором читалось: «Каких только чудаков не повстречаешь в Париже».

Михаил пересек улицу Суффло и зашел в следующее кафе. Здесь он прочитал номер «Тан» и поговорил с одним из посетителей, пожилым красноносым господином. Этот добряк хотя и не располагал никакими сведениями о девушке по имени Кармен, однако посоветовал собеседнику обратиться в полицейский участок.

— Уж там-то наверняка знают вашу Кармен, — добавил он и весело подмигнул, дав понять, что он стреляный воробей и его на мякине не проведешь.

«Кажется, он принимает меня за агента полиции нравов», — смекнул Михаил и быстро закруглил беседу.

В третьем кафе он застал большую компанию студентов — рядом была Сорбонна. Молодые люди выпивали «в укор святой Женевьеве, которая неизвестно за что лишила Париж солнца и вторую неделю вымачивает его, как соленую треску». Они громко острили на счет галантных похождений какого-то своего преподавателя, именуемого Vierge. Наверное, это было прозвище, потому что по-русски означало «Девственник». Половины того, что они говорили, Михаил не понимал — речь их изобиловала жаргонными словечками, а необычные обороты придавали фразам совершенно не тот смысл, какой эти фразы имели бы в литературном французском языке. Студентов тут все знали, называли по именам, они также знали всех, переходили от столика к столику, шутили, хохотали, как у себя дома. Наступало обеденное время, и народу в кафе набилось много. Воспользовавшись шумом, Михаил рассказал о Кармен своему соседу по столу — парню в светлом плаще с большой лохматой головой. Тот отпил из стакана и сочувственно вздохнул:

— Увы, Кармен погибла от руки ревнивца Хозе. Другой я не знаю. Потому что, видите ли, я не верю в переселение душ...

Когда Михаил вышел из кафе, было два часа. «Нет, так дело не пойдет, — думал он, шагая к метро. — Можно спиться с круга по этим кафе, а дело ни на йоту не сдвинется с места. Легче встретить Кармен, просто фланируя по улице. Выходит же она из дому. А уж если заглянул в кафе — нечего заказывать вино, достаточно какого-нибудь морса».

Он чувствовал усталость, как после целого дня напряженной работы. К вечеру разболелась голова. Михаил изо всех сил крепился, твердил себе, что это чепуха, недомогание от усталости, а возможно, и от выпитого днем вина. Все же он спустился к Эмме Карловне и спросил, нет ли у нее аспирину.

— Вы слишком жадно набросились на Париж, — сказала мадам Зингер. — В такую погоду это не проходит безнаказанно. Вот вам таблетки, отправляйтесь к себе и дождитесь меня.

Она пришла через полчаса с миниатюрным электрочайником и баночкой меда.

— Итак, дорогой племянник, извольте повиноваться, — с некоторой торжественностью сказала она. — К утру я вас поставлю на ноги, но с одним условием: весь завтрашний день вы посвятите чтению Вольтера. Разумеется, в постели. Томик у вас в секретере. Надеюсь, «Кандид» поможет вам избавиться от излишней самоуверенности. Читали?

— Да, мадам.

— Перечитайте, это полезно.

«Она разговаривает со мною, как с юным баловнем», — усмехнулся про себя Михаил, однако заботы хозяйки, ее менторский тон были приятны.

Когда он напился чаю с медом, Эмма Карловна укрыла его двумя одеялами и предупредила, чтобы он не запирал комнату, — она еще заглянет к нему ночью. Едва она вышла, Михаил встал и повернул в двери ключ. Во сне он мог заговорить по-русски, и если это случится в присутствии мадам Зингер, для нее не составит труда догадаться, кто он на самом деле.

Заболеть всерьез сейчас было бы чудовищно глупо. Поэтому Михаил беспрекословно выполнил все предписания Эммы Карловны. Следующий день — это было воскресенье — он провел в постели, с удовольствием перечитал «Кандида». Но куда больший интерес, чем необыкновенные приключения простодушного воспитанника Панглоса, у Михаила вызвали замечания, сделанные карандашом на полях... по-русски. Угловатый падающий почерк не принадлежал Эмме Карловне. Михаил видел написанные ею счета — буквы она выводила округло, с завитушками. Да и содержание замечаний свидетельствовало о мужской руке.

Фразу Кандида «Я лучший человек в свете и вот уже убил троих; из этих троих — двое священники» — неизвестный читатель оценил следующим образом: «Молодец Вольтер — самую суть постиг, собака».

На последней же странице, там, где Кандид и его друзья, уразумев смысл жизни — «надо возделывать свой сад», — образовали для этого нечто вроде коммуны, комментатор раздраженно бросил: «Хоть ты и Вольтер, а дурак!»

— Кто-то читал Кандида до меня, и очень внимательно, — показав заметки на полях, сказал Михаил, когда Эмма Карловна навестила его после обеда. — Кажется, это буквы кириллицы?

— Конечно. Ведь месяца за два до вас здесь жила чета русских — супруги Сенцовы. Он — бывший подпоручик, его жена — урожденная баронесса... право, забыла фамилию. Им грозила высылка за нелегальное содержание игорного дома. Занятие не для порядочных людей, но ведь надо чем-то жить, и тут уж, согласитесь, выбирать не приходится.

Все это Эмма Карловна выпалила с непринужденностью, которую дает глубокое сознание собственной правоты. Она, по-видимому, ни на секунду не сомневалась, что приютить содержателей игорного дома — деяние ничуть не менее похвальное, чем оказать покровительство бездомному ребенку.

— Сенцовы прожили у меня три недели, — продолжала мадам Зингер. — Потом им достали новые паспорта, и они уехали куда-то на юг. А старые паспорта и сейчас валяются у меня в шкатулке.

«Ого, да у нее, никак, целый склад старых паспортов», — подумал Михаил, тотчас вспомнив шкатулку палисандрового дерева, что стояла на подоконнике. Сказал:

— Надеюсь, Сенцовы вам хорошо заплатили?

Эмма Карловна горько усмехнулась:

— И это говорите вы, Жорж! Разве я взяла с вас хотя бы на сантим больше, чем со всех прочих постояльцев? Нет, наживаться на несчастье ближних не в моих правилах.

«Да бросьте вы болтать о ближних! — хотелось заорать Михаилу. — Несчастье мужа и жены Сенцовых — это счастье и спокойствие многих сотен людей».

Но сказал другое:

— Простите, мадам, я сболтнул глупость. Ваше доброе отношение я ощущаю ежечасно и, поверьте, ценю его более всего на свете.

— Полно, полно, Жорж, — порозовев or удовольствия, замахала руками Эмма Карловна, — стоит ли об этом?.. Ведь вы друг Липецкого.

— Разумеется, мадам... Кстати, я все беспокоюсь насчет паспорта. Из ваших слов я понял, что достать его не так уж трудно...

— И напрасно беспокоитесь. Я думаю, через месяц все устроится наилучшим образом. — Она таинственно улыбнулась. — Ах, ладно! — и, сопроводив это восклицание знакомым залихватским жестом, сказала: — Не буду от вас скрывать — ведь вы в одинаковом положении, — в пансионате уже неделю живет один из моих соотечественников-эмигрантов, Алексей Федорович Малютин. Вместе с этим несчастным, возможно чуть позднее, и вы получите свой паспорт.

— Благодарю. Но почему Малютина вы называете несчастным? Его кто-нибудь обидел?

— Жорж, вы с луны свалились! Как же еще прикажете называть человека, которого преследует полиция?

— За что?

— Право, не знаю. Какая-то мелочь... Здесь ведь эмигрантам каждое лыко вставляют в строку. Впрочем, мне звонил мсье Лаврухин и заверил, что Малютин весьма порядочный человек.

Михаил почувствовал звон в ушах, кровь бурно отлила от головы. Ничтожная воздушная волна, донесшая до его слуха знакомую фамилию, ударила, словно тяжелый булыжник. На секунду показалось, что теряет сознание.

— Что с вами? — мадам Зингер приподнялась в кресле. — Вам дурно?

— Нет, нет, ничего. — Голос изменил ему, и он поторопился откашляться. — Что-то кольнуло, кажется, я неловко повернулся.

Он лег на спину, погладил щеку, улыбнулся.

— Продолжайте, мадам... Вы говорили о мсье Лаврухине. Это ваш знакомый?

— Не совсем. То есть, разумеется, знакомый, но виделась я с ним всего раза два. Это очень достойный человек, со средствами. Так же, как и я, он помогает попавшим в беду соотечественникам. Но сейчас у него мало возможностей. Мсье Лаврухин вот-вот должен получить французское гражданство. Само собою разумеется, навлечь на себя подозрение полиции в каких-то противозаконных действиях значило бы навсегда зачеркнуть надежду на получение гражданства. Он осторожен, и его можно понять.

— Несомненно, мадам. Оттого-то, по-видимому, своих знакомых, не поладивших с полицией, он направляет к вам. Ведь и Сенцовы его протеже, не так ли?

— А что же делать? Если мы, русские, не будем помогать друг другу, то кто же еще нам поможет на чужбине? О, кажется, я совсем утомила вас своей болтовней, — спохватилась Эмма Карловна и, пообещав вечером опять напоить его чаем с медом, ушла.

Михаил больше не мог заставить себя лежать. Встал, долго расхаживал по комнате, обдумывая нежданную новость. Лаврухин в Париже... Собственно, в самом факте не было ничего необычного. Но в течение четырнадцати лет фамилия Лаврухина ни разу не встречалась Михаилу, и естественно было предположить, что их пути больше никогда не пересекутся. И если, отправляясь в Париж, он не учел такой возможности, то лишь потому, что она просто не пришла ему в голову. Да если бы и пришла, показалась бы абсурдной.

И вот — Лаврухин. И в памяти мгновенно возник далекий апрельский вечер, лавка Мешади Аббаса, полные веселого бешенства глаза Поля, опиумокурильня и человек в нижней рубашке, взлетевший по лестнице к форточке в потолке.

Да полно, о том ли Лаврухине говорила Эмма Карловна? Об Александре ли Милиевиче? О Лаврухине ли, который прихрамывал... не помню уж на какую ногу? Расспросить об этом мадам Зингер невозможно. Потому что интерес поляка Лентовича к совершенно незнакомому ему эмигранту Лаврухину выглядел бы странным.

Михаил опустился в кресло. Спокойно, спокойно... Нечего бегать по комнате, ты не в клетке. Прежде всего надо хладнокровно разобраться во всем. Ну, Лаврухин... Ну, пусть тот самый, Александр Милиевич, бывший деникинец-контрразведчик... Ну и что же? С какой стати это должно тебя беспокоить? Ну, живет в Париже... В Париже десятки тысяч белоэмигрантов. Тебя же интересует лишь небольшая группа, связанная с Брандтом. А она, конечно, небольшая, иначе вербовку трудно сохранить в тайне. Или ты подозреваешь Лаврухина в связи с Брандтом? Чепуха. Александру Милиевичу за сорок, а Брандту нужны люди молодые, сильные. И потом, если подозревать в связи с ним Лаврухина, то с тем же успехом можно подозревать и каждого из десятков тысяч белоэмигрантов.

Нет, встревожило тебя другое. В твоей тревоге есть примесь личного отношения к Лаврухину. Когда-то он ушел от тебя невредимым, убил Поля Велуа и не поплатился за это. Вот почему тебе кажется, что ваши пути непременно сойдутся. Элементарная психологическая иллюзия. На самом же деле Лаврухин для тебя не опасен. Из всего, что ты узнал от мадам Зингер, напрашивается вывод: Лаврухин занимается темной коммерцией, не больше. По всей вероятности, он находится в стадии «первоначального накопления» и потому не брезгует противозаконными средствами. И в истории с игорным домом супруги Сенцовы, конечно, лишь подставные лица. Благодаря им будущий гражданин Франции остался чист перед лицом закона. Подставным лицом в какой-нибудь афере является и Малютин.

Пользуясь альтруистической натурой Эммы Карловны, ее связями с полицией, а также некоторой инфантильностью, Александр Милиевич спасает от преследований закона своих помощников и тем самым в первую очередь себя. Словом, коммерция с примесью уголовщины — вот сфера деятельности нынешнего Лаврухина. И глупо шарахаться от опасности, которой не существует. Даже если Лаврухин нос к носу столкнется с тобой на улице, то вряд ли узнает тебя.

Сейчас ты не должен распылять силы, отвлекаться от главного — поисков автора письма. Да и потом — тоже. Зачем тебе Лаврухин? Чтобы мстить за Поля? Но ты на работе, ты не принадлежишь себе, твоя задача — выполнить задание и вернуться. Самое наилучшее в твоем положении — выкинуть Лаврухина из головы.

Приняв такое решение, Михаил забрался в постель и снова раскрыл томик Вольтера, и хотя мысль о Лаврухине поминутно возвращалась и в глубине души поселился холодный комочек тревоги, он заставил себя читать и следить за развитием действия повести «Задиг или Судьба».

А закончив чтение, подумал: «Судьба — это цепочка из причин и следствий, стройность которой время от времени нарушают случайности. Но если звенья твоей цепочки крепко подогнаны друг к другу, никаким случайностям не нарушить их целостность». Мысль понравилась, хотя в ней было больше самонадеянности, чем истинности.

Вечером, за чаепитием, Михаил попытался выудить от Эммы Карловны некоторые дополнительные сведения о Лаврухине. Начал он с вопроса о своем трудоустройстве. Мадам упоминала днем о каком-то своем соотечественнике, человеке состоятельном... Возможно, ему нужен шофер или счетовод? Если мадам не затруднит, она могла бы... Она оправится, когда он сам позвонит? Но почему? Ах, не знает его адреса и телефона? Ну, конечно, конечно, ведь ей это ни к чему...

Михаил подумал, что в официальных учреждениях Лаврухин, возможно, известен под другой фамилией. Опасаясь полиции, он не сообщил ее мадам Зингер, так же как место жительство и телефон. Предусмотрительность, достойная старого контрразведчика.

Все это было занятно, однако не имело отношения к делу.

В понедельник он почувствовал себя окончательно выздоровевшим и отправился на улицу Суффло.

8

Три недели прожил Донцов в Париже, но поиски автора письма не продвинулись ни на шаг. В течение нескольких дней он обивал пороги кафе и бистро. Ни буфетчики, ни завсегдатаи не могли припомнить, чтобы когда-нибудь слышали о девушке по прозвищу Кармен, да к тому же еще обитающей на улице Суффло. «Нет, мсье, таких пташек лучше поискать на Монмартре либо на площади Пигаль. Что касается этого квартала, то все здешние женщины носят христианские имена».

Тогда Михаил решил попросту бродить но улице из конца в конец. Один день — с утра и до обеда, другой — с обеда и до наступления темноты. К Пантеону — по одной стороне, к бульвару Сен-Мишель — по другой. Улица Суффло была довольно людной, и вряд ли его длительные прогулки могли привлечь к нему чье-то внимание. Зато таинственная Кармен однажды непременно повстречается. А уж узнать-то он ее за версту узнает.

Повстречал он, однако, не Кармен, а человека, который стоял у истоков всей этой истории. Однажды вечером он увидел шагающего навстречу Журавлева. Михаил знал его по фотографии. Скуластый румяный парень с широким лбом, прямым носом и чуть раздвоенным подбородком. Открытое, чисто русское лицо.

На вид — ровесник Михаила, хотя черный котелок делал его старше. Инженер, коммунист. Единомышленник.

Журавлев прошел мимо. А в душе Михаила вдруг поднялось тоскливое чувство. Впервые после той метельной ночи на советско-польской границе он ощутил огромное расстояние, отделяющее его от Родины, осознал собственное одиночество и незащищенность. Против него здесь было все, за него только он сам. Себя он мог бы сравнить с одиноким путником, который продирается сквозь джунгли, населенные кровожадными хищниками. Пожалуй, сейчас он отдал бы полжизни за то, чтобы очутиться в Москве, где-нибудь на Маросейке или в Старосадском переулке. С каким наслаждением спросил бы он на русском языке у первого же встречного... ну, например, который час. Поболтал бы с Верой... Господи, да что Вера! Даже соседа Глеба Яковлевича за любую рассказанную им уголовную историю он расцеловал бы, как отца родного. Друзья, знакомые, просто прохожие, даже улицы, дома, деревья, луга, реки — все, что осталось по ту сторону границы, излучало тепло. Еще недавно он дышал им, он купался в нем, но оценил лишь сейчас, когда лишился его. Когда увидел себя в холодной каменной пустыне. Когда вынужден был с равнодушным видом пройти мимо единственного соотечественника и единомышленника, известного ему в этой пустыне. Тоска по Родине... Об этом недуге он знал только понаслышке. Он не мог представить его себе, как здоровый человек не представляет боли. Отправляясь за границу, он ни на миг не задумался над тем, что, возможно, придется испытать эту тяжелую тоску.

И вот она навалилась на него внезапно, смяла неподготовленную волю, сковала энергию и обесцветила краски окружающего мира.

Ему опротивело хождение по улице, и он вернулся в пансионат. Заперся в своей комнате и, не зажигая света, лег в постель. Утром проснулся бодрым, свежим, готовым к действию, и только где-то глубоко внутри угнездилась крошечная заноза.

Терпение Михаила достигло предела. Надежда на счастливую случайность, которая помогла бы найти автора письма, растаяла. Три недели поисков ни на шаг не приблизили к цели. Что еще осталось? Обойти все квартиры по улице Суффло? «Простите, мадам, я бы хотел видеть мадемуазель Кармен». — «Кармен? Вы ошиблись, мсье...»

Утром того декабрьского дня — на улице моросил холодный дождь — он зашел в кафе рядом с домом № 5 и с чашкой кофе присел за столик. Рассеянно полистал номер «Фигаро». Новости совершенно не интересовали его.

Вдруг пришло в голову, что до сих пор он делал совершенно не то, что нужно. Недаром же в конце своего письма анонимный автор обронил фразу: «Сообразительный человек, полагаю, сумеет меня найти». Что автор имел в виду? Уж, конечно, не расспросы завсегдатаев кафе и не прогулки по улице. Для этого большой сообразительности не требуется. Но тогда что же?

В кафе вошел высокий сутулый мужчина лет пятидесяти. На нем был синий плащ, форменная фуражка и большая кожаная сумка через плечо.

— Доброе утро, Дюпле, — обратился он к хозяину, который за стойкой что-то сосредоточенно переливал из бутылки в бутылку. — Скоро починишь свою шарманку? — Вошедший кивком указал на запыленный музыкальный ящик. — Ну, ну, меня ты можешь не уверять, будто терпишь от посетителей одни убытки.

Дюпле только улыбнулся в ответ. Потирая руки, посетитель приблизился к стойке.

— Сделай-ка чашечку кофе погорячее. Хочу припугнуть свой ревматизм.

— Тогда уж разорись и на перно, — посоветовал хозяин.

— Что ж, от рюмочки не откажусь.

«Почтальон, — подумал Михаил. — Не сладко ему в такую погоду ходить по лестницам. Вот и мне придется так же...»

Чашка с кофе повисла в воздухе на полпути. Мысль проскользнула, как легкое дуновение, и он подобно охотнику, который уловил шорох в кустах, затаил дыхание. Ну да, разумеется. Почтальон — вот кто ему нужен. Незачем, навлекая па себя подозрение, слоняться по квартирам. Ведь именно этим много лет занимается пожилой почтальон, что ожидает теперь у стойки. Кто еще как не он должен знать всех обитателей улицы?

Почтальон принял от хозяина чашку и направился к столику у окна, за которым сидел Донцов.

— Извините, мсье, не помешаю? Не хочу изменять привычке — я всегда сижу здесь.

— Пожалуйста, мне будет очень приятно.

Михаил привстал и отодвинул соседний стул. Такая предупредительность вызвала у почтальона улыбку.

— Вы, верно, не парижанин, мсье. От наших любезностей не дождешься.

— Вы правы, я недавно в Париже, — словоохотливо подтвердил Михаил. — Хотел разыскать знакомого — не видел его десять лет, но это оказалось пустой затеей.

— Отчего же?

— Забыл и фамилию его и адрес. Знаю только, что живет на улице Суффло и есть у него... по-моему, дочка по прозвищу Кармен...

— Ну так вам, мсье, повезло, — улыбчиво жмуря глаза, сказал почтальон. — Правда, вашего знакомого — Эмиля Шамбижа — вы вряд ли сумеете повидать, но ведь вас, думаю, больше интересует Лора, его дочка.

— Кармен?

— Ну да, так он называл ее в веселые минуты. «Как все просто! Эмиль Шамбиж... Лора... Почему же я раньше не додумался порасспросить почтальона? Почти три недели, как дурак, слонялся по кафе и по улице, напрасно терял время. Должно быть, автор письма рассчитывал на более сообразительного человека...»

Досадуя на себя, Михаил забывал, что все простые задачи становятся простыми лишь после того, как решены.

— Шамбиж снимали квартиру в доме № 13, это недалеко, во дворе, — продолжал почтальон. — Но теперь их там нет.

— ?

— Мсье Шамбиж переселился в лучший мир. Бедняга подвернулся под руку негодяю апашу во время облавы в Ла Шапель. Он был неплохой человек и к тому же имел дар ясновидца.

— Ясновидца?

— Ну да. Однажды он сказал: «Помяните мое слово, Жуо, — меня зовут Жуо, мсье, — помяните, говорит, мое слово: вы с вашим ревматизмом еще увидите мои похороны». По его и вышло. Я думаю, на набережной Д’Орфевр он стоил хлеба, который съедал. Ведь он был инспектором криминальной полиции, мсье. И занимал хорошую квартиру. Но после его смерти мадемуазель Лора переехала в другой район. Отцовская-то квартира стала ей не по карману. Я не знаю, где мадемуазель Лора живет теперь, но в воскресенье вы сможете увидеть ее на улице Суффло. По воскресеньям она навещает тетушку Аделаиду — их бывшую служанку. Это в том же доме, Аделаида Нотта. Старуху там знают все.

Почтальон допил кофе, тяжело поднялся.

— Мне пора, мсье. Встретите мадемуазель Лору, передайте ей привет от старого ревматика Жуо. Всего хорошего.

Он вышел под холодный дождь.

А Михаил остался сидеть за столиком. Радость его погасла, как только он узнал, что вероятный автор письма был полицейским. Мозг его еще не успел во всем объеме переварить этот факт, но уже привычно выкладывал возможные варианты, могущие его объяснить.

Случайное совпадение. Маловероятно.

Шутка помешанного на детективных историях шизофреника. Но Брандт-то действительно в Париже. Это не шутка.

Провокация Сюртэ Женераль с целью выявить представителя советской разведки. Брандт здесь по другим делам и дан лишь для достоверности. В этом смысле подозрительна скоропостижная гибель автора письма, якобы от руки апаша. И потом уж очень вовремя, в минуту отчаяния, подброшена весть об этой гибели. Зачем? Чтобы он, советский разведчик, раскрыл свои козыри, которые, как должна в таком случае предполагать французская контрразведка, приберегаются им на крайний случай. Тогда почтальон Жуо вовсе не почтальон, а сотрудник Сюртэ Женераль. Но с какой стати сотрудник Сюртэ Женераль стал бы ему сообщать, что автор письма — полицейский и тем самым настораживать его? Нет, чепуха. Полнейшая бессмыслица. Еще и потому бессмыслица, что подобную операцию, не прикладывая большого труда, можно было бы построить гораздо тоньше. Французские контрразведчики не дети, чтобы так топорно работать. Нет, это не похоже на работу контрразведки. Это не похоже на шутку. Скорее всего налицо самый маловероятный вариант: бывший революционный моряк сделался сотрудником криминальной полиции, остался другом Советского Союза; используя служебное положение, узнал о темных делах Брандта и написал письмо Журавлеву. Эмиль Шамбиж совершил благородный поступок. Он погиб как заурядный полицейский, хотя достоин был погибнуть на баррикадах.

И все же надо быть настороже. Осторожность не помешает ему в воскресенье встретиться с Кармен. Риск вполне оправдан. А сейчас — в пансионат, до воскресенья нечего делать на улице Суффло. Конечно, можно было бы зайти к тетушке Аделаиде. Но сомнительно, чтобы она дала адрес девушки незнакомому человеку. Кроме того, в предстоящем контакте с Лорой Шамбиж лишнее звено нежелательно. В делах такого рода все лишнее таит в себе только лишнюю опасность.

9

Неожиданный трехдневный «отпуск» Михаил использовал для более подробного знакомства с Парижем.

В субботу отправился на кладбище Пер Лашез. Он шел туда, ощущая внутреннюю торжественность, как некогда шел на первое в своей жизни партийное собрание. У входа купил план кладбища и, руководствуясь им, разыскал знаменитую стену 76-го дивизиона.

На стене висела мраморная доска, и на доске было крупно высечено:

Aux Morts

de la commune

28 mai 1871

Шестьдесят три года назад здесь были расстреляны 147 коммунаров — последние защитники Парижской коммуны. Михаил долго стоял перед стеною. Здесь пали его единомышленники. «Да здравствует Коммуна!» — были их последние слова.

Михаил приблизился к стене и тронул шершавую поверхность, некогда забрызганную кровью. «Я пришел», — то ли подумал, то ли прошептал он. И, чувствуя, как рассыпались по щекам мурашки, он увидел проступившие сквозь камень живые глаза коммунаров. Глаза товарищей, погибших шестьдесят три года назад.

Он покинул кладбище, взволнованный и просветленный. Нет, он не единственный коммунист в Париже. Здесь тысячи его единомышленников. И если он действует одни, то это только значит, что он действует и за них. Точно так же они в феврале, преградив путь фашизму, действовали за него. «Мы бойцы единой армии, только боремся на разных участках».

Десять минут, проведенных у Стены Коммунаров, послужили для Донцова своеобразным «духовным допингом». Величие коммунистических идей, огромность жертв, принесенных ради их торжества, собственная причастность к многомиллионной когорте борцов, преемственность заветов Коммуны — все, что и до того он ясно сознавал, теперь жарким потоком влилось в сердце, осветило чувства, утвердило волю, сняло усталость.

В воскресенье солнце озарило Париж. Серые стены зданий подсохли, просветлели и не казались больше такими мрачными. Синие тени труб, дробясь, легли на высокие мансардные крыши, и от этого в облике города проглянуло что-то бодро веселое и даже легкомысленное. Оживились улицы. Бросалась в глаза пестрота толпы, яркость женских нарядов, чаще мелькали улыбки.

И чириканье воробьев в Люксембургском саду было слышно за целый квартал — появление солнца они приняли за начало весны.

С девяти утра Михаил прогуливался по улице Суффло около дома № 13. Он не знал, сколько времени ему придется ждать: час, два или целый день, поэтому запасся парой бутербродов. Опасаясь прозевать Лору, он не позволял себе ни на минуту отлучиться со своего поста.

Он старался не думать о предстоящей встрече, но это не удалось, и вскоре его начали одолевать сомнения: у Лоры могли вдруг возникнуть неотложные дела, она могла уехать из Парижа и, наконец, просто заболеть. Да мало ли причин, способных помешать ей прийти именно сегодня?..

Он почувствовал легкий толчок в сердце. Это она... Серый плащ, перетянутый в талии, точно горлышко песочных часов, полосатый — белое с красным — шарф, розовый берет, туфли на высоких каблучках... Тук-тук-тук-тук, — стучали каблучки, бух-бух-бух-бух, — в унисон отвечало сердце Михаила.

Девушка подходила со стороны улицы Сен-Жак. По мере приближения все отчетливее вырисовывалось ее лицо. Сначала из-за плеч прохожих Михаил различал только смутное пятно, обрамленное черными волосами, затем проступил тонкий овал лица, аккуратный, чуть вздернутый носик, полные, еще не знавшие помады губы, черные, с каким-то звездным блеском глаза, опушенные мохнатыми ресницами. Чистый лоб.

Если бы это оказалась не она, Михаил был бы крайне разочарован. Вряд ли он отдавал себе в том отчет, но разочарование постигло бы скорее мужчину, чем разведчика.

Поравнявшись с подъездом дома № 13, девушка свернула во двор. Это была она, Лора Шамбиж. «Кармен? — подумал Михаил. — Прозвище неудачно. Кармен — цыганка, а в этой нет ничего цыганского». И еще Михаил подумал, что вряд ли такая девушка способна стать участницей провокации. Какая именно «такая», в подробностях он еще не успел для себя уяснить.

Целый час Михаил разгуливал перед домом, прежде чем вновь увидел девушку. Вернее, сначала услышал ее шаги. Выйдя из подъезда, она безразлично скользнула по нему взглядом и торопливо направилась в сторону бульвара Сен-Мишель. Когда она свернула за угол, Михаил поравнялся с нею и, наклонившись, — она была чуть повыше его плеча — сказал:

— Мадемуазель Лора, я хотел бы с вами поговорить.

Она резко остановилась, и в ее взгляде, презрительном и колючем, Михаил мог прочитать все, что она о нем думает. Он почувствовал, как кровь хлынула в лицо, и смутился от этого еще больше. Злясь на себя, подумал: «Хорош чекист...» Злость, однако, помогла овладеть собою.

— Вы ошибаетесь, мадемуазель, я не искатель приключений. У меня к вам есть дело. Ведь вы Лора Шамбиж, дочь Эмиля Шамбижа, не так ли?

— Предположим, — надменно вскинув розоватое яблочко подбородка, отозвалась она. — Но я вас не знаю и не представляю, какие могут быть между мной и вами дела.

У нее был мягкий, мелодичный голос, и даже ледяная холодность речи не портила его.

Михаил понял: окольными расспросами ничего не добьешься — девушка просто не пожелает с ним говорить. Да еще, чего доброго, кликнет полицию, а у него — никаких документов.

— Я хочу поговорить с вами о письме, которое два месяца назад вы передали мсье Журавлеву.

Михаилу показалось, что она вздрогнула, так мгновенно изменилось ее лицо. Оно потеряло вдруг все живые краски, даже губы, яркие губы, и те побледнели. Глаза ее утеряли блеск, и в их застывшей черноте угадывался страх.

— Вы... вы из полиции?

Она опасалась полиции... Это убедило Михаила лучше всяких слов. Невозможно было столь натурально подделать испуг. Отсюда следовало, что письмо — не провокация, что Эмиль Шамбиж, в прошлом моряк 2-й Черноморской эскадры, а впоследствии инспектор криминальной полиции, был искренним другом Советского Союза.

В этот обеденный час тротуары Бульмиша, как фамильярно парижане именуют бульвар Сен-Мишель, запрудили прохожие. Казалось, весь Париж высыпал на улицы, чтобы погреться на скупом декабрьском солнце. Разговаривать в таком людном месте, да еще стоя на краю тротуара, Михаил посчитал неудобным. Бросил взгляд через улицу на решетку Люксембургского сада, предложил:

— Давайте погуляем по саду. И, уверяю вас, я не из полиции.

Колебалась она только секунду. Не сказав больше ни слова, повернулась и пошла к переходу через бульвар.

Они свернули в боковую аллею сада и сели на первую же свободную скамейку. Девушка успела овладеть собой. Лицо ее было непроницаемо и высокомерно. И только пальцы, теребившие ремешок замшевой розовой сумочки, выдавали волнение.

— Итак, что вы мне хотели сказать? О каком-то письме... Право, меня удивляет...

— Я представитель советских властей, — не дослушав ее, сказал Михаил. — Я приехал в Париж, чтобы разобраться с письмом вашего покойного отца.

Он сам хотя внешне и сохранял спокойствие, очень волновался. Ведь эта девушка была единственным человеком в Париже, перед которым он раскрыл свое истинное лицо.

Лора искоса посмотрела на него. Ее сузившиеся мохнатые глаза источали иронию: ну, ну, любопытно, что вы там еще придумаете?

— Я понимаю ваше недоверие. Но не мог же я предстать перед вами в форме советского офицера.

Он так и сказал, хотя в Советском Союзе в то время слово «офицер» заключало в себе один смысл — «враг»: ведь с него еще не стерлась белогвардейская печать. Но для француженки это слово было понятней.

Она не приняла его откровенности.

— Мсье, произошла какая-то ошибка. Я не знаю никакого мсье Журавлева, и никаких пасем ему мой отец не писал.

— Ваш отец был славный человек, настоящий интернационалист и антифашист. Он не боялся риска, как боитесь вы. Ведь я с вами откровенен, отплатите тем же.

Уголки губ ее дрогнули в иронической усмешке.

— Я увидела вас впервые в жизни десять минут назад. Вы подошли ко мне на улице. И еще призываете к откровенности. Вам не кажется это странным?

— Нет. Заочно я знаю вас больше двух месяцев и слишком долго искал встречи. К тому же вы должны понять: будь я полицейским, я не тратил бы с вами времени на разговоры, от которых вы можете отказаться, когда дело дойдет до протокола.

Она слушала его, опустив ресницы и нервно покусывая нижнюю губу. В душе ее происходила борьба.

— Но ведь мсье Журавлев мог потерять письмо! — чуть не плача от разрывавших ее противоречий, воскликнула она и вдруг густо покраснела.

«Проговорилась и поняла, что проговорилась», — с облегчением подумал Михаил. Настало время пустить в дело главный козырь, этот козырь должен ее убедить, потому что путь к отступлению она сама отрезала.

— Такие письма не теряют, — сказал Михаил, сделав вид, что не придал значения ее оплошности. — Наконец, я могу напомнить некоторые подробности вашей встречи с мсье Журавлевым. Если вы не забыли, сначала он не хотел брать письмо, так как на конверте не был указан адресат. Наконец согласился прочитать его в вашем присутствии. Содержание письма настолько его поразило, что он обратился к вам, как к мужчине: мсье... Надеюсь, вы понимаете, мадемуазель: такие подробности я мог узнать только от мсье Журавлева.

Наступило молчание. Лора сидела неподвижно, поджав под скамейку ноги. На коленях лежала розовая сумочка, которую она крепко, словно боясь выронить, сжимала в руках. Она сосредоточенно вглядывалась в размытые узорчатые тени, отбрасываемые на аллею голыми ветвями платанов. Зябко сутулила плечи, будто на них навалили непосильный груз; от этого вся ее миниатюрная фигурка выглядела на редкость трогательной, и в какое-то мгновение Михаилу остро захотелось погладить ее густые волнистые волосы и утешить. В чем именно утешить, он не знал.

— Я вам верю, мсье.

— Благодарю вас, мадемуазель.

— Вы русский?

— Да.

— Вы большевик?

— Да.

— Ваше имя?

— Зовите меня Жорж.

Она улыбнулась, обнаружив на щеках две бархатистые ямочки.

— В действительности вы, конечно, Иван, но я понимаю. Я с самого начала подумала, что вы иностранец, — у вас неправильный выговор, — но приняла вас за немца. Эти белокурые волосы...

— Немцев вы боитесь больше собственной полиции?

— Фашистов, мсье Жорж.

— Но ведь они только того и хотят, мадемуазель. С ними надо бороться.

— Ба! — с веселой иронией сказала она. — От вас за сто шагов пахнет коммунистом. Чем я могу вам помочь?

— Пойдемте отсюда, — сказал Михаил. — Вы, я вижу, совсем замерзли. Поговорим в кафе.

— О да, ведь вы, наверное, захотите кое-что узнать обо мне и моем отце?

— Конечно, мадемуазель, если вы ничего не имеете против.

— Раз вино откупорено, его надо выпить. Я знаю уютное местечко на Монпарнасе. Там не бывает студентов, и потому не так шумно, как на Бульмише.

Они дошли до центрального партера, обогнули восьмиугольный бассейн, и вскоре боковая улица вывела их на бульвар Монпарнас.

— Подумать только, — оживленно говорила Лора, — я иду рядом и беседую с настоящим русским большевиком. Мсье Маньян, мой старый наставник из коллежа, спятил бы от ужаса, узнай он об этом. Забавно, не правда ли? Знаете, как мы окрестили его? Мсье Corbillard*["20].

Она рассмеялась, и звездочки целой россыпью вспыхнули в глазах. Глядя на нее сейчас, никто бы не подумал, что еще несколько минут назад она нуждалась в утешении, была озабочена и подавлена. Казалось, внутри у нее сработал невидимый переключатель. Такая быстрая перемена вызывала у Михаила двойственное отношение. Ему нравилось, что девушка воспрянула духом, не поддалась унынию, но вместе с тем он опасался, не свидетельствует ли это о ее легкомыслии, неспособности понять всю серьезность и опасность дела, которое ее коснулось.

Кафе называлось «Лесная сторожка». В небольшом зале было тихо и малолюдно. Со стен, обитых деревянными панелями, смотрели увенчанные рогами головы оленей, ланей и горных козлов. Над стойкой висели часы с дверцей, из которой, по-видимому, каждый час выскакивала кукушка.

Донцов и Лора заняли столик в углу. Столешница его была сколочена из дубовых досок и покрыта зеленой клеенкой.

История, которую рассказала девушка о себе и об отце, не поражала неожиданностями — что-то в этом роде Михаил и предполагал услышать.

Лора родилась в 1915 году. Ее отец, бывший цирковой акробат, находился в то время в действующем флоте. После войны его уволили с флота, но в цирк он вернуться не мог. Помешала осколочная рана. Он долго и безуспешно искал другую работу. Между тем опасно заболела мать, тоже цирковая актриса. Выбирать Эмилю Шамбижу не приходилось, надо было оплачивать лечение жены, и он поступил в полицию. Матери Лоры уже ничто не могло помочь, она умерла. Где-то в Лангедоке у Лоры жила бабушка, но родители с нею не знались, и девочка осталась на попечении отца. Он приложил все силы, чтобы дать ей среднее образование. Она окончила коллеж. Большое влияние оказывал на нее отец. Его рассказы о русской революции, о великих идеях, которыми руководствовались большевики, о восстании 2-й Черноморской эскадры поразили воображение девушки, прозвучали резким диссонансом в той размеренной, тихой жизни, которая окружала ее. Что говорить о дочери, если жизнь эта не удовлетворяла и отца, несмотря на обилие острых ощущений — к 1932 году он занимал должность инспектора криминальной полиции, и эту должность заработал не в канцелярии.

— Понимаете, кругом глухая стена, — говорила Лора, очерчивая пустой чашкой из-под кофе окружность на клеенке. — Но в том-то и ужас, что реальной стены нет. Существуй она — ты получила бы цель преодолеть ее. Но ты можешь идти в любую сторону и никуда не прийти, вернее — прийти к тем же католическим добродетелям. Когда ты ни о чем не думаешь, когда живешь, как птичка, такая жизнь кажется нормальной. А что делать? Времена святой Жанны миновали. Но когда знаешь, что есть другая жизнь, есть великие цели, что времена Жанны д’Арк не миновали, — твоя комната, твоя постель, твои безделушки кажутся тебе ненавистными, как злейшие враги. Потому что отсюда начинаются ханжество, корысть зависть, оглупление... Вы меня понимаете?

— Да, мадемуазель.

Михаил был не на шутку взволнован ее исповедью. В сдержанном тоне девушки угадывался большой внутренний накал, искренность чистой и благородной души. О легкомыслии или недомыслии тут и речи не могло быть. Но самое волнующее — взгляды Лоры точно совпадали со взглядами Тадеуша Липецкого. Это наводило на размышления. Ни Липецкий, ни Лора Шамбиж не принадлежали к рабочему классу. Но стоило разбудить от спячки их ум, их душу, как оба с отвращением шарахались от буржуазной жизни, несмотря на всю ее пряничную привлекательность.

— Вы не пробовали сблизиться с коммунистами? — спросил Михаил.

— У меня не было для этого возможностей. Да и профессия отца вызвала бы с их стороны недоверие. Я сблизилась с русскими. Наверное, тут сыграли роль рассказы отца о русских большевиках. Но молодые люди, с которыми я познакомилась, были всего лишь детьми эмигрантов, бежавших от большевиков. От них-то я и узнала о Брандте...

Последняя фраза заставила Михаила насторожиться. Как? Значит, сведения о вербовочной деятельности фашистского разведчика Эмиль Шамбиж получил не по служебным каналам? Плохо это или хорошо? Ну, конечно, хорошо. То есть в том смысле, что неожиданная смерть Шамбижа вовсе не воспрепятствует дальнейшей работе, как он до сих пор предполагал.

— Я хотел бы знать подробности, мадемуазель. Кто эти молодые люди?

— Юрий Ферро — учился со мною в коллеже...

— Ферро?

— Да, но по рождению он — русский. Он потерял родителей, когда ему не было и пяти лет, во время вашей гражданской войны. Его усыновила чета Ферро, приемный отец долго жил в России. Он-то и вывез мальчика оттуда.

— Богатый человек?

— Насколько я могу судить, недостатка в средствах Юрий не испытывает. Сейчас учится в высшей нормальной школе. Ферро имеют большой доходный дом на улице Меркурий, в районе Марсова поля. Они занимают в нем квартиру. Мадам Ферро страдает какою-то затяжной болезнью и на зиму уезжает в Канн. Там она и сейчас. Что вам сказать о Юрии? Мечтательный, пожалуй, даже меланхоличный парень. Увлекается Байроном и Шатобрианом. Сам пишет стихи. По правде сказать, он мне нравился. — Лора вскинула на собеседника взгляд, желая узнать, какое впечатление произвело на него это признание. Михаил и бровью не повел. — Видите ли, мсье Жорж, в нем, так же как и в других русских, меня привлекали черты, которых, к сожалению, почти не нахожу у моих соотечественников: неудовлетворенность собою, жизнью...

— Но, мадемуазель, — с улыбкой возразил Донцов, — таким недовольством полны рабочие предместья. Разве февральские события вам ничего не сказали?

Лора недовольно покачала головою.

— Вы меня не поняли. Я имею в виду моих товарищей по коллежу. Кроме того, Юрий и его друзья одиноки. И от этого ими владеют какие-то титанические устремления. В коллеже Юрий грезил полетами к иным мирам. Антон Северцев мечтал создать в Африке свободное государство, которое разрушило бы колониальную систему.

— Кто такой Северцев?

— Ах да, это приятель Юрия. Кончил русскую школу, долго не имел работы. Родители давно умерли, живет у дяди, который попрекает его каждым куском. Обозлен на современное общество. А нас, французов, просто презирает.

— За что же?

— Утверждает, что мы — нация рабов.

— Сильно сказано, — заметил Михаил.

— О да. И, самое главное, сказано это было 14 июля, когда мы наблюдали карнавал. — Она задумчиво улыбнулась, наверное заново переживая недавний спор. — «Все свои бесчисленные революции, — сказал он, — вы совершали только для того, чтобы поменять узурпаторов. Истинные революционеры мы, русские...»

— Вы передаете его слова?

— Буквально, мсье. — «Революция 17-го года — вот настоящая революция, — сказал он. — Ваших банкиров до сих пор от нее кидает в дрожь. Но они могут спать спокойно — такая революция не для французского темперамента...» В тот день мы с ним поссорились.

— Вы обиделись за французский темперамент?

— Я француженка, мсье.

— Однако, по-видимому, Северцев и сообщил вам о Брандте?

— Вы угадали. Но это произошло осенью, в октябре. Тогда я уже работала телефонисткой на внутреннем коммутаторе Ратуши.

— Как и сейчас?

— Да. Отец хотел, чтобы я изучала филологию в университете. Но для этого нужны деньги. Он ожидал, что в следующем году получит повышение по службе и тогда я смогу продолжить образование, а пока устроил меня телефонисткой. Надо вам сказать, что я знаю многих друзей Юрия — и русских и французов. Некоторые бывали у меня дома. Но из всех один только Северцев завоевал симпатии моего отца. Пожалуй, отцу импонировали его интерес к политике, резкие суждения о наших буржуа. Нередко отец под благовидным предлогом оставлял его обедать. Мы много спорили, не скрывая своих взглядов. Между нами существовало доверие: пожалуй, отец и я — единственные люди, с которыми Северцев позволял себе быть откровенным. И вот однажды, в середине октября, Антон позвонил мне и в шутливых выражениях предложил посидеть где-нибудь в укромном уголке и продолжить дискуссию. Я не поняла, о какой дискуссии идет речь. Оказывается, он имел в виду «сравнительную роль французов и русских в мировой истории». Мы пришли сюда, он был очень возбужден — таким я его раньше не видела. Мы сели за этот столик.

— За этот?

Михаил оглядел столешницу, словно надеялся обнаружить какие-то следы Северцева.

— Да. Не правда ли — забавно? Он сказал, что через Юрия познакомился с находящимся в Париже главою немецкой фирмы, тот принял его на работу и берет с собою в Германию. «А уж оттуда я непременно попаду на родину, в Россию», — добавил он. Мне это показалось странным, я начала расспрашивать. Не буду передавать вам весь разговор, но в конце концов Антон признался, что Брандт набирает среди русской молодежи людей для нелегальной работы в России, куда их перебросят после прохождения специальной подготовки. Признаюсь, услышав это, я испытала злорадное чувство. Я тотчас припомнила Антону и «нацию рабов», и изъяны «французского темперамента», и многое другое и под конец даже сказала, что никогда ни один француз не согласился бы шпионить в пользу врагов своей родины. И, как вы думаете, что он мне ответил?

— Что вы славная девушка, — вырвалось у Михаила, и он почувствовал смущение: в его словах слишком явственно прозвучала личная оценка. Лора потупила взгляд, а румянец на ее щеках сделался ярче.

— Нет. Антон ответил, что вовсе не собирается шпионить для бошей, а только желает вернуться на родину.

Возникла пауза.

— Иными словами, — нарушил ее Михаил, боясь еще поверить в то, что услышал, — Северцев собирается явиться с повинной к советским властям?

— Наверное, его можно было понять и так.

— Адрес Брандта он вам назвал?

— Да. Потом отец проверил — все сошлось.

— На этом вы расстались?

— Да. То есть нет, он проводил меня на улицу Суффло.

Я предложила ему зайти к нам и все рассказать отцу, — возможно, он посоветует что-нибудь дельное. Антон ответил, что не желает ставить моего старика в затруднительное положение — ведь тот на государственной службе. «Другое дело вы, Лора, — сказал он, — если вы, его дочь, передадите ему чужие слова, он имеет право проявить к ним лишь частный интерес».

— Он так и сказал? Вы ничего не прибавляете от себя, мадемуазель?

— Ни словечка, мсье Жорж. Или вы думаете, я не понимаю, как это важно?

— Что вы, мадемуазель, я восхищен вами. А не выпить ли нам еще по чашечке кофе?

— Я готова пить, пока не иссякнут ваши вопросы.

— Вот и прекрасно, — развеселился Михаил. — Надеюсь, вам не придется особенно перегрузить себя.

Он заказал кофе с рогаликами и попросил Лору продолжать.

— Все, что произошло потом, очень грустно, — сказала девушка. — Разговор с Антоном я, конечно, передала отцу. Он казался взволнованным и попросил меня держать язык за зубами. Потом почти сутки он пропадал на работе, а когда пришел домой, написал известное вам письмо. Остальное вы знаете. Почему он знал адрес Журавлева, вам, конечно, объяснять не надо. А через два дня отец погиб. — Девушка помолчала минуту, потом заговорила быстро, словно стесняясь своих слов. — Я была потрясена. Кроме того, я думала, что смерть его связана с письмом, что это месть. И кляла себя. А когда Антон позвонил мне, я не захотела с ним говорить. Но убийцу поймали, судили, и я была на суде — он оказался обыкновенным бандитом. Потом пришлось сменить квартиру. Теперь я живу в Менильмонтане, за кладбищем Пер Лашез. Очень далеко ездить на работу. В Париже у меня никого нет, кроме доброй тетушки Аделаиды. Она настаивает, чтобы по воскресеньям я непременно бывала у нее. Старушка мне покровительствует и добросовестно пичкает советами насчет того, как надо себя вести, чтобы не сбиться с истинного пути. Точно ей известен истинный путь.

Лора насмешливо улыбнулась, но Михаил видел, что за насмешкой скрывалась горечь, которую девушка не желала показать.

Подали кофе и свежие рогалики. Михаил отпил глоток, закурил сигарету.

— С Северцевым вы больше не встречались?

— Нет. Он не знает моего нового адреса.

— А с Ферро?

— Недели две назад я столкнулась с ним на площади Ратуши. Он упрекал меня за то, что я совсем пропала, забыла однокашника, приглашал в ночной кабачок на бульваре Клиши. И тут я, кажется, совершила глупость...

— Пошли с ним в кабачок?

— О, нет. Зато высказала все, что о нем думаю.

— Как?! Вы дали понять, что знаете о его работе на Брандта?

Лора кивнула, при этом губы ее нервно покривились и в черных глазах возникла предостерегающая острота: «Не вздумайте мне выговаривать».

— Я была вне себя, — снова заговорила она, в беспечности ее интонации опять слышался вызов. — Я назвала его предателем и фашистским лакеем. Чего я только не наговорила, боже мой!..

— А он?

— Он был смущен и подавлен. Возможно испуган. Спросил, откуда мне все известно. Я ответила, что не все люди такие подлецы, как он.

— А затем?

— Просто повернулась и ушла.

«И до сего дня живы?» — едва не вырвалось у Михаила. Он промолчал, чтобы не напугать ее. Она явно не представляла размеров грозившей ей опасности. Брандт должен был обезвредить ее в тот же день, как Юрий сообщил ему о разговоре на площади Ратуши. Почему же Лора жива и здорова? Может быть, за ней следят, желая выяснить источник ее осведомленности? Пустое. В тех условиях, в каких находится Брандт, ждать две недели — значит уподобиться сумасшедшему, усевшемуся на пороховую бочку с горящим фитилем. Так почему же Лора жива? Причина может быть только одна: Юрий скрыл от Брандта разговор на площади Ратуши. Что побудило его так поступить? По-видимому, он питает к Лоре нежные чувства.

Михаил подумал, что надо бы попросить Лору поподробнее рассказать о ее отношениях с Юрием. Но тотчас отказался от такой мысли. Это было бы похоже на допрос. И потом она ничего не скрывает, во всяком случае то, что находит возможным не скрывать. Нельзя быть навязчивым.

Он всячески оправдывал свою скромность, зная, однако, что на самом деле он просто боится услышать нечто такое, что уронило бы в его глазах эту девушку.

Некоторое время он обозревал развешенные по стенам охотничьи трофеи, затем сказал:

— Прошу прощенья, мадемуазель, я, кажется, утомил вас. Не лучше ли нам пройтись?

— С удовольствием.

Они вышли на бульвар и не торопясь направились в сторону Обсерватории. Солнце зашло, и на улице заметно похолодало.

— Скажите, мсье Жорж, я не посягну на государственную тайну, если спрошу, сколько вам лет? — вскинув на него звездные глаза, проговорила Лора.

— О нет, мадемуазель, только женщины делают из своего возраста тайну, — засмеялся он. — Мне двадцать восемь лет. А почему вы задали такой вопрос?

— Мне казалось, что дело, ради которого вы прибыли в Париж, должны бы поручить человеку... ммм... более пожилому. Вы ведь не так давно этим занимаетесь, я думаю?

— Борьбой с врагами моей Родины, вы хотите сказать? С пятнадцати лет.

Она остановилась и непроизвольно схватила его за руку.

— Мой бог! Неужели с пятнадцати?

Взгляд ее выражал откровенное восхищение.

— Но в этом нет ничего удивительного, мадемуазель. Рабочая молодежь России шла в революцию в очень юном возрасте.

— И вы, пятнадцатилетний мальчик, стреляли в людей и шли под пули?

— Ничего иного не оставалось. Ведь вы сами сказали: раз вино откупорено, его надо выпить.

— Вы были ранены?

Михаил показал скрюченный мизинец — память об эсеровской пуле.

— Рана, как видите, пустяковая, но когда-то я ею очень гордился.

Они стояли на углу улицы Обсерватории. Лора выпустила его руку и, отвернувшись, с минуту пристально смотрела на увенчанные полукруглыми астрономическими куполами башни, что рисовались на фоне темнеющего неба.

— Вы, наверное, очень счастливы, — тихо проговорила она.

Михаил почувствовал себя неловко, как сытый в присутствии истощенного голодом.

— Не знаю, мадемуазель.

— Ну, конечно, не знаете. Ведь счастья не замечают, когда оно есть. Слушайте, — она порывисто тронула его за рукав, — я хотела бы и в дальнейшем быть вам полезной. Я могу попросить тетушку Аделаиду — она приютит вас. В свою конуру я не приглашаю, у меня любопытные соседи...

— Благодарю вас, — сказал Михаил, тронутый ее непосредственностью. — Конечно, мне не обойтись без вашей помощи. И я хотел вас попросить встретиться с Антоном Северцевым. Когда вы сможете?

— Сегодня. Он живет недалеко, в двух шагах от площади Италии.

— Но вы утомлены.

— Нисколько.

В ее сузившихся глазах блеснули лукавые звездочки.

— Ну, хорошо. Вы должны сказать Северцеву следующее: если он желает вернуться на родину не как враг, а как друг, вы поможете ему познакомиться с человеком, который сумеет это устроить. Постарайтесь высказать в шутливой форме. Не настаивайте, если он откажется. Если согласится, пусть назначит удобное ему место и время встречи. Когда начинаются ваши занятия в Ратуше?

— В половине девятого.

— Завтра в восемь я буду ждать на углу Ратуши со стороны улицы Сен-Антуан.

— Я все сделаю, мсье.

Михаил осторожно пожал ее узенькую с длинными пальцами руку и, не выпуская, заглянул в. темные, с блестками глаза.

— Не боитесь?

— Нет.

— Вы славная девушка и настоящая патриотка.

— Вы уже говорили мне это, мсье.

Михаил поспешил выпустить руку, но это получилось неловко. Злясь на себя, сухо кивнул:

— До свидания, мадемуазель. Желаю успеха.

Он перешел улицу и по бульвару Сен-Мишель зашагал к станции метро.

10

После ужина Донцов заперся у себя; не зажигая света, долго сидел в кресле.

Он думал, что старается предугадать осложнения, которыми, возможно, грозит ему встреча с Северцевым. Однако дело обстояло совершенно иначе. По какому бы руслу ни текли его мысли, они неизменно возвращались к Лоре Шамбиж. Она сидела в кресле напротив, и он ясно видел ее лицо, на котором в течение пяти минут можно было прочесть целую гамму чувств: и грусть, и радость, и задумчивость, и кокетливое лукавство, и восторг. Он слышал ее мелодичный, богатый интонациями голос. Эти интонации сообщали ее речи особенную убедительность.

Почему-то ему думалось, что он знает ее давным-давно, Возможно, многие годы. Впечатление было странным и необъяснимым.

— Она тебе нравится, — высказал он вслух едва оформившуюся мысль.

«Ну ты, брат, фрукт... — в радостной растерянности укорил он себя. — Разве это дело? Нельзя. А, собственно, почему нельзя? Француженка? Чепуха... При чем тут национальность? Ты выполняешь задание Родины, ты на работе... Да разве девушки должны нравиться только отпускникам? Но ты в чужой стране, у тебя нет даже паспорта. А что, в таких делах необходимо предъявлять паспорт?..» Он тихонько рассмеялся и на том закончил бесполезный спор. И тогда опять возникло беспокоящее ощущение давнего знакомства с Лорой Шамбиж. Почему? Откуда это? И вдруг память высветила стихотворные строчки, давным-давно слышанные и как будто забытые.

Я знаю девушку —

она

кисейного счастья

не ждет у окна...

Да ведь это строчки из стихов Поля Велуа!

Она презирает томное

Мещанское счастье

темное...

Ну, конечно... Поль имел в виду ту девушку, машинистку, что при муссаватистах работала в подполье... Как же ее звали? Сима — вот как. Наивные юношеские стихи... Но в них ты узнаешь Лору Шамбиж. Возможно, когда-нибудь ты прочитаешь ей эти строки... А скорее всего — нет. Какой прок из того, что сейчас ты понял: именно эта девушка грезилась тебе в мечтах?

Причудливые виражи выделывает, однако, жизнь. Ты никогда не предполагал, что встретишь ее за рубежом, что она француженка и дочь полицейского инспектора.

Он закрыл глаза, и образ девушки со звездными глазами показался ему вдруг невыразимо прекрасным. На минуту будто удавкой стянуло горло, редкие и сильные удары сердца отозвались в висках. Он крепко надавил на глазные яблоки, потер лоб, встал, включил свет...

— Доброе утро, мсье Жорж.

Лора неожиданно выпорхнула из толпы прохожих и, подхватив Донцова под руку, потянула его в сторону площади Ратуши. На ней было темное демисезонное пальто со стоячим воротничком из норки, туго перетянутое в талии. Оно очень шло к ее раскрасневшемуся лицу, и, знай Михаил женщин лучше, он бы понял, что она хотела ему понравиться. Впрочем, одежда соответствовала погоде: холодный северо-западный ветер гнал рваные тучи, в просветы изредка заглядывало солнце.

— Все улажено, мсье Жорж, — деловито заговорила Лора, остановившись на противоположной стороне площади. — Антон согласен встретиться с вами.

— Когда и где? — суше, чем того требовала необходимость, осведомился Михаил. Утренние мысли плодотворнее вечерних. Они помогли ему почти полностью освободиться от очарования, владевшего им весь вечер. Он твердо решил держаться с Лорой в рамках официальной благожелательности и не вносить в их отношения ничего личного. Но с того момента как вновь увидел Лору, он понял, что лишился важного свойства, без которого его благие намерения было нелегко осуществить, — естественности, непринужденности поведения.

— Когда? Сию минуту, мсье! — сказала она с торжественной улыбкой, тем самым как бы преподнося ему приятный сюрприз. — Ровно в восемь он обещал быть около моста. Да взгляните же туда, кажется, это он и есть. В синем плаще...

Михаил посмотрел в сторону набережной, на которую выходила площадь Ратуши, и у самого въезда на Аркольский мост, около чугунного парапета, заметил темную фигуру в кепке.

— Пойдемте, я вас представлю...

Лора подалась вперед, но Михаил, чувствуя, как в душе у него закипает раздражение, удержал ее.

— Мадемуазель, нам нет необходимости сбиваться в толпу. И, кроме того... Я просил, чтобы вы узнали у Северцева место и время встречи, но тащить его сюда было вовсе не обязательно.

— Но, мсье Жорж, ему так не терпелось увидеться с вами...

— И все же, мадемуазель Лора, если хотите помочь, а не повредить делу, постарайтесь выполнять мои просьбы точно.

— Хорошо, я запомню.

Желая сгладить невольную строгость, Михаил взял ее висевшую, как плеть, руку.

— Ну, полно, я не хотел вас обидеть и очень вам благодарен. Идите, вам пора. Когда вы мне понадобитесь, я позвоню в коммутатор Ратуши либо, как сегодня, постараюсь встретить вас утром на углу. До свидания, мадемуазель.

Склонив голову к плечу, Лора взглянула на него испытующе, то ли желая постичь тайный смысл его слов, то ли приглашая его объяснить этот смысл.

— Вы, верно, и не подозреваете, — задумчиво сказала она, — какой у вас забавный и милый акцент.

Беспечно покрутив на пальце сумочку, сошла с тротуара на проезжую часть. Тотчас обернулась, помахала ручкой и лукаво бросила:

— То сфи-та-ния, ма-те-ма-усель!

«Черт возьми, да она еще девчонка, настоящая девчонка», — подумал Михаил.

Предоставляя Антону Северцеву инициативу в выборе места и времени встречи, Донцов получал возможность проверить его. Потому что встретиться среди бела дня на квартире у Северцева, например, — это одно, а заставить прийти советского разведчика поздно вечером в бистро на глухой улице — совсем другое. Сам выбор места и времени позволял догадываться о намерениях Северцева, не говоря о том, что Михаил собирался предварительно понаблюдать за ним.

Своеволие Лоры неожиданно осложнило задачу. Наблюдение ничего не могло дать. Оставалось либо отложить встречу, либо пойти на нее. После недолгого раздумья Михаил решил рискнуть. В конце концов сведения, которыми он располагал о Северцеве, низводили степень риска до вполне разумных пределов.

Шагом занятого человека он вышел на набережную, пересек ее по направлению к мосту и, проходя мимо Северцева, как бы нечаянно задел его тростью. Тот обернулся резко, словно от удара. Из-под низко надвинутого козырька кепки смотрели отчужденно и подозрительно глубоко посаженные серые глаза. В углу рта торчала сигарета. Крупное лицо было малиновым от ветра, и на скулах знобко топорщился пушок. Выглядел он лет на двадцать.

— Мсье Антон Северцев, если не ошибаюсь? — сказал Михаил по-французски.

— Не ошибаетесь, — помедлив, отозвался Северцев. — Почему вы меня знаете?

— Только что мне указала на вас Лора Шамбиж. Я Жорж. Вы хотели поговорить со мною?

— Нет. Это вы хотели со мной поговорить, мсье Жорж.

«Колючий парень», — подумал Михаил, а вслух сказал:

— Пусть так. Где мы могли бы сделать это без помехи?

— У меня дома. Дядя на работе, а тетка не помешает — у меня своя каморка.

— Почему вы сразу не назначили встречу у себя?

— Я хотел, чтобы вас представила Лора.

— Резонно.

За те пятнадцать минут, что они ехали в такси, Михаил успел хорошенько рассмотреть своего спутника. У него было сильное лицо, но для русского гла́за выглядело вполне ординарно: широкие, вразлет, брови, разделенные вертикальной складкой, толстоватый нос, крупные скулы, будто поджимавшие снизу глаза, широкие, как плиты, щеки, Таких лиц сколько угодно можно встретить и в деревнях Центральной России, и на новостройках во всех уголках Союза. Появись Северцев в какой-нибудь плотницкой бригаде, он не обратил бы на себя внимания — рядовой деревенский парень.

Северцев жил в одном из переулков рядом с площадью Италии в старом четырехэтажном доме с узким — в три окна — фасадом, будто сплющенным между более высокими соседними зданиями. «Каморка» его находилась в мансарде и представляла собой маленькую комнатку с очень скудной обстановкой: стол, покрытый зеленой скатертью, три стула, железная кровать, этажерка с книгами. Единственное окно выходило на круто падающую крышу, и перед ним лежала груда осыпавшейся битой черепицы. На этажерке Михаил заметил потрепанный томик «Тихого Дона» Шолохова, несколько старых номеров журнала «Огонек».

Северцев предложил гостю стул, сел сам. Затем наступило натянутое молчание. В ожидающем взгляде Северцева таилась ирония, казалось, хозяина забавляло затруднительное положение гостя. Михаилу стало ясно: начни он издалека — это лишь усилит недоверие к нему.

Выложил на стол сигареты.

— Закуривайте.

Северцев достал свою пачку. Оба нарочито медленно, чтобы не показать волнения, закурили. Михаил со вкусом затянулся и сказал, перейдя на русский язык:

— От Лоры Шамбиж я слышал, что вы не питаете вражды к Советскому Союзу и хотели бы возвратиться на родину. Это правда?

— Хм, а я, признаться, начинал думать, что вы такой же русский, как и француз, — без улыбки сказал Северцев, уйдя от прямого ответа.

— Вы ошиблись, я не так давно из Москвы.

— Обладаете дипломатическим иммунитетом?

— Почему это вас заботит?

— Уж очень смелы. А ведь я эмигрант, по-вашему, стало быть, белогвардеец. Со мной без иммунитета опасно.

— С белогвардейцем я и говорил бы по-иному, — для него иммунитет не помеха.

— Что верно, то верно. К какой же категории вы меня относите?

— К самой несчастной.

У Северцева дрогнули брови, лицо напряглось.

— Как вас понять?

— Не беспокойтесь, Антон, трусом вас не назову, но я мужества не вижу. Хотите вернуться на родину, а риска боитесь...

— Что? Я...

— Знаю, знаю, — выставив ладонь и как бы отметая все возражения, перебил Михаил. — Вы не побоялись завербоваться через Брандта в германскую разведку, не побоялись рассказать обо всем Лоре Шамбиж, а через нее и Эмилю Шамбижу, которого знали как преданного друга Советского Союза. Все это вы совершили. Так почему же боитесь сделать последний шаг, почему не доверяете мне? Будь я провокатор, я не тратил бы времени на разговоры, потому что знаю о вас достаточно, чтобы вас уничтожить.

Некоторое время Антон молчал, пальцы его машинально расправляли складки грязноватой зеленой скатерти. Когда он поднял на Михаила взгляд, в глазах его не было прежней отчужденности.

— Кто вы?

— Советский гражданин.

— Я хотел бы знать цель вашего приезда в Париж. Не думайте, что это праздное любопытство, — поспешил он заверить. — Для меня важно знать все: я не хочу быть слепым орудием в чьих-то руках. Если вы агент ОГПУ и приехали насчет Брандта, так и скажите.

— Да.

— Вот это другое дело.

Он улыбнулся впервые за время их разговора, в тоне его исчезла злая «колючесть», морщинка между бровей разгладилась, и теперь ему можно было дать не больше двадцати.

— Я должен вам помочь? — быстро спросил он.

— А у вас есть желание помочь? — вопросом на вопрос ответил Михаил.

— Назвался груздем — полезай в кузов. Так ведь?

— Знаете русские пословицы?

— Из книг больше, — пригладив ладонью волосы, сказал Северцев. — Эту, правда, отец часто повторял. Но сам хоть и назвался груздем, в кузов лезть не захотел.

— Он был дворянин?

— Да. Инженер. Статский советник. Ананий Сергеевич Северцев. Служил в Москве по ведомству путей сообщения. Я ведь москвич по рождению. Жили на Тверском бульваре. Мне пять лет исполнилось, когда увезли меня из Москвы. В восемнадцатом году. А памятник Пушкину помню... Смутно, конечно. Будто во сне видел...

О прошлом Северцев говорил подчеркнуто сухо, без выражения, будто читал отчет. Было ясно, что он старается не проявить чувств, возбуждаемых воспоминаниями, так как, по-видимому, не желает показаться своему новому знакомому человеком сентиментальным и недостаточно мужественным.

Вообще для уха Донцова его русская речь звучала непривычно, слишком «книжно», что ли. В интонациях ее не слышалось разговорной живости.

— Эмигрировали через Одессу, — продолжал Северцев. — Была у меня еще сестренка трех лет. Похоронили в Варне. Так сказать, на православной земле. В Париже отец долго не мог найти места. Все, что удалось привезти с собою, быстро прожили. Наконец, мой папа, инженер, статский советник и дворянин, устроился на железную дорогу проводником. Должность почти лакейская, но он утешал себя тем, что всякий труд служит ко благу общества. У матери от всех этих пертурбаций открылась скоротечная чахотка, на докторов денег не было. Умерла. Отец отдал меня в русскую школу-интернат. Сам стал попивать. Умер назад тому пять лет. Перед смертью признался мне, что несколько раз ходил в советское посольство, хлопотал о возвращении на Родину. Заставил меня поклясться, что я непременно вернусь в Россию, как только достигну совершеннолетия. В религию ударился старик перед кончиной. Я, говорил он, лишил тебя Родины и тем взял на душу великий грех. Ты должен искупить его, иначе во веки веков не будет моей душе прощенья. С той поры, собственно, по-настоящему-то и почувствовал я себя русским и стал думать о Советском Союзе, как о Родине. Что нам вбивали в головы в школе о большевиках, не буду пересказывать — сами понимаете. Но в Париже появились советские журналы, книги советских писателей. Их я стал читать, им и верил. Ну, сначала не то что верил, а хотел верить, хотел гордиться Родиной, не только прошлым ее, но и настоящим. Но здесь мысли свои приходится скрывать. Большинство моих сверстников, школьных товарищей, настроены по-другому. Дядя — брат матери — бывший офицер. У него разговор один — шомполами их, подлецов, да веревку на шею. То есть вам, большевикам.

— Это ясно, — кивнул Михаил. — Теперь о Брандте.

— Года два назад на одной вечеринке познакомился я с Юрием Ферро. Красивый парень, немного похож на Блока. Хорошо говорит, по-своему думает, не повторяет, как попугай, раз заученное. Этим он мне понравился. К тому же стихи пишет. Иногда печатается в газете «Возрождение». Даже вот запомнились строчки:

Сохраню святой любви ростки я.

А когда мне выпадет счастливый фант

Я приду к тебе, моя Россия,

И вплету ромашки в аксельбант.

— Красноречиво, — сказал Михаил. — Он, что же, собирается прибыть в Россию в качестве жандарма или свитского офицера?

— Вы насчет аксельбанта? Да нет, он не монархист. Это так, для красоты слога. Ну и нашим, конечно, нравится — погоны, аксельбанты, темляки и прочие аксессуары. Изредка мы с ним встречались. Разговаривали. Он немножко не от мира сего, романтик, но парень порядочный. Помогал, чем мог, находил для меня раза три случайную работу. Сами понимаете, не очень-то приятно пользоваться дядиной добротой. Как-то осенью сидели мы в русском ресторанчике. Угощал, конечно, Юрка, — у меня в кармане, как всегда, вошь на аркане. Подают солянку с расстегаями, водку в запотевшем графинчике. Злость меня забрала... Понимаете: уязвленное самолюбие... Вот, говорю, кабы не проклятая революция, сидели бы мы сейчас с тобой у Тестева, угощал бы не ты меня, а я тебя, и был бы я не безработным с эмигрантским видом на жительство, а студентом Московского университета. Не чета, говорю, твоей нормальной школе, одни традиции чего стоят — Герцен, Бакунин, Грановский... И раньше у нас такие разговоры — мечтания происходили. Чего уж скрывать — завидовал я Юрке отчаянно...

— И в этой зависти не последнюю роль играла Лора Шамбиж?

— Да, она благоволила к Юрке — красавчик. Ну вот, он и говорит: «Могу устроить тебя в одно богоугодное заведение. Но заранее предупреждаю — дело опасное, боевое. Требуются туда люди-кремень, причем недолюбливающие большевиков. Ты, говорит, конечно, нигилист, но это, пожалуй, неплохо — в деле, которым ты будешь заниматься, трезвость и скептицизм тоже не на последнем счету».

Я заинтересовался, слово за слово, он открыл мне, что речь идет о разведывательной школе в Германии и о работе в Советском Союзе в пользу германской разведки. Признаться, в устах Юрия это прозвучало несерьезно — ведь я его считал всего лишь богемным романтиком. Но Юрка сказал правду.

— С Брандтом встречались?

— Беседовали. У него дома на улице Рамбюто. По-русски говорит, почти как мы с вами.

— О чем же он говорил?

— О священной миссии освобождения родины от большевизма. Фюрер Адольф Гитлер горячо сочувствует белому движению и думает только о возрождении русской культуры, ради которого готов предпринять великий крестовый поход. И я как истинный патриот России обязан уже сегодня вступить в борьбу на стороне райха. Я, само собою, поддакивал, скрежетал зубами от ненависти к большевикам и посмеивался в душе.

— И все же завербовались?

— Да. Во-первых, сразу получил вспомоществование, и дядя перестал ворчать. А во-вторых, понял: это единственный способ попасть на родину. К тому же не с пустыми руками. Решил: в России явлюсь в ОГПУ, авось не расстреляют. Но не так-то быстро продвигалось дело — начались проверки. Ухо приходится держать востро.

— Многих из завербовавшихся вы знаете?

— Семерых. Все — мои однокашники.

— Как настроены?

— Будут служить немецкой разведке верой и правдой.

— Брандту известно, что вы все знакомы друг с другом?

— Не думаю. Нас вызывали по одному и строго-настрого запретили кому-либо, даже родителям, сообщать правду о предстоящей работе, но мы друг с другом поделились и даже решили, если дело дойдет до открытой борьбы, живыми в руки Чека не даваться и стоять друг за друга насмерть. — Он горько усмехнулся: — А теперь я должен назвать чекисту их фамилии.

— Вам бы не хотелось? — быстро спросил Михаил.

Северцев тряхнул шевелюрой:

— Приятного мало.

— Но ведь они — ваши враги.

— Я понимаю. Да вы не беспокойтесь, можете записывать фамилии.

— Нужны не только фамилии, но год и место рождения каждого. И самое главное — их фото.

— Дарить друг другу фотографии у нас в школе считалось слюнтяйством и телячьими нежностями. Хотя — у меня есть карточка Юры. Летом в Булонском лесу фотографировали друг друга.

Не вставая с места, Антон дотянулся до этажерки, порылся среди книг и положил перед Михаилом две фотокарточки. На одной, на берегу пруда в тени развесистого дуба, был изображен сам Северцев. На другой под тем же дубом — Юрий и Лора Шамбиж. В легкой кофточке с глубоким вырезом и короткой юбочке Лора выглядела девчонкой лет пятнадцати. И улыбка у нее была по-девчачьи беззаботная. Рядом, обняв ее за плечи, стоял молодой человек спортивного вида в белой рубашке и хорошо отутюженных брюках. Большие продолговатые, так называемые «византийские» глаза и пышная шапка светлых кудрей придавали ему ангельский вид. «Красивый парень», — вынужден был признать Михаил.

— Вот вы назвали Юрия порядочным человеком. Как это совместить с его деятельностью в пользу германской разведки?

Северцев задумался. Михаил терпеливо ждал.

— Понимаете, Жорж, — медленно и как бы нерешительно проговорил Северцев, — в общем-то Юрий хороший, добрый парень. Но есть у него одна ахиллесова пята — непомерное честолюбие. Тем более что поэтические дела его не блестящи...

— Вы хотите сказать, — живо перебил Михаил, — что он не испытывает ненависти к Советскому Союзу?

— Именно. Работа на Брандта дает ему сознание собственной значительности, что ли, превосходства над всеми прочими смертными, вроде меня. Словом, здесь больше романтики, чем убежденности. Ну, конечно, перепадают и деньги. Вам, наверное, это трудно понять. Вы там, в Советском Союзе, знаете, чего хотите. У вас человек всего лишь стоит у станка, а цели у него прометеевские.

— А здесь все наоборот?

— Ну да. Иной ворочает государственными делами, а весь смысл его деятельности состоит либо в удовлетворении мелкого честолюбия, либо в накоплении личного богатства.

— Но согласитесь, Антон: для Брандта такой помощник — не находка.

— Разумеется. Однако у Юрия есть качества, полезные для Брандта, — общительность, желание покровительствовать, отсюда множество приятелей среди русской молодежи.

«Все это так, — подумал Михаил, — и все же трудно поверить, что Брандт опирается непосредственно на Юрия. Скорее, между ними существует опытный и более серьезный посредник».

— Что за человек отец Юрия? Вы видели его?

— Алекса Ферро? Да, раза два-три. Светлый шатен, редкие волосы, ничего особенного, делец как делец.

— Не обращали внимания на его походку? Может быть, он немного прихрамывает?

— Нет, хромоты не замечал.

— А фамилия Лаврухин вам ничего не говорит?

Северцев понимающе улыбнулся:

— Вы подозреваете, что отец Юрия — русский эмигрант. Не интересовался. Да и Юрий об этом никогда не говорил. Знаю только, что Алексу Ферро принадлежит доходный дом. Адрес: улица Меркурий, 14.

Михаил в раздумье посмотрел в окно, побарабанил пальцами по столу.

— Ну, что ж, — проговорил он, поднимаясь, — рад был с вами познакомиться. Мне пора.

Он снял с вешалки шляпу, пальто, оделся. Северцев сидел, не шелохнувшись. В каменной неподвижности его лица, рук, в том, как внезапно побелели плитообразные щеки, угадывалось предельное внутреннее напряжение. Михаил взял стоявшую в углу трость. Северцев резанул его острым ненавидящим взглядом:

— Значит, все, что вы здесь болтали, ложь?! Так вас понимать, господин... э... Жорж?!

Михаил спокойно смотрел ему в глаза. Нет, парень не разыгрывал обманутые надежды. В голосе его клокотали настоящие злые слезы.

— Успокойтесь, Антон. И зовите меня просто Жорж, без «господин». Все, что я говорил здесь, — правда. И советским гражданином вы обязательно станете — это тоже правда.

Михаил подошел к столу, улыбнулся, протянул руку.

— Ждите меня завтра в десять утра. Вам удобно?

— Конечно.

— В присутствии посторонних обращайтесь ко мне только по-французски. До свидания.

В ответном крепком рукопожатии Михаил почувствовал искреннюю теплоту. Последние его сомнения относительно Антона Северцева отпали.

11

Остаток дня Михаил колесил на такси по Парижу. Он объехал все крупные универмаги, начиная с «Бон Марше» и кончая «Галери Лафайет». С витрин смотрели бело-розовые добродушные Санта-Клаусы, магазины против обыкновения были битком набиты покупателями, и, продираясь сквозь толпы, Михаил мысленно проклинал рождественские праздники, до которых оставались считанные дни. Правда, его меньше всего интересовали елочные украшения, сувениры, парфюмерия и прочее. Он посещал только отделы, торговавшие фотоаппаратами. Он пересмотрел десятки «цейссов» и «кодаков», но ни один не удовлетворил его придирчивых требований. В конце концов в «Галери Лафайет» продавец развел руками и сказал:

— После всего, что вам было предложено, мсье, мне трудно советовать. Впрочем, на улице Сен-Мартен вы найдете магазин Филиппа Буэ. Магазин невзрачный, но пусть это вас не смущает. Буэ большой чудак и скупает всякие диковинные аппараты. Если у него вы не найдете ничего подходящего, то французской торговле останется только заявить о капитуляции.

Продавец не обманул. Михаил без труда нашел магазин Буэ, втершийся между часовой мастерской и булочной. Магазином его можно было назвать лишь с большой натяжкой, потому что внутри он напоминал скорее ремонтную мастерскую или склад. Прилавок отсутствовал. На стеллажах вдоль стен громоздились фотоаппараты, бинокли, трости, подзорные трубы, электрические фонарики, множество других предметов и механизмов причудливого вида и неизвестного назначения. Владельцем всех этих вещей оказался старичок с приятным румяным лицом, украшенным пикообразными, как у Наполеона III, усами. Михаила он встретил весьма любезно и уделил ему все свое внимание, поскольку других покупателей не было. Филипп Буэ с полуслова понял нужду, которая привела к нему молодого мужчину, говорившего с иностранным акцентом.

— Вам требуется скрытая камера, мсье, не так ли? Вы правильно поступили, что пришли сюда. Ко мне нередко обращаются детективы из частных сыскных агентств. Ведь вы из них, не правда ли?

Михаил промолчал, но мсье Буэ и не ждал ответа.

— Видите ли, мсье, я иду в ногу с современностью.

У меня вы найдете такие новинки фототехники, которые и не снились этим олухам-экспертам с набережной Д’Орфевр. Вот, потрудитесь взглянуть. — Мсье Буэ достал с полки электрический фонарик. — Невинная вещь. Вы оставляете ее в той самой комнате, где любовники назначили свидание, заводите пружину — и будьте спокойны: затвор сработает ровно через час, когда ваши поднадзорные как раз будут приятно проводить время в постели. Они уйдут, вы забираете фонарик, и у вас в руках доказательство неверности жены или мужа...

«Или материал для шантажа», — мысленно дополнил Михаил.

Мсье Буэ отложил фонарик, и в руках его оказалась трость с круглым черным набалдашником, в центре которого поблескивало стекло фотообъектива.

— Ваши любовники сидят, ничего не подозревая, на берегу речки, — продолжал он. — Вы подходите вплотную, берете трость под мышку вот так и нажимаете эту кнопку, и... готово.

— Все это прекрасно, мсье, — с любезной улыбкой сказал Михаил. — Но я бы хотел иметь что-нибудь более оригинальное.

— Мой бог! Приятно иметь дело с человеком, который понимает толк в таких вещах, — просиял мсье Буэ.

Он подошел к бюро, стоявшему около единственного окна, выдвинул ящик, и в руках у него оказался вороненый браунинг.

— Что это, по-вашему?

Судя по несуразно большому диаметру ствольного канала, браунинг не мог быть настоящим оружием.

— Зажигалка, — сказал Михаил.

— Вы правы, мсье. Можете зажечь сигару, если желаете.

Михаил достал сигарету и взял протянутую ему вещицу. Для зажигалки она была слишком массивна.

— Наведите ствол на окно, мсье, и советую обратить внимание на рамку, что сверху.

Михаил последовал совету и увидел в рамке крошечный квадрат окна, край стеллажа, угол бюро. В рамке прятался видоискатель. Михаил надавил спусковой крючок. С легким щелчком сдвинулась заслонка, закрыв видоискатель, и на месте ее вспыхнуло пламя.

— Вы сделали снимок, — удовлетворенно сказал мсье Буэ.

— В том случае, если фотоустройство исправно, — добавил Михаил, закурив и возвращая зажигалку.

Филипп Буэ не стал возражать. Он извлек из ящика бюро несколько достаточно четких снимков размером примерно три на четыре сантиметра и пленку негативов.

— Можете убедиться. Сильнейший объектив утоплен в канале ствола. При особо чувствительной пленке позволяет даже в помещении обходиться без магния. Три воротка в тыльной части — наводка на резкость, выдержка, установка кадров. Швейцарское изделие, мсье, что вы хотите. Я выудил его три недели назад у итальянца. У него была такая свирепая физиономия, что не удивлюсь, если он окажется самим Аль-Капоне.

— Надеюсь, это обстоятельство не слишком повлияет на цену? — улыбнулся Михаил.

— Значит, вещица вам приглянулась? — Филипп Буэ в раздумье потеребил кончик уса. — Но согласитесь, мсье, продавать такой уникум иностранцу не совсем патриотично.

— Пятьсот франков.

— Полноте, мсье. Мне было бы стыдно назвать себя французом, пойди я на это. Тысяча.

Сошлись на семистах пятидесяти.

С зажигалкой-фотоаппаратом в кармане Михаил заехал в универмаг «Самаритэн», купил десяток катушек особо чувствительной пленки и другие фотопринадлежности, вплоть до красной лампы.

Около десяти утра Михаил вновь переступил порог знакомой мансарды. От него не ускользнул вздох облегчения, каким его встретил Северцев. Должно быть, парень не очень-то надеялся увидеть его снова.

Едва поздоровавшись, Михаил сложил на стол упакованные в бумагу лампу, реактивы, ванночки и достал из кармана приобретенный вчера браунинг.

— Не пугайтесь, Антон, это всего лишь оформленный под пистолет-зажигалку фотоаппарат. Вы спросите, зачем нужен камуфляж? Этим аппаратом вы сфотографируете ваших семерых приятелей. И они не должны ничего заметить. Сумеете?

Антон покрутил в руках браунинг, восхищенно покачал головой.

— Сильна вещь. Почему же не суметь? Только как снимать — обязательно по отдельности?

— А у вас есть случай запечатлеть всех вместе?

— На рождество намечена вечеринка у Щербакова.

— Он — один из них?

— Да.

— Действуйте. Помните: главное — хладнокровие. И осторожность. Снимайте в фас. Лучше, если на эту вещичку вообще никто не обратит внимания. А будут просить подержать в руках, как-нибудь обоснованно откажите.

— А у меня никто не будет просить.

— Почему?

— Я слыву у них чудаком и нелюдимом. Если откажу наотрез — никто не удивится.

— Неплохая репутация, — засмеялся Михаил. — Кстати, умеете проявлять пленку?

— Делал не раз.

— Все необходимое — в этом пакете. Я бы мог сам, но боюсь, что не сумею кое-кому объяснить неожиданное увлечение фотографией. Вам никто не помешает? Дядя, например?

— Не беспокойтесь, Жорж. Дядя знает, что у меня завелись деньги. Для него — я завербовался на работу в Алжир.

— Хорошо. Имена, фамилии и другие данные выпишете столбиком на лист бумаги и сфотографируйте. Мне нужны негативы. Когда вы их сделаете?

— Двадцать восьмого все будет готово. Встретимся у меня.

— Да. Ровно в десять выйдете на улицу, а затем подниметесь к себе. Я буду знать, что все в порядке. Ну, а теперь, — Михаил взял со стола «зажигалку», — я покажу вам, как этот швейцарский гибрид действует. Попрактикуетесь, потом проявим пленку.

Двумя часами позже Михаил покинул мансарду: в руках Северцева «гибрид» работал безукоризненно.

В Париже выпал снег. В воздухе волнующе знакомо запахло холодноватой талой влагой. Этот запах вызывал в памяти белые кружева окутанных снегом ветвей в подмосковных лесах, неторопливые задумчивые дымы над деревенскими крышами, скрип розвальней...

Здесь зима не показывала своей настоящей силы, она задевала Париж мимоходом. Вечером было морозно, а днем снег подтаивал, словно на улице наступил март.

Жизнь в пансионате мадам Зингер двигалась по заведенному порядку. Постояльцев осталось немного — большинство иностранцы либо рантье из провинции. Они посещали театры, кабачки Монмартра, считали непременным долгом провести вечерок-другой в Фоли-Бержер. Вернувшись домой, они будут говорить, что прожили сезон в Париже, и рассказывать знакомым пикантные небылицы.

Донцов встречался с ними в столовой пансионата, в разговоры вступал редко, старался отделаться ничего не значащими фразами.

Были здесь две пожилые англичанки, чета американцев, бельгийцы, голландцы. Изредка за столом появлялся швейцарец, в котором с первого взгляда Михаил признал пастора: кроме того, что он носил темный костюм и черный галстук, на его благостной физиономии были написаны все мыслимые добродетели.

Донцова интересовал таинственный Малютин, помещенный в пансионат по просьбе Лаврухина. Вглядываясь в лица и прислушиваясь к разговорам постояльцев за завтраком или за обедом, Михаил пытался по случайно брошенному слову угадать «бывшего» русского, но так и не преуспел в этом. Возможно, Малютин вообще не выходил в столовую. Обиняками Михаил попытался кое-что выведать у Розы, — она ничего определенного сказать не могла. Спрашивать у мадам Зингер не решался — интерес добропорядочного молодого человека из поляков к какому-то русскому эмигранту показался бы ей по меньшей мере праздным.

И все же однажды он попенял Эмме Карловне, что до сих пор у него нет вида на жительство, несмотря на ее обещание, и вскользь поинтересовался, как с этим обстоит дело у Малютина.

— Мсье Малютин получил свой паспорт и уехал в Бордо, — сказала мадам Зингер и с покровительственной улыбкой добавила: — Не отчаивайтесь, Жорж. За вас я уже замолвила словечко.

То обстоятельство, что Малютин исчез из виду неузнанным, не огорчило Донцова. Лаврухин, а следовательно и Малютин, по всей вероятности не имели отношения к Брандту. Если они и привлекали внимание Михаила, то не из соображений дела, а из понятного любопытства к судьбе давнишнего врага.

Более всех его интересовала личность Юрия Ферро. В характере этого человека виделась некая ущербность, противоречивость, которую, вероятно, можно использовать для успеха дела. Честолюбие? Романтические устремления вместо убежденности?.. Конечно, это не факты, а лишь мнение Антона Северцева. Но это и факт: Юрий не выдал Лору своим сообщникам. Личные интересы для него выше интересов дела, в котором он принимает участие. Следовательно, обеспечение этих интересов он действительно не считает своим непременным долгом. Вот где слабина в обороне Брандта. И необходимо найти верный способ, чтобы прорвать оборону в слабом месте. Но так ли уж значительна слабина, если допустить существование связующего звена между Юрием и Брандтом? Определить его — значит узнать, кто руководит действиями Юрия. Кто же? Алекс Ферро? Михаил бы не удивился, если б дело обстояло именно так. Настораживало прежде всего то, что и Лора и Антон очень мало знали об отце Юрия. В сущности — ничего. Положим, не интересовались, не задавали вопросов. Но ведь вопросы не задают тогда, когда чувствуют, что они для собеседника неприятны. Чувство неотчетливое, подсознательное, установить его как непреложный факт нельзя, и все же... Все же — кто такой Алекс Ферро: француз или русский эмигрант? Обнаружить истинное его лицо способно только прошлое. Но прошлое скрыто. Да и так ли уж интересно оно? Возможно, Алекс Ферро и не подозревает о деятельности своего сына на поприще вербовки шпионов.

Михаил отправился на улицу Меркурий. Это была не очень широкая, но оживленная улица. Дом Алекса Ферро ничем не выделялся в ряду серых пятиэтажных зданий с типичными для Парижа высокими мансардными крышами. Напротив находилось кафе с двумя большими зеркальными окнами, похожими на витрины. Оно могло послужить прекрасным наблюдательным пунктом. Оглядевшись, Михаил зашел в парадное.

— Прошу прощенья, мадам, — разыгрывая простодушного провинциала, обратился он к консьержке, пожилой женщине с вязанием в руках, — ведь это дом Алекса Ферро, не так ли?

— Да, мсье. Но хозяин сейчас в Канне. Там он проведет рождество. Вы к нему по делу?

— Да, мадам. Но я еще не знаю, тот ли это Ферро. Видите ли, мадам, я приезжий. Алекс Ферро, которого я знал, — русский и раньше носил другую фамилию... Васильев... Смирнов... нет, забыл...

— Сожалею, мсье, но ничем не могу помочь. Я здесь служу пятый год и не слышала, что хозяин дома — русский. Возможно, вы имеете в виду его приемного сына?

— О нет, мадам... Ах, этот Париж... Я совсем сбился с ног.

Около двух часов просидел Михаил в кафе, наблюдая за парадной дверью. Ему удалось увидеть Юрия. Младший Ферро вышел из дому и направился в сторону Марсова поля. На нем было элегантное бежевое пальто и такая же шляпа.

На следующий день Михаил явился в кафе с наступлением темноты. Долго наблюдение не давало результатов. Он уже уплатил за кофе и собрался уходить, когда на противоположной стороне улицы в свете фонаря заметил бежевое пальто. Юрий возвращался домой в сопровождении двух приятелей. Оба ежились от холода в своих довольно поношенных плащах. Не требовалось большой проницательности, чтобы отнести их к категории бедняков. Стало быть, это не товарищи Юрия по высшей нормальной школе. Но кто же тогда? Скорее всего эмигрантские отпрыски.

Возвращаясь в пансионат, Михаил должен был признаться себе, что пока ни на йоту не продвинулся в своих изысканиях. Очевидно, Юрий действительно не чужд богеме. Очевидно, он действительно любит находиться в центре внимания. Но что же дальше? Что-то есть странное в поведении Юрия... Что? Да то, конечно, что он якшается с эмигрантскими юношами из бедных, даже, пожалуй, бедствующих семейств. И даже водит их к себе домой. Это возможно лишь в том случае, если Алекс Ферро поощряет такие знакомства своего приемного сына. Но поощрять такие знакомства бескорыстно богатый делец себе не позволит. Значит — Алекс Ферро? Да, по всей вероятности, он непосредственно направляет вербовочную деятельность Юрия. Но зачем это богатому человеку, французу? Французу ли?

Нет, не зря он провел время на улице Меркурий. Надо еще во многом разобраться, чтобы подобрать ключи к Юрию. И подобрать их помогут Лора и Антон. Нет, нет, только не Антон. Антону предстоит куда более сложная и опасная миссия. Если, конечно, он согласится. И не провалится с фотографированием.

Дня за два до рождества Донцову пришла мысль, что хорошо бы провести рождественский вечер вместе с Лорой. Можно пойти в ресторан. Без помехи поговорить о делах. Он понимал: желание его продиктовано отнюдь не деловыми соображениями, но упорно цеплялся за эту причину и наверное позвонил бы Лоре, если бы утром 24 декабря мадам Зингер не пригласила его разделить с ней рождественскую трапезу. Она заметила, что могла бы поехать к друзьям, да и Жорж нашел бы для себя более интересную компанию, но рождество обычно встречают дома, в семейном кругу, а традиции надо уважать, ибо они цементируют общество. И хотя Михаил придерживался иных взглядов на традиции и общество, и хотя воображения его ни на минуту не покидал милый образ, а воспоминание о бархатистых ямочках на щеках и чудесных звездных глазах вызывало сердцебиение, он принял приглашение, потому что оно могло быть действительно полезным для дела.

Накрытый на двоих стол ломился от съестного. Тут и индейка (тоже традиция), и шампиньоны, и омары, и различные салаты, и соусы, и прекрасный мартель в высокой бутылке, и шампанское. Но главной достопримечательностью стола, которою хозяйка явно гордилась, был полуведерный никелированный самовар, изготовленный, судя по клейму, на фабрике Баташова в Туле.

Михаил вкушал от всех поименованных яств и непринужденно поддерживал беседу, касавшуюся главным образом театра. Эмма Карловна была большою театралкой. Современным операм и пьесам она предпочитала классику и довольно часто посещала Гранд Опера, Опера комик и Комеди Франсез. Впрочем, не брезговала она и театром Жимназ, хотя ставились там большею частью современные комедии. Театральные дни у нее были заранее расписаны, в чем Михаил мог убедиться, обратив взгляд на табель-календарь за 1935 год, долженствующий наступить через неделю.

3 января — Одеон, 10 января — Национальный театр, 14 января — Гранд Опера... И т. д.

Кино Эмма Карловна глубоко презирала, относя его к разновидности рыночного балагана. По ее мнению, только люди, совершенно лишенные чувства прекрасного, способны восхищаться кривляющимися на экране марионетками. Когда же Михаил заметил, что, по-видимому, эти люди — все человечество, Эмма Карловна решительно поставила точку: «Тем хуже для человечества».

После двух бокалов шампанского она сделалась грустна и задумчива, заговорила о своем детстве в Казани, о замужестве, вспомнила Тадеуша Липецкого. Михаил ожидал, что она вот-вот расплачется, и уже готовился подать стакан воды, но Эмма Карловна вдруг шаловливо улыбнулась и погрозила ему пальчиком.

— А ведь вы ужасный обманщик, Жорж, право...

— Не понимаю, мадам.

— О, прекрасно понимаете. Вы не поляк.

Михаил изобразил оторопь.

— Что? Не поляк?

— Конечно. Живете вдали от родины почти полтора месяца и ни разу я не видела у вас ни одной польской книги или польской газеты, ни разу вы словом не обмолвились о Польше.

— Но, мадам...

— Ах, не оправдывайтесь, — томно отмахнулась Эмма Карловна. — Вы не тот, за кого себя выдаете. Судите сами. Вы не работаете, но вас целыми днями не бывает дома. Женщина? Но вы без колебаний приняли мое приглашение вместе отпраздновать рождество. Это могло означать одно: у вас нет женщины, и вы решили приударить за мною. Увы, оказывается, ни я, ни другие женщины вас не интересуют. А ведь вы цветущий молодой человек. Согласитесь — это подозрительно.

— Сдаюсь, мадам, — рассмеялся Михаил, — я повержен. Кто же я в ваших глазах? Международный аферист? Опасный шпион?

Эмма Карловна посмотрела ему в глаза трезво и чуть жалостливо.

— Не надо, Жорж. Не надо смеяться — натянутый смех режет уши. — Она рассеянно покрутила между пальцами бокал. — Пожалуйста, не воображайте, что во мне говорит оскорбленное женское самолюбие. Нет, я смирилась с одиночеством. И кто бы вы ни были, я не собираюсь ставить вам палки в колеса. С меня достаточно того, что вы друг Липецкого и порядочный человек.

Молча Михаил встал и поцеловал у Эммы Карловны руку. Она растроганно потрепала его по щеке.

— Вы умница, Жорж. Ступайте к себе.

Ему преподали урок, хороший урок. И не его заслуга в том, что не пришлось дорого за этот урок заплатить. Но разве мог он предположить столь дьявольскую проницательность в инфантильной Эмме Карловне? Пусть не мог. Но все равно, назвавшись поляком, обязан был при случае как-то подтверждать свою национальную принадлежность. И не один раз.

Это важнейшее условие маскировки. В его положении оно так же обязательно, как обязателен второй выход из пансионата. О запасном выходе он позаботился сразу, почему же забыл о маскировке? Права Эмма Карловна и в другом. Конечно же, молодой польский эмигрант должен выглядеть более легкомысленным. Приударять за хозяйкой не следовало, она ведь могла и навстречу пойти. Но попытаться привести к себе хотя бы уличную женщину и заслужить от хозяйки выговор он мог бы. Ему же ничего подобного и в голову не пришло. Неосмотрительность, пренебрежение к мелочам — вот, пожалуй, главные его недостатки.

«Ну, ничего, — пытался успокоить себя Михаил, укладываясь в постель, — в конце концов я не напрасно потерял рождественский вечер. Я узнал очень важную вещь. В случае нужды на поддержку Эммы Карловны можно рассчитывать в гораздо большей степени, чем я предполагал».

12

Задержавшись на углу якобы для того, чтобы завязать шнурок на ботинке, Михаил увидел, как Северцев вышел из дому, закурил и опять скрылся за дверью. Отлегло от сердца, — кажется, вое в порядке.

— Здравствуйте, Антон. Много ли пришлось курить на вечеринке? — входя в мансарду, спросил Донцов.

— Восемь сигарет, — улыбнулся Северцев и, сунув руку в карман, протянул маленький черный сверток.

Михаил сразу обратил внимание на то, что в комнате не видно никаких следов работы с фотографическими принадлежностями. Это его порадовало: как видно, парня не надо учить аккуратности в таких делах.

— Брал разную выдержку, — продолжал Северцев, пока Михаил развертывал черную бумагу, в которую были упакованы негативы. — Получилось три удачных кадра.

Михаил развернул куски пленки, просмотрел на свет. Негативы были достаточно четки. Три головы в одном кадре, две — в другом и две — в третьем. На каждом кадре процарапана римская цифра. Над каждой головой — арабская. На четвертом куске пленки — три группы фамилий с именем и отчеством, против каждой — год и место рождения. Записи получились очень мелкие, и без лупы их трудно было прочитать.

— Вы молодчина, Антон! — Одною рукою Михаил полуобнял Северцева со спины. — Интересовались ваши «друзья» зажигалкой?

— Не особенно. Шутили больше: вот, мол, Северцев уже вооружился против большевиков. Кстати, Жорж, есть новости: двое из нашей компании — Щербаков и Веселовский — уезжают в Германию завтра. Я должен был ехать в первых числах января.

— А остальные?

— Говорят, к десятому января Брандт отправит всех завербованных — что-то около тридцати человек.

— Та-ак. — Михаил остановился у окна, некоторое время смотрел на сглаженные слоем снега груды черепицы. Вернулся к столу, сел, жестом пригласил сесть Северцева.

Завернул в черную бумагу негативы, сунул во внутренний карман пиджака.

— Хотелось бы знать, Антон, на каком вы счету у ваших друзей в смысле антибольшевизма?

— На хорошем. Иначе меня и близко не подпустили бы к Брандту.

— Известно ли Юрию о вашей дружбе с Лорой, о том, что вы часто бывали у нее дома?

— Я ему об этом не говорил. Потом, мы здесь все-таки очень разобщены.

Михаил закурил, предложил сигарету Северцеву. Щурясь от дыма, внимательно изучал его лицо. Парень крепкий. Спокойный. Умный. Не робкого десятка. Какой великолепный нокаут можно было бы нанести с его помощью восточному отделу германской разведки!

— Вот вы сказали, Антон: «Я должен был ехать...» Вы что же, раздумали?

Антон раздавил в пепельнице сигарету, не отрывая ох нее взгляда, сказал:

— Не знаю... Теперь, когда вы... Мне казалось, я мог бы избежать...

— Антон... — Михаил положил ладонь на его руку, легонько сжал запястье. — Антон, именно теперь-то и надо ехать. Вы представляете, какую огромную пользу могли бы принести своей стране?

— Что я должен буду делать?

— Вы согласны?

— Да, — просто сказал Северцев.

Михаил помолчал, стараясь справиться с волнением, и опять легонько сжал запястье Антона.

— Спасибо, дружище.

По-товарищески открыто посмотрели они друг другу в глаза.

— Что вы должны делать? Прежде всего прилежно учиться в разведывательной школе, заслужить благосклонность начальства. Что касается другой стороны вашей деятельности, то ею будет руководить наш человек. Встретитесь вы с ним следующим образом. Все, что я сейчас скажу, Антон, вы должны запомнить, зазубрить, как «отче наш». Вы меня поняли?

— Говорите, запомню.

— На случай, если окажетесь в Берлине. Каждый первый и каждый третий вторник месяца ровно в 18.30 вы должны стоять у входа в Тиргартен-парк со стороны арки Бранденбургских ворот. У вас должен быть забинтован указательный палец левой руки. Именно указательный, именно на левой руке. К вам подойдет человек и скажет: «Ну и погода сегодня! Как во Флориде, не правда ли?» Вы ответите: «Нет, как на Бермудах». Остальное предоставьте ему. Скажет он по-немецки, ответить вы должны тоже по-немецки. Сколько-нибудь знаете немецкий язык?

— Так... общепринятые слова, ходовые фразы. Но узнать слова «погода», «сегодня» и тем более «Флорида» я смогу. И ответить «Nein, wie auf Bermuden» — тоже.

— Прекрасно. Если школа окажется вне Берлина, в провинции, напишете письмо по адресу: «Берлин, главпочтамт, Вольфгангу-Фридриху Ренке, до востребования». Из письма должно быть видно, что вы обращаетесь к другу, — несколько общих фраз, но непременно укажите городок, в котором вы живете. Или ближайший к месту вашего обитания пункт, в котором есть почта.

И опять с забинтованным пальцем левой руки, и опять ровно в 18.30, но теперь уже каждое 15-е и 25-е число месяца вы должны прохаживаться около почты. Слова пароля те же. А теперь, Антон, повторите сказанное.

К удивлению Михаила, Северцев повторил все слово в слово, без единой ошибки или запинки.

— У меня есть предложение, — сказал он. — Что, если захватить с собою зажигалку? Ведь в Москве не отказались бы иметь фотографии преподавателей школы.

— Давайте считать, Антон, — с юмором поглядывая на него, сказал Михаил, — что этим предложением вы и ограничите жажду самодеятельности. Вы забываете, что в разведывательной школе придется иметь дело не с малоискушенными юнцами, а с матерыми, многоопытными разведчиками. Они мигом раскусят ваш трюк с зажигалкой. Ну-ка, давайте ее сюда.

Северцев подошел к окну, запустил руку за батарею парового отопления и вытащил оттуда швейцарский «гибрид». Опустив его в карман, Михаил кивком указал на стул.

— Надо посоветоваться, Антон. Мне, видимо, придется встретиться с Юрием Ферро. Что вы об этом думаете?

— С Юрием? Вы что же, надеетесь получить через него портреты остальных? — Антон в раздумье покачал головою. — Не знаю.

— По-вашему, это невозможно?

— После знакомства с вами я понял, что невозможного нет, — улыбнулся Северцев. — Конечно, Юра не фашист... Но и к простенькому ларчику неплохо бы иметь ключик.

— Ключик есть.

Михаил рассказал о том, как Юрий скрыл от Брандта осведомленность Лоры в делах последнего.

— Неплохо, — сказал Северцев. — По сути дела Юрка совершил предательство по отношению к своему шефу. Только вот что... — он притушил взгляд, руки его беспокойно теребили край скатерти. — Не знаю, стоит ли об этом... Словом, прошу вас, Жорж, — позаботьтесь о безопасности Лоры. Чем черт не шутит...

— Этого можно было не говорить, — заметил Михаил.

Северцев вскинул на него повеселевшие глаза.

— Тогда все в порядке. А Юрию представьтесь иностранным журналистом или издателем. Не жалейте комплиментов, он их любит. У меня есть пара газет с его стихами, могу дать.

Порывшись на этажерке, Северцев нашел два старых номера «Возрождения».

Михаил встал, крепко пожал ему руку.

— До свидания, Антон. Теперь, если мы встретимся, то уж в Советском Союзе. Я очень бы этого хотел.

— Я тоже.

— Мы встретимся, дружище. Все будет хорошо.

— Надеюсь, Жорж.

Северцев был серьезен и невозмутим. Михаил с удовлетворением отметил, что этот парень не нуждается в утешительных словах.

В тот же день Михаил купил в аптеке капсулу с какими-то пилюлями — металлический цилиндрик чуть поменьше мизинца. Отвинтив крышку, выбросил пилюли, а вместо них вложил свернутые в трубочку негативы. Вечером спрятал капсулу под лестницей в пансионате в зазоре между каменными ступенями.

Брандт не оставлял времени ни на долгие раздумья, ни на основательное прощупывание Юрия Ферро. То, что о Юрии знал Донцов, не давало ему ни малейших гарантий безопасности. Вступать с Юрием в контакт означало примерно то же, что шагать ненастной ночью по незнакомой горной тропе. Не знаешь, куда ступит нога в следующую секунду: в пустоту пропасти или на порог гостеприимной хижины. Михаил подумал, что в сущности смешно в его положении говорить о каких-то гарантиях безопасности. Любой ажан на улице, которому придет фантазия спросить у него документы, может его провалить. И тем не менее он разгуливает по Парижу и не думает о гарантиях. Нечего тянуть, надо пойти на встречу с Юрием, надо рисковать. Риск — неотъемлемое свойство твоей профессии. Привычка к риску должна стать твоим профессиональным качеством. Ведь рискнул же ты в случае с Антоном, и в результате — успех. Да еще какой успех! Ты не только получил портреты семи будущих фашистских разведчиков, но совершил то, о чем лишь мечтал Воронин: внедрил в германскую разведывательную школу своего парня.

Убеждая себя таким образом, Михаил понимал: мысли эти идут не от разума, а от его слишком эмоциональной нетерпеливой натуры. Той самой натуры, которую когда-то не однажды укрощал Холодков. Привычка к риску, к опасности? Но ведь тот же Воронин говорил: «Привычка к опасности — глупость. Такой привычки не существует. Есть притупление чувства опасности, то есть потеря чувства реальности». Справедливые слова. И напрасно он толкает себя на темную, неизведанную тропу. И пример с Антоном ничего не значит. В случае с Антоном было семьдесят процентов уверенности в успехе и, пожалуй, только тридцать процентов риска. Уверенности, основанной на точном знании. А сейчас в нем говорит самоуверенность — продукт извечного русского «авось».

В течение нескольких дней Михаил дежурил на улице Меркурий. Ничего нового он не узнал, кроме того, что Юрий ведет рассеянный образ жизни и устроить с ним встречу в канун новогодних праздников совершенно невозможно. С утра до вечера он был окружен приятелями либо веселился в студенческих компаниях на Вульминге, либо принимал хмельную ораву у себя дома, и тогда на втором этаже допоздна светились окна. Заглядывали к нему и девицы. Парень, как видно, пользовался отсутствием родителей и не терял времени даром.

Кончилось веселье на второй день нового года. Около одиннадцати утра Юрий, помятый и какой-то полинявший, пересек улицу и зашел в кафе.

— Как встретили Новый год, мсье Ферро? — осведомился буфетчик.

— Прекрасно, Андре. Но, должен признаться, мое участие в этой встрече отнюдь не было обязательным. Что поделаешь — у меня много друзей.

Юрий выпил три чашки кофе и вернулся домой. Он выглядел озабоченным и часто вздыхал.

«У парня наступило похмелье, — думал Михаил. — Воля его подавлена раскаянием. Ему необходимо оправдаться перед собою, вновь почувствовать к себе уважение. Более благоприятный момент повлиять на него вряд ли представится. Сегодня неудобно. Надо дать ему немного прийти в себя. Да и Лора занята. Но завтра... завтра воскресенье...»

Прямо из кафе Михаил позвонил в коммутатор Ратуши и назначил Лоре свидание завтра в десять в кафе «Лесная сторожка».

13

Они не виделись две недели. Оба были взволнованы встречей. Ему вдруг почудилось, что она слишком бледна, болезненно-бледна.

— Что с вами, Лора? Вам нездоровится? — проговорил он испуганно.

Прозвучавшая в этих словах искренняя тревога была куда красноречивее пылких объяснений. Не ускользнуло от Лоры и то, что, обращаясь к ней, он упустил слово «мадемуазель». Она наклонила голову, чтобы скрыть охватившее ее смятение, и сказала:

— О нет, Жорж, я здорова, совершенно здорова.

Теперь, с запозданием, и он понял, что его обращение и тон имели характер более интимный, чем того требовали их деловые отношения. Им подали кофе с пирожными, и, когда официант отошел, Михаил сказал:

— Простите, мадемуазель, если я...

— Ни слова, Жорж, — коротким решительным жестом она как бы отбросила его извинения. — Мы с вами друзья, Жорж, не так ли? Мне отец говорил, что в России большевики называют друг друга «товарищ». Зовите меня «товарищ». Хорошо?

— Хорошо, товарищ Лора.

Она засмеялась счастливо и немного смущенно.

В ее характере странным образом уживались меланхоличная женственная слабость и взрывная веселая напористость парижского гамена. Это сочетание Михаила восхищало.

— Что я должна для вас сделать, товарищ Жорж?

В глазах ее все еще поблескивали веселые звездочки.

— Сейчас мы поедем на улицу Меркурий, — сказал Михаил. — Вы зайдете к Юрию Ферро. Попросите его встретиться со мною. Желательно сегодня же.

— К Юрию? Домой? — Глаза ее потемнели.

— Я знаю, вам это неприятно после ссоры, но... — Он мучительно покраснел, потому что в душе поднялось ревнивое чувство. Оно было вызвано вовсе не предстоявшим визитом Лоры к Юрию, а воспоминанием об их прошлой близости.

— Скажете следующее, — продолжал он. — В Париже находится польский журналист Лентович из Варшавы, причастный также к издательскому делу. Вы знакомы с ним потому, что он снимает комнату в квартире рядом с вами. Узнав о вашей дружбе с Юрием Ферро, он попросил свести его с ним. Причина: Лентович слышал о Ферро как о большом поэте, имеющем влияние на русскую эмигрантскую молодежь.

— Влияние? — на подвижном лице Лоры отразилось ироническое недоумение. — Не слишком ли это, Жорж? Он никогда не был большим поэтом и не имел никакого влияния...

— Ему надо польстить, Лора. И не опасайтесь переборщить.

— Зачем?

— Но как же вы не понимаете? Ведь осознав себя столь значительной личностью, он будет обязан этим Лентовичу, то есть мне, и, значит, попадет ко мне в некоторую зависимость.

Михаил выдержал ее долгий испытующий взгляд.

— Ну и хитрец же вы, Жорж. Вы такой и вне деловых отношений?

— Помилуйте, Лора, что вы говорите? — смиренно вздохнул Михаил. — В частной жизни я редкостный простофиля.

— Вы хотите, чтобы я поверила вам?

— Очень хочу, — тихо сказал Михаил.

Она смешалась, зачем-то заглянула в свою сумочку и, не обнаружив там ничего достойного внимания, сказала, не поднимая глаз:

— Я поняла. Что дальше?

— Попросите назначить встречу сегодня. Со своей стороны предложите это кафе. Но именно сегодня, потому что Лентович скоро уезжает, а у него еще масса дел. Вообще попытайтесь создать о Лентовиче впечатление, как о достаточно крупном деятеле. Я полагаю, Юрий не заглядывает в польские газеты. Справитесь с такою задачей?

— Постараюсь.

— И последнее. Ни слова о том, что произошло на площади Ратуши. Но при случае с наивным видом выразите уверенность, что Юрий, по-видимому, уже порвал с германской разведкой. От этого зависит ваше к нему отношение...

— Вы хотите... — Она взглянула на него испытующе и строго. — Вы хотите, чтобы у меня с ним?..

— Нет, нет, не хочу!

В знакомо сузившихся глазах ее промелькнула ирония.

— Боюсь, общение с вами сделает из меня ужасную мистификаторшу.

— Не в частной жизни, надеюсь? — улыбнулся Михаил.

Она промолчала, и обоим стало немного неловко, потому что в недосказанном, да и в сказанном тоже, таилось нечто важное, но не имеющее никакого касательства к делу.

Не доезжая квартала до улицы Меркурий, Донцов отпустил такси.

— Желаю успеха, Лора. Я буду ждать вас в кафе напротив дома Ферро.

Когда она свернула за угол, он отправился следом. В кафе занял давно облюбованный столик с краю от окна. Отсюда можно было наблюдать за всем, что происходит за окном, оставаясь невидимым с улицы.

Михаил углубился в газету. Сейчас как никогда он был спокоен и уверен в себе.

Минут через двадцать появилась Лора. По ее улыбке Михаил понял, что все в порядке.

— Он согласен, — садясь к столу, сказала Лора. — Но у него «чертовски трещит голова» и он не хотел бы выходить из дому. Предложил встретиться у себя.

— Как он воспринял ваш визит?

— Был приятно удивлен. Предложил мартини. Мне кажется, высокая оценка поэтической деятельности несколько его смутила.

— Смутила, но не вызвала протеста?

— О нет, напротив. Вставила я словечко и насчет его связи с немцами. Он поторопился заверить меня, что понял, в какую попал клоаку, и при первой возможности выберется из нее, займется только стихами. Поинтересовался, не говорила ли я кому-нибудь о Брандте, и очень просил молчать, потому что, мол, иначе и ему и мне могут грозить большие неприятности.

— Так. Когда я должен у него быть?

— Он сказал — в любое время, хоть сейчас.

— В квартире есть еще кто-нибудь?

— Пожалуй, нет. Дверь мне открыл он сам.

«Ну, конечно, вчера он завтракал в кафе, значит, служанка отпущена на праздники, скорее всего, до понедельника», — подумал Михаил.

Теперь оставалось встать, перейти улицу и подняться на второй этаж в квартиру Ферро. Но что-то еще удерживало Донцова на месте. Что?

За время работы в разведке у него постепенно возникло и утвердилось некое шестое чувство, именуемое интуицией. Нюансы того или иного дела нередко так мало поддавались логическому анализу разума, что только подсознание, непостижимым образом взвесив на своих сверхчувствительных весах все не учтенные по своей мизерности «за» и «против», помогало принять правильное решение. Шестое чувство умело поощрять и предостерегать, хотя и не располагало логическими средствами для обоснования своей правоты. Но обоснование, как говорится, дело хозяйское.

Сейчас это чувство предостерегало. И Михаил, не желая ему подчиниться, искал логические причины необъяснимой тревоги. Конечно, нельзя предугадать, чем кончится его разговор с Юрием. Но ведь все зависит от того, насколько искусно он поведет дело. И потом: что ему грозит? Ничего. Даже в самом худшем случае Юрий мог только указать ему на дверь. Но почему же он не испытывал этой дурацкой тревоги, когда встреча мыслилась в кафе? В квартире-то Юрий один. Алекс Ферро в Канне. Какого же дьявола ты медлишь?

— Скажите, Лора, квартира имеет один выход?

— Нет, кажется, в кухне есть черный ход. Я ведь бывала здесь дважды.

«Ну вот, бывала... Бывала, бывала, бывала... О, черт, какая чепуха лезет в голову. Да, да, че-пу-ха».

Он не мог полностью пренебречь интуитивной тревогой. Он обязан был создать некоторый запас прочности.

— Лора, вам придется подождать меня. Вы не против?

— Конечно.

— Сидите и поглядывайте себе на улицу. Кстати, куда выходят окна из комнаты Юрия?

— Прямо перед нами. Два крайних слева.

— Ладно. Сейчас — половина второго. Если я не вернусь в течение двух часов — уходите.

— А что это будет означать, если вы не вернетесь?

— Откуда я знаю! Во всяком случае то, что ваша помощь мне не понадобится.

— Но у меня есть время. Почему бы мне не посидеть тут до вечера?

— Это бессмысленно и к тому же бросится в глаза.

— В таком случае, где мне вас ожидать?

— Ожидать? Можете не ожидать.

— Нет, не могу, — возразила она с неожиданным упрямством. — Я должна знать, что... словом, что все у вас благополучно.

Он отвернулся к окну.

— Будь по-вашему. Ждите меня на углу улиц Сен-Дени и Мазэт. У вас есть деньги на такси?

— Я могу добраться на автобусе.

— Все равно деньги потребуются. — Он взял со стола ее сумочку, сунул туда несколько купюр и в ответ на ее протестующий жест ворчливо проговорил: — Ну, полно, полно, вы же сами сказали, что мы товарищи. Между нами не может быть счетов. Слушайте дальше. На углу Сен-Дени и Мазэт долго задерживаться нет смысла — достаточно подождать час. Но вы должны непременно исполнить следующее. Я живу на улице Мазэт, дом 9, пансионат мадам Зингер. Вот ключ от моей комнаты — возьмите его. Завтра же отправитесь в пансионат и на неделю снимете комнату. Сейчас там свободно. В любой удобный момент, лучше всего завтра же, проникните в мою каморку — второй этаж, третья дверь налево от лестницы, окна со стороны фасада. У стены увидите секретер. Просуньте за него руку — найдете пачку денег — триста пятьдесят долларов — и зажигалку в форме браунинга, она же фотоаппарат. Все это заберите. Фотоаппарат продайте, его охотно купит мсье Буэ — лавчонка на улице Сен-Мартен. И постарайтесь переменить место работы.

— О, Жорж, вам грозит опасность?!

Страх и недоумение увидел Михаил в ее широко раскрытых глазах. Он постарался изобразить полнейшую беззаботность.

— Ну, что вы. Ведь это на всякий случай.

— Но когда вы шли к Антону...

— Полноте, Лора. На войне как на войне, поэтому я обязан учитывать множество всяких «а вдруг» и «если». Понимаете — обязан! Извините, коли напугал вас. Ну, сами посудите: что мне может грозить? — Он встал. — Итак, думаю, больше часа вам не придется скучать в одиночестве.

— Но, может быть, нам все-таки лучше пойти вместе?

— Нет, нет. — Ему вдруг вспомнилась шахматная партия, проигранная Воронину перед отъездом, и он сказал с шутливой улыбкой: — Вы будете моей резервной фигурой.

— Рад с вами познакомиться, мсье Ферро. Я — Лентович.

— О, я рад не меньше. Прошу вас.

Оставив в прихожей пальто, шляпу и трость, Михаил в сопровождении Юрия миновал довольно узкий коридор и очутился в большой, в четыре окна, комнате, скорее зале. В глаза бросились большой обеденный стол, камин, на стенах — картины в богатых рамах, цветы на подставках по углам (в горшочках кое-где торчали смятые окурки), желтые гардины на окнах. В столовую выходили три двери. Юрий распахнул ту, что справа.

— Прошу сюда.

Комната Юрия была продолговата и оклеена сиреневыми обоями. Судя по царившему в ней беспорядку, хозяин подражал парижской творческой богеме.

На письменном столе среди наваленных грудой книг и исписанных листов бумаги стоял медный двухрожковый подсвечник с оплывшими свечами, на ширме, отделявшей торцевую часть комнаты, по-видимому спальню, висел перекинутый халат. В застекленном шкафу книги стояли вперемежку, переплетами наружу и внутрь, лежали стопками, и на верхней полке среди них возвышалась начатая бутылка, накрытая хрустальным стаканом. На журнальном столике посередине стояла медная чернильница, деревянный ящичек с сигаретами, валялись небрежно скомканные бумажки; два кресла, обитых, как и стулья, дорогим серовато-фиолетовым штофом, были повернуты спинками к столику и на одном из них рассыпан табак. От множества развешанных по стенам картин рябило в глазах. Писанные большей частью углем и карандашом, они не имели рамок, края были обрезаны нарочито неровно, и, поскольку ни на одной из них Михаил ничего толком не сумел разобрать, он сообразил, что перед ним авангардистская живопись.

Юрий развернул кресла, смахнул табак. Михаил выбрал то, которое позволило ему сесть лицом к двери, хозяин опустился в противоположное. На нем была белая рубашка без галстука и цвета переспелой малины куртка нараспашку. Если добавить к этому светлые кудри, меланхолический взгляд серых продолговатых глаз, то перед Донцовым предстала натура художественная. Познакомься с ним Михаил вне связи с вербовочной деятельностью Брандта, ему и в голову не пришло бы, что этот открытый парень способен вести тайную работу в пользу германской разведки.

Юрий достал из ящичка сигарету и любезно предложил выпить, заверив, что у него отличный мартини.

— Благодарю, мсье, но сначала дело, — мягко отказался Михаил. — Я журналист из Варшавы, занимаюсь также издательской деятельностью...

— Да, да, мадемуазель Шамбиж мне говорила. — Юрий улыбнулся по-простецки и очень располагающе. — Но, право, не понимаю, чему обязан... Ваше посещение... Это так неожиданно...

— Одна из причин, побудивших меня нанести вам визит, — ваши стихи. В них есть талант, свежесть, горячее патриотическое чувство... Как там у вас... мм...

Нещадно коверкая русские слова, Михаил прочитал четверостишие, услышанное от Северцева, затем еще одно, из стихотворения, напечатанного в газете «Возрождение».

— Странно, где вы это нашли? — глубоко затягиваясь сигаретой, чтобы не показать свое смущение и радость, сказал Юрий.

— Русская газета «Возрождение» бывает в Варшаве, и там вас знают. Видите ли, мсье Ферро, дело в том, что в Варшаве живет немало русских, но среди них, к сожалению, нет поэта — выразителя общих дум и чаяний. Здесь, по-видимому, и кроется причина вашей популярности среди варшавских русских. Впрочем, и в Париже многие молодые русские отзываются о вас с большою теплотой. — На случай, если бы Юрий поинтересовался, кого он имеет в виду конкретно, у Михаила был готовый ответ: Щербакова и Веселовского (оба уже уехали из Парижа). Но вопроса не последовало, и Михаил продолжал: — В данном случае, как вы понимаете, мною руководят деловые интересы. Издание в Варшаве сборника ваших стихов на русском языке может принести сейчас неплохой доход. И если бы в течение, окажем, двух-трех дней вы сумели бы составить такой сборник, мы договорились бы с вами и о гонораре.

Юрий не выдержал роли человека, равнодушного к славе. Вскочил, торопливо закурив новую сигарету, прошелся по комнате из конца в конец. Остановился перед Михаилом, рассмеялся возбужденно, как пьяный.

— Благодарю вас, мсье Лентович. Вы... вы просто не знаете, как вовремя пришли. Вы даете мне точку опоры.

— Я рад. — На правах старшего Михаил добродушно похлопал Юрия по руке. — Однако не советую вам говорить обо мне в кругу ваших друзей.

— Почему?

Михаил поморщился, как бы досадуя на себя за то, что вынужден открыть секрет.

— Я здесь инкогнито.

— Инкогнито?

— Да. Под чужой фамилией. Ведь журналист, в сущности, тот же сыщик. Не хочу от вас скрывать: в Париже я должен выполнить весьма деликатную миссию.

— А! Понимаю! — воскликнул Юрий. — Это и есть вторая причина, которая привела вас ко мне. Я могу чем-нибудь помочь?

Продолговатые красивые глаза его зажглись охотничьим азартом.

— О, полноте, — засмеялся Михаил. — Это не поиски клада и не слежка за международным аферистом. Дело серьезное и удовольствия оно вам не доставит. Нет, нет, пожалуй, я обойдусь своими силами.

Михаил встал, заложив руки в карманы, подошел к окну, бросил рассеянный взгляд на улицу. Напротив, за зеркальным стеклом кафе различил белую шапочку Лоры. Часы показывали четверть третьего. Что ж, если он я опоздает, то ненамного.

— Вы мастер загадывать загадки, мсье Лентович.

Юрий стоял, опершись на спинку кресла, и выжидательно улыбался.

— Собственно, никаких загадок нет, — твердо глядя ему в глаза, сказал Михаил. — Если вы настаиваете, извольте — скажу. Я по убеждениям антифашист. И сейчас работаю над книгой, которая пошлет нацистов в легкий нокдаун. Я хочу разоблачить деятельность германской разведки по подготовке новой войны...

Что-то изменилось в облике Юрия. Улыбка исчезла, лицо точно высохло, и глаза набрякли от напряжения.

— Вы... смелый человек, — с запинкой, будто язык плохо повиновался ему, сказал Юрий.

С этого момента разговор между ними происходил как бы в двух параллельных плоскостях. Каждая фраза имела два смысла. Один — буквальный и в общем малозначащий, другой — скрытый, но зато истинный. И оба они прекрасно понимали этот второй истинный смысл.

«Значит, ты все узнал от Лоры о моей связи с германской разведкой и все же пришел прямо ко мне. На что ты надеешься?» — вот что стояло за фразой, вырвавшейся у Юрия.

— О, нет. Просто пока мне еще нечего бояться. Тем более среди друзей, — ответил Михаил.

«Ты не предал Лору, не предашь и меня. Ты не нацист, какого же черта по уши залез в грязь! Обопрись о плечо друга и выбирайся, пока не поздно», — перевел для себя Юрий.

— В нашем сложном мире нелегко понять, кто друг, кто враг, — тихо проговорил Юрий.

«Почему я должен тебе верить? Пусть тебя рекомендовала Лора, но даже если ты желаешь мне добра, почему я должен выдать товарищей, которых сам же поставил на службу нацистам?» — понял Михаил. Подумал: «А он не глупый парень», и сказал:

— Верно, выбор сделать нелегко. Торопливость, возможно, приведет к ошибке, но бездействие — само по себе ошибка.

«Ты сам влез в это болото и теперь обязан рискнуть довериться мне. Хотя бы уже потому, что догадываешься о моей осведомленности в делах Брандта. Подумай: какой тебе смысл молчать теперь?»

— Так вы считаете, что я могу оказать вам помощь в работе над книгой?

«Довольно ходить вокруг да около. Я хочу перевести разговор в плоскость буквальных значений. Мне больше нечего от тебя скрывать».

— Можете, — торжествуя в душе, сказал Михаил. — Собственно, вы окажете услугу не мне, а миллионам мирных людей — французов, англичан, русских...

— А...

Так Донцов и не узнал, что собирался сказать Юрий. Из столовой донеслись густые мужские голоса и шаркающие звуки шагов. Юрий остался с полураскрытым ртом, в лице его не было ни кровинки.

— Отец... Приехал отец... И не один, — выдохнул он, едва пошевелив белыми губами. — Нельзя... Отец не должен знать, что вы журналист, антифашист.

— Я польский эмигрант, Викентий Лентович, познакомился с вами на студенческой пирушке перед рождеством, — быстро подсказал Михаил.

Юрий кивнул — сквозь бледную кожу медленно проступали живые краски.

А Донцову все стало ясно. Испуг Юрия был красноречивее слов. Отец, его приемный отец Алекс Ферро, — вот недостающее звено. Он, и никто иной, руководит вербовкой шпионов по заданию Брандта.

Михаил подумал, что, пожалуй, Алекс Ферро приехал очень кстати. Не лишне знать в лицо поставщика шпионов. Хорошо бы также выяснить его национальность.

— Юрий, у тебя гости? — спросили из-за двери на чистейшем французском языке. Голос был баритонального тона с благородной хрипотцой.

Дверь распахнулась.

Сердце Михаила рухнуло куда-то в живот.

На пороге стоял Лаврухин.

14

Их разделяло два шага.

Брови Лаврухина вдруг странным образом сгрудились к переносице, губы вытянулись в трубочку, будто он собирался подуть и рассеять видение. А в глазах, сначала безразличных, затем озадаченных, вдруг промелькнуло удивление.

«Узнал». Мысль была, как щелчок тумблера, включившего механизм. Михаил бросился вперед, в дверной проем. Лаврухин успел отпрянуть, Михаил обо что-то споткнулся и, падая, услышал сорвавшийся на фальцет выкрик:

— Господа, ко мне!

Он не успел вскочить, на него навалились, завернули за спину руки и волоком втащили обратно в комнату. Он услышал над собою в наступившей тишине тяжелое дыхание нескольких человек. Чьи-то руки крепко сжимали запястья так, что онемели пальцы. Во рту чувствовался солоноватый привкус крови — языком он нащупал на губе ссадину.

— Куда его?

— Обыскать.

С Михаила содрали пиджак, вывернули карманы брюк.

— Сигареты, спички, деньги... сто сорок франков.

— Посадите на стул. Да простыню, простыню, черт возьми!..

Двое рывком поставили Михаила на ноги, подвели к стулу, и едва он сел, как третий, лысый, с серповидным шрамом на подбородке, охватил его от шеи до пояса простыней и крепко — не пошевелить рукою — притянул к спинке.

Прямо перед Михаилом было окно, а чуть левее — письменный стол и кресло. Около кресла все еще стоял бледный, растерянный Юрий. И Михаил механически отметил, что возня заняла не более минуты.

— Выйдем, господа, — услышал он за спиною голос Лаврухина. — Это и тебя касается, Юрий. А вы, Шевелев, пока составьте общество господину чекисту.

— Чекисту? Шутите, Алекс...

— Хотел бы. Смотрите за ним в оба.

Густо, до корней волос покраснел Юрий и стремглав выбежал из комнаты. Истина дошла до него. В сердце Михаила шевельнулось нечто, похожее на чувство жалости к этому юнцу, попавшему под жернова тайной войны. Но тотчас его оглушила саднящая мысль: «Ты побежден». Побежден? Нет, нет, нет... Он не желал смириться с поражением. Мозг сбросил оцепенение, и мысли помчались густым потоком, захлестывая друг друга, громоздясь, как льдины вскрывшейся по весне реки. Побежден? Предательство? Антон? Чепуха! Антон имел более выгодный случай взять его — с негативами в кармане. Нет, предательства не было. Просто он допустил ошибку. Где? Когда? А тогда, когда сбросил со счетов Лаврухина. Но почему я не мог его сбросить? А потому... Тебя должна бы насторожить его сугубая скрытность. Эмма Карловна не знала его адреса, хотя имела с ним дела. Эту скрытность ты обязан был сопоставить с образом действий Алекса Ферро, для которого так же характерно желание оставаться в тени.

— Ты что ж, любезный, в самом деле чекист?

Михаил повернул голову. Рядом, в кресле, которое он покинул несколько минут назад, развалясь сидел человек лет тридцати пяти, в коричневом костюме с золотой брошью в галстуке. У него было костистое, обтянутое желтоватой кожей лицо, крупный дугообразный нос и холодные, ничего не выражающие глаза. В интонации, в произношении гласных угадывался армейский шик, некогда распространенный среди провинциального офицерства. Он говорил «лубэ-эзный», «в самём дэ-элэ».

Михаилу этот бывший офицерик со своим гарнизонным шиком показался до такой степени неправдоподобным, музейным, далеким от современности, что он улыбнулся.

— Смэ-эяться изволите?

«А ты хотел, чтобы я плакал? Не получится, господин живой труп», — вертелось у Михаила на языке.

Он промолчал. Музейный русский язык этого типа вызвал в нем ощущение превосходства. Он сумел успокоиться, привести в порядок мысли. Нет, он не совершил ошибки. Тут другое — самонадеянность. Он не допускал, что построенную им цепочку причин и следствий так легко разорвет непредвиденная случайность... Но цепочка разорвана, он попался, и надо немедленно приспособиться к новым условиям. Что его ждет? Выдача полиции? Вряд ли. Сейчас Лаврухин наверняка расспрашивает о нем Юрия. Что бы тот ни сказал, Лаврухин понимает: советский разведчик не случайно очутился в его квартире — нащупана вербовочная кухня. Этого достаточно, чтобы Лаврухин отбросил мысль о выдаче. Ведь в полиции Михаил наверняка расскажет все, что ему известно о деятельности Брандта и Лаврухина. Остается смерть. Но сомнительно, чтобы его убили в квартире. Много возни, да и опасно... А ведь Лаврухин, по словам Эммы Карловны, собирается получить французское гражданство. Ему нельзя рисковать — малейшее подозрение, и с мечтой о гражданстве придется распроститься. Вот где его уязвимое место...

Быстрой пружинящей походкой вошел Лаврухин. И Донцов отметил: хромота его совершенно сгладилась.

— Оставьте нас, Шевелев.

— Слушаюсь.

Лениво, точно невыспавшийся кот, горбоносый поднялся с кресла.

— Мэжду прёчим, Алекс, — пренебрежительно роняя слова сквозь зубы, проговорил он, — парень вэсэльчак. Я бы на вашем мэсте...

— Хорошо, Шевелев, идите.

Лаврухин сел за письменный стол.

— С приездом, господин Донцов, он же Лентович. Давно изволили прибыть из Москвы?

В тоне его не было ни злорадства, ни издевки, ни жесткости, — казалось, он разговаривал с добрым знакомым.

Михаил молчал. Не потому, что не хотел признать себя Донцовым — это ничего не изменило бы, и не потому, что не хотел назвать срок приезда — срок он мог бы назвать любой. Престо он предоставлял говорить Лаврухину в надежде, что тог, возможно, откроет свои намерения.

— Я вас узнал сразу. Помните Баку, опиумокурильню? — Он подошел к журнальному столику, взял сигареты, вернулся на место. — Желаете закурить? — Улыбнулся. — Хотя, конечно, вы спеленуты, как младенец. Прошу прощения за причиненные неудобства. Ничего не попишешь. Мы на войне. Кстати, я тогда, кажется, подстрелил вашего напарника?

Время милостиво обошлось с Лаврухиным. Конечно, поредели волосы, щеки стали жирноваты, обозначилась дряблость вокруг рта — в остальном же он остался таким, как тринадцать лет назад. Впрочем, теперь ничего в нем не напоминало бывшего офицера. Неторопливая, без металлических ноток речь, строгий черный костюм, накрахмаленная рубашка, галстук неярких тонов — преуспевающий делец.

— Да, господин Донцов, много воды утекло с той поры. — Голос его зазвучал проникновенно. — Ведь вы были влюблены в мою сестру? Не так ли? Что же не спросите о ее судьбе? Не интересует? Да, мир полон случайностей. При определенных условиях мы могли бы стать родственниками, а стали врагами. И вы в моих руках. О нет, я вовсе не хочу вас унизить. Напротив, я лучше, чем кто-либо другой, понимаю, сколько изобретательности, ума и воли потребовалось вам, чтобы выйти на меня. Не сомневаюсь и в том, что знаете вы гораздо больше, чем я мог бы предположить. Вы умный человек, крупный разведчик. Именно это обстоятельство и вынуждает меня беседовать с вами. — Лаврухин подался вперед, почти лег грудью на стол. В самом движении, в прищуре глаз было что-то по-лисьи вкрадчивое. — Мне необходимо знать: из каких источников и что именно вам известно.

«Губа не дура», — подумал Михаил. Мысль, верно, отразилась на его лице, потому что Лаврухин с легкой усмешкой проговорил:

— Я понимаю вашу иронию. И ваше молчание мне понятно. Молчание — золото. Более того, попади я в ОГПУ — вел бы себя точно так же. Но вы не учитываете некоторых особенностей своего положения. Тот, кто попадает в ОГПУ, находится под охраной закона. Он сохраняет надежду на счастливое стечение обстоятельств. Словом, у него есть в запасе время. Понимаете, время. У вас, Донцов, времени нет, ибо закон для вас — я. Видели Шевелева? Патологическая ненависть к большевикам, к чекистам — в особенности. В восемнадцатом они шлепнули его папашу. Кроме того, тысячью кровных десятин земли в Курской губернии ныне владеет колхоз. Дай-ка я волю этому Шевелеву, как полагаете, что с вами будет? А вот что. Укол морфия, затем под видом пьяного вас выводят из дома, сажают в автомобиль — он, кстати, наготове у подъезда — и везут куда-нибудь в сторону Таверни. К тому времени стемнеет, автомобиль свернет в лес и остановится на берегу речки. Вас вытащат, Шевелев воткнет вам под ребра нож — он мастерски владеет ножом, к трупу привяжут камень и бросят в воду. Документов у вас нет, в полиции вы не зарегистрированы, следовательно, никто вас не хватится. Даже если труп когда-нибудь найдут, мы ничем не рискуем. Как видите, не всегда молчание — золото.

Лаврухин резко встал, выпрямился, — проглянуло прежнее, офицерское. В тоне его не осталось и следов спокойной мягкости респектабельного буржуа. Голос звучал властно и жестко.

— Вы проиграли, Донцов, и вот мои условия. Либо выкладываете все начистоту, — тогда необходимость в вашей ликвидации отпадет: ведь вы автоматически становитесь нашим другом. Либо через час вы будете трупом. А сознательной жизни, то есть до укола, даю вам десять минут. Ровно столько, сколько требуется, чтобы сделать выбор. Я жду. И не забывайте: в минуте всего шестьдесят секунд.

Сердце бухало сильно и редко. Удары его отдавались в ушах, в висках, в затылке. «Отсчитывает секунды» — прошла ненужная и потому безразличная мысль.

Конец. Неужели конец? Да, выхода нет. Знают свое дело, сволочи... Заорать? Тотчас ворвутся эти из столовой, затолкают в рот кляп... А если?.. У него свободны ноги. Броситься прямо со стулом, головой вперед, разбить окно, вывалиться наружу... Нет, слишком узок переплет рамы, спинка стула задержит. Конечно, он разобьет стекло, возможно, успеет позвать на помощь... Но что это даст?.. Лора немедленно прибежит сюда. Ее схватят, и они вместе проделают путешествие в сторону Таверни. Негативы никогда не попадут в руки Воронина. Это в лучшем случае. В худшем, Лора может не выдержать и все рассказать... О Северцеве. Тогда — полное поражение. Ах, Лора, Лора... Возможно, ты увидишь, как меня повезут... Если еще не ушла Но ты бессильна помешать убийцам — моя резервная фигура... Мой засадный полк.

И вдруг... Сначала он не поверил себе. Нет, так не бывает. Невозможно задержать топор палача, когда сделан замах. Нельзя остановить нож гильотины после того, как нажат рычаг... Цепочка умозаключений рассыпалась. И тотчас, как кубики, на каждом из которых нанесена часть картинки, вновь соединилась в целостный рисунок. И как Михаил ни вертел его, он не видел в нем искажений, натяжек. Части были точно подогнаны друг к другу. Но Лора... Если она ушла — конец. Спокойно, спокойно, спокойно, — предупредительно выстукивало в мозгу. Лаврухин не должен заметить ничего. Ни потери надежд, ни возвращения к надеждам. НИЧЕГО! В этом все дело. И не тяни, не тяни. Большая пауза подозрительна. Продолжительность ее должна лишь соответствовать безразличию к угрозам, выражать уверенность в собственной неуязвимости.

Нехотя, точно делая одолжение, Михаил поднял на Лаврухина взгляд.

— Вы все сказали?

— О, наконец-то я слышу ваш голос, — улыбчиво отозвался Лаврухин. — Да, я сказал все. А разве что-нибудь неясно?

— Неясно, как вы будете объясняться с полицией.

— Бросьте, Донцов, не хватайтесь за соломинку. Вы же умный человек...

— Вот как! Я склонен думать, что меня здесь принимают за дурака.

— Перестаньте ломать комедию. Да или нет, иначе...

— Иначе вы кликнете Шевелева, он отвезет меня в сторону Таверни, воткнет под ребра нож. Могу я узнать, сколько времени?

— Извольте: половина четвертого.

Сердце Михаила тоскливо сжалось — сейчас Лора, верно, выходит из кафе. Но игру надо было доводить до конца.

— Если я не выйду отсюда через пятнадцать минут, некий мой знакомый отправится на набережную Д’Орфевр и изложит там все обстоятельства дела. Через час за этим столом будет сидеть комиссар криминальной полиции, вы же займете мое место. Не знаю, что вы предпочтете: молчать или говорить, не знаю, обнаружит ли полиция убийство и вашу связь с германской разведкой, по то, что вы навсегда лишитесь надежды получить французское гражданство, — несомненно.

Лаврухин тихонько засмеялся. Ни растерянности, ни встревоженности, ни гнева не заметил Михаил в его глазах — только иронию.

— Превосходный спектакль, Донцов. Отдаю вам должное — вы неплохо подготовились к нашей встрече. И для смертника выглядите бодро. Я получил истинное удовольствие от беседы с вами. Но согласитесь, наивно предполагать, что кто-то поверит в басню о «некоем знакомом».

— В отличие от вас, я никогда не рассчитываю на чью-либо наивность. В наших с вами интересах получить доказательства моей правоты. Я не желаю умереть, вы — попасть на крючок полиции. Так поторопитесь. Через несколько минут будет поздно, даже если вы меня отпустите.

В глазах Лаврухина промелькнуло беспокойство. Михаил понял: попал в цель.

— Что ж вы медлите? Отвяжите меня от стула.

— И вы сиганете в окно?

— Зачем? Я спокойно выйду через дверь.

— Шевелев!

Горбоносый вырос на пороге немедленно, должно быть он поджидал за дверью.

— Начинать, Алекс?

— Нет, развяжите его.

Простыня упала Михаилу на колени. Он встал, оглянулся. Шевелев стоял сзади, держа правую руку в кармане.

— Прошу вас подойти вместе со мною к окну, — сказал Михаил, сделав Лаврухину приглашающий жест.

Загляни он в зеркало, он увидел бы человека с окаменевшим, накрепко замкнутым лицом. Внутренне собранного человека. Но сердце его готово было разорваться. Ушла или не ушла? Обстоятельства приняли странный оборот. Его судьба зависела теперь от того, в точности выполнила Лора распоряжение или ослушалась.

Первое означало смерть. Второе — жизнь.

Он подошел к окну. Справа рядом остановился Лаврухин. Слева, немного позади, — Шевелев.

Михаил спиною чувствовал его нацеленный взгляд.

— Любопытно, что же вы нам покажете? — словно издали услышал он голос Лаврухина.

Шапочка Лоры не белела за окном кафе. «Ушла». Не будь сейчас его воля, вся, на какую он способен, направлена внутрь, на себя, он, наверное, застонал бы. Ах, Лора... Зачем ты?..

По тротуару шли люди. Мужчины в котелках, в фуражках, женщины в шляпках и шапочках. Но Михаилу они представлялись только бесплотными и ненужными деталями декорации. Они, как и дома, и серое небо, и весь мир, существовали для него последние минуты.

Белая шапочка показалась в дверях кафе.

Жизнь! «Взгляни, взгляни сюда! Взгляни!» — вопила в нем каждая клеточка.

Выйдя на край тротуара, Лора остановилась и подняла глаза на окно. Взгляды их встретились. Михаил энергично махнул левой рукою в сторону: уходи! И сразу почувствовал на запястье железные пальцы Шевелева. Но Лора поняла. Быстрым шагом направилась она к перекрестку, и Михаилу даже почудился звук ее шагов. Лаврухин, оттолкнув его локтем, приник к окну.

— Шевелев, видели девушку? Немедленно...

— Какую девушку?

— Черт вас побери, куда вы смотрели?

— За этим типом...

Михаил облегченно рассмеялся. Он почувствовал, что весь, с головы до ног, мокрый. Рубашка облепила тело. Лаврухин быстро обернулся — злые бугры вспухли в уголках рта.

— Рано торжествуете.

В дверь заглянул лысоватый мужчина: по серповидному шраму на тяжелом широком подбородке Михаил узнал того, кто его пеленал.

— Алекс, вас это заинтересует.

Мужчина протянул сложенную вдвое записку. Лаврухин — хмурый, нижняя губа брюзгливо выпячена — быстро подошел, выхватил из рук лысого записку. Прочитал и выбежал в столовую. Там он оставался не больше минуты, а когда вернулся, лицо его выражало прежнюю безмятежность.

— Напрасно тянете время, — сказал Михаил.

Лаврухин коротко вздохнул, в пристальном взгляде его, устремленном на противника, проскользнуло непонятное торжество.

— Вы свободны, Донцов. Поспешите, иначе эта милая девушка и впрямь доставит беспокойство полиции. Шевелев, верните ему деньги.

— Алекс, ты спятил!..

— Заткнитесь! Проводите господина. О ревуар, мсье.

Михаил сунул в карман деньги, взял из пачки сигарету, закурил и, не произнеся ни слова, вышел. В столовой, в коридоре и в прихожей не было ни души. С трудом сдерживая бешеное желание побежать, Михаил неторопливо, как обычный визитер, надел пальто, шляпу, взял трость. Шевелев стоял рядом, наблюдал за ним задумчивыми, ничего не выражающими глазами. Правая рука лежала в кармане. «Этому кретину ничего не стоит пырнуть меня ножом», — подумал Михаил. Не сводя с Шевелева глаз, повернул колесико английского замка.

Лаврухин говорил правду: автомобиль — темно-синий «ситроен» с зашторенными боковыми стеклами — стоял у подъезда. Михаил свернул направо, к Марсову полю. Он ни разу не оглянулся, но знал, что за ним наблюдают. Возможно, из автомобиля. Они попытаются узнать, где он живет, чтобы затем ликвидировать. Не позднее, чем сегодня. У Лаврухина нет другого выхода. Оставить в живых советского разведчика — значит обречь на провал большую группу будущих германских шпионов. За такие промахи фашисты наказывают смертью.

«Ничего, мы еще поборемся, — думал Михаил. — Более всего Лаврухин предан не германской разведке, а себе. Он хочет, чтобы и волки были сыты и овцы целы. На этом он споткнется».

Свернув за угол, Михаил увидел свободное такси. Поместившись на заднее сиденье, попросил ехать прямо. Машина рванулась с места и начала набирать скорость. Михаил посмотрел в заднее окошечко. Метрах в ста следом мчался знакомый «ситроен». Все шло как по-писаному. Необыкновенно быстро начало темнеть. Только сейчас Михаил заметил, что на город опускается туман. Днем теплый ветер с Атлантики согнал снег, и перенасыщенный влагой воздух серою пеленой окутывал улицы. Туман, пожалуй, был кстати.

Михаил попросил свернуть направо. В конце улицы оглянулся — «ситроен» не отставал. Налево, опять направо. «Ситроен» проделал тот же маневр.

Михаил положил на сиденье рядом с шофером несколько кредиток.

— Сейчас сверните налево и притормозите, я выйду на ходу.

— Как вам будет угодно, мсье.

Сразу за поворотом Михаил выпрыгнул из такси и очутился в узком пустынном переулке. Шофер дал газ, а Михаил вбежал в ближайший подъезд. Консьержки на месте не было: возможно, она зашла в привратницкую, а возможно, дом и вовсе обходился без нее. Мимо прогудел мотор. Приоткрыв дверь, Михаил выглянул наружу. Увидел удаляющийся «ситроен», а еще дальше, впереди размытые туманом красные хвостовые огоньки такси. Подождал еще минуту и вышел на улицу. Мысленно проследив свой маршрут, Михаил сообразил, — где-то неподалеку должен находиться Дом инвалидов. Значит, впереди — Сена. Миновав несколько кварталов, он очутился на оживленном перекрестке. Это был бульвар Сен-Жермен. А вскоре Донцов вышел на набережную Орсей. Напротив через Сену тускло светились размытые туманом шары фонарей на площади Согласия.

Надо было успокоиться, отдохнуть и обдумать свое положение. Михаил остановил такси.

— На Трокадеро.

Это направление он выбрал только потому, что преследовавший его «ситроен» уехал в противоположную сторону, к Латинскому кварталу.

Итак, от Лаврухина он отвязался. Но работу по выявлению будущих шпионов придется прекратить. Затаиться на время в пансионате. Стать домоседом. Впрочем, вряд ли в ближайшем будущем появятся условия для продолжения работы. Лаврухин не даст. Пожалуй, следует подумать о возвращении в СССР.

Но Лора, Лора... Как быть с Лорой?

У Юрия, конечно, есть ее фото — ведь они фотографировались вместе. Возможно, Юрий знает и то, что она работает в Ратуше. Во всяком случае, однажды он встретил ее на площади перед Ратушей по окончании рабочего дня. Об остальном Лаврухину ничего не стоит догадаться. Через Лору он попытается выведать связи Донцова, а затем убрать ее...

Завтра, не позднее чем утром, надо непременно предупредить Лору, чтобы больше не показывалась на работе. А также на улице Суффло у тетушки Аделаиды. И вообще Лора должна перебраться в другой район. Завтра же. Хотя, почему же завтра? Она ведь ждет его на углу улицы Мазэт. Сколько сейчас времени?

Михаил вскинул левую руку — часов не было. Сняли. Верно, «мастер ножа» Шевелев. Отличные были часы...

— Мы на Трокадеро, мсье.

— К площади Звезды. Оттуда на бульвар Бон Нувель. Я скажу, где остановиться. Рано темнеет, не правда ли? Часа четыре, пожалуй.

— Половина шестого, мсье...

Михаил не поверил своим ушам. Неужели он около двух часов слоняется по улицам? А казалось, не больше получаса. Но тогда он не найдет Лору на углу улицы Мазэт.

Что-то беспокоило его. Было ощущение, будто в своих логических построениях он упустил какую-то мелочь. Какую? Он вспомнил. Взгляд, брошенный напоследок Лаврухиным... Взгляд, в котором таилось торжество победы. Или это была только хорошая мина? А записка? Что он в ней вычитал?

На бульваре Бон Нувель Михаил отпустил такси и боковыми улочками выбрался на Сен-Дени. Не доходя десятка метров до улицы Мазэт, замедлил шаги. Опять не давал покоя вопрос: почему же все-таки в глазах Лаврухина промелькнуло торжество?

15

Ненависть, как и любовь, питается надеждой. Когда надежда на отмщение пропадает, ненависть начинает чахнуть подобно траве во время засухи. Она остается в памяти, но не в сердце. Там, где раньше было бескомпромиссное «Я ненавижу» и это не требовало ни объяснений, ни доказательств, теперь гнездилась привычная мысль: «Я должен ненавидеть потому-то и потому-то». И в один прекрасный день человек вдруг убеждается, что совершенно равнодушен к предмету своей ненависти.

Пока эмиграция была организованна и целеустремленна, пока бравые галлиполийцы бряцали оружием, не словесным, разумеется, а огнестрельным, пока генерал Врангель назначал более или менее точные сроки выступления на помощь восставшей России, а эмиссары генерала Кутепова наводняли Страну Советов, пытаясь создать условия для восстания, Александр Лаврухин всего себя отдавал борьбе, его сжигала ненависть к большевизму, ко всему, что напоминало «чумазую Совдепию».

Но с годами таяли надежды.

Старело и разбредалось эмигрантское воинство. Спускались по дешевке шашки и видавшие виды офицерские «шпалеры». Дробились организации. Мельчали задачи. Мельчали люди. Усиливались разногласия между лидерами. Каждый помышлял только об упрочении собственного влияния, искал в приспешниках личной преданности, а не преданности делу. Понятия чести, боевого товарищества становились анахронизмом. Соперники не щадили друг друга. Пал от руки убийцы «герой» белого движения генерал Кутепов.

Лаврухин не относился к тем немногим, кто, закрыв на все глаза, продолжал грезить крестовым походом против большевиков. Склонный к трезвым оценкам, он понял, что белое движение кончилось. Существовали эмигрантские группы и комитеты, издавались газеты и даже литературный альманах, но движение как самостоятельная политическая сила умерло. И не без горечи Лаврухин должен был признаться себе, что его живая, горячая ненависть к Советам, к большевикам вообще также умерла. Что ж, они победили. Не только как военные, но и как дипломаты. Почти во всех европейских столицах находились советские посольства. Если во времена полной изоляции с ними ничего нельзя было поделать, то теперь и думать нечего. По-видимому, дни свои ему суждено закончить на чужбине. Надо устраивать жизнь основательно. Проще всего вылететь из седла, труднее утвердиться в седле.

В 1926 году Александр Милиевич, которому исполнилось тридцать три, женился на сорокалетней вдове Алине Ферро. Принадлежавший ей пятиэтажный дом, где он снимал две комнатушки на пятом этаже, искупал разницу в возрасте. Главную роль в этом браке сыграл Юрий. Бездетная мадам Ферро привязалась к белокурому кудрявому ангелочку, как к сыну, что и побудило ее связать свою судьбу с человеком, не имеющим гражданства, а следовательно, и будущего.

Александр Милиевич придерживался другого мнения. Он видел — с деньгами можно достичь всего. Значит, надо добывать деньги, сколотить солидный капитал. Богатому человеку какая страна откажет в гражданстве?

Прежде всего он принял фамилию жены и стал Александром Ферро. О прошлом он предпочитал помалкивать, по-французски говорил чисто, и деловые люди принимали его за соотечественника. Легальных путей приобретения богатства для человека без гражданства было немного, и скорого обогащения они не сулили. Александру Милиевичу деньги требовались сейчас, немедленно. Ждать? Такой роскоши он не мог себе позволить. Всю свою недюжинную энергию и волю, широкие связи он употребил на то, чтобы проникнуть в мир подпольных дельцов. Одновременно подбирал помощников. Он знал, кто ему нужен: люди, потерпевшие крушение, все потерявшие, выброшенные на дно жизни, обозленные, а потому готовые на все. Еще лучше, если за ними водились грешки, которые следовало скрывать от полиции. Первым был Шевелев — настоящая фамилия Курдюмов, — бывший поручик, доброволец марковского полка. Поручик служил «вышибалой» в тайном доме свиданий. Незадолго перед тем при попытке ограбления он пырнул ножом какого-то старика и скрывался от полиции.

К тому времени Лаврухин познакомился с Эммой Карловной, чей альтруизм грешно было не использовать для дела. Курдюмов прожил у нее более месяца, получил документы на имя Шевелева и стал служить новому хозяину верой и правдой.

Затем в сети попались супруги Сенцовы. Из-под моста через Сену, где ночевал, извлечен был Малютин — некогда жандарм, а теперь официант, отсидевший свой срок за совращение несовершеннолетних; из монмартрского кабака, где пропивал последние штаны, — безработный шофер такси Ребров; из больничного садика, где он раздумывал, каким способом покончить с собою, — Черепанов, безработный грузчик, у которого от истощения умерла дочь.

Их было много, обломков белоэмиграции, и для каждого находилось дело.

Супруги Сенцовы под видом семейного пансионата содержали тайный игорный клуб. Финансировал предприятие Лаврухин и, естественно, получал восемьдесят процентов прибыли.

В начале тридцатых годов в Париже резко возросло потребление наркотиков. Немалые усилия к тому приложил Александр Милиевич. Через знакомых дельцов в Марселе он установил связь с тайными оптовиками и от первой же партии кокаина и морфия, реализованной Малютиным, получил изрядный куш. Дальше дело пошло как по маслу. Малютин оказался ловким человеком. Он, конечно, воровал, но Александр Милиевич мирился: не самому же продавать наркотики. Он стоял в стороне, и за это следовало платить — закон подпольной коммерции.

Давно уже он имел текущий счет в банке, сделался фактическим владельцем двух русских ресторанов, через жену приобрел перспективные участки под застройку в Аньере и Обервилье.

Ни мадам Ферро, ни Юрий не знали об истинных источниках его обогащения.

Его ближайшие помощники и телохранители Шевелев и Черепанов считались компаньонами и друзьями. А Ребров, лысый, флегматичный на вид человек, когда был приобретен автомобиль, получил место шофера.

Шевелев выполнял самые рискованные и опасные поручения. Поводов для них подпольная коммерция давала достаточно. Когда конкурент Малютина, по прозвищу Алжирец, задумал руками полиции освободить для себя рынок, он исчез. Только Александр Милиевич да его телохранители знали о печальной судьбе Алжирца.

И Ребров и Черепанов побаивались Шевелева. Знали: заподозри хозяин любого из них в предательстве, и Шевелев, не задумываясь, отправит на тот свет.

Бывшего марковца Лаврухин подкармливал больше других. Он отдавал себе отчет в том, что имеет дело с подонками, и старался держать их в страхе. Не склонный лицемерить перед собою, он понимал, что и сам стал подонком. Об этом свидетельствовал простой факт. Если Шевелев и вызывал у него отвращение, то повинна в том была манерная русская речь Шевелева, но отнюдь не его натура убийцы. Совесть, однако, не мучила Лаврухина, ибо им руководили две проверенные истины: деньги не пахнут, с волками жить — по-волчьи выть. И только в редкие минуты раздумий и воспоминаний он ощущал жгучую, надсадную грусть.

В начале 1934 года Александр Милиевич подал заявление в мэрию с просьбой предоставить ему французское гражданство. Он знал, что действует наверняка. Правда, сам процесс прохождения бумаг по инстанциям был весьма длителен и предстояло преодолеть немало бюрократических рогаток. А вскоре в его жизни произошли важные перемены, впрочем, для непосвященных совершенно незаметные. Сопутствующие им обстоятельства были связаны с сестрой Зиной. Выбравшись из России и потеряв отца, Зина два года жила вместе с братом на улице Меркурий. Затем вышла замуж за подвернувшегося ей немца-коммивояжера — Александр Милиевич, признаться, и рассмотреть его как следует не успел — и уехала в Германию.

Изредка из Берлина приходили письма, полные родственных излияний, общих воспоминаний детства, сетования на детей (у нее родились мальчик и девочка), за которыми легко угадывалось восхищение ими. В письмах последних лет Зина не без гордости упоминала о том, что дела мужа идут в гору. Хельмут Клемпнер получил пост коммерческого директора фирмы Канц и К°, затем сделался ее компаньоном.

Весной Зина сообщила, что вместе с мужем на несколько дней приедет в Париж.

Александр Милиевич встретил их на вокзале и отвез в отель. Сестру просто не узнал — так она похорошела. По мягкой и уверенной манере держаться чувствовалась женщина, знающая себе цену и пользующаяся успехом. Между нею и той робкой девушкой, которая покинула Париж десять лет назад, не было ничего общего.

Ее муж, громогласный веселый толстяк с круглым открытым лицом, украшенным корпорантским шрамом, напоминал бюргера добрых старых времен, любителя пива и воскресных гуляний.

Вскоре герр Клемпнер заставил переменить мнение о себе. Дня за два до отъезда он зашел к Лаврухину. Когда они остались вдвоем в кабинете, Клемпнер закурил сигару и сказал:

— Интересно, что бы вы ответили, если бы я предложил вам дело, которое наверняка принесло бы вам до конца года сотню тысяч франков?

— Я прежде всего спросил бы, почему вы предлагаете это дело мне, — с улыбкой проговорил Александр Милиевич. — Наполеон дарил родственникам целые государства. Но ведь мы с вами не корсиканцы, так что не пытайтесь объяснить ваше предложение родственными чувствами.

— Я далек от этого, — сказал Клемпнер. — Мы давно наблюдаем за вами и убедились: вы тот человек, который нам нужен. У вас есть верные люди и связи, вы бывший контрразведчик, умелый конспиратор и отличный организатор. Иначе и быть не может: торговать наркотиками далеко, не то же самое, что содержать скобяную лавку.

Лаврухин и бровью не повел.

— Вы — это фирма Канц и К°?

— Не совсем. Поскольку вами еще не получено гражданство, то, не опасаясь оскорбить в вас чувство французского патриота, буду откровенен: мы — это германская разведка.

— Вы совершаете ошибку, дорогой, — опечаленно сказал Александр Милиевич. — Ваше упоминание о торговле наркотиками похоже на шантаж. Я же ничего не делаю по принуждению. Тем более что доказать мое участие в этой противозаконной торговле вам вряд ли удастся. Ну-ка, выкладывайте все начистоту да перестаньте умничать, иначе, как говорят в России, вот бог, а вот порог...

Клемпнер весело рассмеялся.

— У вас хорошая хватка.

Они договорились быстро. И главную роль в этом сыграли из деньги, а надежда. Разговор с Клемпнером возродил в Лаврухине давно потухшую надежду на разгром большевиков и на возвращение в Россию под малиновый перезвон колоколов. Пусть не завтра, пусть не через год, пусть через пять-десять лет. Но на этот срок жизнь опять получала большой смысл и большую цель. Организовать контингент русской молодежи для германских разведывательных школ — значит продолжить дело Кутепова, стать на голову выше всех этих изолгавшихся болтунов, именующих себя лидерами эмиграции. А какой удар по большевикам! Первый настоящий удар после гибели Кутепова. И нанесет его Лаврухин. Александр Милиевич был трезвым человеком. В противоположность многим идеалистам он не считал факт прихода Адольфа Гитлера к власти особенно обнадеживающим в смысле борьбы против Советов. Но предложение Клемпнера убедило его. Это не пустые слова и лозунги, это уже борьба с оружием в руках. Конечно, первую, да, пожалуй, и вторую скрипку будут играть немцы. Их сила, их и воля. Не каждому русскому эмигранту такое придется по вкусу: «Немчура — знаем! Дай ноготок, весь палец откусят». Но где он, ноготок, не говоря уже о пальце? Под большевиками. Так пусть уж достанется немчуре.

Уходя, Клемпнер пригласил его завтра отобедать в ресторане «Ритц». Лаврухин принял приглашение и на следующий день познакомился с Отто Брандтом.

Александр Милиевич вел свои дела предусмотрительно и осторожно. Это стоило денег. Но зато когда в Марселе арестовали контрабандиста, Малютин, который был с ним связан, в тот же день получил телеграмму с условным текстом и немедленно укрылся в пансионате мадам Зингер.

Не меньшую осторожность проявил Александр Милиевич и в деле вербовки. Теперь его главным противником стало ОГПУ, а это ко многому обязывало.

Прежде всего он привлек к работе Юрия.

Приемный сын не обладал характером борца, но этот минус с лихвой перекрывался честолюбивыми устремлениями. Доверие отца в столь щекотливом и нешуточном деле льстило Юрию, окружало романтическим ореолом, давало ощущение тайного могущества. Юрий имел множество знакомых среди русской молодежи. Лаврухин мог направлять его деятельность, знакомить с нужными людьми, никогда не вылезая на первый план. Были у Александра Милиевича и другие источники вербовки. Его подручные связались с эмигрантскими группами в провинции.

В середине декабря вместе со своими телохранителями он уехал в Канн. Собственно, у жены в Канне он провел только сутки, после чего перебрался в Марсель.

Малютин еще жил у Эммы Карловны в ожидании новых документов. Шевелев от его имени закупил товар — несколько килограммов кокаина. Черепанов сумел отправить двоих надежных ребят в Париж, в распоряжение Брандта. Перед отъездом из Марселя Александр Милиевич телеграммой назначил Малютину свидание у себя 3 января в 3 часа дня. Надо было передать ему товар. Обычно такие встречи происходили в одном из русских ресторанов. Но на сей раз Александр Милиевич почему-то решил, что показываться в ресторане Малютину не стоит. И по приезде, найдя в своей квартире Донцова, он, давно не веривший ни в бога ни в черта, подумал, что не иначе как всевышний вразумил его перенести свидание с Малютиным из ресторана домой.

«Он выиграл», — подумал Лаврухин, когда увидел выходившую из кафе девушку. Нельзя было не узнать в ней Лору Шамбиж, которую он раза два видел у Юрия. Стало ясно: она привела Донцова на улицу Меркурий. Дочь погибшего недавно инспектора криминальной полиции, она могла сохранить с полицией связи. Он не сумел сдержать досаду, и первым его побуждением было послать за девушкой Шевелева, но в следующий момент безрассудность такого шага стала для него очевидной.

И все же мысль отпустить целым и невредимым матерого чекиста, смертельного врага, когда тот полностью находится в его власти, казалась дикой и невероятной.

Все решила переданная Ребровым записка.

«Александр Милиевич, я сего субъекта знаю. Он живет в номерах у Эммы Карловны и зовется Жоржем. Раза два или три довелось сидеть с ним за одним столом».

Это был почерк Малютина.

Александр Милиевич вышел в столовую, плотно прикрыл за собою дверь.

Малютин — плотный человек с благообразной, будто светящейся изнутри физиономией, находился тут.

— Вы не ошиблись? — не подавая руки, спросил Лаврухин.

— Помилуйте-с, Александр Милиевич. У меня глаз наметан-с. Опять же...

Не дослушав, Лаврухин круто повернулся к Реброву.

— Анатоль, немедленно в машину. Чекиста пока придется отпустить с миром, предусмотрителен, каналья. Думаю, попытается удрать на такси. Погоняйтесь за ним с полчаса, а потом сделайте вид, что упустили.

— Понял.

Ребров выскользнул из комнаты.

— А вы — в кабинет.

Малютин и Черепанов поспешили выполнить распоряжение.

Как только Донцов ушел, в кабинете состоялось короткое совещание, вернее инструктаж, потому что говорил один Лаврухин.

Говорил он, не повышая тона, но в том, как после каждой фразы вспухали мышцы вокруг рта, по тому, как он сломал вдруг карандаш, который теребил в руках, угадывалось предельное напряжение и едва сдерживаемая ярость.

— Этот господин не должен дожить до утра. Необходимо также заткнуть рот девице по имени Лора Шамбиж, но с нею прежде следует поговорить. Главное теперь — чекист. Займетесь им втроем. Он остановился у Эммы Карловны. Предупреждаю: в пансионате его не трогать. Он не должен дойти до пансионата. Сделаем так... — Он изложил свой план, простой, логичный, и потому, как ему думалось, надежный. Он перевел дух и отбросил обломок карандаша.

— Прошу учесть: если чекист уйдет живым, я полушки не дам за ваши головы. С немцами шутки плохи.

— Нечего было с ними связываться, — хмуро заметил Шевелев.

И тут нервы Александра Милиевича не выдержали. Резко перегнувшись через письменный стол, он сгреб своего телохранителя за борта пиджака, встряхнул, уперся ненавидящим взглядом в его переносицу.

— Молчи, с-скот, п-падаль... Пристрелю... Я подполковник русской армии... Рус-сс-кой, сволочь, бандит... 3-забыл?! Я патриот и боец... за Р-россию... П-поня-ял!.. П-понял, подлец, хрис-стопродавец...

Припадок прекратился так же неожиданно, как и начался. Александр Милиевич мешком упал на стул и минуту сидел неподвижно, охватив голову руками. Поднял на примолкших телохранителей трезвые глаза:

— К вам, Малютин, позднее подойдет Ребров. Поторопитесь, господа. С богом.

Лаврухин остался один в квартире. Юрий ушел. Надо было бы его задержать, наделает глупостей. Очевидная связь Лоры Шамбиж с советским разведчиком ошеломила его. Парень оказался незащищенным.

Александр Милиевич прилег на кушетку. Недавняя вспышка оставила горький след. Он понимал ее тайные истоки. Все-таки в глубине души он не отождествлял себя с этими подонками. Все-таки ему хотелось сознавать себя борцом за идею, за монархическую идею, борцом за освобождение родины от большевизма. «Ты похож на психопатку, которая хочет любить и в то же время сохранять невинность, — мысленно издевался он над собою. — И ты трус. Ведь сейчас, по-настоящему, тебе следует встать, пойти к Брандту и все ему рассказать о Донцове. Немедленно. Иначе этим ребятам в России грозит провал. Молчанием своим ты сыграешь на руку большевикам».

Он не встал и не пошел. С немцами действительно шутки плохи. Угрожая своим помощникам, он хитрил. Узнай Брандт о Донцове, в первую очередь лишились бы головы сам Александр Милиевич и Юрий. Немцы не простят такого провала. Никакая разведка не простит. Но ради чего же терять голову? Ради успеха германского оружия? Четырнадцать лет назад он не колеблясь пошел бы на смерть. Но тогда у него было отечество. Была надежда вернуться в него хозяином. А что теперь? Подставлять голову под топор вместо Брандта или этого ничтожного бурша, которого сестра выбрала в мужья? Слуга покорный. Еще неизвестно, знает ли Донцов что-нибудь конкретное о его работе на немцев.

Конечно, о появлении советского разведчика Брандт так или иначе сумеет пронюхать, если не принять мер. Ведь узнали же немцы о причастности Александра Милиевича к торговле наркотиками. Об этом было известно только трем его телохранителям и Малютину. Шевелева, Черепанова и Реброва слишком многое с ним связывает. Она не отважатся рубить сук, на котором сидят. Малютин более независим. Этот совратитель малолетних с благочестивой рожей церковного старосты определенно ведет двойную игру.

Что же, если Донцов будет уничтожен, — а он будет уничтожен, — Александр Милиевич сам доложит о нем Брандту. Если же, паче чаяния, уцелеет, то как это ни печально, Малютина придется немедленно ликвидировать. Что поделаешь — своя рубашка ближе к телу.

16

Оживленная днем улица сейчас опустела. Холодный, сырой туман загнал людей под крыши. По мокрой брусчатке, заглушая все остальные звуки, шуршали шины автомобилей, идущих с пониженной скоростью.

Не успел Михаил свернуть на улицу Мазэт, как от затененной стены отделился черный неясный силуэт. Михаил замер на месте, мгновенно напружинилось тело и сжались готовые отразить нападение кулаки.

— Жорж, — прозвучал тихий голос.

Это была Лора. Теперь он различал ее белую шапочку. Она ждала... Милая, славная девушка.

Ему вдруг стало ясно, что на протяжении последних трех часов он ощущал страшное одиночество, одиночество загнанного зверя, и теперь одиночество кончилось.

— Лора! Мой бог! Я так рад, что вы меня дождались.

— Я знала — вы придете. Но вам нельзя домой...

— Нельзя?

— Да. Вас хотят... вам что-то грозит... Эти люди... Я видела их на улице Меркурий. Они подъехали на автомобиле и вошли в дом Ферро. А потом вы дали мне знак уйти, и я ждала вас здесь... Часа два назад появились вдруг двое из тех... У одного нос крючком... Они свернули сюда, на улицу Мазэт... Умоляю вас — не ходите.

Она и в самом деле умоляюще прижала обе ладони к груди. В слабом отсвете фонаря глаза ее влажно блеснули, и Михаил понял, что это слезы.

Он порывисто сжал ее узенькие плечи и почувствовал ладонями, как мелкий озноб сотрясает ее тело. Благодарность, нежность, пронзительное желание защитить это хрупкое одинокое существо жарким потоком захлестнули Михаила.

— Спасибо, Лора, спасибо, милая Лора... вы — настоящая.

Она смущенно наклонила голову.

— Жорж, что вы говорите... Право, я ничего...

— О, конечно. Вы лишь дважды сегодня спасли мне жизнь.

— Значит, вас действительно хотят убить?

Он подумал, что напрасно напугал ее, и улыбнулся.

— Пойдемте, вы озябли.

Они пересекли улицу Сен-Дени и направились в сторону бульвара. Он не представлял, почему выбрал именно это направление. Он вообще не знал, куда теперь идти. Он был обложен со всех сторон, и спасти его могли только ноги. Ни страха, ни безнадежности он не испытывал.

Прежде всего следовало позаботиться о Лоре. И глупо скрывать жестокую правду. Она должна знать всю меру опасности, чтобы успешно избежать ее.

Разговаривать на ходу было неудобно. Он остановился неподалеку от какого-то подъезда.

— Лора, выслушайте меня. Положение серьезно. У Юрия я столкнулся с самим Алексом Ферро. Он человек Брандта и притом же оказался моим старым знакомым. Он знает и меня и вас. Он начал осаду и неизвестно когда снимет. Мне придется сегодня же, в крайнем случае завтра, исчезнуть из Парижа...

— А я?

В ее возгласе Михаил услышал и растерянность, и боль, и надежду. У него пересохло во рту. Он вдруг почувствовал себя подлецом. Оставить ее одну, без работы, без жилья, без средств. Конечно, можно дать ей денег, но это... Как она на это посмотрит... Ведь он любит ее, от себя чего уж скрывать... И все же, преодолев отвращение к себе, он с усилием выговорил:

— На работе больше не появляйтесь и перемените жилье...

— Нет, нет, нет... — Она вдруг приникла к нему и, отчаянно повторяя «нет, нет», уткнулась лицом в отвороты его пальто. Он сжал в ладонях ее голову и отклонил назад. Щеки ее были мокры. «Я не могу ее оставить», — неожиданно подумал он, и тотчас мысль вылилась в более решительную форму: — «Я не должен ее оставить».

— Всё, Лора, всё. Мы едем вместе.

Он решился. Теперь он знал, что делать. Добыть капсулу с негативами. Деньги. И паспорта. На имя мужа и жены Сенцовых. Те, что хранятся в палисандровой шкатулке. Эмма Карловна не откажет. Не должна отказать. Пройти придется через черный ход. Вряд ли Шевелев ожидает его в пансионате. Пансионат нужен Лаврухину чистеньким, не забрызганным кровью. Нанести ответный удар нужно сейчас же, немедленно, пока враг уверен в легкой победе.

— На углу бульвара Сен-Дени есть кафе. Ждите меня там, Лора.

— Нет, — с силой сказала она, — нет. Мы товарищи и... и я... я ни на минуту вас не оставлю. Я хочу разделить с тобою... с вами всё. Слышите — всё!

— Я тоже, — просто сказал Михаил. — Пойдемте.

«Что ты делаешь? — возмутился контролер, обитавший в его душе. — Зачем ты ее тащишь в пекло? Это не укладывается ни в какие правила. Ты погубишь и себя и ее».

Правила... Есть ли они, правила, в борьбе, которую он ведет? В какие правила уложишь его любовь? Правила... Нет, он возьмет ее, потому что... потому что она должна быть рядом.

— Сейчас мы спустимся в преисподнюю, — шепнул Михаил, когда они остановились перед лестницей, ведущей в подвал. — Без фонаря будет трудновато.

Лора расстегнула сумочку и протянула ему ручной фонарик в жестяном футляре.

— У нас в доме темная лестница, — шепотом объяснила она.

Перед дверью он на секунду замешкался. Внутренний голос нашептывал: берегись! Если Лаврухину известен черный ход, значит, где-то здесь в подвале или между брандмауэрами его ждет засада. Но отступать нельзя. Негативы, паспорта, деньги сегодня же должны лежать у него в кармане.

Он толкнул дверь и, не входя в подвал, включил фонарик. Узкий белый луч света рассек черное пространство. Впереди обозначились каменные ступеньки. Размытый белый круг скользнул по стенам. Никого.

Михаил выключил фонарик, передал Лоре трость, знаком попросил ее оставаться на месте. Стремительно, будто нырнул в темную пропасть, вбежал в подвал и, круто повернувшись, щелкнул кнопкой выключателя. Свет упал на стену, что примыкала к двери. В белом овале, как поясной портрет в раме, возник человек. На мгновение Михаил увидел остекленевшие под низко надвинутой шляпой глаза, рот, разинутый в беззвучном вопле. В следующее мгновение человек прыгнул вперед и почти одновременно сработали мышцы Михаила, бросили его под ноги нападавшему.

Это произошло бессознательно, потому что разум был слишком медлителен. За него соображало тело, обладавшее куда более быстрой и точной реакцией. И лишь вспышкой возник в глубинах памяти двор караван-сарая и свирепый Рза-Кули, грохнувшийся на твердый кир.

Послышался сдавленный вскрик Лоры и тупой звук удара — должно быть, нападающий крепко приложился головой о каменный пол. Михаил вскочил и сразу бросился на этот звук. Фонарь погас и потерялся во время падения, в подвале сделалось темно, как под кучей сажи. Всей тяжестью Михаил навалился на спину противника, прижал его к полу и, поймав правую руку, попытался завернуть назад. Тот отчаянно сопротивлялся. В темноте слышалось его пыхтение и какое-то собачье повизгивание.

— Врешь, гад!

Эта яростная фраза, вырвавшаяся у Михаила по-русски, словно удесятерила его силы. Он рванул руку на себя, что-то, звякнув, упало на пол, и противник прекратил сопротивление. Коленкой Михаил нащупал на полу нож, схватил его, приставил острие к спине неизвестного между лопаток, слегка надавив на рукоятку.

— О-о-о...

— Молчать! Шевельнешься, проткну, как барана, — по-русски сказал Михаил, и по тому, как человек на полу перестал не только двигаться, но, кажется, и дышать, стало ясно, что русский язык ему знаком.

Рядом кто-то тихонько шарил по полу, слышались редкие легкие шаги.

— Лора?

— Где вы, Жорж? Вы не ранены?

— Нет. Найдите, пожалуйста, поскорее фонарик. Я не могу оставить этого типа...

— О, кажется, нашла. Вспыхнул свет.

Михаил оглянулся, дверь была нараспашку.

— Дверь, скорее закройте дверь.

Он снял брючный ремень и крепко спутал руки неизвестного. Поднявшись, приказал:

— А ну-ка, повернись.

Тот с трудом перевалился на бок и зажмурился — Лора направила свет ему в лицо.

Михаил сразу узнал своего соседа по табльдоту. Благообразная физиономия, черный галстук... Он принимал этого человека за швейцарского пастора. Правда, теперь облик «пастора» был сильно подпорчен кровоточащей ссадиной на лбу.

— Так вот вы каковы, господин Малютин.

— Что вы хотите со мною сделать? Убить? Это только осложнит ваше положение-с.

Малютин с трудом выталкивал из себя слова. Можно было подумать, что рот его набит кашей.

— Ну, ваше-то положение посложнее, — усмехнулся Михаил. — Где еще Лаврухин расставил своих людей?

Малютин молчал.

— Понятно, надеетесь на помощь? Значит, здесь, в каменных мешках, есть еще кто-то? Что ж...

Михаил задумчиво посмотрел на Малютина, потом на нож. Малютин вдруг вскинулся всем телом.

— Остановитесь! Здесь никого больше нет! Двое поджидают вас у входа во дворик, со стороны улицы Мазэт.

— Шевелев?

— Да. И Черепанов-с.

— А в пансионате?

— Никого. Богом клянусь. Александр Милиевич приказали стеречь на улице-с. — Малютин, видимо, воспрянул духом и теперь говорил торопливо, взахлеб. — А касательно того, что вам черный ход известен-с, то даже не предполагали-с. Ей-богу! Я здесь сторожил для очистки совести, только-с...

— «Совести», — Михаил опустил руку с ножом. — Какой имели чин?

— Ротмистр-с.

— Корпуса жандармов?

— Помилуйте, — гусар-с.

— Не валяйте дурака. Для гусара у вас физиономия слишком постная, Это вы записочку с моим адресом Лаврухину подали? Чувствуется жандармский опыт. Его не скроешь. А ну, вставайте, — Михаил поднял валявшуюся поодаль шляпу, нахлобучил на бывшего ротмистра и подхватил его под руку. — Пойдете впереди. На улице темно, да к тому же туман. А шляпы у нас одинаковые. Если солгали — вас первого и саданут ножом.

Михаил сказал, чтобы Лора погасила фонарик, и все трое покинули подвал.

Малютин не солгал. Никого не встретив, они благополучно добрались до башни. Густая, непроницаемая тьма окутывала каменные джунгли. Плотные занавески на окнах пансионата почти не пропускали света.

— Ну-ка, господин жандармский гусар, разрешите вас потревожить.

Михаил быстро снял с Малютина подтяжки. Велел сесть к стене и связал подтяжками ноги.

Ощупью нашел под стеною обломок кирпича, вручил Лоре.

— Постерегите его. Если попытается кричать...

— О, Жорж... Ты уходишь? Я умру от страха.

Незаметно для себя она перешла на «ты», и это неуловимо сблизило их, упростило отношения.

Он коснулся ладонью ее щеки и с удовольствием ощутил прохладную нежность кожи. Мучительно было оставлять ее в каменном ущелье. Но тащить через стену...

— Я ненадолго. Не спускай глаз с этого бандита.

Он воткнул в землю трость так, чтобы рукоятка упиралась в стену. Поставил на рукоятку ногу, ухватился за гребень стены, упругим толчком подбросил себя и очутился наверху. Внимательно осмотрел неширокое пространство между стеной и пансионатом. Тихо. Ни малейшего подозрительного движения. Мягко спрыгнул вниз.

Дверь не доставила хлопот. Едва рванул на себя ручку, гвозди обломились, и он вошел в кладовую. В кухне света не было, — как видно, Роза еще не начинала готовить ужин. Михаил быстро проскочил коридор, заглянул под лестницу, нащупал зазор между каменными плитами ступеней, достал капсулу, отвинтив крышку, убедился, что негативы на месте.

Неторопливо поднялся на второй этаж. Отпер свою комнату, толкнул дверь и отступил в коридор. Прислушался. Откуда-то из дальних помещений доносились оживленные мужские голоса, смех, бренчала гитара.

Сжимая в руке нож, Михаил ступил через порог. Потянулся к выключателю, но раздумал. Пустяк, мелочь могли погубить. Если Шевелев и Черепанов ждут его во дворике, то сразу заметят свет. Окна его комнаты они наверняка знают. Следовательно, поймут, что с Малютиным неблагополучно, и один из них поспешит на помощь.

Михаил прикрыл дверь, ощупью нашел секретер, достал из-за него пачку долларов, швейцарский «гибрид», взял из шкафа чемодан, с которым прибыл из Польши, запер комнату и спустился вниз. Дверь в неглубокой нише, смотревшая прямо на лестницу, вела в апартаменты Эммы Карловны. Михаил осторожно постучал. Ответа не было. Постучал сильнее. По-прежнему ни звука. Екнуло от неприятной догадки сердце. Вспомнилась отметка в календаре Эммы Карловны: 3 января — Одеон. Сегодня третье. Она в театре.

Черт возьми, он должен был это предусмотреть... Что же делать? Ждать глупо. Спектакль, верно, только-только начался. А Лора наедине с этим бандитом. Почему он не оставил ее в кафе? Уйти? После того как столько преодолено? Удача не дублируется. Ее надо использовать сразу и до конца.

Михаил поставил чемодан и осмотрел замочную скважину. Цилиндрический замок. Ни гвоздем, ни ножом его не отомкнуть. Налег на дверь плечом. Она отошла, в щель, образовавшуюся между нею и косяком, можно было просунуть палец. Что-что, а двери в пансионате никудышные. Надо полагать, их не меняли со времен первой хозяйки — любовницы герцога. Если попытаться отжать дверь? Он просунул в щель нож, надавил на рукоятку. Дверь не поддалась. Бесполезно — слишком короткий рычаг. Нужен рычаг...

На лестнице послышались шаркающие шаги. Тот, кому они принадлежали, должен вот-вот заметить его... Михаил сунул нож в карман и с видом человека, благополучно решившего вое свои дела, вышел в коридор. Чемодан остался около двери.

Итак, рычаг. Кочергу или топор... Только на кухне можно было раздобыть что-нибудь подобное.

На кухне горел свет. Роза хлопотала около плиты.

— Здравствуйте, Роза, — беспечно сдвинув на затылок шляпу, сказал Михаил. — Не найдется ли у вас какой-нибудь кочерги или стального прута?

— Что случилось, мсье?

— Хочу открыть дверь. Кажется, испортился замок.

— О, минутку, я помогу вам.

— Нет, нет, у вас достаточно обязанностей. Я все сделаю.

— Что же вам дать? — Роза в раздумье оглядела кухню. — О! Это то, что нужно.

Она заглянула в кладовую и протянула Михаилу молоток на длинной железной рукоятке, конец которой был расплющен, загнут и раздвоен в виде ласточкиного хвоста. Обыкновенный гвоздодер.

— Благодарю вас, Роза.

Михаил вернулся к двери. Заглянул на лестницу, прислушался. Воткнул гвоздодер в щель чуть повыше замочной скважины. Нажал. Еще сильнее. Еще... Только бы никто не сунулся на лестницу. Оттуда он как на ладони. Поднимется скандал, последствия которого трудно предугадать.

Будто в ответ на свои мысли он уловил быстрые шаги в коридоре наверху. Он сделал отчаянное усилие, лицо набрякло кровью... Щелк! Дверь подалась. В судорожном стремлении опередить возможного свидетеля он схватил чемодан, втащил в комнату и замер на месте. Шаги равнодушно простучали по лестнице, затихли, заглохли в отдалении. «Ну вот, — пронеслась отчаянно веселая мысль, — я становлюсь специалистом по взлому квартир. Интересно, как бы взглянул на это мой сосед Глеб Яковлевич?»

Михаил прошел в спальню, включил настольную лампу. Шкатулка палисандрового дерева стояла на прежнем месте — на подоконнике.

Михаил перенес ее на стол, осмотрел замок, потянул за скобу на крышке. Шкатулка открылась — она была не заперта. Паспорта лежали сверху. Два серых, эмигрантских вида на жительство. Сенцов Игорь Михайлович, 36 лет. На фото — постриженный бобриком человек с усталыми глазами. Сенцова Юлия Павловна, 27 лет. Полная круглолицая блондинка. А вот и отметка: владелец паспорта подлежит высылке из пределов Франции до 10 сентября 1934 года, после какового срока паспорт считается недействительным. Что ж, высылка так высылка, в его положении не приходится быть щепетильным. Надо лишь избрать приемлемый способ высылки — в этом все дело.

Михаил положил паспорта в карман, подошел к двери, но вернулся. Вынул из деревянного стакана карандаш и написал на обороте старого счета:

«Мадам! Я рассчитываю, что ваше расположение ко мне останется неизменным. Вспомните рождественский вечер. Сожалею, что не застал».

Он положил записку в шкатулку, захлопнул крышку, потушил свет. Теперь уходить. Как можно быстрее уходить. Странно, именно сейчас, когда все сделано, его охватил страх. Не за себя, — за дело, за Лору. В этом страхе содержалось что-то от суеверия. «Вот так оно и бывает, — напряженной струною трепетала мысль. — Когда победа, кажется, в кулаке, на тебя обрушивается непредвиденное. Ведь Шевелев или Черепанов в любую минуту могут пойти проверить, все ли благополучно у Малютина».

Он приоткрыл дверь, огляделся — путь свободен. Небрежно размахивая чемоданом, направился к кухне. В правой руке — молоток. Ждать, когда Роза покинет кухню, он не мог. Оставалось идти напролом. Нахально. Что она подумает — не имело значения. Не имело?.. А если она сразу же обнаружит, что дверь хозяйской квартиры взломана? Вызовет полицию... Нет, по-прежнему каждая мелочь имела значение.

Михаил заглянул в кухню. Роза стояла у плиты к нему спиною, склонившись над огромной сковородой. Дверь в кладовую была наполовину приоткрыта. На сковороде шумно кипело масло. Он мгновенно оценил выгодность ситуации. На цыпочках в два прыжка, наискосок, пересек кухню и скрылся в кладовой. Пронесло! Положил молоток, перелез через кучу угля и выскользнул на волю.

— Лора?

— Я здесь, Жорж.

Он различил во мраке ее белую шапочку. Облегченно засмеялся: белая шапочка, ты настоящий маяк в тумане. Верный маяк. Бросил чемодан, спрыгнул сам.

— Надо поспешить, Лора.

— А этот? — она кивком указала на Малютина — неподвижный черный сгусток на фоне стены.

— Ничего, пусть отдохнет.

Она едва поспевала за ним. А он все убыстрял шаги. Скорее. Скорее... Было бы слишком нелепо налететь на засаду теперь, когда при нем негативы, документы и есть надежда благополучно выбраться не только из Парижа, но и из Франции.

Вот и подвал. Михаил тщательно осветил фонариком углы. Пусто. Наконец-то все опасности позади. Лаврухин просчитался.

Бегом они миновали подвал. Михаил распахнул дверь, шагнул на ступеньку и лицом к лицу столкнулся с лысым, с тем самым, что передал Лаврухину записку. В слабом отсвете фонарей Михаил узнал его. Узнал на какую-то мизерную долю секунды раньше, чем оказался узнанным. В мышцах его жила готовность к схватке, а Ребров (это был он) такою готовностью еще не проникся. Он еще не успел рассмотреть, кто перед ним, когда хлесткий удар тростью по голове опрокинул его навзничь. Трость переломилась пополам.

— Малют!.. Алексей... Сюда!.. — взвизгнул Ребров, схватившись за голову.

Мощным рывком — откуда только силы взялись — Михаил оторвал его от ступенек и, поддав ногою, швырнул в подвал. Схватив Лору за руку, он взлетел по ступенькам, помчался в сторону бульваров.

— Жорж! Чемодан! Он остался там!

— Быстрее, быстрее, Лора... В нем только белье...

На них с любопытством оглядывались редкие прохожие. Кто-то озорно крикнул вслед:

— Эй, совсем загнал девчонку!

Из тумана вынырнуло такси. Михаил взмахнул рукой, сорвался на мостовую и едва не врезался грудью в радиатор. Распахнул заднюю дверцу, втолкнул в машину Лору, сел сам.

— На бульвар Сен-Мишель.

— Только-то. А мне подумалось — вы спешите на тот свет, — давая газ, усмехнулся шофер.

— Нельзя ли побыстрее?

— В такой-то туман... Вам, видно, и впрямь не терпится свернуть себе шею?

Шофер обернулся и подмигнул Лоре, как бы признавая ее своей сообщницей. Однако скорость увеличил.

У съезда с моста на бульвар Сен-Мишель Михаил заглянул в заднее окошечко. За ними шло несколько машин. Не доезжая Сорбонны, он попросил свернуть налево и опять оглянулся. Сзади машин не было.

— А теперь куда? — спросил шофер, когда такси снова выскочило на набережную Сены.

— На Лионский вокзал.

Шофер значительно хмыкнул... Ясно. Смываются от мужа. Путают следы. Оно и видно — парень-то шальной. Сперва под колеса бросился, а теперь озирается, как заяц. Да и на красотке лица нет.

— Жорж, что вы задумали? — тихонько спросила Лора. — Почему на Лионский вокзал?

— С первым же поездом едем в Марсель.

— Боже мой!.. Но... но я без вещей. Как же так! Почему не заехать ко мне?

— Нельзя, Лора. Там нас могут поджидать, как на улице Сен-Дени. — Он погладил ее руку, улыбнулся. — О чем ты беспокоишься?

— Но-о... ведь у меня только то, что на мне.

— Зато у тебя будет повод походить по магазинам.

Она рассмеялась.

— Жорж, знаешь, кто ты? Д’Артаньян. Настоящий живой Д’Артаньян.

Он смущенно усмехнулся. Он понимал, ей как-то хочется выразить свое восхищение им. Но понимал он и другое: ее восхищение очень далеко от объективной оценки. Сколько горьких и справедливых упреков бросит ему Воронин, если когда-нибудь узнает о его сегодняшних приключениях. Авантюризм, мальчишество, грубая работа — вот, пожалуй, самые мягкие оценки из тех, что придется выслушать. И вряд ли Борода примет во внимание тот факт, что у Донцова не хватило времени, что на авантюризм и прочее его вынудили обстоятельства. Пожалуй, только привлечение к работе Антона Северцева потянет на плюсовую оценку.

И все же восхищение Лоры было приятно.

Несколько конфузливо он почесал по русскому обыкновению затылок и проговорил:

— Тут не то что Д’Артаньяном, — чертом в ступе будешь. Кругом мат.

— В ступе? Что такое ступа́?

Он не знал, как по-французски «ступа», да и было ли во французском языке такое слово, и перевел, как медный кувшин.

Она засмеялась, потом прижала ладони к лицу и беззвучно заплакала. Михаил растерялся:

— Лора, в чем дело?.. Не надо, успокойся.

— Не знаю... Ты русский... Я француженка... Все так сложно. Но... но... я тебя люблю...

Он зарылся лицом в ее волосы, пахнущие жасмином, и запустил пальцы в густые локоны. Кожей он осязал их переливчатую, шелковистую упругость. Он содрогнулся, подумав вдруг, что сталось бы с Лорой, задержись он минут на пять в пансионате. Мысль была ужасна.

Он сжал девушку в объятьях, и тогда из глубин его существа поднялось ликующее, как песня: «Я люблю ее».

— Милая... милая... — шептал он, не слыша себя, потому что слова его, полные глубокой, бережной нежности, тонули в потоке чувства. — Ты для меня единственная, любимая... Я не могу без тебя... Мы ведь одно, не так ли? Одно...

Она подняла на него будто захмелевшие, затуманенные слезами и счастьем глаза.

— О да, Жорж, да...

...По мнению шофера, поцелуй слишком затянулся, потому что, когда он остановил машину у подъезда вокзала, парочка все еще не могла оторваться друг от друга. Впрочем, его это не касалось, поскольку счетчик продолжал исправно работать.

17

Поезд прибыл в Марсель в десятом часу утра. Выйдя вслед за Лорой на перрон, Михаил с удовольствием вдохнул сладковатый воздух южного приморского города. Яркое солнце и голубое безоблачное небо напоминали апрель в средней полосе России.

Поселиться с Лорой в гостинице Михаил не мог из-за отметки о высылке в эмигрантских паспортах. Все, однако, устроилось наилучшим образом. Здесь же, на перроне, пожилая женщина, назвавшаяся Мари Фержа, предложила им комнату в своем доме на улице Тарамис.

Паспортов она не спросила. Ее, правда, озадачило то, что весь багаж приезжих состоял из маленькой дамской сумочки, но Михаил объявил себя и Лору ярыми сторонниками путешествий налегке, и мадам Фержа успокоилась.

Комнатка, оклеенная розовыми обоями, оказалась маленькой, но веселой и светлой, с видом на бухту и рыбацкие причалы.

— Как здесь чудесно! — воскликнула Лора, когда они остались вдвоем. Она подошла к окну и, раскинув руки, оперлась о края оконного проема. Михаил наблюдал за нею из глубины комнаты. Плавная линия ее шеи, рук, изгиб талии четко рисовались в светлом прямоугольнике окна. И чем яснее он чувствовал, как могущественна и притягательна красота ее тела, тем сильнее им овладевало смущение и скованность.

Он полюбил ее потерянную, одинокую, незащищенную. Еще вчера, захваченный напряжением борьбы, опьяненный стихией риска, он ни на секунду не задумывался о дальнейших отношениях с Лорой. И теперь, оставшись с нею наедине, не знал, как себя вести. Он любил ее, любил бережно, как покровитель, но сейчас перед ним была не дрожащая слабенькая девушка, а красивая женщина. Он чувствовал: ее красота подавляет его, порождает неуверенность. Он робел перед нею и не хотел себе в этом признаться.

— Здесь чудесно, — повторила Лора. — Я ведь никогда не была на юге, хотя моя мама родом из этих мест. — Она повернулась спиною к окну. — Жорж, если можно, давай поживем здесь подольше.

Подавленный, он не сразу разобрал смысл ее слов, а когда она повторила, лишь глуповато ухмыльнулся, за что немедленно возненавидел себя.

— Какие у тебя планы? Поделись, если можно.

Ему показалось необъяснимым и странным, почему она не замечает его идиотской растерянности.

Но Лора заметила. Каблучки ее простукали по полу, и вот уже он близко увидел ее темные глаза.

— Жорж, с тобой что-то происходит... Ты не такой... как вчера... Что, Жорж, что?

Плохо соображая, он улыбнулся и с развязностью, какая свойственна лишь очень застенчивым людям, отвесил шутливый поклон.

— Соблаговолите, мадемуазель, принять мою руку и сердце. В случае согласия вы получаете в приданое комнату, подобную этой, в Москве, советское гражданство и, следовательно, одну шестую часть земной суши впридачу. Со всеми внутренними и территориальными водами, разумеется.

Против ожидания она не улыбнулась. Она сосредоточенно и серьезно смотрела ему в глаза, будто силясь понять то, что стояло за его предложением.

— Вы хотите, чтобы я стала вашей женой?

Обращение на «вы» она подчеркнула интонацией. Во рту у него мгновенно пересохло, как в пустыне, и его хватило только на то, чтобы кивком подтвердить свое желание. Она вдруг покраснела. Поднявшись на цыпочки, шепотом обожгла его ухо:

— Я согласна, мсье. Заприте, пожалуйста, дверь.

Ни в первый, ни во второй день их совместной жизни они не расставались ни на минуту.

Беспечная готовность Лоры разделить его судьбу восхищала Донцова. Возможно, в душе ее и пугала перспектива быть высланной под чужим именем из родной страны, беспокоила неизвестность, предстоящая жизнь среди чужого народа, чужих обычаев, бездействие, на которое ее, во всяком случае на первых порах, обрекало незнание русского языка. Но она не показывала своих страхов. Она доверилась ему, и он по-мужски оценил ее беззаветную веру. Ему приятно было заботиться о ней. Они побывали в магазинах. Ему доставляло истинное удовольствие смотреть, как Лора примеряет одежду или обувь, забавляло ее вдумчивое, сосредоточенное выражение при этом, точно вот-вот она совершит великое открытие, а послушные мановению ее руки продавцы, метавшиеся между нею и вешалками, напоминали ему помощников режиссера. Потом он подшучивал над нею, а она с горячностью начинала уверять, что для женщины крайне важно уметь одеться недорого и красиво, что это искусство ничуть не менее трудное, чем искусство театрального постановщика.

Утром шестого января Михаил сказал, что Лоре придется посидеть дома — он идет в порт. Она не хотела показать своего огорчения, но против воли на глаза навернулись слезы. Она долго уговаривала его быть осторожным, осмотрительным. Она боялась за него теперь больше, чем когда-либо. Он пообещал вернуться к обеду.

План выглядел просто. Необходимо найти судно, на котором они с Лорой могли бы как штатные члены команды покинуть Францию. Выехать в качестве пассажиров нечего было и думать — требовалась виза. Задача состояла в том, чтобы добраться до любого порта, не принадлежащего Франции, в котором есть советский консул.

Однако наняться на пароход — полдела. Предстояло еще получить разрешение портовой полиции на выезд из Франции именно таким способом.

Несколько часов Михаил провел в торговом порту, бродил по причалам, вдоль которых стояли десятки судов под флагами чуть ли не всех стран мира. Михаил заговаривал с матросами, пытаясь узнать, не требуются ли на их суда коки или стюардессы. Он заходил в дымные кабачки, прислушивался к разноязыкому говору, подсаживался за столик, приглашал выпить. Механик с американского сухогруза сказал, что ему требуется кочегар, но узнав, что у Михаила нет матросской книжки и, кроме того, он хотел бы получить место для жены, отрезал:

— On board don't of a woman and my captain will't infringe tradition*["21].

Когда Донцов вошел в комнату на улице Тарамис, Лора бросилась ему на шею и так, обнявшись и не произнося ни слова, они стояли минуту или две.

— Что случилось? — спросил Михаил, заглядывая ей в глаза.

— О, ничего, теперь ничего.

Она притушила ресницами взгляд.

— Но все же?

— Милый мой, милый Жорж, не беспокойся ни о чем, делай свое дело.

Только вечером он узнал, в чем дело.

— Мне показалось, что я никогда тебя больше не увижу. Это были ужасные часы. У меня и до сих пор все дрожит внутри при одном воспоминании. Неужели завтра ты опять уйдешь?

— Да.

— И я не смогу тебя сопровождать?

Он положил ее голову себе на плечо и, успокаивая, долго гладил пышные волосы, упруго струившиеся между пальцев.

Он называл ее именами цветов, и чаще всего почему-то по-русски Колокольчиком, а она смешно повторяла «Ка-ла-кол-ши». Он произносил какие-то маловразумительные слова, она тоже, что-то шептала горячо и бессвязно и, когда заснула у него на плече, лицо ее было безмятежно.

Неделю изо дня в день наведывался Михаил в порт. Многие матросы и завсегдатаи кабаков, осевшие на берегу «морские бродяги» уже считали его своим знакомым, здоровались, спрашивали, как дела, говорили, что имей он профсоюзный билет, тогда легче было бы устроиться на какую-нибудь посудину, и не жалели крепких международных выражений для судовладельцев, капитанов и полиции.

Через одного из таких «морских бродяг» Михаил познакомился с «мастером», который в крошечной каморке на Орлеанской набережной промышлял подделкой любых документов, начиная от векселей и кончая завещаниями. За десять долларов он в течение получаса заменил фотографии Сенцовых в эмигрантских паспортах на фотографии Михаила и Лоры. Оставалось только удивляться его виртуозному мастерству — рельефный штамп на новых фотокарточках был воспроизведен в точности.

Однажды внимание Донцова привлек невзрачный пароход, стоявший в конце причала. Не сам пароход, а его наименование — «Наргиз». Это было азербайджанское имя. Надо полагать, пароход турецкий. У азербайджанцев и турок много общих имен, да и сами языки похожи. Михаил мог объясниться на азербайджанском языке. В детстве у него большинство приятелей были азербайджанцы.

«Э, попытка — не пытка, авось и турок меня поймет», — подумал он и решительно поднялся на борт по грязноватому трапу. Едва он ступил на палубу, как с невысокого мостика его окликнули на языке, который, по-видимому, следовало считать французским:

— Э! Что есть вы надо?!

Михаил поднял голову и увидел перегнувшегося через поручни полного старика в черном плаще и капитанской фуражке. Густые седые брови его были сердито сдвинуты.

— Это турецкое судно? — вопросом на азербайджанском языке ответил Донцов.

Морщины на лбу старика разгладились. Он проворно сбежал с мостика по крутому трапу. В его карих глазах Михаил уловил интерес.

— Ты что же — турок? — бесцеремонно перешел он на «ты». — Откуда родом?

— Я русский, но родом из Баку.

— Ай сагол! Я жил в Баку, имел пароход, тоже «Наргиз». Слышал?

— Нет.

Старик ухватил Михаила за рукав и потянул на бухту каната, сам уселся рядом.

— Эмигрант? Наниматься пришел?

— Да, сижу на мели. Увидел ваш пароход, думал, может, земляки помогут.

Старик рассмеялся, словно бисер рассыпал.

— Не будь я Муса Ахмет-Оглы, если сам на мели не сижу. Аллах тому свидетель.

Далее он рассказал, что является капитаном и владельцем парохода. Пароход — старая калоша, машина — сплошной лом. На переходе из Стамбула, в Тунисском проливе их потрепал шторм, поломалась машина, прогорели трубы в котлах. Почти три месяца простояли в доке. Только вчера пароход отбуксировали к причалу. На борту их двое: он да старший помощник. Команду давно пришлось списать на берег — нечем платить. Все деньги ухлопаны на ремонт. И теперь неизвестно, что делать — хоть вешайся на рее. Судно зафрахтовано франко-Стамбул, а команду нанимать не на что. Надо, самое маленькое, двести долларов.

О своих несчастьях Ахмет-Оглы рассказывал с каким-то горьким удовольствием, то и дело посмеивался, приглашая Михаила подивиться столь фатальному невезению. Судя по всему, для него самым главным было выговориться перед свежим человеком.

Михаил понял: судьба посылает случай и упустить его нельзя.

— Если дело стало за двумя сотнями, капитан, вы их получите. Я дам двести долларов.

Ахмет-Оглы оборвал свой бисерный смешок и уставился на Донцова такими глазами, будто у того выросла вторая голова.

— Что? Э... вы? Вы, эффендим?

Михаила развеселила эта молниеносная перемена обращения. «Вы» и «эффендим» говорили о многом. Теперь можно было выдвигать условия.

— Да, я дам вам деньги, а вы включите меня и мою жену в состав команды и доставите в Стамбул.

Ахмет-Оглы сорвал с головы фуражку, обнажив бритый, сияющий на солнце череп. От глаз его разбежались лукавые морщинки.

— Что-нибудь натворили во Франции?

— Чепуха, — небрежно бросил Михаил. — Незаконное содержание игорного дома.

Он подал старику свой паспорт и, как бы по нечаянности, вместе с ним извлек из кармана стодолларовую кредитку.

— Как только вы включите меня и жену в судовую роль и дадите нам соответствующий документ, я выкладываю деньги. С полицией я все улажу.

— Так-то оно так, — рассеянно просматривая паспорт, проговорил Ахмет-Оглы. — Только ведь меня ободрали, как липку... Двадцатку остался должен за ремонт да еще мелкие расходы...

Михаил лениво поднялся с бухты, зевнул, не оборачиваясь бросил:

— Двести тридцать — и ни копейки больше.

Ахмет-Оглы надел фуражку, ожесточенно надвинул на лоб.

— Прошу ко мне в каюту, Сенцов-эффендим.

— Есть новости, Колокольчик, — весело сказал Михаил, появившись на пороге комнаты. — Капитан Муса Ахмет-Оглы оказал тебе величайшее доверие. С сегодняшнего дня ты судовой кок на его пароходе «Наргиз». Твой покорный слуга имеет честь состоять там матросом.

Бурно радуясь его возвращению, Лора со счастливым смехом упала в кресло.

— Это ужасно! Еще недавно я была телефонисткой в парижской Ратуше, затем помощницей русского большевика и, наконец, судовым поваром на турецком пароходе. Феерическая карьера! Чем-то я займусь через неделю? О, Жорж, только не укрощением бенгальских тигров.

Он подхватил ее на руки и зашагал по комнате, назидательно приговаривая:

— Мой Колокольчик полон предрассудков. Бенгальские тигры крайне симпатичные и ласковые животные. А но сравнению с бандитом, наедине с которым однажды мой храбрый Колокольчик провел четверть часа, они обыкновенные котята.

— Жорж, я согласна на тигров.

— Но перед тем ты должна освоить профессию повара.

— Понимаю, хитрец, ты жаждешь получать лучшие куски...

— Если предварительно они будут сварены или поджарены и к тому же в меру посолены...

Она спрыгнула с рук и подбоченилась с видом сварливой кумушки.

— Смотрите-ка, он вздумал экзаменовать свою жену. Да было бы вам известно, мсье, что я прекрасно умею готовить.

Итак, осталось самое трудно и рискованное — договориться с полицией. Теперь все зависело от полицейского чиновника: он мог дать разрешение на выезд, морем, но мог и арестовать чету Сенцовых за невыполнение постановления о высылке. От Лоры Михаил скрыл такую возможность, не желая волновать ее понапрасну. Он верил в лучший исход.

Утром Михаил побрился, придирчиво исследовал перед зеркалом свою физиономию. Глаза ввалились и вокруг легли темные тени, от крыльев носа наметились две морщины. Он выглядел явно старше своих лет и это было хорошо. Ведь по паспорту ему тридцать шесть.

Он основательно подготовился к посещению полиции. Увидев его во всем блеске — рубашка безукоризненной белизны, темный английский костюм, купленный вчера на улице Капнебьер, галстук-бабочка темно-вишневого цвета, модные лакированные ботинки, котелок, новенькая трость с рукояткой слоновой кости, — Лора пришла в восторг.

— Боюсь, в полиции тебя примут за принца Уэльского.

— Ты хочешь сказать, что я выгляжу, как джентльмен?

— С головы до пят.

— Галстук не ярок?

— О нет, он тебе к лицу.

«Пусть-ка попробуют арестовать джентльмена», — подумал Михаил, выходя на улицу. В сердце его, как всегда перед схваткой, вскипала веселая решимость.

К бюро портовой полиции он подкатил на такси и велел шоферу подождать. В вестибюле у дежурного справился, к кому он должен обратиться за разрешением на выезд из Франции в качестве члена команды. Полицейский удивленно захлопал глазами: он-то думал, что перед ним по крайней мере директор банка.

— Второй этаж, 36-я комната, инспектор Камюзо, мсье.

За широким письменным столом сидел тучный человек лет сорока, с широкой лысиной, прикрытой десятком волосков, одутловатым лицом, на котором выделялись маслянистые глаза и брюзгливо опущенные уголки губ. Это и был инспектор Камюзо. «Как минимум, любит женщин, не удовлетворен продвижением по службе и, следовательно, нерешителен, — подумал Михаил. — Пятьдесят долларов его вполне устроят».

— Садитесь, мсье, — любезно улыбнулся инспектор. — Слушаю вас.

— Благодарю, мсье инспектор.

Михаил опустился на стул, поставил между ног трость, обе руки положив на рукоятку. Такая поза выражала достоинство.

— Я коммерсант Сенцов. Русский эмигрант, бывший офицер и дворянин. Женат. Жена — урожденная баронесса Вильнёв. Некоторое время назад я имел несчастье содержать игорный клуб в Париже. Я доверился своему компаньону, а он пренебрег кое-какими формальностями, дело оказалось незаконным; я и моя жена получили постановление о высылке из Франции. Я прошу вашего разрешения, мсье инспектор, покинуть нам с женою Францию морем, на пароходе «Наргиз».

Михаил протянул справки, полученные от Ахмета-Оглы, и паспорта, в один из которых успел вложить пятьдесят долларов. Пока он говорил, лицо инспектора ничего не выражало. Только в глубине глаз можно было уловить легкое злорадство: попался, голубчик, хоть и одет, как министр.

Камюзо придвинул к себе документы, раскрыл паспорт Михаила. Донцов рассеянно осматривал кабинет, не выпуская, однако, инспектора из поля зрения. Все решится сейчас, в тот самый момент, когда инспектор обнаружит взятку.

— Позвольте, мсье Сенцов, но срок вашего пребывания во Франции истек десятого сентября прошлого года, то есть четыре месяца назад, — проговорил Камюзо, подняв на Донцова взгляд, исполненный возмущения.

У Михаила отлегло от сердца. Инспектор видел вложенные в паспорт деньги и не швырнул их ему в лицо, не крикнул полицейского.

— Что делать, мсье инспектор, — добродушно развел Михаил руками, — именно столько времени потребовалось нам с женою для того, чтобы устроиться на пароход.

— Но вы четыре месяца скрывались от полиции. Я полагаю, на вас объявлен розыск.

— Скрывался? — Михаил поднял брови. — И не думал. Все четыре месяца мы с женой жили в Марселе под своей фамилией.

— Где?

Михаил назвал первый пришедший в голову адрес.

— Не знаю, не знаю, мсье, — покачал головою Камюзо. — Дать вам разрешение на выезд значило бы нарушить закон. Я, как вы сами понимаете, не могу на это пойти, хотя крайне сожалею.

«Надо помочь ему сохранить свое лицо», — сообразил Михаил.

— Видите ли, мсье инспектор, если бы мы с женою не уехали из Парижа, нас выдворили бы в Бельгию или Швейцарию. Тамошняя пограничная охрана немедленно вернула бы нас во Францию, и здесь мы угодили бы в тюрьму за незаконный переход границы. Но по какому праву? Ни я, ни, тем более, моя жена не совершили никакого преступления, наказуемого заключением под стражу. Приговор, как вы можете убедиться, если еще раз взглянете на отметку в паспорте, гласит: подлежит высылке за пределы Франции, но отнюдь не лишению свободы. Таким образом, давая нам разрешение на выезд, вы не только не поступаетесь совестью блюстителя закона, но, напротив, наиболее полно проявляете эту вашу благородную функцию.

Речь произвела впечатление. В тоне инспектора не было официальности, когда он сказал, что, возможно, мсье Сенцов и прав.

— Уверяю вас, я кое-что смыслю в праве, — по-приятельски улыбнулся Донцов. — Я успел год проучиться на юридическом факультете Петербургского университета.

— О, я полагаю, вам и вашей жене нелегко будет среди грубой матросни, — сочувственно заметил Камюзо.

Михаил беспечно улыбнулся.

— Это ненадолго. С помощью моих друзей французов я надеюсь вскоре вернуться в вашу прекрасную страну. Коммерция интернациональна, мсье. Полагаю, в будущем мне выпадет удовольствие встретиться с вами, разумеется не но столь печальному поводу.

— О, буду рад.

После обмена любезностями инспектор Камюзо сделал в паспортах необходимые отметки.

— Весьма сожалею, мсье, — сказал он, возвращая документы, — но по долгу службы я вынужден просить вас сегодня же покинуть территорию Франции, иными словами, переселиться на пароход «Наргиз».

— Непременно сделаю это, мсье.

«Однако ловок, — отдал должное инспектору Михаил, — я так и не заметил, когда он вытянул из паспорта кредитки».

— Сядем, Колокольчик, — оказал Михаил, когда сборы были закончены и осталось только выйти к ожидавшему у подъезда такси.

— Зачем? — Лора недоуменно округлила глаза.

— Садись, садись, — потянул ее за рукав Михаил. — Таков русский обычай — посидеть перед дорогой.

— И пока не поздно вспомнить о том, что забыто.

— Напротив, о том, чего нельзя забыть.

Она опустилась рядом с ним на краешек кровати и притихла. А когда настала пора уходить, проговорила грустно и проникновенно, как умела только она одна:

— Знаешь, мне жаль покидать эту комнатку. Мне кажется, здесь остается частица меня.

— Надеюсь, не бо́льшая?

— О, не шути. Это прекрасный обычай — перед отъездом вспоминать о том, чего нельзя забыть.

18

«Наргиз» отвалил от причала в полдень девятнадцатого января.

Дул свежий норд-вест. Как только судно миновало территорию порта, стала ощущаться качка. Ветер срывал пенные гребни волн, сеял на палубу холодную водяную пыль. Лора, однако, не захотела спуститься вниз, в каюту. Она стояла у борта, смотрела на уходящий город, на далекие голубые холмы Этуаль.

Прошли острова Ратонно, Иф, Помег, вскоре они слились с полосою далекой земли. Затем город скрылся за мысом Круазет, и только лобастая голова горы Сен-Сир все еще возвышалась над синепенным простором.

Донцов молча стоял рядом. Он понимал состояние Лоры, понимал, что слова утешения излишни. Вернее всего, она никогда больше не ступит на землю Франции. Тоска ее пройдет не скоро.

Теперь каждый оборот винта приближал Михаила к Родине. Удручало одно: жалея машину, Ахмет-Оглы шел черепашьим ходом в семь-восемь узлов, что, с учетом возможных штормов и встречных ветров, грозило на полмесяца растянуть путешествие до Стамбула. Когда Михаил намекнул, что, мол. обычно такой переход занимает не более шести суток, Мирза Ахмет-Оглы ожесточенно надвинул на лоб фуражку и сказал:

— Купите у меня пароход, Сенцов-эффендим, и с помощью аллаха я выжму из этой прекрасной машины все двенадцать узлов.

Хотя согласно судовой роли Михаил выполнял обязанности палубного матроса, Ахмет-Оглы, когда они оставались наедине, обращался с ним, как с равным.

Поэтому Михаил не считал нужным разочаровывать его в своих финансовых возможностях. Денег, однако, оставалось мало. После того как в одной из лавчонок на улице Ноайль был продан швейцарский «гибрид», весь капитал составил пятьдесят восемь долларов. А путь на Родину не был устлан розами, и неизвестно, какие неожиданности готовила судьба.

Еще перед отъездом из Парижа с Лионского вокзала Михаил послал письмо Тадеушу Липецкому. Истинный смысл письма открывался тому, кто знал код — метод комбинации половинок слов. Теперь, что бы с Донцовым ни случилось, Воронину станет известно о существовании Ферро-Лаврухина, о его окружении и о роли бывшего деникинца в деле Брандта.

....Берега Франции скрылись за горизонтом. На палубе становилось слишком свежо.

— Пойдем вниз, Колокольчик, — сказал Михаил, беря Лору под руку. — Тебе скоро на камбуз, а мне на вахту.

Она кивнула и позволила себя увести. В каюте она опустилась на койку — сутулая, озябшая, — опросила:

— Жорж, как будет там?

Он едва расслышал ее и понял, что она имела в виду. Он чувствовал себя несчастным от невозможности помочь ей. Потоптавшись рядом, сказал:

— Хорошо будет, Колокольчик.

— Но я не знаю ни слова по-русски.

— Ну, полно, зачем на себя клеветать, — оживленно подхватил он, довольный тем, что Лора не замкнулась в себе. — Кое-что ты знаешь.

— Лью-бо-вь... ка-ла-кол-ши, — с усилием сказала она. — Это так мало.

— Нет, это много.

Губы ее тронула благодарная улыбка.

Погожий февральский день близился к вечеру, когда «Наргиз» вошел в бухту Золотой Рог. Огромный город раскинулся на прибрежных холмах по обеим сторонам неширокой бухты. Там и тут среди зданий, как пальцы, торчали минареты. Михаил сразу узнал знакомый по открыткам огромный купол Айя-София. По краям бухты, казалось от самой воды, вздымались трубы заводов, верфей. Множество мачт с трепетавшими на них под легким бризом флагами виднелось в стороне Ункапаны. Сдержанный шум катился над водами со стороны города и Галатского моста.

— Ну вот, — весело сказала Лора, как видно, довольная окончанием морского путешествия. — Здесь-то мне, верно, и придется укрощать бенгальских тигров — ведь отсюда недалеко до Индии, не правда ли?

— Всего каких-нибудь пять тысяч километров.

— О, для нас с тобой это сущие пустяки.

Михаил видел: она храбрится; на самом деле ее угнетает неизвестность.

«Наргиз» ошвартовался у Галатской пристани. Тотчас на борт взошел офицер в сопровождении двух полицейских. Полицейские стали у трапа, а офицер скрылся в капитанской каюте. Сейчас, сверяясь со списком, он начнет проверять паспорта членов команды. Там же у капитана хранились паспорта четы Сенцовых. «Пронесет или не пронесет?» — шагая по палубе, думал Михаил. С той ночи как перешел польскую границу, эта игра в чет-нечет успела стать привычной. Томительно потянулись минуты. Вскоре на палубе появился Ахмед-Оглы, хмурый и озабоченный. Увидел Донцова, знаком пригласил в каюту. «Не пронесло», — екнуло сердце.

Поднявшись ему навстречу, полицейский офицер сказал:

— Господин Сенцов, соблаговолите вместе с вашей супругой пройти в полицейский участок порта. Не беспокойтесь, мы вас не затрудним, ваши чемоданы будут доставлены туда моими людьми.

«Черт возьми, откуда у полицейских чипов эта парикмахерская любезность? — испытывая чувство раздражения, и досады, спросил себя Михаил. — Можно подумать, что все они воспитываются на чтений великосветской хроники».

— Не понимаю, эффендим, чем мы провинились перед турецкими властями?

— Я вас и не обвиняю, Сенцов-эффендим. Но в ваших паспортах есть отметка о высылке из Франции, а въездных виз нет.

— Да ведь мы не пассажиры.

— Но и не моряки.

Спорить было бесполезно. Останься Донцов с офицером хоть на минуту с глазу на глаз, он попытался бы пустить в ход самый веский аргумент — полсотни долларов. Но рядом сверкал своей бритой головой Муса Ахмед-Оглы.

Михаил вышел из каюты и, оглядевшись, сунул в носок капсулу с негативами.

Из окна камеры виднелось небо и участок стены с колючей проволокой, натянутой по гребню. Кроме Михаила, в камере сидело еще четверо: налетчики Кыро и Юсуф, торговец фальшивыми античными древностями длинноносый грек Петрополис и быстроглазый молодой человек по имени Зия, считавший себя аптекарем на том основании, что под видом аспирина, кальцекса и прочих лекарств сбывал искусно выточенные из мела таблетки.

Тюрьма находилась недалеко от причалов порта, и оба ее этажа были набиты мелкими преступниками. Казенной одежды здесь не выдавали, потому что, как уверял Кыро — тридцатилетний человек с перебитым носом и мутными от частого употребления гашиша глазами, — деньги, отпускаемые на арестантские халаты, начальник тюрьмы считал своей премией. На прогулках в тесном дворике Михаил встречал оборванцев, перед живописностью которых бледнели персонажи горьковской пьесы «На дне». Многие, проиграв одежду в карты или отдав за понюшку кокаина, носили мешки с отверстиями для головы и рук. На одном горемыке и вовсе не было ничего, кроме рваной каракулевой шапки да платка, опоясывающего бедра.

...Прежде чем попасть в тюрьму, Михаил и Лора неделю просидели в полицейском участке. Донцов просил разрешения, поскольку он русский, обратиться к советскому консулу. Занимавшийся его делом следователь Экшиоглу обещал подумать. Видимо, перевод в тюрьму и был результатом его раздумий.

Михаил не знал, за что они с Лорой сидят: в полиции им не предъявили формальных обвинений. Из вопросов следователя он понял, что его подозревают в противозаконной политической деятельности, в экстремизме, в анархизме, в коммунизме и т. д. Следователь явно плохо разбирался в этих вещах, поскольку все сваливал в одну кучу.

Не знал Михаил и того, что Экшиоглу запросил о «чете Сенцовых» Интерпол*["22]. А вскоре следователь посетил прокурора и доложил ему результаты.

— По справке Интерпола, эффендим, Сенцовы высланы из Франции за содержание игорного дома. Таким образом, в Турцию они прибыли не с политическими целями. Думаю, их можно освободить — пусть добиваются въезда в Россию через советское консульство.

— Вы упрощаете дело, Экшиоглу-эффендим, — сухо ответил прокурор. — Сенцовы — эмигранты. С какой же стати русские пустят их к себе? Чепуха. Сенцовы и не подумают покинуть Турцию, а это значит, что рано или поздно нам придется с ними повозиться.

— Но, эффендим, они производят неплохое впечатление.

— Вон как! Может быть, у них есть счет в швейцарском банке и чековая книжка?

— Нет, эффендим. Всего пятьдесят пять долларов.

— Вот видите. У нас в Стамбуле достаточно аферистов. Отправьте их пока в портовую тюрьму.

Камера № 15 на втором этаже, куда попал Донцов, считалась «аристократической». У ее обитателей водились деньги.

Суммой, которую мог ежедневно расходовать заключенный, а также добротностью одежды и определялась степень «аристократизма». Деньги здесь были первой необходимостью, ими оплачивались продукты «с воли». Тюремную пищу — хлеб — смесь песка и глины с отрубями — и жидкую баланду — есть было невозможно.

Целыми днями четверо арестантов, усевшись на полу, резались в карты. Изо рта в рот переходила толстая сигарета, начиненная гашишем. Разговоры не шли дальше узкого круга тем: еда, женщины, прошлые подвиги на воле. Больше всех говорил грек Петрополис. Желая выглядеть человеком образованным, он поминутно вставлял в свою речь имена античных богов. Выходило очень складно, и никому не было дела до того, что Фемиду он путал с Федрой, Зевса с Ксерксом, а Посейдона с Наполеоном.

Зия не претендовал на образованность, зато не упускал случая обругать жуликами дипломированных фармацевтов и аптекарей. Его вера в необыкновенные целительные свойства меловых таблеток могла бы поколебать устои современной медицины, не окажись он за решеткой. Зия всерьез уверял, что знает десятки людей, которых его меловые таблетки вылечили чуть ли не от проказы, не говоря уже о гриппе или завороте кишок.

Юсуф большей частью молчал.

Все трое, в особенности лжеархеолог Петрополис, заискивали перед Кыро. Во всяком случае так было до появления Донцова.

Как новичку, Михаилу отвели место в дальнем от окна углу, около параши. Нар не было, спали на полу, на тонких соломенных матрацах. Первая ночь в тюрьме прошла беспокойно. До рассвета Михаил отбивался от клопов. Они дождем сыпались с потолка, и все — на него одного, должно быть, пресытившись старожилами камеры.

Утром Донцов проснулся поздно. Еще не открыв глаза, услышал сиплый голос Кыро.

— Последний раз говорю, носатый: примешь ставку? Аллахом заклинаю, не вызывай мой гнев!

— Но, Кыро, вещь не твоя и когда урус*["23] проснется...

— Когда он проснется, он узнает, что здесь мое слово — закон! — рявкнул Кыро.

— Ну, хорошо, хорошо.

Михаил оторвал от подушки голову и сразу обнаружил отсутствие пиджака, которым в дополнение к одеялу укрылся с вечера. Игроки, образовав тесный кружок, сидели частью на постели Юсуфа, частью на полу. Петрополис сдавал карты — он «держал банк». Михаил встал, заглянул через головы — «в байке», аккуратно свернутый, лежал его пиджак.

Нельзя сказать, что он не был подготовлен к такому обороту событий. И все же под сердцем возник холодок — драки не миновать. Пиджак? Нет, дело не в пиджаке. Он должен утвердить свою неприкосновенность, иначе за пиджаком последуют брюки, за брюками — ботинки. А главное — ему надо сохранить капсулу с негативами. Да, как это ни скверно, начинать знакомство придется с укрощения Кыро.

Михаил подошел к играющим. Ни Кыро, ни его приятели даже головы не повернули в его сторону.

Резкий удар ногою в челюсть оторвал Кыро от пола и отбросил к стене. Юсуф, успевший подняться только на четвереньки, отлетел в другой угол.

— Э-эй! — завопил длинноносый Петрополис, прикрыв руками голову. — Не я взял твой пиджак!

Зия растянулся на полу и проворно отполз в сторону. Кыро, держась за щеку, встал. Правая рука нырнула в карман брюк. Налитые злостью глаза уперлись Донцову в живот. Боковым зрением Михаил видел: Юсуф сидит на полу, крутит головой. Шагнул к Кыро. Навстречу, целясь в живот, выставилось тонкое жало ножа. Молниеносное обманное движение, нож метнулся в сторону. Левая рука Михаила впаялась в запястье налетчика, рывком швырнула его на середину камеры. Удар в лицо с разворотом плеча — Кыро мешком рухнул на цементный пол. Михаил не торопясь поднял нож, внимательно оглядел обитателей камеры.

Грек Петрополис льстиво улыбнулся.

— Хорош урус — настоящий Гераклит*["24].

Тяжело дыша, Донцов сел на свою постель, закурил сигарету. Пиджак все еще лежал на полу, вокруг были рассыпаны карты.

Кыро поднял голову, застонал. Глаза его заплыли, щека распухла. Встретившись с ним взглядом, Михаил сказал:

— Эй, ты! Кыро, что ли... Подай-ка мой пиджак.

Грек Петрополис сорвался было с места, желая услужить, но Михаил остановил его негромким окликом:

— Носатый, замри!

Строго повел глазами на Зию.

— Помоги человеку встать.

Кыро не принял помощи. Кое-как встал, поднял пиджак, бросил Михаилу. Тот рукояткой вперед протянул ему нож.

— Возьми. И не вынимай, пока не прикажу.

Кыро посмотрел на нож, на Михаила — взгляд его выражал недоверие и страх. Он подозревал подвох.

— Не бойся, бери. Змея, которой прижали хвост, никому не страшна.

— Кто ты? — глухо опросил Кыро.

— Ясно — не налетчик, — хихикнул Петрополис.

Кыро бешено рванул нож из рук Донцова.

— Стоп! — остановил его Михаил. — Пошумели — довольно. Садись играть, Кыро.

— С чем ему играть? Он вчера спустил все до куруша, — глуповато осклабился лжеаптекарь.

В кармане брюк у Михаила лежало пять долларов. По пяти долларов им с Лорой с разрешения следователя выдали на питание.

— На. Выиграешь — вернешь по курсу, проиграешь, — считай за подарок. — Михаил вручил карманнику долларовую монету.

— Спасибо... кочак*["25], — вымолвил изумленный Кыро.

На следующий день надзиратель послал Зию произвести уборку в тюремной конторе. Вернулся Зия с ворохом новостей. Оказывается, «кочак урус» был арестован на борту парохода, который пришел из Марселя. При нем находился чемодан с драгоценностями, а также «чок гюзель кыз»*["26], чья красота не уступит лучшему в мире брильянту.

Получив столь исчерпывающие сведения, камера единогласно решила, что «кочак урус» не кто иной, как главарь международной гангстерской шайки. Открытие потрясло всех, а Кыро повергло в отчаяние — на кого он посягнул, на кого осмелился поднять руку! Только счастливая звезда спасла его от карающей руки аллаха. Весть о столь замечательном узнике, подобного которому эта паршивая тюрьма еще не видела в своих стенах за все триста лет своего существования, распространилась по другим камерам. Во время прогулок Михаил чувствовал на себе десятки восхищенных глаз. Дворик был тесный, солнце сюда проникало только в полдень и освещало один угол. Дни стояли холодные, и место под солнцем было предоставлено в единоличное распоряжение «уруса». Когда же Михаил уступил теплый угол бедолаге в набедренной повязке и папахе, по толпе заключенных прокатился гул изумления и восторга, а сам голый индивидуум, казалось, готов был пасть ниц перед великодушным «кочак урусом».

Такое раболепие, преклонение перед грубой силой наводило Донцова на грустные размышления. Но очевидно было и другое: заключенные необыкновенно чутки к малейшим проявлениям доброты и справедливости. Все эти люмпены податливы, как глина, и дальнейшая их судьба зависела от того, какого скульптора руки прикоснутся к ним.

В своей камере Михаил имел безграничную власть. Правда, он редко пользовался ею и, если пользовался, то лишь для того, чтобы пресечь ссоры. Ему претила роль сильного волка в стае. Он не требовал с товарищей по камере дани в виде лучших кусков, не допускал, чтобы его обслуживали. Напротив, пищу, которую ему покупали, за доллары делил между всеми и, как все, выносил парашу. Такие действия вступали в вопиющее противоречие с ролью. Но что поделать: артельность, товарищество, равенство — это было у него в крови, составляло его натуру. Однажды, когда вернулись с прогулки, Кыро шепнул:

— Сейчас у нас будет обыск. Позаботься, если есть что прятать.

— Что нужно, можно спрятать в ботинок или в рот, — с деланным безразличием ответил Михаил.

— Такие обыски делают раз в год, кочак. Раздеться заставят, в рот полезут.

— Мне нечего прятать. А тебе, Кыро?

— Мой нож и гашиш лежат в надежном месте.

Донцов спокойно опустился па свою постель, зевнул. А мысль работала с предельным напряжением и глаза обшаривали голые стены камеры: куда спрятать капсулу?

В коридоре послышались голоса, лязгнул ключ в замочной скважине. Взгляд Михаила упал на кусок хлеба, что валялся у изголовья. Мгновенно капсула оказалась в руке и пальцы вдавили ее в черствый кусок. Ногою Михаил как бы машинально отпихнул хлеб к стене. В камеру входили надзиратели в сопровождении начальника тюрьмы, двух полицейских чиновников в штатском и тюремного доктора. Обыск производился под видом медицинского обследования. Заключенным велели раздеться. Надзиратели начали тщательно перетряхивать одежду и постели.

Спустя полчаса комиссия покинула камеру.

На кусок хлеба, валявшийся около стены, так никто и не обратил внимания.

Беспокойство за Лору ни на минуту пе покидало Донцова с того момента, как они расстались у проходной будки тюрьмы. Ее повели в женское отделение, и последнее, что он увидел — была грустная ее улыбка. «Терпение, терпение, терпение, — уговаривал он себя. — Им не в чем нас обвинить, и в тюрьме мы долго не задержимся».

Донцов узнал, что надзиратель Рухи за деньги охотно выполнит любое поручение, если оно не грозит особыми неприятностями.

Рухи — хмурый пятидесятилетний старик со сросшимися седыми бровями — был молчалив, исполнителен и у начальства на хорошем счету. Однако, ощутив в ладони тяжелый серебряный доллар, немедленно согласился наладить письменную связь между супругами Сенцовыми.

Что писать? Сколько хотелось высказать. Всю полезную площадь письма заняли уверения в любви и в том, что освобождение не за горами, пусть только Лора немножко наберется терпения и пусть не мучает себя бесполезными сожалениями.

Спустя два дня Рухи принес ответ.

«Меня встревожила твоя записка, милый, — читал Михаил. — Ты, верно, весь извелся от беспокойства. Я живу сносно. Досаждают насекомые, но я утешаю себя мыслью, что нас с тобой едят одни и те же клопы. Они такие крупные... Теперь-то я понимаю: именно их имеют в виду, когда говорят о чудесах Востока. Но, право, я их не боюсь и напрасно ты уговариваешь меня, как ребенка. Я ни в чем не раскаиваюсь и ни о чем не сожалею. Мы находимся под одной крышей и нас разделяют только стены. Было бы куда хуже, если бы нас разделяли государственные границы. Я верю — все будет хорошо. В камере три женщины. Меня учат турецкому языку.

Öpmek kudafis*["27], Жорж

твой campanule*["28]»

Михаил чувствовал себя именинником.

Пошел второй месяц заключения. Турецкие власти не вспоминали о «супругах Сенцовых». Дважды Михаил обращался к начальнику тюрьмы с просьбой дать ему возможность увидеться со следователем Экшиоглу и дважды получал отказ. Надзиратель предупредил: третье обращение автоматически повлечет за собою наказание карцером.

Как-то в середине марта Рухи передал записку от Лоры.

«Милый Жорж. Кажется, у нас будет ребенок. Я долго сомневалась, но теперь вполне уверена. Если родится мальчик, назовем его Жорж. Маленький Жорж — неплохо, а? Ужасно хочется кислого».

Ошеломленный, стоял Донцов около двери с запиской в руке, и лязг запираемого надзирателем замка хлесткими ударами отдавался в мозгу.

Ей необходим уход, хорошее питание. Ребенок в тюрьме... Чудовищно!

Первым его побуждением было немедленно попросить надзирателя вызвать начальника тюрьмы. Но нет, это не годилось. Его могли попросту упрятать в карцер.

— Эй, Рухи-эффендим, скоро нам принесут обед?! — прикрикнул Кыро в надежде, что надзиратель еще не ушел и услышит его.

«Обед, обед, — повторил Михаил про себя. — Обед...»

Выпрямился, шагнул на середину камеры.

— Слушайте меня! — голос его прозвучал властно. Кыро, Юсуф, Петрополис и Зия побросали карты.

— Скоро принесут обед. Я его есть не буду. И пусть не ждет пощады тот из вас, кто вздумает к нему прикоснуться. Вы меня поняли?

— Нет, кочак, — сказал Зия. — Почему ты не желаешь есть? И зачем пропадать обеду?

— Я объявляю голодовку, и они, — кивок в сторону двери, — должны узнать об этом прежде, чем я протяну ноги.

Михаил не притронулся ни к обеду, ни к ужину. А утром, когда принесли завтрак, Кыро демонстративно выставил миски с его вчерашней едой в коридор, сообщив надзирателю, что «урус» объявил голодовку.

Немало прочитал Михаил книг, где описывались голодовки в царских тюрьмах. Он восторгался железной стойкостью и выдержкой политзаключенных. Но действительность не шла ни в какое сравнение с литературными описаниями. Это он почувствовал на вторые сутки голодовки. Его тело требовало еды. Отбрасывая все резоны, сминая волю, оно орало: есть! есть!! Одурманенное голодом сознание один за другим приводило доводы против голодовки. Требовались сверхчеловеческие физические усилия, чтобы удержать руку, которая сама тянулась к пище.

В середине дня Михаил лег и попытался заснуть. Французы говорят: кто спит, тот обедает. Но сон не приходил. Заснуть удалось только вечером. Ему приснилось, что он ест хлеб с маслом и запивает сладким чаем. Он открыл глаза — было темно. Острый, невыносимо желанный запах хлеба ударил в нос. Рука нащупала миску, рядом — куски хлеба, сгребла их... «Все пропало», — пропищал тоненький голосок откуда-то из глубин мозга.

— Врешь! — закричал он в последнем порыве отчаяния. — Не сломишь!

Куски полетели куда-то в угол.

Михаил мучился до утра.

После завтрака, который остался нетронутым, пришел начальник тюрьмы — высокий толстый человек в феске и шароварах.

— Бунтуешь? Карцера захотел?

Михаил поднялся со своего ложа, сказал как мог спокойно и внушительно:

— Господин начальник тюрьмы, я не прикоснусь к пище, пока не поговорю со следователем Экшиоглу, и вам не избежать неприятностей, если в этой тюрьме умрет с голоду человек, который даже не знает, за что он сидит.

Начальник тюрьмы неопределенно хмыкнул и ушел. Незадолго до обеда надзиратель отвел Михаила в контору. За длинным столом сидел следователь Экшиоглу. Вежливо поздоровался, предложил табуретку.

— Начальник тюрьмы передал мне вашу просьбу, Сенцов. Как видите, я перед вами, хотя и не вижу необходимости в нашей встрече. Мы занимаемся вашим делом, надо потерпеть. Но голодовка... Это настораживает, Сенцов. Голодовка — метод коммунистов.

— Прибегнуть к голодовке меня вынудили обстоятельства, господин следователь. Перед тем начальник тюрьмы дважды отказал мне в свидании с вами. Недавно я узнал, что моя жена беременна...

— Вот как! — следователь удивленно поднял брови. — Каким образом вам удалось узнать?

— Это не имеет отношения к моему делу, — твердо глядя в глаза Экшиоглу, проговорил Донцов. — Я полагаю, Турция достаточно цивилизованная страна, чтобы уважать общепринятые нормы гуманности. Моя жена беременна, и пребывание в тюрьме губительно и для нее и для будущего ребенка. К тому же до сих пор власти не предъявили ни ей, ни мне обвинения, да и вряд ли смогут предъявить: ведь за нами нет никакой вины. Столь продолжительное содержание в тюрьме невинных людей незаконно.

— Вы неплохо знаете законы, но плохо знаете Турцию, — тонко улыбнулся Экшиоглу. — Поэтому советую вам прекратить голодовку. Обещаю в течение недели доложить о ваших претензиях прокурору.

— Когда же я узнаю о результатах?

— Не ранее чем через неделю.

Спустя три дня перед завтраком в камере появился надзиратель.

— Урус, собирайся с вещами.

Михаил сумел сдержаться — ни словом, ни жестом, ни улыбкой не обнаружить обуявшую его радость.

— Встретимся на воле, кочак, — пожимая ему руку, сказал Кыро. — Я выйду через сорок три дня. Нужен буду, зайди в кофейню Хамида в Айвансарае — там скажут, где меня найти.

В конторе Михаилу выдали его чемодан и четыре доллара, хотя, по его расчетам, остаток должен был составить не менее двадцати пяти долларов.

Полицейский вывел его во двор тюрьмы. Около проходной будки он увидел Лору. Рядом с нею переминался с ноги на ногу конвоир.

Здесь они расстались почти два месяца назад. И теперь бросились друг к другу и обнялись, не обращая внимания на посторонних.

— Колокольчик...

— Жорж, любимый...

— Как ты себя чувствуешь?

— Теперь отлично.

Он жадно вглядывался в ее лицо, в милые, сияющие счастьем глаза, искал перемен. Их почти не было. Разве что немного втянулись щеки и заострились скулы.

— Эй, эй, — окликнул сзади полицейский, — вы не дома, на вас из окон смотрят!

Она отстранилась, но вложила свою руку в его.

— Нас выпустят, Жорж?

— Не знаю. Мне ничего не сказали.

— Но тебе выдали чемодан!

— И четыре доллара в придачу.

— Ба! Я и не заметила, что в тюрьме мы были так расточительны.

Оба рассмеялись — впервые за два месяца — легко, свободно, от души.

19

Их не отпустили. На полицейском катере их переправили через Босфор в Хайдарпаша — прибрежный район Ускюдара. Когда они вышли на причал, Донцов поинтересовался у старшего полицейского, куда их везут.

— Пока на вокзал, а там не знаю, — пробурчал полицейский, — Наше дело передать вас начальнику этапа.

— Мы поедем в арестантском вагоне, возможно в Анкару, — объяснил Лоре Донцов. — Видимо, путешествовать нам придется раздельно. Возьми деньги. — Он улыбнулся. — Купишь кисленького.

— Нет, нет, — запротестовала она. — Мне вполне хватает тюремной порции. А ты выглядишь плохо, ты слишком бледен...

Он не стал спорить, просто сунул доллары в кармашек ее жакета.

Вокзал находился рядом, на берегу Босфора. Неподалеку от него на запасном пути стоял арестантский вагон. Конвоиры сдали Михаила и Лору жандармскому офицеру. Их тотчас разлучили. Донцов успел только передать Лоре чемодан — там лежало ее белье, а она хотела переодеться.

Арестантов набился полный вагон. Все гадали, куда их повезут. Одни считали — в Измир, другие — в Анкару. Точно никто ничего не знал.

Небо постепенно затянули тучи. Начал накрапывать дождь. Остро запахло мокрым углем и дымом. На душе у Михаила было тяжело. Надежда на освобождение не оправдалась. Хуже всего то, что он уже поверил в освобождение. Куда и зачем их везут? И как Лора перенесет тяготы пути?

Вскоре вагон прицепили к поезду, а еще через полчаса поезд отошел от станции. Кто-то из арестантов сказал:

— Завтра в это время будем в Анкаре. Трехчасовой поезд — я на нем осенью ездил. Конечно, не в мягком вагоне.

Поезд шел вдоль берега Измитского залива Мраморного моря. Темно-серые воды залива сейчас никак нельзя было назвать мраморными. Слева мелькали мирные сельские пейзажи. Мальчик со стадом баранов, домики с глухими стенами, прозябшие под дождем чинары и пирамидальные тополя, женщины с мотыгами на узкой полоске земли, крестьянин, бредущий за парой волов, впряженных в плуг.

Бостанджи, Малтене, Картал, Пендик — маленькие станции и полустанки следовали один за другим через каждые десять-пятнадцать минут, на каждом поезд останавливался, и Михаил усомнился, что за сутки они доберутся до Анкары.

В Измире арестантам выдали по куску хлеба и по миске похлебки.

— Не больно распускайте животы, — предупредил охранник. — Теперь еду получите только завтра днем.

В Анкару прибыли с опозданием всего на час. Начальник этапа выкрикнул два десятка фамилий. Тех, кого он назвал, вывели на перрон. Михаил понял, что их с Лорой повезут дальше. Куда? В ответ на его вопрос охранник только пожал плечами.

Место ушедших заняла новая партия арестантов. Эти считали, что дальше Эрзурумской крепости их не увезут. Некуда. Восточнее Эрзурума нет настоящих тюрем.

Михаил терялся в догадках: зачем их с Лорой везут в Эрзурум? Высылка? Но какой в ней смысл, если он не гражданин Турции? Тюрьма? Но чем хуже тюрьма в Стамбуле? К тому же нет причин заключать их в крепость.

В Эрзуруме вагон отцепили, отогнали на запасный путь и после часового ожидания всем арестантам приказали выйти. На улице было солнечно и прохладно. Долину, в которой лежал город, обступали горы. Их снежные вершины, изрезанные синими тенями, отчетливо рисовались на фоне чистого неба.

Заключенных построили в колонну, однако Донцова почему-то отделили от всех. Из женского отделения вагона показалась Лора, помахала Михаилу рукой с таким видом, словно он пришел встречать. На ней было ее лучшее платье. Михаил подошел, взял чемодан.

— Вот мы и опять вместе, — сказала она весело. — О, какие красивые горы! Я думаю, мы в самом центре Азии?!

— Малой Азии, — поправил он. — Ты читала Пушкина?

— Да, конечно. Рассказы. Потом — «Евгений Онегин»...

— Так вот Пушкин бывал здесь. Это Эрзурум.

Она окинула взглядом горы, станционные постройки, взбегавшие по горе дома восточного типа. Вздохнула.

— Жорж, я уже не верю в то, что еще в начале года работала телефонисткой в парижской Ратуше. Ведь это мне приснилось, правда?

— Конечно. Ты восточная принцесса, очарованная джином.

— Кстати, милый джин, возьми деньги. — Лукаво жмурясь, она протянула ему четыре доллара. — Для принцессы я далеко не мотовка, не так ли?

Возмущению его не было предела. Он сказал, что экономить на пище в таких обстоятельствах — преступление против их будущего ребенка.

— Милый, — сказала она с обезоруживающей улыбкой, — если я и преступница, то не по своей воле. На станциях ничего не продают. Турция — очень бедная страна. Теперь я знаю: россказни о восточной роскоши еще большие сказки, чем «Тысяча и одна ночь».

И опять, в какой уже раз, он подивился ее жизнерадостности, сломить которую не смогли никакие невзгоды. У нее была надежная душа настоящего человека. И снова он испытал глубокую, острую радость оттого, что эта женщина — его возлюбленная, друг и будущая мать его ребенка.

Их отвели в жандармское управление и рассадили по камерам. Через день утром они вновь встретились у подъезда управления. Здесь их ожидали двое жандармов. Судя по тому, что через плечо у них висели сумки, — дорога предстояла неблизкая.

— Деньги есть? — спросил старший жандарм.

— Есть немного.

— Тогда надо запастись едой на дорогу.

— Куда мы поедем? — спросил Михаил.

— В Муратлы.

— Где это?

— Откуда я знаю? — неожиданно обозлился жандарм. — Сам вчера впервые узнал, что есть такая дыра где-то на севере. Давай зайдем в лавку, пока не подошла машина из казармы.

Лавка находилась напротив управления. Михаил купил чуреков, брынзы, а также инжира и чернослива для Лоры. Жандармам вручил по пачке хорошего табаку.

Через полчаса пришла машина — доживающий второй, если не третий век, грузовик «форд». На вид, во всяком случае, ему было не менее двадцати лет. В кабине рядом с шофером сидел офицер. Он мельком взглянул на бумажку, которую ему показал жандарм, согласно кивнул.

Михаил, Лора и оба жандарма забрались в кузов. Здесь лежали какие-то тюки, и пассажиры неплохо устроились. «Зачем нас везут в Муратлы? — думал Михаил. — Что это такое? Селение, город? И что там делать? Офицер наверняка знает, и следовало бы сразу его спросить».

Каменистая дорога то ныряла в ущелья, то вырывалась в просторные долины, то серпантином уходила в поднебесную высь. Кое-где в сырых низинах она была вымощена булыжником, но даже человек с богатым воображением не мог бы назвать ее шоссе. Обыкновенный проселок. Старый мотор, а также обилие ухабов и рытвин не позволяли развивать скорость больше тридцати километров в час, но, по-видимому, и такая скорость в этих местах считалась слишком большой, потому что, завидев автомобиль издали, за полкилометра, а то и за километр, прохожие сворачивали с дороги и держались от нее на почтительном расстоянии, со страхом и любопытством наблюдая громыхающее чудо.

Вскоре слева открылась быстрая горная речушка. Дорога шла берегом, повторяла его извивы. Желая сориентироваться, Михаил спросил, как называется река.

— Карасу, — коротко ответил жандарм.

Михаил живо повернулся к Лоре.

— Колокольчик, советую тебе обратить внимание на эту речку. Когда-нибудь, когда наши дети будут изучать древнюю историю, ты им расскажешь об истоках Евфрата.

— Что? — встрепенулась Лора. — Этот ручеек — Евфрат?

— Один из двух его истоков.

— Бог мой, когда я сидела в школе и слушала рассказ учителя о Тигре и Евфрате, о Междуречье и Багдаде, все это казалось мне далеким, сказочным, почти неправдоподобным. И вот я своими глазами вижу Евфрат. — Она долго не сводила глаз с шумливой речушки, затем проговорила задумчиво: — Знаешь, я читала, что кометы, мчась в мировом пространстве, захватывают с собою межзвездную пыль и другие тела и уносят их в немыслимые дали вселенной. Ты для меня оказался такою кометой.

Он обнял ее за плечи.

— Ты озябла?

— Нет.

— Накинь все же пальто.

Чорох! Часа через два дорога вывела их к довольно широкой горной реке. Жандарм сказал, что наверное это Чорох. Чорох... Чорох... Знакомое название... Ведь слышал... Михаил вспомнил. Чорох — река, впадающая в Черное море под Батумом. Неистово забилось сердце. Значит... Значит, где-то недалеко граница СССР. И они приближаются к ней, потому что Чорох течет к границе, а они едут вниз по течению.

Озарила догадка: турецкие власти решили перебросить их через границу по примеру французов.

Когда машина остановилась в небольшом селении, Михаил обратился к офицеру:

— Скажите, ведь Муратлы недалеко от русской границы?

— Рядом, а что?

— Не понимаю, зачем нас туда везут?

— Это дело пограничного начальства, а я интендант. «Дело пограничного начальства»... Значит, в Муратлы жандармы передадут их турецким пограничникам.

— Далеко еще до Муратлы?

— Часа три верных.

— Как ты думаешь, Колокольчик, куда нас везут? — спросил он с тихим торжеством, когда машина снова тронулась в путь.

— Куда могут везти по такой скверной дороге, если не в новую тюрьму? — грустно отозвалась Лора.

— Так вот: эта прекрасная, эта гладкая, как стол, дорога, это магистральное трансконтинентальное супершоссе упирается в советскую границу, и Муратлы — конечный ее пункт.

— Нас везут в Советский Союз? Ты шутишь, Жорж...

— Тсс... Не сглазь. — Михаил поплевал через левое плечо. — Я становлюсь суеверным, Колокольчик. Но если мы попадем сегодня в Советский Союз? А? Сегодня — ты представляешь?

— Нет, не представляю.

— А что такое пудовая свеча — знаешь?

Она покачала головой.

— Колокольчик, миленький, я готов стать подсвечником для этой свечи, если сегодня, пусть даже завтра, мы попадем на Родину.

Она впервые видела его таким душевно растрепанным от нескрываемого нетерпения. И она впервые видела на его глазах слезы.

Миновав Муратлы, машина остановилась у длинного барака. Над ним на невысокой мачте развевался красный с полумесяцем турецкий флаг. Старший жандарм тотчас скрылся в бараке. Вышел он минут через пять вместе с офицером и двумя солдатами. Крикнул, махнув рукой:

— Слезайте!

Взгляд офицера безразлично скользнул по Донцову и задержался на Лоре. Офицер хлопнул стеком по голенищу сапога, выразительно причмокнул и что-то тихо сказал жандарму. Жандарм весело осклабился. Должно быть, на лице Михаила невольно отразилось все, что он думает об офицере; тот внезапно погасил улыбку, резко спросил:

— Что в чемодане?

— Одежда.

Офицер приказал открыть, стеком поворошил платья и белье, удовлетворенно ухмыльнулся.

— Ладно. — И солдатам: — Можете вести.

Солдаты поправили винтовки, один из них кивком указал куда-то в сторону кустарника, заросли которого начинались в сотне метров от барака. Туда вела тропинка, пробитая в раскисшей илистой почве. Справа за кустами шумел Чорох, слева полого поднималось окутанное лесом нагорье.

Солдаты шли позади, лениво обсуждая вопрос о сигаретах, которые они не получили за прошлый месяц и которые, по всей видимости, им должен был выдать тот самый интендант, что привез Михаила и Лору.

Кустарник — негустые заросли кизила — вскоре кончился, и путники вступили в лес. Над головою поднимались высокие грабы. Летом ветви, наверное, образовывали сплошную зеленую крышу, сейчас сквозь них свободно проникало солнце. Прошли около трех километров. Туфельки Лоры превратились в бесформенные черные лапти, и, судя по всему, это обстоятельство крайне ее огорчало. Они вышли на опушку, дальше опять начинались заросли кизила. Здесь тропинку пересекала другая тропа, тянувшаяся вдоль опушки. Солдаты приказали остановиться. Один из них подошел к Донцову.

— Деньги есть? Давай.

Михаил вывернул карманы плаща. Доллар, три лиры, десяток курушей — все это вручил солдату. Тот улыбнулся довольный, махнул рукой вдоль тропы, что углублялась в кизиловые заросли.

— Идите прямо. Там Россия.

Но Михаил уже давно догадался, что их ведут к границе. Он испытывал странное состояние скованности. Он боялся произнести лишнее слово, сделать лишний жест. В эти минуты мир представлялся ему огромным механизмом, в котором тысячи сцепленных друг с другом шестеренок чутко реагируют на каждое лишенное необходимости движение и как результат реакции выдают не предусмотренные программой случайности. Сейчас все его помыслы, все чувствования сосредоточились на том, чтобы избежать случайностей, могущих встать между ним и Родиной на последнем, всего в несколько десятков метров, отрезке пути.

— Пойдем, Лора, — тихо сказал он и взял ее за руку.

Они шли не оглядываясь. Тропинка сделала поворот влево, затем вправо, опять влево. Она петляла между высокими кустарниками, как ручеек. Внезапно кусты кончились, впереди открылась поляна метров в пятьдесят шириною. Посредине ее стоял полосатый, как шлагбаум, пограничный столб. Последний десяток метров они преодолели бегом. И когда Михаил увидел на столбе советский герб и понял, что находится под его защитой, он проговорил растерянно, точно еще не совсем доверяя очевидному факту:

— Колокольчик, мы дома.

И вдруг долго сдерживаемое чувство взорвалось буйным восторгом.

— Колокольчик, мы до-ома-а!!

Он бросил чемодан, подхватил ее на руки, смеющуюся и плачущую, закружил, пьяный от счастья...

— Мы дома, мы дома, мы до-о-ма-а!!!

— О, Жорж, милый...

— Что-о?

Он поставил ее на землю, огляделся и, тормоша и смеясь, сказал:

— О каком Жорже ты говоришь? Здесь нет никакого Жоржа...

— Но...

— Я — Донцов. Михаил Донцов. Миша, понимаешь.

— Миша́? — Она смотрела на него с веселым недоумением.

— Ну, конечно, Миша́. Пойдем.

Он взял ее за руку, и они опять углубились в кустарник. Но не успели пройти и десятка метров, как за спиною раздался негромкий окрик по-русски:

— Стой! Руки вверх!

Они остановились. Михаил поставил чемодан и поднял руки. Глядя на него, то же самое сделала Лора. В глазах ее мелькнула тревога.

— Все правильно, Колокольчик, — успокоил он. — Это наши пограничники.

— Прекратить разговоры! Королев, обыщи!

Из-за ближайшего куста шагнул на тропу молоденький румяный красноармеец в шинели и в шлеме с алой звездой.

20

Поезд Батум — Москва грохотал и раскачивался на стрелках подмосковных станций. Рябило в глазах от мелькавших мимо берез. В лесах и на полях еще лежал снег.

— Мой бог, сколько здесь берез — целое море, — удивлялась Лора. — И сколько снега!.. Конечно, Россия — снежная страна, но ведь уже апрель.

А Михаил лишь улыбался. Он испытывал горделивое чувство хозяина, который показывает гостю только что отстроенный дом. Нет, его чувство было куда полнее и многограннее — он вводил Лору во владение новой Родиной.

Они занимали отдельное купе. В соседнем поместился Дмитрий Шустов. Воронин командировал его на границу, чтобы установить личность Донцова.

К Лоре Шустов относился с подчеркнутой почтительностью, как к иностранной гостье, и когда она заговаривала с ним (французский он знал плоховато), неизменно по-мальчишески густо краснел. За двое суток пути он завалил купе жареными курами, шашлыками, солеными арбузами, маринованными грибами и разной прочей снедью, что продавалась на остановках от Батуми до Москвы.

— Твой друг Дима старается меня обкормить, — пожаловалась Лора.

— Что делать? Не могу же я запретить ему ухаживать за тобой.

— Ба! Так это способ ухаживания?

— Конечно. Он не умеет говорить любезности по-французски и возмещает сей пробел подношением соленого арбуза или банки с грибами. По-твоему, такая замена неравноценна?

— О да, я предпочла бы выслушать любезности.

— Ох, уж эти легкомысленные француженки! — сокрушенно вздохнул Михаил, и оба рассмеялись.

В поезде Донцов запоем читал свежие номера «Правды». Почти пять месяцев он не видел советских газет, был оторван от жизни страны. Он начинал с эпиграфа «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» и кончал подписью ответственного редактора. Его интересовало все: и прием Сталиным и Молотовым лорда-хранителя печати Идена, и беседа Лаваля с полпредом СССР во Франции Потемкиным, и постановление Ленинградского горкома ВКП(б) о задачах партийно-организационной и политико-воспитательной работы, и сообщения о ходе ремонта тракторов по Советскому Союзу, о выставке картин художника Кончаловского, о выпуске Институтом аэрологии опытного автоматического стратостата с прибором для изучения космических лучей. Как сенсационные новости переводил он Лоре сообщения о том, что в Ишимбаеве ударил мощный газовый фонтан, что Кузнецкий металлургический завод выплавил за сутки 4235 тонн чугуна, что в марте заводами страны выпущено 5946 товарных вагонов и что озимые на Кубани находятся в хорошем состоянии.

Лора не понимала его энтузиазма.

— Почему тебя так волнуют выпущенные кем-то тонны чугуна и тысячи товарных вагонов? Ведь ты не имеешь к ним никакого отношения, ты занимаешься другим делом.

— Позволь, как же не имею?! — вспыхивал он. — Ведь все мы делаем в сущности одно — строим социализм. Каждый на своем месте. И я занимаюсь моим делом только для того, чтобы люди спокойно выплавляли чугун, строили вагоны, выращивали хлеб... Понимаешь?

— О да, тобою руководят идейные соображения. Но ведь ты коммунист. А те, кто создает чугун, вагоны...

— Тоже коммунисты, — подхватил Михаил. — У нас весь народ — коммунисты, понимаешь? Пусть у большинства нет партийных билетов... Но страна и все, что в ней, принадлежат всему народу, всем и каждому. Каждый работает на социализм. У поэта Маяковского есть строки... мм... как бы это перевести... Словом, смысл такой: из моего труда и труда моих сограждан слагается труд моей республики... Вот и выходит, что каждый у нас — потенциальный коммунист.

— И я стану коммунисткой?

— Конечно, Колокольчик.

Были в «Правде» и сообщения, имевшие отношение к «его делу». Кредиты на усиление вооружения Германии... В вермахт призывается молодежь 1915 года рождения. Похищение фашистами в Швейцарии антифашистского немецкого журналиста Бертольда Якоби, смотр Гитлером первой воздушной эскадрильи имени Рихтгофена... Германия готовится к бактериологической войне...

О готовящейся фашистами войне он знал куда больше, чем сообщала газета, и все же газетные строки порождали тревогу, нетерпеливое желание поскорее снова приступить к работе.

За границей у него не было этого чувства близкой угрозы, угрозы не ему лично, а целой стране. Французские газеты, за исключением «Юманите», умалчивали о военных приготовлениях Гитлера, убаюкивали народ.

...Поезд подходил к Москве. И тут Михаилу стало немножко не по себе. Вспомнилось: сосед Глеб Яковлевич Воскресенский кончал классическую гимназию и, следовательно, в объеме гимназического курса французский язык знает. Даже если Лора не проговорится насчет обстоятельств, которые привели ее в Советский Союз, Глеб Яковлевич, обуянный любопытством и страстью к детективным историям, способен придумать бог знает что... И пойдет слух.

Опять же Вера... Соседка, надо полагать, имеет виды на него. Уж очень откровенно тогда на вечеринке она погрустнела, узнав о его командировке. Конечно, он не давал повода... Однако в кино, в театры приглашал. Черт возьми, вот еще забота. Лора вообразит невесть что... У женщин это просто. Придется оправдываться. А в чем, собственно? И вообще — дурацкое положение...

Он подумал, что надо, пожалуй, сообщить о своих опасениях Диме Шустову, но за окном вагона уже проплывал перрон Курского вокзала.

Не успели они с Лорой покинуть купе, как все его опасения рассеял появившийся в дверях сотрудник ОГПУ в форме. Козырнув, предъявил документы.

— Имею приказ, товарищ Донцов, отвезти вас и вашу спутницу в гостиницу. Машина ждет на площади.

«Молодец Борода», — с теплым чувством подумал Михаил о Воронине.

Вечером того же дня Донцов докладывал Воронину о о результатах поездки. Прежде всего вручил капсулу. Просмотрев негативы, Воронин тотчас отправил их в фотолабораторию. Доклад длился несколько часов, и под конец Михаил едва различал Бороду сквозь дым, который он напустил своей трубкой.

— Роман, роман, настоящий роман с самокритикой, — выслушав доклад, сказал Вороний. Донцов уловил в его прищуре иронию. Дело в том, что, докладывая, Михаил по ходу дела определял и анализировал свои ошибки. — Вы меня совершенно обезоружили, Михаил Егорович, — продолжал, посмеиваясь, Борода, — Особенно тем, что удачно использовали совет насчет резерва — помните нашу шахматную партию? Что ж, несмотря на некоторый авантюризм, — будем его считать свойством натуры, подлежащим искоренению, — действовали вы хорошо. Завтра изложите все на бумаге, только без критических оценок — положитесь в этом на начальство, оно умнее. — Оба рассмеялись. Воронин опростал трубку в пепельницу, раздумчиво проговорил: — Вызывает беспокойство ваш старый знакомый Лаврухин. Неизвестно, как он повел себя.

— О Северцеве ничего не слышно?

— Почему же. Неделю назад из Германии получено соответствующее сообщение.

— Северцев встретился с Ренке?

— Да.

— А пока, Виктор Аркадьевич, неплохо было бы не упускать из виду господина Ферро.

— Мы позаботились об этом сразу же после того, как получили от Липецкого вашу вторую шифровку. Досталось вам на орехи в турецкой тюрьме? — круто изменил Воронин тему разговора, дав понять, что деловая часть закончена.

— Да нет, не очень. Среди уголовников я приобрел друзей и даже получил явку в воровском притоне. Конечно, Лоре досталось больше, она ведь в положении.

Воронин хитровато улыбнулся в бороду.

— Должен сказать, Михаил Егорович, что вы мастерски убили сразу двух зайцев. В актив это вам не зачтется, но сам по себе факт примечательный.

— Что-то я не совсем уловил вашу мысль, Виктор Аркадьевич.

— Ну как же... Лишив противника единственного источника информации о вашей деятельности в Париже, вы тем самым приобрели красавицу жену. Что ж, как говорят старики, ваше дело молодое, а жизнь есть жизнь. Придется идти к начальству, похлопотать насчет гражданства для Лоры Шамбиж.

— Хорошо бы поскорее, Виктор Аркадьевич, а то ведь, сами понимаете, — ребенок...

— Не беспокойтесь, ребенок появится на свет советским гражданином.

Месяц спустя Михаил и его жена, недавно получившая советское гражданство Лора Донцова, переселились в отдельную двухкомнатную квартиру на Рождественском бульваре.

В Старосадском Михаил побывал только однажды — заехал за вещами. В квартире он никого не застал и никогда уже больше не встречал ни Веру, ни Воскресенского. Возможно, Глеб Яковлевич до конца дней своих хранил в памяти и рассказывал при случае таинственную историю: «Представляете, сосед, работник ОГПУ, поехал в командировку на Урал, да так, знаете ли, и не вернулся. Что? Где? Почему? Неизвестно. Был человек — и нет. Холостой между прочим».

Для Лоры Михаил нашел учительницу русского языка, умеющую объясняться по-французски. Через полгода Лора уже вполне сносно говорила по-русски, и только любимое ею слово «колокольчик» упрямо не соглашалась произносить иначе, как «калаколши».

В октябре она родила мальчика, которого назвали Жорж. Впрочем, в свидетельстве о рождении в графе «имя ребенка» было записано: Георгий.

Однажды, это было в начале весны 1936 года, она встретила вернувшегося из управления мужа словами:

— Я сьегодня гулял с Жоррррж и я, знает, кого встррречаль?

В ее русском слышались такие громовые раскаты звука «эр», что Михаил нередко шутил: «Слушай, Лора, удовлетвори, пожалуйста мое болезненное любопытство, открой рот, покажи, что у тебя там за «рррыкалка» сидит».

— Не «встречаль», а «встретила» — педантично поправил Михаил, хотя и в ее акценте и особенно в этом вибрирующем звуке «эр» виделась ему необъяснимая прелесть.

— О да, встре-ти-ля... Я встрретиля Журавлефф.

— Журавлева? Того самого, которому в Париже по поручению отца носила письмо? И что же он? Узнал тебя?

— Узнаваль. Он говоррриль так: Je demande pardon, madame... C’est difficile d’y croire, excusez moi, si je dis une bêtise. Mais c’est vous qui m’avez visite une fois, rue Soufflot à Paris? „Carmen de l’opéra“, n’est ce pas?*["29]

— Что же ты ответила?

— О, я сказаль, я не понимай ваше слова, потому что я турр... туррр-ка...

— Турчанка?! — рассмеялся Михаил. — Надеюсь, ты отвечала ему по-русски?

— О, да. Он ошень смуш-ялся, говориль... пррро-о-стьитье и уходиль...

— Ты правильно поступила, что не призналась ему, Колокольчик. — Донцов подошел к ней и, как всегда в минуты нежности, погрузил пальцы в ее струящиеся волосы.

ЭПИЛОГ

В мае 1936 года из Германии поступило сообщение Северцева о том, что в течение ближайших двух суток в районе Осиповичи будут сброшены трое парашютистов с рацией. В случае если центр получит подтверждение по рации об удачном приземлении, в этот же район одну за другой направят еще две группы. Едва прочитав расшифрованное донесение, Воронин вызвал Донцова.

— Поздравляю, Михаил Егорович, — сказал он, подавая листок с дешифрованным текстом. — Промолчал ваш Лаврухин-то.

— Не думаю, что он наш, — ответил Михаил, довольный тем, что ему удалось подавить торжествующую улыбку.

— Ну, наш — не наш, а услугу нам оказал немалую и при случае можно ему напомнить.

В тот же день в район Осиповичи вылетела оперативная группа контрразведки. Трое шпионов приземлились ночью в лесу. Их проследили до Осиповичей. С этой узловой станции двое отправились в Москву, третий — в Киев. Всех троих контрразведчики ни на минуту не выпускали из виду. Арестованы они были лишь после того, как обнаружили свои связи. Подобная же участь постигла и вторую группу. С третьей получилось не столь удачно. В перестрелке погиб работник ОГПУ, один шпион был убит, двоим удалось скрыться.

Арестовали их через неделю. И решающую роль в этом сыграли фотографии, фамилии и указания места рождения, привезенные Донцовым в металлической капсуле. Семеро «друзей» Северцева еще учились в разведывательной школе, а советские чекисты уже заочно познакомились со всеми их родственниками по сю сторону границы. Большинство этих родственников оказались честными людьми, и почти никто из них даже не подозревал, что за рубежом у него есть племянник или двоюродный брат. Но находились родственники иного склада, и за ними велось наблюдение. И, когда у вдовы Елены Александровны Бутусовой, урожденной Щербаковой, на даче в Апрелевке под Москвой появились «племянники», немедленно было установлено, что это фашистские разведчики Щербаков и Веселовский.

Все арестованные имели великолепные, без сучка и задоринки документы. Все они были заброшены с дальним прицелом. В их задачу входило полностью легализоваться, «врасти» в советское общество, с тем чтобы устроиться на работу в оборонную промышленность, в научно-исследовательские институты.

Руководству абвера вскоре стало известно о провале большой группы агентов — выпускников «русской» разведывательной школы. Адмирал Канарис, новый шеф военной разведки, назначил следствие по этому делу. Школа была расформирована, слушатели и выпускники ее направлены для дальнейшего прохождения службы в армейские части. Брандтом занялось гестапо, и о дальнейшей его судьбе ничего не было известно. Все это Михаил узнал из донесения Северцева, последнего перед отправкой на новое место службы. Ренке, человек, передавший донесение, добавил от себя, что Северцев продолжает считать себя сотрудником советской разведки, и единственная его просьба — дать ему советское гражданство. Просьба вскоре была удовлетворена, и об этом послано уведомление. Однако подтверждения о том, что оно получено, Михаил не дождался. Гестапо удалось раскрыть Ренке, и он застрелился при аресте.

Когда в один из июньских вечеров Михаил явился домой, вид у него был растерянный и счастливо ошеломленный. Лора зубрила спряжения — готовилась сдавать экзамены в педагогический институт. Из соседней комнаты, где домработница Надя укладывала Жоржа в постель, слышалось напевное: «...улетел орел домой, солнце скрылось за горой»...

Лора оторвалась от учебника.

— О, ты! Почему сияешь, как... это... как новый грива...

— Грива не сияет, Колокольчик, даже если она новая... но! — Михаил назидательно поднял палец, — сияет новый гривенник...

— Мьиша, что это у тебья? — Она легко подбежала к нему, потянула гимнастерку на груди, где рубином горела Красная Звезда.

— О! Это... ведь это...

— Это орден Красной Звезды, Колокольчик. Сам Михаил Иванович Калинин... Сегодня, собственноручно...

— Кальинин? За что?..

— Сформулировано, в общем, звонко. Так звонко, что я ушам своим не поверил: за образцовое выполнение правительственного задания.

— Мьишка, мильий, я так рррада за тьебья!

— А я за тебя.

— За менья?

— Конечно. Ведь добрая половина этой награды принадлежит тебе, Колокольчик. Согласись, для меня одного слишком много.

Она обвила его шею, повисла на нем, смеясь и озорно болтая ногами.

— О, Мьишка, мой славный добрый Мьишка!

Из смежной комнаты струился тоненький Надин голос:

— ...Ветер после трех ночей, мчится к матери своей...

А в памяти Донцова всплывали иные строчки, суровые, как время.

Нам в эти лихие годы

На железном стоять ветру...

Лихие годы еще маячили где-то в тумане будущего.

1968—1969

Валерия Гордеева, Виктор Егоров

Конец – молчание

Часть первая

ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ

НАРОДНОГО КОМИССАРА

ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ СССР

М.М. ЛИТВИНОВА

на пленуме Лиги Наций

в Женеве 22 сентября 1937 года:

«Мы знаем три государства, которые в течение последних лет совершали нападения на другие государства. При всем различии режимов, идеологии, материального и культурного уровня объектов нападения, в оправдание агрессии всеми тремя государствами приводится один и тот же мотив – борьба с коммунизмом. Правители этих государств наивно думают, что стоит им произнести слово “антикоммунизм”, и все их международные злодеяния и преступления должны быть прощены…»

– Ну и жара тут у вас! – Сергей Васильевич с интересом осматривался, пока смуглый парнишка в тенниске возился с машиной. Конец сентября, а такое пекло! У нас в Москве прохладно… Да хватит вам хлопотать – и так хорошо…

Горину было неловко, что он причиняет столько неудобств своим киевским коллегам.

Наконец паренек протер сверкающее ветровое стекло и доложил:

– Вот теперь все в порядке! Можете ехать, Сергей Васильевич.

Горин проверил, хорошо ли задергиваются занавески на окнах, на что последовал характерный для южан жест – дескать, не беспокойтесь, дело свое знаем, заставивший вспомнить одессита Денисенко, – потом сел за руль раскалившейся за день «эмки», мельком взглянул на часы и нажал на акселератор.

Молодой человек в тенниске поднес ладонь к парусиновой кепке, а потом, когда машина уже покидала двор Наркомата внутренних дел, помахал рукой, что означало, очевидно: «Ни пуха ни пера!»

Сергей Васильевич давненько сам не водил машину. Поэтому немного волновался: не напортачит ли? Но и руки и ноги сразу все вспомнили, будто только вчера сидел за рулем.

Все же из осторожности Горин ехал поначалу медленно. Но, несколько освоившись, упрекнул себя: «Ползу как черепаха!» А зацепившись за это слово, сразу же вспомнил своих девчонок – Верочку и Надюшку… До встречи с Варгасовым еще оставалось полчаса, поэтому спешить не было надобности.

…Недавно трехлетняя Наденька притащила из «детского сада черепаху. Умыкнула из «живого уголка»! Дома объяснила: дети ее обижают, и она плачет… Когда ни взрослые, ни старшая, семилетняя, сестра не поверили этому, девочка вынула черепаху из мешочка с бельем, в котором несла ее, и, топнув ногой, закричала диким голосом, как это делали, очевидно, ребята в саду: «Ах ты, такая-сякая! Сейчас я тебя раздавлю!»

Черепаха сразу же втянула голову под панцирь. Но не до конца: решила, наверное, проследить, как обернется дело, насколько велика угроза… А из глаз у нее медленно выкатились две слезы. Две настоящие, прозрачные слезы.

И вправду: век – живи, век – учись. Наденька преподала всем урок. Такая кроха! Сейчас как будто считают, что к трем годам человек умственно полностью формируется. Дальше идет уже совершенствование. Интересно! Значит, Наденька ѕ личность. И не надо снисходительно улыбаться, когда она, отправляясь спать, серьезно говорит: «Спокойной вам ночи, приятного сна. Желаю увидеть козла и осла. Козла – до полночи, осла – до утра». Может быть, в этом тоже что-то есть, как в той плачущей черепахе, чего не воспринимает перегруженный взрослый мозг?

Сергей Васильевич не раз заикался о «святой троице», о знаменитом «Грауэрмане» на Арбате, где роды у жены оба раза так гладко прошли. Пусть к Вере и Наде добавится Люба. Но Соня – и так немногословная – становилась совсем молчаливой и грустной.

Недоумевая, он замечал это, но не особенно вдумывался в происходящее. У него уютный дом, славная жена, хорошенькие дочки. Честно говоря, Горину было не до всяких «мерихлюндий», как он называл объяснения.

Но однажды ночью, когда Сергей Васильевич опять заговорил о «святой троице», Соня горько сказала ему: «Ты меня не любишь, Сережа! И не любил…»

Он тогда возмутился: «Ненормальная! У меня же, кроме тебя, никого нет!» – «Возможно… Я ведь тебя ни в чем не обвиняю!» – Соня говорила медленно, неестественно спокойно. Горин понял, что она плачет, но из последних сил старается, чтобы он этого не заметил.

И Горин проявил такт, что с ним бывало не часто: не заметил. А она уже не могла остановиться, видно, наболело.

– У тебя, наверное, правда, никого нет – ты ведь так занят! Но и меня тоже нет. Женщину, Сереженька, нельзя обмануть. «Она всегда знает, где любовь, а где просто привычка. Сожительство. Только не всегда говорит об этом. Из гордости…

Особенно Горина рассердило (даже сон прошел) это отвратительное слово «сожительство». А потом ему стало очень страшно: он не знал, что сказать, что сделать, чтобы переубедить Соню. У него ведь действительно никого больше не было. Но это, оказывается, ни о чем еще не свидетельствует…

Кое-как Сергей Васильевич успокоил жену. Или она просто сделала вид, что поверила в его сумбурную, малодоказательную речь, пожалев, как маленького: «Спи уж, горюшко мое, завтра не встанешь». Но с тех самых пор Горин стал задумываться о своих отношениях с Соней, чего с ним не бывало лет десять. Практически, со свадьбы, которую, впрочем, не справляли: всю жизнь некогда. Жили всегда дружно, ладно, без скандалов. А вот после неосторожных Сониных слов все как-то изменилось. Жена будто сама глаза ему открыла на то, что настоящей-то любви у него нет, что обошла она его стороной. Может, потом жалела, но вида не подавала: была все такой же ровной, внимательной.

А ему – вроде ни с того ни с сего – становилось не по себе. Это ощущение настигало его где угодно: на совещании, в кино, в поезде… Словно кто-то невидимый и явно злой, шепнув Горину про его обделенность, тут же приводил примеры. Скажем, из «Песни песней»: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; и жестока, как ад, ревность; стрелы ее – стрелы огненные…»

Почему он к своим тридцати трем годам не испытал ничего похожего? Чтоб как в книгах? Как в спектаклях? Как в легендах, которые они с Соней добросовестно изучали на истфаке? Когда попадаешь буквально на небеса от еще робкой надежды? Прямо на седьмое небо…

Люди говорят: «Я сегодня на седьмом небе…» Что означает – мне очень хорошо, я страшно доволен! И даже не задумываются над происхождением этого выражения. А оно пришло к нам из ислама…

Умерший – шестидесяти трех лет от роду в Медине, близ Мекки, мусульманский пророк Магомет не раз рассказывал своим ученикам о необычном происшествии, которое с ним однажды приключилось. На спине белоснежной лошади по имени Эль Борак Магомет якобы пролетел от Мекки до Иерусалима и там с горы Авраама поднялся на седьмое небо, где его ждал в окружении своей свиты Аллах.

А был ли он, Сергей Васильевич Горин, хоть раз на седьмом небе? Пожалуй, нет… Если уж совсем честно, то точно – нет. Как сел около милой тихой Сони на первом же рабфаковском занятии, так остался сидеть рядышком и потом, в пединституте, из которого она, уже его жена, пошла работать в школу, а он, неожиданно для себя, не в науку, как мечтал, не в прошлое, которое так влекло, а в настоящее.

А может, такого сверхъестественного счастья и не бывает? Может, трогательная история любви царя Соломона и бедной, обожженной солнцем девочки из виноградника – лишь красивый миф?

Но ведь у Варгасова такое произошло! Случилось ведь. Да, почему можно сказать: «Со мной случилось несчастье» и нельзя: «Со мной случилось счастье»? Диме выпало и то и другое полной мерой. В его-то годы! Но уже давно у него больше неудач, чем везения, увы… Что же с ним еще стряслось? Почему он снова оказался в Киеве? По всем расчетам он должен был уже по Берлину разгуливать. И на тебе – телеграмма: «Срочно выезжайте» и так далее…

Идея пробраться в Германию через Польшу, в крайнем случае через Швейцарию, где Дима родился и где у него было немало знакомых, показалась всем заманчивой. Продумали ее как будто неплохо. Старались предусмотреть буквально все! Но, значит, чего-то не учли. Чего же?

Повинуясь регулировщику, Сергей Васильевич притормозил и, пользуясь паузой, стал обхлопывать карманы в поисках коробки со спичками. Но она опять куда-то задевалась. Единственное, на что Горин никак не мог найти управу, это несчастный коробок: все время оказывался не там, где надо бы. В памятный зимний день было так же…

– Простите, вы – мой новый следователь? – Тот, кого только что ввели конвоиры, старался рассмотреть лицо человека, сидевшего за почти пустым письменным столом. Но хозяин кабинета не спешил поднять глаза на вошедшего: он был занят изучением паспорта арестованного.

Наконец, пересилив себя, захлопнул солидные коричневые корочки, и даже отодвинул документ, дабы не было соблазна опять заняться им.

– Нет, я не новый следователь… Мне поручено только разобраться в вашей давней преступной деятельности на территории России… Присаживайтесь!

– Благодарю.

Прежде чем опуститься на стул, одиноко стоявший перед столом, Роман Карамин зачем-то расстегнул пиджак, потом мгновенно застегнул его, ловко пробежавшись по пуговицам длинными гибкими пальцами. Потом провел ладонью по сиденью стула, хотя там ничего не было, и пристроился на краешке.

«Нервничает… С чего бы так сильно? И выглядит странно – красный какой-то. Наверное, гипертоник», – Сергей Васильевич внимательно посмотрел на арестованного, а потом на своих сотрудников, как обычно пристроившихся на диване.

Когда Сергей Васильевич работал, Миша Денисенко и Дима Варгасов сидели тихонько – слушали и учились. Оттуда им виден был только профиль Горина: прямой нос, мягко очерченные губы, слегка вьющиеся, откинутые назад золотистые волосы над гладким, без единой морщинки, лбом, аккуратная раковина уха…

Что было в шефе «расейского», так это пшеничные кустистые брови, из которых, как из спелых колосьев, упрямо вылезали колючие волоски, крайне сердившие Сергея Васильевича.

– Значит, вы в самом деле – Роман Карамин, а не… – Горин придвинул к себе коричневую книжечку и зашуршал глянцевыми листками, украшенными массивными печатями и колючими готическими буквами. – А не… Рудольф Краух, как написано в вашем паспорте. Так?

– Так! – Арестованный провел рукой по обширной, быстро покрывшейся крупной испариной лысине, по дряблой щеке, будто стирая что-то невидимое для окружающих, но раздражающее и беспокоящее его самого. – Я никогда, гражданин следователь, не занимался политикой, о чем уже неоднократно заявлял. Никогда…

– Ясно… Ясно… – Сергей Васильевич задумчиво смотрел на Крауха – Карамина.

Тот вдруг закрыл лицо руками.

– Вам плохо? Хотите воды? – Горин кинул выразительный взгляд в сторону дивана, и Варгасов тотчас схватился за графин. – Может, отложим разговор?

– Нет… нет… Лучше уж сейчас! Чего еще раз ехать? То есть везти меня… – Карамин безнадежно махнул рукой. – Понимаете, гражданин следователь, я говорил и говорю чистейшую правду! Извините…

Он взял у Димы стакан и с трудом поднес его к губам – так дрожали пальцы. Выпив и заискивающе улыбнувшись Варгасову, снова повернулся к Горину:

– Я не лгу! Какой смысл? Я ведь добровольно вернулся… С таким трудом! Как всем старикам – поверьте, я знаю это не по газетам или книгам, – мне хотелось умереть на родине. Я вроде добился своего… – Улыбка у Карамина получилась кривой и жалкой.

– Значит, все, что вы говорили своему следователю, – истина?

– Конечно! – Карамин, совсем было сникший, оживился.

– А истина ведь конкретна.

– Вы так считаете?

– Это не я считаю, а Гегель. Немец один.

– А-а-а…

– Итак?

– Итак, все правда! Я действительно – сын сельского священника. Пел ребенком в церковном хоре: у меня был неплохой голос. Потом на «талантливого» мальчика обратили внимание заезжие актеры, взяли с собой. Пока был маленьким – выступал. Эдакий вундеркинд с «бабочкой» на шее!» Затем – ломка голоса… А новый не прорезался! Опекуны, которые с моей помощью прилично заработали, бросили меня, как только поняли, что голос не появится. К родителям возвращаться не хотелось, а есть что-то нужно… Короче, попал я в Петербурге в дурную компанию. Там меня многому научили! Во всяком случае, думать о куске хлеба уже не нужно было: я стал театральным карманником – использовал суету у вешалок. Как видите, довольно узкая специализация…

– А после революции?

Карамин снова обмяк. Потом все-таки взял себя в руки:

– Последовал за своей клиентурой. Кого здесь было обворовывать? У бедняка последний грош брать? А те, кто что-то имели, оказались за границей. Ну и я с ними… Как-то уж привык к этой публике!

– Как же вам удалось попасть на работу в берлинскую полицию? Вам, уголовнику?

– О, этот поворот в моей судьбе действительно любопытен. – Роман Петрович усмехнулся. – И в то же время крайне прост. Как-то я помог комиссару накрыть шайку, за которой тот безуспешно гонялся. Он обратил внимание на мои в этой области неордина… неордина… Как это по-русски?

– Неординарные?

– Вот-вот… На мои неординарные способности и взял к себе на работу. Сначала на самую ничтожную. Потом, когда увидел, как успешно пошли дела на нашем участке, постепенно повышал в должности… Так я из вора Романа Карамина превратился в Рудольфа Крауха, добропорядочного и неподкупного немецкого шуцмана, в просторечии – шупо. Но когда к власти пришли фашисты, все изменилось. Работать стало трудно и неприятно. А ко мне, русскому, было особое «внимание», как вы понимаете! Да и вообще, когда тебе за пятьдесят, тянет в родные места. Спал и видел наше село, отцовскую церквушку, где люди плакали, когда я выводил своим чистейшим альтом: «А-ли-луй-я-а-а-а»… Простите, можно еще водички?

Карамин высморкался в огромный клетчатый платок, аккуратно вытер глаза и долго извинялся перед Димой, который снова налил ему воды, за беспокойство.

– Вы должны хорошо ориентироваться в берлинских порядках, официальных и неофициальных, – неожиданно сказал Горин.

– Конечно!

– Знаете во всех тонкостях паспортный режим, знаете, где при надобности можно достать документы, кто из полицейских, «добропорядочных и неподкупных», берет взятки, как найти пристанище, если нужда заставит перейти на нелегальное положение.

– О, майн готт! Что может быть проще?

– Знаете уголовников.

– И настоящих и гёрен, столичных беспризорников, их привычки, их жаргон.

– Ну что ж… Обидно только, что никто не может подтвердить вашу дореволюционную «деятельность»!

– Но почему же? – Роман Петрович опять стал нервничать. – Я ведь называл знаменитых людей: Семку-графа, Яньку-кошелька… Спросите у них! Они не могли забыть Рому-ромашку…

– К сожалению, их уже нет в живых.

– Ах, зо-о-о… Ах, так… Конечно же – годы, годы! Как-то забываешь об этом, когда дело касается других! Мда-а-а…

Карамин вдруг привстал со стула:

– Гражданин следователь, я часто сидел в тюрьме! Должны ведь остаться какие-то документы, а?

– Я об этом уже думал. Пока ничего не нашли: столько лет, столько событий! Но искать продолжают.

– Извиняюсь, нельзя ли папиросочку? – Арестованный жадно смотрел на «Казбек», лежащий около Горина. – Давно не курил…

– Пожалуйста! – Сергей Васильевич взял себе папиросу и протянул коробку Карамину. Пока тот разминал табак, Горин обхлопывал себя, ища спички. Наконец, обнаружив их в самом дальнем кармане, прикурил.

Уже в следующую секунду арестованный очутился возле Горина и, на миг отгородив его своей громоздкой фигурой от помощников, склонился над спичкой. Те опомниться не успели, а он, сладко затягиваясь, уже шел к своему стулу.

Двое молча курили, сидя друг против друга. Двое на диване, недовольные собой – мало ли что могло произойти, – переглядывались. Но как только Сергей Васильевич собрался продолжить разговор, Карамин поднялся:

– Возьмите, пожалуйста, свой бумажник, гражданин следователь! Этот ваш Гегель прав – истина конкретна…

Все как завороженные следили за арестованным, который не спеша извлекал из левого кармана пиджака знакомый желтый бумажник.

– Когда вы успели? – Горин явно был обескуражен.

– А когда прикуривал! Много ли нужно опытному человеку? В правой руке – папироска, левая – свободна. Надо же ей что-то делать? Еще раз повторяю вам: я не какой-нибудь скокарь, любитель или ремесленник. Я – марвихер! Карманник высшей квалификации! К тому же всегда относился к своему занятию творчески… И в Питере, и в Москве меня должны помнить. Надо только поискать хорошенько! А к политике я никогда не имел никакого отношения:

– Поищем… – Сергей Васильевич хлопнул ладонями по столу: в полировке отразилось его довольное лицо. – Но пока от вас требуется следующее: как можно больше рассказать о неофициальном Берлине, о тонкостях паспортного порядка, о знакомых полицейских чиновниках, о том, где и как можно добыть документы… Побеседуйте с товарищем, который вас так добросовестно поил…

Сергей Васильевич и Денисенко пошли обедать, а Варгасов сел за горинский стол.

Когда хозяин кабинета и Миша вернулись, беседа уже заканчивалась.

– Я вижу, вы с пользой провели этот час… – Сергей Васильевич, пробежав взглядом протокол допроса, нажал кнопку звонка: появились конвоиры. – Уведите!

Карамин поклонился и, привычно заведя руки за спину, пошел из кабинета.

Как только арестованного увели, Горин собрался закурить, но спичек опять не было…

– Куда же подевались? – проворчал Сергей Васильевич.

– Возьмите, гражданин следователь, – голосом Карамина произнес Дима, подобострастно изогнувшись. На его ладони лежал злополучный коробок.

– Разве ты куришь? Не курил будто…

– Это ваши спички, гражданин начальник! «Маэстро» показал между делом некоторые приемчики. Тренировка по горячим следам, так сказать…

Закурив, Горин поднял на Диму веселые глаза:

– Значит, рассказал что-то дельное?

– Кое-что… Но, главное, не понял, зачем все эти расспросы!

А дело было вот в чем. Горин давно искал подступы к Берлину. Он знал, что там обосновалась химическая лаборатория Гуго Пфирша. Над чем работают его люди, скрытые за семью печатями? Каковы цели их секретных изысканий? Чем грозит нашей стране в случае войны этот «научный» центр?

Все можно было узнать лишь на месте, в Берлине. И сделать это должен Дмитрий Варгасов, «выходец из буржуазной среды», в совершенстве владеющий немецким. Дима неплохо говорил также по-французски и по-итальянски: среди его цюрихских приятелей встречались и те и другие.

Горин спохватился, что едет по-прежнему медленно, и прибавил скорость: Варгасов, наверное, уже ждет и тревожится. Видно, произошло что-то важное, раз он сорвал начальника с места…

Горин ловко сманеврировал и юркнул в узкую улочку: теперь нужно внимательно смотреть по сторонам, чтобы не пропустить ориентиры. Так… Магазин готового платья… Все правильно! Значит, здесь – направо…

Сергей Васильевич свернул в безлюдный переулок и увидел вдали, на фоне еще не совсем погасшего густо-синего неба, темный силуэт церкви.

Подъезжая к ней, Горин внимательно приглядывался к редким прохожим. Не то… Опять не то… Наконец от ажурной чугунной решетки отделилась какая-то фигура и двинулась навстречу «эмочке». В ту же секунду Сергей Васильевич узнал Варгасова, хотя на нем был модный пиджак и вышитая украинская рубашка. В руках он держал светлую соломенную шляпу, над которыми раньше всегда издевался: «Фу, поганки!»

Через несколько секунд они уже сжимали друг друга в объятиях на заднем сиденье машины, загнанной в тупик.

– Ну и приоделся же ты! – переведя дух, выговорил наконец Горин.

– А почему бы и нет? – Дима блаженно откинулся на мягкую спинку. – Это не моя инициатива, а ясновельможных панов, точнее, их разведки…

Горин присвистнул.

– Вот это да… Впрочем, такого поворота можно было ожидать. Вербовка – старинный метод! Где же мы проглядели?

– Да нигде! Его Величество – Случай. Все было великолепно. Границу пересек именно там, где наметили. Тихо, спокойно… Шел и радовался. Ориентировался, как договорились, на костел, который мне показали накануне. До селения оставалось всего ничего, когда у меня перед носом словно из-под земли появились две конфедератки. Я шарахнулся в сторону – любой прохожий может испугаться, – но из придорожных кустов вылезло еще несколько человек. Короче, напоролся на какие-то военные учения, только в тот вечер начавшиеся…

Дима помолчал.

– Ну а потом – все, как мы и предполагали в подобной ситуации: допрос в местной полиции, Варшава, майор Ходоравский из разведки… Словно по нотам! Я везде твердил полную правду. Родился в Швейцарии в тринадцатом году. Отец – шофер, мать – горничная графа Коченовского, попали туда вместе с барином, который считал себя либералом, почитывал Канта и покинул Россию в знак протеста после того, как сенатская комиссия и Николай II не поддержали его «революционного» предложения относительно смягчения режима в тюрьмах…

Горин слушал вполуха: биографию Варгасова он знал досконально, но прерывать Диму ему не хотелось – пусть выговорится.

И тот, не заметив, что шеф думает о чем-то другом, продолжал свой рассказ:

– Когда граф совсем уже решил вернуться, началась мировая война, а потом – революция. В шестнадцатом отец погиб: в Цюрихе убили какого-то провокатора, а Николай Варгасов, доверенный Коченовского, был накануне с поручением от хозяина у эсера Маркина, которого заподозрили в убийстве. Отца арестовали, а через месяц он, двадцатипятилетний, умер в тюрьме «от разрыва сердца», как было официально сообщено…

Мать вскоре пошла работать на маленькую текстильную фабрику: из России уже не было никаких поступлений, и графу пришлось распустить почти всю прислугу. В двадцать третьем мать собралась вернуться на родину, списавшись с какими-то родными, но тут убили в Лозанне Воровского, и Советская Россия объявила Швейцарии, оправдавшей убийцу, фашиста Конради, бойкот. Лишь в двадцать седьмом, когда отношения восстановились, удалось выехать…

Дима передохнул:

– А дальше уже пошла легенда.

Горин насторожился.

– Меня, так сказать, «почти буржуя», советская власть притесняла. Я еле поступил в институт, а потом не мог найти работу по специальности. Вот и пришел к мысли пробраться через Польшу назад в Швейцарию… Майор оказался довольно демократичным человеком: продержал меня под стражей только месяц, а потом даже подсказал, где снять угол. Но из поля зрения не выпускал. Именно по подсказке Ходоровского я обратился в швейцарское посольство, рассказал там о своем несчастье, попросил их связаться с моими прежними товарищами: вдруг хоть в чем-то помогут? А пока то да се, ежедневно ходил отмечаться в полицию, получал там энное количество злотых «на пропитание». Наконец, меня пригласили в посольство и сообщили, что все названные мной люди узнали меня по фотографии, сожалеют о моем бедственном положении, но оказать содействие сейчас не могут… Дипломаты тоже посочувствовали: «И зачем вы, молодой человек, уехали в красную Россию? Хотя какой спрос с четырнадцатилетнего подростка? Виновата, конечно, мать»… Все и тут шло как по нотам: ничего другого от моих швейцарских дружков я не ожидал… Нужна им лишняя обуза!

Он переждал, пока Горин искал спички, пока закуривал…

– В тот день, когда я ушел из посольства, меня вызвал майор, который безусловно был в курсе всех дел. Он не стал морочить мне голову – решил, видно, что я из-за всех своих неудач вполне «созрел» для серьезного разговора, – и сделал без всяких экивоков предложение поработать на польскую разведку, вернувшись в Россию. Я сначала возмутился. Потом стал говорить, что еле унес оттуда ноги, что не справлюсь с таким трудным, абсолютно незнакомым мне делом.

Но Ходоровский объяснил, что потребуются совсем несложные вещи: устроиться в какую-нибудь военную организацию и по мере сил информировать о том, что там происходит. Разумеется, во всем – начиная с перехода границы и кончая пересылкой добытых сведений – мне будут помогать их люди.

«Не такая уж невыполнимая задача? – улыбнулся Ходоровский. – Особенно, если учесть три вещи: незавидное положение, в которое вы попали, вашу ненависть к советской власти, ну и ожидающее вас благополучие».

После нескольких дней «мучительных раздумий» я пришел к майору, нехотя согласился на его предложение и нахально – продаваться, так продаваться – попросил аванс… «Хорош фраер», – как сказал бы наш Мишаня.

Варгасов бережно огладил широкие лацканы модного двубортного пиджака в крупную полоску.

– Но дальше было значительно интересней! Примерно месяц меня тщательно натаскивали, и я боялся только одного, как бы не заметили, что я не тот профан, за какого себя выдаю. Старался воспринимать все наставления как откровения и быть неимоверно бестолковым. Когда Ходоровскому показалось, что я все-таки сдвинулся с мертвой точки, меня свели с проводником – старым бедным крестьянином – и объяснили, где я должен встретиться в Киеве с их человеком. Я заикнулся о пароле, о приметах, но майор сказал, что ничего этого не надо: ко мне сами подойдут… Ох! – Дима вытер взмокшее лицо. – Вечер, а духотища неимоверная! Еще люки, как в шторм, задраены… Может, приоткроем немножко?

– Потерпи, пан Варгасов! К чему рисковать? Ты уверен, что за тобой не следят?

– Не уверен. Но сейчас «хвоста» нет, я тщательно проверился. Ладно! Ну, так вот… В одно из воскресений я стоял там, где мне было велено, и все гадал, как же меня узнают в толпе. И вдруг ко мне подходит тот самый старик бедняк, который переправлял меня через границу. Но разве тот? Пожилой лондонский денди в киевском варианте! Ну, если не – денди, то по крайней мере ответственный совслужащий на отдыхе. Он повел меня в Лавру, долго таскал по жутким лабиринтам и в конце концов представил резиденту, некоему Левандовскому, бухгалтеру промкооперации, пришедшему на экскурсию. Познакомились, «пощупали» друг друга. Кстати, он действительно работает в кооперации. Я проверил. Потом он объяснил мне, как будет налажена между нами связь, и обещал при следующей встрече дать кое-какие московские ориентиры.

– Видите, исчезать отсюда мне пока не резон! – закончил Дима, с улыбкой глядя на Горина. – Но вы там, в столице, кое-что уже можете предпринять. А я вернусь только тогда, когда почувствую, что достаточно знаю о людях Ходоровского. Или когда те прикажут выехать в Москву: я же человек подневольный и имею от своих польских хозяев уже не только «на пропитание».

Варгасов вытащил из внутреннего кармана пиджака увесистую пачку денег.

– Да-а-а… Представляю, как ты здесь кутил! Навалился на мороженое, сознавайся?

Сергей Васильевич знал давнюю слабость своего подчиненного, поэтому и проехался легонько на этот счет.

– Ну, я пошутил, пошутил, не сердись…

– Да я не сержусь. Как у нас дома? Всего два месяца отсутствовал, а словно вечность прошла… Миша успел в отпуске побывать? Собирался в августе в Крым.

– Успел… Вернулся негритосом. Без конца повторяет: «Полюбите нас черненькими. Беленькими нас каждый полюбит!»

– А еще что новенького?

– Что еще? – задумался Горин. – У нас новая секретарша: Вероника Юрьевна. Прасковьюшку без тебя проводили на пенсию. А эта – вдова нашего товарища. Ты его не застал… Интеллигентная женщина. Давно просилась к нам: ей хотелось в те стены, где работал муж. Да все места не было… Когда освободилось это, ее пригласили. Мы думали, не согласится – человек все же с высшим образованием. Она пошла. Знаешь, это просто находка! Печатает вслепую, не то что наша ветеранша – двумя пальцами. Стенографию знает, языки…

Горин взглянул на часы и заторопился:

– Давай прощаться, дружок! У меня скоро поезд.

– Да, пора… Но до чего неохота!

– Потерпи немного… Закончишь панские дела – и в Москву!

– А надо бы – в Берлин. Все я вам испортил…

– Не говори ерунду! При чем тут ты? От подобных вещей никто не застрахован. Знаешь, пока я тут тебя слушал, появилась у меня одна мыслишка… Может, пойдешь «околотошным путем»…

– Каким, каким? – оживился Дима. – Такого я еще не слышал!

– Окольным, очевидно, если я правильно понял своего соседа Закуренкова… Что это тебя так развеселило?

Горин с улыбкой глядел на Диму, который, словно ребенок, зашелся в смехе, и снисходительно качал головой: ладно, пусть человек немного расслабится. Он подождал, пока Дима кончит смеяться, разлохматил и без того непривычно растрепанного Варгасова, потом нахлобучил ему на голову шляпу.

– Все. Пора. Приспосабливай получше свое шлямпомпо и вытряхивайся. С удовольствием подвез бы тебя, но ни к чему… Ты теперь богатый, такси наймешь, если пёхом не охота. Значит, о связи мы договорились. Москвичам от тебя, естественно, приветы. Ну, не унывай, дружище!

Черная «эмка», развернувшись, обдала теплой пылью одинокую фигуру, застывшую на краю щербатого тротуара. И вскоре ее багряные огоньки уже исчезли из виду.

Дима постоял немного, присматриваясь, не привлекли ли они чьего-либо внимания. Потом, убедившись, что вокруг спокойно, направился к центру города.

Улица Воровского, которую все по-старому называли Крещатиком, была великолепна. Щедро освещенные витрины под полосатыми тентами с фестончиками, разноцветные зонтики продавщиц газированной воды, толпы нарядных киевлян – шелковистые мужские чесучовые костюмы ничуть не уступали дамским туалетам из файдешина или креп-жоржета.

Варгасов медленно шел по скверу, лавируя между гуляющими и вытирая время от времени платком мокрое лицо. Потом все-таки не выдержал, подошел к мороженщице:

– Пожалуйста, эскимо…

– Это ж вам на один зуб! Возьмите парочку… – Женщина уже держала за деревянные хвостики две порции. В ту же секунду Диму прошиб холодный пот, и все поплыло перед глазами: улыбающееся лицо мороженщицы, ее бело-голубой ящик, висящий спереди на широком ремне, два запотевших цилиндрика…

Пробормотав что-то невнятное, Дима еле добрался до ближайшей скамейки. Продавщица проводила его встревоженным взглядом: «Надо же, что жара с людьми делает! Молодым – и то плохо…»

А Варгасов, откинувшись на изогнутую спинку и обмахиваясь оставленной кем-то газетой, проклинал себя…

…Почти семь лет он не покупал эскимо, хотя всегда любил его, не мог себя перебороть. Все, что угодно, только не эскимо! Стоило ему увидеть на лотке или у кого-то в руках небольшие тюбики, все тотчас же всплывало в памяти… А тут вдруг сам попросил! Видно, в голове застряла реплика Горина насчет кутежа… Решил сэкономить, дурак!

Дима обнаружил, что держит в руках местную «Вечерку». Скользнул взглядом по строчкам… «Вторая пятилетка так же, как предыдущая, выполнена досрочно, к первому апреля тридцать седьмого года, за четыре года и три месяца… В этом году валовая продукция крупной промышленности увеличилась по предварительным подсчетам более чем в два раза по сравнению с тридцать вторым годом, и в восемь раз – по сравнению с тринадцатым…»

И снова Варгасову стало не по себе. Царапнуло за больное, не заживающее. «По сравнению с тринадцатым…»

…Мерзкий парнишка, типичная жаба, за что и получил длинное прозвище «Бре-ке-ке-ке», или попросту «Лягушонок», на вопрос учительницы, что было в России в той или иной отрасли промышленности до тринадцатого года, поворачивает к Варгасову свое конопатое одутловатое лицо и квакает:

– Хорошо было, Антонина Романовна! Этот буржуй еще не народился. Слышишь, швейцарец?

Бре-ке-ке-ке никак не мог смириться с белоснежными варгасовскими носовыми платками, с необычной курткой с молнией и массой карманов, что сшила мать своими руками, с брюками-гольф. А главное, с пятерками нового ученика, о которых довольно тупой Лягушонок и мечтать не смел!

Дима – один из класса – родился в тринадцатом году, остальные – в четырнадцатом. Формально он считался старше соклассников на целый год. А на самом деле был старше или на несколько месяцев, или на несколько дней. Но это все же давало Лягушонку основание без конца «подковыривать» Варгасова и веселить тех, кому достаточно было показать палец, вроде Диминой соседки по парте, остроносенькой Аллочки.

А Маринка Мятельская никогда не смеялась, когда Бре-ке-ке-ке паясничал. Как-то раз она повернулась к нему, больно щелкнула по лбу и сказала так спокойно, что даже самые смешливые угомонились:

– Нет, плохо было до тринадцатого года! Варгасов еще «не народился», но ты, Бре-ке-ке-ке, уже был в проекте… Большой подарок мыслящему человечеству!

Тогда, в восьмом классе, Дима впервые обратил внимание на примерную ученицу, сидевшую за первой партой. Увидел ее густые каштановые волосы до плеч, непослушную косую челку, то и дело спадавшую на глаза – Марина все время пыталась сдуть ее, выпячивая нижнюю губу, – большие синие глаза в темных, каких-то многослойных ресницах, немного несимметричную улыбку: левый уголок крупноватого рта всегда оказывался чуть выше правого…

Мятельская, дочь крупного хозяйственного руководителя, одевалась очень скромно – не по возможностям семьи. Хотя какая там семья? Отец всегда приходил за полночь, прокуренный и вымотанный до предела. Мать, занятая партийной работой, не интересовалась не только тем, как и во что одета дочь, но и ее школьными делами. Лишь маленькая, усохшая с годами бабуленька, трудолюбивая как пчела, скрепляла эту «ячейку», вносила в нее уют и тепло. Это был единственный человек в доме, с кем Марина могла словом перемолвиться.

Весь восьмой класс Варгасов присматривался: они только-только приехали с матерью в Москву, где все казалось Диме чужим и непривычным. Забывшись, он то и дело заговаривал с одноклассниками по-немецки, что вызывало у ребят бурю восторга, а у него – внезапную неловкость. И тут он всегда ловил на себе сочувствующий взгляд синих глаз…

А в девятом – к тому времени Дима уже чувствовал, будто всю жизнь прожил в Москве, – произошли, одно за другим, два очень важных для него события…

– У нас новая немочка! – объявил всезнающий Джордж Басаргин, которого все попросту звали Жоркой, что его крайне огорчало. – Симпатяга!

Он не успел прокомментировать новость: в класс вошла завуч по прозвищу «Красавица». Яда в этом прозвище было больше, чем одобрения. Лидия Васильевна действительно была бы недурна собой, если бы не кривые ноги и ледяной взгляд прозрачных зеленых глаз, от которого становилось зябко.

– Разрешите представить вам новую учительницу немецкого языка Анну Карловну Гравиц, – начала Красавица резким, бьющим по нервам голосом. Сделала паузу, то ли проверяя себя, верно ли назвала имя, то ли стараясь уловить реакцию ребят. – Анна Карловна заменит Антонину Нестеровну, которая, как вы знаете, серьезно больна. Не мешало бы, между прочим, навестить учительницу. Староста! Примите к сведению… Итак, прошу любить и жаловать Анну Карловну. А также выражаю скромную надежду, что на ее уроках вы будете вести себя несколько иначе, чем у Антонины Нестеровны, которую, если говорить честно, именно вы довели до инфаркта…

Красавица, радуясь, что все, пригорюнившись, молчали, выплыла из класса. И только когда за ней захлопнулась дверь, ребята посмотрели на ту, что, словно ученица, застыла у плохо вытертой доски…

Если бы ее не привела завуч, никто не смог бы предположить, что эта несколько растерянная девушка – учительница. Она выглядела десятиклассницей. В крайнем случае – студенткой. На ней была белая английская блузка с расстегнутым воротом и клетчатая черно-белая юбка. (А все привыкли к шевиотовым костюмам.) На руке висела большая кожаная сумка с красивой пряжкой. (А все привыкли к стандартным дерматиновым портфелям.) Прямые соломенные волосы покрывали плечи и спину, густая челка казалась еще ярче от карих глаз. (А все привыкли к классическим пучкам или к короткой стрижке и коричневым пластмассовым гребням на затылке.)

– Гутен таг… – робко сказала Анна Карловна и неуверенно шагнула к столу, покрытому заляпанной чернилами бумагой. В ответ раздалось недружное разноголосое «гутен таг». И только варгасовский негромкий голос, произнесший эту нехитрую фразу настолько в нос, насколько это требовалось, и настолько растянуто, насколько опять же было нужно, привлек внимание новой учительницы. Она мгновенно отыскала его взглядом и, совсем не чинясь, улыбнулась Диме доброй открытой улыбкой:

– Гут. Ви хайсен зи, геноссе?

– Их хайсе Дмитрий Варгасов.

В их коротком диалоге Диме больше всего понравилось это революционное обращение – «геноссе».

Так они познакомились с «Лорелеей». Это имя ей мгновенно придумал Жорка Басаргин, и оно сразу же приклеилось.

С того дня уроки немецкого стали в 9 «Б» праздником. Стоило Лорелее задумчиво провести рукой по давно засохшим фиолетовым кляксам на столе и молча посмотреть на свои пальцы, как откуда-то появлялся новый лист бумаги. Стоило ей рассеянно глянуть на серую доску и на замусоленный огрызок мела, как тут же появлялся новый мелок и сырая тряпка, чудесно превращавшая тусклую доску в блестящую.

Никто уже не мычал с закрытым ртом и невинным выражением лица, преданно глядя на преподавателя, как это часто бывало на уроках несчастной Антонины Нестеровны, знавшей немецкий едва ли лучше своих учеников. Никто не катал ногой ребристые карандаши под партой, создавая почти заводской шум. Никто не стрелял в своих недругов мокрыми шариками через специальные трубочки. Все, затаив дыхание, слушали, что рассказывала им, переходя с русского на немецкий и наоборот, золотоволосая Лорелея. А рассказывала она интереснейшие вещи.

…И о своем отце, немецком рабочем, попавшем в плен в мировую войну и пожелавшем остаться в России.

…И о войне, из которой чванливое немецкое буржуазное общество вышло, по словам Розы Люксембург, «пристыженным, обесчещенным, по колено в крови, запачканное грязью…»

И о потерях Германии в той позорной войне: около двух миллионов человек погибло только на фронтах, а в результате голода и эпидемий – еще шесть.

…И о предателе Носке, правом социал-демократе, который хвастливо заявил, что «пробежит кровавой собакой через германскую революцию…» С тех пор порядочные люди иначе, как «кровавая собака Носке», его не называли.

…И об Эрнсте Тельмане, железнодорожном рабочем, любимце простого люда, – их «Тедди».

Ани пришлась им по душе. Была она непоседливой, темпераментной. Гравицы испокон веку жили на юге страны, в Гейдельберге, и лишь перед самой войной перебрались в Берлин. Но в семье все, в том числе и она, росшая в Москве, говорили по-южному мягко, резко отличаясь этим от северян.

Событие это произошло недели через три после прихода Лорелеи, когда класс полюбил и оценил ее. Один лишь Жорка Басаргин не до конца, видно, разобрался в том, что за человек перед ним. Он всегда был тугодумом.

Лорелея и в тот день вошла в класс не вместе с звонком, как делало большинство учителей, а еще во время перемены. И сразу же вокруг нее образовался кружок: любознательным было о чем поговорить с ней! Вдруг откуда-то вынырнул Басаргин, минутку послушал, о чем говорят, а потом, дурашливо оглядев Лорелею снизу доверху, брякнул:

– А у вас очаровательные ножки, фройляйн!

И тут же схватился за левую щеку: Лорелея влепила ему полновесную оплеуху. Не учительница – ученику, девушка – наглому парню! И механически поправила:

– Фрейлейн…

Секунду все молчали, в том числе и Басаргин, потом разошлись по своим местам. Урок начался.

Как всегда, тихонько сидели тридцать подростков. Как всегда, тяжело падали на спину при резких поворотах головы волосы Лорелеи, ни минуты не остающейся на месте. И никто не вспоминал о том, что произошло недавно. Но все этот случай запомнили, хотя даже не пытались обсуждать.

А потом случилось совсем невероятное. Маринка послала в самом начале урока немецкого записку Варгасову. Обернувшись к Бре-ке-ке-ке, она положила ему на парту бумажку, сложенную, как порошок с лекарством, и приказала отдать ее Диме, который в это время листал тетрадку и не видел, что происходит. Лягушонок, воспользовавшись тем, что девушка сразу же отвернулась, раскрыл записку и дико, на весь класс, захохотал.

– Ой, не могу! Мятельская влюблена в Варгасова! Сама написала… А еще комсорг! Ой, я сейчас помру!

Дима поднял голову и, не вполне понимая, что творится, увидел рядом два очень бледных лица: Марина и Лорелея стояли у парты Бре-ке-ке-ке и так смотрели на него, что он буквально захлебнулся своим квакающим смехом.

– А я – что? Я – ничего! – Лягушонок протянул записку учительнице. – Как Самохин кому-нибудь напишет или скажет, так его сразу из класса выгоняют… А Мятельской все можно!

Ани записку не взяла, лишь вопросительно посмотрела на Марину. Та, еще больше побледнев, секунду медлила, потом велела Лягушонку передать записку по назначению. Он нехотя обернулся к Варгасову и протянул ему листочек.

Дима встал, точно отвечая на вопрос учителя, и прочел, хоть и не вслух, но все же на глазах всего класса, короткую фразу, свободно уместившуюся между двумя светло-сиреневыми тетрадными линейками: «Я тебя люблю».

Только после этого Маринка, к щекам которой наконец-то начала приливать кровь, повернулась, не спеша пошла к своей парте и, сев за нее, открыла учебник на нужной странице.

А Лорелея все стояла около Лягушонка, и было видно, что она еле сдерживает себя, чтобы не нарвать ему уши. Бросив резко: «Schuft», она наконец вернулась к своему столу и отчетливо, уже по-русски, повторила:

– Подлец!

Все молчали и смотрели даже не на Марину, не на Диму, а на нее – Анну Карловну Гравиц. А она вдруг задумчиво, распевно произнесла: «Jch libe dich». И, не замечая тридцати пар чего-то напряженно ждущих глаз, впившихся в ее все еще бледное лицо, думая, видно, о своем, тихо спросила кого-то, может быть, даже себя, глядя в залитое дождем окно:

– Что может быть прекраснее этих слов?! И какая, в общем-то, разница, кто их произнес? Важно, что к человеку пришла любовь…

Ани обернулась, обвела взглядом притихших учеников, будто каждого ласково погладила. Лишь Бре-ке-ке-ке пропустила, словно его совсем не существовало. Потом села за свой стол, чего обычно не делала, и подперла щеку кулаком.

– Не верую я в небо, ни в Новый, ни в Ветхий Завет, – начала она почти шепотом. Но каждое слово было отчетливо слышно: такая стояла тишина. – Я только в глаза твои верю, в них мой небесный свет. Не верю я в господа бога, ни в Ветхий, ни в Новый Завет, я в сердце твое лишь верю – иного бога нет. Не верю я в духа злого, в геенну и муки ее, я только в глаза твои верю, в злое сердце твое…

Лорелея замолчала. Казалось, она забыла, что это – урок, что перед ней – школьники, которых надо спрашивать и которым надо выставлять оценки, что в любой момент может войти Красавица и дать нагоняй за срыв занятий…

– Что есть в жизни выше, чем любовь? – Ани от волнения заговорила с небольшим акцентом. – Пусть даже безответная, несчастливая? Если бы все относились к любви так же, как… Самохин, – она чуть было не назвала его Лягушонком, – не было бы ни счастливых людей, ни чудесных пьес, ни прекрасных стихов… Все самое лучшее ушло бы из жизни… Гейне – это его стихи я вам напомнила (Лорелея прекрасно знала, что большинство понятия не имеет, чьи прозвучали строки, но она всегда щадила чужое самолюбие) – безнадежно любил свою двоюродную сестру. Стоила она его любви или нет – не нам судить. Но мы должны быть благодарны этой Амалии за то, что она, принеся поэту столько страданий, вдохновила его на поэзию.

Лорелея встала, подошла к заплаканному окну и, глядя сквозь мутное стекло, прочла:

– Двое перед разлукой, прощаясь, подают один другому руку, вздыхают и слезы льют. А мы с тобой не рыдали, когда нам расстаться пришлось. Тяжелые слезы печали мы пролили позже – и врозь…

Диме, у которого – первый раз в жизни – сердце билось где-то в горле, и он боялся, что его состояние заметит смешливая Аллочка, Диме показалось, что глаза у Лорелеи подозрительно блестят.

Ани до самого звонка читала стихи.

Гейне сменил Верхарн:

– И для любви глубокой, неизменной, не значат ничего прикрасы красоты…

Верхарна – Лонгфелло:

– Из десяти волов упряжка не тянет нас к себе так тяжко, как слабый женский волосок…

Лонгфелло – Шекспир:

– Любовь – над бурей поднятый маяк, не меркнущий во мраке и тумане, любовь – звезда, которою моряк определяет место в океане…

Немецким они в тот день не занимались. Но, может, это был более важный урок?

Лорелея устало вышла из класса, но долго еще было тихо. Бре-ке-ке-ке вдруг опомнился:

– А Мятельская-то выдала!

Дима, нагнув голову, пошел на него, но Лягушонок тотчас нырнул за чьи-то спины. Тогда Варгасов повернулся к Марине и чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, спросил ее совсем буднично: «Если Алла согласится, ты пересядешь ко мне?» Она смело посмотрела ему в лицо и, кивнув, привычно подула на непослушную челку.

С того дня и до самого конца они сидели вместе на третьей парте среднего ряда. Бре-ке-ке-ке тоже с кем-то поменялся местом: затылком ощущать взгляды Марины и Димы ему, даже при его толстокожести, было не под силу…

Варгасов, немного придя в себя, развернул «Вечерку» и уже внимательно просмотрел всю информацию.

Черт побери! Опять было ЧП… Опять идут отклики… Дня нет спокойного, чтобы страна могла вплотную заняться лишь собственными делами! То тут подставят ножку, то там… Теперь вот новая история с нашими кораблями…

Тридцатого августа, в 21.30, через несколько часов после того, как был пройден Гибралтар, советский теплоход «Тимирязев» нагнал эсминец, на котором четко были видны две буквы «ТБ», судя по всему, – итальянский. Он – сделал несколько кругов вокруг теплохода, везшего из Кардиффа в Порт-Саид уголь, а потом выпустил в него торпеду. Раздался взрыв. Погас свет. Но едва матросы наладили аварийное освещение, была пущена вторая торпеда, и теплоход стал тонуть. Экипаж вынужден был погрузиться в шлюпки, и лишь в час ночи тридцать первого августа советские моряки попали в Порт-Делис.

А буквально на следующий день, первого сентября, в 6.30 утра, в Эгейском море, в пятнадцати милях от острова Скурос, около нашего парохода «Благоев», везшего во Францию асфальт, всплыла подводная лодка без опознавательных знаков. Капитан «Благоева» тут же приказал повыше поднять красный флаг, чтобы его могли хорошенько разглядеть. Но с лодки уже была пущена торпеда. Пароход сумел сманеврировать, и она прошла мимо. Тогда с лодки потребовали документы. В шлюпку начали спускаться старпом и четверо гребцов. В этот самый момент была пущена вторая торпеда, которая затопила корабль. Советских моряков подобрали греки и привезли в Афины.

Прогрессивное общественное мнение было крайне возмущено наглостью и безнаказанностью действий современных пиратов. Последовала нота советского правительства правительству Италии, врученная министру иностранных дел Чиано, зятю Муссолини. Но итальянцы отвергли обвинения: дескать, понятия ни о чем не имеем.

Истина крылась в коротенькой фразе, крайне любимой Бенито Муссолини: «Наше море». Именно под этим лозунгом бандитски действовали итальянские фашисты, отстаивая свои интересы в Средиземном море, которое они считали своей собственностью.

А это ведь – лишь звено в цепи событий, происходящих вокруг Советского Союза!

Варгасов встал и медленно пошел по аллее. Духота не проходила. Лицо покрывалось потом, рубашка (пиджак давно уже висел на руке) прилипала к спине, во рту было сухо и горько. Дима не мог больше сопротивляться искушению и купил стаканчик самого дешевого фруктового мороженого: кисловатая, холодная масса утоляла жажду и освежала.

…А они с Маринкой больше всего любили мороженое в вафлях. Выгребут из карманов мелочь и бегут на угол, к знакомому дядечке, торговавшему мороженым собственного производства. Он их знал и, по-видимому, симпатизировал им. А может, улавливал каждый раз жалостливый Маринкин взгляд: торговец был одноногим, вместо второй ноги к коленке привязывал толстую, сужавшуюся книзу деревяшку.

Дядечка всегда долго копался в огромном ящике, выбирая самые поджаристые круглые вафли, потом одну клал на дно особого приспособления (что-то вроде игрушечной кастрюльки со стержнем и поршнем в середине), столовой ложкой доставал из посудины, стоявшей на льду, желтоватое сливочное месиво, намазывал его на вафлю, плотно уминая, покрывал сверху другой румяной вафлей и, будто делая укол, выжимал порцию в ладонь.

Они усаживались где-нибудь неподалеку и, держа мороженое двумя пальцами, вылизывали его, медленно поворачивая «колесо» и отгрызая лишние вафли. Одно их всегда огорчало: на этих рифленых кружочках были вытеснены всевозможные имена, но им ни разу не попались их собственные.

Нет, как-то на одной из своих вафель Варгасов прочел: «Мария». И обрадовался: «Погляди-ка! У меня – вышло!» Но Маринка отрицательно покачала головой:

– Это другое имя. Не хитри!

– А я и не хитрю! Ты послушай – очень же близко: Марина, Мария…

– Близко, да не одно и то же.

– А по-немецки вообще звучит одинаково – Марихен, – не сдавался Варгасов. – Что, съела?

– Съела, – кивнула в ответ Маринка, делая вид, что не понимает, о чем это Дима. – Еще хочу!

И Варгасов опять помчался к одноногому мороженщику, уговаривая себя, что на этот раз он обязательно попросит его отыскать вафли с их именами. Но, стоя около дядечки и наблюдая за его манипуляциями, он по-прежнему молчал. И так много раз…

Впрочем, Варгасов не всегда был таким стеснительным и скованным. Он любил иногда поговорить. Но Марина отучила его от ненужных слов. Особенно после хорошего фильма или спектакля, когда ей хотелось помолчать и подумать. Раньше, не успев покинуть зал, Дима начинал решительно анализировать увиденное или услышанное. Но Маринка морщилась от такой скоропалительности.

– Погоди! Дай подумать…

Так было и в тот зимний вечер, когда они возвращались с «Евгения Онегина».

Выйдя из Большого театра, они попали почти в такую же обстановку, в которой пел свою прощальную арию Ленский: рассеянный свет, зыбкая луна, рой крупных снежинок… И вдруг с ними поравнялись две девчонки, лет по пятнадцати, не больше, тоже явно со спектакля. Они что-то оживленно обсуждали, и до Марины с Димой долетело:

– Ох, и дура эта Татьяна! Типичная мещанка… «Но я другому отдана и буду век ему верна…», – кривляясь, передразнила толстенькая девушка. – Оставила бы старикашку в мужьях – генералы на дороге не валяются, – а Онегина взяла бы в любовники…

– Очень надо, – фыркнула другая. – Он же ее отверг! А тут вдруг воспылал…

– Ну и что? – не унималась первая. – Чушь какая… До чего же ты злопамятная, Зинка! И так – во всем…

Они обогнали медленно идущую пару и исчезли за поворотом. Только тогда Марина подняла на Диму глаза. И взгляд у нее был такой растерянный и смущенный, как если бы рядом непристойно выругались…

А потом они долго сидели на заваленной снегом скамейке в Сокольниках, и Дима, чтобы исправить Маринкино настроение, испорченное глупыми девчонками, читал свои стихи, стараясь отогреть дыханием пылающее от мороза маленькое ухо…

Почему на небе звезды – белые?

Будь по мне – иначе все бы сделал я…

Глянешь ты – с укором ли, с приветом;

Звездочки – пути их нет границ —

Согревают теплым синим светом

В контурах распахнутых ресниц.

Как бы это многих возмутило!

Но, наперекор всей их возне,

Пусть сияют синие светила

В нестерпимой неба белизне.

– Еще, – потребовала Маринка и пересела так, чтобы он согрел другое ухо.

– Хи-и-и-тренькая! – счастливо улыбнулся Дима. – Я что тебе – Есенин, Тютчев, Блок? Жалкий эпигон! Если бы не ты, никогда не осмелился бы рифмовать.

– Читай, а то раскритикую, – пригрозила Маринка. – Ну?

– Это у тебя запросто выходит…

И он снова читал чуть охрипшим от волнения голосом старое, новое – все, что всплывало в памяти, но что было только о ней и для нее…

Уже в теплом подъезде нового дома на Стромынке, где жила Марина, держа в ладонях румяное лицо, он нежно поцеловав то место, где сходились широкие густые брови и начиналась ее «курнофиля». Так, рассказывала Маринка, всегда делала перед сном бабуленька, которую она обожала. Последнее, что Дима прочел, глядя в глубокие зрачки, было написано в тот день, ранним утром.

Когда получаешь права,

Больше жизни любя,

Сказать простые слова:

«Я люблю тебя!»

Не то, чтоб тысячи лир

В душе зазвенели вдруг.

Другим становится мир,

Другими – люди вокруг,

Кто врал, что слепа любовь —

Садист, пошляк, клеветник?

Новей, чем любая новь,

Мудрее тысячи книг.

В дела теперь не уйти!

Повсюду она найдет.

Любые ищи пути,

Любовь тебя поведет…

Той благодатной зимой ей было шестнадцать, ему – семнадцать. А теперь он намного старше Маринки… Почти на семь лет!

Дима, посидев еще немножко, бросил в урну пустой картонный стаканчик и решительно встал: хватит прохлаждаться. Завтра – трудный день. А встреча с Гориным и воспоминания разбередили душу… Надо выспаться и быть таким, каким он был весь этот последний месяц.

Пора сомнений и растерянности кончилась, пришло время решительных действий, раз уж ему так хочется вернуться в Швейцарию, как показалось майору Ходоровскому! «Пан Варгасов ведь не наивная институтка… Он понимает, что это право надо заработать? А если говорить точнее – купить?» Пан Варгасов понимает. Поймет ли его в дальнейшем пан Ходоровский?

Дима прибавил шагу и вдруг словно споткнулся: впереди сверкнули в ярком свете электрических фонарей желтые волосы; спадавшие на спину и плечи. «Как этой несчастной, наверное, трудно в такую жару! – невольно подумал он. – А может, это Лорелея?» Дима обогнал женщину, заглянул в лицо. Конечно, не она. И уже совсем некстати вспомнил, как Ани и Маринка пели на вечерах. Лорелея сидела у рояля, а Марина стояла за ней, чуть в глубине. Правой рукой она держалась за спинку стула – это, наверное, придавало ей, смущавшейся обычно до слез, силу, – левой переворачивала ноты.

Два таких разных голоса – высокий, Маринкин, и грудной, Лорелеи, удивительно гармонировали, дополняли и обогащали один другого. Они то сливались воедино, то разъединялись, словно убегая, потом, обнявшись, уводили зачарованный зал в какие-то неведомые края…

Хотел бы в единое слово

Я слить свою грусть и печаль…

Дима уже лег, привычно высоко взбив подушку и натянув на ухо простыню – без этого не мог заснуть: Варвара Ивановна, которую он, как в детстве, называл муттерчик, приучила. А в голове, в сердце, в душе, если она хоть где-то притаилась, сливаясь и разливаясь, встречаясь и расставаясь, жили два голоса: Маринки и Лорелеи…

…И если б усталые очи

Сомкнулись под грезой ночной,

О, пусть бы то слово печали

Звучало во сне над тобой!

Сна до самого утра так и не было. Зато печали – хоть отбавляй! Рассвет двадцать третьего сентября тридцать седьмого года Дмитрий Варгасов встретил с открытыми глазами…

«ЛОНДОН, 19 ноября 1937 г. (От соб. корр. “Известий” по телеграфу.) В сообщениях из Берлина по поводу визита лорда Галифакса указывается на “дружелюбие”, проявляемое обеими сторонами. В многоречивом сообщении берлинского корреспондента газеты “Таймc” характерно следующее место:

“В качестве условия для соглашения германская сторона, очевидно, требует, чтобы Лондон, вел чисто британскую внешнюю политику в отличие от политики, которая в интересах коллективной безопасности вмешивается в дела тех частей Европы, где Великобритания непосредственных интересов не имеет. Не может быть и речи о каком-либо торге, об отказе Германии от колониальных требований в обмен на свободу рук в Европе…”»

Они долго топтались посреди кабинета, тиская друг друга и похлопывая по спинам, будто цирковые медведи, честно изображающие за кусочки сахара упорную борьбу. Но эти двое действовали по велению сердца. И если объятия их хоть в какой-то мере походили на борьбу, то от того, что мужчины, даже встретившись после долгой разлуки, обычно не очень-то любят демонстрировать свои чувства. Особенно такие мужчины, как Горин и Кулиев.

– Ты уж извини, Сережа, что не мог сам приехать на вокзал: заседал. – Нури Алиевич в последний раз шлепнул Горина по спине, и тот крякнул от боли: в дороге его опять прихватил радикулит, которым он мучился много лет.

Это не ускользнуло от Кулиева.

– Ах, я – дурак! Совсем забыл про твою поясницу… Все маешься, несчастный? Ничего, ничего, старина, мы тебя тут подправим. А вообще-то не мешало бы почаще выезжать «на места», как выражаются бюрократы! Хотя бы ради личной выгоды… Например, борьбы с радикулитом. А? Моя матушка знает кое-какие травки да мазилки народные: вылечит тебя, ей-ей! Ну а если и не вылечит, хуже по крайней мере не сделает, как иные эскулапы… Да куда уж хуже?

Кулиев, наблюдая, как медленно усаживается Горин в кресло, качал головой:

– Пах, пах… Крепись, ходжа!

– Ты, я вижу, неважно относишься к медицине… А потом, какой я тебе «ходжа», Нури? Ты уже сам давно учитель. Больше моего в жизни видел! В таких «мекках» побывал, что другим и не снилось. Давненько мы не виделись?

– Давненько… Я и сам бы мог явиться пред светлые очи руководства: неловко, что начальство вынуждено мчаться ко мне. Но несколько позже ты поймешь, что это – безопаснее и логичнее в сложившейся обстановке… Кстати, про какую лошадь ты говорил по телефону? Почему обязательно белая? А? «Я запер мой язык в сундук молчания, повесил уши на гвоздь внимания и вкушаю сладость твоих речей», как изъясняются наши старики. Красиво, правда?

– Очень! Только длинно. Представляешь, если бы мы в таком духе докладывали?

– А на Востоке без этого – шагу не ступишь!

– Понимаю… – Горин задумался. – Да, про лошадку белую забудь. Это я больше для себя говорил. Заморочил только тебе голову! Хотя ты главное уловил. Так есть какая-нибудь зацепка для моего паренька? В Польше нам не повезло. Кое-что, правда, удалось сделать. Но это – совсем не то, на что мы рассчитывали, для чего готовили Варгасова…

– Да-а… «Если пошли неудачи, то и о халву зубы сломаешь».

– Но, как опять-таки верно заметили ваши старцы, «что свалилось на голову, должны выдержать ноги». Вот и стараемся… Денисенке и Варгасову это дается полегче: у них нет радикулита. А у меня от каждого, даже дружеского удара, – Горин притворно-сердито глянул на Кулиева, – будто нож в поясницу входит!

Тот в ответ молитвенно сложил руки у лица:

– Да буду я жертвой за тебя, Сергей Васильевич! Да приму на себя все твои горести! Пусть этот мерзкий радикулит перейдет ко мне! Между прочим, сколько лет твоему парню?

– Варгасову, что ли? А это важно?

– Может стать важным.

– Значит, так… Если он с конца тринадцатого года, то сейчас ему двадцать четыре. В декабре будет двадцать пять. Никак женить его собрался?

– А тебе какое дело? Ты же наплел мне про какую-то клячу! Заинтриговал, можно сказать, и молчишь. Мы тоже свою гордость имеем. И свои секреты. Найдем нужным – скажем. Не найдем – не скажем.

– Пользуешься тем, что мне трудно встать с твоего пыльного кресла и нанести тебе апперкот?

– Ну, так я и думал! Так и предполагал! Чуть что – сразу угрозы… А если тебе не нравится наша пыль, то и приезжал бы в апреле, в самое лучшее время года, а не… – Кулиев взглянул на календарь. – А не девятнадцатого ноября, когда свирепствует норд. Ты уже забыл бакинский норд, аристократ? Метет почище любого дворника! Значит, скоро двадцать пять будет? – Снова без всякого перехода переспросил Нури Алиевич, что-то подсчитывая и прикидывая в уме.

Кулиев наконец-то стал серьезным, что несколько состарило его смуглое лицо под густой шапкой мелко вьющихся волос.

– Как будто все сходится, Сережа! Может, действительно женим?

– Долго ты будешь мне душу мотать? – Горин сделал попытку выбраться из глубокого кресла. Но с первого раза ему это не удалось.

– Вот видишь… – Кулиев со скорбной миной смотрел на безрезультатное барахтанье друга. – «Борода егo, – он указал пальцем на гладко выбритый подбородок Сергея Васильевича, – в руках другого», – Нури Алиевич сжал кулак, демонстрируя, как крепко он держит невидимую бороду Горина. – Поэтому сиди спокойно и отдыхай. Сейчас нам принесут крепкий чай. И тогда мы поговорим… Более того: я дам тебе кое-что почитать. А потом поедем ко мне, и моя мамаша собственноручно займется хлипкой твоей хребтиной. Такой богатырь, и весь скрюченный! Вай, вай!.. Так что это все-таки за лошадь?

– Фу, черт! – Горин расхохотался от неожиданности, хотя ему и смеяться-то было больно. – Ну и хватка!.. Вот шайтан…

– Не трогай чужую терминологию, Горин! Оставь и нам, бедным, что-нибудь для колорита. Итак?

– Да отцепись. Ничего особенного! Просто ассоциация. Эль Борак, который…

– Хоп! Все ясно. А я-то голову тут себе ломаю! Ну, ладно Горин. Я не злопамятный. Особенно, когда вижу, как ты тут корчишься у меня на глазах. Думаю, будет тебе все же какой-нибудь Эль Борак! Уж не знаю, белый ли, каурый ли и насколько быстро, но оседлаем мы его…

Когда принесли хрустальные стаканы в ажурных подстаканниках («гостевые», – подмигнул Кулиев) и огромный расписной чайник с уже заваренным по всем здешним правилам напитком, когда Нури Алиевич разлил душистый темный чай и сложный орнамент на стаканах заискрился, когда Горин, обжигаясь, сделал несколько глотков и тепло разлилось по всему его телу, только тогда Сергей Васильевич почувствовал, как он устал и как ему хорошо в кулиевском кабинете.

Нури Алиевич был человеком осторожным и храбрым. Такой с бухты-барахты ничего не совершит, не сорвет с места товарища без особых на то причин. С таким легко и приятно делать все – Горин в этом много раз убеждался: и выполнять задания, и разрабатывать собственные операции, и просто медленно, смакуя, пить крепкий сладкий чай.

– Еще? – Нури Алиевич потянулся к чайнику.

– А ты как думал?

Кулиев отодвинул от себя недопитый стакан, тогда как Горин еще плотнее обхватил ладонями свой, то ли греясь, то ли просто волнуясь. Помолчал. Потом начал:

– Значит, вот какое дело… Несколько дней назад ко мне с повинной пришел английский шпион.

Ни один мускул на лице Горина не дрогнул, но Нури Алиевич понял – он в замешательстве. Эффект, к которому Кулиев по-мальчишечьи неосознанно стремился, был достигнут: не каждый день в НКВД, пусть и в Москве, являются сотрудники иностранных разведок!

– Это некто Максим Фридрихович Кесслер, – равнодушным голосом продолжал рассказывать Кулиев. – Бывший царский офицер, служивший в корпусе Баратова, в Персии, и уже много лет работающий в Баку на телеграфе. Вот вскоре после его прихода я тебе и позвонил…

– Т-а-ак… Так-так… А если поподробнее, Нури? – Сергей Васильевич расстался наконец со стаканом.

– В поле зрения нашего уголовного розыска попал тип по кличке «Терьякеш», что значит «курильщик опиума». Он частенько наведывался к нам из Ирана с контрабандой, но засечь его никак не могли. А тут – повезло! Но работники угрозыска – люди умные: не схватили раньше времени, а решили посмотреть, что он будет делать на этот раз. И что бы ты думал?

Нури Алиевич распечатал пачку бакинской «Южанки», своих любимых папирос, и протянул Горину. Но тот, отрицательно покрутив головой, достал «Казбек» и принялся энергично хлопать себя по карманам.

– Все по-прежнему? – Белозубая улыбка высветила и омолодила прокаленное солнцем лицо Кулиева. И сам сделал вывод: – Все по-прежнему…

Затянулись разок, другой, и Нури Алиевич продолжал:

– Так что ж ты думаешь? Ребята из угро зафиксировали два его визита: к Рубену Симоняну, служившему когда-то переводчиком в штабе английских оккупационных войск в Баку, и к Кесслеру. Ни тот, ни другой, по данным милиции, наркотиками не баловались. Чего ж ему от них надо?

Кулиев сделал несколько жадных затяжек.

– Не ясно! Тогда подключили нас. Симоняна до сих пор тщательно проверяем, глаз с него не спускаем, хотя знаем его неплохо. Кесслер же оказался не тем, за кого мы его принимали. Мы знали, что он кадровый царский офицер, но кое-что он скрыл от нас. Теперь это выяснилось. Пока я раздумывал, как действовать, позвонили из проходной и доложили, что явился гражданин Кесслер и хочет сделать важное заявление. Просто, да? Как все гениальное! Жаль только, что нет в этом ни малейшей моей заслуги… Даже решить ничего не успел, а Максим Фридрихович уже сидел передо мной и говорил о своей жизни. А потом я устроил его вот за этим столиком, где мы с тобой чаевничаем да покуриваем, и он все изложил на бумаге.

– Зачем Кесслер был нужен «Терьякешу»?

– Он хотел, чтобы Максим Фридрихович навел справки об адвокате Красовском, проходившем в двадцать втором году по процессу эсеров в связи с диверсией на Сураханском нефтепромысле. Англичане до сих пор не забыли своего агента и хотели, видимо, вновь с ним связаться.

– А почему Кесслер вдруг пришел с повинной?

– Раньше малодушничал, боялся… ЧК! ГПУ! Жалел сынишку и жену, которая все эти годы ничего не знала. Теперь жены нет – умерла несколько месяцев назад. Сын вырос, кончил школу, работает. Вот Кесслер и осмелился. Двадцать лет, говорит, жил в страхе…

Нури Алиевнч подошел к столу, достал из ящика папку и положил ее перед Гориным:

– Читай, Сережа! Держал для тебя под рукой. А я… – Кулиев вытащил из кармана брюк старомодные часы фирмы «Павел Буре», – а я схожу к начальству. Вот так нужно! – Он полоснул себя смуглым пальцем по горлу. Потом, захлопнув одну за другой массивные серебряные крышки, любовно посмотрел на отцовское наследство.

– Зверь, а не часы! Точность невероятная! В каких только передрягах я с ними ни побывал… И – ничего, идут! – Хозяин навел на столике порядок. – Значит, ты читай, пей чай – он еще не остыл, – и не забывай про курабье и халву: ты к ним даже не притронулся. Вернусь, поедем ко мне и тогда уж как следует закусим: я еще тоже не обедал. У вас, у русских, есть отличная, поговорка: «Середка сыта – края играют…»

Нури Алиевич, пощелкав крышками часов, метнулся к двери, изобразив на лице ужас:

– О, Аллах! Опаздываю! Значит, вернусь часа через полтора и буду в полном твоем распоряжении…

…Много лет назад впервые встретились они на Лубянке: юные комиссары! Теперь у одного – со спиной нелады, у другого – виски седые… И лет-то им не так уж много, если подходить с обычной меркой! А скольких ровесников уже нет… То сердце вдруг откажет, то нож или пуля его остановят, то там, на чужой стороне, ошибку непоправимую совершишь, а за ней – провал…

Горин, устроившись поудобнее, мельком пробежал начало заявления – кому, от кого, дата – и, невольно задержавшись на первой фразе: «Все началось в Тегеране в семнадцатом году…», напоминавшей начало приключенческого романа, стал медленно читать историю жизни человека, которого он никогда не видел, но чей облик с каждым эпизодом, с каждой страницей, исписанной мелким, четким почерком, становился для него все яснее.

Так постепенно оживает в проявителе фотография: сначала это – пустой кусочек картона, потом на нем появляются глаза, нос, рот… Еще немного – и кто-то, уже вполне реальный, смотрит на тебя со дна пластмассовой ванночки из-под слоя проявителя.

Прошел час. Горин уже многое знал о Кесслере – так образно описал Максим Фридрихович свою жизнь! У этого технократа несомненно были литературные способности.

…Все действительно началось в Тегеране в семнадцатом году. Высокий, сухопарый, с небольшой щеточкой усов, штабс-капитан Кесслер, сотрудник аппарата русского военного атташе, поднимался по парадной лестнице французской миссии.

Ему сегодня особенно не хотелось ехать на этот прием, тем более что был он неофициальным. Так, очередная возможность для европейцев пообщаться… Именно на таких приемах можно было обменяться последними новостями, слухами, анекдотами, лишний раз даром выпить и немного пофлиртовать. Дипломатический корпус, как всегда летом, изнемогал от жары и скуки…

Максим Фридрихович вошел в зал, где кучками уже толпился народ, совершил ненавистную ему процедуру целования дамских ручек, поздоровался с мужчинами – кивок головы, легкое звяканье шпор – и занялся своим любимым в этом доме делом: рассматриванием редчайшей коллекции картин посла, с которыми тот не расставался, куда бы ни забрасывала его служба.

Это были подлинники – наброски, эскизы, небольшие законченные вещи – группы французских художников, названных «батиньольцами», по имени квартала, где ютились их скромные мастерские. Эдуард Манэ… Ренуар… Дега… Сислей… Писсарро… Клод Моне, Фредерик Базиль…

Максим Фридрихович переходил от картины к картине, и в сердце, впрочем, как каждый раз, вливалась горячая струя… Кесслер вдруг вспомнил пророческие слова Армана Сильвестра: «Что должно явно ускорить успех этих пришельцев – это то, что картины их написаны в смеющейся гамме. Свет заливает их полотна, и все в них – радость, ясность, весенний праздник»… Как верно, хотя сказано десятилетия назад!

– Любуетесь? – кто-то взял Кесслера за локоть. – Отличные вещицы! Мне тоже нравятся…

Максим Фридрихович по голосу узнал сотрудника английского посольства майора Шелбурна. Радость от импрессионистов мгновенно исчезла – на душе вновь стало скверно, как по дороге на прием: из-за событий в России, из-за неопределенности положения русской миссии. Теперь еще этот майор, которого Кесслер недолюбливал! Но делать было нечего, пришлось обернуться, поздороваться, перекинуться малозначащими фразами…

А тут их окружили расфранченные дамы и накинулись на неразговорчивого штабс-капитана с вопросами, которых он заранее боялся, ибо ответить на них толком не мог: посольство было почти полностью изолировано от России и не имело оттуда сколько-нибудь достоверных сведений.

Кесслера спас Шелбурн, бесцеремонно отделавшийся от назойливых женщин, обязательно хотевших знать, действительно ли арестован русский царь, где его семья, как выглядит месье Керенский, правда ли, что он холост и отлично играет в теннис…

Они вышли в сад.

– Здесь хоть спокойно можно дышать! В курительной – сплошной дым, а главное, одни и те же люди, одни и те же разговоры… – Майор достал сигару, а Кесслер – свою неизменную трубочку-«носогрейку», заканчивающуюся симпатичным сабо из вереска, в которое и набивался табак: память о Голландии.

– Как вас дамы-то, а? Совсем заклевали! Прямо лопаются от нетерпения и любопытства… Все бы им знать! – Шелбурн забавлялся, выпуская колечки дыма, которые надолго повисали в неподвижном мареве: было еще довольно жарко, а долгожданный ветерок что-то не появлялся.

Они стояли друг против друга и покуривали – разведчики, союзники по борьбе с немецко-турецким альянсом, не друзья и не враги – просто офицеры, воспитанные люди, которых служба свела в этом запущенном посольском саду с развесистыми платанами, лениво раскинувшими свои пышные ветви, с грустными, прямо как на Руси, ивами, склонившимися над бассейном и окунувшими в него длинные ветви, с дурманно пахнущими огромными кустами фиолетовой, а не желтой, как привык Максим Фридрихович, акации и померанцевыми деревьями… Один – в удобном френче с четырьмя накладными карманами, другой – в приталенном мундире с эполетами, сверкавшими серебряным шитьем.

Кесслер изредка бросал взгляд на высокую статную фигуру майора, на его холеное, довольно приятное лицо, на каштановую, ловко уложенную шевелюру и вспоминал те пересуды, которые ходили о Шелбурне в дипломатической среде.

Говорили, что, несмотря на свой невысокий чин, он занимал в английском Генштабе довольно солидную должность. Большой любитель женщин, он сошелся с женой своего шефа, а потом, намереваясь занять его место, начал того шантажировать. После ряда денежных махинаций был «сослан» в Тегеран… И все это – при такой благообразной внешности! Но что – внешность? Шелбурн не уставал подчеркивать, что он «человек, сделавший себя сам».

И все же в тот вечер Максиму Фридриховичу было наплевать как на внешний, так и на внутренний облик майора Шелбурна. Кесслера крайне волновало положение на родине. После февральского переворота в Иран стали поступать самые неимоверные сведения! Газеты, приходившие с большим опозданием, освещали события весьма противоречиво. Оставалось только гадать – как же там, что? И жадно ловить взаимоисключающие друг друга слухи о Временном правительстве, об этих «варварах-большевиках», собирающихся разрушить так долго создававшуюся цивилизацию, и надеяться, что лихолетье минет, и уповать на то, что привычный – законный – правопорядок будет все-таки восстановлен…

…Царские войска вступили на север Персии, на помощь местной реакции, после того как в стране – под влиянием русской революции девятьсот пятого года – начались волнения, ничего хорошего властям не предвещавшие. Тогда же юг Ирана оккупировали англичане. Массовое освободительное движение было подавлено совместными усилиями. Правда, лишь через десять лет… Но иностранные войска по-прежнему не уходили.

С самого начала мировой войны Персия объявила о своем нейтралитете. Однако ее территория сразу же превратилась в арену жесточайшей борьбы. Инициатива исходила от германо-турецкого блока, рассчитывавшего присвоить Северный Иран, Закавказье, а также русские области Закаспия и Средней Азии.

В ноябре четырнадцатого года турецкие войска вторглись в Иранский Азербайджан и захватили несколько городов, в том числе Хой и Тавриз. Начались бои между турецкими и русскими войсками. Примерно через год немцы, влияние которых здесь было крайне велико и которые заранее, исподволь, наводнили страну своей агентурой, используя состоявших на службе у местного правительства шведских жандармов, заняли город Шираз.

В ответ на это царская Россия и Англия ввели дополнительные войска. В частности, корпус генерала Баратова, с которым прибыл и штабс-капитан Кесслер. К семнадцатому году весь Иран был захвачен союзниками, традиционно действовавшими в тесном контакте: русские оккупировали север страны, англичане – юг. Так что Шелбурн и Кесслер хорошо знали друг друга, и их служебные пути не раз пересекались.

– Такой красивый бассейн запущен… – майор скользнул взглядом по скульптуре, по мраморным скамьям вокруг. – А надо всего лишь отрегулировать подачу воды! – Он подставил руку под струйку, льющуюся через край парапета.

Максим Фридрихович понимал, что Шелбурн вытащил его в сад не только для того, чтобы покурить с ним наедине. И, желая опередить неприятные для него вопросы о России, поинтересовался:

– Как дела у вас на юге?

– Там по-прежнему неспокойно… – Майор зажег погасшую сигару. Это позволило Кесслеру сделать вывод, что разговор будет долгим. – Тангестанские племена не унимаются… Бахарлу – тоже… Разброд даже у бахтиаров: часть их ханов переметнулась к врагу. Вот-вот ждем подкрепления. Как только усмирим повстанцев, уменьшится опасность дальнейшего продвижения немцев.

Шелбурн опять выпустил в воздух белые колечки, похожие на русские баранки.

– Ну а что у вас, на севере? Дженгелийцы с Кучек-ханом во главе, кажется, затеяли настоящую войну? Правда, что эти «лесовики» дали обет не стричься, пока не добьются независимости?

– Что-то в этом роде… Но, если говорить честно, волнение вызвано присутствием наших и ваших войск. Уйди мы отсюда…

– Возможно, возможно… – Шелбурн снова выпустил в воздух серию зыбких «баранок». – Не будем сейчас анализировать этот сложный вопрос, Максим Фридрихович! Скажите лучше, вы знаете, что к «длинноволосым» в леса пробрались немецкие инструкторы, что они учат восставших обращению с оружием?

– Да, у нас есть такая информация. Нам стало известно, что еще до начала движения Кучек-хан встретился в Тегеране с германским военным атташе.

– Я тоже знаю об этом. Видите, меры военного характера пока не дают желаемого результата. Не лучше ли как-то мирно повлиять, скажем, на местное духовенство, родовую знать, землевладельцев? – Майор перестал развлекаться колечками дыма и в упор глянул на Кесслера.

И тут, впервые за длительное знакомство, Максиму Фридриховичу показалось, что глаза его собеседника похожи на прозрачные круглые капсулы, в которых плавает касторка. Совсем недавно он держал такие мягкие желатиновые шарики, наполненные отвратительно пахнущей жидкостью, и, внутренне содрогаясь, уговаривал своего четырехлетнего сына проглотить эту гадость. Кесслер вдруг увидел, что глаза у Шелбурна не карие, как он всегда считал, а маслянисто-желтые. И совсем не добрые!

А майор продолжал:

– Мне известно, Максим Фридрихович, что именно вы сумели обработать одного из самых влиятельных в стране помещиков и склонить его на свою сторону. Это большая победа, штабс-капитан! Я отдаю должное сложности работы, проделанной вами. А теперь – личная просьба: передайте Ашрафи мне. Вы ведь его сейчас совсем не используете! Но так, чтобы это осталось между нами. И на первых порах помогите сломить его англофобство: Ашрафи с вами, конечно, посчитается…

Обычно бледные скулы Кесслера запылали, он прищурился, будто в глаза попал дым от сигары Шелбурна.

– Вы хорошо подумали, майор, перед тем, как сделать мне такое предложение?

Кесслер знал, чувствовал, что быть сегодня чему-то плохому. Не зря ему не хотелось ехать на этот прием…

– Я очень хорошо подумал, прежде чем позволил себе оторвать вас от французских художников. Но сейчас – не до них! Сейчас надо заботиться о другом.

– Мне кажется, господин Шелбурн, что вы в какой-то степени склоняете меня к измене?

– Кому, господин Кесслер? Неужто вы вспомнили о присяге? Так обожаемого монарха, которому вы присягали на верность, уже несколько месяцев как нет!

– Неважно. Я – офицер русской армии.

– Нет такой армии! Одни осколки, как от разбитой вдребезги чашки… Да и когда была, даже в собственной стране не сумела навести порядок!

– В конце концов ѕ я русский человек и…

– Что «и»? Да потом, какой вы, извините, русский? Максим Фридрихович Кесслер!

– Это все, что осталось во мне немецкого, мистер Шелбурн! Мои предки переселились в Россию два века назад. Мои прабабка, бабка и мать, которыми я горжусь, были русскими женщинами. Я родился и рос в Петербурге, среди русских, и никогда не чувствовал себя немцем!

– Не горячитесь, штабс-капитан. Подумайте трезво над тем, что происходит в мире, в частности на вашей родине, которой вы, очевидно, тоже гордитесь. Со дня на день хозяевами в ней станут большевики. Если вы их очень любите, тогда, конечно, другое дело. Но и в том, и в другом случае ваши солдаты скоро уйдут отсюда. Вам их здесь не удержать после тех лозунгов, которыми подкупили народ в России красные! С солдатами, по всей видимости, уйдете и вы… Так на кой черт вам Ашрафи? А нам он может быть полезен… Ну, так как же? Можно рассчитывать на вашу помощь?

– Будьте здоровы, господин майор! – Максим Фридрихович с трудом – от негодования дрожали руки – засунул в специальный мешочек трубку, которую до того все время посасывал, хотя уже давно выбил из нее пепел, и, обойдя Шелбурна, как обошел бы дерево или колонну, поспешил в особняк.

Поговорив с присутствующими ровно столько, сколько требовали приличия, Кесслер незаметно покинул посольство. Он подозвал извозчика и устало опустился на пружинистое сиденье. Лошадка, резко взяв с места, побежала, но Максим Фридрихович приказал вознице не торопиться: хотелось немного проветриться, не спеша подумать обо всем, что произошло. И о том, что еще может произойти… Ну и наглец, этот Шелбурн! Видно, то, что о нем рассказывали, – не преувеличение…

– Негодяй! – неожиданно вырвалось у Кесслера.

Кучер обернулся:

– Надеюсь, путешествие не очень утомляет господина?

– Нет-нет! Езжай еще медленнее…

– Пожалуйста, серкар!

Но лошадь не хотела плестись шагом, видно, застоялась, и ее хозяин прилагал немало усилий, чтобы заставить резвунью не мчаться, а еле перебирать ногами, как хотелось русскому офицеру. Кесслер силился определить породу лошади. Если бахтиарская – она должна быть светлая, с черными крапинками, но в темноте не мог как следует разглядеть.

Ночь разом упала на город и прогнала с улиц пестрый шумный люд. Лишь раз навстречу попался запоздалый дервиш с выдолбленной из кокосового ореха чашкой в руке: на дне ее позвякивала собранная за день милостыня. Потом медлительный осел с двумя мешками по бокам, на которых лежал круглый плоский стол без ножек, заваленный сластями, апельсинами и кое-как освещенный керосиновой лампой, преградил путь экипажу…

Вокруг было пусто, и ничто не отвлекало Кесслера от его невеселых мыслей: о гнусном предложении Шелбурна; о бедственном положении семей офицеров, не говоря уже о рядовом составе, с марта не получавшем жалованья; о переживаниях и страхах, выпавших на долю отца и матери, оставшихся в Петрограде; о бедах, настигших его отечество, по которому они с Ольгой так стосковались…

Ночь прошла в тревожных раздумьях, не подсказавших никакого выхода из создавшегося положения. Утром на душе у Кесслера было по-прежнему тягостно. Одно стало ясно: майору Шелбурну Максим Фридрихович никогда больше не подаст руки!

Фаэтон, регулярно – теперь уже в кредит – доставлявший Кесслера на работу, подъехал к тупичку, вблизи проспекта Надыри, где Максим Фридрихович снимал квартиру, и повез его через Лалезар – «Луг тюльпанов», – через проспект Амира Кабира, на Паминар, где разместилось русское посольство: неказистое двухэтажное здание, расположенное буквой «Т», с террасами – айванами, обрамленными колоннами.

К себе идти не хотелось, да и не было особых дел. Поэтому Кесслер направился к подполковнику Величко, тоже сотруднику аппарата военного атташе, с которым был в дружеских отношениях, несмотря на довольно большую разницу в возрасте. Григорий Степанович являлся рано, задолго до того, как съезжались остальные.

Кабинет Величко был обставлен более чем просто: рабочий стол, сейф, несколько старых стульев, книжный шкаф, забитый папками и подшивками газет – в обязанности подполковника, свободно владевшего персидским, входило регулярное чтение местной прессы. Единственное, что выпадало из общего канцелярского стиля, был прекрасный шерстяной ковер, сделанный в расчете на знатока. Какой-то благодарный купец, поставлявший продовольствие для русской армии, подарил его военному атташе. Но тот сразу же приказал убрать «рассадник пыли». Так эта роскошная вещь попала к Величко…

Максим Фридрихович вошел в кабинет и, как всегда, несколько секунд любовался изумительной гаммой тонов, плавно переходящих один в другой. Потом обошел ковер, лежавший в центре комнаты, и уселся в углу, на свое обычное место.

Кесслер долго не мог понять: почему ему жаль наступать на ковер, будто он живой? Персы, те вообще кидают новые ковры на улицу под ноги прохожим, чтобы снялся лишний ворс. А Максиму Фридриховичу от одной только мысли, что он должен пройти по чудесному узору пыльными башмаками, становилось не по себе. Но потом он сообразил, в чем дело.

…Как-то случайно Кесслер попал на ковровую фабрику и был потрясен тем, что там работают, в основном, дети. За нехитрым станком сидит несколько ребятишек пяти, восьми, десяти лет, а за ними висят веретена с разноцветными шерстяными нитками. «Мастер» – парнишка лет двенадцати – стоит между станками, держа в руке раскрашенный рисунок, и нараспев произносит: «Три оранжевых, четыре зеленых, шесть коричневых…» Тотчас ему отвечает чей-то тоненький голосок: «Три оранжевых, четыре зеленых, шесть коричневых…» Приказ понят, и крошечные пальчики с быстротой молнии уже связывают нужные нити. И так – с утра до ночи. Как молитва, которую правоверные повторяют в мечети вслед за нишнамазом, руководителем процедуры.

По всему миру славятся персидские ковры! Особенно – исфаганские и кирманские. Хороши изделия и некоторых кочевых племен, кашкайские например. Но откуда бы ковры ни везли, как бы они ни назывались, в одном можно быть твердо уверенным: ткали их маленькие дети. Вот почему при одном взгляде на нарядный пол в кабинете Величко у Максима Фридриховича заходилось сердце: он вспоминал худеньких малышей, которым даже глаза некогда было поднять на гостя, и представлял среди них своего розовощекого Павлика. Он как раз входил в «нужный» возраст – скоро ему исполнится пять лет…

– Что ты сегодня такой кислый, Максим?

Тучный подполковник вынул из шкафа стопку льняных полотенец. Целый день бедняга будет вытирать ими багровое лицо и набрякшую шею: Величко мучительно переносил жару. Пока он еще был в состоянии нормально разговаривать, Кесслер решил поведать ему о вчерашней стычке с Шелбурном.

К своему огромному удивлению, штабс-капитан заметил, что Величко, внимательно его слушавший, совершенно спокоен.

– Все? – спросил тот, когда Кесслер, закончив взволнованный рассказ, сунул в рот нераскуренную «носогрейку», чтобы хоть немного вернуть себе обычное душевное равновесие. Раньше, в трудные минуты, это хорошо помогало: пососет немного свою маленькую трубочку, и становится легче.

– Все! – Максим Фридрихович чуть не выронил «носогрейку». – Тебе этого мало, Гриша?

Не отвечая, Величко с трудом вылез из-за стола и потащился к сейфу. Порывшись в нем, он нашел какую-то бумагу и так же медленно и молча двинулся назад. Лишь усевшись в свое скрипучее деревянное кресло, протянул бумагу Кесслеру:

– На, ознакомься… Это – копия телеграммы Милюкова, министра иностранных дел Временного правительства, в русское посольство в Персии.

– То есть нам?

– Вот именно…

Кесслер быстро пробежал машинописный текст. Потом прочел еще раз, уже внимательно, вдумываясь в каждое слово.

«Считаем… полезным довести до сведения шахского правительства, что Россия по-прежнему будет придерживаться полного взаимопонимания с Англией в персидских делах… Политика России не потерпит никакого изменения… Имейте, однако, в виду, что при новом нашем строе нам нельзя открыто выступать против либеральных веяний в Персии. Поэтому желательно, чтобы в подобных вопросах вы предоставляли инициативу английскому посланнику, оказывая ему со своей стороны поддержку в его начинаниях…»

– Ну, как? – Величко уже промокал лицо белоснежным полотенцем.

Кесслеру стало тошно. Не отвечая, он набил «носогрейку», чего обычно избегал с утра, и задымил…

– Да перестань ты делать из мухи слона! – рассердился Величко. – Что тебя так потрясло? Что нового ты узнал? Мы же все время работали в контакте с англичанами! Информировали друг друга, помогали друг другу… Шелбурн – нравится он тебе или нет – просто сделал деловое предложение.

– Но в какой форме?

– Брось ты, Максим! Сейчас не до мелочной дипломатии…

– Почему тогда, объясни мне, я должен скрыть все это от начальства?

– А черт его знает. Но этому самому начальству, учти, теперь плевать на твоего помещика! Как его там?

– Ашрафи. Что означает – старинная золотая монета, весом в четыре грамма. Как всякая монета, она, конечно, разменная…

Кесслер произнес это таким унылым тоном, что Величко расхохотался. Но потом, увидев, что друг совсем пал духом, задумался.

– Знаешь что, Максим? Есть предложение: коли ты мне не веришь, сходи к полковнику! Он заменяет атташе, поэтому, как скажет, так и будет. Но если все-таки прав я – с тебя причитается.

– Сколько же ты хочешь получить ашрафи?

– Я предпочитаю брать туманами. Это вернее. Учти, самое малое, на что я соглашусь, – бутылка коньяка! И чтоб был не хуже того, каким потчует французский посол своих гостей и которого ты вчера наверняка прилично выпил от возмущения… Ничего, голубчик, не расстраивайся – скоро нам придет жалованье. А пока возьмешь у своего лавочника в долг: бутылкой больше, бутылкой меньше – какая разница? Ну, иди, иди!

Полковник с утра обычно терпим…

Но Григорий Степанович на этот раз ошибся. Смирнов, человек неопределенных лет и неопределенной внешности, был не в духе. Пригласив Кесслера сесть, он продолжал нервно перебирать бумаги, которыми был завален его массивный стол. Потом, так и не найдя того, что ему требовалось, нетерпеливо посмотрел на Кесслера.

– Что у вас, штабс-капитан?

А через несколько минут, когда тот вкратце рассказал об оскорбительном предложении Шелбурна, полковник уже разглядывал своего сотрудника с откровенным раздражением:

– Ну и что здесь «оскорбительного»? Разве вы забыли, что у нас с англичанами одинаковые интересы в Персии?

– Да, но…

Полковник не дал Максиму Фридриховичу договорить:

– …А то, что Шелбурн просил вас помочь ему якобы втайне, так это вы просто плохо поняли майора. Можете со спокойной совестью передать ему Ашрафи: думаю, нам он больше не понадобится… – Смирнов начал сердито рыться на столе.

– Все понятно, господин полковник! Я могу идти?

– Идите, Кесслер. И постарайтесь несколько шире взглянуть на предложение Шелбурна. Иначе, какой же вы разведчик?

Этот незаслуженный упрек ударил Максима Фридриховича почти так же, как вчерашние слова майора, который и честь, и совесть, и любовь к родине одним махом втоптал в грязь. До сих пор никто не считал Кесслера плохим разведчиком! По крайней мере он этого не слышал.

Сидя в своем закуточке, механически листая какие-то «дела» – работы сейчас практически не было, – Максим Фридрихович все не мог пережить обиду, которую, походя, нанес ему полковник. В Генштабе Кесслер всегда был на хорошем счету, особенно после той, голландской, операции…

Максима Фридриховича с детства тянуло к технике. Это было, очевидно, наследственное: отец много лет работал инженером на Путиловском заводе и лелеял мысль, что сын пойдет по его стопам. Так и случилось бы, не встреться он с Ольгой, дочкой сторожа гимназии, которую кончал юный Кесслер…

Бурный роман, необходимость самому зарабатывать на хлеб, ибо родители восстали против такого «мезальянса», поступление в военное училище сломали первоначальные планы: о технике пришлось забыть.

Зато, став офицером, Максим Фридрихович смог жениться на Ольге, обладательнице редкостных глаз – они были у нее не синими, не голубыми, а цвета фиалки. Как однажды запали в душу, так с этим уже ничего нельзя было поделать ни ему, ни отцу с матерью, едва не проклявшим единственного сына.

Потом они смирились со своей «бедой», особенно когда на свет появился Павлик. Но отношения с невесткой всегда были весьма прохладными, что крайне огорчало Кесслера, по-прежнему любившего стариков. Спасало лишь то, что Максим Фридрихович чаще бывал за границей, чем в Петербурге. А расстояние, как известно, многое сглаживает…

Они, наверное, так и жили бы в Гааге, если б не началась мировая война. Максиму Фридриховичу, русскому подданному, но немцу по своим корням, да еще с такой фамилией, нельзя было там оставаться. И Генштаб перевел его в Иран. А жаль… В Голландии Кесслер сумел сделать кое-что полезное для родины! Особенно хвалило его начальство за одного германского офицера, которого Максим Фридрихович сумел завербовать незадолго до войны.

Женатый на голландке, тот приехал с ней в Гаагу, вскоре проигрался и был близок к самоубийству, так как платить оказалось нечем. И тут легкомысленного кутилу спас Кесслер, ссудив необходимую сумму.

За это воспрянувший духом офицер, особенно не страдая угрызениями совести, стал снабжать своего избавителя весьма интересными данными. Особую ценность такая информация приобрела тогда, когда азартного картежника перевели в штаб стрелкового корпуса, передислоцированного к самой границе с Россией.

Кесслер хорошо помнил, что по приезде в Петербург говорило благодарное начальство! А тут? И Шелбурна он неправильно понял. И в сложившейся ситуации не разобрался. И разведчик он – никуда. Да еще Павлик опять болеет. Пытались лечить его домашними средствами – не помогло. Пришлось вызвать доктора и расплатиться с ним последними сбережениями: врачи – не лавочники, в кредит свои знания не отпускают.

«В общем, все плохо… – кручинился Максим Фридрихович, сидя в одиночестве. – А может, я и впрямь чего-то недопонимаю? Такие разные люди, как Шелбурн, Величко, Смирнов, все твердят одно и то же! А я – совершенно другое. Потерял конец мотка, что ли, как здесь говорят?»

В невеселых раздумьях прошел целый день. Обычно Кесслер нет-нет да и заглядывал к Величко. А тут что-то не хотелось. Но тот сам зашел к Максиму Фридриховичу по дороге домой.

– Ну, стало тебе легче после посещения Смирнова? – Григорий Степанович опустился на рассохшийся стул: жара совсем вымотала его. – Знаю, что нет. Еще и коньяк мне проиграл! Ладно, прощаю тебе его до прихода жалованья. Верно, уж скоро… Не может же Керенский думать, что Реза-шах взял нас на довольствие! Если только зачислит в свой гарем? А с Шелбурном ты поладь… Забудь, что он хам и человек нечистоплотный. Сколько времени работали вместе! Сейчас артачиться смешно… Ты, очевидно, знаешь эту персидскую мудрость? «Если привяжешь двух лошадей в одном стойле, одной масти они не станут, но приобретут одинаковые наклонности». Так вот: стойло у нас – общее, наклонности давно схожи. Ну а масть тебе менять не обязательно! Тем более что это, как утверждается, и невозможно…

Величко закончил тяжело давшийся ему монолог и с трудом поднялся.

– Ну, идешь ты или собираешься здесь ночевать? А то я нанесу визит твоей милейшей жене. – Степан Григорьевич попытался изобразить на своем багровом лице нечто похожее на страсть. Но это плохо у него получилось, и Величко махнул пухлой рукой. – Нет уж, побреду к своей старушенции: перед ней хоть не надо выламываться! Сил к концу дня совсем нет. Павлик еще болеет? Жаль… Слушай, возьми у меня денег! Ты, наверное, на мели, а тут – врачи, лекарства…

– Спасибо, Гриша. У нас еще есть немного. Оля кое-что продала. – Кесслер покраснел от унижения.

ѕ Ну и докатились мы! Телеграмму прислать Милюков не забыл. А подумать о том, что мы тут все-таки жрать должны, – на это у Временного правительства времени не хватает, – грустно пошутил Величко. – Видно, совсем там плохи дела…

– Ты так думаешь? – Краска вмиг сбежала с лица Кесслера.

– А! – Величко сделал безнадежный жест. И от этого жеста Максиму Фридриховичу стало страшно.

Прошло около трех месяцев. Наступил ноябрь семнадцатого года. А положение русской миссии было все таким же неопределенным. Офицеры по-прежнему не получали жалованья, и их жены, всячески изворачиваясь, чтобы прокормить семьи, постепенно спускали на базаре нажитое.

Однажды, приехав в посольство немного позже обычного, Кесслер заметил какую-то странную суету: хлопали двери, бегали вестовые, лица сослуживцев были растерянными… Максим Фридрихович прошел прямо к Величко. И тот без лишних слов объявил:

– Власть в Петрограде захватили большевики. Велено немедленно собраться у Смирнова.

Кабинет полковника не вместил всех сотрудников. Поэтому многим пришлось стоять в дверях: Кесслер был в их числе. Но каждое слово, которое произносил Смирнов сипловатым голосом так, что всегда хотелось откашляться за него, Максим Фридрихович слышал отлично – стояла мертвая тишина!

– Нет сомнения, господа офицеры, что случившееся – лишь короткий эпизод. Сейчас к Петрограду стягиваются верные подлинному правительству войска, и порядок вскоре будет восстановлен…

Смирнов, чувствуя, что от волнения голос совсем садится, сделал несколько глотков воды и продолжал:

– Эти неприятные события никак не должны отразиться на той работе, которую мы выполняем здесь. Будем, как и прежде, добросовестно заниматься своими делами. Призываю вас соблюдать полный порядок и не поддаваться панике. Не исключено, что мы столкнемся, с некоторыми трудностями. В том числе – и материального порядка. Но нельзя терять достоинства русского офицера!

Когда Кесслер оказался наконец за своим столом, ему попалась на глаза какая-то папка, и он в сердцах отшвырнул ее: «Вот и конец… Нет царя. Нет правительства, пусть даже Временного. Нет, следовательно, и Генштаба. О каких же делах, о какой работе может идти речь?! И причем здесь «достоинство русского офицера»? Все летит в тартарары. Бедная Оленька… Она так хотела вернуться в Россию! И его уже почти уговорила. Продала последние украшения, чтобы были деньги на дорогу… Даже обручальное кольцо не пожалела! Оставила только материнский подарок: простенькие бирюзовые сережки, которые прачка-поденщица вдела шестнадцатилетней дочери в день окончания гимназии и на которые долго, тайком, откладывала копейки. А теперь ехать некуда!»

Вечером Максим Фридрихович долго бродил по улицам – все оттягивал трудный разговор с женой. Но после захода солнца, когда резко стемнело, пришлось-таки свернуть в небольшой тупичок и подняться на второй этаж типичного – без электричества и водопровода – тегеранского дома, с несколькими чинарами во дворе, круглым бассейном и айванами, где жили Кесслеры.

Ольга еще в добрые времена постаралась создать в их небольшой квартирке европейскую обстановку: спали не на полу, как почти все в этой стране, а на кроватях; ели не на ковре, а за привычным столом; согревались не «курси», примитивной жаровней с углем, а керосиновым калорифером, который перетаскивали то в комнату Павлика, то в комнату родителей, служившую гостиной и столовой, – резкоконтинентальный климат давал себя знать.

Но восток и у Кесслеров все-таки ощущался! Белье, книги, посуда – все хранилось в открытых стенных нишах. На холодном цементном полу лежали паласы – грубые ковры, в которых шерсти было столько же, сколько и бумаги. Кругом стеклянные подсвечники, любимое в Иране украшение. Чай пили из стаканчиков, армудов, похожих на медицинские банки, только чуть больше: в них, если правильно заваривать, чай долго сохранял тонкий аромат…

А уж вкуснейшие персидские блюда не сходили со стола! Ольга хорошо освоила местную кухню и каждый день, пока жалованье приходило регулярно, старалась чем-то побаловать мужа: то особой приправой к челову, кушанью из риса, то каким-то новым шербетом… А как она вкусно делала пахлаву – слоеный пирог с молотыми орехами, перемешанными с медом и сахаром! Павлика, бывало, за уши не оттащишь.

Сейчас кулинарные способности Ольги пропадают зря. Впрочем, они еще не голодают! Максим Фридрихович знал, как питаются здешние бедняки. Хлеб да вода. Иногда – немного овечьего сыра… Летом, когда особенно дешевы фрукты, гроздь винограда… Горячее блюдо для них – целое событие! Недаром существует поговорка: «Сюртук, который одевают, когда едят плов».

– Ты что так поздно? – Ольга сидела за столом, в круге света, падавшего от замысловатой стеклянной лампы, и вязала. – Мы с Павлушей ждали, ждали, да и поужинали… Он уже спит. Сейчас я тебя накормлю.

Она встала, накинула нa плюшевую скатерть большую белую салфетку, вынула из ниши посуду, что-то съестное…

– Не хочется, Ольгуня! – Максим Фридрихович в последнее время старался как можно меньше есть дома, чтобы жене и сыну достался лишний кусок. Но Ольга прекрасно разгадывала эти нехитрые маневры:

– Сейчас у тебя появится аппетит! На-ка, выпей сначала… – Она протянула мужу чашку с дугом: смесью кислого молока и воды. – Надо есть. Обязательно! А то уже еле ноги таскаешь. Как переезжать-то будем?

Максим Фридрихович медленно пил освежающий напиток и мучительно подыскивал слова, которые бы не так сильно ранили Ольгу, как это случилось сегодня с ним самим, когда Величко, без всяких церемоний, огорошил его: «Власть в Петрограде захватили большевики!» Но сколько он ни мучился, ничего так и не придумал. И когда Ольга вновь упомянула об отъезде, сказал, уставившись в пустую чашку из-под дуга:

– С отъездом, Ольгуня, ничего не получится…

– Генштаб не разрешил?

– Хуже. В Петрограде – революция.

Ольга замерла с тарелкой в руке. Потом, довольно быстро придя в себя, что всегда было свойственно ей, спросила!

– Власть у большевиков?

– Да.

– Ну что ж… Это – не худший вариант!

– Мне не ясно, что ты имеешь в виду… – Кесслер изумленно смотрел на жену. Ольга улыбнулась, увидев его взгляд.

– А что тут неясного? Наконец-то страной будет управлять сам народ. Трудовой народ! Ты разве забыл, что я – дочь сторожа? А мама всю жизнь обстирывала чужих людей, чтобы я могла учиться? Ты-то, очевидно, забыл… Но вот твои родители всегда об этом помнили. Да и я тоже…

– Но, Оля…

– Не надо, Максим! Я – старикам не судья. Но нужно же смотреть правде в глаза! С их точки зрения, я тебе – не пара. Ты явно не оправдал их надежд. И если бы не ребенок… Ладно, что ворошить старое? Сейчас надо о новом думать. О нашей новой жизни.

– Оля, опомнись! Что ты говоришь?

– Ничего особенного, друг мой! А пока надо поесть.

Она буквально насильно усадила мужа за стол, где красовался румяный чурек, испеченный в тандыре, а рядом – каймак, снятые с топленого молока сливки, немного брынзы и зелени, без которой здесь не обходилась ни одна трапеза. Тут же стояла охлажденная льдом «шахская» вода, которую каждое утро привозил в хурджинах водовоз и которая, как остальные продукты, стоила денег.

– Ничего особенного! – снова повторила Ольга, убеждая, наверное, в какой-то мере и себя. – Поедем, станем, как все, работать… Что ж тут страшного?

– Но я – царский офицер! Разведчик!

– Если ты не будешь вредить новой власти, никто нас не тронет.

Максим Фридрихович с удивлением смотрел на жену, словно впервые ее видел: она говорила так, будто это ее революция, будто она сама – большевичка… Не первый год они вместе, но Кесслер только сейчас по-настоящему разглядел эту женщину со скуластеньким лицом и яркими глазами. А она, сходив к сыну поправить то и дело сползавшее с него одеяло, остановившись в проеме двери, вдруг спросила:

– Когда все это произошло?

– Двадцать пятого октября. – Максим Фридрихович сразу понял, о чем она.

– Это – по российскому календарю… А если по общепризнанному – седьмого ноября? Очень хорошо!

– Почему же?

– Да потому, что цифра семь – магическая, как здесь считают.

– Ты стала верить в такую чепуху?

– Нет. Но все же – приятно… А верю я в то, что жизнь у нас наконец-то наладится. Лишь бы выбраться отсюда! Да и Павлику этот климат не на пользу.

Ольга уснула довольно быстро, а он так и пролежал до утра в раздумьях. Семь, наверное, действительно счастливая цифра! Ольга, видно, забыла, что именно семь лет они женаты, – иначе сказала бы. И Кесслер ни разу не пожалел, что сделал такой шаг всему наперекор. Это-то она хорошо знала. А теперь вот сама толкает его на верную гибель! Здесь нелегко, но что ждет их там?

Максим Фридрихович прислушался к ровному дыханию жены и вдруг успокоился. Было такое ощущение, что Ольга – взрослая, надежная, а он – несмышленыш, как их Павлик, и во всем должен ее слушаться. Тридцатилетний Кесслер даже усмехнулся! А потом уже совсем серьезно решил, что в создавшейся ситуации надо положиться на чутье Ольги: оно не должно подвести. Пусть будет так, как она решит!

Утром Максим Фридрихович отправился на работу. Теперь нужно было найти достаточно веский повод для отъезда, иначе идти к Смирнову, приказавшему всем оставаться на своих местах, «работать на благо» (чье, интересно?), было бессмысленно…

Этот повод не замедлил явиться. Буквально с первой же почтой из революционного Петрограда пришло письмо от дальнего родственника, который сообщал, что отец и мать Кесслера месяц назад умерли от сыпного тифа.

Максим Фридрихович подал официальный рапорт об откомандировании на родину, обосновывая свой отъезд желанием привести в порядок имущественные дела после смерти родителей. Смирнов на это откровенно хмыкнул: «Какое уж там имущество», но рапорт все же принял, и машина закрутилась.

А пока она крутилась, неожиданно истаяли все Ольгины сбережения: Павлик снова заболел – опять врач, лекарства, усиленное питание… Жена ни о чем больше не говорила, не напоминала – была полностью занята сыном. Но по ее тоскливым глазам Кесслер понимал, что она тихонько впадает в отчаянье, чего с ней раньше не бывало.

И тут Максиму Фридриховичу повстречался Шелбурн, зачем-то посетивший русскую миссию и на правах старого знакомого заманивший Кесслера к себе на чашечку кофе.

Они сидели в уютном кабинете майора, курили и пили из расписных чашечек старого саксонского фарфора крепчайший, сваренный Шелбурном на турецкий манер кофе.

– Как видите, я – не типичный англичанин! Дети Альбиона – большие поклонники чая. А я предпочитаю кофе. Хоть сердце иногда от него выскакивает, зато голова удивительно ясная и прилив сил необыкновенный! А вы, Максим Фридрихович, что больше любите? Или вас сейчас волнуют совсем другие проблемы? Надо прямо сказать, выглядите вы не блестяще. А дома все по-прежнему?

– По-прежнему. Тут еще сын заболел! Никак не акклиматизируется.

– О-о-о… Это – плохо! И бэби жалко, и новые расходы, конечно, появились…

Кесслер молчал и лишь попыхивал трубочкой: ему было неприятно, что майор коснулся материального положения его семьи, теперь по-настоящему бедственного. А Шелбурн, будто ничего не замечая, продолжал:

– Да, а как с вашим возвращением, штабс-капитан? Пока еще нет разрешения? Ничего! Думаю, все скоро прояснится… К чему им вас удерживать? Причины для отъезда – вполне уважительные. Да и лишний сотрудник здесь – ненужная для русских роскошь. Как у вас говорят что-то насчет кобылы, телеги и женщины?

– Баба с возу – кобыле легче.

– Именно… Ну а в России вам найдется работа.

– Вы так считаете?

Майор уже снова колдовал около спиртовки, готовя очередную порцию своего фирменного напитка.

– Я в этом ничуть не сомневаюсь, мой дорогой! Арабы же утешают: «У каждой пустыни есть свое будущее…»

Они молча потягивали кофе, и вдруг Шелбурн, осторожно отставив чашку, хлопнул себя по лбу:

– О, боже! Сколько времени прошло, а я все не нашел времени поблагодарить вас за Ашрафи.

Кесслер покраснел: напоминание об Ашрафи, о том, что пришлось поступиться своими принципами, еще больше ухудшило и без того скверное настроение. А Шелбурн развивал свою мысль дальше, будто не заметив реакции гостя.

– Если бы не вы – не видать бы нам этого помещика!

Крепкий оказался орешек… А теперь между нами – полнейшее взаимопонимание! Он для нас, как говорят в Англии, «последний по счету, но не по важности». Ашрафи с вашей помощью, конечно, сообразил, что, как только большевики заберут отсюда войска, он и ему подобные окажутся перед лицом новой революции, с которой им своими силами не справиться. Красные же подавлять ее безусловно не будут: она им только на руку! А Ашрафи очень хорошо помнил, как полыхали усадьбы многих его друзей, подожженные повстанцами. Поэтому при всей его былой неприязни к нам пришлось переориентироваться… Так что от имени моих соотечественников еще раз примите и прочее, и прочее… «Милостью вашей раб ваш спасен!» – как вычурно, но точно говорят персы…

Кесслер понимал, что Шелбурн признателен ему: Ашрафи уломать было и вправду нелегко. Но до чего все это противоречило прежним взглядам Максима Фридриховича!

– А как вам понравился прием, который он нам устроил? ѕ не унимался Шелбурн. – Одна история с утками чего стоила! Разве увидишь такое в Европе?

…После удачной для Шелбурна и Ашрафи охоты на кабанов был роскошный обед.

По мере надобности возникали и исчезали слуги… Особенно запомнился Максиму Фридриховичу фарраш-баши, старший слуга, пожилой человек, лицо которого было изуродовано шрамами, оставленными пендинской язвой. Лишь едва заметным движением бровей направлял он работу своих подчиненных.

Казалось, всевозможным экзотическим яствам и напиткам не будет конца.

После обеда майору и штабс-капитану предложили покурить кальян, от чего у них с непривычки помутилось сознание, и им начало казаться, что они попали в Ирем – райский сад.

Потом, загадочно улыбаясь, Ашрафи пригласил гостей на свежий воздух, обещая показать кое-что интересное.

На берегу заросшего камышом пруда были устроены удобные сиденья из сена, покрытые пестрыми коврами. Заботливо разместив офицеров и устроившись сам, Ашрафи торжественно произнес, показав рукой на пруд:

– Сейчас вы увидите охоту на уток!

Кесслер и Шелбурн недоумевали: что же тут особенного? Но, не желая обижать хозяина, изобразили на лицах заинтересованность. Охотники что-то долго не появлялись, и внимание гостей привлекли качающиеся на воде пустые тыквы, между которыми спокойно плавали утки.

– А зачем здесь тыквы? – спросил Шелбурн.

– Сейчас увидите… – Ашрафи улыбался все загадочнее. И тут гости заметили еще несколько тыкв, которые почему-то плыли с противоположной стороны пруда к той, где скопились птицы и устроились зрители. Но вот новые тыквы оказались около старых, и вдруг то одна, то другая кряква стали исчезать под водой. Лишь когда их осталось меньше половины, уцелевшие, почувствовав наконец какой-то подвох, поднялись в воздух.

Тотчас из пруда возникло несколько фантастических фигур: на головах у них были надеты выдолбленные тыквы с прорезями для глаз, а к поясу приторочены сетки, туго набитые дичью.

– Это и есть наша охота на уток, – объяснил Ашрафи, страшно довольный произведенным впечатлением. – Как видите, без всякого оружия!

Мокрые крестьяне, хватавшие под водой птиц прямо за лапки, сняли свои громоздкие «головные уборы» и почтительно положили весь «улов» к ногам гостей…

– Ольга-ханум, наверное, отлично зажарила тех уток? С яблоками, да? А моя Лилиан – лентяйка… – Шелбурн, откусив щипчиками кончик новой сигары, закурил и вдруг спросил в упор: – Как у вас с деньгами, штабс-капитан? Я знаю, русским офицерам сейчас очень трудно. Мне неприятно, что это коснулось и вас, человека, который так нам помог!

Впалые щеки Кесслера снова вспыхнули, и Шелбурн замахал руками:

– Мой дорогой, вы меня неверно поняли! Я отнюдь не собираюсь предлагать вам деньги: знаю, что вы не возьмете их даже в долг. Но есть возможность честно заработать приличную сумму. Это позволит вам вернуться на родину. Жена, вероятно, спит и видит Россию?

– Да, ей очень хочется в Петроград.

– Мне все это так понятно! Только стоит ли сейчас лезть с малышом в самое пекло? Не лучше ли, хотя бы на время, выбрать место побезопаснее? – Шелбурн несколько секунд думал. – Ну, скажем, Баку? Не сомневаюсь, что обстановка там для бывшего царского офицера будет более благоприятной…

Майор помолчал. Потом снова заговорил:

– Я надеюсь, вы разделите мою точку зрения. Это – не трусость, а благоразумие! Когда-то Дантон твердил: «Смелость, смелость и еще раз смелость». И чем кончил? Тем, что Робеспьер отрубил ему голову! Дантон вообще был приверженец фразы. Когда его друзья, чувствуя, что тучи сгущаются, предложили ему бежать, он отказался, заявив с пафосом: «Отечество нельзя унести с тобой на подошвах!» Красиво сказано, но глупо, не правда ли?

Шелбурн сделал несколько затяжек, нe спеша выпуская дым.

Уловив движение Максима Фридриховича, собравшегося встать и уйти, майор поднялся первым, подошел к своему столу и отпер какой-то ящик.

– Теперь о деле, штабс-капитан. О том, о котором я уже упоминал… К нам попали кое-какие немецкие бумаги, и в немалом количестве. Думаю, если их внимательно изучить, там может оказаться полезная для нас информация. Но нужен первоклассный перевод!

Майор внимательно посмотрел на стоявшего перед ним Кесслера. Тот молчал.

– У нас, конечно, есть люди, знающие немецкий. Но разве они могут сравниться с вами? Нам нужен не просто хороший, а утонченный перевод! Именно поэтому мы идем на расходы. И не считайте, Кесслер, что я таким путем маскирую ваше финансирование… Если вы возьметесь за эту работу – выгода будет обоюдная. – Шелбурн знал, на что давить. – Торопить я не буду. Но выражение «Время – деньги» к вам подходит как нельзя больше!

Примерно, через два месяца, в январе восемнадцатого года, Кесслеры, погрузив свой скарб в любезно предоставленный майором «мерседес-бенц», покидали Тегеран через желто-голубые Казвинские ворота.

Позади остался бирюзовый купол мечети Сапех-Салара, царствующей над городом. Исчезли в утренней дымке стройные стебли минаретов, с которых неутомимые муэдзины напоминают правоверным об очередной молитве. Пропали из вида трудолюбивые уличные писцы, устраивающиеся чуть ли не с рассвета со своими переносными столиками возле контор и банков в ожидании неграмотных клиентов. Не встречались женщины, укутанные с ног до головы в черное и семенящие из-за того, что шаровары у щиколоток связаны шнурками, дабы ровнее и изящнее была походка. Не слышен был бурлящий от восхода до заката крупнейший в Персии базар, где все по-каджарски, точь-в-точь как в Москве, акают – центр общественного мнения, про который даже государственные деятели говорят: «Базар одобряет… Базар не одобряет… Базар волнуется…»

Лишь долго был виден искрящийся и переливающийся в лучах раннего солнца давно погасший вулкан Демавенд. У его подножья и раскинулась приземистая, в основном глиняная, столица, лишь кое-где «проросшая» минаретами. На самой вершине Демавенда, достигающей пяти с половиной тысяч метров, живет, по преданию, птица Симорг.

Впереди Кесслеров ждали расположенный квадратными террасами Казвин, славящийся своим виноградом без косточек и фисташками, поджаренными то с солью, то в лимонном соке; Решт – один из немногих городов, не окруженных стеной, знаменитый своим шелком; маленький Энзели, известный не столько единственной достопримечательностью – восьмиугольной розовой башней, дворцом шаха, – сколько тем, что на правом берегу лимана раскинулся порт: ворота в Северный Иран.

На всем протяжении пути между Казвином и Рештом, как всегда от полудня до заката, дули такие ветры, что почти ничего не было видно, и помощник Шелбурна, сидевший за рулем, все время ругался по-персидски…

Затем – коротенькое путешествие на киржиме, плоскодонной лодке, до парохода, плывущего в Баку… И вот Кесслеры уже с палубы смотрят на утопающий в зелени городок, на гудящий, словно улей, порт, где без конца слышатся крики грузчиков – хаммалов: «Берегись!», «Прочь!». И более тихое, когда хаммалы довольны оплатой труда: «Да будет с вами Бог!» Кесслерам такое напутствие казалось крайне необходимым.

Какова же была их радость, когда в Баку им весьма быстро удалось устроиться и с жильем, и с работой: приютил семью в своем доме Георгий Федорович Викторов, еще недавно служивший в Тегеране в русском учетно-ссудном банке. Он же помог Максиму Фридриховичу, обладавшему поистине золотыми руками и всю жизнь тянувшемуся к технике, поступить мастером на телеграф.

Немного осмотревшись, Кесслер с головой окунулся в работу, Ольга – в налаживание быта на новом месте.

А в то же самое время английская экспедиционная группа генерала Денстервилля, прибывшая в Иран, сделала попытку оккупировать Закавказье. Генералу удалось дойти до Решта и Энзели. Но, встретив в Энзели сопротивление местного совета и дженгелийцев, он вынужден был отступить.

В конце апреля в Баку был образован Бакинский Совнарком во главе со Степаном Шаумяном, который издал декреты о национализации нефтяной промышленности, банков, Каспийского торгового флота, беко-ханских земель, о введении восьмичасового рабочего дня.

Войска генерала Денстервилля, получив подкрепление, снова двинулись в Гилян, захватили Решт, а потом Энзели. Советы были разгромлены. Дорога на Баку – открыта.

В июле полковник Бичерахов, командовавший отрядом северо-кавказских казаков, который насчитывал полторы тысячи человек и входил в корпус генерала Баратова, предложил бакинскому Совнаркому свои услуги для организации отпора турецким войскам, двинувшимся к Баку: султанская Турция откровенно нарушила свои обязательства по Брест-Литовскому договору. Энвер-паша, командовавший Кавказским фронтом, один из вожаков младотурок – националистической партии «Единение и прогресс», придерживавшейся реакционной, пантюркистской политики, которая проповедовала объединение под властью Турции всех тюркоязычных народов, а также Иранского Азербайджана, Закавказья, Дагестана и Средней Азии, – повел, поддерживаемый немцами, свои войска на Закавказье. Но Бичерахов, чье предложение было охотно принято и который какое-то время сдерживал турок, вдруг предательски отвел свои войска к Дагестану и оголил фронт.

«Центрокаспий» – орган, созданный в Баку эсерами и меньшевиками, – отвергнув предложение большевиков об организации обороны, тут же послал в Энзели пароходы, приглашая англичан вступить в город. Четвертого августа восемнадцатого года те оккупировали Баку.

Максим Фридрихович с замиранием сердца ожидал появления Шелбурна. Но шло время, майор не давал о себе знать. А когда Кесслер уже решил, что интуиция и опыт обманули его, в служебном кабинете Максима Фридриховича раздался телефонный звонок, и знакомый голос назначил ему свидание в Черном городе.

Кесслер, словно на заклание, шел после работы к конке. Задумавшись, он чуть не сбил лотошника, степенно шествующего с тазом на голове и выкрикивающего гортанно: «Ляб-ляби! Ляб-ляби!», рекламируя любимое лакомство местной детворы – смесь жареного гороха с изюмом. Забыв надеть пылезащитные очки-консервы, Максим Фридрихович то и дело протирал запорошенные пылью глаза и однажды чуть было не опрокинул железную печурку, в которой прямо на улице жарились каштаны.

Сев в переполненную конку, радуясь долгим остановкам, и даже раздражающей раньше задержке на подъеме, где к трем лошадям присоединяли четвертую, которую держал наготове специальный человек, Кесслер лихорадочно прикидывал в уме, зачем он мог понадобиться Шелбурну.

Майор уже ждал Кесслера на условленном месте. Он был в узком пиджаке и модных брюках «бутылочкой». На голове красовалось канотье. Типичный инженер или конторский служащий, благо вокруг – сплошные нефтеперегонные заводы!

– Не ожидали? – Шелбурн взял Максима Фридриховича под руку и увлек в тень маленькой лавочки, около которой не было видно покупателей.

– Буду краток, Максим Фридрихович: времени нет, турки рядом, и мы завтра-послезавтра покидаем город. Помня о той услуге, которую вы оказали Англии, передав нам Ашрафи – кстати, именно он уговорил дженгелийцев прекратить сопротивление и практически создал для наших войск возможность занять Гилян, – хочу попросить вас еще об одном одолжении…

Заметив протестующий жест Кесслера, Шелбурн опередил его возражения:

– Это – сущий пустяк по сравнению с тем, что вами уже сделано! Поскольку мы эвакуируемся весьма спешно и не сумели организовать каналы, по которым должны получать отсюда информацию, вся надежда только на вас, Максим Фридрихович.

– Вы считаете меня своим агентом? – Кесслер буквально задохнулся от негодования.

– Зачем так сгущать краски, штабс-капитан? Сейчас не до выяснения отношений… К тому же вы опять забыли, что мы ведем борьбу против общего врага: турки – такие же давние недруги русских, как и англичан! А мы с вами, по-моему, неплохо работали еще совсем недавно против германо-турецкого блока…

– Что я должен делать?

– Ничего особенного! Время от времени сообщать о положении в городе. Вот таблица с шифром. Когда изучите инструкцию, сожгите…

– Связь?

– Через персидского купца Кереми. Адрес: Набережная улица, сорок два. Назоветесь «достом» – другом. Он предупрежден. Вложите шифровку в конверт и отдадите ему. Ну, мне пора. Не сомневаюсь, что мы скоро увидимся…

Возвращались, как и съезжались, порознь. Один, хоть и отступающий, но полный энергии и планов, другой – подавленный и растерянный: западня, которую весьма расчетливо расставил Шелбурн, захлопнулась. Максим Фридрихович чувствовал, что слова майора о скором возвращении – не пустой звук, хоть и не знал заявления британского экономического журнала «Нир ист», сделанного в связи с оккупацией города англичанами: «В отношении нефти Баку не имеет себе равных. Если нефть – королева, то Баку – ее трон».

Но Кесслер и так понимал, что соотечественники Шелбурна будут драться за Баку не на жизнь, а на смерть. Значит, и ему придется участвовать в этой неправедной борьбе… Только бы Ольга ни о чем не узнала!

А через два дня из окна своего кабинета, выходящего на Меркурьевскую улицу, параллельную Набережной, Максим Фридрихович мог наблюдать, как к пристани нескончаемым потоком потянулись английские войска. Колонны сипаев – солдат, завербованных из разорившихся индийских крестьян, в белых тюрбанах, сандалетах и шортах, с огромными рюкзаками за спиной и громоздкими тяжелыми ружьями, – беспорядочно сверкавших на солнце худыми бронзовыми коленями, сменяли светлокожие шотландцы, чьи клетчатые юбочки веселили местных ребятишек. Тут же плелись мулы, груженные пулеметами и боеприпасами…

Пятнадцатого сентября восемнадцатого года Баку был занят турками во главе с Энвер-пашой. Сразу же начались погромы и грабежи… Руководители партии «Мусават», которую оккупанты привели к власти, расправлялись с прогрессивными деятелями…

Скрепя сердце, Максим Фридрихович отправился к Кереми. Пакет с первым донесением, спрятанный во внутреннем кармане пиджака, буквально жег тело. Владелец небольшой лавчонки, торгующей сухофруктами и рисом, встретил Кесслера по-восточному ласково и приветливо.

– Ай-ай-ай… Как жаль, агаи, что вы не пришли немного раньше! Здесь как раз был человек, который мог бы отвезти письмо… Ну, ничего, мы еще застанем его в порту…

Кереми взял у Кесслера пакет, положил его в железную плоскую банку и сунул туда гирьку.

– В случае чего – сразу же пойдет на дно. – Чувствовалось, что купец не сегодня начал заниматься такими делами.

У пристани сгрудилась масса лодок, шхун, баркасов. Они стояли так тесно, что было не ясно, как выбраться из этого плена, если кому-то надо плыть. Хаммалы, сгибавшиеся под огромными мешками, тяжело прыгали с борта на борт, доставляя груз в определенное место.

Несмотря на суету и кажущуюся неразбериху, Кереми быстро отыскал взглядом того, кто ему был нужен. Приложив ладони рупором ко рту, он закричал:

– Эй, Джамиль! Слышишь, Джамиль!

С одной из парусных шхун, на борту которой было выведено белым поэтичное название «Поль» – «Цветок», откликнулся полуголый парень. Через несколько секунд он уже оказался возле купца и, даже не глянув на Кесслера воспаленными, разъеденными трахомой глазами, молча сунул коробку в карман широченных холщовых шаровар и поскакал по лодкам на свою шхуну.

Вскоре события стали развиваться с головокружительной быстротой: не успел Максим Фридрихович отправить Шелбурну второе донесение, как турки, пробывшие в городе немногим больше месяца, начали готовиться к эвакуации – державы Антанты заключили с Турцией мир, и та обязалась вывести свои войска из Баку.

В ноябре восемнадцатого года в город вновь вступили англичане: по улицам опять промаршировали бронзовые сипаи и белокожие, в неизменных юбочках, шотландцы.

Кесслер, буквально с первого дня, ждал появления Шелбурна. Но того все не было. А вскоре Максиму Фридриховичу удалось узнать, что он в Англии. И на душе стало легче: может, о нем вообще забудут?

Но обстановка в Баку не сулила спокойствия. Мусаватисты, оставшиеся у власти и после ухода турок, не могли обеспечить в городе ни порядка, ни хотя бы сносной жизни: по-прежнему свирепствовал террор против демократически настроенных элементов, по-прежнему росла дороговизна.

Пролетела зима, минула весна. Потом лето… Наступили особо тревожные дни: Юденич шел на Петроград, и все антисоветчики замерли в ожидании сообщения о его победе. Нервы настолько были натянуты, что «Нью-Йорк таймс» сделала даже фальстарт, выдавая желаемое за действительное:

«18 октября. Из Стокгольма сообщают: антикрасные войска в Петрограде…»

«20 октября. Новые сведения о падении Петрограда. Связь с Москвой прервана…»

«21 октября. Антикрасные войска подошли к Петрограду. В Лондоне с часа на час ожидают известий о падении города…»

Но они так и не поступили… Несколько позже газета вынуждена была сознаться: «Юденич уходит из армии; выезжает в Париж, забрав свое состояние – 100 миллионов марок». Правда, это сообщение появилось в начале двадцатого года. Летом же девятнадцатого, продвигаясь на север, Врангель и Деникин заняли Царицын, а в октябре подошли к Туле, то есть оказались в двухстах километрах от Москвы. Только что красневшая из-за ложного старта, но вновь приободренная «Нью-Йорк таймс» объявила:

«Все здание большевизма в России, видимо, рушится. Началась эвакуация Москвы…»

Но газета опять поспешила: девятого декабря Врангель отправил Деникину паническую телеграмму:

«Вот она, горькая правда. Армия как боевая сила перестала существовать».

Генерал Деникин, в свою очередь, не стал больше испытывать судьбу и, бросив остатки своей армии, покинул родину на французском военном корабле.

И еще один белый военачальник – адмирал Колчак, – который тоже собирался на Москву, в конце девятнадцатого вынужден был спешно оставить Омск, свою временную «столицу», и удрать на восток.

В эти трудные для союзников дни, когда все их планы рушились, в Баку, охваченном забастовкой, вновь неожиданно объявился Шелбурн и назначил приунывшему Кесслеру свидание в том же Черном городе.

– Мы опять рассчитываем на вашу помощь, Максим Фридрихович! – приступил майор к главной теме разговора после расспросов о жизни и о семье. – Не исключено, что нам снова придется уйти, поэтому хотелось бы обеспечить надежную связь с некоторыми местными друзьями. Мы уже кое-что предприняли: не так, как в прошлый раз. Но требуется организовать еще запасную линию. Хотелось бы, чтобы именно вы взяли ее на себя.

Идя к Шелбурну, Максим Фридрихович твердо решил отказаться от дальнейшего сотрудничества с англичанами: платным агентом он быть не хочет, а идейных побуждений для такой работы у него нет. Но, уловив, как всегда, настроение собеседника, майор, будто невзначай, заметил:

– Я к вам не обратился бы, дорогой Кесслер! Но тот, кто нам обычно помогал, что-то закапризничал. Пришлось вывезти его в Персию. Там мы будем судить этого человека как дезертира. Я, кажется, отвлекся… Итак, роль ваша будет чисто посредническая: получать от местных политических деятелей информацию для нас и передавать им ответы. Если у наших друзей возникнут какие-либо срочные вопросы, надо им дать совет, сообразно нашим интересам. А вообще-то тревожить вас будут редко! Первый, кто с вами, очевидно, свяжется, это адвокат Красовский. Он вам предварительно позвонит…

И тут Кесслер понял, что ему не вырваться из этого порочного круга. Ну, откажется он сейчас от выполнения задания… Так его украдут ночью, как того человека, что «закапризничал»! И семья останется без кормильца. К тому же, он уже выполнял задания Шелбурна. Поэтому «Интеллидженс сервис» с полным правом может считать его своим человеком.

Поговорив немного о положении на фронтах, Шелбурн улыбнулся одной из своих самых приветливых улыбок, дружески похлопал Максима Фридриховича по плечу и энергично зашагал к конке.

Дождавшись, пока майор уедет, Максим Фридрихович тоже пошел к остановке старческой разбитой походкой: ноги совсем не слушались, во рту было сухо, как в самые жаркие тегеранские дни, когда спасал только дуг…

Какое-то время все было спокойно. Относительно, конечно, ибо Кесслер жил как на вулкане! Но никто его пока не тревожил. А весной двадцатого года бакинский пролетариат с помощью частей Красной армии сверг националистический режим и восстановил советскую власть.

Когда Максим Фридрихович, затаившийся на время дома и ожидавший, честно говоря, еще большей, чем при прежнем режиме или при турках, вакханалии, обнаружил в городе полнейший порядок и давно не виданное спокойствие, то снова пошел на телеграф.

Там царило оживление: требовалась беспрерывная и бесперебойная связь с Москвой и другими крупными городами. А аппаратура нуждалась в ремонте. Кесслер, стосковавшийся по делу, весь ушел в любимую работу. Она настолько его поглотила, настолько была знакома и желанна, что уже не оставалось времени думать о малоприятном прошлом и довольно туманном будущем.

И вдруг как гром средь ясного неба – вызов в ЧК на регистрацию бывших офицеров царской армии. Кесслер понял, что наступил конец: произошло именно то, чего он боялся и о чем предостерегал жену. Но Ольга отнеслась к этому факту на редкость спокойно.

– Когда ты пойдешь? – только и спросила будничным голосом.

– Никогда!

Ольга удивленно подняла брови.

– Я не понимаю тебя.

– Hу а то, что это ловушка, ты понимаешь? – Максим Фридрихович впервые говорил с женой таким тоном. – Выявят всех – и в каталажку! Или ты считаешь, что нас вызывают, чтобы увеличить хлебный паек?

– Ты стал в последнее время страшно мнительным. – Ольга опустила глаза, чтобы не было видно навернувшихся слез. Потом, подавив обиду, подошла к мужу и обняла. – Нельзя так, Максим! Мы здесь уже больше двух лет, живем сносно, несмотря на все события. Другим гораздо хуже, ты же знаешь! Ну а новая власть – значит, новые порядки. Ведешь ты себя мирно, чего ж бояться?

– Нет, Оля, я не пойду. Пусть лучше за мной приходят…

– Страшно глупо! Именно этим ты вызовешь всяческие подозрения!

Они еще долго спорили. Но в конце концов Ольга убедила Максима Фридриховича явиться в ЧК. Он шел туда, мысленно прощаясь с изумительно красивым в этот поздний апрельский день городом. Где-то в душе он даже радовался тому, что сейчас должно случиться: наконец-то кончатся его мучения, связанные с Шелбурном!

Вернулся Кесслер домой растерянным и виноватым.

– Ты оказалась права: записали все данные и отпустили с богом. Говорят – идите и спокойно работайте.

Ольга в изнеможении опустилась на стул. И только тут Максим Фридрихович понял, как далось ей это ожидание! Он был в ЧК долго: очередь оказалась немалой, да и интересовались каждым весьма подробно! Вот и вышло не меньше трех часов.

Кесслер, подумав, благо на это было время, не рассказал комиссии о том, что служил в разведке. Ну а о Шелбурне – тем более. Назвал основные вехи своей биографии. Все это, кажется, ничуть не насторожило чекистов. На этот раз вроде обошлось… Что-то будет дальше?

Минуло несколько месяцев. Однажды вечером, когда Максим Фридрихович шел после работы домой, кто-то осторожно взял его за локоть.

– Товарищ Кесслер? Я – Красовский. Вам что-нибудь говорит такая фамилия?

У Максима Фридриховича потемнело в глазах. Если на свидание с Шелбурном он шел в какой-то мере подготовленным, то сегодняшняя встреча была как выстрел из-за угла…

Перед Кеселером стоял плотный высокий человек в светлом, идеально сшитом костюме и безупречно белой рубашке с черной бабочкой. Он опирался на массивную трость, украшенную замысловатым серебряным набалдашником, и бесцеремонно разглядывал Кесслера сквозь стекла пенсне, золотая цепочка которого покачивалась ритмично и многозначительно.

«Довольно наглый господин! – пронеслось в голове Максима Фридриховича. – Как же он меня узнал, ведь мы никогда не встречались? Значит, посмотрел издали, запомнил…»

– Я ждал предварительного звонка.

– Возможно, возможно… Очевидно, я запамятовал!

Красовский быстро повел глазами влево, вправо, проверяя, не заинтересовали ли они кого-нибудь, и Кесслер снова отметил, что этот тип неплохо знаком с правилами конспирации.

– Надеюсь, вы помните, в какой связи я должен был вас побеспокоить?

– Да… – вяло откликнулся Кесслер.

– Тогда зайдемте-ка на минутку сюда. – Красовский указал на ближайшую подворотню. Там он вынул из кармана объемистый пакет.

– Габариты не позволили послать его по основной линии. Так что вся надежда теперь на вас.

«Меня, кажется, втягивают в крупную игру…» – тоскливо подумал Кесслер, принимая тяжелый сверток.

– А теперь выйдем отсюда по очереди, господин штабс-капитан. На всякий случай! – Красовский слегка дотронулся до полей шляпы и исчез.

Через день, с помощью все того же слащавого Кереми, пакет отправился в Персию: отступать Кесслеру было некуда…

Прошло почти два года, в течение которых Максимом Фридриховичем никто не интересовался. И снова у него зародилась робкая надежда, что его оставили в покое. Она как-то по-иному осветила его жизнь. Все радовало: и работа, в которую он был погружен с головой, и проделки совсем переставшего болеть, растущего не по дням, а по часам Павлика, и красавец город. Жизнь стала похожа на жизнь! И вдруг…

Десятого апреля двадцать второго года весь Баку всколыхнулся: на Сураханском промысле, одном из самых крупных, находившемся не более чем в двадцати километрах от города, начался пожар. А там – лес деревянных вышек и целые озера нефти, которую не успели вывезти или слить в специальные «амбары». Тут же – хлипкие бараки рабочих, готовые в любую минуту воспламениться…

Благодаря нечеловеческим усилиям нефтяников и руководства города пожар все же удалось ликвидировать.

В один из весенних вечеров Кесслеры были в гостях у Викторова. После нескольких партий лото и чая с домашним вареньем хозяин вдруг спохватился:

– Да, забыл вам рассказать! Ходят упорные слухи, что поджог совершен по прямому заданию англичан!

Максим Фридрихович дрожащей рукой поставил чашку на блюдечко. Стало тихо. Чтобы как-то нарушить тягостное молчание, Кесслер выдавил из себя:

– Зачем, интересно, он был нужен им?

– Как, зачем? – Викторов смотрел на своего квартиранта, будто на малого ребенка, не понимавшего самых простых вещей. – Англичане уже дважды прикладывались к Баку, самому лакомому куску закавказского пирога… Это неважно, что от него попахивает нефтью! Как раз в этом и состоит его прелесть. Но раз он не достался им – пусть лучше сгорит! Тем более что это нанесет большой урон Советам…

– Как же англичане это сделали? Чьими руками?

– Очевидно, руками эсеров! Те, чтобы добиться власти, готовы сжечь всю Россию.

– Я вижу, вы стали большевиком, Георгий Федорович?

– Нисколько! Но я люблю родину и не могу видеть, как иностранцы пытаются уничтожить наше добро.

– Как же им иначе бороться с красными?

– Да никак – поздно! Борьба была проиграна в семнадцатом. А поджогами да взрывами новую власть не скинешь! Все эти удары по благополучию народа. Поэтому я, как русский, как патриот, считаю, что теперь надо делать все, чтобы помочь этой власти восстановить хозяйство, разрушенное войной и интервенцией…

В ту ночь Кесслер ни на минуту не мог уснуть. А если Викторов прав? Может, большевики именно те люди, которые по-настоящему, а не на словах, пекутся о благе простых людей? Впрочем, какое ему сейчас до всего этого дело? Если в поджоге замешан Красовский – а то, что он видный эсер, Максим Фридрихович знал, – Кесслеру не сдобровать. Чека обязательно до него доберется!

Через десять дней все окончательно прояснилось. «Бакинский рабочий» сообщил об аресте группы социал-революционеров, причастных к случившемуся на Сураханах, в том числе и адвоката Красовского, о том, что начинается следствие, а потом состоится открытый суд…

Первой мыслью Кесслера было – явиться с повинной. Но ее сменила другая, более трезвая: а что это даст? Красовский и без того назовет его! А так получится, будто он, прижатый обстоятельствами, пытается в последний момент как-то смягчить свою вину, снять с себя долю ответственности. Нет уж, надо быстро привести в порядок все дела, все бумаги и быть готовым встретить расплату за содеянное с достоинством, как и подобает русскому офицеру, о чем когда-то невразумительно говорил полковник Смирнов.

День сменялся днем… По всему городу только и было разговоров, что о процессе… Но за Кесслером не приходили. Нервы у Максима Фридриховича оказались на пределе, и бедная Ольга никак не могла понять, что происходит с мужем.

То – ни с того ни с сего – накажет сынишку, хотя всегда был против таких вещей… То ей скажет какую-то резкость, чего раньше никогда не позволял себе… То вздрогнет и побелеет от стука соседки, пришедшей за каким-нибудь пустяком… Да, это уже был не прежний Максим Кесслер – хладнокровный, корректный! И так продолжалось до тех самых пор, пока «Бакинский рабочий» не сообщил решение суда.

Тогда Максим Фридрихович с облегчением понял, что Красовский его не выдал. Видно, рассказал обо всем, чего нельзя было скрыть, а о том, о чем можно не упоминать, умолчал. И не из любви к Кесслеру. Из преданности англичанам!

Сначала из месяца в месяц, а потом из года в год ждал Максим Фридрихович появления майора и его очередного задания: понимал, что в покое теперь его не оставят до конца жизни. Ведь большинство их агентов угодило за решетку! Но Шелбурн не объявлялся.

Прошло пять лет, затем десять, пятнадцать. Максим Фридрихович постепенно стал забывать, что он «из бывших», и жил той жизнью, что и все вокруг. Вот только сын огорчил его: неплохо окончив школу, наотрез отказался поступить в институт и устроился работать. В анкете ведь надо было указать, кто родители! А Павел был твердо уверен, что сына царского офицера в вуз ни за что не примут.

Как они с Ольгой ни уговаривали его хотя бы попробовать – ни за что! Кесслер очень переживал из-за этого. Даже корил себя внутренне, что «подпортил парню биографию»… Но все-таки не так, как Ольга, посвятившая сыну всю жизнь.

Обычно деятельная, трезвомыслящая, их семейный «впередсмотрящий», как называли ее в шутку мужчины, она после всех этих переживаний с Павликом стала рассеянной, апатичной, замкнутой… А может, тут сыграла роль и гипертония? Северянке, ей были противопоказаны как Иран, так и Баку. Но куда уж на старости лет ехать? Хотя Кесслера все же не оставляла мысль перебраться в Ленинград, на родину: Ольге бы это во всех отношениях пошло на пользу. И не успел…

Однажды, вернувшись с работы, он застал ее спящей на диванчике, в столовой. Павла еще не было. «Умаялась и прилегла», – подумал Максим Фридрихович и тихонько поправил плед, которым была укрыта жена. Лица ее он не видел – Ольга лежала на боку, повернувшись к стенке и, как всегда, подложив под щеку ладонь. Вскоре пришел сын, Кесслер знаком попросил его не шуметь – мама отдыхает…

Но вдруг что-то толкнуло Максима Фридриховича. Он сообразил, что не слышит привычного ровного дыхания, вспомнил, что Ольга ни разу, пусть во сне, не шевельнулась. Леденея, чувствуя, что случилось самое страшное, он подошел к жене, дрожащей рукой отвел светлую прядку волос, в которой почти незаметна была проседь, дотронулся до маленького, всегда розового, уха с дешевой бирюзовой сережкой. Оно было холодное, белое, а нежная голубая капелька казалась на его восковом фоне грубо-синей…

Максим Фридрихович считал, что после смерти жены ничто уже не может его потрясти, ввергнуть в смятение. И все же!

Как-то в пасмурный ноябрьский день мальчик-помощник заглянул к Кесслеру:

– Дядя Максим, вас там внизу ожидают!

«Кто бы это мог быть? – недоумевал Кесслер, спускаясь. – Если какой-нибудь радиолюбитель, так ему должно быть известно, что у меня государственными запчастями не разживешься, лучше идти в магазин…»

У входа, под навесом, стоял пожилой мужчина в макинтоше. Максим Фридрихович видел его впервые.

– Вы ко мне?

– К вам. Не узнаете?

Кесслер пристальнее вгляделся в лицо незнакомца, затененное обвисшими от дождя полями фетровой шляпы, и неуверенно произнес:

– Господин Муслимов?

– Почему «господин»? И что это за церемонии? По документам я такой же советский гражданин, как и вы, штабс-капитан… Не найдется ли где-нибудь спокойного местечка, чтобы нам немного побеседовать? Дождь льет как из ведра, а то можно было бы устроиться в сквере.

Кесслер повел нежданного гостя в переговорный зал. Что тому нужно? Они были едва знакомы! Когда-то Джеваншир Муслимов жил в Баку. Потом устроился переводчиком царского консульства в Тавризе, занимался подпольной торговлей наркотиками, в чем неоднократно бывал уличен. Но всегда почему-то выходил сухим из воды.

«Неужели он думает, что я, дожив до пятидесяти, стал курить гашиш? А может, собирается соблазнить меня бангом, который так популярен в Персии? Или надеется, что я окажу ему помощь в сбыте? Ну, уж – дудки…»

Они еле нашли свободную скамейку в огромном зале – дождь загнал сюда тех, кто и не ожидал междугороднего разговора. А когда все же сели, Муслимов наклонился к Кесслеру и, боясь быть услышанным, хотя вокруг стоял сплошной гул, прошептал, еле разлепляя губы:

– Вам привет от Шелбурна.

Максим Фридрихович молчал.

– Сейчас он, правда, не майор, а полковник, но это не меняет дела.

Заметив, что кровь наконец снова прилила к лицу собеседника и тот стал глядеть более осмысленно, Муслимов, после паузы, заговорил:

– Вы не можете быть на нас в обиде: лет пятнадцать, по-моему, вас никто не тревожил. Но сейчас нам требуется содействие. Полковник сказал, что вы с ним старые друзья и не откажетесь мне помочь. Так вот, нужно срочно навести справки об адвокате Красовском, который арестован в двадцать втором году. Отбыл ли он срок? Если да, то где сейчас находится? Это – первое, самое главное. Потом будет еще несколько мелких просьб…

Максим Фридрихович по-прежнему молчал. Но Муслимов не обращал на это внимания. Считал, видно, что, оправившись от шока, опытный разведчик, каким представлялся ему Кесслер, уже прикидывает, как выполнить задание «старого друга».

– Сегодня у нас, кажется, вторник? Давайте встретимся тоже во вторник, на следующей неделе. Здесь же. Думаю, нам хватит времени, чтобы кое-что разузнать. Как вы считаете?

– Хватит, господин… товарищ Муслимов.

– Вот и отлично! – Собеседник Кесслера медленно встал, поднял воротник прорезиненного плаща, еще глубже надвинул на лоб отсыревшую шляпу и направился к выходу.

А Максим Фридрихович – прямо с работы – в НКВД.

– Как тебе все это? – Нури Алиевич уже давно стоял позади Горина. Но тот его не замечал. Папка с делом Кесслера лежала рядом с пустым стаканом.

– Вай, вай! Чай не пил, курабье не ел, халву – тоже… Разве у вас такая, как здесь?

– Ладно хвалиться-то! Все у вас лучше! Чай – лучше. Халва – лучше. Шпионы – и те лучше: сами приходят…

– Завидуешь, ага? Завидуешь… – Кулиев осторожно обнял Сергея Васильевича, помня о его больной спине. – Собирайся, поедем ко мне, раз ты в одиночку не ешь. Там поужинаем по-нашенски и кое-чем согреемся. Мы с матушкой тебя сегодня живо обработаем: она – по своей линии, я – по своей. И выдам я тебе, Горин, один вариантец. Надо только его поточнее обговорить. Давай я помогу тебе расстаться с креслом, горемычный!

Нури Алиевич бережно поддерживал Горина, пока тот, морщась и кряхтя, выбирался из глубоких недр кресла. И все приговаривал:

– Ничего, ничего, Сереженька, потерпи чуток… У нас здесь говорят: «В годину тягот не отчаивайся – из черных туч падает светлая вода…» Ничуть не хуже библейских пророков, которых ты так любишь цитировать, да? Хотя все, что сочинил народ, если отбросить религиозную сторону, – умно! Не важно, где это собрано: в Библии, Коране или… Где еще, Сережа? Ну-ка, напомни…

– В Ригведе… Махабхарате… Рамаяне… Это все индусское. А у буддистов – Махаяна. У персов же, соседей ваших, но приверженцев Зороастра, в просторечии – Заратустры, имеется Зендавеста… Образовался немного? Теперь станешь щеголять?

– Стану.

– Этот самый Заратустра три тысячи лет назад знаешь что сказал?

– Конечно, не знаю!

– Он сказал: «Если чужестранец, брат или друг, придет к тебе, чтобы получить знания, прими его, научи тому, что он хочет знать». Мысль выражена ясно и без восточных загогулин. Ну а тебе уж Сам Бог велел пользоваться кладезем моих знаний!

– Попользуюсь, Сереженька. Обязательно попользуюсь, раз ты сегодня так щедр! Ну, пошли. Внизу машина уже плесенью покрылась, пока я тебя выковыривал из кресла. А еще верховую лошадку ему подавай! Беленькую! Жокей несчастный…

«ВЕНА, 13 марта 1938 г. (ТАСС). Сегодня вечером Зейсс-Инкварт созвал иностранных корреспондентов. Шеф печати австрийского “правительства” сделал следующее заявление:

“Президент Миклас ушел в отставку. Его полномочия… переходят к бундес-канцлеру (т. е. Зейсс-Инкварту). Австрийское правительство опубликовало закон о присоединении Австрии к Германии. Статья 1 закона гласит, что Австрия является страной Германской империи”».

«ЛОНДОН, 13 марта (Соб. корр. “Правды”). Германские войска продолжают прибывать в Австрию… Австрийская армия официально включена в состав германского рейхсвера. По всей стране идут аресты. Гитлеровцы продолжают “осваивать” австрийский государственный аппарат. Несмотря на то что все границы закрыты, продолжается массовое бегство населения из Австрии….Печать сообщает об избиениях рабочих, подозреваемых в сочувствии антифашистам. В Геллейне вспыхнули антифашистские забастовки на соляных копях. Забастовки подавлены войсками».

– Педер сухте! (Сын отца, сожженного в аду!) – судя по крепкому выражению, возница разозлился не на шутку. – Ну, дай ты ему как следует! Сколько можно ждать?

Здоровенный детина в потертом аба, владелец осла, перегородившего дорогу огромными тюками-харварами, суетился вокруг своей капризной собственности, не собиравшейся сдвинуться с места. Парень то нашептывал в мохнатое ухо какие-то, по-видимому, ласковые слова, то усиленно тянул за уздечку. Никакого впечатления!

– Бурдюк нечистот! Да простит меня Аллах… – не унимался владелец фаэтона, которому было неловко перед своими пассажирами. Впрочем, «фаэтон» – это слишком сильно сказано! Скорее «дрожки», как здесь именуют такие неказистые экипажи. Название образовалось, вероятно, от слегка видоизмененного русского слова – «дрожки».

Чего только ни делал хозяин осла, ничто не помогало! Движение застопорилось.

На полном скаку, чуть не скинув ездока, испуганно остановился белоснежный тонконогий жеребец, хвост и грива которого были красными от хны.

Образовав тесную – без привычных интервалов – цепочку, замер караван верблюдов. Спокойные светло-желтые великаны недоуменно переминались на месте.

Зато молодые верблюжата, с глазами величиной с кулак, пользовались моментом, чтобы пошалить: радостно подпрыгивая и зависая на несколько секунд в воздухе, они делали какие-то па сразу четырьмя длинными худыми ногами и мягко приземлялись. Раз, другой, третий…

А с высоты огромных горбов завистливо глядели вниз ребятишки: родители засунули их в мешки из тряпья и драных ковров, крепко привязав на всякий случай к поклаже… Им, видно, тоже очень хотелось попрыгать, порезвиться, как верблюжатам! Но они не смели просить об этом взрослых…

Разными голосами выражали свое неудовольствие автомобили, застрявшие в гуще ослов, лошадей, верблюдов: все это случилось на перекрестке, и не было никакой возможности разъехаться…

– Я вытащу твоего отца из могилы! – перекрывая все звуки, заорал кучер, устав нажимать на грушу клаксона: ему показалось, что иностранцы, не желая больше ждать, хотят сойти, и он лишится заработка.

Хозяин осла побледнел настолько, что его смуглое лицо стало пепельным. Это было самое страшное в Иране ругательство! Но он все-таки сдержал себя и предпринял наиболее радикальные, на его взгляд, меры: стал швырять камни, чтобы напугать животное. Но оно, наклонив голову, продолжало с хитрецой посматривать вокруг. Казалось, осел любовался собой.

И вдруг, так же неожиданно, как и остановился, пошел.

Тут же все задвигалось: звонко зацокали копыта, простуженно закашляли и зачихали моторы, плавно закачались на верблюдах бусы-амулеты, мелодично запели разнокалиберные – от самых крошечных до весьма внушительных – колокольцы…

Обрадованный возница, нахлестывая лошадь, извинялся:

– Пах-пах! Из-за этого проклятого осла господа потеряли столько времени! Сейчас приедем к замку Хазр-Фирузе, уж там-то будет тихо и спокойно!

Он без умолку болтал, обильно пересыпая свою речь пословицами, поговорками, стараясь развеселить мужчин – тут все были на это большие мастера, – и не замечал, что приезжие сидят молчаливые, пригорюнившиеся – как молодой, так и пожилой…

В центре безлюдной каменной пустыни высился охотничий замок, Хазр-Фирузе. Охотиться практически здесь было не на кого, и замок, построенный в стиле барокко, стал музеем, куда приезжали почти исключительно иностранцы.

Путники постояли немного около пруда, прошли вдоль бассейна, который он питает, потом отправились в совершенно пустой замок.

Они ходили из комнаты в комнату, из зала в зал, рассматривая образцы персидского изобразительного искусства, которыми славится Хазр-Фирузе. На старинных изразцах, покрывавших стены, – традиционные сюжеты:

Мусульманин в чалме нежно обнимает обезьянку…

Куда-то едут на белых верблюдах воинственные стрелки…

Коварная кошка забавляется с мышью перед тем, как полакомиться ею…

Охотник из последних сил борется с медведем…

Две легкомысленные нагие женщины качаются на качелях…

Курильщики опиума с наслаждением выпускают из ноздрей дым…

Дружная пара обезьян в тюрбанах внимательно читает книгу…

Группа людей, забыв обо всем на свете, самозабвенно режется в карты…

Гривастый лев вскочил на спину слону…

– Похоже на Германию и Австрию, да, отец? Хотя Гитлер – далеко не царь зверей, а канцлер Шушниг – тем более не слон. Все ездил договариваться с «великим фюрером», лебезил… И вот! Последнее время Геринг твердил, что отношение Германии и Австрии – чисто семейное дело. Кончилось же оно бандитским захватом, который теперь трактуется как чуть ли не свадебный пир: все целуются, поют, пляшут… Берлинские дикторы едва не лопаются от восторга и умиления: Гитлер снова на своей родине! Наконец-то он смог совершить триумфальную поездку от Браунау, где появился на свет, до Линца!

– Если бы хоть кто-нибудь верил в это, сынок… Ведь еще до захвата власти Гитлер написал в «Майн кампф» совершенно откровенно, что «немецкая Австрия должна вернуться к великой Германской отчизне!» А поскольку книга эта – отнюдь не библиографическая редкость, всем ясно, чего стоит и «чисто семейное дело», и борьба «прогрессивного» Шушнига со своим «реакционным» земляком Зейсс-Инквартом, и умилительное торжество «воссоединения». Кукольная комедия, цена которой – ломаный грош! Правда, фюрер несколько озадачил Запад: обещал пойти на Россию, а двинулся в Австрию… Он как-то проговорился, что Россия такой огромный кусок, которым можно и подавиться. Очевидно, из-за этого пока изменил свои планы. Но от главного, я думаю, он не отступится! Помнишь, мы недавно переводили «Майн кампф» и тебя поразило одно место?

– Да, да, сейчас… Значит, так: «Если мы хотим иметь новые земли в Европе, то их можно получить на больших пространствах только за счет России…» На немецкого обывателя это, конечно, безотказно действует.

– Еще бы! «Михель» на такие вещи клюет мгновенно. В этом – весь расчет… Как это у Гейне? «Михель, пищей без стесненья свой желудок начини, а в гробу пищевареньем ты свои заполнишь дни…»

– Зато Гитлер теперь для бюргеров – мессия! Уж если рождественскую песенку про него распевают…

– Да, его причислили к лику святых. Как все это смешно и грустно! Но в Германии, среди тех, кто вершит дела, уже давно решено: «Лучше Гитлер, чем коммунисты…»

Они говорили негромко, но из-за отличной акустики голоса их звучали гулко и четко под расписными сводчатыми потолками. К счастью, они были в замке одни и имели редкую возможность хоть в какой-то степени сбросить с себя маску и немного расслабиться.

С утра, после «важного сообщения» по радио, в котором взахлеб говорилось о том, что сегодня в Вене опубликован закон, согласно которому Австрия присоединилась к Третьему рейху, о «бурной радости» австрийцев в связи с тем, что над ними отныне колышется фашистские штандарты, – на душе было отвратительно.

– Нам пора, наверное?

– Сейчас, отец. Еще чуть-чуть!

Они снова пошли от изразца к изразцу, от стены к стене. Потом остановились около девиц на качелях.

– «Вино да косы женские – вот мира глубина»…

– Кто это, отец? Здорово напоминает Есенина.

– Да, пожалуй, есть сходство… Недаром мудрецы утверждают: все люди – братья. Это Хафиз. Для своего времени – подлинный революционер! Воспевать красоту женского тела, которое Коран требовал полностью закрывать, и вино – а настоящий мусульманин не должен его пить – это истинный подвиг, на который не каждый отважится! Ну, идем. А то возчик, заждавшись, опять, наверное, ругается.

Они сели на бугристое от ослабевших пружин сиденье и откинулись на кожаную спинку. Отец, достав небольшую трубочку-«носогрейку», молча закурил. Сын тоже молчал.

Неприятностей последнее время у них было хоть отбавляй. Почему все-таки Величко, так хорошо встретивший приятеля после двадцатилетней разлуки, теперь избегает его, даже перестал интересоваться, как продвигается перевод на русский язык «Майн кампф», который сам же попросил сделать.

Дмитрий Варгасов – то есть Пауль Кесслер, в которого Дима превратился полтора месяца назад, благодаря идее Кулиева, подхваченной и воплощенной Гориным, – совсем приуныл. Максим Фридрихович молча обнял его за плечи, хотя никогда сентиментальностью не отличался.

Это означало, очевидно, следующее: «Нельзя раскисать, сынок… Что бы ни случилось, не нужно терять надежды. Даже в самый критический момент! У каждого человека, хоть раз в жизни, бывает свой шанс. Все дело только в том, сумеет ли он воспользоваться им. А у нас с тобой не такое уж критическое положение. Все еще образуется…»

Наверное, именно это сказал бы Кесслер своему вновь испеченному сыну (настоящий, во избежание неожиданностей, переехал из Баку), если бы не опасался возчика: здесь многие знали иностранные языки, в том числе и русский.

Но Дима и так все понял. На минуту ему стало неимоверно стыдно: он – молодой, здоровый – и вдруг расклеился. А Максим Фридрихович, проживший такую мучительную жизнь, потерявший недавно жену, расставшийся неизвестно на сколько с сыном, утешает его, вселяет уверенность и оптимизм.

…В Баку, на Баилове, где жил Кулиев и где обосновались Горин и Варгасов перед выводом Димы за кордон, у него было бодрое и деятельное настроение. От нетерпения (все неимоверно затянулось!), от переполнявшего его желания начать наконец действовать (лаборатория профессора Пфирша работала на полную катушку), просто от юношеской жажды романтики (осторожность «стариков», конечно, чрезмерна) море казалось ему по колено. Лишь бы скорей!

Это хорошо видел Горин, задумчиво поглядывая на грустно-спокойного «отца» и чересчур оживленного «сына».

Максим Фридрихович, обычно больше покуривавший свою трубочку, чем поучающий, вдруг задал Диме стихотворную загадку. Чьи, мол, это строки? «О, доблестный, рвешься ты в бой, осмелев. Но прежде, чем ринуться – дело бойца намеренья вражьи постичь до конца…» Варгасов смутился: во-первых, он не знал автора, во-вторых, сразу же понял намек.

– Это знаменитый Фирдоуси. Абуль Касим. Родился и умер в Тусе, в Хорасане, в одной из провинций Ирана, в полной нищете. Как-то шах оскорбил великого поэта, и тот, покинув дворец, удалился в свой крошечный городок. А когда властелин, желая загладить вину, послал в Тусе огромный караван с бесценными дарами, было уже поздно…

Обыграв в тот вечер Кулиева в нарды, Горин легко встал и потянулся: с тех пор как мамаша Нури Алиевича позанималась его спиной, Сергей Васильевич забыл о своем радикулите.

Правда, некоторое время еще пришлось мазаться какой-то обжигающей смесью и пить горчайшие настои, но овчинка все же стоила выделки – без конца подтрунивал Кулиев. Горин мгновенно парировал:

– «Лучше блюдо зелени, как утверждал царь Соломон, и при нем любовь, нежели откормленный бык и при нем ненависть…»

– Я требую реванша! – угрожающе произнес Кулиев.

– Ну, ладно, ладно… Расшумелся! – Горин сел к столу, и через минуту в комнате уже снова слышался стук кубиков и хлопанье шашек о нардовую доску: «шеше беш» («пять и шесть») была весьма шумной игрой, особенно когда ею занимались азартные люди.

Дима пошел тогда немного проводить Максима Фридриховича. В центре города вместе они никогда не появлялись: «Терьякеш», который с осени был под наблюдением Кулиева и задания которого, после согласования с Нури Алиевичем, «в меру сил» выполнял Кесслер, мог все же за ним следить.

Особенно теперь, когда Муслимов узнал о «горе» Кесслеров: Павел, работавший в местном потребсоюзе, совершил вместе с несколькими товарищами очень крупную растрату и, боясь суда, спрятался у друзей, надеясь, что там его не найдут. А отцу приходится говорить милиции, что тот неожиданно куда-то уехал, даже не поставив его в известность…

Убитый вид Максима Фридриховича и разговор в народе о злоупотреблениях в потребсоюзе, кажется, убедили Муслимова. И когда Кесслер, в полном отчаянии, попросил его связаться с Шелбурном, чтобы тот помог им с сыном бежать в Иран, нехотя согласился это сделать, тут же, впрочем, потребовав, чтобы Максим Фридрихович достал некоторые радиодетали: покупать их в магазине Муслимов считал опасным.

Ему, конечно, не хотелось выпускать из Баку такого безотказного человека, как Кесслер, но, памятуя о давней дружбе того с полковником и опасаясь взбучки, если с Максимом Фридриховичем что-нибудь случится, решился все-таки по своим каналам доложить Шелбурну о происшедшем и передать просьбу Кесслера.

И вот в новом доме на Баилове, неподалеку от Биби-Эйбата, несколько человек нетерпеливо ждали ответа полковника. От него зависела вся операция, придуманная Кулиевым: переправить в Персию под видом сына Максима Фридриховича Диму Варгасова. А там – и Германия становилась большей реальностью.

В Иране у Кесслера – это было проверено – сохранилось много знакомых по корпусу Баратова, не захотевших вернуться в Россию. В том числе и Григорий Степанович Величко, заправлявший местным филиалом русской фашистской организации, центр которой находился в Берлине. На него-то и была основная надежда! Неужто не поможет старому приятелю, только что похоронившему жену, устроиться на первых порах? А может, даже и перебраться в Германию?

Ведь Паулю надо поступить в университет! На родине, к сожалению, ничего не вышло: сыну царского офицера туда дорога была закрыта. Но почему способный мальчик должен расплачиваться за поступки родителей, уже сто раз жалевших, что уехали из Тегерана и попали в лапы к Советам? Некрасивая история с деньгами, в которую Пауля втянули более опытные люди, – результат нервного потрясения после смерти матери… А также несправедливости окружающих по отношению к младшему Кесслеру, которую тот постоянно ощущал…

Но пока в мыслях у всех был Шелбурн. Вдруг он откажет? Тогда пойдет насмарку почти трехмесячная подготовка. Максим Фридрихович за это время стал хорошим радистом, Дима – пополнил свои знания о Германии и изучил Персию.

«Отец» и «сын» стояли неподалеку от дома Кулиева – дальше идти вместе они не рисковали – и смотрели на россыпь огней внизу, под горой: основной Баку был там. И хоть февраль не лучшее время года в этом субтропическом городе, хоть неизбывный запах нефти еще не перебивался, как в апреле или мае, терпким ароматом южных растений, все здесь было мило и знакомо. Все было своим, родным…

Особенно для Кесслера, прожившего в Баку двадцать лет! Жаль только, что эти годы были отравлены постоянным страхом, что зыбкое благополучие семьи в любой момент может рухнуть. Да, это был дом, построенный на песке, хотя и жила в нем Ольга – энергичная женщина, теплая и реальная…

Кесслер и Варгасов молча простились. Два человека, еще недавно совсем незнакомые, а теперь настолько близкие, насколько могут стать близки люди, идущие на такое задание. Кроме всего, они просто пришлись друг другу по душе. В подобных ситуациях это – не последнее дело…

Диме нравился сухопарый, не отяжелевший с годами, безукоризненно интеллигентный Кесслер. Нравилось, как Максим Фридрихович вел себя, когда пришел к Кулиеву: не искал оправданий, не просил о снисхождении. Нравилось, как просто отреагировал на предложение Горина и Кулиева искупить свою вину перед родиной… Сразу же сказал, что пойдет на это с большой радостью.

А Дима «взял» Кесслера педантичной аккуратностью, рассудительностью и, как ни странно, грустью в светлых глазах, перемежавшейся, то вспышками безудержного смеха, то ядовитым сарказмом, то мягким юмором – весьма неожиданными для человека такой неприметной внешности.

– Ну, спокойной ночи, сынок! – Кесслер, не отпуская руку Димы, еще некоторое время смотрел на огни у своих ног. Очень не хотелось ему отправляться в свое осиротелое жилье. – Пойду… – Максим Фридрихович нехотя выпустил ладонь Варгасова. – Значит, договорились: если не будет никаких известий, явлюсь в пятницу, если что прояснится – в тот же день.

Дима долго глядел вслед Кесслеру, шагавшему по узкому тротуару четко и красиво, будто на параде. Он вспомнил вдруг, как, обсуждая с Кулиевым судьбу Максима Фридриховича, Горин привел слова Конфуция: «Ошибки, которые не исправляются, вот настоящие ошибки…»

Когда Варгасов вернулся в дом, мужчины уже не играли в нарды, а, надев фартуки, готовили ужин. Нури Алиевич отправил мать погостить в деревню, поэтому обходились своими силами. Главным кулинаром был, конечно, хозяин, большой знаток азербайджанской кухни. Остальные – на подхвате: подать, принести, почистить картошку, вымыть рис…

И Горин, и Кулиев нервничали, хоть старались скрыть это за всякими шутками-прибаутками, нардами и приготовлением сложнейших местных блюд. Что сейчас думает Шелбурн? Неужели бросит Кесслера в беде?

А через день в доме на Баилове был праздник: когда стемнело, неожиданно пришел Максим Фридрихович и торжественно объявил, что Шелбурн сказал «да».

– А ведь вышло! Вышло! – радовался Кулиев. – Даже самому не верится… Мне кажется, по этому случаю не грех выпить коньячку. Кворум для проведения мероприятия я наберу?

Кворум Кулиев набрал. Как ни торопился Максим Фридрихович уйти, и его усадили. Заодно обсудили кое-какие детали… Они еще не прощались: переход границы намечался через неделю, и у них было для этого время. Но различных мелочей, которые требовали уточнения, как во всяком ответственном деле, оказалось предостаточно!

А потом уже было настоящее прощание на квартире Кулиева – без слез, лишь с комком в горле да с каким-то сумасшедшим сердцебиением… И многое другое!

Немноголюдный утренний вокзал, куда Кесслер явился один… Полупустой поезд, идущий в сторону Астары, к которому в самый последний момент прибежал перепуганный сын Максима Фридриховича, сразу же нырнувший в вагон… Маленькая станция Дашалты, где в тот же вечер Кесслеров поджидал молчаливый Карим-даи, сразу же признавший в пассажирах, сошедших с поезда, именно тех людей, которых ему надлежало отвезти в приграничное село…

Тесная повозка Карим-даи, запряженная парой могучих медлительных буйволов… Неожиданно вынырнувшее из чернильной ночи скопище домишек, надрывный лай собак, едучий дым кизяков…

Старик, в холщовых штанах и выцветшей жилетке поверх потрепанной рубахи, сидел, поджав ноги, на ковре и пил маленькими глотками чай. Увидев вошедших, он поднялся и, извинившись, что в доме нет стульев, пригласил гостей немного отдохнуть да поужинать, чем Аллах послал…

Тотчас появилась тоненькая женщина, у которой из-под покрывала был виден лишь один черный, светившийся детским любопытством глаз, все время задерживавшийся на Варгасове. Она постелила на ковер скатерть, поставила еду, чай и, оглянувшись последний раз, бесшумно исчезла.

– Пойдем через часок… А пока подкрепитесь! – проводник опустился на ковер и жестом пригласил Кесслеров последовать его примеру. Он почти не присматривался к ним – итак было ясно, что это именно те люди, о которых говорил «Терьякеш». И вдруг произнес вкрадчиво:

– Глаза сына – прямо как у отца…

Варгасову стало не по себе. Неужели их несхожесть так очевидна? Но в конце концов он ведь может походить и на мать? Дима приглядывался к проводнику. Далеко не молодой человек, а занимается таким опасным делом! И видно, что оно для него не в диковинку… Прибыльное, наверное, судя по тому, сколько запросил для проводника Муслимов! А может, и не только для проводника?

В полночь, когда село уже спало, двинулись в путь. Шли молча, гуськом, почти на ощупь. Тьма стояла непроглядная, на небе не было ни звездочки – все заволокло туманом! Но старик вел уверенно: проторенная, должно быть, тропка… Примерно через полчаса проводник обернулся:

– Скоро уже… Обычно советские пограничники сюда, не заглядывают, а вчера их здесь видели… Так что идите тише!

– А как на той стороне? Не попадем под обстрел? – спросил Максим Фридрихович.

– Ну что вы, агаи! Там – свои люди, хорошо меня знают… Ш-ш-ш…

Вдруг совсем близко раздался пронзительный свист, и старик, как подкошенный, рухнул на землю. Отец и сын не заставили себя просить. «Что же это такое? – лихорадочно соображал Дима. – Наши пограничники? Но они же предупреждены! И потом – зачем им свистеть? Может, проводник не надежен? Вон как прячет под себя сверток! Явная контрабанда…» Они стали уже мерзнуть, когда старик наконец подал сигнал: пошли!

– Пастухи, наверное… – прошептал непослушными, то ли от холода, то ли от испуга, губами. – Еще совсем не много…

Тропа кончилась, и начались заросли колючего кустарника, который больно царапался. «Сасапарили это, что ли?» – вспомнил Дима, интересовавшийся во время подготовки даже фауной и флорой тех мест, где предстояло обосноваться. Но одно дело – справочники и пособия, а другое, когда этот кустарник вспарывает тебе кожу…

– Иншалла! – негромко произнес старик, и Кесслеры остановились: раз «иншалла», значит, будет объявлено что-то важное. И вправду!

– Сейчас мы перейдем границу. Во имя Аллаха милостивого и милосердного… – еле слышно напутствовал их проводник. И они снова двинулись вперед.

А через несколько мгновений раздался вздох облегчения, и старик громко, уверенно возвестил:

– Мы на персидской земле.

– Браво! – устало откликнулся Максим Фридрихович. Путь был непривычным и нелегким для пятидесятилетнего человека: то чуть ли не ползком, то сквозь заросли. Дима, шедший впереди, придерживал колючие ветки, но, видно, не до конца уберег Кесслера: тот все прикладывал к щеке платок, наверное, ободрал…

Вскоре они пришли в деревню, мазанки которой одинаково кончались островерхими соломенными крышами. Вскочив, залаяла привязанная к телеге собака. Но проводник прикрикнул, и она мирно улеглась на прежнее место.

Старик зашел в дом, и там тотчас засветилось окно, а на пороге, приглашая беглецов войти, появилась зевающая персиянка с русским цветастым платком на плечах. Через пару минут вышел хозяин, застегивавший на ходу рубашку: проводник почтительно приветствовал его.

Женщина, поймав взгляд мужа, быстро собрала на стол – то бишь, на ковер. Но было не до еды: давали себя знать усталость и напряжение. Всем больше хотелось спать, чем есть. Поэтому довольно скоро разошлись по своим углам. Лишь хозяин с проводником еще долго колдовали над свертком, что так оберегал старик…

Кесслеры знали, что «друг из Тегерана» велел доставить их в имение помещика Ашрафи, где надо будет ждать документы, которые позволят спокойно жить в столице.

Утром отец с сыном на ослах покинули деревню. Дима с любопытством озирался по сторонам. Но ничего интересного не увидел! Унылая голая степь… Бесснежные поля… Редкие глинобитные деревушки… Вот тебе и загадочный Иран!

Гилянское имение Ашрафи выглядело ничуть не хуже того, где двадцать лет назад Кесслер с Шелбурном отмечали переход помещика на службу к англичанам и присутствовали на диковинной охоте на уток. А село при нем было даже побогаче: дома каменные, под железными крышами.

Ашрафи встретил беженцев как самых желанных гостей:

– Мир вам! Мы слышали, что у вас некоторые неприятности. Тем больше наша радость теперь, когда мы видим вас здесь в добром здравии…

Типичная дань Востоку! А так помещик выглядел стопроцентным европейцем. Да и обед состоял из французских блюд – не то что в семнадцатом году…

– Люблю эту кухню! – сказал Ашрафи. – Она и острая, и нежная, и оригинальная!

Кесслер в ответ лишь улыбнулся: он хорошо помнил, что хозяин весьма подвержен влияниям. Наверное, кто-то из сильных мира сего похвалил, допустим, луковый суп в горшочках, а Ашрафи – тут как тут.

Но как только гости уедут, Максим Фридрихович в этом не сомневался, и хозяин, и слуги перелезут в просторные персидские одеяния, а по всему дому разольется запах дешевого бараньего сала: Ашрафи был скуповат, особенно в мелочах…

Через неделю в шикарном экипаже помещика гости прибыли на ближайшую станцию: накануне была получена условная телеграмма, из которой стало ясно, что документы готовы и можно выезжать. А еще через день натужно вздыхающий паровоз подтащил состав к перрону Тегеранского вокзала.

Сразу же к Кесслерам подошел незнакомый молодой человек и вручил им запечатанный конверт: ошибиться он не мог – в этом поезде больше не было европейцев. Не дожидаясь, пока вскроют конверт, молодой человек безмолвно удалился. В памяти осталось лишь удлиненное лицо с сильно выдвинутой нижней челюстью, расплющенные уши да нос со сломанной переносицей… Парень, видно, увлекался боксом.

В конверте оказались все необходимые документы и записка, напечатанная на машинке, без обращения, без подписи. Максима Фридриховича приглашали в «известный ему особняк»: Шелбурну не терпелось увидеть своего подопечного, спасенного и облагодетельствованного.

И вот они встретились в английском посольстве. Кесслер был бледнее обычного: утомительный переход, ожидание документов, долгое хождение по улочкам засыпающего города, чтобы выявить, нет ли «хвоста», – все сказалось. Максим Фридрихович произвел на мало изменившегося полковника неважное впечатление.

– Да-а-а… Двадцать лет! – философствовал тот, открывая бутылку виски. – Сейчас немного выпьете, и жизнь покажется не такой уж скверной штукой! Как жаль Ольгу-ханум… В ней было столько шарма! А какие глаза?

Заметив, что от этих слов Кесслеру стало совсем худо, Шелбурн замельтешил:

– А моя Лилиан совсем старушкой стала, хоть и бодрится… Грустный возраст для женщины, привыкшей нравиться…

Максим Фридрихович лишь пригубил рюмку, но и этого было достаточно, чтобы усталое лицо его слегка порозовело.

– Ну, вот видите? – обрадовался полковник. – Минимум десять лет сразу сбросили! Виски – настоящее лекарство. А некоторые почему-то не понимают этого…

Шелбурн поинтересовался здоровьем Пауля – вдруг он так же, как и в детстве, будет болеть в этом климате, – спросил, где устроились.

– «Юлдуз»? – ужаснулся полковник. – Кто вам порекомендовал эту захудалую «звезду»? Ах, Ашрафи… Ну, тогда все понятно! Он стал настоящим Гобсеком. Разница лишь в том, что он даже чужие деньги экономит… Кстати, как у вас с ними? Может, ссудить?

– Спасибо, не надо. Для начала хватит: кое-что удалось сохранить из наследства. А там думаю открыть вместе с Паулем радиомастерскую: он, как и я, хорошо в этом разбирается.

– О-о-о… Тут у вас не будет конкурентов. Но, честно говоря, я думал, вы не собираетесь здесь задерживаться, захотите устроиться в более приличном месте… Это ведь – дыра, куда можно приехать лишь при особых обстоятельствах, и то не надолго!

– У нас с сыном, очевидно, именно такие обстоятельства… – горестно уронил Кесслер.

– Не огорчайтесь, Максим Фридрихович! То, что произошло с Паулем, явная случайность… Чего не сделаешь, когда тебя всю жизнь травят? Вполне можно его понять. Такая дикая страна, как Россия, да еще советская, конечно, не для Кесслеров – людей тонких и воспитанных в лучших традициях…

Максим Фридрихович молчал: он понимал, куда клонит Шелбурн.

– Мальчику ведь надо учиться дальше! Если большевики подвергли его остракизму, то приличные люди, скажем, в Лондоне или на вашей настоящей родине, могли бы оказать ему протекцию при поступлении в университет. Как вы на это смотрите?

– Положительно… Но хотелось бы стать на ноги – в материальном отношении, чтобы ни от кого не зависеть…

– Разве друзья считаются между собой? – Шелбурн улыбнулся. – ѕВсе будет в порядке, Максим Фридрихович! Завтра у меня окончательно прояснится один вопрос, и мы потолкуем о вашем дальнейшем житье-бытье. Мне даже неловко, что я вас сразу же с дороги зазвал. Но уж очень велико было желание повидаться… Столько лет! А все – будто вчера…

Чтобы прервать сетованья Шелбурна, Кесслер поднялся и стал прощаться. Хозяин его не задерживал. А на следующий день молодой человек с боксерской внешностью разыскал Кесслеров в «Юлдузе» и протянул Максиму Фридриховичу записку. На этот раз он дожидался, пока ее прочтут.

Шелбурн писал, что обстоятельства неожиданно изменились: его срочно отзывают в Лондон. Податель сего – Джо Бутлер, клерк транспортной конторы «Вильямс и К°», его человек. К нему можно, в случае чего, обратиться. Сам же он, без указаний полковника, ни о чем просить Кесслеров не станет.

Бутлер дождался, пока Максим Фридрихович прочел записку, хорошенько все запомнил и сжег на спичке листок… Лишь после этого, все так же не раскрыв рта, повернулся и вышел.

– Итак – Величко?

– Величко, Пауль. Благо, Шелбурн исчезает с горизонта.

Когда Максим Фридрихович впервые пошел к Григорию Степановичу, Дима был в некотором беспокойстве: как-то тот его встретит? Ведь уговаривал в свое время – не уезжай! Чего ж теперь, мол, слезы лить? Варгасов то стоял у окна, разглядывая пеструю шумную толпу, то нетерпеливо шагал по небольшой комнате, иногда останавливаясь перед изящными миниатюрами на стенах, призванными, очевидно, отвлекать внимание от убогой обстановки.

Выполнены они были действительно мастерски! И яркий мак, с мельчайшими прожилочками, и серо-зеленая ящерица, прикорнувшая на солнце, невиданная птичка, чьи перышки так сверкали и переливались…

А в это время Максим Фридрихович пил чай из армудов в кабинете Величко. Давний приятель превратился в сухого и сгорбленного старичка. Будто жаркое тегеранское солнце вытопило из Величко все соки и оставило наконец в покое. (Никаких полотенец и в помине не было!)

Да и без родины, наверное, жить тяжко… Иран, судя по всему, ею не стал. От России Григорий Степанович добровольно отказался. В Германию, чьи интересы он настойчиво защищал с приходом к власти фашистов, его последней надежды на уничтожение большевизма, не уехал. Да и куда двинешься-то, когда здоровья ни на копейку?

Они уже все обговорили, все обсудили и теперь молчали, радуясь встрече и хорошо заваренному чаю…

Величко с сочувствием слушал о переживаниях Кесслера в связи со смертью жены и поступком сына. Максим Фридрихович с немалым интересом расспрашивал о тегеранских новостях, о реакции эмигрантов на политику Гитлера.

В предчувствии нападения Германии на Советский Союз эмигранты разделились на два лагеря.

Одни – к ним относился и Григорий Степанович – считали эту войну единственным средством избавления от коммунистов. Фашисты-де наведут долгожданный порядок, установят справедливую власть, и белые парии вернутся в Россию…

Другие доказывали, что в случае войны эмиграция не должна выступать против советской власти, ибо эта власть будет защищать родину от оккупантов…

– Да, только с помощью национал-социалистов мы сможем умереть на земле своих отцов… – задумчиво произнес Величко, хотя они давно уже оставили эту тему.

Он сидел за старым расшатанным столом, зажав в морщинистой руке стаканчик чаю, а сзади, на стене, висело сине-бело-красное знамя с вышитыми золотом словами: «Русская национал-фашистская революционная партия» и портрет ее главаря графа Анастасия Вонсяцкого, здоровенного, совершенно лысого детины, одетого «а-ля Гитлер» в военный китель без орденов и знаков различия, лишь на рукаве – повязка со свастикой.

Максим Фридрихович старался особенно не рассматривать русского фюрера. Величко коротко объяснил, кто это да что, – и слава богу! Но Кесслер многое мог бы поведать своему приятелю: Горин и Кулиев отлично их подготовили.

Интересно, как бы отреагировал Григорий Степанович, узнав, что граф – вовсе не граф, а самозванец? Что после поражения Деникина, у которого он служил, возглавил в Крыму банду белых террористов, похищавшую людей и пытавшую их до смерти, если вовремя не поступал выкуп? Что, приехав в Америку, он женился на Мэрион Бэкингхем Рим Стивенс, сверхмиллионерше, которая была старше его на двадцать два года? Что, собираясь возглавить антисоветскую армию, созданную на деньги своей престарелой жены, шпионя в пользу Германии и Японии, организовывал диверсии в СССР, в результате которых гибли мирные жители?

Но Вонсяцкий опирался не только на германо-японский блок. «Граф» не раз подчеркивал, что у него и у Троцкого «параллельные интересы» в борьбе против советского режима.

Но зачем Величко об этом знать? Пусть сидит под портретом и под трехцветным флагом в своем кабинетике, который он важно именует «резиденцией», и ждет сигнала: когда можно будет отправляться в родные пенаты умирать.

– Ты, Максим, пока оглядись, – вспомнил Величко о госте, очнувшись от задумчивости. – Устройся… Пообщайся с нашими – ты многих знаешь! Их можно встретить не только здесь, но и в православной церкви, и в русской библиотеке на Каваме Салтане… Если будет нужна помощь с квартирой или мастерской – скажи: все сделаем…

Величко говорил отрывисто, слегка задыхаясь: видно, сердце сдавало.

– Потом вы, если захотите, окажете услугу нам, нашему движению… Два новых человека в местных условиях – это много…

– Конечно же, Гриша! О чем речь? Вот только разберемся немного с бытом и подключимся, – поспешил заверить Максим Фридрихович. А сам подумал: «К чему подключаться-то? К какому такому “движению”? Ничего ведь здесь конкретно не делается! Одна пустая болтовня да умиление тем, что происходит в Германии или в курируемых ею подлинных очагах “антикоминтерновской деятельности”!»

Максим Фридрихович уже прощался с Величко, когда в кабинет зашел какой-то человек. «Ну и внешность! – невольно подумал Кесслер. – Типичный приказчик, только без цветка в петлице…»

– Познакомьтесь, господа! – Величко поспешил представить их друг другу. – Мой ближайший помощник Кушаков… Мой сослуживец по корпусу Баратова…

«Ближайший помощник», небрежно кивнув головой и не расщедрившись на рукопожатие, что несколько изумило Кесслера, сразу же начал обсуждать с Величко какой-то вопрос. Максим Фридрихович откланялся. Уходя, он перехватил угрюмый взгляд темных, слегка раскосых глаз «приказчика».

«Иль взревновал? – недоумевал Кесслер, возвращаясь в гостиницу. – В друзьях, видно, ходит, вот и боится соперничества… Никто у тебя Величко не отнимет! Живи себе спокойненько, господин Кушаков».

Максим Фридрихович медленно шел по улицам, пытаясь проанализировать встречу, и не заметил, что улыбается: все прошло сверх ожидания гладко! Потом, глянув на часы, поторопился нанять извозчика: прошло много времени, и Пауль, наверное, места себе не находит…

Подкатив к гостинице, Кесслер увидел в окне второго этажа Пауля. Помахал ему рукой – все, мол, в порядке – и стал не спеша подыматься по обшарпанной, но все же покрытой истертым ковром лестнице.

Через несколько дней Кесслеры переехали в отремонтированное и переоборудованное помещение мастерской. Вскоре в центре Тегерана, неподалеку от самого бойкого места – пересечения улиц Стамбули и Лалезара – появилась новая вывеска:

РЕМОНТ РАДИОАППАРАТУРЫ

БЫСТРО И ДОБРОКАЧЕСТВЕННО

МАКС КЕССЛЕР И СЫН

Прошло совсем немного времени, появился первый клиент, а с ним и повод отметить все сразу: переход границы, устройство, заказ Величко на перевод «Майн кампф», дружеские отношения, неожиданно завязавшиеся с племянником Григория Степановича, Алешей, Диминым ровесником…

К тому же и связь с Москвой установили! Уже ушла туда варгасовская радиограмма за подписью «Джим», в которой они доложили о тегеранской обстановке. Уже была получена ответная от «Питера» – Горина.

Поэтому отец с сыном решили отпраздновать свои успехи. Максим Фридрихович купил бутылку местной водки, кишмишовки, а к ней раздобыл ветчину в единственном магазине, где имелась эта противопоказанная мусульманам пища: на Лалезаре, в «Украине». Хозяин магазина, белоэмигрант, нарезал своему собрату по несчастью отличные постные ломтики, один к одному…

Незадачливый извозчик все-таки довез Кесслеров до Тегерана. Пробок на дороге больше не было, основной поток грузов шел в город. Путников то и дело догоняли верблюды, ослы и мулы, везущие в столицу всевозможные вещи, которыми славится щедрая Герсира, юг страны.

Из Кума – стеклянные и гончарные изделия… Из Катана – бронзу и фаянс… Из Иезда – оружие, сахарные изделия, хну… Из Кирмана – знаменитые шали… Из Шираза – розовую воду, которой тот снабжает всю страну, и очень крепкое красное вино…

Наконец Кесслеры подъехали к Туп-Хане, к Пушечной площади, около которой начинался базарный лабиринт, и увидели, что народа вокруг – хоть отбавляй! Знаменитый «Эмир» работает на полную мощность…

– Пойдем, Пауль, перекусим чего-нибудь? Я основательно проголодался.

– Пожалуй, и я тоже… Ехали – что-то не замечал. А сейчас прямо сосет под ложечкой!

И они отправились в одну из базарных чайных, по-холостяцки облюбованную чуть ли не с самого начала: когда им готовить себе горячее?

По дороге то и дело слышалось: «Клянусь циновкой Али!», «Денежку на уголь подайте рабу вашему!», «Во имя Шахмардана, во имя Джама и Сулеймана!» Кесслеры довольно бодро продвигались по базарным улицам и улочкам. Не то что в тот день, когда Варгасов впервые попал сюда!

…Тогда он как-то оторопел от ударившего в нос терпкого запаха пряностей: корицы, кардамона, гвоздики, мускатного ореха… От гомона торгующихся… От надсадных криков погонщиков… От цокота копыт верховых лошадей, проносящих мимо живописных седоков… Все лавки-магазинчики были без дверей, и в них не только продавали товар, но и создавали его тут же, у потребителей на глазах…

Максим Фридрихович завел Диму к книготорговцу. Там было тихо и чинно: сюда приходили не только за книгами, но и почитать газеты, попить чайку, покурить кальян, обсудить философскую проблему…

Варгасова потряс базарный темп: все куда-то спешили, быстро чеканили и варили, скоро договаривались и мгновенно исчезали с покупками. А слуги в чайных вообще не имели ни минуты покоя! Особенно трудно было угодить курильщикам опиума – они ждать не любили. Поэтому официанты то и дело выбегали наружу и размахивали проволочными корзинками, чтобы добела раскалились угольки, которыми наркоманы раскуривают свои трубки. Так русские бабы в деревнях раздувают утюги: аж искры летят во все стороны!

Чайная, в которую захаживали Кесслеры, была не самая шикарная – с зеркалами и хрустальными люстрами, – но и не захудалая. Когда они появились, там кто-то играл на флейте. Беспрерывно кланяясь, слуга провел их в нишу восьмиугольного зала. Справа от Кесслеров, грея пальцы над жаровней, сидел, судя по белому тюрбану, купец. Возле его ног устроился нищий, раскуривавший ему трубку. Слева кто-то тихонько пел, не обращая внимания на флейту. В центре, около восьмиугольного, как и зал, бассейна, обосновался парикмахер, деловито подбривавший кому-то затылок.

Когда трапеза уже подходила к концу, в чайную вошел сказочник, и Максим Фридрихович решил остаться ради Димы, который раньше ничего подобного не видел.

– Бац авардера, бад мибарад… – негромко начал сказочник, устроившийся посреди зала. Тотчас перестала играть флейта, замолк сосед слева, перестал попрекать в чем-то нищего сосед справа. Воцарилась абсолютная тишина.

– Что с ветра пришло, то на ветер и пошло… – шепотом перевел Максим Фридрихович. – Смысл этой сказки, «Хлопок», таков: плоды труда должны доставаться тому, кто работает…

Это был не простой рассказ, а целое представление!

Сказочник то осторожно ходил, то подпрыгивал, то еле слышно шептал, то громко кричал, изображая разных действующих лиц. Он был то очаровательной девушкой; то злым духом, оборотнем; то могучим дивом, который добр к тем, кто не хочет ему зла; то капризным, привередливым джином; то юной пери – женщиной неземной красоты….

В сказках фигурировали традиционные герои: добрый принц и злая мачеха, трудолюбивый крестьянин и жадный мулла… Но самыми популярными действующими лицами все же оказались различные предметы, помогающие героям: котел, который всех насыщает; дубинка, отнимающая награбленное и наказывающая обидчика; дерево, дающее возможность перебраться через реку, где нет моста; листья, излечивающие от любой болезни; не знающий преград ковер-самолет…

Не хуже трудились ради справедливости и животные: корова, морской конек, голубки, волшебная птица Симорг…

Сказочник произнес заклинание и вдруг в самом драматическом месте сделал паузу: требовалось поддержать его небольшой мздой. Когда достаточное количество монет легло на медный поднос, рассказ был продолжен.

Одна сказка сменяла другую, и Дима, с помощью Максима Фридриховича, понял, что уже слышал подобное в детстве. И про храбреца, который «одним махом семерых побивахом», и про морского конька, напоминавшего русского «горбунка», и про Шахрбану – родную сестру Золушки…

– С тех пор как принц увидел Шахрбану, он влюбился в нее и, засыпая, постоянно держал ее туфельку у себя под головой, а пылью ее мазал глаза вместо сурьмы… – напевно звучал голос рассказчика.

И публика зачарованно слушала его, будто впервые, хотя почти все знала наизусть и время от времени хором предвосхищала слова сказочника про страдания бедной девушки изумительной красоты, у которой во лбу «светила луна, на подбородке горела звезда, а лицо было так прекрасно, что нельзя было найти равного». Но сколько благодаря коварной мачехе на ее пути было преград и препятствий! Даже див недоумевал:

– Как ты сюда попала? Ведь здесь такое место, где птица Симорг сбрасывает свои перья, богатырь роняет щит, а газель ломает свои копыта?

Но добро победило зло, как и должно быть на земле, как постоянно мечтают о том люди.

– Было это или не было, а только… – традиционно начал сказочник очередной сюжет. И Дима почему-то именно из-за этих слов вдруг отключился от окружавшей его действительности, будто та самая могучая Симорг перенесла его не спрашивая, хочет он или нет, на семь лет назад, в Москву.

…Весной тридцать первого года они кончили школу. Сколько же у всех было волнений, переживаний! И он и Марина до последнего дня, буквально до выпускного вечера, еще точно не знали, что же их привлекает.

А потом почти одновременно приняли довольно странные для обоих решения. Варгасов – так считали все, и он особенно не возражал, – должен был пойти в институт иностранных языков, Мятельская – в театральный… Ей внушили, что такая внешность и такой голос не должны пропадать. А решили они иначе: Дима будет юристом, Марина – врачом.

Подали документы в институты и стали готовиться. Целыми днями они сидели в библиотеке, обложенные такими горами книг, что их голов почти не было видно. Лишь в полдень позволяли себе что-то пожевать наспех – и снова за стол, к лампе с зеленым стеклянным абажуром. Вечером их шатало от переутомления и недоедания…

– Все! – сказала однажды Маринка. – Завтра устраиваем перерыв и едем в Серебряный бор. А то свихнемся! Наши сокольнические «лужи» – не выход из положения. Купаться – так купаться!

Дима не стал возражать.

Они с нетерпением ждали следующего дня и не знали, что он станет для Марины последним.

А потом он все видел словно сквозь какую-то дымку. «Скорую помощь», на которой их привезли (ее – мертвую, его – живого). Корпус больницы Склифосовского, куда Маринку, уже одну, внесли. Похоронную процессию и плывший над толпой гроб. А за ним, на стуле, что несли ребята, «бабуленька»: когда она все узнала, у нее отнялись ноги.

Они были почти на одном уровне – шестнадцатилетняя девушка в гробу и маленькая старушка на стуле, которая, не отрываясь, смотрела на белое, без капли румянца, застывшее лицо и, время от времени наклоняясь вперед, просила негромко: «Встань, Маринушка! Встань, доченька! Дай я лягу!»

Мерно, в такт шагам, покачивался гроб. Дурманно пахли разморенные июльским солнцем цветы, усыпавшие Марину. Шевелилась под порывами ветра ее непослушная каштановая челка.

С кладбища взрослые поехали к Мятельским домой, на поминки. А молодежь собралась у Лорелеи.

Сидели за столом тихие, некрасивые от слез и горя. А Маринка вроде была рядом, как в те разы, когда они врывались в небольшую комнатку Ани и устраивали в ней невозможный тарарам; просто вышла за чем-то на кухню. Пили ее любимый «Мускат», слушали ее любимые пластинки.

А потом Лорелея запела, как недавно, на выпускном вечере:

Хотел бы в единое слово

Я слить свою грусть и печаль…

Девчонки разревелись, парни начали сморкаться и откашливаться… А Дима сидел будто каменный: ни слезинки! На него косились, и лишь Ани все понимала: подходила без стеснения, гладила шершавой от мела ладонью по голове и смотрела с таким состраданием, что лишь ее лицо осталось в памяти от тех дней, не подвластное белой пелене, которая укутала все вокруг.

Как он сдавал экзамены, как потом сидел на лекциях – Дима почти не помнил. Все словно в полусне… Приходил немного в себя лишь на кладбище: сажая цветы, убирая могилу, просто устроившись на зыбкой скамеечке напротив улыбающейся с фарфорового овала Марины. Лишь бы никого вокруг не было: только она и он! Так вот и выбирал время, ожидая, когда удалятся пришедшие к ней или к тем, кто рядом.

И в день ее рождения, двадцать шестого октября – Маринке исполнилось бы семнадцать, – Дима издали следил, когда уйдут родственники, а потом сидел один до темноты, вспоминая все и вздрагивая от падавших на него с жестяным шелестом листьев. Так было из года в год… Так было прошлой, осенью, когда он уже знал, что прощается с Маринкой надолго…

– Сказка наша кончиться успела, а птичка в свое гнездо не прилетела…

Типичная для персидского фольклора концовка, такая же неожиданная для Димы, как и традиционное начало: «Было это или не было», вдруг вернула ему ощущение реальности и одновременно добавила грусти. Это точно! Птичка в свое гнездо не прилетела… Теперь вот он улетел из своего, оставив муттерчик одну. Все, о чем он попросил Горина перед выездом из Баку, – не забывать Варвару Ивановну…

Неподалеку от мастерской Кесслерам повстречался Алеша Величко. Немного поболтали втроем, потом Максим Фридрихович распрощался:

– Я пойду, что-то устал сегодня. А вы, наверное, еще поболтаете, молодые люди?

Приятели неторопливо прохаживались по пустеющей вечерней улице и говорили обо всем на свете: от грядущей войны до местных соблазнительниц…

– Да! – Алеша резко остановился. – Когда вы успели насолить этому хмырю?

– Какому?

– Кушакову, дядиному помощнику?

– Понятия не имею! – Дима пожал плечами. – Я с ним почти не знаком, отец тоже виделся всего пару раз…

– Странно… Ты знаешь, я сегодня был в резиденции и случайно услышал, как Матвей Матвеевич горячо доказывал, что вы – большевистские шпионы. Дядя сердился, возражал… Но тот твердил свое, требовал выяснений… И, знаешь, я припоминаю, что уже слышал подобные высказывания Кушакова, но очевидно, более завуалированные: поэтому-то я на них раньше не обращал внимания. А тут – и фамилия называлась и это идиотское слово «агенты»!

– Ну, почему же идиотское? Разведка существует тысячелетия…

– Возможно. Но вас с отцом она так же касается, как и меня, скажем, музыка! – У Алеши полностью отсутствовал музыкальный слух.

– Во всей этой глупой истории меня трогает только одно, – задумчиво сказал Дима. – Твой дядя резко изменился к отцу. Тот это почувствовал, и ему, конечно, неприятно. Давние друзья – и вдруг какой-то Кушаков… Откуда он, между прочим, взялся?

Поздним вечером тринадцатого марта тридцать восьмого года «Джим» отправил «Питеру» внеочередную радиограмму:

«Необходимо срочно навести справки о помощнике Величко Кушакове Матвее Матвеевиче, служившем, по его словам, два года назад в торговой сети Ростова и преследовавшемся якобы за несогласие с советской политикой. Заподозрил нас, всячески обрабатывает общественное мнение, мешает выполнению задания. В остальном все нормально. Привет близким».

ДОНЕСЕНИЕ ПОЛЬСКОГО ПОСЛА В ПАРИЖЕ

ЛУКАСЕВИЧАО БЕСЕДЕ С ФРАНЦУЗСКИМ МИНИСТРОМИНОСТРАННЫХ ДЕЛ БОННЭ

Совершенно секретно. Париж 27 мая 1938 г.

Господину министру иностранных дел.

Варшава.

«Сегодня, в 11 часов 45 минут, я посетил министра Боннэ… Он сообщил мне, что имел беседу с генералом Гамеленом на тему о нашем стратегическом положении в случае, если Чехословакия будет занята немцами, и что французский штаб считает такое положение огромной и очень опасной угрозой для нас в военном отношении…

Затем министр Боннэ пространно, и явно делая упор на эту проблему, начал говорить об отношении к Советской России. Франко-Советский пакт является очень “условным”… Французское правительство хотело бы целиком опереться на Польшу и сотрудничать с ней… Министр Боннэ был бы очень доволен, если бы он мог в результате выяснения вопроса о сотрудничестве с Польшей, заявить Советам, что Франция не нуждается в их помощи».

– Как жизнь, Миша?

– Колесом, Сергей Васильевич! Крутится.

– А дела?

– Обещано к вечеру. – Денисенко прекрасно знал, что тревожит Горина.

– Тебе-то уже несколько дней обещают!

Миша виновато, развел руками:

– Сегодня сказали – наверняка.

– Не слезай с них, Мишаня. Лопатки должны коснуться ковра до сеанса связи. То есть – до двадцати одного ноль-ноль…

– Москвы.

– Ну, не Гринвича же! Мы тут еле-еле поворачиваемся, а над Кесслерами дамоклов меч висит. Одну опасность устранили – я имею в виду Кушакова, – другая тут как тут. Так что – вынь из кого надо душу, но вечером чтоб была ясность.

– Слушаюсь! – Денисенко, рубя шаг, пошел к двери.

Сергей Васильевич был не в своей тарелке. Он пытался работать, но ничего из этого не получалось. Мысли все время кружили вокруг Димы и Максима Фридриховича. Как трудно руководить на расстоянии! Давать советы, помогать… Пока найдешь какое-то решение, обстановка там может круто измениться. В тот раз, правда, успели вовремя.

Как только они получили от Кесслеров радиограмму о Кушакове, сразу же связались с Ростовом, особенно не рассчитывая на успех. Но фортуна на этот раз милостиво показала им свое лицо: Кушаков и впрямь работал в торговле, совершил крупную растрату и бежал в Иран.

Денисенко сначала обрадовался, а потом понял, что радоваться-то нечему. На этом проступке Кушакова им не выехать: Пауль Кесслер – тоже «растратчик», одного поля ягоды… Поэтому надо искать что-то, что по-настоящему развенчало бы в глазах Величко его фаворита… Но что искать и где?

– А если в Ленинграде пошуровать? – робко предложил Миша.

– Молодец! – Горин просиял. – Как это я упустил? Ведь ростовчане упомянули, что до них Кушаков работал в ленинградской милиции! Закажи, Мишенька, разговор с Питером. Вот тебе координаты… И с завтрашнего дня оформи мне туда командировку. Выеду сегодня же после разговора с Дорофеевым. Про билет не забудь! Думаю, Семен Ильич нам поможет… Он меня с детства за уши тянет. Если бы не Дорофеич – не иметь бы тебе, Денисенко, счастья служить под моим руководством.

А вечером Горин уже покуривал «Казбек» в мягком вагоне, куда заботливо водворил его Денисенко. Вечер и целая ночь – не малый отрезок времени, если не до сна, если в голове свербит одна и та же мысль, если предстоящая встреча настраивает на воспоминания.

Сереже Горину было десять лет, когда на русско-германском фронте погиб его отец – потомственный рабочий. А вскоре, сраженная этим известием и застарелой чахоткой, умерла мать. Мальчик остался под опекой старшего брата, шестнадцатилетнего Владимира. Тот с утра до ночи трудился на заводе, чтобы не отрывать братишку от учебы: пусть хоть один будет по-настоящему грамотным! Так и жили два пацана – сами себя обстирывали, сами себе готовили… Да добрые люди не забывали.

А осенью семнадцатого, когда началась революция, Владимир вступил в красногвардейский отряд, которым командовал рыжебородый крепыш Семен Дорофеев. Как ни настаивал старший брат, чтобы Сережа сидел дома, – тот ни в какую! Даже Дорофеев тут оказался бессилен: парнишка не отходил от Владимира ни на шаг.

Постепенно к нему настолько привыкли, что отдавали ему приказания, как солдату, и он, вскинув руку к буденовке и коротко бросив: «Есть!» – бежал исполнять. Так он «врос» в красногвардейские будни и в тринадцать лет стал бойцом.

Однажды отряду Дорофеева было поручено захватить здание в районе Никитских ворот, где забаррикадировались царские офицеры, вооруженные не только винтовками и пистолетами, но и пулеметом. Несколько раз дорофеевцы атаковали особняк – и неудачно: только людей теряли!

Мозговали, мозговали, что же предпринять, но ничего не могли придумать. И тут кто-то заметил, что заговорщики поддерживают связь с духовенством: только монахов они подпускают к дому и ведут с ними какие-то переговоры. Так родилась идея…

Семен Ильич вызвал Сережу, объяснил ситуацию и спросил, сможет ли тот сыграть роль юного послушника. Парнишка сразу согласился: наконец-то по-настоящему серьезное дело!

Увидев радость мальчонки, Дорофеев насупился:

– Это ведь не игрушки! Все может пулей кончиться, если они заподозрят что-то неладное. Поэтому зря радуешься, глупенький… Дело опасное и ответственное. Надо продумать каждую мелочь, чтобы все удалось!

Вечером маленький монашек пересек улицу, на которую выходил фасад дома, превращенного в крепость, и, несколько раз пугливо оглянувшись, постучал в парадную дверь. Тотчас наверху приоткрылось оконце, и кто-то выглянул. Убедившись, что у подъезда всего лишь служка, крикнул: «Круглов! Отвори…»

Но прежде чем дверь открылась, хриплый бас спросил: «Кто там?» – «Письмо от его преосвященства»… – негромко произнес Сережа и отпрянул от двери. Она чуть растворилась, в щель просунулась рука. Через секунду-другую, когда в нее ничего не вложили, массивная дверь распахнулась, и на пороге показался здоровенный детина, вооруженный с ног до головы. Он с удивлением глядел по сторонам в поисках пропавшего посланца.

Но продолжалось это недолго: не успел детина опомниться, как ему заломили руки и зажали рот люди Дорофеева, укрывшиеся у стен. А вскоре они уже были в особняке и мгновенно всех разоружили. Операция прошла без единого выстрела!

Сереже потом проходу не было: каждый норовил чем-нибудь его угостить, одарить, сказать ласковое слово… С чьей-то легкой руки мальчика стали величать не иначе как «наш Монашек».

Через полтора года брат уехал воевать в Сибирь. А Сережа под присмотром Дорофеева или его помощников, когда того не бывало, стал учиться в школе. Но едва он успел ее закончить, как вдруг потребовался Семену Ильичу, работавшему уже в ВЧК, для одного важного дела…

…Шел двадцать третий год. Интервенция и Гражданская война остались позади. Но Советская Россия была окружена так называемым «санитарным кордоном»: крупнейшие капиталистические государства уповали на то, что более мелкие, прилегающие к России, не только станут защищать Запад от проникновения туда «красной заразы», но и, соблазненные богатством, лежащим у них буквально под носом, не выдержат и кинутся вновь на Советы.

Этого хотели, конечно, не все. «Человек с улицы», как выражались англичане, едва оправившийся от тяжелейшей мировой войны, в результате которой десять миллионов пало в бою, двадцать – стало инвалидами, тринадцать – умерло от голода и эпидемий, несчетное количество людей осталось без крова над головой, жаждал, наконец, мира и тишины. Но не тут-то было… Ведь не этот самый «человек с улицы» делает политику!

Еще вырабатывая условия Версальского договора, когда поля сражений буквально дымились от крови и пороха, французский премьер-министр Клемансо, прозванный за свой необузданный нрав «Тигром», и английский премьер-министр, хитрый, изворотливый Ллойд-Джордж, заслуживший кличку «Уэльский лис», переругались из-за Германии, военный потенциал которой Англия всячески пыталась сберечь, надеясь, что именно немцы со временем уничтожат Советскую Россию, а Франция, исконно ненавидевшая Германию, требовала, устами «Тигра», ее расчленения.

В секретном меморандуме английского Министерства иностранных дел в первые послевоенные годы указывалось:

«…Хотя в настоящий момент Германия абсолютно не способна на агрессивные действия, однако нет сомнений, что при наличии большого военного и химического потенциала она рано или поздно станет снова мощным военным фактором. Очень немногие немцы серьезно помышляют о том, чтобы направить эту мощь, когда она будет обретена, против Британской империй».

Сказано все без обиняков, за исключением того, против кого же немцы, нарастив свою милитаристскую мощь, хотели бы направить свое оружие. И хотя Россия в качестве объекта нового нападения в этой секретной записке не упоминалась, она незримо присутствовала там.

Россия в результате Гражданской войны и интервенции потеряла семь миллионов человек, погибших в боях, от голода и болезней. Материальный ущерб исчислялся в шестьдесят миллиардов долларов! Однако это никого не волновало.

Пока поверженная Германия подымалась с колен, пока главы крупнейших капиталистических государств раскладывали свой антикоммунистический пасьянс, в двадцати трех пунктах земного шара по-прежнему шла неправедная война.

Япония захватила китайские территории и расправилась с освободительным движением в Корее…

Британские войска жестоко подавляли народные волнения в Ирландии, Афганистане, Египте, Индии…

Французы сражались в Сирии с друзскими племенами, которые были вооружены пулеметами английской марки «Метро-Виккерс»…

Во многих местах, далеких и близких, велись большие и малые сражения, в результате которых гибли ни в чем не повинные люди.

В то же время большинство русских белоэмигрантов, расползшихся по всему свету, подливали масло в незатухающий огонь, ратуя за новый крестовый поход против Советов, не гнушаясь никакими методами, не брезгуя самыми унизительными подачками.

К двадцать третьему году в Германии проживало полмиллиона русских, во Франции – больше четырехсот тысяч, в Польше – около ста тысяч. Десятки тысяч нашли приют в Прибалтике и на Балканах, в Китае и Японии, Канаде и Южной Америке. Лишь в Нью-Йорке обосновалось более трех тысяч эмигрантов со своими семьями!

Часть из них была просто напугана революцией и тихонько ждала, во что же это все выльется. Но многие являлись ярыми врагами советской власти и упрямо собирались с силами, чтобы нанести ей смертельный удар.

В один из январских вечеров двадцать третьего года в кабинет Дорофеева ввели женщину, которая ничего не захотела рассказывать дежурному, а требовала свидания с «самым главным начальником». Она долго разматывала свой платок, расстегивала залатанный полушубок и, наконец, когда у Семена Ильича иссякло всякое терпение, объявила:

– Козина я, Аграфена… – и замолчала.

– Что же дальше, товарищ Козина?

Женщина растерялась, заерзала на стуле, начала зачем-то поправлять неопрятные волосы.

– Так я слушаю вас! Что случилось-то?

– Даже не знаю, господин… товарищ начальник, с чего и начать…

– А с начала…

Женщина задумалась. Потом выдавила из себя:

– Живем мы с мужем, значит, на Софийской набережной, в доме старых наших господ… Я у них была в куфарках, а муж мой, Прохор, в дворниках…

– Что это за господа? Где они сейчас?

– Норкины это. Норкины! Барин, Михал Аркадич, служил в директорах банка. Когда стряслась революция, он был в загранице, в Парижу, кажись… Так он и не вернулся! А барыня, Елена Кинстинтинна, вскорости померла с горя. Остался только ихний сынок, Петруша. Жил в одной комнате: весь-то дом сиротам отдали!

– Ну а дальше что? – Дорофеев был занят по горло, а тут всякие Норкины с их переживаниями…

. – А дальше Петруша тоже помер – барчук с детства хлипкий был.

Семен Ильич встал из-за стола, намереваясь прекратить беседу, как вдруг Козина запустила руку за пазуху и вытащила сильно помятый конверт с латинскими буквами и яркой крупной маркой.

– Мы уж схоронили Петрушу, а потом вот принесли… Прохор и говорит – беги в полицию, ой, в милицию, раз по-заграничному написано. Я и побегла! А оттуда к вам послали…

Дорофеев распечатал конверт и, мобилизовав свои скудные знания французского, прочел:

«Милый Пьер!

Простите, что называю вас так. Но вы для меня тот самый малыш, о котором так много рассказывал Ваш отец, незабвенный Михаил Аркадьевич. Мы с огорчением узнали с ним о неожиданной смерти Вашей матушки. А вскоре заболел и сам Михаил Аркадьевич. Перед кончиной он просил меня, самого близкого его друга, позаботиться о Вашей судьбе.

Уже год, как я похоронила дорогого Мишеля, но лишь сейчас нашла в себе силы написать Вам и выполнить последнюю волю покойного. Он очень хотел, чтобы Вы приехали в Париж жить и учиться. Средств Ваш батюшка оставил вполне достаточно.

Сообщите мне, возможно ли это. Если да, то я начну хлопотать.

Уважающая Вас Жозефина Ланти.

10 января 1923 года.

P. S. Мой адрес – на конверте».

Дорофеев призадумался. Аграфена Козина следила за ним настороженным взглядом: чем все это обернется для нее и мужа?

– А где вещи Петра?

– Какие там вещи! Он ведь, болезный, не работал, вот и продавал все помаленечку. А комнату Петруши милиция сразу же закрыла и сургучом припечатала! Да, остался, кажись, у него только сундучок со всякими бумажками, а барахлишка нет никакого…

На следующий день Дорофеев перебирал дневники Елены Константиновны, ветхие письма, документы, фотографии. Особенно долго он рассматривал ту, где Петр был снят уже взрослым. Слегка вьющиеся, откинутые назад волосы, небольшие светлые глаза, безупречной форма нос, красивый рот. Кого же он напоминает? Кого?

Дорофеев занимался своими делами, в перерывах читал содержимое сундучка госпожи Норкиной и все мучился: ну, кого все-таки ему напоминает покойный Петр? И вдруг его осенило: Сережу Горина! Сходство – удивительное…

И вот тут-то Дорофеев придумал одну штуку.

– Поедешь в Париж, к мадам Ланти, – ошарашил он срочно вызванного Сергея. А увидев, что тот буквально онемел от удивления, протянул снимок.

– Я и не знал, что ты посещаешь таких дорогих фотографов: картон, золотое тиснение… А костюмчик-то какой! На прокат, что ли, брал?

Сергей внимательно рассматривал портрет и ничего не понимал.

– Только не отрицай! – наслаждался Дорофеев. – Жду чистосердечного признания…

– У меня, Семен Ильич, вообще нет ни одной фотографии!

– Так это ты или не ты?

– Не знаю! Не я вроде, и в то же время – похож.

– Ладно уж, не буду тебя больше мучить! Не ты это, конечно… Дворянин один – Петр Норкин, сын уехавшего в Париж еще до революции директора банка. Тот недавно умер. Умерла здесь и его жена. Умер и этот самый Петр. Я навел справки – никого из родственников в живых не осталось. Так что через некоторое время ты превратишься в юного Норкина и отбудешь во Францию по приглашению этой самой Ланти, очевидно, любовницы папаши.

– А как же учеба?

– Это для тебя будет такой университет, что потом век станешь благодарить Дорофеева! – И Семен Ильич запустил пятерню в свою кудлатую бороду; таким образом он ее расчесывал, когда пребывал в хорошем настроении.

И вот Сергей Горин с небольшим чемоданчиком, в котором сложен семейный архив – все, что осталось от богатства Норкиных, – приближается к Парижу, где его с нетерпением ждет мачеха. Роль монашка, как показала многомесячная подготовка, была пустяком по сравнению с тем, на что в этот раз пошел Сергей.

Да, он тогда тоже рисковал. Но все это длилось несколько минут! А тут ехал в чужую страну, к чужим людям, в чужом обличье. И не дай бог где-нибудь ошибиться, сорваться!

Жозефина Ланти, по-матерински тепло встретившая Сергея на вокзале, оказалась миловидной женщиной лет тридцати. Вспомнив покойных отца и мать «бедняжки Пьера», столько натерпевшегося в «этой дикой стране», она даже прослезилась.

Но уже в такси, по дороге в тихий буржуазный квартал Отей, к норкинскому особняку, забыла и о страданиях милого мальчика и об ужасах большевизма. Самочувствие попугая, ошарашившего Сергея словами: «Пошел вон, идиот!», гораздо больше волновало Жозефину, чем все революции, вместе взятые. Слегка пожурив беспардонную птицу, жизнерадостная мадам Ланти показала Сергею его апартаменты, объяснила, в какое время они будут встречаться за столом, и куда-то упорхнула.

Немного осмотревшись и пообвыкнув, Сергей начал усиленно готовиться к поступлению в университет. А в свободное от зубрежки, чинных трапез и выходов в свет, куда Сергей покорно сопровождал мачеху, время он бродил один по Парижу. «Но не столько, чтобы отдохнуть от своей опекунши или познакомиться с историческими местами знаменитого города, сколько для того, чтобы выполнить порученное ему Дорофеевым дело: Сергей должен был связаться с «младороссами».

Больше всего ВЧК интересовал бывший офицер Преображенского полка Виктор Ростиславович Муромцев, один из активнейших членов этой организации, непосредственно занимавшийся налаживанием связей с Советской Россией. (А если говорить точнее – засылкой туда своих агентов.)

Однажды в воскресенье Сергей забрел на улицу Дарю. Там, около православного собора, всегда толпилось много эмигрантов, пришедших сюда не только ради службы, но и чтобы пообщаться, поделиться последней новостью, последним слухом. Новостей, правда, было немного – больше сплетен, как в эмигрантских газетенках «Возрождение» и «Последние новости». Да и о каких «новостях» могла идти речь, если уже почти никому не удается вырваться из «большевистского ада»?

Сергей рассеянно ходил по двору, любовался архитектурой собора, потом спросил у пожилого, одиноко фланирующего господина с тросточкой, есть ли поблизости еще русские церкви. Тот внимательно посмотрел на Горина сквозь старинный монокль и, не отвечая, поинтересовался:

– Вы недавно в Париже?

– Меньше месяца.

– А откуда, разрешите полюбопытствовать, прибыли-с?

– Из Москвы.

Через несколько минут Горин был в тесном кольце сгоравших от нетерпения людей. А еще через некоторое время все сгрудились вокруг Сергея уже в небольшом погребке, напротив собора, мешая половым обслуживать нежданно-негаданно подваливших гостей. Вскоре благодаря таявшим во рту блинам с икрой и немалому количеству прозрачной, как слеза, «смирновской», щедро заказанным богатым наследником старого Норкина, Сергей стал своим человеком в этой разношерстной компании.

В ближайшую неделю он познакомился с различными русскими «знаменитостями», а потом Сергею повезло: нелюдимый Виктор Ростиславович Муромцев пригласил Петра Норкина к себе – так велико было желание поговорить с человеком «оттуда».

Жили Муромцевы в скромной двухкомнатной «меблирашке», неподалеку от моста Сен-Мишель. По всему чувствовалось, что это – временное жилье: ни уюта, ни тепла… Виктор Ростиславович был переполнен планами переустройства политической системы России. А жена его, работавшая корректором в эсеровской газетке «Дик», вообще витала в облаках, считая себя талантливой поэтессой, и с утра до ночи страдала, ибо «жизнь сломалась».

– Да-а-а, знавал я вашего батюшку… – задумчиво произнес Муромцев, помешивая ложечкой плохо заваренный чай. – Добрейший был человек, ничего не могу сказать! Безотказно помогал нашей организации. Но вот повстречалась ему эта шансонетка…

– Мадам Ланти? По-моему, она вполне приличная женщина, – горячо запротестовал Сергей. – Ухаживала за больным отцом, выполнила его последнюю волю…

Муромцев от души расхохотался.

Сергей поспешил обидеться:

– Что же тут смешного, Виктор Ростиславович? Разве это не так?

– Так, мой мальчик, так… – Муромцев вновь стал серьезным. – Но вы настолько молоды, что не в состоянии проанализировать истинные причины, которые руководили этой «приличной» женщиной. Попробую помочь вам, ибо с такими делами вы, друг мой, столкнулись впервые…

Муромцев отхлебнул остывший чай и продолжал:

– Все финансовые дела Михаила Аркадьевича вел известный русский адвокат Нил Кузьмич Набоков. Ему же ваш отец оставил и завещание, в котором говорилось, что особняк и деньги принадлежат только вам. С единственной оговоркой: одну треть вы должны выделить мадам Ланти. После смерти Михаила Аркадьевича эта дама сразу же бросилась оспаривать завещание. А когда ей не удалось, когда она поняла, что без вас не сможет получить даже оговоренную третью часть, тогда она послала вам трогательное письмо, вспомнив наконец о последней просьбе покойного…

Видя, что Сергей повесил голову, Виктор Ростиславович усмехнулся:

– Хотелось бы, чтобы в вашей жизни крупнее разочарований не было! Но судьба – коварна и страшно любит потешаться над смертными. Да не расстраивайтесь вы так! То ли еще будет! Быстрее оформляйте свои дела и гоните в шею этот позор вашего батюшки, который и свел его преждевременно в могилу. А пока – расскажите-ка мне поподробнее о России, о своих политических взглядах…

Сергей говорил не очень вразумительно, стараясь внушить Муромцеву, что он слабо разбирается в политике, что никакой собственной «платформы» у него нет. Он очень хотел учиться, но в Москве пути ему были закрыты… Как бы случайно обмолвился, что никогда не простит новой власти отношения к семейству Норкиных. Будь у него хоть какие-то возможности, он бы отомстил за все…

Муромцев встрепенулся и стал более внимательно вслушиваться в бормотанье своего собеседника. Глаза его под темными веками горели каким-то безумным огнем.

– У вас есть в Москве знакомые?

– Немного. После смерти мамы я старался поменьше встречаться с людьми.

– А все-таки?

Сергей, подумав, назвал несколько фамилий, подсказанных Дорофеевым. Не требовалось быть чересчур внимательным, чтобы заметить, какая из них произвела на Муромцева наибольшее впечатление. Из всех «бывших», устроившихся на службу к Советам, Виктора Ростиславовича привлек в первую очередь Логинов, работавший в Главном штабе Красной армии, – дальний родственник Петра Норкина по материнской линии, в прошлом царский офицер.

– Как жаль, что мы не были знакомы до вашего отъезда из России… – думая о чем-то своем, медленно произнес Муромцев. – Но ничего… Все еще поправимо!

Прошло несколько месяцев. За это время многое изменилось. Горин стал своим человеком среди эмигрантской элиты: очень помогал этому его тугой кошелек… Получив причитавшуюся ей долю, исчезла из обветшалого особняка мадам Ланти.

Когда она уехала, добродушно похлопав Сергея по щеке, на Горина навалилась непривычная тишина огромного мрачного дома. А потом он оценил этот неожиданный подарок – тишину. Стало очень удобно заниматься – экзамены-то были на носу!

Нo тут Муромцев, с которым у Сергея наладились весьма тесные отношения, сидя однажды за безвкусным чаем в неприбранной квартире, ошарашил своего молодого друга:

– С Сорбонной, Петр, придется подождать.

– Как так? Я вас не понимаю, Виктор Ростиславович!

– Помните, вы говорили, что, будь у вac сила и так далее, вы отомстили бы большевикам за свою семью? Помните?

– Конечно, помню!

– Пришло, Петенька, время, когда в этом плане можно что-то сделать… Ведь, став «младороссом», вы, очевидно, начали разделять и наши убеждения?

В тот вечер Муромцев посвятил Горина в свои планы. Им предстояла секретная поездка в Россию с нелегальным переходом границы: для проверки работы организации, для интенсивной вербовки новых кадров… Помочь на первых порах должны люди, которых называл Норкин. В частности, тот человек из Главного штаба…

Логинов, к которому они, дождавшись, пока августовские сумерки тщательно укутают город, явились, был не рад визиту. Это не укрылось от Муромцева.

– Всего две-три ночи, Александр Леонидович, – успокоил он хозяина. – Потом нам что-нибудь подыщут…

– Вы и меня поймите, господа! – Логинов не находил себе места. – Хоть ко мне в штабе и сносно относятся, но помнят, что я – офицер царской армии…

– Но…

За спиной дяди Саши Сергей сделал Муромцеву знак, чтоб тот особенно не дискутировал: Логинов поворчит-поворчит, и все обойдется. Не выгонит же он на улицу усталых и голодных людей! Так и произошло.

А утром, когда, наспех побрившись и поев, дядя Саша пошел на цыпочках к двери, стараясь не разбудить гостей, Сергей увидел, что Муромцев не спит. Не успела за хозяином закрыться дверь, как он вскочил и бросился вслед: стало ясно, что всю ночь пролежал под одеялом одетым!

Через час Виктор Ростиславович вернулся с какими-то свертками и весело выговорил Сергею:

– Что же вы чаек не поставили? Мы могли бы уже и завтракать…

– Да я как-то… Честно говоря, не очень все понял…

Муромцев наморщил лоб, стараясь сообразить, в чем же дело.

– Ах, вы, Петенька, об этом? – Он с усмешкой провел рукой по синей сатиновой косоворотке. – Некогда раздеваться-одеваться – надо было проводить вашего дядю до штаба посмотреть, там ли он работает, не изменилось ли что… Так где же чайник? Я на обратной дороге раздобыл кое-что съестное.

Примерно через месяц горинская миссия подходила к концу: хотя осторожный Муромцев на свои встречи обычно не брал Сергея, все они были зафиксированы, так как главный «младоросс» находился под контролем чекистов.

Сергей с минуты на минуту ждал сигнала Дорофеева, чтобы исчезнуть с «конспиративной» квартиры (от Логинова они почти сразу же ушли), когда Муромцев неожиданно позвал Горина с собой. Сергей крайне удивился: во-первых, день был в разгаре, а Виктор Ростиславович старался обделывать дела в темноте, во-вторых, зачем он ему понадобился?

По дороге к месту встречи кое-что прояснилось: Виктор Ростиславович, долго наблюдая за Сергеем, видно, все же пришел к выводу, что ему можно доверять, и решил познакомить с одним из своих людей, чтобы они после возвращения Муромцева в Париж работали вместе. Ну а день – он тоже не всегда страшен… В толпе народа перемолвиться с кем-то словечком-другим и потом разойтись в разные стороны – что может быть безопаснее?

Встреча – как бы совсем случайная – состоялась на углу Садовой и Плющихи, в многолюдном, суматошном месте: все как раз возвращались с работы. Не спеша завернули в ближайший переулок, потом вошли в какой-то сумрачный подъезд…

Ксенофонтов, в прошлом белый офицер, оказался человеком огромного роста, с ручищами молотобойца. Он скользнул равнодушным взглядом по изящной фигуре юного Норкина, которого Муромцев ему представил, и отвел глаза, вероятно, разговор о нем состоялся раньше.

«Какой-то замороженный мамонт! – с неприязнью подумал Сергей. – И туда же, в политику, в заговоры!» А между старыми «младороссами» уже текла неспешная беседа, начало которой Горин как-то пропустил:

–ѕ…Вот до сего дня и кручусь. Но ничего пока не выходит!

–ѕ Да, это было бы весьма кстати… Там у нас, правда, есть один человек! Но ведь чем больше, тем лучше? Вам кто-нибудь помогает?

– Конечно! В Главном штабе работает брат жены, бывший царский полковник. Именно он оказывает протекцию. Но все дело упирается… – Ксенофонтов, пряча в громадных ладонях огонек спички, замолчал. Сделав несколько глубоких затяжек, он снова заговорил: – Все упирается в одну штабную сволочь. Этот тип, тоже в прошлом офицер, продал красным многих наших. В том числе и моего двоюродного брата…

– Как так? – нахмурился Муромцев.

– А так! Несколько лет назад группа офицеров хотела уйти за границу. Если не вышло тихо, пробивались бы с оружием в руках. Так тот самый тип сначала их отговаривал, а потом сообщил в Чека. Только брату удалось скрыться… Мы с ним сейчас частенько коротаем время за рюмкой коньяку: еще сохранились кое-какие запасы. Когда я рассказал брату, кто стал на моем пути, его чуть удар не хватил!

– Фамилия этого штабиста?

– Логинов.

Сергей почувствовал, как что-то внутри оборвалось и ухнуло вниз.

– Имя? – Муромцев не смотрел на Горина, так же как и тот на него. Но по заострившейся вдруг скуле худого лица Виктора Ростиславовича, которую краем глаза видел Сергей, он понял, что сейчас произойдет нечто страшное…

– Имя? Чтоб мне век его не слышать! Александр Леонидович.

– Та-ак… – Муромцев на секунду прикрыл глаза и тут же торопливо стал прощаться с Ксенофонтовым. – Ну, ты иди, иди… А мы тут немного побеседуем…

«Может, еще есть выход? – промелькнуло в голове Горина. – Мало ли что наговорит какой-то там двоюродный брат, накачавшись коньяком! Или все-таки бежать? Нет, надо повременить… Один он со мной все равно не справится. Вдруг я все-таки сумею его переубедить?»

Но Горин ничего не успел сказать Муромцеву: страшная боль ослепила его. Схватившись руками за грудь, Сергей сделал несколько шагов. Последнее, что он услышал, прежде чем рухнуть на каменный пол, было имя, с которым он сросся за полгода:

– Прощай, Петр Норкин!

И снова Горина что-то ослепило: в дверь, через которую выскользнул на улицу Муромцев, на миг ворвалось солнце…

Очнувшись после операции, Сергей увидел над собой рыжебородое лицо. Горин хотел спросить Дорофеева, как дела, и не сумел разлепить спекшиеся губы.

Но Семен Ильич, словно угадав мучивший раненого вопрос, быстро-быстро закивал:

– Порядок. Все гаврики у нас.

«А Муромцев?» – Горин опять не сумел заговорить.

И снова Дорофеев его понял. Но по тому, как он жалостливо глянул на Сергея, как осторожно погладил его восковую руку своей широкой ладонью, Горин безошибочна угадал: плохо.

«Ушел?» – глазами спросил он Дорофеева.

– Ушел… – качнул тот головой и снова погладил руку Сергея – такую прозрачную и бескровную на фоне грубого коричневого одеяла.

Сергей опустил тяжелые веки. Испуганный Дорофеев кинулся за врачом. И вовремя! Прямо как тогда, в подъезде, когда о Горина споткнулась какая-то старушка с ведром. Медики подшучивали после: «Хорошо, что нож прошел мимо сердца, а бабка мимо не прошла».

Только через год Сергей окончательно оправился и, с благословения Семена Ильича, поступил на рабфак, потом, в институт. Все пять лет Дорофеев с него глаз не спускал и, как только Сергей собрался получить диплом, вызвал его.

Сначала Горин расстроился. Ну что ж это такое? Учился, учился – и на тебе!

Семен Ильич в ответ рассердился:

– А в ОГПУ, по-твоему, неучи должны работать? Ты же ѕ прирожденный чекист, можно сказать, с детства этим занимаешься… Тебе и карты в руки! Даже времени на раздумье не дам! Объясни ситуацию своей Соне, в мировом, конечно, масштабе. Она – женщина не глупая, сама историк, должна все понять правильно… И изволь приступать. Если уж не ты, Горин, то кто же тогда? Работы у нас – невпроворот!

Семен Ильич встал из-за стола, обнял растерянного Сергея.

– И переваливать ее не на кого. Тут, понимаешь, есть данные, что уже года два-три, как у немцев началось серийное производство танков, что вовсю идет работа – теоретическая и экспериментальная – над усовершенствованием орудий и брони для военных кораблей. А ты пирамидами хочешь заниматься да мумиями разными? Подождут они… Тысячи лет ждали и еще немного потерпят!

– Вы думаете, будет война?

– А сам как считаешь? – прищурился Дорофеев, и его светло-рыжие ресницы почти сомкнулись, не давая разглядеть глаза, всегда напоминавшие Гарину спелые ягоды крыжовника.

– Мд-а-а… «Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои…»

– Это что? – Рыжие ресницы распахнулись, а два зеленых глаза с интересом уставились на Горина. – Отлично сказано!

– Библия эта. Если в ней правильно расставить акценты – прекрасное моральное руководство для людей… Но сказано, видно, не для немцев, хотя писано вроде для всех!

– Не для тевтонцев! – поправил не историк Дорофеев историка Горина.

И оба засмеялись: главный вопрос был решен.

Так Сергей Горин снова – и уже окончательно – пришел в ЧК, вернее, в ОГПУ, как с двадцать третьего года стала называться Чрезвычайная комиссия.

Пассажиры давно угомонились, а Сергей Васильевич еще стоял в коридоре поезда, у окошка. Сколько же они не виделись с Дорофеевым? Пожалуй, года четыре… Да, никак не меньше! То Горина нет в Москве, когда тот приезжает из Питера, то – наоборот. Жаль, что они не вместе… Как им отлично когда-то работалось!

И вот через несколько часов они наконец-то свидятся: Горин и Дорофеев, его первый красный командир, его первый чекист-наставник, от которого он перенял многое, даже нелегкий, неуживчивый, как считали некоторые сослуживцы, характер…

«Сумеет ли Дорофеев помочь? – думал Горин. – Найдет ли какие-нибудь компрометирующие материалы на Кушакова? Неужели Кесслеры погорят на такой же случайности, как он тогда с Муромцевым?»

Входя в кабинет Семена Ильича, Горин здорово волновался: каким стал Дорофеич? Наверное, состарился? Но навстречу ему шагнул все тот же рыжий коренастый крепыш, какого он знал много лет. И его «крыжовины», все такие же ясные и прозрачные, сразу впились в лицо Сергея Васильевича, тоже, видно, ища в нем перемены. Но оба, кажется, остались довольны друг другом.

– Я тебе тут, Сергей, кое-что приготовил… – Дорофеев запустил пальцы в густую, как и прежде, лишь чуть тронутую серебром бороду: значит, был в хорошем расположении духа. – Уж не знаю, сгодится, нет ли, но по тому, что ты успел сказать мне по телефону, думаю, что поможет вам…

И он протянул Горину цветную журнальную вкладку.

Сергей Васильевич смотрел на снимок и ничего не понимал. Дорофеев не стал его слишком томить.

– Это Кушаков Матвей Матвеевич, – ткнул он коротким веснушчатым пальцем в какого-то человека в милицейской форме. – Случайно попал, в кадр во время приезда группы иностранцев. Очень берег этот снимок и гордился им…

– Вы можете дать мне его, Семен Ильич?

– Конечно! Только в тамошней эмигрантской библиотеке, уж поверь мне, имеются все подшивки. Сообщи своим год, номер журнала – вот тут он записан – и лады! Вряд ли новым хозяевам этого уголовника, выдающего себя за политического борца, понравится, что он служил в советской милиции! – Дорофеев расчесывал пятерней кудлатую бороду, и Горин сразу же успокоился: понял, что на этот раз все обойдется…

И правда – обошлось! Сергей Васильевич не преминул сообщить об этом, уже из Москвы, Дорофееву.

Но до чего же Сергей Васильевич с Денисенкой измаялись, пока не получили от «Джима» успокоительную радиограмму! А каково в то время было самим Кесслерам? От них отвернулся даже старый приятель!

Зато они полностью вознаградили себя, когда Максим Фридрихович, как всегда сдержанный, лишь чуть бледнее обычного, положил на стол Величко раскрытый на нужной странице журнал:

– Не думал, Гриша, что ты выберешь себе в помощники большевистского полицейского…

Надо было видеть в тот момент лицо руководителя русских фашистов!

В ту же ночь Кушаков, у которого Величко потребовал объяснений, исчез из Тегерана. А Кесслеры вскоре были торжественно приняты «в русскую национал-фашистскую революционную партию», с чем их незамедлительно поздравил Горин. А вскоре с ними захотел познакомиться сам герр Редер, крупный нацист, живущий в Иране под видом коммерсанта, но выполняющий, конечно, совсем другие функции, а заодно присматривающий за русскими фашистами.

Это уже было что-то! С его помощью, особенно пока Кесслеров не тревожит Шелбурн, можно легально попасть в Берлин…

И вдруг – снова тревожная радиограмма, в которой Дима спрашивал, как им поступить. А что ему сразу мог ответить Горин? Надо было наводить справки, советоваться… Денисенко, правда, с ходу поднял на ноги всех и вся! Но результата пока никакого. Надеется выяснить сегодня… Но удастся ли?

Сергей Васильевич поймал себя на том, что стал по-стариковски ворчать и брюзжать. Скоро еще сам с собой разговаривать начнет! Одного такого он видел как раз сегодня на улице: идет, руками размахивает, губами шевелит… И выражение лица все время меняется, видно с кем-то спорит: то за себя что-то говорит, то за своего противника… Смотреть со стороны страшно.

Зашла Вероника Юрьевна и поставила перед Сергеем Васильевичем стакан чаю с кружком лимона на блюдечке. Не сказав ни слова, неслышно вышла из кабинета и плотно прикрыла за собой двойные двери.

Впрочем, новая секретарша, сменившая их Прасковьюшку, всё делала прекрасно. Прасковья Егоровна, беднячка, прошедшая всю Гражданскую войну, была добрая, справедливая, но секретарь, конечно, никакой. А эта – будто родилась для такой работы, хотя по специальности – инженер-экономист… Ничего ей не надо повторять, ни о чем не надо дважды просить. Сама зайдет, напомнит – как только догадывается, что забыл? – и тихонько уйдет.

Вчера Горин забыл купить Надюшке обещанные конфеты. Спохватился уже дома: «Ой, доченька, совсем из головы выпало…» Она посмотрела на него с укором, исподлобья: «Так ты бы поднял!»

А тут, на работе, Вероника Юрьевна за него частенько «поднимает»: то что-то важное напомнит, то именно тогда, когда ему надо переключиться или рассеяться, впустит самого подходящего в такой момент человека, несмотря на запрет, то, зная, что Горину требуется побыть одному и сосредоточиться, не позволит войти даже тому, кто обычно входит без доклада. И все – спокойно, без лишних слов, почти неприметно…

Сама же она была очень приметная: высокая, худощавая, с несколько смугловатым лицом, на котором какими-то чужими казались миндалевидные глаза цвета морской волны, с гладкозачесанными, собранными в пышный узел черными волосами. Она напоминала ему египтянку, какими видел их на древних плоскостных рисунках.

Месяц назад он водил дочек в Планетарий. И вдруг на глобусе звездного неба, среди сотен названий он выловил одно: «Волосы Вероники…» А Горин и не знал, что есть такое созвездие!

Все это было дико. Все это было не нужно. Но он ничего не мог с собой поделать. Будто сам призвал несчастье на свою голову, горюя когда-то о том, что истинная страсть, истинные страдания и радости обошли его стороной. «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; и жестока, как ад, ревность, стрелы ее – стрелы огненные…»

Горин вдруг затосковал, да так, что даже сердце заныло: а разве только на него все это свалилось? А Верочка с Надюшкой? А Соня, на которой уже лица нет? Даже он, толстокожий по отношению к ней, и то заметил!

А ведь были между ними и ласка, и нежность, и понимание? Куда же все делось? Разве может бесследно исчезнуть то, что было? Или всего этого не было? Или было, но не настоящее? Логика – жестокая штука. Можно до такого договориться, что жить не захочется!

Возможно, это – лишь временное помутнение рассудка? И, если не распустить себя, не дать этому разрастись, все станет прежним? Опять будет улыбаться Соня, опять будут куролесить девчонки – они тоже что-то притихли.

Сергей Васильевич тоскливо смотрел на усеянное чаинками колесико лимона на дне пустого стакана. Как же это было в тех стихах; что вспоминал по какому-то поводу Дима, когда они втроем коротали вечер, дожидаясь важных вестей? Варгасов знал много стихов, вроде даже сам писал, но читал всегда только чужие. Особенно хорошо и много, если под настроение… Что же в тот вечер больше всего потрясло Горина? Да и Денисенку, кажется, тоже? Ах, да – Тютчев!

Что-то царапнуло тогда, словно предостерегая:

О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!

Горин встал и зашагал по кабинету: благо не было свидетелей… А в голове звучали, будто именно в его сердце рожденные, строки:

И что ж теперь? И где ж все это?

И долговечен ли был сон?

Увы, как северное лето,

Был мимолетным гостем он…

Как всегда, неслышно вошла Вероника Юрьевна забрать стакан. И Горин, растерявшийся оттого, что она застигла его врасплох, а главное, не за столом, не за работой, замер посреди комнаты, как мальчишка-курильщик, схваченный родителями за руку. В этот раз, перед тем как уйти, Вероника Юрьевна внимательно посмотрела нa Горина и неожиданно спросила?

– Простите, Сергей Васильевич, сколько вам лет?

Горин опешил.

– Тридцать четыре как будто… Да, тридцать четыре.

– А мне недавно стукнуло тридцать восемь. Уже тридцать восемь! Хотя если учесть, что сыну моему – восемнадцать, то не так уж и много, да? Вашей старшей – семь?

– Девятый пошел…

– Вот и невеста для моего жениха подрастает? Может, обручим? Разница – неплохая, как в добрые старые времена…

Вероника Юрьевна старалась говорить шутливо, но Горин чувствовал, что она прекрасно видит его состояние и это тоже выводит ее из равновесия.

Она вдруг подошла к нему, замершему посреди кабинета, и сказала:

– Одна моя давняя приятельница, занимающаяся той же работой, что и я, завела роман со своим шефом. После этого она совершенно перестала для меня существовать. Хотя для многих все это – вполне естественная вещь! А вы, как считаете, Сергей Васильевич?

Держа в левой руке блюдце с пустым стаканом, она вдруг дотронулась пальцами до своего виска, поправляя волосы, и смущенно сказала:

– У меня уже много седых… Я только их прячу! Поэтому будем лучше думать о ваших девочках и моем Артеме. Ладно?

Уже у двери Вероника Юрьевна медленно, как-то через силу, обернулась – Горин все так же стоял посреди огромной комнаты, одинокий и несчастный.

– Может, мне перейти куда-нибудь, Сергей Васильевич? – В ее голосе уже не было ни прежней силы, ни уверенности…

Он хотел крикнуть: «Нет! Ни в коем случае! Почему отдел должен терять отличного работника?», но лишь отрицательно покачал головой. А когда за Вероникой Юрьевной тихонько закрылась дверь, доплелся до своего кресла и, уронив кулаки на стол, уткнулся в них тяжелым, будто свинцом налитым, лбом. В таком виде и застал его Денисенко.

– Вы не заболели, Сергей Васильевич?

– Нет, все в порядке, Миша…

– Чтоб я так был здоров! – пробормотал Денисенко, увидев серое лицо Горина и темные круги под глазами. Еще утром тот выглядел совсем иначе.

– Все нормально! Я чувствую себя как молодой бог! – с трудом улыбнулся Сергей Васильевич. – Помнишь это варгасовское выражение?

– Еще бы!

– Как они там, бедняги?

Денисенко глянул на часы:

– Сейчас – семь. К восьми мне обещали уточнить одну деталь. Если все так, то… А чего это Вероника Юрьевна домой не идет? Или она вам нужна?

– Не нужна… – выдавил Горин. – Действительно, пусть собирается, а то все время пересиживает из-за нас.

Миша энергично потер ладони и пошел к двери: чувствовалось, что он тоже был на пределе, но не подавал вида.

– Вероника Юрьевна, мы тут еще поработаем, а вы шли бы домой, а? Единственная просьба – пару стаканов чаю…

Когда Миша вернулся, зазвонил городской телефон.

– Да… Нет… Еще не знаю… Ложитесь, не ждите меня… Просто голова немного болит…

Денисенко чувствовал, что Сергей Васильевич едва превозмогает себя: раньше он никогда не разговаривал так с женой.

Потом, пытаясь чем-то заняться, они просматривали новые сообщения, старую документацию, разглядывали снимки. И на Горина напало «библейское», как называли друзья, настроение.

– Есть род, у которого зубы – мечи, челюсти – ножи, чтобы пожирать бедных на земле и нищих между людьми…

– Точно – про немцев!

– Не про немцев, а про тевтонцев, псов-рыцарей, по словам Александра Невского, прежних и нынешних, – поправил Денисенку Сергей Васильевич, как когда-то поправил его самого Дорофеич. – Сколько светлых, талантливых голов уже полетело! Сколько лучших из лучших вынуждено было бежать! В Эстервегене недавно умер замученный охранниками Карл Осецкий…

– Нобелевский лауреат?

– Да. А еще в тридцать четвертом, в Ораниенбурге, повесили известного на весь мир поэта – Эриха Мюзама. Ну а сие откровение ты видел? Нет? Погляди-ка… – И Горин протянул Мише несколько листков.

Тот, устроившись у стола поудобнее, прочел:

«Из выступления Чемберлена на совещании британских и французских министров

…Г-н Чемберлен задает себе… вопрос, является ли европейское положение столь мрачным, как это находит г-н Даладье. Он со своей стороны весьма сомневается в том, что г-н Гитлер желает уничтожения Чехословацкого государства или переустроенного Чехословацкого государства; он не думает, чтобы фюрер хотел аншлюсса».

– Значит, господин Даладье, с присущей французам экспансивностью, сгущает краски? Вот уж на него не похоже… И когда же так несправедливо упрекнул его английский премьер, не наученный предыдущим аншлюссом Австрии?

– Двадцать восьмого апреля сего года, если верить протокольной записи… А вот это создавалось несколько позже, совсем недавно…

Денисенко взял машинописный текст и пробежал глазами начало:

«”Дейли мейл”,

Лондон

Нортклиф-хауз, Е.С. 4.

5 мая 1938 г.

Ваше превосходительство, я препровождаю при сем гранки статьи, которая будет опубликована в “Дейли мейл” завтра, в пятницу.

Искренне Ваш

А.Л. Кренфильд,

редактор».

Ниже давались выдержки из статьи «Еще несколько постскриптумов виконта Ротермира», о которой шла речь в сопроводительном письме Кренфильда, направленном им германскому послу в Лондоне Дирксену:

«…До Чехословакии нам нет никакого дела. Если Франции угодно обжечь себе там пальцы, то это ее дело; эта политика наталкивается, однако, во Франции на все возрастающее сопротивление со стороны газет и политических деятелей.

В самом деле, “Eelaireur de Nice”, одна из трех самых известных французских провинциальных газет, всего лишь несколько дней тому назад заявила, что “кости одного французского солдатика стоят больше, чем все чехословаки, вместе взятые…”»

– Это какой же Ротермир? Не тот ли, что открыто восторгался «молодым и крепким германским нацизмом»?

– Тот самый. И газета та же самая, «свободная и независимая». Немецкому послу, раболепствуя, свои материалы на визу посылает!

Тренькнул, не успев как следует зазвонить, внутренний телефон, а трубка уже была около уха Денисенки:

– Да! Я слушаю… Ах, вот как? Что ж… Это замечательно… Спасибо!

По радостному лицу его Сергей Васильевич понял: удалось узнать что-то важное!

– Сергей Васильевич… – Миша наклонился к Горину и начал излагать то, что ему только что сообщили.

– Точные сведения? Или похоже на правду, как две капли воды на молоко? Так, кажется, говорят в твоей солнечной Одессе? – Горин, массировал виски; голова болела все сильнее.

Миша, ничуть не смущаясь тем, что Горин ехидно оперирует его же оборотами, твердо стоял на своем:

– Все проверено и перепроверено – не зря ж тянули! Проконсультировались с самыми крупными специалистами!

– Короче, ты считаешь, что можно сообщать Кесслерам?

– Можно.

– Ну, смотри…

И они начали составлять текст радиограммы.

Через полчаса, ровно в двадцать один ноль-ноль, двадцать седьмого мая тысяча девятьсот тридцать восьмого года их слова, превращенные сначала в колонки цифр, а затем в точки и тире, должны были запищать в наушниках Димы Варгасова, сидящего в крошечном чуланчике радиомастерской «Кесслер и сын» в самом центре Тегерана, неподалеку от фешенебельного Лалезара.

Часть вторая

ВРУЧЕНИЕ МЮНХЕНСКИХ ТРЕБОВАНИЙ

ГЕРМАНСКИМ ПОВЕРЕННЫМ В ДЕЛАХ

В ПРАГЕ ГЕНКЕ

ЧЕХОСЛОВАЦКОМУ МИНИСТРУ

ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ КРОФТА

«Запись о передаче немецкой нотификации Мюнхенских постановлений 30.IX.1938 г.

Французский, английский и итальянский посланники обратились… к посланнику Крно с просьбой, чтобы их принял министр Крофта для того, чтобы услышать от него решение правительства….Они вошли к министру все вместе, и он сказал им:

“От имени президента республики и от имени правительства я заявляю, что мы подчиняемся решениям, принятым в Мюнхене без нас и против нас… для нас это катастрофа, которую мы не заслужили… Не знаю, получат ли ваши страны пользу от этого решения, но мы, во всяком случае, не последние. После нас та же участь постигнет других”».

Дверь купе распахнулась в тот самый момент, когда Дима и Максим Фридрихович скользнули под прохладные простыни.

– Максим Кесслер? Пауль Кесслер? Предъявите документы!

Рослый эсэсовец с корпорантским шрамом на щеке загородил собой почти весь дверной проем. Но за его спиной было видно растерянное лицо немолодого проводника и еще две какие-то физиономии.

Максим Фридрихович приподнялся, взял со столика паспорта с визами, молча протянул эсэсовцу и снова откинулся на подушку, выжидая, когда процедура будет закончена на последней пограничной станции, буквально полчаса назад их уже тщательно проверяли. Но эсэсовец сунул документы во внутренний карман мундира и бросил коротко:

– Собирайтесь! Захватите вещи.

Только тут Кесслеры обратили внимание на то, что поезд стоит, а должен бы мчаться в сторону Мюнхена. Значит, из-за них… Особо не медля, но и не торопясь, они оделись и аккуратно сложили вещи. Все это время эсэсовец стоял в дверях вполоборота и, разговаривая с коллегами, одновременно наблюдал за тем, что делается в купе.

Кесслеры, сопровождаемые тремя парнями в черном и перепуганным проводником, прошествовали по узкому коридору. Еще не спускаясь со ступенек, увидели две легковые машины, подогнанные к перрону, и взглядом простились друг с другом. Потом главный эсэсовец махнул рукой, поезд тронулся, а Кесслеров посадили в разные машины.

Минут через десять они подъехали к какому-то малоприметному зданию, и Диме еще раз удалось мельком увидеть Максима Фридриховича, ободряюще кивнуть ему, прежде чем их развели по кабинетам.

В общем-то, оснований для бодрости было мало: по всей вероятности, они провалились…

В мрачной комнате, где вся мебель и плотно задернутые шторы были грязно-желтого цвета, за столом, освещенным лампой с зеленым абажуром, сидел сонный офицер, судя по знакам различия, унтерштурмфюрер, то есть младший лейтенант с общеармейской точки зрения, а по немалым годам и невеликому чину – неудачник, вынужденный прозябать в этой вонючей провинции.

– Доброе утро, герр штурмфюрер! – употребил Дима давно проверенный и безотказно действующий на карьеристов прием.

Отечное, зеленоватое то ли с похмелья, то ли от абажура лицо хозяина кабинета несколько оживилось.

– Садитесь, господин Кесслер… Господин Пауль Кесслер!

Варгасов, подтянув на коленях светлые брюки с великолепными «стрелками», спокойно уселся на указанный ему стул. Стул для допрашиваемого… Несколько секунд они присматривались друг к другу, потом унтерштурмфюрер, не объясняя причины ареста, спросил:

– Когда вы попали из России в Иран?

– Когда? – повторил Дима и задумался. – Сейчас скажу точно, герр штурмфюрер… В феврале этого года, второго числа. Почти восемь месяцев назад.

– Что вас заставило покинуть родину? – Эсэсовец с тоской глянул на часы: половина седьмого утра.

В это время после ночного дежурства смертельно хочется спать. Дима сочувствовал толстяку…

– Расскажите, как это произошло… – промямлил унтерштурмфюрер.

Когда кончился подробный Димин рассказ об ужасах советской действительности, о преследованиях, которым они с отцом подвергались, о невольной растрате, о тайном переходе границы, о вступлении в партию русских фашистов и о вызове Кесслеров в Берлин, было не меньше восьми.

Хозяин кабинета, несмотря на громкий голос задержанного и экзотические подробности, которыми изобиловал его рассказ, клевал носом. Как только Варгасов остановился, он нажал кнопку звонка и буркнул парню, появившемуся на пороге:

– Заберите…

Дима оказался в одиночной камере, и за ним с железным скрежетом затворилась дверь.

«Вот и все… – усмехнулся про себя Bapгасов. – Стоило лезть из кожи!»

Он огляделся: камера чуть больше гроба. У поляков было значительно лучше! Хотя он ведь сидел в столичной тюрьме. А тут маленький городок, где экспресс остановился только из-за них!

Но и здесь чувствовалась немецкая аккуратность: на стене в рамке ѕ правила. Что можно делать, чего нельзя. Прилечь, например, на койку, которая здесь не прикреплялась на день к стене, уже нельзя. Можно или ходить по камере (два шага – в ширину, четыре – в длину), или сидеть на табурете у крошечного стола и думать: на чем все-таки они погорели? Где допустили ошибку?

То, что Диму не били, что допрос свелся к его рассказу, он объяснял усталостью унтерштурмфюрера, который просто не в состоянии был как следует заняться арестованным. Вот придет его сменщик – и тогда…

Варгасов повесил пиджак на спинку кровати, ослабил широкий узел галстука, отметив, что ни его, ни ремень почему-то не отобрали (или верят, что он не покончит с собой, или, наоборот, ждут этого). Только было Дима уселся за столик в углу, как загремела, залязгала дверь, и перед ним возник завтрак: алюминиевая миска с какой-то размазней, очевидно, овсянкой, кружка с коричневой, неприятно пахнущей жидкостью, заменявшей, по всей вероятности, кофе.

Арестованный понюхал сначала одно, потом другое и, чувствуя, как от голода и отвращения в желудке начинаются спазмы, вернул все это надзирателю. Тот, весьма удивленный, потащил еду назад.

А Дима, посасывая кусочек сахара – единственное, что он решился положить в рот, – поудобнее устроился на табурете и, прислонившись спиной к некогда выбеленной известью, а теперь совершенно серой шероховатой стене, прикрыл глаза. Сразу же ожила, зазвучав, дверь, и в камеру втиснулся надзиратель. Смущенно потоптавшись перед Варгасовым, так удобно сцепившим на груди руки и приготовившимся отдохнуть, он негромко произнес, кивнув на правила в рамке:

– Спать днем нельзя. Даже сидя. Я должен следить через глазок, чтобы этого не делали. Но вы подремлите! Я и старому господину разрешил, – он рядом. Если кто из начальства появится, стукну три раза. А когда уйдут – два. Ладно?

– Ладно, – согласился Дима. Он очень хотел что-нибудь передать Максиму Фридриховичу, коли выдалась такая возможность. Но все же не решился: доверчивость в тюрьме – опасная вещь!

Когда надзиратель ушел, Варгасов опять притулился к стене, смежил веки и вдруг увидел массу интересных, а главное, случившихся именно с ним вещей! Пусть надзиратель думает, что сделал благое дело, что арестант спит… Диме на самом деле было не до сна. Если стоишь на каком-то рубеже и не знаешь, что впереди, хочется оглянуться назад: так ли все делал, как надо, и успел ли вообще сделать что-нибудь толковое?

Но стройных и последовательных экскурсов в прошлое не получилось: в сознании вспыхивал то один эпизод, то другой.

…Чаша стадиона «Динамо», самого большого стадиона Москвы, полна до краев: сегодня – решающий матч спартаковцев с басками, лучшими в мире футболистами, бойцами республиканской армии, целый год сражавшимися против франкистских войск.

Москвичей в те дни раздирали противоречия: с одной стороны – хотелось, чтобы победили свои; с другой – таким гостям не грешно и проиграть. Вот, например, Исидоро Лангара – «Красный Лангара», который, по сообщению мятежников, «был убит наповал при обороне Барселоны». А он тут как тут: здоровый, огромный, веселый! Или Хосе Ирарагорри, лучший нападающий Испании, участник знаменитой атаки республиканцев на Вильяррель. Или капитан команды – Луис Регейро?

Испанцы уже выиграли у «Локомотива» со счетом 5: 1, у «Динамо» – 2: 1 и 7: 4! И вот – последний решающий матч со «Спартаком»…

Дима не был любителем и ценителем футбола. Но когда его сосед Тимофей Арсеньев покрутил около Диминого носа чудом раздобытыми билетами, он не нашел в себе сил отказаться.

И вот приятели сидят под безжалостным июньским солнцем, стиснутые со всех сторон возбужденными, измученными дорогой москвичами: к «Динамо» двигалась лавина машин, создавая пробки и останавливая городской транспорт. Хорошо, догадались выехать за два часа, и то еле-еле успели. Говорят, даже сами спартаковцы чуть не опоздали. Тимоха оказался сумасшедшим болельщиком: он кричал, свистел, хлопал соседей по плечам, по спинам, и Дима только успевал уклоняться от его весьма ощутимых тумаков.

– Да, все-таки латинский стиль – это латинский стиль! – то ли радуясь за испанцев, то ли сокрушаясь за своих, восклицал Тимофей, вскакивая при каждой атаке у наших ворот.

Но когда на четырнадцатой минуте левый край Григорий Федотов забил первый гол и вратарь гостей Григорио Бласко вытащил мяч из сетки ворот, Дима решил, что Тимофея хватит удар, так он завопил. Немного успокоившись, Арсеньев ткнул Варгасова кулаком в бок:

– Представляешь? Один Гришка – против другого Гришки! Во совпало!

А после того как русские открыли счет и Бласко вытащил из сетки еще пять мячей, Тимоха вообще стал невменяем. Впрочем, он немногим отличался от других – 6: 2, да еще после трех поражений, это действительно блестяще! «Молодец, “Спартачок”!». «Ура – “Спартаку”!» – еще долго неслось со всех трибун.

Потом Варгасову почти на себе пришлось тащить домой обессилевшего соседа. Да и выбраться с «Динамо» в тот день было так же трудно, как и добраться до него.

Дома, сдав Арсеньева с рук на руки его немногословной жене Хельви, Варгасов, прямо в чем был, плюхнулся на кровать у открытого окошка, перед которым росла старая, небывалой толщины береза – из-за нее в комнате всегда царил прохладный полумрак. Закинув руки за голову, Дима медленно приходил в себя. Варвара Ивановна отсутствовала, и ругать за такой непорядок (в одежде – на кровать!) было некому.

Неподалеку от березы стояли врытые в землю ярыми доминошниками стол и скамейки. Сколько теплых вечеров просидели за ним Дима с Мариной? За этим наспех сколоченным из некрашеных досок столом Маринка рассказывала о своей равнодушной матери, о занятом с утра до ночи отце, о хлопотливой бабуленьке…

Тут, потрясенные, переживали они самоубийство Маяковского, который сам же утверждал, споря с Есениным: «В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней…»

Здесь, голова к голове, листали тоненькие, еще не красочные, тетрадки «Огонька».

А весной тридцать первого тут же ликовали после того, как Лорелея, чуть ли не прыгая от радости, рассказала им на уроке, что первомайскую демонстрацию в этом году возглавили в Германии коммунисты как самая многочисленная и популярная в стране партия. И впереди, конечно, шел Тельман.

Ах, как много было переговорено, перечувствовано за покосившимся от мощных ударов доминошников одноногим столом! Дима потом всячески обходил его, хотя делать это было очень трудно: стол стоял недалеко от их терраски с веселыми цветными стеклышками.

Говорили, что дома, расположенные на Оленьем валу, почти напротив чугунного забора Сокольнического парка, давным-давно возвели немцы. Уж как они попали сюда еще до мировой войны – трудно сказать! Может, специальный подряд получили?

Справились строители с работой неплохо: все дома оказались разными. Башенки, то ажурные, то чешуйчатые, окна, непривычно поделенные на многочисленные дольки, замысловатые лесенки и разнообразные флюгера делали их похожими на маленькие замки…

В одном из этих домов поселились вернувшиеся из-за границы Варгасовы. Сначала им все было странно: обилие жильцов в квартире, огромная общая кухня, самолетный гул надраенных мелом приземистых примусов, неустойчивые конструкции более тихих, но менее продуктивных керосинок, очереди по утрам к умывальнику, торжественный ритуал посещения бань в субботу – с собственными тазами и шайками.

Дима приглядывался к соседям – его сверстником, пожалуй, был лишь один Тимофей Арсеньев.

Тот сначала не обращал на нового мальчишку никакого внимания: три года разницы давали себя знать. А потом, уже во студенчестве, когда Варгасов начал изучать юриспруденцию, а Тимофей заканчивал филологический, они подружились. Арсеньев мечтал стать журналистом и довольно часто печатался. Его многое привлекало в Диме: и трогательное отношение к Марине, и то, как берег он это чувство уже, после ее смерти, и глубокое знание поэзии, и то, что Дима сам был не чужд ей…

Но сколько Тимофей ни уговаривал его отнести хоть что-нибудь свое в редакцию, тот не соглашался: это о Марине, для Марины и только ей принадлежит, живой ли, мертвой ли…

Уезжал Арсеньев из Москвы по распределению Тимохой, а вернулся через несколько лет Тьёмой, как серьезно, без тени улыбки, называла его спокойная и очень хозяйственная жена Хельви, которую он привез с собой. Уже три поколения ее предков жили в России, а акцент у Хельви был настолько силен, словно она лишь вчера покинула Хаапсалу.

Дима же к этому времени защитил диплом, стал работать под руководством Горина. А все его знакомые, в том числе и Арсеньев, устроившийся в один из популярных столичных журналов, считали, что он служит юрисконсультом.

Даже Варвара Ивановна не очень хорошо представляла себе, чем занимается сын. Но предпочитала не расспрашивать. Не любила она задавать лишних вопросов: если человек хочет или может, он сам расскажет. Видно, она многое понимала, потому что обладала очень чутким сердцем. И так во всем. Никогда не охала попусту, не изображала сочувствие, а старалась хоть чем-то конкретным помочь.

Дима многое взял от своей муттерчик! (Другой, кстати, выбросил бы эту «иностранщину» из лексикона – не в моде она была, – а Варгасов ни за что…)

Варвара Ивановна, конечно, догадывалась, что сын работает на какой-то сложной работе. Трудовой режим юрисконсульта ей был известен – на фабрике у них был свой юрисконсульт. Дима же часто уезжал в командировки. Но если и был в Москве, никогда не приходил вовремя и вваливался нередко таким измученным, что, рухнув головой на подушку, мгновенно засыпал, не имея сил поднять на кровать ноги. Сколько раз Варвара Ивановна заставала сына полусидящим-полулежащим, пока она кипятила на кухне чайник. Какой уж тут юрисконсульт…

Она снимала с Димы ботинки, носки, поудобнее укладывала его, тщательно, как в детстве, подтыкала одеяло, уютно натягивала на ухо простыню, хоть он уже спал, и ничего не пыталась на следующий день вызнать. Лишь перед уходом в Польшу, получив разрешение Горина, Дима кое-что рассказал матери.

И она восприняла все как надо: видно, внутренне была к этому готова, чувствуя, что сын не по девчонкам шастает, а занимается чем-то очень важным и трудным. Спросила только: «Это – опасно?» – «Ну что ты, муттерчик! Войны ведь нет!» Больше она, потерявшая мужа именно тогда, когда не было войны, ни о чем не спрашивала: сын сказал, очевидно, все, что мог сказать. И, стараясь ничем не выдавать своей тревоги, про себя считала дни до отъезда.

Зато Тьёма поставил перед собой задачу – расшевелить эту «канцелярскую душу» – Варгасова. Что Дима приходит частенько за полночь, Арсеньев не знал: как всякий порядочный молодожен, он ложился довольно рано, и у него не было поэтому оснований считать своего соседа гулякой. Более того, Дима представлялся Тимохе стопроцентным сухарем.

Памятуя о вполне нормальных задатках Димы, он пытался таскать его в театр, в кино, на стадион. И очень удивлялся, когда тот отказывался от их с Хельви общества, придумывая всевозможные причины. Перед испанцами вот только не сумел устоять…

Тогда, посоветовавшись, видно, со своей рассудительной женой, Тимофей решил, что Варгасов, наверное, чувствует себя лишним, и задался целью если не женить его, все еще помнящего Марину, то, во всяком случае, познакомить с какой-нибудь очаровательной девушкой. А вчетвером у них дело бы пошло.

Хельви, правда, не очень стремилась к развлечениям, но общительности, неутомимости и выдумки самого Арсеньева с лихвой хватало на двоих. А где можно найти интеллектуальных и симпатичных девушек? Конечно же среди журналисток! И скорее всего – в популярном Тимохином журнале…

Однажды, обнаружив, что Варгасов не идет на службу (Горин буквально силой заставил того хоть денек посидеть дома и отдохнуть после одного крайне запутанного и кропотливого дела), Арсеньев, словно клещ, впился в Варгасова.

– Монах какой-то! – кипятился Тимофей. – Посмотри, как другие живут! Ты что – обет дал? Тогда прими пострижение, чтобы все было логично… Но это же глупо! Вокруг столько отличных девчонок! У нас, например, не редакция, а дом моделей, салон красоты!

– Тьёма… – с укором сказала Хельви. – Не крути головой – ты мешаешь мне…

С тех пор как Арсеньев женился, он, раньше ходивший в чем попало, выглядел настоящим франтом. Вот и сейчас, подав мужу накрахмаленную сорочку, Хельви с ледяным спокойствием слушала разглагольствования мужа о «салоне красоты», о «доме моделей» и возилась с его полосатым галстуком, пытаясь создать наилучший вариант мягкого узла…

Тегеран… Вскоре после исчезновения Кушакова торжественный и важный Величко вручал Диме и Максиму Фридриховичу партийные билеты.

– Из самого Берлина присланы! Не здесь печатались! – несколько раз подчеркнул Григорий Степанович.

И Кесслеры, бледнея от волнения, принимали солидные билеты с орлом и свастикой, благодарно жали сухонькую руку Величко, немея от восторга, выслушивали поздравления присутствующих…

А потом все долго сидели в зале «Парк-Отеля», где было решено отметить это выдающееся событие и где Кесслеры закатили пир: преуспевающие деловые люди могли позволить себе такую роскошь!

Каждый заказывал что хотел: французские, английские, персидские деликатесы. Ведь платили виновники торжества! Пили кто во что горазд. Но жажду утоляли лишь шербетами со льдом – тут они были отменными. Особенной популярностью пользовался лимонный. Хотя любители острого предпочитали «искенджибин».

В начале банкета, пока гости были не очень пьяны, провозглашали тосты… В основном – за фюрера «третьей империи», который еще в самом начале своей политической карьеры заявил с трибуны рейхстага: «Дайте мне четыре года срока, и Германия станет неузнаваемой». Пили за национал-социалистов, которые сумели навести у себя порядок, за новое пополнение партии – сытые улыбки в сторону Кесслеров.

Но устроители торжества интересовали собравшихся, как говорится, постольку, поскольку… Каждый старался поделиться своими мыслями по поводу «Майн кампф», которая стараниями Кесслеров стала им доступна.

К счастью, вышли актеры. За весь тягостный для Кесслеров вечер это была единственная пауза, когда представилась возможность немного отдохнуть…

Группа танцовщиков выступала в сопровождении нескольких музыкантов. У одного в руках был тар – нечто похожее на мандолину, у другого – ситар, что-то вроде гитары, третий наигрывал на тумбеке, напоминавшем волынку.

Скорее это была акробатика, чем танец в привычном для европейца понимании. Держа в руках зажженные свечи, мужчина кувыркался, но свечи не гасли! Другой исполнял «танец глаз»: освещая лицо и стоя совершенно неподвижно, он в такт музыке поднимал то одно, то другое веко.

– Да, в этой стране есть кое-что интересное… – произнес чей-то пьяный голос, когда выступление окончилось, но хрустальные люстры еще не налились светом.

– Многоженство? Или институт сиге? Брак, так сказать, на определенное время? – живо откликнулся другой, не менее хмельной, голос. – Это действительно прелесть… Наступил оговоренный в контракте срок – брык, – и все механически расторгнуто! Или на одну жену меньше, что тоже неплохо, или вообще снова холостяк! Вот мехр – деньги невесте на случай развода – или плата теще «за материнское молоко» – это уж ни к чему… А существование сиге мне явно по душе!

И пошло… И поехало… А когда мужчины устали острословить о персидских обычаях, кто-то снова вспомнил:

– А как прекрасно Гитлер изложил свои взгляды в «Майн кампф»! И, главное, когда? Задолго до прихода к власти! «Молодой человек должен научиться молчать и, если нужно, молча терпеть несправедливость. Если бы немецкому юношеству в народных школах меньше вдалбливали знаний и внушали большее самообладание, то это было бы щедро вознаграждено в годы 1915–1918…»

«Сейчас этот балбес начнет разглагольствовать об “ударе ножом в спину”, который якобы нанес Германии ее собственный пролетариат, неожиданно устроив в ноябре восемнадцатого революцию»… – с тоской подумал Дима.

Но «балбеса» больше интересовало не прошлое, а будущее. И, несколько протрезвев, он начал прикидывать, что получит, когда немцы наконец-то вторгнутся в Россию. По общему оживлению, охватившему компанию, Дима понял, что коснулись самой заветной темы. Дебаты только стали набирать силу, когда вышли двое мужчин и под звуки кануна, струнного инструмента наподобие гуслей, принялись петь по очереди двустишия.

Несправедлива ты ко мне, но если мы с тобой вдвоем

И если вижу я тебя – я забываю обо всем…

Что говорить? Молчать за лучшее сочту!

Ведь страж при разуме – у нас язык во рту…

Дима, которому Максим Фридрихович перевел это так же безразлично, как и все предыдущее, вздрогнул от неожиданности. А старший Кесслер спокойненько попыхивал своей «носогрейкой». Но Дима вспомнил, как однажды Максим Фридрихович не сдержался…

Кончился будний день мастерской – ушли последние клиенты, закрылись легкие решетчатые створки дверей. Теперь они могли, по-холостяцки поужинав, кое-что обсудить, почитать, а то и сыграть партию-другую в шахматы: Дима, один из лучших шахматистов наркомата, нашел в лице Максима Фридриховича достойного соперника.

Шахматы – не карты и не триктрак, которым здесь все, даже русские, повально увлечены. Особого умственного напряжения эти игры не требуют, зато азарта – бездна!

Максим Фридрихович жарил яичницу-глазунью, которая у него отлично получалась. Дима накрывал на стол. Тихонько наигрывало радио – что-то местное, заунывное, бесконечное…

Вдруг музыка прервалась, и бархатистый мужской голос стал читать стихи.

– Хафиз… – сказал грустно Кесслер. – Какой все-таки красивый персидский язык! Не устаю восхищаться.

Шипя и постреливая маслом, дожаривалась глазунья, грелась вода для кофе… А Кесслер, вторя мягкому баритону, негромко переводил:

Ночь темна, свирепы волны, глубока, страшна пучина —

Там, на берегу, счастливцы знают ли, что тонем в море?

У хозяев радиомастерской были тревожные дни: «отец» и «сын» жили в ожидании радиограммы из Москвы, от которой многое зависело.

Перед Димой часто маячило озабоченное лицо Горина, а в ушах звучали присказки Денисенки. Что-нибудь в таком роде: «Я это сделал дважды – первый и последний раз…» Воркотня Миши всегда возникала на нервной почве – или от больших удач, или от надвигающихся неприятностей.

Как все легко и благополучно в сказках – что в русских, что в иранских – и как трудно в жизни! В России чудеса творила добрая Жар-птица. Здесь – огромная Симорг, свившая гнездо для своих птенцов на высоченной чинаре. «Я дам тебе свои перья, – сказала она принцу, тот убил дракона, покушавшегося на ее малышей. – Зажги одно перо, и я спасу тебя, где бы ты ни был»…

Варгасов знал: их никогда не бросят в беде. Лишь, бы успели…

Как-то Величко с гордостью сказал Диме:

– Нас с тобой приглашает к себе герр Редер!

Варгасов удивился: сколько времени они в Тегеране, а «коммерсант» Хайнц Редер не давал о себе знать. Что это вдруг младший Кесслер ему понадобился?

В назначенный день и час, минута в минуту, как и подобает пунктуальному немцу, Варгасов стоял на проспекте Саади; около замысловатых чугунных ворот редеровского особняка. А еще через мгновение, очутившись в сумрачном вестибюле и удивленно оглядываясь в поисках Величко, Дима услышал вкрадчивый голос:

– Вы ищете Григория Степановича? Он не придет.

Перед Димой возник плотный мужчина среднего роста в полосатом модном костюме, хорошо скрывавшем кругленькое, явно пивное, брюшко. Это был Хайнц Редер.

– У меня сегодня несколько изменились обстоятельства, и я перенес нашу встречу. А вам дозвониться не успел….

Варгасов хотел откланяться, но Редер запротестовал:

– Тут уж моя вина, я должен был вас предупредить! А раз уж так получилось, пройдемте в комнату, поговорим. Я хоть и наслышан о вас, все же хотел бы узнать получше сына такого достойного человека, как Макс Кесслер…

Сидя в мягких креслах у низкого круглого столика, они перебрасывались незначительными фразами в ожидании, пока молодая персиянка подаст традиционный чай. Дима мало видел лиц местных женщин: многие носили чадру, поэтому с любопытством рассматривал девушку.

Служанка Редера была одета по-европейски. Темно-сиреневое платье, на котором ярко выделялся белоснежный фартучек… Ажурные чулки… Туфли на высоких каблуках… Но синяя сурьма, которой были подведены веки, и совершенно прямая линия бровей, созданная с помощью усмы – типично иранская косметика, – плохо гармонировали с кокетливой крахмальной наколкой в смоляных волосах.

Гладкие оливковые щеки девушки зарделись – ее смущал варгасовский взгляд. Наверное, поэтому она делала все не так быстро, как хотелось бы хозяину. И он, дымя в одиночестве сигарой – Дима не составил ему компанию, ѕ хмуро смотрел на служанку.

Когда она справилась с чашками, тарелками, различными сладостями, Редер бросил ей сквозь зубы: «Убирайся» – и жестом пригласил Диму приступить к чаепитию.

Но тот все еще смотрел вслед служанке – на ее осиную талию, перехваченную завязками фартука, на глянцево блестевшую тяжелую гору кос на затылке – и думал: «Вот такими, очевидно, бывают гурии, населяющие рай… Жаль только, что рука подкачала…» Дима обратил внимание, что правая кисть изуродована большим родимым пятном.

– Каковы ваши дальнейшие планы? – вернул его к действительности Редер.

– Хотелось бы получить высшее образование, – не задумываясь, ответил Варгасов. – Я, правда, уже не так молод, но желание это, – Дима грустно улыбнулся, – давнее: в России осуществить его было нельзя…

– А что, если вам получить военную специальность в Париже? – огорошил гостя Редер. – Знакомый вашего отца по корпусу Баратова, полковник Смирнов, служит во французском Генштабе. Думаю, он не откажется оказать содействие сыну своего сослуживца? И для Германии была бы польза…

– Смирнов? – переспросил Варгасов, рассеянно глядя на холеное лицо «коммерсанта», на ровную ниточку его прямого пробора, на идеально лежащую благодаря бриллиантину черную шевелюру, на крупный, с горбинкой нос и прячущиеся в припухших веках темные глаза…

– Смирнов, говорите? – все еще медлил с ответом Дима. А сам лихорадочно соображал, как бы ему «зарубить» этот вариант. Варгасову нужно в Берлин, а не в Париж, не в Лондон! Сколько можно доставать правой рукой левое ухо? И так – вон куда забрались, чтобы осуществить свой план! А время идет, Германия вооружается…

– Вспомнил! – обрадовался Дима. – Это же непосредственный начальник отца! Он часто замещал военного атташе. О, я с удовольствием поеду во Францию. Здесь довольно тоскливо… И военная карьера меня вполне устраивает. Что может быть приятнее, чем пойти по родительским стопам! Только, только…

– Что?

– Мне кажется, у полковника с отцом были весьма прохладные отношения.

Редер нахмурился:

– Вы не путаете?

– Ну что вы! Нет. Я все хорошо припомнил: отец ведь часто рассказывал мне о тех годах!

– М-да-а… – Хозяин призадумался. – Ну а если не Париж, а Берлин?

Варгасов несколько скис, и это не укрылось от Редера. Но молодой человек скоро взял себя в руки, что с удовольствием отметил Редер: растерянность и разочарование владели младшим Кесслером недолго.

– Берлин – тоже интересный город. Но у нас ведь там никого! Родственники поумирали, знакомых нет…

– Это не важно. Найдутся люди, которые вам помогут. Тем более в таком благородном деле, как возвращение немцев на землю их предков!

Редер встал, давая понять, что встреча окончена. Тотчас появилась тоненькая служанка и, покачиваясь на высоких каблуках, принялась убирать посуду.

Девушка торопливо собирала на поднос чашки, а Варгасов невольно смотрел на фиолетовое пятно причудливой формы и снова жалел ее. Будто кто тавро поставил!

Уже в вестибюле Редер дружески положил Диме руку на плечо:

– Поскольку все пока весьма проблематично, я не хотел бы, чтобы о нашем разговоре кто-либо знал… Даже господин Величко.

– Как вам будет угодно, – почтительно склонил голову Варгасов.

А Редер, что-то прикинув в уме, продолжал:

– Впрочем… Впрочем, ему не надо говорить и о том, что встреча наша состоялась. Пусть думает, что я и до вас не дозвонился. Старик самолюбив. Еще обидится! Верно?

– Абсолютно верно! – отчеканил Дима.

Хозяин особняка улыбнулся и демократично протянул юноше руку: четкость ответа была оценена по заслугам, Редер недаром числился человеком Макса Оппенгейма, известного археолога, попутно возглавлявшего немецкую разведку на всем Ближнем Востоке.

И все же Редер не до конца поверил тому приятному впечатлению, которое производят деловитые, немногословные, безоговорочно принявшие идеи национал-социализма отец и сын! Наверное, поэтому поручил своей служанке следить за ними… Но тут-то гepp Хайнц просчитался… Да, такой опытный человек, как «коммерсант» Редер, мог бы, конечно, не делать примитивных ошибок! Ну, кто поручает слежку человеку, имеющему «особые приметы»?

С того самого момента, когда в одном из лабиринтов «Эмира» с Кесслерами поравнялась семенящая фигурка в черном, а потом та же женщина протянула торговцу, у которого покупали сладости отец с сыном, серебряную мелочь и из-под шелкового покрывала вынырнула маленькая ручка, изуродованная фиолетовым родимым пятном, Дима был настороже.

И не напрасно! Нет-нет да и мелькало это клеймо перед варгасовским взором: в кинотеатре, книжной лавке, в чайхане… Изящные пальчики с одинаковой ловкостью отсчитывали монеты, держали зеркальце, листали древние пожелтевшие страницы… Что еще они умели? Очевидно, многое.

Ну а когда труды этой девицы не увенчались успехом, Редер придумал кое-что посерьезнее: предварительно сговорившись с Величко, он решил устроить Кесслерам своеобразный «экзамен». Заключался он в следующем.

Племянник Григория Степановича, Алеша, должен был «проговориться» Диме, что против одного из советских торговых работников, Орехова, готовится провокация. Тот давно вел переговоры с фирмой «Памбук» о закупке большой партии хлопка. Но когда Орехов зайдет, чтобы обговорить последние детали контракта, в контору фирмы, помещавшуюся рядом со складом, ему неожиданно откажут. Затративший много времени и сил на всю эту операцию, тот может погорячиться. После его ухода на складе вспыхнет пожар, и обвинят, конечно, Орехова.

«Если Кесслеры советские агенты, – решил Редер, – Орехов на склад не явится: они предупредят его…»

Но Кесслеры без санкции Москвы не могли пойти на этот шаг. А указаний от «Питера» все еще не было, хотя день визита неумолимо приближался…

Вот чем они были встревожены.

Максим Фридрихович по инерции переводил звучащие из золотистого шелкового квадрата приемника, любовно собранного ими самими, стихи. И вдруг запнулся, произнося: «Я хотел у ног ее умереть, догореть хотел, как свеча…»

Дима с горечью увидел, что крупные, всегда печальные глаза Кесслера наливаются слезами, и поспешил отвернуться. А как часто прятался Дима в тень платана, чтобы Максим Фридрихович не заметил его, когда навещал тупичок около хиабана Надыри, где они когда-то жили с Ольгой-ханум, когда подолгу стоял против их бывшего дома.

Наскоро выпив кофе и не получив от вечерней трапезы удовольствия, они разошлись по своим углам. Варгасов лежал на кушетке с томиком стихов – самый верный способ снять усталость и напряжение, – а в голове прокручивалось только что услышанное? «Я хотел у ног ее умереть, догореть хотел, как свеча…»

Тогда, в Серебряном бору, он даже не сразу понял, что же произошло! Дима стоял около пестрой подстилки, которую они прихватили с собой и на которой лежали, две аккуратные горки – ее и его вещи, а Маринки не было! Когда она послала его за мороженым, Дима понял, что Марина стесняется перед ним раздеться. Чтобы разрушить эту дурацкую условность (все кругом были полуголые, мокрые, загорелые), он быстро сбросил одежду.

– Значит, идти? – спросил он Маринку, все еще стоявшую в сарафанчике. Она кивнула:

– Иди. А я пока окунусь.

И он помчался к киоску, пристроился в длинную очередь раскаленных под солнцем людей. А когда вернулся с двумя эскимо, Маринки не было.

Но вскоре Дима заметил: многие куда-то бегут. Потом увидел, что всех притягивает к себе толпа, сгрудившаяся на самом берегу. И он тоже поплелся туда. Его обгоняли, задевали, а он еле вытаскивал из горячего песка налившиеся чугуном ноги.

Приблизившись к толпе, услышал отдельные реплики:

– Надо же! Такая молоденькая…

– А как это произошло? Плавать, что ли, не умела?

– Да нет, говорят, сердечный спазм…

– Она небось первый раз в этом году купалась? Вон какая беленькая! С непривычки, должно быть, сердце и замерло…

Дима протиснулся сквозь скользкие от воды, шероховатые от песка тела и чуть не потерял сознание – перед ним на земле лежала Маринка, а рядом стояли двое спасателей и какая-то женщина в белом халате. Кто-то тряхнул Варгасова за плечи: «Ты что, парень? Шел бы отсюда! Это зрелище не для слабонервных…»

Когда туман в голове немного рассеялся, Дима хотел шагнуть к Марине, но его не пустили: «Доктор не велела посторонним лезть… Сейчас приедет “скорая”…» А какая-то бабка, глянув на крепко зажатые в руке Варгасова палочки эскимо, запричитала вполголоса: «Ходят тут всякие, бесстыжие… Смотрят на бедняжку… А она и прикрыться не может… Лежит почти нагишом…»

– Да прекрати ты! – шикнули на старуху, и та сразу же замолкла, будто с пластинки резко сняли мембрану.

– Хорошо хоть не мучилась, – произнесла какая-то женщина рядом с Димой, скорбно качая головой. – Лицо такое спокойное!

Варгасов сквозь пелену, от которой он не мог избавиться еще много дней, заставил себя взглянуть на Марину, понимая, что это их последние минуты, что вот-вот ее увезут, а потом…

Она и вправду будто спала: рот был чуть приоткрыт, а длинные загнутые ресницы бросали густую тень на щеки. Лишь мокрая челка, косо упавшая на лоб, теперь не мешала ей… И никогда не покидавший щеки румянец куда-то вдруг исчез…

Левая рука лежала вдоль тела. А правая, согнутая в локте, ладошкой вверх, – около виска. Казалось, сейчас Маринка потянется и, засунув руку под голову, чтоб стало удобнее, повыше, будет дальше смотреть свои сны…

Дима оторвал глаза от Маринкиного лица и увидел большую коричневую родинку над левой грудью, синий, в белый горох купальник, еще сырой, хоть шпарило солнце, ноги в капельках воды…

– Ел бы ты свое мороженое в другом месте, что ли! – зло сказал Варгасову какой-то мужчина. И Дима с удивлением взглянул на эскимо в руке.

– Неужели она приехала одна? – видно, не в первый раз спросила женщина в белом халате, растерянно оглядывая притихшую толпу. Тогда, разжав наконец пальцы, в которых уже таяло мороженое, Дима сделал несколько шагов вперед.

Примчалась «скорая», Варгасову велели сесть с шофером, но он молча полез вслед за носилками. И один из санитаров махнул рукой: «Ладно, пусть его!» А когда второй, оставшийся в кузове, накрыл Маринку простыней с головой, Дима, так же молча, снял простыню с лица и тщательно подоткнул со всех сторон: ему казалось, что Марина может простудиться.

Потом Дима осторожно поправил все еще влажную челку и только тут с ужасом почувствовал, какой холодный под ней лоб…

Варгасов не знал тогда этих стихов Хафиза, вызвавших в душе самые страшные воспоминания его жизни. Но в той «скорой», трясущейся по подмосковным ухабам, он тоже хотел «у ног ее умереть»…

Тем грустным тегеранским вечером Кесслеры неожиданно были вознаграждены за свои переживания – пришла долгожданная радиограмма. Дима расшифровал ее, и Максим Фридрихович, склонившийся над небольшим листком, прочел:

«Орехова предупреждать не нужно: пожара на складе не будет. Установлено, что Редер – негласный владелец фирмы “Памбук”. Предполагаемая акция, видимо, необходима для вашей проверки. Привет от родных, все здоровы. – “Питер”».

Дима, взволнованный всем, что вдруг снова перечувствовал, поднялся с табурета и стал расхаживать по камере. Тотчас отворилась массивная дверь, и в щель просунулась голова:

– Я ведь не стучал! Господину, наверное, показалось.

– Все в порядке. Хочется немного размяться.

Надзиратель запер камеру.

Когда Варгасову надоело это мотание по крошечному пространству вдоль койки, он снова сел к столу, оперся спиной о стену, скрестил на груди руки, прикрыл глаза. Может, и вправду подремать? Неизвестно ведь, какая ждет ночь!

Дима, поудобнее устроив на груди руки, попробовал поднять веки и не смог – такой они налились тяжестью. Он понимал, что спать нельзя, что можно лишь немного отдохнуть… Но уже ничего не мог с собой поделать. Все в мозгу окончательно смешалось, перепуталось, стало неуправляемым…

Надзиратель склонился к «глазку»: новенький вроде бы спал. Во всяком случае, сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо осунулось… Еще бы! За весь день – ни капли не взял в рот. Не привык пока к такой пище! Привыкнет… Все привыкают… Вон их сколько! Целая тюрьма… Городок как будто небольшой, а камеры – полнехоньки…

Старый надзиратель не был ни ярым нацистом, ни скрытым коммунистом. Скорее был аполитичен! Твердо он понимал только одни: война – это плохо, до добра она не доведет. Финал мировой еще свеж в памяти!

Но, судя по всему, готовится следующая. Кто против нее – здесь, в тюрьме, или в лагерях. Кто «за», как собственные глупые внуки, не желавшие верить рассказам деда, четыре года гнившего в окопах и схоронившего немало товарищей, павших «с богом в бою за кайзера и отечество», – те с утра до ночи горланят: «Германия, Германия превыше всего…»

Тюремщик не знал, что слова эти написаны почти сто лет назад Гофманом фон Фаллерслебеном, считавшимся революционным поэтом. Что немецкие тевтономаны взяли из его творчества лишь нужное им. В частности, эту самую Германию, которая «превыше всего».

Старик не знал также о том, что произошло сегодня утром, тридцатого сентября тридцать восьмого года, и, конечно, о том, что этому предшествовало.

…Представители наиболее реакционного крыла антигитлеровской оппозиции (имелись и такие) Эвальд фон Клейст, видевший конечную цель заговора против фюрера в сепаратном мире с Англией и Америкой для создания единого империалистического фронта против СССР, полетел в середине минувшего августа в Лондон, имея от военной разведки какое-то пустяковое задание.

А уже восемнадцатого он встретился с Черчиллем и сообщил ему, что Гитлер твердо решил оккупировать Чехословакию, назначив даже срок вторжения. От имени оппозиции Клейст заявил, что если Англия даст фюреру отпор, то они попытаются произвести государственный переворот и устранить рейхсканцлера.

Но английское правительство возглавлял в ту пору не Черчилль, а Чемберлен, ярый сторонник «умиротворения». Поэтому сговориться было довольно трудно…

Да, тюремный страж Варгасова ничего этого не знал. Но на сердце у него было тревожно. Впрочем, тревога эта заползла в его душу давно и притаилась там, съежившись в комочек. Он точно помнит, когда это случилось! Нет, не тогда, когда черно-бело-красный кайзеровский флаг, за который он проливал свою кровь, сменился с приходом Веймарской республики черно-красно-золотым. И не тогда, когда гитлеровцы промаршировали через Бранденбургские ворота. И не тогда, когда на трибуне рейхстага рядом с Гинденбургом появился новый рейхсканцлер, когда они встали рядом: фельдмаршал и ефрейтор.

Что-то холодное и липкое вошло в сердце, в плоть старого солдата, да так и осталось, совсем в другой момент – когда он впервые услышал, как орали свои песни «коричневые».

Да, их чеканный шаг отличался от гусиного, парадного, старопрусского, хорошо когда-то освоенного им самим! Но особенно необычными были выражения лиц, когда штурмовики в своих песнях сначала обещали «день мести», а потом приказывали: «Пробудись, трудовая Германия, разорви свои цепи!»

Выспренние слова про трудовую Германию и про цепи проскальзывали мимо сознания. Но вот про «день мести», который наступит, запоминались… Это пугало. Теперь наверху – не коричневые, а черные. Но песни все те же!

Тут надзиратель оказался прав. А вот в том, что новенький привыкнет к суррогатному кофе, – ошибся: у него для этого не оказалось времени…

Вечером отца с сыном вызвали к дежурному, теперь уже хауптштурмфюреру. Вежливо осведомившись, хорошо ли с ними обращались, тот объявил, что Кесслеры свободны, что их арест – пустая формальность: визы в полном порядке. Через час они могут сесть в поезд!

Когда эсэсовец, привезший их на вокзал, козырнув, умчался на машине, Максим Фридрихович достал свою трубку, не спеша набил ее табаком и поднес к вересковому сабо зажженную спичку.

А Варгасов вдруг вспомнил: «Я дам тебе свои перья. Ты зажги одно перо, и я спасу тебя, где бы ты ни был…» Может, это не «носогрейка» сейчас задымится, а волшебное перо? Может, у Кесслера – давний сговор с Симорг? Может, поэтому еще один риф пройден благополучно и путь к заветной лаборатории Гуго Пфирша стал на одно испытание короче?

«ВАРШАВА, 1 сентября 1939 г. (ТАСС). Сегодня начались военные действия между Германией и Польшей. Рано утром германские войска перешли в ряде мест польскую границу. Одновременно германские самолеты произвели налеты на польские города…Варшава до настоящего времени трижды подвергалась налету германских самолетов – в 6 часов утра, в 8 часов утра и около 10 часов утра».

– Значит, договорились, Вилли: как всегда, в восемь – у Хайди. Отлично!

Дима повесил трубку, вышел из стеклянной будки и оглянулся вокруг. Стены домов, заборы, витрины магазинов, неширокие стеклянные плоскости телефонов-автоматов – все было покрыто плакатами.

«Немецкие девушки! – Варгасов механически пробежал глазами готические строчки, плотно набившие горизонтальный ромб, углы которого были заполнены маленькими свастиками: – Отсылайте еврея к его черноволосым Сарре и Реббехе!»

«О, Вилли, Вилли… – вздохнул Дима. – Каково тебе читать подобное! Хотя сам ты – стопроцентный немец: голубоглазый, белобрысый, несмотря на совсем неподходящую фамилию – Шварц!»

Варгасов шел не торопясь: домой он решил не заглядывать, а до свидания с Вилли еще достаточно времени. Хоть вечер уже наступил, было светло, как днем. И совсем спокойно, несмотря на то что произошло страшное: в этот день Германия напала на Польшу.

Сутки назад фюрер отдал приказ по армии, в котором говорилось:

«После того как были исчерпаны все политические возможности мирным путем устранить тяжелое положение для Германии на ее восточных границах, я решился прибегнуть к насильственным мерам.

Нападение на Польшу произвести в соответствии с приготовлениями по “Белому плану”.

Дата нападения: 1 сентября 1939 г.

Время: 4.45».

Сто пятьдесят немецких солдат, которыми по приказу Гиммлера командовал эсэсовский полковник Альфред Наужокс, переоделись в польскую форму. Тридцать первого августа, в восемь часов вечера им предстояло инсценировать нападение «польских частей» на немецкую радиостанцию в городе Глейвиц, что должно было дать Гитлеру повод к войне.

По просьбе шефа военной разведки адмирала Канариса фюрер за несколько часов до начала войны предоставил ему «свободу действий».

В ночь с тридцать первого августа на первое сентября вступили наконец в действие созданные «маленьким адмиралом» диверсионные отряды абвера. Под покровом темноты люди Канариса, одетые в штатское, стали просачиваться через границу и занимать «боевые позиции».

Около двух часов ночи шеф передал в эфир пароль: «Эхо». Десятки раций, настроенные на его ставку в Бреславле, приняли сигнал. И раздались выстрелы. И началась резня в мирно спавших польских городах. Эхо было поистине кровавым.

В ту ночь Канарис перебросил через границу пять тысяч человек. На территории Польши их встретили давно находившиеся в готовности «боевые группы». Еще до официального объявления войны они захватили не только отдельные учреждения, электростанции, мосты, шахты, а и целые города!

Но этот день – первое сентября тридцать девятого года – вошел в историю не только нападением на Польшу, чье существование, с точки зрения фашистов, было «нетерпимо, несовместимо с жизненными потребностями Германии». В этот день фюрер подписал весьма необычный приказ: о том, чтобы людям, чьи взгляды и образ мыслей противоречат взглядам и образу мыслей нацистов, «обеспечивалась легкая смерть».

То есть чтобы таких людей, предварительно окрестив их психически неполноценными, а потом, найдя состояние «больных» критическим, попросту умертвляли. «Из гуманных соображений» – как изволил выразиться Гитлер, назвавший, с присущей ему тягой к красивостям, всю эту программу крайне секретного уничтожения инакомыслящих – «Эвтаназией».

…В минувшем июле, в имперской канцелярии некто Виктор Браге, офицер СС, впервые официально сообщил сподвижникам фюрера, что имеется возможность осуществить программу, которая предусматривает умерщвление душевнобольных по всей Германии.

А вскоре было создано «Имперское общество лечебных и попечительских заведений». В задачи этого, казалось бы, безобидного, общества входил сбор «больных» и отбор лиц, предназначенных к уничтожению. Другая, такая же «невинная», организация («Общественный фонд попечительских заведений») проводила сам акт умерщвления.

Но в провинции не особенно тяготели к выспренним или чрезмерно завуалированным названиям. При всей секретности акции, получившей шифр 14fl3 («особое обращение»), дома, где проводилось умерщвление, назывались весьма прозаически: «Заведения эвтаназии». («Танатос» ѕ по-гречески смерть.)

И везде обреченные, на чьих анкетах в левом нижнем углу появлялось в обведенном черной краской прямоугольнике лишь одно слово «да», подкрепленное инициалами врачей, вынесших приговор, – попадали в одинаковые условия.

После беглого осмотра больные оказывались в «ванной комнате», с кафелем, с кранами, с душем. Мгновение – и сквозь крошечные отверстия в «отопительных» трубах начинал сочиться углекислый газ. Через десять – пятнадцать минут все было кончено.

Родственникам посылалось соболезнование с указанием какой-нибудь болезни, от которой скончался пациент, и сообщалось, что труп, в связи с полицейскими санитарными нормами, уже сожжен, но что урну можно получить…

Дима вдруг поймал себя на том, что идет совсем не туда, куда ему надо, что он очутился почему-то на Лейпцигерштрассе – самой загруженной, особенно в часы «пик», берлинской магистрали, соединяющей западную, фешенебельную, часть города с восточной, пролетарской, Потсдамскую площадь с площадью Шпительмаркт.

Мигали световые столбы, автоматически четко работали руками регулировщики. Но все равно приходилось терпеливо пережидать, пока разберутся двухэтажный автобус с закрытым по американскому образцу империалом, облепленный откровениями, типа «Немец! Твоя родина красива!», и целая вереница такси с желто-черными шашечками по бокам: от больших, вместительных, рассчитанных на многодетные семьи, до юрких трехколесных.

Варгасов дождался, когда ближайшая к нему небольшая машина с желто-черным пояском стронулась с места, и перешел неширокую улицу. Через несколько секунд она вновь была до отказа забита автобусами, разнокалиберными таксомоторами, частными лимузинами, а дисциплинированные берлинцы, скопившиеся у переходов, опять ждали безмолвной команды важных регулировщиков, посверкивающих в лучах заходящего солнца своими крайне сложными по форме лакированными шлемами.

Ослепительно улыбаясь, на Диму смотрела с рекламных щитов знаменитая Полла Негри. Видимо, чтобы уравновесить радость и горе, сдвинула брови другая звезда экрана – Вилли Форст. Демонстрировала длинные ноги «Девушка моей мечты», великолепная Марика Рок, о которой безнадежно мечтали многие. Недобро усмехался Конрад Файт – эта улыбка осталась у него, наверное, с тех времен, когда он, по велению продюсера, проникал в туманную душу Гришки Распутина.

Из раскрытых окон, из отворявшихся то и дело дверей кафе и ресторанов вырывались, соперничая друг с другом, голоса Шарля Буайе и Яна Кипуры. Но и того и другого, словно высоченной могучей волной, накрывали ритмы знойного танго, по которому сходил с ума не только Берлин, а и вся Европа: «Ля кумпарсита» прочно и долго держала пальму первенства…

«Интересно, а где теперь гремевшая всего несколько лет назад Гита Альперт?» – вдруг вспомнил Варгасов. Еще в Москве, в архиве, он наткнулся на ее афиши. Диму поразила эта женщина, беспомощно прижавшая к груди увядающие руки: на ее грустном лице, не соответствовавшем наивысшему взлету славы, застыл вопрос.

О чем думала знаменитая певица, находившаяся в центре театральной жизни Берлина, одна из примадонн Геббельсовской «рейхскультуркамеры»? Что предчувствовала? К чему готовилась? К эмиграции? К концлагерю? Вряд ли… А может, она все же относилась к тем натурам, которые обладают даром предвидения? Нет, астрологи и предсказатели тут ни при чем. Здесь речь о другом: о глубоком понимании происходящего и того, к чему оно может привести.

И все же ни Гита Альперт, ни другие соотечественники ее не могли представить себе, что наступит, например, «Хрустальная ночь»: фантастических масштабов еврейский погром.

В первые дни после приезда у Варгасова все сжималось; внутри при виде надписей: «Евреи – наше несчастье!», при виде убогой скамьи в самом грязном закоулке Тиргартена с размашисто выведенным масляной краской распоряжением на облезлых досках: «Для евреев», при виде прохожего с нашитыми на груди и спине желтыми шестиконечными звездами – «Звездами Давида».

Но все, что Дима узнал в первый месяц своего приезда в Германию, не шло ни в какое сравнение с тем, что он увидел и пережил в ту страшную ноябрьскую «Хрустальную ночь», когда все вокруг рушилось и горело, превращаясь в пепел, в груду развалин под руками фашистов! И не заступиться, не спасти, не укрыть… Это, пожалуй, самое страшное: не иметь права не только что-то предпринять, но и выказать свои чувства!

Мало того, он должен демонстрировать полнейшее одобрение всему происходящему. Человеку, лишь недавно вырвавшемуся из «большевистского ада», это – очень к лицу… Тем более такому активному русскому фашисту, каким является Пауль Кесслер, премного настрадавшийся в «красной России»!

Варгасова что-то насторожило: ему показалось, что эту одутловатую физиономию с густо иссеченной морщинами, словно тщательно простеганное ватное одеяло, кожей он встретил второй раз. Вот уж ни к чему! Особенно, если учесть, что через полчаса он должен быть у Хайди фон Пеништранта!

Дима подошел к сиявшей безукоризненной чистотой витрине, рассеянным взглядом окинул выставленные товары, привычным жестом провел по волосам, проверяя, не испортился ли пробор, потом, так же не спеша и еле слышно напевая модную песенку, направился в сторону Линден-форума.

– Вен зих цвай ферлибте кюссен… – задумчиво мурлыкал молодой человек в безукоризненном сером костюме, с безукоризненным косым пробором. – Когда двое влюбленных целуются…

В это время, по всей видимости, им никто не должен мешать. Если тот – бледный, помятый – снова попадется на глаза, значит, слежка. Проверим… Дима хлопнул себя ладонью по лбу – фу, ты, черт – и резко повернул назад: совсем забыл купить газету! Пробираясь сквозь встречный поток людей, Варгасов внимательно вглядывался в лица – «хвоста» не было. Значит, показалось…

Конечно, Отто Лоллинг, в отличие от Редера, своего тегеранского коллеги, работал гораздо тоньше, как и положено человеку с Александер-плац. Правда, в тот раз, около года назад, его мальчики особенно не церемонились с Варгасовым…

Только Дима вышел тогда на Паризер-плац – до нужного ему дома оставались какие-то метры, – как около него затормозил «опель», и Варгасов, не успев опомниться, оказался на заднем сиденье, между двумя верзилами в штатском. Видно, разговаривать они не были приучены, так как, в ответ на Димины попытки что-то выяснить, упорно молчали. Зато работу свою выполнили отлично! Никто из людей, находившихся на улице, даже не заметил, что молодой человек сел в прижавшуюся на мгновение к тротуару машину не по своей воле.

Варгасов – и сидя в «опеле», и ожидая на скамье, в коридоре, и переступив порог просторного кабинета, на ковровой дорожке которого валялась толстая, вся в бурых пятнах веревка, – все время лихорадочно думал: что же произошло, в чем они с Максимом Фридриховичем ошиблись?

Вроде все так удачно складывалось после того потрясения, что пришлось пережить, едва они ступили на немецкую землю… Судьба словно компенсировала их за страшные сутки, проведенные в одиночных камерах!

И квартиру нашли недорогую, но уютную, заботы о которой, как и о двух холостых мужчинах, охотно взяла на себя приветливая хозяйка, фрау Шуккарт, вдовствующая с той «проклятой» войны… И с местными фашиствующими соотечественниками сразу же обрели общий язык: немалую роль тут, правда, сыграл их главарь, Игорь Анатольевич Скобликов, к которому Дима явился с рекомендательным письмом Редера и который, еще до этого визита наслышанный о Кесслерах, помог Максиму Фридриховичу устроиться на знаменитый завод П. Леви, изготавливавший радиоаппаратуру… А через несколько дней крупно повезло и Диме.

Максиму Фридриховичу дали ответственное задание: срочно отремонтировать приемник в квартире полковника фон Эберхарда, недавно назначенного правительственным комиссаром по призыву в армию. Старому аристократу понравилась работа Кесслера. Но, кроме того, бывший кайзеровский офицер увидел военную выправку Максима Фридриховича.

Разговорились. Обнаружили не только общих знакомых (к счастью, покойных) в Баварии, откуда происходили оба рода, но и кое-какие общие взгляды. Постепенно добрались до юного Кесслера, судьба которого пока еще была не устроена. Фон Эберхард выразил желание познакомиться с юношей. А познакомившись, был очарован его умом, скромностью, отличными манерами…

Вскоре Дима, пройдя довольно условную медицинскую комиссию, неожиданно обнаружившую в здоровье юноши немало изъянов и потому посчитавшую, что к действительной военной службе он не пригоден (в крайнем случае – эрзац-резерв первого разряда), поступил в распоряжение своего покровителя.

Смышленый и ловкий Пауль Кесслер, быстро усвоивший солдатскую заповедь, что сапоги и поясной ремень должны блестеть, «как бычье брюхо при лунном сиянии», в хорошо отутюженной форме, на которой нарядно выглядели даже бледноватые унтер-офицерские серебряные галуны, не говоря об аксельбантах, положенных для торжественных случаев, бегал, четко выполняя поручения Эберхарда.

Пауль Кесслер почти сразу разобрался во всех премудростях хозяйства, за которое отвечал полковник, безошибочно ориентировался в инстанциях, с какими приходилось иметь дело. А с красной папкой – ее по диагонали пересекала желтая полоса, признак секретности, – почти не расставался.

Он свыкся с ней так же, как со своей солдатской книжкой в твердой коричневой обложке. Пауль, закрыв глаза, мог рассказать, что написано на каждой из многочисленных, четкоразграфленных страниц: где стоит крестик возле имени матери, означающий, что Ольга Кесслер умерла; где сказано о приметах владельца книжки и проставлена не только длина, но и ширина его стопы; где перечислены предметы обмундирования, которые теперь – вплоть до «набрюшника» – числятся за ним; где упомянуто, что Кесслер получает содержание не по самому низшему, шестнадцатому, разряду, а как унтер-офицер – по четырнадцатому.

Ну а что касается бумаг «входящих» и «исходящих», обычно лежавших в красно-желтой папке, то новый сотрудник Эберхарда был прекрасно осведомлен о том, насколько необходимо соблюдение военной тайны.

Все вокруг, пользуясь своим старшинством и многоопытностью, твердили об этом на разные голоса. И Пауль, лихо щелкая каблуками, молча склонял в знак полного согласия свою идеально причесанную русую голову. Что означало: «Я прекрасно понимаю ответственность, которая на меня ложится, и вашу тревогу, господа… Но все будет в полном порядке!»

Наверное, именно поэтому младший Кесслер никогда не торопился вручать по назначению проходившие через него документы, а старался подержать их у себя, попривыкнуть, к ним. Но ровно столько, чтобы никто их не хватился.

Особенно он был внимателен к тем бумагам, на которых в верхнем правом углу стояли красный оттиск, сделанный каучуковым штемпелем, и буквы, указывающие на степень секретности… Правда, он не пренебрегал и более скромными грифами. Например: «Для служебного пользования», «Не подлежит оглашению» или «Конфиденциально»…

С помощью многоваттной лампы Лоллинг довольно долго разглядывал тогда Пауля Кесслера. Наконец утомившись созерцать его малооригинальное лицо, по которому от яркого света непроизвольно текли слезы, оберштурмбаннфюрер выключил лампу, уютно устроился в кресле и задал первый вопрос.

Тотчас подключились еще два офицера. Эти, как и те, что брали Кесслера нa улице, тоже хорошо владели «паузой», выражаясь театральным языком.

И Пауль Кесслер испытание паузой выдержал. Вытерев мокрое лицо белоснежным платком, он спокойно отвечал на многочисленные, заданные вне всякой хронологии вопросы.

Сотрудники Лоллинга время от времени передвигались по кабинету, и вопросы сыпались со всех сторон. Кесслеру приходилось поворачиваться то влево, то вправо, то назад, отвечая на очередное:

– Кто возглавлял в Баку промкооперацию?

– Есть ли у Хайнца Редера пробор? Если да, то прямой или косой?

– На какую страну вы работали в Персии?

– В каких купюрах были похищенные вами деньги?

– Как звали женщину, на которую вы их якобы истратили? Ее адрес?

Так длилось долго… Кесслер уже не единожды вынимал отсыревший платок. А помощники Лоллинга, вдохновленные поразительной выносливостью своего руководителя, все сыпали и сыпали вопросами, не желая, видимо, показать, что притомились.

Старший по званию из двух подчиненных, штурмбаннфюрер Беккер, правда, к концу первого часа несколько поутих, что вызвало кривую усмешку длинного, тощего хаупштурмфюрера Кёгеля, еще более рьяно принявшегося за дело. Он вскоре остался в одиночестве и имел возможность продемонстрировать перед Лоллингом, на что способен.

Не то что этот чистоплюй Беккер, любимчик оберштурмбаннфюрера, который не только морщится, когда он, Кёгель, слегка врезает арестованному, но и не может выпотрошить того до донышка. Плевать на «аналитический» ум Эриха, который без конца превозносит Лоллинг! В гестапо неуравновешенным интеллигентам не место.

А еще через час Лоллинг уже довольно мирно расспрашивал Пауля Кесслера о житье-бытье, о русских фашистах, к работе которых младший Кесслер, как и в Тегеране, сразу подключился.

– Голубева Анатолия… – Лоллинг заглянул в какие-то бумаги, – Борисовича хорошо знаете?

– Постольку-поскольку! Особых отношений у меня с ним нет.

– Надо наладить! Сойдитесь поближе, попробуйте даже подружиться. У нас есть данные, что его отец, осевший во Франции, связан не с теми людьми, с которыми бы нам хотелось. Пощупайте его как следует. Он нас весьма интересует! Вы согласны помочь службе безопасности?

Пауль Кесслер был готов помочь РСХА. Тем более что этот Анатолий Голубев (уж какой там у него папаша, хороший или плохой, неизвестно) был препоганейшим типом, выделявшимся даже на фоне своих, далеко не высокоморальных, собратьев по партии. Отдать мерзавца Голубева в руки Лоллинга и его подручных, особенно этого поджарого, будет весьма приятно… И совесть не станет мучить. Пауки ведь всегда пожирают друг друга…

Охотно подписав согласие сотрудничать с гестапо, Пауль так же охотно простился со своими новыми знакомыми, привычно одернув френч и ловко вскинув ладонь к пилотке. Ответом были – вразнобой поднятые руки.

Кесслер, из последних сил чеканя шаг, пошел к двери, думая лишь о том, чтобы преодолеть это небольшое расстояние с достоинством, но вдруг посреди кабинета неожиданно споткнулся. Растерянно глянув под ноги, он понял, в чем дело: толстая веревка, вся в засохших бурых пятнах, лежала на ковровой дорожке.

Кесслер, как бы извиняясь, глянул на Лоллинга, шеф метнул сердитый взгляд на Кёгеля, тот неприязненно посмотрел на чистюлю Эриха, но все же убрал веревку с дороги.

Последнее, что запомнил Пауль, покидая кабинет оберштурмбаннфюрера, был пристальный взгляд Беккера. Его глаза под толстыми стеклами очков, до переносья которых он то и дело дотрагивался указательным пальцем левой руки, никак не сочетались с его сердитым лицом, с энергично шевелящимися губами, задающими вопрос за вопросом, – такими эти близорукие глаза были добрыми и сочувствующими.

Будто штурмбаннфюрер Беккер одолжил их у кого-то, кто знал и любил Пауля Кесслера. Вернее, Дмитрия Варгасова.

Потом, уже гораздо позже, Диме неоднократно казалось, что он узнает эти сильно щурящиеся под толстыми стеклами глаза, напряженно следящие за ним в самых неожиданных местах, узнает характерный жест, которым Беккер поправлял очки…

Но это обычно длилось лишь мгновение: штатский человек с глазами штурмбаннфюрера исчезал в толпе так же внезапно, как и появлялся. И взволнованный Варгасов тут же начинал доказывать себе, что ему, конечно, померещилось.

Дима медленно шел бульваром, тянущимся по Унтер-ден-Линден. От старых, многократно воспетых поэтами лип, некогда стоявших в четыре ряда по обеим сторонам сквера, не осталось и следа. В тридцать шестом по приказу Гитлера эти липы, гордость Берлина, как и знаменитые тополя на Карл-плац, посаженные еще в семнадцатом веке, вырубили и воткнули вместо них молодые саженцы.

Вильгельм Первый когда-то с гордостью наблюдал, как его «длинные парни» вытаптывали Люстгартен – чудо, сотворенное на зыбком болотистом месте. Гитлер, с не меньшей гордостью, следил, как по Линден-форуму маршируют его «черные парни».

А чтобы большее количество людей испытывало такое же чувство – хотя бы из тех, кто вечерами любит фланировать в задумчивости по скверу, – приказал уничтожить старые разлапистые деревья, отгораживающие гуляющих от улицы.

Варгасов присел на скамейку – у него еще было немного времени до встречи с Вилли. Сквозь реденькие деревца хорошо просматривалась центральная магистраль Берлина. Да, тех лип, о которых писал Гейне, уже три года как нет. «Лунным светом пьяны липы…»

До лунного света было еще далеко. Тихо и чинно прогуливались со своими боннами аккуратные дети – белоснежные гольфы, фартучки, тщательно причесанные, волосок к волоску, головки! Это – не сорванцы с Оленьего вала.

Сколько там бывало шума, визга! Сколько беготни! Да и как не быть? Ни в штандер, ни в лапту, ни в салочки, сидя не поиграешь… А в прятки? Это же целый детектив, начиная с процедуры, выясняющей, кому «водить»! В этих выборах тоже проявлялся характер. Более мягкие и безобидные пользовались, скажем, такой считалкой: «Эники, беники ели вареники…»

Более агрессивные не признавали таких дурацких слов.

– Вышел месяц из тумана, – дирижировал кто-нибудь ладонью, стоя в тесном кружке и ведя отсчет. – Вынул ножик из кармана. Буду резать. Буду бить. Все равно тебе водить…

Тот, кому не везло, брел к дому и, уткнувшись головой в скрещенные руки, вдыхая запах леса, шедший от темных круглых бревен, рассматривая от нечего делать давно знакомые прожилки, трещинки, всяких жучков и паучков, разомлевших на стене от летней жары, монотонно бубнил:

– Пора – не пора, иду со двора, кто за мной стоит, тот в огне горит, кто не спрятался, я не отвечаю…

А потом начинались поиски. «Кто не спрятался, я не отвечаю!» Но прятались все. Да так изобретательно, в таких неожиданных местах, что найти бывало нелегко. Семь потов сойдет! А вроде бы весь двор – на ладони.

Нужно было идти, а вставать не хотелось! Липы, как ни молоды они были, все же благоухали. Наверное, не так, как те, старые, но все же… Многие – Варгасов знал – не любили этот запах. А вот Гейне любил! Впрочем, поэт ценил не только сладковатый аромат. «Листик липы – точно сердце»… – утверждал он. А его загрустивший герой на расспросы возлюбленной, что с ним и чего он, мол, хочет, без стеснения раскрыл девушке свою душу:

Я скажу тебе охотно,

Я б хотел, моя подруга,

Чтоб холодным снегом землю

Занесла седая вьюга,

И чтоб мы, под ярким солнцем,

На санях, покрытых мехом,

Полетели по равнинам

С пеньем, гиканьем и смехом…

…Тогда, на Воробьевых горах, они с Маринкой не были укрыты медвежьей полостью. Но им не было холодно. А уж как весело, когда они мчались на санках вниз! Аж дух захватывало… Да, настроение у них тогда бывало прекрасное. Не то что у него вчера!

Вчера ему так и не удалось пробраться к рации, надежно спрятанной Кесслером и до сих пор служившей им безотказно! К Диминому ужасу все подходы к ней были перекрыты: маршировали солдаты, играли оркестры, толпились зеваки, обожающие бравурные мелодии…

Варгасов, уже потерявший осторожность, несколько часов бродил по тому району: ему немедленно надо было передать в Центр сведения о провокации в Глейвице, добытые Вилли, служившим в Имперской канцелярии. Но, увы… Прямо хоть на глазах у всех прорывайся сквозь оцепление, доставай из тайника рацию, надевай наушники, выстукивай ключом позывные. Пришлось вернуться ни с чем…

А сегодня днем он позвонил Вилли и назначил свидание: может, есть еще какие-нибудь: сведения?

Дима давно пришел к решению: раз они никак не могут проникнуть в лабораторию Пфирша, надо делать что-то другое. Мелкие ли, крупные ли они добывали сведения, какая разница? Лишь бы те были полезны Москве.

И хоть Кесслерам не дали никаких связей, не вывели даже на местных антифашистов, они все же сумели узнать кое-что нужное для родины: Максим Фридрихович старался по своей линии, Дима – по своей. Да еще Шварц им хорошо помогал! А вчера вот – так не повезло: не сумел сообщить о Глейвице.

Дима заспешил: было уже без десяти восемь, а заставлять Вилли ждать не хотелось. Как же смотреть ему в глаза после случившегося? Парень так старался!

Сколько они уже знают друг друга? Пожалуй, месяцев восемь… Неужели с той февральской выставки древнеяпонского искусства, где они случайно встретились, прошло столько времени? Ну и летят дни…

…Они тогда быстро разговорились: Вилли был в этом плане легким человеком. Диме такое давалось труднее. Они поболтали о выставке. А потом, когда выяснилось, где Вилли работает, и особенно тогда, когда в откровенную минуту тот рассказал, что имеет дело с секретными бумагами, Варгасов понял, что этого парня упускать нельзя. Что-то подсказало Диме – иногда реплика, иногда ироничный взгляд, иногда горькое выражение лица, – что Вилли не прикипел сердцем к германской действительности.

А после того как Шварц рассказал Диме о своих переживаниях о хрупкой темноволосой Берте, которую не сумел спасти, Варгасов окончательно пришел к выводу, что Вилли – тот человек, на которого можно опереться…

Ворота были еще открыты, поэтому запасная калитка, через которую они нередко попадали сюда, не потребовалась. Дима шел по чистеньким, посыпанным ярким песком аллейкам к условленному месту и совершенно механически командовал себе: «Сейчас налево, к Лотхен». И вот уже глаза останавливаются на крупной готической вязи, выбитой на белом мраморе: «Здесь похоронена наша маленькая Лотта…» Теперь – прямо, там будет Лумпи. Точно! «Здесь покоится мое солнышко – Лумпи…» Снова чуть левее, к господину Шнукке, о котором сказано: «Наш милый Шнукке, верный товарищ»…

И, наконец, – шикарная черная полированная стела, с короткой, но такой внушительной надписью: «Хайди фон Пеништрант». И все. Но разве недостаточно? Разве приставка «фон», хоть и у собаки, не говорят сама за себя?

Именно лаконичностью и солидностью надписи привлек Диму к себе «аристократ» Хайди… Не хотелось сидеть около всяких плебеев, чтобы глаза мозолили слюнявые слова вроде: «Здесь лежит мой золотой мальчик…» или «Ты был солнцем моей жизни в радостные и трудные дни…»

Когда Варгасов впервые пригласил Шварца сюда, Вилли очень удивился, и даже переспросил, думая, что он не расслышал:

–ѕСобачье кладбище?

– Да, да, именно собачье. А чем это тебя не устраивает? Кстати, ты был там хоть раз?

– Не был… – Вилли растерянно пожал плечами.

– Вот и хорошо! Посмотрим, как Геринг заботится о своих покойных подопечных.

– О ком?

– Что ты сегодня такой бестолковый? – притворно рассердился Дима. – Ты не знаешь, что Герман Геринг – председатель общества защиты животных? Ну, тогда мне понятно, почему все время задаешь вопросы…

Варгасов положил смущенному Шварцу руку на плечо: ничего, мол, не великое упущение!

Они стояли в тот день у входа в метро, над которым висела огромная буква U, сообщающая о том, что именно здесь можно попасть в подземку. Вокруг никого не было: промозглый апрельский ветер загнал берлинцев в дома. Это было на руку Диме и Вилли – они могли спокойно, не опасаясь, что их подслушают, поговорить.

Чтобы окончательно не замерзнуть, молодые люди все время ходили, подняв воротники своих «регланов». А когда особенно сильный порыв ветра грозил унести их головные уборы, оба хватались ѕ один за небольшую, с ярким перышком, «тирольскую», шляпу, другой ѕ за берет, непрочно сидящий на затылке. Диме надоело мерзнуть, и он натянул перчатки на покрасневшие руки: вот так-то будет лучше, теперь можно спокойно сторожить свою элегантную шляпу! Потом улыбнулся, что-то вспомнив:

– А знаешь, почему мне пришла мысль о собачьем кладбище?

– Понятия не имею!

– Иду я несколько дней назад по улице и вдруг вижу роскошную витрину, где выставлены кроватки с матрацами, коляски, одеяла, подушки, туфельки, сапожки, всевозможные игрушки, вплоть до заводного мотоциклиста в шлеме… Я решил, естественно, что вся эта красота для ребятишек! И вдруг читаю крупную надпись на стекле: «…Благородная собака найдет соответствующий уход только у Майснера». И, наверное, находит! Геринг не дает четвероногих в обиду! Это двуногим, особенно, если они красные, красноватые или даже розовые, он поклялся размозжить голову своим кулаком. А бессловесных тварей он будет защищать с пеной у рта!

Варгасов усмехнулся:

– Это ж надо подумать! Геринг, для которого ничего не стоит убить тысячи людей, нежно любит животных! Какая-то патология…

Неожиданно пошел дождь. Дима глянул на быстро намокавший, темневший прямо на глазах, серый берет Вилли и потащил того в метро. Там было душно и людно. Варгасов вынул блокнот, быстро набросал адрес, схему кладбища, где он уже побывал, и сказал:

– Завтра в семь, у Хайди фон Пеништранта.

С тех пор так и повелось: если им надо было уединиться, они встречались возле старины Хайди, который и не подозревал, какую он оказывает услугу двум мужчинам, грустившим на скамеечке подле его могилы. Ведь не один только Геринг в Германии неравнодушен к животным! Не один Канарис трясется над своей таксой по имени Зегшль! Есть и другие – любящие и скорбящие…

Вилли уже сидел, ссутулившись, на лавочке и смотрел на витиеватые буквы, выбитые в черном мраморе, когда тихонько подошел Дима. И тому, в который уж раз, стало не по себе! Шварц здорово сдал за время их знакомства – осунулся, поблек: видно, его постоянно мучило чувство вины перед Бертой… А каким, наверно, здоровяком он был до страшной «Хрустальной ночи»!

Варгасов в те времена не знал этого парня. Но легко мог представить себе, как он выглядел раньше.

…Все умерло, все сгорело в тот миг, когда полыхало маленькое заведение Ицхока Ашингера, дальнего родственника того знаменитого Ашингера, которому принадлежали кафе и столовые, рассчитанные на среднего берлинца, у которого не такой уж тугой кошелек. А у скромного Ицхока было и того дешевле!

Как-то раз Вилли зашел пообедать в кафе, где было всего несколько столиков под яркими скатертями, и, наверное, больше бы там не появился, если б на смену хозяину, суетливо обслуживающему «важного гостя», не вышла его дочь.

Это была тонюсенькая девушка лет семнадцати, с темными волосами, собранными на затылке в тугой узел, белой, не типичной для брюнеток кожей и огромными, золотисто-карими, грустными глазами.

Это странное выражение сохранялось у Берты всегда. И тогда, когда она, сменив отца, бесшумно захлопотала около Шварца. И тогда, когда тот через несколько дней, непонятно почему, снова пришел в это бедненькое кафе. И тогда, когда уже имел в нем свой определенный стол, став постоянным посетителем, когда лениво отщипывал в ожидании еды корочки от румяных булочек, горкой лежащих в хлебнице, рассеянно просматривая прикрепленные к палке свежие газеты. И даже тогда, когда он пригласил Берту отпраздновать с ним Рождество…

В ту ночь им отовсюду улыбался святой Клаус. Добродушно щурился традиционный жареный поросенок, с традиционной петрушкой во рту. Все вокруг было зелено от еловых веточек. Но глаза у Берты, несмотря на то что она смеялась и танцевала, распустив свой взрослый узел, все равно о чем-то молили.

То же было и в «Сильвеетер нахт», в новогоднюю ночь. Ничто не могло изгнать из этих золотисто-карих глаз умоляющего выражения. Но ведь до «Хрустальной ночи» было еще далеко. Погромы и аресты не носили пока массового характера. Неужели предвидела? Неужели предчувствовала?

А вот Вилли старался в то время не думать, что это так серьезно! Зато, когда он через два дня после той страшной массовой акции вернулся в Берлин из командировки и, все узнав, помчался к старому Ицхоку, он прозрел окончательно. А прозрев, в один час потерял свой яркий румянец и молодой блеск несколько наивных глаз, приобретя седые волосы, которые в его почти белой шевелюре не были заметны.

Потом он, не задумываясь над тем, во что это может вылиться, как на работу, ходил к пепелищу Ицхока Ашингера, будто среди развалин и обуглившихся столов мог отыскать потерянное. Соседи, привыкнув к регулярному появлению Вилли, поборов страх, рассказали ему, как все произошло.

Как среди ночи в дом ворвались эсэсовцы… Как били и крушили все в маленьком кафе, а потом подожгли… Как тащили из постелей Ицхока и его жену… Как волокли за прекрасные волосы к зарешеченной «Зеленой Мине» Берту – прямо со сна, в длинной белой рубашке: ослепительное пятно в красной от пламени ночи…

Если бы Вилли, забредший в минувшем феврале на выставку древнеяпонского искусства, не повстречал там Пауля Кесслера и не разговорился с ним, если бы они, как-то сразу потянувшись друг к другу, не подружились, если бы со временем не открылись в своих взглядах и помыслах, если бы Пауль не направил отчаянье и ненависть Вилли в нужное русло, еще неизвестно, что бы произошло.

А теперь Шварц мстит фашистам, добывая сведения для Кесслера. Единственно, что его волнует, это мизерность, как ему кажется, той информации, которой ему удается разжиться.

Дима, правда, его утешает. Говорит, что им трудно себе представить, насколько важными могут быть те или иные сведения, так как не ясна вся картина в целом. И все же…

– Ну, что, дружище, пообщался с Хайди?

Вилли вздрогнул, когда Дима присел рядом. Потом лицо его немного оживилось. Но Варгасов окончательно понял, что пора закругляться с этими кладбищенскими встречами: они плохо действуют на Шварца. Надо найти какой-то оптимистический вариант. А сейчас еще предстоит рассказать ему о вчерашней неудаче…

Но, узнав обо всем, а главное, увидев, как расстроен Пауль, Вилли горячо принялся его успокаивать, доказывая, что никакой вины его тут нет. Разве совершенно случайные вещи можно предугадать.

Потом они судили и рядили, как все-таки подобраться к лаборатории Пфирша: от этого задания Центр не освобождал Варгасова, хотя и не торопил.

– Трудная штука… – с сомнением покачал головой Шварц. – Ты же сам все видел! Особняк за высоченной стеной… Проволока под током. По улице прогуливаются могучие дяди в штатском. А «швейцара» за стеклянной дверью помнишь?

– Помню…

– Как нам тогда удалось его увидеть! Ведь ворота распахнулись всего на несколько минут. Но и этого было достаточно, чтобы в глаза бросилась его выправка. Мимо такого те просочишься…

– Надо что-то придумать!

– Надо. Обязательно надо! А пока будем делать то, что делаем. Я тебе сегодня тоже кое-что принес. На, держи!

Варгасов пробежал небольшой листок и помрачнел.

– Ты уверен, что все точно?

– Это подтверждается еще несколькими материалами.

Дима снова, уже вчитываясь в каждое слово, прочел секретное указание Гитлера:

«…То, что мы сейчас определили как руководящий слой в Польше, нужно ликвидировать, то, что вновь вырастет на смену, нам нужно обезопасить и в пределах соответствующего времени снова устранить… Нам не нужно тащить эти элементы сначала в концентрационные лагеря рейха, так как в результате мы имели бы излишние хлопоты и переписку с членами семей… Мы… сделаем это в той форме, которая является простейшей…»

– М-да-а, фюрер желает обойтись, без бумажной волокиты…

Но фюрер и его подручные отнюдь не всегда избегали «канцелярщины»! Извещать родных о насильственной смерти близких, выражать соболезнование им действительно надоело, а вот наживаться на труде арестованных и даже на их гибели – нисколько!

Уж если семье Густава Нейбауэра (Диме недавно попала в руки копия этого документа), обвиненного в «разложении вооруженных сил» и казненного, был прислан «счет» за содержание под стражей и приведение в исполнение смертного приговора…

Кинули в тюрьму – плати. Затягивают с казнью – тоже плати. Умертвляют – опять плати. Даже за то, что чиновники выписали этот «счет», выходящий за рамки человечности и морали, за то, что приклеили марку, – родным Нейбауэра надо было заплатить, будто уже не заплачено жизнью их Густава!

Кажется, что нормальный человек до такого не может додуматься! Однако имперский министр юстиция Франц Шлегельбергер – профессор, доктор – мало походил на человека, умственно отсталого. Но вот то, что он рабски обещал своему фюреру, заставляет сомневаться в его принадлежности к «гомо сапиенс». Может ли «человек разумный» наметить себе такую программу работы:

1. Приспособить юстицию к национал-социалистскому режиму.

2. Исполнять все особые пожелания фюрера.

3. Создать «специальное право» для евреев и поляков.

4. Применять особо строгие наказания в отношении евреев и поляков.

5. Позаботиться о том, чтобы обвиняемые евреи и поляки были лишены всех юридических средств защиты.

6. В противоречии с законом выносить смертные приговоры при подготовке к государственной измене, с отягчающими вину обстоятельствами.

Вскоре скамейка у могилы Хайди фон Пеништранта опустела. Сначала ушел Вилли. Через несколько минут – Дима. Чем реже их будут видеть вместе, тем лучше. Что бы с одним из них ни стряслось – другой должен быть вне подозрений! И обязательно нужно переменить место встреч: вид кладбища, пусть и собачьего, угнетает Шварца.

Нужно подыскать что-нибудь будничное и в то же время удобное… Вроде того заброшенного подвала, который облюбовал для их рации Максим Фридрихович.

Он собрал ее буквально по крупицам, тайком добытым на радиозаводе П. Леви, где тихий, исполнительный Кесслер был вне подозрений. Они обычно съезжались к тайнику порознь. Но чаще действовали поодиночке: и тот и другой прекрасно владели передатчиком.

Горин, несмотря на краткость и деловой стиль радиограмм, никогда не забывал сообщить, как чувствует себя Варвара Ивановна, как идет жизнь у настоящего Пауля, у которого недавно родился сын, названный Максимом.

Узнав об этом, старший Кесслер ужасно разволновался (у него, кстати, был очень подходящий псевдоним – «Дед»): закашлялся, прослезился… Но сделал вид, что трубочка во всем виновата. И Дима поддержал его в этой игре.

А как Горин помог Диме окончательно убедить Вилли, что Пауль Кесслер не переодетый гестаповец и провокатор, а антифашист? Сколько Сергею Васильевичу и Денисенке пришлось потрудиться…

…Варгасов довольно скоро поверил Вилли. Но ведь надо было, чтобы и Шварц поверил ему! Критического отношения к тому, что делается вокруг, было недостаточно. Требовалось еще работать против этого режима. А такая «работа» в любую минуту могла кончиться весьма плачевно! Тогда получили бы родные Вилли узкий конвертик со «счетом»: столько-то марок – за вынесение смертного приговора, столько-то – за приведение его в исполнение…

Впрочем, родителей у Шварца давно не было, умерли еще в Болгарии: отец его долго работал в Софийской конторе немецкой фирмы «Хохтиф». Но герр Шварц не все свое время отдавал ей. И особенно не всю душу: у него были давние и крепкие связи с местной прогрессивной интеллигенцией.

После фашистского переворота в Болгарии в двадцать третьем году надо было конкретно доказывать, прожектер ты, болтун или действительно человек прогрессивный, интеллигентный в самом глубоком смысле этого слова. И Вернер Шварц делом подтвердил свои взгляды и убеждения: в его доме всегда находили приют патриоты, которым грозил арест.

Единственный сын Шварцев, учась в болгарской школе, среди вольнолюбивых славян, вступил в нелегальный союз молодежи и вместе с другими участвовал в распространении листовок. С двадцать девятого года газета «Новини», орган компартии, была закрыта. А людям ведь надо откуда-то черпать правду? И Вилли, с присущей ему энергией, распространял листовки.

Если бы не гибель родителей в автокатастрофе, он, наверное, еще долго жил бы в Болгарии. Но пришлось вернуться в Берлин: Вилли хотелось поступить в университет на филологический факультет. А для этого нужны были связи, протекция, «чистая» кровь… Дядя по материнской линии, крупный эсэсовец, взялся помочь осиротевшему племяннику: его, конечно, соблазнила кругленькая сумма, оставшаяся у того после родителей.

А потом, устроив Вилли в университет, этот тип попытался слепить из парня свое подобие. Но тут племянник, уже раскаявшийся в том, что приехал в рейх, в том, что воспользовался связями дяди, продемонстрировал редкую неблагодарность, не пожелав стать даже штурмовиком! Единственное, на что он согласился, – это на работу в Имперской канцелярии, хотя она была и «не по профилю»: почувствовал, что от такого места нельзя отказываться.

Как-то весной, когда они с Димой осторожно прощупывали друг друга, Шварц проговорился, что когда-то был в болгарском комсомоле. И испугался! Но Варгасов ответил на откровенность откровенностью.

– Напрасно волнуешься! Со мной можно говорить обо всем: я – антифашист и борюсь против гитлеризма. Хочешь мне помогать?

Вилли недоверчиво смотрел на своего нового знакомого, на когтистого орла, устроившегося у него на груди и цепко держащего свастику: Пауль пришел в тот день в военной форме, не успев переодеться. Можно ли верить такому? А вдруг это ловушка?

– Мне надо подумать, – сказал Шварц уклончиво.

И Дима понял его. Надо быть совсем безголовым, чтобы мгновенно откликнуться на такое необычное предложение.

Весь вечер Варгасов думал, как же доказать Вилли, что он не лжет. И вдруг вспомнил, что Шварц упомянул, будто сдал перед отъездом в Германию свой комсомольский билет секретарю («Каждая цифра его номера – у меня перед глазами!»), что того звали Христо, а вот фамилию – запамятовал.

И полетела на имя «Питера» радиограмма: прошу срочно уточнить, выяснить…

Следующий их разговор с Вилли оказался весьма примечательным. Совершенно неожиданно – они в тот момент были очень далеки от Болгарии – Дима спросил:

– Так ты и не вспомнил фамилию Христо?

Шварц от удивления широко раскрыл глаза:

– Н-н-ет…

– Его фамилия Добрев.

– Точно! Откуда ты узнал?

– Оттуда же, откуда номер твоего билета, – и Варгасов назвал его. – Правильно?

– Правильно… – Вилли был в полной растерянности. – Кто тебе все это сообщил?

– Москва.

Вот тогда Шварц окончательно поверил Паулю и ни разу не усомнился в целесообразности, а главное, в пользе того, что они с Кесслером делали. Ни разу не поколебался, хотя хорошо знал, чем все это грозит. Вилли Шварц стал верным товарищем и помощником Пауля Кесслера.

Дима не спеша, – до очередного сеанса связи оставалось еще больше часа, – прогуливался по улицам. «О, куда меня занесло, – удивился он, обнаружив, что очутился на Вейзенштрассе. – Ну что ж, это даже к лучшему: рядом метро Клостерштрассе, можно будет довольно быстро добраться до рации. А пока, где-нибудь надо поужинать. Заходить домой уже нет смысла…»

И Варгасов толкнул дверь старинного ресторанчика с грустным названием: «К последней инстанции». Раньше, в перерывах между судебными заседаниями, в нем любили сиживать юристы… Теперь же публика была самая разношерстная!

Проголодавшийся Варгасов заказал говяжью грудинку с отварным картофелем и соусом из хрена, отвергнув солонину с квашеной капустой, которую нахваливал кельнер. Потом, поразмыслив, попросил кружку хорошо выдержанного мартовского пива.

Неторопливо поужинав, привычно закончив трапезу чашечкой крепкого кофе, Дима собрался с силами и покинул уютный ресторанчик. Через несколько минут он уже нырнул в темную пасть «убана», скучные стены которого не в состоянии были украсить даже многочисленные афиши и рекламы.

Сверкала белозубой улыбкой экранная хохотунья Жени Юго… Застыла в весьма соблазнительной позе неподражаемая Лояна, очаровавшая всех своими танцами в «Индийской гробнице»…

Но уже не было времени любоваться кинозвездами. Подмигнув (пиво сыграло-таки свою роль!) комику Гансу Рюману – тот тоже подмигивал Варгасову, впрочем, как и всем, скорчив при этом уморительную рожу, – Дима вошел в ярко-желтый вагон для некурящих. В красные обычно усаживались те, что дымили беспрерывно и не могли сделать перерыв даже на несколько минут. «Горин обязательно составил бы им компанию…» – неожиданно пронеслось в голове. И тут же Дима оборвал себя: «Чушь какая-то! Как он попадет в это логово? Уж от пива пьянеть стал…»

Вскоре Варгасов был на окраине Берлина, недалёко от облюбованного Максимом Фридриховичем места. Отыскав заброшенный подвал, Дима, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку, вошел внутрь и достал из кармана фонарик. Сильный, яркий луч осветил тот угол, где был зарыт радиопередатчик. Поставив фонарик на какой-то ящик, Варгасов принялся разгребать заранее припасенной лопаткой кирпич и мусор, которые маскировали тайник. Через несколько минут у ног его зияла яма.

Рации в ней не было…

…Дима немедленно ушел оттуда. Пробираясь узкими средневековыми улочками, он каждую секунду ожидал выстрела или окрика: владельца рации, конечно, должны были ждать. Но он, видно, и вправду родился в рубашке, как много раз утверждала Варвара Ивановна: благополучно ушел. И даже добрался до дому.

Правда, путь этот занял времени намного больше, чем всегда – Варгасов тщательнейшим образом проверялся. Но разве это что-нибудь значило по сравнению с тем, что он в конце концов оказался не в «Алексе», а в квартире фрау Шуккарт и смог сразу же плюхнуться в ванну – продрогший, грязный, измученный?

Зато людям Отто Лоллинга было в ближайшие дни не до теплой ванны: оберштурмбаннфюрер и так устроил им головомойку! А за что? За то, что они никак не могли запеленговать рацию? Так чему ж тут удивляться? Квадрат большой. Выход в эфир не частый, да еще в разное время. Пеленгаторы – слабые. Это Лоллинг сам прекрасно знал…

– Лу, а что какие-то бродяги, пытавшиеся спрятать в старом подвале украденную автопокрышку, схватили чемоданчик, думая, что в нем что-то ценное, а потом два дня тряслись, боясь идти в гестапо, кто за это в ответе? Может, именно в то время в тайнике и побывал хозяин передатчика?

– А если нет? – кричал разъяренный оберштурмбаннфюрер. – А если еще придет? Держите засаду неделю, месяц – сколько надо! Но «гостей» дождитесь!

Он побегал по кабинету, отшвырнул ногой веревку – любимую игрушку Кёгеля – и впился взглядом в близорукие глаза Беккера.

– А почему вы уверены, что рация, за которой мы охотимся, – именно та, что притащили оборванцы?

– Абсолютно в этом я не уверен, герр оберштурмбаннфюрер! Вполне возможно, что это два разных передатчика…

– Ах, возможно! Освальд! – Кёгель щелкнул каблуками и вытянул руки по швам. – Раздобыть сильные пеленгаторы! У кого хотите! У летчиков, у моряков, но раздобыть! И слушать – день и ночь! Совсем обнаглели – радируют из Берлина… Хотел бы я посмотреть на этих мерзавцев!

Но Лоллинг благодаря нерешительности двух воришек несколько припоздал: Дима побывал в подвале именно в те часы, когда бродяги прикидывали, идти им в гестапо или не стоит – рыльце у них было в пуху. Так что зря расторопный Кёгель одалживался как у люфтваффе так и у «Кригсмарине»…

Хорошо, что они с Максимом Фридриховичем успели неделей раньше принять распоряжение Центра! В тот раз сеанс проводил старший Кесслер.

А когда он привез Диме горинское указание и Варгасов расшифровал его, то страшно обрадовался: «Питер» разрешил им связаться с одним из представителей местного антифашистского подполья, заводским рабочим Генрихом Фохтом. Он был двоюродным братом друга детства отца Лорелеи, эмигрировавшего из Германии в Москву еще в тридцать третьем, пароль, придуманный братьями заранее, оставался в силе. Вот и Ани помогла им…

К Фохту пошел Максим Фридрихович: два пожилых человека скорее договорятся…

Как только хозяйка удалилась в кухню, чтобы принести мужчинам немного крепчайшего старого пива, которое можно пить только рюмками, и тарелку ломтиков хлеба с маргарином и дешевой колбасой, Кесслер склонился к Фохту:

– Вам привет от капитана Гулливера. Наконец он начал налаживать дело.

Тот вздрогнул от удивления: это была первая за семь лет весточка от Фрица, прозванного за его огромный рост Гулливером! Фохт хотел сразу же спросить, где брат, как он, но вспомнил о пароле и взял себя в руки. Голос у него стал от волнения хриплым, но ответ был правильным:

– Это я советовал ему не тянуть.

И снова – Кесслер; пароль придумали сложный, но зато случайные совпадения в нем были невозможны.

– Клара жива и здорова.

И опять – Фохт:

– Да ну? Мы ведь ее почти похоронили!

А потом, за пивом, каждый в меру необходимости рассказывал о себе, о своих возможностях…

Группа, в которую входил Генрих Фохт, была не очень большая, но довольно разнообразная по составу: от рабочих и инженеров – до «белой кости» и «голубой крови». Среди таких тоже были настоящие патриоты… Это расширяло информацию… Но ее не могли никому передать, так как, во-первых, не имели рации, а во-вторых, не знали, с кем надлежит связаться.

У Кесслеров же была и та и другая возможность. Так что союз обещал стать эффективным…

Время подтвердило это: Центр теперь получал весьма серьезные сведения и, главное, обильные.

«Завтра надо начать собирать новую рацию…» Это было последнее, о чем Дима подумал, прежде чем уснуть. Подходили к концу первые сутки Второй мировой войны.

«ЛОНДОН, 28 ноября 1940 г. (ТАСС). Агентство Рейтер передает, что, согласно коммюнике английского Министерства авиации, в ночь на 28 ноября германская авиация совершила налет на Лондон и его окрестности.

…26 ноября началась добровольная массовая эвакуация детей из Бирмингама. 35 тысяч детей школьного возраста… были вывезены в более безопасные районы страны в специальных поездах».

– Немецкая душа оздоровит всех и вся…

Сколько жил Дима в Германии, столько, при разных обстоятельствах, слышал эту фразу.

От своих непосредственных руководителей в ведомстве полковника Эберхарда…

От Лоллинга, когда многоваттная лампа буквально расплавляла Димино лицо…

От портье дома, где они с Максимом Фридриховичем обосновались, юркого Хиппке, усердно надраивавшего табличку у подъезда. Там было четко выведено: «Вход только для господ»…

Теперь вот этот мрачный мужчина, весь в черном – то ли трубочист, оставивший где-то свои орудия производства, то ли возвращающийся с похорон, удрученный случившимся мелкий служащий, почувствовавший себя, как раз из-за этого траурного цилиндра, человеком весьма значительным, имеющим право высказывать собственные мысли… Тем более что они не шли вразрез с общепринятым мнением!

Дима еще немного постоял около витрины, рассматривая карту над портретом фюрера, потом выбрался из толпы и пошел по Унтер-ден-Линден.

«Ну и шельма этот Гофман… Ну и делец… Клиентов у него теперь хоть отбавляй! Устроил из своего фотоателье какой-то политический клуб… И как устроил!»

…Когда-то у этого самого Гофмана работала натурщицей Ева Браун. Но и потом, став любовницей фюрера, она сохранила с бывшим хозяином неплохие отношения. Гофману становилось известным многое задолго до того, как происходили те или иные события.

Еще до начала Второй мировой войны он вроде бы ни стого ни с сего вывесил у себя в витрине карту Польши. Вывесил – и все! Кто запретит? Но тогда берлинцы не очень понимали, что к чему.

А вот когда в первые дни апреля сорокового года над головой фюрера появились карты Дании и Норвегии, но особенно когда эти страны внезапно были оккупированы фашистами, вот тогда жители немецкой столицы поняли, что витрина господина Гофмана лучше всяких газет, всякого радио (те боялись опережать события) ориентирует их в грядущих переменах.

Рано утром девятого апреля жители Копенгагена выглянули из окон и увидели танки с крестами, ползшие по улицам. Решили, что идет киносъемка, сели на велосипеды и отправились на службу. Те самые велосипедисты – старые и молодые, мужчины и женщины, атеисты и монахи, – утром еще бодро крутившие педали и чувствовавшие себя свободными гражданами свободной страны, вечером возвращались домой людьми подневольными, чья жизнь уже зависела от установок, от хорошего или плохого настроения оккупантов.

В этот же день немцы высадились в Норвегии.

Девятого апреля люди адмирала с помощью радиостанции, установленной на торговом судне «Видар», находившемся в Ослофиорде, сумели передать прямо в ставку Гитлера двести сорок сообщений).

Операция «Везерюбунг» прошла безупречно. Иначе не стать бы Квислингу премьер-министром и не получить бы свои «тридцать сребреников», равняющихся ста тысячам марок.

А вскоре Гофман вывесил карты Голландии, Бельгии и Люксембурга.

И снова около его фотоателье толпился народ, солидно рассуждая о «немецкой душе» и о новых продуктах, которые теперь потекут в рейх.

В захвате этих стран Гитлеру помогали лидер голландских фашистов Муссерт и руководитель фламандских нацистов Стив де Клерк.

А потом в витрине появилась карта Франции. Прошло совсем немного времени, и одна из великих держав мира пала.

Задолго до рокового для Франции сорокового года, еще до захвата Гитлером власти, он однажды ошарашил своих сообщников заявлением:

– Когда в один прекрасный день я начну войну, то мои войска внезапно появятся на улицах Парижа; средь белого дня они пройдут по улицам… займут министерства, парламент… произойдет невероятное замешательство… Наибольшая внезапность – вернейший залог успеха.

Это случилось: четырнадцатого июня Париж был сдан.

Так закончилась операция «Фаллгельб», означающая покорение Бельгии, Голландии, Люксембурга и Франции.

Как же Гитлер все это предвидел? Он ведь не был знаменитым предсказателем Ганнусеном, которому так верил! Не был и стратегом! Да просто он отлично знал сильных мира сего – как французских, так и немецких, – больше всего на свете боявшихся собственных народов, во все века склонных к революциям…

Варгасов посмотрел на часы: хотелось прийти к Баданову так, чтобы наверняка застать его. Второй раз тратить на это вечер – особого желания не было. И почему так встревожился Скобликов? Ходил человек на собрания русских фашистов, потом перестал ходить – что тут такого? Мог в конце концов и заболеть. Годы-то вон какие!

А Игорь Анатольевич забеспокоился, засуетился… Потом попросил младшего Кесслера проведать старика. Какая от Баданова польза? Воевать он уже не может. На пропагандиста белофашистских идей – тоже мало похож.

Это не Голубев: тот глотку перервет своим недругам! И даже тем, кто еще вчера ходил в приятелях, если ему вдруг покажется, что те позарились на кусок, который может пригодиться ему самому.

Не просто свалит с ног зверским ударом в челюсть, но еще и наступит на лицо, если к тому, что ему приглянулось, надо будет сделать несколько шагов и если поверженного никак нельзя обойти. Да и зачем обходить, когда можно идти напрямик?

Варгасову удалось выяснить – Голубев сам как-то проболтался, а потом и факты нашлись, – что его папаша имел связи с деголлевскими кругами.

Этого оказалось для Лоллинга вполне достаточно! Дима увидел, как августовским вечером молчаливые господа в черных плащах выводили Голубева из его подъезда, как тот что-то пытался им доказать…

Варгасов решил немного посидеть на свежем воздухе: день выдался сухой и солнечный. Конец ноября, а погода отличная. Затянувшееся бабье лето… И вот в такую благодать надо заниматься каким-то там сошедшим со сцены старикашкой. Думать о подонке Голубеве. Будто у них с Максимом Фридриховичем мало по-настоящему важных дел!

Дима опустился на скамейку, где было начертано: «Не для евреев», неподалеку от хорошенькой девочки и не менее хорошенькой молодой мамы.

Мама с дочкой не обратили на унтер-офицера никакого внимания и продолжали о чем-то переговариваться. Прислушавшись, Варгасов понял, что старшая интересуется уроками младшей.

– Ну а теперь, Магда, прочти стихотворение, которое вам задала фрау Рейнефарт.

Девочка нахмурила брови, собираясь с мыслями. А потом объявила:

– «Лорелея». Автор – неизвестен.

И Дима услышал с детства знакомое:

Не знаю, что стало со мною,

Печалью душа смущена.

Мне все не дает покою

Старинная сказка одна…

Пока Магда добиралась до шестого четверостишия, Дима посидел уже мысленно за своей школьной партой – третьей в среднем ряду – рядом с Маринкой Мятельской, побывал на Оленьем валу, у той березы, где на старом одноногом столе всегда ждал Марину свежий «Огонек», и даже постоял в очереди за эскимо в Серебряном бору…

Я знаю, река, свирепея,

Навеки сомкнется над ним,

И это все Лорелея

Сделала пеньем своим…

Как уж там пела сказочная девушка – Дима не знает, хотя беспредельно верит «неизвестному автору». Но Маринка с Ани пели так, что мурашки бегали по самым твердокаменным!

Хорошенькая мама, заметив, что молодой военный обратил на них внимание, заторопилась:

– Идем, Магда! Завтра уборка, мне надо дать указание прислуге.

– Хорошо, мутти. – Девочка была послушной, как почти все здешние дети.

«Завтра ведь пятница, – вспомнил Варгасов. – Святой для немецкой женщины день!» Единственный, в который разрешено выбивать во дворе ковры, перины, одежду… Словом, делать все, что на Оленьем валу делали не только в любой день, но и в любой час, в любом месте.

А тут – лишь один из семи дней в неделю пыльно-суматошный. А в остальные – тишина, чистота, благодать! Принимай гостей. Наноси визиты. Что и делают все, независимо от состояния… У их хозяйки, фрау Шуккарт, как и у многих, не занятых на службе женщин, был даже определенный приемный день.

– Это так удобно, так удобно! – убеждала она Кесслеров. – Во-первых, нет риска, что меня не будет дома, в среду я никуда не отлучаюсь. Во-вторых, меня трудно застать врасплох: что-нибудь, да приготовлю…

Дима уже знает: что-нибудь – это кофе и сахарный песок.

Тут все построено на том, чтобы как можно больше и как можно эффективнее – экономить. Было это до Гитлера, в годы безработицы и кризиса. Осталось это, видно, въевшись в кровь, и при нем, в период экономического подъема, и даже в то время, когда со всех сторон в Германию потекли всевозможные товары. Датское масло, голландский сыр, французская парфюмерия и масса других привлекательных вещей…

Даже в эти безоблачные дни подруги фрау Шуккарт приносили с собой бутерброды и ели каждая свои.

Наговорившись и все фундаментально, как обычно «от Адама и Евы», обсудив (немцы сами над собой в этом плане посмеивались), они тщательно складывали листочки бутербродной бумаги: каждая свой листочек в свою сумочку. И все бывали довольны. Но особенно фрау Шуккарт: прием удался на славу!

Съеженный сухой лист – один из последних, – неуклюже планируя, неожиданно опустился Варгасову на плечо, скользнул по черному воротнику шинели и перебрался на колени.

«Ты смотри! – удивился Дима. – Ведь явно собирался упасть в метре-двух, не меньше! И вдруг так резко изменил траекторию… К человеку ему захотелось, что ли?»

Дима взял желто-багряный лист, так хорошо гармонировавший с серовато-зеленым цветом шинели, за крепкий черенок и слегка покрутил. Тот в ответ издал неживой звук, будто сделан был из тончайшей жести, а потом искусно раскрашен. Варгасов обратил внимание на то, что листок этот весь покрыт коричневыми пятнышками, будто кожа у очень старых людей. «Смёртушки» – грустно называла такие пятна дряхлая Димина соседка с Оленьего вала, глядя на свои слабые морщинистые руки. У Эберхарда были похожие…

…Бруно Георг фон Эберхард жил со своей немолодой, но всегда подтянутой женой в Баварском квартале и ни за что не хотел его покидать, хотя особняк их, некогда весьма внушительный, сейчас выглядел довольно жалко. Старикам казалось, что там они ближе к родной Баварии, чем если бы поселились в другом районе столицы.

Дима частенько бывал у них – вечерами и в воскресенье, один и с Максимом Фридриховичем: бездетный полковник испытывал к юному Кесслеру довольно сложные чувства. Это не ускользнуло от Димы.

Юноша был ему по-человечески симпатичен. С ним, как и с его отцом, Эберхард мог часами говорить о самых разных вещах, далеко выходящих за рамки интересов обычных военных. Кроме того, Варгасов понял, что полковник возлагал на своего протеже какие-то надежды и присматривался к нему.

Эберхард не вызывал Диму на откровенные высказывания о том, что происходит вокруг, но следил за Паулем пристально. Не столько за тем, что он делает, сколько за тем, как он это делает… Дима много раз ждал, что Эберхард вот-вот заговорите с ним о том, что его переполняет. И каждый раз отдавал дань его силе воли, чувствуя, как тот зажимает себя, перебарывает.

Сначала Варгасов не очень представлял, чем все время встревожен шеф. Даже наблюдая, как Эберхард задергивает шторы, когда под окнами, рубя шаг и горланя свои песни, дефилируют эсэсовцы. Как презрительно отшвыривает гитлеровский официоз, «Фёлькишер беобахтер». Как молча кривится, когда кто-то заговаривает о том благоденствии, которого достигла страна. Как мрачнеет, если при нем начинают цитировать «Майн кампф».

Однажды Дима был свидетелем любопытного спора. Один из сослуживцев уверял, что он с любого места может продолжить цитировать фюрера, настолько хорошо знает текст. Другой в этом сомневался. Заключили пари на французский коньяк – благо им теперь были забиты все магазины, – и, вдохновленный бутылкой «Наполеона», лейтенант, начавший спор, затараторил с той самой фразы, которую выбрал скептик, никак не хотевший верить, что такое возможно.

Никто не заметил, как вошел полковник и стал внимательно слушать лейтенанта – все были потрясены: неужели можно, слово в слово, воспроизвести такой длинный текст.

– А дальше, кажется, про Россию, Крумей?

Все смутились, только сейчас поняв, что Эберхард в кабинете давно.

– Дальше сказано, по-моему, следующее: «Если мы хотим иметь новые земли в Европе, то их можно добыть на больших пространствах только за счет России». Так?

– Так… – Крумей замялся. – Кроме одного слова. Вместо «добыть» у фюрера – «получить»… А в остальном – все верно, герр оберст!

– Все ли? – задумчиво, не глядя на лейтенанта, спросил Эберхард. Потом спохватился: – Почему я не нашел у себя сегодняшнюю «Дер штюрмер»?

– Я положил ее к вам на стол, господин полковник, как всегда, с утра, – вытянулся Крумей. – Но я мгновенно достану другой номер.

Лейтенант побежал искать детище садиста Юлиуса Штрейхера, специалиста по погромам, а Дима с недоумением подумал: «Что случилось с Эберхардом?» Пауль Кесслер никогда не видел у него в руках этой гиммлеровской газетенки! Если «Фёлькишер беобахтер» полковник еще просматривал, чтобы понять, чем дышит страна, если «Дас рейх», владельцем которой был Геббельс, или «Националь цайтунг», хозяином которой являлся Геринг, пролистывал, то черносотенную «Дер штюрмер», из номера в номер разжигающую антисемитизм, сразу же отбрасывал в сторону. И вдруг? Видно, спросил первое, что пришло на ум…

Варгасов хорошо помнил, что coбытие, окончательно все прояснившее, случилось в субботу, потому что именно в этот вечер они с Максимом Фридриховичем были приглашены к Эберхардам. Несмотря на карточную систему, введенную после начала войны с Польшей, в доме полковника подавали не только кофе с сахарным песком.

Кесслеры, питавшиеся кое-как (с фрау Шуккарт с самого начала был оговорен лишь завтрак: четыре махонькие, похожие формой на французские булочки, пятьдесят граммов масла, розетка джема и черный кофе), не всегда успевавшие не только съесть бутерброды, которые брали на работу, но и пообедать вечером, с удовольствием захаживали к полковнику: фрау Эмилия была хорошей кулинаркой и щедрой хозяйкой.

В тот вечер их неторопливо текущую беседу прервал неожиданный визитер, что было не свойственно для Германии и говорило об экстренности случая. Полковник, извинившись и попросив супругу занять Кесслеров, удалился в кабинет, куда горничная провела позднего гостя. А фрау Эберхард принялась потчевать Максима Фридриховича, которому она открыто симпатизировала: полковник знал, что в основе этого лежит жалость к человеку, чья судьба не устроена…

Дима оставил их и вышел в огромный холл, загроможденный книжными шкафами. Полковник имел прекрасную библиотеку, и Варгасов, с разрешения хозяина, частенько рылся там, даже кое-что брал домой. В тот вечер он с обычным удовольствием занялся изучением книжных полок. Тем более что он давно хотел отыскать в коллекции Эберхарда одно прижизненное издание Гёте, которое нигде не мог раздобыть.

И вот в руках у Варгасова небольшой томик в потертом кожаном переплете. Пергаментно шуршат его желтые от времени страницы…

Ты значишь то, что ты на самом деле.

Надень парик с милльонами кудрей,

Стань на ходули, но в душе своей

Ты будешь все таким, каков ты в самом деле…

– …Не обращая внимания на «традиции и предрассудки!» Понимаете?

Дима оглянулся и увидел, что дверь кабинета полковника, чей раздраженный голос донесся до него, слегка приоткрыта.

Закрывать ее было неудобно, уходить, особенно после этих слов, произнесенных с неприкрытой иронией, – не хотелось. И Дима продолжал листать редкий томик Гёте…

А из кабинета в ответ на тихие, но, по-видимому, упорные возражения собеседника слышался незнакомый резкий голос Эберхарда.

Шеф, очевидно, все же чего-то опасаясь (может быть, прислуги), переходил с немецкого – на французский, с французского – на латынь. Посетитель его поддерживал. Хотя прошло всего несколько минут, хотя фразы были и отрывочны, и не всегда хорошо слышны, Варгасов все же понял, о чем речь. Понял, что старый полковник состоит в какой-то нелегальной антигитлеровской организации, которая объединяла, по всей вероятности, кадровых, еще кайзеровских, офицеров, не сумевших примириться с Гитлером. Эберхард уговаривал своего гостя действовать более решительно, иначе, по его мнению, стране грозит гибель.

«На войне как на войне…» – уловил Варгасов.

Сразу же донесся негромкий голос гостя:

– Вспомните древних римлян: следует выслушать и другую сторону…

– Оставьте! – рассердился полковник. – Другая сторона лишь подрывает наш престиж…

– Вы что, действительно рассчитываете на удачу в государственном перевороте?

– А почему и нет? Только нельзя тянуть! Ибо вдвойне дает тот, кто дает быстро, если вспомнить опять древних римлян…

Некоторое время полковник, перемывал косточки фюреру, потом, повздыхав: «О времена, о нравы!», порассуждав о «деле чести», скрипнул креслом, видимо, поднявшись. Последнее, что слышал Варгасов, поспешивший в столовую, была весьма конкретная немецкая фраза, произнесенная крайне убежденно:

– Кто говорит «А», тот должен сказать и «Б»!

Теперь Диме стало все абсолютно ясно. Значит, Эберхард прикидывал: вправе ли он опереться на этого юношу в своей нелегальной деятельности. (Пожилым необходима была молодежь!) И не мог, видно, прийти к какому-то выводу…

Именно в тот субботний вечер Дима понял, что как только в ту или иную сторону изменятся их отношения, ему несдобровать. Его спасет именно эта неопределенность. Хуже станет относиться к нему Эберхард – рухнет все благополучие унтер-офицера Пауля Кесслера: в двадцать четыре часа он окажется на фронте. Лучше – полковник обязательно втянет Диму в заговор. А то, что тот зрел, – может, и дозревал, – в этом Варгасов уже не сомневался, хотя не располагал никакими фактами!

Да, Дима не знал, что жизнь фюрера находилась в опасности уже два года. В то время они с Максимом Фридриховичем играли роль скромных владельцев тегеранской радиомастерской и не получали никакой «лишней» информации. Только ту, что была необходима для их работы.

Он не знал, что двадцать восьмого сентября тридцать восьмого года, за два часа до начала назначенной Гитлером в связи с чехословацкими событиями мобилизации, командующий Берлинским военным округом генерал Вицлебен прибыл к начальнику штаба сухопутных войск генералу Гальдеру, чтобы получить приказ об аресте и расстреле фюрера.

Оппозиционно настроенная военная верхушка, хорошо понимая всю нелепость, всю одиозность фигуры, возглавившей страну, а главное, опасаясь, что Гитлер, не сумев договориться с Западом, приведет рейх к конфликту с ним и к губительной войне на два фронта, решила избавиться от выскочки-австрияка и ввести в Германии военную диктатуру.

Спасло фюрера лишь срочное сообщение из Лондона, что на следующий день в Мюнхене состоится встреча Чемберлена, Даладье, Муссолини и Гитлера.

Расправу отложили. А когда соглашение было подписано, фюрер вернулся в свою рейхсканцелярию «бескровным завоевателем», по словам того же Гальдера, который уже обмакнул перо в чернильницу, чтобы ликвидировать своего вождя.

Правда, попытки убрать Гитлера продолжались: групп и группировок оказалось много. Но, может, именно это и спасло фюрера? Как в декабре тридцать девятого, так и в январе сорокового?

И все же противники Гитлера (военные и штатские) не успокаивались. Несмотря на войну, эти люди путешествовали по всему свету, ища нужные связи, везде и всюду доказывая, что они – не враги западной цивилизации, что, оказавшись из-за Польши в состояния войны с Англией и Францией, они придерживаются взглядов, давно известных всем: главный враг – это красная Россия.

Часть заговорщиков, правда, побаивалась похода в Россию, помня исторические уроки. Но их было меньшинство. К такому, наиболее трезвому, меньшинству, очевидно, принадлежал и Эберхард. Но господина оберста не могло не нести по течению! И это явно омрачало его и без того не слишком легкую жизнь…

В тот субботний вечер, после ухода неожиданного посетителя, полковник был задумчив и рассеян. Варгасову стало даже жаль его. Неглупый человек, а попал в западню!

Баданов жил на самой верхотуре многоэтажного дома в Темпельгофе. Дима неплохо знал этот район: они с Максимом Фридриховичем обосновались неподалеку, на Виктория-Луиза-плац, и частенько бывали на Темпельгофском рынке, раскинувшем яркие павильончики прямо под открытым небом.

«Куда ж они убирают свои палатки?» – снова удивился Варгасов, проходя по совершенно чистому месту, где днем обычно бурлила торговля. Каждый раз, попадая в Темпельгоф, Дима вспоминал, что так и не выяснил это. А потом забывал: было много других нерешенных вопросов.

Лифта в доме не оказалось, и Варгасову пришлось подыматься на пятый этаж по довольно крутой лестнице. «Я-то – еще ладно… – думал он, отсчитывая щербатые, истонченные временем ступени. – А как же Баданов? Ему не меньше шестидесяти!»

Дима смутно припоминал высокого худощавого старика с длинными, как у священнослужителя, седыми волосами и со свистящим тяжелым дыханием. Или он ошибался? Может, неверно соединил фамилию, которую услышал от Скобликова, и внешность того человека, которого несколько раз видел на сборищах русских фашистов?

Но в дверях, на которые Варгасову указала хозяйка квартиры, показался именно тот человек, которого и ждал Дима.

– Вы ко мне? – Старик не скрывал удивления: видно, его не часто посещали на этой голубятне.

– К вам, Алексей Платонович!

Баданов удивился еще больше: откуда незнакомый унтер-офицер знает его имя? И почему этот немец так чисто говорит по-русски?

А через час они пили чай с клубничным вареньем, сваренным хозяином, и говорили о жизни. К этому располагало все: и душистый, правильно настоенный чай, и отличное – не хуже, чем у Варвары Ивановны, – варенье, и весь вид небольшой, но чистенькой – какой-то очень русской – комнаты.

И где Баданов ухитрился достать все эти нетипичные для Германии вещи? Железную кровать с шишечками… (Немцы любили деревянные.) Этажерку… (Немцы предпочитали держать книги в шкафах.) Диван со спинкой из трех подушек… (Немцы признавали только тахту.) Упорно, видно, собирал по всему Берлину!

Впрочем, это – заметил сам Баданов – иллюзии. На родине он жил совсем иначе: в собственном доме, в собственном поместье… А потом, после семнадцатого, его так швыряло по белу свету, что он забыл и о доме, и о поместье – заработать бы на кусок хлеба! Об одном только никогда не забывал: сделать так, чтобы его пристанище – квартира ли это в дни удач или жалкая лачуга в самые мрачные периоды – было, по возможности, русским.

Он всегда старался достать пучок прожаренной солнцем травы, клал его под подушку, закрывал глаза, и ему мерещилось, что кругом – благоухающее сено, а над головой – золотисто-синее слепящее марево. Ночами он частенько бывал Дома, в России… И это скрашивало его никчемную жизнь.

– Налить еще?

Дима с удовольствием согласился: давно не пил такой вкусный чай, да еще из стакана с подстаканником! Здесь всюду – замысловатые чашки да блюдечки: не дай бог разбить…

А Баданов, заботливо укутав пышными юбками румяной, с ямочками на щеках, опять же совершенно российской, «бабы» чайник с кипятком, продолжал рассказывать: за долгие годы Дима, наверное, был первым человеком, которого искренне заинтересовала судьба отшельника.

– Кем я только не был! И официантом… И грузчиком… И мойщиком стекол… В Брюсселе мне неожиданно повезло: устроился шофером к богатому адвокату. Жизнь вроде пошла на лад. Так бес меня дернул: рассказал его супруге, что я – дворянин! Та – мужу. А он сразу же меня уволил, заплатив, правда, жалованье за два месяца вперед. Ему, видите ли, показалось неудобным держать в услужении русского аристократа!

Алексей Платонович спугнул ложечкой чаинки в стакане и продолжал свой невеселый рассказ:

– И тут от отчаяния осенила меня одна идея: приобрел я на те неожиданные деньги страховку и – стыдно даже говорить – отрубил на левой руке два пальца, инсценировав несчастный случай. Ну а разбогатев таким образом, переехал в Берлин и устроился на железную дорогу старшим мастером по ремонту путей. Вот уж больше пятнадцати лет служу!

Баданов опять покрутил ложечкой в стакане: чай его совсем остыл, но старику, кажется, было не до этого…

– Видите, сколько страданий выпало на мою долю по вине большевиков!

– М-д-а-а… – Дима понял, что пытаться распропагандировать хозяина бессмысленно. Да и зачем? – Что же вы не ходите на наши собрания, Алексей Платонович? – спросил он, вспомнив, зачем его прислали. – Господин Скобликов беспокоится, не заболели ли вы… Просил узнать, не нужно ли чего…

– Ничего мне от него не нужно! – Баданов резко отодвинул стакан. Поколебавшись секунду, сказал твердо: – Да, так и передайте: ничего не нужно! Но и от меня пусть ничего не ждет. Мне с его сворой не по дороге.

Дима молчал, стараясь не глядеть на старика, которого скрутил астматический приступ. А когда тот, откашлявшись и отдышавшись, вытер мокрые глаза, встал. Но Баданов неожиданно сильно надавил на его плечо, усаживая на прежнее место.

– Не торопитесь! Побудьте еще немного – ко мне так редко заходят люди. Люди! – Хозяин почему-то сделал ударение на этом слове. Видно, проникся сочувствием к юноше, коротенько рассказавшему ему о своих мытарствах. И вдруг, в упор, спросил Диму:

– Интересно, отчего вы хотите гибели своей родины?

– Я? – Варгасов опешил.

– Да, да – вы! Вместе с вашими «братьями фашистами»!

– Но…

– Неужели вы так наивны и думаете, что Гитлер, завоевав Россию, отдаст ее вам? Детский лепет, рассчитанный на дураков… Но вы-то не производите такого впечатления! Вы не похожи ни на дурака, ни на оголтелого фашиста! Чем же привлекла вас шайка господина Скобликова? Вы, мне кажется, не должны клюнуть на даровую кружку пива или на такое вот «мероприятие», где можно, особенно не тратясь, поплясать со своей девчонкой…

Баданов достал со шкафа рулон бумаги и, тряхнув, раскрутил его.

Перед Димой возникла красочная афиша. Огромные буквы извещали, что в «Луна-парке» состоится «Союзный фестиваль», который проводит русское национал-социалистское движение. Там будет: «Колоссальное оригинальное представление русского и немецкого балета»; «Четыре больших оркестра»; «Оригинальный оркестр русской балалайки под управлением Георгия Буланчика»; «Сцена перед “Сан-Суси”»; «Народная сцена перед Кремлем»; «Национальные танцы и хоры»… А на закуску – «Чудовищно большой фейерверк!»

И все – за шестьдесят пфеннигов. А членам CС или гитлерюгенд – и того дешевле: за тридцать.

Слева темнели силуэты русских церквей. Чуть выше – светлел контур Бранденбургских ворот. Еще выше висела в белом круге черная внушительная свастика…

– Устраивает этот набор? Мне думается, нет… Так что же вам молодой человек, делать у господина Скобликова и иже с ним?

«Кажется, этот дворянин сейчас меня сам распропагандирует…» – усмехнулся Дима и понес неимоверную околесицу насчет необходимости любыми путями вырвать родину из лап комиссаров и евреев. В духе всего того, что обычно говорилось на собраниях членов русского национал-социалистического движения, что писалось в «Новом слове» – русской эмигрантской газете, которую редактировал ярый враг советской власти Владимир Деспотули.

Когда Дима закончил монолог, старик, слушавший его сначала с явным любопытством, потом несколько удивленно, в конце концов хитро улыбнулся, словно говоря: «Давай, давай – мели, Емеля, раз тебе так надо»… И, уже не пытаясь ни в чем переубеждать унтер-офицера Кесслера, молча проводил его до двери.

«А ведь он не поверил ни одному моему слову!» – огорчился Варгасов. Отсчитывая ступеньки, как всегда немного бочком, Дима вспомнил: «Ты значишь то, что ты на самом деле…» Гёте – умница. Но он никогда не выполнял задания Центра! Варгасов не имеет права оставаться Варгасовым. Он должен быть Паулем Кесслером, стопроцентным «братом фашистом», готовым вместе с гитлеровцами освобождать свою поруганную родину.

Гулкие шаги Варгасова спугивали влюбленных.

Еще поворот, и начнется Виктория-Луиза-плац… Максим Фридрихович, хоть и предупрежден о поручении Скобликова, наверное, все же волнуется. Это их обычное состояние, будь оно неладно, – все время волноваться! Когда уж оно кончится? Видно, никогда…

О таких моментах, как арест на границе, как та история с Глейвицем, когда Дима, словно загнанный, бегал вокруг тайника и не мог туда пробраться; или те секунды, что он стоял в подвале над пустой ямой, – об этом речи нет.

Речь ѕ о буднях, о самых, казалось бы, заурядных вещах.

До дома оставалось не больше ста метров, и Варгасов уже предвкушал, как он поиграет с Максимом Фридриховичем в шахматы, как заберется перед сном в теплую ванну…

Его обогнала парочка, чуть не натолкнувшаяся на Диму, настолько они были поглощены друг другом. Потом какие-то юнцы, обошедшие Варгасова с обеих сторон, разом оглянулись, будучи уже на приличном расстоянии: лиц их Дима не разглядел – на головах были одинаковые темные шляпы, низко надвинутые на лоб.

Варгасов уже собрался было зайти к себе в подъезд, когда услышал женский крик: «Помогите!» И почти сразу же – еще более отчаянный: «Скорее!» Дима глянул в ту сторону, откуда неслась мольба, и увидел, что те, в шляпах, пристают к девушке, а она – с трудом отбивается…

Всего несколько секунд Варгасов колебался, а потом кинулся к ней. Увидев бегущего к ним военного, парни решили убраться подобру-поздорову. Один при этом от злости громко выругался, второй успел все же вырвать у своей жертвы сумочку.

Девушка, всхлипывая, нагнулась за беретиком, валявшимся у ног, а Дима потянулся к книге, лежавшей на тротуаре: она упала неудачно, «лицом» вниз. Разгладив помятые испачканные страницы, Дима протянул книгу хозяйке, впервые посмотрев на нее. И обомлел…

Поправляя рукой растрепанные каштановые волосы, сдувая со лба косо падавшую на заплаканные синие глаза челку, на него смотрела Маринка Мятельская…

«…Напав на Советский Союз, Гитлер и его кровожадная компания рассчитывали закончить войну до наступления осени и зимы. Эти расчеты провалились…Жестокие морозы, вьюги и метели, которые не страшны выносливому русскому солдату, будут способствовать тому, чтобы гитлеровские мародеры испытали судьбу наполеоновской армии, нашедшей в свое время на русских снежных равнинах свой бесславный конец. Такой конец ожидает и фашистские орды. Об этом позаботятся наши доблестные бойцы, командиры и политработники, уже доказавшие всему миру, из какого крепкого материала сделан советский воин».

(Из передовой статьи «Правды» от 16 сентября 1941 г.)

«Что это Мария так задержалась?» – Варгасов придвинулся поближе к огню: вечер выдался сырой.

За эти дни, что Дима провел в доме Таубергов, он привык к окружавшим его вещам, и даже примирился с ними. Если Марии Тауберг (именно ее он спас прошлой осенью от хулиганов), выросшей здесь, комнаты казались очень уютными, то Варгасова, неделю назад впервые переступившего порог маленького домика на самой окраине Берлина, неприятно поразила его мещанская обстановка.

«Вот это – да! – удивился Дима, не подозревавший, что в такую серьезную для жизни минуту его могут занимать столь пустяшные вещи. – Типичный “бидермайер”!»

Мария, хозяйничавшая на кухне, услышала Димино бормотание:

– Что за фамилию ты назвал, Пауль?

– Какую фамилию?

– Ты, кажется, упомянул какого-то Бидермайера.

– А-а. Просто мысли вслух! Такой господин никогда не существовал: это плод фантазии поэта Эйхродта. Слыхала о нем?

– Нет.

– Он жил бог знает когда и выпустил сборник, назвав его именем своего вымышленного героя… От него и пошло в немецком искусстве название целого направления.

– Как интересно!

Дима не стал объяснять Марии, что ничего особо интересного нет, что направление это – типично мещанское. Да и каким оно может быть, раз название ему дал филистер Бидермайер? Так и повелось: в духе «бидермайера», в стиле «бидермайер…» Из искусства этот термин перекочевал в быт, соединившись со словом «уютный». Да и что тут удивительного? Русские ведь говорят: «мещанский уют»?

И все-таки в тот сентябрьский вечер Дима неплохо чувствовал себя среди вещей семьи Тауберг, пусть это был и «типичный бидермайер», особенно после всего, что произошло немногим раньше…

За два часа до того, как Дима впервые попал в домик Марии, арестовали Максима Фридриховича. Варгасов, только ступив на Виктория-Луиза-плац, увидел у своего дома два черных «мерседеса», никогда не останавливавшихся около их подъезда. Что-то екнуло внутри, и Дима замедлил шаг: резко поворачивать назад было опасно, а вот изобразить из себя человека гуляющего еще можно.

Варгасов не спеша перешел на противоположный тротуар и, рассеянно глядя по сторонам, стал рассматривать прохожих, среди которых сразу же выделил нескольких крепких, хорошо вымуштрованных парней. Затем решительно отворил дверь, как раз напротив их дверей, – с похожими узорными стеклами и категорической надписью: «Вход только для господ».

Постояв немного и убедившись, что погони нет, он не стал подыматься по лестнице, а, развернув свежую газету, принялся внимательно читать, иногда поглядывая на часы (все девушки так неаккуратно обращаются со временем) не одновременно, сквозь стекло: не прошел ли, мол, дождь, удастся ли вечерняя прогулка?

Дима, еще не свернув в этот подъезд, увидел краем глаза заранее оговоренный сигнал тревоги: стопку книг на подоконнике. Но даже не пытался унести ноги хотя бы через двор, а ждал, что же будет дальше.

А дальше было то, о чем он частенько думал. Отворилась дверь, и на пороге показался старший Кесслер в окружении парней в штатском.

Перед тем как сесть в машину, он на секунду замешкался, доставая из кармана свою «носогрейку» (хотел, видно, последний раз закурить на свежем воздухе). Но один из сопровождавших бесцеремонно выхватил из рук Максима Фридриховича мешочек и подтолкнул Кесслера к машине.

Взревели моторы, зафыркали выхлопные трубы… Через минуту Виктория-Луиза-плац снова стала похожа на ту тихую неприметную улицу, какой она была все эти три года.

Варгасов еще немного постоял в подъезде и, пользуясь черным ходом, выбрался во двор. Вскоре, смешавшись с толпой, уже шел к центру, судорожно думая: куда же теперь, к кому?

К Вилли? К Фохту? Но разве можно подвергать их опасности? Эти люди – в случае чего – должны будут продолжать работу. Ведь вполне возможно, что за ним установят слежку. Сегодня ему чудом удалось уйти. Но ищейкам Лоллинга найти младшего Кесслера – пара пустяков, хоть он, конечно, и не вернется к Эберхарду!

Что же делать? Вот так до самой ночи кружить да кружить по городу? И что все-таки случилось? Как они провалились? Варгасов думал о чем угодно, но только не о самом простом, лежащем на поверхности: о недавнем неожиданном визите.

В тот вечер Дима уже принимал перед сном душ, когда фрау Шуккарт постучала в дверь Кесслеров и ввела позднего гостя.

– Чем могу быть полезен? – поднялся навстречу Максим Фридрихович.

– Не узнаете меня, господин Кесслер? – удивленно спросил мужчина и снял шляпу.

Максим Фридрихович вгляделся в длинное, с тяжелым подбородком лицо, задержал взгляд на перебитом носе, на расплющенных ушах, и где-то в желудке у него стало холодно. Еще не вспомнив имени этого человека, Кесслер понял, что вместе с ним в дом пришла беда.

– Меня зовут Джозеф Бутлер, и мы, кажется, были раньше знакомы. В Тегеране! – уточнил гость, без приглашения опускаясь в кресло. – Извините, но я очень устал…

Он откинулся на спинку, несколько секунд сидел, прикрыв глаза, – видно, и вправду был не на шутку измучен, потом заговорил:

– Полковник Шелбурн сказал мне, что вы в Берлине и что я могу к вам обратиться в случае крайней нужды. Сейчас у меня именно такое время.

– Как вы нас разыскали?

– Очень просто: через адресный стол!

«Действительно, что может быть проще?» – подумал Кесслер.

– Что вам нужно, господин Бутлер?

– Мне нужно где-то обосноваться на первое время. Люди, на которых я рассчитывал, помочь сейчас не могут.

– Я тоже, наверное, не сумею этого сделать.

– Отчего же?

– Ну, во-первых, у нас тесновато…

– Какая мелочь!

– Во-вторых, сами понимаете, это – опасно. Так что решать такой вопрос один я не могу. Мне необходимо посоветоваться с сыном… – еле выговорил Максим Фридрихович, моля всех богов, чтобы Дима задержался в ванной комнате. – Вы уверены, что не притащили с собой «хвост»?

– Уверен. Кроме того, в поисках жилья я заходил еще в несколько домов…

Бутлер с трудом поднялся с кресла, застегнул плащ, надел шляпу. Все это – медленно, через силу. А Максим Фридрихович напряженно прислушивался, льется ли в ванной вода…

– Я ухожу, господин Кесслер. Но завтра навещу вас опять. Думаю, времени вам хватит, чтобы решить этот вопрос. Вряд ли вы обманете надежды старого друга! В противном случае, – Бутлер натягивал перчатки, хотя стояла теплынь, – звонок из уличного автомата в гестапо с приветом от Кесслеров и мистера Шелбурна, которого там знают, как облупленного, и вашему спокойствию придет конец. Я не угрожаю. Просто у меня нет другого выхода.

Этот визит здорово испортил настроение: Кесслерам казалось, что с Шелбурном уже давно покончено. Центр же по этому поводу не высказался конкретно – разрешил действовать, судя по обстановке. И они сами прикидывали: переходить им на нелегальное положение или немного повременить? Может, Бутлер без них выкрутится из создавшегося положения?

Если же ему это не удастся и он снова станет их шантажировать, Кесслеры попытаются что-нибудь придумать с помощью своих новых друзей из группы Фохта.

А когда ни на следующий день, ни через неделю Бутлер не появился, о нем, словно о дурном сне, постепенно забыли, сочтя, что все, по-видимому, обошлось…

Как они могли знать, что не обошлось? Что почти с первых дней своего появления в Германии агент Шелбурна был под пристальным наблюдением людей Мюллера? Что он повсюду «водил» их за собой – в том числе и на Виктория-Луиза-плац?

Мюллеру, не схватившему «томми» с самого начала, хотелось выявить его связи. И всех, к кому тот заходил, немедленно проверяли. А как только в этот список попали Кесслеры, сразу же был подключен их давний «опекун» Отто Лоллинг.

Оберштурмбаннфюрера крайне заинтересовало такое совпадение. Но Бутлер, схваченный наконец и сразу же признавшийся в том, что он – англичанин, что сброшен с парашютом, что ходил по городу, пытаясь найти жилье, больше ничего, не говорил. Уже вторые сутки ему не давали ни есть, ни спать. Но он молчал. Это злило Лоллинга, и тот вымещал свое настроение на подчиненных.

– Вы болван, Освальд! – орал он на Кёгеля. – Был бы здесь Беккер – обязательно что-нибудь придумал!

«Как же! – мысленно отвечал Кёгель, стоя навытяжку. – Черта с два тут поможет хваленый аналитический ум Эриха! Дать бы этому парашютисту как следует, чтобы кровью умылся, – сразу начал бы говорить!»

– А что, если…

– Нет! – еще больше рассвирепел Лоллинг: он хорошо знал своих людей и тут же понял, о чем речь. – Мне нужен живой человек, а не куча фарша! Еще успеете продемонстрировать свое искусство!

Лоллинг – как всегда, когда нервничал, – стал бегать по кабинету и конечно же наткнулся на веревку, которую Кёгель ежедневно пристраивал на ковровой дорожке.

Оберштурмбаннфюрер совсем вышел из себя.

– Вы проверяли его по учету? – заорал он, пнув веревку.

– Проверял. Ничего нет.

– Ничего нет! Ничего нет! – передразнил Лоллинг. – Хоть бы на что-нибудь вы годились кроме допросов с устрашением!

К счастью Кёгеля зазвонил телефон.

– Лоллинг! – рявкнул оберштурмбаннфюрер, сняв трубку. И вдруг заулыбался. – Это ты, Курт? Ну, здравствуй, здравствуй, барабанная шкура…

«Курт Вайскойф, однокашник шефа по школе, – сообразил Кёгель. – Значит, абвер уже подключен… Видно, старина Лоллинг что-то почуял!»

– Ах, вот как? Ну, спасибо тебе, приятель! Выручил… Хоть, и говорят, что гестапо и военная разведка – конфликтуют, это ведь враки, правда, Курт? Сегодня – ты мне помог, завтра – я тебе… Зато мои люди прохлаждаются! Совсем не хотят шевелить мозгами…

«Счастливчик этот Беккер: вовремя смылся… – с тоской подумал Кёгель, видя, как шеф медленно кладет трубку на рычаг: – Всегда в командировке, когда случается что-то экстраординарное! Удивительный нюх у белоручки Эриха! Сейчас что-то будет…»

Но Кёгель и тут не угадал: после телефонного разговора Лоллинг резко изменился. На смену бешенству и неистовству пришла спокойная задумчивость.

Он сел за свой стол, долго глядел в одну точку, будто в кабинете никого не было. И лишь когда Кёгель, все так же стоявший по стойке «смирно» и боявшийся шелохнуться, нечаянно скрипнул сапогами, не поворачивая к нему головы, тихо сказал:

– Принесите мне дело Кесслеров.

И, чувствуя, что Кёгель плохо его понимает, добавил:

– Да, да, тех самых! Сотрудники абвера узнали в этом англичанине некоего Бутлера, клерка транспортной конторы «Вильямс и К°» в Тегеране. Вы слышите, Освальд? В Тегеране! Кесслеры приехали в Германию оттуда. Именно к ним, хоть и в числе других, заходил Бутлер. Но другие никогда не жили в Персии.

Лоллинг не просто информировал своего помощника: плевал он на него, в конце концов! Он рассуждал…

– Думаю, признание этого клерка относительно Кесслеров нам не обязательно. Разрабатывайте лишь его собственную линию. Отцом и сыном, вернее, отцом, я займусь сам.

– А что делать с сыном?

– Пока не трогать. Дать ему спокойно уйти. Пусть считает, что ему повезло. Очевидно, он пойдет к «Четырнадцатому»…

В тот теплый сентябрьский вечер, когда арестовали Максима Фридриховича, Дима долго бродил по Берлину. Варгасов понимал: как ни оттягивай время, все же наступит минута, когда ему надо будет решиться подставить под удар кого-то из друзей. Поэтому – уже в который раз – пытался установить, нет ли за ним слежки. Но все вроде было спокойно…

«Есть ведь Мария! – Варгасов совсем забыл о ней. – Милая славная девчушка, с первого взгляда удивительно похожая на Маринку!»

Диму тогда едва удар не хватил, когда он, подняв с земли книжку, взглянул незнакомке в лицо. Если бы ему кто-нибудь рассказал или если бы он где-нибудь это прочел – ни за что не поверил бы! А тут – верь, не верь…

Варгасову тогда пришлось проводить Марию до дома: у нее не осталось ни пфеннига! Она не захотела быть в долгу и настояла, чтобы Дима взял деньги, потраченные им на такси. Так они встретились опять. А потом – снова и снова…

Когда Максим Фридрихович стал хмуриться, узнав об увлечении Димы, тот его успокоил:

– Ничего страшного, отец! Разве естественно, что я, в общем-то здоровый молодой человек, не интересуюсь женщинами? Может насторожить кого хочешь! Что, мол, за этим кроется?

Дима подмигнул Кесслеру.

– Ну а потом Мария – хорошая девушка! Сирота… Живет совсем одна… Трудится с утра до ночи, стоя за прилавком…

– У Вертхойма?

– Ну что ты! Такой шик… В одном из маленьких магазинов скромной фирмы «Саламандра». Помнишь: «Практичная обувь лишь у нас!» Мы ведь тоже позарились на эту ящерку? Дешево и сердито! Только обслуживала нас с тобой в тот день, к сожалению, какая-то пухлая фрейлейн Гертруда. Да и магазин Марии совсем в другом месте!

Но, убедив Максима Фридриховича в том, что все – в порядке вещей, Диме требовалось еще убедить в этом себя.

С одной стороны, было хорошо, что эта девушка появилась в его жизни: должна же быть у человека какая-то отдушина!

А с другой, не было ни одной встречи, чтобы, глядя на Марию, он не вспомнил Маринку, хотя сходство оказалось и не таким сильным, чтобы не заныло сердце.

Потом Варгасов каждый раз пилил себя за то, что усложняет и свою он, и ее жизнь. И тогда он начинал водить Марию по кино, паркам, пляжам, кафе, чтобы внести хоть какое-то разнообразие в ее существование…

И она была ему благодарна. Не получившая особого образования, с ранних лет предоставленная самой себе, эта двадцатилетняя девушка обладала удивительным чувством такта. В сочетании с отзывчивым сердцем, природной неиспорченностью, переходящей в какую-то нетипичную для Германии того времени наивность, это было приятным явлением на фоне всего, что их окружало.

Дима приоткрыл тяжелую чугунную дверцу и подкинул в затухающее пламя пару брикетиков угля: хотелось получше натопить к приходу Марии. Середина сентября, а вечера и ночи – промозглые. Если бы не эта печка, им пришлось бы туго…

Сначала она его удивила: Дима никогда не видел ничего подобного. А потом настолько полюбил, что Мария никак не могла оторвать Диму от нее: он то сидел на низенькой табуреточке и упрямо смотрел, как красно-рыжие языки жадно облизывают черные, тающие на глазах кирпичики, то прижимался к ее глянцевой, в меру горячей, но не обжигающей поверхности, вспоминая Москву и Олений вал.

Голландка в их комнате была совсем другой: рядовая печь, выложенная хоть и красивыми, даже с орнаментом, но широко распространенными квадратными изразцами.

Эта же была необычной формы и необычного цвета. Не печь, а огромный, от пола до потолка, тюльпан, окраска которого, густо-вишневая внизу, переходила постепенно в светло-розовую. Зубчики этого удивительного, собранного не из отдельных плиток, а отлитого целиком цветка на самом верху были почти белыми, с нежными прожилочками.

«Ну и умельцы! Сотворить такое… – восхищался Дима. – Сколько же во все это вбухано сил и терпения? Но зато как красиво и как действительно уютно!»

С тех пор Варгасов коротал свое вынужденное заточение, в основном, около этого «тюльпана». Очень хорошо тут было думать, глядя в огонь, что бушевал за приоткрытой чугунной дверцей. Словно по волшебству из этих красно-рыжих языков рождались разные лица.

То озабоченное, горинское… То страдальческое, Максима Фридриховича, когда ему не позволили в последний раз закурить… Он ведь из тех людей, что не переносят унижений! Из тех, кого нельзя толкнуть, нельзя ударить! Но именно он – в руках гестапо. И никакой надежды выкрутиться (Варгасов наконец-то вспомнил о визите Бутлера и связал события воедино).

То белое, с дрожащими губами, лицо Марии, когда он постучал к ней, а она замерла на пороге, судорожно зажав у горла халатик… Девушка была так напугана, что Дима пожалел: зачем разбудил ее? Велика ли причина – немного повздорил с отцом? Но Мария, совладав со своими прыгающими губами и дрожащими руками, не отпустила Диму: «Мой дом – твой дом, Пауль… – сказала она еле слышно. – Живи здесь, сколько потребуется. Комнат ведь достаточно»…

Варгасов подкинул в печь еще несколько брикетов. Как жаль, что это не березовые поленца! Запах был бы совсем другой ѕ живой, лесной, как дома. А не кисловато-угольный, чужой… «Близко, да не одно и то же!»

Берлин как будто не очень изменился после нападения Германии на Россию… После того страшного июньского дня, когда Геббельс надрывался по радио, а Кесслеры сидели у приемника, словно в воду опущенные…

Да, особых изменений – по крайней мере внешних – в Берлине пока нет. Ведь еще с оккупации Польши было затемнение, были карточки! И все же город стал неузнаваем: кончился ажиотаж, привнесенный почти бескровными победами Гитлера. Началась настоящая война.

Думал ли оборотистый владелец фотоателье, вывесивший над головой фюрера весной сорок первого карту восточных областей, что «блицкриг» так затянется?

Дима взглянул на отрывной, календарь, висевший неподалеку от «тюльпана»: шестнадцатое сентября. А победой Германии пока не пахнет!

За эти три с небольшим месяца Берлин притих и вылинял, хоть никогда особенно и не отличался буйством красок. Но если он всегда был серым, как замечали все, даже любившие его, то теперь стал черным. Особенно вечерами, когда в воздухе начинали гудеть английские бомбардировщики…

«С Англией покончено! – потрясал кулаками Гитлер. – Ни одна бомба не упадет на Берлин!» Фюрер повторял высказывания Геринга, командовавшего немецкой авиацией. Но бомбы падали одна за другой.

Лишь когда было разрушено здание оперы, Гитлер перестал кричать о «поставленной на колени» Британской империи. Груда развалин, оставшаяся от творения Кнобельсдорфа, созданного в стиле коринфского храма, от замечательных скульптур, изображающих Софокла и Менандра, Еврипида и Аристотеля, украшавших его, свидетельствовала о другом…

Точно так же, как мобилизация шести миллионов немецких женщин, забросивших свои чистенькие квартирки и направленных на производство.

Как интенсивный сбор металлолома, объявленный Герингом. (Гитлер откликнулся чуть ли не первым, сдав в переплавку свой бронзовый бюст, а вскоре – и медные ворота рейхсканцелярии. По Берлину прокатилось ехидное: «Воротами по Черчиллю!».)

Как конфискация личных автомобилей.

Как ограничение пользованием такси: шоферу надо было документально доказать, что ты едешь не на увеселительную прогулку, а по делам службы.

Как пристающие к прохожим представители гитлерюгенд или гитлермедхен, побрякивавшие железными кружками и вымогавшие пожертвования «для родины».

Как призыв Геббельса к населению, недовольному резким снижением жизненного уровня: «Умейте возмущаться молча!» Берлинцы, наученные самим рейхсминистром заниматься «пропагандой шепотом», пустили по столице весьма острое четверостишие, которое пелось на мотив старой народной песенки: «Декабрьскую норму яиц мы получим в мае, падет сначала фюрер, а затем партия»…

Но до падения Гитлера было еще долго: целых четыре года. Свыше тысячи четырехсот дней!

Дима проверил светомаскировку: черные бумажные шторы плотно прикрывали окна, не выпуская из комнаты ни одного лучика. И все равно «союзники» прекрасно добирались до столицы «тысячелетнего рейха»! Ночью – англичане, днем – американцы. Именно в связи с этим время от времени сыпались угрозы нацистских главарей: «Всю Англию надо ковентрировать!» (Новый глагол стал в ходу после того, как немцы почти до основания разрушили город Ковентри.) Связываться же с Америкой Гитлер, по-видимому, не желал…

А утром восьмого августа сорок первого года берлинцы были просто в шоковом состоянии! Не от бомбежки – они уже к этому привыкли. От того, что вся столица была усыпана русскими листовками.

Небольшие белые листочки, свалившиеся на немцев теплой августовской ночью буквально как снег на голову, доставил в Берлин командир эскадрильи полковник Преображенский, находившийся на флагманском корабле. Рядом с Евгением Николаевичем в ту ночь были штурман Петр Ильич Хохлов и два стрелка-радиста: Иван Рудаков и Владимир Кротенко. Позади флагмана, на предельной высоте, без единого огонька, летели еще четырнадцать машин. И в каждой – листовок было намного больше, чем бомб…

В то утро Варгасов ходил как пьяный, так велика была радость. Он не знал ни о Преображенском, ни о его товарищах, не знал, как они добрались до Берлина, какой ценой обошелся им этот полет (одна машина, уже по возвращении, проделав путь от острова Эйзель – Саарема до Берлина и назад, разбилась, садясь, – такой был туман), не знал, что Володя Кротенко радировал с борта самолета: «Мое место – Берлин… Возвращаюсь на базу…»

Дима знал одно: свершилось чудо – прилетали наши! И этого было вполне достаточно, чтобы чувствовать себя на седьмом небе, чтобы добраться до передатчика и сообщить Центру о реакции берлинцев. Это тоже могло пригодиться…

Кажется, именно в тот день веселый, оживленный Варгасов поджидал Марию у ее магазинчика. Не избалованная вниманием, она порозовела, увидев Диму. А потом испугалась: не случилось ли чего? Но, когда узнала, что все в порядке, что они сегодня проведут вечер вместе, взяла его под руку и, кивнув подружкам, у которых не было кавалеров и которых никто не встречал после работы, стала пробираться с Димой сквозь парочки, велосипеды, мотоциклы…

В конце рабочего дня у каждой берлинской конторы, у каждого магазина, велик он или мал, обычно собирались молодые люди, приехавшие за своими девушками. Во время войны их стало гораздо меньше. Но те, что еще оставались в городе, никогда не пренебрегали давней традицией!

Мария и Дима сидели в полюбившемся им небольшом кафе на Виктория-Луиза-плац, где они встретились при довольно грустных обстоятельствах, и пили: она – оранжад, он – пиво.

Прошли времена, когда в этом кафе, не имевшем названия, но прозванном ими из-за обивки диванчиков «Синим», подавали отлично приготовленный черепаховый суп, квашеную капусту с нежнейшей солониной. Теперь здесь можно было найти в основном уединение. Впрочем, «Синее кафе» всегда отличалось тишиной: в нем не было ни оркестра, ни патефона, ни радио…

Дима и Мария частенько заходили сюда после прогулок, надышавшись кислородом где-нибудь в «зеленых легких» Берлина. Скажем, в Бухе, в лесничестве… Но они, как бы голодны ни были, никогда не посещали тамошний кабачок, хотя его кухня славилась на всю округу: не могли изменить своему «Синему кафе».

Они прибегали сюда и с Мюгельзее, самого крупного берлинского озера, образовавшегося еще в ледниковый период.

Именно на Мюгельзее Варгасова потряс один мальчишка лет трех, не больше. Вежливо спросив, кто последний, он пристроился к тем, кто желал переодеться в кабине. Сначала Дима, за которым мальчуган занял очередь, не обратил на него внимания: его увлекло какое-то чтиво. Но потом он с удивлением увидел, что парнишка-то абсолютно голый! Зажав в руке трусики, тот терпеливо стоял в медленно движущейся очереди, чтобы в кабинке натянуть на незагоревшую попку трусы. Голенький, он бегал по пляжу, барахтался в воде, но для того, чтобы одеться, стаял целых полчаса среди взрослых, малоинтересных ему людей. Дисциплина! Порядок!

Дима посмотрел на часы и охнул: Мария давно должна была вернуться! От нее до Фохта – не так уж далеко… Написать записочку для Пауля, как дальше действовать, – тоже недолго… В чем же дело?

Варгасову нужно было легализоваться, обзавестись новыми документами, а уж потом идти на встречу со Шварцем (зачем подвергать парня опасности?). В то же время Диме не хотелось сводить Вилли с Фохтом. Чем меньше связей – тем лучше! Мало ли что случится? Пусть уж лучше не знают друг друга: в гестапо можно и не выдержать, заговорить под пыткой…

Варгасов бродил по комнатам, натыкаясь на мебель с завитушками, рассматривая фарфоровые тарелки на стенах, картинки в замысловатых рамочках, где были изображены островерхие домики – предел мечтаний каждой немецкой семьи, фотографии Таубергов, от мала до велика…

Среди десятка снимков Дима отыскал один, который ему больше всего нравился: Марии здесь было лет четырнадцать. Опустив лицо на скрещенные руки, она вопросительно смотрела на Варгасова: «Ну что, дескать, скажешь?» А что он мог ей сказать? Мог лишь отшутиться, как совсем недавно на такой же вопросительный взгляд…

Был вечер, они сидели на низких табуреточках в хорошо натопленной комнате и, не мигая, смотрели в огонь. А потом Мария, вдруг резко повернувшись взглянула Диме прямо в глаза, будто собираясь что-то сказать… Это было уже после той ночи. Он смутился.

– Знаешь, чем кончаются персидские сказки? Вот такими словами: «Как они достигли своих желаний, так и вы достигнете своих…» Надо верить в лучшее, Мария!

– Правда? – спросила она рассеянно, будто думала о чем-то другом. И, словно осмыслив наконец сказанное Димой, улыбнулась грустно. – Это правда, Пауль? Сейчас я проверю…

И Мария провела ладошкой по лбу Варгасова, отодвигая случайную прядку, высвободившуюся из обычно строгой Диминой прически.

– Сейчас увижу, лжешь ты или нет… Разве не знаешь, что на лбу все написано?

И снова резко отвернулась, опять уставившись в огонь. Потом тихо заговорила, все так же не спуская глаз с зыбкого пламени:

– Я, когда была маленькой, этого не знала. Думала, совру, и никто не поймет… Но мама убедила меня, что стоит ей взглянуть на мой лоб, как все выяснится! Бывало, провинюсь и дрожу от страха, ожидая, когда она скажете: «А ну, Мари, покажи лоб!»

– Что же ты прочла на моем? – нехотя спросил Дима.

– Идем пить чай…ѕ– Девушка поднялась. – Завтра же рано вставать. Твой Эберхард – добрый: позволил тебе поболеть. Нам, продавщицам, такое и не снилось! Мои «саламандры» не любят подобного… Полоскание сделать?

С пузатого комода самодовольно, как налитый пивом бюргер, смотрел на Диму плюшевый медвежонок.

Однажды в зоопарке Мария очень удивилась, когда Варгасов рассказал ей, откуда появился в Берлине первый медведь – из Швейцарии! Такой оригинальный «презент» сделали жители Берна жителям германской столицы.

Дима поставил плюшевого, покрытого легким слоем пыли медвежонка на место. Трудно Марии как следует следить за порядком! Целый день на работе. Потом – прибрать хоть немного, что-нибудь наскоро приготовить. Глядишь – и ночь наступила! Когда уж тут стирать пыль со всех этих тарелочек, вазочек, статуэточек? Еще Пауль. Кеселер, поссорившийся с отцом и схвативший ангину, на ее голову свалился…

До чего странно, что именно этот домик стал для него бестом: по-персидски – убежищем! Сколько раз, чувствуя на своем затылке чей-то взгляд, каждой порой, каждой клеткой ощущая наблюдение, Дима вспоминал восточные порядки.

…В Иране каждый человек, виновный или невиновный, но преследуемый людьми, а то и законом, мог спрятаться в мечети, в царской конюшне, мог укрыться за оградой городской пушки, в гробнице святого – в определенных, четко оговоренных местах. Никому туда не было хода: ни полицейскому, ни падишаху. Табу!

Конечно, когда палач – «Заведующий гневом» – при всем честном народе перерезает глотку чуть-чуть смухлевавшему торговцу, это нехорошо, даже дико. Но вот наличие беста ѕ на самый крайний случай ѕ придумано умно…

Устав ждать, Дима прилег на тахту, неподалеку от «тюльпана» на свое постоянное ложе. Лишь три дня назад Варгасов не сдержал себя и изменил ему…

…Они уже разошлись по своим комнатам (Дима – в гостиную, Мария – в спальню родителей, давно ставшую ее спальней), уже обменялись всяческими напутствиями, у Димы уже начинали тяжелеть и слипаться веки, когда его вдруг потревожил то ли стон, то ли плач – какие-то приглушенные звуки.

Сначала Варгасов ничего не мог понять: где он, что с ним, отчего вскочил, отчего так колотится сердце? Потом, постепенно все вспомнил и сообразил, что странные звуки эти идут из спальни. Дима сунул ноги в шлепанцы герра Тауберга и как был, в его же пижаме, подошел к двери Марии.

Она была закрыта неплотно, и сквозь щелку Дима увидел странную картину: девушка стояла на коленях возле кровати и, спрятав лицо в ладони, медленно – как мусульмане – раскачивалась: вперед – назад, вперед, – назад…

Варгасов хотел вернуться к себе, но услышал, что Мария, давясь слезами и буквально зажимая себе руками рот, что-то говорит. Любопытство взяло верх, и Дима прислушался…

Девушка обращалась к Всевышнему, в которого, как знал Варгасов, она особенно не верила, словно к возлюбленному. Видно, хотела от него чего-то очень важного. Дима, бывший всегда атеистом, повернул назад, и тут до него донеслось:

– Защити Пауля… Сбереги Пауля… Я тебя никогда ни о чем не просила, мой драгоценный Бог… Даже об отце! А за Пауля прошу… Ты слышишь меня, дорогой Бог?

Бог, наверное, все же не расслышал Марию – уж слишком тихо и неумело она молилась! Но Дима расслышал. А еще он увидел согбенную фигурку на старом прикроватном коврике, тоненькие, в гусиной коже, руки, нежно-шафрановые, как у малого ребенка, ступни, которые не закрыл подол ситцевой рубашонки…

Где-то в середине ночи Диме стало жарко под огромной пуховой периной. Он приоткрыл глаза и сразу снова зажмурил их: девушка, облокотившись на подушку, смотрела на него. Так было еще и еще раз. Так было под самое утро, когда сизый рассвет все же пробился в комнату и когда Марии уже надо было собираться на работу. Она не спала всю ночь! Да и ему не очень-то это удалось… Даже погружаясь в сон, он слышал ее, едва различимый, шепот:

– Мой любимый… Мой хороший… Мой лучший…

И все пытался понять, почему она сказала ему с тоской: «Зачем тогда, на Виктория-Луиза-плац, ты побежал на мой крик…» – «Но как же так, маленькая? – удивился Варгасов. – Чего бы я иначе стоил?» Но она промолчала. Так Дима и не понял, что ее тревожило…

Было не меньше одиннадцати, когда из кухни послышался какой-то стук. Раз… Другой… После того как Варгасов, стоявший в дверях с подвернувшимся под руку ломиком, не отреагировал и на третий, откуда-то снизу раздался глухой голос Факта:

– Пауль, откройте, это я, Генрих!

Дима был так изумлен, что не сразу понял, что надо отодвинуть и приподнять квадратик линолеума… Через минуту перед Варгасовым сидел тяжело дышащий Фохт: он с трудом взобрался по почти отвесной лесенке, с трудом пролез в узковатый для его крупной фигуры люк.

Вытерев потное перемазанное лицо, Генрих буднично произнес:

– Одевайтесь. Надо уходить. Этим же путем. Здесь вход в бомбоубежище. – Фохт ткнул пальцем вниз. – Оно соединено с соседним домом, а там уже давно не живут… Бомба попала.

– Но почему вы здесь? Где Мария? – Варгасов еще больше недоумевал.

– Объяснять долго, Пауль. Но если настаиваете, то дело это вот в чем: Мария не придет. Она – агент гестапо. Числится там под Номером четырнадцать. Ну а все остальное – по дороге – Нужно спешить!

«…Некоторое время назад немецкий солдат Карл Фишбах, убитый на советско-германском фронте, писал: “Не одно село пришлось нам выжечь до основания, чтобы уничтожить населенные пункты, где гнездятся эти люди низшего сорта. Нередко приходилось также “убирать” мужское население. Тяжелое ремесло, но против этого отродья надо действовать безоговорочно. Здесь не может быть никакой пощады! Что при этом страдают главным образом невинные, – ну что ж, на то и война…”»

(Из статьи «Некоторые вопросы текущего момента», напечатанной в «Правде» от 27 сентября 1942 г.)

– Документ!

Этого окрика Дима больше всего боялся. Шел, прячась в тень домов, и молил бога, чтоб пронесло, чтоб не нарваться на патруль…

Не вышло.

Солдаты бесцеремонно светили ему в лицо фонариком, а один нетерпеливо протягивал руку за паспортом и ночным пропуском:

– Ну? Быстрее!

Варгасов по-горински стал обхлопывать карманы.

– Черт возьми, оставил дома… Понимаете, друзья, жена у меня заболела! Я выскочил на минутку в аптеку. А нужного лекарства поблизости не оказалось. Хожу вот, ищу… Вы уж извините! Возьмите-ка на пиво… – Дима протянул солдатам приличное количество марок.

Но те, видно, были не в настроении и через несколько минут сдали задержанного дежурному ближайшей комендатуры.

Худосочный фельдфебель, все время морщившийся, будто у него что-то болело, равнодушно записал первые пришедшие на ум Варгасову имя и место работы. Все ведь лишь до проверки. Там сразу станет ясно, что сказанное – липа. Только бы не переправили в гестапо! Надо срочно что-то придумать…

Но Дима не успел собраться с мыслями: фельдфебель вдруг подскочил к нему и резким движением сунул кулаком поддых. Варгасов, хватая ртом воздух, согнулся пополам. Не дав ему прийти в себя, фельдфебель так же молча свалил Диму на пол (откуда только силы взялись в таком хилом теле?) и принялся бить ногами.

«А он может меня изувечить!» – пронеслось в голове Варгасова. И вдруг Дима понял, что должен делать.

– Ой, господин фельдфебель, больше не надо! – закричал он истошным голосом. – Я солгал, вы правы! Я сейчас все расскажу!

Через минуту, выпив воды и вытерев разбитое лицо мокрым платком, Варгасов уже преподносил сразу успокоившемуся и снова впавшему в апатию фельдфебелю свою малопривлекательную историю.

…Родился и вырос он в России, хоть и немец по происхождению. Отца его расстреляли. Семья осталась без средств к существованию, и маленькому Иоганну пришлось воровать.

Как только началась война, угодил в штрафную роту и при первой же возможности перебежал к «противнику». Но сражения, в общем-то, ему не по душе, поэтому дезертировал и, живя по чужим документам, занимался воровством. Несколько часов назад вытащил бумажник у одного рассеянного господина и зарыл его неподалеку от города: в бумажнике было две тысячи марок, пятьсот долларов и какие-то записки на английском.

– Я плохо владею этим языком, но отмечены, как мне кажется, промышленные объекты, – закончил сбивчивый рассказ Дима. – Может, рассеянный господин – шпион?

Фельдфебель не удостоил Варгасова ответом и взялся за трубку телефона. Набрав номер наполовину, он бросил трубку на рычаг и вышел в соседнюю комнату. До Димы донеслись отдельные фразы: фельдфебель докладывал о случившемся начальству, какому-то Гутману.

– Это все, господин майор. Нет, я не очень. Слегка! В состоянии. Конечно, в состоянии. Нет, об этом не говорил. Вот именно! Вы безусловно правы. По-моему, все врет. Хотя всякое бывает… Придете? Ждем вас, господин майор…

«Что это еще за майор на мою голову?» – невесело думал Варгасов, которого заперли в полутемной комнатенке. Удрать не представлялось никакой возможности: по ту сторону двери поставили часового, окна были густо оплетены железом.

«Мд-а-а… Ситуация серьезная! Не такая неожиданная, как в тот день, когда в кухне Таубергов из подпола вылез Генрих Фохт, но тем не менее далеко не оптимистичная. Может быть, как раз из-за своей заурядности…»

Не многим больше года минуло с того вечера, когда, низко пригнувшись, почти вслепую, пробирались они подземными переходами и вышли наконец далеко от домика Марии. А еще через некоторое время сидели в хибарке хромого Роберта, давнего друга Генриха.

– Это гестаповцы его так… – кивнул Фохт на изуродованную ногу Роберта. – Схватили с пачкой нелегального «Внутреннего фронта». Знаете такой журнал?

– Знаю, – кивнул Дима.

– Еле выкрутился парень! Пришлось сменить и документы, и местожительство. В этой развалюхе, Пауль, вас никто не найдет. А паспорт и другие бумаги постараемся достать как можно быстрее. Тогда подумаем о работе, куда выгоднее пойти.

Лежа на жесткой раскладушке в сыроватой комнате Роберта, Дима перебирал в памяти подробности рассказа Фохта.

Генрих сразу же, как только Мария переступила порог его дома и наскоро произнесла все то, что велел передать Дима, понял, что с ней неладно. То ли на девушку подействовал его участливый взгляд, то ли уже не было никаких сил терпеть, но, пряча в сумочку записку для Варгасова, она вдруг так разрыдалась, что ни сам Фохт, ни прибежавшая ему на помощь жена никак не могли успокоить Марию. А когда она выплакалась, то все им рассказала – бледная, обессиленная, где-то на грани бытия и небытия.

…Об отце не коммунисте, а социал-демократе, но противнике Гитлера, арестованном еще в тридцать четвертом.

…Oб умершей у нее на руках от рака матери. Муки ее невозможно передать!

…О коварной придумке Лоллинга: до конца не доверяя Кесслерам, он решил подсунуть Паулю «девчонку», перед которой тот раскроется: есть минуты, когда человек теряет над собой контроль. Выбор пал на Марию – юную, симпатичную, бесхитростную… А чтобы она согласилась, привезли из Саксенхаузена ее отца и пытали у нее на глазах. В случае же удачи Марии обещали не только сохранить ему жизнь, выпустить на свободу.

…О том происшествии на Виктория-Луиза-плац, когда на нее напали «грабители». Это были сотрудники Лоллинга. Так оберштурмбаннфюрер организовал знакомство молодых людей.

…О ночном визите к ней Пауля: Маряя его ждала, поставленная в известность людьми оберштурмбаннфюрера. Ей предоставлялась последняя возможность все выведать: столько времени прошло у нее впустую, как считал Лоллинг! Малоинтересные отчеты «Четырнадцатого» почти год не давали гестапо никаких материалов против младшего Кесслера. Но вот теперь, когда он на крючке, когда старший, скомпрометированный англичанином, уже у них в руках, но будет, очевидно, все отрицать и дальше, необходимы точные данные. Мария должна пустить в ход все! И даже то, что отец ее арестован, что он – антифашист… Это развяжет Кесслеру язык.

…О том, что она давно любит Пауля. Она понимает: отца ей не спасти даже ценой предательства – фашисты ее, конечно, обманут… Поэтому выбор – или отец, или Кесслер – перед ней никогда не стоял.

…О том, как каждый день она собиралась открыться и не находила в себе сил, боясь потерять любимого.

…О том, что, собираясь к Фохту, мысленно попрощалась с Паулем, решив про себя, что уж сегодня она все расскажет другу Кесслера: в любой час за тем могли прийти. О себе она не думала, хотя понимала, что пути домой ей нет: ведь по ее плану Кесслер должен был исчезнуть оттуда! Лоллинг такое не простит.

Через два часа после этой исповеди Пауль и Генрих уже сидели в хибарке хромого Роберта, а жена Фохта везла по-старушечьи закутанную в платок Марию к родственникам на дальний хутор.

Дима ворочался с боку на бок на своем неуютном ложе, а перед глазами была Мария…

То отодвигающая рукой прядь его волос: «Ты разве не знаешь, что на лбу все написано?»

То стоящая в одной рубашонке на коленях возле кровати и давящаяся слезами: «Мой дорогой Бог! Мой драгоценный Бог! Защити Пауля… Сбереги Пауля…»

То шепчущая Диме в самое ухо сухими вздрагивающими губами: «Зачем ты, Паульхен, кинулся на мой крик? Тогда, на Виктория-Луиза-плац?..»

А он-то, дурак, идя наконец после долгих раздумий и блужданий по городу к дому Таубергов, радовался, что дым из его трубы уходит в небо вертикально! Взрослый человек, а верит в приметы, особенно если они добрые: у персов такой дым – знак удачи. И, пожалуйста…

Но разве Мария виновата, что на нее пал иезуитский выбор Лоллинга? Что, увидев избитого отца, дала согласие на эту подлую игру? Что не нашла в себе мужества с самого начала признаться во всем Варгасову? Кто осудит девушку за все это строже, чем она себя?

И все-таки Мария не предала Пауля, хотя давно почувствовала, что жизнь его – не так проста, как он хотел ей внушить. Мария многого из того, что ее окружало, не понимала, не приученная всем укладом жизни Германии глубоко задумываться над происходящим и анализировать его. Не всегда могла лучшим образом выразить свои мысли. Но интуиция, как стало ясно, у нее оказалась безошибочной…

Дима встал, немного походил по крошечному помещению. Все болело. Этот тщедушный фельдфебель основательно отдубасил его. Видно, он этим славится, раз майор сразу же поинтересовался, в каком состоянии задержанный. Ничего… Продолжить начатую игру Дима, сумеет. А уж что будет дальше – трудно сказать…

За годы, проведенные им и Максимом Фридриховичем на чужбине, они никогда точно не знали, что будет дальше. Тем более не знал этого Дима, когда остался один и не имел какое-то время документов.

Но и став Понтером Вебером, устроившись с помощью подлинных бумаг этого парня, погибшего при бомбежке, на авиазавод под Берлином, тоже не очень был уверен в следующем дне. Даже – в следующем часе.

И все же год пролетел удивительно быстро! Если до июня сорок первого время страшно тянулось, вызывая желание подстегнуть его, то с начала войны против России месяцы проскакивали мимо с такой быстротой, словно деревья, станции и полустанки мимо окон мчащегося поезда.

Как же сказано у Григоровича? Эти грустные слова любил повторять Сергей Васильевич… Да, вот так: «Не время проходит – мы проходим»… Ну что ж, лишь бы не попусту все было!

И все же стоило ли снаряжать их в такой дальний и трудный путь? Стоило ли возлагать на их маленькую группу какие-то надежды?

У них было весьма скромное поле деятельности, скорее делянка, с которой Кесслеры, по мере сил и удачи (она, голубушка, имеет в подобных вещах великое значение), снимали свой урожай, передавая Центру добытую ими информацию.

Ну а что касается лаборатории Гуго Пфирша, долгое время занимавшей их мысли, а с начала войны против Советского Союза уже просто не имевшей права на существование, то ее больше нет!

Зная через Вилли об интенсивной подготовке гитлеровцев к химической войне, Дима понимал, что эту лабораторию надо уничтожить. Он предложил свой вариант Центру. «Питер» его санкционировал и подсказал, что нужно сделать.

А возможность химической войны обсуждалась в то время на самом высоком уровне…

«Получено 21 марта 1942 года

У. Черчилль И.В. Сталину.

Лично и секретно

…2. Посол Майский был у меня на завтраке на прошлой неделе и упоминал о некоторых признаках того, что немцы при попытке своего весеннего наступления могут использовать газы против Вашей страны. Посоветовавшись с моими коллегами и начальниками штабов, я хочу заверить Вас в том, что правительство Его Величества будет рассматривать всякое использование ядовитых газов как оружия против России точно так же, как если бы это оружие было направлено против нас самих. Я создал колоссальные запасы газовых бомб для сбрасывания с самолетов, и мы не преминем использовать эти бомбы для сбрасывания на все подходящие объекты в Западной Германии, начиная с того момента, когда Ваши армии и народ подвергнутся нападению подобными средствами.

3. Представляется необходимым рассмотреть вопрос о том, следовало ли бы нам в соответствующий момент выступить с публичным предупреждением о том, что таково наше решение. Подобное предупреждение могло бы удержать немцев от добавления нового ужаса к тем многим, в которые они уже ввергли мир. Прошу Вас сообщить мне, что Вы думаете по этому поводу, а также оправдывают ли признаки подготовки немцами газовой войны это предупреждение.

4. Вопрос не имеет особой спешности, но, прежде чем я приму меры, которые могут навлечь на наших граждан эту новую форму нападения, я должен, конечно, иметь в своем распоряжении достаточно времени для приведения в полную готовность всех наших противохимических средств…»

«И.В. Сталин У. Черчиллю

Лично и секретно

…Выражаю Вам признательность Советского правительства за заверение, что правительство Великобритании будет рассматривать всякое использование немцами ядовитых газов против СССР так же, как если бы это оружие было направлено против Великобритании, и что британские военно-воздушные силы не преминут немедленно использовать имеющиеся в Англии большие запасы газовых бомб для сбрасывания на подходящие объекты Германии…

Понятно, что, если Британское правительство пожелает, СССР готов в свою очередь сделать аналогичное предупреждение Германии, имея в виду возможное газовое нападение Германии на Англию.

29 марта 1942 года».

Примерно в те же дни к Вилли попали на несколько минут материалы экспериментального отдела Генштаба по химическим средствам, и он сумел в них заглянуть. Тогда они с Димой окончательно поняли, что надо торопиться. Потом это подтвердил еще один документ с красным штемпелем… И еще один…

Вскоре было получено разрешение Центра, а Шварц сумел раздобыть нужную форму и соответствующие аксессуары.

…То раннее утро было не по-апрельски сухим и теплым. Все спешили по своим делам и не обращали никакого внимания на двух военных связистов. Берлинцев ничем нельзя было удивить! Ни разнообразнейшими мундирами многочисленных гитлеровских сателлитов, ни обилием специалистов, почему-то торчащих в тылу.

На улицах можно было увидеть кузнеца и шорника, голубевода и фейерверкера: крупная буква F на рукаве свидетельствовала о том, что человек этот имеет дело с огнем! Поэтому никто не заинтересовался тем, что два связиста вошли в подъезд огромного дома, который стоял рядом с таинственным особняком, обнесенным неприступной стеной.

Все дело заключалось в том, чтобы забраться на крышу, укрепить в трубах дымоходов зеленые лампочки, протянуть от них провода в подъезд и упрятать выключатель в такое место, где его никто не сумел бы обнаружить.

Дима должен был сообщить по рации, что все в порядке, и узнать, когда прилетят самолеты. А Вилли, проинформированный им о дне, вернее, о ночи воздушного налета, собирался заранее заглянуть в тот самый подъезд, включить хорошо видимые издалека зеленые лампочки и удалиться.

Как ждали они, находясь в разных концах Берлина, назначенного часа! Как чуть не прыгали от радости, заслышав именно в это время гул самолетов! С каким наслаждением считали разрывы!

Они гадали до утра: попали наши летчики в цель или не попали! А на следующий день, очутившись около лаборатории, убедились, что попали.

Их не подпустили к особняку – весь район был оцеплен. Всю ночь здесь, говорят, что-то рвалось и полыхало. Видно, в закромах лаборатории имелось такое, чему «фойер» был крайне противопоказан.

Дима подошел к окну, подергал толстые переплетения. Нет, ничего не выйдет. Намертво приварены друг к другу! Он еще раз в сердцах дернул решетку и уселся на старое место: мысль о побеге надо было пока оставить, положившись на свое прежнее везение…

– Выходите!

Дверь приоткрылась, и на Диму глянули хмурые глаза часового. «Бессонница или запой?» – вдруг подумал Варгасов, хотя думать ему надо было совсем о другом. Но с Димой всегда так случалось в минуты опасности, будь то экзамены в институте или аресты: в голову без конца лезли посторонние, не имеющие к событиям никакого отношения мысли.

Может, это шло именно от того, что каждый раз в минуту напряжения и неясности в нем, где-то глубоко-глубоко, еще не осознанное, не обнаруженное, уже вызревало какое-то решение, рождалась контрмера?

Варгасов не успел переступить порог кабинета, где всего час назад его дубасил болезненный фельдфебель, как тот уже опять очутился возле арестованного, намереваясь сунуть снова костлявым кулаком ему поддых. Но из кресла в углу поднялся пожилой рыхлый майор.

– Отставить!

Он подошел к Варгасову, внимательно оглядел его с ног до головы – неприметное лицо, дешевенький костюмчик, – потом кивнул на стул:

– Садитесь! Повторите-ка мне свою… легенду.

Варгасов не обратил никакого внимания на слово «легенда» и принялся добросовестно пересказывать уже рассказанное фельдфебелю.

Дима говорил, а сам рассматривал нездоровое полное лицо майора, его короткопалые пухлые руки, мирно лежащие на животе, Почетный знак раненых, позволивший майору быть не на передовой, а в глубоком тылу…

«Ранен не меньше трех раз… – Варгасов скользнул взглядом по серебряным дубовым листьям вокруг вертикального эллипса, в центре которого на скрещенных саблях покоился украшенный свастикой шлем. – Видно, был в самом пекле… Неужто под Москвой? Задело бы свыше четырех раз – получил бы Золотой знак. Потом стриг бы купоны…»

Судя по равнодушному выражению лица майора, вся Димина история была ему неинтересна. «Надулся, как индюк! – вдруг разозлился Варгасов. – А ведь натуральная пешка!»

Лишь когда Варгасов добрался до последней кражи, майор немного оживился. По тому, как задергалось его правое веко с редкими ресничками, как засуетились короткие пальцы, до того спокойно лежавшие на внушительном животе, Дима понял, что во всем им наговоренном заинтересовал, и даже взволновал, майора лишь бумажник рассеянного господина.

– Где вы его зарыли? Как называлось то место?

Но Дима не помнил. Так и сказал: «Не помню, но зрительно хорошо его представляю. Бывал там и раньше».

Последнее было правдой: Варгасов действительно приезжал туда с Марией, когда они выбирались «на лоно природы».

…Однажды в выходной они вышли на первой приглянувшейся им пригородной станции и обнаружили этот прелестный безлюдный уголок. Все вокруг Берлина – и в воскресенье, и во вторую половину субботнего дня – обычно бывало заполнено отдыхающими горожанами. А это местечко как-то осталось незамеченным!

Они устроились тогда на высоком обрыве, заросшем соснами. А внизу, неподалеку от дороги, синело озеро. Когда собрались искупаться, Дима захотел, чтобы они спустились по совсем отвесной стене, цепляясь за кустарник: время надо экономить.

Но Мария испуганно запротестовала и потащила Варгасова к более отлогому спуску. А была страшная жара, и так хотелось поскорее нырнуть в холодную чистую воду!..

Потом, уже гораздо позже, Дима спрятал там рацию. Он не боялся, что Максим Фридрихович выдаст гестапо старое место: ни секунды он в нем не сомневался. Просто, с одной стороны, здесь было более удобно, с другой, – чем чаще менять тайник, а следовательно, и место сеансов связи, тем лучше!

Но особенно часто делать это у Димы, к сожалению, не было возможности. Жизнь его после ареста Кесслера стала довольно сложной, а поездка к рации – целым событием!

– Значит, не помните? – не отставал от Варгасова майор.

– Нет!

Зачем он будет называть им станцию да всяческие приметы? Тогда, все выведав, они сами туда смотаются. Диме же важно, чтобы они его взяли с собой!

– А если все это выдумка? – Майор вдруг побагровел. Видно, одна лишь мысль об этом вывела его, вынужденного приехать в комендатуру, из себя. – А если ты все наврал?

Гутман схватил Диму за лацканы пиджачка и притянул к себе, вглядываясь в испуганное лицо арестованного и ища не столько в словах, сколько в выражении этого избитого, в синяках и кровоподтеках, лица ответа на свой вопрос.

– Ну, что вы, господин майор! Как бы я посмел? Кстати, возьмите, пожалуйста… И не обессудьте! Вы же мне не верите? Поэтому я должен как-то доказать, что говорю правду!

Дима протягивал удивленному Гутману плоскую алюминиевую бутербродницу, которую вытащил из кармана майора в те секунды, когда тот, схватив Варгасова за лацканы, кричал ему в избитое лицо: «А если ты все наврал?»

– Мой ужин… – Гутман растерянно смотрел на бутербродницу.

– Повторяю вам, господин майор: я вор высшей квалификации! И это для меня, – Дима небрежно кивнул на коробку, – сущая ерунда!

Как Варгасов был благодарен в те минуты Роману Карамину за уроки…

Прошло еще не меньше получаса. Майор и фельдфебель о чем-то шептались, не желая, видимо, ни с кем делиться добычей. Потом долго выбирали конвой – требовались люди исполнительные, молчаливые и нелюбопытные. Потом убеждали Диму ехать на автомобиле, а не по железной дороге.

Но он объяснил, что знает лишь этот путь, что на машине они заблудятся. (К чему еще один лишний сопровождающий в лице шофера? И без того – четверо против одного!)

Через час они подымались, слегка подсвечивая фонариками, на кручу, облюбованную когда-то им и Марией…

– Здесь! – остановился Варгасов около одного дерева. Под соседним до сих пор лежала рация.

Солдаты начали копать. Гутман и фельдфебель, с предусмотрительно расстегнутыми кобурами, стояли по обе стороны безоружного человека. Шли минуты… Яма углублялась, а ящичка, куда пленник положил бумажник, опасаясь носить такие деньги при себе, не было…

По тому, как все тяжелее, с присвистом, дышал майор, как чаще и чаще переступал с ноги на ногу фельдфебель, Дима понял: терпение их на исходе…

И вдруг лопата одного из солдат наткнулась на что-то. Раздался долгожданный деревянный звук. «Корневище… – пронеслось в голове Варгасова. – Какое счастье!» В ту же секунду, забыв о пленнике, майор и фельдфебель шагнули к яме, а Дима моментально оказался на краю обрыва и прыгнул вниз.

– Он разобьется… – мрачно сказал солдат, опомнившийся первым. – Я знаю это место – здесь совсем отвесно!

Будто в подтверждение его слов, что-то с шумом покатилось вниз, подминая трескучий кустарник, и, наконец, глухо шлепнулось очень далеко.

– Все, – констатировал тот же солдат. – Он еще по дороге сломал себе шею.

А Дима был от них в нескольких шагах и слышал каждое слово, вплоть до отборнейшей брани, которую обрушил на голову фельдфебеля и его людей майор.

Лишь когда шаги незадачливых кладоискателей, не решившихся подойти к самому краю обрыва и заглянуть вниз, стихли на пологой тропе в противоположной стороне, Варгасов разжал пальцы, намертво вцепившиеся в какие-то колкие ветки, и медленно, от кустика к кустику, стал спускаться.

Примерно тем же путем, каким пролетел тяжеленный камень, который он столкнул.

Диме повезло: первый же грузовик, идущий в сторону Берлина, остановился.

– Закурить не найдется? Совсем засыпаю… – пожаловался парень за рулем.

– Найдется! – некурящий Варгасов снова похвалил себя за привычку всегда носить сигареты.

Усевшись на высокое пружинистое сиденье, он вытащил из кармана «Юно».

– Не ахти какие! Уж извини…

– А ты думал, я надеюсь на «Маноли голд»? – усмехнулся парень, беря у Димы пачку. – Это не про нас теперь… Отошли времена!

«Разговорчивый! – удивился Варгасов. – Гитлер вроде отучил людей от этого…»

– Ты что, друг, спал на них? – изумился шофер, одной рукой крутивший баранку, а другой пытавшийся выудить из пачки нормальную сигарету.

– Нечто в этом роде… – смутился Дима. – Тепло, да еще воскресенье! И девчушка попалась сговорчивая да симпатичная… Даже пришлось из-за нее подраться! – Дима осторожно притронулся к своему избитому лицу. – Дай-ка я покопаюсь…

Варгасов нашел не слишком изуродованную сигарету, сунул ее в рот шоферу и щелкнул зажигалкой… Острый язычок пламени высветил измученное лицо с красными глазами и ввалившимися щеками.

«Вот тебе и глубокий тыл! Достается людям…»

Дима покачивался на мягких подушках сиденья и радовался, что так удачно устроился: военные машины не проверяли. О том, как он улизнул от майора, Варгасов уже не думал – так устал. Даже не сегодня, хотя сегодня тоже всего было достаточно. За всю последнюю неделю!

В эти дни он несколько раз тайком встречался с Фохтом и забирал у него консервные банки, начиненные взрывчаткой…

Потом прятал их под досками пола в своей раздевалке…

Потом, колдуя над карбюраторами, мозговал, как быстрее и эффективнее все сделать в считанные минуты между сменами…

Минувшей субботой Дима, включив сигнал воздушной тревоги, последним покинул свой цех, прикидывая на бегу, сработает или нет «адская машина».

Услышав взрыв, вахтер в проходной, зажав в руке пистолет, испуганно опросил Варгасова: «Уже бомбят?»

Слегка оглушив старика, Дима добрался до заброшенного домика лесника и там, на сеновале, отсиживался сутки, ожидая, пока стихнет переполох: возвращаться к одинокой вдове, у которой он жил со времени поступления на завод, было нельзя – ее адрес указан в документах. А добравшись наконец до Берлина, по дороге к Шварцу он глупейшим образом напоролся на патруль.

В общем, хватало оснований для усталости!

– Останови здесь, – попросил Варгасов шофера. И, сунув ему еще одну, относительно целую сигарету, спрыгнул у телефона-автомата, притулившегося около дома Вилли.

Услышав голос Димы, Шварц страшно обрадовался:

– Где ты? Что с тобой?

– У тебя под боком. Идти некуда.

– Давай немедленно ко мне. – Вилли не думал ни секунды.

Прежде чем выйти из стеклянной будки, Варгасов внимательно оглядел безлюдную улицу, потом скользнул взглядом по вкривь и вкось наклеенным приказам да афишам (одна удивила его – так была не ко времени: она рекламировала лекцию на тему «Жизнь после смерти») и нырнул в темный подъезд.

Чтобы старенький консьерж не беспокоился, Вилли сам спустился со своего шикарного бельэтажа встретить Пауля Кесслера. Шварц уже давно жил один, снимая небольшую, но дорогостоящую квартирку, – нацистские родичи смирились с тем, что молодому неженатому человеку для большей свободы действий нужно иметь свой уголок.

А через час Дима, немного отдохнувший и взбодренный крепчайшим чаем, уже одевал приготовленную для него болгарскую форму.

– Иорданов постарался?

– Кто ж еще? Как и обещал. Милко – молодец: все сделал в срок! Ты теперь знаешь, кем стал? Офицером первого пехотного Софийского Его Высочества князя Александра полка! Запомнишь?

– Постараюсь. Документы скоро будут?

– Вот-вот.

– Ну а насчет Максима Фридриховича ничего не удалось узнать?

Вилли отвел глаза.

– Неужели что-нибудь стало известно?

– Да, – выдавил Шварц. И опять замолчал.

– Что? Что, Вилли?

– Плохо, Пауль… Плохо, геноссе…

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ЗА 27 ИЮЛЯ 1943 ГОДА

«В течение 27 июля наши войска на ОРЛОВСКОМ направлении продолжали наступление, продвинулись вперед от 4 до 6 километров и заняли свыше 50 населенных пунктов.

На БЕЛГОРОДСКОМ направлении – поиски разведчиков и на отдельных участках шли бои местного значения, в ходе которых наши войска снова улучшили свои позиции.

На ЛЕНИНГРАДСКОМ фронте наши войска вели бои местного значения в районах севернее и восточнее Мга, в ходе которых улучшили свои позиции».

Горин нырнул под лестницу – нарядную, с ажурными чугунными перилами – и толкнул тяжелую резную дверь в подвальчик.

Так было много лет назад. Так, несмотря ни на что, осталось и по сию пору: секунда – и ты уже не на знойной улице. Ты в прохладном при любой жаре келлерхальсе, где можно посидеть, отдохнуть, выпить кружку пива.

Горин взглянул на календарь, висевший между огромными керамическими блюдами, украшавшими простые, обшитые оструганными досками стены: с утра было двадцать седьмое, как заметил бы остряк Денисенко. До встречи оставалось сорок минут, и Сергей Васильевич решил провести их здесь, в этом полутемном подвале, – ноги и так гудели, столько сегодня отшагал…

Тем более что свидание-то назначено именно тут, в безымянном кабачке, пытавшемся походить своими деревянными грубыми столами и скамьями на мюнхенскую «Бюргерброй-келлер», где в «гуще народа» родилось национал-социалистское движение!

…Радиограмма о провале Кесслеров не давала Горину покоя. Когда Дима нашелся, когда вновь легализовался и начал довольно успешно работать, стало немного легче. И все же Сергей Васильевич хорошо представлял себе, что должен чувствовать Варгасов, оставшись один, без Максима Фридриховича, пусть и с хорошими помощниками!

Все рухнуло: привычный образ жизни, отработанная легенда… Все надо было искать заново: не только документы, квартиру, место работы, но и походку, жесты, даже выражение лица…

Наверное, именно в то время у Горина появилась мысль самому отправиться в Берлин.

Не быстро, не без трудностей все получилось, но получилось! Теперь радиограммы в Центр надо было адресовать «Базилю», он же – Михаил Денисенко, которого Горин оставил вместо себя.

В те дни, ожидая сигнала от войсковой разведки, которая должна была помочь в переброске, Сергей Васильевич много бродил по Москве: прощался, думал, вспоминал… Накануне отъезда он побывал на Оленьем валу, посумерничал с Варварой Ивановной.

Она, как обычно, ни о чем не спрашивала, ни о чем не просила (Горину всегда стоило неимоверных усилий узнать, в чем она все-таки нуждается), только жадно смотрела на Сергея Васильевича: он сказал, что надолго уезжает. И Горин не выдержал этого молчаливого взгляда. Сказал: может быть, ему повезет и он повстречает Диму. Что ему передать?

Варвара Ивановна побледнела так, что Сергей Васильевич сразу же проклял свою болтливость, с трудом поставила чашку на блюдце (рука ходила ходуном), поежилась, получше укутала плечи серым оренбургским платком и только после этого размеренно и тихо произнесла:

– Скажите Мите, Сергей Васильевич, что у нас тут (у нас – не у меня!) все в порядке. Пусть не тревожится, не переживает. У Мариночки бываем и я, и Анна Карловна, и Тимоша, когда приезжает с фронта…

Потом еще раз повторила:

– У нас все хорошо. После победы ждем его домой.

«”После победы…” – вспоминал Горин слова Варвары Ивановны, идя темными и глухими сокольническими улочками. – Сколько до нее еще топать и топать! Сколько еще всего впереди! Хотя позади – тоже немало…»

И тот страшный воскресный день – день начала войны: за ним приехали на дачу и срочно вызвали в наркомат…

И отправка в эвакуацию, в далекую Чувашию, жены и дочек: как только полоска между причалом и пароходом, на палубе которого среди других детей стояли в обнимку Верочка и Надя, стала увеличиваться, Сергей Васильевич резко отвернулся, будто в глаз что-то попало…

И бумажные ленты, наклеенные на окна…

И девушки из ПВО, «прогуливавшие» по улицам пухлые аэростаты, крепко намотав на свои нежные ладошки шершавые канаты, что держали их на привязи…

И заменившие милиционеров-мужчин сосредоточенно-напряженные милиционерши, туго перетянутые в талии ремнями…

И единственное письмо из приграничного Таллинна от Вероники Юрьевны. Там она с середины июня отдыхала у родственников: «Хожу по городу и не могу на него наглядеться! Особенно хороша улица Виру…»

И огромные плакаты, на которых была нарисована женщина с суровым лицом и седыми волосами – на плечи ей соскользнул платок, – очень похожая на Варвару Ивановну. «Родина-мать»…

И подбитый фашистский «юнкерc», выставленный для всеобщего обозрения возле станции метро «Площадь революции»…

Позади были не только потрясения, но и радости.

Первый отбитый у врага город… Сергей Васильевич с наслаждением читал строки Эренбурга: «26 ноября берлинская радиостанция спесиво заявила: “Когда немцы занимают какой-нибудь город, они никогда его не отдают. Три дня спустя хвастунов выгнали из Ростова. Бежали знаменитые танкисты Клейста, бежали “горные стрелки” Клюбера, бежали “викинги” – бежали, как будто они не викинги, но самые обыкновенные итальянцы”».

Позади было пятое декабря сорок первого года – начало успешного контрнаступления под Москвой, на месте которой, по планам Гитлера, должно плескаться безмятежное озеро. Наверное, именно тогда кто-то из наиболее остроумных, а главное, смелых немцев породил знаменитое: «Вперед, друзья! Мы идем назад»…

Позади был Сталинград и девяносто одна тысяча пленных, не сумевших вырваться из «котла».

Горин, сощурившись, пристально смотрел на перламутрово сияющие пузырьки пивной пены: пить, как ни странно, не хотелось, хотя еще совсем недавно казалось, что осушит целое ведро. Еще эта форма! Серо-зеленая, с черными погонами и буквами РОА: «Русская освободительная армия»… Ущербное детище переметнувшегося к немцам генерала Власова.

Хозяин кабачка уже несколько раз удивленно посматривал в сторону власовского офицера. Странный какой-то! Попросил пива, а сам не пьет… И Горин, почувствовавший настороженный взгляд из-за стойки, решился разрушить прекрасную жемчужную шапку.

Сергей Васильевич допил пиво и заказал еще кружку: надо было как-то скоротать время. Потом достал пачку сигарет и принялся хлопать себя по карманам. Через несколько секунд хозяин уже стоял рядом с зажигалкой в руке. Горин жестом придвинул пачку к нему – «Угощайтесь!» – и вновь задумался, рассеянно глотая дым.

Высоченные и громоздкие, словно шкаф, напольные часы, стоявшие неподалеку от стойки, пробили четыре раза. Не успел стихнуть бой – даже не бой, а какой-то непонятный звук, похожий на стон, висящий в воздухе после каждого удара, – распахнулась дверь, и в небольшом сумрачном зальчике пивной появился новый гость: щеголеватый болгарский офицер.

Горин невольно отметил: форма яркая, красочная. Везде, где только можно, красный кант – на воротнике, рукавах, шароварах…

– Вы позволите? – Офицер стоял возле столика Горина.

– Прошу. – Горин кивнул на место против себя. Он сидел один, поэтому усесться можно было и рядышком. Но ему хотелось, чтобы новый посетитель оказался спиной к остальным. Да и разговаривать так было сподручнее!

Офицер положил фуражку на скамью, ловко откинул в сторону шашку, висевшую слева, и непринужденно устроился за столом, попросив хозяина принести чашечку кофе. В Берлине сорок третьего года, кроме пива, можно было купить без карточек только суррогатный кофе.

«Ишь ты…. – одобрительно подумал Горин. – Хорошо держится. А раньше говорил, и в мундире ему неудобно, и шашка по ноге лупит, и «своих» различить не может: все кажутся одинаковыми – что в первом Софийском Его Высочества князя Александра полку, к которому сам был приписан, что, скажем, в девятом пехотном Пловдивском Ее Царского Высочества Принцессы Клементины… Теперь, видно, разобрался!»

Да, Диме здорово помог в этом новый член группы, приятель Шварца еще по Болгарии, Милко Иорданов, получивший в Центре псевдоним «Палестинец». Он не только достал форму и все нужные документы, но не отстал от Варгасова, пока тот не почувствовал себя хотя бы на пятьдесят процентов болгарином. «Раз мать у него все же русская, то некоторый акцент вполне допустим», – успокоился наконец Милко.

Завязался легкий застольный разговор – о том, о сем…

Хозяин сначала прислушивался: интересно, что общего у болгарина и власовского офицера? Только то, что оба служат фюреру? А потом, убедившись, что разговор, который легко было контролировать, так как велся он, естественно, на немецком, вполне безобидный, бдительный кабатчик переключился на других посетителей.

Вот тогда-то Дима сумел передать Горину крошечный клочок папиросной бумаги – «привет» Центру от Шварца, Фохта, Иорданова – и договориться кое о чем на будущее…

Идя на эту встречу, Сергей Васильевич волновался больше обычного: каким он найдет Варгасова, сумел ли тот взять себя в рук после всего, что узнал о Максиме Фридриховиче?

О том, что Кесслер погиб, Диме сказал Шварц, которому, крайне сложными путями, удалось все узнать. Но, как это случилось, Дима не знал.

А Горин знал, и даже сделал попытку скрыть от Варгасова подробности: зачем человека лишний раз травмировать? Но Дима не отставал от Сергея Васильевича. Тому не оставалось ничего другого, как рассказать все, что знал.

…С Максимом Фридриховичем возились довольно долго: вкрадчиво расспрашивали, дружески уговаривали, давали подумать и взвесить. Но тот стоял на своем: ничего не знаю, никого не знаю… А потом, когда у Лоллинга лопнуло терпение и он сделал знак своему помощнику, тот ударил Кесслера. В ту же секунду Максим Фридрихович умер от разрыва сердца.

Хорошо, что был вечер, что они шли с Димой по темному Тиргартену, по «Аллее кукол», как прозвали берлинские остряки «Аллею побед», что свидетелями Диминого горя были лишь полководцы да князья, курфюрсты да императоры, взгромоздившиеся на пьедесталы и каменно молчавшие…

Сергея Васильевича Варгасов не стеснялся. Он сдирал кулаками слезы с лица и все время повторял одно и то же: «Я знал… Я это знал! Знал, что именно так будет…»

– «Зе рест – из сайленс…»

– Что? – не понял Дима: он был сам не свой.

– Это последние слова Гамлета: «Конец – молчание…» Или: «Дальнейшее – молчание…», что точнее. Но суть – одна!

Как больно было Сергею Васильевичу признаться, что Кесслеру ничем нельзя было помочь. Нелепое стечение обстоятельств! Того, кто мог бы что-то сделать, не оказалось на месте…

Варгасов не удивился, не спросил, что это за человек, почему так вышло… Прекрасно понимал, что не один работает в Берлине. И раз Сергей Васильевич не сводит их, значит, так надо. Но очень уж было горько за Максима Фридриховича! Не выручила его на этот раз волшебная птица Симорг… И закурить напоследок не дали, сволочи!

Сегодня Варгасов – спокойный, донельзя аккуратный…

Значит, можно будет кое-что поручить его группе… Пусть проверят и по своим линиям… А то Горин уже две недели в Берлине, но особых новостей у него пока нет. Стоило ли так рисковать? А риск был немалый.

…С документами Василия Кондрашова, власовского офицера (тот попал в советский плен), Горина сбросили с парашютом неподалеку от Берлина.

При приземлении он здорово подвернул ногу. Это было совсем некстати, потому что требовалось действовать четко и быстро: быстро зарыть парашют, быстро покинуть реденькую рощицу, в которой он очутился… Но с ногой, распухающей на глазах, не очень-то ловко все выходило. А рядом шоссе, по которому без конца сновал самый различный транспорт…

Только Горин высунулся на него, чтобы попросить подвезти, как тотчас юркнул назад: какой-то офицер, не выходя из своей машины, распекал двух мотоциклистов.

– Прохлаждаетесь, дьявол вас возьми! – разорялся офицер. – У немецких солдат земля горит под ногами, а они тут бездельничают! На фронт захотелось? Или в кацет?

Мотоциклистам не хотелось ни в бой, ни в концлагерь, поэтому их как ветром сдуло.

Горин добрался до Берлина довольно скоро: помогала форма власовского офицера и, как ни странно, больная нога – все думали, что человек только с передовой.

Василий Кондрашов, с которым Горина познакомили перед переброской, действительно был на передовой и служил вместе со своим двоюродным братом, неким Алексеевым, командиром одного из власовских батальонов.

Когда их окружили и надежды прорваться уже не оставалось, тот вызвал к себе Кондрашова и передал ему «батальонную кассу». «Хоть ты уцелеешь… – сказал Алексеев брату. – Мне все равно конец: если брошу людей – немцы прикончат, если не брошу – большевики»…

Слегка прихрамывая и опираясь на массивную, с удобной ручкой палку, которой он разжился по дороге, Сергей Васильевич довольно спокойно входил во власовский штаб. Кондрашова здесь, как ему было известно, никто не знал, зато в бумажнике лежала прощальная записка, написанная Алексеевым полковнику Федосову, с которым тот был знаком и которого просил позаботиться о брате.

Полковника на месте не оказалось – выехал на фронт, и, после некоторого колебания, Горин решил пойти к его заместителю.

Сергей Васильевич вошел в большую, но довольно скудно обставленную комнату и дисциплинированно прикрыл за собой дверь. Хозяин кабинета, стоя к нему спиной, рылся в сейфе.

– Разрешите обратиться? – Горин лихо вскинул руку к виску.

Человек у сейфа, найдя, видно, то, что было ему нужно, и сразу же принявшись листать эти бумаги, медленно повернулся. Тут-то Горин почувствовал, что кровь отливает от головы. Ему никогда не забыть этого физического ощущения! Что-то теплое внутри опускалось вниз, от самого темечка до пяток, оставляя после себя ледяную пустоту.

Но он спокойно встретил сначала рассеянный, затем удивленный, а потом даже веселый взгляд черных глаз.

– Вот это да! Петр Норкин – собственной персоной! Любопытно… Или уже не Норкин? Кто же вы на этот раз, товарищ недобитый комиссар?

Заместитель Федосова, чьей фамилией Горин не поинтересовался, не ожидая от судьбы столь подлого подвоха, явно забавлялся ситуацией, словно сытая кошка случайно наскочившей на нее мышью.

– Можете называть меня господином Кондрашовым. – Горин, прихрамывая, подошел к столу и, не дожидаясь приглашения, устало опустился в глубокое кресло. – Я думаю, это не столь принципиально? Хотя документы у меня – подлинные…

Сергей Васильевич играл ва-банк. Он понял, что только это может его спасти.

– Настоящего Кондрашова вы, конечно, укокошили?

– Какое это имеет значение, Виктор Ростиславович? Мы же с вами не сентиментальны, правда? Дело – прежде всего! Или вы теперь иначе мыслите?

Пришедший в себя Горин заметил одну перемену в мало постаревшем лице Муромцева: исчез огонь, что много лет назад сжигал этого человека изнутри и находил выход в глазах, сумасшедший блеск которых тот вынужден был время от времени гасить тяжелыми веками. Сейчас эти черные глаза были совершенно бесстрастными.

Муромцев ни секунды не сомневался, что через минуту или через пять – время не столь уж важно – он вызовет солдат, и «красного» увезут в гестапо. Это, конечно, их дело! Но зато после такой услуги можно будет рассчитывать на благожелательное отношение со стороны службы безопасности…

– Так зачем вы пожаловали, «господин Кондрашов»? ѕ Муромцев решил немного развлечься и чуть-чуть поиграть со своим старым знакомцем.

«Что-то понял за эти двадцать лет или просто устал, изверился? – соображал Сергей Васильевич, всматриваясь в потухшие глаза хозяина кабинета. – Пожалуй, второе… Тогда, значит…»

– Без лишних слов, дело вот в чем, Виктор Ростиславович: мне нужна ваша помощь.

Муромцев был столь изумлен этой наглостью, что Горин даже улыбнулся, хотя до веселья было далеко.

– Да, да, помощь! – повторил он. – Вам, по-моему, несложно устроить меня при штабе. На некоторое время, конечно…

Муромцев молчал.

– Не будем сейчас выяснять, кто на какой платформе стоит, кто за что борется… Это сложно! Сейчас мне нужно лишь содействие. А за содействие обычно платят. Я тоже заплачу! Почему мне надо отдать все это какому-то Федосову, которого я знать не знаю, а не вам? Нас все же кое-что связывает, а?

Сергей Васильевич медленно достал из внутреннего кармана френча увесистый сверток, положил его на край стола и спокойно стал развязывать. Только тут, впервые за весь разговор, он заметил в глазах Муромцева прежний огонь, хотя тот сразу же притушил его веками.

«В точку попал…» – облегченно вздохнул Горин и подвинул на середину стола пакет. Муромцев брезгливо, кончиками пальцев, откинул края клеенки, в которую все было упаковано, одну обертку, другую… И вдруг брови его взлетели вверх, а с лица, как несколько минут назад у Горина, сползла краска.

Перед Виктором Ростиславовичем на темной ситцевой тряпице лежала толстая пачка крупных кредиток.

– Мда-а-а… – Муромцев никак не мог прийти в себя. – Что все-таки это значит?

– Да ничего особенного! Приличная плата за тот риск, которому вы подвергаетесь, беря меня под свою опеку. Риск, если говорить честно, небольшой, а плата не такая уж ничтожная… Да, вот еще немного! – И Горин шлепнул на стол вторую пачку, потоньше.

И тут, словно именно эта чепуха, эта капля решила все, Муромцев собрал деньги и сунул их в сейф. Глядя, будто со стороны, на себя и Виктора Ростиславовича, чьи длинные холеные пальцы орудовали удивительно споро, Горин все еще не верил, что пронесло.

И лишь когда Муромцев деловито осведомился: «Документы действительно подлинные? А настоящий Кондрашов не объявится?» – окончательно понял, что взял верх над старым «младороссом».

А тот вдруг устыдился:

– Знаете что? Давайте все же поделимся… Чтобы совесть не мучила!

Принимая от Муромцева жалкую толику того, что Виктор Ростиславович убрал в пасть стального ящика, Горин будто бы невзначай обронил:

– Как человек умный и опытный, вы, Виктор Ростиславович, наверное, понимаете, что я здесь – не в одиночестве, что мои друзья, дабы избежать неожиданностей, пристально следят за каждым моим шагом. Знают они, что я сегодня у вас на приеме. Знают, с чем и зачем пошел. Так что, если со мной что-нибудь случится…

– Ясно, ясно! – Муромцев поморщился. – Я не хочу попасть из-за вас в Шпандау. Но я не хочу и получить пулю в затылок от ваших единомышленников. Поэтому не тревожьтесь! Что могу – сделаю…

И сделал! Горин официально был прикомандирован к власовскому штабу, и даже поселился в гостинице для офицеров. Это немного облегчило жизнь Сергея Васильевича. Но и усложнило: даже в часы отдыха надо было все время помнить о том, что ты – Василий Кондрашов, еле спасшийся от плена и смертельно ненавидящий советскую власть.

Поэтому Горин с удовольствием бродил в одиночестве по городу, а потом сидел в этом подвальчике и ждал Диму.

Они уже обсудили все дела, когда Сергея Васильевича что-то встревожило, хотя вокруг было вроде спокойно. Наконец он сообразил, в чем дело: за столиком неподалеку сидел старик с длинными седыми волосами, которого Горин видел впервые. Он все время посматривал в их сторону. Сергей Васильевич, улыбаясь, сказал об этом Варгасову. Тот, тоже с улыбкой, предложил Горину немедленно уйти. – А может, наоборот?

– Нет. Раз вы его не знаете, очевидно, это как-то связано со мной.

– Хорошо. Но я буду поблизости.

– Не советую. А если облава? Или засада?

– Ну, посмотрим…

Сергей Васильевич расплатился и неторопливо, тяжело опираясь на палку, вышел. Не успела за ним закрыться дверь, не успел Дима пересесть на место Горина, чтобы видеть зал, кто-то опустился с ним рядом:

– Ну, наконец-то ушла сума переметная! Терпенья уж не было…

Варгасов повернулся и не поверил глазам: на него с прищуром смотрел Алексей Платонович Баданов. «Ты будешь все таким, каков ты в самом деле…» – трепыхнулось в голове и замерло обессилевшим воробушком. Баданов, наклонившись к Диме совсем близко, прошептал:

– Я узнал вас еще на улице, несмотря на маскарад. А вы меня не узнали. Как и потом, когда я вошел сюда. А теперь хочу с вами поговорить я. Можно? Кстати, вы знаете, сколько обещано за вашу голову? Ко мне ведь приходили! Ну об этом в другой раз… А пока побеседуем, господин Кесслер? Если, конечно, не возражаете…

«ЖЕНЕВА, 12 октября 1943 г. (ТАСС). Швейцарская газета “Арбейтерцейтунг”, касаясь положения в Германии, пишет:

“Настроение среди всех слоев населения весьма подавленное. Пали духом даже многие ярые гитлеровцы.

…Всюду наблюдается огромная усталость от войны. С глубокой тревогой смотрит население Германии на будущее. Широко распространено неверие в победу Германии в этой войне.

…Среди солдат на фронте тоже наблюдается упадок духа…”»

– Извини, Освальд, шеф приказал мне поехать вместо тебя.

– Что случилось? Мы ведь только от него.

– Понятия не имею! Но, кажется, появилась какая-то срочная работа, которую он может поручить только тебе.

– А-а-а… Значит, не для твоих белых ручек?

– Возможно… Оберштурмбаннфюрер не очень-то доверяет мне серьезные вещи.

– Мне кажется, это тебя не расстраивает, Эрих? Ведь есть «медхен фюраллес» по имени Освальд Кёгель!

– Ну, как сказать… Ты не слишком похож на «прислугу за все». Не преувеличивай!

– Ладно, ладно… Езжай! Но когда-нибудь мы все же разберемся в этом вопросе… – Кёгель нехотя вылез из машины, уступая Беккеру место рядом с водителем: он так надеялся отдохнуть от той мясорубки, в которой все время находился! Но и тут любимчик Лоллинга стал ему поперек пути. В прямом и переносном смысле слова!

– О-хо-хо… – Беккер, по-стариковски кряхтя, сел, в машину и захлопнул дверцу.

– На Тирпитцуфер!

«В абвер», – понял Дима.

Плотно зажатый на заднем сиденье двумя эсэсовцами, Варгасов на этот раз уже не думал, не гадал: что все-таки произошло. Все было яснее ясного после случившегося утром.

После того как он попал туда, куда попадать никак было нельзя… К Лоллингу. К тощему Кёгелю, убийце Максима Фридриховича, недолюбливающему отчего-то этого штурмбаннфюрера с близорукими глазами, все время подправляющего указательным пальцем левой руки очки на переносице…

Штурмбаннфюрера зовут Эрих Беккер, именно так называли его Лоллинг и Кёгель. И что этот фашист все время посматривает назад? Интересуется, хорошо ли меня стерегут? Хорошо. Очень хорошо! Сидишь словно в клещах… Никакие «браслетики» в таком положении не нужны!

Улицы были пустынны. По таким хорошо удирать. Варгасов усмехнулся, настолько безнадежно было его положение. Но ведь Максим Фридрихович любил повторять: «У каждого человека, хоть раз в жизни, бывает свой шанс». И не смог воспользоваться своим!..

Тут еще нужно понять: это тот самый шанс или нет и может ли он спасти? Здесь уж надежда только на чутье! Пока оно Диму не подводило. Но до сего дня все было не настолько серьезно. Или так казалось потому, что удавалось улизнуть? Минет нынешнее испытание, и что-то другое представится особо серьезным и особо опасным…

Штурмбаннфюрер снова оглянулся на арестованного, и Варгасов сердито отвел глаза: любуется, паразит! Кто-то с удовольствием заламывает руки, кто-то дробит челюсти, а этот у них, видно, на «чистой» работе, что и злит Кёгеля… Каждый делает то, на что способен, что ему больше по душе! Беккеру, очевидно, доставляет удовольствие вид человека, лишенного свободы, полоненного, как говаривали в старину. Фашист проклятый…

Но не все же немцы такие! Дима подумал о Вилле Шварце и о Генрихе Фохте, своих помощниках. О тех, кто столько времени, ничего не требуя взамен, ничего заранее для себя не оговаривая, день и ночь рисковали головой и были ему верными товарищами. Настоящие патриоты, они делали свое дело скромно и просто.

Машина круто свернула, и сидевший слева сопровождающий всей тяжестью навалился на Диму.

– Извините!

«Ну и ну… Эсэсовец – и извинился! Не иначе, волк в лесу сдох… – Варгасов с удивлением посмотрел на своего юного стража. – От возраста это или от того, что судьба моя еще не определена и поэтому – на всякий случай – лучше быть вежливым?»

А почему, собственно, это так его удивило? Почему эти молодчики во главе с очкариком, что устроился рядом с шофером, должны везти на какие-то экзекуции – моральные или физические – его, Дмитрия Варгасова? Почему погиб, не стерпев унижения и еще много не сделав, Максим Фридрихович? Почему было причинено столько мук Марии, безответной продавщице фирмы «Саламандра», никому не желавшей зла? Почему не дали до конца выполнить своего долга перед Россией прозревшему Баданову?

…В тот июльский вечер, когда Горин не спеша покинул подвальчик, а седовласый старик подсел к Варгасову и, обозвав ушедшего власовца «переметной сумой», прошептал, что узнал Кесслера, несмотря на «маскарад», Дима решил: вот это уже действительно все. И даже разозлился – не таким глупым и бесславным представлял он свой конец!

Но потом, вслушавшись в несколько сбивчивую, но вполне разумную речь Баданова, понял, что тот предлагает такое, о чем стоит подумать всерьез…

– Когда ко мне пришли и спрашивали о вас, я, честно говоря, обрадовался: значит, чутье меня не обмануло, значит, вы не тот, за кого себя выдавали, хотя роль свою вели вполне прилично… А потом я решил: улыбнется мне счастье – встречу вас – обязательно предложу свою помощь. И вот – встретил. Хоть на старости лет повезло!

Варгасов молчал: интересно было, чего хочет от него старик? А тот, истолковав Димино молчание как согласие на совместные действия, перешел к делу:

– Я вам, кажется, говорил, что много лет служу на железной дороге? На моих глазах формируются самые разнообразные составы. Мне кажется, было бы неплохо, если бы не все они доходили до Восточного фронта. Там и так всего достаточно! Не правда ли?

Варгасов согласно кивнул. А сам подумал: «Понимает ли этот человек, на что идет? Догадывается ли, как с ним – в случае неудачи – поступят?»

За два с половиной месяца, что прошли с того июльского вечера, когда старик так напугал их с Гориным в сумрачном прохладном подвальчике, до вчерашней дождливой осенней ночи, им кое-что удалось сделать…

Составы или рвались неподалеку от Берлина, унося изящные «поделки», сконструированные Фохтом и незаметно пристроенные во время обхода путей Алексеем Платоновичем, или их пускали под откос партизаны, а то и специальные диверсионные группы, предупрежденные Центром, который узнавал все заранее от «Джима».

Баданов даже помолодел – так был счастлив, что наконец помогает своей родине.

– Теперь я могу спокойно умереть… – повторял он Варгасову во время их коротких свиданий. (Обычно «гостинцы» Алексею Платоновичу приносил не блестящий болгарский офицер, а кто-нибудь из группы Фохта.)

– Мы с вами еще таких дел наделаем! А потом вместе в Россию вернемся… Там ведь даже сено по-другому пахнет!

Варгасов знал, что последнее время Баданов носит во внутреннем кармане пиджака белоснежный платочек, в котором лежит сохраненная с лета, высушенная солнцем травка – еще душистая, но уже такая хрупкая! Раньше он держал ее под подушкой. Теперь таскал с собой. Старческое чудачество или ясное сознание ежеминутной опасности? А может, предчувствие?

– Нет уж, Пауль… – Для Баданова Дима по-прежнему был Паулем Кесслером. Только не ярым «русским фашистом», а убежденным противником нацизма. – Нет! Не увижу я Россию: не доживу… Да и не простит она меня!

– За что, Алексей Платонович? Вы ведь не причинили ей вреда! Только себе. Одному себе! Но то, что вы сейчас делаете для родины…

– Полноте, друг мой… – Баданов стеснялся таких слов. Произнесенные кем-то, даже Кесслером, они смущали старика. – Я же – русский. Истинный русский! Как могу иначе себя вести, если творится такая страшная несправедливость?

И он продолжал борьбу. Даже тогда, когда понял, что к составу, который, по сообщению Вилли, должен везти на фронт командующих крупных соединений, вызванных в рейх, видимо, для очередной «накачки», и группу высших военных чиновников, брошенных на срочное инспектирование передовой, будет весьма трудно подобраться…

Центр, зная обо всех сложностях, не настаивал на операции. А Горин попросту отговаривал – риск был колоссальный! Но Баданов решил все же попробовать и затребовал в ночь перед отправкой необходимое количество мин. Он убедил Диму, Варгасов сумел уговорить Сергея Васильевича, а тот Москву.

Дима, получив всеми правдами и неправдами «добро», так обрадовался, что, переодевшись в штатское, явился ночью – в то самое время, когда Баданов должен был прикреплять мины замедленного действия, – в район запасных путей: там стоял поезд.

Варгасову казалось: если он будет неподалеку, то все у Баданова пройдет гладко, как и раньше. Оттого так неожиданно резко прозвучали среди ночной тишины тревожные свистки (охране чем-то не понравился путевой обходчик, она вызвала дежурного, и тот, нырнув под вагон, обнаружил мину). Потом Дима увидел тяжело бегущего в противоположную от него сторону Баданова (его уже настигали поднятые по тревоге автоматчики). Услышал противный визг и скрежет тормозов (наперерез старику мчались мотоциклы).

Варгасов, притаившись, дождался, когда все вокруг стихло, последними словами ругая себя – помочь не мог, только сам чуть не попал в облаву…

А утром на улице он лицом к лицу столкнулся с одним из русских «братьев фашистов».

После яростного, но безуспешного сопротивления – полицейских вокруг оказалось более чем достаточно – Дима очутился в гестапо, и его как «старого знакомого» препроводили к срочно вызванному из дома Лоллингу.

– Ну, вот мы и встретились… – потирая то ли от холода, то ли от радости руки, сказал оберштурмбаннфюрер, когда Диму ввели в его кабинет. – Разлука наша, правда, была довольно долгой, но «хеппи энд» – так, кажется, говорят ваши хозяева? – все же наступил. Никогда нельзя отчаиваться! Вы согласны со мной, господин Кесслер? Или я вас неверно называю? Так подскажите мне, мистер…

За непринужденной болтовней Лоллинг старался скрыть свое ликование. Но это ему не очень-то удавалось! Да и зачем, собственно, скрывать? Что тут зазорного? Долго не могли взять младшего Кесслера? Бывает… Попался он совершенно случайно, и даже не его людям? Тоже бывает… Важен факт – британский разведчик сидит в гестапо. Лоллинг его упустил, но к Лоллингу он и пришел, пусть не совсем добровольно.

Во всяком случае, доложит об этом Мюллеру именно он.

Но хорошее настроение довольно скоро покинуло оберштурмбаннфюрера. Только было он собрался как следует поговорить с задержанным, раздался звонок, и его попросили доставить арестованного в абвер.

Лоллинг расстроился… А потом взвился: этот хитрец Канарис любит, чтобы каштаны из огня таскали для него другие. Он пытался протестовать, нажал на все кнопки, но пришлось уступить: английский агент требовался военной разведке для радиоигры – очередной задумки Канариса, одобренной самим фюрером.

Где-то в полдень Лоллинг покорно согласовал с абвером удобный для его руководства час свидания. В последнюю минуту оберштурмбаннфюреру попался на глаза Беккер, сказавший, что вид у бедняги Освальда, которому поручено отвезти англичанина, – не из лучших!

Лоллинг задумался: «У Кёгеля действительно была нелегкая ночь и впереди такая же… А что, если с Кесслером поехать именно Беккеру? Он произведет, конечно, лучшее впечатление, чем Кёгель. И так о гестапо бог знает что говорят! Пусть посмотрят, что в ведомстве Мюллера есть образованные люди, вроде Эриха Беккера. Такие сами вполне сумели бы обработать Кесслера! Разве только “маленький адмирал” захочет выдать удачу Лоллинга за свою?»

С Димой разговаривал не глава абвера, а один из его помощников, некто Пикенброк: шефа куда-то срочно вызвали.

Пикенброк весьма доброжелательно, полностью в духе «Лисьей норы», беседовал с «томми» о необходимости переориентации, коль скоро провал налицо, о том положительном, что извлекут обе стороны из нового союза и «радиоигры», в которую, если, конечно, господин Кесслер сочтет разумным, можно будет поиграть с его бывшими работодателями…

Варгасов, сидевший по другую сторону массивного стола, кивал головой, изображая глубочайшее раздумье. А сам исподволь рассматривал обстановку и искренне сожалел, что оказался гостем не самого Канариса, о котором был весьма и весьма наслышан…

Пикенброк разрешил Варгасову подумать, так как тот заявил, что не готов сказать ни «да» ни «нет», поскольку предложение абвера для него неожиданно.

– Конечно, дело серьезное, надо все взвесить! – Помощник Канариса вполне понимал этого англичанина.

Договорившись, что тот известит через Лоллинга, когда придет, к какому-то выводу, Пикенброк пригласил Беккера и, передавая ему арестованного, сказал, что они предварительно все обговорили, что хорошо бы некоторое время не тревожить господина Кесслера. «Очкарик», щелкнув каблуками, молча наклонил голову.

И снова они петляли гулкими коридорами: Беккер, Дима, а за ними по пятам, похожие друг на друга, как близнецы, молчаливые охранники.

…«Здесь такое место, где птица Симорг сбрасывает свои перья, богатырь роняет щит, а газель ломает копыта…» – с тоской вспомнилось Варгасову.

Беккер подошел к часовым, стоявшим у дверей, и, показав пропуск, сказал им что-то смешное, отчего они подобострастно заулыбались.

Пока остальные предъявляли документы, штурмбаннфюрер вышел на крыльцо, придерживая Диму, за локоть. Дверь захлопнулась, отсекая замешкавшихся эсэсовцев. И тут Беккер посмотрел Варгасову прямо в лицо: тот не успел, как в машине, отвести взгляд.

Дима не понял, что было в этих близоруких, спрятанных за толстыми стеклами очков глазах. Но когда Беккер, бессознательно поправив указательным пальцем очки, быстро оглянулся на дверь и снова впился взглядом в лицо Варгасова, Дима сообразил: кажется, надо что-то делать.

Улица была пустынна – лишь «мерседес» у подъезда с дремлющим шофером, – и хорошо просматривалась. Нет, по такой, пожалуй, не убежишь… И вдруг она сразу заполнилась людьми. «Кончился рабочий день. Можно смешаться с толпой, а по толпе вряд ли станут стрелять… В доме, что примыкает к абверу справа, – Дима помнил это точно, – есть проход на другую улицу, к Лановерскому каналу…»

Варгасов прикидывал не больше секунды. И все время Беккер в упор смотрел на него. Диме даже показалось, что тот сделал незаметный жест, который подсказывал ему, как надо сейчас поступить. «Провокация или шанс? “Свой” шанс? Единственный?»

Раздумывать было некогда: уже медленно отворялась дверь, слышались голоса гестаповцев…

И тут Дима ударил штурмбаннфюрера куда-то в грудь. Ударил несильно, без замаха. Но тот, схватившись за живот и согнувшись пополам, упал прямо под ноги опешившим эсэсовцам. От неожиданности они рухнули на своего начальника.

А Дима уже мчался в сторону заветного дома, вклиниваясь в толпу испуганных людей, уже было повернул к спасительной арке…

Тогда-то и возникла перед ним серо-зеленая фигура с пистолетом в руке. В тот же миг Варгасов почувствовал, что задыхается – так было, когда однажды отказал парашют… Так было, когда его коротко ударил сухоньким кулачком поддых фельдфебель из комендатуры…

Прихрамывая, подбежал Беккер. Дима лежал в луже крови, лицом вверх, а над ним стоял армейский лейтенант с «парабеллумом» в руке.

– Я все видел и, кажется, сумел вам помочь… – Он кивнул на распростертое тело. – Боюсь только, что несколько погорячился: всадил в него всю обойму…

Ничего не ответив, Беккер опустился на колени, припав почти к самому лицу Димы: он плохо видел – очки остались на крыльце абвера, растоптанные эсэсовцами, выбиравшимися из «кучи малы», что сумел организовать этот шустрый «томми». Варгасов не дышал. Беккер взял его запястье, пытаясь нащупать пульс.

И тут Дима открыл глаза… Губы его чуть шевельнулись… Штурмбаннфюрер снова приник к его лицу. Тогда Варгасов, цепко поймав взгляд близоруких глаз, что-то прошептал. «Марихен», – услышал Беккер. И все.

Эрих Беккер еще какое-то время стоял на коленях, стиснутый со всех сторон сапогами, туфлями, ботинками. Потом, в последний раз посмотрев на лицо убитого, сделал то, чего не положено делать не только гестаповцу, но и обычному офицеру вермахта: осторожно прикрыл веками всегда светлые, а теперь потемневшие глаза Варгасова, словно в них опрокинулось и заполнило их до краев хмурое берлинское небо.

На следующий день в Центр, «Базилю», ушла радиограмма: «Вчера при попытке к бегству погиб “Джим”. Сообщил об этом человек “Преторианца”, работающий в гестапо. Связаться с ним удалось только сегодня.

Отправка интересующего вас эшелона отложена. Готовим операцию еще раз. Если не удастся, сообщим маршрут. Работа продолжается. – “Питер”».

Николай Леонов, Юрий Костров

ВАРИАНТ «ОМЕГА» (=ОПЕРАЦИЯ «ВИКИНГ»)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В феврале сорок второго полковые разведчики, временно расположившиеся в сожженной деревне невдалеке от озера Ильмень, получили необычный приказ: встретить на «ничейной» земле переходящего из фашистских расположений немецкого офицера. Откуда командованию стало известно о перебежчике, разведчики не знали, но, судя по тому, что инструктаж проводил сам бригадный комиссар из штаба фронта, разведчики поняли — встречать придется фигуру незаурядную. В передней линии наших окопов расположили роту автоматчиков, которая должна была в ряде необходимости обеспечить прикрытие.

Каждую ночь два разведчика выползали чуть ли не к самым фашистским окопам, ждали немца. Место для перехода было подходящее: извилистый, поросший кустарником овраг пересекал немецкие траншеи. Ориентиром служила большая сосна со срезанной верхушкой. Условного сигнала — одна красная ракета — все не было. Продрогшие и усталые разведчики возвращались назад, чтобы на следующую ночь вновь ползти к вражеским расположениям.

На четвертую ночь, когда до возвращения оставался ровно час, над сосной взлетела одинокая красная ракета. Беспорядочно затрещали выстрелы, испуганно рявкнул пулемет. Уже изверившиеся в удаче разведчики припали к промерзлой земле, затем осторожно поползли вперед.

— Есть, — прошептал один, скатываясь в воронку, на дне которой темнела человеческая фигура. — Немец. Офицер.

— Живой?

— Живой вроде. Может, не он?

Человек в форме немецкого офицера лежал неподвижно, сжимая в руке ракетницу. Разведчик взял ее, ракетница была еще теплая, пахла порохом.

— Он.

Немца осторожно положили на плащ-палатку, волоком потащили по талому снегу. Когда до окопов оставалось совсем немного, с немецкой стороны ударила пулеметная очередь. Один из разведчиков ткнулся лицом в снег. Навстречу из окопа выскочили автоматчики. Десятки рук подхватили уже две плащ-палатки, аккуратно опустили в окоп. Санитары, оттеснив всех, уложили раненых на носилки, ходами сообщения вынесли к стоявшей на опушке леса санитарной машине. Врач нагнулся к разведчику, прошептал:

— Мертв. — Стал осматривать немца. — Этого быстро в машину. Врач подошел к человеку с ромбом в петлицах. — Жить будет, товарищ бригадный комиссар.

Майор государственной безопасности Симаков кивнул врачу. Чуть склонив голову, он смотрел на разведчика, который стоял на коленях у тела друга.

— Витька! Витька, ты что, парень? — Он отталкивал пытавшихся унести носилки санитаров. — Из-за какого-то подлюги немца…

Симаков сделал шаг, хотел было, подозвав разведчика, сказать, что не «подлюга немец», а чекист Сергей Николаевич Скорин после многолетней работы в фашистской Германии прорвался к своим. Симаков сдержался, повернулся и тяжело зашагал к поджидавшей его в ельнике «эмке».

Госпиталь был расположен в здании школы. Вывеску так и не сняли, но в коридорах не бегала детвора, а под табличками «1 Б» и «Физический кабинет» было мелом написано: «Операционная», «Палата номер четыре».

В палате когда-то сверкавший паркет теперь не натирался, был просто вымыт. Пожелтевшая стенгазета «Отличник» болталась на одной кнопке, и нарисованный на ней горнист висел головой вниз. На кровати, стоявшей под стенгазетой, лежал Скорин, рядом на колченогом табурете примостился его друг Костя Петрухин — веснушчатый парень с розовыми оттопыренными ушами. Такие уши у взрослых встречаются редко, и Костя выглядел переростком, второгодником. Скорин лежал неподвижно на спине, смотрел в потолок, слушал Петрухина рассеянно, думая явно о своем.

— Я был уверен, что ты живой, Серега! — быстро говорил Костя. Сколько же лет ты там проторчал? — Он и не ждал ответа. — В тридцать восьмом уехал. Слышал, твоим последним сведениям цены нет.

Скорин перестал улыбаться.

— Есть цена, Костя. Человек погиб, меня вытаскивая. — Он поморщился, после паузы сказал: — Большая цена. — Скорин задумался, затем спросил: — чит, сын, говоришь?

Довольный, что Скорин сменил тему, Петрухин подмигнул.

— Да, сын! Вот как получилось, Серега.

Скорин с трудом повернулся, молча посмотрел на друга. Костя с преувеличенным интересом стал изучать висевший на спинке кровати температурный лист.

В тридцать восьмом году Скорин уже работал в разведке, для окружающих он был геологом, что могло объяснить его длительные командировки. Получив задание ехать в фашистскую Германию в спецкомандировку на один год, Скорин сказал Лене, что отправляется в экспедицию на Восток. Сергей приготовил три письма, которые должны были с соответствующими штемпелями с трехмесячным перерывом прийти к ней. Он уехал, договорившись с Леной, что по возвращении они поженятся, он получит отпуск, воплотится в реальность их мечта Черноморское побережье.

Первое сентября тридцать девятого года началась война, и Скорин застрял в Германии. На некоторое время с ним прервалась связь.

О том, что у Скорина есть невеста, никто, кроме Петрухина, не знал. О своей беременности Лена узнала после отъезда Скорина; когда родился сын, написала в «геологическую экспедицию», ответа, естественно, не получила. Скорин пропал.

Так прошло четыре года.

— Как Лена? — после долгой паузы спросил Скорин.

— Что я мог ей говорить? Официально она тебе не жена! Правду сказать нельзя. А тут еще связь с тобой тогда потеряли. Чего только я ни делал, чтобы ее успокоить. Твержу одно: жив Сергей! Жди. Что родился ребенок, она и от меня скрыла, я сам за кордон уходил. Узнал год назад.

В палату вошла сестра.

— Сергей Николаевич, сейчас укольчик сделаем, — как о радостном событии сообщила она и поставила поднос с инструментами на школьную парту.

Костя пошел к выходу.

— Терпи, Серега, я покурю пока. — Он быстро спустился в вестибюль, где его ждала Лена.

Увидев Костю, Лена встала. Была она высока и стройна, видимо, когда-то очень красива. Точнее, Лена и сейчас была красива, но серая усталость лица, которой так щедро покрывала лица людей война, старила ее.

— Нормально, Ленка. Жив твой герой!

— Мой? — Лена теребила кончики платка. — Забыла, как он и выглядит.

— Сейчас увидишь!

— Четыре года. — Лена села. — Ни одного письма. Чужой, равнодушный человек. — Она повысила голос. — И не объясняй мне…

Костя взял ее за руку.

— Нет, сегодня не могу.

— Лена! — Костя беспомощно оглянулся, увидел на столике регистратуры телефон, подвел к нему Лену. — Ну, хорошо. — Костя снял трубку, набрал номер. — Вера Ивановна? Петрухин. Майор у себя? Соедините, пожалуйста. — Он пожал Лене руку, заговорщицки подмигнул. Здравствуйте, Николай Алексеевич. Из госпиталя. Нормально. Так когда вы ее примете? Хорошо, товарищ майор. — Он положил трубку, отошел с Леной к окну. — Вот что, Лена. Ты поезжай на Лубянку, зайди в бюро пропусков…

— Почему на Лубянку? Что Сережа сделал? — Лена смотрела испуганно.

— Разведчик твой Сережа. Четыре года у немцев был…

— Так почему же?..

— Объяснят, Лена. Тебе все объяснят.

Костя довел женщину до дверей, затем бросился вверх по лестнице. Скорин встретил друга вопросительным взглядом.

— Начальству звонил. У нас теперь начальник новый…

— Знаком. Он навещал меня. Он и на передовой был, когда я пробивался.

— Знаю. А меня можешь поздравить: на фронт еду.

— Как на фронт?

— Война, Сережа.

— Но ведь ты…

— Был, Сережа. История глупая получилась.

— Какая история? — раздраженно спросил Скорин. — Ты прирожденный разведчик.

— Видно, нет. — Костя жестом остановил Скорина. — Кто кому рассказывает? — Он сел, вздохнул виновато и, стараясь не смотреть на Скорина, начал рассказывать: — Был я у немцев в тылу, на оккупированной территории. Легенда у меня была хорошая, у немцев большим авторитетом пользовался. Информация шла отличная. Местный иуда там объявился — в гестапо следователем работал. Не человек вовсе. Ты таких и не видел.

— Видел.

— То фашисты, а здесь свой! Партизаны его к вышке приговорили. Два раза пытались… Очень осторожный подлюга был.

— И ты его шлепнул сам! — сказал Скорин. — Поэтому пришлось все бросить и уходить. — Он приподнялся, хотел добавить еще несколько слов, сдержался. Он отчетливо представил, в какое трудное положение поставил Костя подполье.

Скорин откинулся на подушки. Долго молчали, наконец Скорин сказал:

— Извини! Но ты же профессионал, Костя.

— Он детишек истязал. Если бы я его не убил, я бы сам умер.

— Отстранили, значит. — Скорин вздохнул.

— На фронт! — Костя заулыбался. — Ну, дорвусь я! Никаких тебе хитростей. Там — они, здесь — мы!

— Вместе воевать будем. Я тоже рапорт подаю.

— Я слышал, Канарис всю старую гвардию против нас бросает. Цвет немецкой разведки, — словно сам с собой разговаривая сказал Костя.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Несмотря на ярко горевший камин, в кабинете отставного генерала, хозяина старинного замка баронов Шлоссеров, было довольно холодно. Старого генерала слегка знобило. Он сидел в кресле, кутаясь в плед, раскладывал пасьянс, опустив седую с залысинами голову, и старался не смотреть на сына, Георга фон Шлоссера, который, нетерпеливо поглядывая на телефон, расхаживал по кабинету. Было тихо, лишь поскрипывал рассохшийся паркет под сапогами Георга, а когда он останавливался, то слышался треск поленьев в камине да тиканье старинных часов.

Охотничий костюм, туго перехваченный в талии широким поясом, отлично сидел на молодом бароне. Он ходил легко, слегка приподнимаясь на носках, отчего казался выше своего среднего роста.

Скуластый, с чуть приподнятыми уголками бровей и глаз, словно в его жилах текла восточная кровь, Георг в остальном был копией плакатного арийца третьего рейха — голубоглазый блондин с массивным подбородком. Усы у него — не клякса под носом «а-ля фюрер», а аккуратно подстриженные, длинные. Они слегка опускались по краям тонких губ.

Георг первый из династии нарушил традицию, изменил строевой военной службе. Виной тому был адмирал Канарис, давнишний друг дома. Еще юношей Георг смотрел на «маленького адмирала» с обожанием. Его мягкие манеры, тихий голос, а главное, таинственная, полная романтики и тайн, как казалось Георгу, профессия увлекли юношу. Кроме того, молодому аристократу претила военная муштра, которую отец насаждал даже в своем поместье.

Пойдя против воли старого генерала, исподволь поддерживаемый Канарисом, Георг вступил на военно-дипломатическое поприще, стал профессиональным разведчиком. Способный от природы, имея мощного покровителя, он быстро сделал карьеру, но в сороковом году, находясь в Москве, имел неосторожность подготовить доклад о танковой промышленности русских излишне правдиво. Его точка зрения не понравилась фюреру, посчитавшему, что в докладе завышен советский военный потенциал, и майор абвера Георг фон Шлоссер был отстранен от работы. Помочь бессилен был даже Канарис. И Георг два года бездельничал в родовом имении, коротая время за охотой и картами.

Неделю назад без всякого предупреждения в имение приехал «маленький адмирал». Как ни витиеваты и туманны были его речи, Георг понял, что в связи с подготовкой к весенне-летней кампании в России фюрер поставил перед абвером ряд сложнейших задач дезинформационного характера, что дало возможность Канарису просить Гитлера вернуть абверу опальных разведчиков. Адмирал уехал, а сегодня утром звонили из Берлина, просили передать, что адмирал будет говорить с Георгом фон Шлоссером в семнадцать часов.

Шлоссер взглянул на часы — ровно семнадцать.

Раздался телефонный звонок. Генерал недовольно поморщился, головы не поднял, продолжая раскладывать пасьянс. Шлоссер хотел взять трубку, но неизвестно откуда вынырнувший старый слуга дома Хельмут опередил молодого барона, схватил трубку, выждал паузу и неторопливо ответил:

— Имение барона Шлоссера. Дома, фрейлейн. Сейчас я его приглашу. — Он не передал трубку Шлоссеру, положил ее на стол: — Господин барон.

Георг Шлоссер усмехнулся, но подчиняясь этикету, тоже выдержал паузу.

— Майор фон Шлоссер, — ответил он. — Спасибо, фрейлейн. Жду. Генерал демонстративно не обращал на сына внимания. — Доброе утро, господин адмирал. Как ваше здоровье? — Он замолчал и бросил быстрый взгляд на отца. Выслушав адмирала, молодой барон ответил: — Завтра приеду. До свидания, господин адмирал. Передам обязательно. — Он положил трубку. — Отец, тебе привет от адмирала. Обстоятельства…

— Да, да. — Генерал смешал карты, тяжело поднялся из кресла. Так было всегда. О Шлоссерах всегда вспоминали лишь в тяжелые дни. Приказав взглядом следовать за собой, генерал неторопливо вышел из кабинета.

В гостиной он закурил сигару и, словно впервые увидев, стал сосредоточенно разглядывать висевшие на стенах фамильные портреты. Род баронов Шлоссеров — старинный род военной аристократии — насчитывал около десятка поколений. На портретах красовались поджарые генералы и даже один фельдмаршал.

Молодой барон покорно ждал. Непроизвольно он тоже стал разглядывать портреты предков и посерьезнел.

— Ты знаешь, Георг, как я отношусь к твоей профессии, — начал генерал, стоя к сыну спиной. — Ты сам сделал выбор. Но раз тебя вызывают, ты обязан явиться немедленно. — Он взял с тумбочки массивный колокольчик, позвонил, а когда Хельмут явился, сказал: — Господин барон сегодня уезжает. Ты едешь с ним.

— Слушаюсь, господин генерал. — Поклонившись, Хельмут бесшумно исчез.

По имению была объявлена «тревога». Двое мальчишек тащили чемоданы. Хельмут следил за упаковкой гардероба молодого барона, подгонял слуг.

Хозяин замка и Георг медленно ходили вдоль увешанной портретами стены.

— Все готово, господин барон, — сказал появившийся Хельмут и поклонился.

Генерал молча обнял сына, отступил на шаг, оглядел, вновь обнял, подтолкнул к двери.

— С богом, Георг.

— Береги себя, отец. — Шлоссер направился к двери. Старый генерал кашлянул, и сын остановился.

— Георг. — Генерал вновь посмотрел на портреты предков и наконец произнес вслух то, о чем думал весь вечер: — Если ты опозоришь наше имя, я буду последним бароном Шлоссером.

Лениво повернулся Большой Тоомас. Остроконечные крыши Таллинна обволакивал липкий туман. Хлюпали весенним, уже сырым снегом узкие улочки.

Георг фон Шлоссер стоял на балконе двухэтажного особняка и смотрел на тихий, словно притаившийся город. Что ждет его здесь?

Не прошло и недели, как Шлоссер, простившись с отцом, приехал в Берлин, где был тут же принят Канарисом. От покровительственных добродушных интонаций адмирала не осталось и следа — он был сух и официален. Канарис сообщил Шлоссеру, что ему поручается ответственное задание — создать в кратчайший срок надежный канал для продвижения крупной дезинформации в ставку русских. В характер дезинформации Канарис Шлоссера не посвятил, сказал лишь, что речь идет об информации, доступ к которой может иметь довольно узкий круг офицеров генштаба, абвера и чиновников МИДа.

Для создания канала Шлоссеру надлежало с помощью местного отделения абвера и в контакте с СД выявить советского разведчика и, используя его, организовать радиоигру с разведкой русских. «Маленький адмирал» дал Шлоссеру ряд советов. Он не стал скрывать, что с аналогичной задачей направляет в другие пункты еще трех офицеров. Правда, при этом он заметил, что очень хочет, чтобы задача, поставленная лично фюрером, была решена именно Георгом, в Таллинне.

Через несколько дней Шлоссер доложил адмиралу общий план операции, получил его согласие и вылетел в Таллинн.

Погруженный в свои мысли, Шлоссер вернулся в комнату, посторонился, уступая дорогу тащившему чемоданы солдату. Он вынул из саквояжа портрет отца и поставил его на письменный стол. На портрете генерал был спокоен и чуть-чуть ироничен.

— Господин барон. Как прикажете распланировать квартиру? спросил за спиной Хельмут.

Шлоссер перешагнул через чемоданы и подошел к стоявшему у двери Хельмуту.

— Гостиная, — сказал он. Указал на висевший на стене натюрморт. Убрать. Мебель оставить. — Шлоссер прошел в соседнюю комнату и оглядел ее. — Кабинет. — Внимание Шлоссера привлекла висевшая на стене гравюра с роденовского «Мыслителя». Барон стал разглядывать ее, прочитал надпись: «Дорогому Самуилу Абрамовичу от благодарных учеников».

Хельмут тоже прочитал надпись, хотел снять гравюру но Шлоссер его остановил:

— Оставить. Стол к окну, ковер убрать.

С улицы донесся автомобильный сигнал. Шлоссер покосился на окно и вернулся к гравюре. Он рассматривал ее долго и внимательно, не повернулся, хотя отлично слышал твердые шаги вошедшего унтер-офицера.

— Господин майор, фрегатен-капитан ждет вас у себя.

— Хорошо. — Шлоссер снял гравюру, подошел к другой стене и позвал: — Хельмут! — Когда старый слуга подошел, приказал: — Повесить сюда.

Абвернебенштелле-Ревал*["30] размещалась в Таллинне по улице Койдула, 3, в сером пятиэтажном доме, и среди офицеров абвера именовалось «Бюро Целлариуса». Георгу фон Шлоссеру польстило, что фрегатен-капитан Целлариус прислал за ним личный «опель» и, видимо, предупредил охрану, так как при виде майора и его помощника солдаты охраны щелкнули каблуками и вытянулись.

Дверь в приемную Целлариуса была открыта. Секретарь, женственная, но с военной выправкой блондинка, поднялась навстречу, дружелюбно улыбнувшись, сказала:

— С приездом, господин барон.

Шлоссер вспомнил показанную Канарисом фотокопию письма этой женщины, адресованного знакомой, с характеристикой своего начальника: «Нет чистоты настоящего арийца, но хорош».

— Здравствуйте, фрейлейн Фишбах. — Шлоссер поклонился.

— О, я польщена, барон! Вы знаете мое имя. — Она подошла, помогла Шлоссеру снять плащ?

— Мой помощник лейтенант Заукель, — Шлоссер чуть заметно повернул голову, — расскажет вам, фрейлейн, последние берлинские новости. — Он кивнул лейтенанту на кресло в приемной и, довольный, что сумел избавиться сразу от обоих, вошел в кабинет.

Александр Целлариус, широкоплечий здоровяк с густыми каштановыми волосами, вышел на середину кабинета и, здороваясь со Шлоссером, сказал:

— Вы большой любезник, барон. Я уже думал, вы никогда не расстанетесь с фрейлейн Фишбах.

— Простите, фрегатен-капитан, но теперь и мой верный Заукель, и ваша очаровательная Фишбах лишены возможности слышать нашу беседу. Адмирал узнает о ней только от вас и от меня.

Целлариус, запрокинув кудрявую голову, расхохотался.

— Браво, барон! Садитесь. — Он пододвинул майору кресло, а сам развернул удобнее столик, подвинул пепельницу, сигареты, зажигалку, сел рядом. — Я рад с вами познакомиться, майор. Еще больше рад вашему возвращению в строй. В сороковом я читал вашу справку о военном потенциале русских. Это был уникальный документ.

— Уникальный, — согласился Шлоссер, прикурил от предложенной Целлариусом зажигалки и благодарно кивнул. — Два года отпуска за плохие документы не предоставляют.

— Ничего, барон, теперь вы отыграетесь.

— Война с русскими — не партия в кегли.

— Вы правы, барон. — Целлариус вздохнул.

Шлоссер прошелся по кабинету, посмотрел на висевшую на стене карту, где было крупно написано: «Группа «Север», довольно долго изучал ее, затем сказал:

— В этом году главное наступление будет на юге. Наступать повсеместно мы уже не в силах. Как вы считаете, нападет Япония на русских? Не даст им возможность высвободить дальневосточную армию?

— Оставим эти заботы фюреру и генштабу. — Целлариус подошел к письменному столу, заглянул в блокнот. — Вас интересуют наши разведшколы. Если считаете возможным, скажите, что вам нужно.

Шлоссер долго молчал, задумчиво и не таясь разглядывал Целлариуса, который неловко завозился в кресле.

— Мне поручено создать надежный канал для передачи дезинформации непосредственно в ставку русских. Операция «Троянский конь».

Они подошли к висевшей на стене крупномасштабной карте Эстонии.

— С этого года в моем ведении имеются три разведшколы. В мызе Кумна, начальник — офицер бывшей эстонской буржуазной армии капитан Казик, готовятся разведчики. — Целлариус показал расположение школы. В мызе Лейтсе у капитана Пууранда готовятся радисты. На мызе Кейла-Юа, вот здесь, на берегу моря, школа агентов-диверсантов. Начальник обер-лейтенант Грандт. В школах преподают немцы, бывшие офицеры эстонской армии и несколько русских.

Целлариус вернулся к столу, взял сигарету, закурил.

— Даже если вы заберете всех моих агентов, барон, вы не создадите необходимого канала.

— Качеством вашей агентуры я не обольщаюсь. — Шлоссер пристально посмотрел на Целлариуса.

Целлариус, заложив руки за спину, прошелся по кабинету и остановился напротив Шлоссера.

— Чем могу быть полезен, барон? Вероятно, вы поедете сами.

— Да, я слишком долго отдыхал, фрегатен-капитан. — Шлоссер посмотрел на карту. — К морю, в Кейла-Юа я не поеду.

— Вам виднее. — Целлариус пожал плечами.

— Дайте мне машину без охраны. Чтобы не привлекать внимания. Кстати, кто в Таллинне начальник СД?

— Начальник болен, его замещает гауптштурмфюрер Маггиль.

— Франц. — Шлоссер усмехнулся. — Мне в Берлине говорили.

— Вы его знаете, барон?

Шлоссер, махнув рукой, рассмеялся.

— Предупредите капитанов Казика и Пууранда.

— Пожалуйста, но для чего? — Целлариус вновь пожал плечами. — У вас полномочия адмирала.

— Зачем вашим подчиненным это знать?

— Хорошо. — Целлариус позвонил и, когда фрейлейн Фишбах вошла, распорядился: — Соедините меня с начальниками школ в Кумна и Лейтсе.

— Соединить с начальниками школ в Кумна и Лейтсе, — глядя на Шлоссера, повторила Фишбах и вышла.

Пока Целлариус, давая соответствующие указания, разговаривал по телефону, Шлоссер сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и тихо напевал.

— Все улажено, господин майор. Может, перекусите на дорогу? спросил Целлариус.

Шлоссер отрицательно покачал головой, встал.

— Александр, вы выше меня по званию, но я возьму на себя смелость обратиться к вам по имени и сделать предложение: не будем величать друг друга по званиям и титулам. Я против панибратства, но с людьми, мне симпатичными, — за простоту в обращении.

— Согласен, Георг! — Целлариус удовлетворенно кивнул.

— Вы знаете, Александр, мое отношение к Восточной кампании, но раз Германия начала войну, Германия обязана войну выиграть.

— Бисмарк сказал: «Стоит только посадить Германию в седло, а уж поскакать она сумеет». — Заметив, что у Шлоссера погасла сигарета, Целлариус щелкнул зажигалкой.

— Благодарю. Уместно вспомнить и Эмерсона: «Нация не может погибнуть, кроме как от самоубийства». Для меня Германия не лозунг, а смысл существования.

Целлариус одернул мундир, вслед за Шлоссером пошел к дверям.

— Желаю успеха, майор.

— Спасибо. Я вернусь дня через два, подумайте, как мне лучше обосноваться в Таллинне. Еще, Александр. — Шлоссер взял Целлариуса под руку, отвел от двери. — У меня личная просьба. Здесь остается мой денщик, старый слуга нашей семьи. Старик болтлив, мне бы не хотелось по возвращении найти его в подвалах СД.

— Хорошо, Георг. — Целлариус пожал разведчику руку и улыбнулся. В крайнем случае я посадку вашего денщика на свою гауптвахту.

— Буду признателен. — Шлоссер козырнул и вышел.

Забрызганный грязью «опель-адмирал» несся по асфальтовому шоссе. Шлоссер то ли дремал, то ли просто прикрыл глаза. Машину тряхнуло, он посмотрел в окно: они свернули с центральной магистрали и ехали по проселочной дороге.

В стороне группа военнопленных копала землю: мокрые от пота и дождя лица, фуражки и пилотки со следами споротых звезд.

Наконец прибыли на место. Начальник школы, болезненного вида капитан Казик пригласил высокого гостя к столу. Шлоссер отказался, они прошли сразу на ученья. Курсанты тренировались в стрельбе.

На мишени был изображен советский солдат, звезда на фуражке, звезда на груди, обе в дырках от пуль. Выстрел — пуля попала в глаз.

— Внимательнее, Ведерников! — крикнул инструктор.

Ведерников, высокий, жилистый, неопределенного возраста курсант, ухмыльнулся, всадил пулю в переносицу, затем в другой глаз мишени.

Шлоссер и начальник школы расположились в находившемся неподалеку укрытии. Шлоссер равнодушно следил за занятиями, а капитан Казик не сводил глаз с гостя и лишь изредка посматривал на курсантов.

— Третий от нас некто Ведерников. Человек вполне надежный. Участвовал в карательных операциях.

Шлоссер кивнул и повернулся к капитану:

— Теперь я хотел бы ближе познакомиться с вашими курсантами.

Вскоре они уже сидели за столом в просторном кабинете начальника школы, а в кресле напротив сменяли друг друга курсанты. Беседу вел капитан, Шлоссер слушал, просматривал личные дела, временами безразлично смотрел в испуганные, жалкие, злые или равнодушные глаза.

Шлоссер взял очередное дело, мельком взглянул на белобрысого веснушчатого крепыша, который отвечал на вопросы капитана, начал читать анкету курсанта.

«Зверев Александр Федорович, летчик, коммунист, ненадежен», последние слова были подчеркнуты красным карандашом.

Шлоссер закрыл папку, взглянул на Зверева с любопытством и шепнул капитану:

— Давай мне личное дело Ведерникова.

Капитан быстро перебрал лежавшие на столе папки и одну протянул Шлоссеру. Барон посмотрел на фотографию Ведерникова, из вклеенного в дело конверта вынул еще несколько снимков: Ведерников рядом с повешенными, Ведерников расстреливает женщин и детей.

— У вас есть вопросы, господин майор? — спросил начальник школы. Шлоссер отрицательно покачал головой.

Когда Зверев вышел, Шлоссер сказал:

— Поздравляю, капитан. Очень интересный человек, — подумав, повторил: — Очень интересный. Вызовите, пожалуйста, Ведерникова.

Ведерников уселся в кресло свободно, без какого-либо напряжения. Отвечая начальнику школы, чуть заметно ухмылялся. Он был доволен собой, знал, что нравится начальству.

Шлоссер положил личное дело Ведерникова на дело Зверева, отодвинул их в сторону.

— Спасибо, достаточно.

— Иди. — Капитан указал на дверь, Ведерников вышел.

— Вы, конечно, проводите занятия по физической подготовке? спросил Шлоссер.

— Так точно, господин майор.

— Отлично. Я хочу провести небольшой эксперимент.

В оборудованной под спортзал комнате была срочно собрана группа курсантов. Инструктор вызывал пары, которые тренировали приемы защиты и нападения. Люди занимались неумело и весьма неохотно.

Капитан Казик нервничал, Шлоссер молча улыбался, затем кивнул начальнику школы. По команде капитана Ведерников и Зверев стали в боевую позицию. Инструктор отобрал у них деревянную винтовку и деревянный нож и, по знаку капитана, поставил на стол загодя приготовленную бутылку коньяку.

— Приз победителю! — громко сказал он и отошел в сторону. Рукопашная!

Ведерников был на голову выше противника и физически явно сильнее. Он посмотрел на коньяк, подмигнул сидевшим на лавочке товарищам, сжав жилистые кулаки, двинулся на Зверева. Бывший летчик взглянул на Шлоссера, на начальника школы, затем на грозно надвигающегося Ведерникова, отскочил — кулак Ведерникова рассек воздух. Зверев увернулся еще раз. Ведерников изловчился и при очередном нападении сбил Зверева с ног. Тот поднялся, сплюнул кровь, попытался напасть сам, но Ведерников вновь сбил его и снова бросился вперед.

Зверев увернулся, отскочил и вдруг вытянулся по стойке «смирно». Глядя за спину Ведерникова, он гаркнул:

— Слушаю, господин капитан!

Ведерников инстинктивно вытянулся, повернулся к сидевшему за столом начальству. Зверев сзади ударил его кулаком по шее, ногой в пах. Ведерников тяжело рухнул на пол. Прежде чем инструктор успел опомниться, Зверев нанес Ведерникову еще два страшных удара ногой, тот, потеряв сознание, затих.

Инструктор замахнулся на Зверева, но Шлоссер его остановил. Он взял личные дела Зверева и Ведерникова и вышел в сопровождении начальника школы.

На следующий день Шлоссер, довольный собой, вернулся в Таллинн. Он кратко рассказал Целларису о результатах поездки, попросил, чтобы Зверев и Ведерников были незамедлительно доставлены сюда, в его, Шлоссера, распоряжение.

По пути домой Шлоссер зашел в антикварный магазин, купил двух бронзовых сатиров, державших в каждой руке по подсвечнику. Дома он поставил сатиров на мраморную плиту старинного камина в гостиной.

В тот же вечер Шлоссер пригласил Целлариуса и Маггиля, которого днем не успел повидать, на ужин.

Стол был накрыт. Хельмут поправлял приборы, откупоривал бутылки и недовольно бормотал:

— Дожили. Готовимся принимать Франца Маггиля. Его отца господин генерал и на порог дома не пускал.

— Все течет, все изменяется, старина. — Шлоссер посмотрел на стенные часы, сверил их со своими и перешел в кабинет, где остановился у гравюры с роденовского «Мыслителя». Барон был в хорошем настроении удача немалая, быстро нашел двух агентов, отвечающих замыслу операции. Можно начинать операцию «Троянский конь». Фигуры на шахматной доске расставлены, предстоит сделать первый ход.

В кабинет заглянул Хельмут.

— Стол на три персоны, я вас правильно понял, господин барон?

— Верно, Хельмут. Верно, — задумчиво ответил Шлоссер.

— Забыл сообщить, господин барон. — Хельмут не уходил, мялся в дверях. — В ваше отсутствие явился фельдфебель и заменил телефонный аппарат. Какие-то неполадки.

Шлоссер сначала никак не реагировал на сообщение, лишь спустя несколько секунд поднял голову, встретился с Хельмутом взглядом. Лицо старого слуги было бесстрастно.

— Спасибо, Хельмут, — слегка улыбнувшись, сказал Шлоссер, подождал, пока слуга закроет за собой дверь, взял стоявший на столе телефон, повертел и поставил на место.

В коридоре раздались шаги, послышался недовольный голос Хельмута, и в кабинет вошел гауптштурмфюрер Маггиль.

— Хайль Гитлер, Георг!

— Здравствуй, Франц! — Шлоссер сделал шаг навстречу гостю, оглядел его: — Гауптштурмфюрер, поздравляю.

— Фюрер дал мне то, что вы получили при рождении, барон. — Франц подошел. — Здравствуй.

Офицеры пожали друг другу руки. Шлоссер снова оглядел гостя.

— Я рад за тебя, Франц. Ты прекрасно выглядишь, не отъелся, как большинство твоих коллег. — Шлоссер похлопал гауптштурмфюрера по плечу. — Молодец.

— Спасибо, Георг, чертовски рад, что ты приехал именно в Таллинн. Я как услышал, что тебя вызвал Канарис, так понял, что очень скоро Георг фон Шлоссер поедет в Россию. Но именно в Таллинн? На это я не надеялся.

— Я также рад встрече.

— Старый Хельмут уже проскрипел, что какую бы форму на лавочника ни надень, он так и останется лавочником. Почему лавочником? Маггили всю жизнь были скотоводами. Ты помнишь нашу ферму?

— Я же пять дней как из дома, Франц, — ответил Шлоссер. — У Хельмута где-то подарки от твоей Эльзы. Она просила передать, что дети здоровы. Франц, их у тебя ужасно много!

— Пятеро. — Маггиль полез в карман.

Шлоссер его остановил:

— Бога ради, без фотографий, Франц. Недавно я видел все твое семейство.

Офицеры сели в низкие кожаные кресла, закурили и, улыбаясь, посмотрели друг на друга.

Во внешности барона все было остро: жесткие усы, ломаные поднятые брови, раскосые глаза, волосы — светлая короткая щетина.

У Маггиля мягкие черты лица, он брюнет с прической и усиками «а-ля фюрер», у него голубые круглые глаза и яркий пухлый рот.

— Постарел? — спросил Шлоссер.

— Не знаю, — неуверенно ответил Маггиль.

Вошел Хельмут, спросил:

— Ужинать будете при свечах, господин барон? — Он повернулся к Маггилю и пробурчал: — Франц, если станешь стряхивать пепел на пол…

— Хельмут, с сегодняшнего дня ты будешь говорить: господин гауптштурмфюрер, — перебил слугу Шлоссер. — А свечей не зажигай.

— Слушаюсь, господин барон. — Хельмут поклонился.

Маггиль подождал, пока денщик выйдет.

— У нас здесь работы хватает, Георг. Шеф заболел, твой Франц отвечает за город. Это непросто.

— Понимаю. — Шлоссер вертел между пальцев сигарету, поглядывал на Маггиля.

— Ни черта ты не понимаешь. Но скоро поймешь. Эстонцы должны были встретить нас лучше.

— Почему, Франц? — Шлоссер взял со стола телефон, вынул из кармана нож, неторопливо начал разбирать аппарат. Маггиль хмуро следил за его движениями. — Почему эстонцы должны встречать нас хорошо?

— Тебе будет трудно работать, Георг. — Маггиль вздохнул. — Ты аристократ, тебя недолюбливает фюрер. Только Канарис сумел добиться твоего возвращения в строй. Я получил специальное распоряжение по поводу твоего приезда. — Перечисляя, он сжал правую руку в кулак, а левой разгибал на ней пальцы.

— Спасибо, Франц. — Шлоссер открыл телефонный аппарат, вынул из него деталь, положил на стол. Маггиль опустил глаза. Шлоссер не упрекнул его, беспечно сказал:

— Недурно, Франц.

Маггиль молчал, поглаживая кисть левой руки. Пытаясь выйти из неловкого положения, он сказал:

— Забыл сказать, Георг. Я получил приказ из Берлина оказывать тебе посильную помощь.

— И начал с подслушивания телефонных разговоров. — Шлоссер взял вынутую из телефонного аппарата деталь. — Тебе не мешает знать, Франц, что адмирал Канарис встречался с твоим шефом Кальтенбруннером. В этой операции СД и абвер будут работать вместе. Не переусердствуй в слежке за мной. Можешь остаться без головы.

— Что ты, Георг? Хочу предупредить тебя — Кальтенбруннер не любит аристократов. Не думай, что я смогу тебе существенно помочь.

— Спасибо, Франц, — беспечно ответил Шлоссер. — Пройдем в гостиную, проверим, все ли готово.

Старинная мебель красного дерева и вполне приличный ковер остались от хозяев особняка. Шлоссер поправил стоявшие на камине подсвечники и зажег свечи.

— О, свечи! Столовое серебро, коньяк и русская водка. Хорошо быть богатым. — Потирая руки, Маггиль обошел стол. — Кто-то сказал, что в мире имеется лишь два рода людей: богатые и бедные.

— Сервантес. — Шлоссер улыбнулся. — Только он сказал: имущие и неимущие. И потом, Франц, Сервантес не моден у партии.

— Я не могу запомнить всех коммунистов, а сказал он неплохо. Кого мы ждем?

— Видимо, меня, господа? — останавливаясь в дверях, спросил Целлариус.

— Простите, господин фрегатен-капитан. Я не слышал, как вы подъехали.

— Пустяки, господин барон, — ответил Целлариус, показывая, что понял и в присутствии гауптштурмфюрера будет официален. — Вы прекрасно устроились, умение создать уют на войне — большое искусство.

— Прошу господа, как говорят русские: волка баснями не кормят. Он заметил, как Целлариус сдержал улыбку, видимо, зная точный текст русской пословицы.

— Что ты сказал, Георг? — спросил Маггиль, наливая себе водки. Не дожидаясь ответа, продолжил: — За твой успех, Георг! — Он поднял рюмку.

— Ваше здоровье, господа! — Шлоссер поднял рюмку. Офицеры выпили. Маггиль, наливая себе снова, спросил:

— Как съездил, Георг? Я слышал, ты подобрал двух человек. Это не персональный секрет абвера?

— Не дает тебе абвер покоя. Хочу подготовить двух агентов, забросить их к русским. Но это не главное. — Шлоссер подошел к небольшому столику, на котором лежали лист белой бумаги и карандаш. Целлариус и Маггиль последовали за ним.

— Абвер располагает данными, что в ближайшее время в Таллинне появится крупный разведчик русских, который станет интересоваться деятельностью вашего хозяйства, фрегатен-капитан. Я нарисовал улицу Койдула, вот дом три, где расположена Абвернебенштелле-Ревал. Шлоссер поставил крест. — Этот дом пустует, в нем можно создать небольшой пансион, три-четыре комнаты. Вот здесь сейчас пивная, которую посещают солдаты. Надо срочно ее переоборудовать в офицерское казино. Клуб для избранных — для ваших людей, Целлариус, и для ваших, гауптштурмфюрер.

— Русский не полезет в такое логово, — категорически сказал Маггиль.

— У него не будет лучшего подхода. Но надо приготовить приманку, господа. Франц, мне нужен умный парень. Тонко, без нажима он разыграет опустошенного человека, психически травмированного ужасами твоих подвалов. Он ищет забвения в игре и проигрывает, крупно проигрывает. Деньги я ему дам, разумеется, через тебя. Пойдут слухи, на него начнут писать доносы, гауптштурмфюрер Франц Маггиль наложит на него взыскание. В его легенду должны поверить все, им может заинтересоваться русский разведчик. Не исключено…

— Прихлопнут как муху, — перебил Маггиль. — Мои ребята не потерпят в своей среде неблагонадежного.

— Охрана ваших людей, гауптштурмфюрер, ваша забота. В случае удачи вас ждет Железный крест.

— Ты уже раздаешь кресты, Георг? — Маггиль усмехнулся, протянул Шлоссеру бокал, барон оставил его жест без внимания.

— Фрегатен-капитан, вы тоже подберете человека на аналогичную роль. Пусть не играет, а… пьет. Пустите слушок, что он наркоман. Переоборудованием пивной займитесь завтра же. Вот здесь. — Шлоссер ткнул карандашом в импровизированную карту. — Организуйте наблюдательный пункт. Фотографировать всех проходящих по улице, особое внимание обращать на офицеров. Исключите женщин, детей. — Он задумался. — Нет, только детей. Фотографировать начнете… Сегодня… Двенадцатое апреля… С десятого мая. Гауптштурмфюрер, — Шлоссер повернулся к Маггилю, — не сочтите за труд, распорядитесь, чтобы с десятого мая для меня составлялись списки всех прибывающих в город.

— Не все регистрируются, барон.

— Интересующий меня человек зарегистрируется. Обратите внимание на офицеров, приезжающих в отпуск, переведенных по службе, коммерсантов и артистов. Каждую неделю списки проверять и выбывших вычеркивать. Нам нужен человек, который приехал минимум на месяц. Шлоссер, бросив карандаш, взял гостей под руки. — Все. К столу, господа. У нас не будет ведомственных распрей. Германии нужен результат операции, а добьется его абвер или СД, значения не имеет. Хельмут, горячее!

— Господин майор, какое впечатление произвели на вас школы, преподавательский состав, агентура? — спросил Целлариус.

— Впечатление? — Шлоссер задумался. — Ну, конечно, впечатление у меня самое поверхностное. Ваши люди стараются, с дисциплиной внешне в порядке. Аккуратно и очень педантично ведутся личные дела, но качество агентуры, по-моему, низкое. При блицкриге подобная агентура имеет право на существование, возможно, она даже необходима. Прямолинейные диверсанты, а иных агентов я в школах не видел, для заброски в прифронтовую зону. Теперь такие люди почти бесполезны.

— Конечно, — вмешался Маггиль, — половина явится с повинной, остальных русские переловят, как котят. Выброшенные деньги.

Целлариус нахмурился.

— Гауптштурмфюрер, возможно, мы недостаточно эффективны, но не абвер загоняет русских в леса и создает партизанские отряды. — Он налил Маггилю рюмку водки. — Выпьем, Гауптштурмфюрер!

Маггиль начал было застегивать мундир, хотел встать, но Шлоссер положил руку на его плечо и сказал:

— Гнев есть кратковременное безумие.

— Георг!

— Это сказал не я, а Гораций. — Шлоссер похлопал Маггиля по плечу и, пытаясь вернуть разговор в спокойное русло, напомнил: — Я подобрал для себя двух хороших агентов.

— Ах, да. — Маггиль посмотрел на Шлоссера. — Кто же эти агенты, расскажи, старый разведчик. И когда ты собираешься забросить их к русским?

— В мае, — ответил Шлоссер и повернулся к Хельмуту, который вкатил столик, уставленный серебряными блюдами. — Горячее оставь, мы сами поухаживаем за собой.

Хельмут быстро выполнил приказание и, сердито ворча, что в доброе старое время господин генерал не опасался своих слуг, ушел.

— Старик плохо кончит, — сказал Маггиль ему вслед.

— У него одно положительное качество. — Шлоссер встал, скинул пиджак, потянув рукава белоснежной рубашки, стал ловко раскладывать горячее по тарелкам.

— Какое, если не секрет? — поинтересовался Маггиль.

— Не секрет, Франц. Он берет деньги только от хозяина и никогда не берет деньги от посторонних.

— Вернемся к твоим агентам. — Маггиль поспешил сменить тему разговора. — По какому принципу ты их отбирал? — Он сделал вид, что занят разделыванием цыпленка, и, скрывая усмешку, старался не смотреть на Шлоссера.

На следующий день Шлоссер явился на улицу Койдула спозаранку, еще до официального начала работы, и сразу же велел привести Зверева. Бывший майор Красной Армии, войдя в кабинет, огляделся, внимательно посмотрел на барона и по его указанию сел в кресло у письменного стола. Кабинет отличался предельной простотой: большой письменный стол, позади сейф, сбоку диван, у стола два кресла, напротив стола небольшой шкаф. По сигналу Шлоссера фельдфебель принес поднос с двумя стаканами крепкого чая.

— Почему вас взяли в нашу школу, а не расстреляли? Непонятно, сразу спросил Шлоссер, не утруждая себя общими вопросами, чтобы завязать разговор.

— Очень понятно, — возразил Зверев, — холуи-то никому не нужны, не годятся они для дела.

— Какая у меня гарантия, что, оказавшись среди своих, вы не явитесь в НКВД? — задал следующий вопрос Шлоссер.

— Никакой, — ответил Зверев, беря стакан с чаем. — Какие гарантии? Как перейду линию фронта, так всякие гарантии кончатся. — Он наклонил лобастую стриженую голову, гонял ложкой чаинки и, казалось, нимало не интересовался своей судьбой и тем впечатлением, которое производит на Шлоссера.

Майор разглядывал крепкую невысокую фигуру, сухое жесткое лицо русского. Лишь быстро пульсирующая жилка на виске и нарочито уверенные и чуть замедленные движения выдавали его волнение.

— Стоит ли мне рисковать? — Шлоссер закурил и положил портсигар на стол.

— У вас работа такая, без риска нельзя, майор. — Зверев взял сигарету и перегнулся через стол. Шлоссер щелкнул зажигалкой, ему явно нравилась наглость русского.

— Господин майор, — поправил Шлоссер.

— Это слово не выговариваю, не обучен.

— Ой, Зверев, Зверев! — Шлоссер покачал головой.

— Я «господином» не назову, один ваш фельдфебель три плетки сломал, пока с этим смирился, а у меня голова на плечах и руки от страха не дрожат. Я для дела годен.

— Если в НКВД не явитесь, «товарищ майор». — Шлоссер, поправив брюки, заложил ногу на ногу.

— Разведчик в людях разбираться обязан. — Зверев поднял голову и посмотрел Шлоссеру в глаза.

— Какой разведчик не ошибается?

— Думайте, майор. Слов я вам говорить не буду. Вас понять можно: кто предал раз, глядишь, предаст и второй. — Зверев жадно затянулся и раздавил окурок. — Вы русский-то язык где изучали?

— В Москве. — Шлоссер встал у агента за спиной.

— В Москве. — Зверев повернулся, посмотрел с любопытством. Хотел о чем-то спросить, но передумал.

— При нашей с вами профессии, Александр Федорович, — Шлоссер впервые назвал Зверева по имени и отчеству, — пить не рекомендуется, но понемногу можно. Как вы считаете?

— Можно. — Зверев кивнул. — В школе нас очень даже поощряли. Вечером, конечно.

— Глупо, разведчику необходим трезвый ум. — Шлоссер достал из шкафчика бутылку водки и налил Звереву полстакана, себе чуть поменьше.

— Почему глупо? Хотели языки нам развязать.

Внизу раздался шум подъехавшей автомашины, и через несколько минут Целлариус, открыв дверь, остановился на пороге.

— Входите, фрегатен-капитан. — Шлоссер поднялся из-за стола навстречу Целлариусу.

— Не помешаю, барон?

— Нет, нет. Мы мило беседуем. — Он повернулся к Звереву, представляя Целлариуса: — Начальник местного абвера.

Целлариус кивнул Звереву и, не раздеваясь, сел на диван.

— Налейте мне водки, барон. На улице промозгло, я продрог в этом плаще.

— С удовольствием, Александр. Налить по-русски или по-немецки?

— Мы воюем с русскими. — Целлариус взял у Шлоссера бокал и выпил залпом. — Хорошо!

— Задание выполните, Зверев? — спросил Шлоссер.

— Постараюсь. — Зверев отпил из стакана немного и зажал его в широких ладонях.

— Не предадите?

— Слушайте, что вы меня как девушку пытаете? Обману, не обману? Что со мной там сделают? Расстреляют! Если на расстрел идти, то лучше у вас!

— Почему?

— У вас я как герой погибну, а там как собака!

— Это верно. А может, не расстреляют?

— Не волнуйтесь, расстреляют, — ответил Зверев и допил водку.

— Вы оптимист. — Шлоссер снова налил Звереву. — Напарник нравится?

— Дегенерат и убийца.

— Не завалит он вас?

— Может. Но я его при первом случае…

— Ладно, идите.

Зверев встал, допил водку:

— До свидания. Разрешите в город выйти. Не могу я взаперти долго сидеть. Неволя мой боевой дух подрывает.

Видя, что Шлоссер не реагирует, Зверев продолжал убеждать:

— Не сбегу я. Зачем мне сейчас бежать? Вы же меня сами перебросите.

— Хорошо. Пойдете в немецкой форме. — Шлоссер снял телефонную трубку, набрал номер. — Канцелярия? Говорит майор Шлоссер. Оформите пропуск господину…

— Карпухин Анатолий Иванович, — подсказал Зверев.

— Господину Карпухину Анатолию Ивановичу. До двадцати четырех часов. — Шлоссер повесил трубку. — Идите.

— Спасибо. — Зверев поклонился и вышел.

— Ну? Будете забрасывать? — спросил Целлариус, встал и снял плащ. — А он не перейдет к русским?

— Конечно, перейдет. — Шлоссер самодовольно улыбнулся. — На этом построена вся операция. Зверев придет в большевистскую контрразведку, расскажет о школах, о вас, фрегатен-капитан. Я специально только что назвал ему вашу должность. Еще он расскажет о майоре Шлоссере, который прибыл в Таллинн со специальным заданием. На площади Дзержинского меня хорошо знают. — Видя недоумение Целлариуса, Шлоссер расхохотался. Комбинацию придумал адмирал Канарис. Я ее исполнитель. Русская разведка должна заинтересоваться информацией Зверева и прислать в Таллинн своего человека, чтобы создать постоянные источники информации. Наша задача его обнаружить и захватить…

— Значит, данные о прибытии в Таллинн русского разведчика…

— Пока не соответствуют действительности.

— Мы с вами, барон, в роли подсадных уток?

— Вроде того. Вы не заметили, как вчера торжествовал Франц? Ему доложили, что я выбрал Зверева. Служба безопасности знает о намерениях бывшего летчика вернуться к своим, держит его в школе, чтобы выявлять неблагонадежных, которые группируются вокруг Зверева. Франц понимает, что Зверев изменит нам, и заранее торжествует победу над абвером.

Офицеры рассмеялись.

Подготовка Зверева и Ведерникова к заброске в советский тыл занял у Шлоссера и Целлариуса почти две недели. Все надо было сделать досконально, так, чтобы русские не почувствовали подвоха.

Для самой переброски Шлоссер выбрал непогожий день. На аэродроме было неуютно. Дождь хлестал по крыльям самолета, по лужам. Залетали капли и в машину, из которой Шлоссер и Целлариус наблюдали за отправкой агентов, но барон не поднимал стекло, смотрел на разворачивающийся самолет, словно не верил, что тот улетит. Сделан первый ход в игре. Каков-то будет ответный?

— Все-таки я поражен, барон, что вы, при вашем опыте, выбрали напарником Ведерникова. Они перегрызутся еще в самолете, это может сорвать операцию.

— Зато когда Зверев явится в советскую контрразведку и сдаст Ведерникова, то биография последнего лучше всего подтвердит правдивость Зверева.

Шлоссер вынул из портфеля, который держал на коленях, папку. На обложке было написано кодовое название операции: «Тандем». На первой странице красовались фотографии Ведерникова и Зверева, под ними подписи: «Макс» и «Джон».

Целлариус вначале считал операцию излишне сложной и рискованной, но Шлоссер сумел убедить его в оперативной целесообразности намеченных им действий.

— Вы стратег, барон. Русские должны клюнуть на ваш «Тандем», сказал фрегатен-капитан, в голосе его не было и тени сомнения.

Шлоссер посмотрел на фотографии Зверева и Ведерникова, захлопнув папку, убрал ее в портфель.

Самолет скрылся. Шлоссер поднял стекло, и дождь заструился по нему тоненькими ручейками.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Скорин выздоравливал медленно. Врачи недоумевали: казалось, сделано все возможное — пулю из бедра извлекли удачно, рана заживала хорошо. Давление, которое вначале из-за большой потери крови упало, сейчас было нормальным, а температура держалась чуть выше тридцати семи, сердечная деятельность была вялой. Врачи решили, что всему виной нервное перенапряжение, и терпеливо ждали: мол, время и покой в конце концов сделают свое дело.

Врачи были правы лишь частично. Действительно, резкий переход от максимального нервного напряжения, необходимого при работе в логове фашистов, к полному покою и расслабленности, оказал на организм Скорина определенное влияние. Скорина охватили усталость и равнодушие. Он выполнил задание и теперь, находясь в бездействии, чувствовал себя бесполезным.

Главное же было в другом Лена… Она приходила каждый день. Очень скоро выяснилось, что говорить им друг с другом трудно, почти невозможно. Теперь она не винила его ни в чем, но годы, когда она не могла понять его отсутствия, невозможно забыть в несколько дней. Он лежал здесь, рядом, живой и реальный, его можно тронуть рукой, подать воды или градусник. Та же чуть смущенная улыбка на бледном худом лице — Сергей всегда был бледным и худым. Те же голубые глаза, глаза гриновского героя-мечтателя из другого мира. Все, как и раньше, как четыре года назад.

И вместе с тем это был чужой, малознакомый человек, очень походивший на друга юности, первую ее любовь — Сережку Скорина, который исчез в тридцать девятом.

Забегая на час в госпиталь, Лена старалась быть все время занятой. Вот и сегодня она подмела пол, оправила постель, подала Сергею воды. Делая все это, Лена думала о том, что надо еще успеть в магазин, отоварить карточки. Думала о сыне. Как соседка справляется с Олежкой, не простудился ли он? Мужчина на кровати — его отец, эта мысль тоже не покидала ее.

Первые дни голубые глаза преследовали ее — они спрашивали, возмущались… Скорин понял, что Лене неприятен его настойчивый взгляд. Теперь в ее присутствии он вел себя так, как будто в палату зашла сестра или нянечка. Там, за кордоном, среди чужих людей и врагов, в чужой одежде, с искусно выработанными привычками, разговаривая на неродном языке, его поддерживали долг и мысли о возвращении домой, когда началась война — ненависть к фашистам. Но только теперь он понял, как ему все время незримо помогала Лена. Она была рядом все время, боролся и ради того, чтобы вновь увидеть ее, почувствовать на плечах ее руки, на лице губы, увидеть глаза, ответить взглядом: «Я молодец, Ленка, я не подвел, ты можешь гордиться мужем!»

Он вернулся. Лена рядом. Нет ни рук, ни губ, ни глаз. Ничего нет. Усталость и равнодушие. Поэтому и держалась температура, сердце билось вяло, словно выполняло нелюбимую работу.

А сегодня Лена села рядом, взяла его руку, решительно сказала:

— Сережа. — И заплакала. Сначала тихо, сдерживаясь. Затем разрыдалась. Плакала долго. Скорин не успокаивал, молча сжимал ее маленькие шершавые ладони. Силы его прибывали с каждой секундой, дышалось глубоко, сердце билось полно и мощно.

Лена перестала плакать, и они долго молчали. Молчали совсем иначе, чем раньше, понимая, что наивная, неопытная первая любовь умерла, что их знакомство состоялось заново. Так они и не сказали ни слова. Лена ушла, но на следующий день он слышал ее быстрые шаги на полчаса раньше обычного. Она остановилась на пороге, встретила его взгляд открыто, чуть смущенно.

С этого момента дела Сергея быстро пошли на поправку.

Через два дня Скорин уже ходил, встречал Лену на лестничной площадке. Еще через несколько дней он выписался. Уезжал на фронт Костя Петрухин, и Скорину хотелось его проводить. Костя заехал в госпиталь на машине управления, старая «эмка» была разрисована грязно-серыми маскировочными пятнами. Они уже поехали на вокзал, когда Скорин вдруг взглянул на часы, попросил проехать мимо дома Лены. Был солнечный апрельский день, а Лена говорила, что в хорошую погоду Олежка в это время гуляет у дома. И хотя Скорин торжественно обещал себе не торопиться со знакомством, не взглянуть на сынишку хотя бы издали он не мог.

Он видел фотографию, да и Лена столько говорила о сыне, что Скорин узнал малыша сразу. Олег занимался серьезным делом — пытался пустить по бегущему вдоль тротуару ручейку бумажный кораблик.

Скорин попросил остановить машину, но из нее не вышел. Кораблик не хотел плыть по течению, крутился на месте, тыкался носом, на котором нарисована красная звезда, в тротуар. Мальчишка отгонял кораблик прутиком, выталкивая его на середину. Наконец веселый ручеек подхватил суденышко, закружил и понес его. Малыш зашлепал следом.

Скорин сидел рядом с шофером, опершись подбородком на зажатый между коленями костыль, через ветровое стекло следил за сыном. На заднем сиденье сидел в армейской форме капитан Костя Петрухин и бездумно крутил в руках старинную трость с набалдашником резной слоновой кости. Изредка он поглядывал на Скорина и вздыхал.

— Сын у меня, Костя! Сын, ты понимаешь?.. — Неожиданно Скорин сменил тему: — Значит, на фронт… Что в приказе сказано? — спросил он, продолжая следить за малышом.

— Направить в войсковую разведку. — Костя быстро заговорил: Прямо никто не сказал, что в мои способности больше не верят. Но все ясно. — Он вздохнул и тут же улыбнулся. — Еду на фронт!

— А мне отказали, — сказал Скорин невесело. — Второй рапорт подал.

— Жаль, Владимира Ивановича нет, он бы тебя понял.

— Белорусский, — сказал Скорин шоферу, последний раз взглянул на играющего сына, повернулся к приятелю. — Видал?!

Костя крутанул ручку трости, вынул из палки трехгранный стилет. Затем вложил клинок обратно, повернул ручку и протянул палку Скорину.

— Держи. Знаменитая палка. От одного немца досталась.

— Спасибо. — Скорин взял трость, вынул клинок, вложил его обратно, передал на заднее сиденье костыль.

— Высади меня здесь, — сказал Костя, когда машина выехала на площадь у Белорусского вокзала. — Дальше не провожай. Не люблю. Друзья постояли, посмотрели молча друг на друга. Обнялись и разошлись. Через сколько шагов Костя, якобы поправляя мешок, повернулся, быстро посмотрел на удаляющуюся машину. Скорин попросил отвезти его в гостиницу «Москва», где ему был забронирован номер.

В тот же день поздно ночью он был вызван к руководству.

На ночной безлюдной улице гулко раздавались лишь шаги дежурившего у наркомата патруля. Скорин вошел в подъезд, остановился. Вот он и вернулся, снова дома. Все так же стоят безмолвные часовые, штыки их винтовок, словно черные стрелы. Все как прежде, только света меньше, от этого высокий потолок кажется еще выше.

Скорин протянул дежурному удостоверение и, увидев, что тот внимательно смотрит на фотографию, повернулся лицом к свету. Дежурный, возвращая удостоверение, скупо улыбнулся, козырнул.

Скорин стал подниматься по устланной ковром лестнице. Вполнакала светили лампочки. На третьем этаже было почти совсем темно, только в самом конце коридора светился одинокий плафон да из открытой двери падал квадрат света. Скорин толкнул дверь своего бывшего кабинета, убедился, что дверь заперта, пошел дальше и остановился в квадрате света.

Скорин вошел в «предбанник», как между собой называли сотрудники приемную начальника.

Секретарь начальника отдела Вера Ивановна стояла спиной к двери и не видела Скорина.

— Старший лейтенант государственной безопасности Скорин для дальнейшего прохождения службы прибыл, — доложил он.

— Сережа!

Вера Ивановна повернулась, склонила голову набок.

— Все такой же высокий, худой и прямой как палка. — Вера Ивановна вздохнула. — Что же это вы, старший лейтенант, поцелуйте старуху-то, ждала, кажется!

Скорин наклонился, поцеловал ее в лоб, над которым тугими кольцами поблескивали свернутые короной косы.

— А вы не изменились, Вера Ивановна, — сказал он, глядя на осунувшуюся и постаревшую женщину.

— А ты такой же врун, Сережа. — Она улыбнулась. — Одни косы и остались, а бабий век под горку покатился. У меня плитка перегорела, посмотри, Сережа. Сейчас майор придет, а он чай любит. Ты слышал, Владимир Иванович на фронте. Он там начальник управления.

— Слышал, Вера Ивановна. — Скорин взял плитку, провел пальцем по обгоревшей тусклой спирали.

— Коля Синцов два дня назад уехал, Валя Семин с неделю, наверное, Виктор Фомин и Алексей Иванов еще перед Новым годом, как немцев шуганули под Москвой, так и они двинулись. — Вера Ивановна говорила быстро, словно боялась, что перебьют, ставила на поднос стаканы, сахарницу, тонкими ломтиками нарезала серый хлеб. — Сейчас я воду принесу. — Она взяла чайник, вышла.

Скорин соединил лопнувшую спиральку, включил плитку и стал смотреть, как она наливается светом и теплом. Значит, так теперь. Нет Владимира Ивановича. И Кости нет. Скорин оглядел приемную, которую часто видел во сне, мечтал сидеть в одном из этих прохладных кожаных кресел и, ожидая вызова начальника, вполголоса шутить с друзьями, смотреть на этот шкаф в стене, который маскирует дверь в «парилку», и, скрывая мандраж, подтрунивать над Костей. Знаменитые у Кости уши, примерно в два раза больше стандартных — можно было спросить: «Костя, что там старик говорит? Прислушайся, парень». Нет Кости, и «старика» Владимира Ивановича — тоже нет.

— Ты, Сережа, не сиди развалившись, Николай Алексеевич этого не любит.

Скорин не заметил, как вернулась Вера Ивановна.

— Как здоровье, Сережа? Подлечился? Тебя куда же угораздило-то? Вот уж не думала, что ты себя ранить позволишь, аккуратный такой. Я теперь здесь живу, Сережа. Дом мой немцы разбомбили, я здесь устроилась. Начальство не возражает, а куда я, старуха, поеду?

Вера Ивановна бросила в фарфоровый чайник щепотку чаю, подумав, добавила еще.

Стало жарко, Скорин снял шинель, повесил на старую вешалку, обычно на ней места не хватало, сейчас его шинель повисла, словно вымоченная селедка.

Вера Ивановна все говорила. Задавать вопросы и не ждать на них ответа вошло у нее в привычку. Видимо, когда-то женщину предупредили, что задавать вопросы разведчикам не полагается. С годами Вера Ивановна выработала особую систему: она расспрашивала и, не ожидая ответа, говорила сама, сама отвечала и снова спрашивала. Поэтому в отделе шутили: «Поговорил с Верой Ивановной? Рассказал ей много нового и интересного?»

— Так что там фашисты в своей Германии предполагают? Как с питанием-то у них? Жрать-то есть что? Карточки, как у нас? Простой народ как к войне относится? Помалкивают? У своих-то границ они вконец озвереют, да и партизан не станет. Ты как считаешь? Сами немцы не поднимутся, не помогут нам?

— Не помогут, Вера Ивановна.

Она удивленно посмотрела на Скорина и достала из стола щетку.

— Ты сапоги почисти, Сережа. Николай Алексеевич не любит, когда сапоги не чищены.

Скорин взял щетку, отошел к двери, стал чистить сапоги.

— Что еще не любит Николай Алексеевич?

— Холодный чай. — Вера Ивановна замолчала, Скорин поднял голову. Не любит, когда о Владимире Ивановиче спрашивают. Ты поаккуратней, Сережа, он Юре Сапрыкину такую баню устроил, здесь слышно было. Я Юрку полчаса чаем отпаивала.

— Спасибо за совет. — Скорин подошел к своей шинели. — Курить-то здесь можно?

— Сколько угодно. Слышишь? — Она подняла тоненький пальчик. Идет.

Скорин достал пачку «Казбека», хотя понимал, что сейчас курить не следует, неудобно с папиросой докладывать. Но он все-таки вынул папиросу, неторопливо ее размял. Когда майор вошел, Скорин положил пачку и папиросу на стол, глядя поверх русой, коротко остриженной головы нового начальника, доложил:

— Старший лейтенант госбезопасности Скорин из госпиталя для дальнейшего прохождения службы прибыл.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич. — Майор оглядел Скорина. Брит, вычищен, подтянут. Всегда худой или после ранения?

— Всегда, товарищ майор.

— Курите. Вера Ивановна, чай, пожалуйста. Проходите, Сергей Николаевич. — Майор распахнул дверцу шкафа, ведущую в его кабинет, быстро прошел вперед.

Пока он снимал шинель, одергивал гимнастерку, раскладывал на столе бумаги, Скорин разглядывал нового начальника. Майор был невысок, видимо, когда-то полноват и розовощек. Сейчас гимнастерка свободно висела на нем, на лице серая кожа залегла морщинами.

— Садитесь. — Майор показал на стул, заметив, что Скорин внимательно смотрит на него, спросил: — Ну, как вам новый начальник? Вот все не знал, как похудеть, диетой мучился. Теперь никак обмундирование перешить не соберусь. — Он обошел стол, остановился напротив Скорина.

— Так ведь новый начальник, Николай Алексеевич, он всегда хуже старого. — Скорин подвинул себе пепельницу, оглядел кабинет.

— Да? — Майор удивленно посмотрел на Скорина, белесыми ресницами прикрыл выпуклые глаза, откашлялся. — Наверно, не всегда, а сначала, сказал он, разглядывая носки начищенных сапог. — Как здоровье?

— Вылечился, намерен воевать до победы. Дойти до Берлина. Скорин встал.

Майор долго стоял с опущенной головой, словно увидел на полу что-то интересное.

— Слова изволите говорить, молодой человек? Ну-ну! Ваш рапорт с просьбой направить на фронт у меня. — Он поднял голову, посмотрел на вытянувшегося Скорина, поморщился. — Сядьте, не изображайте бравого служаку.

Скорин сел, погасил папиросу, тут же зажег новую.

— Папироску держите, как красноармеец, — задумчиво протянул майор. — Что же это, Сергей Николаевич? Знаток немецкой литературы, специалист по Германии?

— Я дома, товарищ майор, — ответил Скорин.

Майор закрыл глаза, запрокинул голову и улыбнулся.

— Сергей Николаевич, сейчас мы получим по стакану чая и побеседуем. Расскажите о себе коротко, — майор поднял палец, — но подробно. Хорошо я сказал: коротко, но подробно. — Он приоткрыл дверь. — Вера Ивановна, где чай?

— Иду, Николай Алексеевич. — Вера Ивановна внесла поднос, расставила стаканы. Скорин зажал горячий стакан между ладонями и, когда Вера Ивановна вышла, сказал:

— Товарищ майор, вы ознакомьтесь с моим личным делом. Там все подробно и складно записано. Рассказчик же я, мягко выражаясь, скверный.

— Идемте, Сергей Николаевич. — Майор, отдернув портьеру, открыл дверь в «опочивальню», так разведчики окрестили комнату отдыха начальника отдела.

Они прошли в смежную комнату. Скорин отметил, что диван теперь новый, кожаный. В остальном обстановка не изменилась. Комната напоминала жилище холостяка. Майор сел за круглый обеденный стол, покрутив ручку приемника, крякнул и выключил.

— Остановил нас немец, дороги развезло, и встали мы. В районе Харькова еще двигаемся помаленьку, но похоже, недолго теперь. — Он перевел взгляд на Скорина. — Анкету вашу советуете почитать? Сергей Николаевич, вроде не мальчик вы… — Симаков запнулся, подыскивая нужное слово. — Я иногда детство вспоминаю. Знаете ли, вспомнишь, и стыдно становится. Груб и жесток бывал по молодости и неразумению. Майор вновь разлил чай.

Скорин сидел на диване, прихлебывал горячий чай, молчал.

— Родились вы в Москве, в пятнадцатом году, в семье служащего… Это можете пропустить, Сергей Николаевич. — Майор хрупнул сахаром, довольно жмурясь, отчего морщины на лице стали еще отчетливее, стал пить чай. — Начните с института.

— Ну, окончил я десятилетку, — выдавил Скорин, — проработал год переводчиком в Интуристе, поступил а ИФЛИ.

— А откуда вы так хорошо язык знали, что после десятилетки могли переводчиком работать? — спросил майор, доливая себе чай.

— Я и не знал, уговорил одного товарища в Интуристе, убедил, что справлюсь, у них переводчиков не хватало. За год поднатаскался, освоился. Говорят, способности у меня.

— Случается. — Майор пил, обжигаясь, вытягивал губы, смешно шевеля ушами, довольно жмурился.

— Поступил я в институт, увлекся западной литературой. На третьем курсе приглашают меня в райком комсомола и путевочку в руки. Будьте любезны, говорят, очень нужны на переднем крае. Я сомнение выразил. Скорин сделал паузу, дал возможность задать вопрос, но майор отдувался и вопроса не задал. — Объясняю, что сугубо штатский я человек, в герои-разведчики могу не подойти. Долго говорить со мной не стали — и пошел я учиться на курсы.

— Почему вы сомневались? Ведь большинство шло с воодушевлением. Майор вытащил из стакана чаинку, положил на блюдце.

— Я объяснил.

— Не понял, извините покорно. Не понял, Сергей Николаевич.

— Так. — Скорин замялся, решал, как объяснит. — Боялся! — брякнул он решительно и вызывающе посмотрел на майора. — Боялся, и все!

— Смерти боялся? — Майор возился с чайником, на Скорина не смотрел.

— И смерти боялся. А вы не боитесь?

— Вопрос снимается как провокационный. — Достав платок, майор вытер лоб. — Не верю. Так почему же?

— Я ответил.

— Других версий нет?

— Нет.

Майор допил чай, отставил стакан, долго вытирал платком лицо, затем посмотрел на Скорина.

— Ладно. Итак, направили в нашу школу…

— Проучился два года, назначили сюда.

— Всех в Москве оставляли?

— Нет.

— Почему вас оставили?

— Спросите у руководства. Работал… в Германии. Привык к нашей работе. Но сейчас война — и хочу на фронт, воевать среди своих, с полевой почтой.

Майор долго, изучающе смотрел на него, затем спросил:

— Как же ты, Сергей, брак не оформил? — Скорин вздрогнул, затем медленно поставил стакан на стол, выпрямился, хотел встать. Майор взял его за руку, заглянул в глаза, вздохнул, после паузы сказал: — Да, Сергей Николаевич, я вот тоже однолюб.

— Я вас прошу, товарищ майор…

— Зря просишь, — перебил Скорина майор. — Нам работать вместе. Личная жизнь разведчика — его тыл, можно сказать. Ты уж извини меня за красивые слова, но человек без любви — не человек вовсе, а так пустышка.

Скорин встал, но Симаков, не обращая внимания на его протест, продолжал говорить:

— Любовь оружие, оружие грозное. А ничейного оружия, Сергей Николаевич, не бывает. Если оно не в наших руках, значит, в руках врага.

— Не надо, товарищ майор!

Майор замолчал, потер коротко остриженную вихрастую голову, посмотрел на Скорина, тот, продолжая стоять, почувствовал себя неловко.

— Давайте прервемся, Сергей Николаевич. — Симаков тоже встал. До завтра. В двадцать три часа жду вас.

— До завтра, Николай Алексеевич. — Скорин повернулся и пошел к выходу. Майор чуть было не вернул его, но сдержался, покачал головой и грустно улыбнулся.

В кабинет вошла Вера Ивановна, и майор, то ли спрашивая, то ли рассуждая вслух, сказал:

— Нехорошо у Скорина в личной жизни произошло. — Он взглянул на Веру Ивановну, которая открывала окно, чтобы проветрить кабинет.

— Не верите вы подчас женщинам. — Вера Ивановна вытряхивала из пепельниц окурки, на майора не смотрела. — Сережа перед командировкой с ней не расписался, сказал, что в спецкомандировку на год-полтора на восток едет и свадьбу сыграют, когда вернется. От него загодя написанные два либо три письма пришли, и молчок. Словно в воду канул. А она сына родила. Ей никто не объяснил, где Сергей. Четыре года.

Вера Ивановна поставила на поднос стаканы и чайник, направилась к двери.

— Сын есть, а семьи нет. — Она посмотрела на Симакова так, словно именно майор был виноват в случившемся. — Вот и вся его личная жизнь.

Дребезжа, прокатился трамвай, заклеенными окнами он напоминал лазарет.

На бульваре девушки из команды противовоздушной обороны закрепляли на день аэростат.

Скорин с Леной сидели на лавочке, смотрели на аэростат, на уже отодвинутые в сторону, но еще не убранные совсем противотанковые ежи. Скорин никак не мог начать разговор, вздохнул, закурил, вытянул из кармана газету, хотел ее выбросить, но передумал, оторвал страницу и начал мастерить кораблик.

Ночью неожиданно ударили заморозки, лужи были затянуты ледком, Скорин разбил его палкой, пустил кораблик в полынью. Лена следила за его движениями, нагнувшись, взяла тонкий ломтик льда, который стал быстро таять в руках.

— Сережа, — сказала Лена нерешительно, — четыре года. Ты не виноват в случившемся, но я тоже не виновата. — Она взглянула на Скорина, боясь, что он ее прервет, быстро заговорила: — Ты не думай, я никого не люблю. Я просто… ну, ты должен понять. Я была уверена, что ты погиб. Я не верила, что ты можешь оставить, забыть меня. Тебя не было. Значит, тебя нет… Я смирилась с этой мыслью…

— Нельзя же всю жизнь быть одной.

— У меня сын.

— Наш сын. У Олежки есть отец. — Скорин встал. — Никто не вправе лишить человека отца. Даже мать.

— Война. — Лена тоже встала. — Я не переживу потерю вторично.

— Да, война. — Скорин взял Лену под руку, они медленно пошли по пустынному в этот час бульвару. Гуляли, как четыре года назад. Как гуляли до разлуки, до войны. Скорину казалось, что понятия: «до войны» и «до нашей эры» приблизительно идентичны. Они означают — так давно, что не имеют к нам отношения. История. Их любовь тоже стала историей, событием далекого нереального прошлого. Они и сами стали иными, и им предстояло узнать друг друга. Жил он в гостинице, дома у Лены не был. Так они и шли с одного бульвара на другой. Боясь споткнуться, Скорин часто поглядывал под ноги. Он увидел лежавшую на земле ветку липы, ее срезало осколком либо оторвало взрывной волной, таких веток кругом лежало много, а у развалин дома неподалеку толпились люди, стояли машины с красными крестами. Скорин поднял ветку, отряхнул, тронув губами липкую набухшую почку, почувствовал, что Лена вздрогнула. Она смотрела настороженно. Ее взгляд просил, даже требовал. Он медленно, осторожно, словно шаря впотьмах, протянул ей ветку. Она залилась румянцем, взяла ветку, придвинулась ближе и спросила:

— Помнишь?

Он не помнил, понял только, что когда-то, в юности, так же подарил Лене ветку, и сейчас радовался как мальчишка, что угадал. Счастье, что ветка эта попалась под ноги. Скорин забыл о развалинах рядом, о людях и машинах с красными крестами.

Папки с личными делами сотрудников отдела лежали на столе майора Симакова двумя аккуратными пачками. Он брал дело из левой, быстро просматривал, отдельные документы читал, делал пометки в блокноте, затем перекладывал направо. Дела эти майор знал хорошо, тщательно ознакомился, когда принимал отдел. Сейчас Симаков перечитывал их в основном для того, чтобы лучше вспомнить каждого своего сотрудника, анализируя совокупность достоинств и недостатков каждого, решить, кого же послать в Таллинн.

Скорин? В личном деле отмечено, что недостаточно наблюдателен. Работа на рации, шифрование, обнаружение за собой слежки — все на среднем уровне. Не умеет притворяться, играть роль, на этот серьезный недостаток Симаков обратил внимание при первой же встрече. Зато внешне истинный немец: манеры, язык, хорошие документы. И ранение пригодится. Но главное — интеллигентен, эрудирован. При встрече со Шлоссером это может иметь решающее значение.

Если не Скорин, то кто?

Майор вновь перебирал личные дела своих сотрудников.

Люди это были разные, но все дружно, словно сговорившись, настороженно относились к нему, своему новому начальнику, майору Симакову. Возможно, он на их месте относился бы так же. Старого начальника отдела любили, человек и профессионал он был отменный. Его уход из отдела был воспринят сотрудниками болезненно. Пусть он, майор Симаков, не имеет никакого отношения к этому, но он занял его место. Отсюда и холодок в отношениях. Сотрудники, выслушав очередное задание, отвечали в уставной форме и уходили. Так работать где угодно трудно, в разведке — невозможно.

Словами положения не исправишь, да и заигрывать с людьми Симаков не умел, ни с подчиненными, ни с начальством.

Выбрать разведчика для задуманной операции было нелегко. Симаков очень рассчитывал на выздоровление Скорина. Вчера Симаков прервал беседу со Скориным, так как не мог до конца разобраться, какое именно впечатление производит на него Скорин. Скорин походил на немца больше, чем на русского. Не только цветом волос и глаз, безукоризненным берлинским произношением. Хотя Симаков не преминул подколоть Скорина, как тот держал папиросу, на самом деле, если бы его показали Симакову со стороны и спросили, какой национальности этот человек, майор, не задумываясь, ответил бы: немец, неумело копирующий манеры русского. Как Скорин двигался, сидел, закинув ногу на ногу, слушал, задрав подбородок, глядя поверх головы собеседника — все выдавало в нем немца. Видимо, выработанные в Германии привычки укоренились прочно. Все это прекрасно. Тем не менее Скорин майору поначалу не понравился своим активным нежеланием работать в разведке. Для профессионала это было более чем странно. Майор чувствовал, что за рапортами старшего лейтенанта скрывается нечто больше, чем естественное сейчас желание воевать на фронте. Что именно? Майор не любил окольных путей. Когда в назначенный час Скорин явился, после обычных приветствий Симаков сказал:

— Друг ваш Константин Петрович Петрухин уехал на фронт. Так. Майор не ждал ответа. Понимая это, Скорин молчал. — Вы что, проситесь на фронт из солидарности? Здесь вы не воюете?

— Чего вы добиваетесь, товарищ майор? — Скорин достал коробку «Казбека». — Я все изложил в рапорте.

— Чего хочу, не получается. — Майор отметил и официальное «товарищ майор», и что Скорин не взял папиросы со стола, закурил свои. — Не получается, Сергей Николаевич, — повторил он.

Скорин понимал, что новый начальник добивается «разговора по душам», и, пытаясь предвосхитить следующий вопрос, сказал:

— С семьей у меня все в порядке. Я оставил у Веры Ивановны рапорт, аттестат и адрес. — Видя недоумение начальника, Скорин пояснил: — Мы завтра регистрируем наш брак. — Он не сказал, что они приняли такое решение ради сына. Возможно, и ради себя, но не хотят признаться в этом.

— Поздравляю…

— Спасибо.

Симаков потер голову, помолчал, затем встал, одернул гимнастерку, начал, прохаживаясь по кабинету, подыскивать нужные слова.

— Разрешите, товарищ майор? — В кабинет с папкой в руках вошел молоденький офицер.

— Разрешаю, — совсем не по-военному ответил Симаков, взял у юноши папку с документами, расписался в получении. — Спасибо. — Он повернулся к Скорину: — Извините, Сергей Николаевич, — и, явно обрадованный, что объяснение откладывается, стал просматривать полученные документы. — Ваши друзья работают неплохо. Хорошо, можно сказать, работают, — задумчиво говорил он, взяв очередной документ, замолчал и нахмурился.

Майор, продолжая читать, отошел к висевшей на стене карте, взглянул на карту, снова на донесение, вздохнул, вынул воткнутый около Керчи черный флажок, с силой вдавил его в кружок, обозначавший город.

Скорин подошел ближе, молча наблюдал за переставляемыми флажками.

— Взяли Керчь. Теперь на Севастополь навалятся, — говорил Симаков, не поворачиваясь. — Дать Сергею Николаевичу автомат исправить положение.

— Тысяча Скориных — полк, — в тон начальнику ответил Скорин, но главное не произнес: «Полк — это значит знамя, командир. Ты среди тысячи товарищей. Кругом руки, плечи и глаза друзей».

Симаков отошел к столу, уложил все документы в папку и после паузы сказал:

— Хороший разведчик один немалого стоит. Если хороший, конечно. Он увидел, вернее, почувствовал, как при слове «один» Скорин чуть заметно вздрогнул и под предлогом, что ему нужна пепельница, обошел стол, излишне долго гасил окурок.

Устал воевать один. Как часто разгадка оказывается простой. Четыре года на чужой земле. Почти год из них без связи. Майор боялся смотреть на разведчика, взглядом показать, что понял состояние Скорина. Очень хотелось ободрить его, но он не знал, как это лучше сделать, учитывая характер и душевное состояние Скорина.

Сразу по возвращении Скорина майор представил его к ордену Боевого Красного Знамени. Указа еще нет. Сейчас сказать? Нет, будет выглядеть как заигрывание: мол, смотри, какой я, твой начальник, хороший.

Симаков решил, что лучше всего увлечь разведчика интересной работой, настроился было совсем на мирный лад, когда Скорин сказал:

— Не надо уговаривать, Николай Алексеевич. Тем более что вы имеете право приказать.

— Вас, извините покорно, никто уговаривать не собирается! Симаков выпрямился, казалось, стал выше ростом, затем усмехнулся, скорее над собой, чем над Скориным, и, решив придерживаться принятого плана, вполголоса продолжал: — Познакомитесь сейчас с одним перебежчиком. Заброшен абвером неделю назад с серьезным заданием по Транссибирской магистрали.

Скорин отошел к окну, задернутому тяжелой портьерой. Майор снял телефонную трубку, набрав номер:

— Майор Симаков. Приведите ко мне Зверева.

Майор включил настольную лампу, убрал верхний свет, вызвал Веру Ивановну.

— Чай и бутерброды, пожалуйста.

Скорин наматывал на палец висевший вдоль портьеры шелковый шнур, смотрел в темное окно, на затемненную Москву, а видел пускающего кораблик сына.

— Проходите, Зверев, садитесь.

Скорин услышал голос майора, повернулся и увидел человека в солдатском обмундировании.

— Здравствуйте, гражданин майор, — сказал тот и сел. — Я сегодня и не ложился, знал, что вызовете.

Майор не ответил, пригладил вихры, выдержав паузу, сказал:

— Я проверил ваши показания, Зверев. Получил из авиаполка ваше личное дело, партбилет и орден. Сейчас не вызывает сомнения, что вы действительно майор авиации Зверев Александр Федорович. Ваш истребитель действительно был сбит двадцатого июля сорок первого года в районе Бреста. Характеристика на вас отличная.

Зверев встал, майор, махнув рукой, жестко сказал:

— Рано, Зверев, рано. Вы бывший майор. Возвращать вам звание, партбилет и орден пока никто не собирается. Как вы, попав в плен в форме офицера-летчика, не только остались живы, но были еще завербованы в диверсионную школу? Какие основания были у гитлеровцев рассчитывать, что из вас может получиться преданный им человек? Почему вам поверили, Зверев? Абверу прекрасно известно, что подавляющее большинство наших летчиков — коммунисты.

— Я не скрывал этого, товарищ… — Майор кашлянула и Зверев поправился: — Гражданин майор. Я не подлец и будучи схвачен, не скрывал, что состою в партии.

— Однако они пошли на вербовку офицера и коммуниста. А вы согласились! Почему, Зверев?

— Я уже отвечал, гражданин майор Что пользы было бы от покойника? Я вернулся живым. Принес, насколько я понимаю, ценные сведения. Разве не в этом долг офицера и коммуниста?

— Слова, Зверев! — Майор посмотрел на стоявшего у окна Скорина, как бы приглашая его принять участие в разговоре. — Я поклонник фактов. С последними у вас слабовато. Пока нет оснований верить вашей версии.

— Профессия у вас такая, гражданин майор. Не верить людям тоже уметь надо. Небось не просто дается? Или привыкли?

Лицо майора еще больше сморщилось и посерело. Он молча смотрел на Зверева. Даже стоя в стороне, Скорин чувствовал, как неуютно бывшему летчику.

— Кончайте вашу психологическую обработку. Спрашивайте, черт вас возьми! — крикнул Зверев, наваливаясь на стол. — Виноват я! Виноват, что жив остался?

Майор откинулся на спинку кресла, затем словно нехотя сказал:

— Точно подметили, дается не просто Вы на кого кричите? — Он посмотрел на свои руки, усмехнулся. — Я майор государственной безопасности, у меня ромб в петлицах, по общевойсковой иерархии я комбриг. А вы, бывший майор, на меня кричите. Нехорошо.

— Я советский офицер, гражданин майор! — Бывший летчик вскочил.

— В личном деле написано, что офицер. — Майор разглядывал свои руки. — Характеристику читаешь, шапку перед вами снять надо. А как вспомнишь про службу у немцев, — он поднял голову и посмотрел на летчика, — и начинаешь думать: не ошибся ли ваш командир?

Скорин, стоя у окна, с возрастающим интересом следил за происходящим. Летчик нравился, хотя в истории его действительно было много непонятного.

— Так почему же абвер поверил вам?

— Не знаю, — ответил Зверев, — но я говорю правду, гражданин майор. Мое задание — создать сеть агентов-диверсантов по Транссибирской магистрали. Готовили меня тщательно, все, рассказанное мной, правда.

— Давайте сначала, Зверев. Как вы попали в школу для диверсантов?

На следующий день утром Скорин встретился с Леной у Никитских ворот. Он немного боялся, что за ночь Лена передумает, откажется от регистрации, поэтому, едва поздоровавшись, начал быстро говорить, не давая ей вставить слова. Так как мысли его неотступно крутились вокруг майора и ночного разговора со Зверевым, Скорин стал в комической форме рассказывать о новом начальнике, подшучивать над его мальчишескими вихрами, над привычкой без всякой надобности вставлять в разговор «извините покорно». Удивляясь разговорчивости Сергея, Лена молча слушала, шла, опираясь на его руку, изредка поглядывая на его бледное, нервное лицо, и, неизвестно в который раз, удивлялась, как мало знает этого человека. Оказывается, Сергей наблюдателен. Она ведь видела Симакова, разговаривала с ним. Сейчас в рассказе Сергея майор ожил, казалось, шел рядом, вместе с ними, подсмеивался над собственной персоной.

Скорин заранее разузнал, где расположен районный загс. Они не заметили, как подошли к серому, унылому зданию, редкие целые стекла окон были заклеены крест-накрест бумагой, большинство стекол отсутствовало, вместо них белела фанера. Скорин дернул дверь, она не открылась, он дернул сильнее. Лена обратила внимание на нарисованную на стене углем стрелку и надпись: «Вход со двора», взяла Скорина под руку, кивнула на надпись.

— Разведчик, — с грустной улыбкой сказала она. — Кому же это в голову пришло, при твоей-то рассеянности, сделать из тебя разведчика?

Скорин смущенно молчал.

Во дворе, у самой двери стояла группа мальчишек в возрасте десяти — двенадцати лет. Они с серьезными лицами наблюдали, как их товарищ в огромных кирзовых сапогах, ловко подбрасывая ногой чеканку, считает.

— Шестьдесят три… шестьдесят четыре. — Ребята беззвучно шевелили губами.

Лена и Скорин остановились, напряжение на ребячьих лицах возрастало, на счете семьдесят парнишка поддал чеканку сильнее, поймав рукой, повернулся к соседу. Тот стоял понуро, медленно полез в карман и достал кусок хлеба. Победитель схватил хлеб и на глазах у товарищей откусил половину.

— В таких прохорях я тоже смог бы… — пробормотал проигравший.

Скорин отодвинул ребят, открыл дверь и пропустил Лену. За спиной кто-то сказал:

— Женатики.

— Много понимаешь, видал: лица какие. Хоронят.

В полутемном коридоре, заставленном канцелярскими столами и стульями, у первой двери сидели несколько человек. Люди держали в руках бумаги, не разговаривали, не обратили на Лену и Скорина никакого внимания. Скорин посмотрел на приклеенную к двери бумажку и, взяв Лену под локоть, повел ее дальше. У двери с табличкой «Регистрация рождения и браков» никого не было. В комнате молодая женщина, в платке и валенках, что-то варила на электрической плитке, увидев вошедших, она торопливо закрыла кастрюлю.

— Война войной, а жизнь жизнью. Женитесь, Значит?

— Женимся. — Скорин положил на стол документы.

— Что-то невеста невеселая. Сейчас замуж выйти — счастье. Женщина разбирала бумаги. — Да вы садитесь. Садитесь, молодожены. — В ее голосе слышалась наигранная доброжелательность. — Горе, горе кругом. А жить все равно надо. — Вдруг она замолчала и усмехнулась: Елена Ивановна, вижу, у вас и сыночек имеется. Фамилию менять будете?

Скорин поднялся, загородил собой Лену, быстро сказал:

— Мою возьмет. Еще метрику сына исправьте, пожалуйста. Скорин Олег Сергеевич.

Женщина окинула Скорина взглядом, отметила трость, вздохнула и, взяв бумаги, вышла в соседнюю комнату. Там она протянула бумаги сгорбившемуся над столом мужчине в пенсне.

— Подпишите, Кирилл Петрович.

Мужчина предостерегающе поднял палец, еще дважды щелкнув счетами, подписал, даже не заглянув в документы.

— Это же надо, — сказала женщина. — В такое время с сыном замуж ухитрилась выйти.

— Безобразие, — думая о своем и продолжая что-то подсчитывать, ответил мужчина, затем спохватился и сказал: — А ты бы, Катюша, на фронт санитаркой пошла. Там женихов хоть отбавляй.

Когда они вышли на улицу, Скорин протянул жене конверт:

— Документы пусть будут у тебя. — Лена спрятала конверт и впервые посмотрела Скорину в лицо. Он, заполняя надвигающуюся паузу, продолжал говорить. Объяснил, что очень спешит, позвонит завтра, всячески давая понять, что регистрация брака не меняет их отношений, не накладывает на Лену супружеских обязанностей. С одной стороны, Скорин, достаточно самолюбивый и гордый, не хотел брака без любви, союза ради сына, с другой — он не хотел и простых дружеских отношений. Он не мыслил себя в роли брата либо друга детства и решил твердо — без боя эту женщину он не отдаст. Как именно сражаться за любовь, он не знал, ведь реального противника как будто не было. Работа в разведке приучила его неукоснительно выполнять правило: не знаешь, как поступить подожди, не торопись. Ждать он умел.

— Поцелуй Олежку. — Скорин взял Лену за руку.

— Желаю тебе, Сережа… — Лена высвободила руку и пошла. Скорин долго смотрел ей вслед, затем повернулся и, прихрамывая, зашагал в наркомат. Предстояло ознакомиться с материалами, касающимися личности Шлоссера. Ночью, отпустив Зверева, майор, не возобновляя разговора о дальнейшей работе в разведке, попросил Скорина помочь разобраться в деле Зверева, изучить все имеющиеся материалы о Шлоссере.

Деятельность Шлоссера в Москве была короткой, но бурной. Чем больше Скорин знакомился с личностью барона и его работой, тем тверже становилась его уверенность, что Зверев стал шахматной фигурой в руках опытного разведчика. Бывшего летчика использовали, как говорят в разведке, втемную — он не знал своей истиной роли.

Выслушав сообщение Скорина о Шлоссере и воздержавшись от каких-либо выводов, майор вновь вызвал Зверева. Симаков предложил ему начертить схему расположения абверкоманды в Таллинне, уточнить некоторые данные.

Зверев начертил схему и уверенно объяснял:

— Улица Койдула, три — абверкоманда. Начальник фрегатен-капитан Целлариус. В доме шесть, это почти напротив — офицерское казино. Здесь на углу парфюмерный магазин.

Майор и Скорин разглядывали нарисованную схему.

— Александр Федорович, вы говорите, что вас готовил и инструктировал…

— Майор абвера Шлоссер. Барон.

Симаков вынул из стола пачку фотографий, протянул Звереву.

Зверев, усмехнувшись, стал перебирать фотокарточки, отложил одну, остальные вернул.

— Целлариус, Шлоссера здесь нет.

Симаков взял фото Целлариуса.

— Верно. — Он вынул другую папку. — А здесь?

Зверев молча отделил фотографию Шлоссера.

— Отдыхайте, Зверев, — сказал. Симаков. — Готовьтесь к встрече с Ведерниковым. Мы должны взять его без шума.

Зверев четко повернулся и строевым шагом вышел.

Майор взял со стола фотографию Шлоссера, повертел между пальцами, протянул Скорину, погасил в кабинете свет. Отдернув штору, открыл окно.

Фотография эта лежала на столе Скорина целый день, тем не менее он взял ее и вновь прочитал на обороте хорошо известные ему сведения:

— Георг фон Шлоссер, в 1935–1939 гг. работал в немецком посольстве в Москве, в сороковом попал в опалу. Гитлер считал, что Шлоссер в своих сообщениях завышает советский военный потенциал.

Скорин положил фотографию на стол.

— Красив барон. Холеный.

— Кадровый разведчик, любимец Канариса. — Майор помолчал, взял фотографию, как бы между прочим добавил: — Отец у Шлоссера рейхсверовский генерал. Сейчас в отставке, терпеть нацистов не может.

Уже наступило утро, при солнечном свете Скорин увидел, что майор далеко не молод, видимо, за пятьдесят, ночь проработал, держится бодрячком, только щетина на подбородке вылезла.

— Зачем Шлоссер забросил к нам Зверева? — спросил майор и раздраженно добавил: — Я не верю, что кадровый разведчик абвера не понял, кто перед ним. Или Зверев врет?

— Возможно, просто преувеличивает, — ответил Скорин, приукрашивает свое поведение в плену, участие в подготовке к побегу. Сначала струсил, стремился выжить, согласился сотрудничать, а оказался среди своих, совесть проснулась…

— Нет, Зверев достаточно сообразителен, чтобы придумать более правдоподобную историю. Явка у Зверева с радистом сегодня в семь? С помощью Зверева мы возьмем этого радиста.

— Следовательно, он говорит правду. — Скорин больше не сомневался в этом.

— Да, думаю, он говорит правду, но не знает, что абвер использует его в своих целях. Шлоссер раскусил нехитрую игру летчика, его желание во что бы то ни стало вернуться на родину и забросил с «ответственным» заданием. Шлоссер предвидел явку Зверева к нам. Второй диверсант умышленная жертва, чтобы мы поверили Звереву. Абверкоманда, Шлоссер, офицерское казино существуют. Шлоссер рассуждал примерно так: НКВД поверит Звереву, заинтересовавшись полученными данными, пошлет в Таллинн своего человека, чтобы приобрести агентуру в абвер команде. Этот человек очень нужен… очень нужен майору абвера барону Шлоссеру. Вот только зачем? Абверкоманда? — Майор задумался. — Подготовка агентуры на долгое оседание? Диверсия на Транссибирской магистрали? Георг фон Шлоссер ждет, что я клюну на абверкоманду и пошлю нашего человека в Таллинн. — Майор сел за стол, тяжело вздохнув, как человек, закончивший трудную работу. Он почти не сомневался в согласии Скорина. Работая с ним эти дни, майор видел, как Скорин меняется, увлекаясь делом. Майор не сомневался, что мысли разведчика обращены к Таллинну.

С официальным ответом Скорин не спешил, хотя принял решение еще днем. Стоит сказать слово, и вновь немецкий мундир, немецкая речь, кругом враги. Но решающим фактором для Скорина явились конкретность и острота задания. Одно дело проситься на фронт, совсем иное отказываться от важного, главное, очень опасного задания. Это уже пахнет дезертирством. Если в Таллинн не поедет он, Скорин, туда все равно поедет кто-нибудь из его друзей.

— Давайте готовить легенду. — Проговорив эти слова, Скорин почувствовал, как, взревев моторами, оторвался от земли самолет. Ни остановить его, ни выпрыгнуть самому нельзя. Все родное осталось позади: Лена, незнакомый и родной Олежка, даже этот новый начальник показался вдруг дорогим и близким.

— Легенда уже готова. Немецкий офицер получил после ранения отпуск. — Симаков достал из сейфа конверт, вынимая из него документы, передавал Скорину. — Офицерская книжка, отпускное удостоверение.

Скорин посмотрел на свою фотографию. Майор все приготовил заранее, значит, не сомневался в нем.

— Письма вашей невесты. — Симаков положил перед Скориным пачку перевязанных ленточкой писем и фото. — Грета Таар, ваша невеста, из-за нее вы приехали в Таллинн. — Майор одну за другой передавал фотографии. — Дом, где она жила. Полицай из городской управы — наш человек. У него вы можете получить рацию. Цветочница, торгует цветами у вокзала, также связана с местным подпольем. У нее для вас есть запасная рация.

— Значит, Георг фон Шлоссер меня ждет и я еду? — сам не понимая зачем, спросил Скорин.

— Значит, так, — ответил майор.

Разговор продолжался долго.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Скорин, чуть прихрамывая, опираясь на трость, неторопливо шел по старому Таллинну. Видавшая виды шинель вермахта с капитанскими погонами, начищенные, но далеко не новые сапоги и надвинутая на лоб фуражка выдавали в нем боевого офицера. При встречах с коллегами он приветствовал их вежливо, но с какой-то ленивой усталостью, словно рука в потертой кожаной перчатке была тяжела. Франтоватый майор на секунду задержался, хотел было остановить «ленивого» капитана, но Скорин остановился сам, остановился у разбитого бомбой дома, опираясь на трость, смотрел не на развалины, а на собственные сапоги. Щеголеватый майор пошел своей дорогой.

По соседству у двери маленького магазинчика с подводы сгружали товар. Пожилой хозяин зябко ежился, что-то писал в блокноте, пересчитывая ящики и бочонки.

— Подойдите сюда, — не громко, но отчетливо сказал Скорин и, когда хозяин оглянулся, поднял указательный палец.

— Что желает господин офицер? — Хозяин подбежал трусцой.

— Вы знали живших здесь людей?

— Конечно, господин капитан. Семья Таар, мы все их очень любили.

— Живы?

— О, да! Не беспокойтесь, господин капитан, — хозяин покосился на повозку с товаром, — теперь уехали, правда, я не знаю куда, старый Иоганнес был человек замкнутый…

Скорин кивнул, оглядев развалины, сдержал вздох, шаг его стал чуть тяжелее, а хромота явственнее.

Скорин не разыгрывал комедию, он неукоснительно придерживался своей главной заповеди: приступая к заданию, стань тем человеком, за которого себя выдаешь.

Капитан Пауль Кригер выписался из госпиталя, получив отпуск для поправки здоровья, приехал в Таллинн, чтобы разузнать о своей невесте, от которой третий месяц не получал писем. Оставив чемодан в камере хранения вокзала, он пришел сюда. В случае проверки хозяина магазинчика, безусловно, найдут, он подтвердит, что герр капитан был здесь и спрашивал о семье Таар.

Грета Таар — синеглазая блондинка с пушистой косой — жила где-то в Германии и не подозревала, что служит прикрытием для советского разведчика в Таллинне. Не знала, что он бережно хранит ее фотографию и пачку писем, написанных ею.

Дотошность Скорина при изучении легенды была истинно немецкой. Он хотел знать буквально все. Когда в Москве ему не смогли сказать, какие цветы и духи предпочитала Грета Таар, Скорин лишь пожал плечами и сказал, что он в таком случае не жених, а вероятный клиент гестапо.

Капитан Кригер замедлил шаг, решая, куда теперь направиться. Искать квартиру? Нет, сначала в комендатуру. Порядок есть порядок.

Офицер городской комендатуры взял положенные Скориным на угол стола документы, быстро пролистал их. Сев за пишущую машинку, он стал перепечатывать имеющиеся в документах данные и сам себе диктовал:

— Капитан Пауль Кригер… так… отпуск после ранения. На какой срок, господин капитан?

Скорин неопределенно пожал плечами:

— Вы не подскажете, лейтенант, где можно снять приличную, но недорогую комнату?

— Койдула, шесть. Хороший пансионат, господин капитан. Рядом офицерское казино. Очень удобно.

— Спасибо. — Пряча документы, Скорин вынул из кармана пачку писем и несколько фотографий. — А где навести справку о жителях города?

— В городской управе. В нашем же здании, но вход с другой стороны.

Скорин обогнул старинное, из тяжелого серого камня здание и вошел в городскую управу. Изложив свою просьбу, он снова, словно случайно, выложил на стол пачку писем и фотографию «невесты». Миловидная девушка сделала в регистрационной книге какую-то запись.

— Постараемся вам помочь, господин капитан. Зайдите через несколько дней, — вежливо улыбаясь, проговорила она и нагнулась, стараясь рассмотреть фотокарточку. Заметив ее желание, он молча протянул фото.

— Марта, ты взгляни, какая прелестная невеста у господина капитана! — воскликнула девица.

Сидевшая за соседним столом Марта встала, и они стали обсуждать портрет. Скорин, перевязав ленточкой письма, безразлично смотрел на расхаживающего по коридору толстого полицая, фотографию которого показал ему в Москве Симаков. Подпольщик понравился своим спокойным равнодушием.

Скорин раскланялся с девушками, на толстого полицая больше не взглянул и вышел из управы.

Теперь очередь за квартирой. Пансионат на улице Койдула? Скорин помнил о нем из сообщения Зверева. Рядом офицерское казино, рядом же абверкоманда. Целлариус. Шлоссер. Все под боком. Удобно. Слишком удобно.

Прежде чем искать квартиру, необходимо выпить чашку кофе, собраться с мыслями. Через несколько минут он уже сидел в маленьком уютном кафе, хотел было окликнуть официантку, вовремя спохватился, чисто немецким жестом щелкнул пальцами. Когда девушка обвела присутствующих взглядом, он поднял указательный палец, подождал, пока официантка подойдет, медленно произнес:

— Кофе, — после паузы добавил: — пожалуйста.

— Одну минуту, господин капитан. — Официантка взяла со стула пустую тарелку, быстро взглянув на Скорина, пошла на кухню. Он почувствовал ее взгляд, но не повернулся, не посмотрел на девушку.

Что-то он сделал не так? Нужно ли говорить эстонцам «пожалуйста»? Обычно немцы, обращаясь с просьбой, добавляют это слово, но как они ведут себя здесь, в оккупированном Таллинне? Возможно, он допустил ошибку, и девушка удивилась. Скорин достал сигареты, зажигалку. Все он делал медленно и сосредоточенно. Для немца чашка кофе — ритуал, не следует забывать… Не разминать сигарету, проверять сдачу, не мять деньги, не класть их в карман, стряхивая пепел, не щелкать по сигарете указательным пальцем… Плохо, очень плохо… О подробных мелочах не следует думать, они должны прийти сами собой. Скорин вздохнул, вынул из пачки сигарету, не размял, аккуратно прикурил.

Он приехал в Таллинн из Финляндии, куда был заброшен неделю назад. Документы настоящие, выданы в тридцать девятом году в Берлине взамен утерянных, остались с прошлого задания. Справка из госпиталя и отпускное удостоверение липовые, ранение зато настоящее. Не было бы счастья, да несчастье помогло. И заживает рана плохо, нарочно хромать не приходится. Крест и нашивка о ранении — неплохое прикрытие, а вот палка, наверное, лишняя. Ходить, конечно, удобно, но броская деталь. Капитанов, разгуливающих по Таллинну с тростью, немного.

Скорин кивнул официантке, которая поставила перед ним чашку кофе, опираясь на трость, встал — в кафе вошел полковник.

— Сидите, капитан. — Полковник снял фуражку, сел за соседний столик. — Где получили ранение?

— Под Харьковом, господин полковник. — Скорин опустился на стул, вытянул больную ногу.

— Отпуск?

— Так точно, господин полковник.

— Почему не на родине? — Полковник, роняя вопросы, изучал меню, не смотрел на почтительно склонившуюся официантку. — Кофе, коньяк, пожалуйста.

«Пожалуйста». — Скорин улыбнулся и передвинул стул, чтобы не сидеть к полковнику боком. — Хотя ведь полковнику за пятьдесят, молодежь может разговаривать грубее». Скорин поклонился полковнику и ответил:

— Ищу невесту, господин полковник. Война, Грета перестала писать, и я решил…

— Молодец. — Полковник вынул из кармана газету.

Скорин понял, что разговор окончен, отвернулся. Хотя все пока складывалось отлично, чувствовал он себя в Таллинне неуютно. Значит, надо быть медлительнее, флегматичнее, при такой манере больше времени для обдумывания. Он докурил сигарету, подвинул чашку кофе, обмакнул кусочек рафинада, положил его в рот. Выпить бы сейчас две, даже три чашки, и послаще, но немцы кофе смакуют и считают, что первая чашка действует как лекарство, вторая же — как яд. Есть, пить, платить деньги, брать сдачу, курить — в общем, жить как немец, но главное думать и даже чувствовать. Это рыжая официантка не несчастная, забитая девушка, а существо низший породы. Ей незаслуженно повезло, она обслуживает офицеров великого рейха. Она счастлива получить предложение на вечер, ее отказ удивит, даже оскорбит господина капитана. Да… не «да», а «О, да!». О, да, она счастлива! Ей повезло.

Саморежиссура не помогла! Скорин видел опущенную рыжую голову, чуть поднятые, как бы ожидающие удара плечи. А ведь в кафе все вежливы, очень вежливы.

Он встретился с официанткой взглядом, чуть наклонил голову. Девушка тотчас подошла.

— Еще чашку кофе, стакан холодной воды, счет, — произнес он скучным голосом, чуть было не объяснил, что давно не пил кофе и очень соскучился. Девушка, повторив заказ, ушла.

В таллиннском подполье никто не знает о приезде Скорина. Он имеет три явки, в двух может получить передатчик. Необходимо выбрать одну из двух. За осторожность Скорина, случалось, обвиняли в перестраховке, излишней подозрительности. Он никогда не спорил, но работал по-своему. В сороковом в Берлине он неделю следил за человеком, не шел к нему на связь, случайно увидел, как предполагаемый связной встретился взглядом с гестаповцем, оставил на скамейке газету и ушел, а гестаповец газету подобрал.

Скорин не страдал излишней подозрительностью, но не любил зависеть от других людей. Не любил иметь партнеров, при любой возможности старался работать один. Человек может не предать, а ошибиться, ничего не подозревая, привести за собой «хвост». Толстый полицай в управе понравился Скорину спокойными манерами, уверенной походкой. Видно, спокойный человек. Хорошо, когда партнер спокойный. Надо за ним понаблюдать. Познакомиться с цветочницей у вокзала, тоже понаблюдать, сравнить, только тогда выбрать и идти на связь. За человеком из управы слежки быть не должно, но лучше подождать, проверить. С рацией торопиться нечего, сведений нет, подходов к абверкоманде тоже нет. Искать Грету Та-ар, завести знакомства, что называется, акклиматизироваться. Надо бы посмотреть, как выглядит майор абвера Георг фон Шлоссер. На фотографии у него приятное интеллигентное лицо. Он где-то здесь, этот барон, любимчик Канариса. Где его квартира? Скорин не сомневался, что Шлоссер в Таллинне. После того как в Москве был арестован Ведерников, разведчик полностью поверил бывшему майору авиации. Агентура в Таллинне подтвердила, что дом три по улице Койдула усиленно охраняется, по соседству действительно находится офицерское казино. Видимо, Зверев говорил правду, и Шлоссер приехал в Таллинн со специальным заданием.

— Ваш счет, господин капитан.

Скорин бросил взгляд на бедра подошедшей официантки, подвинул счет ближе, внимательно его проверил, вынул кошелек, отсчитал требуемую сумму, помедлив, добавил десять пфеннигов.

— Как вас зовут, фрейлейн?

— Эвелина, господин капитан.

— Благодарю вас, фрейлейн Эвелина, надеюсь, еще увидимся. Скорин надел плащ и фуражку, козырнув полковнику, вышел.

Георг фон Шлоссер, стоя в своем кабинете у окна, сосал потухшую сигару. Скучно. Чувство ожидания, вначале волновавшее, даже не дававшее нормально спать, постепенно теряло свою остроту, а затем и совсем пропало. Он перестал смотреть на серую улицу, вымощенную блестящим от дождя булыжником, вынул из сейфа пять черных папок с грифом «Совершенно секретно», бросил их на стол. Содержимое он знал наизусть. Через тридцать минут поступит новая информация, может, она нарушит однообразие последних дней?

Шлоссер раскурил сигару, открыл первую папку. На титульном листе надпись: «Тандем». Радиограммы от Ведерникова — Зверева:

«Приземлился нормально, иду по маршруту. Макс», Первая радиограмма Ведерникова. Он идет в Москву, где его встретит Зверев.

«Пригороды полны техникой и войсками. Мои документы в порядке. Остановился по вашему адресу. Макс».

Шлоссер усмехнулся, перелистнул страницу. Ценный агент: «пригороды полны…» На следующий день Ведерников должен встретиться со Зверевым.

«Брата встретил благополучно. Объявляю перерыв в связи. Готовимся к выполнению задания. Джон».

Шлоссер перечитал радиограмму дважды. Здесь сомнений нет. Зверев не испугался и явился в НКВД. Принявший радиограмму радист отметил, что почерк передающего изменился. На радиограмме дали подпись Зверева, видимо, Ведерников сесть за ключ отказался.

Первая часть операции прошла безукоризненно. Зверев сдался и сдал напарника. Москва уже знает об абверкоманде, о подготовке Шлоссером агентуры на длительное оседание. Неужели он переоценил русских? Они не заинтересовались полученной информацией? Не послали в Таллинн своего человека? А если послали группу боевиков, чтобы убрать Шлоссера и взорвать абверкоманду? Смысл? Будет не Шлоссер, а другой…

Он взял следующую папку, где находились списки лиц, прибывших в Таллинн. Списки ежедневно обрабатывались, вычеркивались имена выбывших, отмечалось, кто собирался пробыть в городе длительное время.

Шлоссер подвинул к себе папку с фотографиями людей, проходивших по улице Койдула мимо здания абверкоманды. Местные жители, офицеры абвера и СД. Возможно, русский не приедет в Таллинн, а давно проживает здесь? Получит приказ из Центра, расконсервируется и начнет действовать? Но он все равно должен искать подход к абверкоманде и прийти на улицу Койдула.

В пансионате, организованном по приказу Шлоссера, останавливаются командированные офицеры, но на два-три дня. Поживут и уедут, а русский должен остановиться надолго. Наверно, он должен поселиться напротив объекта, раз есть такая возможность.

Шлоссер открыл сразу две папки, которые имели наименования: «Пьяница» и «Игрок». Офицеры абвера и гестапо с удовольствием взялись за порученное задание. Действительно, не очень хлопотно, манкируя служебными обязанностями, торчать во вновь открытом офицерском казино, пить водку и играть в карты. Все за казенный счет. Шлоссер сам побывал в казино, поиграл и выпил, рассказал пару анекдотов. Пьяница и Игрок ему понравились, они не бросались в глаза, вели себя в меру спокойно, исполняли роли не навязчиво, даже стеснялись своих «пороков». Все же, появись русский в клубе, он обязательно заметил бы обоих. Профессионал отмечает таких людей автоматически.

Сообщения от Пьяницы и Игрока поступали ежедневно, но ничего, заслуживающего внимания, не содержали. Общества их никто не искал. Даже, наоборот, стали сторониться; к Шлоссеру поступило уже несколько сообщений об их подозрительном образе жизни.

Шлоссер сложил папки, подошел к сейфу, вынул еще одну. Она предназначалась для перехваченных радиограмм. Пеленгаторы за последний месяц не засекли в городе ни одной новой рации. Но если русский прибыл, он должен сообщить об этом Центру.

Шлоссер, хлопнув стальной дверцей, вернулся к столу. Неужели русские не воспользуются такой блестящей возможностью? Переоценил их умственное развитие? Неужели «ефрейтор» прав, и только немцы способны глубоко и логично мыслить? Ерунда. Достоевский, Толстой, Чехов… Коммунисты… Ленин, Дзержинский… Всех не перечислишь.

Могло не повезти: попал Зверев в руки недоверчивого дурака, и поставили бывшего летчика к стене. Громыхнул винтовочный залп, и агент закончил свое существование в глухом полутемном подвале. Крикнул какой-нибудь лозунг и умер, не зная, что на него была возложена важная миссия. Шлоссер усмехнулся, поймав себя на мысли, что ему жалко смелого русского парня, жалко — как продукт собственного творчества.

Хлопнув дверью, в кабинет быстро вошел гауптштурмфюрер Маггиль.

— Добрый день, Георг, — громко сказал он, бросил на стол папку, принес тебе сводку наблюдения. Ничего интересного, твой русский не появляется. — Он снял плащ и фуражку, бросил их на диван и, потирая руки, стал расхаживать по кабинету. — Довольно мерзкая погода, Георг. — Косо взглянув на Шлоссера, он неожиданно объявил: — Мне необходимо с тобой поговорить.

Шлоссер закрыл принесенную Маггилем папку, отложил ее в сторону.

— Слушаю вас, гауптштурмфюрер.

— Что за привычка переходить на официальный язык? Мы знакомы столько лет…

— В официальных разговорах форма должна быть официальной, господин гауптштурмфюрер. Садитесь, пожалуйста, я вас слушаю.

— Как хочешь, Георг. — Маггиль пожал плечами, сел. — Возможно, так и лучше. — Он замялся, кашлянул и продолжал: — Шлоссер, я получил приказ не оказывать вам помощи…

— Если не трудно, то — фон Шлоссер. — Шлоссер, не торопясь, поправил белоснежный манжет, внимательно посмотрел на собеседника. Курите, гауптштурмфюрер, не стесняйтесь. Вы перестаете мне помогать и принесли последнюю документацию. — Он похлопал по папке. — Я не могу вас осудить, вы немецкий офицер…

— Мне чертовски неприятно, Георг…

— Приказы не обсуждаются. Я понимаю, гауптштурмфюрер. Хотел бы вас проинформировать. — Шлоссер поднял руку, остановил пытавшегося возразить Маггиля. — В Берлине, перед самым моим отъездом в Таллинн, Канарис и я имели довольно длинный разговор с руководителями вашего ведомства, не буду называть фамилии. Нам удалось убедить данных господ в необходимости тесного сотрудничества абвера и СД в операции «Троянский конь». Видимо, тот факт, что операция затягивается, натолкнул ваших руководителей на мысль, что приказ фюрера выполнен не будет. Теперь они хотят отмежеваться, свалить всю вину на абвер. Спорить не приходится. Но, кроме огромного вреда, который принесет несогласованность наших действий, я не вижу других результатов принятого решения. Чтобы вы поняли, что я преследовал своей целью только благо Германии, предупреждаю, господин гауптштурмфюрер: в случае удачи проводимой операции ее успех будет разделен нами поровну. — Шлоссер встал, вышел из-за стола. — При неудаче я несу ответственность единолично. Все. — Вздохнув, он подошел к Маггилю.

Маггиль встал, хмуря брови, морщился, чуть ли не кряхтел, так трудно ему было уследить за ходом мысли Шлоссера. Что задумал хитрый аристократ?

— Мне чертовски неприятно, Георг. Но приказ… Не правда ли? выдавил он, пытаясь казаться глупее, чем был на самом деле.

— Пустое, Франц. Только не снимай своего парня из казино. Шлоссер заметил, что Маггиль опустил голову, и пояснил: — Быстро не снимай. Убери аккуратно, не сразу.

— Хорошо. Ты не сердишься?

— Не будем больше говорить об этом. Все кажется великолепным и простым, пока не берешься за воплощение замысла в жизнь. Шекспир сказал: «Если бы делать было так же легко, как знать, что надо делать, то часовни стали бы храмами, а бедные хижины царскими дворцами».

— Георг, я тебя прошу, не поминай мертвецов. Я начинаю мучиться мыслью, что сегодня или вчера повесил какого-нибудь великого мыслителя. — Маггиль захохотал.

— Ты мучаешься мыслями, Франц? — спросил Шлоссер. — Не наговаривай на себя, старина. Ты принадлежишь к счастливой категории людей, которым чужды сомнения.

Минут пятнадцать Шлоссер и гауптштурмфюрер разговаривали о пустяках, после чего представитель СД, сославшись на дела, ушел. Шлоссер просмотрел принесенную Маггилем сводку наблюдения, которое вела за улицей Койдула служба безопасности, и сообщение офицера под псевдонимом Игрок. Ни то, ни другое оперативного интереса не представляло. Шлоссер спрятал документы в сейф. Значит, скоро останутся лишь пансион и человек Целлариуса в казино. Чем вызвано указание Кальтенбруннера?

Шлоссер снял телефонную трубку и попросил соединить с Берлином.

— С добрым утром, господин адмирал, — сказал Шлоссер, услышав чуть хриплый голос Канариса. — Как вы себя чувствуете, господин адмирал? Нет, у меня без изменений. Услышав по радио, что в Берлине предстоят дожди, решил справиться о здоровье. Отличная погода? О нашей этого не скажешь. Мой сосед сидит дома, боится ветра. Сегодня утром подуло с моря, дождь и ветер. — Шлоссер вежливо рассмеялся. — Спасибо. Я тоже жду хорошую погоду, господин адмирал. Вам кланяется фрегатен-капитан Александр Целлариус, он как истинный моряк не покидает судно ни в какой шторм. Спасибо, господин адмирал, спасибо. Поклон и наилучшие пожелания семье. Хорошо, буду звонить ежедневно. Хайль Гитлер! — Он повесил трубку.

Шлоссер подошел к зеркалу, оглядел себя, неодобрительно покачал головой. Необходимо отвыкать от штатского костюма. Сейчас в Таллинне немец в штатском, точнее, в костюме, сшитом у лучшего берлинского портного, слишком обращает на себя внимание. Он переоделся в общевойсковой мундир с майорскими погонами, решил пройтись по городу, заглянуть в офицерское казино, проверить, исправно ли работает «фотоателье» на улице Койдула.

Когда Шлоссер отправился проверять свои ловушки, Скорин в расстегнутом мундире стоял у окна, а хозяин комнаты, которую только что снял капитан вермахта, пятился к двери и, подобострастно улыбаясь, говорил:

— Желаю хорошего отдыха, господин капитан. — Он споткнулся о стоявший у двери чемодан, еще раз поклонился и вышел.

Скорин несколько секунд смотрел в окно, затем распаковал чемодан, переоделся в респектабельный, неброский штатский костюм, добротный плащ и шляпу. В маленький чемоданчик он уложил седой парик, вылинявший плащ и шляпу с потрепанными обвислыми полями, с сожалением поставил трость в угол и, взяв чемоданчик, вышел на улицу.

Пройдя несколько кварталов, Скорин — энергичный преуспевающий коммерсант средней руки — отыскал объявление о сдаче квартиры и вскоре уже в сопровождении хозяина осматривал небольшую уютную квартирку в районе Пелгулин.

— Подходит, — решительно сказал он, вынимая бумажник. — Я уеду на несколько дней, получите, милейший, аванс. Я буду много ездить, мало здесь жить. Вы получили выгодного жильца, — говорил он быстро, держался развязно, совсем не походил на молчаливого и медлительного капитана Кригера. — Время — деньги, дорогой хозяин. Война заставляет нас шевелиться. Выгодная сделка сегодня — завтра может обернуться сплошным убытком.

— Но, господин… — Хозяин пересчитал полученные купюры. — Здесь только…

— Верно, шельма! — Скорин рассмеялся, хлопнул хозяина по животу. — Ты хотел меня обмануть? Прячь деньги, пока я не передумал. — Он взял хозяина под руку, вывел из квартиры, заперев ее, положил ключ в карман.

Итак, проблема жилья решена. В скромной комнате поселится капитан Кригер, в изолированной квартире станет жить преуспевающий коммерсант Келлерман. Здесь же будет храниться рация разведчика Скорина.

Высокая стройная блондинка, торговавшая цветами в киоске напротив вокзала, явно пользовалась успехом у проходивших мимо офицеров. Скорин долго выбирал маленький букетик ландышей, затем долго рылся в карманах в поисках мелочи, смотрел на девушку холодно, без улыбки. Заплатив за цветы, спросил:

— До какого часа мадемуазель торгует?

— До десяти, — с дежурной улыбкой ответила девушка.

Скорин отошел от киоска. Молоденький лейтенант-танкист занял его место и начал беседовать с цветочницей, как со старой знакомой. Скорин оглядел многолюдную площадь, нюхая букетик, не торопясь пошел в сторону городской управы.

Когда часы на площади начали бить пять, двери управы распахнулись, служащие стали торопливо выходить на улицу. Скривив широкое лицо в гримасу недоверия и брезгливости, с потрепанным портфелем в руке появился толстяк полицай. Не оглядываясь, не обращая ни на кого внимания, он терпеливо дождался трамвая. Так же терпеливо трясся в нем несколько остановок. В нескольких шагах от полицая, погруженный в свои мысли, ехал Скорин. На полицая он даже не смотрел, хотя думал только о нем.

Мужчина или женщина? К кому идти на связь? Больше доверия вызывал мужчина, но цветочница удобнее для дальнейшей работы. К ней легко подойти, не вызывая ни у кого подозрения.

В который раз Скорину предстоял выбор, от правильности которого зависели судьба операции, его жизнь.

Наконец полицай вышел, поднял воротник форменной шинели и тяжело зашагал по узкой улочке. Навстречу ему шла пожилая женщина с кошелкой. Увидев полицая, она перешла на другую сторону и, когда он уже не мог ее видеть, посмотрев ему вслед, беззвучно выругалась. У изгороди, огораживающей маленький покосившийся домик, полицай долго возился с ключами и гремел засовами, прошел во двор, и вскоре одно из окон распахнулось. Ничто не говорило об опасности. Окинув взглядом безлюдный переулок, Скорин пошел от домика, от окна с белыми занавесками. Все спокойно, но цветочница удобнее. Пожалуй, лучше обратиться к ней. Сначала, конечно, проверить.

Через три квартала Скорин оказался на широкой улице, по которой с лязгом и грохотом двигалась колонна танков. Немногочисленные прохожие теснились к стенам домов, понуро опустив головы. Вид этих людей диссонировал с бравурным маршем, доносившимся из репродуктора.

Скорин тоже остановился, оглядел «зрителей». Лишь некоторые из них приветствовали танковую колонну. Какой-то мужчина случайно встретился взглядом с немецким офицером, тотчас робко махнул рукой, изображая приветствие, но сосед, стоявший к Скорину спиной, сердито толкнув этого мужчину, ударил его по руке.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Скорин выжидал. Шлоссер в Таллинне, Симаков в Москве ждали его позывных. Трудно было сказать, кто из них больше нервничал. Над Шлоссером сгущались тучи недоверия, которые вот-вот могли разразиться карающими приказами.

Симаков, хотя и знал уже осторожный характер разведчика, не ожидал, что первая шифровка так задержится. Они не обусловливали точных сроков. Скорин должен действовать, исходя из ситуации. Но при нормальном течении событий Скорин должен был уже получить рацию, следовательно, сообщить в Центр о прибытии. Майор госбезопасности терпеливо ждал, думая о разведчике, волнуясь за него.

В тот вечер, когда Скорин «провожал» полицая, в Москве шел дождь. Симаков, стоя у окна, провел ладонью по мокрому стеклу, но капель, естественно, не стер. По Лубянке шли озабоченные люди. Хотя бомбежки заметно сократились и сирена лишь изредка подавала свой загробный голос, люди, изредка поглядывая на небо, убыстряли шаг.

— Разрешите, товарищ майор? — В дверях появился шифровальщик, пересек кабинет и протянул Симакову скромную конторскую папку.

Майор быстро подошел к столу, мельком взглянул на стенные часы, которые показывали без одной минуты десять, и стал просматривать полученные телеграммы. Шифровальщик негромко сказал:

— Из Таллинна ничего.

Майор не ответил, но движения его стали медленнее, а лицо равнодушнее. Он расписался в принесенной шифровальщиком книге, кивнул — мол, можешь идти, закрыл папку и задумчиво посмотрел на темное мокрое окно. Что в Таллинне? Оставалось только ждать.

Скорин не думал о начальстве, забыл даже о жене и сыне. Предстояло сделать очень серьезный шаг в операции. Он не мог решить, в какую сторону этот шаг сделать. Понимая, что имеет дело с подпольщиками, а не с профессионалами, он боялся поставить под удар операцию.

Скорину цветочница чем-то не нравилась. И он вновь не назвал пароль, купил букетик ландышей. Вечером вернулся к вокзалу, подождал, пока девушка закроет киоск. Держась на почтительном расстоянии, двинулся следом. Девушка шла быстро, не оглядываясь. Так уверенно ходят по хорошо знакомому городу. Скорин, не выпуская из поля зрения ее светлую, стриженную под мальчика головку, успевал оглядывать улицу. Слежки за девушкой как будто не было. Он догнал ее и тут же на другой стороне улицы, чуть впереди, увидел лейтенанта-танкиста, который утром крутился у цветочного киоска. Девушка остановилась у одноэтажного желтого домика, порылась в сумочке, достала ключ. Скорин прошел мимо и услышал, как хлопнула дверь. Танкист пошел медленнее, затем тоже остановился, взглянув на домик, в котором жила девушка, двинулся обратно.

Слежка или просто влюбленный? Разве станет офицер победоносной немецкой армии робко провожать девушку, не решаясь к ней даже подойти? Странно. И Скорин решил перейти в наступление.

На следующий день утром в штатском костюме, вылинявшем потрепанном плаще, в обвислой фетровой шляпе, из-под которой выбивались седые пряди парика, он проводил на работу толстого мужчину из городской управы. Скорин окрестил его Толстяком. Скривив широкое лицо в гримасу недоверия и брезгливости, тот в одно и то же время ходил с работы и на работу, носил потрепанный портфель, на недружелюбные взгляды соседей не обращал внимания. Службу, как заметил Скорин, Толстяк нес серьезно. Сегодня он неторопливо прошествовал по своей улице, проехал, как всегда, на трамвае и ровно в восемь вошел в широкие двери управы. Скорин отправился к цветочной палатке, изображая ожидание, погулял, но ничего подозрительного не заметил. Вчерашний танкист не появился. Скорин осуждающе взглянул на часы, сокрушенно вздохнув, неторопливо направился к дому девушки. Задуманная им проверочная операция требовала определенной подготовки. Необходимо было хорошо изучить район, где жила цветочница.

Желтенький одноэтажный домик с резным флюгером на крыше равнодушно смотрел на тихую улицу закрытыми ставнями. Скорин, не останавливаясь, прошел мимо, свернул в переулок направо и через минуту оказался у небольшого кафе. Выяснив, что из туалетной комнаты кафе есть выход во двор, Скорин остался доволен, решил, что кафе ему подходит.

Вечером цветочница, закрыв киоск, отправилась домой. Скорин догнал девушку, только когда она остановилась у своей двери и достала ключ.

— Простите, мадемуазель. — Скорин приподнял фетровую шляпу и поклонился. — Как мне пройти на улицу… — Он замялся, стал рыться в карманах. — Где же эта записочка?

Девушка, открыв дверь, удивленно поглядывая на Скорина, остановилась на пороге.

— Ага, вот она! — торжествующе заявил Скорин, достал из кармана листок бумаги с адресом, показал его девушке. — Не знаете?

— Нет. — Цветочница вздернула подкрашенные брови, вошла в дом и захлопнула дверь.

Скорин не назвал пароля, спектакль преследовал определенную цель. Если за девушкой ведется наблюдение, то за человеком, вступившим с ней в контакт, да еще показавшим какую-то бумагу, обязательно пойдет «хвост». Тяжело, по-стариковски отдуваясь, сильно сутулясь и шаркая, чтобы не видна была хромота, Скорин шел по направлению к облюбованному кафе… Он не оглядывался. Потому, как зябко натянулась кожа на затылке, разведчик почувствовал, что за ним следят. Либо прозевал слежку, либо агент прятался в одном из соседних домов. Поворачивая направо, на противоположной стороне улицы он увидел вчерашнего «танкиста». До кафе оставалось всего несколько шагов, медленных старческих шагов, и Скорин сделал их. С натугой открыл дверь, пробормотал эстонское «тэрэ», положив шляпу на стол. Стряхнув волосы парика на лоб, направился в туалетную комнату, но в туалет не зашел, узким коридорчиком быстро вышел во двор. Скинув плащ, сняв парик и галоши, «старик» оказался если не франтоватым, то хорошо одетым молодым человеком. Скорин бросил сверток с одеждой и канализационный сток, который обнаружил еще утром, обогнул квартал и вновь вошел в кафе.

— Кофе, пожалуйста, — сказал он по-немецки отрывисто, сев за столик, вытянул больную ногу.

Хозяин был явно растерян, подавая кофе, он опасливо посмотрел в сторону туалетной комнаты. Шляпы на столе не было, она оказалась в руках у «танкиста», который минуту спустя вошел через заднюю дверь.

— Документы! — взвизгнул он и вплотную подошел к Скорину.

Разведчик потер больное бедро. «Брюки на мне те же, и на ботинках след от снятых галош — верх запылился, а низ сверкает», — спокойно, как о постороннем, подумал разведчик, затем медленно поднялся, выдержал многозначительную паузу, нахмурившись, протянул удостоверение.

— В чем дело, лейтенант?

— Извините, господин капитан. — «Танкист» мельком взглянул на удостоверение. — А, черт возьми! — швырнув смятую шляпу в угол, он выскочил из кафе.

Через несколько минут Скорин тоже вышел из кафе и, прихрамывая, пошел к центру города. Выбора теперь нет, мучения кончились. Рацию можно получить только у Толстяка, и чем скорее, тем лучше. Еще раз проверив и убедившись, что слежки за ним нет, Скорин зашел на квартиру, взяв пустой чемодан, отправился к Толстяку.

— У вас нет свободной комнаты? — назвал Скорин первую часть пароля.

— Есть, но вряд ли вам понравится, — ответил хозяин, пропуская Скорина в дом. — Взгляните.

Скорин вынул сигарету, демонстративно разломив пополам, закурил.

— Здравствуйте. — Хозяин с тяжелым вздохом сел на табурет, опустил плечи, ссутулился. Теперь, вблизи, Скорин увидел, что ему за пятьдесят.

— Здравствуйте. — Скорин протянул ему чемодан. — Вложите инструмент.

С минуту хозяин сидел неподвижно, улыбнувшись стеснительно, пояснил:

— Нервы. — Затем взял чемодан и исчез, вернулся тут же, поставил потяжелевший чемодан у ног Скорина. — Сегодня засну спокойно, — сказал он и вновь виновато улыбнулся.

— Большое спасибо, товарищ. — Скорин посмотрел на «ходики» на стене, затем на свои часы. — Через десять минут у меня сеанс, — и добавил: — Буду работать минуту, запеленговать не успеют.

Хозяин ничего не ответил, Скорин все делал ловко, очень буднично, словно бухгалтер щелкал на счетах, проверяя небольшой командировочный отчет, открыв чемодан, развернул рацию, проверил ее исправность.

Между делом спокойно сказал:

— Цветочница находится под наблюдением.

Хозяин в это время большим клетчатым платком вытирал широкое лицо, при словах Скорина смял платок и воскликнул:

— Не может быть!

— Нам, разведчикам, коллега, необходимо быть наблюдательными.

— Коллега? — растерянно переспросил хозяин. — Эвелина девочка воспитателем в детском саду работала, а я завхоз по профессии, если хотите знать. Мы разведывательному мастерству не обученные и боимся, если хотите знать.

— Чайку подогреете? — спросил Скорин, развертывая антенну.

— Что?

— Чай, говорю. Чайку бы выпить.

Хозяин убежал на кухню. Разведчик понимал волнение хозяина, по опыту знал, что лучше всего успокаивают не увещевания, а будничная работа. Поэтому Скорин и попросил приготовить чай, пусть подпольщик повозится с плиткой и чайником, обычное дело успокоит лучше всяких слов. Пока хозяин возился на кухне, Скорин вынул из кармана томик стихов Гейне, карандаш, листок бумаги и составил шифровку Симакову: «Добрался благополучно, легенда сомнений не вызывает. Инструмент получил у Петра. Сергей». Затем он занялся шифрованием. Закончив и прослушав позывные, он взялся за ключ. Хозяин принес чайник, приготовил заварку, наполнил стаканы. Скорин повторил передачу, убрал рацию, сжег листок с текстом.

Когда бумага превратилась в пепел, Скорин сказал:

— Поздравляю с премьерой, коллега. Ваша рация дала первый бой. Выпьем за наш успех.

Скорин взял стакан с чаем и вновь преобразился. Если в дом подпольщика вошел несколько надменный коммерсант, на рации работал разведчик-профессионал, то сейчас пил чай усталый человек.

Хозяин, сначала смотревший настороженно, постепенно оттаял. Так они и сидели молча, чаевничали. Убедившись, что хозяин полностью успокоился, Скорин сказал:

— Если хотите знать, всем страшно. А по профессии я филолог Шиллер, Гете, Манн, да, немецкая литература.

Горные вершины спят во тьме ночной,

Тихие долины полны вечной мглой.

Он замолчал, смущенно добавил: — Красиво.

Когда Скорин, отстучав шифровку, чаевничал в доме подпольщика, утомленный ожиданием Шлоссер находился в казино, где играл в покер.

Комната для карточной игры была обставлена с претензией на роскошь. Старинный, затянутый зеленым сукном карточный стол, вокруг массивные кресла с высокими резными спинками. Тяжелая хрустальная люстра опущена низко, хорошо высвечивая карты и руки игроков, лица она оставляла в тени. Диссонируя с респектабельностью играющих, на низком подоконнике похрапывая лежал какой-то офицер, на полу валялись пустые бутылки, воздух в комнате был осязаемо плотным.

Без пиджака, белым пятном выделяясь среди серо-черных мундиров, Шлоссер ловко сдавал карты. Они веером разлетались из-под его холеных пальцев, ложились точно перед партнерами. За столом сидели: бледный пожилой полковник, слегка пьяный пехотный капитан, который в связи с повышением ставок уже не мог продолжать игру и ждал лишь последней сдачи — вдруг повезет. Напротив барона, багровый от пива и азарта, сидел гауптштурмфюрер Маггиль. Он начал игру, желая поддержать свое реноме среди сторонящихся его общества офицеров гарнизона, теперь, захваченный азартом и проигрышем, завязал в ней все глубже.

Шлоссер кончил сдавать. Капитан, лишь заглянув в карты, бросил их, отказываясь от ставки. Маггиль открыл, полковник удвоил игру. Шлоссер держал карты осторожно, словно боялся спугнуть их, развернул: туз, за ним грозно ощетинились усами три атласных короля. Шлоссер не открыл пятую карту, взял крупную банкноту, положил на центр, где уже собралась солидная куча денег. Пожилой полковник спокойно отложил карты, Маггиль, довольно хохотнув, удвоил ставку. Барон приоткрыл свою четвертую карту — бубновый король — и вынул из кармана пачку денег.

В этот момент в комнату вбежал молодой офицер.

— Господин майор!

Шлоссер недовольно повернулся, встал, поклонился полковнику, положил карты и отошел с офицером в сторону.

— Что у вас, лейтенант?

— Рация! Перехвачена шифровка! — прошептал лейтенант. — Вас ждет посыльный от фрегатен-капитана Целлариуса.

— Так не годится, Георг? — громко сказал Маггиль. — Делай свою игру!

Шлоссер бросил на стол пачку денег, показал полковнику на свои карты, которые лежали рубашкой вверх.

— Господин полковник, если гауптштурмфюрер уравняет, откройте мои карты. Выигрыш оставьте у бармена. — Он поклонился и вышел.

Маггиль снова взглянул в свои карты, затем на пачку денег, оставленных Шлоссером, и спросил:

— Сколько я должен ставить, господин полковник?

Полковник пересчитал деньги.

— Триста. Ровно триста.

Присутствующие заволновались.

— Смел майор!

— Наверняка блеф!

— Играйте, гауптштурмфюрер!

Маггиль нерешительно тронул карман мундира. Триста марок! Но отступать нельзя, завтра об этом будет говорить весь гарнизон. Маггиль выложил на стол триста марок, затем открыл свои карты. Четыре валета!

— Каре!

Полковник открыл карты Шлоссера — четыре короля. Собирая деньги, сказал:

— Абвер выиграл!

Не успели присутствующие вздохнуть, Маггиль не успел вытереть пот и выругаться, как в комнате появился его адъютант.

— Господин гауптштурмфюрер, вас срочно просят приехать. — Маггиль поклонился полковнику и, обрадованный, что с достоинством покидает поле боя, последовал за адъютантом.

В особняке Шлоссер увидел Лоту Фишбах, которая сидела в прихожей, двумя руками придерживая на коленях портфель. Девушку сопровождал автоматчик. Шлоссер бросил на адъютанта сердитый взгляд — болван, не догадался пригласить в комнаты. Пропуская Лоту вперед, Шлоссер извинился за своего адъютанта, взял у нее пакет, нетерпеливо взломал сургучные печати.

— Фрегатен-капитан просил сказать: передатчик работал из города. Засечь не удалось. Перехвачено в двадцать три ноль-ноль, — лаконично доложила Лота.

Шлоссер подал ей стул, вежливо, но настойчиво усадил. Все это он сделал, не глядя на девушку.

— Спасибо, фрейлейн. Вы принесли хорошую весть. — Барон нажал на кнопку звонка, когда адъютант вошел, распорядился: — Старшего группы дешифровальщиков, и живо.

С минуту барон молча расхаживал по кабинету, решая: сообщать о передатчике Канарису или нет? С одной стороны, сейчас необходима хотя бы маленькая победа, с другой — если это ошибка, то поспешность может обернуться большими осложнениями. Черт, о чем приходится думать! Он остановился, раздраженно топнул ногой. Вечно торопят! Правильно говорят русские: «Быстро хорошо не бывает».

Шлоссер забыл о Лоте и неизвестно когда бы о ней вспомнил, если бы не запах духов. Раздражающий запах скверных женских духов вернул барона к действительности. Он перестал ходить, взглянул на девушку с любопытством. Почему она не уходит? Ах да, он же сам усадил ее. Зачем? Мысль была связана с перехваченной шифровкой. Да, да! Вот она, нужная цепочка. Если русский в Таллинне, то для его разработки может понадобиться женщина.

Надо же душиться такой гадостью. Шлоссер посмотрел на Лоту внимательнее.

— Вы давно работаете в абвере?

— Спросите у фрегатен-капитана, господин майор. — Лота встала.

Солдат в юбке. Шлоссер уже откровенно рассматривал девушку! И эти ужасные духи! Барон, ничем не выдавая своих мыслей, как можно беспечнее сказал:

— Браво, фрейлейн! Обожаю таинственных женщин. Форма вам очень к лицу, но советую ее снять.

— Я могу идти, господин майор? — спросила Лота, краснея.

Волосы и глаза у нее прелестны. Если приодеть и вышколить… Шлоссер усмехнулся, молча пошел к двери, распахнул ее.

— Благодарю, фрейлейн. — Он поклонился.

— Спасибо, господин майор. — Выходя, Лота столкнулась с прибывшим к Шлоссеру дешифровальщиком.

Белобрысый фельдфебель, почти мальчик, испуганно моргая, вытянулся перед всемогущим майором из Берлина.

Этой ночью работал и гауптштурмфюрер Маггиль. Он сидел в кабинете, навалившись на стол, пощипывал свою волосатую кисть и, улыбаясь, слушал лейтенанта-«танкиста».

— В течение дня ничего подозрительного замечено не было. Цветочница ни с кем в контакт не вступала. В двадцать два часа, как обычно, закрыла киоск, ушла домой. В двадцать два сорок к ней зашла девица, проходящая в сводках наблюдения под псевдонимом «Тюльпан». В двадцать три часа они обе вышли, направились к центру города. Лейтенант запнулся, затем, менее решительно, продолжал: — Господин гауптштурмфюрер, вы приказали вести наблюдение очень осторожно, ни в коем случае не обнаруживать себя.

Маггиль ущипнул себя чуть сильнее, улыбнулся отчетливее. Лейтенант, прекрасно зная, к каким последствиям приводят улыбки начальника, вздрогнул, но заставил себя продолжать:

— Мы вели наблюдение на значительном расстоянии… — Он говорил все тише, Маггиль, улыбаясь все шире, вдруг ласково сказал:

— Вы потеряли их, мой мальчик. В работе случается, не волнуйся.

Лейтенант еще более вытянулся, почти выкрикнул:

— Уверен, господин гауптштурмфюрер, ровно в четырнадцать цветочница откроет киоск. Эти шлюхи…

— Конечно, — перебил Маггиль, выйдя из-за стола, обнял лейтенанта за плечи. — Я тоже уверен, у тебя ведь нет иного выхода.

Прошла ночь, и наступило утро. Для одних оно было радостным, другим сулило неприятности. В четырнадцать часов киоск не открылся, был он закрыт и в пятнадцать. «Танкист» с подручными уже не таясь расхаживали неподалеку, отрывая взгляд от закрытых ставен только для того, чтобы посмотреть на часы. Ровно в четыре часа дня «танкист» и трое в штатском, сев в стоявший у тротуара автомобиль, приехали к дому цветочницы. Трое в штатском после безуспешных звонков начали ломать дверь, а «танкист» зашел в дом напротив, где был организован пункт наблюдения. Когда «танкист» вышел на улицу в сопровождении дежурившего ночью гестаповца, дверь в домике цветочницы была уже взломана. Лейтенант начал переходить улицу, в это время маленький желтый домик в грохоте и пламени взлетел на воздух.

Майор Симаков положил на стол безопасную бритву, кисточку и мыло, нагнулся и похлопал ладонью чайник, который поставил на электрическую плитку, как только проснулся. Бок у чайника был чуть теплый. Майор за это время оделся, начистил сапоги, а чайник лениво грелся и даже не посапывал.

Майор вышел в кабинет, раздвинул портьеры, одно окно открыл ночью здесь много курили, и воздух имел кисловатый привкус, — вместе со свежим ветерком в кабинет влетел городской шум. Симаков тихонько приоткрыл дверь и выглянул в приемную. Вера Ивановна спала на диване. Секретарша жила здесь, выходила из управления лишь затем, чтобы отоварить продовольственные карточки. Обычно она вставала раньше майора, но сегодня обычный распорядок был нарушен. В пять утра, когда Симаков отправился в «опочивальню», он слышал, как стучала машинка. Сейчас он встал, а Вера Ивановна спит, чайник еще не согрелся, нельзя побриться и выпить стакан чаю — следовательно, нельзя и закурить. Это раздражало майора. Он вернулся к чайнику, который миролюбиво грелся на чуть розовых спиральках плитки, Майор налил чуть теплой воды в алюминиевую кружку, мужественно решив бриться.

Как майор и предвидел, сочетание чуть теплой воды и старого лезвия никакого удовольствия не доставило, но он довел процедуру до конца, плеснув на ладони одеколон, обжег им лицо и с уважением посмотрел на себя в зеркало.

Чайник уже сдавался и жалобно попискивал. Бросая на него насмешливые взгляды, майор достал заварку и сахар, сел за стол и скрестил руки на груди. Через несколько минут чайник виновато запыхтел, капитулируя полностью, хлопнул крышкой и выдохнул тоненькую струйку пара.

Майор услышал голос Веры Ивановны и крикнул:

— С добрым утром, Вера Ивановна! Идите чай пить!

Когда она вошла в «опочивальню», значительно произнес:

— Извольте убедиться, я вскипятил чайник.

Вера Ивановна выразила восхищение, сходила за кружкой и кулечком, наверно, еще довоенных сушек. Майор хрустел сахаром и сушками и молча кивал, когда в монологе секретарши возникали паузы.

— Я так думаю, Николай Алексеевич, что Валя Семин скоро объявится. Он мальчик быстрый, враз обернется. А Колю Воронина быстро не ждите. Коля — мальчик обстоятельный, он торопиться не умеет… Она подлила себе в кружку кипятку и продолжала: — Он немножко копуша, но зато дотошный. Вы не волнуйтесь, Коля всегда задерживается. Владимир Иванович его воспитывал, воспитывал»… — Секретарша вопросительно посмотрела на майора, увидела одобрительный кивок и продолжила: — Очень вы правильно сделали, что Лешу вместе с Борей послали. Они друзья и вместе спокойнее работают. Я, конечно, всех мальчиков люблю, мы, женщины, так устроены — нам любить нужно. Любовь — она терпеть и ждать помогает…

— Спасибо, Вера Ивановна. — Майор встал. — Вы через полчаса загляните ко мне. Я справочку продиктую. — Он закурил долгожданную папиросу и вышел из кабинета.

Майор несколько минут бесцельно бродил по тихому коридору, затем вернулся в кабинет, вызвал Веру Ивановну и начал диктовать:

— «Докладная записка. «Операция «Викинг». В начале мая 1942 года немецкая военная разведка заслала в Советский Союз двух агентов из русских военнопленных — Зверева и Ведерникова. Инструктаж и засылку агентов осуществлял майор абвера Георг фон Шлоссер, по-видимому, специально прибывший для этого в Таллинн».

Симаков подошел к столу, взял справку с короткой биографией Шлоссера и положил перед секретаршей, попросил перепечатать.

«Ундервуд» впечатывал буквы, а майор думал. Пойдет Скорин на вариант «Зет»? Если не пойдет, то сам уцелеет, но операция провалится почти наверняка. Если рискнет, то может погибнуть, но операция имеет шансы на успех.

— Николай Алексеевич?

Майор вздрогнул, посмотрел на секретаршу и виновато улыбнулся:

— Закончили? На чем остановились?

— «Естественно, что Шлоссер представляет для нас значительный оперативный интерес».

— «Представляет», — повторил майор. — Абзац. «Оказавшись на советской территории, Зверев сразу же явился в органы государственной безопасности с повинной и помог арестовать и изобличить Ведерникова. Показания Зверева прилагаю к докладной. Считаю, что они внушают доверие.

Анализ дела приводит к выводу, что Шлоссер стремится привлечь внимание советской разведки к органу абвера в Эстонии Абвернебенштелле-Ревал и к своей персоне лично. Какую цель преследует Шлоссер, пока не ясно. Возможно:

1) пытается вызвать в Таллинн советского разведчика с тем, чтобы захватить и перевербовать его;

2) отвлекает внимание советской разведки от какой-то важной акции абвера, направляет наши усилия по ложному пути;

3) преследует цели дезинформации;

4) будучи умным, реалистически мыслящим, пострадавшим от Гитлера человеком, он является противником нацизма и ищет контакт с советской разведкой».

Вера Ивановна выдернула из машинки лист и, заправляя новый, как бы про себя сказала:

— Сережа отправился устанавливать контакт с фашистским бароном.

Майор посмотрел на секретаршу, откашлялся и продолжал диктовать:

— «В связи с изложенным в Таллинн под видом офицера вермахта, находящегося в отпуске после ранения, направлен старший лейтенант госбезопасности С. Н. Скорин. Его задание:

— ознакомиться на месте с обстановкой, собрать дополнительные сведения о Шлоссере и Абвернебенштелле-Ревал;

— разобраться, какую цель преследует Шлоссер, привлекая внимание к себе и упомянутой абверкоманде;

— вступить в личный контакт со Шлоссером, изучить его и по возможности склонить к сотрудничеству.

Способ вступления в личный контакт будет определен Скориным на месте, исходя из обстановки.

Скорин благополучно прибыл в Таллинн. Получил у «Петра» рацию и приступил к выполнению задания. Предполагаются следующие варианты:

— убедившись, что шансы на вербовку Шлоссера реальны, Скорин создает необходимые условия и проводит соответствующую беседу; если Шлоссер согласия на сотрудничество не дает, Скорин попытается убедить его временно оставить вопрос открытым, оговорит возможность установления Шлоссером контакта с советской разведкой в будущем;

— если Скорин убедится, что личный контакт со Шлоссером на нейтральной основе невозможен, что весьма вероятно, он прибегнет к варианту «Зет», предварительно согласовав данный шаг с Центром. Разработка варианта «Зет» прилагается.

При возникновении повышенной опасности Скорин может прервать операцию, с помощью «Седого» исчезнуть из Таллинна и перейти линию фронта…»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сообщив хозяину квартиры, которую он снял под видом коммерсанта, что уезжает на несколько дней, Скорин продолжал свою деятельность в Таллинне как капитан Кригер. Зайдя утром в управу и выслушав, что Грета Таар еще не нашлась, он медленно направился в сторону улицы Койдула.

Вывеска с названием улицы проржавела и покоробилась. Скорин безуспешно попытался разобрать совсем стершиеся буквы. Он не пошел к следующему дому, а пришел на другой угол, удостоверился, что это улица Койдула, и стал с любопытством разглядывать витрину маленького парфюмерного магазинчика, из которого хорошо просматривалась эта улица. Скорин вошел в магазин, остановился у прилавка, рассеянно посмотрел в окно. На улице много военных, у дома номер три расхаживает часовой. Еще Зверев говорил о казино, где проводят время офицеры абверкоманды. Хорошо бы туда сходить.

— Я вас слушаю, господин капитан.

— Здравствуйте, фрейлейн. — Сдержанно улыбнувшись большеротой курносой блондинке, он оглядел прилавок. — Зубную щетку, пасту, мыло, одеколон. Пожалуйста.

— Какие именно, господин капитан? — Девушка выдвинула ящики, стала раскладывать на прилавке образцы.

Сзади хлопнула дверь, и кто-то весело сказал:

— Курт, твое место занято.

— Какой одеколон предпочитает фрейлейн? — спросил Скорин. — Я так долго валялся в окопах, что перезабыл все названия…

— Могу предложить…

— Фрейлейн Инга предпочитает продавать самый дорогой одеколон. Сзади раздался смех, и Скорин неторопливо повернулся. — Добрый день, капитан. — Офицер в гестаповской форме небрежно козырнул. — Разрешите представиться: унтерштурмфюрер Карл Хонниман.

Это был лейтенант-«танкист», так неловко упустивший Скорина в кафе.

Скорин сухо представился. Случайная эта встреча или он уже попал в поле зрения гестапо? Почему молодой гестаповец так весел? Его не могли не наказать за провал. Значит, он доложил необъективно, что-то скрыл.

Хонниман был в хорошем настроении, так как Маггиль неожиданно сменил гнев на милость, узнав о взрыве, не отправил на фронт, сказал: «Ты мне пока нужен здесь». Это была невероятная удача. А о старике, имевшем встречу с цветочницей, Хонниман при докладе умолчал. Если узнают, фронта ему не миновать, так ведь это если узнают. А сейчас Хонниман был бодр и весел.

— Надолго в Таллинн, капитан?

— Нет, подлечусь — и обратно. Кому-то надо и воевать.

— Не надо сердиться, капитан. Мы уважаем фронтовиков, особенно если они не очень обидчивые. Курт, что ты застрял в дверях? Иди сюда, я познакомлю тебя с господином капитаном. Капитан с фронта, он может взять штурмом крепость, которую ты осаждаешь уже два месяца.

— Прекратите, Карл, как вам не стыдно. — Продавщица, смущенно улыбнувшись, ушла за портьеру.

— Понимаете, капитан, — гестаповец подвел к Скорину молоденького нескладного лейтенанта, — мой друг лейтенант Курт Визе два раза в день посещает заведение фрейлейн Инги. Сначала он покупал, как и вы, одеколон, но очень быстро перешел на мыло и зубные щетки… А нужны ему… — Гестаповец расхохотался.

— Здравствуйте, лейтенант. — Скорин протянул юноше руку. — Не обращайте на друга внимания, пошляки не понимают в любви.

— Станешь пошляком, если наша комната превратилась в парфюмерную лавку. Деньги, которые мы могли, бы пропить за здоровье фюрера, этот балбес два раза в день приносит сюда. — Гестаповец хлопнул лейтенанта по плечу, кивнул в сторону Скорина. — Я рад появлению боевого офицера, капитан нафарширован деньгами, тебя выводят из игры, Курт. Сэкономь свою марку, и идем пить пиво.

Скорин повернулся к молодым офицерам спиной, постучал по прилавку.

— Фрейлейн Инга, вы выбрали одеколон?

— Ты видишь, Курт? Капитан — оптовый покупатель, сегодня вечером Инга продемонстрирует ему все свои прелести…

— Лейтенант! — Скорин резко повернулся. — Ведите себя пристойно!

— Унтерштурмфюрер, капитан. — Гестаповец усмехнулся.

— Господин капитан! — Скорин пожалел, что при нем нет трости. Ваш черный мундир можно заменить на зеленый, а Таллинн — на мою роту. Я бы быстро отучил вас позорить звание офицера великого рейха! — Он решил форсировать события. Если появление гестаповца не случайно, он может сорваться и выдать себя. И действительно Хонниман резко спросил:

— Вы не любите гестапо, господин капитан? Вы плохо относитесь к группенфюреру Мюллеру?

— Вы не группенфюрер Мюллер! Если вы сейчас же не прекратите со мной пререкаться, я доложу о вашем поведении штандартенфюреру Зандбергу.

— Господа! Господа офицеры! Прошу вас! Господин капитан, я завернула вам то, что вы просили. Пожалуйста. — Девушка, сердито посмотрев на молодых офицеров, положила перед Скориным сверток.

— Извините нас, господин капитан. — Лейтенант вытянулся и козырнул. — Не сердитесь на Карла, он хороший парень, только излишне горяч.

Скорин, обдумывая, как лучше выйти из создавшегося положения, оглядел гестаповца и лейтенанта, пожал плечами.

— Умные люди предусмотрительны.

Гестаповец изрядно испугался, услышав имя Зандберга, но старался скрыть страх.

— Вы обо мне или о себе, господин капитан? — уже вежливо, улыбкой показывая, что шутит, спросил он.

— Это сказал Шиллер, и не о нас с вами, а об умных людях, спокойно ответил Скорин, вынув из кармана бумажник, повернулся к прилавку.

— Три марки, пожалуйста.

— Прошу, фрейлейн Инга. — Скорин положил деньги, поклонился. Надеюсь, мы еще увидимся.

Когда Скорин отсчитывал деньги, гестаповец заглянул через его плечо, подмигнул товарищу.

— Фронтовики — богатый и щедрый народ. — Хонниман не собирался выпить за счет вспыльчивого капитана, наоборот, хотел зазвать его на кружку пива, сгладить инцидент. Не дай Бог, капитан действительно пожалуется.

Скорин повернулся к офицерам:

— Господа офицеры решили сэкономить на зубных щетках и выпить пива?

— Курт, ты слышал приказание господина капитана? — Гестаповец взял товарища под руку, повел к выходу. — Прощайте, прекрасная Инга! Он распахнул дверь: — Господин капитан, прошу!

Они вышли на улицу. Скорин посмотрел вдоль улицы Койдула, повернул в обратную сторону.

— Господин капитан, ближайшее заведение находится там. Гестаповец показал на здание по соседству с абверкомандой. — Две минуты ходьбы. Раз вы вернули моего друга на истинный путь, то разделите с нами компанию. Мы угощаем.

— Карл, возможно, у господина капитана дела, — запинаясь, проговорил молчаливый лейтенант. — Неудобно.

— Идемте, господин капитан, — настаивал гестаповец. — Какие дела в отпуске? За кружкой пива вы расскажете тыловикам о своих победах на фронте.

Скорин в нерешительности остановился, затем ответил:

— Что же, дела могут и подождать. Идемте, господа. Надеюсь, заведение приличное, нам не придется видеть этих людей? — Он сделал рукой неопределенный жест.

— О чем вы говорите! Только для офицеров!

— Отлично! — Скорин переложил сверток в левую руку и, прихрамывая, зашагал рядом с новыми знакомыми.

— Ранение, господин капитан? — деликатно спросил лейтенант. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, лейтенант. Уже прилично, — ответил Скорин. Вскоре он входил в казино, не подозревая, что данное заведение организовано специально для него.

Когда они садились за столик, у стойки барон Шлоссер, по чьему приказу было открыто казино, получал у бармена свой вчерашний выигрыш. Выложив перед Шлоссером аккуратную пачку денег, бармен сказал:

— Вы всегда выигрываете, господин майор! Вам везет!

Шлоссер не ответил, дал бармену несколько марок, остальные деньги спрятал в бумажник и повернулся лицом к залу. Узнав Шлоссера, Карл Хонниман вскочил, барон небрежно кивнул, скользнул равнодушным взглядом по Скорину, вышел на улицу. Скорин узнал его сразу. Так вот каков барон в действительности! Наблюдая сквозь стеклянную дверь, как Шлоссер садится за руль лакированного «хорха», Скорин спросил:

— Большая шишка?

— О, да! — Гестаповец поднял глаза к потолку, сидевший рядом Курт наступил ему на ногу, и гестаповец замолчал.

Принесли пиво, новоиспеченные друзья выпили. Гестаповец неожиданно замолчал. Скорин был уверен, что, гестаповец его сразу узнал, но ему невыгодно показать это. Значит, следует напомнить. Воспользовавшись тем, что Курт отошел к стойке, Скорин отставил пустую кружку и сказал:

— Форма танкиста вам идет больше.

Шлоссер приехал в свое бюро в хорошем настроении. Оно быстро испарилось, когда он узнал, что расшифровать радиограмму пока не удалось. Он долго стоял у окна в своем кабинете, рассматривая текст, две строчки из пятизначных чисел.

Возможно, работала рация подпольщиков. Очень короткое сообщение, походке на уведомление о прибытии. Но не выдает ли он желаемое за действительное? Опять ждать? Сейчас необходимо сосредоточить все внимание на вновь прибывших в Таллинн офицерах. Шлоссер не сомневался — русский наденет немецкий мундир. Штатскому труднее искать подходы к абверкоманде. Каким образом можно быстро направить в Таллинн офицера? Под каким предлогом? Проще всего — отпуск. Легче документировать командировку и проверить легче. Почему немецкий офицер проводит отпуск не в Германии, а в Таллинне? Какая может быть создана легенда?

Размышления разведчика были прерваны приходом Маггиля.

— Добрый день, Франц, — продолжая думать о русском разведчике, сказал Шлоссер.

— Здравствуй, Георг, — недовольно пробурчал Маггиль. — Когда у нас неприятности, мы идем к друзьям. — Швырнув фуражку и перчатки на диван, он начал стаскивать мокрый плащ.

Шлоссер незаметно убрал бланк с радиоперехватом и бесстрастно наблюдал за взволнованным гостем.

Маггиль, наконец справившись с плащом, стал широкими шагами расхаживать по кабинету.

— Эстонские свиньи! Кто мог ожидать от них такай хитрости?

— Партизаны? — вежливо осведомился Шлоссер.

— Что я теперь сообщу в Берлин? И надо же, чтобы девчонка сбежала в отсутствие штандартенфюрера! Конечно, старый хрыч развлекается в Берлине, а я должен здесь…

— Ты сердишься, Франц, значит, ты не прав.

— Опять вспомнил покойников! — Маггиль остановился напротив Шлоссера. — Между прочим, Георг, ты виноват, что я влип в историю с радисткой.

— Возможно, Франц, возможно, — философски произнес Шлоссер, разглядывая перстень на своей холеной руке. При слове «радистка» он быстро взглянул на Маггиля, затем снова на перстень.

— Возможно, я и виноват. Не грешат только дети, Франц. Но если ты хочешь получить совет или помощь, то расскажи, что произошло.

— Ты будешь надо мной смеяться…

— Не исключено. — Шлоссер взглянул на растерянного Маггиля, улыбнулся: — Так что радистка?

— Две недели назад я получил сообщение, что одна эстонская девчонка прячет у себя в доме рацию. Я собрался идти к тебе, но раздался звонок из Берлина…

— Мне тоже вечно звонят не вовремя, — перебил Шлоссер. — Ты рассказал о рации, тебе посоветовали не посвящать абвер, действовать самостоятельно. Дальше.

— Георг, приказы не обсуждаются!

— Я тебя обвиняю? — Шлоссер откинулся в кресле, изобразил на лице сочувствие.

— Я решил, что рация может предназначаться русскому разведчику, которого ожидаешь ты. Установив за девчонкой наблюдение, стал ждать. Хотел сделать тебе сюрприз, Георг.

— Обожаю сюрпризы. — Шлоссер усмехнулся.

— Две недели девка гуляла на глазах у моих людей. Я думал, что вот-вот заполучу для тебя русского. Вчера она исчезла. — Маггиль махнул рукой. — Сегодня я приказал обыскать ее дом. Обшаривая подвал этой потаскухи, пятеро моих парней взлетели на воздух.

— Какая неосторожность! — Шлоссер покачал головой. — А рация?

— В подвале и хранилась рация, они открыли ящик и… — Маггиль щелкнул пальцами. — Я собирался ехать на обыск сам, лишь случай спас меня.

— Да здравствует Его Величество Случай, Франц! — Шлоссер ликовал. Лучшего подарка Маггиль сделать ему не мог. Вот оно, доказательство, что русский разведчик прибыл в Таллинн. Можно сообщать адмиралу о перехваченной шифровке, получить передышку. Барон смотрел на гестаповца с нескрываемой симпатией. Теперь, дорогой Франц, ты у меня в руках.

— Все шутишь, барон! — Маггиль сморщился. — Что теперь делать?

— Видимо, ждать. Терпение, мой друг, основная добродетель разведчика, — философствовал Шлоссер. — Видишь ли, Франц, тебе надо привыкать к мысли, что русские не глупее тебя, мой друг, хотя они не принадлежат к великой арийской расе… Чтобы тебе не было слишком обидно, можешь называть их ум звериной хитростью. — Шлоссер улыбнулся. — Ну, что ты повесил голову, Франц? Ты же знаешь, Гейдрих скончался эти чешские бандиты доконали его. У Кальтенбруннера масса своих забот, ему не до твоих неприятностей. Сообщи, что девчонка подорвала себя, рацию и ребят…

— Думаешь? — Маггиль поднял голову. — А ты скажешь Целлариусу, чтобы он не докладывал Канарису?

— Решись — и ты свободен, — ответил Шлоссер.

— Опять какой-нибудь грек? — Маггиль взял из лежащего на столе портсигара сигарету, прикурил, подозрительно посмотрел на Шлоссера. Ты поговоришь с Целлариусом?

— Ты непоследователен, мой друг. Сначала ты скрываешь от меня рацию, хочешь все сделать за моей спиной. Затем, сославшись на распоряжение Берлина, отказываешь в помощи. А теперь… — Шлоссер недоуменно поднял брови, и серые глаза еще больше вытянулись к вискам. — Я не поклонник односторонних обязательств.

Маггиль встал, несколько минут молча расхаживал по комнате. Шлоссер сидел, откинувшись, безучастно поглаживал усы и походил на хорошо пообедавшего человека. Он обдумывал, как повести себя с гауптштурмфюрером. Докладывать о происшествии невыгодно: Маггиля могут снять, а кого пришлют на его место?

— Кого могут прислать на твое место, Франц? — Он задал этот вопрос вслух.

— Что? — Маггиль остановился, через стол перегнулся к Шлоссеру. Что ты сказал? Из-за какой-то сопливой девчонки меня снимут?

— Не исключено, — равнодушно ответил Шлоссер и зевнул. — На фронт могут и не послать. Мне не известно твое положение в партии. — Он посмотрел в покрасневшее лицо гауптштурмфюрера. — Ты удивлен, Франц? И я удивлен, удивлен твоей недогадливостью. Сядь, не бегай по кабинету. — Шлоссер замолчал, подождал, пока Маггиль усядется в кресле напротив. — Кальтенбруннер ведет борьбу против адмирала Канариса и использует в ней тебя. Ты допускаешь ошибку, ставишь под угрозу выполнение приказа фюрера. Что теперь? Кальтенбруннер откажется от своего участия в глупой затее. Накажет виновных. Все так просто, Франц.

— Ты брось, Георг! — Маггиль облокотился на стол, зло уставился на Шлоссера. — Ты не можешь выполнить задание и собираешься свалить все на меня? Не выйдет! Где твой русский, из-за которого столько шума? Его нет, СД в этом не виновато. Абвер несет ответственность за невыполнение приказа. Я помогал тебе, пока имел возможность.

Шлоссер встал.

— Гауптштурмфюрер, я считаю нашу беседу бессмысленной. Я убежден, что СД, мягко выражаясь, необдуманными действиями поставило под угрозу выполнение приказа фюрера. Берлин решит, кто из нас прав. — Он поклонился. — Прошу меня извинить.

— Господин барон!.. Георг! — Маггиль вскочил. — Я пришел к другу, откровенно рассказал о случившемся! Нечестно пользоваться моей откровенностью…

— Послушай, Франц. — Шлоссер обошел стол, положил руку Маггилю на плечо. — Ты задумывался хотя бы на минуту, почему девушка исчезла? Нет? Две недели вы за ней наблюдали, она ничего не подозревала — и вдруг исчезла. Почему? Далее: тебе еще неизвестно, что вчера в городе заработал новый передатчик. Что же случилось? Неужели не ясно, что русский разведчик в Таллинне. Он заметил твоих людей. Происшедшее дело рук профессионала. Теперь обнаружить и взять его будет значительно труднее, а именно он — русский разведчик — необходим для выполнения приказа фюрера. Франц, Франц. — Шлоссер вынул из стола бланк с текстом радиоперехвата. — Полюбуйся.

Маггиль взял бланк, недоверчиво взглянул на коротенькую строчку цифр.

— Расшифровали.

— Пока нет, но, судя по краткости шифровки, русский сообщает о благополучном прибытии. — Шлоссер забрал у Маггиля листок.

— Что же делать, Георг?

— Решай сам, Франц. Я не знаю твоих отношений с Кальтенбруннером. В ближайшее время ни Целлариус, ни я не сообщим в Берлин о твоем провале. — Шлоссер сел за стол, подвинул папку с бумагами.

— В ближайшее время, — повторил Маггиль. — Это как понимать, Георг? Вы все время будете держать меня на крючке?

Шлоссер перестал писать, подняв брови, рассеянно посмотрел на гауптштурмфюрера.

— Извини, не понял.

— Ты сказал: «в ближайшее время». Надо понимать, что вы ставите мне условие: пока ты ведешь себя прилично, мы молчим. Так?

— Естественно. — Шлоссер вздохнул. — Ты же сам знаешь: попытка работать с тобой по честному успеха не принесла.

— Нужны гарантии, господин барон? — Маггиль взял плащ и фуражку, остановился в дверях.

— Ваша порядочность, господин гауптштурмфюрер, — не поднимая головы, ответил Шлоссер. — Для меня такой гарантии вполне достаточно.

— Хорошо, Георг…

— Англичане говорят: уходя — уходи. — Шлоссер подождал, пока за Маггилем закроется дверь, отложил ручку, потянулся. — Осел и в львиной шкуре ревет по-ослиному, — сказал он, снимая телефонную трубку. Фрейлейн Фишбах? Передайте своему шефу, что я сейчас приеду. Пожалуйста.

Услышав частые гудки, Лота осторожно положила трубку. Еще не видя Шлоссера, слушая разговоры о нем, его работе в Москве, об опале и ожидаемом приезде в Таллинн, Лота создала образ романтический и мужественный. При встрече утонченная элегантность барона сначала не понравилась девушке, он казался изысканным, излишне следящим за своей внешностью, недостаточно сильным. Но вскоре Лота заметила, что ее шеф не только уважает Шлоссера, но и побаивается его. Вот и сейчас стоило фрегатен-капитану услышать о скором визите Шлоссера, как начальник абверкоманды посуровел, окинул кабинет придирчивым взглядом, проверяя, все ли в порядке, словно готовился к приему старшего по чину. Хотя он полковник, а барон лишь майор.

Шлоссер все больше нравился Лоте, именно таким должен быть настоящий разведчик — внешне беспечный, даже легкомысленный. Так рассуждала девушка, втайне мечтавшая о карьере Мата Хари, естественно, без трагического конца знаменитой танцовщицы-шпионки. Лота с восторгом приняла предложение работать в абвере. Скоро год, как она работает секретарем у Целлариуса, печатает скучные документы, отвечает на телефонные звонки, подает шефу кофе.

Сообщив Целлариусу о скором приезде Шлоссера, Лота, бросая настороженные взгляды на дверь, торопливо причесалась перед маленьким карманным зеркальцем. Она даже подкрасила губы, но осталась недовольна и стерла помаду. Услышав под окнами автомобильный сигнал, она начала печатать. Когда Шлоссер вошел, неумело изобразила радостное удивление, словно он не предупреждал о приезде и не ради него она только что смотрелась в зеркало.

— Господин барон, фрегатен-капитан ждет вас. — Лота хотела помочь Шлоссеру раздеться. Барон, вежливо отказавшись, бросил плащ и фуражку на кресло, взял девушку под руку.

— Фрейлейн Фишбах, некоторые считают, что в Александре «нет чистоты настоящего арийца». — Шлоссер обнял ее за талию, заглянул в смущенное, покрывшееся румянцем лицо. — Как с этой точки зрения вы оцениваете меня? — Он почувствовал, что девушка вздрогнула, обнял ее крепче. — Учтите, баронский титул и благосклонность адмирала.

— Господин барон… — Секретарша отстранилась.

— Вот что, фрейлейн. — Шлоссер снова взял ее под руку, стал разгуливать по приемной, словно находился в тенистой аллее. — Еще в Берлине я пришел к выводу, что фрегатен-капитану следует сменить секретаря. Девушка, сочетающая в себе ум и обаяние, явление довольно редкое…

— Господин барон, ваши комплименты смущают меня. — Лота опустила голову и улыбнулась.

Шлоссер взял ее за подбородок, не ответил на улыбку.

— Приготовьтесь сдать дела…

— Господин майор, неужели…

— С завтрашнего дня вы работаете у меня. Это повышение, а не отставка. В двадцать часов я заеду за вами, уточним круг ваших обязанностей. Учтите, я не люблю женщин в военной форме. Спасибо.

— Вы гений, барон! — пробасил Целлариус, распахивая дверь кабинета. — Я год работаю с фрейлейн и ни разу не удостоился подобного взгляда.

— Александр, вы слишком велики, фрейлейн не может охватить вас взглядом. — Шлоссер пожал Целлариусу руку, вошел за ним в кабинет. — У меня прекрасные новости, Александр. Целый взвод прекрасных новостей.

Целлариус рассмеялся.

— Одну, о свидании с Фишбах, я услышал случайно, надеюсь, что остальные вы мне расскажете.

— Я для этого приехал. Но об этом после. — Шлоссер показал на дверь, подошел к столу и нажал кнопку звонка. Лота вошла с блокнотом в руках.

— Стенограмма?

— Нет, фрейлейн, фрегатен-капитан разрешает вам идти домой. Шлоссер поклонился. — Вы свободны. Не забудьте, что в двадцать часов я заеду за вами.

Девушка закусила губу, посмотрела на Целлариуса.

— Господин фрегатен-капитан, я обязана повиноваться?

— Конечно.

Секретарша вышла, Шлоссер, посмотрев ей вслед, покачал головой.

— С характером.

Целлариус усмехнулся и выключил телефоны.

— Можете рассказывать, Георг.

— Покончим с этой фрейлейн. Я прошу отдать ее. Мне нужна для работы женщина, я на время беру у вас Фишбах, а так как вы не можете работать без секретаря, я отдаю вам своего дурака лейтенанта. Согласны?

— Пожалуйста, барон. — Целлариус пожал широкими плечами. — Но я так привык к ее незримому присутствию, что, наверное, стану скучать.

— Мне действительно скоро понадобится женщина, Александр. Шлоссер сделал небольшую паузу и как бы между прочим добавил: Русский разведчик точно в Таллинне.

— О! — вздохнул Целлариус. — Вы страшный человек, барон. Целый час вы обхаживаете мою секретаршу, говорите о чепухе. Рассказывайте!

Шлоссер взглянул на часы.

— Я разглядывал полученный от вас радиоперехват и не мог решить, сообщать о нем в Берлин или нет. В это время явился Франц. Выяснилось, что русский выкинул такую штуку с нашим дорогим гауптштурмфюрером, что у бедняги надолго пропал аппетит.

Шлоссер подробно рассказал Целлариусу о своем разговоре с Маггилем.

— Теперь вы понимаете, дорогой Александр, — сказал он, заканчивая, — что в Таллинне появился профессионал. Видимо, именно он отстучал перехваченную вами шифровку.

— Согласен. Мы заманили… Простите, барон… — Целлариус прижал руку к груди. — Вы заманили рыбу в пруд, теперь надо ее найти и поймать.

— Главное сделано, остальное — техника. Терпение и техника. Зачем нам искать? Искать станет русский. Он не отдыхать приехал, ему необходим подход к абверкоманде и ко мне. Он ищет подход, а мы ждем, ждем… — Шлоссер говорил азартно, сейчас он совершенно не походил на спокойного, несколько флегматичного барона Шлоссера. — Главное — не торопиться, не давать себя подгонять. Начнут трещать телефоны. Все чаще станет звучать команда: «Шнелль!» Ждать, ждать, Александр. Теперь-то мы его не упустим.

— Вы не упрощаете, барон? — Целлариус добродушно хохотнул. Таллинн не аквариум, а у вас в руке нет сачка.

— Упрощаю? — Шлоссер встал, быстро прошелся по кабинету, неожиданно рассмеялся. — Хотите пари, Александр? Через неделю-другую я познакомлю вас с русским, вы будете иметь честь увидеть профессионального русского разведчика. Согласны?

— Ужин в «Паласе». — Целлариус протянул поросшую рыжеватым пушком руку. — Через неделю вы его перевербуете?

Шлоссер, скрепляя пари рукопожатием, поправил:

— Нет, лишь познакомлю фрегатен-капитана Целлариуса с офицером государственной безопасности Ивановым Иваном Ивановичем.

— А когда вы его возьмете?

— Александр, вы помните Зверева, летчика, которого мы забросили к русским в начале мая? Конечно, помните. Очень распространенная категория русских. Зверев пошел на позор, возможно, на смерть, для того чтобы принести пользу своей стране. Скорее всего «Иванов» человек той же формации. Его арест — лишь уничтожение одного противника.

Шлоссер задумался.

— Но его необходимо перевербовать.

— Переиграть. НКВД не пошлет человека, которого можно купить, но почти любого живого человека можно перехитрить. — Шлоссер провел ладонью по лицу, вздохнул. — Вы правы, не следует зарываться и фантазировать. Сначала русского необходимо обнаружить. Что мы о нем знаем? Человек приехал в Таллинн примерно две недели назад. Документы прикрытия дают ему возможность пробыть в городе месяц или более. Он должен появиться на нашей улице, скорее всего он уже был здесь. Следовательно, мы имеем его фотографию. Он наверняка придет в казино, так как это самое удобное место, где можно познакомиться с нашими офицерами. Сколько немецких офицеров может удовлетворять всем перечисленным требованиям?

— Вы считаете, что русский наденет наш мундир?

— Скорее всего.

— Да, барон, вы полагаете, что готовится дезинформация, касающаяся Японии?

Майор посмотрел на Целлариуса несколько растерянно, потер лоб, усмехнулся.

— Ах, это? Да, Александр, считаю.

— Но почему информацию о Востоке адмирал хочет передать с Запада?

— Возможно, я ошибаюсь, — думая явно о другом, ответил Шлоссер.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Убедившись, что русский разведчик в Таллинне, Шлоссер начал действовать. Для создания надежного канала связи с Москвой, по которому можно передать важную дезинформацию, мало найти разведчика. Хотя такого человека у Шлоссера еще не было, он срочно начал подыскивать для русского квартиру, создавать легенду его проживания в городе. Все это было далеко не просто. Неизвестно, какими средствами располагает в Таллинне русская разведка для проверки своего человека.

Шлоссер подыскал небольшой уютный особняк, принадлежавший последнее время немецкому полковнику, убитому под Москвой. Барон связался с родственниками «героя» и снял особняк для своих целей. Естественно, что, когда в заброшенном с забитыми окнами доме появились солдаты и начали все быстро приводить в порядок, это вызвало любопытство соседей. Одноногий садовник, ловко прыгающий на своей деревяшке перед домом, оказался человеком «общительным». Соседи узнали, что незадолго до гибели полковник женился на молодой. Не желая делить имущество, семья покойного возненавидела молодую фрау, она вынуждена покинуть Берлин, поселиться здесь, в этой глухомани. В конце беседы «болтун» садовник невзначай обронил: «Тут еще ее роман с бывшим адъютантом мужа». Так готовилось появление в особняке русского разведчика.

Через два дня особняк вымыли, побелили и проветрили, окна его засверкали, садовник посадил несколько новых кустов роз. Когда Лота Фишбах вышла из машины, за ней несли многочисленные, в большинстве пустые, сундуки и чемоданы. Любопытные соседи осторожно выглядывали из-под слегка приподнятых занавесок, одни сочувственно, другие осуждающе, но все с нетерпением ждали появления героя-любовника.

Теперь в доме могли появляться офицеры, ведь у полковника было много друзей, желающих засвидетельствовать свое почтение его вдове. Да и почему в конце концов молодая красивая женщина должна жить затворницей?

Шлоссер оставил машину у ворот, поскрипывая гравием, пошел по ухоженной дорожке сада. Из-за угла вынырнул одноногий садовник, почтительно склонился и, глядя на барона так, словно никогда его не видел, не работал его шофером два года в Москве, молча проводил до дверей. В прихожей Шлоссера встретила неизвестная ему горничная, теребя кружевной, туго накрахмаленный фартук, она сделала изящный книксен.

— Добрый день, господин барон.

Шлоссер протянул ей фуражку и перчатки, не сдержал усмешки. Кланяться ее Маггиль научил, забыл лишь предупредить, что она не может знать Георга фон Шлоссера в лицо. Ничего, друг детства, я тебе этот промах припомню. Рассуждая так, майор абвера прошел в гостиную. Она походила на гостиную его родного дома: камин, на стенах портреты предков, даже рассохшийся паркет скрипит — удачная подделка под родовой замок фон Шлоссеров.

Через несколько секунд в гостиную быстро вошла Лота, хотя на ней была не форма, а вязаный костюм, в ее походке и движениях чувствовалась военная выправка. Здороваясь, Шлоссер придирчиво оглядел девушку и остался недоволен. Единственное, в чем Лота изменилась к лучшему, — она перестала благоухать скверными духами.

Майор видел, что девушку переполняет недоумение, она готова задать бесчисленное количество вопросов. Барон умел одним взглядом заставить молчать. Не проронив ни слова, они сели в машину и через несколько минут уже находились в кабинете Шлоссера. Так же молча майор достал из сейфа фотографию идущих по улице Койдула Скорина, Хоннимана и юного лейтенанта Визе, протянул Лоте.

— Вы знаете этих офицеров, Лота?

Фрейлейн Фишбах не любила, когда ее называли по имени, считая, что родители обидели ее, дав имя изнеженной богини.

— Я вас просила, господин майор, — сказала она, взяла фотокарточку и, подняв красиво очерченные брови, стала с любопытством разглядывать.

Шлоссер ждал, поглаживая усы.

— Гестаповец из аппарата городского управления. Лейтенант из роты охраны абверкоманды. — Она положила снимок на стол. — Высокий, кажется, мне неизвестен.

— Благодарю, Лота, садитесь. — Шлоссер подвинул снимок, повторил слова секретарши: — Высокий, кажется, неизвестен. Прекрасно. — Он снял телефонную трубку, набрал номер. Ожидая, пока его соединят, он спросил: — Вам нравится новая работа, фрейлейн Фишбах?

— Какого ответа вы ждете?

— Откровенного, естественно. — Шлоссер кивнул, сказал в трубку: Гауптштурмфюрер, добрый день. Говорит майор фон Шлоссер. Сейчас я пришлю тебе фотографию, верни ее мне с твоим человеком, который снят. Будь любезен, Франц, объясни мальчику, что он должен говорить мне правду, не козырять своей принадлежностью к ведомству господина Кальтенбруннера. Благодарю. — Он положил трубку, попросил Лоту запечатать фотокарточку и, вызвав курьера, отдал ему пакет.

Когда курьер вышел, Шлоссер после небольшой паузы спросил:

— Так нравится вам работа?

— Нет, господин майор. — Лота помолчала. И хотя вопроса не последовало, сочла необходимым пояснить: — Не нравится, что вы запретили носить форму, у меня нет конкретных обязанностей, я не понимаю, чем вы занимаетесь. Не нравится мне и переезд в чужой особняк. Никто ничего мне не объясняет, перевозят с места на место, я же человек, а не вещь. — Девушка раскраснелась, стала говорить быстрее: — «Здравствуйте, фрейлейн, я ваш садовник… Я ваша горничная»… Я должна знать, чем занимаюсь.

Шлоссер слушал, прищурившись, разглядывая Лоту как девушку, очень старался не улыбаться. Лота была, что называется, в его вкусе. Среднего роста, не слишком полная, чуть курносая, свежий рот. К тому же сегодня от нее соблазнительно пахло холодной водой и мятой.

— Все? Лота, скажите, вы считаете себя способным человеком?

— Да! — Она подняла голову, посмотрела начальнику в лицо. — Да, я считаю себя человеком способным.

Шлоссер встал, вышел из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.

— Уверенность — вещь хорошая, — наконец проговорил он, затем неожиданно быстро спросил: — На чем она основана?

— Ну, — девушка замялась, — я не глупа, у меня хорошая память…

— Мало, фрейлейн Фишбах. — Шлоссер сел рядом с девушкой. — Я прочту вам короткую лекцию, постарайтесь запомнить и сделать соответствующие выводы. Вам не нравится новая работа, так как вы не знаете, что собой представляет Георг фон Шлоссер. Почему он распоряжается в кабинете Александра Целлариуса? Почему повелительно разговаривает с шефом СД? Верно? — Девушка молчала. — Так надо было спросить, я бы постарался удовлетворить ваше любопытство, — слукавил он. — Теперь же вы будете наказаны. Я вам ничего не расскажу. Вы, Лота, вынуждены ответить на эти вопросы сами. О ваших данных. Внешность и желание работать. Для начала сойдет. Первое требование к разведчику: он должен походить на кого угодно, но не на разведчика. Ваша подчеркнутая выправка, стремление побороть врожденную женственность порочны. Постарайтесь преодолеть это. Очаровательная, но не очень умная, увлекающаяся девушка — прекрасная маскировка для разведчицы. Одевайтесь со вкусом, дорогие духи, умеренная косметика. Никаких разговоров о фатерланде, фюрере, долге и тому подобном. Вам ясно?

— А чем я буду заниматься?

— Если вы мне подойдете, то будете вместе со мной выполнять приказ верховного командования. Привыкайте к особняку, возможно, вам придется принимать гостей. Быстрее входите в роль хозяйки. Пока поработаете моим секретарем. Но придет время, и я запрещу вам появляться здесь и в абверштелле. Главное, учитесь также вести себя соответствующим образом, ходить и говорить как женщина, а не солдат в юбке. Чтобы через два дня я мог с вами появиться в театре или ночном ресторане. И чтобы никому и в голову не пришло, что вы не любовница…

Дверь распахнулась, в кабинет вошел унтерштурмфюрер Карл Хонниман.

— Господин майор…

— Подождите в приемной, — резко оборвал его Шлоссер. Он подождал, пока дверь за гестаповцем закрылась, повернулся к секретарше. Допросите молодчика. Ласково напомните ему о существовании фронта. Суть дела в следующем: позавчера он прошел с неизвестным нам капитаном мимо здания абверкоманды. Кто этот капитан? Где познакомились? Чем занимались?

— Яволь, господин майор, — ответила Лота, заметив недовольный взгляд Шлоссера, поправилась: — Более-менее, барон. Вы хотите присутствовать?

— Если не помещаю.

— Ради бога, располагайтесь, барон. — Она встала. — Только уступите мне свое место и позовите унтерштурмфюрера. Пожалуйста, барон. — Лота улыбнулась, села в кресло Шлоссера.

Барон поклонился, подошел к двери и громко сказал:

— Унтерштурмфюрер, вас ждут.

Карл Хонниман поднял руку в фашистском приветствии.

— Проходите, господин… — Лота вопросительно посмотрела на гестаповца.

— Унтерштурмфюрер Кард Хонниман! — глядя на Шлоссера, отчеканил он.

— Проходите, садитесь. Карл Хонниман. — Лога показала на стул. Прошу вас говорить тише, вы не на строевых занятиях.

Хонниман подошел к столу, протянул ей пакет.

— От гауптштурмфюрера Маггиля!

— Я же предложила вам сесть, — сказала Лота. — Можете мои просьбы расценивать как приказ, дорогой Хонниман. Барон, — она повернулась к Шлоссеру, который сел в угол дивана, — будьте так любезны, поухаживайте за мной, дайте мне прикурить,

— С удовольствием. — Шлоссер поднес Лоте зажигалку, вернулся на диван.

Лота окинула взглядом Хоннимана, протянула ему пакет.

— Вскройте и расскажите о своих друзьях.

События последних дней вконец расшатали без того испорченные спиртным нервы гестаповца. Неожиданный вызов в кабинет шефа, который, вручая пакет, недвусмысленно дал понять, что если «юный друг» не понравится майору Шлоссеру, то «юного друга» не пошлют на фронт, а с живого спустят шкуру. Хонниман знал, как это делается.

Сейчас, когда он увидел фотографию, себя рядом с капитаном Кригером, а еще раньше встретил капитана в кафе, где упустил старика, после чего исчезла цветочница и погибли его друзья, Хонниман был на грани обморока. Капитаном интересовался абвер, и не кто-нибудь — сам майор Шлоссер. На счастье, допрашивала его Лота. Шлоссер же лишь следил за девушкой, на унтерштурмфюрера как будто внимания не обращал.

Лота допрашивала долго и неумело, путала главное с второстепенным, увлекалась мелочами. Гестаповец быстро понял, что абверу ничего неизвестно, и успокоился. Шлоссер ни разу не вмешался, лишь почувствовав, что девушка окончательно выдохлась, спросил:

— Вы можете найти капитана?

— Конечно, господин майор, — обрадовано соврал Хонниман. Боясь встретиться взглядом с майором, он продолжал смотреть на Лоту.

— Постарайтесь, Хонниман. Считайте, что получили приказ гауптштурмфюрера. Найдите капитана, приведите в казино на улице Койдула, позвоните сюда.

— Ясно, господин майор! — Гестаповец встал. — Разрешите идти?

— У вас нет вопросов? — спросил Шлоссер Лоту.

— Нет.

— Прекрасно, идите. — Шлоссер тоже встал. — Если мы встретимся в казино, зовите меня бароном. Можете вести себя по-приятельски, но без излишнего панибратства.

— Понятно, господин барон! — Хонниман нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

— Идите, я жду вашего звонка. — Проводив Хоннимана взглядом, Шлоссер занял его место. — В основном неплохо, Лота. Вы вели себя хорошо, хотя допрашивать не умеете.

— В первый раз, барон.

— Я, как и адмирал Канарис, неравнодушен к прекрасному полу.

— Вы говорите неправду, барон.

— Да? — Шлоссер посмотрел на собеседницу с интересом. — Хотя возможно, но перейдем к делу. Капитан, о котором мы столько времени говорили, меня уже мало интересует. Не он был инициатором знакомства, а Хонниман. Не капитан пригласил в казино, а гестаповец. И главное что? Капитан в казино больше не появлялся, а если он — тот человек, которого я жду, то должен часто бывать там. У него нет другого подхода.

— Барон, может быть, вы объясните мне, в чем суть дела?

Шлоссер встал, открыл форточку.

— Торопитесь, Лота. Торопитесь. Разведчику не надо торопиться. Сначала выполните все мои просьбы, приведите себя в порядок.

Скорин не торопясь поднимался в Вышгород. День выдался ясный. Устав от безрезультатных поисков «невесты», он решил подняться на старые стены, полюбоваться городом, отдохнуть, а главное, обдумать план дальнейших действий. Он уже полностью перенял у фронтовиков усталую походку, некоторую небрежность в приветствии старших по званию. Удалось даже усвоить манеру общения с местным населением. В общем, как он сам подытожил: акклиматизация закончилась. Он присел на лавочку для туристов на смотровой площадке, оперся на трость.

Итак, цветочница исчезла. Щекастый Толстяк исправно несет службу и с тех пор, как Скорин забрал у него рацию, спит спокойно. Настолько спокойно, насколько это возможно для подпольщика, состоящего на службе у оккупантов и «презираемого за это знакомыми и незнакомыми соотечественниками. Девушка оказалась не предательницей, а просто неопытным человеком. Ее маленький, развороченный взрывом домик наглядно свидетельствовал, что немцы попали в ловушку.

Засекли ли его выход в эфир? Скорее всего нет: радиограмма была краткой. Необходимо активизироваться, идти на сближение с немецким бароном, вести игру тонко. Шлоссер — разведчик экстра-класса. Однако лучше все же помедлить, чем поторопиться. Зайти сегодня в казино для офицеров на улице Койдула или отложить визит на завтра?

— О, капитан?

Скорин повернулся и увидел Хоннимана на смотровой площадке пролетом ниже.

Когда гестаповец, покинув кабинет Шлоссера, бросился к Маггилю и доложил ему о полученном задании, гауптштурмфюрер впервые за последние дни посмотрел на подчиненного доброжелательно. Глубокомысленно помолчав, Маггиль сказал, что передает Хоннимана в распоряжение майора Шлоссера, но Хонниман должен подробно докладывать обо всем втайне от Шлоссера. В конце беседы всемогущий шеф ласково сказал, что в случае удачи забудет прошлое, возможно, даже наградит.

Обрадованный Хонниман уже с семи утра начал разыскивать капитана. Таллинн — город небольшой, гестаповец увидел Скорина, когда тот миновал городскую управу. Хонниман сделал в памяти зарубку — капитан забыл о невесте, не зашел в управу. Гестаповец долго шел за Скориным, ожидая удобного случая, чтобы подойти. Сейчас он решил, что такой случай представился.

— Осматриваете город, капитан? — Гестаповец взбежал по крутым ступенькам, протянул Скорину руку. — Как ваша невеста, не нашлась еще?

— Не нашлась. — Скорин вяло ответил на рукопожатие, прикидывая, что сулит ему нечаянная встреча. Гестаповец может пригласить пообедать, появится естественная возможность снова побывать в казино. А как молодчик попал в Вышгород? Живет здесь? Не слишком ли часты их случайные встречи?

— Что вы не заходите в казино? Вы же знаете, капитан, где нас можно найти. — Гестаповец встал рядом, облокотился на парапет. Приличный городишко построили наши предки. В этих домах жили немецкие рыцари.

Скорин посмотрел на серые массивные стены, на дома с узкими окнами-бойницами, построенные для защиты от немецких захватчиков, ничего не ответив, достал пачку сигарет, протянул унтерштурмфюреру. Гестаповец недоуменно взглянул на него, взяв сигарету, щелкнул зажигалкой.

— Вы щедрый человек, капитан, — растягивая слова, сказал он.

— Фронтовая привычка, — ответил Скорин. — Где ваш молодой смущающийся друг?

— Курт? Он сегодня в наряде, охраняет господ разведчиков. Гестаповец сделал пренебрежительную гримасу.

— С каких пор в гестапо держат болтунов? — Скорин посмотрел ему в лицо. — Или я вам показался подозрительным, вы рассказали обо мне начальству и получили задание меня прощупать?

Испугавшись разоблачения, Хонниман попытался изобразить негодование.

— Нас всегда подозревают в провокациях. Просто я не люблю зазнаек из абвера. Если проверять каждого боевого офицера, гестапо должно вырасти в сто раз.

— Значит, сейчас вы проверяете каждого сотого? — спросил Скорин.

— Не придирайтесь к словам, капитан. — Гестаповец встал, похлопал по ладони перчатками. — Идемте обедать?

— Я собирался подняться на самый верх. — Скорин поднял голову. Неизвестно, когда я снова попаду в Таллинн…

— Но время обеда. — Гестаповец посмотрел на часы. — Пока вы подниметесь и спуститесь…

— Пожалуй, вы правы, — согласился Скорин.

Вскоре они миновали здание абверкоманды, перешли на другую сторону улицы и вошли в казино с табличкой: «Только для офицеров».

— Если нас плохо покормят, я вам не прощу эту прогулку через весь город, — сказал Скорин, снимая плащ.

— Приложу все усилия, капитан. Садитесь. — Гестаповец подвел Скорина к пустому столику. — Я схожу на кухню.

Он вышел во второй зал, где находился телефон, и увидел майора Шлоссера.

— Добрый день, господин барон. — Хонниман поклонился Шлоссеру и кивнул бармену, с которым тот разговаривал.

— Здравствуй, Карл! — Шлоссер протянул ему руку. — Что будешь пить?

— Спасибо, господин барон, я здесь не один. Мой приятель сидит в том зале, мне неудобно оставлять его одного. — Хонниман торжествующе взглянул на Шлоссера и разочарованно отметил, что барон никак не реагирует на сообщение.

— Высокий капитан? — равнодушно спросил Шлоссер. — Я видел, как вы входили. Иди, иди, я, возможно, подойду.

Не полагаясь на гестаповца, Шлоссер уже сам навел справки о находящемся в отпуске после ранения капитане Пауле Кригере, узнал, что Грета Таар действительно до сорок второго года проживала в Таллинне.

Капитан становился фигурой второго плана. Сейчас Шлоссера больше интересовал майор интендантских войск, который, как выяснилось, приехал три дня назад по каким-то коммерческим делам. В настоящий момент майор сидел за одним из столиков и усиленно накачивал коньяком «болтливого» абверовского лейтенанта, не без успеха исполнявшего роль пьяницы. Иногда лейтенант останавливал свой взгляд на бароне, и тогда в его мутных глазах проскальзывала какая-то мысль. В нарушение инструкции он мог узнать Шлоссера. Барон испугался, что лейтенант в пылу служебного рвения подмигнет или сделает другую глупость, расплатился и перешел в другой зал. Увидев барона, Карл Хонниман встал, учтиво поклонился.

— Добрый день, господин барон, — сказал он.

Шлоссер понял: гестаповец предлагает ему познакомиться с высоким капитаном, и мысленно обозвал Хоннимана ослом. Кем бы ни был этот капитан, он мог видеть, как пять минут назад гестаповец разговаривал со Шлоссером

— Добрый день, Карл. Что, в гестапо принято здороваться по пять раз в день? — Шлоссер подошел, бросил на Скорина безразличный взгляд, кивнул: — Приятного аппетита, капитан.

— Спасибо. — Скорин, чуть привстав, отодвинул свободный стул. Присаживайтесь, господин барон.

Его уверенный, спокойный голос, манера держаться с чувством собственного достоинства заинтересовали Шлоссера. Он сел на предложенное место. Хонниман представил офицеров. Скорин, извинившись, продолжал есть. Шлоссер, не скрывая любопытства, разглядывал нового знакомого. Скорин прикончил порцию сосисок, вытер корочкой хлеба тарелку, отставил ее, отхлебнул из глазированной глиняной кружки пиво, спросил:

— Что вас во мне заинтересовало, господин майор?

— Уверенность, капитан. Вы чертовски уверенный человек. — Шлоссер подозвал кельнера, заказал три коньяка, снова повернулся к Скорину. В последнее время я редко встречаю спокойных и уверенных людей.

— Вы пессимист, господин майор. — Скорин сделал небольшое ударение на слове «господин».

Шлоссер понял намек и ответил:

— Нет, господин капитан, я не пессимист, я реалист.

Кельнер принес коньяк, расставил рюмки. Карл Хонниман неуверенно улыбался и никак не мог решить, что лучше — вмешаться в разговор или молчать. Пока он колебался, Скорин попробовал коньяк, одобрительно покачав головой, спросил:

— Вы, видимо, большой начальник, господин майор?

— Как, пожалуйста? — Шлоссер сделал вид, что не расслышал.

— Я сказал, что вы, видимо, занимаете в абвере крупный пост, пояснил Скорин и посмотрел на Хоннимана.

— О, да! Но почему вы решили? — Шлоссер протянул портсигар, но Скорин сделал отрицательный жест.

— Наблюдательность. Вот Карл мимоходом заметил, что его друг, лейтенант Курт, сегодня охраняет господ разведчиков… Вы, кажется, так выразились, Карл?

— У вас отличная память, капитан, — быстро сказал Шлоссер.

— Профессиональная, господин барон. Окопы еще не успели выветрить гражданского воспитания. — Скорин взял из портсигара Шлоссера сигарету. — В Берлинском университете приходилось тренировать память ежедневно. Вам, окончившему академию, не надо объяснять: ежедневный практикум благотворно действует на умственное развитие. — Скорин замолчал.

Вот и состоялась встреча, ради которой он приехал в Таллинн. В жизни Шлоссер выглядит жестче, чем на фото. Зачем он все время поглаживает усы? Не мигает, а лишь щурится. Что-то очень быстро произошло знакомство. Слишком быстро.

— On s'instruit a taut age*["31].

— В окопах, господин барон, знание французского языка необязательно. — Он подозвал официанта, заказал коньяк, взглянув на молчавшего Хоннимана, продолжил: — Когда закончится война, наш юный друг, возможно, будет командовать нами. Насколько мне известно, он не обременен знаниями французского, латыни либо какого-нибудь иного языка. Я прав, господин Хонниман?

— Я офицер рейха. — Гестаповец хотел встать, но Шлоссер остановил его.

— Это прекрасно, Карл. Господин капитан не собирался обидеть тебя. Он стреляет в мою сторону.

— Выпьем, господа. — Скорин чуть приподнял рюмку. — Выпьем и прекратим тренироваться в остроумии. Для вас Таллинн место службы, для меня же чуть ли не рай, где я сделал кратковременную остановку по дороге в пекло.

— Понимаю, капитан. — Шлоссер тоже взял рюмку. — Желаю, чтобы ваш отпуск прошел весело. — Он выпил, приложил к губам белоснежный платок. — Я вижу, вы после ранения. Надеюсь, рана уже зажила?

— Пустяки, кость не задета. К сожалению, я не вылежал, и, когда много хожу, нога побаливает.

— Простите за нескромность: почему вы не поехали на родину? Шлоссер был почти убежден, что капитан не тот человек, которого он ждет, задал вопрос лишь для поддержания разговора.

— У меня нет родных и близких, последние годы я жил в Хельсинки, преподавал немецкую литературу. — Скорин сделал паузу, словно вспоминая что-то. — Друзьями в Финляндии так и не обзавелся. Сейчас провел там несколько дней, приехал сюда… — Он на секунду запнулся и поднял глаза на Шлоссера. — По личным делам, господин майор.

— О, вы остроумны, капитан! — миролюбиво произнес Шлоссер и переменил тон — резко спросил: — Вы считаете меня бездельником, который, сидя целыми днями в баре, проверяет настроение и лояльность отпускников?

— Я этого не сказал.

— Господа, прошу меня извинить. — Хонниман встал. — Дела.

— До свидания, Карл, и спасибо за интересное знакомство. Шлоссер похлопал гестаповца по руке.

— Надеюсь, еще увидимся, капитан. — Гестаповец козырнул и ушел.

Разведчики помолчали, неожиданно для себя Шлоссер пригласил Скорина в гости, а после отказа настойчиво сказал:

— Бросьте, капитан, в Таллинне мало интеллигентных людей, мы отлично проведем вечер, возможно, сходим куда-нибудь, повеселимся.

— У меня нет не только вечернего костюма, барон, но и приличного мундира, — возразил Скорин.

— И прекрасно, среди вылощенных тыловиков вы, боевой офицер, будете почетным гостем. У русских есть такая пословица: «По платью встречать, по уму провожать», — сказал Шлоссер по-русски.

— Но мы с вами немцы, — ответил Скорин.

— Вы знаете и русский? — не удержался от вопроса Шлоссер.

— Понимаю.

— Умный язык.

— Так ведь и народ неглупый.

— Мое первое впечатление оказалось абсолютно верным. — Шлоссер чуть поднял рюмку. — Вы очень уверенный, да еще и смелый человек.

— Не много ли комплиментов? — Скорин задал вопрос таким тоном, словно обращался к самому себе. — Когда нечего терять, смелым быть нетрудно. Что со мной можно сделать? — Он уже обращался к Шлоссеру. Отправить на фронт? Через три недели, максимум через месяц, я и так окажусь в окопах. В уме же русских нетрудно убедиться, достаточно побывать на передовой.

Шлоссер слушал, чуть наклонив голову, доброжелательно глядя на Скорина, и вдруг подумал, что капитан удовлетворяет всем требованиям, предъявляемым к разыскиваемому русскому разведчику. Приехал в Таллинн под благовидным предлогом и может пробыть около месяца. Ранение. Надо проверить, действительно ли у него прострелена нога. Умен, образован. Именно такого человека и должны послать к майору абвера Шлоссеру. Приехал через Финляндию. Остроумно. А может, врет? Проверить. Появился в баре. Правда, его привел дурак Хонниман, но в магазин на углу капитан пришел сам. Возможно, ему повезло. Он стоял у прилавка и раздумывая о подходах, тут появились два офицера, которые сами затащили его в казино. Проверить подлинность его документов и ранения. Можно, конечно, прервать знакомство, посмотреть, как он поведет себя, будет ли искать сближения. Явится ли снова сюда? С кем начнет общаться? Время? На это уйдет уйма времени. Негласно обыскать квартиру. Симпатичный капитан, хорошо, если бы ты оказался русским разведчиком, с тобой будет приятно работать…

— О чем вы задумались, господин барон?

— Задумался? — Шлоссер взглянул на часы. — Думаю, что наша приятная беседа затянулась. Мне пора идти работать. Вы принимаете предложение на вечер?

— Вы очень любезны.

— Прекрасно. — Шлоссер встал, щелкнув пальцами, позвал кельнера. — Чтобы вам не разыскивать мою берлогу, встречаемся здесь в двадцать один час. Договорились?

— Хорошо. Двадцать один час. — Скорин проводил взглядом изящную фигуру Шлоссера.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Проходя в кабинет, Шлоссер пригласил к себе Лоту, чтобы она застенографировала его указания.

— Запросить Берлин, кончал ли Пауль Кригер университет. Послать запрос в Хельсинки. Организовать медосмотр. Выяснить подробнее о Грете Таар. Запрос в госпиталь. — Он задумался. — Благодарю. Пока все, Лота.

Она закрыла блокнот, но не уходила. Шлоссер взглянул вопросительно.

— Господин барон, — нерешительно начала Лота, увидев поощрительную улыбку начальника, заговорила увереннее: — Вы говорили, что раз Хонниман пригласил капитана в казино…

— Говорил. — Девушка уже нравилась барону. Она мыслит, что для немецкой женщины довольно редкое явление. — Хонниман, к сожалению, дурак, а каш капитан — умница. Он мог легко спровоцировать гестаповца на приглашение. Дорогая фрейлейн Лота, — Шлоссер почтительно поклонился, — Пауль Кригер и ваш покорный слуга приглашают вас сегодня на маленький дружеский ужин.

— Благодарю, барон. Я подумаю. — Лота опустила глаза. Она прекрасно понимала, что получила приказ, думать ей в данном случае не разрешается. Отвечая так, она пыталась сохранить хотя бы видимость свободы. Есть же на свете женщины, которые могут принять приглашение или его отклонить. Как бы ей хотелось провести вечер с бароном, не чувствуя на себе его изучающий, начальственный взгляд, зорко подмечающий ее ошибки. Побыть с ним вдвоем, пусть не любимой — просто женщиной, способной подарить мужчине несколько часов отдыха, отвлечь его от работы…

Майор Шлоссер был ее начальником. Здесь начинались и кончались их взаимоотношения.

Барон заехал за Лотой несколько раньше назначенного срока, так как не верил в ее способность одеться изящно. В ресторане соберутся высшие офицеры гарнизона. Георгу фон Шлоссеру было далеко не безразлично их мнение о его даме. Ожидая ее в гостиной, он с любопытством разглядывал портрет предка покойного полковника — усатого фельдфебеля кайзеровской Германии. Фельдфебель был на редкость надменен, он самоуверенно поглядывал на Шлоссера с высоты своего, подвешенного на стене, положения. Так же самоуверенно выглядели и многочисленные предки Шлоссера. Они все-таки были генералами, прадед даже фельдмаршал. Может быть, уверенность свойственна покойникам независимо от званий? Или это качество вообще присуще его нации?

Он услышал за спиной легкие шаги, повернулся и встретился взглядом с парой голубых, широко открытых глаз. Они смотрели вопросительно и требовательно, барон понял и поклонился.

— Вы очаровательны, фрейлейн. — Он не слукавил, Лота действительно выглядела превосходно. Из нарядов, подобранных для нее Шлоссером, она выбрала самое простое платье прямого покроя, без рукавов, декольте слегка приоткрывало безукоризненной формы грудь. Высокий каблук сделал ее выше и стройнее, заставил двигаться женственнее.

— Вы говорите правду? — Лота, краснея, теребила пунцовую розу, видимо, хотела приколоть ее к платью.

— Правду, Лота, — ответил Шлоссер и тут же был наказан за искренность.

Женским чутьем Лота поняла, что действительно нравится барону. Упорная борьба за свое достоинство, которую она вела с начальником, сейчас смотревшим на нее восхищенно, утомила девушку. Не то чтобы она сознательно решила использовать благоприятный момент, просто сработал инстинкт женщины, желающей иметь право на каприз.

— Я устала и никуда не поеду! — Лота бросила цветок, прикрыла ладонью глубокий вырез платья. — И в этом особняке жить не хочу. Портреты… немые слуги.

Шлоссер не повел бровью, не изменился, смотрел так же восхищенно, улыбаясь. Он поднял цветок, дунул на него, ловко приколол к платью Лоты.

— Разведчик обязан уметь делать все. — Он погладил усы, взял девушку за плечи, повернул к двери, словно манекен.

Хватило бы и одного слова «разведчик» — оно сразу опустило Лоту на грешную землю. Она же еще почувствовала на плечах ладони Шлоссера это было не прикосновение мужчины, а жест хозяина, который не возмутился, не счел нужным даже ответить на ее протест.

А Шлоссеру столкновение понравилось. Он любил людей самолюбивых, способных на протест. «С девочкой мне повезло», — решил он, подавая Лоте плащ.

Скорин в это время тоже выходил из дома. Последние часы, правда, он провел несколько иначе. Вернувшись после знакомства с майором абвера Шлоссером в свою более чем скромную комнату, Скорин снял мундир и лег. Он любил размышлять лежа.

Гестаповец подошел к нему в Вышгороде не случайно. Кому принадлежит инициатива? Гестапо? Абверу? Во всяком случае, не унтерштурмфюреру Хонниману. Глуп и труслив. Не мог он доложить, что встретил капитана Кригера в кафе. Шлоссер не может использовать в работе такого человека. Однако барон не должен находиться с Хонниманом в приятельских отношениях. Не должен, а внешне находится. Почему Шлоссер обратил внимание на капитана-фронтовика? Он ждет появления русского разведчика. В Таллинне ежедневно приезжают множество офицеров, Пауль Кригер лишь один из них.

К чему гадать? Знакомство со Шлоссером — очередной шаг к выполнению задания. Он сделан. Кажется, Пауль Кригер сумел заинтересовать майора абвера. А что бы Скорин делал, прерви Шлоссер знакомство в самом начале? Как искал бы встречи с ним?

Много решит сегодняшний вечер. Приглашение Шлоссера — не более чем желание приглядеться к капитану Кригеру. «Стоит, барон! В детстве, разыскивая спрятанную сверстниками вещь, вы кругами бродили в растерянности по комнате, маяком вам служили звонкие выкрики: «Холодно! Теплее! Горячо!» Наконец, торжествующий, вы извлекали из-под дивана плюшевого мишку. Помните, барон?

Как вечером подсказать вам: «тепло»? Не «холодно» — вы прервете знакомство, я останусь в изоляции; не «горячо» — вы сделаете шаг в сторону и арестуете меня. Только «тепло», барон! Как заставить вас пойти на сближение?»

Скорин задремал. В минуты крайнего нервного напряжения, когда было необходимо выжидать, его всегда клонило ко сну. Спать он не мог, впадал в дремотное состояние. Видимо, такова была защитная реакция организма. Сейчас Скорин бродил среди стершихся воспоминаний. Москва. Жена и сын. Близкое и далекое, как часто во сне приходит нереальная жизнь. Но вот снова Таллинн. И не было короткой передышки, броска через фронт, госпиталя. Не видел он жены, не видел сына. Приснилось. Годы он — среди чужих. Изображает другого человека, ходит по краешку обрыва. Говорит не то, что чувствует и думает, Правда, такие понятия, как ложь, для разведчика в определенном смысле не существуют.

Опасно солдату в окопе. Он рискует жизнью, теряет товарищей. Но он знает радость победы: захваченная высота, освобожденная деревня, это — Родина. Даже труп врага конкретен своей неподвижностью — уже никого не убьет.

Разведчик не всегда видит непосредственные результаты своей работы. Родина? Долг? Все так. Он знает, насколько ценна добытая информация, верит, что она сохранит жизнь друзьям, многим незнакомым людям. Знает, верит. Но сколько же лет можно не видеть всего того, что зовется Родиной?..

Без двух минут восемь он настроил приемник на нужную волну, положил перед собой блокнот и карандаш. Ровно в восемь эстрадная музыка смикшировалась, ровный мужской голос произнес: «Седьмому от первого…»

Скорин записал передаваемые цифры, при повторе проверил их, выключил приемник, раскрыл томик стихов Гейне, начал расшифровывать радиограмму. Симакову как и Скорин, был немногословен: «Приступайте к выполнению задания. Сообщите ваш адрес. Отец».

Что же, приступать так приступать! Скорин зажег листочек с записями, прикурил от него. Ровно в девять он, подойдя к казино, услышал сначала скрип тормозов, затем веселый голос Шлоссера:

— Добрый вечер, капитан. Вы точны, как истинный прусак. — Он распахнул дверцу «мерседеса». — Едем, я заказал столик в «Паласе».

Шлоссер представил Скорина Лоте, не стал скрывать, что девушка его секретарь, усмехнувшись, добавил, что нация бросает на борьбу с коммунизмом свои лучшие силы. Скорин решил приглядеться к Лоте попозже. Он уже года два не был в немецком фешенебельном ресторане, решал, как себя вести. Войдя в вестибюль, отдавая фуражку и плащ кланяющемуся гардеробщику, он замешкался, не зная, получит номерок или нет. Номерка ему не дали. Скорин стал подниматься по лестнице следом за бароном и Лотой. Доносилась музыка, разноголосый шум. Когда они вошли в зал, в лицо ударил тяжелый запах вина и табака. Непривычная обстановка подсказала Скорину манеру поведения: веди себя естественно, в подобных заведениях не был, немного стесняйся своих манер и одежды.

Метрдотель склонил набриолиненную голову и, изгибаясь, побежал перед Шлоссером и Лотой, показывая, за какой столик сесть. Скорин держался чуть позади, подождал, пока Шлоссер усадит Лоту, сядет сам, и только после этого опустился на стул, продолжая разыгрывать смущение, излишне долго не мог пристроить свою трость. Изучая меню, Лота украдкой поглядывала на Скорина, который, казалось, всецело отдался созерцанию ресторана, всей его дешевой позолоты, показной бесшабашности и веселья.

Шлоссер наблюдал за девушкой и Скориным, сдержанно кивал проходившим мимо офицерам, только на Целлариусе задержал взгляд чуть дольше. Этого оказалось достаточно. Фрегатен-капитан понял, внимательно посмотрел на Скорина. Лота протянула Шлоссеру меню, назвала выбранное блюдо. Скорин поспешно сказал:

— Я полностью полагаюсь на ваш вкус, барон.

Шлоссер жестом подозвал метрдотеля, тихо продиктовал заказ.

Вечер начался. Скорин заговорил с Лотой, решив не оригинальничать, обругал погоду, поинтересовался, как девушка переносит надвигающиеся белые ночи. Развлекая Лоту пустой болтовней, изредка поглядывая на сцену, он оглядывал зал, заметил среди присутствующих Целлариуса.

В рейхе в моде откормленные женщины. Девицы, танцевавшие на сцене канкан, отвечали требованиям моды. Скорин решил, что ему, фронтовику, позволено увлечься танцовщицами. Извинившись, он повернулся к Лоте спиной, уставился на сцену.

Сказать Шлоссеру «тепло» или нет? И каким образом? Время, отпущенное разведчику на раздумье, кончилось. Лучшего момента не будет, смешно предположить, что капитан Пауль Кригер удостоится повторного приглашения со стороны Георга фон Шлоссера, если только…

Ничего интересного не происходит, гость ведет себя, как и положено немецкому фронтовому офицеру. Он слегка стесняется, в меру неловок…

Почти убедившись в своей ошибке — стремлении выдать желаемое за действительное в отношении капитана, — Шлоссер стал развлекать Лоту. Он самодовольно отметил, что у него самая интересная дама, тут же подивился своему мелкому тщеславию. Настроение у него было чудесное. Жаль только, что капитан оказался настоящим немцем. А вдруг? Шлоссер открыл портсигар, положил на стол, предлагая Лоте и капитану, сам закурил сигару. Русские держат сигарету, стряхивают пепел немного своеобразно. Вдруг капитан забудется?

Скорин от сигареты отказался.

Неудача насмешила Шлоссера, он начал с упорством слегка выпившего человека искать возможность для новой провокации. Тут же нашел подходящий случай.

Когда официант принес бутылку вина и наполнил бокалы, капитан Кригер, перестав смотреть на сцену, повернулся к столу.

— За нашу встречу. — Шлоссер поднял рюмку, сделал такое движение, словно хотел чокнуться. Со времени пребывания в Москве Шлоссер запомнил, что русские любят чокаться.

Скорин поклонился Лоте, жест Шлоссера оставил без внимания.

«Он просто хам», — с пьяной обидой подумал Шлоссер и отвернулся.

Вечер продолжался. Вместо девиц на сцене появился тонкоголосый тенор, его сменила пара силовых акробатов. Табачный дым опускался все ниже, голоса гостей звучали все громче, перекрывая музыку. На сцену уже почти никто не смотрел.

Лота разрумянилась. Скорин, смастерив из бумажной салфетки кораблик, поставил его на тарелку. Шлоссер уже из упрямства следил за каждым жестом гостя.

Скорин тронул кораблик пальцем. Плавать бедняге было негде. Что, если сейчас Шлоссер поднимется и, сославшись на дела, уйдет? Скорин вздохнул. Пора что-то предпринять, чтобы привлечь его внимание. Может быть, поухаживать за Лотой?

Мимо их столика официантка катила тележку с напитками и шоколадом. Скорин остановил ее, вынул бумажник, протянул девушке деньги, взял плитку шоколада, сдачу смял и сунул в карман.

— Вы настоящая немка, фрейлейн. — Скорин положил шоколад перед Лотой. — Красивы, преданы, наверняка любите детей.

Шлоссер, рассмеявшись, поцеловал Лоте руку. Скорин поклонился, затем вновь взял бумажный кораблик, смяв, бросил в пепельницу.

Майор абвера мгновенно протрезвел. Значит, интуиция его не подвела… Какой же немец сначала протянет деньги и лишь потом возьмет товар и узнает цену? Какой немец, не проверив сдачу, скомкает деньги, положит их в карман, а не аккуратно уложит в кошелек или бумажник. Русская манера. Русский. Они клюнули на Зверева, капитан приехал к нему, майору абвера Шлоссеру. Барон вспомнил слова Скорина о русских, сказанные им днем в казино. «Чтобы убедиться в уме русских, достаточно побывать на передовой». Русский язык только понимаешь? Скоро мы с тобой поговорим по-русски. Попрактикуемся. Симпатичный капитан. Хорошее лицо, глаза большие, наивные, как у ребенка. Мог бы быть немного помужественнее.

Скорин увидел, что на Шлоссера произвел внимание его «промах».

Скорин начал рассказывать Лоте о Хельсинки, затем о Финляндии, мало заботясь, что его суждения о культуре, народе, путях развития нации в устах немецкого офицера могут показаться несколько странными.

На улице Скорин, сославшись на головную боль, сказал, что хочет прогуляться.

— До встречи, господин капитан. — Лота протянула ему руку. Скорин галантно поцеловал ее.

— Благодарю за чудесный вечер. Надеюсь до отъезда еще увидеть вас, фрейлейн.

— До встречи, капитан. — Шлоссер козырнул, помог Лоте сесть в машину, сел сам.

«До скорой встречи, барон», — хотел ответить Скорин. Он ошибался, планы Шлоссера были иными.

Шлоссер вел машину быстро, на крутых поворотах Лота наклонялась, прижималась к барону плечом. Ее волосы растрепались от ветра, касались его лица, мешали сосредоточиться. Он остановил машину, нарочито строго спросил:

— Ваше мнение, фрейлейн?

Лота взглянула удивленно, поправила прическу, мечтательно улыбнулась:

— Прекрасный вечер, барон. Спасибо.

Шлоссер растерялся, затем, усмехнувшись, вновь включил мотор.

Женщины излишне эмоциональны. Даже лучшие из них в конце концов влюбляются, теряют рассудок и тогда не могут работать.

— Вы никогда не теряете рассудок, барон? — Лота положила ладонь на руль заглянула Шлоссеру в глаза.

«Жаль, что она моя подчиненная», — подумал он, мягко снимая ее руку.

— Мужчина на войне не может позволить себе такой роскоши. Лота. Конечно, если он настоящий мужчина, — философским тоном изрек Шлоссер, останавливая машину у ворот особняка.

— Мне жаль мужчин. — Лота коснулась губами его щеки, не прощаясь, вышла из машины. Через мгновение она исчезла за деревьями сада.

На следующий день Скорин трижды заходил в казино, убежденный, что «случайно» встретит майора Шлоссера. Абверовец в казино не появлялся. Скорин недоумевая. Так прошел еще день, а на третий девушка из городской управы радостно сообщила капитану Кригеру, что наконец обнаружены следы его невесты. Семья Таар якобы обосновалась на одном из хуторов под Таллинном, пока, к сожалению, неизвестно, на каком именно. Изобразив тревогу и волнение, Скорин вышел из префектуры. Какой еще хутор, когда семья Таар находится в Берлине? Ловушка? Возможно. Тем не менее, встретив в казино Карла Хоннимана, Скорин не замедлил поделиться с ним радостным известием. Молодой гестаповец, получивший от Шлоссера конкретные указания, узнав приятную новость, тут же предложил напрокат машину. Скорин с первого дня мечтал о машине. К сожалению, частное владение автотранспортом в Таллинне было запрещено. Скорин изобразил недоверие, предупредив о скромном жалованье. Хонниман пошептался о чем-то с барменом, долго звонил куда-то по телефону, и уже через два часа в распоряжении «влюбленного» капитана находился изрядно потрепанный «оппель-кадет». Можно начинать объезд близлежащих хуторов, искать Грету Таар… А если брать в машину рацию? В любой момент за чертой города можно выйти в эфир.

Так разворачивались события после того дня, как Скорину удалось познакомиться с бароном Шлоссером, а затем вместе с ним и Лотой Фишбах провести несколько часов в ночном ресторане. Скорин решил, что знакомя его с девушкой, Шлоссер преследует свои цели: Лота получит задание сблизиться с ним. Скорин допустил просчет: девушка не появлялась. Регулярно посещая казино, где, как он заметил, бывали преимущественно офицеры абвера и СД, разведчик завел несколько полезных знакомств, уже располагал кое-какой информацией об абверкоманде и ее начальнике фрегатен-капитане Александре Целлариусе. Но Скорину нужен был Шлоссер. Он же не появлялся.

Скорин ехал по узким улочкам Таллинна, вспоминал свои поступки. При встрече с гестаповцем в Вышгороде был излишне резок. При знакомстве со Шлоссером — самостоятелен и задирист. Но ведь именно благодаря своей нестандартности он заинтересовал Шлоссера, добился приглашения на вечер.

Что Шлоссер задумал, почему он пропал? Проверяет? Естественно, проверяет, но тогда майор абвера должен всячески поддерживать личный контакт с Паулем Кригером. За документы Скорин спокоен, лично получены в Берлине. Справка из госпиталя? Полевой госпиталь под Харьковом не может долго оставаться на месте. Запрос, розыск госпиталя, проверка, канцелярская волокита… Барон — опытный разведчик, он начнет выслеживать, разрабатывать, выяснять связи.

Скорин не знал, что запросы на него были отправлены Шлоссером на два дня раньше.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Скорин не раз проверялся и был убежден — слежка за ним не ведется. Вот и сейчас он долго ехал медленно, затем дал газ, свернул в узкую, словно ущелье, улочку, развернувшись на сто восемьдесят градусов, поехал в обратную сторону. Вести в Таллинне постоянное близкое наблюдение крайне сложно. Шлоссер, конечно, все учел и, боясь спугнуть дичь, следит издалека, полагая, что рано или поздно Пауль Кригер придет на улицу Койдула и начнет обрабатывать кого-нибудь из посетителей казино. Расспросы. Деньги. Шантаж. И тогда…

Скорин остановил машину у старенькой церквушки со стрельчатыми окнами-бойницами, закурив, облокотился на руль.

Страшно, если арестует СД. Шлоссер — человек Канариса и аристократ, он сам наверняка находится под наблюдением. Возможно, Карл Хонниман выполняет задания Шлоссера, а затем пишет на него же доносы. Вполне возможно. О знакомстве барона с неизвестным капитаном уже доложено по инстанции. СД располагает мощным аппаратом. Выясняя связи барона Шлоссера, пытаясь раскрыть очередной заговор, служба безопасности заинтересуется Паулем Кригером… Гестапо…

Скорин сжал зубами сигарету, смотрел сквозь ветровое стекло вдоль узкой улочки.

Для гестапо липы с университетом хватит с лихвой. Безвестная смерть. Задание не выполнено… Олежка…

Он заставил себя думать только о работе. Подсовывают данные, что Грета Таар в окрестностях города. Устроили машину. Хотят на время выслать из Таллинна? Зачем?

Он включил скорость, выехал из переулка на площадь. Справа промелькнула стройная фигурка, золотые волосы. Скорин резко затормозил, больно ударился грудью о баранку. Он не ошибся, по тротуару шла Лота Фишбах. Он вышел из машины.

— Добрый день, фрейлейн.

— О, добрый день, капитан. — Лота протянула ему руку в перчатке. — Вы отчаянный гонщик, капитан.

— Рад встрече, фрейлейн… — Скорин замялся, постарался изобразить смущение.

— Капитан, — она удержала его руку, — вы так любите невесту, что забыли мое имя?

— Лота Фишбах. — Скорин поклонился. — Я так обрадовался, что начал заикаться, фрейлейн Лота. Хотите, я подвезу вас? Доставьте мне удовольствие. Пожалуйста.

Девушка на секунду задумалась, затем, тряхнув золотыми кудрями, решительно шагнула к машине.

— А почему бы и нет? — вызывающе спросила она, усаживаясь и захлопывая дверцу. — И пусть этот вылощенный барон думает, что хочет. У меня свободный день. Я желаю прокатиться. Верно, капитан?

— Женщина всегда говорит верно. — Скорин включил мотор. — Куда прикажете?

— Вперед, капитан! Главное — не сворачивать, ехать все время вперед!

— Самое лучшее направление. Счастливы люди, которые умеют двигаться только вперед.

— Думаете? — Девушка притихла, покосилась на Скорина и спросила: — У меня не будет неприятностей? Вперед — хорошо, но господин майор говорил, что я никогда не должна забывать…

Скорин сбавил ход.

— Остановимся? — Скорин не сомневался, что Лота получила подробные инструкции о поведении, но, соблюдая правила игры, посоветовал: — Вы можете позвонить, спросить разрешения.

— Что я, гимназистка?

— Смотрите, фрейлейн, я счастлив побыть с вами, но если господин майор предупреждал вас…

— Предупреждал! — Девушка капризно надула губы. — А о чем он не предупреждал? Если во всем слушаться барона, можно умереть с тоски. Все нельзя, все секретно. Фу! Словно я могу запомнить хотя бы одно слово, когда печатаю под его диктовку!

— Фрейлейн Лота, — Скорин осуждающе покачал головой, — начальство не осуждают и не обсуждают. Вы можете звонить или не звонить, но не надо говорить со мной об указаниях барона Шлоссера. Тем более со мной, — многозначительно закончил он, остановил машину у аптеки. — Вы позвоните?

— И не подумаю. — Девушка кокетливо прищурилась. — Не разыгрывайте уставного сухаря, капитан. Вам не идет. И почему это именно с вами, — она сняла с его рукава воображаемую пылинку, — я не должна говорить о бароне?

Скорин пожал плечами, достал пачку сигарет.

— Я не вашего ведомства. Народная мудрость гласит: чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Курите, пожалуйста.

— Спасибо. — Она аккуратно вынула сигарету. — Барон тоже вечно повторяет пословицы.

— Так мы едем? — спросил Скорин.

— Конечно.

— А майор?..

— Барон? — Девушка рассмеялась. — Не смешите меня, капитан. Мне кажется, что барон еще не заметил, что я другого пола.

— Я заметил. — Скорин поклонился.

— О, да! — Лота пренебрежительно махнула рукой. — Вы тоже ненормальный. Ваша невеста, капитан…

— Лота… — перебил Скорин. — Прошу вас, фрейлейн Лота, давайте поговорим о другом. Например, почему вы не удивились, увидев меня в машине?

— Я еще вчера узнала, что вы взяли напрокат машину. Ищете невесту. Господин майор с большим уважением отозвался о вашей преданности.

Скорин не ответил. Знает ли эта арийка с бронзовыми волосами, с золотистым пушком на точеной шее, что ее соотечественники сжигают людей? Живыми закапывают в землю. Расстреливают и вешают стариков и детей. Скорина охватил озноб, на теле выступила испарина. Он посмотрел на дорогу. Зачем беспокоиться и волноваться, если выбора все равно нет? Он должен пройти до конца, и каждый в этой борьбе дойдет до конца. Иного пути нет. Стало холодно и спокойно.

Скорин чувствовал, что Лота наблюдает за ним. Какая роль отведена ей в игре Шлоссера? Девушка соврала, когда сказала, что Шлоссер не обращает на нее внимания. Сейчас она вспоминает все, что наговорила, проверяет себя. Считает себя очень умной и хитрой.

Он вспомнил полутемный тихий кабинет управления, майора Симакова. Майор прав — путь к Шлоссеру только один, и лучшего не будет. Надо кончать самодеятельность, принимать вариант майора, вариант «Зет». Что же, барон, ты используешь против меня женщину? Посмотрим, чьим союзником она окажется. Скорин повернул машину в сторону конспиративной квартиры. Сейчас хозяина нет дома, но высокого худого офицера могут увидеть соседи… Тем лучше, черт возьми!

— А вы не очень любезный кавалер, — сказала Лота. — Мне скучно.

— Вы знаете, Лота, я все не решался попросить вас… — Скорин свернул на улицу Олеви, где находилась квартира, остановил машину у маленького кафе по соседству. — Выпьем по чашке кофе, возможно, я решусь и попрошу вас об одном одолжении.

— Вы, интриган, Пауль. Надеюсь, вас можно называть по имени? Девушка вышла из машины. Скорин взял ее под руку, распахнул дверь кафе.

Кафе — четыре столика и стойка. За стойкой полная хозяйка в белоснежном фартуке. За одним из столиков двое пожилых мужчин в матросских робах и в высоких резиновых сапогах. Видимо, немцы заходили в кафе редко, так как хозяйка удивленно подняла брови, но тут же вышла из-за стойки и церемонно поклонилась.

— Где мы сядем? — спросил Скорин.

Лота оглянулась, брезгливо поморщилась.

— А здесь чисто, Пауль?

— О да! Эстонцы очень чистоплотный народ, — ответил Скорин, снял фуражку и подал девушке стул. — Прошу.

Скорин заказал два кофе и сбитые сливки с вареньем для Лоты. Затем, извинившись, что вынужден на минуту оставить девушку, быстро вышел из кафе. Он свернул во двор, слава богу, у него есть ключ от черного хода, вошел в свою квартиру. Как Скорин и рассчитывал, хозяин был на работе. Сдвинуть кровать, вынуть чемодан с рацией было делом одной минуты. Приведя все в порядок, он запер квартиру, вышел на улицу. Положив рацию в багажник автомашины, вернулся в кафе. Когда Скорин вошел, Лота выясняла у хозяйки способ приготовления сбитых сливок. Записав рецепт в блокнот, она повернулась к Скорину.

— Приличная вежливая женщина. — Лота удивленно оглянулась, после небольшой паузы спросила: — О чем вы собирались просить меня?

— Не знаю, насколько это удобно фрейлейн.

— Еще фронтовик. — Девушка фыркнула. — Смелее, капитан!

— Видите ли… — Скорин замялся, затем, словно решившись, продолжал: — Я собираюсь съездить на один хутор, сорок километров к югу. Вы не согласитесь поехать со мной?

— Искать пропавшую невесту? — Лота рассмеялась так громко, что один из моряков повернулся, удивленно на нее посмотрел.

— Не надо, Лота… Прошу вас…

— А что? — Девушка встала. — Поехали. Это даже интересно. Я никогда не разыскивала пропавших красавиц. Надеюсь, ваша невеста красива?..

На следующее утро, как обычно в восемь часов, Шлоссер вошел в свой кабинет, сев за письменный стол, начал разбирать почту. Майор вскрыл конверт с берлинским штемпелем, вынул из него справку полицей-президиума и фотокарточку Скорина. В справке сообщалось, что такого-то числа тридцать девятого года удостоверение личности за таким-то номером было выдано Паулю Кригеру… Шлоссер повертел фотокарточку Скорина между пальцами, отложил в сторону. Вызвав начальника канцелярии, он распорядился, чтобы поторопили ответы из Берлинского университета и госпиталя. Через несколько минут принесли не поддающуюся расшифровке перехваченную радиограмму.

— Когда перехватили? — спросил Шлоссер, рассматривая строчки цифр.

— Вчера, в двадцать три часа, господин майор, — ответил шифровальщик, замявшись, добавил: — Пеленгаторы полагают, что передача велась из пригорода. Южное направление. Точно засечь не удалось, рация работала две минуты. Рука та же, что и пять дней назад.

— Я просил докладывать немедленно, — недовольно сказал Шлоссер.

— Вас не было, господин майор. Радиоперехват передал текст в дешифровальный отдел. Утром нам показалось, что мы напали на шифр. Фельдфебель бросил взгляд на часы. — Из-за этого задержались на сорок минут.

— Хорошо, идите. — Шлоссер нажал кнопку звонка и спросил у вошедшего охранника: — Фрейлейн Фишбах еще не пришла?

— Никак нет, господин майор!

— Пошлите за ней машину. Одну минуту. — Шлоссер остановил солдата, хотел попросить его сварить кофе, махнул рукой и сказал: Выполняйте.

Итак, неизвестный передатчик снова вышел в эфир. Шлоссер подвинул к себе чистый лист бумаги. В двадцать три часа… Где находился капитан Пауль Кригер? Возможно, стоило установить за ним наблюдение? Если он действительно русский разведчик, то, почувствовав слежку, прекратит работу. Нет, устанавливать наблюдение за Кригером бессмысленно. Если бы были хорошие специалисты… Надо снова проверить машину капитана. По приказу Шлоссера «оппель» снабдили необходимой аппаратурой. Шлоссер ежедневно получал запись всех разговоров, которые вел капитан в машине. Если капитан вчера работал на рации в машине, то очень скоро Шлоссер получит доказательства…

— Добрый день, мой друг!

Шлоссер поднял голову и увидел вошедшего в кабинет Александра Целлариуса.

— Здравствуйте, фрегатен-капитан. Проходите, садитесь. — Шлоссер подал гостю стул.

— Спасибо, барон. Зашел проститься, решил сообщить о своем отъезде лично. Не люблю телефонные разговоры.

— Разумно, — пробормотал Шлоссер, все еще думая о Пауле Кригере, наконец все-таки понял, зачем явился начальник абверкоманды. Уезжаете, Александр? Куда?

— Вызывает адмирал.

— Вот как… — Шлоссер потер выбритый до блеска подбородок. Будете докладывать о моей работе?

— Видимо. Других оснований для вызова я не вижу. — Целлариус понизил голос: — Не осуждайте адмирала, Георг. В Берлине сложная обстановка, к абверу много претензий. Вы, барон, выполняете задание фюрера, от вашего мастерства зависит отношение фюрера к абверу. Адмирал не может не беспокоиться.

— Понимаю. — Шлоссер окинул взглядом заваленный бумагами стол.

— Ну, ну! Выше голову, барон. — Целлариус протянул Шлоссеру руку. — В моем докладе вы можете не сомневаться. Кстати, я дал команду: офицеры моего бюро в вашем распоряжении.

Дверь, около которой стояли офицеры, открылась, и на пороге остановилась Лота Фишбах. Целлариус щелкнул каблуками, поклонился, удивленно глядя на преобразившуюся Лоту, сказал:

— Барон, познакомьте меня с очаровательной фрейлейн.

— Стоит мужчине надеть мундир, как он уже считает себя победителем. — Не удостоив офицеров взглядом, Лота прошла в кабинет.

— Чудеса! До скорой встречи, барон. — Целлариус козырнул и вышел.

— Сварите кофе, пожалуйста. — Шлоссер, посмотрев на девушку, не смог сдержать улыбку. — У вас и без формы вид победительницы. Сначала кофе, потом уже новости.

Он сел за стол, сортируя скопившуюся за последние дни документацию, следил за Лотой, которая принесла в кабинет электрическую плитку и кофейник, постелила на журнальном столике салфетку, расставила приборы, делая все неторопливо, но ловко. С каждым днем Лота все больше нравилась майору. Природная женственность, ранее прятавшаяся под формой, нарочито резкими жестами и военной манерой разговора, сейчас проявлялась в каждом ее движении. Но о Лоте потом… Мысли Шлоссера вернулись к капитану вермахта Паулю Кригеру.

Документы у него настоящие, ранение, видимо, тоже. Грета Таар в Таллинне действительно жила, и, как установил Шлоссер, девица красива и пользовалась в Таллинне успехом. Кригер тяготеет к улице Койдула и к нему, майору абвера Шлоссеру. Однако здесь бывает много офицеров, много приезжих фронтовиков. Небрежно обращается с деньгами. Не убедительно. Вечером в ресторане казалось убедительно, сейчас — нет.

В тот вечер у него многое не вызывало сомнений. Например, он был уверен, что влюблен в свою секретаршу.

— Прошу вас, господин барон. — Девушка, изображая официантку, пригласила Шлоссера к столу. — Желаете сидеть спиной к свету?

— Благодарю, фрейлейн, не откажите в любезности, выпейте со мной чашку кофе, — подыгрывая девушке, произнес Шлоссер, взял ее за талию, настойчиво привлек к себе.

Почувствовав его уверенные руки, Лота вздрогнула, не отстранилась, подняв голову, посмотрела в прищуренные глаза барона, поднялась на носки и хотела поцеловать эти глаза, очень хотела… Не решилась. Это легко ночью, после вина и музыки.

— Ох, уж эти мужчины! Я посижу с вами, барон, но ведите себя прилично. — Она ударила его по руке.

Шлоссер, взяв чашку, откинулся на спинку кресла.

— Когда и при каких обстоятельствах вы встретили нашего капитана? Что делали? Что говорили? Внимательно, подробно, пожалуйста.

— Вам уже донесли?

— Профессиональный секрет, Лота. Я вас слушаю.

Рассказывала Лота сухим военным языком, излагала только факты, точно воспроизводила интонацию, своих оценок не давала, за что внимательно слушавший Шлоссер был ей благодарен. Он почти не задавал вопросов. Когда Лота пересказала разговор в машине, Шлоссер осуждающе заметил:

— Зачем вы упомянули мое имя?

— Я не очень умна и болтлива.

— Ну, ну, — Шлоссер покачал головой, — во всем нужно знать меру. Продолжайте.

Девушка рассказала о том, как она с капитаном зашла в кафе, об отлучке Скорина. Шлоссер снова спросил:

— Сколько он отсутствовал?

— Около восьми минут.

— Надеюсь, вы не пытались следить за ним?

— Барон!

— Простите. Итак, вы снова сели в машину и поехали на юг. Куда именно?

— Мы действительно поехали на юг. Пауль очень хорошо вел машину. Через час мы приехали на хутор, примерно в сорока километрах южнее Таллинна. Дорогой Пауль рассказывал мне о Финляндии, о немецкой литературе. О вас, о работе ничего не спрашивал.

— Как он разыскивал невесту, можете пропустить. Когда вы поехали назад?

— В двадцать два часа мы решили перекусить в небольшом придорожном ресторанчике…

— Кто предложил перекусить?

— Капитан.

— Отлично, Лота. — Шлоссер улыбнулся.

— Когда мы выходили из ресторанчика, я взглянула на часы — было половина двенадцатого. В ноль часов двадцать минут я приехала домой.

— Во время ужина капитан выходил?

— О, да! Дважды. В самом начале он вышел на две минуты, сказал, что забыл запереть машину. В одиннадцать он уходил минут на семь-восемь. Видимо, в туалет.

— Отлично, Лота. — Шлоссер поцеловал девушке руку. — Когда он привез вас к дому, вы предлагали зайти?

— Конечно. Сказала, что могу предложить рюмку отличного коньяка. Капитал ужасный ханжа, он покраснел, отказался, сославшись на позднее время и усталость.

— Он ухаживал за вами? Пытался поцеловать?

— Как вам сказать? — Лота задумалась. — Я, безусловно, ему нравлюсь, один раз он шутливо обнял меня, но тут же отпустил. Его тянет к женщине, это естественно.

— Безусловно. — Шлоссер задумался, после небольшой паузы спросил: — Вы не видели в машине какую-нибудь книгу?

— Нет, — удивленно ответила Лота, — хотя постойте, барон. — Она нахмурилась, вспоминая. — Книга была, но не в машине, капитан достал ее из кармана. Томик Гейне. Маленькая книжечка, прочитав мне несколько четверостиший, он спрятал ее в карман плаща.

— Гейне? Вы не ошиблись? Ведь он в Германии запрещен.

— Нет, не ошиблась.

— Отлично, Лота! — Шлоссер встал. — Вашего кавалера пора арестовывать! Если я прав, то доказательства у нас будут.

— А если нет?

— Если нет, извинимся. Невелика птица. Распорядитесь, чтобы мне принесли карту Таллинна.

Лота вышла.

— Вы не знаете, где сейчас наш капитан? — спросил барон, когда Лота вернулась в кабинет.

— Знаю, капитан пятнадцать минут назад вновь выехал из Таллинна. На какой-то хутор.

— Поехал? — Шлоссер улыбнулся. Отлично, ведь это по его, Шлоссера, указанию Скорина дезинформировали, сообщив новый адрес Греты Таар. — Пятьдесят пять километров. В нашем распоряжении около трех часов. Попробуем успеть.

Унтер-офицер принес крупномасштабную карту Таллинна. Шлоссер расправил сгиб карты, взял циркуль, аккуратно воткнул его в указанную Лотой точку, где находилось кафе с толстой добродушной хозяйкой, вчера угощавшей девушку превосходными сбитыми сливками.

— Отсутствовал около восьми минут. — Шлоссер раздвинул циркуль. Чуть прибавим. С запасом будет так. — Он очертил круг. — Два десятка домов. Пустяки, Лота. — Барон хотя и обращался к девушке, явно забыл о ее присутствии. Продолжая смотреть на карту, он снял телефонную трубку, набрал номер. — Говорит майор фон Шлоссер. Мне срочно нужно двадцать неглупых парней. Да, кажется, начинаю.

Лота впервые видела Шлоссера за активной работой. Команды, которые он отдавал, были скупы и лаконичны. Оказалось, что уже заготовлены размноженные фотографии капитана Кригера. Прибывающие в кабинет офицеры Целлариуса брали фото, ставили на карте в очерченном секторе крестик и быстро выходили. Скоро круг на карте оказался заштрихован полностью. Шлоссер с Лотой быстро доехали до кафе, в котором вчера Лота и Скорин пили кофе. Шлоссер был молчалив и сосредоточен. Девушка притихла, несколько раз пыталась заговорить, наконец собралась с духом и сказала:

— Словно охота, барон.

— Охота? — не поняв, переспросил Шлоссер, улыбнулся: — В нашей профессии главное — не оказаться дичью. Однажды, в Москве… — Он замолчал и, щелкнув пальцами, подозвал хозяйку. — Два коньяка, пожалуйста.

— Что в Москве, барон? — тихо спросила девушка.

Шлоссер подождал, пока хозяйка принесла коньяк, пригубив рюмку, взял Лоту за руку.

— Я говорил, Лота, что вы интересная девушка? Не говорил? Странно.

А в близлежащих домах хлопали двери, испуганные хозяева рассматривали фотографию Скорина. Люди в немецкой форме торопливо поднимались и спускались по лестницам. Их каблуки дробно отсчитывали ступени и секунды. Двери открывались и закрывались.

Круг суживался.

Скорин в это время уже возвращался в Таллинн. Естественно, что в управе снова «ошиблись», на указанном хуторе о семье Таар никто даже не слышал. На дорожном указателе было написано: «До Таллинна семнадцать километров». Сбросив скорость, разведчик свернул на проселочную дорогу, затем свернул в лес. Скорин вышел из машины, размял ноги, взглянул на часы.

Расстелив плащ, он лег, блаженно расслабившись, смотрел в голубое безоблачное небо. Весенняя ярко-зеленая трава, еще жидковатая, но зато ароматная, привлекла даже птиц. Они пикировали вниз, едва коснувшись зеленого ковра, снова взмывали вверх, чтобы, захлебываясь, накричаться в ветвях деревьев и вновь ринуться вниз. Казалось, Скорин пригрелся на солнышке, задремал, но, открыв глаза и вновь взглянув на часы, он поднялся, лениво, расслаблено шагая, подошел к стоявшей в перелеске машине, открыл багажник, достал чемодан с рацией. Шифровка была приготовлена заранее. Проработав на ключе около трех минут, Скорин свернул рацию, вывел машину на шоссе и прибавил скорость.

Круг поисков замкнулся. Хозяин, у которого Скорин снял квартиру, взглянул на предъявленную фотографию, испуганно кивнув, втянул голову в плечи. На эти плечи тотчас опустились дюжие руки, они вытащили хозяина на лестничную площадку.

Ожидая доклада, Шлоссер в кафе развлекал Лоту.

— Я неравнодушен к слабому полу. И будь моя воля, жил бы в имении, ухаживал за красивыми женщинами. Изредка ходил бы на охоту, но не стрелял. Вы не поверите, но я не люблю убивать. Все живое прекрасно и создано для жизни. Так же, как вы и я. Красоту надо уметь чувствовать…

Дверь кафе распахнулась, офицер вытянулся и козырнул. Шлоссер кивнул ему, допил коньяк, подал руку Лоте.

Шлоссер, выслушав доклад о том, что квартира найдена и в ней обнаружен тайник, установил за квартирой наблюдение. Приказал, чтобы капитана не трогали, но и не спускали с него глаз, о всех передвижениях Кригера по городу докладывали бы немедленно.

Шлоссер простился с Лотой, вернулся в свой кабинет, где ему сообщили, что перехвачена новая шифровка, переданная из пригорода. Кроме того, на столе лежал конверт с берлинским штемпелем. Вскрыв конверт, Шлоссер узнал, что Пауль Кригер в Берлинском университете не учился. Итак, капитана можно арестовать. Правда, сначала майор хотел бы получить томик стихов Гейне, о котором рассказывала Лота.

Размышления Шлоссера нарушил приход гауптштурмфюрера Маггиля. Барон вышел из-за стола.

— Очень рад, гауптштурмфюрер. Давненько вас не было в моем кабинете.

— Здравствуй, Георг. Оставь свой официальный тон. — Маггиль пожал барону руку, тяжело отдуваясь, опустился на диван. Ты же прекрасно знаешь, что меня не было в городе.

— Да, да. Я стал рассеян, Франц. Ты ездил ловить русских бандитов. Как прошла поездка? Хочешь выпить? — Шлоссер подошел к шкафу. — Коньяк? Водка?

— Водка. Налей мне стакан водки. — Маггиль, достав из кармана платок, вытер лицо и шею. — Операция прошла неплохо. Неплохо, Георг. Но они страшно упрямые люди. Мы всех их зовем русскими. — Он взял у Шлоссера стакан, выпил, громко фыркнув, замотал головой. — Спасибо, хорошо. Ты знаешь, Георг, в этой стране сотня разных племен. Маггиль, о чем-то вспоминая, протянул Шлоссеру стакан. — Еще, пожалуйста. Сотня племен, и все упрямые. Как быки на нашей ферме.

Шлоссер вновь наполнил стакан и, думая, зачем вдруг пожаловал Маггиль, посмотрел на него и добродушно улыбнулся.

— Ты устал. — Он налил себе полрюмки коньяку. — Не хочу надоедать советами, но не надо много пить, дорогой Франц. Алкоголь расшатывает нервы. В нашей работе необходимо спокойствие.

— Алкоголь! — Маггиль выпил. — А кровь не действует на нервы? Наша работа… У нас разная работа, господин барон. — Он замолчал, провел ладонью по лицу.

— Каждому свое, дорогой Франц. — Шлоссер отрезал кончик сигары. Но водка действительно расшатывает нервы. — Уже поняв, зачем пришел Маггиль, барон решал, какую пользу можно извлечь из его визита.

— Сидишь, перебираешь бумажки! Думаешь! — Маггиль вскочил, открыв рот, хотел что-то крикнуть, но неожиданно рассмеялся.

— Извини, Георг! Разреши, я еще налью себе, моим нервам водка приносит пользу. Врачи все врут. — Он подошел к столу, вылил остатки в стакан. — Я, сын скотовода, вступил в партию, затем в СД, наконец, стал гауптштурмфюрером СС и решил, что обскакал Георга фон Шлоссера. Ха! — Он подошел к Шлоссеру, который, покуривая сигару, сидел на ручке кресла, слушал, улыбался и то поглядывал на Маггиля, то любовался своими черными лакированными туфлями.

— Иди! Иди сюда! — Маггиль, взяв его за руку, потянул в центр кабинета. — Стой, смотри в это зеркало! Что ты видишь?

Шлоссер послушно встал рядом с гестаповцем, взглянул в зеркало, поправил манжеты, переспросил:

— Что я вижу? Двух молодых мужчин. На мой взгляд, довольно интересных…

— Перестань! Чистенький костюмчик, рубашечка… Ты чистенький, барон Шлоссер! В этой форме рядом с тобой, — Маггиль подтянул портупею, — я похож на мелкого полицая. Разве нет?

Шлоссер не ответил, а Маггиль снова оглядел его с головы до ног и насмешливо продолжал:

— Если мы попадем в лапы к русским, то ты, Георг, будешь отправлен в Москву. Тебя будут вежливо допрашивать. Тюрьмы тебе не избежать, но ведь только тюрьмы. Меня ж в лучшем случае просто расстреляют.

— Я не папа римский, индульгенций не выписываю, — перебил Шлоссер. — Не надо исповедоваться, Франц. Я атеист. Верю в торжество разума. Пить ты больше не будешь. — Он запер бар, занял свое место за столом, сделал вид, что углубился в работу.

Маггиль снова уселся на диван, несколько секунд не двигался, сцепил пальцы в замок, хрустнул ими и стал внимательно разглядывать руки. На лице гестаповца появилось задумчивое, мечтательное выражение. Неожиданно глаза у него сузились, словно выбирали мишень. Он медленно стал гладить пальцами кисть руки, покрытую густыми рыжеватыми волосами, выбрал один, выдернув волосок, тяжело вздохнул.

— Я очень чувствительный человек, Георг, — сказал он, крепко захватил следующий волосок, дернул и тонко вскрикнул. — Когда дома резали свинью или теленка, я всегда ужасно переживал. От одного вида крови у меня болит голова. Если свинью режет специалист, то она успевает только взвизгнуть, потом вытягивается и замирает. Жизнь из животных уходит сразу, конечно, если режет профессионал.

Шлоссер, перестав копаться в бумагах, смотрел на гестаповца. Тот рассказывал медленно, делал большие паузы, сосредоточенно разглядывал свои волосатые кисти, сладострастно улыбаясь, выдергивая по волоску.

— Я такой сентиментальный, Георг. Я очень чувствительный, совсем не переношу боли и не могу видеть, как другие люди мучаются. Я ужасно переживаю, когда Вальтеру — это один из моих парней — приходится прибегать к помощи «аптечки». Он, конечно, грубая скотина, этот Вальтер. У него совсем нет нервов, зато чувство юмора потрясающее. Представляешь, Георг? Эта скотина Вальтер смастерил целый набор разных инструментов. — Маггиль выдернул очередной волосок. — Никелированные щипчики, стальные иглы, всякие тисочки… Надо видеть, описать трудно… Пользуется ими при допросах. — Он погладил свою руку, не разжимая плотно сдвинутых губ, рассмеялся. — Ужасный шутник Вальтер! Уложил инструменты в аптечку с крестом, и прежде чем открыть ее, всегда надевает белый халат и резиновые перчатки.

Шлоссер открыл бар, налил себе рюмку коньяку.

— К чему ты рассказываешь? — Шлоссер выпил еще одну рюмку. — Я не желаю слушать.

— Слушать? — насмешливо переспросил Маггиль. — Тебе неприятно слушать, Георг. Я же слушаю, как они кричат! А я тоже человек чувствительный. — Он вынул из кармана пластмассовую коробочку, открыв ее, протянул Шлоссеру, но последний не сдвинулся с места. Маггиль пояснил: — Специальные ватные шарики. Сделали по моему заказу. Когда Вальтер достает аптечку и надевает халат, я закладываю в уши эти шарики. Крик, конечно, слышно, но звук уже не тот.

— Закладывай уши и отправляйся к своему Вальтеру. Извини, Франц, я занят. — Шлоссер хлопнул дверцей бара и вернулся к столу.

— Да, да! Конечно! — ответил Маггиль, не сдвигаясь с места. — А где наш общий друг фрегатен-капитан Целлариус?

Шлоссеру стало весело. Значит, он был прав, Маггиль явился, обеспокоенный отъездом Целлариуса в Берлин. Трусит, боится, что Целлариус доложит Канарису о провале СД в деле с радисткой. Боится и решил запугать рассказами о своем подручном. Мол, понимай мой рассказ как знаешь, но все мы под богом ходим.

— Целлариус уехал? — притворно удивился Шлоссер, задумался на секунду и пожал плечами. — Он мне не докладывает. Наверное, инспекторская поездка по школам. Берлин не очень доволен результативностью его агентуры.

— Думаешь? — Маггиль испытующе взглянул на барона.

— Скорее всего.

— А если Целлариуса вызвали в Берлин?

— Значит, он полетел в Берлин. — Шлоссер неторопливо барабанил пальцами по столу.

— Георг, ты не забыл о нашем договоре? — Маггиль сдался, в его вопросе откровенно звучала просьба.

— Каком договоре, Франц? — искренне удивился Шлоссер. — Не помню никакого договора. Никакого договора и не было. Или ты имеешь в виду обещание не докладывать о твоем провале?

— Георг, так нечестно, мы договорились…

— Стоп, дорогой друг! — перебил Шлоссер. — Мы ни о чем не договаривались. — Договор — двустороннее обязательство. Я обещал, не отказываюсь, но никакого договора не было. Или был?

— Конечно, был! Ты просто не помнишь, Георг! Мы договорились!

— Да? Интересно, я никогда еще не жаловался на память. Но раз ты утверждаешь… Извини, старина, выскочило из головы. Значит, мы договаривались? Я не докладываю о твоем провале. Кстати, такой доклад входит в мои обязанности, и, следовательно, я совершаю нарушение…

— О, да! Зачем повторять!

— Действительно, зачем! Что должен сделать я, совершенно ясно.

— Совершенно, — подтвердил Маггиль.

— Прекрасно, — неожиданно резко сказал Шлоссер. — А что должен сделать ты?

— Как?

— Повторяю. Договор — двусторонняя сделка, старина. А так как ты ничего не сделал, заткни уши и убирайся в свои подвалы. Я всего лишь обещал. — Шлоссер выдержал паузу. — Обещал… и только.

— Это угроза или предупреждение? — спросил Маггиль.

— Понимай как хочешь.

Несколько минут оба молчали. Шлоссер, довольный, что сумел припереть гестаповца к стене, перебирал в памяти весь разговор. Существует ли в жизни Вальтер, который держит орудия пытки в аптечке с красным крестом? Или Франц пытается запугать? Нет, конечно, аптечка существует, Францу не придумать самому такой истории. Детали… Ватные шарики… Он говорит правду. Бесчеловечные методы, но иногда дают результат. Результат… А что, если…

Зазвонил телефон. Шлоссеру сообщили, что объект прибыл на квартиру, вышел через несколько минут и направился в сторону улицы Койдула. В ранее пустом тайнике обнаружена рация.

Шлоссер отодвинул телефон, уложил в папку все документы, хотел было запереть папку в сейф, задержавшись, перечитал: «Обратная связь». Такое название он дал операции по вызову русского разведчика в Таллинн. Он оставил папку на столе, посмотрел на гауптштурмфюрера, который, угрюмо насупившись, молча сидел на диване.

Шлоссер разработал операцию, сумел найти, подготовить и забросить агента, который явился в НКВД, рассказал о Шлоссере и абверкоманде. Он нашел русского разведчика, обнаружил вторую квартиру и рацию. Если сборник стихов Гейне окажется здесь, в кабинете, то есть надежда расшифровать переданные русским шифровки. Тогда можно начинать радиоигру. Независимо от того, удастся перевербовать русского или нет. Но без согласия русского канал может работать очень короткий срок. Русские обнаружат обман. Переданная дезинформация тут же потеряет цену. Справится ли он с русским своими силами?

Шлоссер прихлопнул папку.

— Зачем ты пришел ко мне, Франц?

Маггиль услышал, что Шлоссер назвал его по имени, заставил себя улыбнуться и, запинаясь, ответил:

— А к кому мне идти? Зашел, чтобы выговориться, выпить, расслабиться. Нескладно получилось… — Он вздохнул.

— Опять врешь. — Шлоссер устало потянулся. — Ты безнадежен, друг детства. Ты пришел, обеспокоенный неожиданным отъездом Целлариуса в Берлин. Решил разговаривать с позиции силы. Запугать. Глупо, Франц. Глупо и неосторожно.

— Ты не прав…

— Брось. — Шлоссер махнул рукой. — Я не очень злопамятен. Не очень, Франц. Поговорим о другом. Если мне не изменяет память, я предлагал тебе сотрудничество…

А если арест русского поручить гестапо? Не предаст ли Маггиль, присвоив себе результаты операции? Не может, испугается. С радисткой он уже ошибся, точно испугается!

Решившись Шлоссер начал издалека:

— В СД решили, что операция проваливается, и отстранились. Мол, абверу поручено, пусть абвер отвечает один. — На его лице отразились скорбь и недоумение.

— Я не шеф службы безопасности, — попытался возразить Маггиль.

Шлоссер его не слушал.

— Когда прекратятся межведомственные интриги? Когда интересы Германии будут превыше всего?

Маггиль с удивлением смотрел на Шлоссера, не понимая, куда клонит этот хитрый аристократ.

— Вот и сейчас, — патетически продолжал Шлоссер, — ты думаешь только о себе, пытаешься понять, чего я добиваюсь. Мой друг, надо верить, а не трубить о вере. Я не бессребреник, но интересы родины для меня священны.

— Помнится, кто-то говорил, что не любит лозунги, — пробормотал Маггиль.

— Лозунги? — переспросил Шлоссер. — Хорошо, перейдем к фактам. Я нашел русского разведчика, Франц.

— Ну? — Маггиль встал. — Ты взял его?

— Нет. Как ты отнесешься, если я разрешу тебе арестовать русского?

— Серьезно? — Маггиль подошел к Шлоссеру вплотную. — Серьезно? На его лице радость уступила место недоумению, а затем недоверию. Он ухмыльнулся, задал вопрос в лоб: — Зачем это тебе нужно, Георг? Что ты потребуешь взамен?

— Ничего, — ответил Шлоссер, раскурил потухшую сигару, пустив струю дыма в лицо Маггиля, заставил его отодвинуться. — Я в отличие от некоторых заинтересован в сотрудничестве абвера и СД. Арестовывай русского. Два дня можешь его допрашивать. Все, что он расскажет, доложишь начальству, а парня отдашь мне.

— Ты не боишься, что русского у меня заберут в Берлин?

— Нет. Ты сначала его отдашь мне, только затем доложишь. Учти: парень мне нужен живой и здоровый.

— Понятно… — протянул Маггиль, но по выражению его лица Шлоссер видел, что гестаповцу ничего не понятно.

Шлоссер не верил, что Маггиль полностью откажется от своих методов ведения допроса, но барон помнил седого розовощекого адмирала Канариса и его последнюю фразу: «С богом, Георг! От вашей удачи зависит многое. Очень многое». Если в гестапо русского надломят, то ему, Шлоссеру, справиться с ним будет значительно легче.

— Я назову тебе адрес, по которому находится рация. Второе. Шлоссер открыл папку, вынул ответ из университета и протянул Маггилю. — Ознакомься.

Когда Маггиль изучал документ, в кабинет вошла Лота.

— Добрый день… — Она замялась, бросив быстрый взгляд на гестаповца, закончила фразу сухим уставным тоном: — господин майор. Здравствуйте, господин гауптштурмфюрер.

— Как дела, Лота? — Шлоссер подвел девушку к креслу. — Как самочувствие вашего знакомого? Где он сейчас находится?

— Капитан бодр и весел, хотя поиски его очаровательной невесты ничего пока не дают, — ответила Лота, взглядом спрашивая, насколько можно быть откровенной.

— Говорите, Лота. У меня нет секретов от службы безопасности.

— Капитан случайно встретил меня на улице, подвез сюда, сам поехал в казино.

— Я видел этого долговязого капитана. — Маггиль, аккуратно сложив бумагу, спрятал ее в нагрудный карман. — Значит, две шифровки, которые перехватили в последнее время, его работа?

Заметив недоумение Лоты, Шлоссер ответил уклончиво:

— По-видимому.

— Он в Таллинне один или с группой?

— Узнай сам. Франц. Да, — вспомнил Шлоссер, — убери из особняка эту востроглазую девицу. У меня хватает своих людей.

— Будет выполнено, — явно думая о другом, ответил Маггиль. — Он русский или агент из немцев? — продолжал допытываться гестаповец.

Шлоссер посмотрел на готовую вмешаться в разговор Лоту, раздраженно ответил:

— Не теряй времени, дорогой Франц. Послезавтра, — он взглянул на часы, — в четырнадцать часов Пауль Кригер должен быть в моем распоряжении.

Маггиль вскинул руку в фашистском приветствии и вышел. Лота опустилась в кресло. До сегодняшнего дня все происходившее казалось ей интересной игрой. Она начала понимать, что это не игра, в тот день утром, когда барон, выслушав ее доклад, расстелил на столе карту и воткнул в нее циркуль. Быстро разбиравшие фотографии Пауля офицеры были похожи на берущих след ищеек. Облава на одного человека. И она, Лота, навела их на след Пауля. Кокетничала с ним, слушала его интересные рассказы о Финляндии, потом отошла в сторону. Через час, в кафе, она сидела рядом с самодовольным бароном, который рассуждал о красоте. Весь день она убеждала себя, что пора стать взрослой, такова работа в разведке, и даже почти успокоилась. И вот сейчас она сидела, ссутулившись, не могла поднять на Шлоссера глаз. Отдать человека в гестапо? И кто это сделал? Георг фон Шлоссер, загадочный герой, разведчик-интеллектуал! Мужчина, от взгляда которого она краснеет. Утром ей так хотелось его поцеловать…

— Разведка не только тактика, дорогая фрейлейн, но и стратегия, прервал затянувшуюся паузу Шлоссер.

— Они изувечат капитана. — Лота достала сигарету, говорила как модою спокойнее, стараясь не смотреть на Шлоссера. За два дня они сделают из Пауля покойника или душевнобольного.

— Война, Лота. Пауль Кригер наш враг, если бы мы попали к нему в руки…

— Барон! — Лота встала, подошла к Шлоссеру, заглянула в глаза. Но зачем вы отдали его в гестапо?

— Фрейлейн Фишбах, если вы сентиментальны, рожайте детей. — Он взял ее за плечи, легонько встряхнул. — Я предупредил Маггиля, чтобы вашего знакомого не трогали. Но не забывайте, война с Россией не может вестись по рыцарским правилам. Это война на уничтожение. Если коммунисты войну выиграют, они сотрут Германию с лица земли. — Он понимал, что оправдывается, и от этого еще больше раздражался. — Вы знаете — я против методов гестапо, сам никогда к ним не прибегал… Но мы не можем ссориться со службой безопасности.

Шлоссер говорил долго, убеждал девушку и в первую очередь себя самого, что отдал русского в гестапо из стратегических соображений. Говорил красиво, убедительно — и ни на одну секунду не забывал, что сделал это только для того, чтобы русского надломили.

Лота слушала, опустив глаза. Шлоссер смотрел на ее длинные темные ресницы и не мог понять, почему так настойчиво оправдывается. С каких это пор его беспокоит мнение женщины?

— Вы не видели больше томик стихов Гейне?

— Видела, барон.

— Где?

— В машине капитана Кригера, — еле слышно ответила Лота и заплакала.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В баре уже привыкли к Скорину. Многие офицеры с ним раскланивались, бармен встречал подобострастной улыбкой. Скорин, следуя немецкой педантичности, занимал всегда один и тот же столик. Ожидая, пока его обслужат, внимательно читал газеты, которые приносил с собой. Так выглядело его поведение со стороны, на самом деле он газеты просматривал только мельком, так как о положении на фронте знал из сводок Совинформбюро, которые слушал по радио. Дни Севастополя сочтены: фашисты взяли Северный форт и Константиновскую батарею, контролируют вход в бухту. Может быть, в Севастополе воюет его друг Костя Петрухин. Там очень тяжело…

«Читая» газету, разведчик вновь и вновь продумывал операцию. Кельнер убрал грязную посуду. Скорин заказал пива и достал сигареты. Значит, так. Барон на контакт не идет, прав майор Симаков, когда утверждал, что Шлоссер на нейтральной почве на сближение не пойдет. Скорин приступил к выполнению варианта «Зет». Другого пути к Шлоссеру нет. Выхода нет. Скорин считал, что у него остаются как минимум пять-шесть дней. Сейчас он обдумывал, что за эти дни необходимо успеть сделать. Первое — сегодня же передать в Центр, что приступил к выполнению этот варианта. Второе…

— Разрешите?

Скорин поднял голову, привстал и поклонился:

— Прошу, господин гауптштурмфюрер. Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю, капитан. — Маггиль, церемонно поклонившись, сел. Надеюсь, не помешал?

— Я думаю, господин гауптштурмфюрер. Думать не может помешать даже служба безопасности. — Скорин подвинул Маггилю меню.

— Люблю смелых людей! — Маггиль расхохотался. — Ох, уж эти мне фронтовики! Отчаянный народ!

Кельнер поставил перед Скориным бокал пива и почтительно склонился, ожидая заказа гестаповца.

— Что желаете, господин гауптштурмфюрер?

Маггиль фамильярно подмигнул кельнеру.

— Беру пример с боевого офицера, дайте мне пива!

Кельнер побежал к стойке, Маггиль повернулся к Скорину.

— Надеюсь, капитан, вы не откажетесь выпить с офицером службы безопасности?

Скорин посмотрел гестаповцу в лицо, выдержав небольшую паузу, ответил:

— Не откажусь, гауптштурмфюрер. Майор фон Шлоссер высокого о вас мнения, а для меня мнение барона вполне достаточная рекомендация.

— О, Георг! Значит, вы знакомы с бароном? Великолепный парень, не правда ли? А какой верный друг! Только что я лишний раз убедился в этом. — Довольный своей шуткой, Маггиль откинулся на спинку стула и захохотал. — А вот и пиво!

Кельнер, поставив кружку, удалился. Маггиль сделал несколько глотков, рассматривая Скорина, решал, как лучше осуществить арест капитана.

— Я слышал, вы разыскиваете невесту, капитан? — спросил он.

— Я польщен, гауптштурмфюрер, вы в курсе моих личных дел.

— Личная жизнь офицеров всегда интересует службу безопасности. От благополучия в личной жизни каждого зависит моральный дух всей армии.

— Вы философ.

Скорин чувствовал на себе изучающий и насмешливый взгляд гестаповца. Внезапно разведчик понял, что арестован. Он так готовил себя к мысли об аресте, так точно рассчитал, когда это может произойти, представлял даже безразличное выражение лица Шлоссера. Не сомневался, что будет арестован лично майором абвера. Ситуация настолько не походила на придуманную и много раз мысленно пережитую, что Скорин растерялся. Почему служба безопасности, а не абвер? Арест службой безопасности означает смерть и невыполнение задания. Что случилось? Ошибка. Где-то допущена ошибка.

— Капитан, — Маггиль ухмыльнулся, — мое присутствие действительно не мешает вам думать. Я восхищен вашей выдержкой.

— В Таллинне мне все время говорят комплименты. Неделю назад за этим же столом майор Шлоссер тоже восхищался мной. Не помню, каким именно качеством, помню, что восхищался. — Скорин вторично упомянул о своем знакомстве с любимцем Канариса. Может быть, это поможет?

Маггиль вновь расхохотался. Приступ безудержного веселья охватил его. Наступила разрядка после встряски, которую ему недавно устроил Шлоссер. Маггиль рассматривал Скорина. Худощавый, тонкокостный капитан не может оказаться сильным человеком. Он явно интеллигент, а Маггиль не сомневался в хлипкости этой породы. Поупрямится, повизжит и сдастся. Через какой-нибудь час он начнет говорить так быстро, что стенографист едва будет успевать.

— Вы оправились после ранения, капитан? — любезно улыбаясь, осведомился Маггиль.

— Вы очень внимательны, гауптштурмфюрер. — Скорин хотел выпить, но боялся, что дрогнет рука и выдаст волнение.

— Я же говорил: внимание — обязанность службы безопасности. Кельнер, счет! Капитан, я забыл кошелек, заплатите, пожалуйста, за мое пиво. Я сегодня же рассчитаюсь с вами.

— Я бы рад, гауптштурмфюрер, но кредит портит отношения, а я слишком дорожу вашим расположением. За вами запишут. Надеюсь, я не обидел вас? — Скорин расплатился, оставил на чай и встал. — Спасибо за компанию.

Маггиль не ответил, кивнув кельнеру, первым пошел к выходу. «Всадить бы ему пулю в затылок», — подумал Скорин и тоже вышел на улицу. Маггиль стоял на мостовой, оглядывался. Увидев Скорина, гестаповец раздраженно сказал:

— Черт возьми, капитан, скоро ваша рота получит пополнение!

— На фронте это часто случается. — Скорин подошел к своему «оппелю», открыл дверцу. — На кого вы разгневались?

— Я отпустил своего шофера на тридцать минут, а его нет. Маггиль топнул ногой. — Я опаздываю, черт возьми! Подвезите!

— Садитесь. — Скорин показал на машину. — Не ваш лакированный «хорх», но тоже четыре колеса.

Маггиль сел рядом со Скориным, поблагодарив, спросил:

— Адрес знаете, капитан?

— Конечно. — Скорин включил скорость.

Шлоссер полагал, что русский разведчик оставит томик Гейне в машине, и распорядился, чтобы после его ареста «оппель» угнали. Как только Скорин поехал, из-за угла вынырнул автомобиль с людьми Шлоссера и на почтительном расстоянии двинулся следом.

В машине молчали. Маггиль обдумывал, как он поведет предстоящий допрос. Скорин старался не думать вообще. Убивать Маггиля он не имеет права, да такой шаг просто бессмыслен. Надо добиваться, чтобы его передали Шлоссеру. Интересно, знает барон о его аресте? Машина остановилась у здания СД. Маггиль, вновь любезно улыбнувшись, пригласил зайти, выпить по чашке кофе. Скорин поблагодарил, сопровождаемый гауптштурмфюре-ром, прошел мимо вытянувшихся часовых.

Из преследовавшего их «хорха» выскочил человек, сел за руль «оппеля» и погнал машину к бюро Шлоссера.

Кабинет Маггиля — большая квадратная комната с высоким потолком и зеркальными проемами окон — после полутемного коридора показался Скорину удивительно чистым и светлым. Как только они вошли, в дверях появился гестаповец, знаком попросил Скорина сдать оружие. Скорин повиновался, и Маггиль спросил:

— На площади Дзержинского, наверное, тоже отбирают оружие?

Скорину почему-то стало спокойнее. Какая бы дорога ни предстояла, всегда успокаиваешься, когда она одна и ее хорошо видно. Маггиль снял телефонную трубку, набрал номер.

— Чем занимаются в лазарете? Мальчика нет? Прекрасно, он сегодня и не нужен, пусть отдыхает. — Маггиль, рассеянно посмотрев на Скорина, повесил трубку. — Идемте, капитан, я вам покажу мое скромное хозяйство. Уверен, что оно произведет на вас впечатление. Вы мне расскажете, чем оно отличается от вашего на площади Дзержинского.

— Я не совсем понимаю, гауптштурмфюрер, — Скорин пожал плечами, но гостю неудобно отказываться.

— Вы шутник, капитан. Идемте. — Он распахнул дверь. — Уверен, что очень скоро вы меня поймете.

Вернувшись от руководства управления, майор Симаков, мягко выражаясь, находился в дурном настроении. За последний месяц майор еще больше осунулся и сейчас щуплой невысокой фигурой, вечно торчащими вихрами напоминал подростка. Это при пятом-то десятке и генеральской должности!

Он крепко поспорил с начальством и был фактически выставлен из кабинета. Сдаваться майор не собирался. Он знал, что его предложение не понравится комиссару. Поэтому, заготовив рапорт, ждал благоприятного момента. Казалось, сегодня такой момент настал.

На оперативном совещании руководящего состава управления говорилось о том, что генеральный штаб ставит перед разведкой большие задачи: необходимо выяснить планы вермахта в летней кампании сорок второго года. В связи с этим требуется нацеливать людей на получение стратегической информации, для чего необходимо приобрести новые источники.

Такая постановка вопроса позволила Симакову задержаться после совещания, чтобы посоветоваться по поводу проводимой в Таллинне операции. Комиссар хорошо знал Шлоссера и очень одобрительно относился к операции, получившей кодовое название «Викинг».

Симаков, начав разговор о Таллинне, преследовал конкретную цель. Он решил послать в Таллинн в помощь Скорину еще одного человека, и не кого-нибудь, а обязательно Петрухина. Для этого была необходима санкция комиссара. Майор, не называя фамилии, доложил общий план. Выслушав Симакова, комиссар сказал:

— Принципиально я не против. — Он кивнул, положил руку на телефон, собираясь куда-то звонить. — Шлоссер заслуживает такого внимания.

Симаков, решив, что дальше тянуть бессмысленно, протянул папку.

— Я нашел подходящего человека. Наш бывший сотрудник Петрухин.

— Почему бывший? — Комиссар открыл папку. — Петрухин? Вспоминая, он морщился и листал личное дело. — Петрухин. Да я же приказал его отчислить. Помню. — Комиссар отодвинул папку. — Удивлен, Николай Алексеевич. Мы же с вами говорили о Петрухине. Смелый человек, но недисциплинирован. Недостаточно контролирует свои эмоции. Он нам там выкинет еще что-нибудь. В этой операции ошибаться нельзя. Ищите другую кандидатуру. — Комиссар повернулся к телефону, давая понять, что разговор окончен

— Виктор Иванович, с Петрухиным тогда явно поторопились. Я виноват… — Симаков хотел повернуть разговор таким образом, что, мол, он, майор Симаков, виноват в том, что раньше не восстановили Петрухина на работе.

— Николай Алексеевич, — перебил комиссар, — я, кажется, достаточно ясно выразился. Петрухина увольнял я. Вы тогда здесь не работали. Защитники мне не требуются. Знать вы о Петрухине ничего не можете. Вы свободны.

Симаков вытянулся, но не сдвинулся с места.

— Прошу меня выслушать, Виктор Иванович.

— Повторяю, вы свободны! — Комиссар встал, указал на принесенную Симаковым папку. — Личное дело Петрухина верните в архив.

Вспоминая свою неудачу и набегавшись вдоволь по кабинету, Симаков постепенно успокоился и не только не сдал личное дело Петрухина в архив, но, вызвав Веру Ивановну, попросил ее напечатать запрос о месте службы бывшего разведчика.

Шлоссер проснулся в отвратительном настроении. Чертыхаясь, встал, сделал гимнастику. Мстя себе за почти ежедневное пьянство, добавил несколько упражнений. Он дольше обычного пролежал в ванне. Стоял под холодным душем, пока окончательно не замерз. Растеревшись жестким полотенцем, облачился в лучший костюм, новую белоснежную рубашку, долго выбирал запонки и галстук и, брезгливо оглядев себя в зеркало, вышел к завтраку.

— Кофе холодный, — заявил он, не успев еще сесть за стол.

— Господин барон, уже пятнадцать минут восьмого…

Шлоссер не дал денщику договорить.

— Я не в казарме, черт тебя побери! — Шлоссер бросил салфетку на колени, съел омлет, ожидая свежего кофе, быстро пролистал газеты. Войска Манштейна вступили в Севастополь и ведут тяжелые уличные бои… На остальных участках бои местного значения.

— Генерал тоже с утра бывал в плохом настроении, — разговаривал сам с собой Хельмут, меняя тарелки и наливая в рюмку коньяк. — А когда генерал одевался с утра, как на бал, значит, быть беде.

— Убери со стола коньяк, чтобы я его за завтраком больше не видел, Хельмут. Где кофе, черт тебя побери?! — Шлоссер отбросил газеты, вышел из-за стола, встал у открытого окна.

Туман прилипал к остроконечным крышам города, нехотя опускался в узкие улочки, забивался в темные углы. Шпили крыш уже высохли, а на улицах еще было сыро. Город напоминал Шлоссеру топкое болото, где любая неосторожность может привести к гибели.

Завтра Маггиль должен отдать русского. Франц утверждает, что русский молчит, не то что не дает показаний, а просто молчит. Не говорит ни слова. В Таллинне ли вообще этот высокий капитан? Франц мог обмануть, доложить о нем начальству. Русского забрали. Может быть, сейчас он уже в Берлине. Теперь никто, даже адмирал не вырвет его из рук СД. Капитан исчезнет. Результат — ноль. Шлоссера, как не выполнившего личный приказ фюрера, в лучшем случае сошлют назад в имение, а скорее всего направят с понижением на фронт. Черт дернул заигрывать с чернорубашечниками!

— Кофе на столе, господин барон.

Шлоссер прошелся по комнате, едва сдерживая себя, чтобы беспричинно не отругать старого Хельмута, сел за стол, обжигаясь, выпил две чашки кофе. Хельмут смотрел осуждающе: этого раньше не бывало с бароном, две чашки кофе станет пить только плебей.

По комнате рассыпались трели междугороднего телефонного звонка. Хельмут, опередив Шлоссера, снял трубку.

— Особняк барона Шлоссера, — сказал он официально. — Одну минуту, господин капитан, сейчас доложу. — Хельмут прикрыл трубку рукой. Господин барон, из канцелярии адмирала Канариса.

Выждав несколько секунд, Шлоссер взял трубку.

Безукоризненно вежливый капитан передал привет от адмирала и отца, справившись о здоровье, несколько минут распространялся о погоде. Шлоссер отвечал междометиями, а в конце разговора попросил позвонить завтра вечером. Капитан ответил, что всегда рад, пожелал всех благ, повесил трубку.

Разговор с Берлином испортил настроение окончательно. Шлоссер долго смотрел на черный равнодушный аппарат, снова снял трубку, набрал номер. После долгих гудков ответила Лота.

— Вас слушают, — неуверенно сказала она. Шлоссер молчал, пытался представить, как она выглядит — как одета, какое у нее выражение лица. Вчера, после ухода Маггиля, глаза у нее из голубых превратились в черные… Лота дунула в трубку и повторила: — Вас слушают. — Она еще подождала и тихо спросила: — Это вы, барон? — Шлоссер молча кивнул. Вчера я забыла вас поздравить с очередной победой, ведь вы, как и предполагали, нашли в машине то, что искали. — Лота сделала паузу. Мне приятно, что вы молчите, барон. — Она повесила трубку.

Шлоссер еще долго слушал частые гудки. «Невоспитанная сентиментальная девчонка…» Повесив трубку, он обозвал Лоту еще несколькими обидными словами. Настроение не улучшалось.

Едва войдя в кабинет, Шлоссер вызвал начальника дешифровальной группы.

— Докладывайте о ваших успехах, — сказал Шлоссер, когда фельдфебель переступил порог кабинета.

— Господин майор…

— Это не новость, — перебил Шлоссер, — я уже много лет майор. Я вам дал книгу с шифром, а вы не можете расшифровать пустяковые радиограммы. В чем дело?

— Еще не нашли нужную страницу. — Фельдфебель не сводил глаз с расхаживающего по кабинету Шлоссера.

— Как вы ищете?

— Начали с первой, господин майор.

— Боже мой! — Шлоссер вздохнул. — Будем благодарны дуракам: не будь их, мы не смогли бы преуспеть в жизни. Дайте мне книгу.

Когда фельдфебель принес томик, Шлоссер взял у него книгу, сдавил ее ладонями, посмотрел на нее сбоку

— Подойдите, — позвал Шлоссер, подходя к окну. — Что вы видите?

— Где, господин майор?

Шлоссер поднял взгляд на фельдфебеля.

— Как ваше имя?

— Курт, господин майор.

— Вольно, Курт. Страх — плохой помощник в работе. Смотри сюда, видишь темную полоску, и листы сходятся неплотно. — Он повернул томик боком. — В этом месте книгу открывали чаще, надо быть внимательнее. Иди. У тебя остались целые сутки. Завтра утром радиограммы должны быть расшифрованы.

А сколько осталось времени у него, майора Шлоссера? Что бы сказал отец, узнав, что его Георг, стремясь облегчить свою работу, собственноручно отдал человека в гестапо? Ничего не сказал — генерал не поверил бы. Шлоссер вспомнил сухое лицо отца, жесткую щеточку усов, светлые, чуть слезящиеся глаза. Отец долго противился желанию Георга работать в абвере. Но молодой Шлоссер был увлечен идеями Канариса. Георг мечтал стать немецким Лоуренсом. После долгих споров, под давлением Канариса, обещавшего лично следить за карьерой Георга, генерал сдался.

Шлоссер повертел в руках бутылку коньяку, поставил назад в шкаф. Необходимо быть в форме. В абсолютной форме! Завтра, когда Маггиль привезет русского — Шлоссер старался не думать, что гестаповец может обмануть, — майор абвера должен находиться в отличной форме.

Он предупредил, что вернется часа через два, сел в машину, решил покататься по городу. За рулем он всегда чувствовал себя собранным и сильным, мерное урчание мотора снимало напряжение, подзаряжало энергией. Но на узких улочках Таллинна Шлоссеру было тесно, а когда он выехал за город, его тут же остановил патруль. Офицеры козыряли, извинялись, но стоило разогнаться, как на шоссе появлялся новый мотоцикл. Один раз Шлоссер не обратил внимания на приказ остановиться, его начали преследовать, над лакированным кузовом пропели пули; майор длинно выругался, встал у обочины.

— Извините, господин майор, номер вашей машины нам неизвестен, сказал солдат, возвращая ему документы.

Шлоссер, не ответив, поехал назад в город, остановил машину в узком переулке.

В операции «Троянский конь» наступил решающий этап — надо заставить русского работать. Завтра. Все решится завтра. Шлоссер представил, как, разговаривая с адмиралом, долго будет расспрашивать о здоровье и, между прочим, вскользь, как о само собой разумевшемся факте, сообщит, что имеет прямую связь с Москвой.

Настроение улучшилось, барон оглянулся, неожиданно выяснилось, что он остановился у особняка Лоты. «Что же, надо проверить, все ли готово к приему гостя», — попытался он обмануть себя. Он погулял у дома, придирчиво разглядывая двери, окна, выходящие в небольшой сад. Одноногий садовник копался у клумбы. Сорокалетний фельдфебель абвера прыгал на деревяшке, придирчиво оглядывал свое хозяйство и не мог даже у опытного человека вызвать и тени подозрения. Шлоссер вошел в дом.

В прихожей барона встретил охранник, он неловко поклонился, хотел было вскинуть руку в фашистском приветствии. Шлоссер оглядел косолапого, без нужды одергивающего пиджак парня.

— Ваша должность в доме? — спросил Шлоссер.

— Повар, господин майор!

— Не кричите. Повару полагается быть на кухне, а не торчать у дверей. — Шлоссер прошел в дом.

— Так точно, господин майор, — тяжело дыша над ухом барона, бормотал «повар». — Эльза, наша горничная, неожиданно уехала. Некому встречать гостей.

— Знаю. К вечеру пришлю новую. — Шлоссер остановился на заднем крыльце, навстречу барону из сада выбежала овчарка, оскалившись, обнажила влажные клыки. «Повар» чуть слышно свистнул, овчарка послушно села, но продолжала настороженно коситься на Шлоссера. Он вернулся в дом.

— Хозяйка завтракала?

— Никак нет, господин майор!

— Приготовьте ей завтрак, для меня чашку кофе, — направляясь в гостиную, Шлоссер добавил: — Если не научитесь одеваться, разговаривать и вести себя соответственно легенде, отправитесь на фронт.

«Повар» прихлопнул рот широкой ладонью, готовое сорваться: «Слушаюсь, господин майор», — превратилось в невнятное мычание.

В гостиной никого не было. Шлоссер, не зная, что предпринять, остановился в нерешительности. Послать доложить о своем приходе? Некого. Подняться в комнату Лоты без предупреждения? Неловко. Ждать собственную секретаршу, когда она соблаговолит спуститься? Барон нетерпеливо притопнул.

— Черт знает что! — сказал он, услышав на лестнице легкие быстрые шаги, поддернул манжет, поднял голову.

— Доброе утро, господин барон. — Лота протянула ему руку.

— Здравствуйте. — Он замешкался, поцеловал руку, принялся излагать причины неожиданного визита.

Девушка выручила его.

— Я очень признательна вам, господин барон, что вы заехали за мной. Я скоро буду готова. — Она взглянула на часы и заторопилась.

— Вам больше не надо появляться в бюро. — Шлоссер, делая вид, что рассматривает портреты, избегал встречаться с ней взглядом. — Теперь ваша работа будет исключительно здесь. Завтра сюда приезжает ваш «любовник».

Лота никак не реагировала на слова Шлоссера, она боялась даже подумать о русском. Всю ночь мысли о нем не давали ей спать. Она забылась лишь под утро. Телефон разбудил ее. Сейчас, видя, как барон нервничает, она ругала себя за несдержанность, делая вид, что ни вчерашнего разговора, ни утреннего звонка не было.

— Заказать завтрак, барон?

— Сейчас подадут. — Шлоссер продолжал разглядывать портреты.

— Благодарю. — Она подошла к Шлоссеру. — Это все мои родственники. Предки покойного мужа. Как вы просили, я придумала им биографии. Муж мне подробно рассказывал о них. — Лота говорила, не умолкая, молчание было бы тягостно. — Отец моего покойного мужа Вольфганг Шлезингер. В пятнадцатом году погиб на русском фронте в звании фельдфебеля. Судя по его лицу, барон, дедушка любил горничных и пиво.

— Фельдфебелю горничных иметь не положено, фрейлейн. — Шлоссер избегал называть девушку по имени.

«Повар» принес завтрак. Лота, забрав у него поднос, обрадованная, что нашла себе привычное занятие, стала сервировать стол. К Шлоссеру постепенно возвращалась уверенность. Спросив разрешения, он закурил сигару. Тут же почувствовав перемену в настроении барона, Лота перешла в наступление.

— Не думайте, барон, что жить в этом доме для меня удовольствие. Он слишком большой. В нем толкается много людей. Я никого не знаю. Они, мне кажется, знают обо мне все. Я не умею обращаться со слугами. Кроме того, вы знаете — у полковника действительно осталась вдова. Вдруг она пожелает проведать свой особняк?

Шлоссер молчал, мрачные мысли и сомнения вновь одолели его. Он зашел далеко, так далеко, что дороги обратно не видно. Если русского не удастся заставить работать, в счет запишут все… И двух проваленных агентов в Москве, и этот особняк, и даже девочку, которая сейчас сидит напротив. Сочтут, что Шлоссер не имел права раскрывать перед ней методы работы абвера. Отступится Целлариус, не спасет и сам адмирал.

— Вы мне объясните, барон, зачем я здесь поселилась? — повторила Лота.

— Извольте, — медленно ответил Шлоссер. — Завтра здесь появится капитан Пауль Кригер. Молодая вдова увлеклась симпатичным боевым офицером.

— А на самом деле? — спросила девушка.

— Позже узнаете, фрейлейн. Позже вы все узнаете. — Подавленный сомнениями, Шлоссер говорил медленно, как бы беседуя сам с собой. — Не задавайте слишком много вопросов. Знания укорачивают жизнь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Комната была квадратная, стены, пол и потолок покрыты белой краской. Окон нет, дверь сливается со стеной, вдоль одной из них длинный стол, в центре комнаты кресло. Скорин вошел, пол под ногами гулко ухнул. Скорин понял — пол, стены, и потолок обшиты железом.

— Чисто, не правда ли? — спросил Маггиль, оглядываясь и довольно жмурясь. — Если свет режет глаза, можно его уменьшить. — Он подошел к длинному белому столу, нажал кнопку, комната приобрела мягкий голубоватый оттенок. — Можно и сильный свет, если что-нибудь плохо видно, — урчал Маггиль, нажимая другую кнопку.

Комната вспыхнула, налилась желтым, кипящим, осязаемым светом. Скорин прикрыл глаза. Маггиль, довольно хохотнув, хлопнул Скорина по плечу.

— Есть такие комнаты у вас на Дзержински-плац? Нет, конечно! То-то и оно! Как вы спали? Молчите. Ну-ну!

Громыхая сапогами по железному полу, Маггиль прошелся по комнате, присел на секунду в кресло, которое стояло посередине, выключив яркий свет, пригласил Скорина сесть. Видимо, существовала сигнализация, так как сейчас же вкатили тележку с кофе и коньяком. Маггиль молчал, изредка бросая на Скорина быстрый взгляд: понимает ли тот, какой его ждет сюрприз? Скорин знал, что задавать вопросы либо возмущаться не только бессмысленно, но и глупо. Гестаповец уже наметил точный план действий, спектакль, в котором Скорину отведена главная роль, расписан по репликам, ничего уже изменить нельзя. Скорин не заметил, как в комнате появился маленький человечек в темных очках и белом халате, с аптечкой в руках. Он вошел совершенно бесшумно. Скорин заметил его только потому, что человечек засмеялся. Рот у человечка был плотно сжат, смех звучал, как ровное клокотание на одной ноте. Пожалуй, это был не смех, а урчание сытого животного.

— Что у нас сегодня, Вальтер? — спросил Маггиль, глядя на Скорина. Так спрашивает хлебосольный хозяин у повара, желая получше угостить.

— Ничего интересного, Франц, — фамильярно ответил человечек. Капитан — твой гость или мой?

Маггиль хохотнул, затряс головой.

— Шутник, мальчик! Ей-богу, шутник! Приготовь какой-нибудь свежий и сильный экземпляр. Я тебя позову. Иди, иди, мальчик.

Маггиль налил кофе себе и Скорину.

— Вас не интересует, Пауль, где вы находитесь? Зачем вас сюда привели?

— Вы же сами объясните, гауптштурмфюрер, — ответил Скорин, положил в рот кусочек сахара, отпил кофе.

— Да? — Маггиль снова засмеялся. — Вы мне нравитесь, капитан. Какое звание вы имеете в Красной Армии?

Скорин, пожав плечами, продолжал пить кофе.

— В этой комнате даже глухонемые разговаривают. Вчера вы весь вечер молчали, но сегодня… Я буду с вами абсолютно откровенен, капитан. — Маггиль погладил свою кисть, посмотрел на нее с интересом. — Мне запретили вас трогать. — Выдернув волосок, он блаженно улыбнулся. — Жаль, Вальтер специалист своего дела, через пару часов я знал бы всю вашу биографию. У Вальтера никогда не умирают на допросе. Это кресло универсальное, чудо техники. — Маггиль налил Скорину рюмку коньяку. — Оно раскладывается, переворачивается… Жаль, что я не могу посадить вас в это кресло. Мужественный человек в наше время такая редкость.

— Вам не надоело, господин гауптштурмфюрер? — спросил Скорин. — Я знаю, что такое гестапо. Но вы — это еще не гестапо, а только один человек. Людям свойственно ошибаться, господин гауптштурмфюрер.

— Жаль, капитан, жаль, — продолжал Маггиль, никак не реагируя на предупреждение Скорина. — Я придумал выход из создавшегося положения. Вы, конечно, коммунист. Сейчас мы проделаем один опыт. — Он нажал кнопку, дверь распахнулась. — Вальтер, готовь пациента, скажи, чтобы пришел стенографист.

Два охранника ввели в комнату обнаженного мужчину со связанными руками, посадили в кресло, застегнув ремни, сняли веревки. Рядом со Скориным сел худощавый, бледный ефрейтор и положил перед собой блокнот и несколько остро отточенных карандашей. В комнату вошел человечек в халате, вынул из кармана фляжку, отпил из нее, затем стал вынимать из аптечки различные инструменты, аккуратно раскладывать их на столе перед Скориным. Человек в кресле сидел, закрыв глаза. Скорин видел, как он стискивает челюсти, напрягает все мышцы, пытаясь унять дрожь.

— Здесь не только очень яркий свет, но и прекрасная акустика. Маггиль достал из кармана плоскую коробочку. — Обычно я затыкаю уши. Я очень чувствительный человек. Многие ужасно кричат.

— Чего вы добиваетесь? — спросил Скорин, стараясь не смотреть на сидящего в кресле человека.

— Правды, капитан, только правды. Мне известно, что вы русский разведчик. Я не буду ничего вам доказывать. Зачем? Мне нужно знать все, что знаете вы, капитан. Добровольно вы не хотите рассказывать. Я вынужден заставить вас говорить. В кресле сидит ваш соотечественник. Простой солдат и, кажется, крестьянин. Он не знает ничего интересного, я не жду от него никаких показаний. — Маггиль с любопытством посмотрел Скорину в лицо. — Вы меня понимаете? Он не виноват в том, что вы провалились, совсем не виноват. Я его могу отправить в концлагерь, он бы жил и работал… Но вы провалились, капитан, и я прикажу мучить этого ни в чем не виновного человека, пока вы не начнете давать показания. Если он умрет, на его место посадят другого, тоже невиновного. У нас есть молодые женщины, ведь смотреть на голых мужчин надоедает.

Человечек в белом халате, сидя за столом, читал какую-то книгу. При последних словах Маггиля он поднял голову, поправил темные очки и сказал:

— Имеется отличный экземпляр, Франц. Девятнадцать лет, еврейка, сложена как Венера. — Послюнявив палец, он перевернул страницу.

— Я решительно отказываюсь присутствовать здесь. — Скорин не узнал собственного голоса.

— Пауль, извините, называю вас немецким именем, не знаю настоящего. У вас есть возможность в любой момент остановить Вальтера. Несчастному, ни в чем не повинному человеку, — Маггиль кивнул на кресло, — будет оказана медицинская помощь, сделан укол морфия. Я не хочу выглядеть самоуверенным, Пауль, но знаю: вы сдадитесь. Неариец не может вынести такого зрелища. Так зачем мучить человека? Он же не виноват, что вы провалились. Вы никогда себе не простите, Пауль. Вы не сможете забыть. Я обращаюсь к вашему гуманизму… Нет? Начинай, Вальтер.

Маленький человечек закрыл книгу, взял лежащий на столе молоток, взглянул на человека в кресле, отложил молоток и взял щипцы. В комнате появился фотограф. Когда он навел аппарат, Маггиль улыбнулся Скорину и вдруг закричал в лицо:

— Пауль, зачем вы взяли в руки стальные щипцы и подошли к обнаженному беспомощному человеку? Что вы собираетесь делать, Пауль? Он не виноват в ваших ошибках! Одумайтесь…

— Прекратите! — Скорин встал.

Маггиль облегченно вздохнул, вытер платком лоб.

— Я рад за вас, Пауль. Приятно, когда не разочаровываешься в человеке. Стенографист ждет… и Вальтер тоже. Кофе? Коньяк? Не надо? Прекрасно, я вас слушаю… Простите, как ваше имя?

— Пауль Кригер! — Скорин хотел выплеснуть кофе в лицо Маггилю, но, судорожно дернувшись, рухнул на пол.

Вальтер отошел от своей жертвы, бросив щипцы, взял шприц. Маггиль остановил его.

— Нет, мальчик. Цивильного врача! Все убрать! Живо! Капитана не трогать!

Присутствующие удивленно переглянулись — столько шума из-за какого-то обморока? Но, приученные к беспрекословному повиновению, мгновенно выполнили приказ.

Через несколько минут в комнату ввели пожилого врача с традиционным саквояжем в руках.

— Во что бы то… — Маггиль запнулся на полуслове, просительно заглянул доктору в глаза. — Доктор, моему другу стало плохо. Очень вас прошу…

Не слушая Маггиля, врач опустился на колени, начал расстегивать на Скорине мундир.

— Я в затруднительном положении, господин барон. — Доктор сидел на краешке стула, сложив руки на коленях, смотрел куда-то в сторону. По всем признакам, сердечный приступ произошел в результате болевого шока. Но на теле больного не имеется ранения или ожогов. В общем, я затрудняюсь…

— Меня интересует не причина, а следствие, — перебил врача Шлоссер. — Если ли опасность для жизни? Как быстро он может поправиться?

Врач опустил голову еще ниже, пожал плечами.

— В мирное время такой больной…

— Сейчас война, доктор, — снова перебил Шлоссер. — Через пару дней он должен быть на ногах.

— У человека одно сердце, ему все равно, война или не война. Доктор поклонился. — Сожалею, господин барон, помочь я не в силах. Если приступ не повторится, он будет жить.

Врач, еще раз поклонившись, вышел. Шлоссер повернулся к забившемуся в угол Маггилю.

— Ну?.. — Лицо Шлоссера побагровело, губы беззвучно шептали ругательства.

— Я его пальцем не тронул! — Маггиль икнул. — Психологически поднадавил, конечно. Бывают у людей истерики. Этот сидел спокойно, вдруг повалился на стол. Неожиданно. Я подумал, что симулирует…

Зазвонил телефон. Шлоссер снял трубку.

— Майор Шлоссер. Спасибо, фрейлейн, жду. — Он прикрыл трубку ладонью. — Берлин.

— Георг, я не хотел…

— Добрый день, господин адмирал. Как ваше здоровье? — некоторое время Шлоссер лишь молча кивал, отвернувшись от яростно жестикулирующего Маггиля. — Коммерция, господин адмирал. Вчера удалось приобрести рояль. — Майор улыбнулся. — Зачем хвалиться раньше времени, господин адмирал? О да! Думаю, что в самые ближайшие дни я организую концерт. — Прекрасно, господин адмирал. — Шлоссер повернулся к Маггилю. — Мы живем очень дружно. Да, СД существенно помогло мне в этом деле. Буду очень благодарен, господин адмирал. Благодарю, ничего не нужно. До свидания, господин адмирал. — Шлоссер повесил трубку.

— Я твой должник, Георг. — Маггиль встал. — Служба безопасности не забывает подобных услуг.

— Спасибо. — Шлоссер тоже встал. — Всего доброго, Франц.

— До свиданья. — Маггиль надел фуражку, уже шагнул было к двери, но остановился. — Услуга за услугу, Георг. Не хотел говорить… но дружба. Может, ты ошибся? Никакой он не русский разведчик, просто паршивый интеллигент? Ты знаешь, он бредил… ругался по-немецки. Все повторял. — Маггиль задумался, вспоминая. — Шопен. Бетховен… Гете, Гейне… другие имена говорил, я точно не знаю, кто такие… Вероятно, что-то из нашей истории. Такой, если бы мог, все рассказал. Я эту чувствительную породу знаю.

— Спасибо, Франц.

Маггиль заговорщицки подмигнул.

— Понимаю, раз ты доложил адмиралу, то назад пути нет. Только скажи, организуем в лучшем виде. При попытке к бегству…

Майор Симаков посмотрел на стоявшие в углу кабинета массивные часы и вздохнул. Время сеанса прошло, четвертые сутки Скорин не выходит на связь. Арестован? Абвер или СД? Майор отодвинул телефон, теперь уже точно из радиоцентра не позвонят, открыл дело с показаниями Зверева. Бывший летчик говорил, что его заданием была Транссибирская магистраль.

Отдел Симакова работает непосредственно против фашистской Германии, но недавно была поставлена задача изыскать возможность получения информации о намерениях Японии в отношении СССР. О военно-политических планах Японии в Германии должно быть известно: у немцев в Японии обширная сеть разведки, да и союзники они как-никак. Но где именно известны эти планы? В МИДе, Генштабе и, конечно, в абвере.

Если анализировать задание Зверева как попытку абвера привлечь внимание к охране Транссибирской магистрали, то Япония к войне пока не готова. Хотят отвлечь наши силы туда, на восток? А что, если именно такую мысль подсовывает абвер?

Размышления Симакова прервал телефонный звонок — срочно вызывал комиссар. Симаков ждал этого вызова. Взял из сейфа личное дело Петрухина, одернув гимнастерку, хотел подтянуть ремень, вспомнил — и так застегнут на последнюю дырку, попытался пригладить непослушные вихры и отправился к начальству.

Майор все еще добивался посылки к Скорину именно Петрухина. Когда комиссар отказал, Симаков написал рапорт на имя замнаркома. Сейчас рапорт, конечно, лежит на столе начальства. Как объяснить, что это не упрямство? Объяснить, что Скорин, особенно при варианте «Зет», выполняет очень трудное задание и у него не должно возникнуть и тени сомнения в нашем полном доверии к нему? Что сейчас ему нужен не только помощник, но и друг? Друг может помочь одним присутствием. Петрухин, только Петрухин.

Присутствующие в приемной офицеры при появлении Симакова прервали разговор, поздоровались с майором преувеличенно вежливо. Адъютант же лишь сдержанно кивнул, указал на массивную дверь.

— Вас давно уже ждут, товарищ майор.

Симаков медленно повернулся к адъютанту, посмотрел на него с нескрываемым любопытством, взглянул на часы, снова на адъютанта. Симакова давно интересовало, из какой человеческой породы делают некоторых адъютантов.

— Доброе утро, Виктор Иванович, — входя в кабинет, сказал Симаков.

— Доброе? — В голосе комиссара было сомнение, он протянул руку, и Симаков отдал принесенную папку. — Почему вы не выполнили мое указание? — спросил комиссар, листая личное дело Петрухина. — Видно, мне на роду написано ссориться с начальниками этого отдела.

Симаков молчал, комиссар закрыл папку, вздохнул, продолжал тихо:

— Я докладывал руководству ваш рапорт. Мне предложили снова вас выслушать. Что нового, Николай Алексеевич? Естественно, ничего. Упрямство? Тоже не новая черта человеческого характера. Ну почему именно Петрухин? — повысив голос, спросил он. Взял лежавший на столе листок, раздраженно им помахивая, продолжал: — Что вы пишите в своем рапорте? Петрухин и Скорин друзья… Хорошо знают друг друга!.. Это серьезные доводы, Николай Алексеевич?

— Виктор Иванович! — Комиссар хотел Симакова перебить, но майор заговорил так решительно, что он положил рапорт на стол и молча слушал. — Я знаю, что Скорину во всех отношениях важно увидеть Петрухина. Скорин проводит крайне опасную операцию, и от его душевного равновесия, от его убежденности в победе зависят жизнь самого Скорина и успех операции…

— Скорин санкции на вариант «Зет» не запросил, — все-таки перебил Симакова комиссар. — Почему, как вы это объясните?

— Пока у меня нет объяснения. Но, увидев Петрухина…

— Сядьте! — уже более миролюбиво сказал комиссар, заметив, что Симаков потерял мысль, подсказал: — Увидев Петрухина, Скорин по одному его виду поймет, что мы верим и в него самого.

— Да! Они понимают друг друга с полуслова.

— Вы-то откуда все это знаете?

— Знаю!

— Все все знают, один я сомневаюсь. — Комиссар вздохнул, вернул Симакову личное дело Петрухина. — Раз вы все знаете, вас ни о чем предупреждать не надо. — Симаков вытянулся, комиссар пожал ему руку, усмехнулся. — Да, да, да. Вы отвечаете головой, это я уже слышал». Срочно узнайте, где воюет ваш Петрухин.

— Послезавтра Петрухин будет в Москве, Виктор Иванович. — Желая показать комиссару, что задание будет выполнено быстро, Симаков проговорился: еще не получив разрешения, он нашел Петрухина, даже вызвал его в Москву.

Комиссар усмехнулся и кивком отпустил Симакова.

Санитары помогли Скорину выйти из машины. Поддерживая его под руки, провели через сад и, словно по эстафете, передали рыжему веснушчатому лакею, который, раскланиваясь, проводил Скорина в гостиную. Там его уже ждала Лота Фишбах. Увидев Скорина, Лота встала, быстро пошла навстречу.

— Ты можешь идти, Макс, — сказала она слуге и взяла Скорина за руки. — Здравствуйте, Пауль. Очень рада вас видеть. — Лота говорила совершенно искренне: капитан жив, теперь ее совесть может быть спокойна.

— Не надо, фрейлейн, — остановил Лоту Скорин. — Вы впервые выступаете в роли тюремщика?

— Я считала…

— И совершенно напрасно, — перебил Скорин. — Не стоит разыгрывать мелодраму, зовите своего благодетеля. — Он показал на дверь. — Где он прячется?

Лота, не ожидав такого поворота, смутилась.

— Вы свободны, Лота. — Шлоссер вошел в комнату, оставив дверь открытой. — Распорядитесь, чтобы мне приготовили кофе, а капитану молоко.

— Я тоже хочу кофе, — сказал Скорин.

— Врачи запретили вам…

Скорин не ответил, взял со стола сигарету и закурил.

Шлоссер с любопытством оглядел Скорина, кивнул Лоте и сел напротив разведчика.

— Я сожалею, капитан…

— Не надо, майор, — перебил Скорин. — Вам, аристократу, внуку генерал-полковника, не пристало так беспардонно врать.

Шлоссер посмотрел на бледное лицо Скорина, на сигарету, осуждающе покачал головой.

— Я действительно забочусь о вашем здоровье, капитан.

Скорин усмехнулся, хотел что-то ответить, но рыжий слуга вкатил столик с кофе. Пока он расставлял чашки, оба молчали.

— Ваше имя, звание, цель заброски?

— Не понял вопроса, майор. — Скорин, вытянув ноги, откинулся на спинку кресла. — Мои документы у вас, перечитайте их.

— Вы сомневаетесь в моей уверенности? Я знаю, что вы русский разведчик.

— Не понял, майор, — вновь ответил Скорин.

— Конечно, не сомневаетесь, иначе не вели бы себя так… Какой же капитан вермахта позволит себе разговаривать с майором абвера в подобном тоне? Раньше вы вели себя иначе, капитан. Теперь, убежденный в провале, прикрываетесь дешевой бравадой.

Скорин отхлебнул кофе и похлопал себя по рукаву нового мундира.

— Благодарю за новое обмундирование.

— Пустяки, капитан.

Шлоссер, взяв чашку, подошел к окну. Он не собирался сегодня форсировать события, русский еще плохо себя чувствовал. И майор хотел говорить о делах на следующий день. Но, наблюдая за противником, Шлоссер решил не откладывать беседу: русский возбужден, может броситься на охрану или наделает других глупостей.

— Выслушайте меня, капитан. Прошу извинить, если буду излишне многословен. — Шлоссер поставил чашку на стол, закурил, продолжал говорить, разгуливая по комнате. — Я располагаю неопровержимыми доказательствами, что вы русский разведчик, заброшенный в Таллинн со специальным заданием. — Он сделал паузу, посмотрел на Скорина, который сидел, вытянув ноги, и безучастно пил кофе. Казалось, происходящее не имело к нему никакого отношения.

— Перехожу от риторики к доказательствам, — продолжал Шлоссер. Отпускное удостоверение — фальшивка, при желании вы можете ознакомиться с документами. Я попросил хирурга, он осмотрел ваше ранение в бедро и дал категорическое заключение, что швы накладывали не немецкие врачи. Мы обнаружили вашу рацию. Вряд ли ее принадлежность вам нуждается в доказательстве… Еще изъятый у вас, капитан, томик стихов Гейне помог нам расшифровать перехваченные радиограммы. Кроме того, шифр подходит для передач, которые ведет Москва каждое четное число в ноль часов сорок минут местного времени. Все телеграммы имеются в деле. Желаете ознакомиться?

— Если вы настаиваете, — безразлично ответил Скорин.

— Перестаньте играть в героя, капитан! Вы что, не боитесь смерти?

— Боюсь, майор.

— Вы понимаете, что собранных мною данных вполне достаточно для суда? По законам военного времени…

— Майор, вы что-то говорили о документах.

Шлоссер вышел из комнаты. Скорин проводил его взглядом, расстегнул воротник мундира. Что, Сергей, добился своего? Ты беседуешь с майором абвера Шлоссером. Доказательства, безусловно, у него имеются. Что же дальше?

Скорин оглядел комнату.

Надо отдать абверу должное — великолепная квартира; конечно, разработана и легенда проживания.

Шлоссер вернулся, протянул Скорину коричневую кожаную папку.

— Пожалуйста, капитан. Можете убедиться, что немецкая аккуратность и педантичность имеют свои положительные стороны.

Скорин открыл папку. Посмотрел свои фотографии. Вот он идет по улице Койдула с Хонниманом и молоденьким смущенным лейтенантом… (Значит, засекли сразу. Вероятно, тогда — среди многих других!) Вот сидит в баре, беседует со Шлоссером… В машине за рулем… В подвале гестапо пьет с Маггилем коньяк, а на переднем плане Вальтер истязает свою жертву. Ответ из части… из университета… заключение врача о характере ранения, даже фотография шва с детальными объяснениями… («А мы упустили из виду, что советские и немецкие хирурги накладывают швы по-разному».) Протокол обыска на конспиративной квартире, протоколы изъятия рации и томика стихов Гейне…

— Капитан, капитан, Генрих Гейне в Германии запрещен, надо было выбрать другую книгу, — сказал Шлоссер.

— «Майнкампф»?

— Хотя бы.

Скорин перевернул страничку и перечитал переданные и полученные радиограммы, аккуратно отпечатанные по-русски и в переводе на немецкий:

«Добрался благополучно, легенда сомнений не вызывает. Инструмент получил у Петра.

Сергей».

«Приступайте к выполнению задания. Сообщите ваш адрес.

Отец».

«Для инструмента снял комнату в районе Пелгулинн. Посещаю «кафе». Показания находят подтверждение.

Сергей».

«Действия одобряем. Главное — приобретение надежного источника. Основные мероприятия согласовывайте.

Отец».

Скорин закрыл папку, положил ее на край стола.

— Можно задать вопрос, майор?

— Пожалуйста. — Шлоссер, наблюдая за разведчиком, думал: сумел бы он, барон Шлоссер, так же держаться?

— Как вы узнали о моем присутствии в Таллинне?

Шлоссер чуть было не рассмеялся и не сказал, что спровоцировал русскую разведку на заброску разведчика. Удержавшись от бравады, ответил:

— Вы спасли от провала цветочницу, у которой хранилась рация. Я понял — в Таллинне появился профессионал. Что в Таллинне может интересовать русскую разведку? Абверкоманда на улице Койдула! Остальное — дело техники. Вы будете отвечать на вопросы, капитан?

— Смотря на какие, майор.

Шлоссер вызвал Лоту, она села на диван, положила на колени блокнот.

— Фамилия, имя, отчество. Звание и должность. Цель прибытия в Таллинн.

— Пауль Кригер. Я привык к этому имени, майор. Вы правы, меня интересовала ваша абверкоманда.

— Почему же вы не делали попыток приобрести в ней агента?

— Я нетороплив, майор, — ответил Скорин.

— От кого вы получили рацию?

— Я взял рацию в доме цветочницы, оставил там мину, девушку предупредил, чтобы она уходила.

— Лота, не надо записывать всякую ерунду. Вы свободны. — Шлоссер повернулся лицом к окну, бездумно уставился на серую мокрую улицу. Как справиться с русским? Как заставить его работать?

Глядя на четкий силуэт Шлоссера, Скорин пытался ответить на вопрос: что он за человек, этот барон? Есть тактический прием: разведка боем. Скорин решил к нему прибегнуть.

— Что, майор, не можете решить: снять перчатки самому или снова отдать меня службе безопасности? Гестапо вернее, барон, да и сами не испачкаетесь. — Скорин подошел, встал рядом. — Неужели вам не противно работать на фашизм? Великая немецкая нация подарила миру великих художников, поэтов, мыслителей. Сейчас она под руководством горстки неврастеников уничтожает европейскую культуру. Георг фон Шлоссер помогает жечь людей, помогает маггилям уничтожать цивилизацию. Ваши дети, поверьте мне, проклянут вас, барон.

Шлоссер стоял перед Скориным, заложив руки за спину, водил лакированным ботинком по толстому, ворсистому ковру и согласно кивал.

— Все? — Он поднял голову. — Вы не обратили внимания, капитан, стоит человеку оказаться припертым к стене, он тут же начинает заниматься демагогией? Нет? Но вернемся на грешную землю, подумаем, как спасти вам жизнь. Сталин за вас данный вопрос не решит.

— Видите ли, майор, я идейный враг фашизма.

— О да! Фашизм! Коммунизм! Символы, капитан. — Шлоссер, взяв Скорина под руку, подвел к столу, налил ему кофе.

Они сидели в креслах, курили. Со стороны походили на старых знакомых, которые часто встречаются, обо всем уже переговорили, молчат, получая удовольствие от взаимного присутствия.

— Реальны лишь жизнь и смерть. — Шлоссер пустил кольцо из дыма, с мальчишеским любопытством следил, как оно расползается по полированному столу. — Я убежден: два разведчика всегда могут договориться. Тем более что у вас нет выбора, дорогой коллега, а у меня есть более сильное оружие, чем угроза смерти.

— Не увлекайтесь, барон. Вы зря отдали меня в гестапо. Вы пользуетесь услугами такого тупого палача, как Маггиль. Ради карьеры он и вас, не задумываясь, прибьет гвоздями к стене.

Шлоссер представил себе Маггиля. Русский абсолютно прав. Задумавшись, барон забыл, о чем говорил, сердито посмотрел на Скорина:

— На чем мы остановились?

— На том, что обдумаете мое предложение перейти на нашу сторону. — Скорин решил идти ва-банк.

Шлоссер боялся переутомить русского, вызвать повторный сердечный приступ. Барон беспокоился о здоровье своего подопечного больше, чем о собственном. Лицо капитана приобретало землистый оттенок. Барон, вспомнив рассказ Маггиля, прекратил разговор, шутливо объявил, что высокие договаривающиеся стороны должны перед вечерним заседанием пообедать и отдохнуть.

— Надеюсь, вы понимаете, капитан, — сказал вечером Шлоссер, что я не принимаю абсурдную идею об избранности арийской расы. Подобные теории создаются для одурачивания толпы.

— Тогда непонятно, как вы можете сжигать и распинать себе подобных, — ответил Скорин.

— Время от времени люди заливают грешную землю своей кровью и не любят, когда им мешают. Я спокойно отношусь к лаврам Иисуса Христа, не лезу на дорогу, по которой идут танки. Мой труп, капитан, даже на секунду не приостановит стальные гусеницы истории. Ваш труп тоже никого не остановит.

— Красиво говорите, барон. Насколько мне известно, в тридцать девятом году вы работали в посольстве в Москве. Это верно? — Скорин смотрел вопросительно.

— Верно.

— Предположим, мы захватили бы вас, барон, на сборе секретной информации. Вы согласились бы работать на нас?

Шлоссер долго не отвечал. Он попытался представить, как бы вел себя в подобной ситуации, и, решив, что скорее всего постарался бы обмануть русских, попытался уйти от ответа:

— Не стану лгать, не знаю, капитан. — Он снова задумался… А если бросить эту мысль русскому: — Знаете, я, наверное, пробовал бы вести двойную игру. — Разумеется, он, Шлоссер, переиграет русского, повернет игру в свою пользу.

— Это совет? — быстро спросил Скорин.

— Нет. И давайте перейдем к действительности. Вы ясно представляете ситуацию, в которой находитесь? Предположим, вы отказываетесь от сотрудничества со мной…

— Точно, отказываюсь.

— Что делаю я? Сегодня вечером я по вашей рации, используя ваш шифр, начинаю радиоигру.

— Москва знает мою руку, майор.

— Учитываю. У нас имеется магнитофонная запись двух ваших шифровок, хороший радист в состоянии подделать почерк. Я допускаю, в городе имеется человек, через которого Москва может проверить вас. Шлоссер рассуждал вслух, делал паузы, задумывался, задавал вопросы, не ждал ответа. — Это не страшно, коллега. Живете здесь, изредка появляетесь в городе. Любая проверка подтвердит мои сообщения. Вышлют связного? Я приму шифровку, буду знать место и время встречи. Мы возьмем связного, попытаемся перевербовать его. Да, да, знаю, с русскими это редко удается. Что ж, тогда — расстреляем. Я успею передать от вашего имени уйму дезинформации. В конце концов Москва убедится в вашем предательстве, мы постараемся подбросить соответствующие факты…

— Вы захватили меня, расстреливайте! — чуть не крикнул Скорин, встал и, прихрамывая, отошел от стола.

— Вы мне нужны живым, капитан. Для своего народа вы человек потерянный. Кто узнает о вашей стойкости? Соглашайтесь работать, я не заставлю вас делать подлости. Мало того, чтобы в вас не сомневались, я снабжу вас ценной информацией. Вы принесете своим некоторую конкретную пользу. Связной не провалится. Он останется жив.

Необходимо любым путем втянуть русского в сотрудничество, пусть даже не искреннее. Главное, чтобы он вступил в игру, дальнейшее зависит от искусства партнеров. В своих силах Шлоссер не сомневался.

— Вы мне нужны, чтобы, анализируя задания вашего Центра, я мог знать, чем конкретно интересуется русская разведка.

— И только? — спросил Скорин.

— Конечно, изредка я через вас буду передавать такие сведения, которые выгодны нам, — полагая, что русский оценит откровенность, ответил Шлоссер и продолжал: — Предупреждаю, если вы не согласитесь на условия либо, приняв их, нарушите — попытаетесь бежать либо выкинете какой-нибудь иной номер, — покончите жизнь самоубийством… — Барон, давая русскому время вникнуть в смысл, выдержал паузу. — Я обеспечу ваш Центр такой информацией, что ни один человек на площади Дзержинского не станет сомневаться в вашем предательстве. Тогда уж действительно и ваши дети не будут гордиться вами.

— Продолжайте.

— Не забывайте, мне известны ваш шифр, почерк, время выхода в эфир. — Шлоссер понимал, что не сломил противника, русский — идейный враг, он никогда не пойдет на сотрудничество искренне. Тем лучше, в Москве знают характер и стойкость своего разведчика, будут верить до конца! Именно такой человек и нужен, пусть только начнет игру. Барон решил дать русскому надежду на возможную победу в конце операции.

— Кто знает, ход войны может измениться, — философски произнес он.

— Уже изменился. Мы разбили фашистов под Москвой, будем бить, пока не дойдем до Берлина.

Шлоссер чуть было не сказал, что русский фанатик, сдержался и повернул разговор в нужное русло.

— Пока об изменении говорить рано. Но если ваша армия войдет в Европу и ход войны действительно изменится, интересы нации потребуют от меня совсем иного…

Шлоссер подошел к Скорину, взял его за плечо.

— Тогда, капитан, я предложу вам свои услуги. Вы завербуете меня, станете героем. Не улыбайтесь, вы по большому счету поможете своей нации. Знаете, сколько стоит такой агент, как я?

— Много, барон. — Скорин опустил голову. — Дайте подумать.

— Вы готовы, капитан? — весело спросил Шлоссер, входя в гостиную.

— Да. — Скорин осмотрел рацию, положил перед собой часы. Осталось две минуты.

Шлоссер взял листок, перечитал текст составленной Скориным радиограммы: «Познакомился вдовой Фишбах, часто бываю гостях, намерен поселиться постоянно, дом представляет большой оперативный интерес. Бывают информированные люди. Сергей».

— Вот получите разрешение своего начальства, станете здесь жить официально. — Шлоссер испытующе посмотрел на Скорина. — Широкий круг знакомств даст вам возможность располагать интересной информацией.

Скорин кивнул, подвинул ближе листок с колонками цифр и положил руку на ключ. Ровно в двадцать три часа рация заработала. Скорин отстучал радиограмму, через тридцать секунд повторил ее и отошел от стола.

— Мавр сделал свое дело, — сказал он глухо и неожиданно повысил голос: — Чтобы из квартиры работать последний раз, майор. Ваши пеленгаторы засекут квадрат, начнут докладывать, вы не будете принимать меры, и сразу уйма людей поймет в чем дело. Сообразят, что рация работает под крылышком абвера.

— Хорошо, хорошо. В будущем, капитан, будем работать из машины. Шлоссер убрал рацию в чемодан. — Не знаете, где Лота?

— Нет. — Скорин стучал пальцами по столу, повторяя только что переданное сообщение. Не ошибся ли, правильно отстучал: не Сергей, а ваш Сергей. Подпись «ваш Сергей» означала, что он находится в руках у немцев.

Лота сидела в библиотеке и разглядывала подшивку французских журналов начала двадцатых годов. Увидев Шлоссера, она отложила журналы.

— Что с вами, барон?

Шлоссер опустился в кресло, положил чемодан с рацией на колени и вздохнул.

— Се ля ви, фрейлейн. Чтобы жить, надо уметь побеждать. Подвинул девушке телефон. — Вызовите сюда радиста, затем соедините меня с Берлином, с квартирой адмирала.

— Вы меня звали, господин майор?

Шлоссер долго смотрел на радиста, не понимая, зачем он явился, затем отдал чемодан.

— Запри дверь. Прослушай и расшифруй, вот оригинал. — Он протянул радисту листок.

— Барон, Берлин на проводе.

Несколько минут трубка молчала, затем раздался сонный голос Канариса. Барон улыбнулся и ровным голосом сказал:

— Здравствуйте, господин адмирал. Прошу извинить меня за поздний звонок. Племянник дал первый концерт. Можете не сомневаться. Спокойной ночи, господин адмирал. Спасибо. — Шлоссер положил трубку.

— Я бы не доверяла русскому, барон, — сказала Лота. — Мне не нравится его взгляд. Не мог он как-нибудь предупредить Москву, что арестован?

Шлоссер почти нежно посмотрел на девушку.

— Молодец, Лота. Вы делаете успехи. — Он повернулся к радисту, который, надев наушники, что-то писал. — Ну, что?

— Пожалуйста. — Радист протянул свои записи.

Шлоссер сравнил их с текстом шифровки и вздохнул:

— Ах, капитан, капитан. Вырезай из пленки слово «ваш» и отправляй в эфир.

— Что такое, барон? — поинтересовалась Лота.

— Капитан думал, что работает в эфир, а мы вмонтировали в передатчик магнитофон, шифровка в эфир не пошла, а записана на пленку. Сейчас мы ее прослушали, выяснили, что русский добавил одно слово. Ефрейтор ножницами условный сигнал уберет, пленку склеит и тогда, Шлоссер улыбнулся, — только тогда, дорогая Лота, шифровка пойдет в Москву.

Девушка посмотрела на барона и тотчас отвернулась. Он сидел, развалившись в кресле. Лота чуть ли не физически ощущала его усталость. Лоте стало стыдно, что в эти последние, тяжелые для него дни она мешала барону. Не понимая, осуждала его. Она чувствовала, что Шлоссер сейчас думает о ней. Лота взяла с полки какую-то книгу, не понимая текста, перевернула несколько страниц. Она испугалась своей беспомощности. Если он скажет: «Идем», — она пойдет.

Шлоссер легко поднялся, выхватил у Лоты книгу, поставил ее на место. Взяв девушку под руку, вывел из библиотеки.

У комнаты Лоты Шлоссер остановился, повернул ее к себе, заглянул в лицо и неожиданно подмигнул:

— Спокойной ночи, Лота.

— Спокойной ночи, Георг. — Она обняла его и поцеловала.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Скорин шел по Таллинну. Все было так же, как и трое суток назад. Разведчик не изменился, только чуть побледнел. Да еще новая, отлично подогнанная форма из генеральского сукна. Скорин не оглядывался, не проверял, есть ли за ним наблюдение, он знал — наблюдение и охрана ведутся неотступно. Об этом надо забыть, чувствовать себя, словно этого нет. Но сколько он ни внушал себе эту мысль, невидимое присутствие абвера давило. Правда, он теперь гарантирован от каких-либо нежелательных случайностей: капитан вермахта располагал охраной, какой пользовались лишь высшие чины германской армии.

В Москве майор Симаков, наверное, ломает голову: почему он, Скорин, не согласовал с Центром переход к варианту «Зет»? Майор не знает, что они просчитались со временем: как высоко ни оценивали Шлоссера, все-таки недооценили. Недаром Канарис так любит барона. Если бы не опала у фюрера, Шлоссер теперь занимал бы в абвере более высокий пост.

По забывчивости он не поприветствовал полковника, который разглядывал витрину универмага.

— Капитан!

Скорин остановился, рассеянно улыбнувшись, козырнул.

— Задумался, господин полковник!

— Давно не были на гауптвахте? — Полковник оглядел рассеянного капитана, приготовился произнести речь, но спутник Скорина его опередил.

— Мы торопимся, господин полковник, — сказал охранник и, козырнув, увлек Скорина за собой.

— Штабная крыса… любимчик… — услышал вслед Скорин, усмехнулся и вспомнил Шлоссера, утверждавшего, что форма из генеральского сукна упрощает взаимоотношения со старшими офицерами.

По замыслу Шлоссера, в жизни капитана Пауля Кригера внешне ничего не должно меняться. Он ищет невесту, изредка посещает казино на улице Койдула, совершает прогулки по городу. Лота Фишбах — вдова его боевого командира. Желающие могут догадаться, что между ними существуют интимные отношения. Капитан обязан активизировать и свою разведывательную работу, но для этого ему необходимо обзавестись реальной агентурой. Центр должен быть доволен его работой.

Сегодня утром Шлоссер приходил в особняк и передал Скорину фотографию и краткие биографические данные одного курсанта разведшколы, завербованного из числа военнопленных. По данным СД, он ищет связь с подпольем.

Скорин должен вступить с ним в контакт, сообщить Центру о приобретении агента, передать информацию о разведшколе. Вербовка курсанта не представляла сложности, он скрыл от абвера настоящую фамилию, офицерское звание. Если он на вербовку не пойдет и выдаст капитана Кригера, Скорину это, разумеется, ничем не угрожает. Если он согласится, то Скорин обязан обеспечить его безопасность, что сделать с помощью Шлоссера не так уж сложно — Шлоссер больше всех заинтересован в «активной работе» капитана. Почему у Шлоссера такие широкие полномочия? Даже гестапо заискивает перед майором. Баронские титулы сейчас в Германии не модны. Расположение Канариса? Этого мало…

Скорин свернул на улицу Койдула, остановился у своего «оппеля», который как ни в чем не бывало стоял у входа в казино, толкнул стеклянную дверь.

— Где пропадали, господин капитан? — поинтересовался бармен, ставя перед Скориным бокал пива.

— Проходил медицинское переосвидетельствование, — ответил Скорин, оглядывая зал, кивал знакомым офицерам.

— Когда возвращаетесь на фронт?

— Меня небрежно заштопали, приказали явиться через три недели.

— Поздравляю, господин капитан. — Бармен подмигнул. — Лучше скучать в тылу, чем веселиться на передовой.

— Сейчас веселья там мало, — не принимая игривый тон, серьезно ответил Скорин, взяв бокал с пивом, занял свое излюбленное место у окна. Охранник остался у стойки. Другим охранникам, видимо, надоело сидеть в машине и сторожить второй выход. Они тоже вошли в бар, сели за один из столиков, заказали пиво.

Можно посидеть одному, подумать.

Операция развивается удовлетворительно. Начав активные действия, Шлоссер увязнет глубже. Заметил он предупреждение о работе под контролем?

Снова хлопнула дверь, наконец-то появился долгожданный Карл Хонниман. Скорин возлагал на гестаповца большие надежды. Сдержав улыбку, внимательно посмотрел на своего бывшего преследователя и кивнул ему. Хонниман на секунду задумался — он уже знал об аресте капитана, затем подошел и спросил разрешения сесть за стол.

— Пожалуйста, дорогой Карл, — сказал Скорин и значительно тише добавил: — Очень рад, что вы живы.

Гестаповец недоуменно пожал плечами, заказал пиво, открыл было рот, чтобы о чем-то спросить. Скорин перебил его:

— Молчите, слушайте и запоминайте!

Конечно, приятно было бы поиздеваться над этим недалеким гитлеровцем, но козырей на руках имелось такое количество, а времени так мало, что надо было спешить. Сохраняя на лице улыбку, чтобы охрана приняла вербовку гестаповца, которая происходила прямо на глазах, за легкую, непринужденную беседу, Скорин рассказывал, что он советский разведчик, что именно по вине «дорогого Карла» цветочница скрылась, погибли его товарищи, был в бешенстве гауптштурмфюрер Маггиль.

— Улыбайтесь, черт побери. — Скорин хлопнул гестаповца по руке, словно приглашая вместе посмеяться над удачной шуткой. — Это прежде всего в ваших интересах. Скорин продолжал козырять. Он говорил, что у шефа «юного друга» — гауптштурмфюрера Маггиля — неприятности. Что сейчас «юного друга» сфотографируют, будут расспрашивать — о чем он говорил с капитаном Паулем Кригером? Если жизнь для унтерштурмфюрера представляет хотя бы какую-нибудь ценность, то надо вести себя благоразумно. Поинтересовавшись, все ли «юному другу» ясно, Скорин замолчал.

Хонниман морщил лоб, жалко улыбался, заикнулся было, что ничего не боится, так как обо всем своевременно доложил, но, чувствуя на себе цепкие взгляды охранников, говорил все тише, перешел на слезливый шепот, затем замолчал окончательно.

— Вы знаете любимца гауптштурмфюрера? Маленький человек в черных очках, зовут Вальтер? — спросил Скорин.

Хонниман утвердительно хрюкнул.

— Мне надо знать, где он живет. Его точный маршрут из дома на работу. Сообщите мне устно, здесь через два дня, в это же время. Скорин встал. — Привет, Карл, — громко сказал он, отходя к стойке.

Бармен говорил по телефону, увидев Скорина, закивал и протянул ему трубку.

— Вас спрашивают, господин капитан.

— Меня? Кому это я понадобился? — Скорин взял трубку. — Капитан Кригер.

— Курсант получил увольнительную до вечера, через десять минут он зайдет в известный вам магазин, — сообщил Скорину приятный баритон.

— Благодарю, вы очень любезны. — Скорин угостил бармена сигаретой. — Запишите за мной. Если будут спрашивать, я зайду около восемнадцати часов.

Он поставил машину у входа в магазин, взглянув еще раз на полученную от Шлоссера фотографию, стал ждать. Курсант оказался низкорослым крепышом. Он пробыл в магазине несколько минут и вынес оттуда аккуратно перевязанный пакет. Видимо, для того чтобы подставить его Скорину, парню поручили забрать загодя приготовленную покупку.

— Ефрейтор! — высунувшись из машины, позвал Скорин.

— Слушаю, господин капитан! — Он подошел и встал по стойке «смирно».

— Садитесь в машину. — Скорин включил мотор, ничего не объясняя опешившему курсанту, захлопнул, за ним дверцу, включил скорость.

Несколько минут они ехали молча, курсант ерзал на заднем сиденье, не решался заговорить, наконец не выдержал и на плохом немецком языке спросил:

— Господин капитан, куда вы меня везете?

— Надо поговорить, лейтенант Лапин, — ответил по-русски Скорин.

Услышав свою настоящую фамилию, звание и чистейшую русскую речь, Лапин потянулся к дверной ручке.

— Спокойно, Лапин, — сказал Скорин, наблюдавший за ним в зеркальце. — Сначала думайте, только затем действуйте.

— Кто вы такой? И что вам надо?

— Я советский разведчик. Мне нужны данные о школе, в которой вы учитесь.

— А если вы провокатор? — Посмотрев в зеркальце, Лапин встретился со Скориным взглядом.

— Я знаю вашу настоящую фамилию, офицерское звание, знаю, что до того, как попасть в плен, вы состояли в комсомоле. Спрашивается, зачем же вас провоцировать? Гестапо, не задумываясь, может поставить вас к стенке, Лапин! Так?

— Может, — согласился Лапин. — Какая-то машина все время едет за нами.

— Моя охрана, Лапин. Гестапо нужны сведения о немецкой разведшколе?

— Нет, но…

— Как же это произошло? — с тяжелым вздохом спросил Скорин. Михаил Петрович Лапин, офицер, комсомолец — в немецкой разведшколе? Подумай, Михаил Петрович, сейчас можешь не отвечать. Я отвезу тебя назад. Человеку в твоем положении такой шанс представляется однажды.

— Спрашивайте.

Скорин посмотрел в зеркальце. Провокатор или нет?

Мне нужны данные о школе: где расположена, число курсантов, преподавательский состав.

— Я мало знаю. — Лапин оглянулся на преследующую их машину. Школа расположена в мызе Кейла-Юа на берегу моря, в двухэтажном каменном доме. Начальник обер-лейтенант Грандт. Подчиняется школа «бюро Целлариуса», что это такое, я не знаю. Курсанты в основном из военнопленных. Занятия проводятся по двенадцать часов в день. Топография, стрельба, методы сбора сведений, навигация, сигнализация, подрывное дело. Учат избегать провалов. Специалист по методам работы НКВД русский, фамилия Покровский. Нас, курсантов, человек сто двадцать, наверно. Люди разные…

— Как часто проводят заброску в советский тыл? — перебил Скорин. Нельзя, чтобы Лапин давал характеристики, он может назвать имена людей, желающих вернуться на Родину, а каждое слово, произнесенное в машине, конечно же, записывается на магнитофон.

— Раньше забрасывали довольно часто, я должен был уйти в конце мая. Неожиданно заброску отменили. Прошли слухи, что начальство недовольно результатами нашей работы, и срок обучения продлили. В школе есть хорошие ребята, они только и ждут, чтобы вернуться к своим.

Скорин повернулся, показал Лапину кулак.

— Ну-ну, что же вы замолчали? — спросил Скорин. — Что за люди? При каких обстоятельствах попали к фашистам?

Лапин не отвечал, смотрел на Скорина недоумевающе.

— Да я имен не знаю, — наконец сообразил он. Скорин одобряюще кивнул. — Слышал, что есть такие, если надо, то поинтересуюсь.

— Хорошо, Лапин. — Скорин снова кивнул. — Есть в школе люди, вернувшиеся после выполнения задания?

— Несколько человек. Они с нами почти не общаются. Живут отдельно, едят в офицерской столовой.

— Имена, приметы.

— Постараюсь узнать.

— Следующую встречу не назначаю, найду вас сам.

Шлоссер прослушал запись разговора Скорина с Лапиным в автомашине и выключил магнитофон.

— Составляйте донесение в Центр. Просите разрешение на агентурный контакт с Лапиным. Он может быть вам полезен.

Скорин взял лист бумаги и начал писать. Шлоссер, прогуливаясь по комнате, что-то насвистывал.

— Хорошо, вечером передадите, — сказал он, прочитав составленное Скориным донесение. — Вы что, ударили Лапина, когда он хотел назвать фамилии?

— Не понимаю, майор. — Скорин, открыв лежащий на столе томик Гейне, готовился к шифрованию.

— Давайте пофилософствуем, капитан. Мозгам необходима гимнастика, иначе они покроются жиром.

— С удовольствием, но сначала я должен составить шифровку. Скорин быстро выписывал в колонку четырехзначные числа. — Вот и готово.

— Курсант может быть моим человеком? — задал вопрос Шлоссер.

— Конечно.

— Плохо, капитан. Вы мыслите как дилетант. Зачем мне подсовывать вам моего агента? Прежде всего, это большой риск — в Москве могут узнать об этом деле. Проверять вас мне не надо, вы не скрываете, что являетесь нашим врагом. Дать вам дезинформацию по школе? Какой в этом смысл! Ее у вас легко перепроверят. Ерунда, конечно. Лапин не может быть моим человеком. Я действительно заинтересован, чтобы мы приобрели приличную агентуру и пользовались доверием Центра.

— Возможно, майор, возможно. — Скорин отложил карандаш. — Я не хочу, чтобы вы через меня получали данные о настроении своих курсантов.

— Вы безнадежны, капитан. — Шлоссер вздохнул. — Я мог бы, приставив к Лапину своего человека, знать все.

Скорин посмотрел Шлоссеру в глаза.

— Вы все можете. Лапин доверчив. Вы можете получить от него сведения любым путем. Но не через меня, майор. Я соотечественников выдавать не буду, мы договорились с вами раз и навсегда. Вы меня не свяжете кровью, этот номер не пройдет. Я согласился на радиоигру. И только.

— Вы его ударили? Мне просто интересно, капитан? Удовлетворите праздное любопытство. — Шлоссер понимал, что эта часть акции с Лапиным провалилась, хотел перевести все в шутку. Майор действительно хотел, получив данные о настроении среди курсантов, неблагонадежных убрать, затем с сожалением сообщить об этом русскому, свалив все на гестапо. Русский считал бы, что именно по его вине погибли соотечественники. Мучения совести сделали бы его доверчивее, значительно сговорчивее.

— Разведчик не должен проявлять праздное любопытство, майор, ответил Скорин, давая понять, что разговор на эту тему окончен. — Вы получили вчера шифровку из Центра?

— Да. Центр одобряет ваше знакомство с Лотой Фишбах и то, что вы поселились в ее особняке.

— Прекрасно, что я должен делать дальше?

— Закреплять доверие Центра. Ваши информационные сообщения, капитан, должны становиться все интереснее и интереснее. Как вы смотрите на знакомство с полковником генштаба, который регулярно бывает в Таллинне? Полковник любит выпить и, естественно, болтлив.

— Серьезно? — Скорин задумался. — Вы мне разрешите передать полученную от него информацию?

— Конечно, капитан. Зачем бы иначе я делал подобное предложение? Большая игра требует мелких проигрышей. Сейчас июль, вы для дезинформации мне понадобитесь только в сентябре. Я же понимаю, что ваш Центр перепроверяет информацию по другим каналам.

— Согласен, давайте вашего полковника.

— Прекрасно, он скоро приедет в Таллинн. Я попрошу Лоту, она пригласит его в гости.

Скорин не ответил, лишь взглянул на майора, в который уже раз задавая себе вопрос: «Что ты за человек, Георг фон Шлоссер? Разведчик ты высокопрофессиональный, человек какой? Не ответив на этот вопрос, победить невозможно. Как добраться до самого нутра?» Неожиданно Скорин вспомнил слова Симакова, что любовь — грозное оружие. Человек без любви и не человек вовсе, а так — пустышка. Есть ли любовь у Шлоссера? Кто такая Лота? И как Шлоссер относится к ней?

После долгой паузы Скорин сказал:

— На вашем месте я бы не привлекал фрейлейн к нашей работе. Не женское это дело — рисковать жизнью.

Удар оказался точным.

— Каждый решает на своем месте, капитан, — неожиданно резко ответил Шлоссер. — Лучше расскажите, о чем в казино вы беседовали с Хонниманом?

— Спросите у Маггиля. Хонниман его человек.

— Я хочу сначала получить ответ от вас, — в той же резкой манере настаивал Шлоссер.

Скорин не ответил. Чем вызвана внезапная резкость барона? Упоминанием о фрейлейн Фишбах? Конечно, чем же еще?

Шлоссер, взяв себя в руки, сказал:

— Я поинтересуюсь у Франца, что за парень Хонниман.

— Давно пора, — рассеянно ответил Скорин. Он был убежден Хонниман лишнего не скажет. А вот влюблен барон в свою секретаршу или это пустые домыслы — надо узнать. Факт действительно немаловажный. Любовь — грозное оружие, а ничейного оружия не бывает. Если оно не в твоих руках, значит, оно в руках врага.

Вечером Скорин отстучал шифровку. Шлоссер вновь записал ее на магнитофон и, вырезав предупреждение о работе под контролем, отослал в Москву. Казалось, они довольны друг другом.

— Тебя можно поздравить, Георг. — Целлариус был бодр и весел, словно разговор происходил не в два часа ночи и фрегатен-капитан только что не прилетел из Берлина. — Как себя чувствует русский?

— Спасибо, Александр. — Шлоссер потер ладонями лицо. — Прикажи приготовить кофе. Я не такой железный ариец, как ты.

Распорядившись, Целлариус вновь стал расхваливать Шлоссера.

— Элегантный, красивый, преуспевающий. Завидую, Георг! Адмирал говорит только о тебе. Как тебе удалось обломать русского?

Шлоссер, приглашенный к Целлариусу среди ночи, отлично понимал, что фрегатен-капитан не решается сообщить какую-то неприятную новость. Барон спросил сам:

— Когда должна быть передана дезинформация?

— В ближайшие дни, Георг. — Целлариус развел руками: мол, от меня не зависит.

— Невозможно. У русского нет еще «агента», способного передать ему крупную военно-политическую информацию. Я знаю в Берлине одного полковника из генштаба, некто Ред-лих. Очень подходящий для этого человек. Надо организовать его приезд в Таллинн и здесь столкнуть его с Кригером. Русские должны дать разрешение на вербовку этого полковника, получить несколько достоверных шифровок, успеть проверить их и убедиться в благонадежности источника. Тогда только, Александр, дезинформация пройдет.

— Ты прав, черт возьми. — Целлариус встал и с чашкой кофе в руках стал разгуливать по кабинету. — Но адмирал не может ждать.

Шлоссер выпил уже две чашки кофе и, хотя чувствовал, что злоупотребляет этим напитком, налил себе еще.

— Знаешь, что произошло в Норвегии? Наши коллеги получили данные о высадке с подводной лодки русской диверсионной группы и захватили ее. Радиста перевербовали, начали радиоигру, которую решили закончить захватом подводной лодки. Русским сообщили, что группа раскрыта и ее необходимо срочно эвакуировать. Те ответили, что высылают лодку. Адмирал поспешил доложить лично фюреру о захвате лодки. — Целлариус остановился рядом с бароном. — Лодку в последний момент спугнули, она ушла, Георг!.. Кальтенбруннер смеялся, как дитя. У адмирала большие неприятности.

— Две недели, Александр. Как минимум две недели. Я готовлю радиста, он целыми днями набивает себе руку, подделывает почерк русского. В любой момент капитан может отказаться сесть за ключ. А я не могу терять канал, не имею права.

— Я попробую убедить адмирала, — неуверенно сказал Целлариус.

— Нечего пробовать, фрегатен-капитан! — вспылил Шлоссер. — Я не готов! Все! Канал необходимо закрепить самой серьезной информацией. Еще будет ревизор из Центра! Все еще будет! Имейте терпение!

— Спокойно, барон. — Целлариус положил руку Шлоссеру на плечо. Мне известно твое высокое мнение о разведке русских, но надо учитывать…

— Я выполню приказ ставки, если меня не будут торопить. — Шлоссер снял с плеча руку Целлариуса. — Ты только что рассказал поучительную историю. Сколько мы провалили операций из-за недооценки противника? Придворные интриги адмирала меня не касаются. Хотите иметь качество? Имейте терпение!

— Но в разумных пределах, барон. — Целлариус пытался успокоить Шлоссера. Начальник абверштелле считал майора отличным разведчиком, но плохим политиком. Он знал настроения в Берлине и понимал, что две недели — крайний срок, на который согласится Канарис. — Сведения, которые необходимо передать Москве, доставит адъютант адмирала.

— Скажите, Целлариус, вы знаете характер дезинформации? — спросил Шлоссер.

— Нет. Это держится в строжайшей тайне.

— Но операцию проводят не из-за пустяка, который можно было бы протолкнуть русским через обычную агентуру?

— Конечно, Георг, и не надо со мной разговаривать на «вы». Никто не принижает важности твоего задания. Оно исходит лично от фюрера.

— Я забочусь не о карьере, черт вас всех возьми! Стратегическую информацию разведчик не может получить в офицерском казино! Ей не поверит последний идиот — не то что руководители русской разведки. Необходим солидный источник. Очень солидный.

— Согласен, Георг. — Целлариус обнял Шлоссера за плечи. — Считаю, что твой план с полковником Редлихом будет принят адмиралом. Редлих, работая в генштабе, может знать очень много. Русские поверят.

Шлоссер долго молчал. Руководство операцией ускользало из рук. Целлариус не говорит об этом, но ясно — он получил от Канариса полномочия контролировать действия Шлоссера, и теперь майор все время будет ощущать давление. Его будут торопить, торопить… А в случае неудачи ответит он, только он, он один…

— Поверят, — медленно повторил он, — если работать солидно. Сначала получить разрешение Москвы на вербовку, закрепить правдивой и ценной информацией. Необходимо время. Я не уступлю ни дня. Или ты забираешь у меня русского, операцию и всю ответственность. Ясно?

В эту ночь Скорин не мог заснуть. Одевшись, он спустился в гостиную, растопил камин и подвинул к нему старинное, очень удобное кресло. Несколько раз дверь в гостиную приоткрывалась, видимо, охрану беспокоило, почему русский не спит, зачем летом топит камин, уж не задумал ли бежать. Скорин слышал шаги за дверью, скрип половиц на втором этаже, шорохи под окнами — не спит охрана. Если бы она знала, с каким трудом Скорин пробрался сюда, что даже под угрозой смерти не уйдет из этого дома, то спала бы спокойно…

Он услышал легкие шаги, дверь скрипнула, кто-то тихо вошел в гостиную.

— Убирайтесь, или я пожалуюсь на вас барону. — Скорин, нагнувшись, поправлял в камине поленья. — Какого черта вам не спится?

— А почему вы не спите, капитан? — услышал Скорин женский голос, повернулся и увидел Лоту Фишбах: кутаясь в шаль, она стояла, прислонившись к дверному косяку.

— Простите, Лота. — Скорин поднялся, придвинул к камину второе кресло, открыл буфет. Присев на корточки, стал разглядывать бутылочные этикетки. — Что вы будете пить?

— Спасибо, ничего не надо. — Она облокотилась на спинку кресла.

— Вы любите глинтвейн?

— Очень. — Лота улыбнулась.

— Сейчас я приготовлю. — Достав две бутылки вина, Скорин вышел из гостиной.

На кухне садовник и рыжий слуга играли в карты. Увидев Скорина, они испуганно переглянулись. С одной стороны, он офицер чуть ли не хозяин особняка, с другой — арестант. Не обращая на них внимания, Скорин в поисках нужных снадобий открывал шкафы. Он отрезал несколько долек лимона, взял кастрюлю, бросил в нее щепотку корицы, несколько кусков сахара — и молча вышел. Охранники облегченно вздохнули.

Лота с любопытством следила, как он, смешав в кастрюле два сорта вина, поставил ее в огонь. Девушка никогда не думала, что может с симпатией смотреть на русского разведчика. Ей порой казалось, что ее разыгрывают: высокий худой человек с тонким, интеллигентным лицом и большими голубыми глазами не мог быть русским да еще коммунистом. Он не мог быть военным, человек с такими глазами не может выстрелить в другого человека. Вот барон может, он другой. Да, конечно, он настоящий мужчина…

— Не знаю, вкусно ли, но горячо наверняка. — Он посмотрел на кружки с шипящим напитком. — Рискнем?

— Рискнем, капитан. — Лота, как и все в доме, называла русского «капитаном». Обжигаясь, она сделала несколько маленьких глотков.

— Похвалите меня, Лота.

— Вы молодец… Вам страшно, капитан? — неожиданно для самой себя спросила она.

— Я далеко не смельчак, как барон. — Скорин засмотрелся на уютное пламя камина. Огонь мерно гудел, потрескивали поленья. Пламя, которое за минуту до того длинными языками тянулось вверх, теперь растекалось по углам, притаившись, ждало новой жертвы. Скорин подбрасывал новое полено, огонь его облизывал, словно пробовал на вкус, некоторое время казалось, что огонь, насытившись, смилостивился над новой жертвой. Так только казалось, он играл с ней, согревал, чтобы зажечь сразу, со всех концов.

Скорин смотрел на огонь, думал о сидевшей рядом девушке. Что-то нравилось в ней. Она была естественна, не пыталась изображать роковую, многоопытную, циничную женщину. Лота вообще ничего не изображала, просто жила рядом. Скорину даже казалось, что она вообще не понимает своей роли в происходящем.

Странное существо. Присутствие ее здесь не очень понятно. Конечно, женщина Шлоссеру в этой операции нужна. Но не такая, совсем не такая.

— Лота, вы кончали школу или пришли в разведку из самодеятельности? — спросил Скорин.

— Как, капитан? — Лота не поняла слова «самодеятельность». — Я не училась… то есть училась, конечно… Я не могу работать в абвере. Не могу.

— Понятно. Вы любите барона. — Скорин не спросил, сказал утвердительно. — Он тоже вас любит. Еще не понимает этого. — Скорин говорил о любви, а лицо его было сурово, даже жестоко. Лота никогда не видела у капитана такого выражения, смотрела испуганно, инстинктивно чувствуя, что капитан думает о бароне. — Любит. Я помогу барону понять, что он любит вас, Лота…

— Как вы можете…

— Что? — Скорин повернулся вместе с креслом. — Что я могу? — Он вздохнул, усмехнулся, извиняясь за несдержанность, сказал: — Я не хотел вас обидеть, Лота. — Он стал прежним — задумчивым и мягким.

Лота представила, каким чужим и одиноким он должен чувствовать себя в набитом охраной доме.

— Вам страшно? — вновь спросила она.

— Смерти не боятся лишь ребятишки. — Мысль, бродившая впотьмах, вдруг обрела ясные очертания. Миловидная девушка мирно сидит рядом, кутается в платок и с любопытством его разглядывает — ее можно превратить в оружие. Каким образом? Сергей вспомнил, как днем в баре гестаповский лейтенант шептал адрес и маршрут человека в темных очках. — О смерти сейчас многие знают, Лота. — Он повернулся к огню и спросил:

— Хотите, я научу вас не бояться? Я знаю один секрет.

— Хочу, — ответила девушка. — Научите, капитан.

— Хорошо. Я расскажу вам о человеке в белом халате. Он сейчас живет в Таллинне, носит темные очки, белый халат и белую аптечку в руках. Он любит белый цвет, Лота. На белом очень хорошо видна кровь. Вы знаете, Лота, что у нас у всех внутри кровь. На белом кровь алая…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На фронте Константин Петрухин был определен в полковую разведку. Приказ об откомандировании Петрухина в Москву поступил в штаб полка, когда он с группой разведчиков был за линией фронта. Вернулись ни с чем, взять «языка» не удалось. Получив приказ явиться к командиру полка, Костя, как был в промокшей плащ-палатке и залепленных глиной сапогах, так и явился — пусть начальство видит, что разведчики не в игрушки играли в тылу у немцев. Воинственный запал Кости пропал даром, майора в штабе не оказалось. Начальник штаба вручил Петрухину предписание срочно прибыть в Москву к комбригу Симакову.

Симаков принял Петрухина более чем сдержанно. Испортил ему настроение вид Петрухина: тот все время беспричинно улыбался. Хорошо комиссар не видит, из-за какого человека Симаков рапорты писал. Очень несерьезное впечатление производил на начальство лопоухий Костя. Довольный, словно получил приглашение на новогоднюю елку, он ничего не спрашивал, не уточнял, нетерпеливо топтался в кабинете, казалось, ждал, когда же наконец кончатся наставления, предупреждения, поучения и можно будет вприпрыжку скатиться с лестницы.

Симаков поначалу даже начал раскаиваться в своем выборе, но отступать уже было нельзя. Майор успокоился, когда разведчик стал излагать план действия. Сначала казалось, что он будет говорить захлебываясь и путаясь. Петрухин так и начал, выпалив: «Товарищ майор…», затем помолчал, произнося каждое слово четко, стал говорить медленно. Майор лишь удивлялся: когда же парень успел все продумать? Закончил он совсем неожиданно:

— Николай Алексеевич. — Он пристально посмотрел на начальника. Все будет в порядке. Не волнуйтесь, пожалуйста, — будто сын успокоил мать, что не заблудится в лесу и вернется к обеду вовремя.

Петрухин должен был через расположенный под Таллинном партизанский отряд пробраться в город, найти Скорина, если возможно, установить с ним связь, оказывать посильную помощь. Как попасть в Таллинн, решит командир партизанского отряда. Как установить со Скориным связь, как и какую оказывать помощь — должен решать сам Петрухин.

Перед самым вылетом Петрухин забежал к семье Скорина.

Лена несколько растерялась, никак не могла найти тон разговора. Костя разрядил напряжение простейшим способом: развязав рюкзак, достал консервы, отправил хозяйку на кухню возиться с керосинкой, а сам стал мастерить с Олежкой из обломков конструктора и ножки стула «всамделишный» автомат.

Лена никак не ожидала, что жизнь ее так резко изменится. Друзья и знакомые, конечно, узнали, что она вышла замуж, — ведь она сменила фамилию. На расспросы Лена отвечала уклончиво, вскользь говорила о долгосрочной командировке мужа, из-за которой они не смогли своевременно зарегистрировать брак. Друзья и знакомые поудивлялись сначала, потом расспросы кончились. Лена стала для окружающих женой солдата. С ней стали чаще делиться радостями — получили письмо, и печалями — писем нет. Незаметно она втянулась в эту атмосферу ожидания, хотя сама писем не получала и не ждала; все больше думала о Сергее, гордилась им. Горечь и обида прошлых лет начали постепенно тускнеть. Олежка, который с каждым днем разговаривал все бойчее, все упорнее расспрашивал об отце. Сергей прочно вошел в дом — даже аттестат стал теперь конкретной помощью отца и мужа.

Приход Кости напугал Лену. Пачкая дрожащие руки о покрытые машинным маслом консервные банки, она орудовала на кухне, оттягивала разговор с Костей. Зачем он пришел? Наконец она справилась с керосинкой, подошла к зеркалу в коридоре, поправила прическу.

Когда Лена вошла в комнату, Костя повесил «автомат» на шею мальчугану и заторопился.

— К Сергею лечу. В партизанском отряде он, — выпалил Костя загодя приготовленную ложь. — Как сама понимаешь, военную тайну разглашаю. Он говорил быстро, не давая Лене вставить ни слова. — Писем не надо, мы скоро вместе вернемся. Проводи на улицу, я снимочек сделаю. Сережке подарок.

Лена не верила, поняла только, что Сергей жив, радостно улыбаясь, следила за суетившимся Костей.

— Воюю нормально. Жалоб нет, — говорил Костя беспечно, вынимая фотоаппарат. — В Москве несколько часов. Сейчас я вас щелкну на память. — Он говорил и говорил, наводил резкость, быстро снял с Лены платок, придвинул ее и Олежку близко друг к другу.

— Художественное фото! — Он сделал последний снимок, спрятал фотоаппарат.

Лена неожиданно сказала:

— Ты скажи Сергею, что мы любим его. Любим и ждем. Так и скажи.

— Спасибо. — Костя улыбался и не уходил.

— Иди, Константин, хватит. Я могу зареветь. — Лена крепче прижала сына к себе.

Несколько дней назад Скорин попросил у Шлоссера географическую карту европейской части СССР. Карту он повесил в своей комнате, вколол в нее множество черных и красных флажков, отметив линию фронта. Каждый день Скорин переставлял флажки. И сегодня, прослушивав сводку Совинформбюро, заглядывая в блокнот, он возился с флажками. Шлоссер наблюдал за ним молча, когда же Скорин оставил в Севастополе красный флажок, барон, усмехнувшись, хотел его вынуть.

— Севастополь взят, капитан.

— Так считает доктор Геббельс. В Севастополе уличные бои. Скорин отошел от карты. Черно-красная ломаная линия пересекала карту от Белого до Черного моря.

— Вы чудак. — Встав рядом со Скориным, Шлоссер указал на карту. Картина от этого не меняется. — Он провел рукой от границ Германии до линии фронта.

Скорин не отвечал, он смотрел на карту, как смотрит человек на предстоящую работу, долгую и тяжелую. Трудно, но надо ее выполнить. Вообще русский все больше удивлял барона. Русский не изменился ни на йоту. Следил за собой, соблюдал строгий распорядок дня. Даже выполняя указания Шлоссера, капитан вел себя так, словно он был не побежденным, а победителем. Вероятно, уверен, что его сигнал о работе под контролем дошел до Москвы — только так мог объяснить его поведение Шлоссер.

А теперь эта карта. Капитан не пытался больше агитировать Шлоссера. Шлоссера не покидало чувство, что русский хладнокровно и последовательно его изучает. Разглядывает. Как вот эту карту. Исследует слабые и сильные стороны, понимая сегодняшние трудности, не сомневается в конечной победе.

— Долго. — Скорин вздохнул. — Как сказала одна русская женщина, всех на танки не пересажаешь. Пешком идти надо. — Он провел рукой от линии фронта до Берлина. — Сколько людей погибнет, барон!

Шлоссер пожал плечами: он никогда не думал над этим.

— Даже не задумывались? Зря. — Скорин увидел на пороге комнаты Лоту. Шлоссер, продолжал стоять лицом к карте, не видел девушку. Теперь Скорин говорил больше для Лоты, чем для барона. — Придет время, барон, и вам зададут этот вопрос, не здесь… Может быть, его задаст ваш сын.

Усмешка сошла с лица Шлоссера, он задумчиво теребил ус, пытаясь хотя бы приблизительно представить — действительно, сколько погибнет людей в этой битве? От Скорина не ускользнула задумчивость барона и любопытные глаза Лоты. Момент был благоприятный, Скорин решил не упускать его.

— Парадокс в том, барон, что все известно до конца. Мы разобьем ваши армии. Уничтожим фашизм. Будет суд. Такие, как вы, барон, отойдут в сторону, произнесут традиционные слова: «При чем здесь я? Я солдат! Я выполнял приказы».

Шлоссер деланно рассмеялся, повернувшись, увидел Лоту, зло посмотрел на Скорина.

— Вернитесь на грешную землю. Вам пора на прогулку, капитан. Насмешливо-презрительный тон Шлоссера должен указать Скорину его место.

Фрегатен-капитан Целлариус понимал, что Шлоссер прав, — серьезная дезинформация может быть передана только со ссылкой на очень солидный источник. Такового у русского разведчика пока нет. Необходимо принять срочные меры. И Целлариус вновь вылетел в Берлин…

Адмирал одобрил кандидатуру, предложенную Шлоссером, — полковник генштаба Редлих имеет доступ к секретнейшей информации и не имеет серьезных покровителей. Последний фактор играет решающую роль. Через два дня Целлариус и несколько растерянный внезапной и не очень обоснованной командировкой полковник Редлих прилетели в Таллинн. Прямо с аэродрома они приехали в абверштелле, где их ждал Шлоссер.

После традиционных приветствий, рюмок коньяка и расспросов о здоровье семьи простодушный полковник, расчувствовавшись, выложил на стол объемистую пачку семейных фотографий. Шлоссер вежливо кивал, выслушивая пояснения к многочисленным снимкам. Слава богу, Редлих был крайне болтлив, барону не приходилось напрягаться, чтобы поддерживать разговор. Наконец дошли до последней, видимо, самой дорогой полковнику фотографии: две девочки лет пяти-шести, в центре мальчик постарше, держащий их за руки.

— Очаровательно! — облегченно вздохнул Шлоссер.

— Вы понимаете, барон, как мне не хотелось их оставлять. Редлих, толстый, рыжий, военный мундир сидел на нем мешковато, любовно посмотрев на фото, спрятал его в бумажник.

Целлариус сидел на диване и с легкой улыбкой следил за Шлоссером и Редлихом.

— Клянусь, барон, я так и не понял, зачем меня послали в Таллинн, — беспечно болтал Редлих, глядя на Шлоссера наивными голубыми глазами. — Я специалист по Японии, кабинетный червь. Фрегатен-капитан, — легкий поклон в сторону Целлариуса, — был очень любезен и обещал помочь с гостиницей. Не поверите, но я летел впервые. Незабываемые впечатления.

— Таллинн — прекрасный город, — сказал Шлоссер.

— Конечно. Отдохните, полковник, — поддержал разговор Целлариус. — Я забронирую вам в гостинице отличный номер…

— Зачем, Александр? — запротестовал Шлоссер. — У меня в Таллинне есть знакомая — очаровательная вдова. Она со своим приятелем занимает целый особняк. Прислуга, домашние обеды и… очаровательная хозяйка.

Мужчины рассмеялись.

Прелестно! Я буду вам очень обязан, барон. Признаться, не люблю гостиниц.

События разворачивались по точно намеченному плану. Вечером, в ожидании ужина, Лота знакомила гостя с предками покойного «мужа».

Она переходила от портрета к портрету. Редлих держал хозяйку под руку, вежливо кивал, больше внимания уделял «очаровательной вдове», чем предкам ее покойного мужа.

Стол поблескивал хрусталем и старинным фарфором, который был специально доставлен из квартиры барона. Шлоссер и Скорин, стоя у горящего камина, тихо беседовали.

— Да поверьте вы наконец капитан, — говорил Шлоссер, — это самый что ни на есть настоящий полковник генштаба. Специалист по Востоку.

— При чем тут Восток? — спросил Скорин.

— Значения не имеет. Кажется, Редлих научная величина и все прочее. Его должны знать в Москве. В гестапо есть данные, что он не симпатизирует фюреру. Он многое знает. Это находка для вас.

— Которую мне подсовывает абвер, — добавил Скорин.

— Таковы условия игры.

— Посмотрим.

Закончив «экскурсию», Лота хлопнула в ладоши.

— Господа, прошу к столу!

Было время ужина, но полковник не ел целый день, и ради гостя Шлоссер распорядился приготовить обед. Скорин обратил внимание, что сегодня обед был выдержан в истинно немецком стиле. На столе не было ни водки, ни коньяка — их пили до обеда, зато пиво, которое Шлоссер не выносил, подали в неограниченном количестве. Видимо, Шлоссер хорошо знал вкусы гостя: Редлих был в восторге и от пива, и от рыбных и мясных салатов. Когда же подали наваристый острый бульон из бычьих хвостов, на лице полковника появилась мечтательная улыбка. Шлоссер не курил, как обычно, ведь немцы должны относиться к еде с благоговением. Ел барон мало, вел тихую неторопливую беседу, вообще походил на благовоспитанного мальчика, стоически выдерживающего скучную церковную службу.

Может быть, Редлих действительно полковник генштаба? Для Скорина к обеду подавали хлеб, сегодня хлеба не было, значит, Шлоссер не хочет, чтобы гость обратил внимание на русские вкусы Пауля Кригера.

Наконец встали из-за стола и перешли в библиотеку, где мужчинам подали кофе и коньяк. Редлих рассыпался в комплиментах, но очень быстро, ловко руководимый опытной рукой Шлоссера, оставил пустую болтовню и заговорил о работе. Шлоссер следил, чтобы рюмка гостя не пустовала. Полковник пил и болтал, явно пытаясь своей откровенностью выразить хозяевам свое полное доверие, тем самым отблагодарив их за гостеприимство.

Через час силы оставили его, он не мог уже ни пить, ни болтать и был передан на попечение слугам. Тяжело отдуваясь, Редлих поднялся по скрипучей лестнице. Рыжий слуга поддерживал его, направляя его движения.

Через минуту Редлих уже надрывно храпел.

Скорин и Шлоссер еще сидели за столом. Лота отошла к открытому окну.

— Действительно, болтун, — сказал Скорин. — Либо блестящий актер.

— Просите у Москвы разрешение на привлечение к сотрудничеству. Шлоссер сделал маленький глоток кофе.

Два дня полковник Редлих жил в особняке. Будучи осведомлен о близости барона Шлоссера с адмиралом Канарисом, полковник не сомневался, что и молчаливый капитан занимает в абвере значительный пост. Поддерживал беседу и задавал вопросы Шлоссер, Скорин только слушал. Внешне беспечно, не задумываясь, правдива передаваемая информация или лжива, отстучал длинную шифровку, в конце которой просил разрешения на вербовку полковника. Радист, как обычно, записал шифровку на магнитофон и, опять вырезав предупреждение о работе под контролем, выпустил ее в эфир.

Итак, жизнь в особняке шла относительно спокойно.

Полковник Редлих ел, пил и болтал, не подозревая, что заинтересованность абвера может обернуться для него весьма неожиданной стороной.

Скорин ждал, когда Шлоссер откроет карты и выяснится истинная цель пребывания барона в Таллинне. Еще Скорин ждал сообщения от Лоты. Он попросил ее достать ему адрес «маленького человечка». Потрясенная рассказом русского, Лота в ту ночь обещала помочь, но утром одумалась и рассказала обо всем Шлоссеру. «Человек должен иметь надежду. Обещайте, пусть надеется», — сказал Шлоссер. Лота делала вид, что пытается достать адрес «маленького человечка», конечно, не подозревая, что капитан уже немало знает о гестаповце, а просьба к ней, Лоте, связана с далеко идущими планами русского разведчика.

Шлоссер каждый день посещал «бюро Целлариуса», докладывал фрегатен-капитану о ходе операции. Барон ждал, когда русский получит «добро» на вербовку полковника.

Москва ответ задерживала.

Ни Шлоссер, ни тем более Скорин не знали, какое давление оказывает ставка на адмирала Канариса, требуя немедленного форсирования операции «Троянский конь». Адмирал получал ежедневно от Целлариуса отчет, внешне выражал недовольство медлительностью Шлоссера, но внутренне одобрял осторожность питомца, отлично понимая, что стоит Москве на минуту усомниться в поступающих из Таллинна данных, как вся операция будет обречена на провал.

Не знал о заботах Канариса и майор Симаков, у него хватало забот собственных. В Таллинне происходило что-то, не предусмотренное планом операции. Симаков даже для себя не мог точно представить ситуацию, в которой оказался Скорин. Тот работал явно под контролем немцев, но разрешения на вариант «Зет» не запросил. На запасной канал связи не выходит. В самое худшее Симаков не верил, но убедительно аргументировать это не мог и на вопросительные взгляды руководства: «Вы уверены?» — мог лишь твердо отвечать: «Уверен». Атмосфера вокруг операции становилась все более напряженной. Поступающая от Сергея информация становилась все интереснее и конкретнее.

Из партизанского соединения, базирующегося под Таллинном, получено подтверждение, что Петрухин прибыл благополучно и ушел в город. Ушел и молчит.

Получив шифровку о полковнике Редлихе, Симаков отдал материал для проверки, «добро» на вербовку не дал. Он рассудил так: по указке Шлоссера Скорин мог бы сообщить о вербовке как о свершившемся факте, а он просит разрешения. Зачем? Видимо, Шлоссеру нужно получить одобрение Москвы. Симаков решил выждать и усложнить ситуацию. Скорин таким образом получит лишний козырь в борьбе с немецким разведчиком.

Так прошла неделя. Москва молчала. Скорин, не имея санкции, не мог приступить к вербовке полковника, не имея источника, не мог получить ту «ценную информацию», ради передачи которой была задумана операция «Троянский конь». Шлоссер терялся в догадках, не понимая, почему русские не санкционируют приобретение такого ценного агента. Полковник Редлих прилетел в Таллинн. Повторную командировку полковника в Таллинн решил неожиданный визит Канариса к начальнику генштаба Гальдеру. Адмирал и генерал-полковник пришли к решению в случае удачного завершения операции полковника Редлиха обвинить в шпионаже в пользу России и расстрелять, дабы у Москвы не возникло сомнений в правдивости полученной информации.

Фрегатен-капитан Целлариус, получив соответствующее распоряжение адмирала, завел на полковника генштаба дело, аккуратно подшивал в него копии донесений капитана Кригера в Москву. Полковник понимал, что его используют в какой-то большой игре, и, ожидая благодарности, распинался в заверениях дружбы перед Шлоссером, Кригером и Целлариусом.

Все было готово, но Москва молчала.

С того дня, как Скорин рассказал Лоте о «маленьком человечке», отношения между ними изменились. Они часто гуляли вместе, хотя Шлоссер по-прежнему не доверял Лоте полностью охрану разведчика, их совместные прогулки всячески поддерживал. Скорин, выполняя предписания врача, гулял два раза в день — от одиннадцати до двенадцати и от восемнадцати до девятнадцати. И в основном по одному и тому же маршруту. Шлоссера заинтересовала эта закономерность. Он даже сам дважды сопровождал Скорина, но ничего подозрительного не заметил. Скорин, пожаловавшись на боли в ноге, вновь стал ходить с тростью. Его сопровождал охранник под видом знакомого офицера, а иногда Лота. В таких случаях негласная охрана усиливалась.

Лоте нравились эти прогулки. Она представляла, как когда-нибудь будет рассказывать о том, что прогуливалась по Таллинну под руку с крупным русским разведчиком; конечно, она не упомянет о вооруженной охране. Лота слагала красноречивый рассказ, оснащая его все новыми подробностями. Русский оказывался то горилло-образным дикарем, то блестящим элегантным кавалером, по уши влюбленным в свою прекрасную телохранительницу. Иногда происходили погони и перестрелки. Эта часть рассказа еще не была окончательно отточена, Лота не придумала, кто за кем гнался и в кого ей приходилось стрелять.

Гуляя, Лота исподтишка рассматривала своего спутника Обычно спокойное, бесстрастное лицо русского в час прогулки преображалось. Капитан — как Лоте хотелось узнать его настоящее имя! — о чем-то напряженно думал. Он хмурился, улыбался, казалось, мысленно с кем-то разговаривал, что-то доказывая, стучал по мостовой тростью. Глаза у него тоже менялись — то голубые, то синие, то совсем черные. Иногда он пристально смотрел на противоположную сторону улицы.

В тот день сразу после вечерней прогулки Шлоссер пригласил Скорина в библиотеку.

— Садитесь, капитан. — Шлоссер показал на кресло, сам встал у книжных полок, вынул наугад какой-то том, открыл посредине. — Как могло случиться, капитан, что ваш Центр не дает санкцию на вербовку?

— Думаю, перепроверяют, — ответил Скорин, разглядывая ручку трости. — Почему я больше не встречаюсь с Лапиным?

— Полковник в десять раз интереснее. Вы имеете право на инициативу? — Шлоссер захлопнул книгу, бросил ее на стол. — Сегодня выйдете в эфир, повторите передачу о полковнике.

— Хорошо, барон. Но я должен увидеть Лапина, — настаивал Скорин.

Шлоссер чуть было не чертыхнулся. Два дня назад гестапо арестовало нескольких курсантов и среди них Лапина. Не может же барон все время вмешиваться в работу службы безопасности!

— Видно, он арестован? — Скорин задумался. — А ведь Центр одобрил вербовку Лапина и придает поступившей от него информации большое значение. — Скорин любовно погладил ручку зажатой между колен трости.

Шлоссер, еле сдерживая себя, сказал:

— Сведения, которыми располагает полковник, интереснее, чем материалы паршивого курсанта.

— Вы абсолютно правы, барон, — спокойно ответил Скорин. — Но Центр через другие каналы может узнать об аресте Лапина. Вы не подумали об этом?

Шлоссер представил себе разговор с Маггилем, неизбежное объяснение с Целлариусом. Как быстро все изменилось! Канарис не звонит, фрегатен-капитан стал другим человеком. На лице Маггиля вновь появилась сытая усмешка. Затаились и ждут. Если Георг фон Шлоссер ошибется, то вся свора накинется, даже трупа не оставят.

— Хорошо, капитан. Мне надо два дня. — Повернув книжную полку, Шлоссер открыл маленький бар, где стояло несколько бутылок и рюмок.

— Подождем, разведчик обязан уметь ждать, — философски заметил Скорин.

— Хотите выпить?

— Благодарю, барон. Я устал и пойду спать. Вы не могли бы завтра от одиннадцати до двенадцати погулять со мной? Я хочу вам кое-что показать.

Шлоссер удержался от вопроса и ответил:

— Хорошо. Спокойной ночи, капитан.

— Спокойной ночи, барон. — Скорин, тяжело опираясь на трость, вышел из библиотеки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лота шла между мужчинами и поворачивала тщательно причесанную головку то в одну, то в другую сторону. Барон и в форме, которая попадалась в Таллинне на каждом шагу, отличался небрежным изяществом. Лота знала, что сегодня охрана усилена.

Скорин был необычно оживлен, оказывал Лоте всяческие знаки внимания: купил букетик цветов, пригласил зайти в кафетерий, где они стоя выпили лимонада. Лота заметила настороженный взгляд барона: Шлоссер почти не сводил со Скорина глаз.

Когда они вышли из кафетерия, по улице медленно двигалась колонна санитарных машин. Но специальных машин, очевидно, не хватало, из кузовов грузовиков неуклюже торчали забинтованные руки, ноги, головы. Неожиданно зловещую тишину, которая воцарилась на улице, разорвал хриплый голос репродуктора:

— Наши доблестные армии громят большевиков по всему фронту! Победа близка! Русский гигант скоро рухнет на колени…

В репродукторе что-то щелкнуло, голос диктора умолк, улицу заполнили звуки бравурного марша. Снова треск и тишина. Последний грузовик тряхнуло на повороте, из кузова донеслись стоны.

Шлоссер, убежденный, что капитан не упустит удобного момента и отпустит сейчас какую-нибудь колкость, с вызовом посмотрел на него. На лице русского не было ни торжества, ни злорадства. Он лишь болезненно поморщился, потер простреленное бедро, будто его самого только что больно тряхнуло в грузовике. И все-таки барона не оставляло предчувствие опасности, надвигающейся беды. Капитан логичен и последователен. Раз он пригласил Шлоссера на прогулку, значит, преследует определенную цель. Какую? Шлоссер не хотел сам задавать этот вопрос. Как прекрасно капитан ни владеет собой, Шлоссер чувствует, что русский нервничает: легкий румянец, необычно блестят глаза, оживленно и много говорит.

Скорин тоже почувствовал настороженность и подозрительность барона. Необходимо срочно его отвлечь. Не придумав ничего лучшего, Скорин спросил:

— Лота, вы знаете историю Таллинна?

— Расскажите, капитан, — Лоте передалось напряжение мужчин, и она обрадовалась предстоящей разрядке.

— Впервые город появился на карте в начале двенадцатого столетия и имел название Калеван, — начал рассказывать Скорин. — Примерно через сто лет возле Калевана неожиданно причалили корабли с датскими воинами. Шла летняя страда. Защитники Калевана не успели вовремя собрать дружину… Захватчики дали порабощенному городу новое название — Ревал. Хотя оно происходило от названия древнеэстонской земли «Рявала», эстонцы не приняли его. Они стали именовать город Таллинном — Таани лиин — датский город, подчеркивая тем самым, что город захвачен чужеземцами. — Скорин остановился и оглянулся.

Шлоссер взял его под руку, посмотрел в лицо.

— Что дальше, капитан?

— Улица Пикк-Ялч, по которой мы идем, — древняя дорога эстов, по ней они спускались на поля, — ответил Скорин, улыбаясь. — Здание, у которого мы остановились, барон, здание Большой гильдии, сооруженное в начале пятнадцатого века. — Шлоссер сжал руку Скорина, подтолкнул его; Шлоссеру не нравилось, что они остановились.

— Впереди вы видите церковь Оливисте. — Вновь остановившись, Скорин показал на церковь. — Она построена в пятнадцатом веке. — Он замолчал и тростью остановил проходившего мимо невысокого мужчину с портфелем под мышкой.

— Вальтер? — спросил он. — Узнаешь меня?

Мужчина остановился и сквозь темные очки посмотрел на капитана.

— Что вам угодно, господин капитан!

Шлоссер отстранил Лоту, обратился к прохожему:

— В чем дело?

— Не могу знать, господин майор. Господин капитан ошибся, ответил мужчина.

— Сними очки, Вальтер, — сказал Скорин.

Лота вздрогнула от звука его голоса. Шлоссер, сжав локоть русского, сухо сказал:

— Идемте, капитан.

— Сними очки, — повторил Скорин, не двигаясь с места.

Мужчина снял очки, удивленно посмотрел на барона. Капитан вздохнул, сделал шаг назад, и Лота увидела, что в руке у него не трость, а узкий стальной клинок. Русский ударил, ударил молниеносно, клинок вошел в грудь по самую рукоять. Капитан сжимал костяную ручку, и труп стоял перед ним, а капитан смотрел покойному гестаповцу в лицо. Все застыли, словно невидимый режиссер остановил кадр. Затем бестолково засуетились, но никто не решался тронуть русского, который продолжал смотреть на покойника.

— Отдайте это господину гауптштурмфюреру, — сказал Скорин подскочившему охраннику. Он опустил трость, и тело упало.

— В машину, — скомандовал Шлоссер, — а я останусь.

— Минуту… — Скорин ногой повернул труп и сказал: — Теперь можно спать спокойно.

Он подсадил Лоту в машину, сел сам и, откинувшись на сиденье, закрыл глаза.

Шлоссер отвез тело гестаповца Маггилю, затем поехал к Целлариусу, говорил с Берлином, вновь вернулся к Маггилю и снова к Целлариусу. Фрегатен-капитан неожиданно встал на сторону Шлоссера.

— Из-за чего скандал? — весело говорил он. — Убили унтер-офицера гестапо. Великое событие! Твой русский агент — настоящий мужчина. Сумел сделать стальной клинок, выследил свою жертву и прикончил прямо на глазах у изумленной публики. Говоришь, проткнул насквозь, как муху?

— Целлариус захохотал.

— Пять дней назад я сам осматривал его трость, — соврал Шлоссер, взглянул на хохочущего Целлариуса и улыбнулся.

— Молодец! Просто молодец! Как он сумел выследить! — Целлариус снова рассмеялся. — Познакомь меня с ним, Георг, я хочу посмотреть на твоего вундеркинда.

— Маггиль требует расследования.

— Господин гауптштурмфюрер? Какой принципиальный человек. Ай-ай! — Целлариус снял телефонную трубку. — Соедините меня со службой безопасности. Алло! Добрый день, гауптштурмфюрер… — Целлариус рассмеялся и подмигнул Шлоссеру. — Ладно, ладно, что вы хотите за своего дохлого унтера? Плачу по-королевски. Хотите получить голубую папку? Да, да, ту самую. Я всегда говорю серьезно. Можете приехать в любой момент. Да, барон у меня.

Шлоссер следил за разговором и никак не мог понять, почему фрегатен-капитан изменился. Новости из Берлина? Все разговоры о дружбе не стоят и пфеннига. Просто ветер с другой стороны?

— Что за голубая папка, Александр? — спросил он, когда Целлариус закончил разговор.

— Не будь любопытным. — Целлариус достал бутылку русской водки и рюмки. — Сейчас прибудет великий муж, мы по русскому обычаю помянем покойника.

Через пять минут Маггиль вошел в кабинет, и Целлариус с шутливым поклоном протянул ему тоненькую голубую папку. Гауптштурмфюрер развязал тесемки, быстро просмотрев содержимое, захлопнул папку.

— Отлично, я улажу дело. Много свидетелей, но ничего. — Маггиль хотел сохранить серьезный тон, но не выдержал и рассмеялся. — Бедняга Вальтер. Господа, — он принял от Целлариуса рюмку водки, — раз вы так платите, то, может быть, вам нужен мой заместитель? Кстати, очень неприятный человек, пишет на меня доносы. Маггиль выпил, поднял руку в партийном приветствии. — Спешу, господа. Всегда рад видеть!

Целлариус подождал, пока не стихнут его грузные шаги, и покачал головой.

— Клинический идиот! Прости меня бог! — Он перекрестился. Знаешь, что я ему всучил?

Шлоссер взял горсть маслин и пожал плечами.

— Дело, которое я по приказу Канариса завел на полковника Редлиха. Во-первых, оно может лопнуть. Я тебе не желаю зла, Георг, но ведь может случиться. Во-вторых, что за работа — арестовывать невинных немецких офицеров? В-третьих, неизвестно, как на арест и расстрел Редлиха посмотрят завтра.

Шлоссер молчал, а Целлариус, сделав паузу, закончил:

— Адмирал будет в восторге, что дело удалось спихнуть службе безопасности. А Кальтенбруннера хлебом не корми, дай разоблачить штабиста. Георг, представляешь сенсацию? В генеральном штабе разоблачен русский шпион!

Пока Шлоссер улаживал отношения со службой безопасности, Скорин и Лота сидели в гостиной. Скорин устроился в кресле у камина. Лота, сидя на диване, чуть в стороне, испуганно смотрела на него.

— Что вы наделали, капитан? А еще говорили, что не смельчак?

— Чтобы убить человека, смелость не нужна. С моей стороны это была скорее слабость. — Скорин подхватил выпавший из камина уголек, прикурил от него, бросил в огонь. — Лота, к сожалению, господа бога нет, нам, грешным, приходится брать в руки карающее оружие.

Вдалеке захлопали двери, раздались быстрые энергичные шаги, Шлоссер буквально ворвался в гостиную.

— Вы родились в рубашке, капитан! — сказал он с порога.

— Идите вы к черту! — спокойно ответил Скорин.

— Я только что спас вам жизнь. — Шлоссер понял, что зря впал в напыщенный тон. — Хватит об этом… — Он взглядом указал Лоте на дверь, девушка встала, но Скорин взял ее за руку, усадил на место.

— Не вы спасли мне жизнь, а я сегодня защитил вашу честь, барон. — Скорин кочергой поворошил угли, и они вновь занялись голубоватым огнем.

— Я устал от вашего фанатизма…

— Подайте в отставку.

— Лота, распорядитесь, чтобы нам подали кофе.

Скорин положил ладонь на руку девушки, и она беспомощно взглянула на Шлоссера.

— Человек с чистой совестью не боится свидетелей, — сказал Скорин. — Палач-садист Вальтер и Георг фон Шлоссер — союзники. Блестящий союз! — Лота почувствовала, что барон не простит ей присутствия при таком разговоре, высвободила руку и вышла. Скорин посмотрел ей вслед. — Очаровательная девушка. Парадокс! Как при фашизме живут такие наивные люди? Если вы Лоту не защитите, барон, она может кончить жизнь в застенках гестапо. — Скорин, хотя и обращался к Шлоссеру, но говорил таким тоном, словно был один. — Я давно вам собирался сказать, зря вы мой арест поручили Маггилю. Зря, барон! — В его голосе звучала явная угроза. — Я человек злопамятный.

Шлоссер стоял за спиной Скорина, и видеть его Скорин не мог. Барон пожал плечами, взглянул на Скорина, как на больного ребенка, усмехнулся.

— Для разведчика вы излишне самонадеянны, барон, — продолжал, не оборачиваясь, Скорин. Казалось, он видит усмешку Шлоссера.

Уверенность и сила исходили от этого сидящего неподвижно человека. Пламя отражалось в его глазах, окрашивало мерцающим красным цветом бледное лицо. У Шлоссера мелькнула нелепая мысль: может, в гостиной прячутся сообщники? Нет, черт возьми, русский один. Его жизнь в руках Шлоссера. Правда, он думает, что переиграл барона, уведомил своих об аресте. Пусть думает. Убивая гестаповца, капитан не сомневался в своей безнаказанности, зная заинтересованность в нем абвера. А может быть, этим актом он хотел реабилитировать себя в глазах соотечественников?

Барон сделал несколько шагов, заскрипели половицы. Почти бесшумно вошла Лота, оставила поднос с кофе, хотела уйти. Скорин остановил девушку.

— Посидите с нами, Лота. В вашем присутствии я становлюсь мягче. Разведчик должен уметь ненавидеть, но не допускать, чтобы ненависть довлела над разумом.

Скорин подвинул к огню второе кресло, он разговаривал так, будто был в гостиной вдвоем с Лотой.

— Нет плохих наций, и вы тому доказательство. Любой народ добр, зачастую доверчив и до поры может быть инертен. Решает судьбу нации все-таки народ. Такие, как вы, Лота. Гитлеры не могут вас победить.

— Демагогия! Набор красивых, ловко подобранных слов! — не выдержал Шлоссер. Он прекрасно понимал, что русский умышленно втягивает его в спор, собирался молчать — и вот сорвался.

Скорин повернул кресло так, чтобы не сидеть к барону спиной, теперь он и Шлоссера видел, и Лоту.

Спора не избежать, Лоту не выслать. Русский добился своего. Шлоссер собрался, будто готовился к рукопашной.

— Ответьте на один вопрос барон, и я признаю себя демагогом.

— Согласен.

— Во имя чего вы, Георг фон Шлоссер, воюете с моей страной?

Шлоссер хотел ответить, что капитан жульничает, ведь разговор идет о роли народа, но, встретившись с любопытными глазами Лоты, замялся. Понимая, что его молчание расценивается как замешательство, барон разозлился. Злость — плохая помощница в споре, он пытался подыскать точные слова.

Пауза затягивалась, становилась зловещей.

— Я вам помогу, барон. — Шлоссера окончательно вывела из равновесия спокойная наглость русского, он покраснел, резко придвинулся к капитану. Скорин улыбнулся.

— Вы говорили, что не верите в лозунг фюрера об избранности арийской расы. Естественно, иначе я бы с вами просто не разговаривал. Тезис нации номер один отпадает. — Скорин и сейчас обращался к Лоте, говорил доброжелательно, чуть снисходительно. Так учитель объясняет на уроке общеизвестные истины. — Захват необходимого жизненного пространства? Лота, каково население Германии? Подскажу: около семидесяти миллионов. С 1938 по 1941 год фашисты поработили 11 стран с населением 142 миллиона человек.

Шлоссер понимал, что теперь уже перебивать русского глупо. Пусть говорит, потом можно будет превратить все в фарс. Как? Плохо слушая капитана, барон стал подыскивать короткую точную фразу.

— Лота. — Скорин окончательно исключил Шлоссера из разговора, обращался только к девушке. Она уже с испугом поглядывала на барона, но слушала русского с интересом. — Не кажется ли вам, что пространства хватало? Третий тезис ефрейтора — на Германию возложена миссия спасти мир от красной опасности. Во-первых, порабощение и уничтожение — после разгрома фашизма станет известно, сколько миллионов французов, поляков, чехов, словаков убили наци, — несколько странная форма спасения, вы не находите? Во-вторых, мы ни на кого не нападали. Я обещал вам помочь, барон, и постарался сделать это. — Скорин выдержал паузу, давая Шлоссеру возможность высказаться. Тот продолжал молчать и Скорин закончил: — Вы можете ответить лишь одно, майор: бароны Шлоссеры — потомственные военные, они сражаются за отечество, когда оно воюет. Не важно, с кем, не важно, за что! За правое дело или неправое! Поменьше рассуждать, точно выполнять приказы! Даже если приказы отдает сумасшедший маньяк-ефрейтор. Ведь сказал же он: «Правдой или неправдой, но мы должны победить. Это единственный путь, он верен морально и в силу необходимости. А когда мы победим, кто спросит нас о методе? У нас и без того так много на совести, что мы должны победить».

Лота, испуганно вскрикнув, зажала ладонью рот, Шлоссер заставил себя рассмеяться.

— Прелестно, капитан. Ко всему у вас и отличная память.

— Да, да! Коммунистическая пропаганда! Я забыл, барон, вы предпочитаете только такой ответ. — Скорин встал, прихрамывая, пошел к двери. — Точнее, не забыл, просто считал вас способным мыслить, а не повторять истерические выкрики Геббельса. — Он задержался на пороге. В книжной лавке я видел сборник его речей, чудесный сафьяновый переплет, пришлю вам завтра же. А правду с неправдой мешать нельзя, даже если этого требуют ваши вожди. Спокойной ночи.

По лестнице Скорин поднимался с трудом, его охватила внезапная слабость. Для одного дня событий было более чем достаточно. Наконец лестница кончилась. В своей комнате он расстегнул мундир и с удовольствием повалился в кресло. Кресло в гостиной было удобнее, но в нем разведчик чувствовал себя как в окопе, на передовой. Сейчас он расслабился, перестал следить за каждым своим жестом. Но отдыхало только тело, мозг продолжал работать. Скорин хорошо знал, что, пока он не проанализирует события минувшего дня, заснуть не удастся. Мозг не успокоится, будет упрямо бить мыслями по нервам.

Сегодня утром… Нет, решение созрело раньше. Очнувшись после сердечного приступа, который его свалил в камере пыток Маггиля, Скорин вспомнил маленького человечка в темных очках с тихим желудочным смехом. Скорин не мог заснуть, не помогали ни таблетки, ни микстуры. Тогда, лежа без сна, Скорин решил, что убьет гестаповца. Наутро он проснулся в приподнятом настроении, как просыпался в детстве в канун праздников и дня рождения. Почему-то больше он любил день накануне. Томительное, прекрасное ожидание.

Скорин улыбался врачу, который обрадовано закивал, пощупав пульс, сказал:

— Надо любить жизнь, капитан. Улыбка, хорошее настроение — лучшие эскулапы.

В этом особняке, продумывая операцию, он все чаще вспоминал Костю Петрухина. Скорин гнал от себя эти мысли. Гестаповец должен быть уничтожен, иначе не будет Скорину покоя, ведь пока он рассуждает, взвешивает, «мальчик» открывает «аптечку», использует «инструменты». Скорин раздваивался. «Убить, уничтожить!» — «Вспомни Костю. Ты разведчик, Скорин. Ты не имеешь права убивать фашистов, поддаваясь эмоциям».

В казино, когда Скорин вновь увидел Карла Хоннимана, шахматные фигуры, которые за секунду до этого беспорядочно метались, застыли; приготовившись к наступлению, разведчик увидел ход, дающий явное преимущество. Маршрут Вальтера окончательно закрепит вербовку Хоннимана.

Скорин понял, что смерть «мальчика» принесет пользу всей операции. Продумывая все заново, он увидел и другие выгоды. Можно ввязать в дело Лоту, тогда у него будет два помощника — Лота и Хонниман.

Гестаповец казнен, можно спать спокойно. Как-то себя чувствует Хонниман? Именно об этом думал Скорин, подбрасывая в камин очередное полено, когда Шлоссер явился в гостиную в роли Христа-спасителя. Попытка барона отослать Лоту подсказала разведчику следующий ход. Разговор со Шлоссером наедине, всего лишь разговор, который барон волен в любой момент прервать любым способом, — ничего не даст. Мол, сидишь тут под охраной, работаешь по моей указке и философствуй сколько душе угодно. Присутствие Лоты превращает разговор в поединок. Скорин чувствовал, что нанес Шлоссеру чувствительный удар. Разумеется, Скорин понимал, что путем даже самых ловких словопрений нельзя изменить мировоззрение Шлоссера. Скорин прекрасно понимал, почему Шлоссер служит фашизму, но специально сегодня не назвал истинную причину. Всему свое время. Не сразу дом строится, сначала надо заложить фундамент.

За все время пребывания в Таллинне Скорин впервые спал крепко, без сновидений, встал бодрым, по-настоящему отдохнувшим. Лота к завтраку не вышла. Может быть, после бессонной ночи? Значит, и для нее вчерашний день не прошел бесследно? Пора на прогулку. Постучав в комнату девушки, он спросил через дверь:

— Лота, я иду на прогулку. Вас ждать?

— Пожалуйста, капитан. — Я скоро спущусь.

В гостиной Скорин покрутил ручку приемника, ничего интересного не нашел. Сегодня он был доволен собой. Беспокоило только молчание Москвы. Видимо, Симаков понял, что давать разрешение на вербовку полковника Редлиха не следует. Почему же он молчит, надо, чтобы сообщил об отказе. Отказ срочно нужен. Как же его добиться? Связь, нужна связь. Как связаться с толстяком полицаем?

— Я оперативна для женщины, не правда ли? — спросила Лота, входя в гостиную. Девушка хотела казаться веселой, но получилось это довольно скверно.

— Вы очаровательны! — Скорин, сделав серьезное лицо, поднял указательный палец. — Лота, я вру только в крайних случаях. — Он искренне рассмеялся. Покраснев, Лота опустила голову. — Не надо обижаться на барона, Лота, — продолжал разведчик беспечным тоном. — Он мужчина, на первом месте работа.

Лота вышла, а Скорин, выполняя вчерашний приказ Шлоссера, направился на кухню. Теперь перед каждой прогулкой его обязаны тщательно обыскивать.

При появлении разведчика охранники теперь вставали и смотрели с благоговейным ужасом. Они уже знали, кого убил русский, и, видя безнаказанность, считали, что находятся в смертельной опасности. Никто теперь не верил его спокойному голосу, задумчивому выражению больших голубых глаз.

Скорин выложил на стол содержимое своих карманов, для наглядности вывернул их, забрал деньги, сигареты, зажигалку, направился к дверям. Никто не произнес ни слова. Зачем ему оружие? Не понравишься русскому — проломит тебе голову медной ступкой, что стоит на плите, я будет так же спокойно разгуливать по особняку.

Петрухин видел, как Сергей убил какого-то маленького человечка с чемоданчиком в руках. Наверно, Костя отнесся к происшедшему спокойнее всех остальных свидетелей. Правда, Петрухин, который знал Скорина много лет, видел его в различных ситуациях, не предполагал, что Сергей так просто может убить человека, заколоть, как свинью. Но вера Кости в друга была беспредельной: раз Сережка сделал это, значит, так надо. Тросточка-то, оказывается, пригодилась.

Костя и в последний момент приданный ему в помощь бывший летчик, теперь разведчик Зверев, пробрались в Таллинн благополучно. Петрухин верил в свою звезду. Главное совершилось — он снова получил разведывательное задание, направлен к Сергею. Работать со Скориным об этом можно было только мечтать. Звезда звездой, но в одном Костя сомневался — Сергей не простит ни малейшего промаха. Прибыв в Таллинн, устроившись на квартире, которую подпольщики держали в резерве для подобного случая, Костя начал действовать. Нашел «полицая» из управы. Зверев сутки следил за толстяком, ничего подозрительного не заметил. Костя осмотрел особняк Лоты, разведчики окрестили между собой его «резиденцией». Увидев Скорина на прогулке, Костя еле сдержался, так хотелось показаться на глаза другу. Сдержался, установил, что Сергея негласно сопровождают трое, один идет впереди, двое — сзади, по другой стороне улицы. Два дня крепился, наблюдал издалека, наметил место, где легче всего «случайно» столкнуться с «немецким капитаном». Костя, конечно, заметил, что Сергей гуляет по определенному маршруту. По этому пути в маленьком одноэтажном доме было расположено фотоателье. Это тоже устраивало Костю. В день встречи он проверялся особенно тщательно. «Хвоста» не было. Он ждал появления друга около церкви Оливисте. Скорин шел в сопровождении Шлоссера и Лоты. В этот день встретиться не удалось, зато Костя стал свидетелем казни палача Вальтера.

Разведчик решил больше не медлить. Как ни бережет майор Шлоссер свою добычу, после столь бурных событий Сергея могли перевести в другое место, даже убрать из Таллинна. Петрухин еле дождался следующего дня. В обычный час в конце улицы появилась знакомая высокая фигура. Костя облегченно вздохнул.

Скорин, держа Лоту под руку, шел теперь уже без трости, неторопливо, не глядя по сторонам. У входа в магазин, как всегда, было оживленно. Скорина толкнули, он недоуменно поднял голову. Перед ним в немецкой солдатской форме, вытянувшись по стойке «смирно», испуганно хлопая глазами, стоял Костя Петрухин.

— Виноват, господин капитан!

Скорин так сжал локоть Лоты, что девушка вскрикнула.

— Будьте внимательнее, черт побери, — пробормотал Скорин.

Костя козырнул, отошел к витрине. Следовавшие за Скориным охранники подошли почти вплотную, но на Костю не обратили внимания, они не спускали глаз с «объекта». У Скорина закружилась голова, он повернулся к Лоте, осипшим голосом сказал:

— Может быть, купим что-нибудь?

Лота удивленно посмотрела сначала на Скорина, затем на витрину.

— Дома все есть, капитан.

Скорин, глупо улыбаясь, не мог придумать ни одной толковой фразы. Костя повернулся к ним лицом, доброжелательно взглянул на Лоту, сунул в рот сигарету, опять уставился на витрину. Скорин оглянулся, его взгляд натолкнулся на торговавшую цветами женщину.

— Вы же любите цветы, Лота! — Он сделал шаг к цветочнице. Выберите по своему вкусу.

Лота увлеклась выбором цветов. Оставшись на секунду один, Скорин негромко, но отчетливо сказал:

— Жду отказ сегодня.

Костя кивнул, прошел мимо Скорина и через секунду затерялся в толпе.

Скорин протянул цветочнице деньги, хотел уходить, Лота остановила его.

— Капитан, возьмите сдачу.

— Пустое. — Скорин рассмеялся, взял девушку под руку

— Это неразумно, капитан. — Лота хотела взять протянутые испуганной цветочницей монеты, но Скорин удержал девушку:

— Надо совершать и неразумные поступки, иначе жизнь покажется слишком пресной, Лота.

Порыв радости прошел. Скорин засомневался — понял ли его Костя? Вернее — правильно ли понял?

А Костя через час вышел в эфир и в точности передал слова Сергея Симакову.

Майор понял их правильно.

Наступившая ночь была трудной для всех. Симаков, хотя и обрадовался новости, волновался, как волнуется человек, который не может активно помочь, обязан лишь ждать. Петрухин с Зверевым перебирали возможности своей легализации в Таллинне.

Фрегатен-капитан Целлариус, получив очередную взбучку из Берлина, решил отступить, столкнуть Шлоссера с Канарисом. Хватит, пусть разбираются сами. Целлариус пригласил Шлоссера к себе, и у них состоялся очень неприятный для обоих разговор.

В два часа ночи Шлоссер и Целлариус, выйдя из здания абверкоманды, остановились у своих машин.

— Я лишь передаю приказ адмирала, господин майор. — Целлариус говорил сухим официальным тоном. — Через десять дней канал связи должен быть готов.

Шлоссер мял в руке кожаные перчатки и саркастически улыбался.

— Вы можете жаловаться. Казино, «фотоателье», засвеченная абверкоманда, — перечислял Целлариус. — Ведерников и Зверев. Наконец, Редлих. Все ваши запросы удовлетворялись.

— Согласен. Но пока Москва не разрешила вербовку Редлиха…

— Полковник Редлих — ваше предложение, господин майор. Если через неделю вы не будете готовы, полетите в Берлин. — Целлариус, козырнув, открыл дверь «хорха». Шлоссер сделал движение, чтобы задержать фрегатен-капитана, но передумал и сел за руль своего «мерседеса».

У дверей кабинета Шлоссера поджидал радист. Он протянул бланк радиограммы:

— Только что получена.

Буквы прыгали и не хотели складываться в слова. Наконец Шлоссер прочитал:

«Откровенность «Штабиста» вызывает подозрение, от вербовки воздержитесь. Работайте с «Курсантом», расширяйте связи в разведшколах».

Несколько секунд Шлоссер стоял с закрытыми глазами.

Проплыла вереница фамильных портретов, качнулась и исчезла. Застыл перед глазами отец. Старый генерал сидел в кресле и, недовольно морщась, читал газету.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Итак, все провалилось. Москва санкцию на вербовку полковника не дала. Шлоссер поставил себя на место неизвестного русского шефа. Что могло насторожить? Почему отказываются от вербовки ценного агента? Можно не полностью верить информации, перепроверять ее… Но зачем отказываться?

Шлоссер зашел в ванную комнату, сняв пиджак и рубашку, подставил голову под струю холодной воды. Растерся полотенцем, оделся и причесался.

Времени нет. Он был уверен, что полковник Редлих заинтересует русских, и не приготовил запасного варианта. Майор вновь сел в машину и через несколько минут был в особняке. Барона встретил рыжий унтер.

— Слушаю, господин майор.

— Свари кофе, пригласи ко мне капитана.

— Разбудить?

Шлоссер не ответил, заложив руки за спину, стал разгуливать по гостиной, стараясь не смотреть на портреты.

Кофе давно был подан, капитан все не появлялся.

Шлоссер не знал, зачем вызвал русского, о чем станет с ним говорить. Капитан вошел, чуть припадая на больную ногу, ни о чем не спрашивая, уселся в давно облюбованное им кресло.

— Чудесная ночь, майор, — сказал он, оглядел кофейный сервиз, налил себе кофе. — Я спал как младенец.

Шлоссер хотел было спросить, не связан ли хороший сон с убийством гестаповца, но воздержался и молча протянул капитану шифровку Москвы. Русский перечитал несколько раз, повертел листок, зачем-то посмотрел с обратной стороны, бросил его на стол.

— Се ля ви, майор. Москва отказывается от вербовки полковника. Он посмотрел на Шлоссера. — Пути господни неисповедимы. А вы, барон, допустили ошибку, не надо было спрашивать у Центра разрешения на вербовку. Просто сообщить о вербовке как о состоявшемся факте.

Шлоссер молча наблюдал за ним: знает русский причину отказа или нет? Скорин сохранял полнейшую серьезность.

— Я не скрываю удивления, капитан, — медленно произнес Шлоссер. Для меня это лишь поражение, а для вас — смерть. Не хочу пугать, но вы больше не нужны, капитан.

— На полковнике Редлихе свет клином не сошелся, — быстро ответил Скорин.

— Мне нравится ваша заинтересованность в жизни, капитан. Вы перестали быть фанатиком. В конце концов все символы и убеждения умирают вместе с человеком. Признаюсь, это относится не только к вам, но и ко мне.

— Центру не понравился болтун Редлих, значит, его нужно заменить. — Скорин поднялся, достал из буфета бутылку. — Выпьем, майор, я к вам привык… — Он не закончил фразу, махнув рукой, наполнил бокалы.

Выпили, помолчали.

— Если даже найти замену, то не хватит времени, — сказал наконец Шлоссер.

— Я так и думал, майор. — Скорин снова налил коньяк. — Я не верил, что там согласятся на сентябрь. Сколько времени у вас осталось?

— Дней десять. — Шлоссер неожиданно рассмеялся. — А ловко я вас заманил, капитан.

— Не понял.

Шлоссер рассказал Скорину, как разрабатывал операцию, как нашел Зверева и забросил его в Москву, как организовал фотоателье и казино. Скорин слушал с неподдельным интересом.

— Абвер может гордиться вашей работой.

— При чем здесь абвер, капитан? — разливая остатки коньяка, раздраженно спросил Шлоссер. — Каждый работает и отвечает за работу сам.

— Жаль, что талантливый человек служит грязным людям.

— Я служу Германии.

— Германии фашизм не нужен.

— Опять демагогия, капитан.

— Хорошо. Оставим высокие материи. Поговорим о Георге фон Шлоссере. Вы же деградируете. Нельзя, работая рядом с Маггилем, оставаться человеком.

— Оценивается только результат. Все остальное чушь, капитан.

— Ну-ну. Я вам напомню этот разговор.

Скорину не нужно было изображать опьянение, у него действительно кружилась голова. Он попросил свежий кофе. Шлоссер позвонил, когда рыжий слуга появился, барон указал на стол:

— Все убрать, подать свежий кофе. Быстро!

Пока охранник бегал на кухню и обратно, молчали. Шлоссер раздумывал: как русскому удалось выследить Вальтера? Скорин, радуясь, что Костя оказался на редкость оперативным, решал вопрос: переходить в наступление или нет? Решил чуть позже провести разведку боем.

Выпив по чашке кофе, разведчики посмотрели друг на друга вопросительно. Скорин заговорил первым:

— Нужно заменить Редлиха.

— Не хватит времени. Новый источник, капитан, надо согласовать не только с Москвой, но и с Берлином, — возразил Шлоссер.

— Зачем? — Скорин взял со стола смятую шифровку. — Пусть Берлин считает, что полковник Редлих Москвой на вербовку утвержден.

Шлоссер задумался. Русский говорит дело. Зачем Берлину знать о сегодняшней шифровке? Кандидатура Редлиха везде согласована, дело на него заведено и передано службе безопасности. Если удастся найти другую устраивающую русских кандидатуру, дезинформацию надо будет передать, затем обвинить Редлиха в измене и расстрелять… Москва наверняка сопоставит факты, поймет, что ранее допустила ошибку, убедится в ценности своего разведчика, в достоверности полученной информации.

— Кого же предложить Москве? — вслух подумал Шлоссер.

— Вас, майор Шлоссер. Почему бы мне не «завербовать» вас? спросил Скорин.

— Кто же поверит? Барон… майор абвера… Нет, капитан. Шлоссер встал, закрыл окна, задернул тяжелые портьеры.

— В Москве вас отлично знают. Известны ваши антигитлеровские настроения, двухгодичная опала. — Скорин старался говорить спокойно. Москва знает, что вы были против войны с нами. Если хорошо аргументировать, то можно убедить…

Шлоссер не отвечал. Внутренне уже согласившись с русским, он обдумывал, не попадет ли в ловушку. В вербовку Шлоссера могут поверить. Вполне возможно. Такой шанс есть. Москва санкционирует вербовку Шлоссера, он даст правдивую информацию… Барон Шлоссер должен выглядеть в глазах Москвы хорошо осведомленным человеком. Информация, полученная от него, должна внушать доверие… Ну, а если Москва не утвердит вербовку и майора Шлоссера, капитана придется ликвидировать. Значит, канал для дезинформации через него не создать…

— Где вы познакомились со мной? — спросил Шлоссер.

— В казино, майор. Не надо сводить всех в особняке. Мне вас показал Лапин. Он видел вас в школе, вы заступились за провинившегося курсанта. Лапин, конечно, должен быть освобожден.

— Вы упрямы, капитан! Спасаете соотечественника?

Задавая вопросы, Шлоссер думал о другом. Русский прав. На вербовку майора абвера Центр может пойти. Придется сдать нескольких агентов, иначе в его сотрудничество никто не поверит. Освободить Лапина… Придется жертвовать…

— Да, барон, надо пожертвовать, — словно читая его мысли, сказал русский. — Георг фон Шлоссер знает много. Если вы хотите получить безупречный канал для передачи крупной дезинформации, вы должны убедить Москву в надежности источника, то есть в искренности майора абвера Шлоссера. Придется крупно жертвовать. — Скорин внимательно смотрел на собеседника.

Шлоссер вспомнил, как капитан внимательно смотрел на убитого гестаповца, словно спрашивал о чем-то, хотел получить ответ. Еще барон вспомнил, как Целлариус, мило улыбаясь, протянул Маггилю сфабрикованное дело на полковника Редлиха. Фрегатен-капитан отдал человеческую жизнь, будто битую игральную карту.

Передернув плечами, майор встал. Его удивляла способность русского часами сидеть не двигаясь. Была в этой неподвижности сила, которую трудно победить.

Барон прошелся по гостиной, выключил свет, отдернул шторы, распахнул окна.

— Я пожертвую, а вы в ответственный момент откажетесь сесть за ключ.

Скорин в ответ лишь улыбнулся.

«Я говорю глупости, — думал Шлоссер, — русский не может отказаться, он ведь каждый раз сообщает о работе под контролем».

— В случае острой необходимости ежедневно в шесть, утра я могу выходить в эфир. Ответ получаю в тот же день в двадцать три часа. Сейчас, — Скорин взглянул на часы, — пять. Составим шифровку, покажем, что вечернюю передачу я не принимал, следовательно, о запрещении вербовки Редлиха не знаю. Якобы я сам, отказавшись от него, переметнулся на вас. Ваш материал должен быть ценен, лаконичен, легко проверяем.

Шлоссер понимал, какой дорогой ценой придется заплатить за успех, но чем грозит отказ… Нет, отказаться уже нельзя.

— Я не могу понять, капитан, — сказал Шлоссер. — Зачем это нужно вам? Вам лично?

— У нас несколько разная психология, майор. Я пытаюсь подороже продать свою жизнь и честь. Вы разведчик, барон, и понимаете, какого качества информация должна поступать в Москву, чтобы в вашу вербовку поверили. Вам придется сдать резидента в Москве. Он завалит еще нескольких агентов. Я потребую заброски в Москву Лапина и кого-нибудь из его друзей. Они много расскажут о ваших школах. Я неплохую цену прошу за себя, барон?

— Неплохую, — согласился Шлоссер.

В шесть часов Скорин, сев за рацию, отстучал Симакову шифровку, сообщая о представившейся возможности завербовать майора Шлоссера, о полученных от него сведениях о действующем в Москве крупном агенте. Скорин просил дать указания сегодня же — в связи с предстоящим отъездом Шлоссера в Берлин.

Проспав всего три часа, Шлоссер встал, за завтраком, небрежно листая газеты, он пытался вспомнить мысль, появившуюся у него во время ночного разговора с русским. Наконец вспомнил: как же русский выследил гестаповца Вальтера? Главное даже не это. Зачем капитан убил подручного Маггиля? Русский предельно расчетлив, ничего не делает, не имея определенной цели. Узнал маршрут, точно определил день, пригласил его, майора Шлоссера. Убил. Зачем? Хотел скомпрометировать, сделать соучастником? Кого? Майора Шлоссера? Несерьезно. Лота? Капитан все время включает в их взаимоотношения Лоту, создает треугольник. Зачем? Вдруг Лота, девушка неопытная и эмоциональная, помогала русскому?

От такого предположения Шлоссеру стало страшно. Для майора абвера обвинение в соучастии в убийстве унтерштурмфюрера не слишком опасно, ему не так трудно доказать свою непричастность. Совсем другое дело, если капитан бросит тень на девушку. Гестапо разделается с ней мгновенно. Кто защитит ее от службы безопасности? Вспомнилась как-то оброненная русским фраза. «Если вы не защитите Лоту, барон, она может кончить в застенках гестапо». Значит, это была не просто фраза?

Через полчаса Шлоссер, держа в руке несколько роз, остановился у двери в комнату Лоты, прислушался, осторожно постучал.

— Входите, барон!

— Как вы угадали? — Шлоссер протянул девушке цветы.

— Кроме вас, здесь никто не бывает. Благодарю.

Шлоссер поклонился, отошел к окну.

— Вы огорчены, барон? — Лота бросила цветы на столик. — Считайте, что вы очаровали меня своим подарком. Спрашивайте. У вас ведь есть какой-то вопрос? Каждый поступок обдуман, преследует определенную цель. Итак? Хотелось подойти, обнять этого человека. Молча обнять, ничего не говорить. Но барон не видит в ней женщину, она — только сотрудница абвера, выполняющая специальное задание.

— Хорошо. — Шлоссер повернулся к Лоте. — Зачем вы сообщили капитану маршрут Вальтера и время, когда он ходит на работу? Не лгите. Я выяснил, что капитан изменил время и маршрут ваших прогулок, узнав об этом. Встреча не могла быть случайной.

Лота рассмеялась.

— Прелестно, барон. Так знайте, капитан просто умнее вас. Умнее и благороднее! — Она схватила розы, хотела бросить, но уколола палец, выронила цветы, неожиданно всхлипнула. — Я ничего не говорила капитану.

— Не лгите. Кроме вас и меня, капитан ни с кем не общается. Вы знаете, что за человек гауптштурмфюрер? Если он узнает…

— Георг! — Лота взяла Шлоссера за руку. — Клянусь, что говорю правду.

— У русского нет внешних контактов. Он изолирован! — Шлоссер постарался как можно вежливее освободить руку.

— Вы боитесь его. Жаль, но я не могу вам помочь. — Лота опустила голову и отошла от Шлоссера. — Мне очень хочется гордиться вами, Георг.

— Слова, — пробормотал Шлоссер. Он хотел сказать что-нибудь ласковое. Поймав себя на такой мысли, возмутился. Влюблен! Георг фон Шлоссер влюблен в девчонку плебейского происхождения. Подогревая себя подобными рассуждениями, он повысил голос: — Разведка не пансион для благородных девиц. Ум и сила! И жертвы! В шахматы не играют без жертв. Вам ясно, фрейлейн? — Он открыл дверь. — Если вы меня обманули — тем хуже для меня. — Шлоссер перешагнул порог, затем вернулся: — Память хранит лишь имена победителей!

Вечером Скорин и Шлоссер ждали ответа Москвы. Скорин, стоя у карты, переставлял флажки, а Шлоссер в кресле около приемника листал томик Гейне, именно листал, попытки сосредоточиться, прочитать хотя бы четверостишие были безрезультатны. Он с удивлением поглядывал на русского, который сосредоточенно изучал положение на фронтах, словно мог что-либо изменить. Уже больше месяца они живут рядом, ежедневно подолгу разговаривают, но русский остается для Шлоссера загадкой. Капитан умен. Но тогда как объяснить его увлечение этой картой? Сосредоточенно перекалывает какие-то флажки, когда решается вопрос о его жизни.

— Севастополь мы все-таки взяли. Важен результат, капитан. Шлоссер захлопнул книгу, посмотрел на часы — без десяти одиннадцать.

— Важен! — ответил Скорин, не поворачиваясь. — Но окончательно победить могут только люди правые.

— Сильные!

— Сила вторична. Она опирается на мораль, чем больше убежденность, тем больше сила. — Скорин продолжал рассматривать карту. — Возьмем, к примеру, вас, барон. Разве сегодня вы так сильны, как при первой нашей встрече? Нет! А почему? Служа фашистам, вы обязаны пользоваться правилами их игры. Вы готовы пожертвовать полковником Редлихом. Соотечественником, человеком, ни в чем не повинным. Обстоятельства изменились, и абвер вынужден жертвовать своими людьми. И будет жертвовать, так как у вас нет другого выхода. Фашистская мораль — цель оправдывает средства.

— Поживем — увидим, капитан.

Переставив последний флажок, Скорин повернулся к Шлоссеру:

— Барон, вы любите Лоту, а готовы…

— Капитан. — Голос Шлоссера звучал глухо. — Не забывайте, капитан, сегодня вы работаете на меня, а не я на вас. И это факт! Факт, а не слова!

— «Ты сердишься, Юпитер, — значит, ты не прав». — Скорин миролюбиво улыбнулся. — Моральные проступки перерастают в преступления. Вы слабеете с каждым компромиссом, барон. Это тоже факт, а не слова.

Шлоссер, устало вздохнув, указал на часы.

— Без одной минуты одиннадцать.

Скорин проверил, правильно ли настроен приемник, взял блокнот и карандаш. В приемнике раздался треск, равнодушный мужской голос произнес: «Седьмому от первого» — и начал диктовать.

Карандаш Скорина быстро бегал по бумаге. При повторе он повисал над каждой цифрой, но ничего не исправил, лишь провел под последним столбиком черту. Скорин выключил приемник, взял у Шлоссера томик Гейне, положил перед собой, начал быстро расшифровывать. Майор старался не смотреть на карандаш русского. Скорин закончил писать, протянул блокнот Шлоссеру. Майор взял блокнот и из радиограммы узнал, что вариантом со «Штабистом» заинтересованы и советуют активизировать закрепление.

— Готовьте к заброске Лапина с группой. — Скорин поднялся. — Я иду спать. Да. — Он остановился. — Пошлите с ним радиста, который передал последние шифровки. Вам не нужны такие свидетели. Ведь цель оправдывает средства, не правда ли?

Шлоссер проводил взглядом высокую фигуру капитана, прошел в библиотеку, снял телефонную трубку.

— Вызываю Берлин. Три — восемнадцать. — Он немного подождал и сказал: — Добрый вечер, господин адмирал. — Шлоссер говорил тихо и очень спокойно. — Мой крестник получил разрешение и благодарность. Да, на контакт со «Штабистом». Дело на него мы передали службе безопасности. Правильно? Фрегатен-капитан так и думал. Хорошо, господин адмирал. — Шлоссер, прижав трубку плечом, слушал ласковый голос адмирала, взял бутылку и налил полстакана коньяку. — Жду вашего адъютанта. Понимаю, господин адмирал! Можете докладывать, майор Шлоссер к выполнению задания готов. Благодарю. — Шлоссер бросил трубку, залпом выпил коньяк.

— Вы много пьете, Георг.

Шлоссер не заметил, как в библиотеку вошла Лота. Она была в вечернем платье, в туфлях на высоком каблуке и держала в руке гвоздику. Лота подошла к барону, протянула цветок.

— Благодарю. — Он поставил гвоздику в стакан, из которого пил коньяк. — Вы сегодня особенно красивы.

— Сегодня? — переспросила девушка, положив руки ему на плечи. Георг, вы можете на минуту забыть, что вы барон и мой начальник?

Шлоссер обнял ее. Лота закрыла глаза, словно слепая, провела рукой по его лицу.

— Я не могу с вами работать, Георг, — шептала она. — Я вообще не могу работать в разведке.

Майор молчал. Лота отстранилась, посмотрела ему в лицо.

— Простите, Георг.

Служба безопасности арестовала Лапина и еще двух курсантов по подозрению в связях с подпольем. Шлоссеру не доставило особого труда убедить Маггиля представить арест как очередную проверку, вернуть курсантов в школу, чтобы начать форсированную подготовку к заброске в советский тыл. Майор организовал еще одну встречу капитана с Лапиным.

Вечером Шлоссер принял ответ из Москвы на свое второе донесение. Центр поздравлял с успехом. Подгоняемые Берлином события разворачивались предельно быстро. Маггиль улетел в Берлин.

Ночью к особняку подкатила крытая машина. К Шлоссеру прибыли полковник — личный адъютант Канариса и фрегатен-капитан Целлариус. Барон встретил гостей в саду, затем офицеры прошли в дом. В гостиной адъютант в присутствии Целлариуса вручил Шлоссеру запечатанный пакет. Майор взвесил его на руке, небрежно бросил на стол.

— Садитесь, господа. Сеанс состоится в шесть утра, время еще есть.

Адъютант сел за стол, положив сцепленные в замок руки на пакет.

Шлоссер взял у него пакет, вскрыл, прочитал документ, спрятал в карман, пакет поджег и бросил в камин.

— Будем ужинать, господа, — он позвонил, — или завтракать, как вам будет угодно.

За столом Шлоссер и Целлариус обсуждали положение на фронте, а полковник сидел молча, не сводил взгляда с кармана Шлоссера: его возмущало видимое безразличие Шлоссера, даже пренебрежение к столь ответственному заданию — он знал содержание документа.

— Георг, шифровку будет передавать русский или твой радист? спросил Целлариус.

— Русский. Конечно, русский, Александр. Зачем рисковать? Шлоссер тоже начал нервничать.

— Георг, а он не выкинет какой-нибудь номер? — Целлариус покосился на полковника, застывшего с чашкой кофе в руке.

Шлоссер еле сдержал себя. Он понял, что Целлариус перестраховывается. Если русский взбунтуется, начальник абверштелле всегда сможет сослаться на полковника, слышавшего его опасения.

— А если русские почувствуют чужую руку? — Кивнув офицерам, Шлоссер вышел.

Скорин не спал. Он слышал, как подъехала машина, встал, побрился, вычистил мундир, пытаясь отвлечься, взял книгу. Мысль о том, что за ключ могут посадить радиста и тогда он, Скорин, станет не нужен, мало того — опасен, не давала покоя. Могут ликвидировать за несколько дней до конца операции. Погибнуть — и не выполнить задание.

Скорин застегнул и одернул мундир, руки слегка дрожали. Он подошел к зеркалу, постоял неподвижно, вглядываясь в свое бледное лицо, закурил, тут же смяв сигарету, спустился к немцам.

— Здравствуйте, господа, — сказал он, входя в гостиную, и представился: — Пауль Кригер.

Целлариус встал, оглядел русского, подал ему руку. Полковник, удивленно подняв брови, уставился в тарелку.

Шлоссер указал на стул.

— Садитесь. — Затем позвонил и распорядился вызвать в библиотеку радиста, приготовить рацию.

— Сейчас только пять, барон, — удивился Скорин.

— Вы сегодня выйдете в эфир чуть раньше. Не беспокойтесь, капитан, шифровка поступит по назначению.

— Вам виднее. — Скорин повернулся к Целлариусу. — Господин фрегатен-капитан, когда вы планируете заброску группы Лапина?

Целлариус взглянул вопросительно на Шлоссера.

— Скоро, капитан.

— Я хотел бы отослать с Лапиным письмо. Центру будет приятно увидеть мой почерк, — сказал Скорин.

— Неплохо придумано. — Целлариус одобрительно кивнул. — Напишите, я передам.

Шлоссер рассмеялся:

— Вы недооцениваете капитана, Александр.

— Не знаю, что имеет в виду барон, — ответил Скорин, — но мне неудобно вас затруднять, господин фрегатен-капитан. Я с вашим курсантом знаком, передам письмо лично. Если вы, конечно, в письме заинтересованы.

— Хорошо, хорошо. Позже обсудим, господа. Господин полковник подождет здесь, — вступил в разговор Шлоссер. — Извините, у нас свои маленькие секреты. — Он взял Целлариуса и Скорина под руки и, не обращая внимания на возмущение личного адъютанта адмирала, прошел в библиотеку.

Уже развернутая рация стояла на столе. При виде вошедших офицеров радист вскочил.

— Вы пока не нужны, — сказал ему Шлоссер, вынул из кармана присланный из Берлина текст радиограммы и, обращаясь к Целлариусу, прочитал: — «В Японии окончательно решен вопрос о нападении на Россию, которое ожидается в ближайшие месяцы. Сосредоточенные для этого в Манчьжурии силы признаны вполне достаточными.

Военный атташе Японии в Берлине Банзай имел недавно двухчасовую беседу с начальником генерального штаба сухопутных войск Гальдером. Содержание беседы держится в генштабе в большом секрете. Сведения получены «Штабистом» из надежного источника».

Затем Шлоссер протянул бумагу Скорину:

— Передайте, капитан.

— Еще рано, барон. — Скорин положил перед собой блокнот, открыл томик Гейне. — Центр не примет шифровку. Сработаем впустую.

Шлоссер ничего не ответил. Скорин, решив больше не спорить, зашифровал текст, сел за ключ, отстучал сообщение.

— Вот и отлично. — Шлоссер похлопал Скорина по плечу и пригласил в библиотеку радиста. — Приступайте, ефрейтор.

Майор открыл потайной бар, наполнил рюмки. При этом он с улыбкой наблюдал за Скориным, который не сводил глаз с радиста. Скорин видел, как из рации достали портативный магнитофон, радист надел наушники, прослушав пленку, обратился к Шлоссеру:

— Как обычно, господин майор?

— Да, да. Конечно. — Шлоссер протянул Целлариусу и Скорину наполненные рюмки. — Выпьем за успех, господа. Полковник осуждает пьющих, а я не люблю, когда меня осуждают.

Радист вырезал кусок магнитофонной ленты, аккуратно ее склеив, снова зарядил в рацию.

— Готово, господин майор!

— Благодарю, вы свободны. — Шлоссер чокнулся со Скориным. — Все гениальное просто, капитан. Ровно в шесть ваша шифровка выйдет в эфир. Без сигнала о работе под контролем.

Скорин вздрогнул, хотел что-то сказать. Шлоссер, остановив его небрежным жестом, насмешливо сказал:

— В этом мире, капитан, побеждают ум и сила, а не мораль и высокие идеи. Идет война, разведка — мозг войны. Спасая тысячи, жертвуют единицами. Жестоко, но справедливо. Цель оправдывает средства, капитан.

Скорин посмотрел на Шлоссера, на рацию. Умен барон, нечего сказать. Теперь надо доигрывать до конца. Скорин медленно вышел из библиотеки. Он прошел через гостиную, где одиноко сидел чопорный адъютант, взглянул на него, явно не узнавая, двинулся к парадным дверям. Дорогу преградили автоматчики. Тогда Скорин повернулся, направился к выходу в сад. Двигался разведчик медленно, рассеянно, безучастно смотрел прямо перед собой. Увидев Скорина, охранники попятились, но проход загородили. Несколько секунд Скорин молча стоял перед ними, заметив у одного на поясе кобуру с пистолетом, сказал:

— Дайте закурить.

Охранник удивился, полез было в карман. Скорин воспользовался моментом и, сбив его с ног, попытался завладеть оружием.

— Капитан! — В дверях стоял Шлоссер. Он взял Скорина под руку, повел назад в дом. — Нехорошо, капитан. Профессионал должен уметь проигрывать.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Москва ответила коротко: «Данные требуют подтверждения и перепроверки». Шлоссер посоветовался с Целлариусом и дал аккуратный ответ: «Приму меры к выполнению задания…» Он сообщил еще об одном, переброшенном за линию фронта агенте. Майор полагал, что подтверждение дезинформации может насторожить русских, а провалом агента закреплял «вербовку» майора Шлоссера, доказывал надежность источника.

Барона начало беспокоить поведение русского, который перестал бриться, разгуливал по особняку полупьяный, напевая русские песни. Он беспричинно ударил охранника, обругал Лоту, когда девушка пригласила его на прогулку. В таком состоянии он может покончить самоубийством или натворит еще каких-нибудь глупостей. А операция еще не закончена. У русских не должно возникнуть каких-либо сомнений!

Подождав несколько дней, Шлоссер решил поговорить с русским, но тот заперся в своей комнате. Пришлось вызвать людей и взломать дверь. Охранники ушли, Шлоссер осторожно заглянул в проем. Скорин, понуро расхаживая по комнате, поддел ногой валявшуюся на полу пустую бутылку. В комнате было не убрано — смятая постель, на столе грязные тарелки. Скорин с многодневной щетиной, непричесанный, в расстегнутом мятом кителе, покачиваясь, держал в руке бутылку, бессмысленно смотрел в открытое настежь окно.

— Капитан! Послушайте, капитан. — Шлоссер стоял у взломанной двери, спиной к стене, так что Скорин его видеть не мог.

— Я сказал, к черту! Кончен бал, больше за ключ не сяду. — Скорин допил из горлышка, подошел к окну, увидев прыгающего на своей деревяшке садовника, запустил в него бутылкой.

Шлоссер вышел из укрытия, остановился на пороге.

— Вы в состоянии читать, капитан? — спросил он.

— Ну? — Скорин, качнувшись, схватился за раму. — Я всегда в состоянии.

Шлоссер протянул ему бумагу.

— Прочтите. Не понравится, не передавайте.

Скорин протянул руку, Шлоссер был вынужден подойти. Скорин долго шевелил губами, хмурился.

— Значит, с Редлихом вы все-таки разделались? — Скорин ухмыльнулся. — Жертвуете, майор? Подтверждаете добропорядочность источника? Убедитесь, мол, что сообщаем только правду. — Он снова перечитал текст. — Ладно, — смяв бумагу, сунул ее в карман.

— Ложитесь спать, капитан. Иначе будет дрожать рука.

— Дверь сделайте. — Скорин опустился на смятую постель и, не раздеваясь, лег.

Вечером, закончив передачу, Скорин отпихнул рацию так, что она чуть было не упала на пол, встал, повернул полку с книгами, за которой размещался бар, взял две бутылки и, не попрощавшись, даже не взглянув на Лоту и Шлоссера, вышел из библиотеки.

Тут же появился радист, Шлоссер указал ему на рацию и, когда радист вышел, сказал:

— Лота, капитана необходимо срочно привести в порядок.

— Я боюсь его, барон… — Под пристальным взглядом Шлоссера Лота смутилась.

— Он должен возобновить свои прогулки. Может прибыть связной из Москвы, либо поручат проверить его кому-нибудь здесь, в Таллинне. Капитан должен быть вне подозрений. Вам ясно?

— Хорошо, барон, — устало ответила Лота.

Шлоссер посмотрел на девушку и уже мягче сказал:

— Я тоже устал, Лота. Такова наша профессия.

Молчала Москва, молчал Берлин. По предупредительному поведению Целлариуса барон понимал, что операция проходит благополучно, но раз Канарис не звонит, значит, он не спешит докладывать ставке о завершении «Троянского коня».

Шлоссер пошел последним козырем: приказал забросить под Москву Лапина и его двух товарищей. Явка группы Лапина в русскую контрразведку окончательно успокоит Москву, заставит Центр поверить сообщениям, поступающим из Таллинна. Шлоссер не помнил, чтобы какая-нибудь операция обеспечивалась таким количеством жертв: сданы пять агентов, Зверев, Лапин и еще двое русских возвращены Красной Армии, засвечены абверкоманда, ее руководящий состав и три агентурные школы. Но если операция «Троянский конь» пройдет успешно, русские усилят дальневосточную армию за счет сил других фронтов, и немецкое наступление на Юге завершится победой. Тогда все жертвы будут оправданы.

В ожидании прошла неделя. На повторные требования Москвы перепроверить информацию относительно Японии Шлоссер отвечал, что принимает все меры. Барон знал — информация такой ценности при отсутствии агентурного источника, имеющего к ней непосредственный доступ, два раза в руки разведчика не попадает. Подтверждать — значит, вызвать лишние подозрения, возможно, даже провалить операцию. Настойчивость Центра означала серьезную заинтересованность, майору абвера оставалось только ждать. Он ждал. Несколько раз Целлариус намекал, что стоит дать косвенное подтверждение. Барон не соглашался. Приказать, то есть взять на себя ответственность за всю операцию, в данной ситуации не решался даже адмирал Канарис. А барон настаивал, что именно молчание лучше всего убедит русских.

Прошло еще три дня. Шлоссер не находил себе места. Часами он сидел в своем кабинете, чуть ли не завидовал русскому, который топит свое горе в коньяке.

А на четвертый в кабинет Шлоссера вбежал Целлариус и, едва отдышавшись, сказал:

— Георг, ты сорвал банк!

Шлоссер, отложив ручку, откинулся на спинку кресла.

— По данным японского генштаба, две русские дивизии, готовившиеся к переброске на Запад, оставлены на своих местах и усилены танковой бригадой. Ожидается прибытие свежих частей и двух авиаполков.

Казалось, из Шлоссера вдруг выпустили воздух. Барон съежился, губы у него задрожали, он прикрыл лицо ладонью.

В кабинет вошел унтер-офицер.

— Господин майор…

— Занят! — прервал его Шлоссер.

— Радиограмма Москвы, — пробормотал офицер.

Шлоссер выхватил у него из рук папку.

— Идите! — Он открыл папку, прочитал документ и нервно рассмеялся: — «Информация «Штабиста» о намерениях Японии является ценной. Закрепляйте контакт с ним. Поздравляем награждением орденом Красного Знамени».

Чтобы еще больше не нервировать русского, Шлоссер сообщение Скорину не показал, а тот безразлично сел за ключ и отстучал: «Благодарю, приступаю к выполнению», даже не спросив, за что благодарит и к чему приступает. После сеанса он взял две новые бутылки и, нелепо раскачиваясь на длинных худых ногах, напевая незнакомую барону песню, отправился к себе в комнату. Последние дни он из комнаты почти не выходил, даже обедал у себя. У кровати валялась стопка книг, но вряд ли он был в состоянии читать.

На следующий день рано утром майор абвера Георг фон Шлоссер улетел в Берлин. На аэродроме его провожали фрегатен-капитан Целлариус и накануне вернувшийся гауптштурмфюрер Маггиль. «Дело русского агента» полковника Редлиха слушалось при закрытых дверях, после чего полковника поставили к стенке. На груди гауптштурмфюрера поблескивала новая медаль. Все были довольны. Уже поднимаясь в самолет, обернувшись, Шлоссер взглянул на эту медаль и подумал, что, возможно, именно смерть Редлиха окончательно убедила русских в правдивости полученной информации.

«Шлоссер застрелится! Безусловно! Вернувшись из Берлина и выяснив, что операция «Троянский конь» провалена, он застрелится. Боже, как нелепо!.. Он застрелится, и все полетит к чертовой матери!»

Скорин медленно встал из-за стола, сделал несколько шагов по комнате.

Ведь он уже думал об этом. Что делать? Лота. Единственное средство! Шлоссер влюблен, и любимую в руках, гестапо не оставит.

Скорин посмотрел в угол комнаты, где выстроилась шеренга разнокалиберных бутылок, и удовлетворенно присвистнул, затем взял с подоконника почти полную бутылку коньяку, вылил ее в умывальник и пустую поставил в угол. Этим он занимался уже дней десять. Чтобы выглядеть соответственно, Скорин ежедневно читал до пяти-шести утра, благо белые ночи предоставляли возможность не зажигать свет, спал не раздеваясь, вставая, не брился, выпивал рюмку коньяку — для запаха. Нельзя, чтобы у Шлоссера зародились какие-либо подозрения раньше времени.

Сегодня он решил «взять себя в руки».

Пока унтер бегал за кипятком, Скорин собрал разбросанные по всей комнате книги, уложил их аккуратно на столе.

— Прошу, господин капитан. — Унтер поставил на умывальник кувшин с кипятком.

Скорин лишь кивнул и сухо сказал:

— Комнату убрать. Завтракать я буду в гостиной.

— Слушаюсь, господин капитан! — Унтер даже козырнул.

Морщась от боли — многодневная щетина поддавалась с трудом, Скорин побрился. Когда он наконец закончил, унтер принес вычищенную, отглаженную форму и сверкающие сапоги.

— Завтрак готов, господин капитан.

Скорин не ответил, и, пятясь, унтер выскользнул из комнаты.

Когда Скорин, заканчивая завтрак, просматривал газеты, в гостиной появилась Лота.

— С добрым утром, капитан. — Она села напротив и быстро взглянула на Скорина. Ее приятно удивил его свежий, вылощенный вид.

— С добрым утром, Лота, — запоздало ответил Скорин. — Хотя и не вижу, почему оно для вас доброе. — Он показал на газету. — Доктор Геббельс с трудом подыскивает слова, объясняя немцам, почему их жизнь с каждым днем становится все тяжелее.

— Я не читаю газет, — ответила Лота. — Вы прекрасно выглядите, капитан. Я рада за вас.

Скорин поклонился.

— Благодарю. Я давно почувствовал ваше расположение.

— Зря иронизируете.

— Как никогда серьезен. Пойдемте на прогулку?

Лота торопливо позавтракала, забежала в комнату переодеться. Как все чудесно складывается; барон просил привести капитана в порядок. Русский прекрасно выглядит, Георг будет доволен.

Они шли по улице — солидный, несколько усталый, прихрамывающий капитан вермахта и миловидная беззаботная девушка. Никто не обращал внимания, что за этой счастливой парой неотступно следует охрана.

Все эти дни Костя Петрухин круглосуточно следил за особняком, сейчас, держась поодаль, он двинулся следом за Скориным. Через некоторое время Костя обогнал друга. Убедившись, что Скорин его заметил, Костя задержался у витрины фотоателье и отошел. Дойдя до фотоателье, Скорин остановился, с улыбкой спросил:

— А не сфотографироваться ли нам на память? — Он скользнул взглядом по витрине. — Было бы забавно вспомнить. — С витрины на Скорина смотрели жена и сын, через фото красовалась аккуратно выведенная надпись: «Ish libe dich»*["32].

Лота рассмеялась.

— Взгляните, какая прелесть, капитан. До чего же мы, немцы, сентиментальны.

— Действительно. — Скорин пошел дальше, изредка поглядывая на шагающего впереди Костю. — «Я люблю тебя».

— Как? — Лота остановилась, недоуменно посмотрела на своего спутника и покраснела.

— Вы сказали: сентиментальны? — Скорин не замечал смущения девушки. — Люди не должны бояться этих слов. Особенно во время войны. Это очень важно — знать, что тебя любят. — Скорин смутился и попытался перейти на шутливый тон: — Я не немец, а тоже сентиментален.

На перекрестке Костя взглядом предложил следовать за собой. Скорин свернул в переулок, успел сделать лишь несколько шагов, как дорогу ему преградил охранник.

— Отклоняться от маршрута нельзя, — зашептал он. — Лишь по этой улице и в казино на улице Койдула.

Было уже поздно, Скорин увидел, как из ресторанчика, расположенного в доме напротив, одетый в форменную куртку официанта, показался Костя. Показался и исчез, для Скорина этого было вполне достаточно, он повернулся, даже не взглянув на охранника, пошел обратно. Лота, как бы извиняясь за инцидент, сказала:

— Вы однажды уже изменили маршрут, капитан.

— И получилось совсем неплохо, — сказал Скорин и, не ожидая ответа, спросил: — Когда возвращается барон? Или он выполнил задание и бросил нас?

Лота смутилась, чуть слышно ответила:

— Почему же? Он вернется. Обязательно вернется.

Скорин, не ответив, распахнул перед Лотой дверь казино. Провожаемые любопытными и откровенно завистливыми взглядами, Скорин и Лота прошли во второй зал. Подбежал и поклонился кельнер.

— Поздравляю, господин капитан. Наконец-то вы нашли свою очаровательную невесту.

— Благодарю. — Скорин передал Лоте меню.

Охранники, усевшись неподалеку, заказали пиво. Находившийся в первом зале Хонниман видел, как прошел русский разведчик, и чертыхнулся. Неужели его никогда не убьют? Когда Хонниман услышал, что русский убил Вальтера, он понял, что полностью находится в руках у русского. Теперь в случае разоблачения отправка на фронт выглядит как мечта о рае. Русский в казино не показывался, и Хонниман решил, что его ликвидировали. Увидев капитана, гестаповец обречено опустил голову. Надо подойти, капитан не должен сомневаться в его преданности.

— Рад видеть, капитан. — Хонниман поклонился Лоте, стоя ждал, что его пригласят к столу.

— Здравствуй, Карл. Лота, разрешите вам представить… Впрочем, вы, конечно, знакомы. Извините, Лота. — Скорин встал, отвел Хоннимана в сторону.

— Что же, поздравляю, Карл. Наша первая совместная операция прошла успешно. Как говорят русские: «Лиха беда начало».

— Я уезжаю на фронт, — солгал Хонниман, обрадовавшись своей выдумке, вздохнул: — Это ужасно!

— Пустяки, — беспечно ответил Скорин, — я замолвлю за тебя словечко перед гауптштурмфюрером. Мы с ним большие друзья. — Он улыбнулся Хонниману. — Можешь не волноваться, Карл. Ты останешься в Таллинне. У меня нет времени на пустую болтовню, — уже строже продолжал Скорин. — Маггиль упорно пытается выяснить, кто помог мне выследить Вальтера. Твоего шефа надо отвлечь, сбить со следа.

— Как, капитан?

Скорин с силой сжал холодную руку гестаповца.

— До свидания, Карл. — Скорин взглядом указал на Лоту. — Женщины сентиментальны. Они то и дело влюбляются не в того, в кого следует.

— Мне не поверят. — Хонниман удерживал руку Скорина.

— И могут узнать правду. — Скорин сдавил ему ладонь так, что хрустнули пальцы. — Последнее: материалы на тебя у руководителей подполья. Будет много хлопот, если со мной что-нибудь случится, Карл.

Скорин вернулся к Лоте, а гестаповец со всех ног бросился к Маггилю. У Хоннимана хватило сообразительности преподнести «новость» в виде предложения, основанного на большой близости русского с секретаршей Шлоссера. Он рассказал, что только что видел Кригера и Лоту в казино, «вспомнил», что Лота как-то интересовалась у него Вальтером, но он ей, конечно, ничего не сказал.

Маггиль был в восторге. Действительно, рассуждал он, русский изолирован. Кто, кроме девицы Георга, — Маггиль не сомневался, что Лота любовница Шлоссера, — мог помочь русскому? Когда первый восторг прошел, гауптштурмфюрер взглянул на ситуацию с иной стороны. Конечно, перспективы блестящие, но Георг уже, наверное, полковник. Его положение в Берлине упрочилось. Не имея доказательств, начинать против Шлоссера борьбу опасно. Очень опасно! Может, припугнуть русского, и он даст доказательства? Стоит попробовать. Благо, Шлоссер еще в Берлине.

Маггиль отправился в особняк. Охраны у ворот не было. Удивляясь беспечности абверовцев, он остановился на садовой дорожке, окинул дом взглядом, довольно чмокнул губами. Хорош домик, надо будет его при случае прибрать к рукам. Увидев одноногого садовника, гестаповец, свистнув, поманил его пальцем.

— Мне твоя рожа знакома, — сказал Маггиль, когда садовник припрыгал к нему. — Я тебя знаю, и ты еще жив? — В восторге от собственной шутки, он громко захохотал.

— У господина гауптштурмфюрера профессиональная память, — ответил садовник. — В тридцать девятом мы учились в школе ефрейторов…

— Помню! Иди, я еще вызову тебя. — Маггиль важно нахмурился и вошел в особняк. Увидев оленью голову с рогами, ковер и прочие признаки барского жилья, Маггиль вдруг ссутулился, втянул голову в плечи, начал тщательно вытирать ноги, затем опомнился и, громыхая сапогами, затопал по паркету.

Рыжий унтер, подобострастно кланяясь, проводил Маггиля в гостиную.

— Одну минуту, господин гауптштурмфюрер. — Унтер поклонился и исчез.

Маггиль опустился в кресло и стал ждать. «Минута» затягивалась, русский не появлялся. Маггиль начал нетерпеливо хмуриться, притоптывать хромовыми сапогами. Случайно взгляд его натолкнулся на фамильные портреты, он втянул голову, но тут же выпрямился, встал, начал их с любопытством рассматривать. Перед одним из портретов он выпятил грудь, задрал подбородок, повернулся в профиль и поискал глазами зеркало. Зеркало в гостиной было, но отражения своего Маггиль видеть не мог, он пытался найти подходящую позицию, вертелся из стороны в сторону… В этот момент в гостиную вошел Скорин.

— Здравствуйте, гауптштурмфюрер. — Скорин нагнулся к камину, щелкнув зажигалкой, не торопясь запалил загодя приготовленные дрова.

Не зная как начать разговор, Маггиль пошутил:

— Я пришел не для того, чтобы погреться у камина. Мне и так жарко. — Он довольно хохотнул.

Скорин уселся в свое любимое кресло, вытянул больную ногу, промолчал. Маггиль тоже молчал, потом вдруг заметил, что он стоит, а русский сидит, и плюхнулся в кресло. Скорин любовался пламенем. Маггиль поглядел на него недоуменно, спросил:

— Чего это вы летом топите?

— Люблю на огонь смотреть. Он все время меняется. Красиво. Скорин мечтательно улыбнулся.

— Вы зря убили Вальтера, капитан! — решив начать с атаки, рявкнул Маггиль.

— Дело прошлое, гауптштурмфюрер. — Скорин чуть-чуть повернулся в кресле, посмотрел на гестаповца. — Надо думать о будущем.

Маггиль, немного помолчав, снова грозно сказал:

— Служба безопасности бережет своих людей. — Он откинулся в кресле и попытался взглянуть на Скорина сверху вниз.

— Именно поэтому хорошо, что вы пришли. Я хотел бы, чтобы операцию продолжило ваше ведомство. — Скорин говорил так, словно именно он решал этот вопрос. — Абвер теперь может меня ликвидировать, а вам я еще пригожусь.

Маггиль смотрел недоверчиво и хмуро, после паузы нерешительно сказал:

— Но как?.. Георг стал крупной персоной.

— На пути к победе человек совершает ошибки. Майор Шлоссер всего лишь человек, — философски ответил Скорин.

— Какие ошибки? — Маггиль, привстав, сверлил Скорина взглядом.

Скорин долго не отвечал, подбросил в камин пару поленьев, поворошил кочергой угли.

— Вы замяли дело с Вальтером? — наконец спросил он. Маггиль понимал, что еще рано называть имя Фишбах. Что хочет русский? Как выведать? Говорить Маггиль начал, словно шарил во тьме: слово — пауза, еще два — еще пауза.

— Согласно моему рапорту… Вальтера вы убили по ошибке… приняв его за партизана… Но на самом деле кто помог вам, капитан? — Скорин кивнул, и Маггиль ободрился. — Я бы много отдал, чтобы узнать это.

Скорин молчал, не обращая внимания на нетерпение Маггиля. Разведчик потирал больную ногу, смотрел на пламя, а видел белую комнату, никелированные инструменты и разворачивающееся кресло. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания, словно нехотя спросил:

— Материалы на мой арест вы получили от Шлоссера?

— Да! А в деле с Вальтером вам помогла Лота Фишбах! — выпалил наконец Маггиль. — У меня есть доказательства.

— Чушь, — равнодушно ответил Скорин. — Девушка здесь ни при чем. Никаких доказательств у вас быть не может. Хотя для легенды такой вариант годится. — Скорин посмотрел на гестаповца одобрительно. Шлоссер имеет несчастье любить эту девушку. Окажись Лота в руках службы безопасности, барон отдаст за нее все… а не только результаты операции. Вы возьмете барона за горло и получите мощного союзника.

Маггиль думал недолго, через секунду он встал, одернул мундир и поправил портупею.

— Минуту, гауптштурмфюрер, — остановил его Скорин. — Уверен, что вы отлично понимаете, девушку можно только арестовать. — Он пристально посмотрел на Маггиля, отвернулся. — Если вы ее тронете, барон пойдет на все. Я же, — Скорин выдержал паузу, — расскажу, как вы упустили меня в мае. Помните цветочницу?

События, цепляясь друг за друга, словно звенья одной цепи, развивались стремительно. Москва передала, что в Таллинн вылетает связной с важными указаниями, Скорина просили приготовить безопасную явку. Тотчас в особняке появились агенты гестапо и через черный ход увели Лоту. Все было сделано тихо и для гестапо весьма вежливо и аккуратно.

Целлариус, чтобы не объясняться со Шлоссером, который должен был вот-вот вернуться, уехал с инспекторской поездкой по агентурным школам.

Маггиль расхаживал по городу торжественный и значительный.

Шлоссер вошел в сад в изящном штатском костюме, с букетом пурпурных роз.

— Передайте фрейлейн, что прибыл полковник Георг фон Шлоссер.

Встретивший его слуга замялся:

— Простите, господин полковник, фрейлейн нет дома.

Шлоссер бросил цветы на столик с телефоном, быстро прошел в дом. Он уже все понял, но не хотел, не мог поверить, что Лота арестована. Из библиотеки он позвонил Целлариусу. Когда услышал, что фрегатен-капитан уехал и вернется только через несколько дней, бросил трубку.

Целлариус отступил, не захотел портить отношения со службой безопасности. Знал ли обо всем этом адмирал Канарис, провожая на аэродром новоиспеченного полковника? Возможно, знал, но не придавал значения. Какая-то секретарша скомпрометировала себя. Что теперь делать? Звонить Маггилю, ехать к нему?

Барон повернул книжную полку, открыл бар.

Лота в гестапо. Неужели ее допрашивают?

Вот так победа! Что значат поздравления в штаб-квартире, повышение в звании, мягкие речи Канариса? Где русский? Где высокий худой капитан с наивными голубыми глазами? Тоже арестован? Особняк набит охраной, значит, русский здесь. Наверное, спился окончательно.

Шлоссер поднялся на второй этаж, постучал и сразу открыл дверь. Капитан сидел за столом и читал. Услышав стук, он повернулся, встал навстречу Шлоссеру.

— Добрый день, барон. — Он пожал Шлоссеру руку. — Надеюсь, перелет прошел благополучно?

— Благодарю, капитан. — Шлоссер, ответив на рукопожатие, с удивлением оглядел русского, который был подтянут, выбрит, на лице ни малейших следов запоя.

Капитан молча вынул из нагрудного кармана какую-то бумагу, предостерегающе нахмурившись, протянул ее Шлоссеру. Барон развернул и прочитал: «Разговор подслушивается. Выведите меня на прогулку».

— Нам необходимо поговорить, барон, — говорил капитан, пока Шлоссер читал записку. — На днях прибывает связной из Центра. Судя по тому, что Москва не сообщила пароля, связной мне известен лично. — Он многозначительно посмотрел барону в глаза. — Мне кажется, прибудет мой непосредственный начальник. Разведчик высокого класса, человек умный и осторожный. Необходимо все предусмотреть, иначе провалюсь не только я. — Он наклонился к Шлоссеру и нарочито громким шепотом закончил: Провалится вся ваша операция.

Шлоссер прошелся по комнате, зачем-то заглянул в книгу, которую читал перед его приходом русский разведчик: «Комментарии к Галльской войне».

— Интересуетесь историей? — рассеянно спросил барон. — Можете меня поздравить, я получил полковника.

— Поздравляю, вы заслужили это звание, барон.

— Сегодня отдыхаем. Все дела завтра, капитан. Был рад вас видеть. — Барон кивнул, открыл дверь, в последнюю минуту не выдержал и спросил: — Вы не знаете, где фрейлейн Фишбах?

— Последние дни мы с ней не виделись. Я вообще не выхожу из комнаты. — Русский пальцами изобразил решетку. — Передайте ей от меня привет, барон!

— Благодарю, обязательно передам. — Шлоссер вышел.

Шлоссер терялся в догадках. О чем хочет говорить русский? Что означает резкая перемена в его поведении? Но тревога за Лоту быстро вытеснила мысли о русском разведчике. Барон решил провести разведку.

Гауптштурмфюрер встал по стойке «смирно», вытянул руку в партийном приветствии и поздравил Шлоссера с повышением. Барон вежливо выслушал напыщенную тираду Маггиля и, ничего не спрашивая, опустился в предложенное ему кресло. По скользящей улыбке и суетливым движениям гауптштурмфюрера барон понял, что друга детства раздирают противоречия. С одной стороны, бороться с полковником абвера бароном Шлоссером страшно, кроме того, существует приказ Кальтенбруннера, видимо, согласованный с Канарисом, о совместной работе абвера и СД. С другой — слишком велик соблазн прибрать все дело к рукам.

Обдумывая создавшееся положение, барон почти не слушал разглагольствований Маггиля о том, что работать в Эстонии становится все труднее, диверсии продолжаются, агентура не может нащупать большевистское подполье. Разнюхали, что Лота по неопытности дала русскому маршрут Вальтера, этого палача. Теперь используют девушку, чтобы вырвать из рук Шлоссера руководство операцией. Откуда Маггиль узнал, что Георг фон Шлоссер станет спасать секретаршу? Сотрудничество… Вот что означают рассуждения адмирала о гибкости в работе. Где бы были все эти господа, промахнись Шлоссер с, операцией «Троянский конь»?

Наконец Маггиль понял, что полковник абвера его не слушает, замолчал и вопросительно взглянул на Шлоссера. Тот сидел в кресле, вытянув ноги, по-кошачьи щурился, не реагировал на молчание хозяина кабинета, как несколько минут назад не реагировал на его слова. Маггиль не выдержал молчания и спросил:

— Ты видел фюрера, Георг?

— Ты правильно сделал, Франц, что не убрал также садовника. Его исчезновение насторожило бы обитателей соседних домов, — после долгой паузы сказал Шлоссер, провел пальцами по усам и зевнул. — Зачем ты арестовал Лоту Фишбах?

— Девчонка дала русскому адрес Вальтера, помогла его выследить, быстро ответил Маггиль.

— Вот оно что! — удивился Шлоссер. — Ты же сам не веришь в эту сказку. Освободи ее, Франц. Русский не может жить без прикрытия. — Он пошел к выходу.

— Никогда! — Маггиль подбежал, взялся за ручку двери. — Впрочем, — он попытался изобразить душевные колебания, — услуга за услугу. Ты меня понял, Георг?

Шлоссер недоуменно пожал плечами, подождал, пока Маггиль отпустит ручку двери, открыл ее ногой.

— Все зависит от тебя, Георг! — крикнул ему вслед Маггиль.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Шлоссер впервые видел русского в штатском костюме. Капитан принадлежал к редкой категории мужчин, которым цивильный костюм шел больше, чем форма. Шлоссер и Скорин сидели в небольшом ресторанчике. Деревянные стены, барьерчики, отделяющие столики друг от друга, неяркие настольные лампы, которые при желании можно погасить, — все это создавало уют. Ресторан выбирал русский. Шлоссер и не знал о существовании в Таллинне такого тихого и уютного заведения.

Костя в куртке официанта подобострастно ждал, пока Шлоссер изучит меню, даже глаз не поднимал на Скорина. Шлоссер щелкнул пальцами, Костя подошел ближе.

— Так, так. — Барон тыкал в меню. — Чтобы было горячее. И бутылку русской водки.

— Черной икры, — неожиданно добавил Скорин.

— Слушаюсь. — Костя поклонился Шлоссеру, на Скорина он старался не смотреть.

Когда стол был накрыт, барон взял запотевшую бутылку водки и спросил:

— Я вижу, вам не чужды маленькие человеческие слабости, капитан?

— Я старший лейтенант государственной безопасности, — ответил Скорин. — В переводе на общевойсковое звание — майор.

Шлоссер с удивлением посмотрел на него, наполнил рюмки.

— Зовут меня Сергей Николаевич. — Скорин слегка привстал и поклонился. — Барон, вы можете знать мое настоящее имя.

Они посмотрели друг другу в глаза, выпили, съели по маслине, закурили. Синхронность движений этих абсолютно разных людей посторонний наблюдатель мог бы расценить как свидетельство многолетней дружбы. Выдержав небольшую паузу, Скорин мягко улыбнулся и добавил:

— Теперь можете.

Шлоссер вновь наполнил рюмки, Скорин сделал отрицательный жест.

— Пить мы сегодня не будем. — Он отставил рюмку барона в сторону. — Вам необходим трезвый ум, Георг фон Шлоссер.

Шлоссер, прищурившись, взглянул на Скорина.

— Я приехал в Таллинн не ради абверкоманды, а к вам. Лично к майору абвера барону фон Шлоссеру. Делайте соответствующие выводы, барон. — Скорин провел рукой по волосам. И Костя подкатил тележку с сигаретами.

— Не понял. — Шлоссер, отстранив руку Скорина, забрал свою рюмку.

Скорин медленно, подчеркнуто медленно взял с тележки несколько пачек сигарет, бросил на стол, протянул Косте крупную купюру. Получив сдачу, Скорин поднял руку, демонстративно смяв деньги, сунул их в карман.

— Вы нарочно провалились тогда?

— Да.

Шлоссер смотрел на Скорина и видел его словно в перевернутый бинокль. Хотя барон знал, что стоит ему протянуть руку, и он может дотронуться до русского разведчика, но иллюзия была полной. Скорин сидел где-то далеко-далеко. Русский сидел не на другой стороне стола, а на другом конце света. Но барон его очень хорошо видел. Шлоссер еще не мог проанализировать всю операцию с самого начала, но подсознательно уже понимал, что где-то допустил серьезный промах… Где?

— Не для вашего успокоения, барон, а в качестве констатации факта должен сказать, что вы совершенно не виноваты.

Шлоссер провел ладонью по лицу, Скорин вновь оказался на месте, рядом, но это был не тот человек, с которым Шлоссер знаком уже более месяца и двадцать минут назад пришел в ресторан. Тонкое, немного нервное лицо, голубые глаза, но взгляд стал чуть строже, голос чуть суше, движения чуть точнее и увереннее. Шлоссер, погасив сигарету, вынул из нагрудного кармана сигару. Лень и истома охватили барона, он не мог заставить себя думать, анализировать, искать ошибку и выход, снова потянулся к рюмке.

— Раз вы так хотите выпить, барон, — Скорин поднял рюмку, давайте выпьем за немецкий народ, за немецкую культуру, за будущее вашей нации, без фашизма, конечно.

Шлоссер подивился своей растерянности и подавленности. Что случилось? Русский сказал какую-то глупую фразу, а он, полковник фон Шлоссер, безоговорочно поверил и расклеился.

— Майор, вы прибыли для установления контакта со мной и выполнили свою задачу. Поздравляю, — сказал Шлоссер.

— Я уже сказал, что вы не виноваты, барон, — ответил серьезно Скорин, не обращая внимания на иронический тон Шлоссера. — Ваша идея с заброской Зверева и Ведерникова была хороша, но потерпела неудачу. Зверев за два дня до заброски сорвался, избил унтера. Вы Зверева забросили. Когда он нам все рассказал, мы, естественно, задумались: зачем потребовалось барону Шлоссеру забрасывать такого Зверева? Ответ мог быть только один: вы приглашаете меня в Таллинн. Я прилетел, Скорин развел руками, — и стал методически подставлять себя. Я показал Лоте томик запрещенного в Германии Гейне, засветил вторую квартиру, дав вам возможность найти рацию. Немножко просчитался со временем, и еще… я не ожидал, Георг фон Шлоссер… что вы отдадите меня в гестапо.

— Не кажется ли вам, майор…

— Не кажется! — перебил Шлоссера Скорин. — Я вас слушал, барон, больше месяца! Терпеливо слушал! Сейчас мой черед говорить. Терпите, барон. Условный сигнал в шифровке — дань вашей профессиональной сообразительности. Вы убрали его и успокоились. Действительным предупреждением о работе под вашим контролем являлось наличие в шифровке информации.

— Не понял. — Шлоссер наклонился вперед.

— Извольте, барон. До ареста я передавал, что прибыл, устроился, познакомился и прочее Как только я сообщил данные об агентурной школе, Москва узнала о моем аресте. Ваша дезинформация насчет Японии не прошла, барон. На Востоке наши провели инсценировку. Зверев, Ведерников, Лапин, еще два парня, заброшенные вами под Москву… Скорин смахнул со скатерти крошки. — И дело полковника Редлиха, провал трех действовавших у нас агентов, засвеченные «бюро Целлариуса» и агентурные школы… Вы дали согласие на сотрудничество и фактически уже плодотворно работаете на нас и будущую Германию. Давайте думать, как жить дальше, барон.

Шлоссер не дрогнул, не изменился в лице, он понял все значительно раньше, чем русский разведчик договорил до конца. Что раздумывать? Он пришел к финишу. Самоубийство или сотрудничество с коммунистами. Третьего не дано. Он вспомнил, как уговаривал русского, прельщал возможностью своей вербовки. Похвалялся, что Шлоссер стоит дорого, что ради этого стоит идти на компромисс. Он чуть опустил руку, дотронулся до гладкой кожи кобуры.

— От перемены мест слагаемых сумма не изменится. Мы привыкли друг к другу, барон, — сказал Скорин.

— Что вы хотите сказать? — спросил Шлоссер и подивился глупости своего вопроса.

— Только то, что сказал. Мы поменялись местами, барон!

— Давайте выпьем, майор. — Шлоссер оглядел расставленную на столе закуску. — Повторяю сказанную когда-то вами фразу: может быть, я пью последнюю рюмку.

Скорин промолчал, надо, чтобы Шлоссер подумал. И Шлоссер думал, точнее, вспоминал.

Старый дом фон Шлоссеров. Широкие деревянные лестницы. Портреты предков — чопорные и надменные, они смотрели безразлично, но где-то в уголках губ таили насмешку и презрение. Укрыв ноги пледом, отец читал газету. Выхода нет. Русского необходимо прихватить с собой. Оставить для гестапо доказательство, чтобы не трогали отца. Рисковал и распоряжался чужими жизнями. Умей расплачиваться. Логично, черт возьми.

Шлоссер положил руку на кобуру.

Костя мгновенно вынул из кармана пистолет, прикрыл его салфеткой.

— Лота в гестапо, — пробормотал, словно подсказал, Скорин. — Они решат, что девочка что-то знает.

— Да, да. Вы и это предусмотрели. Не оставили мне возможности даже застрелиться. Браво, майор! Вы профессионал! Но как же с вашей хваленой моралью? Вы отдали в гестапо невинного человека? Значит, цель оправдывает средства?

— Не оправдывает, барон, — ответил Скорин.

— Ведь именно вы, коммунисты, все время кричите о гуманизме.

— Не только кричим, мы воюем за человека. Кто втянул в эту бойню миллионы? Кто позволил фашистам прийти в Германии к власти? Не вы ли, барон, именно Лоту, не разбирающуюся в происходящем, привлекли к работе? Кто все время заигрывал с Маггилем? Теперь выбирайте: люди или фашисты? Двум богам не служат. На чьей вы стороне, Георг фон Шлоссер?

Шлоссер поставил рюмку на стол — придавил ее так плотно, что она лопнула.

— «Не пытайся жить вечно, из этого ничего не выйдет», великолепно сказано. — Шлоссер собрал осколки, бросил их в пепельницу. — Что я могу сделать для нее теперь? Георг фон Шлоссер — большевистский агент!

— Отвлекитесь от своей персоны, барон. — У Шлоссера погасла сигарета, Скорин щелкнул зажигалкой. — Не будем сейчас обсуждать нацизм, которому вы служите. Вы сами отлично понимаете, что Гитлер ведет Германию к гибели. Вы можете внести свой вклад в избавление Германии от фашизма. Но прежде вы обязаны спасти девушку. — Скорин стремился отвлечь Шлоссера от размышлений, заставить его действовать. — Вы втянули Лоту в опасную игру, а теперь оставите Маггилю? Если вас не станет, то в гестапо решат, что девушка много знает. Ею займутся всерьез. Хотите, я расскажу, как это делается…

— Майор! — Шлоссер облизнул сухие губы, вынув белоснежный платок, вытер лоб и виски.

Скорин достал из кармана коробочку с таблетками от головной боли, вытряхнул одну, протянул ее Шлоссеру, затем, подзывая Костю, щелкнул пальцами.

— Бутылку минеральной воды и лимон.

Скорин разрезал лимон на две части, выжал его в фужер, налил минеральную воду.

— Спасибо, майор. — Шлоссер проглотил таблетку, выпил приготовленный Скориным напиток.

— По моей просьбе Центр передаст, что прибывающий в Таллинн уполномоченный хочет познакомиться с Лотой. Маггиль будет вынужден на время освободить девушку, — сказал Скорин таким тоном, словно ничего не случилось и разведчики не поменялись ролями, а полковник абвера Георг фон Шлоссер минуту назад не находился на грани обморока.

— Нужна другая рация.

— Найдем рацию. Я приготовил шифровку. Сегодня же ночью Центр даст нужный ответ. Вы должны поскорее передать меня и всю операцию СД. Срочно согласуйте это с Канарисом. Абверу я больше не нужен.

Шлоссер кивнул.

— С сегодняшнего дня мы будем верить друг другу, — сказал Скорин. — Я вас познакомлю со связником. В дальнейшем вы сможете пользоваться его услугами.

Скорин постучал ножом по тарелке, Костя не замедлил явиться.

— Счет, пожалуйста.

Пока Костя готовил счет, Скорин с улыбкой наблюдал за Шлоссером и остановил его, когда барон хотел заплатить.

— Сегодня плачу я. — Скорин стал отсчитывать деньги, вместе с купюрами положил на тарелку сложенный вчетверо листок. — Немедленно в Центр. Ответ нужен сегодня.

— Хорошо. — Костя поклонился барону. — Надеюсь, господин полковник запомнит наше скромное заведение.

Шлоссер перевел взгляд с Кости на Скорина. Здесь, в центре Таллинна, работает еще один русский разведчик. Видимо, у них все время была связь.

Шлоссер понимал, что русский, засвечивая своего партнера, не только выказывает доверие, но и еще больше связывает его, Шлоссера. Делает соучастником еще одной акции русской разведки. В одном, конечно, голубоглазый майор прав: Лоту необходимо освободить. Его переиграли, поставили к стене, девушка не должна расплачиваться за его ошибки. Барону почему-то стало легче, он даже улыбнулся.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Линия связи: Костя — «полицай» из управы — цветочница, которую в свое время спас Скорин, — сработала безупречно. Симаков получил шифровку, вечером Москва дала ответ, уведомляя «седьмого», что к нему срочно вылетает «Отец».

Получив шифровку, Маггиль забеспокоился. Он не имел достаточного опыта в подобных делах, понимал, что провала операции ему не простят. Гауптштурмфюрер очень не хотел обращаться за помощью к Шлоссеру, но иного выхода не было.

Маггиль приехал в особняк, рассказал о полученной шифровке.

— Кто такой «Отец», капитан? — спросил Маггиль у Скорина.

Они расположились в гостиной. Шлоссер, стоя у окна, с безразличным видом молча слушал. Скорин пожал плечами и ответил:

— Покажите мне шифровку и срочно освободите Лоту.

Маггиль позвонил, когда появился охранник, отдал приказ:

— Моего помощника сюда. Быстро!

— Лота должна быть здесь сегодня же, — упрямо повторил Скорин. Я не могу жить без прикрытия.

— Маггиль взглянул на него и отошел к Шлоссеру.

— Что ты предлагаешь, Георг? — тихо спросил гестаповец, видя, что барон отвечать не собирается, зашептал: — Девчонку я освобожу. Видно, прибывает важный гость, как его принять?

Шлоссер пожал плечами:

— Запроси Берлин. Теперь это твои заботы. Я же завтра улетаю.

За дверью раздались быстрые шаги, и прибывший офицер протянул Маггилю кожаную папку. Гестаповец открыл ее, начал неуклюже листать, наконец нашел один лист и стал внимательно читать. Скорин протянул руку.

— Дайте сюда!

— Что? — недоуменно спросил Маггиль.

— Дайте сюда! — Скорин вырвал у него папку. — Я знаю все, что здесь есть! — Перевернув страницу, он отошел к камину.

Испугавшись, что русский бросит документы в огонь, Маггиль преградил ему дорогу. Скорин не обратил на гестаповца внимания, еще несколько раз перечитал последние страницы.

— Я должен получить гарантии, что вы не тронете этого человека. Иначе я не сяду за ключ. Без моего подтверждения никто не приедет.

— Слово офицера! — напыщенно воскликнул Маггиль.

— Мало!

— Хорошо! Я согласую вопрос с Берлином! — Маггиль чуть ли не бегом бросился из гостиной.

Шлоссер молчал. Скорин рассмеялся, вернулся к камину, подбросив пару поленьев, стал следить, как огонь подбирается к ним. Дерево трещало и коробилось, не хотело загораться. Скорин взял кочергу, поворошил угли. Пламя взвилось, его отблески осветили лицо Скорина.

Лота вернулась под вечер. Она медленно шла садом, часто останавливалась у влажных от дождя кустов роз. Ей казалось, что как только она войдет в дом, то вновь окажется в тюрьме. Не в такой страшной, но в тюрьме. Страшная и жестокая игра ведется в этом роскошном особняке. За кофе и коньяком мужчины произносят умные слова, улыбаясь, принимают решения, следствие которых не просто смерть. Трое суток Лота провела в камере, где смерть была мечтой, сумасшедшей надеждой на избавление.

Она стояла на дорожке сада и поддерживала ладонью тяжелый бутон розы. Хотелось сесть на мокрую траву, спрятаться под этим кустом, никогда не выходить к людям. У нее было ощущение, что в уши ей забили тугие пробки и вместе с ними вогнали в мозг крик, визг, хрип и нечеловеческий вой, которые наполняли камеру почти непрерывно. Болела голова, и чем дольше Лота стояла в саду, тем больше теряла волю, не могла сдвинуться с места.

— Лота!

Она услышала и узнала голос, представила барона, который, видимо, стоит на крыльце, бережно опустила бутон и, сосредоточенно глядя себе под ноги, сделала первый шаг. Она поднялась на крыльцо и так, не поднимая головы, переступила порог.

Из своего окна всю эту сцену наблюдал Скорин. Когда Лота вошла в особняк, Скорин опустил портьеру и облегченно вздохнул. Жива и здорова. Все трое суток он не находил себе места. Закончилась необходимая, но крайне рискованная и жестокая комбинация.

Как обычно, перед тем как зайти в управу, Толстяк остановился у газетного киоска.

— Прошу, господин… — Продавец газет, как всегда, замялся: он все еще надеялся, что постоянный клиент назовет свое имя.

Толстяк протянул деньги, ожидая сдачу, начал было разворачивать газету, но его грубо толкнули.

— Что желает господин полковник? — Продавец выронил уже приготовленные деньги, поклонился подошедшему Шлоссеру.

Барон положил на прилавок монету, не обращая ни на кого внимания, взял несколько газет и ушел. Толстяк испуганно посмотрел вслед высокомерному полковнику, получил сдачу и затрусил на службу. По дороге он опустил руку в карман, взглянул украдкой на полученную от Шлоссера записку и заспешил дальше.

С того дня как Шлоссер вернулся из Берлина полковником, на него обрушилась такая мощная серия ударов, что удивительно, как он еще устоял. Русский буквально ошеломил полковника абвера, продемонстрировав ему совершенно иной метод работы разведчика.

После памятного обеда в «уютном» ресторанчике, казалось бы, все стало ясно. Шлоссера переиграли, загнали в угол. Все происходило по хорошо известным барону правилам. Сильнейший побеждает и торжествует. Дальше русский начал действовать против правил. Он не добил наоборот, вежливо вывел противника из угла, дал ему отдышаться. Шлоссер зря ломал голову, пытаясь предугадать следующий удар. Все усилия русского были направлены на спасение репутации полковника абвера. Это Шлоссеру было понятно: русская разведка заинтересована в незапятнанной карьере своего агента. Передача операции СД тоже понятна: она будет, с помощью русского, провалена, и на Шлоссера не падет и тени подозрения. Неизвестным барону способом русские добились срочного откомандирования полковника Шлоссера в Берлин. Барону казалось, что он понял их хитрость, ведь они оставляли в Таллинне Лоту, но он вновь ошибся, так как поступила шифровка из Москвы, в которой сообщалось, что представитель Центра прибудет не в Таллинн. Следовательно, Лота не нужна русскому в качестве прикрытия. Лота становилась свободной. Мало того, русский разведчик, опять же неизвестным Шлоссеру способом, добился, что Маггиль ни слова не сказал по поводу отлета Лоты в Берлин.

Последнее чудо произошло час назад. Покидая особняк, Шлоссер зашел к русскому майору. Они вышли в сад. Барон готовился к тяжелому разговору. Русский же, пожелав счастливого пути, сказал:

— В нашей разведке не любят работать с агентурой по принуждению. В Берлине с вами свяжется наш человек. Вы вольны отказаться…

— И вы отдадите меня Кальтенбруннеру, — не выдержав, перебил Шлоссер. — Не изображайте из себя рыцаря, майор. Вам известно, что шеф СД человек с размахом. Он возьмет отца, Лоту…

Русский сморщился, как от зубной боли.

— Никогда, барон, мы не используем против вас имеющихся материалов. Вы свободны в своем выборе. Провалив акцию с дезинформацией, вы уже внесли немалый вклад в борьбу с фашизмом. Помогли нашей армии. А борьба с фашизмом нужна вам, немцам, не меньше, чем нам. Мы разобьем фашистские армии и уйдем. Вы останетесь в Германии. Вам там жить.

Шлоссер верил и не верил русскому.

— Я вам буду очень обязан, если вы передадите моему человеку записку… — Увидев саркастическую усмешку барона, закончил: — Можете отказаться. У вас, барон, отец и Лота, у меня в Москве жена и сын. Я их тоже хочу увидеть.

Шлоссер по описанию русского без труда узнал «полицая», сунул ему в карман сообщение и вернулся домой. Вечером самолет, надо собираться.

Старый Хельмут с юношеской резвостью бегал по комнатам и командовал несколькими солдатами, которые упаковывали вещи.

— Вы абсолютно правы, господин барон. Давно пора вернуться домой. Засиделись мы в этой дыре, — тараторил он, не спуская глаз с солдат, которые упаковывали очередной чемодан.

— Да, да, — пробормотал Шлоссер и несколько растерянно оглянулся.

Хельмут подскочил к солдату, вырвал у него фарфоровое блюдо и стал аккуратно его заворачивать.

— Бог мой, в этой стране даже летом плохая погода.

Шлоссер кивал, оглядывал уже нежилую квартиру, затем прошел в свой кабинет, взял портрет отца, подумал и снял со стены роденовского «Мыслителя».

Лота тоже прощалась с Таллинном. Она сидела у камина, небольшой чемодан стоял неподалеку.

Скорин взял кочергу, хотел разворошить угли. Сочетание огня и металла заставило Лоту вздрогнуть, отстраниться.

— Подвалы Маггиля… Даже не предполагала, что люди, особенно немцы, могут превратиться в зверей.

— Не немцы, а фашисты. Страх необходимо побороть, Лота. Иначе немцы никогда не выйдут из подвалов Маггиля.

— Что я могу, капитан?

— Помочь барону. Сейчас у него трудные дни.

Тяжелый «хорх» мерно урчал. Скорин сидел рядом с шофером, а гауптштурмфюрер Маггиль развалился на заднем сиденье. Оба они нервничали, хотя заботы у них были разные.

Маггиль думал о том, что по параллельной дороге идут два бронетранспортера, но в случае внезапного нападения бандитов охрана, конечно, не успеет. Еще гауптштурмфюрер, вспоминая события последних дней, пытался отгадать, где барон мог схитрить, какую преследовал цель, так легко отдавая службе безопасности столь лакомый кусок.

Стоило Лоте Фишбах вернуться в особняк, Москва сообщила об изменении места встречи русского разведчика с представителем Центра. В шифровке указали маленькую деревушку в семидесяти километрах от Таллинна. Берлин приказал представителя Центра захватить, русского разведчика — ликвидировать, инсценировав несчастный случай.

Маггиль был непревзойденным мастером по организации подобных операций. В успехе он не сомневался, все было продумано до мельчайших деталей. А полковник абвера Георг фон Шлоссер спасовал, убрался в Берлин. Маггиль всегда знал, что слюнявая интеллигенция не может серьезно работать. Нет, мозги у них варят неплохо, только слабохарактерность и сентиментальность в решающий момент обязательно скажутся. Шлоссер — кадровый разведчик — из-за девчонки уступил службе безопасности главный результат операции, плоды своего труда. Конечно, барон еще немного струсил: ехать без охраны семьдесят километров, для этого надо иметь мужской характер.

Скорин смотрел на серую пустынную дорогу, дремал и еле сдерживал нервную зевоту. Когда он боялся, его всегда начинало клонить ко сну. Умирать никогда не хочется, а особенно сейчас, в самом конце операции. От него уже ничего не зависит, остается лишь ждать. Теперь уже не долго, каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут. Чтобы отвлечься, Скорин стал вспоминать последнюю встречу с Костей. Как передавал Косте на связь гестаповца Хоннимана. Им предстояло провести вместе серьезную операцию.

Скорин достал сигареты и закурил.

— Господин гауптштурмфюрер не разрешает курить в машине, — еле шевеля губами, сказал шофер.

Скорин не ответил и, опустив боковое стекло, стряхнул пепел за окно. Впереди с проселочной дороги на шоссе выехали два мотоциклиста-эсэсовца Они остановили машину и с почтением, адресованным больше к машине, чем к пассажирам, попросили предъявить документы. Скорин оглянулся, но Маггиль молчал, тогда разведчик протянул свое офицерское удостоверение. Сверив фотографию с оригиналом, эсэсовец сказал:

— Разрешение на выезд из Таллинна?

— Отойди с дороги, болван! — рявкнул Маггиль.

Скорин через открытую дверцу взглянул на разбитые кирзовые сапоги эсэсовца, выскочил и, петляя, бросился бежать по полю.

— Бей гада, Петро! — крикнул эсэсовец и дал по Скорину автоматную очередь. Скорин упал.

Услышав русскую речь, шофер, не ожидая команды, включил скорость, и тяжелая машина сбила стоящий на пути мотоцикл. Пули прошили боковое стекло, Маггиль сполз между сидений. Водитель свернул на проселочную дорогу и помчался на соединение с идущими по параллельному шоссе бронетранспортерами.

Ночью к особняку подкатила закрытая машина, и из нее вышел одетый в гестаповскую форму Костя. На ходу вкладывая в правую перчатку свинчатку, он решительно зашагал по центральной аллее сада. Одноногий фельдфебель вынырнул из темноты и преградил дорогу.

— Пароль.

— Срочная шифровка для господина гауптштурмфюрера, — не останавливаясь, сказал Костя.

— Ждите, я вызову… — но договорить фельдфебель не успел, Костя ударил его по голове и столкнул осевшее тело в кусты.

Из машины выскочили люди и рассыпались вокруг дома. Темные фигуры бесшумно пронесли садовую лестницу, Костя первым взбежал по ступенькам. Перепрыгнув через подоконник, он оказался в библиотеке. За ним — остальные. Костя не мог открыть дверь и тихо чертыхнулся.

— Пусти. — Вынырнувший из темноты Зверев оттеснил Костю и стал возиться с замком. — Мудрит начальство. Могли легко взять фашиста на шоссе.

— Перестань бубнить, — сказал Костя, но Зверев скрежетал железом и не унимался:

— На шоссе в руках имели. Нет, отпусти и снова хватай.

Дверь распахнулась, каждый занялся своим делом.

Двое спустились вниз, оглушили и связали охранника, один, перерезав телефонные провода, закладывал под парадную дверь мину. Костя с напарником, отжав замок, вошли в темную, приторно душную комнату. Разведчику были чужды эффекты, он просто схватил сонного Маггиля в охапку и швырнул в угол комнаты, завладел лежащим под подушкой парабеллумом и обратился к Звереву:

— Зажги свет, летчик.

Маггиль видел только черную дырку пистолетного ствола. Гауптштурмфюрер поднялся с четверенек, прислонился к стене и стоял смирно, поддерживая локтем подштанники. Тихо пискнув, женщина на постели натянула одеяло на голову. Костя обыскал одежду гестаповца, забрал документы:

— Одевайся.

Как только Маггиль был одет, Костя вынул из кармана наручники, подозвал молча стоявшего у дверей Зверева, захлопнул один браслет на его руке, другой — на руке гауптштурмфюрера.

— В машину. — Костя вернулся к кровати и сдернул одеяло.

— Сесть! Смотри на меня. — Он взглянул в круглые глаза женщины. Если до утра выйдешь, повешу в центре города. Ясно?

Женщина, потянув на себя одеяло, кивнула.

— Не слышу. Ясно?

— Ясно, — прошептала женщина и зажмурилась.

Через несколько минут лакированный «хорх» выехал на шоссе и, мощно урча, помчал гауптштурмфюрера в сторону партизанского соединения.

— Меня расстреляют?

— А как же? Конечно, расстреляют. — Вздохнув, майор Симаков взглянул на Маггиля, добавил: — Таково мое мнение, гауптштурмфюрер.

— Я военнопленный! — Маггиль хотел встать, но лишь неловко поерзал на стуле. — Если мне не гарантирована жизнь, я не буду давать показания.

— Не давайте. — Симаков вышел из-за стола, одернул гимнастерку. Я вас вызвал, так как хотел узнать о судьбе нашего разведчика. А вообще ваша деятельность вне моей компетенции. Как говорили мне коллеги, совершенных вами преступлений хватит на десятерых.

Маггиль слушал, не сводя взгляда с разгуливающего по кабинету Симакова. Когда майор замолчал, бывший гауптштурмфюрер крикнул:

— Он мертв! Его убили свои же партизаны. — Он хихикнул, затем продолжал: — Я встретил охрану и вернулся назад. Никого уже не было. Я нашел наш настоящий патруль. Фельдфебель был убит, а солдат ранен. Он мне рассказал, что слышал, как ваши бандиты проволокли через шоссе тело и бросили его в пруд.

Симаков поморщился, вызвал конвой и сказал:

— Уведите арестованного.

Майор из-под набрякших век взглянул на закрывшуюся дверь, вновь одернул гимнастерку, но ремень свободно болтался на талии, гимнастерка тут же сбилась на животе. Майор с любопытством посмотрел на ремень, сунул за него кулак, затем второй и, наклонив голову, усмехнулся. Он приоткрыл дверь и позвал:

— Вера Ивановна, зайдите на минуточку.

Секретарша вошла, неся поднос с чайником и двумя стаканами.

— Вера Ивановна, дайте мне шило или ножницы. — Майор снова оттянул ремень. — В эту сбрую двух таких, как я, богатырей запрячь можно. Необходимо подтянуть.

— Вам новое обмундирование положено, — ответила Вера Ивановна, опуская на стол поднос и вытряхивая из пепельницы окурки.

— Непременно новое получу. Сорок восьмой размер. — Майор расстегнул ремень. — А пока, голубушка, вы мне дайте какой-нибудь острый предмет, я новые дырочки проверчу.

Вера Ивановна пробормотала, что все это сказки, майор не пойдет за новой формой, и вышла. Майор скорчил обиженную гримасу, перекинул ремень через плечо, хотел подойти к окну, взглянуть, что делается на улице, но дверь распахнулась, и в кабинет вошел Скорин.

— Почему без доклада, товарищ старший лейтенант? — спросил майор, быстро подпоясываясь.

— Вера Ивановна сказала, что вы один, Николай Алексеевич, и чай пьете. Я опоздать боялся, — серьезно ответил Скорин и встал по стойке «смирно».

— Распустил я вас. — Майор нахмурился. — Вчера прихожу с совещания, на диване Петрухин спит. — Он разлил чай, жестом пригласил Скорина. — Прилетел, видите ли, доложить торопится и храпит — сводный духовой оркестр. — Майор строго посмотрел на подчиненного. — Сушек, между прочим, нет. Кончились сушки, так уж извини.

— Да уж ладно, Николай Алексеевич. — Скорин достал платок, обхватил им горячий стакан.

— В Таллинне получше питался?

— Черную икру каждый день ел.

— Врешь, — убежденно сказал Симаков. — Месяц как вернулся и ни разу не похвастался. Точно врешь. Ты мне лучше скажи, как это получилось, что солдат из эсэсовского патруля своими глазами видел, как тебя в пруд бросили?

— Маггиль говорит? — спросил Скорин. — Я тогда упал, ребята машину с Маггилем прогнали, подбежали ко мне. Выяснили, что все в порядке, поздоровались, тут Зверев и говорит: мол, пойду фашиста добью, он в кювете раненый валяется. Я приказал его не трогать, а меня тащить через шоссе и толковать между собой, что сейчас в пруд бросят.

— Грубо, Сергей. — Майор осуждающе покачал головой. — Зачем же партизанам труп прятать? И говорили они об этом по-немецки?

— Я же для Маггиля свидетеля своей смерти оставлял. — Скорин отодвинул пустой стакан, вынул коробку «Казбека». — Разрешите?

— Не разрешаю. — Майор отобрал «Казбек». — Немцы папиросы не курят, уважаемый Сергей Николаевич. Дома одни привычки, в гостях другие. Потом жалуетесь, что «акклиматизация» трудно проходит.

Скорин, демонстративно вздохнув, вынул из кармана пачку немецких сигарет.

— Что рассказывает Маггиль?

— Твой барон вне подозрений. Маггиль считает, что его выдала партизанам любовница, — ответил майор, разглядывая Скорина, словно впервые увидел его. — Твое мнение: будет Шлоссер работать не с тобой, а с кем-нибудь другим?

— Георг фон Шлоссер человек сложный, — осторожно ответил Скорин. Он хотел было добавить, что скорее всего барон будет работать, но промолчал.

— Ты простой. — Майор Симаков пересел за письменный стол, начал без надобности перебирать бумаги. Он всегда прибегал к этому приему, если требовалось в чьем-либо присутствии подумать. Сейчас сказать Сергею или подождать? Полковник Шлоссер необходим, значит, Сергею вновь отправляться на свидание с бароном. Теперь уже в Берлин.

Дмитрий Морозов

Бой без выстрелов

Глава первая

Убит под Берлином

Нелепый, в сущности, случай грозил провалом. Капитан Шварцбрук лежал мертвым на дне кузова «карманного грузовика». Осколок или, может быть, пуля угодила ему прямо в голову. Даже крови почти не было. Обер-лейтенант Либель посмотрел на желто-черный километровый столб возле шоссе: «До Берлина 30 километров». Дорога была пустынной. Да и кто бы сейчас обратил внимание на одинокий военный фургон у обочины и офицера возле него. Мало ли что? Может быть, водитель вышел осмотреть груз или проверить скаты.

Либель захлопнул заднюю дверцу крытого грузового фургона. Вот же угораздило этого капитана: прошел весь Восточный фронт, несколько операций в тылу у русских — и на тебе! Убит под Берлином, за сотни километров от фронта. Судьба? Обер-лейтенант задумчиво стянул с рук узкие замшевые перчатки и сел в кабину. Вставил ключ зажигания.

Но куда же все-таки ехать? Сколько сейчас времени? Всего половина первого. Значит, в запасе остается максимум час-полтора…

…Обер-лейтенант Либель вспомнил все события этого утра с самого начала. Около девяти его вызвал к себе непосредственный начальник — руководитель одного из отделений Центра военной разведки, подполковник Мельтцер. Рядом с ним у стола, над которым висел большой портрет Гитлера, сидел знакомый Либелю офицер службы безопасности «СД» Иоахим Клетц, «чертов полицай», как называл его про себя обер-лейтенант. Бывший инспектор из уголовной полиции Гамбурга, Клетц в последние месяцы сделал неплохую карьеру.

Еще совсем недавно он служил в подземной резиденции Гитлера под зданием Имперской канцелярии. Команда, ведавшая безопасностью фюрера, состояла из бывших детективов уголовной полиции. На этот ответственный пост штурмбаннфюрер сумел попасть благодаря «решительности и арийской непреклонности», которую он проявил в борьбе с белорусскими партизанами. У Клетца не было бы никаких серьезных шансов на дальнейшее выдвижение, если бы…

20 июля 1944 года в личной ставке Гитлера «Волчье логово», за сотни километров от Берлин грянул взрыв. Полковник фон Штауффенберг, участник заговора высших офицеров и генералов вермахта, пронес в портфеле бомбу замедленного действия. Она взорвалась во время оперативного совещания. Сам Гитлер отделался нервным потрясением, однако многим эсэсовцам и офицерам службы безопасности «СД» эта история принесла немалую пользу. С того дня Гитлер окончательно перестал доверять даже своему генеральному штабу и Центру военной разведки — абверу. По его приказу «СС» и «СД» были поставлены над всеми военными ведомствами.

Вот тогда-то штурмбаннфюрер Клетц, получив к своему чину добавление «обер», и появился как «чрезвычайный уполномоченный» «СД» в абвере, в отделе «Заграница». Именно в этом отделе давно и благополучно служил обер-лейтенант Либель, отрабатывая свое право не быть посланным на фронт.

Способности бывшего полицейского инспектора в роли соглядатая развернулись в полной мере. С самого первого дня Клетц стал подозревать в измене всех, начиная с начальника отделения подполковника Мельтцера и кончая вестовыми. Обер-штурмбаннфюрер совал свой перебитый где-то в гамбургских трущобах нос во все дела, выискивая «шпионов». Внимание бывшего сыщика привлек и исполнительный обер-лейтенант Либель.

Обязанности Либеля были довольно сложными. Они требовали ловкости и умения заводить и поддерживать нужные знакомства. Он должен был, как говорят немцы, «проходить сквозь стены», потому что его функции не всегда укладывались в рамки служебных инструкций и предписаний. По долгу службы он встречал и расквартировывал в Берлине секретных агентов абвера перед их отправкой в русский тыл и, как доверенное лицо разведки, ведал снабжением их деньгами, документами и даже гардеробом.

Добыть квартиру, продовольствие, одежду в Берлине в то время, осенью 1944 года, было нелегко. Но надо сказать, что обер-лейтенант справлялся со всем этим неплохо. Подполковник Мельтцер был им доволен.

— Мой Либель в Берлине может все, — говорил он офицерам абвера. — Если вам нужны гаванские сигары или подлинный головной убор полинезийского вождя, он и это достанет! Кроме того, у него огромные связи — там… — При этом Мельтцер делал значительные глаза, указывая в потолок. — Немножко легкомыслен. Да это и понятно: старый холостяк, со странностями. Но абсолютно преданный и знающий человек. Между прочим, он рисует — и совсем недурно, — я видел несколько его картин. Наверное, их хватило бы на небольшую выставку.

Вот с этих-то картин и начался конфликт Либеля с Иоахимом Клетцем. Вскоре после появления оберштурмбаннфюрера в отделе «Заграница» как-то вечером он остановил Либеля в коридоре и, явно желая блеснуть знанием личных дел сотрудников, сказал:

— Я советую вам, господин Либель, в следующий раз составлять свои финансовые отчеты менее поспешно. Я понимаю, это скучно, ведь заполнять отчеты совсем не то, что рисовать картинки. — Он засмеялся, считая, что пошутил.

Правда, финансовые отчеты никак не входили в компетенцию оберштурмбаннфюрера «СД», но «проклятый полицай» лез во все.

Либель помолчал, а затем, когда Клетц кончил смеяться, ответил:

— Интерес к живописи нисколько не мешает мне нести службу, господин оберштурмбаннфюрер. Кстати говоря, ею занимаются иногда и великие люди.

Клетц понял: Либель намекал на Гитлера, который в начале своей карьеры рисовал декорации.

Однако полицейский инспектор был не из тех, кто лезет в карман за словом.

— Я хорошо знаю, чем занимаются люди и великие и рядовые, — отрубил он. — Это моя профессия!

С тех пор оберштурмбаннфюрер, носивший на мундире крест с дубовыми листьями за карательные экспедиции, не раз в присутствии Либеля заводил разговоры о «людях, которые не нюхали фронта», и даже о людях, которым «следовало бы понюхать фронт».

Либель никак не реагировал на эти прозрачные намеки и только про себя окрестил оберштурмбаннфюрера Клетца «чертовым полицаем».

В то утро, когда Либель явился в кабин Мельтцера, присутствие там Клетца могло означать, что дело имеет чрезвычайную важность. В руках у Мельтцера Либель увидел телеграмму.

— Прошу вас, господин обер-лейтенант, встретить, соблюдая все правила конспирации, человека, о котором здесь идет речь, — сказал подполковник, протягивая Либелю телеграмму. — Поместите его в одной из наших квартир. Затем доложите мне и… — Мельтцер сделал паузу, — оберштурмбаннфюреру Клетцу. Пароль — «Циклон».

— Слушаюсь, господин подполковник, — ответил Либель. Он взял телеграмму и собрался было идти, как со своего места грузно поднялся Клетц.

— Задержитесь на минуту, мой дорогой господин Либель, — сказал он, подходя к офицеру вплотную. — Я хотел бы предупредить вас, что человек, которого вы встретите, вскоре отправится в тыл к русским для выполнения очень ответственного задания. Кроме того, он фрон-то-вик, — Клетц демонстративно подчеркнул это слово. — Я прошу вас как следует позаботиться о нем. Не давайте ему повода для жалоб. Доложите сегодня в четырнадцать часов.

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер, — выдавил Либель.

Клетц с деланной улыбкой смотрел на него в упор, слегка наклонив вперед лысеющую голову.

Подымаясь по лестнице из подземного бункера, где помещались в то время все служебные и даже жилые комнаты абвера, он развернул телеграмму. В ней говорилось, что некий капитан Шварцбрук в 12.00 прибывает экспрессом в Берлин из Дрездена. Либель взглянул на часы. Было уже девять. Правила конспирации запрещали встречать агентов на вокзале. Нужно снять капитана с поезда на последней станции перед Берлином.

Либель заправил свой малолитражный фургончик «оппель» и на полной скорости выехал к станции Зоссен.

Машина миновала пустынные перекрестки, на несколько минут ее задержала пробка у опрокинувшегося во время ночной бомбежки трамвая. Да, к осени 1944 года жизнь в Берлине все более походила на кошмарный сон. Огромный город непрерывно вздрагивал от ударов авиации союзников. Уже целые кварталы лежали в развалинах. Разбитые витрины и окна, словно подслеповатые глаза, глядели на улицы, некогда щеголявшие чистотой. На одном из углов, над развалинами Либель увидел полотнище, на котором коричневыми буквами были выведены слова: «Мы приветствуем первого строителя Германии — Адольфа Гитлера» — это потрудились сотрудники ведомства пропаганды. «Ну что ж, — подумал Либель, — еще полгода, и этот „строитель“ превратит Берлин в груду развалин».

…По сторонам загородного шоссе бежали ряды посаженных по линейке деревьев. Машина прошла через пригородные поселки, мимо чистых домиков под крутыми черепичными крышами. Раздумывая о своем, Либель едва не налетел на полосатый шлагбаум с надписью: «Ремонт. Объезд три километра». Дорога впереди основательно разбита, и снова следы бомбежки. Времени оставалось в обрез. Либель дал полный газ. Перед мостом через канал снова остановка. Заградительный отряд.

— На ту сторону нельзя, господин обер-лейтенант! — тревожно отрапортовал молодой ефрейтор из отряда фольксштурма.

По сторонам шоссе уже стояло с десяток машин, скрытых в тени кустов. Вдали, за каналом, стелился дым, оттуда доносился грохот зенитных батарей.

— Какого черта! — Либель с досадой ударил кулаком по баранке. — Кто у вас тут старший, позовите!

Юнец куда-то исчез и вскоре появился со стариком в форме фельдфебеля. Только что созданные той осенью отряды фольксштурма состояли из призывников семнадцати и шестидесяти лет. Старик, внимательно прищурив дальнозоркие глаза, долго разглядывал удостоверение Либеля.

— Абвер! Он из абвера! — зашептались стоявшие рядом мальчишки в солдатской форме.

Наконец старик уразумел, в чем дело, и лихо взял под козырек.

— Но ведь там, должен вам доложить, господин обер-лейтенант, как вы сами слышите, налет авиации… На станцию Зоссен… Это весьма опасно!

Либель усмехнулся.

— На фронте еще опаснее, фельдфебель!

Шлагбаум поднялся, и обер-лейтенант на полном ходу повел машину через мост. Еще с насыпи он увидел подымавшееся за дымным облаком пламя. Горела станция, а в полутора километрах от нее (Либель отлично определял на глаз расстояния), сбавляя скорость, подходил дрезденский экспресс. Свернув с шоссе, обер-лейтенант повел машину по какой-то лужайке прямо навстречу поезду. И в этот момент послышался свист бомбы, раздался взрыв. Либель остановил машину и выскочил из кабины.

Основная часть самолетов — это были американские тяжелые бомбардировщики — уже прошла на Берлин. Но два самолета отстали и теперь атаковали станцию Зоссен и подходящий поезд. Крупнокалиберные пули грохнули по крышам вагонов.

Оттуда в панике выпрыгивали люди. Обер-лейтенант, не видя и не слыша ничего вокруг, кинулся к четвертому вагону. С трудом он пробился сквозь встречную толпу и втиснулся в купе. На диване сидел высокий загорелый человек в мундире капитана вермахта, одной рукой он прижимал к щеке носовой платок, другой держал большой черный портфель. Стекло в окне было разбито.

— «Циклон»! — сказал полушепотом Либель, автоматически подымая руку в приветствии.

Человек поднялся, не отнимая руки от лица.

— Возьмите мои чемодан, — сказал он. — Портфель я понесу сам, в нем документы. О черт, как это некстати! Меня огрело осколком стекла. Посмотрите, что там? — Он отнял руку.

— Пустяк, — сказал Либель. — Вам наложат шов. Немного рассечена щека. Идемте!

Взяв одной рукой чемодан, другой поддерживая капитана, Либель помог ему выбраться из вагона.

Они почти сбежали по насыпи и направились к машине. Американские самолеты разворачивались невдалеке на второй заход.

Обер-лейтенант помог высокому Шварцбруку влезть в фургон «оппеля».

— Что, не нашлось другой машины? — спросил капитан, втискиваясь в кузов.

— Инструкция требует, господин капитан, чтобы машина была закрытой и чтобы вас никто не видел. Мы поедем по городу, — ответил Либель. — Прошу вас быстрее, самолеты возвращаются.

— Да, они теперь не отвяжутся. Штурмовать пассажирский поезд — это для них неплохое развлечение.

Либель захлопнул дверцу, и под щемящий я оглушительный треск новых очередей сел за руль.

На автокроссе с препятствиями Либель наверняка занял бы не последнее место. Сквозь всю суматоху, царившую на станции, он сумел пробраться на шоссе. Машину кидало из стороны в сторону, обезумевшие от страха люди бросались прямо под колеса, что-то сильно ударило по кузову то ли снаружи, то ли изнутри. Наконец по сторонам снова замелькали липы. Промелькнул мост, бросились врассыпную от машины мальчишки из фольксштурма. Фургон вышел из-под огня. «Ну, что вы скажете теперь относительно тыловиков, господин Клетц?»

Обер-лейтенант остановил машину. Нужно посмотреть, как там гауптман Шварцбрук, Пожалуй, надо бы сделать ему перевязку. Как всякий запасливый немец, Либель в то время возил с собой аптечку. Он достал ее из-под сиденья и отправился к задней дверце. На крашеном металле борта обер-лейтенант увидел свежую пробоину. С замирающим сердцем он открыл фургон. Капитан Шварцбрук лежал на дне кузова. Либель затаив дыхание осмотрел его. Мертв. Вероятно, это произошло, когда машина уходила со станции… Дурацкий случай!

Случай-то случай, но это грозило обер-лейтенанту Либелю многими неприятными последствиями. Теперь у оберштурмбаннфюрера Клетца были все основания дать возможность тыловику «понюхать фронт». Тем более что свидетелей гибели капитана Шварцбрука не было. «Чертов полицай» наверняка может назначить следствие. Все это никак не входило в планы обер-лейтенанта Либеля, тем более что он вовсе и не был ни Карлом Либелем, ни настоящим обер-лейтенантом. В секретных списках советской разведки перед его простой русской фамилией стояло совсем другое воинское звание: «Полковник».

Либель призадумался. В запасе у него всего час-полтора. Но вот он принял решение и на своей машине, внезапно превратившейся в катафалк, помчался к Берлину.

Глава вторая

Вы ошиблись, господин фельдмаршал

Генерала Кребса — начальника штаба сухопутных войск — с утра одолевало растущее чувство раздражения, в причинах которого он, впрочем, побоялся бы признаться и самому себе.

Ночью он вернулся в Берлин из новой ставки в Гессене, около города Цигенберга, где вместе со всем составом генерального штаба вермахта принимал участие в совещании.

В подземном зале вокруг большого стола собрались фельдмаршалы и генералы. До начала совещания шли негромкие разговоры. Внезапно вес стихло. Из потайной двери вошел фюрер. Минуту его взгляд блуждал по залу, он словно нюхал воздух. Затем, слегка волоча правую ногу, подошел к единственному креслу и сел, сильно сутулясь. Кребс отметил, что левая рука фюрера стала подергиваться еще сильнее со времени прошлого совещания.

Сразу же после того, как генерал-полковник Йодль доложил о приближении Советской Армии к границам рейха, Гитлер, следивший за его докладом по карте, резко выпрямился, с силой бросив на стол толстый цветной карандаш. Глаза его вспыхнули знакомым всем угольным блеском.

— Высшие силы, — медленно начал он, — придут на помощь великой Германии. Русская армия погубит себя с первых шагов по нашей земле! Тогда пробудятся все силы нации! Только тогда мир узнает тотальную войну! — Голос его достиг верхней точки. Гитлер, казалось, старался перекричать самого себя. Бледное лицо стало зеленоватым. — Я снова поведу свою армию на Восток!

В подземном бункере стало тихо. Было слышно, как где-то рядом капает вода. «Должно быть, умывальник», — подумал Кребс. Он оглядел генералов, которые стояли, захваченные порывом фюрера. Фельдмаршал Кейтель снял старомодное пенсне и, близоруко щурясь, немного испуганно смотрел на Гитлера.

После глубокой паузы фюрер продолжал: — Мировую историю можно делать только в том случае, если на деле станешь по ту сторону трезвого рассудка и вечной осторожности, все это нужно заменить фанатичным упорством. Только враги и трусы, — он снова начал с низкой ноты, — могут сомневаться в нашей победе. Военный и промышленный потенциал империи использован далеко не полностью… Моя армия несокрушима, мы получим… — Голос его снова оборвался. — Я отдал приказ о новых мерах, — тихо закончил он и повернулся.

Кребс заметил, как фюрер быстрым движением забросил за спину дрожавшую руку. Затем он вышел из бункера. Речь фюрера произвела на Кребса тягостное впечатление. «Видимо, это правда, — подумал он, — что доктор Морелль, личный врач фюрера, увеличил число возбуждающих уколов до шести в день. Гитлер, кажется, действительно тяжело болен».

Минуту царило молчание.

— Господа, — сказал Кейтель, надевая пенсне. — Исходя из данных о перегруппировке сил противника, а также из общего военного и политического положения…

«До чего же мерзкий голос и манера говорить», — подумал Кребс.

— …надо считать, — продолжал Кейтель, — что русские, вероятно, сконцентрируют свои главные силы на южных участках фронта. Удара следует ожидать прежде всего в Галиции…

После Кейтеля слова попросил генерал из группы «Центр». Он утверждал, что русское наступление развернется на севере, именно — в направлении границ Восточной Пруссии.

Кейтель устало улыбнулся и сделал плавный жест рукой, словно бы отодвигая от себя какую-то невидимую преграду.

— Я предварительно консультировался с фюрером, господа. Русские будут наступать именно на юге. И потому все контрмеры, предусмотренные нами, надлежит предпринять в первую очередь на южных направлениях фронта.

Совещание вскоре закончилось. И вот после бессонной ночи, качки в самолете генерал Кребс, наконец, в Берлине, в главном штабе сухопутных сил.

Раздражение все еще одолевало его. События развивались с неотвратимостью падения авиабомбы, уже вылетевшей из открытого люка.

«Ожидать удара на юге… — вспомнил Кребс — Ну нет, мой дорогой фельдмаршал. „Фанатичное упорство“, о котором говорил Гитлер, требует не ожидания, а активных действий. Вы рано записали себя в спасители отечества. Фюрер отказался уже от многих подобных полководцев. Если мы не можем наступать на фронте, то это еще ровно ничего не значит!»

Кребс взял со стола свежий номер газеты «Фелькишер беобахтер».

В глаза ему бросились строки, выделенные в передовой жирным шрифтом: «Фюрер не смог бы сохранять железное спокойствие, если бы не знал, что он может бросить на чашу весов в решающий момент».

Доктор Геббельс имеет в виду «секретное оружие» — ракеты «Фау». Да, характер войны изменится. Старые фельдмаршалы не умеют вести тотальную войну, им придется уступить свое место таким, как он, Кребс.

Следуя духу времени, генерал подготовил свое секретное оружие. Это был план «Циклон».

Кребс встал из-за стола и отодвинул штору у огромной карты Восточного фронта. Ломаная красная линия начиналась у Баренцева моря. На юге она выступала крутой подковой.

Линия фронта. Вряд ли кто-нибудь в ту осень 1944 года мог бы подсчитать, на скольких картах в мире она была отмечена. Но все они в ту осень рассказывали об одном. Если бы могли ожить условные обозначения на этих картах, то можно было бы увидеть, как в Баренцевом море, скалывая намерзший за ночь на палубе лед, шли в атаку на своих кораблях матросы советского Северного Флота и как сквозь болота Полесья, протаскивая на плечах тяжелые орудия, двигались с боями советские солдаты белорусских фронтов. Как под солнцем южных степей город за городом отбивали у врага советские танкисты. Извиваясь под ударами красных стрел, линия фронта отползала на запад. Советская Армия освобождала от врага последние десятки километров родной земли.

Но был еще и другой фронт, о котором не писали в газетах. Его линию невозможно было увидеть. Бои на этом фронте не гремели взрывами бомб и залпами артиллерии. Сражения шли в едва уловимом треске и шорохе ночного радиоэфира, в приглушенном гуле одиноких самолетов, на большой высоте обходивших стороной военные объекты и большие города. Выстрелы и взрывы иногда звучали и здесь, но не они были решающими. Очень часто небольшой клочок бумаги со столбиком цифр оказывался сильнее атаки танковой дивизии, а два слова, брошенных вполголоса, решали судьбу армий. Генерал Кребс делал теперь ставку именно на этот фронт.

Циклон — так называют метеорологи зону низкого атмосферного давления. Бесшумно скользя над землей, циклоны несут грозы и бури. Это слово было избрано для того, чтобы обозначить секретный план диверсионных операций в тылу советских войск.

Еще в начале лета 1944 года генерал Кребс обсуждал план «Циклон» вместе с его авторами — генералом Рейнхардом Геленом и звездой гитлеровского шпионажа и диверсий Отто Скорцени. Элегантный, похожий на модного адвоката Гелен и двухметровый, с лицом, иссеченным шрамами, громила Скорцени развернули тогда перед Кребсом заманчивую картину: аккуратно запланированные убийства, поджоги, взрывы мостов и железнодорожных узлов, распространение провокационных слухов. Все это было слито воедино.

Отборные диверсионные отряды абвера должны проникнуть в тыл советских войск на всем протяжении фронта. Они нанесут удар по коммуникациям, посеют в тылу террор и панику.

С тех пор над детальной разработкой этого плана тщательно работали и генеральный штаб сухопутных сил (ОКХ), и военная разведка абвер, и служба безопасности «СД». Теперь наступило время действовать.

Подойдя вплотную к карте, Кребс вглядывался в район, лежащий глубоко за линией фронта, на его южном участке. Предгорья Карпат. Здесь «Циклон» нанесет свой первый удар. Вот у этой точки с неимоверно трудным славянским названием уже собрана первая боевая группа абвера. Сейчас особенно важно, чтобы первые диверсии произошли именно на юге.

«Посмотрим, что вы скажете, господин фельдмаршал, — подумал Кребс, — когда „Циклон“ пройдется для начала по южным тылам русских. Они не смогут наступать. И все ваши прогнозы не оправдаются. А там осенняя распутица, зима. Главное — выиграть время для переговоров с американцами. Союзники сами не испытывают большого восторга от русских побед на фронте».

Генерал припомнил все, что ему было известно о группе «Циклон-Юг». В нее, судя по докладам Мельтцера, вошли отличные разведчики, имеющие большой опыт тайной войны в России. Руководителя ее рекомендовал лично генерал Гелен. Сейчас группа ждет только командира и приказа действовать. Да, время наступило, пора начинать операцию!

Кребс резким рывком задернул штору на карте. Фюрер, наконец, оценит его преданность и изобретательность, тогда недалеко и до фельдмаршальского звания. Сняв телефонную трубку, он набрал номер отдела «Заграница» абвера. К телефону подошел вездесущий Клетц.

— Слушаю вас, господин генерал, — ответил он. — Подполковника Мельтцера сейчас нет, но я тоже в курсе всех дел.

— Доложите, как идет подготовка плана «Циклон-Юг», — внутренняя связь позволяла генералу говорить, не опасаясь, что его подслушают. — Необходимо ускорить начало операции именно на южном участке.

— Мне, как представителю службы безопасности, известно, господин генерал, что командир группы «Циклон-Юг» капитан Шварцбрук час тому назад уже прибыл в Берлин. Послезавтра, как это предусмотрено планом, он будет направлен за линию фронта. Мне известно также, господин генерал, что эта операция проводится совместно. Точнее — абвером под руководством службы безопасности.

— Это не имеет особого значения, важен результат, — сказал Кребс, поморщившись от многословия уполномоченного.

— Разумеется, господин генерал, но я получил некоторые указания от обергруппенфюрера Кальтенбруннера…

Неуместное упоминание о начальнике полиции и службы безопасности, которого побаивались даже генералы, прозвучало как вызов. Однако Кребс сдержался. У него было правило — не портить отношений с людьми, причастными к «СД», в каком бы ранге они ни состояли.

— Постарайтесь выполнить его указания как можно лучше, — ответил Кребс. — Что же касается капитана Шварцбрука, то он должен вылететь немедленно. Пусть подполковник доложит мне, когда все будет готово. Я приеду на аэродром проводить их.

Кребс повесил трубку. Похоже на то, что могущественная служба безопасности «СД» пытается взять в свои руки инициативу и руководство этой операцией. Ну нет, такой номер не пройдет. Абвер пока еще официально подчинен генеральному штабу. Несмотря на неприятный осадок от этого разговора, Кребс чувствовал некоторое удовлетворение. Итак, офицер, посланный Геленом, прибыл. Как его фамилия? В настольном календаре Кребс записал: «Капитан Шварцбрук».

Глава третья

Готов подтвердить под присягой

Подполковник Мельтцер быстро шагал по коридору — бетонной трубе, соединявшей подземные бункеры штаба абвера. Немногие из знавших Вальтера Мельтцера заметили бы, что он взволнован. Старый разведчик умел скрывать свои чувства.

Собственно говоря, здесь, в бетонном подземелье, и не от кого было скрывать их. Однако привычка. Мельтцер подошел к знакомой двери кабинета уполномоченного службы безопасности Клетца. Оберштурмбаннфюрер читал какой-то документ, и, когда к столу подошел Мельтцер, он как бы невзначай прикрыл его папкой.

— Вы чем-то встревожены, дорогой подполковник? — спросил Клетц.

В другое время Мельтцер непременно отдал бы должное проницательности Клетца, но сейчас он сказал без обиняков:

— Да! Мне только что позвонил обер-лейтенант Либель. На станцию Зоссен произведен налет американской авиации. Шварцбрука на месте не оказалось.

— Что значит не оказалось? — спросил Клетц, и Мельтцер увидел па его лице то самое выражение, которое когда-то приводило в трепет даже отпетых гамбургских бандитов.

— Его нет в числе убитых, — поспешил сказать Мельтцер, — я проверял на станции. Убитых всего трое. Одна женщина и два офицера.

— Так где же он? — Клетц встал.

— Поисками его сейчас занимается Либель. Я уверен, он найдет…

— Вы уверены! А знаете ли вы, дорогой подполковник, что в портфеле у Шварцбрука документы, связанные с операцией «Циклон-Юг»! Это вам известно?! — Клетц быстро овладел собой и снова сел. Наступила пауза.

— Послушайте, это невероятно! Полчаса назад я сказал генералу Кребсу, что Шварцбрук уже прибыл в Берлин!

Мельтцер отметил про себя: «Оказывается, ты хотел выслужиться? Поделом! Теперь мы связаны одной веревочкой». А вслух сказал:

— Так вот почему я получил распоряжение о немедленной отправке Шварцбрука! Нам остается только помочь обер-лейтенанту Либелю. Я уверен, он справится с делом. Кстати, он просил у меня фотографию или словесный портрет Шварцбрука. Надеюсь, служба «СД» располагает ими? Это облегчит поиски.

— У меня нет ни того, ни другого, — уже совсем растерянно сказал Клетц. — Вы ведь знаете: это человек Гелена. Пришлось привлечь некоторых новых людей. Он находился в ведении фронтовых разведывательных групп. Здесь его никто не знает. Я немедленно запрошу его личное дело, а пока пусть Либель действует. Пусть учтет: если он не найдет Шварцбрука, фронта ему не миновать!

Мельтцер, собиравшийся уходить, остановился: теперь он чувствовал себя гораздо увереннее.

— Я не хотел бы, господин оберштурмбаннфюрер, нервировать сейчас нашего офицера. Он и сам достаточно взволнован. Я слышал это по его голосу. Либель чрезвычайно исполнительный человек.

— Где он сейчас, этот Либель?

— На станции Зоссен.

— Но ведь теперь уже половина третьего! Хорошо, я сам позвоню туда.

Военный комендант станции Зоссен, услышав, что с ним говорит оберштурмбаннфюрер службы «СД», переложил трубку из руки в руку.

— Этого мне еще только не хватало, — сказал он в сторону. — Да, господин оберштурмбаннфюрер, этот офицер уже обращался ко мне за списком убитых, совершенно верно, кажется, Либель. Слушаюсь, окажем ему полное содействие, слушаюсь.

Он повесил трубку и выглянул в окно. Да вот он, этот обер-лейтенант, бродит по перрону среди пассажиров разбитого экспресса.

Комендант надел фуражку и вышел на перрон. Наклонившись к самому уху Либеля, он сказал:

— Чем я мог бы помочь вам, господин обер-лейтенант? Мне только что звонили из «СД».

Либель быстро обернулся.

— Помочь? Пожалуйста: у меня еще нет полного списка раненых.

— У меня его тоже нет, господин обер-лейтенант.

— Но полагаю, вы хотя бы знаете, в какие госпитали они направлены?

— Разумеется.

— Затем мне нужен кондуктор четвертого вагона.

— Все кондукторы здесь, у начальника станции. Идемте. — По дороге комендант разглядывал идущего с ним офицера. «Должно быть, из „СД“ или из абвера». Красивое волевое лицо, скандинавский орлиный нос, стройная фигура спортсмена. Тип настоящего арийца. На вид лет тридцать — тридцать пять. В серых глазах его комендант увидел острую тревогу.

— Вы кого-то ищете, господин обер-лейтенант? — наконец спросил он, не сумев подавить любопытства.

Серые глаза в упор взглянули на коменданта.

— Да, исчез родственник одного очень важного лица. Очень важного! — добавил обер-лейтенант.

Сказано это было таким тоном, что у коменданта похолодела спина.

Кондуктор четвертого вагона оказался невысоким плотным старичком со старомодными седыми усами, торчавшими в стороны пиками.

— В пятом купе? — переспросил он. — В пятом купе… — кондуктор потрогал свои усы. — У меня отличная память, несмотря на возраст. В пятом купе… Это где ехал высокий черный капитан? Я хорошо помню, он никуда не выходил от самого Дрездена. А с ним двое штатских. Постойте… одного из этих штатских ранило прямо на насыпи, это пожилой господин в клетчатом пальто, его отправили в госпиталь с первой партией.

— А капитан? — спросил Либель.

— Капитан, по-моему, он… нет, я боюсь сказать вам точно, ведь в тот момент, вы сами понимаете… Я не помню, куда делся капитан. Но мне кажется, он не был ранен и уехал на попутной машине.

Либель поблагодарил старика. При содействии коменданта Либелю нетрудно было выяснить, куда направлена первая партия раненых.

По дороге от станции к Берлину он снова остановился у поста фольксштурма. Поговорив с фельдфебелем, обер-лейтенант выяснил, что у того записаны номера всех машин, прошедших через пост к Берлину. Либель похвалил его и списал номера машин, прошедших от станции Зоссен за полчаса: от двенадцати до двенадцати тридцати. Интуиция разведчика подсказала ему, что такой список может пригодиться. Искать так искать, по всем правилам.

Через полчаса Либель уже сидел в госпитале у постели пожилого господина, о котором говорил кондуктор.

— Да, конечно, я помню этого офицера, — сказал раненый, — он был молчалив. Но я хорошо помню его лицо.

— А что произошло во время бомбежки? Видите ли, капитан мой родственник, я должен был встретить его…

— Вы знаете, как только начался налет, я, совершенно не помню как, очутился на насыпи. Потом эта нога, я упал. А капитан, мне кажется, бежал дальше. Боюсь утверждать, но мне помнится, он уехал на грузовом автомобиле. Хорошо помню, что в сторону Берлина.

— Номер или цвет машины вы не запомнили? — спросил Либель, доставая блокнот.

— Ну что вы, господин обер-лейтенант! До того ли мне было? Впрочем, вы можете спросить поточнее у моего соседа по купе господина Гарднера, он ведь не был ранен. Я дам вам его телефон. Это мой хороший знакомый.

Еще через полчаса Либель был уже на другом конце Берлина, в районе Карлсхорст, основательно потрепанном бомбардировками. Среди разбитых кварталов он с трудом отыскал дом, в котором жил знакомый господина в клетчатом пальто. Он отсиживался в бомбоубежище под домом. Это был высокий краснолицый здоровяк с большими голубыми глазами навыкате. «Ну, уж ты-то испугался больше всех», — подумал Либель и, взяв здоровяка под руку, сказал:

— Я к вам по чрезвычайному делу, господин…

— Гарднер, — рявкнул краснолицый.

— Видите ли, мне нужно выяснить некоторые обстоятельства этой ужасной катастрофы. Мне рекомендовали вас, как человека с большим самообладанием. Другие совсем растерялись от страха…

— К вашим услугам, — господин Гарднер еще больше выкатил глаза.

— С вами в купе ехал офицер, капитан.

— Совершенно верно.

— Когда началась бомбежка и вы выходили из купе, капитан был впереди вас?

— Отлично это помню, я в тот момент нисколько не растерялся.

— А затем, у меня есть сведения, капитан выбежал на шоссе и уехал к Берлину на попутной машине…

— Точно так! — Гарднер убежденно закивал головой. — Он еще помахал мне рукой!

— Вы готовы, если понадобится, подтвердить это?

— Ну, разумеется! Хоть под присягой. Я, знаете ли, в тот момент пожалел, что у меня в руках не было оружия, я непременно сбил бы этот самолет, он шел совсем низко. Честно говоря, если бы не настояли родственники, я никогда не спустился бы в бомбоубежище. А вот однажды…

Либелю пришлось еще с четверть часа слушать рассказ о «подвигах» господина с голубыми глазами. Наконец он вежливо перебил его;

— Простите, господин Гарднер, но меня ждут дела. Я непременно заеду к вам еще разок.

Было ровно семнадцать часов, когда Карл Либель вошел в уцелевшую на углу аптеку и снял телефонную трубку. Каким-то чудом телефон среди этих развалин еще действовал.

— Господин подполковник, я напал на след. Как с фотографией или приметами?.. Ах, вот оно что! Ну, будем надеяться. Слушаюсь.

Не торопясь он вышел из аптеки. Серый фургон ожидал его за углом. Либель сел в кабину, включил зажигание и задумался. Итак, уже пять часов, как Шварцбрука нет в живых, а его ждут и абвер, и «СД», и даже штаб сухопутных сил. Теперь есть свидетели, которые, пожалуй, подтвердят, что капитан Шварцбрук уехал со станции живым и невредимым.

Клетц и Мельтцер очень нервничают. Наверное, на них нажимает начальство. Безусловно, нужно учесть и то, что между абвером, «СД» и штабом сухопутных сил началась грызня. Каждый из начальников хотел бы присвоить себе честь организатора операции «Циклон». Ведь план разрабатывался совместно, однако делиться славой они вряд ли захотят.

Какую пользу для дела можно извлечь из всего этого?

Разведчик почувствовал себя игроком, которому на шахматной доске дают возможность сделать выгодный на первый взгляд ход. Но решение еще не пришло. Ведь игра идет не деревянными фигурками. Кое-что уже сделано. Но это еще подготовка к решительному ходу. Пока что он будет искать. Капитан Шварцбрук уехал в Берлин? Хорошо. Значит, не должно остаться никаких следов.

Человека в столице найти не так-то легко. Нужно только сделать так, чтобы начальство не теряло надежды, иначе гестаповцы сами могут взяться за поиски. Можно ли быть уверенным, что в Берлине действительно никто не знает Шварцбрука? Если бы это было так, то тогда… Но прежде всего — следы.

Обер-лейтенант вышел из машины и стал рассматривать пробоину в кузове. Но не может же он оживить капитана!

— Прошу вас предъявить документы! — К фургону подходил эсэсовский патруль. Двое рядовых и рослый роттенфюрер*["33] в каске, с автоматом на груди.

Либель достал из кармана удостоверение. Унтер-офицер рассматривал его. Солдаты обошли машину, один из них взялся за ручку дверцы кузова.

— Кто вам дал право на обыск? — резко спросил обер-лейтенант. — Это машина абвера!

Роттенфюрер, возвращая удостоверение Либелю, взглянул на него как на новобранца.

— Мы осматриваем все машины без исключения. Этот район объявлен на чрезвычайном положении, господин обер-лейтенант! Здесь много разрушенных магазинов, вывозить отсюда ничего нельзя. Мы действуем именем фюрера!

— Хайль Гитлер! — сказал обер-лейтенант.

— Хайль! — отозвались эсэсовцы.

Либель все еще стоял, загораживая собой дверцы. Эсэсовцы выжидающе смотрели на него.

— Вот что, роттенфюрер, — сказал Либель после паузы. — Я выполняю особое задание руководства «СД» и, следовательно, мог бы послать вас ко всем чертям…

Верзила взялся за автомат.

— Но я понимаю, разбитые дома, мародерство… У вас тоже служба. Можете заглянуть в фургон.

Роттенфюрер ухмыльнулся:

— Вот так-то оно будет лучше! — Он открыл дверцу и заглянул внутрь. Фургон был пуст.

Либель угостил солдат сигаретами и поехал дальше.

Глава четвертая

«Циклон» зарождается в предгорьях

Осень в Прикарпатье еще только началась, она уже ощущалась и в яркой голубизне сентябрьского неба и в промозглом дыхании утренних туманов.

«Покуда солнце взойдет — роса очи выест», — вспомнилось Миколе Скляному. Запахнув как можно плотнее видавший виды кожушок, он пробирался через росистые кусты. Холодные облагающие капли лезли за шиворот.

— Спасибо еще, что эта баба кожух одолжила, а то в абверовском пиджачке и вовсе бы богу душу отдал! Вот пройдешься километров пять туда да столько же обратно сквозь чащобу да ночью в лесу посидишь. Старуха, хоть и ведьма, а выручила.

Скляной поднялся, наконец, на вершину заросшего, лесом и кустарником холма, отсюда было видно далеко вокруг. По сторонам, словно стадо мохнатых зеленых медведей, громоздились один на другой холмы. Спокойно все, будто нет и не было никакой войны, будто в двухстах километрах к югу на западе не ревел тысячами орудий фронт. Да, вот оно как обернулось! Быстро катился фронт на запад. А здесь, на занятой советскими войсками территории, уже восстанавливалась нормальная жизнь.

Над холмами послышался неторопливый стрекот самолета. Скляной спрятался под ветвями ближайшего дуба. Низко над землей шел «У-2», почтовый или разведчик. Там, вверху, его уже озаряло встававшее солнце, красные звезды переливались на плоскостях. Микола проводил его настороженным взглядом. Носил когда-то и он такую же звезду на пилотке. И назывался тогда красноармейцем. Как будто недавно это было: всего три года назад, а кажется — прошла целая вечность. Сколько событий: плен, лагерь, потом отряд карателей и школа гестапо под Винницей. Да, далеко он ушел от красной звезды. В плен Микола сдался по доброй воле. Ему, редкостному радиомастеру из Львова, война с фашистами казалась тогда вовсе посторонним делом. Но, хлебнув лагерной жизни, он решил, что ему выгоднее полностью перейти на сторону гитлеровцев, чем мучиться в лагере. Так он попал в диверсанты. И вот уже полтора года страх перед расплатой гонит его все дальше и дальше по этой дороге. Теперь он опытный, бывалый радист-диверсант.

Нынешняя операция не нравилась Скляному — слишком далеко их забросили за линию фронта. Правда, и группа не мала, тридцать человек. Но что такое даже три десятка абверовских агентов, дерущихся с упорством обреченных? Чекисты тоже не из робких. Скляной это знал.

Микола посмотрел на восток, еще километра полтора осталось до лагеря группы. Наметанным глазом с вершины холма он проложил путь сквозь кусты и, осторожно цепляясь за ветви и стволы, стал спускаться с крутого склона. Ноги скользили по мокрой траве.

Хорошо, хоть не каждый день нужно приходить в группу. За всю неделю, что группа в сборе, он являлся всего два раза. Живет Микола, затаившись на глухом хуторе, у жадной неразговорчивой старухи. Впрочем, он сразу нашел с ней Общий язык, предложив ей на выбор немецкие марки, польские злоты и советские рубли. Старуха долго думала, а потом взяла за постой сразу в трех валютах.

— Хоть что-нибудь да останется, — заключила она.

Когда Скляной рассказал об этом временному командиру группы лейтенанту Крюгеру, тот долго хохотал:

— По-моему, она ведьма! На русских хуторах всегда живут ведьмы, присмотрись-ка к ней!

Однако ведьма приняла Миколу совсем неплохо и даже вот одолжила ему старый кожух, который так греет холодными ночами, когда Скляной, сидя часами в лесу у переносной рации, вылавливает из далекого эфира позывные радиостанции абвера.

Сегодня ночью он получил особенно важное указание с добавлением немедленно передать его лейтенанту Крюгеру. Вот из-за этого и пришлось спозаранку тащиться сквозь мокрый кустарник.

«Покуда солнце взойдет — роса очи выест» — снова вспомнилось ему.

— Ох, выест, — вздохнул Скляной и услышал негромкий оклик сзади из-за кустов:

— Стой!

Скляной вздрогнул и остановился, подняв руки вверх.

— Ложись!

Скляной лег, стараясь проглотить тугой комок, подступивший к горлу. Что-то уж очень чисто голос говорил по-русски. И только когда человек вышел из-за кустов, страх прошел. Лейтенант Роденшток тоже узнал Скляного.

— Что это ты на себя нацепил, Иван? — спросил лейтенант. В группе все немцы звали Скляного Иваном.

— Это русский кожаный пиджак, — ответил Микола. — Ведите меня к господину лейтенанту Крюгеру. Я получил важную радиограмму сегодня ночью. Приказано передать ее немедленно. А вы напугали меня, очень уж чисто говорите по-русски.

Роденшток довольно улыбнулся. Они прошли между кустов к хорошо замаскированному лагерю диверсионной группы Да, Скляной с каждым днем все больше убеждался, что отряд подготовлен отлично. Самые боевые и опытные диверсанты вошли в группу. Пятеро из них отлично говорили по-русски и уже не раз бывали в советском тылу. Скляному стало ясно, что их группе командование придает особое значение. Это чувствовалось и по тому, как неусыпно следила радиостанция абвера за позывными группы. «А раз так, — думал он, — и у меня тоже есть возможность сделать карьеру. Дай-то бог!»

Подходя к Крюгеру, Скляной, уже вполне оправившись от недавнего испуга, приосанился. Широкоплечий рыжеволосый Крюгер, одетый в линялую советскую гимнастерку, галифе и кирзовые сапоги, сидел на поваленном дереве, выгребая из котелка завтрак — распаренный концентрат.

Увидев Скляного, он отложил котелок.

— Что-нибудь есть, Иван?

— Точно так, господин лейтенант, получена радиограмма о предстоящем прибытии командира группы. Велено передать вам лично, вот… — Он протянул Крюгеру бумажку со столбиком цифр. — Дальше я не расшифровывал. Это по вашему личному коду.

— Хорошо! — сказал Крюгер. — Подожди, я прочту!

Скинув свой кожух, Скляной расстелил его в стороне у дерева и прилег. Уже сквозь дремоту он услышал взволнованный голос Крюгера. Тот звал Роденштока и еще кого-то.

— Ну, слава богу, — говорил Крюгер, — наконец-то кончается наше бездействие. Молниеносный рейд, а там два месяца отдыха в тылу. Послезавтра к нам прибывает командир группы. А вы знаете, кто им назначен? Капитан Шварцбрук. Отто Шварцбрук!

— Мне эта фамилия ничего не говорит, — отозвался Роденшток.

— Ну что ты! А я знаю его отлично, с ним не пропадешь! Это отличный специалист. Он работал у Скорцени.

— Фирма солидная. Когда он прибывает?

— Послезавтра.

— Ну что ж, Шварцбрук так Шварцбрук. Хорошо, конечно, если знаешь командира.

Сказать по совести, Роденшток был не очень доволен этим знакомством. Конечно, теперь Крюгер станет вторым человеком в группе, а он и сам мог бы рассчитывать на эту роль…

Обратно Скляной уносил в потайном кармане свернутую трубочкой бумажку с зашифрованной радиограммой. В ней сообщалось, что группа готова встретить капитана Шварцбрука. Местом явки был назначен хутор, где обосновался со своей рацией Скляной. Все равно сразу после прибытия капитана придется уходить в другое место. Обратный путь через кустарник еще больше измотал Скляного, но, вспомнив свои мечты о карьере, он завалился в сено спать лишь после того, как передал ответную радиограмму.

Глава пятая

Куда же вы пропали, капитан?

Над Берлином тоскливо ныли сирены очередной воздушной тревоги. На центральных улицах было остановлено движение. Где-то в центре начался пожар. Карл Либель остановил машину. Придется из-за этих союзников пешком пройти пару кварталов. Он взглянул на часы: без двадцати восемь.

«Ну и денек, — подумал обер-лейтенант, — пролетел, как миг единый!» Усталость уже давала о себе знать. Он зашагал по краю мостовой вдоль тротуара. В быстро темневшем небе шарили лучи прожекторов, вспыхивали красные звездочки разрывов зенитных снарядов.

Навстречу Карлу бежали две растрепанные женщины. Та, что постарше, волочила по асфальту край одеяла, свисавшего с плеч. Она ежеминутно наступала на него, путаясь и повторяя одно и тоже:

— Боже мой, я совсем забыла, боже мои…

— Быстрее, мама, — подгоняла ее молодая, — до метро еще далеко, а я опоздаю на работу…

Либель учтиво посторонился, давая женщинам дорогу. Да, им тоже нелегко! Может быть, теперь они поймут, что такое война? Поймут и расскажут детям, чтобы те запомнили на всю жизнь…

Либель подходил к Фридрихштрассе. В самом центре города в небо поднималось пламя.

«Еще немного — и бомба попала бы в Имперскую канцелярию», — подумал Либель и посмотрел на серое здание, над подъездом которого была укреплена огромная эмблема гитлеровского рейха. Орел, раскинув крылья, вцепился когтями в лавровый венок. Либель видел эмблему и раньше. Днем в полированных перьях орла — маленьких зеркальцах нержавеющей стали — отражалась вся жизнь улицы. Редкие автомашины (бензин забрал фронт), редкие прохожие (людей тоже забрал фронт). Сейчас, в зареве близкого пожара, перья орла вспыхнули красным отсветом. Казалось, орел ожил, его хищный глаз уставился на город, на бегущих людей, словно он выбирал очередную жертву. Либель усмехнулся. «Ну, уж если и до тебя добралась война, не усидеть тебе на своем месте».

В двух кварталах от рейхсканцелярии, окруженный аккуратным зеленым газоном, стоял небольшой газетный киоск. На его стенке среди реклам и объявлений висел большой плакат: человек с поднятым воротником в темных очках и шляпе поднес палец ко рту. «Тсс! — гласила надпись. — Молчи! Тебя может подслушать вражеский шпион!» Около киоска возился, запирая дверь, газетчик с черной повязкой на глазу. Либель подошел к нему. Мимо сновали люди.

Добрый вечер, Фред, что, уже есть вечерний выпуск?

— Господин обер-лейтенант! В такое время! Я закрываю. Ну, хорошо, — газетчик взял у Либеля сложенную вчетверо бумажную марку.

— Это необходимо сегодня, — тихо сказал офицер.

Газетчик молча кивнул головой и, открыв дверь, нырнул в свой киоск.

— Вот что у меня есть, — сказал он через полминуты, выходя из дверей и протягивая обер-лейтенанту вечерний выпуск «Берлинер цейтунг».

— Спасибо, Фред, до свидания!

До свидания, господин обер-лейтенант, сдачи, как обычно, не нужно?

— Заеду завтра!

Либель, засунув газету в карман, почти бегом вернулся к своему фургону. Он медленно поехал по темной улице. Только через полчаса ему удалось выбраться из лабиринта центра города. Обер-лейтенант остановил свою машину около небольшого домика на окраине. На улице не было ни души. Загнав машину в гараж под домом, Либель поднялся на крыльцо. Дверь открылась изнутри без стука.

— Ты что-то уж очень долго, Карл, куда ты пропал? — спросил молодой мужской голос.

— Ищу Шварцбрука, — ответил Либель, — понимаешь, этот капитан исчез совершенно бесследно!

Они шагнули из темноты передней в светлую, хорошо обставленную комнату, окна которой были завешены плотными светомаскировочными шторами. Либель хорошо знал эту квартиру. Ее хозяин Михель Лемке, или «Мишель», как его называли друзья, был одним из немногочисленных помощников полковника в его трудной и опасной борьбе. Биография этого двадцативосьмилетнего немца была проста. Двадцати лет, после того как фашисты казнили его отца-коммуниста, он бежал в Испанию. Сражаясь в рядах Интернациональной бригады, он знал, что бьется не только за свободу этой солнечной страны, но и против фашизма, который стал его врагом на всю жизнь.

Потом был переход через Пиренеи, лагерь во Франции, побег, еще один нелегальный переход границы. Под чужим именем в июне 1941 года он попал в армию на Восточный фронт и уже в сентябре под Ленинградом сдался в плен советским солдатам. В Советском Союзе ему удалось встретиться с друзьями из Интернациональной бригады. С большой охотой он взялся за работу в советской разведке. Несколько заданий в прифронтовой полосе, а затем его перебросили в Берлин для связи с группой Карла Либеля.

Мишель был потрясен, когда впервые узнал, кто скрывается за маской немного развязного и пронырливого обер-лейтенанта из абвера. Он увидел, какую неоценимую роль в борьбе против фашизма играет тайная работа этого человека. И при всем этом Либель обладал искусством быть всегда в тени, оставаться незаметным. Вскоре после приезда в Берлин Мишель должен был вернуться обратно в Москву. Но потом планы изменились. Либель сумел пристроить его в Берлине в типографию, добыв Мишелю все документы инвалида войны. Иногда обер-лейтенант использовал его квартиру, чтобы на день-два поселить в ней очередного абверовского агента. Благодаря частым посещениям обер-лейтенанта соседи Мишеля считали, что он человек, связанный то ли с гестапо, то ли с каким-то еще секретным фашистским учреждением.

Вместе с газетчиком Фредом и другими участниками группы Мишель выполнял поручения Либеля, обеспечивая ему постоянную связь с Москвой. Так продолжалось уже почти полгода.

Когда сегодня утром Либель привез к нему домой в знакомом фургоне труп капитана, Мишель понял, что происходят чрезвычайные события. Он знал, что его друг относится к тому высокому классу разведчиков, которые умеют работать без стрельбы тайного вскрытия сейфов. Либель не уходил от риска, но предпочитал рисковать с уверенностью в успешном окончании дела.

Оставшись утром один и просмотрев документы в портфеле Шварцбрука, Мишель понял, что «игра» и на сей раз стоит свеч.

Подойдя к окну, Либель поправил светомаскировку.

— Где этот капитан?

— Все там же, — Мишель кивком головы указал на дверь соседней комнаты. — К сожалению, не ожил.

— Теперь это было бы уже излишним, Мишель. Фигуры расставлены, и его позиция на доске должна быть именно такой. Мы с тобой обязаны поставить мат в один ход абверу, «СД» и штабу сухопутных сил.

— Так в чем же дело? — улыбнулся Мишель.

— У тебя найдется старый костюм? — спросил внезапно Либель.

— Конечно. Зачем тебе? Хочешь прогуляться в штатском?

— Это не мне, а господину капитану. Принеси, пожалуйста!

Либель вошел в соседнюю комнату. В углу, прикрытый ковром, лежал труп капитана Шварцбрука, которого он с таким усердием искал сегодня по всему городу. Разведчик отбросил ковер. С минуту он смотрел на капитана. Сколько преступлений было на совести этого человека? Карательные экспедиции по белорусским и украинским селам. Расстрелы, виселицы, пытки. Жаль, конечно, что не удалось передать его прямо в руки советской контрразведки. «А там вас ждали даже больше, чем ждут сейчас в абвере, капитан Шварцбрук!» — подумал Либель.

— Ты так и не трогал его с тех пор, как я привез? — спросил он вошедшего Мишеля.

— Конечно, нет, я занимался его портфелем. Там много интересного. — Мишель стоял уже рядом, с потрепанным костюмом в руках.

— Да, вы почти одного роста. Ну, давай переоденем его.

Старый костюм Мишеля пришелся Шварцбруку в самый раз. Теперь капитан нисколько не напоминал того бравого офицера, каким он еще недавно сошел с поезда.

Либель порылся в своих карманах.

— В нашем деле надо быть запасливым. Давно уже у меня припасены хорошие документы. Вот. — Он достал потрепанный паспорт и еще какую-то книжечку и вложил их в боковой карман пиджака Шварцбрука. — Если верить документам, — сказал он, — перед нами тело мирного берлинского жителя Ганса Шумахера, погибшего при бомбежке. Похож?

— Похож, — подтвердил Мишель.

— Теперь надо доставить его на место происшествия.

— А ты не думаешь, что Шварцбрука, когда его найдут, могут опознать?

— Думаю, что нет. Видишь ли, Шварцбрук все время был в ведении фронта. Все его личные дела там. Клетц пытается сейчас запросить их. Но, я думаю, у него ничего не выйдет. Ты ведь знаешь, какая у них там сейчас неразбериха.

— А кто-нибудь лично знает Шварцбрука в Берлине? — быстро спросил Мишель.

— Этого я еще не выяснил до конца. Однако нам надо спешить. У меня есть кое-какие соображения… Да, вот последняя радиограмма из Москвы, расшифруй, пожалуйста, к моему приезду. — Либель развернул только что купленный им около рейхсканцелярии выпуск вечерней газеты. Внутри к одной из страниц была прикреплена еле заметная крошечная записка с рядом цифр.

Вдвоем с Мишелем они спустили тело Шварцбрука через люк на кухне в гараж. Через несколько минут Либель уже ехал по улице в своем фургоне, в кузове которого, как и утром, лежал убитый капитан.

Машина снова шла в объявленный на чрезвычайном положении Карлсхорст, в район разрушенных кварталов. Либель проехал знакомую аптеку. А вот и эсэсовский пост. Напрягая зрение, обер-лейтенант вглядывался в маячившие впереди фигуры. Неужели успели смениться? Нет! Тот же верзила роттенфюрер вышел в сумерках на середину мостовой и поднял руку.

— Запрещено, въезд закрыт!

— А! Это опять вы, роттенфюрер? — Либель, не заглушив мотора, высунулся из кабины. — Надеюсь, второй раз вы не будете обыскивать машину? Вы уже убедились, что я не мародер?

Эсэсовец опустил руку.

— Кто это там? — От стены отделилась еще одна фигура.

— Спокойно, Вальтер, — ответил долговязый, — это тот обер-лейтенант из абвера. Мы его уже проверяли. Пусть едет!

Роттенфюрер отошел в сторону и махнул рукой. В сгущавшихся сумерках Либель въехал в разбитые бомбардировкой кварталы. Он свернул в переулок, заваленный обломками. Запах гари и тления стоял здесь. Видимо, квартал был разбит совсем давно. Ни жителей, ни прохожих. Пожалуй, подходящее место. Эсэсовцы выгнали отсюда всех и охраняют входы и выходы из района.

Взвалив на плечи Шварцбрука-Шумахера, Либель потащил его к дому, у которого еще уцелел парадный подъезд. Внутри было совсем темно.

Сорванные с петель двери, какая-то рухлядь ваялись на лестнице. Он прислушался. Где-то в глубине полуразрушенного дома в мертвой тишине, видимо, уцелели часы с многодневным заводом. Мерные удары, похожие на звон далекого колокола, поплыли над развалинами. Девять раз. Надо спешить!

Сгибаясь под тяжестью ноши, Либель поднялся на несколько ступенек, лестница обрывалась, внизу чернел подвал. Осторожно, стараясь не шуметь, Либель спустил туда убитого капитана. «С этим кончено, — подумал он. — Через несколько дней, не раньше, здесь найдут Ганса Шумахера».

Глава шестая

Каждый решает по-своему

Генерал Кребс вернулся в штаб лишь под вечер, разбитый после дневного сна. С тяжелой головой он принялся за чтение сводок. Все говорило о том, что русские готовят новый удар на юге. Судя по темпам подготовки, наступление могло начаться буквально со дня на день. Генерал задумался. Он снова вспомнил о группе «Циклон-Юг».

Сейчас, именно в эти дни, самое благоприятное время для действий на юге. Русские подтягивают в тылу резервы. Урал шлет технику эшелон за эшелоном. Для Кребса это не было чудом. Перед войной он работал в Москве помощником военного атташе. И именно знание России, которым он всегда гордился, помогло ему стать начальником генерального штаба сухопутных сил. Кребс вполне наглядно мог представить себе, как из глубины Сибири, которую некоторые верхогляды из вермахта считали ледяной пустыней, выходили и вступали в бой все новые и новые советские дивизии. Россия — «колосс на глиняных ногах», как называли ее пропагандисты доктора Геббельса, — превзошла страну в производстве военной техники. Но генерал Кребс понимал, что это еще не последнее слово Советов. Он вспомнил афоризм канцлера Бисмарка: «Русские долго запрягают, но быстро ездят». Это было сказано еще в прошлом веке…

«Однако еще не все потеряно, — подумал генерал. — Сейчас надо выиграть время. Англичане и американцы в конце концов испугаются растущей мощи СССР, а тогда…»

Его размышления перебил телефонный звонок, генерал услышал в трубке голос Эрнста Кальтенбуннера — начальника имперской полиции и службы безопасности «СД», правой руки всемогущего Гиммлера.

— Только что я имел беседу с фюрером, генерал, он возлагает самые большие надежды на план «Циклон». Я сказал фюреру, что на южном участке фронта этот план уже начал осуществляться. Я не ошибся?

— Разумеется, нет. Не позже завтрашнего вечера мы уже получим первые сообщения от группы «Циклон-Юг», — ответил генерал.

Кребс и Кальтенбруннер поговорили о других делах. Но в конце разговора начальник «СД» снова напомнил:

— Так в ставке будут ждать сообщений о «Циклоне».

Положив трубку, Кребс задумался. Значит, исполнять этот план должны армейские силы, а сливки будет снимать «СД»! Ну ничего, он еще найдет возможность доказать, что операцию организовал лично он, Кребс, и больше никто. Но прежде всего следует ускорить ее начало.

Он приказал своему адъютанту телефонограммой запросить штаб-квартиру абвера, когда капитан Шварцбрук будет направлен в русский тыл.

Прочитав телефонограмму, оберштурмбаннфюрер Клетц схватился за голову. Мельтцер, узнав в чем дело, взволнованно заметался по бункеру.

— На протяжении нескольких часов Кребс уже дважды спрашивает об этом капитане. А где же ваш Либель? — спросил Мельтцера оберштурмбаннфюрер. — Человек, а тем более офицер — это не иголка в сене! В свое время в Гамбурге мы находили любого за два часа. А сейчас уже восемь!.

— Но вы забываете нынешнюю обстановку. Либель тоже достаточно опытный человек. Вы еще мало знаете людей абвера.

— Я когда-нибудь докажу вам обратное, дорогой подполковник.

— Не уверен! Пока что вы своим поспешным докладом поставили и себя и нас в неловкое положение. В нашем распоряжении остается максимум три-четыре часа. А где Шварцбрук?

— Это я вас должен спросить!

Препирательства продолжались довольно долго. Мельтцер был в душе доволен тем, что Клетц попал в неловкое положение. Это послужит ему уроком, не будет соваться в дела. Подполковник был твердо уверен в том, что со Шварцбруком ничего серьезного не приключилось. Если бы капитан погиб во время бомбежки, то первый же санитар или патрульный, увидев труп офицера, немедленно доложил бы об этом по начальству. Безусловно, капитан жив. Может быть, он сошел по ошибке на одну станцию раньше, а может быть, не дожидаясь Либеля, уехал в Берлин. Мельтцер был уверен, что не позже завтрашнего утра Шварцбрук даст о себе знать.

Если бы заглянуть в мысли оберштурмбаннфюрера Клетца, то в них можно было бы обнаружить полный сумбур. Он понимал только одно: если Шварцбрук в ближайшие три-четыре часа не будет найден, то ему, Клетцу, угрожают большие неприятности. Он вовсе не был уверен, что Либель сможет найти исчезнувшего офицера, и с каждой минутой становился все раздражительнее, забыв о своей полицейской вежливости.

Мельтцер наслаждался этим, зная, что оберштурмбаннфюрер у него в руках. Он начал намекать на то, что мог бы уже сейчас доложить об исчезновении Шварцбрука генералу Кребсу.

Старинные часы на стене кабинета пробили девять.

Мишель встретил Либеля с расшифрованной радиограммой в руках.

— Москва просит немного задержать вылет командира группы «Циклон-Юг». Но мне и самому не понятно, как долго мы сможем тянуть с этими поисками. Может быть, мы предложим им наш план?

— Не спеши, я передал сегодня кое-что Фреду, мне кажется, что тебе сейчас представляется удобный случай вернуться к нашим. Однако надо все хорошо обдумать. Экспромты хорошо играть на рояле, а мы с тобой не пианисты.

Либель взял записку с шифром и аккуратно сжег ее над пепельницей.

— Но ведь пока все складывается в нашу пользу? — Мишель подсел ближе к столу.

— А ты знаешь такую русскую пословицу: «Семь раз отмерь — один раз отрежь»? Давай-ка сначала отмерять. Начнем сверху. Тащи портфель Шварцбрука.

Они склонились над столом, разбирая содержимое портфеля. Их интересовало все: и письма, и мелкие записки, и копии счетов. Здесь лежал и пакет на имя подполковника Мельтцера. План «Циклон» не был, конечно, новинкой дли Либеля. Через знакомых офицеров он знал его и в общих чертах и кое-что из детален. Он, например, слышал, что эпизод «Циклон-Юг» был задуман неплохо. Его авторы учли, что по дорогам Украины в глубь советской территории в то время постоянно шли колонны немецких военнопленных. Под видом такой колонны и должна была двинуться по советским тылам эта группа диверсантов абвера. Начальником конвоя должен был стать Шварцбрук, переодетый в форму старшего лейтенанта МВД. Либель и Мишель нашли в портфеле служебное удостоверение войск МВД на имя Вилиса Дутиса с фотографией покойного капитана.

— Значит, Шварцбрук с акцентом говорил по-русски, они, видать, хотели выдать его за латыша, — сказал Либель.

— И я тоже говорю с акцентом, — заметил Мишель.

В отдельном пакете лежали красноармейские книжки, продовольственные аттестаты, требования для перевозки по железной дороге.

Все было сделано чисто. Либель долго с профессиональным любопытством разглядывал документы.

— Все сработано на подлинных советских бланках. Трудно придраться, — сказал он.

Была в портфеле и карта, на которой нетерпеливый капитан Шварцбрук уже отметил едва заметным пунктиром маршрут группы.

— Да, — сказал Либель, — вывод можно сделать такой: к этой группе сейчас приковано внимание начальства, потому что она первое звено всего плана «Циклон». Вот почему Шварцбрука засылают через Берлин. Выгодно ли нам, если эта группа сразу провалится? Сменят начальство, могут сменить и меня.

Либель встал и прошелся вдоль стола.

— Я сегодня чертовски устал. Давно я не попадал в такой сложный переплет.

— Может, хочешь кофе? — Мишель отправился на кухню. А Либель сел в кресло и задумался. «Чем они сейчас располагают: есть свидетельские показания кондуктора и этого Гарднера о капитане, есть еще список машин, который можно проверить».

— Но все это не главное, не главное… — сказал он вслух.

— Что не главное, Карл? — откликнулся из кухни Мишель.

— Да то, над чем мы с тобой ломаем голову. Главное, что нет Шварцбрука. Остались лишь мундир и портфель.

— Но ведь Клетц и Мельтцер пока не знают об этом. — Мишель разливал кофе в большие чашки. Снова наступило молчание.

— Да, — наконец сказал Либель, — надо выиграть время. Мы тоже не знаем, что они намерены теперь предпринять. Кстати, который час? Уже десять? Мне надо доложить о том, как идут поиски Шварцбрука. — Он вышел в соседнюю комнату к телефону.

Оставшись один, Мишель взял со стола удостоверение на имя Вилиса Дутиса и долгое время разглядывал фотографию.

Вскоре вернулся Либель.

— Клетц требует, чтобы я немедленно явился к нему. Я поеду. — Обер-лейтенант переложил пистолет из заднего кармана в боковой. — А ты приготовься к нашему первому варианту, о котором мы говорили утром. Жди звонка!

Глава седьмая

Иоахим Клетц совершает подвиг

Вызвав Либеля, Клетц грохнул трубкой об аппарат и заметался по бункеру. Вот когда начался настоящий спектакль! Мельтцер, устроившись поудобнее в кресле, молча наблюдал его. Иоахим Клетц в следующие полчаса успел израсходовать весь обширный запас ругани, который ему удалось накопить во время его полицейской службы в гамбургских трущобах. Он начал уже повторяться, когда в дверях бункера появился бледный и серьезный обер-лейтенант Либель. Клетц замолчал. При подчиненном он снова овладел собой.

— Докладывайте все и насколько возможно подробнее, — сказал он. — Что вы сделали, чтобы найти Шварцбрука?

Обер-лейтенант неторопливо рассказал обо всем, что произошло на станции Зоссен.

— Таким образом, — закончил он, — я убежден, что в этой панике гауптман Шварцбрук, не дожидаясь меня, уехал в Берлин.

— Кто это может подтвердить? — Клетц переходил уже на тон допроса.

— Кондуктор четвертого вагона, затем раненый в госпитале и — наиболее категорически — господин Гарднер, адрес которого я могу нам предоставить. — Либель подошел к столу и положил перед Клетцем листок из блокнота.

Клетц взял его и спросил:

— Ну, а что же вы предприняли дальше, обер-лейтенант?

Либель устало улыбнулся.

— Дальше, господин оберштурмбаннфюрер, дело времени. Видите ли, там у самой станции есть пост фольксштурма. Старичок фельдфебель и с десяток мальчишек, но они делают полезное дело: у них записаны все номера машин, которые проходят через их пост в Берлин. В интересующий нас отрезок времени прошло двенадцать машин. Семь из них я уже разыскал, но пока безрезультатно. Вы вызвали меня в тот момент, когда я уже почти нашел восьмую.

Мельтцер торжествующе посмотрел на Клетца.

— Ну что? Каковы люди абвера?!

— Должен вам сказать, — продолжал Либель, — что фотография или словесный портрет гауптмана значительно облегчили бы мне поиски, сэкономили бы время. Я бы показал фотографию водителям или мог бы им рассказать, как этот Шварцбрук выглядит.

— Я уже говорил вам, Либель, — голос Клетца снова обрел вкрадчивость, — что у нас нет его портрета. Я пытался найти здесь человека, который лично знаком с Шварцбруком, но и такого не оказалось. Он находился в ведении фронтовой разведки. Пробовали связаться с фронтом, но ведь сейчас такое время! — Клетц безнадежно махнул рукой. — Я прошу вас только учесть, что в нашем распоряжении остается часа три-четыре. По приказу генерала Кребса Шварцбрук должен вылететь не послезавтра, а сегодня ночью.

— Я думаю, что нам не следует ничего скрывать от нашего офицера, — сказал молчавший до сих пор Мельтцер, обращаясь к Клетцу. Тот молча кивнул головой. — Сегодня днем господин оберштурмбаннфюрер по ошибке доложил генералу Кребсу, что Шварцбрук уже в Берлине и благополучно отдыхает. Вы понимаете теперь всю остроту положения?

Либель вместо ответа вытянулся в струнку. Клетц тоже встал, одергивая на себе мундир.

— Я поеду на розыски с вами, Либель, — сказал он. — Я покажу вам, как нужно работать! Давайте сюда список номеров машин!

Обер-лейтенант натянуто улыбнулся и достал из кармана еще один листок из блокнота.

— Буду рад случаю поучиться у вас, господин оберштурмбаннфюрер. Прошу прощения, я только выпью стакан воды, у меня совсем пересохло в горле.

Клетц и Мельтцер склонились над списком. Первые семь номеров в нем были вычеркнуты.

— Эти я уже проверил, — сказал Либель, заглядывая через плечо. — Никто из них капитана не видел.

— А кому принадлежат остальные пять?

— Этого я еще не выяснил.

Клетц посмотрел на Либеля с явным сожалением.

— Из вас, обер-лейтенант, никогда не вышло бы порядочного полицейского детектива. Вы брали по одной машине? Так вы будете искать капитана еще двое суток. Запомните, господа, — Клетц обращался уже и к Мельтцеру, — даже самый простой сыск не обходится без анализа!

Мельтцер кашлянул и отвернулся. А Либель с заинтересованным лицом присел к столу.

Клетц набрал номер телефона полицейского управления. Облокотившись на стол, Либель видел, как он записывал на листке фамилии и адреса владельцев машин. Либель с неподдельным интересом узнал, что первые две машины легковые, одна из них принадлежит врачу, другая адвокату, затем в списке следовал грузовик, обслуживавший фирму «Братья Заукель», потом фургон из ресторана и кабаре «Медведь» и, наконец, грузовик компании «Нектар» (производство пищевых концентратов).

Поговорив с полицией, Клетц задумался.

— Может быть, нам все-таки подождать? — спросил Мельтцер. — Я думаю, к утру Шварцбрук появится.

— Во всяком случае, мы ничего не теряем, если попробуем, — отозвался Либель. — Господин оберштурмбаннфюрер имеет опыт в таких делах.

— Ну, в таком случае действуйте, господа, желаю успеха, — Мельтцер вышел.

Клетц оторвался от своих записей.

— Смотрите, Либель! — лицо его разгорелось, он явно чувствовал себя в ударе. — Свидетели говорили о грузовике, значит первые две машины не в счет.

— Это интересно, — сказал Либель.

— Анализируем дальше, — Клетц поднял палец. — Капитан едет в Берлин. Он приезжает, что-то задержало его. Что может задержать фронтового офицера в столице?

— Интрижка? — осторожно спросил Либель.

— Вы судите по себе!.. Куда мы должны сейчас ехать?

— В гараж фирмы «Братья Заукель». Так я думаю.

— К чертям собачьим! — Клетц вспылил. — Да у вас действительно нет ни грана здравого смысла и логики! Ведь, кажется, ясно, что настоящий фронтовик, попав в Берлин, прежде всего захочет комфорта. Вы его не встретили, капитану подвернулась машина из «Медведя»! Едем туда! — категорически заключил Клетц. Он достал из ящика стола пистолет и принялся заряжать обойму.

— Вот хорошо, что вы мне напомнили, господин оберштурмбаннфюрер, мой фургон тоже нужно зарядить, то есть, я хотел сказать, заправить, в баке нет ни капли.

— Хорошо, только быстро!

Либель вышел. Не спеша он поднимался по ступенькам из бункера. На часах было одиннадцать. Он сел в машину и поехал к заправочной колонке.

Вернулся он только через сорок минут. У входа в бункер его ожидал Клетц. Он был раздражен.

— Почему вы так долго, Либель?!

— Пришлось разыскивать бензин, в нашей колонке нет, но мне все-таки удалось достать. Кроме того, надо было достать и масло.

Наконец Либель и Клетц выехали на темную и пустынную набережную Шпрее. Было уже без четверти двенадцать.

— Что вам говорили свидетели о внешности капитана? — спросил Клетц.

— Он, кажется, высокого роста, темные волосы, довольно молод. Затем, у него в руках черный портфель. Он не расстается с ним. Кстати, вас не смущает, господин оберштурмбаннфюрер, что Шварцбрук отправился сразу в такое людное место, как «Медведь», а как же конспирация?

— Фронтовику можно многое простить, Либель, вы забываете, что это боевой офицер. В конце концов он отправится в русский тыл. А это сложнее, чем заехать в «Медведь».

— Все-таки у меня мало надежды, — вздохнул Либель и повернул машину в темный переулок.

— Куда это вы? Нам нужно прямо, — сказал Клетц.

— Там закрыт проезд. Все эти проклятые бомбежки!

Только еще через час, после долгих блуждании по улицам, фургон Либеля остановился, наконец, у затемненного подъезда кабаре «Медведь».

Кабаре доживало свои последние ночи. Со следующей недели по приказу министра пропаганды Геббельса все кабаре и театры Берлина закрывались. Поэтому в тот вечер в «Медведе» было особенно людно.

Уже в вестибюле Либель отметил про себя, как преобразился Клетц. Куда делась его обычная медлительность? Ноздри перебитого носа бывшего сыщика расширились. Он был похож на матерую гончую, взявшую след.

— Идемте прямо в зал, — тихо бросил он Либелю. — Гараж от нас не уйдет!

Иоахима Клетца не надо было учить, как действовать в подобных обстоятельствах. В своей жизни он провел немало облав в таких заведениях. И хотя человек, которого он искал, по-видимому, не собирался бежать или сопротивляться, обстановка заставила его ощутить знакомый азарт.

Первый же вопрос, который он задал старшему кельнеру, заставил того проглотить любезную улыбку.

— Где здесь запасной выход?

— Вот там, господин оберштурмбаннфюрер, — вполголоса ответил старший кельнер, и на лице его появилась кислая мина: «Боже мой! Опять облава. В такой вечер!»

— Идите и встаньте там. Прикажите только после этого номера дать полный свет в зале. И при свете — самый боевой номер программы, понятно?

Кельнер отправился выполнять приказание. Клетц и Либель оглядывали зал.

На сцене, выхваченной из полумрака светом прожекторов, певец явно непризывного возраста исполнял известный романс «Schon ist jeder Tag, den du mir schenkst, Marie-Luise!».

В зале, казалось, никому не было дела до эстрады. Примерно две трети публики составляли офицеры с дамами и без дам. Клетц внимательно осмотрел столик за столиком, но в полутьме все офицеры казались похожими один на другого.

Наконец певец кончил благодарить Марию-Луизу. В зале вспыхнул полный свет, и тут же грянул джаз. По эстраде маршировали девицы в щегольских сапогах и военных фуражках. Раздались аплодисменты. Некоторые офицеры встали. Теперь Клетц уже не таился. Оставив Либеля у дверей, он пошел по проходу между столиками; дойдя до сцены, он повернулся и пошел обратно, кивнув головой старшему кельнеру.

— Пригласите ко мне вон того офицера, третий столик справа, скажите ему, что его спрашивают из «СД».

Офицер, к которому обратился кельнер, вздрогнув, быстро встал, что-то сказал своей спутнице и чуть ли не бегом подскочил к Клетцу. Он был молод, высок, с коротко подстриженными темными волосами.

— Капитан Вагнер! — коротко отрекомендовался он, приветствуя офицеров. — Чем могу служить?

Клетц с досадой провел рукой по щеке, бросив быстрый взгляд на Либеля — тот был явно расстроен.

Клетц задал капитану несколько ничего не значащих вопросов и отпустил.

— Нет, я рискну потерять здесь еще полчаса, — сказал Клетц.

Либель взглянул на часы, было половина второго.

— Я так и думал, вряд ли капитан пойдет в такое людное место, — сказал Либель и увидел, как раздулись ноздри у Клетца. Он снова подозвал кивком кельнера.

— Кто провожает гостей в отдельные кабинеты?

— Сегодня я сам, господин оберштурмбаннфюрер, у нас уже мобилизовали в фольксштурм пять человек.

— Не было ли среди гостей высокого капитана?

— Довольно молодой, с темными волосами? — осведомился кельнер. — Я сам проводил его в кабинет номер восемь. Он и сейчас там с дамой. Просил не беспокоить его.

С Клетцем произошло нечто невообразимое. В одну секунду он будто вырос сантиметров на десять.

— Показывайте, где кабинет, — справившись с волнением, сказал Клетц.

Кельнер пошел впереди. Дверь восьмого кабинета оказалась закрытой.

— Что нужно? — ответил на стук резкий мужской голос.

— Откройте, господин капитан, служба безопасности!

Дверь отворилась. У порога стоял высокий молодой офицер. Увидев Клетца, он сделал шаг назад и впустил его в комнату. На диване лежал большой черный портфель. За накрытым столом сидела красивая белокурая женщина в вечернем платье.

— Я хотел бы поговорить с вами наедине, капитан, — сказал Клетц. Капитан выглядел раздраженным, но сдерживался, поглядывая на Либеля, стоявшего в дверях.

— Ну хорошо, — сказал он. — Фрау Берта, прошу извинения, выйдите на минуту, это, видимо, недоразумение.

— Меня зовут Эрна, — фыркнула блондинка. — Ты, милый, забыл все от страха! — Она схватила со стола свою сумочку и, шурша платьем, вылетела в коридор, толкнув Либеля. Обер-лейтенант вошел в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

— Капитан Шварцбрук, если не ошибаюсь, — сказал Клетц. — Я очень рад, что мы вас нашли!

Капитан подскочил к дивану и, схватив портфель, другой рукой выхватил пистолет.

— Не двигаться! Кто вы такие?

— Успокойтесь, капитан, я оберштурмбаннфюрep Клетц, особый уполномоченный при отделе «Заграница», а это обер-лейтенант Либель. Капитан поднял пистолет.

— Документы на стол!

— А вы молодец, Шварцбрук, — улыбаясь, сказал Клетц, — я не понимаю только, как вас, такого осторожного человека, занесло в это заведение. Но, впрочем, я не обвиняю вас, оставим это между нами. «Циклон»!.. Либель, предъявите капитану удостоверение.

— Не надо, — сказал капитан. — Достаточно пароля. Но послушайте, как вы меня нашли?

В разговор вступил Либель.

— Это только благодаря проницательности господина оберштурмбаннфюрера, — сказал он. — Видите ли, я должен был вас встретить на станции Зоссен…

— Но там такое творилось, — уже дружелюбнее заговорил капитан, — хуже, чем на фронте. Мне подвернулась попутная машина, и я уехал. Однако ведь вылет назначен на послезавтра, зачем вы меня искали? — капитан снова насторожился.

— Вы должны вылететь немедленно, Шварцбрук, есть приказ генерала Кребса.

— Но ведь у меня нет еще снаряжения…

— Все уже готово, — вставил Либель, — вы получите снаряжение у меня. А необходимые документы, надеюсь, уже у вас?

— Да, документы у меня. Кроме того, я привез пакет на имя подполковника Мельтцера. Но его я имею право вручить только лично…

— Хорошо, — сказал Клетц, сияя от удовольствия. — Подполковник Мельтцер, очевидно, прибудет прямо на аэродром. Сейчас два часа. В четыре мы встретимся на аэродроме. Обер-лейтенант, вам хватит времени, чтобы заехать за снаряжением? Поезжайте, я созвонюсь с Мельтцером.

— В таком случае до скорой встречи, господин оберштурмбаннфюрер.

Клетц проводил капитана и Либеля до машины. А сам поспешил к телефону.

— Я нашел Шварцбрука, дорогой Мельтцер! Ну, для меня это оказалось не очень трудной задачей. Да, я думаю, вы не станете возражать, я отправил его вместе с Либелем прямо на аэродром. На этот раз вы можете спокойно докладывать господину генералу.

Глава восьмая

Над фронтом ночь

Темная сентябрьская ночь стояла над фронтом. Но война не знает различия между днем и ночью. Под светомаскировкой по обе стороны линии фронта военная жизнь шла своим чередом.

Со скрытыми огнями в кромешной темноте мчались к фронту, тревожно постукивая на стыках рельсов, эшелоны. Где-то при свете коптилок в блиндажах склонялись над картами командиры советских дивизий, отмечая путь пройденный и тот, который еще предстоит пройти в нелегких боях. Где-то, закрывшись с головой маскировочной плащ-палаткой, ползли в ночной поиск солдаты-разведчики.

Ночной эфир над фронтом был наполнен радиосигналами. Они летели, то замирая, то сплетаясь в сплошной клубок точек и тире, голосов, цифр…

Освещенный зеленым огоньком своей рации, быстро работал ключом берлинский газетчик Фред. И, выбирая его сигналы из путаницы голосов, их принимал чуткий приемник на радиостанции Центра советской разведки. Под карандашом шифровальщика еле слышные сигналы превращались в строчки:

«Корреспондент 75 сообщает координаты группы „Циклон-Юг“, начало операции ускорено. Начнется завтра. Повторяю: начало завтра…»

…В предгорьях Карпат, за двести километров от линии фронта, в советском тылу, на заброшенном хуторе, вздрагивая от ночного холода и страха, включил свою портативную рацию и Микола Скляной.

Снова, как и все эти дни, Центр абвера ответил немедленно, и лейтенант Крюгер, сидевший рядом с радистом, продиктовал:

— «Командира группы принять готовы. Все в порядке». — И, подождав, пока Скляной закончит передачу, добавил по-русски: Ну что ж, раньше так раньше. Меньше эшелонов пройдет к фронту. Так, Иван?

…А по темному загородному шоссе из Берлина на секретный военный аэродром мчалось несколько машин со светомаскировочными синими подфарниками. Люди в первой машине — сером фургоне с военным крестом на борту — неторопливо переговаривались.

— …И тут, Мишель, представляешь себе, Клетц говорит: «Я еду с вами»!

— Да, момент не из приятных. Но почему ты выбрал «Медведя»?

— Ты знаешь, я не выбирал. Ведь у меня был список машин, и среди них значился номер грузовика из «Медведя». Клетц захотел туда съездить. Ну, а потом я подумал, что будет лучше, если он сам тебя найдет.

— А как ты сумел позвонить мне?

— Это было несложно. Я поехал заправлять машину. Труднее было протянуть полтора часа, чтобы дать тебе время доехать до «Медведя». А ты хорошо держишься. Но смотри не перехватывай. Мельтцер опытнее Клетца. Ты хорошо переклеил фотографию на удостоверении. Пришлось повозиться?

— Твоя школа. К твоему звонку я был уже готов.

— Продумай еще раз каждое слово. И вот еще что: обязательно сразу после приземления свяжись с нашими. Они предупреждены. Теперь помолчим. Перед дорогой…

Километрах в трех от фургона, нагоняя его, шел «оппель-капитан». На заднем, сиденье подполковник Мельтцер говорил Клетцу:

— …но ведь и обер-лейтенант Либель принимал участие в поисках!

— Ваш Либель птенец в таких делах. Он искал бы еще двое суток. В Гамбурге у нас бывали и не такие случаи.

Мельтцер замолчал, и внезапно простая догадка озарила его. Ну конечно! Как он раньше этого не понял? У Клетца есть своя связь с капитаном Шварцбруком. Наверное, Шварцбрук сообщил Клетцу, что прибыл и отдыхает в «Медведе». Оберштурмбаннфюрер и капитан разыграли всю эту историю, как по нотам. Вот почему Клетц так уверенно поехал в кабаре. Этот бывший полицейский не так прост, как кажется, с ним необходимо быть осторожнее!

— Я думаю, — сказал Мельтцер, — что для всех нас будет лучше забыть эту историю с поисками. Приказ отдан — мы его исполняем в срок. Я благодарен и Либелю и вам.

Клетц не ответил… Он загадочно, как показалось Мельтцеру, улыбнулся.

Еще в двух километрах позади бесшумно летел по асфальту огромный лакированный «хорх». Генерал Кребс, откинувшись на мягкое сиденье, молчал, углубленный в свои мысли. Ему не о чем было разговаривать ни с адъютантом, ни с шофером. Он думал только о том, что его личное присутствие на аэродроме даст ему потом право говорить, что он, а не кто-нибудь другой своими руками организовал эту операцию.

У самого въезда на аэродром «оппель-капитан» нагнал фургон. Обе машины рядом, словно принимая парад, проехали вдоль строя ночных бомбардировщиков, стоявших на краю летного поля, и повернули в ту сторону, где на бетонной ленте уже рокотал, прогревая моторы, «юнкерс-290».

Пока солдаты из аэродромной команды перегружали из фургона в самолет последнюю часть снаряжения для группы, четыре человека, стоя поодаль, разговаривали.

— Да, вы заставили нас поволноваться, капитан, мы беспокоились, а здесь еще начальство перенесло вылет.

— Я этого не знал, господин подполковник, имею же я право хоть немного отдохнуть? Мне всю войну не приходилось бывать в Берлине.

— Вам не к чему оправдываться, дорогой капитан, — вставил Клетц, — как представитель «СД», я могу удостоверить, что с вашей стороны нет никакой вины. Виноват обер-лейтенант Либель, который не сумел вовремя встретить вас.

— Я прошу вас, господин оберштурмбаннфюрер, не придавать этому значения. Обер-лейтенант, кажется, помог найти меня. Кто же знал, что вылет перенесут?

— Согласен с вами, дорогой капитан, но у каждого из нас есть свои обязанности.

— Я должен передать вам пакет, господин подполковник. Вот он… А это я беру с собой. Портфель мне больше не нужен. Обер-лейтенант, возьмите его на память о нашей встрече. О! Кажется, прибыло начальство?

К самолету легко подкатил лакированный «хорх».

— Да, это сам генерал Кребс, пойдемте, я вас представлю ему, — сказал Мельтцер.

Генерал, выйдя из машины, прервал официальный доклад подполковника:

— Все это я уже знаю, подполковник, нам надо спешить. Капитан Шварцбрук! — Он вгляделся в лицо офицера, сделавшего шаг вперед. — Я кое-что слышал о вас, капитан, ведь вы были участником спасения Муссолини, когда его вырвали из рук мятежников летом прошлого года?

— Так точно, генерал.

— Мне приятно с вами познакомиться. Почему вы до сих пор в мундире?

— В русскую форму я переоденусь в самолете, русский мундир на плечах — большая тяжесть, господин генерал!

Подполковник Мельтцер шепнул Либелю:

— Он умеет разговаривать с начальством, этот капитан.

Кребс продолжал:

— Я приблизил срок вылета но личному указанию фюрера. Сейчас наступило самое удобное время для действий вашей группы… Помните, что основной удар надо нанести по коммуникациям. Мосты, тоннели, железнодорожные узлы. Ясно? Желаю вам удачи, капитан! И помните, что обо всех действиях вашей группы будут докладывать лично фюреру. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — отозвались офицеры, вскидывая руки.

Генерал повернулся к Мельтцеру и Клетцу.

— Прошу вас, господа, лично проследить за радиосвязью с группой в течение ближайших суток.

Отдав это распоряжение, Кребс, считая, что его миссия здесь окончена, уехал.

— В свою очередь, желаю вам счастливого пути, господин капитан, — Сказал Мельтцер. — Надо спешить. Рассвет уже близко.

— Счастливо оставаться, господа, до свидания, обер-лейтенант! — сказал Мишель, пожимая руки. Надеюсь, мы еще встретимся и у нас будет больше времени для разговора.

Командир группы легко поднялся по трапу в кабину самолета. Офицеры отошли к своим машинам. «Юнкере» взревел и побежал по взлетной дорожке. Две маленькие звездочки от выхлопов мотора еще некоторое время виднелись в ночном небе, но вскоре и они растаяли на востоке.

— Отличный парень этот капитан, — сказал Клетц, открывая дверцу машины.

— Если бы все офицеры вермахта были такими, мы давно бы одержали победу, — ответил Либель.

Клетц остановился.

— Что вы хотите этим сказать, обер-лейтенант?

— Только то, что капитан Шварцбрук образец настоящего солдата фюрера, господин оберштурмбаннфюрер.

— Не мешало бы кое-кому из абвера брать с него пример, — сказал Клетц. — Эти люди рискуют жизнью… Да, между прочим, я все-таки узнал, кто лично знает Шварцбрука. Это лейтенант Крюгер. Он сейчас временно возглавляет диверсионную группу «Циклон-Юг».

Либель резко повернулся и отошел к своей машине.

— Прошу прощения, мне надо осмотреть мотор. Я сегодня совсем загонял свой фургон.

Открыв крышку капота, Либель навалился грудью на крыло машины. Он старался сдержать себя, но какая-то мгновенная слабость сковала тело. Он крепко стиснул пальцами лицо: вот они, эти экспромты. Как он мог не учесть такого поворота? Если бы суметь вовремя предупредить об этом Мишеля. Нужно что-то предпринять, и немедленно. Иначе провал!

Он протянул руки к мотору, бесцельно шаря по нему, точно там, в лабиринте горячего металла, был спрятан ответ на новый вопрос, вставший перед ним.

За спиной проскрипел голос Клетца:

— Давайте быстрее, обер-лейтенант. Пора ехать. Я очень сожалею, дорогой подполковник, но не смогу поехать с вами на радиостанцию. У меня еще куча дел.

Либель резко выпрямился.

— Все готово, можно ехать. Позвольте, господин подполковник, я поеду на радиостанцию вместе с вами? Хочется довести дело до конца.

Либель снова чувствовал во всем теле необычайную легкость, будто бы и не было позади этих напряженных часов. Мельтцер пересел в его машину.

Вместо главы девятой

Не подлежит оглашению

Начальнику отдела контрразведки «СМЕРШ»

Майору МЕЛЬНИЧЕНКО Б. Т.

В дополнение к ранее данным указаниям приказываю закончить операцию по захвату группы «Циклон-Юг» сегодня не позднее 18 часов. План операции остается без изменений. Следует обратить особое внимание на безопасность прибывшего сегодня командира группы, имеющего документы на имя ст. лейтенанта МВД В. Дутиса. Немедленно после задержания указанное лицо должно быть изолировано от участников диверсионной группы и доставлено ко мне лично.

Генерал-майор БЫСТРОВ.

Глава десятая

Поединок на хуторе

Лейтенант Крюгер сидел в хате за столом и неторопливо хлебал из большой глиняной миски молоко с накрошенным туда хлебом. После концентратов это нехитрое крестьянское блюдо казалось ему райской пищей. Напротив него, подперев голову руками, сидел Микола Скляной. Над ним весь угол занимали черные, в серебре иконы. Лейтенант, медленно двигая челюстью, разглядывал их. Оба они не спали всю ночь, ожидая прибытия капитана Шварцбрука. По инструкции сразу же после приземления капитан должен был явиться сюда, на этот удаленный от дорог и деревень хутор. Однако прошел уже полдень, а новый командир все еще не появлялся.

— Иван, — сказал Крюгер, — а ты знаешь, что в Европе очень ценятся старые русские иконы? Когда я был в Париже, то вот за это, — он указал на угол, — можно было бы приобрести целое состояние.

— У нас во Львове можно было бы достать кое-что и поинтереснее. До войны, конечно. Сейчас вряд ли что осталось. — Скляной вздохнул. — Господин лейтенант, вас не беспокоит, что его все еще нет? Может быть, господин капитан отправился прямо в отряд?

— Это исключено, — Крюгер допил остатки молока прямо из миски. — Шварцбрук должен прибыть сюда. Наверное, его немного отнесло ветром. А потом у него кое-какой груз. Он должен его где-то спрятать… А куда ты дел старуху?

— Запер в погребе.

— Я ведь приказал тебе убрать ее.

— Мне не хотелось стрелять, здесь очень далеко слышно.

— Можно было бы и без стрельбы. Ну ладно. Нечего тебе рассиживаться, иди-ка посмотри вокруг.

Скляной нехотя взял из-под лавки советский автомат, одернул кургузый, выгоревший штатский пиджачок и, тяжело шаркая сапогами по глиняному полу, вышел из хаты.

Лейтенант слышал, как скрипнула калитка в изгороди. Он больше не мог сопротивляться одолевавшему его сну. Пятнадцать минут, убеждал он себя, не больше. Это после еды. Черные иконы в серебряных оправах расплывались перед ним. Лейтенант положил голову на стол и уснул, как провалился в темную душную яму. Снился ему Берлин. Он идет с капитаном Шварцбруком по Унтер-ден-Линден. Они тащат огромный ящик с иконами.

…Скляной засел в кустах неподалеку от единственной заросшей травой дороги, ведущей на хутор. Ему было не до сна. Одолевала смутная тревога. Что-то уж очень долго нет командира группы. А ну как его схватили при приземлении? Тогда всем им будет конец. Капитан, конечно, ради своего спасения выдаст всю группу. Может быть, удрать сейчас, пока он здесь один? А куда пойдешь? Скляной задумчиво смотрел на дорогу, спускавшуюся с холма. И вдруг он вздрогнул. Прямо по тропе вдоль кустов шел человек в форме советского офицера. Он шел свободно, не таясь. За плечами у него был вещевой мешок, какой Микола и сам носил когда-то.

Скляной схватил автомат, потом отложил его. Высокий молодой офицер с полевыми погонами старшего лейтенанта подходил все ближе. Радист поднялся из-за кустов. Увидев Скляного, офицер остановился.

— Ну, что смотришь, парень, — спросил он, улыбаясь, — не знаешь, где здесь живет лесник Семен Макарович?

На сердце у Скляного отлегло, это был пароль для встречи.

— Семен Макарович уехал во Львов, будет через три дня, — ответил он. — Здравствуйте, господин Шварцбрук, давно вас ждем.

— Тише ты, как тебя зовут?

— Иван, — сказал Скляной. — Пойдемте скорее в хату, там вас ждет лейтенант Крюгер.

— А откуда ты знаешь мою фамилию?

— Лейтенант сказал, он ведь воевал вместе с вами!

Мишель остановился, внимательно глядя на «Ивана». Тот тоже встал.

— Ну и порядки здесь у вас! Не слишком ли много разговоров? — Он перешел на немецкий язык. — По-немецки понимаешь?

— Научился, — ответил Скляной.

— Ну, хорошо, идем, сейчас устроим сюрприз лейтенанту.

— Какой сюрприз? — Скляной робко улыбнулся.

— Увидишь, только не забегай вперед! Возьми мой рюкзак.

Мирно беседуя, они дошли до хутора. В хате они увидели лейтенанта Крюгера, который все еще крепко спал, положив на стол свою лохматую голову.

— Он что, пьян? — спросил шепотом Мишель.

— Нет, просто не спал ночью.

Мишель подошел к Крюгеру и потряс его за плечо.

Крюгер вскочил на ноги.

— Вы крепко спите, лейтенант, а спать не время!

Крюгер таращил глаза. Перед ним стоял незнакомый человек. Рядом, скрывая усмешку, переминался с ноги на ногу Скляной.

Крюгер быстро пришел в себя, рука его непроизвольно схватилась за пистолет.

Но офицер крепко придержал его руку.

— Что вы собираетесь делать, лейтенант?

— Кто вы? — спросил Крюгер, пытаясь вырвать руку.

— Я капитан Шварцбрук, если вам угодно, — улыбаясь, ответил офицер. Крюгер отскочил к стене, схватив со стола автомат.

— Это не Шварцбрук, Иван, кого ты привел?! — закричал он.

— Успокойте свои нервы, лейтенант. «Циклон распространяется на восток!»

Услышав условный пароль, Крюгер не выстрелил. Скляной не очень понимал, что происходит.

— Руки вверх! — скомандовал Крюгер. — Быстрее, быстрее! Вот так! А теперь выкладывайте: кто вы такой? Вы не капитан Шварцбрук. Я знаю его лично!

Мишель улыбнулся.

— Вы меня обрадовали, лейтенант Крюгер. Если бы вы не оказали, мне такой встречи, вам пришлось бы плохо. Ваш радист уже внушил мне подозрение, признав во мне Шварцбрука.

— Говорите ясней!

— Разумеется, я не капитан Шварцбрук. Но таково решение командования. В Берлине появилось подозрение: не успели ли русские подменить вашу группу. Если бы и вы признали во мне Шварцбрука, то сами понимаете…

Крюгер медленно опустил автомат.

— Я шел на риск, конечно, но теперь все в порядке. Шварцбрук примкнет к нам по пути. А пока командование группой поручено мне.

— Я ничего не знаю об этом!

— В том-то все и дело. Узнаете. Ладно, откройте мой рюкзак, там есть фляга с французским коньяком. Мне его подарил перед отлетом генерал Кребс.

Осведомленность и манера говорить несколько успокоили Крюгера. «Черт знает, что они там, наверху, могут накрутить? — подумал он. — Хотя, конечно, чтобы прикрыть от риска Шварцбрука, может быть…»

— Неужели вы думаете, Крюгер, — продолжал Мишель, — что если бы я шел к вам не по своей воле, то наш разговор все еще продолжался бы? Вас уже давно бы схватили.

Крюгер был в растерянности. Нет, конечно, он не поверил. Но стрелять тоже не решался. А вдруг это правда? Очень уж уверенно держит себя этот человек. И потом такой чистый берлинский выговор…

— Но где гарантия, что вы говорите правду? И почему я должен передать вам командование группой?

— Гарантией будет прибытие Шварцбрука через три дня, а пока, дорогой Крюгер, вам придется подчиниться.

Но Крюгеру очень не хотелось расставаться со своей ролью командира.

— Ваше имя и звание, — спросил он.

— Обер-лейтенант абвера Фридрих Боле, а по документам старший лейтенант конвойных войск МВД Вилис Дутис. — Мишель достал из кармана кителя удостоверение. Крюгер внимательно осмотрел его. На фотографии был человек, называвший себя Боле.

Микола Скляной тем временем достал из рюкзака большую флягу. Повесив автомат на плечо, он пошарил на полке, прикрытой занавеской, и обнаружил там несколько огромных отлитых из зеленого стекла рюмок, оставшихся в хате с лучших времен.

Три рюмки он поставил на стол. Гость сразу же подошел к столу и, взяв флягу, наполнил рюмки. Крюгер по-прежнему стоял у стены, держа автомат в опущенной руке. Микола не решился присесть к столу раньше лейтенанта и тоже остался стоять. Офицер сел на лавку спиной к Скляному и поднял рюмку.

— Ну, кажется, можно поздравить меня с прибытием. Да что вы в самом деле? В конце концов я застал вас спящим, лейтенант, и мог сделать что угодно, чего же вы боитесь? Сразу чувствуется, что вы из фронтовой разведки. В абвере бывают и не такие комбинации!

Но Крюгер не спешил. Он действительно не был искушенным и опытным разведчиком. Его роль в операциях в основном всегда сводилась к диверсиям. Если нужно было подорвать мост или железнодорожную линию, тут Крюгер не стал бы ни у кого спрашивать совета. А в этой ситуации он никак не мог разобраться.

— Иван, — обратился он, наконец, к Скляному, — пойди и немедленно запроси Центр. Передай такую радиограмму… — он задумался. — Как бы это сформулировать? Дай бумагу. — Он черкнул несколько цифр на листке. — Вот.

— Слушаюсь, господин лейтенант!

— Я буду здесь. — Крюгер взглянул на прибывшего офицера. Тот спокойно поставил на стол рюмку.

— Первую радиограмму должен передать я, — сказал Мишель. — Кроме того, отныне, как командир группы, только я буду передавать радиограммы. — Он встал из-за стола.

— Ни с места! — закричал Крюгер, снова подымая автомат. — Извините, господин обер-лейтенант, сначала вы проверяли меня, а теперь я проверяю вас. Я не выпущу вас живым до того, как мне ответит Центр. Иван, отправляйся немедленно!

Скляной, словно обрадовавшись возможности убраться из этой комнаты, где с минуты на минуту того и гляди начнется перестрелка, быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— Учтите, лейтенант, что ответственность за промедление с началом операции вы берете на себя.

Крюгер молчал. Через некоторое время он сам спросил у Мишеля:

— Вы давно из Берлина?

— Вылетел сегодня ночью. Слушайте, сколько времени уйдет на этот ваш запрос?

— Я думаю, не больше часа.

— А сколько идти до группы?

— Об этом мы поговорим позже.

Мишель прикидывал: если час уйдет на запрос и еще хотя бы час пути до группы, то все будет в порядке, за это время чекисты уже успеют оцепить район. Хорошо, что он последовал совету Карла и после приземления установил связь с советской контрразведкой. Группа не выйдет отсюда. Но теперь в опасности Либель. Нельзя проваливать группу в открытую. Они могут успеть сообщить. Надо любой ценой вывести из строя рацию. Но как? Этот рыжий бандит наверняка будет стрелять, если начать сопротивляться. Надо чем-нибудь отвлечь его внимание.

Он сделал настороженное лицо и поднял руку. — И вдруг Мишель сам, к своему удивлению, услышал сдавленный женский крик, доносившийся откуда-то, будто из-под земли…

Однако Крюгер спокойно ответил:

Боюсь, что вскоре в этом доме еще кто-нибудь закричит.

Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

Глава одиннадцатая

Радист узнает почерк

Дежурный радист приемной радиостанции абвера под Берлином принял вахту по связи с группой «Циклон-Юг» ровно в полдень. Проверив точность настройки на диапазон, обер-ефрейтор Тоске нацепил наушники и, приняв удобную позу, приготовился слушать. Рядом с ним уже шестой час непрерывно по собственной инициативе дежурил обер-лейтенант Либель. Он вызвался и здесь помогать Мельтцеру. Вахта постоянной связи с группой была похожа на рыбную ловлю в незнакомом месте. Не известно, в какой именно момент клюнет. Пока что из эфира доносился только обычный треск и шорох атмосферных разрядов. Днем помех было больше. Тоске для развлечения постарался себе представить радиста группы. Россию он видел только на картинках и в кино, поэтому она представлялась ему длинным рядом серых деревянных изб. Радист «Циклона» с автоматом на плече должен был, наверное, скрываться в подвале именно такого дома. Вот, прислушиваясь к шагам наверху, он включает питание рации, берется за ключ…

Тоске вдруг и в самом деле услышал тонкое, искаженное дневными помехами попискивание, условные позывные «Циклона». Он откорректировал волну и, подождав вызова, ответил трижды условными сигналами. Да, это был «Циклон-Юг». Радист группы мог бы передавать и другие сигналы, но дежурный на радиостанции Центра все равно узнал бы его. У каждого радиста при работе на ключе есть свой «почерк», такой же определенный, как и тот, которым человек пишет па бумаге. Всех своих клиентов, засевших где-то в русском тылу, Тоске отлично узнавал по почерку, да, это безусловно «Циклон-Юг».

— «Циклон-Юг» вызывает, — сказал обер-ефрейтор Либелю. — Приготовьтесь записывать.

«Циклон-Юг», — диктовал радист, — просит подтвердить изменения в плане операции. Следует ли передать командование прибывшему вместо командира. Выйду на связь через 15 минут, 15 минут. Я «Циклон-Юг». — Сняв наушники, Тоске посмотрел на Либеля. — Вы все поняли?

— О, да! — ответил Либель. Он взял бланк с записью и зашагал по коридору.

В соседнем с аппаратной кабинете у большого стола сидел, о чем-то разговаривая с офицером радиостанции, подполковник Мельтцер. Либель подошел к подполковнику.

— Ну, наконец-то «Циклон-Юг» отвечает. Вот радиограмма.

— Что там? — спросил Мельтцер.

Либель прочел так, как он записал, слово в слово. «Циклон просит подтвердить изменения плана операции, следует ли передать командование прибывшему».

— Дайте-ка мне радиограмму. — Мельтцер два раза прочел бланк расшифровки. — Что это значит? Разве ему раньше не было дано распоряжений? Какие изменения? — Мельтцер в недоумении перевернул бланк и посмотрел на него с обратной стороны.

— Я, кажется, догадываюсь, господин подполковник, — заговорил Либель. — Мне Шварцбрук говорил еще по дороге сюда, что они не очень ладили в свое время с лейтенантом Крюгером. Видимо, Крюгер сомневается в его полномочиях. Кроме того, лейтенант, вероятно, имеет в виду время начала операции. Он почему-то не согласен начинать раньше на сутки. Наверное, не успел подготовиться.

— Ах, вот оно что? Черт бы побрал всех этих карьеристов. Нашли время и место для выяснения отношений. И это хваленые фронтовые разведчики! С нашими такого не бывает. Либель запишите текст ответной радиограммы:

«Все полномочия переходят к прибывшему командиру группы. Операцию начать немедленно. Доложить об исполнении». Кроме того, спросите у них, когда они смогут доложить о начале операции.

Либель быстро записывал.

— Вы, наверное, смертельно устали, обер-лейтенант, — сказал Мельтцер. — Сдайте радиограмму и поезжайте отдыхать. Вы за минувшие сутки как следует поработали.

— Я хотел бы остаться здесь, с вами, господин подполковник.

«Парень явно хочет взять реванш», — подумал Мельтцер.

— Ну хорошо, обер-лейтенант, можете остаться. Что это вы носите пистолет в боковом кармане?

— Я положил его туда еще днем, во время поисков Шварцбрука, да так и забыл.

Через полчаса поступила новая радиограмма «Циклона».

— Вот теперь это похоже на стиль Шварцбрука! — воскликнул Либель, подавая бланк Мельтцеру.

«Циклон распространяется. Первая сводка будет дана завтра утром».

Подполковник взял телефонную трубку.

— Это подполковник Мельтцер из абвера, соедините меня с генералом Кребсом. — Прикрыв рукой, он сказал Либелю: — На этот раз первым доложу я, а не Клетц. — И подтянувшись, отрапортовал в телефонную трубку: — Докладывает подполковник Мельтцер, господин генерал. «Циклон распространяется». Первая сводка будет получена завтра утром… Благодарю вас, господин генерал!

Либель с большим трудом довел машину от радиостанции до Берлина. На набережной Тирпиц, у штаб-квартиры абвера, он высадил Мельтцера, а сам поехал домой. Что происходит сейчас там, у Мишеля? «Циклон-Юг» не должен провалиться немедленно. Если группа исчезнет, то это вызовет серьезные подозрения. С другой стороны, положение Мишеля в группе тоже рискованное. Одно только успокаивало Карла Либеля: у Мишеля рядом друзья. Они помогут.

Либель приехал домой, лег в постель и усилием воли заставил себя уснуть. Неизвестно, что еще впереди. Нужно быть свежим, готовым ко всему. За долгие годы работы во вражеском тылу он привык управлять своими чувствами.

А на далеком хуторе в Прикарпатье в этот час события приобрели новый оборот.

В тот момент, когда послышался крик, Мишель лихорадочно обдумывал свой следующий шаг. Этот Крюгер из тех головорезов, что может в любую минуту выпустить в него всю обойму своего «вальтера».

Напряжение росло. Выручил Скляной. Он ворвался в хату с шифровкой. Расшифровав радиограмму Центра, Крюгер, улыбаясь, спросил Мишеля:

— Простите, господин обер-лейтенант, не имеете ли вы отношение к группенфюреру*["34] господину Эрнсту Боле?

— Я его близкий родственник, — сухо ответил Мишель.

— Вам уже приходилось бывать в России?

— Конечно!

— В таком случае, я очень рад нашему знакомству. И еще раз прошу прощения за неласковую встречу.

— Пустяки, служба прежде всего. Однако кто это там так кричит?

— Это хозяйка хутора, старуха, мы заперли ее в погребе. Иван, я же приказал тебе ее ликвидировать!

— Минутку, лейтенант, теперь командовать буду я. Старуха может нам еще пригодиться. Иван, приведи ее сюда. Надеюсь, вы не говорили при ней по-немецки?

— Я ее даже не видел, — ответил Крюгер.

«Старуха» оказалась женщиной лет около пятидесяти. На ней был тот самый кожух, который она ссужала несколько часов назад Скляному. Увидев людей в советской военной форме, она сразу же заговорила.

— Где же это видано, паны офицеры, чтобы совать людей в подвал. Змей! — Она погрозила кулаком Скляному. — Дезертир проклятый. Добрались до тебя!

Мишель засмеялся.

— Наш товарищ поступил, конечно, неправильно. Но он не дезертир, гражданка. Вы что, одна здесь живете?

— Совсем одна, — ответила женщина, — мужа в сорок первом году забрали в армию. Два сына было. Один в партизаны ушел, другой не знаю куда. — Она замолчала, опустив глаза.

— Он служил в полиции? — спросил Крюгер.

— Кто же его знает, где он служил. Полгода уж нет. Одна с хозяйством управляюсь. Да и хозяйства осталось: корова, лошадь да куры.

— Не так плохо для этого времени, — сказал Мишель. — Вы хотите, чтобы муж и сыновья вернулись?

— А как же не хотеть?

— Тогда надо помочь нам. Вы должны запрячь лошадь и проводить нас до станции.

— Нет такого права, чтобы лошадей отбирать, — закричала женщина.

— Мы не отбираем. Вы поедете с нами, — спокойно и настойчиво сказал Мишель. — А со станции возьмете лошадь обратно.

— Не поеду, хоть стреляйте, не поеду.

Крюгер поднял было пистолет. Но «обер-лейтенант Боле» задержал его.

— Учтите, гражданка, ваш муж и сын советские солдаты, ваш долг помочь нам.

Женщина постояла молча, потом слезы потекли у нее по щекам. Она повернулась и, вытирая глаза концом платка, пошла запрягать лошадь.

Глава двенадцатая

На четвертом километре

Майор Мельниченко приказал водителю остановить машину. Навстречу по дороге строем по три двигалась небольшая колонна немецких военнопленных. Впереди, сзади и по сторонам шло несколько советских солдат-автоматчиков. Немцы были оборванные, грязные, обросшие трехнедельными бородами. За спинами у многих топорщились бурые от грязи вещевые мешки. Позади конвоя шагал высокий старший лейтенант в форме войск МВД и рядом с ним рыжий широкоплечий сержант с автоматом и трофейным «парабеллумом» на боку. Еще дальше, шагах в тридцати, тащилась крытая брезентом телега с высокими бортами, управляла которой женщина в рваном кожухе. Рядом с ней тоже сидел автоматчик — остроносый парень в меховой кубанке.

Майор вышел из машины, два офицера и водитель остались на месте.

— Стой! — скомандовал майор. — Начальник конвоя, ко мне!

Старший лейтенант, придерживая прыгающую на боку полевую сумку, подбежал к нему и старательно взял под козырек.

— Старший лейтенант Дутис, — представился он.

— Что за команда?

— Конвоирую на ближайшую станцию группу военнопленных в количестве двадцати восьми человек!

— Документы.

Рыжий сержант насторожился и подошел поближе.

Старший лейтенант, открыв полевую сумку, достал бумаги.

— Так вы из хозяйства товарища Медведева? — Он с интересом посмотрел на старшего лейтенанта. — Сами что, из Латвии?

— Так точно, товарищ майор!

— Почему вам не дали транспорт?

— На этих вояк, товарищ майор, транспорт расходовать? Пешком пройдутся. А мы люди привычные.

Майор, внимательно просмотрев документы, вернул их старшему лейтенанту. Он прошел вдоль колонны и направился к телеге. Старший лейтенант и рыжий сержант сопровождали его.

— Разрешите колонне следовать дальше, товарищ майор, путь далекий, — попросил старший лейтенант.

— Добро, пусть идут. Что в телеге?

— Оружие, товарищ майор, трофеи! Сержант, ведите колонну, я нагоню. — Рыжий неуверенно повернул назад.

Майор приоткрыл край брезента. Взглянул на вороненые новенькие автоматы и снова закрыл. Достав портсигар, он предложил старшему лейтенанту папиросу. Старший лейтенант охотно взял, но не закурил, а сунул в карман.

— А это что за женщина? — майор указал на хозяйку хутора, сидевшую на телеге.

— Местная жительница, товарищ майор, хозяйка ближнего хутора, помогла нам. Будет сопровождать нас до станции, чтобы забрать свою лошадь.

Молчавшая до сих пор женщина, услышав, что разговор идет о ней, вдруг соскочила с козел.

— Вот вы мне скажите, пан офицер, — обратилась она к майору. — Где есть такой закон, чтобы отбирать лошадей? Разве советские солдаты так поступают?

Майор смутился.

— Лошадь вам вернут, не беспокойтесь! — Он повернул к машине.

Группа уже проходила мимо машины. Пленные в упор разглядывали сидевших в ней офицеров.

Майор и старший лейтенант вместе дошли до машины. Когда взревел мотор, старший лейтенант тихо сказал:

— Юго-запад, от хутора пять километров. В пещере радист, а на самом хуторе… Счастливого пути, товарищ майор, — добавил он громко, увидев, что к ним снова подходит рыжий.

— Желаю успеха, старший лейтенант! — Майор дал знак ехать. Мишель оглянулся на Крюгера, тот был совсем рядом. «Черт бы его побрал, этого рыжего бандита, — подумал Мишель. — Как не вовремя он подошел! Нужно было еще сказать майору о Роденштоке, который остался на хуторе для связи со Скляным. Это может теперь спутать все карты. Конечно, лейтенанту вряд ли удастся уйти». Мишель готов был побежать следом за машиной. Может быть, придумать какой-нибудь благовидный предлог и вернуться на хутор самому? Нет, нельзя оставлять группу. Она может изменить маршрут.

— Ну что? — спросил он Крюгера. — Натерпелись страха?

— Чепуха, надо было захватить машину.

— И поднять тревогу на всю окрестность? Нет, лейтенант, у вас мало опыта в таких делах. Вот вы говорили, что следует пристрелить женщину, а видите — в ее сопровождении мы выглядим гораздо убедительнее.

Крюгер молчал.

— Теперь я совершенно уверен в надежности своих документов. Интересно, как там этот ваш Иван? Он верный человек?

— Вы, кажется, могли убедиться в этом, — ответил Крюгер и, ускорив шаг, обошел группу. Он зашагал впереди.

Оставшись один позади строя, Мишель достал папиросу, которой его угостил майор, разорвал гильзу и незаметно вынул из нее записку. «Захват группы намечен на четвергом километре». Мишель сунул бумажку в карман. Сколько еще до этого четвертого километра?

Дорога виляла между холмами, поросшими лесом. Откуда-то издалека донеслось еле слышное гудение паровоза. Навстречу прошла колонна грузовиков. Сидевшие в них советские солдаты кричали пленным:

— Гитлер капут!

Какой-то молодой боец, перегнувшись через борт, крикнул Крюгеру:

— Эй, сержант, подбрось-ка нам парочку, мы с ними потолкуем!

Крюгер сжал кулаки.

«Уже недалеко, — подумал он. — Судя по карте, мы выйдем как раз к тоннелю. Здесь до ночи должна остаться первая диверсионная группа». Теперь он покажет этому берлинскому обер-лейтенанту, на что способен Крюгер. Первый же эшелон, взорванный внутри тоннеля, прервет движение по этой дороге не меньше чем на десять дней. Пока русская контрразведка будет искать диверсантов в этом районе, грянут взрывы у моста через Днестр и еще дальше в русском тылу…

А в это время майор Мельниченко с младшим лейтенантом Черниковым и старшиной Лобановым уже подъезжали к хутору, где скрывался Скляной со своей рацией. Поставив машину перед хатой, они вошли во двор.

— В хате, наверное, никого нет, — сказал майор, — нечего даже заходить.

— А где же хозяйка? — поинтересовался Лобанов, заглядывая в дверь.

— Они взяли ее с собой. Это ведь она обращалась ко мне. Надо перехватить радиста в пещере.

Пробираясь сквозь кусты, они двинулись к тому месту, где еще утром находился лагерь группы, оставив у машины водителя. Все они хорошо знали эти места. Еще перед войной здесь была погранзона той самой заставы, которой командовал тогда еще старший лейтенант Мельниченко.

Наконец шедший впереди старшина Лобанов дал знак остановиться.

— Вон за теми кустами та самая пещера, товарищ майор. Это я как сейчас помню, — сказал старшина.

— Тогда так, — майор передал свою плащ-палатку старшине, — обходи сверху, а мы с младшим лейтенантом пойдем прямо. Мы его вызовем, тут и возьмем. Только учтите, товарищи, брать надо живым, чтобы ничего не успел. Понятно?

Бесшумно раздвигая кусты, старшина пополз вправо. Немного погодя так же неслышно вперед двинулись майор и младший лейтенант. За кустами виднелось темное отверстие пещеры.

— Давай, — майор тронул за плечо младшего лейтенанта. Черников застонал так убедительно, что майор вздрогнул и с тревогой посмотрел на товарища. Младший лейтенант улыбнулся и застонал еще раз так, будто жить ему осталось полминуты. Кусты у входа в пещеру дрогнули. На площадке появилась согнутая фигура Скляного с автоматом, прижатым к животу.

— Кто здесь? — прерывающимся от испуга голосом спросил он. — Кто здесь? Стрелять буду!

Он не успел еще кончить последнюю фразу, как сверху, развернув в воздухе плащ-палатку, на него прыгнул старшина Лобанов.

В ту же секунду выскочивший из кустов майор ударом ноги отбросил в сторону выбитый из рук радиста автомат. Черников бросился в пещеру.

Оглушенный внезапным ударом, Скляной лежал ничком.

— Не пришиб ли ты его, старшина? — сказал майор. Они вдвоем перевернули Скляного. Лицо его было бледно. Он словно рыба, вытащенная на берег, ловил ртом воздух.

— Жив подлюка, — констатировал Лобанов. Младший лейтенант вынес из пещеры рацию, упакованную в ранец.

— Здесь все в порядке, — сказал он, — еще не успели развернуть.

— Когда очередной сеанс связи? — спросил майор.

Скляной поднял на него непонимающие глаза. Майор повторил вопрос. Радист молчал.

— Ошалел слегка, — заметил Лобанов, — во мне ведь без малого шесть пудов будет. — Он приподнял Скляного и посадил, прислонив спиной к дереву.

— Ну, давай, давай, — обратился он к диверсанту, — «не фертеешь», что ли? Некогда здесь с тобой!

— Рус… русский я, — вдруг выдохнул Скляной. — Русский, — и добавил торопливо: — Вечером связь, в двадцать один час. Граждане, все скажу, только… — Оцепенение его прорвалось вдруг слезами.

Чекисты терпеливо ждали. Наконец Скляной замолчал, шмыгая носом и утираясь рукавом.

— Ну, вставай, пошли, — сказал майор. Радист покорно поднялся. Сотни раз за последние годы в страшных своих снах он видел этот момент. В своем воображении он убегал, отстреливался, погибал… Но все произошло значительно проще. Заплетающимися ногами он двинулся вперед. Как же это? На секунду блеснула мысль: «А может быть, и эти из абвера, проверяют?» Но взглянув на сопровождавших его офицеров, по выражению лиц, по выгоревшей форме, по каким-то еще едва уловимым приметам Скляной понял — эти настоящие…

…Каково же было удивление чекистов, когда, подойдя к хате, они не нашли своей машины. У самого порога они наткнулись на распростертое тело сержанта-шофера. Черников и Лобанов склонились над ним. Сержант был мертв, он получил смертельный удар чем-то тяжелым в затылок.

— Кто это сделал? — сурово спросил майор у Скляного.

Микола упал на колени.

— Я не виноват, господин майор, клянусь богом. Это, наверное, лейтенант Роденшток — он оставался на хуторе для связи.

…Роденшток гнал машину на предельной скорости. «Козел» прыгал на ухабах. В голове диверсанта уже сложился отчетливый план действий. Когда Роденшток увидел подходившую к хутору машину с советскими офицерами, он подумал, что это случайность, и затаился на сеновале.

Однако, услышав слова майора о пещере и о том, что к нему «обращалась хозяйка», Роденшток понял их по-своему. Стрелять он побоялся и решил действовать осторожно.

Спустившись с сеновала, он выждал, пока водитель не вышел из машины и, подкравшись к нему сзади, ударил растерявшегося сержанта прикладом автомата по голове. Теперь — быстро нагнать колонну! Взять с собой командный состав группы — и к фронту. Можно было бы, конечно, удирать и одному, но Роденшток решил, что вдвоем или втроем будет вернее.

Навстречу Роденштоку шла колонна грузовиков. Проскочив мимо них на полной скорости, лейтенант заметил, что последняя машина разворачивается. Он хотел свернуть, но шоссе вошло в узкую теснину между двумя холмами, мелькнул мимо чудом уцелевший километровый столб с цифрой четыре. И в этот момент он увидел впереди группу. Позади нее все так же медленно тянулась телега.

«Общую тревогу подымать нельзя, — мелькнуло у Роденштока. — В машине поместится еще три-четыре человека. Кого же взять? Конечно, Боле, Крюгера и еще тех двоих в советской форме». Поравнявшись с телегой, он затормозил.

Увидев Роденштока, диверсанты остановились.

— Что произошло, Роденшток? — спросил Мишель, подходя к нему.

— Нас предала старуха, — лейтенант старался говорить как можно тише. — Пусть люди идут дальше. Садитесь. Скажите им, что мы поедем вперед.

— Это невозможно, — ответил Мишель.

Сзади на шоссе послышался рокот приближающихся грузовиков. Роденшток бросился к захваченной машине, собираясь удрать в одиночку.

Диверсанты забеспокоились. Рыжий Крюгер в недоумении обернулся. Надо было что-то предпринять и сделать это немедленно. Мишель решился.

— Предатель! — крикнул он по-немецки и, выхватив пистолет, выстрелил лейтенанту в затылок.

Колонна смешалась в беспорядочную толпу, диверсанты бросились к телеге с оружием. Мишель вскочил на подножку машины, вырвав автомат у солдата, сидевшего в телеге.

— Ни с места, прекратить панику! — срывая голос, закричал он по-немецки и в этот миг увидел, как раздвинулись кусты по сторонам дороги. На шоссе, замыкая группу в тесное кольцо, выходили советские автоматчики. Из кустов глядели стволы пулеметов.

— Бросить оружие, — приказал по-немецки чей-то властный голос.

Одним из первых швырнул на асфальт свой автомат лейтенант Крюгер.

…В условное время, в девять часов вечера, дежурный радиостанции абвера под Берлином услышал позывные группы «Циклон-Юг». Радист быстро записывал. «Сегодня днем на дороге к Черновицам уничтожена машина с группой советских офицеров во главе с полковником. Через тоннель в сторону фронта за три часа прошло два эшелона с техникой, готовимся к операции № 1, сообщу в шесть часов утра».

Радист немедленно передал шифровку в отдел «Заграница». Принял ее обер-лейтенант Либель. Когда он доложил об этом подполковнику Мельтцеру, тот сразу же позвонил генералу Кребсу.

— Благодарю, подполковник, — сказал генерал. — Прошу вас и впредь немедленно информировать меня. Кроме того, составьте список отличившихся в подготовке операции. И пожалуйста, не передавайте это дело в руки «СД». «Циклон-Юг»— это наша заслуга. — Затем Мельтцер позвонил Клетцу: — Поздравляю вас, господин оберштурмбаннфюрер, операция «Циклон-Юг» началась. Да. Можете не беспокоиться, я уже доложил об этом генералу.

Положив трубку, Мельтцер сказал Либелю:

— Вы получаете сутки отпуска, дорогой обер-лейтенант, кроме того, можете рассчитывать на награду.

— Благодарю вас, господин подполковник, я готов на все для моей родины!

Либель вышел на вечернюю берлинскую улицу, освещенную заревом пожаров.

Прошло только тридцать шесть часов с того момента, когда он отправился встречать капитана Шварцбрука на станцию Зоссен. И вот одержана новая победа в очередном сражении без выстрелов.

Получив радиограмму «об успешных действиях группы», полковник понял, что произошло за линией фронта. Теперь радист группы «Циклон-Юг» будет трудиться не за страх, а за совесть, передавая радиограммы под диктовку советских контрразведчиков.

Не исключена, конечно, возможность того, что «СД» попробует проконтролировать. Ну что же, он постарается помочь и контролерам разделить участь диверсантов из группы «Циклон-Юг».

Он остановился на перекрестке. Прямой, как стрела, проспект уходил на восток. Может быть, это только показалось ему, что в потемневшем небе уже видны зарницы приближающегося фронта. Сколько пройдет еще месяцев и дней, пока над поверженной фашистской столицей взовьется знамя Победы, водруженное советскими воинами? Много дней, тысячи часов, подобных только что пережитым. Но эти тридцать шесть не прошли даром — сегодня он помог приблизить день победы над фашизмом.

Либель быстро зашагал по улице. Сутки отпуска, щедро подаренные Мельтцером, будут как нельзя более кстати. Впереди много дел. Операция «Циклон» ведь еще только начинается. Но и он сам пока еще не использовал всех возможностей своей группы.

Размышления полковника прервал стук солдатских сапог. Навстречу шел патруль. Солдаты старательно отдали честь офицеру. Он ответил. Затем прошел по проспекту еще несколько кварталов и свернул в переулок.

Там его ждал «Фред».

К читателю

На обложке этой книги, посвященной работе героев-чекистов в тылу врага, ты прочел прекрасный девиз: «Честь, отвага, мужество». Но ведь эти качества необходимы не только разведчику или воину. Каждый человек, который мечтает достойно пройти жизнь, должен в полной мере обладать ими.

Теперь нам становятся известными все новые и новые имена отважных людей, которые в годы войны со злейшим врагом человечества — фашизмом — сражались на невидимом фронте. Трудное поле битвы за нашу общую победу досталось им. Ежеминутный риск, жизнь среди врагов, в чужой стране, под чужим именем. В таких условиях каждый час работы становился подвигом. Не все подлинные имена этих бойцов еще и сегодня мы можем назвать, но их стойкость и мужество должны всегда служить примером для каждого из нас.

И вот сейчас, когда ты, мой юный друг, прочел последнюю главу этой небольшой повести, ты, быть может, задумался о том, как создавались такие непреклонные характеры, из каких источников черпали такие люди свою силу и мужество, в каком огне обретали они особую закалку?

В своей жизни я встречалась и хорошо знала многих героев славной когорты советских чекистов и могу помочь тебе в твоих раздумьях.

Старшее поколение коммунистов-бойцов невидимого фронта выросло, обрело силу и опыт вместе с нашей партией. Еще в дореволюционные годы, когда коммунисты-ленинцы подвергались самым жестоким преследованиям со стороны царизма, в рядах партии стояли борцы, которых не страшили ни тюрьмы, ни казни, ни ссылки. В чем черпали они свою непреклонность?

Я хочу привести тебе строки из дневника Феликса Дзержинского. Он писал их наедине с самим собой в так называемом 10-м павильоне Варшавской цитадели (крепости) в канун 1909 года. Пятый раз он встречал тогда Новый год в царских застенках. «В тюрьме я созрел в муках одиночества, в муках тоски по миру и жизни. И несмотря на это в душе никогда не зарождалось сомнение в правоте нашего дела. Здесь в тюрьме часто бывает тяжело, по временам даже страшно и, тем не менее, если бы мне предстояло начать жить сызнова, я начал бы так, как начал. И не по долгу, не по обязанности. Это для меня органическая необходимость».

Безграничная убежденность в правоте идей Маркса — Ленина давала такую силу духа коммунистам старших поколений. Эту убежденность восприняли от них их младшие товарищи по борьбе, которым предстояло строить и защищать первое в мире социалистическое государство.

Сегодня, когда ты смотришь фильмы и читаешь книги, посвященные подвигам отважных чекистов-разведчиков, помни при этом, что перед тобой проходят не просто приключения смелых людей. Перед тобой раскрывается сила духа, которую может дать человеку только убежденность в том, что он идет навстречу опасности ради победы правого дела. Без этого всякая смелость, самый отчаянный риск превращаются в бессмыслицу, пустую браваду.

Книги и жизнь дают тебе много примеров, которым ты можешь следовать. История нашей страны и нынешний ее день богаты людьми, девиз которых: «Честь, отвага, мужество». В любой области человеческой жизни и труда эти качества, помноженные на убежденность, помогут тебе смело идти навстречу трудностям и побеждать их.

Желаю тебе успеха, мой юный друг!

С. С. Дзержинская,

член КПСС с 1905 года

Александр Сердюк

Визит в абвер

Глава первая

Завершался третий год освободительной войны. Напрягая все силы, народ изгонял врага. На востоке Белоруссии после зимнего затишья развернулись ожесточенные бои. Взломав мощную оборону немцев на фронте шириною во много сотен километров, красноармейские части успешно развивали наступление. Осуществлялась операция под легендарным именем Багратиона.

Сбитые со своих позиций части гитлеровского вермахта откатывались на запад. Остатки же тех, что не избежали полного разгрома, вынуждены были сделать перед советскими солдатами немецкое «хенде хох». Такая же участь предстояла и десяткам тысяч вояк, оказавшимся в трех весьма емких «котлах». Однако среди немцев нашлись и отъявленные спесивцы, возмечтавшие… повторить «Дранг нах Остен». О последних, в частности, рассказывает и эта повесть. Но герои ее отнюдь не они…

Появление на Минском шоссе старенькой «эмки», выкрашенной в зеленый, модный потому времени цвет, вряд ли было кем-то замечено. Главная западная магистраль, связывавшая Москву с фронтом, в то раннее июльское утро была забита до предела. Машины следовали одна за другой в тесном соседстве и так торопились, что разглядывать по сторонам из чистого любопытства ни один водитель не стал бы.

Торопилась и «эмка». Маленькая, юркая, она ловко маневрировала в рядах, смело ныряя в малейшие просветы между колоннами и без всякого смущения оставляя позади себя тяжелые, надрывно гудящие «студебеккеры». Впрочем, иного выхода у нее и не было. Менее чем за сутки «эмке» предстояло добраться до Витебска, недавно очищенного от оккупантов, и, не задерживаясь в городе, мчаться дальше, на северо-запад, в обширные лесные массивы. Ее единственный пассажир — офицер контрразведки Павел Николаевич Борцов — следовал со срочным заданием к пограничникам, занимавшимся вроде бы совсем не свойственным им делом — проческой местности. На военной, то-есть крупномасштабной, карте, хранившейся в полевой сумке контрразведчика, было точно помечено, на какой рубеж и к какому часу выйдет погранзастава, чтобы встретить своего гостя.

Утром следующего дня он был уже под Витебском. В безбрежный лесной массив, открывшийся за городом, «эмка» вкатилась по тряской фунтовой дороге. Теперь с обеих обочин ее будут сопровождать по-летнему нарядные, одевшиеся в изумрудную зелень деревья. Уже при въезде внимание майора привлек к себе большой фанерный щит, прикрепленный к стройному стволу молодой березки. Надпись, украшавшая его, была исполнена буквами таких размеров, что для ее прочтения не следовало выходить из машины.

«Товарищ! В здешнем лесу еще шастает враг. Хождение без оружия крайне опасно. Сохрани себе жизнь». Ниже стояла подпись: Горсовет.

Борцов мысленно поблагодарил местную власть за такую заботу о своих гражданах, однако при этом подумал: обременять красавицу-березку этой фанерке долго не придется, фрицев из лесов вычистим. Пользуясь краткой остановкой, он извлек из планшета крупномасштабную карту, отыскал на ней свои пометки, сделанные перед отъездом из Москвы. Просека, по которой предстояло ехать, на «масштабке» пересекала несколько лесных квадратов и оканчивалась обширной поляной. Там-то и обосновалась пограничная застава, поставив многоместные палатки, походную кухню, вышку для наблюдения и коновязь. Но встречать гостя начальник заставы решил не на месте своей дислокации; он выдвинулся на несколько километров вперед, к старому дуплистому дубу, где находился пограннаряд, задержавший, как ему было только что доложено, «подозрительную личность».

У этого дуба капитан Самородов оказался раньше своего гостя. Он еще издали заметил на просеке трехколесный мотоцикл и вблизи него пограничников с автоматами «ППШ» наизготовку. Старший наряда, сделав несколько шагов ему навстречу, доложил о случившемся. Человек, которого они задержали и взяли под охрану, гнал на мотоцикле в сторону Витебска, остановили его лишь предупредительные выстрелы. Между тем он был в полевой офицерской форме с капитанскими погонами. Действиями пограничников, представлявшим, как он выразился, явную опасность для его жизни, задержанный крайне возмутился, о чем в резких тонах заговорил с их прибывшим начальником.

Борцов еще издали услышал рокочущий без передыха басок, оборвавшийся лишь с приближением «эмки». Один из офицеров, стоявших друг перед другом навытяжку, жестом подозвал к себе сержанта и, сказав ему что-то, быстрыми шагами направился к затормозившей машине. Передняя боковая дверца, покрывшаяся в пути толстым слоем пыли, распахнулась, и он, с первого взгляда признав прибывшего, по-уставному взял под козырек:

— Начальник пограничной заставы капитан Самородов. Нахожусь здесь с личным составом. Выполняем оперативные задания. Рад вашему приезду, товарищ майор!

Борцов проворно выбрался из машины и теперь, стоя с рослым, молодцеватым на вид капитаном, с интересом всматривался в его волевое, обветрившееся лицо. Дослушав рапорт, спросил:

— Центр обо мне информировал?

— Как же… Все сообщили. И день, и час, и место. Вы — Павел Николаевич Борцов.

— Вот, взгляните, — контрразведчик извлек из кармана командировочное предписание за подписью генерала Судоплатова. — Надеюсь, для знакомства этого достаточно?

— Вполне. — Самородов не спеша просмотрел документы и, возвратив их майору, спросил: — С чего прикажете начинать?

— С крепкого рукопожатия, — широко улыбаясь, ответил разведчик.

Они оба не были обижены силой, а взаимное приподнятое настроение не позволяло сдерживать ее. Не выпуская руку гостя из своей, Самородов взволнованно произнес:

— Так вот, оказывается, чьими подсказками я пользовался. Ваш каллиграфический почерк не раз выручал меня. Майор Баркель, ваш бывший шеф, долго не догадывался, но как веревочка не вьется…

— К сожалению…

Начальник заставы невольно подумал о задержанном, стоявшем под охраной у мотоцикла. Понизив голос, предложил:

— Товарищ майор, взгляните на того типа… У мотоцикла… Задержан на рассвете. При оружии, с полным набором документов. Штампы, печати — как водится. Уверен — липовые.

— Ну а бумаги? Почерк? К нему-то пригляделись?

— А-то как же! В том-то и дело, что не ваш. Ни малейшего сходства. Иначе я бы с ним волынку не тянул.

— Его фамилия?

— Да она у него совсем простая… Шилов…

— Любопытно, — оживился майор, — очень даже любопытно. — Он воочию представил себе группу агентов, которую в последний раз при нем готовили к заброске в тыл советских войск. У одного из них была именно такая кличка-фамилия. — И каков же он из себя, этот Шилов? Худощавый, длинный? С горбатым носом и острым подбородком?

— Надо же! — воскликнул Самородов, явно обрадовавшись почти полному совпадению. — Копия да и только. Кабы еще и почерк… Нет, совсем не то… Не то… Ваш у меня всегда был перед глазами. Образец постоянно носил в планшете, но обращался чаще к памяти… В данном же случае вышла нестыковочка… Полная… В чем тут дело?

— В последние дни шеф отказал мне в доверии, из-за чего, собственно, мы и расстались. Но все бумаги на Шилова оформлял я. Следовательно, потом они были кем-то переписаны. Именно здесь и зарыта собака. — Борцов замолчал, заметив, что «военный», о котором шла речь, все чаше поглядывает в их сторону, и потом сказал: — А не пора ли нам познакомиться с этим посланцем фон Баркеля поближе? Небось заждался нас…

Возле мотоцикла произошло какое-то движение. Сержант, видя, что офицеры направились к ним, поспешно заглушил моторчик и, заняв свое прежнее место, прижал к груди автомат.

— Так из-за чего тут у вас сыр-бор разгорелся? — обращаясь ко всей группе, спросил Борцов. — Что не поделили? Эту коляску? Кстати, чья она?

— Да вот его же… На ней сюда и прикатил… Сапер этот, — начальник заставы перевел взгляд на черные петлицы «капитана» с эмблемой военнослужащего инженерных частей.

— Сапер, говорите? — Борцов недоверчиво покачал головой. — А вы обыскали этого, так сказать, сапера? Чем, кроме петлиц, подтвердит он свою принадлежность к инженерным войскам?

— Под одеждой пока не шарили, но оружие отобрали. Автомат «ППШ» с полным диском, пистолет «ТТ» со вставленным магазином.

— Обыскать! Да начинайте с воротничка, — распорядился Борцов.

— Не позволю! — вдруг заорал липовый капитан. — Как вы смеете! Я — советский офицер.

Он попытался было вцепиться обеими руками в воротник своей гимнастерки, но сержант успел перехватить их и заломить за спину. Тем временем Самородов быстрыми привычными движениями успел извлечь из воротника ампулу с цианистым калием.

— Ну а теперь кто вы? — спросил Борцов.

Задержанный вместо ответа вдруг как-то странно, со злорадством улыбнулся и уставился на майора пристальным, изучающим взглядом. Свое затянувшееся молчание он прервал громким раскатистым хохотом.

— Вот оно что… Ничего себе история, — нервно и прерывисто заговорил он, глядя на Борцова в упор. — Вы-то что о себе пограничникам скажете? Что? Ну-ка давайте выкладывайте. Только честно, не кривя душой.

Павел Николаевич понимал, что эти слова имели основание, естественно, для власовца. К писарю, в штаб абверкоманды*["35] он хоть раз да заглядывал, скажем, при оформлении документов. А зрительная память у вышколенных лазутчиков такая, что позавидуешь.

— Мне кривить душой нечего, — твердо произнес Борцов. — Подобно вам врагу моей родины не служил. Ни минуты.

— А как же, — начал было Шилов, пытаясь продолжить спасительный для него разговор, но пограничники остановили его.

Обыск задержанного мало что дал. В его карманах кроме бутербродов с расплавившимся сыром, записной книжки с авторучкой, да припасов для курева — мешочка с махоркой, немецкой зажигалки, нескольких коробок спичек — больше ничего не обнаружили.

После изъятой ампулы и досмотренной одежды он уже больше не представлял опасности. Сержант освободил его руки, а начальник заставы предъявил Борцову отобранные при задержании документы. Их было меньше, чем положено офицеру при переводе его в другую часть. Именно это и вызвало первое подозрение у пограничников. Выписывал их действительно кто-то другой, не Борцов.

— Ну что вы ко мне пристали? — сапер попытался разыграть сцену обиженного. — За кого принимаете? Как разговариваете? Да я с первого дня на войне. Собственную кровь проливал… Боевую награду имею… — Тут он даже театрально выпятил грудь, на которой, сияя золотом и эмалью, красовался орден боевого Красного Знамени.

— Снимите с него… Сейчас же, — распорядился Борцов, обращаясь к начальнику заставы. — Ему нацепили немцы, сорвав с погибшего героя. В абвере таких наград целая коллекция, мародеры потрудились прямо на поле боя… Верно я говорю? — вопрос этот относился уже к власовцу.

Эффекта, на которой тот рассчитывал, не получилось, и потому лучше было промолчать. Не осмелился он хоть что-либо сказать пограничникам о не спускающем с него глаз майоре. Тем более что тот вскоре сам заговорил:

— Где были завербованы?

— В Летцене. Там находилась часть русской освободительной армии.

— Освободительной? — вспыхнул майор. — Это вы-то освободители? Подняли белый флаг, сдались врагу без боя, целой армией вместе со своим командующим сдались. Настоящие освободители должны были потом восстанавливать линию фронта и не где-нибудь, а под Ленинградом. И они это сделали ценой своей крови и жизней. Вот кто освободители. А вы презренный трус и предатель. Да как вы посмели ступить на русскую землю, тем более снова в роли предателя… Куда же держали путь?

— В расположение 22-й гвардейской армии.

— Небось и на приличную должность? Как по легенде? Шеф не поскупился?

— Начальником штаба инженерного полка.

— А откуда у вас транспорт? Может, перемахнули на нем через линию фронта?

— Фронт я пересек один, на бомбардировщике, — выжал из себя власовец. — Сбросили западнее Витебска, приземлился в лесу, на поляне. Парашют спрятал в кустах, сам выбрался на дорогу. На мое счастье подвернулся мотоцикл.

— Где же его хозяин? Прикончили?

— Нет, только оглушил. Оттащил в сторону, а сам завел эту коляску и в лес. Тут-то и напоролся на пограничников.

— Все?

— Так точно.

— Нет, не все. Далеко не все и не так точно… Хватит вам юлить, пора бы и о собственной шкуре подумать. Наверное, уже сообразил, что мы хоть и побывали в одном гнезде, но пути очень даже разные. Вот досмотрят коляску, запоешь по-иному.

В этот момент послышался голос Самородова. Прозвучал он уверенно.

— Товарищ майор, тайное становится явным. Прошу взглянуть лично.

При подходе Борцова он решительным движением сбросил с коляски грязный запылившийся брезент.

— Смотрите, сколько вещдоков!

В коляске мотоцикла лежали аккуратно сложенные портативный радиопередатчик, рация, два комплекта сухих аккумуляторных батарей, пара ручных гранат и толовая шашка. Отдельно, в пакете из плотной оберточной бумаги, был завернут комплект армейского обмундирования.

— Новенькое, как с иголочки, — пояснил начальник заставы, срывая обертку. — Судя по добротному трико и звездочкам на погонах, большому чину предназначено. Не для себя вез, сам еще не дорос до полковника.

— А мы у него сейчас спросим, — сказал Борцов, возвращаясь к лазутчику, который, потупив голову, искоса наблюдал за происходящим. — Теперь-то он не будет сказочки нам рассказывать. Так, гражданин Шилов?

— Смотря, о чем спросите, — невнятно пробормотал в ответ задержанный.

— Обо всем, что найдем нужным, — твердо пообещал Борцов. — Вы зачем пожаловали сюда? С каким заданием? О чем должны были радировать своему шефу?

— Меня инструктировал лично майор фон Баркель.

— Именно его я имею в виду.

— Он сказал, будто под Витебском разбита одна дивизия вермахта.

— Допустим, не одна… Что дальше?

— Вся несуществующая больше дивизия его, конечно, не интересует. Крайне важно разузнать судьбу одного из отделов ее штаба. Шеф имел в виду судьбу отдела «Один-Ц». Полагаю, вы знаете, о каком отделе идет речь.

— Верно полагаете. Что дальше?

— До абвера дошел слух, что часть сотрудников этого отдела уцелела. Более того: вместе со своим начальником они укрылись в здешних лесах. Я послан разыскать этих офицеров и установить между ними и шефом радиосвязь.

— Имя начальника отдела «Один-Ц»?

— Полковник Манфред Броднер.

Это имя контрразведчик однажды уже слышал. Явился как-то к начальнику абверкоманды со стопкой изготовленных для агентуры документов, а в это время у него находился гауптман Шустер, помощник шефа. Окончанием их разговора была фраза: «На первых порах вам поможет полковник Броднер, он будет поставлен в курс дела». Вскоре гауптман отправился на задание, и в команде с того дня он не появлялся.

— Ваш шеф, пожалуй, не случайно проявляет такую заботу о Броднере. С чего бы это?

— Не могу знать. Вероятно, есть общий интерес.

— Не могу… Вероятно… — недовольно, дразняще повторил Борцов. — Что за формулировки? Разве вас не учили уставному языку? Небось своим хозяевам отвечали иначе. Они вашу персону вон как возвеличили. Капитан! Да не какой-нибудь армии, а Красной!… Так вот, эрзац-капитан, давайте отвечать на мои вопросы без дураков.

— Что ж, спрашивайте.

— Итак, вам приказано разыскать полковника Броднера. Он что, здесь дожидается вас? Выглядывает из-за каждого дерева? Баркель поставил его в известность?

— Обещал. Но связь с ним неустойчива.

— А как же тогда? Шеф хоть адресок его дал?

— Приказано курсировать северо-западнее Витебска по лесным дорогам. Встретятся немцы — спросить о судьбе штаба дивизии.

— Искать иголку в стогу сена?

— Вроде того, — власовец состроил на губах подобие усмешки.

— Да, вам не позавидуешь, — с нарочитым сочувствием произнес Борцов. — Леса здесь, сами видите, какие… Бескрайние, дремучие… Да и зверье водится… По силам ли одному такая задача? Пожалуй, лучше будет если этим займутся пограничники. Как, товарищ капитан?

— Постараемся решить и эту задачу, товарищ майор.

Лазутчик озабоченно поскреб в затылке, покрытом копной грязных, спутавшихся волос, с тревогой спросил:

— А я? Что со мной будет, гражданин майор?

— Ах, вас, оказывается, взволновала своя судьба… Не слишком ли поздно? Не в конце лета сорок первого? И не здесь, а еще под Ленинградом?… Мы отправим вас в Витебск, разумеется в сопровождении пограничников.

— А там что?

— А там займутся вами компетентные органы.

Глава вторая

Доставить «парашютиста» в штаб полка с последующей пересылкой его в Москву было поручено двум бывалым, участвовавшим не в одной боевой операции пограничникам сержанту Корнееву и ефрейтору Опаре. Начальник заставы уединился с ними в своей палатке и провел обстоятельный инструктаж. Ехать предстояло на том же трофейном мотоцикле, а путь был хоть и недалекий, но опасный. Участок леса, еще не прочесанный после боев, следовало объехать стороной. На поворотах узкой, не просматриваемой дороги, соблюдать повышенную осторожность — возможны засады. Словом, ехать так, чтобы и подопечного в сохранности доставить и самим возвратиться в полной сохранности.

— Пока це для нас задача-минимум, — сказал Опара как всегда с каким-то подтекстом.

— А задача-максимум? Когда-нибудь может быть такая? — поинтересовался сержант.

— Чого ж не може. Для нас вона и зараз имеется.

— Какая же она из себя? Вы бы, товарищ ефрейтор, пояснили.

— Яка? Очень даже ясная. Скорее до границы дойти, та ридну заставу побачить.

— Что теперь там побачишь, — вздохнул сержант. — Развалины?

На эту тему они могли бы распространяться долго, что уже случалось и не однажды, но сейчас поторапливали обстоятельства. До отъезда нужно было проверить, а то и почистить оружие, после учебных стрельб пополнить диск патронами, на всякий случай взять у старшины Кирдищева запасной. Следовало бы и мотоциклу устроить техосмотр, все-таки чужой. К счастью, последняя забота неожиданно отпала: гость из Москвы предоставил им свою «эмку» вместе с водителем. Так-то было совсем хорошо. В салоне машины власовца можно провезти незаметно. Что касается его вещественных улик, то их необходимо переместить в багажник машины.

В путь отправились лишь после того, как майор Борцов вручил Корнееву пакет, украшенный по всем углам сургучными печатями.

— Вручить под расписку… Непременно, — наказал он, пожелав пограничникам удачного пути.

Явившийся провожать начальник заставы добавил, взглянув на часы:

— Будем ждать вас к четырнадцати ноль-ноль.

Он имел привычку, отправляя подчиненных на задание, вычислять время с точностью до минуты. Такой порядок капитан Самородов завел давно, еще до войны, когда командовал погранзаставой. Свою должность он считал главнейшей в погранвойсках и любую попытку выдвинуть его куда-нибудь повыше, скажем, в штаб отряда, отклонял сходу…

Итак, до возвращения конвоя было целых три часа. На что их употребить? Проческой леса застава занималась с раннего рассвета. Улов на этот раз оказался в общем-то скромный, прежде захватывали и побольше, главным образом гитлеровских вояк. Были вояками, а превратились в бродяжек. Рыскают по лесам сотнями — оборвавшиеся, проголодавшие. Но с оружием еще не расстаются, надеются пробиться к линии фронта, пополнить свои потрепанные части… Так что работы пограничникам хватает. На отдых, на боевую подготовку (а ею занимались почти ежедневно) времени оставалось немного. Возвратятся с прочески, подкрепятся на кухне, малость вздремнут под тенистыми деревьями и за дело. Больше всего времени уделяют боевой подготовке, особенно огневой. Тут старшина Кирдищев неутомим. Огневая — его конек, дал начальнику заставы слово каждого солдата сделать снайпером. Из любого положения — стоя, с колена, лежа, на ходу — пограничник должен стрелять без промаха. Иначе нельзя. Вот и сегодня, едва проводили конвой, скомандовал «заставе приступить к занятиям». Конечно, распорядок дня нарушен из-за того парашютиста. Погонялись за чертом, да и пострелять пришлось, били, правда, в этот раз мимо цели. Живым нужен был. Обезоружили, руки скрутили… Наша сволочь!

Судя по всему, на этом ставить точку рано. Если даже частичка того, что он, спасая собственную шкуру, наболтал тут, окажется правдой, утреннее чепе должно иметь серьезные последствия.

Похоже, это лишь начало хитро задуманной операции. Так склонен думать и майор Борцов. Безусловно, ему, контрразведчику, виднее, тем более, побывавшему с визитом в абвере. Надо же… А посмотришь, так вроде ничего особенного. Роста среднего. Круглолиц. По смешному вздернут кончик носа. Глаза серые, но правда, очень выразительные. Их взгляд пронзает. Солидность придает ему майорский мундир… Да, пожалуй, еще голос очень внушительный для тридцатилетнего человека.

Подумав о контрразведчике, предоставленному на какое-то время самому себе, Самородов решил присоединиться к нему. Борцов прохаживался между высоких березок, любуясь их ослепительно белыми, шелковистыми стволами и взглядывая порою на ветвистые кроны, слегка раскачиваемые ветром. Слышался тихий шелест листвы.

— Скучаете? — спросил капитан, приблизившись.

— О, нет! — остановился Борцов. — Вникаю в тайны здешнего леса. Нам же предстоит разгадывать их.

— Теперь будет легче… Вдвойне, — сказал Самородов, не скрывая своей радости гостю. — Может, присядем? Как перед дальней дорогой.

— Что ж, согласен, — Борцов тоже улыбнулся. — А то говорят, в ногах правды нет. Нам же нужна только правда.

Они опустились под одной из березок, бросавшей на траву заметную тень.

— Мы-то, Павел Николаевич, еще и познакомиться как следует не успели. Может, начнете?

— По старшинству, что ли? Я ведь свою службу тоже с границы начинал, под боком у Ирана. Есть на юге Азербайджана прекрасный уголок такой. С одной стороны Каспий, с другой — Талышские горы и Муганьские степи. В тех горах и находилась наша застава — уютное гнездышко под самым небом. Два годочка по серпантинам отшагал. С местными жителями крепко взаимодействовали. Одного пастуха всю жизнь помнить буду. Было ему уже больше ста с гаком, но ежели чужака заметит, обязательно нам сообщит. Знаком «Отличный пограничник» его наградили. Очень хотелось старику в Москве побывать — устроили ему поездку. — Тут Борцов вдруг ни с того ни с сего расхохотался. — Оказывается, в Москве с пастухом одно недоразумение вышло. Он плохо знал русский язык. Приставили к нему переводчицу, студентку из МГУ. Несколько дней девушка сопровождала его в поездке по городу. А когда пришло время возвращаться домой, в Азербайджан, старичок заявил, что без нее ни за что не уедет. Уж очень красивая девушка, за свои 140 лет он впервые увидел такую. Генералам погрануправления еле удалось уговорить его…

Борцов на время замолчал, чтобы вдвоем с начальником заставы посмеяться в охотку, потом продолжил:

— После границы поступил в военный институт, прошел курс теории и практики чекистского мастерства. Несколько лет трудился на Дзержинке в управлении генерала Судоплатова. За рубеж тоже ездил, стажироваться. Это уже перед самой войной. А последняя поездка была нынешней весной с визитом в абвер. Оттуда еле ноги унес.

— Отчитались в Москве и прямо к нам? — спросил Самородов.

— Да, прямо.

— Как там наша столица поживает? Немца вон уже где бьем. Крепкий дали поворот от ворот.

— Москва теперь каждый вечер войскам салютует. К государственной границе подходят.

— Там-то все и началось. От моря до моря.

— Ваша застава где дислоцировалась? — поинтересовался Борцов.

— На Буге. Чуть ли не все там и остались. Поступил приказ на отход, а исполнять его уже некому. Из-под огня ушли только старшина Кирдищев, рядовой Корнеев и я. С той поры так втроем и воюем. Свою нынешнюю заставу уже трижды переформировывал. Без жертв война не бывает. Сейчас вроде в тылу, но тыл этот подчас оборачивается фронтом. Солдат, ясное дело, не выбирает, где ему воевать. Иной раз подумаешь — уж лучше бы там, на передовой. По крайней мере знаешь, откуда твоя пуля прилетит. — Капитан расстегнул набитую служебными документами полевую сумку, извлек из нее крупномасштабную карту. — Хотите на окрестные места взглянуть?

Он обвел в правом нижнем углу бледно-зеленое пятно с черными прямоугольничками, с тоненькой, кое-где прерваной прожилкой лесной дороги.

— Этот проселок видите? И эти кирпичики на опушке? От населенного пункта там не осталось и следа. А не далее как на прошлой неделе красовалось с десяток добротных рубленных домов. Мы прошли через деревню вечером, а на рассвете туда нагрянули бродячие гитлеровцы. Им, видите ли, приспичило свои продзапасы пополнить. Ну, тут и началось… Выгребли из подвалов и сараев все подчистую. Свинья попадется — свинью волокут, коза — козу, хозяину ничего не оставляли. Летом у людей какие запасы — крынка молока или кастрюля малосольных огурчиков. Гребли и это. Да еще матерились, что мало. Народ и рта раскрыть не смел, самому уцелеть бы. А кто нынче проживает в глуши? Стар да мал. Позабивались в углы, окна подушками заложили, двери на засов взяли. Озверели из-за этого гитлеряки и принялись дома палить. Подряд, все без разбора. Все до единого превратили в пепел. Люди из окон сквозь пламя выпрыгивали, так они по ним автоматными очередями… Скажите, какие матери дали жизнь этим ублюдкам? Кто вконец развратил их души? Кто вытравил из их сердец все человеческое? — Самородов оторвал от карты глаза, исполненные гнева. — Вот какие они, представители так называемой цивилизованной Европы. Той самой, которую до безумия обожают наши либералы. Не в Европе ли вынашивались планы разбойничьих походов. Преступные замыслы обретали конкретную форму, их тщательно шлифовали, закатывали в привлекательные облатки и тащили на улицу, так сказать в массы. А эти самые массы, не пошевелив мозгами, орали «Хайль Гитлер!». Их «лучшие» представители, отличавшиеся силой, здоровьем и безумством, облачались в военные мундиры, украшали себя свастикой и вешали на грудь автомат. И еще громче, дружнее орали «Хайль Гитлер!». Такова вкратце история…

— Но были в Германии и другие, — сказал Борцов, выслушав этот затянувшийся монолог. — Они не созерцали, а боролись. И не на жизнь, а на смерть!

— Да, были! — с прежним возбуждением произнес Самородов. — Вы говорите о коммунистах.

— Гитлер, придя к власти, первый удар обрушил именно на них. Кого фюрер сразу упрятал за тюремную решетку? Эрнста Тельмана, их вождя. Что это — случайность? Так сказать, ошибка?

— К сожалению, — заметил пограничник, — коммунисты составляли лишь малую часть нации. Куда же все остальные глядели?

— Народ — понятие растяжимое… Язык общий, а мозги разные. И кошельки тоже.

— Кошельки… Неужели те, у кого большая мошна, атаковали мою заставу? Разве холеные пальчики нажимали на спусковые крючки! Разрушать и сжигать дотла красивейшие города и села! Вот как и эту безвестную деревеньку в лесу. Жила себе тихо-мирно в стороне от больших дорог, вокруг бушевала война, и ничего, все обходилось. А тут вдруг и сюда нагрянули завоеватели. Из этих же… бродячих. Опосля, уже с добычей, наткнулись они на нашу засаду. Их, конечно, окликнули, даже трижды, как положено. Думаете, остановились? Сделали свое «Хенде хох»? Побросали оружие?… Нисколько. А потом и пошло. Как на льду Чудского… Что, среди этих бандитов не было ни одного бывшего рабочего? Рабочего по своему классовому сознанию?

— Человек, употреблявший сверх меры наркотики, марихуану, кокаин и прочее, вконец разрушает свою психику. Он фактически перестает быть человеком. Подобно наркотикам, так же губительно действует на мозг и фашистская идеология. Поддавшись ее тлетворному влиянию, человеческое существо быстро утрачивает способность мыслить, а следовательно, и управлять своими поступками. Его психика парализована. Что же дальше? Остается лишь одно — всучить ему в руки оружие, из таких как он выстроить роты, полки, дивизии, скомандовать «Дранг нах Остен!». Это Гитлер и сделал… Уверяю вас, капитан, банда, с которой сразились ваши солдаты, состояла из таких вот нелюдей. Руки, обагренные человеческой кровью, слишком тяжелы, чтобы их поднимать.

— Потому-то они и разбрелись по здешним лесам… Уходят от возмездия, — сказал Самородов, вспомнив о разложенной на траве карте. — А медвежьих углов здесь хватает.

Начальник заставы задержал свое внимание на цветных карандашных пометках возле двух, почти одинаковых размеров, голубых пятнах в правом нижнем углу.

— Что за озера? — спросил Борцов.

— Круглое и Долгое. Они, как видите, смыкаются. Западнее берега образуют одну сплошную линию. Вокруг озер густой лес. Этот массив, по приказанию командира полка, мы должны прочесать сегодня же. Вернется конвой — туда и направимся… А пока, может, перекусим? Вы — с дороги, а мне все некогда… У нашего повара, на походной кухне, найдется что-нибудь горяченькое, да и чайку вскипятим. Нашего, пограничного. Как, Павел Николаевич?

— С превеликим удовольствием, — майор заулыбался. — Давайте вспомним наш неповторимый чаек. Заваривать не разучились? Как никак, уже три года вдали от границы.

— Ну это только по календарю, что ли… А душой мы с нею не расставались. Мысленно я иногда даже по дозорным тропам хожу. Хоть верьте, хоть нет. Наряды проверяю, каэспэ осматриваю. Ночь, заполночь — все равно. — Самородов спохватился, словно почувствовал отчего-то неловкость, потише договорил: — Это я только вам, Павел Николаевич, а то еще бог знает что подумают. Не всякий и поймет.

Чай пропах костром. Наполненные до краев алюминиевые кружки с ручками дымились… Обжигая потрескавшиеся на ветру губы, капитан торопливо отхлебывал из кружки и посматривал на часы. Истекало время, отпущенное конвою. Если у сержанта Корнеева, пунктуального, как и его начальник, ничего не случилось, конвой вот-вот вернется.

Капитан в последний раз взглянул на часы и, отставив кружку, поднялся. Уж очень верил он в Корнеева, чтобы по-прежнему сохранять олимпийское спокойствие.

— Вы не слишком ограничили его временем? — заметив растущую озабоченность начальника заставы, спросил Борцов. — Зазорчик-то оставили?

— А зачем ему зазорчик? Я сержанта хорошо знаю, — по лицу Самородова скользнула легкая усмешка. — Сколько воюем и все без зазорчиков обходилось…

Борцов теперь стал присматривать на дорогу. Однако в напряженном ожидании прошло еще не менее получаса, прежде чем над дальней извилиной проселка заклубилась пыль. «Эмка», не снижая скорости, едва вписывалась в частые изгибы дороги, ее водитель явно старался хотя бы частично наверстать упущенное время.

Из резко притормозившей машины первым выбрался Корнеев. В его руках почему-то оказались трофеи — немецкий рожковый автомат и офицерская полевая сумка из эрзац-кожи. «Откуда это у него? — невольно подумал Самородов. — Что за оказия?» Такому наблюдательному человеку, каким был капитан, не стоило больших усилий догадаться, что могло приключиться в пути. К счастью, — и это он тоже отметил, взглянув на сержанта, — случайное происшествие имело благополучный исход.

Корнеев зашагал широко, размашисто. Поджидая его. Самородов не трогался с места. Борцов находился рядом. Он поглядывал на болтавшиеся у ног сержанта автомат и сумку и думал, что конечно же эти вещи оказались у него не просто. По всей вероятности, пограничников кто-то вынудил вступить в схватку. Без огня тут не обошлось.

Сержант переложил трофеи в левую руку, а правую поднес к пилотке.

— Товарищ майор, разрешите доложить начальнику заставы?

Борцов помедлил с ответом, теперь уже с близкого расстояния вглядываясь в довольное лицо сержанта.

— Докладывайте!

— Что там у вас приключилось? — опережая Корнеева, спросил капитан. — Парашютиста доставили?

— Так точно. В полной сохранности…

— А откуда у вас эти трофеи? — Борцов взял в руки рожковый автомат. — Ишь ты, да он еще не остыл! Где же это случилось?

— Да тут, неподалеку. Под бугорком. Мы уже обратно гнали, и вот…

— Наткнулись на фрицев?

— Всего на одного, товарищ капитан. Караулили из кустарника.

— И вы успели заметить? В зарослях?

Сержант, все еще смущаясь присутствием старшего в звании и мало знакомого ему офицера, только пожал плечами.

— Да нет, не то… Он сам себя выдал.

— То есть?

— Туда ехали — ничего, пронесло. А обратно — гляжу куст отчего-то вздрогнул. Все веточки встряхнулись. Сразу же мысль: никак гитлеровец? Велю водителю газку прибавить. Чем черт не шутит! И только поравнялись с кустом, между ветками сверк, сверк… Мгновенные такие вспышки, а звуков не слышу. По нашей машине бьет, гад! И не по низу, не по колесам, чтобы нас на обочину согнать, а по кузову, на поражение. Одна пуля за шеей как вжикнет. Не иначе за генерала меня принял. Вот ситуация! Притормаживать, чувствую, опасно, решето из кузова сделает. Значит, надо вперед. Ежели он воюет тут в одиночку — уйдем! За собой такую пылищу поднимем, что и неба не увидит. Ну, мы и ушли, — закончил Корнеев, махнув рукой.

Борцов так и не понял, откуда же у него трофеи. Если машина проскочила, а подкарауливший их немец остался цел и невредим, то каким образом в их руки попали сумка и автомат.

— А у вас что, с ним еще встреча была? — Борцов решил разобраться в сути происшедшего.

— Сперва я настроен был гнать до заставы, близко уже, но быстро передумал, — с некоторым смущением ответил Корнеев и перевел взгляд на капитана, ища поддержки.

— Вы же объясните, товарищу майору, да заодно и мне, в чем тут дело, — посоветовал Самородов. — Откуда же у вас трофеи?

— Так это потом. Мы тут же развернулись на все сто восемьдесят и к нему. Не оставлять же гада, чтоб он по людям пулял? Будет, вроде той финской кукушки, в кустах сидеть, у самой дороги. Как тогда ездить и нам, и сельчанам?… Ну, подкатили мы поближе, поставили машину, а сами, я и Опара, от дерева к дереву по-пластунски. — Рассказывая, Корнеев все поглядывал на своего начальника, чтобы видеть, то ли говорит. — Поначалу ползли рядышком, локоть к локтю, затем рассредоточились. Опара, значит, направился в обход, я прямо. Обойдем, думаю, и схватим. Знаю, что офицером он нужен живым, все-таки что-то узнать можно. А он, видать, услышал шорохи, зашевелился. Еще чуть подползли, смотрю, ствол автомата меж веток просунулся, вот-вот плюнет свинцом. Окликнуть — упредит нас. И вдруг он как заорет «Хайль Гитлер!», потом «Рус, хенде хох!». И тут Опара хохнул его, аж весь куст закачался. Грохнулся, значит. Наповал!

— Наповал, говорите? — переспросил Борцов, почему-то сомневаясь.

Майор, конечно, не мог знать, что после снайперского выстрела ефрейтора Опары иного результата и быть не могло.

— Да вы, товарищ майор, не сомневайтесь, — подтвердил свое заключение Корнеев. — Как могли мы отобрать у него вещдоки? Кроме них у меня еще кое-что есть. Здесь, в его сумке. Железки всякие.

Из полевой сумки убитого сержант извлек поочередно три металлические вещицы.

— Знаки его отличий, — сказал Борцов, взглянув.

— Тут и написано что-то… По-немецки, — сержант передал офицерам знак, похожий на крупную монету.

— А написано следующее, — произнес Борцов, готовясь прочесть. — «Национал Социалистише Партия». Выпукло так, броско. В середине круга, как видите, свастика… Вот ведь кто хлестнул вам автоматной очередью… Фашист. Натуральный.

— Остальные побрякушки тоже со свастикой, только без надписей. Что это? — спросил сержант, передавая их Борцову.

Офицер, не слишком внимательно рассматривая эту известную ему символику, пару раз взглянул на Корнеева.

— Птицу вы подстрелили не простую, — сказал он с явным одобрением. — Одна из этих побрякушек — Железный Крест второй степени, другая — Знак отличного стрелка… Видите, кто отстал от фронта, кому еще повоевать с нами захотелось. Вы обыскали его? Все прощупали, у него что-нибудь было?

— Тетрадь… Общая, в коленкоровом переплете. Правда, вся измусоленная, — Корнеев встряхнул сумку.

— Дневничок, что ли?

— Похоже. Немецким-то я малость владею. Пока ехали, полистал.

— И что в нем?

— Жизнеописание, так сказать. Про войну.

— Пожалуй, это любопытно, — сказал Борцов, брезгливо поморщившись. — Посмотрю.

— Ну а как с оружием быть? — спросил Корнеев, обращаясь уже к начальнику заставы.

— Автомат сдайте старшине, — распорядился капитан. — Предварительно почистите и смажьте.

— Слушаюсь.

— Да не тяните с этим, скоро выступать…

Сержант и не подозревал, какую ценность для контрразведчика представляла эта толстая, в надежном переплете тетрадь, исписанная аккуратным, разборчивым почерком. Ее владельцем, согласно имевшемуся автографу, был лейтенант Руммер. Из дневника следовало также, что Руммер попал на фронт в первый день войны, советскую границу перешел рядовым солдатом. Оказавшие отчаянное сопротивление пограничники подстрелили его взводного, командира, а самого Руммера ранили в ногу выше колена. К счастью, пуля не задела кость и лечиться пришлось недолго. После возвращения в часть Руммеру присвоили звание ефрейтора.

Его жизнь на войне так и текла: от ранения к ранению, от звания к званию. Правда, выше обер-лейтенанта покойный подняться не смог, да уже и не сможет.

Борцов наспех, пока еще не вчитываясь, листал тетрадь, останавливая внимание лишь на страницах, где Руммер фиксировал перемены в своей служебной карьере. Шла уже вторая половина 1943 года.

«22 июня. Наш батальон принял новый командир. От прежнего даже мокрого места не осталось: угодил под русскую "катюшу"!

23 июля. Новый командир, майор по званию, неожиданно оказал мне честь — назначил своим адъютантом. Правда, со мной он не очень откровенен. Вчера вечером писал кому-то письмо и не подпускал к себе ни на шаг. Зовут его Манфред Броднер…

19 августа. Сегодня комбат впервые похвалил меня за самообладание: рядом с блиндажом рванула русская фугаска, но я даже не вздрогнул. Майор пожелал узнать, ждет ли кто меня в Германии. Приятно удивился, когда я сказал, что у меня двое детей — сын и дочь. Ему очень понравилось имя жены: Эльза. У самого, оказывается, тоже сын и дочь, только постарше моих. По семье очень скучает.

27 декабря. Новый год встречаю в блиндаже. Бои на время поутихли. Отсиживаемся в лесу. Здесь глубокий снег и адский мороз. Командиру присвоили звание подполковника. Он хотя и обрадовался, но, как я заметил, что-то не слишком. Почему?

Сегодня подполковник похвально отозвался о рядовых солдатах. Поразило его неожиданное замечание: "Надо только умно командовать ими". Кого он имел в виду?»

Зимние записи Руммера однообразны и скучны. Боевых дел никаких. Его интересуют лишь перемены в судьбах сослуживцев: очередные звания, повышения и понижения в должности, переводы в другие части. Броднер растет. Бывает же так: долгое время его словно бы не замечали — и вдруг столько чести. Послали на какие-то престижные курсы, после возвращения тут же перевели в штаб дивизии. И не куда-нибудь, а в отдел «Один-Ц». Разведка! С тех пор Руммер и Броднер долго не встречались. Все-таки большая разница в их служебном положении, да и люди они, оказывается, разные. Наверное, так и не встретились бы, если бы батальону, в котором оставался Руммер, не поручили охрану штаба дивизии.

Приближалась весна. Лейтенант возлагал на нее все свои надежды. Ему верилось, что, смягчатся морозы, германская армия опять перейдет в наступление. По всему фронту. «Как прекрасно чувствуешь себя, когда наступаешь! Бьешь и в хвост и в гриву русских, продвигаешься все дальше на восток, захватываешь так нужные нашему рейху земли. Только бы больше не отступать. Покорить Россию и никогда не уходить из нее. Но вот уже и весна, а перемен на фронте нет.

…Июль. Майн гот, что творится! В наступление перешли русские, — фиксирует в дневнике Руммер. — Они теснят нас справа и слева. Они загоняют нас в "котлы". Неужели и я окажусь в одном из них? Управление войсками дезорганизовано. Все смешалось — и штабы, и тылы. Разве нами уже никто не командует? Отхожу вместе с Манфредом Броднером. Он уже полковник, легко контужен. По старой памяти поручил мне таскать свой портфель, набитый какими-то бумагами. Меня предупреждал: "Бумаги конфиденциальны"».

Борцов листал уже последние страницы.

«5 июля. Форсировали речушку с топкими заболоченными берегами. Невыносимо тяжело, и не только физически. Солдаты, да и многие офицеры (только не я!) пали духом. Эти вояки уже ни на что не способны. Какие же они арийцы! По сильно заболоченной местности за сутки отошли на три километра. Наши ряды продолжают редеть. Куда они уходят? Неужели к русским? Позор! Сегодня Броднер (он уже стал начальником отдела и полковником) предложил мне впредь постоянно находиться при нем. Зачем? Таскать все тот же портфель с тайнами дивизионной разведки? Кому они теперь нужны? Лично я все эти бумажки сжег бы на первом костре.

Что пуще всего нам надо сейчас хранить? Конечно же наш воинский дух. Утратишь его — значит утратишь все. Мы, немцы, способны были на такие подвиги! Нам покорилась вся Европа… Об этом же надо не забывать. Помнить и — сражаться! Только сражаться!

7 июля. Отдых на болоте. Раздали остаток продуктов. Полковник мрачнее тучи, ни с кем не разговаривает. Исключение, и то в редких случаях, делал мне и дивизионному доктору Шульце. В двадцать ноль-ноль идем дальше.

8 июля. Отдых в лесу. Чуть было не забыл в ельнике портфель. Когда вспомнил о нем — Броднер ужасно побледнел.

9 июля. Сегодня к полковнику, неожиданно для меня и доктора, прибыл какой-то разведчик в звании гауптмана. Имя не афиширует. Лишь после его отбытия Броднер шепнул мне: "Работает в русском тылу". В подобных случаях лишних вопросов не задают.

10 июля. Над нами кружил русский самолет, разбросал листовки. О, ужас! Доктор подхватил одну из них и стал читать вслух. Оказывается, командование Красной армии предлагает нам прекратить сопротивление и сдаться. Неужели согласимся? Лично я ни за что!

15 июля. Нас внезапно обстреляли. Не партизаны ли? Отвечать огнем полковник запретил. Мы втроем отползли в кусты. Я прилег поближе к Броднеру, вдруг вижу: расстегивает кобуру, достает браунинг. Зачем? Стрелять? Но в кого? Рука полковника дрогнула, затем стала твердой. И он начал медленно поворачивать ствол к правому виску. "Господин полковник!" — вскрикнул я, а доктор вцепился в его руку. Прогремел выстрел, но пуля только обожгла висок.

После случившегося Броднер заявил, что дальше он не пойдет. Доктор поспешил присоединиться к нему, сказав, что раненого офицера вермахта на произвол судьбы не оставит. Итак, я окончательно убедился — да, да, окончательно! — среди этих штабников партнера мне не найти!

16 июля. Лежим возле картофельного поля. Вдали виднеются какие-то озера. Я прополз метров двести и, не обнаружив партизан, принялся рыть картофель. Надо же хоть чуть-чуть подкрепить свои иссякающие силы, быть может, еще пригодятся.

Ночью пришла в голову мысль: должен ли я и дальше связывать свою судьбу с людьми, которых больше не ценю и не уважаю? Мой бывший командир едва не покончил с собой, а ведь еще недавно он был воплощением мужества и воли. Что с ним сталось? Доктора я знаю меньше, но за последние дни и его словно подменили. Тоже мне арийцы! Германии эти люди больше не нужны. Пусть остаются здесь, в этих дебрях. Пусть их растерзают волки — слезу не пролью. Их песенка спета, мне это совершенно ясно. Ну а моя? Какая мне уготована участь? Неужели, подобно им, уйду с поля битвы? Ни за что! Офицеру, верой и правдой служившему фюреру, надо продолжать сражаться. Даже если окажусь в русском тылу, я должен сражаться. Должен. Хайль Гитлер!»

Больше лейтенант Руммер не сделал ни одной записи.

— Ну, наконец-то! — воскликнул начальник заставы, едва Борцов долистал тетрадь. — Нам же дорога каждая минута. Столько времени потеряли!

— Вы так полагаете? — майор укоризненно покачал головой. — Почему потеряли?

— А то как же… Сперва из-за той фашистской вражины, а потом из-за его мерзкого сочинения. Небось, сплошная порнуха, они это любят… Для нас же время — золото.

— Золото-то золото, но только мы ничего не потеряли. Наоборот, приобрели.

— То есть? Что именно?

— Эти неосторожные свидетельства фанатика. Между прочим… Собираемся с вами искать дивизионного разведчика, а он, оказывается, не так уж и далеко. Я говорю о Манфреде Броднере, имя которого назвал власовец. О нем речь в дневнике. А еще о гауптмане Шустере, тоже заслуживающем особого внимания. Кстати, не удивляйтесь, я знаком с ним. Это тот самый гауптман, который рядом с моей башкой всадил три пули. Проверяя мою благонадежность, поставил к стенке и давай пулять. Конечно, во всех трех случаях он промахнулся, но стрелок из него отличный. Вскоре Шустер исчез из команды, ходили слухи, что погиб где-то, а выходит — курилка жив! И обыватель не где-нибудь, а в белорусских лесах. Уж не вблизи ли от нас с вами?

— Значит, еще и гауптман? — Самородов был явно озадачен таким поворотом событий. — Час от часу не легче.

— Одного поля ягода, так что удивляться здесь нечему, — сказал контрразведчик, подумав.

— Да я и не удивляюсь. Только что же выходит — на ловца и зверь бежит? Нарочно не придумаешь.

— А придумаешь — не поверят. Так, что ли? Словом, невероятно, однако факт, — со свойственной ему рассудительностью произнес Борцов. — Шли к одной цели, но не параллельными курсами, вот и пересеклись… Помнишь, как в геометрии?

— Да геометрия у нас, Павел Николаевич, простая: оккупантам ни на каких курсах спуску не давать. Только так очистим от них родную землю.

Глава третья

Навьючив на себя скатки, вещевые мешки и сумки с гранатами и запасными дисками к автоматам ППШ, пограничники тронулись в путь. В хвосте колонны, как обычно, пристроилась повозка с палатками для ночлега, кухонной посудой и котлом. Без наваристых щей и гречневой каши солдату не по себе. А шествие это замкнули слегка пострадавшая в перестрелке «эмка» и трофейный мотоцикл.

Ни машиной, ни мотоциклом офицеры не воспользовались — шагали вместе со всеми. Отшагать предстояло не менее двух десятков километров, на что заставе было отведено три с половиной часа. Норма, конечно, предельная, жесткая, но все понимали, что прибыть в конечный пункт позже никак нельзя. Солдаты мало-помалу втянулись, задвигались живее, энергичнее. В общем, получился настоящий марш-бросок. От удовлетворения переходом у Самородова засияло потное, запыленное лицо, Борцов же под конец пути притих — после затворнической штабной жизни и германских харчей проворства поубавилось. Была у него и другая, так сказать, сердечная причина. В голову исподволь прокрадывались мысли о доме: всего две недельки прожил в семье. Как появился, так и уехал — внезапно. Но ведь встреча все-таки была! Реальная, что в годы войны большая редкость.

Жена, сынишка — вот они, рядышком. Такое счастье дарили ему только сны. Но во сне все бывало иначе — Нина, жена, почему-то снилась еще девчонкой, с ее смешными косичками, с заплетенными в них белоснежными бантиками.

Их пути сблизились еще в детстве, когда Нина и он перешли в четвертый класс. Посадили их за одну парту. И все школьные годы, переходя из класса в класс, они оставались за одной партой. Это соседство, продолжавшееся аж до выпускного вечера, и определило их дальнейшую судьбу.

Павел отслужил на границе срочную и перед тем, как поступить в военное училище, предложил Нине руку и сердце. Она не колебалась и не мучила его ожиданием ответа, для нее это давно уже было решено. Перед войной родился сын. Первые робкие шаги Дениска сделал в тот самый день, когда на западной границе загрохотали орудия. Теперь ему скоро пять, из них лишь несколько недель видел отца. За такой срок не то что отвыкнешь — забудешь. Павел Николаевич все же гадал: узнает ли? Гадал до последнего своего шага по лестнице. На его внезапный звонок дверь открыла Ниночка. Она оторопело попятилась, всплеснула руками. Полураскрытые губы ее задрожали, и то слово, которое она хотела произнести, будто застряло в горле. И пока вот так, в радостном безмолвии, пребывала она, из комнаты выпорхнул сынишка и своими лучистыми, немигающими глазками пытливо уставился на военного дядю. Опередив все еще не справившуюся с волнением мать, он голосисто закричал: «Папка! Мой папка приехал!»

С той минуты Дениска ни на шаг не отходил от отца. Что бы Павел Николаевич ни делал — он рядом. И все вопросы, вопросы. Да такие, что нарочно и не придумаешь. Увидал над городом самолет и тут же забеспокоился: «Папка, а он небо не поцарапает?» Положили перед ним на столе редиску и опять вопрос: «Папка, а почему она красная? Для нее что — землю красили?» Жаль, не прошло — промелькнуло их свидание.

Конечно, Борцову следовало бы еще пожить в Москве, окончательно прийти в себя, расслабиться. У разведчиков усталость ведь особая. Достается не столько мускулам, сколько нервам. Напряжение такое, словно по ним постоянно пропускают ток. Там, в абвере, Павел Николаевич испытывал такие душевные перегрузки, что порою за себя опасался: выдержит ли? Ведь стоит забыться на мгновенье — кто ты и где — и уже ничто не спасет. Не раз подмывало прямо в глаза резануть шефу правду-матку о нем и о себе, сбросить со своего лица защитную маску. Пусть посмотрит какой перед ним власовец. Свой разум, свою волю надо было всецело подчинять рассудку, в полной готовности держать внутренние тормоза. Стиснуть зубы, сцепить руки, взнуздать нервы и исполнять долг.

Освободиться от этого постоянного напряжения было не легко даже дома, по возвращении в Москву. В тихой, уютной квартирке на Сретенке все равно прислушивался к каждому шороху. Спал неспокойно, тревожно, а проснувшись, принимался шарить под подушкой, будто гам и сейчас лежал пистолет. Нина допытывалась: «Ну что ты, Павлик, что с тобой? Ты же у себя, дома, в семье?»… А в общем-то можно было и не спрашивать, что с ним. Дни летели. Задумывал многое: и сходить в театр или в кино, и пожить с недельку за городом, на природе, и съездить, как бывало прежде, на рыбалку, авось нервишки уймутся. Но все это требовало времени…

За взволновавшими мыслями Павел Николаевич и не заметил, что шагал уже в одиночестве, а начальник заставы, выдвинувшись в голову колонны, высматривал по обе стороны дороги местечко для привала…

Короткую передышку Самородов использовал для дела. Было самое время ознакомить солдат с обстановкой, круто изменившейся в течение суток. Дальнейшая проческа вдруг приобрела иной смысл. Тут уж надо было не просто зачищать лес от всех просочившихся в него со стороны фронта, а искать весьма важных персон с высокими чинами. Сомнений в том, что таковые здесь присутствуют, отныне быть не могло.

Наличный состав солдат Самородов разделил на две поисковые группы. Одну из них повел сам, другую старшина заставы. Борцов также пожелал участвовать в проческе — не скучать же ему возле обоза. Примкнул майор ко второй группе, полагая, что его помощь понадобится скорее всего Кирдищеву.

Оставалось немного светлого времени, а лесному массиву, в который пограничники углубились, казалось, не было ни конца, ни края. До наступления сумерек поисковикам следовало возвратиться на исходный рубеж. Если кому потребуется срочная поддержка, сигналить выстрелами из ракетницы.

Скорая удача на сей раз выпала группе начальника заставы. К месту сбора она вернулась последней, зато с крупным «уловом». Лишь одно огорчило солдат — все произошло слишком просто, от них не потребовались сверхсмелые действия. Из куста орешника вышел немец в офицерском мундире. В одной руке он нес портфель, другую держал выше головы, которая была почему-то забинтована. Увидев советского офицера, он по-военному представился. Самородову трудно было ему поверить, но это был полковник Манфред Броднер.

Вручив начальнику заставы портфель, Броднер оглянулся в сторону орешника и позвал охрипшим голосом:

— Доктор Шульце, выходите… Лучшего случая не будет. Своих не дождемся…

Из того же куста, с шумом раздвигая упругие ветки, выбрался второй лесной скиталец. Он встал рядом с Броднером, вытянувшись как в строю и стараясь придать себе мало-мальски бравый вид. Вообще-то оба они были неухожены, лица покрылись такой щетиной, что с нею не справилась бы самая острая бритва. Их помятые мундиры были в сплошных пятнах и складках.

— Все? — спросил Самородов.

Оба немца утвердительно кивнули головой.

— Посмотрим, — сказал капитан и, позвав сержанта Корнеева, распорядился тщательно осмотреть ближайшие кустарники.

Пока начальник заставы уточнял имена и чины сдавшихся добровольно вермахтовцев, а также обстоятельства, при которых они оказались в лесу, сержант Корнеев с наиболее дотошными в поиске солдатами обшарил кусты. Действительно, в них никого не было. Нашлись только кое-какие вещи. Самой существенной была, конечно, охотничья двустволка двенадцатого калибра с патронташем и несколькими патронами в нем, заряженными картечью. Остальное представляло собой кухонные принадлежности: алюминиевые кружки, закопченная кастрюля, такого же вида ведро. В свертке, подвешенном на прочной ветке, хранились полбуханки черствого хлеба, кусок старого сала и вареные яйца. Похоже, что все это было добыто «скитальцами» в одной из ближайших деревень. Прихватить с собой Корнеев счел нужным лишь ружье и патронташ в качестве вещественных доказательств. Продукты спустил пониже, на траву, чтобы ими попользовались законные обитатели леса.

Ну а незаконных — пограничники доставили на сборный пункт, куда чуть раньше возвратились майор Борцов и старшина Кирдищев. Обменявшись с ними несколькими скупыми, официальными фразами, Борцов на чистейшем немецком языке пообещал:

— Более обстоятельно побеседуем с вами не здесь и не сейчас. Уже темнеет, а разговор, судя по всему, предстоит долгий и непростой. Так что перенесем его в более подходящее место. Приведете себя в порядок, подкрепитесь. Небось кишки марш играют?

— Гут… Гут… — улыбнувшись каламбуру, сказал Броднер.

Плененных вермахтовцев Борцов поместил в «эмку» и, положив рядом со своим сиденьем автомат, укатил с ними в Витебск. Чутье ему подсказывало: действовать необходимо в высшей степени оперативно.

На серьезные размышления наводили и записи в дневнике Руммера. Зачем послан в эти края не кто-нибудь, а ближайший помощник шефа абверкоманды гауптман Шустер? С какой миссией? Чем так ценен бывший дивизионный разведчик? На что он теперь способен? Вопросов возникало много и на все нужны были ответы.

С заставой, оставшейся ночевать здесь же, в лесу, Борцов расставался на один-два дня, в зависимости от того, как поведут себя задержанные. Тем временем Самородов будет продолжать зачистку квадратов, прилегающих к озерам. Уходить из этих мест пока не следует, ибо не исключено, что курьеры сюда еще пожалуют. Фон Баркель человек настойчивый и упрямый, на полпути ни за что не остановится.

— Да, узелок завязывается многообещающе, — заключил Самородов, проводив контрразведчика. Он все больше проникался ожиданием каких-то новых, необычных, но очень важных в его судьбе испытаний.

Когда его после фронта отрядили на проческу освобожденных территорий, поначалу эта работа показалась ему, откровенно говоря, без особой важности. Первый взгляд был недолговечным, стоило лишь один раз провести эту так называемую проческу. Попавшие в его «сети» вояки, ухитрившиеся избежать плена, по-прежнему представляли большую опасность для страны. Но кроме фронтовиков в его улове оказались и умельцы совершенно иных методов борьбы — изощренных и коварных. Немецкая военная разведка затрачивала колоссальные средства на то, чтобы нафаршировать советский прифронтовой тыл своими посланцами — и шпионами-одиночками, и мобильными группами, и резидентурой, и действующими стационарно опорными пунктами. Все годы она только тем и занималась, что вербовала разного рода отщепенцев, натаскивала их редкому ремеслу и затем на бомбардировщиках забрасывала за линию фронта, чтобы они способствовали победе Германии.

Глава четвертая

После непродолжительного путешествия по глухой лесной дороге Манфред Броднер со своим спутником очутился в тихом старинном особняке, в просторной и довольно-таки уютной комнате. Здесь его ничто не стесняло и не раздражало. Он вообще не рассчитывал в русском плену на такой комфорт, тем более что личные удобства давно уже были ему безразличны. Солдат есть солдат. Какой тут к черту комфорт, если сама жизнь постоянно на волоске. Да он и жизнью перестал дорожить. Лейтенант Руммер и доктор Шульце напрасно тогда перехватили его руку и не дали произвести точный выстрел. Знать, не судьба. Впрочем, когда в душе уже перекипело и рассудок остыл, он с полной отчетливостью осознал, что приставлять пистолет к собственному виску он никогда больше не посмеет. Да и не только к собственному… Потому-то он, заметив на тропе русских солдат, выбрался из кустарника сам, не дожидаясь, когда от него этого потребуют.

Русские обошлись с ним подчеркнуто корректно — и там, на месте пленения, и потом в машине, во время ночного путешествия. Майор не обращался тогда к нему с неудобными вопросами, но теперь непременно хотел знать, кем был в их группе Руммер и зачем и куда ушел от них.

Руммер, вызвавшись раздобыть в окрестностях чего-нибудь съестного, ну хотя бы молодого картофеля, бессовестно обманул старших офицеров. Ушел, да так и не вернулся. Но по какой причине майора заинтересовал этот еще совсем молодой лейтенант? Кто может знать, где он теперь? По его словам, переходить фронт он не собирался. Где же тогда? Неужто и в самом деле пытается воевать с русскими в их тылу?

А с еще большим пристрастием майор расспрашивал об отделе «Один-Ц», судьбе его сотрудников, секретных документов… Прежде чем отвечать на эти вопросы, Броднеру надо было посоветоваться с собственной совестью. Он — человек военный, по рукам и ногам связан присягой, а все то, что интересует русского, представляет военную тайну. Взять хотя бы операцию, начатую гауптманом Шустером. Это — святая святых. Броднер был всего лишь посредником между гауптманом и абвером, но знал многое. Последние указания шли тоже через него, он только не успел полностью передать их по назначению — помешала русская фугаска. Когда Броднер, контуженный ею, очнулся, вокруг уже не было ни одной живой души: кто с перепугу драпанул, а кто навеки успокоился рядом, в глубокой, все еще дымившейся воронке…

Контузия, даже легкая, штука ужасная. Его тошнило и рвало. На счастье откуда-то возник доктор Шульце. Он сказал Броднеру, что отчаиваться не следует, все пройдет. С той поры они не расставались. Откровенно говоря, начальник штабного отдела ни в ком уже и не нуждался. Его сотрудники? А на кой черт они ему, если нет ни отдела, ни самой дивизии? Что касается важных бумаг, то уцелело лишь то, что успел положить в портфель: две-три секретные инструкции, кое-какие указания начальства, последние данные его агентуры… Этот довольно-таки вместительный портфель Броднер не доверял никому, кроме лейтенанта Руммера. Ну а когда бывший адъютант вознамерился отправиться на поиски съестного, портфель пришлось оставить у себя. Теперь же походный «сейф» у советских солдат. Русский майор, вероятно, уже видел его… Может быть, успел и полистать?

Похоже, успел. Иначе его вопросы не были бы столь точны и щекотливы. Майор сразу же и весьма определенно нацелился на абвер. В эту мишень он бил все настойчивее. Разведка пехотной дивизии, как известно, не подчиняется непосредственно абверу. Иному и в голову не пришло бы устанавливать имелась ли в данном случае какая-то взаимосвязь, но этот… Какие поручения другого ведомства выполнял Броднер после того, как дивизия попала в окружение? Вопрос, конечно, логичный. Он выдает в русском офицере профессионального разведчика. И если это на самом деле так, то отвечать ему непросто. Броднера тоже учили держать язык за зубами. От него тоже взяли клятвенное обязательство, и подписано оно не чернилами, нет — кровью горячего, искреннего сердца.

Он не мог не заметить, что русский его ответами не очень доволен. Смотрит излишне пристально, изучающе. Составляет о своем визави твердое мнение? Пожалуй. Но достаточно ли для серьезных выводов первой, лишь ознакомительной, беседы? Как разведчик, Броднер был уверен, что ею дело не ограничится. Даже в плену люди его профессии не остаются вне игры.

И действительно, перед тем, как удалиться, Борцов сказал:

— Надеюсь, в следующий раз вы будете более благоразумны…

Вечером Броднер и его спутник получили возможность смыть с себя окопную грязь и сменить белье — у пограничников нашлись для них кое-какие вещи из трофейных немецких запасов. Сытно поужинали. После горечи лесных ягод гречневая каша с мясными консервами показалась им ресторанным кушаньем. Чай, правда, не очень сладкий пили из алюминиевых кружек, обжигаясь. Столик был поставлен во дворе под липой. Слабый верховой ветерок тормошил ее крону, сквозь листву помигивали далекие звезды… А ведь для них двоих, сидевших за незаслуженным ими ужином, ничего этого могло и не быть.

Броднер теперь понимал, что все, что здесь произойдет с ним, будет во многом зависеть от него самого. Но изменился ли он за последнее время настолько, чтобы быть способным хоть на какие поступки. Конечно, того Броднера, которого знали в вермахте, больше как бы не существует. Все, чем жил начальник отдела «Один-Ц», — строгие формулировки инструкций и приказов, точные фразы служебных донесений, имена сослуживцев и клички агентов, все это куда-то уходит из его сознания. Голову впервые в жизни наполняет звенящая пустота, от которой не долго и с ума сойти.

Ну а если всерьез? Что из себя может представлять его будущее? Еще недавно, бесцельно блуждая по лесу, он готовил себя лишь к одному — пассивному созерцанию. Вздумалось как бы со стороны посмотреть, что с ним произойдет. Русские оказались подозрительно внимательны к его персоне. Может ли это не озадачивать? Впрочем, если русский майор — разведчик, то поступить иначе он и не мог. Этот офицер, придя после ужина, как-то мельком, словно невзначай, взглянул на его повязку и загадочно улыбнулся. Что-нибудь пронюхал? Узнал правду? Но от кого? Неужто сболтнул доктор?

Не возвращаясь к предыдущему разговору, майор спросил:

— Господин Броднер, вы готовы вести откровенный разговор?

Полковника такой вопрос явно смутил. Он ответил вопросом:

— А разве я не был с вами откровенен?

— В этом я пока не уверен.

— Господин майор, — помедлив, сказал полковник, — я умею дорожить своей честью. Надеюсь, вы убедитесь в этом.

— Вам не надоело безделье?

— Смотря какое…

— На фронте продолжаются жаркие бои, а вы от них в стороне.

— Моя война окончена.

— Кстати, вы ранены в бою? — Борцов на этот раз не взглянул на повязку. — Когда взорвалась наша фугаска, вы отделались лишь легкой контузией.

Броднер побледнел. Он был уверен, что русские не оставят без внимания его повязку, и все же старался скрывать свое малодушие. Обескураженный прямым вопросом, попытался выяснить то, что его беспокоило последние дни.

— Вероятно, вам уже известен характер моего ранения. Скажите, откуда?

— Из дневника вашего адъютанта.

— Лейтенанта Руммера?

— Да.

— Стоит ли вам, господин майор, обращать внимание на какую-то царапину, — уклончиво проговорил Броднер. — Ранение пустяковое.

Подумав, что такой ответ вряд ли убедит собеседника, Броднер быстрыми движениями стащил с головы бинт. Узкая, продолговатая полоска, начинавшаяся у правого виска, скрывалась за ухом. Она имела какой-то неопределенный сизо-бурый цвет.

— Ну, зачем еще это? Зачем? — произнес Борцов укоризненно. — Мы же с вами не на любительском спектакле.

Броднер опустил руку.

— Вы хотите, чтобы я сказал… Чтобы сознался, что не видел иного выхода… Да, так оно и было… Там, в лесу… Но мне помешали… До сих пор не знаю, хорошо это или плохо…

— Как видите, я прав, — после значительной паузы проговорил Борцов. — Рана ваша все-таки серьезная. Хотелось бы, чтобы и выводы из этого были серьезными.

— Никогда прежде Манфред Броднер не занимался самоосуждением. Других осуждал, себя же — нет. Я был уверен, что делаю именно то, что и должен делать. Все мои поступки были освящены свыше. Вашу границу я перешел не потому, что считал это необходимым. Был приказ фюрера. Не мне вам говорить, что такое для военного приказ. В то время я командовал ротой и я повел солдат, не подумав, нужно ли их вести в Россию. Да и потом столь же беспрекословно выполнял все приказы, ведь меня всю жизнь учили повиновению. В семье. В реальном училище. В военных школах рейхсвера… У нас когда-то было много политических партий, они вечно враждовали между собой, за что-то боролись… Лично меня это совершенно не интересовало. Какое дело солдату до политики. И когда после долгих лет безупречной службы, наших выигранных и проигранных сражений, после ужасной жизни в окопах, траншеях, блиндажах, под пулями, снарядами, бомбами, — мне все же стало ясно, что мы, немцы, совершаем преступление, я уже ничем не мог оправдать себя.

Броднер говорил, отведя глаза в сторону, будто бы безразличен к тому, какое впечатление производит на русского офицера его исповедь. А тот слушал внимательно, даже слишком.

— Итак, вы приговорили себя к высшей мере, — сказал Борцов тоном, в котором не было и тени сочувствия. — Почему?

Немец сцепил кисти рук, уронив на них голову, но потом заговорил медленно и неохотно.

— Если я жил не так, как должно… Если следствием такой моей жизни стала гибель многих людей… Значит, мое существование было преступно… Стоило ли тогда жить? Зачем?

Броднер разгладил на лице морщины, придававшие ему скорбное выражение, и уставился на Борцова вопрошающим взглядом. Он ждал его ответа, не испытывая особой потребности в утешении, которого, как полагал, не заслуживает.

Однако Борцов заговорил о другом, словно и не слышал всей этой исповеди.

— Вы, господин полковник, сделали одно очень странное признание. Вам вдруг захотелось стать пассивным созерцателем. Пассивным! И это в разгар сражений на фронтах.

— Был такой момент, был, — закивал головой Броднер. — Приступ малодушия…

— А вот ваш адъютант заявил другое. Он вознамерился сражаться… Сражаться даже в нашем тылу.

— Мальчишка! — вспыхнул Броднер. — Безумец!

— Похоже, это был его выбор. Вот и сопоставьте свой выбор и его.

— Какое тут может быть сопоставление? Просто громкая фраза, свойственная юнцам.

— Нет, не фраза. За словом тут же последовало дело. Пару дней назад он устроил нашим пограничникам засаду в лесу. Кузов машины, на которой я привез вас сюда, прострочен его автоматной очередью.

— Имелись жертвы?

— К счастью, обошлось. Но когда эта машина возвращалась, он снова навел на нее автомат. Тут уж его опередили…

— Вот как… Понимаю… — Броднер беспокойно заерзал на стуле, не пытаясь уточнять последствия.

— Ну а теперь давайте обсудим ваш выбор. — предложил Борцов. — Неужто вы должны прятаться в тени? Кровавая бойня продолжается, а вы — пассивный созерцатель!…

— А что же я? Что я должен? Что могу? — полковник, утратив прежнюю сдержанность, буквально засыпал майора своими наивными вопросами. — Я же вам заявил, что война для меня окончена…

— Для вас? — прервал его Борцов. — А для других? Для целых народов? Потрудитесь напрячь свой ум, свою волю. Ведь вы же интеллектуал, вы не простой солдат, а — разведчик!

— Допустим… Разведчику тоже надо иметь какое-то поле для своей деятельности. Не возвращаться же мне на линию фронта. Это исключено.

Воцарилось тягостное молчание. Собеседники лишь изредка обменивались мимолетными взглядами, не выражая готовности прервать затянувшуюся паузу. Первым заговорил Борцов, начав с вопроса:

— Вам известен замысел новой операции, затеянной абвером в нашем тылу? Отвечайте, как условились. Играть в кошки-мышки не будем.

— Кое-что известно. С чужих слов.

— Чьих?

— В основном гауптмана Шустера.

— Зачем он заслан к нам? С каким заданием?

— Так сразу? И обо всем? Лучше не настаивайте, господин майор. Прошу вас. — Он сделал глубокий вздох, помолчал. — Впрочем, вы ужасно настойчивы, ужасно. Как разведчик, я вас понимаю. Свою пластинку будете крутить до конца… В таком случае осмелюсь просить вас об одном одолжении. Разрешите мне повидаться с доктором Шульце? Интересы вашей разведки от этого не пострадают, уверяю вас. Надо знать доктора, его трезвые взгляды. Его благословение придаст мне силы…

«Как он запуган! — подумал Борцов, решив свидание с доктором Броднеру разрешить. — Без чужого совета не может преодолеть внутренний страх. И перед кем? Перед какими властями? Кому по ту сторону фронта нужны теперь его честь, совесть, да и сама жизнь».

Глава пятая

Мысли, как солдаты, сосредоточась на исходном рубеже, разом, по сигналу устремляются в атаку. Манфред Броднер считал бы это сравнение точным, если бы его мысли атаковали только противника. Но они яростно осаждают его самого.

Теперь, когда в штабе группы армий генерал-полковника Эккеса он числится без вести пропавшим, самое время осмыслить, что же с ним произошло. Дорожка, которую он когда-то выбрал вопреки воле отца, завела его в тупик. На этой дорожке было все, кроме последнего — гибели. Фортуна еще не совсем отвернулась от него. Он, истинный немец, кадровый офицер вермахта, с недавних пор почему-то перестал огорчаться неудачами своих армий. И то обстоятельство, что вместо прежних, привычных чувств им завладели новые, незнакомые, не озадачивало ни его самого, ни доктора Шульце. «Так нам, немцам, и надо, — уже не однажды говорил ему доктор. — Нечего было затевать эту преступную авантюру».

Шульце за эти дни, прожитые в лесу, заметно посмелел и высказывался теперь все более решительно. Он, казалось, переродился. Слушая его, Броднер невольно думал: «Неужели это наш дивизионный врач? Тот самый, с которым я служил и в батальоне, и в полку, и, наконец, в дивизии? Наш незаменимый хирург — скольких изувеченных спас от гибели! Что с ним творится? Обычно человеку нелегко расстаться со своими старыми убеждениями. Тут же все наоборот. Быть может, ему и не надо было менять убеждений? Значит, я не знал настоящего Шульце?»

Шаги доктора, приближавшегося к двери, Броднер узнал сразу — размеренные, неторопливые. Именно таким был и он сам: никуда не спешил и все свои поступки заранее рассчитывал. Внешне Шульце мало походил на военного, хотя и имел офицерское звание. Да иным быть он и не мог. Ни одного учебного заведения вермахта не кончал, а первое звание получил на фронте, после краткосрочных курсов. В армию его мобилизовали в начале войны, видя, конечно, что человек он до мозга костей штатский…

Заслышав знакомое «топ-топ», Броднер повернулся к двери и, едва доктор перешагнул порог, заговорил. Он не умолк, пока не выплеснул всего наболевшего. Под конец поведал и о настойчивых попытках русского офицера выведать тайну абвера.

— И что же? Вы испытываете угрызения совести? — В глухом хрипловатом голосе доктора слышалась насмешка. — Странно, — добавил он, присаживаясь к столу.

— Вам-то что… Вы человек решительный…

— Какой уж там решительный! — доктор невесело улыбнулся. — В русском плену… Пора же нам наконец осознать наше положение. Велик ли теперь с нас спрос?

— Но выдать военную тайну! Разве это не… — Броднер запнулся, подыскивая точное слово.

— Вы хотите сказать, что это будет недостойно чести офицера?

— Хотел… Однако… Впрочем, если уж начал… Мы же с вами присягали Германии, нашему фюреру.

— Фюреру? — возмутился в запальчивости доктор. — Этого ефрейтора вы все еще признаете своим фюрером? Опомнитесь, полковник!

— Да-а… — невразумительно протянул Броднер, сконфуженный таким ходом беседы. — Не ожидал. С первых же слов и столь откровенно. О фюрере так мы еще не говорили.

— И напрасно. Впрочем, прежде слишком крепко были зажаты наши рты. И не только властями, но и собственной трусостью. Так почему бы теперь не отвести душу… Не казнить себя за то, что до небес превозносили фюрера. Гениальный политик! Величайший стратег. Только Гитлер способен вернуть немецкой нации ее прежнее достоинство! Как же, вернул…

Это были почти те же мысли, что в последние дни все чаше посещали Броднера. Хотелось с кем-то поделиться ими, и он осторожно нащупывал подходы к доктору. Сегодня Шульце сам вызвался на такой откровенный разговор. Что же касается абвера, то, как человек штатский, он вряд ли сможет дать дельный совет. А, может быть, это уже и ни к чему…

Сам же Шульце тем временем продолжал:

— Вспомните, что вдалбливал в наши головы фюрер. Надеюсь, вам хорошо известно, чем начинена его «Майн кампф»?

Броднер с удивлением поднял на доктора немигающие глаза. Он не ожидал, что этот вроде бы не слишком интересующийся политикой человек устроит ему такой экзамен.

— Ну а сами-то вы читали эту книжку? — вместо ответа спросил полковник.

— Безусловно, — без колебаний признался Шульце. — Я не смогу забыть ту первопричину, следствие которой эта кровавая бойня… Источник всех злодеяний середины двадцатого века… Фюрер благословил миллионы немцев на неслыханный разбой. Готовясь двинуть нас на восток, он поучал: если мы хотим иметь новые земли в Европе, их можно получить на больших пространствах только за счет России… Цитирую по памяти, но за смысловую точность ручаюсь. Бессчетное количество раз я вспоминал эту поджигательскую фразу. Гитлер бросил ее нашей нации, как бросают кусок тухлого мяса проголодавшейся собаке. Поначалу вроде бы не слишком определенно: если мы хотим… Но дальше язык Адольфа… Позвольте еще процитировать?

— Как хотите, доктор… Только не упоминайте, ради бога, его имя, — попросил Броднер, и его лицо исказила брезгливая гримаса. — Могли бы, кажется, пощадить меня…

— Простите. Вы же сами вызвали на откровенность. Значит, надо поставить все точки над «i». Как быть, если взбунтовалась совесть? Ведь она может загрызть нас до смерти. Хотя бы по этой причине стоит потерпеть. Сожмите кулаки и стисните зубы, полковник. Уверяю вас, потом наступит облегчение… Так вот, вслед за риторическим «если» фюрер изрек: новый рейх должен вновь встать на тот путь, по которому шли рыцари ордена, чтобы мечом завоевать германскому плугу землю, а нашей нации — хлеб насущный. Тут уж стиль военного приказа: новый рейх должен… Впрочем, дело не в стиле, вникнем в суть. Одним росчерком пера нам дана установка на разбой: мечом добыть себе и землю, и хлеб. Мечом! Пусть льется кровь, пусть с лица земли исчезают города и села, но меч из рук не выпускай, следуй путем рыцарей.

Шульце ощутил вязкую сухость во рту и потянулся к стакану. Вода была перегретой, невкусной, но он этого не почувствовал.

— Все, доктор? — полковник встряхнул головой, словно отгоняя от себя нахлынувшие мысли. Столь пространной беседой он все-таки был доволен. Она придала ему уверенности, которой так не хватало для ответа русскому разведчику.

Глава шестая

Броднер вскоре проводил доктора и, возвратясь к столу, стал дожидаться русского офицера. Он ни над чем больше не задумывался, так как уверовал, что все уже решено. Когда явился Борцов, времени на раскачку и уговоры ему не потребовалось. Без всякого нажима Броднер принялся вспоминать то, что должно было заинтересовать советскую контрразведку.

После того как прибывший из абверкоманды Шустер со своими людьми ушел в леса северо-западнее Витебска, он, Броднер, некоторое время поддерживал с ним радиосвязь. Первая информация была получена от гауптмана из района озер — Круглого и Долгого. Гауптману удалось просочиться за линию фронта, стремительно перемещавшегося на запад. В следующей радиограмме он сообщил, что с бывшим начальником местной полиции разработал план совместных действий. В последней радиограмме содержалась просьба напомнить его шефу о необходимости сбросить на парашютах запасного радиста, продовольствие и взрывчатку. На том связь и оборвалась, как всегда в подобных случаях, по неизвестным причинам. Броднер доложил об этом фон Баркелю и тот забил тревогу. Для восстановления связи он настаивал на самых энергичных мерах, вплоть до посылки в район озер специального курьера. Своего же человека он обещал выбросить в русский тыл лишь через несколько дней. Тем дело и окончилось, ибо на штаб внезапно был обрушен бомбовый удар. При этом досталось и начальнику разведотдела.

— С каким заданием ушел от вас Шустер? — потребовал ответить Борцов. — Что поручил ему абвер?

Вместо конкретного ответа Броднер сослался на директиву штаба «Валли», датированную еще августом сорок третьего года.

— Что за директива?

— Указания на случай, если русские вынудят нас оставить их территорию.

— Но при чем тут армейские разведотделы? — удивился Борцов, который кое-что слышал об этой директиве. — Ведь штаб «Валли» непосредственно не руководит отделами «Один-Ц»?

Некоторые его распоряжения касались и нас. Возникали ситуации, и притом не редко, когда абвер не мог обойтись без нашего содействия.

— В данном случае без вашего личного?

— Да, господин майор.

— Чем же вы должны были ему помочь?

— Переправить группу агентов через линию фронта.

— То есть, на территорию, очищенную от вашей дивизии? Стало быть, вас вытурили, а абвер тут как тут.

— Совершенно верно. Свои стратегические расчеты верховное командование строит на неизбежности нашего возвращения, — пояснил Броднер и, испытав некоторую неловкость, добавил: — Я говорю только о настроениях в верхах. Вероятно, они все еще существуют. Высокопоставленные генералы убеждены, что германская армия снова двинется на восток. Из этого исходил и штаб «Валли». В его директиве поставлены задачи как разведывательного, так и карательного характера. Речь идет о действиях на вашей территории с целью облегчить вермахту повторное наступление.

— Это что же — вторая «Барбаросса»? Иными словами, повторение «Дранг нах Остен!»? Лихо задумано. Выходит, первой грандиозной авантюры, провалившейся с треском, вашему фюреру мало?

— К сожалению, это так, — опустив глаза, согласился полковник.

— Да, ситуация серьезная. Что ж, выводы тоже будут серьезные.

Чем сейчас может заниматься гауптман Шустер? Конкретно?

— Ему приказано создавать подпольные опорные пункты резидентуры. Укомплектовать их русскими, сотрудничавшими с оккупационными властями. Отбор производить среди служащих бывших местных управлений, старост, полицейских. Эти люди лучше нас, немцев, знают условия, в которых будут вести работу.

— Какую работу?

— Оперативно добывать сведения, необходимые немецкому командованию: передислокация частей Красной армии, подвоз к фронту подкреплений, боевой техники, главным образом артиллерийских орудий и танков…

— Все?

— В их обязанность входили бы также диверсии на коммуникациях: подрыв мостов, железнодорожных полотен, станционных сооружений.

— Ну а в чем их карательные функции?

— Осуществление терактов, то есть, уничтожение потенциально опасных лиц… Как военных, так и гражданских.

— С кем же взаимодействует Шустер?

— Об этом я осведомлен мало. Кажется, его правой рукой стал бывший начальник местной полиции. Последний якобы привел с собой несколько старост и рядовых полицаев.

— В общем, ставка на «пятую колонну», то есть подонков?

— Как видите.

— Что еще вам известно? Может, координаты его основной базы?

— Этого мне не сообщили… Где-то на северо-запад от Минска.

— Ладно, тыкать пальцем в небо не будем, — закончил Борцов.

Он захлопнул свою папку с пространными записями и поднялся из-за стола. Полковник тоже встал. Пристально всматриваясь в советского разведчика, будто продолжая оценивать его, с потаенной надеждой спросил:

— Господин майор, мы еще встретимся?

— Собственно, зачем? — Борцов неопределенно шевельнул плечами. — Хотите еще что-то сообщить?

— На все ваши вопросы я ответил, — сказал Броднер и почему-то замялся.

— Ну, а все-таки? Возможно, есть какая-то просьба?

— В том-то и дело… Все, что здесь произошло, для меня слишком много значит… Я будто переродился… Не сбрасывайте меня со счетов, пожалуйста. Вам я еще пригожусь…

Борцов молча дошел до двери, постоял раздумывая, и, вернувшись, пожал разведчику руку.

Выйдя в коридор, он вдруг услышал позади торопливые шаги. Его догонял Броднер, державший в руках какой-то конверт.

— Извините, я все же осмелюсь.

— Что у вас?

— Мое письмо. Я написал его своим, в Германию. Согласитесь отправить, когда появится возможность.

— Хорошо, — пообещал Борцов и еще раз пожал Броднеру руку.

Глава седьмая

В августе 1943 года штаб полевых органов абвера на советско-германском фронте издал приказ об организации тайных резидентур и опорных пунктов на территории, которая, как предполагалось, может быть оставлена частями немецкой армии. Руководители абверкоманд сразу же, без промедления взялись за дело. Их поторапливало не только и, пожалуй, не столько вышестоящее начальство. Положение на фронте оказалось крайне нестабильным и приобрело устойчивую тенденцию меняться не в лучшую для вермахта сторону. Да и хлопот с этими зафронтовыми точками предвиделось немало. Во-первых, надо было заблаговременно подыскать места, отвечающие требованиям строжайшей конспирации. Во-вторых, все опорные пункты и резидентуры — следовало укомплектовать опытными и проверенными людьми.

А в-третьих, каждого агента снабдить оружием, фиктивными документами и легендой, в которой ни одно слово не вызвало бы сомнений.

Шеф абверкоманды, майор фон Баркель, исполняя эту директиву штаба «Валли», счел нужным послать своего помощника в разведотдел дивизии, находившейся непосредственно на переднем крае. Гауптман Шустер обязан был заранее укрыться в глухом лесном массиве и, пропустив наступающие части Красной армии, начать действовать в их тылу. Словом, все было примерно так, как рассказал на допросе пленный разведчик. Борцов знал, о чем шла речь. Когда перед отъездом из Москвы он явился на инструктаж к начальнику управления, на столе у генерала лежала точная копия этой директивы.

Генерал прочел ее вслух, подробно обрисовал фронтовую обстановку и особо остановился на последней тактической новинке германской военной разведки, уверенный в том, что Борцов непременно столкнется с нею в районах, только что освобожденных от врага. Так оно и произошло. Назревала операция, важность и срочность которой нельзя было переоценить.

Едва окончив разговор с Манфредом Броднером, Борцов сочинил и зашифровал донесение в Центр. Он просил руководство рассмотреть и в срочном порядке санкционировать его предложения по организации поисковой операции. Дополнительных сил для этого майор не требовал. Целесообразно было лишь выделить в его распоряжение машину с установкой для радиопеленгации. Пока не ясно было, почему у гауптмана неожиданно прекратилась связь с шефом.

С той минуты, как Павел Николаевич передал текст зашифрованного донесения, течение времени для него словно замедлилось. Он неторопливо обошел штаб, не пропуская ни одной двери, — хотелось хотя бы накоротке познакомиться с людьми, — однако все кабинеты пустовали. Штабные офицеры разъехались по подразделениям, где сейчас они конечно же были нужнее. В помещении оперативного дежурного он застал старшего лейтенанта, который, как и положено, представился и с явной озабоченностью попросил выслушать его — в полку случилось чрезвычайное происшествие.

— Что за чепе? — быстро, с нехорошим предчувствием спросил Борцов. — Разве пленные на сборный пункт еще не отправлены?

— В том-то и дело, что отправлены, — щуря воспаленные бессонницей глаза и как бы извиняясь за происшедшее, доложил дежурный.

— Да вы покороче… И пояснее, — Павел Николаевич приблизился к столу.

— Разрешите? — дежурный взял телефонную трубку. — Я выслушаю и доложу… Звонит начальник резервной заставы, с места происшествия. На конвой совершено нападение.

Борцов молча кивнул, и дежурный поспешно опять приложил к уху трубку.

— Докладывайте, лейтенант… Я вас слушаю, — потребовал он и сразу притих, глазами отыскивая на оперативной карте, развешенной во всю стену, нужную точку. Выслушав рапорт начальника резервной заставы, старший лейтенант задал ему несколько уточняющих вопросов. Все ли гитлеровцы, обстрелявшие конвой, задержаны? Каковы потери обеих сторон? Есть ли пострадавшие?

— К сожалению, — вздохнув, произнес старший лейтенант, — есть и убитые. Начальник конвоя тяжело ранен… В грудь и плечо…

— А что с пленными? — спросил Борцов. — Уточните, пожалуйста.

— Да с ними-то ничего. Полк задержал сегодня еще три десятка.

— Вы меня не так поняли. Что с теми офицерами, которых я допрашивал? Они доставлены на сборный пункт?

— Слушаюсь! — старший лейтенант весь подтянулся, острые скулы на его лице побагровели. — Разрешите уточнить?

— Уточняйте!

— Лейтенант! А, лейтенант! Доложите о тех двух офицерах, которых конвоировали в Витебск? В каком они состоянии? Как себя чувствуют?… То есть, как это никак? Пленными интересуется майор из Москвы… Что, убиты? Оба? При каких обстоятельствах? — зачастил дежурный настойчиво.

Из его не совсем последовательного, но безусловно достоверного пересказа майор понял, что и Броднер, и Шульце погибли от пуль гитлеровцев. Доктора Шульце автоматная очередь сразила в тот момент, когда он, исполняя свой врачебный долг, бросился спасать раненого начальника конвоя. Манфреда Броднера подстрелили чуть позже, едва он высунулся из автобуса, чтобы призвать нападавших прекратить кровопролитие.

— Товарищ майор, разрешите вопросик? — осмелел дежурный, подробно изложив суть телефонного разговора.

— Слушаю.

— Дело в том, что везли в автобусе пленных немцев. А обратили внимание, кто обстрелял их? Тоже немцы. Строчили из автоматов и орали «Хайль Гитлер!». Как понимать это?

— Да так и понимайте. Просто немцу — пуля, а фюреру — жизнь и слава. Чего еще ждать от фашистов?

— Нелюди.

— Это точно. Ну а вы форсируйте поиск этих нелюдей. Чтоб ни один не скрылся.

— Слушаюсь!…

Как же, однако, жестока война, чего только не уготовила она человеку, угодившему в ее мясорубку.

Размышляя о превратностях судьбы, о тесном соседстве на войне жизни и смерти, Борцов вновь прошелся по пустующему штабу. В одной из комнат он присел к столу, задумался. Чем же еще заняться ему, дожидаясь ответа из Москвы? И тут невольно вспомнил о письме, лежавшем в его папке.

Странная и очень печальная история. Но как тут отказать в просьбе Манфреду Броднеру? Кто еще вчера мог подумать, что все так обернется? Уж не отцовское ли предчувствие подсказало ему заготовить впрок послание сыну? Поддался настроению, внутреннему порыву. И вот оказалось, что поступил он так совсем не зря. Не все опасности оставались у него позади, даже после того, как от его виска отстранили руку с пистолетом. Война все-таки подкараулила его, доконала.

Как поступить с письмом? Конечно же хранить до конца войны, в почтовый ящик его не опустишь. Но что хоть в нем, в его строчках? — Броднер сам просил прочесть, никаких, мол, секретов от русского офицера у него теперь нет.

Борцов открыл конверт, извлек сложенные вчетверо листы. Они были исписаны крупным, размашистым почерком. Вот первая страничка, самое начало. «Дорогой мой мальчик, — рука здесь чуточку дрогнула, буквы "поехали", — родной и любимый Курт! Обращаюсь к тебе издалека, война для меня окончилась и я нахожусь в России, в плену. Жив, здоров, и вот, как видишь, имею возможность откровенно поговорить с тобой. Заранее хочу предупредить, что в этом разговоре многое будет казаться тебе неожиданным и непонятным, но ты, сынок, не удивляйся. Непонятными покажутся тебе не мои слова, а мысли, которые так властно завладели теперь твоим отцом, что от них уже не отделаться. Да и зачем, собственно, отделываться, если они доставляют мне и первые радости, и большое удовлетворение. Но сперва, мой дорогой Курт, я должен объяснить тебе, что же случилось с твоим отцом. От дивизии, в которой я служил, осталось одно мокрое место. Тут я не сгущаю красок и ничего не преувеличиваю…»

Дальше шло подробнейшее описание событий, с которыми Борцов был хорошо знаком. Один листок, другой, третий… Павел Николаевич быстро пробежал глазами строки, не сообщавшие ему ничего нового, и задержался на описании попытки Броднера к самоубийству. Обнаженно, с жестокой правдивостью отец рассказывал о своем духовном крахе. Хватило ему и смелости, и сил описать все это. Впрочем, Броднера нетрудно понять: глубокий самоанализ невозможен, если избегать правды, утаивать неприятное. Да и Курту уже семнадцатый, с ним можно объясняться по-мужски, без обиняков. Пусть читает да на ус мотает, польза таких жестоких уроков очевидна.

Изложил Броднер, правда, в общих чертах, не раскрывая тайн, и свою встречу с русским офицером. На этих строках майор тоже не задержался, но прочитал очень внимательно.

«Об одном прошу тебя, Курт: больше не старайся походить на своего отца. Как-то раньше ты сказал мне, что будешь моим достойным наследником. Упаси тебя бог! Умоляю и заклинаю: не стремись к этому. Каким я могу быть для тебя примером? Для всех, кто готовится вступить в сознательную жизнь? Мое поколение история проклянет вместе с нашим фюрером».

Борцов аккуратно вложил листки в конверт, на котором был адрес Курта. Он еще не знал, как в конце концов поступит с этим письмом, но постарается сохранить его до дня победы.

Прошло несколько часов, прежде чем к Борцову явился полковой радист. Принятая им радиограмма представляла из себя стройные колонки цифр. Павел Николаевич поблагодарил солдата и, запершись в комнате, выложил на стол книжечку с шифром, чистую бумагу и начал превращать цифры в нормальные слова. Итак, с первых же слов стало ясно, что весь текст составлен генералом Судоплатовым. Его стиль — рубленая фраза, отточенные формулировки, категоричные выводы. Брать быка за рога он умел. Поиск Шустера, полагал он, задача номер один. Предпринимаемые абвером попытки создать новые опорные пункты и восстановить старые следует пресекать в зародыше. Активную поддержку окажут фронтовые управления контрразведки «Смерш». Их станции слежения за эфиром постараются запеленговать выход абвера на связь с подвижным отрядом Шустера. Для этой же цели в распоряжение Борцова будет направлена машина с радиопеленгатором. Ядро поисковой группы должна составлять погранзастава капитана Самородова.

Начальник управления также предложил подумать, в каком качестве может быть подключен к поиску бывший абверовский агент Сергей Ромашов. Этого радиста, засланного в советский прифронтовой тыл полтора месяца назад, Борцов знал лично. Выполнять преступное задание парень не стал, а, приземлившись, прямо с парашютом направился в одну из воинских частей. Своим чистосердечным признанием он внушал доверие.

Не видя в том особого риска, Ромашова определили в группу пеленгаторщиков. Он умел быстро принимать на слух и по почерку узнавать недавних сослуживцев. С помощью Сергея удалось засечь несколько вражеских радиоточек.

Полной неожиданностью для Павла Николаевича явилась последняя фраза шифровки: его поздравляли с присвоением очередного воинского звания.

Что ж, вроде бы все ясно, надо приступать к делу.

Встретившись с начальником штаба полка и проинформировав его о распоряжениях Центра, Борцов сразу же выехал на заставу. Лесная дорога, тем более после недавнего происшествия, не внушала никакого доверия, однако думать о возможных неприятностях не хотелось. Голова была занята другим — Павел Николаевич пытался уже сейчас представить себе назревавшие события. Воображение рисовало, пока лишь в общих чертах, довольно любопытную картину. Матерый гитлеровский разведчик, преодолев линию фронта, углубился в леса и бесследно исчез. Он уверен, что, совершив этот маневр, сумеет перехитрить советскую разведку. Пройдет немного времени и, освоившись на новом месте, Шустер начнет действовать. И хотя сам шеф, то есть майор фон Баркель, отнюдь не фантазер, даже он не посмеет предположить, что по следу пойдет не кто-нибудь, а исчезнувший из абвера писарь, обладавший четким, каллиграфическим почерком.

То, что было уже известно Борцову, обнадеживало. Кое-что сболтнул власовец — не по своей неосторожности, разумеется, а с определенной мыслью. Упрекнуть в неосторожности можно лишь лейтенанта Руммера, его дневничок тоже сослужил службу. Ну а полковник Броднер действовал, отдавая себе отчет в том, на что идет. С его помощью удалось докопаться до сути, ухватиться за кончик ниточки в хитром клубочке. Итак, ниточка в руках. Куда же она поведет? И не оборвется ли в самом неподходящем месте?

Удалось ли за эти два дня капитану Самородову еще хотя бы на шаг приблизиться к истине? Чем он занят сейчас? Все так же упрямо продирается сквозь чащобы или нет-нет да и посмотрит на запад, туда, где за горизонтом не так уж и далека граница, его старая, родная, сожженная врагом застава?

Да, пути господни и впрямь неисповедимы. Тем более пути фронтовые, а особенно эти — по-лисьи хитрые, тайные. Тут бывают такие повороты, что лишь руками разведешь.

Самородов конечно же и думать не думал, что в один прекрасный день его заставе суждено сойти с главного направления и развернуться сразу на все сто восемьдесят градусов. Другие пошли дальше, вместе с наступающей армией, а вот он со своими солдатами, повинуясь приказу, остался в дремучем лесном краю… Значит, первыми на линию границы выйдут другие заставы. Они поставят столбы с государственным гербом, проторят дозорные тропы, вспашут контрольно-следовые полосы. Воздвигнут героям обелиски. И они же пойдут в дозор вместо тех, кто в июне сорок первого остался у рубежа навечно.

А он, капитан Самородов, едва не разделивший их судьбу, будет исполнять свой долг в… глубоком тылу. Тут у него даже не повернулся бы язык сказать это бывалым пограничникам.

Все началось с мотоциклиста. Возможно, если бы в тот утренний час, когда Самородов остановил его проверить документы, не появилась «эмочка» с офицером из Москвы, бурные дебаты на проселочной дороге закончились бы весьма прозаично: подозрительного типа он отправил бы под конвоем в штаб полка, даже не узнав, что это за птица. Ведь так уже бывало. Он и до войны не всегда знал, кем оказывались пойманные заставой лазутчики. Но если потом начальство благодарило его, значит, было за что.

Ну а после мотоциклиста — автоматная очередь из кустарника. При повторной встрече с фанатиком — заслуженное им отмщение. Ну, и последнее — полковник с доктором, сдавшиеся добровольно.

Впереди — поиск какого-то гауптмана, не дающего никому покоя, ни рядовым солдатам, ни офицерам. Майор Борцов уехал в штаб, наверное, вот-вот вернется. Порадовать его больше нечем, однако он вернется не с пустыми руками. ЦРУ, то есть центральных руководящих указаний, привезет непременно.

Самородов как в воду глядел, контрразведчик сразу занялся делом. Едва выбравшись из «эмки», Борцов распорядился разбить еще три палатки, тщательно прочесать окружающую местность и по всему периметру дополнительно выставить часовых. Зачем это? Но пограничник был достаточно тактичным офицером, чтобы раньше времени приставать со своими расспросами.

Недоумения следовали одно за другим. Капитан даже ахнул, когда из багажника «эмки» вытащили несколько новых комплектов немецкого обмундирования. Тут уж он не смог удержаться.

— А это еще зачем? Для кого?

— Для вас, — спокойно пояснил Борцов.

— Для меня?

— Ну, не лично для вас. Могут понадобиться солдатам. Комплекта три-четыре, — Павел Николаевич знал, что говорил.

Тем не менее начальнику заставы хотелось ясности.

— Вы под эту форму что-то задумали?

— Безусловно. Однако пусть вас это не смущает. Известно же, что от формы содержание не меняется. Так ведь?

— Так-то оно так, — капитан все еще покачивал головой. — Но ведь это чья шкура? С каким чувством напялишь ее?

— А если нужно? Если это будет диктоваться необходимостью?

— Надеюсь, пограничники нас поймут. Тем более что комплекты чистенькие, еще не надеванные. Немцы-то сколько складов побросали, драпая!

— Значит, не надеванные? — Самородов не преминул ухватиться за эту возможность хоть как-то облегчить свою участь. — Ну, тогда еще ничего… Тогда сойдет… Будет не так противно, товарищ майор!

— Во-первых, я уже не майор… Можете поздравить, — сознался Борцов со смешанным чувством довольства и смущения. — А во-вторых… Один древний философ советовал все познать и не пасть душою. Не пасть душою, ясно? — повторил он, ободряя пограничника.

— Еще бы… Очень даже ясно, товарищ подполковник!

— Ну а насчет формы, то для дела, конечно, лучше бэу… Больше правдоподобия.

— Да бэу из нее мигом сделаем! — охотно пообещал Самородов и заулыбался. — Поползаем по поляне на коленочках да локоточках, и будет полнейшее правдоподобие. — Пограничники все могут.

— Возможно, они не только в чужую шкуру влезут, но и на чужом языке заговорят. Владеет кто-нибудь немецким?

— Свободно?

— Да более-менее.

— Ну, сержант Корнеев.

— И только?

— Есть, конечно, еще, но те с пятое на десятое. «Мы все учились понемножку чему-нибудь и как-нибудь», — пошутил капитан, вспомнив Пушкина.

— Подберите двух-трех солдат, самых башковитых, чтоб смогли действовать по обстановке и выговаривать минимум немецких слов.

— Каких, например?

— Скомандовать «Стой, кто идет?». Строго потребовать «Руки вверх!». Приказать «Следуй за мной!». Есть сведения, что в скором времени сюда пожалуют «гости». Ну а встречать гостей, как сами понимаете, полагается достойно, чтоб никаких жалоб. Сцену встречи сыграть так, чтобы чужих приняли за своих. Без всяких подозрений.

— Вот, значит, к чему весь этот маскарад, — без посторонних усилий догадался капитан.

Самородов замолчал, соображая, какая же роль в предстоящей операции будет отведена заставе.

— Малость подучить солдат языку поможете? — спросил он Борцова.

— Обязательно… За мной дело не станет. Все-таки потерся среди них в абвере порядочно.

— Ну, тогда за пограничниками дело не станет, — заверил Самородов, улыбаясь.

Глава восьмая

В течение последнего месяца майор Баркель являлся в свой штаб в дурном расположении духа. У входа в длинное, приземистое, барачного типа здание всегда на одном и том же месте — квадратной площадке с потрескавшимся от времени асфальтом, его встречал дежурный. Вытянувшись в струнку и тараща воспаленные от бессонной ночи глаза, унтер-офицер без всякого энтузиазма докладывал об очередных происшествиях… Баркель слушал его рассеянно и нетерпеливо. Он знал, что дежурный ничем не порадует, ибо хорошая новость давно уже стала большой редкостью. Неприятности бывали и прежде, но начиная с нынешней весны они тянулись сплошной полосой. За все предыдущие годы этой тяжелейшей войны с Советами шеф абверкоманды не пережил их так много. Это лето началось и продолжается под ошеломляющие удары частей Красной армии. Последние дни командующий армейской группировки генерал Эккес только тем и занимался, что искал виновников весенне-летней катастрофы. Человек он в этой группе армий новый и, естественно, претензий к самому себе не предъявлял, а вот со всех подчиненных стружку снимал. Первым козлом отпущения, как всегда, была разведка. Десятки и сотни командиров различных рангов указывали батальонам, полкам, дивизиям и даже крупным армейским соединениям как надо действовать, чтобы остановить противника, но едва дело доходило до выяснения причин, из-за которых потеряны огромные территории, загублена масса людей и техники, сразу вспоминали разведку. Она, видите ли, не сумела точно, а главное, своевременно установить сосредоточение вражеских войск. Силы, которые в конце июня были брошены русскими в наступление, значительно превосходили те, о которых докладывали высшему командованию. Вот почему ядовитые стрелы чаще всего летели в офицеров разведки и лично в майора Баркеля. Откуда же тут взяться хорошему настроению!…

Машинально откозыряв оцепеневшим у входа унтер-офицерам и рядовым, фон Баркель торопливо протиснулся в узкий, скупо освещенный коридор. Со своими подчиненными он был теперь сух и крайне строг. Такое состояние шефа никого не удивляло — к нему стали привыкать.

Плотно прикрыв за собой железную дверь кабинета, он направился к глухому простенку, который во всю длину занимала оперативная карта. Несколько минут глаза Баркеля возбужденно бегали по обширному бледно-зеленому полю, густо утыканному разноцветными флажками и испещренному всевозможными пометками. Благодаря этой карте он имел возможность обозреть всю ту странно изломанную, зигзагообразную линию, вдоль которой сражались части и соединения обслуживаемой им группировки. Еще весной эта линия почти отвесно опускалась с севера на юг… Кто бы мог тогда подумать, что в течение месяца фронт откатится на сотни километров и многие тысячи солдат и офицеров окажутся в плену у противника.

Более пристально, чем эту жирную, всю в изломах линию, Баркель разглядывал пометки, пестревшие к востоку от нее. Эта территория уже не контролировалась немцами, однако для него она по-прежнему оставалась полем боя. Пометки на карте напоминали ему куда, когда и сколько заслал он шпионов, диверсантов и террористов. Это были его ударные силы. Они действовали словно невидимки, в открытые схватки не вступали, окопов и траншей не рыли. Связь с ними Баркель поддерживал либо по радио, либо с помощью курьеров. Но были и такие, которые вообще не подавали никаких признаков жизни. Шеф толком и не знал, в каких списках их числить. Выпрыгивали из бомбардировщиков и бесследно исчезали. Не такой уж он наивный человек, чтобы мог думать, будто все, кого он подготовил, обмундировал, снабдил фальшивыми документами и деньгами, тщательно проинструктировал, — будто все эти агенты, особенно из числа русских, продолжают служить ему верой и правдой. Процент естественной убыли был запланирован. Всякое могло случиться, да и случалось. У одного спутались стропы парашюта, другого схватили на месте приземления, третий струсил и сам потопал с повинной… Русские говорят, что в семье не без урода. Но не слишком ли много уродов у него? Пошлет с десяток, а отзовутся единицы. Где же остальные? Разбежались, как крысы, спасая свою шкуру? Если бы все работали на Германию так, как Ромашов! Не успел толком осмотреться и уже выведал аэродром. По его точной наводке произвели бомбежку. Вовсю полыхали в ту ночь опоздавшие взлететь самолеты. Усердие агента и его заслуга перед Германией были достойно отмечены. Неделю спустя специальной шифровкой шеф поздравил Ромашова Сергея Владимировича с Железным крестом — редчайшей наградой, доставшейся русскому. Впрочем, смысл этого столь щедрого жеста заключался в том, чтобы поднять боевой дух всей агентуре: пусть видят, как ценят их самих и их работу.

Потом связь с Ромашовым по неизвестной причине прервалась. Такое уже бывало. Шеф и в данном случае верил, что в эфире Ромашов еще появится. А вот с полковником Броднером произошел и вовсе трагический случай. Начальник разведотдела одной из дивизий, по сообщению штаба армейской группировки, якобы погиб во время налета советских бомбардировщиков. Хорошо бы уточнить, но кого пошлешь? Если информация достоверна, то полковнику — царствие небесное, тем более, что он из другого ведомства.

Ну, и совсем озадачил шефа его помощник, гауптман Шустер. Где он? Почему притих? Первая попытка возобновить с ним связь ничего не дала. Курьер, отправившийся в форме капитана саперных войск, после первого сеанса радиосвязи как в воду канул. Странно: сообщил, что обзавелся «колесами» — прихватил чей-то мотоцикл с коляской, и — тишина. Что ж, за первой попыткой нужна вторая. Шустер наверняка ждет. Придется опять идти на прием к генерал-полковнику Эккесу и снова клянчить у него самолет. Ничего иного не остается.

В голове шефа, забитой всяческими неурядицами, давно не рождалось оригинальных мыслей. Да и откуда им взяться! Без конца получать пинки и оставаться оригинальным.

Итак, Баркель, выход у тебя один — отправляйся к командующему. Воспользуйся данным им правом: в экстренных случаях, не колеблясь, обходить в приемной всех начальников и действовать смело напрямую. Тем более что поначалу Эккес всем интересуется, во все вникает. Заранее обдумать ответы на самые каверзные вопросы. Наверняка и в этот раз он начнет с директивы штаба «Валли». Вариант повторного блицкрига становится все более необходимым… Так что готовься четко доложить, что уже сделано. Генералов словами не кормят, им подавай дела…

В конце концов Баркель осмелился и позвонил адъютанту генерала. В его распоряжении оставалось около часа — за это время можно и пешком добраться до штаба, однако, боясь опоздать, предусмотрительный разведчик вызвал машину.

Фон Баркель был человеком суеверным, что, конечно, не делало ему чести. С годами эта черта его характера проявлялась все явственнее. И хотя сам Баркель понимал, что быть на войне суеверным — значит обречь свою душу на постоянные муки, ничего поделать с собой он уже не мог…

В приемной Баркелю пришлось подождать, так как на столе адъютанта мигала красная лампочка — генерал-полковник говорил по телефону. Когда огонек погас, адъютант поднял на Баркеля глаза и кивнул в сторону массивной двери, обитой коричневым дерматином. Оправив мундир, майор осторожно потянул на себя ручку тамбура и шагнул в кабинет.

За большим полированным столом никого не было. Генерал стоял у карты спиной к двери и даже не взглянул на вошедшего. Но он точно знал, кто должен войти, и, не оборачиваясь, предложил:

— Подойдите ко мне, майор.

Баркель готов был по всей форме представиться генералу, но, почувствовав холодность приема, только громко воскликнул «Хайль Гитлер!» и сделал робкие шаги вперед. Лишь теперь генерал оторвался от карты.

— Как видите, — произнес он с важностью своего чина, — в моем кабинете две карты. Одна, которую я только что рассматривал, оперативная, другую я называю назидательной. Да, да, не удивляйтесь, я в порядке назидания приглашаю к ней некоторых посетителей. Вам известна ширина фронта, на котором армии «Центра» ведут сейчас ожесточенные бои?

— Пожалуй, с полтысячи километров будет, — неуверенно ответил разведчик.

— Вам положено знать точнее, — упрекнул Эккес. — Взгляните на вторую карту. Видите реки Вислу и Днепр? Так вот, между ними тысяча километров, и вся эти ширь — поле наших сражений. Хорошо было бы, если бы мы наступали, а то ведь с самого конца июня каждый день откатываемся на запад. Вблизи Минска почти вся 4-я армия в котле — это сто тысяч наших доблестных солдат. В районе Бобруйска два котла. Уж там-то нам совершенно нет прощения. Кто бы думал, что русские армии пройдут через сплошные леса и болота! А они прошли, сосредоточившись на исходных позициях, незамеченными нашей хваленой разведкой! Позор!… Что, будем продолжать путешествие по фронту?!

Баркель, потупив взгляд, молчал.

— Так вот, я повесил эту карту, чтобы у моих посетителей в конце концов заговорила совесть. Воевать так, как мы сейчас воюем, дальше нельзя. — Генерал перешел к первой, оперативной, карте. — Вот здесь — он показал рукой, — вроде бы отражено положение моих войск на сегодняшний день. Перед вашим приходом я изучил это «положение». Все это ложь! Чистейшая ложь! Только в течение одной ночи мы отброшены на десятки километров. Мои штабисты уже не успевают следить за переменами на фронте!

Не спеша, словно отсчитывая шаги, Эккес возвратился в свое кресло.

— Ну-ка, что там у вас? Докладывайте.

Он терпеливо выслушал сжатую информацию руководителя военной разведки.

— Не густо, — промычал Эккес. — Что у вашей агентуры ни глаз, ни ушей? Отсыпаются там, что ли…

— Никак нет, господин генерал, — отважился не согласиться Баркель. — Информация одного Сергея Ромашова чего стоила. Ни один русский самолет не поднялся с аэродрома.

— Ваш Ромашов — одиночка. А мне помнится, вы собирались создать в русском тылу подвижной отряд. Чуть ли не свой филиал.

— Именно этим занимается мой помощник гауптман Шустер.

— По силам ли ему такая задача?

— Гауптман до службы в разведке сражался в частях переднего края, отличился в ряде опасных операций. Награжден Железным крестом первой степени.

Генерал побарабанил по крышке стола пальцами обеих рук, спросил:

— Где он сейчас действует?

— К сожалению, не могу точно знать, господин генерал. — Принимаю все меры для восстановления связи. Нуждаюсь в помощи.

— И за этим пожаловали ко мне? Небось станете просить ночной бомбардировщик?

— Так точно, «Юнкерс-88». Он сбросит над лесом северо-западнее Витебска курьера и радиста. Гауптман со своими людьми предположительно в том районе.

Командующий нахмурился.

— Предположительно! — повторил он, не пытаясь скрыть свое раздражение. — Значит, бомбардировщик полетит наугад? А не лучше ли вашим связным отправиться пешим порядком? Надеюсь, окно для них на фронте найдете?

— В боевых порядках русских войск? Слишком рискованно, господин генерал, — попытался не согласиться Баркель. — Потеряем и людей, и время.

— Без потерь, майор, не воюют, вам пора это усвоить. Элементарная истина. — Командующий бросил взгляд на часы. — Единственно, с чем не могу не считаться, так это с потерей времени. Фактор для моих армий решающий.

Сама обстановка на фронте вынуждала генерала согласиться с предложением абверкоманды. Было еще и кое-что другое, с чем Эккес тоже не мог не считаться. Не далее как вчера Берлин прислал директиву, имеющую прямое отношение к данному разговору. Верховное командование настаивает на активизации разведывательно-диверсионной работы в русском прифронтовом тылу. Штабам сражающихся армий крайне нужна оперативная информация о перегруппировках советских войск, планах их командования. Беседуя теперь с шефом абверкоманды, Эккес не мог не вспомнить об этой чрезвычайно важной директиве.

— Хорошо, «Юнкерс» в ваше распоряжение я предоставлю, — пообещал генерал. — Потрудитесь использовать его максимально. В конечном счете он должен причинять русским ущерб не меньший, чем если бы на них сбросили авиабомбы.

— Слушаюсь! — Решением Эккеса разведчик остался доволен.

Лицо генерала тоже посветлело.

— Где же все-таки ваш гауптман? — опять спросил он. — Вы не могли бы охарактеризовать место его действий.

— Вдоль его маршрута глухие леса и мелкие населенные пункты. Я приказал гауптману через поселки и хутора, если их невозможно обойти, следовать под видом конвоя. Типичная прифронтовая сценка — русские сопровождают пленных. Это ни у кого не вызовет подозрений.

— Кто будет исполнять роль конвоиров?

— Русские полицаи, господин генерал.

— Полицаи? Русские? Вы что, им доверяете? Где гарантия, что, предав свой народ, они с таким же успехом не предадут и нас. немцев? Я не представляю себе, как можно сотрудничать с подонками, строить на них серьезные расчеты!

— Эти люди, господин генерал, преданно служили нам все годы войны. У них слишком велика вина перед собственным народом… Куда в любом случае они от нас денутся?

— Посмотрим, посмотрим… — пробормотал генерал. — Ну а что из себя будет представлять ваша конспиративная база?

Эккес оказался человеком дотошным и вникал буквально во все. Разведчику ничего не оставалось, как терпеливо выслушивать его вопросы и внятно отвечать.

— Наш новый шеф, бригаденнфюрер СС Шелленберг будто заранее предвидел, в каких условиях придется действовать абверу. Его служба СД для борьбы с коммунистами нередко создавала ложные партизанские отряды. Северо-западнее Минска сохранилась база одного из таких отрядов. Ее законсервировали до трудных времен. Там имеется все: добротные землянки, запасы продовольствия, оружие, боеприпасы…

— Значит, ваши люди на первых порах будут всем обеспечены?

— Так точно.

Эккес одобрительно покивал головой и продолжал: — Положение на фронте, как я уже вам говорил, очень серьезное. Хочу со всей откровенностью сказать, что военная разведка меня, да и мой штаб, пока не удовлетворяет. Сведения о противнике у нас слишком скудны, подчас неточны и неоперативны… С такой информацией воевать невозможно. Поймите это и решительно перестраивайте свою работу. Новый шеф абвера, господин Шелленберг, насколько мне известно, требует от вас того же. Интересы армии превыше всего. Ваши глаза и уши должны улавливать все, что происходит по ту сторону фронта… По ту сторону, майор!

Время разведчика истекло: в кабинет вошел начальник штаба. Командующий на минуту задержал Баркеля, чтобы в его присутствии распорядиться о рейсе ночного бомбардировщика.

Конец встречи, на которую фон Баркель возлагал большие и, нечего греха таить, честолюбивые надежды, оказался приятнее начала. Генерал-полковник заметно подобрел, а его проницательные глаза, временами выражавшие крайнюю усталость, на прощание даже заулыбались. Эта перемена в настроении командующего майору стоила дорогого: значит, он сумел составить о себе выгодное впечатление.

Возвратившись на поджидавшем его «опель-капитане» в свой штаб, майор приказал дежурному немедленно разыскать курьера Царькова и радиста Деффера.

— Пусть оба явятся ко мне, — сказал он унтер-офицеру, сопровождавшему его до кабинета. — Да не присылайте одновременно… Начните с русского…

Царьков давно ожидал, что его отправят на задание. Документы были оформлены, обмундирование подогнано, пистолет пристрелян. По доброте шефа бывший ефрейтор Красной армии получил солидное повышение в звании. У него пальцы дрожали, когда прикреплял к офицерским погонам пятиконечные звездочки. Если бы не военное время, они отливали бы золотом, а сейчас их покрывала защитная краска. Надев гимнастерку, он долго вертелся перед зеркалом, любуясь собой и находя, что внешний вид его вполне соответствует новому званию. Молодой. Стройный. Лицо вовсе не глупое. Почти красив: карие глаза под широкими черными бровями, прямой нос, полные сочные губы. Он всегда нравился девочкам. Никто и не подумает, что этот лейтенант липовый, точно так же, как в прошлый раз никто не подумал, что он не старшина. Поколесил по армейским тылам и благополучно возвратился. Когда фронт остался позади, сорвал с себя погоны — чего доброго еще ухлопают немцы под горячую руку. Сорвал и швырнул в кусты. Так же поступит он и с офицерскими погонами, если опять удастся унести ноги. А дело на этот раз, видно, предстоит посложнее — не зря фон Баркель повысил в звании.

Когда за ним примчался дежурный, Царьков уже был одет: гимнастерка, перетянутая старой, потертой портупеей, галифе цвета хаки, яловые армейские сапоги, побывавшие уже на чьей-то ноге, пилотка с лоснящимся засаленным внутри ободком. Унтер-офицер привык к подобным превращениям и, увидев перед собой советского лейтенанта, не остолбенел. Он мог бы увидеть Царькова кем угодно — хоть капитаном, хоть майором, и не вытаращил бы глаза. Знакомая бутафория! Он отлично понимал, кем был этот парень на самом деле, и хотя, предав Советский Союз, верой и правдой служил Германии, к людям подобного сорта унтер-офицер относился с плохо скрытым презрением.

— Эй, ты, русский царек! — неуважительно окликнул он «лейтенанта». — К шефу!

Царьков, считая себя не вправе возмущаться подобной бесцеремонностью низших чинов абвера, поспешно схватил в руки полевую сумку и заспешил к выходу.

Баркель встретил его на редкость приветливо.

— О, да я вижу настоящего советского офицера! — воскликнул он, осмотрев курьера глазами искусного портного. — Комар носа не подточит.

Общаясь всю войну с такими, как Царьков, начальник абверкоманды многое усвоил из чужого и, откровенно говоря, чуждого ему языка. Нравилось ему к месту и не к месту щегольнуть какой-нибудь пословицей, вроде: «С кем поведешься, того и наберешься».

— Истинно так, не подточит! — отозвался в ответ ряженый, явно польщенный похвалой шефа. — Сам бог ко мне милостив, да и судьба благосклонна. Служу вам верой и правдой!

— Очень похвально, Царьков, очень. Вы есть настоящий герой. Столько для меня секретов выведали. Рассчитываю на такое же усердие и в будущем.

— Рад стараться, господин майор!

Жестом руки Баркель предложил Царькову присесть.

Послушно проследовав к стулу у письменного стола, курьер стащил с головы пилотку, украшенную пятиконечной звездочкой, наскоро, пятерней расчесал волосы и занял предложенное ему место.

— По России соскучились? — в упор спросил его Баркель.

Вопрос был, конечно, с подвохом, и ушлый парень понял это сразу. Чтобы не попасть на крючок, забрасываемый иногда хитрым шефом, Царьков на вопрос ответил вопросом:

— Насколько я догадываюсь, предстоит дальняя дорога?

— Вы у меня очень догадливы, — помедлив, сказал Баркель. — Возможно, продолжите?

— Продолжение за вами, господин майор.

— Ну, в таком случае слушайте внимательно. Вам предстоит новая прогулка в русском прифронтовом тылу. Самолет сбросит вас западнее Витебска. Спускаясь на парашюте, увидите под собой озеро. Планируйте на его восточный берег, там будут дежурить наши люди. Смело углубляйтесь с ними в лес. Путешествие по глухой тропе будет продолжительным, но пусть вас это не смущает. Закончится оно встречей с гауптманом Шустером, которого вы знаете в лицо. Именно ему вручите это письмо и деньги — сто тысяч рублей.

— Полечу один?

— Нет. За компанию с вами полетит радист, в котором крайне нуждается гауптман.

— И что дальше?

— Радист остается с гауптманом, а вы сдаете посылку и возвращаетесь обратно. Все ясно?

— А если нас не встретят? Если мы не разыщем гауптмана?

— Опять эти ваши «если», — недовольно проворчал шеф. — Хоть одного из двух «если» не будет. Ручаюсь! По крайней мере первого. Но мы вынуждены идти на риск. Связь с гауптманом должна быть восстановлена. Должна!

— Буду стараться, господин майор!

Царьков привстал со стула, чувствуя, что разговор окончен.

Баркель, выбравшись из-за стола, направился к сейфу, занимавшему всю глубокую нишу в стене. Поколдовав с каким-то очень хитрым ключом, он не без заметных усилий открыл массивную дверцу. Пересчитав на глазах у курьера деньги и запечатав конверт, предупредил:

— Только из рук в руки. И — лично!

— Слушаюсь.

Следующей вещью, извлеченной майором из сейфа, оказалась довольно-таки тоненькая книжечка в ярко-красной обложке.

— Ваше удостоверение личности, — объяснил шеф Царькову, вручая эту книжечку… Печати и подписи соответствуют подлинным. Фото, как видите, ваше. Узнаете себя? — Он улыбнулся. — Вот ручка, распишитесь. На эту деталь — подпись владельца — там обращают особое внимание… И зарубите себе на носу — с данной минуты вы офицер отдела связи штаба Первого Прибалтийского фронта. На проверках не дрожите.

— Держать марку Царьков умеет! И «Хенде хох» ему не устроят.

— За это и ценю вас. Окончится война — отблагодарим по высшей категории. Небось при советах в бараке ютились, а мы предоставим шикарную квартиру и притом, где пожелаете. В любой местности, кроме Сибири…

— Сибирь обживал мой папаша… Крутой был мужик, как сказывают. Ну а крепкое дерево глубокие корни пущает. Характер у сына отцовский, и передался он не через чужие воспоминания, нет — через кровь. А людская кровь, как известно, не водица, — мстительно изливал свою душу Царьков, пряча удостоверение в потайной карман.

— Я тут для вас приготовил одну схемку, — сказал шеф, вынув из сейфа пол-листа тонкой, чуть ли не папиросной бумаги. Воспользуйтесь ею на обратном пути. Без нее фронт не перейдете. Это ориентиры моего переправочного пункта. Мельденкопфа.

— Премного вам благодарен. — Царьков долго водил глазами по начертанным черной тушью линиям и, превратив бумажку в узенькую полоску, спрятал ее за подкладку пилотки.

Последней передачей Шустеру было личное письмо шефа, которое также следовало вручить из рук в руки. А чтобы не произошло ошибки — легко можно принять за гауптмана совсем другого человека, Баркель предложил курьеру внимательно посмотреть на фотографию своего адресата.

— Очень даже выразительное лицо… Запоминающееся, — бормотал Царьков, стараясь запечатлеть гауптмана в своей зрительной памяти.

Концовкой столь подробного инструктажа стали слова шефа о напарнике курьера.

— С вами полетит радист Ганс Деффер, — важно, словно открывая большую тайну, начал Баркель. — Это асс эфира, но очень плохо знает русский язык. Постарайтесь избавить его от необходимости объясняться с местными мужиками. Все переговоры берите на себя. Он — ваш подчиненный, младший сержант. В предписании сказано: находится в вашем полном распоряжении. Вашем! Вот видите, Царьков, как вы растете… У этого напарника золотые руки, не зря всю войну я держал его при разведшколе: из молодых курсантов он быстро делал классных радистов. Правда, своими умственными способностями Деффер не блещет… Но в его деле был бы острый слух да чуткие пальцы. Закодировать несколько фраз, затем быстро, без единой ошибки отстучать их в эфир — это ему пустяковое дело. Так что, хоть актер он и не на первые роли, но в нашей схватке с русскими без него не обойтись.

На инструктаж радиста времени ушло немного. Долго ли было объяснить Дефферу его задание, а также втолковать, почему в тылу противника надо с большой осторожностью выходить на связь. Под конец условились о днях и часах сеансов, длине волн, позывных. Каждую передачу Деффер будет начинать шифром — строкой из Пушкина «буря мглою небо кроет». Если его схватят и заставят работать под диктовку, в конце каждой передачи надо ставить лишнюю точку. Как бы случайно, по ошибке. Шефу и этого будет достаточно…

Глава девятая

Ефрейтор Опара, готовясь в ночной наряд, допоздна провозился с немецким мундиром. Его фигура, пожалуй, меньше других соответствовала новой форме. Роста ефрейтор невысокого, в плечах не в меру раздался, грудь колесом, да и талия не отличалась изяществом. Видимо, по этой причине среди трофеев не нашлось ни гимнастерки, ни брюк, которые он мог бы надеть без помощи ножниц, иголки и ниток. Пришлось переставить все пуговицы. В результате этой операции Опара смог приодеться и стал мало-мальски походить на солдата вермахта. Больше самой формы выручало ефрейтора его лицо — вытянутое, с острым подбородком и длинным, с горбинкой, носом. Тут он без всяких скидок мог сойти за настоящего немца, даже арийца. Но лицо, как сказал ему при «генеральном» осмотре старшина Кирдищев, для предстоящего дела значения не имело. «Гости» спустятся с неба только ночью. Кто же в кромешной тьме станет разглядывать его черты?

Не повезло Опаре и в другом. Хотя до войны большинство его дружков изучало немецкий язык, он же умудрился поступить в школу с французским. По словам ефрейтора, этот язык почти не сопротивлялся ему, и француженка была в восторге от его чистого, с прононсом, произношения. Если бы с гитлеровцами предстояло объясняться на французском, он бы еще блеснул. Но немец не поймет ни француза, ни русского, и Опара, даже со своим безупречным произношением, только испортит дело.

К вечеру Алексей заучил с дюжину слов, наиболее часто употребляемых при задержаниях. Да он и раньше знал, зачем кричать «Хальт!» или «Хенде хох!». Ефрейтор мог проявить и более вежливое обхождение, например, сказать «Битте». К другим словам он пока не прикасался, ибо рисковал забыть освоенные. К тому же его командир Корнеев заранее шепнул ему, что в наряд пойдут вместе. Ну а если идти с сержантом, то можно вообще ничего не знать.

Своего командира Опара не узнавал. Корнеев больше, чем кто-либо, походил на немецкого унтер-офицера. Форма на нем сидела так ладно, будто была сшита на заказ опытным мастером. Правда, после того как отделенный усердно поползал по поляне в новеньком мундирчике, внешнего лоска на нем поубавилось. И, тем не менее, Корнеев по-прежнему имел вид стройного, подтянутого немецкого вояки. Как человек внутренне дисциплинированный, он глубоко прятал от подчиненных свои чувства, не ахал и не охал, не плевался и не чертыхался, а все делал с сознанием острой необходимости. Приодевшись, он сбегал к старшине за трофейными рожковыми автоматами и накоротке провел с ефрейтором стрелковую тренировку.

Когда за лесом спряталось солнце и между деревьями поползли ранние сумерки, дежурный объявил Корнееву и Опаре приготовиться к выходу в наряд.

— Как чувствуете себя, товарищ ефрейтор? — спросил сержант точно так же, как, бывало, спрашивал перед выходом на охрану границы.

Корнеев знал, что ефрейтор здоров, бодр и нести службу может, но уставной порядок в любых условиях соблюдал неукоснительно.

— Зер гут, господин унтер-офицер, — отчеканил Опара. — Только не принять бы мне вас в лесу за натурального гитлеровца. Скоро стемнеет… А эта паршивая одежка, знаете, как глаза намозолила? У меня на нее особый рефлекс выработался: стоить только побачить, и указательный палец сам спусковую скобу шукае.

— Смотря как на нее глядеть…

— Та я ж, товарищ сержант, це добре знаю… Глядеть надо через прорезь прицела прямо на мушку.

— А тут, товарищ ефрейтор, от нас прямая линия не всегда требуется. Тут врага распознавать надо не так по форме, как по содержанию. Вон как наш капитан того мотоциклиста.

— То ж капитан…

Самородов поджидал солдат в палатке. Для отдачи приказа он повесил над столиком из не струганных досок схему, где были старательно прочерчены лесные дороги и тропы. Тропа Озерная сначала шла просекой, затем опушкой, в точности повторяя все ее изгибы. В том месте, где лес рассекала главная проселочная дорога, она круто, почти под прямым углом, устремлялась к перешейку между озерами. За озерами проселок врезался в степь, а по его обочинам чернели аккуратные прямоугольнички — дома населенного пункта. Педантичный капитан с часами в руках высчитал, сколько времени потребуется на то, чтобы добраться до населенного пункта обычным и форсированным шагом и даже бегом, если потребует обстановка. Такие подсчеты он делал и раньше, и эта кропотливая работа, казалось, не только не тяготила его, но и доставляла удовольствие.

Заслышав шаги, Самородов еще раз взглянул на схему, одернул гимнастерку и встал у входа. Корнеев и Опара, давя в себе смех, возникли перед капитаном точно привидения, непривычно и как-то неуклюже держа на груди чужие автоматы с рожковыми магазинами и металлическими прикладами. При появлении бойцов в такой экипировке лицо начальника невольно поморщилось, но едва Корнеев начал докладывать о готовности наряда к службе, оно приняло строгое выражение, соответствующее данному моменту.

— Предстоящей ночью, — сказал капитан, стараясь соблюдать серьезность, — возможна выброска лазутчиков. Их приземление наиболее вероятно на восточном берегу озера Круглое. Ближе к перешейку… Вам следует расположиться у выхода тропы на проселочную дорогу. — Это место капитан показал на схеме. — Прослушивайте не только небо, ловите как гул моторов, так и шорох шагов… Лазутчиков подпустите к себе. Вы, Корнеев, окликните их по-немецки. На их вопрос ответите, что вы от Шустера. Переспросят — повторите точь-в-точь. Далее обещайте им провести к гауптману. Главное условие — сдать оружие. Будут сопротивляться — сошлитесь на строжайшее указание гауптмана. В конце концов пригрозите, нацелив автоматы. Конвоируйте по тропе.

— Ну а если драпанут, оружие применять? — уточнил сержант.

— Они нужны нам в живом виде, — сказал капитан. — Постарайтесь взять их не пулей, а хитростью.

— Ну а если… — сержант не договорил.

— Тогда по следу. Как за нарушителями границы. И чтоб ни один не ушел. Ни один!

Старшему наряда оставалось выяснить последнее.

— Они к нам как… в какой форме? Чьи мундиры напялят?

— А шут их знает! — Капитан озадаченно почесал затылок. — Скорее всего наши. Одним словом, будьте похитрее да посмекалистее. Язык за зубами держите. Вы, Опара, вообще… Лучше и рта не раскрывайте…

— А як же, товарищ капитан? Можно хоть «Хальт» крикнуть?

— Ну, хальт еще можно… Та чтоб без всякого прононса, — предупредил капитан.

Они зашагали по тропе друг за другом, как и положено наряду. Впереди шел Опара. Он уже бывал на Озерной и знал, что примерно в километре от поляны начнется болото. Несколько дней назад переправиться через него было немыслимо, а теперь там лежал широкий настил из бревен. Пограничники даже приладили березовые перильца, чтобы в темноте не сорваться в бочаг. Дальше тропа зигзагами взбиралась на холм, поросший молодым сосняком, и, выпрямившись, словно стрела, устремлялась к опушке. Опара на ходу прикидывал, как он будет конвоировать парашютистов, в каком примерно месте, если что выйдет не так, они могут попытаться улизнуть. Скорее всего, побег вероятен лишь в двух местах — у самого болота, где густой кустарник, и на спуске с холма, в сосняке. На остальных участках тропы уйти от конвоя невозможно. Значит, держать ухо востро надо у холма и около болота, внушал себе Опара. В сущности, в нем жила старая привычка — заранее все рассчитывать и прикидывать. И хотя непосредственно на границе он прослужил не более года — за этот короткий срок ни одна из его прикидок использована не была. Возможно, и здесь, в лесу, его номер окажется пустым, но расставаться со старой, по его мнению разумной, привычкой не следовало.

Ефрейтор, конечно, подозревал, что и старший наряда занят тем же. Лес не настраивал на иные мысли. Любоваться березовой рощей было недосуг, стволы сосен до макушек тонули в сумраке, и только на фоне тусклого, с редкими, пугливо мерцающими звездами неба проглядывали кудрявые кроны. Там, наверху, погуливал ветерок, внизу же царила сторожкая тишина. Тропу Опара не столько видел, сколько угадывал, и ногу старался ставить мягко и плотно, на всю ступню, чтобы ненароком не поддеть железные прутья корневищ, выпиравшие из-под земли. И все же, чужие, не по ноге башмаки, к которым вряд ли можно привыкнуть, нет-нет да и подводили его. В одном месте он так подцепил распластавшийся по земле корень, что, если бы не чертыхнулся, кто знает, удержался бы на ногах. «Осторожнее, носочки повыше», — послышался сзади недовольный шепот старшего.

Собственно, особо спешить нужды не было, в срок, отведенный начальником заставы, они укладывались. Гул немецкого бомбардировщика, вначале слабый, еле уловимый, донесся до пограничников, едва они расположились на стыке тропы с дорогой. Он ежесекундно нарастал, наплывая из-за озер, как раз оттуда, откуда и следовало его ожидать.

— Оце ж воны… Чуете? — шепотом произнес Опара, напряженно вслушиваясь. — Точно, товарищ сержант, летят, — повторил он более уверенно.

— Слышу! — тихо бросил в ответ Корнеев.

Они лежали в высокой, густой, давно не кошенной траве и, чуть приподняв головы, всматривались и вслушивались в тусклое небо. По звуку, растекавшемуся над лесом, становилось ясно, что самолет, если только в самые последние секунды не изменит курс, пройдет точно над ними. Но нараставший гул вдруг стал отклоняться куда-то на север. Пограничники переглянулись. Опара не рискнул больше беспокоить сержанта, так как мог схлопотать замечание. Да сержант и сам еще толком не понял, что же с самолетом: сбросил парашютистов и ушел или он еще вернется? Пока Корнеев ломал голову над своими предположениями, знакомый звук возник снова. Теперь он плыл низко, над самыми кронами.

— Зашел со стороны Круглого, — определил сержант, чувствуя, что Опара дожидается его авторитетного заключения. — Сбросил высоту.

Над Круглым озером, свинцово темневшим слева от дороги, возникла, словно привидение, огромная черная птица. «Юнкерс» держался примерно на 150-200 метрах. Скорость его на этой высоте казалась невероятной. Метеором пронесся он над одним озером, с той же стремительностью пересек другое, а затем опять полез в небо, сделав разворот. Обратным курсом шел уже вдоль опушки.

— Следите, Опара… Внимательно следите, — строго предупредил старший наряда. — Если сбросит, то именно сейчас…

Самолет забрался высоко. Одно время Опаре показалось, что в небе скользнула какая-то тень. Он затаил дыхание, словно в это мгновенье оно мешало ему. Но тень исчезла, и ефрейтор ничего определенного уже не замечал. В последний раз бомбардировщик проплыл, не снижаясь, и на фоне неба смутно обозначились его контуры, неузнаваемо изменившиеся в размерах. Моторы работали с тем же нудным надрывом, но уже с меньшим напряжением. «Неужели сбросил? — подумал Корнеев. — Сперва разведал, а потом сбросил. Только что, над головой… И та тень не просто привидилась, а была парашютистом. Не зря же столько кружил здесь».

Гул перемещался на запад и затихал, «Юнкерс» лег на обратный курс. Кружить ему здесь было больше нечего. Корнеев приказал ефрейтору держать под наблюдением опушку леса справа от дороги, сам же прополз по обочине с десяток метров и расположился так, чтобы видеть опушку слева и ближний берег. Перешеек между озерами беспокойства у него не вызывал, так как в населенный пункт «гости» наверняка не пойдут.

Рассвет, обычно ранний в июле, на этот раз словно запаздывал. Может быть, за лесом, на востоке уже и багровела неширокая полоска зари, но небо там еще с вечера было затянуто темно-синими дождевыми тучами. Они громоздились тяжело и грозно, подобно горному хребту.

И все же вокруг заметно светлело. Перед уставшими за ночь глазами, словно в огромной, сказочной фотолаборатории, с нарочитым замедлением проявлялся пестрый снимок. И темно-зеленая кайма леса, и серая, с заросшей колеей лента дороги, и серебристая, отшлифованная до глянца гладь озер. Очертания предметов выступали все более определенно.

Послышались шорохи. Припав к земле, Корнеев уловил частые, равномерно повторяющиеся звуки. Да, это были шаги. Он решительно вскинул руку, предупреждая ефрейтора. Закачалась на крайней березе веточка. И тут же на обочине дороги появился военный с вещевым мешком за спиной. Оглядевшись, он поманил рукой своего напарника. Шедший следом был в точно таком же армейском обмундировании и нес в правой руке чемодан. Выбравшись на дорогу, оба зашагали смело, уже не осматриваясь, будто все здесь было им знакомо.

Корнеев приложил к губам палец, в ответ на этот знак Опара послушно кивнул. Да, пусть сержант объясняется с ними сам, он вполне сойдет за немца. Конечно же это они, а то, что обмундированы в чужое, вполне объяснимо.

Ничего не подозревая, парашютисты миновали лежащего в кустах ефрейтора, однако едва поравнялись со старшим наряда, раздался не очень громкий, но властный оклик:

— Хальт!

Оба вздрогнули и точно окаменели. Оцепенение снял Корнеев, свободно заговорив с ними по-немецки.

— Господа, поздравляем вас с благополучным прибытием. На встречу с вами мы прибыли по поручению гауптмана Шустера.

Сержант сделал навстречу «гостям» несколько шагов. Из кустов поднялся Опара.

— Господин гауптман очень рад вашему прибытию, — спокойно продолжал Корнеев, — однако он просил вас соблюдать крайнюю осторожность. Если имеется оружие, прошу сдать. Разумеется, временно.

Не дожидаясь ответа, Опара подошел к мужчине с вещмешком и принял из его рук пистолет «ТТ». Поставив оружие на предохранитель, сунул его в карман своих брюк. Курьер Царьков, — а это был он, — только осклабился и произнес: «Битте». Сержант спросил, нет ли у него еще оружия, и тогда Царьков, опять осклабившись, без особого желания вытащил из потайного кармана крохотный браунинг.

— Все? — спросил Корнеев. — Гауптман наказывал строжайше…

— Нихт, нихт, господин унтер-офицер, — ответил Царьков, мешая немецкие слова с русскими. — Больше нихт!

Его спутник, радист Ганс Деффер, имел при себе револьвер системы «Наган». Он не выказывал ни малейшей непокорности, полагая, что ему, стрелку весьма неопытному, к оружию лучше не прикасаться. Опара сам извлек из его замусоленной кобуры наган и, прокрутив пальцами барабан, высыпал на ладонь все семь патронов. Револьвер ефрейтор сунул за парусиновый ремень.

— Гауптман Шустер дожидается вас в этом лесу, — объявил Корнеев, — в километре отсюда. Прошу соблюдать максимум осторожности, шагать бесшумно и не разговаривать…

— Гут, гут, господин унтер-офицер, — опять закивал Царьков.

Опара первым выбрался на тропу, за ним встал курьер. Расправив под лямками вещмешка свои сильные, покатые плечи, Царьков все с тем же выражением покорности поглядывал на Корнеева, дожидаясь его команды. Курьер не опоздал поймать тот момент, когда солдат, стоявший впереди, тронулся с места; приспособив ногу, он зашагал с завидной послушностью. Опара чувствовал за спиной его нешумное дыхание и мягкие, по-охотничьи осторожные шаги. Незаметно меняя ритм, ефрейтор старался держать парашютиста на безопасной дистанции. Если вдруг тот и попытается напасть или же шмыгнуть в кусты. Опара успеет принять меры. Но, судя потому, как естественно, натурально, без всяких подозрений прошла встреча, в пути ничего не должно приключиться, даже в тех немногих местах, которые ефрейтор счел наиболее опасными. Благополучно проследовали холм с густой порослью сосняка. Перебрались через болото. И когда в просветах между стволами редеющих сосен завиднелась поляна и, возбуждая аппетит, в нос ударили запахи походной кухни, с ефрейтором случилось непростительное. Заглядевшись, он опять, как и вчера, только с еще большей силой поддел носком неподатливое узловатое корневище.

— Ух, черт!… — потеряв равновесие и едва не грохнувшись, выпалил Опара.

Все сбились с шага. Корнеев что-то крикнул по-немецки. Такие слова ефрейтор слышал впервые и потому не понял их. Однако в голосе сержанта нетрудно было уловить солидный избыток злости. Тот парень, что нес вещмешок, на время притих, словно перестал дышать. Был, наверное, момент, когда он даже приостановился, потому что в хвосте прозвучало резкое корнеевское «Шнель!». Слово это Опара заучил твердо, он и сам, услышав его, невольно прибавил в скорости, еще не зная, удастся ли ему искупить вину. А вина была страшная: ефрейтор выдал в себе русского. Именно этого и опасался начальник заставы. Как же быть теперь? Что скажет капитан?

Глава десятая

Царьков инстинктивно вздрогнул, услышав, как размашисто, смачно чертыхнулся шагавший впереди солдат. Вот тебе на: строил из себя немца, а сам, оказывается, чистейший русак. Каким же образом он очутился здесь? Полицай, что ли? А если полицай, то почему в военной форме? Почему выдает себя за солдата вермахта? Неужто гауптман не мог обойтись без его услуг?

«Ух, черт!» Он выпалил это с такими естественными интонациями в голосе, что ни один немец, пребывая в России хоть всю жизнь, не достиг бы такого совершенства.

Нервный озноб прошиб Царькова. «Ну зачем, — укорял он себя, — зачем отдал им еще и браунинг? Не идиот ли? Сам себя обезоружил!»

Теперь, после случившегося на тропе, он остро чувствовал, какую непоправимую ошибку совершил.

Чем же все это кончится? Кто они на самом деле? Если даже не полицаи, а партизаны или — что еще хуже — солдаты Красной армии? Царьков всякий раз опасался неожиданного подвоха, но в себя, в свои силы — верил.

Вьюжной февральской ночью сорок второго года, пластаясь, на брюхе, он полз через линию фронта. Крутило и завывало такое, что путный хозяин собаку на улицу не выпустил бы. А Царьков выскользнул из блиндажа, вроде бы по малой надобности, воровато огляделся и пополз. Вьюга была ему хорошей союзницей. Незаметно преодолел ничейную полосу. Свалился в окоп. Первого из немцев, устроившего ему допрос прямо на передовой, слезно умолял не отправлять в тыл. Он не затем пришел, чтобы прозябать в лагерях. Он будет сражаться за победу великой Германии. У него свои счеты с Советами. Своя с ними война.

За Царькова ухватились, переправили под Березино, в местечко Печи. Лучшей кандидатуры для обучения на шпиона или диверсанта не сыщешь. После трехмесячных занятий вернули туда же, откуда пришел: в расположение частей Красной армии. Доставили по воздуху, ночью. Приземлился, погасил парашют и долго, боязливо прислушивался: не бегут ли к нему чекисты? Схватят — тогда конец. У них, если глубоко копнут, претензии к нему найдутся. Царьков-отец, кубанский кулак, в свое время порезвился. Не одного красного петуха в станицах пустил, не одного районного активиста из обреза ухлопал. Батя работал чисто, следы заметать умел. Его все-таки изловили, сослали в Сибирь и только. Уже потом, несколько лет спустя, размотали и весь клубочек. Уходил папаша из дому, предчувствуя: земной путь окончен. Оттолкнул от себя нерасторопного милиционера, бросился к сыну, обслюнявил всего. Слезно наставлял помнить папашу всю жизнь, не забывать. Встал бы он сейчас из могилы, расцеловал бы! Яблоко-то от яблоньки не укатилось!…

Страхи в тот раз оказались напрасны, пронесло.

Нынешний прыжок страшил меньше. Верил, что в этой чащобе его дожидаются только немцы. Летчики вышли на цель точно. На всякий случай описали второй, лишний, круг, проверяли, те ли озера. Те самые. Царьков легко, словно на тренировке, покинул самолет…

Мысль работает четко. На сумасшедшей скорости курсирует между прошлым и настоящим. Русский строго держит тропу, больше не спотыкается. Походка его выровнялась, шаги, как и прежде, уверенные. Вот только куда ведет? К кому? Правда, у него еще есть одна возможность убедиться, не западня ли это: фон Баркель предусмотрительно показал ему фото гауптмана. Стоит лишь взглянуть и все прояснится.

Их ввели в пустую палатку. Деффер встал навытяжку перед молодым, рослым унтер-офицером, ожидая, что тот скажет теперь. В лесу обещал сразу же представить гауптману, а здесь что-то не торопится. Царьков думал: «Если и этот унтер-офицер такой же немец, как его напарник, тогда нам крышка».

— Кто вы? — строго спросил Корнеев. — Ваш камуфляж еще ни о чем не говорит. Прошу представиться по всей форме. Итак, ваши имена, звания?

Первым назвал себя Деффер.

— А вы? — обратился Корнеев к «лейтенанту».

— Царьков! — кратко представился тот.

— Стало быть, вы — русский? — сержант посмотрел на него с большим, чем прежде, любопытством. — Ваша роль в группе?

— Курьер, господин унтер-офицер.

— У вас имеются документы?

— Так точно, имеются. А еще я привез письмо гауптману Шустеру.

— Прошу, — сержант протянул руку.

— Письмо личное.

— Ну и что же? Я вручу ему лично.

«Ходит вокруг да около, — Царьков начинал злиться. — Почему сразу же не представил Шустеру? Почему в этой палатке больше ни души. Впрочем, что же это я задаю столько вопросов? Письмо вручу, а деньги, что в вещмешке, придержу у себя. Если попытается отобрать удостоверение личности и командировочное — ни за что. Эти бумажки мне еще пригодятся».

— Пожалуйста, господин унтер-офицер, — сказал Царьков, протянув конверт, разукрашенный сургучными печатями.

— А вы? — обратился он к притаившемуся радисту. — Вы тоже хотите что-то передать?

— Хочу… Так точно… Только у меня груз потяжелее… — сбивчиво, тихим вкрадчивым голосом объяснил Деффер.

— Этот чемодан? Что в нем?

— Рация.

— Поставьте на пол, никуда она отсюда не денется… А еще что?

— Посылка… Продовольствие, господин унтер-офицер.

— Посылку понесете с собой. Пойдем с вами к гауптману.

— Простите, — вдруг отозвался Царьков, решив уточнить судьбу письма. — Могу ли… То есть, могли бы вы сказать, кому передадите конверт… Из рук в руки…

— Как это кому? Господину гауптману.

— Да, да… Именно ему… В крайнем случае адъютанту.

— Я и есть его адъютант, — Корнеев не преминул воспользоваться словами, подсказанными самим курьером. — Ожидайте меня здесь, скоро вернусь.

«Влип ты, Царьков, влип, — курьер все острее чувствовал, как пересыхает у него в горле. Попытки рассеять не на шутку встревожившие его мысли по-прежнему оказались безуспешными. — Попал ты, парнишка, как кур в ощип. Узнать, кто виноват, вряд ли удастся. Осечка, пожалуй, вышла там, наверху. Шеф посылал радиограмму гауптману, а ее могли запеленговать. Это же совсем просто. Ну а здесь умело распределили роли и подобрали хитрых исполнителей. Вот так сюрприз. Не ожидал!…

Где же, однако, выход? Где? Попробовать одурачить этого хлопца? Может, мозги у него студенистые, податливые? Авось, ускользну… Только бы за эти парусиновые стеночки, а там ищи-свищи».

— Иван, — назвал он конвоира наугад, — ты что же — немцам продался? За сколько серебряников? Шьешь, браток, белыми ниточками. Рассчитываешь в их шкуре сойти за настоящего арийца? Я ж тебя насквозь вижу. Эх ты, оболтус! Честной жизни не захотел… Ну, служи им, служи, холуй несчастный!

Опара не ожидал услышать о себе такие наглые, бесцеремонные слова, хотя и понимал, что там, в лесу, выдал себя с головой. И если немец мог и не расслышать, то этот, русский, шагавший за самой спиной, дышавший в затылок, сориентировался в обстановке неплохо. Теперь он заговорил, рассчитывая получить от него, Опары, еще одно подтверждение. Подлеца надо бы одернуть, поставить на место, но как? Начальник заставы ясно приказал держать язык за зубами.

— До чего ж ты дурной, Иван, как я погляжу, — продолжал Царьков, все больше наглея: — Ты похож на ту самую птицу, которая свою глупую голову под крыло спрячет и уверена, будто ее никто не видит. А ты свою-то башку не прячь! Крылышек господь-бог тебе не дал! Немцы тем паче не дадут. На кой черт ты им? Бросят в этом же лесу, как бродяжку пса. На все твои заслуги наплюют. Даже на эту, последнюю: приволок в лагерь советского офицера. Отличился!

Теперь Опаре очень захотелось цыкнуть на вражину, уж больно он разболтался, но приказ есть приказ.

— А знаешь ли ты, дурья башка, кого приволок фрицам в подарок? Не обозного интенданта, нет! Боевого офицера, сотрудника советской контрразведки! Я сцапал этого парашютиста, я! Он же тюха-матюха. Напарник его был попроворнее, того пришлось прикончить. От него на память эта планшетка, вещмешок и тот браунинг, что ты из моего кармана выдрал. Все эти улики я собрал, я! И второго, его напарника, доставил бы, куда следует, если б не вы… Вдруг ни с того ни с сего своим «Хальт!». Гляжу — натуральные немцы. Ну и хитрить стал, изворачиваться. Наговорил на себя с три короба. Это я одному тебе признаюсь, пойми это. Может отпустишь? Хочешь — удостоверение предъявлю. Офицерское. Вот, гляди!

Царьков в одно мгновение извлек из нагрудного кармана книжечку в красной коленкоровой обложке, но Опара словно не замечал ее.

— Отпусти, а? Хоть одно доброе дело для нашей страны сделай. Жить-то небось хочется? — голос Царькова становился все более ласковым. — Ну что, столкуемся? А то, может, вместе махнем? Деньги у меня есть, в случае чего — откупимся. Гляди: целый мешок. И все наши, красненькие…

Он полез рукой за спину, изловчившись, сорвал с вещмешка завязку. Заскользили, потекли на пол новенькие тридцатирублевки.

— Знаешь, сколько их там? Сто тысяч! Сто! И все теперь твои, все!…

Он наклонялся все ниже, ниже, коснулся коленями земли, притрушенной сеном. Не прошло и минуты, как посреди палатки возвысился ворох красивых, нарядных, не замусоленных пальцами купюр. А потом произошло то, чего Опара никак не ожидал: в одно мгновенье Царьков распластался на полу и, подобно ящерице, вышмыгнул из палатки. Выгадывая секунды, он даже не попытался обезоружить своего конвоира. Еще, чего доброго, услышат возню, подоспеет подмога. А теперь ищи-свищи. Рядом — лес, кусты…

Он добежал до первых сосен и услышал за собой частый, торопливый топот. По барабанным перепонкам опять хлестануло «Хальт!». Подчиняться Царьков и не думал. Слово — не пуля. Да его и пуля теперь не остановит. Построчили из автомата, но не прицельно, над головой. «Они конечно же попытаются взять меня живым. Им так приказали», — успел подумать Царьков.

Он с ходу вломился в низкорослый кустарник. Тонкие пружинистые ветки больно хлестнули по разгоряченным щекам. С головы словно ветром сдуло пилотку. Ах, все это пустяки! Он даже не оглянулся. Полоса кустарников кончилась. Почувствовав простор, он побежал еще стремительнее. Однако тут из-за деревьев, в упор, полыхнуло громовое не «Хальт!», а «Стой!». Царьков зашарил по лесу расширившимися зрачками и остолбенел: с трех сторон на него надвигались солдаты в фуражках, которые, как он и знал, носят только пограничники.

Глава одиннадцатая

Ничего не подозревая, радист Ганс Деффер проследовал во вторую палатку. Он ожидал встретить там гауптмана Шустера, но, когда вошел, его ноги точно одеревенели. Вместо гауптмана перед ним сидели два советских офицера. Внезапный испуг частой дрожью осыпал все тело. Как же такое могло случиться? Откуда здесь эти люди? И кто они на самом деле? Способность трезво мыслить, утраченная в момент испуга, возвращалась постепенно. Был момент, когда ефрейтора даже осенила надежда. Ведь он имел дело с разведкой, а в разведке все бывает. Подобные превращения тоже. Почему бы не переодеться и гауптману? Для собственной безопасности. И, подумав об этом, ефрейтор сделал несколько шагов, остановился, прищелкнув каблуками, и бросил два пальца к виску:

— Господин гауптман, — произнес он с сильной хрипотцой в голосе, — ефрейтор Ганс Деффер из штаба армий генерал-полковника Эккеса прибыл в ваше распоряжение.

— В мое? — с чувством неподдельного удивления спросил Борцов на немецком.

— Так точно, господин гауптман! — с еще большей убедительностью произнес радист.

— Вы лично знакомы с гауптманом? Видели его в лицо? — продолжал Борцов.

— Никак нет! Но по приказу шефа абверкоманды я следовал в его распоряжение, — уточнил Деффер. И тут по его лицу скользнула тень сомнения.

Борцов поднялся с табуретки и, внимательно осмотрев посланца своего бывшего «шефа», спокойно спросил:

— А разве не догадываетесь, к кому прибыли? Не видите, что за офицеры перед вами?

— Вроде советские, — предположил Деффер несмело. — Но это же только форма…

Тут он запнулся, очевидно, поймав себя на мысли, что в данном случае все не так, как он посчитал.

— Не только форма… И содержание, — Борцов впервые улыбнулся. — Так-то, господин ефрейтор… А гауптман Шустер нас самих интересует. Ищем вот с капитаном, да никак не нападем на его след. Не поможете ли?

Деффер на время потерял дар речи. В состоянии полной растерянности он разводил руками и качал головой.

— Да, да, наша форма, — подчеркнуто серьезно повторил Борцов, — полностью соответствует содержанию. Клянусь честью советского офицера. Так что, приходите в чувство и правдиво отвечайте на мои вопросы. С каким заданием забросил вас абвер?

— Я — радист… Я только радист…

— Но вы же не гастролер. Не сами по себе… Кому-то же здесь нужны… На кого собирались работать?

— Да я не собирался. Меня вызвали и приказали.

— Что вам приказали?

— Лететь в ваш тыл.

— К кому? Рассказывайте, да посмелее. Не тянуть же вас за язык.

— Я направлен в распоряжение господина Шустера. Он где-то здесь, командует отрядом разведчиков.

— Каких там разведчиков!… Шпионов да диверсантов. Предъявите выданные вам документы.

— Они на имя младшего сержанта Красной армии. Липовые, конечно… Мои же служебные обязанности указаны в специальном письме, которое находится у курьера.

— Это письмо уже у меня, товарищ подполковник, — сказал сержант Корнеев. — Конверт с пометкой майора Баркеля «Вручить лично».

— Будем считать, что вы так и поступили, — сказал Борцов, принимая конверт. Уголки его губ тронула короткая усмешка.

Подполковник надорвал конверт, вынул из него сложенный пополам лист нелинованной бумаги и стал молча читать.

«Уважаемый господин гауптман!

Прошло более двух месяцев, как Вы отправились в части переднего края с тем, чтобы в подходящий момент оказаться за спиной у русских. Ныне в далеком и враждебном нам тылу Вы ведете нелегкую, полную непредвиденных опасностей борьбу. Стоит ли говорить о том, как этот поступок возвышает Вас в глазах Ваших начальников и друзей. Уже одна Ваша готовность к тяжелым испытаниям, если хотите — к самопожертвованию во имя нашей грядущей победы — есть не что иное, как подвиг. Однако мы уверены, что самые блестящие Ваши успехи еще впереди.

Как лицо, особо заинтересованное в осуществлении Вашей миссии, более того — ответственное за ее результаты, я нахожу уместным лишний раз выразить свою уверенность в том, что через все испытания на добровольно избранным пути Вы пронесете солдатское мужество, верность своему долгу и неизменную любовь к фюреру.

Все мы здесь ежеминутно будем помнить о Вас, господин гауптман, и с истинным усердием молить Бога, чтобы он послал вам только удачу. Что же касается моей личной привязанности к Вам, то ее не ослабят ни расстояние, ни разделяющая нас фронтовая линия. Ее уже сегодня пересечет самолет с людьми, которые должны быть Вам хорошо известны. Кроме настоящего письма Вам доставят деньги — сто тысяч рублей — для оплаты услуг сотрудничающих с нами русских.

По возможности немедленно информируйте меня о том, какие меры принимаете для создания в глубоком подполье сети резидентур и опорных пунктов. Нашему командованию срочно нужны свежие, достоверные сведения о противнике. Их сбор необходимо вести уже сейчас, до завершения перебазирования в район северо-западнее Минска. Точные координаты своего нахождения сообщите немедленно.

В ваше полное распоряжение направляю радиста Ганса Деффера. Он — ас эфира.

Желаю успеха.

Хайль Гитлер!

Искренне Ваш "Профессор"».

— Подписал лично Баркель, — объявил вслух Борцов, признавший почерк начальника абверкоманды.

Радист наконец-то вспомнил о посылке, зажатой подмышками. Поскольку лично для него самая трудная часть встречи, как он понял, была позади, ефрейтор позволил себе несколько расслабиться.

— Господин подполковник, — обратился он уже без прежней скованности, — тут еще и передача для гауптмана. Кое-что из съестного, да и для настроения, — ефрейтор, сделав над собой некоторое усилие, изобразил на лице подобие улыбки.

— Будем считать, что посылка до адресата не дошла, — сказал подполковник. — Советую вам вручить ее лесным зверюшкам…

— А как поступите с рацией?

— На рации будете работать, — ответил подполковник без тени сомнения, удостоив Деффера продолжительного взгляда.

В этот самый момент совсем рядом с палаткой раскатисто прозвучало опаринское «Хальт!». Вслед за окриком полоснула автоматная очередь. Поняв, что могло произойти, ни слова не говоря, Корнеев вылетел из палатки. Радист побледнел, догадавшись, что и этот окрик, и выстрелы имеют прямое отношение к его напарнику.

— Ваш спутник решил немного побегать, — сказал Борцов, обращаясь к радисту. — Надеюсь, вы не совершите такой глупости? Будет благоразумнее посетить нашу кухню, а то вы вон какой худющий, кожа да кости…

Глава двенадцатая

«Итак, первый блин комом! — сокрушался Самородов, направляясь по срочному вызову к начальнику поисковой группы. — И уж кто бы другой, а то Опара. Лучший стрелок! Снайпер!… Не ожидал. От него не ожидал. Что ни говори, а конспирацию провалил. Подвернулся же ему на язык этот "черт!". Вроде бы сущий пустяк, а что в итоге? Чэпэ!»

Капитану казалось, что он предусмотрел все. В наряд назначил лучших. Начеку держал тревожную группу. Сам глаз не смыкал. Только бы встречу не проморгать. Встретили, привели, а что дальше?… Из-под самого носа убег!

Борцов поджидал казнящего себя пограничника в палатке, служившей ему и рабочим кабинетом и комнатой отдыха. Комфорт лагерный: стол из неструганых досок, пара табуреток, раскладушка. Начальника заставы встретил у входа. Спокойно выслушал рапорт. Собственно, в нем не было ничего нового, ибо контрразведчик уже знал, что беглец пойман.

— Ну а какой из этой истории возможен вывод? — спросил Борцов, предложил капитану присесть.

— Вам, товарищ подполковник, виднее, — начал было и осекся.

В глазах подполковника промелькнула холодная искорка.

— Что, у вас вся застава так считает? — спросил он, слегка повысив голос. — Или только ее начальник? Подполковнику виднее… А почему вам, да и тому же Опаре не виднее?

— Ефрейтор уже признал свою вину. Раскаивается…

— Да погодите вы с поиском правых и виноватых. В этом ли сейчас дело. Не вернее ли сначала разобраться в сути происшедшего. Что стало причиной чэпэ? Почему уже находившийся в наших руках лазутчик вдруг пустился в бега? Кстати, где он сейчас?

— Под усиленной охраной, товарищ подполковник.

— Больше не рванет?

— Никак нет. Я двух часовых к нему приставил, а дозоры усилил.

— С перепугу, что ли?

— Уж очень он опасен. Мог бы всю обедню нам испортить.

— Да, мог бы. — Борцов помолчал и вдруг расхохотался. — Вон вы как… Оказывается, теперь и вам виднее. Давайте же посмотрим, в чем корень случившегося.

Но тут неожиданно и, как казалось, совсем некстати, рассмеялся Самородов.

— Точно так и было, — успокоясь, сказал капитан. — Корень в самом корне.

— То есть, как понимать вас? Что это за абракадабра?

— Да нет тут никакой абракадабры… Опара, когда их вели, шел впереди. «Гости» все принимали пока за должное. На полпути Опаре попался под ноги корень сосны, вылезший на тропу. А было еще темно, разве заметишь. Ну, и ефрейтор поддел его, да так, что еле на ногах удержался. Тут-то он и вспомнил «черта». А за спиной шагал этот курьер. Конечно же он сразу сообразил, к кому попали.

— Значит, виноват злополучный корень? Вы так решили?

— Конечно… Это не факт.

— А кроме данного факта больше ничто не способствовало побегу? Как вел себя лазутчик в палатке?

— Когда он остался наедине с Опарой, наверняка стал прикидывать, как ему смыться. Реальным казался подкуп часового. При нем было целых сто тысяч рублей. Попытался забросить «удочку». Опара в разговор с ним не вступил. Тогда этот подлец буквально осыпал его тридцатирублевыми купюрами.

— Откуда же он их сыпал?

— Из рюкзака.

— А лимонку, часом, не высыпал? В такую кипу денег вполне мог гранату спрятать. Почему не обыскали?

— Опасались выдать себя, мог язык подвести. Оружие Опара отобрал с помощью жестов, а тут не рискнул. Француз он у нас.

Борцов поднялся, сделал несколько шагов вдоль палатки, мягко ступая. Пол был притрушен свежескошенной травой с полынью. Тишину не нарушал даже шум деревьев, подступавших к самой палатке. Ничто не мешало думать.

Докопаться надо было до самой сути. «Нет, на их пути, — предположил Павел Николаевич, — встретилось не только корневище. Была и другая зацепка. Черт, конечно, сыграл свою роль, но не главную. Была причина посерьезнее. Неужели масла в огонь подлил Корнеев? С произношением-то у него идеально, а вот не брякнул ли чего лишнего?»

— Капитан, вас не настораживает одна деталь? — обратился Борцов к начальнику заставы, советуясь. — Почему для побега курьер выбрал самый неподходящий момент? Он конечно же предполагал, что за палатками могут стоять часовые, и тем не менее решился. Как тот картежник, сыгравший ва-банк… Почему окончательное решение принял только в палатке. Не было ли у него разговора с сержантом? Вам что-нибудь известно?

— Сержант, помнится, докладывал… Действительно, разговор был. Царьков настаивал, чтобы ему разрешили вручить пакет гауптману. Так сказать, лично, из рук в руки. На худой конец его адъютанту. Ну, тут Корнеев и нашелся.

— То есть?

— Выдал себя за адъютанта.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Борцов, осененный внезапной догадкой. — Вот, оказывается, где собака зарыта.

— О чем вы? — выжидательно насторожился Самородов.

— Да все о том же… Во-первых, своего адъютанта гауптман конвоиром не послал бы. А во-вторых, и это тоже похоже на правду, настоящего адъютанта курьер знает в лицо. То есть, не то чтобы лично знаком с ним, что в общем-то не исключено, а просто ему показали фото, и не однажды. Такую процедуру майор Баркель практикует, сам видел. Тем более что зрительная память у его агентов зверская…

— До чего ж они ушлы, эти абверовцы. Ушлы и коварны, — вспомнил и о своих наблюдениях Самородов. — Кажется, ждешь от него всего — от каждого шага, жеста, слова, — а он все-таки и сотворит что-нибудь этакое, необычное. Приходится продумывать все заранее. Коль нет разумной заготовки — лучше помолчи. Вот и нарвался сержант Корнеев со своим экспериментом, подбросили ему адъютанта.

— Из уроков делайте выводы. Действия конвоя обсудите со всем личным составом. Как плюсы, так и минусы, — посоветовал Борцов. — А курьера доставьте ко мне, погляжу, насколько он соответствует своей кличке.

Курьера Царькова ввели в палатку с заломленными за спину и связанными брючным ремнем руками. Пограничники, наученные горьким опытом, больше не рисковали. Перед подполковником он предстал мрачнее тучи. Черные, под низкими и такими же черными бровями глаза бегали, ни на чем не останавливаясь.

Начинать разговор Борцов не торопился: хотелось хотя бы из любопытства разглядеть молодого человека, когда-то бывшего своим, русским. Низкий, весь в прыщах, лоб, жесткие волосы, стрижен коротко, уши слишком оттопырены. Сложен крепко, ладно. Офицерская гимнастерка плотно облегла широкие плечи. Кажется, расправь их — и швы не выдержат. Форма сшита будто на заказ, экономно, без запасов. В целом же вид — не придерешься. Оставь на нем погоны со звездочками, да верни портупею — чем не офицер. Уж за лейтенанта-то сошел бы.

— На вопросы отвечать будешь? — без предисловия спросил Борцов.

— Вы — подполковник?

— Тебя разве не учили различать воинские звания? Там, в абвере?

Царьков промолчал.

— Ну так как, будешь отвечать?

— Подполковнику — буду. Разрешите присесть?

— Ничего, постоишь. Ноги у тебя жилистые, бегаешь не хуже орловского рысака. Кто поймал тебя, знаешь?

— Славные советские пограничники.

— Да ты, оказывается, памятлив. Не забыл, что советские пограничники славные.

— Кто ж забудет… Зеленые фуражки и прочее… Только зря они свой мундир на германский сменяли.

— Где видел?

— Ну на том, что стерег меня…

— Значит, знал, от кого убегал? — Борцов посмотрел в упор.

— Это я уже потом смекнул. Когда сцапали…

— А когда подкупал? Там, в палатке?

— Думал, полицай.

— Врешь, Царьков… Или как там тебя… Не логично. Служишь фашистам, а от полицая убегаешь. Зачем? Какой смысл? Свои же!

Царьков притих, молча, в глубокой задумчивости оценивая сложившуюся ситуацию. Он видел, что шансов на спасение у него теперь не осталось. В своей войне, судя по всему, он потерпел жестокое поражение. Чего боялся, на то и нарвался. Сумели же подстроить ловушку. Если природная изворотливость не поможет, тогда все. Хозяева не спасут. Фон Баркель предлагал ампулу. Отказался. Разве мог он тогда знать, что все так обернется? Ампула пригодилась бы. Все же лучше пули.

— Я скажу вам правду, — вдруг заговорил Царьков, решив, что всей правды он все равно не скажет. — В советский тыл я направлен штабом армейской группы…

— Кем конкретно? — спросил Борцов. — Штабом не прикрывайся.

— Отделом «Один-Ц»… Так полагаю…

— Полагаю… Ну и подлец же ты, Царьков… На русской земле стоишь, русским воздухом дышишь, сам, если не ошибаюсь, русак, а все ловчишь, изворачиваешься. Перед кем выслуживаешься? Кому свою душу запродал? И когда? Где? Может, скажешь, подобрали на поле боя в бессознательном состоянии? Полуживым? Это скажешь?

— Не скажу… Я больше ничего не скажу…

— Зря хорохоришься, — тихо, но внятно заметил Борцов и, сделав паузу, добавил: — гражданин Попков…

Царьков вздрогнул, весь съежился и пугливо оглядел палатку. «Да что же это с ним происходит? Будто под кинжальный огонь попал, головы не поднять. Даже кличку в абвере узнали. Откуда? Каким образом? И что это за подполковник? Почему его лицо вдруг показалось знакомым? Неужели встречались? Где?»

Он опять поднял на Борцова помутневшие, утратившие живой блеск глаза. Мысль пульсировала короткими, нервными толчками. Где же могли встречаться? В какой точке пересеклись их взаимно опасные пути? На фронте? В тылу? У немцев? Но почему у немцев?

В другое время, в иной обстановке Царьков, конечно, вспомнил бы… Однажды он видел Борцова в канцелярии абверкоманды. Правда, тогда они сидели друг против друга считанные минуты. Царьков, или в тот раз Попков, получал документы, отправляясь на первое задание. Память, несомненно, подсказала бы ему, как было дело. Но только не в этот трагичный для него момент!

— Я-то думал, что в тебе хоть немного человеческого еще осталось, — проговорил подполковник, нарушив гнетущую тишину. — Дескать, вернулся блудный сын на родную землю, вернулся и понял, что грехи сотворил тяжкие. И со слезами упал на колени, ударил своим глупым лбом об эту самую землю… Случалось же такое! Другие отшельники, поколесив и натворив бед, возвращались и горько каялись. Родина-мать, конечно, воздавала им должное, но уже со скидкой на чистосердечное признание… А ты воротился зверем, вон какие глазища на меня пялишь! Ну что ж, пеняй на себя. Долгонько ты за жизнь цеплялся…

— Не за жизнь я цеплялся! — зло выкрикнул Царьков. — Не за жизнь! Заблуждаетесь, гражданин офицер. Много на себя берете. У нас, мол, благородная цель, идея и прочее, а у Царькова только шкура. Да? Да? — все больше выходил он из себя.

— Ну, насчет шкуры ты брось. Зря все это… Ценишь ее ты высоко. Часовому вон сколько отвалил. Сто тысяч!

— То не деньги, так, раскрашенные бумажки. Вернутся немцы, ногами топтать будут, дорожки к туалетам выстилать…

— А ты еще веришь, что фашисты вернутся? Ганс Деффер, твой напарник, и то сомневается, а ты — веришь? Ну, ну, дожидайся, как же, тебе они очень нужны. Позарез нужны. Получишь свои тридцать серебряников.

— Мне и серебряники не нужны! — Царькова уже трясло от клокочущей внутри злобы. — Не нужны, слышите? Мне земля нужна… Земля!…

— Землю ты получишь, это уже очевидно, — пообещал Борцов. — Конечно, не в гектарах и не в десятинах, но получишь… Трибунал тебе точно отмеряет, в полном соответствии с законами военного времени.

В палатку вошел капитан Самородов, молча присел.

— Так вы что? Меня в трибунал?

— А куда же? Дорога тебе туда выпала.

— На восток?

— Да уж не на запад, — подполковник переглянулся с начальником заставы. — Пусть солдаты уведут его, да ни на секунду не спускают глаз.

Оставшись наедине с Самородовым, Павел Николаевич продолжал:

— Ладно, с этим все ясно, в поиске он нам не помощник. Сегодня же отправьте его в прокуратуру. Начальником конвоя назначьте своего заместителя. Те сто тысяч тоже отправьте, пусть сто тысяч приобщат к делу. А радист поживет у нас. Надеюсь, ему здесь понравится: лесной воздух, нормальные харчи. Только кормите Ганса получше, а то глядеть на него тошно.

— Вы что, серьезно рассчитываете на него?

— А почему бы и не рассчитывать? По-моему, он в здравом уме, соображает, что происходит.

Глава тринадцатая

Автомашина с аппаратурой для слежения за эфиром, обещанная начальником управления, должна прибыть в район поиска дня через два, не раньше. Разумно ли дожидаться ее и ничего не делать? Все-таки двое суток! Сам-то майор Баркель сидеть в это время сложа руки не станет. Посланные им к гауптману курьер и радист исчезли бесследно, даже не известив его о своем приземлении. Бомбардировщик возвратился благополучно, однако что с ними? Полбеды еще, если оба погибли при встрече с землей, а если схвачены? В таком случае опять откладывается восстановление связи с Шустером. Последствия этого лично для руководителя абверкоманды легко представить. На совещании в штабе «Валли» Баркель разрисовал затеянную им операцию в русском прифронтовом тылу как оригинальную, дерзкую и многообещающую. И ему поверили. Правда, у слишком смелых решений всегда находятся яростные противники. Нашлись они и у него, к счастью, не взяли верх. Теперь же возникли серьезные затруднения и, если их не преодолеть, последуют не менее серьезные неприятности для самого Баркеля. Он будет рвать и метать. Кто-кто, а Борцов имел возможность убедиться, насколько ревниво относится шеф ко всему, что касается его.

Посоветовавшись с контрразведчиком, Самородов решил предпринять заставой внезапную вылазку в сторону лесного хутора Дубки. Это название неизвестного населенного пункта контрразведчик услышал от ныне покойного немецкого полковника. Во время продолжительного разговора Манфред Броднер произнес его лишь однажды и притом с заметным оттенком таинственности. Можно было предположить, что разведчик все же кое-что знал о Дубках, но распространяться на сей счет не рискнул.

Сборы много времени не заняли. Оставив на поляне, так сказать, месте постоянной «дислокации», сержанта Корнеева с его подопечным радистом Гансом Деффером и сформировав из остальных пограничников солидную поисковую группу, Самородов распорядился начать движение. Лесные квадраты, прочесанные накануне, прошли в ускоренном темпе, строго соблюдая промежуточные рубежи. Свой маршрут офицеры сверяли с картой. По их расчетам, обширный лесной массив скоро должен был окончиться. Самородов все чаще прикладывался к биноклю, надеясь в конце широкой просеки увидеть признаки жилья. Скорее всего, это могло случиться лишь при выходе на опушку леса.

Так и произошло. На опушке взял в руки бинокль подполковник Борцов.

— Никак Дубки, — обрадованно произнес он и передал бинокль начальнику заставы.

Вооружившись оптикой, Самородов принялся тщательно шарить глазами по извилистой, поросшей кустарником полосе, пока не наткнулся на избы, разбросанные под деревьями. Все они были крыты соломой, и лишь одна стояла под железной крышей.

— Пожалуй, это Дубки, — согласился капитан. — Впрочем, имею одно сомнение.

— Какое? — с удивлением спросил Борцов.

— Почему-то все избы целы. Странно, ни одной развалины. Да и пожаров, видать, не было.

— Так это же хорошо, — сказал Борцов.

— Хорошо-то хорошо, — стоял на своем капитан, — только выходит, что зря сюда топали.

— Что это вы?

— Пожалуй, не было здесь немцев.

— Вы так думаете?

— Как же еще думать? Немцы после себя в таком виде населенных пунктов не оставляют. Они либо разрушат, либо сожгут. А часто и то и другое…

— Что ж, поглядим. Возможно, им не до того было.

Приближаться к Дубкам без разведки не рискнули. Старшина Кирдищев взял себе в напарники солдата и, забравшись в седла, оба незаметно, по оврагу спустились с холма. За деревьями и разросшимися кустами орешника всадники скрылись из виду. Ждали их очень долго, по низинам и вдоль опушки уже потекли жиденькие сумерки.

— Едут! — наконец воскликнул кто-то.

Всадники пока еле угадывались. Но мчались они быстрым аллюром, потому что уже через несколько минут сквозь сиреневую дымку сумерек показалась приметная фигура старшины. Кирдищев до конца выдержал быстрый темп. Лишь взлетев на холм, он резко, будто на что-то наткнувшись, осадил коня.

— Товарищ подполковник! — спрыгнув с седла, старшина бросил к пилотке руку. — Разрешите доложить результаты разведки?

— Докладывайте!

— Личным наблюдением установил: расположенный на далекой опушке хутор действительно Дубки. Состоит из тринадцати изб, почти в половине из них двери и окна заколочены. В остальных проживают старики и старухи. Немцы в данный момент отсутствуют.

— А не в данный? — спросил Борцов. — Ранее в Дубках оккупанты появлялись?

— Так точно… Охотились на партизан.

— И, конечно, грабили?

— Последние крохи забирали. Теперь-то в Дубках разжиться нечем, да и немцы если и появляются, то только пленные и под охраной.

— То есть?

— Вчера партизаны провели целую партию военнопленных.

— Кто так сказал? — насторожился Борцов.

— Одна гражданка… Говорит, привели их с этой стороны, где мы находимся. У партизан оружие, а немцы с пустыми руками. Всю амуницию везли на повозке. Переночевали под открытым небом.

— По дворам шастали?

— Нет. Только те, которые немцев вели, словом, партизаны. Да и то не все, а одни их начальники. Продуктов насобирали — яичек там, сала, огурчиков малосольных, — и ушли.

— Куда ушли? В каком направлении?

— Точно доложить не могу, но та гражданка показала рукой на запад.

— Кто она, эта гражданка? — спросил Самородов.

— Да местная… — Кирдищев отчего-то чуточку смутился. Глаза его, обычно улыбчивые, с хитринкой, щурились, будто им что-то мешало смотреть. Продолжал он уже без прежнего запала. — Совсем молодая, солдатка, одним словом. Уверяет, муж ее второй год на фронте…

— Откуда же она взялась? Докладывали о стариках и старухах и вдруг — такая молодуха, — недоумевал Борцов.

— Разрешите подробнее? У крайней избы передал я коня солдату и пополз. Достиг изгороди, осмотрелся, как полагается… Изба не ахти какая, другие были подобротнее, а особенно одна, что поодаль, на отшибе. Натуральный терем-теремок. Одолел я, значит, дырявую изгородь, у порога. Приложил ухо к двери, слышу — поет. Жалостно так, тоскливо, но натурально, с душой. И только один голос, все время один. Тут я, понятное дело, осмелел. Рассчитывал тихонько войти, а дверь как на зло скрипнула. Вспугнул я хозяйку. Она этак кошкой за печь, не орет, но и не показывается. Еле выманил. Бледная, дрожащая, уселась на краю стула, сцепила руки. Жалко смотреть на нее — и хоть бы где, а то ведь в собственном доме! Вот до чего людей довели. Уставилась на меня какими-то незрячими глазами, рта раскрыть не может. Спрашиваю: «Одна?» Кивает. «Меня боишься?» Тоже кивает. «А знаешь, кто я?» Поглядела на мою пилотку, на звездочку, на погоны — и опять кивнула. «Так чего же ты боишься, чего только киваешь?» Ну, после этого заговорила, правда, кое-как, робко, но рассказала то, о чем я доложил… Верить ей можно, это я сразу почувствовал. Уж очень она жалостно пела, с душой.

— Что еще удалось узнать? — спросил Борцов.

— Разузнал у нее о том теремке. Живут там — опять же как в сказке — старик со старухой. Есть у них сынок взрослый. Ему, оболтусу, фашистов бить, а он эти годы дома околачивался. В последнее время пропадать стал, уйдет из хутора — и неделями его нет. А недавно и вовсе исчез, теперь они одни живут. К ним эти партизаны, которые пленных конвоировали, на постой заходили. Самый старший, начальник, так тот и ночевал в тереме. Странно… Люди они недобрые, старики эти, из богачей бывших, а партизан хорошо принимали, — с недоумением закончил старшина.

— Все? — спросил капитан.

— Вроде все.

— Ну что ж, с заданием вы хорошо справились, товарищ Кирдищев. Объявляю вам благодарность! — сказал начальник заставы.

Кирдищев явно не ожидал такой высокой оценки, он явно смутился, но затем, поднеся к пилотке руку, бойко отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

История с конвоем, проследовавшем через Дубки, крайне насторожила офицеров. В самом деле: откуда взяться здесь партизанам? Они же покидали свои базы сразу, как только контролируемый ими район освобождала Красная армия. Но если допустить, что какой-то малочисленный отряд и засиделся в глуши, то почему, пленив нескольких гитлеровцев, он конвоирует их не на восток, а на запад, ближе к фронту? Где логика? Кому нужны там пленные? Да и по лесным чащобам прогуливаться рискованно. Конвой малочисленный. Подстерегут его где-нибудь в глуши немецкие вояки, из тех, что удрал и с фронта, обезоружат да еще и перестреляют… Нет, тут что-то не то, совсем не то. Так что разыскали хуторок, пожалуй, не зря. Заглянуть в Дубки надо обязательно. Да и «теремок» заодно навестить.

Дождавшись сумерек, спустились с холма. Хутор, казалось, уже спал: не светилось ни одно окно. Избы стояли редко, вразброс. Вместо улочки от двора к двору петляли тропинки. Терем-теремок действительно выделялся: он стоял поодаль, огороженный, словно частоколом, рядком стройных березок.

Пока прибывшие на хутор пограничники готовились к ночлегу под открытым небом, подполковник Борцов подозвал к себе Кирдищева и предложил ему, как первопроходцу здешних мест, нанести совместно визит к хозяевам теремка. Позднее время его нисколько не смущало, к тому же пожилых людей обычно одолевает бессонница. Да и характер у этого старца видать такой, что из-за своего любопытства он всю ночь продежурит у окна.

Калитка во дворе была уже заперта, но едва Борцов и его спутник приблизились к ней, с крыльца проворно скатилась полная суетливая женщина. Ни о чем не спросив у нежданных гостей, она щелкнула ключом и, оставив калитку распахнутой, с той же поспешностью исчезла в доме. Борцов и Кирдищев только переглянулись.

Изба действительно выглядела солидно. Стены из отборных бревен, на окнах резные наличники, просторная веранда застеклена витражными стеклами. Доски на крыльце лежали прочно, не прогибаясь.

Борцов постучал в дверь, и тут же в сенях звякнула щеколда, на пороге, как привидение, возникла сутулая белоголовая фигура.

— О, господи, — послышался хриплый, дребезжащий голос. — Все ходят, ходят…

— Да мы-то к вам впервые, папаша, — отозвался Борцов, нисколько не обескураженный таким приемом.

— А кто вас знает… Всех не упомнишь… Кабы хутор на большаке стоял, а то глушь дремучая, — старик все еще торчал на пороге, будто не собираясь впускать гостей. — И все ходят, ходят…

— Время такое, папаша, — Борцов шагнул к двери. — Вот и ходим.

— А нам одно разорение… Ходили бы узнать чего, спросить, а то все поесть да попить… А тут у самого живот подвело… Вы-то зачем пожаловали? — смелел он с каждой фразой. — За тем же?

— Мы-то как раз только разузнать да спросить, — в тон ему ответил Борцов. — Ужинать у вас не собираемся, ночевать тоже. Можно войти в дом? На этих условиях?

— На этих? — старик потоптался на пороге, потом неохотно попятился в сени. — Что ж, заходьте. Только насчет электричества у нас ноне глухо. Да и керосин не водится. При каганце толковать будем. Спичка найдется? — спросил он уже откуда-то из темени.

Борцов чиркнул спичкой, поднес к каганцу. Фитиль маслянисто зачадил, затрещал, над ним потянулся желтоватый колеблющийся язычок.

Старик близоруко оглядел гостей, качнул головой.

— Тепереча все военные шастают… Окромя вашего брата тут никого и не увидишь. Вы-то какие будете? Красные?

— Советские мы… Пограничники…

— Ишь ты! — старик удивленно чмокнул сморщившимися губами. — Про таких что-то не слыхал. До войны — слыхал, а ноне — нет. Какая ж тут граница? Где она?

— Там же, где и раньше была! — встрял в разговор Кирдищев. — Гитлер не смог ее передвинуть. Для этого у него кишка тонка.

Старик подумал-подумал и ничего не сказал.

— Присаживайтесь, граждане военные, — он не спеша выдвинул из-под стола скамейку. — С чем в наш хутор пожаловали? Давно нигде не бываю, совсем одичал… Правду сказывают, что немцев аж за Буг потеснили.

— А вы что — сомневаетесь? — спросил Борцов.

— Кто ж его знает… Язык без костей, наплести всего могут… Немец, он тоже силу имеет. До Волги нас гнал? Гнал. Значит, тут доказательства нужны. Вещественные… Побежали, скажем, немцы обратно, — я вижу. Погнались за ними красные — тоже вижу. И тогда верю. А тут, в глухомани, что увидишь?

За перегородкой шумно завозилась старуха, хозяин громко чертыхнулся, и она притихла.

— Так кто же кого гонит? — Борцов решил вести разговор напрямую. — Чья сторона верх берет?

— Чья берет, этого я не знаю и знать не желаю.

— Разве?

— А мне один хрен… Человек я темный, в политике не тямлю. Кто подюжее, тот пусть и верх возьмет. Только мне это ни к чему.

— Значит, и вашим и нашим? Так?

— Как сказал, так и понимай. Но поскольку вы решили допытаться, то я скажу честно. Взятки с меня гладки, седьмой десяток пошел… По честному выйдет, пожалуй, так: советская власть кулаков притесняет, германская — нет. А хозяйство у меня, по заключению нашей власти, кулацкое… Если так, то германская власть мне даже выгоднее, она не тронет. Но я не против и нашей власти. Одним словом, чья возьмет, тот пусть и побеждает, а я как-нибудь проживу. Чего тут уж нам со старухой осталось? Похоронить друг друга и только.

Он подтянул в блюдечке фитилек, в горнице посветлело. Высветилось и его лицо, поросшее редкой, с проседью, щетиной. Только теперь Борцов заметил, что у хозяина почти не видны глаза: сильно припухшие веки с густыми ресницами оставляли для зрачков узкие прорехи. Все вместе — и щетина впалых щек, и малоподвижные, почти сросшиеся веки, и прячущиеся за ними бесцветные зрачки — все это придавало старику не только беспомощное, но и отталкивающее выражение.

— Так вот, — сказал Борцов, как бы подводя итог первой части беседы, — выгодно вам или нет, но советская власть в Дубки уже вернулась.

— Насовсем? — в хриплом дребезжащем голосе старика послышался испуг.

— Насовсем.

Старик усердно поскреб пальцами щетинистый подбородок, втянул в беззубый рот края истонченных губ, повертел головой.

— Что — не нравится?

— …Я голову на плечах свою имею и совать ее куда попало не стану… Доживу по-тихому. Хозяйство заново разворачивать поздно, да и не с кем. Сын от рук отбился, где пропадает, не знаю. Пустого человека жонка мне родила, не хозяина. Не порадовала меня благоверная.

За перегородкой опять послышался глубокий вздох. Старик покосился на дверь, замигал ресницами. Лицо его еще больше потускнело, гуще выступила сетка морщин. Из-за перегородки теперь донеслось шарканье ног, и в дверном проеме, плотно загородив его собою, появилась старуха. Не приближаясь к столу, за которым сидели военные, она учтиво поклонилась и тут же метнула на хозяина взгляд, не предвещавший ничего хорошего.

— Ты что тут, бесстыжий, напраслину на меня возводишь? Какого я тебе сынка родила? Непутевого? Не порадовала, значит? Да ты сам непутевый, и таким и его сделал. Я терпела-терпела, а теперь все скажу. Что людям голову зря морочишь? Не на того туза в жизни поставил, отсюда и все твои беды. Надеялся, что германцы приживутся. А их взяли да и вытурили. И не как-нибудь, а насовсем. Вон же тебе, дураку старому, что сказали? На-сов-сем? Так что давай, поворачивай оглобли в другую сторону, пока не поздно.

— Да ты что? Ты что, старая! — вскипел хозяин. — Совсем ума лишилась? Какую ставку я делал?

— Еще спрашиваешь! Сам знаешь, какую. Ушла твоя надежда, вся как есть ушла. Лучше расскажи добрым людям, какой тут спектакль устроили. Полицаи, значит, из себя партизанов разыгрывают, а германцы — пленных. Оружие, значит, на телегу, под брезент, ремни с себя поскидывали и топают вроде овечек… А если б вот они, наши солдаты, с ними встретились? Да сразу бы раскусили, что это за пленные! Фашисты они, вот кто!

«Значит, предчувствие меня не обмануло, — подумал Борцов. — Опять конвой! Хитро, да не ново. Такие спектакли абвер уже ставил!»

— Ты зенки свои на меня не таращь! И не вздумай, когда эти добрые люди уйдут, дебош тут учинить. Я за себя постою, что схвачу, тем и поколочу. Характер мой знаешь, — решительно наседала на мужа хозяйка.

Ошарашенный ее внезапной атакой, старик соображал туго и не знал, как вести себя дальше. Вроде бы глупа, а момент для атаки выбрала подходящий. Ни перед кем-нибудь выставила его, а перед красным офицером. Все выболтала, все. Запираться, пожалуй, нет пользы. И про сына, которого фактически сам выжил из дома, и про бывшего начальника районной полиции Трыньку, и про немцев, что под видом пленных ушли в безопасное место. Что же теперь остается? Если немцы действительно больше не вернутся, то стоит ли запираться?… Пожалуй, выложить надо все. И про того донести, который с неба сиганул.

Шумно сопя, старик поерзал на скамье, почесал пятерней затылок, зло сплюнул на пол.

— Ну и чертова у меня баба, граждане военные. Видели — мужику рта не дала раскрыть. Стрекочет, как тот станковый пулемет. Я же про все сам хотел сообщить… По порядку, не так, как эта сорока… Умная дюже, просто стыдно за нее. Вы уж извиняйте, нескладно вышло, — выпутывался он, с опаской поглядывая на жену. — Пленные те и в самом деле липовые, для отвода глаз. А конвой — так то ж полицаи, Трынька их назначил. Кого повели, мне не сказал, только старшего называл хаптман…

— Может, гауптман? —. переспросил Борцов.

— Может, и так… Только я запомнил — хаптман…

— Куда их повели?

— Трынька — человек ушлый, тайну хранить умеет. Из него клещами ее не выдерешь. Германы были очень им довольны. Когда к району подошли наши, он первый дал деру. А тут объявился. Оказалось, опять нужен немцам. С ними и удалился, показывая дорогу. Вздыхал только, что шагать далеко придется. Мол, приказ такой поступил, — сказал старик и осекся.

— Чего уж, досказывай, — прикрикнула на него хозяйка, — не то сама доскажу. Дело тут, видишь, какое? Государственное!

— Ты намелешь, язык у тебя, что помело… Только дело это наше, мужицкое. Приказ им доставил тот, что с неба сиганул.

— Парашютист? — спросил Борцов.

— Кто же еще? Не вру, вот те крест… Трынька в дом его приводил, какую-то штуковину тут настраивали… Потом постукивал на ней, как дятел…

— Немец?

— Кто ж его поймет? Обращался к Трыньке по-русски…

— Ну а то, что он — парашютист? Это точно?

Старики переглянулись.

— Пусть теперь она вам доскажет… Если такая прыткая, то может и ту материю показать. Целый день из-за нее по лесу на карачках ползал. Услышала от полицаев, что парашют в лесу закопан, ну и давай меня гонять. Зачем, говорит, добротной материи в земле гнить, мне пригодится.

— Нашли?

— Приволок. На чердак с трудом запихал, могу и показать.

— Пусть полежит, после погляжу, — сказал Борцов, стараясь излишним любопытством не настораживать старика. — Нам пора уже к своим возвращаться. Засиделись тут…

Не надо быть слишком догадливым, чтобы сообразить, что произошло. Баркелю удалось не только установить связь с гауптманом, но и прислать к нему курьера с новыми указаниями. Опередил поисковиков. Борцову и Самородову есть над чем поломать голову.

К месту, где солдаты остановились на ночлег, подполковник возвращался с чувством неудовлетворенности прошедшим днем. И все из-за двух роковых «если». Могли бы перехватить инспирированный конвой, если бы к Дубкам прибыли хотя бы на полсуток раньше. Могли бы и парашютиста «встретить» прямо на точке его приземления, если бы… В чем же тут дело? Чего не хватает в действиях заставы? Предусмотрительности? Расторопности? Точности расчетов?

Глава четырнадцатая

Засланный абвером в советский тыл радист экстра-класса Сергей Ромашов с радостью принял предложение присоединиться к поисковой группе. Вообще же он охотно исполнял все, что ему ни поручали, и это было уже давно подмечено руководством. После недолгого обсуждения Ромашова включили в экипаж спецмашины, оборудованной мощным радиопеленгатором. Кроме него в экипаж входили старший лейтенант интендантской службы Тимохин, ефрейтор Трофимчук и Валентина Демшина — молоденькая и при том симпатичная девушка, согласившаяся заведовать аппаратурой.

Каким образом интендант оказался пеленгаторщиком, в экипаже никто толком не знал, а справляться у него самого было бы бестактно. Кроме суетливости старшего лейтенанта отличала способность «заводиться» с полуоборота, не в пример старенькому двигателю их полуторки. Правда, в обращении с Ромашовым он старался выдерживать официальный тон и ни на минуту не забывал, кто есть Ромашов, откуда прибыл и какая отведена ему роль. Специалист по почеркам абверовских радистов в недавнем прошлом сам находился с ними в одной и той же школе, учился у одних и тех же инструкторов. Конечно, Тимохин, несмотря на свои предубеждения, не мог не считаться с тем, что Ромашов способен оказывать неоценимую ему помощь. В течение только последнего месяца удалось запеленговать несколько коротковолновых передатчиков, работавших в прифронтовом тылу, и во всех случаях не без участия Ромашова…

В тыл действующей армии Сергей был заброшен в начале июня. Покинув бомбардировщик, он отсчитал положенное число секунд и выдернул кольцо. Опустился на опушке леса. Неподалеку от него шлепнулся грузовой парашют, накрыв куполом низкорослую елочку. Багаж «приземлился» в полной сохранности: портативная радиостанция для приема и передачи, комплект сухих аккумуляторных батарей, ручные гранаты и толовые шашки. Последнее предназначалось для, так сказать, попутной работы, ибо Ромашов в основном должен был заниматься сбором оперативной «информации».

Но слово «должен» лично его ни к чему не обязывало, ибо цели ночного, сверхсекретного перелета у него и его шефа не имели ничего общего. Ромашов таким путем хотел лишь одного — вернуться на Родину. Иные пути в его положении исключались. И все же поскольку он не был человеком неблагодарным, то решил исполнить просьбу начальника абверкоманды — разыскать военный аэродром и срочно прислать его координаты. Именно это он и сделал, разумеется, по наводке самих военных. У них был на всякий случай ложный аэродром.

Ромашов сложил под сосной парашюты — основной и запасной, — зарыл в землю гранаты, толовые шашки и бикфордов шнур и с рацией в вещмешке отправился на поиск ложного аэродрома — хитрости советского командования, о которой предупреждал Баркель. Проплутав весь день, Сергей ничего похожего не обнаружил. Тогда он выбрался на рокадную дорогу с намерением остановить первую попавшуюся, желательно военную, машину и упросить водителя подбросить его к любой армейской части. Времени на «голосование» ушло немного — вскоре возле него притормозил мотоцикл. Восседавший за рулем младший сержант оказался, как на грех, чересчур дотошным: пристал с подробнейшими расспросами, потребовал предъявить документы… Удостоверение личности и командировочное предписание у Ромашова были сфабрикованы так, что к ним не придерешься. Но когда успокоившемуся было водителю Сергей сказал о себе сущую правду — у того вдруг задрожали губы и по-глупому замигали белесые ресницы. Стоявшему перед ним Ромашову младший сержант неожиданно, а, главное, без всякой надобности скомандовал: «Стой, руки вверх!» — и в одно мгновенье выхватил и направил на него свой револьвер.

— Ты только не дури, парень, — подчеркнуто спокойно сказал Сергей, — а то еще наглупишь. Сам же тебе сдаюсь, понял? Сам… Руки, конечно, могу поднять, раз уж того требуешь, и даже подскажу, что дальше делать. Полезай, не мешкая, в мою кобуру — видишь, она все еще застегнута, там не револьвер системы «наган», как у тебя, а офицерский пистолет «ТТ»… Ты, я вижу, всего-навсего младший сержант, а у меня погоны с просветом и двумя звездочками. Звездочки пятиконечные… Понял?… Пистолетик мой на предохранителе, не бойся, сам не выстрелит. Перекладывай его к себе в карман, а мне позволь занять место за твоей спиной. Повезло нам, считай, обоим: ты доставишь в штаб немецкого шпиона, а я найду то, что искал. Сужу по твоим голубеньким петличкам… Ты же из летной части?

— Так точно! — вдруг по-уставному ответил младший сержант, словно забыв, с кем имеет дело.

— Стало быть, нам с тобой по пути… Мне нужно срочно повидаться с летчиками.

Вскоре Ромашов предстал перед начальником штаба авиационной дивизии. На столь необычный прием пожаловал и офицер из отдела контрразведки «Смерш». Беседа потекла неровно: спокойное, осторожное, как бы силой удерживаемое в берегах течение внезапно сменялось неукротимым, бурным… Так было, пока не обнаружились первые признаки взаимопонимания. Ромашов в сущности не представлял из себя никакой загадки. Его желание — отомстить своему шефу — вначале показалось по-детски наивным, но потом офицеры призадумались. Действительно, могла же парню прийти в голову и такая мысль: сбить гитлеровцев с толку, подсунув им ложный аэродром.

Из кабинета начальника штаба Сергея увел к себе контрразведчик. Общий язык уже был найден, и толковали они теперь обо всем откровенно. В конце концов Ромашову было разрешено осуществить свой замысел. По указанному в его радиограмме адресу в одну из июньских ночей пожаловало звено пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-88». Костер из фанерных муляжей пылал ярко, зато на действующем аэродроме было тихо.

Вот, кратко, история появления Ромашова в прифронтовом тылу. В абвере же он очутился при следующих обстоятельствах.

Шел третий год войны. В белорусском городке, где Сергей жил с матерью, бесчинствовали оккупанты. Ни на одну ночь не прекращались облавы. Ловили партизан и их помощников… Ловили юношей и девушек для отправки на работу в Германию… Ловили всех, кто уклонялся от сотрудничества с оккупационными властями.

Постучались и в дом Ромашовых. Среди ночи, когда мать и сын спали, входная дверь их квартиры загудела от тяжелых прикладов. Мать испуганно вскочила с постели, растормошила Сережу. Не думая о себе, она больше всего боялась за сына — парню шел восемнадцатый. Как уберечь от беды? Где спрятать?

Прочные приклады садили в дверь, пока она не разлетелась в щепы. Долговязый громила, ворвавшись в спальню, поймал метнувшегося под кровать Сергея, заломил руки за спину. Второй солдат вскинул автомат наизготовку и встал у кровати. «Гости» заполнили всю квартиру, обстукивали полы и потолок, шарили по углам. Переворошили все. Трудно было понять, что еще искали они. Отца? Но он в сорок первом ушел на войну и с тех пор ничего о нем не слышно. Оружие? Но откуда оно в этом доме? Деньги? Драгоценности? За этим тоже пришли не по адресу. По соседству со спальней располагалась крохотная каморка. Сергей и не подозревал, какая опасная улика хранилась там. Любительский радиоприемник. Немец с такой поспешностью завладел ящичком, сколоченным из некрашеных досок, точно он был полон золота.

Сергея увели. Материнские слезы не разжалобили громил. По пустынной окраинной улице долго и напрасно носился ее обезумевший крик.

Той же ночью Ромашову учинили допрос. Офицер, к которому его приволокли, подозрительно пристально разглядывал хитрую штуковину. Ничего себе самоделка! Качая головой, он нервно вращал ручки настроек, ощупывал радиолампы. Потом впился в своего пленника помутневшими от напряжения глазами. По скуластому лицу скользнула ехидная усмешка. Он пробурчал что-то по-немецки, и мужчина в штатском перевел:

— Мне искренне жаль тебя, юноша. Ты еще так мало пожил, однако с жизнью придется расстаться. Виною всему эта игрушка. Немецкое командование отлично знает, кто пользуется подобными игрушками… Эти самые… Как их там… Руссише партизаны!

Офицер притворно вздохнул и, не проронив ни слова, ребром ладони провел по своей шее. Сергей побледнел. Теперь он понял, что ожидает его. Рванулся из рук конвоира, крикнул…

— Да вы послушайте! Люди вы или…

Его втолкнули в подвал и там продержали остаток ночи и весь следующий день. Вечером опять привели к офицеру.

— Ну как, — спросил тот через переводчика, — остудил свою горячую башку? Пораскинул мозгами? Надеюсь, теперь будешь более благоразумным? — Коричневые, с мутной поволокой глаза его глядели в упор. — Вообще-то положение твое не такое безнадежное, как мне вчера показалось. Твой передатчик ломаного гроша не стоит. Мастер ты еще, как говорят русские, липовый. Тебе бы поучиться… Хочешь?

Ромашов удивленно пожал плечами.

— Я есть офицер германской армии, — продолжал допрашивающий. — Я желаю тебе большого добра. Ты мог бы стать радистом экстра-класса? Но для этого надо окончить специальную школу. Таких, как ты, туда берут. Ты молод, здоров, имеешь нужное образование.

Ромашов молчал.

— Ну а там, как хочешь. Выбирать тебе не из чего: либо школа, либо, — он снова перешел к угрозам.

Офицер приказал часовому запереть Ромашова еще на сутки. Верил: рано или поздно сумеет обломать этого сопливого парня.

Что ж, у Ромашова тогда действительно иного выхода не было. Вопреки собственному желанию он стал у немцев курсантом шпионско-диверсионной школы. После ускоренного обучения ему выдали мундир лейтенанта Красной армии, фальшивые документы, оружие. Инструктировал сам шеф абверкоманды майор Баркель. У трапа самолета он еще раз напомнил о необходимости соблюдать величайшую осторожность, дабы сразу же после приземления не оказаться в руках русских солдат.

…Теперь Ромашову не трудно было представить, какая улыбка заиграла на скуластом лице шефа, когда он получил первую желанную весточку.

Все было хорошо: бомбежка аэродрома оказалась удачной, летчики видели, как ярко полыхали самолеты. Операция «русский аэродром» дала Баркелю основание похвастаться своим успехом перед командующим армий генерал-полковником Эккесом. Проводившие «бомбежку» летчики, а заодно с ними и «агент» Ромашов были награждены Железными крестами второй степени.

Награда… Впрочем, Баркель уже по характеру своей службы не мог быть ни человеком добрым, ни тем более наивным. Матерый разведчик обожал проверки и перепроверки. Если что — не церемонился. Отступников пытался достать и за линией фронта, отправляя туда специальных курьеров. Жестокость стала определяющей чертой его характера.

Так мог он поступить и с Ромашовым. И тогда вместо Железного креста Сергею изготовили бы деревянный. В назидание остальным. При мысли об этом у Сергея подчас ползли по спине мурашки. Но он тщательно скрывал свои опасения, дабы не дать повода для насмешек. Уж кто-кто, а старший лейтенант интендантской службы поупражнялся бы. Да, наверное, и Валентина Демшина не отстала бы от своего начальника, хохотунья она неуемная. Вот только водитель, ефрейтор Трофимчук, человек очень серьезный.

Глава пятнадцатая

Встречать пеленгаторщиков пришлось одному сержанту Корнееву, так как возвращение поисковой группы во главе с офицерами запаздывало. На правах временного хозяина он постарался оказать им вполне достойную встречу. Накормил сытным обедом — горячими щами и гречневой кашей с мясной американской тушенкой, помог гостям разбить палатки и расчистить место для автомашины. В одну из палаток Валя Демшина перенесла портативную рацию для тренировок, стол с телеграфным ключом, аккумуляторную батарею и ящик с запасными лампами.

Начальницей Валя была строгой. Все ее касалось, во все она совала свой хорошенький носик, все прощупывала чуткими пальчиками. Она была уже знакома с историей Ромашова и относилась к нему с сочувствием и доверием, но на особые поблажки даже он не мог рассчитывать. Если бы Сергей был военным, она наверняка потребовала бы от него каждое распоряжение выслушивать по стойке «смирно» и повторять слово в слово… Впрочем, несмотря на эту строгость и педантичность, отношения между ними установились вполне нормальные. По причине своей молодости Сережа не мог похвастаться знанием женского характера, однако Демшину он, кажется, вполне понимал. Девушка опасалась, как бы этот статный и симпатичный парень со временем не перестал видеть в ней только своего непосредственного начальника.

— Сергей Ромашов, — обращалась она внешне сухо, официально, — доложите о состоянии рации. Сергей Ромашов, почему вы еще не тренировались на телеграфном ключе? Начнете через пять минут… Результат проверю. Сергей Ромашов…

Дело свое она знала, прием и передачу вела быстро и без ошибок. За одно это ее можно было глубоко уважать и конечно же слушаться. Но Валя обладала еще одним, неоценимым для работы в разведке качеством: в совершенстве владела немецким языком. Здесь-то Ромашов заметно уступал ей. Не было у него от природы способностей к чужим языкам и, сколько он ни зубрил, — и у себя в школе, и у немцев, дальше самых употребительных слов и элементарных правил грамматики не продвинулся… Словом, Демшина, как старшая радистка, служила ему непререкаемым авторитетом. А еще она была красивой девушкой, что Ромашов оценил сразу и в чем не намерен ей признаваться.

Со своими палатками радисты разместились на краю поляны. Кольцо сосен и елей здесь как бы смыкалось. На темно-зеленом фоне четко выделялась одинокая береза с ослепительно белым стволом. Вверху ствол разветвлялся, широкая крона с мелкой светло-зеленой листвой просвечивалась подобно ситчику. Ромашов оценил Валин выбор — именно она облюбовала эту площадку.

Вбивая колья и натягивая брезент, солдаты нет-нет да и поглядывали на необычного для их мужской среды младшего офицера. Поглядывали украдкой, опасаясь нарваться на чье-либо замечание. Давалось им это, наверное, с трудом. Не легко было также удержаться от нечаянного вздоха или приятного сердцу девушки комплимента. Зато старший лейтенант Тимохин, сознавая свое независимое положение, высказывался гораздо свободнее. Когда, укрепив палатку и расставив аппаратуру, пограничники ушли, старший лейтенант заговорил с Демшиной стихами.

— И в страну березового ситца, — продекламировал он, театрально жестикулируя, — я к тебе примчусь и босиком.

Валя рассмеялась.

— Как же это вы, Егор Егорыч, с таким поэтическим талантом угодили в интенданты? — Она озорно сверкнула глазами. — Ну что за несправедливость на белом свете!

— Ах, Валечка, Валечка, да разве ж это плохо? — он не почувствовал в ее словах насмешки. — Нет, нет, вы только вслушайтесь… У меня совсем как у Есенина: тот же ритм и адекватный поэтический образ. Лишь иной смысл: я к тебе примчусь и босиком! Примчусь… Ну как?

— Не знаю, — Валя поджала губки.

— Вы-то знаете. По глазам вижу, что знаете… Только честно. Условились?

— А я ведь честно… Я действительно не догадываюсь, к кому это вы примчитесь, да еще босиком?

Тимохина эти слова очень смутили.

— Ах, вы вот о чем… Мудрым был, однако, старик, сказавший: смотри в корень… Я же вас о другом спрашиваю… Я по существу формы.

— Формы? — Валя удивленно вскинула брови.

— Да, да…

— А форму вы, Егор Егорыч, нарушаете. Старшему лейтенанту не позволено бегать босиком. Даже к своей возлюбленной…

Тимохин искренне обиделся.

— Я ж вам о поэзии… Пламенный стих грешно подменять прозой. Эх, посидели бы вы с мое на брюках да портянках… В былые годы… Тот еще березовый ситец! А палатку, товарищ младший лейтенант, прошу беречь, потому как имущество это народное. Потрудитесь не наковырять в этих стеночках всяких дырочек…

— Потружусь, товарищ старший лейтенант! — Валя приложила руку к пилотке. — Мы с Ромашовым будем аккуратны, а для посторонних вывесим табличку «Вход воспрещен».

— Я здесь не посторонний, товарищ Демшина, — обиделся Тимохин. — Я как никак начальник машины. Здесь меня все касается. А то еще как бы вам не пришлось бегать за мной… И возможно, даже босиком…

С чувством собственного достоинства Егор Егорыч четко исполнил поворот «кругом» и зашагал прочь. Демшина постояла у входа, провожая его смеющимися глазами, и, махнув рукой, вошла в палатку.

— Итак, — сказала она, обращаясь к Ромашову, — приведите в порядок свое рабочее место. Стол, как видите, оборудован по всем правилам… Вот это гнездо — для включения телефона, это — для телеграфного ключа. Табуретку поставьте так, чтобы расстояние между столом и вами было не шире ладони. Под рукой должны лежать рабочая тетрадь, аппаратный журнал и три-четыре карандаша. Простых, конечно, но отточенных остро-остро… Вас так учили немцы?

— Да в общем-то без разницы, товарищ младший лейтенант.

— Ну а не в общем? — Валя пристально посмотрела на Ромашова.

Столь же внимательным, не лишенным скрытого смысла, был и ответный взгляд Сергея. Помолчав, он сказал:

— Я имел в виду только технику радиодела.

— Я тоже, — быстро ответила Валя. — Об остальном поговорим потом.

— А почему не сейчас? То «остальное», что вы имеете в виду, конечно, было. Но дело в том, что для меня оно как горох об стенку. Не приставало. Наверное, во мне нашлось достаточно иммунитета.

— Успели выработать в себе? Когда же?

— Сам не заметил… Скорее всего, заранее… Еще до того, как меня схватили немцы.

Оба помолчали. Демшина видела, что углублять этот разговор не имеет смысла. Да, возможно, не следовало и затевать его. Ведь сама же если и сомневалась, так только на первых порах и то не сильно.

— Пожалуй, — заговорила Валя, — нам надо вернуться к тому, с чего начали. К вопросам техники.

Ромашов согласно кивнул головой, но добавил:

— При одном условии, товарищ младший лейтенант. Если будем считать, что в «остальном» для вас все ясно?

— Будем, Сережа… Будем.

Как ни пыталась Демшина в разговоре со своим новым подчиненным выдерживать подобающий ей тон, порою в ее голосе все же пробивались и мягкость, и задушевность. Да и чему тут удивляться! Валя была обходительной девушкой, притом хорошенькой, и конечно же ей было далеко не безразлично, какими глазами будет посматривать на нее молодой и вообще-то не глупый парень.

Их дружеский, как бы все еще «пристрелочный», разговор был внезапно прерван громким шумом, возникшим на поляне. Возвратились Борцов и Самородов с солдатами. И хотя все очень утомились, встреча с однополчанами вызвала радостное возбуждение. Тем более что на пеленгаторщиков застава возлагала большие надежды.

Прислушавшись к шуму, Демшина тут же выпорхнула из палатки. На мгновение остановилась у входа, и то лишь для того, чтобы наказать Сергею до ее возвращения никуда не отлучаться.

Переставив табурет поближе к выходу, Сергей не отрывал глаз от поляны, заполненной солдатами. Пограничники! Впервые в жизни он видел их в такой близи, а раньше, до войны если и случалось, то лишь в фильмах. Теперь же ему выпало счастье не только наблюдать, но и действовать бок о бок.

Демшина все не возвращалась. Поляну все заметнее заволакивали вечерние сумерки. И вдруг сквозь густеющие тени проступила чья-то рослая, очень подвижная фигура. Напрягая зрение, Сергей вглядывался в нее все пристальнее. Но кого мог он распознать здесь кроме своих спутников? Закралась исподволь в его голову встревожившая мысль: а не спецкурьер ли это? Небось Баркель ждал-ждал да и надумал… Только от кого мог узнать, что я именно здесь, на этой поляне? Хоть и хитер как лис, но не провидец же он в конце концов. Не было за Ромашовым и слежки. Да как можно было идти по следу, если держали его под охраной и днем, и ночью. Чертовщина какая-то и только. Игра воображения. Однако же…

Не закрыться ли ему в палатке, опустить полог и не шевелиться? Опять чепуха какая-то, разве за матерчатыми стенами спрячешься. Если что — засмеют потом, особенно Демшина, хохотунья она классная… Следовательно, оставаться надо на месте, по крайней мере не обвинят в трусости. За ним, Ромашовым, такого позора еще не наблюдалось…

Тот человек по-прежнему шагал уверенно, направления не менял. Расстояние между ним и палаткой сокращалось все быстрее. Он уже хорошо виден. Рослый, плечистый. В военном мундире. Погоны с двумя просветами и крупными звездами. Подполковник! Если он из абвера, то все это чистейшая бутафория. Там нарядят во что угодно, хоть в генеральское.

Уже возможно разглядеть и его лицо. Высокий лоб. Прямой, со вздернутым кончиком нос. Худощав. О, господи! Так это же сам писарь! Вот, оказывается, кого послал сюда Баркель. Ну и судьба.

Готовясь к самому худшему, Ромашов крикнул:

— Хенде хох!

Но тот не только не отступил, не попятился, но, наоборот, сделал бросок навстречу «писарю» и что было силы толкнул его руками в грудь, как бы отстраняя и от себя, и от палатки. Не ожидавший такого приема, «писарь» отшатнулся, но на ногах удержался. Теперь они оба стояли друг перед другом, и если глаза у одного все еще сверкали не угасшей яростью, то у другого они светились откровенно дружеской улыбкой.

— Ты что ж это, Сережа? Неужто не признал? — с обезоруживающей мягкостью в голосе спросил Борцов.

— Но вы… вы же…

— Соображать надо. Я только там был писарем.

— А здесь? Кто же вы здесь?

— Вот поработаем вместе и ты поймешь.

— Ошибочка, значит, вышла. Сразу не разобрался. Вы уж простите.

— Ничего, бывает. Слава богу, что этого не случилось у майора Баркеля. Там-то вы толчком не ограничились бы. Признаюсь, ваши косые взгляды я замечал. И не однажды.

— Было такое дело, — сознался Ромашов. — Хорошо, что там не представилось возможности…

Возвратилась Демшина. Ничего не подозревая, она выпрямилась, приложила руку к пилотке и отрапортовала:

— Товарищ подполковник! Эта палатка предназначена радистам. В ней имеется все необходимое для учебно-тренировочных занятий. Ответственная за порядок — старший радист Демшина, — отчеканила Валя без запинки.

— И много у вас радистов? — спросил Борцов, улыбаясь.

— Двое нас… Я да вот Ромашов… Сережа…

— Вы хотя бы посочувствовали Сереже. А то стоит бедняга и ничегошеньки не понимает. Верно я говорю? — спросил Борцов, обращаясь уже к Сергею.

— Совершенно верно, — подтвердил тот, постепенно приходя в себя. — Нехорошо вышло.

— Что так? — насторожилась Демшина.

— Да была одна неувязочка… Кто бы мог подумать: в абвере — писарь, а тут — офицер, да еще старший.

— Ладно, Сережа. Как говорится, замнем для ясности… А сейчас давай знакомиться. По-настоящему. Павел Николаевич Борцов.

Они обменялись рукопожатием.

— Такая неожиданность. Ну хотя бы предупредили, — все еще продолжал оправдываться Ромашов, принимая вину на себя.

— Война все спишет, — пошутил Борцов. — Кажется, так модно сейчас говорить? Насчет всего не уверен, а твою промашку обязательно спишет.

— Чудеса да и только: у такого жестокого шефа, как майор Баркель, и уцелеть, — Сергей покачал головой. — Вас они тоже с постели стащили? Среди ночи?

— Постель у меня была фронтовая, в земляночке. — И поднялся я хоть и среди ночи, но сам, без всякого принуждения. Обнял провожавшего меня контрразведчика, расцеловались на прощанье — и в путь. Где в рост, где пригибаясь, так аж до самой ничейной полосы. А дальше уже только ползком, чтобы немцы с перепугу не ухлопали…

Павел Николаевич рассказывал со всеми подробностями, живо вспоминая, как дело было. Ночь — хоть глаз выколи. Мертвое, вдоль и поперек исхлестанное пулями пространство никем не занято, словом — ничейное. И на этой узкой полоске земли вдруг появляется живое существо. Кажется, существо это разумное — оно то делает какие-то зигзаги, то исчезает из виду, опасаясь, как бы любая секунда не стала роковой. Ведь если одни автоматы все дальше, то другие, что впереди, все ближе. Вот сзади, за спиной, вспыхнул прожектор, потом взлетела осветительная ракета. Значит, русские спохватились, забили тревогу. Как же — это от них кто-то ушел. Немцы приободрились, ждут. Равнодушие к беглецу сменяется заинтересованностью в нем. Дошел бы целым и невредимым. И как бы оберегая его, немцы открывают шквальный огонь по позициям за ничейной полосой…

А человек, это был Павел Борцов, благополучно добирается до первой немецкой траншеи и исчезает в ней.

Глава шестнадцатая

Проплутав по лесам, показавшимися бескрайними, и истратив на свои блуждания массу сил и времени, гауптман Шустер наконец-то добрался до конспиративной базы. Осмотр ее он начал, лишь крепко поспав под раскидистым дубом и насытившись горячим обедом, приготовленном поваром на костре.

Своей новой базой гауптман остался очень доволен. Еще бы — явился на все готовое. Прекрасно сохранились землянки: для жилья, хранения продовольствия и боеприпасов. Полицаи обустраивали их под видом партизанского отряда, а на тот случай, если настоящие партизаны клюнут, приготовили им солидное угощение. Иначе зачем было тащить через топкое болото цинковые ящики с патронами, ручные гранаты и противотанковые мины, канистры с оружейным маслом и щелочью. Все это, несмотря на полное отсутствие охраны, находилось в полной сохранности. Запас продовольствия состоял из того, что полицаям удалось наскрести в ближних селеньях: свиное сало, сливочное масло в кадушке, соленые огурцы. На высоком настиле лежала баранья туша. Зажарить и съесть ее, видимо, кто-то помешал, и она сделалась добычей множества червей. Тушу пришлось сразу же закопать возле болота. Подпортилась и картошка, ссыпанная прямо на землю. Ее можно еще перебрать.

Недоволен Шустер остался лишь фортификационными работами. На сей счет его предшественники оказались ленивы и беззаботны. Никакой круговой обороны. Обойдя поросшие соснами склоны холма, гауптман не обнаружил ни одного приличного окопа, не говоря уже о ходах сообщения. Наковыряли саперными лопатами таких ямок, что в них и голову-то не спрячешь, места покрупнее, помясистее — тем более. В первой же перестрелке нахватаешь свинца. Придется самим о себе позаботиться. Мастером фортификаций в отряде гауптмана считался поляк Янушко, ему-то и поручили это дело. Реальной опасности вроде не было, следы за собой заметали аккуратненько, да и болото такое, что только черти в нем и водятся.

Шустер рассуждал так: если советские партизаны могли месяцы и даже годы укрываться в лесах и совершать дерзкие боевые операции, то разве его люди не способны на это? Впрочем, в большую драку ввязываться он не настроен, прибыл сюда не для показных баталий. Его дело — создание сети опорных пунктов, выявление местных жителей, готовых сотрудничать с возвратившимися немецкими властями. А это потребует тщательной маскировки и тишины. Шустер, как никто другой, надеялся и верил, что полоса трагических неудач непременно кончится и перед германскими армиями, километр за километром, опять будут распахиваться уже однажды пройденные, по-прежнему манящие русские дали…

Пока углубляли окопы и траншеи, от майора Баркеля поступило подтверждение о получении от Шустера первой радиограммы. Вместе с поздравлением шеф прислал и задание — попытаться проникнуть в штаб крупного войскового соединения. Вермахт крайне нуждается в информации о ближайших планах его командования, которые либо в оперативных штабных документах, либо в голове крупного военачальника. Гауптман вправе решить, чему отдать предпочтение.

Русские по характеру очень доверчивы и потому уязвимы. Поверили же в лесном хуторе Дубки бывшему начальнику районной полиции Трыньке, будто он конвоирует военнопленных… Номерок сошел, чэпэ не случилось. А могли в один миг накрыть. Заменили бы липовый конвой своим и прямой дорогой в Сибирь…

Конвой… Просто и хитро… Почему бы такой спектакль не повторить? Старшим опять пойдет Трынька. Человек он нагловат, не в меру усерден и роль главного сыграет натурально. За кого угодно себя выдаст. Поведет военнослужащих, немцев, а конвоирами пойдут опять же полицаи, человека три, не больше. Вот и получится ударный кулак. Ворвутся среди ночи в штаб и начнут шуровать в столах и сейфах. Опомнится охрана — пустят в ход оружие.

Гауптман обмозговывал план предстоящей операции, восседая в тени деревьев на толстом, низко срезанном пне. Погожий летний день мог бы настроить его и на иные мысли — было тихо, солнечно, безветренно. Над поляной с голубым разливом цветущих колокольчиков невесомо кружились белые и желтокрылые мотыльки. Нарядный шмель, басовито жужжа, облетал кусты татарника с круглыми лиловыми головками. Прилепившись к стволу сосны, отливающему медью, деловито постукивал дятел. Там и сям порхали непоседливые пичужки. Лес жил своей собственной, далекой от человеческих трагедий жизнью, насквозь пропитанный тишиной и покоем. Он, казалось, как-то отчужденно, с молчаливым укором взирал на людей, сновавших между деревьями. Какая надобность привела их сюда? Целая дюжина сильных мускулистых парней, обнажившись по пояс, вспарывала саперными лопатами пласты жирного дерна, долбила твердую, окаменевшую глину, громоздила из ее глыб рыжие однообразные холмики, словом — предавалась совершенно необъяснимому, бессмысленному занятию. Поляк Янушко покрикивал на них, почти в каждом случае вспоминал свою «Иезус Марию», а иногда выхватывал из чьих-нибудь неумелых рук лопату и начинал орудовать ею яростно, остервенело.

Бесила его медлительность, с какою эти парни рыли окопы, однако главным, что определяло поведение Янушко и сейчас, и прежде, было его желание выслужиться перед шефом. Гауптман, как ему казалось, затем и пристроился на пне, чтобы иметь возможность наблюдать его в работе.

Но Шустер слишком хорошо знал своего адъютанта. Он не сомневался, что к вечеру холм будет опоясан траншеей и окопами если не полного профиля, то достаточно глубокими, чтобы надежно держать оборону. Поэтому все его мысли были лишь о том, как лучше выполнить первое задание шефа. Он прикидывал и так и эдак и в общем-то выходило, что операция должна получиться. Надо, пожалуй, звать Трыньку и ставить ему задачу.

— Слушаюсь, господин гауптман! — Трынька вытянулся в струнку и хотел было взять под козырек, но вовремя спохватился: стоял без головного убора.

— Кого возьмете с собой? Я имею в виду русских, своих назову сам… Чтоб с полной гарантией. Без сюрпризов…

Шустер нахмурился, замолчал. Ему вспомнился тот, хотя и единственный за всю дорогу, но очень неприятный случай со старостой… Пошел мужичок добровольно, слезно умолял не оставлять на произвол судьбы. Боялся, что Советы не простят ему грехов, ведь чего только и не было. Так рассуждал староста поначалу. А когда миновали Дубки, заметно сник, стал по сторонам глазами шарить. Первым заметил неладное Трынька и без особых усилий сообразил, отчего это у мужичка глазки бегают. Ну и, понятное дело, шепнул Шустеру. За старостой стали присматривать, а тот, видно, не почувствовал, что взят на прицел, и среди ночи шуганул в кусты. Погулять по лесу ему, конечно, не дали. Сам Трынька, как бывшее районное начальство, исполнил приговор, вынесенный гауптманом: трижды пырнул штыком в грудь и старосты как и не существовало. На скорую руку вырыли под сосной яму, тесноватую, правда, кое-как впихнули в нее грузное рыхлое тело и забросали сверху всяким лесным мусором… Вот это и вспомнил сейчас гауптман.

— Так с кем отправитесь на дело? — повторил вопрос Шустер.

Трынька за это время успел перебрать в голове своих полицаев и потому был готов к ответу.

— Дуже добре конвой укомплектую… Лишних мени не треба, оце тилько обуза. А як взять два раза по два, то получится четыре. Ото и достаточно. Один шагае спереди, як направляющий, по одному справа и слева, и ще один сзади, замыкающий. Сзади пойду сам, щоб мени всих держать перед очами, — в этом месте гауптман одобрительно кивнул головой. — Хлопцы на такое дело имеются. Брать краше тех, у кого рыло здорово в пушку…

— Рыло? — переспросил гауптман, подняв на Трыньку удивленные глаза.

— Морда значит… У мужиков…

— Ну а пушок?

— Поговорка есть така… Рыльце в пушку — значит виноват. Дуже виноват…

— Итак, кого возьмете?

— Рябцова Ивана… Позвольте напомнить: на его счету семь партизан.

— Знаю. Еще кого?

— Малахова Сергея… Связную партизан собственноручно изничтожил…

— Глуповат… Зачем было? Она бы моим солдатам в живом виде понадобилась.

— Может, и глуповат… По молодости… Но дуже храбрый.

— Ладно, берите. Еще?

— Уханов…

— Новичок?

— Це так… Парень с хутора Дубки, помните? Опорный пункт, где ночевали. Его сам папаша нам навязал. Дед тот — злющий и хитрющий. Дуже щедро угощал нас. И первача поставил.

— Папаша — человек понятный…

— Та вы не сомневайтесь, яблочко от яблони далеко не падае.

— Может, и так, но пороха еще не нюхал. На что он вам?

— Машиной управляет добре. Шофер высокого класса.

— Ладно… Под вашу ответственность.

— Покорно слушаюсь!

— Сами-то как? Русские, кажется, говорят: на других надейся, а сам не плошай.

— Трыньке теперь хвостом вилять поздно…

— Бегут же некоторые. Верят, что повинную голову меч не сечет.

— Мою отсечет, господин гауптман, я знаю.

Тут Трынька запнулся и, беззвучно пошевелив обветренными губами, покорно поднял на гауптмана глаза.

В путь выступили с восходом солнца. Через болото перебрались по старой подзатопленной кладке, обнаруженной при рекогносцировке местности. Как только почувствовал и под ногами твердую почву, Трынька приказал прибавить шагу: до шоссе следовало добраться к полудню. Далеко не каждый шофер в прифронтовой полосе рискнет к ночи взять попутчиков. Вот и проголосуешь на обочине до следующего рассвета. А операцию надо провернуть в течение одной ночи, чтобы еще затемно выбраться из города.

Машины в этот день шли редко и все больше легковые. Нужен был грузовик. Но кузова «студебеккеров», прогромыхавших мимо дежурившего у шоссе Трыньки, были накрыты брезентами, под ними было что-то громоздкое и тяжелое. Вслед за «студебеккерами» с ветерком пронеслась полуторка. Увидев на ее бортах красные флажки, Трынька не стал голосовать: эту все равно не остановишь. Шофер только покрутит у виска пальцем: дескать, в своем ли уме, не видишь, с каким грузом иду?…

Подумав, Трынька вывел «пленных» на шоссе и дал команду на движение. Он решил не сворачивать на обочину, чтобы водитель заранее видел, кто и зачем останавливает. И, действительно, следующая полуторка, едва он поднял руку, сбавила скорость и, словно приглядываясь к этому странному шествию, еще какое-то время медленно катилась, пока не взвизгнули тормоза. Правая дверца кабины тут же распахнулась, и, высунув наружу коротко стриженную голову и крутые, округлые плечи, сержант с погонами инженерных войск окликнул:

— Эй, кто у вас старший? Давай, да поживее…

Трынька прибавил шагу, затем побежал, опасаясь упустить эту, пока еще единственную возможность. Попутно заглянул в кузов и, никого там не заметив, подумал, что лучшей оказии и желать нечего.

— Что это у тебя за армия? — встретил его усмешкой сержант, для порядка застегивая воротничок гимнастерки.

— Та ото ж сам бачишь, — начал по-простецки Трынька, не успев отдышаться. — Поймали в районе… С парашютами сиганули. Прошлой ночью… Ну, доставили их местной власти, она побалакала трошки, потому как на больше слов не хватило. Языка того у нас нихто не знае. Но главное все-таки зразумилы: оци ночные птахи наверняка шпионы. Натуральные… Ну, тут мне, как командиру истребительного отряда, приказ: возглавить конвой и — в Молодечно.

— А что ж это вы так, пехтурой?

— Та яки ж теперь в районе машины! Все для фронта, все для победы… Сам знаешь.

— Ну а в Молодечно, там-то к кому?

— Наказали передать военным… Какому-нибудь штабу. Армейскому або даже выше… Советовали спрашивать разведку…

Сержант прикинул что-то в уме, внимательно оглядел конвой, уже поровнявшийся с машиной, коротко бросил:

— Давай, грузись!… Какой-нибудь штаб да найдем…

Трынька первым вскочил в кузов. К своему неудовольствию теперь он увидел солдата, лежавшего на свежескошенном сене. Тот спросонку протер глаза, привстал, поправляя на груди автомат, и, стряхнув с брюк прилипшие травинки, облокотился о кабину, не без любопытства разглядывая неожиданных пассажиров.

Немцев усадили ближе к кабине, конвоиры расположились по обе стороны у бортов.

— Ястребки, как там у вас? Все в ажуре? — весело спросил сержант, намереваясь захлопнуть дверцу.

— Порядок. Трогай!

Полуторка легко набрала скорость: дорога шла прямо, распахнуто и свободно, встречный, не растерявший дневного тепла ветерок приятно омывал лица… Трынька снял картуз, спутанные, рыжеватые, давно не мытые волосы ершисто вздыбились. Он запустил в них пятерню, обжал сильными узловатыми пальцами и искоса, из-под своей тяжелой ладони посмотрел на солдата. И сразу же в его встревоженную душу проник холодок. Солдат уставился глазами в немца, наряженного в мундир гауптмана. Затем он незаметно толкнул Трыньку локтем и взглядом показал на подозрительно оттопырившийся задний карман брюк конвоируемого. Предмет, лежавший в кармане, заявлял о себе совершенно определенными формами. Даже не военный человек безошибочно установил бы его назначение.

— Вы их обыскивали, а? — тихо спросил он, подвинувшись к старшему конвоя.

Трынька утвердительно кивнул головой.

— Кто ж так обыскивает? Взгляните на его задний карман… Там же браунинг… — Солдат укоризненно покачал головой.

Он не ошибался. Оплошность оказалась настолько очевидной, что разубеждать его было даже опасно. Трынька решительно встал, шагнул к «гауптману» и, не говоря ни слова, одним движением выхватил из кармана браунинг. Проводя эту молниеносную операцию, он ухитрился незаметно подмигнуть немцу. Чего доброго, еще вздумает шуметь.

— Малахов! — закричал Трынька на одного из конвоиров. — У тебя що — очи повылазили? Як обыскивал? Ты що, ниже спины пошарить постеснялся?

— Да кто ж мог подумать…

— Индюк за тебе буде думать? — вскипел начальник конвоя. — Благодари товарища солдата, гвардии рядового, а то стали бы с тобою покойниками.

Инцидент, не предусмотренный даже чересчур ушлым, обычно все подмечающим гауптманом, был исчерпан. Солдат вроде успокоился и уже не приглядывался к немцам с прежней подозрительностью. Да и темнеть стало. Вечерние сумерки, сгущаясь, обволакивали и машину, и сидящих в ней людей. Все окружающее буквально с каждой секундой лишалось своих очертаний, размывалось, а то и вовсе исчезало из виду.

Тем не менее тревожный холодок в душе Трыньки не таял. Репутация его «конвоя» оказалась подмоченной. У немца — оружие! Поверит ли солдат, что виной всему была их оплошность? А если он не такой тюха-матюха, каким показался в первую минуту? Давно ли, сладко зевая, протирал свои заспанные глазки? А они у него вон какие зрячие! Небось прижимается сейчас к кабине и подумывает, как бы самому весь этот «конвой» отконвоировать. Хотя бы в тот же армейский штаб… Конечно, от нежелательного свидетеля легко избавиться — пырнул штыком, как того дезертира-старосту, и за борт. Обделывать такие делишки в темноте сподручно. Но что потом? Прикатит машина в Молодечно, и тот же сержант спохватится: шутка ли, пропал его подчиненный! Шум такой поднимет, что чертям станет тошно. Ну, и всей операции тогда крышка, ибо внезапность и все прочие преимущества будут утрачены. Значит, трогать солдатика нельзя, по крайней мере пока. Молча следи за ним, а главное — не допусти его до тех, кто в кабине. Долго ли постучать по ней ладошкой, попросить затормозить по малой надобности, спрыгнуть за борт. Ну и закрутится карусель…

Но до самого города ничего подобного не случилось, грузовик катил без остановок. В городе он попетлял по улочкам и переулочкам, прежде чем подъехал к трехэтажному кирпичному зданию. У подъезда, скупо освещенного фонарем, стоял солдат с автоматом.

Щелкнул в кабине замок, с металлическим скрипом распахнулась правая дверца, и на подножку проворно выбрался сержант. Привстав на носки, заглянул в кузов, спросил с прежним юморком:

— Ну, как ястребки? Живы-здоровы?

— Та у нас все в норме, — ответил Трынька, не спуская глаз с солдата. — До штаба ще далеко?

— Рукой подать! — бойко ответил сержант. — В самом прямом смысле. Так что, слезай, приехали!

— А разведка тоже тут?

— Здесь, папаша… Вас, понятное дело, без пропуска туда не пустят, так я сейчас сбегаю, доложу.

Сержант спрыгнул с подножки и в то же мгновенье, неуловимо для Трыньки, выпрыгнул из кузова солдат.

— Товарищ командир, я с вами, — крикнул он, бросившись к подъезду. — Я только попить. Во рту пересохло!

Сержант предъявил что-то часовому, и тот, козырнув, пропустил в здание штаба и его самого, и подбежавшего к нему солдата. Все произошло так неожиданно и быстро, что Трынька с непростительным для себя опозданием осознал нависшую над ними опасность. По-хорошему в штаб уже не проникнуть. О своих подозрениях солдат доложит сержанту, тот — дежурному. Мгновенный звонок в караулку — и к подъезду примчат автоматчики. Ну а остальное не так уж трудно домыслить. Короче говоря, операция провалилась, едва начавшись. Надо смываться…

Трынька бесшумно, на цыпочках, пробрался к Уханову, мостившемуся у заднего борта, шепнул на ухо:

— Действуй, сынок… Условие помнишь? По запасному варианту. Правая дверца открыта. За баранку — и жми!

Но избавиться от водителя и завладеть рулем оказалось не просто. Возня в кабине затянулась. Тем временем за воротами, в глубине двора посыпался частый топот ног. Часовой, сообразив, что караульные подняты по тревоге, не раздумывая, пустил в воздух длинную очередь. Если бы он знал, что именно назревает, он применил бы оружие с гораздо большей пользой.

Трынька выхватил пистолет, почти не целясь, выстрелил в часового и, увидев, как тот шмякнулся на каменные ступеньки, спрыгнул на землю. В следующую секунду он был уже в кабине. Шофер, прерывисто всхрапывая, валился с сиденья на рычаг скоростей. Трынька обеими руками обхватил его туловище и рванул на себя. Затем еще раз, и еще… В конце концов ему удалось высвободить место для Уханова. Мотор взревел, и полуторка, резко дернувшись, сорвалась с места. От ворот загремели выстрелы, и по кабине защелкали пули.

— Огонь! — подал команду Трынька, не видя ни своих полицаев, ни действовавших заодно с ними немцев.

В кузове кто-то пронзительно вскрикнул, затем послышался тяжелый, с коротким замиранием стон. Пули, летевшие вдогонку, расщепляли бортовые доски, дырявили тонкие листы жести, дробили стекло. Боясь, как бы не досталось свинца и на его долю, Трынька вжался в сиденье, вобрал голову в плечи. Он уже не рассчитывал выиграть эту схватку, завязавшуюся в невыгодных для него условиях, и потому больше не подавал никаких команд. Оставалось лишь одно: суметь оторваться от преследователей и выбраться из города.

Стрельба по машине постепенно затихала. Но за последним поворотом, перед выездом на шоссе, дорогу преградил патруль. Уханов, помня о своей задаче, гнал, наращивая скорость. Трынька поймал на мушку регулировщика, размахивавшего жезлом, и выстрелил прямо сквозь ветровое стекло. Горячие газы и едкий запах пороха рикошетом ударили в лицо. Глаза застлало, однако Трынька все же успел разглядеть, что солдат упал. Но второй патрульный с близкой дистанции полоснул автоматной очередью по радиатору, затем по кабине. Уханов встряхнул головой, отпустил одной рукой руль, ухватился за живот.

— Жми, сынок, жми! — ничего не видя, кричал Трынька. — Не уйдем — пропадем. Все пропадем…

Примерно через полчаса после ранения, уже далеко за городом, Уханов стал резко сдавать. Он все громче постанывал от острой, почти невыносимой боли, и движения его теряли прежнюю точность и уверенность. Машина завихляла, то и дело прихватывая полосу встречного движения. Так долго ехать по шоссе было очень опасно, однако Трынька позволял водителю все. Лишь когда Уханов на миг потерял сознание и грузовик едва не слетел в кювет, полицай потребовал съехать с шоссе. Высмотрев заросший разнотравьем проселок, Уханов свернул на него и повел грузовик к опушке леса.

— Тормози, сынок, трошки опомниться треба… Та и заодно медосмотр устроим… Досталось нашим хлопцам… Тебя самого куда, а?

— В живот.

— Дуже больно?

— Сначала жгло… Как огнем жгло… А теперь еще и тошнит. В стороны кидае…

— Перевяжу, полегчае. Порули ще трошки и перевяжу. Подальше скрыться надо…

В лес углубились километра на полтора. Грузовик уткнулся в темно-зеленую стену густого ельника. Трынька поспешно выбрался наружу, заглянул в кузов. Немцы, перепуганные происшедшим, лежали на сене плашмя, лицом книзу. Весь удар караульного отделения приняли на себя полицаи — они ожесточенно отстреливались, хотя и недолго. Первым выбыл из строя Иван Рябцов. Упершись спиной в кабину и свесив на грудь голову, он не подавал никаких признаков жизни. Другой полицай, Сергей Малахов, еще стонал, но стон его был еле слышен. Трынька залез в кузов, перевернул его на спину, разорвал липкую, пропитавшуюся кровью гимнастерку. Увидев над соском округлую, с багровыми краями ранку, понял, что парня уже не спасти. Вспомнил, что у Малахова был бинт, пошарил по карманам. Бинт действительно нашелся, и Трынька тут же полез обратно. Уханов стоял возле кабины, судорожно вцепившись руками в распахнутую дверцу. Лицо его, искаженное болью, побледневшее, было неузнаваемо.

— Да ты приляг… На травку приляг… Як же я бинтовать буду, — сочувственно заговорил Трынька, пытаясь разорвать пакет.

Сделав неосторожное движение, Уханов вскрикнул. Идти он не мог. После первого же шага опустился на колени и, опять вскрикнув, повалился на траву. Трынька расстегнул ремень, закатал по грудь гимнастерку. Крови на животе почти не было. Тогда он запустил руку под спину, ощупал поясницу и, найдя выходное отверстие, принялся бинтовать. Он уже знал, чем все кончится, и тем не менее делал вид, будто перевязка спасет. Да, старик в Дубках своего непутевого сынка уже не дождется. А ведь как умолял, чтоб взяли с собой! На коленях перед гауптманом ползал, старуху, что перечила, при всех дурой обозвал. Отпрыск заколебался было, не зная, кто же прав — отец или мать, — однако старик, свирепея, огрел парня ремнем, да так, что тот взвизгнул от боли. Пришлось уступить… Дорого же, однако, обошлось ему это отцово благословение. До вечера еще, может, и дотянет, сердце у парня бычье, ну а на большее вряд ли надо рассчитывать.

— Ты полежи тут, на травке, — успокаивал его Трынька, завязывая бинт, — тихонечко полежи. А я пока неглубокую разведку сделаю, погляжу, куда нам править дальше… На всякий случай немцев с собой прихвачу, поддержат, если что… А наши хлопцы пусть там, в кузове, отдохнут, трогать их не буду. Нам бы только до главной тропы добраться, а там доплутаем… Не сможешь идти — на руках понесем. А зараз полежи, тихо полежи…

Трынька опустил парню подол гимнастерки и, выпрямившись, огляделся. По лесу, пронизывая каждый листик, сеялись ранние лучи, но он не обрадовался даже всходившему солнцу. Скверно, очень скверно все вышло. Что ж, надо торопиться, наверстывать упущенное время. Немцы пойдут ходко, трусы они, видать, порядочные, а «конвоирам» суждено остаться в машине. Гауптман за них не спросит, это точно, тем более за покойников, да и первую неудачу, наверное, простит. Никогда в жизни на такие задания Трынька не ходил, ну а опыт на войне, как известно, приобретают кровью. Обстрелянный, он себя еще покажет.

…Втроем продрались сквозь ельник, сориентировались по солнцу и взяли курс на юго-восток. Но пройдя с километр, Трынька вдруг забеспокоился: ему показалось, что главный наказ гауптмана — замести следы — он исполнил не совсем аккуратно. Искать конечно же будут — и пропавший грузовичок, и ночных налетчиков. И, пожалуй, в конце концов на след нападут. Но если те, что в кузове, уже не заговорят, даже под пыткой, то Уханов еще может промычать одну-две фразы. А много ли их нужно, чтобы выдать Шустера? Такое желание у парня появится хотя бы из чувства мести. Как ни как, на произвол судьбы бросили. Все же придется вернуться, навести порядок…

Вскоре в лесу, взорвав тишину, совсем некстати прогремел выстрел.

Глава семнадцатая

После возвращения с хутора Дубки Борцов обменялся с «Центром» срочными радиограммами. Это была не только взаимная информация, но и неизбежная, в связи с изменившейся обстановкой, корректировка планов. Павел Николаевич счел целесообразным несколько сместить район поиска в юго-западном направлении, куда предположительно проследовала группа немцев и полицаев. В том, что этот конвой был липовый, он ничуть не сомневался.

Появление над хутором самолета с парашютистом вызвало у Борцова особую обеспокоенность. Это означало, что Баркелю в конце концов удалось наладить связь со своим помощником. Следовательно, у него появилась реальная возможность получать из-за линии фронта оперативную развединформацию.

Ответы «Центра» состояли не только из фраз, ласкающих слух. Признав результаты последней прочески обнадеживающими, он тем не менее требовал действовать более продуманно и оперативно. Пока еще ничем не порадовали пеленгаторщики. Предполагаемый район постоянной базы абверовцев уже сейчас следует взять под неослабный радиоконтроль. С первых прозвучавших в эфире точек и тире руководители поиска должны знать, какими «посланиями» гауптман Шустер обменивается со своим шефом, что запрашивает и что ему обещают. Оставаясь слепым, ничего не сыщешь.

Не исключено, что уже в первую ночь после прибытия Шустера на базу шеф пришлет ему ценную посылочку. Сброшенные летчиками грузы могут оказаться оружием, боеприпасами, продовольствием… Вполне вероятно, что с неба спустятся и парашютисты. Следовательно, застава должна быть заранее готова к приему как грузов, так и охотников за чужими тайнами. Агентов-парашютистов вылавливать на точках их приземления, предварительно допрашивать и в сопровождении надежного конвоя доставлять в штаб полка.

В порядке информации «Центр» сообщил, что проческа местности на других прифронтовых участках затруднена скоплением в лесах большого количества разрозненных групп и даже целых подразделений вермахта, стремящихся во что бы то ни стало пробиться на соединение со своими основными силами, продолжающими сражаться. Он также порекомендовал поддерживать связь с управлениями контрразведки 2-го и 3-го Белорусских и 1-го Прибалтийского фронтов.

Обмен такими «посланиями» возбуждал желание действовать не только энергичнее, но и находить новые, более удачные решения, как говорится «шевелить мозгами». Вместе с тем порою они вызывали и улыбку. Думалось: «Ну за кого они принимают меня? Почему все расписывают столь подробно и назидательно? Есть вещи, до которых я и сам мог бы додуматься. Словом, без указаний ни шагу!»

Но думать самому все равно надо. Павел Николаевич невольно вспомнил, каково ему было во время пребывания в одной из команд абвера, еще тогда, до объединения в начале весны сорок четвертого года части абвера с другим ведомством — Имперской службы безопасности (РСХА). Во второй подотдел «Абвера-2», занимавшийся шпионажем и диверсиями в советском прифронтовом тылу, стали наведываться представители нового шефа — оберштурмбаннфюрера Скорцени. Побывали и в прифронтовой абверкоманде, где Борцов «пристроился» писарем. Он-то особенно почувствовал их «внимание». Какую опасность оно представляло для него, не трудно было догадаться. Павлу Николаевичу оставалось лишь одно: суметь вовремя смыться.

И вот теперь он подумал: все же неплохо бы и впредь иметь в этой команде своего человека. Ясно, что о нем самом не может быть и речи. Однако есть человек, которого майор Баркель считал своим лучшим агентом, а на самом деле таковым он вообще не был. При первом же задании доказал это. Но шеф до сих пор не изменил своего мнения, более того — готов в подходящий момент вручить ему Железный крест. Сергей Ромашов! Только бы согласился… Впрочем, попытка не пытка, так на Руси говорят.

Судя по тому усердию, с каким Сергей оказал услугу (медвежью) своему шефу, рисковать парень не боится. Надо также надеяться, что его репутация в ведомстве майора Баркеля еще не подмочена. Правда, после «успешного» бомбового удара агент какое-то время молчал, но это нужно логично объяснить. Шеф потребует еще одно объяснить — на каком основании он самовольно вернулся из советского тыла? Опять же следует поломать голову…

Каждый замысел, даже очень хороший, всегда таит в себе немалую долю риска. В этом Павел Николаевич отдавал себе полный отчет. Однако чем больше задумывался над своим вариантом, тем меньше оставалось у него сомнений. В конце концов подполковник решился и пригласил к себе Сергея. Разговор происходил в палатке, один на один. Парень серьезно заколебался. Идти обратно к фашистам? В их разведку? От одной этой мысли по спине побежали мурашки. Нет, тут надо основательно помозговать, взвесить все за и против…

В следующий раз у Ромашова возник и такой вопрос:

— Павел Николаевич, а с чем же я пойду? С пустыми руками? Очень нужен я шефу такой! Целый месяц бродил тут, прекрасно знал, что нужно агенту делать, и вдруг явился — не запылился. Налегке, порожнячком… Нет, такой шефу я не нужен. В рюкзачок надо бы что-то положить.

— А что же все-таки? Сам-то ты не думал? Впрочем, погоди, — вдруг осенило Павла Николаевича, — есть же у нас в запасе одна приманка лакомая для Баркеля. Портфель полковника Броднера, покойного начальника отдела «Один-Ц». Этого добра не жалко, хотя еще недавно его содержимое являлось большой тайной. Думаю, что твои старания абвер оценил бы.

— Архивы — это здорово… Это то, что нужно, — проговорил Ромашов, как бы уже соглашаясь с подполковником.

Но и после этого сомнения у Ромашова оставались, причем не менее серьезные. Поддержит ли его кандидатуру «Центр»? Хорошо ли отзовутся о нем товарищи по работе? Не изменилось ли у разведчиков отношение к его прошлому? Что бы там ни говорили, а пришел он оттуда, из абвера. И выучку у них получил, и задание…

Прошлое нет-нет да и напоминало о себе. Только оно, и больше ничто. После возвращения на родину Сергей, можно сказать, родился заново. Он днями и ночами носился с пеленгаторщиками по прифронтовым дорогам и не ведал усталости. Окрыляло их чуткое, а главное, доверительное отношение. Ну и потом — молодость. Какая бы ни была обстановка, но она требовала своего. Ему по душе были частая перемена мест, новые встречи, обилие впечатлений. Война войной, а жизнь жизнью. Он соскучился и по звонкоголосому пению птиц, и по безбрежным разливам шумного лесного океана, и по вольному, могучему ветру, что легко, будто играючи, раскачивает кроны мачтовых сосен. Теперь над ним было много неба, щедрого на ласку солнца, а по вечерам далеких, мигающих, вечно загадочных звезд. Соскучился он и по людям других профессий. Сергей с интересом приглядывался к пограничникам, и эти жизнерадостные, общительные парни возбуждали в нем не только любопытство, но и добрую зависть. Хотелось хоть самую малость походить на них, постоянно собранных, волевых, бесстрашных.

…В это утро Ромашов занимался своей обычной «разминкой» и, упражняясь на ключе, так увлекся, что не слышал, когда в палатку вошла Демшина. Она остановилась напротив и, прежде чем заговорить, сама сняла с него наушники.

— Сережа, к подполковнику! Срочно! — Валя все чаще обращалась к нему по имени.

— Так уж и срочно?

— Ну, если тебе говорят…

— Об этом можно было и не говорить… Сам знаю, что к начальству положено являться срочно. Так-то, товарищ младший лейтенант…

Валя все чаще замечала за Ромашовым эту не свойственную ему ранее словоохотливость. Парень осваивался и смелел. Впрочем, не только это. Ему, видимо, нравилось заговаривать с ней, так же, как и ей было приятно отвечать ему. За этим, пожалуй, ничего особенного не скрывалось. Их связывало общее дело, одни и те же заботы, которыми они жили изо дня в день, и ничего другого не было и не могло быть. Но вот сейчас, сообщив Ромашову о том, что его вызывают, Валя вдруг испытала новое, прежде незнакомое ей волнение. Отчего бы это? Разве только от того, что подполковник намекнул на его возможную командировку? Ну и что ж тут такого? Уедет и приедет.

Так рассуждала Демшина, не давая себе отчета в том, отчего у нее возникают подобные мысли.

Жизнь словно весенняя река, в берегах ее не удержать.

— Сережа, ты же слышал: срочно! — напомнила она, невольно желая уберечь юношу от неприятностей. Борцов строго выговаривает, если к нему опаздывают…

Минуту, потерянную в палатке, Сергей наверстал в пути. Он не пошел, а побежал, и лишь в нескольких шагах от «штаб-квартиры» притормозил, чтобы отдышаться.

Подполковник был один. Заслышав шаги, он положил на стол лист, пестревший какими-то цифрами, и повернулся к вошедшему.

— А, Ромашов, — произнес он подчеркнуто официально. — Входи и присаживайся.

Подполковник взял со стола бланк расшифрованной радиограммы, быстро пробежал глазами большую часть ее текста, окончание прочитал вслух: «Согласны лишь при условии, что налетчики, обстрелявшие автобус с военнопленными, в том числе с полковником Броднером, захвачены или уничтожены. Последнее перепроверить».

Только теперь Ромашов догадался, о чем пойдет речь. Ночью Демшина работала с «Центром», и это были строки из принятой ею радиограммы.

— Так вот, Сережа, — начал Борцов, заметно сменив тон, — получен ответ. Твоя кандидатура не вызвала возражений «Центра».

— Вы это серьезно? — Ромашов сначала приподнялся, потом опять сел.

— Вполне серьезно. Сам-то ты как, не передумаешь? Готов нанести визит фон Баркелю?

— Вот это новость! — Сережа все еще не мог придти в себя. — Не ожидал.

— А я ожидал, — сознался подполковник. — Доверие, конечно, большое, но заслуженное. И риск не маленький. Возможно, еще подумаешь?

Ромашов отрицательно покачал головой.

— Какой риск — сам знаю. Идти к Баркелю — все равно, что лезть в пасть тигра. Однако надо же.

— Вот и я так думал, когда предложили пойти за линию фронта. Надо бы, — сказал Борцов, и в его спокойном, искреннем тоне Сергей не уловил в свой адрес ни осуждения, ни упрека. — Точно так же… В моем случае тоже был риск, но пасть тигра, как видишь, не захлопнулась. Этого и тебе желаю. А еще советую при трудном выборе руководствоваться главным — необходимостью. Велика ли она, стоит ли рисковать самым дорогим…

— Мы все еще воюем. А на войне она очень велика. Если бы по-иному считать, не сломили бы хребет захватчикам.

— Да ты, Сережа, просто молодец. Большой молодец! — отозвался с похвалой Борцов. — В таком случае — к делу!…

Павел Николаевич пообещал тут же переговорить с Демшиной и Тимохиным, — его, так сказать, ближайшим начальством, и распорядиться о материальном обеспечении столь непростого путешествия. Ехать Сергею придется в район Гродно, — там, неподалеку от Августовских лесов, у Баркеля действующий переправочный пункт. Его место известно точно. Схему «Мельдекопфа», вычерченную на лоскутке папиросной бумаги, нашли в пилотке агента Царькова. Ну а питаться придется сухим пайком. Старшина хоть и скуповат, но по такому случаю все достанет, даже из энзе.

Итак, осталось послушать, что скажут о Ромашове Демшина и Тимохин. Все-таки работают бок о бок. Работают-то рядом, а мыслят по-разному. Достичь единого мнения подполковнику не удалось. Если Демшина, не колеблясь, произносила о Сергее самые хорошие слова, и повторять их вряд ли стоит, то старший лейтенант интендантской службы сразу полез на рожон.

Тимохин был кадровым военным, однако не относился к числу людей обязательных и пунктуальных. Павел Николаевич не раз взглянул на часы, прежде чем к нему в палатку пожаловал начальник пеленгаторщиков. За опоздание, не имевшее уважительных причин, его следовало бы если не отчитать, то хотя бы пожурить, но заниматься малоприятным делом Борцову сейчас не хотелось.

— Будем готовить Ромашова, — начал он с главного, — «Центр» дал согласие на его командировку за линию фронта. Вместе со старшиной позаботьтесь об одежде, продпайке и всем остальном.

Тимохин часто замигал выцветшими ресницами, нетерпеливо переступил с ноги на ногу, коротко спросил, изобразив на лице крайнее удивление:

— Ромашова?

— Вижу, вы не ослышались…

— Если разрешите… Как же можно? Его? И куда? Он же…

— Что — он?

— Да вы же сами знаете…

— Он пойдет в одно из прифронтовых подразделений германской военной разведки…

— Тем более… Ну и дела! — Тимохин потряс головой. — Значит, круг замыкается? Откуда явился, туда и воротился?

— Что вы хотите этим сказать? — Борцов уже догадывался, к чему клонит старший лейтенант.

— Если опять же разрешите…

— Да, пожалуйста…

Округлив удивленные глаза, Тимохин подозрительно покосился на приоткрытый полог палатки и отступил от входа.

— Дела, говорю… Он же оттуда… Из той разведки.

— Ну и что?

— Как — что? — Тимохин скользнул своим недоверчивым взглядом по лицу подполковника, желая проверить, какое впечатление производят его слова. — Как что? — повторил он, театрально возвысив голос. Старший лейтенант вообще любил эти внезапные эмоциональные атаки на своих слушателей, полагая, что с их помощью легче навязать свое мнение. — Это вопрос далеко не риторический. Мы с вами не вправе закрывать глаза на то, что случилось с Ромашовым в не столь отдаленном прошлом. Возможно, после победного завершения войны, его преступное малодушие будет великодушно прощено и забыто. Но сегодня еще продолжается битва, схватка не на жизнь, а насмерть. Миллионы людей беззаветно сражаются за великое и правое дело, — он снова зафиксировал впечатление, производимое его словами, — а где в самый тяжелый, можно сказать, критический период войны пребывал Ромашов? Среди доблестных бойцов Красной армии? В отрядах героических партизан? Или, может быть, в славном комсомольско-молодежном подполье? Как бы не так! Ромашов, все взвесив, переметнулся к тому, кто был тогда сильнее!

Как ни сдерживался Борцов, но последние слова вывели его из себя.

— Тимохин, ну что вы такое несете! — бросил он резко.

— Старшему следует более уважительно относиться к мнению младшего, — вдруг совсем тихо, почти шепотом проговорил Тимохин. — Даже в том случае, если оно не соответствует его собственному…

На это замечание Павел Николаевич не ответил, хотя и было что. Не обрывать же человека на полуслове — пусть выговорится. Надо знать, чего он хочет, за что воюет.

Тимохин, ничтоже сумняшеся, продолжал:

— Вы же знаете, что гитлеровцы подонками не брезгуют. Не побрезговали они и Ромашовым. Натаскали шпионскому ремеслу, в самолет и к нам.

— А дальше? Что было дальше? — допытывался Борцов. — Его сбросили, а он что? Сломя голову, помчался выполнять преступное задание?

Павлу Николаевичу трудно было понять, как человек, делавший с ним одно и то же дело, не мог разобраться в простых вещах.

— Ну, он явился… Куда — сами знаете, — отвечал Тимохин, упорно отстаивая свою позицию. — Факты — вещь, как известно, упрямая, отрицать не стану. Но мог и не явиться!

— Как это мог? — вспыхнул Борцов. — Как? Понимаете ли вы, что говорите?

— Я-то понимаю, — старший лейтенант чуточку отступил, но лишь для того, чтобы начать новую атаку. — Еще с древних времен известно, что чужая душа — потемки. Ромашовская — тем более. Давайте смотреть в корень. Что заставило его прийти с повинной? Любовь к Родине? Боязнь за ее судьбу? Или — за судьбу собственной шкуры? Уверен, последнее…

— Чем можете подкрепить этот свой вывод? — подполковник строго сдвинул брови. — Неопровержимыми фактами? Или только интуицией? Подозрениями, построенными на песке?

Тимохин помолчал в раздумье, почесал затылок. Верную ли он применил тактику? Стоять ли ему на своем и дальше, так сказать, до победного конца? А будет ли для него конец победным?

— Возможно, я тут не все удачно сформулировал, — заговорил он хотя и с меньшим апломбом, но все с тем же упрямством. — Чего-то не учел… Но как офицер, как член партии, я не мог не сказать… Я должен был изложить свои сомнения. Судите сами: сначала к врагам, потом — к нам. Выпустим из рук — он опять к ним. Родина — далеко, спросить с него некому. Где гарантия, что Ромашов не будет опять работать на фашистскую разведку? Кто ее даст нам, эту гарантию?

— Я, — решительно заявил Борцов, поднявшись. — Я дам.

— Под горячую руку? — ухмыльнулся Тимохин. — Вам же известно, какой у разведчика должна быть голова.

Продолжать перепалку не имело смысла. Борцова и раньше многое настораживало в суждениях старшего лейтенанта. Однако все то, что слышал он до сих пор, не шло ни в какое сравнение с сегодняшним. «Неужели Тимохин когда-то руководил людьми? — подумал с сожалением Павел Николаевич, — И как справедливо, что теперь он имеет дело в основном с техникой!»

— Значит, вы твердо за? — Тимохин предпринял последнюю и явно безнадежную попытку. — Без оговорок? Или…

— Без всяких или, Тимохин… Как можно судить о людях, решать их судьбы, исходя из надуманных предположений? Или — что еще хуже — из подозрений? Мое кредо — факты. Лишь их авторитетному слову верю. В противном случае мы поставим юношу под страшный удар, сломаем ему всю жизнь. А это уже преступление… товарищ Тимохин. Преступление, которому нет оправдания.

Тимохин как-то неуместно хмыкнул, и его распалившееся лицо стало бледнеть. Неужели он так и останется при своем мнении? Переубедить его, как видно, не удалось. Впрочем, не все сразу. Борцову не хотелось больше ни нападать на старшего лейтенанта, ни тем более добиваться от него невозможного. Хотелось защитить справедливость, только и всего, не позволить взять верх мнению, вызревшему на зыбкой почве подозрительности. Что касается самого Тимохина, то его болезнь, по всему видать, застарелая. Лечить ее придется долго.

— Стало быть, — Борцов вел беседу к финишу, — как решим окончательно? Выразим недоверие юноше, который честно и охотно помогал нам? Делом доказал свою преданность Родине? Так, товарищ старший лейтенант?

— А хотя бы и так! — бросил, не задумываясь, Тимохин.

— Но где же логика? Где факты?

— А его прошлое? — интендант по-прежнему бил в одну и ту же точку.

— Какое прошлое? Разве оно у Ромашова темненькое? Разве его отец вместе с папашей Царькова грабил колхозные амбары? Поджигал на токах скирды? Убивал из-за угла советских активистов? О каком прошлом вы толкуете? Может, копнем еще глубже? Доберемся до деда и прадеда?

Старший лейтенант махнул рукой.

— Да причем тут его предки, товарищ подполковник? Имеется более свежий и неоспоримый факт: в начале Великой Отечественной Ромашов остался в городе, захваченном гитлеровцами. Почему заблаговременно не явился в военкомат? Почему вместе со всеми не явился в военкомат? Почему вместе со всеми не эвакуировался? Вот где собака зарыта! — воскликнул Тимохин, нисколько не сомневаясь, что уж теперь его доводы произведут должное впечатление.

Запальчивость, с которой он снова пустился отстаивать свое мнение, была беспочвенной и наивной.

— На все ваши «почему» я могу легко ответить, — Павел Николаевич задержал на Тимохине прямой, сверлящий взгляд. — Собака зарыта в другом месте. Юноша, вчерашний школьник, вовсе не виноват в том, что фашисты ворвались в его город. Не мы ли с вами обязаны были остановить оккупантов? И не у городских стен, даже не на подступах к ним, а гораздо раньше. Если хотите — на госгранице. Пели же мы «Если завтра война…»? Да и оружие было не в его, а в наших руках. А мы пятились, отходили, нам не хватало силенок… Вот и вломились громилы в наш дом. Что он, хотел этого? Зазывал врагов к себе? Распахивал перед ними свои двери?… Вот видите, Тимохин, какая тут получается арифметика. А вы навалились на младенца, лупите его чем попало. Орете — чужой… Какой же он чужой, если для фашистов его душа оказалась крепким орешком. Да что там орешком… брестской крепостью! Вот на эту-то крепость и вел наступление абвер, в частности — майор фон Баркель. И ни победы, ни безоговорочной капитуляции. Однако гитлеровский разведчик до сих пор тешит себя иллюзиями: дескать Ромашов работает на Германию… Ромашов — исполнительный агент! Но мы-то с вами знаем, на кого он работает. Так зачем же сомневаться? Родину Ромашов не подведет — нигде, ни по ту, ни по эту сторону фронта. Таково мое глубочайшее убеждение… Демшина тоже разделяет его…

— Зачем же тогда вы меня позвали? Зачем выслушивали? Сразу бы так и сказали: вопрос, мол, решенный, дискутировать не будем.

Борцов недоуменно пожал плечами.

— Странно… Очень странно… Неужели вы так и не поняли, зачем? Да хотя бы затем, чтобы помочь вам уяснить прописную, но важную истину: с таким настроением, как ваше, жить нельзя. К тому же еще и сражаться с врагом… О холодной голове вспомнили. А каким должно быть сердце? Какими — руки? Если уж цитировать Феликса Эдмундовича, то надо полностью, от точки до точки. — подполковник помолчал, всматриваясь в заерзавшего на табуретке Тимохина. — Нас тут немного, задачу решаем трудную, ставку приходится делать даже на вчерашних противников. Хотя бы на того же Ганса Деффера. Гитлер устроил в головах немцев полную неразбериху, хаос, а нам приходится наводить порядок, вправлять, что называется, мозги… Без такой хирургии не обойтись. Поэтому работать надо дружно, согласованно, с точным прицелом на успех…

Тимохин под конец угомонился, и офицеры смогли по-деловому обсудить вопросы, связанные с подготовкой Ромашова к его необычному путешествию.

Глава восемнадцатая

Линию фронта Ромашов перешел севернее Гродно, вблизи «Мельдекопфа» — одного из переправочных пунктов абвера. Создавая видимость его преследования, военные разведчики запустили несколько осветительных ракет. Лощина, разделявшая враждующие стороны, порою видна была из края в край. В момент ее освещения Ромашов, как и было условлено, падал на землю и, чуть приподняв голову, высматривал направление для следующего броска.

Мертвое пространство он преодолевал при сильнейшем внутреннем напряжении. Он отдавал себе трезвый отчет в том, к кому идет и с какой целью. Он также знал, что не идти туда нельзя, что бы его там ни ожидало. И в то же время остро чувствовал, что идти туда ему ужасно не хочется. Это тяготившее его нежелание возникло не сейчас, перед последним броском. Оно накапливалось в душе постепенно, с того часа, как он дал согласие. Порою казалось, что если бы вдруг с нашей стороны кто-то окликнул его и велел поворачивать обратно, он охотно бы это сделал. Но такой команды ему не услышать, и не потому, что рядом ни одной живой души, а потому, что ему очень надо, непременно надо идти. В первый раз немцы приволокли его к себе силой. Теперь он шел к ним сам, побуждаемый лишь одним чувством — чувством долга. Что ждало его там, за видневшимися в мерцающем свете брустверами траншей? Как встретит после разлуки майор Баркель? Не удалось ли этому хитрому лису пронюхать, чем на самом деле он занимался все это время? Вопросы возникали сами собой и раздражали Сергея. Ведь сколько голову ни ломай, на них не ответишь. Возможно, дело будет обстоять именно так: он доставит в абвер секретные бумаги, убедительно изложит сочиненную контрразведчиком легенду и они поверят. Если только так — примут с почестями, даже вручат награду. Последнее было бы на руку и шефу. Кто близко знал Баркеля, тот не мог не заметить, что предела его тщеславию не существует. Уж если он возносил до небес доблесть и мужество какого-то агента, то при этом думал главным образом о себе, своей карьере. Железный крест любой степени приятнее иметь на собственной груди.

…Над ближним бугорком холодно блеснула каска. Немец! Сергей приостановился. В следующее мгновенье, вобрав голову в плечи, будто уклоняясь от пуль, он устремился к этому бугорку. «Ложись!» — приказали ему по-русски, и он послушно распластался, минуту-другую не шевелясь, будто сраженный пулей. Затем, быстро орудуя локтями, пополз. У насыпного бруствера его подхватили чьи-то руки и одним сильным, грубым рывком вместе с портфелем втащили в траншею. Над головой с тонким присвистом пролетела запоздавшая пуля.

— Пуля — дура. И наша, и ваша, — отдышавшись, сказал рослый сутуловатый немец. — А вообще вам везет, — добавил он, и Ромашов уловил в его словах намек на удачу в недавнем прошлом.

Он прислонился спиной к мягкой, осыпающейся стенке траншеи, растер ладонью левое, ушибленное плечо, с досадой подумал: «Этот верзила мог бы обойтись со мной и поделикатнее. Знает хоть, кто я? Почему не спросил пароль?»

Но верзила знал, что солдат, перебежавший с той стороны, был не кем иным, как агентом абвера, которого он встречал по личному указанию Баркеля. Решил, во-первых, потому, что русских перебежчиков здесь давно уже не бывало, это ведь не начало войны, а во-вторых, внешность этого парня шеф неплохо обрисовал.

— Вы есть кто? — все же осведомился немец. — Ваша фамилия?

— Ромашов, — назвался Сергей.

— Ромашов? — переспросил он без всякого удивления, и Сергею стало ясно, что поджидали здесь именно его.

— Так точно… Сергей…

— Гут, гут… Очень рад встрече… Очень… Я — лейтенант Гросс, — назвал он себя. — Имею поручение…

И лейтенант перешел на шепот, сообразив, что траншея переднего края не место для шумных разговоров.

— Как выберемся отсюда? — тоже тихо, в полголоса спросил Сергей. — По траншее? Или по полю, на карачках?

— Карачках? — переспросил немец, впервые в жизни услышав это слово. — Каких карачках?

— Объяснения потом… Машина у вас есть? Хоть какая-нибудь? — Сергей дал понять Гроссу, что долго торчать здесь не намерен.

— Машина? — Гросс досадливо поморщился. — Где? Под самым носом у русских?

— Тогда что у вас есть?

— Пока ничего… Сначала пойдем по траншее, потом покатимся на мотоцикле, — стал услужливо перечислять немец…

— Ну а дальше? На чем дальше? — поторапливал его Ромашов.

— О «Физилер Шторхе» слыхали? Самолет такой, как ваш кукурузник. У нас его к большим подвешивают, если далеко лететь.

— Отсюда же к вам недалеко, — сказал Ромашов, дав немцу понять, что в обстановке он вполне ориентируется…

Траншея змеилась, повороты следовали один за другим. Этот узкий, в человеческий рост ров поначалу был совершенно пуст, но дальше все чаще приходилось разминаться с солдатами. Все они были в касках и при оружии и толкаться с ними в сопровождении офицера было хоть и не опасно, но малоприятно.

У выхода из траншеи их встретил какой-то старший лейтенант, вероятно, из обороняющейся здесь части. Вызвавшись показать мотоцикл, он заторопился к темневшему поблизости кустарнику.

— Полезайте в коляску! — предложил Ромашову лейтенант Гросс и виновато осклабился. — В пути потрясет, дорога тут… — и он не договорил.

Мотоцикл тронулся с места, набирая скорость. Коляску стало подбрасывать, и притом основательно, будто катились по шпалам. Никакой дороги, даже паршивого проселка, здесь не было. Экономя время, лейтенант гнал напрямик, через заброшенное поле. Борозды, когда-то аккуратно, одна к одной, проложенные плугом, обмелели и заросли. Они вскидывали мотоцикл с раздражающим постоянством, будто мстя за свое бесполезное существование. Спину Сергея, защищенную вещевым мешком с портфелем, усердно обхаживала рубчатая шина запасного колеса.

Гросс время от времени поглядывал на своего пассажира. Занимавшийся рассвет постепенно стирал с его лица глубокие тени, и оно становилось менее отталкивающим. Там же, в тесной траншее, при мертвенно-бледном свете ракет лейтенант произвел на Сергея жуткое впечатление: толстый, мясистый нос, пухлые губы, низкий, прижатый к переносице лоб.

«Весной этого типа в команде еще не было», — отметил про себя Ромашов. Странная мысль вдруг осенила Сергея — а что, если вот так, в открытую, без всякого притворства предстать перед «деятелями» германской военной разведки, принудившими его заняться шпионским ремеслом. Тогда он еще не знал, как освободиться от опутавших его сетей. Но люди, считавшие себя большими знатоками человеческих душ, были убеждены, что приручить этого строптивого юношу они смогут, никуда от них не уйдет. Вот и увидели бы теперь — какова душа у русского! Покупают, сволочи, а сами ни черта в ней не смыслят.

От такого признания фон Баркель провалился бы сквозь землю. Для него это был бы убийственный итог. Но даже эффектная концовка хорошо срежиссированного спектакля не оправдала бы степени риска. Ромашов понимал, кем он был сейчас. К врагу явился не со школьной самоделкой, как в тот раз. Тайна, которую ему доверили, в его представлении была сейчас самой важной.

Это странное, крайне неуместное желание, несмотря на свою вздорность, вернулось к Сергею еще раз, когда он на «Физелер Шторхе» подлетел к местечку, в котором дислоцировалась абверкоманда. Самолет сбрасывал высоту, посадочная полоса притягивала его подобно магниту, и все, что стояло и лежало под ним, быстро увеличивалось и приближалось. Фигурки, лишь недавно напоминавшие оловянных солдатиков, оживали и суетливо перемещались по травянистому полю. Одной из них наверняка был Баркель, имевший обыкновение лично встречать возвращающихся из-за фронта агентов И хотя час был ранний — из-за дымного горизонта только-только выкатилось солнце, — начальник абверкоманды, ознакомленный с радиограммой Ромашова, конечно же примчался к самолету.

Да, Баркель поджидал. «Физелер Шторх», прокатившись по посадочной полосе, притормозил и развернулся. Он рулил теперь к «опелю», дежурившему у самой полосы, и майор силился вызвать в памяти черты лица, которое если и изменилось, то конечно же не настолько, чтобы не узнать. Напрасно начальник разведотдела армейского штаба ехидно подтрунивал над ним, советуя быть осмотрительным и не привезти с аэродрома кота в мешке. Штабист не очень верил, что поджидаемый агент действительно заслужил столько внимания.

Баркель узнал Сергея сразу, едва тот высунулся из кабины. На расстоянии ему даже показалось, что внешне парень ничуть не изменился. Но, пожав Сергею руку и вглядевшись в лицо, он ничего не сказал Ромашову, и вообще в первую минуту не проронил ни слова.

— Гут, гут! — наконец сорвалось с его разомкнувшихся губ. — Зер гут, Ромашов.

Более значительные слова шефу в голову не пришли, и он принялся с усердием хлопать Сергея по плечу, что должно было выражать полное удовлетворение его работой в советском прифронтовом тылу.

Когда шли к поджидавшему их «опель-капитану», шеф пару раз остановился, чтобы повнимательнее приглядеться к возвращенцу, и опять, как и прежде, похлопал Ромашова по плечу. Разговор завел он только в машине, разместив на переднем сиденье рядом с водителем свое уже отяжелевшее тело.

— У нас мало времени, — сказал он, объясняя свою торопливость.

— Сегодня командующий нашей армейской группы улетает в Берлин. Я намерен просить генерала до отъезда вручить вам награду.

Тут Баркель посмотрел через плечо на заднее сиденье, где усаживались Ромашов и лейтенант Гросс, и его лицо впервые осветила улыбка.

— Хотелось бы, — продолжал он, — еще до встречи с генералом услышать от вас что-нибудь новенькое. История с русским аэродромом ему хорошо известна. Удалось ли вам что-то? Рюкзак ваш, вижу, не пустой.

— Как же! В нем все для вас, господин майор, — воспользовался этим намеком Ромашов, чтобы успокоить шефа… Нетрудно было понять, что он еще до встречи с генералом пытается застраховать себя от возможных неприятностей.

— Что же вы привезли для меня? — Баркель снова повернулся к Ромашову.

— Секреты разведчиков пехотной дивизии.

— Вот как! Что за секреты?

— Архивы отдела «Один-Ц»… Лично полковника Броднера.

— Манфреда Броднера? Вы его видели? Где?

— В это трудно поверить, — начал Ромашов, едва машина тронулась. — Случайная встреча в лесу под Витебском. Солдат вермахта там и сейчас предостаточно. Группы, одиночки… Я осмелился подойти к одной группе и заговорить. Их было трое: майор, полковник и лейтенант.

— Может быть, вам стали известны их фамилии?

— Представился лишь полковник, его фамилия Броднер. Увидев меня в форме советского офицера, он наверняка подумал, что я скомандую ему «Руки вверх!» Он готов был и к этому. Но потом я честно признался, кто я и откуда. Броднер повеселел. Однако он совершенно пал духом и сражаться дальше не в состоянии. К тому же он ранен, вся голова в бинтах.

— Что же он, готов сдаться в плен?

— Этого я от него не услышал. Он лишь сказал, что если я доставлю вам его портфель с какими-то важными бумагами, то его совесть перед Германией будет чиста.

Баркель долго молчал, осмысливая услышанное. Конечно, многое следует тщательно проверить. Сведения, которыми он до сих пор располагал, были совершенно иные. Агент, заброшенный в район Витебска, донес: автобус с немецкими пленными, в котором находился и полковник Броднер, был кем-то обстрелян. Сопровождавшие его пограничники открыли ответный огонь. В завязавшейся перестрелке несколько немцев погибли, в том числе и полковник Броднер. Кому же тогда верить? И если полковник погиб, то в чьих руках оказался его портфель? Каким образом он попал к Ромашову? Не могли же передать ему пограничники? А если…

— Лейтенант Гросс, взгляните, что там за бумаги, — сказал шеф, и Ромашов тут же развязал вещмешок и открыл портфель.

— Что еще передал Броднер? — спросил Баркель, пока не испытывая успокоения. Было бы приятно увидеть нечто более личное… Так сказать, собственноручное…

— Письмо, господин майор?

— Да хотя бы записку.

— Слишком большой риск, — Ромашов вздохнул. — Запросто погорел бы.

— Волков бояться — в лес не ходить. Кажется, так говорят русские?

— Я ходил, и много… Значит, волков не боялся. А сцапать меня могли чекисты.

— Да вы, оказывается, большой перестраховщик! — воскликнул Баркель, начиная раздражаться. Уж очень нуждался он сейчас в каком-либо подтверждении встречи его агента с дивизионным разведчиком. Была ли она на самом деле или он выслушал чистейшую легенду?

Ромашов переждал, пока шеф малость поостынет, и, словно рассуждая вслух, голосом обиженного произнес:

— Я все учел… Я старался… А страх, безусловно, испытывал. Но не за себя, не за свою шкуру. Я отчетливо представлял себе, что будет, если действительно меня сцапают. Они же прежде всего выхватили бы из рук этот портфель. Эти тайны, за судьбу которых так опасался полковник вермахта. Он-то знал им цену! Серьезно раненный, изможденный многодневными скитаниями по лесу, самому себе не рад, а с этим пухлым, тяжелейшим портфелем не расставался. Видели бы вы, господин майор, как засверкали его усталые глаза, когда он понял, что пришло спасение. Нет, не ему лично, а тому, в чем скрыты интересы Германии!

— Понимаю… Все понимаю, — невнятно пробормотал Баркель, искоса взглянув на ворох бумаг, в которых копался лейтенант Гросс. — Там и в самом деле есть что-нибудь стоящее? — спросил он с прежним нетерпением.

— Да, господин майор… Бумаги, кажется, подлинные… Наши грифы, штампы, печати…

— Эту находку я преподнесу начальнику армейской разведки. То-то будет сюрприз. Думаю, она отобьет у него охоту посмеиваться над офицерами абвера, — с оттенком издевки и чувства собственного превосходства заключил Баркель.

Ему опять вспомнились недавние огорчения — потеря двух групп связных. Похоже, обе погибли. Если столько дней молчат, что же еще можно подумать? И все же отвратительная в общем-то погода подчас балует прояснениями. Ромашова тоже считали погибшим. Но ведь вернулся! Это не кот в мешке, как соизволил выразиться начальник отдела «Один-Ц». Мозолят ему глаза чужие промахи.

«Опель», мягко шурша шинами, оставил позади аэродром и уже катился по шоссе. Час ранний, путь свободен. Редкие встречные машины и мотоциклы, полагая, что едет большое армейское начальство, жались к обочине. Это льстило Баркелю. Ему хотелось, чтобы все видели, с каким почтением к нему относятся. Эх, самолюбие, самолюбие, кто только ему не подвержен.

Верный своей манере озадачивать неожиданными вопросами, Баркель заговорил:

— Ромашов, считаете ли вы себя удачливым?

— Отчего же нет, господин майор?

— Да все оттого! Уже многих моих парней переловили. И не каких-нибудь, не бестолковых шалопаев, а башковитых…

— Меня бог миловал.

— Надеюсь. В противном случае не сидел бы рядом со мной. Хотя бывало. Возвращались и те, кого там ловили и раскалывали.

— Как это?

— А так! — У Баркеля выпучились глаза. — Их перевербовывали! Ну и потом забрасывали обратно ко мне. Конечно, всех оборотней я быстро выводил на чистую воду.

— Что же потом?

— Галстучек из пеньковой веревки, вот что! Процедура эта сильно на психику действует. Да, да, на психику! — повторил шеф и пристально взглянул на Ромашова.

После этих рассуждений о предательстве агентов, часто случавшемся в абверкоманде, Баркелем снова овладели тревожные мысли. Интуитивно он чувствовал, что основания для этого у него есть. Почему после того, как отбомбили аэродром, Ромашов так долго не отзывался. Искал новую цель или его лишили такой возможности? Вызывает сомнения история с портфелем. В чьих руках он очутился после гибели полковника? В руках нападавших на автобус немцев? А если у тех, кто отражал нападение? Если последнее, тогда грош цена всем этим бумагам. Вот и ломай тут голову.

Что же теперь ему, шефу абверкоманды, делать? Обнажить грудь и ударить в нее кулаком? Да еще перед тем, как Ромашову будут вручать Железный крест. Это же все равно, что сделать себе харакири. Последствия будут ужасны: доброе имя, чины, звания — все к черту! Сколько энергии затратил для того, чтобы подняться наверх, получить солидную должность и вдруг стремглав катись вниз. Нет, такой судьбы и своему врагу не пожелаешь. Только круглые идиоты ставят палки в собственные колеса. Ежели что, участь Ромашова можно будет решить, не причинив ни малейшего вреда самому себе.

Приближался город. Поток встречных машин нарастал. На сумасшедшей скорости проносились «мерседесы», «опели» и «ауди». Некоторое время шеф не обращал на них внимания, но вот за ветровыми стеклами замелькали знакомые лица. Офицеры штаба! Куда это они? И в такую рань?

Он приказал шоферу съехать на обочину и, выбравшись из салона, попытался остановить первую встречную. Безуспешно. Начальник оперативного отдела, подремывавший рядом с водителем, даже не взглянул в его сторону. Не узнал, что ли? Тогда майор сместился ближе к шоссе. Но машина, вывернувшаяся из-за угла поворота и широким радиатором надвигавшаяся на Баркеля, была редким в этих местах «мерседесом». Майору ничего не оставалось, как отскочить на обочину, вытянуться в струнку и отдать высокому начальству честь. Он и не предполагал, что напротив него «мерседес» притормозит и адъютант командующего, опустив боковое стекло, крикнет:

— Майор, следуйте за нами!

«Что бы это значило? — встревожился Баркель. — Куда они?»

Распахнув переднюю дверцу и втиснувшись на сиденье, он приказал водителю развернуться и гнать на аэродром. Происшедшее было полной загадкой. Чем вызван отъезд командующего? Зачем гнать обратно?

Теряясь в догадках, майор на время даже забыл о своем агенте. Ромашов же не смел нарушать молчание. К тому же так было безопаснее: меньше риска навлечь на себя гнев начальства.

Глава девятнадцатая

Следование такого потока машин на аэродром было обусловлено лишь необходимостью чиновников придать больше важности отъезду командующего в Берлин. Потолкавшись среди высоких чинов и не осмелившись напомнить генералу о лично им обещанной церемонии, Баркель дождался, когда взлетит самолет, и тут же отправился к себе в штаб. То, что награждение не состоялось, уже не казалось ему трагедией. Может, это даже и к лучшему.

Отныне все его мысли были сосредоточены на Ромашове. Предстоял более обстоятельный разговор, а тот, в машине, был всего лишь его предисловием. Поэтому Баркель распорядился, чтобы «долгожданного», как он выразился, гостя поселили отдельно от агентов, дожидавшихся своей очереди на полет за линию фронта, и хорошо покормили после его нелегкого путешествия. Последним занялся лейтенант Гросс. Он велел повару подать Ромашову еды столько, сколько он сможет употребить. Заодно позаботился и о собственном желудке. Причмокивая губами от удовольствия, он уплетал с таким аппетитом, что ему мог бы позавидовать любой чревоугодник. Опорожнив в заключение пару кружек крепчайшего чая, он взглянул на часы и вскочил со стула.

— Ромашов, нам пора… Шеф уже ждет…

В начале разговора Баркель решил как бы пройтись по всему пути возвращения Ромашова из-под Витебска.

— Итак, вы пересекли поперек почти половину Белоруссии. Как? По железной дороге? Или на попутных?

— Пассажирским поездом, господин майор.

— Что, поезда уже ходят?

— Пока не регулярно. Приходилось долго ждать.

— И куда же вы доехали?

— Поездом через Лепель до Молодечно. Дальше до Гродно на перекладных.

— Что значит на перекладных?

— То есть на попутных машинах.

— Билеты на поезда сохранили?

Ромашов, порывшись в карманах гимнастерки, выложил на стол Баркеля небольшую прямоугольную пластинку картона, иссеченную компостерами. Вооружившись очками, шеф долго изучал это замысловатое кружево из частых проколов. Судя по его хмурившимся бровям, ему не удалось точно установить ни номер поезда, ни дату поездки.

— Почему вы решили ехать именно в Гродно? — спросил он, приближаясь к своему главному вопросу.

— А как же, господин майор? Ведь ваш переправочный пункт под Гродно.

— Вы знали об этом моем «Мельдекопфе»? Откуда?

Именно этот вопрос был для него главным. Поэтому, сняв очки, он пристально смотрел теперь в глаза Ромашову. В кабинете впервые установилась гнетущая тишина.

— Постарайтесь ответить мне честно: откуда узнали место расположения моего «Мельдекопфа»? Кто вам подсказал?

Сергей с трудом сдержал себя, чтобы не рассмеяться.

— Да вы что, господин майор! Кто б это мог подсказать мне такое. Ну, вы и подумаете же…

Баркель оторопел. Что он, этот Ромашов, в самом деле? Говорит правду или точно следует легенде, сочиненной русской контрразведкой?

— Может, скажете — случайно? — продолжал допытываться Баркель.

Лицо Ромашова приняло серьезное выражение.

— Нет. Чего не было, того не было.

— Следовательно, остается одно — вам подсказали… Кто же?

— Вы, — спокойно ответил Сергей.

— Я? — Баркель даже привстал. — Когда же? Где?

— Господин майор, зачем разыгрываете меня, берете на пушку? Так можно и всю обедню испортить. Встретили лучше некуда, поздравили с наградой, а теперь чуть ли не подозреваете в измене.

Ромашов поднял пилотку, лежавшую у него на коленях, пальцем поддел подкладку и извлек из-под нее узкую полоску тонкой, почти папиросной бумаги. Ту самую, которую пограничники нашли у Царькова.

— Вот, господин майор… Взгляните, — он расправил ее на столе. — Чертили сами… Собственной рукой. Здесь, в этом кабинете, когда объясняли мне задание. Открыли сейф, достали эту полосочку с верхней полки, из левого угла, и… Узнаете? Бумага особая, с водяными знаками. Такую в магазине не купить.

Баркель побледнел. Он бледнел всякий раз, когда его неожиданно в чем-то уличали. Да, эта схема его. Его бумага, чернила. Наконец, его почерк.

— Узнаю, — неохотно пошевелил он губами и еще раз склонился над столом. — Бывает… Бывает, — глухо повторил он и, словно бы ничего не произошло, выпрямился. — Правильно говорят русские: и на старушку бывает прорушка…

Баркель любил к месту и не к месту щегольнуть знанием русских поговорок. А заимствовать их начальнику абверкоманды было у кого. Просвещал народец, с которым он имел дело. Вот уж воистину: с кем поведешься, того и наберешься.

Вернувшись из Берлина, генерал Эккес скрепя сердце все же согласился вручить награду агенту прифронтовой абверкоманды Сергею Ромашову. Процедура награждения прошла наспех и не так торжественно, как того хотелось Баркелю. Кабинет командующего оказался почти пуст, многие офицеры штаба срочно выехали в войска. На фронте опять завязывались тяжелые оборонительные бои. Эккес принимал экстренные меры, пытаясь избежать новой катастрофы.

Поездка в Берлин не дала тех результатов, на которые он рассчитывал. Командующий фактически оставался с теми же силами, что перешли к нему по наследству от прежнего генерала. Прибавки не только не было сейчас, но ее не обещали и в будущем. Поэтому настроение глубокой озабоченности не покидало Эккеса даже во время чествования награжденного. Официально поздравив «храбреца», он выразил надежду, что свое сотрудничество с немецкой разведкой он будет продолжать до полной победы и окажет еще не одну услугу его армиям, нуждающимся в оперативной информации о противнике.

Баркель не был бы самим собой, если бы упустил благоприятный случай набить цену себе и абверу. Воздав должное кавалеру Железного креста, он тут же пустился расписывать заслуги своих разведчиков. Исполнялась давняя мечта начальника абверкоманды — иметь в русском тылу крупную подвижную шпионско-диверсионную группу, нечто вроде своего филиала. Гауптман Шустер, благополучно перебазировавшись, приступает к решительным действиям. Только что от него получено важное сообщение о переброске к линии фронта советского танкового корпуса.

«Филиал… Филиал Баркеля… Вот куда надо мне теперь метить! — осенило Сергея. — Если не окопаюсь здесь, в абверкоманде, тогда — филиал. Я не мог заговорить о нем первым. Но раз уж шеф проболтался, спрос с меня невелик. По крайней мере останусь вне подозрений».

Баркель вдоволь наговорился, пообещал даже предоставить лучшему своему агенту десятидневный отпуск, затем постоял молча, пока в кабинете плескались редкие аплодисменты, и опустился в кресло.

— Вам необходимо ответить, — шепнул он Ромашову. — Поблагодарить, пообещать на дальнейшее… Командующий уже смотрит на вас…

«Сейчас… Сейчас я им пообещаю, — подумал Сергей, крепко сжав подлокотники кресла. — Решусь, иначе будет поздно».

Он встал. Эккес, слегка кивнув ему, спросил:

— Вы хотите что-то сказать?

— Я осмелюсь просить вас отложить мой отпуск — сейчас не до этого — и поручить мне новое, может быть, даже рискованное задание.

— Да, он прав, — бросил реплику Эккес. — Какой сейчас отпуск!

— Я мог бы принести моему шефу большую пользу здесь, при штабе. В русском прифронтовом тылу я обогатился опытом, который очень пригодится новичкам. Тем более что условия для нашей работы там резко усложнились. Безлюдные в прошлом леса сейчас наводнены чекистами. Они охотятся не только на блуждающих солдат вермахта, но и на нашего брата.

— Ваше предложение можно рассмотреть, — пообещал Баркель неохотно.

— В противном случае я мог бы присоединиться к гауптману Шустеру, — предложил Ромашов на всякий случай. — Радист моего класса ему пригодился бы. Да и работать там мне сподручнее, проще… Знакомая стихия…

— А он дело говорит, — заметил генерал, обращаясь уже непосредственно к шефу абверкоманды. — Его инициативы вполне уместны. И разумны.

Что оставалось Баркелю? Не мог же он теперь на глазах у всех расписаться в своей несостоятельности. Не мог честно признаться командующему, что Ромашов у него под подозрением. Получится, как в той поговорке: начинал за здравие, а кончил за упокой. Глупейшая ситуация! Не благоразумнее ли промолчать, оставить сомнения при себе? Отпуск был предложен с задней мыслью — потянуть время, еще покопаться в душе Ромашова. Об этом командующий даже не догадывается. А то, что он советовал тут, как использовать Ромашова в дальнейшем, начальнику абверкоманды даже на руку. Будет на кого вину свалить, если что. Не видит Баркель особого риска и в том, чтобы послать радиста в отряд гауптмана. Какая разница, где с ним расправиться, если что. Свое мнение на сей счет он готов высказать и сейчас.

— Да, господин генерал, — решился все-таки Баркель, — второй вариант тоже заслуживает внимания. Учитывая серьезные изменения на фронте, я и сам обещал гауптману прислать еще одного радиста.

— Как видите, нам не до отпусков. Да и кому отпуск — этому атлету? Прежде я соглашался с вами только потому, что Ромашова и в глаза не видел. А, оказывается, он у вас орел. Да и настроен по-боевому. Так что поступайте, исходя из интересов разведки…

Церемония награждения на этом и закончилась. Командующий отпустил всех, кроме Баркеля, а затем вызвал адъютанта и приказал ему никого в кабинет не пускать и по телефону ни с кем не соединять.

— Сначала хочу предупредить вас, майор, — начал Эккес в явно доверительном тоне, — наш дальнейший разговор будет строго конфиденциален. То, что я вам сообщу, должны знать только вы и никто больше. Ни одна душа, поняли?

— Так точно, господин генерал! — заверил Баркель, готовясь услышать что-то очень важное.

— Как помните, мой отъезд в Берлин произошел весьма срочно. Именно по этой причине, а не потому, что я мог запамятовать, пришлось отменить известное мероприятие. Событие, о котором я узнал в столице, будет иметь непредсказуемые последствия. Еще раз предупреждаю.

— Слушаюсь, господин генерал. Хранить тайну разведчик умеет.

— Открылся заговор против нашего фюрера… На северо-востоке Германии, в Вольфшанце, произошло покушение. Адольф Гитлер серьезно пострадал, но остался жив.

— Это ужасно… Как это ужасно… — запричитал Баркель. — Кто мог?… Кто посмел?…

— Вот в этом-то и дело, — продолжал генерал. — Более того — вся тайна. О самом факте сообщают, а вот о заговорщиках торопиться не станут. Постараются вывести на чистую воду всех до единого.

Тут генерал замолчал. Потер ладонью свой широкий, в наметившихся морщинах лоб, пристально посмотрел на разведчика, спросил:

— Как вы относитесь к слухам? Стоит ли им верить?

— Смотря каким, — уклончиво, еще не придя в себя, ответил Баркель.

— Самым, что ни на есть, серьезным. Например, о том, что в числе заговорщиков оказался и ваш бывший шеф.

— Адмирал Канарис? — воскликнул майор, заерзав на стуле, и на его лице проступила бледность.

— Этот слух не с улицы и не с берлинских рынков. Он очень достоверный.

— Но как можно в такое поверить? Вильгельм Канарис — это же создатель нашей разведки и контрразведки. Отец абвера. Еще недавно сам фюрер произвел его в адмиралы. И вдруг такое!

— Наверное, и мне, и особенно вам со временем придется поверить, — задумчиво, но и без тени сомнения, проговорил Эккес. — А пока советую вам держать этот «слух» в глубокой тайне. Информацию мою примите к размышлению. Конечно, наедине…

Генерал сказал то, что считал возможным сказать. Ни одним словом больше. Сообщил факты, да еще какие! Ему не понравилась первая реакция абверовца — проступившая на его лице бледность. Что это, только профессиональная солидарность? Или и впрямь стало жаль генерала. Ведь уже заранее нетрудно предсказать, чем это для него кончится. На кого замахнулся! А был он, рассказывают, человеком скрытным и очень хитрым. Резиденцию Канариса в Берлине называли «лисьей норой», а его самого «хитрым лисом». Неужто в абвере все под стать своему бывшему шефу? Пожалуй, дискуссию с майором лучше не затевать, правду от него все равно не услышишь. Мудро сказал философ: «Мысль изреченная есть ложь». Сейчас тем более…

После молчания, продолжавшегося несколько минут, Эккес спросил:

— У вас есть ко мне просьба? Может, как всегда, вам нужен самолет?

— Истинно так, господин генерал. Поскольку гауптман Шустер уже обосновался на постоянной базе, ему необходимы кое-какие грузы.

— Что именно?

— Оружие, боеприпасы, продовольствие.

— Продовольствие? — удивился генерал. — Он что, не в состоянии добыть его на месте?

— Я советовал ему поначалу этим не заниматься. Опасно настроить против себя крестьян. Тем более что во время отступления мы кое-что прихватили. На первый случай могу из собственного резерва.

— Значит, самолет все-таки нужен?

— Как видите.

— Рейхсмаршал при встрече в Берлине дал мне понять, что бомбардировщики нужно использовать лишь по прямому назначению. Русских надо бомбить и бомбить, иначе их не остановим.

— Но разве подрыв их тыла менее важен? — осмелился возразить Баркель. — Я же кроме автоматов и патронов могу послать гауптману тонны взрывчатки. Объекты для ее применения найдутся: железнодорожные и телефонные узлы, линии электропередач, мосты. Мои агенты в тылу Красной армии могли бы более активно вести рельсовую войну. У меня на складах имеется взрывчатка, замаскированная под консервные банки с тушенкой и термосы. Положи в рюкзак и путешествуй…

— Это уже совсем другое дело. Диверсии в прифронтовом тылу нам крайне нужны. К большому сожалению, русским эшелонам пока никто не препятствует, даже наша хваленая авиация. — Генерал нахмурил брови и, побарабанив пальцами по крышке стола, наставительно произнес: — Суть нашего понимания задач разведки в тылу противника непременно сообщите гауптману. Заодно с грузами отправьте к нему и своего радиста. Кстати, как вы, майор, ни хитрили, но я понял: между шефом абверкоманды и его лучшим радистом пробежала черная кошка. Почему?

Баркель не готов был к такому вопросу и в ответ лишь пожал плечами.

Собирали Ромашова в полет недолго. Ему выдали новую рацию, сухие аккумуляторные батареи и компас. Пистолет «ТТ», с которым он прилетел, старшина команды оставил у себя. «Будет нужен, гауптман выдаст», — сказал он, не вдаваясь в объяснения. Парашют положили в багажник машины.

До аэродрома провожал сам шеф. Он нет-нет да и поглядывал на Ромашова, удивляясь его олимпийскому спокойствию… Странно. Совсем не то творилось в душе шефа. Можно было подумать, что этот полет за линию фронта предстояло совершить ему самому. Да, нервы, нервы! Расшатались они за войну. Трудно стало владеть собой. Еще хуже старческой рассеянности прогрессирующая мнительность. Постоянно боишься оказаться глупее противника… И все это из-за них, русских. Баркель имеет с ними дело с первого дня. Если бы теперь у него спросили, оправдались ли его былые надежды, ответил бы только отрицательно. Почти вся энергия ушла на поиск верных, преданных Германии людей. Он искал их в покоренных городах. Искал на полях сражений — сразу после отгремевшего боя, когда еще дымилась и багровела кровью земля. Случалось, вытаскивал из подбитых танков, обвалившихся траншей и окопов, сам приводил их в чувство, лишь бы потом послужили ему верой и правдой. Он шастал по лагерям, вывозил оттуда казавшихся безнадежными, откармливал и отпаивал их. А что толку? Теперь-то можно и подытожить. Отвечали ли они ему верностью? Понимали ли, за что надо сражаться? Или это опять нервы? Сгущаешь, Баркель, краски, все мажешь черным. Ведь были же, были! Тот же Царьков. Ну, сорвался напоследок, пожадничал, так ведь раньше-то служил честно. А Ромашов? Не зря ли ты засомневался в нем? На тебя же работает, твою славу приумножает. История с покойным полковником и его портфелем еще нуждается в серьезной проверке. Остаются и кое-какие загадки. Взять того же писаря. Сам приполз оттуда, сам предложил себя абверу, испытание выдержал, да и работал аккуратно. И вот на тебе: как в воду канул.

Мысли текли свободно, ни что их не прерывало. Ромашов по-прежнему сидел спокойно и лишь изредка облокачивался на сиденье, словно намереваясь что-то сказать шефу. Но его голоса Баркель так и не услышал. И лишь перед тем, как подняться на борт поджидавшего «Хейнкеля», Баркель с не присущей ему мягкостью спросил:

— Сережа, вы ни о чем не жалеете?

— Жалеть? О чем, господин майор?

— Ну, хотя бы о том, что не воспользовались отпуском. Побывали бы в Берлине, в других наших городах.

— В Берлине я еще побываю, — сказал Ромашов с уверенностью, не оцененной Баркелем. — После долгожданной победы.

— Да, да, после победы, — поспешно подхватил шеф, отступая от трапа.

…Короткая летняя ночь поторапливала. Линию фронта бомбардировщик пересек, забравшись на безопасную высоту. Под его крыльями теперь расстилалась та самая земля, по которой целых три года маршировала германская оккупационная армия и на которую она еще надеялась вернуться. Там, далеко внизу, темень непроницаемо окутывала не возделанные и в эту весну поля, израненные фашистскими бомбами и снарядами перелески, разрушенные и сожженные селения, глухие лесные чащобы. В одном из белорусских лесов укрывался и отряд Шустера, поджидавшего его в эту ночь самолет. Из радиограммы, полученной от шефа, следовало, что на обозначенную кострами поляну будут сброшены взрывчатка, боеприпасы и продовольствие, а также радист Ромашов. За последним гауптману предписывалось установить строжайшее наблюдение. В случае малейших подозрений крайние меры принять самостоятельно.

Падая с пока еще не раскрывшимся парашютом, Ромашов сквозь полумрак различил внизу багровые точки костров. Огни разгорались все сильнее. Пространство, заключенное между ними, чернея, напоминало бездонный провал.

Над головой наконец-то захлопал вырвавшийся из-за спины купол парашюта. Завибрировали, подобно струнам, натянувшиеся стропы. Резкий внезапный рывок погасил скорость. Снижаясь уже с замедлением, Ромашов определил, что планирует он как раз туда, где должны поджидать его люди Шустера. Однако такая точность его не устраивала. От костров следовало уйти в сторону, и чем дальше, тем лучше. Только в этом случае, приземлившись, он успеет развернуть рацию и вызвать поисковую группу. Другой возможности сообщить Борцову координаты базы абверовского филиала у него не будет. Пеленгаторщики контролируют круглосуточно, и они конечно же сумеют поймать всплески его волны.

В эти считанные секунды Сергей испытывал то неповторимое чувство, которое приходит вместе с сознанием исполненного долга. Да, все, что было в его силах, на что у него хватило и ума, и мужества, он сделал. Возможно, на его месте кто-нибудь другой смог бы исполнить все точь-в-точь, как велел Борцов. Но справедливости ради надо сказать, что Павел Николаевич и не требовал слепо придерживаться его плана. Жизнь мудрее и хитрее даже видавших виды разведчиков, и ее поправки надо принимать с благодарностью.

Земля, озаряемая полыхающими кострами, приближалась…

Погасив парашют и сбросив с себя вещевой мешок, Ромашов опустился на колени и принялся настраивать рацию. Однако выйти в эфир со своими позывными он не успел: ветви ближнего куста шумно качнулись и из зарослей, пригибая сучья, выбрался солдат с автоматом наизготовку.

— Встать! Руки вверх! — громко скомандовал он. — Пограничный наряд.

Одновременно с противоположной стороны появился другой пограничник с двумя лычками на погонах, видимо, старший наряда.

— Обыщите его, — властно скомандовал он. — Оружие отобрать!

— Нет у меня никакого оружия, — сказал Сергей, не опуская рук.

— Это мы еще посмотрим. А разговорчики прекратить!

Конечно, оружия пограничники не обнаружили, а рацию тут же выключили.

— Соберите парашют и следуйте за нами, — приказал старший наряда. — Да чтоб без всяких штучек!

— Это меня вполне устраивает, — с необъяснимым спокойствием сказал Ромашов, что заставило пограничников переглянуться.

Глава двадцатая

Когда сержант Корнеев заступил на дежурство, ничто не предвещало особых событий. В двадцать два ноль-ноль прозвучала команда «отбой», так желанная солдатам. Офицеры тоже разошлись по палаткам. Дольше всех мерцал огонек в палатке Борцова. Но как только погас, на лесной дороге послышался треск мотоцикла. Частые дробные звуки с каждой секундой приближались… «Откуда он тут взялся? — забеспокоился сержант. — Катит прямиком на поляну». Корнеев выскочил навстречу, вгляделся в темень. За рулем мотоцикла он различил фигуру в камуфляжной форме. Мотоциклом управлял солдат, а за его спиной, в коляске, кто-то лежал, укрытый плащ-палаткой.

По знаку дежурного солдат притормозил.

— Товарищ сержант, — обратился он, заглушив мотор и спрыгнув на землю, — опять та же история.

— Что значит та же? Докладывать разучились?

— Так я говорю, что тогда, ну, еще в самом начале так же было. И мотоцикл с коляской, и немецкая рация, и шпион. Самый натуральный…

— О каком шпионе вы говорите? Кто задержал?

— Наша засада, товарищ сержант. В березовой роще.

— А что это он у вас там разлегся? Отсыпается, что ли?

— Да нет же… Это мы его к коляске прикантовали. Чтоб не утек. А голову накрыли, чтоб не видел, куда везу.

Корнееву пришлось поднять начальника заставы, а тот в свою очередь разбудил Борцова. Стали разбираться с задержанным. Действительно, назвался радистом гауптмана Шустера. Это за ним в последние дни охотились. Пеленгаторщики Тимохина засекли несколько точек, в том числе березовую рощу, выставили засады. И вот он попался на месте преступления. Ошеломленный случившимся, немец долго не запирался. С базы он выехал в полночь, чтобы передать в абвер срочную радиограмму. Ее содержание, конечно, зашифровано, но радисту гауптман сказал, что надо готовиться к приему каких-то грузов, самолет прибудет в следующую ночь. Место, куда он сбросит груз, надо обозначить костром. Вот, собственно, и все.

— Радиограмму отправим по назначению, — неожиданно для начальника заставы решил Борцов. — И немедленно.

— А вдруг… — начал было капитан, с нескрываемым подозрением взглянув на радиста. — Они же это умеют. Лишняя точка или запятая…

— В радиограмме ничего лишнего не будет, — поручился Борцов.

— Ни точки, ни запятой.

— Да мы ж его в первый раз видим, — стоял на своем Самородов.

— Сеанс связи с абверкомандой проведет радист, которому и вы уже доверяете.

— Ганс Деффер?

— Вот именно… Пришлите его ко мне.

Явившись к подполковнику, Деффер с первого же взгляда узнал своего коллегу. Еще бы не признать — ведь работали бок о бок. Обменялись приветливыми взглядами, пожали руку друг другу. Вот уж не гадали так встретиться. За линией фронта, в советском тылу!

Деффер и в этот раз честно справился с ответственным поручением. Демшина, контролировавшая передачу от начала и до конца, подтвердила, что шифровка ушла без искажений.

— Ну а теперь все свободны, — объявил Борцов, выкраивая для себя время. План предстоящих действий, по его мнению, нуждался в кое-какой корректировке.

Свет в палатке подполковника горел и после полуночи. А на рассвете колесо завертелось. Сержант Корнеев сначала поднял, словно по тревоге, чутко спавшего Ганса Деффера, а затем побежал будить начальника заставы.

— Что, тревога? — вскочил Самородов с постели, будто и не спал.

— К товарищу подполковнику… Срочно…

«Что еще там случилось? — думал капитан, шагая по росистой траве. — Подполковник зря не побеспокоит. Что же? Срочная шифровка из Центра? Опять те же вопросы: "Где Шустер? Когда с ним справитесь?" Вопросы законные, вся эта история слишком затянулась. Действительно, когда? Может быть, уже скоро, а? Последние события позволяют на это надеяться».

Но, увидев в палатке ефрейтора Деффера, капитан понял: «молнии» из Москвы, конечно, не было, а причина вызова скорее всего в какой-то новой задумке Борцова. Безусловно, Деффер имеет к ней прямое отношение. Неужто ефрейтор дождался своего звездного часа? Пришло время и ему сказать свое слово? Он все настойчивее, хоть и не без сомнений, предлагал поисковой группе свои услуги, а подполковник давал ясно понять, что, если того потребует обстановка, о нем вспомнят. «Возможно, именно сейчас, возникла та самая обстановка».

Подполковник заговорил с ним дружеским тоном и даже извинился за повторное беспокойство.

— Такая уж выпала нам ночь, Иван Алексеевич. Отоспимся потом. Раз уж вышли на финишную прямую, то давайте жать до конца, без передышки. Все наши силы, в том числе и резервы, задействуем. Вот и Ганс Деффер готов засучить рукава.

— Хочу ловить гауптмана, — откровенно признался радист.

— Мы тут договорились, — пояснил Борцов, — вместе поохотиться на Шустера.

— Как это — вместе? — не понял Самородов.

— А так, — Борцов испытующе посмотрел на Деффера, словно в последний раз проверяя его решимость идти на риск. — Вместе отправимся к Шустеру, в его крепость. Представимся чин чином, как люди военные, обрисуем обстановку, а затем потребуем капитуляции. Безоговорочной, конечно.

— А что же застава? Все мы? — забеспокоился капитан, недоумевая. — Будем сидеть на солнечной поляночке, дожидаться победного рапорта.

— Сидеть вам не придется. Пока мы займемся Шустером, станем ему зубы заговаривать, вы незаметно переправитесь через болото и окружите его базу. Точное место ее нахождения сообщим вам по рации. Самолет с грузом для гауптмана ожидается в полночь, разгружаться будет на костры. Они послужат для вас прекрасным ориентиром. Нельзя исключать, что кто-нибудь и сиганет с неба, поэтому готовьтесь к приему не только груза. Итак, ваша задача: накрыть базу так, чтобы не выпорхнула ни одна птичка, принять посылки от майора Баркеля и не допустить своих потерь. Вот вам, Иван Алексеевич, и солнечная поляночка…

— Застава свою задачу выполнит, товарищ подполковник! — четко отрапортовал капитан.

— Верю и надеюсь, — ответил Борцов кратко.

— Мне тоже верьте, — сказал Деффер, внимательно выслушав офицеров. Он продолжал и дальше, мешая свой язык с русским, но если преобразовать все, что он сказал, то это выглядело так:

«Я рад, что не остаюсь в стороне. С абвером не было и не будет у меня ничего общего. Всю войну он пытался выезжать на подонках. Опирался на предателей и сам предавал. Германию, весь наш народ. А я хочу после всех мук и страданий принести хоть какую-то пользу и моему, и вашему народу. Это массовое истребление жизней, считая не на тысячи, а на миллионы, многому меня научило. Глаза мои теперь видят гораздо лучше, чем три года тому назад. А душа мне подсказывает, что спасать надо ее, а не шкуру. Так что, как видите, фюрер не в силах был освободить душу от совести и превратить ее в чистейшую химеру».

Самородова, внимательно присматривавшегося к контрразведчику, в нем приятно поражала постоянная тяга к экспериментам, к поиску самых лучших, порою единственных, решений. Его мысль, как замечал капитан, работала непрестанно. Он не ленился ради единственного варианта создать множество. Когда же нужное решение было достигнуто, в действие приводились все силы — физические и духовные. Вот так и сейчас. Легко сказать — отправиться во вражеское логово да еще с немцем. Прозрел ли он на самом деле? Действительно ли хочет искупить вину, очистить совесть? А если это игра, хитрость, обман? С какой тщательностью Борцову следовало взвесить все за и против. Как точны должны быть его внутренние, психологические, весы. Ведь тут до ошибки, притом роковой, один шаг. Сомнение сменялось сомнением, но странное дело: Самородов все больше и больше склонялся на сторону контрразведчика.

После паузы, явно затянувшейся, капитан спросил:

— Ну а Центр как? Санкционирует?

— Что ж Центр? — Борцов улыбнулся. — Как доложим.

«Да, теперь он будет стоять на своем», — окончательно уверовал Самородов.

Глава двадцать первая

Резко притормозив, «эмка» съехала на обочину.

— До Волчьей тропы километра два, не больше, — сказал солдат, сидевший за рулем. — Выгрузиться лучше здесь, место закрытое.

Шоссе, по обе стороны сопровождаемое мачтовыми соснами, дальше круто сворачивало влево. Местность совершенно не просматривалась.

— Да будет так, — наскоро осмотревшись, согласился Борцов.

— Пожалуй, отсюда мы и потопаем. Ганс, вы готовы?

— Гут, гут, — часто закивал Деффер, привстав с заднего сиденья. — Потопаем…

Ему всякий раз доставляло удовольствие это бесхитростное занятие — повторять русские слова, услышанные впервые. Не упустил он случая и сейчас, хотя обстановка к подобным упражнениям не располагала.

— Иван Алексеевич, — обратился подполковник к начальнику заставы, сидевшему за спиной, — здесь долго не задерживайтесь, возвращайтесь на заставу. Страховать нас нечего. Ясно?

— Ясно да не очень, — неопределенно произнес Самородов. — Есть опасение.

— Какое?

— Да серьезное… По-моему, застава на исходный рубеж должна выйти раньше. Гораздо раньше.

— Зачем? Слушать у болота кваканье лягушек?

— Не то… Совсем не то… А если вдруг что-нибудь?

— Ох, это ваше «вдруг»… А наши с вами расчеты? Все проверено и перепроверено, а вы…

— Да я, чтоб с вами чего не случилось, — попытался оправдаться начальник заставы.

— Ваша опека излишняя. Каждый должен делать свое дело. Не будем держаться друг за дружку, как в парном пограничном дозоре, ситуация здесь иная.

— Слушаюсь! — капитан почувствовал свою неправоту и опасений больше не высказывал.

Он внимательно выслушал последние наставления контрразведчика, пообещал держать постоянную связь с пеленгаторщиками, которые обязаны не пропустить позывные Ганса Деффера, а также усилить наблюдение за всеми тропами, подходящими к заставе. Перед тем как расстаться, офицеры обнялись и крепко пожали друг другу руки.

До Волчьей тропы Борцов и Деффер не встретили ни души, да и по тропе долгое время «топали» беспрепятственно. Безлюдье, с первых шагов казавшееся подозрительным, все время настораживало. По предварительным прикидкам, они вот-вот должны были оказаться в зоне наблюдения. Не только ближние, но и дальние подступы к конспиративной базе безусловно охранялись. Невидимки укрывались в зарослях, ничем не выдавая своего присутствия. Впрочем, пусть себе поглядывают, только не стали бы палить без предупреждения.

Под конец пути подполковник решил передохнуть. Будет безопаснее, если их заметят издали, а не под самым носом. Между деревьями он высмотрел удобное местечко и сбросил с плеч рюкзак. Деффер поставил на землю чемодан с рацией. К оружию не прикасались.

Развели наскоро огонь, приладили на рогулинах котелок, наполнив его водой из ручья. По лесу потянулся дымок, тишину нарушал треск сухих сучьев. Запахи и звуки со временем не могли не привлечь внимания стражи. И действительно, примерно через четверть часа на тропе появились два дюжих парня. Они смело приблизились к костру, остановившись всего в нескольких шагах. Опустив на траву корзины, прикрытые громадными листьями лопухов, оба принялись внимательно разглядывать незнакомцев. Вроде бы военные, форма как есть советская, при погонах и оружии, а там кто их знает. Нынче много разных людей по лесам шастает.

— Ребята, присаживайтесь, чего стоите? — предложил подполковник. — Грибов-то много насобирали? Небось корзины полны?

— Нонче жаловаться грешно, — отозвался один из подошедших. — То подберезовики, то маслята. Да и белых энтим летом пропасть.

— Ну так тем более… Тащите сюда свои корзины, огонек еще жаркий, что-нибудь сообразим из свеженьких-то!

Они послушались, но подойти вплотную не решились.

— Вы кто такие? — спросил парень, одетый в поношенные бриджи цвета хаки и выгоревшую до бела гимнастерку без погон. Его напарник был во всем штатском — серые брюки в полоску, парусиновая куртка и черная сатиновая рубаха со стоячим воротником.

— Нас-то сразу видать, мы в казенной форме, — сказал Борцов, — а вот вы кто?

— Здешние мы, — неохотно ответил парень в бриджах. — Вышли грибков подсобрать, на соленье… Ну а вашего брата как распознаешь, ноне форма еще ни о чем не говорит. Теперь всяк ею щеголяет.

Рассуждал он верно, и это выдавало в нем человека сведущего. «Не иначе как полицай», — определил Борцов.

— Так грибы-то у вас есть? Что не выкладываете? — поднажал Павел Николаевич. — Или только лопухами корзины набили?

— Выложим, не скупые… Но сперва все же любопытно узнать, кого угощать будем. Ежели вы, к примеру, человек наш, то есть советский подполковник, то не жалко. А может, вы оттуда спущены, — и он ткнул пальцем в небо.

— Оттуда, дорогой, оттуда, — Борцов решил лямку не тянуть. — Кашеварить и чаевничать не станем. Вот зальем для порядка огонек и ведите нас по назначению.

— Это по какому же назначению? — хмуро спросил все тот же парень, видать, старший.

— Ладно, не дури… Сам знаешь… К гауптману Шустеру.

Полицая чуточку качнуло: всего ожидал он, только не такого прямого попадания. Как есть в яблочко. Однако замешательство продолжалось только секунды. В следующий момент с обеих корзин слетели лопухи, и полицаи выставили перед собой автоматы.

— Руки! — заорал старший. — Сдать оружие!

— Рук не поднимем и оружие не сдадим, — твердо сказал Борцов. — За малейшее насилие ответите… И перед гауптманом, и перед своим непосредственным начальником… Господином Трынькой…

— Вы что, знаете его?

— Как не знать начальника районной полиции.

Все было верно, и полицаи заколебались. Борцов медленно поднялся, снял с рогулин котелок и выплеснул кипящую воду на огонь. Подобрал с земли разбросанные полицаями лопухи, стер ими с котелка копоть, потряс опрокинутую посудину навесу, ожидая, когда стекут последние капли. Все это он делал без спешки, основательно, по-хозяйски. Остывший котелок спрятал в вещевой мешок.

— Ну, теперь пошли, — он удостоил старшего полицая строгим, начальственным взглядом. — Пошли, говорю, — повторил подполковник, придавая обоим недостающей решимости.

— Ладно, — буркнул полицай, — пошли. Только поимейте в виду: ежели что, живыми не вернетесь.

— Условие принимаем, — Борцов улыбнулся.

Он и Деффер следовали впереди. Тропа спустилась в овраг, потом выбралась из него и зазмеилась по широкой лощине. В конце концов уперлась в болото.

— Кладку замечаете? — спросил из-за спины полицай.

— Видим, отчего же…

Бревна над трясиной лежали добротные, обработанные топором так, что нога становилась прочно, не скользила. Когда-то, готовясь разместить здесь ложный партизанский отряд, фашистские каратели потрудились основательно. За болотом опять возникла торная тропа. Лихо взобралась она на крутой холм и за суковатыми стволами старых дубов замаячили плоские крыши землянок.

Полицаи первым делом разыскали своего непосредственного начальника. Трынька был пьян, из землянки выбрался с трудом.

— Эй вы, шалопаи, — заорал он на конвоиров, пошатываясь, — оружие нащо оставили? Отобрать!

— Да они ж не отдают его, — стал оправдываться старший, — говорят, свои…

— А оце бачили? — Трынька потряс в воздухе увесистым волосатым кулаком. — Есть приказ, значит, нияких разговоров. Отобрать!

Но полицаи не сдвинулись с места.

Не зная толком, кого они привели, и опасаясь, как бы не переусердствовать, Трынька сам подошел к подполковнику.

— Прошу соблюсти порядок, господа, — проговорил он заплетающимся языком. — Гауптман за це з мене шкуру сдерет. И до себя при оружии не пустит.

Борцов послушно расстегнул кобуру, вытащил пистолет.

Деффер последовал его примеру.

— Сдаем лишь до встречи с гауптманом Шустером, — предупредил Павел Николаевич. — Пистолеты новые, пристрелянные. Не вздумайте подменить.

— Та що вы… Цього не буде, — заверил Трынька.

Он вызвался лично представить шефу прибывших и, ввалившись в его землянку, пропустил Борцова и Деффера вперед, а сам расположился у входа, прямо на полу.

Жилище у главаря было просторное и чисто прибранное. Маленькое подслеповатое оконце вымыто и протерто, земляной пол притрушен свежим сеном, сильно пахнущим полынью, железная односпальная кровать на сетке аккуратно покрыта суконным одеялом. Гауптман восседал за самодельным письменным столом в своей обычной форме со знаками различия капитана абвера. Вошедших он встретил колючим взглядом серых, со стальным блеском глаз. Этот взгляд, которым Шустер в равной степени удостоил обоих — и русского, и немца, — Павел Николаевич отлично помнил. Он знал также, что, разговаривая с гауптманом, бесполезно следить за выражением его глаз и за частой сменой гримас на худощавом, не соразмерно вытянутом лице с массивным, выступающим вперед подбородком. Занятие это, каким бы усердным оно ни было, не поможет верно оценить его действительные намерения и понять, то ли он говорит, что думает. Скорее всего, и вовсе собьешься с толку. Невинная улыбка в уголках истонченных губ проступает даже в ту минуту, когда гауптман решает, через какое испытание пропустить свою жертву.

— Вас я знаю… Обоих… — после долгого испытующего взгляда сказал Шустер. — Но это ничего не значит. Мало ли с кем я встречался.

Он как бы невзначай перевел взгляд на резную этажерку, вплотную приставленную к столу. На ее полках вместо книг лежали ручные гранаты-лимонки, два браунинга, бинокль, бритвенный прибор и полевая сумка из эрзац-кожи. Книга, притом единственная, была удостоена более почетного места — на столе хранился «Майн Кампф» Гитлера.

— Тот факт, что один из вас немец, — то есть мой соотечественник, тоже ничего не значит, — вернулся Шустер к разговору. — Подлецов у нас не меньше, чем у русских. — Он снова помолчал. — И вообще я никому на слово не верю.

Все это гауптман произнес жестко, сцепляя слова в короткие хлесткие фразы, особо выделяя те, которые считал главными.

— Народец пошел ни к черту. Приставишь, бывало, к стенке, и только наведешь пистолет, сразу лапки кверху. А теперь у самой башки пули кладешь, и даже не вздрогнет.

Шустер прищурил глаза, сквозь узкие щелочки между веками оглядел Борцова.

— Вы-то еще не забыли меня? Помните, как вас испытывал? Железные у вас нервы. Как столб стояли, не шелохнувшись.

— Помню, помню.

— Испытание выдержали. Это же я рекомендовал вас шефу писарем. Может, ошибся?

Шустер помолчал, продолжая глядеть все так же, с прищуром. Не без задней мысли спросил:

— Что ж раньше меня не навестили?

— Адреса не было. Сам шеф больше месяца вас разыскивал.

— Подыскать надежное место было непросто, — произнес Шустер, вызывая к себе сочувствие, и тут же перевел взгляд на радиста. — Ну, а вы — Деффер… Ганс Деффер, — уточнил он, назвав даже имя. — Радист экстра-класса, ас эфира. Кто же вы теперь? Чем промышляли в русском тылу?

— Вас разыскивал, чем же? Облазил все чащи. Майор Баркель прислал оказать вам помощь…

— Чем докажете? Ведь я уведомления от него не получал.

— С того и начинали бы. Имею не уведомление, а личное письмо шефа.

— Где оно? — недоверчиво спросил Шустер.

— Письмо при мне, — Деффер извлек из потайного кармана запечатанный конверт. — Вот, прошу.

Гауптман буквально вырвал его из рук радиста.

— Летели втроем, — принялся рассказывать Деффер, поглядывая, как гауптман торопливо вскрывает конверт. — Выбросили нас в намеченной точке. Но после приземления один из нашей группы исчез. Фамилия агента Царьков.

— Почему исчез? — всполошился гауптман, отложив письмо.

— Жадность. В его рюкзаке лежали деньги. Сто тысяч. Для вас лично.

— Что ж вы не сцапали его? Могли и пристрелить.

— Там были сплошные кустарники, господин гауптман. Ему удалось скрыться.

— Подлец! — зло бросил Шустер. — Русский свинья.

Не сразу усмерив свой гнев, он вспомнил о письме. На одной страничке пестрели ровные строчки с аккуратно выведенными буквами. Шустер дважды пробежал по ним глазами, убеждаясь, написано ли оно шефом лично. И четкость в изложении, и категоричность требований, и, наконец, деловой тон убедили — текст написан фон Баркелем. Возникшие сомнения были иного порядка. Шустера настораживал срок, в который это письмо доставлено — почти полтора месяца. Где с ним блуждали? Не побывало ли оно в чужих руках?

— Вы показывали кому-нибудь письмо? — спросил гауптман, резко повернувшись к радисту.

— Так точно. Вот ему, писарю.

— Зачем?

— Посоветоваться, куда нам идти… Отправили же нас без вашего нового адреса, — взялся пояснять Деффер, почти ничего не сочиняя. — Шеф обещал сообщить его, как только вы переберетесь на эту базу. А такой информации все не было. Могли и совсем не дождаться.

— Но этого же не случилось! — прервал объяснения Шустер, недобро хмурясь. — К тому же вы имели возможность выйти в эфир и запросить у шефа мои координаты.

— Мы так и поступили… Мы вышли, — невозмутимо продолжал ефрейтор. — Правда, по другому поводу. Не могли же мы не доложить шефу о происшествии. А он приказал нам искать беглеца. Хорошенькое дело — искать. Где? В дремучих лесах? Поблуждали несколько суток и опять в эфир. Но едва поймали волну абверкоманды, отказал передатчик: перегорела лампа. Конечно, дело в общем-то пустяковое, заменил лампу и все, но запасные, как на зло, остались у Царькова, в его рюкзаке… Вот и вся история, — закончил Деффер.

— Вся, говорите? — Шустер произнес это таким тоном, будто ему было доподлинно известно, что сказанное — чистейший вымысел. — Ну а каким образом разыскали мою базу? Вас кто-то навел?

Взгляд, которым при этом гауптман обвел своих гостей, не предвещал ничего хорошего.

— Чепуха! — пренебрежительно бросил в ответ Борцов. — При чем тут кто-то! Вы же и навели.

Шустер даже привстал, расцепив руки и опершись о стол.

— Каким образом?

— Не аккуратно работаете, гауптман.

— Факты!

— Да у нас фактов хоть отбавляй, — усиливал свою атаку Борцов. — Первый и главный — эта встреча. Ее могло и не быть.

Гауптман опустился на стул, бросил на Трыньку взгляд, исполненный осуждения и упреков, подпер ладонью отвисший подбородок. Хоть и неприятно, а надо слушать. Да и кого — писаря! А что поделаешь, посланец шефа. Вернется, все ему обрисует. Мрачная получится картина. Гауптмана и прежде мучило ощущение собственной вины, сугубо личных просчетов и ошибок. Не все получалось у него так, как ему самому хотелось и как требовало начальство. Он даже намеревался скрупулезно проанализировать свои шаги, пора уже. Однако опоздал, подвернулись критики со стороны. Что ж, пусть говорят, возможно, им виднее.

Писарь, оказывается, человек наблюдательный. Скитаясь по лесу, ворон не ловил. О том, что под видом конвоя следовали немцы, он и радист узнали на хуторе Дубки. Болтливые старики поведали им также о парашютисте, сброшенном с самолета вблизи того же хутора. Тут, конечно, подвел Трынька, старику и старухе не заткнул рта. Да и парашют следовало припрятать получше.

Веревочка вилась дальше. Писарь не врал, что еще до Дубков им на пути попался и другой, не менее опасный след. За день-два до того, как пройти через хутор. Шустер оседлал одну из лесных дорог, перехватил автобус с пленными. Сопровождали его пограничники. Завязалась перестрелка, были убитые и раненые. Трыньке не удалось отбить у конвоя двух офицеров вермахта — майора и полковника, они погибли. Не были установлены даже имена погибших. Но вот и писарь, и радист, случайно наблюдавшие эту сцену, утверждают, что один из офицеров был не кто иной, как полковник Броднер. Обознаться не могли, ибо этот офицер часто бывал в абверкоманде, более того — находился в приятельских отношениях с шефом. Услышав имя полковника, гауптман невольно вздрогнул. Прежде ему и в голову не могло прийти, что жертвой того нападения стал начальник разведотдела дивизии, которому он, Шустер, многим обязан.

Снова сцепив над столом руки, гауптман с большим, чем прежде, вниманием уставился на разговорившегося писаря. Он принялся заново разглядывать его лицо, уже не полагаясь на старые впечатления, бесспорно беглые, мимолетные. Разглядывал лицо не все сразу, а по частям, как это делают следователи — лоб, глаза, нос, подбородок. В живых, подвижных чертах сегодняшнего облика писаря он нашел мало такого, что прежде запечатлелось в его зрительной памяти. И все же перед ним сидел тот самый «власовец», которого он испытывал на благонадежность. С одним никак не мог смириться гауптман: внешней простоватости писаря не соответствовал обнаруженный им ум, редкая сообразительность. Мало того, что он сумел отыскать след, так еще и шел по нему, как настоящий следопыт. Шеф не случайно придал его личности такой большой вес — советского подполковника.

Под конец рассказа писарь описал встречу в лесу с тяжелораненым полицаем. Трынька и тут сработал грубо — провалив операцию, он еще оставил в живых ее участника. Парень выболтал все хотя бы из чувства мести.

— Ложь! Это ложь! — вскочил вдруг протрезвевший Трынька. — Я же стрелял ему и в сердце, и в голову.

— Молчать! — гаркнул на него Шустер, выходя из себя. — Не умеете работать! Самогон доставать научились, а вот данных о противнике от вас не дождешься.

— Данные — не самогон, — пробурчал себе под нос полицай.

— Господин гауптман, — воспользовавшись паузой, обратился Борцов, — прикажите Трыньке вернуть нам оружие. Мой пистолет «ТТ» и револьвер Ганса Деффера… А то нехорошо получается. Мы тут у вас как пленные.

— Вернуть оружие еще успеем, — Шустер понемногу остывал. — А вот поесть вам пора. Да и для настроения, при желании, можно. Надеюсь, самогон не весь вылакали?

— Так точно, не весь, — поспешил заверить Трынька. — Ще трошки есть.

— Пойдите, распорядитесь… Еду подать сюда… На троих.

Трынька резво поднялся с пола, отряхнулся и, нашарив носком сапога ступеньки, выбрался из землянки.

Постепенно установилось затишье. Шустеру говорить не хотелось — он конечно же был потрясен. Как ни выкручивался, а все-таки приперли к стенке. Улики соответствовали действительности. И хутор, и парашютист, и перестрелка с пограничниками возле автобуса, и провалившаяся операция «конвой» — все было. В общем, цепочка получилась прочной, не разорвешь. Этак, чего доброго, по следу могли и чекисты прийти.

Черт знает что, конспиратор называется. За это следовало бы спросить, но с кого? С пьяного полицая? С себя самого? Впрочем, стоит ли так казниться. Есть же и обстоятельства, смягчающие вину. Прежде чем напасть на след, радист и писарь располагали информацией из первых рук. Могли бы они без предварительных данных добраться до цели? — мысленно спрашивал себя Шустер.

Так, логично рассуждая, он постепенно успокоил себя. Возобновив разговор с гостями, стал жаловаться — как тяжело ему здесь.

— Места тут, сами видите, какие. Укрыться еще можно, но работать тошно. Каждая вылазка за пределы базы сопряжена с риском. И все же сумели кое-что выведать. Присмотрели действующие мосты, железнодорожные станции. Можно было бы поднять их на воздух, но нет взрывчатки. Правда, шеф обещает, — тут Шустер замялся, не зная, говорить ли об ожидаемом в эту ночь бомбардировщике. Впрочем, почему бы и нет, новость приятная, тем более что подозрений гости уже не вызывают.

— В полночь, — начал он, осмелев, — мне доставят крайне необходимые грузы. Сбросят их с парашютами. Есть тут за болотом просторная поляна. Разложим костер, чтобы летчики видели, куда сбрасывать. Нужен и живой груз, да шеф что-то не обещает. Раздобрился только на одного радиста, да и то…

Тут Шустер прикусил язык, сообразив, что рассказывать о каком-то сомнительном радисте не следует. Помолчав, он круто сменил тему разговора.

— Опираюсь на собственные силы, так как народец вокруг ненадежный. Завидел какого мужика, уходи подальше. Мой девиз — никому здесь не верить. Человек по своей природе лжив, он лжет не только другому, но и самому себе. Исключений нет. Я тоже умею лгать. Не желаю лишь одного — чтобы мне лгали. В обмен на ложь я хочу получать только правду. Чистую.

— А что, господин гауптман, лучше, — поинтересовался Борцов, — ложь или хитрость?

— Не вижу никакой разницы! — отрезал гауптман. — Философствуете, писарь. Этой штукой нам следовало заниматься раньше, до войны… Шопенгауэр, Ницше и прочие. Вот и узнали бы душу русских, те ее струны, на которых можно было бы лучше сыграть.

— Но на какой-то струне все же абвер играл?

— Вы что, до сих пор не поняли? Русский человек уязвим, он чересчур доверчив. Мы на этом и строили свою тактику. И, знаете, неплохо получается.

Тут Шустер осекся, поняв, что его опять занесло. Писарь-то русский! И тут же сменил тему.

— Впрочем, пока нам принесут еду, давайте поговорим о деле. Ваши ближайшие планы?

— Выйти на связь с шефом, доложить о своем прибытии. Да вот случилась беда — перегорела лампа. Ваш радист не выручит?

— Думаю, лампа у него найдется, человек он запасливый. Но сейчас на задании.

«Значит, связи с шефом до конца операции у них не будет. Это хорошо», — отметил про себя Борцов.

— Трынька покажет вам мое хозяйство, — неожиданно для гостей кстати предложил гауптман. — Побываете и на площадке, куда сбросят груз. Осветим ее костром.

— А почему только одним? — удивился Борцов. — Так скупо? Надо бы обозначить ее по всем углам, чтоб грузы не упали в болото.

Шустер задумался.

— Можно и так, — не сразу, но он все же согласился. — Сухостоя тут на все четыре хватит.

Под вечер, после хорошего застолья, разомлевший и раздобревший гауптман вернул гостям оружие и рацию, которой по-прежнему недоставало одной лампы. Выход нашел Деффер. Он конечно же хитрил, лампа у него была заранее припрятана.

А Шустера всерьез обеспокоило отсутствие собственного радиста. Конечно, его теперь может заменить Деффер, но эта замена забот не снимала. Во-первых, дошла ли до шефа вчерашняя шифровка, дававшая «добро» на прилет бомбардировщика. А во-вторых, где же все-таки радист? Если подорвался на мине, это еще полбеды, а если угодил в чьи-то руки? По лицу Шустера нет-нет да и пробегала тень нарастающей тревоги. Между тем Деффер ни на минуту не забывал о своих обязанностях. Неподалеку от землянки высмотрел укромный уголок и, едва стемнело, незаметно пристроил там рацию. И четверти часа ему хватило, чтобы связаться с Демшиной и отстучать распоряжения Борцова.

Ближе к полуночи Шустер выстроил под деревьями свои наличные силы. Немцев и полицаев он разбил на четыре группы и приказал Трыньке вести всех на поляну. Вскоре за болотом, слева от Волчьей тропы, взметнулись огненные столбы, рассыпая вокруг себя золотистые брызги искр. Шустер любовался ими, стоя у землянки и словно забыв о писаре и радисте, находившихся рядом.

Ровно в полночь в небе, усеянном мерцающими звездами, возникло нудное, прерывистое гудение. Гауптман вслушивался в него долго и напряженно и наконец воскликнул с восторгом: «Гут! Гут!» Он собрался прокричать еще что-то, но в это время за болотом воздух прочертили несколько автоматных очередей. В наступившей затем тишине у всех костров резко и требовательно зазвучали громкие голоса. Разобрать невозможно было ни единого слова, расстояние дробило и глушило звуки.

— Что там? Что произошло? — тревожно и вместе с тем раздраженно воскликнул гауптман. — Кто стрелял?

С минуту он стоял в каком-то оцепенении и вдруг сорвался бежать туда, к кострам, но Борцов и Деффер успели преградить ему путь.

— Измена! — заорал он, хватаясь за кобуру. — Расстреляю! Всех!

В то же мгновение его рука оказалась заломленной за спину. Шустер дергался и дрожал, бессильный что-либо предпринять.

— Гауптман, не делайте глупостей, — негромко, но внятно произнес Павел Николаевич. — Разве вам не ясно, что произошло? Вы же кадровый разведчик…

Варткес Тевекелян

РЕКЛАМНОЕ БЮРО ГОСПОДИНА КОЧЕКА

1

Ранней весной 1931 года из порта Пирей вышел небольшой пароход под греческим флагом, совершавший регулярные рейсы между Балканами и южным берегом Франции. Единственными пассажирами на его борту была супружеская чета из Чехословацкой республики. Молодые люди продолжали свадебное путешествие по Европе. Около месяца они прожили в Швейцарии. Потом побывали на земле древней Эллады — осмотрели бессмертные развалины Парфенона, восхищаясь гением народа, много давшего человечеству во всех отраслях искусства и науки, полюбовались пламенной синевой моря, окаймляющего берега Греции, и теперь ехали во Францию.

К вечеру подул крепкий норд-ост, началась качка. Огромные волны играли пароходом, как щепкой.

В отличие от своей жены, муж не страдал морской болезнью. И когда она, вконец измотанная, задремала в каюте второго класса, он поднялся на палубу, сел на скамью и с интересом стал наблюдать, как беснуется море.

Волны с ревом обрушивались на палубу, а потом, шипя и пенясь, скатывались с нее. Свинцовое небо то и дело прорезали молнии, грохотал гром.

Поеживаясь от холодных соленых брызг, молодой человек задумчиво смотрел вдаль. Проходивший мимо матрос крикнул ему по-французски:

— Смотрите, мсье, как бы вас не смыло за борт!..

«Ну уж нет, не для того я исколесил столько стран, чтобы на пороге к цели очутиться за бортом!» — подумал, усмехнувшись, молодой человек и в ту же минуту ясно представил себе, как он входит в кабинет своего начальника. Тот встает из-за большого стола, идет к нему навстречу и, пожимая руку, спрашивает:

— Как самочувствие, товарищ Василий?

— Отличное, — бодро отвечает он.

— Прекрасно! Значит, пора браться за новую работу. За трудную, интересную, а главное — очень нужную работу…

— Я как пионер — всегда готов!

Худое, усталое лицо начальника на мгновение смягчает улыбка.

— Сядем сюда, — он указывает на кожаный диван у стены. — Слушайте меня внимательно. Первоочередная задача — найти надежное прикрытие и, как говорят актеры, войти в роль. Когда справитесь с этим и пустите корни в стране, где вам предстоит работать, только тогда возьметесь за дело, ради которого едете. Только тогда!.. Вы отправляетесь за границу с единственной целью: быть в курсе всех событий, связанных с фашистской опасностью. Для вас, конечно, не новость, что правящие круги некоторых капиталистических стран настолько ослеплены ненавистью к Советскому Союзу, что не замечают, вернее, не желают замечать тучи, собирающиеся над Европой. Больше того, своей близорукой политикой они вольно или невольно помогают фашистским молодчикам, рассчитывая, что в конечном итоге сумеют направить фашистскую агрессию против нас…

Начальник замолкает на минуту, словно взвешивая все сказанное им. Молчит и он, Василий…

— На днях отправитесь в Чехословакию, — продолжает начальник. — Поедете с советским паспортом, поживете среди словаков, поближе познакомитесь с бытом, нравами. Главное — язык. Я знаю, вы изучали словацкий, но владеете им слабо. Поэтому вы хотя и будете словаком, но долго жившим с родителями в России, хорошо знающим русский язык и слабо родной. Получив чехословацкое подданство — в этом вам помогут, — поедете в Швейцарию и, только основательно акклиматизировавшись, попрактиковавшись во французском языке, отправитесь во Францию. Ваша внешность, обширные знания и опыт помогут вам войти в роль. Хочу еще раз напомнить: самое трудное в нашем деле — это прикрытие. Мобилизуйте все свое умение и не спеша создавайте такое прикрытие, чтобы, как говорится, комар носа не подточил!..

— В качестве кого я поеду в Швейцарию и когда, каким путем должен возвратиться на родину?

— В Швейцарию поедете с женой — в качестве молодоженов, совершающих свадебное путешествие. А когда и как вернетесь домой, вам сообщат в свое время…

Когда все это было? Почти год назад. Времени прошло немало, а кажется, что только вчера был этот день, послуживший поворотным пунктом в судьбе Василия…

Ветер начал стихать. Василий встал и, держась за канат, протянутый вдоль палубы, спустился в каюту. Жена его, Лиза, спала. Не зажигая света, он разделся и лег. В каюте было душно, пахло краской. Василий ворочался с боку на бок, но сон не шел: в памяти одна за другой вставали картины недавнего прошлого.

…До Словакии они добрались без всяких приключений. Словаки пришлись им по душе: народ добродушный, с юмором, очень гостеприимный, во многом напоминающий украинцев. Все шло хорошо — Василий побывал и в том маленьком городке, где он якобы родился. Повидался со своими «родственниками», внимательно разглядывал их лица и запоминал имена, фамилии, прозвища. В Братиславе зашел в ремесленное училище, которое будто бы окончил, — по специальности он автомеханик. Единственным затруднением был язык. Начальник оказался прав; его словацкого языка почти никто не понимал, — произношение никуда не годилось. Пришлось задержаться в Словакии дольше условленного срока — на целых три месяца, чтобы хоть немного освоить разговорную речь.

С получением чехословацкого паспорта не было особых затруднений. Голова городка, который Василий избрал местом своего рождения, жил около трех лет в России и горячо сочувствовал Советскому Союзу. Получив оттуда письмо с просьбой помочь Василию, он выдал ему официальную справку, в которой говорилось, что предъявитель ее действительно является Ярославом Кочеком, 1897 года рождения, сыном Мореики Кочековой. Потом, вернувшись из Братиславы, куда ездил для переговоров с чиновником полицейского управления, голова вручил Василию бумагу, адресованную полицейскому управлению, с просьбой выдать заграничные паспорта Ярославу Кочеку и его жене Марианне, желающим совершить свадебное путешествие по Швейцарии и Франции.

Чиновник полицейского управления Братиславы, получив от головы двести крон (значительные деньги по тем временам), не стал утруждать себя излишними вопросами и, записав фамилию, имя и возраст, сличив фотокарточки с натурой, на следующий день выдал Василию и Лизе заграничные паспорта.

Первый шаг в предстоящем долгом пути был совершен: Василий Сергеевич Максимов стал подданным Чехословацкой республики, словаком по национальности, католиком по вероисповеданию, автомехаником по профессии, а его жена Елизавета Владимировна — Марианной Кочековой…

На вторые сутки ранним утром пароход под греческим флагом причалил к одной из торговых пристаней Марселя.

После соблюдения пограничных и таможенных формальностей, прежде чем возвратить паспорта подданным дружественной Франции Чехословацкой республики, полицейский офицер счел необходимым поинтересоваться: надолго ли приехал во Францию мсье Кочек и имеет ли он намерение заняться коммерческой деятельностью? Есть ли у него во Франции родственники или близкие знакомые, если да, то где они проживают? Не состоит ли мсье Кочек в коммунистической партии? Получив исчерпывающие ответы, полицейский офицер повертел в руках паспорта и, не придумав ничего лучшего, спросил:

— Мне хотелось бы запросить Братиславское училище, в котором вы учились, о правилах приема иностранцев. Не скажете ли, мсье, на какой улице находится это училище?

Прием был явно неуклюжий, и «мсье Кочек», внутренне усмехнувшись, спокойно назвал адрес училища и добавил:

— Свой запрос вы можете адресовать директору училища, господину Кибалу. Несмотря на почтенный возраст, старик все еще продолжает руководить училищем.

Полицейский офицер, видимо вполне удовлетворенный ответом, возвратил паспорта и напомнил, что мсье Кочеку и его супруге разрешается проживать во Франции и свободно передвигаться по ее территории в течение двух месяцев, после чего они обязаны либо покинуть страну, либо продлить разрешение на право проживания во Франции в департаменте полиции или в его местных органах.

С тремя чемоданами и небольшим саквояжем Василий и Лиза вышли с территории порта и, наняв такси, попросили отвезти их в недорогой, но приличный отель.

Прогуливаясь после обеда по многоязычным, шумным улицам Марселя, они обсуждали дальнейшие планы поездки по Франции.

— Лучше всего купить подержанную машину и в ней совершать путешествие, если, конечно, удастся получить водительские права. Так будет и дешевле, и мы больше увидим, — негромко сказал Василий по-русски.

— А потом?

— Когда будем уезжать, машину продадим, выручим те же деньги. Ты ведь знаешь, в моих руках любая машина будет в целости и сохранности.

Василий тут же купил в газетном киоске карту автомобильных дорог Франции, изданную специально для туристов, и правила уличного движения. На следующий день, узнав в отеле адрес магазина, в котором продаются подержанные автомашины, они поехали туда.

Такси доставило их на окраину города, к воротам с огромной вывеской: «Автоателье». На огороженной площадке — ряды подержанных машин всех стран мира, всех марок. Подбежал юркий человечек, любезно осведомился; какую автомашину и примерно за какую цену хотел бы приобрести мсье?

— Хорошую, надежную, но не очень дорогую, — ответил Василий на сносном французском языке.

— Могу предложить почти совсем новые — «рено», «испано-сюиза», «паккард», «бьюик», «фиат».

После долгого осмотра Василий остановился на черном итальянском лимузине «фиат» выпуска 1929 года.

— Мсье понимает толк в автомашинах! — сказал юркий человечек и заломил такую цену, что Василий только рукой махнул.

— Какую цену желает предложить мсье?

Прежде чем ответить, Василий попросил заправить автомобиль бензином, сел за руль, проехал по площадке. Проверил тормоза, прислушался к работе мотора и, убедившись, что машина в хорошем состоянии, предложил за нее три тысячи франков. После утомительной торговли сошлись на трех тысячах восьмистах франках. Василий внес аванс с условием, что ателье берет на себя труд получить дорожные знаки и поможет ему достать любительские права.

Вечером, прежде чем лечь спать, Василий долго изучал правила уличного движения во Франции. Они оказались проще, чем у него на родине. Потом разложил на столе карту Франции и отметил карандашом дороги, по которым им предстояло ехать. Лиза, полулежа на кровати, читала книгу.

— А не завернуть ли нам по дороге на Лазурный берег? — предложил Василий. — Поживем там немного, поглядим, как проводят свой досуг состоятельные люди. Эта хитрая наука может пригодиться нам на будущее.

— Но жить там, наверно, очень дорого?

— Это уже зависит целиком от нас!..

На следующий день, к двенадцати часам, как было условлено, к дверям отеля подкатил черный «фиат» с номерными знаками.

Василий не поленился еще раз осмотреть машину. Убедившись, что все в порядке, уплатил продавцу остальные деньги и отправился с ним в дорожную полицию за правами.

Там ему сказали, что обычно права выдаются через два дня, но поскольку мсье иностранец, то в отношении его действуют иные правила…

Прошло три дня, Василий стал волноваться, — досадно было сидеть в Марселе без дела. Он снова отправился в «Автоателье» и разыскал знакомого продавца.

— Могу посоветовать только одно, — сказал тот, — выложите сотни две франков, и все будет в порядке. Чиновники дорожной полиции тоже хотят жить… Через два часа я принесу вам в гостиницу права — и не временные, а бессрочные!..

И он сдержал слово.

Дороги во Франции были отличные. По обеим сторонам тянулись фруктовые сады. Деревья стояли в полном цвету, и Лизе казалось, что машина мчится по сплошному цветнику. Поражала тщательность, с какой обрабатывался каждый клочок земли.

— Пока все идет отлично, да? — спросил Василий, не отрывая взгляда от дороги.

— Не будем испытывать судьбу. Ты ведь знаешь, я суеверная…

— Смешно это слышать от тебя!

— Ничего смешного нет. Я просто не люблю ничего загадывать вперед…

— Ерунда! За любое дело нужно браться как следует, и все сбудется.

— Завидую твоему характеру, уверенности в себе…

— Ну, это как сказать, — пробурчал Василий, и они замолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

На ночь остановились в дорожном отеле. Не спрашивая документов, портье молча вручил им ключи от номера. Это понравилось Василию.

— Похоже, в этой благодатной стране можно жить без всяких разрешений и виз, — сказал он Лизе.

— Вряд ли из порядков в дорожном отеле следует делать такие выводы!..

На рассвете они снова пустились в путь. У Василия был адрес недорогого пансионата на Ривьере. Хозяйка, благообразная старуха, похожая на классную даму, приняла их очень любезно и предложила им две чудесные комнаты на втором этаже, с видом на море.

Курортный сезон еще не начался, но на Ривьере жизнь била ключом. В это еще нежаркое время года здесь отдыхали главным образом ушедшие от дел старики и молодящиеся старухи. Вода в море была уже достаточно теплой, и в дневные часы огромный пляж с золотым песком пестрел от разноцветных больших зонтов, кабинок, купальных костюмов. По вечерам пожилые люди, словно боясь упустить время, веселились до изнеможения. Из открытых окон ресторанов, казино и ночных клубов гремела музыка. Мужчины в вечерних костюмах, накрашенные старухи в сильно декольтированных платьях танцевали сколько хватало сил.

Василию скоро стало ясно, что, живя в недорогом пансионате, где останавливаются люди среднего достатка, главным образом иностранцы, невозможно завязать полезные знакомства. Переехать же в дорогой отель, посещать фешенебельные рестораны они не могли из-за ограниченности средств. Поэтому Василий решил не задерживаться на Ривьере. Впрочем, и здесь, в пансионате, он не терял времени даром.

Будучи по характеру сдержанным, даже замкнутым человеком, Василий умел, когда этого требовали обстоятельства, быть любезным и обходительным. Умел он быстро и правильно оценивать людей. Эти его свойства и помогли ему отыскать среди восемнадцати жильцов пансионата нужного человека и сблизиться с ним.

Василий в первый же день приметил стройного брюнета средних лет, одетого модно, со вкусом, веселого и, похоже, легкомысленного француза Жана Жубера.

Мсье Жубер всегда был в отличном настроении и, поднимаясь по лестнице в свою комнату, насвистывал оперные мелодии, что, нужно сказать, делал мастерски. Очевидно, он любил музыку, и Василий решил воспользоваться этим обстоятельством для знакомства.

Как-то вечером моросил мелкий, надоедливый дождь. Многие жильцы пансионата разошлись по своим комнатам, другие собрались в гостиной. Кое-кто сел за карты, большинство же скучало, не зная, чем себя занять. Василий попросил Лизу сыграть что-нибудь на рояле. Лиза, отличная пианистка, села за рояль, и вскоре все присутствующие повернулись к ней, — даже картежники отвлеклись от своего важного занятия.

Услышав звуки шопеновского полонеза, Жубер на цыпочках подошел к роялю. Видно было, что он искренне наслаждался музыкой, — слушал сосредоточенно, задумчиво. Когда Лиза кончила играть, Жубер схватил ее руку, поцеловал.

— Ах, мадам! — воскликнул он. — Вы прекрасная музыкантша! Своей великолепной игрой вы доставили мне, — впрочем, я смею думать, что не только мне, — он окинул взглядом сидящих в гостиной, — истинное наслаждение. Спасибо, большое спасибо!

Знакомство состоялось.

На следующий день Жубер пригласил Василия с женой в бар, угостил их коктейлем, а к вечеру того же дня Василий и Жубер были добрыми приятелями. Прогуливаясь с веселым французом, Василий узнал, что тот — владелец рекламного бюро в Париже. Дела идут хотя и не блестяще, но все же можно жить прилично, и он, Жан Жубер, жил бы припеваючи и даже сумел бы отложить кое-что на черный день, если бы не некоторые обстоятельства… После непродолжительной паузы он доверительно сообщил новому другу, что он женат, но отношения с женой у него натянутые: жена не понимает его. Поэтому у него есть другая — прелестная женщина. «К сожалению, в наше время это обходится очень дорого», — заключил он со вздохом.

Перед отъездом с Ривьеры Жубер вручил Василию свою визитную карточку и просил навестить его, когда тот будет в Париже.

Вскоре и чета Кочеков покинула Лазурный берег.

За то время, что Кочеки провели во Франции, они укрепились в решении остановиться на первых порах в окрестностях Парижа, осмотреться и потом уж решить, как действовать дальше.

И когда перед ними раскинулся маленький уютный городок, утопающий в зелени, чистенький, с мощеными улочками, черепичными крышами, им показалось, что они нашли именно то, что искали. В центре городка — небольшая площадь. На ней — мэрия, напротив — старенькая церковь со стрельчатыми окнами и высокой колокольней. Чуть подальше — пожарная каланча. На единственной торговой улице, начинавшейся от площади, разместились аптека, лавки мясника, булочника, бакалейщика, зеленщика, мастерские сапожника, портного, парикмахерская. Улицу украшали вывески универсального магазина и бара «Свидание друзей».

Словом, это был типичный провинциальный городок — хорошо знакомый по описаниям Бальзака, Флобера, Мопассана. В самом конце городка, у обочины шоссе, приютились заправочная станция, маленький гараж и мастерская для несложного ремонта автомашин.

Этот тихий городок находился всего в каких-нибудь двадцати пяти — тридцати километрах от Парижа, что дает свои неоспоримые достоинства.

— Кто знает, — сказала Лиза, — может быть, именно здесь, в «Свидании друзей» — когда-то наверняка это был постоялый двор, — останавливался по дороге в Париж д'Артаньян…

— Возможно, — весело отозвался Василий. — Только куда ему, д'Артаньяну, до нас с тобой!

С кем, если не с хозяином заправочной станции и ремонтной мастерской, найдет общий язык автомеханик? Василий поехал прямо туда, и не успел он выйти из машины, как около него выросла фигура коренастого, грузного, краснолицего человека лет сорока, в кожаном фартуке, клетчатой рубашке с закатанными по локоть рукавами.

— Чем могу служить, мсье? — спросил он.

— Попрошу вас — смените масло, налейте в бак сорок литров бензина. — И, пока хозяин работал, Василий завязал с ним разговор: — Красивый у вас городок, уютный, тихий…

— О, мсье, такого города, как наш, не найти во всей Франции! — Хозяин оказался человеком общительным и патриотом своего городка. — Наша церковь святой Терезы, которую вы видели на площади, построена в середине шестнадцатого века. В ней есть фрески знаменитых итальянских мастеров. У нас не раз останавливались короли Франции, чтобы поохотиться в окрестных лесах. Позднее сюда приезжал маршал империи Мюрат. Вы обратили внимание на дом с мезонином у пруда? Именно в нем и жил прославленный полководец. А вы чувствуете, мсье, какой у нас чудесный воздух? Нашим воздухом не надышишься, — он как целебный бальзам!

— Вы так расхвалили свой город, что мне захотелось пожить здесь немного, — сказал Василий.

— За чем же остановка?

— Если бы я мог снять небольшой домик или в крайнем случае меблированную квартиру…

— Это не проблема. Дом тетушки Сюзанн как раз пустует. Вон на том холме, — хозяин показал рукой. — Дом очень удобный, но вы туда не доберетесь на машине: нет дороги.

— Не беда, машину можно оставить у вас в гараже. Не так ли?

— Разумеется! — Хозяин еще больше оживился. — Можете быть совершенно уверены, что ваша машина будет у меня в целости и сохранности.

— Я не сомневаюсь в этом, — сказал Василий.

— Может быть, вы хотите осмотреть дом?

— Если возможно.

— Сейчас все устроим. — И хозяин крикнул: — Гастон!

На пороге мастерской появился смуглый лохматый мальчуган лет четырнадцати.

— Проводи мсье к тетушке Сюзанн и скажи ей, что мсье имеет намерение пожить у нас некоторое время.

Домик тетушки Сюзанн удовлетворил бы самый изысканный вкус. Три светлые, просторные комнаты на втором этаже, обставленные старинной мебелью, две комнаты и кухня на первом. И — прекрасный вид на город, на окружавшие его холмы и леса. Лиза была в восторге.

С тетушкой Сюзанн, пожилой добродушной женщиной, договорились быстро, и Василий сам внес чемоданы на горку в дом. Лиза распаковала чемоданы, и скоро все комнаты имели вполне жилой, уютный вид.

— Тихо здесь, хорошо! У меня такое ощущение, что после долгих странствий мы вошли в спокойную гавань, — негромко сказала Лиза. Она стояла у окна, глядя, как за дальними холмами угасала заря. Василий промолчал, только ласково провел рукой по мягким волосам жены. Он понимал, что тихий этот городок — лишь временная остановка на их большом и трудном пути…

Жизнь в маленьком городке налаживалась легко и быстро. При помощи того же мсье Ренара, владельца заправочной станции, они наняли служанку. «Сам кюре рекомендует ее!» — сказал мсье Ренар. Последнее обстоятельство порадовало Василия: служанка, рекомендованная кюре, невольно будет осведомителем полиции. Исповедуясь каждое воскресенье, она расскажет кюре все, что делается и говорится в доме иностранца, а кюре в свою очередь поставит об этом в известность комиссара местной полиции. Тем лучше: пусть убедятся, что Кочеки обыкновенные туристы, решившие провести свой отпуск в городке близ Парижа по тон причине, что жизнь здесь значительно дешевле, чем в столице.

Вскоре Василий познакомился почти со всеми видными гражданами городка — с нотариусом, учителем, булочником, с хозяином бара «Свидание друзей» мсье Дюраном и с самим кюре, не говоря уж о Франсуа Ренаре — владельце заправочной станции. С ним у Василия сложились самые дружеские отношения. По вечерам Василий ходил в бар, играл в карты или в домино с новыми знакомыми и не позже девяти часов возвращался домой. По воскресеньям они с Лизой отправлялись на утреннюю мессу и ни разу не забыли бросить мелочь в урну.

Местные жители вскоре привыкли видеть на улицах, в баре или в церкви хотя и молодого, но степенного иностранца атлетического телосложения и его хрупкую миловидную жену.

Все складывалось как будто удачно. Василий нашел подходящее место для временного пристанища, познакомился с нужными людьми и, кажется, завоевал их симпатии. Но время шло с катастрофической быстротой, — приближался конец разрешения на его пребывание во Франции. Еще немного, и его вышвырнут из страны. Тогда вообще всему конец. Василий думал об этом денно и нощно, но пока ничего практического придумать не мог. Он послал письмо «домой», подробно описав положение дел, просил у «отца» совета и помощи. В ответном послании «отец» писал, что способности людей, их умение находить выход из любого положения как раз и проявляются во время трудностей и сложных ситуаций. Намекал на то, что сам, мол, не маленький — думай собственной головой…

Положение казалось безвыходным, но помог случай. Предполагая, что ему скоро предстоит уехать и что нужно заранее подготовить машину, Василий зашел в мастерскую Ренара и попросил у него разрешения разобрать мотор и смазать узлы. Тот полюбопытствовал:

— Неужели мсье собирается нас покинуть?

— Придется!.. Законы Франции по отношению к иностранцам очень строги, скоро кончается срок моей визы.

Василий надел комбинезон и занялся мотором. Он работал долго. Ренар не отходил от него, внимательно наблюдая за работой иностранца, и, когда тот снова собрал мотор, сказал с восхищением:

— Вы хотя и любитель, но работаете не хуже профессионала механика!

— Вы не ошиблись, у себя на родине я работал автомехаником, — ответил Василий, вытирая тряпкой руки.

— Вот бы нам объединиться и работать вместе! Я давно ищу себе компаньона… Подумайте, при небольших затратах нам удалось бы расширить дело, прилично заработать и отложить кое-что на старость.

— Я-то не прочь поработать с вами, да и кое-какой капитал у меня есть. Но, к сожалению, срок моей визы скоро кончится. К тому же иностранцам на территории Франции нельзя заниматься предпринимательством без особого разрешения…

— Все это пустяки, формальности! При желании мы бы нашли выход.

— Каким же образом?

— Очень просто. Мэр нашего городка и начальник полиции — мои друзья детства. Они не откажутся помочь, при условии, конечно, что мы с вами договоримся обо всем.

— Думаю, договоримся. Мне ведь все равно приходится зарабатывать на жизнь. Где же, как не во Франции, можно заработать прилично? Городок ваш и люди пришлись мне по душе. Почему бы мне и не остаться здесь?

— Только учтите, мсье Кочек, — для расширения дела нам придется приобрести некоторое оборудование. Ну, для начала, скажем, универсальный и шлифовальный станки, более мощный электромотор. Нужно заказать новую вывеску, поместить объявление в газетах. А все это стоит денег…

— Понимаю!

— Если станете моим компаньоном, то все пополам — расходы и доходы, не так ли? — спросил Ренар.

— Разумеется! — с готовностью согласился Василий. — Мы учтем капитал, вложенный вами в дело, подсчитаем предстоящие затраты, и если половина суммы не превысит мои скромные возможности, то я ваш компаньон. При условии, конечно, что будет продлена виза и получено официальное разрешение властей заняться мне здесь предпринимательством.

— Уверен, что мы с вами найдем общий язык! — заключил Ренар, и они направились в заведение Дюрана пропустить по стаканчику вина.

Василий пришел домой в веселом настроении.

— Ну, старушка, дела наши, кажется, налаживаются! В скором времени я стану совладельцем заправочной станции, гаража, ремонтных мастерских и буду загребать кучу денег. И превратимся мы с тобой в типичных буржуа! — Василий говорил по-русски, зная, что служанка давно ушла домой.

— О господи! Именно об этом я и мечтала всю жизнь… А еще что?

— А еще мы получим разрешение на проживание во Французской республике и на право заниматься предпринимательством! — И Василий рассказал ей о своем разговоре с Ренаром. — Ну что, стоящий парень твой муж?

— А иначе я бы за тебя и замуж не пошла! — рассмеялась Лиза.

— Только во всем этом есть одно «но», — сказал Василий.

— Какое?

— Войдя в компанию с Ренаром, мне придется много работать в мастерской, — свободного времени не останется вовсе. И получится, что я приехал за тридевять земель, чтобы жить как средней руки буржуа.

— И все-таки пока ничего другого не остается. Разве ты забыл, что мы должны пустить корни в стране и только потом…

— Сам знаю, что нужно ухватиться за это предложение, ухватиться обеими руками!

— А что, если ты поставишь Ренару условие, что сам работать не будешь? Можешь сослаться на меня, — жена, мол, не хочет, чтобы я работал простым механиком…

— Чудачка, Ренару нужны прежде всего мои руки. Компаньонов с деньгами он найдет, а вот высококвалифицированного механика… Кажется, впрочем, я уже придумал! По существующим правилам, иностранец, желающий получить разрешение, дающее право проживать на всей территории Франции, сперва получает квитанцию, которая называется «ресэ-писэ», подтверждающую подачу заявления, и имеет право жить во Франции до получения ответа. Случается, что ответ задерживается и владелец квитанции преспокойно живет здесь хоть до скончания века. Вот я и предложу своему будущему компаньону, что по получении квитанции внесу в дело свой пай и буду работать в мастерской три дня в неделю, — разумеется, с соответствующим уменьшением моей доли в прибылях. После же получения разрешения остаться во Франции — «карт-д'идентитэ» — стану полноправным компаньоном и начну работать в полную силу. К тому времени много воды утечет в Сене и мы придумаем что-нибудь еще!

— Вроде все получается логично, — ответила Лиза. — Все знают, что мы приехали во Францию, чтобы побывать в музеях, картинных галереях, посмотреть памятники архитектуры. А вот уже почти полтора месяца сидим здесь и, по существу, ничего не видели. Почему бы нам не воспользоваться случаем и до получения разрешения не бывать чаще в Париже, тем более что я, твоя жена, изучаю историю искусства!..

Дня через два к Василию прибежал мальчуган из гаража.

— Мсье Кочек, вас просит зайти хозяин! Он сказал, что у него срочное дело.

— Хорошо, Гастон, сейчас приду. А это тебе на кино! — Василий бросил мальчугану серебряную монету.

Ренар сообщил Василию, что сегодня они могут встретиться с мэром города и начальником полиции.

— Мы условились встретиться в Сен-Клу, недалеко отсюда, и там, за ужином в ресторане, обо всем договориться. Такие дела, знаете ли, лучше всего решать подальше от посторонних глаз и ушей!..

Они приехали в Сен-Клу пораньше, чтобы встретить мэра и начальника полиции. Столик был заказан по телефону, метрдотель встретил их и провел в глубь зала.

Ренар заказал закуски, вина и доверительно сообщил Василию:

— Мои друзья вполне одобряют идею нашей с вами совместной работы. Они, как и все жители нашего городка, весьма высокого мнения о вас и о вашей очаровательной жене. Вы человек деловой, трезвый, скромный, к тому же религиозный. Не смотрите на меня так удивленно. Я знаю, что говорю!..

— Очень рад, что у вас и ваших друзей сложилось такое лестное мнение о моей скромной персоне. Я тоже сразу почувствовал к вам расположение и доверие, дорогой мсье Ренар!

Вскоре появились гости. Ренар представил мэру города и начальнику полиции будущего своего компаньона.

Ужин прошел непринужденно. Фурнье, мэр городка, он же директор отделения банка «Лионский кредит» и представитель страховой компании, господин лет сорока пяти, с заметным брюшком, оказался веселым и остроумным собеседником. Он много пил не пьянея, только лицо его стало багровым. Начальник полиции Руле, высокий, худой, подтянутый, был угрюм и малоразговорчив. На вопросы, обращенные к нему, отвечал вежливо, но односложно.

Во время десерта перешли к обсуждению деловых вопросов. Мэр сказал, что ему известно желание господина Кочека обосноваться в их городке и стать компаньоном всеми уважаемого мсье Франсуа Ренара, и тут же добавил, что стать самостоятельным предпринимателем или компаньоном подданного Французской республики иностранцу не легко. Все предприятия регистрируются в торговой палате департамента, и непременным условием регистрации является наличие у будущего предпринимателя достаточно солидного текущего счета в банке, указание об источниках состояния и доходов и рекомендации людей, пользующихся безукоризненной репутацией.

— У меня на родине, — сказал Василий, — кроме приданого жены есть небольшие сбережения. Приданое мадам Кочек составляет значительную сумму, но является для меня неприкосновенным: сами хорошо понимаете, всякое случается в жизни… Я напишу отцу, и он немедленно переведет мне тысяч семь-восемь франков. Думаю, что на первых порах такая сумма вполне достаточна для расширения дела. — Василий посмотрел на Ренара, и тот кивнул в знак согласия. — Кстати, если не ошибаюсь, господин мэр является директором местного отделения банка «Лионский кредит». Если разрешите, я открою свой текущий счет у вас и попрошу отца перевести деньги в ваш банк.

— Пожалуйста, вы можете открыть текущий счет хоть завтра! — сказал Фурнье и добавил: — Утром можете подать заявление через начальника полиции, нашего друга Руле, — он выдаст вам квитанцию. Не так ли, Жермен?

Тот молча кивнул.

— Как видите, мсье Кочек, все складывается вполне благоприятно. После поступления денег на ваш текущий счет я дам вам рекомендацию для представления в торговую палату. Думаю, что то же сделает по нашей просьбе и владелец бара, мсье Дюран. Я не ошибаюсь, Франсуа?

— Разумеется, — отозвался Ренар.

— Дюран весьма уважаемый в наших краях человек. Кроме бара он владеет еще большими виноградниками, — добавил мэр.

— О, Дюран денежный мешок! — вставил начальник полиции.

— Почему бы нам не отметить наши первые успехи? — Ренар позвал гарсона и велел подать бутылку шампанского.

Оплатить ужин хотел было он же, но Василий запротестовал:

— Мы с вами будущие компаньоны, мсье Ренар, — следовательно, все пополам — и доходы и расходы, так будет справедливо! — сказал он шутя и оплатил половину счета.

Его поступок не ускользнул от внимания мэра и начальника полиции. Они одобрительно переглянулись, что, похоже, должно было означать: «Этот Кочек, кажется, не скупой, но и не мот, — он себе на уме…»

Вернувшись домой, Василий занялся письмом «отцу» в далекую Словакию. Понимая, что хотя Франция и свободная страна, но начальник полиции наверняка захочет ознакомиться с содержанием письма иностранца, адресованного за границу, Василий писал с особой тщательностью, обдумывая каждое слово.

Закончив письмо, он позвал Лизу и прочитал ей вслух:

«Дорогой отец!

Прежде всего, рад тебе сообщить, что мы с Марианной, слава богу, пребываем в добром здоровье и чувствуем себя здесь, на благодатной земле Франции, отлично. Мы молим бога, чтобы он послал тебе и всем нашим родственникам здоровья и благополучия.

Дорогой отец, как я уже писал тебе, я познакомился с хорошими людьми и решил обосноваться здесь. Хозяин здешнего гаража и заправочной станции, мсье Франсуа Ренар, на редкость достойный человек, предложил мне стать его компаньоном, вложить некоторую сумму денег и расширить дело — превратить гараж в ремонтную мастерскую. Сам понимаешь, это то, что мне нужно. Я ведь неплохой автомеханик, — во всей Словакии едва ли кто-нибудь сможет лучше меня отремонтировать моторы внутреннего сгорания всех систем.

Разумеется, я с большим удовольствием принял предложение мсье Ренара. Уверен, что дело у нас пойдет. Правда, я еще точно не знаю, сколько придется вложить в дело денег, но полагаю, что моя доля будет не такой уж большой — в пределах моих возможностей.

Надеюсь, ты одобришь и благословишь мое начинание. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, то прошу тебя перевести на мой текущий счет в здешнем отделении банка «Лионский кредит» семь тысяч французских франков, по нижеуказанному адресу.

Тебе низко кланяется Марианна. Привет всем родственникам и знакомым, особенно тете Кларе.

Остаюсь твой любящий сын и покорный слуга

Ярослав Кочек.

26 мая 1931 года

город Н., близ Парижа».

Закончив чтение письма, Василий спросил:

— Ну как, достаточно ясно?

— Вполне. Хорошо бы скорее перевели деньги…

— Переведут, в этом я не сомневаюсь! Скоро мы перейдем с тобой на полную самоокупаемость и не будем нашим в тягость!

— Это было бы чудесно, — ответила Лиза.

Как было условлено накануне, Василий явился утром к начальнику полиции Жермену Руле с просьбой выдать ему разрешение на проживание во Франции, так как он имеет намерение вложить значительную сумму денег в предприятие Франсуа Ренара, гражданина Французской республики, и стать его компаньоном.

Руле принял Кочека учтиво, усадил в кресло, внимательно прочитал заявление.

— Отлично, да, очень хорошо! — наконец изрек он, но решил все же продемонстрировать свою власть. — Не будет ли мсье Кочек любезен сказать: работая у себя на родине автомехаником, он состоял в профсоюзе? В каком?

— Что вы, мсье Руле, какой там еще профсоюз! Я ведь был младшим компаньоном, то есть в глазах профсоюзных руководителей презренным буржуа!

— Понятно, — полицейский одобрительно кивнул головой и, подумав немного, задал следующий вопрос: — Вы газеты выписываете?

— Нет, иногда покупаю в киоске «Матэн» или «Энтрансижан», чтобы практиковаться во французском языке и узнать новости.

— А за какую партию вы голосовали во время последних выборов у себя на родине?

— За нашего президента, господина Бенеша.

— Кажется, у вас в Чехословакии много коммунистов?

— Понятия не имею! Я вообще политикой не интересуюсь…

— Как вы думаете, мсье Кочек, можно ли установить на земле равноправие, как утверждают коммунисты?

— Чушь! Я работаю не покладая рук, берегу каждый сантим и, накопив небольшой капитал, открываю собственное дело. А другой, лентяй и лежебока, хочет равняться со мной, ничего не делая! Нет, мсье, это несправедливо!

— Я тоже так думаю, — заключил начальник полиции и выдал Василию квитанцию.

Недели через полторы пришел ответ от «отца». Кочек-старший писал, что он одобряет решение сына стать компаньоном достойного господина Франсуа Ренара, тем более в таком деле, которое он хорошо знает. Правда, коль скоро Ярослав решил обосноваться во Франции, было бы лучше жить в Париже, где, без сомнения, гораздо больше возможностей для способного и делового человека. Конечно, нехорошо молодому человеку жить вдали от родины, но, с другой стороны, настоящая родина там, где хорошо живется. Старик извещал, что перевел семь тысяч франков по адресу, указанному сыном. «Пойми, — писал он, — семь тысяч франков — это целое состояние, потерять их легко, а вот заработать куда труднее».

Читая письмо «отца», Василий улыбался. «Молодцы, все понимают», — думал он. А слова о том, что в Париже больше возможностей, вполне ясны: ведь его конечная цель — Париж. Но для этого требуется солидная подготовка, — вот он и занят этой подготовкой.

Вскоре Фурнье известил господина Я.Кочека официальным письмом о том, что на его текущий счет поступило из Чехословакии семь тысяч франков.

Теперь Василию нужно было зарегистрировать в торговой палате департамента половину ремонтной мастерской на свое имя и тем самым окончательно упрочить свое положение. Человек, имеющий собственное дело, — фигура, столп общества. Власти относятся к нему с доверием.

Утром Василий, свежевыбритый, в белоснежной накрахмаленной рубашке с модным галстуком в полоску, бодро вошел в гараж. В этот ранний час шоссе пустует, — редко кто заправляет машину бензином. Ренар сидел за конторкой и, подперев рукой щеку, смотрел на дорогу. Увидев Василия, он сразу оживился.

— О, мсье Кочек, доброе утро! Как хорошо, что вы зашли! — Он крепко пожал руку будущему компаньону.

Василий приступил к делу.

— Отец перевел на мой текущий счет семь тысяч франков, — сказал он, — об этом известил меня вчера уважаемый мсье Фурнье. — Василий показал извещение и сразу понял, что весть о поступлении денег уже дошла до хозяина гаража.

— Очень рад! — Ренар вежливости ради пробежал глазами записку. — Надеюсь, мы с вами сегодня же договоримся обо всем и, не теряя времени, оформим наши взаимоотношения. Сами видите, гараж пустует, заправочная колонка бездействует. Другое дело — ремонт!

— Вы, вероятно, уже подсчитали средства, вложенные вами в дело, и дополнительные расходы на организацию ремонтной мастерской? — спросил Василий.

— Да, да, конечно! — Ренар подошел к конторке и достал толстую бухгалтерскую книгу. — Тут учтено все до сантима и, уверяю вас, ничего не преувеличено.

— Мсье Ренар, я вам верю, как самому себе. Не затрудняйте себя подробностями, достаточно будет, если вы назовете итоговые цифры.

Ренар выписал цифры аккуратной колонкой на отдельный листок и протянул его Василию.

— Мною вложено в дело шесть тысяч четыреста франков, — сказал он. — Я снимаю с этой суммы девятьсот франков — за то, что более пяти лет пользовался гаражом. Думаю, так будет справедливо. Остается пять тысяч пятьсот франков… — Затем он сказал, что на приобретение оборудования для ремонтной мастерской и прочие расходы, включая объявления в газетах, потребуется шесть тысяч шестьсот франков.

— Таким образом, мсье Кочек, — закончил он, — ваша доля составит шесть тысяч пятьдесят франков. Полагаю, целесообразно зарегистрировать наше предприятие в торговой палате с капиталом в сорок тысяч франков. Правда, это потребует некоторых дополнительных расходов на налог, но они оправдаются. Чем больше капитал у предприятия, тем солиднее оно выглядит, тем большим кредитом будет пользоваться. Вы согласны со мной?

— Я внесу свою долю сразу же, как только будет оформлена у нотариуса наша договоренность, — сказал Василий. — Однако у меня есть к вам просьба. Дело в том, что моя жена изучает историю искусства и сама немного рисует. Ей необходимо бывать в музеях и картинных галереях вашей страны, ознакомиться с памятниками архитектуры. В дальнейшем, может быть, она продолжит свое образование в Сорбонне. Поэтому я хотел бы на первых порах иметь свободными дня два-три в неделю, — разумеется, с соответствующим уменьшением моей доли в прибылях. Со временем в этом отпадет надобность. К тому же я получу положительный ответ на мое заявление, что окончательно упрочит мое положение во Франции.

Ренар задумался, почесал в затылке.

— Откровенно говоря, я предложил вам войти в дело после того, как увидел вашу работу и убедился, что вы действительно мастер. Конечно, деньги, которые вы вносите, тоже на улице не валяются… Но ведь и самой роскошной вывеской доброй славы не заработаешь. Впрочем, раз вы ставите такие условия, значит, так нужно. И мне остается только согласиться, с одной, правда, оговоркой: когда будет срочный заказ — работать вместе, потом уж выкраивайте свободные дни!

— Мсье Ренар, начнем работать, а там видно будет! Мы ведь друзья и всегда сумеем договориться!

На том и порешили. В течение ближайших дней были выполнены все формальности, и новое предприятие с основным капиталом в сорок тысяч франков было зарегистрировано в торговой палате департамента под названием «Ремонтная мастерская Франсуа Ренар и кампания».

2

Лето в этом маленьком городке оказалось на редкость приятным. Даже в самые жаркие дни зной смягчало обилие зелени и воды, а по ночам порой бывало так прохладно, что приходилось укрываться пуховыми перинами — по здешнему обычаю. Высокие своды вековых каштанов смыкались над мощеными улицами. У пруда, в котором старые плакучие ивы купали свои ветви, мсье Дюран открыл летний павильон, где кроме вина подавали прохладительные напитки и мороженое.

Чета Кочеков жила скромно и размеренно. В семь часов утра вставали. Чашка кофе с бриошами — и ровно в восемь на работу. В двенадцать часов завтрак, в шесть обед. Недолгая вечерняя прогулка у пруда, стаканчик-другой хорошего вина с друзьями в павильоне мсье Дюрана, легкий ужин, часа два чтения и — здоровый, крепкий сон при открытых окнах.

Дела в мастерской постепенно налаживались. Вывеска с аршинными буквами во весь фасад, объявление в газетах о гарантийном ремонте по умеренным ценам сделали свое дело. Но слава о замечательном иностранном механике распространилась по всей округе после того, как Василий отремонтировал старенький «форд» сельского врача.

Поломка была незначительная, но сама машина, что называется, дышала на ладан. Конечно, за восстановление этой развалины можно было заломить немалую сумму, но Василий уговорил Ренара в целях рекламы взять умеренную плату.

Точно в назначенный срок — через пять дней — машина была отремонтирована, сношенные детали заменены, тормоза подтянуты, мотор отрегулирован, а выкрашенный заново кузов блестел на солнце, как новенький. Хозяин машины пришел в полный восторг, когда сел за руль. Такой ремонт за такую сумму!

— Чудо как хорошо вы отремонтировали мою машину! — Врач долго тряс руку Василия и от полноты чувств отвалил ему пять франков чаевых.

Разъезжая по всему округу, врач этот стал лучшей рекламой мастерской «Ренар и компания». Он усиленно рекомендовал всем своим пациентам — владельцам машин — ремонтировать их только в этой мастерской и не жалел слов, расхваливая золотые руки чехословацкого мастера, который разбирается в моторе как бог.

Заказы сыпались со всех сторон, и у Василия почти не оставалось свободных дней.

Однажды, жарким солнечным утром, метрах в двухстах от мастерской остановился шикарный лимузин. Из него вылез элегантный молодой человек. Он долго копался в моторе, потом пошел в мастерскую за помощью. Увидев Василия за слесарным верстаком, владелец лимузина обратился к нему:

— Недалеко отсюда остановилась моя машина. К сожалению, все мои попытки исправить мотор не увенчались успехом… Помогите, пожалуйста!

Голос молодого человека показался Василию знакомым. Внимательно посмотрев на посетителя, он тотчас узнал его, хотя тот отпустил усики и изменил прическу.

— Сейчас, мсье, — ответил Василий. — Я только предупрежу компаньона! — И через несколько минут вышел с молодым человеком на улицу.

Отойдя с десяток шагов, тот, убедившись, что никого поблизости нет, тихо сказал Василию:

— Один ваш знакомый приехал в Париж и хочет встретиться с вами в среду, в три часа, в кафе «Ротонда» на бульваре Монпарнас. Если по каким-либо обстоятельствам в среду встреча не состоится, будьте в пятницу в тот же час на том же месте. Вы, конечно, узнаете вашего знакомого, как узнали меня. На всякий случай вот его приметы: одет в легкий фланелевый темно-серый костюм. На ярком галстуке золотая булавка с тремя маленькими камнями в форме подковы.

Разговаривая, они подходили к стоящей на обочине дороги машине, в которой сидела пышноволосая блондинка. Молодой человек успел шепнуть:

— У меня совершенно случайная спутница — для отвода глаз. В машине мною нарушен контакт в электропроводке.

Василий открыл капот, покопался в моторе и сообщил молодому человеку:

— Мсье, беда пустяковая, нарушен контакт в электропроводке. Я присоединю контакт и подгоню машину к мастерской, а там закреплю надежно. Это займет не более четверти часа.

Вскоре все было готово. Василий вывел автомашину на дорогу, и молодой человек расплатился и уехал.

— Девочку подцепил первый сорт! — сказал Ренар, глядя вслед удалявшейся машине.

— Сколько взяли с него? — спросил Василий.

— Двадцать четыре франка.

— Ого! Двадцать четыре франка за соединение контакта в электропроводке!.. Если бы нам всегда удавалось так легко зарабатывать, мы с вами скоро стали бы крупными коммерсантами!

— Мы и стремимся к этому! — Ренар лукаво улыбнулся и принес из-за перегородки бухгалтерскую книгу. — За вычетом всех расходов, мы заработали в этом месяце тысячу четыреста шестьдесят франков — по семьсот тридцать франков на долю каждого. Для начала недурно, а? — Глаза его светились от удовольствия. — Если так пойдет, то через годик мы выручим основной капитал, вложенный в дело.

— И я бы вернул отцу семь тысяч франков, порадовал бы старика! Он у меня прижимистый, цену деньгам знает. А получив обратно деньги, он поверит в коммерческие способности сына, сумевшего сколотить капиталец за короткое время, да еще на чужбине!..

— Какой смысл возвращать ему деньги? Они ведь ваши. Не лучше ли нам расширить дело? Купить дополнительное оборудование, организовать литейную, нанять нескольких рабочих, а там… — Ренар размечтался. Он смотрел на каштаны вдоль дороги и, как бы про себя, продолжал: — А там чем черт не шутит, со временем превратим нашу мастерскую в завод. Да, да, не смейтесь, в небольшой завод…

Встреча произошла в среду, в назначенный час. Чтобы изучить место будущего свидания и избежать всяких случайностей, Василий пораньше отправился на бульвар Монпарнас и без труда нашел «Ротонду». В этот дневной час и на бульваре и в кафе народу было немного — несколько человек за столиками на улице и двое молодых людей, видимо журналисты, внутри кафе. Они что-то усердно писали, сидя далеко друг от друга.

Василий занял столик в глубине зала, заказал пива, достал из кармана газету «Матэн» и углубился в чтение. Человек, которого он ждал, появился ровно в три часа — высокий, одетый с иголочки. Василий сразу узнал его. Тот спокойно, не торопясь подошел к столику, за которым расположился Василий, и, не дожидаясь приглашения, уселся на стул рядом.

— Рад видеть тебя в полном благополучии, — сказал он по-французски и отодвинул бокал с пивом. — Слушай, ты ведь состоятельный буржуа, — закажи-ка что-нибудь более существенное. А то от пива только в животе бурчит, а толку никакого! — Гость говорил весело, непринужденно, с обаятельной улыбкой на лице. Василий подозвал гарсона, попросил принести салат, холодную телятину, сыр, бутылку бургонского.

— Мы встретились здесь потому, что мне не хотелось, чтобы нас видели вместе на улице. — Гость незаметно огляделся. — Ты слишком напряжен, держись свободнее! Ты встретился с другом и ведешь с ним дружескую беседу.

Гарсон принес еду и вино. Когда он отошел, гость продолжал:

— Я в курсе всех твоих обстоятельств. Хорошо пристроился, умно, для начала очень даже неплохо. А теперь слушай. Основная и главная твоя задача прежняя — пустить здесь, во Франции, глубокие корни. Ты приехал сюда не на месяц и не на год. Ничего, ровным счетом ничего пока от тебя не требуется — только вживайся в среду. Понял?

— Вернее, слышу. А понять этого я не могу… Если мне здесь делать нечего, то зачем я торчу здесь и зря трачу время?

— Не торопись. Придет время — узнаешь, тогда все и поймешь. Кое-что могу и сейчас сказать. Ты, надеюсь, и сам видишь некоторые новые обстоятельства… Экономический кризис, начавшийся в США в тысяча девятьсот двадцать девятом году, не утихает, наоборот — распространяется все шире. Капиталисты лихорадочно ищут выход, — они понимают, что держать обнищавшие массы в рамках старой буржуазной демократии нельзя. Отсюда — стремление к открытой диктатуре. Это относится прежде всего к побежденной Германии. Там не сегодня-завтра к власти придут фашисты, — придут при непосредственной помощи промышленников. И тогда начнется великая трагедия… Живя здесь, ты обязан быть в курсе умонастроений всех слоев общества — знать, как они относятся к фашистской опасности. Больше того, знать, как французское правительство намерено выполнять взятые на себя обязательства в отношении своих младших партнеров — Польши, Югославии, Чехословакии, Румынии — в случае серьезных политических осложнения в Восточной Европе… Ты пойми, нам не нужны чужие секреты — ни военные, ни экономические. Мы этим не занимаемся и заниматься не будем. Но бороться против злейшего врага рабочего класса и демократии — против фашизма — мы обязаны всеми доступными нам средствами! — Он замолчал, поднял бокал, разглядывая темно-рубиновое вино на свет. Потом проговорил, словно раздумывая вслух: — Кто знает, может, настанет и такое время, когда мы поможем французам, располагая необходимыми сведениями… Откроем им глаза на то, что их ожидает в случае прихода к власти в Германии фашистов. Немцы, проглотив в восемнадцатом году горькую пилюлю — подписав Версальский мирный договор, мечтают о реванше, мечтают неустанно!.. Они готовятся отомстить Франции за свой позор, отомстить безжалостно!.. Вот так-то, друг мой… Начал ты хорошо. Но ты должен перебраться в Париж. Заводи знакомства с нужными людьми, сделай все, чтобы быть постоянно в курсе событий. — Гость с удовольствием осушил бокал. — Хорошее вино, ничего не скажешь!..

— Да, вина здесь отличные. А вот к еде никак не привыкну, особенно скучаю по черному хлебу. По нашему свежему, пахучему ржаному хлебу…

— Человек ко всему привыкает, — сказал гость. — Веди себя незаметно, старайся ничем не выделяться. Каждую минуту помни: ты самый заурядный человек; кроме наживы и спорта, тебя ничто не интересует, и уж совершенно не интересует политика. Никогда, ни с кем никаких бесед на политические темы, если, конечно, это не нужно для дела… Впрочем, тебя не надо учить, — сам все отлично знаешь.

— Знаю, конечно…

— Как Лиза? С ее знанием французского языка она, наверное, чувствует себя здесь как рыба в воде?

— Не совсем так… Что может быть хорошего в ее жизни? Четыре стены, кухня, церковь. Пустяковые разговоры с соседками о способах приготовления того или иного блюда. Торт по особому рецепту!.. Разве для этого она столько училась?

— Ничего, всему свое время. Передай ей от меня сердечный привет и скажи, что настанет и ее час. Как у вас с деньгами?

— Полный порядок! Я же предприниматель. Скоро, кажется, стану эксплуатировать чужой труд: мой компаньон мечтает нанять побольше рабочих — стать владельцем хоть и маленького, но все же завода. Мы и сейчас зарабатываем с ним неплохо. Возможно, в недалеком будущем накоплю те семь тысяч франков, что прислал мне «отец» из Чехословакии!..

— Вот видишь, оказывается, ты прирожденный коммерсант.

— Что ж, не боги горшки обжигают. Нужно будет — станем капиталистами. Дело, оказывается, не такое уж хитрое. К тому же уроки, полученные дома по коммерции и коммерческому праву, банковским и вексельным операциям, даром не прошли.

Условились, что сам Василий не будет делать никаких попыток связаться со своими, только в случае крайней необходимости напишет письмо или пошлет телеграмму «отцу» в Чехословакию. И терпеливо будет ждать связного. Василий просил передать привет родным, живущим под Москвой.

— Хорошо, передам. А теперь пошли. Расстанемся с тобой за углом, — сказал гость, и они вместе вышли из кафе.

— Ничего не рассказали, что делается там, у нас, — сказал Василий по дороге.

— Что же рассказывать? Трудимся, боремся с трудностями, строим…

— Завидую вам! — вздохнув, сказал Василий.

Василий направился было к стоянке, где оставил свою машину, но передумал. Почему бы не пройтись по бульвару? Дневной зной спал, пройтись было бы приятно, а подумать ему, слава богу, есть о чем…

Вот он просил приезжего товарища передать привет своим родным. Тот непременно исполнит эту просьбу — отправится в подмосковную деревню, отыщет сестру Василия Ефросинью и брата, колхозного механизатора, Александра.

Ефросинья удивится, встревожится: «Где ж сам-то Василий? Почему давно нет от него писем? И что это он вздумал приветы с оказией передавать, — почему сам не напишет?»

В ответ приезжий товарищ скажет:

«Вы, Ефросинья Сергеевна, за него не беспокойтесь. Василий жив, здоров, того и вам желает. Не пишет потому, что такие обстоятельства у него…»

«Какие такие обстоятельства, что нельзя даже письмецо родным написать?» — не унимается сестра.

Совсем, наверно, старенькая она стала!.. Года три назад, когда он видел ее в последний раз, она уж и тогда выглядела старухой. А какая была бойкая, живая! Заменила ему мать, когда та умерла родами.

Брат Александр, медлительный, скупой на слова, промолчит, — что, мол, толку спрашивать чужого человека? Раз Василий не пишет, значит, так надо, видно, есть на то причина. И, только прощаясь с приезжим, он скажет:

«Передайте Василию, что мы его всегда ждем. Пусть приезжает хоть этой осенью. Боровка как раз заколем и вообще…»

Бесконечно далек был в эти минуты Василий в своих мыслях от Парижа, от бульвара Монпарнас!.. Он видел себя маленьким мальчуганом на русской печи, под овчиной, рядом с братишкой, в закопченной, покосившейся от времени отцовской хате, крытой соломой. Сестра Ефросинья хлопочет у печи, думая всегда только об одном: чем накормить троих мужиков? Отец-здоровяк ест за троих, они с братом тоже едоки не из последних — только давай! Земли у них нет, отец занимается извозным промыслом — ездит в Москву с грузом, домой возвращается молчаливый, злой, — заработка не хватает на то, чтобы сытыми быть.

С шести лет Василий ходит в церковноприходскую школу — ходит только осенью и весной. Зимой не может: школа далеко, а валенок у него нет. Но это не мешает ему через три года закончить школу с отличием. Учитель говорит на прощанье: «Большие способности у тебя и память феноменальная!.. Постарайся дальше учиться — авось человеком станешь». Он не понял, что значит «феноменальная», но учиться очень хотел. Только ничего из этого не выходит. Отец сурово говорит: «Тоже мне, новый Ломоносов нашелся. Хотел бы я знать, на какие такие шиши ты учиться собрался? Читать, писать умеешь — ну и хватит…»

Василий начинает помогать отцу — ездит с ним в Москву, ходит за лошадьми, таскает тяжелые мешки. Ему до сих пор памятен кислый запах постоялых дворов, до сих пор видит во сне пьяных возчиков, а в ушах звенят их крики, брань…

Когда Василию стало невмоготу, он заявил отцу, что хочет поступить на завод.

«Мы хоть и плохо живем, — сказал отец, — зато мы свободные люди — нет над нами ни мастеров, ни надсмотрщиков. Я не против, — хочешь надеть себе на шею ярмо, надевай, только прежде хорошенько подумай…»

Долго думать не пришлось, — Василий узнал, что есть место ученика слесаря в механической мастерской в Москве. Платили мало — шесть рублей за двенадцать — четырнадцать часов работы. Но для него, никогда не державшего в руках денег, и шесть рублей были богатством.

К слесарному делу у Василия обнаружились большие способности, и в учениках он пробыл недолго. Через год хозяин положил ему четырнадцать рублей в месяц. Василий справил хромовые сапоги в гармошку, суконные брюки, пиджак, белую косоворотку и картуз с блестящим козырьком. Так в ту пору одевались мастеровые, и молодой слесарь старался не отставать от моды. Он до беспамятства любил музыку, и еще он очень хотел знать иностранные языки. В этом был повинен учитель церковноприходской школы, который знал латынь и греческий и говорил, что истинно образованный человек должен знать языки. Василий купил учебники, словари и решил изучать два языка одновременно, — только не латынь и греческий, а английский и французский. Парень он был настырный — ежедневно запоминал по десять слов и никогда, ни при каких обстоятельствах не отступал от своего решения. Когда ему удалось скопить денег, он купил гармошку. Какая была это радость!..

Василий был уже квалифицированным слесарем, ремонтировал сложные машины. Он снял с товарищем комнату, прилично, по моде одевался, по-прежнему упорно изучал языки, много читал, два раза в неделю брал уроки музыки. Изредка ездил в деревню навещать родных, и каждый раз с подарками.

Началась война и перевернула все вверх дном.

Крестьянина Московской губернии, Загорского уезда, деревни Выселки Василия Максимова, сына Сергея, 1897 года рождения, призвали в армию в конце 1915 года. Как мастерового, «разбирающегося в разных механизмах», его, после трехмесячной маршировки в учебном батальоне, зачислили в автомобильную роту. Там Василий хорошо изучил автомобиль и вскоре стал шофером, — профессия в русской армии дефицитная и потому довольно привилегированная.

В автомобильной роте собрался народ мастеровой, грамотный, понимающий, что к чему. Когда начальства поблизости не было, давали волю языкам — говорили откровенно. Особенно толково говорил Забродин, механик с московской фабрики «Трехгорная мануфактура», участник баррикадных боев на Пресне, отсидевший за это восемь лет.

Про Забродина говорили, что он большевик, а кто такие большевики — Василий в то время не знал. Спрашивать же боялся, — еще нарвешься на кого не надо, беды не оберешься… Забродин много видел, много читал. Знай о его разговорах с солдатами начальство, не миновать бы механику военно-полевого суда. Солдаты автороты уважали Забродила и всячески оберегали его. Он был первым человеком, открывшим Василию глаза на истинное положение вещей, заставившим над многим задуматься.

Однажды осенью, когда все свободные от дежурства солдаты автороты собрались около раскаленной печурки, Забродин, затягиваясь табачным дымом, заговорил будто невзначай:

— Да, братцы, скверно… Третьи сутки не переставая льет дождь. Холодно, сыро, и на душе тоскливо. Нам-то вроде ничего — есть крыша над головой, начальство дров не жалеет…

— К чему ты это? — перебил его пожилой солдат из питерских рабочих.

— К тому, что очень уж мудрено устроен мир, одним достаются шишки, а другим пышки… Солдатики-то сидят в сырых окопах, мерзнут, вшей кормят, чтобы другие могли жить сытно и в тепле…

— После войны все изменится, — сказал один из солдат. — Не может несправедливость вечно продолжаться, — добавил он, помолчав.

— Как же, изменится, держи карман шире! Вернешься домой, если, конечно, жив останешься, все начнется сызнова, — сказал другой.

Вокруг печурки наступило тяжелое молчание. Люди, оторванные от дома, от родных, от привычной жизни, думали каждый о своем, но думы их, как и судьбы, были во многом схожи.

— Какой же выход? — нарушил наконец молчание пожилой солдат.

— Кончать войну — и айда по домам! Дел у нас и дома по горло, — сказал Забродин.

— А родную землю на поругание немцам оставить?

— Зачем? По ту сторону фронта тоже солдаты. Сказать им: братцы, так, мол, и так, давай кончать войну и марш до хауза. Они такие же горемыки, как и мы, поймут, — сказал Забродин…

Ночью Василию спалось плохо, — из головы не выходили слова Забродина: «Кончай войну — и айда по домам». Почему бы и нет? Очень даже просто, — если солдаты побросают винтовки, тогда и войне конец. В ту ночь Василий с тоской думал, как было бы хорошо вернуться домой, — хотя какой у него дом? Комнатенка, которую он снимал пополам с товарищем, да старая отцовская изба… Вспомнил он голубоглазую девушку с косичками… Звали ее Лидой. Они познакомились в библиотеке, потом стали встречаться — ходили по улицам Москвы или по аллеям Сокольников, держась за руку. Василию казалось тогда, что он и дня не проживет без Лиды, и неизвестно, чем бы кончилась его первая любовь, если б по война… Позже, во время гражданской войны, когда после ранения под Перекопом он вернулся в Москву, разыскать Лиду он не смог…

На высокой башне часы пробили семь. Василий словно проснулся, — пора возвращаться домой! Уже сидя в машине, он подумал о том, что Лиза знает о его мимолетной любви к девушке с косичками и, кажется, немножко ревнует. Так уж устроены женщины: они могут ревновать и к далекому прошлому, ничего не поделаешь!..

Несмотря на поздний час, в мастерской горел свет: мсье Ренар дожидался компаньона.

— Наконец-то вы вернулись! — приветствовал он Василия.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось!.. Я получил заманчивое предложение и хочу обсудить его с вами. Солидная парижская фирма по продаже подержанных автомашин предлагает нам договор на капитальный ремонт пятидесяти машин в месяц и на текущий ремонт от десяти до двадцати. Кажется, мои мечты на пути к осуществлению!

— Боюсь, что с нашими скромными возможностями такие масштабы нам не по плечу.

— А почему нам не расширить дело? Имея солидный заказ, мы без труда добьемся банковского кредита, поставим дополнительное оборудование, наймем рабочих.

— Стоит ли рисковать? Сейчас по всей стране в делах застой. Залезем в долги и не выберемся…

— Удивляюсь я вам, мсье Кочек! К нам в руки плывет золотое дело, а вы отказываетесь! — Ренар говорил раздраженно, без обычного своего добродушия.

— Я не отказываюсь от предложения — я не враг себе, — мягко сказал Василий. — Я только призываю вас, Франсуа, реально взглянуть на вещи. Капитальный ремонт в наших условиях — недостижимая мечта, как бы мы ни расширяли мастерскую. Мы только потеряем свое доброе имя, да и заказчиков тоже. Давайте возьмемся на первых порах за легкий ремонт, за окраску. И не более восьми — десяти машин в месяц, и то при условии, что у нас будет дополнительно пять-шесть квалифицированных помощников и недостающее оборудование.

— Что ж, как ни обидно, боюсь, что вы правы! — сказал Ренар после недолгого раздумья. — Ну ничего, со временем слава о нас пойдет по всей Франции!

— Будем надеяться, — согласился Василий. — Как бы только при найме новых рабочих не пришлось нам столкнуться с профсоюзными деятелями. Эти канальи способны у человека душу вымотать!..

Василий хорошо понимал, что в маленьком городке делать ему больше нечего, разве что помогать доброму толстяку Ренару сколотить солидный капитал и со временем стать заводчиком.

Он строил десятки планов переезда в столицу, но при серьезном анализе они рушились, как карточные домики. Как-то вечером, сидя в кресле у открытого окна, Василий отложил газету и сказал Лизе:

— Завтра поеду в Париж, разыщу Жана Жубера. Помнишь его?

— Конечно, помню. Как я могу забыть того, кто так восхищался моей игрой на рояле, да и мной, кажется, тоже…

— Вот-вот!.. Стоит, по-моему, попытаться сблизиться с ним и, может быть, при его помощи перебраться в Париж.

— Во всяком случае, ты ничем не рискуешь!

Рано утром, как обычно, Василий пошел в мастерскую, проинструктировал мастера и, сев в свой «фиат», укатил в Париж. Там он легко разыскал рекламное бюро мсье Жубера — маленькую, убого обставленную контору.

— О… о, кого я вижу, — мсье Кочек! Какими судьбами? — Жубер поднялся навстречу Василию. — Рад, очень рад видеть вас в добром здоровье. Садитесь, садитесь вот сюда, — Жубер показал рукой на кресло рядом с письменным столом, — рассказывайте, как поживаете, что поделываете? Я часто вспоминаю вас и вашу прелестную жену.

Василий рассказал о себе и пригласил Жубера приехать к ним как-нибудь на воскресенье.

— У нас очень мило — уют, тишина. После Парижа вы отлично отдохнете. А какие добрые люди! Узнавая французов ближе, я становлюсь горячим патриотом Франции!..

— Мне приятно слышать это. В истории моей родины немало примеров, когда иностранцы становились патриотами Франции и даже с оружием в руках сражались за ее интересы. — Жубер посмотрел на часы. — Надеюсь, вы располагаете временем? Что, если мы пообедаем вместе? Отличная идея, не правда ли? Я знаю чудный ресторанчик! Минут через двадцать я освобожусь. Посмотрите пока альбом с образцами нашей продукции, — я сейчас вернусь. — Жубер подал гостю альбом в сафьяновом переплете и вышел.

Альбом был заполнен похожими одна на другую фотографиями толстощекого улыбающегося коротыша в белом фартуке, в поварском колпаке, с подносом на вытянутой руке. Только на подносе менялись продукты — куры, колбасы, рыба, фрукты, бутылки с вином.

В шкафу за стеклом стояли фигурки таких же коротышей, сделанные из папье-маше и раскрашенные.

Рассматривая эти фигурки, Василий невольно подумал, что у владельца рекламного бюро не такая уж богатая фантазия. А ведь при некоторой инициативе и выдумке можно, пожалуй, создать интересное дело…

В «фиате» Василия они поехали на Монмартр и, оставив машину на стоянке, зашли в небольшой уютный ресторан. Жубера здесь знали. Не успели они сесть за столик, как к ним подошел сам хозяин, осведомился о здоровье, сообщил, что получены отличные омары.

Жубер продуманно заказал обед. Он был в хорошем настроении, так и сыпал анекдотами и смеялся от всей души. Немного захмелев, он поведал другу — так теперь он называл Василия — историю своей невеселой жизни.

— В наше время, имея семью, содержать любовницу — весьма дорогое удовольствие!.. Дела же, скажу вам по совести, не блестящие. Проклятый экономический кризис, конца которому не видно, основательно парализовал деловой мир. И я тоже едва свожу концы с концами. А тут еще рабочие, — они все социалисты или коммунисты, парод отпетый. С каждым днем предъявляют все новые и новые требования, как будто я содержу мастерские единственно для того, чтобы создать им приличные условия жизни… Жена моя — она намного старше меня — часто болеет, вечно ворчит. Все-то ей не нравится, и, вероятно, догадывается о существовании крошки Мадлен. А что из того, бог мой? Неужели трудно понять, что в современном мире ни один уважающий себя мужчина не обходится без любовницы, если, конечно, он не кретин и не скряга!..

Василий молча, с выражением сочувствия на лице, слушал излияния Жубера. И его материальные затруднения, и беспорядочная жизнь давали повод думать, что рано или поздно можно будет с ним столковаться. Но — только не спешить, не пороть горячку!..

— Хотите, я познакомлю вас с Мадлен? — спросил Жубер. — О, вы увидите, как она очаровательна!

— Не сомневаюсь, у вас отличный вкус!.. Вот что — приезжайте к нам с мадемуазель Мадлен! Моей жене представьте ее… ну, скажем, как вашу кузину, племянницу…

— Замечательная идея! — еще больше оживился Жубер. — Надеюсь, в вашем городишке есть приличная гостиница, где можно было бы остановиться?

— Зачем вам гостиница? Наш дом в вашем распоряжении.

— Ну, это неудобно…

— Очень даже удобно! Мы предоставим в ваше распоряжение две комнаты. Приезжайте в субботу, чтобы пробыть у нас до понедельника. Покатаемся по нашему пруду, погуляем, а вечером будем музицировать. Я взял напрокат приличный инструмент. Отлично проведем время! — Василий написал адрес, номер телефона и протянул листок Жуберу. — Позвоните, когда надумаете приехать, — я вас встречу.

На старых каштанах появились тронутые желтизной листая. Ветер срывал их и, покружив в воздухе, мягко опускал на землю. С утра и до позднего вечера гомонили перелетные птицы. Они кружились над городком, словно совершали круг почета, прежде чем улететь на юг, в теплые края. Луга и сады меняли свою окраску — постепенно все вокруг приобрело красновато-золотистые тона. Ветви фруктовых деревьев гнулись под тяжестью плодов. В садах и виноградниках мелькали белые чепчики женщин-сборщиц, похожие на белые ромашки. Наступила осень — прекрасная, щедрая осень Франции.

Жители городка были поглощены заботами о зиме. Запасали дрова и уголь. Хозяйки варили в медных тазах варенье, солили огурцы, капусту, мариновали помидоры, перец, баклажаны. Василий с Лизой тоже вынуждены были сделать кое-какие запасы на зиму и, главное, утеплить свой дом, поскольку план переезда в Париж пока повис в воздухе.

Жубер словно в воду канул. Являться же самому в рекламное бюро еще раз Василий считал неудобным: не хотелось показаться навязчивым. Он терзался тем, что рушился и этот его план. Значит, он в чем-то просчитался. Конечно, осечки могут быть всегда — от этого никто не застрахован. Беда в том, что этак он может потерять веру в свои силы, интуицию, никогда не подводившие его до сих пор.

«Зря потеряно столько времени!» Но разве время потеряно зря? Если судить объективно, ответ может быть только один — нет, не зря. Он сумел обосноваться во Франции, даже вернул половину денег, вложенных в дело Ренара. Правда, потребовалась жесточайшая экономия во всем, но это уже никому не интересная деталь. Деньги он отослал «отцу» в Чехословакию с хвастливым письмом: полюбуйтесь, мол, батя, на своего удачливого сынка, сумевшего не только пристроиться в чужой стране, по еще и зарабатывать хорошие деньги!..

Конечно, имея хотя и временное разрешение на проживание во Франции, можно перебраться в Париж хоть завтра. Снять квартиру и жить себе потихонечку. Можно, — но какой в этом толк? Неизбежно возникнет множество нежелательных вопросов: «На какие средства живет в Париже этот иностранец?.. Зачем пожаловал во Францию этот подозрительный тип? Не югославский ли он террорист с чехословацким паспортом в кармане? А может быть, анархист или даже коммунист?..» На человека пала тень подозрения — репутация испорчена. А как оправдаться в глазах людей, подозревающих тебя во всех смертных грехах?

Нет, Василий не станет делать опрометчивый шаг и без основательной подготовки перебираться в столицу… С рекламным бюро, похоже, не получается, — ну что ж, бывает!.. Очень жаль, конечно, но ничего не поделаешь. В таких случаях полагается не киснуть, не опускать руки, а искать и найти другой выход. Признаться, идея с рекламным бюро была вовсе не плоха. Стать совладельцем перспективного дела в центре Парижа, развернуться вовсю… Найти нечто подобное будет, кажется, очень трудно, но попытаться надо. Известно ведь, что под лежачий камень и вода не течет.

И вот однажды утром, когда Василий, осматривая зажигание ремонтируемой автомашины, не переставая думал о своих делах, его позвали к телефону.

— Алло, мсье Кочек, добрый день! — Это был голос Жубера. От радости у Василия даже руки вспотели. — Извините, старина, что я долго не звонил вам, — меня тоже не обошла проклятая испанка. Как поживаете?.. Спасибо, если ничего не будете иметь против, я приеду к вам в субботу со своей племянницей Мадлен… Приеду четырехчасовым поездом. Итак, до субботы. Сердечный привет супруге!..

Василий медленно повесил трубку на рычаг. Значит, его тревоги были напрасны и он зря занимался самобичеванием!..

— Звонил один приятель из Парижа, — сказал он Ренару. — В субботу собирается приехать к нам.

— Я не знал, что в Париже у вас друзья.

— Вы просто запамятовали, я как-то говорил вам о нем. Это владелец рекламного бюро, мсье Жубер. Очень приятный человек!..

Вечером, обсуждая с Лизой, как они устроят у себя парижского гостя, Василий рассказывал ей о том, как он мучился.

— Недаром говорится: веру в себя потеряешь — все потеряешь! — перефразировал он восточную поговорку. — Полагаю, теперь все будет в порядке. Впрочем, не будем забегать вперед, хотя очень многое и теперь зависит от нас. Все дело в выдержке!

— Хладнокровия и выдержки тебе не занимать — на двоих хватит, — сказала Лиза.

— Ну, и тебе жаловаться на отсутствие выдержки не приходится!

— Ты так думаешь? А мне часто кажется, что я не выдержу и удеру отсюда… Брошу все и удеру без оглядки! — Лиза отвернулась, чтобы он не видел ее лица. — Ты даже не представляешь, как мне все здесь осточертело. День-деньской сижу в четырех стенах и все думаю: за какие наши грехи судьба так неласково поступает с нами? В этой дыре мне опротивело все: пустые разговоры с соседками, ханжеское лицо служанки, ерундовые романы модных писателей… Я хочу домой, к своим! Пойми меня, — тяжело вечно притворяться, каждый раз, прежде чем слово сказать, обдумывать, что и как ты скажешь. И так месяцами, годами… — В голосе Лизы звучали слезы.

— Что ты, что ты, родная? — встревожился Василий и обнял жену за плечи. — Так нельзя, ты же знаешь, во имя чего мы здесь. И куда, наконец, девалось твое чувство юмора? Подумаешь, соседки, служанка! Ну, улыбнись, улыбнись скорей! Ты же у меня умница, все понимаешь…

— Понимаю, а сердце истомилось. Знаешь, как это трудно, когда разум и сердце не в ладу… Для чего я столько училась? Чтобы вышивать салфетки, варить абрикосовое варенье, мариновать перец?

— Ничего, родная, чуточку потерпи, отдохни. Придет и твоя очередь. Мне ведь тоже не очень-то весело торчать в захолустном городке без серьезного дела, с утра до вечера ремонтировать машины и сколачивать капитал для мсье Ренара… И все-таки мы с тобой не зря тратим здесь время. Все это окупится, вот увидишь!

— Ну хорошо… извини меня… Забудем об этом разговоре! Давай лучше подумаем, как нам принять дорогого гостя и его племянницу…

— Привезем их домой, дадим отдохнуть, накормим хорошим ужином. После ужина, если у них будет желание, пройдемся к пруду или останемся дома, помузицируем. Жубер ведь большой любитель музыки.

— А в воскресенье пойдем в церковь? — спросила Лиза.

— Непременно! Мы с тобой добрые католики и не можем пропустить мессу даже из-за гостей! Если и они захотят пойти с нами, — пожалуйста! А вот как быть с обедом — не знаю. Мне бы хотелось пригласить на обед мэра, начальника полиции, Франсуа, да и самого мсье Дюрана. Пусть Жубер посмотрит, как они относятся ко мне. Но где устроить обед? В ресторане Дюрана неудобно, — он будет в числе приглашенных. Дома у нас — канительно.

— Обед можно устроить в павильоне на берегу пруда. Там есть довольно просторные кабинеты, огражденные вьющимся виноградом.

— Так и сделаем!..

В субботу Василий и Лиза встретили на станции Жубера и его спутницу — миловидную, в меру намазанную, стройненькую шатенку лет двадцати — двадцати трех, в легком, красивом платье.

Увидев Василия, Жубер приветствовал его шумно и многословно, галантно поцеловал руку Лизе и представил им спутницу.

— Моя бедная жена захворала, и племянница согласилась сопровождать меня!..

Дома Мадлен удалилась с Лизой в отведенную ей комнату, чтобы привести себя в порядок, а Василий с Жубером выпили перед ужином аперитив.

— У вас прекрасно, удивительно легко дышится, — сказал Жубер, подходя к открытому окну. — Всю жизнь мечтал иметь загородную виллу и собственный автомобиль, но, видно, так и умру, ничего не добившись! — Он невесело усмехнулся.

— Откуда у вас такой пессимизм?

— Для пессимизма у меня есть все основания… В последнее время почти прекратился спрос на мою продукцию. Мне приходится туго, тут уж не до вилл и автомашин! — Жубер повернулся к Василию. — Интересно, а как идут ваши деда?

— Нам с компаньоном жаловаться на судьбу не приходится. На наш век хватит поношенных и разбитых автомобилей, — только успевай ремонтировать!.. Не может быть такого экономического кризиса, который заставил бы людей перестать ездить. К тому же фирма наша солидная, мы ремонтируем на совесть, заказчики всегда лестно отзываются о нашей работе. Мы завоевали прочное положение.

— Вы просто счастливчик!

— К сожалению, человеческое счастье никогда не бывает полным…

— Неужели и у вас есть основания быть недовольным судьбой?

— Есть!

— Какие же?.. Если, конечно, не секрет.

— Никакого секрета, обыкновенные житейские заботы. Моя жена — искусствовед. Она единственная дочь состоятельных родителей и намерена получить ученое звание при Венском университете. Обосновавшись во Франции, мы надеялись, что она сможет совершенствоваться по своей специальности. Но мы застряли в этом маленьком городке, а часто бывать в Париже и подолгу оставаться там, чтобы посещать музеи, слушать лекции в Сорбонне…

— Так вам необходимо перебраться в Париж! — перебил Жубер.

— Не так-то это просто. Помимо того, что здесь у меня налаженное дело, остается еще главное, не забывайте, что я иностранец и мне устроиться в Париже и прилично зарабатывать почти невозможно… Не могу же я работать простым механиком или поступить рабочим на автомобильный завод! Безработных в Париже и без меня хватает. Потом, признаться, отвык я работать по найму…

Лиза позвала мужчин ужинать, и на этом деловой разговор оборвался.

Как и можно было ожидать, Жубер и мадемуазель Мадлен отказались от посещения утренней мессы. Когда Василий и Лиза вернулись из церкви, гостей дома не оказалось. По словам служанки, они позавтракали и пошли прогуляться по городу. Вид у служанки был смущенный, растерянный. Лиза спросила:

— Что с вами, Рози? Вы чем-то расстроены?

— Ах, мадам, лучше не спрашивайте! Это просто ужасно… Я видела… Видела, как они целовались! — Служанка стыдливо опустила глаза.

— Что же в этом дурного? Почему мсье Жубер не мог поцеловать свою племянницу?

— Мадам, это был совсем не родственный поцелуй! — прошептала Рози и выбежала из комнаты.

Намеченная заранее программа была выполнена полностью. Все было мило, пристойно и скромно, хотя и не скупо.

Возвращаясь домой после обеда с местной знатью, Жубер взял Василия под руку.

— Вы просто волшебник, Кочек! Чтобы завоевать сердца моих соотечественников, как вы сумели это сделать, нужно быть поистине волшебником. Я видел, с каким уважением относятся к вам жители городка, и порадовался за вас…

После отъезда гостей Василий засел за литературу по декоративному и прикладному искусству, стал усердно изучать все тонкости рекламного дела. Большую помощь в этой работе оказывала ему Лиза — она увлеклась искусством рекламы. Василия удивляли размах и значение, какие имела реклама в Соединенных Штатах Америки, и он невольно думал, что, если бы существовала «Рекламная фирма Жан Жубер и Кь», она могла бы сказать новое слово в рекламном деле во Франции…

Он был теперь настолько уверен в возможности переезда в Париж, что несколько раз ездил туда с Лизой, чтобы подыскать подходящее жилье: небольшую, в две-три комнаты, не очень дорогую, но вполне приличную квартирку недалеко от центра.

Постепенно начал он подготавливать своего компаньона к мысли о том, что им рано или поздно придется расстаться.

3

Василий не спешил делать Жуберу конкретные деловые предложения. Он даже длительное время не появлялся у него. Он терпеливо ждал, понимая, что крах рекламного бюро Жубера не за горами.

Заехав однажды в банк по своим делам, Василий, как бы между прочим, попросил одного расторопного служащего навести справку о финансовом положении рекламного бюро мсье Жубера в Париже, объяснив законное свое любопытство тем, что предполагает завязать с этим бюро деловые отношения.

— Вообще-то принцип всех банков — держать в строгом секрете финансовое положение клиентов… Но для вас, мсье Кочек, я сделаю невозможное и, если узнаю, немедленно сообщу вам, — ответил служащий.

Через несколько дней Василию стало известно, что финансовое положение Жубера самое печальное и что векселя его скоро будут опротестованы. Крах неизбежен!..

Решив, что настало время действовать, Василий поехал в Париж. Он застал Жубера в подавленном состоянии. Живой и веселый француз как-то поблек, осунулся, даже мешки появились под глазами.

— Что с вами, не заболели ли? — участливо спросил Василий, пожимая его руку.

— Не спрашивайте, друг мой!.. Скоро, кажется, я буду конченым человеком…

— Случилось несчастье?

— Смотря что называть несчастьем… Сбыта не стало, склады забиты готовым товаром. Нечем платить рабочим. Я должен за аренду помещения, должен поставщикам сырья. А тут еще подходит срок погашения векселя в банке. Вы деловой человек, знаете: опротестовали вексель — конец всему, ты банкрот и надеяться тебе больше не на что.

— Положение действительно такое критическое или вы сгущаете краски? — сочувственно спросил Василий.

— Сгущаю? Нисколько, — все потеряно, и у меня нет никакого выхода.

— Не отчаивайтесь, мой друг. На свете не бывает положения, из которого нет выхода. Давайте подумаем вместе, что можно предпринять.

— О чем тут думать? Все ясно. Вы же не заплатите по моему векселю. А даже если бы и заплатили, все равно я не в состоянии вернуть вам ваши деньги… Лучше уж сразу — пусть объявляют банкротом, опишут имущество! — Жубер безнадежно махнул рукой.

— И все-таки давайте обсудим положение, — настаивал Василий. — На какую сумму вы выдали вексель?

Жубер неохотно назвал сумму: три тысячи восемьсот франков. Есть и еще векселя: на тысячу двести франков и на тысячу. Всего — шесть тысяч франков. Но есть и другие долги — поставщикам за папье-маше, краски, клей. Рабочим не выплачено за два месяца. За аренду помещения, электричество, мало ли еще за что…

— А конкретнее? — настаивал Василий.

Жубер впервые пристально и заинтересованно посмотрел на собеседника.

— Уж не собираетесь ли вы оплатить мои долги? — хмуро пробормотал он.

— Может быть, — невозмутимо ответил Василий.

— С какой стати? Времена добрых волшебников, кажется, давно прошли…

— Волшебников — прошли. Друзей и деловых людей — нет. Так, другие ваши долги…

— Портному, мяснику, бакалейщику, булочнику — им я, кажется, не платил за последние два месяца.

— Все понятно. А теперь выслушайте меня. Я оплачу все ваши долги, крупные и мелкие, и вложу в дело некоторую сумму, при условии, конечно, что вы возьмете меня в компаньоны!

— Вас? В компаньоны? Да с величайшим удовольствием! — воскликнул Жубер. Потом, как бы опомнившись, спросил: — Но, бог мой, зачем вам рисковать деньгами, вкладывая их в безнадежное предприятие?

— Я не думаю, что ваше предприятие безнадежное, Не обижайтесь на меня, ради всех святых, — просто вы ведете дело не совсем так, как требуется в наше время. Может быть, я не прав, но у меня сложилось такое впечатление…

Самолюбие Жубера было задето.

— Интересно все же знать, в чем же, по-вашему, заключается мое неумение правильно вести дело и на чем основаны ваши впечатления? Скоро десять лет, как существует бюро. Разве моя вина, что во всех областях торговли застой и число банкротов растет ежедневно?

— Я знаю, мой друг, что ваше бюро существует давно. Знаю и другое; по инерции вы продолжаете выпускать одну и ту же продукцию — симпатичного коротыша с подносом. Когда-то он пользовался успехом, но ведь им вы заполнили всю Францию! А ваши очень дорогие кошки и собаки из папье-маше не находят сбыта вообще, — спокойно и мягко сказал Василий.

— Что же вы можете предложить?

— Думаю, что сейчас в рекламном деле следует исходить именно из того печального факта, что в торговле застой. Следовательно, все, буквально все, кровно заинтересованы в сбыте своей продукции. Все нуждаются в рекламе, но в рекламе разнообразной, доходчивой, неожиданной и в то же время конкретной. Я перестроил бы работу рекламного бюро — подыскал бы для рекламы новые, более солидные объекты, чем гастрономия и бакалейные лавки. — Василий говорил неторопливо, уверенно. — Наши дела могут поправиться в течение ближайших трех-четырех месяцев, при условии, что мне будет предоставлена свобода действий. Было бы целесообразно временно прекратить работу бюро и возобновить ее после основательной реорганизации.

— Прекратить?! А на что мы жить станем, позвольте вас спросить?

— Какую сумму вы брали из кассы на личные расходы? — перебил Василий.

— Тысячу, тысячу двести франков в месяц. Впрочем, так было раньше, — поспешил разъяснить Жубер, — за последние месяцы не больше пятисот…

— Отлично! Вы получите свою тысячу франков в месяц.

— Как? — Жубер недоверчиво пожал плечами.

— Очень просто, будете получать из кассы тысячу франков за счет временного уменьшения основного капитала фирмы… Не думайте, Жубер, что я какой-то филантроп. Я деловой человек и сознательно иду на определенный риск, надеясь на наши с вами силы. Мне приходится поступать так еще ради будущности Марианны, — ей необходимо жить в Париже. Иначе, конечно, я не стал бы бросать налаженное, достаточно прибыльное дело, которым занимаюсь сейчас. Недавно мы с моим компаньоном Ренаром подвели итоги — и можете себе представить? Оказывается, меньше чем за год нам удалось почти удвоить основной капитал предприятия, не принимая в расчет денег, которые мы брали ежемесячно на жизнь.

— Что ж, мне раздумывать не приходится!.. Давайте попробуем. Лично мне терять нечего, — в случае неудачи еще на несколько месяцев оттянется крах. Выигрыш во времени тоже ведь кое-что значит!..

— Не будем говорить о крахе! На днях я дам вам деньги, и вы досрочно выкупите вексель. Это произведет хорошее впечатление в финансовых кругах: фирма, испытывающая денежные затруднения, не станет учитывать векселя раньше времени.

— Что требуется от меня? — спросил Жубер.

— Да, собственно, ничего… Если не считать того, что нам нужно будет оформить наши взаимоотношения у нотариуса и зарегистрировать новое предприятие в торговой палате Парижа. У меня могут возникнуть кое-какие трудности, — я ведь иностранец. Поэтому я всецело полагаюсь на вашу помощь.

— Я сделаю для вас все, что в моих силах. В деловых кругах у меня обширные связи! — Впервые за весь этот разговор в голосе Жубера послышались бодрые нотки.

Ренар, хотя и был в известной мере подготовлен к тому, что Кочек выйдет из дела, был очень огорчен сообщением компаньона. Расстроенный, он молча стоял перед Василием, потом спросил, как ребенок:

— А как же я?

Василию стоило больших трудов успокоить толстяка.

— Все будет в порядке, не волнуйтесь! А чтобы на первых порах вам не пришлось испытывать финансовых затруднений, я оставлю свою долю капитала, ну, скажем, на полгода, не требуя процентов. Думаю, что этим я отплачу вам, хоть частично, за добро, которое вы сделали для меня. Что бы потом ни случилось, я всегда буду хранить в сердце благодарность вам!..

— Это великодушно с вашей стороны, — растроганно сказал Ренар. — Но сумею ли я один справиться с делами без вас — вот в чем вопрос?

— Несомненно справитесь! Дело налажено, заказами мастерская обеспечена на полгода вперед. Будем откровенны: какой вам смысл теперь иметь компаньона и делить с ним прибыль, когда вы и один можете расширить дело? А я, я не могу не считаться с интересами жены. Она, бедняжка, страдает здесь, хотя и старается скрывать это от меня и от всех. Марианна молода, ей необходимо завершить образование в Париже. С чем, с каким багажом она вернется рано или поздно на родину? Привезет с собой парижские туалеты? Этим никого не удивишь в наше время!..

На следующий день они посетили нотариуса и аннулировали договор на совместное владение ремонтной мастерской. Ренар вручил Василию вексель на семь тысяч франков, который тут же учел директор отделения банка «Лионский кредит». Таким образом, Василий мог перебраться в Париж, имея в кармане кругленькую сумму — одиннадцать тысяч франков наличными.

Рекомендация мэра городка, лестные отзывы Ренара и кюре, обширные связи Жубера в деловых кругах — все это сыграло свою роль, и вскоре Василий стал равноправным компаньоном рекламной фирмы.

С переездом в Париж он не торопился. Он все еще подыскивал подходящую квартиру, а пока каждое утро ездил на работу из городка и возвращался вечером. Нередко вместе с ним ездила Лиза, по-прежнему интересовавшаяся искусством рекламы.

Прежде всего Василий прекратил выпуск коротышек, собак, кошек и рассчитал весь персонал. Без устали бродил он по улицам Парижа, иногда в сопровождении Лизы, подолгу простаивал у витрин больших универсальных магазинов, у рекламных щитов возле кинотеатров, у театральных афиш.

Жубер безучастно наблюдал за действиями компаньона, меланхолически насвистывая арии из опер и модные песенки.

Как-то Василий и Лиза, проходя по набережной Сены мимо ларьков букинистов, увидели бледного длинноволосого молодого человека в черном свитере, рисующего цветными мелками на тротуаре уличные сценки. Некоторые из прохожих бросали мелкую монету в его кепку. Рисовал молодой человек быстро, уверенно. На сером асфальте оживали то молоденькая цветочница, то шофер такси, то подвыпивший посетитель бистро.

— Посмотри, он необыкновенно талантлив, — негромко сказала Лиза, замедляя шаги.

Некоторое время они молча наблюдали за работой художника.

Когда художник закурил, отдыхая, Василий подошел к нему ближе и спросил:

— Скажите, вы самоучка или учились где-нибудь?

У молодого человека было подвижное, живое лицо, насмешливые глаза.

— Собственно, почему это интересует вас? — Он оглядел Василия с головы до ног.

— Мне кажется, для самоучки вы рисуете слишком хорошо, а для профессионала…

— А для профессионала ничего другого не оставалось! Я пять лет учился в студии… Очевидно, мсье иностранец, если он не знает, что последнее ничего не значит!.. У меня нет мастерской, нет денег на холст и краски! — Он говорил резко, с вызовом, но, взглянув на Лизу, изменил тон. — Мать моя прикована к постели, — негромко проговорил он, — а я единственный ее кормилец. Да и самому мне тоже нужно есть и пить. Вот и добываю себе на пропитание, как могу…

— А хотели бы вы иметь постоянную работу? — спросил Василий.

— А вы знаете кого-нибудь, кто мне предложил бы ее? Кстати, учтите, меня даже гарсоном в ресторан не взяли. Говорят, слишком выразительная физиономия и выражает не то, что нужно!..

— Загляните ко мне завтра. — Василий протянул ему визитную карточку. — Скажем, в десять утра.

Молодой художник долго смотрел вслед Василию и Лизе. И, увидев в кепке кроме мелких серебряных монет трехфранковую бумажку, подумал: уж не появился ли в Париже новый граф Монте-Кристо?

Утром, в условленный час, он стоял перед Василием в его конторе.

— Садитесь и слушайте. — Василий указал рукой на кресло. — Здесь рекламное бюро, которое пока ничего не рекламирует. К сожалению, вышло так, что нужно начинать все сызнова. Вот я и пытаюсь. Прежде чем взять вас на работу, мне хотелось бы увериться, что вы способны трудиться в области рекламы.

— Попробуйте! — У художника оказалась неожиданно широкая и добрая улыбка.

— Надеюсь, вы не чванливы и не считаете, что реклама — дело второсортное, не имеющее ничего общего с искусством, — продолжал Василий. — Моя жена, например, считает рекламу искусством, а ей и книги в руки — она искусствовед. Конечно, этот вид искусства имеет свою специфику. Но ведь не случайно, что в Америке рекламой занимаются весьма одаренные, даже признанные художники. Даю вам пять дней, — походите по Парижу, подумайте хорошенько над оформлением витрин универсальных магазинов, как рекламировать в кинотеатрах новые фильмы. Нам нужно найти оригинальные формы рекламы, но отвечающие высоким художественным требованиям. Я буду платить вам десять франков в день. — Василий достал бумажник и отсчитал художнику пятьдесят франков. — Разумеется, это на первых порах. Потом мы установим вам оклад в зависимости от ваших способностей.

— Через пять дней я буду у вас! — Молодой человек откланялся.

— Думаете, он вернется? — с иронической улыбкой спросил Жубер, молча слушавший разговор.

— Непременно!

— Святая наивность! Друг мой, вы плохо знаете парижскую богему. У этих волосатых бродяг ничего нет святого, нет ни чести, ни совести. Сегодня же ночью он промотает ваши пятьдесят франков в компании девиц легкого поведения и разве что, вспомнив вашу щедрость, выпьет бокал за ваше здоровье!..

— Я действительно плохо знаю Париж, но хорошо разбираюсь в людях. Этот парень талантлив. Он не только вернется, но и принесет стоящее предложение.

— Поживем — увидим…

Молодой художник пришел на третий день. Он принес миниатюрный объемный макет рекламы старого американского боевика «Багдадский вор». Картина эта опять шла в одном из кинотеатров города.

На макете был изображен прославленный Дуглас Фербенкс, смуглый, обнаженный до пояса, в широких шароварах. Он притаился на крыше ажурного дворца восточного владыки. Ниже, в глубине комнаты со сводчатым потолком и узкими окнами, сидела, поджав под себя ноги, молодая девушка в легком восточном одеянии — пленница гарема. За высокими стенами дворца виднелись иглы-минаретов. На небе висел большой диск розовой луны. Все это было дано в привычных традициях «восточной романтики». Забавным и неожиданным было то, что художник включил в эту экзотическую обстановку современных парижан — тех, кто заполняет улицы, бульвары, магазины. Он как бы говорил этим: «Посмотрите фильм — и каждый из вас переживет необыкновенные приключения, вообразит себя героем!»

Василий некоторое время молча разглядывал макет. Потом позвал компаньона.

— Посмотрите-ка, Жубер, если все исполнить, ну, скажем, в половину натуральной величины, хорошо осветить, это не может не остановить внимания. Ни так ли?

— Да, неплохо…

— Работа увлекла меня, — взволнованно сказал художник и достал из папки несколько листов плотной бумаги. — Здесь наброски рисунков для рекламы кое-каких товаров…

На одном рисунке была изображена обставленная элегантной мебелью комната. Возле изящного полированного секретера стоял в полной растерянности громила с фомкой в руках. «Он так хорош, что рука не поднимается взломать его!» — гласила надпись. На другом рисунке тощий Диоген с фонарем в руках разглядывал выставку современной керамики: «Если бы я дожил до этого времени, я бы знал, где мне купить хорошенькую бочку для жилья!»

— Все это не лишено остроумия, — сказал Жубер. — Во всяком случае, свежо и ново!

— Вы молодчина, мой друг! Для начала совсем неплохо. Как ваше имя? — спросил Василий.

— Меня зовут Анри Борро.

— Так вот, Борро, сколько времени вам нужно, чтобы изготовить объемный макет «Багдадского вора»? И что для этого вам потребуется?

Лицо художника на мгновение озарилось радостью, потом снова стало сосредоточенным.

— Если дадите помощника и обеспечите необходимыми материалами, думаю, дня за три справлюсь!

— Отлично. Материалы вы найдете внизу, в мастерской. Помощника пригласите сами. Вам известны размеры витрины кинотеатра?

— Да, мсье. Я измерил витрину.

— Есть ко мне вопросы?

— Пожалуй, пока нет…

Отпустив художника, Василий поехал к владельцу кинотеатра, в котором демонстрировался «Багдадский вор». В маленьком кабинете, со стенами, сплошь завешанными афишами, произошел нелегкий для Василия разговор.

— Я пришел с деловым предложением, — сказал Василий владельцу кинотеатра.

— Слушаю вас, — ответил тот, не предложив даже сесть.

— Я совладелец рекламной фирмы «Жубер и компания». Наша фирма, помимо других дел, занята в настоящее время разработкой новых методов рекламы кинокартин. Вместо устаревших, приевшихся фотовыставок и панно мы предлагаем объемные рекламные установки, изображающие отдельные эпизоды демонстрируемых фильмов, интригующие зрителя.

— Чего же думаете достичь этим?

— Привлечь внимание публики, вызвать интерес к фильму…

— Гм… Сколько же будет стоить ваша установка?

— Примерно, тысячу — тысячу двести франков.

— О-го-го! — Владелец кинотеатра махнул рукой. — Тысячу франков! Это почти четверть дневной выручки. Какой смысл выбрасывать такие деньги, когда фирма кинопроката обязана снабжать нас рекламным материалом бесплатно? Нет, мсье, ничего у вас не получится.

— Думаю, что вы ошибаетесь. Наш метод рекламы поможет вам по крайней мере удвоить сбор. Почему бы вам не попробовать?

— Мне некогда заниматься экспериментами, да и нет у меня лишних денег… Если уж «Багдадский вор» не дает полных сборов, не поможет никакая реклама!

— В таком случае разрешите нам рекламировать картину бесплатно, в порядке опыта.

— Бесплатно? — удивился хозяин. — Зачем вам это?

— Хотя бы затем, чтобы доказать всем — в первую очередь вам — преимущества нашего метода. От вас потребуется только одно — осветить установку. Больше того, мы даем обязательство снять рекламу по первому вашему требованию.

Настойчивость Василия, его убежденность произвели впечатление. Владелец кинотеатра пожал плечами:

— Ну что ж, действуйте… Витрина в вашем распоряжении. Об освещении я позабочусь. Но помните — ни одного сантима…

— Благодарю вас! — И Василий вышел.

Из кинотеатра он отправился к директору-распорядителю большого универсального магазина и предложил оформить витрину мебельного отдела.

В отличие от хмурого хозяина кинотеатра, молодой директор-распорядитель универмага оказался приветливым и разговорчивым человеком. Он поинтересовался, как именно предполагает рекламная фирма «Жубер и компания» оформить витрину. А увидев рисунок Борро, рассмеялся и сказал:

— Это необычно и остроумно. Парижане любят такое!.. Мы меняем оформление витрин каждый месяц и вообще тратим на рекламу кучу денег. Попробуем потратить немного и на ваш эксперимент. За оформление мебельной витрины предлагаю вам триста франков, а там видно будет. К работе можете приступить хоть завтра.

— Что вы, мсье! Такой суммы не хватит даже на покупку нужных материалов.

— Ваша цена!

— Тысяча двести франков. И то только для начала. Уверен, что со временем, убедившись в преимуществах нашего метода рекламы, вы сами увеличите размер гонорара.

— Нет, нет, это слишком дорого! Обычно оформление витрины обходится нам от трехсот до семисот франков. Даю вам шестьсот, согласны?

— Чтобы иметь возможность продемонстрировать вам нашу рекламу, я, пожалуй, соглашусь… Надеюсь, мы подпишем соглашение, гарантирующее выплату обусловленной суммы?

Директор позвонил, вошла секретарша, и он распорядился подготовить соглашение.

Образовалась небольшая пауза, и, чтобы заполнить ее, директор решил занять посетителя разговором.

— Вы, по-видимому, иностранец, сударь? У вас легкий акцент…

— Совершенно верно, я из Чехословакии.

— И вы уже испробовали свои методы рекламы?

— О да, у себя на родине!.. Большой, я бы даже сказал, шумный успех, которым сопровождались мои опыты, и привел меня сюда, во Францию. Чехословакия прекрасная, но маленькая страна, и там негде развернуться человеку с размахом. Другое дело — Франция!..

— Буду рад, если наши деловые отношения получат продолжение! — Директор-распорядитель явно симпатизировал Василию. — В наше время вести торговлю нелегко!.. Вот в скором времени, при наступлении весенне-летнего сезона, предстоят новые хлопоты — о распродаже не проданных за зиму товаров, о рекламе новых к сезону… Подумайте об этом и, если у вас появятся оригинальные идеи, поделитесь со мной!..

— С величайшим удовольствием! У нас для этого есть все возможности. Наша фирма пригласила на работу лучших специалистов рекламного дела в Париже, талантливых художников. Они молоды, энергичны и, главное, не хотят идти проторенными путями!

Секретарша принесла соглашение, Василий подписал его и простился с директором-распорядителем.

Ярослав Кочек из Чехословакии, возглавляющий рекламную фирму в Париже, был на десятом небе от успешно завершенных переговоров. Направляясь к себе в контору пешком, он мысленно подводил итоги проделанной работы. Что ж, сделано немало. Он — полноправный совладелец рекламной фирмы. Художник Борро — несомненная находка. Парень очень талантлив, полон идей, у него есть вкус, выдумка. Через несколько дней у витрины кинотеатра будут толпиться зеваки. Надо думать, хозяин оценит силу рекламы, и тогда он, Василий, снимет установку или заломит такую цену, что у того глаза на лоб полезут!..

Пусть Жубер получает тысячу франков в месяц и не вмешивается ни во что. Только бы не мешал… Вообще-то он славный малый и, конечно, будет счастлив, когда Василий преподнесет ему на блюдечке кучу денег.

Нужно укрепить свои позиции в деловом мире, зарекомендовать себя солидным дельцом. Недаром он потратил столько времени на изучение рекламного дела, да и Лиза помогла ему… Его реклама будет тематической, зрительно интересной, яркой, всегда новой, оригинальной. Она будет привлекать к себе внимание и как произведение искусства… Впрочем, хватит строить воздушные замки! Еще неизвестно, как пойдут дела.

В конторе Василий узнал, что Борро пригласил себе в помощь своих друзей.

— Они, мсье, великие выдумщики! — Черные глаза художника блестели. — Они рождены для рекламного дела.

— Все это прекрасно, но учтите, что нам нужно спешить, очень спешить! — сказал Василий.

— Ах, мсье, мы истосковались по настоящей работе! Мы готовы работать день и ночь, были бы заказы…

— Я только что от владельца кинотеатра. Он отказался от наших услуг.

— Ему не понравился мой макет? — растерянно спросил художник.

— Не огорчайтесь, дело не в этом. Он просто трус и скряга… Я договорился, что мы смонтируем вашу установку бесплатно.

— Бесплатно?!

— Да, бесплатно. Тут удивляться нечему: ведь никто в Париже не знает ни нас, ни нашу работу. Вот когда ваше оформление произведет впечатление, у нас появятся заказы.

— В таком случае мы постараемся!

— А ваш страшный громила произвел самое хорошее впечатление. Вот соглашение с универсальным магазином. Это наш первый успех, Анри!

В контору вошли двое весьма скромно одетых молодых людей.

— Вот и мои друзья! Разрешите, мсье Кочек, представить их вам. Это — Доминик, — Борро указал на высокого блондина. — Вообще-то он график, по мастер на все руки. И темперамент у него как у Бенвенуто Челлини! А это Клод Гомье, — Борро положил руку на плечо коренастого парня с широкой грудью и здоровыми кулачищами. — С этим чудовищем приходится быть осторожным, и не только потому, что он первоклассный боксер, но еще и потому, что он карикатурист!

Клод был жгучий брюнет с густыми, как у негра, вьющимися волосами.

— Очень рад. Садитесь, пожалуйста! — Василию приятно было общество молодых энергичных парней. — Думаю, Анри говорил вам, что мы только-только начинаем дело и что пока у нас ничего — ни заказов, ни ясных перспектив. Но мы оптимисты, полагаемся на свои силы и на ваш талант. Подумайте сами: мы собираемся рекламировать чужие товары, так неужели у нас не хватит ума-разума разрекламировать свою работу? Для начала могу предложить вам не более четырехсот франков в месяц. В дальнейшем, по мере процветания нашей фирмы, будет увеличиваться и ваш заработок. Общее руководство мастерской возлагаю на Анри Борро. Надеюсь, вы согласны с этим?

— Вполне! — ответили в один голос молодые люди.

— Можете начать работу хоть сегодня.

Рекламная установка для кинотеатра была готова в назначенный срок. Спустившись в мастерскую, Василий не поверил своим глазам, увидев панораму восточного города, утопающего в розоватом свете луны. Неожиданными и чем-то даже трогательными выглядели на этом фоне фигуры парижан, выполненные Клодом Гомье в несколько шаржированной, гротескной манере. Каждому, кто войдет в кинозал, предоставлялась возможность забыть прозу жизни, окунуться в экзотику Востока, пережить приключения… Рядом стояло готовое оформление витрины мебельного отдела универмага. Перепачканные краской, веселые, оживленные художники нетерпеливо посматривали на Василия.

— По-моему, очень хорошо. Поздравляю вас! — сказал Василий, садясь на табуретку. — Надо отвезти оформление по адресам и приступить к монтажу. Вечером посмотрим, какое впечатление все это произведет на публику.

Василий вернулся к себе.

Последние дни Жубер не появлялся в конторе. Казалось, он совсем перестал интересоваться делами. Его безразличие немного тревожило Василия. Что это — усталость, ревность или неверие в успех?.. Человек долгие годы единолично возглавлял рекламное бюро и под конец, доведя его до катастрофы, опустил руки, а тут вдруг появляется какой-то иностранец и перестраивает всю работу по-своему…

Василий поднял трубку телефона.

— Здравствуйте, Жубер, это я, Кочек. Да нет, ничего не случилось… Я так и думал, что вы нездоровы. Надеюсь, ничего серьезного?.. Дела у нас?.. Как вам сказать, в общем идут. Завтра узнаем первые результаты, посмотрим, какое впечатление произведет наша объемная реклама на публику… Заметка в газете? Это было бы чудесно! Если вам не трудно, то, пожалуйста, организуйте… До свидания, желаю скорейшего выздоровления.

Вечером Василий с художниками отправились к кинотеатру.

Еще издали они увидели толпившихся у входа в кино и у ярко освещенной витрины людей. Встав в сторонке, они наблюдали, как постепенно толпа зевак увеличивалась. Появился ажан. Он тоже взглянул на витрину и улыбнулся.

— Это уже успех! — прошептал Доминик.

— Мсье Кочек, — негромко сказал Анри, — мне кажется, это… — Он указал на высокого, стройного человека в модном пальто и без шляпы, который в эту минуту подошел к витрине. Да, это был Жубер. Несколько минут стоял он, разглядывая витрину, а потом медленно пошел по улице. Василий молча проводил его взглядом.

— Отправимся к универмагу, — сказал он.

У витрины мебельного отдела останавливались лишь некоторые из прохожих, хотя оформление выглядело не хуже, чем в кинотеатре.

— Странно, почему так? Чем объяснить отсутствие у людей интереса к этой нашей работе? — сокрушенно спрашивал Борро.

— Вечером у кинотеатров всегда больше публики. Потом — экзотика! Я думаю, что у этой витрины днем будет больше людей, чем сейчас. Но обратите внимание, мой милый Анри, — редко кто смотрит на эту вашу витрину не улыбнувшись!.. К тому же люди покупают мебель не каждый день, — сказал Василий.

— Может быть, вы правы, мсье, но я ожидал большего успеха!

— Об успехе, друзья, будем говорить тогда, когда у дверей нашей конторы владельцы магазинов и кинотеатров часами будут ждать очереди, чтобы заказать нам оформление! — пошутил Василий. — А сейчас я предлагаю отправиться в ближайший ресторан и отметить наш первый, пока еще скромный успех!

Молодые люди не заставили долго уговаривать себя. Они готовы были сидеть в ресторане хоть до утра, но Василий спешил. Он позвал гарсона, расплатился за ужин и встал.

— Мне ведь ехать за город, — объяснил он.

Молодые люди проводили патрона до стоянки машин.

— Почему вы живете за городом? — спросил Борро.

— Не могу подыскать в Париже подходящую квартиру.

— Хотите, я вам помогу? Я знаю, в нашем квартале сдаются очень удобные квартиры.

— Буду весьма признателен, если, конечно, подойдет цена, — сказал Василий и простился с художниками.

Через два дня, под вечер, Василий зашел к владельцу кинотеатра, в котором шла картина «Багдадский вор», и попросил разрешения снять с витрины свою рекламную установку.

— Снять? Зачем? — с недоумением спросил тот.

— Мсье, вероятно, помнит, что я безвозмездно установил у вас рекламу, чтобы доказать вам ее эффективность. По-моему, цель достигнута, и я не вижу смысла оставлять у вас рекламу.

— Я не позволю вам снять ее! — Владелец кинотеатра был явно раздражен. — Картина будет демонстрироваться еще не меньше недели!..

— Боюсь, что это не в вашей власти. У нас с вами нет договора… Впрочем, если желаете воспользоваться услугами нашей фирмы…

— Сколько хотели бы вы получить?

— Три тысячи франков за рекламное оформление до конца демонстрации фильма «Багдадский вор»!

— Вы с ума сошли?! Позавчера вы просили тысячу двести франков!

— Во всякой торговле спрос порождает предложение. Позавчера мало кто знал о нашем существовании, а сегодня весь Париж желает пользоваться нашими услугами. Вы пошли нам навстречу — разрешили смонтировать оформление на витрине своего кинотеатра. Поэтому фирма готова сделать вам значительную скидку. Две тысячи франков. И ни сантима меньше!

Владелец кинотеатра молча отсчитал две тысячи франков и хмуро спросил:

— Дадите расписку или подпишем соглашение?

— Как вам угодно!

Насчет «всего Парижа» Василий преувеличил. Но слухи об успехах новой рекламной фирмы распространились по городу довольно быстро, заказчиков становилось все больше.

В конторе беспрерывно звонил телефон, заходили представители кинотеатров, магазинов. Всех интересовал один вопрос: нельзя ли заказать объемную рекламу на ту или иную кинокартину, на товар. Среди заказчиков были даже хозяева булочных, галантерейных и рыбных лавок. За несколько дней рекламная фирма «Жубер и компания» заключила двадцать шесть договоров и в кассу поступило в виде авансов более четырех тысяч франков.

Главный художник фирмы Анри Борро поставил вопрос о расширении мастерской. Но Василий не спешил с расширением дела и принимал наиболее интересные, выигрышные заказы. Отказ от ряда других заказов служил своеобразной рекламой фирме. Василий не знал твердо, действительно ли это прочный успех или временный «бум», как это часто бывает во Франции, да и не только в ней одной. Настоящий, бесспорный успех пришел после оформления витрины другого кинотеатра, в котором была возобновлена демонстрация известного фильма Рене Клэра «Под крышами Парижа».

Художники работали над рекламой этого фильма с таким вкусом, с таким удовольствием, словно оформляли любимый спектакль. Под их руками оживал прекрасный, немного грустный Париж с его старыми узкими улочками, черепичными крышами домов, тесными дворами. И, судя но тому, что по вечерам, когда зажигались огни, и парижане совершали настоящее паломничество к кинотеатру, молодым художникам удалось передать суть и настроение этого тонкого и умного фильма.

Одна серьезная газета посвятила работе художников рекламной фирмы «Жубер и компания» довольно большую статью. Отметив достоинства фильма, «подкупающего своей простотой, лиричностью и реалистическим изображением подлинной жизни», автор статьи отмечал, что «нашлись молодые талантливые художники, сгруппировавшиеся вокруг рекламной фирмы „Жубер и компания“, сумевшие передать в своем оформлении витрины кинотеатра, где идет этот замечательный фильм, всю прелесть картины. Нужно сказать, что деятельность фирмы „Жубер и компания“ вообще заслуживает всякой похвалы. Можно без преувеличения утверждать, что молодая эта фирма сказала новое слово в рекламном деле Франции. Хороший вкус, изобретательность, отличное исполнение дают возможность художникам, работающим в этой фирме, поднять рекламу до высокого уровня мастерства. Пожелаем им новых успехов». Под статьей стояла подпись — Жюль Сарьян.

Лучшего нельзя было и желать. Василий не знал только, появилась статья в результате старания Жубера или это личное мнение одного из парижских журналистов. Теряясь в догадках, он не вытерпел и позвонил компаньону.

— Вы читали статью о нас, Жубер?.. Отличная, не правда ли?.. Большое спасибо вам, после такой статьи на страницах солидной газеты дела паши пойдут в гору и мы сможем расширить мастерскую без большого риска… Как, вы ни при чем?.. Я спрашиваю потому, что вы хотели организовать статью… В таком случае это еще лучше, — значит, мы действительно заслуживаем внимания прессы!.. Очень рад, что вы поправляетесь, — надеюсь скоро увидеть вас в конторе… Вы правы, работы, что называется, непочатый край…

«Бывают чудеса на свете, — думал Василий, — журналист рекламирует работу нашей фирмы без всякой корысти!..»

Днем к нему зашел Борро.

— Я обещал помочь вам подыскать удобную квартиру и, кажется, могу исполнить обещание. На улице Сакре-кер сдается квартира из трех комнат на четвертом этаже. Хотите посмотреть?

— Конечно.

— Мы могли бы отправиться туда хоть сейчас, если вы свободны.

— Поедем сейчас!

Не успели Василий и Борро перешагнуть через порог парадных дверей большого коммерческого дома, как им преградила путь полная краснощекая женщина лет пятидесяти, в чепчике.

— Ах, это ты, Анри! — сказала она. — Как здоровье твоей матушки?

— Спасибо, тетушка Эжени. Ей немного лучше. С тех пор как я на постоянной работе, она чувствует себя спокойней… А это мой патрон, мсье Кочек. Он хотел бы осмотреть квартиру номер тридцать шесть на четвертом этаже, если, конечно, вы не будете возражать.

— Как я могу возражать? Квартиры для того и существуют, чтобы сдавать их внаем порядочным жильцам. Я только возьму ключи от квартиры…

Поднимаясь по лестнице, тетушка Эжени не замолкала ни на минуту.

— Мсье, в нашем доме живут исключительно порядочные люди. Еще не было случая, чтобы кто-нибудь задерживал плату за квартиру. Никогда никаких недоразумений за восемнадцать лет, что я служу здесь… До этого консьержкой в этом доме была моя мать… Квартира номер тридцать шесть — одна из лучших. Три просторных комнаты с высокими окнами, выходящими на восток, большая кухня, все удобства…

— И центральное отопление и ванна? — перебил консьержку Василий, хотя и знал, что в парижских домах они редко где имелись.

— О, мсье! Если вы давно живете в Париже, то должны знать, что дома с центральным отоплением, а тем более с ванной бывают только в аристократических кварталах и стоят очень дорого! И потом, зачем в Париже центральное отопление? Слава богу, у нас здесь не Северный полюс, где бродят белые медведи. До вас в этой квартире жил богатый вельможа из Алжира — не то бек, не то принц. Он был весьма доволен. У вельможи было одних слуг шесть человек, и он никогда не показывался на улице без телохранителя. Ходили слухи, что у него в Алжире есть гарем со множеством красавиц. Дикость, мсье, ничего не поделаешь!..

Квартира действительно оказалась удобной и прилично обставленной. Но и цена была приличная — шестьсот франков в месяц.

По тому, как расхваливала ее консьержка, Василий понял, что рассчитывать на скидку не приходится, и торговаться не стал.

— Завтра мы приедем с женой, и, если ей квартира тоже понравится, мы снимем ее, — сказал он, закончив осмотр.

Лизе квартира понравилась, особенно камин. Она ужо представляла себе, как в ненастную погоду будет сидеть вечерами возле камина с книгой, прислушиваться к веселому потрескиванию горящих поленьев и поджидать Василия.

— Квартира отличная, но цена! — сказала она.

— Париж стоит мессы! — пошутил Василий и сказал тетушке Эжени, что оставляет квартиру за собой.

Возвращаясь в этот вечер домой. Василий и Лиза обсуждали важный вопрос: как им проститься с людьми в маленьком городке, — с людьми, которым они были многим обязаны.

— Ты считаешь, что обязательно нужно устроить ужин? — спрашивала Лиза.

— Что значит — обязательно? Можно уехать, ограничившись визитом вежливости, — попрощались и уехали. Но нам нужно, чтобы у этих добрых людей остались хорошие воспоминания о нас. Кто знает, как сложатся наши дела дальше, — не пригодятся ли нам провинциальные друзья?

Ужин заказали в ресторане мсье Дюрана. Приглашены были все знакомые — мэр, кюре, начальник полиции, Ренар, сам Дюран, — на этот раз все с женами.

Мужчины отдали дань хорошим винам, слегка захмелели. Языки развязались, все наперебой старались сказать что-либо приятное Кочеку и его милой жене. Особенно усердствовал Франсуа Ренар.

— Скажите, друзья, разве у меня по особый нюх на людей? Мне достаточно было заговорить с мсье Кочеком, чтобы узнать, что он за человек. Это ведь я уговорил его остановиться в нашем городе. За ваше здоровье, дорогой мсье Кочек! — Толстяк поднялся с бокалом в руке. — Желаю вам всяческих успехов. Надеюсь, что наша дружба не закончится сегодняшним днем. Всегда, при любых обстоятельствах можете рассчитывать на меня и на моих друзей.

— Франсуа прав, — взял слово мэр. — Вы, мсье Кочек, всегда можете рассчитывать на нашу поддержку. Наш город хоть и маленький, но люди здесь благородные!..

— Мсье Кочек добрый христианин! — сказал кюре.

Даже мрачноватый, скупой на слова начальник полиции расчувствовался и стал распространяться на тему о том, что лично он всегда относился к иностранцам, живущим во Франции, с определенным подозрением. Что же касается всеми уважаемого мсье Кочека, то он составляет счастливое исключение — он вполне благонадежный человек. Такие люди, как мсье Кочек, глупостей не делают и политикой не занимаются! В заключение он сказал, что у него есть приятный сюрприз для господина Кочека и его жены: по представлению господина мэра и его скромной просьбе полицейское управление удовлетворило ходатайство господина Кочека и постановило выдать ему и его супруге разрешение на постоянное жительство в республике, за исключением ее заморских владений.

Эти слова начальника полиции были встречены дружными аплодисментами и звоном бокалов.

А в воскресенье рано утром, когда городок еще спал, Василий и Лиза выехали в Париж.

4

Каждое утро Василий и Лиза жадно набрасывались на газеты. В парижских киосках были, конечно, и «Известия» и «Правда», но они лишь с жадностью поглядывали на них, не смея купить. Хотя и считалось, что Василий, прожив несколько лет с родителями в России, знает русский язык, все же рисковать не хотелось.

Они читали газеты на французском, немецком, английском языках, — в то время английским языком хорошо владела одна Лиза. Разумеется, они не обманывались, для них было ясно, что официальные сообщения никогда не введут их в круг действия таинственных пружин, двигающих политику европейских стран. Но более надежных источников информации у них пока не было, и это вынуждало, до поры до времени, довольствоваться газетными сообщениями. А хотелось знать больше и, главное, точнее, потому что события в мире развивались в те годы с небывалой тревожной быстротой.

Всем, даже людям, далеким от политики, было ясно, что Лозаннская конференция по разоружению, организованная в 1932 году великими державами с единственной целью отвлечь внимание народов от надвигающейся военной опасности, провалилась. На этой конференции представители двух держав, потенциальных союзников в будущем, Японии и Германии, маневрировали как могли. Дело кончилось тем, что Япония вышла из Лиги наций, а представитель Германии покинул конференцию.

До этого немцы настоятельно требовали пересмотра Версальского договора, настаивали на равноправии в вооружении, — как будто члены Лиги наций собрались в Лозанне не ради упрочения мира, а с целью скорейшего вооружения государств. Свои требования немцы объясняли чувством национальной гордости. Как ни странно, военные претензии побежденной страны встречали сочувствие у большинства союзников Антанты. Это сочувствие с наибольшей откровенностью проявили на конференции американцы. Больше того, правительство Соединенных Штатов рекомендовало Англии оказать поддержку Германии, да и Францию уговаривало не упрямиться. Что касается Италии, то она открыто поддерживала Германию.

Франция не была еще послушным партнером США. Премьер-министр Эррио, понимая опасность перевооружения Германии, делал отчаянные попытки, чтобы если не остановить, то хотя бы отсрочить пересмотр Версальского договора.

Немцы, в свою очередь, старались усыпить бдительность политических деятелей Франции разговорами об угрозе коммунистической революции. В то время, когда канцлер фон Папен предлагал Франции вечный союз, объединенный генеральный штаб, военный министр фон Шлейхер и министр иностранных дел фон Нейрат старались внушить всем, что если союзники не пойдут на пересмотр унизительного для «Великой Германии» Версальского договора и не согласятся на равноправное ее участие в вооружении, то для Германии останется единственный путь — договор о дружбе с Советским Союзом.

Нехитрый этот маневр удался. США и Англия стали обвинять правительство Франции в несговорчивости и весьма прозрачно намекнули, что в результате своей нетерпимости Франция рискует остаться в изоляции.

Недальновидных этих политиков ничуть не смущало, что внешнюю политику Германии направлял председатель весьма могущественного в Берлине «Клуба господ» фон Папен, скандальная деятельность которого в прошлом всем была достаточно хорошо известна. Молодой, стройный, голубоглазый, хитрый, склонный к интригам, он был накануне первой империалистической войны военным атташе в Вашингтоне. А во время войны, обосновавшись в Южной Америке, развил бешеную деятельность, помогая германскому адмиралтейству потопить многие морские транспорты и конвои союзников.

Правая рука канцлера — но менее одиозная фигура. Толстый, неповоротливый министр иностранных дел барон Константин фон Нейрат только казался сонным и флегматичным. О его деятельности в Риме (он был послом Германии в Италии) ходило множество слухов. В частности, говорилось, что в сейфе германского посольства хранится кожаная папка, в которой собраны секретные документы, свидетельствующие о тайных связях посла с крупными политическими деятелями Италии. Говорилось также, что для Муссолини это не было тайной.

Фон Нейрат, информированный о том, что агенты Муссолини собираются похитить папку с драгоценными документами, постарался перехитрить дуче. Он заменил документы пачкой чистой бумаги и дал возможность похитителям беспрепятственно проникнуть в здание посольства, открыть сейф и завладеть кожаной папкой. В два часа ночи сотрудники посольства задержали похитителей. При проверке оказалось, что один из похитителей был лейтенантом, а другой комиссаром полиции. На следующий день посол устроил грандиозный скандал итальянским властям…

Военный министр фон Шлейхер, выступая с речью по радею 26 июля 1932 года, заявил, что отныне Германия не нуждается ни в чьих разрешениях и сама позаботится о своей безопасности. А канцлер фон Папен недвусмысленно дал понять представителям прессы, что немецкая армия будет иметь современное вооружение. Эти выступления вызвали бурю негодования во Франции. Французский посол в Берлине, Франсуа Понсэ, по поручению своего правительства потребовал объяснений. Как бы в ответ на это, Гитлер, играя на шовинистических чувствах немцев, развернул крикливую кампанию против «унизительного Версальского диктата»…

Василий, всерьез обеспокоенный своим бездельем в этой тревожной международной обстановке, не знал, что он должен предпринять, — указаний почему-то все не было. Потеряв терпение, он написал письмо «отцу» в Чехословакию. Подробно описав свое житье-бытье в Париже в качестве компаньона рекламной фирмы, он между прочим упомянул о мировых событиях и пожаловался в этой связи на свою вынужденную бездеятельность. Все это, разумеется, эзоповским языком, но достаточно ясно.

В ответном письме «отец» сообщил, что он и все родные очень довольны тем, что Ярослав наконец-то перебрался в Париж, — это начало успеха! Они рады также его коммерческим достижениям. «Отец» настоятельно рекомендует расширять дела рекламной фирмы, постараться завязать деловые отношения с другими странами, в частности с Германией, Англией, а может быть, даже с Америкой. Вот было бы здорово, если бы сынок сумел проникнуть со своими новыми идеями на родину рекламы! В том случае, если в этих странах окажутся солидные заказчики, неплохо было бы иметь там своих представителей. Главное — завязать деловые отношения с нужными людьми, в особенности с сильными мира сего. Пусть Ярослав усвоит одну простую истину: без их поддержки достигнуть больших успехов в коммерции нельзя. В конце письма «отец» писал: «Пусть Марианна воспользуется пребыванием в Париже, послушает лекции профессоров Сорбонны. Знания ей пригодятся в будущем…»

Прочитав письмо, Василий задумался. Что ж, как говорится, с горы виднее… Он сумеет расширить дело, завязать деловые отношения с другими странами. Понятно и желание «отца», чтобы он завязал знакомства с сильными мира сего. Будет сделано!..

Принять такое решение трудно, но где, каким образом он сможет найти этих людей и сойтись с ними близко? Будучи фактически хозяином рекламной фирмы, ставшей за последнее время модной, Василий общался со множеством парижан, но это были коммерсанты, владельцы разных торговых предприятий или их представители, которых интересовало только одно — торговля, сбыт, реклама. Тратить время на таких людей не имело смысла.

Он подумал, что одним из средств связи и знакомства с людьми может служить церковь. Кстати, неплохо зарекомендовать себя верующим человеком. Узнав у тетушки Эжени адрес приходской церкви святого Варфоломея, он однажды под вечер направился туда. В церкви никого не было, кроме нескольких старух в черном, но Василий скорее почувствовал, чем увидел, что его приход не остался незамеченным. Подойдя к алтарю, он опустился на колени и долго усердно молился. А поднявшись, увидел перед собой пожилого аббата.

— Здравствуйте, мсье, — приветливо сказал тот. — Если не ошибаюсь, я вижу вас впервые в своем приходе…

— Благословите, отец мой! — Василий наклонил голову и, когда аббат закончил молитву, ответил на его вопрос: — Вы правы, я несколько дней тому назад поселился в этом квартале и поспешил к вам, чтобы просить вас быть моим духовником.

— С удовольствием… Судя по вашему акценту, вы иностранец?

— Я — подданный Чехословацкой республики, словак по национальности, католик по вероисповеданию. Занимаюсь коммерческой деятельностью — компаньон рекламной фирмы. Женат, детей бог не дал, живу недалеко отсюда…

Аббат достал из кармана книжку и, записав адрес нового прихожанина, сказал:

— Вы и ваша жена, если она тоже католичка, можете исповедоваться у меня в любой из вторников, четвергов и воскресений после службы.

Василий поблагодарил, бросил в тарелку для пожертвований пятифранковую бумажку и вышел на улицу.

Проходили день за днем.

Директор-распорядитель универмага, Шарль де ла Граммон, поручил фирме «Жубер и компания» оформить еще несколько витрин. Он позвонил Василию по телефону и попросил заглянуть к нему для делового разговора.

— Должен признаться, — сказал он Василию, когда тот удобно расположился в кресле у его стола, — что тематические рекламы вашей фирмы оказались очень действенными! Публике нравится новая, красочная витрина, но… — де ла Граммон сделал паузу, — но мы тратим на рекламу слишком много денег. Нам приходится довольно часто менять оформление витрин — обязательно раз в месяц. Дорогое это удовольствие, скажу я вам! Я пригласил вас, чтобы посоветоваться — нельзя ли изготовить более фундаментальную декоративную установку, в которой можно было бы менять только детали?

— Полагаю, что можно. Правда, это обойдется вам немного дороже, но расходы оправдаются с лихвой. Дайте нам несколько дней — и я представлю вам эскизы и примерную калькуляцию.

— Отлично! С человеком, который сразу вас понимает, приятно иметь дело!..

Прощаясь, Василий увидел теннисную ракетку в чехле, лежавшую на подоконнике.

— Вы играете в теннис, мсье? — спросил он.

— Я имею честь состоять вице-президентом клуба, где очень увлекаются теннисом, — ответил де ла Граммон.

— Завидую вам! — Василий вздохнул. — Я больше года не держал в руках ракетку.

— Ну, это ничего не значит! Навыки быстро восстанавливаются. Хотите, сыграем как-нибудь?

— С удовольствием! У себя на родине когда-то считался неплохим теннисистом, не раз брал призы. А вот что получится сейчас…

— Если вы сможете, то завтра, в шесть вечера, я жду вас в клубе. Вы только назовите свою фамилию, — швейцар будет предупрежден. Адрес знаете?

— Увы, нет! Я ведь провинциал…

Де ла Граммон записал адрес клуба и протянул листок Василию.

По пути в контору Василий купил самую дорогую ракетку. Сегодня все шло удачно. Заказ на оформление всех витрин большого универсального магазина в центре Парижа — не только выгодная сделка, дающая почти полную нагрузку мастерской, но и прекрасная реклама для фирмы. А посещение спортивного клуба позволит ему наконец расширить круг знакомств. Вот только сумеет ли он сыграть так, чтобы обратить на себя внимание? С плохим теннисистом никто играть не захочет…

В конторе Василий застал Жубера. Видя бесспорные успехи фирмы, а главное, растущие с каждым днем доходы, Жубер, хотя по-прежнему и не вникал в дела, все же стал каждый день аккуратно являться в контору. Иногда он даже спускался вниз, в мастерскую, беседовал с художниками.

Василий рассказал компаньону о своем разговоре с директором-распорядителем универсального магазина.

— Наша мастерская будет обеспечена постоянной работой, и мы спокойно сможем подумать о новых заказах. Может быть, даже за пределами Франции…

Жубер встал, зашагал по конторе, тихонько насвистывая арию из оперетты.

— Знаете, дорогой Кочек, у вас несомненный талант организатора! И я, не будучи пророком, предсказываю вам блестящую будущность. Поверьте мне, через несколько лет вы будете ворочать грандиозными делами!..

— Благодарю. Но почему ворочать грандиозными делами буду только я, а не мы с вами?

— Разно я буду вам нужен? Когда вы освоите подводные камни Парижа, я вряд ли понадоблюсь вам…

Вот, оказывается, где собака зарыта! Боязнь остаться опять одному, страх снова потерять все. Василий не дал компаньону договорить.

— Я до конца дней своих останусь признателен вам! — сказал он. — Если бы не вы, мне не видать Парижа… давайте обсудим другое. За прошлый месяц наши доходы составили сорок три тысячи франков. Теперь мы сможем позволить себе купить новое оборудование. Я веду переговоры с владельцем соседнего дома об аренде подвального помещения для расширения мастерской, по было бы разумнее перенести мастерскую куда-нибудь за город, — там арендная плата меньше. Проектное бюро во главе с Борро и Домиником останутся здесь, а Гомье можно поручить руководство мастерской. И еще, — как вы думаете, Жубер, не пора ли нам прибавить жалованье художникам?

— Но мы ведь совсем недавно повысили его!..

— Они согласились в свое время на мизерную оплату потому, что видели — у нас самих еще ничего нет. Они не роптали. Потом мы установили по тысяче франков Доминику и Гомье, а Борро, как главному художнику, тысячу пятьсот франков в месяц. Теперь будет справедливо прибавить всем хотя бы по пятьсот франков. Они хорошо работают, и такой жест с нашей стороны еще больше подбодрит их!

— Я не возражаю. Только не следует баловать их. Этому сорту людей чуждо чувство благодарности, — сколько бы вы им ни давали, они все равно будут считать, что вы эксплуатируете их труд. Хочу напомнить вам, что не так давно я, владелец бюро, брал себе на жизнь тысячу, тысячу двести франков в месяц…

— Теперь вы имейте возможность брать по три тысячи!

— Вы думаете, это не повредит финансовому положению фирмы? — Жубер впился глазами в компаньона.

— Нисколько! Ведь наш основной капитал перевалил за сто тысяч франков и мы теперь не пользуемся банковским кредитом, чтобы не платить лишние проценты. Если не произойдет ничего чрезвычайного и мы сумеем завязать деловые отношения с другими странами, думаю, что через год наш капитал составит не меньше четверти миллиона. С учетом всего имущества, разумеется…

— Вы просто гений, Кочек!.. За десять лет моих трудов здесь я ни разу не мог позволить себе брать на личные расходы столько денег… Что же касается ваших предложений о переносе за город мастерской и покупке нового оборудования — поступайте, как найдете нужным!..

Вечером, вернувшись домой, Василий обнял Лизу и закружился с ней по комнате.

— Ну, старушка, все идет, как говорят стратеги, по заранее намеченному плану!

— Пусти, пусти, сумасшедший!.. Думаешь, я девчонка?.. Даже голова закружилась!

— Скоро у нас с тобой еще не так закружится голова.

— Это почему?

— Завтра у меня экзамен. — Он достал из чехла ракетку и помахал ею.

— Ничего не понимаю!

— Попробуем этой ракеткой открыть двери за семью замками. Короче, директор-распорядитель универсального магазина, он же вице-президент весьма привилегированного спортивного клуба, пригласил меня сыграть с ним завтра партию в теннис. Если сумею показать себя, считай, что наказ «отца» будет выполнен. В том клубе собирается избранная публика, — уж среди них-то найдутся нужные нам люди.

— А у меня тоже радостная новость. Я получила разрешение посещать лекции на восточном факультете Сорбонны.

— Поздравляю!.. Но играть в теннис — это тебе не лекции в Сорбонне слушать! Где бы мне помахать ракеткой, хотя бы часика два? Может, поехать за город?

— Что ты, уже поздно, скоро стемнеет!

— Знаешь, я просто побросаю мяч здесь, в комнате. А завтра утром, пораньше, съездим все-таки за город. Хоть немного форму восстановлю.

Хотя Василий и надеялся познакомиться в клубе с нужными людьми, он прекрасно понимал, что это не так-то просто. Особенно после того, как белогвардеец Горгулов убил президента республики Поля Думера. Отношение к иностранцам — тем более к славянам — резко ухудшилось. В правых реакционных кругах Парижа все громче поговаривали о необходимости выселения из страны всех иностранцев, в первую очередь цветных и славян, которых «слишком много развелось во Франции». Правые газеты изо дня в день печатали на своих страницах резкие статьи о том, что русские белогвардейцы отплатили французам черной неблагодарностью за их великодушие и гостеприимство.

Естественно, что славянину Ярославу Кочеку трудно было рассчитывать на радушный прием со стороны членов аристократического спортивного клуба. Но терять ему было нечего, да и выхода другого у него тоже не было. Поэтому нужно было во что бы то ни стало произвести на членов клуба самое благоприятное впечатление.

Василия не интересовали русские белогвардейцы, наводнившие Францию. Он считал их живыми мертвецами, вычеркнутыми из жизни самой историей, но время от времени, в силу разных обстоятельств, ему поневоле приходилось сталкиваться с ними.

Однажды, когда фирме потребовались разнорабочие для работы в мастерской, на объявление, в числе других безработных, откликнулся белогвардеец — усатый человек с военной выправкой, в потрепанной одежде. Василий заговорил с ним, — разумеется, по-французски. «Видимо, мсье был в прошлом офицером?» — спросил он и, получив утвердительный ответ, поинтересовался, как живется ему на чужбине.

— Разве от хорошей жизни люди пойдут наниматься в чернорабочие? — в свою очередь хрипло спросил усач.

— Нужно полагать, что в прошлом вам жилось недурно?

— Мсье, в прошлом я имел честь служить в гвардейском кирасирском полку, в чине штабс-капитана. От отца наследовал большое имение, от тетушки деньги и ценные бумаги…

— Каковы ваши убеждения и есть ли у вас надежды на лучшее будущее?

— К черту идеи и убеждения! — со злобой ответил бывший штабс-капитан. — Когда вы продаете последний серебряный портсигар с монограммой, подарок вашей матушки, и когда ваша горячо любимая жена уходит с другим, потому что у того в кармане деньги, уверяю вас, вам будет не до убеждений… Идеалы, убеждения — пошлая выдумка бездельников!.. Надежд на будущее тоже никаких. Разговоры о том, что мы разобьем большевиков и вернемся домой, — миф.

— По поводу работы обратитесь, пожалуйста, к главному художнику мсье Борро. — Василий отпустил белогвардейца.

Вечером он спросил у Борро, принял ли он на работу усатого русского.

— Нет, мсье, ни его, ни других русских, обратившихся к нам, я не принял…

— Почему? Они плохие работники?

— Да нет… Честно признаюсь, я презираю русских белогвардейцев. Нам, французам, они чем-то напоминают сторонников Бурбонов, изгнанных из страны, и ждать от них чего-либо хорошего не приходится. Они ничего не забыли и ничему не научились…

Ровно в шесть часов вечера Василий в легком спортивном костюме, с элегантным чемоданчиком в руке появился у парадных дверей клуба. Швейцар в расшитой золотом ливрее низко поклонился ему, когда он назвал себя, и сообщил, что господина Кочека ждут в открытом корте номер два.

Шарль де ла Граммон, увидев Василия издали, поспешил ему навстречу.

— Если ничего не имеете против, можем начать!

— Сейчас буду готов! — Василий переоделся, взял ракетку и пошел на корт.

Игра началась в стремительном темпе. Де ла Граммон был хорошим игроком. Вначале Василий волновался, бил неточно и допускал ошибки.

Выиграв первый сет, соперник, снисходительно улыбаясь, сказал Василию:

— Не огорчайтесь, друг мой! Я ведь призер прошлогоднего чемпионата нашего клуба и редко проигрываю. Согласитесь, я недурно играю! — Он самодовольно рассмеялся.

Василий промолчал.

Во втором сете Василий обрел спокойствие и начал играть так, как играл когда-то в Москве, завоевывая звание чемпиона «Динамо» по теннису. Уверенный же в своем превосходстве де ла Граммон был благодушен, снисходителен и небрежен.

За стальной сеткой корта толпились люди. Кто-то громко сказал:

— Смотрите, господа! Какой-то новичок обыгрывает нашего вице-президента.

— Кто он, этот новичок? Удар у него мощный.

— Он здесь первый раз. Видимо, иностранец…

Игра пошла с явным преимуществом Василия. Настала очередь волноваться де ла Граммону. Под конец он растерялся, а Василий усиливал натиск, не давая противнику опомниться.

По окончании третьей партии раздались аплодисменты, — следившие за игрой поздравляли Василия.

К нему подошел высокий худощавый господин с седеющими висками.

— Жан-Поль Маринье, — назвал он себя, — начальник канцелярии министра. Вы, мсье, сыграли отлично и вызвали общее восхищение!

— Благодарю за лестные слова! Случайная удача, не больше…

— Не думаю, что это так! Впрочем, легко проверить. Случайной удачи дважды не бывает. Не согласитесь ли сыграть со мной четыре партии по пяти геймов каждая?

— Сочту для себя честью!.. Минут через двадцать начнем.

Через двадцать минут матч начался, Василий, понимая, что от его успеха многое зависит в будущем, был собран и играл отлично. Первый сет был за ним. Однако второй сет выиграл Маринье. Взяв два гейма подряд и в третьем сете, Маринье позволил себе небольшую передышку, чем сразу же сумел воспользоваться Василий. Выиграв подряд две подачи противника, а затем и гейм, он уверенно довел партию до победы. Когда он выиграл две партии, к нему подошел его партнер и пожал ему руку.

Сенсационная победа новичка над первым игроком клуба произвела сильное впечатление.

Единственный человек, знавший Василия лично, был де ла Граммон, и он, утешенный поражением Маринье, с охотой давал пояснения:

— О, это весьма опытный коммерсант и богатый человек! Вы, конечно, слышали о рекламной фирме «Жубер и компания»? О ней недавно снова писали газеты. Так он там — главная фигура. Денег загребает кучу. Не пройдет и полгода, как этот славянин станет королем рекламного дела во Франции. Мы заключаем с его фирмой соглашение на оформление всех витрин нашего магазина!..

— Это не тот, кто прославился рекламой фильма «Под крышами Парижа»?

— Да, это он!..

В дверях зала появился Василий. После теплого душа он выглядел бодрым и свежим. Маринье пригласил его, де ла Граммона и еще нескольких членов клуба поужинать в ресторане.

Из числа приглашенных Василий обратил внимание на человека, говорившего по-французски с сильным акцентом. Позднее он узнал, что это секретарь генерального консульства Германии в Париже Ганс Вебер.

В отличие от большинства своих соотечественников, степенных и надутых немцев, Вебер оказался общительным, веселым собеседником. Он рассказывал забавные истории, шутил и громко, от всей души, первый хохотал над своими шутками. Вдруг, приняв серьезный вид, он обратился к Василию, сидевшему напротив него:

— Господин Кочек, я имел честь жить некоторое время на вашей родине. Даже язык ваш попытался изучить, — к сожалению, не совсем удачно… Не думаете ли вы, что это дает мне основание претендовать на первую игру с вами, если, конечно, вы пожелаете играть с весьма посредственным игроком?

— Качества игрока познаются в игре! — ответил Василий.

— Учтите, мсье Кочек, господин Вебер отличный игрок. К тому же — неутомимый, ему ничего не стоит сыграть матч из пяти партий! — предупредил Василия де ла Граммон.

— Мы замучаем нашего гостя, если каждый из нас непременно захочет играть с ним, — сказал Маринье. — Не лучше ли организовать небольшой турнир по случаю появления у нас нового достойного партнера? Что думает на этот счет наш уважаемый вице-президент?

— Вице-президент полагает, что вас осенила блестящая идея, мой друг. Организуем в самое ближайшее время турнир в одиночном разряде, проведем предварительно жеребьевку…

— И установим три приза для победителей, — перебил де ла Граммона молодой человек с перстнем на указательном пальце.

— Насколько я понимаю, наш друг Луи претендует на один из этих призов! — пошутил Вебер.

— Почему бы нет? — Луи пожал плечами. — Скажите-ка лучше, Вебер, — правда ли, что фон Папен, выступая с правительственной декларацией, заявил: немцы хотят прежде всего уничтожить парламентский режим в Германии, а в международной политике добиваться свободы экспансии и перевооружения?

— Помнится, газеты писали нечто подобное, и, кажется, официального опровержения не последовало, — уклончиво ответил немец.

— А как могло случиться, что Геринг, правая рука Гитлера, стал председателем рейхстага? — не унимался Луи.

— На последних выборах победила партия национал-социалистов!

— Следовательно, приход к власти Гитлера вопрос дней? — вмещался в разговор де ла Граммон.

— К сожалению, я лишен возможности удовлетворить ваше любопытство, дорогой друг. Мне нужно прежде посоветоваться с нашим президентом, господином Гинденбургом… Может быть, он доверительно сообщит для вас, думает ли он поручить формирование правительства руководителю партии национал-социалистов господину Гитлеру или другому лицу, — попытался пошутить Вебер.

Шутка не удалась. Французы, встревоженные последними событиями в Германии, не приняли ее, и это не ускользнуло от внимания Василия.

За столом наступила тягостная пауза.

— Господа, хватит о политике! Мы и так сыты ею по горло! — сказал де ла Граммон. — Предлагаю выпить за здоровье сегодняшнего победителя и пожелать ему успехов в предстоящем турнире. Но имейте в виду, мсье Кочек, на этот раз мы так легко не уступим вам пальму первенства.

Вскоре стали расходиться. Когда остались втроем — де ла Граммон, Кочек и Маринье, — последний мрачно сказал:

— Вебер знает куда больше, чем говорит. Дипломат, к тому же немец… События принимают более зловещий характер, чем мы думаем. Вчера, например, фон Папен нагло требовал аннулирования долгов и равноправия во всем. Позже Эррио обратился к своим сотрудникам и сказал им дословно следующее: «Сегодня у меня нет больше иллюзий в отношении Германии. За семь лет многое изменилось! Германия будет требовать от нас уступку за уступкой, до самой катастрофы».

— К несчастью, Эррио прав. Так и будет! — Де ла Граммон подошел к окну и долго смотрел в темноту, потом повернулся к Василию: — Бедный мой друг, и над вашей родиной тоже нависнет смертельная опасность. Боюсь, как бы вас не продали политиканы!..

Василий промолчал. «Французские патриоты всерьез встревожены возможностью прихода к власти в Германии фашистов, — подумал он. — Можно, кажется, рассчитывать в дальнейшем на помощь де ла Граммона и других…»

Слухи о предстоящем турнире в спортивном клубе просочились в прессу. Газеты помещали портреты игроков, взвешивали шансы того или иного спортсмена на успех, приводили примеры из прошлого и приходили к заключению, что победа, по всей вероятности, достанется первой ракетке клуба де ла Граммону, а может быть, мсье Маринье, находящемуся в отличной спортивной форме. Упоминали и молодого Луи, хотя особых надежд на него не возлагали. Одна спортивная газета сообщила, что Ганс Вебер, секретарь германского генерального консульства в Париже, изъявил согласие участвовать в турнире. Правление спортивного клуба пошло ему навстречу, и но исключено, что он-то и будет одним из вероятных претендентов на призовое место…

Сообщали газеты и о новичке из Чехословакии, о том, как накануне он в трех сетах нанес поражение де ла Граммону. Не обошлось и без шовинистических выпадов, — один спортивный обозреватель задавал вопрос: «Неужели Франция оскудела выдающимися спортсменами и победа в предстоящем турнире достанется одному из чужестранцев — немецкому дипломату или словаку, о котором так много говорят?..»

Шумиха, поднятая вокруг турнира, сослужила хорошую службу и фирме. Газеты, писавшие о Кочеке, каждый раз упоминали о его успехах в рекламном деле. Радуясь тому, что парижские газеты создали фирме бесплатную рекламу, Василий в то же время опасался слишком широкой гласности. Однако воспрепятствовать распространению слухов о себе он не мог.

За три недели до турнира он получил извещение клуба о том, что турнир назначается на вторую субботу октября, в пять часов вечера.

Василий снял частный корт и усиленно тренировался — играл со случайными партнерами, но главным образом с Борро, прилично владеющим ракеткой. Как ему хотелось добиться победы! Она распахнула бы перед ним двери клуба и упрочила бы его положение в Париже.

Настал день турнира. В клуб приехало множество болельщиков и представителей прессы.

Турнир проводился по олимпийской системе, поэтому многое зависело от жеребьевки. Василию не повезло: в первом же круге он встречался с Вебером. Правда, в случае победы он мог рассчитывать выйти в полуфинал — остальные соперники были не столь опасны.

В спорте бывает всякое, — это общеизвестно. Иногда сильные спортсмены проигрывают слабым. Но — только иногда. Как правило, побеждает сильнейший. Василию явно не повезло: в первый же день турнира ему придется сражаться с первоклассным теннисистом. А проиграть нельзя! Для Вебера победа — дело самолюбия. А для него?..

Ровно в шесть часов раскрылись двери всех пяти крытых кортов. Участники турнира заняли свои места, и по сигналу президента спортивного клуба соревнование началось.

С первых же минут внимание зрителей привлекла игра двух пар: де ла Граммон — Маринье, Кочек — Вебер. Мощные, молниеносные удары следовали один за другим. Игра приобретала все более ожесточенный характер, становилось ясно, что в этих парах встретились не только мастерство, но и воля.

Уже в конце второго сета выявилось превосходство Василия над Вебером и более молодого, подвижного де ла Граммона над Маринье. Василий победил Вебера в двух сетах из трех. Де ла Граммон одержал верх над Маринье. Победителем в третьей паре оказался молодой Луи.

Победа над опытным Вебером окрылила Василия, — он играл собранно, энергично, напористо и выиграл свою встречу. В газетных отчетах о ходе соревнований в спортивном клубе часто упоминалось его имя. Спортивные обозреватели даже предсказывали ему окончательную победу, хотя многие верили и в победу де да Граммона.

Лиза, каждый день бывавшая на турнире, старавшаяся дома окружить Василия особой заботой, ни минуты не сомневалась в его победе. Не сомневались в победе патрона и молодые художники, особенно Борро, испытавший на себе мастерство Василия.

Как и можно было ожидать, в полуфинал вышли трое — де ла Граммон, Луи и Василий.

В субботу, в заключительный день турнира, клуб был заполнен до отказа. Кроме любителей спорта сюда понаехало множество богатых бездельников, не знающих, как убить время. Дамы из аристократических сомой пользовались случаем продемонстрировать дорогие туалеты. Спортивные обозреватели и представители большой прессы всех направлений готовили приложения к воскресным номерам своих газет. Во всех залах, коридорах, даже на лестницах толпились люди, шумели, спорили, заключали пари.

Минут за двадцать до начала соревнований в раздевалку к Василию вошел элегантно одетый смуглый человек восточного типа, с проседью в густых вьющихся волосах.

— Жюль Сарьян, журналист, — отрекомендовался он. — Может быть, вы помните — я писал о вашей рекламе и предсказал вам успех. Рад, что не ошибся!.. Сегодня предсказываю вам победу и уверен, что опять не ошибусь. Имейте в виду, мсье Кочек, из всех заключенных пари в вашу пользу заключено более семидесяти процентов.

— Я очень рад познакомиться с вами, мсье Сарьян, — давно хотел поблагодарить вас. Ваша статья помогла нам тогда. Хочу верить, что ваше предсказание сбудется и сегодня! — Василий крепко пожал худую, с длинными пальцами руку журналиста. — Прошу вас поужинать со мной сегодня после соревнований.

— С большим удовольствием поужинаю с вами, только не сегодня. Мне нужно сдать материал об итогах турнира в завтрашний номер. — Журналист достал из бумажника визитную карточку и протянул Василию. — Вы можете звонить мне по этим телефонам когда угодно. До двух часов дня на квартиру, после двух в редакцию. И мы условимся с вами о встрече. А теперь не буду вам мешать. Еще раз желаю успеха!..

В полуфинальной встрече соперником Василия был молодой Луи — неутомимый, напористый. Обыграть его было нелегким делом. Игра протекала остро, с переменным успехом, то один заканчивал очередной гейм в свою пользу, то другой, и только в третьем сете Василию удалось вырвать победу. Таким образом, Василий обеспечил себе почетное второе место. Предстояло самое трудное — одолеть многоопытного де ла Граммона. Правда, психологическое преимущество в данном случае было на стороне Василия, — он однажды уже одержал верх над ним, но то была товарищеская встреча. Де ла Граммон был человек волевой, и у него были многочисленные болельщики, всячески подбадривающие его.

После часового перерыва начался финальный матч. Первые два сета соперники поделили между собой. В начале третьего сета чаша весов явно склонялась в сторону де ла Граммона. Но Василию победа нужна была больше, чем вице-президенту клуба, и он собрал все силы свои, чтобы сломить волю противника. И победил.

Гремели аплодисменты, оркестр играл туш. Болельщики, репортеры газет и фотокорреспонденты окружили Василия. На секунду в толпе мелькнуло радостно-взволнованное лицо Лизы, которая не могла протолкаться к нему.

Увидев направленные на себя фотообъективы, Василий подумал о том, что было бы весьма нежелательным появление его портрета на страницах парижских газет. Он уронил ракетку, нагнулся, поднял ее и быстро побежал в душ.

Стоя под теплым душем, Василий почувствовал страшную усталость, болела поясница. Но не это беспокоило его. Первый раз он счастливо избежал фотографирования. И все-таки его непременно сфотографируют во время церемонии вручения приза. По простой логике вещей, каждому лестно покрасоваться на страницах большой прессы. Это — популярность, реклама. И вдруг появляется какой-то чудак, который не дает фотографировать себя. Тут что-то не так, скажет каждый здравомыслящий человек. Пойдут пересуды, догадки… Как же быть?..

В раздевалку снова зашел Сарьян и прорвал размышления Василия.

— Ну как, убедились теперь, что я если и не пророк, то ясновидец наверняка? — сказал он, смеясь, и сердечно поздравил Василия с победой.

— Готов считать вас добрым ангелом, приносящим счастье!

— Насчет ангела не знаю. Но я действительно приношу счастье тем, к кому хорошо отношусь.

Этот человек с открытым лицом, доброй улыбкой вызывал у Василия симпатию. Но обратился он к журналисту не без некоторого колебания:

— Хочу попросить у вас совета: как бы мне избежать фотографирования во время вручения призов победителям?

— Когда вы уронили ракетку и нагнулись, чтобы поднять ее, у меня мелькнуло подозрение, что это сделано нарочно, — сказал Сарьян. — Раз уж пошло на откровенность, скажите, почему вам не хочется появиться завтра на страницах утренних газет?

— Как бы вам объяснить это? — ответил Василий. — Я иностранец, к тому же славянин… Приехал во Францию туристом и вот осел здесь… Я имею разрешение проживать во Франции, но ведь каждую минуту меня могут и выселить… Зачем же мне, в моем положении, вызывать зависть, дразнить гусей?.. Потом я опасаюсь, что мои теннисные успехи могут подорвать доверие ко мне со стороны делового мира… Может быть, мне поговорить с вице-президентом клуба?

Сарьян с улыбкой покачивал головой, и Василий не мог понять — то ли журналист одобряет ход его мыслей, то ли не верит ни единому его слову.

— Видите ли, мсье Кочек, никто не может у нас запретить фоторепортерам снять любого человека, а потом напечатать его портрет на страницах газеты или журнала. Не может этого и вице-президент клуба… Есть единственный выход — заболеть. Вполне естественно, что после тяжелого и продолжительного состязания с вами мог случиться сердечный припадок, могли заболеть мышцы под правой лопаткой. Я схожу за врачом, — он окажет первую помощь, и через него вы передадите вице-президенту свои извинения в том, что не можете присутствовать на церемонии. И поедете домой… Ну как, действуем?

— Действуем! Другого не придумаешь. — Василий лег на кушетку, а Сарьян поспешил за врачом.

Молодой, франтоватый врач долго успокаивал Василия:

— Не волнуйтесь, мсье, боли в мышцах обычное явление после тяжелых соревнований. Необходимы легкий массаж плеча и полный покой. Отправляйтесь домой, ложитесь в постель, пригласите массажистку, — говорил он, выписывая рецепт. — Дня через два-три все пройдет, но в дальнейшем вы должны быть предельно осторожны, избегать переутомления. Микстуру принимайте три раза в день… Если вам понадобится моя помощь, позвоните. — Врач протянул визитную карточку. — А теперь, надеюсь, вы не станете возражать, если я пошлю за такси?

— Благодарю вас, доктор, не беспокойтесь. Моя машина стоит недалеко, и я надеюсь, что мсье Сарьян проводит меня.

— Большая к вам просьба, доктор, — сказал журналист, — предупредите, пожалуйста, господина вице-президента, что мсье Кочек почувствовал себя плохо и вы отправили его домой.

— Разумеется, это мой долг!

5

Мнимая болезнь вынудила Василия в течение нескольких дней сидеть дома. Он и вправду чувствовал себя если не больным, то усталым и бездельничал не без удовольствия.

Лиза вставала рано. Накормив его на скорую руку, спешила на лекции в Сорбонну. Оставшись один, Василий удобно устраивался в кресле и читал.

В общем-то у него не было оснований жаловаться на судьбу. Кто, когда жил такой бурной, полной разных приключений жизнью, как он, Василий? На долю многих ли выпадало счастье участвовать в революции, свержении царя, грудью защищать правое дело от злейших врагов?..

У Василия было счастливое свойство характера — он умел не унывать при любых обстоятельствах. А сейчас у него и вовсе нет причин быть недовольным тем, как все складывается. Единственное, чего не хватает, — так это родных просторов, друзей, товарищей. Здесь он даже не имеет возможности читать книги на родном языке. Он говорит с женой по-русски только дома, при закрытых дверях, да и то понижая голос до шепота.

Василий подошел к окну, долго смотрел на улицу. Конец октября, а небо над Парижем голубое, без единого облачка. Дни стоят теплые, ласковые, солнце не только светит, но и греет, как летом. Листья на деревьях вдоль широких улиц и в парках едва тронуты желтизной…

Именно в это время года Париж бывает особенно оживлен. Спадает жара, возвращаются домой из путешествий и с морских курортов состоятельные люди. Афиши извещают о начале театрального сезона. За зеркальными стеклами витрин демонстрируются зимние моды. По вечерам улицы полны праздношатающейся публикой. Говор, смех, крики торговцев жареными каштанами, песни…

А дома уже листопад. Деревья стоят обнаженные. Может быть, уже выпал первый снежок и сразу же растаял. В деревнях топятся печи, пахнет хлебом, яблоками. Скоро праздник — пятнадцатая годовщина великой революции, а они с Лизой могут только тайком думать, вспоминать об этом…

Пятнадцать лет!.. А начнешь вспоминать — как будто вчера все было… Февральские дни на фронте взбудоражили армию. Солдатам осточертела бессмысленная бойня, сырые окопы, холод, голод, грязь. В далеком Петрограде скинули царя, и люди ждали быстрых перемен, но пока ничего не менялось. Агитаторы Временного правительства дули в прежнюю дуду: «Выполнять союзнические обязательства! Война до победного конца!..»

Сарай, где помещалась авторота, конечно, не окопы, — тепло, крыша над головой, да и пули не долетают. Голодать тоже особенно не приходится: правду говорят — «около начальства не пропадешь». И все же в автороте неспокойно. Спорят до хрипоты, митингуют. Солдаты жалели, что нет среди них Забродина: его давно убрали из автороты — угнали на передовые позиции.

Но, оказывается, у большевика Забродина были в автороте единомышленники, таившиеся до поры до времени. Теперь это время настало, — они заговорили вслух. Скоро и Василий вместе с ними кричал: «Долой войну!» А в Октябрьские дни, участвуя в демонстрации, нес лозунг, написанный крупными белыми буквами на кумаче: «Вся власть Советам!».

Как-то его спросил автомеханик Кожухин: «Ты, браток, какой партии сочувствуешь?» — «Партии Ленина!» — не задумываясь ответил Василий, уверенный, что Забродин состоял именно в этой партии. «Чего ж тогда не вступаешь в партию большевиков?» — «Я-то со всем удовольствием, не знаю, как это делается», — чистосердечно признался Василий. «Подавай заявление! Напишешь — так, мол, и так, хочу стать членом партии большевиков и вместе со всеми бороться против буржуев и помещиков, идти до самой мировой революции. А мы соберемся и на ячейке обсудим. Ты из рабочих, сознательный — твое место с нами…»

Василий вернулся в Москву молодым коммунистом, поступил на свой завод, встал на учет в партийной ячейке.

Время было трудное, голодное. Рабочим выдавали в день фунт тяжелого, как глина, хлеба; три селедки, пачку махорки и коробку спичек — на неделю. Цехи не отапливались, трамваи ходили с перебоями. После работы шли в завком, грелись около печки-буржуйки, там же брали винтовки — патрулировали улицы, охраняли советские учреждения.

И вот в один прекрасный день — Василий никогда его не забудет — в цех вбежал связной, громко крикнул:

— Максимова Василия срочно в партячейку!

Секретарь ячейки, заросший рыжей щетиной, в гимнастерке, с наганом на боку, протянул ему запечатанный конверт и сказал:

— Партийная ячейка решила направить тебя на работу в Чека. Сам понимаешь, какое теперь время… Явишься на Лубянку, к товарищу Дзержинскому. Смотри, Василий, не подкачай!

Василий растерянно бормотал, — какой, мол, из него чекист? Но секретарь не стал и слушать его.

— Какой, какой!.. Тоже мне, капризный интеллигент нашелся! Что ж, по-твоему, чекистами рождаются или прикажешь их из заморских стран выписывать? Иди работай и много не рассуждай. Мы с тобой большевики и должны уметь делать все!

Дзержинский принял его в своем маленьком, похожем на келью кабинете и, прочитав направление, улыбнулся:

— Отлично, нашего полку прибыло! Очень хорошо, когда наши ряды пополняются рабочими-большевиками. Учтите, товарищ Максимов, отныне вы — солдат революции и ее грозный защитник. Будьте беспощадным к врагам и оберегайте друзей! — После короткого раздумья Феликс Эдмундович добавил: — Направим вас на Павелецкий вокзал, — там в паровозном депо окопались эсеры и меньшевики, они стараются восстановить рабочих против советской власти. Специалисты исподтишка саботируют… Мой вам совет: прежде чем принимать какие-либо меры, присмотритесь к людям, хорошенько разберитесь в обстановке. Главное — не путайте заблуждающихся с врагами! Желаю успеха, чекист Василий! — Дзержинский вызвал помощника и приказал ему оформить товарища Максимова уполномоченным по Павелецкой железной дороге…

Телефонный звонок оборвал нить воспоминаний. Василий поднял трубку.

— О, мсье Сарьян!.. Ну как же, конечно, узнал… Здоровье?.. Как всегда, отличное. Рад буду видеть вас у себя… Что за вопрос? Приезжайте, жду!

Василий был рад звонку журналиста: этот человек был приятен ему, хотя он ровным счетом ничего о нем не знал.

В ожидании гостя Василий немного прибрал квартиру, достал из буфета мартини, бокалы, жареные фисташки.

Журналист не заставил себя долго ждать.

— После своего припадка вы выглядите просто отлично! — сказал он смеясь.

— Микстура оказалась чудодейственным средством… Видите там, на тумбочке около кровати, полупустой пузырек?

— Неужели вы в самом деле принимали какую-то патентованную дрянь?

— А как же иначе? Доктор навестил меня на следующий день и, выслушав сердце, сказал, что глухие тона совсем исчезли, — разумеется, благодаря его лекарству… Обещал приехать сегодня. Зачем его разочаровывать? Впрочем, бог с ним, с доктором! Садитесь вот сюда, в кресло, здесь вам будет удобно.

Сарьян сел и, увидев на столе бутылку, пошутил:

— Разве вам можно пить?

— Умеренно. Но вы-то здоровы, вам наверняка можно выпить. Позволите налить?

— Пожалуйста!

Наполнив бокалы, Василий спросил:

— Что творится в мире? Я ведь уже четвертый день сижу дома!

— Что вам сказать? В общем, все идет своим чередом… Ваша победа на турнире произвела немалое впечатление. Газеты писали о пей со всеми подробностями. Впрочем, нужно полагать, вы сами читали. Я очень рад вашей победе, — вы утерли нос этим снобам. Желаю вам новых успехов! — Журналист медленно выпил вино.

— Спасибо!.. А если говорить не только о моих спортивных успехах?

Сарьян откинулся на спинку кресла и некоторое время молчал, как бы собираясь с мыслями.

— Все довольно сложно в этом лучшем из миров, — проговорил он, — после войны люди как-то сразу успокоились, постарались забыть о ней… К тому же газетчики, политики, служители церкви кричали на всех перекрестках, что жертвы были не напрасны, что война больше никогда не повторится, — человечество не допустит!.. И что же? Прошло каких-нибудь четырнадцать лет, и над миром снова нависли черные тучи. Да, дорогой Кочек, война снова стучится в двери. И ее опять подготавливают немецкие генералы, служившие когда-то кайзеру, а теперь республике. Политики Франции показали себя до удивления беспечными. У них одна забота: что угодно, лишь бы не революция, наподобие русской!.. Поэтому они и делают вид, что не замечают, что творится сегодня по ту сторону Рейна. Фон Папен требует аннулирования долгов, равноправия во всем — в первую очередь в вооружении. Но это только камуфляж. Германия давно в одностороннем порядке аннулировала Версальский договор и вооружается на глазах бывших союзников-победителей. Впрочем, все это полбеды, — самое страшное впереди. Я имею в виду приход к власти фашистов во главе с Гитлером. Это случится в ближайшее время, можете не сомневаться. И тогда ничто не предотвратит войну… Страшно даже думать об этом!

— Я далек от политики, — сказал Василий, — но все же мне кажется, что вы несколько преувеличиваете опасность. Может быть, немецкие генералы и петушатся, мечтая о реванше. Не исключена возможность и прихода к власти Гитлера. Недавно в клубе герр Ганс Вебер на вопрос, как могло случиться, что Геринг оказался председателем рейхстага, невозмутимо ответил: «Очень просто, — партия национал-социалистов получила большинство на последних выборах». Все это так. Но захотят ли простые люди снова проливать свою кровь за чьи-то интересы? — Василию хотелось вызвать журналиста на большую откровенность.

— Вы знаете, что такое религиозный фанатизм? Что такое шовинистический угар? Приходилось ли вам когда-либо сталкиваться лицом к лицу с этим злом? — нетерпеливо спросил Сарьян.

— Нет. Но теоретически представляю себе, что это такое.

— Теоретически? Этого мало… Слишком мало. Нужно испытать на собственной шкуре, чтобы понять, что это такое!

— А вы испытали?

— Испытал… И очень хорошо знаю, как под воздействием разнузданной шовинистической пропаганды с людей спадает тоненькая оболочка цивилизации. Я хочу, чтобы вы поняли: идеи фашизма формировались не сегодня и не вчера, а еще в недрах кайзеровской Германии, когда пруссачество решило завоевать мировое господство… Да, благодарю вас, налейте мне еще. Отличное мартини!.. Вы, наверное, догадались, что я не француз. Никак не могу совсем избавиться от акцента, хотя живу во Франции давно и говорю по-французски с детства. Я — армянин, родился в Стамбуле, в состоятельной, интеллигентной семье. Отец был преуспевающим архитектором. Он получил образование здесь, в Париже. Мать тоже была образованной женщиной, владела кроме родного языка английским, турецким, свободно изъяснялась по-французски. В нашем доме господствовал культ Франции, — мои родители говорили между собой по-французски.

Я был единственным сыном. В раннем детстве меня воспитывала гувернантка-француженка, а когда мне исполнилось семь лет, родители определили меня во французский коллеж в Стамбуле, который я окончил накануне первой мировой войны. Собирался продолжать образование в Сорбонне, но не успел: помешала война…

Жили мы тихо, уединенно, в собственном особняке на берегу Босфора, в живописном местечке Бебек. Родители были далеки от общественных интересов — любили музыку, живопись, много читали, собирали картины, часто ездили в Италию и, по-своему, были счастливы… Грянула война, и ничего не осталось от тихого благополучия. Отца мобилизовали, как специалиста, присвоили ему офицерский чин и отправили в крепость Чанак-Кале руководить фортификационными работами.

Меня тоже мобилизовали, хотя я еще не достиг призывного возраста. Имея среднее образование, я после трехмесячной учебы должен был получить офицерский чин. Но я все равно подвергался неслыханным издевательствам: ведь я был гяур, другими словами — иноверец, враг ислама, да еще армянин по национальности. Мне поручали самую тяжелую, самую грязную работу, били по лицу за малейшую провинность. Били офицеры, били чавуши и баш-чавуши (фельдфебели и главный фельдфебель), ругали как могли, сажали в карцер, морили голодом. Я, избалованный юноша, воспитанный в гуманном представлении о мире, был потрясен, часто думал о самоубийстве. Поддерживали меня письма матери, умолявшей моля только об одном: выжить, выжить во что бы то ни стало!..

Он замолчал, выпил глоток вина.

— Вам но наскучило?

— Разве такое может наскучить? В юности мне тоже пришлось помыкать горя… И я был солдатом и терпел, пожалуй, больше, чем положено терпеть человеку…

— Тогда слушайте… Порабощенные, измордованные армяне — их было в Турции более двух с половиной миллионов, — пережив несколько раз резню, были на стороне русских, страстно желали победы русского оружия, надеясь таким образом избавиться от турецкого гнета и получить если не автономию, как обещало им царское правительство, то хотя бы относительную свободу, которой пользовались их соплеменники в России. Армянская молодежь, живущая в Турции, отказывалась воевать против русских, армяне, разбросанные по всем уголкам земного шара, сколачивали добровольческие отряды, из которых впоследствии складывались целые дивизии, сражавшиеся бок о бок с русской армией под командованием легендарного армянского полководца генерала Андраника…

Младотурки, вместо того чтобы найти общий язык со своими христианскими подданными, попытаться если не переманить на свою сторону, то хотя бы нейтрализовать их, принялись за старое — резню. По делали ото кустарно… Вот тут-то и пришла им на помощь Германия. Теперь документально доказано, что немецкие генералы посоветовали младотуркам истребить всех армян поголовно, чтобы в случае поражения в войне не возникал вопрос об армянской автономии и великие державы Антанты не могли спекулировать на армянском вопросе, как бывало раньше, и не добились бы от Турции чрезмерных уступок. Так и сделали, — на обширной территории бывшей Армении не оказалось армян, и, естественно, мирные конференции не обсуждали армянского вопроса…

По всей Турции началась разнузданная агитация за истребление гяуров-армян. Муллы в мечетях, представители партии младотурок на базарах, в караван-сараях, на крестьянских сходках, чиновники, офицеры и жандармы, играя на шовинистических чувствах турок, уверяли их, что спасение страны заключается только в уничтожении всех иноверцев — в первую очередь армян. Они старались пробудить в народе звериные инстинкты и вполне преуспели в этом. Мусульманское духовенство доказывало своей пастве, что по велению аллаха и его пророка земля и имущество истребленных гяуров принадлежат правоверным по закону, а на том свете им уготованы райские наслаждения и по одной гурии за каждого убитого христианина. Разве этого было не достаточно для фанатиков, чтобы они принялись за дело?..

Весной тысяча девятьсот пятнадцатого года началось избиение армян по всей султанской Турции. В течение трех-четырех месяцев было истреблено более полутора миллионов мужчин, женщин, стариков и детей. Оставшиеся в живых женщины и дети были высланы в пустыню Дор-Зор на медленное, голодное вымирание. В таких городах, как Ван, Муж, Битлис, Шабип-Кара-Псар, армяне оказывали вооруженное сопротивление, но что могла сделать горсточка плохо вооруженных людей против регулярной армии? Только погибнуть с честью, как свободные люди. Мало, очень мало кому удалось уцелеть и уехать в Армению с отступающей после революции русской армией…

Жители турецкой столицы тоже не избегли ужасов резни. Стамбульские власти в одну ночь собрали всю армянскую интеллигенцию — адвокатов, врачей, инженеров, учителей, журналистов, писателей, всех видных людей, посадили их в товарные вагоны и под охраной жандармов отправили в глубь страны, подальше от глаз представителей иностранных государств. Среди погибших было множество высокообразованных, талантливых людей…

Солнце давно село. В комнате сгустились сумерки, но Василий не зажигал света.

— Вас, наверно, интересует, каким образом уцелел я? — продолжал после короткой паузы журналист. — До меня доходили страшные слухи, по я не придавал им особого значения. Не верил, что правительство Турции может решиться на истребление целого парода… По-настоящему я встревожился, когда перестал получать письма сперва от отца, потом и от матери. На мои телеграммы никто не отвечал, в голову лезли страшные мысли. Я не знал, как быть. Наконец решил просить у начальства отпуск дней на десять-двенадцать, чтобы съездить домой и узнать, что случилось. А в случае отказа — просто дезертировать.

Мне казалось, что в просьбе об отпуске нет ничего из ряда вон выходящего: я прослужил в армии более года, был произведен в младшие офицеры, — следовательно, мог рассчитывать на отпуск, тем более что у меня были особые обстоятельства. В то время наша часть стояла за тридевять земель от фронта, — мы несли гарнизонную службу в городе Измире.

Командовал нашей ротой присланный из действующей армии после ранения пожилой добряк из резервистов бинбаши Азиз-бей. Он никогда не бил аскеров, не оскорблял их, как делали другие офицеры. Аскеры прозвали его Ата — отец.

Выслушав мою просьбу, Азиз-бей посмотрел по сторонам и, убедившись, что никто не подслушивает, сказал: «Зайдешь ко мне после учебы, тогда поговорим!..»

Ровно в полдень раздалась долгожданная команда: «Разойдись!» — и вмиг огромный плац опустел. Я поспешил к командиру. «Неужели, — думал я, — Ата откажет в моей просьбе и мне придется дезертировать?» Это было равносильно самоубийству. В те годы на площадях турецких городов дезертиров вешали десятками. Я видел их и читал своими глазами надписи на картонах в форме полумесяца, повешенных на шею несчастным: «Всех изменников родины — дезертиров — ждет такая участь».

В кабинете я еще раз изложил Азиз-бею свою просьбу. «Ты что, действительно такой наивный или изображаешь из себя наивного? — спросил он сердито. — Неужели ты ничего не знаешь о том, что творится вокруг?» — «А что творится?» — «У меня даже язык не поворачивается, чтобы все рассказать тебе… В общем, у нас в благословенной Турции люди посходили с ума. Не одолев врага на фронте, они принялись за мирных людей, стали уничтожать своих подданных — армян. Здесь, в армии, под моей защитой, ты в относительной безопасности. Но если я отпущу тебя, то живым вряд ли вернешься. Понял теперь?» — спросил он. Повесив голову, я стоял перед ним. Я и раньше о многом догадывался. Но так уж устроен человек: он всячески отгоняет от себя все неприятное, страшное. Наконец я пробормотал: «Все равно, пусть убьют! Мне нужно знать правду, что с моим отцом, с матерью?..» — «Все равно… Все равно»! — передразнил меня Ата. — Ишь какой храбрый нашелся! Что ты предпримешь, если я не отпущу тебя?» — «Уйду так!» — ответил я. «Станешь дезертиром? А ты знаешь, что тебя ожидает, если поймают?» Азиз-бей шагал по кабинету из угла в угол. Потом он остановился. «Итак, решение твое твердое, — ты обязательно хочешь ехать домой, в Стамбул?» — «Твердое, — ответил я не задумываясь. — Я должен знать, что с моими родителями…» — «Повесь уши на гвоздь терпения и слушай: выбери себе турецкое имя, а я выправлю документы на него. У тебя на лбу не написано, что ты армянин. Поезжай в Стамбул, разузнай про родителей и, если разыщешь себе надежное убежище, не возвращайся — жди конца войны. Не будет же продолжаться эта проклятая война до скончания века… Если не найдешь, приезжай обратно. Пока я здесь, никто не посмеет тронуть тебя пальцем!..»

Дня через два после этого разговора я покинул казарму Измира, имея в кармане отпускные документы на имя младшего офицера Али Фикрета, сел на пароход и направился в Стамбул. Офицерские патрули дважды проверяли мои документы и не обнаружили в них ничего подозрительного.

Добравшись до местечка Бебек, я пустился бежать по направлению к нашему дому. Открыл калитку и с бьющимся сердцем заглянул в сад. Там были чужие люди. Отступать было поздно, меня увидели, и, чтобы не вызывать подозрений, я спросил не сдается ли здесь комната. «Нет, господин офицер, не сдается, — ответила пожилая женщина и добавила: — Мы сами недавно живем здесь».

Мамы здесь нет… Что с нею случилось? Шатаясь как пьяный, я бесцельно бродил по набережной, пока не вспомнил про дядю Яни, приятеля моего отца, веселого грека, содержавшего маленькую закусочную на берегу моря. Отец любил посидеть у него, иногда брал с собой и меня.

В закусочной никого не было. Сам дядя Яни, в белом фартуке, в рубашке с закатанными до локтей рукавами, дремал за стойкой. Я присел за столик. Он нехотя встал и подошел ко мне. «Что пожелает господин офицер, кефаль или скумбрию?» Он меня не узнал в военной форме. «Дядя Яни, неужели вы не узнаете меня?» — «Жюль! Неужели ты? Какими судьбами очутился ты здесь?» — «Дядя Яни, где мои родители? Где мама? Почему в нашем доме живут чужие?» — «Ох, тяжелую задачу задаешь ты мне, сынок! — Дядя Яни вздохнул. — Месяца два назад жандармы привели сюда твоего отца в наручниках, — они хотели, чтобы господин Сарьян указал место, где зарыт клад. Его жестоко били, но он ничего не сказал им, а может быть, никакого клада и не было, — жандармы выдумали… Потом забрали твою мать, отвезли ее с отцом на станцию Скутари, там посадили всех армян в товарные вагоны и отправили куда-то, — куда, никто не знает… Дом ваш разграбили, потом в него переехал какой-то чиновник со своим семейством…» Дядя Яни умолк, отвернулся от меня…

Совершенно подавленный услышанным, я коротко рассказал ему, как добрался до Стамбула. «Видишь ли, сынок, возвращаться тебе в казармы опасно, — невесело сказал он. — Сегодня командиром у вас добряк, а завтра на его место пришлют зверя. Мой тебе совет — постарайся перебраться в соседнюю Болгарию. Болгары армян в обиду не дадут… Поживешь у меня несколько дней, а там подумаем, — может быть, и найдем выход».

В течение десяти дней прожил я в доме дяди Яни. Жена его, София, кормила и поила меня, старалась, чтобы я не скучал, доставала мне откуда-то французские книги. Однажды вечером дядя Яни сказал, что сведет меня с одним контрабандистом, — хотя и турком, но человеком честным и надежным. Тот обещал за определенную сумму переправить меня в Болгарию.

В Болгарии мне пришлось жить до конца войны. Нанимался я чем попало — даже грузчиком был в Варненском порту. Потом перебрался сюда, во Францию. По счастью, мой отец оказался дальновидным человеком — положил во французский национальный банк значительную сумму на мое имя. Эти деньги дали мне возможность окончить Сорбонну. Еще студентом я активно сотрудничал в газете «Пари суар» и, совмещая учебу с практикой, стал со временем журналистом…

— Да, нелегкую жизнь вы прожили! — сказал Василий, испытывая еще большую симпатию к Сарьяну.

— Что и говорить!.. Но я рассказал вам все это не для того, чтобы вызвать у вас сочувствие, а для того, чтобы доказать простую истину, которую до сих пор многие не понимают. Фашизм — страшное явление нашего века. Звериная идеология его зарождается и развивается параллельно с разнузданным шовинизмом, а впоследствии первое поглощает второе. Если люди хотят сохранить накопленную веками культуру, если им претит уподобиться пещерному человеку, они должны самоотверженно бороться с фашизмом, преграждать ему путь всеми доступными средствами, — иначе будет поздно. Иногда мне делается страшно от одной мысли, что фашизм победит. Мне жалко прекрасную Францию, ставшую моей второй родиной, у меня болит сердце за все человечество!..

Журналист умолк. Василий, разумеется, полностью разделял его мысли и чувства. Однако, соблюдая осторожность, проговорил, как бы раздумывая:

— Вы, вероятно, правы. Но я деловой человек и очень далек от политики… Мне трудно судить о таких сложных делах и тем более разобраться, с кем и как следует бороться…

— Все так говорят, пока эта самая политика не схватит их за горло! — резко сказал Сарьян. — Вам, славянину, а тем более словаку, следует быть особенно бдительным. Не хочу быть пророком, но почти уверен, что немецкий фашизм первый удар обрушит на вас, чтобы открыть себе путь к богатствам России!

— Французы не допустят этого. Вы забываете, что Франция наша союзница.

Журналист молча покачал головой.

Раздался звонок. Вернулась Лиза, и Василий представил ей Сарьяна.

— Очень рада познакомиться, — мне муж рассказывал о вас! — сказала Лиза. — Сейчас приготовлю что-нибудь, мы вместе поужинаем.

Но Сарьян, сославшись на то, что жена его одна дома, от ужина отказался.

— Я и так засиделся у вас, рассказывая вашему мужу скучнейшие истории!

После ухода журналиста Василий сказал Лизе:

— Он не только приятный, но, по-моему, и надежный человек. Он немало выстрадал на своем веку и очень правильно оценивает опасность фашизма. Нам следует сблизиться с ним!..

Утром Василий застал Жубера в конторе. Как всегда элегантно одетый, чисто выбритый, тот сидел за столом и что-то писал.

— О-о, дорогой Кочек! — воскликнул он, увидев Василия. — Очень рад, что вы наконец выздоровели. За эти три-четыре дня, что вы отсутствовали, накопилась уйма дел!

— Что ж, может быть, это и хорошо?

— Еще бы! Поступили заказы из Лондона, Рима и Берлина. Подумать только, наша фирма завоевывает международные рынки! Отныне банковский кредит нам обеспечен. Потом новые заказы со всех концов Франции. Заказывают, просят, требуют, пишут все — хозяева кинотеатров, лавочники, даже владельцы казино. Вот смотрите, — Жубер показал на стопку конвертов, лежавших перед ним, — послушайте-ка: «Пришлите вашего представителя для переговоров»… «Сообщите ваши условия»… «Примите заказ на рекламу сосисок и новые сорта колбасы»… «Наши вина лучшие в мире, но сбыт неудовлетворителен, необходима хорошая реклама. Перед расходами не постоим»… Вчера мы с Борро подсчитали наши производственные возможности. Необходимо снова расширяться — в особенности сейчас, когда поступают заказы из-за границы. Мне хотелось бы услышать ваше мнение по этому поводу.

Василий задумался. Конечно, Жубер прав, — какой предприниматель откажется от расширения дела, если есть падежные заказы? Что касается Василия, то ему новое расширение ни к чему, — и так в мастерских фирмы работало более двухсот человек. Единственно, что привлекало Василия, так это заказы из-за границы. Их он давно ждал с нетерпением. Деловые связи с Англией, Италией, Германией, а в будущем и с Америкой могли открыть заманчивые перспективы. И Василий ответил Жуберу:

— Прежде чем принять решение о расширении производства и найме новых рабочих, нам надо взвесить все «за» и «против». По-моему, было бы целесообразно собраться нам вместе с директором-распорядителем (недавно они ввели такую должность и пригласили занять ее энергичного, с большими связями в деловом мире человека по фамилии Лярош), с художниками, старшим мастером и посоветоваться с ними… Сами знаете, чрезмерное расширение дела всегда связано с определенным риском. Можно потерять все за несколько дней, тем более что деятельность нашей фирмы целиком зависит от конъюнктуры рынка. Любые колебания рынка немедленно отразятся на наших делах…

— Но сейчас-то фирма процветает! Не забывайте, что наш оборот за прошлый месяц составил кругленькую сумму — двести тысяч франков!.. Конечно, осторожность не помешает. Я ничего не имею против того, чтобы собраться и посоветоваться.

— Тогда — завтра, в одиннадцать утра. Что касается заказов из-за границы, их следует принять независимо от наших завтрашних решений. Как вы правильно отметили, дорогой Жубер, деловые связи с заграницей поднимут престиж фирмы. Кстати, вы не хотели бы посетить одну из этих стран? — Василий знал, что его компаньон мечтает о путешествии.

— С превеликим удовольствием поехал бы в Италию! Я давно обещал Мадлен повезти ее в Венецию. Вот удобный случай совместить приятное с полезным!

— Ну и поезжайте! А когда вы вернетесь, я, может быть, поеду в Лондон. В Англии мы можем заключить выгодные сделки. Что же касается Германии, боюсь, что немцам сейчас не до коммерции!..

Жубер, как говорил художник Борро, снова приобрел былую «спортивную форму» — стал шумно-приветлив, старался вникать в дела фирмы и не раз давал толковые советы. Несомненно, причиной такой перемены в Жубере были и большие заработки и успех в делах. Ведь с недавних пор о рекламной фирме «Жубер и компания» заговорил почти весь деловой Париж.

Жубер был добрый малый — слабохарактерный, без большого делового размаха, но на редкость честный, доброжелательный к людям. Как истый француз, он любил пожить: имел холостяцкую квартиру, содержал красивую любовницу, делал ей дорогие подарки, одевался у лучших портных, был постоянным посетителем концертов и ресторанов. Он был и скуп и расточителен одновременно. Василий, хорошо разбираясь в его слабостях, относился к нему с симпатией.

Совещание, созванное Василием, проходило довольно бурно. Директор-распорядитель Лярош с пеной у рта доказывал, что в коммерции нельзя упускать благоприятный момент — это подобно самоубийству. Когда заказы сыпятся со всех сторон словно из рога изобилия, преступно отказываться от них.

— Финансовое положение нашей фирмы настолько устойчиво, — доказывал он, — что для расширения дела мы не нуждаемся в банковском кредите — у нас имеются свободные средства, не участвующие в обороте. Нужно расширяться не раздумывая!

Художник Клод Гомье говорил о том, что фирма не должна размениваться на мелочи, вроде рекламирования сосисок и откормленных гусей. Нужно специализироваться на крупном — на кинорекламе, тематическом оформлении витрин больших универсальных магазинов. Это не только выгодно с коммерческой точки зрения, но и солидно.

Анри Борро выдвинул новую идею:

— Почему бы нам не взяться и за изготовление театральных декораций? То, что сейчас делается в этой области, просто позор! Даже такой всемирно известный театр, как Комеди Франсез, и тот стал забывать, что в доброе старое время театры приглашали выдающихся художников. Не сомневаюсь, что, создавая оригинальные декорации для спектаклей, наша фирма не только возродит былые традиции, но завоюет еще большую популярность в глазах просвещенной Франции!

— И вылетит в трубу! — добавил Лярош.

— Анри может возразить, что искусство требует жертв, — пошутил Жубер. — Но надеюсь, он все-таки помнит, что у нас не общество любителей сценического искусства и не благотворительное учреждение! Пусть театральными декорациями займутся другие, более компетентные организации… Не могу не возразить также нашему юному другу Гомье: в коммерции мелочей не бывает. То, что приносит прибыль, уже тем самым перестает быть мелочью. Конечно, оформление витрин и реклама кинокартин дело почетное, но не забывайте, друзья, что более сорока процентов доходов наша фирма получает от заказов мелких торговцев, ресторанов и бакалейщиков — от рекламы гусей, уток, колбасных изделий, и нам вряд ли стоит пренебрегать ими!..

В спор вступил пламенный сторонник высокого искусства Доминик. Способный живописец, не сумевший, однако, продать ни одной своей картины, он был убежден, что деньги дело преходящее, что вечно только искусство. Какие бы ни были созданы оригинальные рекламы гусей и индюшек, они не принесут славы ни художникам, ни фирме. А вот их декоративная установка к кинокартине «Под крышами Парижа» останется в истории прикладного искусства…

Василию пришлось воспользоваться правом председательствующего, чтобы и успокоить спорщиков и подвести некоторые итоги.

— Думаю, нам целесообразно придерживаться той же линии, что до сих пор. Ни у кого нет сомнений в том, что именно наши талантливые художника определили лицо фирмы. Не исключена возможность, что в недалеком будущем мы сумеем расширить рамки нашей деятельности и завоюем заграничные рынки. Не следует забывать и о конкурентах. Впереди немало всяких испытаний, — чтобы выдержать их, нужно создать солидную финансовую базу. Поэтому было бы легкомысленно пренебречь уже сегодня мелкими заказами. Мои предложения коротко сводятся к следующему: установить дополнительное оборудование и нанять новых рабочих только в том случае, если поступят солидные заказы из-за границы. Разделить работу мастерской на три самостоятельных отдела: оформление витрин больших универсальных магазинов, реклама кинокартин и так называемые мелкие заказы. Сохраняя общее руководство мастерской по-прежнему за Борро, поставить во главе каждого отдела способного, инициативного художника. Первые два отдела могли бы возглавлять Гомье и Доминик. Еще и еще раз прошу не пренебрегать мелкими заказами…

Вошел курьер и, протягивая Василию запечатанный конверт, сказал:

— Прошу прощения, мсье, приказано вручить это письмо в ваши собственные руки!

Василий поспешил закрыть совещание, предложив Борро совместно с Лярошем составить проект разделения мастерской.

Когда все вышли из кабинета, Василий вскрыл конверт.

«Господину Я.Кочеку

Совладельцу рекламной фирмы «Жубер и компания», г.Париж.

Имею честь довести до Вашего сведения, что решением жюри Вам, победителю в большом теннисном турнире 1932 года, присужден первый приз клуба — хрустальная ваза.

Прошу Вас пожаловать на торжественное заседание правления клуба, имеющее быть в субботу 21 декабря с.г. в семь часов вечера, где Вам будет вручен приз и диплом нашего клуба.

Примите, господин Кочек, заверения в моем глубоком к Вам уважении и пожелания больших спортивных успехов.

Ваш де ла Граммон, вице-президент спортивного клуба».

Василий был рад этому письму: лишний раз подтверждалось, что не слепой случай руководит его жизнью…

Давно ли он высадился с Лизой в Марселе как турист, а сегодня Ярослав Кочек не просто парижанин, но и совладелец процветающей фирмы, богатый, уважаемый всеми человек. Да, богатый — капитал его измеряется шестизначными цифрами. Лично ему принадлежит не менее двухсот пятидесяти тысяч франков. И все это достигнуто собственной смекалкой, без чьей бы то ни было помощи, — достигнуто во имя той большой цели, служению которой он посвятил свою жизнь. Его, несомненно, примут в члены аристократического спортивного клуба. Это — определенное положение, туда принимают не всякого. Ему необходимо завоевать еще симпатии и поддержку церковников. Даже в такой, казалось бы, свободомыслящей стране, как Франция, католическая церковь — сила, и пренебрегать ею не следует. Лиза — умница, не пропускает ни одной воскресной мессы. Она успела завязать знакомство с местным кюре и хочет купить постоянные места в церкви.

Если быть до конца честным перед самим собой, то нужно признать, что своими успехами он наполовину обязан жене. Она — чудо. Трудно даже представить такое удивительное сочетание различных качеств в одном человеке, как у Лизы: природный ум, широкая образованность, необыкновенная выдержка, хладнокровие, нежное сердце. Она — настоящий друг. С нею можно в огонь и в воду, — она не отступит, не подведет. С того самого дня, когда Лиза соединила свою жизнь с ним, она не знает ни беспечных радостей, ни покоя. Не всякий человек может вынести скитальческую жизнь, полную всяких неожиданностей…

В субботу, за десять минут до назначенного срока, Василий поставил машину на стоянке в переулке и направился в клуб.

Уже знакомый швейцар, похожий на генерала в своей ливрее с галунами, узнав Василия, поклонился и широко распахнул перед ним массивные дубовые двери.

В маленькой гостиной второго этажа его встретил де ла Граммон. Он сердечно приветствовал гостя:

— Рад видеть вас в добром здоровье! Мсье Кочек, без длинных предисловий хочу сообщить, что нам — мне и моим коллегам — было бы приятно иметь членом нашего клуба такого выдающегося спортсмена, как вы. Правда, вступительный и годичный взносы у нас довольно обременительные, по я надеюсь, что это обстоятельство не может служить препятствием для преуспевающего коммерсанта!

— Разумеется! Я весьма признателен вам, дорогой мсье де ла Граммон, за оказанную мне честь.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я стану одним из ваших поручителей?

— Я буду бесконечно благодарен вам! — Василий поклонился.

— Любезно согласился дать за вас поручительство также мсье Жан-Поль Маринье.

— Мне весьма приятно слышать это!

В небольшом круглом зале, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, разместились члены правления. Они чинно восседали на стульях с высокими спинками, словно судьи. Впереди — немногочисленные гости, среди которых Василий заметил своих знакомых — Ганса Вебера и Сарьяна.

Де ла Граммон открыл заседание. Первым он предоставил слово председателю жюри, который огласил решение и вручил Василию хрустальную вазу и грамоту в сафьяновой папке.

— Я счастлив, — сказал Василий, — что удостоен чести быть принятым в число членов спортивного клуба, в котором собраны выдающиеся спортсмены Франции. Позволю себе заверить вас, господин президент, господа члены правления и уважаемые гости, что постараюсь высоко держать знамя — теперь я могу уже сказать — нашего клуба и свято блюсти честь спортсмена!

По существующим традициям был дан банкет в честь победителя турнира и нового члена клуба.

Позднее, когда Василий направлялся к своей машине, его догнал Сарьян и взял под руку.

— Вам здорово повезло! — сказал он. — Быть принятым в число членов спортивного клуба Парижа — этого удостаиваются не все смертные, не говоря уж об иностранцах.

— Чем же это объяснить?

— Прежде всего тем, что вы показали отличную игру, а клубу важно заполучить первоклассного игрока. Да и личное обаяние играет не последнюю роль почти во всех делах…

Мимо прошел Ганс Вебер и попрощался, приподняв шляпу.

Когда он удалился на достаточное расстояние, журналист, понизив голос, сказал:

— Учтите, Ганс Вебер хоть и немец, но достойный человек. Он убежденный антифашист, но вынужден это скрывать…

— Откуда вы знаете?

— Я знаю многое, не только о Вебере. Такова уж моя профессия… Между прочим, по словам Вебера, — а его словам можно верить, — вопрос о приходе в Германии к власти Гитлера предрешен. В последние дни ведутся переговоры между представителями фон Папена и Гитлера. Как предполагают, в самое ближайшее время они организуют личную встречу и договорятся обо всем… И знаете, что самое пикантное? Французское правительство, не встретив поддержки у англичан и боясь оказаться в изоляции, очутившись лицом к лицу со страшным врагом, заранее примирилось с возможностью фашизации Германии. Вчера поздно ночью состоялось закрытое заседание французского кабинета, где было решено не предпринимать ничего, что могло бы раздразнить главарей национал-социалистского движения в Германии. Уже даны соответствующие инструкции французскому послу в Берлине Франсуа Понсэ…

— Но это же равносильно самоубийству!..

— Видите ли, есть во Франции политики, которые надеются, что Гитлер, придя к власти, будет искать жизненные пространства для Германии на Востоке. Другими словами, национал-социалисты, ярые враги большевизма, прежде всего нападут на Советский Союз. А это на руку кое-кому во Франции.

— Я, кажется, имел случай говорить вам, что плоховато разбираюсь в политике. И все же я боюсь, как бы со временем все это не обернулось против самой Франции.

— Ах, боже мой, все может быть! — Журналист остановил проезжавшее мимо такси, попрощался с Василием и сел в машину.

Уныло падал мокрый снег с дождем, пронизывал холодный ветер. В этот поздний час, когда окончились спектакли в театрах, погасли лампочки в концертных залах, опустели кафе и рестораны, пешеходов было сравнительно мало. Но зато машины разных марок, окрасок, форм и размеров запрудили центральные улицы, и Василию приходилось соблюдать величайшую осторожность, — он двигался со скоростью но более пятнадцати километров в час, проклиная тесноту современных городов.

Сидя за рулем и напряженно, до рези в глазах, следя за мигающими фарами ползущих впереди автомашин, Василий думал о том, что отныне он регулярно будет получать по почте корреспонденцию — письма, приглашения клуба — и это немаловажное обстоятельство в его положении. Обилие корреспонденции поднимет его престиж в глазах соседей, особенно в глазах консьержки. И теперь он сможет добавить к слову «коммерсант» на своей визитной карточке еще слова — «член спортивного клуба». Это уже звучит: весь Париж знает, что в этот привилегированный спортивный клуб несостоятельных людей не принимают, — там членские взносы составляют годовой заработок рабочего средней квалификации.

На площади Согласия образовался небольшой затор, и Василий вынужден был затормозить. Он вспомнил слова Сарьяна: Вебер хоть и немец, но достойный человек, убежденный антифашист… Вчера поздно ночью состоялось закрытое заседание кабинета… Удивительная осведомленность! Положим, если судить трезво, в этом нет ничего из ряда вон выходящего: журналисты народ пронырливый, у них нюх на сенсации, как у охотничьей собаки на дичь. Все это так, но почему Сарьян считает возможным делиться новостями именно с ним, с Василием?

Ажан на перекрестке, отчаянно жестикулируя, восстановил порядок, и машины медленно тронулись с места.

Почему!.. Неужели он, Василий, неплохо разбирающийся в людях, ошибся в Сарьяне? Но понял его истинную сущность… Если так, то ему нужно немедленно собирать манатки, возвращаться на родину и заняться чем-нибудь другим, — скажем, слесарить, ремонтировать машины и не соваться больше в дела, требующие смекалки и проницательности… А почему не предположить и такое: проницательный журналист разгадал, что Ярослав Кочек такой же словак, как сам Сарьян японский микадо, и ищет теперь путей сближения с ним, как со своим единомышленником? В этом тоже мало радости: значит, не сумел сыграть свою роль до конца или сболтнул такое, что дало повод журналисту строить всякие предположения… А вообще-то в одиночку многого не сделаешь, — нужны помощники. О лучшем же помощнике, чем Сарьян, и мечтать нельзя, тем более что он, как видно, в близких отношениях с Вебером. Секретарь генерального консульства Германии в Париже — убежденный антифашист! Это же источник такой информации… Главное — не горячиться, действовать расчетливо. Прежде чем рискнуть открыться журналисту и установить связь с Вебером, следует связаться с «отцом» и получить его согласие на такой шаг.

Увлекшись своими мыслями, Василий чуть не поехал на красный свет, — хорошо, что у его машины отличные тормоза, иначе не избежать бы ему объяснений с блюстителем порядка!..

Открыв двери своим ключом, Василий тихонько вошел в квартиру. Так и есть. Лиза мирно посапывает в спальне. Он разделся и на цыпочках прошел в кабинет.

«21.XII 1932 года, Париж.

Дорогой отец!

Извини, что долго не писал, — был очень занят, да и особых новостей не было. Но сегодня у меня большая радость. Сейчас хоть и поздно, час ночи, все же решил поделиться ею с тобой.

Итак, о моих успехах: недавно в большом турнире по теннису, устроенном Парижским клубом, мне повезло: я занял первое место. Мне вручили приз — хрустальную вазу. Это не все, — сегодня, всего несколько часов назад, я был удостоен большой чести — принят в члены спортивного клуба. Вижу улыбку на твоем лице: «Подумаешь, большое дело, приняли в члены какого-то клуба, есть чему радоваться». Это не так, отец. В этот парижский клуб принимают далеко не всякого, и членство в этом клубе создает человеку определенное положение в обществе. Знаешь, кто были моими поручителями? Весьма уважаемые люди — директор-распорядитель большого универсального магазина, отпрыск аристократической фамилии де ла Граммон, о котором я писал тебе раньше. Второй поручитель — генеральный секретарь министерства мсье Жан-Поль Маринье.

Мои коммерческие дела тоже в отличном состоянии. От заказчиков отбою нет. К чести наших молодых художников должен отметить, что они вполне оправдали мои надежды: у них бездна выдумки, вкуса, неисчерпаемая энергия. Шутка сказать, наша фирма добилась монопольного положения на рынке по части объемной и тематической рекламы. Правда, есть дельцы, пытающиеся конкурировать с нами, но пока они нам не опасны. Недавно начали поступать заказы из-за границы — из Англии, Италии и Германии. На днях мой компаньон, мсье Жубер, выедет в Рим для оформления заказов и изучения итальянского рынка. После его возвращения я, возможно, поеду в Лондон. Нужно расширять международные связи нашей фирмы. Отец, мне очень хотелось бы услышать твое мнение по всем этим вопросам.

Здесь я познакомился с одним журналистом, Жюлем Сарьяном. Ты знаешь, отец, я трудно схожусь с людьми, но с ним, кажется, подружился всерьез.

А еще хочу тебе сказать, что у меня накопилось некоторое количество свободных денег: то, что мы берем с компаньоном из кассы на наши личные расходы, я полностью не трачу, — ты ведь знаешь, какая хозяйка Марианна. Так вот напиши, — если тебе нужны деньги, могу выслать на первых порах тысяч десять — пятнадцать франков.

Пиши, пожалуйста, подробно, что делается у нас дома. Как здоровье тети Клары? Не собирается ли кто из наших родичей к нам в гости? Мы с Марианной приняли бы дорогого гостя с великой радостью. Показали бы Париж. Ты даже не можешь себе представить, как мы соскучились по вас и по дому. Весною, если ничто не помешает, обязательно приедем навестить вас.

Передай привет всем. Тебе и всем нашим кланяется Марианна.

Остаюсь твой любящий сын

Ярослав Кочек.

Р.S. Отец, совсем забыл: в клубе я познакомился с секретарем генерального консульства Германии в Париже господином Гансом Вебером. По словам мсье Сарьяна, Вебер приличный человек. На меня он тоже производит благоприятное впечатление, хотя не знаю, бывают ли среди дипломатических работников приличные люди. По-моему, на то они и дипломаты, чтобы притворяться. Вообще-то мне это абсолютно безразлично, просто не хочется ошибаться в людях, а потом винить себя самого. Вот и все.

Я.К.»

Закончив письмо, Василий достал из тайника бесцветные чернила и особую ручку с тоненьким пером. Между строк письма он написал «отцу» обо всем, что узнал сегодня от Сарьяна о заседании французского кабинета, связанном с опасностью прихода к власти нацистов, о том, что Ганс Вебер убежденный антифашист, и попросил разрешения установить тесную связь с Сарьяном и Вебером. В конце Василий добавил, что, поскольку события в Германии могут принять стремительный характер, а у него появятся надежные источники информации, было бы целесообразно наладить более надежный способ связи. Может быть, даже через специального курьера.

Когда Василий кончил писать, за окном брезжил серый рассвет.

Он встал, устало потянулся. Спать не хотелось, но нужно было заставить себя уснуть, — утром предстояло много дел и голова должна быть свежей.

6

До сочельника оставалось еще около недели, но уже весь Париж был охвачен предпраздничной лихорадкой. Торговцы елочными украшениями, игрушками, поздравительными открытками, свечами, бакалейщики, владельцы больших гастрономических магазинов и рестораторы, соревнуясь между собой, старались оформить витрины как можно затейливее.

Месяца за три до праздников рекламная фирма «Жубер и компания» была завалена заказами со всех концов страны. Художники работали день и ночь и все же не успевали к сроку. Василий, твердо усвоивший одно из главных правил коммерции: принял заказ — выполняй в срок, нервничал, — ему не хотелось ронять авторитет фирмы.

Улицы были полны людей с покупками в руках. Хозяйки сбились с ног, запасаясь продуктами к праздничному столу. Казалось, все думают только об одном — как бы веселее провести праздник, совершенно забыв, что по ту сторону Рейна назревают события, таящие в себе смертельную опасность не только для Франции.

Столичные газеты, вначале с нескрываемой тревогой сообщавшие о возможности прихода к власти в Германии Гитлера и национал-социалистов, словно бы успокоились, — они, как по команде, перестали писать об этом. Больше того, реакционная пресса старалась внушить обывателю, что ничего особенного не случилось; какая, мол, французам разница, кто правит Германией? Иногда в статьях на политические темы проскальзывали и кичливые нотки: не надо забывать, что у Франции есть неприступная крепость — линия Мажино!..

Василий заказал на праздничный вечер столик у «Максима» и пригласил Сарьяна с женой.

Вечером в сочельник они встретились в вестибюле ресторана. Василий и Лиза познакомились с женой Сарьяна Жаннет, веселой голубоглазой француженкой. Как все парижанки, она была одета с большим вкусом, казалась значительно моложе своих лет. Впрочем, и Лиза сегодня ничем не отличалась от парижских модниц. Чтобы не ударить лицом в грязь, жена преуспевающего коммерсанта заказала специально к этому дню платье у дорогой портнихи. Тоненькие нитки жемчуга и бриллиантовые серьги дополняли ее туалет. Мужчины были в вечерних костюмах.

Метрдотель, во фраке, с белым цветком в петлице, похожий на опереточного артиста, спросив фамилии гостей, провел их к заказанному столику.

Когда официант, приняв заказ, удалился, дамы обнаружили под салфетками рождественские подарки. Лизе досталась маленькая обезьянка, а Жаннет — плюшевый медвежонок.

Ровно в двенадцать послышался бой часов, передаваемый по радио, зажглись свечи на громадной елке посреди зала. Все встали с бокалами, наполненными шампанским, и осушили их, пожелав друг другу счастья.

Заиграла музыка, Сарьяны остались за столиком, но Василий и Лиза танцевали, что называется, до упаду. Он — крупный, высокий, ладно скроенный, она — изящная, стройная — обращали на себя внимание. Каждый раз, когда после очередного танца они возвращались к столику, раскрасневшиеся, возбужденные, Жаннет встречала их аплодисментами, а ее муж спешил наполнить их бокалы.

— Чтобы узнать французов, — сказал Василий, когда они с Лизой отдыхали от танцев, — нужно съесть не пуд, а тонну соли! Казалось бы, народ приветливый, общительный, а между тем не очень-то гостеприимный!..

— На основании каких фактов вы пришли к такому выводу? — улыбаясь спросил Сарьян.

— Скоро два года, как я живу в этой стране, и за все это время не был приглашен ни в один дом! Тот же мой компаньон, который многим обязан мне и знает, что у нас здесь нет ни родных, ни близких друзей, не счел нужным пригласить нас даже в праздник!..

— Вы правы, мсье Кочек! Французы могут уважать вас, дружить с вами, угощать в самом дорогом ресторане, но пригласить к себе домой… Для того чтобы удостоиться такой чести, нужно очень близко сойтись с ними, быть на короткой ноге.

— У нас все гораздо проще. Словаки народ гостеприимный!..

— Чтобы вы не думали, что я тоже окончательно офранцузился, приглашаю вас с супругой. Прошу пожаловать к нам в любое время, когда вам только захочется. Хоть на Новый год, хоть позже!..

— Вот и получилось, что ты напросился в гости! — смеясь сказала Лиза.

Василий охотно принял приглашение журналиста, поблагодарил его. Ему нужно было только получить ответ от «отца».

В пятом часу утра, когда веселье в ресторане было еще в полном разгаре, Василий с Лизой и чета Сарьянов разъехались по домам.

На следующий день, решив, что лучшего времени для отправления религиозных обязанностей, чем рождество, трудно придумать, Василий пошел с женой в церковь. Терпеливо прослушав торжественную мессу, они дождались, когда кюре освободится, и подошли к нему. Он тотчас узнал их и приветливо улыбнулся.

— Я очень рад, что в моем приходе появились добрые католики, — сказал он. — Как я заметил, вы постоянно посещаете воскресную мессу…

— Конечно, отец мой! — воскликнул Василий. — Мы с женой хотели узнать, можно ли купить два постоянных места у вас в церкви. Ну, скажем, в третьем или в четвертом ряду.

— Вы хотите иметь постоянные места? Что ж, это похвально… Вы могли бы располагать свободными местами в третьем ряду. Четвертое и пятое кресла. Но известно ли вам, что места в нашей церкви стоят дорого?

— Не думаю, что это заставило бы нас отказаться от своего намерения…

— На жесткой скамейке в третьем ряду место стоит триста франков в год, а если хотите кресла с бархатной обивкой, то пятьсот франков.

— Думаю, мы удовлетворимся жесткой скамейкой. Не так ли, Марианна? — Василий повернулся к жене.

— Конечно, — ответила Лиза. — Не все ли равно, на какой скамье беседовать с богом…

Василий достал из бумажника шестьсот франков.

— Благодарю вас! — Кюре спрятал деньги в карман брюк под сутаной. — Квитанций мы не выдаем, но в книге нашей церкви будет сделана соответствующая запись о закреплении этих мест за вами.

Пожелав друг Другу счастливого рождества, они расстались.

— Вот черти полосатые, — шепнул Василий Лизе, беря ее под руку, — даже местами в божьем храме торгуют!

— Значит, придется исповедоваться этому старому фарисею?

— Самым исправным образом, не реже раза в месяц!

— Ах ты господи! Придумывай теперь грехи, чтобы получить отпущение! — Лиза вздохнула.

— Да, дорогая, выдумывать грехи, пожалуй, труднее, чем совершать их!.. Впрочем, когда соберешься на исповедь, я придумаю тебе такие грехи, что все завидовать станут!..

Дома, среди разных программ, проспектов из спортивного клуба и пригласительных билетов, их ожидало письмо «отца». Он поздравлял сына и невестку с рождеством Христовым и с Новым годом. После многочисленных пожеланий он выражал свою радость по поводу коммерческих успехов сына. Передав поклоны от родных и сообщив о здоровье тети Клары, которая, благодарение богу, поправляется, «отец» писал, что ее сын, Юзеф Холек, в самое ближайшее время собирается на студенческие каникулы во Францию. «Юзеф позвонит тебе по телефонам, номера которых ты мне сообщил, и я очень прошу — повстречайся с ним, помоги ознакомиться с достопримечательностями столицы мира. Если же ты очень занят и не можешь уделить ему достаточно внимания, пусть им займется Марианна. Он, как ты знаешь, парень хороший и вполне заслуживает того, чтобы его приняли как следует. Деньги присылать мне не надо, лучше пустить их в оборот.

Не пишу подробно, в надежде, что Юзеф расскажет вам обо всем…»

Они читали и перечитывали письмо «отца». Было ясно: курьер, который приезжает к ним, имеет достаточные полномочия. Что другое могли означать слова: «Юзеф парень хороший и заслуживает того, чтобы его приняли как следует»? Значит, этому Холеку можно доверить все. В письме нет ни единого слова ни о Сарьяне, ни о Вебере. Последние строки письма: «Не пишу подробно, в надежде, что Юзеф расскажет вам обо всем» — вот, наверное, ответ и на этот вопрос.

Вскоре после Нового года раздался телефонный звонок.

«Квартира Ярослава Кочека?» — «Да…» — «Здравствуй, брат, говорит Юзеф Холек. Твой отец обещал написать обо мне, — ты получил его письмо?» — «Получил. Где же ты, Юзеф, почему не едешь к нам?» — «Чтобы не беспокоить вас, я остановился в гостинице. Но если вы дома, могу приехать хоть сейчас». — «Мы дома и ждем тебя. Постой, с тобой хочет поговорить Марианна, передаю ей трубку». — «Здравствуй, Юзеф! Как тебе не стыдно останавливаться в гостинице?» — «Я уже сказал, — не хотел беспокоить вас». — «Ну ладно, приезжай скорее, мы тебя ждем. Наш адрес ты знаешь… Возьми такси и приезжай, мы с Ярославом так соскучились по дому…»

— Василий, как ты думаешь, наш телефон на подслушивании? — спросила Лиза, положив трубку.

— Не думаю, но быть осторожным не мешает. Береженого и бог бережет!

— Знаешь, почему я спрашиваю? Мы — словаки, подданные Чехословацкой республики. Но ни словацкий, ни чешский язык не удосужились изучить. Ленивые мы с тобой люди. К нам приезжает близкий родственник, а мы беседуем с ним по-французски. Хорошо еще, не возникла необходимость обращаться к нашему консулу, — а если бы?

— Ты не совсем права. Дело не в лени, а времени у нас совершенно нет!

— Пустое, при желании время нашлось бы…

Минут через сорок приехал двоюродный брат Юзеф. Василий, помогая гостю снять пальто, внимательно разглядывал его.

Юзеф оказался моложавым, высоким человеком со спортивной фигурой. Поглаживая русые волосы, он украдкой посмотрел по сторонам и, похоже, не поняв, есть ли дома чужие или нет, обнял сначала Василия, потом Лизу, говоря: «Здравствуй, брат! Здравствуй, сестра!» И хотя в пароле не было никакой необходимости, добавил: «Дома у нас все благополучно!»

— Ну и слава богу! — Василий, взяв Юзефа под руку, перешел на русский язык. — Ладно, все ясно! Пойдемте в кабинет. Можете говорить свободно, посторонних нет. Мы с Лизой одни.

Вслед за ними вошла в кабинет и Лиза, поставила на стол бутылку белого вина, бокалы, фрукты, а сама устроилась в кресле.

— Рассказывайте! Мы ведь заждались вас. — Василий наполнил бокалы.

— Многое должен я вам сказать — не знаю, с чего и начать. Прежде всего, «отец» поручил мне передать вам обоим большой привет, — начал гость. — Он так же, как и вы, считает, что членство в спортивном клубе еще больше упрочит ваше положение здесь, в Париже, и даст вам возможность встречаться с нужными людьми. Большое впечатление произвело на «отца» сообщение, что фирма имеет возможность наладить коммерческие отношения с заграницей. Он несколько раз повторил, что придает этому факту чрезвычайно важное значение, и просил сказать вам об этом. Если поездка ваша в Лондон совпадает с интересами фирмы, то поезжайте. Но вот в Берлине вам нужно побывать, по его мнению, обязательно, — побывать без всякого определенного задания. Просто подышать тамошним воздухом, поближе познакомиться с обстановкой. «Отец» считает, что фашистская опасность становится реальным фактом и вам пора перейти к активной работе. Он так и сказал: «Передайте товарищу Василию, что час настал!..» По мнению «отца», журналисту Сарьяну вполне можно доверять, — раскройтесь перед ним в пределах разумного и воспользуйтесь его помощью. В отношении Ганса Вебера совет такой: всецело полагаться на Сарьяна и, если тот посоветует, можно привлечь и Вебера к антифашистской работе. В дальнейшем вам рекомендуется писать «отцу» пореже, — связь будет поддерживать специально выделенный курьер. Имейте в виду — курьер этот женщина, здоровая, краснощекая австриячка, старая революционерка, убежденная антифашистка. Запомните ее внешние данные и пароль. Зовут австриячку фрау Шульц, Анна Шульц. Она — крупная женщина лет пятидесяти, по профессии портниха. Глаза карие, волосы гладко причесаны, каштановые, с проседью. На груди, сверх белой блузки, она всегда носит большой медальон с эмалевым изображением божьей матери с младенцем. Пароль: «Вы, мадам, кажется, хотели сшить платье?» Ответ; «Да, если только не очень долго ждать». Повторить или запомнили?

— Не надо повторять!

— С фрау Шульц связь будет поддерживать главным образом Лиза. «Отец» считает это более естественным и тем самым более целесообразным. Фрау Шульц позвонит вам по домашнему телефону и условится о времени и месте встречи с Лизой. Рекомендуется встречаться с Шульц там, где она укажет, и ни в коем случае не у вас дома. Шульц не должна знать слишком много о мсье Кочеке. Ее знакомство с ним возможно только при особой необходимости. «Отец» просил также передать Лизе, что знает — безделье надоело ей, но ему скоро придет конец. Вот, пожалуй, все, что мне поручено передать вам.

— Когда вы собираетесь обратно? — спросил Василий.

— Задержусь здесь на несколько дней, я ведь студент Пражского университета, воспользовался рождественскими каникулами, чтобы посетить Францию. Не исключено, что за мной следят, поэтому мне не следует приезжать к вам еще раз. Если я понадоблюсь вам, то позвоните ко мне в гостиницу, — встретимся где-нибудь в музее. Так будет проще всего, — меня ведь интересует в Париже все, что достойно внимания.

— Предположение, что за вами следят, основано на каких-нибудь фактах? — поинтересовался Василий.

— Конкретных фактов нет. Но, в связи с определенными событиями, в отношениях между Чехословацкой республикой и Францией наблюдается некоторый холодок, и французские власти стали относиться к чехословакам с подозрением. В Праге французский консул, прежде чем выдать мне визу, вымотал всю душу…

— Скажите, товарищ, а из дома нам ничего не передавали? — спросила Лиза и тут же добавила: — Как приятно произнести слово «товарищ»!

— Нет, ничего не передавали. Но по приезде я могу узнать и сообщу через фрау Шульц.

— Пожалуйста, очень прошу! А то ведь мы с Василием сидим тут, как в ссылке. Ни писем из дома, никаких вестей…

— Ну что ж, давайте выпьем по бокалу вина за то, чтобы не было на свете фашизма и войн, — негромко сказал Василий.

— С большим удовольствием! И от души желаю вам успеха! — Гость чокнулся с Лизой, потом с Василием.

— Хорошо бы вам задержаться на несколько дней, — сказал Василий. — Дело в том, что на днях я должен встретиться с Сарьяном у него дома. Мне хотелось бы информировать «отца» о результатах моих переговоров с журналистом. Может быть, он сообщит мне кое-что новое. Сарьян ведь вхож в верха, он очень осведомленный человек.

— Хорошо, в течение трех дней я буду ждать вашего звонка до десяти утра и после восьми вечера. Запишите мой телефон. Можете говорить со мной по-чешски, я свободно владею этим языком.

— К сожалению, не могу сказать о себе то же самое. Впрочем, для начала у меня хватит запаса слов. Начнем по-чешски, потом невзначай перейдем на французский…

Гость попрощался и ушел.

— Мне понравился этот парень — молодой, собранный, толковый, — сказал Василий. — С таким можно работать.

— С тобой тоже можно работать! — пошутила Лиза.

— Думаю, что можно, — ответил Василий.

Сарьян не заставил себя долго ждать. Утром следующего дня он позвонил Василию в контору и спросил, не забыл ли тот о своем обещании побывать у него дома с женой.

— Нет, конечно! — отозвался Василий. — Вы же знаете, фирма наша солидная, мы всегда выполняем свои обещания.

— Ну и отлично! Я приду к вам после работы, возьмем такси, заедем за вашей женой и отправимся к нам. Без меня вы, чего доброго, заблудитесь. Я ведь живу на окраине Парижа, почти за городом.

— Зачем же такси? Мы можем поехать в моей машине. Или вы не доверяете мне вашу драгоценную жизнь?

— Рискну, тем более что так обойдется дешевле!..

День прошел в суете. Нужно было просмотреть почту, накопившуюся за праздничные дни, вызвать к себе главного художника, посоветоваться с ним по поводу заказов, выслушать директора-распорядителя, подписать чеки и другие банковские документы.

Ровно в пять часов в кабинет к Василию вошел Сарьян.

— Точность — вежливость королей! — сказал он, указывая на стенные часы.

Они заехали за Лизой. Она села рядом с журналистом, на заднем сиденье, и машина тронулась.

— Вас, вероятно, интересует, почему мы с Жаннет забрались так далеко? Очень просто — люблю копаться в земле! В Париже люди забыли даже запах земли. Единственная возможность отдохнуть душой — это наняться садовником и разделывать клумбы в общественных садах. Здесь же, на окраине, у меня небольшой садик с фруктовыми деревьями, кустами махровой сирени и жасмина. Я развожу цветы, даже огород у меня есть. Жаль, сейчас зима и вы не сможете полюбоваться моими цветами, в особенности розами. Их у меня шестьдесят кустов, и летом, когда раскрываются бутоны, кажется, что ты очутился на знаменитых розовых плантациях Болгарии. В детстве, когда я жил в Стамбуле, возле нашего дома был тенистый сад, и отец мой любил копаться в нем. Должно быть, я унаследовал его любовь к земле…

Залитый светом Париж остался позади, они выехали на скудно освещенную широкую улицу, вдоль которой по обеим сторонам виднелись двухэтажные коттеджи.

— Вот там, через три дома, с правой стороны остановитесь, — сказал Сарьян.

Дом журналиста был скромно, но со вкусом обставлен. В ожидании обеда расположились в просторной гостиной. Жаннет принесла аперитив.

— Вы живете вдвоем в таком большом доме? — спросила ее Лиза.

— Вдвоем. У нас нет даже постоянной прислуги, только приходящая, — сказала Жаннет. — Дом, правда, немного великоват для нас — семь комнат, четыре на первом этаже, три на втором, который всегда пустует. Но зато здесь у нас больше земли, — есть где развернуться Жюлю!..

Обед был скромный, зато в изобилии были представлены вина разных марок и сортов. После обеда Жаннет повела Лизу к себе, а мужчины пошли в кабинет хозяина — покурить, выпить кофе, побеседовать по душам.

— Расскажите погрязшему в делах человеку, что происходит на нашей многострадальной планете? Вы ведь все знаете! — начал Василий.

— Кое-что знаю… Увы! — далеко не все. К сожалению, порадовать вас нечем. — Сарьян встал, молча прошелся по комнате. Вернувшись на свое место, сказал: — Вчера, четвертого января тысяча девятьсот тридцать третьего года — прошу вас запомнить эту дату! — в Кельне, в доме банкира фон Шредера, состоялась встреча Гитлера с Папеном. По имеющимся в министерстве иностранных дел Франции сведениям, они договорились о двустороннем союзе: Папен — Гитлер. Результаты этого сговора не заставят себя долго ждать — он расчистит путь Гитлеру к власти. Поверьте мне, эта дата, четвертое января, явится началом грозных событий для Европы, а может быть, и для всего мира!

— Следовательно, вы считаете, что приход к власти национал-социалистов во главе с Гитлером предрешен?

— Да. И мне становится страшно, когда я думаю о последствиях.

— Страхом делу не поможешь! Разумнее было бы бороться против гитлеризма, бороться всеми доступными средствами. — Василий внимательно следил за выражением лица собеседника.

— Согласен, но как бороться — вот в чем вопрос. Я не министр, не генерал, у меня нет армии. Нет даже партии.

— Для начала мы заключим с вами союз для борьбы с фашизмом.

— Союз с вами?

— Не смотрите на меня так удивленно. Лучше давайте поговорим откровенно. Хотите?

— Хочу. Собственно, я давно жду такого разговора. Жду с того самого дня, когда после турнира в спортивном клубе вы отказались фотографироваться, боясь появиться на страницах газет… Тогда я понял, что для этого у вас есть свои особые причины.

— Прежде всего вы должны знать, что единственная моя цель — бороться против фашизма. Разумеется, мы с вами не в силах помешать Гитлеру и его молодчикам захватить власть в Германии. Но быть в курсе всех акций фашистов обязаны, чтобы помочь тем, кто в состоянии бороться с этим злом нашего века по-настоящему.

— Чем я могу быть вам полезным?

— Прежде всего согласием сотрудничать со мной, если вы действительно хотите бороться с фашизмом.

— Мне ли, человеку, испытавшему на своей собственной шкуре все ужасы шовинизма и фанатизма, не хотеть бороться с фашизмом!.. Я готов. Но в чем конкретно должно заключаться мое сотрудничество с вами?

— Вы окажете нам большую услугу, если согласитесь информировать меня о событиях в Германии и ставить в известность о намерениях правящих кругов Франции, связанных с германскими делами.

— Согласен, — журналист кивнул головой. — А еще?

— Разрешить, если, конечно, это вас не затруднит, пользоваться время от времени вашим домом.

— Зачем?

— Чтобы изредка встречаться здесь с нужными людьми, готовить почту для отправки определенным адресатам, иметь в исключительных случаях убежище для моих сотрудников на день или два, не больше. Повторяю, если это вас не затруднит…

— Пользуйтесь сколько вам угодно! Единственное, чего бы мне хотелось, — делать все это так, чтобы не вызвать подозрений ни у кого, даже у Жаннет, которая не только далека от политики, но и боится ее!

— Ваш дом стоит особняком. Я заметил, что сад отделяет его от любопытных взглядов соседей, в особенности летом. У вас нет даже постоянной прислуги. Наконец, у вас пустует целый этаж. Найти более идеальные условия для работы невозможно. Вы могли бы сдать мне в аренду верхний этаж. Я один или с женой — мы могли бы приезжать сюда на день, на два подышать свежим воздухом. Кстати, установление таких взаимоотношений между нами сняло бы с вас всякую ответственность. Мало ли чем могут заниматься жильцы?..

— План ваш мне нравится. Я охотно сдам вам в аренду часть дома. Жена скучает в одиночестве, к тому же она очень симпатизирует мадам Кочековой. Мой вам совет: не спешите, взвесьте все еще раз. Пусть и между женщинами укрепится взаимная дружба.

— Иметь с вами дело одно удовольствие! Спешить не будем. Еще один вопрос: скажите, стоит ли привлечь к делу Вебера?

— Вебер ненавидит фашизм. Я имел возможность убедиться в этом.

— А не может быть так, что он, прикрываясь антифашизмом, выполняет здесь задание определенных органов и старается войти в доверие к действительным антифашистам?

— Я не такой уж простак, каким, может быть, кажусь, — усмехнулся Сарьян. — Еще раз подтверждаю, что порядочность Ганса Вебера вне сомнений!

— Тогда давайте обсудим, как привлечь его к делу.

— Очень просто — встретимся с ним где-нибудь в ресторане или в кафе втроем и поговорим.

— Мне не хотелось бы, чтобы нас видели вместе. Я уверен, что за Вебером, как за иностранным дипломатом, установлена слежка и каждый его шаг, тем более встреча с иностранцем, берется на заметку.

— Об этом я, признаться, не подумал… В таком случае могу позвать его и вас к себе в гости! — предложил Сарьян.

— Так будет лучше. Если можно, следовало бы ускорить встречу.

— Ну, скажем, послезавтра, часам к восьми вечера.

— Очень хорошо!.. Теперь мы с чистой совестью можем возвратиться к дамам.

— Можем… Но прежде мне хотелось бы спросить вас: неужели вы не располагаете надежной информацией непосредственно из Германии?

— Лично я — нет. Но те, кому это положено, располагают такой информацией. Однако для верности любую информацию полагается проверять по двум-трем источникам.

В столовой уже был накрыт стол для чая, и Жаннет угостила их тортом собственного приготовления.

На обратном пути Василий, не отрывая глаз от дороги, спросил у Лизы, какое впечатление произвела на нее Жаннет.

— Она очень милая, простая, сердечная женщина. Но, к сожалению, далека от всяких общественных интересов.

— Ты понравилась ей?

— Думаю, что понравилась. Она просила меня чаще бывать у нее.

— Я рассказал Сарьяну о своих действительных целях, и он обещал сотрудничать с нами… В недалеком будущем мы арендуем верхний этаж его дома. Сама видела, идеальное место для конспиративной квартиры. Но на это потребуется согласие Жаннет. Ты уж постарайся завоевать ее симпатию…

Утром Лиза позвонила Юзефу в гостиницу, и они условились встретиться у собора Парижской богоматери, — ему не терпелось увидеть это чудо архитектуры.

Лиза сообщила ему во время осмотра собора, что Сарьян дал согласие сотрудничать, что Василий собирается арендовать второй этаж его дома, который пустует, и организовать там конспиративную явку. В случае надобности, в доме могут останавливаться на короткое время люди «отца». Встреча Василия с Вебером состоится в ближайшее время в доме того же журналиста. О результатах они сообщат.

— Василий просил еще передать вам, — сказала Лиза, — чтобы вы поспешили с отъездом. Передайте «отцу», что в Париже стало известно о состоявшемся свидании Гитлера с фон Папеном в Кельне четвертого января, в доме банкира Шредера, и сговоре между ними. В здешних осведомленных кругах считают, что приход Гитлера к власти предрешен — это только вопрос времени. И пусть ускорят приезд к нам курьера, — сейчас очень важно наладить регулярную связь с «отцом».

— Понятно…

— И последнее — не забудьте мою просьбу о весточке из дома… А теперь обойдем собор еще раз и попрощаемся!

Жубер вернулся из Италии в великолепном настроении.

— Возлагать большие надежды на рынок Италии, страны отсталой, довольно бедной, к тому же задавленной диктатурой дуче, едва ли следует. Но все же извлечь и оттуда кое-какую пользу для нас можно. В частности, я заключил договоры на рекламные заказы с двумя кинопрокатными фирмами и одной туристской конторой. — Жубер достал из портфеля три договора и вручил Василию. — Сами видите, заказы незначительные, но, может быть, это только начало и в будущем наши деловые связи с Италией расширятся. Ну, а что касается моей поездки, то она была великолепной, столько впечатлений! Мадлен в восторге от этой сказочной страны. Короче, я очень доволен, тем более что мои расходы с лихвой окупятся заключенными мною договорами!

— Скажите, Жубер, как чувствуют себя итальянцы под фашистской диктатурой? — спросил Василий, откладывая в сторону договоры.

— Я как-то этим не интересовался. Слышал о колониальных претензиях Италии к Африке, но в чем там дело — понятия не имею. В конечном итоге это нас не касается. Раз итальянцам хочется прибрать к рукам какие-то земли дикарей, — пусть, на здоровье. Сомалийцам или абиссинцам от этого хуже не будет, — цивилизованные народы, придя к ним, по крайней мере принесут с собой культуру и христианскую религию!

— Вы серьезно так думаете?

— Да… Впрочем, я плохо разбираюсь в такого рода вопросах! — поспешил сказать Жубер, почувствовав холодок в голосе компаньона.

— А если фашисты, во главе с Гитлером, захватят власть в Германии, в непосредственной близости от Франции, тогда как?

— Не понимаю ваш вопрос, мсье Кочек… Захватят так захватят, — нам от этого ни тепло ни холодно…

— Ах, мсье Жубер, мсье Жубер! Вы не представляете себе, какие последствия может иметь победа национал-социалистов для соседних с Германией стран… Впрочем, в одном вы правы: политика не наше дело! Пусть ею занимаются дипломаты… — Чтобы скрыть свое раздражение, Василий, сославшись на неотложные дела, вышел из конторы.

Он долго бесцельно бродил по улицам Парижа. Облака, закрывавшие небо с утра, поредели. Сквозь их разрывы время от времени показывалось солнце, и тогда черепичные крыши, омытые утренним дождем, ярко блестели. Он выбирал малолюдные улицы, чтобы никто не мешал ему думать о том, сколько грозных событий повидал этот город, сколько бурь бушевало над ним… Варфоломеевская ночь… Взятие Бастилии… Здесь, в этом городе, жили Робеспьер, Дантон, Марат. Здесь казнили короля и королеву… Камни мостовых Парижа сохранили память о благородной непримиримости, страстном желании справедливости, растоптанных «сверхчеловеком» того времени — Бонапартом… И — Парижская коммуна, героическая репетиция нашего Октября… В грозный час, когда в 1914—1915 годах землю Франции топтали сапоги кайзеровских солдат, сыны Франции взялись за оружие и с кличем «Родина в опасности» остановили завоевателей под стенами Вердена. Тогда они показали небывалую стойкость и героизм, покрыли свои боевые знамена неувядаемой славой… А сегодня потомок тех героев, Жубер, говорит: «Если фашисты захватят власть в Германии, мне от этого ни тепло ни холодно»… И разве Жубер одинок? К сожалению, таких, как Жубер, в современной Франции немало. Наивные люди, они не понимают, что Гитлер и его молодчики мечтают о реванше, о мщении за поражение в войне. Победа над врагом пробудила у французов радужные надежды. Простые люди Франции верили, что после войны, после стольких жертв восторжествует справедливость. Многие верили и в авторитет Лиги наций. В послевоенные годы наступило разочарование. Оно оказалось тем глубже, чем радужнее были надежды. Классовые противоречия обострились еще больше… Сумеют ли французы сегодня отстоять от фашистских орд свою прекрасную родину?..

Сарьян, точный как всегда, пригласил Василия к себе, предупредив, что у него будет Ганс Вебер. На этот раз Василий поехал к журналисту один, без Лизы.

Вебер держал себя просто, говорил сдержанно и ничуть не походил на того веселого, несколько даже легкомысленного человека, каким привыкли его видеть в спортивном клубе.

После ужина они втроем пошли в кабинет хозяина, и неожиданно Вебер сам перешел к делу:

— Жюль говорил мне о вас. Не удивляйтесь, мы с ним давнишние друзья, у нас нет секретов друг от друга. Я давно приглядываюсь к вам, но вы так искусно играете свою роль, что под конец я решил: этот Кочек один из тех современных молодых людей, для которых нет ничего святого на свете, кроме звонкой монеты. Я поверил, что вы пожаловали сюда, во Францию, с единственной целью — делать деньги.

— Мне лестно это слышать… Если столь опытный дипломат, как вы, пришел к такому заключению, значит, мне нечего опасаться агентов Сюртэ Женераль! — серьезно, без улыбки ответил Василий.

— Давайте, друзья, от комплиментов перейдем к обсуждению вопросов, ради которых мы сегодня собрались, — вмешался Сарьян. — Мы не на дипломатическом приеме!.. Мсье Кочек и я решили посвятить свои слабые силы борьбе с фашизмом, где бы он ни проявился. Мы приглашаем вас, Вебер, присоединиться к нам. Мы учли, что сегодня реальная опасность фашизма исходит от вашей родины, а вы, представляя здесь Германию, могли бы оказать неоценимую услугу, снабжая нас сведениями о событиях в Германии, с тем, чтобы наш друг Кочек мог передавать их в компетентные организации…

— В какие именно организации, нельзя ли узнать?

— Тут большого секрета нет, — сказал Василий, — речь идет об организации, видящей в фашизме смертельную опасность как для самой Германии, так и для всего человечества и поставившей перед собой задачу бороться против наступающего фашизма всеми доступными средствами… Мсье Вебер, вы знакомы с книгой Гитлера «Майн кампф»?

— Еще бы! И могу добавить, что более гнусной философии Германия не знала, — если, конечно, этот маниакальный бред можно назвать философией!..

— Вот и помогите нам, чтобы этот бред не стал страшной реальностью! — сказал Василий.

— Я готов. Только учтите, что я всего-навсего секретарь генерального консульства. Мы выдаем визы на въезд в Германию, регистрируем браки, рождение детей у подданных Германии, рассылаем повестки молодым людям, достигшим призывного возраста. Как видите, у нас не очень-то широкие полномочия. Конечно, я бываю в нашем посольстве, посещаю наш клуб, общаюсь с осведомленными дипломатическими работниками и иногда узнаю действительно важные и интересные новости. Я готов делиться с вами этими новостями, но, по-моему, такая информация, к тому же идущая через вторые, третьи руки, мало что даст. Нужно искать что-то совсем другое.

— Что именно вы имеете в виду?

Вебер молчал, затягиваясь табачным дымом.

— Есть один многообещающий источник, — сказал он, подумав. — Правда, он связан с некоторым риском. Если мы хотим действовать серьезно и не тратить свою энергию на пустяки, необходимо найти доступ к секретным сейфам германского посольства в Париже…

— Мысль правильная, но как ее осуществить? — нетерпеливо перебил Вебера экспансивный Сарьян.

— По-моему, есть одна лазейка… И если мы хорошенько пошевелим мозгами, то сумеем этой лазейкой воспользоваться… В нашем посольстве работает стенографистка Эльза Браун. Она — доверенное лицо посланника герра Роланда Кестнера и имеет доступ ко всем секретным делам. Эльза Браун, молодящаяся вдова, страдает двумя пороками — чрезмерной скупостью и столь же чрезмерной любовью к молодым кавалерам. Как истинная немка, она бережлива от природы, но ее бережливость доходит до какой-то мании. Вместо сливочного масла она покупает маргарин, пьет суррогат кофе, чтобы отложить несколько лишних франков. У нее панический страх перед необеспеченной старостью…

— И она сумела что-либо накопить? — спросил Василий.

— В том-то и дело, что нет! Экономя на мелочах, она все свои деньги тратит на молодых любовников. Над этим смеются все в посольстве…

— И вы предлагаете привлечь эту женщину к делу? — уточнил Василий.

— Да. И думаю, что это удастся. У Эльзы Браун нет никаких убеждений. Ее можно использовать двумя способами — либо подключить к ней молодого мужчину, который сумеет получать от нее нужные сведения, либо просто купить ее. Если есть у вас на примете подходящий молодой человек, давайте познакомим его с Браун. Если нет, — попытаемся предложить ей деньги. Разумеется, если вы располагаете средствами: деньги потребуются немалые!..

— Первый способ совершенно исключается, мы никогда не пойдем на такое. Что же касается денег… Я ведь совладелец доходной рекламной фирмы. Располагаю и собственными средствами. Я могу позволить себе потратить известную сумму для вознаграждения фрау Браун, в том случае, конечно, если ее сотрудничество с нами будет эффективным, — сказал Василий. — А как и с чего начать разговор с ней?

— Я уже подумал об этом. — Вебер закурил новую сигарету. — Здесь нужна женщина, причем умная, которая сумеет сблизиться с Эльзой. Сводит ее к модным портнихам, посоветует, каким пользоваться кремом, какую делать прическу и у какого парикмахера… Короче говоря, завоюет ее симпатию и войдет в доверие к ней.

— А где и как познакомить такую женщину с фрау Браун? — спросил Василий.

— Вот уж не знаю… Может быть, снова придется прибегнуть к помощи нашего друга Жюля, — Вебер улыбнулся журналисту.

— Всегда к вашим услугам! Но я не знаком ни с фрау Браун, ни с той очаровательной и находчивой женщиной, которую ей нужно будет представить! — Сарьян развел руками.

— Пусть мсье Кочек познакомит вас с той женщиной, а вы представите ее фрау Браун как свою приятельницу, — сказал Вебер. — Сделать это удобнее всего где-нибудь в ресторане. Вы пригласите меня поужинать с вами, а я приведу с собой Эльзу…

— Хорошо, как только мсье Кочек подыщет такую женщину и даст мне знать, я позвоню вам и мы договоримся о встрече! — подытожил Сарьян.

Вечером Василий рассказал о своем разговоре с Вебером Лизе и сказал, что ей и придется быть той женщиной, которая должна сблизиться с немкой и войти к ней в доверие. Заметив брезгливую гримасу на лице жены, Василий сказал:

— Так надо, Лиза!..

Назавтра Василий встретился с Сарьяном и сказал ему, что в роли будущей приятельницы Эльзы Браун выступит Лиза.

Журналист не удивился, как будто именно этого он и ждал.

— Необходимо, чтобы Браун ничего не знала обо мне, понимаете? Даже фамилию мою не слыхала, до тех пор, пока мы окончательно не уясним себе, что же в конечном итоге представляет собой эта немка.

— А зачем мне называть ваше имя? Мало ли какие прелестные приятельницы могут быть у меня, не так ли?

— Абсолютно так! У столь симпатичного мужчины могут быть приятельницами самые красивые женщины Парижа!..

— Вы все шутите, а между том у меня есть интересные новости для вас. Начинается раскол союза между Францией и малыми странами. Поляки начали первыми, поняв, что в случае прихода Гитлера к власти рассчитывать на помощь Франции не приходится. Они решили, пока не поздно, попытаться найти общий язык с немцами. Однако такая акция выглядела бы некрасиво, поэтому они готовы пойти на провокацию. В Париж заявился министр иностранных дел Польши господин Бек и потребовал от французского правительства оккупации части Рурской области, пообещав со своей стороны вторжение поляков в Германию пятью армейскими корпусами. Эту новость я узнал вчера, когда нас, группу журналистов, пригласили на улицу Кэ д'Орсэ для информации. Мы собрались у парадных дверей как раз в то время, когда господин Бек, разодетый, как опереточный тенор, поджидал свою машину, чтобы уехать. Журналисты, не зная еще ничего о предложениях министра иностранных дел Польши, поглядывали на господина Бека с явной насмешкой. Я спросил одного своего коллегу о мотивах такого не очень почтительного отношения к высокопоставленному гостю. И вот что он мне ответил: «Видите ли, господин Бек не новичок у нас в Париже, он бывал здесь еще молодым офицером в качестве военного атташе и вел довольно скандальный образ жизни, посещал игорные дома, чрезмерно увлекался женщинами, стал причиной двух нашумевших в то время историй». Но самое пикантное заключается в том, что сам тогдашний премьер-министр Польши, господин Сикорский, уведомил французское правительство через секретные каналы, чтобы не особенно доверяли военному атташе Беку… То ли получив такие сведения, то ли желая избавиться от скандального офицерика с дипломатическим паспортом в кармане, агенты Сюртэ Женераль без особого труда спровоцировали Бека, подсунув ему фальшивку под видом секретного документа, касающегося Италии. А еще через некоторое время «подыскали» и покупателя на этот документ в лице мнимого агента итальянской разведки. Бек попал в эту ловушку, как слепой щенок, — его накрыли в тот момент, когда он, продав документ, собирался получить за него большие деньги. Овладев таким образом неопровержимыми доказательствами неблаговидной деятельности господина Бека, несовместимой с дипломатической работой, его объявили персоной нон грата и выставили из Франции… Теперь, сидя в кресле министра иностранных дел Польши, господин Бек, видимо, решил отомстить французам за свой позор в прошлом!..

— По-моему, — сказал Василий, — демарш поляков свидетельствует, что союзники Франции, разочаровавшись в двойственной и предательской политике старшего партнера, постепенно отходят от него.

— Да, похоже на это… По-видимому, очередь за другими союзниками Франции. Интересно, как поведут себя в ближайшее время Румыния, Чехословакия и Югославия.

— Нужно полагать, Что и эти страны перед лицом смертельной опасности, не надеясь больше на Францию, будут искать пути для спасения!

— Вы, кажется, недалеки от истины. Этого опасаются и на улице Кэ д'Орсэ. К сожалению, разговорами ничего изменить нельзя, в особенности сейчас, перед лицом грозных событий… Итак, прошу вас передать мадам Марианне, что я имею честь пригласить ее на ужин в компании немецкого дипломата господина Ганса Вебера и его соотечественницы фрау Эльзы Браун.

— Непременно передам!..

В тот же день, вечером, стало известно о падении кабинета Поля Покура. Премьер-министром Франции стал Эдуард Даладье. Поль Покур согласился принять портфель министра иностранных дел в его кабинете.

7

Эльза Браун, в японском халатике, сидела у туалетного столика и тщательно наводила красоту на свое — увы! — уже поблекшее лицо. Разглядывая в зеркало свои округлые плечи, пышную грудь, она думала о том, что не потеряла былой привлекательности, иначе не стал бы приглашать ее на ужин такой серьезный человек, как Вебер из консульства. Вся немецкая колония в Париже считает этого худощавого, подтянутого холостяка сухарем. По правде говоря, он действительно малоразговорчив и ведет себя слишком надменно. По что из этого, зато сослуживцы Вебера отзываются о нем как о человеке умном, начитанном. Впрочем, эти его качества Эльзу Браун мало интересуют. Важно другое: Ганс стройный, крепкий мужчина и, говорят, отличный спортсмен.

Насколько ей известно, Вебер до сих пор не ухаживал ни за одной женщиной из немецкой колонии. Бот был бы фурор, если бы она появилась на вечере в клубе с Вебером! Сколько женщин позавидовали бы ей! Многие злословят по ее адресу, выдумывают всякие небылицы. Что греха таить, она питает слабость к мужчинам, в особенности к молодым!.. А разве все эти прикидывающиеся скромницами матроны не согрешили бы, если бы имели возможность? Дай им только волю!.. Взять хотя бы жену советника, фрау Эльман, — казалось бы, уж развалина, за шестьдесят, а соблазнила товарища сына, совсем мальчишку. Об этом знают все, но молчат. Как же, разве можно осуждать жену советника? А стоит ей, Эльзе Браун, встретиться изредка с молодым человеком, как об этом тотчас заговорит вся колония, — за нее ведь некому вступиться и заткнуть рот сплетникам. Если у нее будет постоянный поклонник, да еще такой, как Вебер, положение ее изменится.

Признаться, приглашение Вебера поужинать в обществе одной приятной французской супружеской пары было как снег на голову, — до этого он не обращал на нее никакого внимания, поклонится и пройдет мимо, будто она неодушевленный предмет, а не женщина. И вдруг это приглашение!.. А почему бы и нет? Что она, менее интересна, чем какая-нибудь зеленая девчонка-несмышленыш?..

Эльза Браун еще раз посмотрела на себя в зеркало, Морщинки, второй подбородок… Как она следит за собой, какую соблюдает диету! Давно забыла вкус пирожных, совсем не ест хлеба, живет на одних овощах! Годы, тут уж ничего не поделаешь… И седеть начала, но это не беда, — французы великие мастера!..

Надушившись и напудрив лицо, она долго выбирала платье. К ее великому огорчению, материальные возможности не позволяли ей одеваться у дорогих портних. Вкуса у нее хоть отбавляй, но нужны еще деньги, и большие. Наконец она остановилась на синем крепдешиновом платье, надела на шею две нитки крупного искусственного жемчуга, приготовила лакированные туфли-лодочки, но не надела их, чтобы раньше времени не болели ноги.

Звонок в дверь. Она быстро надела туфли и пошла открывать.

— О-о, фрау Браун! Как вам идет этот жемчуг! — сказал Вебер, целуя пухлую ручку стенографистки.

— Неужели? По-моему, вы просто решили сказать мне приятное!

— Если вы готовы, мы можем ехать. — Веберу хотелось сократить этот разговор.

— Может быть, выпьем бокал вина или чашечку кофе?

— С большим бы удовольствием, но ведь нас ждут!..

Вебер помог ей надеть шубку, и они спустились на улицу, где их ждало такси.

Эльза Браун впервые была в китайском ресторане и с интересом рассматривала стены, обтянутые шелком с причудливыми рисунками, фонарики, бросающие мягкий свет в зал. По обеим сторонам зала шли небольшие кабины, похожие на шатры. Приглушенно звучала странная музыка.

Не успели Вебер и Эльза войти в ресторан, как перед ними вырос словно из-под земли китаец в зеленом халате, с длинной косой и почтительно осведомился — не господин ли Вебер осчастливил его своим присутствием? Получив утвердительный ответ, китаец низко поклонился и сказал:

— Вас и вашу даму ждут в шестой кабине!..

При виде гостей Сарьян вскочил с места, поцеловал руку Эльзы и представил ей и Веберу свою спутницу:

— Мадам Марианна!.. Садитесь, прошу вас, и чувствуйте себя как дома! На каком языке вы предпочитаете говорить? — спросил он вдруг.

— Думаю, лучше по-немецки, — ответил Вебер. — Не так ли, фрау Эльза?

— Да, пожалуй, лучше по-немецки, а то с моим произношением… Больше трех лет живу во Франции и никак не научусь правильно произносить французские слова, — немка говорила с таким смешным акцентом, что Лиза о трудом сдерживала улыбку.

На звонок Сарьяна вмиг появился слуга-китаец. С его помощью журналист заказал какие-то странные блюда, о которых Эльза и понятия не имела, и сказал:

— В одном только мы сделаем отступление от китайского меню: дайте нам русскую водку и французское шампанское! А о десерте мы еще подумаем!

Ледяная водка, которую пили из крошечных, как наперсток, рюмок, — от нее не отказались и дамы — способствовала быстрому сближению новых знакомых. Когда было покончено с закусками и подали утку по-китайски, женщины беседовали так, словно давно знали друг друга.

— На вас очаровательное платье, и очень вам к лицу!.. Скажите, у кого вы шьете? — спросила Эльза.

Лиза назвала известную в Париже портниху.

— И дорого она берет?

— Как вам сказать, для Парижа не так-то уж дорого… За платье — четыреста франков, за костюм — шестьсот.

— О нет! — Эльза сокрушенно покачала головой. — Женщине, живущей на жалованье, это не по карману.

— Разве вы служите? — спросила Лиза с таким видом, будто раньше ничего не слышала о фрау Браун.

— Да, я работаю. — Эльза не уточнила, где именно, и Лиза поняла, что ее собеседница не такая уж наивная дамочка, какой кажется с первого взгляда.

— Ах, я так мечтаю скорее окончить Сорбонну и начать работать! — сказала Лиза. — Хочется быть самостоятельной… Ведь ваша работа, фрау Эльза, вполне обеспечивает вас?

— Я получаю, милая Марианна, семьсот франков в месяц плюс наградные два раза в год — на рождество и на пасху. Деньги не малые, — на них я могла бы жить у себя на родине припеваючи. Но только не здесь!..

— Да, конечно, это не очень большие деньги для Парижа. Впрочем, нужно уметь жить… Здесь есть портнихи, которые отлично шьют и берут недорого, — просто они недостаточно разрекламированы. Иногда и я шью у таких. Это обходится почти вдвое дешевле.

— Да, по нужно знать таких портних!

— Я с удовольствием сведу вас к одной из них, если пожелаете!

— Буду вам бесконечно благодарна, милая Марианна!

Мужчины, делая вид, что заняты едой, следили за разговором женщин, отмечая про себя ловкость, с какой Лиза направляла беседу.

— Еще бокал шампанского? — предложил Сарьян Эльзе Браун.

— Я и так совсем пьяна! — кокетливо улыбнулась та.

— Ну, что вы, дорогая фрау! Шампанское — дамский напиток! Вот мы с моим другом Вебером пьем русскую водку, и то ничего! — Он наполнил бокалы дам.

Они выпили по нескольку глотков, и фрау Браун вернулась к прерванному разговору:

— Вы правы, здесь все так дорого… За флакон хороших духов платишь сто и даже двести франков, за коробку пудры — тридцать-пятьдесят франков. Конечно, все это предметы роскоши, согласна, но помилуйте, какая женщина в наш век может обойтись без духов, пудры, крема, губной помады?

— Недаром французы придумали поговорку — чтобы быть красивой, нужно страдать!..

— Вы прекрасно говорите по-немецки! По выговору вас не отличишь от уроженки Берлина…

— Я училась в немецкой школе, — коротко ответила Лиза.

Разговор перешел на обсуждение достоинств китайской кухни. Отдавая ей должное, Вебер утверждал, что все-таки лучшей кухни, чем французская, нет нигде. Сарьян не соглашался, доказывая, что на Востоке, в особенности в Стамбуле, готовят отличные блюда, не хуже, чем французы. Фрау Браун тут же поинтересовалась: разве мсье Сарьян бывал в Стамбуле? Получив утвердительный отпет, она во что бы то ни стало захотела узнать — действительно ли так необыкновенны турецкие бани?

— Стамбул знаменит не только великолепными банями! — Немка раздражала журналиста, но он взял себя в руки. — Там сохранился огромный крытый базар, со множеством лабиринтов, построенный еще во времена султана Фатиха, завоевателя Константинополя. На берегу Босфора до сих пор стоят крепостные башни, воздвигнутые византийцами для обороны столицы империи; изумительные по своей красоте храмы, мечети с высокими минаретами, облицованные цветной керамикой, сверкающие на солнце всеми цветами радуги. Наконец, роскошные дворцы, соединяющие в себе мавританскую архитектуру с европейской.

— О, как это интересно! Скажите, мсье Сарьян, это правда, что у турецких султанов были гаремы, где содержалось по двенадцати жен?

— У предпоследнего султана, Абдул-Хамида, было не двенадцать, а тринадцать жен, согласно законам шариата, — ответил журналист. — И шестьдесят наложниц…

— Какой ужас! — воскликнула фрау Браун.

— Ничего ужасного! Жены и наложницы султана жили в небывалой роскоши. Я уверен, что многие современные женщины согласились бы быть на их месте, — вставил молчавший до сих пор Вебер.

— Ну нет, вы не правы! Жить в клетке, хотя и золотой, вряд ли кому захочется, — возразила Лиза.

— Не скажите, не скажите, — пьяно лепетала Эльза Браун, — жить праздно… ходить в шелковых шальварах… купаться в прозрачных водах мраморных бассейнов… есть восточные сладости… слушать музыку…

— По-моему, ваш спор, милые дамы, беспредметен: во Франции гаремы отсутствуют, и у вас нет возможности проверить, хорошо или плохо живется в золотой клетке! — смеясь сказал Сарьян.

Выходя из ресторана, мужчины умышленно отстали от дам, чтобы дать им договориться о новой встрече. Фрау Браун, не теряя времени, обратилась к Лизе:

— Марианна, милочка, вы обещали свести меня с хорошей и недорогой портнихой. Может быть, вы дадите мне номер вашего телефона и я позвоню в удобное для вас время?

— Я поздно возвращаюсь домой, меня трудно застать. — Лиза не стала спрашивать у немки номер ее телефона, чтобы не вызвать никаких подозрений. — Лучше встретимся на днях где-нибудь в кафе, когда вы освободитесь от службы. Кстати, я узнаю, когда моя портниха сможет нас принять.

— Я буду очень рада, если это удобно для вас…

— Вы хорошо знаете площадь Этуаль? Там, против станции метрополитена, есть маленькое кафе. Если не возражаете, мы могли бы встретиться в нем. Ну, скажем, завтра вечером…

— Лучше послезавтра!

— Хорошо. Я буду ждать вас там послезавтра в семь часов.

В такси, по дороге домой, Эльза говорила Веберу:

— Вы знаете, эта француженка составляет счастливое исключение среди своих соотечественниц, — во-первых, она не кривляка, и потом она в совершенстве владеет немецким языком!

— Она вам понравилась?

— Очень! Мы условились встретиться с нею послезавтра на площади Этуаль. Она хочет отвести меня к своей портнихе… Как вы думаете, в том, что я буду общаться с местной жительницей, нет ничего предосудительного?

— Как вам сказать? — Вебер пожал плечами. — Думаю, что нет… Вы же слышали, что на собраниях сотрудников советник Эльман не раз говорил, что не следует чураться местных жителей. Он даже рекомендовал чаще общаться с ними, чтобы французы не думали о нас как о нации надменной и нелюдимой.

— Мне нужно поставить об этом в известность секретаря канцелярии посольства…

— Зачем? Впрочем, как вам угодно, — если хотите подвергнуться лишним допросам… — Вебер понимал, что так отвечать ему, хорошо знающему порядки в немецком посольстве, не совсем удобно, но выхода другого не было.

По сигналу Вебера такси остановилось у парадного фрау Браун. Не отпуская руки Вебера, глядя ему в глаза, она спросила:

— Разве вы… не подниметесь ко мне?

— Благодарю вас, сейчас — нет… Уже поздно, — ответил Вебер, склоняясь к ее руке.

— Разве уже так поздно? — В голосе Эльзы Браун слышалась обида…

Пока консьержка открывала дверь, такси тронулось с места и исчезло за углом. Эльза вдруг почувствовала страшную усталость. Медленно, с большим трудом поднялась она на четвертый этаж, вошла в свою квартиру, зажгла свет. В двух ее крошечных комнатах царил беспорядок: на стульях, на кровати, даже на буфете валялись вещи — платья, чулки, белье. Фрау Браун по натуре была женщиной аккуратной, но сегодня в спешке она не успела прибрать в квартире.

«Хорошо, что Вебер не поднялся! Что он подумал бы обо мне при виде такого беспорядка?» Но она никак не могла понять поведение секретаря консульства: пригласить на ужин, потратиться и — отказаться зайти к ней? Такой поступок не укладывался у нее в голове…

Перед тем как лечь, она окончательно решила, что ничего не скажет начальнику канцелярии о предстоящей встрече с француженкой. «Вебер прав, не стоит поднимать шум из-за такого пустяка! А то пойдут вопросы: кто, почему, зачем?..»

Лиза вернулась домой взволнованная.

— Василий, я, кажется, допустила оплошность, — сказала она.

— Успокойся! И скажи толком, что случилось?

— Со мной ничего. И вообще вначале все гало хорошо. Фрау Браун — заурядная мещанка, думающая только о тряпках. Я, кажется, понравилась ей… Но потом, чтобы иметь повод для новой встречи, черт дернул меня сболтнуть, что я могу свести ее к хорошей портнихе, которая берет недорого. Браун ухватилась за это, и мы условились встретиться с нею послезавтра в маленьком кафе на площади Этуаль — там мы были с тобой, помнишь? А где я найду такую портниху?!

— Ну, знаешь, уж лучше спроси меня что-нибудь из астрономии!..

— Ты все смеешься, а я, бестолковая, испортила дело! Хорошо еще, сообразила не дать ей номер своего телефона… Можно предупредить Сарьяна, — он придумает подходящий предлог и объяснит мое внезапное исчезновение.

— Не горячись и не принимай необдуманных решений. Нам ни в коем случае нельзя упустить стенографистку. Где еще мы найдем такой источник информации?

— Но не могу же я явиться к мадам Жаклин, у которой шью, и сказать — сшейте, пожалуйста, даме по фамилии Браун платье и возьмите с нее половину или даже, может быть, четверть стоимости, — разницу оплачу я сама!

— Нет, так не скажешь… Первую часть задания ты выполнила отлично и не казни себя зря: самое главное, что ты познакомилась с этой Браун… Вот что, пошли, Лиза, спать. Как любит говорить моя сестра Ефросинья: утро вечера мудренее!

— До чего же у тебя легкий характер!

Рано утром раздался телефонный звонок. На ломаном французском языке какая-то незнакомая женщина спрашивала Марианну Кочекову.

— Это тебя! — Василий передал жене трубку.

Лиза взяла трубку и вдруг просияла. Прикрыв телефонную трубку ладонью, сказала шепотом:

— Приехала фрау Шульц! Говорит: вы, мадам, кажется, хотели сшить платье? — И ответила: — Да, если только не очень долго ждать.

Условившись с приезжей о месте и времени встречи, Лиза положила трубку и глубоко вздохнула, словно выполнила тяжелую работу.

— Вот видишь, я же говорил тебе, что утро вечера мудренее! — сказал Василий.

— Конечно, приятно, что наконец приехал к нам постоянный курьер. Но что толку, разве это поможет сшить платье фрау Браун?

— Может быть, и поможет, ведь фрау Шульц портниха. Не исключено, что у нее есть в Париже знакомые. Ты поговори с нею, — что она тебе посоветует?

Лиза поспешила на свидание с фрау Шульц. Лекции в Сорбонне пришлось пропустить.

Они встретились у выхода с Северного вокзала. Лиза еще издали узнала фрау Шульц по описанию Юзефа. Фрау Шульц была крупная, краснощекая, полная женщина лет пятидесяти в хорошо сшитом пальто с маленьким меховым воротником и старомодной круглой шляпке, какие носили солидные дамы еще накануне мировой войны. В руке она держала большую плетеную корзину, наподобие тех, в которых парижские белошвейки носят белье заказчицам. Фрау Шульц тоже сразу заметила Лизу и пошла ей навстречу. Она еще раз произнесла пароль и, получив правильный ответ, улыбнулась и протянула Лизе руку.

— Здравствуйте, госпожа Марианна! Рада вас видеть в добром здоровье, — сказала фрау Шульц и, понизив голос, добавила: — Нам нужно поговорить, и лучше всего это сделать в кафе. Кстати, я и позавтракаю.

— Вы уже устроились? — поинтересовалась Лиза.

— В каком смысле? — не поняла приезжая.

— Я имею в виду гостиницу. Где же ваши вещи?

— Они здесь, — фрау Шульц показала на корзину. — Много ли вещей нужно мне, пожилой женщине? Ночная сорочка, две смены белья, две кофточки, полотенце, мыло, зубная щетка… Что же касается гостиницы, то в Париже у меня много хороших знакомых и подруг юности, с которыми мы вместе учились ремеслу. Они с удовольствием приютят меня на несколько дней.

Разговаривая так, они дошли до кафе, где заказали легкий завтрак для фрау Шульц и чашечку кофе с пирожным для Лизы.

— Прежде всего, хочу сообщить, что дома у вас все в полном порядке и вам беспокоиться не о чем. Родные шлют вам привет, и если вы пожелаете написать им, то я могу захватить ваши письма с собой и отправить их.

— Большое спасибо, фрау Шульц! Мы обязательно напишем, но, говоря откровенно, нам так хотелось получить письмо от них!..

— Когда будут письма из дома, я доставлю их вам! У меня масса поручений, — продолжала фрау Шульц. — Я оставлю под салфеткой письмо «отца», а вы незаметно возьмите его и спрячьте… Там обо всем написано. «Отец» просил и устно передать, чтобы господин Кочек непременно съездил в Берлин и, если представится возможность, завязал там деловые отношения, чтобы можно было и впредь наезжать туда по мере надобности. Поездку в Германию не следует откладывать. «Отец» считает правильным, что вы собираетесь нанять полдома за городом. Когда у вас будет готов ответ на письмо «отца», дайте мне знать. Особенно не спешите, я пробуду здесь несколько дней, у меня есть еще кое-какие дела. Если до моего отъезда я вам понадоблюсь, я всегда к вашим услугам. У вас есть вопросы ко мне?

— Есть большая просьба.

— Я вас слушаю!

В этот ранний утренний час кафе было пусто, они разговаривали по-немецки и так тихо, что никто не мог бы их подслушать.

Лиза рассказала о знакомстве с Эльзой Браун и о том, что ей трудно выполнить свое обещание — найти дешевую и хорошую портниху.

— Ну, в этом я смогу вам помочь! — сказала фрау Шульц. — Я собираюсь остановиться у своей близкой приятельницы, владелицы небольшого ателье. Я договорюсь с нею обо всем, а вы вечерком позвоните мне. Если все будет в порядке, то завтра же вы сможете привести туда свою немку. До моего отъезда мы сумеем сшить ей отличное платье за мизерную плату!

— Вы даже не можете себе представить, фрау Шульц, какую тяжесть вы сняли с моей души! — Лиза записала номер телефона и адрес ателье, где остановится фрау Шульц, и они расстались.

В письме «отца» повторялось почти все то, что передала фрау Шульц Лизе. Он настоятельно просил, чтобы Василий как можно скорее побывал в Берлине, «чтобы своими глазами увидеть все и познакомиться с тамошними заказчиками».

Написав ответ «отцу», Василий стал готовиться к поездке в Берлин, но до этого нужно было завершить дело с фрау Браун: мало ли какие неожиданные обстоятельства могут возникнуть, — оставить теперь Лизу одну в Париже было бы неразумно.

Встретившись с фрау Эльзой в маленьком кафе на площади Этуаль, угостив ее пирожными и кофе, Лиза повезла ее к «знакомой» портнихе на улицу Гобелен. В ателье, по рекомендации постоянной заказчицы, мадам Марианны, фрау Браун встретили как своего человека, показали новейшие журналы мод, посоветовали, какой выбрать фасон для вечернего платья. Фрау Браун прельстило платье с большим вырезом на спине и груди. Она спросила Лизу по-немецки; сколько будет стоить работа? Лиза пошла к фрау Шульц.

— Скажите ей — сто пятьдесят франков, — посоветовала та.

— Не слишком ли мало?

— Ничего, сойдет… Здесь берут за такую работу не менее четырехсот франков, и то смотря по заказчице.

Вернувшись, Лиза сообщила своей новой приятельнице, что за работу с нее возьмут всего сто пятьдесят франков.

— Я же вам говорила, что здесь цены умеренные!..

Эльза Браун не знала, как благодарить Лизу.

Теперь они встречались, как близкие подруги. Эльза Браун сетовала на то, что ей приходится отнимать столько времени у милой Марианны по своим пустяковым делам. На что Лиза отвечала, что фрау Браун пришлась ей по душе и она будет счастлива, если та получит элегантное вечернее платье. Больше того, Лиза подарила фрау Браун крем для лица и коробку пудры.

— Нет, нет, я не могу принять от вас подарки! — сопротивлялась фрау Браун. — Сколько это стоит?

— Это такие пустяки, дорогая фрау! Неужели между друзьями могут быть какие-то счеты?

Соблазн был слишком велик, и фрау Браун, сияя от удовольствия, спрятала подарки в сумочку.

Платье удалось. Фрау Браун была в восторге: такое шикарное и так дешево! В знак благодарности она приносила Лизу к себе на чашку кофе, чего никогда не делала раньше.

Лиза, конечно, приняла приглашение и пришла к своей новой подруге, захватив с собой флакон хороших духов для нее.

Фрау Браун приготовила кофе, поставила на стол печенье, конфеты.

— Прошу вас, Марианна, — чудное печенье, я его очень люблю. И конфеты отличные — с марципаном. Французы умеют готовить вкусные вещи — не то что у нас, в Германии! — говорила она. — До знакомства с вами я была совсем другого мнения о француженках, считала их слишком легкомысленными, пустыми… Впрочем, я мало с кем из парижанок была знакома. Для нас, работников посольства, не так-то просто познакомиться с местными жителями. С одной стороны, нам рекомендуется общаться с ними, завязывать дружеские отношения. С другой — обязывают информировать начальство о каждом таком знакомстве. Не очень-то приятно подвергаться форменному допросу со стороны начальника канцелярии по поводу каждого знакомства, не правда ли? В особенности для нас, женщин…

— Я но поняла, какие допросы вы имеете в виду? — спросила Лиза.

— Ну, как же!.. Достаточно сообщить начальнику канцелярии о своем новом знакомстве, как тут же посыпятся вопросы: кто он или она? Чем занимается, каких придерживается убеждений, в какой партии состоит, где живет?.. Один раз я по наивности сообщила об одном знакомом, так сама была не рада, — меня замучили вопросами!.. Интересовались всем, даже интимной стороной его жизни — выпивает ли, бывает ли у женщин…

— Значит, вы сообщаете начальству не о всех своих знакомых?

— Нет, конечно, — зачем? Мало ли какие знакомые могут быть у одинокой женщины!.. Потом, я ведь политикой не занимаюсь… Еще чашечку кофе?

— Спасибо, больше не хочу, — Лиза отодвинула от себя чашку.

Итак, фрау Браун, доверенное лицо немецкого посла, допущенная к его секретной переписке, призналась, что скрывает от начальства некоторые свои знакомства… Это уже кое-что! Лиза соображала: стоит ли воспользоваться этим признанием и не откладывая перейти к прямому разговору или повременить? Поразмыслив, она решила, что начинать откровенный разговор здесь, на квартире у фрау Браун, не следует.

— Вы получаете дорогие подарки от своих поклонников, — говорила между тем фрау Браун, — и это вполне естественно: вы молоды, красивы… Я вовсе не жалуюсь на отсутствие поклонников, — нет, их у меня больше чем достаточно!.. Но бог мой, что это за поклонники? Придут, поедят, попьют и, извините за грубость, поспят и исчезнут…

— Зато вы независимы, имеете работу, зарабатываете на жизнь, — сказала Лиза.

— Ах, милая Марианна, я уже говорила вам, что здесь, в Париже, на мой заработок даже кружевную ночную рубашку не купишь!

— У вас отличная специальность — стенографистка-машинистка!.. Разве при желании вы не можете подрабатывать?

— Хотела бы, но как? Французский я знаю поверхностно, а кому во Франции нужен мой немецкий?

— Не может быть, чтобы в таком большом городе но было бы нужды в немецкой стенографистке. Многие французские фирмы имеют деловые связи с Германией и ведут переписку на немецком языке.

— Да, но у таких фирм имеются постоянные сотрудники, ведущие переписку на иностранных языках, — возразила фрау Браун.

— Так почему бы вам не стать одной из таких сотрудниц?

— Я бы с удовольствием, но для этого нужны знакомства, солидные рекомендации…

— Не исключена возможность, что я сумею вам помочь через своего брата, — у него большие связи в деловом мире. Хотите, я поговорю с ним?

— Буду вам очень признательна. Не так уж далеко время, когда меня уволят и назначат небольшую пенсию за долголетнюю безупречную работу… Попробуй проживи на сто марок в месяц, если у тебя нет других источников дохода, кроме пенсии. Стоит вспомнить, что меня ждет необеспеченная старость, как кровь стынет в жилах!..

— Скажите мне откровенно: если мой брат найдет для вас хорошо оплачиваемую работу, вы поставите об этом в известность ваших руководителей? Сами понимаете, ни одно солидное торговое предприятие не захочет, чтобы о его делах знали посторонние, да еще в иностранном посольстве!..

— Понимаю!.. Нет, я не стала бы говорить об этом кому бы то ни было!.. Наше посольство, узнав, что я подрабатываю или собираюсь подрабатывать на стороне, немедленно отошлет меня на родину. Вы не знаете, какие у нас строгие порядки на этот счет.

— Хорошо, я поговорю с братом. Уверена, что он придумает что-нибудь! — И Лиза начала прощаться.

28 января 1933 года парижские газеты, с ссылкой на телеграфное агентство Гавас, поместили на своих страницах заметки, набранные мелким шрифтом, в которых сообщалось, что переговоры, ведущиеся между немецкими политическими партиями национал-социалистов (партия Гитлера) и националистов, завершились полным соглашением.

29 января газеты уже под крупными заголовками сообщили о том, что канцлер Германии, Шлейхер, подал в Отставку и что его отставка якобы принята президентом.

31 января французские газеты всех политических направлений поместили на своих страницах сообщение о том, что 30 января президент Германии Гинденбург подписал декрет, возлагающий на господина Адольфа Гитлера обязанности канцлера Германии — «во имя защиты народа и государства». Газеты были полны многочисленными комментариями к этому сообщению. Некоторые корреспонденты утверждали, что декрет был составлен самим Гитлером, но это уже никого не интересовало.

Так или иначе главарь немецких фашистов Адольф Гитлер захватил власть.

В полночь Василию позвонил Сарьян и рассказал о событиях в Германии. Василий не спал до утра и теперь ехал к себе в контору усталый и озабоченный. Он понимал, что Рубикон перейден, — отныне политические события в мире, в первую очередь в Европе, примут совсем иное направление, чем до сих пор.

Василий старался разглядеть сквозь стекла автомобиля лица прохожих, прочитать на них, какое впечатление произвело на французов это зловещее сообщение. Люди, как всегда, спешили по своим житейским делам, будто бы приход к власти Гитлера ничего не менял в мировом правопорядке и вообще вся эта возня по ту сторону Рейна Франции не касалась…

Не успел Василий сесть за свой письменный стол, как Жубер, весело посвистывая, вошел в контору.

— Здравствуйте, дорогой Кочек! Что вы такой хмурый? Не выспались?

Василий поднял голову и внимательно посмотрел на своего компаньона.

— Скажите, Жубер, вы читали сегодня утренние газеты?

— Читал! Что вы нашли там особенного?

— Вы не обратили внимания на сообщение агентства Гавас о том, что в Германии к власти пришли фашисты во главе с Гитлером?

— Ах, это!.. Читал, конечно. Нам-то какая разница, какой бош правит Германией — Шлейхер или Гитлер?

— Вы шутите?

— Я говорю вполне серьезно. Меня мало тронет, даже если туда вернется кайзер Вильгельм Второй…

— Блаженный вы человек, Жубер! — вырвалось у Василия, и, чтобы как-то сгладить свою резкость, он добавил: — Такие простые вещи, как разница между фашистами и порядочными людьми, должны быть понятны каждому!..

— Согласен, фашисты в большинстве своем подонки, неудачники. Я знаю одного молодчика из организации полковника де ла Рокка «Белые кресты», даже нахожусь с ним в дальнем родстве. Его выгнали из университета за неуспеваемость, и он обиделся на весь мир. Считая себя сверхчеловеком, которому все дозволено, он украл у родителей крупную сумму денег, фамильные драгоценности и скрылся из дома…

Часом позже Василий разговаривал с художниками Борро и Домиником. Молодые люди были чем-то явно удручены, и на вопрос: что с ними? — Борро ответил:

— Разве вы не знаете, мсье Кочек? В Берлине власть захватил глава фашистов Гитлер. Не иначе как французам опять проливать свою кровь!..

— Уж так сразу и кровь!..

— Мсье Кочек, мой отец погиб под Верденом. Это было всего каких-нибудь семнадцать лет тому назад. А сегодня наследники пруссаков, убивших моего отца, снова бряцают оружием. Я уверен, что немцы, имея такого главаря, как Гитлер, захотят свести прежде всего с нами старые счеты за поражение в прошлой войне… Знаете, какой плакат нарисовал вчера Доминик?

— Нет, конечно! Откуда мне знать, какие плакаты рисует наш юный друг?

— Плакат, перекликающийся с временами Великой французской революции. Под рисунком надпись: «К оружию, граждане! Отечество в опасности»…

— Сделать-то сделал, а вот кто напечатает мой плакат, — не знаю, — сказал Доминик.

— В Париже есть одна-единственная газета, которая согласилась бы напечатать этот плакат, — «Юманите», — сказал Борро. — Но тогда ты, дорогой друг, попрощайся с надеждой когда-нибудь прославиться. Художника, выступающего на страницах газеты «бешеных», — ведь надо же, коммунистов сегодня зовут так же, как когда-то звали якобинцев, — такого художника «порядочное общество» не пустит даже на порог и картины его никогда, во веки веков, не будут выставлены ни в одном выставочном зале!..

— Ну и пусть!.. Я отнесу плакат в «Юманите». Если они согласятся напечатать, я готов отдать его безвозмездно!

— Браво, Доминик! Узнаю упрямого и бесстрашного потомка санкюлотов. Не ограничивайся одним плакатом, сделай серию, бей в набат, призывай французов к бдительности! И при этом… готовься, что мсье Жубер выставит тебя за дверь. Присутствие в рекламной фирме такого вольнодумца и бунтаря, без сомнения, отрицательно скажется на ее коммерческой деятельности. Я, правда, не знаю мнения на этот счет мсье Кочека.

— Наша фирма — предприятие коммерческое, и политические убеждения или даже деятельность наших сотрудников нас не касаются, — Василий хотел дать понять художникам, что им опасаться нечего.

— Мы были уверены, что вы скажете именно так! — Борро повеселел. — Пошли, Доминик, займемся плакатами, призывающими сынов Франции к оружию. Если никто но захочет их печатать, мы сами расклеим их на афишных столбах…

Художники ушли. Василий, глядя им вслед, думал, что по-прежнему жив дух нации, ее сила, стойкость, — лишь бы подлинные патриоты не теряли бдительности…

В последующие дни столичные газеты печатали на своих страницах краткие сообщения о том, что в связи с приходом к власти национал-социалистов террор в Германии усиливается, что в Пруссии арестовано пять тысяч, в Рейнской области более двух тысяч коммунистов и противников гитлеризма, что конфискуется имущество нежелательных элементов, большинство которых по национальности евреи. Газета «Тан» не скупилась на прогнозы: «Весьма возможно, что Гитлер быстро потерпит крах и потеряет свою репутацию спасителя Германии…»

Василий, встретившись с Сарьяном, спросил его, как все это понимать: неужели имущие классы Франции настолько ослеплены ненавистью к коммунистам, что не видят подлинной опасности?

— Удивляюсь вам, дорогой друг!.. Живя столько времени во Франции, вы не поняли, что буржуа предпочитают Гитлера своим соотечественникам-коммунистам. Они надеются, что сумеют договориться с фашистами, и готовы на любые уступки. Кроме того, здесь убеждены, что Гитлер прежде всего кинется на Восток и увязнет в просторах России. Пойдемте-ка со мной в Национальное собрание, — там назначены дебаты по международным вопросам. Вы послушаете, о чем рассуждают и, главное, как рассуждают «избранники» нации!..

Фрау Шульц уехала, захватив с собой ответ «отцу». То, что произошло в Германии, не было для «отца» неожиданностью, — он ведь не раз писал и говорил, что приход к власти фашистов дело решенное, что это — вопрос времени. Вот это время и настало… Сейчас главное — знать, как реагируют на грозные события в соседнем государстве сами французы, и знать не поверхностно, не по догадкам, а доказательно, основываясь на неопровержимых фактах. Быть в курсе и того, что предпринимает французское правительство, чтобы преградить путь фашистским полчищам, если они начнут поход. Как будут французы защищать своих союзников?..

Сарьян хорошо сделал, что пригласил его в Национальное собрание. Правда, все, что там будет сказано, можно прочесть на следующий день в газетах. Но все же одно дело — читать газеты и совсем другое — послушать депутатов самому. Во Франции, на радость немецкой разведке, не умеют хранить государственные секреты, — словно нарочно, выставляют их напоказ!.. Немецкие агенты присутствуют всюду, даже на секретных заседаниях комиссии парламента, даже на заседаниях совета министров, не говоря уже о Национальном собрании. Этого мало, сами французы без оглядки разглашают свои секреты. Недавно на страницах крупных газет загорелся спор между военными специалистами о количестве и качестве французских танков и самолетов. В то время когда в Германии утверждается доктрина молниеносной войны при помощи танков, самоходных орудий, мощной авиации и моторизованных дивизий, французские генералы начисто отрицают возможности широкого использования танков в будущей войне, и поэтому, вероятно, у них нет танков новейшей конструкции. Танки, находящиеся на вооружении армии, безнадежно устарели — на них тонкая броня, и они скорее являются мишенью для немецкой бронебойной артиллерии, чем боевыми единицами. Василий не был военным специалистом, но все же понимал, как глубоко ошибаются французские генералы, когда утверждают, что будущая война будет позиционной, как и война 1914—1918 годов…

Сейчас, как никогда, важно было знать о планах фашистов в отношении своих соседей. Пора завершить затянувшуюся игру с Эльзой Браун! Пусть Лиза встретится с немкой и договорится с ней. Не сменят ли новые правители Германии своих послов за границей?..

Дома Василий сказал Лизе:

— Агенты немецкой разведки следят за всеми сотрудниками своего посольства, поэтому перемени место встреч с Браун. И когда будешь предлагать ей деньги, не скупись!

— Ты бы лучше сказал прямо, сколько мне предложить ей?

— Деликатный вопрос — сколько? Мало предложишь — не согласится. Много предложишь — испугается… Ты говоришь, она получает семьсот франков в месяц?.. Предложи ей тысячу…

— Не много?

— Думаю, что нет. Можешь обещать, что в зависимости от качества информации, которую она будет нам передавать, вознаграждение может увеличиться…

Разговаривать на эту тему у себя дома было куда легче, чем вести переговоры с самой фрау Браун.

Лиза позвонила ей и договорилась о встрече в большом студенческом кафе в Латинском квартале, — в нем всегда толпилась шумная молодежь, среди которой нетрудно было затеряться в случае крайней необходимости. Было принято в расчет и то обстоятельство, что Браун, почуяв неладное, может притащить с собой одного-двух парней из немецкого посольства.

Василий пригласил к себе в кабинет Борро и Доминика и сказал:

— Друзья, у меня к вам личная просьба. Дело в том, что моя жена должна встретиться с одной дамой в студенческом кафе в Латинском квартале. Дама эта — немка по национальности и довольно эксцентричная особа… Я вас прошу, будьте там завтра, в семь вечера. Сядьте за столик, закажите себе вина или кофе и скучайте, не показывая вида, что вы знакомы с моей женой. Если все обойдется, вы проведете остаток вечера по своему усмотрению. Если же немка попытается поднять шум, помогите жене выбраться из кафе… Вы меня поняли?

— Вполне! — ответил Борро. — Не беспокойтесь, мсье Кочек, мы все сделаем как нельзя лучше. Не так ли, Доминик?

— Какие могут быть разговоры, — разумеется!.. Знаете, мсье Кочек, у нас с Анри с этим кафе связано множество воспоминаний. Мы оба были влюблены в девушку за стойкой. Она была красавица, таких глаз больше ни у кого не встретишь!.. Звали ее Габриэллой, и мы думали, что она испанка. Потом выяснилось, что она — дочь грузинских эмигрантов, есть такая национальность на Кавказе. Мы с Анри ходили туда каждый вечер, чтобы увидеть ее, а когда бывали при деньгах, просиживали в кафе до ночи…

— Я вынужден внести в рассказ Доминика маленькую поправку, — перебил товарища Борро. — Дело в том, что влюблен в Габриэллу был один Доминик. Я сопровождал его только во имя товарищеской солидарности.

— Ну и ну! — воскликнул Доминик. — А кто разорялся на цветы? Кто преподносил красавице весной фиалки, а летом белые розы? Ты или я?

— Ты всегда был скуп, как Гобсек, и я вынужден был тратиться на цветы, чтобы девушка не думала дурно о нас. Вот и все!..

В назначенный час Эльза Браун приехала в Латинский квартал. Войдя в кафе, она пугливо озиралась по сторонам, по понимая, почему ее подруга пожелала встретиться с ней именно в этом шумном месте. Увидев Лизу, сидевшую в глубине зала за маленьким столиком, она поспешно направилась к ней.

— Здравствуйте, дорогая фрау Эльза! Рада вас видеть! — радушно приветствовала Лиза немку и, видя ее растерянность, сказала: — Не удивляйтесь, что я пригласила вас сюда. Предстоит серьезный разговор, и мне хотелось вести его подальше от любопытных глаз. — Лиза заметила, как насторожилась немка, и продолжала спокойно: — Как вы просили, я сказала брату, чтобы он подыскал для вас хорошо оплачиваемую работу. Пригласила я вас сюда, чтобы передать…

К их столику подошла девушка и спросила, что будет угодно дамам.

— Миндальные пирожные и две чашки кофе, — ответила Лиза и снова обратилась к фрау Браун: — Мой брат предлагает вам менее обременительную работу, чем работа стенографистки. Парижские торговые фирмы, имеющие деловые связи с Германией, всерьез обеспокоены последними событиями, происшедшими там. Они крайне заинтересованы в получении точной информации о том, что делается в Германии и чего можно ожидать от новой власти хотя бы на ближайшее время… Разумеется, не ту информацию, которую можно почерпнуть из чтения газет и сообщений телеграфных агентств… — Лиза замолчала, не сводя глаз с фрау Браун.

Молчала и та, как-то вся съежившись.

— Вы будете прилично вознаграждены. Ну, скажем, вам будут платить тысячу франков в месяц. Больше того, если передаваемая вами информация окажется особенно ценной, то вознаграждение будет увеличено. — Лиза только теперь заметила, что из дальнего угла кафе за ними наблюдают молодые художники.

— Вы представляете себе, как опасно то, что предлагает ваш брат? — после долгого молчания прошептала фрау Браун. — За разглашение государственной тайны сотрудников посольства наказывают строго — отстраняют от работы, лишают всех званий, наград, привлекают к суду. А там и в тюрьму могут упрятать!.. Нет, нет, я на это не пойду…

— Ну что вы! Зачем такие ужасы — суд и тюрьма!.. Подумайте сами, кто может знать о вашей деятельности? Вы храните множество секретов, неужели не сумеете сохранить собственную маленькую тайну? Кроме меня и брата, никто, ни одна душа, ничего знать не будет. Я даже брату не сообщила вашу фамилию…

— Неужели не сообщили? — оживилась фрау Браун.

— Зачем? Он будет вполне удовлетворен получением от вас нужной информации, остальное его не касается.

— Не знаю, не знаю… Это все так неожиданно…

Лиза понимала, что немка не в силах отказаться от тысячи франков дополнительного заработка. Может быть, она в эти минуты подсчитывала в уме, что сможет купить или отложить на черный день. Чтобы окончательно рассеять сомнения фрау Браун, Лиза сказала:

— Я принесла вам пятьсот франков как аванс. Они в конверте, я оставлю их на столе, а вы незаметно спрячьте в сумку. Остальное получите при следующей встрече. Надеюсь, милая фрау Браун, вы сообщите для передачи брату кое-какие новости — тоже в виде аванса! — Лиза положила на стол конверт с деньгами.

— Право, не знаю, что может интересовать вашего брата?.. Хотя… передайте ему, чтобы фирмы, имеющие деловые отношения с немецкими евреями, были осторожны… В самое ближайшее время имущество всех евреев будет конфисковано, а сами они выселены из Германии. И еще — в Германии готовится большая акция, которая даст повод национал-социалистам одним ударом ликвидировать все нежелательные элементы внутри страны. В чем конкретно заключается сущность этой акции, сказать вам не могу, не знаю, — фрау Браун запнулась было, потом добавила: — Это уже из области политики: противникам фашизма во Франции не следует возлагать надежд на дебаты в парламенте по международным вопросам, потому что многие правые депутаты связаны с нашим послом и будут выступать с речами в поддержку нового режима в Германии…

— Не проще ли будет сказать, что эти депутаты подкуплены вашим послом? — попробовала уточнить Лиза.

— Это слишком деликатный вопрос, и к нему я доступа не имею!

— Вам известны фамилии депутатов парламента, связанных с вашим послом?

— Нет…

— Что же, спасибо, на первый раз достаточно. Не откажите в любезности написать расписку в получении пятисот франков.

— Расписку! Зачем она вам? — встревожилась фрау Браун.

— Ну как же, брату нужно отчитаться в израсходованных деньгах. Если слово «расписка» вам кажется некрасивым, напишите просто, что получили от меня пятьсот франков взаймы.

— Мне вообще не хотелось бы писать ничего. Но если вы настаиваете…

— Что делать! — перебила ее Лиза. — Это нужно для формального отчета. Кроме брата и меня, никто не будет знать автора этой записки…

Фрау Браун достала из сумочки маленький блокнот и нацарапала на листке несколько слов.

Уже на улице фрау Браун вдруг спросила:

— Скажите, Марианна, Вебер в курсе наших дел?

— О ком вы говорите, кто такой Вебер?

— Помните, он сопровождал меня, когда мы ужинали вчетвером в китайском ресторане?

— Тот высокий мужчина? Ну что вы! Какое он имеет отношение к нашим с вами делам!.. Я даже фамилию его не запомнила…

Прощаясь с фрау Браун на площади Согласия, Лиза обещала позвонить ей в ближайшее время.

Василий ждал жену с нетерпением. Еще в передней он спросил:

— Ну как, все обошлось, Лиза?

— Обошлось! — Лиза подробно рассказала о своей встрече с Браун. — Я так устала, будто воз везла! — добавила она в заключение.

— Понимаю, дорогая. Не легко тебе было!.. Интересно, что за акцию готовят фашисты? У тебя какое создалось впечатление — немка в самом деле не знает или прикидывается?

— По-моему, не знает. Иначе рассказала бы, тем более в первый раз, чтобы набить себе цену.

— Жаль, уехала фрау Шульц! Нужно было бы сообщить об этом «отцу», чтобы он выяснил подробности… О подкупленных немцами депутатах следует сказать Сарьяну. Журналисты народ дотошный, они все узнают. Боюсь, у фашистов немало сторонников здесь, во Франции… — Василий как бы разговаривал сам с собой, потом обратился к жене: — Ты молодчина, Лиза, — сделала большое дело. Раз Браун даже расписку написала, значит, будет сотрудничать с нами. Только будь осторожной, не запугивай ее своей настойчивостью.

Через три дня, сидя на галерке для публики в Национальном собрании, куда его привел с собою Сарьян, Василий убедился, что фрау Браун была права, утверждая, что депутаты правого крыла в сговоре с послом Германии. Создавалось впечатление, что эти «избранники народа» начисто забыли интересы Франции и пекутся только о Гитлере и его рейхе. Бородатый депутат из партии радикал-социалистов заявил с трибуны: «У власти Гитлер или нет, какая разница, господа?»

Председатель партии «Демократический альянс» сказал: «Не вижу причин для беспокойства! В случае неприятностей Англия придет к нам на помощь, да и Гитлер не враг Франции». Третий депутат рассуждал: «Гитлер уже дважды сослужил нам службу: он сделал Германию непопулярной в Англии и Америке, он показал Англии истинное лицо Германии! Да, я решительно предпочитаю Гитлера Шлейхеру!»

У выхода из парламента Василия поджидал озабоченный Сарьян. Взяв Василия под руку, шагая рядом с ним по мокрому после дождя тротуару, он спросил:

— Ну как, видели теперь, каких представителей парод послал сюда? Они не то что Францию — родного отца продадут! Прав был Поль Бонкур, когда говорил сегодня утром на улице Кэ д'Орсэ Эррио: «Хорошенько запомните следующее; правые партии, саботировавшие сближение о демократической Германией, которого мы желали добиться в течение восьми лет, станут теперь благоприятствовать сближению с немецким диктатором! И конечно, все это будет делаться под предлогом, что Гитлер борется с коммунистами! Вскоре вы увидите все то, о чем я вам говорю!» Сегодняшнее вечернее заседание Национального собрания полностью подтвердило слова Бонкура. Отныне правые будут искать предлога для сближения с диктатором, а Гитлер, благодаря такой поддержке, скоро покажет всем, на что он способен!

— Вам или вашим товарищам-журналистам удалось установить связи некоторых правых депутатов с немецким послом?

— Кое-что удалось, завтра прочтете в газетах. Да что толку, бог ты мой! Большинство не видит пока ничего особенного в том, что какие-то депутаты парламента часто бывают у немецкого посла. Когда мы положили материал на стол нашего шефа, он удивленно уставился на нас: «Не понимаю, говорит, в чем сенсация? Ну, бывают, ну, дружат, что из того? Может быть, со временем это сослужит нам хорошую службу». С трудом уговорили его поместить в завтрашнем номере маленькую заметку…

Через несколько дней Василий пошел в клуб, как делал это иногда по вечерам. В клубе все было как всегда — несколько человек тренировались на закрытом корте при электрическом свете, другие ужинали в ресторане, а в Малой гостиной завсегдатаи клуба беседовали за чашкой кофе.

Увидев Василия, де ла Граммон пригласил его присоединиться к компании.

Пожилой господин в старомодном сюртуке с бархатной жилеткой говорил, помешивая ложечкой в чашке:

— Основа нашей внешней политики на ближайшие годы должна заключаться в том, чтобы не раздражать Гитлера. Мы должны доказать ему, что не являемся его противниками, что мы не будем мешать ему, если он обратит свой взор на Восток!..

— Ну, а как же быть с нашими союзниками? — не без ехидства спросил Маринье. — Ведь прежде чем Гитлер «обратит свой взор на Восток», как вы изволили сказать, ему необходимо подчинить себе наших союзников: Польшу, Чехословакию, Румынию, а может быть, и Югославию, чего вряд ли можно достичь мирным путем…

— Союзники!.. Пусть подчиняет, если это ему необходимо… Истинные патриоты должны думать о Франции, а не о каких-то союзниках!

— А не кажется ли вам, что при такой политике мы останемся один на один перед лицом грозного врага? — вмешался в разговор де ла Граммон.

— Понятие «враг» нуждается в уточнении. Я лично не считаю Гитлера врагом Франции. Зачем ему нападать на цивилизованную страну, когда на Востоке — неоглядные свободные просторы, на которых живут полудикие племена? Нет, господа, сегодня наш враг номер один — коммунисты, отрицающие освященную богом частную собственность и проповедующие равенство. С Гитлером мы, на худой конец, всегда договоримся, а с коммунистами — никогда! — раздраженно втолковывал пожилой господин в старомодном костюме.

— Неужели вы не понимаете, что фашисты мечтают о реванше? — спросил молодой Луи.

— Я уже говорил, что с Гитлером можно договориться, — разумеется, делая ему определенные уступки. Да и почему бы нам не стать союзниками Германии в борьбе с коммунизмом и, конечно, против Советской России, цитадели коммунизма?

— Союз с фашистами! Да вы понимаете, мсье, о чем говорите?! — горячился Луи.

В разговор вступил молчавший до сих пор модно одетый человек средних лет.

— По-моему, для искоренения коммунизма все средства хороши, — изрек он. — Ради этого можно стать союзниками не то что Гитлера, но и самого дьявола!

— Вы забываете, что Франция всегда была сильна в союзе с Россией, — спокойно сказал Маринье. — Союз с Гитлером не просто недальновидная политика, а самоубийство для Франции. Уверяю вас, никакие уступки не помогут, немцы не успокоятся до тех пор, пока не поставят Францию на колени!

— Видимо, вы, мсье Маринье, заражены идеями коммунизма, иначе вам была бы ясна разница между старой Россией и большевистской!..

— Ошибаетесь, я далек от коммунизма, а вот вы, мсье Журден, слишком близки к фашизму! — Маринье говорил сдержанно, словно речь шла о салонных пустяках.

— А вы что думаете, дальновидные французы действительно должны создать у себя новую партию, наподобие партии национал-социалистов, чтобы перекинуть мостик между Францией и новой Германией!

— Хватит нам полковника де ла Рокка с его молодчиками, они и так готовы бросить Францию к ногам Гитлера! — резко сказал Луи.

— Нам нужна Франция свободная, а не коммунистическая! — повысил голос господин в старомодном сюртуке.

— Никто и не помышляет о коммунистической Франции, а отдать ее на поругание фашистам могут только изменники! — В голосе де ла Граммона звучало нескрываемое негодование.

— Именно так, француз, поддерживающий сегодня Гитлера, — изменник! — крикнул Луи.

Господин в сюртуке и его модно одетый соратник поднялись, но, прежде чем покинуть гостиную, первый из них, багровый от от злости, прошипел:

— Мы не знали, что здесь, в привилегированном клубе, свили себе гнездо коммунисты и подозрительные иностранцы, — он бросил взгляд на Василия.

— Уж не хотите ли вы открыть в нашем клубе филиал партии национал-социалистов французского оттенка? — спросил де ла Граммон.

— Смейтесь, господа! Придет время, и мы поговорим с вами в другом, более подходящем для вас месте! Тогда уж мы посмеемся вдоволь, — сказал второй.

И они вышли из гостиной.

— Изменники, фашистские агенты! — крикнул им вслед Луи.

— Смотрите, как они распоясались, — сказал де ла Граммон.

— Кто они такие? — спросил Василий.

— Один из них, тот, что в сюртуке, — фабрикант, владелец почти всех мыловаренных заводов во Франции. Второй — наследник богатых родителей, мот, кутила…

Во второй половине следующего дня Василий стал свидетелем другой, не менее выразительной картины.

Человек триста молодых людей во главе со своим «фюрером», полковником де ла Рокком, решили устроить демонстрацию в честь победы фашистов в Германии. Когда они, выкрикивая какие-то лозунги, достигли Больших бульваров, навстречу вышли рабочие отряды, неся трехцветные знамена Франции и красные знамена революции. Подойдя к фашистским молодчикам, рабочие предложили им разойтись, те отказались, но, не выдержав натиска рабочих, быстро рассеялись.

Полицейские, стоявшие до сих пор на тротуарах в качестве наблюдателей, зашевелились, начали теснить рабочих, пошли в ход резиновые дубинки…

8

Настоятельные советы «отца» посетить Германию совпадали с желанием самого Василия побывать там и все увидеть своими глазами. Очень уж тревожные, порою просто невероятные, а порою и противоречивые сведения поступали оттуда. Однако для поездки в Берлин нужно было еще раз связаться с немецкими кинопрокатными конторами. Запрос от них был получен до захвата власти фашистами, и за это короткое время многое изменилось. Нужно было также получить визу немецкого консульства в Париже на право посещения Германии. По слухам, визы теперь давали с неохотой и далеко не всем.

Раньше заказам из-за границы фирма «Жубер и компания» особого значения не придавала. Теперь к этим заказам относились со всей серьезностью: появились симптомы, свидетельствовавшие, что внутренний рынок сужается, — заказы, особенно из провинции, уменьшились. Найти точное объяснение этому было трудно — то ли провинция насытилась рекламными изделиями фирмы, то ли торговля во Франции сокращалась. Так или иначе сбыт уменьшился, на складах накопились нереализованные изделия.

Василия не особенно тревожило сокращение сбыта; он это предвидел и обеспечил фирму постоянными заказами больших столичных магазинов и нескольких кинотеатров в центральных районах города. На худой конец, можно было бы сократить работу мастерских и ограничиться только выполнением этих заказов, — фирма могла бы существовать, дожидаясь лучших времен. Учитывая печальный опыт Жубера, Василий создал резервный капитал, который, по его мнению, должен был защитить фирму от капризов рынка. Он хорошо понимал, что любое сокращение объема производства немедленно отразится на добром имени фирмы. Каждый вправе подумать: раз пошли на сокращение и уволили рабочих, значит, дела у них неважные. Об этом узнают прежде других поставщики, а за ними и банки, ведущие финансовые операции фирмы и учитывающие ее векселя. Вот тут и поможет резервный капитал, — он позволит вовремя скупить векселя и произвести досрочные платежи, чтобы пустить пыль в глаза.

Тем не менее к солидным заказам из других стран следовало отнестись со всей серьезностью. Правда, итальянские фирмы увеличили заказы. Начали поступать заказы и из Англии. Василий рассчитывал во время своей поездки в Германию совместить приятное с полезным: заключить выгодные контракты с немецкими фирмами и увидеть своими глазами, что там творится. Он написал письмо в Берлин, в котором изъявил желание приехать туда лично и на месте договориться обо всем, если кинопрокатные конторы не изменили своего решения.

В ожидании ответа из Германии он занялся текущими делами. Лето было не за горами, и он оформил договор на аренду второго этажа дома Сарьяна, хотя журналист и считал это совершенно лишним.

— Не понимаю, зачем эти формальности? — говорил он. — Приезжайте и живите себе на здоровье, когда хотите и сколько хотите!

Василий подумывал также о покупке автомобиля новейшей марки. Дорогая машина придала бы еще больше веса и авторитета ее владельцу не только в глазах консьержки, соседей, членов клуба, но и деловых людей. Он остановил свой выбор на черном лимузине американской марки «бьюик». После продажи неплохо послужившего ему старенького «фиата» пришлось доплатить восемь тысяч франков. Зато какую красавицу машину он приобрел! Мощный шестицилиндровый мотор, мягкие амортизаторы, отличные тормоза, плавный ход, а отделка!..

По вечерам Василий по-прежнему бывал в клубе, хотя после слов фабриканта о подозрительных иностранцах ему стоило немалого труда появляться там с прежней непринужденностью.

Узнав, что Василий собирается в Берлин, Маринье сказал ему, что Франсуа Понсэ, посол Франции в Германии, его близкий друг и он может снабдить мсье Кочека рекомендательным письмом.

— В наши смутные времена не мешает иметь влиятельных покровителей, особенно в теперешней Германии!.. Франсуа — мой земляк, школьный товарищ. Он сделает все, чтобы ваше пребывание в Германии было по возможности приятным.

— Я вам безгранично благодарен, мсье Маринье! Непременно воспользуюсь вашей любезностью.

— Не стоит благодарности. Надеюсь, по возвращении из Германии вы расскажете нам обо всем, что увидите там…

— Конечно, если только смогу удовлетворить хотя бы в какой-то мере ваш интерес!..

Разговор происходил в присутствии де ла Граммона. Он посмотрел на Василия и с улыбкой сказал:

— Вы прекрасно разберетесь во всем, что будете наблюдать в Германии, и, безусловно, сумеете удовлетворить самый широкий интерес к происходящему там!

— Вам особенно важно знать, мсье Кочек, что творится по ту сторону Рейна, — сказал Маринье. — Гитлер, по моим соображениям, нападет прежде всего на своих слабых соседей, следовательно и на вашу родину. Зашевелились судетские немцы, — они требуют полной автономии, а это означает начало расчленения Чехословакии. В Австрии с каждым днем усиливается движение сторонников аншлюса…

Василию было приятно, что Маринье и де ла Граммон разговаривают с ним достаточно откровенно, и ему хотелось разобраться в причинах этого. Только ли это проявление симпатии к нему, или дело еще и в том, что он словак по национальности, — следовательно, потенциальный противник фашизма?

В очередную субботу Василий с Лизой отправились к Сарьянам — уже не в гости, а к себе домой. Договор на аренду второго этажа лежал у Василия в кармане.

Ужинали вместе. Василий привез с собой закусок и вин, чем рассердил журналиста.

Узнав, что Маринье обещал Василию рекомендательное письмо, Сарьян сказал:

— Непременно воспользуйтесь этим письмом! Франсуа Понсэ старый дипломатический волк, и при его содействии многие двери откроются перед вами. Во всяком случае, вы сможете увидеть и услышать в Берлине гораздо больше через посредство французского посольства, чем действуя самостоятельно.

Наконец пришел ответ из Берлина. Одна из двух кинопрокатных контор (вторая, как выяснилось позднее, была закрыта, — ее владельцем оказался еврей) извещала, что готова установить деловые связи с рекламной фирмой «Жубер и компания» и рада приезду к ним совладельца фирмы, господина Кочека.

Для отъезда необходимо было выполнить последнюю формальность — получить визу в немецком консульстве. Василий отправился в генеральное консульство Германии в Париже и обратился к дежурному чиновнику с просьбой выдать ему визу для посещения Германии сроком на два месяца.

Каждый раз, когда возникала необходимость предъявлять чехословацкий паспорт, Василий испытывал беспокойство, хотя паспорт был получен им в самой Чехословакии и с соблюдением всех формальностей. Он избегал встречи со своими «соотечественниками», не посещал посольство и консульство Чехословацкой республики во Франции и до сих пор даже не зарегистрировал там паспорт, что обязан был сделать по существующим правилам.

То, что случилось в немецком генеральном консульстве, превзошло худшие опасения Василия. Чиновник, встретивший его вначале весьма любезно, сразу посуровел, узнав, что господин Кочек, желающий поехать в Германию, словак по национальности и подданный Чехословацкой республики.

— Собственно, что побуждает вас посетить Германию? — сухо спросил он.

Василий объяснил — вежливо и обстоятельно.

— Разве нельзя отрегулировать ваши коммерческие отношения с деловыми кругами Германии при помощи переписки? — последовал новый вопрос.

— Не совсем понимаю вас, — сказал Василий. — Каким способом устанавливать связи с деловыми кругами той или иной страны, путем ли переписки или через личные контакты, — решает наша фирма. И в данном случае я посетил вас для того, чтобы получить не совет, а визу.

Чиновник, пропустив его слова мимо ушей, спросил, без всякой связи с предыдущими вопросами:

— Кто вы но национальности?

— Словак.

— Имели ли раньше деловые связи с еврейскими фирмами в Германии?

— Нет. До сих пор наша фирма вообще не имела деловых связей с Германией. Это наша первая попытка, поэтому нам и понадобился личный контакт с деловыми кругами, тем более что Берлинская кинопрокатная контора любезно пригласила нашего представителя, — Василий протянул чиновнику письмо, полученное из Берлина.

Тот пробежал письмо глазами и задал очередной вопрос:

— Как вы относитесь к последним событиям в Германии?

— Я коммерсант и политикой не занимаюсь, но все же постараюсь ответить на ваш вопрос. На мой скромный взгляд, установление той или иной системы правления — внутреннее дело каждого суверенного государства и никого, кроме данного государства, касаться не должно.

Чиновник протянул ему анкету.

— Попрошу заполнить эту анкету, оставить у нас паспорт и заявление с подробным объяснением причин, побуждающих вас посетить Германию.

Вручая через несколько минут чиновнику паспорт, заявление и заполненную анкету, Василий спросил:

— Когда позволите приехать к вам за визой?

— Загляните дней через пять. Но нет никакой гарантии, что вы получите визу.

— Почему же?

— По многим причинам, объяснять которые я не обязан! — оборвал его чиновник.

Поняв, что ему могут отказать в визе, Василий в тот же вечер в спортивном клубе рассказал Веберу о своей беседе с чиновником.

— Разумеется, вопрос не в грубости этого чиновника, а в том, что мне могут отказать в визе, — сказал он. — Между тем есть настоятельная необходимость поехать в Берлин и попытаться договориться с тамошними деловыми кругами. Здесь, во Франции, рынок сбыта нашей продукции сужается с каждым днем, и мы вынуждены искать новые рынки вне Франции. Очень прошу, если это вас не затруднит, вмешаться.

— Не беспокойтесь, — сказал Вебер, — это вполне в моих силах. Через четыре дня приезжайте к нам и получите визу.

— Скажите, почему вообще так неохотно дают визу для поездки в Германию?

— С приходом к власти Гитлера в Германии происходят не очень красивые вещи… Естественно, никому не хочется, чтобы правда просочилась в другие страны. — Вебер понизил голос: — Кроме того, вы — чехословацкий подданный. А с некоторых пор отношение к вашим соотечественникам не совсем благожелательное, на этот счет получен даже специальный циркуляр…

Вебер сдержал слово. Когда через четыре дня Василий снова посетил генеральное консульство Германии, тот же чиновник вручил ему паспорт с визой и даже пожелал приятного путешествия.

Заручившись рекомендательным письмом к Франсуа Понсэ, Василий купил билет первого класса, сел в поезд на Северном вокзале и отбыл в Берлин. На душе было неспокойно, хотя он всячески старался не показать это провожавшей его Лизе…

Гостиница «Кайзерхоф», в которой Василию был оставлен номер, оказалась комфортабельной — отличное обслуживание, идеальная чистота, но чрезмерно дорогой. Впрочем, Василий сознательно шел на дополнительные расходы: каждому ведь ясно, что коммерсанту с незначительными доходами и небольшим капиталом не по карману номер в отеле «Кайзерхоф» и обед в ресторане «Унтер-ден-Линден».

Первое неблагоприятное впечатление о Берлине сложилось у Василия еще в вестибюле гостиницы, когда вышколенный портье, приняв его паспорт, спросил вежливо — не иудей ли господин Кочек?

Василий был возмущен такой бесцеремонностью, но ответил сдержанно:

— Нет, я словак по национальности и католик по вероисповеданию. Все же разрешите узнать, какое это имеет значение?

— Иудеям останавливаться у нас нельзя…

У себя в номере Василий побрился, надел свежую, рубашку, переменил костюм и спустился в ресторан позавтракать. Он решил отложить знакомство с представителями кинопрокатной конторы, чтобы иметь несколько свободных дней и оглядеться.

Позавтракав, Василий вышел на улицу. День был пасмурный. Серые облака, затянувшие небо, опустились совсем низко. Дул холодный, пронизывающий ветер. Василий зябнул в легком демисезонном пальто, но все-таки подолгу простаивал у витрин магазинов, рассматривая довольно безвкусную рекламу.

Навстречу то и дело попадались молодые мужчины в полувоенной коричневой форме. Создавалось впечатление, что Берлин превратился в военный лагерь. Люди в коричневой форме приветствовали друг друга, выбрасывая правую руку вперед. Этого фашистского приветствия, ставшего впоследствии символом варварства и неслыханной жестокости, Василий еще не видел.

Он дошел до какой-то площади. В окнах и на балконах домов висело множество знамен, которые трепал ветер. По площади шел духовой оркестр, ревели трубы, гремели литавры. За оркестром маршировали отряды молодых парней в той же коричневой форме. Поравнявшись с четырехэтажным серым зданием, с балкона которого свешивалось огромное знамя со свастикой, оркестр умолк. Молодые парни приветствовали знамя, выбросив правую руку и трижды выкрикнув: «Хайль, хайль, хайль!..» Должно быть, в этом сером здании помещался центр национал-социалистской партии, а может быть, его берлинское отделение.

Отряды распались на группы, словно на физкультурном параде. И вскоре на площади жарко разгорелось несколько костров. К кострам подъезжали тяжелые грузовики, нагруженные до самого верха книгами. Парни в коричневом бросали книги в огонь. Высокие столбы черного дыма поднялись к небу…

Берлин каждый час готовил приезжему новые сюрпризы. На улицах с утра и до позднего вечера гремели духовые оркестры, за ними бесконечными рядами маршировали молодчики в коричневой форме. На площадях устраивались парады, многолюдные митинги, на которых выступали видные деятели национал-социалистов, призывая молодежь искоренить на немецкой земле коммунистическую заразу, уничтожить евреев и готовиться к завоеванию жизненного пространства. Повсюду шли погромы еврейских лавок и магазинов. В эти же дни фашистский официоз «Дойче беобахтер» опубликовал постановление, обязывающее всех иудеев без различия возраста, пола, звания и имущественного положения носить на левой стороне груди особый знак, свидетельствующий об их расовой принадлежности.

«Отец» был прав, настойчиво рекомендуя мне посетить Берлин, — думал Василий. — Никакие статьи, как бы талантливо они ни были написаны, не могут создать даже приблизительного представления о том, что такое фашизм на практике…»

27 февраля, вечером, начался пожар рейхстага. Василий сначала не придал этому значения, — мало ли какие пожары возникают в городах! Однако из вечерних газет он узнал, что следственные органы считают поджог рейхстага делом рук коммунистов, и все понял. Тотчас поднялась новая волна террора по всей Германии. Специально созданные органы государственной безопасности арестовывали всех, кто подозревался в принадлежности или сочувствии к коммунистической партии, арестовывали и социал-демократов. Хватали евреев, сажали в товарные вагоны и отправляли в неизвестном направлении. Только самым богатым из них удавалось за баснословные деньги достать заграничные паспорта и выехать из Германии…

Чтобы не вызвать подозрений у окружающих своим бездельем, Василий связался с Берлинской конторой кинопроката. Разговаривал с ним по телефону директор конторы, Хойзингер. Он выразил свое удовлетворение приездом к ним господина Кочека и любезно сказал, что будет рад встретиться с ним сегодня, если, конечно, у господина Кочека нет более важных дел.

У господина Кочека не оказалось более важных дел, поскольку он приехал в Берлин исключительно с этой целью. Поэтому он сказал, что приедет к господину Хойзингеру в двенадцать часов дня. Кинопрокатная контора находилась в другом конце города — довольно далеко от центра. Василий взял такси.

Водителем оказался болтливый щупленький человечек средних лет. Василий у знал, что он не владелец машины, как многие берлинские таксисты, а работает у хозяина по найму. До этого же он два года был безработным. Сейчас, благодаря заботам фюрера, положение меняется — жизнь налаживается, количество безработных сокращается с каждым днем. Фюрер обещал работу всем немцам, а он не такой человек, чтобы не выполнить своих обещаний!.. Нет, в партии национал-социалистов не состоит, но на ближайших выборах будет голосовать за них… Зарабатывает не очень много, но это все же лучше, чем жить с женой и двумя маленькими детишками на жалкое пособие по безработице… Ничего, немножко терпения, и немцы тоже начнут жить как люди!.. Гитлер никому не позволит ограбить Германию, как грабили до сих пор. Он не станет платить ни единого пфеннига Антанте по проклятому Версальскому договору!..

Слушая разглагольствования шофера, Василий начинал понимать, почему значительная часть населения Германии поддерживает фашистов. Гитлер не только дает немцам работу, но и мастерски играет на их оскорбленном национальном чувстве, обещая в недалеком будущем завоевание жизненного пространства и господство над другими народами. И снова чувство беспокойства, смутной тревоги сжало сердце Василия…

Герр Хойзингер встретил его как старого знакомого, представил своим помощникам и, угощая гостя коньяком и черным кофе у себя в кабинете, приступил к деловым переговорам. Да, они хорошо осведомлены об успехах рекламы, изготовляемой фирмой «Жубер и компания», особенно в области кино. Кинопрокатная контора готова заключить договор на изготовление и поставку тематических объемных рекламных установок. Для начала — в целях рекламирования американских и французских фильмов, — вероятно, художники фирмы с этими фильмами знакомы. В зависимости от успеха этих рекламных установок может встать вопрос о рекламировании немецких фильмов, что значительно сложнее и ответственней: реклама должна явиться проводником современной немецкой идеологии…

Обсудив предварительные условия договора, Василий изъявил желание познакомиться с практикой кинопроката в Германии и посетить для этой цели еще несколько городов, — ну, скажем, Гамбург, Мюнхен, Лейпциг, Дрезден. Хойзингер обещал снабдить Василия рекомендательными письмами на имя руководителей филиалов. Письма эти будут доставлены к нему в номер завтра. А к возвращению господина Кочека из поездки будет готов и договор. Хойзингер согласился выдать аванс в счет будущих заказов и даже взять на себя часть расходов, связанных с поездкой Василия по стране.

На его вопрос, что произошло со второй конторой кинопроката, изъявившей в свое время желание установить деловые контакты с его фирмой, Хойзингер ответил:

— Видите ли, господин Кочек, уже более столетия дельцы еврейской национальности захватили все финансы Германии. Не вкладывая ни одной марки в индустрию, по способствуя развитию промышленности страны, они прибрали к рукам банки, торговлю, зрелищные предприятия, увеселительные учреждения и наживали колоссальные деньги… Понятно, что истинные хозяева страны — немцы — не могли терпеть до бесконечности этот хищнический грабеж. Поэтому сейчас евреям запрещено заниматься предпринимательством. По этой причине и закрыта кинопрокатная контора, владельцем которой был некто Лифшиц…

— Нужно полагать, что теперь ваша контора стала монополисткой в области кинопроката и не боится конкуренции, — сказал Василий, стараясь ничем не проявить своего отношения к этому чудовищному, но далеко не новому приему устранения конкурентов.

— Если хотите, да, — скромно ответил герр Хойзингер. — За последнее время оборот наш почти удвоился и имеет тенденцию к дальнейшему росту… Кризис кончился, экономика страны на подъеме, безработица ликвидируется, — следовательно, в кинозалах будет больше зрителей!..

Прежде чем уехать из Берлина, необходимо было побывать во французском посольстве и передать Понсэ рекомендательное письмо. Правда, за эти дни не возникло необходимости прибегать к высокому покровительству, но было бы неучтиво не передать послу письмо его друга.

Не зная, что Паризерплац, где находилось французское посольство, близко от гостиницы, Василий нанял такси и в одну минуту оказался у массивных ворот красивого особняка. Но проникнуть в посольство было не так-то просто. Верзила сторож, не слушая объяснений Василия, повторял одно и то же: «Если мсье нужно передать письмо господину послу, пусть оставит здесь, укажет свой адрес, и господин посол известит мсье о времени, когда его смогут принять». Василий написал на обороте визитной карточки название своей гостиницы и с письмом оставил у сторожа. Затем вернулся к себе. Для огорчения оснований не было: письмо Маринье он передал, а что его не пустили в посольство — это уж не его вина.

В Берлине больше делать было нечего. Рекомендательные письма Хойзингера лежали у Василия в кармане, и на следующий день вечерним поездом он уехал в Лейпциг.

Попутчиком Василия оказался плотный человек средних лет, по виду мастеровой. Они разговорились. Василий не ошибся: сосед по купе действительно был рабочим-металлургом, ехавшим в Лейпциг навестить родных. На вопрос, был ли он безработным, рабочий отрицательно покачал головой. Нет, он все время имел работу. Правда, работал по сокращенному графику, три дня в неделю, и зарабатывал мало, но все же ему жилось куда лучше, чем многим другим, совсем лишившимся работы… Да, в политической партии он состоял — был социал-демократом. Потом разочаровался и вышел из партии… Никаких репрессий со стороны новых властей он не боится. Кто и на каком основании может его тронуть, — ведь он добровольно и задолго до прихода к власти Гитлера отрекся от социал-демократии… Почему? Очень просто: руководители партии оказались болтунами, они умели говорить только красивые слова и ничего не делали для рабочих. А вот Гитлер — человек дела! Он выступает против плутократии, думает о социальном строе нового типа. Почему, спрашивается, социализм должен быть обязательно русского образца, — разве нет и не может быть других форм? Германия — высокоразвитая индустриальная страна и может развиваться по своему особому пути. Правду сказать, вожди немецкой социал-демократии вообще надеялись, что социализм преподнесут им на тарелочке, — иначе зачем было им отвергать предложение Тельмана о совместных действиях, когда коммунисты на последних выборах получили почти пять миллионов голосов? Объединись они тогда с коммунистами, — создали бы коалиционное правительство левого направления, и, уверяю вас, народ пошел бы за ними.

— Вам известны факты, говорящие о том, что новые власти ограничивают деятельность крупных монополий, или, как вы выразились, плутократии, и собираются строить какой-то новый социализм? — спросил Василий.

— Нет, таких фактов я не знаю… Но ведь Гитлер окончательно ликвидировал унизительный для немцев Версальский договор и показал Антанте кукиш — разве одно это уже не вызывает сочувствия? А то получалась очень уж несерьезная история, — с нами, с немцами, союзники обращались, как с каким-нибудь колониальным народцем… Сами вооружались, оснащали свою армию новейшей военной техникой, а нам все запрещали. Нам, великой нации, запрещали иметь авиацию, подводные лодки, военно-морской флот!.. Дураку понятно, что союзники могли оккупировать безоружную страну, — ведь оккупировали же французы Рурскую область. А репарации? Разве они не были открытым грабежом? Мы голодали, у наших детей не было молока, а французы и англичане бесились с жиру… Как ни говорите, Гитлер молодец, — он всем дал понять, что нельзя с нами обращаться, как с неграми в Африке. Мы, немцы, великая нация и сумеем постоять за себя!

— А разве войну тысяча девятьсот четырнадцатого года затеял не кайзер? Немецкая армия разрушила множество французских городов и сел, не говоря уже о России, где сравнивали с землей целые районы… Вы не находите, что за все это кто-то тоже должен был отвечать?

— Но при чем тут немцы? Спросили бы с кайзера и его генералов! И то сказать, немцы тоже пострадали от войны не меньше, чем французы…

Василию стало неприятно продолжать этот разговор. Если рабочий, бывший социал-демократ, так рассуждает, чего же ожидать от мелкой буржуазии, составляющей большинство нации?

Он зевнул и устроился поудобнее, давая понять, что хочет вздремнуть…

В отличие от Берлина, шумного, крикливого, Лейпциг показался тихим, уютным. Рядом с широкими асфальтированными улицами — узенькие средневековые улочки, мощенные булыжником. Массивные здания официальных учреждений с колоннами из гранита и маленькие особняки бюргеров, с остроконечными, покрытыми черепицей крышами. Грандиозные католические храмы в стиле ранней готики. Множество парков, вековые деревья вдоль тротуаров. И на каждом шагу — памятники выдающимся, а чаще ничем не примечательным землякам.

Лейпциг жил от ярмарки до ярмарки. Во время ярмарок город оживал, потом снова впадал в спячку. Между ярмарками в Лейпциге задавали тон студенты знаменитого университета — одного из древнейших в Европе. Но старой цеховой традиции устраивали карнавалы печатники и меховщики. В этом городе печатались самые красивые в мире книги, выпускались отлично имитированные меха, мало чем отличающиеся от натуральных.

Руководитель лейпцигского отделения конторы кинопроката, Малер, весьма любезный человек, несмотря на протесты Василия, повсюду его сопровождал и с удовольствием показывал достопримечательности родного города. Побывали они и на огромной территории, где уже шла работа по подготовке к весенней ярмарке.

— Господин Кочек, почему бы вам не посетить ярмарочный комитет и не предложить свои услуги? Весьма возможно, что они заинтересуются вашей продукцией, — сказал Малер.

На следующий день, захватив с собой альбом фирмы, вырезки из газет, отзывы торговых палат и многочисленных заказчиков, Василий, в сопровождении Малера, отправился в ярмарочный комитет.

Предложением совладельца парижской рекламной фирмы заинтересовались. С Василием вели долгие беседы и наконец обещали дать окончательный ответ через два-три дня. Делать было нечего, — Василий скучал в Лейпциге от безделья, терпеливо ожидая решения комитета.

Наконец вице-председатель ярмарочного комитета сообщил Василию по телефону, что комитет согласен заключить с фирмой «Жубер и компания» договор на значительную сумму, если фирма примет на себя обязательство изготовить заказанную рекламу не позже 10 мая текущего года.

Василий подписал договор и в тот же день отправил телеграмму Жуберу с сообщением о сделке. Написал он также и Анри Борро, предложив ему быть готовым к поездке в Берлин и Лейпциг для уточнения заказов. Он решил прервать путешествие по городам Германии и вернулся в Берлин, чтобы, подписав договор с конторой кинопроката, поспешить в Париж.

В гостинице «Кайзерхоф» его ожидало приглашение французского посла пожаловать на ужин 1 марта в семь часов вечера.

Василий явился во французское посольство за пять минут до назначенного срока. Он немного волновался, не зная, как его примут и сумеет ли он, по бывавший никогда на такого рода приемах, не ударить, как говорится, в грязь лицом.

Ровно в семь часов метрдотель, в безукоризненном фраке, которого Василий принял сначала за самого посла, пригласил «господ гостей в столовую отужинать».

На пороге столовой Василия встретил Франсуа Понсэ.

— Очень рад знакомству с вами! Маринье пишет о вас необыкновенно тепло, а друг моего друга — мой друг! — улыбаясь сказал он.

За стол село восемь человек, и, как вскоре выяснилось, все, кроме Василия, французы. В их числе единственная дама — жена посла. Василий понял, что присутствует на интимном ужине друзей Понсэ. Все, по-видимому, отлично знали друг друга, держались непринужденно.

Кто-то заговорил о недавнем поджоге рейхстага. Посол, смеясь, сказал, что поджог послужил поводом самовозвеличения некоторых руководителей национал-социалистов.

— Знаете, господа, что сказал господин Геринг? Он сравнил себя с Нероном! Он часто повторяет: «Христиане подожгли Рим, чтобы обвинить в этом Нерона, а коммунисты подожгли рейхстаг, чтобы обвинить в этом мена!..» Звучит это и смешно и страшно!.. Осведомленные люди утверждают, что рейхстаг соединен подземным коридором с особняком Геринга. Следовательно, поджигатели могли пройти этим путем…

— Я слышал, что арестован какой-то голландец ван дер Люббе, — сказал седой человек с морщинистым лицом. — Его обвиняют в поджоге рейхстага. Говорят, у него в кармане обнаружен членский билет коммунистической партии.

— А другие утверждают, что поджог рейхстага дело рук молодчиков Рема и совершен не без ведома более крупных деятелей, — вставил молодой человек с военной выправкой. — Во всяком случае, поджог не мог совершить один человек…

— Для меня совершенно очевидно одно, — сказал Понсэ, — тайна поджога рейхстага будет раскрыта не скоро. Пройдут годы, прежде чем мы узнаем истину. А пока этот факт будет использован национал-социалистами для предвыборной кампании. Более благоприятного повода для агитации трудно придумать: обвинить в поджоге коммунистов, разжечь шовинистические страсти…

— Господа, не хватит ли говорить о политике! — вмешалась жена посла и пригласила гостей в гостиную пить кофе.

Слушая беседу людей, без сомнения весьма осведомленных, знающих значительно больше, чем они говорят, Василий думал: неужели все эти французы, увидевшие фашизм, так сказать, в натуральном виде, без всяких прикрас, могут когда-нибудь стать на его сторону и ради узких, своекорыстных интересов предать и свой народ и свою родину?

В маленькой гостиной гости пили черный кофе с ликером. И разговор снова коснулся событий в Германии. Кто-то высказал мысль, что победа национал-социалистов на предстоящих выборах не вызывает сомнения.

— Еще бы! — сказал человек с седой головой. — После такого террора и запугивания избирателей мудрено было бы не победить. Вся Германия покрылась сетью концентрационных лагерей, в которые бросают всех, кто проявит малейшее недовольство существующим режимом!

— Вам не кажется, господа, что в результате варварских методов, применяемых национал-социалистами в управлении страной, пропасть между Германией и внешним миром углубляется? — спросил посол.

— Гитлер не придает этому никакого значения, зная заранее, что великие державы и пальцем не пошевельнут, чтобы обуздать фашизм и положить конец варварству в центре Европы! — ответил послу старик.

Франсуа Понсэ, видя, что гость из Парижа все время молчит, не принимая участия в разговоре, спросил Василия:

— Скажите, мсье Кочек, какое впечатление вы уносите с собой из Германии?

— Самое тяжелое, — сказал Василий.

— Действительно, здесь творится нечто умопомрачительное!.. Впрочем, этого нужно было ожидать. Мы, французы, вместо того чтобы сблизиться с Германией, когда здесь существовали демократические порядки, тащились в хвосте политики Англии и Америки, — боялись остаться в изоляции. А теперь расплачиваемся за это и будем еще расплачиваться жестоко…

— Господин посол, я коммерсант и, признаюсь, плохо разбираюсь в политике. Но, пробыв в этой несчастной стране немногим больше двух недель и увидев все собственными глазами, я ужаснулся. Временами мне кажется, что в Европу возвращается средневековое варварство. Неужели государственные деятели великих держав, в первую очередь Франции, не понимают, что нужно остановить фашизм, — остановить сейчас, немедленно, иначе будет поздно?

— К сожалению, уже поздно!.. В настоящее время интересы союзников резко расходятся. Англичане жаждут ослабления Франции, чтобы иметь возможность единолично господствовать в Европе. Запомните мои слова: они попытаются и фашизм в Германии использовать в своих интересах!

— Как бы им не пришлось расплачиваться за такую близорукую политику! — сказал Василий и встал, чтобы откланяться.

— Скажите, мсье Кочек, я ничем не могу быть вам полезным? — спросил Понсэ.

— Благодарю вас. Я свои дела успешно закончил и на днях возвращаюсь в Париж.

— По приезде передайте, пожалуйста, сердечный привет Маринье и расскажите ему обо всем, что видели здесь…

До выборов в Берлине оставалось несколько дней. Каждый день под звуки фанфар и духовых оркестров устраивались парады, факельные шествия, шумные митинги и собрания. В самый день выборов — 5 марта — отряды СА разместились во всех пунктах голосования. Выборы и подсчет голосов происходили под руководством нацистов. В результате национал-социалисты получили в рейхстаге двести восемьдесят восемь мест — абсолютное большинство.

На следующий же день после выборов террор в Германии усилился. Начались повальные обыски и аресты, конфискация имущества евреев и враждебно настроенных к фашизму людей. Василий слушал выступление Геринга по радио. Как бы отвечая на вопрос, почему все так происходит, тот говорил без тени смущения: «В большом деле без издержек не обойтись. Это неизбежно…»

В Германии делать было больше нечего. Все, что Василий видел вокруг себя, возмущало, вызывало чувство негодования. Он возвращался домой с тяжелым сердцем.

Германо-бельгийскую границу поезд Берлин — Париж пересекал ночью. На немецкой пограничной станции пограничники и таможенники побежали по вагонам. Они обходили одно за другим купе, будили пассажиров, проверяли документы, вещи. Некоторым пассажирам пограничники предлагали сойти с поезда с вещами и направляли их в помещение таможни при вокзале. Носильщиков почему-то не оказалось, и пожилые люди, мужчины и женщины, сгибаясь под тяжестью чемоданов, шагали к вокзалу.

Очередь дошла до Василия. Офицер пограничной службы повертел в руке чехословацкий паспорт и сказал:

— В таможню с вещами!

— У меня один маленький чемодан, его нетрудно проверить и здесь, на месте, — Василий хотел было открыть чемодан.

— Не возражать! — гаркнул офицер.

Василия проводили в помещение пограничного пункта. В большой комнате, обставленной казенной мебелью и пропитанной запахом казармы, за большим столом сидел грозного вида офицер. Рядом с его столом стоял человек в форме таможенного чиновника. Взяв паспорт Василия, офицер начал задавать уже ставшие привычными вопросы:

— Фамилия?.. Место рождения?.. Профессия?.. Зачем ездили в Германию?

Получив исчерпывающие ответы на все эти вопросы, офицер исподлобья взглянул на Василия:

— Иудей?

— Словак и католик по вероисповеданию.

— Иудеи заклятые враги Германии, но… — небольшая пауза, — славяне тоже не лучше, хотя они и христиане!

Василий молчал.

— Отвечайте на вопрос: почему на вашей родине, в Чехословакии, угнетают немецкое меньшинство?

— Политикой я не интересуюсь и ответить на ваш вопрос не могу. Потом, я живу во Франции.

— Все вы невинные овечки и ничего не знаете? Подождите, придет время — сами разберетесь или мы заставим вас разобраться!..

Василий молча положил перед офицером договоры, заключенные в Берлине и Лейпциге.

— Из этих бумаг следует, что вы установили коммерческие связи с немецкими торговыми организациями. Но так ли? — спросил офицер.

— Совершенно верно. Я совладелец рекламной фирмы в Париже, и у нас давно установились добрые отношения с немецкими деловыми кругами!

Офицер вернул ему паспорт и договоры.

— Можете следовать дальше!

Чемодан его даже не открыли.

Переехав французскую границу, Василий облегченно вздохнул. «Нет, ехать еще раз в Германию с чехословацким паспортом не стоит!» — подумал он.

В Париже Василия ждало множество новостей.

Лизы дома не оказалось, и он, оставив чемодан, поспешил в контору. Первым, кого он увидел, был Борро.

— Ну, Анри, какие у нас новости?

— Есть кое-какие!.. Начнем с того, что за последнее время мсье Жубер находится в подавленном состоянии духа и почти ни с кем не разговаривает. Никто не решается спросить его о причине такого настроения, а он, в свою очередь, избегает разговоров на эту тему. Даже ваша телеграмма о выгодных заказах не произвела на него никакого впечатления!.. Поступило предложение от крупной американской фирмы послать к ним представителя для переговоров о рекламировании нескольких кинокартин. Мы еще не ответили им, — ждали вашего приезда. Гомье закончил эскизы для Италии, и, если вы их одобрите, мы тотчас отошлем их… Что касается лично меня, то я собираюсь посетить, как вы пожелали, национал-социалистский рай — побывать в Берлине, Лейпциге…

— Хорошо, что напомнили об этом!.. Сегодняшняя Германия, Анри, — это страшная тюрьма, и при малейшей оплошности вы можете исчезнуть в ней бесследно, как исчезают многие. Я соглашусь на вашу поездку при условии, что вы дадите мне слово ничего там не видеть, ничему не удивляться, а главное — молчать!

— Смею заверить вас, дорогой патрон, что у меня нет никакого желания очутиться за решеткой и, тем более, исчезнуть бесследно из этого лучшего из миров!.. Постараюсь быть немым как рыба. В этом вы можете на меня положиться, — сказал Борро.

— Когда вы собираетесь ехать?

— Хоть завтра, если у вас нет возражений. Немецкая виза у меня в кармане, остается купить билет.

— Возражений нет. Хочу обратить ваше внимание на важность прочных деловых отношений нашей фирмы с ярмарочным комитетом в Лейпциге. Учтите, у них неисчерпаемые возможности обеспечить нас заказами.

— Сделаю все, что в моих силах!.

Не успел Василий разобрать почту, как в кабинет вошел Жубер. Он молча пожал компаньону руку, медленно снял пальто, повесил на вешалку.

Борро оказался прав: вид у Жубера был неважный, он заметно осунулся, побледнел.

— Хорошо, что вы приехали, — сказал Жубер, присаживаясь к столу Василия. — Надеюсь, путешествие было приятным?

— Поездка была удачная, но тяжелая… Вы знаете из моей телеграммы, что мне удалось завершить переговоры с Берлинской конторой кинопроката и, самое главное, заключить выгодный договор с Лейпцигским ярмарочным комитетом. Таким образом, на ближайшее время мы с вами избавлены от капризов рынка. И все-таки поездка была ужасная! Вы даже представить себе не можете, что творится там, в Германии. Неприкрытая диктатура, уничтожение всякой демократии, подавление человеческой личности, варварство… Временами мне не верилось, что все это я вижу наяву… — Василий замолчал, заметив, что Жубер не слушает его, и спросил: — А теперь скажите, что с вами?

— Почему вы задаете мне такой вопрос?

— За короткое время моего отсутствия вы сильно изменились.

Жубер хотел было что-то сказать, но промолчал.

— Если вы не хотите быть со мной откровенным, не смею настаивать. Но мне казалось, что между друзьями не должно быть секретов!

— Ах, мой друг! Я несчастный человек…

— Что случилось?

— Вы знаете, как я любил Мадлен… Для нее я пожертвовал всем, чуть не разорился…

— И что же?

— Мне и больно и горько говорить об этом… Недавно я случайно застал ее с другим. И знаете, что самое досадное? Нет, вы даже представить себе не можете! Старый, толстый боров!.. Менять Жана Жубера — и на кого? На старого развратника!

— Не огорчайтесь!.. Древний поэт сказал: «Лучше на худом челне пуститься вплавь в открытое море, чем довериться лживым клятвам женщины»…

— Я ведь любил ее!..

Под вечер Василий позвонил Сарьяну.

— Приехали? — обрадовался тот. — И голова цела? Браво, брависсимо!.. Он еще спрашивает, хочу ли я встретиться с ним?! Не хочу, а настаиваю на этом. Больше того, на правах дружбы требую!..

— Приходите к нам!

— Мне совестно утруждать каждый раз Марианну. Не лучше ли встретиться где-нибудь в ресторане?

— Нет, не лучше. Я еще и жену не видел. Заехал домой с вокзала, а она уже ушла на лекции. Приезжайте к нам, посидим, выпьем бутылочку вина, потолкуем…

Вечером не успел Василий войти в дом, как Лиза бросилась к нему, обняла и вдруг расплакалась.

— Ну что ты, что ты? — успокаивал ее Василий, проводя рукой по гладко причесанным волосам жены.

— Я так беспокоилась, так волновалась!.. Места себе не находила, ночей не спала…

— Но ведь для беспокойства не было никаких оснований!

— Как же не было? Ты думаешь, я дурочка и не знаю, что творится там, где ты был… О господи, когда будет конец нашей проклятущей жизни? — Лиза вытерла слезы.

— Твердо могу сказать тебе — конец будет не скоро. Совсем даже не скоро, и поэтому нам нужно беречь нервы.

— Тебе легко говорить — беречь нервы. Я тут одна-одинешенька в этих стенах… Чего только не лезло в голову…

— Ты лучше расскажи, как жила без меня, что у тебя нового?

— Все по-прежнему. Впрочем, у меня маленькая радость: профессор Жерико, прочитав мой реферат, обещал зачислить меня с будущего учебного года на основное отделение университета. За время твоего отсутствия я встречалась с фрау Браун. Она охотно приняла от меня еще пятьсот франков и обещала принести на днях список французских журналистов, подкупленных немецким посольством и работающих на Германию. По ее словам, в списке есть фамилии довольно известных политических обозревателей.

— Это очень важно, мы найдем способ известить французские власти. Пусть они знают предателей и примут необходимые меры.

Лиза покачала головой:

— Боюсь, что французские власти никаких мер на примут…

— К сожалению, ты, пожалуй, права…

— Раза два звонил Сарьян — спрашивал, нет ли от тебя вестей?

— Хорошо, что напомнила! — спохватился Василий. — Он обещал приехать сегодня. Как у нас с едой?

— Кусок холодного мяса, фруктовые консервы…

— Вот что, я сбегаю куплю вина, а ты приведи себя в порядок и накрой на стол.

— Хлеба, хлеба не забудь!

Стол был давно накрыт, закуски расставлены, бутылки раскупорены, а Сарьяна все не было, Василий начал тревожиться, — журналист человек пунктуальный и никогда не опаздывает.

Он влетел в дом как вихрь, когда его уже перестали ждать.

— Извините, пожалуйста! Причины у меня весьма основательные… К тому же я голоден как волк! — Он сел за стол, выпил вина и принялся за закуску.

— Признавайтесь, Жюль, — не задержало ли вас свидание с прекрасной дамой? — спросил Василий.

— Кажется, я имел уже случай сообщить вам, что я однолюб и, кроме Жаннет, никаких других женщин просто не замечаю!.. Исключение, конечно, составляет Марианна, — тут же поправился Сарьян. — Нас, группу журналистов, пригласили на Кэ д'Орсэ, и лично мсье Бонкур сделал довольно важную информацию. Но обо всем этом потом, сперва расскажите о ваших впечатлениях!..

Пока Василий со всеми подробностями рассказывал о виденном и пережитом в Германии, Сарьян отдал должное и ветчине с корнишонами, и холодной телятине, не забывая подливать себе вина.

— Кажется, я понял секрет успеха Гитлера, — говорил Василий, — он выбрал удачное время для захвата власти. Экономический кризис потухает повсеместно, — разумеется, и в Германии тоже. Заметно некоторое оживление в промышленности и торговле. Гитлер ловко использует это, создавая у своих соотечественников впечатление, что все это происходит благодаря ему. Безработица постепенно ликвидируется, жизнь улучшается, — как же не быть благодарным фюреру? Он, Гитлер, жонглирует демагогическими лозунгами, утверждает, что выступает против магнатов капитализма. Народ верит, что именно он порвал ненавистный немцам и действительно несправедливый Версальский договор. Германия вооружается на всех парах, — безработные получают работу, а промышленники — колоссальные барыши.

— А где же были левые — социал-демократы и коммунисты, имевшие одно время большинство депутатских мест в рейхстаге? — спросил Сарьян.

— Насколько я знаю, социал-демократы отвергли предложение коммунистов о совместных действиях и раскололи левый фронт. Коммунистическая же партия Германии страдала некоторой левизной, сектантством. Руководство ее утверждало, что коммунистам в такой экономически развитой стране, как Германия, нет дела до городской мелкой буржуазии и крестьянства. А мелкая буржуазия в Германии составляет большинство населения. Она-то и стала опорой фашизма…

— О боже мой! — вздохнул Сарьян. — Стоит встретиться двум приятелям, как они только и делают, что говорят о политике, даже в присутствии дамы!..

— Я всегда с удовольствием слушаю ваши беседы, — сказала Лиза. — Что поделаешь, мы живем в такую эпоху, когда политика заслоняет собою все остальные интересы!..

— Кстати, как идут у вас дела с той немкой, знакомой Ганса Вебера? — спросил Лизу журналист.

— Она оказалась довольно сговорчивой…

— Эта самая фрау Браун, — сказал Василий, — передаст нам на днях список известных французских журналистов, купленных немецким посольством и работающих в пользу Германии. Как вы считаете, можно ли будет каким-либо способом разоблачить этих продажных писак? Марианна, например, думает, что никто не примет никаких мер в отношении журналистов, берущих деньги у немецкого посла, — даже если правительство будет располагать неопровержимыми доказательствами.

— Видите ли, — сказал Сарьян, — у нас считается нормальным, когда журналист получает деньги от политических партий, акционерных и страховых обществ, даже от отдельных предпринимателей и пишет в их пользу. Действует простейшая логика — каждый зарабатывает свой хлеб как может. Конечно, в данном случае речь идет о поддержке фашизма. Но как мы сумеем доказать, что эти журналисты действительно подкуплены немцами? Сослаться на их статьи? Пустое, в свободной стране каждый волен писать, что он думает. Боюсь, что Марианна права — тут ничего не сделаешь! — Он помолчал, подумал. — Я бы мог попытаться опубликовать этот список в газете, но опять-таки нужны веские доказательства, иначе патрон не согласится. Допустим, мы сумеем уговорить его. Журналисты тут же возбудят против нас судебный процесс, и мы проиграем его… Постойте, что, если этот список вручить самому министру? Поль Бонкур доверяет мне, — пусть, по крайней мере, знает, кто из журналистов продает Францию!..

— Вы правы, — сказал Василий, — Бонкур честный политик и убежденный антифашист; ему, может быть, удастся использовать список журналистов-изменников в борьбе против профашистски настроенных членов кабинета и в Национальном собрании.

— Я так и сделаю. Но положение самого Бонкура становится шатким…

— Почему?

— По многим причинам… Но главным образом из-за разногласий с премьер-министром Даладье. Вам, наверно, известно, что три государства — Югославия, Чехословакия и Румыния, потеряв всякую надежду на защиту со стороны Франции от возможной немецкой агрессии, заключили между собой союз и создали Малую Антанту. В противовес этому, английское правительство, во главе с Макдональдом, выдвигает идею создания Пакта четырех. Сегодняшний неожиданный вызов журналистов на Кэ д'Орсэ был связан именно с этим. Поль Бонкур прав, когда утверждает, что в этом Пакте четырех — Англия, Франция, Германия и Италия — англичане оставляют за собой роль арбитра, а Франция оказывается лицом к лицу с двумя тесно связанными между собой фашистскими государствами. Премьер-министр требует от Бонкура других предложений, а других предложений у него нет.

— Неужели французы попадутся на удочку англичан?

— Правые во Франции и лейбористы в Англии надеются, что таким путем можно направить интересы Гитлера на Восток. Немецкая армия увязнет в снегах России, а Европа избавится от войны. Чтобы сладить с Гитлером, англичане обещают ему даже колонии. Лозунг правых — «избегать войну любой ценой» — очень популярен среди обывателей и имущих классов не только Франции, но и Англии.

— До чего же поганая штука политика! — вырвалось у Василия.

— Поганая, что и говорить! — Сарьян поднялся. — Кажется, мы заговорились, уже поздно, пора домой… Спасибо за угощение, за приятную беседу. — У дверей он повернулся к Василию: — Как только получите список, дайте его мне, я все же покажу его министру!..

После очередной встречи с фрау Браун Лиза вернулась домой очень взволнованной.

— Знаешь, Василий, немка, передав мне список журналистов, рассказала страшные вещи!.. Она перепечатала для посла телеграмму из Берлина о тем, что сегодня утром, на одном из пригородных вокзалов Бухареста, был убит двумя выстрелами из револьвера румынский министр внутренних дел Дука — главный вдохновитель всей франкофильской политики на Балканах. Днем посол Кестнер созвал на совещание своих ближайших сотрудников, доверительно сообщил им об этом факте и произнес речь, которую стенографировала фрау Браун. Вот копия этой речи, — хочешь послушать? «Поздравляю вас, господа, лед тронулся, исчез с земли один из самых ярых врагов Германии на Балканах, господин Дука. Да будет земля ему пухом!..» Ты подумай, какой цинизм!.. «Учтите, господа, что это только начало. В Берлине считают, что с помощью пяти или шести подобного рода политических убийств Германия сэкономила бы средства на войну и добилась бы в Европе всего, чего только пожелала бы!.. Итак, — продолжал посол, — прежде всего речь идет о Дольфусе. По мнению Берлина, он единственный австриец, который по-настоящему против аншлюса. Но полагают, что он будет устранен своими же соотечественниками, так как в Австрии число сторонников аншлюса растет с каждым днем. Вторым убийством, которое необходимо нам для того, чтобы добиться своего в Европе, должно быть убийство югославского короля Александра. Авторитетные круги Берлина утверждают, что его исчезновение положит конец единству Югославии и всей политике союзнических отношений между Францией и Балканами. Затем настанет очередь Титулеску — верного союзника Парижа и Лондона. Далее, авторитетные круги утверждают, что в тот день, когда не станет Бенеша, немецкое меньшинство в Чехословакии вернется к матери-родине. И еще: до тех пор, пока жив король Альберт, Бельгия никогда не войдет в германскую систему. Надеюсь, господа, вы согласитесь со мной, что было бы неплохо, если бы и во Франции исчезли те или иные политические деятели». Дополнительная запись стенографистки: «В ответ на последние слова герра Роланда Кестнера раздаются аплодисменты присутствующих…»

— Дай-ка сюда! — Василий взял у Лизы копию стенограммы и пробежал ее глазами. — Вот мерзавцы! Без счета убивают своих, а теперь принялись за политический террор в соседних государствах!..

— Нужно немедленно предупредить «отца» — он найдет способ сообщить органам безопасности тех государств, в которых предполагаются злодейские убийства!

— Ты права. Только как предупредить? Была бы здесь фрау Шульц!

— Нужно ее срочно вызвать!

— Правильно, попробуем вызвать фрау Шульц! — И Василий сел за письмо. Он писал:

«Вернувшись из Германии, где мне удалось заключить несколько выгодных договоров и завязать перспективные отношения с некоторыми немецкими деловыми кругами, я застал Марианну нездоровой. Она, по-видимому, захворала всерьез и нуждается в уходе. Я очень занят делами фирмы, — у нас самый разгар выполнения заграничных заказов, и отлучаться мне невозможно. Есть, конечно, выход: положить Марианну в больницу, но, признаться, ни ей, ни мне этого не хочется. Отец, не могла бы приехать к нам тетя Клара, хотя бы на короткое время? Убедительно прошу тебя, уговори ее, — пусть она собирается к нам в Париж как можно скорое.

О своих делах напишу подробно в другой раз…»

— Тебе, Лиза, придется полежать в постели несколько дней, — сказал Василий жене, прочитав ей написанное. — Во всяком случае, не выходи из дому до приезда фрау Шульц. Читай, готовься к экзаменам — словом, делай все, что захочешь, но не показывайся на улицу!

Копию списка журналистов, подкупленных немецким посольством в Париже, Сарьян вручил министру иностранных дел Бонкуру при очередной встрече и сказал ему, что список получен из, самых достоверных источников. Бонкур использовал этот список в одном из своих публичных выступлений: «Правительство Франции располагает данными, свидетельствующими, что некоторые журналисты, имена которых нам известны, находятся в весьма тесных связях с посольством одной иностранной державы и отдают свое перо на служение этой державе». Присутствовавшие на этом выступлении министра рассказывали, что в ответ на сообщение Бонкура последовали многочисленные вопросы; «Кто они? Почему не называете фамилий?.. Неужели правительство осмелится отменить свободу слова и заткнуть рот журналистам?» Кто-то крикнул с места: «Франция — свободная республика, и каждый вправе говорить или писать все, что захочет…»

Сообщение министра никаких последствий не имело, — на страницах парижской печати по-прежнему появлялись прогерманские и профашистские статьи.

9

Наступила ранняя весна — прекрасная парижская весна. На зазеленевшие бульвары высыпала детвора. Цветочницы, продавали фиалки. В магазинах обновлялись витрины. Манекенщицы рекламировали весенне-летние моды 1933 года. Многочисленные отели и рестораны готовились к наплыву туристов.

Экономический кризис шел на убыль, полным ходом работали заводы и фабрики, деловая активность росла с каждым днем. Фирма «Жубер и компания» тоже процветала, — к заказам от крупных универмагов и торговых фирм из провинции прибавились заказы из-за границы, в особенности из Германии. Василий не ошибся в своих расчетах: ярмарочный комитет Лейпцига, особенно после того как там побывал Борро, засыпал их заказами. Основной капитал фирмы перевалил за четыреста тысяч франков.

В спортивном клубе устраивались большие и малые соревнования, в которых участвовал и Василий. Маринье и де ла Граммон прониклись к нему особой симпатией после того, как в доверительной дружеской беседе он рассказал им о виденном в Германии. Маринье сказал ему тогда: «Мсье Кочек, у вас острый глаз и отличное восприятие, — вы увидели и услышали в Германии самое значительное, достойное внимания, и мы искренне благодарны вам за ваши ценные сообщения».

Фрау Браун по-прежнему аккуратно получала свою тысячу франков в месяц и передавала Лизе разного рода информацию, иногда ценную. Она честно «зарабатывала» свои деньги…

В ожидании «отца», о предполагаемом приезде которого сообщила фрау Шульц, побывав в Париже, Василий и Лиза жили в городе. Только по субботам они уезжали к Сарьянам, а в понедельник утром возвращались в Париж.

Василий удивлялся, с какой любовью, с каким увлечением работал журналист в саду — окапывал фруктовые деревья, опрыскивал их химикатами, сажал цветы, готовил землю под огород. Василий с удовольствием помогал ему. Видя, с какой ловкостью он орудует лопатой и граблями, Сарьян не раз говорил:

— Дорогой Кочек, вы прирожденный земледелец, вам следовало бы стать фермером!..

«Отец» приехал в Париж неожиданно. Явившись в контору фирмы, он спросил на ломаном французском языке, где можно найти господина Кочека.

Узнав его голос, Василий приоткрыл двери кабинета.

— Кто меня спрашивает? Я — Кочек. — И когда «отец» подошел к нему: — Чем могу служить?

— Уделите несколько минут для делового разговора.

Жубера не было в конторе, и они, оставшись вдвоем, могли разговаривать свободно.

— Чемодан свой я оставил на вокзале, номер в гостинице не снял, — сказал «отец», устроившись в кресле. — Удобно тебе поместить гостя на загородной даче?

— Вполне!

— Тогда после работы заезжай за мной на Северный вокзал. Я возьму чемодан из камеры хранения и буду ждать тебя у главного входа. Какое время тебя устроит?

— Хорошо бы в шесть тридцать. К этому времени вернется Лиза, и мы втроем поедем за город.

— Отлично, буду ровно в шесть тридцать!.. Скажи своим, что я представитель обувной фирмы «Батя» из Чехословакии. Приехал договариваться о заказе на рекламу в Латинской Америке. На случай, если нас увидят вместе, — привез тебе привет от родителей.

— Хорошо, только у нас вряд ли кто будет интересоваться вами. У меня бывают десятки посетителей на дню… А что вы будете делать до вечера?

— Поброжу по Парижу. Может человек позволить себе изредка такую роскошь? Позавтракаю, почитаю газету в кафе, вот время и пройдет. Ты обо мне не беспокойся, не пропаду! — Он надел шляпу и вышел.

«О делах — ни слова!.. Вот выдержка у человека», — подумал Василий.

Он накупил всякой еды, прихватил несколько бутылок вина, — знал, что «отец» любит французские вина. Заехал домой за Лизой, и в седьмом часу они подъезжали к Северному вокзалу. Василий издали увидел высокую фигуру «отца» в модном летнем реглане, в широкополой шляпе, со щегольским чемоданом в руке. Василий подкатил к ступенькам главного входа. «Отец» быстро открыл дверцу, сел рядом с Лизой на заднее сиденье, и они тронулись.

— Лучшего места для деловых разговоров, чем машина, я не знаю. Рассказывайте, товарищи парижане, что у вас нового? — спросил «отец».

— Все идет своим чередом — в общем, нормально, — отозвался Василий. — Мы от вас ждем новостей.

— Мои новости не ахти какие. Помнишь, Василий, больше года назад я говорил тебе, что в Германии к власти придут фашисты? К сожалению, мой прогноз оправдался. И знаете, друзья, что самое странное? Политические деятели Англии, Франции и Америки словно загипнотизированы! Они делают вид, что не замечают опасности, которую готовит им Гитлер. Более того, всячески ублажают его. Глупцы, они не понимают, с кем имеют дело!..

— Дело не только в слепоте политических деятелей, а еще и в том, что у фашизма немало сторонников, — сказал Василий. — Во Франции они развивают бешеную активность по созданию «пятой колонны». Одни делают это ради денег, которыми их щедро снабжает немецкое посольство, другие — из-за ненависти к Народному фронту, к коммунистам прежде всего. За последние полгода фашистские и профашистские организации, такие, как «Боевые кресты», «Объединение бывших фронтовиков», «Патриотическая молодежь», активизировались. Имея поддержку со стороны префекта парижской полиции Кьяппа, они действуют без опаски!..

— Все это я знаю, в частности и из вашей же информации: вы толково работаете!.. Могу сообщить, что мы ничего не знали о том, что фашисты подготавливают политический террор в других странах. Ждали от них всякой пакости, но такого, признаться, не ожидали!..

— А удалось сообщить кому следует о готовящихся убийствах? — спросила Лиза.

— Удалось-то удалось, а вот сумеют ли они обезопасить своих руководителей — неизвестно! Уж больно беспечные люди эти враги Гитлера… Бенеш, например, считает, что эти опасения преувеличены — никакое, мол, уважающее себя государство не станет на путь убийства из-за угла своих политических противников! А король Югославии Александр убежден, что времена плаща и шпаги давно миновали…

— Как бы не пришлось им расплачиваться кровью за свое благодушие! — сказал Василий.

— Ну, а как ты живешь, моя красавица? Привыкла к парижскому климату? — обратился «отец» к Лизе, желая, видимо, переменить тему разговора.

— Так вот и живу!.. Всего много — и денег, и нарядов, а на душе смутно… Очень я устала, затосковала, хочу домой… «Отец», помогли бы вы нам вернуться домой… Если не насовсем, то хотя бы в отпуск съездить, повидаться со своими…

— Что же, в отпуск, пожалуй, можно… Нужно только сперва заглянуть в Чехословакию, взять там ваши советские паспорта, вернуться опять сюда и вместе с Василием поехать домой через Швейцарию или Скандинавию. Ехать через Германию, даже транзитом, опасно… А вот и сюрприз: я привез вам обоим письма из дома! — «Отец» достал из кармана два письма и протянул Лизе. Ей очень хотелось тут же прочесть их, но она сдержалась.

— Когда же можно поехать за паспортами? — спросила она.

— Да хоть завтра, если, конечно, Василий не будет возражать!

— Мы это еще обсудим, — спокойно сказал Василий.

— Правильно, нужно обсудить!.. У меня, Лиза, есть к тебе просьба. Когда ты вернешься из отпуска, придется тебе на время расстаться с мужем и поехать в одну страну для выполнения такого же задания, что и здесь. Но — самостоятельно, без помощи Василия. Думаю, ты уже набралась опыта, справишься…

— Вот уж не знаю… Одно дело — справляться с работой, когда у тебя есть твердая опора, и совсем другое, когда ты одна. Лучше уж я останусь с Василием!..

— Василий нужен здесь, а ты — там… Понимаешь ли, какое дело, — двое мужчин, толковые, опытные работники, побывали там и ничего не смогли сделать. Нужна женщина, спокойная, вдумчивая, преданная долгу. В той стране немцы укрепляют свои позиции, вербуют своих сторонников не только из среды продажных политиканов, но и в армии. Как они добиваются всего этого, через какие каналы? Нам неизвестно, а знать надо. Правда, помешать этому мы не можем, но быть в курсе событий обязаны. Ты понимаешь меня? — «Отец» повернулся к Лизе и посмотрел ей в глаза.

— Понимаю, конечно, — тихо сказала Лиза. — Но учтите, что связь со стенографисткой немецкого посольства фрау Браун поддерживается здесь через меня. Она никого больше не знает и знать не захочет!

— Учитываем и это. Но поскольку твое пребывание в той стране нужно до зарезу, будем искать другие пути для связи с Браун. В недалеком будущем сюда приедет на постоянное жительство Шульц. Ей, австриячке, скоро будет невозможно пересекать границу и поддерживать связь с вами. В Париже она начнет работать портнихой. Разве нельзя, чтобы она заменила тебя? Они ведь, кажется, знакомы?

— Знакомы…

— Вот видишь, все складывается как нельзя лучше!

— Правильнее будет сказать: вы все предусмотрели заранее! Но я не хочу, не могу ехать без Василия! — твердо сказала Лиза.

— Понятно, твою волю насиловать никто не собирается, решение остается за тобой. Хочу, однако, добавить, что это не мое личное мнение, а партийное поручение, — в голосе «отца» прозвучал холодок.

В машине наступило молчание, только и было слышно, как шуршали шины по гладкому асфальту. Не оборачиваясь, глядя на шоссе, Василий сказал:

— Мы себя считаем солдатами партии, и для нас ее поручение — закон. Лиза не раз доказывала это на деле. Раз нужно — она поедет куда угодно и когда угодно, хоть к черту на рога!..

Машина остановилась у коттеджа Сарьянов. Прежде чем войти в дом, «отец» осмотрелся и, похоже, остался доволен. Особенно понравилось ему то, что можно подняться на второй этаж со двора, минуя хозяев.

Ужинали все вместе внизу, в столовой. Василий представил «отца» Сарьяну и Жаннет как одного из директоров обувной фабрики «Батя» в Чехословакии, приехавшего в Париж для деловых переговоров о рекламе, и добавил, что мсье Волочек, хорошо знакомый с его родными, привез от них письма.

Журналист не поверил ни единому слову Василия, но ничем этого не проявил. Как радушный хозяин, он подливал в бокалы вино, предлагал закуски, рассказывал веселые истории.

У себя наверху Лиза показала «отцу», шутя называя его мсье Волочек, его комнату. Но прежде чем лечь спать, они еще долго беседовали.

— К тому времени, когда вы вернетесь из отпуска, фрау Шульц, видимо, обоснуется в Париже. Нужно, чтобы Лиза свела ее с Браун. Это целесообразно со многих точек зрения. Во-первых, Лиза некоторое время будет отсутствовать, — нужно, чтобы в это время кто-то снабжал Браун деньгами и регулярно получал от нее информацию — вдруг произойдет что-то важное! Во-вторых, немка ничего но должна знать о Василии. В жизни всякое бывает, и нужно, чтобы он, как жена цезаря, оставался вне подозрений при любых обстоятельствах, — тихо говорил «отец». — Для связи с вами вместо Шульц придется подыскать другого человека…

— Желательно, чтобы связь была постоянной, а то возникает необходимость срочно информировать вас, и не знаешь, как быть, — сказал Василий.

— Мы постараемся наладить именно такую связь. Но вам придется быть готовыми к тому, что при нынешней политической ситуации она может оборваться в любую минуту. Следовательно, нужно иметь в запасе другие возможности. Ты, Василий, подумай над таким вопросом: нельзя ли, в случае особой необходимости, использовать коммерческие связи вашей фирмы с другими странами для связи? Разумеется, не иначе как путем легальной переписки?..

— Можно, но трудно. Для этого нужно иметь в этих странах надежных корреспондентов. Не лучше ли использовать для этой цели одного из наших художников? У меня на примете есть один…

— Проверенный? — спросил «отец».

— Точнее было бы сказать — надежный. До сих пор мне не приходилось давать ему никаких поручений, за исключением одного случая, — помнишь, Лиза, во время твоей первой встречи с фрау Браун в кафе сидели Борро с приятелем? К счастью, все обошлось благополучно, помощь их не потребовалась. Он побывал в Германии, своими глазами видел, что такое фашизм… Парень честный, порядочным, я ручаюсь. И есть у него еще одно достоинство — он истинный патриот Франции.

— Последнее несомненно существенно. Да и вообще твое предложение заманчиво, — как бы сам с собой вслух рассуждал «отец». — Но прежде чем привлечь его к делу, хорошенько проверь его — давай небольшие поручения, приучай работать. Раз он патриот и любит свою родину, объясни ему, что борьба с фашизмом — первостепенная задача всех честных людей!..

— Не беспокойтесь, все будет сделано по высокому классу! — пошутил Василий.

— А теперь разговор с тобой, красавица, — обратился «отец» к Лизе, как будто вопрос о ее поездке решен окончательно. — Может случиться, что мы с тобой не встретимся больше ни в Чехословакии, ни дома. Поэтому выслушай меня внимательно. После отпуска вернешься сюда с Василием и, как подданная Чехословацкой республики, совершенствующаяся по своей специальности в Сорбонне, поедешь в ту страну, о которой я говорил, через Италию. Обязательно через Италию! Поживешь в ней недельки две-три, поездишь по разным городам, познакомишься с шедеврами искусства… В той стране, куда ты поедешь, ученые недавно произвели большие раскопки и обнаружили остатки римского не то городища, не то военного укрепления. Найдено великое множество интересных для истории искусства предметов. Все это — по твоей специальности!.. Раскопки производились в каких-нибудь тридцати — тридцати пяти километрах от столицы той страны. Таким образом, ознакомление, а может быть, и участие в раскопках не помешает тебе жить в столице. Друзья снабдят тебя рекомендательными письмами на имя профессора Николаи, руководителя раскопок… Думаю, задача ясна. А как нужно вести себя в той стране, расскажет тебе Василий, — он мастак в этих делах. Если нужны деньги, наскребем…

— Деньги не понадобятся, — сказал Василий, — «Жубер и компания» солидная фирма, и один из ее совладельцев возьмет на себя все расходы, связанные с такой благородной целью, как раскопки древнеримских городищ и изучение истории искусства.

— Замечательно! Вот что значит иметь дело с финансистами, — рассмеялся «отец». — Одной заботой у меня будет меньше… Ну, как, Лиза, есть у тебя вопросы ко мне?

— Есть. Хочу знать: с кем я должна связаться там, на месте, и кто будет мне помогать?

— Никто.

— Никто? Неужели мне придется начинать на голом месте?

— Совершенно верно, именно на голом месте. Поживешь, осмотришься, сама подберешь себе помощников. Как в каждой стране, так и там много антифашистов и людей, сочувствующих нам. Вот таких и поищешь. Здесь вы тоже начинали на голом месте…

— Но здесь был Василий!

— А там — товарищ Лиза! Мы ведь не разведчики в обычном смысле этого слова, — мы антифашисты. И не только защищаем интересы своей родины, но и помогаем тем народам, которым грозит фашизм. Поэтому нам легче работать, у нас везде найдутся помощники! — «Отец» зевнул, потянулся. — Ну что ж, дети мои, пора и спать! Кажется, старость подходит, — быстро устаю, рано тянет ко сну…

— Прежде чем пожелать вам спокойной ночи, хотелось бы узнать, долго ли вы пробудете у нас? — спросил Василий.

— Завтра побуду — и в дорогу… Почему ты спросил?

— Когда приедет во Францию фрау Шульц и скоро ли явится новый курьер?

— Фрау Шульц будет буквально на днях. О курьере пока ничего определенного сказать не могу. Думаю, что скоро…

— Лизе придется дождаться фрау Шульц, свести ее с Браун — только после этого она сможет поехать в Чехословакию, — сказал Василий, — а я начну подготавливать компаньона к мысли, что поеду домой… К вам просьба: я дам Лизе письма на имя Жубера, Маринье и де ла Граммона. Лиза их возьмет с собой туда, а вы дайте команду, чтобы их отправили по адресам через чехословацкую почту.

— Молодец, хорошо придумал!.. Постой, а как насчет бумаги, конвертов?

— Ничего страшного, если письма будут написаны на французской бумаге и вложены во французские конверты. Уезжая отсюда, каждый захочет взять с собой красивую бумагу и конверты, а во Франции они действительно хороши!..

В левых газетах стали время от времени появляться антифашистские карикатуры, подписанные «К.Г.». Сначала они вызывали только смех. Но от рисунка к рисунку они становились злее, целеустремленней. Василий догадывался, что характер карикатур менялся не без влияния Борро, — тот, после поездки в Германию, подкидывал своему другу, Клоду Гомье, идеи, подсказывал темы, а может быть, и сам принимал участие в его работе.

Однажды в газетном киоске на первой странице «Юманите» Василий увидел большую карикатуру на Гитлера и купил газету, хотя раньше он никогда не позволял себе этого. Впрочем, Василий попросил у продавца все утренние парижские газеты, — не должно возникнуть даже тени подозрения, что мсье Кочек, коммерсант, читает коммунистическую прессу.

У себя в кабинете Василий долго рассматривал карикатуру. В это время к нему зашел Борро.

— Вы видели это, Анри? — спросил Василий.

— Да, видел.

— Нравится?

— Как вам сказать?.. Ничего.

— Автор — Гомье?

— Мсье Кочек, я давно решил не скрывать этого от вас, да как-то не удавалось поговорить с вами… Все карикатуры, появившиеся за последнее время на страницах левой печати, принадлежат Клоду. И если… — Борро запнулся, — если это может причинить вам неприятности и принести вред коммерческим делам, Клод тотчас уйдет из фирмы. Но рисовать карикатуры он не перестанет!

— Что ж, откровенность за откровенность… Я давно знаю, что Клод Гомье рисует политические плакаты и карикатуры. Заметил я и то, что за последнее время они стали более зрелыми… Полагаю, что тут не обошлось без вашего влияния.

— Да, патрон, вы не ошиблись! Если это не устраивает вас, то я тоже подам заявление об уходе…

— Не о том речь! — остановил Василий художника. — Я не собираюсь упрекать вас, но и вы должны правильно понять меня. Я иностранец, в любой день префект полиции может потребовать, чтобы я покинул Францию в течение двадцати четырех часов. Мне не хотелось бы лишний раз привлекать к себе внимание полиции…

— Мы уйдем оба! — перебил Василия художник. — Вы сделали для нас так много, что было бы неблагородно с нашей стороны…

— Анри, будет лучше, если вы выслушаете меня не перебивая. В интересах дела и ваших лично не нужно, чтобы вы говорили о своем участии в этой работе. Под карикатурами нет вашей подписи… Что касается Гомье, то он не должен числиться в списке сотрудников нашей фирмы, но продолжать работу может!

— Не понимаю.

— Чего же тут не понимать? Он будет выполнять работу дома и представлять счета на оплату от подставного лица!..

— Мсье Кочек, было время, когда нам было очень худо — мы перебивались кое-как и часто ложились спать с пустым желудком. Однако никто из нас не позволял себе сделок с совестью… Клод не только талантливый художник, но и порядочный человек, — он вряд ли примет ваше предложение! — В голосе Борро слышалась плохо скрытая обида.

— Вы всерьез хотите бороться против фашизма? — хмуря брови, спросил Василий.

— Средства борьбы должны соответствовать нашим идеалам…

— Дорогой Анри, я хотел бы, чтобы вы мне верили и доверяли. Тогда мы с вами поговорим кое о чем более важном… Сейчас могу только еще раз сказать вам: для успешной борьбы с нацизмом нужно уметь изворачиваться, иногда хитрить. Нельзя быть донкихотами, если хочешь реально взглянуть на вещи: нам придется иметь дело с коварным врагом!

— Я вам и верю и доверяю!

— По-видимому, не в той все же мере, в какой хотелось бы… Ничего, это пройдет, и тогда мы поговорим с вами более откровенно. Я уволю Гомье, а вы объясните ему, ради чего это делается, — чтобы он не обижался и продолжал работать по вашим заданиям. При этом заработок его ни в коем случае не должен снижаться!.. Вы только не думайте, что я поступаю так из желания убить одним выстрелом двух зайцев — оградить себя от возможных неприятностей и сохранить для фирмы талантливого художника!

— Я вас понял. — Лицо у Борро было хмурое, губы сжаты.

Он встал и молча вышел.

Дела фирмы шли успешно, но производить более внушительное впечатление на клиентуру никогда не было лишним, поэтому Василий арендовал и второй этаж дома, в котором помещалась контора. На первом этаже находились теперь экспедиция, бухгалтерия, кабинет директора-распорядителя. На втором — кабинеты обоих совладельцев фирмы и главного художника. В коридорах — ковровые дорожки, заглушающие звуки шагов. Между кабинетами Я.Кочека и Ж.Жубера — секретариат, а рядом небольшая гостиная для переговоров, приема и угощения крупных клиентов. По всему фасаду дома шла огромная вывеска: «Рекламная фирма Жубер и компания» — золотом на голубом фоне. По ночам горел световой призыв: «Реклама — могучий двигатель торговли! Пользуйтесь услугами нашей фирмы!» Все это потребовало дополнительных расходов, но они составляли ничтожный процент в оборотах фирмы.

То, что у него был теперь отдельный кабинет, у дверей которого сидела секретарша, охранявшая его покой, особенно устраивало Василия.

Жубер, все еще переживавший измену Мадлен, был безучастен ко всему. Он уже не насвистывал арий из опер, не ходил жизнерадостным донжуаном, но по-прежнему следил за своей внешностью. И все же даже он пришел в восторг, войдя впервые в свой новый кабинет. Он, как ребенок, обрадовался, увидев большой ворсистый ковер на полу, книжные шкафы из красного дерева, изящный буфетик с баром, массивный письменный стол, маленький столик для телефонов, в углу — огромные часы с басовитым звоном, тяжелые занавеси на окнах, — словом, кабинет не хуже, чем у директоров крупных акционерных компаний, банков и страховых обществ.

В начале апреля пришло из Америки еще одно письмо. Нью-йоркская контора кинопроката интересовалась, почему до сих пор не прибыл представитель рекламной фирмы «Жубер и компания» для переговоров. Контора кинопроката брала на себя все расходы, связанные с приездом представителя фирмы в Америку.

«А почему бы не поехать в Америку мне самому? — подумал Василий, прочитав письмо. — Изучить, кстати, постановку рекламного дела, а оттуда махнуть прямо в Швейцарию? Там встретиться с Лизой — и вместе домой…»

Не откладывая дело в долгий ящик, он отправился в американское консульство.

В просторной приемной консульства было много народу. Василий вручил дежурному чиновнику свою визитную карточку и попросил доложить о себе.

— Кому? — спросил тот.

— Если можно, вице-консулу! — сказал Василий первое, что пришло ему в голову.

Вскоре его пригласили. В роскошном кабинете, в окружении множества телефонных аппаратов, сидел за громадным письменным столом широкоплечий, коротко подстриженный человек. На его простоватом лице светились серые проницательные глаза. Поднявшись навстречу пошедшему, вице-консул оказался коренастым человеком невысокого роста. Пригласив Василия сесть и сам усевшись в кресло, он спросил:

— Чем могу быть вам полезен, господин Кочек? — Вице-консул довольно чисто говорил по-французски.

— Не так давно, — сказал Василий, — мы получили приглашение от кинопрокатной конторы приехать в Нью-Йорк для деловых переговоров. В то время по некоторым причинам наша фирма лишена была возможности принять это приглашение. Сейчас кинопрокатная контора повторила свое приглашение. Я решил побеспокоить вас просьбой дать мне визу для поездки в Америку и, если можно, ускорить это, потому что оттуда я собираюсь ехать на родину. — Василий протянул вице-консулу полученное им письмо из Америки.

Вице-консул, прочитав письмо, вернул его Василию.

— Для получения визы вам придется выполнить некоторые формальности: заполнить анкету в трех экземплярах, приложить к ней восемь фотокарточек, представить врачебную справку о том, что не болеете трахомой и, извините, венерическими заболеваниями, — сказал он.

— Что поделаешь, придется выполнить все это! — Василий улыбнулся и хотел было встать и уйти, но вице-консул удержал его:

— Простите, господин Кочек, кто вы по национальности?

— Словак из Чехословакии. Разве это имеет значение для получения визы?

— Нет, конечно! Просто я сам — американец югославского происхождения, вернее, хорват, то есть такой же славянин, как вы.

— Очень приятно! — ответил Василий, стараясь понять, к чему клонит американец.

— Мой отец, правда, давно эмигрировал из Югославии и в Штатах устроился довольно прилично. Я родился и вырос в Штатах, там же получил образование. И вот — стал дипломатом, хотя и небольшим, но все же дипломатом!.. Фамилия у меня хорватская — Ковачич. Джо Ковачич, — повторил он. — Странно, мне иногда снятся югославские горы, хотя я никогда не видел их… Говорят, это зов родины…

— Скорее всего, результат рассказов вашего отца о родине!

— Может быть… А вы? Давно живете во Франции?

— Нет, всего три года.

— Как же вам удалось так скоро получить французское подданство?

— Вы ошибаетесь, я подданный Чехословацкой республики.

— Как же?.. — Ковачич взглянул на визитную карточку Василия. — Тут написано, что вы владелец фирмы.

— Законы Французской республики позволяют иностранцам заниматься предпринимательством.

— Я этого не знал!.. И как у вас идут дела?

— Жаловаться не приходится! У нас работают талантливые художники, отличные мастера. Оформление витрин многих больших магазинов Парижа, да и не только Парижа, изготовляется в наших мастерских. Также многие кинотеатры пользуются нашей тематической рекламой. Мы поддерживаем деловые связи с Италией, Англией, Германией. Особенно успешно работаем для Лейпцигской ярмарки. Надеемся установить такие же связи с американскими кинопрокатными фирмами…

— Интересно! Очень интересно… Рекламное дело всегда интересовало меня…

— Вы могли бы заехать к нам, посмотреть наши мастерские. Я познакомлю вас с образцами наших изделий, — предложил Василий, видя искреннее дружелюбие американца.

— С удовольствием, не знаю только, когда вам удобно?

— В любой день, в любое время, когда вам захочется. На карточке указаны номера телефонов и адрес. Позвоните, и я буду весь к вашим услугам!

Ковачич не заставил себя долго ждать. Дня через три он позвонил по телефону и приехал к Василию. Контора, или, как он называл, офис, ему очень понравилась, а от мастерских он пришел в восторг и уверял Василия, что фирма будет иметь несомненный успех в Штатах.

После осмотра мастерских они пообедали в русском ресторане. Василий пригласил Сарьяна и Борро, угостил всех смирновской водкой «Слезинка», черной икрой, лососиной и русскими блинами. Ковачич пил и ел много, похваливая русскую кухню:

— Я окончательно убедился, что французы и русские понимают толк в еде! У нас в Штатах готовят однообразно и невкусно!

В отличие от немцев, работники американского дипломатического корпуса оказались весьма общительными, запросто завязывали знакомства с местными жителями. Ковачич по-приятельски относился к Василию — приезжал к нему в контору, приглашал его на обед или ужин. В первое время это вызывало у Василия подозрение — уж не старается ли американец узнать, что за человек этот Кочек? Ведь каждый американский дипломат в то же время и разведчик… Однако вскоре он убедился, что вице-консулу просто приятно бывать в обществе словака, почти соотечественника.

Прошло около месяца, и однажды Ковачич позвонил и с огорчением сообщил Василию, что в визе ему отказано.

— Надеюсь, вы верите, что мы здесь ни при чем, — добавил он. — На наш запрос эмиграционные власти ответили отказом. Не огорчайтесь, мистер Кочек, мы сегодня же пошлем более мотивированный запрос. Было бы неплохо, если бы вы тоже написали приглашавшим вас конторам, чтобы они на месте приняли меры. К сожалению, получить американскую визу не так-то легко!..

— Написать напишу. Но, должен вам признаться, дорогой мистер Ковачич, что я не очень-то спешу в Америку. Дадут мне визу — хорошо, не дадут — плакать не стану. Жили до сих пор без Америки, проживем и дальше!

— В ваших словах я чувствую обиду… Еще раз уверяю вас, генеральное консульство ни при чем!

— Поеду я в Америку или нет, это не может помещать нашей взаимной симпатии! — заверил Ковачича Василий.

Часом позже к нему явился представитель ярмарочного комитета в Лейпциге — молодой человек, по виду типичный немец. Посетитель плотно прикрыл за собой дверь и, подойдя близко к письменному столу, назвал пароль. Получив ответ и убедившись, что перед ним сидит именно тот, кто ему нужен, молодой человек сказал, что приехал от «отца».

— Теперь связь с вами буду поддерживать я, под видом представителя Лейпцигского ярмарочного комитета. «Отец» просил передать, что все бумаги готовы и чтобы вы ускорили отъезд в Чехословакию Елизаветы Владимировны. Она должна так рассчитать время, чтобы попасть в назначенную страну во время студенческих каникул, а до этого побывать еще в Италии.

— Ясно, — коротко ответил Василий и спросил молодого человека, где тот остановился.

— Все в порядке, не беспокойтесь. Я пробуду в Париже дня два-три. Перед отъездом заеду к вам за письмом.

— Хорошо, я приготовлю письмо для «отца».

Дома они долго обсуждали, какой маршрут избрать Лизе для поездки в Чехословакию. Самый краткий путь лежал через Германию. Получить транзитную визу было несложно, но все в Василии восставало против поездки Лизы через территорию третьего рейха. Разложили на столе карты и убедились, что обходный путь через Италию — Австрию отнимет много времени. Пришлось подать заявление в немецкое консульство с просьбой выдать подданной Чехословацкой республики Марианне Кочековой транзитную визу для поездки на родину через Германию.

Провожая жену на Северном вокзале, Василий еще и еще раз просил ее:

— Будь осторожна! Пока поезд следует по территории Германии, не выходи из вагона. Случайным спутникам не доверяй, в длинные беседы не вступай. Нацисты способны подсадить к чешке специального агента и устроить любую провокацию!

— Дорогой, ты разговариваешь со мной так, словно я маленькая девочка!.. Не беспокойся, все будет в порядке. Не успеешь соскучиться, как я вернусь обратно, — старалась успокоить его Лиза.

— И все же будь осторожна!

Стоя на платформе, Василий долго смотрел поезду вслед, борясь с тревожным чувством, охватившим его…

Франко-германскую границу пересекли без всяких приключений. Немецкие пограничники и таможенники были даже вежливы.

Козырнув и спросив разрешения, они проверили документы и вещи пассажиров тут же, в вагоне, и, еще раз извинившись, ушли. Словом, на границе все обстояло по-прежнему, как до прихода к власти в Германии нацистов. Единственно, что бросалось в глаза, так это широкая повязка со свастикой на рукавах у пограничников. Зато на германо-чехословацкой границе пограничники были подчеркнуто грубы, подолгу вертели в руках чехословацкие паспорта, задавали пассажирам неуместные вопросы, каждого спрашивали о его национальности. Таможенники расшвыривали вещи, достав их из чемоданов, ощупывали каждый шов, выливали чай из термосов и некоторым пассажирам предлагали пройти в помещение таможни, чтобы там продолжить проверку. К счастью, Лизу миновали такие испытания.

Пассажиры трех вагонов, следовавших прямо в Прагу, облегченно вздохнули, когда очутились на территории Чехословакии. Здесь, на пограничном пункте, Лиза узнала, что немецкие пограничники сияли с поезда пятерых пассажиров еврейской национальности.

В Праге Лиза, не теряя времени, пересела на другой поезд и поехала на «родину» — в словацкую деревню. Староста, предупрежденный заранее о ее приезде, встретил землячку радушно. Но когда они пришли к нему домой и остались одни, посоветовал ей долго здесь не задерживаться.

— У нас тоже завелись предатели, — сказал он, вручив ей объемистый пакет.

В пакете Лиза обнаружила советские паспорта — свой и Василия, письмо чешского профессора Свободы к руководителю раскопок профессору Николаи, заключавшее в себе просьбу допустить госпожу Марианну Кочекову, специалистку по истории искусств и архитектуры, в настоящее время совершенствующуюся в Сорбонне, к участию в археологических раскопках.

Ехать обратно во Францию без задержки в Чехословакии было не совсем удобно, — ведь она приехала сюда навестить тяжело больную тетку. Не послушать старосту, верного товарища, тоже было нельзя. Поэтому Лиза в тот же день вернулась в Прагу, сняла номер в гостинице, оставила там вещи, привела себя в порядок и вышла на улицу.

Был теплый солнечный день, и Прага даже после Парижа казалась сказочно красивой. По тротуарам сновали толпы хорошо одетых людей. Слышались громкий говор, смех, и невольно создавалось впечатление, что в мире все хорошо и спокойно, что над Чехословакией не нависла опасность. «Что это, — думала Лиза, — беспечность или желание отогнать от себя мрачные мысли и жить сегодняшним днем?»

Ночью, в холодном номере гостиницы, Лизе не спалось. Ворочаясь с боку на бок, она все думала о своей судьбе, превратившей ее, любящую тихий семейный уют, в скиталицу. Почему, почему на их долю с Василием выпала такая беспокойная жизнь?.. Через минуту Лиза уже говорила сама себе: «Но ведь кто-то должен заниматься тем, чем занимаемся мы!» Она своими глазами видела фашизм, видела, правда, очень мало, не и этого оказалось достаточно, чтобы понять многое и всем сердцем возненавидеть его… Нет, она не будет сидеть без дела в этом чудесном городе. Могло ведь случиться, что больная тетка умерла и ее похоронили, не дождавшись приезда племянницы из Франции. К тому же она учится, скоро экзамены, — вот она и спешит обратно. Документы ее в полном порядке, и никто придраться к ней не может!..

После почти бессонной ночи Лиза поспешила на городскую железнодорожную станцию, купила билет в вагон, идущий в Париж через Германию, и вечером уехала.

На пограничном пункте опять хамили молодые парни со свастикой на рукаве, но в общем для Лизы все обошлось благополучно, и она без всяких осложнений доехала до германо-французской границы, где и случилось непредвиденное.

Пограничники, проверив ее паспорт, вернули его обратно и даже пожелали счастливого пути. Таможенники слегка покопались в вещах и, закрыв чемодан, ушли… Не прошло и трех минут, как офицер вернулся и предложил Лизе следовать за ним.

— Куда? — спросила она.

— Нам вопросов не задают, — ответил ей офицер. — Поторапливайтесь!

В сумочке у Лизы лежали два советских паспорта, рекомендательное письмо. На советском паспорте наклеена ее, Лизина, фотокарточка, а на руках у нее — паспорт Чехословацкой республики… Разве этого мало, чтобы заподозрить ее в шпионаже в пользу Советского Союза или Чехословакии? Отправят в концентрационный лагерь — и поминай как звали! Такие мысли молнией пронеслись у нее в голове, и она лихорадочно думала, что же ей предпринять и можно ли что-либо предпринять в таком положении? Оставить сумочку в купе — все равно найдут. Уронить ее по дороге — вряд ли это пройдет незамеченным…

Офицер торопил ее, а Лиза медленно застегивала кофточку, чтобы выиграть хотя бы еще секунду.

— Проверяли же таможенники мои вещи! У меня нет ничего, ровным счетом ничего. Вот посмотрите! — с этими словами она вывалила содержимое чемодана на сиденье. — Здесь только мои платья, белье…

Офицер, громко чертыхаясь, стал помогать Лизе укладывать вещи обратно в чемодан.

— Скорее, скорее! — повторял он.

— Но ведь я могу отстать от поезда.

— Поедете следующим, если вообще поедете!

Вещи были собраны, офицер, не доверяя ей больше, сам взялся за ручку чемодана. В это время дверь приоткрылась, в купе заглянул плотный человек с помятым лицом.

— Не здесь! В первом купе с того конца, — сказал он шепотом и тут же исчез.

Офицер швырнул чемодан на сиденье и, прошипев проклятие, кинулся в другой конец вагона. Лиза видела, как он вел к выходу молодую женщину. Та держала в руке револьвер и говорила по-английски: «Не понимаю, что тут особенного? Ну револьвер! Я же купила его, купила за доллары…»

У Лизы ослабли ноги, она присела на диван и долго но могла прийти в себя.

Поезд наконец тронулся…

В это самое время около трех часов ночи, в Париже, Василий проснулся, словно кто-то толкнул его в бок и позвал на помощь. Он сел в постели, вслушиваясь в ночную тишину, и вдруг как-то особенно отчетливо представил себе, что он один в квартире, что Лизы нет, она уехала. Он попытался представить себе, где сейчас она может быть — в деревне у старосты или уже в Праге, снова лег, но заснуть не мог. Полежав с открытыми глазами, он встал, выпил несколько глотков минеральной воды, подошел к окну и открыл его настежь. Большой город спал. В окнах домов давно погасли огни, и только световые рекламы на крышах больших магазинов то вспыхивали, то снова гасли. По тротуару простучали женские каблучки — тук-тук…

Ночная прохлада окончательно прогнала сон, и мысли его снова вернулись к Лизе. Родная, любимая Лиза! Где ты?.. В памяти вставали картины давно минувших дней, — они были такими яркими, такими живыми, будто все, о чем он вспоминал, произошло вчера…

Вот группу чекистов собрали в зал заседаний, и секретарь партийной ячейки, немолодой уже человек, сказал, что им всем нужно изучать иностранные языки. Он предложил присутствующим выбрать один из трех языков — немецкий, французский или английский. Потом их разбили на группы. Василий, знавший немного по-французски, попал во вторую группу.

Разошлись по кабинетам, приспособленным под классы. Ждать пришлось недолго. В сопровождении секретаря ячейки вошла молоденькая девушка в черном закрытом платье с белым воротничком.

— Вот ваша преподавательница, Елизавета Владимировна Горская! — отрекомендовал девушку секретарь. — Прошу любить и жаловать! — и вышел из кабинета.

Девушка подошла к столу перед классной доской и робко поздоровалась. Голубые глава, золотистые волосы и нежный голосок делали ее похожей скорее на гимназистку, чем на преподавательницу для взрослых, видавших виды людей.

— Я буду обучать вас французскому языку, главным образом разговорному. Но все равно сперва нужно научиться читать и писать. Сегодня мы познакомимся с латинским алфавитом, которым пользуются французы. Откройте, пожалуйста, тетради и запишите! — Она подошла к доске и стала мелом тщательно выводить буквы, протяжно произнося вслух: «А-а… Бэ-э…»

Она повернулась к классу, чтобы посмотреть, как пишут эти давно не сидевшие за партой ученики. Один из них не писал, и она спросила его, краснея:

— А вы почему не пишете?

— Латинский алфавит я знаю. Французским тоже немного владею…

— Очень хорошо! А как ваша фамилия?

— Меня зовут товарищ Василий, — ответил тот под общий хохот класса.

— Это хорошо, товарищ Василий, что вы знаете французский язык, — будете моим помощником, — сказала она по-французски.

Василий, старательно подбирая слова, попытался ответить ей на французском языке. Так состоялось их знакомство.

Молодая учительница всем понравилась, она была внимательная, мягкая, понимала шутки, не стеснялась быть и строгой, требовательной. При ошибках своих великовозрастных учеников говорила:

— Я понимаю, вам, взрослым людям, трудно учить язык. Но раз вы добровольно взялись за трудное дело — должны стараться!

А однажды сказала одному пожилому человеку, что вынуждена будет исключить его из группы, потому что тот не выполняет домашние задания.

— Мне некогда, я очень занят, — буркнул в ответ ученик.

— В таком случае подайте рапорт… Занятость не может служить оправданием. Все присутствующие здесь товарищи очень заняты и все же стараются… — Она сделала небольшую паузу и продолжала: — Не мне говорить вам о том, как важно знать иностранные языки. Пройдет некоторое время, и наша страна установит дипломатические и экономические отношения со многими капиталистическими государствами, — может быть, даже со всем миром! Как тогда нужны будут работники, знающие иностранные языки!

После этих слов девушка понравилась всем еще больше.

Как-то весенним солнечным днем Василий вышел на улицу вместе с учительницей и попросил разрешения проводить ее.

— Пожалуйста, — просто ответила она. — Тем более что я живу недалеко.

Они разговорились.

— Елизавета Владимировна, вы такая молодая и так хорошо знаете французский…

— Меня языкам учили с детства. Впрочем, это длинная история… Как-нибудь расскажу, если вам интересно.

— А почему не сейчас?

— Устала очень!.. Вы не обижайтесь на меня, ладно?

— Обижаться не буду, но о вашем обещании когда-нибудь напомню!..

Василий помнит, как в другой раз, выйдя из управления, они не свернули к Ильинским воротам, а спустились вниз, к Театральной площади, миновали шумный Охотный ряд и незаметно очутились у храма Христа Спасителя. Сели на ступеньки, огляделись вокруг. Был теплый вечер, небо чистое-чистое, ни облачка. Отсюда, с высоты, хорошо был виден противоположный берег. Маленькие домишки, трамваи, редкие извозчики. На реке покачивались лодки, изредка проплывали, пыхтя и дымя, самоходные баржи.

— Вы не забыли свое обещание, Елизавета Владимировна? — нарушил молчание Василий.

— Какое?

— Рассказать о себе.

— Не забыла… Вы спрашивали, где я научилась французскому языку… Родилась я в семье довольно известного московского адвоката. Он имел большую практику и, говорят, хорошо зарабатывал, но богатым он стал, получив приданое жены, дочери замоскворецкого купца. Родители пригласили для моего воспитания двух гувернанток — француженку и немку. В доме был заведен такой порядок: до обеда говорили по-французски, после обеда — по-немецки…

В гимназии я подружилась с Катей, девушкой из бедной семьи. Иногда бывала тайком от родителей у нее дома, узнала, что отец Кати сослан в Сибирь за революционную деятельность. Брат моей подруги, Григорий, был старше нас. Он учился в Московском университете. От него я услышала о вещах, о которых раньше не имела ни малейшего представления: о революции, классовой борьбе… Брат и сестра стали давать мне запрещенные книги. Я читала их по ночам, испытывая необыкновенную гордость, что мне доверяют…

Мой отец принял Февральскую революцию с восторгом — он даже занял какой-то важный пост в военном комитете. Катя и Григорий доказывали мне, что произошла только перемена декораций, что народ ничего не получит. Вскоре вернулся из Сибири отец Кати, Евгений Иванович. Он оказался очень умным и образованным человеком. В отличие от моих родителей, он разговаривал со мной как со взрослой. И это поднимало меня в моих собственных глазах. Позже я узнала, что Евгений Иванович — большевик…

В дни Февральской революции я из патриотических чувств поступила на курсы сестер милосердия, готовилась ехать на фронт. Как ни странно, отец не препятствовал моим стремлениям. Накануне Октябрьской революции я окончила курсы, работала в военном госпитале. Я понимала: мир раскололся, и каждый мыслящий человек должен был в те дни определить свое место. Быть на стороне белогвардейцев, участвовать в их борьбе против красных я но могла… Я решила, что мое место с большевиками, и заявила об этом отцу. Разразился скандал, кончившийся разрывом с семьей. При помощи того же Евгения Ивановича я стала сестрой милосердия Красной Армии. Когда вернулась домой, узнала, что отец с матерью уехали на юг. Потом стало известно, что в дороге они заболели тифом и умерли.

Меня приютила моя старая няня. Я и сейчас живу с ней, учусь в Московском университете — хочу стать лингвистом. Вот и вся моя биография!

— И в партию вступили? — спросил Василий.

— Да, на Южном фронте, в двадцатом году…

У них мало было свободного времени, встречались они урывками, но каждый вскоре понял, что их связывает нечто большее, чем дружба. И когда однажды Василий, набравшись храбрости, сказал: «Лиза, я люблю вас и прошу выйти за меня замуж», это не было чем-то совершенно неожиданным для нее. Она молча приникла к нему и тихо расплакалась. Он долго смотрел ей в глаза и впервые поцеловал ее.

Свадьбу сыграли в комнате Василия, в которой стояла железная кровать, покрытая солдатским одеялом, письменный стол и две табуретки. Зато на столе красовался, невесть откуда попавший сюда, чернильный прибор с бронзовыми египетскими сфинксами.

Из деревни приехала сестра Василия, Ефросинья, привезла домашних лепешек, полмешка картошки, квашеной капусты, кусок сала, две бутылки самогона. Убрав чернильный прибор, она постелила на стол чистую простыню, разложила лепешки, перелила самогон в графин, наварила картошки. В общем, получилось не хуже, чем у людей. Пришла Катя с букетиком цветов, ее отец, Евгений Иванович, старая Лизина няня.

Пили за здоровье молодых мутную самогонку, ели картошку с капустой. Василий без устали хвалил Ефросинью:

— Молодчага сестра, выручила, а то я и не знал, чем угостить. Вчера получил паек — три селедки и полфунта растительного масла, да и те забыл на работе!..

Вот так и вошла Лиза навсегда в его беспокойную жизнь. Вошла — и приняла, наравне с ним, все тяготы и тревоги.

Кроме семьи Кати и Григория, у Лизы не было никого на целом свете, и когда она говорила о «своих», то имела в виду именно их…

Наступил рассвет. Улицы постепенно заполнялись шумом. Спешил на работу рабочий люд, появились дворники и мусорщики, разносчики молока, овощей и свежих булок. Деловая жизнь Парижа началась…

В конторе Василия ждало извещение, приглашающее господина Кочека посетить американское генконсульство в Париже «в любое удобное время с девяти часов утра до пяти часов вечера, кроме воскресенья». Это озадачило Василия, и он позвонил Джо Ковачичу.

— Алло, Кочек, могу поздравить вас! — весело закричал тот. — Получено указание выдать вам визу. Я еще вчера звонил вам, чтобы сообщить эту приятную новость и потребовать угощения, но, к сожалению, не застал вас!

— Спасибо. Угощение за мной! Когда я могу получить визу?

— Хоть сегодня.

За визой Василий поехал вечером с тем, чтобы пригласить Ковачича поужинать. Формальности не отняли много времени, и через какой-нибудь час они сидели вдвоем в кавказском ресторане, ели шашлык, пили терпкое красное вино. Джо уверял, что лучшего места для жизни, чем Париж, на всем свете не отыскать.

— Народ здесь легкий, веселый, жизнь приятная, не то что у нас в Штатах.

— Чем же не нравятся вам Штаты?

— Люди у нас скучные, все заняты только одним — делать доллары, до остального нет никакого дела. Впрочем, скоро вы сами все увидите…

— Скажите, Джо, а как американцы и вы лично относитесь к фашизму? — спросил Василий.

— По-моему, никак!

— Разве вы не знаете, какие зверства творят в Германии наци?

— Ну и черт с ними! Если им нравится пожирать друг друга, пусть едят на здоровье. От этого ничего в мире не убавится и не прибавится.

— А не ошибаетесь ли вы, Джо? — спросил Василий. — Фашисты претендуют на мировое господство. И если им не помешать, они поработят все народы… Кстати, не исключена возможность, что начнут они с моей и вашего отца родины…

— Неужели? — американец удивленно уставился на Василия. — Возможно, вы правы… Плохо быть маленьким народом и иметь рядом сильных соседей. Сильные всегда пожирают слабых. У нас в Штатах идет непрекращающаяся конкуренция, и в этой борьбе всегда побеждают сильные, — таков закон природы!

— К сожалению, речь идет о другом! На карту поставлены судьбы пародов. Неужели такая могущественная страна, как Америка, не придет на помощь слабым? Не исключена возможность, что Франция примет на себя первый удар. Немецкие генералы злопамятны, они не забыли поражение в прошлой войне!

— Заранее скажу: что касается наших, то они пальцем не пошевельнут ради чужих интересов! Другое дело, если запахнет наживой, — тогда Америка выступит в защиту кого угодно, хоть черта! — смеясь сказал Джо Ковачич.

Василию показалось, что в разговоре с американцем он зашел слишком далеко.

— Ладно, — сказал он, — чего ради нам ломать голову над вопросами, которые нас не касаются?.. Поживем — увидим, не так ли?

— Поживем — увидим! — согласился Джо и тут же добавил: — А все-таки моему старику будет обидно, если немцы тронут Югославию!..

Наконец пришла долгожданная телеграмма от Лизы из Страсбурга. Встретив ее на вокзале, Василий с тревогой смотрел на жену, — за короткое время она сильно изменилась: похудела, лицо бледное.

— Что с тобой, Лиза?

— Ничего… Просто устала, переволновалась…

Дома, за завтраком, она рассказала о своих приключениях.

— Понимаешь, я страшно испугалась, глядя в холодные глаза фашистского офицера… Впервые поняла отчетливо, что мы с тобой играем со смертью…

— Не следует так говорить, — остановил ее Василий. — Умереть можно по-всякому: пойдешь по улице, упадет с крыши на голову кирпич — и готово! Или угодишь под колеса автомобиля… Если уж суждено умереть, то на посту!..

Не успела Лиза отдохнуть после поездки, как пришло сообщение от «отца», что отпуска их отменяются: Лизе необходимо срочно ехать в одну из Балканских стран через Италию, как было условлено. Откладывалась и поездка Василия в Америку.

10

Лиза разъезжала по городам Италии — побывала в Пизе, Ферраре, Сиене, Флоренции. С неослабевающим душевным волнением посещала прославленные музеи и картинные галереи, дивясь человеческому гению, создавшему бессмертные произведения искусства. Люди возвели величественные соборы, построили дворцы из мрамора и гранита, заполнили их картинами и скульптурой. Но человеку мало всего этого, — вместо того чтобы самому создавать прекрасное, он захотел присвоить богатства соседа. По улицам старинных городов Италии шагают чернорубашечники, горланят песни, полные ненависти к другим народам. С балкона римского дворца раскормленный, как боров, дуче призывает молодежь — наследников римских легионеров, как он ее называет, — быть готовой к завоеваниям чужих территорий. В соборе святого Петра папа публично благословляет Муссолини и Гитлера на подвиги во славу церкви, хотя всему миру известно, что фашисты в Германии преследуют католиков и воскрешают языческий культ древних германцев.

В Италии светит солнце, к покою призывает голубая гладь Неаполитанского залива. По вечерам звучат песни — не те, которые горланят фашистские молодчики, а которые всегда пели и поют здесь рыбаки, уличные торговцы, гондольеры… И тогда Лизе хорошо, спокойно, она наслаждается своим путешествием. Останавливается в хороших гостиницах, ни в чем себе не отказывает, — Василий щедро снабдил ее деньгами. «Постарайся хорошенько отдохнуть, — сказал он ей на прощанье, — учти, что нам не часто выпадает такое счастье — побывать беззаботным туристом в самой прекрасной стране». И все же что-то постоянно гложет сердце, а по ночам мучает бессонница. Впереди у нее трудное дело. Разве исключена возможность провала? Конечно, она постарается быть всегда начеку, но не все зависит от нее, могут быть любые случайности. Достаточно вспомнить случившееся на германо-французской границе…

Под окнами гостиницы опять горланят чернорубашечники — кричат о своем желании восстановить великую Римскую империю, наследниками которой являются… В жилах у них течет кровь непобедимых легионеров! Жалкие маньяки, — не понимают, что к прошлому возврата нет. Что сохранилось от этого прошлого? Воспоминания и развалины…

До конца студенческих каникул оставалось немногим больше месяца. За этот короткий срок ей нужно многое успеть в чужой стране, в которой она не знала ни одной живой души, не имела ни одного надежного адреса. Знала по имени только профессора Николаи, производящего археологические раскопки…

Последним пунктом своего путешествия по Италии Лиза избрала Венецию. Прожив пять дней в одной из гостиниц на Лидо, совершенно очарованная этим сказочным городом — «каменным лотосом», она купила билет второго класса и села на небольшой пароход, похожий на тот, на котором они плыли с Василием в Марсель.

Было очень жарко, даже море не приносило прохлады. Пассажиры, изнемогая от скуки и жары, не знали, куда себя девать. Слонялись по палубе, часами дремали под тентами в шезлонгах.

На второй день плавания Лиза заметила двух детей — семилетнего мальчика и девочку лет пяти, бегающих по палубе. Когда дети, устав от беготни, присели возле нее, Лиза заговорила с ними. Они пришли в восторг от того, что она говорит с ними на их родном языке.

— В Италии никто нас не понимал! Итальянцы такие невежественные, не знают немецкого языка, — сказал мальчик.

Подошла молодая женщина.

— Вот вы где! Мои дети не наскучили вам? — спросила она улыбаясь.

— Мы только что познакомились, — ответила Лиза, — и потом, они такие милые!

Женщина, продолжая улыбаться, протянула ей маленькую руку:

— Гертруда Дитрих!..

Лиза назвала себя.

Они разговорились. Выяснилось, что Гертруда — жена директора немецкого банка в том самом городе, куда должна была поехать из Италии Лиза. Они всем семейством проводят отпуск в Италии.

Подошел рослый мужчина с рыжими усами, в белом костюме.

— Познакомьтесь, мой муж Иоганн Дитрих, — представила его Гертруда, а сын ее сказал:

— Папа, знаешь, фрейлейн Марианна разговаривает по-немецки, как мы!

— Очень приятно, — Дитрих поклонился. — По-видимому, фрейлейн немка?

— Не совсем, — ответила Лиза. — Отец мой словак, а мать немка из Восточной Пруссии. Хотя и ношу фамилию отца, но его помню плохо, — он умер, когда мне было три года, и мы с мамой остались одни.

— Насколько мне известно, национальность по закону определяется по отцу! — сказал Дитрих.

— Ну, какая же я славянка! Не знаю ни одного словацкого или чешского слова…

— Приведенные вами доводы кажутся убедительными, — в самом деле, вы не только рождены немкой, но и воспитаны ею. Следовательно, вас можно считать немкой. Немкой от смешанного брака, — подчеркнул все же Дитрих. И спросил: — Вы тоже проводили отпуск в Италии?

— Нет, я учусь в Сорбонне. И мне нужно было собрать материал для дипломной работы… Сейчас направляюсь туда же, куда и вы… Ведь там, в окрестностях города, проводятся археологические раскопки не то древнеримского городища, не то военного укрепления под руководством профессора Николаи. Вот только не знаю, допустит ли он меня к раскопкам…

— Профессор Николаи большой оригинал. От него всего можно ожидать!

— Вы знакомы с профессором?

— Немного, — усмехнулся Дитрих. — По приезде мы попросим его оказать вам содействие. Думаю, что профессор не откажет. Как ты полагаешь, Гертруда?

— Разумеется, он не откажет тебе, Иоганн! — поспешила с ответом жена.

— Я буду вам так благодарна, герр Дитрих!..

Лиза была сегодня, что называется, в ударе: легенда об умершем отце и матери-немке пришла в голову мгновенно. Этот Дитрих, без сомнения, наци или сочувствующий им. Она сразу поняла, что случайное знакомство с немецкой семьей на пароходе может послужить ей мостиком для проникновения в немецкое общество города. И тут же, на ходу, приняла решение, что нужно использовать для знакомства с профессором Николаи не письмо из Чехословакии, а влияние директора немецкого банка в том городе, где ей предстояло некоторое время жить и работать. Конечно, она затеяла рискованную игру, но, как любит повторять Василий: «В нашем деле без риска нельзя. Только риск должен быть разумным…»

Настало время обеда. Девочка так и вцепилась в ее платье: «Фрейлейн Марианна, пойдемте с нами, пожалуйста!»

— Действительно, почему бы вам не пообедать с нами в первом классе? — обратился к ней Дитрих.

— С удовольствием, я только должна переодеться!

За табльдотом кроме Лизы и семьи Дитрих сидел еще мужчина средних лет, круглолицый, чисто выбритый, с солидным брюшком. Когда Дитрих представил ему Лизу, он церемонно поклонился и сказал:

— Альберт Орковский, к вашим услугам!

Гертруда шепнула Лизе на ухо:

— Очень влиятельное лицо в нашем городе…

За обедом больше и громче всех говорил Дитрих. Соковский, сказав две-три незначительные фразы, пил свое пиво.

— Наш город очень красив, фрейлейн Марианна, — говорил Дитрих, обращаясь к Лизе. — Много зелени, большая река, внушительных размеров парки и площади. Поживете у нас — и вам не захочется возвращаться обратно, к своим изнеженным французикам!

— Но они вовсе не мои! — ответила Лиза, мысленно попросив прощения у французских друзей.

— Однако вы, немка, предпочли учиться не в Германии, а избрали Сорбонну.

— Это зависело не от меня. Мой дядя, мамин брат, переехал в Париж и взял меня с собой, — у него нет своих детей…

— Чем он занимается, ваш дядя, в Париже? — Дитрих без малейшего стеснения задавал вопрос за вопросом, словно вел допрос подсудимого, а не беседовал за столом с девушкой.

Это заметил даже Соковский.

— Ну знаешь, Иоганн! — пробурчал он.

— Но ведь нужно знать своих попутчиц!.. Надеюсь, фрейлейн ничего не имеет против моих вопросов?

— О, разумеется! — ответила Лиза, улыбаясь. — Мой дядя коммерсант и довольно богатый человек.

— А ваша мать живет в Чехословакии?

— Да, у нее там небольшой стекольный завод — наследство отца.

— И много дохода приносит этот завод?

— Думаю, что да. Иначе мама не стала бы жить среди словаков, а переехала бы к себе на родину, в Восточную Пруссию, или к дяде в Париж, — он ее все время зовет.

— Ничего! Скоро немцы будут чувствовать себя в Чехословакии совсем по-другому, — вашей маме недолго терпеть! — сказал Дитрих, переглянувшись с Соковским. Обед пришел к концу, и мужчины, извинившись перед дамами, поднялись на палубу покурить.

Лиза занялась детьми. Пока убирали со стола, она мастерила им из бумаги разных птиц, потом села за пианино, и под ее аккомпанемент дети пели и танцевали, а фрау Гертруда, сидя в сторонке, с улыбкой смотрела, как ее дети веселятся в обществе этой малознакомой девушки…

Вечером, сославшись на головную боль, Лиза рано ушла к себе в каюту. Она долго лежала неподвижно с открытыми глазами и думала, что пролог к спектаклю сыгран как будто неплохо. Сыграть бы взятую на себя роль удачно до конца — до занавеса! Если бы Василий был здесь, он нахвалил бы ее…

Напряжение дня давало себя знать, — голова и вправду разламывалась. Лиза только сейчас поняла, как она устала за эти несколько часов… «А что, если у тебя не хватит сил сыграть роль до конца? — спросила она себя и тут же ответила: — Зачем задавать такие глупые вопросы? Ты же видела холодные глаза Дитриха, — такие люди пощады не знают. Значит, нужно быть сильнее его!..»

Утром Лиза, свежая, отдохнувшая, поднялась на палубу. В Италии она успела загореть — лицо и руки приобрели бронзовый оттенок. Загар очень шел к ней, а белое платье из тонкого полотна подчеркивало цвет ее золотистых волос.

Утро было тихое — ни малейшего дуновения ветра. Вовсю светило солнце, дышалось легко. Тишину нарушал только шум двигателя. Пароход медленно плыл, оставляя за собой на искрящейся глади моря широкую полосу белой пены.

К Лизе подошел толстяк Соковский, в спортивном костюме, с толстой сигарой в зубах.

— Доброе утро, фрейлейн! Как ваша голова?

— Благодарю вас, все хорошо!

— Я всегда утверждал, что покойный сон лучший целитель, чем десять ученых врачей, вместе взятых! В этом платье вы выглядите просто очаровательно. Боюсь, молодежь нашего города, увидев вас, потеряет покой…

Подбежали дети Дитрихов. Соковский покосился на них и замолчал.

Обедали снова вместе. Дитрих расщедрился — заказал вина. Он был в превосходном настроении и после обеда попросил фрейлейн Марианну сыграть что-нибудь.

Лиза не заставила долго уговаривать себя, села за пианино и сыграла вальс Шуберта.

— Ба! Оказывается, помимо всех прочих ваших качеств, вы еще и отличная музыкантша! — воскликнул Дитрих и попросил ее сыграть еще что-нибудь.

За несколько дней пути дети привязались к Лизе, а у взрослых появились явные признаки расположения к ней. Они всегда вместе обедали и ужинали, вместе гуляли по палубе, Лиза часто играла им немецкую классику. Накануне приезда, когда все собрались вечером на палубе и любовались лунной дорожкой на море, Дитрих спросил Лизу:

— Скажите, фрейлейн Марианна, есть у вас в нашем городе знакомые?

— К сожалению, нет.

— Где же в таком случае вы думаете остановиться?

— Еще не знаю. Сниму номер в недорогой гостинице, постараюсь найти себе приличный пансион…

— Не думаю, что гостиница подходящее место для одинокой девушки… Не так ли, Альберт? — обратился Дитрих к толстяку.

— Разумеется.

— Вот что, фрейлейн Марианна, вы можете жить некоторое время с нами, пока мы не подыщем для вас подходящее место в пансионате или в порядочной немецкий семье.

— К нам, фрейлейн Марианна, поедемте к нам! — радостно закричали дети.

— Право, не знаю… мне совестно беспокоить вас!..

— Никакого беспокойства, — вмешалась Гертруда. — Дом у нас большой, свободных комнат много. Паулю и Эльзе тоже будет весело с вами.

Не успели Дитрихи войти в дом и распаковать вещи, как к ним началось паломничество. Создавалось такое впечатление, что все немцы, живущие в этом городе, считали себя обязанными засвидетельствовать свое почтение герру Иоганну Дитриху. Все шумно выражали свою радость по поводу его возвращения, говорили, что без него чувствовали себя сиротами, что за время его отсутствия образовался полнейший застой в делах, для завершения которых требуется и его совет, и личное его вмешательство… Невольная свидетельница этих разговоров, Лиза поняла, что ее хозяин — глава местных фашистов и кроме своих официальных обязанностей директора немецкого банка выполняет особые функции. Что ж, все это было ей на руку!..

Лизу представляли гостям как друга семьи, и все местные немцы стали считать ее «своей», относились к ней доверительно и говорили при ней о таких делах, о которых не стали бы говорить при посторонних. Лиза же старалась как можно реже попадаться на глаза и, когда начинались особо откровенные разговоры, незаметно исчезала. На это обратил внимание Дитрих и как-то сказал жене:

— Знаешь, эта Марианна очень тактичная и скромная девушка, недаром в ее жилах течет немецкая кровь! Будь она чистокровная немка, я предложил бы ей работу воспитательницы наших детей.

— Это было бы чудно! Пауль и Эльза в ней души не чают.

— Нельзя! Детей Иоганна Дитриха не может воспитывать девушка, родившаяся от смешанного брака, — оборвал жену Дитрих.

Толстяк Соковский редко появлялся в доме директора банка, но каждый раз говорил Лизе неуклюжие комплименты.

— Мы вас непременно выдадим здесь замуж и устроим пышную свадьбу!

Фрау Гертруда под большим секретом сообщила Лизе, что Альберт Соковский — доверенное лицо фон Нейрата, его неофициальный представитель, и выполняет здесь особо важное задание.

— Вы должны знать, милая Марианна, что в этой стране живут неполноценные люди, и потому некоторые их политики, стоящие в настоящее время у власти, надеются получить у Франции помощь против нас — немцев. Но их надежды напрасны! У Соковского есть при дворе короля надежные друзья, с их помощью он уберет негодных министров и на их место посадит преданных Германии людей! — выбалтывала она Лизе слышанные от мужа секреты. — Не думайте, что герр Соковский просто флегматичный толстяк. Он — стопроцентный пруссак и все может… Говорят, он лично знаком с фюрером еще по Мюнхену и ссужал его деньгами, когда зарождалась партия национал-социалистов. Соковский чудовищно богат, он владелец большого завода сельскохозяйственных машин и еще кое-чего, о чем не принято говорить громко. Надеюсь, вы понимаете меня, милая?..

Лиза не раз предлагала Гертруде деньги за комнату и питание, но та каждый раз решительно отказывалась. Чтобы хоть как-нибудь отблагодарить своих хозяев, Лиза играла с Эльзой и Паулем, водила их гулять. После обеда, когда детей укладывали спать, она, взяв путеводитель, бродила по городу, знакомилась с его достопримечательностями, посещала музей. Иногда к ней присоединялся кто-нибудь из местных немцев, — молодые люди старались развлекать красивую девушку, друга семьи Дитрихов, завоевать ее расположение. Лиза охотно прогуливалась с ними по людным улицам — демонстрировала местным властям свои обширные знакомства с влиятельными немцами.

Спустя несколько дней после приезда Дитрих сказал Лизе, что ему удалось связаться с чудаком профессором и, если у фрейлейн Марианны не пропала охота копаться в земле, она может съездить к этому Николаи.

— Профессор живет в палатке около своих сокровищ и почти не бывает в городе, — добавил он.

— Вы дадите к нему записку или мне просто сказать, что я от вас?

— Просто скажите, что от меня. Этого будет достаточно!..

Рано утром Лиза, с саквояжем в руках, стояла на обочине-шоссе и усердно «голосовала» проезжавшим мимо машинам. Наконец шофер грузовика затормозил, и она села в кабину рядом с ним. К несчастью, оказалось, что шофер не понимает ни слова из языков, на которых пыталась разговаривать с ним Лиза. Потеряв всякую надежду растолковать ему цель своей поездки, она начала показывать, как копают землю, и повторяла слова: «Профессор, раскопки, понимаете, профессор Николаи».

Имя профессора оказалось известным шоферу. Около столба с отметкой «двадцать семь» он затормозил и показал на людей, копошившихся в земле. Расплатившись с шофером, Лиза побежала к ним и без труда догадалась, кто из них профессор Николаи.

— Я от господина Дитриха, он говорил вам обо мне, — представившись, сказала Лиза.

— Вы француженка? — профессор внимательно разглядывал просительницу.

— Нет, не француженка…

— Где же в таком случае вы научились так хорошо говорить по-французски?

— Давно живу в Париже, учусь в Сорбонне.

— Скажите честно, вы хотите получить диплом, чтобы принести его своему жениху в приданое, или действительно собираетесь заниматься наукой?

— По мере моих скромных сил хочу заниматься наукой. И буду вам весьма благодарна, если вы разрешите мне участвовать в руководимых вами раскопках, — сказала Лиза.

— Раскопки — не женское дело! Видите, какая у нас грязь, пыль… Впрочем, если вас действительно интересует наша работа, можете приезжать к нам и знакомиться со всем, что мы извлекаем из земли, — предметы эти двухтысячелетней давности. Вы умеете рисовать? — спросил профессор.

— Умею немножко.

— Отлично, кое-что срисуете. Видите ту мраморную статую женщины? Она хорошо сохранилась, только чуть-чуть пострадал нос. Она уникальна! Такой вы не найдете ни в одном музее мира. Если есть с собой бумага и карандаш, можете начать рисовать.

— Благодарю вас, вы очень добры!.. Как вы полагаете, здесь было поселение римлян или крепость? У нас много толков по этому поводу.

— Скорее всего, здесь было поселение. Но так как римляне жили в чужой стране, окруженные народом, враждебно настроенным по отношению к ним, они вынуждены были обнести поселение крепостной стеной, широким валом и воздвигнуть сторожевые башни. Однако это не полегло им, — по всей видимости, жители этой страны напали на римлян, уничтожили их и разрушили поселение…

В течение целого часа, под палящим солнцем, старик водил Лизу по развалинам, показывал остатки крепостной стены и башен, давал объяснения.

— Учтите, мадемуазель, — столь же печально завершается участь завоевателей во все века! Если канула в Лету могущественная Римская империя, то что же ждет современных завоевателей?..

Лиза срисовала мраморную статую и, когда солнце склонилось к закату, попрощалась с профессором и поехала в город.

Теперь у Лизы было полное основание пожить в этом городе еще некоторое время. Она мысленно благодарила чудака ученого за то, что он не разрешил ей участвовать в раскопках, — иначе Лизе пришлось бы каждый день ездить в эту пустынную местность и часами копаться в земле под палящим солнцем.

Фрау Гертруда, сообщив Лизе, что в пансионате, где обычно останавливаются немцы, освободилась комната, сказала:

— Не понимаю, почему бы вам не жить у нас до самого отъезда? Вы же видите, мы хорошо относимся к вам, а дети мои привязались к вам…

— Я не могу больше стеснять вас, тем более что теперь часто буду чуть свет ездить на раскопки и возвращаться обратно в пыли и грязи…

— Ну, вам виднее! — Гертруда даже немного обиделась. — Надеюсь, вы не покинете нас совсем и хотя бы субботы и воскресенья будете проводить у нас!..

— С удовольствием и благодарностью!

В пансионате, куда Лиза перебралась в тот же день, жили одни немцы — преимущественно молодые мужчины. Женщин было трое, не считая хозяйки, чем-то напоминавшей Лизе фрау Браун.

Многие жильцы пансионата были знакомы с Марианной, как с другом дома Дитриха, и ее появление вызвало всеобщее удовольствие. Они относились к Лизе с полнейшим довернем. Прожив в пансионате всего несколько дней, Лиза уже знала, что все эти господа, обосновавшиеся в стране под личиной коммерсантов, коммивояжеров и представителей разных немецких торговых фирм, не что иное, как агенты разведки и уполномоченные партии национал-социалистов. Они не скрывали, что собираются изменить в чужой стране государственный строй и посадить на министерские кресла угодных им людей. Если этого не удастся достичь «мирным» путем — путем устройства различного рода провокаций и подкупов, то у них в запасе имеются другие, более действенные средства. В частности, они намекали на хорошо вооруженные фашистские отряды из местной молодежи, готовые по первому сигналу двинуться в бой за завоевание власти.

Один, похожий на молодого ученого, немец часто говорил о том, что прибегать к насильственным действиям рановато, — можно взбудоражить всю Европу раньше времени. Другое дело — мирные средства. Кто может помешать королю дать теперешним министрам отставку и поручить формирование нового правительства надежному человеку, который в интересах государства порвет связь с Францией, заключит тесный союз с Германией и приспособит экономику страны к интересам старшего партнера? Законно, мирно и, главное, без шума!

Но среди молодых немцев, проживающих в пансионате, были и горячие головы — сторонники немедленных действий.

— Нам наплевать на мнение Европы! — кричал рыжий молодой немец с веснушчатым лицом. — Кого нам бояться? Изнеженных французиков или чопорных англичан, сидящих на своем острове? Остальная мелочь — вроде Бельгии и Голландии — вообще не в счет!..

Эти немцы говорили так, будто если не сегодня, то завтра они станут хозяевами всей Европы и будут диктовать народам свою волю.

По вечерам они пили пиво, горячо спорили, горланили свой гимн — «Германия, Германия превыше всего». С Лизой они вели себя корректно, даже подчеркнуто почтительно. К этому их обязывала железная дисциплина: не могли же они позволить себе вольность по отношению к другу семьи герра Дитриха — вождя местных фашистов!..

Каждую субботу, купив маленькие подарки детям, Лиза отправлялась к Дитрихам. Вечером там собирались более или менее именитые немцы. Здесь тоже не обходилось без пива и сосисок, по пили умеренно, обменивались новостями, и если спорили, то без шума и криков.

Однажды в доме Дитриха появилась новая личность — сухощавый немец лет сорока с брезгливым выражением лица, по фамилии фон Болен. Он только что приехал из Германии и привез массу новостей. По тому, с какой почтительностью приняли гостя, с каким вниманием слушали его, Лиза догадалась, что вновь прибывший — крупная птица среди нацистов.

Сначала он рассказывал столичные сплетни, кого на какую должность назначили, что говорил фюрер в своих многочисленных речах. Завладев вниманием слушателей, он перешел к более важному, придав этому своему сообщению шутливый оттенок.

— На съезде партии в Нюрнберге фюрер вручает знамена штурмовикам города Кельна. Возвращаясь к себе домой, они несут впереди отряда штандарт, на котором написано крупными буквами: «Страсбург»… Это, видите ли, не нравится послу Франции, господину Франсуа Понсэ. Он является к фюреру в имперскую канцелярию и говорит: «Господин канцлер, мое правительство не может допустить, чтобы штурмовые отряды писали на своих штандартах „Страсбург“, — это звучит как призыв к захвату чужих территорий».

Здесь фон Болен, как опытный рассказчик, сделал паузу, и не ошибся, — сразу раздались голоса: «Что ответил этому нахалу фюрер?»

— Терпеливо выслушав посла, фюрер весьма вежливо отвечает ему: «Я сожалею, что этот факт ускользнул от моего внимания. Смею утверждать, что я никоим образом не помышляю о том, чтобы требовать возвращения Эльзас-Лотарингии! Я знаю хорошо этих каналий эльзасцев, — они не захотят присоединиться ни к Германии, ни к Франции. Следовательно, бесполезно драться из-за них. Я мечтаю лишь о том, господин посол, чтобы в один прекрасный день мне воздвигли памятник как человеку, который установил вечный мир между Францией и Германией. Французскому послу не остается ничего другого, как откланяться и уйти. Вы подумайте, какая мудрая хитрость! Всем ведь известны высказывания фюрера, что мы рано или поздно рассчитаемся с Францией за все — за поражение, за версальский позор и унижения, которые вытерпел немецкий народ. А официальному послу он говорит совсем другое. Попробуй придерись!

— Хайль Гитлер! — сказал один из гостей, все вскочили и, стуча пивными кружками по столу, закричали: «Хайль, хайль!»

Слушая все эти разговоры, наблюдая за поведением людей, восторгавшихся цинизмом своего фюрера, Лиза внутренне содрогалась. У нее накопилось немало интересных наблюдений, а связи все не было. В свое время на вопрос Лизы, как ей связаться с «отцом», тот ответил: «Ты езжай, приспосабливайся к местным условиям, наблюдай и запоминай, — придет время, мы найдем тебя. Прошло много времени, а никто ее не нашел. Скоро студенческие каникулы кончатся, и оставаться ей здесь будет нельзя. Собственно, и смысла в этом нет никакого. Она успела увидеть здесь фашистов в натуральном виде, узнала их мысли, познакомилась с методами их работы. Теперь она твердо знает: у фашистов нет никаких моральных устоев, ничто не может их смутить. Так думала Лиза, не зная, что главное — впереди…

В ту субботу гости разошлись довольно поздно и в столовой остались только трое: хозяин дома, толстяк Соковский и фон Болен. Они о чем-то беседовали.

Спальня Лизы находилась на втором этаже, как раз над столовой, и, когда немцы разговаривали громко, ей все было слышно. Но сегодня эти трое говорили почти шепотом, и ничего нельзя было разобрать. Но вот беседующие внизу забыли об осторожности и постепенно повысили голоса. Фон Болен внушал толстяку:

— Постарайтесь создать впечатление у министра двора, что вручаете ему документ исключительной важности. Скажите ему, что нашей разведке удалось перехватить совершенно секретное письмо министерства иностранных дел Франции к своему послу здесь. Документ этот сфабрикован специалистами по всем правилам искусства. Тут и подлинный бланк министерства, подпись статс-секретаря, шрифт, которым печатают особо важные документы, и даже специальная бумага, которой пользуются французы. Вот этот документ. — Лиза поняла, что фон Болен достал из кармана какую-то бумагу и показал собеседникам. — Здесь говорится, что перед лицом немецкой опасности французское правительство вынуждено пойти на дальнейшее сближение с Советским Союзом. В настоящее время с русскими ведутся предварительные переговоры на предмет заключения военного союза, в результате чего им будет разрешено разместить на территории Франции, по возможности близ франко-германской границы, воинские соединения, численностью до трех армейских корпусов полного состава. Одновременно Франция обязуется оказать русским необходимую военную и иную помощь в случае нападения Германии на СССР. В конце письма говорится, что министерство иностранных дел Франции поручает своему послу подготовить почву для сообщения здешнему правительству об этом соглашении, когда оно будет подписано. Постарайтесь убедить министра, что перед лицом немецкой агрессии у западного мира нет иного выхода, как сближение с Советским Союзом. Как в Париже, так и в Лондоне убеждены, мол, что союз с русскими подействует отрезвляюще на национал-социалистское правительство Германии. Пусть ваш друг, министр двора, внушает здешнему королю мысль, что большевики, разместив части Красной Армии на территории Франции, никогда оттуда не уйдут. Больше того, не исключена возможность, что они потребуют от союзников территориальные уступки за счет Польши, Румынии и Венгрии. Пусть министр двора примет необходимые меры, чтобы не обнародовать содержание письма раньше времени. Но если все же сведения о нем просочатся в печать, тогда нашему другу Дитриху придется организовать мощные массовые демонстрации молодежи, студентов, служащих государственных учреждений с требованием отставки правительства. Целесообразно спровоцировать, по возможности, беспорядки и столкновения с полицией — лучше с человеческими жертвами.

— Может быть, стоило бы вручить копию этого письма местным журналистам, работающим на нас, чтобы они хотя бы намекнули на первых порах о существовании подобного соглашения между французами и русскими? — спросил Дитрих. — Сейчас это покажется более правдоподобным: ведь во французской прессе раздаются голоса в пользу переговоров с Кремлем. В Париже всерьез поговаривают о поездке в Москву известных русофилов Эррио и Пьера Кота. Учтите, наши люди уже сейчас могут вывести на улицу несколько тысяч человек!

— К этому вопросу мы еще вернемся, когда Соковский сообщит нам, какое впечатление произведет письмо в дворцовых кругах.

— Об этом нетрудно догадаться: в любом конце мира монархи смертельно боятся большевиков, — сказал Соковский. — У меня есть другое предложение. Не лучше ли выбрать более короткий путь — убрать премьера и одним махом разрешить все проблемы?

— Нет, в Берлине считают, что к этому нужно прибегать в самом крайнем случае, когда исчерпаны все другие меры!.. Лично я вполне согласен с такой установкой, для спешки у нас нет особой надобности, — сказал фон Болен. Наступила короткая пауза, — видимо, он размышлял о чем-то. — Впрочем, вы, кажется, правы, дорогой Иоганн: стоит сказать журналистам о существовании такого письма, не раскрывая, разумеется, его содержания. Пусть строят всякие догадки и пишут об этом… Скажите, Соковский, вы успели прибрать к рукам нужных людей в здешней полиции? Я интересуюсь этим на тот случай, если возникнет необходимость в организации демонстрации со всеми последствиями.

— Что за вопрос! Не только в полиции, но и в генеральном штабе армии у нас свои люди, готовые действовать по нашему первому сигналу… Я в жизни не встречал более алчных и продажных людей, чем в этой стране. Здесь за деньги можно купить не только чинов полиции, но и самого короля вместе с королевой, — вопрос в цене! — позволил себе пошутить толстяк Соковский.

— Итак, мы обо всем договорились, — снова заговорил фон Болен. — У меня к вам обоим одна-единственная просьба: постарайтесь, чтобы наши люди не вели себя здесь все-таки слишком вызывающе. Нам ни к чему раздражать местное население.

Скрипнуло кресло, — видимо, приезжий гость встал, встали и остальные.

— Не беспокойтесь! Все будет сделано, и мы уверены, что в Берлине нами будут довольны! — поспешил заверить фон Болена Дитрих.

— Вот и отлично… Кстати, Дитрих, кто эта девушка, которая гостит у вас по субботам и воскресеньям? — спросил фон Болен.

— Немка от смешанного брака. Родилась в Чехословакии, учится в Сорбонне.

— Думаете, у нее все в порядке?

— Абсолютно уверен.

— Не интересовались, как она очутилась здесь?

— Приехала для участия в археологических раскопках, которые ведет профессор Николаи.

— Это не тот ли профессор, который разглагольствовал не так давно о демократии и праве каждой нации выбирать себе способ управления по своему усмотрению?

— Он самый! — ответил за Дитриха Соковский.

— Значит, жив еще! Жаль, очень жаль… Лучше было бы прочитать сообщение о его скоропостижной кончине! — Фон Болен расхохотался.

Рассмеялись и те двое. Соковский сказал:

— Мы об этом подумаем.

От этих слов у Лизы даже дыхание перехватило. Внизу опять перешли на шепот, потом все стихло, гости и хозяин ушли. Но она была слишком возбуждена услышанным, чтобы заснуть. Сообщить бы обо всем «отцу», чтобы наши вовремя разоблачили фальшивку… Но как? Единственная возможность — ехать в Париж как можно быстрее. Нет, и это не годится: отъезд раньше времени может вызвать подозрения, и так фон Болен интересовался ею. Она ведь ни разу не заикнулась, что собирается скоро уезжать. Если бы срочная телеграмма, вызов… К сожалению, некому послать такую телеграмму.

Утром в воскресенье, когда в доме все спали, Лиза сама приготовила для детей завтрак и позвала их в столовую. На столе лежал лист бумаги. Лиза бросила на него быстрый взгляд и успела прочитать заголовок: это была та фальшивка, о которой шла речь вчера ночью.

Как, почему такая сверхсекретная бумага очутилась на столе? Забыли случайно или оставили с определенным умыслом? Неужели ее заподозрили в чем-то? Она, кажется, не давала никакого повода для этого, так в чем же дело? Все это молнией пронеслось в голове Лизы… Конечно, было бы очень эффектно — приехать в Париж и положить на стол бумагу, сфабрикованную в Берлине. Не только рассказать словами о готовящемся заговоре, но и доказать это документом. Соблазн велик, что и говорить. Однако не надо забывать, с кем имеешь дело. О забывчивости таких прожженных людей, как эти, и речи быть не может, — тут явная ловушка. Малейшая оплошность, один неосторожный шаг, и все пропало — погибнешь сама и дело погубишь.

Лизе, как сквозь сон, послышался голос мальчика:

— Фрейлейн Марианна, на столе какая-то бумага! — Он потянулся, чтобы посмотреть.

— Подожди, Пауль, — остановила его Лиза, — разве ты не знаешь, что чужие бумаги читать не полагается? — Она накрыла листок салфеткой.

Накормив детей, Лиза повела их гулять…

Время бежало быстро, до начала занятий в университете оставались считанные дни, — пора было собираться домой. Лиза поехала за город, на раскопки, чтобы попрощаться с профессором Николаи. Всю дорогу она думала о том, что следует предупредить ученого о грозящей ему опасности — посоветовать уехать отсюда куда глаза глядят. Нет, делать это ей, Лизе, нельзя ни в коем случае. Профессор первым долгом спросит ее, откуда она знает о том, что ему, чело-веку абсолютно мирной профессии, грозит опасность. Ясно, что Лиза не сможет дать удовлетворительного ответа. Тогда он посчитает ее за сплетницу, интриганку, может подняться шум, история эта дойдет до ушей фашистов, и они поймут все… Помочь профессору необходимо: приехав в Париж, она попросит Василия или самого «отца» найти способ и спасти его. Они такой способ найдут!..

Накануне отъезда Лиза купила детям игрушки и отправилась к Дитрихам прощаться. Она горячо поблагодарила их за все хорошее, что они сделали для нее, обещала писать из Парижа.

Пожелав Лизе доброго пути, Дитрих спросил, не желает ли она проститься также с Соковским.

— Я бы с удовольствием, но мне неудобно одной идти к нему!

— В таком случае я пойду с вами.

— Что вы! Зачем вам беспокоиться? — Лиза насторожилась: с чего бы такая настойчивая любезность? Но тут вмешалась Гертруда:

— Иоганн проводит вас, тем более что Соковский живет в нескольких кварталах от нас.

Лизе поневоле пришлось согласиться.

Соковский жил в небольшой вилле, недалеко от Дитрихов. Дверь открыл дюжий молодчик двухметрового роста. Узнав директора банка, он поклонился и пропустил гостей в дом. Проводил их в кабинет хозяина другой молодой человек, с военной выправкой, ростом чуть ниже первого. При виде их Лизе стало не по себе, по она сразу взяла себя в руки и спокойно поднялась по лестнице на второй этаж.

Кабинет Соковского был роскошно обставлен. На полу ковер, заглушающий шаги, мягкая мебель, обтянутая светлой парчой, шкафы, набитые книгами, огромных размеров письменный стол, на стенах картины.

Увидев вошедших, Соковский отложил иллюстрированный журнал, который читал, и вскочил с кресла.

— О, кого я вижу! Какой приятный сюрприз для меня!

— Я пришла попрощаться, а герр Дитрих любезно согласился проводить меня, — сказала Лиза.

— Уже покидаете нас?

— Да, скоро начнутся занятия в университете…

Соковский сделал два шага и очутился возле Лизы. Правой рукой он схватил ее за подбородок и посмотрел прямо в глаза.

— Скажите, студентка, вы действительно та, за кого себя выдаете?

— Я вас не понимаю, — тихо проговорила Лиза.

— Так и не понимаете? — Он опустил руку.

— Нет! — Лиза достала из сумочки кружевной платок и, делая вид, что вытирает слезы, закрыла им лицо, чтобы не заметили ее волнения.

— Почему вы плачете? — На этот раз вопрос был задан мягко, почти ласково.

— Мне… обидно…

— Обидно? Почему обидно?

— Я вас так уважала… так была благодарна всем — и фрау Гертруде, и герру Дитриху, и лично вам… за ваше внимание ко мне… И вдруг — такие слова! — Лиза лихорадочно вспоминала, есть ли у нее с собой или в вещах хоть что-нибудь компрометирующее. Как будто бы ничего. Паспорт, студенческий билет, тетрадь, заполненная записями о раскопках. Привезенное с собой письмо на имя профессора Николаи давно уничтожено. Она помнила, что тщательно проверила записи в паспорте и не нашла там никаких указаний на то, что она замужем. Значит, это просто психологическая атака! Правда, они могли проверить, есть ли в действительности у нее мать, владелица стекольного завода в Словакии, но пока об этом никакого разговора не было.

Она заметила, как Дитрих и Соковский переглянулись, последний даже покрутил кончики усов.

— Успокойтесь, я пошутил!.. Желаю вам счастливого пути… Но учтите, фрейлейн Марианна, если вы нас обманули и будете болтать лишнее о виденном и слышанном здесь, — берегитесь. Мы вас найдем всюду. Поняли? — с такими грозными словами Соковский отпустил Лизу.

Только на улице она почувствовала, как неприятно прилипла к телу сорочка. Вздохнув полной грудью, Лиза подумала: «Кажется, пронесло и на этот раз!..»

11

Солнце пригревало все сильней, парижская весна была на исходе. На улицах и бульварах — много гуляющей публики. Появились и туристы, среди них много немцев. «С чего бы это?» — недоумевал Василий. Без Лизы Париж казался ему Скучным, пустынным. Она все еще не возвращалась, но давала о себе знать, и он сильно тревожился. Он ведь даже адреса ее не знал. Впрочем, даже если бы знал, все равно писать было нельзя.

По вечерам Василию не хотелось ехать в пустую квартиру, где все напоминало о Лизе, и он большую часть свободного времени проводил в спортивном клубе — иногда играл, а чаще просто беседовал с друзьями. Туда же приезжал и Сарьян, они вместе обедали, потом отправлялись к журналисту и работали в саду до наступления темноты.

Все попытки Василия связаться с «отцом» и узнать о Лизе ни к чему не привели. «Отец» словно в воду канул: письма, отправленные ему, оставались без ответа. Василий терялся в догадках. Не находя иного выхода, он решил разыскать фрау Шульц. При нормальных обстоятельствах он не стал бы встречаться с нею, — делать это не полагалось по целому ряду причин, по неясность положения служила ему некоторым оправданием.

Василий разыскал фрау Шульц в модном ателье. Обращаясь к ней, спросил:

— Моя жена заказывала у вас вечернее платье. Она в отъезде и поручила мне узнать, готово ли оно?

— Готово, пройдите сюда, я вам покажу. — Фрау Шульц сразу поняла, о чем речь, и провела Василия в маленькую комнатку за приемным залом.

Выяснилось, что и она обеспокоена отсутствием вестей от «отца».

— Ни писем, ни курьера — ничего! Сама не пойму, в чем дело! — Она сообщила, что с Браун встречается редко, — стенографистка уклоняется от регулярных встреч и вообще ведет себя странно, нервозно, никаких заслуживающих внимания сведений не приносит, хотя от получения денег не отказывается.

— Чем вы объясняете все это? — спросил Василий.

— Признаться, особенно голову над этим не ломала, потому что, если бы она и сообщила что-то достойное внимания, я все равно ничего не могла бы предпринять, — связи у меня нет никакой.

— Если все же Браун сообщит вам интересные новости, дайте, пожалуйста, знать. Звоните по моему прямому телефону в контору, — сказал Василий, простился и ушел.

Ганс Вебер реже стал появляться в клубе, а играть в теннис вовсе перестал. Придет на короткое время, полистает журналы, выпьет в баре бокал вина и исчезнет надолго. Василию хотелось поговорить с ним, но сделать это наедине с Вебером ему не удавалось, демонстрировать же при сложившихся обстоятельствах свою особую близость с секретарем генерального консульства Германии не хотелось. После встречи с фрау Шульц Василий все же решил выяснить у Вебера кое-что касательно стенографистки: ее нервозность, о которой говорила фрау Шульц, вызывала в нем некоторую тревогу.

Однажды, увидев Вебера в читальном зале перелистывающим иллюстрированный журнал, Василий подсел к нему и шепотом, как и полагалось в этом месте, пригласил поужинать.

— Нужно поговорить с вами…

Вебер понимающе кивнул головой. Спустя короткое время он появился в ресторане и подсел к столику Василия. От ужина он отказался — заказал себе кофе. Вид у него был озабоченный.

— Почему вы стали редко появляться здесь? — по-дружески спросил его Василий.

— Обстоятельства! — неопределенно ответил Вебер и, понизив голос, добавил: — Спортивный клуб считается у нас рассадником демократических идей и антигерманских настроений. Посещение его не особенно поощряется нашим начальством…

— Скажите, вы знаете что-нибудь о фрау Браун?

— Что именно?

— Говорят, в последнее время она что-то очень уж нервничает…

— Предполагается, что скоро сменят весь состав немецких дипломатических работников, долго живших в Париже. Не исключено, что это коснется и Браун.

— Разве так уж плохо поехать на родину?

Вебер посмотрел на Василия с улыбкой. Его взгляд как бы говорил: «Вы действительно наивный или хотите показаться таким?»

— Неужели вы всерьез полагаете, что очень приятно возвратиться в наш третий рейх? Браун была здесь сносно обеспечена материально, пользовалась относительной свободой, заводила себе любых кавалеров… Там она будет не только под надзором, но и не сможет встречаться с мужчинами не арийской расы. Вот и волнуется дамочка в предвидении всяких неприятностей…

— Спасибо, я все понял. А как обстоит дело с вами?

— Думаю, что меня тоже скоро отзовут, по когда именно — затрудняюсь сказать.

— В Германии будьте предельно осторожны! Я видел своими глазами, что там творится…

— Вы думаете, я не знаю?

— Еще одно: я вас попрошу — предупредите меня или Сарьяна в случае отъезда. И не забудьте оставить мне ваш берлинский адрес.

— Оставлю обязательно. Я больше чем убежден, что мы с вами еще встретимся… Встретимся в свободной Германии! Не может быть, чтобы восторжествовало варварство. Не вся же Германия состоит из фашистов.

— Разумеется, нет, но преградить путь варварству можно только борьбой! — Василий посмотрел на своего собеседника, — тот сидел мрачный, с полузакрытыми глазами.

— Мы и будем бороться! Будем во что бы то ни стало. — Вебер поднял голову, его худощавое лицо стало жестким.

— В случае надобности вы всегда можете рассчитывать на мою помощь и поддержку, — сказал Василий.

— Я это хорошо знаю. — Вебер поднялся. — Мне пора. — Он крепко пожал руку Василию и пошел к выходу.

Василий смотрел ему вслед и думал о том, что Веберу будет не легко. Ставя перед собой задачу бороться с фашизмом в Германии, он рисковал годовой. Но Василий верил, что такие, как Вебер, не отступают, не дезертируют с поля боя…

В конторе, беседуя с Борро, Василий предложил отправить Клода Гомье в Америку.

— Клод ведь мечтал об этой поездке. Пусть выполнит в Америке поручение нашей фирмы и одновременно позондирует почву, — может быть, ему удастся и на самом деле найти что-либо интересное для нас.

— Может быть… Но об этом лучше всего спросить у самого Клода! — Борро помолчал, потом спросил: — Скажите, мсье Кочек, вы действительно хотите дать Клоду поручение в Америке или считаете целесообразным сплавить его отсюда?

— Анри, давайте поговорим в открытую и раз и навсегда поймем друг друга!.. Я знаю, что Клод, Доминик и вы — подлинные патриоты. Вы ненавидите фашизм, не хотите отдать свою родину на поругание фашистам. Это хорошо — так и должно быть: ни один честный человек, если он к тому же талантлив, не может мириться с тем варварством, которое приносит с собой фашизм. Но согласитесь — одними карикатурами и плакатами, как бы они ни были остры, одолеть такого коварного и злобного врага невозможно. Необходимо сочетать разнообразные формы борьбы. Ваш же друг Клод, человек увлекающийся, чрезмерно горячий, может навлечь на себя, и не только на себя, уйму неприятностей, ничего не достигнув при этом…

— Может быть, — снова сказал Борро.

— Не может быть, а именно так. Здесь, во Франции, имеются в среде имущих классов многочисленные сторонники Гитлера. Не потому, что они обожают главаря немецких фашистов, — нет, а потому, что смертельно боятся коммунистов. Сторонники Гитлера создают организации, их финансируют, причем финансируют весьма солидно. Они тайно вооружаются, выступают в печати, говорят речи с трибуны Национального собрания и готовят общественное мнение к тому, что приход фашистов к власти якобы неизбежен. А вы ограничиваетесь печатанием плакатов и рисованием карикатур. Этого мало, слишком мало. Если вы хотите всерьез бороться, беритесь за дело как следует, создавайте свою организацию, сплотите вокруг себя лучшую часть молодежи Франции, научитесь конспирации, сумейте жертвовать малым ради большого. Вы поняли меня?

— Понял, — ответил художник, глядя Василию в глаза.

— Итак, пусть Клод съездит в Америку. Посоветуйте ему не слишком торопиться с возвращением…

— Я скажу ему. — Борро встал. — Мсье Кочек, у вас есть ко мне еще вопросы?

— Вопросов нет, а есть просьба. Сделайте все возможное, чтобы нам и в Америке оказаться победителями. Это очень важно для нас. В случае успеха мы переключимся главным образом на выполнение заказов для Америки и откажемся от мелких заказов.

— Клод и Доминик работают с большим увлечением, им тоже хочется показать себя американцам. Надеюсь, мы добьемся успеха, — ответил Борро, явно думая о чем-то другом…

Василий давно уже не виделся с Ковачичем и в один из свободных вечеров позвонил ему и спросил — не желает ли господин вице-консул пообедать с бедным коммерсантом?

Джо Ковачич с удовольствием принял приглашение, и они условились встретиться в шесть у «Максима». Зная, что в этом дорогом ресторане не всегда бывают свободные места, Василий заранее заказал столик по телефону.

Василий давно вынашивал идею получить при помощи Ковачича американский паспорт, но все откладывал разговор. Он хорошо понимал, что при теперешней международной обстановке с его чехословацким паспортом далеко не уедешь, а в недалеком будущем и вовсе можно остаться без подданства. К такому заключению Василий пришел после поездки в Германию.

Ковачич, как настоящий джентльмен, появился в ресторане минута в минуту — в шесть часов. Увидев Василия за столиком, весело окликнул его:

— Хэлло, Кочек! Как поживаете, старина?

— Отлично! Садитесь сюда. Я соскучился по вас, Джо!

Василий заказал роскошный обед, коньяк, вино, шампанское. Вице-консул умел пить не пьянея.

За десертом разговор зашел о делах Василия.

— Все было бы о'кэй! — сказал Василий. — Вот только жаль, что с каждым днем я все сильнее чувствую свою неполноценность…

— Неполноценность?

— Представьте себе, да!.. Я ведь подданный Чехословацкой республики, а не США, как вы. Боюсь, что в недалекое будущем, взяв в руки мой паспорт, чиновники и даже портье в гостиницах будут недоумевать: что, мол, еще за такая страна — Чехословакия? Когда я был в Германии, немцы не скрывали своего презрения ко мне, и, если хотите, я еле ноги унес оттуда… Скажу вам доверительно, что дело идет к развязке: немцы оккупируют мою родину, и тогда моему паспорту вообще будет грош цена!

— Ну нет! Не может быть, чтобы немцы рискнули на такой шаг. Нельзя же, в самом деле, заниматься разбоем среди бела дня! — Ковачич недоверчиво покачал головой.

— Очень даже можно!.. Не успел Гитлер прийти к власти, как судетские немцы заговорили об автономии. Поверьте мне, это только начало, самое страшное впереди. Скажу вам больше: не только Чехословакия, но и родина ваших предков под угрозой.

— Впрочем, вы, вероятно, правы: от фашистов всего можно ожидать. Беда заключается в том, что из-за боязни большевиков никто им не станет мешать! — согласился Ковачич.

— Джо, ради нашей дружбы, помогите мне получить американский паспорт! — сказал вдруг Василий, не сводя глаз с американца.

— Это очень трудно, очень!.. Чтобы получить подданство, нужно родиться в Штатах или жить там долго, не менее десяти — пятнадцати лет…

— Если б было легко, я не стал бы обращаться к вам. Для меня это вопрос жизни и смерти. Я считаюсь удачливым коммерсантом, начал на голом месте, накопил значительное состояние, а что толку? Завтра все может пойти прахом… Готов нести любые расходы, только помогите!

— Дело не в расходах! — Вице-консул досадливо поморщился. — А в возможностях…

— Всю жизнь буду вам обязан!

— В данный момент ничего не могу вам обещать. Если подвернется подходящий случай, дам вам знать…

Они выпили еще бутылку шампанского, и Василий довез Ковачича до особняка, в котором помещалось консульство США, а на втором этаже жили его сотрудники.

Поставив машину в гараж, Василий решил пройтись по ночному городу. Было тепло, как летом. Много гуляющей публики. За мраморными столиками, поставленными прямо на улице, перед кафе и ресторанами, сидели пожилые люди и глазели на проходящих. На каждом шагу слышались звуки модных песенок. Париж гулял, Париж веселился. А на душе у Василия было тревожно. От Лизы все еще никаких вестей. «Отец» тоже молчит… Неужели ему, Василию, суждено всю жизнь провести в тревоге? Так ведь можно и состариться, не увидев светлого дня, не испытав никаких радостей. Разве это жизнь — всегда начеку, днем и ночью, утром и вечером. Взвешивать каждое свое слово, прежде чем его произнести… Даже сегодня утром, в разговоре с Борро, парнем безусловно честным, порядочным, пришлось прибегать к намекам. Видимо, Борро мучается в догадках; что за человек этот Кочек, чего он добивается? С одной стороны, дает советы, как лучше бороться с фашизмом, с другой — отсылает Клода в Америку, чтобы, упаси бог, тот не бросил тень на рекламную фирму «Жубер и компания». Бедный парень ломает голову над этими вопросами, а спросить прямо не решается… Или взять того же Ганса Вебера! Открыться бы перед ним, — ведь нет никакого сомнения, что Вебер настоящий антифашист и в будущем может быть полезным помощником. Нет, пока нельзя, — как говорит «отец», несозревшие плоды не срывают. А кто знает, когда они созреют?.. Что Вебер, — даже с таким близким и верным другом, как Сарьян, и то приходится держать себя в строгих рамках. Такая уж, видно, у него судьба, и ничего тут не изменишь! Василий вздохнул и стал думать о другом.

В последнее время страницы французских газет пестрели сообщениями о тенденциях правительства, направленных к сближению с Советским Союзом. Писали о визите в Москву Эррио и Пьера Кота. Казалось бы, все логично, правильно, так и должно быть. Всему миру известно, что между Францией и Россией всегда существовали дружеские отношения, и теперь, когда в соседней Германии раздаются воинственные крики, для Франции остается единственный выход: заручиться поддержкой могущественного Советского Союза, в случае если эти крики перейдут в агрессивные действия. Но выяснилось, что, посылая в Россию Эррио и Кота, сторонников сближения с русскими, кабинет министров не наделил их никакими полномочиями, — им вменялось в обязанность только прощупать настроения Кремля. Другими словами, правящие круги Франции прибегли к не очень хитрому маневру: пустили дымовую завесу, желая показать Гитлеру, что если он попытается так или иначе посягнуть на интересы Франции, то она найдет себе сильного союзника в лице коммунистической России.

Недавно в спортивном клубе Маринье сообщил Василию, что русские предложили представителям Франции заключить военный союз, но французы отступили, чем и подтвердили лишний раз, что на берегах Сены никто не помышляет о серьезных перспективах союза с Советской Россией. Поняв маневр французского кабинета, русское правительство, видимо, вынуждено будет выработать самостоятельную линию поведения. А ведь, чтобы противостоять Германии, Франция нуждается в помощи России, иначе она не устоит. Недаром такие крупные военные специалисты, как генералы Вейган и Делаттр де Гассинье, горячо поддерживают идею союза с Россией.

— Боюсь, как бы в конечном счете мы не перехитрили самих себя! — сказал Маринье в заключение.

«Значив — подумал Василий, — у нас в Москве раскусили нечестную игру французского кабинета, не дали обвести себя вокруг пальца, не захотели стать громоотводом для французской буржуазии, желающей, с одной стороны, невинность соблюсти, а с другой — капитал приобрести! Нет, шалишь, времена не те: в России не царь, а большевики стоят во главе государства, а они никогда не захотят участвовать в нечестной игре!..»

А Гитлер становился все более наглым. То ли поняв несерьезность переговоров Франции с русскими, то ли желая окончательно упрочить свои позиции, он прибег к новому трюку — распустил рейхстаг и объявил о предстоящем 12 ноября 1933 года плебисците.

Неожиданная сенсация! Плебисцит дает Гитлеру сорок миллионов пятьсот тысяч голосов.

Результаты плебисцита в Германии потрясли Европу, и политики, возлагавшие свои надежды на непрочность положения фашистского диктатора, пришли в уныние. Отныне всем приходилось считаться с человеком, единолично правившим большим государством в центре Европы и помышляющим о мировом господстве.

Предположения «отца» оправдались полностью: мировые события разворачивались с необыкновенной быстротой и фашизм становился реальной угрозой для всего человечества. Увеличивалась ответственность и Василия. А он сидел сложа руки. «Отец» не подавал о себе вестей, и всякая связь с ним прекратилась. Нужно же было такому случиться именно сейчас, в разгар таких политических событий! Будь здесь Лиза, Василий поехал бы домой сам или послал бы ее, но сейчас об этом даже думать нельзя!

На следующий день, утром, секретарша доложила Василию, что некий мсье Франсуа Ренар просит принять его.

— Просите! — Василий торопливо встал из-за стола и пошел навстречу старому компаньону.

Переступив порог кабинета, обставленного дорогой мебелью, Ренар оценивающе огляделся по сторонам. Он мало изменился — такой же плотный, краснощекий, с брюшком. Вот только костюм на нем был модный, из дорогого материала, хотя и приобретенный в магазине готового платья.

— А-а, дорогой Ренар! Я рад видеть вас в добром здоровье! — Василий обнял гостя, усадил его в кожаное кресло. — Рассказывайте, как живете, как идут дела?

— Я тоже очень рад видеть вас, Кочек! Жаловаться не приходится, с вашей легкой руки все идет отлично. Мы ведь расширили дело — у нас теперь не мастерская, а авторемонтный завод. Правда, небольшой, но все же завод! — Похоже, толстяк, став заводчиком, приобрел привычку говорить о себе во множественном числе.

— Поздравляю! Значит, осуществились ваши мечты?

— Еще как!.. У нас работает сорок человек рабочих и мастеров. Построили новый цех для окраски машин, установили небольшой конвейер. Помните, еще при вас поступило предложение от одной парижской фирмы по продаже подержанных автомобилей? Так вот, мы сейчас полностью обслуживаем эту фирму. Доходы приличные, грех жаловаться. Кстати, я принес вам деньги, — Ренар полез в карман пиджака, достал пачку денег и положил ее перед Василием. — Пожалуйста, посчитайте и, если не трудно, верните мне вексель.

Василий открыл стенной несгораемый шкаф, положил туда, не считая, деньги и достал вексель.

— Спасибо, что вы не забыли меня. Я рад, что эти деньги пригодились вам! — Василий позвонил и попросил секретаршу подать фрукты и коньяк.

— О нет, днем, в рабочее время, я спиртного в рот не беру! — Ренар наотрез отказался от коньяка.

— В таком случае — лимонад, мороженое?

— Пожалуй, это можно! — Он еще раз оглядел кабинет Василия. — Вижу, ваши дела тоже процветают!.. Впрочем, я знал, что вы, с вашей деловой смекалкой, далеко пойдете. Не только знал сам, но и говорил об этом неустанно мсье Дюрану и нашему мэру.

— Как они поживают? Я давно ничего не слышал о них, — поинтересовался Василий.

— Без особых перемен, если не считать, что мсье Дюран еще больше разбогател — купил новые земельные участки под виноград. Он утверждает, что скоро цены на землю подымутся в два-три раза. У Дюрана особый нюх, он редко ошибается. Если у вас есть свободные деньги, вложите их в землю. Уверяю вас, не ошибетесь! Я мог бы подыскать для вас подходящие участки…

— Вы очень добры ко мне, Ренар, но, к сожалению, я не смогу воспользоваться вашим советом.

— Это почему же?

— По очень простой причине. Все мой попытки получить французское подданство не увенчались успехом. Следовательно, рано или поздно мне придется вернуться на родину.

— Просто удивительно, о чем думает наше правительство? Если не дать французское подданство такому полезному республике человеку, как вы, кому же тогда давать? — искренне сокрушался толстяк.

Пообещав при первой возможности побывать у него, Василий попросил передать поклон всем друзьям и проводил Ренара до самой улицы.

Вечером за Василием заехал Сарьян и увез его к себе. Пока Жаннет хлопотала об ужине, друзья, переодевшись, пошли в сад. Василий окапывал плодовые деревья. Сарьян полол огород. Наполненный ароматом сирени и ранних цветов, воздух казался особенно чистым после парижской духоты. Здесь и дышалось хорошо и работалось легко.

— Батраки, ужинать! — послышался голосок Жаннет.

После освежающего душа друзья ели с большим аппетитом, особенно Василий. Под его крепкими зубами так и хрустели косточки куропатки.

— В конечном счете все становится на свои места! — неожиданно сказал Сарьян за десертом.

— О чем это вы? — Василий поднял голову и удивленно уставился на него.

— Говорю, все становится на свои места!.. Собственно, так и должно было быть…

— Не понимаю!

— Проследите за моими мыслями, и все поймете… В связи с уходом Германии из Женевы, Лига наций фактически перестала существовать. Также приказал долго жить мертворожденный комитет по разоружению… Вы читали заявление сэра Макдональда? Он сказал, что без Германии правительство его величества не примет участия ни в какой конференции по разоружению. Пакт четырех фактически стал первой крупной победой Гитлера и поражением Франции. Итальянская официозная пресса не скрывает своего восторга по этому поводу. А барон Азоизи, делегат Италии в Лиге наций, намекая на то, что Германия стала могучим политическим фактором в Европе, мягко внушает своим коллегам: «Нужно быть реалистами и принимать вещи такими, как они есть…» В пакте четырех силы распределяются далеко не в пользу Франции. Америка избрала роль наблюдателя, но скорее сочувствующего Германии. Политические деятели за океаном рассуждают примерно так: против левых сил Европы, в особенности против большевистской России, нужна реальная сила, такой силой может быть только современная Германия. Недаром делегат Соединенных Штатов, Норман Дэвис, рекомендует: «Главное — не обострять положения»… Англия, как всегда, заботится только о своих собственных интересах, и Франция остается одинокой перед лицом двух тотальных государств — Италии и Германии. Ну, а если учесть, что переговоры с русскими оказались чистым блефом, картина станет совершенно ясной!..

— Вы нарисовали уж очень мрачную картину…

— Просто реалистичную! Подумайте сами, при такой разобщенности в Европе, кто может помешать Гитлеру перейти от слов к делу? Ведь после подписания Францией пакта четырех от нее отойдут, если уже не отошли, все ее союзники на Балканах, не говоря уже о Польше, где во главе государства стоят такие нечистоплотные политиканы, как маршал Пилсудский и полковник Бек, — они давно ведут сепаратные переговоры с Германией. Малые государства, оставленные старшим партнером на произвол судьбы, вынуждены действовать по поговорке: на бога надейся, а сам не плошай — спасайся кто как может!.. Присоединение Австрии к рейху тоже вопрос дней. Если канцлер Дольфус будет и дальше сопротивляться аншлюсу, его просто уберут. Поверьте мне, что отныне великие державы начнут делать Гитлеру уступку за уступкой до тех пор, пока не наступит катастрофа…

— Жюль, неужели у тебя нет других тем для беседы с друзьями, чем эта проклятая политика? — перебила Сарьяна Жаннет.

— Извини, дорогая!.. Я, кажется, действительно становлюсь не в меру болтливым, — грустно ответил журналист.

Поднявшись к себе наверх, Василий долго сидел у открытого окна и думал о том, что Сарьян прав в своих рассуждениях. Мир неудержимо движется навстречу катастрофе…

Позвонил Ковачич и сообщил, что им необходимо повидаться. Договорились о встрече в итальянском ресторане. И как только они заняли столик в дальнем углу, Ковачич, не теряя времени, перешел к делу.

— Вчера карета скорой помощи подобрала на улице человека в бессознательном состоянии, — сказал он. — Врач установил смерть, и доставили его не в больницу, а в морг. В кармане покойника нашли американский паспорт. Позвонили к нам в консульство, у телефона оказался я. Я немедленно помчался в морг. Умершего звали Дэвид Хэйфи, и, по заключению врачей, умер он от разрыва сердца, в результате злоупотребления алкоголем. Когда я просматривал бумаги Хэйфи, меня осенила идея: а не больше ли пользы будет для моего отечества, если вместо пьяницы Хэйфи мой друг Кочек станет гражданином Соединенных Штатов?

— Но как же это можно сделать? — недоверчиво спросил Василий.

— А вот слушайте!.. В результате автомобильных катастроф и других несчастных случаев на улицах Парижа ежедневно гибнет несколько человек. Личность некоторых из них установить не удается — нет документов. Многих из них никто и не разыскивает. Скажите, почему одним из таких неопознанных мертвецов не может быть и Дэвид Хэйфи из штата Мичиган?

— Но ведь у него был паспорт, и, наверно, в морге его зарегистрировали под фамилией, указанной в паспорте?

— В том-то и дело, что не зарегистрировали!.. Дежурный по моргу, не зная английского языка, отнес Хэйфи в графу неизвестных. К тому же этот дежурный был сильно под мухой, — будь даже паспорт французским, он все равно ничего не понял бы. Еле двигая языком, он спросил меня: «Скажите, мистер, это не американский паспорт?» — «Нет, это не паспорт», — ответил я. «А герб вроде американский», — пьяно лепетал он. «Да нет же!.. Не разобравшись, зря беспокоите должностных лиц, отрываете их от работы», — рассердился я и положил себе в карман паспорт, чековую книжку и другие бумаги Хэйфи, а деньги оставил на столе. Их было порядочно — около тысячи долларов и несколько сот франков. «Полагаю, — сказал я дежурному, — что покойник был человеком неизвестным в этих краях и никем не будет опознан. Следовательно, вы с чистой совестью можете оставить эти деньги у себя, разумеется, если не будете болтать лишнее!» В ответ он понимающе кивнул головой. Нужно полагать, что такого рода случаи не редкость в его биографии…

— Ну, а дальше? — спросил Василий. Вся эта история не очень-то была ему по душе.

— Дэвида Хэйфи, умершего от невоздержания, не воскресить. Пусть земля будет ему пухом!.. Уверен, что служащий морга, завладев кучей денег, никому ни слова не скажет ни о моем посещении, ни о документах, взятых мною, — даже если вспомнит о них. Какой ему смысл? Чековую книжку и прочие бумаги Хэйфи мы уничтожим, и его наследники по истечении определенного времени преспокойно получат деньги, находящиеся на его текущем счету.

— Допустим, все произойдет так, как вы сказали, но что толку? Не могу же я воспользоваться паспортом некоего Дэвида Хэйфи, хотя и мертвого. На паспорте его фотокарточка, — меня тотчас же разоблачат как самозванца, да еще обвинят в убийстве человека с целью ограбления и присвоения его паспорта…

— Неужели вы считаете меня наивным и думаете, что я предложу вам вместо фотокарточки Хэйфи наклеить вашу и вручить вам его паспорт? Такая грубая работа недостойна нас с вами! Мы найдем такие ходы, что в них запутаются профессиональные криминалисты.

— Что же вы предлагаете?

— Вы только внимательно следите за моими мыслями и через десять минут подтвердите, что они действительно гениальны! — Ковачич рассмеялся. — Когда смерть человека, подобранного на улице, окончательно забудется и на все запросы из Штатов (если, конечно, они поступят) будет дан ответ, что американскому консульству в Париже ничего не известно о Дэвиде Хэйфи, вы предъявите нам испорченный американский паспорт и попросите выдать взамен дубликат… Вы, наверно, ждете, что я предложу вам залить паспорт бедняги Хэйфи чернилами или кипятком, не так ли? Скажите честно, я угадал ваши мысли?

— Почти…

— Слушайте, это опять была бы грубая работа профанов!.. Вы плавать умеете? — спросил Ковачич, наливая себе и Василию вина.

— Умею.

— Отлично! В таком случае без риска утонуть вы искупаетесь в Сене. Благо, в это время года вода в реке не такая уж холодная и воспаление легких исключается!

— Извините меня, Джо, но я пока не могу уловить связь между паспортом и купанием в Сене, — сказал Василий, хотя ему был уже ясен не такой уж хитроумный план американца.

— Вот видите, даже вы, коммерсант, мастер рекламного дела, не можете уловить этой связи! — просиял Ковачич. — Вода в Сене загрязнена маслом, нефтью и всякой прочей дрянью. Разумеется, вы искупаетесь в одежде, имея в боковом кармане пиджака паспорт. И если еще чуть-чуть приоткроете страницу, где написана фамилия владельца, а также наклеена фотокарточка, то все будет в полном порядке. Ваш паспорт будет испорчен на совесть! Вы сейчас спросите — а как вам очутиться в Сене, да еще в одежде? Ну, это совсем просто! Разве у иностранца, впервые приехавшего в Париж, не может возникнуть желания покататься на лодке по Сене? И разве вы не можете сделать неловкий шаг и вместо лодки оказаться в мутных водах реки? Нырните себе на здоровье раза два, сделайте вид, что тонете, — прохожие кинутся вам на помощь, спасут вас. Это же событие — смелые французы спасли американца от верной смерти! Если, на ваше счастье, в это время окажется поблизости еще полисмен, — дело будет в шляпе: он составит протокол. Было бы идеально, если бы появилась хоть небольшая заметка об этом печальном происшествии на четвертой странице вечерней газеты. В условиях Парижа такую заметку нетрудно организовать за недорогую цену, даже если во время вашего купания не будет никакого репортера!..

— Джо, вы действительно все гениально продумали. Удовлетворите в последний раз мое любопытство, и я сдамся на милость победителя!

— Пожалуйста! Готов ответить на любые ваши вопросы. — Ковачич с довольным видом откинулся на спинку кресла и закурил.

— Предъявив вам испорченный паспорт, я должен буду дать сведения о себе: где родился в Штатах, где получил заграничный паспорт, адрес моей семьи в Америке, ну и тому подобное. Разве вы не сделаете запрос, чтобы установить, соответствуют ли действительности эти сведения?

— У вас отличная голова, Кочек! Я все время думал: догадается ли этот славянин уточнить такой первостепенной важности вопрос или пройдет мимо? Догадался! Славянин оказался не таким уже простачком… Хорошо, так и нужно, — терпеть не могу простачков! А теперь отвечаю на ваш вопрос; в некоторых случаях, когда у нас возникают сомнения, мы запрашиваем госдепартамент, в других нет. В вашем случае все предельно ясно. К тому же вашим делом заниматься буду я. Захочу — запрошу, захочу — не запрошу. Тут мне никто не указ. Вообще-то, должен вам сказать, Кочек, что вы родились под счастливой звездой. Примерно через месяц наш шеф уезжает в Африку поохотиться на слонов. В его отсутствие я остаюсь полным хозяином положения!

— Ну, Джо, сдаюсь и пью за ваше здоровье, — вы действительно гений! — Василий поднял бокал с вином и чокнулся с Ковачичем. — Скажите только, откуда все это у вас?

— Откуда, откуда!.. Думаете, я зря проторчал два года в спецшколе, прежде чем перешел на работу в госдепартамент?

— Не знаю, что за спецшкола и чему там учат, но могу сказать только одно; если у человека нет своей головы на плечах, то никакая школа ему не поможет!

— Это само собой! — охотно согласился американец.

Все последующие дни Василий обдумывал предложение Ковачича, не зная, на что решиться. Конечно, американский паспорт был ему необходим, но во имя чего Ковачич идет на такой риск? После долгих размышлений Василий все же решил, что терять ему нечего, да ведь и такой случай может не подвернуться больше… Если хорошенько разобраться, то в этом деле и риска большого нет. Правда, Ковачич признался, что учился в спецшколе, — следовательно, является разведчиком по совместительству. Ну и пусть! Выдавая ему этот паспорт, Ковачич совершает должностное преступление, — вряд ли он станет рисковать…

Дни неизвестности тянулись без конца. Лизы все не было, от «отца» тоже ни звука. Василий снова отправился к фрау Шульц — на этот раз, чтобы предложить ей поехать к «отцу».

— Если, конечно, — сказал он, — эта поездка не связана с большим риском для вас…

Фрау Шульц согласилась без колебаний, но ехать ей не пришлось: в Париж собственной персоной прибыл «отец». Он похудел, постарел, на лице появились морщины, глаза ввалились. Летнее пальто висело на нем, как на вешалке.

— Что с вами, почему от вас долго не было вестей? — спросил Василий в машине, по дороге к Сарьянам.

— Болел, почти три месяца пролежал в больнице, — ответил «отец».

— От Лизы нет никаких вестей, — уехала, как в воду канула, — продолжал Василий.

— Дело в том, что в стране, куда уехала твоя жена, положение очень осложнилось… Там вовсю орудуют немецкие фашисты. Не исключена возможность, что они не сегодня-завтра организуют государственный переворот и поставят во главе правительства своих людей. Меня не было на месте, а двое наших людей, посланных туда на связь с Лизой, не смогли добраться до нее, и только совсем недавно, буквально несколько дней назад, нам стало известно, что она жива, здорова и скоро будет здесь. Я и приехал сюда, чтобы повидаться с Лизой — узнать из первых рук, что же там творится.

— Это правда, Лиза скоро приедет? — От сильного волнения Василий на несколько секунд даже забыл, что сидит за рулем.

— Мне говорить неправду не положено…

Чтобы загладить свою неловкость, Василий спросил, надолго ли приехал «отец».

— Поживу немного у тебя, если, конечно, не будешь возражать. Дождусь Лизу, поговорю с нею, а там видно будет.

— Пожалуйста, живите сколько угодно, я очень рад! Мы посадим вас на усиленное питание, и вы скоро поправитесь.

— У нас говорят так: была бы кожа да кости… Спасибо за приглашение, — действительно, после больницы нужно бы отдохнуть, да все некогда. Вокруг такое творится, что только успевай поворачиваться… А что у тебя нового?

— Особых новостей нет. По словам фрау Шульц, стенографистка немецкого посла проявляет необычную нервозность. Ценной информации не дает, а деньги получает по-прежнему. Ганс Вебер объясняет ее поведение тем, что ей скоро предстоит возвращение в фатерланд. После Франции, где она вела свободную и сытую жизнь, не очень-то хочется в фашистский рай!.. Возможно, сам Вебер тоже поедет в Германию. По его словам, фашисты меняют весь дипломатический персонал за границей.

— Что еще?

— А еще — в скором времени актив нашей фирмы перевалит за триста тысяч франков, а там, смотришь, мы станем и миллионерами!.. На днях отправил в Америку одного своего художника-антифашиста, Клода Гомье, честного, но очень уж горячего парня, — боялся, что он бросит тень на нашу фирму. И есть у меня еще одна новость, требующая вашего совета… Хочу получить американский паспорт! — И Василий пересказал «отцу» свою недавнюю беседу с вице-консулом.

«Отец» некоторое время молчал, потом, глядя в сторону и как бы рассуждая вслух, сказал:

— Хотя в его положении заниматься рискованными операциями не положено, но, с другой стороны, упускать то, что само плывет в руки, тоже неразумно, тем более что такой случай не подвернется больше… Иметь же в кармане американский паспорт, полученный от самого консула, чего-то стоит! Рискнем, — заключил он, поворачиваясь к Василию, — американское подданство может сослужить тебе большую услугу в самое ближайшее время!

— Почему именно в ближайшее время?

— Потому, что в недалеком будущем тебе придется перебазироваться в Германию. Конечно, не сегодня и не завтра, но думаю, что скоро. Получив паспорт, поезжай в Америку, постарайся завязать там деловые отношения с фирмами, торгующими с Германией, стать их представителем в Берлине. Ты — богатый человек, опытный коммерсант, при твоих способностях тебе несложно осуществить такой план. Будет вполне логично, если ты, учтя неустойчивое положение в Европе, ликвидируешь свои дела во Франции и переведешь весь свой капитал в какой-нибудь солидный нью-йоркский банк. В Америке лучшего аттестата на благонадежность, чем сотни тысяч долларов на текущем счету, не придумаешь. Нельзя не оценить, Василий, положение человека, представляющего в Берлине крупные американские фирмы. Фашисты, весьма заинтересованные в торговле с Америкой, где, кстати, покупают главным образом стратегическое сырье, будут нянчиться с тобой, как с малым ребенком. Мы обо всем этом поговорим более подробно, когда придет время. Сейчас хочу посоветовать тебе: не теряй связи с Гансом Вебером и Браун, — они очень пригодятся в Германии. Вебер — как убежденный антифашист и честный человек, а Браун можно будет по-прежнему покупать за деньги, если она будет работать в каком-нибудь важном учреждении.

— Не хочется ехать в Германию! — вырвалось у Василия.

— Понимаю, — сказал «отец». — К сожалению, нам с тобой не дано жить там, где хочется, заниматься тем, что любо. Моя бы воля, я, например, занялся бы разведением цветов — тюльпанов и роз, которые очень люблю!..

В течение нескольких дней «отец» жил безвыездно у Василия за городом, наслаждался отдыхом. Он подолгу бродил по саду, ухаживал за цветами, как большой знаток этого дела, потом садился в шезлонг с книжкой. Устав от чтения, «отец» сладко подремывал. По всему было видно, что он устал и не оправился как следует от болезни.

В эти дни Василий освобождался пораньше и спешил домой. Он старался окружить «отца» заботой, привозил из города вкусную еду, фрукты, хорошие вина.

По вечерам, после ужина, к ним присоединялись Сарьяны. Вчетвером играли в покер, подолгу разговаривали. Во время этих бесед журналист невольно демонстрировал свои всесторонние знания, политическую зрелость и все больше и больше нравился «отцу». Жаннет тоже симпатизировала гостю, посмеивалась над его французским языком и угощала домашним печеньем.

В воскресенье Василий в город не поехал, и обычный распорядок дня «отца» нарушился. После завтрака они уселись в саду за шахматной доской. Первую партию выиграл «отец», но Василий был помоложе, упрямее, он всячески старался не ударить лицом в грязь — и вторую партию выиграл. Приступили к контровой и, увлеченные игрой, не услышали шума подъехавшего такси и скрипа калитки, когда в сад вошла Лиза. Увидев их за шахматной доской, в пижамах, она направилась прямо к ним.

Первой заметила Лизу из окна кухни Жаннет, но Лиза знаком попросила ее молчать, незаметно подкралась к Василию и руками закрыла ему глаза.

— Лиза! — Василий вскочил, опрокинул шахматную доску, рассыпал фигуры. Заключив жену в объятия, закружился с нею по саду.

— Хватит… оставь!.. Сумасшедший! — слабо сопротивлялась Лиза.

Василий бережно опустил жену на землю.

— Не пойму, почему ты так осунулась? Кормили тебя, что ли, плохо?

— Просто устала с дороги… А ты тоже хорош, жену не встретил. Приезжаю домой, моя телеграмма из Марселя — в почтовом ящике, в квартире — никого. Взяла такси и прямо сюда… Как хорошо, что «отец» здесь! Мне нужно поговорить сразу же, немедленно!

— Неотложных дел не бывает, их выдумывают нетерпеливые люди, — сказал «отец». — У нас здесь времени хоть отбавляй, успеем поговорить о делах!

Как ни старался он отложить деловые разговоры, все же ему пришлось после обеда выслушать сообщение Лизы о поездке. Закончив свой рассказ, она еще раз попросила «отца» спасти профессора Николаи.

— Над ним занесена рука убийцы, — если вы не поможете, он погибнет!.. Я видела своими глазами всех этих подонков. Уверяю вас, эти цивилизованные звери в модных галстуках ни перед чем не остановятся! Раз Соковский дал обещание фон Болену заняться профессором Николаи, значит, займется!

— Хорошо, подумаем, как помочь твоему профессору!..

— Нужно не думать, а делать, — делать срочно, иначе поздно будет!

— Еще раз повторяю: мы сделаем все, чтобы спасти профессора Николаи, а как практически приступить к делу, признаться, пока еще не знаю… Ты лучше повтори еще раз содержание письма, якобы отправленного МИДом Франции своему послу…

Повторив текст письма, Лиза добавила, что, насколько она помнит, немцы сказали, будто письмо подписано генеральным секретарем министерства иностранных дел Алексисом не то Ленжен, не то Леже.

— Алексис Леже, — уточнил Василий.

— Черт возьми, это же целый заговор! А как помешать — не знаешь, — сказал «отец». — Доказательств у нас никаких, нам могут и не поверить. Сидеть же сложа руки и ничего не предпринимать тоже нельзя, — воспользовавшись этой фальшивкой, фашисты такое натворят там, что потом локти будешь кусать…

— Ситуация сложная, — согласился Василий. — Может быть, стоит привлечь к этому делу Сарьяна? У него широкие связи в правительственных и научных кругах, он-то наверняка сможет что-то предпринять.

— Можно попробовать, — сказал «отец». — Лиза, ты продиктуй содержание письма по-французски, как его помнишь, а Василий запишет.

Когда письмо было готово и «отец» предложил пригласить журналиста, Василий сказал:

— Можно попросить Сарьяна организовать срочный вызов профессора Николаи через Сорбонну или Французскую академию.

— По-твоему, это в его силах?

— Уверен, что он может это сделать.

— Ну что ж, попросим журналиста… Я думаю, что, пока нет никаких разговоров о письме, это не вызовет у фашистов подозрения. Лиза, пригласи Сарьяна подняться к нам, если он не очень занят, а сама останься внизу. Лучше, если мы поговорим с ним без тебя!..

— Дорогой друг, есть к вам конфиденциальный разговор, — сказал Василий, как только журналист вошел в их большую светлую комнату. — Но прежде всего ознакомьтесь с этой бумагой и скажите нам, что это такое?

— Фальшивка! — решительно сказал Сарьян, возвращая Василию письмо. — Фальшивка гнусная, страшная, составленная с целью провокации. Министерство иностранных дел Франции никогда не написало бы такое письмо, прежде всего потому, что факты, изложенные в нем, не соответствуют действительности. Правительство Франции не только не замышляет допустить русские войска на свою территорию, но и вообще далеко от мысли заключить с большевиками какой бы то ни было военный союз. Потом… потом, — помилуй бог! — какой идиот напишет такое письмо открытым текстом! Разве у французов нет надежных шифровок или дипломатических курьеров, чтобы доставить такого рода документ адресату надежным путем? Если Леже увидит свою подпись под этим письмом, он умрет от разрыва сердца!..

— Право, Сарьян, ваша исключительная проницательность никогда не была столь поразительной! — сказал Василий. — К сожалению, в нашем распоряжении нет ни подлинника этого письма, сфабрикованного, по всей вероятности, в Берлине, ни других доказательств, а между тем вы правы — это провокация, причем очень серьезная. При помощи этой фальшивки немецкие фашисты собираются организовать государственный переворот в одной союзной Франции стране, с тем чтобы целиком подчинить ее интересам третьего рейха. Затевается крупная игра. Даже если бы у нас и были доказательства, мы все равно не могли бы дать им огласку из соображений безопасности человека, добывшего копию этого письма, — в том-то и сложность нашего положения!.. Быть может, все же стоит довести до сведения одного из членов кабинета о существовании этой фальшивки, но с просьбой, чтобы он не дал ей широкой огласки?

— Я не совсем представляю, как можно сделать что-либо толковое и в то же время не дать огласки такому письму? — чуть раздраженно сказал Сарьян.

— При желании можно, — вмешался в разговор молчавший до сих пор «отец». — Почему, например, член кабинета министров не может информировать через закрытые дипломатические каналы главу государства той страны о готовящемся заговоре?

— Пожалуй, — журналист внимательно посмотрел на гостя.

— Скоро у нас появится еще одна возможность — фашисты рано или поздно заговорят о существовании этого письма, иначе зачем оно им? Вот тогда можно напечатать на страницах французских газет всю правду! — продолжал развивать свою мысль «отец».

— Вы могли бы взять на себя такую нелегкую миссию? — спросил Василий Сарьяна.

— Что именно?

— Передать, по вашему усмотрению, одному из министров копию этого письма, предупредив, что оно записано по памяти, и сообщить о заговоре. А позже, когда это будет возможно, разоблачить фальшивку на страницах французской прессы.

— Думаю, что это я сумею сделать… Вы только дайте мне копию письма.

— Позволю себе напомнить, — сказал «отец», — что преждевременное обнародование письма повлечет за собой большую опасность для человека, доставившего его нам с риском для жизни!

— Понимаю…

— И еще одна просьба, — сказал Василий. — В той стране, где орудуют немецкие фашисты, жизнь одного ученого в опасности. Его нужно спасти. Это — профессор археологии Николаи. Единственный способ помочь ому — срочный вызов Сорбонны или Французской академии. Быть может, таким путем ему и удастся вырваться оттуда.

— Дайте мне адрес профессора, и я завтра же организую ему вызов, — это сделать гораздо проще!

Василий сел за машинку и, стуча двумя пальцами, снял копию с письма. Один экземпляр, вместе с адресом профессора Николаи, он вручил Сарьяну, второй дал «отцу», а третий, на всякий случай, оставил себе.

Вечером Василий посадил Лизу и «отца» в свою машину и повез их по окрестностям Парижа. Путешествие они завершили в маленьком ресторанчике на берегу Сены. О делах не говорили, — «отец» решил дать возможность Лизе прийти в себя после пережитого во время поездки в «ту» страну. И только на третий день после ее возвращения, усадив мужа и жену возле себя, он завел разговор о предстоящих делах.

— Итак, завтра я вас покину, на этот раз — надолго, — сказал он. — Дела складываются так, что нам обоим придется перебазироваться в Германию. Спешить с этим не нужно, а готовиться пора. Было бы очень хорошо, если бы тебе, Василий, удалось получить американский паспорт и поехать в Берлин представителем американских фирм. Даже если американцы предложат тебе продавать немцам стратегическое сырье: нефть, смазочные масла, цинк, олово, никель, алюминий, вольфрам и прочее, — не раздумывая соглашайся! Через тебя или без тебя — они все равно будут продавать все ото немцам. Если хочешь знать, даже хорошо — представительствовать от солидных фирм и картелей, поставляющих Германии такие материалы. Фашисты будут всячески обхаживать тебя, и ты будешь в большей безопасности…

— Но ведь Василий однажды уже ездил… туда. Разве не опасно появиться ему там снова, да еще с американским паспортом? Меня тоже фашисты видели и засекли по всем правилам, — сказала Лиза.

— Наивно было бы думать, что немецкая разведка только тем и была занята, что следила за неким Ярославом Кочеком из Чехословакии во время его пребывания в Германии. На минуту допустим, что это было так, — ну и что из того? Почему богатый коммерсант Кочек не мог за это время принять американское подданство? С тобой, Лиза, дело обстоит еще проще. Если даже фашистские разведчики взяли тебя на заметку, что мало вероятно, то все не так уж трудно объяснить. Ты встретила американца, полюбила и вышла за него замуж. Подумаешь, невидаль какая!.. Слов нет, нам необходима осторожность, но преувеличивать хитрость врага тоже не следует, тем более что, пока вы соберетесь в Германию, много воды утечет, многое забудется. В Германии живите скромно, постарайтесь ничем не привлекать к себе внимания соседей, в особенности полиции. Впрочем, все это я говорю зря, — вы отлично знаете, как себя вести!

— Что мы должны будем делать в Германии? — спросил Василий.

— Снова создать надежное прикрытие — жить, приспосабливаться к местным условиям и наблюдать, Наблюдать внимательно и запоминать. А когда придет время, попытаться установить связь с местным подпольем. Поначалу через Вебера. Не может быть, чтобы в Германии не существовали антифашистские группы, — их только нужно найти. Смотри, Василий, не горячись! Кроме Вебера, тебя не должна знать ни одна живая душа. Действовать будешь только через него. Не упускай из вида также эту Браун, — мне почему-то кажется, что она еще пригодится нам. Работая представителем американских фирм, о своем личном бизнесе тоже не забывай. Этим ты завоюешь большее доверие у окружающих, завяжешь нужные знакомства. Когда пустишь крепкие корни в Берлине, начнешь потихоньку собирать информацию о кознях фашистов — не только против нас, но и против Франции, Англии и даже Америки. Если мы хотим преградить путь фашизму, то обязаны помогать всем, забывая о противоречиях, существующих между нами, даже зная, что правители этих стран готовы утопить нас в ложке воды. Поживем — увидим, кто из нас окажется прозорливее, мы или они.

— Хорошо, «отец». Единственное, о чем я вас прошу, — обеспечьте нас надежной и постоянно действующей связью.

— Об этом мы позаботимся, — пообещал «отец». — Скажи, Василий, если возникнет необходимость ликвидировать твои дела во Франции, сможешь сделать это быстро?

— Хоть завтра!

— Сколько получишь за свою долю в рекламной фирме?

— Если у меня будет еще немного времени, я смогу довести свой капитал до трехсот тысяч, а может быть, и больше. За последнее время, в связи с заказами Лейпцигской ярмарки, доходы наши здорово увеличились. В ближайшее время они могут стать еще больше, если наладятся наши деловые отношения с Америкой.

— Отлично!.. Когда продашь свою долю, деньги преврати в доллары и помести их, как мы уже говорили, в солидный нью-йоркский банк. Эти деньги пригодятся тебе, — в дальнейшем все свои расходы будешь покрывать сам, из своих средств, на нас рассчитывать не приходится.

— Деньги для меня не проблема, я научился зарабатывать их здесь, заработаю и в Германии.

Утром, прощаясь, «отец» посоветовал Василию разведать — можно ли будет рассчитывать на друзей из спортивного клуба, де ла Граммона и Маринье, в случае каких-либо чрезвычайных обстоятельств. Об отпуске не было сказано ни одного слова, и Василий понял, что сейчас поднимать вопрос об этом бесполезно.

12

Они шли своим чередом. Париж веселился — рестораны, кафе, в особенности ночные клубы и варьете были полны посетителями. На Больших бульварах устраивались выставки художников, магазины и салоны демонстрировали новые моды к предстоящему осенне-зимнему сезону. И все же за всем этим чувствовалась пока еще неясная тревога.

В Париж приехал профессор Николаи. Сарьян не только встретил ученого на вокзале, но и успел взять у него интервью.

— Большой оригинал этот профессор, — рассказывал Василию журналист. — Знаете, как он ответил на вопрос: догадывался ли он о грозящей ему опасности? «Дело в том, — сказал он, — что все люди смертны. Ушли из мира выдающиеся ученые, художники, полководцы, монархи, — уйдем и мы, а как, в результате чего, поверьте, мне совершенно безразлично». — «Но ведь природа вложила в каждое живое существо инстинкт самосохранения, — попробовал я возразить, — никому не хочется умирать раньше времени». — «Разумеется! Если вы полагаете, что мне не хочется жить, то глубоко ошибаетесь, — иначе я не покинул бы свою родину, зная заранее, что не скоро вернусь туда». На мой последний вопрос, чем же он думает заниматься в Париже, ученый дал обстоятельный ответ. «Прежде всего заниматься своим делом — по кратким записям восстановить картину и опубликовать предварительные данные о раскопках древнеримского городища, относящегося к середине третьего века до нашей эры. К сожалению, я не успел довести до конца раскопки. Но и того, что извлечено из земли и изучено, достаточно, чтобы сделать некоторые интересные выводы… Буду читать лекции в Сорбонне, где когда-то учился сам… А еще нужно что-то предпринять, открыть людям глаза, чтобы они осознали надвигающуюся опасность. Как это сделать, — признаюсь, сам еще не знаю. Я никогда не занимался политикой, больше того — презирал людей, посвятивших себя этому, на мой взгляд, бесполезному занятию. Но с некоторых пор понял, что своей пассивностью невольно становлюсь пособником черных сил. Утверждение, что фашизм продукт только нашего времени, — глубокая ошибка. Во все времена диктаторы всех рангов и способностей занимались тем же, чем сегодня занимается Гитлер, — играли на религиозном фанатизме или шовинизме масс, старались отвлечь их от внутренних трудностей и противоречий и направить их энергию на специально придуманного внешнего врага». Действительно, человек прозрел, ничего не скажешь! — заключил свой рассказ Сарьян.

— Честь и хвала профессору! — сказал Василий.

Клод Гомье слал из Америки обнадеживающие вести. Оформленные им витрины большого универсального магазина в центре Нью-Йорка произвели впечатление.

Вслед за этим из Америки начали поступать заказы. Василий не ошибся в расчетах: заказы были выгодны и основательно увеличивали доходы фирмы.

С начала нового учебного года Лизу зачислили на основное отделение, и она из вольнослушательницы превратилась в полноправную студентку Сорбонны. С радостью рассказывала она мужу о шумной овации, устроенной студентами и профессурой в честь профессора Николаи. Он узнал ее в толпе студентов, подошел к ней и крепко пожал руку. И Лиза не поняла, что это могло означать — было ли просто знаком симпатии, или он понял ее роль в его приглашении в Париж…

После утомительной поездки Лиза чувствовала себя неважно, хотя и скрывала это от Василия. Временами она задумывалась и часами молчала. В разговорах с Василием часто возвращалась к вопросу о предстоящей поездке в Германию.

— Неужели мы на самом деле поедем в Германию? — спрашивала она с тревогой.

— Как видно, придется, — Василий отвечал спокойно, равнодушно, стараясь даже своим тоном подчеркнуть, что он не видит в этом ничего особенного.

— Боюсь я этой поездки!.. Ты бы посмотрел на физиономии фашистов. Не люди, а выродки какие-то, способные на любую подлость…

— Хорошего там действительно мало, но ехать кто-то все равно должен!.. Нельзя допускать, чтобы они безнаказанно творили все, что им заблагорассудится. Конечно, мы с тобой не сумеем их остановить, но хоть будем знать об их планах — и это немало. Потом, чего нам бояться? За это время мы кое-чему научились, и нас голыми руками не возьмешь. Мы подготовимся как следует и только после этого поедем, — Василий всячески старался успокоить Лизу. Он и в самом деле не боялся предстоящей поездки.

Вместо ответа Лиза только вздыхала, но спокойнее и веселее не становилась…

Однажды Ковачич пригласил Василия в консульство, протянул ему пакет и посоветовал действовать.

— Джо, а как мне быть с женой? — спросил Василий. — Не может быть такого положения, чтобы муж был подданным Соединенных Штатов Америки, а жена — Чехословацкой республики!

— Подумаешь, проблема! В анкете укажите, что вы холостой, а через некоторое время сочетайтесь с вашей супругой церковным браком. Представите нам справку, и мы выдадим вашей жене американский паспорт или, на худой конец, запишем ее в ваш паспорт, что фактически одно и то же.

— Джо, светлая вы голова!

В пакете, как Василий и ожидал, оказался паспорт Дэвида Хэйфи.

Прежде чем облюбовать лодочную станцию на берегу Сены и разыграть спектакль с купаньем. Василий откровенно рассказал обо всем Сарьяну и попросил его помощи.

— Мне нужно, чтобы в тот же день, вечером, в газете появилась заметка об этом происшествии. Я всецело рассчитываю на вас.

— Сделаем, — не задумываясь согласился журналист. — Давайте вместе набросаем текст сообщения в отдел городской хроники. А когда вас вытащат из воды, я опишу ваших спасителей и передам готовую заметку нашему хроникеру. Все будет в порядке, такие вещи у нас практикуются.

Они тут же набросали текст будущей заметки. Журналист, прочитав ее вслух, спросил:

— Ну как, сойдет?

— Вполне, — ответил Василий и посмотрел на часы. — Сейчас без пяти минут два. Я успею съездить домой переодеться и к трем часам буду у лодочной станции. Вас же попрошу проехать в машине мимо места происшествия минут пятнадцать четвертого!

Спектакль был разыгран, что называется, как по нотам. Прежде чем отправиться на берег Сены принимать холодную ванну, Василий поехал домой, надел хороший, дорогой костюм, широкополую шляпу. Он вполне мог сойти за американца из Южных штатов, одевающихся дорого, но безвкусно. Тщательно проверил карманы, вынул из них все бумаги и оставил только паспорт Дэвида Хэйфи, несколько сот американских долларов и франков. Между лицевой стороной паспорта и обложкой заложил тонкую пластинку из губки, а боковой карман пиджака, куда положил паспорт, заколол английской булавкой.

На лодочной станции Василий на ломаном французском языке объяснил хозяину, что хочет покататься на лодке, заплатил деньги, небрежно сунул квитанцию в карман брюк.

Хозяин бросил в лодку весла, развязал тонкую стальную цепь, которой лодка была привязана к железному кольцу, и, передав конец цепи «американцу», показал рукой, что тот может отчаливать.

Василий встал одной ногой на корму, другой хотел оттолкнуться от пристани, но не успел: лодка быстро устремилась вперед, и он, потеряв равновесие, упал в воду.

Он камнем пошел ко дну, пуская пузыри, вынырнул, снова скрылся под водой, снова вынырнул, колотя руками по воде. Первым ему на помощь бросился проходивший мимо молодой человек, по виду студент. Он схватил утопающего за шиворот и подтолкнул его к пристани. Там он и хозяин лодочной станции вытащили тяжелого, промокшего до костей «американца» на берег. Они хотели было сделать ему искусственное дыхание, но тот отказался. Он встал, встряхнулся, выжал, сколько мог, пиджак, сокрушенно посмотрел на свою широкополую шляпу, уплывшую далеко от берега. Потом щедро наградил своих спасителей намокшими долларами. Подняв руку, остановил мчавшуюся мимо машину, поговорил с водителем и, получив разрешение, сел на заднее сиденье и уехал.

За рулем сидел Сарьян. Он довез Василия до дома и на прощанье посоветовал во избежание простуды выпить коньяку.

Дома Василий прежде всего достал из кармана паспорт бедняги Дэвида Хэйфи. Многоопытный Джо Ковачич оказался прав: паспорт был испорчен основательно. Фотокарточка отклеилась. Не вынимая губки, Василий спрятал паспорт в письменный стол.

В этот день он больше не поехал в контору, дождался Лизу и рассказал ей о необыкновенных событиях дня.

— Господи!.. Почему же ты раньше не сказал мне об этом? — спросила она в сильном волнении.

— Чтобы раньше времени не тревожить тебя. Как видишь, все обошлось. Теперь нам с тобой остается совершить еще один подвиг, и тогда игра будет завершена.

— Какой еще подвиг?

— Мадам, нам предстоит обвенчаться в церкви.

— С ума сошел!

— Никогда в жизни не был так твердо уверен в своих умственных способностях! Я получу американский паспорт, и мы обвенчаемся у нашего милого кюре. Думаю, что, получив солидное пожертвование, он не станет требовать от нас различных справок, метрик и прочего. Тогда ты, моя жена, станешь подданной Соединенных Штатов Америки!

— Что-то все очень уж просто у тебя получается…

— Не будем раньше времени растравлять душу сомнениями!.. Не лучше ли отправиться в оперу?

В тот же вечер, вернувшись из театра, Василий прочитал на четвертой полосе «Пари суар» заметку, набранную петитом:

«Спасли американца.

Сегодня, в четвертом часу, один американский турист, наняв лодку у мсье Роше, решил покататься по Сене. Садясь в лодку, он оступился и упал в воду. Не умея плавать, турист пошел ко дну и наверняка утонул бы, если бы не двое отважных французов — хозяин лодочной станции, мсье Роше, и молодой человек лет восемнадцати, проходивший в это время мимо места происшествия. Молодой француз, не задумываясь, снял пиджак, бросился в реку и, рискуя жизнью (вспомним, что утопающие обычно хватаются за своих спасителей!), нырнул и помог незадачливому туристу подняться на поверхность. Он и мсье Роше вытащили утопающего на пристань и оказали ему первую помощь.

Щедро наградив своих спасителей, американец остановил первую попавшуюся машину и уехал.

Молодой человек отказался назвать свою фамилию».

— Молодец Сарьян, — сказал Василий, протягивая газету Лизе.

На следующий день он пошел к Ковачичу с испорченным паспортом и своей фотокарточкой. Тот поставил в уголке ее печать и велел тоже основательно намочить в загрязненной маслом и керосином воде, а потом явиться со всеми документами к секретарю консульства.

— При заполнении анкет напишите свою подлинную фамилию и имя, на вопрос о семейном положении ответьте — холост, — еще раз напомнил Ковачич и добавил: — Все будет о'кэй! Патрон уехал, и теперь я здесь полноправный хозяин.

Секретарь консульства, повертев в руках предъявленный ему Василием паспорт, сказал:

— Да, испорчен безнадежно!.. Скажите, мистер Кочек, полицейские не составили протокола о происшествии?

— Не знаю, мне никто ничего об этом не говорил… Хотя постойте, в какой-то газете напечатали заметку о том, как я упал в воду и как отважные французы спасли меня, хотя я в их помощи вовсе не нуждался…

— У вас сохранилась эта газета?

— Вряд ли, но если вам она нужна, то можно найти. Заметка была напечатана в тот же день в вечерней газете, а вот названия не помню.

— «Пари суар», — подсказал секретарь.

— Да, что-то в этом роде…

— Было бы полезно приложить к вашему заявлению вырезку из этой газеты, — сказал секретарь и предложил Василию прийти за новым паспортом дня через три-четыре.

— Хорошо, мне не к спеху. Но, понимаете, жить в этом городе без документов невозможно. Дал кому-нибудь по физиономии — покажи полисмену документ…

— Это правда, — на лице секретаря появилось нечто вроде улыбки. Он достал из ящика письменного стола бланк консульства, притянул к себе портативную пишущую машинку и самолично настукал справку о том, что паспорт подданного Соединенных Штатов мистера Ярослава Кочека действительно находится в американском консульстве в Париже. Протянув подписанную и заверенную печатью справку Василию, он напомнил, чтобы мистер Кочек не забыл захватить с собой вырезку из газеты, когда придет за паспортом.

— Большое вам спасибо! — Василий поднялся с кресла, в котором сидел.

— Все же признайтесь, мистер Кочек, — остановил его секретарь, — в тот день вы были порядком навеселе — иначе не очутились бы в Сене!

— Был грех, — весело подмигнул в ответ Василий.

Через три дня исполняющий обязанности консула Соединенных Штатов Америки в Париже мистер Джозеф Ковачич торжественно вручил новенький паспорт американскому гражданину Ярославу Кочеку и посоветовал относиться к важнейшему документу, каким, без сомнения, является американский паспорт, более бережно.

Вечером, по случаю счастливого завершения столь рискованного предприятия, Василий устроил для Ковачича грандиозный кутеж в русском ресторане под старинным названием «Славянский базар».

В Париже снова зима. Серые дни, холодный ветер, мокрый снег вперемешку с дождем. Но зимний холод никак не отразился на кипении политических страстей. В Париже ни на минуту не прекращалась борьба между партиями и отдельными группировками. Руководство социал-демократической партии, боясь усиливающегося влияния коммунистов, отказалось от дальнейшего укрепления единого фронта. Либеральная буржуазия, боясь, с одной стороны, собственного парода, а с другой — агрессии фашистской Германии, растерялась и не знала, что предпринять. Магнаты промышленности открыто искали путей сговора с Гитлером. Фашистские организации, вроде «Бывших фронтовиков», «Патриотической молодежи» и «Боевых крестов», развивали бешеную активность, — их целью был захват власти.

В эти дни вновь заговорила стенографистка Эльза Браун. Она сообщила фрау Шульц, что в Париж приехал некий Пауль Бель — представитель иностранного отдела нацистской партии, которым руководит Риббентроп, назначенный на этот пост Гитлером.

На сверхсекретном совещании у советника немецкого посольства, на котором присутствовало всего восемь особо доверенных лиц, Бель, получивший от Риббентропа специальное задание руководить готовившимся в Париже восстанием, сделал сообщение. Он сказал, что установил тесный контакт с руководителями всех трех наиболее крупных фашистских организаций Франции, что разработан подробный план совместного восстания. Столица разделена на десять секторов, во главе каждого сектора поставлены опытные руководители из отставных офицеров, которые располагают значительным количеством оружия.

По словам Эльзы Браун, на этом совещании открыто говорилось о том, что префект парижской полиции, господин Кьяпп, держит в своих руках все нити заговора, но не только не делает никаких попыток раскрыть его, а, наоборот, всячески помогает фашистским организациям. На днях Кьяпп выпустил на свободу двух видных руководителей организации «Бывших фронтовиков», у которых при обыске были обнаружены оружие и подробный план восстания. И кто-то своевременно предупредил фашистов о предстоящем полицейском налете на склад оружия. Осведомленные люди утверждают, что это тоже дело рук префекта полиции… В заключение Бель высказался в том смысле, что лучше сейчас пойти на определенный риск — одним махом покончить с республиканским строем во Франции, посадить во главе будущего правительства фашистов, чем потом долго возиться с французами, а может быть, даже начинать против них военные действия. Бель обещал перебросить во Францию дополнительное количество оружия через бельгийскую границу и посоветовал не скупиться при оказании фашистским организациям финансовой помощи.

На совещании было решено форсировать подготовку к восстанию, хотя определенный срок назван не был, — было только высказано пожелание не откладывать его позднее марта.

Василий, рассказав о планах немцев Сарьяну, решил поговорить и с Маринье.

Маринье выслушал Василия с большим интересом и сказал, что немедленно доведет до сведения министра обо всем услышанном, ни в коем случае не называя фамилию мсье Кочека.

— Разве я не понимаю, что вам, как иностранцу, рискованно вмешиваться в политику? — Воспитанный человек, он не задал ни одного вопроса о том, откуда у совладельца рекламной фирмы такие сведения.

По тому, с какой быстротой были приняты меры и Кьяпп был уволен в отставку, можно было понять, что правительство располагало и другими данными о деятельности префекта полиции и о готовившемся фашистском восстании. Из-за этого быстрого и решительного удара день восстания, вероятно, значительно отодвинулся бы, если бы не скандал, внезапно разразившийся в Париже.

Крупнейший французский финансист Александр Стависский, ворочавший миллионами, неожиданно для всех обанкротился и покончил с собой. После его смерти выяснилось, что созданные им банки и другие предприятия дутые, а сам Стависский аферист высокой марки. В его финансовых махинациях оказались замешанными многие политические деятели и парламентарии. Парижане были крайне возбуждены, — банкротство Стависского затрагивало интересы сотен тысяч людей, мелких держателей акций его фиктивных предприятий.

Газеты сообщили, что на шестое февраля в три часа дня назначено заседание Национального собрания. А накануне, поздно вечером, в квартире Василия раздался телефонный звонок. Фрау Шульц — Василий узнал ее по голосу — просила к телефону мадам Марианну.

До этого фрау Шульц никогда не звонила им домой, и Василий понял, что только чрезвычайные обстоятельства принудили ее пойти на это. И действительно, положив трубку на рычаг, Лиза сказала, что ей нужно сейчас же встретиться с фрау Шульц.

— Как я поняла, у нее что-то срочное, — добавила она, поспешно накидывая пальто.

— Я провожу тебя!

— Зачем? Я скоро вернусь.

Лиза ушла. Сильно встревоженный, Василий шагал по столовой из угла в угол. Первое, что пришло в голову, опасение, что немцы разоблачили стенографистку и вслед за этим последует множество неприятностей. Но тогда фрау Шульц не стала бы звонить, тем более так поздно. Что еще? Маринье огласил его фамилию? Если даже допустить, что это так, — откуда об этом стало известно Шульц?..

Наконец-то раздался звонок и в прихожую влетела взволнованная Лиза, Она прошептала скороговоркой:

— Час тому назад Эльза Браун неожиданно появилась в ателье и, уединясь с фрау Шульц в отдельной кабине для примерки платья, сказала, что фашисты назначили восстание на завтра — в день дебатов в Национальном собрании!

— Других подробностей она не сообщила?

— Она сказала, что фашисты намереваются стянуть свои силы к площади Согласия, штурмом ворваться в Национальное собрание, перебить левых депутатов, а остальных силой принудить голосовать за передачу им власти.

Василий посмотрел на часы — около десяти. Ехать к Сарьяну за город — значит потерять много времени. Нужно срочно повидаться с Маринье. В телефонном справочнике Василий нашел номер его домашнего телефона и позвонил.

— Извините, ради бога, за поздний звонок, меня вынудили к этому особые обстоятельства, — сказал он, когда к телефону подошел Маринье.

— Приезжайте ко мне, я буду ждать вас, — Маринье сказал свой адрес.

В доме Маринье Василий назвал себя слуге, открывшему ему двери, тренером спортивного клуба. Когда хозяин спросил его, к чему такая осторожность, Василий ответил — не исключено, что кто-либо из слуг Маринье состоит в штурмовых отрядах полковника де ла Рокка.

— Может быть, может быть, — Маринье нахмурился, но спорить не стал.

Василий рассказал ему все, о чем только что узнал.

— Не может быть! — Маринье слегка побледнел.

— Источники информации тщательно проверены, она не вызывают никаких сомнений! — Василий следил за выражением лица хозяина дома и ждал, что же он будет делать.

— Позвоню министру и попрошу принять меня немедленно! — Маринье назвал нужный номер и, закончив разговор, обратился к Василию: — На чем вы приехали ко мне?

— На такси.

— Жаль, я думал, на своей машине… Ну, все равно, — надеюсь, мы поймаем такси!..

Правительство, предупрежденное о готовившемся восстании, стянуло к Национальному собранию полицейских и отряд гвардии, для защиты парламента от фашистов.

Парижане с удивлением и страхом наблюдали, как через площадь Согласия идут к парламенту отряды фашистов. Перед министерством морского флота произошло настоящее сражение между демонстрантами и гвардейцами. Горел подожженный фашистами автобус. Слышались крики: «Долой Даладье!», «Да здравствует Кьяпп!»

Депутаты с опаской поглядывали на охрану, выставленную у Бурбонского дворца, — опасность, что фашисты ворвутся в здание парламента, была вполне реальной.

В шесть часов правительство Даладье получило первый вотум доверия: «за» проголосовали триста депутатов, «против» — двести семнадцать.

Девять часов вечера. Заседание палаты депутатов продолжается. Не прекращается и фашистский мятеж. Возле здания министерства морского флота возникает пожар. Гвардейцы выстрелами из револьверов отгоняют фашистских молодчиков, пытающихся ворваться в здание парламента.

Даладье вторично ставит на голосование вопрос о доверии правительству. На этот раз за вотум доверия голосуют уже триста шестьдесят депутатов.

Правительство Даладье все же вынуждено было подать в отставку через два дня. Председателем правительства национального единства становится сенатор, бывший президент республики Гастон Думерг. Министром иностранных дел — престарелый Луи Барту, названный впоследствии апостолом восточного Локарно.

Февраль был на исходе, приближалась весна 1934 года. Казалось, весь мир превратился в большой кипящий котел, а политики и власть имущие взяли на себя роль кочегаров, неустанно подбрасывая под этот котел горючее. Даже не искушенным в политике людям становилось ясно, что дело идет к войне — к большой, кровопролитной войне. Не хотели замечать этого правящие круги больших капиталистических государств. Вместо того чтобы одернуть бесноватого ефрейтора, они закрывали глаза на все, что творили фашисты, надеясь, что Гитлеру удастся то, чего не удалось сделать Антанте в 1917—1920 годах, — уничтожить Советское государство. Со своей стороны, гитлеровцы всячески укрепляли эти надежды ослепленных ненавистью к коммунизму политических деятелей, превратив антикоммунизм в государственную доктрину фашистской Германии. В Берлине открыто заявляли о своем намерении «всеми средствами бороться против опасности большевизма», «покончить с мировым коммунизмом», «ликвидировать Советский Союз». Эти антикоммунистические, антисоветские призывы гитлеровцев находили отзвук в сердцах правящих кругов капиталистических государств, в особенности у руководителей монополий Соединенных Штатов Америки.

Как следствие этого перед фашистской Германией широко раскрылись двери стальных сейфов и доллары широким потоком потекли к фашистам. Заключались десятки договоров и соглашений на поставку Германии стратегического сырья, вооружения и даже новейших авиационных моторов. От Америки не отставала и Англия. Британские банки: «Империал кемикл индастрис», «Виккерс-Армстронг», «Хиггинс энд Кь» и другие — широко финансировали немецкие предприятия, занятые производством вооружения. По словам американского посла в Берлине Додда, «…англичане сами нарушили Версальский договор, продавая Германии самолеты и другую военную технику».

Стало известно, что американский дипломат, Норман Дэвис, посетив Германию в начале 1933 года, беседовал с Гитлером. Выслушав его антисоветские высказывания, Дэвис заявил Гитлеру, что Соединенные Штаты относятся к проводимой Гитлером политике с полным пониманием.

В этой обстановке Василию было ясно, что ему не избежать поездки в Германию. Следовательно, нужно было готовиться, не теряя времени. Прежде всего необходимо оформить американское подданство Лизы.

Василий опасался, как бы старик кюре не потребовал от него справку о гражданском браке и другие документы. Это было бы катастрофой, потому что никаких документов он предъявить не мог.

Василий посетил старика и попросил у него разрешения исповедаться. Он признался своему духовнику в тяжком грехе:

— Оформив гражданский брак у себя на родине, я до сих пор не обвенчался в нашей святой церкви…

— Почему вы так долго откладывали венчание?

— После женитьбы мы решили совершить, свадебное путешествие и вот обосновались здесь, во Франции, не позаботившись запастись необходимыми для венчания документами. Я готов идти на любые жертвы, лишь бы получить отпущение грехов и венчаться в церкви!

— Грех свой вы можете искупить молитвой и покаянием… А венчаться без надлежащих документов невозможно!

— Отец мой, жена моя ждет ребенка. Не можем же мы, добрые христиане, растить внебрачное дитя…

— У вас имеются хотя бы какие-нибудь документы?

— Паспорт, рекомендации друзей из спортивного клуба и деловых людей… Наконец, мое желание покрыть все расходы.

— Сегодня я дам вам отпущение грехов. Что касается венчания — это вопрос серьезный, и я должен посоветоваться с епископом. Приходите ко мне за ответом дня через три, — сказал кюре.

Василий спросил, глядя на него в упор:

— Не лучше ли будет, если я теперь же пожертвую в пользу святой нашей церкви значительную сумму денег, скажем, две или три тысячи франков?

— Лучше три, — шепотом сказал кюре.

— Согласен. — Василий немного помедлил. — Может быть, удобнее обойтись без совета его преосвященства? На мой взгляд, такие вопросы вполне полномочны решать вы сами, без чужой помощи. Я жертвую три тысячи франков в пользу церкви. Вам же, за ваши труды, заплачу две тысячи франков. Думаю, что так будет справедливо.

— А свидетели у вас есть?

— При желании они могут быть, но лучше обойтись без свидетелей. Мне стыдно признаваться кому бы то ни было, даже близким друзьям, что я до сих пор не обвенчан в церкви…

— Когда вы хотите венчаться?

— Хоть завтра.

— Хорошо, завтра я буду ждать вас к трем часам… — И, как бы размышляя вслух, кюре добавил: — Действительно, может быть, лучше обойтись без свидетелей?..

Василий отсчитал пять тысяч франков и обещал быть в церкви завтра ровно в три.

Когда утром Василий попросил Лизу пропустить занятия в Сорбонне и пойти с ним в магазин выбрать подвенечное платье, она рассмеялась:

— Ты шутишь, надеюсь?

— Какие могут быть шутки в таком серьезном деле? Я прошу тебя стать моей женой не только перед людьми, но и перед богом!

Недели через две после венчания Василий поехал в американское консульство и подал заявление о выдаче его законной жене американского паспорта. Эта его просьба была удовлетворена исполняющим обязанности консула Соединенных Штатов Америки в Париже мистером Ковачичем.

Как только уладилось дело с паспортами, Василий решил вместе с Лизой отправиться за океан. Хотелось «набраться американского духа», как он говорил, и наладить в Нью-Йорке связи с деловыми кругами. Все это — в плане подготовки поездки в Берлин в качестве представителя какой-либо солидной американской фирмы.

Для въезда в Америку ее подданным особой визы не требовалось, но все же Василий в ресторане, за обедом, сообщил Ковачичу о своем намерении посетить Штаты.

— Настоящий коммерсант должен чувствовать веления времени и поступать в соответствии с ними, — говорил он. — Мне кажется, что сейчас большой бизнес следует искать в торговле между Америкой и Германией. Немцы вооружаются, перестраивают соответственно свою промышленность, делают колоссальные закупки в Америке. Так почему бы и мне не попробовать свои силы на этом поприще? Как подданный Соединенных Штатов, я могу позволить себе поехать в Берлин и заняться там каким-нибудь выгодным делом. Разумеется, было бы идеально поехать туда в качестве представителя кругов, торгующих с Германией. В Нью-Йорке у меня дела, связанные с нашей рекламной конторой, но я попытаюсь найти солидную фирму, которая захотела бы поручить мне представительство в Германии. Ликвидируя свои дела здесь, в Париже, я надеюсь получить значительную сумму наличных денег. Если их пустить в оборот, торгуя с Германией, можно неплохо заработать. Во всяком случае, нужно попробовать!

— Конечно, следует попытаться, — согласился Ковачич. — Я уверен, что в Америке вы найдете то, что вас интересует. Хотите, я вам дам рекомендательное письмо?

— Это было бы чудесно! Но вы так много сделали для меня, что я не осмеливаюсь беспокоить вас еще раз…

— Пустяки. Прежде всего, я отрекомендую вас моему отцу, — старик ворочает большими делами и может быть вам полезен. Он души не чает в славянах и, надеюсь, сделает для вас все, что в его силах. Потом дам письмо к одному моему приятелю, с которым вместе учились в колледже. Он сын нефтяного магната Адамса, а сам — вице-президент «Стандард ойл компани».

— Джо, вы посланы мне самим господом богом! Я даже не знаю, как вас отблагодарить! — воскликнул Василий.

— Не так уж я бескорыстен, как вам кажется!.. Временами я думаю — не стать ли мне вашим компаньоном? У моего старика отличный нюх на бизнес, — если он почует приличный заработок в торговле с Германией, то отвалит мне сотню-другую тысяч долларов. Но, став вашим компаньоном, я вовсе не собираюсь бросать государственную службу. Надеюсь, вы согласитесь со мной, что, будучи вице-консулом, а со временем и консулом, а может быть, даже советником американского посольства при каком-нибудь европейском государстве, я могу принести больше пользы нашему делу, чем если стану обыкновенным бизнесменом?

— Безусловно! — Василия заинтересовала инициатива американца. — Вовремя полученная информация порою значит в бизнесе куда больше, чем хитроумная комбинация самого способного коммерсанта. Давайте сделаем так: я поеду в Штаты, осмотрюсь там и по возвращении подробно проинформирую вас, — тогда и примем окончательное решение. Сейчас одно могу вам сказать: я был бы счастлив иметь такого компаньона, как вы, Джо!

— Рад слышать это. В свою очередь могу сказать: у вас, Кочек, ясный ум, вы все схватываете на лету, с нами приятно иметь дело!

Перед отъездом Василий спросил у Жубера: не будет ли тот возражать, если он изымет из дела пятьдесят тысяч франков в счет своей доли? Ему нужно послать деньги домой, отцу.

Жубер с готовностью согласился — хоть сто тысяч! Василий сделал еще один шаг — задал Жуберу вопрос: как тот поступит, если возникнет необходимость ему, Кочеку, покинуть фирму? Предпочтет ли Жубер вести дела фирмы сам или возьмет нового компаньона?

Жубер был удивлен, — он не был подготовлен к ответу на такой вопрос и потому только молча пожал плечами.

Превратив пятьдесят тысяч французских франков в американские доллары, Василий поместил их через Парижское отделение в один из американских банков, тесно связанный с тяжелой промышленностью Германии.

Супружеская чета Кочеков ехала во втором классе громадного океанского парохода. Путешествие было приятным. На небе ни единого облачка, море спокойное, каюта уютная. В большом бассейне подогретая морская вода, — купайся хоть круглые сутки. По вечерам в просторном зале с кожаными креслами демонстрировались кинокартины. В баре играл джаз, и после ужина пассажиры развлекались танцами.

По утрам Кочеки вставали чуть свет, поднимались на палубу и долго стояли у борта, наблюдая за рождением нового дня, — как просыпался океан и его зеленоватые воды, искрясь, озарялись солнечным блеском. В эти минуты казалось, что в воздухе звучит песня. Затаив дыхание, они слушали эту удивительную песню, сердца их наполнялись радостью бытия, а мысли уносили их далеко — к родным краям, забытому детству, и жизнь не казалась такой тревожной, какой была на самом деле…

Контрольный пункт Нью-Йорка состоял из двух смежных залов. В первом, более просторном, прибывшие в ожидании вызова пили кофе с бутербродами или прохладительные напитки, а во втором зале, за стеклянной перегородкой, сидели за длинным столом контролеры.

Василий вместе с Лизой тоже сели за маленький столик и заказали кофе, наблюдая за тем, что происходит в соседнем зале. Когда пришла их очередь, контролер, повертев в руках паспорт, спросил:

— Потеряли, что ли, свой паспорт в Европе?

— Вроде этого…

— Не понимаю!

— Упал в реку, намочил паспорт. Пришлось просить новый…

— Лишнее, значит, пропустили!..

— Было дело.

— Понятно. Стоит нашему брату уехать из Штатов — и готово: словно с цепи срываемся! — Контролер поставил свой штамп и протянул паспорт соседу. Дальше все пошло как по маслу — все пять представителей разных ведомств Америки, начиная от разведки и кончая эмиграционными учреждениями, поставили свой штамп. Последний контролер, возвращая паспорт Василию, сказал, что тот может покинуть порт после осмотра вещей в таможне. Лизу ни о чем не спросили.

Предупрежденный телеграммой, Клод Гомье ждал их у выхода из порта. Они сердечно поздоровались. Клод посадил их в подержанный «форд» и повез в гостиницу, недалеко от Бродвея. Здесь они расстались.

— Отдыхайте, — сказал Клод, — а завтра, если ничего не будете иметь против, я приеду к вам утром, часам к десяти, и подробно проинформирую вас о делах.

— Очень хорошо! — Василий протянул ему руку. — Надеюсь, у вас все в порядке?

— Одно могу сказать: лучшего трудно ждать! У меня в портфеле уже восемнадцать договоров. Если найдете нужным, могу удвоить и даже утроить их количество, — ответил художник.

В тот же вечер Василий узнал телефон старика Ковачича и, позвонив, сообщил ему, что привез письмо от сына. Условились встретиться в одиннадцать утра в его конторе. Что касается сына нефтяного магната Адамса, Василий счел целесообразным связаться с ним после встречи с отцом Джо.

Мистер Ковачич оказался крепко скроенным, бодрым стариком. Он приветливо встретил Василия.

— Ну, как там мой лоботряс, не завел еще себе жену-француженку? — спросил он, прочитав письмо сына.

— Джо пользуется большим уважением у окружающих и ведет себя весьма достойно. Перед моим отъездом он замещал консула, — ответил Василий.

— Рад слышать это. Раз ему хочется, пусть делает дипломатическую карьеру, хотя я и не понимаю, зачем ему это. — Старик оценивающе посмотрел на Василия. — В письме Джо просит помочь вам советом и оказать содействие. Хотелось бы узнать, в какого рода совете вы нуждаетесь и в чем я могу оказать вам содействие?

— В Париже у меня доходное рекламное дело, — сказал Василий. — Но, как говорится, человек всегда ищет, где лучше. Недавно я побывал по делам своей фирмы в Германии и пришел к заключению, что можно хорошо зарабатывать на торговле с немцами. Хотелось бы услышать ваш совет по этому поводу. Джо сказал мне, что он тоже не прочь войти в дело и попытать счастья. Но ехать в Берлин просто бизнесменом — едва ли что даст, тем более сейчас. Хорошо бы поехать туда в качестве представителя достаточно солидной американской фирмы, торгующей с Германией. Не могли бы вы оказать мне в этом содействие? Мне это не к спеху, я могу и подождать…

— В наше время хорошо заработать можно торговлей оружием. Если хотите сколотить себе капитал, займитесь этим!

— К сожалению, я в этом ничего не смыслю, да и вообще предпочел бы более мирное дело…

— Оказывается, вы щепетильный человек! — старик усмехнулся. — Чем же в таком случае вы хотели бы торговать?

— Прежде всего машинами, — я ведь по профессии механик. Можно — нефтью, бензином, смазочными маслами. Насколько мне известно, у немцев своей нефти нет…

— Об этом стоит подумать… Вы правы, с некоторых пор торговля с Германией оживилась, и расторопному малому тут есть чем заняться. Вы долго пробудете у нас?

— Дней десять — пятнадцать, не больше.

— В субботу приезжайте к нам с женой пообедать. Я пришлю за вами в гостиницу свою машину. Об остальном мы еще поговорим… Жаль, что не хотите заняться оружием! В наше время это самый ходкий товар, и здесь я мог бы оказать вам содействие…

— Всякое оружие в конечном итоге обязательно стреляет, а я по характеру человек мирный…

— Бизнес есть бизнес. А оттого, что вы не хотите заниматься этим делом, в мире оружия меньше не станет!.. Впрочем, каждому свое. — Заключив так, Ковачич дал понять, что свидание окончено.

От разговора со стариком у Василия осталось странное впечатление. Неужели этот бывший славянин продает немцам оружие, зная заранее, что оно может быть направлено и против его соотечественников? А почему, собственно говоря, нет? Бизнес, есть бизнес…

Свидание с Адамсом-младшим состоялось на следующий день в конторе «Стандард ойл компани». Сказав секретарше, что желает лично передать мистеру Адамсу письмо от его друга Джо Ковачича, и вручив ей свою визитную карточку, Василий сел в мягкое кресло и стал ждать. Работа в конторе мистера Адамса-младшего была отлично организована. Василий наблюдал, как накрашенная, модно одетая секретарша четко, без лишних слов соединяла шефа по телефону с кем полагалось и твердо отказывала другим, сообщая им, что мистер Адамс в данную минуту занят, сама вызывала по телефону нужных людей, успевая в то же время быстро стучать на пишущей машинке, расшифровывая застенографированные поручения шефа. За десять — двенадцать минут, в течение которых Василий дожидался приема, мистер Адамс успел поговорить с Лондоном, Берлином и Техасом.

Наконец Василия пригласили в кабинет. За большим письменным столом, уставленным разноцветными телефонными аппаратами, сидел широкоплечий, спортивного вида молодой человек лет тридцати — тридцати двух, с жесткими чертами лица, глубоко посаженными проницательными серыми глазами.

Взяв у Василия письмо, он широким жестом пригласил его сесть в кресло.

— Я прочитаю письмо, и мы поговорим с вами, — сказал он.

Василий огляделся по сторонам. Кабинет сына нефтяного магната был обставлен скромно, значительно скромнее, чем его собственный кабинет в Париже.

Закончив чтение письма, Адамс спросил:

— Джо просит оказать вам содействие, — в чем именно оно должно заключаться?

— В Париже мои дела идут неплохо. За сравнительно короткий срок мне удалось сколотить там небольшой капитал…

— Какой? — перебил его американец.

— При ликвидации всех дел, думаю, наберется полмиллиона франков.

— А в долларах?

Пока Василий прикидывал в уме, мистер Адамс взял телефонную трубку и спросил у кого-то: «По какому курсу котируются сегодня французские франки?» И тут же записал ответ.

— Вы говорите, что вам удалось накопить небольшой капитал, — сказал он. — Продолжайте, я вас слушаю.

— Мне хотелось бы заняться чем-либо другим, более доходным…

— Почему?

— Деловому человеку свойственна неудовлетворенность своим положением, стремление к более широким возможностям, — так уж устроен мир!.. Я убежден, что в современных условиях можно недурно зарабатывать, торгуя с немцами. Хочу податься в Германию и попытать там счастья… Может быть, вы, мистер Адамс, могли бы поручить мне какое-нибудь дело в Германии?

Вместо ответа американец начал задавать вопросы:

— Вам известно, что немцы покупают главным образом стратегическое сырье и очень мало других товаров?

— Да.

— Что они вынашивают агрессивные планы?

— Тоже известно.

— И что же вы думаете по этому поводу?

— Полагаю, что при умении можно направить агрессию немцев туда, куда желательно…

— А именно?

— На Восток, — ответил не задумываясь Василий.

Наступила небольшая пауза. Адамс думал о чем-то, барабаня пальцами по столу.

— Вы могли бы взять на себя представительство нашей компании в Германии? — наконец спросил он.

— Мог бы, если, конечно, условия будут приемлемы.

— Один процент с общей суммы оборота, — сказал Адамс.

— А чему равняется сумма оборота? — спросил Василий.

— Это зависит от вас, — чем больше будете продавать, тем больше будет и ваш заработок.

— Я понимаю, это в перспективном плане. Все же хотелось бы знать, как обстоят дела сейчас?

— Мы только начали завязывать деловые отношения с Германией и заключили первый контракт на поставку бензина и смазочных масел на общую сумму в сто тысяч долларов. Повторяю, это только начало!

— Надеюсь, вы поймете меня, если я скажу, что мне надо жить, кормить семью и до налаживания наших дел с Германией.

— Ваши условия? — спросил Адамс.

— Нужно подумать. Подсчитать…

— Тогда послушайте меня: один процент с общего оборота, плюс покрытие всех ваших расходов, связанных с поездкой и пребыванием в Германии, еще — бесплатный перевоз на наших танкерах ста мешков кофе в каждый рейс. Подходит?

— Да, вполне.

— Когда можете приступить к работе?

— Месяца через три-четыре. Мне нужно ликвидировать свои дела в Париже.

— Немного поздновато, но ничего не поделаешь. Перед отъездом зайдете в наш юридический отдел, заключите соответствующий договор. Получите необходимую информацию и документы для ведения наших дел в Германии. Вам необходимо соблюдать одно условие: никогда, ни при каких обстоятельствах не разглашать наших коммерческих тайн. Никто не должен знать, что мы продаем, кому и по какой цене. Джо пишет, что на вас можно положиться, — буду рад, если это так.

— Мистер Адамс, уверен, что вы останетесь довольны мною. Кстати, Джо хочет вступить со мною в компанию…

— Зачем это ему? Пусть работает в компании с отцом, — старик ворочает миллионами, и Джо его единственный наследник!

— Думаю, будет лучше, если я не стану вмешиваться в чужие семейные дела. Если Джо захочет работать со мной, — пожалуйста, я не против!

На этом беседа закончилась.

Дело было сделано, торчать зря в Нью-Йорке не имело смысла. Оформив документы в юридическом отделе компании и познакомившись с некоторыми секретными деталями, связанными с торговлей в Германии, Василий возвращался с Лизой в Париж на том же океанском пароходе. Кроме доверенности, уполномачивающей его представлять интересы «Стандард ойл компани» по всей Германии, заключать договоры на поставку нефти, бензина, смазочных масел и учинять расчеты, он вез с собой новые контракты на оформление витрин кинотеатров и универсальных магазинов Нью-Йорка. Гомье оказался молодцом, — кроме того, что он умел хорошо рисовать, он проявил незаурядные организаторские и коммерческие способности. Прощаясь с Василием, он уверял его, что при желании дело в Америке можно расширить в колоссальных масштабах.

Вечером, в первый день плаванья, спустившись в свою каюту, Василий сказал Лизе:

— Мы провернули в Нью-Йорке поистине колоссальное дело, — шутка сказать: Ярослав Кочек, американец славянского происхождения, он же Василий Максимов, — уполномоченный и доверенное лицо всемирно известной нефтяной компании в Германии! Я уверен, что немцы будут ухаживать за нами…

— Я уже говорила, что боюсь фашистов. От людей, не имеющих ни чести, ни совести, всего можно ожидать. Гитлер сам пишет в своей книге, что он освобождает свой народ от всех моральных обязательств…

— Все правильно, за исключением одного, самого главного: ты не учитываешь, что фашистской Германии нужны бензин и смазочные масла, без которых не сдвинется с места ни один танк, не поднимется в воздух ни один самолет. При такой зависимости от Америки какой им смысл ссориться с представителем нефтяной компании?

— Как бы ты не переоценил свои силы!.. Не забывай, что в случае особых обстоятельств американцы не заступятся за тебя. Ты слышал, с каким цинизмом рассуждал о политике старик Ковачич, когда мы были у него на обеде. Он говорил: «Сильные всегда пожирают слабых, — таков закон природы. Если мои соотечественники, югославы, хотят, чтобы немцы не проглотили их, как удав кролика, пусть не дают повода к ссорам о сильным соседом». В этих словах заключен весь моральный кодекс буржуазного мира!..

— Да, старик страшноватый человек! Он всячески уговаривал меня быть уполномоченным его фирмы и поставлять Германии новейшие самолеты-бомбардировщики, авиамоторы и другое вооружение, обещая при этом золотые горы. В ответ на мои опасения, что фашисты используют это вооружение для порабощения других народов, и в первую очередь своих ближайших соседей, он сказал, что я наивный, даже сентиментальный человек и не понимаю простых вещей: если у немцев есть деньги, они все равно купят вооружение, не в Америке, так в той же Европе!

— Это похоже на правду!..

— К сожалению, похоже… Здесь только и слышишь на каждом шагу, что деньги не пахнут. Боюсь, как бы самолеты не сбросили бомбы на голову тех, кто продал их!..

— Но ведь, осуждая других, ты сам собираешься участвовать в этой страшной игре — продавать фашистам если не бомбы, то горючее…

— Иногда большая цель оправдывает средства. Я уверен, что «отец» одобрит мои действия, узнав, что я нашел надежное прикрытие для работы в Германии!..

13

Василий и Лиза вернулись в Париж в самый разгар лета. Состоятельные жители столицы разъехались по своим поместьям, загородным виллам, по морским курортам. Город был переполнен иностранными туристами. Отели и рестораны работали с полной нагрузкой. Деньги со всего мира текли в Париж, и жизнь, веселая, легкая, кипучая, шла своим чередом.

Жубер тоже казался повеселевшим, жизнерадостным, снова насвистывал арии из классических опер и модные песенки. Его беззаботность так удивила Василия, что он, против обыкновения, попытался затеять с ним серьезный разговор:

— Скажите, Жубер, чем объяснить, что сейчас, когда весь мир встревожен событиями в Германии, французы относятся к ним совершенно безразлично?

— Французы, мой друг, привыкли к спокойной жизни. Они не хотят замечать ничего, что может нарушить их покой. Так ведь легче жить!

— А вам никогда не приходит в голову, что, может быть, придется жестоко расплачиваться за такую беспечность?

— Какой смысл заглядывать так далеко и раньше времени портить себе настроение? Если настанет час расплаты, тогда и будем думать.

— А не поздно будет?

— Дорогой мой, я фаталист. Чему быть, того не миновать! И расстраивать себя всякими предположениями не собираюсь, — это бессмысленно. Я заранее знаю, от моего хотения или нехотения ничего не зависит. Мой девиз — живи, пока живется! Человеку, слава богу, не дано знать, что его ждет впереди…

Лишний раз убедившись, что вести с Жубером беседу о политике совершенно бесполезно, Василий заговорил о другом:

— Помните о нашей беседе перед моим отъездом в Америку? Как вы думаете поступить, если я уйду из фирмы? Тогда вы определенного ответа не дали…

— Вы это всерьез?

— Вполне. В конце года я думаю покинуть Францию.

— Дорогой Кочек, извините за откровенность, но я удивляюсь вам! Чего вам здесь не хватает! Налаженное дело, большие доходы. За короткое время вы сумели скопить целое состояние и при желании можете его умножить. Если вас потянуло к земле, купите поместье в живописном месте, разводите скаковых лошадей или породистый скот. Посещайте бега, поезжайте в Монте-Карло — играйте в рулетку, веселитесь. Наконец, заведите красивую любовницу. При таких доходах, как у нас с вами, человек может позволить себе все, что угодно!

— Думаю, что все это не для меня.

— Не понимаю почему. Но раз вы так решили, ничего не поделаешь. Деньги вы можете получить в любое время, — я проверил и убедился, что у нас хватит свободных средств, чтобы рассчитаться с вами полностью. Больше того, фирма может продолжать свою деятельность без вложения дополнительных капиталов.

— Жубер, раз вы занялись подсчетом денег, то знаете, что составляет моя доля? — спросил Василий, хотя сам хорошо знал это.

— Приблизительно четыреста семьдесят тысяч франков минус пятьдесят тысяч, которые вы уже взяли. Итого — четыреста двадцать тысяч франков. Но вы же не завтра собираетесь уезжать, а до конца года мы еще заработаем.

— Неплохо было бы округлить свой капитал до полумиллиона франков. Полмиллиона! Это звучит…

— Останьтесь, и вы достигнете этого без особого труда, — ответил Жубер и добавил: — Я убежден, что отныне смогу вести дела фирмы самостоятельно, а следовательно, соответственно увеличатся и мои доходы. Но все же я предпочел бы работать с вами. Буду очень рад, если вы измените свое решение и останетесь!..

С Джо Ковачичем Василий встретился в итальянском ресторане за ужином. Говорил больше он, а Джо лишь изредка вставлял реплики. Казалось, он готов был до утра слушать рассказы Василия об отце, о том, как Василий был принят Адамсом, и об Америке вообще.

— Я же говорил, что в колледже мы очень дружили с Адамсом! Видели, как он вас принял?

— Он не только любезно принял меня, но и поручил представительство от нефтяной компании в Германии. — Василий передал Ковачичу подробности своего разговора с Адамсом.

— Как же вы решили поступить?

— Вот об этом мне и хотелось с вами потолковать. Я принял предложение мистера Адамса и, как только ликвидирую свои дела здесь, поеду в Берлин… Джо, надеюсь, вы помните, что перед моим отъездом в Америку собирались стать моим компаньоном?

Ковачич кивнул головой.

— Тогда послушайте, что я вам скажу. Мистер Адамс предложил мне, в качестве дополнительного вознаграждения, бесплатно перевозить на танкерах компании по сто мешков кофе в каждый рейс. Я подсчитал: если мы будем работать вместе и просто станем продавать кофе немцам, то получим по пять тысяч долларов с каждой партии, не меньше. Немцы ввели у себя строгие ограничения на вывоз из страны валюты. Но вы ведь понимаете, что их марки не нужны нам в Америке. К тому же у них очень высокие пошлины. Если бы вы сумели договориться со своими друзьями — дипломатическими работниками в Германии — о том, чтобы они разрешили нам использовать дипломатическую почту для вывоза твердой валюты и переписки, касающейся наших коммерческих дел, тогда все было бы в порядке. Я возьму на себя всю остальную работу: получение и реализацию кофе, превращение марок в доллары. А если Адамс согласится увеличить количество переносимого на его танкерах кофе и прибавить к кофе еще несколько десятков ящиков сигарет, наши доходи здорово бы увеличились!.. Предлагаю вам вполне разумный план разделения труда: ваши связи, моя работа и коммерческая смекалка.

— Мистер Кочек, ваше предложение принимается! — торжественно объявил Ковачич. — С сегодняшнего дня вы можете считать меня своим компаньоном. Генеральный консул Америки в Берлине — мой однокашник по спецкурсам Роджерс, Джек Роджерс, отличный парень. Для меня он сделает все. Надеюсь столковаться и с Адамсом, — что ему стоит подкинуть нам пару сот мешков кофе и несколько ящиков сигарет? Танкеры все равно ведь пересекают океан. В крайнем случае используем моего старика, — он тоже фрахтует пароходы и может дать указание капитанам подбросить нам и кофе и сигареты. Итак, по рукам!

— По рукам!..

Через несколько дней после этого разговора секретарша доложила Василию, что какой-то человек настоятельно просит, чтобы его принял мсье Кочек.

— Посоветуйте ему обратиться к директору-распорядителю, мсье Лярошу.

— Я уже говорила ему это, но он желает видеть именно вас.

— Ну, пусть зайдет!..

У посетителя было помятое лицо, тусклый взгляд, да и костюм на нем тоже был мятый и потертый.

— Я вас слушаю, — сказал Василий, чувствуя к этому человеку какую-то невольную неприязнь.

— Меня зовут Гастон Фове, — представился посетитель. — Я изготовил крем для лица по совершенно новой рецептуре, назвал его «Кристалл»… Мой крем отличного качества, но, к сожалению, в наше время без солидной рекламы успеха не добьешься, если даже изобретешь вечный двигатель. Мы с вами можем заработать кучу денег, если вы возьметесь рекламировать мой крем. Само собою разумеется, что реклама должна быть широкая и броская. — С этими словами он достал из старенького портфеля баночки с кремом в красочных упаковках и разложил их перед Василием.

— В чем же заключаются достоинства вашего крема? — спросил Василий.

— Я уже говорил вам, что «Кристалл» изготовляется по особой рецептуре, в его составе имеются очень важные компоненты — пчелиный воск, смягчающий кожу лица, сглаживающий морщины, питательные вещества… Вы же понимаете, я не могу разглашать раньше времени секрет «Кристалла»…

— Скажите, мсье, вы предъявляли свое изобретение органам здравоохранения и получили разрешение на производство нового крема?..

— Нет…

— Зачем же вы пришли к нам?

— Странно!.. Неужели вы не хотите заработать большие деньги?

— Хотим, но только законным путем. Предъявите нам разрешение на производство вашего крема и рекомендацию управления гигиены, и мы примем у вас заказ на любую рекламу.

— Ах, мсье, мсье! Разве вы не понимаете, что если я обращусь в официальные учреждения за разрешением, то парфюмерные фабриканты убьют меня еще до рождения, — что называется, в утробе матери. Предлагаю вам половину всех доходов…

— Нет, мсье Фове. У нас солидная фирма, и мы незаконными операциями не занимаемся.

— А если я предложу вам крупную сумму наличными?

— Тоже нет.

— Так я и поверю, что вы разбогатели только на законных операциях!

— Это уж ваше личное дело!.. Надеюсь, вы понимаете, что нам с вами больше не о чем разговаривать?

— Как не понимать, конечно, понимаю! Разве можно жить на этом свете без протекции? Вы просто не доверяете мне. — Посетитель горестно вздохнул и вышел из кабинета, даже не попрощавшись. Василий был озадачен: кто он — подосланный шпик или неудачник, один из тех, кто всю жизнь охотится за легким заработком и никогда ничего не добивается?

Вслед за изобретателем крема в кабинет Василия вошел скромно одетый человек средних лет.

— Мсье, я прибегаю к вашей помощи, надеюсь на вашу гуманность и человеколюбие! — бойко начал он. — Я — один из тех, кто имеет несчастье быть занесенным в черный список за свои политические убеждения, а у меня жена, дети… Прошу вас, дайте мне работу, какую угодно, но работу!

— А почему вы решили обратиться именно ко мне? — спросил Василий, не веря ни единому слову посетителя.

— По слухам, вы человек широких взглядов. Может быть, для вас не будет иметь значения то обстоятельство, что я занесен в черный список…

— Ваши сведения обо мне совершенно ошибочны, — перебил Василий. — Я прежде всего коммерсант. Политикой никогда не интересовался и, надеюсь, не буду интересоваться и впредь. Если вы действительно очутились в отчаянном положении, могу предложить вам десять франков.

— Мсье, вы напрасно боитесь меня!

Василий, не отвечая, нажал кнопку звонка и, когда вошла секретарша, сказал:

— Проводите, пожалуйста, этого господина. Если он пожелает, скажите кассиру, чтобы тот выдал ему десять франков!

Человек ушел, осторожно ступая по ковру, словно под его ногами было заминированное поле. А на душе у Василия остался скверный осадок: кому понадобилось подсылать к нему провокаторов?..

Наконец приехал курьер, и Василий получил от «отца» долгожданный ответ на свое письмо. Как и нужно было ожидать, «отец» высоко оценил то, что Василий имеет возможность поехать в Германию не просто бизнесменом, а представителем американской нефтяной компании. «Ты даже представить себе не можешь, как это здорово и какие перспективы откроет перед тобой это представительство для работы в фашистской Германии», — писал он. Он не торопил Василия с отъездом в Берлин. «Не спеши, ликвидируй свое дело по всем правилам, чтобы не понести убытков. Перед отъездом поговори по душам и в возможных пределах откровенно с Борро и со своими друзьями по спортивному клубу — Маринье и де ла Граммоном, чтобы, в случае особой нужды, можно было на них опереться…» И опять — ни слова об отпуске или поездке домой, хотя бы на короткое время…

Ночью 30 июня 1934 года, названной современниками ночью «длинных ножей», Гитлер беспощадно расправился со своими противниками внутри фашистской партии во главе с Ремом. В эту ночь по приказу Гитлера было убито свыше тысячи излишне честолюбивых нацистов, в их числе — генерал Шлейхер. Спустя несколько дней после этих кровавых событий Гитлер, выступая по радио, цинично объяснил немцам причину «чистки» 30 июня:

»…Рем проводил свою личную политику, он хотел организовать мое убийство, и заговор был подготовлен. 1 июля в 16 часов 30 минут отряды штурмовиков должны были овладеть Берлином… Я покарал бунтовщиков. Как представитель германского народа, я имею право единолично вершить суд, приговор которого не подлежит обжалованию. Я приказал уничтожить заговорщиков, как это всегда делалось во все времена. Я отдал приказ расстреливать!..»

Всем стало ясно, что Гитлер и его ближайшее окружение не остановятся ни перед чем для достижения своих целей. Это понял и австрийский канцлер Дольфус. Он хотел было уехать из Австрии, но не успел, — 25 июля его убили.

К Василию прибежал взволнованный Сарьян и рассказал ему подробности этого очередного злодеяния нацистов.

— Четверо убийц ворвались в кабинет Дольфуса, предложили ему подать в отставку — «в целях достижения умиротворения и восстановления согласия» — и передать свои полномочия фон Ринтелену, доверенному лицу Гитлера. Убийцы пытались заставить канцлера выступить по радио — оповестить страну о принятом решении, отдать приказ войсковым частям, сосредоточенным перед зданием, разойтись. Они дали Дольфусу пять минут на размышление. Когда время истекло и канцлер по-прежнему ответил категорическим отказом, его тут же сразили пули… Дольфус, в известной мере, стал жертвой своей собственной политической игры, — сказал в заключение Сарьян. — Это по его инициативе были созданы хеймеры, вооруженные отряды реакции, и при их помощи были разгромлены все демократические партии и организации, утоплены в крови вооруженные выступления венских рабочих. Я глубоко убежден, что такая участь ожидает всех непоследовательных политиков; в наши дни нельзя бороться с фашизмом, не опираясь на демократические силы нации!

Василий замечал, как под влиянием событий, охватывающих весь мир, зрели политические убеждения Сарьяна, как он из либерального интеллигента становился настоящим антифашистом. Это стало особенно ясно накануне марсельской трагедии…

К концу 1934 года, под руководством престарелого, многоопытного министра иностранных дел Барту, внешнеполитические позиции Франции значительно укрепились. Растерянность первых дней после захвата власти в Германии Гитлером уступила место активным действиям. Восточный Локарно — детище Барту — начинает давать первые плоды, особенно после вступления СССР в Лигу наций.

Гитлер, провозглашенный недавно «фюрером» и приступивший к реорганизации немецкой армии, был явно обеспокоен успехами внешней политики Франции и пытался принимать контрмеры. Прежде всего он укрепил контакты с Италией и Испанией, в которой назревала гражданская война. Нацисты переходят к своему излюбленному приему — террору в отношении неугодных политических деятелей соседних государств. На этот раз очередная жертва — югославский король Александр, а следом — воинственный министр Франции Барту…

Однажды Сарьян вернулся к себе домой значительно позже обычного, и Василий услышал его разговор с женой.

— Жаннет, мне совершенно необходимо срочно поговорить с Кочеком по неотложному делу!

— А если они уже спят? Неужели нельзя подождать до утра?

— Я сидел в их окнах свет. Все-таки попробую…

— Дело твое!..

Сарьян, поднявшись на второй этаж, тихонько постучал к Василию.

— Вы не спите?

— Нет, нет, заходите, пожалуйста! — Василий открыл дверь.

— Извините за позднее вторжение… Мне необходимо поговорить с вами.

Василий провел журналиста к себе в кабинет.

— Вы, конечно, слышали, что по приглашению французского правительства к нам приезжает король Югославии Александр для ведения переговоров о союзе, — сказал Сарьян, устало опустившись в кресло.

— Да, читал об этом в газетах.

— Вам известно также, что король Александр — один из злейших врагов фашистской Германии и Гитлер считает, что его нужно непременно убрать, как убрали Дольфуса, чтобы ни в косм случае не допустить сближения Югославии с Францией.

— По логике вещей это похоже на правду, но в то же время Франция — не Австрия, и здесь немецкие фашисты вряд ли рискнут на такой шаг.

— Дорогой мой, неужели я стал бы тревожить вас среди ночи только на основании каких-то логических рассуждений, не имея на руках фактов?.. Сегодня к нам в редакцию поступило весьма убедительное письмо, в котором человек, не желающий назвать себя, сообщает о готовящемся покушении на короля Александра и, если удастся, одновременно на Барту. Я дежурил в редакции, и письмо попало ко мне. — Сарьян достал из кармана конверт и протянул Василию.

Пробежав письмо, Василий сказал:

— Судя по подробностям, автор письма действительно в курсе дела!..

— Вот видите! Тогда давайте подумаем вместе, как мне поступить?

— Вероятно, прежде всего нужно опубликовать письмо. Если не целиком, то хотя бы в выдержках, — сказал Василий. — Этим вы убьете сразу двух зайцев: дадите понять организаторам покушения, что их планы раскрыты, и откроете глаза полиции.

— Браво! Только напечатать нужно именно выдержки из письма, не сообщая, что оно анонимное. И конечно — запросить правительство: какие меры принимаются для охраны высокопоставленного гостя Франции, его величества короля Югославии? Взять интервью у сотрудников Сюртэ Женераль и тоже опубликовать на страницах газеты. Это произведет впечатление. Короче — нужно бить тревогу, и чем громче, тем лучше!..

— Вот именно, бить тревогу!

После ухода журналиста Василий облокотился на подоконник и долго смотрел в темноту. Ночь была тихая, звездная. Снизу доносился одуряющий запах цветущего табака. Изредка на шоссе появлялась полоса света — проносилась автомашина, и снова все погружалось в темноту.

«Неужели нацистам удастся еще одно убийство?» Василий понимал, что при сложившихся обстоятельствах исчезновение с политической арены одного из последовательных противников немецкой экспансии, искреннего друга Франции может коренным образом изменить соотношение сил на Балканах…

Через день на страницах газеты, в которой работал Сарьян, появилось сенсационное сообщение о готовившемся покушении на короля Югославии Александра. Сообщение подкреплялось цитатами из письма в редакцию осведомленного автора, не пожелавшего огласить свое имя. Газета обращалась к правительственным органам с просьбой уведомить ее о том, какие меры принимаются для охраны короля.

Сообщение прошло незамеченным: ни один орган печати не откликнулся на него, промолчало и правительство. В метро, в кафе, в гостиных, читая это сообщение, люди пожимали плечами, — ерунда, мол, очередная утка! Какому-то писаке захотелось блеснуть выдумкой. Кто, в самом деле, осмелится поднять во Франции руку на союзника и гостя страны?..

Через несколько дней, в утреннем выпуске своей газеты, Сарьян сообщил новые подробности плана покушения на короля Югославии Александра. Он писал о том, что, по имеющимся точным сведениям, покушение готовят руководители хорватских террористов Павлович и Першич, живущие в Берлине. В их дневнике, опубликованном там, говорится, что они подписали соглашение с македонскими националистами о совместных действиях.

Другая газета, «Пари-миди», опубликовала на своих страницах выдержки из дневника Павловича и Першича, в которых авторы прямо заявляли, что ставят перед собой задачу уничтожить руководителей Югославии и установить в ней власть националистов.

Правительство и полиция по-прежнему считали, что особых мер по охране короля принимать не следует…

…Ровно в два часа дня 9 октября король сходит с корабля на набережную Марселя. Его встречают министр иностранных дел Франции Барту и генерал Жорж. Они садятся в открытый автомобиль. На пути их следования нет сплошного кордона — полицейские расставлены через каждые десять метров. Ни мотоциклисты, ни кавалеристы не сопровождают автомашину, только один полковник гарцует на лошади с правой стороны. Короче говоря, нет никакой охраны, словно все сделано, чтобы облегчить террористам их черное дело…

В то время, когда машина проезжает мимо здания биржи, из толпы выскакивает человек. Лошадь полковника, то ли испугавшись его, то ли по желанию всадника, встает на дыбы. Человек беспрепятственно вскакивает на подножку автомобиля. Гремят выстрелы. Король Александр, обливаясь кровью, падает. Барту ранен в руку, генерал Жорж в живот.

Полковник, вместо того чтобы задержать преступника, тут же пристреливает его. Тело короля переносят в здание префектуры, над которым тотчас приспускают флаг — в знак того, что король умер. О раненом Барту забывают все. В течение почти трех часов никому не приходит в голову оказать помощь истекающему кровью министру, и он умирает на операционном столе больницы.

Премьер-министр Гастон Думерг созывает срочное заседание совета министров в связи с убийством короля Югославии Александра. В начале заседания раздается телефонный звонок и кто-то извещает премьера о смерти Барту.

— Не может быть! — восклицает Думерг и сообщает эту печальную новость министрам…

Некоторые министры не соглашаются считать трагедию в Марселе результатом стечения роковых обстоятельств и требуют наказания виновных. Большинство же высказывается против: когда, мол, русским белогвардейцем был убит президент Думер, никто не понес наказания, хотя оснований для этого было больше чем достаточно, — почему же сегодня нужно принимать иное решение?..

Выдвигался еще один демагогический мотив: если наказать виновных, то тем самым правительство Франции принимает на себя ответственность за убийство на своей территории югославского короля Александра, а этого допускать ни в коем случае нельзя…

Правая печать стремится обойти марсельскую трагедию молчанием, делая вид, что ничего особенного не случилось, — югославские террористы убили своего короля. К Франции и к французам эта акция не имеет никакого отношения. Но орган коммунистической партии бьет тревогу. Разбирая подробно все обстоятельства покушения, доказывает, что власти, получившие из разных источников сигналы о готовящемся террористическом акте, не приняли никаких мер для его предотвращения. Больше того — террориста застрелили на месте, вместо того чтобы задержать и дать возможность следственным органам, размотав весь клубок, выявить подлинных организаторов преступления. Но те, кто думает, что со смертью террориста все концы спрятаны, ошибаются: уши подлинных организаторов преступления торчат на поверхности. Придет время — они ответят сполна за все!..

Правительство подает в отставку.

Министром иностранных дел Франции становится Пьер Лаваль…

В эти тревожные дни Василий неожиданно получил повестку из полиции с предложением явиться в комнату № 24 к дежурному комиссару. Он тщательно перебрал в памяти все, что случилось с ним со дня высадки в Марсельском порту, обдумал каждый свой шаг и не смог вспомнить ничего, что могло бы послужить причиной вызова в полицию. Шагая по комнате городской квартиры из угла в угол, Василий еще и еще раз вспоминал малейшие подробности своей жизни, встречи с разными людьми, деловые разговоры и сердечные беседы. Он всегда был осторожен, взвешивал каждое свое слово — и вот все-таки получил приглашение в полицию… Неужели это связано с посещением того подозрительного субъекта? Или полиция пронюхала что-нибудь, связанное с получением американского паспорта? Тогда дело хуже, неприятностей не оберешься…

Правду сказать, теперь, когда он собирался уехать из Франции, вызов в полицию большого значения не имел. Самое большее, что могут с ним сделать, — предложить покинуть пределы Франции. Его беспокоило другое: по-видимому, он допустил какую-то ошибку. А это уже провал — брак в работе…

В таких рассуждениях прошла ночь. И только когда небо начало медленно бледнеть, когда приблизился серый осенний рассвет, Василий открыл окно. В комнату хлынул холодный воздух. С улицы доносился нарастающий шум, вмещавший в себя и шаги пешеходов, и шуршание шин автомобилей по асфальту, и крики уличных торговцев, и заводские гудки. День Парижа начинался…

Василий быстро разделся и лег в постель, чтобы хоть немного вздремнуть перед трудным днем. Но уснуть ему так и не пришлось, — предстояло решить трудную задачу, о которой он совсем забыл: какой паспорт предъявить полиции — чехословацкий или американский? Конечно, отношение к американцу будет совсем другое, но предъявить американский паспорт Василий не мог: во всех документах, в банке, в торговой палате он значился Ярославом Кочеком, подданным Чехословацкой республики.

Ровно в восемь часов Василий был на ногах. Тщательно побрился и, приняв ванну, почувствовал себя бодрым. Лизе он ничего не говорил о вызове в полицию, — зачем тревожить ее раньше времени?

В конторе он занялся текущими делами, а ровно в двенадцать был в полиции, постучал в дверь комнаты № 24 и услышал сердитый голос: «Войдите!..» За столом, заваленным папками, сидел средних лет человек в штатском. Прочитав протянутую Василием повестку, он предложил ему сесть на стул против себя.

— Давно проживаете во Франции? — спросил он после небольшой паузы.

— С весны тысяча девятьсот тридцать первого года.

— Национальность, подданство, занятия?

— Словак, чехословацкое, совладелец рекламной фирмы «Жубер и компания».

— Состоите ли в политических партиях или организациях?

— Нет, не состою.

— Убеждения?

— Я коммерсант. И убеждения мои заключаются в том, что нужно зарабатывать деньги — чем больше, тем лучше, — ответил Василий.

— И вы преуспели?

— У меня нет никаких оснований жаловаться на судьбу…

— Скажите, мсье Кочек, вы слышали об убийстве югославского короля в Марселе?

— Читал об этом в газетах.

— Что вы думаете по этому поводу?

— Как христианин, считаю это зверством. Никто не имеет права убивать себе подобных…

Комиссар раскрыл лежавшую перед ним папку и стал перелистывать какие-то бумаги, потом поднял голову и произнес целую речь:

— Видите ли, мсье Кочек, славяне неблагодарные люди, — на наше гостеприимство они отвечают злом. Один русский, спасшийся у нас от большевиков, убил президента Думера, а на днях другой славянин, не то из Македонии, не то из Хорватии, убил своего короля и тем самым причинил нам большие неприятности. Согласитесь, что нашему терпению может прийти конец!.. Перед лицом таких обстоятельств мы вынуждены принять надлежащие меры и обезопасить себя от возможных эксцессов на будущее. Принято решение выселить из Франции всех подозрительных славян, чем бы они ни занимались… — Комиссар сделал паузу и посмотрел на Василия: какое впечатление произведут на того эти слова?

Василий сидел спокойно, вертел в руке связку ключей от машины.

— Впрочем, это решение не касается порядочных людей, — продолжал комиссар. — Мы, французы, народ гуманный и умеем отличать белое от черного. К примеру, взять вас. Множество почтенных людей отзываются о вас весьма положительно. — Комиссар опять начал перелистывать бумаги в папке. — Вот ваш бывший компаньон, владелец авторемонтного завода мсье Франсуа Ренар, хозяин бара того же городка, начальник полиции Руле, члены правления спортивного клуба господа Маринье и де ла Граммон, ваш нынешний компаньон мсье Жубер и, наконец, ваш духовник дают о вас самые лестные отзывы как о примерном семьянине, верующем католике и трезвом, порядочном и благонадежном человеке… Следовательно, вы составляете приятное исключение и можете прожить во Франции, сколько будет вам угодно! — заключил комиссар.

— Мне остается только поблагодарить вас! — сказал Василий.

— Я побеспокоил вас с единственной целью: объявить вам об этом. Не смею больше задерживать! — комиссар протянул руку.

Василий пожал руку комиссара и вышел. И только на улице, садясь в машину, он понял, какого напряжения стоил ему этот визит в полицию. Все-таки и на этот раз пронесло!..

Василий был доволен собой: оказывается, он составляет исключение для парижской полиции! Можно ли было думать о более лестной аттестации? И все же вызов в полицию послужил толчком, — после него благонадежнейший мсье Кочек ускорил ликвидацию своих дел.

Прежде всего Василий договорился с Жубером о том, что изымет причитающиеся ему деньги постепенно, до конца декабря, чтобы фирма не испытывала никаких финансовых затруднений. Он брал ежемесячно по пятьдесят тысяч франков, превращал их в доллары по официальному курсу — одиннадцать франков семьдесят сантимов за доллар — и переводил на свой текущий счет в американском банке.

Он еще не забыл о своем вызове в полицию, когда Лиза рассказала ему о новой неприятности.

— Ты подумай только, они выследили его и хотели убить!..

— Кто кого выследил, кого хотели убить?

— Выследили профессора Николаи и вчера ночью напали на него, хотели убить.

— Откуда ты узнала об этом?

— Рассказал наш декан, он друг профессора Николаи. Он был в больнице, беседовал с ним и узнал, что поздно ночью к Николаи позвонили. На вопрос: «Кто там?» — последовал грозный окрик: «Открывайте, полиция». Профессор открыл дверь, и к нему ворвались трое здоровенных молодых парней. Он попытался оказать сопротивление, даже сбил одного с ног, но что может сделать один человек, каким бы он ни был смелым, против трех вооруженных бандитов? Несколько ударов ножом — и профессор, обливаясь кровью, упал и потерял сознание. Решив, что он мертв, убийцы ушли, забыв закрыть дверь квартиры. Соседка, жившая этажом выше, увидела открытую настежь дверь, подняла тревогу, вызвала полицию… По словам врачей, жизнь профессора Николаи вне опасности, но он в тяжелом состоянии. Мерзавцы, нашли-таки старика!.. — У Лизы задрожали губы, глаза наполнились слезами.

— Нужно отдать им справедливость, работают смело!.. Какую широкую разведывательную сеть должны иметь нацисты, чтобы так легко выследить неугодного им человека и организовать покушение на его жизнь в чужой стране!

— Как ты думаешь, не могли они выследить и меня?

— Ну что ты!.. Профессор Николаи — видная личность: он читал лекции, выступал со статьями, разоблачая махинации нацистов у себя на родине. Найти его не представляло особого труда… — Василий старался успокоить жену, но сам был встревожен не на шутку. Нацистские агенты, напавшие на след профессора Николаи, с таким же успехом могли выследить и Лизу. Тогда жизнь в Германии будет весьма сложна… Но если не ехать в Берлин Василию, снабженному такими солидными рекомендациями, то кому же ехать туда?..

За месяц до отъезда в Германию Василий написал своему новому патрону, мистеру Адамсу-младшему, что в конце года собирается ехать в Берлин и просит сообщить, нет ли дополнительных поручений, кроме тех, которые он получил в бытность свою в Нью-Йорке.

В эти дни Василий часто встречался с Джо Ковачичем. Однажды Джо встретил его с сияющим лицом:

— Ну, дружище, кажется, наше дело в шляпе! Мой старик раскошелился и обещает подбрасывать нам каждый месяц по нескольку сот мешков кофе и сотню ящиков сигарет на зафрахтованных им пароходах, — в том, разумеется, случае, если у нас дело пойдет удачно. Вы только постарайтесь наладить отношения с таможенниками, а остальное будет — о'кэй! Мы с вами такие деньги зашибем, что чертям тошно станет. Мне очень важно начать зарабатывать самому, чтобы доказать старику, что он ошибается, думая обо мне как о бездарном чиновнике госдепартамента. Кстати, в своем письме отец хвалит вас: «Твой будущий компаньон серьезный человек, он произвел на меня весьма положительное впечатление, хотя мы с ним разошлись кое в чем!..»

— Все это прекрасно. Я почти уверен, что мне удастся договориться с таможенниками. Но весь вопрос заключается в перевозке валюты. Если мы не сумеем найти пути для вывоза твердой валюты, то перед нами встанут новые трудности…

— Не беспокойтесь! Я сегодня же переговорю но телефону с нашим генеральным консулом в Берлине и выясню все возможности…

Как будто все было готово для отъезда. Из Америки пришел ответ: Адамс писал, что единственное, о чем должен позаботиться мистер Кочек, это увеличение поставок нефти, бензина и смазочных масел. Дела в рекламном бюро тоже были ликвидированы; никаких недоразумений между компаньонами не возникло, и Василий расставался с Жубером дружески. Оставалось выполнить последнее поручение «отца»: переговорить кое с кем из друзей по душам.

Прежде чем навсегда покинуть свой кабинет, Василий счел уместным вызвать к себе художников, мастеров и других работников конторы и с каждым попрощаться, сказать добрые слова. Борро он вызвал в первую очередь.

— Дорогой Анри, с вами у меня особый разговор, — начал Василий. — Прежде всего хочу поблагодарить вас за все хорошее, что вы сделали для фирмы. И еще хочу надеяться, что оставляю здесь верного друга и, в случае надобности, могу целиком положиться на него…

— Не сомневайтесь в этом! — ответил художник.

— Учтите, Анри, вы можете понадобиться мне не ради каких-то моих личных дел… Ну, как бы сказать яснее, чтобы вам было понятно?..

— Мсье Кочек, не считайте меня наивным младенцем. Я, возможно, догадываюсь, кто вы и чего добиваетесь. Можете говорить со мной совершенно откровенно!..

— Отлично, будем говорить откровенно!.. Но прежде всего скажите мне — кто я и чего добиваюсь?

— Вы — революционер-антифашист, боретесь против фашистов и, конечно, выступаете не только от своего имени…

— А от чьего же?

— Точно не знаю… И думаю, что это не так уж важно. Важно, что наши интересы совпадают, — я имею в виду французских патриотов. Скажу вам на прощанье еще одно: вы, без сомнения, очень талантливый человек, и ваша работа всегда вызывала во мне немножко доброй зависти. Я старался учиться у вас и, кажется, кое-чему научился. Всегда, при всех обстоятельствах вы можете положиться на меня!

— Наступают трудные времена, Анри!.. Не исключено, что Гитлер захочет свести счеты с Францией. Это было бы трагедией не только для вас, французов, но и для всего человечества. Может быть, настанет такое время, когда нам придется действовать сообща… Не дожидаясь этого, постарайтесь сплотить вокруг себя настоящих патриотов, научитесь конспирации, готовьтесь к боям. Я не сомневаюсь, что они не за горами. Если когда-нибудь от меня придет человек и скажет вам: «Мне хотелось бы заказать вам портрет», — доверьтесь ему!..

— Я понял вас! — Борро порывисто обнял Василия и быстро вышел.

К удивлению Василия, разговор с Маринье не получился, тот держался неприступно, отвечал односложно и кончил тем, что сказал:

— Мсье Кочек, я знаю, вы честный человек и заслуживаете всякого уважения, но я считаю невозможным сотрудничество с вами. Хочу вас заверить, что мы, французы, как-нибудь разберемся в своих делах без чужой помощи!

Совсем по-другому вел себя де ла Граммон. Он сердечно принял Василия, когда тот пришел прощаться.

— Да, вы правы, времена наступают трудные!.. Доверительно могу признаться вам, что боюсь, как бы наши тупоголовые правители, не видящие ничего дальше своего носа, не привели нас к катастрофе, — говорил он. — Они делают Гитлеру уступку за уступкой, не понимая, что ему дай только палец — он и всю руку и голову отхватит!.. Вы не обижайтесь на нашего друга Маринье, — он типичный представитель чиновничьей касты Франции. Но человек он честный и истинный патриот. В критический момент он будет стоять по эту сторону баррикад. Мне искренне жаль расставаться с вами!.. Пишите, дайте о себе знать, и, если я чем-нибудь смогу быть полезным, всегда к вашим услугам!

С Сарьяном простились, как прощаются перед долгой разлукой давние и близкие друзья.

— Дорогой друг, — говорил журналист, — после вашего отъезда я осиротею, мне не с кем будет отвести душу. Не забывайте меня и, если будет удобно, пишите чаще! — Он дал Василию берлинский адрес Ганса Вебера и еще раз повторил, что на того можно вполне положиться.

Визы на въезд в Германию получены, билеты на курьерский поезд Париж — Берлин приобретены, необходимые покупки сделаны. Даже автомобиль отправлен багажом. Накануне отъезда Василий в последний раз поужинал с Ковачичем. Они договорились обо всем. Джо передал Василию рекомендательное письмо своему другу, генеральному консулу Америки в Берлине О'Кейли. Распив последнюю бутылку вина, вышли из ресторана. На улице было сыро, большие хлопья снега кружились в воздухе.

— Ну, старина, желаю успеха! Всецело рассчитываю на вас, надеюсь, что скоро мы с вами сколотим порядочное состояние! — Джо крепко пожал руку Василию, остановил такси и уехал.

Василий шагал по улицам Парижа со смешанным чувством: ему было жаль уезжать из этого прекрасного города, но, с другой стороны, ему казалось, что настоящая работа начнется там, в Германии. «Будет трудно?» — спрашивал он сам себя и тут же отвечал: «Может быть»… И думал о том, что так или иначе начинается новая полоса в его беспокойной биографии.

14

На этот раз Василий остановился в Берлине в обыкновенной, сравнительно недорогой гостинице, — теперь ему не требовалось набивать себе цену. Отношение к американскому подданному было в Германии более чем предупредительным, — это он почувствовал еще в дороге, при переезде франко-германской границы, когда пограничники почтительно брали его и Лизин паспорта и тут же возвращали о поклоном обратно, а таможенники только делали вид, что осматривают вещи американского пассажира, — приподнимали крышки многочисленных чемоданов, не интересуясь их содержимым.

В гостинице Василию предоставили номер-люкс на третьем этаже с ванной и телефоном. Портье и другие служащие гостиницы встречали американскую чету с неизменной улыбкой на лицах, стараясь мгновенно выполнить любые ее желания. Единственное, чего они не могли сделать, это досыта накормить заокеанских гостей. В ресторанах по всей территории третьего рейха были установлены определенные дни для мясных и рыбных блюд, в остальное время подавали блюда из овощей, хлеб заменяли суррогатом, сливочное масло маргарином.

Прожив в гостинице несколько дней и показав Лизе город, Василий решил, что пора браться за дела — нанять квартиру, связаться с фирмой-покупательницей, явиться и американское консульство для регистрации. Он попросил портье подсказать ему, как и где найти в Берлине квартиру. Портье дал Василию адреса и телефоны нескольких контор по сдаче и найму квартир. На звонки Василия отвечали вежливые девицы, служащие этих контор, задавали множество различных вопросов: в каком районе, на каком этаже, из скольких комнат господин хотел бы нанять квартиру? С центральным отоплением или печным? С ванной или без? И наконец, последние и самые существенные вопросы: национальность и подданство? Тут же предупреждение, что иудеям квартиры не сдаются. Василий сообщал, что он не возражал бы против небольшого особняка, обязательно о гаражом.

Наем квартиры в Берлине оказался делом не сложным, — пустовало много квартир, даже целые дома, в особенности после высылки из Германии евреев. Уже на следующий день Василию сообщили, что могут предложить особняк из восьми комнат, обставленных новой мебелью, с большим садом и гаражом, в районе Потсдама. Василий и Лиза поехали смотреть особняк. Их сопровождал представитель конторы.

Белый двухэтажный дом с балконами посреди большого сада. За домом — гараж для трех автомашин с ямой и другими приспособлениями для ремонта. У ворот — сторожка. Водопровод, канализация, собственная котельная, угольный бункер, телефон. В цокольном этаже — кухня, холодильные камеры и помещения для прислуги. Все необходимое для райской жизни!..

Разумеется, в этих восьми комнатах, обставленных дорогой мебелью, Василию и Лизе делать было нечего. Но особняк имел целый ряд преимуществ по сравнению с городской квартирой, какой бы удобной она ни была. Высокий каменный забор отделял его от улицы. Отсутствие поблизости соседей исключало опасность подслушивания, и, наконец, тишина и чистый воздух тоже чего-то стоили.

Лиза, осмотрев все, невесело сказала:

— Здесь, конечно, хорошо, но чем я буду заниматься в этих хоромах целыми днями, когда ты уедешь в город?

— Будешь читать, займешься хозяйством… А когда тебе это надоест, поедешь со мной в город.

— А что я буду делать в городе?

— Ну, друг мой, мало ли чем можно заняться в таком большом городе, как Берлин? Музеи, картинные галереи, кино… Наконец, при желании, можно поступить на какую-нибудь работу. Ты знаешь языки, а здесь много американских учреждений.

— Ну, посмотрим, — неторопливо ответила Лиза и добавила: — Ты представляешь, какую заломят цену за этот дворец!..

— Вот это меня меньше всего интересует, — платить будет компания. Но если даже ей покажется дорого, доплачу из своих собственных средств. Их у меня немало, да и здесь заработаю…

Лиза молча пожала плечами.

Цену за особняк действительно заломили колоссальную — четыре тысячи марок в месяц. Приличная квартира из трех комнат со всеми удобствами в центре города стоила не больше трехсот марок.

— Нет, это для меня слишком обременительно, — сказал Василий, когда ему назвали эту цену при заключении договора, и предложил две тысячи пятьсот марок.

Должно быть, охотников снять особняк за такую сумму в Берлине было не так-то много, — предложение Василия приняли и, получив арендную плату за месяц вперед, заключили с ним договор. А еще через несколько дней, когда прибыла автомашина, Василий и Лиза переехали в особняк.

Теперь нужно было арендовать помещение для конторы, нанять служащих и начать нормально работать. Да и для особняка требовались садовник, сторож, истопник и горничная. Сторож, живущий в особняке, не внушал Василию доверия. До найма людей Василий решил повидаться с Вебером и побывать у генерального консула Америки — представиться и вручить ему письмо Джо Ковачича.

О'Кейли оказался симпатичным малым. Прочитав письмо, он сказал, улыбаясь:

— Покровительствовать подданным Соединенных Штатов моя обязанность. Если могу помочь вам советом — всегда к вашим услугам!.. Скажите, мистер Кочек, вы живете в гостинице или сняли квартиру?

— Снял особняк в Потсдаме и позавчера переехал туда с женой.

— Это ж безумно дорого! — воскликнул О'Кейли.

— Очень дорого, зато удобно — тишина, чистый воздух. Все это чего-то стоит… Потом, признаюсь вам, я надеюсь здесь прилично заработать и покрыть все свои расходы с лихвой. Если, конечно, вы поможете мне.

— Чем?

— Прежде всего советом. Мне нужно открыть в Берлине контору, нанять служащих, установить связи… В общем, масса всяких хлопот!

— Помещение для конторы найти легко: в деловой части Берлина много пустующих помещений, — места высланных евреев еще никто не занял. А вот с наймом людей будьте осторожны: здесь каждый третий или агент, или осведомитель гестапо. Смотрите, как бы они не подсунули вам своих людей, — сказал О'Кейли.

— А как этого избежать?

— Трудно, но можно. Хотите, мы порекомендуем вам кое-кого…

— Безгранично буду вам признателен!

— Не стоит благодарности, это тоже моя обязанность… Кстати, как вы устроились с питанием?

— Очень плохо. В Париже мы с женой привыкли к хорошей еде, здесь же одни овощи, вместо хлеба — картошка, а если и дадут изредка мясо, то такое, что есть нельзя. Не говоря уж о том, что нет приличного вина!

— Вы можете пользоваться нашим магазином, там за доллары вам продадут все, что вашей душе угодно. — Консул написал записку и протянул Василию. — Зайдите туда — это во дворе консульства, — купите все необходимое и сделайте заказ на будущее… В письме Джо просит меня кое в чем еще помочь вам… Об этом он говорил со мной и по телефону. Когда возникнет у вас нужда, приходите, — я сделаю все, что смогу.

— Я хотел бы спросить вас, мистер О'Кейли, как вы думаете, пойдут у нас здесь дела? Мне нацисты не внушают особого доверия…

— Нацисты во главе с Гитлером — дрянь, это, конечно, строго между нами!.. Они пробудили в немцах самые низменные чувства. Однако нацисты все же лучше, чем коммунисты. С нацистами можно договориться на определенных условиях, завязать с ними торговые отношения, как, к примеру, делает ваша компания, и неплохо заработать. А что коммунисты? Они не признают ни частной собственности, ни частного предпринимательства!

— Абсолютно согласен с вами!.. Без частной собственности мир рухнет… Признаться, я небольшой политик, но все же боюсь, как бы Гитлер не обманул нас… У него волчий аппетит. Сперва он проглотит своих ближних соседей, потом примется за крупных, — тогда и нам станет не особенно уютно в этом мире…

— По отношению ближних соседей — пожалуйста! Кушайте их, герр Гитлер, на здоровье, — никаких возражений!.. Нам удобнее иметь дело с одним мощным государством, чем возиться со всякой мелочью. Сказать вам правду, в наш век мелкие государства не имеют права на существование, и чем скорее произойдет их неизбежный распад, тем лучше. Пусть Гитлер встает на ноги и всей мощью обрушится на Советы — нас это вполне устроит!

— Вам никогда не приходило в голову, что Гитлер в конечном итоге обведет нас вокруг пальца? — спросил Василий.

— Ну что вы! — генеральный консул расхохотался. — Мы для Германии совершенно недосягаемы!.. Он вынужден будет напасть на Советы. Гитлер и его ближайшее окружение хорошо понимают, что для них враг номер один — это большевики, что им не жить на нашей планете, пока существуют Советы. Если до этого немцы немножко потреплют зазнавшихся англичан, тоже будет неплохо, — образуется вакуум, а мы заполним его. Времена меняются, мистер Кочек. Англичане не имеют никаких прав господствовать над миром, как они это делали до сих пор. Мы самая богатая нация, и будущность принадлежит нам — американцам! — Голос О'Кейли звучал торжественно.

— Вопросы эти очень уж сложны, не для моего ума! — скромно сказал Василий и поднялся.

В магазине Василий наполнил три объемистых бумажных пакета различными продуктами, купил несколько бутылок вина, положил все это в багажник и отвез домой Лизе.

После обеда он позвонил в контору акционерного общества «Фламме» — основного покупателя продукции компании, представляемой мистером Ярославом Кочеком, — и назвал себя.

— Одну минуточку! — попросил женский голос, и его тут же соединили с герром Шиллинбергом, генеральным директором общества.

— О, мистер Кочек! Здравствуйте, здравствуйте, мы Давно ждем вас!

— Когда вы могли бы принять меня, герр Шиллинберг?

— Когда только вам будет угодно! Хоть сейчас, если вы не возражаете…

Василий не торопясь собрался, взял портфель и, прощаясь с Лизой, весело сказал:

— Ну, великая битва начинается!..

Он знал, что акционерное общество «Фламме» создано нацистами специально для закупки нефти в Америке, что руководители общества — подставные лица, а фактически хозяином его является рейхсминистр Геринг, прибравший в то время к рукам не только всю авиацию Германии, но и ее авиационную промышленность.

Герр Шиллинберг, высокий, упитанный, с прилизанными светлыми волосами, числившийся генеральным директором «Фламме», принял уполномоченного богатейшей американской нефтяной компании весьма учтиво и предупредительно.

— Вы не будете возражать, если при нашей беседе будут присутствовать мои заместители — вице-директор Бломе и Цизель? — осведомился он.

— Разумеется, нет!

В просторный кабинет, обставленный темной тяжелой дубовой мебелью, вошли два типичных бюргера в старомодных костюмах. Представившись американскому гостю, они чинно уселись у самого стола, накрытого зеленым сукном.

Вошла секретарша с подносом, на котором красовались фарфоровые чашки, кофейник, бутылка шнапса и четыре малюсенькие рюмочки. Поставив все это на стол, она молча вышла.

Герр Шиллинберг собственноручно наполнил чашку дымящимся кофе и, протягивая ее Василию, спросил, не пожелает ли мистер Кочек рюмочку шнапса?

— Пожалуй, не откажусь! — Василий глотнул отдающий сивухой напиток и даже не поморщился. Кофе оказался суррогатом. «Если уж в таком богатом учреждении пьют суррогат вместо кофе, — подумал Василий, — значит, в Германии найдутся покупатели на настоящий бразильский кофе!..»

Начались деловые разговоры. Шиллинберг сообщил уполномоченному компании «Стандард ойл», что «Фламме» готово значительно увеличить закупки горючего в Америке, в особенности авиационного бензина, при условии, что компания предоставит обществу долгосрочные кредиты и построит в Германии современные бензохранилища.

Василий, зная мнение Адамса по первому вопросу, ответил, что компания не считает возможным предоставление долгосрочных кредитов, речь может идти только о коммерческом, то есть кратковременном, кредите, и тут же спросил: на какое количество предполагается увеличение закупок?

— При наличии кредита мы могли бы покупать у вас до двухсот пятидесяти тысяч тонн бензина и тридцати тысяч тонн смазочных материалов в год, — ответил генеральный директор.

— Я хоть сегодня готов заключить контракт на поставку такого количества бензина и масел.

— А кредит?

— Как я уже сказал, компания предоставит вам коммерческий кредит под векселя акционерного общества на срок от четырех до шести месяцев из расчета полтора процента годовых. Что касается бензохранилищ, то вряд ли мы можем взять на себя такие обязательства… Впрочем, я готов запросить компанию, если вы будете на этом настаивать. — Василий говорил спокойно, уверенно, и у руководителей «Фламме» создалось впечатление, что они имеют дело с представителем, наделенным большими полномочиями.

— Ваше предложение мы обсудим на совете директората и уведомим вас о его решении, — сказал Шиллинберг.

— Пожалуйста, я вас не тороплю!.. Не смогли бы вы оказать мне небольшую услугу — помочь подыскать помещение под мою контору не очень далеко от вас?

Вице-директор Бломе тут же взялся помочь мистеру Кочеку.

Василию обязательно нужно было связаться с Гансом Вебером. У него были и адрес и номер домашнего телефона, но являться к нему домой не следовало: это вызвало бы подозрение и могло повредить Веберу. Оставалось одно — позвонить по телефону. Василий не знал, насколько удобно и это, — он не сомневался, что в Берлине все телефонные разговоры подслушиваются. Он попросил Лизу пойти на железнодорожную станцию Потсдам, оттуда, по телефону-автомату, позвонить Веберу домой и, на правах старой знакомой, назначить ему свидание.

— Он человек толковый, — сказал Василий, — и когда ты назовешь себя, поймет, о чем идет речь. Больше того, я уверен, что он сам ждет нашего звонка, зная, что мы должны приехать сюда.

— Если Вебер захочет встретиться со мной, — где, в каком месте назначить ему свидание? — спросила Лиза.

— Где-нибудь поблизости отсюда. Ну, скажем, на той же станции Потсдам. Погуляйте немного и, если убедитесь, что слежки нет, приходите сюда. Ночь сегодня темная, и вряд ли кто вас узнает.

— Скажи, ты абсолютно уверен в Вебере? Представляешь, что будет, если мы ошибемся в нем!..

— Абсолютно уверенным ни в чем нельзя быть!.. Но Вебер всегда производил на меня хорошее впечатление. К тому же его рекомендовал Сарьян, в честности которого сомневаться не приходится. Потом, ведь Вебер привел к нам фрау Браун.

— А если все это игра? Продуманная во всех деталях игра?

— Без определенного доверия к людям нам нельзя! Тогда мы с тобой в разведчики не годимся, вот и все…

Вебер оказался дома; судя по тону голоса, обрадовался звонку и тут же изъявил желание встретиться. Через полчаса Лиза издали узнала Вебера по его высокой, худой фигуре, пошла ему навстречу, взяла под руку и повела в парк.

— Мы пойдем к нашему дому, тут недалеко. Муж ждет вас! — сказала она.

Встретились Василий с Вебером сердечно. Вебер словно бы ожил, увидев господина Кочека.

— Наконец-то вы приехали!

Василий усадил его на диван, придвинул столик, достал шотландское виски и наполнил рюмки.

— После такого холода не мешает немножко согреться, — сказал он, — да и за встречу стоит выпить!

Лиза сказала, что ей нужно готовить ужин, и вышла, оставив мужчин одних.

— Рассказывайте, дружище, что нового у вас, как устроились? — Василий сел рядом с Вебером на диван.

— Рассказать нужно о многом, не знаю, с чего начать!.. Прежде всего, я очень рад вашему приезду. Живу я неплохо, работаю теперь в консульском отделе министерства иностранных дел, занимаю скромную должность референта.

— Как вы нашли Германию?

— Что вам сказать?.. Даже не верится, что это моя родина, — настолько все изменилось, в особенности — люди. Они боятся сказать друг другу лишнее слово, живут в постоянном страхе.

— Неужели все смирились с существующим строем и никто не делает попыток бороться?

— Бороться?.. Трудно, очень трудно. — Вебер опустил голову и некоторое время молчал, потом взглянул на Василия. — Конечно, есть честные люди, ведущие посильную борьбу, но все это капля в море…

— Но ведь реки берут начало от маленьких ручейков, — сказал Василий.

— Конечно… Но случается и так, что ручейки высыхают, не успев влиться в большой поток…

— Бывает и так, — согласился Василий. — И все же, несмотря на тысячи препятствий, все в жизни стремится к конечной цели. Я понимаю, что небольшому числу честных людей неимоверно трудно бороться против гигантской государственной полицейской машины. Но даже сам факт сопротивления значит много, — по крайней море, весь мир будет знать, что не все немцы одобряют нацизм!

— Исходя из этих принципов, мы и действуем. Нас немного, но члены нашего кружка — верные, порядочные люди. Делаем мало, но это все, что мы можем пока… Нам нужна помощь! — закончил он, понизив голос.

— Придет время, мы поговорим об этом, — сказал Василий. — Сейчас мне нужна ваша помощь. Я приехал сюда как американец и представляю в Германии нефтяную компанию «Стандард ойл». Я открою в Берлине контору, мне потребуются сотрудники. Не можете ли вы порекомендовать юрисконсульта, дельного бухгалтера, письмоводителя, знающих языки, а лично для меня сторожа-садовника и служанку? Поймите меня правильно: нужны не борцы-антифашисты, а просто порядочные люди, не связанные с гестапо, — вот и все!

— Думаю, что сумею подыскать вам таких людей, Должны ли они знать, что мы с вами знакомы?

— Откровенно говоря, это нежелательно… Найдите юрисконсульта или бухгалтера и присылайте их ко мне сюда, сказав, что узнали от кого-то: американскому дельцу нужны, мол, работники.

— Как вы узнаете, что человек пришел к вам именно от меня? — спросил Вебер.

— Хотя бы по тому, что никто еще не знает, что мне нужны сотрудники, — следовательно, никто ко мне и не обратится.

— У меня на примете есть один юрист… Глауберг, Альберт Глауберг. Если вы не возражаете, он явится к вам сюда завтра вечером, в семь часов.

— Как вы думаете, он не находится под подозрением у гестапо?

— Дорогой Кочек, сейчас в Германии нет людей, не подозреваемых гестапо, — в полицейском государстве иначе не бывает. Насколько мне известно, Глауберг никогда не участвовал в политической борьбе, он человек скромный, малозаметный.

— По-вашему, ему можно доверять?

— Как вам сказать… До определенных пределов, но не больше…

— Понятно! Скажите этому Глаубергу, — пусть приходит ко мне!

Лиза пригласила Вебера к столу, но тот, сказав, что после восьми часов ничего не ест, поблагодарил и отказался.

— Не буду вам мешать! — сказал он, вставая.

— Скажите, а как в дальнейшем мы сможем связываться с вами? — спросил Василий.

— Мадам Марианна всегда может позвонить по телефону ко мне домой. Но, учитывая, что у нас подслушиваются все разговоры, лучше всего говорить в интимном плане… Вполне естественно, что я захочу встретиться с интересной дамой, назначу ей свидание… Кстати, у меня есть конспиративная квартира, где мы с вами могли бы изредка встречаться.

— В той квартире вы можете встречаться с миссис Кочековой, но не со мной. Немедленно возникнет подозрение: почему муж той женщины, за которой ухаживает Вебер, очутился у него… Я думаю, лучше всего показать, что мы с вами знакомы еще с Парижа: случайно встретиться на улице, на людях, громко изъявить свою радость. Тогда я смогу звонить вам по телефону, изредка встречаться с вами, даже приглашать вас к себе в гости или в ресторан поужинать.

— Это, конечно, можно, но…

— Что вас смущает?

— Как только в гестапо станет известно, что мы знакомы, меня немедленно вызовут туда…

— Ну и что?

— И прикажут следить за вами, сообщать обо всем, что я узнаю о вас. Не забудьте, вы американец, следовательно, подозрительны…

— В этом я тоже не вижу ничего страшного. Вы знаете, что я человек аполитичный, что цель моей жизни — делать деньги, и больше ничего!.. Вот об этом вы и сообщите гестапо…

— Не хотелось бы иметь с ними дело, — Вебер брезгливо поморщился. — Ну да ничего… Как говорят, с волками жить — по-волчьи выть. Пойдем и на это…

Уже провожая гостя, Василий, как бы невзначай, спросил, не знает ли он, где сейчас фрау Браун, и встречает ли он ее?

— Эльза Браун работает стенографисткой в иностранном отделе нацистской партии…

— Вот как! — От этой новости у Василия даже дух захватило.

— В отличие от Парижа, здесь, в Берлине, она ведет скромный образ жизни, нигде не показывается, избегает встречи со мной, — сказал Вебер.

— Не посоветуете, как нам установить связь с нею?

— По-моему, она не захочет этого…

— Понятно, что не захочет!.. Но зато нам очень хочется повидаться с нею и продолжить полезное знакомство. Нет, дорогой, как бы Браун ни отпиралась, нам нужно связаться с нею во что бы то ни стало!.. Шутка ли, иностранный отдел нацистской партии! Там ведь и плетутся все интриги.

— По-моему, Браун легче всего встретить на улице, — не слишком охотно сказал Вебер. — Со свойственной ей педантичностью, она выходит из дома ровно в половине девятого, спускается в метро, без пятнадцати девять выходит недалеко от рейхстага и идет к себе на работу… По вечерам ее иногда задерживают, и потому она не всегда возвращается домой в одно и то же время…

Василий проводил Вебера до самой калитки. Вернувшись, он застал Лизу стоящей у окна.

— На улице так темно, что хоть глаз выколи! — сказал он.

Лиза резко повернулась к нему:

— Скажи, Василий, какое впечатление ты вынес сегодня от Вебера?

— Самое благоприятное!

— Это правда?

— Правда. Но почему ты спрашиваешь об этом? Разве ты заметила в нем что-нибудь подозрительное?

— Нет, не заметила. Но поняла, что отныне мы целиком в его руках, если он ловкий провокатор, и нам не выбраться отсюда!

— Успокойся, дорогая! Раз и навсегда выкинь из головы такие мысли. Вебер никакой не провокатор, он интеллигент-антифашист. Разумеется, не такой борец, чтобы завтра свергнуть в Германии фашистский режим, но поверь моему опыту: он честный и порядочный человек, к тому же очень осторожный. Я сегодня окончательно убедился в этом.

— Дай-то бог, как говорится, чтоб было так!

— А тебе придется выполнить одну довольно неприятную работу, — Василий испытующе посмотрел на Лизу.

— Нужно так нужно!.. Я понимаю, что мы приехали сюда не для того, чтобы совершенствоваться в немецком языке… Что я должна сделать?

— Повидаться с фрау Браун. Не только повидаться, но и уговорить ее сотрудничать с нами по-прежнему. Ты только подумай, какие перед нами откроются перспективы, если она начнет давать нам информацию о тех кознях, которые подготавливают гитлеровцы против своих соседей и в конечном итоге против нас!

— Посоветуй, как к ней найти подход, и я постараюсь…

— Думаю, что с первой встречи ничего у тебя не получится. О поведении Браун могу рассказать тебе со всеми подробностями, как по открытой книге!.. Она будет отпираться, отказываться, просить, умолять оставить ее в покое и даже угрожать, что пойдет в гестапо и все расскажет. Причем все это, за исключением угрозы, она сделает искренне, из боязни разоблачения. Ну, а у нас с тобой имеются основания думать, что мы все же уговорим ее работать с нами!

— Противное и опасное дело! — как бы про себя прошептала Лиза.

— Не бойся, Браун шума не поднимет и в гестапо не пойдет. Но дело здесь мы затеваем действительно опасное! — согласился Василий…

Вскоре на фасаде четырехэтажного дома на оживленной улице, в самом центре Берлина, появилась новая вывеска — «Стандард ойл компани» — Берлинское отделение».

Контора состояла из четырех комнат — кабинет представителя компании, или директора Берлинского отделения, как обычно именовали мистера Кочека, большая приемная, комната, где сидели бухгалтер и делопроизводитель, и кабинет юрисконсульта. Василий приказал убрать старую мебель, оставшуюся от прежнего хозяина, и купить новую. Через несколько дней все четыре комнаты были обставлены с большим вкусом. Люди тоже подобрались, при помощи Вебера, неплохие: флегматичный, медлительный, малоразговорчивый, но отлично разбирающийся в запутанных статьях гражданского и коммерческого кодекса юрист Глауберг. Опытный бухгалтер Шульце, носивший усы, как у Вильгельма Второго, работавший в одной еврейской экспортно-импортной фирме и потому теперь не пользующийся доверием у хозяев-арийцев. Пожилой, седоволосый делопроизводитель Колвиц, свободно владеющий несколькими европейскими языками, но не добившийся успеха в жизни из-за пристрастия к спиртным напиткам, и, наконец, секретарша фрейлейн Лотта, рыжеволосая, голубоглазая девица с ангелоподобным лицом, умеющая печатать на машинке и стенографировать, — вот и весь персонал конторы.

Во всех комнатах установили телефоны, а в кабинете шефа — даже три аппарата, открыли текущий счет в немецком национальном банке, заказали штампы, бланки, печать, и контора начала функционировать.

Василий сообщил в письме Адамсу о проделанной работе и о предложении генерального директора «Фламме» Шиллинберга об увеличении в значительных размерах закупок горючего, главным образом авиационного бензина, при условии предоставления долгосрочного кредита в размере трех миллионов долларов и строительства за счет компании больших бензохранилищ в районе Гамбургского порта. Отправив письма в Нью-Йорк срочной почтой, Василий стал ждать ответа. Он посетил генерального консула Америки и попросил его отправить Адамсу письмо через дипломатическую почту или шифрованную телеграмму о том, что он, Кочек, не рекомендует соглашаться на предоставление «Фламме» долгосрочного кредита, так как Германия, усиленно занятая увеличением воздушного флота и постройкой подводных лодок, сильно нуждается в горючем и «Фламме» увеличит закупки и при наличии обычного коммерческого кредита из расчета полутора процентов годовых. Что же касается строительства емкостей в районе Гамбурга, то он рекомендовал бы компании построить для начала три — пять бензохранилищ, с непременным условием, что они будут принадлежать компании. О'Кейли записал все, что говорил Василий, и обещал в тот же день передать его просьбу Адамсу. Откинувшись на спинку кресла, О'Кейли сказал:

— Я считаю, что ваши рекомендации правильны. Чего-чего, а уж горючее они закупят за наличные денежки. На днях военно-морское министерство спустило на воду три подводных лодки и в верфях Гамбурга начато строительство двух крейсеров. По нашим сведениям, фирма «Мессершмитт» ведет серийное производство бомбардировщиков и самолетов-корректировщиков. Гитлер взял курс на вооружение и перевооружение, а горючего у него нет. Почему же вашей компании не использовать это обстоятельство?

— Поверьте, что мы сумеем использовать эту ситуацию! — с улыбкой ответил Василий.

После якобы случайной встречи с Вебером на улице Василий пригласил его в ресторан поужинать. Вечером, когда над Берлином низко опустились свинцовые тучи и пошел мокрый снег, они втроем — Василий, Лиза и Вебер — сидели за отдельным столиком в ресторане «Дрезден» и под грохот джаза, на глазах у многочисленных посетителей, беседовали о своих делах.

— Через несколько дней я приглашу вас к себе в гости — приезжайте, нам нужно поговорить, — сказал Василий.

— С удовольствием, но учтите: мои опасения оправдались. Меня вызывали в гестапо и долго выпытывали, кто вы и откуда я вас знаю. В заключение велели поддерживать с вами связь и обо всем докладывать. Разумеется, я без колебаний изъявил готовность исполнить свой патриотический долг…

— Ну и прекрасно, — весело ответил Василий.

— Нам до зарезу нужна бумага и типографский шрифт, — не сможете ли помочь? — спросил Вебер.

— Нужно подумать. Вы, должно быть, намереваетесь печатать газету или прокламации?

— Начнем с прокламаций. Бумага продается, но закупка ее в больших количествах вызовет подозрение.

— Печатать прокламации — дело серьезное, легко провалиться… Хорошенько продумайте все: подберите надежных печатников и распространителей, разыщите подходящее помещение. И вот что: кроме вас, никто, ни один человек, не должен знать меня и мое имя. Только при строгом соблюдении этого условия я готов сотрудничать с вами и помогать в пределах моих возможностей. — Василий поднял бокал с вином, чокнулся с Лизой, Вебером и выпил.

Джаз заиграл модный фокстрот. Вебер поднялся с места и пригласил Лизу. Вскоре они кружились в толпе танцующих.

Возвратившись на место, Вебер продолжил прерванный разговор:

— Сейчас никто, кроме меня, не будет знать о вас ничего. Но со временем возникнет необходимость, чтобы еще один человек из наших познакомился с вами. Мало ли что может случиться…

— Это правильно, и мы к этому вопросу еще вернемся. Ставлю вас в известность, Вебер, что в самое ближайшее время мы попытаемся связаться с фрау Браун…

— Раз вы считаете это необходимым…

— Да, считаю!.. На какое количество бумаги вы рассчитываете? — спросил Василий.

— Чем больше, тем лучше!

— Я понимаю и постараюсь через своих друзей достать вам килограммов сто — сто двадцать бумаги. Продумайте способ получения и транспортировки. Скажете мне, когда приедете в гости…

Они не спеша пили вино, довольствуясь скудным ужином, состоящим из крошечных кусков мяса и вареной картошки, посыпанной мелко нарезанным зеленым луком и сыром. Василий и Вебер по очереди приглашали Лизу танцевать.

Было уже за полночь, когда они попрощались у дверей ресторана.

Прежде чем встретиться с Эльзой Браун, Лиза в течение двух дней наблюдала, как она выходит из станции метро и, стуча каблучками по асфальту, направляется на работу.

На третий день Лиза пошла навстречу Браун и, поравнявшись с нею, сказала:

— Здравствуйте, фрау Браун, как поживаете?

— Вы… здесь? — От неожиданности немка чуть не выронила сумочку из рук.

— Что в этом удивительного? Я же говорила вам, что у моего брата здесь дела!

Эльза Браун ускорила шаг, чтобы как можно скорее отделаться от назойливой знакомой.

— Фрау Браун, нам нужно с вами поговорить. Где мы могли бы это сделать?

— Нам не о чем разговаривать!.. Оставьте меня в покое, — срывающимся шепотом проговорила стенографистка.

— Напрасно вы так думаете! — Лиза заметила, что они приближаются к входу в иностранный отдел нацистской партии, и вынуждена была сказать: — До свидания, фрау Эльза! До новой встречи…

Браун торопливо скрылась за тяжелой дверью.

Чтобы иметь больше времени для разговора, Лиза на следующий день поджидала фрау Браун недалеко от дома, в котором та жила… Не успела стенографистка выйти из парадного, как Лиза подошла к ней.

— Опять вы!.. — воскликнула фрау Браун. — И адрес мой узнали!..

— В Берлине адресные столы работают весьма исправно!.. Итак, фрау Браун, нам все-таки нужно поговорить. Я пришла сюда, чтобы узнать, где бы мы могли встретиться? — говорила Лиза, шагая рядом с нею.

— Я же сказала, нам не о чем говорить!..

— Я это слышала. Но подумайте — вы будете иметь много денег, гораздо больше, чем в Париже. Если захотите, можете получать и продукты, которые здесь не достать. Поймите, речь идет о совершенно невинных вещах, и для вас никакой опасности нет…

— Уходите, мадам, и оставьте меня в покое! Иначе я позову полицейского, — в голосе фрау Браун звучала скорее мольба, чем угроза.

— Ну, этого вы никогда не сделаете! — спокойно сказала Лиза.

— Почему вы так думаете?

— Какой смысл вам губить себя?

— Вы тоже погибнете со мной.

— Нет, погибнете только вы. Мне, иностранке, больше чем высылка из страны, ничто не грозит.

Они молча спустились вниз, в туннель метро.

— Ну так где бы мы могли поговорить? — снова спросила Лиза.

— Я уже ответила вам!..

— Не следует так обращаться с доброй старой знакомой! Мы просто поговорим с вами и, если не договоримся, расстанемся навсегда!

— Знаю я это «навсегда»!.. Не хочу иметь с вами никакого дела!..

Подошел поезд, фрау Браун бросилась к вагону…

Василий посоветовал Лизе не отчаиваться, сделать перерыв на день или два и дать фрау Браун возможность успокоиться, прийти в себя, обдумать создавшееся положение.

И действительно, когда Лиза через три дня снова подстерегла фрау Браун у подъезда ее дома, немка держала себя по-другому. Может быть, ее соблазнили деньги, а может быть, она поняла, что Лиза все равно от нее не отстанет. Протянув Лизе записочку, фрау Браун сказала:

— Сегодня в восемь часов вечера приезжайте ко мне по этому адресу. Такси не нанимайте, вообще постарайтесь, чтобы за вами никто не проследил…

— Что это за адрес? — поинтересовалась Лиза.

— Квартира моей подруги… Она позволяет мне изредка встречаться там с поклонниками…

С нелегким сердцем отправилась Лиза по этому адресу. Всего ведь можно было ожидать — засады, любой провокации. Она условилась с Василием, что он будет поджидать ее в своей машине за квартал от дома и, если в назначенное время Лиза не вернется, тотчас обратится к О'Кейли. Добраться до дома подруги фрау Браун Лиза должна была одна.

Дом этот, оказалось, находился довольно далеко — почти на окраине города, за несколько кварталов от строящейся автострады Берлин — Лейпциг. Лизе пришлось ехать туда и на метро, и на автобусе, а конец пути проделать на трамвае. Найдя без особого труда дом, Лиза поднялась на последний, четвертый этаж.

Дверь открыла сама фрау Браун, вид у нее был мрачный. Не обращая на это внимания, Лиза любезно поздоровалась с ней, спросила о здоровье, сняла пальто, повесила на вешалку и прошла в маленькую комнату.

— Думаю, нам нет смысла тратить время на пустяки, — сказала она, усевшись на диван, — лучше сразу обсудим дело, ради которого я приехала сюда, в такую даль.

— Я вас слушаю. — Браун сидела в кресле у окна, не поднимая головы и стараясь не встретиться взглядом с Лизой.

— Вы будете иметь три тысячи марок ежемесячно. Другими словами, в три раза больше, чем получали в Париже. Встречаться с вами будем не чаще двух раз в месяц и, чтобы не привлекать к себе внимания любопытных, постараемся видеться каждый раз в другом месте.

— Что от меня потребуется?

— То же самое, что в Париже, На этот раз — правдивая информация о планах иностранного отдела национал-социалистской партии. Разумеется, не о мелких и общеизвестных фактах, а о крупных, значительных и секретных.

— Это все?

— Все.

— Тогда выслушайте мои условия. — Браун встала и села рядом с Лизой. — Никаких расписок в получении денег — это раз. Второе — ни с кем, кроме вас, встречаться не буду.

— Считайте, что ваши предложения приняты и строго будут соблюдаться, — ответила Лиза.

— Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что здесь не Париж. Там, в случае чего, можно было исчезнуть, скрыться в любой другой стране. Здесь же, в случае разоблачения, дорога одна — на тот свет. В лучшем случае — в концентрационный лагерь, тоже смерть, только медленная. Нужно соблюдать величайшую осторожность. Дайте мне слово, что мое имя нигде, ни при каких обстоятельствах не будет упоминаться!..

— Фрау Эльза, поверьте, что я дорожу своей безопасностью не меньше, чем вы своей. Можете быть уверены, что, как бы ни сложились дела, вы будете в стороне и ни одна душа, кроме меня, ничего знать о вас не будет. А теперь получите, пожалуйста, первый аванс, — Лиза вынула из сумочки три бумажки по тысяче марок и положила их на журнальный столик перед фрау Браун, — и скажите, есть ли у вас что-либо интересное?

— Есть кое-что… Итальянцы готовятся к войне с Абиссинией и, кажется, получили согласие нашего правительства на поддержку… Последнее время шли интенсивные переговоры между руководителями нашего ведомства и представителями Италии. О результатах этих переговоров каждый день докладывали лично фюреру. На прошлой неделе приезжали к нам руководители нацистской партии Австрии: Зейс-Инкварт, Тавс и Леопольд. Они вели переговоры о разработке «плана Отто», который держится в строгом секрете. Часто приезжает глава фашистской партии судетских немцев Гейнлейн. В последний его приезд ему посоветовали подготовить требования о предоставлении Судетской области автономии… — Все это фрау Браун проговорила быстро, шепотом.

— Спасибо, фрау Эльза! Я очень рада, что мы с вами снова нашли общий язык! — Лиза встала.

— Если вам нужно будет встретиться со своими поклонниками, можете воспользоваться этой квартирой за небольшую плату, — сказала фрау Браун. — Моя подруга может уступить ее вам на время или на ночь. Больше того, она может подыскать для вас приличных кавалеров, если вы этого пожелаете…

— Спасибо. В случае нужды дам вам знать…

— Если вам не трудно, захватите, пожалуйста, с собою в следующий раз коробочку французской пудры рашель, губную помаду и пачку натурального кофе. Привыкла в Париже пить настоящий кофе, никак не могу примириться с суррогатом!..

Надоедливые, моросящие без перерыва днем и ночью дожди прекратились, словно по команде. Небо очистилось от туч, засияло солнце. Началась весна, тревожная весна 1935 года.

Из Нью-Йорка пришли очередные телеграммы. В одной из них Адамс одобрял деятельность Василия в Германии. В другой бухгалтерия извещала, что на текущий счет мистера Кочека в немецкий национальный банк переведено десять тысяч долларов на покрытие организационных расходов. Еще одной телеграммой коммерческий отдел компании извещал своего уполномоченного, что танкер с горючим прибудет в порт Гамбург десятого апреля под панамским флагом. Василию предлагалось выехать туда, связаться с капитаном танкера, мистером Бемом, оформить сдачу горючего и масла акционерному обществу «Фламме» и подобрать постоянного представителя компании в Гамбурге.

Василий посетил генерального консула О'Кейли, сообщил ему о своем отъезде и взял у него рекомендательное письмо на имя мистера Меллона, американского консула в Гамбурге.

— Желаю успеха, мистер Кочек! По возвращении расскажите, как там, в Гамбурге, дела, — сказал О'Кейли на прощание и добавил: — Кажется, ваш совет не предоставлять акционерному обществу «Фламме» долгосрочных кредитов не будет принят во внимание… После переговоров Гибсона с Гитлером госдепартамент посоветовал руководителям банков, фирм, компаний и трестов, имеющих деловые связи с Германией, предоставлять долгосрочные кредиты немецким фирмам. Федеральное правительство будет гарантировать эти кредиты.

— Что же, с горы виднее… Мое дело маленькое — информировать компанию о положении дел в Германии, а им решать, как быть!

— Да, мы всего лишь исполнители, — согласился О'Кейли. — Но чтобы лучше исполнять порученное, необходимо быть в курсе большой политики и действовать наверняка, со знанием дела.

— Вероятно, вы правы, хотя должен вам заметить, что никогда не интересовался политикой и вот все же добился в жизни кое-чего! — улыбнулся Василий.

— Времена были другие!

— Возможно… В чем же суть этой большой политики, если, конечно, не секрет?

— Секрета никакого нет. Просто наши государственные деятели считают, что Германия — единственная реальная сила в Европе, могущая помешать распространению коммунизма. Следовательно, Америка заинтересована в укреплении позиции Гитлера. Разумеется, до каких-то пределов!..

— Кто может определить их? — спросил Василий.

О'Кейли молча развел руками…

За два дня до отъезда Василий попросил своего юрисконсульта поехать в Гамбург, забронировать там в гостинице хороший номер и постараться выяснить, с кем из чиновников таможни Гамбургского порта можно найти общий язык. Василий был уверен, что Глауберг успешно справится с этим деликатным поручением. Несмотря на свою медлительность и флегматичность, он оказался проницательным и ловким юристом, — во всяком случае, отлично разбирался в обстановке, умел при случае использовать и человеческие слабости…

Вечером Василий позвонил Веберу и сказал, что миссис Марианна и он будут рады предложить госпоже и господину Веберу у себя в особняке чашку чая. О госпоже Вебер было сказано из того расчета, что если телефонный разговор подслушают, то гестаповцы узнают, что мистер Кочек не настолько близок с Вебером, чтобы знать, женат он или нет.

— К сожалению, я холост, — ответил Вебер.

— Мы рады будем видеть вас у себя!

Вебер спросил адрес, хотя отлично знал его, и приехал около восьми часов. Предстоял откровенный разговор, и Лиза, зная об этом, под благовидным предлогом вышла из гостиной.

— Дорогой Вебер, мне кажется, настало время поговорить нам с вами совершенно откровенно, — начал Василий, как только они остались вдвоем. — Прежде всего хочу сообщить вам, что я никакой не словак и не американец, тем более не коммерсант по призванию. Но, будучи решительным врагом фашизма, помогаю и впредь буду помогать всем борющимся с фашизмом, независимо от их убеждений и политических взглядов. Надеюсь, в этом наши интересы полностью совпадают. До сих пор я не спрашивал вас о ваших политических убеждениях, не интересовался также и целями, которых вы добиваетесь здесь, в Германии. Перед нами стоит главная и единственная задача — всеми силами бороться против фашизма. Раз это так, давайте заключим союз, объединим наши усилия… Согласны со мной?

— Вполне, — ответил Вебер, внимательно слушавший Василия.

— В таком случае разрешите задать вам несколько вопросов и кое-что уточнить. Разумеется, вы ответите на них только в том случае, если сочтете возможным.

— Пожалуйста…

— Хорошо ли проверены антифашисты-подпольщики, действующие с вами?

— В настоящее время нас наберется человек тридцать — тридцать пять, если учесть и сочувствующих. Мы из осторожности задерживаем рост нашей организации, — при желании могли бы значительно расширить ее. В Германии антифашистов немало… Мы все давно знаем друг друга и стараемся не допускать в свою среду случайных людей…

— Есть ли у вас четко выработанная программа или конкретные цели, которых вы добиваетесь?

— Программы у нас нет, а наша цель — уничтожить диктатуру Гитлера и национал-социалистов, восстановить в Германии демократические порядки.

— Разрешите узнать, в каких политических партиях состояли раньше члены вашей организации?

— Я вынужден огорчить вас: среди нас нет ни коммунистов, ни социалистов. Впрочем, нам известно, что существует еще одна подпольная антифашистская организация, состоящая из коммунистов и социал-демократов. Она, по-видимому, больше нашей, в ней много рабочих… Может быть, вам желательно связаться именно с той группой и работать с ними? Если так, скажите мне откровенно, и я постараюсь найти пути к ним…

— Нет, друг мой, такая постановка вопроса сама по себе неправильна, — не мне работать с ними, а вам, вашей группе. Распыляя силы, которых и так мало, вы ничего не добьетесь. Вам нужно понять еще и то обстоятельство, что сегодня успешно бороться с фашизмом без коммунистов невозможно. Позвольте дать вам дружеский совет: установите контакт с той группой и хотя бы координируйте свои действия, если не хотите объединяться с ними и желаете сохранить организационную самостоятельность.

— Лично я считаю, что вы правы. Но прежде чем принять решение, мне нужно посоветоваться с друзьями. Думаю, что они тоже поймут целесообразность контакта с той группой подпольщиков, — такая мысль у нас уже возникала. В то же время считаю своим долгом предупредить вас заранее, что наши не пойдут на объединение: мы преследуем разные цели!..

— Это называется делить шкуру неубитого медведя… Вы сперва победите фашизм, а потом уж говорите о конечных целях. Впрочем, дело ваше!.. Мне хотелось бы посоветовать вам — до мельчайших подробностей продумать методы конспирации и четкую организацию работы вашей группы, с таким расчетом, чтобы, в случае провала одного звена, уцелели другие. И наконец, еще одно — для успешной борьбы с национал-социалистами нужно быть в курсе их планов, ближних и дальних, во всех аспектах — внутренних и внешних, политических и экономических. А для этого необходимо располагать широкой информацией. Постарайтесь иметь своих людей везде, где только представится возможность, — в окружении Гитлера, Геббельса, Геринга, Гесса, Розенберга, Бормана и других главарей фашистов, в генеральном штабе и гестапо, в министерстве иностранных дел, в правлении банка и в полицейском участке… Я понимаю, достигнуть этого невозможно в один или два дня, нужно время и терпение. Но если вы хотите бороться с фашистами всерьез, необходимо набраться терпения, ни в чем не допускать поспешности, рисковать только в случае крайней необходимости. В деле расстановки людей вы можете пользоваться моей помощью и моими деньгами. Но помощь должна быть взаимной: вы, в свою очередь, должны делиться со мной добытой информацией. Обещаю вам, что то же самое буду делать и я. Подумайте обо всем, что я вам сказал. После моего возвращения из Гамбурга мы снова встретимся и уточним детали нашей совместной работы.

— Когда вы предполагаете вернуться?

— Через неделю, самое позднее через десять дней. Дам вам знать, как только вернусь.

— Хорошо, к тому времени я тоже кое-что подготовлю… Да, я нашел для вас подходящего сторожа-садовника, — сказал Вебер.

— Кто он?

— Хороший садовник и убежденный антифашист. Умный, осторожный человек. Он ничего не будет знать о вас, кроме того, что вы обыкновенный денежный мешок… Во всяком случае, я старался внушить ему это. Если вы согласитесь нанять его, он переедет с семьей к вам в сторожку и, по возможности, будет красть у вас бумагу…

— Что ж, пришлите его ко мне хоть завтра.

— Я советую вам прибегнуть к другому, более сложному, но зато совершенно безопасному способу: дайте объявление в вечерней газете, что вам требуется садовник-сторож. В числе других, желающих занять эту должность, придет и мой знакомый, вы его и выберете. Фамилия у него самая простая — Мюллер!..

Гамбург — морские ворота Германии — показался Василию и Лизе более оживленным и веселым, чем Берлин. Порт и все, что было связано с ним, накладывало своеобразный отпечаток на жизненный уклад этого большого города. На каждом шагу встречались иностранцы, матросы из самых отдаленных уголков земли. Каждый второй гамбуржец знал хоть один иностранный язык. В Гамбурге сосредоточилось множество увеселительных заведений, публичных домов, нравы здесь были проще, чем в других городах Германии. В ресторанах кормили лучше — подавали отлично приготовленную рыбу, мясо. В магазинах тоже было больше продовольственных и других товаров, чем в столице. В Гамбурге в невиданных размерах процветала спекуляция, — на черном рынке можно было купить все что угодно, начиная от потребительских товаров и кончая иностранной валютой, золотом и драгоценными камнями. В этом шумном многоязычном городе дышалось как-то свободнее.

Глауберг встретил патрона с женой на вокзале и повез их в лучшую гостиницу под названием «Гамбург», где был забронирован трехкомнатный люкс.

Было еще рано, и, чтобы не терять драгоценное время, Василий быстренько привел себя в порядок и отправился к американскому консулу.

Мистер Меллон, немолодой американец с седеющими висками, оказался в высшей степени любезным, неглупым человеком. Он объяснил, что местная обстановка мало чем отличается от той, которая господствует ныне во всей стране, — те же фашисты с их крикливой демагогией… Что касается человека для постоянного представительства фирмы, то у него есть на примете один немец, и, если мистер Кочек скажет, где он будет завтра в одиннадцать утра, человек этот явится к нему с запиской консула.

— Кто такой он, этот немец, — внушает ли он доверие? Я хочу сказать, не связан ли он с нацистами? — спросил Василий.

— Ах, дорогой мой! Разве сейчас можно разобраться, кто из немцев внушает доверие, а кто нет? Все они, в той или иной степени, заражены шовинизмом и, как только выпьют кружку пива, горланят, что Германия превыше всего!.. Человек, которого я собираюсь вам рекомендовать, кажется вполне приличным, а там кто знает, что у него на душе. Поговорите с ним поподробнее, выясните все, что вас интересует, — посоветовал консул.

— Очень вам признателен, пусть придет ко мне в гостиницу часам к десяти… Мне хотелось бы спросить вас еще об одном деликатном деле. Не скажете ли вы мне, что из себя представляют здешние таможенные чиновники?

— Сплошные жулики и взяточники!

— С ними можно иметь дело?

— Если хорошо платить, то можно. Учтите, с недавних пор во главе таможни находится один ярый национал-социалист, любитель выпить и большой мерзавец. Если дело у вас крупное, то лучше всего связаться с ним. Действуйте смело и ничего не бойтесь. Немцы не пойдут на провокацию против уполномоченного могущественной американской нефтяной компании. Сегодня они в нас нуждаются и поэтому всячески будут обхаживать вас. Что будет завтра, не знаю!..

В номере гостиницы Глауберг доложил патрону, что он успел познакомиться с несколькими руководителями гамбургской таможни — не с самыми, конечно, крупными — и пришел к заключению, что они сговорчивые люди и с особым уважением относятся к американцам. Не зная, о чем конкретно идет речь, он, Глауберг, лишен был возможности вести с ними предметный разговор, но, по предварительным его впечатлениям, таможенные чиновники пойдут навстречу любым желаниям мистера Кочека, разумеется при условии приличного вознаграждения.

— Ну, это понятно — не даром же они будут стараться! А нельзя ли, герр Глауберг, встретиться с ними? — спросил Василий.

— Почему бы нет? По-моему, лучше всего сделать это в отдельном кабинете ресторана при вашей гостинице. Я буду с ними ужинать, а вы зайдете к нам как бы невзначай, и я познакомлю вас со всеми. Их будет трое.

— Предложение в принципе принимается, о своем решении и о сроке скажу вам позднее…

Утром, в назначенный час, явился гренадерского вида краснощекий немец с добродушным лицом и хитроватыми глазами. Он отрекомендовался Карлом Бремером и протянул Василию записку от консула.

— Садитесь и коротко расскажите о себе, — Василий указал на кресло.

— Что же вам рассказать?.. — Бремер пожал плечами. — Родился здесь, в Гамбурге, в тысяча восемьсот девяносто четвертом году. Потомственный моряк, — мой отец, дед, как и я, были моряками. Окончил морское училище и службу свою начал в тысяча девятьсот пятнадцатом году на военном корабле гардемарином. Два года проторчал во французском плену, — наш линкор торпедировала французская подводная лодка, и я уцелел в числе немногих немецких матросов. После войны служил помощником капитана на торговом пароходе, потом перешел в управление порта боцманом. Накопив немного денег, решил заняться коммерцией, но во время кризиса разорился и потерял все. В настоящее время выполняю отдельные поручения американских фирм и компаний. Мечтаю о постоянной работе, — закончил свою короткую исповедь бывший моряк и посмотрел на Василия, ожидая решения своей судьбы.

— В каких партиях или политических организациях состояли?

— Политикой никогда не занимался и заниматься не собираюсь!

— Герр Бремер, скажите мне совершенно откровенно: как вы относитесь к национал-социалистам?

— Могу сказать, — и, надеюсь, вы меня поймете, — вполне положительно, хотя и не все одобряю в деятельности наци. Как истинный немец, я люблю свою прекрасную родину и должен вам сказать, что единственный человек, кто сумел вывести Германию из того унизительного положения, в котором она находилась после Версаля, был Гитлер, — за это честь и хвала ему!.. Мы — великая нация, и все попытки держать нас в подчиненном положении напрасны!..

— Благодарю вас за откровенность. Ответьте, пожалуйста, еще на один вопрос: знакомы ли вы с руководителями порта и работниками таможни?

— Почти со всеми.

— В таком случае я познакомлю вас с вашими основными обязанностями и кое с чем еще… — Василий подробно, не жалея, времени, рассказал Бремеру обо всем, что касалось работы того как местного представителя компании, и спросил, сможет ли он выполнять некоторые деликатные поручения, связанные с таможней.

— Смогу! Скажите, что нужно.

— Наш юрисконсульт, герр Глауберг, приглашает завтра вечером нескольких таможенных чиновников на ужин. Примите, пожалуйста, участие в этом товарищеском ужине и постарайтесь договориться с ними о деле.

— Вам известны фамилии приглашенных?

— Нет. Я познакомлю вас с Глаубергом, и он расскажет обо всем. — Василий пришел к заключению, что лично ему не к чему знакомиться с таможенниками.

Судя по всему, юрисконсульт и бывший моряк знали свое дело. На следующий день после встречи за ужином с таможенниками они вдвоем явились к Василию и сообщили условия соглашения: чиновникам таможни платить натурой в размере десяти процентов от всех товаров. Следовательно, из ста мешков кофе оставлять им десять мешков, кроме того, пропускать через таможню тридцать процентов товара и оплачивать полагающуюся пошлину. Это на тот случай, если вдруг возникнет необходимость предъявить квитанции таможне.

Василий принял эти условия и засадил Карла Бремера за работу.

Точно в условленный день и час танкер под панамским флагом вошел в порт Гамбург, имея в своих трюмах десять тысяч тонн бензина и тысячу тонн смазочных масел. Василия, как уполномоченного нефтяной компании «Стандард ойл», беспрепятственно пропустили на борт танкера. Начальник порта сообщил, что мистер Кочек может посещать танкер в любое время дня и ночи, — по этому поводу охране даны соответствующие указания.

Капитан танкера Фрэнк Бем, коренастый морской волк, пригласил Василия к себе в каюту, запер дверь на ключ, передал ему пакет и попросил после прочтения вернуть его обратно.

Василий, не понимая, в чем дело, удивился такой таинственности. В пакете было личное письмо Адамса. Шеф сообщал конфиденциально, что, в случае военного конфликта между Италией и Абиссинией, сенат, возможно, примет закон о нейтралитете и запретит американским компаниям поставлять стратегическое сырье воюющим странам. Напоминая, что нефть, бензин и смазочные масла относятся к стратегическим материалам, наряду с вооружением, сталью, свинцом, каучуком и прочим, мистер Адамс предлагал своему уполномоченному продумать возможность обхода этого закона при поставке горючего Италии в больших размерах и срочно сообщить свои соображения. Далее шеф ставил Василия в известность, что компанией принято решение построить в Гамбурге несколько сборных бензохранилищ, общей емкостью в сто тысяч тонн. Детали этих хранилищ будут поставляться компанией из Америки, а сборку поручено вести акционерному обществу «фламме».

В конце письма Адамс любезно осведомлял Василия, что, согласно договоренности, посылает ему сто мешков бразильского кофе и сто ящиков сигарет высших сортов. Стоимость этого товара будет удерживаться бухгалтерией компании из полагающегося мистеру Кочеку гонорара.

Капитан сжег письмо в присутствии Василия.

— Если хотите ответить мистеру Адамсу, садитесь за мой письменный стол и пишите. По возвращении в Нью-Йорк я вручу ваше письмо ему лично, — сказал капитан.

Василий сообщил Адамсу, что, учитывая благожелательное отношение немцев к планам дуче, нетрудно будет получить разрешение перекачивать бензин прямо из американских танкеров в итальянские в порту Гамбург. В том случае, если об этом не удастся договориться в верхах, то он, Кочек, возьмется наладить дело на месте при небольших затратах и без всякого шума. Василий также спрашивал шефа; где и с кем из итальянцев ему следует встретиться, чтобы уточнить план действий?

Спрятав письмо в карман белоснежного кителя, капитан достал из буфета бутылку виски, содовую, бокалы и предложил выпить за успехи компании и его, мистера Кочека. После первого бокала поговорили о новостях, о жизни в фашистской Германии, а после второго Василий обратился к Бему:

— Скажите, капитан, могу я рассчитывать на вашу помощь, если возникнет надобность?

— Всегда и во всем! — с готовностью согласился капитан и все же поинтересовался — о чем может идти речь?

— Пересылать через вас моему компаньону, Джо Ковачичу, в Париж следуемые ему деньги или его отцу, мистеру Ковачичу, в Нью-Йорк, а также письма, которые не к чему вскрывать на почте…

— Всего-то!.. Кстати, я знаком с мистером Ковачичем — когда-то работал у него. Прижимистый старик. В то время Джо учился еще в колледже…

Они выпили еще по одному бокалу, и Василий, сославшись на дела, вернулся в город.

Пока перекачивали бензин из танкера в хранилища общества «Фламме», помощники Василия успешно завершили операцию в таможне и перевезли девяносто мешков кофе и столько же ящиков сигарет на склад, арендованный предусмотрительным Бремером для этой цели.

Василий подписал с представителями «Фламме» акт о сдаче бензина и смазочных масел и собирался возвратиться в Берлин, когда к нему в номер позвонил по телефону бухгалтер Шульце и зачитал телеграмму, полученную от мистера Ковачича из Нью-Йорка. В телеграмме говорилось, что с пароходом «Олимпик», плывущим под греческим флагом, отправлено для мистера Кочека триста мешков кофе, двести ящиков сигарет и сто ящиков сгубленного молока. Мистера Кочека просили встретить пароход «Олимпик», обеспечить приемку товара и перевести на текущий счет фирмы «Ковачич и компания» десять тысяч долларов в виде аванса — в целях обеспечения дальнейших поставок товара.

Василию пришлось задержаться в Гамбурге еще на несколько дней. Он дал указание Бремеру реализовать часть товара на месте по ценам черного рынка, а остальную часть, на которую имелись квитанции об оплате пошлины, отправить в Берлин.

— Вы можете превратить марки, вырученные за кофе и сигареты, в доллары? — спросил Василий бывшего моряка.

— Разумеется!

— Тогда действуйте — и доллары привезите мне в Берлин. За труды будете получать вознаграждение из расчета три процента от выручки.

Предварительные подсчеты показали, что, за вычетом всех расходов и стоимости кофе и сигарет, можно заработать кругленькую сумму около тридцати тысяч долларов. Таким образом, на долю каждого компаньона приходилось по пятнадцати тысяч долларов.

Василий был уверен, что Джо останется доволен.

15

На обратном пути в Берлин, в узком коридоре спального вагона, Василий увидел человека в форме оберштурмбанфюрера. Это был типичный ариец — высоченный блондин с развитой грудной клеткой, с резкими чертами лица, глубоко посаженными серыми глазами. Он курил у окна, загораживая своей массивной фигурой весь проход. Василий попросил разрешения пройти, тот посторонился, посмотрел на пассажира из соседнего купе, глаза их встретились. Почему-то Василию захотелось познакомиться с этим человеком. Он остановился рядом с оберштурмбанфюрером и так же, как он, стал смотреть в окно.

— Отличная погода для ранней весны, не правда ли? — спросил Василий через некоторое время.

— Да, погода стоит замечательная, — согласился немец.

Они поговорили о каких-то пустяках. Василий, как бы невзначай, между прочим, сообщил оберштурмбанфюреру, что он американец и представляет в Германии крупнейшую нефтяную компанию, но его специальность — торговля кофе.

— О, кофе великолепный напиток! К сожалению, настоящий кофе давно исчез, — посетовал немец и в свою очередь отрекомендовался: — Отто Лемке.

Он рассказал, что вступил в партию национал-социалистов еще в 1928 году в Мюнхене, когда фюрер только-только собирал вокруг себя единомышленников.

— Единственный народ на земном шаре, заслуживающий уважения кроме нас, немцев, — это американцы! — разглагольствовал Лемке. — Американцы, как и мы, люди дела, — не то что изнеженные, вымирающие французы, одряхлевшие англичане и славянские племена вроде чехов, югославов, поляков и другой мелочи!..

Позднее Василий пригласил оберштурмбанфюрера пообедать вместе в вагоне-ресторане, сказав, что у Него есть несколько бутылок отличного виски.

Отто Лемке не заставил себя долго уговаривать, и они пошли в вагон-ресторан. Лиза, сославшись на нездоровье, осталась в купе.

В вагоне-ресторане народу было мало. Отто Лемке заявил, что терпеть не может спиртных напитков, разбавленных водой, глушил чистое виски и, порядком захмелев, болтал без умолку. Под большим секретом он сообщил Василию, что служит в охране имперской канцелярии и имеет доступ к высшим кругам партии.

— Наши партийные вожди доверяют мне самые большие секреты, а Рудольф Гесс души не чает во мне… Для этого у него есть все основания. Я всегда был верен фюреру, даже в «ночь длинных ножей»… Американцы — наши друзья, и мне незачем скрывать от вас все это!

К концу обеда они так сдружились, что оберштурмбанфюрер Отто Лемке говорил Василию «ты» и покровительственно похлопывал его по плечу.

Утром, подъезжая к Берлину, Василий подарил ему пачку кофе, бутылку виски и дал свой служебный телефон, сказав, что всегда будет рад встретиться со своим другом Отто Лемке.

Дома Василий и Лиза обнаружили, что у них побывали некие посторонние лица и покопались в вещах, хотя все было аккуратнейшим образом положено на место. Это обстоятельство немного встревожило Василия, несмотря на то что он прекрасно знал, что в фашистской Германии подозревают всякого, тем более будут подозревать его, иностранца.

Негласный обыск в доме послужил Василию предупреждением, а то за последнее время он вел себя излишне самоуверенно, забывая, что малейший неосторожный шаг может привести к катастрофе.

Еще с юношеских лет Василий проявлял большие способности к языкам. Почти самоучкой овладел он французским, позже изучал английский и научился довольно бегло говорить. Хуже обстояло с немецким, — этот язык Василий знал слабо и взялся за него вплотную только после того, как «отец» сказал, что, возможно, придется ехать в Германию. Живя в Берлине, Василий быстро освоил разговорную речь, но грамматику знал слабо. Он решил пригласить учительницу, настоящую немку, и сказал об этом юрисконсульту Глаубергу. Тот с готовностью согласился подыскать квалифицированную учительницу.

После этого разговора прошло порядочно времени, Василий не возвращался к нему, не вспоминал о разговоре и Глауберг.

В вечерней газете Василий поместил объявление о том, что требуется сторож-садовник. В контору стали приходить садовники с солидными рекомендациями, некоторые предъявляли даже дипломы об окончании специальных училищ по садоводству и декоративному растениеводству. Василий записывал адреса претендентов, обещал известить их о своем решении, поджидая садовника, рекомендованного Вебером. Наконец, тот явился. Это был немногословный, крепкий старичок, по фамилии Мюллер. На вопросы Василия он отвечал коротко и, в отличие от многих других претендентов на должность садовника, заискивавших перед богатым американцем, держался весьма независимо.

— Если вам нужен настоящий садовник, то лучше меня не найдете во всем Берлине! — сказал он. — Я окончил специальное училище по садоводству и декоративному растениеводству, имею диплом. По своей специальности работаю более тридцати пяти лет. Вывел новые сорта тюльпанов и роз. В данное время работаю у генерала Вахмахера и согласен перейти к вам только потому, что вы предоставляете жилье.

— Вы что же, собираетесь переехать ко мне в сторожку со всем семейством? — спросил Василий.

— Нет, зачем же. Я буду жить у вас с женой, — она мне помогает в работе. Дети мои останутся в старой квартире.

Договорились об условиях. Мюллер сказал, что переедет в Потсдам дня через три.

Видимо побоявшись, что шеф прибегнет к такому же способу найма учительницы, юрисконсульт представил патрону миловидную даму — беленькую, пухленькую, голубоглазую, лет тридцати восьми. Ее звали Катрин Хигель. Держалась она скромно, по с достоинством. Сообщила, что работает в школе — преподает немецкий язык в старших классах. Была замужем, сейчас живет со своей престарелой матерью. Договорились, что фрау Хигель будет заниматься с мистером Кочеком три раза в неделю, по два часа, в его служебном кабинете после работы.

Василий давно искал удобный предлог для встречи с Вебером. Звонить ему домой или на работу не хотелось. И вдруг сам Вебер позвонил ему в контору и сказал, что хотел бы повидаться с ним.

— Пожалуйста! — ответил Василий. — Для старых друзей мои двери всегда открыты. Приезжайте когда хотите.

— Если не возражаете, я зайду к вам сейчас на несколько минут, — сказал Вебер.

Почему он так неосторожен? Позвонил по служебному телефону, отважился появиться среди белого дня? Василию стало как-то беспокойно после этого звонка.

Не прошло и получаса, как явился Вебер. Опустившись в кресло, вытер платком вспотевший лоб, сказал, что сегодня душно, как в июле, потом спросил:

— Никто не может подслушать наш разговор?

— Я часто проверяю кабинет, нет ли где аппарата подслушивания. Но такая возможность не исключена, — тихо ответил Василий.

— Как же быть? Мне нужно поговорить с вами.

— Если у вас есть время, пойдемте в парк. В это время там, кроме старух и детишек, никого не бывает, — предложил Василий.

Несколько минут они посидели, поболтали, потом Вебер поднялся с кресла. Василий предложил проводить друга. Они вместе вышли на улицу и направились по Шарлоттенбургскому шоссе к знаменитому «Функтуруму». Там, в отдаленном и пустынном уголке парка, сели на скамейку.

— После вашего отъезда меня еще раз вызвали в гестапо, — сказал Вебер, — и предложили сообщить о вас все, что я знаю и о чем мы разговаривали с вами в последнюю нашу встречу. Я повторил, что вы типичный бизнесмен, что все ваши помыслы сосредоточены только на одном: как бы нажить побольше денег. Поинтересовались вашим отношением к режиму. Я ответил, что у нас не было разговора на эту тему, но мне кажется, что вы, как и большинство янки, человек ограниченный и вряд ли интересуетесь политикой. Кажется, я убедил их в этом, но все же они решили установить за вами слежку. Один из них высказал мысль, что следовало бы завербовать одного из ваших служащих. Будьте осторожны, они не оставят вас в покое!

— Благодарю за предупреждение. Они уже копались в наших вещах… Пусть следят сколько им угодно, я их не боюсь. — Василию хотелось внушить своему собеседнику уверенность.

— Смотрите, с гестапо шутки плохие! — ответил Вебер. — Теперь — о другом: мы решили не сливаться со второй подпольной группой. Не потому, что преследуем разные цели, — нет, сейчас у всех нас цель одна: бороться с фашизмом. Но такое объединение может быть опасным. Нам неизвестно, насколько хорошо они законспирированы. Мне кажется, что будет целесообразно, если вы познакомитесь с руководителем той группы и, если сочтете нужным, лично будете поддерживать с ним связь.

— Кто же он, этот таинственный руководитель, и как я смогу связаться с ним, если захочу? — поинтересовался Василий.

— Зовут его Герман, фамилию я не знаю. Он работает в трамвайном депо мастером по ремонту. Насколько мне известно, в прошлом был коммунистом. Встретиться с ним вы можете в одной из конспиративных квартир, которыми мы располагаем. Назначьте время, и я приведу Германа.

— Вы говорили ему обо мне и изъявил ли он желание встретиться со мной?

— Говорил, не называя вашей фамилии. Сказал, что есть такой человек, и только. Он сам попросил меня свести его с вами.

— Ну что же, давайте устроим встречу. На следующей неделе в понедельник, часам к девяти вечера, — устроит?

— Вполне.

— Скажите адрес.

Василию очень хотелось связаться с подпольной группой, в которой действовали коммунисты и социал-демократы. Вебер назвал адрес, Василий повторил его про себя.

— У вас все? — спросил он.

— Нет, не все. — Вебер посмотрел по сторонам и, убедившись, что поблизости нет никого, сказал: — Один из членов нашей группы говорил мне, что в генеральном штабе работает некий инженер-майор… У него тяжело больна единственная дочь. Он истратился на врачей, на лекарства и сейчас остро нуждается в деньгах. К тому же он вообще недолюбливает нацистов, и, по мнению нашего товарища, можно попытаться подкупить его. Как вы думаете, стоит ли нам сделать это? Майор, хотя и занимает скромную должность в генеральном штабе, имеет доступ к важным делам…

— Не зная всех обстоятельств, мне трудно что-либо сказать. Ясно одно: иметь своего человека в таком учреждении, как генеральный штаб, крайне важно, и поэтому стоит рискнуть, соблюдая величайшую осторожность. Очень прошу поставить меня в известность о результатах ваших переговоров с этим майором.

— Ну, разумеется!.. И еще один вопрос: учитывая, что мы с вами не можем часто встречаться, я подумал — не стоит ли вам стать членом берлинского спортивного клуба, где состою и я. Там мы могли бы вместе играть, незаметно поговорить или хотя бы назначить свидание.

— Хорошо, я наведу справки через своих «соотечественников»-американцев и при их помощи вступлю в спортивный клуб. А если не удастся стать членом клуба, постараюсь добыть разрешение на постоянную игру.

— Вообще-то нам не мешало бы иметь связного, — сказал Вебер. — По-моему, Мюллер, ваш садовник, вполне подходит для этой цели.

— Может быть. Дайте мне время познакомиться с ним поближе. Скажите, Вебер, как у вас в организации с деньгами, не нужно ли помочь?

— Как вам сказать? — Вебер смущенно замялся. — У нас больших расходов нет… К тому же все члены нашей группы работают и живут более или менее сносно. Среди нас есть даже один владелец трикотажной фабрики. Он зарабатывает приличные деньги поставкой подшлемников для солдат фюрера…

— В таком случае выслушайте меня. Кроме того, что я являюсь представителем нефтяной компании, я еще торгую дефицитными товарами — кофе и сигаретами. Это приносит мне немалые дополнительные доходы, и я без труда могу помочь вам деньгами. Вы платите за конспиративные квартиры, собираетесь печатать листовки, вступить в переговоры с майором — да мало ли что еще! Все это требует денег. У меня в бумажнике около трех тысяч марок, я их дам вам сейчас, а при следующей встрече принесу еще. — Василий достал деньги и положил их на скамейку между собой и Вебером. Тот взял их и быстро спрятал в карман.

Они расстались у выхода из парка. Василий в такси, Вебер в трамвае вернулись в город.

Василий сказал Веберу правду: дела у него шли хорошо. В Гамбургский порт прибывали один за другим танкеры с нефтью, пароходы с оружием, авиационными моторами, цинком, оловом и другими остродефицитными материалами. Многие из них привозили товар и для мистера Кочека. Большую часть кофе и сигарет Карл Бремер реализовал на месте, меньшую часть отправлял в Берлин. Бремер уже два раза приезжал к Василию и привозил выручку в долларах, получая три процента комиссионных. В свою очередь, Василий отправлял Джо Ковачичу в Париж его долю. В ответ вице-консул присылал Василию благодарственные письма.

Для того чтобы обратить внимание властей на свои побочные занятия, Василию пришлось арендовать небольшой склад в самом Берлине и перевезти туда полученные из Гамбурга товары, завести клиентуру, сбывать кофе и сигареты. Понятно, что в Берлин поступал товар, прошедший таможню и снабженный квитанциями об уплате полагающихся пошлин.

Лето было в разгаре, город задыхался от бензинной гари и духоты. Зато в потсдамском особняке — благодать: чистый воздух, прохлада. Мюллер и в самом деле оказался прекрасным садовником. Вскоре господин Кочек стал обладателем превосходного сада и цветника. Старый садовник каждое утро присылал Лизе букеты свежих роз.

Как-то вечером Василию позвонил О'Кейли и попросил его утром заехать в консульство. «Хочу передать вам кое-какие поручения от вашего патрона и сообщить некоторые новости», — сказал генеральный консул.

Утром, не заезжая в контору, Василий отправился прямо в американское консульство.

О'Кейли принял его с подчеркнутой приветливостью, поинтересовался, как идут дела, и только после этого протянул Василию запечатанный конверт, сказав, что письмо получено через дипломатическую почту.

Василий хотел было спрятать конверт в карман, чтобы прочитать письмо позже, но О'Кейли вежливо остановил его:

— Я прошу вас прочитать письмо здесь и вернуть его мне. Извините, но существует такой порядок: бумаги, полученные через дипломатическую почту, выносить из консульства не полагается.

Письмо было от Адамса. Он уведомлял Василия, что его предположения относительно возможного военного столкновения между Италией и Абиссинией подтверждаются полностью. Великие державы, по-видимому, займут позицию невмешательства. В американском сенате подготовлен проект постановления, воспрещающего подданным Соединенных Штатов продавать вооружение-и стратегическое сырье воюющим странам. Шеф предлагал своему представителю выехать в Женеву с таким расчетом, чтобы прибыть туда не позже десятого августа, остановиться в отеле «Савой». Там его разыщет представитель итальянской нефтяной компании, синьор Мачарелли, с которым необходимо договориться и уточнить все детали поставки нефтепродуктов итальянской компании. «Мы не намерены вмешиваться в политику, — писал мистер Адамс, — наше дело коммерция — ею мы и будем заниматься». В заключение он предостерегал: «Надеюсь, вы понимаете, мистер Кочек, что все это должно храниться в строгом секрете и о результатах ваших переговоров с синьором Мачарелли и о дальнейших ваших действиях никто не должен знать».

Записав в своем блокноте дату поездки в Женеву, название отеля и фамилию итальянца, с которым ему предстояла встреча, Василий вернул письмо О'Кейли и, поймав на себе его вопросительный взгляд, сказал:

— Мистер Адамс предлагает мне поехать в Женеву, встретиться там с представителем итальянской нефтяной компании и уладить с ним некоторые деловые вопросы. Надеюсь, моя поездка не встретит препятствий?

— Какие могут быть препятствия? Я сегодня же пои звоню швейцарскому консулу и попрошу его выдать вам постоянную визу. Вы можете оставить свой паспорт у меня, мы сами позаботимся обо всем!

Василий сказал, что он, пожалуй, возьмет с собой в Швейцарию жену и, если мистер О'Кейли не будет возражать, принесет оба паспорта на следующий день.

— Пожалуйста, как вам угодно! — согласился тот и, немного помедлив, добавил: — Вами интересовался секретарь нашего посольства, мистер Петерсон. Больше того, он просил привезти вас к нему. Если вы не очень заняты, мы могли бы поехать к нему хоть сейчас!..

— Что ж, я рад, — с готовностью согласился Василий. Ему было известно, что Петерсон хотя и числился только секретарем американского посольства в Берлине, но, как очень состоятельный человек, пользовался немалым влиянием в политических кругах Вашингтона. В отличие от других американских дипломатов, Петерсон один занимал трехэтажный особняк, держал множество прислуги, устраивал многолюдные приемы.

За руль машины сел О'Кейли, Василий устроился рядом, и они долго кружили среди новостроек, пока не доехали до Шарлоттенбурга, где жил Петерсон.

Высокий, поджарый, тридцатипятилетний мужчина, он скорее напоминал спортсмена, чем дипломата. Оказался он веселым, словоохотливым человеком и радушным хозяином. Повел гостей в домашний бар, наполнил бокалы «для начала» итальянским вермутом, предложил крошечные сэндвичи с паштетом и черной икрой и хрустящие пирожки с мясом. Выпили, закусили. Когда Петерсон заговорил о делах, от его веселости не осталось следа, он стал воплощением деловитости, приветливое лицо его стало жестким.

— Мистер Кочек, я слышал о вас много хорошего. И то, что мой друг, мистер Адамс-младший, дает вам деликатные поручения, говорит о многом, — в частности о том, что вы человек верный и вам можно доверять. Мне хотелось просить вас, чтобы вы ни с кем не делились планами вашей компании снабжать Италию горючим и в дальнейшем, может быть даже обходя закон о нейтралитете. Вы представляете, какой разразится скандал, если это станет достоянием газетчиков, и какой ущерб понесет ваша компания?.. Еще одно, дорогой мистер Кочек, — мы живем с вами в мире, где все может случиться: сегодняшний ваш друг и союзник завтра может стать вашим врагом номер один. Учитывая такую возможность, необходимо проявлять мудрую предусмотрительность. Живя здесь, поставляя немцам авиабензин и смазочные масла, которых нет в Германии, вы, разумеется, догадываетесь, что нацисты поспешно вооружаются… Нам, американцам, небезынтересно знать об этом поподробнее. Вот я и хотел вас спросить: не согласитесь ли вы сотрудничать с нашим авиационным атташе? Вы, представитель компании, поставляющей бензин для «Люфтваффе», легко можете найти предлог, чтобы побывать на военных аэродромах, установить дружественные отношения с военными летчиками. Больше того, если вы пожелаете, мы можем представить вас шефу «Люфтваффе», господину Герингу… Что вы скажете на это?

Василий застыл в кресле с бокалом вермута в руке. Конечно, ему было бы очень интересно узнать побольше о немецкой авиации, познакомиться и с самим всемогущим Герингом, открыть тем самым себе широкие перспективы для успешной деятельности. Но, с другой стороны, вряд ли имело смысл раньше времени подвергать себя такой опасности и ради журавля в небе упускать из рук синицу.

— Я вам очень благодарен за доверие! Готов помочь лично вам и нашим соотечественникам всем, чем только смогу… Но для той роли, которую вы мне предлагаете, я совершенно непригоден, — твердо ответил Василий.

— Не бойтесь, вам не грозит никакая опасность! — улыбаясь, сказал секретарь посольства. — А в случае чего всегда, при любых обстоятельствах мы сумеем вас защитить!

— Нет, я на это не пойду. Сообщать вам через мистера О'Кейли, если узнаю что-либо интересное, — это я готов делать. Но специально заниматься добыванием сведений не могу и не хочу!

— Ну что же, очень жаль! Насиловать чью бы то ни было волю не в моих правилах. Буду рад, если вы сообщите нам интересные новости, — сказал Петерсон и, пожимая руку Василию, дал понять, что разговор окончен.

— Скажите, мистер О'Кейли, вы знали, зачем меня пригласил секретарь посольства? — спросил Василий, когда они ехали обратно.

— Точно не знал, но догадывался.

— И как вы думаете, я правильно поступил?

— Пожалуй, да. Какой смысл вам, преуспевающему бизнесмену, связывать себя с разведкой? Потом от них не избавишься… Но все же каждый из нас обязан выполнять свой патриотический долг, и, если у вас появятся интересные сведения о немецкой авиации, сообщите мне, — дружески сказал О'Кейли.

К удивлению Василия, в приемной конторы его ждал оберштурмбанфюрер, с которым он ехал из Гамбурга.

— О, господин Лемке! Какими судьбами? — Василий приветствовал его, как старого знакомого.

— Я пришел поблагодарить вас от своего имени и по поручению моей жены. Последние две недели мы с Элизабет наслаждались натуральным кофе! — сказал Лемке, садясь по приглашению Василия в кресло.

— Очень рад, что сумел доставить вам и вашей жене маленькое удовольствие. Готов служить вам и в дальнейшем чем только смогу! — Василий рассыпался в любезностях перед эсэсовцем, напряженно стараясь разгадать цель, ради которой тот пожаловал в его контору.

— Вы меня весьма обяжете… — Лемке ерзал в кресле, видимо желая что-то сказать, но не решаясь. — У меня к вам небольшая просьба… Но если она вас затруднит, скажите прямо, я не обижусь… У нас с женой есть небольшие сбережения, и нам хотелось бы поместить их в каком-нибудь надежном американском банке. Вы не могли бы оказать нам в этом содействие?

— Разумеется, могу! Но почему именно в американском банке, а не в Швейцарии? Эта страна давно зарекомендовала себя как надежная хранительница денег не только частных лиц, но и целых государств!

— Разве в Швейцарии лучше?.

— Без сомнения. Она не участвовала и не будет участвовать ни в каких войнах. Больше того, в случае войны враждующие страны будут кровно заинтересованы сохранить нейтралитет Швейцарии, чтобы иметь возможность действовать через нее. Таким образом, деньги ваши уцелеют при всех возможных международных конфликтах.

— Швейцария так Швейцария… Пожалуй, я соглашусь и на нее, при условии, что вы поможете мне и там… Вы деловой человек и должны понимать, что об этом разговоре не должна знать ни одна душа, — добавил Лемке.

— Ну, разумеется!.. На днях я как раз собираюсь ехать в Женеву и, если хотите, наведу там справки и по приезде расскажу вам подробно, как можно положить деньги в швейцарский банк, соблюдая секретность. А о какой сумме идет речь? — спросил Василий.

— Я же говорил, что сбережения у нас небольшие, — пожалуй, не больше восьмидесяти тысяч марок… Кроме того, мне хотелось бы сдать в банк на хранение немного драгоценных камней, золотых безделушек — приданое моей жены.

Василий понимал, что и деньги и драгоценности оберштурмбанфюрер просто-напросто украл при обыске в богатых еврейских домах или вымогал их под угрозой, но спокойно, как ни в чем не бывало посоветовал:

— Лучше, если вы превратите ваши марки в твердую валюту — скажем, в американские доллары. Вы обезопасите себя от возможной девальвации марки. Драгоценности можно сдать в банк на хранение по акту или, если пожелаете, можно арендовать небольшой сейф… Между прочим, должен вам заметить, дорогой герр Лемке, что сумма ваших сбережений далеко не соответствует вашему высокому званию. Вы — почти генерал СС, а денег всего восемьдесят тысяч марок. По официальному курсу это составит менее восьми тысяч долларов!..

— Что поделаешь, больше не сумел скопить, — вздохнул Лемке.

— Ничего, при большом желании, да при вашем высоком звании всегда можно заработать хорошие деньги!..

— Как это?

— Об этом поговорим после моего возвращения из Швейцарии, — пообещал Василий. — Может быть, я сумею помочь вам кое в чем… В случае надобности вы ведь смогли бы поехать в Женеву на несколько дней?

— Что за вопрос!.. Я, кажется, говорил вам, что пользуюсь у руководства неограниченным доверием и уже несколько раз побывал за границей с ответственными поручениями.

— Надеюсь, не откажете в любезности передать от меня фрау Элизабет немного кофе и принять отличные американские сигареты? — Василий достал из шкафа пачку кофе в изящном пакете, блок сигарет и протянул их оберштурмбанфюреру.

— Право, не знаю… Мне так неудобно, — бормоча так, Лемке достал из кармана газету и аккуратно завернул в нее кофе и сигареты. — Большое вам спасибо!.. Надеюсь, в недалеком будущем я тоже сумею оказать вам услугу.

— Дело не в услугах, просто вы приятны мне!.. Приезжайте к нам как-нибудь в гости, с женой. У меня есть отличное виски и даже русская водка, — знакомый капитан привез из Одессы.

Лемке поблагодарил и некоторое время молчал, потупившись. Потом сказал:

— Раз мы собираемся подружиться с вами, то хочу сообщить вам кое-что, о чем вам не мешает знать… В гестапо интересовались вами. Туда несколько раз приглашали некоего Ганса Вебера, чиновника министерства иностранных дел, знающего вас еще по Парижу. Он не смог или не захотел дать о вас никаких порочащих сведений — назвал вас типичным американским бизнесменом, интересующимся только наживой. Недавно вызвали туда и вашего юрисконсульта Глауберга с целью завербовать его как осведомителя. Чем кончился у них разговор, пока не знаю. Не говорите ничего такого, чего не хотели бы доверить чужим ушам, и при фрейлейн Лотте, — она давно состоит платным осведомителем в гестапо.

— Спасибо за сообщение!.. Но, честно говоря, мне нечего опасаться. Я делаю деньги, и ничто другое меня действительно не интересует! — ответил Василий, прощаясь с оберштурмбанфюрером.

В свое время, прежде чем навсегда покинуть Францию, Василий условился с «отцом» о связи. Писать из Берлина в Чехословакию по прежнему адресу было нельзя: Василий стал американцем и никаких родственников, тем более отца, иметь там уже не мог. Для отправки корреспонденции, если в том появится крайняя необходимость, наметили три адреса: в Париже — фрау Шульц, в Софии — владелец бензиновой колонки некто Стамбулов и в Женеве — пансионат «Глория» мистера Дэвиса.

Решив, что лучшего места для свидания с «отцом», чем Женева, не найти, Василий написал в два адреса — Стамбулову и Дэвису — о том, что предполагает быть в Женеве не позже десятого августа. Остановится он в отеле «Савой» и очень бы хотел встретиться с «отцом» для обсуждения некоторых весьма важных вопросов. Он был убежден, что «отец» непременно явится на свидание.

«Савой», где поселились Василий и Лиза, оказался очень дорогим отелем: в нем останавливались главы правительств и министры иностранных дел многих государств, приезжающие в Женеву для участия в работе Лиги наций. Но сейчас, по случаю перерыва в заседаниях этой международной организации, отель пустовал.

На второй день после приезда, утром, в номере Василия раздался телефонный звонок. Портье сообщил, что мистера Кочека желает видеть синьор Мачарелли. Василий попросил портье передать синьору Мачарелли, что будет рад видеть его у себя в номере.

Через несколько минут в номер вошел пожилой мужчина с солидным брюшком, большим горбатым носом. Круглые очки в роговой оправе с толстыми стеклами надежно прятали его бегающие глаза.

Отрекомендовавшись на сносном английском языке представителем итальянской нефтяной компании, синьор Мачарелли протянул Василию пухлую руку.

— Нужно полагать, что вы были предупреждены о моем визите, не так ли?

— Разумеется! — ответил Василий.

От предложения выпить что-либо синьор Мачарелли отказался, и они сразу перешли к деловым вопросам.

— Наши бензохранилища в Гамбурге, из которых вы могли бы без помех выкачивать бензин в свои танкеры, будут готовы к концу года, в лучшем случае — в середине ноября, — сказал Василий. — Учитывая это, я предлагаю вам следующий способ получения горючего: наши танкеры с горючим причалят к коммерческой пристани Гамбурга по договоренности с портовыми властями. Ваши станут рядом и по ночам, чтобы не привлекать внимания любопытных, будут перекачивать бензин. Разумеется, можно было бы сделать то же самое в открытом море — подальше от территориальных вод Германии, — по вы понимаете, что это опасно, особенно в штормовую погоду…

— Такой способ перекачки бензина нас не устраивает, — сказал синьор Мачарелли.

— Что же вы предлагаете? — Василий был несколько озадачен этим заявлением итальянца в самом начале переговоров.

— По прибытии ваших танкеров в Гамбург переадресуйте их в один из итальянских портов, которые мы укажем! — ответил тот.

— А это, к сожалению, не устраивает нас! — довольно резко сказал Василий. — Вы хотите причинить нашей компании немало неприятностей, афишируя, что мы продолжаем поставлять Италии горючее даже тогда, когда начнется военный конфликт между вашей страной и Абиссинией и сенат Соединенных Штатов примет закон о нейтралитете и невмешательстве?.. Нет, это невозможно!

— Ну, кто может знать об этом? Перепишите судовые документы. Можно поменять даже флаг, под которым ваши танкеры прибудут в Гамбург, и делу конец, — настаивал Мачарелли.

— Танкер не куриное яйцо, — его не перекрасишь и в карман не спрячешь. Нет, наша компания на это не пойдет. Мы согласны поставлять вам бензин и смазочные масла даже во время военного конфликта, но только Франко-порт Гамбург.

— А цены! Как будет с ценами? Вы представляете, во что обойдется нам галлон бензина, если мы будем фрахтовать танкеры и перекачивать в них бензин? Какую примерно скидку вы могли бы нам предложить?

— Никакой. Вести с вами какие бы то ни было переговоры о ценах я не могу. Не имею на это полномочий. Неофициально могу вам сообщить, что компания не только не собирается терпеть убытки на незаконной поставке вам горючего, но предполагает заработать на этом. Иначе какой смысл нам рисковать? У нас покупатели найдутся, а вот самолеты дуче не поднимутся в воздух без бензина, а танки не пойдут по просторам Африки. Победа над Абиссинией сулит вам множество выгод, и, если вы хотите их иметь, придется пойти на маленькие жертвы и платить за наш бензин настоящую цену. — Василий говорил все это с тяжелым сердцем: никогда еще, пожалуй, роль торгаша не была ему так противна, — зашибать деньги на войне!..

— В таком случае я должен связаться с Римом и посоветоваться с директорами компании! — сказал Мачарелли.

— Поступайте, как считаете нужным. Единственно, о чем я буду вас просить: в телефонном разговоре с Римом не называть нашу компанию и мою фамилию!

— Не беспокойтесь! — Итальянец замялся. — Мистер Кочек, не лучше ли нам договориться с вами?

— О чем?

— О цене поставляемого бензина.

— Я же сказал вам, что не уполномочен вести переговоры об этом.

— Мы с вами деловые люди и можем говорить деловым языком, — проговорил итальянец, наклоняясь к Василию. — Не имея полномочий вести переговоры о ценах, вы, как доверенное лицо компании, можете повлиять на своего хозяина и добиться для нас некоторых льгот с учетом сложившейся ситуации. Пусть компания сделает нам небольшую скидку или, на худой конец, поставляет бензин по прежней цене. В первом случае вы получите два процента от общей суммы скидки, во втором — полпроцента. Учитывая, что мы собираемся покупать у вас горючее в больших, очень больших размерах, эти проценты составят солидную сумму… Согласны?

— Нет, у нас не принято совершать за спиной патрона какие-либо сделки, да и я достаточно богат, чтобы не прибегать к сомнительным способам наживы.

— Куртажные всегда, во всем мире считались законным заработком, — сказал синьор Мачарелли.

Василий пропустил его слова мимо ушей.

— Итак, вы свяжетесь с Римом и дадите мне окончательный ответ. Когда я могу ждать его?

— Полагаю, завтра в это время.

— Синьор Мачарелли, может быть, сейчас, когда мы закончили деловые разговоры, выпьете что-нибудь? — Василий открыл буфет и достал бутылку вина.

— Благодарю вас, я не имею привычки пить спиртное днем. — Синьор Мачарелли чопорно откланялся и ушел.

Он позвонил на следующий день точно в условленный час и попросил отсрочки для окончательного ответа еще на два-три дня.

В тот же день, вечером, выйдя с Лизой из отеля, Василий увидел «отца» и не успел опомниться, как тот помахал рукой, что-то крикнул и быстро подошел к ним, будто удивляясь и радуясь случайной встрече со старыми знакомыми.

— Вот уже третий час торчу на улице, ожидая вашего выхода, — сказал он, понизив голос.

— Вы бы зашли к нам в номер. — Василий с первого взгляда заметил, что «отец» не совсем оправился после болезни.

— Я считал неудобным так просто заявиться к вам в гостиницу. Вы, мои дорогие дети, должны знать, что Женева стала центром мирового шпионажа еще со времен мировой войны и остается таковым по сей день. Здесь кишмя кишат разведчики всех мастей и рангов, так что осторожность не мешает. Я почти не сомневаюсь, что за тобой следят если не пять пар глаз, то четыре наверняка. Они много дали бы, чтобы узнать, какие переговоры ведет этот американец с представителем итальянской нефтяной компании!

— Вы знаете об этом? — не без удивления спросил Василий.

— Ну, брат, если я не буду знать таких простых вещей, то грош мне цена в базарный день!.. Ладно, не будим больше говорить об этом. Зайдем лучше в какое-нибудь малолюдное кафе, поужинаем, побеседуем без помех, — предложил «отец» и повел Василия с Лизой в кафе недалеко от Дворца наций, где обычно собирались журналисты.

Сели за мраморный столик, «отец» заказал обильный ужин и две бутылки дорогого вина. Когда гарсон подал заказанное, «отец» обратился к Василию и Лизе:

— Ну-с, рассказывайте теперь про свое житье-бытье. Что, кроме желания познакомиться с синьором Мачарелли, привело вас в этот город банков и страховых компаний? Василий, неужели ты так разбогател, что решил поместить свои капиталы в швейцарских банках?

— Не свои капиталы, а деньги оберштурмбанфюрера Отто Лемке, — ответил Василий и рассказал по порядку о всех своих делах в Берлине.

— Раз эсэсовец падок на деньги и счел возможным разоткровенничаться с тобой, — не робей, купи его на корню. Но особых поручений до норы до времени не давай, — он пригодится в будущем!.. Поддерживая связь с Гансом Вебером, обязательно познакомься с руководителем второй группы подпольщиков и помоги ему. По нашим сведениям, та группа действует более целеустремленно и активно. Майора, о котором ты говорил, попытайся привлечь к делу, если это не вызовет особых осложнений. Пока от тебя не требуется никаких активных действий, — будь осторожен, закрепляйся в Германии так, как сумел это сделать во Франции. Постарайся завоевать доверие властей, в том смысле, чтобы они думали о тебе как о дельце, спекулянте. Будь в курсе событий и информируй нас, но не рискуй, на рожон не лезь… Главное — подготовить надежных людей с тем, чтобы, когда настанет час, — дай бог, как говорится, чтобы такого часа никогда не настало! — ты мог бы перейти к активным действиям, и то только по нашей команде. А пока — информация и еще раз информация, причем надежная, проверенная, а порою и дублированная. Мы должны быть в курсе всех планов фашистов! — Закончив свои наставления, «отец» принялся за еду.

— Вы никогда не задумывались над тем, как мне нелегко? — спросил вдруг Василий.

— Что — нелегко?

— То, что я своими руками помогаю фашистам укреплять их режим, поставляя им столь необходимое для авиации и танков горючее. А теперь еще веду переговоры с представителем дуче о способе поставки итальянским фашистам бензина в случае войны с Абиссинией… Просто бред какой-то!..

— А ты рассуждай трезво, — спокойно сказал «отец». — Допустим, ты не будешь заниматься поставкой фашистам авиабензина, — что от этого изменится? Не ты, так другой будет поставлять им горючее. Лучше уж ты, — по крайней мере, мы будем знать потребность немцев в авиационном горючем и в смазочных маслах и сделаем соответствующие выводы.

— Разумом я тоже все это понимаю, а сердце протестует…

— Уверяю тебя, Василий, вы с Лизой делаете куда больше, чем тысяча краснобаев, воюющих с фашизмом на словах. Я уверен, что люди в будущем помянут всех нас добрым словом. Не так ли, Лиза? — «отец» повернулся к ней.

— Может быть, и так, — сказала Лиза. — Но нам тяжело, очень даже тяжело. И этого не скроешь… Мы ведь не день, не месяц и даже не год, а годами находимся в таком двойственном положении… Я бы скорее согласилась на любой опасный для жизни подвиг, чем годами жить так, как мы живем. — Голос у Лизы задрожал, и она замолчала.

— Слов нет, тяжело!.. — просто и как-то даже немного грустно сказал «отец». — То, чем занимаемся мы с вами, — не от хорошей жизни, от горькой необходимости… Раньше люди рисковали головой ради денег, наживы, мы же готовы положить головы на плаху во имя своих идей, убеждений, ради служения своему народу, и сознание этого укрепляет паши силы.

Не могу обещать вам, что вашей тяжкой работе скоро конец. Борьба будет долгой, мучительной, и вы нужны будете здесь, а не где-нибудь в другом месте, потому что вы с порученным вам делом справляетесь хорошо. Наберитесь терпения, мужества и продолжайте, дети, работу… А теперь перейдем к практическим делам. Отныне основным вашим связистом будет Стамбулов из Болгарии. Он часто будет приезжать к вам по торговым делам. Скоро он расширит свою торговлю бензином, маслами и явится к тебе, Василий, как к представителю компании, покупать товар, минуя монополии. Ты окажи ему возможное содействие и дай повод почаще приезжать в Берлин. Стамбулов хороший, проверенный товарищ. К фрау Шульц — больше никаких писем, забудьте ее адрес. По некоторым данным, она на подозрении у Сюртэ Женераль, и ей, бедняжке, скоро придется уехать из Франции, и на этот раз навсегда. В случае особой необходимости можете писать Сарьяну — он, в свою очередь, переправит ваше письмо куда следует. Сарьян честный, благородный человек. Как это ни парадоксально, фашизм способствовал тому, что все честные люди группируются вокруг коммунистов, и этот процесс будет продолжаться по мере усиления борьбы с фашизмом. — «Отец» допил свой бокал, закурил.

— Я вам уже писал, что Вебер просил помочь ему с типографским шрифтом, — сказал Василий. — Мне самому заняться этим рискованно.

— И не надо! Заниматься доставкой шрифтов и красок поручено Стамбулову. Он скоро доставит их тебе. Шрифты подели между обеими подпольными группами. Еще и еще раз советую основательно заняться оберштурмбанфюрером. На первых порах постарайся не пугать его поручениями, а прощупай, к чему его можно приспособить. Раз он в команде по охране имперской канцелярии, значит, человек весьма осведомленный!..

На прощание «отец» сказал, что, может быть, зайдет перед отъездом к ним в отель или позвонит.

Расставаться с «отцом» им, как всегда, было грустно, — он был для них частицей родины, живым воплощением той земли, где они родились и выросли…

Синьор Мачарелли явился наконец к Василию в отель и сообщил, что итальянская нефтяная компания согласна на условия, предложенные мистером Кочеком. Мистер Кочек должен обещать, что компания будет уведомлена заранее о времени прибытия танкеров с горючим в Гамбург, чтобы избежать ненужных и дорогостоящих простоев итальянских танкеров.

Наведя для Лемке справки в швейцарских банках о размещении денег под девизом, Василий посчитал свои дела законченными и возвратился с Лизой в Берлин.

В столице третьего рейха за эти дни ничего не изменилось. По-прежнему под оглушительные звуки духовых оркестров маршировали солдаты в стальных касках, в сапогах, подкованных железом, происходили факельные шествия по ночам, митинговали на площадях фашистские молодчики. И по-прежнему повсюду слышалось: «Хайль, хайль, хайль!»…

В отравленной атмосфере Берлина трудно было дышать, особенно после тихой Женевы. Но Василий, стиснув зубы, напустив на себя веселость и беззаботность, с новой энергией взялся за дела.

Прежде всего через О'Кейли он известил Адамса об итогах своих переговоров с Мачарелли, порекомендовал не делать никаких скидок, наоборот, обосновал целесообразность накинуть, в случае войны, несколько центов на галлон бензина и просил ускорить строительство бензохранилищ в Гамбурге, что значительно облегчило бы перекачку горючего в итальянские танкеры и создало бы видимость, что Италии бензин поставляет Германия.

Через день Василий получил большую зашифрованную телеграмму из Америки, в которой Адамс поздравлял своего уполномоченного с успешным завершением переговоров, уведомлял, что его доля в прибылях от продажи горючего Германии и Италии увеличивается на 0,1 процента, а также, что приняты все меры, чтобы закончить строительство бензохранилищ в ноябре.

О'Кейли, улыбаясь, сказал Василию:

— При постоянном нарастании поставок горючего Германии и Италии вы, мистер Кочек, заработаете кучу денег, участвуя в прибылях компании хотя бы на одну десятую процента! А если учесть еще доходы от продажи кофе и сигарет, то вы станете миллионером.

— А почему бы и нет? Не даром же мне торчать в этом фашистском раю и читать каждый день по утрам хвастливые передовицы «Фолькишер беобахтер» о том, как немцы скоро создадут великую Германию и завоюют весь мир, — шутя ответил Василий.

— По всем джентльменским кодексам, полагалось бы отметить такие успехи! — недвусмысленно намекнул генеральный консул.

— Хоть сегодня вечером — шикарный ужин в ресторане! Или дюжину виски сейчас.

— Лучше уж дюжину виски, а то в немецких ресторанах подадут вместо бифштекса капустные котлеты.

— Будет сделано! — Василий тотчас же заплатил в американской лавке за двенадцать бутылок виски и, сказав продавцу, что проиграл мистеру О'Кейли пари, велел отнести ему покупку.

Генеральный консул был прав: коммерческие дела Василия шли отлично и его доходы росли с каждым днем. За короткое время он успел переслать через капитана танкера Джо Ковачичу около тридцати пяти тысяч долларов — его долю в доходах — и столько же оставить себе. Это — кроме тех процентов, которые перечисляла компания на его текущий счет в нью-йоркский банк. Впрочем, расходы Василия тоже росли, — он вел широкий образ жизни, требующий больших денег, занимал целый особняк, содержал трех слуг, хорошо одевался, выписывал из Парижа наряды Лизе, ежемесячно платил фрау Браун обусловленную сумму, а после встречи с «отцом» оказывал еще существенную материальную поддержку обеим подпольным группам.

По возвращении в Берлин Василий встретился с Вебером на конспиративной квартире, сообщил, что скоро будут типографские шрифты, и попросил о двух вещах: устроить свидание с майором из генерального штаба, представив ему Василия под вымышленной фамилией, и свести его с руководителем второй подпольной группы, мастером Германом. На прощание вручил Веберу десять тысяч марок.

Как уже было сказано, Ганс Вебер отличался аккуратностью и пунктуальностью. На следующий день он познакомил Василия с мастером Германом и, представив их друг другу, сам тут же ушел.

Мастер Герман говорил медленно, как бы обдумывая каждую фразу, и внимательно прислушивался к словам собеседника.

— Мне давно сказали о вашем приезде в Берлин, — начал он, — однако я не сделал никаких попыток связаться с вами, считая это неудобным. Был уверен, что вы сами разыщите меня, если захотите… В нашей группе тридцать пять человек. Все это проверенные и абсолютно надежные люди, — они скорее пойдут на смерть, чем предадут. Кроме активных членов группы у нас еще более ста человек сочувствующих, в той или иной форме помогающих нам. Люди наши разбиты на пятерки, каждый из членов пятерки знает в лицо только своего руководителя. Руководители пятерок, в свою очередь, знают одного из руководящей тройки. Надеемся, что в случае провала одного звена уцелеют другие и организация сможет продолжать работу. К сожалению, делаем мало, но постепенно наращиваем силы для предстоящих битв, потому что уверены — такое время рано или поздно наступит…

Он умолк, и Василий подумал, что мастер Герман во многом отличается от Вебера, хотя оба они честные, убежденные люди, поставившие перед собой одну и ту; же нелегкую задачу — избавить Германию от позора, в котором она очутилась. Вебер был куда образованнее и подготовленнее во всех отношениях, чем Герман, но зато у последнего была ясность взглядов, глубокая вера в будущее и решимость.

— Я очень рад знакомству с вами и готов помочь вам всем, чем только смогу, — сказал Василий.

— Уже одно то, что о нашем существовании знают те, с кем связаны вы, — большая поддержка для нас; значит, мы не в одиночестве! — ответил мастер Герман. — Конечно, от помощи мы не откажемся. Наша главная задача — сколотить боевую, хорошо законспирированную организацию. Приближается семнадцатая годовщина Октябрьской социалистической революции в России, нам хотелось бы отметить эту дату — выпустить боевые листовки, распространить их по заводам и фабрикам хотя бы в Берлине, поддержать боевой дух немецкого пролетариата, напомнить, что Октябрьская революция — наша революция. К сожалению, у нас нет ни типографского шрифта, ни бумаги, а времени остается совсем мало. Наша заветная мечта — выпускать подпольную газету, доказать всем — друзьям и врагам, что пролетариат Германии живет и действует. Многое хотелось бы еще сделать, но наши возможности не соответствуют нашим желаниям…

— Скажите, товарищ Герман, как вы относитесь к группе Вебера, не хотели бы вы с ней объединиться?

— Крайне отраден факт существования такой группы, состоящей исключительно из либеральной интеллигенции. Это доказывает, что не только рабочие борются с фашизмом, но и все честные немцы. Мы согласились бы объединиться, — разумеется, на определенных условиях. Но они на это не пойдут — считают себя обособленной группой!.. Лучше уж мы установим с ними более тесную связь и будем действовать согласованно, — ответил мастер.

— Надеюсь, что скоро мои друзья достанут для вас типографский шрифт, а может быть, и бумагу. Не знаю, известно ли вам, что я занимаюсь торговлей и зарабатываю немало денег, — могу помочь вам и деньгами из своих собственных средств. Вот пока небольшая сумма, — Василий достал из кармана пачку денег и положил перед мастером Германом. — Тут десять тысяч марок, они вам безусловно пригодятся.

— Деньги действительно пригодятся… Вы же знаете, какие теперь у нас заработки. Лозунг — пушки вместо масла — продолжает действовать… Спасибо!

— Благодарить не нужно, мы делаем общее дело… Знаете, товарищ Герман, очень важно иметь своих людей на всех заводах и фабриках — особенно работающих на вооружение, на железной дороге, хорошо бы и в воинских частях. Но это — дело будущего. Что касается вашего отношения к группе Вебера, — вам виднее. Я могу сказать только одно: у вас и так мало сил, распылять их не стоит. Подумайте об этом!

Условившись о времени и месте будущих встреч, они разошлись.

В тот же день оберштурмбанфюрер Отто Лемке явился к Василию.

— Все в полном порядке, дорогой Лемке, — поспешил порадовать его Василий, — можете поехать в Женеву, явиться в банк с моей запиской, и там примут ваш вклад под любым девизом, какой вы изберете. Примут на хранение и драгоценности. Я обо всем договорился, не называя вашей фамилии. Если вам по каким-нибудь причинам не удастся поехать в Женеву, то я возьму на себя эту миссию во время своей следующей поездки туда.

— Ну, зачем же мне затруднять вас! Поеду сам — это мне ничего не стоит!

— Перед отъездом не забудьте зайти ко мне — за запиской… А теперь я позволю себе вернуться к нашему прошлому разговору. Скажите откровенно, как другу, — хотите подзаработать деньжат, причем в твердой валюте?

— Кто откажется от заработка! — воскликнул Лемке. — Мы все понемногу стареем. Нужно подумать и о будущем!..

— Золотые слова, каждый разумный человек обязан думать о старости, о потомстве. Таков закон природы! Одними идеями, даже самыми возвышенными, сыт не будешь, в конечном итоге все на свете определяется тем, сколько у тебя в кармане денег… Итак, я даю вам возможность заработать, требуя взамен самую малость — всякого рода информацию. Мне, представителю крупной американской нефтяной компании и коммерсанту, нужно знать все, что делается в мире сегодня и что предполагается на завтра, — иначе попадешь впросак!.. Вам, с вашим высоким положением, ничего не стоит собрать любую информацию — экономическую, международную, политическую. Предлагаю вам для начала триста американских долларов в месяц. Вы знаете, я не политик, — снабжая меня нужной информацией, вы ничем не рискуете. Если же собранные вами сведения будут особо ценными для компании, которую я представляю, гонорар ваш может быть удвоен!..

— Вы, дорогой мистер Кочек, легко убедили меня. Ваше предложение принимается, — ответил Отто Лемке и протянул Василию руку, которую тот крепко пожал с дружеской улыбкой на лице и с чувством гадливости в душе…

В эти дни произошло еще одно любопытное событие в жизни Василия. Преподавательница немецкого языка Катрин Хигель с некоторых пор стала проявлять повышенный интерес к мистеру Кочеку. Она кокетничала с ним, а однажды после урока спросила:

— Скажите, мистер Кочек, неужели вы никогда не развлекаетесь?

— Что вы под этим подразумеваете?

— Ну… вечеринки в интимном кругу, где можно немножко выпить, потанцевать, повеселиться, даже поухаживать…

— Вы же знаете, я женатый человек.

— Разве грех изредка встретиться с другой женщиной, немножко встряхнуться? Говорят, жена, какой бы она ни была красивой, со временем приедается!..

— Пока еще я этого не испытал.

Учительница не угомонилась и после такого достаточно сухого ответа.

— Можно задать вам еще один нескромный вопрос?

— Пожалуйста!..

— Я вам нравлюсь хоть чуточку?

— Вы отличная учительница.

— И это все? Боже мой! Многие мужчины находят меня очень привлекательной. Живя с мужем непродолжительное время, я сохранила не только фигуру, но и темперамент. Впрочем, могу познакомить вас со своей двоюродной сестрой, — ей всего семнадцать лет, она очень хороша…

— Вы очень любезны, фрау Хигель, но я не смогу воспользоваться вашим предложением. Я принадлежу к категории тех скучных мужчин, которые не изменяют своим женам. Может быть, это смешно, старомодно, но тут уж ничего не поделаешь! — Василий говорил все это мягко, даже дружелюбно и проводил учительницу, как всегда, до самых дверей.

А через месяца полтора заплатил ей до конца года и сообщил, что больше не нуждается в ее услугах. Таким образом, в окружении Василия стало одним агентом гестапо меньше.

Настал день седьмого ноября — дорогой праздник для каждого советского человека, где бы он ни находился. Василий и Лиза представляли себе праздничную Москву. Со всех концов ее стекаются к своим заводам, фабрикам, учреждениям и вузам трудящиеся, студенты, чтобы участвовать в демонстрации. Ровно в девять часов на Мавзолей Ленина поднимутся руководители партии и правительства, раздадутся звуки фанфар и на Красной площади начнется военный парад. На улицах — музыка, танцы, веселье. А здесь они не могут не только как-либо отметить свой праздник, но боятся даже показать вид, что он имеет к ним касательство. Встали они чуть свет и не спускали глаз со стрелки часов. Они мысленно были там — в Москве. Вот сейчас, без пятнадцати девять, прекратится доступ к трибунам Красной площади и на короткое время воцарится тишина. В их ушах звучат аплодисменты, — это на трибунах встречают руководителей партии и правительства, поднимающихся на Мавзолей. Войска давно выстроены. Звонят кремлевские куранты — ровно девять часов. Горнисты дают сигнал — слушайте все! И из Спасских ворот Кремля выезжает на коне Ворошилов, принимающий парад… Потом — короткая речь, поздравление с праздником и артиллерийский салют. Празднично и торжественно сегодня на Красной площади… А они, — единственное, что могли они сделать для праздника, это надеть лучшие платья, поехать в центр Берлина и там пешком пройтись по Унтер-ден-Линден, мысленно отсалютовать красному флагу с серпом и молотом, развевающемуся над зданием посольства.

Медленно прохаживаясь по противоположной стороне улицы, они видели, как советские граждане, живущие в Берлине, входили в посольство, чтобы принять участие в митинге, посвященном семнадцатой годовщине Великого Октября. Василий и Лиза завидовали каждому, кто свободно, без всякой опаски, открывал массивные парадные двери посольства. Вдруг Василий заметил на глазах у Лизы слезы.

— Нам только этого не хватало, чтобы гестапо заметило, как ты ревешь здесь, напротив советского посольства! — прошептал он, сжимая ее руку.

В ответ Лиза показала глазами на входящих в посольство.

— Какие они счастливые! — шепнула она…

В эти дни начали поступать тревожные сведения из разных источников. Первой об этом сообщила фрау Браун при очередной встрече с Лизой: имеются точные сведения, что фюрер дал согласие Муссолини поддержать его в войне Италии против Абиссинии. Больше того — из трех разных источников стало известно, что в Рим недавно ездил премьер-министр Франции Лаваль и заявил дуче, что французское правительство не станет препятствовать захвату Абиссинии. В иностранном отделе национал-социалистской партии, сообщила Браун, вопрос о нападении Италии на Абиссинию считают предрешенным.

Днем позже к Василию зашел оберштурмбанфюрер Лемке и тоже сказал, что в самое ближайшее время можно ожидать начала войны между Италией и Абиссинией.

— Наш фюрер, чтобы поддержать боевой дух итальяшек, отправил им три эшелона с вооружением и подарил Бенито Муссолини эскадру истребителей. Говорят, итальянцам пришлось основательно раскошелиться, чтобы склонить в свою пользу общественное мнение Франции. Будто бы на подкуп политических деятелей Франции, депутатов парламента и влиятельных журналистов они потратили кругленькую сумму, превышающую сто тридцать миллионов франков. Вот где можно подзаработать! — захлебывался восторгом Отто Лемке.

О предстоящем нападении Италии на Абиссинию сообщил Василию и. Вебер. В консульском отделе министерства иностранных дел знали, что война начнется в середине декабря.

Получив подтверждение о предстоящем нападении Италии на Абиссинию из трех источников, Василий через Стамбулова немедленно отправил «отцу» зашифрованное письмо.

Сведения, полученные от Вебера, оказались наиболее точными. В середине декабря 1934 года итальянские войска атаковали абиссинский отряд в оазисе Упа-Упа, расположенном в ста километрах от границы. Создалась реальная угроза военного конфликта. Италия усиленно стягивала войска к абиссинской границе.

Понятно, великие державы имели все возможности положить конец итало-абиссинскому конфликту в самом его зародыше, но они этого не сделали. 3 октября 1935 года вооруженные силы Италии вторглись в Абиссинию. Началась итало-абиссинская война.

Приняв закон о нейтралитете еще 31 августа того же, 1935 года, Соединенные Штаты Америки запретили поставку оружия воюющим сторонам. В резолюции, принятой совместно палатой представителей и сенатом, ничего не было сказано о стратегическом сырье, в том числе и о нефти. Несмотря на это, Василий получил от Адамса указание: отпускать итальянским танкерам авиационный бензин только через гамбургское бензохранилище, которое было готово к этому времени, чтобы не бросалось в глаза увеличение поставок горючего Италии.

Даже после того, как под давлением мирового общественного мнения Лига наций 7 ноября 1935 года была вынуждена признать Италию агрессором, ничего не изменилось.

В феврале 1936 года в Соединенных Штатах был принят новый закон, продлевающий срок нейтралитета и устанавливающий эмбарго на вывоз в воюющие державы стратегических материалов. О нефти и нефтепродуктах и в этом законе ничего не было сказано.

И все же Лига наций оказалась вынужденной приступить к обсуждению вопроса о запрете ввоза нефти в Италию. Представители Лондона и Парижа разволновались не на шутку: им стало известно, что десять государств — членов Лиги наций — дали согласие прекратить поставки нефти Италии. В числе этих государств были СССР, Румыния, Иран и Голландия, на долю которых приходилось около семидесяти пяти процентов поставляемой Италии нефти. Представители великих держав сделали все возможное, чтобы затянуть обсуждение вопроса о «нефтяных санкциях».

Пока под высокими сводами Дворца наций произносились горячие речи, танкеры, груженные американским бензином, держали курс к итальянским берегам, и дуче не испытывал ни малейшего недостатка в нефтяных продуктах.

Фрау Браун известила Лизу, что она печатала расшифрованную депешу, переданную послом Германии из Парижа, в которой говорилось, что 9 декабря 1935 года в Париже подписано секретное соглашение между премьером Франции Пьером Лавалем и английским министром иностранных дел Самуэлем Хором о мирном урегулировании итало-абиссинского военного конфликта. В этом соглашении предлагалось негусу Хайле Селассие уступить Италии значительную часть своей территории — несколько провинций, название которых фрау Браун не запомнила. По словам посла, такая уступка фактически свела бы на нет существование Абиссинии как суверенного государства, поскольку, в дополнение к территориальным уступкам, Абиссиния обязывалась принять к себе на службу итальянских советников и предоставить Италии ряд экономических привилегий. Лаваль и Хор, обходя Лигу наций, фактически продали члена этой международной организация, Абиссинию.

Получив эти сведения, Василий немедленно выехал в Гамбург, куда только что прибыл американский танкер, и через капитана Фрэнка Бема послал письмо Сарьяну с подробным описанием сделки Лаваля — Хора. Он просил журналиста известить «отца», а с сообщаемыми им, Василием, фактами поступить по своему усмотрению.

По-видимому, содержание секретного соглашения между двумя высокопоставленными представителями Франции и Англии просочилось в печать и по другим каналам. Газеты, широко комментируя это соглашение, подняли большой шум. Позорный сговор двух министров вызвал взрыв негодования во всем мире. Тем не менее послы Англии в Риме и Аддис-Абебе настойчиво добивались принятия условий Лаваля — Хора.

Взрыв возмущения скандальным предательством Лаваля был особенно бурным во Франции. В январе 1936 года премьер подал в отставку, получив всего двадцать голосов при голосовании вотума доверия в Национальном собрании. На смену Лавалю пришел Альбер Сарро, министром иностранных дел стал Фландон, и положение во Франции мало изменилось…

Вебер известил Василия, что майор, о котором в свое время шла речь, вернулся из командировки. Зять майора устроит у себя дома небольшую вечеринку, на которой и познакомит своего родственника с богатым американским бизнесменом Хексингом, то есть с Василием. Такой способ знакомства с сотрудником генерального штаба армии — тем более под вымышленным именем — таил в себе известный риск, но Василий согласился. Вечером следующего дня он отправился вместе с Лизой в гости к незнакомому человеку по адресу, полученному от Вебера. Хозяин дома, Иоганн Мейер, принял их, как старых знакомых, и пригласил в гостиную. Вскоре прибыл и майор Кольвиц, высокий, худой человек в очках, с изможденным лицом.

Майор чуть ли не с первых слов, не стесняясь присутствия постороннего человека, стал жаловаться на свою судьбу: его единственная дочь тяжко больна. Доктора никак не могут поставить правильный диагноз. У каких только светил медицины она не была, — все напрасно, одно разорение и никакого толка!..

Василию стало ясно, что майор знает, с какой целью его познакомили с богатым американцем. Когда мужчины остались одни, хозяин дома сразу перешел к делу:

— Ты хотел поместить дочку в санаторий, а денег на это у тебя нет, не так ли? Вот мистер Хексинг может ссудить тебя деньгами, если, конечно, ты согласишься.

— На что? — насторожился майор.

— Будем говорить откровенно. Ты, Фридрих, не нацист и не сочувствуешь им… Мистера Хексинга, как делового американца, интересуют планы наших генералов, уже поставивших однажды Германию на край гибели…

— Ты понимаешь, Иоганн, о чем говоришь? Это же пахнет виселицей, — тихо сказал майор.

— Не произноси такие страшные слова на ночь глядя! Кто и каким образом может узнать, что ты, встречаясь со знакомым американцем, делишься с ним некоторыми новостями, которые, кстати сказать, через короткое время перестают быть новостями?

— Это, конечно, так, но все-таки… — пробормотал майор.

В разговор вмешался Василий.

— Вообще-то совсем не обязательно, чтобы мы встречались с вами, — сказал он. — Вы можете поделиться новостями со своим родственником, нашим хозяином, а он со мной… Я возьму на себя все расходы по лечению вашей дочери. Надеюсь, три тысячи марок в месяц хватит?

— Да, конечно, — ответил майор и тут же добавил: — Я должен подумать…

— Подумайте, я вас не тороплю. Если надумаете, дайте знать через герра Мейера, — он меня найдет. Если лечение вашей дочери будет стоить дороже, я все равно приму на себя все расходы! — Василий хотел подчеркнуть, что за деньгами остановки не будет, — вы, мол, только начните работать, господин майор, и, если сведения, которыми вы будете меня снабжать, окажутся стоящими, вознаграждение будет увеличено…

Они поняли друг друга, хотя не произнесли больше ни слова.

В эти бурные дни, когда события в Европе развивались с необыкновенной быстротой, в Берлин из Болгарии приехал Стамбулов.

Его провели в кабинет Василия, и он, назвав себя, сразу заговорил громко и возмущенно:

— Господин директор, войдите, пожалуйста, в мое положение! От этих оптовиков житья не стало, — бензин продаем мы, а деньги загребают они. Разве это справедливо? Нет… больше так не пойдет!

— Не волнуйтесь, — попытался успокоить его Василий, — скажите, чем я могу вам помочь.

— Я привез вам привет от «отца», — сказал Стамбулов, понизив голос, и снова громко заговорил: — Повторяю, больше так не пойдет! Я открыл большую керосиновую лавку, арендовал еще две бензоколонки на самых оживленных улицах столицы, хочу расширить дело и покупать бензин не румынский, а американский!.. Отправьте, пожалуйста, по моему адресу в Софию, несколько цистерн бензина и вагон автола… Где сказано, что мы, болгары, обязаны покупать и продавать только румынский бензин? Правда, они наши соседи, но что из этого? Все равно горючее нам они продают по ценам мирового рынка, да еще через посредников-оптовиков! — И снова тихо: — Я кое-что привез, мне нужно поговорить с вами…

— Хорошо, мы продадим вам бензин. Но оптовики поднимут большой шум… Я думаю, в покупке румынского бензина заинтересованы не только они, но кое-кто посильное. — И тоже понизив голос: — Я вызову юрисконсульта и дам ему указания. Когда закончите все формальности, заходите — поговорим…

Глауберг, получив указания, повел болгарина к себе, а Василий, оставшись один, подумал о том, что «отец» умеет подбирать людей. Стамбулов понравился Василию. Круглолицый, с черными усиками, густыми косматыми бровями, большими серыми глазами, он производил впечатление веселого, темпераментного человека. По-видимому, он был и опытным конспиратором: даже младенцу ясно, что человек, опасающийся полиции, будет вести себя тише воды ниже травы, чтобы не привлекать к себе внимание, а этот шумит, кричит…

Стамбулов вернулся к Василию с сияющим лицом.

— Кажется, все в порядке! — сказал он, развалившись в кресле. — Теперь я покажу своим конкурентам, на что способен Стамбулов! — И понизив голос: — Я привез типографский шрифт, полтонны бумаги. Шрифт в трех чемоданах находится в камере хранения. Нужно, чтобы надежный человек получил по квитанции. За бумагой придется послать машину и приготовить место, куда ее сложить. Лучше всего, если машина будет от какого-нибудь издательства, газеты иди журнала. У меня заготовлена доверенность, в нее нужно только вписать фамилию получателя.

— Как вы сумели перевезти через границу шрифт и отправить сюда такое количество бумаги? — спросил Василий.

— Подумаешь, дело какое!.. В фашистской Германии за деньги можно купить не только таможенного чиновника или железнодорожное начальство, но и самого Геринга! — весело сказал болгарин.

Василий взял у Стамбулова квитанцию камеры хранения, накладные, выданные отправителем бумаги, доверенность и, дав ему номер своего домашнего телефона, попросил позвонить после десяти вечера.

В тот же день он связался с мастером Германом и спросил, сумеет ли тот организовать получение чемоданов со шрифтом, бумаги и есть ли у него место для хранения ее.

— Какие же мы подпольщики, если не сможем получить и надежно спрятать то, что другие сумели провезти из-за тридевяти земель? Не беспокойтесь, все будет сделано! — сказал мастер.

— Часть шрифта и немного бумаги дадите Веберу, я ему обещал, — сказал Василий и попросил позвонить ему из автомата. — Если все будет в порядке, спросите: «Это справочная вокзала?» В случае непредвиденных осложнений зададите вопрос: «Можно заказать билет на Мюнхен?»

— Хорошо, позвоню. Но вы напрасно беспокоитесь, товарищ!

Однако Василий беспокоился, и даже очень. Шагая из угла в угол большой гостиной, он отчетливо представлял себе страшные последствия провала. Только около одиннадцати часов раздался наконец долгожданный звонок. Знакомый голос спросил: «Это справочная вокзала?»

— Нет, вы ошиблись! — весело ответил Василий.

16

Начало 1936 года было отмечено двумя важными событиями. Шестнадцатого февраля, во время выборов в кортесы, реакция в Испании потерпела серьезное поражение и было создано правительство республики во главе с Асаньи, впоследствии ставшим президентом. Двумя месяцами позже, на выборах в Национальное собрание Франции, победили левые и к власти пришло правительство Народного фронта.

В те дни английская консервативная газета «Дейли мейл» писала: «Если зараза коммунизма, распространяющаяся сейчас в Испании и Франции, перекинется на другие страны, то самыми полезными друзьями для нас оказались бы два правительства — германское и итальянское, уничтожившие эту заразу на своей земле». Эти строчки стали как бы сигналом для мировой реакции.

Василий получил озадачившее его телеграфное распоряжение мистера Адамса: срочно переадресовать прибывающие в гамбургский порт танкеры с авиационным бензином в Испанское Марокко и на Балеарские острова. А через день в контору к нему явился Отто Лемке и, объявив о своем скором отъезде в Испанию, сказал:

— Ну, мистер Кочек, можете меня поздравить: я буду участником величайших исторических событии и не исключена возможность, что мое имя будет записано в анналах истории золотыми буквами!.. Мы в Испании уничтожим всех евреев, коммунистов и прочих социалистов и тоже установим новый порядок! Ваша родина, Америка, нам не помеха, — она объявит нейтралитет и ни во что вмешиваться не будет, Англия же целиком на нашей стороне. Остаются французики, но что они смогут сделать одни?

— Откуда вам все это известно? — со скучающим видом спросил Василий.

— Отто Лемке не такой человек, чтобы бросать слова на ветер!

— Все может быть… Не думаю только, что Англия целиком на вашей стороне…

— Не верите? — усмехаясь, спросил Лемке.

— Политик я плохой, не могу этому поверить!

— А если докажу?.. Хотите пари?

— Дорогой Лемке, к чему мне это пари? Да и чем вы сможете подтвердить свои слова?

— Документами, подлинными документами!.. Я представлю вам копию стенограммы недавних бесед представителя Великобритании с нашим фюрером… Вы будете удовлетворены?

— Если только стенограмма будет подлинная.

— Дорогой Кочек, неужели вы…

— Сколько это будет стоить? — перебил его Василий, понимая, что оберштурмбанфюрер затеял весь этот разговор, чтобы предложить ему секретный документ.

— Тысяча долларов! — был ответ.

— Не слишком ли дорого?

— Дорого? В другом месте за такой документ дали бы куда больше, но я уступаю вам по-дружески…

— Согласен. В конце концов, если даже переплачу, — неважно, мы же друзья… Давайте документ и получайте деньги!

Вечером того же дня Лемке явился в особняк Василия и вручил ему один-единственный лист папиросной бумаги, наполовину заполненный машинописным текстом.

— И это все?! — разочарованно воскликнул Василий.

— В документе важно не количество строк, а его содержание. Прочитайте и вникните!.. Дело в том, что в Берлин приехало доверенное лицо премьер-министра Англии Болдуина, сэр Томас Джонс, чтобы позондировать возможность переговоров между Англией и Германией. Гость беседовал с Риббентропом, а на следующий день был приглашен к фюреру. Теперь поняли, что дело идет не о пустяках? Вы держите в руках не что иное, как копию стенографической записи беседы Джонса с Гитлером. Учтите, стенограмма была перепечатана всего в пяти экземплярах, — у вас пятый экземпляр. — Лемке взял бумагу из рук Василия и стал читать: — «Джонс сказал фюреру, что, по мнению английского правительства и, в частности, по личному мнению премьер-министра его величества, сэра Болдуина, победа Народного фронта во Франции и неизбежность гражданской войны в Испании сделали особо важным сближение позиций Германии и Англии…» Обратите внимание, последние слова подчеркнуты. И далее: «Фюрер ответил собеседнику, что вполне согласен с ним, и заявил, что он, в свою очередь, намерен содействовать осуществлению общего плана».

— А что это значит — «содействовать осуществлению общего плана»? — спросил Василий.

— Что же тут непонятного? Общими силами окончательно и безоговорочно искоренить коммунизм! Для достижения этой цели — прежде всего поднять военный мятеж в Испании и покончить там с республикой, потом справиться с Народным фронтом во Франции. Скажу вам под большим секретом, — как только диктор радиостанции Сеуты скажет: «Над всей Испанией безоблачное небо», — начнется горячее дело, в котором примет участие и ваш покорный слуга, оберштурмбанфюрер Отто Лемке!

Сообщения эсэсовца и документ, проданный им, были настолько важными, что нужно было немедленно поставить в известность «отца». Утром следующего дня Василий поручил юрисконсульту срочно вызвать в Берлин торговца бензином Стамбулова, — пора было всерьез подумать о завоевании болгарского рынка…

Стамбулов не заставил себя ждать, через два дня он уже сидел в кабинете Василия и, слушая его, кивал головой.

— Я вас понял и по приезде немедленно передам… Вот сволочи!.. Значит, решили утопить в крови республику, а англичане опять в своей излюбленной роли, — сказал он, и его жизнерадостное лицо стало озабоченным.

— Похоже на это, — невесело ответил Василий.

— Знаете, с покупкой у вас бензина получилось здорово, — сказал, помолчав, Стамбулов. — Вполне естественно, что коммерсант, расширяя дело, хочет избавиться от посредников и заработать побольше. Вы бы видели, какой переполох поднялся среди наших оптовиков, когда цистерны с американским бензином и вагон автола прибыли на товарную станцию Софии!.. Теперь у меня есть основания приезжать сюда, в Берлин, когда захочу, не вызывая ни у кого ни малейшего подозрения. Нужно же мне отрегулировать дело с поставщиком!

В тот же день Стамбулов уехал.

Оберштурмбанфюрер Отто Лемке говорил правду, — по сигналу радиостанции, передавшей в эфир условный сигнал: «Над всей Испанией безоблачное небо», начался военный мятеж под руководством Санхурхо. Фашисты выступили в Испанском Марокко, на Канарских и Балеарских островах. Начался мятеж и на севере Испании. После гибели Санхурхо во время авиационной катастрофы мятежом стал руководить генерал Франко.

Майор Фридрих Кольвиц передал Василию через своего родственника Иоганна Мейера сведения о том, как и чем помогают Германия и Италия испанским мятежникам. В частности, он сообщил, что дуче поставляет мятежникам десять тысяч винтовок, двадцать тысяч ручных гранат, двести пулеметов и полтора миллиона песет наличными. Гитлер отправил в Испанию, в помощь Франко, воздушный корпус «Кондор», насчитывающий более ста боевых самолетов и четыре тысячи пятьсот человек личного состава. По сведениям майора, генералитет немецкой армии принял решение испытать в Испании пикирующие бомбардировщики и тяжелые танки.

В то время когда фашистская авиация уже четыреста шестьдесят два раза бомбила испанские города, а позже переправила туда двести пятьдесят тысяч итальянских и пятьдесят тысяч немецких солдат и офицеров, великие державы — Англия, Франция и Соединенные Штаты Америки — разыграли постыдный фарс, провозгласив через Лигу нации политику невмешательства, поставив тем самым знак равенства между законным правительством республики и мятежниками, и воспретили продажу оружия и стратегических материалов обеим сторонам.

Кто-кто, а Василий хорошо знал, сколько нефти и нефтепродуктов поставляется генералу Франко в обход закона «невмешательства». Первоначально горючее поставлялось Франко в кредит. В Берлин к Василию явился представитель мятежников, чтобы вести расчеты и выдавать компании векселя. Василию было известно также, что отец Джо, Ковачич-старший, поставляет испанским мятежникам огнестрельное оружие, главным образом пулеметы и пушки, и загребает миллионы на этом.

Социалист Леон Блюм, возглавлявший тогда правительство Франции, проводил трусливую политику, открыто заявляя, что поддержка республиканцев в Испании может привести Францию к войне с диктаторами. Генеральный комиссар испанской республиканской армии, Альварес дель Вайо, бросил Леону Блюму в лицо: «…Если вы будете по-прежнему занимать уклончивую позицию, то обещаю вам, что всякий раз, когда в окопах падет испанский социалист, его последней мыслью будет проклятье вам. Он сможет сказать: „Мой убийца — Леон Блюм…“

Только Советский Союз да вооруженные интернациональные бригады, стекавшиеся в Испанию со всех концов земного шара, грудью защищали правое дело республики, понимая, что гражданская война на земле многострадальной Испании есть не что иное, как начало большой войны с фашизмом…

Нежданно-негаданно в Берлин приехал Сарьян и первым делом позвонил Василию.

— Алло, мистер Кочек!.. Не узнаете?

— Сарьян?! Неужели?

— Он самый, собственной персоной!

— Где вы, откуда звоните?

— В Берлине. Звоню из отеля «Адлон».

— Спуститесь на улицу. Я сейчас заеду за вами, хочется поскорее обнять вас!

Сидя в автомобиле, по дороге домой, Василий узнал, что Сарьян приехал в Берлин специальным корреспондентом своей газеты с заданием освещать приезд в Германию дуче и прием, который будет оказан ему Гитлером.

— Неужели встреча двух диктаторов такое событие, что газеты посылают специальных корреспондентов? — спросил Василий.

— Дело, разумеется, не во встрече, а в том, что под нею кроется. Есть точные сведения, что Италия присоединится к антикоминтерновскому пакту, заключенному между Германией и Японией в тысяча девятьсот тридцать шестом году. Ну, а Гитлер сделает все, чтобы получить согласие дуче на аншлюс Австрии…

Лиза была искренне рада неожиданному гостю.

— Ах, мсье Сарьян, вы не можете себе представить, как мы тут одиноки и с каким восторгом вспоминаем время, проведенное в вашем доме под Парижем! Как вы поживаете, как Жаннет?

— Благодарю вас, все более или менее в порядке, если можно назвать порядком наше бурное время!.. Мы с Жаннет тоже часто вспоминаем вас и боимся, что те счастливые дни утрачены безвозвратно… — Журналист, всегда оживленный, жизнерадостный, сегодня казался задумчивым, встревоженным; В его волосах прибавились серебряные нити, под черными, как маслины, выразительными глазами обозначились темные круги.

Василий достал из буфета вермут и наполнил бокалы.

— Выпьем за благополучие, за то, чтобы в мире восторжествовал разум! — Он поднял бокал.

— Аминь! — ответил Сарьян и выпил.

— Рассказывайте же, что делается в Париже?

— Веселого мало… Вы читали, конечно, о падении кабинета Леона Блюма?.. Предав испанских республиканцев, проводя двусмысленную политику, — я бы сказал, подлую и трусливую, — Блюм сам, своими собственными руками, убил Народный фронт и открыл путь для наступления реакции. Сейчас ни у кого не вызывает сомнения, что новое радикал-социалистическое правительство Шотана — Блюма готово пойти на любые уступки диктаторам, лишь бы избежать воины. Все понимают, что Гитлер в самое ближайшее время собирается захватить Австрию, а потом возьмется за Чехословакию. Но никто ничего не предпринимает, чтобы положить конец домогательствам диктатора. Влиятельный депутат Фланден заявляет во французском Национальном собрании: «Не будем проявлять героизм ради Австрии, — лучше укроемся за нашей линией Мажино». Пацифистски настроенный профсоюз учителей вторит ему: «Мы предпочитаем получить пощечину, чем пулю в лоб!..» Потомки Великой французской революции из-за своей трусости рискуют остаться один на один с вооруженной до зубов, жаждущей реванша и мести Германией!..

— А как ведут себя мои друзья: де ла Граммон, Маринье, художник Борро?

— Де ла Граммона выбрали на дополнительных выборах депутатом Национального собрания. Насколько мне известно, он занимает четкую позицию и возглавляет в парламенте группу последовательных антифашистов. Маринье как был чиновником, так им и остался, хотя и считает себя человеком прогрессивных взглядов. Ненавидя фашизм, он в равной степени ненавидит коммунистов, социалистов и всех, кто представляет интересы простых людей… Молодцом оказался ваш Борро. Весною он выставил свою новую картину под названием «Родина», вызвавшую восторг у истинных патриотов. Борро считается выдающимся прогрессивным художником Франции. Такого не сломаешь и не купишь, — у него твердые убеждения, он будет бороться за Францию до конца!..

На следующий день Сарьян выехал в Мюнхен, чтобы присутствовать на церемонии встречи фюрером Муссолини.

Встреча, обставленная необыкновенно пышно, состоялась 25 сентября, а утром «Фолькишер беобахтер» напечатала на первой странице отчет о ней. Дальше шло описание того, как фюрер и дуче шествовали от вокзала до города, между двумя рядами бюстов римских императоров, преемником которых считал себя Муссолини. Над большой площадью, где толпы людей приветствовали дуче, на высокой колонне возвышалась гигантская буква «М»…

Через два дня фюрер и дуче приехали в Берлин. Василий был свидетелем этого «события». Муссолини стоял на переднем плане в роскошном открытом автомобиле, Гитлер занимал место позади него. Они торжественно проехали несколько километров по городу — от имперской канцелярии до Олимпийского стадиона.

28 сентября, в семь часов вечера, в Берлине состоялся огромный митинг. Радиостанции всей Германии передавали, как Гитлер приветствовал своего гостя — «одного из величайших людей всех веков, одного из тех редких гениев, которых создает не история, а которые сами творят историю…». В ответ Муссолини тоже не поскупился на громкие слова: «Когда фашизм имеет друга, он идет с ним до конца. Завтра Европа станет фашистской и сто пятнадцать миллионов человек поднимутся как один в несокрушимой решимости…»

Поздно вечером, проводив Сарьяна до калитки, Василий увидел на боковой дорожке листок бумаги и поднял его. У него дрогнуло сердце, когда он понял, что держит в руке газету, размером с листовку, под названием «Красное знамя» — орган подпольной антифашистской организации Германии». А в левом краю, сверху, было набрано мелким шрифтом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Значит, подпольная организация живет и действует, — мастер Герман сдержал слово. Но как подпольная газета оказалась здесь, на садовой дорожке? Подбросил садовник Мюллер, хотел показать богачу-американцу, что рабочий класс Германии жив и действует?..

При очередной встрече с Василием Вебер без обиняков высказал свое недовольство появлением подпольной газеты под старым названием — «Красное знамя».

— Не понимаю, чего можно достичь изданием крошечной газеты определенного направления? Какой смысл дразнить фашистов, навлекать на себя ярость гестапо? — сказал он.

— Дорогой Вебер, не целесообразнее ли нам с вами проявить терпимость и широту взглядов? Пусть каждый борется с фашизмом, как сочтет нужным, — в данном случае хороши все средства! — ответил Василий.

Появление подпольной газеты произвело большое впечатление на рабочих берлинских заводов и фабрик. Газету читали все, даже те, кто был далек от активной борьбы. Агенты гестапо рыскали по заводам и фабрикам, хватали подозрительных лиц, по так и не смогли узнать, где и как печаталась газета.

О том, насколько власти встревожены появлением газеты, сообщил Василию Лемке, недавно вернувшийся из Испании.

— Удивительно живучи эти коммунисты! — возмущался он. — Казалось, всем им конец — упрятали в концентрационные лагеря не только членов этой партии, но и всех им сочувствующих. А они все еще сопротивляются, даже издают газету! Гитлер приказал достать их хоть из-под земли. Иначе, говорит, всех расстреляю!.. Смелые они люди, ничего не скажешь, — неожиданно закончил он.

— О ком это вы, герр Лемке?

— Да о коммунистах! Подумать только, все дрожат от страха, а они издают газету, призывают к сопротивлению. Сегодня весь мир, даже надменные англичане, склоняет головы перед нами, а коммунисты бунтуют и призывают бунтовать других!..

— Почему вы думаете, что газету издали коммунисты, и не увлекаетесь ли вы, дорогой друг, утверждая, что перед вами склоняет голову весь мир? — По лицу Василия пробежала еле заметная улыбка.

— Увлекаюсь? Нисколько!.. Подумайте сами. С Испанией мы справились? Еще как! Перебили в ней всех коммунистов, социалистов, анархистов, евреев и всякую нечисть. А французы и англичане при этом только делали вид, что не одобряют наши действия, а на самом деле радовались нашим успехам в Испании. Сейчас очередь за Австрией и Чехословакией. Покончим с ними, — глядишь, все Балканы будут наши. Отсюда до мирового господства один шаг. Конечно, без Америки, — поправился Лемке, чтобы не обидеть американца.

— Вы считаете, что присоединение Австрии к рейху и захват Чехословакии предрешены?

— Еще бы не считать!.. Разве вы не слышали о приезде в Берлин австрийского канцлера Шушинга? Приняв его в имперской канцелярии, фюрер сказал, что если тот будет и дальше упрямиться, то он, Гитлер, прикажет разбомбить главные города Австрии, а некоторые из них стереть с лица земли, как это было сделано в Испании. Ну, Шушинг капитулировал и дал согласие предоставить австрийскому нацисту Зейс-Инкварту важный пост в своем кабинете… Имейте в виду, что это только начало, — восьмая немецкая армия стоит наготове у австрийской границы… Что же касается Чехословакии, то план «Грюн» давно утвержден и Чехословакия как самостоятельное государство перестанет существовать не позже конца этого года!..

— Но разве французы допустят, чтобы вы прикарманили два самостоятельных государства Центральной Европы?

— Дорогой мой, наш фюрер отнюдь не простачок! Он заранее договорился обо всем с англичанами, а французы и пикнуть не посмеют без англичан!.. Мы и Францию раздавим в два счета. Не беспокойтесь, Гитлер все рассчитал заранее, осечки не будет!

— Похоже, что вы правы. Заключать с вами пари я не рискую.

— И хорошо сделаете, тут пахнет явным проигрышем!.. У меня просьба к вам, — Лемке заискивающе улыбнулся. — Не согласились бы вы положить к себе в сейф кое-какую мелочь?.. Мне неудобно держать это дома…

Он достал из кармана брюк плоскую жестяную коробочку и, открыв ее, высыпал на стол бриллиантовые кольца, серьги, колье.

— Испанская добыча? — сдерживая негодование, спросил Василий.

— Угу, — самодовольно промычал оберштурмбанфюрер.

— Положите коробочку в сейф, пусть лежит… Надеюсь, расписки не потребуется?

— Что вы, конечно нет! — Лемке аккуратно собрал драгоценности в коробочку и положил ее в сейф.

— Герр Лемке, услуга за услугу. Я тоже попрошу вас кое о чем. Вам, конечно, известно, что компания, которую я имею честь представлять, имеет большие интересы в Чехословакии — более шестидесяти процентов нефти и нефтепродуктов, потребляемых этой страной, поставляем мы. Нас крайне интересует все, что касается ее. Попрошу вас собрать подробнейшие сведения о планах Германии в отношении Чехословакии. Само собой разумеется, что за вознаграждением дело не станет.

— Положитесь на меня, для вас я сделаю все, даже невозможное! — ответил Лемке.

Василий, как всегда, решил продублировать сведения, полученные от оберштурмбанфюрера касательно Австрии. Майор Кольвиц из генерального штаба не только подтвердил слова Отто Лемке, но назвал даже точную дату вторжения немецких войск на территорию Австрии — 12 марта 1938 года.

И он не ошибся: в этот день, на рассвете, 8-я немецкая армия вторглась на территорию Австрийской республики и, не встречая никакого сопротивления, быстро оккупировала ее. На следующий день «имперским законом» Австрия была включена в состав рейха, а Гитлер обратился к австрийцам с балкона венской ратуши с речью: «Если из австрийского города, где я родился, провидение призвало меня к руководству рейхом, то оно не могло не возложить на меня миссию возвратить мою дорогую родину германскому рейху…»

В Берлине рейхсмаршал Геринг принимал поочередно послов иностранных государств и каждому говорил: «Отсутствие добросовестности со стороны канцлера Шушинга заставило нас действовать таким образом, как мы только что поступили…»

Посол Англии, Невиль Гендерсон, известный своими прогитлеровскими настроениями, попытался возразить. Он сказал Герингу: «Но, господин маршал, если даже канцлер и был недостаточно благоразумен, разве это основание для того, чтобы Германия совершила столь грубое насилие?»

На что Геринг ответил: «Слишком поздно! Гитлер уже в Вене…»

Фрау Эльза Браун регулярно встречалась с Лизой, охотно принимала от нее разные подношения, жаловалась на горькую судьбу одинокой, всеми покинутой женщины, делилась своими горестями… Боже мой! Гитлер окончательно покончил с понятиями морали и предоставил женщинам такие свободы, о которых они раньше и думать не могли… Сейчас немки, без всякого опасения, что они будут осуждены, ложатся спать с первым встречным мужчиной, а почтенные матроны, матери семейств, считают своим патриотическим долгом заводить молодых любовников из военных и открыто сожительствовать с ними. Нужно же усладить жизнь солдат фюрера!..

— Подумайте, мадам, при таком падении нравов, когда становятся доступными молодые девушки из хороших семей, кому нужна такая пожилая женщина, как я? — Это был не просто вопрос, а крик души фрау Браун…

По ее словам, поступающие за последнее время в иностранный отдел нацистской партии сведения касаются главным образом Чехословакии. По-видимому, во Франции и в Англии примирились с мыслью, что Гитлер рано или поздно захватит если не всю Чехословакию, то значительную часть ее.

Известный французский юрист, Жозеф Бартелеми, писал в газете «Тан»: «Разве есть необходимость в том, чтобы пожертвовать тремя миллионами французов ради сохранения трех миллионов чешских немцев под господством Чехословакии?»

Ему вторила английская газета «Дейли экспресс». В статье под заголовком «Снова чехи» говорилось: «Мы не любим этой братии. Невозможно, чтобы английское правительство взяло на себя обязательство заставить нас сражаться за такое полуразвалившееся государство, каким является Чехословакия».

Эльза Браун рассказывала: в иностранном отделе партии убеждены, что тезис: «Лучше быть побежденным с Гитлером, чем победить с Советами» — пользуется явным, все большим и большим успехом в кулуарах французского парламента…

Двадцать второго мая на чехословацко-германской границе немецкими таможенниками были убиты два словацких мотоциклиста. Оба государства приняли решение о мобилизации. Министерства иностранных дел Франции и Англии общими усилиями добились от Берлина и Праги отмены принятых мер. Есть основания для ликования, и французы ликуют: впервые объединенные усилия приводят к желательным результатам. Гитлер отступает.

Отто Лемке громко расхохотался, когда разговор коснулся этой темы.

— Ну и чудаки же эти французы, я вам скажу! Они всерьез уверились, что англичане заодно с ними и что фюрер испугался и отступил… Между тем об отступлении и речи быть не может, это только тактический ход со стороны нашего фюрера. Зачем дразнить гусей, когда и так известно, о чем думают англичане?

— О чем же, по-вашему, они думают?

— Англичане просто предупреждают своего партнера, чтобы французы не возлагали особых надежд на немощь Лондона.

— Не может быть!

— В политике все бывает. Неужели вам опять требуется доказательство? — Лемке с видом победителя полез в карман и, достав оттуда бумагу, протянул Василию.

Это была копия конфиденциальной ноты Форин Офис французскому министерству иностранных дел.

Черным по белому было написано: «Чрезвычайно важно, чтобы французское правительство не строило никаких иллюзий в отношении позиции английского правительства в случае, если совместные усилия, направленные на достижение мирного решения чехословацкого вопроса, не увенчаются успехом…»

— Наши ребята из разведки работают отлично, не правда ли? Не успели французы опомниться от шока, получив такую ноту, как ее точная копия была на столе у фюрера. Разве нужно быть большим мудрецом, чтобы понять: совместного выступления в защиту Чехословакии не будет! — сказал Лемке.

— Да, похоже на это, — ответил Василий.

В тот же день, переписанная Василием условным шрифтом, нота эта была переправлена Стамбулову в Софию для вручения «отцу»…

Пришла открытка от мастера Германа с просьбой сообщить: не нужен ли представительству «Стандард ойл» опытный счетовод со специальным образованием?

Такие предложения поступали часто от разных людей и никаких подозрений вызвать не могли. Открытка означала, что мастер Герман хочет встретиться с Василием.

— Мне хотелось показать вам кое-что, — сказал мастер, когда они встретились на конспиративной квартире. Он протянул Василию четвертый номер «Красного знамени», выходящего два раза в месяц. — Послушайте же, что тут написано! — Он надел очки и начал читать обращение к немецкому народу, напечатанное на первой странице.

«Дорогие соотечественники!

Есть люди, которые со слезами изумления на глазах радуются победам фюрера. Как же иначе, ведь он претворяет в жизнь вековые мечты немецких капиталистов и помещиков о великой Германии.

Да, Австрия силой присоединена к рейху, на очереди Чехословакия. У нас еще множество соседей, и они могут стать легкой нашей добычей, если этого мы пожелаем.

Дорогие соотечественники!

Запомните одну простую истину — нация, угнетающая другие народы, не может быть свободной сама. Подумайте о будущем, пока не поздно. Не способствуйте злодеяниям нацистов во главе с Гитлером, не позорьте свою родину, не вызывайте гнев и ненависть к нам других народов. Не забывайте, что рано или поздно наступит час расплаты.

Мы, антифашисты, призываем вас на борьбу с фашизмом. Преградим путь авантюрам, — трудящимся нужен мир, работа, дружба, а не великая Германия, построенная на могилах миллионов.

Долой фашизм! Долой войну! Долой Гитлера!

Да здравствует мир на земле и демократия!

6 июня 1938 года, г.Берлин».

— Ну как? — спросил мастер Герман, закончив чтение.

— Это как раз то, что сегодня и нужно! А что, товарищ Герман, есть у вас надежные связные на заводах и фабриках? Доходит газета до рабочих?

— А как же иначе? Неужели вы думаете, что мы печатаем нашу газету, преодолевая тысячи препятствий, рискуя головой, ради собственного удовольствия? У нас больше полсотни связных. Они успели уже распространить свежий номер. Кое-где газету расклеили на стенах курилок или подбросили в шкафчики рабочих…

…После Мюнхена гитлеровцы решили, что им дозволено все, что в мире нет силы, способной противостоять Германии. Готовясь к большой войне, они усилили репрессии внутри страны. Агенты гестапо арестовывали людей по малейшему подозрению, прямо на улице, и без суда и следствия отправляли их в концентрационные лагеря. Обыскам и арестам не было конца. Усилилась слежка и за иностранцами, — Василий чувствовал это на каждом шагу.

Однажды днем Лиза позвонила ему в контору и сказала, что только что арестовали садовника Мюллера, а теперь агенты полиции требуют, чтобы их впустили в особняк произвести обыск.

— Я заперла двери и отказалась впустить их в дом. Но они не перестают стучать, настаивают, чтобы им открыли, грозятся выломать двери… Не знаю, что делать?

— Прежде всего, не волнуйся. Двери не открывай, — не сломают, не бойся. Я сейчас приеду! — Повесив трубку, Василий позвонил генеральному консулу О'Кейли и помчался домой.

Агенты гестапо топтались у подъезда, не рискуя взломать двери богатого особняка, принадлежащего американцу.

— В чем дело, господа? — сердито спросил Василий. — Почему вы так ведете себя у моего дома?

Офицер сказал, верное, отрапортовал по-военному:

— По нашим сведениям, ваш садовник Мюллер является коммунистом и связан с подпольной подрывной организацией!

— Что же следует из этого?

— Дело в том, что при обыске мы ничего не нашли у него.

— Тем более непонятно, что вам нужно в моем доме!

— Он… я хотел сказать — Мюллер… мог спрятать свои бумаги у вас…

— Странная у вас логика, господин офицер!.. У садовника ничего не нашли и поэтому решили произвести обыск в доме американского подданного, представителя компании, снабжающей вашу страну нефтью. Считая такой поступок с вашей стороны актом совершенно недопустимого произвола и проявлением недружелюбия в отношении ко мне и компании, которую я имею честь представлять, я вынужден буду довести об этом до сведения рейхсмаршала господина Геринга! До получения удовлетворительного ответа временно прекращаю всякие операции!

— Но ведь мы не произвели у вас обыска! — Вид у офицера был растерянный, упоминание американцем имени всемогущего рейхсмаршала произвело на него впечатление.

В это время к калитке сада подкатил лимузин с дипломатическими номерными знаками. Из машины вышел генеральный консул Соединенных Штатов Америки в Берлине О'Кейли. Он отрекомендовался офицеру и осведомился: на каком основании и по чьему приказу полиция ворвалась в дом американского подданного и пытается произвести обыск?

— Вы, уважаемые господа, как видно, не понимаете разницу между подданными Чехословакии и Америки! Раз и навсегда зарубите себе на носу: то, что можно сделать с чехами и прочими народами, нельзя делать с американцами! Мы этого не допустим, понятно? Я вынужден буду официально протестовать против такого произвола! — О'Кейли вел себя предельно грубо.

Офицер повторил историю с Мюллером.

— Странно, вместо того чтобы предупредить мистера Кочека и оградить его от коммунистов, вы хотите произвести у него обыск! Уезжайте отсюда как можно скорее, иначе я вынужден буду позвонить господину Риббентропу.

Полицейские, поджав хвосты, как побитые собаки, ушли. Василий поблагодарил О'Кейли и пригласил его в дом выпить виски.

— Совершенно обнаглели эти немцы! Не понимаю, почему наши так церемонятся с ними, — раздраженно сказал О'Кейли после третьего бокала виски с содовой.

— Вы сами когда-то говорили — из боязни русских! — ответил Василий.

— Говорил… Знаете, чего я боюсь теперь? Как бы немцы не двинулись на нас, вместо того чтобы ударить по русским. Уж очень развязно они стали вести себя. В цирках существует неписаный закон — зверя, вышедшего из повиновения дрессировщику, убивают. Как бы то же самое не случилось здесь!

— Боюсь, что здешний зверь загрызет своего дрессировщика, он ведь давно вышел из повиновения! — сказал Василий…

Садовника Мюллера пришлось выручать при помощи Отто Лемке. Операция эта обошлась Василию в триста американских долларов. Мюллер вернулся дней через десять, худой, постаревший, с ссадинами на морщинистом лице.

— Что они сделали с вами, Мюллер? — участливо спросил Василий.

— Об этом не имею права говорить, я дал подписку, — сказал садовник и, помолчав, добавил: — Впрочем, вам можно доверять… Они били меня три раза в день, иногда и ночью… Все спрашивали про какую-то подпольную организацию, издающую коммунистическую газету… Вами тоже интересовались, мистер Кочек.

— И что же?

— Ничего… Ни о каких организациях я не имею ни малейшего понятия и вообще, скажу вам откровенно, политикой не интересуюсь. Нужно думать, что произошла ошибка — меня спутали с кем-то. Что же касается вас, то, разумеется, кроме хорошего, я ничего сказать им не мог…

— Приятно слышать, что работающий у меня садовник политикой не интересуется, иначе отвечать пришлось бы мне! Все же будьте осторожны и имейте в виду, что я поручился за вас.

— Этого я не знал…

Однажды, уйдя из конторы раньше обычного, Василий вернулся с полдороги обратно, вспомнив, что забыл портфель. У себя в кабинете он застал юрисконсульта Глауберга, — тот рылся в ящиках его письменного стола.

— Что вы тут делаете? — резко спросил Василий.

— Ищу копию последнего нашего письма к фирме «Фламме»… — Вид у юрисконсульта был растерянный.

— Почему вы ищете ее не в канцелярии, а у меня?

— Там ее нет…

— Сейчас проверим! — Василий позвонил и попросил секретаршу позвать делопроизводителя. Когда тот явился, велел ему принести папку с исходящими бумагами. — Мне нужна копия нашего последнего письма компании «Фламме», — если не ошибаюсь, о расчетах. — Он заметил, что Глауберг делает делопроизводителю какие-то знаки, и добавил: — Надеюсь, эта копия имеется у вас в делах, иначе вы немедленно потеряете работу!

Делопроизводитель вернулся через минуту с папкой и показал патрону копию письма.

— Смею вас заверить, — сказал он, — что документы у нас не теряются.

— Благодарю вас. Можете быть свободны.

Отпустив делопроизводителя, Василий снова спросил Глауберга:

— Так что же все-таки вы искали в ящиках моего стола?

Юрисконсульт молчал, на лице его выступили красные пятна.

— Еще один вопрос: откуда у вас ключи от стола?

— Они были здесь… Вероятно, вы забыли…

— Неправда! — Василий достал из кармана связку ключей в кожаном футляре и показал Глаубергу. — Что вы искали в ящиках моего стола и по чьему заданию это делали?

— Извините, этого больше не повторится… — выдавил из себя Глауберг, губы его дрожали.

— Не может повториться потому, что вас здесь не будет! Уходите немедленно и больше не попадайтесь мне на глаза!

Утром он приказал бухгалтеру отчислить Глауберга.

То, что случилось с садовником Мюллером и юрисконсультом Глаубергом, насторожило Василия. Может наступить такое время, когда фашисты ни с чем считаться не будут… «Нужно быть осмотрительней, не давать им ни малейшего повода для подозрений», — внушал себе Василий. Однако они с Лизой живут в фашистском раю не для того, чтобы увеличивать свои сбережения в американском банке, а чтобы заниматься делом. Опасным и нужным.

Отто Лемке, успевший накопить солидный капитал в швейцарском банке при помощи Василия, по-прежнему снабжал его ценной информацией. Неоднократные проверки получаемых от него сведений (для этого использовались фрау Браун и майор генерального штаба Фридрих Кольвиц) всегда подтверждали их правильность.

В конце февраля 1939 года Лемке явился к Василию хмурый, расстроенный. Ему кажется, пробормотал он, что фюрер начал зарываться и что это к хорошему не приведет…

— Что вы, герр Лемке, разве фюрер может зарываться?

— Представьте — может… Он затевает новую игру — хочет захватить всю Чехословакию.

— Но ведь фюрер сам подписал мюнхенское соглашение, гарантирующее неприкосновенность новых чехословацких границ!

— Ах, мистер Кочек, вы наивный человек!.. Какое значение имеет для Гитлера подпись на клочке бумаги? Сам поставил свою подпись, сам же может взять ее обратно… Есть приказ фюрера по армии — быть готовым для вторжения в Чехословакию, с целью полной ее оккупации, не позже 15 марта…

Прежде чем сообщить тревожную весть «отцу», Василий решил проверить ее. И Кольвиц подтвердил, что вторжение в Чехословацкую республику намечено в ночь на 15 марта.

В эту самую ночь, в то время когда немецко-фашистские войска вторглись в Чехословакию, президент республики Гаха сидел в одиночестве в огромном салоне новой имперской канцелярии. На столе перед ним лежал документ с коротким текстом. Время от времени Гаха наклонялся над документом и, морщась как от зубной боли, снова откидывался на спинку кресла. Ему было приказано Гитлером подписать этот документ, в котором говорилось, что «…он, будучи в полном сознании и здравом уме, вручает судьбу чехословацкого народа и всей страны фюреру и германскому рейху…».

Гаха понимал, что подписание такого документа — позорное предательство в отношении своего народа, но води сопротивляться у него не было. Он находился в полуобморочном состоянии. Ему сделали укол, и в конце концов он поставил свою подпись под документом…

Так перевернулась еще одна печальная страница в трагической летописи тех лет.

На очереди — вопрос о Данциге.

Требуя присоединения Данцига к Германии, а также предоставления права на сооружение собственной транспортной магистрали через «Польский коридор», гитлеровцы сулили Польше, в качестве компенсации, часть Советской Украины.

Реакционная клика, определявшая политику тогдашней Польши, отказалась от помощи Советского Союза и стала на путь открытого предательства национальных интересов польского народа.

7 апреля 1939 года итальянские войска вторглись в Албанию. 28 апреля германское правительство заявило о расторжении англо-германского морского соглашения и аннулировании германо-польского пакта о ненападении. 22 марта литовские правители скрепя сердце уступили Германии Мемельскую область с портом Мемель (Клайпеда) на Балтийском море. Днем позже Румыния подписала договор, по которому подчиняла свою экономику интересам германской промышленности. Гитлер заявил также претензии на бывшие немецкие колонии, захваченные Англией и Францией в итоге мировой войны, и предъявил территориальные требования к Польше.

Для отражения немецкой агрессии Советское правительство настойчиво предлагало западным державам организовать систему коллективной безопасности. Английские правящие круги вынуждены были пойти навстречу советским предложениям, главным образом для успокоения общественного мнения своей страны.

Начались длинные и бесплодные англо-франко-советские переговоры…

В это время в Берлин приехал Стамбулов и передал Василию, что англичане ведут переговоры не только с Советским Союзом, но и с Германией, причем немцы хотя и не делают из этого большого секрета, однако содержание переговоров не раскрывают.

— «Отец» просил передать вам, что чрезвычайно важно знать все подробности этих переговоров.

Прежде всего Василий обратился к Веберу. Однако тот занял на этот раз уклончивую позицию и сказал:

— К сожалению, в этом вопросе я не могу быть вам полезным…

— Но вы же работаете в министерстве иностранных дел, хотя и в консульском отделе. Неужели нет у вас друзей, знакомых, через которых вы могли бы узнать, кто из руководящих, государственных деятелей ведет здесь переговоры и о чем? Это крайне важно!

— Нет, не могу, — был ответ.

Отказ Вебера смутил Василия: что это — трусость или желание отойти от опасной политической деятельности?

Фрау Браун и раньше никогда не бралась доставать документы, не проходившие через ее руки. Кольвиц вообще не шел в данном случае в счет: дипломатические переговоры — это не по его ведомству. Оставался один Отто Лемке.

Василий пригласил его к себе.

— Дорогой Лемке, мы с вами давнишние знакомые и имеем все основания доверять друг другу. У меня есть к вам просьба, или, если хотите, назовем это деловым предложением. Моему шефу стало известно, что англичане ведут двойную игру: начали переговоры с русскими в Москве об организации системы коллективной безопасности, что, по существу, направлено против Германии, и одновременно договариваются с руководящими немецкими деятелями о возможностях англо-германского союза. Шеф требует, не знаю, для каких целей, подробной информации. Не могли бы вы помочь мне в этом деле? Понимаю, задача довольно сложная, и перед расходами я не постою.

— Откровенность за откровенность: мне совершенно безразлично, для чего и для кого нужны вам эти сведения! — усмехнулся оберштурмбанфюрер. — Следовательно, не затрудняйте себя объяснениями… То, о чем пишет ваш шеф, соответствует истине. Англичане всегда любили вести двойную игру, но шалишь — нашего фюрера не перехитрить!.. Совсем недавно я слышал, как Розенберг говорил Гессу в приемной Гитлера, что англичане никогда всерьез не думали договариваться с русскими — они боятся большевиков больше, чем черт ладана, — а затеяли эту игру, чтобы поймать нас на удочку. Розенбергу известны все подробности того, что делается и говорится на этих переговорах, из английских же источников… Признаться, я не интересовался переговорами англичан здесь, у нас в Берлине, и уж конечно не располагаю никакими документами. Следовательно, я должен связаться с нужными людьми, понести какие-то расходы…

— Я же сказал вам, что перед расходами не постою, — напомнил Василий.

— Понимаю. Но вы знаете, я люблю во всем ясность. Какую сумму вы могли бы ассигновать на это дело?

— Лучше, если вы сами назовете цифру.

— Три тысячи американских долларов. Без запросов, не правда ли?

— Торговаться не буду, хотя и дороговато… Могу вручить вам сейчас тысячу долларов в качестве аванса, остальные потом. Учтите, что сведения эти нужны мне срочно, — ну, скажем, в течение трех дней. Ведь после того, как опубликуют коммюнике о завершении переговоров, наши с вами сведения никому не будут нужны.

— Коммюнике? Никакого коммюнике не будет! Вы забываете, что англичане продают не только русских, но и своих союзников — французов, Польшу тоже. Что касается сроков, то раньше трех дней ничего не успею сделать.

— Через три дня, вечерком, жду вас здесь. А теперь — рюмочку коньяку. Впрочем, нет, лучше дам вам две бутылки отличного греческого коньяка «Метакса», и вы разопьете их с друзьями! — Василию противно было видеть пьяную физиономию эсэсовца у себя дома.

Провожая Лемке, он спросил:

— Кстати, какое впечатление на гестаповцев произвело то, что я прогнал Глауберга?

— Его чуть не посадили за то, что он оказался таким идиотом и вел себя, как мальчишка. После истории с попыткой произвести у вас обыск берлинские гестаповцы получили нагоняй от высокого начальства. Им приказано быть с вами поосторожней. Так что можете спать спокойно!

— Я и так сплю спокойно!

В маленькой угловой комнатке, приспособленной Василием под рабочий кабинет, его ждал Стамбулов.

— Ну как? — спросил он.

— Через три дня получим необходимые сведения, а может быть, и кое-какие документы. Советую вам, во избежание всяких случайностей, эти три дня не выходить на улицу. Живите у нас, отдыхайте…

В назначенное время Лемке сидел в гостиной напротив Василия, пил маленькими рюмками коньяк и рассказывал. Время от времени он доставал из кармана документы, подтверждающие его слова, и передавал их Василию.

— Попытку начать переговоры с нами англичане сделали еще в начале тысяча девятьсот тридцать девятого года. Доверенное лицо британского премьера, Думмонд-Вольф, разговаривая с ответственным сотрудником нашего министерства иностранных дел Рюттером, сказал, что Англия готова отказаться в пользу Германии от большинства своих прав в Восточной и Юго-Восточной Европе и что политика Англии в отношении сотрудничества с Германией не изменилась после Мюнхена… Вот вам краткая запись этой беседы, — с этими словами Лемке положил перед Василием лист бумаги. — Личный секретарь Риббентропа, Кордт, в беседе с помощником заместителя министра иностранных дел Великобритании Сарджентом дал понять, что все усилия английского правительства достичь соглашения с Германией не будут иметь успеха, пока не прекратятся англо-франко-советские переговоры… Вот вам копия донесения нашего посла в Лондоне, — Лемке положил перед Василием еще один документ. — В донесении говорится, что в Англии разработана программа, одобренная Чемберленом, и что с нами будет заключен пакт о ненападении…

Восьмого августа, то есть накануне открытия московских переговоров, английское правительство предложило Гитлеру созвать конференцию пяти держав — Англии, Германии, Франции, Италии и Польши — для обсуждения вопроса о присоединении Данцига к Германии. Конференция должна была состояться без участия Советского Союза. Вот еще копня письма Чемберлена к Гитлеру, где предлагаются двусторонние польско-германские переговоры с последующим участием Англии… Думаю, что хватит!

Лемке налил себе еще одну рюмку коньяку и как бы между прочим сказал:

— Деньги попрошу перевести на мой текущий счет в швейцарском банке… Ваше здоровье, мистер Кочек!

В тот же вечер Стамбулов выехал к себе на родину.

На прощание Василий сказал ему:

— Скажите «отцу», что англичане замышляют новый Мюнхен, на этот раз для того, чтобы пожертвовать интересами Польши и втянуть Советский Союз в войну с фашистской Германией!..

Нового Мюнхена организовать не удалось. Виной тому были сами немцы: они предъявили англичанам требования, затрагивающие коренные экономические и колониальные интересы Великобритании, и тем самым убедили даже твердолобых политических деятелей в том, что договориться с Германией обычным дипломатическим языком невозможно, — для воздействия на Гитлера нужны более эффективные средства. В конце концов таким средством была признана угроза заключения военного союза между Англией, Францией и СССР.

Предложение начать военные переговоры было встречено правительством Советского Союза благожелательно: оно хорошо понимало, что только объединенными усилиями можно остановить немецкую агрессию и предотвратить пожар мировой войны. Английское правительство взяло курс на затягивание переговоров, предписывало своей делегации «обращаться с русскими сдержанно».

Главой английской делегации на переговорам был назначен адмирал в отставке Реджинадьд Планкетт Эрл Дракс, а во главе французской стоял малоизвестный генерал Думенк. К тому же они не были снабжены широкими полномочиями.

Опасаясь, что генерал Думенк может поставить вопрос о пропуске советских войск через Польшу, представитель Англии всячески отговаривал его от этого и фактически ориентировал на срыв переговоров.

На запрос, согласна ли Польша пропустить советские войска через свою территорию, был получен отрицательный ответ.

Стало очевидным, что нет никакого смысла продолжать переговоры, тем более что Советское правительство знало: англичане ведут переговоры и с немцами в Берлине.

Вечером 31 августа Василий узнал, что Гитлер принял решение напасть на Польшу 1 сентября. У Василия не оставалось времени, чтобы дать знать «отцу» об этом. Он поехал домой, поужинал и даже лег спать, но сон не шел к нему. Ему казалось, что он совершает преступление, ничего не сообщая «отцу». Он встал, оделся, сел в машину и, доехав до почты, отправил Стамбулову в Софию телеграмму: «Поставка бензина задерживается из-за крупной аварии танкера».

И только 3 сентября, когда немецкая авиация бомбила польские города, сея ужас и смерть, английское правительство, а затем и французское, под давлением общественного мнения, вынуждены были объявить Германии войну.

Жизнь в Германии становилась с каждым днем невыносимей. Василия, основного поставщика горючего, власти ограничили в бензине: тридцать литров в месяц — и ни капли больше. А еще спустя некоторое время военный комендант Потсдама известил его, что занимаемый им особняк предназначается под госпиталь, и предписал освободить дом в течение двадцати четырех часов. Пришлось спешно подыскать квартиру в самом Берлине. По всей Германии были введены карточки на все виды продуктов питания и предметов ширпотреба. Магазин для американцев был закрыт. Благо, у Василия денег было много, кофе и сигареты прибывали из Америки по-прежнему, а цены на них поднялись, он имел возможность доставать все необходимое.

За иностранцами, проживающими в Германии, была установлена строжайшая слежка. Стоило Василию выйти из дома, как возле пего словно из-под земли вырастали двое агентов и сопровождали его повсюду. Телефонные разговоры подслушивались, письма перлюстрировались, телеграммы проходили через строгую цензуру.

За Лизой тоже ходили по пятам, и ей стало нелегко встречаться с фрау Браун, — приходилось всячески изворачиваться, назначать свидания в самых различных местах.

Один Отто Лемке, пользуясь своим высоким положением, ничего не боялся и по-прежнему посещал Василия в конторе. Напустив на себя веселость и беззаботность, он сообщал новости с фронтов войны, хвастался тем, что фюрер поставил на колени всю Европу, а в минуты откровенности вздыхал и сетовал, что конца войны не видно и вряд ли она окончится победой немецкого оружия… Василий держался с ним сдержанно, старался не говорить ничего лишнего, но деньги платил ему по-прежнему аккуратно.

В эти тяжелые дни связь с «отцом» продолжала действовать безотказно: Стамбулов находил десятки способов, чтобы поддерживать эту связь. Радостно было еще и то, что, несмотря на неимоверные трудности, подпольщики не снижали активности. В начале войны группе мастера Германа удалось выпускать даже листовки с призывом саботировать войну, бороться всеми силами против авантюристов, толкающих Германию в пропасть. От мастера Германа Василий узнал и о причине странного поведения Ганса Вебера.

— Вебер — типичный немецкий интеллигент, воспитанный в чисто немецком духе. Он считает, что бороться против ненавистных нацистов и маньяка Гитлера нужно. Это даже благородно — рисковать головой ради своих убеждений. Но открывать иностранцу, даже другу, государственную тайну — это уже измена. Не думайте о нем плохо — Ганс Вебер по-своему честен, и ему вполне можно доверять!..

На второй год войны Бельгия, Люксембург, Голландия и большая часть Франции оказались под пятой немецких солдат.

Василий написал письмо Джо Ковачичу, ставшему консулом в Париже, с просьбой оказать покровительство его друзьям — журналисту Сарьяну и художнику Борро. Через некоторое время он получил от них ответ через того же Ковачича.

Сарьян писал, что он перешел на нелегальное положение, всеми силами помогает движению Сопротивления. «Я верю в непокорный дух французского народа и знаю, что он победит, а предателей своих пригвоздит к позорному столбу», — заканчивал он свое письмо. Из письма Борро было видно, что он тяжело переживал унижение своей родины. «Нет, что ни говорите, мы, французы, ничему но научились, и, пока нас не побьют основательно, мы не встряхнемся. Но уж когда встряхнемся, тогда покажем, на что мы способны. В том, что в конечном итоге мы побьем немцев, у меня нет ни малейшего сомнения, другой вопрос — каких жертв это будет нам стоить…»

В ноябре 1940 года к Василию пришел Отто Лемке. Он устало развалился в кресле и мрачно сказал, что у него паршивые новости.

— Стоит ли огорчаться, дорогой Лемке, — вся наша жизнь состоит из неприятностей! — попробовал пошутить Василий, но эсэсовец только махнул рукой.

— Есть сведения, что фюрер приказал генеральному штабу разработать план нападения на коммунистическую Россию, — сказал он.

— Что? — вырвалось у Василия.

— То, что слышали!.. Такой план вообще давно существовал, но ему особого значения не придавали… Только подумайте: не закончив войну на Западе, помышлять о войне с русскими!.. И вообще скажу вам доверительно, что воевать нам с русскими нельзя: коммунисты — фанатики, их не поставишь на колени… Знающие люди говорят, что они будут драться до последнего…

— Думаю, что на сей раз ваши опасения напрасны. Гитлер достаточно умен, недаром ведь он подписал с русскими пакт о ненападении.

— Чепуха! Нашему фюреру ничего не стоит порвать любые пакты и договоры, — он перед пустыми формальностями не остановится. Осведомленные люди утверждают, что фюрер отменил план вторжения на Британские острова. Поговаривают и о том, что готовится поездка в Англию одного из помощников Гитлера для переговоров с английским правительством, чтобы в войне против России заполучить Англию в качестве союзника.

— Нет, это невероятно!

— Вы удивительный человек, Кочек! Ничему не верите, вам обязательно подавай доказательства, не так ли?

— Да, именно так. Факты всегда нужны. А в особенности они нужны для подтверждения невероятных с точки зрения простой логики слухов, о которых вы только что рассказали!..

— Можно и факты! — процедил сквозь зубы Лемке, вытащил из внутреннего кармана кителя тоненькую книжечку в мягкой обложке и протянул Василию. — Скажите, пожалуйста, если страна не готовится к войне с русскими, тогда зачем это?

Василий держал в руках солдатский разговорник, рассчитанный на то, что фашистские войска вскоре будут на территории Советского Союза. Перелистывая странички, Василий читал: «Руки вверх», «Сдавайся, буду стрелять», «Где правление колхоза?», «Ты коммунист?», «Как зовут секретаря райкома?», «Давай хлеб, сало»…

— Похоже на то, что фюрер действительно затевает страшную игру, — сделав над собой усилие, как можно спокойнее сказал Василий. — А как же газеты сообщают о приезде в Берлин советской правительственной делегации, чуть ли не с Молотовым во главе?

— Подумаешь, делегация!.. Постараются заговорить русским зубы и поскорее выпроводить. Наши давно набили себе руку в такого рода делах. Кстати, Кочек, я решил бросить работу в иностранном отделе гестапо и, возможно, буду руководить нашей агентурой в нейтральных странах… Чего доброго, война может принять такой оборот, что потеряешь не только все накопленное, но и голову сложишь…

— Разумное решение!.. Слушайте, Лемке, вы не могли бы оставить у меня этот разговорник?

— Не знаю… — Лемке замялся.

— Сколько? — прямо спросил Василий.

— Тысяча долларов!

— Ну, это вы перехватили! Тысячу долларов за такую чепуху!.. Триста долларов, и ни цента больше. — Василий торговался с эсэсовцем, чтобы у того не сложилось впечатление, что американец чрезмерно заинтересовался разговорником. Немного подумав, он добавил: — Если хотите знать, нам выгодно, чтобы Гитлер ввязался в войну с русскими. Во-первых, русские охладят немного его пыл; во-вторых, а это главное, мы избавимся от залежей товаров!..

— Триста так триста, — сказал Лемке, пропуская мимо ушей рассуждения Василия, — только на этот раз наличными — может быть, скоро поеду в Швецию и Швейцарию!

Василий отсчитал эсэсовцу триста долларов и спрятал разговорник в сейф.

Он был сильно встревожен. До сих пор он собирал сведения о планах гитлеровцев в отношении других стран — Франции, Австрии, Чехословакии, Польши. Полученные же от Лемке сведения касались непосредственно его родины, — было от чего прийти в отчаяние. Живя столько лет в Германии, он близко узнал фашистов и отчетливо представлял себе, что будет, если им удастся вступить на советскую землю.

Нужно было действовать, — действовать безотлагательно, энергично и в то же время осмотрительно. Узнать все о планах Гитлера в отношении Советского Союза и как можно подробнее и вовремя известить «отца». Он решил пойти на риск и повидаться с Кольвицем. Работая в генеральном штабе, тот, безусловно, знал об этих планах. Нужно было заставить заговорить и фрау Браун, заплатить ей любые деньги.

Кольвиц ни за что не соглашался встречаться с кем-нибудь, кроме самого «мистера Хексинга», — это он оговорил в самом начале их сотрудничества. Встреча американца с работником генерального штаба, конечно, могла вызвать подозрения. Василий боялся не столько за себя, сколько за Кольвица, — если б того арестовали, то связь с генеральным штабом оборвалась бы. Кроме того, Кольвиц мог выдать подпольщиков, да и самого Василия. Но другого выхода не было. Василий с превеликим трудом связался с Вебером и попросил устроить ему свидание с Кольвицем.

Свидание состоялось поздно вечером. Василий рассчитался с Кольвицем за три последних месяца и только было хотел спросить о планах войны с Россией, как тот опередил его.

— Я знаю, зачем вы меня вызвали и что вас интересует, — сказал Кольвиц. — Да, это правда, есть директива разработать детальный план нападения на Советскую Россию. Но это вовсе не значит, что война является неизбежной. Специалисты считают, что воевать с русскими — безумие, тем более что придется воевать на два фронта, и они, конечно, будут всеми силами сопротивляться…

— А когда предполагается нападение на Россию?

— Этого я вам сказать не могу, просто не знаю.

— Герр Кольвиц, вы хорошо понимаете, как важно для компании, которую я представляю, знать это своевременно. Я заплачу вам любые деньги, если вы узнаете о предполагаемых сроках и известите меня.

— Допустим, я узнаю, но как вам сообщить? Скажу откровенно, встречаться нам с вами рискованно…

— Вы пришлете мне открытку. Но письмо, а именно открытку от имени хозяйки прачечной, куда мы обычно сдаем белье в стирку, и сообщите, что с меня следует столько-то марок. При умножении этой цифры на три должен получиться год. Скажем, вы напишете: «С вас следует 647 марок 23 пфеннига». При умножении этой суммы марок на три получится 1941, это год. Пфенниги означают месяц — февраль — и день — третий. Значит, третье февраля тысяча девятьсот сорок первого года. Надеюсь, вы освоили эту нехитрую комбинацию с цифрами? Повторяю, за деньгами остановки не будет, только сообщите мне вовремя!..

Сообщения газет подтвердились. 12 ноября 1940 года в Берлин прибыла специальным поездом советская правительственная делегация во главе с Молотовым. Вечером следующего дня делегация была принята Гитлером.

Василия мало интересовало содержание переговоров, он неустанно думал лишь об одном: как вручить кому-либо из членов делегации солдатский разговорник и сообщение о разработке немецким генеральным штабом плана нападения на Советский Союз.

Василий и Лиза пришли к заключению, что есть один только способ: Лиза проникнет в советское посольство и вручит одному из ответственных работников конверт для главы делегации.

Разработали детальный план, подумали и о мерах безопасности на тот случай, если вдруг агенты гестапо задержат Лизу. Лиза заготовила заявление на имя советского посольства с просьбой дать ей визу для поездки в Ленинград, навестить больную родственницу, — иначе почему она посетила советское посольство? Если ей зададут вопрос — почему же заявление осталось у нее? — она ответит: не приняли. Василий должен был остановиться со своей машиной в переулке, недалеко от Бранденбургских ворот, начать копаться в моторе и ждать возвращения Лизы. Если все обойдется благополучно, она должна держать сумочку в правой руке, если нет — в левой. Если же она вообще не явится в течение часа, то Василий поедет в американское консульство, чтобы принять меры для ее освобождения с помощью О'Кейли.

Ровно в десять часов утра, на Унтер-ден-Линден появилась элегантная дама и не спеша направилась к зданию советского посольства. В вестибюле открылось стеклянное окошко, и дежурный спросил, что ей угодно.

— Мне нужно поговорить с кем-нибудь из ответственных работников посольства, — ответила Лиза.

— По какому делу? — последовал новый вопрос.

— По чрезвычайно важному делу.

Окошко закрылось, и Лиза увидела, как дежурный поднял телефонную трубку и набрал номер. Она не слышала через толстое стекло, о чем говорит дежурный. Положив трубку, он открыл окошко и попросил Лизу подождать.

— Сейчас к вам выйдут, — сказал он.

Минут через пять у дверей, ведущих во внутренние помещения, появился молодой человек в отлично сшитом костюме. Он поклонился посетительнице.

— Вы хотели видеть сотрудника посольства? Я вас слушаю, — сказал он по-немецки.

— Здесь? В вестибюле…

— А где же еще?

— У меня важное, очень важное дело, — не личное, конечно… Не могли бы вы принять меня в своем кабинете?

— Пойдемте! — Молодой человек открыл перед Лизой дверь, провел ее в небольшой кабинет, усадил в кресло и сам сел напротив нее.

— Я вас слушаю, — повторил он.

— Простите… Но вы действительно ответственный работник? — спросила Лиза.

Хозяин кабинета улыбнулся:

— Я третий секретарь посольства.

— В таком случае примите этот конверт, — Лиза достала из сумочки конверт, протянула его секретарю, — вручите его как можно скорее главе советской правительственной делегации. Здесь сообщение о том, что Гитлер поручил генеральному штабу разработать план нападения на Советский Союз, и немецко-русский солдатский разговорник.

— Откуда у вас такие сведения и как к вам попал этот разговорник?

— Это вам не обязательно знать… Сведения абсолютно верные. Что же касается разговорника, то ведь он у вас в руках, — чего же больше?

— Ну что же… Кажется, вы правы. Благодарю вас!.. Будьте уверены, конверт будет вручен товарищу Молотову сегодня же… Скажите хотя бы свою фамилию…

— Фамилия моя ничего вам не скажет… Поверили мне — и хорошо!.. Скажите, меня не задержат гестаповцы, когда я выйду от вас?

— Нет, не посмеют. Особенно сейчас, во время пребывания здесь советской правительственной делегации. Вы только проследите, чтобы вас незаметно не сфотографировали!

— До свидания! — Лиза поднялась.

Секретарь посольства проводил ее до приемной. Здесь Лиза не выдержала и сказала по-русски:

— Товарищ, разрешите вас поцеловать!

Он молча нагнулся и поцеловал ей руку. Лиза коснулась губами его лба.

Когда она вышла, дежурный открыл свое окошко и, приложив палец к виску, повертел несколько раз, — у дамочки, мол, не все дома!

— Нет, брат, ошибаешься!.. Тут другое дело, — серьезно и задумчиво сказал ему третий секретарь.

Никто Лизу не задержал, и она, с сумочкой в правой руке, прошла мимо Василия, все еще копавшегося в моторе.

Это была последняя работа, выполненная Василием и Лизой в Германии. Они не знали тогда, что еще один экземпляр разговорника принес в советское посольство в Берлине немецкий рабочий-печатник…

О'Кейли пригласил Василия к себе и вручил ему телеграмму от Адамса. Шеф предлагал ликвидировать дела компании в Германии в течение десяти — пятнадцати дней, выехать в Женеву и там ждать дальнейших указаний.

— Чем это вызвано? — спросил Василий.

— Если быть откровенным до конца, то должен сказать вам, что это мы посоветовали мистеру Адамсу поступить так по ряду причин. Во-первых, за последнее время немцы стали усиленно интересоваться вашей личностью, — вот мы и сочли за благо выпроводить вас отсюда, пока не поздно… Во-вторых, мы вообще сворачиваем свои дела в Германии и рекомендуем всем американским гражданам постепенно, чтобы не вызывать ненужных подозрений у немцев, покинуть страну. Поезжайте в Женеву и ждите нас, мы тоже скоро приедем туда!

Ликвидируя дела нефтяной компании, Василий позаботился и о том, чтобы сохранить надежную связь с друзьями в Берлине.

В середине декабря 1940 года Василий и Лиза покинули негостеприимную землю третьего рейха.

17

Лига наций давно прекратила свое существование, и теперь великолепные дворцы ее, как старый, так и новый, построенный перед войной, пустовали. Под сводами их больше не велись горячие и бесплодные дебаты и напыщенные дипломаты не переливали из пустого в порожнее, с соблюдением всех правил риторики…

Но Женева по-прежнему полна была иностранцами. Много было американцев, много немцев, французов, англичан, итальянцев и даже японцев. Представители стран Латинской Америки орудовали в Швейцарии под видом корреспондентов различных газет и агентств, существующих и несуществующих торговых и финансовых фирм, акционерных обществ и страховых компаний.

Все отели и многочисленные пансионаты были битком набиты, и Василию не без труда удалось найти отдельную меблированную квартиру из четырех комнат на одной из тихих окраинных улиц.

Женева стала центром мирового шпионажа и разнузданной спекуляции. Разведчики стран следили друг за другом, на ходу ловили слухи, новости, сенсации, вербовали информаторов и осведомителей из среды дипломатического и военного персонала противников, создавали хитроумные способы связи. Представители фирм и компаний покупали и продавали все: стратегическое сырье, редкие металлы, готовые изделия и дефицитные товары. Агентам воюющих стран ничего не стоило купить сталь, нефть, подшипники, стальные тросы, навигационные приборы для самолетов, предметы ширпотреба и продукты питания. Все это открыто, на глазах у швейцарских властей, объявивших строгий нейтралитет. Василий слышал, как один делец говорил другому: «Чему вы удивляетесь, это же бизнес! При желании здесь, в Швейцарии, можно купить целую эскадру боевых самолетов и любое количество дальнобойных пушек, — были бы только деньги!..»

Чтобы всерьез обосноваться здесь и быть полезным делу, которому он служил, Василию нужно было заняться достаточно масштабной коммерческой деятельностью. Осмотревшись, взвесив все возможности, он написал обстоятельную докладную записку Адамсу с целым рядом деловых предложений. Василий сообщил, что здесь можно сбывать нефть и нефтепродукты нейтральным и «невоюющим» странам, не нарушая закон о нейтралитете, утвержденный американским сенатом, или же организовать дочернюю компанию в одной из латиноамериканских стран и действовать от ее имени.

«Мистер Адамс, вы хорошо понимаете — торговля будет и после войны, — писал он, — особенно такими товарами, как нефть и нефтепродукты, без чего не может обойтись в современных условиях ни одна страна, будь она маленькой или большой. Следовательно, о закреплении за собой рынков сбыта нужно думать уже сейчас. Зачем, например, нам терять такой выгодный рынок, как испанский, и не попытаться завоевать португальский? Почему нам не воспользоваться затруднениями англичан и не вытеснить их с рынков Швеции и Швейцарии? Буду ждать ваших указаний. Заверяю вас, что сделаю все, что будет в моих силах, чтобы способствовать процветанию нашей компании. Я пишу „нашей“, потому что моя судьба тесно связана с судьбой компании, которую возглавляете вы, мистер Адамс…»

Не дожидаясь ответа из Нью-Йорка, Василий написал письмо в Париж, Джо Ковачичу, и сообщил ему, что, при некоторой смекалке, энергии и предприимчивости, в Женеве можно сколотить миллионы. «Организуйте через своего старика поставку мне в возможно больших количествах: чая, кофе, сигарет, сгущенного молока, свиной тушенки, различных лекарств. Условия остаются прежними — чистая прибыль пополам. Здесь нет проблемы с валютой, — швейцарские марки котируются везде.

Надеюсь, вы учитываете, что я не предлагаю поставлять сюда что-либо имеющее хоть какое-нибудь отношение к войне. Упаси меня бог от этого! Мы будем торговать только товарами, облегчающими людям жизнь, что особенно важно в наш жестокий век…»

Через десять дней Адамс известил Василия, что его предложения принимаются. Ему поручается организация отделения компании в Швейцарии, а сам мистер Кочек назначается уполномоченным с окладом в размере пяти тысяч долларов в месяц кроме отчислений процентов от реализации.

Джо Ковачич ответил предельно лаконичной телеграммой: «Вы умница, старик дал согласие, скоро товар поступит. Желаю успеха».

За последние годы Василий набил себе руку в коммерции, — он и в Женеве легко справился с организационными делами. И вот уже на фасаде его конторы красовалась вывеска с золотыми буквами: «Стандард ойл компани», а внизу — «Швейцарское отделение. Торговля нефтью и нефтепродуктами».

Из Америки поступили первые партии товаров, отправленные Ковачичем-старшим. Работа закипела.

Новый, 1941 год пришлось опять встречать на чужбине и вдвоем. Ровно без десяти двенадцать Василий и Лиза сели за стол и наполнили бокалы шампанским. Василию очень хотелось переключить радио на московскую волну, но это было не совсем безопасно, — могли подслушать соседи. И все же он, настраивая радио, поймал на несколько секунд Москву, — оттуда передавали праздничный концерт.

— Опоздали! — Василий с досадой махнул рукой. — Ну, старушка, выпьем за благополучие нашей родины, за наш народ, чтобы черные тучи миновали нас… С Новым годом!

— С Новым годом! — ответила Лиза, высоко поднимая пенящийся бокал.

Они и не предполагали, что новый, 1941 год станет для их родины началом неслыханных страданий…

В Женеву приехал оберштурмбанфюрер Отто Лемке, и Василий пригласил его к себе в контору.

Лемке явился в назначенный час. Он был в штатском костюме и потому потерял половину своей представительности, — то ли дело черная форма эсэсовца, с черепом на фуражке!..

Опустившись в кожаное кресло, Лемке, тяжело вздохнув, закурил.

— Вы начали курить? — удивился Василий.

— От такой жизни не то что закуришь, — завоешь, пожалуй! — ответил тот, затягиваясь табачным дымом.

— Чем же вы огорчены? Вы всегда такой бодрый, жизнерадостный и вдруг скисли…

— Ах, дорогой Кочек!.. Я принес вам такие сведения… Двенадцатого декабря фюрер подписал директиву номер двадцать один, озаглавленную «план Барбаросса»… Кажется, я имел случай говорить вам, что первоначально он фигурировал под шифром «план Отто».

— Что это за директива, подписанная фюрером? — спросил Василий.

— Буду говорить с вами начистоту… То, что я сейчас сообщу вам, настолько важно, что, скажи я об этом русским, они осыпали бы меня золотом с ног до головы. Но я, Отто Лемке, не желаю иметь никаких дел с коммунистами! Да и вам давать эти сведения даром не резонно. Короче, с вас, как со старого знакомого, возьму всего лишь пять тысяч долларов. Согласны?

— Согласен, если только сведения действительно стоящие!

— Еще бы не стоящие!.. Согласно этой директиве, генеральный штаб должен разработать план нападения на Советскую Россию. Копию директивы достать не удалось, хотя я ее читал и даже успел списать начало. Вот оно. — Эсэсовец достал из бумажника лист бумаги, сложенный вчетверо, развернул. — «Германские вооруженные силы должны быть готовы еще до окончания войны против Англии разбить Советскую Россию в стремительном походе, — прочитал он вслух. — Для этого армия должна пустить в действие все находящиеся в ее распоряжении соединения, за исключением лишь тех, которые необходимы, чтобы оградить оккупированные районы от каких-либо неожиданностей. Приготовления должны быть закопчены до 15 мая 1941 года. Особое внимание следует уделить тому, чтобы подготовку этого нападения было невозможно обнаружить…» Ну как, достаточно?

Василий молчал, стараясь изо всех сил не показать свое волнение.

— А как же с Англией? — спросил он как можно спокойнее. — Неужели ваши все же отважатся воевать на два фронта?

— Фюрер предполагает, что если он нападет на Советскую Россию, то Англия согласится на переговоры и в конечном итоге будет помогать войне против коммунистов… Ходят слухи, что скоро начнутся переговоры с англичанами. Как и предполагалось раньше, кто-то из руководителей партии поедет в Англию…

— Ну что же… Это не только важные, но и устрашающие сведения!

— Я же и говорю: война с коммунистами — это вам не легкая прогулка по странам Европы. Боюсь, что русские себя покажут!..

— Вы оставите мне копию начала директивы?

— Могу, но… — Лемке замялся.

— Да, да, понимаю! Нужно сперва рассчитаться с вами… Вот вам чек на пять тысяч долларов. — Василий подписал чек и дал его Лемке. — Еще одна просьба к вам: в Берлине вы найдете моего бывшего садовника Мюллера и передадите ему письмо, а когда будете возвращаться, привезете ответ.

— Пожалуйста, это не составит мне большого труда! — Настроение у Лемке заметно улучшилось после получения чека.

— Когда вы собираетесь снова побывать здесь? — спросил Василий.

— Примерно через месяц.

— А если я возьму на себя все ваши дорожные расходы, могли бы вы прибыть недели через две?

— Пожалуй, могу. Сегодня пятое января, буду у вас пятнадцатого. Это вас устроит?

— Вполне… Завтра я напишу Мюллеру письмо…

Перед своим отъездом из Берлина Василий имел беседу с садовником Мюллером, который, после того как Василий вызволил его из гестапо, стал относиться к нему с большим доверием. Они договорились, что в случае крайней необходимости Мюллер будет служить своего рода почтовым ящиком.

Пожимая на прощанье большую волосатую руку эсэсовца, Василий сказал:

— Пригласил бы вас в ресторан пообедать, но, откровенно говоря, в ваших интересах, чтобы нас не видели вдвоем!..

Лемке ушел, а Василий долго сидел за письменным столом, обхватив голову руками. Кажется, совершилось худшее, чего можно было бы ожидать. Гитлер решил напасть на Советский Союз!.. «Нужно действовать, немедленно известить „отца“. И отсюда, из Швейцарии, это сделать легко», — говорил сам себе Василий, а другой голос нашептывал ему: «Не горячись, следуй правилу — прежде чем сообщить „отцу“ такие важные сведения, сперва проверь их, дублируй из нескольких источников…»

Василий терзался до тех пор, пока не появился через десять дней оберштурмбанфюрер. Вручив письмо Мюллера, он вопросительно посмотрел на Василия.

— Вы хотели бы получить деньги за ваши путевые издержки, — сколько? — спросил Василий.

— Мелочь, триста долларов…

Сведения Лемке подтверждались. Правда, Фридрих Кольвиц указывал несколько сроков нападения на Советский Союз — 20 апреля, 18 мая, 22 июня и даже 6 апреля. Но он давал понять, что эти сроки названы, чтобы ввести в заблуждение противника. Главное же — Кольвиц подтверждал существование самой директивы. И еще Мюллер писал, что здоровье фрау Эльзы ухудшается с каждым днем и врачи не надеются на улучшение. Сама она думает, что жить ей осталось не более полугода.

Яснее не скажешь: полгода — те же сроки, что установил Гитлер на подготовку армии для нападения на Советский Союз…

Теперь нельзя было терять ни минуты. Василий заперся у себя в кабинете, составил зашифрованную телеграмму на имя «отца» и отправил адресату.

Через день он получил телеграмму «молнию» с предложением немедленно выехать с женой в Москву через нейтральную Швецию. Это означало ехать или морем, где рыскали немецкие подводные лодки и топили все, что попадалось им на глаза, или же через Финляндию, которая фактически была оккупирована Германией. Времени для размышлений не оставалось. Василий в тот же день посетил советского консула и получил визу на поездку в Москву — «по делам американской нефтяной компании „Стандард ойл“.

В гостинице «Националь», где обычно останавливались иностранцы, был забронирован номер с видом на Манеж для двух американцев — мужа и жены.

Лиза часами могла стоять у окна, не в силах оторвать глаз от улицы, от кремлевской стены, от прохожих. Она радовалась всему: московскому морозцу, снегу на крышах домов, детворе, играющей во дворе соседнего дома, студентам, спешащим в университет…

Не успели они распаковать чемоданы, как раздался телефонный звонок. Василий снял трубку.

— Мистер Кочек, если у вас нет неотложных дел, то просим вас зайти к нам. Адрес вам известен, пропуск будет заказан.

Через полчаса Василий стоял перед молодым, но весьма ответственным работником, даже не предложившим ему сесть.

— Скажите, Максимов, вы прислали «отцу» эту телеграмму? — сухо спросил тот, держа в руке расшифрованную телеграмму Василия.

— Я прислал.

— И вы утверждаете, что немцы собираются напасть на Советский Союз?

— По крайней мере, об этом говорят те неопровержимые сведения, которыми я располагаю.

— Сведения, сведения!.. Похоже, вам даже в голову не приходило, что такие, с позволения сказать, сведения могли вам подсунуть те, кто заинтересован в том, чтобы дезориентировать нас, ввести в заблуждение или даже спровоцировать…

— Я не мальчик, чтобы мне могли подсунуть ложные сведения. То, о чем я сообщил «отцу», соответствует действительности. Прошу вас в этом не сомневаться! — Василий побледнел от гнева и горького недоумения.

— Поссорить нас с Германией хотят прежде всего англичане, — надеюсь, это вам известно? Да, англичане! — Ответственный работник поднялся из-за письменного стола, и Василий отметил про себя, что он маленького роста и, несмотря на сравнительно молодые годы, успел отрастить порядочное брюшко. «Спортом не занимается», — подумал Василий. Между тем ответственный работник продолжал: — Одно из двух — или вас ввели в заблуждение, подсунув вам фальшивку, или…

Василий не дал ему закончить.

— Вы не смеете так говорить со мной! — тихо сказал он, повернулся и вышел из кабинета.

Он отметил пропуск у секретаря, спустился на улицу. День был морозный, на чистом небе сияло солнце, дышалось легко. Василий вдохнул холодный воздух всей грудью, расправил плечи и не спеша пошел в гостиницу. В голове было пусто. Что это — дурной сон или недоразумение? После стольких лет тяжелой работы на чужбине — и вдруг: «или вас ввели в заблуждение…» Он хотел, наверно, сказать или «подкупили»… Василий внутренне содрогнулся, словно получил пощечину…

— Ну что? — спросила Лиза и, заметив его напряженный взгляд, осеклась.

— Нашелся человек, к тому же ответственный работник, для которого вся наша с тобой десятилетняя работа ничего не стоит! — с горечью проговорил Василий. — И оказывается, я вообще мальчишка, которого каждый дурак может обмануть…

— Ты не волнуйся, главное — не волнуйся!.. Недоразумение какое-нибудь… Что он сказал? — Лиза не знала, как успокоить Василия.

— Язык не поворачивается, чтобы повторить его слова!..

— Что он, с ума сошел?

— Нет, Лиза, он просто дурак и чинуша!.. Общая направленность политики заключается на сегодня в том, чтобы не давать немцам повода для преждевременных конфликтов, всеми средствами выиграть время. Вот он и не хочет верить, что существуют факты, противоречащие этой концепции, — не хватает у него широты взгляда! И вообще — нельзя же идти против общего течения, даже если это крайне необходимо…

У Василия была удивительная способность: при крупных неприятностях он ложился в постель и мгновенно засыпал. Так и на этот раз — лег и заснул.

Проснувшись, он как ни в чем не бывало пригласил Лизу в шашлычную.

— Поедим с тобой настоящего шашлычка, выпьем бутылочку цинандали, а там — будь что будет!.. У нас с тобой в жизни бывало всякое… Не вешай голову, старушка, одевайся, и пошли.

В шашлычной у Никитских ворот они просидели допоздна. Там было тепло и по-своему уютно. Ни на одну минуту их не покидало сознание того, что они у себя дома, на родной своей земле. Потом они пешком прошли на Красную площадь, молча постояли у Мавзолея, послушали бой кремлевских курантов. В гостиницу вернулись в двенадцатом часу. Дежурная по коридору, протягивая Василию ключи от номера и записочку, сказала по-английски:

— Просили вас позвонить по этому телефону, как только вернетесь.

Василий поблагодарил дежурную, но звонить не стал. В номере он сказал Лизе:

— Поздно, и я не совсем в форме… Позвоню утром, авось до утра ничего особенного не случится.

Утром его опередили. Позвонил по телефону помощник того ответственного работника, у которого Василий был. Он попросил как можно скорее прийти. Тон помощника был вежливый, даже предупредительный.

Когда Василий вошел в кабинет, ответственный работник сказал, не глядя на него:

— Вас вызывает к себе товарищ Сталин…

Василий молчал — ему показалось, что он ослышался.

— Вы должны быть у товарища Сталина ровно в одиннадцать часов.

Только теперь до Василия дошел смысл этих слов.

— Я должен сходить в гостиницу и переменить хотя бы рубашку. Это много времени не отнимет.

Услышав в голосе Василия решительные нотки, ответственный работник махнул рукой:

— Идите, но чтобы одна нога там, другая здесь. Будьте у меня ровно в десять тридцать, живым или мертвым!

— Постараюсь все-таки живым, — ответил Василий и быстро вышел из кабинета.

В приемной Сталина дежурный секретарь поставил галочки против фамилий приглашенных и попросил подождать. А когда стрелки круглых стенных часов показали ровно одиннадцать, двери кабинета открылись и человек в полувоенной форме негромко сказал:

— Попрошу товарища Максимова.

Василий прошел через небольшой коридор в кабинет Сталина. Ответственный работник остался в приемной, — его не пригласили.

Сталин стоял у камина с трубкой в руке.

— Здравствуйте, товарищ Максимов. Садитесь вот сюда, — Сталин показал рукой на свободное кресло.

— Спасибо, я постою…

— Почему так? Говорят, в ногах правды нет! — Сталин улыбнулся.

— Я не могу сесть… Вы ведь стоите, товарищ Сталин.

Сталин пропустил мимо ушей слова Василия и, вытряхнув пепел из трубки в камин, сказал:

— Вы писали, товарищ Максимов, о директиве Гитлера генеральному штабу немецкой армии?..

— Да, товарищ Сталин, писал.

— Откуда стало вам известно о наличии такой директивы?

— Узнал из надежных источников.

— Не допускаете, что это провокация, подстроенная немцами специально для нас?

— Такое предположение совершенно исключается.

— Вы уверены в этом?

— Да, товарищ Сталин, уверен.

— Нельзя ли допустить другое — вся эта история, связанная с директивой Гитлера, организована англичанами и стараниями их разведки попала к вам?

— Нет, такой вариант тоже исключается.

— Почему вы говорите так уверенно, товарищ Максимов?

— По очень простой причине. Люди, доставившие мне эти сведения, проверены и перепроверены не раз и не два. С ними я работаю давно, и не было случая, чтобы они пытались обмануть меня. Потом, у нас есть неписаный закон: прежде чем сообщать о таких важных делах, мы проверяем дважды и трижды полученные сведения через разные источники. Кроме того, у меня имеются еще и косвенные доказательства, подтверждающие правильность сообщенных мною сведений. Немецкий солдатский разговорник тоже говорит кое о чем. Не знаю, докладывали ли вам о том, что во время пребывания в Берлине советской правительственной делегации мы передали ей через наше посольство экземпляр этого разговорника…

Сталин молча кивнул головой.

— И еще — на первый взгляд маловажный, но на самом деле весьма существенный факт. В Берлине, на улице Унтер-ден-Линден, находится самое большое и самое роскошное фотоателье Гофмана. Его считают придворным фотографом Гитлера. С начала войны на Западе стало обычным явлением, что этот самый Гофман, осведомленный о планах фюрера, вывешивает на одной из витрин большую карту той страны, куда нацелен очередной удар фашистской армии. Совсем недавно мне стало известно, что Гофман вывесил на витрине большую карту Советского Союза…

— Значит, они не боятся ни бога и ни черта, — сказал Сталин и после минутного раздумья подошел к Василию. — Вы понимаете, товарищ Максимов, рассуждая логично, кажется совершенно невероятным, чтобы Гитлер рискнул ввязаться в войну с Советским Союзом, не закончив кампанию на Западе, оставив у себя в тылу англичан. С другой стороны, ваша твердая уверенность заставляет думать, что такая директива существует на самом деле. Совсем уж другой вопрос — с какой целью она, эта директива, составлена… — Он снова помолчал. — Гитлер, составляя директиву, мог преследовать разные цели. По этой причине нам нужно действовать по мудрой народной пословице — семь раз отмерь, один раз отрежь… Немедленно возвращайтесь обратно в Женеву. Еще и еще раз проверьте все и доложите лично мне. Отныне вы должны неустанно следить за всеми происками фашистов, быть в курсе их планов, в особенности против нас. Нельзя жалеть ни сил, ни средств!.. Вы кажетесь человеком толковым — опытным, наблюдательным. Будем надеяться, что вы успешно справитесь с этой сложной, но благородной задачей и не дадите ни немецкой, ни английской, ни каким-либо другим разведкам обмануть себя.

— Постараюсь, товарищ Сталин, — ответил Василий.

— Желаю успеха! — Сталин протянул Василию руку.

В приемной Василию пришлось подождать: сопровождавший его ответственный работник был приглашен к Сталину.

Сталин сказал ему:

— Очевидно, этот Максимов толковый человек и хорошо знает свое дело.

— Да, товарищ Сталин, Максимов очень серьезный и толковый человек, — поспешил подтвердить ответственный работник, хотя только что был о Василии противоположного мнения.

— Однако и он мог ошибиться… — И, как бы думая вслух, не глядя на собеседника, Сталин продолжал: — Невероятно, просто невероятно, чтобы Гитлер решился напасть на нас, не покончив с Англией!.. Только маньяк или законченный авантюрист отважился бы на подобный; шаг… — И опять к ответственному работнику: — Всячески помогите Максимову, создайте ему все условия, чтобы он мог справиться с нелегкой задачей, которую мы ему задали…

Вечером к ним в номер пришел «отец». Он заметно сдал. Волосы совсем поседели, на лбу и вокруг глаз появились глубокие морщинки.

— Ну, как жизнь молодая? — спросил он с деланной веселостью. — Надеюсь, все в порядке?

— Как вам сказать? Сейчас, пожалуй, в порядке, чего не мог бы сказать вчера в это же время…

— Знаю, дорогой, все знаю! — «Отец» дружески обнял его за плечи. — Не обращай внимания на мелочи жизни!.. Сказано ведь, что дураков не сеют, не жнут — они сами рождаются. Тут уж ничего не сделаешь!.. Я тому вельможе доказывал, что ты не такой человек, чтобы сообщать непроверенные сведения, — все напрасно!..

— Это верно, что дураков не сеют и не жнут, — сказал Василий. — Но, имея большую власть, они могут таких дров наломать, что потом костей не соберешь!

— Будем мужественны и не станем обращать внимания на случайные жизненные невзгоды. Нам нужно беречь свои нервы, впереди еще много работы! — «Отец» старался уйти от неприятного разговора, но ему помешала в этом Лиза:

— Хороши мелочи и жизненные невзгоды!.. И потом, «отец», — почему о своих нервах должны заботиться только мы сами?

— Что я могу сказать, Лиза? Вы абсолютно правы, и если мои личные извинения что-нибудь значат для вас, то я приношу их вам и еще раз прошу — не сердитесь! И главное — не опускайте руки… А теперь перейдем к нашим делам. Учитывая, что события принимают довольно неприятный оборот и у вас будет много работы и немало трудностей, я решил отдать вам Стамбулова. Он опытный конспиратор и предприимчивый малый, может оказаться вам очень полезным. Надеюсь, Василий, ты найдешь для него подходящее прикрытие?

— Разумеется, найду! Это вы хорошо придумали: Стамбулов подходящий помощник…

— И еще хочу я связать вас с одним местным антифашистом, — продолжал «отец», — фамилия его Дикман, он коренной швейцарец. Дикман сам явится к тебе, Василий, и в случае необходимости будет вам полезен. По-моему, помощь местного человека никогда не помешает. Не так ли?

— Разумеется, особенно в условиях Женевы, когда вокруг тебя вертятся подозрительные люди и не знаешь, кто из них в какой разведке работает, — ответил Василий.

— Сейчас ваша задача заключается главным образом в том, чтобы иметь точную информацию о всех шагах Гитлера — не только совершенных, но и намечаемых. Твой оберштурмбанфюрер — ценная находка, особенно сейчас, когда он работает в заграничном отделе гестапо и имеет возможность посещать Женеву. Ты его озолоти, только не выпускай из рук. Мюллер человек верный, но не совсем подходящий почтовый ящик: он уже однажды побывал в гестапо, и, думается мне, подозрение с него не снято. Будет целесообразно, если мастер Герман выделит вам запасного для почтового ящика, — мало ли что может случиться… Немецкие подпольщики со временем смогут оказывать вам неоценимую помощь. И Кольвицу и фрау Браун плати сполна по-прежнему, независимо от того, делают они что-либо для вас или нет. Они пригодятся еще. Кажется, я сказал вам все… Может быть, у вас есть вопросы?

— Есть, — сказал Василий. — Нельзя ли нам съездить в деревню, тут недалеко. Мы бы управились дня за два. Хочется повидаться с братом, сестрою… Кто знает, когда я теперь приеду домой!

— Как ни печально, Василий, но тебе не удастся повидаться с родными. Дорог каждый день, каждый час… Я уже забронировал для вас билеты на самолет Москва — Стокгольм на завтра. Оттуда вы доберетесь до Женевы.

— Может быть, я смог бы съездить к ним сегодня ночью, а завтра вернуться или послать за ними, чтобы они сами приехали сюда?

— Ни того, ни другого делать не советую, — сказал «отец». — Я уверен, что не одна пара глаз следит за каждым твоим шагом. И естественно, что у тех, кто заинтересован тобою, возникнет вопрос: зачем этому американцу, приехавшему в Москву по делам американской нефтяной компании, вдруг понадобилось посетить русскую деревню?.. Вслед за тобой полетят телеграммы в американскую разведку с предложением проверить личность мистера Кочека, неведение которого в Москве показалось подозрительным… Надеюсь, ты этого не хочешь? Кстати, завтра, до отъезда, обязательно побывай в Нефтеэкспорте и для отвода глаз повидайся с товарищем Щукиным, заместителем управляющего объединением. Он предупрежден и будет ждать тебя.

— Хорошо, побываю в Нефтеэкспорте, — сказал Василий.

— А вы сами не собираетесь в наши края? — спросила Лиза.

— Не знаю, это зависит не от меня…

— Скажите, как вы думаете, «отец», — будет война с немцами или директива Гитлера генеральному штабу дана совсем из других соображений? — спросил Василий.

— Трудно сказать… Лично мне кажется, что каждый, кто внимательно читал «Майн кампф», не может не понимать, что войны с фашистской Германией нам не миновать! Претендовать на мировое господство и оставить по соседству такого злейшего врага фашизма, как Советский Союз, — нельзя. Гитлер, по-видимому, рассчитывает, что, нападая на нас, он найдет сочувствие на Западе, сумеет заключить почетный мир с Англией и присвоить себе все, что уже завоевано, — другими словами, стать единоличным хозяином Европы. Он, конечно, ошибается в своих расчетах, но крови прольется много!

— Я тоже пришел к такому заключению, — сказал, помолчав, Василий.

Когда «отец» собрался уходить, Василий спросил его:

— Вы ничего не знаете о моих парижских друзьях и знакомых?

— Кое-что знаю, — ответил «отец». — Маринье, твой партнер по спортивному клубу, успел удрать в Англию и там принимает активное участие в работе комитета Сопротивления. А вот другому твоему партнеру, де ла Граммону, не повезло: он попал в руки гестапо и сейчас находится в одном из концентрационных лагерей в Германии. Твой друг Сарьян исчез, и мы никак не можем напасть на его след — то ли он глубоко законспирировался, то ли погиб в застенках гестапо…

— А художник Борро?

— Борро молодец! Он возглавляет боевую группу антифашистов парижского района, и его бойцы причиняют немало хлопот. Словом, работают они здорово!

— Я рад, что не ошибся в нем, — сказал Василий.

В Женеве жизнь шла своим чередом. Швейцарское отделение нефтяной компании «Стандард ойл» работало с предельной нагрузкой: желающих купить бензин и смазочные масла было много, — успевай только выполнять заказы. Неплохо шли и личные коммерческие дела мистера Кочека. Из Америки в его адрес нескончаемым потоком поступали товары. Он уже считался в известной мере монополистом: лучших кофе и тушенки ни у кого, кроме мистера Кочека, достать было нельзя. Коммерческие и финансовые круги Женевы считали его солидным дельцом и относились к нему с уважением.

С приездом в Женеву Стамбулова работать стало легче. Василий зачислил его в штат своей конторы на должность консультанта по финансовым вопросам. Прежде всего Стамбулову предстояло проверить, соответствуют ли действительности слухи о том, что на советско-польской границе происходит концентрация немецких войск.

— Я знаю, что это нелегко, но делать нечего — нужно! — сказал ему Василий. — Примитесь за дело со всей свойственной вам энергией и находчивостью, но зря не рискуйте. Денег не жалейте!

— Понимаю, шеф, не беспокойтесь! — ответил Стамбулов со своей неизменной улыбкой.

В Женеву снова приехал Отто Лемке. Он казался усталым, чем-то подавленным.

— Все же скажу вам, наши зря затевают эту страшную войну с русскими, — сказал он Василию, — кадровые военные утверждают в один голос, что нам не справиться с ними. К сожалению, сомневающихся немедленно отстраняют от активных дел и выдвигают на их место сторонников опасной теории, что Советская Россия — гигант на глиняных ногах… Хороши глиняные ноги, когда они в свое время одолели чуть ли не весь мир, устанавливая у себя власть, а совсем недавно набили морду япошкам у Халхин-Гола!..

— Не понимаю, вам-то чего тревожиться? На русский фронт вас не пошлют, — вы не молоды и нужны в тылу. Больше того: как бы война ни кончилась, вы лично внакладе не будете, станете состоятельным человеком, — попробовал его успокоить Василий.

— Странно вы рассуждаете, мистер Кочек!.. Что же я — не немец и все, что относится к Германии, ко мне не имеет отношения? Признаюсь вам чистосердечно, будет очень жаль, если мы потеряем все то, что завоевали в столь короткий срок!

— Вынужден вас огорчить, герр Лемке, — сказал Василий, — история доказывает на многочисленных приметах, что еще ни одному народу не удавалось построить свое благополучие на страданиях других народов. Не удастся этого и современной Германии!.. Мой вам дружеский совет: думайте о себе и не упускайте из виду ту простую истину, что в конечном итоге все в этом бренном мире решается деньгами. Будут у вас деньги — вы на коне и после войны, не будут — всем вашим заслугам и наградам грош цена. Возьмите пример с меня, я не спеша делаю деньги и знаю твердо, что победителем в этой войне буду я!

— Вы забываете, что у вас другие возможности!..

— А что мешает вам расширить свои возможности? При вашем положении вы могли бы заработать значительно больше, чем сейчас!

— Не вижу таких возможностей…

— Было бы желание, а возможности найдутся! Могу порекомендовать вам, например, такой способ: в оккупированной вами Франции есть немало людей, готовых заплатить хорошие деньги любому, кто поможет им выехать за границу. А еще больше можно заработать, освобождая некоторых узников концентрационных лагерей.

— Это трудно! — сказал Лемке.

— А кто вам сказал, что зарабатывать деньги легко? — спросил Василий. — Хотите, подыщу для вас клиентов?

— Вывозить людей из Франции, пожалуй, еще можно, а насчет освобождения из лагерей — не знаю. Во всяком случае, я не возьмусь за это…

— Ну что же, займитесь пока вывозом людей из Франции, а там будет видно…

— Возьмусь, но при условии, что, кроме вас, я ни с кем другим никаких дел иметь не буду.

— Согласен!.. Могу быть вашим маклером за десять процентов комиссионных…

Договорились о цене — две с половиной тысячи долларов за человека. Василий написал Джо Ковачичу в Париж письмо с просьбой найти через художника Борро журналиста Сарьяна и узнать у него — не хочет ли он покинуть пределы Франции легальными путями? А также осведомиться у Борро — не знает ли он людей, которым необходимо выехать из Франции? Пусть сообщит их фамилии для получения официальных пропусков. Письмо к Джо удалось отправить в Париж, как всегда, дипломатической почтой.

Спустя несколько дней в кабинете Василия появился с видом победителя Стамбулов.

— Все в полном порядке! — заявил он.

— Что именно в порядке? Рассказывайте!..

— Мне удалось установить связь с двумя железнодорожниками, — сказал Стамбулов. — Один из них пожилой поляк, работает весовщиком на бывшей пограничной с Германией станции, а второй хоть и немец, но антифашист, бывший социал-демократ, диспетчер на узловой станции. Теперь мы будем иметь точные сведения о движении воинских эшелонов на восток.

Связь с «отцом» поддерживалась через специальных курьеров, приезжавших в Женеву. Им регулярно передавались сведения о воинских эшелонах, направляющихся на восток. Этих эшелонов становилось все больше и больше. И все они были нагружены военной техникой, танками, орудиями, боеприпасами, а главное — солдатами. Василий с тревогой наблюдал за всем происходящим. Создавалось впечатление, что там, дома, никто всерьез не принимает приготовлений немцев…

Вскоре Джо Ковачич сообщил Василию адрес Сарьяна. Журналист соглашался выехать из Франции вместе с женой, а Борро переслал список семей участников Сопротивления, которым грозила смертельная опасность. Он сообщал через американского консула, что он и его товарищи были бы чрезвычайно благодарны, если бы удалось вывезти указанных в списке лиц.

Нежданно-негаданно в Женеву приехал О'Кейли. Василий пригласил его на ужин в один из самых дорогих ресторанов — «Отель де Берг».

Они сели в дальнем углу и, попивая терпкое венгерское вино, вели неторопливую беседу. Василий сразу заметил, что настроение американского генерального консула в Берлине резко изменилось. Он несколько раз повторил, что Гитлер совсем обнаглел. «Если русские не остановят Гитлера, тогда вся Европа окажется под пятой Германии…»

— Разве войну Гитлера с русскими вы считаете предрешенной? — спросил Василий.

— Без сомнения!.. Впрочем, дальнейший ход событий всецело будет зависеть от позиции англичан.

— Какое отношение позиция англичан имеет к войне Германии с русскими?

— Гитлер собирается заключить мир с Англией. Даже младенцу ясно, что это его очередной маневр: он думает покончить с русскими без помех, а потом обрушиться на Британию. При таком варианте мир разделится на три сферы влияния: в Европе — Германия, на Дальнем Востоке — Япония и за океаном — Соединенные Штаты Америки. Это опасно, этого допустить нельзя! — сказал О'Кейли, и его лицо стало жестким, озабоченным. — Настанет день, и Германия, объединившись с Японией, повернет оружие против нас. Тогда — всему конец, вы понимаете? Вот вам ключ к бредовым мечтам Гитлера о мировом господстве!

— Неужели вы допускаете, что англичане пойдут на мировую с Гитлером, после того как он обманул их не раз и не два?

— Во многом это будет зависеть от позиции, которую займет наше правительство. Если мы ввяжемся в войну на стороне англичан, они не пойдут на мировую с Гитлером. А по всем признакам, мы ввяжемся в войну…

— У меня все перепуталось в голове!.. Вступая в войну на стороне англичан, мы, американцы, тем самым будем помогать коммунистической России. Неужели это возможно? Вы когда-то говорили, что единственная сила, способная противостоять коммунистической заразе, — это Германия во главе с таким фанатиком, как Гитлер…

— Дорогой мой, в политике все возможно!.. Если бы Гитлер, ограничившись захватом Чехословакии и присоединением Австрии, повернул бы свои войска против русских, мы бы его всячески поддерживали. Но когда он замахнулся на всю Европу, и не только на Европу… Сейчас очень важно, чтобы он сломал зубы на русских. Как бы ни кончилась война с Россией, обе стороны будут основательно обессилены. Русские легко не покорятся немцам — они станут драться до последнего. Вот тогда мы и сможем навязать миру свою волю! — О'Кейли подался вперед и, понизив голос, сказал: — Наша разведка узнала, что Гитлер решается на рискованный шаг — он хочет отправить в Англию в первой половине мая, до начала кампании о русскими, своего ближайшего помощника, Рудольфа Гесса, для переговоров. Гесс полетит туда якобы по собственной инициативе. Расчет простой: если англичане примут его и согласятся вести переговоры, Гесс получит соответствующие полномочия; если нет — немцы объявят его изменником, и делу конец!.. Однако хватит нам разговаривать на такие темы, давайте лучше выпьем!.. Расскажите, как вы устроились здесь, что поделываете?

Василию было не до пустых разговоров. Ему хотелось как можно поскорее закончить ужин, что он вскоре и сделал. Он отвез О'Кейли в его отель, а сам поспешил в пансионат, где жил Стамбулов. Стамбулова он не застал. Оставалось одно — набраться терпения и ждать до утра. Он лег в постель, но сон не шел к нему. Рудольф Гесс — второе лицо в партии национал-социалистов и официальный преемник Гитлера… Может быть, сейчас он направляется на аэродром, чтобы улететь в Англию, а на польско-советской границе фашистские полчища готовятся к наступлению на Советскую страну. Нет, он спать не будет…

Василий встал, на цыпочках, чтобы не разбудить Лизу, пошел в столовую и позвонил Стамбулову в пансионат. Ему ответили, что «мсье Стамбулов уже спит». Василий попросил разбудить мсье Стамбулова и позвать к телефону.

— Говорит Кочек, — сказал он, услышав в трубке сонный голос болгарина, — извините за поздний звонок. Прошу вас сейчас же приехать ко мне на квартиру. Есть важное дело. Я вас буду ждать на улице.

Василий оделся, бесшумно открыл дверь и спустился вниз. Ночь была теплая, звездная. Тишина. Во всех окнах давно погасли огни. Женева погрузилась в спокойный сон… А в просторных кабинетах немецкие генералы, склонившись над картами, готовили его родному народу смерть…

Звук шагов оборвал размышления Василия. Взяв Стамбулова под руку и прохаживаясь с ним по пустынному переулку, Василий рассказал ему об услышанном.

— Надеюсь, вы понимаете — медлить нельзя. Нужно, чтобы эти сведения были у «отца» не позже одиннадцати часов утра! — сказал Василий.

— Не знаю, что и делать… Курьер уехал, а другой приедет не раньше чем дней через пять. Рискнем зашифровать телеграмму?

— Нет, это рискованно. Немцы могут перехватить ее…

— Нашел! — воскликнул Стамбулов. — Я знаю одного местного радиолюбителя-коротковолновика, он работает по ночам. Однажды я уже использовал этот канал связи… Поеду к нему и вызову Москву. Получив ответ, продиктую радиограмму для «отца». Пока агенты немецкой разведки очухаются и организуют перехват, все будет кончено, — они не успеют записать и двух фраз, как радиограмма будет в Москве.

— Этот ваш радиолюбитель надежный человек? Он согласится передать в Москву такую радиограмму?

— Что за вопрос! Иначе Стамбулов не стал бы поддерживать с ним знакомство… Не будем терять время — быстренько составьте текст шифровки. Мы должны успеть до рассвета!..

Утром, в конторе, на вопросительный взгляд Василия болгарин ответил еле заметным кивком головы. Это означало, что все в порядке — в Москве уже знают о планах Гитлера.

Василий облегченно вздохнул и весело взялся за текущие дела…

Двенадцатого мая сообщение О'Кейли подтвердилось полностью: всему миру стало известно, что десятого мая Рудольф Гесс, лично пилотируя самолет «Мессершмитт-110», вылетел из Аугустбурга, взяв курс на Даунгавел Касл, Шотландия. Он намеревался попасть в имение лорда Гамильтона, чтобы через него начать переговоры с английским правительством. Гесса постигла неудача: кончилось горючее. Он выбросился с парашютом. Незваного гостя задержали местные жители и передали властям.

Английские власти интернировали Гесса, а гитлеровцы, поняв, что игра не удалась, объявили его душевнобольным, сняли со всех постов и даже репрессировали его родственников…

Прослушав сообщение об этом по немецкому радио, Василий подумал, что дома историю с Гессом узнали вовремя. Но факты доказывали правильность и второй части сведений — о готовящемся нападении фашистской Германии на Советский Союз. Война стучалась в дверь.

Василий потерял покой, ходил хмурый, задумчивый, по ночам не мог уснуть, а чуть свет с тревогой включал радиоприемник. Скупал все газеты, какие только продавались в киосках.

Двадцать второго июня, рано утром, немецкое радио, после бравурного марша, сообщило, что немецкие войска вторглись в пределы Советской России и, преодолевая упорное сопротивление противника, заняли множество сел и городов.

Так началась для Василия и Лизы Отечественная война.

Первой мыслью Василия было: немедленно вернуться домой и с оружием в руках защищать родину. Он написал об этом «отцу» и в ответ получил нагоняй. «Отец» писал, что никак не ожидал от него такого легкомыслия. «А где ты находишься, разве не на самой передовой?» — спрашивал он и заканчивал письмо словами, звучавшими как приказ: «Выкинь из головы эти мысли, запасись терпением и жди. Информируй нас обо всем, что удастся тебе узнать, не гнушайся даже мелочами, — на войне мелочей не бывает. Если на первых порах не удастся сделать много, не огорчайся и жди своего часа…»

Начались тягостные будни. Немецкое радио передавало на дню по пять — семь раз военные сводки. Гитлеровские пропагандисты неудержимо хвастались победами на Восточном фронте. Совинформбюро каждый день сообщало об оставлении таких-то населенных пунктов и городов. Тоска делалась невыносимой, у Василия все порой валилось из рук… И так дни, недели, месяцы…

К осени фашистские полчища стояли под Москвой, и немецкие генералы хвастливо заявляли, что им видны в бинокль башни Московского Кремля.

И вдруг, словно по команде, телеграфные агентства и радиостанции всего мира заговорили о небывалом упорстве русских. Газетные полосы были полны сообщениями о героизме Советской Армии, а некоторые военные обозреватели высказались в том смысле, что немецким победам первых месяцев войны приходит конец и, как видно, последнее слово останется за русскими. Сами немцы стали сетовать на трудности войны на Востоке — на плохую погоду, холод, бездорожье.

И как гром среди ясного неба было сообщение о переходе Советской Армии в наступление, о разгроме большой немецкой группировки под Москвой. Всем стало ясно: русские развеяли миф о непобедимости немецкой армии.

Ранней весной 1942 года в Женеву приехал Лемке — постаревший и еще более мрачный.

— Мистер Кочек, у меня к вам серьезный разговор, — сказал он, как только поздоровался с Василием и плотно прикрыл за собой двери кабинета. — Скажите, могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Нет, это не то слово, — на ваше покровительство, но, — поправился он, — если в этом Явится необходимость… Я сотрудничаю с вами с первого дня вашего приезда в Германию и помогал вам чем только мог…

— Я всегда высоко ценил вашу помощь, дорогой Лемке. — Василий сразу понял, куда клонит эсэсовец.

— Будем говорить откровенно и называть вещи своими именами, как это подобает мужчинам, — сказал Лемке. — Не знаю, как для других, а для меня лично вопрос совершенно ясен: раз мы не смогли с ходу разгромить русских и занять Москву, значит, войну мы проиграли… Ведь весь расчет Гитлера был основан на молниеносной войне, а этого не получилось. Я не молодой человек и хорошо помню восемнадцатый год, поражение, позор, Версаль, оккупацию, наказание военных преступников и прочее… Уверен, что то же самое повторится теперь, но в более крупных масштабах. Вряд ли русские простят нам все то, что мы натворили у них. Я дважды был на Восточном фронте по делам нашего отдела и видел своими глазами сожженные города и села, массовое уничтожение мирного населения… А англичане напомнят нам Дюнкерк, Лондон, Ковентри… И американцы… Почти весь мир против нас… Чтобы уцелеть после этой войны, нужно иметь покровителей!..

— Скажите, Лемке, вы всерьез считаете, что проиграли войну?

— Не проиграли, а проиграем, — тут есть небольшая разница…

— В таком случае я твердо обещаю засвидетельствовать перед победителями ваши заслуги и обеспечить вам покровительство американских властей. А пока, надеюсь, вы еще активнее будете сотрудничать со мной. Кстати, как обстоит дело с вывозом некоторых семей из Франции?

— Все в полном порядке. Если мне согласятся платить и дадут адреса, я добьюсь пропусков на выезд. Сами понимаете, сейчас, больше чем когда-либо, я обязан заботиться о своем будущем…

Василий дал Лемке пять тысяч долларов и адрес Сарьяна.

— Это проба. Если дело кончится благополучно, то будут другие, — пообещал он Лемке.

Дни шли за днями. Василию приходилось заниматься главным образом мелочами — систематизировать полученную из разных источников информацию и передавать «отцу». Лиза работала не покладая рук — она просматривала за день множество газет на немецком, английском и французском языках и на основании пустяковых на первый взгляд заметок и сообщений делала выводы, передавала их Василию для просмотра и отправки домой.

Приезд в Женеву Сарьяна и Жаннет был для Василия и Лизы настоящим праздником. Перебивая друг друга, Сарьяны рассказывали обо всем пережитом ими в оккупированной Франции.

— Французам полезно было увидеть фашистов вблизи, — сказал Сарьян. — Сейчас редкий француз может сотрудничать с оккупантами, даже самые правые стали антифашистами, а большинство участвует в движении Сопротивления.

Радость быть в обществе друзей продолжалась недолго. Сарьян был слишком активным человеком и не мог сидеть сложа руки.

Вскоре он перебрался в Лондон, чтобы принять участие в освобождении Франции.

Из семи друзей Борро удалось переправить в Португалию только четырех, остальных арестовало гестапо…

После разгрома немецких войск под Сталинградом — Василий и Лиза отметили у себя дома это событие как большой и радостный праздник — многие реальные политики на Западе, да и в самой Германии, вынуждены были пересмотреть свои позиции.

В очередной приезд Отто Лемке привез письмо от мастера Германа, переданное через Мюллера. Письмо было со множеством намеков и неясных фраз. После внимательного изучения этого послания Василий понял, что в письме говорилось о немецких генералах, считающих, что Гитлер приведет Германию к катастрофе.

Немецкие генералы против Гитлера! В этом было что-то новое, необычное. Эти сведения стоили того, чтобы о них немедленно поставить в известность «отца».

По ответному письму «отца» было видно, что он хорошо оценил ситуацию, предлагая узнать подробнее, кто эти генералы, какие цели они ставят, чего добиваются. Если они намерены выступить, нужно оказать им всяческое содействие во всем, даже в невозможном.

Василию, при помощи того же всемогущего оберштурмбанфюрера, пришлось командировать в Берлин Стамбулова: тот должен был повидаться с руководителями подполья и по возможности помочь им.

Стамбулов возвратился из Берлина очень быстро. Как ему удалось установить, в дело вмешалась американская разведка. Узнав о существовании группы недовольных генералов и их связи с немецкими подпольщиками-антифашистами, агенты американской разведки в Берлине решились на неслыханный провокационный шаг: чтобы иметь возможность самолично направлять действия недовольных генералов в угодном им направлении, они выдали гестапо группу Ганса Вебера. О второй группе подпольщиков американские разведчики ничего не знали.

Из тридцати трех подпольщиков спаслись только четверо; двадцать девять человек, во главе с Вебером, были расстреляны без суда и следствия.

Когда окончательно стало ясно, что генеральским бунтом стала руководить американская разведка, Василий получил от «отца» указание не вмешиваться в дела недовольных генералов…

Как раз в это самое время Василию стало известно, что немцы через шведских представителей зондируют почву для сепаратных переговоров с Америкой. Действительно, вскоре в Женеву зачастили высокопоставленные немецкие военные в штатском и, по «случайному» совпадению, туда же приехал из Берна посол Соединенных Штатов Америки в Швейцарии. Василий с помощью вездесущего Стамбулова знал о каждом шаге американского посла.

Потом в Женеву пожаловал сам мистер Даллес-младший, а из Берлина приехали несколько немецких генералов под видом частных лиц.

Даллес привез с собой целую армию советников и десятка два дюжих детективов. Они заняли целый этаж в отеле «Савой» и закрыли туда доступ посторонним, даже сменили часть служащих этажа. Впрочем, сам Даллес вел себя скромно, нигде не показывался, ни с кем не встречался.

По поводу приезда Даллеса в Женеву ходили разные слухи. Говорили — и этому способствовали сами американцы, — что мистер Даллес, устав от чрезмерно напряженной работы, решил отдохнуть у Женевского озера. Разумеется, никто не верил этой версии. Василий хорошо знал о подлинных причинах приезда в Швейцарию шефа американской разведки. «Отец» тоже не дремал — еще задолго до приезда Даллеса он предупредил Василия о возможных сепаратных переговорах между представителями Германии и Америки, за спиной союзников. «Отец» настоятельно требовал сделать все возможное, чтобы знать не только всех участников переговоров, но и содержание их бесед.

Легко сказать — «сделать все возможное»! А как это осуществить, когда американцы забаррикадировались на третьем этаже отеля «Савой» и местные полицейские власти бдительно их охраняют?

Прежде всего Василий начал изучать окружение Даллеса и, к своему удивлению, обнаружил среди его советников француза — Жан-Поля Маринье, старого своего знакомого по Парижскому спортивному клубу.

Попытка связаться с ним по телефону не увенчалась успехом: портье отеля отказался сообщить номер его телефона. Тогда Василий оставил портье свой телефон с просьбой передать его мсье Маринье.

Попутно Василий выяснил еще одно любопытное обстоятельство: охрана немецкой делегации в Женеве была поручена оберштурмбанфюреру Отто Лемке и его помощникам.

Сверх всякого ожидания, Маринье позвонил Василию в тот же день, вечером, домой и изъявил желание встретиться.

— Если не возражаете, мы могли бы прогуляться с вами по набережной и поговорить, — сказал он.

Они встретились в девять часов вечера возле лодочной станции. После взаимных любезностей по случаю встречи Василий предложил Маринье покататься по озеру на лодке.

— Так будет лучше — подальше от любопытных глаз и нескромных ушей, — добавил он.

Маринье согласился.

Отдалившись от берега на порядочное расстояние, Василий перестал грести и обратился к французу:

— Рассчитывая на вашу скромность, я позволю себе говорить с вами без обиняков — к этому меня вынуждают обстоятельства. Я живу здесь как американский гражданин — представляю интересы нефтяной компании «Стандард ойл». Это мое официальное положение, главное же заключается в том, что я, как, вероятно, и вы, страстно желаю поражения Германии и освобождения моей родины. Не секрет, что сегодня фактически воюют с гитлеровцами русские — они приближают день окончательной победы над фашизмом. Между тем, насколько я знаю, американцы, в лице мистера Даллеса, собираются вести переговоры с немцами за спиной русских…

— Откуда вам это известно? — перебил его Маринье.

— Разве это имеет значение и меняет суть дела?

— Нет, конечно… Я спросил потому, что миссия Даллеса держится в строгом секрете…

— На свете не бывает секретов, о которых не знали бы другие!.. Мне хотелось бы знать ваше мнение — честно ли поступают американцы в отношении своих союзников, русских?

— Нет! — коротко ответил француз.

— В таком случае могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

— Какую?

— Узнать через вас содержание этих переговоров.

— У меня тоже есть к вам вопрос: не скажете ли, мсье Кочек, для чего вам это нужно?

— Для пользы дела!

— Кому будут предназначены эти сведения?

— Могу заверить вас в том, что они будут использованы во имя справедливости! — уклончиво ответил Василий.

Наступила долгая пауза. Василий понимал, что идет на большой риск, разговаривая с Маринье откровенно. Но уже одно то, что Маринье не отказал ему сразу, кое-что значило.

— Я должен подумать о вашем предложении, — наконец ответил Маринье.

— Я только прошу вас учесть при этом, что речь идет о жизни миллионов, о свободе народов! — сказал Василий и взялся за весла.

Прощаясь с Василием на набережной, Маринье обещал позвонить ему на следующий день вечером.

Ждать пришлось всего двадцать четыре часа, но какими длинными они показались Василию! Он с тревогой думал: а вдруг Маринье откажется? Однажды он уже отказал — там, во Франции… Неужели жизнь ничему не научила его?..

Чтобы не тратить даром времени, он разыскал эсэсовца.

— Какие же мы с вами друзья, герр Лемке? Приехали в Женеву и даже не показываетесь!..

— Я очень занят — охраняю драгоценную жизнь целой оравы начальников, — оправдывался оберштурмбанфюрер. — К тому же не сомневаюсь, что за мною установлена слежка, — я-то хорошо знаю наши порядки!.. Ходить к вам без особой надобности не имеет смысла, — начнутся вопросы, догадки, предположения…

— Дорогой Лемке, не скажете ли мне, зачем приехали сюда начальники, которых вы охраняете?

— Мистер Кочек, я уверен, что вы знаете это не хуже меня!

— Хочу от вас получить подтверждение…

— Пожалуйста, подтверждаю: они приехали сюда, чтобы вести переговоры с американцами. Наши руководители наконец-то поняли, что дело идет к катастрофе и единственный выход из создавшегося положения — заключить мир с Западом и со всей силой обрушиться на русских. Если не победить, то хотя бы остановить их и не пускать к себе…

— Вижу, вы стали большим стратегом, Лемке! — Василий усмехнулся.

— Поневоле станешь, когда вокруг одни только твердолобые дураки!

— Будете ли вы присутствовать при переговорах?

— Нет, конечно, — меня дальше фойе отеля «Савой» не пустят.

— Окажите мне дружескую услугу — назовите фамилии и звания генералов, участвующих в переговорах.

Лемке долго молчал, потом махнул рукой и назвал пятерых немецких генералов.

Выдав Лемке в награду бутылку рома и три блока сигарет, Василий отпустил его.

Позвонил Маринье и снова назначил свидание на набережной у лодочной станции.

Маринье был взволнован, — Василий понял это с первых его слов, как только они сели в лодку и отчалили от берега.

— Я не спал всю ночь, — заговорил француз, — все думал о вашем предложении… Не знаю почему, но я решил помочь вам. Во всей этой истории для меня есть одно оправдание: американцы действительно поступают нечестно, собираясь предавать своих союзников. Надеюсь, потомство не осудит мой поступок и не сочтет меня изменником…

— Я думаю, что все честные люди отдадут вам должное, — сказал Василий.

Они условились, что Маринье будет делать короткие записи о ходе переговоров, а Василий придумает способ получения этих записей, поскольку частое появление Маринье на улицах или в ресторанах может вызвать у американцев подозрение.

Василий и Стамбулов долго ломали голову над тем, как получать записи Маринье. Решили, что лучше всего, если Маринье будет делать свои записи на папиросной бумаге, потом положит их в пустую коробку из-под сигарет и в условный час, прогуливаясь, бросит ее в мусорный ящик за углом отеля. Спустя короткое время свой человек достанет коробку из ящика.

— Но для этого нужно иметь своего мусорщика, — сказал Стамбулов.

— Подумаем и о своем мусорщике!

Василий вспомнил о здешнем антифашисте Дикмане, о котором говорил ему в свое время «отец», и отправился к нему. Дикман оказался упитанным, краснощеким человеком средних лет с гладко причесанными волосами. Он работал в конторе туристской фирмы.

— Ну что ж, придется вам помочь, — сказал Дикман, выслушав Василия. — Мы найдем надежного человека, наденем на него форму мусорщика, и в определенный час он подкатит ручную тележку к тому ящику, который вы укажете…

Стамбулов установил, что мусорные ящики опоражниваются три раза в день — в семь часов утра, в три часа дня и в девять часов вечера. Дикман, встретившись с Василием вторично, сообщил ему, что человек для роли мусорщика найден, форма и тележка имеются. Выбрав утренние часы, они сделали пробу, — все обошлось гладко.

Маринье записывал во время переговоров самое важное, а рано утром, положив свои записи в пустую коробку из-под сигарет, бросал ее в мусорный ящик. Чуть позже они попадали к Василию.

Переведя записи Маринье на русский язык, Василий шифровал их, а ночью Стамбулов передавал шифровку через своего знакомого радиолюбителя по условным позывным в Москву.

В Москве знали о содержании всех переговоров мистера Даллеса с немецкими генералами…

Весна 1945 года. Небывалая война, кровавая, изнурительная, приближалась к концу. Советские войска вели бои на земле фашистской Германии. Час расплаты приближался…

Василий, отличавшийся железным здоровьем, начал сдавать. Сказались годы напряженной, полной опасности работы. Его одолевали головокружения, мучила слабость, бессонница. Лиза настаивала, чтобы он хоть немного отдохнул. Василий долго сопротивлялся, но здоровье его с каждым днем ухудшалось, и он вынужден был просить у компании отпуск. Он и Лиза поехали в Швейцарские Альпы, надеясь, что чистый воздух в горах поможет Василию лучше всяких лекарств, врачей и санаториев.

Однажды, после длительной лыжной прогулки и сытного завтрака, они сидели у окна гостиной маленького пансиона, в котором остановились. Искрился на солнце нетронутый снег, к маленькой, затерянной в горах деревушке вели лыжные следы. Вокруг тишина — ни единого звука, словно все притихло, замерло в мире и нет в нем ни грохота пушек, ни крови, ни смерти, ни пожарищ…

Лиза негромко сказала:

— Наши бойцы приближаются к Берлину, а мы сидим здесь, наслаждаемся отдыхом… Господи, чего бы я не отдала, чтобы быть с ними, с ними войти в Берлин!.. Шагать по знакомым улицам и быть собой, а не какой-то миссис Кочек. Вслух думать, что справедливость восторжествовала… Знаешь, Василий, временами меня мучает стыд: я не могу не думать, что все эти годы я отсиживалась в тылу, а люди воевали по-настоящему…

Василий нахмурился, помолчал, чтобы не заговорить слишком резко, потом сказал:

— От тебя, друг мой, я не ожидал услышать такое!.. Разве мы с тобой не на самом переднем крае борьбы? Неужели тебе нужно объяснять, что есть частица и нашей с тобой работы в том, что бойцы Советской Армии стоят у стен Берлина?

— И все-таки…

— Никаких «все-таки»! Мы скоро вернемся домой, вернемся с высоко поднятой головой. Пусть нам не устроят торжественной встречи и не увенчают наши головы лавровыми венками. По мы-то с тобой знаем, каково нам приходилось, знаем, что мы сделали вое, что могли. А сделать это было, честное слово, трудно, чертовски трудно!..

Он положил свою большую сильную руку на руку Лизы, и она смущенно улыбнулась ему в ответ…

Эпилог

В августе 1945 года к зданию советской военной комендатуры в Берлине подкатил роскошный лимузин. За рулем сидел хорошо одетый мужчина атлетического телосложения, а рядом с ним красивая женщина.

Мужчина вышел из машины и, хлопнув дверцей, уверенно прошел в комендатуру.

— Мне нужно видеть господина коменданта, — обратился он к дежурному старшине на чистейшем русском языке.

— Кто вы и откуда? — поинтересовался старшина.

— Я американец, и у меня очень важное дело к коменданту, — ответил мужчина.

Старшина пошел докладывать и, возвратись, сказал:

— Комендант очень занят и принять вас сейчас не может.

— Да поймите вы, у меня важное, неотложное дело! Пожалуйста, попросите господина коменданта уделить мне пять минут.

Старшина вновь пошел к коменданту.

— Товарищ полковник, этот американец пристал как банный лист, говорит, у него важное, неотложное дело.

— Некогда мне возиться с ним! — ответил комендант, не отрываясь от бумаг, лежащих перед ним.

— Товарищ полковник, он — представитель союзной нам нации, по виду симпатичный и говорит по-нашему не хуже нас с вами!

— Ладно, — раз симпатичный, зови!

Американец вошел в кабинет с двумя чемоданами, большим и маленьким. Поставив их на пол, он сказал:

— Товарищ комендант, в этих чемоданах иностранная, валюта. Прошу вас вызвать представителя советской разведки, чтобы я мог сдать ему эти деньги.

Комендант удивленно посмотрел на посетителя:

— Скажите сперва — кто вы?

— По паспорту я — гражданин Соединенных Штатов Америки и зовут меня Ярослав Кочек. А по-нашему — просто товарищ Василий… Еду домой, не таскать же мне с собой такую кучу денег в иностранной валюте. Спокойнее сдать деньги представителю нашей разведки и взять с собой квитанцию.

Комендант понимающе кивнул, пригласил гостя сесть и вызвал к себе майора из разведки. Когда тот явился, комендант, улыбаясь, представил ему Василия.

— Прошу принять у меня иностранную валюту и дать расписку, — сказал Василий майору. — Вот в этом чемодане, — Василий указал рукой на большой, — сто тридцать пять тысяч американских долларов и двести восемьдесят тысяч швейцарских франков, а в маленьком — пять тысяч пятьсот долларов. Живя за границей более четырнадцати лет, я занимался коммерческой деятельностью и заработал эти деньги. Каждый месяц я брал себе определенную сумму на жизнь и вел запись. Из этого расчета откладывал три процента для уплаты членских партийных взносов.

— Партийные взносы принять не могу, — машинально ответил майор.

— И не надо! Вы дайте мне только квитанцию с указанием суммы, а в остальном дома разберутся!..

1

Главное имперское управление безопасности.

2

Ашна — друг (азерб.).

3

Кочи — главарь шайки бандитов в дореволюционном Азербайджане.

4

Кир — род асфальта.

5

Авара — босяк (азерб.).

6

Сагол — восклицание, междометие. Дословно: спасибо (азерб.).

7

Пальван — силач (азерб.).

8

Слушаюсь (азерб.).

9

Фундых — орех (азерб.).

10

Сакис — жевательная масса (азерб.).

11

Не джигаль — не жульничай (от азерб. — джигал).

12

Да буду вместо тебя жертвой (азерб.).

13

Буюр — пожалуйста (азерб.).

14

В настоящее время на месте кладбища разбит парк имени Кирова.

15

ОГПУ — Объединенное Государственное Политическое Управление.

16

Как ваши дела?

17

Что касается меня, я предпочитаю английский. Как дела вашей семьи? (англ.).

18

Внимание (польск.).

19

Французская контрразведка.

20

Катафалк (франц.).

21

На борту нет женщин, и капитан не нарушит традиции (англ.).

22

Интернациональная полиция.

23

Русский (турецк.).

24

Петрополис хотел сказать: Геракл. Гераклит — древнегреческий философ.

25

Отважный (турецк.).

26

Красавица (турецк.).

27

Целую, до свидания (турецк.).

28

Колокольчик (в смысле ботаническом — франц.).

29

Прошу прощения, мадам. Трудно в это поверить, извините, если я скажу глупость. Ведь это вы однажды посетили меня на улице Суффло в Париже? «Кармен из оперы», не так ли? (франц.).

30

Отделение абвера в оккупированной Эстонии.

31

Век живи, век учись (франц.).

32

Я люблю тебя (нем.).

33

Роттенфюрер — старший ефрейтор войск «СС».

34

Группенфюрер — генерал-лейтенант «СС». Эрнст Боле — один из руководителей «СС» гитлеровского рейха.

35

Абвер — военная разведка и контрразведка гитлеровской Германии.

Content

Леонов Николай Иванович и др Антология советского детектива-1

Петр Поплавский, Юрий Ячейкин Под кодовым названием «Эдельвейс». Том 1

Книга первая. Историк из Берлина

Глава первая. НОЧЬ В «ВОЛЧЬЕМ ЛОГОВЕ»

Глава вторая. БУРГОМИСТР ЖАЖДЕТ РАЗВЛЕЧЕНИЙ

Глава третья. КРИПТОНИМ «ИСТОРИК»

Глава четвертая. ОСОБАЯ ПРИМЕТА МАТА ХАРИ

Глава пятая. БОРОДА БАРБАРОССЫ ОБРАЩЕНА К ВОСТОКУ

Глава шестая. ВАРВАРА ИВАНОВНА

Глава седьмая. ВЫСТРЕЛ В ТИШИНЕ

Глава восьмая. ОНА НИЧЕГО НЕ УСПЕЛА

Глава девятая. ВАРИАНТ «ЭСМЕРАЛЬДА»

Глава десятая. СХВАТКА В ГОРАХ

Глава одиннадцатая. ПРИГОВОР

Глава двенадцатая. ИСТОРИК ИЗ БЕРЛИНА

Глава тринадцатая. ЭРОС И ТАНАТОС

Глава четырнадцатая. ВРАТА ТАНАТОСА

Глава пятнадцатая. ЦЕНА И БЕСЦЕНОК

Глава шестнадцатая. МАЙОР ШТЮБЕ ПОДОЗРЕВАЕТ

Глава семнадцатая. «ГОСПОДИ! СПАСИ МНЕ СЫНА МОЕГО…»

Глава восемнадцатая. ВСТРЕЧА НА РАССВЕТЕ

Глава девятнадцатая. ПОБЕГ НА «ПОГОСТЕ»

Глава двадцатая. «ШЕЕР, ТЫ ПРОДАЛСЯ БОЛЬШЕВИКАМ?..»

Примечания

Петр Поплавский, Юрий Ячейкин Под кодовым названием «Эдельвейс». Том 2

Книга вторая. Спящий аист

Глава первая. «ДЕЛО СОЖЖЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ»

Глава вторая. СЛЕДОВАТЕЛЬ КЕСЛЕР НЕГОДУЕТ

Глава третья. ВИЗИТ К ЛАКЕЮ

Глава четвертая. КНЯЖЕСКИЙ ЗЛАТНИК

Глава пятая. «СТУДЕНТКА» ВЫХОДИТ В ЭФИР

Глава шестая. ВЕСТИ ИЗ СТАВРОПОЛЯ

Глава седьмая. МОСКВА, ЦЕНТР

Глава восьмая. КОНТАКТНАЯ ВСТРЕЧА

Глава девятая. ПОДАРКИ НА РОЖДЕСТВО

Глава десятая. СПЯЩИЙ АИСТ

Глава одиннадцатая. ОПАСНОСТЬ НАДВИГАЕТСЯ

Глава двенадцатая. ЕГО ПСЕВДОНИМ — «НИКА»

Глава тринадцатая. КЕСЛЕРУ ЗВОНИТ СМЕРТЬ

Глава четырнадцатая. РЕЙНИКЕ ОКОНЧАТЕЛЬНО ПРОЗРЕВАЕТ

Глава пятнадцатая. ТАЙНА СПРЯТАНА В СЕЙФЕ

Глава шестнадцатая. ТАЙНА КРИСТИНЫ БЕРГЕР

Глава семнадцатая. «ЧУЖИЕ» ГОЛОСА

Глава восемнадцатая. «БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ»

Глава девятнадцатая. ФРЕЙЛЕЙН С ОВЧАРКОЙ

Глава двадцатая. «ПРИЗРАКИ» ПОЯВЛЯЮТСЯ НОЧЬЮ

Глава двадцать первая. «ПОСЫЛКА» ОТ «СТУДЕНТКИ»

Книга третья. Последний рубеж Кристины Бергер

Глава первая. ТЮРЬМА С ФАМИЛЬЯРНЫМ НАЗВАНИЕМ

Глава вторая. ПОРТРЕТ БЕЗ МУАРОВОЙ ЛЕНТЫ

Глава третья. ОСТРИЕ НАЦЕЛЕНО НА КАВКАЗ

Глава четвертая. ДВА ТРЕУГОЛЬНИКА — РОМБ

Глава пятая. СЛУЧАЙ, КОТОРЫЙ НИКТО НЕ ПЛАНИРОВАЛ

Глава шестая. КТО БОЛВАН? ГЕЙЛИГЕН…

Глава седьмая. ДВЕ ШИФРОВКИ С ИНТЕРВАЛОМ В 27 МИНУТ

Глава восьмая. «Я НЕ ПРОШУ — Я ПРИКАЗЫВАЮ!»

Глава девятая. ОХОТА НА ЗВЕРЯ, ИМЕЮЩЕГО «НЮХ»

Глава десятая. «КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ» ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

Глава одиннадцатая. В «МЕРТВОЙ ЗОНЕ»

Глава двенадцатая. ПО ПРИКАЗУ КРЕМЛЯ

Глава тринадцатая. ОХОТНИК НА «ХАУСГРИЛЛЕ»

Глава четырнадцатая. БАРОН С КАВКАЗА

Глава пятнадцатая. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ КРИСТИНЫ

Примечания

Алексей Роготченко, Александр Корнейко Когда погиб Милован Книга первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Алексей Роготченко, Александр Корнейко Когда погиб Милован Книга вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ВИКТОР ЕГОРОВ Заговор против «Эврики» Брошенный портфель

Заговор против «Эврики»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XX

XXI

Брошенный портфель

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Виктор Егоров На железном ветру

I БАКУ

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

II ПАРИЖ

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЭПИЛОГ

Валерия Гордеева, Виктор Егоров Конец – молчание

Часть первая

Часть вторая

Николай Леонов, Юрий Костров ВАРИАНТ «ОМЕГА» (=ОПЕРАЦИЯ «ВИКИНГ»)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Дмитрий Морозов Бой без выстрелов

Глава первая Убит под Берлином

Глава вторая Вы ошиблись, господин фельдмаршал

Глава третья Готов подтвердить под присягой

Глава четвертая «Циклон» зарождается в предгорьях

Глава пятая Куда же вы пропали, капитан?

Глава шестая Каждый решает по-своему

Глава седьмая Иоахим Клетц совершает подвиг

Глава восьмая Над фронтом ночь

Вместо главы девятой

Глава десятая Поединок на хуторе

Глава одиннадцатая Радист узнает почерк

Глава двенадцатая На четвертом километре

К читателю

Александр Сердюк Визит в абвер

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Варткес Тевекелян РЕКЛАМНОЕ БЮРО ГОСПОДИНА КОЧЕКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Эпилог

1