Сильвана Патерностро. Жизнь Габриэля Гарсиа Маркеса, рассказанная его друзьями, родственниками, почитателями, спорщиками, остряками, пьяницами и некоторыми приличными людьми

Памяти моих наставников Габриэля Гарсиа Маркеса и Джорджа Плимптона

Меня утешает тем не менее, что иногда устная история может быть лучше, чем письменная, и, не зная этого, мы изобретаем новый жанр, которого уже недостает литературе: выдумка выдумки[1].

Габриэль Гарсиа Маркес. Жить, чтобы рассказывать о жизни

Эту книгу хорошо дополняют:

Viva La Фрида

Кристина Буррус

Время, занятое жизнью

Урсула Ле Гуин

И все это Шекспир

Эмма Смит

Мастер шейков и «Маргариты»

Тим Федерле

Информация от издательства

Издано с разрешения автора, Seven Stories Press, Inc. Andrew Nurnberg Associates International Ltd. c/o Andrew Nurnberg Literary Agency

На русском языке публикуется впервые

Патерностро, Сильвана

Жизнь Габриэля Гарсиа Маркеса, рассказанная его друзьями, родственниками, почитателями, спорщиками, остряками, пьяницами и некоторыми приличными людьми / Сильвана Патерностро; пер. с англ. Е. Лалаян. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

ISBN 978-5-00169-407-6

Эта книга — биография Габриэля Гарсиа Маркеса, написанная в жанре устной истории. Автор дает слово людям, которые близко знали писателя в разные периоды его жизни. Из их рассказов — от сентиментальных до раздраженных, от восхищенных до непочтительных — складывается живой и объемный образ.

В первой части книги о Маркесе рассказывают его родственники и приятели тех времен, когда он еще не был иконой латиноамериканской литературы. Во второй части перед читателем предстает титулованный и прославленный писатель.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав

© Silvana Paternostro, 2014

Originally published by Seven Stories Press, Inc., New York, U.S.A.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

Пролог

В ноябре 2000 года журнал Talk, незадолго до того основанный Тиной Браун[2], предложил мне подготовить устную историю[3] о Габриэле Гарсиа Маркесе. Они хотели материал на две тысячи слов — примерно на три-четыре страницы вместе с фотографиями. То есть нечто очень короткое. А это, определенно, не его биография.

Поручить данную работу именно мне в журнале решили потому, что я, хотя и проживаю в Нью-Йорке с 1986 года, родилась в Барранкилье, и значит, волей судьбы происхожу из мест, соседствующих с вымышленным миром Макондо. К тому же в зимнем выпуске журнала Paris Review за 1996 год я опубликовала подробный документальный репортаж «Три дня с Габо» о курсах журналистики, которые Гарсиа Маркес открыл в Картахене[4] и на которых я училась.

Я предложила редакции не брать интервью у глав государств, кинозвезд и богатеев, в кругу которых он каждодневно вращался, а отправить меня в Колумбию, где я могла бы потолковать с людьми, знававшими Гарсиа Маркеса во времена, когда он еще не был легендарным писателем Латинской Америки. Я даже пообещала поговорить с персонажами «Ста лет одиночества», имея в виду нескольких человек, которых Гарсиа Маркес вывел в романе и обессмертил как «непревзойденных зубоскалов из Ла Куэвы»[5] и «первых и последних в его жизни друзей»[6]. После этого редакция немедленно прислала мне авиабилет, и меня немало позабавил украшавший его глянцевую обложку Микки-Маус — журнал Talk финансировала компания Disney.

— А после Колумбии мне надо съездить в Мексику, — рискнула я заявить редактору. — Ведь там он и написал роман.

— Все что пожелаешь.

Материал так и не увидел свет. Talk закрылся — подвела концепция: надежды скрестить шоу-бизнес с журналистикой и литературой не увенчались сколько-нибудь заметным успехом. «Какой еще журнал помещает на обложке обнаженный торс Хью Гранта и при этом отводит шесть полос под серьезный раздел о книгах? — в сердцах вопрошала меня редактор, поручившая мне тот материал. — Только Тина могла додуматься до подобного — заказать устную историю о жизни Габриэля Гарсиа Маркеса».

Однако благодаря этому дерзкому замыслу у меня набрались двадцать четыре магнитофонные пленки по девяносто минут каждая, где самые разные люди рассуждают о Маркесе. Из этих долгих разговоров я выкроила и напечатала несколько очерков. В 2002 году вышла книга его мемуаров на испанском языке «Жить, чтобы рассказывать о жизни», и журнал El Malpensante поместил более колумбийский по духу и более обширный вариант материала, подготовленного мной для Talk. Еще одну версию статьи я опубликовала в юбилейном номере Paris Review по случаю его пятидесятилетия, а позже, весной 2003 года, этот текст на испанском напечатал мексиканский журнал Nexos. Прошло почти десять лет до момента, как в марте 2010 года я решила вернуться к тем давним пленкам с намерением сделать из них книгу.

Но, прослушав их, я поняла: на книгу материала не набирается. Требовалось заполнить очевидные пробелы. И потому я приступила ко второму раунду интервьюирования тех, кто, как мне представлялось, сумеет дополнить фон и уточнить хронологию событий, намеченных первыми рассказчиками.

Эта книга разделена на две части. В первой — «До его эры: „Сто лет одиночества“ еще не написаны» — о Маркесе рассказывают его братья и сестры, а также приятели тех времен, в которые он еще не был всеми почитаемой иконой Латинской Америки. Тогда он еще не обзавелся ни приличным английским портным, ни английским биографом — я сама слышала, как он называет это двумя верными признаками писательского успеха, — и не пожимал руки президентам и мультимиллионерам (как это было в тот вечер, когда я увидела его торжественно перерезающим небесно-голубую атласную ленточку на открытии музея искусств «Соумайя», подаренного родному Мехико миллиардером Карлосом Слимом; именно та сцена напомнила мне о пленках, записанных мной во время работы над материалом для журнала Talk). В этой части собраны голоса из малопримечательного, но полного надежд периода, когда мальчишка из глухой провинции решил стать писателем. И голоса свидетелей рассказывают, как он добился этого. Нам открывается картина становления творческого гения, перед которым преклоняется весь мир.

Во второй части — я назвала ее «В его эру: „Сто лет одиночества“ уже написаны» — перед нами предстает удостоенный наград прославленный писатель и знаменитость Гарсиа Маркес.

О нем написаны целые горы книг, очерков и исследований, но над каждым из этих текстов неизбежно тяготеет и авторская манера повествования, и цензура, которой подверглись его мемуары, и пристальный анализирующий взгляд биографа. Тогда как устная история — так официально называется жанр этой книги — позволяет высказаться людям, близко знавшим героя, дает им возможность своими словами описать, каким он был человеком и как сумел стать самым значительным писателем Латинской Америки, отчего так пленялся могуществом власти и всю жизнь столь безоглядно заступался за Фиделя Кастро. Благодаря этому чудесному жанру мы узнаем о том, как они привечали его, как помогали ему, как на их глазах он делал сам себя; ощутим, как искренне они любили его или как сильно он их раздражал; все это мы услышим из первых уст, минуя посредничество других рассказчиков и чужих впечатлений.

Посему эта книга послужит нам пропуском на пир, где все гомонят, болтают, орут, где каждый высказывает свое мнение, а порой и откровенно лжет. В этом — квинтэссенция устной истории, такой же, как книга «Эди: американская девчонка», созданная Джин Стайн и Джорджем Плимптоном (о музе Энди Уорхола актрисе Эди Седжвик), и биография Трумена Капоте (тоже плимптоновская), названная «Трумен Капоте: книга, в которой различные друзья, враги, знакомые и клеветники рассказывают о его бурной карьере». Этот формат, ниспосланный мне небесами в виде телефонного повеления Тины Браун, несказанно прекрасен, ибо при всей своей занимательности и легкости глубоко правдив.

Однако призываю вас иметь в виду, что каждое слово, каждый слог в приведенных здесь диалогах отражает личное мнение говорящего. Читать все это столь же забавно, как, явившись на праздник и развесив уши, прислушиваться к разговорам гостей, обсуждающих Гарсиа Маркеса, — тем более что на всяком праздничном сборище находятся словоохотливые персонажи. Среди них — и горлопаны, и искушенные аналитики, и зубоскалы, и нытики, и пошляки, и даже те, кто слишком много принял на грудь. На этом празднестве мы разделим компанию с теми, кто помогал Гарсиа Маркесу оставаться в уединении, столь необходимом ему для работы над романом «Сто лет одиночества».

Обратите внимание: с самим Гарсиа Маркесом при подготовке книги я не общалась. Собственно, этого требует жанр: устная история пишется со слов других людей. Предполагается, что ты беседуешь с ними о герое в его отсутствие и — это еще важнее — записываешь беседы на пленку. Приступая к работе над книгой, я разложила пленки в хронологическом порядке и начала слушать эти беседы-интервью более чем десятилетней давности. В наушниках слышался мой собственный смех, но одновременно у меня возникали новые вопросы. Так, я хихикала над разглагольствованиями жителей моей родной Барранкильи, но вместе с тем понимала: за пределами Колумбии никто не поймет, что означает привычное нам, барранкильянцам, выражение «пичкать петушьей титькой». Я осознавала, что должна не только растолковать читателю наше барранкильянское арго, но и как-то донести до него, что со мной говорят люди преклонных лет. Память местами подводит их, и они, не в силах припомнить что-то существенное, мямлят и запинаются. А поскольку я не собиралась освежать их воспоминаний, то сохранила эту слабость в их голосах.

Музыка, а в особенности вальенато[7] — нечто наподобие кантри-блюза, исполняемого под аккордеон, — занимала важное место во время того первого круга моих бесед с героями этой книги. Мои собеседники не раз и не два принимались петь, поддавшись порыву, и потому на страницах я тоже позволяю им вволю попеть. Я привожу здесь и чисто мачистскую логику в словах судьи, с которым в свое время советовался Гарсиа Маркес, желая из первых уст узнать, что и как происходило в то роковое воскресенье, когда еще совсем молодой судья стал свидетелем трагедии, известной сегодня миру по повести 1981 года «Хроника объявленной смерти». Пришлось также добавить множество пояснений о Барранкилье, ибо это не только благодатная почва, на которой произрастает так называемый магический реализм, но и место, где Гарсиа Маркес повстречал первых и последних в его жизни друзей — ученого каталонца, Альфонсо, Альваро, Хермана и других «спорщиков», появляющихся в последней главе «Ста лет одиночества». Когда я приехала в Барранкилью со своим магнитофоном, многие из этих людей уже ушли в мир иной, однако мне посчастливилось отыскать двоих еще живых, и они рассказали мне, какими были верные друзья Гарсиа Маркеса, когда взяли его под свое крыло. Эта книга — моя ода дружбе, дань признания его друзьям, ведь именно в Барранкилье он пережил лучшие свои времена.

В поисках других рассказов о дружбе я задумала связаться с Марией Луисой Элио и Хоми Гарсиа Аскотом. Это им Гарсиа Маркес посвятил «Сто лет одиночества». И представьте себе: ни один из записных габоведов и габолюбов Колумбии, назубок знавших все дела и проделки выведенных в романе «спорщиков», не смог мне поведать ничего внятного об этих двоих, хотя они явно играли немаловажную роль в жизни автора. За исключением того факта, что проживали они в Мехико.

Я прилетела в Мехико по еще одному билету от Disney, зарегистрировалась в отеле «Каса Дуранго» и приступила к поискам. Карлос Монсивайс[8] сообщил мне, что Мария Луиса и Хоми — муж и жена, испанцы; Хоми уже нет в живых, и я получила телефонный номер вдовы, сеньоры Марии. На следующий день меня принимала в библиотеке своего дома, расположенного в южной части Мехико, очень привлекательная элегантная дама в идеально подходившем к цвету ее глаз серо-голубом брючном костюме и таком же шарфе. Она делилась воспоминаниями с тем же щедрым великодушием, с каким часами выслушивала Габриэля Гарсиа Маркеса — на тот момент просто друга ее друга, случайного соседа за столом на банкете. В исчерпывающих подробностях новый знакомый излагал ей сюжетную канву задуманной книги. Впоследствии сюжет воплотился в романе «Сто лет одиночества», и первое издание он посвятил ей, Марии Луисе. Я уверена: она многократно повторяла эту историю на других званых обедах, однако, когда я в тот день включила свой магнитофон, Мария Луиса Элио заметила, что ее воспоминания о том эпизоде впервые обставлены как настоящее интервью и записываются на пленку.

В книге звучат также голоса людей, которые не слишком близко знали Гарсиа Маркеса или вообще не были с ним знакомы. Однако их комментарии относительно важных событий в истории Колумбии, оказавшихся знаковыми и в жизни писателя (например, убийство видного политика Хорхе Эльесера Гайтана[9] 9 апреля 1948 года, положившее начало кровавому десятилетию гражданской войны, известной как Ла Виоленсия), совершенно необходимы, поскольку открывают путь к пониманию личной истории Гарсиа Маркеса и его книг. Нерео Лопес, официальный фотограф колумбийской делегации, приезжавшей в Стокгольм на вручение Гарсиа Маркесу Нобелевской премии, рискнул в 1997 году, в восемьдесят лет, переехать в Нью-Йорк, чтобы «открыть для себя новые горизонты»; я не преминула извлечь пользу из этого его восхитительно отважного шага и уговорила поделиться со мной воспоминаниями о тех днях, когда Гарсиа Маркес был для него не более чем коллегой, а Колумбия истекала кровью в гражданской войне. Его яркие воспоминания оживили повествование.

На страницах книги Гарсиа Маркес предстает свободным от самоцензуры, каковая присутствует в его мемуарах «Жить, чтобы рассказывать о жизни», над ним не тяготеют семь с лишним сотен страниц его биографий, превосходно написанных Дассо Сальдиваром и Джеральдом Мартином. Это богатый и исключительный исторический документ, хранящий коллективную память о его жизни, размышления о том, каких трудов это стоит — быть писателем, и о том, какими тропами он, подобно Рильке, приходит к необходимости заключить пакт с одиночеством. Перед вами книга, которая наглядно показывает, насколько дружба и обстоятельства, а превыше всего — внутренняя дисциплина и самоотверженность важны для достижения триумфа.

Его близкий друг, аргентинский писатель Томас Элой Мартинес, признался мне, что стать другом Габо можно было, только беспрекословно соблюдая омерту — обет взаимного укрывательства, эдакий «кодекс чести», какой существовал у мафии. «Нельзя было никогда и ничего писать о нем», — сказал он как-то, когда мы сидели в его патио в Нью-Джерси. Сам Гарсиа Маркес рассказывал эпизод, как однажды в Париже, будучи еще молодым и очень нуждающимся, он увидел в парке Эрнеста Хемингуэя. Вместо того чтобы подойти и заговорить с ним, он решил выкрикнуть его имя с другой стороны маленькой площади и в знак великого уважения поднять руку. Мне понятна овладевшая им робость, потому что при всем соблазне очень тяжело решиться и вот так запросто заговорить со знаменитостью.

Эту книгу я писала с тем же чувством робости, стараясь соблюдать почтительную дистанцию. Я создавала портрет человека, ставшего легендой. Убеждена: все мы представляем собой нечто большее, нечто более значимое, более вечное и даже более священное, чем мифы, вымыслы. Гарсиа Маркес остается великим, даже если мы не верим в утешительные сказочки о том, что он был чужд ошибок, недостатков, поражений, безрассудств, любовных страстей и вражды.

Если вы желаете получить истинное наслаждение от этой книги, то отложите на время убеждение в том, будто бы все в жизни имеет одно-единственное правдивое толкование. Следуя закону жанра, устная история сталкивает правду одного человека с правдой другого и даже противопоставляет их. В этом, в частности, и заключено ее очарование. С такой мыслью в голове и стаканчиком виски со льдом в руке или бокалом шампанского (каковому, как мне говорили, сам Габо отдавал предпочтение) ступайте на этот праздник. Если жаждете всей полноты впечатлений, подойдите к книжному шкафу и достаньте свой экземпляр «Ста лет одиночества», а за неимением такового — прогуляйтесь до ближайшего книжного магазина и купите. Прочтите его снова или в первый раз — теперь, когда узнали обо всех любопытных фактах и несообразностях, тайных пружинах и страстях в подоплеке этого романа, названного «пожалуй, самым филигранным и самым знаменитым произведением — классикой мировой литературы на все времена». Две его последние главы доставят вам особенное наслаждение, ведь вы увидите и поймете, как лукаво автор подмигивает своим друзьям. Надеюсь, вы будете громко смеяться, читая, например, такой пассаж: «Между тем Альваро взрывами своего хохота пугал кайманов, Альфонсо сочинял кровавую историю про то, как выпи на прошлой неделе выклевали глаза четверым клиентам, которые нехорошо себя вели, а Габриэль пребывал в комнате задумчивой мулатки, которая взимала плату за любовь не деньгами, а письмами для своего жениха-контрабандиста, отбывавшего срок в тюрьме по ту сторону Ориноко, потому что пограничники напоили его слабительным и посадили на горшок, и потом в горшке оказалось полно бриллиантов»[10]. И поймете, почему он всегда возражал тем, кто говорил о его безграничном воображении, и неизменно произносил одну простую фразу — о том, что все в его выдумках основывается на фактах.

Сто лет одиночества

1967-й: год, когда случилось землетрясение

ГРЕГОРИ РАБАССА. Это случилось так же, как случаются землетрясения. Мы не умеем предсказывать землетрясений, однако знаем, что они обязательно произойдут.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Поразительный случай в истории испаноязычной литературы. Тут явно вмешалась генетика. Какие-то особые гены делают человека великим писателем, к тому же он много и упорно трудился. Он отдавался литературе не безвозмездно, конечно, но работал очень и очень тяжело. И очень, очень организованно. Он создал все условия для того, чтобы писать, ушел со всех работ, назанимал денег, распродал вещи и на восемь месяцев заточил себя в стенах своего дома. Вся его семья, его жена, его сыновья, его друзья — мы все расступились, видя, с какой одержимостью он посвятил себя одному-единственному занятию. Они жили очень скромно, в тесной квартирке, не позволяли себе никаких излишеств и тратились только на необходимое.

Все понимали, что ему требуются покой, время и усердная забота. Благодаря этому — и главным образом его семье и друзьям — он и смог написать роман. Так получилось, что я первым читал этот текст, еще в процессе создания — с момента, как он начал его писать, и вплоть до завершения. А поскольку я каждую неделю прочитывал главу за главой и высказывал свои соображения, то ко времени окончания следующей главы мне уже нечего было править или переставлять местами, потому что все мои пожелания уже были учтены в романе.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Он давал мне читать отдельные куски. Так у нас повелось: что Габо накануне вечером писал, то он на следующий день нам частями зачитывал… И с самого первого момента было понятно, что это чудо. Он и сам это знал.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Да ничего такого он не знал. На самом деле он сильно сомневался, что роман ему удастся. Когда же его опубликовали, он прислал мне экземпляр. Я прочитал. Мне ужасно понравилось. Он прислал мне еще один экземпляр. Своего-то у меня уже не было — его пришлось отдать Херману Варгасу, чтобы Херман Варгас передал его Плинио. И кстати, должен тебе кое-что сказать, причем, уверен, что никто не говорил тебе об этом и говорить не собирается: так вот, Плинио напустился на него, потому что роман получился антикоммунистическим. «Как же так? У страны бед и забот полон рот, а ты пишешь всякие небылицы?»

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Меня так запросто не проведешь, и я могу быть очень категорична в оценках, если речь заходит о литературе. Каким бы ни был писатель, пусть даже самым знаменитым, но если его книга мне не нравится, значит, не нравится. Так вот, читая роман, я осознавала, что сеньор Гарсиа Маркес действительно велик. В этом я ни секунды не сомневалась…

Я считала, что книга в самом деле очень хороша. Но откровенно скажу: не до такой степени, чтобы ах, совсем нет.

САНТЬЯГО МУТИС. Ситуация вырвалась из-под их контроля — и за границей, и в Колумбии тоже. Потому что Габо стал событием, феноменом. Объектом всеобщего преклонения. Не знаю, сам Габо рассказывал эту байку или Томас Элой Мартинес, но дело было так: спустя неделю после публикации «Ста лет одиночества» Габо отправился в Буэнос-Айрес, причем не в связи с романом, а как член жюри художественно-литературного конкурса. Вечером пошли они в театр, и, когда Габо входил в зал, кто-то узнал его, и публика в зале — все как один — вскочила с мест и устроила ему овацию. С того все и началось. Да так и не прекращается! Конца-краю не видно. Вообще. И его уже никогда не оставляли в одиночестве.

РОДРИГО МОЙЯ. 29 ноября 1966 года Габриэль Гарсиа Маркес и его жена Мерседес явились ко мне домой в Кондеса-билдинг фотографироваться, чтобы потом один из фотопортретов поместить в первом издании. Я снимал у себя дома — там было прекрасное естественное освещение. Он пришел в клетчатом пиджаке. Он вообще очень любил шотландку. Держался спокойно, невозмутимо, хотя определенно придавал фотосъемке значение. Он уже тогда осознавал, что сотворил шедевр. К тому моменту он много чего написал, добился немалого успеха, и в его текстах чувствовалось дыхание уверенности, присущей только гениям. У меня сложилось именно такое впечатление. Конечно, размах еще не ощущался. Габо было-то всего тридцать девять лет. Но его большое будущее уже тогда предугадывалось.

До его эры: «Сто лет одиночества» еще не написаны

Глава 1. Сын Луисы Сантьяга и Габриэля Элихио

Рассказ о том, как сын телеграфиста из Аракатаки еще с колыбели начинает собирать истории

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Габо родился не в 1928 году, а в 1927-м. Он специально называет двадцать восьмой, чтобы дата его рождения совпала с годом, когда произошла бойня на банановых плантациях[11]. Коли уж на то пошло, так в 1928 году появился его брат.

ЛУИС ЭНРИКЕ ГАРСИА МАРКЕС. Вплоть до 1955 года я и сам искренне верил в то, что пришел в этот мир 8 сентября 1928 года после девятимесячной беременности моей матери. Но так случилось, что как раз в 1955 году Габито написал «Рассказ не утонувшего в открытом море» для газеты «Эль Эспектадор», и у него возникли неприятности с правительством генерала Рохаса Пинильи. Ему даже пришлось покинуть страну, для чего потребовался удостоверяющий документ, а в этом документе, уж не знаю почему, указывалось, что Габито рожден 6 марта 1928 года — то есть в один год со мной; из-за этого я попал в дурацкое положение: получалось, что либо я появился на свет недоношенным, шестимесячным младенцем, хотя по записям мой вес при рождении составлял десять фунтов и две унции[12], либо мы вроде как близнецы. Он так никогда и не исправил дату своего рождения, однако это именно я родился в Аракатаке, в департаменте Магдалена, в 1928 году. А Габито — 6 марта 1927 года.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Матушка Габо, Луиса, происходила из достойной семьи. Они были из тех, кого можно причислить к уважаемым людям. А кого по тем временам считали уважаемыми? Тех, кто пользовался почетом у провинциального высшего класса — мы говорим о высшем обществе Санта-Марты. В Боготе же о нем так отзываются: «Это вы по меркам вашей тьерра кальенте[13] приличные люди». Луиса посещала школу Введения во храм Пресвятой Девы Марии в Санта-Марте — а это была средняя школа для высшего класса. Но они были просто уважаемыми людьми. Проще говоря, их на одни званые вечера приглашали, а на другие — нет. Все зависело от того, по какому случаю устраивался прием. А вот сеньора Гарсиа, его отца, думается мне, к уважаемым людям и не причисляли.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Отец Гарсиа Маркеса — Габриэль Элихио Гарсиа. Моя мать приходится ему двоюродной сестрой. И она немножко рассказывала мне о семейных делах. Сам я большой поклонник Гарсиа Маркеса. Все его книги прочитал. Конечно, я родился в Синсе — родном городе отца этого господина. Нужно говорить «Синсе», предпоследняя буква пишется как «с», и ударение падает на «е». Вообще-то город называется Сан-Луис-де-Синсе. Но в обиходе — просто Синсе.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Луиса Сантьяга, мать Габито, была белой леди, маленького росточка, с бородавкой вот здесь. Белая. Одного возраста с моей матерью. Моя мама в 1904 году родилась, и Луиса тогда же. Ей, почитай, уже девяносто шесть лет. Все позабыла, ничего не помнит.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Карлос Пареха тоже был из Синсе и приходился отцу Габито родней. Надо сказать, у Карлоса имелись большие связи. Он помог отцу Габо пристроиться изучать медицину, да только у того вскоре кончились деньги, положение его стало хуже некуда, и ему (то есть отцу Габо) так и сказали: «Хватит тебе балбесничать, давай уже, возьмись за ум. Работу себе найди». Вот он и нашел место телеграфиста в Аракатаке. Переехал туда и тут же влюбился в Луису Сантьяга Маркес, дочку полковника Маркеса. Безмятежная она была такая, спокойная, эта Луиса Сантьяга Маркес, матушка его. И с моей матерью очень крепко дружила.

ХАЙМЕ ГАРСИА МАРКЕС. Как рассказывают, Габриэль Элихио Гарсиа, мой отец, приехал в Аракатаку служить на телеграфе, увидел однажды Луису, мою маму, и она ему сразу приглянулась. В один из дней он подошел к ней и сказал: «Хорошенько изучив всех женщин, встреченных в Аракатаке, я заключаю, что ты — именно та, которая подходит мне больше всего, — да, он так и выразился: „подходит мне“. — Хочу на тебе жениться, обдумай мое предложение; а если решишь отказаться, просто скажи, и дело с концом, потому что я не так чтобы до смерти в тебя влюбился». Думаю, на самом деле он помирал от страха, боялся, что она его отвергнет, вот и старался этой глупой бравадой защитить свое достоинство. Мне это понятно, ведь мы все из одного теста: очень влюбчивы и нежны с нашими женщинами.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Полковник, отец Луисы (да и не только он), не желал видеть рядом с ней Габриэля Элихио. По положению в обществе тот стоял ниже ее, а подобные вещи — вроде положения в обществе — сильно заботили тогда людей в маленьких городишках, где все всех знали и тесно общались.

ЛУИС ЭНРИКЕ ГАРСИА МАРКЕС. Жизнь их с самого начала была кочевой. Поженились они в Санта-Марте, на медовый месяц отправились в Риоачу, где обосновались на какое-то время; вернулись в Аракатаку перед рождением Габито, а потом, когда мне было месяца четыре от роду, всем семейством перебрались в Барранкилью; эти переезды туда-сюда произошли всего-то за два с половиной года, с июня 1926-го, с момента женитьбы, до января 1929-го, в котором мы поселились в Барранкилье. Габито же, как вы знаете, оставался в Аракатаке с нашими бабушкой и дедом.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Его вырастили бабушка с дедом по материнской линии. Они звали его не Габриэлито, а Габито, и вслед за ними все стали называть его так же. И я звал его Габито. Не Габо.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Помимо прочего, полковник Маркес был либералом и участвовал в Тысячедневной войне[14]. А этот ухарь из Синсе [Габриэль Элихио] — гот[15]. «Хватит мне голову морочить, не желаю иметь ничего общего с этим сукиным сыном готом. Отправим нашу девочку в другой город». И тогда Габриэль Элихио — зря, что ли, он телеграфистом подвизался? — стал посылать ей весточки по телеграфным проводам, а потом уже они поженились, не могли больше прятаться.

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. В 1926-м, когда наш сеньор Гарсиа прибыл в Аракатаку, чтобы работать оператором на телеграфе, они [семейство Луисы Сантьяга] не приняли его и решили отправить ее в это путешествие в надежде, что сей господин забудет ее; они же планировали представить ее остальному семейству, которое оставалось в Барранкасе, где она могла бы завести новые знакомства. Выехав из Аракатаки, они направились к Вальедупару, чтобы обогнуть Сьерру[16]. Проехали через Вальедупар, потом через Патильяль и так двигались дальше, пока не попали в Барранкас. Транкилина [бабушка Габо] тогда впервые возвращалась в те места. Очень далекое путешествие. Кажется, что от Аракатаки до Барранкаса рукой подать, а на поверку — ехать и ехать, недаром они два или даже три месяца добирались. Дорог-то тогда не было, мы же говорим о 1926-м или 1927 годе. Они приехали на мулах по кавалерийским тропам, окаймлявшим Сьерру, и остались в Барранкасе. А те двое связь между собой поддерживали через телеграфистов, это Габриэль Элихио устроил. Я, например, слышала, что она прятала его телеграммы в кухонной плите под топкой. Кому пришло бы в голову искать письма в таком месте? В те времена в плитах под топкой помещалось нечто вроде металлического поддона — вот туда она письма и складывала. Его весточки передавались от одной телеграфной станции к другой. В те времена телеграф назывался Маркони. И она знала, что в телеграфной конторе ее ждало послание от него на желтой телеграфной ленте.

Мы ездили в Барранкас с Джеральдом Мартином, английским биографом, и несколькими братьями Гарсиа Маркеса. Они водили нас по местам, где река образует заводи и куда они выбирались на пикники; и, кстати, в письмах Луисы тоже имеются упоминания о прогулке на реку. Наше путешествие было восхитительным. А самое поразительное — эти плиты с топками до сих пор существуют. Сохранились еще в некоторых домах, задвинутые в дальние углы. И находятся те, кто готовит на таких плитах или просто держит их в доме.

АИДА ГАРСИА МАРКЕС. Появление Габито объединило семью. Он родился как раз тогда, когда отец вернулся из Риоачи в Аракатаку, и благодаря этому Габриэлю Элихио оказали теплый прием; все уладилось, тем более что мои бабушка с дедом стали крестными на крестинах, и они подружились. Дедушка Николас начал называть отца «мой дружище Габриэль Элихио». А потом так получилось, что внук остался жить у них. Позже родился Луис Энрике, и родители перебрались в Барранкилью, где появилась Марго, которая вечно хворала, потому что ела землю (как Ребека в романе «Сто лет одиночества»). Бабуля съездила в Барранкилью навестить их и решила, что Марго недокормленная; она сказала моей маме, чтобы та позволила ей забрать Марго к ним, мол, она будет давать ей железо и выхаживать ее, так что Марго тоже поселилась у бабушки с дедушкой. Папа в Барранкилье держал аптеку, и дела у него шли в гору, а мама моталась между Аракатакой и Барранкильей, чтобы навещать своих родителей и видеться с Габито и Марго.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Габриэль Гарсиа Маркес был смуглый, как индеец, но не как чернокожий. Обладал богатейшим воображением. Оно Габито по наследству передалось, этим он отцу своему обязан. Тот был очень интересным человеком. Гораздым на выдумку.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Его отец — наполовину врач. В нашей семье всегда были не только фармацевты, но и знахари, лечившие травами, да и ведьмы-знахарки встречались. В роду со стороны Патернина был один человек, который, как говорили, изготовлял особенные помады, а потом… «Ах, что за чудодейственная помада, от любого яда помогает», — он размазывал эту свою помаду по руке и давал змее укусить себя. У змеи, само собой, никакого яда не было, но он показывал эту свою пантомиму на площадях при большом скоплении публики. Где-то в окрестностях Синсе он жил. Габито использует этого малого в своих историях[17].

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Кстати, его отец, как и я, был консерватором.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Немногие знают, что его отец фактически и не был настоящим Гарсиа — он, в общем-то, Мартинес. Им следовало именоваться Мартинесами, а не Гарсиа. И он должен бы зваться Габриэль Мартинес Маркес, а не Габриэль Гарсиа Маркес. Вам же известно, как прежде обстояли дела в маленьких городишках — там много детишек рождались вне брака; отец Габо тоже был незаконнорожденным, потому и взял себе имя матери — Гарсиа. Его мать Архемира Гарсиа приходилась дочерью сеньору Гарсиа, прибывшему в Синсе с Лосаной Патернина. А эта Лосана Патернина — сестра моего деда, отца моей матери. Оттуда-то я и знаю Габито. Когда ему присудили Нобелевскую премию, все это выплыло наружу. Но они пресекли сплетни на корню, потому что… Нечего дурака валять, это же величайший писатель! Кто теперь скажет, что он незаконнорожденный отпрыск?

ХАЙМЕ ГАРСИА МАРКЕС. Работа оператором на телеграфе — лишь эпизод в жизни отца, и временами мне даже казалось, что на самом деле ничего такого не было и все это лишь выдумки Габито. Отец был личностью разносторонней, декламировал стихи, умел играть на скрипке.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Когда я познакомилась с его отцом, тот имел обыкновение сидеть в компании других мужчин — теперь здесь, в Картахене, это уже не принято, знаете, туризм и все такое — на площади Боливара, это та, что снаружи перед Дворцом инквизиции и муниципалитетом. Теперь на ней по полудням устраивают представления — исполняют народные танцы. Местные собирались там и болтали, особенно ближе к вечеру, в сумерках. Мой отец с ними никогда особо не рассиживался, ему было некогда, он вел беседы в другое время — он работал врачом, и его кабинет располагался неподалеку. А вот дядя — вечный бездельник и расточитель, — тот постоянно там околачивался.

На той площади частенько сиживал и великий поэт Луис Карлос Лопес[18] — Одноглазый Лопес, как его еще называли, — и рассказывал разные истории. Тогда такое времяпрепровождение считалось богемным — сидеть на площади и, развесив уши, слушать чьи-то байки, потягивая ром. Отец Гарсиа Маркеса тоже обожал рассказывать истории и потому бывал там.

Он успел пожить во множестве мест и потерпеть много неудач. А сколько профессий он перепробовал! Одно время работал телеграфистом. Иначе говоря, он и есть тот самый герой романа «Любовь во время чумы», который приезжает в город работать на телеграфе и влюбляется в мать Габо, между прочим, дочку самого уважаемого в городе человека. Это мы сейчас уже не о Картахене ведем речь, а об Аракатаке. В его роду — выдающиеся имена. Полковник Маркес. Маркес Игуаран считались семейством с определенными традициями. Игуараны происходят из Гуахиры, а Маркесы — из Санта-Марты и из Фундасьона, к тому же она — самая прелестная девушка во всем городе. Очень хорошенькая, прямо красотка. Познакомившись с ней, я с первого взгляда поняла, несмотря на ее преклонный возраст, насколько хороша она была в молодости. А он — так себе, простоватый. Даже в старости не представлял внешне ничего особенного. Он учился какое-то время на удаленных курсах по фармакологии, работал фармацевтом. А потом стал практикующим гомеопатом.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Он умер в Картахене, когда скупал чеки на чужие жалованья. Учителям никогда не платили. И то, что им были должны за работу — их жалованье, — скупали другие люди по дешевке. С этого и жили.

ХОСЕ АНТОНИО ПАТЕРНОСТРО. Допустим, кому-то полагалось жалованье в сотню, скупщик жалованья подходил к нему и говорил: «Давай я заплачу тебе восемьдесят прямо сейчас? Скажешь в своей компании, чтобы твою сотню выплатила мне. А я заработаю на разнице». Такова была механика сделок. Называлось это скупкой чеков на жалованье. Само жалованье от компании надеялся получить скупщик.

Происходило это в парке или на городской площади. Мужчины вечно нуждались в деньгах, вот и находили какого-нибудь типа, который скажет: «Я тебе отсыплю денег, но давай отойдем вот туда». В Картахене такой торг велся на площади Боливара, с внешней стороны, где Дворец инквизиции и муниципалитет. Эти типы выкупали чьи-нибудь зарплатные чеки, потом шли в контору к кассиру госучреждения и говорили: «Таким-то не платите. Смотрите, они переписали свой чек на жалованье на меня, мне его и выдайте». Причем это было совершенно законное дело. Приведу в пример Марко Фиделя Суареса, он занимал пост президента Колумбии. Марко Фидель Суарес — из бедных слоев, сын прачки; отцом же его, как поговаривают, был генерал Обандо[19]. Когда Суарес избрался в президенты, его мать тяжело заболела. Так он два-три месяца не получал свою президентскую зарплату, договорившись с местным ростовщиком, тогда подвизавшимся в Боготе и ссужавшим президента деньгами. Тот ростовщик велел казначею Управления делами президента Республики, чтобы он эти месяцы выплачивал зарплату не президенту, а такому-то и такому-то.

Суареса погнали из президентов — тогдашние политики посчитали, что президенту не пристало продавать свои зарплатные чеки.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. С давних пор это повелось. Так оно и есть, уж поверь, миленькая.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Осмелюсь заметить, что за этими байками о Брюсселе и Гарсиа Маркесе нет ничего, кроме слухов, потому что они не из тех семейств, чтобы разъезжать по Брюсселям. У него ни денег не было, ни земли. Это в «Сто лет одиночества» один из Буэндиа под конец отправляется в Брюссель, верно? Да, такая мода тогда была — уезжать на учебу в Брюссель. Но он об этом разве что на стороне слышать мог, а никак не в своей семье. Вот мои тетки — да, десять лет в Брюсселе прожили, а до того их посылали в Антверпен.

Транкилина иногда оставалась переночевать в доме у моих теток — здоровенный такой родовой дом, из хлебосольных, где усадят за стол и накормят всякого, кто бы ни зашел. Огромные столы, всегда накрытые, готовые принять кого-то из знакомых; те из Аракатаки или Гуакамайи часто наезжали — кто ферму держал в тех краях, а кто родней управляющему приходился, ну или что-нибудь вроде того. Обычно прибывали утренним поездом, чтобы за день со всеми делами разделаться, а на следующий вернуться поездом домой. До вечера обернуться не получалось, вот и оставались переночевать в Санта-Марте. Потому дом моих тетушек у них в чести был. Когда Гарсиа Маркес напечатал свои «Сто лет одиночества», тетушки так отреагировали: «Кто бы мог подумать, что внук Транкилины вырастет таким башковитым?» Да, так прямо и сказали.

Глава 2. В доме у бабушки с дедушкой

История о первых восьми годах его жизни, проведенных в доме родителей матери, и о том, что с ним сталось, когда умер его дед, полковник

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. В Аракатаке мы жили с моими дедушкой и бабушкой, с Габито и с нашей тетей Мамой; по-настоящему ее звали Франсиска Мехиа, она приходилась нашему дедушке Николасу Рикардо Маркесу Мехиа двоюродной сестрой. Замуж она так и не вышла и была, что называется, женщиной с характером. К примеру, ей доверяли хранить ключи от церкви и от кладбища. Однажды люди пришли к ней и попросили ключи от кладбища, чтобы похоронить покойника. Тетя Мама пошла искать эти ключи, а потом отвлеклась на какие-то другие хлопоты и напрочь забыла о пришедших. Часа через два вспомнила, что за ключами шла. Представляете, тому покойнику пришлось дожидаться, пока она не появится с этими благословенными ключами. И хоть бы кто осмелился ей выговорить. А еще у тети Мамы была обязанность печь гостии для нашей церкви, и она их пекла в доме моего дедушки. Помню, какое это было счастье для нас с Габито — уплетать обрезки от тех гостий.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Пока ему не исполнилось восемь лет, Гарсиа Маркес жил в Аракатаке. А надобно заметить, эту семью связывают с нашим семейством давние отношения. Его дед был добрым другом моего деда, Антонио Даконте. Полковник часто захаживал к нему в лавку, расположенную в самом популярном месте Аракатаки — у так называемых Четырех углов. Они посиживали в боковой комнатушке, которую дед там обустроил. Сам-то он не стоял за прилавком. Николас Маркес и был тем самым полковником, который все ждал да так и не дождался военной пенсии от правительства. Он воевал на Тысячедневной войне, которая произошла в начале века, на ней-то его в полковники и произвели. Частенько он заглядывал к моему деду, они пили черный кофе, беседовали о разных предметах и обсуждали события, которые происходили в мире и у нас в стране. Мой дед такие вечерние посиделки устраивал регулярно. Выставлял три-четыре термоса с черным кофе, чашки, сахар и прочее, и люди приходили и рассаживались по стульям-креслам, которые он специально для этого там держал. Дед Гарсиа Маркеса был завсегдатаем на этих посиделках. А иногда приводил туда и своего внука.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. О! Дедушка был счастлив от того, что мы у них жили. Говорят, он очень смеялся над одной историей с Габито, которую мне позже рассказали. Когда тот был еще совсем крохой, он часто сидел на пороге нашего дома и глазел на солдат, марширующих мимо по улице на банановые плантации. Однажды он вбежал в дом, весь взбудораженный, и закричал дедушке: «Папа Лело! Папа Лело! Там бадаты прошли» (он хотел сказать «солдаты», но тогда еще не очень хорошо умел говорить). «Славно, мой мальчик, славно, и что же они тебе сказали?» — спросил дедушка. «Привет, славный малыш Габи». Врунишка он был каких поискать, с самых пеленок.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. Он был очарователен. Маленький, пригоженький. Мы примерно одного возраста с ним. Единственный мальчонка, живший у полковника. При нашем доме имелся очень большой двор. Сам дом был таким огромным, что часть двора доходила до соседней улицы — как раз до внутреннего двора Гарсиа Маркесов. Мы часто бегали к ним за гуайявой. Его дед вырастил огромный фруктовый сад. И бабушка его, старая Транкилина, бывало, щедро нам отсыпала фруктов — гуайявы и всяких прочих.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. До рождения Габито дедушку Николаса считали человеком серьезным, суровым и сдержанным, и потому моя мама всегда держалась с ним очень почтительно и даже на некотором расстоянии. А как родился внук, дедушка растаял, будто его подменили. Вся его суровость улетучилась к чертям. Он стал любящим, нежным, играл с нами, на колени к себе сажал, а бывало, опускался на четвереньки, чтобы мы верхом на нем катались, словно на ослике. Его друзья даже выговаривали ему: «Как можно, Николас Маркес! Ты что же это выделываешь! Посмотри, в кого ты превратился!» Дедушка так обожал Габито, что решил каждый месяц справлять его день рождения. Каждый месяц — праздник в его честь. Он приглашал своих друзей, и они поднимали бокалы за «месяц рождения» Габито. А в подарок мы получали разную живность: у нас были попугаи, например ара, трупиалы и даже ленивец, живший во дворе, усаженном фруктовыми деревьями. Ленивец все время висел на хлебном дереве; оно было высокое, как пальма, и этот зверь забирался на самую верхушку и сбрасывал оттуда плоды, похожие на кремовые яблоки[20]. Бабушка слегка их отваривала, и все сбегались есть. Вкусом они напоминали картошку.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Да, и не забывайте: у его родителей было двенадцать детей.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Каждый божий день дедушка водил нас навещать маму. Происходило это так: в полдень тетя Мама переодевала нас в чистую одежду и обувь, причесывала и прихорашивала. Помню, бабушка говорила: «Вот теперь, Николасито, веди их, чтобы их мать могла с ними повидаться». Дедушка брал нас с Габито за руки, и мы шли делать кружок (так он называл нашу прогулку); у маминого дома он ненадолго останавливался, чтобы приласкать Луиса Энрике и Аиду, подержать на руках Лихию и Густаво (семья-то все время росла), поболтать о том о сем с папой, а затем мы продолжали путь.

Мы с Габито всегда являлись перед родителями чистенькими, принаряженными и причесанными (обязательно в башмаках и чулочках, потому что бабушка с дедом никогда не позволяли нам бегать босоногими, а то чего доброго червячки заползут, животные покусают или гадость какая пристанет) и всякий раз убеждались, что наши полоумные братики и сестрички — совершенно необузданные, хулиганистые и отчаянные сорванцы, особенно Луис Энрике с Аидой, целыми днями без призора носившиеся по улице.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. Каждый вечер полковник приходил навестить моего отца. А поскольку отец держал лавку, в нашем доме всегда кипела жизнь. На поднос выставлялись маленькие чашечки с черным кофе. И ближе к вечеру отцовы друзья сходились туда попить кофе и поболтать. Уж не знаю, о чем они говорили, я была слишком мала. Гарсиа Маркес тоже бывал у нас, совсем еще маленький тогда, как и мы.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Мой дед Антонио Даконте, надо полагать, был очень привлекательный в те времена, когда приехал в Аракатаку из Италии. Имел пятерых жен, вы только вообразите, и даже на сестрах был женат. Ну, то есть не на всех сразу, а по очереди — сначала разводился с одной и потом женился на другой. Я затем вам все эти подробности объясняю, чтобы вы понимали, откуда что пошло, даже если что-то из этих вещей Габо позабыл, потому что вам, думаю, любопытно об этом узнать. Дед мой как приехал, так женился сначала на Марии Калье, и у них родились пятеро сыновей. Потом он развелся с Марией Калье и женился на Мануэле — это бабушка моя, она из двух сестер младшая. После сёстры больше никогда не разговаривали друг с другом. Завидит одна другую на улице и сразу же на противоположную сторону переходит. До самой смерти они ни словечком не перемолвились, вот как… С Марией у него было пятеро сыновей: Галилео, Амадео, Антонио, Педро, Рафаэль. А с моей бабушкой Мануэлой они родили пятерых дочек.

Дочерей звали Элена, Йоланда, Мария, Империа. Империа — это моя мама… А Элена — это Нена Даконте, героиня его рассказа «Следы твоей крови на снегу». Она сестра моей матери. Ей нравилось, что он использовал в рассказе ее имя, хотя большого события из этого не делала.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Ах да, я не дорассказала о наших маленьких прогулках. От маминого дома мы спускались к Углу турков — месту, где собирались мужчины для того, чтобы поговорить на политические темы, и дедушка задерживался в их компании, о политике рассуждал. Габито ни на шаг от деда не отходил, ушки на макушке — и слушает, слушает, о чем они там толкуют; а я тем временем разглядывала витрины турецких съестных лавочек и магазинчиков. Там было четыре угла, и я переходила по порядку от одного к другому и рассматривала через стекла, что внутри делается. С тех пор у меня привычка такая — на магазинные витрины глазеть. Даже сейчас я могу, как зачарованная, гулять по улицам, не сводя с них взгляда.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Как я уже говорил, в те времена у моего деда был очень большой и красивый дом; он находился на углу и стал для жителей Аракатаки местом сборищ, чем-то вроде соборной площади. Среди прочего мой дед импортировал принадлежности для бильярда и пула (американского бильярда) — его также называют buchácara. Наш деревянный дом в Аракатаке все еще стоит. Надеюсь, у них там хватит ума не сносить его. Во внутреннем дворе крутили кино, а сейчас устраивают костюмированные вечеринки, приглашают оркестр, сдают площадь в аренду под карнавальные танцшоу. Габо одну из своих колонок, которые писал для газеты «Эль Эспектадор», посвятил моему деду. Он там рассказывает, как ходил в гости к моему деду, и его всегда тянуло к огромному кувшину, он старался заглянуть внутрь и черпал оттуда воду в надежде, что вместе с ней зачерпнутся эльфы. Глиняный кувшин — в таких держали воду, чтобы она оставалась прохладной, а поверх было нечто наподобие фильтра. Кувшины с водой расставляли по всему дому, а при них всегда имелись стаканчики и черпак; ставили их обычно на деревянные поддоны. Подставки то есть. Да. Воду в дом приносили и по кувшинам разливали. Водопровода-то в Аракатаке в те времена, насколько я помню, не имелось, и по домам ходили продавцы воды. Они возили ее на ослах, а брали из канала, куда она попадала прямо из реки (тогда загрязнения еще не было). Никакой опасности здоровью та вода не несла. Это потом уже акведук появился, но я помню, мы долгое время покупали воду бидонами — по два, например, или три. «Мне, пожалуйста, четыре бидона воды». Бидонами служили здоровенные жестянки из-под жира, поверх к ним гвоздями прибивали деревянную перекладину наподобие ручки. А история, значит, такая: когда Габо был еще маленький, ему рассказывали, что в кувшинах с водой на дне обитают крошечные человечки, эльфы. И он, как немного подрос, все пытался их отыскать. Бывало, окунет стакан поглубже в кувшин, вытащит и рассматривает, нет ли там эльфов. Он очень здорово написал об этом в своей колонке — жаль, название из головы сейчас выскочило. А в доме у моего деда кувшин этот, как сейчас помню, огромный был, и все мои двоюродные братья-сестры бегали к нему за водой. Вода вкуснейшая, прохладная. Вкус у нее был особенный — не знаю, с чем сравнить, но такой бесподобной воды нигде и никогда мне больше не попадалось. Такая как бы мшистая, мхом припахивала, свежестью сырой земли. А сейчас в воде чувствуется какой-то металлический привкус…

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Маленькая прогулка заканчивалась к тому моменту, когда приходило время спать. Бабушка, которая целыми днями хлопотала по дому, укладывала меня в постель, учила произносить молитвы и рассказывала всякие истории до тех пор, пока я не засыпала.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Электричество в Аракатаку долго не проводили. Еще в моем раннем детстве пользовались свечками и керосиновыми лампами — знаете, с такой пимпочкой на верхушке. Красивые. Эти лампы были тогда в ходу. Помню, иду я по улице, а в руке лампа. В темноте люди собирались, чтобы поболтать, — телевидение-то тоже еще не появилось. И всегда кто-нибудь нам, маленьким, рассказывал таинственные и страшные истории. Вспоминаю, какой ужас пробирал меня потом, когда наступало время идти в постель, после всех этих жутких россказней, услышанных от дяди, отца, мамы или кого-то из двоюродных-троюродных братьев постарше. А бывало, мы ходили на фермы, и там у каждого управляющего всегда наготове куча разных зловещих историй, и он нам их рассказывал. Почему я и говорю, что память Габо огромную роль играет, он очень многое запомнил из тех баек. Другие-то давным-давно позабывали. А Габо — нет, память у него крепкая, прямо как у слона.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. Его определили в школу Монтессори, где директорствовала Фергюссон, они там рядом жили[21].

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Прекрасная у него учительница была, просто потрясающая. Потом уже туда, в город, кто только не ездил, чтобы интервью у нее взять, ведь Габо всегда говорил, что многому у нее научился. И еще я знаю, что благодаря моему деду Габо увидел первый в своей жизни фильм. Дед единственный в городе держал нечто вроде кинотеатра. У него был собственный электрический генератор, допотопный, он стоял на задворках, чтобы его тарахтенье не мешало смотреть кино. Это уже позже нормальный генератор прислали, который весь город снабжал.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. Полковник был крестным отцом моей сестры Марии. Мария, бывало, говорила нашему папе: «Знаешь, папочка, дом моего крестного стоит такой печальный с тех пор, как его не стало». На что отец всегда отвечал: «Так оно теперь всегда будет». Когда он умер, я была еще очень маленькой. Полковник ушел раньше своей жены. А она осталась жить, потому что семья у нее большая, кому ж, как не ей, о них заботиться.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Габито прожил в Аракатаке до восьми лет. Когда умер его дед, он уехал в Сукре, так как туда перевели его отца.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Я очень хорошо запомнила похороны, потому что весь тот проклятый день плакала и никак не могла успокоиться. А Габито на похоронах не было, папа взял их с Луисом Энрике с собой в Синсе, где у него намечалась новая авантюра, одна из многих. Габито вернулся в Аракатаку через несколько месяцев после того, как умер наш папа Лело, оттого-то, видимо, я и не помню, как он воспринял смерть дедушки; наверняка глубоко переживал, ведь они с дедом обожали друг друга, были неразлучны. Мы с ним еще какое-то время продолжали жить с бабушкой, тетей Мамой и тетей Па — вообще-то ее звали Эльвира Каррильо, она была внебрачной дочерью дедушки Николаса и, следовательно, наполовину сестрой моей мамы. Тетя Па — очень хорошая, добрая душа, она преданно ухаживала за бабушкой, всю себя ей отдавала, до самой бабушкиной смерти, словно родная дочь.

В общем, мы жили у бабушки, пока ее накопления не подошли к концу, и дальше ей пришлось перебиваться тем, что присылал ей дядя Хуанито. Тогда было решено нас с Габито отправить в дом отца, в Сукре, куда переехала наша семья.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Он впервые поселился под одной крышей со своими родителями, чьи денежные дела к тому времени немного поправились. Тогда уже родилась та из его сестер, которая позже пострижется в монахини.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Сукре был довольно крупным городом, но в 1940-х годах там вовсю похозяйничали наводнения, причинив много разрушений. Население составляло тысяч семь-восемь жителей. Чтобы попасть в Сукре, следовало сначала добраться до Маганге. В Маганге брали лодку с подвесным мотором и на ней уже плыли до Сукре. Время пути зависело от лодки: если она с двумя моторами по сто — сто пятьдесят лошадиных сил каждый, то минут в сорок пять можно было уложиться.

Габито жил в Сукре, пока не отправился в Барранкилью. Да, он учился в Барранкилье, в школе Сан-Хосе, с иезуитами. Я познакомился с ним в Сукре году в 1940-м (нам обоим тогда было по тринадцать лет), дом его отца, доктора Гарсиа, находился через улицу от нашего.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Мальчиком он учился здесь, в Барранкилье, в Колехио Сан-Хосе.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Когда родители послали Габито учиться в Барранкилью, в Сан-Хосе, чтобы получить аттестат, я почувствовала себя покинутой. Мы всегда были очень близки с ним, словно близняшки, он так тепло относился ко мне. Начальную школу он окончил в Сукре, а когда ему исполнилось одиннадцать или двенадцать лет (еще и трех месяцев не прошло с тех пор, как мы к родителям переехали), его отослали на учебу в эту Барранкилью, и мне так одиноко стало, не передать. С трудом я выдержала этот удар. Сразу исчезли спокойствие и порядок, к которым я привыкла, а больше всего я тосковала по тем нежным отношениям, какие были у меня с бабушкой и дедушкой; с мамой сблизиться не получалось — при ее вечной занятости по дому, она вон сколько детей воспитывала, ну а с папой — и подавно. Мне он всегда казался далеким, я робела при нем, и, хотя остальные мои братья и сестры обращались к нему на «ты», я говорила ему только «вы».

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Он всегда чувствовал призвание к писательству и, еще учась в Колехио Сан-Хосе в Барранкилье, начал издавать маленькую газету. То есть он по самой сути своей с рождения был писателем и журналистом. О романах тогда еще не задумывался. Это позже пришло.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Учился он блестяще, получал призы, медали за отличие в учебе — да он был лучшим во всей этой школе. В те времена выдающимся ученикам в качестве награды дарили книжки о Мессе — школа-то была иезуитская; а Габито эту книжку, которой его премировали, послал мне и дарственную надпись для меня сделал; еще он отправлял мне открытки с картинками, свои медали, четки; буквально все, чем его там награждали, он пересылал мне. Я тоже писала ему в Барранкилью, на адрес дяди Эльесера Гарсиа, брата нашей бабушки Архемиры (матери моего папы), — он у них жил. Ох и счастливой я бывала, когда Габито приезжал домой на каникулы! Мы снова становились с ним неразлучны, и я старалась добыть для него все самое лакомое, жарила плантаны[22], нарезанные тоненькими ломтиками, — он очень их любил.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Я познакомился с ним, когда мы с моим двоюродным братом Рикардо Гонсалесом Риполлом поехали отсюда на учебу в Сипакиру. На пароходе мы поднимались по реке Магдалена — в те давние времена в Боготу только по воде и можно было добраться, так-то.

В общем, мы втроем плыли на пароходе. Надо сказать, я в Боготе учиться начал, но, как на грех, влюбился без памяти, и любовь пересилила во мне тягу к учебе; так и живу с тех пор горьким пьяницей — я тогда пристрастился к рому. И потом в виде наказания меня отправили учиться в Соединенные Штаты.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Как говорит Габо, это в Национальном лицее Сипакиры он открыл в себе любовь к книгам и к художественной литературе, чему во многом способствовал его учитель, пристрастивший его к чтению. Я спросил его однажды: «Скажи, как тебя вообще угораздило попасть в Сипакиру?» А он рассказал, что ему выделили государственную стипендию на учебу в лицее в Боготе, но там не оказалось мест, и в конце концов для него отыскалось место в лицее Сипакиры, куда он и подался. Я об этой школе вообще ничего не знаю; только раз, когда он приезжал на выходные к нам в поместье, мы проходили мимо школьного здания, и он показал мне, где располагались окна его дортуара. Это казенное учебное заведение, и учащимся там предоставляется полный пансион.

Лицей чисто мужской. Не сказать чтобы заведение из видных. За пределами тех мест о нем никто и не слыхал.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. В Сипакиру он поехал, чтобы окончить бакалавриат, а потом пошел учиться в школу права.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Когда ему присудили Нобелевку, его отец дал интервью газете «Диарио де ла Коста» (Diario de la Costa) и упомянул все города, где им случалось жить, приговаривая, что Габо ничего не выдумал. Он рассказал, что за историей Ремедиос, разумеется, стоит сеньора такая-то, чья дочь или внучка сбежала с каким-то типом… Та, правда, уверяла, что эту ее дочь или внучку действительно унесло на простынях, когда она развешивала на веревках белье и одежду, — мол, таким-то образом она и исчезла. Божественным. Я долго потом то интервью хранила. Если помните, тогда это было принято — вырезать из газет что-нибудь интересное и собирать вырезки. Многие это делали. В том интервью он еще поведал, что святые отцы из Сан-Хосе сказали ему, будто Габо шизофреник, и он сам вылечил его своими гомеопатическими снадобьями. Мне кажется, Габо наделен совершенно необычайным воображением, да и повзрослел он очень быстро, потому что рос в окружении старых людей. Такое случается, когда дети растут без сверстников, а только со стариками или пожилыми людьми. Вот и он был таким.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Габо был ясновидцем. Ну, вернее, не был, а есть, извините. Я имею в виду, что в те времена он считался ясновидцем по меркам своей культуры. Ведь он многое взял от культуры Карибского побережья Колумбии и уже в одной из своих ранних статей затронул проблемы колумбийской литературы. Мальчишке всего двадцать, а он уже рассуждает о колумбийском романе. Бесподобно.

Он говорил о музыке вальенато, когда никто еще всерьез этот жанр не принимал и не замечал. Он говорил о тысяче разнообразных вещей.

А дело в том, что он, во-первых, гений. Не обманывайтесь: у него интеллект гения. Он чрезвычайно, сверхвосприимчив. И наделен даром предвосхищать события. С развитым шестым чувством. Он настоящий гений, и в этом ни малейших сомнений быть не может. Во-вторых, он с малолетства неимоверно много читал, столько, что родные даже опасались, как бы он не двинулся умом еще в юности, — вот сколько он читал. Ну, а в-третьих, обстановка, в которой он рос, бесчисленные переезды с места на место — все это тоже запечатлелось в их семейной памяти. Семейство-то у них не рядовое. В обществе они относились, так сказать, к прослойке, промежуточному классу. Он всегда общался со многими, очень разными людьми. Они были вхожи во все слои общества, хотя в финансовом смысле считались бедными. Поездки по всему региону плюс жизненные перипетии его деда — все это безумно интересно. И, конечно, не могло не отразиться на его необычной личности.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Его мать утверждала, что все его романы зашифрованы, а у нее имеется ключ к этим шифрам. Бывало, прочитает его книгу и скажет: «А, этот малый, о котором он тут упоминает, — это же тот-то и тот-то, из Аракатаки».

Глава 3. Побережье готовится сказать свое слово

История о том, как Габито отправляется в Боготу изучать право, но из-за вспыхнувшей Ла Виоленсии возвращается на побережье и находит работу журналиста

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Когда я в 1948 году приехал в Боготу, он учился на втором курсе юридического факультета.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. К тому моменту два его первых рассказа уже опубликованы в литературном приложении к «Эль Эспектадору». Столичные интеллектуалы начинают присматриваться к нему и следить за его успехами.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. А потом разразилось кровопролитие, известное как Боготасо[23], — массовые волнения и бунты в Боготе, повод к которым дало убийство Луиса Карлоса Гайтана. Из-за этого он уехал в Картахену и там устроился на работу в газету «Эль Универсаль».

НЕРЕО ЛОПЕС. Мне пришлось иметь дело со всеми осложнениями, возникшими в Барранкабермехе[24] из-за убийства Гайтана. Убийство послужило запалом, от которого вспыхнула Ла Виоленсия, и либералы с консерваторами принялись почем зря убивать друг друга. Я был главным управляющим кинопрокатной сети «Сине Коломбиа» в Барранкабермехе. В моем ведении находились опорный кинотеатр и ряд других, поменьше, в близлежащих поселениях. Я говорю сейчас о 1948 годе. Гайтана убили 9 апреля 1948 года, а я проторчал в Барранкабермехе до 1952-го. Находясь там, я наладил связи с людьми из «Эль Эспектадора», потому потом и приехал в Барранкилью фотокорреспондентом газеты.

Я тогда жил прямо при кинотеатре. После убийства Гайтана разразилась Ла Виоленсия — Колумбия до сих пор не может оправиться от нее — это когда консерваторы свирепо ополчились на либералов. Гайтан был кандидатом от Либеральной партии в президенты. Консерваторов в народе прозвали чулавитас [то есть дикари из захолустной деревушки Чулавита], а те, в свою очередь, именовали либералов качипоррос [дуболомы]. Помню, как-то один пьянчужка, из либералов, сказал: «Плевать мне, что они обзывают нас качипоррос. Меня бесит другое прозвище». — «И что это за прозвище?» — поинтересовался я. «Качипорро сукин сын». То есть само слово «качипорро» его не обижало.

Бойня была свирепая и кровавая. Могу рассказать пару интересных эпизодов. Один — это когда поздним вечером, часов в одиннадцать (по тем меркам уже глухой ночью), какие-то люди явились к кинотеатру и начали барабанить в железные ворота своими револьверами — скрежет и грохот подняли ужасающий. «Нерео, давай, пойдем с нами, мы хотим, чтобы ты нас пофотографировал». Они устроили чествование портрета Лауреано Гомеса, тогда возглавлявшего Консервативную партию. Я выглянул, осмотрел их шайку и сказал: «Ну уж нет, мужики, поздно очень». — «Слышишь, ты, давай, идем с нами по-хорошему». А сами так по-хорошему продолжали колошматить пистолетами по железу. Ну, то есть по-хорошему — в кавычках. Пришлось пойти с ними снимать это их праздничное сборище в отеле «Пипатон». Спиртное лилось рекой, они револьверами своими трясли… Короче, политическая оргия.

Властью тогда злоупотребляли все кому не лень, повсеместно, и всякий чиновник, даже самая мелкая сошка, норовил пролезть в кино даром. Все поголовно, от тюремного подметальщика до полицейского, но я сопротивлялся как мог и не пускал их. А они что? Злились, конечно, угрожали мне. Времена такие были — людей, может, и не убивали, но избивали жестоко: бросят в темный угол и давай мордовать. Зверски издевались — так, что человек потом оставался калекой или даже умирал. Так-то — нет, не убивали, просто растаптывали тебя, превращали в ничто. Пытали страшно, могли и паяльной лампой. Но меня прижучить не получалось — ручонки у них короткие были. Я, знаете, не очень-то в Бога верую, но Бог велик и милосерден. В общем, выяснилось, что их армейский начальник — жуткий религиозный фанатик, к тому же сильно увлеченный фотографией. Бывало, на улице под сорок градусов жары, а он на мессу шествует, одетый по всей форме, медалями и побрякушками увешанный. В церкви иногда ни души, так он один торчит, и святые отцы для него одного мессу служат. Меня же подрядили его пленки проявлять. Полковник Акоста — так его звали, и я был вхож к нему. Поэтому, если случались у меня какие неприятности, я сразу к нему обращался, и он все улаживал. И никто не смел цепляться ко мне. Однако потом все равно так прижало, что пришлось продать мой бизнес за какие-то двести тысяч песо (притом что он тянул на миллион, не меньше), только чтобы убраться из Барранкабермехи. Я отправился в Нью-Йорк — хотел там представить свои фотоработы и получить степень, а оттуда в 1952-м приехал в Барранкилью уже корреспондентом.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Габо появился в Картахене после того, как вспыхнуло Боготасо. Вооруженные столкновения парализовали жизнь в Боготе, и Габо счел это удобным моментом, чтобы освободиться от данного отцу обязательства изучать право. Он мучился тогда, причем ужасно, из-за того что находился в зависимости от отца.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Мы переехали из Сукре в Картахену в 1951 году, и у того было несколько причин. Дела в Сукре шли все хуже, былое благополучие города таяло на глазах, и отец тоже оказался в стесненных обстоятельствах, к тому же пятеро детей в семье уже учились в других городах. А тут еще Габито заявил, что готов продолжить учебу в Картахенском университете, если мы все переедем туда. До получения диплома юриста ему оставалось учиться около года, не думаю, что больше.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Он приехал в Картахену и зачислился на юридический факультет. Многим известно, что в Картахене при университете есть школа права. Он там один, сам по себе, да и в Боготе уже начал понемногу писать. Две-три его вещи — художественные — уже опубликованы в «Эль Эспектадоре».

В Картахене мы не ощущали никаких признаков Виоленсии. Я приехала в Боготу примерно тогда же, когда Габо съехал оттуда в Картахену. И в столице сразу чувствовалось — да, Виоленсия есть, она реальна, о ней говорят в газетах. А в Картахене Виоленсии не было. Я хорошо запомнила тот день, 9 апреля, потому что один из моих дядьев (а у меня их много) служил губернатором в департаменте Боливара. Помнится, мы собрались в доме у бабушки, и мой отец тоже пришел туда, а не ко мне домой, куда каждый день обычно заходил пообедать, потому что бабушка была ужасно перепугана и сходила с ума от беспокойства: она знала о том, что творилось в Боготе, что город сожгли и Гайтана убили. Тогда нам было известно лишь это, и все боялись, что в Картахене повторятся события Барранкильи, где народ повалил на улицы и стал жечь все подряд — и на площади Сан-Николас, и в парке Боливара. Но в Картахене ничего такого не происходило. Дядя сильно опаздывал; мы ждали его к семи вечера, а он приехал только в половине девятого. Однако мы все равно его дожидались, без него за стол не садились — это одна из наших семейных традиций.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. В газетном мире Габриэль уже снискал кое-какую известность. «Эль Эспектадор» опубликовала о нем несколько статей [благодаря его рассказам]. Их заметили. Прекрасный очерк написал о нем Саламеа Борда, кузен того, другого Саламеа Борды. Габриэлю в то время, надо полагать, лет девятнадцать было.

Нас с ним, по большому счету, никто друг другу не представлял, но мы встретились, начав вместе работать в «Эль Универсале», и подружились. Безусловно, свою роль сыграл в этом маэстро Сабала[25]. Черт возьми! Вот еще одна выдающаяся личность. Маэстро Сабала. Ну и горевал же я, когда его не стало. Такой он был душевный человек… И замечательный друг. Второго такого не найти. Он обладал сверхъестественным чутьем на одаренность. Стоило ему почуять в ком-то талант — неважно, в ком… И, разумеется, Габо он не мог пропустить. Тогда между ними и возникла симпатия…

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Клементе Сабала был шеф-редактором газеты «Эль Универсаль». Управлял всем процессом работы директор-распорядитель, а в обязанность шеф-редактора входило редактирование статей. Отдельный сотрудник следил за политической корректностью публикуемых материалов. У них имелась редакционная комната, где собирались люди. В те времена газеты в Колумбии не обладали самостоятельностью. С самого момента основания они выступали как печатные органы определенных политических партий. «Эль Универсаль» служила рупором Либеральной партии, а «Диарио де ла Коста» — Консервативной. Когда Габо пришел в «Эль Универсаль», газета уже, должно быть, перешла к семейству Эскальон Вилья. Владеть газетой было убыточно, многие разорялись. Теперь вот осталась одна «Эль Универсаль», а «Диарио де ла Коста» ничто не заменило. Сотрудников газетных редакций объединяли общие интересы: там собирались и те, кто высказывал свое мнение, и те, кто молчал, хотя думал так же. Лучшего места и не найти. На тот момент там встречались молодые интеллектуалы, пишущие, думающие и все такое. Помимо прочего, газеты служили проводниками культуры, и не будем также забывать о той значимой роли, которую играли литературные приложения. Чрезвычайно важной роли. В литературных приложениях печатали стихи и интервью, но также публиковали вещи всемирно известных авторов. В каком-то смысле они были крадеными: я не думаю, что редакция платила за право издания произведений из Аргентины, Мексики, Соединенных Штатов, Франции или, скажем, Италии. Публика там собиралась самая пестрая, разных взглядов, разного социального положения и происхождения — выходцы из высшего класса, из среднего и даже пуэбло[26], причем совершенно непонятно, как так получалось, что все они собирались под одной крышей. А дело было в общности их интеллектуальных интересов: их увлекали литература, поэзия, театр; кого-то больше одно, кого-то — другое. Местом их встреч становились не только редакции, но и кафе, городские площади… Они были вовлечены в общественные дискуссии, многие знали Одноглазого Лопеса или еще кого-то из выдающихся, понимаете? Они рассказывали истории, обсуждали, читали. И все — из-за великой любви к чтению. Книги тогда передавали из рук в руки, а еще были библиотеки и университет. Считалось, что очень важно быть гуманистом — наподобие древнегреческих классиков. Густаво Ибарра Мерлано, например, обязательно прочитал бы вам наизусть что-то из классиков на греческом и на латыни.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Габо очень любили. И он всегда держался рядом с теми, кого любил. Рассказывал о них, пользовался своим положением колумниста, чтобы в колонках представлять в наилучшем свете людей и темы, вызывавшие у него наибольший интерес. Колумбийская журналистика встряхнулась, стала оживать. И подталкивали ее к этому из «Эль Универсаль», ведь редакция этой газеты была местом совершенно потрясающим. Они тогда занимали нижнюю часть двухэтажного здания. Там-то, на нижнем этаже, и началось бурление…

Так здорово было говорить обо всем на свете. А с ним у нас разговор всегда сворачивал на латиноамериканскую литературу и ее вклад в мировую культуру. Почему? Да очень просто: каждый сегмент — литература определенной страны, нации — привносил что-то свое в романистику; то есть они высказывали то, что их волновало. Английские романисты, французские, русские… Потом уже возник феномен Фолкнера, который дал… толчок к повествовательности, нарративу в Соединенных Штатах. Мы говорили: «То, в чем мир нуждается сегодня и есть то, о чем собирается заговорить Латинская Америка. Вот поглядим». И дальше мы переходили к чисто латиноамериканским предметам — мол, это у нас обстоит так-то, а с тем у нас то-то и то-то, — ища способы постичь самую суть нашей реальности, в которой мы жили и в которой страдали. И что же произошло? Нечто невообразимое — стихийное воздействие других культур. Мы подпали под их мощное влияние и оказались в полной власти этой стихии, неспособные как-то управлять ею. На нас влияли кинофильмы и множество других вещей. Буквально всё и со всех сторон. А мы это впитывали как губки. В нас открылась неутолимая жажда знаний. Но очевидный факт состоит в том, что каждое человеческое существо должно смириться со своим невежеством, прочувствовать его и преобразить в творчество. Это как любовь. Ею всегда мучаешься, восторгаешься и наслаждаешься в одиночку.

То были времена, когда нас почти в буквальном смысле затягивало в водовороты всевозможных влияний. Можно было оказаться во власти любого из великих писателей — Фолкнера, Достоевского, Толстого. Выдающегося французского романиста Бальзака, написавшего около сотни книг. Мне запала в душу мысль, высказанная русским писателем Толстым. «Присмотрись повнимательнее к своей деревне — и поднимешься до понимания общечеловеческого»[27]. Мы накрепко усвоили эту идею. Деревня, деревня, деревня. Далеко ходить не надо.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Рохас Эрасо всегда изъяснялся в этакой поэтически-метафорической манере. Постоянно витает в облаках, как говорится, не от мира сего.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Мы говорили обо всем. О выдающемся поэте, которого тогда убили, — Гарсиа Лорке. Обо всем на свете. Мы все были настроены на одну волну… Сегодня «Эль Универсаль» в Картахене процветает, у них внушительное здание, да и все остальное в полном порядке. Теперь совсем другой коленкор. А в те времена великий репортер Габриэль «Габо» Басо говаривал нам: «Не хочешь, чтобы кто-нибудь прознал о чем-то плохом, ставь это на первую полосу». Газета становилась вещью, которую пестовали, над которой работали с огромной любовью, потому что нами — участниками этого процесса — двигало желание достичь чего-то существенного…

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Важное место в той жизни занимали поэтические собрания и еще те, где обсуждались фильмы. У Габо роман с кино завязался, думается мне, как раз благодаря тамошним киноклубам, их тогда много было. Один такой клуб открыл в Картахене мой отец.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Помимо всего, у нас, выходцев с побережья, имелось великое преимущество. Мы были лишены какого бы то ни было тщеславия просто за неимением [истории великих культурных достижений]… Иначе говоря, до того момента ревнители и охранители помалкивали. Впрочем, мы могли похвастаться видными деятелями и кое-какими успехами, но всему этому не хватало масштаба. Помню, как однажды я был в Кали, брал интервью у маэстро [Педро Нель Гомеса], художника из Антиокии, — уже тогда маститого и признанного. Закончив, я практически на выходе нечаянно заговорил с ним о вещах, которые нас тогда больше всего вдохновляли, потому что он оказался очень приятным, душевным человеком. И вдруг он спросил: «Скажите, а что не так у вас там на побережье, из-за чего вы до сих пор не сделали ничего заметного?» А я ему: «Дайте срок, маэстро. Мы, люди с побережья, пока слушаем голос моря. Когда же дозреем, тогда уж, будьте любезны, позвольте нам встать и высказаться, и увидите, что из этого выйдет».

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Пока Габо доучивался в школе права, отец ни во что не вмешивался, но сам Габито хотел не этого; он мечтал писать и вскоре сказал отцу, что больше не может изучать юриспруденцию; он бросил университет и устроился работать в «Эль Универсаль». Тогда он жил вместе с нами, в нашем доме; я, помню, слышала вечерами и ночами, как он все стучал — тюк, тюк, тюк — на своей пишущей машинке.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Во всяком случае, Габо чего-то добился… Я знал, что он покажет себя. Да, я всегда предполагал, что он вырастет в большого писателя, но не думал, что в колосса. Тогда к литературе Латинской Америки уже было приковано всеобщее внимание. И он в этом смысле вовремя подоспел, вспрыгнул на подножку и быстро двинулся в гору.

Как-то в Колумбию приехал один испанский писатель, поэт и рассказчик; Габриэль тогда уже работал в «Эль Универсаль». И вот маэстро Сабала, Ибарра Мерлано и я отправились его послушать. Нас маэстро Сабала пригласил. Сказал: «Пойдемте, нам надо там быть, с таким человеком необходимо познакомиться». Это был знаменитый поэт и писатель. Один из виднейших в Испании того времени, филолог, большой знаток Луиса де Гонгоры, великого барда испанского золотого века. В общем, мы пошли на его лекцию. Он говорил, говорил и говорил. А когда закончил и мы собрались уходить, маэстро Сабала заявил: «Даже не думайте. Надо пойти и познакомиться с этим достойным господином. Он приехал к нам, сюда, и мы не должны упустить такую возможность». Мы согласились. Он оказался очаровательным человеком, попросил принести ему образцы наших литературных трудов, так как был от нас в полном восхищении. Он приехал с женой. Я говорю о писателе Дамасо Алонсо, уже популярном в то время. И тогда наш маэстро, Габо и я решили сделать вот что. Мы подумали, что ничего из нашего ему не дадим, а поручим Габо представлять нас — он, хотя и намного моложе нас, но кое-какой известности уже достиг. И маэстро дал гостю одну из вещей, написанных Габо. А потом, много позже, в Испании, когда наш маэстро Сабала снова встретился с тем господином, с Дамасо Алонсо, он ему сказал: «Маэстро, знаете ли вы…» (Габо тогда уже получил Нобелевскую премию). «Знаете ли вы, что юноша, которого мы вам представили, — это был Габриэль Гарсиа Маркес». А тот: «Что? Боже, ну конечно, я его помню!»

Глава 4. Первые и последние в жизни друзья

История о том, как он прибывает в Барранкилью, знакомится с «ученым каталонцем» и «четырьмя спорщиками», которых обессмертил в последней главе «Ста лет одиночества», назвав «первыми и последними в его жизни друзьями»

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Он переехал жить в Барранкилью, когда Альфонсо Фуэнмайор нанял его на работу в «Эль Эральдо».

САНТЬЯГО МУТИС. Когда Габо только начал искать работу в Барранкилье, Альфонсо в качестве проверки его попросил: «Напиши-ка ты мне передовицу на завтра». И за свой стол усадил. Потом прочел, что тот написал, и сказал: «Черт возьми, какой хороший материал!» А про себя подумал: «Не иначе этот прохиндей заранее передовую заготовил». Затем вслух добавил: «Знаешь, все это очень хорошо, даже прекрасно, но напиши-ка ты мне теперь передовицу на послезавтра». Габо сел и написал передовицу на послезавтра. Тот взял эту передовицу, отнес в редакционный отдел и сказал: «Этого мальчишку надо брать». — «Но Альфонсо, у нас нет на это денег. Вообще нет, ни на кого», — ответили ему. «А все равно, вы должны его взять», — настаивал Альфонсо. «Никак не можем». — «Тогда делите мою следующую двухнедельную зарплату на две части. Одну — ему, вторую — мне», — заявил на это Альфонсо. Я к тому, что люди эти вон какой высокой пробы были.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Картахена и Барранкилья находятся близко друг от друга, но при этом они очень разные, и кажется мне, он прекрасно вписался в ту компанию в Барранкилье. Там ему предложили работу. В Барранкилье выходила газета «Эль Эральдо», и в финансовом плане возможностей у них было больше, чем у «Эль Универсаль». Думаю, это был правильный выбор.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Картахена — городок очень маленький и провинциальный и во многом живет своей былой славой. Пусть даже он не хранит традиции в той мере, в какой об этом говорят. Но несомненное различие между Картахеной и Барранкильей состоит в том, что Барранкилья основана людьми, не преуспевшими в Картахене из-за того, что для них были закрыты все пути. Множество людей перебирались из Картахены в Барранкилью — предприимчивых, энергичных, мыслящих современно. Ими двигали новые идеи, и Барранкилья с распростертыми объятиями принимала всех иммигрантов. Евреев, турок, русских, кого угодно.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Гарсиа Маркес называл меня не барранкильеро, как полагается называть жителей Барранкильи, а барранкильосо. Это нечто большее, чем просто этнохороним[28]. Скорее, это слово подчеркивает особое состояние духа, и, на мой взгляд, оно близко к понятию щегольства, пижонства. Так вот, барранкильосо, конечно, пижон, но есть в нем что-то и от покорителя мира.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. В Картахену прибывали иммигранты самого разного сорта, и у кого-то из них дела складывались как нельзя лучше, независимо от их происхождения — будь то французы или, например, евреи; никакой роли это не играло, в том смысле, что никого не третировали, приезжих каждой национальности было слишком мало, чтобы образовать колонию. Позже новоприбывшие прямиком отправлялись в Барранкилью, потому что Картахена лишилась своего порта, а в Барранкилье открылся канал Дике и водный путь через искусственное устье Магдалены в Бокас-де-Сениса. Там пытались еще что-то строить и почти перекрыли Картахенскую бухту из-за работ по углублению дна и всякого такого.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. В Барранкилье всякий знал его — репортера из «Эль Эральдо»; эта-то Барранкилья и была по душе Гарсиа Маркесу. Помню, поэтесса Мейра Дельмар говорила мне, что Габо, когда в «Эль Эральдо» работал, уже был знаменитым. И Барранкилья представлялась этому малому чем-то вроде метрополиса. Столицей, средоточием жизни всего карибского побережья. Цветущий город. В нем жили и люди из других областей страны, это был центр притяжения, опорная точка для всего побережья. Картахена — та оставалась городом колониальным, с историческим прошлым и прочим подобным, а Барранкилья — современное место. С широкими проспектами, жилищным строительством, коммунальными службами и независимыми отношениями между людьми. Барранкильеро ни у кого позволения не спрашивает. Барранкильосо позволения не спрашивает. Барранкильосо будет делать так, как считает нужным, и Габо сразу попал в свою стихию… Поэтому он и обращается так часто к духу барранкильерос.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Я пришел учиться в Высшее педагогическое училище в Барранкилье (оно тогда только открылось, и там было очень красиво, просто загляденье) в шестнадцать лет. Оно располагалось рядом с футбольным стадионом. Начав ходить туда, я много чего в городе увидел такого, чего прежде не видывал, например как переключаются светофоры, подавая машинам сигналы, можно ехать или нет. Мне казалось, что город и правда огромный. Сам-то я из крохотной деревеньки, понимаете, и вдруг в большом городе оказался. Правда, до этого я жил в Картахене, в Барранкилью уже оттуда приехал, и в сравнении с ней Картахена — местечко потише. Ни тебе широких улиц, ни крупных универсальных магазинов, ни кафе. И я думал в то время, что Барранкилья — красивейший город. Такое было мое первое впечатление. И люди действительно славные, обходительные. К тому же барранкильерос умеют держать фасон, их ничем не проймешь. Габриэль, когда Нобелевку получил, знаете, как они с ним здоровались? «Эй, привет, мистер Премио!» — мол, событие-то, конечно, впечатляющее, но не так чтобы сильно значительное. Как я сам сказал однажды: «Наибольшая честь для них здесь — просто возможность жить». Вообще-то, это несколько расхолаживает, отбивает охоту к чему-то стремиться. Типа, чего еще надо — живи себе и радуйся. Однако барранкильерос замечательно умеют дружить. Будь я неладен! Хорошие они друзья. Великолепные друзья.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. Из бесед с картахенерос и барранкильерос я понял, что картахенерос несколько в претензии к Габо — мол, недодал он им в признании их заслуг, но в том-то и дело, что, как бы много ни значила Картахена в его творческом становлении, в 1940-е и 1950-е годы он не чувствовал себя в ней так комфортно, как потом в Барранкилье.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Здесь он стал появляться в 1952 году. Из Картахены приезжал. Могу даже сказать, где жил. Родных у него здесь не было, и он обретался в Баррио-Абахо (Нижнем квартале), снимал там каморку. В Кампане, по-моему, в маленьком домишке жил. Альфонсо раза три-четыре меня туда водил. В двух шагах от этого места еще лавчонка помещалась, «Эль Токио», там наимерзейшие овсяные хлопья продавались.

Он платил за жилье и стол, потому что, как я понимаю, что-то вроде двух песо за каждую написанную колонку получал. А случалось в «Эль Эральдо», когда он все колонки сам писал; кстати, из «Эль Эральдо», если со второго или с третьего этажей в окошко выглянуть, видно дом напротив, в котором помещался бордель. И бывало, они наблюдали, как у окошка дамочка клиентов своих ублажала. Та пожилая бедняжка все время окошко распахивала, потому как стояла неимоверная жара, и они забрали себе в голову, что надо им наведаться в бордель и разузнать, кто она такая. А поскольку он любил писать о всяких таких вещах, то есть у него история и о том, как он потом переселился в Небоскреб[29] и обитал бок о бок с этими девицами-полуночницами…

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Да, после он съехал и обосновался возле магазина «Лей», который на авенида Куартель и 36-й улице.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. А, ну да, конечно. Там еще ступеньки… В «Эль Эральдо» платили пятнадцать песо в месяц. Такой был у них уровень зарплат. В те времена еще валюта свободно ходила, но все одно — на такую зарплату пристойно не проживешь; Альфонсо не мог на них пристойно жить. А Габито в «Эль Эральдо» ниже Альфонсо по должности был и, стало быть, получал что-то около двенадцати песо в месяц.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Все постоянно были на мели. У Альваро Сепеды деньги водились, потому что он их в наследство получил, когда его отец умер. Он и родился-то уже при деньгах. Я хорошо жил, потому как отец меня поддерживал, хотя в средней школе был голодранцем. В общем, у нас единственных там какие-то деньги имелись. Альфонсо сидел без гроша. Херман Варгас тоже. И Габито. А Алехандро тогда здесь не было.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. В Олбани он уезжал.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. А магнитофон — он включенный или как? Не выключайте! Потом Альфонсо пришла идея учредить газету, чтобы хоть как-то зарабатывать. Бульварный листок, они назвали его «Кроника». Выпуски распространялись через «Эль Эральдо». Они в архиве должны быть, потому что Альфонсо печатал «Кронику» прямо на машинах в «Эль Эральдо», чтобы несколько лишних песо заработать. И хотя в выходных данных значилось «Исполнительный директор: Хулио Марио Санто-Доминго»[30], Хулио этот ни одной несчастной заметки не написал. Как люди говорят? Бумага все стерпит. Он только и способен, что все в восемь раз преувеличить. Преувеличивать он большой мастак, даром, что ли, деньги делает. Да, это он хорошо умеет. Денежки зарабатывать. А как писать, сдается мне, и понятия-то не имеет. Тогда у нас в газете были вот кто: парень по имени Альваро Сепеда, парень по имени Альфонсо Фуэнмайор — тот редактором трудился; Херман Варгас — он образован был лучше, чем все остальные; Габито еще. Альваро переводил какой-нибудь американский рассказ, Херман Варгас что-то писал. Другой парень, Алехандро Обрегон его звали, рисовал иллюстрации, а парень по имени Фигурита Орландо Ривера — картинки поменьше, карикатуры. Во как! Это ж такие силы, закачаешься! В сегодняшней Колумбии с этими пятерыми чуваками ты издавал бы уже что-нибудь этакое, вроде «Кромоса» или, там, «Семаны»[31]. А я фотографии делал. Я же фотограф — ну и что, что пьяница по жизни. Можно сказать, я с фотографиями в руках вырос. Потом еще парень по имени Габито писал колонку «Жираф». Только никто той проклятой колонки не читал в этой их «Кронике». Это они потом уже принялись ее нахваливать — мол, гениально и все такое… Когда Габито заделался нобелевским лауреатом, тогда-то они и разглядели достоинства его великие, а раньше он был для них никто, дырка в заднице. Да, а по субботам мы всей гурьбой шли продавать нашу «Кронику». И догадайтесь, что мы сделали, чтобы муру эту сбыть с рук? Обменяли ее на пиво в таверне, представляете? Потому как фрукт этот, продавец в лавке, так прямо нам и сказал: «Да бросьте, чуваки, эту белиберду не продашь». Вот так незадача. Тиражом две тысячи напечатали, а из них 1990 экземпляров остались. Мы даром те 1990 экземпляров и раздали. Тираж отпечатали в «Эль Эральдо». И Альфонсо одному лишь Габито убытки возместил. Альфонсо платил ему по два песо в неделю, чтоб он выпуск журнала формировал.

Это уже потом они изобрели кое-что, из-за чего стала лучше раскупаться газета. Еженедельный журнал. А продаваться он начал, потому что они с литературы на футбол переключились, — в городе тогда появились аргентинские футболисты, которые всех девчонок Барранкильи с ума свели. Они приехали играть за две команды — «Хуниор» и «Спортинг», — и все, которые из «Спортинга», были высший сорт, хоть на экспорт каждого. Смазливые, сукины дети. Итальянские аргентинцы, ну, вы ж знаете аргентинцев этих…

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Да уж, красавчики были.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Альфонсо величал меня Философом. Так, бывало, и скажет: «А ты-то чего ж книжку не напишешь?» А я и знать не знаю как. Пургу гнать — это да, это я умею. А вот писать — нет. Трепаться — да, это пожалуйста, а как писать, не знаю. Как «Отче наш» написать — и того не знаю. Попробуйте-ка, попросите меня написать «Отче наш», сами увидите… «Отче наш…» — только это и смогу, а дальше — нет. Но Альфонсо все одно твердил: «Что без дела болтаешься, Философ, ты бы сел да и написал роман какой, а?» Ой, да ладно, чего придуриваться? Нет у меня ума романы писать. А потрындеть — да, всегда пожалуйста.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Предполагается, что именно на тех сборищах в 1950-х, когда Гарсиа Маркес появился в Барранкилье, кажется, около года проучившись на юридическом факультете в Картахене и поработав в «Эль Универсаль», он и свел знакомство с Альфонсо Фуэнмайором и Херманом Варгасом, в некотором роде литераторами. Они обычно встречались в книжном магазине, где правил бал мудрый каталонец дон Рамон Виньес; он говорил по-испански и был, как я уже упомянул, каталонцем. На каталанском он тоже говорил, и книги у него на каталанском языке имелись, еще он по-английски читал и переводил, кажется, с французского. Очень эрудированный человек. Умер в Испании где-то в 1950-х. Говорят, сильно тосковал он по Барранкилье и уже купил было билет на корабль, чтоб вернуться туда. Но за несколько дней до отъезда умер в Барселоне. Рамон Бакка навещал его могилу.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Габо с самого начала пытался написать «Сто лет одиночества». Об этой своей задумке он не распространялся, называл ее «чудовищем» и пока не мог осуществить — силенок не хватало. Он и сам это понимал. Знал, что для такого романа нужен писатель намного более зрелый, опытный, каким он тогда не был, и ему хватило терпения дождаться момента, пока он дозреет до способности написать «Сто лет одиночества».

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Так я к этому и клоню. Можете так и записать, потому как это чистая правда. Пусть я пью, но не очень-то мне охота, чтобы, если я вдруг чего ляпну, все потом болтали, будто я-де говорил о Габито, что он сукин сын. Не-е, само собой, он таков и есть, но на публику я так, во всеуслышание, ни за что не скажу, потому как человек он уже известный, признанный за достоинства свои. По мне, так великое его достоинство — упертость. Упертый он парень, ох и упертый, настырный, гнет свое и гнет, долбится и долбится, и роман этот долбаный все кропал, кропал, кропал. Идет, бывало, а под мышкой — рулоны газетной бумаги, писал он на этой бумаге за неимением другой. Зря, что ли, он в «Эль Эральдо» работал, и Альфонсо — тот тоже работал в «Эль Эральдо». И повторяю, Альфонсо с самого начала в Габито углядел… По мне, так тот единственный, кто все и сразу про Габито понял, зовется Альфонсо Фуэнмайором. Альфонсо всю жизнь в Габито верил. А тех, кто повлиял на Габито, именуют Альваро Сепеда и Хосе Феликс Фуэнмайор, отец Альфонсо, он гений был по части литературы. Старик литературу того времени знал как никто. Потому что лет шестьдесят или семьдесят тому назад литература совсем другая была, чем нынче.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Дон Рамон Виньес старик уже был, испанец, он сюда к нам во времена Франко бежал. В книжный магазин приходил. Они там всегда Фуэнмайора искали, потому что Фуэнмайор писал и публиковался в иностранных газетах, в литературных то есть. А затем и Габо с ним крепко сдружился и тоже в магазин зачастил, чтобы с Фуэнмайором повидаться и с испанцем этим тоже.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Кто наставил его на путь истинный и объяснил, что к чему в литературе, так это дон Хосе Феликс Фуэнмайор. Потому как у нас заведено было навещать дона Хосе Феликса Фуэнмайора у него дома, в Галапе. Мы с Альваро обычно составляли Габито компанию, вместе с ним ездили, так что дон Хосе Феликс Фуэнмайор мог рассказывать Габито о литературе.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Альфонсо Фуэнмайор служил мостиком между газетой «Эль Эральдо» и ученым человеком доном Рамоном, потому что испанец обитал в таком, знаете ли, месте, как мне стало известно… в общем, притон это был, со шлюхами и прочими прелестями. Прямо напротив «Эль Эральдо», через дорогу. Потом мы частенько там бывали, в 1960-х, с другом. Мы ходили в «Рекс Синема» на «Полуночного ковбоя» — это рядом, и заглядывали в то заведение покурить, у проституток там еще комнатка имелась. И один человек — Альфредо де ла Эсприэлья, который основал «Романтический музей», — он сказал мне: «Габо жил здесь, в этом самом месте. Потому что и ученый каталонец здесь тоже жил». Как раз напротив «Эль Эральдо», на Калье-дель-Кримен, возле церкви Сан-Николас. Двухэтажное такое здание в республиканском стиле. Оно сильно уже обветшало тогда, все разваливалось, и там было что-то наподобие лестницы. А поскольку комнаты окнами выходили на улицу, то по ней с улицы туда и поднимались. И Альфредо подтвердил: «Габо жил вместе с ученым каталонцем, потому что и пяти центов наскрести не мог».

У Альфредо была пишущая машинка, на ней Гарсиа Маркес и печатал, пока в «Эль Эральдо» работал. Думаю, как раз это место — куда я захаживал и где уже все вконец одряхлело — и упоминает Гарсиа Маркес. А старик, о котором там тоже говорится, должно быть, и есть ученый каталонец, потому что он жил там, и вроде как об этом месте говорится в его последней книге — что-то там о шлюхах и прочей хреновине. «Вспоминая моих грустных шлюх».

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Это ученый каталонец, которого он вставил в «Сто лет одиночества». А мы, по сути дела, знали не его. С ним Херман Варгас работал. Тот был из книжного магазина в Боготе. Не из того книжного, что Карл Бухгольц держал, а из другого. Того, что в фильме «Синий лангуст»[32].

НЕРЕО ЛОПЕС. Луис Висенс. Изначально историю о синем лангусте написал Альваро Сепеда. И Висенс, большой поклонник кино, на пару с художником Энрике Грау подготовил сценарий. Они показали тот сценарий Габито, и Габито читал его и раздумывал, не присоединиться ли к их компании. Они сценарий Габито привезли, чтобы он хорошенько его посмотрел или чтобы сам написал другой. Фильм снимали году в 1955-м или 1956-м. А теперь в титрах пишут, что автор сценария — Габито, хотя он лишь второпях прочитал сценарий и все.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Альфонсо правил ему синтаксис и орфографию… Альфонсо частенько появлялся с рукописями Габо. В борделе, которым Черная Эуфемия владела, аккурат напротив полицейского участка… Как он тогда назывался? «Белое море». Там-то Альфонсо и правил его сочинения.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Приехав сюда, в Барранкилью, — я учился тогда в Универсидад дель Атлантико, — я его видел. Габито работал в «Эль Эральдо», а я жил на 49-й улице, номер 67, с родными, они и ему родней приходились. Он туда приходил статьи писать, поближе к отелю «Эль Прадо». И давай пиво дуть со старшими сыновьями семейства нашего. Я-то моложе их был. За пивом для них бегал, сюда, в магазинчик. Он никогда не носил носков. Вечно на босу ногу обутый и в неизменной гуаябере[33], синего цвета или зеленого. Тут его знаете как прозвали? Чокнутый лохмотник, вот как. Он водился с таксистами, а уж по шлюхам таскался почаще других. Бывало, обходит бары, все, какие есть на Калье-дель-Кримен, выпивает с бабами, а потом — ах, нечем заплатить. Так он приспособился рукопись «Палой листвы» в залог оставлять. И другие свои сочинения, из ранних… Первая его книга, которая приобрела известность, — это «Палая листва». А позже — «Похороны Великой Мамы»… Разумеется, я его книги сразу шел покупать, как только выходили.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Дело было где-то в 1960-х. Испанский поэт Хосе Мануэль Кабальеро Бональд как раз тогда приехал в Колумбию и порекомендовал мне прочесть вещь начинающего писателя Габриэля Гарсиа Маркеса. Потом этот молодой человек, Габриэль Гарсиа Маркес, послал мне — не уверена, впрочем, может, он, а может, это Кабальеро, неважно — две свои книги, это были «Похороны Великой Мамы» и «Палая листва». Сейчас уже не вспомню подробностей. Зато очень хорошо помню, с каким удовольствием я их читала. После мы связались, и я ему подтвердила, что согласна стать его агентом, и в 1965 году продала эти вещи и рассказы не только в Италию, но и в Соединенные Штаты.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Я безумный поклонник Гарсиа Маркеса. И фото его у меня имеется. Не фотопортрет, нет, а вырезка из журнала. На двери в библиотеку. Туда я ее повесил, да. Приходит кто в гости ко мне, так обязательно спрашивает: «Это еще что за перец?» А я им: «Черт, да это ж родственник мой».

Глава 5. Упомянутые в тексте «Ста лет одиночества»

История о жизни и приключениях спорщиков, а также тех, кто оставался за сценой

Это исполненное фатализма и энциклопедической мудрости выступление положило начало тесной дружбе. Теперь Аурелиано каждый вечер встречался с четырьмя спорщиками — Альваро, Германом[34], Альфонсо и Габриэлем, — первыми и последними в его жизни друзьями. Для затворника, существовавшего в мире, созданном книгами, эти шумные сборища, которые начинались в шесть часов вечера в книжной лавке и заканчивались на рассвете в борделях, были откровением. До сих пор ему не приходило в голову, что литература — самая лучшая забава, придуманная, чтобы издеваться над людьми, но во время одной ночной попойки Альваро убедил его в этом[35].

Г. Г. Маркес. Сто лет одиночества

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. В 1968 году я ходил слушать Плинио Апулейо Мендосу в Колехио Американо. Он был первым, кто публично высказался о романе в блестящей лекции, прочитанной сразу после выхода «Ста лет одиночества» в свет. Он поведал о страстной одержимости Гарсиа Маркеса творчеством Карлоса Фуэнтеса, по этой причине вставил в лекцию генерала Артемио Круса и к месту растолковал смысл общеизвестной песенки «Мальбрук в поход собрался». Мальбрук — это герцог Мальборо. Мендоса говорил, что Габо восхищается Хулио Кортасаром и потому упомянул в романе маленького Рокамадура из «Игры в классики»[36]. Критики уже тогда понимали, что Гарсиа Маркес обращается к этим персонажам в своем романе не случайно, а в знак великого почтения к их создателям. Обнаружилось также, что упомянутые в конце романа имена принадлежат реальным людям, и все бросились разузнавать, кто они такие. Их там четверо: Альфонсо, Альваро Сепеда, Херман и Габриэль[37]. Альфонсо — это его меценат. Херман тоже. С Альваро они были литературными соперниками, но при этом всегда оставались вместе, словно ключи из одной связки. Ученого каталонца в действительности звали Рамоном Виньесом. Он не упоминает в романе Алехандро Обрегона, хотя тот тоже входил в их компанию, а самого себя так и называет — Габриэль. Да, он и себя туда поместил. А вот кто у него не упомянут, так это Хулио Марио Санто-Доминго, пижон и наследник самого значительного в Барранкилье состояния, принадлежавшего владельцам пивоваренной компании «Агила».

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Они вдвоем были словно ключи из одной связки — так мы здесь на карибском побережье выражаемся. В смысле сплоченные друзья-товарищи.

АЛЬФОНСО ФУЭНМАЙОР

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Альфонсо Фуэнмайор был среди них самый старший. Он года с 1922-го или 1923-го.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Альфонсо — наиболее образованный и искушенный. По культурности ему, Альфонсо, только Алехандро Обрегон не уступает; потом идет Альваро Сепеда, а за ним — Херман Варгас. Габито тогда еще только набирался культурности.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Альфонсо Фуэнмайор по натуре был теплым, душевным человеком. Полным жизни, задорным. И очень образованным.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Альфонсо Фуэнмайор писал редакционные статьи и прочее в этом духе. А заправлял всем в газете старый Хуан Б. [Фернандес], отец. Габриэль Гарсиа Маркес в те времена вел колонку под названием «Жираф».

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Это точно, Альфонсо — человек изумительный. Никогда не забуду Альфонсо. Мы с нашей карнавальной группой каждый Карнавальный понедельник[38] устраивали вечеринку, и многие годы подряд Альфонсо Фуэнмайор непременно заглядывал к нам, ни одной не пропустил. И еще Альфонсо слегка заикался. Заика, да. С неизменным стаканом виски в руке. Дерзкий и решительный, сердечный, блистательный. Он был для Габо словно старший брат. Габо звал его «маэстро», потому что у Фуэнмайора о нем все время душа болела. Фуэнмайор его опекал. Старался найти ему работу. А его отец был для них всех главным авторитетом, они к нему особенно прислушивались, к дону Хосе Феликсу. В их отношениях с ним и дружба присутствовала, и нежность, и почтение. Да, Фуэнмайор ему как старший брат был. Точно так.

ХЕРМАН ВАРГАС

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Херман Варгас был журналистом и одним из той компании, что собиралась в книжном магазине «Мундо», о котором я тогда и не слыхал. Это на улице Сан-Блас. Обычай у них такой завелся — встречаться там, а за главного у них ученый каталонец был.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Херман. О, прежде всего Херман был человеком большой культуры. А уж обходительный какой, участливый, серьезный. И превосходный друг, очень нежный. Невозмутимый такой, спокойный.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Херман был среди них самым застенчивым, самым молчаливым или даже, можно сказать, самым замкнутым. Но это один из наиболее задушевных друзей Габо. После Барранкильи он перебрался в Боготу, вроде как по примеру Ибарры Мерлано, который был юристом. Чем он еще занимался, я не знаю, но точно работал на «Радио Насьональ» и на HJCK[39]. Он многое делал на радио для распространения культуры — например, программы с поэтами, интервью с деятелями искусства.

Держался прямо, с хорошей осанкой, когда мы познакомились с ним, он уже начинал седеть. Невероятно дружелюбный, но при этом в нем не было ничего от типичного жителя побережья. Замкнутый по натуре, он прекрасно умел поддержать разговор и казался интересным собеседником.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. В конце 1950-х, а может, и в начале 1960-х Херман уехал в Боготу. Вел там колонку. Потом вернулся назад в Барранкилью, где у него была колонка в «Эль Эральдо». Писал книжные обозрения, рецензии. Вообще Варгасы — выходцы из Сантандера, мне кажется. Не думаю, чтобы он родился в Барранкилье. Он был литературным критиком, писал статьи, но на этом далеко не уедешь, и он многие годы работал в организации, собиравшей статистику по Колумбии. Занимал там официальный пост, и его как сотрудника направили в Боготу. На мой взгляд, он был человеком серьезным. И не таким уж зубоскалом.

АЛЬВАРО СЕПЕДА САМУДИО

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Я родился на улице Обандо, а Альваро Сепеда жил на улице Медельин. Мальчишками мы оба ходили в Колехио Американо — там, ясное дело, гринго[40] заправляли, очень американские по духу, только протестанты. И мы справляли в колледже все американские праздники. Альваро Сепеда уже в те годы был весь из себя интеллектуал, ну, что-то в этом роде. Черт… Я все те годы уж и забыл давно. Оно и понятно: тогда мне восемнадцать было, а сейчас — семьдесят два. И с цифрами у меня теперь плоховато. Альваро был старше меня. В 1946-м он во время учебного года организовал литературный кружок и меня в это дело втравил. Устроил у себя дома нечто вроде редакции и печатал там газету, уж и не вспомню, как она называлась. Альваро всегда придумывал разные штуки в этом роде, много всякого. Неугомонный очень, вечный заводила.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. «Малыш» — так они его звали; его род происходит из Сьенаги, но семья эта уже сотню лет живет в Барранкилье. Я однажды встретил его в аэропорту. Так случилось, что мы с ним на одном самолете летели в Нью-Йорк, а вместе с ним — Хулио Марио Санто-Доминго. Хулио Марио был как всегда — с иголочки, при пиджаке и галстуке, с дипломатом, а Альваро — в сорочке расстегнутой, грудь нараспашку, волосы на груди кучерявятся. И в сандалиях. Он был камахан — это словечко такое, чисто барранкильянское, означает типа наподобие жиголо, они еще в туфлях со вставками другого цвета щеголяют и за счет женщин живут. Работой такие типы себя не утруждали, но денежки у них всегда водились. Если в кармане пусто, знали, где разжиться. Он умел заливать. Тот еще повеса. В те поры Малыш Сепеда и Обрегон были очень похожи в этом. Законы общества оба ни в грош не ставили.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Малыш говорил осипшим голосом: «Ну чё там встал? Пошевеливайся!» — и все в такой форме. Или, там: «Здоров, как сам?» Как называлось то место, где они обычно собирались? «Ла Куэва». Сепеда тоже пробовал себя в творчестве. Охота у него была… А вот усидчивости — ни капли; в этом они с Габо совсем разные. Тут посмирнее надо быть. Но что во всем этом решающую роль играло, так это его буйный темперамент. Исключительный он был парень. Большущий друг Габо. Хохотал-заливался, шуточки отпускал, всякое такое. Нет, рассказы тоже писал. «Мы все ждали» — так один его рассказ назывался. Я считал его лучшим мастером короткого рассказа во всей Колумбии. Да, талантом он был не обижен. Но чтоб сесть и непрерывно работать, настойчивость проявлять, как Габо, — это не про него.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Альваро Сепеда — в большей степени прирожденный писатель, чем Габито. Только случилось так, что у Альваро благодетель завелся. Звали его Хулио Марио Санто-Доминго. И он ему сказал: «Давай, приходи, работать со мной будешь. Зарплата? О чем ты? Какая зарплата? Просто бери, сколько нужно. Деньги — вот они».

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Он же был горячим поклонником Фолкнера. Вот и надумал познакомиться с ним. Фолкнер жил на Глубоком Юге[41]. Так он туда добрался и — глядь, сам Фолкнер на пороге своего дома сидит и выпивает. Остановился он и наблюдает из машины, как Фолкнер пьет. Всякий раз, как тот глоток делал, он тоже прикладывался. Он с Фолкнером хотел побеседовать… а сам все больше пьянел. И вдруг говорит себе: «Какого черта я могу сказать Фолкнеру? Что я ничтожество? Задница дырявая. Что я собираюсь ему сказать? Лучше свалить отсюда. Увидимся позже, мистер Фолкнер!» Самоиронии ему было не занимать.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Габито, как постарше стал, так сказать, окультурился, с возрастом к нему это пришло. Но у Сепеды культурный багаж побольше был. Прежде всего, у него имелись деньги, чтоб книги читать, а у Габито — нет. Альваро читал Фолкнера, в те времена очень популярного писателя, а потом давал свои книги Габито. Сам Габито вечно сидел без денег. Полная задница. Он работал в «Эль Эральдо» за три песо в неделю. Этот хмырь Хуан Б. три песо ему платил. Габито был в дерьме и шлюхами довольствовался по полтиннику, получше-то не мог себе позволить. Чего уж там…

Так я и говорю, дружба их на литературе заварилась. Альваро по молодости больше читал, чем потом, когда стал старше. Потому как поначалу он очень к литературе тянулся — так нет же, встретил на свою голову фрукта этого, Хулио Марио Санто-Доминго. Хулио Марио этот — словно груженый золотом галеон, заходящий в порт. Это ж надо железную волю иметь, чтобы сказать «нет» такой куче деньжищ, что на него сыпались.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Сепеду они прозвали «Лохмачом» за его буйную, не знавшую расчески шевелюру — это ж было в 1940-е годы, когда мода на нечесанность еще не наступила. Он опережал свое время. У меня есть фотография, на которой он в бейсболке, надетой задом наперед. Тогда так никто не носил.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Да чё там трындеть! Альваро был эксцентричный… Никогда туфель не носил. Вот испанские альпаргатас[42] — те да. И в деловой сорочке его никто сроду не видал, абы что напялит на себя — и доволен.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Ходил как хиппи какой-нибудь. Хохмач, зубоскал. Муж Сесилии Поррас прозвал его Энтони Куинном Америки.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Ладно, слушайте, как было: мы с Альваро поехали учиться в Соединенные Штаты. Сдается, я так трижды в университет зачислялся, а Альваро — дважды. Мы с ним собирались на учебу в Батон-Руж, что в Луизиане. А у меня в Гаване бабушка жила. Вот Альваро и говорит: «Не будь придурком! Зачем сразу ехать в университет? Давай сначала махнем на недельку в Гавану, у бабушки твоей остановимся». Ну да, бабушка обрадовалась, что я в Гавану приехал. Мы там с двумя девчонками познакомились из Венесуэлы, обе без гроша, ну и закрутили с ними. Они говорили, что собираются ехать учиться в Анн-Арбор, в штат Мичиган. Представляете, это ж сколько от Луизианы до Анн-Арбора ехать, и от Батон-Ружа этого до Мичигана — это ж через все Штаты. Тут Альваро и предложил: «Слушай, а что, если… чего мы забыли в этом Батон-Руже? Лучше уж с этими психичками в Анн-Арбор подадимся». Ну мы и поехали в Анн-Арбор. Вот я и говорю: в университетах я три раза учился, типа того, а Альваро, должно быть, пару раз. А потом он стал «доктор Альваро Сепеда». Журналистику изучал. Хотя какая там журналистика! У него в сборнике «Рассказы Хуаны» есть история о чернокожей девчонке, что жила с ним в Нью-Йорке. И после этого он явился с дипломом по журналистике, полученным якобы в Колумбийском университете. Вранье! Не было этого. Ничего подобного ни разу не было. Взялся рассказывать — так рассказывай, как оно на самом деле происходило, а то слишком уж завираться некоторые любят. Людей знать не знают, но нет, городят про них, чего сроду не случалось.

САНТЬЯГО МУТИС. Искусствовед Марта Траба говорила, что мимо Алехандро Обрегона начинающие художники должны ходить как Одиссей мимо сирен, только при этом не уши затыкать, а глаза завязывать.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Он происходил из очень почтенного семейства. Его сестра Беатрис Элена, близкая подруга моей тетушки Ла Нены, была дамой в высшей степени достойной. Я ставил для нее иллюзионные представления. Все эти Обрегоны принадлежали к высшему свету Барранкильи.

Одевался он в хаки, вечно нечесаный, да и мытьем не утруждался. Не знаю, может, когда и мылся, но дезодорантом или еще чем побрызгаться — это нет, не то что французы. От него шел крепкий такой, ядреный дух. Случалось, придет к нам, а Мона Фалькес — большей чистюли и аккуратистки во всем свете было не сыскать, и он обожал мою тетю Мону, — так вот, Мона, когда он ее чмокал, само собой, чмокнет его в ответ и не удержится, обязательно добавит: «Ох, ну и воняет же от Алехандро!»

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Случилась с маэстро Обрегоном одна история. В «Ла Куэве» — а в том доме кроме бара помещалось еще съемное жилье, честь по чести, с гостиной и столовой, его старый Мовилья снимал. В общем, старый хрыч жил там, при «Ла Куэве». Там еще холодильник стоял. Старик был тот еще чудила, он вообразил, что понимает в стряпне, и выдавал себя за повара. Альваро иногда тоже стряпал что-нибудь такое в этой «Ла Куэве». Как-то раз риса наварил с яйцами игуаны… но это, почитай, и в сравнение никакое не идет с причудами старого психа. Он завел себе питомца — сверчка приручил. Нет, вы послушайте, это правда! Назвал своего сверчка Фифифифифи. Еду ему выставлял, обхаживал, то да се. И вот однажды выползает этот маленький сверчок, а старик тем временем говорит: «Маэстро, маэстро, я для вас сегодня кое-что приготовил». Маэстро видит сверчка и решает… такой малявка он, сверчок этот. А мы чего-то себе колбаски жарим… Маэстро берет два кусочка хлеба, потом хвать сверчка и — ам! Сожрал его.

НЕРЕО ЛОПЕС. Алехандро бузотер был, обожал кулаками помахать, напьется и ищет, с кем бы подраться. С него я делал лучшие свои портреты, с Алехандро Обрегона. Зрелищные такие фото, феерические. Один раз, чтобы снять его поэффектнее, я даже был вынужден сам с ним подраться. Помню, говорю ему: «Найди пару-тройку забияк, выведи их из себя, и пускай в глаз тебе съездят». А он: «Нет уж…»

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Я еще когда мальчишкой был, слышал историю о том, что старик дон Марио, отец его (это я позже узнал, что звали его также Хулио Марио, правда, никто его так не называл) пришел в Барранкилью из Панамы на своих двоих. Деньги кое-какие у него имелись, но не миллионы. Он забрал их из своего дела, которое в Панаме держал. Обычный человек, ничего особенного. Короче, этот сеньор Марио Санто-Доминго появился в Барранкилье с деньгами в кармане и начал подбивать клинья к барранкильянскому обществу — оно в те времена, должно быть, совсем малочисленное было, — и он втерся в него, породнившись через женитьбу с семейством Пумарехо. Вообще род Пумарехо происходит из Гуахиры, из Вальедупара или откуда-то из тех мест. Мои родственники по матери иногда ездили туда, потому что там вечеринки бывали, на ферме в Дибулье. Пумарехо владели фермой и обычно на нее отдыхать выезжали. Чаще всего на недельку, вечеринки там устраивали — так их люди из Боготы даже посещали, не оставляли без внимания.

Дон Марио женился на сестре Альберто Пумарехо — и давай делать блестящую карьеру. Когда я был маленький, семейство Марио Санто-Доминго еще не стало богатейшим в Барранкилье. В те времена самыми видными были Манчини. Первые богатеи в городе.

В 1970-х годах — я тогда изучал экономику — мой преподаватель в качестве примера приводил неожиданный взлет Хулио Марио. Хулио Марио одно время был пижоном, плейбоем. Остепенился только в 1970-е годы, потому что его старший брат, Пипе Санто-Доминго, разбился в автокатастрофе на побережье, в Пуэрто-Колумбии. Он ехал с Дианой Лимнандер де Нивенгове. Диана выжила, а Пипе погиб, большая была трагедия для старика. Вот и пришлось Хулио Марио, который до того разъезжал по свету и вел сладкую жизнь, занять место Пипе и остепениться. Такая же история случилась и с Дж. Ф. Кеннеди, когда погиб его брат (самый старший из сыновей, Джозеф): пришлось ему брать руль в свои руки.

Хулио Марио много выиграл от того, что отец его очень осмотрительно скупал акции разных компаний. Мой дед тоже покупал ценные бумаги — правда, по сотне, иногда по двести акций. А старый Марио методично их скупал, скупал и держал. А когда конфликт возник между пивоваренными компаниями «Германия» и «Агила», он мигом сориентировался и сколотил «Санто-Доминго груп». В эту свою группу «Санто-Доминго» он привлек тех в Барранкилье, кто владел акциями (Пачо Посада туда вошел и еще некоторые), и с пакетом моего отца и всеми другими скупленными акциями явился на общее собрание акционеров. А те вообще ни черта подобного не ожидали. Они собирались назначить новых директоров в правление, а как акции-то пересчитали, оказалось, у Хулио Марио пакет в 51 процент. Его группа перехватила бразды правления компанией «Германия», этот блестящий маневр Хулио Марио провернул году в 1969-м или около того. И стал он в Колумбии царь и бог.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Не скажу, чтобы Хулио Марио так уж зазнавался, у него просто привычки были другие. Светского льва, тусовщика.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Хулио учился в Колумбийском университете, так мне кажется. Где-то году в 1946-м. И за учебу Малыша Альваро в том же университете он платил. Малыш изучал журналистику, и во время учебы он написал цикл рассказов «Мы все ждали». Люди думали, это он Уильяма Сарояна начитался, вот и писал рассказы свои, пока жил в Нью-Йорке. А когда в Барранкилью вернулся, оказался не у дел; но поскольку у Хулио Марио денег была уйма и он хотел их вложить, то он учредил газету «Диарио дель Карибе» с намерением отдать ее Малышу Сепеде. В таком виде я эту историю знаю. А Малыша Сепеду он поставил главным редактором. Первоначально «Диарио дель Карибе» была либеральной газетой, потому что Хулио Марио происходил из либеральной семьи, а как же. Его мать приходилась сестрой Альберто Пумарехо. Потом уже, не без участия Пачо Посады, он переделался в консерваторы.

ЗУБОСКАЛЫ ИЗ «ЛА КУЭВЫ»

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Начиная с 1965 года я достаточно часто ездила в Колумбию, а также в Мексику. В одну из этих командировок я побывала в «Ла Куэве» и познакомилась там с людьми, чьих имен сейчас не вспомню. Меня сопровождал Альваро Сепеда Самудио, он и показывал мне жизнь Барранкильи изнутри: сводил в «Ла Куэву», провел по книжным магазинам, познакомил с Виньесом и со всем прочим, что сейчас сделалось частью мифической жизни автора «Ста лет одиночества».

САНТЬЯГО МУТИС. Там был центр всего. Они все между собой дружили, потому что каждый являл собой личность по-своему выдающуюся. И Обрегон вовсе не был дурачком. В том смысле, что он — натура очень нетривиальная. Когда он находился рядом, казалось, что это какое-то животное. Он взбудораживал, растревоживал. Вселял надежду. Великолепный парень. А Альфонсо словно никогда не уходил оттуда и всем своим видом говорил: «Мы здесь, мы собрались, и теперь непременно произойдет что-нибудь хорошее». И о Рохасе Эрасо можно то же сказать, потому что они умели откликаться на жизнь, умели вдыхать жизнь. Внутренне несгибаемые. Прекрасные. Вот и вышло, что там сошлись вместе сразу несколько очень ярких натур. Они все были особенные. Между ними не только дружба водилась, но и добродушное беспечное веселье. А объединяла их любовь к человеку и к литературе, что, в сущности, одно и то же.

Глава 6. Так зубоскал или писатель?

В этой истории объясняется, что нужно для того, чтобы прослыть mamagallista — человеком, названия которого никто не знал, пока не появились «Сто лет одиночества»

ЭРИБЕРТО ФИОРИЛЬО. На первых ролях в «Ла Куэве» были четверо, трое из которых позже появляются в последней главе «Ста лет одиночества». Это Альфонсо, Херман, Альваро и Алехандро. «Вайвен» — так называлась лавка на углу Виктории и улицы 20-го Июля, ее-то потом и переделали в «Ла Куэву». Ее владелец Эдуардо Вила приходился кузеном Альфонсо и считал, что торговать бакалеей — ниже его достоинства. Он только одного желал — обслуживать своих дружков-охотников. Альфонсо позвал Альваро, и тот переделал лавку в бар «Ла Куэва». Причем уборную разместили чуть не впритык к барному залу — так Обрегон предложил. В конце 1950-х мы жили в двух кварталах от той бывшей лавки и всякий раз проходили мимо нее, когда отец водил меня в ближайший кинотеатр. Вот он мне однажды и говорит: «Смотри, вон в том месте собирается кучка господ от искусства, так они пиво пьют, потом кулаками машут, после опять пивом заливаются и разговоры разговаривают, затем спорить начинают, снова дерутся и…» Он это из лучших побуждений рассказывал, чтобы предостеречь от подобных компаний, но только разжег во мне великое любопытство. А позже, когда я начал читать колумбийскую литературу — знаете, Сепеду Самудио, Рохаса Эрасо, Гарсиа Маркеса, — я вдруг сообразил, что это насчет их компании отец меня предупреждал. И мне сразу разонравились Тарзан с Бэтменом, мои тогдашние кумиры, и с тех пор новыми кумирами сделались те сумасброды из «Ла Куэвы».

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Потом вышли «Сто лет одиночества», и он там упоминает своих приятелей-хохмачей из «Ла Куэвы», только называет их «четырьмя спорщиками». Кстати, у него в тексте множество словечек из местного жаргона, значение которых совершенно непонятно людям из остальных частей страны. Читатели недоумевают: что он имел в виду, что хотел выразить этими словами? Попадается им, например, упоминание «самца ласточки», и вроде как ясно, что речь о птице идет, только вот что этот самец ласточки под мышками Аурелиано делает? Между тем всякий в Барранкилье сразу скажет, о чем речь: конечно, о нарывах — когда поры кожи под мышками забиваются, там нарывать начинает.

Как и выражение mamar gallo[43], или «зубоскалить», оно тоже у него фигурирует. В «Эль Тьемпо» и в «Эль Эспектадоре» даже дискуссию развернули: что же это Гарсиа Маркес имел в виду, судили-рядили, вопросы задавали. А мне вспоминается одна теория о том, откуда это выражение пошло. Так вот, происходит оно от петушиных боев. Лично я за всю жизнь ни разу в Барранкилье на петушиные бои не ходил. Здесь эта забава не в обычае. Вообще ни разу петушиных боев не видел, пока в Гуахиру не попал. Там это традиция, даже ритуал, как, например, пить контрабандный виски и слушать уличное исполнение вальенато (когда всей толпой следуют за трио исполнителей, которые от дома к дому переходят и вальенато свои поют). Так вот, посещать петушиные бои — такая же священная традиция. Зрители петушиных боев сами очень задиристые и при этом соревнуются друг с другом в балагурстве. То есть настроены они очень воинственно, однако шутки отмачивают — обхохочешься. Только вот нрав у них переменчивый, и кто-то в любой момент может выхватить револьвер и пристрелить тебя, если ему покажется, что ты его высмеиваешь. Да, так вернемся к этимологическим корням этого выражения: как известно, на лапах у петуха имеются шпоры. Однако бойцовые петухи никогда не бьются голыми шпорами, потому что на них заранее надевают специальные медные насадки, нечто вроде доспехов. Делается это так: берется насадка в форме шпоры петуха, внутрь забивают воск и нагревают на пламени свечи. Воск растапливается, и тогда эту искусственную шпору насаживают на петушиную. А потом, чтобы воск схватился и шпора крепко держалась, ее берут в рот и сосут. Вот почему употребляется глагол mamar — то есть «сосать грудь».

Таково происхождение данного выражения. Все это очень трудно не только перевести на другой язык, но и объяснить в контексте другой культуры. Самая близкая по смыслу характеристика человека, называемого mamagallista, того, который занимается mamar gallo, — это искусный враль, рассказчик небылиц. Такие, например, ирландцы, умеющие с совершенно серьезной миной наплести с три короба жуткого вранья.

Приведу пример: допустим, навешаю я на уши своему приятелю Хоакину откровенной лапши о том, какой я крутой. Мол, я то-то сделал и это сделал, и клятвенно заверю его в том, что так оно все и было. А он все это время, пока я заливаю, смотрит на меня внимательно, глаз не спускает, и тогда я, не выдержав, говорю: «Да забудь, чувак, это все вранье». А он отвечает: «Так что ж ты грузил меня всей этой хренью? Еще и клялся, будто все правда, а я, как дурак, туфту эту за чистую монету принимал». Это и называется mamar gallo — «пичкать петушьей титькой», в смысле хохмить. И это то самое, что приравнивает тебя к зубоскалам из «Ла Куэвы». Когда плетешь кому-нибудь откровенное вранье, заставляя поверить в твои враки.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Mamagallismo — это когда навязчиво и утомительно шутят.

Относится ли подобное к Габо? Безусловно. Он любитель порассказать всяких историй, и никогда не поймешь, правда это или небылицы. Выражаясь языком изящной словесности, он прибегает к гиперболам. К преувеличениям. В байках его обязательно какая-нибудь дурацкая подробность выскакивает, нелепица. Вон, на побережье вам расскажут, что они как сели в полдень обедать, так до следующего дня и прообедали, — ну это ладно, в Вальедупаре такие обеды действительно в порядке вещей. Габо же, безусловно, был истинный mamador de gallo (шутник, любитель пургу гнать). Обожал хохмы. Вот откуда всякие несусветные штуки в его романах появились. Это все от культуры идет. В такой он обстановке жил, в окружении небывальщины.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. С Габито невозможно было вести серьезного разговора, он постоянно на шуточки сворачивал. Потом-то он, должно быть, переменился, но когда жил здесь, был отъявленным хохмачом, чисто mamadera de gallo. А вообще-то он малый… как бы это выразиться? Простецкий. Со всеми подряд разговоры разговаривает, и все ему в жизни нипочем. Вот однажды Габито меня спрашивает: «Слышь, Рафа, а ты уже табак курил?» — «Какой такой табак?» — «Да травку, что тебе брат твой двоюродный давал». Родственница моя донья Виктория, бывало, скажет: «Только не нервничайте, мой сын Альфонсо курит марихуану». Так Габо как видит меня, тут же говорит: «Ага, вот и бурро[44]». Вы же знаете, здесь [в Барранкилье] тех, кто марихуану курит, буррос называют. А я вырос в местах, где burros — это ослы, которые с ослицами того этого. И он меня еще спрашивал, не burro ли я…

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Габито был такой же mamador de gallo.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. По большому счету, зубоскалы из «Ла Куэвы» — это компания друзей, и у нее имелся костяк. В него входили те, кто посвятил себя литературе, журналистике, искусству. Очень образованные люди, которые неизменно предпочитали чувство юмора, смех и способность над всем на свете посмеяться высокопарностям, претензиям на серьезность, на творческое наследие, на свое слово в искусстве или отдельное собрание сочинений. Уверен, они ценили жизнь, развлекались, весело проводили время и радовались тому, что могут быть вместе. И придавали большое значение окружавшей их обстановке. Габо однажды сказал мне: «Барранкилья — это доросший до города Макондо».

Глава 7. Еще виски

В этой истории Кике и Хуанчо — единственные, кто еще жив из славной компании mamagallistas из «Ла Куэвы», — прогуляются с нами по Барранкилье 1950-х, когда Гарсиа Маркес только явился туда и они держали его за совершенного деревенщину

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Это все Габо. Габо вверху, Габо внизу. Сейчас оно так.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Я ж о том и говорю: как его публика воспринимает — это надвое разделяется. Одно дело — Габо до Нобелевки, другое — Габо после Нобелевки. До Нобелевки все на Габито внимания не обращали, в упор не видели. Прихлебалой прозвали. «Пойдем-ка отсюда скорее, а то вон Габо идет».

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Прихлебала — это назойливый субъект, который суется в чужую компанию, где он не к месту, тот, кто без мыла влезть норовит, втереться к людям, хотя всем понятно, что он им не ровня. Прихлебала невыносимо надоедает, ему все время помогать надо, он ко всем пристает. Эти двое вот что хотят сказать: что Обрегон и Сепеда ни во что Гарсиа Маркеса не ставили.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Нобелевская премия с этим Гарсиа Маркесом буквально покорежила колумбийскую литературу. Потому как теперь все хотят быть Гарсиа Маркесами. Типа того: «О не-е-ет! Коли Гарсиа Маркес этого не говорил, так это уже не литература». Огромной тенью навис. Сейба[45], да и только.

Да, вздрючила она литературу. «Ах, если Габито этого не говорил…» Даже президент наш, Альфонсо Лопес, и тот туда же: «Ибо, как говорил Габито…» А скажи ты мне, Альфонсо Лопес, черт тебя дери, давно ль ты с Габито-то познакомился? Это когда шум-гам из-за премии Нобелевской поднялся, тогда ты с ним встретиться соизволил. А до того Габито неудачником был, изгоем… Куда только не ходил с рукописями своими, под мышкой зажатыми, кому только не предлагал, а ему от ворот поворот: «Вы, — пишут, — сеньор Гарсиа Маркес, займитесь чем-нибудь другим, потому что писатель из вас не ахти какой».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Он еще в Барранкилье «Сто лет одиночества» писать пробовал, но понял, что слишком замахнулся, махину такую не потянет. И свел все это к «Палой листве», в 1955 году эта повесть вышла.

ГУСТАВО ГАРСИА МАРКЕС. Он, как только «Палую листву» дописал, сразу понес ее одному парню из «Лосады»[46]. Знаете, что ему там сказали? «Послушайте, сеньор Гарсиа, найдите себе другое занятие, потому как не для вас это дело — книги писать».

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Сдается мне, все это пошло из книжного магазина того, «Мундо»… Он в центре города располагался, рядом с кинотеатром «Колумбия». Там, на углу, этот «Мундо» как раз и стоял, а дальше кафе «Колумбия» помещалось. Вот в том самом кафе банда их… все они… Потом Альфонсо привел туда Габо, представил им, и Габо с тех пор начал там бывать. Я его знал. Застал, когда он взялся им вальенатос исполнить, мы здесь ничего такого ни разу не слышали. Жанр этот, вальенатос, у нас здесь не любили… Бывало, соберемся в кафешке той, по пиву пару-тройку раз пройдемся, и тут он давай петь. Да что вы, конечно нет! Голос у него так себе, можно сказать, никакой. А ему все равно нравилось. Нет, играть ни на чем не играл. Так оно все было.

Сам я к литературе и всякому такому отношения не имел. Я был чисто слушатель. Но всюду с ними бывал. Кафе уже на том месте находилось, и книжный магазин. Он «Мундо» назывался и принадлежал сеньору Рендону, одному из братьев…

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Книги поступали, особенно в Барранкилью. Придешь, спросишь такую-то книгу, и она у них обычно находится, а если этой книги нет, говорят: «Не беда, вы приходите в такой-то день», и к тому дню книгу им уже присылают.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Магазина того уже нет, снесли его, а теперь на том месте громадину эту ставят, называется… Как этого чувака звать, того, что раз — и откуда ни возьмись нарисуется? Аладдин[47].

Альваро, он же при деньгах был, так все книжки покупал в книжном магазине «Мундо». А Габо туда только читать ходил. Дон Хорхе Рендон очень был… Вам это уже никак не проверить, потому как он со своими воспоминаниями на небесах уже, но человек он был чудесный, а уж для Габито сколько всего сделал, сколько помогал.

Он, знаете, как говорил: «Ах ты ж господи, бедный мальчик, полный у него швах». И книги ему одалживал. «Для этого мальчишки не жалко, вон какой он думающий, любознательный, пытливый. Малыш того стоит, еще покажет себя». Как и Альфонсо Фуэнмайор, он всегда в Габито верил. Такую ответственность огромную на себя взвалил, чтобы Габито был… Потому как с Габито возиться — та еще тягомотина.

Значит, слушайте. Альваро учился в Колехио Американо. А я учился в Колехио Сан-Хосе. Так мы с ним там как раз и виделись. С занятий мы часа в два-три дня освобождались, а к четырем, ну или к пяти, встречались.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Потому как там вестибюль был при входе, и до кафе «Колумбия» рукой подать.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Кинотеатр «Колумбия» там же находился. Сейчас его сломали и вместо него построили торговый центр. На его задах раньше и стояла «Колумбия». В эту сторону был бар, там — книжный магазин «Мундо». Днем мы в нем и встречались. Именно что днем, так у нас заведено было, там и собирались. Альваро учился в Колехио Американо.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Со мной вместе.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. И давай спрашивать друг дружку: «У кого сколько в кармане?» Ух ты, у меня целых 35 центов. У Альваро полтинник. У Альфонсо центов двадцать наберется, а у Габито — шиш без масла. Совсем без гроша сидел. Херман, тот в ревизорской конторе работал, и 15 центов у него завсегда находились. И шли мы, значит, из книжного магазина этого, «Мундо», в «Джэпи» — кафе на углу Сан-Хуан и 20-го Июля, прямо там же, за «Мундо», где сейчас электрическая компания. Рядом бар этот был. Придем, закажем бутылочку светлого рома и тамариндовой бутылочку. Бутылка светлого рома и бутылка тамариндовой содовой вместе стоили 25 центов. Они туда еще ломтики лимона добавляли. Это Херман намешивал, добавлял лимон. А мы на свои 60–70 центов могли себе позволить три бутылки светлого рома. Надо полагать, лет нам тогда по семнадцать или по восемнадцать было. А потом каждый шел домой. Ни на что другое денег уже не оставалось. Он тоже с нами в «Джэпи» рассиживался, потому как, повторю, не выпивал он. Очень мало пил.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Габито тогда было, наверное, года двадцать три. Он уже писал. Да ну, нет же, нет… Поначалу на него никто и внимания-то не обращал. К тому же думали, что чокнутый он. Затрапезный вид, одежда вечно измызганная. Вот, ей-богу, не шучу, его считали… вконец пропащим.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Да, но не будем забывать, что в двадцать три года у него уже «Палая листва» была написана.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Габито никакой не выпивоха, и за женщинами не бегал. Вот так, девочка моя, не гонялся он за бабами и пьяницей не был. Потому и говорю, Алехандро с Альваро как завидят его, так ворчат: «Опять этот чертов прилипала тащится, снова о литературе заведет». — «В общем, смотри, теперь донья Мануэла собирается замуж…» Чувак, не будь придурком. Читал я уже роман этот, двести тыщ раз читал в том же «Джэпи». Каждый божий день он нам зачитывал очередную чертову главу этой хрени, и все ему в один голос твердили: мол, ни к черту это не годится.

А он такой: «Послушайте, маэстро». Это он Альфонсо Фуэнмайору. «Маэстро, я послал роман в Аргентину. Без шуток, вот увидите, скоро контракты на эту вещь присылать будут». Мексиканские и испанские издатели сказали, что такой роман им без надобности, зато в Аргентине нашелся один, который ответил: «Сеньор Гарсиа, попробуйте себя в чем-нибудь другом, потому что романы писать вы не годитесь».

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. Габо не любит, чтобы ему кто-то помогал. Денег у него не было, и, уверен, именно поэтому за столом с ними он почти не выпивал, а в Барранкилье тех времен это считалось плохим тоном, неуважительным отношением к компании.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Его отец беззаветно верил в него, понимаете? Все твердил родичам, что Габито — лучший и все в таком духе, но люди, понятное дело, сомневались, потому как внешний вид… он обманчивый. Он утверждал, что Габито двухголовый, в смысле, что у него два мозга в голове. Ну, то все стариковы выдумки. Старик и сам горазд был заливать, тот еще сказочник. Честно говоря, чертовски утомляли нас врали эти первостатейные. У них это семейное.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Жил-то он здесь, но вечно пропадал где-нибудь.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Потом уже, когда «Сто лет одиночества» были изданы, Жак Жиляр, французский ученый, который в 1976 году в Колумбию приехал, чтобы загадки Макондо расшифровать, окрестил их компашку «барранкильянским обществом».

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Но вы поймите, никакого такого «барранкильянского общества» отродясь не существовало. Никогда. Это все интеллектуалы навыдумывали.

Глава 8. «Ла Куэва»

История о том, как возникла «Ла Куэва» — бар, который Габо явно посещал не слишком часто, но который благодаря ему причислен сегодня к национальному достоянию

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Я вам расскажу, как у нас в Барранкилье с питьем дела обстояли. Шикарных баров в Барранкилье, по большому счету, было раз два и обчелся. В те времена таковые имелись только в лучших отелях. Самым изысканным считался «Патио Андалус» при отеле «Эль Прадо»; у них там полумрак царил, и потому женатые мужчины водили туда потанцевать своих подружек. Правда, в «Патио Андалус» было небезопасно — это же отель «Эль Прадо», место людное, кто-нибудь мог вас засечь и потом жене вашей настучать. Еще имелись питейные заведения — их «грилями» называли — при второразрядных гостиницах в других частях Барранкильи, в центре города и типа того. Вот они привлекали публику. Зайдешь, и там уж тебя никто не засечет. У них там стулья стояли и кресла, присаживаешься — тебе сразу выпивку твою приносят. Девчонку туда свою приведешь, с которой встречаешься, потанцуешь в обжимку, а потом и в гостиницу можно зайти, перепихнуться. Один такой гриль особенно славился — «Сидящий бык» назывался. Еще был гриль при отеле «Генуя», и при другом отеле тоже — бесподобный отель, весь из себя европейский, это я про «Асторию». В грили эти состоятельные мужчины Барранкильи ходили, женщин своих туда выводили, любовниц. Имелся еще один сорт заведений, но те мне не нравились, и, помимо того, была альтернатива — в магазинах тоже наливали выпить.

Магазины и лавки размещались на каждом углу, в каждом квартале Барранкильи. Это еще до появления супермаркетов. А рынок, единственный в Барранкилье, назывался Зерновым. В те времена, если какая нужда, в центр ездить приходилось. Это уже позже для публики в районах Бостон и Эль-Прадо открылся «Бостон маркет», чистый и приличный, в котором и светским дамам появляться не зазорно. Они туда обычно со служанками ходили. А если вдруг что срочно понадобится, так просто посылали прислугу на угол, где непременно магазинчик есть или лавка какая, ими чаще всего кто-то из столичных владел. Некоторые магазинчики располагались прямо в домах, вернее, в гаражах при домах, да к тому же и местные лавки существовали. В них торговали пивом, и иногда перед входом выставляли столики со стульями. И обязательно там какая-нибудь компания сидела, разговоры разговаривала. Только мужчины. А стол весь бутылками уставлен, да.

Такой и «Ла Куэва» поначалу была. Лавкой.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Но только вы разделяйте «Ла Куэву» и то, что барранкильянским обществом называли. Это две разные вещи. Одно и то же, но при этом разное. В «Ла Куэве» никаких разговоров о литературе у нас никогда не велось… «Ла Куэва» с Альфонсо Фуэнмайора началась, это он устраивал дела с магазинами для Альваро, потому как Альваро возглавлял рекламу в пивоваренной компании «Агила», а та принадлежала Санто-Доминго. Так вот, он договаривался с магазинами насчет продажи пива. Это была его работа. Как-то раз Альфонсо и говорит ему: «Брось, Альваро, балду пинать. Давай-ка, приходи на 20-го Июля и 69-ю». (Друг мой, окажи любезность, плесни-ка мне еще виски, пожалуйста, вот в этот стаканчик.)

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Да, и сюда тоже добавь. Хочу вам зачитать заметочку из старой газеты: «Теперь этому месту особую прелесть придают каждодневные полуденные беседы под пиво, исполнение болеро и развешанные по стенам фотографии рыбаков. Его оживляют своим присутствием Фуэнмайор, Габриэль Гарсиа Маркес, Алехандро Обрегон, Херман Варгас Кантильо, Альваро Сепеда Самудио и другие, например художник Ноэ Леон, Энрике Скопель, Хуанчо Хинете, Абель Валье, а также испанец Рамон Виньеса, больше известный как мудрый каталонец». Как я уже говорил, тогда определенный дух свободы стал появляться в обществе, мы могли даже предлагать кандидатуры руководителей — в те времена они назначались, а не избирались, как сейчас. Всем этим и от «Ла Куэвы» веяло. Старик президент Лопес приезжал в Барранкилью и заглянул в «Ла Куэву». А там — все эти персонажи…

А история «Ла Куэвы» такая: у Альфонсо Фуэнмайора был кузен, Эдуардо Вила, тот держал лавку и поставил в ней стереооборудование. Мы заходили туда музыку послушать, и в конце концов та лавка превратилась в бар. Это в районе Бостон.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Ну, смотрите, Альфонсо Фуэнмайор предпочитал по лавкам выпивать. Так вот, зовет он как-то Альваро и говорит: «Альваро, я для тебя присмотрел чертовски прелестный уголок». Альваро здесь все углы и закоулки наперечет знал, даром, что ли, всю жизнь в Барранкилье прожил. А лавка та притулилась на углу 20-го Июля и 75-й. «Приходи, сам увидишь, как там и что». Альваро идет туда и видит там лавку «Флуктуасьон». Натурально, так лавка и называлась — «Флуктуасьон». Видать, хозяин название выбрал, глядя на свою женушку, которая вечно колебалась в своей вере[48]. Факт в том, что все это правда… И тут выясняется, что Вила приходится Альфонсо кузеном, потому как полное имя Альфонсо — Вила Фуэнмайор. Он спрашивает хозяина:

— Как твои имя-фамилия?

— Эдуардо Вила Фуэнмайор.

— Да ладно! А как отца твоего зовут? И мать, матушка твоя, она кто?

— Фуэнмайор.

— Ба-а-а! Так то ж сестра моего отца.

Они двоюродные между собой были, а друг дружку не знали. А Альваро, как ту лавку увидел, сказал: «Хватит ерундой страдать, маэстро, ей-богу! Это ж вещь!» Потому как лавка аккурат на углу помещалась, до конца 20-го Июля дойдешь и прямо на нее наткнешься, в доме угловом… Вот Альваро Виле и говорит: «Не желаешь ли ты продать это все и переоборудовать место, чтобы в нем можно было пиво разливать?» А Вила ему: «Это надо обдумать. Ты притормози немного да распиши подробнее, как себе представляешь». — «Да легко. Вызову сюда людей из пивоваренной компании. А ты мне скажешь, чего стоят эти твои бананы-плантаны и прочая ботва, которой ты торгуешь». Мол, готов уже покупать ту лавку.

— Но тут ведь все мое.

— И на сколько оно потянет?

— Тысяч на десять песо. Давай мне за все десять тысяч песо.

— Идет, я это покупаю и тут же выбрасываю в помойку. Пригоню художников, они тут все оформят как полагается. Бар сделаем. Никаких прилавков чтобы и близко не было. Никакого риса и плантанов. Только бар. Как бы его назвать? О! Назовем-ка мы его «Ла Куэва.

Понятия не имею, кто им сказал, что бар должен называться «Ла Куэва». Может, Альфонсо, а может, Херман, или… Тут Альваро спрашивает: «Ну что, по рукам?» А тот: «Ладно, по рукам». — «Вот и чудненько».

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. С виду — домик обычный, и нечто вроде маленькой терраски при нем. Внутрь зайдешь — там бар, в фольклорном таком стиле, шляпы всех видов по стенам развешаны, ну, еще кресла стояли и несколько столиков; бар этот сразу облюбовали охотники и репортеры, кто тогда при работе был, ну и художники. Но репортеры в основном. Литературная тема только-только проклевываться начала, и бар им служил местом встречи. Мы заглядывали туда пару раз, пива попить и поглядеть, что там у них и как.

НЕРЕО ЛОПЕС. Вила несостоявшимся стоматологом был.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Вила был охотником и гужевался с теми придурками, ну, охотниками…

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Так-то оно так, только пока он лавку держал, охотники не больно-то к нему захаживали. А вот в «Ла Куэву» ходить повадились. В лавку — нет, не ходили. Ту лавку Альфонсо нашел, а Альваро ему, хозяину, и говорит: «Ладно, почем тут у тебя весь залежавшийся рис? Выстави его на порог, пусть каждый бродяга, что мимо идет, отсыплет себе, сколько нужно». И пивоварам в компанию позвонил: «Значит, так, пришлите-ка мне сюда грузовик со всеми, какие назову, причиндалами, только чтобы в один заход. В общем, четыре холодильника и пива: разливного — десять галлонов и в бутылках — две сотни». Ну, не знаю, что еще. Маляров позвал, чтоб на вывеске повыше написали «La Cueva». Еще что? В общем, за какие-то полчаса «Флуктуасьон» превратился в «Ла Куэву», а все потому, что этот сумасброд приволок туда три охладителя для пива. Две морозилки. Пару холодильников. Два сифона для розлива. Они и сейчас там.

ХОСЕ АНТОНИО ПАТЕРНОСТРО. Мы с друзьями по субботам, как из конторы освобождались, сразу шли пива попить разливного и покалякать о политике и экономике. Обсудить, что мы еще для Барранкильи нашей сделать можем. Обычно в «Ла Куэву» ходили; мы при пиджаках и при галстуках, а там Сепеда, как водится, весь расхристанный. Так Малыш, сумасброд и грубиян, ни учтивости, ни воспитания, обзывал нас «клоунами». Это мы для него потому клоунами были, что к деловым кругам отношение имели. Как ни придем — Малыш Сепеда уже на месте, выпивку за столиком потягивает и в наш адрес глумится: «А вот и клоуны подтянулись». С ним всегда Скопель. Да и Хинете тоже там торчал.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Мы в баре сидели обычно. Альваро себе там присутственное место устроил. Перенес из пивоварни, где у них контора, прямо туда, в бар. Сперва Альваро, Альфонсо, Алехандро и я — мы, значит, в тот бар ходили. А потом уже, когда Альваро там служебный кабинет разместил, все к нему туда шли — договариваться, чтобы он рекламу у них поместил. Вы же в курсе, что главнейший поставщик рекламы в Колумбии — это пивоварни. Со всех радиостанций приходили, осаждали Альваро: у нас, мол, рекламируйтесь. Торговались почем зря.

НЕРЕО ЛОПЕС. Компания выпивох — вот что это было. И никаких тебе женщин. Единственная женщина, которую я с ними видел, — Сесилия Поррас. Она художница, замужем за Хорхе Чайльдом была. Женщин туда водить никому и в голову не приходило.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Сесилия картахенской художницей считалась, но жила она в Боготе. Одна из немногих женщин, к которой они относились как к равной, а такое редкостью было. Очень хорошенькая. Образец красотки с побережья: черные волосы, белая кожа, прелестные глаза, роскошное тело. Невероятно обаятельная. Если вы ее в «Синем лангусте» видели, сами знаете, насколько она очаровательна. А жила в Боготе. По кафе с мужчинами расхаживала во времена, когда женщины по кафе не расхаживали. Скажем так, смелая женщина, дерзкая, нетривиальная. Как художник ничуть не уступала Обрегону и Грау, но признания не получила, потому что была женщиной — а если ты женщина, значит, тебя воспринимали только как чью-то жену или дочь; так и не сумела она поломать эти устои. Ее муж учредил журнал «Эль Мито»[49]. Умерла она довольно молодой, от рака, кажется. В каком-то смысле она фигура трагическая. А напивалась наравне с ними.

НЕРЕО ЛОПЕС. Туда все ходили пиво пить. Особенно разливное, у них там колонка пивная стояла, пиво из краника наливали. А из еды — только легкая закусь. В сущности, это вроде закусочной было. Альфонсо Фуэнмайор завсегдатаем у них считался. Херман Варгас тоже. Охотники на крокодилов, ловцы тоже туда хаживали. И его клиенты там бывали, всем хотелось пива разливного из краника попить. Я когда приехал в Барранкилью, «Ла Куэва» уже вовсю работала. Можно было зайти, попросить пивка. Я трудился фоторепортером в «Эль Эспектадор». Дружил со всеми ними. Альваро, и Алехандро, и Фуэнмайор, и Габито — все мне друзьями были. А насчет того, кто там больший талант, кто меньший, никогда мы не спорили, все на равных. Скопель, бывало, придет, пива закажет. Альваро явится, пива закажет. Алехандро — тоже, и другие. Охотники так же напиваться приходили. Кто только не пил пиво в том баре, самая пестрая публика.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Да уж, лились там реки рома и… но публика верит, что так все в «Ла Куэве» и происходило, что мы там о литературе толковали и прочих таких материях. В какой-то день набежали детишки из университетов, студенты, хотели, чтобы им о «Ла Куэве» все рассказали, а Кике — он уже тогда порядочно принял, так заведено у него… И он вдруг заявляет: «Ох и тошнит меня от этого дерьма, прям до смерти. В „Ла Куэве“ этой никто ни о какой литературе и словечка не говорил. Это Альфонсо Фуэнмайор, Херман Варгас там, Альваро Сепеда, Алехандро Обрегон и сеньор Гарсиа Маркес, когда сюда приехал, — вот они да, до литературы касательство имели. Собственно, и все. Потому как, глядя на нас, прочие наши друзья-приятели начали туда ходить, а мы если о чем и говорили, так о роме и о прочей ерунде, а потом всей гурьбой к шлюхам отправлялись». — «Уймись, Кике, что ты несешь?» — «Нет уж! Тошнит меня от этого дерьма. Чего меня заставляют раз за разом эту муть повторять, будто бы тут, фу ты ну ты, храм литературы. Какая, к чертям собачьим, литература! Какая философия!»

Глава 9. «Упертости, какая для этого ремесла положена, чуваку хватало»

История, из которой читатель понимает, что Габито, хотя и зубоскальничал, однако писать никогда не переставал

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Чего бы еще вам о Габито порассказать? А для разговору, чтоб гладко шел, надо вторую заказать, что ли (заметив, что бутылка виски уже опустела, поднимает повыше руку со стаканом, призывая проходящего мимо официанта). Эй, алло! Повтори. Я пью виски неразбавленным, но с чуточкой льда, да, и водички мне, пожалуйста, рядышком поставь… Когда Габито еще не…

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Он время от времени тут показывался.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Упертости, какая для этого ремесла положена, чуваку хватало. Хоть и выпивал с нами каждый божий день, но всегда книжечку записную под рукой держал… И он же рукопись свою в Аргентину послал, в Мексику и в Испанию тоже, а из Аргентины ему ответили так: «Сеньор Гарсиа Маркес, займитесь каким-нибудь другим делом, потому что писатель из вас никудышный. Ваш роман из рук вон плох. Ломаного гроша не стоит». Единственный, кто его текст хвалил, так это Альфонсо Фуэнмайор. А Альваро — тот, помимо прочего, сказал: «Дерьмо это. Это… хорош уже дурака валять».

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Габито всегда первоначальный вариант своего рассказа Фуэнмайору давал.

Альфонсо — большой умница по части синтаксиса и прочей грамоты… Ходил везде со своей огромной тетрадью, а так как он вечно при пиджаке был, то все бумаги важные по карманам рассовывал. Как он их не терял, не представляю.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Всякий день главу новую писал и потом нам говорил: «Вот, почитайте». А Альваро в ответ: «Кончай дурака валять, делом займись, это ж дрянь дрянью!»

Я «Сто лет одиночества» не прочел после публикации, но я до того прочел рукопись двести тыщ раз, потому как этот полоумный что ни день нам оттуда зачитывал; каждую чертову главу, какую накануне ночью писал. Тогда это еще не называлось «Сто лет одиночества». Принесет нам байду эту свою вместе с теми же несчастными пятьюдесятью сентаво, с которыми потом домой спать пойдет. Было в нем упорство… гнул он свое, гнул и гнул, пока та чокнутая баба не нарисовалась — ну, та женщина… Как же ее, испанку-то эту, звали, а?

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Какая была тогда Кармен Балсельс? Такая же, какой я остаюсь и сейчас, правда, менее известная или, скорее, вообще безвестная. Непритязательная девчонка из рабочей семьи, получившая образование в монастырской школе и больше всего желавшая эмансипироваться и самой зарабатывать себе на жизнь. Один мой друг, его звали Хоакин Сабриа, порекомендовал мне попробовать себя в профессии литературного агента, принес книги кое-какие и рулон бумаги. И я начала заниматься этим делом еще до того, как получила право представлять Кабальеро Бональда, и до того, как тот порекомендовал мне Гарсиа Маркеса.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Годы, проведенные в Барранкилье, всегда занимали важное место в его жизни. В 1994-м он решает вернуться, покупает квартиру и намеревается пожить в Барранкилье несколько недель. Он проводит их на корте отеля «Эль Прадо» с моим братом Маурицио, который был доктором и являлся его партнером по теннису. Это было в 1994-м. Ключевой год в жизни Гарсиа Маркеса. Тогда он почувствовал, что готов вернуться в страну. И мы с ним иногда выбирались прокатиться по городу, поглядеть, что вокруг делается. В те прогулки он рассказывал мне кое о чем. Мы с его водителем ездили. К тому времени он завел себе что-то вроде фургончика с кондиционером, серебристого такого цвета. В нем мы вдвоем и раскатывали. Он постоянно что-то записывал, делал заметки для своих мемуаров. Думаю, тогда он и мемуары, и другие новые вещи обдумывал. Как-то заговорил о планах написать три коротких произведения, вроде повестей, позже одна из них вылилась в повесть «Вспоминая моих грустных шлюх». В те дни он даже попросил меня кое-что разузнать, и я разузнал. Он прислал мне вопросник, и я отправился с ним в газетный архив.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Вечно он присылал мне списки с вопросами. И Альфонсо, тому тоже присылал. Про разные вещи, которые уточнить хотел.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Среди прочего там был вопрос о том, когда первое судно вошло в Бокас-де-Сенису и как то судно называлось; еще просил уточнить дату, когда состоялся футбольный феерический матч; кто был на поле; как имя тогдашнего менеджера «Хуниора» — это городская команда Барранкильи, да как… Очень забавно. Еще был вопрос о барранкильянских борделях. Так я лично просматривал газеты за то время в архиве Культурного центра Ньето Артеты. И среди прочего обнаружил ряд любопытных вещей, которые тоже ему отослал. Например, упоминание о Диве Сахиби[50] — оккультистке, которая на всю Барранкилью гремела в 1950-е годы. Я просматривал подшивки «Ла Пренсы» и других газет за нужный период, и что узнавал интересного — все ему отправлял. А затем он сам приехал в Барранкилью, так сказать, вступить во владение новоприобретенной квартирой. Всего несколько дней побыл. Кажется, недельки две или около того, а моей обязанностью среди прочего было сопровождать его в поездке по центру города. Мы старались выяснить и уточнить кое-какие мелкие подробности (здесь то-то и то-то располагается, там такое-то здание, книжный магазин вот тут находился, это здесь, то там), и он все себе записывал. За один день и управились. В субботу.

Значит, суббота, одиннадцать утра. Он время от времени опускает оконное стекло, народ видит его, слышны крики, восклицания: «Ух ты, Габо. Гарсиа Маркес!» А он в ответ шуточки отпускает.

АЛЬЯНСЕ ПИНСОН. Я работаю здесь, в Романтическом музее Барранкильи, потому что меня сюда направили, это часть моей военной службы. Я провожу экскурсии. В нашей экспозиции собраны все значимые вещи, касающиеся истории Барранкильи начиная с 1620 года, когда город еще назывался Сабанита-де-Камачо. Экспозиция помещается в двадцати шести залах. Материалы, относящиеся к Гарсиа Маркесу, выставлены отдельно в одном из залов. У нас имеется целый ряд вещей, принадлежавших писателю, но их выставляют только по случаю мероприятий, касающихся его непосредственно. Тогда из запасников достают все его рисунки. У нас есть пишущая машинка Гарсиа Маркеса. Во время нашей экскурсии упора на Гарсиа Маркеса не делается, но ему посвящена одна из экспозиций. Его печатная машинка. Ему принадлежала. На этой машинке он писал «Палую листву». (Во всем музее внезапно гаснет свет.) А, это у нас чуть не каждый день такое. Не волнуйтесь. Свет скоро дадут.

Глава 10. Пижоны и деревенщины

История о том, как Габито, гадкий утенок, неотесанный провинциал с побережья, переезжает в холодную лощеную столицу, чтобы работать репортером в «Эль Эспектадор»

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. В один прекрасный день он уехал в Боготу и поступил на работу в «Эль Эспектадор». Ну, и здесь время от времени появлялся.

ХОСЕ САЛЬГАР. Габо пришел в «Эль Эспектадор», уже пользуясь некоторой славой, чему заочно поспособствовала, еще не зная его, сама «Эль Эспектадор». Он стал известен как писатель благодаря Эдуардо Саламеа и его заметке о Габо, напечатанной в нашей газете. Когда он явился, его направили ко мне, однако как репортер он не представлял собой ничего примечательного — заурядный, каких много. К тому же с побережья. Ничем не выдающийся. Неотесанный. Для подобных там очень точное словечко имеется: коррончо. Еще и застенчивый… А я был главным редактором, ветераном пера.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Мы все прекрасно знаем, что выходец с побережья — совсем не то же, что плебей. Как раз наоборот. Это в 1940-х Барранкилья была деревенским захолустьем. В 1948-м убили Гайтана, потом десяток лет бушевала Ла Виоленсия, и множество людей, особенно из внутренних районов, не только из Боготы, но и из Сантандера, потянулись вниз по реке Магдалена — искать прибежища. Вся эта публика, согнанная с насиженных мест разгулом насилия (с 1948 по 1958 год), постепенно перебиралась ниже по реке… А коррончо называли выходцев из поселений, которые приезжали в Барранкилью и оставались в ней жить.

В Барранкилье тех времен жили одной большой семьей. Годах в 1930–1940-х там все друг дружку знали. А когда из-за Ла Виоленсии начался исход, первыми туда побежали люди из поселений, расположенных по берегам Магдалены, а потом уже из Тунхи, из Попаяна, из Тулуа, где свирепствовала кровавая резня между консерваторами и либералами. И потом всех этих пришлых прозвали коррончос — мужланами, и относились к ним свысока, потому что у них отсутствовали манеры якобы благопристойных жителей Барранкильи. А раньше, когда я был мальчишкой, слово «коррончо» не употреблялось. Отец мой никогда не говорил «коррончо», а говорил «неотесанный». Люди, не вращавшиеся в свете, были неотесанны и имели дурной вкус. У них отсутствовали манеры. Такое слово в каждой культуре имеется. В Испании их палетос называют, что означает деревенщин: это сельские жители, которые переезжают в Мадрид. На Кубе — гуахирос, крестьяне то есть. А в Пуэрто-Рико — хибарос — дикари, некультурные. В каждом месте свое прозвище образовалось для тех деревенских, кто наезжал в город и не умел себя прилично вести. Не знал, как со столовым серебром обращаться, позорился на людях.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Я познакомился с ним в кафе. Затрапезно одетый, он курил как паровоз…

САНТЬЯГО МУТИС. Дело в том, что в Боготе, скажем так, культивировалось великое презрение к Колумбии — великое презрение к провинциям, великое презрение к бедности. Печально все это, но в стране и по сей день присутствует такое отношение. В те поры все поветрия приходили к нам из Англии, из Франции, из Мексики, из Соединенных Штатов. Художники все как один ездили учиться в Мексику — как же, у них же там монументалисты. На Сезанна больше не равнялись, он уже не указ был. На Мексику только и смотрели, перенимали. Почему-то новое вечно откуда-то извне приходит. А потом, знаете, находятся такие, со всем согласные, которые говорят: «Больше нигде такого нет. Лишь здесь».

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Нам требовалось крепко верить в себя, потому что здесь никому спуску не давали. Люди надменные были, кичливые. Фу ты ну ты… А что у них такого имелось, чтобы носы задирать? Ты лучше невежеству своему порадуйся, тому, что еще не знаешь чего-то, и в творчество это незнание свое преобразуй. Так нет! Приезжаешь в Боготу, а они перед тобой знаменитостями своими козыряют: «Вот, это поэт такой-то…» Такие все высокомерные, сил нет…

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. В Боготе словечко «качако» прижилось применительно к очень изысканным, утонченным господам. То есть это франт, пижон. Возьмем, к примеру, неподражаемого Артуро Абелью — мне много с ним работать доводилось, — так он до кончиков ногтей был франт, истинный боготанец. И Артуро всегда говорил: «Пижон для нас — человек утонченный, изысканный, знает, как одеться, как за столом себя вести, как подобающе в обществе держаться, а вы, людишки с побережья, пижонами нас обзываете, чтобы унизить».

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. В Барранкилье укоренилась дурная привычка — называть всякого, кто не с побережья, пижоном, франтом. Мой барранкильянский приятель Кампо Элиас Ромеро частенько говорил, что все, занесенное сюда из мест дальше Гамарры, и есть пижонство. Гамарра — это деревня на берегу реки Магдалена. И все, что приходит сюда из мест, расположенных в более чем половине пути ниже по течению Магдалены, то пижонство. Правду говоря, я никогда не употреблял это слово как ругательное, потому что мой крестный отец из Боготы. У нас в доме это словечко использовали в том же смысле, что и в Боготе (там пижоном называют человека утонченного). Боготанцы говорят тебе: «Слушай, как ты сегодня прифрантился, настоящий пижон!» — и это означает: «Как ты одет красиво, как элегантно смотришься».

Колумбия с давних пор внутренне сильно разобщена, разные области вечно друг с другом соперничают. И не только. Взять даже одно побережье — так барранкильянцы и картахенцы не упускают случая грязью друг друга полить. Если, например, «Хуниор» играет в Санта-Марте, то местные футболистов камнями забрасывают. А жители Картахены вечно похваляются, что у них город с историей. Вон, [Густаво] Бель указал в своей автобиографии, когда в вице-президенты баллотировался, что в Лондоне изучал историю и написал книгу по истории Барранкильи, так картахенцы носы сморщили надменно и зафыркали: «Тю, какая там история!»

ХОСЕ САЛЬГАР. Габо преувеличивает, когда говорит, что в редакционном штате пишущие сотрудники все были семи пядей во лбу и это, мол, прекрасно. Человеку с побережья — пожалуй, да, они все гениями казались. Кто в «Эль Тьемпо» и в «Эль Эспектадоре» работал, тех жители побережья за цвет национальной журналистики почитали. В «Эль Эспектадоре» самые блестящие силы подобрались: Саламеа, де Грифф, Вильегас.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Я люблю Боготу, несмотря на эти их фанаберии. Вечно они себя выше всех ставят, за самых умных держат.

Знаете, что я написал в статье, когда Гайтана убили? Что в Боготе при встрече говорили «хэлло», черт их подери! В Латинской… убеждены в собственной утонченности… называли столицу… Как же они ее величали? А, Богота, мол, — это Афины южноамериканские. И верили ведь в это сами. Умора! И конечно, когда вся та жуть случилась, которая дала импульс к убийству Гайтана… Если б в тот день ливень не лил как из ведра, Боготе точно конец настал бы. Сожгли бы ее дотла. По счастью, уцелела, черт побери! Сам Иисус Христос сошел с небес, чтобы потоп устроить… Но кое-что особенное в Боготе ощущалось… молчаливое, из глубины идущее. Там парки прекрасные. Безмятежность в ней присутствовала. Мирный уголок, тихая столица. Как конечная станция… Меланхоличная… Словно все ее пережитые радости обращаются в светлую печаль. Приглушенная она, негромкая. Безмятежная. Потому-то люди в Боготе так содрогнулись при виде всех тех ужасов смертоубийства. Город всегда очень приветливый был, сладостный прямо. Мирный. Приедешь туда — и всегда местечко найдешь славное, чтобы поесть-попить. И даже несколько их было, совершенно недорогих. Мы что ни день ходили в них, со многими перезнакомились. В таких местах легко друзей заводить, ведь другие, что подороже, слишком напыщенные, важные. Но Боготу очень любили, не сомневайтесь…

САНТЬЯГО МУТИС. Итак, что же такое ценное Богота могла предложить Габо? Писателей. Да, именно.

ХОСЕ САЛЬГАР. Есть один человек, как раз из тех времен, к тому же наш друг. Эдуардо Саламеа Борда. Тоже романист. Известный роман написал — «Четыре года на борту меня самого»[51]. Он еще и превосходный журналист, но вечно приукрашивал свои тексты, щедрой рукой добавляя в них атмосферу Ла-Гуахиры. «Четыре года на борту меня самого» — роман о приключениях и скитаниях боготанца по побережью. И роман сильно повлиял на тот магический момент, явившийся перед Габо как откровение. Он говорит: «Ладно, я могу бросить литературу, которой так одержим, и без остатка посвятить себя журналистике. Но журналистика и реальность очень уж холодны, даже уродливы. К ним надо добавить воображения».

САНТЬЯГО МУТИС. То, что делал Габо, подтверждало возможность всего такого. Они открывали тогда новый путь. Открывали его в газете, в редакционной статье, в кругу друзей, проживая собственные жизни. Когда весь привычный порядок вещей рушится, начинает проступать истина, а они и были теми, кто эту истину начал создавать. Многое работало против них. Но ничто не могло противостоять Габо. Одно-единственное его предложение отменяло и перелицовывало все прежнее; и ни у кого не нашлось большего, чем у него, таланта, чтоб опровергнуть его слова; слабы они были что-нибудь с ним поделать.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Что человек должен в жизни сделать, то Габо и сделал. В одном я уверен: наше желание достичь чего-то значительного — оно было очень правильное.

Глава 11. Лебединая шея

История о том, как совсем пропащий становится един в двух лицах: днем — прекрасный журналист, ночью — автор рассказов

ХОСЕ САЛЬГАР. Конечно, Габо был хорош, но в то время у меня работали и другие великолепные репортеры, более даровитые и профессиональные. Каждый день собирался редакционный совет, обсуждались события дня, новости распределялись между репортерами: «Ты сегодня делаешь материал вот об этом», и кое-какие конкретные указания выдавались. Репортеры и личную инициативу проявляли. Бывает, кто-нибудь вызывается: «Я собираюсь написать вот об этом», и ты либо даешь ему добро, либо нет. Он? Инициативу? Не особо. Нет, не особо. Габо приберегал инициативу для своих романов и обдумывал, как бы прорыть ходы в магический реализм и в литературу, а в качестве газетного журналиста он лишь шел со всеми в ногу, не более того…

Первое время он еще артачился, но потом, как только начал делать репортажи, стал все больше входить во вкус. А написание статей еще сильнее его увлекло. И, конечно, все в темпе. Газета должна выходить в срок, и частенько бывало так, что я выхватывал лист прямо из его машинки, передавал выпускающему редактору для беглой правки, и материал шел в печать, хотя и малость корявый. Имелась у Габо одна черта: ему претило сдавать текст с ошибками. Если где-то требовалась правка, он рвал лист в клочки и садился по новой печатать. Его мусорная корзинка всегда была доверху забита комками рваных и смятых черновиков. Сколько угодно мог материал свой перепечатывать, пока не доведет до совершенства. За некоторым исключением. Где-то у меня один текст его лежит. Габо тогда заявил, что до ума его довел, но лишь потому, что очень уж время поджимало.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Он писал рецензии на кинофильмы. Можете сами пересмотреть его статьи. Кино составляло часть нашей культуры. А киноклубы были важнейшим элементом культурной жизни страны, тяга к кино досталась нам в наследство от французов. Мой отец — он медицину изучал в Париже и женился на француженке — открыл первый киноклуб в Картахене вместе с Эдуардо Леметром. Поэтические вечера тоже регулярно устраивались, например именно там получила путевку в поэзию барранкильянская поэтесса Мейра Дельмар, ее недавно не стало. Люди собирались вместе и декламировали поэтические произведения. В Боготе тоже такие чтения проходили, но представление, будто Богота играла роль просвещенных Афин, а мы были идиотами, — ложное.

ХОСЕ САЛЬГАР. Габо любил статьи о кинематографе и писал их, еще когда в «Эль Эральдо» работал. А потом пришел в «Эль Эспектадор». Если что и нравилось ему больше всего, так это писать, и в конце концов у него появилась в газете постоянная обязанность — готовить тексты для рубрики «День за днем» и рецензии на кинофильмы. Потом он открыл для себя кое-что другое. Стал высказывать собственные взгляды на какие-либо события в искусстве в своих рецензиях. Он и на книги отзывы писал. Подражал известным писателям, таким как, например, Эдуардо Саламеа, Абелардо Фореро Бенавидес, очень видным литераторам; в те времена рубрика «День за днем» пользовалась немалым авторитетом, и он, как ее автор, мог заниматься некоторым литературным творчеством и писать достойные тексты.

Я был в курсе его занятий: я читал его материалы и считал, что он превосходный писатель. У меня сложилось о нем в то время достаточно определенное впечатление, которое не менялось с годами, — он сдавал наилучшие исходные тексты из всех, что я когда-либо от кого-либо получал.

Тексты эти были до блеска отточены: он же невероятно усердный, если что не нравилось, безжалостно отправлял в корзину, бился, пока не доводил до совершенства. Я считал, что он работает потрясающе, но, на мой взгляд, ему следовало получше подстроиться под реалии журналистики… Дело в том, что в нем уживались две очень разные натуры. Одна из них была одержима литературой. Он открывал литературу для себя. Вместе со своими лицейскими учителями из Сипакиры — в своих мемуарах он упоминает о них. Те и сами обожали литературу, и с их подачи он узнал и полюбил Джойса и всех великих писателей того времени. А ночами он уже размышлял о литературе в понятиях художественного замысла и красоты языка. И писал рассказы.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. «Самый красивый утопленник в мире» — это была история Альваро Сепеды, так Альваро говорит, и это я рассказал ее Габито. «Сукин ты сын, на кой черт ты все ему выложил?» А я в ответ: «Очнись, он первым нарыл ее».

Да уж, в Санта-Марте это приключилось. Знаете залив Санта-Марта? В районе Тасахеры, деревушка рыбацкая. Тамошние рыбаки ходят в море за рыбой. Так тот чувак тоже в море, значит, вышел и пропал, на следующий день не вернулся. На третий день они на поиски отправились — вдруг найдется? Нет, пропал. Потом стали уже на бдения поминальные собираться, а где бденье, там и ром, сами знаете. Дней пять прошло, и тут… А дворы при хибарках их, чтоб вы знали, на болото смотрят, так прямо из болота, да, выходит вдруг этот самый красивый утопленник в мире. Они это сами нам рассказывали. А потом однажды Альваро и говорит: «Слышь, Габо, есть шикарная, между прочим, история про утопленника». А тот: «Это которая же?» Ну, я ему и рассказал, а он — хвать — и первым ее тиснул. Это уже позже Альваро такую же написал, но в другой форме.

Потом есть еще рассказ «Ночь, когда хозяйничали выпи». Это о борделе Черной Эуфемии, где мы проснулись одним утром — Альваро, Габито, Альфонсо и я. Нам то заведение как дом родной было, потому как помещение отцу Альфонсо принадлежало, он его внаем сдавал, и они нас хорошо привечали. А на ночь выпей отвязывали.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Это птица такая, вроде цапли, на рассвете поет, заливается. У Черной Эуфемии, хозяйки того борделя, два десятка девиц было по комнатушкам. А уже ночью, часа в два-три утра, когда девицы на боковую отправлялись, она выпей своих и выпускала…

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. В саду погулять.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Черная Эуфемия померла. А один из клиентов пристроил ее шлюх к себе на фабрику работать… Этот малый, ну, кто клиентом ее был, сказал двадцати ее шлюхам так: «Не надо вам в таком деле оставаться, когда возможность у вас имеется достойную жизнь вести. Беру вас к себе на фабрику работать. Все можете у меня трудиться». И взял их. Он пакеты бумажные делал на фабрике своей. Был из тех христиан, которые полны милосердия к ближнему. И имел самые альтруистические в мире помыслы. Короче, взял он их всех к себе на работу, а дней через двадцать они, шлюхи те, говорят ему: «Нет, с нас хватит, дальше так не пойдет».

ХОСЕ САЛЬГАР. Днем, когда он приходил в газету, куда его взяли репортером, ему приходилось откладывать в сторонку все свои литературные идеи и впрягаться в работу, излагать правду как она есть и проявлять некоторую журналистскую сноровку, которой он не обладал. Следовало, во-первых, правильно излагать факты. Во-вторых, вовремя сдавать материал. И отдавать все силы газете, которая платит ему жалованье. Потом я столкнулся с проблемой. Он вечно являлся встрепанный, с мешками под глазами, и однажды я ему сказал: «Так дальше дело у нас не пойдет, нет…» Как глава редакционного штата я требовал от него держаться в рамках наших правил и приходить на работу рано, а Габо каждый раз отвечал, что опоздал, потому что писал то, писал это. «Ты чем угодно занят, кроме работы, — заметил я. — Почему бы тебе не свернуть шею своему лебедю и не посвятить себя всего журналистике? Журналистика позволяет тебе использовать литературу как инструмент». В итоге чем дело кончилось? Он заявил: «Ладно, я отказываюсь от литературы». Это он дал понять, что услышал меня и что отныне будет посвящать себя журналистскому труду. И начал писать чертовски хорошие материалы, выше всяких похвал. Правда, со временем я понял, что не бросил он писательство.

Вот, полюбуйтесь, 1955 годом датировано: «Великому Хосе Сальгару, поглядим-ка теперь, свернул ли я лебедю шею. С дружескими чувствами, Габо». Первое издание «Палой листвы», над которой он трудился втайне.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Я работал в Мексике. Фотографом. Однажды Габо написал обо мне нечто весьма далекое от истины, хотя и очень лестное, назвав меня «колумбийцем, снимающим в Мексике кино в стиле неореализма». А я фильмов не снимал. Я делал кое-какие фото на улицах во время Страстной недели, это популярный у них праздник, такие и здесь отмечают; это было в Рейсе, в районе Истапалапа. А ему очень понравилось. Даже репортаж поместил в «Эль Эспектадоре». Я ему написал, поблагодарил и добавил: «Хотел бы познакомиться с вами». Я тогда как раз в Колумбию возвращался, кажется, в 1955 году это было. Он ответил: «Да, я в „Эль Эспектадоре“».

ХОСЕ САЛЬГАР. Габо отправили освещать велогонку «Вуэльта-а-Колумбия» и поговорить с Кочисе Родригесом, который, хотя и вышел в чемпионы, был неинтересным каким-то, даже туповатым. «Поговори с Кочисе Родригесом о его жизни, узнай, чем он дышит». Другой репортер на месте Габо заартачился бы: «Что за скукотища у Кочисе Родригеса интервью брать». А Габо справился. Черт! Наточил перо да поехал. Стоило ему получить редакционное задание, он сразу оживлялся, загорался; нароет кучу подробностей, потом все до одного факты выверит. А поскольку он по жизни человек пишущий, то больше деталей запомнить мог… Материалы у него на загляденье получались, и даже такая нудная дребедень, как о велогонке.

А вообще он специализировался на газетных очерках с продолжением. Такой, скажем, была очень долгая история о событиях в департаменте Эль-Чоко. Тогдашний президент Рохас Пинилья объявил, что собирается разделить тот департамент между тремя другими, и наш корреспондент прислал оттуда сообщение о крупных протестах населения. Габо же, когда прибыл туда, сообразил, что о протесте наш парень все насочинял. И пришлось ему расхлебывать. Новость существовала, но никто не желал о протесте говорить или рассказывать, до какой бедности они там дожили. А Габо сделал материал.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Нормальный он чувак был, Габо. По мне, так он одним огромным достоинством обладал — упорством. Упертый парень, очень упертый, и всю жизнь гнул свою линию, собой быть хотел, таким, какой он есть, и никак иначе. Журналист. Великий, скажу я, журналист. Не, вряд ли я в те времена понимал это. Но он такой.

ХОСЕ САЛЬГАР. Отрядили мы однажды Габо сопровождать генерала Рохаса Пинилью и освещать одно дело в Мельгаре. Прилетает он на аэродром в Мельгаре, видит другой самолет, который к взлету готовится, и спрашивает: «Куда это он летит?» А ему: «Да вот, партизан обнаружили в Вильяррике, это департамент Толима». Так он в Вильяррику поехал, хотя послан был в Мельгар. Вместе со своим фотографом они туда прибыли, а там тишь да гладь, ничего не происходит. И вдруг кто-то ему сказал: «Партизаны вон там кое-что оставили». Он отправился, куда им указали, нашел то место и там четверых солдат, убитых партизанами. Своими глазами они все это видели. И ясно было, как день, что это партизаны солдат поубивали. А правительство, Рохасом возглавляемое, отрицало этот факт целиком и полностью. В итоге он ничего не смог опубликовать о том деле. Мы тогда жили в условиях цензуры. Так у него и остался тот материал про четверых убитых солдат, и теперь, полвека спустя, он возвращается к тем событиям, но уже в своих мемуарах. Звонил мне, чтобы уточнить кое-какие факты… Ему ж надо, чтоб все в лучшем виде было. Месяц назад звонил из Мексики, спрашивал, как имя фотографа, сопровождавшего его в командировке. С этого мы с ним перескочили на другие похожие темы, обсуждали, что да как происходило. Час с четвертью проговорили.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Он заявил о себе благодаря тому репортажу про моряков, которых за борт в море выкинули на военно-морской базе. Это когда…

ХОСЕ САЛЬГАР. Да, это его «Рассказ не утонувшего в открытом море». Обычная такая рядовая новость. Нет, сама история выдающаяся и все такое, но как новостной повод — дохлая рыба. А историйка довольно любопытная. Габо встретился с Веласко, это моряк, который за борт в море упал; Веласко этот другим журналистам все уже выложил, а Габо к нему пошел, потому что ему было поручено вытянуть из морячка кое-какие подробности. В общем, встречаются они в кафе, и малый начинает рассказывать Габо, как и что было, и входит в раж: до него вдруг доходит, о чем он тут рассказывает… От этой-то искорки вся история по новой разгорелась. Такое с материалами Габо частенько случалось. Отчего так? А все его въедливость. Журналистский долг — непременно все раскопать и выведать.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Корабль бедствие потерпел — вот что приключилось, но никому и в голову не приходило, что тот военный корабль перевозил контрабанду, холодильники, там, и прочее, и они вышвырнули за борт малого, морячка одного… В этом сенсация-то и крылась. И он написал художественный очерк, а никто больше не осмеливался про такое рассказывать. Потому как речь шла о военно-морском флоте. О бедствии, что с тем малым приключилось, и о том, как он спасся.

ХОСЕ САЛЬГАР. Да, знаменитый «Рассказ не утонувшего в открытом море»… Он так никогда и не осознал, какую в итоге огромную роль сыграл тот его материал. Между прочим, это стало одной из причин падения Рохаса Пинильи. Писал ведь он под приглядом цензуры, и, когда пошел повидаться со своим героем, тот рассказал, как корабль на обратном пути накренился и его волной смыло в море. Но Габо доискался, что никакого шторма не было, а виной всему — контрабандные холодильники, которыми нагрузили корабль. Военный, на минуточку, корабль. Моряк ему бесхитростно все выложил, Габо выверил-проверил факты и опубликовал материал под названием «Рассказ человека, выброшенного за борт корабля, десять дней продрейфовавшего на плоту без еды и питья, объявленного национальным героем, удостоившегося поцелуя нескольких королев красоты, разбогатевшего на рекламных объявлениях, а потом впавшего в немилость у правительства и забытого навсегда».

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. «Рассказ не утонувшего в открытом море» прославил его. Рохас Пинилья собирался его арестовать.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. На самом деле ничего похожего на диктатуру не было. Смотрите, Рохас Пинилья призвал Фернандо Гомеса Агудело, потому что отец Фернандо был выдающимся юристом. Его еще «Гадиной Гомесом» прозвали, он для Пинильи правовые проблемы утрясал. И в качестве подарка этому мальчишке, ему года двадцать два — двадцать три было, Рохас позволил ему провести в Колумбию телевидение. Он сказал: «Вот ты собираешься сделать у нас здесь телевидение, но только через год все уже должно быть готово, как раз к годовщине моего правления». Ну, тот едет в Соединенные Штаты и рассказывает о том, какие в Колумбии проблемы с телевидением. А ему в ответ: «Да это невозможно, в такой гористой местности организовать телевидение не получится». Он тогда подается в Германию. А там ему говорят: мол, ладно, только обойдется очень дорого. «Вам придется установить на каждой горе по усиливающему сигнал ретранслятору, и будет тогда телевидение где угодно, если, конечно, вы найдете деньги на ретрансляторы». Он отвечает: «Давайте».

Через несколько дней доставляют комплекты оборудования, а последние установки, что им требовались, должны были поступить из Германии рейсом авиакомпании KLM[52]. И тут директор Управления гражданской авиации заявляет: «Самолет приземлиться у нас не сможет». — «Это почему?» — «А потому что у нас с Голландией нет соглашения об авиасообщении». Они звонят Фернандо: «Самолет возвращается в Германию». А он им: «Повремените. Пускай самолет пока покружит, а я в десять минут все улажу». Сам звонит Рохасу Пинилье, и Рохас Пинилья ему говорит: «Послушай, слишком я занят на такую ерунду отвлекаться. Ты сам позвони директору Управления гражданской авиации. Передай, что, если самолет через пять минут не сядет, он будет уволен и руководить гражданской авиацией станешь ты, а ты-то уж с этим делом разберешься». Вот как оно было. Сами видите, ничего похожего на диктатуру.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. И тогда у него возникает желание уехать в Европу. Его от «Эль Эспектадора» туда направили.

Глава 12. SAAG: Общество друзей для оказания помощи Габито

В этой истории Гарсиа Маркес благодаря диктатуре открывает для себя Европу, обзаводится друзьями на всю жизнь и познает нищету, полную и безысходную

[53]

ХОСЕ САЛЬГАР. Габо страшно хотел посмотреть Европу, поехать туда фильмы снимать и писать что-нибудь, и так оно совпало, что [в Женеве] как раз намечалась встреча Большой четверки. Тогда он раздобыл приглашение в Италию — учиться на кинематографических курсах. Там еще сошлись кое-какие обстоятельства, и в итоге газета оплатила ему расходы на поездку. Уж не знаю, сколько ему выделили, потому что газета не была особо богатой, но кое-какими возможностями располагала, во всяком случае билет туда-обратно они ему купили… Он прямо лопался от счастья, что в Европу едет. Вот только не осознавал опасности застрять там, ему и мысль такая в голову не приходила. Разве он мог подумать, что власти прикроют газету? Конечно нет. К тому же Европа здорово обогатила его опытом. Прямо в реальность его столкнула, полную и абсолютную.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Габо с Фернандо Гомесом Агудело познакомился в самолете, как раз по пути в Европу. Габо летел освещать ту знаменитую встречу Эйзенхауэра и Хрущева. Его от «Эль Эспектадора» направили делать репортажи об этом саммите, а мой приятель Фернандо ехал кое-что поразузнать о европейском телевидении, провести исследования, подобрать оборудование и все прочее, потому что Рохас Пинилья велел ему организовать телевидение в Колумбии. Фернандо в свои двадцать с чем-то лет при генерале Рохасе Пинилье уже возглавлял Национальное радио Колумбии. Генерал и приказал ему провести все положенные изыскания, чтобы в Колумбии установить телевещание, и, кстати, все это сделалось в очень короткий срок, меньше чем за восемь месяцев. Вот по этому делу Фернандо и направлялся в Европу, и на рейсе они познакомились с Габо, тот в те времена работал репортером в «Эль Эспектадоре». Это было в 1954 году[54]. Габо не вернулся в «Эль Эспектадор», потому что задержался в Европе. Насколько я понимаю, он загнал свой обратный билет и остался там на житье.

ХОСЕ САЛЬГАР. Его совершенно очаровал новый мир, который он открыл для себя: он уже стал заметной фигурой в газете, по праву носил звание журналиста, его прислали представлять в Европе солидную колумбийскую газету; он уже был состоявшимся человеком и имел репутацию писателя, причем писателя успешного, у него ведь вышел роман. «Палая листва» — это же начало «Ста лет одиночества».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Прихожу я в «Эль Эспектадор», а мне сообщают: «Нет, он в Европу уехал нашим корреспондентом и еще будет изучать кинематографию в Центре экспериментального кино в Риме. А я говорю: «Так это и хорошо, я тоже собираюсь изучать кинематографию в Центре экспериментального кино в Риме». Он оставил мне письмо и там указал, где я смогу его найти. А найти его я мог на Пьяцца Италия, номер два, второй этаж. В письме так и говорилось: «Как там окажешься, поднимайся на второй этаж, к тебе выйдет дама с обмотанной полотенцем головой, распевая оперу, так ты у нее спроси…» — забыл фамилию парня, режиссера, ну, аргентинский кинорежиссер, он потом возглавил киношколу — ту, что Габо открыл в Гаване. Как же его? Наверное, сейчас вспомню. От Альцгеймера этого неразбериха в голове сплошная. Ну да ладно. Когда я в Рим прибыл, то пошел его искать в этот самый Центр и там встретил преподавателя по монтажу — итальянцы это montaggio называют. И она мне говорит, с полным на то основанием, что учеников лучше Габо у нее еще не бывало. Почему? А потому что Габо всю жизнь монтажом, то есть правкой занимается. Нет, в своих работах. Он этой штуке на американских романах научился и очень искусно с этим делом управляется. Великий он монтажер-редактор. А когда я на Пьяцца Италия пришел и та дама ко мне вышла, я начал смеяться. Дама, раздосадованная тем, что я ржу, сердится; а как иначе, она ж и правда что-то оперное распевала, и на голове у нее полотенце, тюрбаном наверченное. Я спросил, как мне повидать друга, ну, того, чье имя забыл, режиссера, он тоже тогда на кинематографических курсах учился, а после в Аргентине делал кучу разных вещей в кино, даже в фильме снимался — «Очень старый человек с огромными крыльями»[55] назывался. Ах да, Фернандо Бирри. А она мне говорит: «Нету его, он назад в Аргентину уехал». Я тогда спрашиваю: «А Габриэль Гарсиа Маркес здесь?» Она отвечает: «Chi lo conosce?»[56] Что да, то да, его тогда и не знал никто. Потом уже Габо через общего друга письмо мне передал, и там говорилось: «Такое дело, я должен ехать в Париж».

САНТЬЯГО МУТИС. Габо бредил Парижем, но что он дал ему, Париж? Габо словно клещами вырван из родной среды колумбийского побережья. Он же оттуда, с побережья: отец его там, семья его, город его, люди, которых он знает. Там все друзья его. Там всё его. И незачем ему в Париж за вдохновением подаваться. Габо в Париж за чем-то другим отправился… И так случилось, что завяз он там, потому что газету, его пославшую, закрыли по политическим причинам.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Есть у нас общая приятельница Пупа[57], и он послал ее ко мне. Ну и эта история с Пупой — чудо что такое, потому что Пупа влюблена была по уши в одного римлянина, Романо, он на гитаре играл. Романо на нее — ноль внимания, в упор ее не замечал. Вот она и надумала ложиться в постель со всяким латиноамериканцем, какой только ей попадется. Она костариканка, и ее сплавили куда подальше, чтобы она там скандала не наделала, ну, или на худой конец, чтобы скандал где-нибудь в Европе разразился, где на такие вещи не так косо смотрят. Она приходилась дочкой или внучкой бывшему президенту. Он очень важной персоной был, и она занимала место секретаря посольства Коста-Рики в Риме, хотя сама жила в Париже. Натурально, не работать же они ее услали.

У меня где-то сохранилось [присланное мне Габо издание «Полковнику никто не пишет»]. На желтой бумаге. Он книгу мне в Рим отправил, чтобы я ее прочитал, и я ответил, что мне понравилось; написал ему, некоторые соображения высказал — что-то в этом роде. Он сообщил: «Я в Париже буду. Меня можно поймать на улице Кюжа». Как раз там Габо со своей знаменитой дамочкой жил. Как ее звали? Как же это ее звали? Мадам. Мадам Лакруа — так, кажется. Ну и я ему говорю: «Ладно, значит, поеду в Париж. Пробуду в Париже примерно полгода, так что мы увидимся. Приду в гостиницу».

САНТЬЯГО МУТИС. Что дал ему Париж, так это женщину, которая на год его захватила, — владелицу пансиона, возрастом постарше, и она уж точно не олицетворяла Париж. То есть она-то, конечно, и была настоящим Парижем, но, едучи туда, рассчитываешь на что-то иное, и в этом смысле Париж не подарил ему встречи, условно говоря, с Леонардо да Винчи. А что Париж сотворил с ним, так это жестоко сковал по рукам и ногам, и из-за этого он часто задавался вопросом: «Господи, кто я и что я? Зачем я здесь?» Париж принуждал его определиться, кто же он есть. И тогда он решил быть тем, кем был всегда: человеком из Барранкильи, из Картахены, из Аракатаки, который обожает [музыку] Эскалоны и Алехандро Дурана[58], который любит Ла-Гуахиру и повидал самых прекрасных на свете женщин. Как-то так.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Гостиница называлась «Фландр», это на улице Кюжа, и перед входом в нее торчал этот чернокожий кубинский поэт Николас Гильен. Его сослали в гостиницу победнее, чем та, что на улице Кюжа. Он каждый день выходил и после возвращался с багетом под мышкой — так у французов принято хлеб носить, и, честно говоря, странно это, что они хлеб навроде дезодоранта к себе прикладывают. Уже потом Гильен сделался послом в Париже, и на сей счет есть прелестная история. Значит, спрашивают его: «А вот скажите… Дипломатия — это дело сложное, да?» А тот отвечает: «Да, да, еще какое. Дипломатией тяжело заниматься, но работать-то куда как тяжелее».

В общем, явился я, чтобы поймать его на улице Кюжа, а дама та мне говорит: «Нет, Гарсиа Маркес отправился в небольшую поездку по странам за железным занавесом». Он тогда с Плинио репортажи делал о том занавесе. Так я было подумал, что уже никогда с ним не увижусь. Спрашиваю: «Сеньора, мне комната нужна, самая дешевая из всех, что у вас найдутся». А она: «И как долго вы собираетесь пробыть?» Говорю: не меньше трех месяцев. Она отвечает: «Ах, так это хорошо» — и ведет меня в комнатушку на самой верхотуре, очень неудобную, потому как прямо под крышей. Распрямишься — и головой о потолок стукаешься.

Однажды раздается стук в дверь, открываю и вижу: на пороге малый какой-то в синем свитере переминается, шея в несколько раз шарфом обмотана. И спрашивает: «Эй, умник, а что ты в моей комнате делаешь?» Это был Габо. Так мы и познакомились. У меня и фотография сохранилась, там прямо снятая, аккурат в то самое время.

САНТЬЯГО МУТИС. Платить за комнатушку ему было нечем, и съехать оттуда он не мог, вот и оставался там, писал, но все больше на голодный желудок. А дни шли… Кем он был для мадам Лакруа? Да никем. Журналистом, который что-то там кропал, бедняга.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Габо тогда был очень-очень беден. Пока я там оставался, он мог ходить со мной есть каждый день. Он и приходил; я специально оставлял пять билетов на метро, он тогда ютился в комнатке прислуги в Нейи, это место очень изысканное, а все одно — каморка прислуги. Крохотная, удобства на дворе, он плитку добыл маленькую, грел на ней воду, кофе и яйца себе варил. Только этим и мог пропитаться, на другое денег не было. Очень, очень бедствовал. Вот я и звал его каждый вечер поужинать. Он, бывало, спрашивает: «Есть у тебя что-нибудь почитать? Сам знаешь, мне до тебя целых сорок пять минут на метро добираться». А я большой охотник до журналов, у меня всегда «Кайе дю Синема» и «Пари Мач» водились. Так он из всего этого выберет какой-нибудь выпуск и скажет: «Завтра верну», и каждый раз брал себе билет на метро двойной, туда и обратно. В то время мы с ним крепко-накрепко сдружились.

ХОСЕ САЛЬГАР. На днях он попросил меня: «Расскажи, как все было, когда я уехал в Европу, а они закрыли „Эль Эспектадор“, из-за чего я крепко на мель сел и без места в газете остался. Я тогда хотел описать тебе, какие беды на меня свалились, рассказать обо всех моих парижских приключениях в длиннющих письмах, а кончалось тем, что умолял тебя добыть чек, который причитался мне от газеты». Он только на этот единственный источник средств и мог рассчитывать. «А ты что-нибудь помнишь из тех моих писем?» А я ответил, мол, мне безмерно жаль, потому что их выбросили, как и всякую прочую писанину, которая в газету присылается, но не попадает в печать. Помилуйте! Что уж там такого было? Да и, конечно, он воспроизвел в своих вещах все те выкрутасы собственной фортуны.

И все же в тех письмах был рассказ из первых уст, причем очень-очень личный. Восхитительный, потрясающий, потому что вряд ли кто-то отважится сесть и начать писать, если не владеет пером мастерски. Это тоже мания. Он сказал, что как раз пишет о пережитых нами вместе временах, и потому попросил уточнить кое-какие факты — мол, они ему для первой книги мемуаров нужны. Он воссоздает все в мельчайших подробностях и, несомненно, собирается говорить о вещах, о которых мне ничего не известно.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Существовало якобы Общество друзей для оказания помощи Габито, коротко — SAAG. Но это фикция, потому что общества этого как такового и не было никогда. SAAG собирало деньги, чтобы ему отправлять. Я и пятака туда не дал. А Хулио Марио и Альваро — те да, деньги давали.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Так я продолжу, я же не дорассказал историю о Пупе. Когда мы с ним, наконец, встретились, я спросил: «Слушай, а как ты с Пупой познакомился?» А он: «Ну-у, то длинная история. Видишь ли, я тогда совсем без гроша сидел и вдруг получаю открытку из Барранкильи, от приятелей моих из „Ла Куэвы“, подписанную Вилой, Малышом Сепедой, Алехандро. На открытке — пальмы, солнце вовсю сияет, и написано: „Ты, дурень, дрожишь там от холода, а мы здесь на солнышке нежимся. Давай, приезжай“. А я сказал: „Вот сволочи, лучше б денег прислали!“».

ЭРИБЕРТО ФИОРИЛЬО. Эту открытку они здесь прямо сварганили, на стойке «Ла Куэвы». Владелец книжного магазина «Мундо» Хорхе Рендон знал, как подобные штуки, «сэндвичи», изготавливать. А Херман Варгас отправил Габо телеграмму с сообщением, что внутри открытки спрятана стодолларовая купюра.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Спустя короткое время курьер ему срочное письмо доставляет из Барранкильи, и там написано: «Поскольку ты такой тупоголовый, ты, видать, не сообразил, что открыточка — это сэндвич с начинкой из сотни долларов».

КИКЕ СКОПЕЛЬ. В прежние времена изображение от открытки запросто отклеивалось. Клей хреновый был, сунешь открытку в воду — картинка-то и отойдет. Вот Альваро и запихал внутрь сотку. В то время закон не позволял слать деньги по почте, потому-то он и не отправил их в открытую.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Тогда Габо помчался вниз разыскивать выброшенную открытку в баках, среди гостиничного мусора — вообразите: кондомы, прочая гадость, а он во всем этом роется. Но все ж таки нашел, и внутри правда сто долларов лежали.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Альваро вложил девяносто долларов, и я десятку дал. Мы купюру внутрь засунули и снова открытку склеили.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. День был субботний, к тому же в те времена доллары обменять ты только на черном рынке мог, жуткая морока, не то что сейчас — иди к автомату и меняй. А он и без того сам не свой от голода. Стал расспрашивать, где можно доллары поменять, и кто-то ему сказал: «Слушай, есть у нас приятельница, Пупой зовут. Вчера только из Рима приехала, так она там свое жалованье обменяла, и у нее, стало быть, куча денег. Сходи к ней».

Он и пошел, как всегда весь закутанный-замотанный, чуть не помирая от холода. Дело зимой было. Пупа открыла дверь. Нас обдало волной ласкового живительного тепла, это у нее в комнате натоплено — будь здоров, как это, ben riscaldata, vero[59]? А сама Пупа совершенно нагая. На лицо она так себе, но тело великолепное. И чуть что, хоть полнамека, всегда раздеться норовила. Скажешь ей, к примеру: «Ах, какие очки у вас красивые, где вы их покупали?» Так она одежку с себя тотчас скидывала и во всей роскоши своей наготы очки показывала… Да, значит, Габо заходит, Пупа его в комнату ведет и сама усаживается. «Что меня больше всего донимало, — Габо рассказывал, — даже нет — не донимало, а удивляло, так это то, как она непринужденно держится, будто одетая. Очень естественно. Ноги скрестила и давай болтать, о Колумбии со мной заговорила, о колумбийцах знакомых, а я ей говорю: „Послушайте, я вот зачем пришел“. А она: „Ах, ну да, конечно“. Поднимается грациозно так. Идет в другой конец комнаты, там сундучок у нее небольшой стоит. Она его открывает. Достает сколько-то денег. Говорит… а я же вижу, она только и думает, как бы в постель меня затащить, но у меня ж совсем другое на уме. Только и мечтаю, что о еде. Она мне: „Почему бы нам чуточку не выпить?“ А я если б выпил хоть сколько-то, сразу бы и опьянел. Поэтому ей говорю: „Нет, нет, нет, давайте не сейчас, мы с вами после как-нибудь увидимся“. Потом пошел утолять голод и так объелcя, что неделю еще несварением желудка мучился, слишком долго до того впроголодь сидел».

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. У него были замечательные друзья, они очень его любили. Большинство друзей в какой-то момент предают тебя. Причиняют колоссальное зло. Ему же друзья хранили безграничную верность. Черт возьми, да это просто подарок судьбы! А все потому, что он никогда не ныл и не жаловался — мол, друзья не оценили его или что-то такое выкинули… Нет и нет. Они всегда готовы были что-нибудь для него сделать. Тут и сомнений быть не может.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Габриэль каждый вечер писал и засиживался до самого рассвета, работая над вещью, которая потом стала романом «Недобрый час»[60]. Но едва он приступил к работе, как пришлось прерваться: один персонаж, старик-полковник, тщетно ожидающий, когда ему как ветерану гражданской войны назначат пенсию, требовал своего пространства. Отдельной книги. И тогда он создал повесть «Полковнику никто не пишет» — отчасти чтобы расчистить путь для «Недоброго часа», а отчасти из желания изгнать посредством литературы владевших им самим докучных бесов: как и полковник, он не имел понятия, чем прокормится завтра, и все время отчаянно ждал письма, письма с деньгами, а оно так и не пришло.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Я тогда в Гаване жил. Он знал, что я в Гаване. У меня отец кубинец. Родители мне всегда опорой были, и благодаря им я в Гаване мог перекантоваться, но я что делал: я куски аллигаторовой кожи покупал здесь, в Барранкилье, вез в Гавану, там их выделывали и изготовляли из них бумажники и обувь, а я потом все это отвозил в Майами и продавал. Другими словами, я проводил по два-три месяца здесь, в Барранкилье, месяц в Гаване и два-три — в Майами. А после революции съехал оттуда, в том году, когда Фидель к власти пришел, у меня в Гаване дочка родилась… Он знал, что я каким-то боком имею отношение к бойцовым петухам, и прислал мне вопросник. Габито самолично мне вопросы задавал. Позвонил мне и говорит: «Кике, собираюсь послать тебе, чувак, вопросник, так как я, видишь ли, главу пишу…» Понятия не имею, что он там о петухах писать собирался. И давай расспрашивать: «Какие они с виду, бойцовые петухи?», «Какого у них цвета перья?», «Как их излавливают?», «В каких случаях им шею сворачивают?». То да сё, тыщи две вопросов назадавал.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Кике всю свою жизнь — заядлый болельщик на петушиных боях.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. О Гарсиа Маркесе я услышал в 1958 году. Я не знал ни его «Палую листву», ни ранние рассказы, представления о них не имел. Когда здесь образовалось барранкильянское общество, я учился на бакалавра в семинарии и страшно далек был от этих вещей. А потом, точно помню, что в 1958 году в журнале «Мито» напечатали «Полковнику никто не пишет».

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. «Полковнику никто не пишет» опубликовал литературный журнал, причем разрешения у автора они не спросили и за права ему вообще ни гроша не заплатили: они из лучших побуждений действовали, считали это благородным жестом — напечатать рукопись, отвергнутую другими издателями.

САНТЬЯГО МУТИС. Никак не скажешь, что «Полковнику никто не пишет» имеет политическую направленность, хотя повесть в открытую изобличает жульничества, которые вершило здешнее правительство. И все же вещь преисполнена гуманизма, любви и сострадания к человеку.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Повесть «Полковнику никто не пишет» мне понравилась, но не скажу, что она совершила во мне внутренний переворот, как бывает при чтении Томаса Манна; во всяком случае, до «Волшебной горы» ей далеко. Я читал «Демиана» и «Степного волка»[61]. Эти вещи глубоко подействовали на меня.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Он слышит разные истории из жизни и все мотает на ус, а потом помещает в свои книги. В городе Монтерия одна женщина жила, Наталия. Хромая Наталия. Хромала она, потому что ей подрезали лодыжки, так она на костылях ходила, а когда ей нечего было есть, она в котелок клала камни; соседи видели и говорили: «У Наталии есть еда». Это она моему отцу рассказывала; Наталия другом его была, отца моего. Возле кладбища жила, в маленьком таком домишке… Бывало, вынесет котелок свой на двор, воду в него нальет и камушков накидает. «Чтобы никто не подумал, будто Наталии есть нечего». Помните эту деталь в книге о полковнике? Его жена тоже камни в котелке варила, чтобы перед соседями достоинство сохранить.

Глава 13. «Священный крокодил»

История о том, как благодаря своей уникальной способности выбирать хороших друзей он получает работу в Венесуэле и возвращается в Барранкилью со «священным крокодилом»

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Единственное, что было ценным в его парижской комнатке, так это красная пишущая машинка «Оливетти», которую я ему продал, и фотография его возлюбленной из Колумбии, приклеенная на стенку. Когда я в первый раз к нему пришел, он на фотографию показал и сказал: «Это священный крокодил».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Он возвращается из Парижа и начинает работать журналистом в Венесуэле, с Плинио. Не помню, как журнал назывался. А «крокодил» — это его неизменная возлюбленная, она ею оставалась, и, когда он в Каракасе работал, они решили пожениться.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. Отношения с Тачией, его парижской любовью, не имели никаких шансов сохраниться; этот роман, бурный и необузданный, был для него, однако, очень важным.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Весь тот период ему существенно помогал Плинио. Тогда, в середине 1950-х годов, он отчаянно бедствовал в Париже, застряв там безнадежно, ведь Рохас Пинилья закрыл газету «Эль Эспектадор», и он остался без работы и абсолютно без средств. А между тем в то же самое время в Париже находился Варгас Льоса, и хотя они утверждают, что жили в квартале друг от друга, но знакомы они еще не были. Так вот, когда он увяз в полнейшей нищете, в Париж приехал Плинио с Делией Сапата Оливелья и танцевальной труппой — наподобие фольклорного балета или чего-то такого. Они по Европе гастролировали. Плинио — тот всегда журналистом был. Его отец — известный политик, друг Гайтана. Гайтан на руках у него, у отца Плинио, умер. Он как раз там оказался в момент, когда Гайтана убили. Отца тоже звали Плинио Мендоса, Плинио Мендоса Нейра.

Габо захотел с тем балетным ансамблем поехать в Россию, но им надо было как-то оправдать лишний расход на него. Так чтобы Габо взять, Мендоса потолковал с Делией, и Габо наняли в качестве маракеро — якобы на маракасах играть. В Советский Союз они на поезде ехали.

Они как раз с Плинио в Венесуэле жили, когда там вызревал государственный переворот по свержению Переса Хименеса[62], и это в Каракасе Гарсиа Маркес познакомился с Алехо Карпентьером[63]. Отсюда проистекают корни моей собственной теории, что знаменитый магический реализм таковым не является. Это чудесное в обыденной реальности: так до Гарсиа Маркеса определяли литературный жанр произведений Карпентьера.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. В Венесуэле произошел один из великих взлетов его журналистской карьеры. Там он как журналист совершил огромный рывок. Плинио руководил тогда журналом «Моменто», входившим в «Каприлес-груп», и позвонил ему в Париж с предложением постоянного места. Венесуэла в те времена сказочно процветала. Нефть, рост и развитие — вот чем жило в те поры венесуэльское общество. Он попадает в самую гущу событий и окунается во все перипетии, вплоть до падения Переса Хименеса. Пишет ряд ярких, запоминающихся статей — например, «Каракас без воды». Но я вот к чему хочу привлечь внимание: Габо — автор «Каракаса без воды» сильно отличается от Габо — автора «Известия о похищении»[64]. В «Известии» он гордо заявляет, что абсолютно ничего не выдумал и не присочинил. Правда, еще до этого он признал, что в «Каракасе без воды» под именем Хермана вывел себя самого; предполагалось, что Габо и был тем человеком, который якобы брился с персиковым соком вместо воды, — такая полупридуманная байка, призванная нагляднее показать ситуацию. Он намеренно изложил события во всех подробностях, чтобы подчеркнуть драматизм и произвести больший эффект. И говорил: «Это новостной очерк, и все в нем правда, но я добавил к ней зернышко творческого воображения». А вот в «Известии о похищении», как он утверждает, все факты и подробности вплоть до мелочей выверены, расследованы, изучены и подтверждены. Полный, от и до, фактчекинг. Потому-то он и в Фонде[65] так настаивает на журналистской этике, не допускающей ни малейших выдумок и отсебятины. Иными словами, перед нами зрелый Габо, гораздо более осмотрительный, поскольку ему и самому доводилось быть жертвой многочисленных фантазий и измышлений. Вот отчего его сильно тревожила привычка некоторых во время интервьюирования злоупотреблять магнитофоном.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. После первых же выходных он вернулся женатым человеком. Мерседес при встрече не проронила ни слова и разомкнула уста только на третий день нашего знакомства.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Он когда с Мерседес познакомился? Когда она еще девочкой была, не так ли?

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Они еще детьми познакомились. Она из Сукре. Семейство Барча из Маганге происходило, но потом они в Сукре перебрались; отец же Габито в Синсе жить уехал, а из Синсе — в Сукре, вот там-то они и встретились.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Однажды, когда Мерседес было лет одиннадцать, она зашла в аптеку своего отца. И тут в аптеку заглянул Габито, увидел ее и сказал: «Вот станешь постарше, и я на тебе женюсь».

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Мерседес — уроженка побережья, но в ней есть еще и примесь испанской и турецкой кровей. А «турками» мы тогда называли всех приезжих, хоть из Сирии, хоть из Египта, попадавших в нашу страну по паспортам Османской империи. Они занимали гораздо более прочное положение в обществе, чем семейство Гарсиа Маркесов. Кстати, именно в Сукре эта семья поднялась до более или менее буржуазного уровня зажиточности, потому-то события его «Хроники объявленной смерти» разворачиваются в Сукре во времена, когда его отец держал там аптеку.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Ее отец держал аптеку и занимал в обществе более высокое положение, чем отец Гарсиа Маркеса. Каникулы Габо проводил с родителями, и как раз в отпускное время познакомился с Барча — она тогда еще маленькой девочкой была; и он сказал ей: «Я вернусь за тобой попозже, когда подрастешь, и мы сможем пожениться». С тем и уехал. И вернулся, когда ему тридцать три года стукнуло, не меньше. Никакого романа между ними не было, скорее это любовная история в индийском духе — в Индии семьи сговариваются поженить своих детей, когда те еще совсем маленькие, и потом женят их, пусть даже те совсем друг с другом незнакомы. Нисколечко. Вот и он приехал, взял под белы руки, женился и увез с собой. Такая история.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Вот что скажу, но не для пересказа, только между нами. Он любил другую девушку — дочку доктора Урикоэчеа, они из Боготы. А имя ей Камилла. Камилла… нет, Камиллой ее сестру звали. Камилла-то здесь, замужем за братом Орваля. А та, вторая, сестра ее, она моложе. Ампаро. Так он в Ампаро влюблен был, а доктор Урикоэчеа, тот еще классовый сноб и гордец, не захотел с Габито знаться, потому что он был плохо одет. И из бедняков. К тому же он и не желал прилично одеваться. Вот старикан и заартачился. Ампаро потом в Боготу уехала. Поступила в школу медсестер и, как у них водится, вышла замуж за врача. За врача из Боготы. А после они в Калифорнию поехали, но там развелись, и она снова вышла замуж, и муж ее бывший тоже женился. Но, насколько я знаю, она больше никогда не возвращалась в Колумбию. Мерседес была подружкой Ампаро, той дочки доктора Урикоэчеа. И Мерседес уж точно не отбивала его у Ампаро. Это доктор Урикоэчеа дал Габито от ворот поворот.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Мерседес была очень хорошенькая. Глаза невероятно красивые. Возможно, не такая уж и красавица по общим меркам, но я всегда выделяла ее. Огромные глаза, прекрасные волосы, сама очень живая, выразительная. Внешне куда более привлекательная, чем Габо.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Еще давно, разговаривая с ней, он сказал: «Для тебя это хороший вариант — выйти за меня замуж, потому что я стану очень большим человеком». Думаю, он и правда предугадывал, какое будущее его ожидает.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Эпизод из «Ста лет одиночества» о том, как он с ней познакомился, — это же все правда. Она еще совсем молоденькая была и жила по соседству с ними. Но в этом много от откровенного мачизма, не находите? Примечаешь ее, когда она еще совсем девочка, и ей суждено стать твоей прекрасной дамой, единственной — и никто больше на нее не посмотрит, зная, что она занята. Он на ней женится, и в ней пробуждается любовь к нему. Я называю это философией болеро. Это неотъемлемая часть мачизма, о подобном поется во всех этих душещипательных балладах. «Только раз и на всю жизнь» и «такая любовь случается лишь однажды», а как оно в реальности складывается — неважно, потому что это нечто существующее над приземленной реальностью, особенное единение душ с тем, в кого впервые влюбилась, пусть этот твой избранник и вытворяет невесть что, пускается во все тяжкие, однако он так поступает не по собственному желанию, а движимый теми самыми инстинктами, но на самом-то деле ты для него первая и единственная. Это что-то сродни болезни. И это часть общей культуры. Обожание, благоговение, преданность, откровенное преклонение, даже культ, которые так льстят тебе и которые замешаны на романтизме, на романтическом представлении о том, что этот мужчина создан для тебя, предназначен тебе судьбой. Только не говорите мне, что у гринго такого нет. Еще как есть, не сомневайтесь.

Глава 14. Коммунистическая пресса

Правдивая и малоизвестная история о том, как Гарсиа Маркес приходит в Пренса Латина, официальный рупор кубинской революции

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Когда я решил уехать из Венесуэлы и вернуться в Колумбию, мною руководило желание целиком и полностью погрузиться в политическую деятельность, я тогда был впечатлен и вдохновлен потрясающим опытом кубинцев.

Габо собирался переехать в Мексику и там продолжить писать.

Мы распрощались вечером на пороге его дома в каракасском районе Бернардино, в уверенности, что наше общее венесуэльское житье-бытье подходит к концу.

Мы не знали тогда, что меньше чем через месяц судьба снова сведет нас в Боготе. И все благодаря Кубе.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. В один прекрасный день в Боготе объявляется некий мексиканец. Габо так никогда не говорил о нем, потому что, мол, важнее говорить, что тот приехавший был партизаном. Этим он себе имидж улучшает. А в действительности вот что случилось: является один знакомый мексиканец — я же в Мексике пять годков прожил — и звонит мне. Из отеля «Текендама» звонит, а я ему говорю: «Нет, брат, так не пойдет, давай-ка у меня остановись». Я тогда холостяком жил. Значит, привожу я его к себе домой и замечаю, что чувак этот, Слим Родригес его звали, саквояжик свой из рук не выпускает. Даже в туалет с собой берет. Я, грешным делом, решил, что у него там роман. В самом деле, кто ж оставит свой роман валяться где ни попадя? И говорю ему: «Слушай, чего ты в этот чертов саквояж вцепился? Положи ты его уже». А он: «Не могу, деньги у меня там». (Прикидываете? Деньги он привез. Деньги!) А требовались они ему на создание Пренса Латина[66]. И сумма при нем была очень большая, это сейчас она кажется смешной, а по тем временам — огромная. Десять тысяч долларов. «Ух ты! И на кой тебе столько деньжищ?» — «Хочу учредить здесь Пренса Латина, а ты станешь там первым управляющим». Я ему сказал, что я не журналист и не управленец. «Да, но ты здесь единственный, кого я знаю. Доверие у меня только к тебе одному, значит, тебе и быть первым управляющим». Вот так и закрутил я это дело с Пренса Латина. Потом уже встретился с Фиделем и заявляю ему: «Вам, камрады, следовало бы памятник мне поставить, потому как я основатель». Фидель решил, что это забавно. Дальше звоню я этим двоим перцам [Плинио и Габо] и говорю: «Слушайте, дельце тут одно для вас двоих, как раз по вашей части. Но не для меня. Как мне быть?» Вот тогда они оба и стали на Пренса Латина работать.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Я позвонил в Каракас: «Слушай, Габо, тут кое-что важное происходит, но это не телефонный разговор. Приезжай-ка ты в Боготу. Речь о пресс-бюро, я тебе о нем все расскажу… а мы с тобой там боссами будем».

Это я уже на манер того мексиканца выражаться начал.

Проходит четыре-пять дней, и Габо с Мерседес выходят из самолета. Мерседес беременная.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Этот Кастро, он прямо до смерти его любит.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Конечно, тот период приобретает драматический оттенок, если смотреть на него через призму прошедших лет, особенно когда задумываешься о том, какие новые смыслы породила Кубинская революция, ее иллюзии, теоретические построения, которыми она обрастала (Режи Дебре и эта его злосчастная «теория фокизма»[67]), как все это повлияло на судьбы множества людей, соприкасавшиеся с нашими судьбами.

Но если оставить в стороне все политические бурления того времени, мы вели очень упорядоченную и легкую жизнь, ограниченную выпуском ежедневных новостей и сосредоточенную главным образом в квартире Габо и Мерседес, где я, в те поры еще холостой, был постоянным гостем: за завтраком, обедом и ужином.

Мы с Габо обзавелись одинаковыми голубыми плащами-дождевиками и, когда появлялись вместе (везде — в редакционных, в кафе, в домах общих друзей), выглядели как близнецы, одетые одной мамашей.

Иногда Габо по вечерам оставался дома (со своей несравненной дисциплинированностью он тогда работал над окончательным вариантом «Недоброго часа»), и я водил Мерседес в кино.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Потом они поехали работать на Кубу.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Тем не менее всякий раз, когда я возвращался в Гавану (Гарсиа Маркес приедет туда позже), я замечал, что засилье партийцев увеличивалось, они все больше вмешивались в редакционные дела, и разделение между ними и остальными репортерами агентства выпячивалось все сильнее.

Партийцы начали устраивать мутные идеологические собрания, и с их подачи в кулуарах все активнее обсуждалась идея коллективного руководства агентством Пренса Латина.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Время от времени в Барранкилье объявлялся какой-то коммунист из Пренса Латина.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Появление в Боготе некоего Хосе Луиса Переса в качестве уполномоченного посланца агентства стало для нас с Гарсиа Маркесом первым тревожным звоночком.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Потом Габо уезжает в Нью-Йорк.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Габо вернулся в Гавану после нескольких недель практической подготовки. Вместо Монреаля его собирались отправить в Нью-Йорк. Он буквально бурлил переполнявшими его новостями…

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Контрреволюционеры-эмигранты, гусанос, повадились звонить ему с угрозами. А у Габо был сын новорожденный, и да, Габо сильно напугался тогда.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. На случай нападения Габо, когда работал, всегда держал под рукой железный прут.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Плинио уволился из агентства.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Мерседес повернулась ко мне с улыбкой, а малыш — она его придерживала — возле нее прыгал: «Так что, кум, захватили-таки красные Пренсу?» — «Захватили, кума, ох захватили».

Когда я ей сказал, что увольняюсь, она, как всегда невозмутимая и спокойная, обронила: «Габито уже написал заявление. Но дожидался твоего возвращения, чтобы отослать его».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. В Мехико он добирается наземным путем. И впечатление у него, будто все это он уже видел, потому что «Палая листва» — очень в духе Фолкнера. Его романа «Когда я умирала». Он знает истинного Фолкнера. Видит его в его образах. И уже понимает, что духовно Фолкнер ему как брат-близнец. Думаю, Фолкнер сильнее всего воздействовал на него в плане литературной техники, поскольку потом уже он сочиняет целый мир. Сложно сказать, пошло ли это во благо литературе или навредило ей, ведь Габо очень хорош, а вот подражатели его совсем никудышные.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. И теперь Габо намерен наконец осуществить свой давнишний, хотя и вечно откладываемый замысел — перебраться на жительство в Мехико. Без денег это предприятие было столь же безумным, как и то, давнишнее, когда он решил остаться на житье в Париже, не имея гроша за душой.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Думается, в этом причина его великого восхищения Фолкнером, ведь Фолкнер, не прибегая к средствам магического реализма, тем не менее умудрился мысленно увидеть и создать целый мир, даже вселенную, на основе реалий окружающей действительности, то бишь штата Миссисипи, перелицованного им в его собственный вымышленный мир под названием Йокнапатофа. А его Макондо — это эквивалент Йокнапатофы. На мой взгляд, это важный вклад Фолкнера в то, как Габо понимает смысл литературного творчества.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Да, так как же Габито оказался в Мехико? Полагаю, это Альваро Мутис сказал ему: «Приезжай в Мехико». Сам Мутис уехал в Мехико, спасаясь от обвинений в растрате, которую совершил в Колумбии, и здесь, в Мехико, он отсидел в «Лекумберри»[68]. У него есть книга об этой тюрьме, самой знаменитой на всю Мексику. Выйдя из заключения, он работал на телевидении. Озвучивал одного из персонажей очень известного североамериканского сериала. Когда Габо приехал в Мехико, Мутис сразу пришел повидаться со старым приятелем, с которым дружил еще в Колумбии, и представил его всем нам — тем, кто в те времена занимался литературой.

ДАНИЭЛЬ ПАСТОР. Это были «Неприкасаемые»[69]. Черно-белый телесериал о команде Элиота Несса, который засадил в кутузку Аль Капоне. Мутис там за кадром читает пролог к каждой серии.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Его голос принес ему известность, на этом он хорошо заработал и приобрел авторитет. Он встречался с самыми интересными людьми, тогда жившими в Мексике. А когда приехал Габо, он его со всеми перезнакомил.

Глава 15. «Рассказывай дальше»

В этой истории Габриэль Гарсиа Маркес едет в Мехико и пересказывает знакомой весь сюжет книги, которую задумал написать

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Где мы познакомились? Он тогда еще не переехал в Мексику. Работал в агентстве Пренса Латина и направлялся через Мехико в Париж. Очень, очень молодой. Тощий, кожа да кости. Нет, не вспомню. Где именно мы познакомились, уже не помню. Там еще Альваро Мутис был. В какой-то момент Альваро ему говорит: «Габо, расскажи ту историю про галеон», и Габо начал рассказывать о галеоне, который упоминается в «Сто лет одиночества». Вы должны помнить, как они обнаруживают этот корабль посреди сельвы. Помните? Вот тогда мы с ним и познакомились.

РОДРИГО МОЙЯ. Как-то раз пошел я навестить маму, а у нее — гости. Я тогда уже изучал фотодело с Гильермо Ангуло; смотрю — на кушетке какой-то мужик развалился, всю ее занял, а гостей целая толпа собралась, не протолкнешься: на стульях по двое-трое теснятся, кто-то на подлокотнике, как на жердочке, примостился, а тут этот молодой человек; не понравился он мне, очень уж надменно держался. Это был Габриэль Гарсиа Маркес. На диванчике возлежал, словно индийское божество, растянулся, будто диванчик ему принадлежит и он у себя во дворце. На тот момент он был писатель — один из множества в Колумбии, чем-то там награжденный. Но все уже им очаровались и ловили каждое его слово.

Переехав в Мехико, он часто бывал у моей матери в гостях. Позже он мне сказал — мы тогда болтали, и разговор о маме зашел: «Что греха таить, частенько я у твоей матушки подкреплялся». Он туда поесть ходил, блюдами антиокийскими полакомиться. Мама колумбийской кухни придерживалась. Могла приготовить на скорую руку стейк сочный из пашины, и холодная запивка у нее всегда находилась, вода с тростниковым сахаром. Она ее в леднике держала, пока первый электрический холодильник не купила. Позже я снова Габо у нее в гостях застал, нас познакомили, и как-то так получилось, что мы друг другу понравились, а затем мы на разных других сборищах сталкивались. Я помню длительную совместную прогулку, которую он после подробно описал в одной из своих вещей: «Мы выходили прогуляться с Родриго Мойей, у которого была кошка, знавшая толк в прогулках на свежем воздухе». Он всегда много вопросов задавал, и мы подолгу с ним беседовали.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Это я руку приложил к тому, чтобы Габо присудили первую премию. Премию «Эссо».

Да. Он получил первую премию литературного конкурса «Эссо», который уже лет десять как проводился, а то и больше. В Колумбии эта премия считается очень престижной. Я работал на «Эссо». Нет, не штатным сотрудником компании — фото для них делал, кино снимал. Несколько документальных фильмов о неразведанных местах на побережье, о городе — Боготе в смысле, и еще о паре других городов. В то время я очень тесно общался с людьми из отдела общественных связей. Был там такой Ботеро. Оформитель, делал макет журнала. Фернандо Ботеро. Однажды узнал, что у них проходит конкурс, очень престижный. А первая премия знаете какая была? Пятнадцать тысяч песо. Солидная сумма, огромная. На такие деньги можно было машину купить. Первая модель «Фольксвагена», которую сюда импортировали, за 3800 песо продавалась. Ну, я им и сказал: «Знаете, братцы, есть у меня дружок один, очень важный он человек». Тогда Габо уже сделал себе имя как журналист, а по литературной части еще немногого добился, однако благодаря «Палой листве» публика знала, что появился здесь такой писатель.

Габо пользовался уважением, но оно было замешано, скорее, на ожиданиях, в него верили, потому что он уже выдал нечто солидное. В общем, мне ответили: «Пусть он пришлет нам что-нибудь из своих вещей». И он прислал мне роман — рукопись, перевязанную галстуком. А название ее я убрал. Так ему и сказал: «С таким названием премии тебе не видать». Назывался текст «Это дерьмовое село»[70]. Ну, я им и говорю: «Только у романа названия нет. Потерялось оно». И добавляю: «Вообще-то это значительный роман, Габо написал. Нет никаких шансов, что премия достанется кому-то другому». Вот премию и дали Габо. За роман «Недобрый час».

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. В конкурсном жюри состоял Херман Варгас, он в 1960-х годах был в большом авторитете, потому что Гарсиа Маркеса в Колумбии тогда еще не оценили. Из его вещей только и напечатали, что два-три отрывка из «Полковнику никто не пишет», и то лишь благодаря его друзьям из журнала «Мито». Первый роман, «Палая листва», оплаченный им из собственного кармана, опубликовали в 1950-х годах. Он вышел малым тиражом и ничего особенного, как сегодня выражаются в Колумбии, собой не представлял. Работая репортером в «Эль Эспектадоре», он писал рассказы, которые получали премии в Боготе. Потом уехал сначала в Европу, а дальше — в Мексику. В Колумбию больше не возвращался и создал роман под названием «Недобрый час», хотя сначала он иначе назывался — «Это дерьмовое село». В таком виде, с таким названием, он и послал его на конкурс. Премию «Эссо» присуждала нефтяная компания «Эссо», и был у них священник-иезуит к его слову все прислушивались. Он был президентом Колумбийской академии языкознания. А поскольку он святой отец, то, значит, и большой ханжа. Херману пришлось хорошенько постараться, чтобы премию его другу Гарсиа Маркесу присудили. И присудили-таки. Гарсиа Маркес первым ее получил. Херман Варгас всегда в жюри состоял и всегда помогал своим друзьям.

ХОСЕ САЛЬГАР. Он выиграл премию «Эссо», и то была его первая опубликованная книга. Говорил: «За сим я сворачиваю шею того лебедя, потому что свою книгу наконец-то опубликовал». Несколько экземпляров он раздарил, и они ходили по рукам, но тираж люди не раскупали. Мне он тоже экземпляр дал, вот этот. Он друзьям своим дарил.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Он выигрывает премию, и это здорово ему помогает. Тогда я узнаю наверняка, что он из Аракатаки. Его статус растет. В семье у нас часто говорили: «Нет, ну представляете, Габито…», «Смотрите-ка, дела у Габито в гору идут, то-то радость!» — и все в таком духе. Габито у них стал примером. Все наши его так называли — Габито. Габито то, Габито это… Сколько они его помнят — еще с мальчишеской поры, — столько он для них Габито. Никто его не называл Габриэлем или, там, Габо — только Габито. Особенно те, кто с малолетства его знал.

САНТЬЯГО МУТИС. Ему несказанно везло с друзьями и с пристанищами. В Барранкилье у него был Альфонсо Фуэнмайор. В Париже — та мадам, владелица пансиона, ну и в Мехико нечто в том же роде повторилось.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Альваро Мутис рекламщиком был, во всяком случае долгое время в рекламе проработал. Как-то раз мы с ним пошли в одно рекламное агентство в Мехико, так все дамочки к нему кинулись и давай обнимать и целовать наперебой. Я ему говорю: «Ты, маэстро, заставляешь меня ревновать. Как ты их охмурил?» А он отвечает: «Слушай, маэстро, открою тебе один секрет. Главное — сумей убедить всех женщин в том, что ты всегда свободен и не прочь». У меня книга его есть, он в ней дарственную надпись написал: «Единственному моему другу, который, как я знаю, всегда свободен и не прочь». Я в Мехико жил, когда туда Габо приехал, и у меня сложилось впечатление, что он завязал с литературой — очень уж плотно он с киношной публикой сошелся.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Мутис свел его с писателями, издателями, газетчиками. И с кинематографистами тоже. Он с семейством Барбачано работал. Те выпускали еженедельный вестник и снимали кинофильмы. Там множество народа работало. Он познакомился с Карлосом Фуэнтесом, жаль, он вам уже ничего не расскажет.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Мы с моим мужем Хоми делали экспериментальное кино под названием «На пустом балконе». А снимали его в Мехико. И всякий раз, когда шел этот фильм — в обычном прокате его не показывали, а только в артхаусных клубах, — в зале мелькал Габо, но он прятался, чтобы нам на глаза не попасться. Но точно приходил и смотрел фильм. По-моему, он его двадцать тыщ раз посмотрел, не меньше. Ни одного случая не упускал увидеть. В этом фильме огромная масса народа отметилась. Там Хоми, он, собственно, фильм делал. И Эмилио Гарсиа Риэра. Хосе Луис Гонсалес де Леон. Хайме Муньос де Баэна. Диего де Меса. И Сальвадор Элисондо. Хуан Гарсиа Понсе. Томас Сеговиа. Так, кто еще? Это рассказы были, которые я написала, и их потом объединили. Мой муж режиссером выступил. Нет, Габо там не играл. Сальвадор Элисондо играл семинариста, а Джон Пейдж — священника. Габо ни на одну роль не взяли, не такое у него лицо, чтобы играть истинного испанца по рождению. У него внешность слишком экзотическая. Скулы великолепно вылепленные. Прекрасное лицо… невероятно прекрасное, но совсем не испанское. Торжественно-печальное лицо.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. С кино у него завязался в некотором роде кровосмесительный роман, пошедший ему во вред. На счету Габо нет ни одного значительного фильма. Как нет и ни одного написанного Габо выдающегося киносценария. А ведь идеи-то были великолепные. Потрясающие. Но Габо настолько литературен, что его литературу невозможно перенести на экран, разве что пришлось бы приложить руку кому-то особенному вроде Бергмана, который (как мне подумалось в определенный момент, только не помню в какой) собирался показать нам, как сам Господь дверь открывает. Нет? Значит, надо искать такого же необычного гения, сообразного гению Габо. Хотя, я думаю, это немножко… как бы сказать?.. перебор — требовать от Габо, чтобы он, будучи великим писателем, вдобавок заделался бы и великим кинематографистом.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Он никогда не хотел, чтобы «Сто лет одиночества» экранизировали. И по сей день его семья отклоняет любые предложения из глубокого уважения к его желанию, и так же, думаю, будет впредь. Но я действительно не понимаю, отчего так, разве что из-за невозможности передать другими художественными средствами всю блистательность этого текста, этого произведения искусства, и воплотить его в ином произведении. Немыслимо даже представить, что фильм может получиться столь же великолепным, как сама книга. И это к любой книге Гарсиа Маркеса относится. Впрочем, я сама часто настаивала на том, чтобы он соглашался на кинематографические предложения, — иногда по финансовым соображениям, а иногда потому, что в проекте участвовали люди, на которых можно положиться; но это факт: написанные в порыве вдохновения фразы крайне сложно воплотить в визуальный образ.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Я познакомился с ним, потому что был очень тесно связан с издательством «Эра». Это мексиканский издатель Габо. Там вышел его «Недобрый час» с примечанием автора о том, что он отказывается признавать авторство предыдущего, самого первого издания, удостоенного в Колумбии премии от нефтяной компании. Текст тогда причесали, перевели с колумбийского испанского на кастильский, и это невероятно его возмутило. Так что в «Эре» его издали с примечанием: «Вы держите в руках первое издание романа на испанском языке». То, другое, вышло на языке, который вроде и напоминал колумбийский, но по сути таковым не был, как не был и чисто кастильским. В то время я был женат на владелице «Эры», и она же являлась там директором. Каталонка. Неус Эспресате. У Габо имелся еще один очень хороший друг, Висенте Рохо. Рохо его в издательство «Эра» и привел. Там мы с Габо и познакомились, нас Рохо друг другу представил. Неус Эспресате с ним тоже познакомилась, и мы подружились. Виделись часто. Раз или два в неделю общались. И с Мерседес, его женой. И с ним. Очень хорошая, прочная дружба между нами завязалась.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. А-а, так это мы с Габито, он тогда уже в Мехико жил. Звонит мне в какой-то день Малыш Сепеда. К карнавалу, говорит, готовься. Мы собирались оторваться там по полной программе. Ну, а я-то в курсе, что у него всегда карманы деньгами набиты, потому как пивовары эти платили ему нехило. Он и говорит: «Денег у меня туча, есть что на карнавале спустить, ох и погуляем. От тебя требуется все это заснять, честь по чести. Мы с тобой кино документальное об этих чертовых карнавалах снимать будем, мы-то двое Барранкилью как родную знаем и то, как там празднуют. В общем, готовься». Хорошо, соглашаюсь, чтобы фильм получился, перво-наперво нужно… Он тут же в ответ: «Не боись, с этим у нас полный порядок». И звонит Панаме: «Пришли мне две сотни катушек шестнадцатимиллиметровки». Тогда ничего подобного, что сейчас есть, всякого такого цифрового, и в помине не было, только пленка — восьмимиллиметровая, шестнадцатимиллиметровая, ну, и еще тридцатипятимиллиметровка. «Пришли мне двести катушек». И мне говорит: «Не бери в голову, с тебя за это денег не попросят». В общем, двести катушек этой пленки нам обломились. Грузовик от пивоварни. «Я уже и грузовик зарядил. Со всем, что нам пригодится. В три утра за тобой заеду» (это потому, что гулянья карнавальные часа в три-четыре утра начинаются). Мы свое дело сделали: я снимал, Альваро у меня под боком ром попивал, и Габито после нас поработал. Материал, что я наснимал, Альваро в Мехико отправил на проявку, а Габито там все смонтировал. Недавно показали они мне фильм этот. Текст закадровый читает тот деятель с радио, который помер. Как его? Маркос Перес. Фильм вышел. А в титрах значится: съемки Габриэля Гарсиа Маркеса, монтаж Альваро Сепеды. Энрике Скопель вообще нигде не упоминается. Такая же история и с «Синим лангустом».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Это факт, ему нравилось фильмы делать, он так мне и сказал: «Слушай, это же единственное, чему я научился, верно?» Вы же помните, он изучал кинематографию в «Чентро спериментале ди чинематографиа де Рома».

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Думающая публика в Мексике, в Латинской Америке и в Испании уже знала его как писателя, но знаменитым он не был. Знали его и мы, мальчишки-переростки, те, которые потом стали что-то из себя представлять, но все же оставались самыми обычными и ничем особо не выделялись. Мы были его друзьями. Так вот, Висенте Рохо приводит его в «Эру», в издательство, где я тогда редактором работал. И «Эра» публикует все его книги — и колумбийские, и новые, написанные в Париже и Мехико. Мы тесно общались, завтракали вместе, обедали, разговаривали, напивались допьяна, и так месяцы напролет.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. В 1965-м — это год, когда я продала права на первую серию его рассказов, — я в первый раз с ним встретилась лично в свой приезд в Мехико; я приехала после Вашингтона, куда впервые ездила со своим мужем Луисом, и мы побывали в Мехико, где познакомились с Габо и с Мерседес. Чудесная встреча получилась, и с тех пор наши отношения только укреплялись. Та моя первая поездка в Соединенные Штаты стала для меня потрясающим открытием и положила начало всему тому, что теперь является моей профессиональной жизнью, и даже сегодня я подпишусь под одной фразой, которая целиком и полностью характеризует и подытоживает то путешествие: «Америка — это моя судьба».

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Это было в нашу с ним третью встречу. Мы тогда ходили на ужин к Альваро Мутису; к тому моменту он еще не женился на Кармен. И Кармен в тот раз готовила рис по-каталонски; мы ушли с одного мероприятия и небольшой компанией отправились домой к Мутису — поесть того риса по-каталонски. Так получилось, что Габриэль оказался рядом со мной, он заговорил и никак не мог остановиться, все говорил, говорил, говорил. Со всеми говорил.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Он держался просто, но настороженно, как будто все время защититься хотел. Никак по нему не скажешь, что он писатель. Он нисколько не заносился. Не пересыпал речь литературными красивостями и мудреными словечками, а изъяснялся понятно, как обычный человек. В сущности, он нарочно изображал из себя этакую безыскусную простоту, чем обезоруживал педантов и блюстителей правил.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Когда мы пришли домой к Альваро, в маленькую квартирку, все его уже наслушались, но он все равно ходил, ходил взад-вперед и говорил без умолку. А меня так тронуло все то, о чем он рассказывал, что я специально возле него держалась. И попросила: «Рассказывай дальше, что там было. Что потом происходило?» Остальные куда-то делись, я одна с ним осталась, и он мне все и рассказал, все содержание «Ста лет одиночества». Совсем не так он мне рассказывал, как после написал, однако уже тогда… Помню, например, говорил, как у него католический священник левитирует, и я ему верю, ну вот верю, что так и было, ни капельки не сомневаюсь. Так он живо это описывал, так убедительно, что я даже заметила: «В самом деле, отчего бы святому отцу не левитировать?» И еще добавила: «Если ты все это пишешь, значит, ты Библию написал, понимаешь, тебе по силам написать Библию». Он у меня спросил: «Как тебе, понравилось?» И я ответила: «Это восхитительно». А он: «Значит, тебе и посвящу». А я: «Что ты, не надо, пожалуйста, чего ради мне посвящать!» Думаю, он увидел, какая я святая простота, и тут же сказал: «Вот этой дурочке и посвящу».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Я хорошо помню ту знаменитую рекламу, которую придумал Габо. Была такая торговая марка — «Калмекс». Сокращенно от Калифорнии и Мексики, они консервы рыбные выпускали и прочее подобное. Габо придумал нечто вроде: «Если вы не ждете гостей, а к вам без предупреждения заявляется свекровь или кто-то еще, — „Калмекс“, сеньора, „Калмекс“[71]». Очень остроумные штуки придумывать умел.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. От Мутиса потом Хоми, Мерседес, Габриэль и я ехали домой на машине, Хоми был за рулем… И тут Габриэль спрашивает у Мерседес: «Как считаешь, здорово я придумал посвятить свой следующий роман Марии Луисе?» А Мерседес ему: «Ну, конечно». — «А ты, Хоми, что думаешь, стоящая идея?» — «Да, конечно». Вот так все, собственно, и получилось…

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Да, думаю, они стали большими друзьями. И с посвящением чудесно получилось, красивый жест. Хоми Гарсиа Аскоту и Марии Луисе Элио. Обворожительная она красавица, умница, чуткая, очень восприимчивая, с мужем вместе фильмы делала. Хоми был обаятельным, видным, статным красавцем-мужчиной, на мотоцикле гонял. Я руководил журналом, его Автономный госуниверситет Мексики[72] издавал, и Хоми частенько заезжал ко мне статью передать, всегда на мотоцикле своем неизменном. Мария Луиса — очень яркая личность, большая интеллектуалка, смело мыслящая, как свое мнение выскажет, так всегда в самую точку попадает; я к тому, что очень заслуженное это посвящение. Она женщина разносторонне одаренная. Красивая, привлекательная. Одевалась с большим шиком. Дружила с лучшими людьми, жившими тогда в Мехико и в других местах. Где ни появится, везде к ней общее внимание приковано, все на нее смотрят, любуются, благодаря ее красоте и таланту. Очень тепло она к Гарсиа Маркесу относилась, привечала, и он в долгу не остался, книгу ей посвятил.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Я торжествовала, когда сумела выбить для него контракт на пять книг в Соединенных Штатах. Сейчас уже не вспомню, но, кажется, ему аванс в размере тысячи долларов причитался, но, когда я с видом триумфатора показала тот контракт Габриэлю Гарсиа Маркесу, он отпустил одну достопамятную реплику: «Дерьмовый это контракт». Знаете, совсем недавно, когда его не стало, я в связи с его уходом давала интервью перуанскому телевидению, и ведущий программы спросил, правдива ли та история с его реакцией на контракт. Точнее, он так вопрос поставил: «Что вы теперь скажете о тех его словах?» И я ответила: «В тот момент я сочла его высокомерным, но теперь, по прошествии стольких лет, накопив большой опыт общения с выдающимися высокочтимыми писателями, я прихожу к мысли: высокочтимый писатель первым осознает, что он достоин почитания, и его законное право — рассчитывать на почитание». Я уже не думаю, что он повел себя высокомерно; его ответ был вполне уместным и абсолютно отвечал масштабу литературного замысла, который он уже тогда воплощал.

Глава 16. Одиночество и компания

История, в которой одержимый писатель стойко переносит полтора года одиночества, скрашенного кое-какой компанией

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Габо заявил: «Мне придется на год оставить работу, и зарабатывать я не буду. А ты уж сама посмотри, как наши дела устроить». Это он Мерседес сказал. «Посмотрим, как ты с этим справишься, но учти, целый год я не работаю». И Мерседес все устроила наилучшим образом.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Она заняла деньги.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Уговорила мясника отпускать им мясо в кредит.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Везде, где только могла, она добывала деньги для семьи. А он засел писать. Писать, подчиняясь той строжайшей дисциплине, какая ему одному свойственна. Совсем как архитектор Рохелио Сальмона, который в соседней со мной квартире жил. Прямо как он. Сальмона вечно был без гроша (а это ведь он самые выдающиеся здания в Колумбии построил), потому что скажет: «Что-то мне так не нравится» — и давай по новой весь проект переделывать, оплачивая это из собственного кармана. К тому же они добрыми друзьями были. Это он дом для Габо в Картахене спроектировал, и президентский гостевой дом там же, в Картахене, тоже он делал.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Он все забросил. Только работал. Экономил. Занял денег и сел писать «Сто лет одиночества», как одержимый. Словно обезумел. Ничего другого не делал, вообще. С друзьями перестал встречаться. Все дела побоку. Даже сторонние работы бросил, которые ему прежде хоть какие-то деньги приносили. Назанимал денег, только чтобы ничто не мешало ему сидеть и писать «Сто лет одиночества».

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. У него только письменные заметки были и больше ничего, потому что комнату, где Мерседес устроила ему кабинет, в который он мог бы удалиться и весь день писать, еще не доделали. Они жили в маленьком домишке на улице Лома. В гостиной Мерседес велела соорудить деревянную перегородку с дверью, до самого потолка, чтобы в его кабинет не проникал шум, поставила сосновый стол наподобие кухонного, на нем — старенькая пишущая машинка. Габо как туда уходил, так целый день и проводил там, с утра до вечера, все писал. Комнатушка крохотная получилась, еще меньше, чем эта, которая тоже очень маленькая, а та была размером вот отсюда дотуда. Места хватало для стола, стула, узкого креслица — для чего-то совсем небольшого. Над креслом висела картина и что-то похожее на календарь. Страшно безвкусный.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Он одевался как деревенский житель. Очень плохо одевался. Просто безобразные вещи носил. Обтрепанные. Знаете, как сельский мужичок, который из сундука парадный костюм извлекает, чтобы принарядиться поэлегантнее, а в итоге ровно наоборот получается. Это и означает одеваться как деревенский житель.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. И тогда мы надумали каждый вечер к ним заходить, проведывать. Габо же никуда не выходил, вот мы и заглядывали ежедневно, чтобы с ним повидаться. Часов в восемь вечера. Иногда бутылку виски приносили, на другой день — ветчины кусок. Сидели у них, выпивали понемножку, закусывали тем, что Мерседес готовила. Каждый день виделись. И Мутисы тоже там обычно встречались. А дети наверху в своих комнатах на головах ходили.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Теперь мы подходим к тому, о чем только я вам рассказать могу. Когда Габо начинал писать свой роман, он спросил, соглашусь ли я прочитывать все, что он напишет за неделю. Так вот, каждую субботу он приходил ко мне повидаться и приносил написанное.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Я довольно много времени проводила дома, после обеда до вечера читала, бездельничала, и он мне позванивал. Скажет, бывало: «Я почитаю тебе немножко, хочу узнать, что ты об этом думаешь». И зачитывает мне отрывок. Или еще звонит и говорит: «Хочу тебе описать, во что были одеты тетушки. Во что еще ты их одела бы? Как думаешь, это платье, оно какого цвета, а?» И мы все это обсуждали. Или мог еще такое спросить: «Слушай, я здесь такое-то слово вставил, только не знаю, что оно означает. Не знаешь, твои тетушки употребляли его? Потому что мои — да». В таком роде. Это было чудесно. Мы подолгу с ним по телефону беседовали. Как женщины одеваются; я не знаю, о которой шла речь, сейчас, минуточку, это когда она хочет на поезд поспеть… Думаю, это из журнала какого-то, дома у меня лежал, о подробностях быта 1920-х годов.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Знаете историю о том, как он писал «Сто лет одиночества»? Я слышала ее от него. Ему требовалась энциклопедия «Британника», чтобы уточнить какие-то общераспространенные вещи, которые для книги понадобились. Ведь чем на самом деле изумительны «Сто лет одиночества», так это тем, что они одновременно вмещают и местное своеобразие, и универсальность, и энциклопедичность. Вот почему «Сто лет одиночества» на ура продаются и взахлеб читаются: потому что даже распоследний колумбийский уборщик (не уборщик-гринго, который в Колумбийский университет поступает и оканчивает с дипломом — как тот малый, о ком еще вчера или позавчера в газете писали, — а настоящий колумбиец) и тот читает роман и понимает его своим невеликим умом, конечно, не на том уровне, на котором читает ученый, со всеми сносками и прочей ерундой. Воспринимает он историю эту, проживает ее со всеми ее трагедиями, семейством этим, ходом событий, историческим контекстом, потому что все это ему по жизни его знакомо, он тоже такие времена пережил и слышал, как подобное в их семье обсуждалось. Это не какие-то посторонние материи, о которых они из книжек узнают. Нет, это все у них внутри сидит, это часть их культуры.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Гарсиа Маркес с самого начала вызывал у меня огромное восхищение. Мне нравились его рассказы и романы, очень нравились. Я считал его выдающимся писателем. В общем, принес он мне первую порцию написанного; и потом приносил строго каждую субботу. Каждую субботу он показывал мне текст, пока роман до конца не дописал, и обязательно спрашивал: «Какие ты изъяны нашел? Ты скажи, может, тебе какие-нибудь места не понравились или еще что-нибудь не так? Ты скажи какие и объясни почему». А я: «Да, в общем, мне все нравится. Роман грандиозный. Продолжай в том же духе. Мне больше нечего сказать и критиковать нечего. Напротив, хвалю тебя». Вот так оно все шло, пока он работу не закончил. Максимум, что я сделал, — в двух-трех местах убрал кое-что и добавил по мелочи. Собственно, к этому и сводится моя работа над романом «Сто лет одиночества». Совершенство это было. Мне и делать-то ничего не пришлось, как только говорить ему: «Восхитительно, этот характер развивается, а того ты на задворки отодвинул, не знаю почему, ну да в следующие несколько недель ты сам мне расскажешь о причинах». Мы с ним обсуждали характеры его персонажей. Считали их уже своими друзьями. Беседовали мы часа по два-три, но не как учитель с учеником, а как друг с другом, да и вообще я был его фанатом. Хотя это слово, вероятно, больше к футболу применимо, чем к литературе. Это роман, созданный почти сверхъестественными не порывами даже, а устойчивыми ветрами вдохновения. Я уже шестьдесят лет занимаюсь литературной критикой и не знаю ни одного случая, когда роман писали бы с таким же виртуозным мастерством, с таким талантом и так самоотверженно, как Габо писал «Сто лет одиночества».

А меня он выбрал, ну, потому что я очень талантлив. Не будь так, зачем он ко мне обращался бы? Знаете, я не верю в скромность. Я писал рецензии на все его ранние публиковавшиеся произведения. Он знал, что я суровый критик, и уж если мне что не понравится, я без обиняков скажу и объясню, почему считаю что-то плохим или хорошим. Потому он ко мне и обратился. И еще он нашел во мне человека, взволнованного появлением таланта, равных которому я в испаноязычной литературе не встречал, ибо талант у этого парня больше его самого. «Парнем» я его называю по праву старшего, хотя по годам он чуть-чуть меня моложе. Мы почти одного возраста, сейчас старички уже оба.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Габо требовалась энциклопедия, и они купили энциклопедию. В то время это принято было — приобретать энциклопедии и коллекционировать собрания классической литературы. Их по всей Латинской Америке продавали, в мои дни «Агилар» торговал ими. Приходили распространители и предлагали книги в обмен на ежемесячный взнос, так можно было в рассрочку целое собрание приобрести. В 1965-м или 1966 году такое практиковалось. Габо говорил, что пользуется этими книгами, а Мерседес, бывало, заметит: «Ну, этот-то том тебе уже не понадобится». Это когда распространитель должен был к ним прийти, и если не платишь очередной взнос, то в уплату он забирал какой-нибудь том из собрания. Вот Мерседес и отдавала ему те тома, которые Габо уже использовал. Мерседес всегда куда практичнее него была. Именно поэтому в своих первых интервью, особенно в том, данном журналу «Плейбой», которое отлично получилось, он говорил, что мужчины — больше мечтатели, фантазеры и поэты, а женщины — существа практичные, земные и это на них держится мир. Меня его высказывание прямо взбесило, я даже однажды попросила у него разъяснений. Разумеется, ответом он меня не удостоил. Он отвечал лишь о том, о чем хотел отвечать. Но я считаю, что Мерседес и есть прообраз Урсулы, жены первооснователя Макондо, ведь это же Урсула придумывает маленький бизнес — фигурки зверушек из леденца изготовлять; и это ее стараниями все семейство сводило концы с концами.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Я уже довольно стар сейчас, милая моя девочка. Много всего перезабыл, а что помню, то непременно расскажу. Так вот, мы вместе обедали, ужинали, беседовали, напивались пьяными, и так целыми месяцами. Он когда «Сто лет одиночества» писать начал, сказал людям в издательстве «Эра»: «Я все свои книги вам отдавал, потому что, в общем, вы мои друзья. Вы самое интересное издательство во всем Мехико, но пока вы очень молоды; так что книгу, которую я сейчас пишу и на которую большие надежды возлагаю, планирую передать солидному испаноязычному издателю». И уже выбирал между Испанией и Буэнос-Айресом. А про «Эру» и думать забыл, сетовал, что слишком маленькое это издательство, не доросло еще, чтобы великие надежды оправдать, какие он на новую книгу возлагал.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. И вот миссис Габо, когда они наконец-то наскребли денег на отправку рукописи по почте (средств совсем не было, машину за долги забрали, они задолжали мяснику и всем на свете), значит, и говорит: «Теперь только не хватает, чтобы этот роман оказался дерьмом».

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Он был абсолютно уверен в том, что написал нечто очень значимое.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Готовую рукопись он отправил для публикации в издательство «Судамерикана», в Аргентину. Истратил последние гроши, какие еще оставались, на то, чтобы книжку эту долбаную по почте послать. И говорит потом своей жене: «Ну, теперь нам только не хватает, чтобы эта чертова книга оказалась полным барахлом». Сами представьте, в каком положении они оказались…

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Мы трое — те, кто ближе всех к нему был, — собирались у меня дома. Мы встречались по субботам, часов в пять, на факультете бизнеса и администрирования, в четвертом корпусе, это рядом с университетским городком. Оставались до семи вечера, работали. Затем болтали, выпивали, сплетничали и занимались всяким таким, чем молодые друзья-приятели на досуге занимаются. Он рассказывал о матери, о друзьях, братьях и сестрах, о своей журналистской жизни в Боготе и в Барранкилье… С горящими глазами рассказывал, со страстью. У нас с ним дружба была литературная. Он меня уважал. Я уважал его. Меня воодушевлял его роман, а его — то, что я уделяю время чтению написанного им. Обычно я прочитывал главу раза два-три (на что уходила неделя), чтобы на следующей неделе обсудить ее с ним. А как закончилась работа над романом, так закончилась и наша с ним дружба. Но тот год, когда мы с ним вместе трудились, был чудесным. Мы так ждали суббот, чтобы поговорить с этим парнем.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Вспоминаю, как он горевал из-за смерти первого Аурелиано Буэндиа, так сильно горевал, что даже воскресил его. Он и сюжет по другому руслу направил — так, что тот не умирает.

РОДРИГО МОЙЯ. Он жил в квартале Колониа Флорида. С женой и двумя сыновьями. Я иногда заглядывал к нему вместе с Ангуло. Помню, как мы один или два раза к Габо наведывались. Ангуло — тот часто к нему захаживал, а Габо как раз «Сто лет одиночества» писал. Мы приходили довольно рано, часиков в семь вечера, придем — а дом во тьме, и Мерседес нам говорит: «Габо работает, но скоро выйдет». Ну, мы час его ждем, а Габо все не идет, мы тогда давай марихуану курить, и вскоре Габо спускается и присоединяется к нам. Мы разговоры разговаривали, но убейте, не помню о чем. Сами подумайте, пятьдесят лет с тех пор прошло. Но помню, что был совершенно счастлив сидеть у очага, в котором всегда горел огонь, и слушать рассказы Габо о книге «Сто лет одиночества»; и еще мне запомнилось, что он весь опухший бывал. Мерседес потом объясняла: он как до какого-нибудь особенно напряженного момента или эпизода дойдет, так сразу весь и опухает. Лицо у него раздувается. Подобный процесс творчества — немного сродни сверхъестественному, потому подобные штуки и случаются.

Глава 17. «Будто вспышкой ослепило»

История о том, как публикация романа «Сто лет одиночества» производит во всем мире эффект сродни землетрясению и возносит автора в иные сферы

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Когда «Сто лет одиночества» вышли в свет, я уже представляла Габо в качестве его литературного агента и роман прочитала еще в рукописи. Помню, что пришла в полный восторг. Но автор послал его напрямую Пако Порруа. Авторские права он продал издательству «Судамерикана». Лишь годы спустя Гарсиа Маркес обратился ко мне с просьбой взять в работу и этот сегмент рынка, которым я не занималась из-за того, что он подписал прямой контракт с издателем, минуя меня.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Я запомнила тот день. Приходит Габо, сияющий, радостный, приветливый, и вручает мне первый экземпляр. Открываю и читаю: «Посвящается Хоми Гарсиа Аскоту и Марии Луисе». Он при мне ручкой ставит запятую и подпись: «Габо». Не Габриэль, нет. Именно что Габо. Ясно и понятно. Лучшей дарственной надписи и не пожелаешь. Потом мы с ним отправились в поход по книжным магазинам. Я один за другим покупала экземпляры для своих друзей, а он каждому делал дарственную надпись. Мы прямо как с ума сошли. Габо мне: «Ох, смотри, разоришься!» — когда мы на его машине книжные магазины объезжали. Отдельный экземпляр я купила, чтобы он его подписал для моего сына Диего. Он написал что-то вроде: «Диего, твой дядя написал эту книжку, когда ты только учился говорить». Диего тогда совсем крошкой был. Дальше мы заехали за Хоми, потом за Мерседес и всей компанией отправились ужинать. На следующий день я…

…Помните тот эпизод в «Сто лет одиночества», когда в городе вдруг пошел дождь из крошечных желтых цветов? Так вот, я купила огромную корзину, самую здоровенную, какую только смогла отыскать, и всю наполнила желтыми маргаритками. Я тогда еще золотой браслет носила. Сняла его с руки и тоже в корзину положила, потом нашла одну из таких маленьких золотых рыбок, как у него, бутылку виски купила. Все это собрала в корзину, и мы с Хоми пошли к Габо домой. Ну да, туда мы и отправились. Потом Хоми взял свой экземпляр, я — свой, это уже дома было, мы сели и с места не сдвинулись, ничего по дому не делали, пока не прочитали роман до конца.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. А когда он в 1967 году приехал в Боготу роман свой представлять, это прошло мимо внимания публики. В Колумбии его совершенно не желали замечать. Он в Боготу прибыл с Варгасом Льосой, тот представлял свою новую книгу «Зеленый дом», и все рвались оказаться поближе к молодому симпатичному перуанцу. Вокруг него толпы народу собирались, репортеры, фотографы, прочие разные, а Габо в углу стоял. Никто его даже не замечал, хоть бы внимание обратили, поздоровались бы, например. Вот, посмотрите на фотографию. Гарсиа Маркес в углу — как бедный родственник, при пиджаке и при галстуке, под пижона из Боготы косит, со своими усиками и курчавой головой. А Варгас Льоса на первом плане красуется.

Потом он в Барранкилью вернулся. Тогда он после многих лет отсутствия увиделся с приятелями своими барранкильянскими. Дело в следующем: Гарсиа Маркес все это время не терял связи с компанией своих друзей из Барранкильи, главным образом с кружком литераторов, в который входили Херман, Малыш Сепеда и Альфонсо Фуэнмайор. Где бы он ни был, в Европе там или в Мексике, все время с ними переписывался. Все эти годы, и в 1950-е, и в 1960-е, он связь с ними сохранял.

РОДРИГО МОЙЯ. Еще до выхода «Ста лет одиночества» они с Мерседес приходили ко мне домой фотографироваться, чтобы один из сделанных мной снимков вставить в первое издание. Но, к несчастью для меня, дизайн обложки поручили Висенте Рохо; я издавна считал его очень скверным оформителем и всегда говорил, что для фотографии он — враг номер один, а здесь все его обожали, новатором графического оформления называли. Да только все это полнейший вздор. Не был он никогда никаким графиком-оформителем. Только и мог, что подражательством пробавляться, копировал понемногу, главным образом североамериканцев, что-то брал из газет и у Уорхола, но, на мой взгляд, дизайнером он был плохим. Над фотографией измывался. Дашь ему нормальное фото, а у него оно уменьшено, зернистое все, еще и в негатив его переведет и поверх раскрасит. Покажи фотографу — у него глаза на лоб полезут: «Это еще что такое?» Вот Рохо, верный себе в этих глупостях, и решил, что фотографии не надо, фотография там, видите ли, не к месту. И «Сто лет одиночества» вышли в первом издании без моей фотографии Габо. Как я счастлив был, узнав, что фотография в книге все же появится. Ее поместили в первом североамериканском издании — издательства «Пенгуин букс», и мне это доставило радость. Конечно, больше всего я радовался бы, появись мой снимок в самом первом тираже, на испанском. Он когда вышел, я туда даже не пошел. Очень нелюдимый тогда был, скромный. А «Сто лет одиночества» в книжном магазине купил, и никакой дарственной надписи на моем экземпляре нет. Сестра моя, Коломбиа, подбивала меня: «Давай сходим к Габо, пускай он тебе книгу подпишет». Но нет, я никогда не просил его книгу мне подписать, однако издания с его посвящениями у меня имеются, несколько. Недавно не стало моей матери, и у нее дома нашелся экземпляр, который Габо подписал ей. «Алисии Мойя, в знак любви, которую я к ней питаю, потому что так на ней и не женился» — вот что на том экземпляре написано.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. В Колумбии днем с огнем было не сыскать того первого издания, которое «Судамерикана» выпустила, где на обложке галеон посреди джунглей. Я тогда изучал медицину в Картахене, так там у одной женщины имелось то издание, и мы с моим другом Браулио прямо-таки ненавидели ее, потому что достать роман не было никакой возможности. Позже, где-то в начале 1968 года, книга поступила в продажу, и я купил. На том экземпляре, что у меня, в выходных данных указано: «Отпечатано 25 апреля 1968 года типографией компании „Импресора Архентина“, ул. Алсина 2049, Буэнос-Айрес, по заказу издательства „Судамерикана“ (ул. Умберто I, 545, Буэнос-Айрес)». Я книгу купил 15 июня 1968-го в книжном магазине «Насьональ». Дизайн обложки Висенте Рохо.

В то время деньги у меня водились, потому что я ставил иллюзионные шоу. Книгу я купил в «Насьонале» — издание, где на обложке помещены картинки вроде игральных карт. Я сберег его и с собой из Колумбии привез. Это, конечно, не первое издание, а что-то вроде третьей допечатки тиража. Но оно колумбийское, это точно.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Другие его вещи я на тот момент уже читала, но что любопытно, так это письмо, которое прислала мне мама из Боготы вместе с экземпляром «Ста лет одиночества». В него она вложила газетную вырезку, где было интервью с отцом Габо. Заметьте, она не послала мне ни светские отзывы, ничего подобного, написала только, что ее совершенно очаровали «Сто лет одиночества», заворожили прямо, и только теперь она наконец-то поняла эту чертову страну. Моя мама — француженка. В то время я ждала своего сыночка Марио Энрике, он в январе 1968 года родился, и, пока я его носила, очень паршиво себя чувствовала. Битых восемь месяцев или около того меня продержали в постели; вот тогда, в постели, я и прочла «Сто лет одиночества».

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Еще до того, как я смог прочесть книгу, я случайно наткнулся на него в Барранкилье, тогда он приезжал повидаться со своими закадычными друзьями. Так вот, иду я по 72-й улице, смотрю — он, я сразу его по фотографии признал. Нене (Малыша) Сепеду я знал, и Альфонсо Фуэнмайора видел прежде на фотографиях и был в курсе, кто он такой. Они сидели за столом, и я к ним подошел. Это при отеле на углу, через дорогу от «Медитерранео». Отель назывался «Альгамбра», и они на его террасе устроились. Человек пять за столом сидели, а стол весь был уставлен пустыми бутылками из-под пива «Агила». Он приехал в Барранкилью навестить друзей, с которыми лет десять не виделся, потому что все то время у него не было достаточно денег, чтобы вернуться. Это и побудило его позже ту книгу написать — «Когда я был счастлив и невежествен»[73].

Я был пьян уже и слегка пошатывался. Нахально влез в их разговор, он как раз что-то говорил, и спрашиваю: «Вы Гарсиа Маркес?» Он отвечает: «Да. Чем могу помочь?» — «Хотелось бы получить у вас автограф, у меня уже две ваши книги имеются». Он покатывается от смеха, потому что видит, какой я пьяный. Отсмеявшись, говорит мне: «Ты приходи в понедельник в книжный магазин „Насьональ“, купи мою книгу, я ее тебе с удовольствием подпишу». А я ему: «Беда в том, что я в воскресенье вечером уезжаю, я в Картахене учусь». Тянусь рукой к столу и вытаскиваю из-под пивной бутылки салфетку. Протягиваю ему и прошу: «Оставьте автограф вот здесь». Он смотрит на меня и говорит: «Что я тебе, Мария Феликс[74], что ли?»

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Я купил «Сто лет одиночества» в книжном магазине «Насьональ», он тогда в центре города располагался. Как раз напротив клуба «Барранкилья».

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. В «Насьонале» предлагали вкуснейший фруктовый сок. Тамариндовый. Они там сами его делали. Плюс там кондиционеры установлены. И была еще отдельная секция, где выставляли книги только для просмотра. Дорогущие издания, которые не купишь; их разрешали взять и там же, за столиком, полистать и почитать. Вообще магазин этот часто как место встреч использовали. Он заменил прежний книжный «Мундо».

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Я там книгу и купил… У меня должна где-то быть дата, когда она куплена. С галеоном на обложке. У вас нет такой, да? Так я вам свою отдам, а себе еще экземпляр добуду. Если вы любите Габо — а я Габо тоже люблю, — то как там по правилу логики? «Если каждая из двух величин равна третьей, значит, они равны между собой» — стало быть, я вас тоже уже полюбил.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. «Сто лет одиночества» изменили представление мира о латиноамериканской литературе.

САНТЬЯГО МУТИС. Я так думаю, значимость многих вещей тогда стала ослабевать. А все потому, что утратилась настоящая связь с ними. Это ужасно. Название романа — оно прямо предостережением звучит.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Он застенчивый был, но, думаю, он и сейчас почти такой же, верно? Необычный, чудесный человек. Всю свою жизнь только и делал, что скрывался бегством. Сбегал, удирал, улепетывал.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Всех будто вспышкой ослепило, разве нет? Некоторые «Сто лет одиночества» целыми абзацами наизусть заучивали, целыми страницами. Мне очень понравилось. Я считал этот роман великим, но ослеплен им не был, потому что там описываются вещи, очень близкие к тому, о чем я не понаслышке знаю. Когда он говорит о жизни на банановой плантации и о сеньоре таком-то… Потрясающе, да, но я ее с детства видел, такую жизнь, меня же тетки растили, и на праздниках всех этих… жизнь там оставалась все такой же, для меня узнаваемой. Какое-то подобное чувство у меня возникло.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Больше, чем латиноамериканский, испаноязычный…

САНТЬЯГО МУТИС. Никак не скажешь, что в «Сто лет одиночества» просматривается четкая структура, что сюжет развивается в определенном направлении. Никуда он не ведет, ни к чему литературному, а вот что в нем есть, так это ясное представление о том, как в Колумбии устроена жизнь, притом совсем не такая, какую видишь в столице.

ХОСЕ САЛЬГАР. Ни через двадцать, ни через тридцать лет Габо не упрекнешь в том, что он забросил журналистику; нет, он не отказывался от нее: любовь к литературе всегда пронизывала его журналистские работы. И все его произведения имеют журналистскую основу в плане точности приводимых фактов.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. По большому счету, «Сто лет одиночества» ничего нового мне не открыли, в том смысле, что все люди, там появляющиеся, мне знакомы, я их знаю. И, кроме того, в моей голове есть очень четкое понимание географии описанного пространства. Я сразу представлял себе все передвижения героев, места, о которых они говорят, кто куда ходил, где река, где дамбы, где чей дом находится — ну, я не знаю, все. Я отчетливо видел этот городок своим мысленным взором, как будто я физически ходил по его улицам. Можно сказать, я знаю тот городок как свои пять пальцев. Он упоминает массу разных мест. Район Эль Прадо, например, где гринго жили. Поезд. Реку. Это, безусловно, мир в миниатюре. Микрокосм.

САНТЬЯГО МУТИС. «Сто лет одиночества» я прочитал в средней школе, для меня это было настоящее откровение. Не в смысле литературы, а потому что он в таких подробностях описывает страну, в которой ты живешь. Не помню, сколько лет мне тогда было — наверное, пятнадцать или шестнадцать, — скажу только, когда читал, рождалась отчетливая мысль: «Нет, Колумбия — это совсем не то, что Богота». Колумбия отдельно от нее существует, живет своей жизнью, наполненной чудесами. Он показал другую жизнь, ту, к которой жители Боготы — а я оттуда — не испытывали уважения.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Работая над переводом «Ста лет одиночества», я одновременно вел курс по Сервантесу. И четко видел в повествовании — разумеется, там не было дословных совпадений — ту же манеру, что у Сервантеса. Возьми любое предложение из абзаца, и оно оборачивается иносказанием. Да, Габо и Сервантесу это свойственно. Кроме того, Макондо — вымышленное место, и нечто подобное использовал и Сервантес. Возможно, у него это более завуалировано — мы видим такое, например, когда герцог и герцогиня обещают подарить Санчо Пансе остров и тонко обыгрывают эту свою шутку. Вот откуда проистекают «Сто лет одиночества». Если хочешь написать роман, то лучше всего будет сперва прочесть «Дон Кихота».

КИКЕ СКОПЕЛЬ. И теперь они смеют сравнивать «Сто лет» с «Дон Кихотом».

Глава 18. Урок географии

На котором обсуждается край, давший начало Макондо

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. В Аракатаке примерно пять тысяч жителей. Сколько точно, не знаю, но очень многие из них прочитали роман.

И само собой, когда человек читает о том, что ему знакомо, узнаваемо, это вызывает у него больше эмоций, сильнее затрагивает. Возможно, кто-то далекий от этих реалий воспринял бы текст больше разумом, чем эмоциями. Но я имею в виду ситуацию, когда читающий сразу узнает и этот городишко, и местность, и людей, верно ведь? В этом случае восприятие более эмоциональное, даже сентиментальное, если хотите… Людей из тех мест многие описанные в романе вещи не удивляют; я главным образом говорю о людях с побережья. Знаете, это у нас в крови — преувеличивать многое, сгущать краски, и мы порой такие вещи говорим, много разного эдакого, что, в общем-то… Вот я и думаю, что местная публика подобное естественнее воспринимает.

Давайте-ка я на салфетке нарисую, что где. Смотрите, это у нас побережье: здесь река Магдалена, здесь Барранкилья, так? Санта-Марта вот тут. А здесь пролегают хребты Сьерра-Невады. Теперь Аракатака — она в пятидесяти милях к югу. В отрогах Сьерра-Невады. Вот река Магдалена. Здесь городок Фундасьон, а от него идет дорога на Букарамангу и дальше вглубь страны. Видите? Момпокс, следовательно, тут располагается — ну, более или менее, на берегах Магдалены, она здесь протекает. Вот департамент Атлантико и департамент Боливар. Риоача там.

Посмотрим на «Сто лет одиночества»: вот они, эти места, от реки Магдалена к востоку, к северо-восточной части побережья. То есть район Санта-Марты, Сьенага, банановые плантации и потом — от Сьерра-Невады до Риоачи, откуда основатели Макондо как раз и пришли. Вы же знаете, что Аурелиано Буэндиа в Гуахире убил Пруденсио Агилара, после чего случилось нечто вроде исхода, и те, кто ушел, и есть основатели Макондо. Эту историю он позаимствовал из жизни своего деда.

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. Мы с его биографом Джеральдом Мартином отдельную поездку организовали, чтобы воспроизвести тот переход из «Ста лет одиночества»; мы двигались от Майкао в сторону Барранкаса — это в Гуахире, и сегодня Барранкас имеет важное значение, потому что рядом располагается крупное угольное месторождение Эль-Серрехон. В те времена там тоже, видимо, что-то подобное существовало, не зря же полковник Маркес из Риоачи переехал в Барранкас. Думаю, это были бывшие колонизированные территории, их только осваивали, как, скажем, у нас в свое время осваивали фронтир[75]. Должно быть, в Барранкасе тогда разводили много крупного рогатого скота — ну, я так думаю. Туда мы и поехали в поисках сведений об истории их семьи, о приезде полковника Маркеса в Барранкас. Донья Транкилина не сразу с ним приехала, он один сначала отправился. Потом уже донья Транкилина последовала за ним в Барранкас, и они обосновались в собственном доме, но к тому времени через полковника уже прошла длинная вереница любовниц (он, судя по всему, был неуемным по части женщин). И есть предположение, что одной из его любовниц стала мать Медардо — женщина, как говорится, достаточно свободных нравов.

Мы расспросили массу людей в городке — тех, кто родственниками им приходится или знает ту давнюю историю. Оказалось, что и сама история, и ее связь с городом очень живы и ярки в памяти людей. Там вообще все довольно любопытно получилось. Познакомились мы с одним старичком, махоньким таким, дряхлым, так он сказал, что своими глазами видел, как Медардо умер. Он был тогда мальчишкой лет семи или восьми и в тот день шел по поручению, что-то кому-то нес. На углу улицы он оказался ровно в тот момент, когда полковник Маркес выстрелил из своего револьвера в Медардо. И знаете, что восхитительно в традиции устного пересказа историй? В Барранкасе мы вечером вышли на улицу, сели на скамейку — у них, знаете, скамейки такие забавные, туда-сюда раскачиваются, — и подбегает к нам внучка одной матроны, с которой мы уже беседовали, и говорит: «Мой дедушка рассказывал мне, как та смерть случилась». И прямо тут же, посреди улицы, складно, как заправский рассказчик, принимается живописать о тех событиях; вы себе представить не можете, какой это был восторг.

Не знаю, почему я тогда не взяла с собой фотокамеру. Скорее всего, потому что в то время фотоаппараты очень тяжелыми были. А девчушка рассказывает: «Тем временем полковник Маркес поджидал Медардо. Он знал, что он появится, — в тот день устраивали праздник в честь святой Девы, покровительницы города…» Медардо жил на ферме. «Медардо должен был прийти с кормом для скотины, потому что собирался несколько дней провести здесь на празднике. И полковник ему сказал: „Я должен убить тебя, Медардо“». А Медардо что-то такое про пулю чести ответил, не помню уже. Однако девочка описывала событие так, словно оно вчера случилось. Думаю, все это у Джерри в книге есть, но на меня сильное впечатление произвела сама эта традиция — из уст в уста передавать истории прошлого. Девчушка эта. Она будто из драмы Эврипида отрывок декламировала, заучила и наизусть шпарила. Я в полном потрясении, потому что та история году в 1907-м произошла, и поди ж ты, о ней по сию пору в городе живые воспоминания хранятся, хотя на дворе уже 1993 год.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Конечно, в Аракатаке очень жарко, но не будем забывать, что город лежит в отрогах гор Сьерра-Невады. И река там несет «свои прозрачные воды по ложу из белых отполированных камней, огромных, как доисторические яйца»[76], как он пишет в «Сто лет одиночества». Почему? Потому что река спускается с заснеженных горных вершин Кристобаль-Колон и Симон-Боливар. Это река Фрио, река Фундасьон. Там жарко, однако ночью становится прохладно, и все благодаря горам и рекам с ручьями, несущим со Сьерры талую воду. Растительность очень буйная. Места просто великолепные.

Здесь два сезона — сухой и дождливый; это типичный климат для побережья. Если приедете в сухой сезон, то увидите, что повсюду одна сплошная пылища. Но вы заметите и банановые плантации, а бананы нуждаются в большом количестве влаги, так что дожди тоже есть, как без них. Бывает, зарядят тропические ливни с грозами, вода с небес потоками извергается, конца и края не видно, как тот нескончаемый ливень, что у него описан в рассказе «Исабель смотрит на дождь в Макондо».

Вся Аракатака в романе присутствует. И река с кристально чистой водой — река Аракатака, очень живописная. Там невероятно красиво, по берегам пляжи песчаные, маленькие такие. И деревья миндальные. Вся центральная площадь Аракатаки миндальными деревьями окружена. Жарища. Полуденная сиеста. А знаете, сколько народу там, проезжего в основном? Аракатака же как центр, здесь много дорог сходится. Это сюда индейцы с гор Сьерра-Невада спускались. Проезжих полно. Поезд ходит. Да, еще и придумки местные. Например, во времена банановой лихорадки в Колумбии мужчины кумбиамбу[77] плясали, а над головой не свечки зажженные держали, как оно полагается, а скомканные в жгуты кредитки, тоже подожженные. Все эти вещи в романе есть.

И сразу понимаешь, что у Габо в повествовании огромное влияние на ход событий оказывает окружающая обстановка, атмосфера. Предрассудки играют важную роль. Поселения окрестные со своими причудами. Природные явления. Ливни. Страшный зной. Все это не может не сказываться. Вы же знаете, проливные дожди с грозами могут там по двое-трое суток идти, и тогда кажется, что с неба сыплются камушки, потому что дождь — стеной, потоки, реки воды, и это, должно быть, оставило в нем неизгладимый след. Он напитывался впечатлениями от всего, что творилось вокруг, пока природные стихии бушевали с тропическим неистовством. Ведь до недавнего времени в Аракатаке не было электричества. Только маленький генератор на весь городок.

Весь этот край, от Сьенаги до Аракатаки и дальше до Фундасьона, — это все банановая зона. Земля здесь очень плодородная, благодаря стекающим с гор рекам в этой маленькой долине, широкой долине, скопились аллювиальные наносы. Аракатака была сельскохозяйственным городком. Там уже ощущались первые признаки банановой лихорадки. Все банановые плантации были сосредоточены в этом районе. Первое время владельцы банановых плантаций сами жили при них.

Мой дед Антонио Даконте прибыл туда из Италии и считался в городе важной персоной. Открыл лавку — «Магазин Антонио Даконте». Он не был невесть кем. Дед эмигрировал из Италии ближе к концу девятнадцатого века и высадился в Санта-Марте. Один из первых колонистов в Аракатаке; он пришел туда и фактически помог основать город. Он появился в Аракатаке, когда туда пришли турки и итальянцы; Аракатака была крошечным поселением.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. В Аракатаку прибыли трое младших отпрысков Даконте: Педро Даконте Фама, Мария Даконте Фама и Антонио Даконте Фама, который там и остался. Тогда они все были еще очень молоды. Дела в Аракатаке у него заладились. О, да. Он тремя фермами владел. И большинство домов в Аракатаке моему отцу принадлежали. Он в Европу ездил, отец мой. А остальные — те не разъезжали.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Он прибыл в Аракатаку уже при деньгах, или, не знаю, может, провернул несколько очень успешных сделок, потому что по приезде сразу же огромный магазин открыл и кинотеатр устроил. Он владел одним из самых больших домов на том месте, которое там Четырьмя углами называют, — это, если можно так выразиться, Таймс-сквер Аракатаки. Четыре угла, да. Огромный угловой дом. На четверть квартала раскинулся, не меньше, потому что во дворе что-то вроде зрительного зала он устроил. Кинотеатр. Прямо во дворе своего дома. Стулья расставил, аппараты купил, а кинопленки ему поездом из Санта-Марты присылали. У него люди свои были, чтобы кинофильмы отбирать и привозить, киномеханик и всякое такое. Он фильмы закупал, и музыкальный автомат тоже. Все новшества, какие появлялись, доставлял в Аракатаку, потому что регулярно наезжал в Санта-Марту.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. Папа нас обычно на ферму вывозил в самую рань, чтобы мы утренним воздухом дышали. Там бананы росли, много-много, они падали на землю, и их заботливо укрывали, а я, бывало, от одной грозди банан отщипну, от другой тоже.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. А позже туда заявилась компания «Юнайтед фрут» и многие фермы скупила. Хотя все исконные владельцы ферм там оставались, «Юнайтед фрут» практически стала банановым монополистом. Сама и бананы скупала, и перерабатывала, и на экспорт продавала. У нее и суда собственные имелись.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Но, конечно, в описываемое время переезды с места на место трудности уже не представляли, потому что люди приезжали, сразу открывали лавку, а затем уже и землю покупали. Земля в 1947 году, после Второй мировой войны, опять вздорожала. И в итоге многие нежданно-негаданно вышли в богачи. Это называлось здесь банановой лихорадкой. Мои тетки, семья Ногуэра из Санта-Марты, с тех самых пор и живут в богатстве.

ЭЛИХИО ГАРСИА МАРКЕС. А чтобы их высшим управленцам безопасно было, «Юнайтед фрут» построила свои поселки подальше от города, прямо посреди плантаций. Эти их поселения в Аракатаке — что-то вроде квартала Эль Прадо: все дома деревянные, окна с тюлевыми занавесками специальной сеткой забраны, против москитов, бассейны, теннисные корты, и все это посреди неправдоподобно ухоженных лужаек. В общем, по ту сторону железной дороги, ею же отделенная от остального города, выросла посреди мирного спокойствия плантаций цитадель гринго — «электрифицированный курятник», как его называет Гарсиа Маркес, и нипочем им там ни пекло, ни уродство с нищетой, ни вонь нечистот. А по другую сторону — город. Домишки деревянные под жестяными крышами, а то и просто хижины из тростника, замешанного на глине, выстроенные и соломой крытые. Тот самый городок, в который в августе 1910 года прибыло привлеченное до некоторой степени банановым бумом семейство Маркес Игуаран.

Глава 19. БУ-У-УМ!

История о том, как латиноамериканский роман производит фурор и одни утверждают, что это из-за Габо, а другие не соглашаются

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Потом началась эта история с Бумом, и я прочитал «Спокойную совесть» Карлоса Фуэнтеса. Попробовал вернуться к Карпентьеру, но я не нашел в нем того, что позже сделал Габито. Взрыв произошел в 1967 году, когда вышли «Сто лет одиночества». Я имею в виду весь тот период целиком, когда вам и в голову не пришло бы приравнивать Гарсиа Маркеса к магической фантастике. В то время, говоря о магической фантастике, вы подразумевали Карпентьера, что-нибудь из его «Экуэ-Ямба-О!», из «Царства земного». Но с Гарсиа Маркесом эта литература у вас не ассоциировалась. Ассоциации возникли позже. Много позже. У тех, кто, как и я, склонен читать приступами, но постоянно.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Это был очень значительный вклад, но не считаю, что вклад единоличный. Я думаю, каждый писатель так называемого Бума внес что-то свое — и Карлос [Фуэнтес], и Варгас Льоса, и еще одного или двоих я назвал бы. Безусловно, Кортасар был очень значим. Думается, их совокупное влияние смогло возыметь такое действие именно потому, что каждый из них добавлял свое. Сила, которой обладали их произведения, вынесла литературу Латинской Америки в центр внимания нелатиноамериканской читающей аудитории. Я так сказал бы. Думаю, дело еще и в том, что испаноязычной литературы почти не существовало, и сам Карлос отмечает этот факт в ряде своих произведений. По большому счету, после «Дон Кихота» не появилось практически ничего. Роман как художественная форма не вызывал серьезного интереса. Я не отношу сюда испаноязычную драматургию — Гарсиа Лорку и других. Я говорю исключительно о романе. Он отсутствовал в мировом сознании, пока этот бум, словно по волшебству, не привлек внимание читателей в Европе и Соединенных Штатах.

САНТЬЯГО МУТИС. Вот именно, он и есть тот, кто сметает преграды.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Многие из них жили в изгнании. Зачастую по той причине, что в произведениях не просто критиковали власти своих стран, но и обрушивались на них с нападками. Думаю, что литературные труды Габо превосходят остальные, и все же он вряд ли мог существовать сам по себе, в одиночку. Уверен, его творчество нуждалось в творчестве других, кого я упомянул.

ХОСЕ САЛЬГАР. Вспоминаю, как он приехал, чтобы привлечь к изданию «Ста лет одиночества» как можно больше внимания. Целой командой наезжают рекламу делать, добиваются, чтобы продажи до небес взлетели. Спецы эти по связям с общественностью… Бум начинается!

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Да, согласен целиком и полностью: он был драгоценным алмазом в короне. И тем не менее без других и он как писатель не появился бы.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Не знаю, сыграл ли он в этом роль паладина, или, может, сам порядок вещей тогда уже начал меняться. Варгас Льоса вышел на сцену позже, однако Хулио Кортасар и Борхес тогда уже во весь голос заявили о себе. И другие литераторы — Бенито Перес Гальдос[78], например, серьезный писатель, но позабытый. Его «Донья Перфекта». Его «Насарин». Причем ни один из них не был подражателем. Каждый писал в своей манере. Никто не пишет так, как Хулио. Он больше всех признан в мире. Чему во многом способствовал Париж. Он пишет получше любого француза. Он пародирует всех французских интеллектуалов.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Он действительно был представителем и образчиком этой разнонациональной литературы, если можно так выразиться. Поэтому, думаю, было бы неверно утверждать, что латиноамериканская литература вошла в сознание мира благодаря одному только Габо. Хотя, пожалуй, самое знаменитое из единичных произведений бума — и правда «Сто лет одиночества».

САНТЬЯГО МУТИС. Это Библия. Роман рисует картину жизни во всех ее подробностях, от начала и до конца. Эдакая разновидность человеческой породы, показанная и рассказанная с позиций правды людей, глубоко колумбийских по духу, той правды, какая здесь бытует, какой здесь живут… Что есть у Габо и за что весь мир благодарен ему, так это любовь к человеку. Этого у него не отнять.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Я по-своему скажу, хотя, в общем, подобные формулировки уже устарели. В мое время — в эпоху свинга, джаза — мы выразились бы так: «Это кайф». У бразильцев на такой случай припасено словечко jeito[79]. Подошло бы сюда и испанское duende[80], но мне больше по душе понятие ángel — магия ангельского очарования. Так вот, у «Ста лет одиночества» определенно есть duende, и это duende зачаровывает, насылает на читателя ангельские чары. Безусловно, я считаю Габо очень сервантесовским по духу. Что в нем такого особенного? Отчего луна не сходит со своей орбиты? У него jeito самобытного писателя.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Меня много раз спрашивали, кто из всех латиноамериканских писателей и романистов, поднявшихся вместе с ним на волне бума, разделяет с ним этот бум. Мой ответ: никто. После него все выглядят блеклыми, посредственными. Он среди них и есть настоящий творец; остальные — отдельные личности, получившие хорошую рекламу, в том числе за компанию с другими. Потому что такое творение, как бум, — это плод изобретательности издателей. Они создали ажиотаж, который не по силам самому писателю. Но кто же заслуживает звание лучшего? Он… лучший писатель… Это неоспоримо.

САНТЬЯГО МУТИС. Хуан Рульфо, например, не попал в волну бума, как и Хосе Мария Аргедас. Думаю, по той причине, что в Аргедасе и Рульфо чувствовалось нечто очень тяжелое, зловещее. А СМИ в большинстве своем вынуждены нести мысль, что бедность — это путь к спасению души, что мы можем быть богатыми, что счастье заключается в достижении определенных целей и здесь все решает лотерея судьбы. У Рульфо же взгляды полярно противоположные. Он находится в плену у царства своих мертвых. Но однозначно отнести его творчество к определенной категории не так-то просто, в том числе и потому, что Рульфо — величайший среди них. Это Рульфо, Аргедас, Гимараеш, Габо… В общем, мне кажется, Европа тоже была ослеплена. По ряду очень важных причин. Например, Испания, хотя и наделена особым даром повествования, сейчас позабыла это искусство. В то время как все эти люди — чародеи в деле рассказывания историй… Поэтому Испания была посрамлена. Она переживала жуткие перипетии своей духовной истории. А нельзя не признать: иногда литература своей силой меняет целые страны, и рассказчики — те, кто рассказывает истории и произносит важные вещи, — при этом присутствуют обязательно. Это тоже привлекало к нему внимание.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Роман производил впечатление латиноамериканского, потому что, по сути, он латиноамериканский и есть. Но казался особенным, не похожим ни на одну другую книгу. В нем чувствовалась подлинность. Он насыщеннее, но вместе с тем проще. Он выламывается из рамок, вырывается за пределы обыденного. Один Мелькиадес чего стоит! Я влюбился в этот роман. Давал его читать друзьям из Индии, особенно тот пассаж о санскрите, где говорится, что «буквы напоминали бельё, повешенное на проволоку сушиться…»[81]. И момент, когда он понимает, что цыгане происходят из Индии. Что-то мне не верится, чтобы Мелькиадес был родом из Индии, поскольку у цыган нет индийских корней. Ведь совершенно очевидно: самые могучие корни у цыган в Испании. Это чувствуется у того же Гарсиа Лорки. И у Альберти[82]. И в великом мексиканском матадоре Бельмонте.

РОУЗ СТАЙРОН. Я прочитала «Сто лет одиночества» года за три-четыре до знакомства с ним, когда роман издали на английском языке. В конце 1960-х он вышел на испанском, а в английском переводе появился только в 1970-м. Тогда-то я и прочла его.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Роман я перевел, можно сказать, по воле случая. Как по воле случая сделался переводчиком. Я оканчивал аспирантуру в Колумбийском университете, и мы с друзьями, двумя моими однокашниками и еще одним, из Бруклинского колледжа, придумали выпускать литературный журнал под названием «Одиссей». В мою обязанность входило подбирать новые произведения испанских и латиноамериканских авторов. Каждый выпуск мы посвящали творчеству двух писателей: одного европейского и одного из Латинской Америки. Я приходил в публичную библиотеку на 42-й улице и просматривал журналы в поисках подходящих произведений, которые могли бы представлять для нас интерес. Мы отбирали четыре-пять рассказов, а потом их требовалось переводить. Помню, среди авторов был уругваец Онетти[83]. Я же, поскольку один переводил всех, брал себе разные псевдонимы.

Нью-йоркским издателем Хулио Кортасара была Сара Блэкберн, а ее муж, поэт Пол Блэкберн, являлся его литературным агентом. У нас Кортасара не знали, зато в Аргентине он пользовался большой известностью. Его «Игру в классики» с помпой издали в начале 1960-х годов. И мне позвонила Сара — она знала о нашем «Одиссее» и о том, что я там был переводчиком. Звонит и спрашивает, не хочу ли я взглянуть на этот аргентинский роман и перевести его. Я ответил «да», и она прислала мне текст. Попросила для пробы сделать перевод одной главы. Я перевел первую и еще одну. Выслал ей. И ей понравилось. Понравилось и самому Хулио. Он пожелал, чтобы я переводил книгу. Я согласился, хотя сам роман еще не прочитал. Позже я обнаружил, что это лучший способ переводить — не прочитав текст заранее.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Отсюда он пишет письма видным писателям того времени. Варгасу Льосе и тому аргентинцу, как же его?.. Кортасару. Он им пишет и посылает им роман, желая узнать их мнение. Роман был уже завершен, но не издан. И оба ответили, потрясенные, изумленные: «Что мы можем сказать? Нам, похоже, самим надо у него мнения спрашивать».

ГРЕГОРИ РАБАССА. Хулио и Габо потом сблизились в Париже. Они дружили, а Габо требовался переводчик для «Ста лет одиночества». Своим знакомством они обязаны политике. Ведь оба — латиноамериканские политэмигранты и в Париже кое-что делали для левых. И, конечно, вещи друг друга читали. Он пожелал меня в переводчики, но я тогда был занят другим текстом. И сказал: «Позвольте я сначала Астуриаса доделаю». Да, кажется, это была вещь Астуриаса, хотя, может быть, и Клариси Лиспектор[84]. Я тогда только возвратился из Рио после развода и новой женитьбы и узнал, что мой перевод «Игры в классики» удостоился Национальной книжной премии. В те годы переводам еще присуждали премии. Теперь нет. И я ее выиграл. Не помню, дали ли мне с этой премией хоть сколько-то денег.

Короче говоря, был такой венесуэльский скульптор, Хосе Гильермо Кастильо. Он к литературе имел отношение и выступал в роли литературного консультанта для организации, которую сегодня называют Обществом американских континентов. Он развернул здесь мощную кампанию среди издателей и добыл деньги на перевод книг латиноамериканских авторов. В том числе книги Габо — с издателем Кассом Кэнфилдом — младшим, чей отец, Касс Кэнфилд, был одним из основателей издательства «Харпер энд бразерс», оно потом стало называться «Харпер энд Роу»[85]. Так вот, они купили права на «Сто лет одиночества» и выделили деньги на перевод. Перевод передали центру, а те заплатили мне за работу. Причем без всякого роялти. Переводчикам тогда не полагалось получать роялти — отчисления с продаж переведенных ими книг. Мне такое вообще в голову не приходило. У меня и агента-то не было. Полагаю, следовало завести себе агента, но это все сильно усложнило бы. Потом перевод издали — вот, собственно, и весь сказ.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. В марте 1968 года Габо делится со мной впечатлениями о том, как его изумляет колоссальный успех «Ста лет одиночества» в Италии.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Не думаю, что получил за перевод больше десяти тысяч долларов. Конечно, тогда это были совсем другие деньги, но они определенно могли бы заплатить и щедрее. Но вышло так, ничего не поделаешь. Касс выбил для меня роялти за издание, выпущенное для любительского клуба «Книга месяца»; сейчас его уже не существует. Правда, то были совсем небольшие выплаты, порядка 300–400 долларов в год — очень скромно. Это я потом сообразил, что к чему, и, проявив некоторую ловкость, раздобыл права на перевод уже покойного автора, Машаду де Ассиса[86]. Так что теперь я и есть Машаду де Ассис. И все отчисления поступают мне.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Приехав в 1974 году в Соединенные Штаты, я принялась ходить по книжным магазинам: смотрела, где у них книги Гарсиа Маркеса помещены, и заставляла переставлять их туда, где им полагается стоять. Потому что его вечно ставили под букву М, совершенно не соображая, что место его под буквой Г. Кажется, я даже в библиотеках видела, в каталогах, что он под буквой М значится. В Соединенных Штатах до сих пор считают, что Гарсиа — его второе имя, а настоящая фамилия — Маркес.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Помнится, на перевод у меня ушло меньше года. Я жил в районе Бруклин-Хайтс, и еще у нас на побережье в Хамптон-Бейс пляжный домик имелся. С чудесной верандой — на той веранде я и работал над переводом. То издание, с которого я переводил, было оформлено в багровых, белых и красных тонах. Печатал я на своей «Олимпии»; я и сейчас ей пользуюсь, хотя получается не так быстро, как в прежние дни. Я работал с оригиналом и со словарем. Делал один экземпляр, без копий. И готовое отсылал Кассу, чтобы тот сразу приступал к редактуре. Нет, ощущения, будто я сам это писал, не возникало. Но я считал, что мой перевод неплохо читается. Вот и все, что я по этому поводу думал. Прочие мысли позже уже приходят, а пока ты переводишь, все внимание сосредоточено только на словах. С ним было довольно легко. Может, я сейчас немного впадаю в мистику, но скажу, что он будто подсказывал мне, какое слово выбрать. Ибо у слова, которое он использовал на испанском, в английском языке неизменно находился лишь один превосходный эквивалент, в точности передающий мысль автора. Я не то чтобы превозношу его — я похвал не раздаю. Но вещь сделана хорошо. Перевод вышел сразу же и принес ему славу. Очень быстро. Думаю, всем на континенте пришлось по душе, что нашелся кто-то, наконец заговоривший от их имени. Он первым из латиноамериканских писателей приобрел мировую известность и заодно привлек всеобщее внимание ко всей группе литераторов, образовавшейся вокруг него.

САНТЬЯГО МУТИС. Сколько лет в то время было Габо? Это 1967 год, так? А Габо родился в 1927-м или в 1928-м. Сорок лет получается. После «Ста лет одиночества» в нем начал проклевываться совсем другой человек.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Я виделся с ним всего раз, когда он приезжал в Нью-Йорк. Его сыновья еще совсем маленькие были. Книга тогда только-только вышла, и для него организовали несколько мероприятий, где ему следовало появиться. Мы накоротке повидались в его отеле. В каком, не вспомню. На окраине Манхэттена, типичный такой для мидтауна[87] отель. Моя жена Клем чуть позже подъехала, она в тот день лекции читала. В сущности, говорить нам было особо не о чем. Жарища стояла страшная, дружеские отношения между нами то вспыхивали, то гасли. Но я знал его не так хорошо, как Хулио. Он на Хулио совсем не похож, тот — человек очень открытый. А Габо более сдержан, закрыт. Есть и еще кое-какое различие. Хулио на несколько футов повыше будет.

САНТЬЯГО МУТИС. Так не бывает, чтобы слава не повлияла на человека, но если ты одинок, то тебе в одиночку с этим справляться приходится. Думаю, Габо подчинился неизбежности. Нет! Не так, он не подчинился — его и не спрашивали, слава сама настигла его. Как настигает дикий зверь, как пронзает рогами бык. И тогда мало-помалу, постепенно в нем начал проявляться другой человек. Теперь он совсем уже не тот.

Глава 20. Габо как прилагательное, как существительное и как глагол

История о том, как Гарсиа Маркес превращается в знаменитого автора «Ста лет одиночества»

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. В среде критиков, обозревателей и журналистов многие впали в габопоклонство, устраивают форменный культ, заполонивший все и вся и определенно подавляющий остальных. Особенно тех из нас, кто позже пришел в литературу и пытался писать. Каждый горел желанием создать еще один роман, который тоже станет портретом эпохи. Помню даже, как в роман Агилеры Гаррамуньо[88] «Краткая история всех вещей» засунули нечто вроде закладки с надписью: «Продолжает традиции „Ста лет одиночества“». Куда только не пихали закладки эти, с ними все книги продавали. Ох уж этот разрушительный гарсиамаркизм!

ХОСЕ САЛЬГАР. Он на все повлиял, так я думаю. Пагубно — на пришедшее сразу вслед за ним поколение. Подобный эффект в свое время произвел Уотергейт. После Уотергейта все профессиональные журналисты считали своим долгом низвергать президентов. Так и с Габо: когда в разгар бума латиноамериканской литературы к нему пришел ошеломительный успех, журналисты все как один уверовали, что обязаны писать лучше него и это единственный для них способ преуспеть. И ведь многие думали, что Габо — писатель не ахти какой, что они способны на большее, и однако начали подражать ему.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Помню одного журналиста, Хуана Госсейна, так он авторитет заработал тем, что писал совсем как Гарсиа Маркес. И ведь ясно как день, что он всю дорогу гарсиамаркесировал.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Однажды, помню, дома у Малыша Сепеды Габито прямо так и заявил Госсейну — мол, хватить мне подражать.

ХОСЕ САЛЬГАР. Нормальный ход вещей. Я потерял связь с Габо, а он тем временем начал внутренне меняться, впрочем, быстро вернулся в Колумбию. Отношений с журналистикой он никогда не рвал, разве что на те пять лет. До того момента, пока мы все, и особенно Гильермо Кано, каким-то чудом не убедили его, что он должен продолжать писать свои колонки. Та, с которой он начал, рассказывала об одном блестящем министре; и где бы он ни был, он обязательно сочинял тексты для своих колонок и вовремя присылал их, однако это был уже совсем другой Габо.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Потом его захлестнуло славой. Именно тогда его начали величать Габриэлем Гарсиа Маркесом. И все ринулись вызнавать о нем все что только можно. Даже габопоклонники появились, габолюбы, обожатели его. Габопоклонство и сейчас, между прочим, существует. По всему миру. Здесь, у нас, нашлись и завзятые габолюбы вроде Карлоса Хоты — он принялся записывать все, какие только попадутся, сведения о Гарсиа Маркесе, сопоставлять их и сравнивать; бывал ли он здесь, бывал ли там. Но это уже позже, когда тот француз, Жак Жиляр, пожаловал…

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Жак Жиляр приехал в Колумбию, кажется, году в 1977-м. И как прибыл, сразу же с Альваро Мединой[89] связался, поскольку уже знал о нем по библиографическим ссылкам, и тот помог ему собрать все необходимые исследовательские материалы для докторской диссертации о Гарсиа Маркесе и его друзьях-приятелях из «Ла Куэвы». Это он, Жиляр, позже окрестит их компашку «барранкильянским обществом».

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Тогда-то я и оказался вовлеченным в эту запутанную историю. Возвращаюсь из внутренней Колумбии на побережье и слышу, как о нем чего только не рассказывают. Познакомился с братом его, Хайме Гарсиа Маркесом, хотя никаким габолюбом я себя не считал. И не слишком-то интересно мне было что-то о нем разузнавать.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Когда я вернулся в Колумбию, Габо все время держался возле нас, и первое, что мы сделали, — приступили к экранизации «Недоброго часа» для телевидения. Тогда в Габо и зажегся подлинный интерес к визуальным средствам. Мы с ним много общались, разговаривали подолгу, обсуждали разные возможности переноса его сюжетов на телевизионную почву. «Недобрый час» стал первой работой Габо, попавшей на телевидение, на экран[90].

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Знаете, любой великий писатель возбуждает у публики огромный интерес, причем не только его книгам уделяется повышенное внимание, но и самой его персоне. Смотрите, сколько всего о Томасе Манне написано? Вон, на днях только читал его обстоятельнейшую биографию. Даже если писатель не из первых, к нему все равно огромный интерес просыпается.

Возьмем, например, одного автора, который очень меня привлекает, — Сомерсета Моэма. Я почти все, что мне попадается о Сомерсете Моэме, от корки до корки прочитываю. А если вас так интересует все, что связано с писателем далеко не первого ряда, то что уж говорить об авторе, который у каждого на слуху?

НЕРЕО ЛОПЕС. Он не в Колумбии состоялся. Он в Париже жил, в Мехико, а Колумбия…

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Я в Боготу в 1968-м из Европы вернулся. И вижу — Габо везде и повсюду, Габо у всех на устах, только о нем и разговоры.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Уверяю вас: спросите кого-нибудь из этих типов, пижонов этих столичных, — так они не поймут и половины того, что в его романе написано. А не поймут, потому что это роман сугубо местного разлива, он о Барранкилье, о нашем побережье. Потому как Колумбия на три отдельные части разделяется: Пайса[91], затем Качако — это столица и ее округа, и наш край забубенных невежд, как они о нас думают. Так вот, половина качакос, пижонов то есть, книгу ни за что не уразумеют, ведь они и представить не могут, чтобы человек выкидывал все эти фортели, о которых в романе говорится. Нет, это роман совершенно нашего, местного разлива. И ничего в нем не придумано.

САНТЬЯГО МУТИС. Это все мир, которым он жил, который впитал, мир, совершенно мне не знакомый. Я же городской человек. Наша семья абсолютно другую жизнь вела, чем его, небо и земля, ничего общего. И образование у меня другое.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Это трудно. Не только тому, кто родом из Аракатаки, но и любому писателю вообще. Габо же что натворил? Он невероятно высоко планку в литературе задрал, и часто думаешь… Как бы это сказать? Он — та фигура, которая в определенном смысле влияет на траекторию развития литературы, и не только той, что на побережье, но и колумбийской в целом. Конечно, и мировой, но мы сейчас не об этом. Так что мы, писатели здешнего края, за это будь здоров как дорого заплатили и тем не менее преклоняемся перед ним.

САНТЬЯГО МУТИС. Габо проходит через всю мою жизнь. Первые прочитанные мной книги — это книги Габо, и я до сих пор нахожусь под сильным его воздействием; и эта связь с ним, отношения, они самые настоящие. Точно так же это влияние ощущает на себе любой представитель моего поколения, когда-либо занимавшийся писательством, потому что с того момента, как я начал читать, и до тех пор, пока не повзрослел и сам не стал писателем, Габо постоянно присутствовал в моей жизни. Это неоспоримый факт. Он занимает огромное место. И все же совершенно другое впечатление складывается, когда сейчас его перечитываешь, в сравнении с теми, детскими ощущениями. В том возрасте «Палую листву» или «Полковнику никто не пишет» ты как истину воспринимаешь, как правду. Но какое же упорство, какую настойчивость он проявляет в литературе, в жизни! И с этой отправной точки ты начинаешь прокладывать свой путь. Одним этим он уже влияет на тебя, ведь, глядя на него, ты стараешься тоже проявлять упорство, строже спрашивать с себя, уже в чем-то своем. Это большой урок. Его требовательность к себе. Насколько ты можешь быть требовательным к себе. Но уже в своем. Ведь у каждого все свое.

РОУЗ СТАЙРОН. Билл познакомился с Габо и Карлосом Фуэнтесом в Мехико. На одной грандиозной вечеринке, они оба там присутствовали. А мне шанс встретиться с Габо, пообщаться с ним, выпал только в 1974 году. Я действительно не знала о том, что он собирался там быть. Я находилась в Чили, когда там случился переворот, и вернулась лишь в начале 1974 года. Познакомились мы, думаю, попозже, но в том году. А может, уже в 1975-м. Тогда проходили трибуналы Бертрана Рассела[92] по Чили и конференция известных чилийских общественных деятелей, которых Пиночет держал в заточении и которые, наконец, вырвались на свободу: дипломаты там были, певцы, многие другие. Все они собрались на трибунал в Мексике. Я прилетела в Мехико на встречу с Орландо Летельером[93], который только прибыл, и совершенно не знала, что там будут и Карлос с Гарсиа Маркесом. Мы все в то время проявляли активность на общественном фронте и были настроены против Пиночета. Годом раньше чилийское фиаско в той или иной степени ударило по каждому из нас. Да, так и получилось, что мы познакомились, и потом очень подружились, и проводили втроем много времени.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. К тому же он человек с такими корнями, такой скромный… Я уже говорил — по мне, так это не грех и ни разу не зазорно. Даже наоборот. Настырный он парень. Честный. И всю свою жизнь был такой, честный. Работящий. Очень упорный в работе. Чего еще от человека требовать? Иногда, конечно, и до бешенства доводил. Не как литератор, а именно как человек, характером своим несносным. Но положение его заслуженное. То место, какое он сейчас в жизни занимает, он своим горбом заработал.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. На самом деле есть два Габриэля Гарсиа Маркеса: до «Ста лет одиночества» был обыкновенный, как все, парень, ничего выдающегося, а после «Ста лет одиночества» он в совершенно другого человека превращаться начал…

В его эру: «Сто лет одиночества» уже написаны

Все это вылилось в сущий ад. Каждый божий день на меня сваливаются в среднем по трое прохиндеев со всей Латинской Америки, так что после лета мы перебираемся на конспиративную квартиру. Причем каждый является ко мне с рассказами о том, как глубоко в нем отзываются все горести мира, а сам подсовывает восьмисотстраничный кирпич собственного сочинения. Если вот это и есть слава, то я предпочел бы вкушать ее, уже будучи памятником.

Габриэль Гарсиа Маркес. Письмо Альфонсо Фуэнмайору из Барселоны

Глава 21. Богатый и знаменитый

История о том, как Гарсиа Маркес расплачивается с долгами и раздает деньги направо и налево

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Они уехали в Испанию и прожили там несколько лет. Потом вернулись, и мы снова увиделись, но тогда с ним уже невозможно было выйти на улицу. И хотя это не я уезжала в Испанию, но я пошла к ним повидаться. О да, он к тому моменту стал известным. В Испании его считали знаменитостью.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. В 1967 году он обосновался в Барселоне, и мы с ним виделись практически каждый день, я участвовала во всех его задумках и начинаниях. Он часто устраивал нечто вроде закрытых репетиций и хотел узнать, что я думаю, каковы мои впечатления.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Он когда собрался писать «Осень патриарха», решил отправиться в страну, где все еще правил могущественный патриарх; короче говоря, пустился в погоню за Франко. В Барселону. Ему хотелось узнать, как живется при режиме Франко, понять, каков он сам, что из себя представляет. Конечно, потом он и других диктаторов много изучал. «Осень», по всей видимости, больше сосредоточивается на венесуэльском диктаторе Хуане Висенте Гомесе. Хотя он обо всех диктаторах Америки собрал сведения, и о Рафаэле Леонидасе Трухильо в частности, тот правил в Доминиканской Республике. Даже кое-что порассказал мне о Трухильо, о чем нигде не писал, потому что, конечно, насобирал гораздо больше информации, чем в итоге в книгу включил. Оказывается, Трухильо однажды шел куда-то в окружении своих телохранителей и встретил старика, в котором узнал своего однокашника по школе, хотя тот классом старше учился, и удивленно так заметил: «Смотри-ка, такой-то до сих пор жив». А позже телохранители ему сказали: «Уже нет».

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Он соскучился по карибскому побережью и вернулся в Барранкилью, чтобы, согласно общему мнению, снова почувствовать запах подгнивающей гуайявы.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Кике сдал ему внаем свой дом. И он въехал туда с Мерседес и детьми. Он писал… Нет же, говорю вам, он отдалялся.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Да нет, вовсе нас не сердило, что мы больше не треплемся с ним, как раньше, о чем угодно, однако мы все сильнее отдалялись от него, по той же причине, по которой у людей обычно дорожки расходятся: из-за денег там или из-за женщин. А какой еще может быть повод с человеком разойтись — деньги или бабы. Других не бывает.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Он уже тогда был Гарсиа Маркес. Но пока еще не нобелевский лауреат.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Нет, Гарсиа Маркесом он еще не стал. На полпути к Гарсиа Маркесу находился. Пока не дошел. Это же я в том доме жил, и Альваро, такой, мне говорит: «Не валяй дурака, Кике, видишь же, Габито без гроша мается. Съезжай из своей студии, вон, у мамаши своей перекантуешься. А он тебе заплатит. Он огромных денег заработает на этой книжке, ну, которую издает. А как заработает огромных денег на книжке этой, так тебе и заплатит». Вот почему я из своего дома съехал и сдал его Габито в аренду. Потом, когда я маху дал и спросил с него плату, он взъелся на меня из-за этого. «Хорош выделываться, давай плати, эдакий ты сукин сын, раз должен мне, так и плати, не отвиливай. Два года уже в доме моем живешь, а платить не платишь». Потом он все же расплатился со мной. Тогда мы сердитые друг на дружку были, но зла — нет, зла не держали.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Когда он разбогател, он наконец-то сполна с мясником расплатился за все то мясо, что тот ему в долг отпускал.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Отношения с деньгами — вопрос фундаментальный, и не только для Габо: на том весь мир стоит. Когда у тебя совсем ни гроша, на что угодно пойдешь, только бы средства добыть. Если у тебя есть хоть какие-то деньги, то ты вообще вряд ли из-за них переживать будешь, но если у тебя их достаточно, а может, даже с избытком, то уже удовлетворяешь разные свои прихоти и только ради денег ничего делать не станешь.

Правду говоря, он любил дорогие рестораны и шампанское лучших марок. Много памятных обедов у нас было. Не вспомню уже, за чей счет. Я точно платила по одной простой причине — Габо не любил счета оплачивать и, бывало, просил: «Ты, Каме, уплати по счету и на меня запиши, добавь к тому, что я тебе уже должен».

АРМАНДО САБАЛЕТА. Я узнал из «Эль Эспектадора», что Гарсиа Маркеса наградили премией Ромуло Гальегоса размером в сто тысяч боливаров, а он те деньги передал в пользу каких-то политзаключенных. Затем другую премию получил, в десять тысяч долларов, и снова каким-то другим заключенным отдал. И я… Я очень люблю город, где Гарсиа Маркес родился, и хорошо знаю дом, в котором он появился на свет: сейчас там двор весь зарос сорняками и кустами ежевики. Единственная разница с тем, что было, — от фасада лишь половина осталась. Я видел, в каком состоянии этот дом — заброшенный он теперь, — да и городу тоже многое нужно, водопровод нужен, больница, школа средняя, в конце концов… А он на сторону деньги отдает. Из-за этого я и написал песню, в которой говорится:

Ах, писатель Гарсиа Маркес,

Ох, писатель Гарсиа Маркес,

Тебя нам надо вразумить:

Ты землю, где на свет родился,

Изволь и холить, и любить,

Ты больше так не вздумай делать,

Не смей свой город забывать

И дом родной, где свет увидел,

На произвол судьбы бросать

В беде и в полном запустенье,

Как будто дела тебе нет.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Он приехал в Колумбию и сказал, что деньги от венесуэльской премии отдал партизанам, на революцию, значит. А когда здесь заваруха с мятежниками началась, там, в Боготе, на демонстрации произошла та история с парнишкой. Фотография, как там университет поджигают, весь мир обошла; он убегал, а они в него бросали все что ни попадя. Габо же написал, что принимал участие в той революции. И тогда Пачо Посада — он Консервативную партию поддерживал и был редактором в «Диарио дель Карибе» — явился и раскопал все это, и еще передовицу тиснул, где говорилось, мол, как легко таким манером революцию сделать. Издалека. Теперь у него денег куры не клюют. Слава теперь у него. И квартира есть — так это у них в Барселоне называется, — и бог знает что еще. Пачо в глотку ему ту передовицу засунул. Он спросил: «Что же ты сюда не приедешь и здесь революцию не замутишь, а? Давай, не теряйся». Он даже сказал мне: «Поезжай в Мехико, камеру свою возьми и поснимай, какой там у него дом. Черт побери! Какой он вообще? Ты видел его, дом этот?» Кончилось тем, что к Пачо пришел Фуэнмайор со словами: «Знаешь что, Пачо, кончай-ка ты этот сыр-бор». А Пачо ему как следует врезал. Написал: «Он со всеми диктаторами переписывается… Лебезит, соглашается с тем, как все мило да прекрасно… А они его в гостевых президентских апартаментах селят».

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Его дружба с Фиделем Кастро очень меня тревожила, очень-очень.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Думаю, Фидель восхищается Габо как выдающимся писателем. И здесь нет ничего странного. Это взаимное притяжение и уважение. И зиждется оно не только на преклонении перед величайшим гением Гарсиа Маркеса, но и на том, что Фидель, наделенный особым очарованием и живостью ума, понимает, с каким почетом Габо относится к его революционным принципам. В каком-то смысле Фидель является воплощением «Осени патриарха». Их взаимоотношения обоих вдохновляют и строятся на разделяемых обоими принципах, и благодаря этому между ними сложилась такая дружба, которая не нуждается ни в каких объяснениях.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Конечно, Аракатака изменилась. Гарсиа Маркес, так сказать, поместил ее на карте, сделал видимой. И жизнь в городе поменялась, потому что туда потянулись туристы. Понадобилось построить новую гостиницу. Понадобилось открыть больше ресторанов. Городская экономика оживилась, пошла в гору. Так или иначе, но приезжие тратили в городе деньги, обедали, останавливались в отелях. И благодаря всему этому дом, где он родился, объявили музеем. Заднюю его часть перестроили. С фасада он выглядит как все эти реконструированные дома, потому что первоначально существовавший дом (надо полагать, он был построен из тростника вперемешку с глиной) развалился. Так они другой на том месте возвели, спереди сделали из материалов посолиднее. А на задах кухню и многое из обстановки сохранили в том же виде, как было при его рождении. Я все время навещаю Аракатаку. Тетки мои еще живут там, кузены, родня двоюродная-троюродная. Кузенов у меня — пруд пруди, встретят на улице и кричат: «Привет, кузен!» — а я в ответ: «Привет, кузен!» — хотя знать не знаю, который это из кузенов, потому что они кузены кузенов. Ох и много же их, столько же, сколько у Буэндиа.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Нахлынули сюда к нам гринго всех разновидностей, иностранцы разные, и мы их на джипе по округе здешней катали, показывали-рассказывали, что и как. Некоторые, бывало, просили раздобыть им марихуаны; такое во времена «банановой лихорадки» было.

АРМАНДО САБАЛЕТА. Я как-то столкнулся с ним в Вальедупаре, уже после того, как ту песню написал, он поздоровался со мной и говорит: «Мне она понравилась. Очень, очень хороша твоя песня, мои поздравления. Три месяца меня жутко раздражало то, что народ неугомонный никак униматься не желал, а через три месяца возмущение на убыль пошло, и я тоже потихоньку успокаиваться начал. Хотел было в ответ собственное вальенато для тебя сочинить, но не отыскал у нас в Колумбии композитора, способного сделать это лучше тебя. А потом и запал у меня прошел». Так что он поздравил меня и пригласил на обед в один из тех дней, когда они праздновали. И очень, очень ему со мной хорошо и приятно было, ручаюсь. Мы выступали в доме у Дарио Павахо, в Вальедупаре. Они там по случаю нашего примирения целый праздник устроили. Он обожает вальенато. Я еще по Аракатаке его знал, когда он в большие знаменитости не вышел. И потом, когда «Сто лет одиночества» появились, тоже его встречал. Он ни капли не меняется. Улыбается, балагурит. И всегда оценит: «Это, маэстро, здорово, это элегантно».

Тогда, в Вальедупаре, он сказал: «Приглашаю тебя в компанию, давай эти пару дней, что я в Валье, вместе пошатаемся». Ну, я и согласился, и куда он — туда и я, и один из братьев Сулета тоже с нами был. Гулянка та на два дня растянулась. И удалась, очень удалась, славная гулянка. Его если приглашал кто — на обед, скажем, или на ужин, — так он Эмилиано Сулету с собой звал, старичка, и меня тоже. Что делать, он решал, а мы подстраивались. Угощали нас чем-нибудь из традиционных блюд. Козленка готовили. Жаркое. Рыбу. Курятину. Наготовят вечно, как на банкет, и непременно поют под африканский барабан, под гуачараку[94] и аккордеон. А пели, как на настоящем состязании певцов вальенато. Вальенатос вообще-то для танцев не приспособлены, вальенато слушать надо. А самый смак — это импровизации. В идеале на празднике вальенато, если он как следует задался, импровизируешь и стихи слушаешь. Танцевать никто не танцует. Потому что музыка эта, ее блеск, красота ее для слушания предназначены, и слова должен слушать тот, к кому они обращены. Ведь музыка в тех краях — она костумбристская[95], бытописательная. Повествует о жизни кого-нибудь, кто в департаменте Сесар живет. По крайней мере в этом регионе песню сочиняют для отдельного человека.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Гарсиа Маркес, которого я знал, был скромным парнем, застенчивым и не стремился к тому, чтобы его нахваливали, дифирамбы пели. А после того как он роман опубликовал и его «Сто лет одиночества» постиг нежданно грандиозный успех, я с ним не виделся. Много лет не виделся, не встречался. Он знаменитым стал, надулся от важности, и вот эта надутость его, осознание собственной значительности сильно меня раздражали. Я не искал с ним встреч, а он — со мной. Однажды — он как раз из своих заграниц вернулся, весь лощеный, изысканно-элегантный — он пришел ко мне, в мой кабинет в издательстве, и вижу: уже не тот он, не прежний. Да, в определенный момент мы с ним познакомились и очень крепко сдружились. А потом уже нет. Он каких-то своих целей в жизни добивался, ну, и я — своих. Его пленяла слава, всеобщее признание, он не успевал войти, как все хором: «Смотрите, смотрите, сам Гарсиа Маркес». А все то, о чем я вам рассказывал, — это чудесные времена были, и, хотя теперь наша дружба врозь, я с теплотой их вспоминаю.

АЛЬБИНА ДЮ БУАРУВРЕ. C Габриэлем Гарсиа Маркесом мы познакомились году в 1971-м, в Париже, когда собирались учредить журнал «Либре». Я знала испанского писателя Хуана Гойтисоло, он очень увлекался авангардом и в том году приехал ко мне, потому что носился с идеей собрать в одном литературном журнале всех писателей латиноамериканского бума — и левых взглядов, и правых. Многие жили в Париже, другие туда часто наезжали, потому что Париж в то время считался интеллектуальным и литературным центром. А Гойтисоло видел предназначение журнала не в том, чтобы разные национальные политики обсуждать, а в том, чтобы покончить с засильем североамериканского империализма в Латинской Америке на всех уровнях: экономическом, интеллектуальном, культурном. Ко мне он обратился, потому что я уже участвовала тогда в многочисленных общественных движениях в духе 1968 года и давала им кое-какие деньги; он попросил меня выделить средства на журнал, там не особо большие затраты ожидались. Я решила, что идея просто фантастическая — не только пропагандировать латиноамериканскую культуру и литературу, но и собрать под одной крышей и известных писателей (как, например, Габо), и тех, кто еще не добился известности (как, скажем, тот парагваец, забыла его имя).

В редакторы Хуан прочил Плинио Мендосу, я с ним не была знакома. Плинио работал в колумбийском посольстве в Париже, то есть уже находился в Париже, а помимо того, Плинио — человек очень дотошный, пунктуальный, в этой их колумбийской, боготанской манере, похожий на английского денди. Хуан считал Плинио превосходным человеком. По замыслу Хуана, в том году мы должны были подготовить четыре выпуска. Плинио составил список кандидатов из числа писателей, а окончательное решение — включать ли их в журнал — оставил за комитетом. Я состояла в том комитете. Одного писателя мы не утвердили по причине его праворадикальных взглядов. Если я правильно помню, то был Гильермо Кабрера Инфанте. Да, Кабрера Инфанте. Но в списке значились двое, чье присутствие в журнале Плинио назвал обязательным. Габо и Октавио Пас. Если мы заполучим эти две ярчайшие звезды, то и остальные нам обеспечены. Это правда. Вслед за ними пришли Варгас Льоса и Кортасар, тот в Париже жил. Женщин мало было. Из женщин только Кларибель Алегриа помню.

Начиналось все как по маслу. Плинио неофициально попросил намеченных писателей прислать свои эссе, как раз тогда я с Габо и познакомилась. Для меня он являлся великим автором романа «Сто лет одиночества», вышедшего в издательстве «Сёй». По-моему, это Северо Сардуй[96] свел его с издателем, и роман был переведен; ну, словом, меня очень взволновало знакомство с ним.

Плинио приводил ко мне писателей. На первых порах я отдала им под редакцию гостиную в моей квартире на улице Бак. Это уже потом мы перебрались на улицу Бьевр. А поскольку в те времена мы не имели такого доступа к изображениям людей, я не представляла себе, как выглядит Гарсиа Маркес. Помню, когда впервые увидела его, он показался мне помесью ежа и плюшевого медвежонка. Варгас Льоса и Кортасар — те всегда безукоризненно выглядели. А он — нет. Ничего общего с писателями, которых я знала, похожими на Билла Стайрона. Он не соответствовал образу великого писателя, не соответствовал моим ожиданиям. К тому же я с первого взгляда поняла, что он невероятно застенчив. Помню, в первую нашу беседу он держался очень скованно, я сказала бы, даже настороженно. И всем своим видом будто спрашивал Плинио: «Что это вообще за женщина? Куда ты меня притащил?» Не знаю, по мне, он не был излишне общителен. Никогда не слыл явным экстравертом, и я неизменно чувствовала в нем изрядную долю робости. В нем ощущалась противоречивость, словно ему неуютно на своем месте, и в то же время проступало в нем гигантское эго: он прекрасно осознавал, кем теперь стал как писатель. Так что да, натура весьма и весьма противоречивая. С ним никогда не почувствуешь себя совершенно непринужденно. Требуется выписывать зигзаги, чтобы ненароком не задеть чувствительных для него мест, проявлять великий такт и осторожность, чтобы не ранить его скрытых чувств, которые где-то внутри кипели, хотя он их и не показывал. Вот уж поистине — одиночество и компания. Личность-одиночка, при этом с четким осознанием своей значимости и одновременно с сильной потребностью в друзьях, в нежности и в восхищении.

МАУРИЦИО МОНТЬЕЛЬ. В середине 1980-х, когда Гарсиа Маркес решил открыть в Мехико книжный магазин «Камбио», меня взяли заведовать отделом культуры. Мы с ним несколько раз выходили вместе пообедать, и он ни разу не позволил мне уплатить по счету. Однажды я пригрозил ему: мол, если он не дает мне платить за обед, то я больше не буду составлять ему компанию. А он говорит: ладно. И сам выбирает ресторан, куда пойти обедать. Под конец, когда мы закруглились со своей едой, приносят счет. Он проворно выхватывает его у меня из рук. И говорит: «Ну, послушай, пока мы тут с тобой ели-пили, у меня тысяча экземпляров „Ста лет одиночества“ продалась. А сколько книг продал ты?»

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Хорошо помню, как отвернулся от Габито из-за того, что он Малыша и меня лизоблюдами Санто-Доминго обозвал и прочими обидными словами. Но вот что я хочу вам сказать: Габо — хороший человек; племяшка моя не так давно случайно встретила его в самолете, подошла к нему поздороваться и упомянула, что она мне племянницей приходится, так Габо ее позвал составить ему компанию в первом классе.

Глава 22. «У нас умерли пятеро королей!»

История, в которой обсуждаются различные теории насчет взаимоотношений Гарсиа Маркеса с мертвецами

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Бесчисленные житейские ситуации, какие-нибудь совпадения его страшно тревожили. Очень, очень сильно. Он безумно нервничал. Эти фобии и страхи у него проявлялись по поводу многих вещей. Например, он не желал останавливаться в доме, где кто-то скончался. И даже крохотного шанса не было, что он на такое согласится.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Не знаю, в курсе ли вы, что означает слово pava? C pava все очень сложно обстоит… В Венесуэле умники-интеллектуалы изобрели выражение: «Это, друг мой, истинно pavoso»; тогда венесуэльцы на нефти разбогатели, и, само собой, богатство тех нуворишей означало, что они не чурались вещей, поступков самого скверного пошиба. Вот интеллигенция и хотела этим выражением остеречь себя от всего, что pavoso — то есть дурно пахнет.

Знаете, что считается верхом pava? Когда в бокал какую-то дрянь плеснут. Так вот, у pava имеются две коннотации. Это то, что мы здесь называем lobo. Колумбийское lobo, боготанское lobo имеет налет классовой спеси. Слово lobo очень ученое, заумное, это связано с его корнями — здесь у нас всегда просвещенная буржуазия водилась. Это словечко происходит от lupanar — дешевых римских борделей для самой черни. И потому loberia означает иметь дело с дешевыми шлюхами, которых тебе мадам предлагает. Когда в высшем обществе этой темы касаются, предпочитают девок называть любовницами, и это звучит вполне себе пристойно. А вот обозвать девушку loba — значит унизить ее, выразить ей презрение. Ясно же, что вкус у loba вульгарный, под стать ее образованию, классу, к которому она принадлежит, это то, что становится lobo. На Кубе в таких случаях говорят picúo (то есть пошлый, вульгарный). А в Мексике… как же это оно? Я знаю это слово, дети мои мне его называли, только я запамятовал. Еще каким-то боком к индейцам относится… Naco. Ну так о чем это я? Да, Габо писал о pava. В венесуэльском понимании это вроде дурного предзнаменования, того, что предвещает плохое, беду может накликать; вот это pava и есть. Некоторые его персонажи отмечены этой pava. И он в своей обыденной жизни очень в pava верит, в суеверия то есть. Чем дальше, тем больше смерти страшится и значение придает глупостям всяким, которые и всерьез-то стыдно воспринимать. Например, насчет соли и прочих недобрых предзнаменований. Во все подобное верит.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Он несколько раз останавливался на нашей ферме в Сипакире. Ниже фермы располагаются соляные копи Сипакиры. Участок у нас достаточно большой, более трехсот акров[97], а дом относительно старый, ему больше восьмидесяти лет, а то и все девяносто — его еще мой тесть строил. Так вот, Габо приехал, чтобы освежить в памяти, как выглядят здешние места, вспомнить свое житье-бытье в Сипакире в те времена, когда он тут в лицее учился.

Так первым делом он с меня стребовал, чтобы я выложил ему всю историю нашего дома — потому что он чрезмерно суеверен. Все эти вещи наводят на него ужас, он сам это нам сказал, и невозможно даже представить, насколько он верит во всяческие предрассудки. «В этом доме кто-нибудь умирал?» — спросил он. Потому что, говорит, если у нас в доме мертвец лежал, он тут ни за что на свете не остановится. Ну, и я поклялся как на духу, что нет, в этом доме никто никогда не умирал. Для меня та ситуация была совершенно неожиданной, я и знать не знал об этой его черте. Но он воспринимал все всерьез. Я-то вообразил, что он шутит, ан нет, он был очень серьезен. Скажи я ему, что у нас в доме когда-то кто-то скончался, он точно не остался бы. Вот это меня сильно удивило, по-настоящему, а поначалу я решил, что он съехидничать хочет. Но нет. Предрассудки насчет всякого такого очень глубоко в нем засели, очень.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Pava эта самая в патологические крайности заводит. Когда Альфонсо Фуэнмайор умирал, он не пришел с ним повидаться, проститься перед смертью с другом, который у себя изо рта последний кусок вынимал, только чтоб ему дать.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. А я так думаю: кто помер, тот помер, да и хрен с ним. Это Альваро Сепеды фразочка, типа «сдох, да и хрен бы с ним». Зачем еще чем-то память забивать? Матушка моя померла, и вот идешь ты на кладбище… Какие ей цветочки принести, раздумываешь, фигли-мигли разные! Умерла так умерла. Чего ей нести, оно ей надо?

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. А я так скажу: когда Альваро Сепеда помирал в 1972 году, Хулио Марио Санто-Доминго за границей был, но сразу в Колумбию примчался. За день до похорон поспел. И все туда пришли, и президент республики собственной персоной, и прочие шишки. А Габито сообщил, что никак не может быть, он, видите ли, в Боливии. (Поднимает руку, чтобы подозвать официанта): Маэстро…

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Кто помер, тому уже какая печаль о цветочках-веночках? И кладбище ему до лампочки, и церемония похоронная, и День мертвых тоже… Что ты человеку дать хочешь — ты это пока он жив давай, неважно, на что ты для него готов, а когда он помер, поздно волосы на себе рвать.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Это потом уже, после того, как все случилось с Фуэнмайором, который за пару дней до смерти с ним разговаривал, он отговорку придумал, почему на похороны не пришел.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. В общем, что касается Альфонсо Фуэнмайора, я следующее сказать могу: Габо исключений не делал. Знаешь же, как он говорит: «Я не хороню моих друзей». Он до ужаса смерти боится и болезней. Ни к кому на похороны не ходит. Ни у матери на похоронах не был, ни у своего брата Йийо, хотя тот в их семье писатель номер два. За одним важным исключением, не поверишь, — это когда отца его хоронили. Разве не странно, а?

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. На эту тему могу вам историю рассказать. Есть в Венесуэле очень хороший кинорежиссер, отличный. Марго Бенасерраф. Слышали, кто такая Марго Бенасерраф? Марго Бенасерраф — женщина выдающаяся. Сняла всего два фильма. И оба большой успех завоевали, а после всего этого говоришь, предположим, с Марго Бенасерраф, а она тебе: «Я с Пабло на мысе Антиб была». Пабло — это у нее Пабло Пикассо. «А потом Анри меня танцевать пригласил». Анри — это у нее Картье-Брессон. «И Пабло мое бедро изобразил».

Однажды она решила снимать фильм о Габо, и Габо ей говорит: «Знаешь, в „Сто лет одиночества“ один пассажик есть во-о-от такусенький, о простодушной Эрендире. Так это в Гуахире снимать можно. Славный такой пассажик». — «Ну да, отлично! Сделаем!» И он пишет для нее сценарий. Тогда она начинает деньги собирать на фильм. В Европу подалась. И меня с собой туда взяла. И однажды мы с Габо приезжаем в один из самых шикарных отелей. В отель, где Никсон останавливался, Гранд-отель в Риме. И там для Гильермо Ангуло чудесный номер зарезервирован, все чин чином. А на имя Габриэля Гарсиа Маркеса, он еще не такой известный был («Сто лет одиночества» только-только в свет вышли), брони не оказалось, хотя в Риме, и вообще в Италии, к нему самые искренние симпатии питали. Тогда ему сообщают: «Для вас брони нет, извините, но мы вам королевские апартаменты предоставим. Вы можете там переночевать эту ночь, а завтра мы обязательно для вас номер найдем». И ведут нас туда, а там все сплошь парчой отделано. Роскошно, как во дворце. А Габо говорит: «Вот черт, маэстро, здесь же Альфонсо XIII[98] умер». — «И что прикажешь делать?» — «А давай пойдем погуляем». И поперлись мы гулять. Всю ночь по Риму гуляли. Все, что только можно, осмотрели. Я уставший был до смерти. А он: «Нет, ну слушай, давай еще к фонтану на Экседра[99] прогуляемся». Мы тащимся на Экседра фонтан смотреть. «Давай к фонтану Треви сходим». Тащимся фонтан Треви смотреть. Черт!

На следующий день… А отель тот очень изысканный, счет подписывать не надо. И когда дело до оплаты дошло, они же счет тебе не дают, а просто называешь у стойки, в каком номере жил, и Габо такой портье говорит: мол, я в апартаментах останавливался, где король умер. А портье ему в ответ: «Простите, сеньор, но у нас в отеле пятеро королей умерли!»

Глава 23. «Тебя как звать?»

История о том, как деревенщина преображается в изощренного дамского угодника

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Габо купил квартиру в районе бульвара Монпарнас и однажды пригласил нас к себе обсудить, сможем ли мы основать кинокомпанию и делать фильмы с его другом, французским продюсером, и с режиссером — португалоязычным, с Мадагаскара, очаровательнейшим парнем, в которого Габо очень верил. Не знаю, успел он уже себя в кино попробовать или нет — думаю, что нет, — но делал кое-какие попытки с ним совместно фильм спродюсировать. И придумал учредить компанию с Фернандо Гомесом, со мной и еще с этим его другом французом… Нет, не вспомню, как его имя…

К слову сказать, тогда одна прелестная историйка произошла. Габо уже был Габо, и мы пошли пообедать и о делах потолковать, о нашем кинопроекте, недалеко от его дома, на бульвар Монпарнас. Местечко там одно есть симпатичное, «Клозери де Лила», в нем богема обычно собирается и все такое. Так вот, сидим мы вчетвером за столиком, обедаем, а поблизости в уголке девчушка — чудо какая хорошенькая и смотрит на него, глаз не спускает. Ну, он в какой-то момент заметил, что она его глазами ест. А чуть позже подходит к нам служитель ресторана (или это кафе?) и спрашивает: «Вы сеньор Гарсиа Маркес?» — «Да, вы правы». — «Видите ли, вон та девушка, что на вас смотрит, хотела бы уточнить, вы ли это, и если вы, то не дадите ли ей автограф». И протягивает Габо лист бумаги. А Габо ему: «О, нет, я, видите ли, не ставлю автографов на пустых листах». Вынимает пятидесятифранковую купюру — да, точно помню, пятидесятифранковую — и говорит: «Вот, скажите девушке, пусть пойдет в ближайший книжный магазин и купит книжку Гарсиа Маркеса. А как купит, я с удовольствием ее для нее подпишу». И мы возвращаемся к нашей беседе. Минут за десять девчушка эта сбегала в книжный магазин, отыскала книгу Габо, вернулась в ресторан и к нам подходит. Он заносит ручку — книжку ей подписать. «Для… Как ваше имя? Как вас зовут?» Таким вот образом. Так лихо, с апломбом, уверенный, что в любом книжном в районе бульвара Монпарнас непременно продаются книги Габо; это прелесть что такое, скажу я вам… Не знаю, насколько он уверен в этом был, но выглядело все эффектно. Это тот случай, когда уверенность изрядное впечатление производит, потому что, caramba[100], не представляю, сколько авторов способны так самонадеянно заявить: «Ступайте в любой книжный магазин в Париже и купите какую-нибудь из моих книг». Да, так оно и было. Он надписал для девушки свою книжку, и она, разумеется, возрадовалась.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Однажды он приезжает в Барранкилью, и его ведут в какое-то заведение на танцы, и там девушки. Так он на всякий случай другим именем назвался. Шумиха вокруг него уже началась; он еще не получил Нобелевскую премию, но слава его набирала силу. И вот он танцует с одной девчонкой, а как дотанцевали, она вдруг его и спрашивает: «Слушай-ка, а скажи мне одну вещь. Тебя как звать?» Габо говорит: «Ладно, финтить не буду, скажу как есть. Мое имя — Габриэль Гарсиа Маркес. А что?» И она отвечает: «А то, что ты чертовски хорошо танцуешь!»

РОУЗ СТАЙРОН. Обожаю абсолютно все, что он говорит о любви, об одержимости любовью. Я специально его спрашивала об «О любви и прочих бесах», и он сказал, что любовь и есть бес, который в тебя вселяется, что любовь — это твое личное бедствие, без него ты жить не можешь, и я уверена, это его убеждение строится на любви его родителей или его собственной первой любви. Но когда ты становишься старше, общество с некоторым осуждением уже на это смотрит, и тем не менее любовь была и остается движущей силой.

Меня всегда очаровывают юные девушки в его книгах — например, Фермина, ей же около пятнадцати лет, и та девчушка, вообще двенадцатилетняя, в повести «О любви и прочих бесах». Он как бы ассоциирует себя с ними и их глазами видит эту чистую любовь. Правда, в романе «Любовь во время чумы», если помните, его больше интересует, как любовь видит Флорентино — у него там Флорентино без конца влюбляется, снова и снова, в надежде обрести ту чистую любовь, какая была между ним и Ферминой. Вот мне ужасно любопытно, какой ему в его детском разумении представлялась любовь между его родителями.

ХУАН КАРЛОС КРЕМАТА. Я учился на его курсах кинематографии в Сан-Антонио-де-лос-Баньос — это киношкола, которую он открыл на Кубе, — и он говорил, что с женщинами чувствует себя уютнее, чем с мужчинами. На занятиях он студенткам гораздо больше внимания уделял.

РОУЗ СТАЙРОН. Это точно, к женщинам он относится с удивительной нежностью, даже с трепетом, и, заметьте, не только к героиням своих книг, но и к женщинам в реальной жизни. Он мужчина, который любит женщин… Это абсолютно чувственное и возвышенное восприятие. Не знаю, каково ощущать подобное. Ну, просто у него такая манера обхождения с женщинами, будто он обожает их всех, почитает, понимает. И в обществе женщин ему всегда хорошо, он с ними прекрасно ладит. Проводить с ним время — одно удовольствие… Это я вам как женщина говорю. Вы и сами знаете, все его героини довольно чувственны, и многие события, о которых он пишет, мы видим именно их глазами. Пишет-то мужчина, но мужчина этот так понимает женщин, столь нежно относится к ним, что без труда влезает им в головы. Думаю, как он умеет ставить себя на место своих персонажей-мужчин, так же точно он способен проделывать это в отношении своих женских образов. И я уже упоминала: к диктаторам он относится так же, как к любовникам, или к убийцам, или бог весть к кому еще… Но факт в том, что я женщина и мне всегда восхитительно приятна его компания.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Ла Габа — это мы так Мерседес называем — женщина несравненного ума, очень понимающая, невозмутимая, безмятежная. Женщина во всем. И она гораздо умнее. У Габо больше таланта, это да, без сомнений, но что касается ума и силы — в этом она определенно главенствует. Ну, не в том смысле, что без Ла Габы он не смог бы стать писателем — нет, ничего подобного, но она его опора, поддержка его огромная. Могучая. Сильнее материнской. Она — его твердыня несокрушимая. Она у них командир. Она верховодит. Даже не сомневайтесь.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Отношения между ними восхитительные. И потом, я ни разу не видела, чтобы она переживала из-за отсутствия денег. Да никогда. Или чтоб у нее было дурное настроение из-за того, что он целыми днями просиживает в этой своей каморке. Ни единого раза. И вообще, человек, я считаю, не сам по себе, не в одиночку что-то делает, добивается чего-то. Всегда кто-то должен быть рядом.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Да, женщина в своем доме. Я никогда с ней о литературе не беседовал. С Габо — да. А с его женой — нет, не разговаривал на эту тему. На наши с ним субботние сходки он всегда один являлся. Никого с ним никогда не было. Только мы двое.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Она дивная. Очаровательная женщина, и, по сути, это она все устраивала и организовывала. Мне кажется, она наладила и его повседневную жизнь, поскольку он создает впечатление человека, не слишком организованного в быту. Она направляла его, не позволяла отвлекаться — в общем, так скажу: отношения между ними прекрасные были, на загляденье, хотя и не думаю, что рядом с ним легко жилось, ведь приходилось сталкиваться с такой кучей людей, его друзей и приятелей. А ей хоть бы что, она прекрасно со всем этим управлялась и пользовалась нашими нежнейшими симпатиями. Между Мерседес и моей женой, Эльвирой Кармен, завязалась очень задушевная дружба. Она часто у нас бывала, как придет — я всегда с ней повидаюсь, даже если без Габо приходила.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Не скажу, что он из тех людей, кто готов целиком отдать себя другому. Нет. Временами он даже несколько отдалялся. Говоришь с ним и понимаешь, что с тобой разговаривает человек чрезвычайно умный. Это само по себе большое удовольствие — иметь очень умного собеседника, верно? Ты говоришь с кем-то исключительным и осознаешь это. Всегда знала, что он личность выдающаяся. А доказательством тому служит то, что я оставила всех наших (людей сплошь избранных, умниц) и предпочла его общество, и всю дорогу слушала его, слушала, что он рассказывал. Наверное, поэтому он тогда сказал: «Эту книгу тебе посвящу», ведь других причин на то не было. Мы же едва знали друг друга. Я всегда говорю: «Это Габо меня сочинил, а раньше меня не существовало. И буду я его изобретеньем. Вот этим-то и буду. А потом обо мне в энциклопедиях напишут: Мария Луиса Элио, персонаж, сочиненный Гарсиа Маркесом».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Уже потом я у него спрашиваю: «Ну ладно, допустим, ты рассказывал, как с Пупой связался, но ни слова не сказал о том, как и почему порвал с ней». Ведь позже он ее ко мне чуть не в подарок прислал. И он мне так ответил: «Знаешь, некоторые женщины очень странно себя ведут». — «И почему же?» А он: «Видишь ли, ты им что-нибудь скажешь, а они это как-то по своему разумению все переиначат…» — «И чего же такого ты ей сказанул?» И он говорит: «Пупа, ты вот трахаешься направо и налево, так отчего же до сих пор не научилась это нормально делать?» Пупа среди нас славилась как самая никудышная на весь белый свет давалка. А впрочем, не в ней дело. Это мы, пожалуй, никудышными были по этой части. Попался же ей тот тосканец — ну, который так ее упахал, что она чуть не на стенку лезла и орала как подорванная, феерический перепихон у них выдался, бесподобный. Так что в этом деле плохого и хорошего не существует. Просто в какой-то момент промеж двоих особенное согласие вспыхивает. Собственно, ничего другого тут нет.

КАРЕН ПОНЬЯЧИК. Вот письмо, которое я Габо написала:

«Мой уважаемый Габриэль Гарсиа Маркес!

Страшно неловко обращаться к Вам с просьбой о том, чтобы Вы позволили мне взять у Вас интервью. Боюсь, не умею произвести на Вас должного впечатления, чтобы Вы изъявили желание принять меня. А хуже того, Вы, боюсь, позволите мне встретиться с Вами, а я не смогу сообразить даже, какие вопросы Вам задать. Я Вас боюсь, сеньор. Мы с Вами встречались всего один раз, пару лет назад, когда Вы приехали в Нью-Йорк на открытие показа латиноамериканского кино, тогда я не осмелилась даже поздороваться с Вами. Это Вы подошли ко мне. Не думаю, чтобы Вы об этом помнили: я была в зеленом платье. Тогда я впервые появилась на людях в платье такого цвета. С самого малолетства, еще когда я была маленькой, меня — до сих пор не пойму почему — никогда не одевали ни во что зеленое. А так вышло, что за день до открытия фестиваля я нашла на распродаже очень симпатичное платьице, и, хотя оно было запретного для меня цвета, я все же купила его. У меня привычка — надевать обновку прямо на следующий день, как я ее куплю, вот я и нацепила платье на фуршет в мексиканском консульстве. Из-за цвета я была совершенно не в своей тарелке, по каковой причине отчаянно не желала привлечь чье-нибудь внимание. Я забилась в уголок, подальше от глаз крупных знаменитостей. Должно быть, Вы заметили мои мучения, потому что подошли и процитировали мне кого-то, кого я не знала, в том смысле, что „леди должна быть очень уверена в своей красоте, чтобы осмелиться оправить ее в зеленое“. И все. Вы развернулись и отошли. С тех пор я больше не избегаю зеленого цвета. И с тех пор я несколько раз перечитала Ваши „Сто лет одиночества“; я залпом проглотила Ваш сборник „12 странствующих рассказов“ и совершенно извелась из-за рассказа, где девушка всего лишь хочет позвонить по телефону. Должна признаться Вам, что бросила гринго, с которым встречалась, потому что он заявил, будто ему не нравится Ваша книга. Нет, что Вы, сеньор, я пишу Вам не для того, чтобы просить Вас об интервью. Больше скажу, я даже не хочу брать у Вас интервью. Хватает Ваших книг. И, разумеется, зеленого платья. Я теперь всегда надеваю его, когда иду брать интервью».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Вот не зря есть поговорка: «Женщина, которая желтое носит, в своей красоте уверена». Я это к чему — хочу рассказать вам историю одну. Случай с ним приключился, а пришлось отдать его на сторону. Кому, спросите, он его отдал? Да Карлосу Фуэнтесу. Фуэнтес пересказал его в своем сборнике «Песня слепых»[101], потому как Габо опасался, что сам об этом напишет и вмиг его узнают. В общем, так. На каком-то коктейле примечает Габо женщину дивной красоты и тут же теряет ее из виду. Потом в другой раз ее встречает, но опять она куда-то девается. И вдруг до него доходит, что женщина та тоже его заприметила. И вот потом она — а мексиканки, это ж женщины особой породы, мексиканки и бразильянки тоже — подходит прямиком к нему и говорит: «Не хотите ли со мной кофе выпить?» Он отвечает: хочу. Садятся они в машину его, и женщина спрашивает: «Кофе когда пить будем, до или после?» Направляются они в отель. И надо же такому случиться, что Габо очень некстати сморило в сон. А когда он просыпается — утро уже, солнышко вовсю в окошко светит. «И что ж мне теперь делать? — думает он. — Как домой идти?» Уходят они из отеля, он ее отвозит, куда ей надо, а сам все голову ломает, как теперь быть, и мысль одна важная ему на ум приходит, прямо очень важная мысль: нехорошо это — заявиться домой так поздно, или в данном случае в такую рань, и чтоб от тебя спиртным не пахло. Берет он себе пива порцию, а может, полпорции, и этим пивом весь обливается, чтоб, значит, разило от него будь здоров как. Потом шляпу соломенную покупает, какие в деревне носят, садится в машину и въезжает в телеграфный столб. Передок у машины вдребезги. После едет домой, а там его Ла Габа поджидает. «Тьфу ты, представляешь, чуть было не убился… Ну, да я позже тебе расскажу». И шмыг на боковую. И больше об этом меж ними ни словечка сказано не было.

ОДЕРАЙ ГЕЙМ. Мы познакомились на кинофестивале в Картахене. Я была во всем белом. И он тоже весь в белом. И часы на руке белые, и туфли. Весь фестиваль он от меня ни на шаг не отходил. Но Мерседес постоянно с ним рядом находилась. Я, можно сказать, его подружка с благословения Мерседес. В моем случае так и было, она меня одобрила, приняла. Я себя их дочкой ощущала. Когда в Мадрид вернулась, они мне часто звонили, позвонят и скажут: «А мы к тебе нагрянуть собираемся, супом рыбным побаловаться, какой Хуанита твоя стряпает». Они прямо млели от Хуаниты, поварихи моей, она на кухне просто-таки чудеса творила. Вот приезжают они, и мы все вместе вечер проводим. Или, скажем, из Парижа позвонят и приглашают — мол, давай к нам, вместе сходим на фильм такой-то. Когда мне пришлось в Эквадор на жительство перебраться, он меня поддерживал, не оставлял. Я-то хотела в Европе остаться, но не получилось. Звонил мне, спрашивал, как я поживаю. А потом Мерседес трубку брала, интересовалась: «Ну как ты, дорогая, как твои дела? Ты выходи на люди, не тоскуй, не печалься». Он с теплотой, с нежностью ко мне относился. Помню, как он впервые мне в Кито позвонил. Мама моя чуть в обморок не упала. Это она трубку сняла, а поскольку у нас с ней голоса похожи, не отличишь, он решил, что со мной разговаривает. И давай расспрашивать, как я и что, а мама уточняет: «Кто говорит?» — «Габриэль Гарсиа Маркес». И каждый раз, когда телефон звонил и это он оказывался, она прямо вся обмирала. То чашку уронит, то поднос, то другое, что у нее в руках в тот момент было. «Милая, это Гарсиа Маркес, тебя спрашивает». И когда я вернулась, он меня сопровождал. Не знаю никого другого, кто, не будучи родней, не из семьи, относился бы ко мне с такой добротой и щедростью, как Габо.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Он с отцом своим не особо ладил, потому как тот был скверным мужем, хотя против правды не пойдешь — Габо тоже далеко не невинный мальчонка, каким был при первом причастии. И Мерседес много чего пришлось вытерпеть от него по части супружеской верности. Ну, то есть у него традиционные для побережья понятия о верности.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Есть у нас друг, Гойтисоло, один из братьев Гойтисоло, не помню какой, так у него любовница в Нью-Йорке образовалась: он ей письма пишет, и она ему отвечает. Вот решили они как-то повидаться, свидание устроить романтическое, встретиться на Манхэттене, на Статен-Айленд прокатиться, проветриться, то да се. В общем, собирается он ехать и все письма, что от нее получал, в ящик стола запирает. А жене своей говорит: «Мне надо съездить, встретиться с редактором в одном издательстве по поводу публикации в Штатах кое-каких моих вещиц, хочу разузнать, выгорит ли это дело». Не успевает он в самолет погрузиться, как его жена (а всякая баба с помощью булавки или заколки любой замок на раз вскроет) шасть к столу, ящик запертый открывает и натурально те письма крамольные находит. Они потом историю эту Габо рассказали, и Габо говорит: «Ну не идиот ли, такие вещи в столе оставлять». А Габа, она так сказала: «Нет, это она дурища, что полезла ящик открывать». Вот вам наглядный пример философии, какой Габа придерживается: нечего ящик открывать.

Глава 24. Персона нон грата

История, в которой Гарсиа Маркес делается врагом Соединенных Штатов

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Он во всеуслышание критиковал Соединенные Штаты, и кризис кубинский, и прочее такое. Придерживался очень радикальных позиций, и потому ему долго не выдавали визу на въезд в Соединенные Штаты. Думаю, в отношении него постоянный запрет на въезд действовал, что-то в этом роде.

РОУЗ СТАЙРОН. Да, он в этом их списке долгие годы находился… Я Комитет по свободе слова организовала при ПЕН-клубе, и мы старались — больше даже самим себе в назидание — вытащить в Соединенные Штаты видных писателей, которых американское правительство, а особенно администрация Никсона — Киссинджера, считало опасными леваками. Так Гарсиа Маркесу, как и Грэму Грину, а одно время и Карлосу Фуэнтесу, отказывали во въезде в нашу страну. А потом, неизвестно почему и без всякого шума, ему вдруг разрешают приехать в Нью-Йорк. Он хотел в Миссисипи отправиться, выразить уважение Фолкнеру, навестить того дома, но в первый приезд его в штат Миссисипи не пустили. Пришлось ему подождать. Вообще же, вся эта кутерьма с отказом во въезде в США возмущала его, но вместе с тем и забавляла. Фуэнтес ежегодно приезжал, потому что он преподавал в Пенсильвании и в Брауне, и в каждый приезд по несколько месяцев проводил в разных университетах Соединенных Штатов.

Но при этом Фуэнтесу всякий раз приходилось запрашивать разрешение на въезд, и ему это разрешение давали.

А если Гарсиа Маркес делал запрос, ему отказывали.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Мы здесь в Барранкилье все, что могли, для него делали, все петиции подписывали, чтобы они там, значит, визу ему выдали. У нас в приятелях гринго были из числа консульских, они часто с нами околачивались. Как мы потом узнали, кое-кто из них даже в ЦРУ служил.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Габо в очень щекотливых отношениях с законом Маккарена — Уолтера[102] состоял, причем довольно долгое время. Постыдный запрет на въезд интеллектуалов — таких, например, как Габо. Хорошо помню один момент из 1985 года. Для меня он особенно памятен, потому что непосредственно связан с депрессией, которой я тогда мучился и о которой писал. Я летел из Нью-Йорка на Мартас-Винъярд[103]. Он позвонил и сказал, что будет у нашего общего друга, Тома Уикера; тот в ту пору вел свою колонку в «Нью-Йорк таймс». Сообщил, что у Уикера дома намечается грандиозная вечеринка, а на меня, помнится, как раз тогда колоссальная депрессия надвигалась. Прилетев в Нью-Йорк, я на то сборище пришел уже совершенно больной. Габо отпускал невозможно смешные остроты насчет того, как ловко на этот раз ему удалось проскользнуть сквозь сито закона Маккарена — Уолтера, который все еще запрещал ему въезд, но они едва доходили до моего сознания и почти не запомнились. Вспоминается лишь, что к этим своим мытарствам он отнесся со смесью возмущения, юмора и здорового цинизма.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. В какой-то момент его пригласили прочитать курс лекций в Колумбийском университете и в связи с этим выдали специальную визу. Мы с Фернандо Гомесом Агудело в то время в Париже были, для телевидения кое-что делали. Позвонили Габо и решили: «А поедем-ка и мы в Нью-Йорк».

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Мы обменивались воспоминаниями о его любви к Нью-Йорку, и я что хочу сказать: он в тот раз крайне мало пробыл, приехал впопыхах, и уезжать вскоре пришлось — из-за проблем с законом об иммиграции. Ему дали разрешение только на очень короткое пребывание здесь. Но, думаю, одна из причин, послуживших катализатором нашей с ним дружбы — хотя понятно, что и без этого мы точно так же сдружились бы, — это война в Никарагуа в начале 1980-х годов. То была тема очень щекотливая, я бы сказал, даже болезненная и для меня, и для него. Позже, в самый разгар военных действий, я ездил в Манагуа вместе с Фуэнтесом, потому что события те великой скорбью во многих наших соотечественниках отзывались. Не забудем еще и о его дружбе с Кастро — она всегда оставалась очень неудобным фактом. Большинство латиноамериканских интеллектуалов с настороженностью к этому относились.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Фидель — словно оживший миф из времен его детства, новое воплощение Аурелиано Буэндиа. Если желаете найти ключик к его кастромании, то вот он, во все восемнадцать каратов сияет.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Мы с Гомесом Агудело решили на «Конкорде» лететь, незадолго до того они как раз начали выполнять сверхзвуковые авиаперелеты. Мы Габо похвастались, что «Конкордом» полетим, а он говорит: «Я вас в аэропорту встречу». Когда мы приземлились, он нас уже ждал и спросил: «Ну, и как вам „Конкорд“?» А Фернандо ему: «Да то же, что DC-3, только быстрый, как понос». Габо это описание потом в свою колонку вставил.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Отец у него — консерватор, а он — коммунист. Только с такими деньгами, как у него, не может он коммунистом быть. Денег у него навалом.

БРЭМ ТОУБИН. Сценка из 1982 года, место действия — Каннский кинофестиваль. Я со всеми удобствами расположился на борту парусной яхты «Сумурун», самой красивой яхты из всех, что в тот год в гавани стояли, она принадлежала моему отцу. Я тогда на весенние каникулы приехал, а вообще я в Европе, в Дартмуте учился. Сижу в одиночестве на палубе, а команда и гости — космополитическое сборище из европейцев и американцев — внизу веселятся. Тут на причале появляется какой-то южноамериканец лет сорока и направляется к нашему трапу. Решительный, важный, но видно, что положения невысокого. Нет, на незваного гостя он не походил, я принял его за кого-то из второразрядных актеров. Поднялся он на борт и спросил одну нашу гостью, причем назвал ее по имени, Альбиной. Я ему по-английски объясняю, что она пока занята, но скоро подойдет, и приглашаю к столу: посредине яхты для гостей уже все накрыто было. Вот мы с ним за стол и сели.

Насчет дальнейшего, о чем расскажу, хотел бы заметить в свое оправдание, что Габриэль Гарсиа Маркес в то время еще не достиг той известности, какой пользуется сегодня в США. А начали мы общение с того, что он заявил, будто не знает английского. Я же не говорю по-испански. Мы сошлись на французском, причем я по-французски еле-еле два слова связать могу. Он был неразговорчивым, явно не испытывал восторга от моих потуг оказать ему радушный прием и потому испортил мне настроение; я подумал, что он нарочно кривляется и отделывается дежурными фразами, но, как ни крути, он являлся моим гостем, и я старался выказать ему подчеркнутое расположение и изысканное обхождение, какие к лицу студенту-гринго из самых привилегированных слоев.

Может, нашему диалогу недоставало истинно французской велеречивости или старой доброй сверхуверенности, которую я испытываю при общении на английском, но у каждого из нас, определенно, имелся свой конек:

Я: Где вы родились?

Он: В Колумбии.

Я: Хорошо там, в Колумбии?

Он: Да.

(Неловкое молчание.)

Я: Желаете ли что-нибудь выпить?

Он: Нет.

(Неловкое молчание.)

Я: Наш шеф подготовил великолепные сыры и хлеб. Это нечто несравненное. Желаете ли сыра с хлебом? Восхитительно вкусно, попробуйте.

Он: Нет, благодарю.

(Неловкое молчание.)

Я: У вас фильм на фестивале?

Он: Нет.

Я: Я слышал, «Энни Холл»[104] и «Инопланетянин» — нечто выдающееся… но каждый в своем роде.

(Неловкое молчание.)

Я: Какой сегодня денек славный… чудесный климат… жарковато, но уж гораздо приятнее, чем в Нью-Йорке. Я в Нью-Йорке живу.

Он: Да.

Я: Понравился вам какой-нибудь из фильмов, которые в этом году показывают в Каннах?

Он: «Пропавший без вести».

Я: Я этот фильм не посмотрел.

(Неловкое молчание.)

Я: А «Энни Холл» мне вообще не понравился. Довольно глупый. Нет, правда.

И тут из салона на палубу один за другим поднимаются гости. И я в момент смекаю, что он не какой-то там второразрядный актеришка. Ведь надо знать людей этого сорта, для них льстить и рабски поклоняться — столь же непростительно грешно, как носить велюр, а тут, смотрю, прямо сиропом разливаются, хихикают подобострастно, смущаются перед ним, как дети малые. Я голову ломаю: кто ж это, черт его дери, такой? В следующие дни только и слышу со всех сторон похвалы книге «Сто лет одиночества»… И думаю: вот черт, еще один писатель выискался. Возвращаюсь домой в Штаты, и такое впечатление, что вся страна поголовно роман этот читает. Тут до меня доходит, уже совершенно точно, что вещь эта значительная. Нескольких месяцев не прошло, как ему дали Нобелевскую премию по литературе. И куда ни пойдешь — везде только и разговоры, что о Гарсиа Маркесе. А я помалкиваю. Потом вернулся к себе в университет и решил записаться на курс по творчеству Уильяма Фолкнера. Первое же занятие профессор наш, чрезвычайно сведущий в предмете, уже много лет преподающий курс по Фолкнеру, начинает так: «В этом году Нобелевская премия по литературе присуждена великому Габриэлю Гарсиа Маркесу. Этот современный писатель наравне с Уильямом Фолкнером тонко чувствует атмосферу места. Да будет вам известно, что в настоящий момент, по милости наших архаичных иммиграционных законов, этому громадному литературному дарованию не разрешен въезд в Соединенные Штаты. Стыд и позор. Я многое отдал бы ради того, чтобы провести с этим человеком хотя бы несколько минут». Я затаился. Сижу, руки не поднимаю.

Глава 25. Что-то новое

История, из которой мы начинаем понимать, зачем он пишет «Осень патриарха»

САНТЬЯГО МУТИС. Возникает совсем другой Габо. В сиянии славы. На него устремлены взгляды, всеобщее внимание.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Его превознесли до небес, когда он написал «Сто лет одиночества»… Вся мировая пресса пела ему дифирамбы. Гордыня проросла в его душе, и ее ядовитые всходы побудили его ввязаться в эту «Осень патриарха». Он писал «Осень», будто хотел создать нечто, что превзошло бы «Сто лет одиночества», однако утратил здравомыслие, отдался на волю чувств и витал в облаках…

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. По его словам, с тех пор, как «Сто лет одиночества» в 1967 году принесли ему громкую славу, он боролся с этим романом и ничего не писал; он не мог ничего написать. Он говорил, что ему надо пересмотреть и поменять свой стиль. Можете смело цитировать меня, я отлично помню его слова, как будто это было вчера: «Я должен пересмотреть свой стиль». Он подразумевал, что вынужден полностью сменить его. Вернуться назад, к началам, и найти новый стиль для написания нового романа. Не продолжать в том же духе, не идти тем же путем — это уже не он говорил, это я говорю. Ну, как в живописи: мне не нравится художник, который в своих картинах повторяется, не ищет других возможностей, другого взгляда на вещи, как это делал Пикассо. Пикассо перепробовал все, и далеко не все, созданное им, хорошо у него получилось. Габо же хотел изменить свой стиль, и этот процесс занял у него семь лет. После он решился написать этот роман, я имею в виду «Осень патриарха». На самом деле я восхищаюсь им, потому что он желал сделать что-то новое. Возможно, чтобы собраться с силами для написания нового романа, он читал Джойса и Вулф, а они выдающиеся мастера стиля и модернисты двадцатого века. И вот вам, пожалуйста — критика разнесла его в пух и прах. Но у меня свое мнение, я считаю эту вещь одним из его самых значительных достижений.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Да это одна из прекраснейших вещей среди всех, которые существуют… И здесь мы видим любопытную штуку: даже критики, и те указывали, что в романе отсутствует пунктуация, тогда как там имеется вся пунктуация, какая только есть на свете. Чего нет, так это разделения на главы, оттого у читателей и возникает впечатление, будто они тонут в тексте.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Дело в том, что «Осень патриарха» была направлена против венесуэльского диктатора, Хуана Висенте Гомеса. Да, диктатор Гомес. Роман же говорит о диктаторе вообще, в обобщенном виде. Нет, ну конечно, он прогремел со «Сто лет одиночества», и его без устали прославляли, пока он не превратился в миф. Чем и нажил себе врагов в Испании. Потом он решил создать роман в пику «Ста годам» и написал «Осень». Его очернители сказали: «Ну-ка, почитаем, поглядим, в чем там дело». И их проняло, потому что лучший роман Гарсиа Маркеса — это и есть «Осень патриарха». Вещь очень в его духе. Нашлись даже те, кто говорил: «Никакая это не осень патриарха, это осень Гарсиа Маркеса».

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Думаю, каждый писатель, чье произведение признано во всем мире самой выдающейся его работой, желает, чтобы мир заметил и другие его сочинения. Полагаю, эта книга отвлекает внимание от других его произведений, и это несправедливо по отношению к ним, неправильно, что все почести и дифирамбы достаются только одной книге. Вероятно, в этом причина, во всяком случае одна из причин, побуждающих его так уклончиво высказываться в адрес «Ста лет одиночества».

ХОСЕ САЛЬГАР. Он наделен журналистским чутьем, шестым чувством, благодаря которому угадывает, что интересует читателей в рамках литературы. Он понимает, чего ждет от него читающая его публика. Вот почему он сделал попытку написать нечто необычное — так же, как писал Джеймс Джойс, без пауз или прочих таких вещей. Именно так он создал свою «Осень».

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. С технической точки зрения роман великолепен. Очень он мне полюбился. Он мастерски направляет повествование, а в особенности его отличает великая способность погружать в транс. Он завладевает вниманием читателя. На днях я один пример привел. Вот, смотрите: «Во вторник мир проснулся в печали». Читаешь, и в тебе сразу пробуждается любопытство: что ж там у них произошло? Это такой прием, чтобы начать повествование. Да-с. В каком это романе, не помню. Для меня «Осень патриарха» — книга выдающаяся. И в плане новизны, и в плане техники, потому что технически это сделано бесподобно. Это же как надо владеть техникой, чтобы выписать героя-старикана с трогательной нежностью и в финале заставить читателя печалиться из-за того, что правитель испускает дух. Конечно, всякий прирожденный рассказчик обладает великой чуткостью. Посмотрите, как трогательно описана девчушка, которая засыпает на ходу, но продолжает разговаривать с бабушкой. «Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире…»[105] — повесть уникальная. И персонаж этот, который ездит на велосипеде. Все, все великолепно.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. «Осень» — это его промашка, понесло его, как лошадь перепуганную, без точек и запятых. Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла. Потом тебя заедает скука. Манера письма — ну не знаю, с чем бы сравнить, это как жуткая боль, как… Странный у него способ рассказывать, но, конечно, он уж постарался в подробностях расписать, в каких излишествах роскоши диктаторы купаются. Хотя поди знай, как оно все там у них, ты-то не пробовал так жить, как… Я уже сказал, что эту книгу читал частями, но не… Манера совсем другая. Он хотел что-то такое экстраординарное написать. Сами знаете, как слава в голову ударяет.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. В какой-то момент Габо в страшное отчаяние впал, в Барселоне, потому что никак у него концовка «Осени патриарха» не находилась.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Знал я одного доктора на Лонг-Айленде, он из Барранкильи был и с Габо дружил. Я позванивал ему время от времени, чтобы уточнить значение какого-нибудь слова. Имени его, правда, не помню. Славный парень. «Осень патриарха» оказалась крепким орешком в плане перевода, потому что она грубее, необузданнее, и есть в ее языке нечто дикое, первозданное, что ли. Но какая же увлекательная книга, это нечто.

В «Нью-Йоркере» собирались опубликовать отрывок из нее, но сообщили мне, что печатать слово shit[106] — против их правил. А я ответил, мол, если вы намерены изъять это слово из текста, то лучше вообще не печатайте. Потому что это словцо — оно все в себе заключает. Теперь-то оно в английском чаще употребляется, а раньше — не особо. Помнится, я одно время в Виллидже[107] жил, так в джазовой тусовке это слово привечали за то, что оно многогранное, с множеством коннотаций. В том числе и одобрительных. Например, когда джаз исполняли, бывало, кто-нибудь другому скажет: «Ну, ты риффанул, старик, этот рифф[108] — просто shit» (то есть крутой, кайфовый). В нем глубинный дух, дух духа чувствовался. Очень это слово в духе Виллиджа было, 4-й улицы. У меня имелся приятель, ювелир, по серебру работал. Мы у него в мастерской часто сиживали, болтали, то да се, и однажды заходит чернокожий парень, и слышим, как он под нос себе присвистывает: shiiiit (кру-у-уто). А приятель мой, Боб, и говорит: «Привет тебе, цайтгайст, дух времени». А в «Нью-Йоркере» в конце концов согласились и поместили отрывок, и это был первый раз, когда они shit черным по белому напечатали.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Когда он писал «Осень патриарха»… Я уже говорил, с музыкой его что-то особенное связывало. Он получал огромное наслаждение от музыки, всякой — от вальенато и ранчеры[109] до классики. И я составлял ему компанию, потому что я тоже большой меломан. И всегда мы с ним на музыкальные темы беседовали. Брукнера, например, он считал занудным. И не слушал Брукнера, потому что его музыка нагоняла на него скуку… Сидим мы однажды, две его основополагающие вещи обсуждаем, «Сто лет одиночества» и «Осень патриарха», и он очень изящную аналогию придумывает: «Знаешь, „Сто лет одиночества“ — это Девятая симфония, а „Осень патриарха“ — Четырнадцатый квартет», то есть квартет, который мы особенно у Бетховена любили и который среди меломанов считается самым глубоким из всех, написанных Бетховеном.

Глава 26. «Вот дерьмо, кажись, он помер»

История о том, как Гарсиа Маркес получает Нобелевскую премию по литературе 1982 года

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Габо пригласил нас с Фернандо Гомесом Агудело на вечеринку, и мы из Боготы в Мехико двинули через Нью-Йорк. Едем по Нью-Йорку на такси, и тут по радио передают, что Нобелевская премия по литературе присуждена Габриэлю Гарсиа Маркесу. Нет, думаем, мы, наверное, ослышались, быть того не может, ну не может же! Просто поверить не могли… Никак это в рамки возможного не укладывалось. Переключились на другую радиостанцию, а там — да, подтверждают.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Знаете ту историю об Алехандро Обрегоне — как он ездил в Мехико реставрировать свою картину, которая в доме у Габо висела? В общем, у Габо в доме мы видели знаменитое полотно, где Блас де Лесо[110] изображен, Упрямец Из Упрямцев. А история такая: еще в Картахене заходит Габо однажды к Алехандро домой, они сидят, к рому прикладываются, и не знаю уж почему, но в какой-то момент (это я от Габо сам слышал, когда он картину ту дома у себя в Мехико нам показывал) достает Алехандро свернутую в рулон картину с тем самым Бласом де Лесо — «Крутой чувак» она у него называлась, и в ней дырка от пули, он [Алехандро] собственноручно ее прострелил, пулю прямо в глаз засадил. Сделал он это потому, что дети его свару затеяли о том, кому полотно это принадлежит, вот он в бешенстве взял да и прострелил в картине нехилую дыру. У меня такое впечатление, что Алехандро особое пристрастие к слепоте питал; думаю, у отца его со зрением какие-то нелады были. И он говорит: «Глаза б мои на картину эту проклятую не смотрели. Забирай ее себе». И руку поднимает — как для тоста: «За Габо», — и отдает ему картину. Габо домой бежит, ног под собой не чует от радости, картину тащит. И с тех пор она всегда при нем, картина эта. Обрегон пообещал, что отреставрирует ее, но так слова и не сдержал. И все же в один прекрасный день Алехандро поехал в Мехико.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Ой, это дивная история. Не знаю, слыхали вы ее или нет? В общем, маэстро Обрегон был в Картахене на съемках фильма «Кеймада»[111], и там парень этот снимался, Марлон Брандо, который вечно всех сторонился. Сами знаете, с какой они придурью, парни эти, так вот он в некоторых сценах маэстро Обрегона увидел. Тот на лошади выезжал. Весь такой аристократ, бачки аккуратнейшие. Потом он с маэстро познакомился, и они очень задружились. После Марлон Брандо каждый день к маэстро домой наведывался, светлым ромом побаловаться. Как бишь он назывался-то? А-а-а, «Трес Эскинас»[112].

Дальше съемки проходили в Марокко, и, когда он домой возвращался, Габито попросил к нему в Мехико заехать. Он через Лондон на перекладных добирался, все пересадки, какие полагаются, сделал и прибыл в Мехико. Адресок Габо у него имелся, тот в шикарном квартале жил, где сплошь богачи да кинозвезды селятся… Неважно, в общем, дом у него там. Маэстро берет такси, приезжает по адресу, смотрит — мать честная, цветов полным-полно, вся веранда заставлена. Поглядел-поглядел и говорит себе: «Вот дерьмо, кажись, он помер». Правда, там цветы, какие обычно по торжественным случаям преподносят. Такая вот дивная история. Ну, маэстро в Барранкилью возвращается и первое, что мне говорит: «Слышь, Хуанчо, тут со мной такое произошло. Я уже из такси вылез, глядь — а там все цветами завалено, и я решил, что помер он. „Вот дерьмо, кажись, он помер“». А ему в тот день Нобелевскую премию присудили.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Приезжаем, а веселье уже в самом разгаре, и мы все понять не можем — неужели он заранее знал? (Габо-то всегда уверял, что нет.) Да, он нас позвал на вечеринку, но, судя по настойчивости, с какой зазывал, там намечалось нечто большее, чем рядовая гулянка. Как будто он заранее обо всем знал.

МАРИЯ ЛУСИА ЭЛИО. Я от друзей услышала, они позвонили из Испании и поделились новостью. У нас в этот момент около четырех утра было. Я тут же брюки натягиваю, свитер, и бегом к нему домой. Прибегаю, смотрю — на всех телефонах трубки сняты, Мерседес по всем одновременно пытается отвечать. «Вот как раз подошла женщина, которой „Сто лет одиночества“ посвящены, поговорите с ней». И трубку отставляет, чтобы нам слышно было, что там говорят. У дверей дома, здесь, в Педрегале[113], огромный транспарант повесили, и на нем желтой краской было выведено: «ПОЗДРАВЛЯЕМ, ГАБО». Глаза у него сияли — не передать как.

Глава 27. «Не хочу я в одиночку в Стокгольме мыкаться»

История о том, как вся страна отправляется на нобелевские торжества

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Белисарио Бетанкур [в то время президент страны] сказал ему: «Составьте список одиннадцати ближайших друзей, которых хотите взять с собой в Швецию». На что тот ответил: «Тогда меня возненавидят двенадцатый друг и все те, кто идут дальше по порядку. Так что я этого делать не буду». Тогда я говорю: «Господин президент, вам решать, кого включить в список». А тот: «Я тоже этого делать не стану. Возьмите это на себя». Я и взял. Тех выбрал, кого считал лучшими друзьями Габо, и мы вместе поехали в Швецию, за государственный счет.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Я была ответственной за делегацию музыкантов, которые прибыли на торжества по случаю присуждения премии. Идея исходила от Габо, хотя он высказал ее, нисколько не рассчитывая на то, что кто-нибудь примет все всерьез: для него это просто был способ выразить свои чувства. «Не хочу я в одиночку в Стокгольме мыкаться. Вот было бы здорово, если бы со мной исполнители вальенато и кумбии поехали», — сказал он. Я немедленно пошла к директору по культуре, сейчас он министром культуры называется, и говорю ей: «Если он сказал, что ему этого хочется, давайте все организуем». Мой босс, Консуэло Араухо Ногера, выбирает вальенатос, а дальше начинаются отказы и отговорки; наш посол в Швеции счел, что мы затеяли нечто ужасное и несусветное. Мол, выставляться на посмешище, валять дурака, показывать себя полными недоумками. Один репортер колумбийский, д’Артаньяном подписывался, сейчас его уже нет в живых, статейку тиснул с названием: «Акт откровенной пошлости». Он использовал популярное в Боготе сленговое выражение hacer el oso, которое означает «страшно осрамиться, сделать что-то, что является верхом пошлости». Таково было отношение у всех, кроме Даниэля Сампера, — тот защищал идею с музыкантами.

НЕРЕО ЛОПЕС. Директорша Колкультуры[114] Аура Лусиа Мера (между собой мы ее Ла Мерой звали) велела мне ехать с делегацией в качестве фотографа. Вот мы и поехали. И приехали. И натурально позднее позднего. Из Колумбии около пяти вылетели. В делегации — полторы сотни народу. Фольклорные группы. Ла Негра Гранде. Тото ла Момпосина[115]. Из Барранкильи группа. И из Вальедупара. Почетные гости другим маршрутом добирались. Да, в декабре 1982 года мы туда отправились.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Отец Габито, старик Габриэль Элихио, — большой любитель поговорить. В Картахене он все время в парк ходил, с людьми потолковать-побеседовать, и там все его поздравляли. Но что в нем самое главное — он очень простой. Не то что Габито. Габито по случаю Нобелевской премии такое выступление кретинское закатил, даже вальенатос целую банду приволок. Да уж, вызывающе они там смотрелись, такое отчебучивали.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Да всего несколько человек было. Мне тоже ехать предлагали, но я сказал: «Нет уж, сэр, я не транжирю столько денег, что бы вы ни думали!» Альфонсо, тот поехал. И Херман поехал.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Альваро тогда умер уже.

НЕРЕО ЛОПЕС. Как бы там ни было, а в Стокгольм мы на рассвете добрались. Холод стоял собачий!

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Они взяли с собой несколько певцов вальенато. Ну, тех, кто вальенато сочиняет, песенки всякие лживые про желтых бабочек, чтобы вранье это там исполнять.

НЕРЕО ЛОПЕС. А нашим вальенатос наплели про шведок, мол, те очень свободных нравов, так мужчины наши уже руки потирали, думая, что они всех шведок, которые им попадутся, того-этого; и на третий день один из них говорит: «Чего-то нас пока не зовут». Вот и решили тем же вечером выйти, осмотреться. Ну, правильно, видим, что гора к нам не торопится, значит, самим надо к той горе идти. На какой-то стриптиз, будь он неладен! Тоже мне стриптиз, для монашек разве что. Никакого тебе обнаженного тела, одно расстройство, сосок чуть-чуть приоткроют, а больше ни-ни. Один из вальенатос говорит: «Хватит уже издевательств этих!» Мы там что-то около двух недель пробыли.

Дня через два-три взбунтовалась фольклорная группа. Дело в том, что нас в типично шведском ресторане кормили. То есть еда страшно жирная, понятно, на здешние холода рассчитана. Треска. А наши к юкке[116] привыкли, к плантанам… не нравилась им кормежка местная. Вот и возмутились. Настоящую бучу подняли. Да такую, что те на попятный пошли, уступили. «Какие же вы блюда желаете?» (Это наших спрашивают.) А они: «Нет, вы лучше деньгами нам дайте, мы все сами купим». Вот и выдали им деньги. И стали они гамбургерами питаться… Я вместе с ними жил на судне, оно на приколе стояло, а внутри уютно так оборудовано все, да и дешевле намного, а именитые гости — те в отеле высшего класса проживали.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Как сейчас вижу тот Гранд-отель, его гигантский фасад, а вверху на ветру полощутся разноцветные флаги. Коридоры, устланные коврами пурпурного цвета; огромный, как королевские покои, номер, высоченные окна смотрят в темноту скандинавской ночи. Вижу аккуратно выложенные на подносе тонюсенькие ломтики копченой семги с кружками лимона, бутылки шампанского, охлаждающиеся в металлических ведерках, великолепные свежие крупные розы; желтые розы сияют солнцами в расставленных повсюду на столах фарфоровых вазах. Посреди гостиной — Габо с Мерседес, оба спокойные и беззаботные, непринужденно болтают, чуждые малейшего волнения перед лицом приближающейся коронационной церемонии, словно они у себя в Сукре или в Мананге коротают субботний вечер, как бывало тридцатью годами ранее в доме у тетушки Петры или тетушки Хуаны.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Как официальное лицо, я имела полное право на номер в Гранд-отеле, где все остановились, но я отвечала за шестьдесят два человека из нашей делегации. Приходилось все время оглядываться на тех колумбийцев, которые выступали против нашего приезда сюда и строчили репортажи о наших промашках.

НЕРЕО ЛОПЕС. Меня спросили, где я хотел бы поселиться, и я сказал, что предпочел бы находиться с нашей делегацией музыкантов-фольклористов. Моим соседом по номеру был врач. Так он рассказал, как поздно вечером к нему пришла одна наша девчонка из Барранкильи и попросила: «Пожалуйста, доктор, когда мы в Барранкилью вернемся, дайте мне слабительного, чтобы очистить организм от всей этой гадости, какой я здесь наелась». А ко мне тоже зашел наш парень с равнин и говорит:

— Дон Нерео, вы тут главный… Я не знаю. Я хочу домой уехать.

— Домой? Да ты хоть понимаешь, где ты сейчас есть?

— Неважно, я все равно хочу домой вернуться.

— Самолетом сюда добираться двадцать четыре часа, сутки целые. Сам подумай. Ты вспомни, самолет из Боготы вылетел в пять вечера, а сюда мы прибыли в два ночи. Видишь, в какую даль мы забрались. Здесь мы были в два ночи, так? По нашему колумбийскому времени это восемь утра. И вообще, с чего это ты домой собрался?

— Не, просто у меня затруднение одно вышло. И я прошу, чтобы вы мне с ним справиться помогли и чтобы замолвили слово перед доньей Аурой Лусиа.

— И в чем у тебя затруднение?

— Не, чисто мужское затруднение это. Ну, понимаете, выхожу я помочиться, а писюн свой найти не могу.

— Интересно, и куда же ты ходишь помочиться?

— Не, я на палубу выхожу.

Ну да, а там снега навалило в один-два дюйма высотой.

— Ты здесь, внутри, уборную найди, понятно теперь, отчего он у тебя прячется, — я ему объясняю. — Какие тут проблемы? Такое на холоде случается.

— Да нет же, тут… Как я домой, к себе в страну вернусь, если у меня… три жены у меня там. Что я им скажу?

— Да брось, парень, ей-богу, что за глупости? Все не так. Слушай меня: здесь внизу есть уборная.

— Не-е, я и так уже поснимал с себя эти сто одежек и теперь не знаю, куда они подевались.

Пришлось лично отвести его в туалет. Домой он хочет, видите ли! Еще другой случай произошел, в ресторане том. Вот сами представьте: зима, пища жирная, тяжелая. И вдруг женщина у стойки как завопит. Натурально вопит. Чего хочет, никто не въезжает. Единственное, что мы понимаем, — она орет. Так вот, Рафаэль Эскалона потянулся к стаканчику, выпить хотел; там налито что-то было, по виду сок фруктовый, они этим салат поливают. Да, заправка салатная. В стакане. Эскалона-то думал — сок. Прежде всего жижа та могла ему навредить, и потом… салат испортил бы, а мы его уже есть собрались! Эскалона спрашивает: «В чем дело?» Ему кто-то и объясняет: «Не видите, что ли, что чуть соус салатный не выпили!» Аракатака во всей красе на люди вышла! Они-то нобелевского лауреата ожидали, а такого представления — вряд ли. Шутка ли, всей страной мы к ним заявились. Они и сами не знали уже, что с цирком этим делать.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Одну из двух нобелевских речей за него написал Альваро Мутис. Габо написал официальную речь, а вторую, там что-то про поэзию было — позабыл, ей-богу, — ту Мутис подготовил, потому что время поджимало. Габо сказал ему: «Ты напиши». Да. Ну, тот сел да и написал. Потом рассказывал историю эту. Я ее большим секретом считал и никому ни слова не говорил, пока не услышал, как Габо сам ею с кем-то делился.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. В номере 208 Гранд-отеля царит атмосфера великих приготовлений… Три часа пополудни, а сумерки холодной шведской зимы уже тут как тут, за высокими окнами темень, приперченная городскими огнями… Явился фотограф, чтобы сделать эксклюзивное фото Габо в кругу друзей. И в этот момент Мерседес вдруг вспоминает про желтые цветы. И начинает совать их каждому в петличку на лацкане. «На удачу, дружище».

Я-то знаю, в чем подоплека этого ритуала. Габо с Мерседес верят, да и я тоже, в так называемую pava, беду, я уже раньше объяснял… Есть украшения, поступки, люди, предметы одежды, которые могут накликать беду, и потому их избегают — ну, по причине суеверности. Фрак, например. Потому-то Габо решил надеть на церемонию ликилики — это традиционный венесуэльский костюм, и в другой раз, во время Карибского…

И вот мы, друзья Габо, приехавшие с ним в Стокгольм, выстроились группой спиной к высоким окнам, чтобы фотографироваться с ним за какие-то минуты до церемонии вручения. А Мерседес и здесь все в свои руки взяла, командует парадом. «Альфонсо и Херман, становитесь рядом с Габо», — велит она Альфонсо Фуэнмайору и Херману Варгасу, старейшим друзьям своего мужа.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Он надел ликилики, а не фрак. И это он произнес самую поэтичную и красивую речь из всех, когда-либо звучавших на церемониальных нобелевских торжествах, — «Одиночество Латинской Америки». И это в его честь устроили банкет в Королевском дворце, и на банкете выступили все наши музыканты.

НЕРЕО ЛОПЕС. Банкет состоялся там же, где проходила церемония представления лауреатов. А с танцами получилось забавно: их наши на том банкете танцевать должны были, их же целая толпа, и наш начальник протокола весь от тревоги извелся. Разумеется, для присутствия на банкете требовались официальные разрешения, но тот малый, который за организацию отвечал, только и думал, как бы самому от души повеселиться. Подцепил где-то морячка. И давай с морячком этим развлекаться, а все прочее на самотек пустил. На мои бумаги рекомендательные даже не взглянул. Вот и пришлось мне, чтобы на сцену подняться, танцором прикинуться. А детективы, за порядком там следившие, меня засекли. Что это за танцор такой, если у него на шее фотоаппарат болтается! День банкета. Награждение назначено было на утро, а банкет вечером намечался. Мы представление подготовили часа на два. А нам и говорят: «Так дело не пойдет, не по программе это. Не положено». И другой тоже хорош, заявляет: «Нет, кабель сюда тянуть нельзя. Потому что королю (а у них короли — чуть не боги) не подобает на кабели смотреть». Тоже мне, кабели королю показывать негоже… И заладили: король и королева то, король и королева это. А на представленье наше, видите ли, пятнадцать минут всего отведено.

Когда они по ступеням спускались под звук барабанов… Как это волнующе было! Нет, ей-богу, прямо пробирало! А преставление наших вместо отведенных пятнадцати минут три четверти часа длилось. Потому что зрители как полоумные им аплодировали, честное слово, как сумасшедшие. Очень пробирало, очень. Так тот малый, который прессовал нас насчет выступления, подходит и говорит: «Это программой тоже не предусмотрено, но Его Величество передает вам приглашение на обед и уже велел дворцовому повару поторопиться и сервировать обед на сто пятьдесят персон. Так что прошу извинить нас». Во как. Сами нас обедом угощают и сами еще и извиняются. Пир горой закатили, мы и мечтать о таком не могли, а в их глазах — это так себе, скромненькое угощение, вот они и извинялись за его незатейливость. Но это все король, он им велел нас обхаживать. Очень трогательно это было. Очень.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Когда его Нобелевской премией награждали, я дома находилась. А мой Диего у них дома был, с их сыном Родриго. Они включили телевизор и всю церемонию видели. Я с ними из дома по телефону говорила, мы трое — мой сын Диего, его сын Родриго и я — все мероприятие дома, в Мехико, не отрываясь смотрели. Я растрогалась, слезами обливалась, будто истеричка какая.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. На следующий день ведущая газета Швеции вышла с шапкой на все четыре колонки: «ДРУЗЬЯ ГАРСИА МАРКЕСА ПОКАЗАЛИ НАМ, КАК СЛЕДУЕТ ОТМЕЧАТЬ ПРИСУЖДЕНИЕ НОБЕЛЯ».

НЕРЕО ЛОПЕС. Рафа [Эскалона] с нами был. Габито не мог с церемонии улизнуть. Заложником момента оказался. Он присутствовал на всех представлениях, которые наши танцоры давали, но все это его программой предусматривалось. А мы свою пирушку небольшую между собой устроили, и он ненадолго к нам заглянул. Не получилось у нас от души с ним попраздновать. Я, например, когда кумбию плясали, ненароком в него врезался. «В чем дело? А, здорово, как ты?» — и берет меня за подбородок. «Что за эспаньолка? С каких это пор у тебя эспаньолка?» И потом я его больше не видел.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. На следующий день вся мировая пресса в восторге заходилась, кроме колумбийской. А тот д’Артаньян, который так сильно нас критиковал, поступил очень благородно. Редакционную статью поместил, признал, что мы завоевали успех, причем большой успех, и отметил, что своей радостью мы до глубины тронули заледенелых жителей Швеции.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Они по-настоящему им гордились. Говорите, что хотите, пусть даже Габито не приходится вам родственником, как в моем случае, все равно он в вашей семье корешки пустил, стал вашей родней, и всякий знает, что Габито — крутой парень. Воображение у него… куда там другим равняться. Я и сам вдруг уверовал в то, что тот старик говорит: у него два мозга… И когда ему Нобелевскую премию присудили, я статью написал, информацию всю выдал, какая у меня имелась. В «Эль Эспектадор» послал. И ее 10 октября 1982 года напечатали там, а на следующий день — в «Эль Эральдо». Кто-то по факсу ее Габито переслал. И он мне сказал: «Пришли еще что-нибудь». Я о городах разных рассказывать люблю. Там, где я работал тогда, дамочка одна была, секретарша. Она знала, что я родственником Гарсиа Маркесу прихожусь, и заметила: «Вы это все от Габито переняли, потому что те рассказы — они его, Габито, рассказы».

ГЛОРИЯ ТРИАНА. В том году Нобелевская премия уже в тридцать первый раз присуждалась, и с тех пор ничего подобного тому празднованию не случалось, я по сей день все это отслеживаю. И африканцы премию по литературе получали, и писатели с карибского побережья, чилийский писатель один, и ни единого раза такого же яркого праздника, как мы устроили, не было.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Когда его наградили Нобелевской премией, мы находились в Испании. Нас пригласил наш посол, тоже романист. Колумбийский посол позвал нас, чтобы поздравить его в нашем лице. Габо, тот еще зубоскал и насмешник, над всем этим посмеялся. Я потом приехал, весь такой счастливый, и мы с ним обнялись крепко-крепко.

Глава 28. Ex cathedra

История о том, как Гарсиа Маркес лицом к лицу сталкивается со славой

[117]

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Не знаю, как с этим в Колумбии, а у нас в Мексике такие страсти царят вокруг него, с ума сойти. Женщины на улице кидаются ему на шею, и каждая желает его поцеловать. Можно подумать, он Роберт Редфорд.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Как это называется, ну, когда папа римский что ни говорит, все истина? Extreme unction. Нет, то елеосвящение. Как же оно, а? Ex cathedra. Да, когда папа с кафедры вещает. Если он просто так говорит, он может быть неправым, но если ex cathedra — все, тут он непогрешим. Теперь у нас тоже так: Габито сказал, значит, все — это истина неоспоримая. С той книги все началось, а она — вот спросите меня, и я вам скажу — никудышная книга, да еще и Нобель масла в огонь подлил. Сказать, что ли, что я по правде думаю? Не понимаю я того романа, потому как он хреновый. Хреновый туземный роман. Возьмем, к примеру, «Ромео и Джульетту» — это про любовь, а «Сто лет одиночества» — они-то про… Лично я не понимаю, как, черт побери, они перевели эту вещь на русский язык, чтоб рассказать русским о желтых бабочках, которые туда-сюда снуют. Как ты это на русский-то переведешь? Так теперь Габито что ни скажет — все истина. В общем, после Нобелевки все меняться начало. Жизнь как надвое разломилась — на Габо до Нобеля и Габо после Нобеля.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Нобелевская премия совсем его не изменила.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Я так это выразил бы, скорее, в логике от противного. Я сказал бы: благодаря своему таланту он завоевал невиданный авторитет, любовь и могущество, и это придает ему несравненную притягательность в глазах латиноамериканцев, тогда как в Соединенных Штатах такое было бы просто невозможно.

В Латинской Америке великий писатель — такой, как Габо, например, — окружен всеобщим почитанием, а у нас ничего подобного не бывает. Мы живем в стране, где мало уважают своих писателей. Большинство из них маргинализированы. Даже лучшие. До такой степени, что и вообразить невозможно. Думаю, в англосаксонском мире Габо как писателя не существовало бы. У нас просто нет такой традиции. Не скажу, что писатели в нашей стране не удостаиваются почета. Удостаиваются. Но не настолько, чтобы их не просто почитали, а преклонялись перед ними.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Смотрите, как получилось: я познакомился с Гарсиа Маркесом на Кубе. Точнее, в Гаване. «Каса де лас Америкас»[118] пригласила меня на свою конференцию, а Габо был одним из ее организаторов. За суверенитет и политику Латинской Америки. Это в 1981 году происходило. На следующий день после приезда в Гавану спускаюсь на лифте в вестибюль отеля «Гавана Ривьера» и вижу: у стойки стоит Габо и о чем-то с портье разговаривает. Сам в комбинезоне — такие рабочие на автозаправках носят, на ногах — сандалии, под мышкой — газета. И портье что-то втолковывает. Вижу я его и говорю: «Привет, Габо, как жизнь?» Тогда я в первый раз его живьем увидел, но едва увидев, моментально узнал. «Меня зовут Эдуардо Марселес, — говорю, а фамилию свою нарочно со значением произнес: — Даконте». А он мне: «Вот те раз! Чей же ты сын?» — «Сын Империа», — отвечаю. «Черт, ну ты подумай! Еще один аракатакеро в Гаване нашелся. Ну и дела, охренеть… Это ж надо, чтобы тут, в Гаване — и земляк из Аракатаки. Нет, ну кто бы мог подумать, а? Рехнуться можно. Пойдем-ка присядем вон там, чую, у нас найдется о чем поболтать, черт меня подери!» И представляете, начинает всякое-разное мне рассказывать, занятное. Одну историю запомнил, он ее среди первых мне поведал. «Только представь, caramba, Антонио Даконте, деда твоего, я очень хорошо помню! Когда я „Сто лет одиночества“ писал, у меня там итальянец один появляется, так это твой дед и есть. Его Антонио Даконте поначалу в романе звали — да, такое у него имя было, на итальянский манер. Писал я о нем, а перед глазами все время твой дед стоял. Правда, пока писал, персонаж этот каким-то женоподобным получаться стал». И объясняет: тот совсем уж в хлюпика превращаться начал, потому что там обстоятельства по сюжету так складывались, так надо было. «И пришлось мне тогда по всей рукописи пройтись и везде имя Антонио Даконте замарать, а другое вписать — Пьетро Креспи, тот настройщиком пианино был, моя матушка его по Барранкилье знала. Она мне и рассказывала, что был там настройщик такой, проездом появлялся, красивый мужчина, изысканный, прямо не знаю, какой весь раскрасавец». Ага, значит, два образа ему в голову запали: с одной стороны — мой дед, с другой — итальянец настройщик, в Барранкилью наезжавший. А он дальше рассказывает: «Думал я над этим, думал, и говорю себе: ну точно, начнет дядя твой Галилео Даконте роман читать, так его сердечный приступ хватит, потому что, ну ты понимаешь, твой дядя (и все Даконте) узнают, что персонаж этот такой размазня и хлюпик…» Дальше мы с ним об Аракатаке заговорили, о том о сем, не знаю, о людях, которых он среди тамошних знает. Ну, как двое разговаривают, когда какой-то знакомый город вспоминают. «Слушай, а семейство таких-то, что они, как? А с тем-то и тем-то что сталось, а как дядя твой поживает? А еще такое-то было, с этим как дела обстоят?» Говорили о городских событиях, о вещах всяких, которые он помнит. Потом я ему попенял: «И что же ты, как я посмотрю, имя наше семейное в своих вещах используешь». А он: «Черт! Сейчас начнешь с меня миллионы долларов требовать». А я ответил: «Да ладно тебе, не бери в голову…»

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Шумиха вокруг него поднялась еще до того, как история с Нобелевкой подоспела. Колумбия на такие штуки падка. Ты и сказать-то не мог ничего, если это к Габо касательства не имело. И понеслось, тут ахи-охи по нему, там ахи-охи. В смысле — вся страна с ума сошла. Как тот деятель знаменитый [поэт Порфирио Барба Хакоб[119]] из Кали выразился, мол, это словно «гараж с архиепископом». Такая она и есть, Колумбия.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Когда он получил Нобелевскую премию, Мерседес поквиталась с Картахеной. Все только и мечтали о том, чтобы получить приглашение в гости к Габо, а она ни к себе не звала, ни от тех, кто раньше носы перед ними задирал, не принимала приглашений. Раньше они ей немало презрения выказывали, чурались ее, потому что она из захолустного городка, да и к тому же женщины есть женщины, верно? В определенных кругах снобизм процветал, а в других — нет. Правда, это только женщины плохо с ней обращались, а мужчины — те никогда. Мерседес же очень хорошенькой была, но вместе с тем — другая, не как они. И потом, она, бывало, и в Мехико жила, и в Европе. Более утонченная в определенном смысле, хотя в другом — нет. Вы же понимаете, о чем я? Она принадлежала к тому слою, у которого нет классового лица, на ней не было отпечатка классовой принадлежности. Я так считаю, это в жизни одно из значительных преимуществ.

САНТЬЯГО МУТИС. По-моему, те, кто из Колумбии уезжает, не возвращаются, потому что не могут. Там ведь размах настолько огромный, что они, захоти вернуться, здесь просто не поместятся. Ибо невозможно это. Но все же, думаю, есть ностальгия у того, кто оторван от родных мест, в которых детство прошло, и он, полагаю, это ощущает так, будто ему перекрыли туда доступ, вроде того. Словно толпа преграждает ему дорогу и не дает к его прежней жизни вернуться. Но когда такой человек делается большой личностью, ему уже везде тесно.

ХОСЕ САЛЬГАР. Габо такой, что с ним чудесно посидеть и поболтать. Спрашивать. Рассказывать. И он будет тебя слушать. Вот я его спрашиваю: «Почему ты вот так-то говоришь?» На одной вечеринке забавная вещь приключилась. Мой сынишка, он еще маленький был, ужасно разволновался, когда мы ждали в гости Габо. И сказал мне: «А я под стулом магнитофон прикреплю и буду записывать все, что Габо говорить станет». Умно придумал, ничего не скажешь. Уже после всего я сообщаю Габо: «Честно тебе сознаюсь: этот постреленок все наши тары-бары на магнитофон записал. Давай послушаем, может, запись на что и сгодится. Посмотрим, вдруг там есть что-то, что стоило бы сохранить, а потом, глядишь, и напечатать».

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Они ему житья не давали. Пришлось ему даже телохранителя себе нанять. Он за жизнь свою опасался.

ХОСЕ САЛЬГАР. «На самом деле следовало бы выкинуть из кастильского языка кучу всего», — сказал Габо. «Ну, например?» — «Букву H. Мы должны избавиться от этой H[120]». Мы толковали об этом в одну из тех наших долгих посиделок у меня дома. С нами еще Аргос, Осуна и Мерседес были. А потом стали обсуждать, как феномен Габо мог бы даже изменить испанский язык.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Он еще долго жил в Картахене после того, как получил Нобелевскую премию. У него там свое жилье есть. Помню, что приходила к нему в гости в 1983 году и в 1984-м, когда праздновалось 450-летие Картахены. Он живет там, окруженный таким почитанием… Раз я в шутку пнула его по ноге и сказала: «Ты уже в оракула превратился в Колумбии, смотри, скоро будут бегать к тебе, спрашивать, пойдет ли дождь и кого в королевы красоты выберут». И еще спросила: «Что ты дальше делать собираешься?» А он ответил: «Нет, ну я же все еще пишу, каждое утро часа по четыре, по пять работаю над романом о Картахене». (Это который «Любовь во время чумы».) Конечно же, на этот роман его вдохновил Бальзак, и я считаю, что до некоторой степени здесь и мой вклад имеется, и любовь моего отца к Бальзаку тоже свою роль сыграла.

ХОСЕ САЛЬГАР. На мой взгляд, очень чудное это дело — нести бремя славы. Габо, конечно, рад и счастлив, когда его узнают, ценят, должное отдают и слова признания ему говорят.

РОУЗ СТАЙРОН. Да, он говорил со мной о том, что слава наложила на него большую ответственность и всякий раз, когда он садится перед чистым листом бумаги и пишет, ему приходится проявлять большую осмотрительность, потому что все это предназначается множеству людей. И конечно, он точно так же следит за каждым словом в публичных высказываниях. Когда мы приезжали в Картахену — по-моему, где-то в конце 1990-х, — он был невероятно знаменит, и публика гонялась за ним и осаждала его даже больше, чем кинозвезд, которые съехались на кинофестиваль. Плюс репортеры, которые вечно цепляются к любому его слову… Я думаю, это тяжкое бремя. В 1974-м, в 1975 годах такого еще не происходило. Безусловно, он как был, так и остается человеком беззаботным и веселым, и он очень забавный, однако тогда он имел возможность более свободно высказывать свои мысли и заниматься общественной деятельностью. И знаете, мог позволить себе Пиночета клеймить. Сказал даже, что больше ни слова не напишет, пока Пиночет не будет смещен и не покинет Чили. Тогда он разрешал себе безрассудные и смелые заявления, каких, вероятно, не допустил бы теперь. Он все еще очень политизированный, деятельный и ярый активист, но сегодня предпочитает действовать втихомолку, не выставляясь. Он если и не стал осторожнее, во всяком случае ведет себя вдумчивее и осмотрительнее.

ОДЕРАЙ ГЕЙМ. Я в Мадриде жила. А он, бывало, позвонит и скажет: «Я в Мадрид еду, только смотри, никому ни слова. Не хочу я никого видеть». Потом, дня через три, снова звонит: «Давай ты со мной в книжный магазин пойдешь, надо, чтобы меня узнали».

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Когда он уже прославился, я его снова в Картахене видел. И знаете, он появился, и народ сбежался поприветствовать его. А Габито на расстоянии держался. Потому что люди знаменитые…

ХАЙМЕ ГАРСИА МАРКЕС. Сидим мы с Габо воскресным утром на балконе, в пижамах еще оба, и в «психушку» играем — это мы так между собой наши долгие разговоры называем. Мы же как встретимся, так треплемся без остановки, перестать не можем. И вдруг — нате вам, без всякого предупреждения президент является, потому что Габо видеть хочет.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Габо с моим отцом о чем только ни говорили. Думаю, они часто встречались, по разным поводам, на всяких мероприятиях, посиделках, в ресторанах, дома у нас. Я, например, помню, как ходила завтракать к ним на Авенида Сан-Мартин — там его семья обитала, а сам он тогда еще не жил в Картахене и даже не получил Нобелевской премии, не снискал славы, и я была совершенно очарована, потому что слушать его — одно удовольствие. О чем бы он ни говорил. О еде, предположим. «Вот почему маисовый хлеб так хорошо со сметаной сочетается?» И тут же начинают обсуждать книгу какого-нибудь Икса или поэзию некоего Игрека. Или еще так: «Почему Ги де Мопассан умер в доме скорби?», «Откуда у него сифилис взялся?» И мой папа давай ему в подробностях объяснять, что да как, потому что как раз об этом он и писал — о болезнях, которыми страдали писатели. Мой отец свою первую книгу издал под названием «Вот так они страдали», и в некотором смысле она вышла на международный рынок, потому что Габо послал ее Кармен Балсельс, и та устроила ее публикацию.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Всю свою жизнь я старалась делать то, чего он от меня хотел. В этом, собственно, и состояла моя работа, и этому я посвящала свои дни.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Даже уже став знаменитостью, пусть это и не особо бросалось в глаза, он оставался человеком замкнутым и стеснительным. Да, именно такое у меня впечатление о нем сложилось. А в частном общении бывал очень обходительным, веселым и проявлял восхитительное чувство юмора.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Естественно, все это изменило его. Иначе и быть не могло. Ужас что такое. С его невероятным чувством юмора он раньше мог смеяться над чем угодно, но пришли другие времена, и ему приходится соответствовать успеху, который на него изливается, и из-за этого начинаются забавные превращения.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Наверное, это ему ужасно досаждало. Публика не давала ему и шагу ступить. Такой феномен далеко не всегда возникает… Например, сколько бы раз я ни появлялась на людях с Октавио Пасом — не один, и не два, а тысячу, — ни разу не видела, чтобы к нему вот так запросто со всех сторон сбегались, на шею кидались с поцелуями, наперебой приставали со всякими: «Вы же Октавио Пас, да? Скорее дайте мне автограф». Не было такого! Феномен Гарсиа Маркеса очень необычного свойства. Он необоримо притягателен для публики… Он действует на людей, как… я же говорю, как Роберт Редфорд.

ЭЛИСЕО «ЛИЧИ» АЛЬБЕРТО. Гуляли мы однажды с Габо днем вдоль стен Картахены и видим — парочка влюбленных, молоденькие оба. Так парень как увидел Габо, давай ему знаки делать, мол, подойдите скорее. Ну, мы к ним подходим, и парень говорит: «Габо, пожалуйста, скажите ей, что я ее люблю, а то мне она не верит».

ХОСЕ САЛЬГАР. Кто-то меня об этом спрашивал, и я сказал, что разницы никакой нет, потому что стоит встретиться с Габо, и сразу чувство такое, что только вчера с ним расстался. Тут же восстанавливаются прерванные временем и расстояниями узы, и снова все как прежде. Та же живость в общении, те же дружеские чувства. Никакой разницы, вообще. Это замечательная черта друзей Габо — тех, кого он друзьями называет, и их немного у него, в противоположность массе людей, с которыми он знаком. С другими он иначе держится. Но не с тобой. Сейчас он редко в стране бывает, а возвращается — так никакой перемены в нем. Остальной мир совсем другого Габо видит. И это естественно.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Хотите, чтобы я о нем что-нибудь плохое сказал, да? В общем, есть кое-что, и это кое-что, судя по всему, рано или поздно произойдет. Слава меняет людей, и деньги их тоже меняют. Не говоря уже о том, что слава и деньги частенько вместе приходят. В том смысле, что нельзя сравнить Габо прежнего с Габо сегодняшним. Сейчас он намного холоднее, отчужденнее. Уже так не раскрывается перед тобой, как это бывало раньше.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. В те времена, когда еще издавался тот авторитетный журнал, «Либре», который Плинио вел вместе с Гойтисоло, приезжает как-то в Париж Гарсиа Маркес, уже знаменитый. Плинио с Марвель устраивают в его честь частную вечеринку в колумбийском посольстве — оно рядышком с русским тогда располагалось. Приглашают они исполнителей вальенато и нанимают повара, чтобы блинчики кукурузные приготовил, сэндвичи со свиными колбасками, юкку фаршированную… В общем, блюда карибского побережья, они всегда ему нравились. И светлый ром для него припасли. А он является и говорит: «О, нет, вот тоска-то. Что я люблю, так это икру и шампанское».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Наш друг, он тоже литератор, утверждает, что на данный момент Габо — самый известный во всем мире писатель. И конечно, за всю историю ни один колумбиец не прославился на весь мир так, как он. Ведь, например, в Китае о Боливаре, наверное, слыхом не слыхивали, а вот о Габо слышали наверняка.

Глава 29. Подпорченный товар

История о «Хронике объявленной смерти»[121], в которой колумбийский судья рассказывает свою версию событий

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Это событие произошло в Сукре, где у его отца одно время была аптека. Случилось убийство, а те двое парней, близнецы, в Картахене учились, на медицинском факультете.

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. Мы с Джеральдом Мартином ездили в Сукре. Разузнали все подробности той истории, что и как там происходило. Побывали на месте, где тот убитый итальянец похоронен. Тот, из «Хроники». Видели могильный камень — один из тех камней, на которых помещают фотографию упокоившегося. И всякий нам рассказывал свою версию событий. «Они зашли через эту дверь, а вышли через ту», и прочее бла-бла-бла.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Габито не было в Сукре, когда там убили Каетано [Хентиле]. Он в то время учился в Барранкилье. А отец с матерью жили в Сукре. Так что я рассказал Габито все, что знал. Чему был свидетелем. Он пришел сюда, ко мне домой, и я обо всем поведал ему прямо здесь, вот на этой террасе. Смотрите, это произошло в понедельник 21 или 22 февраля 1951 года, место действия — Сукре, городок на воде. В предыдущую субботу мы с Каетано были вместе, в тот день как раз состоялась свадьба Мигеля Рейеса Паленсиа, он родом из Сукре, а жил в Сан-Маркосе, с Маргаритой Чика. В романе это Анхела Викарио. Мы с Каетано на пристань отправились, поглядеть, как новобрачные в путешествие отбывают. Никогда не забуду — я же тогда чуть преступником не стал, я схватил отцовский пистолет, чтобы в погоню за братьями Чика бежать. А они укрылись в доме напротив того, в котором семья Паленсиа жила, это сразу за церковью. Когда я Виктора увидел, ножом размахивающего, — он выставлял скорбь причиной того, что пырнул Каетано, — я выскочил на улицу с пистолетом в руке. А он, заметив, что я выбежал, юркнул внутрь и дверь запер.

ХАЙМЕ ГАРСИА МАРКЕС. Когда Каетано Хентиле убили, мне десять лет было. Услышав об этом, я побежал посмотреть и увидел его в гостиной — он на раскладушке лежал, конечно, бледный весь, потому что уже очень много крови потерял; сорочка вся в крови и еще грязью вымазана, и как раз в тот момент доктор убрал стетоскоп и объявил его умершим. Много позже Габито, работая над «Хроникой объявленной смерти», засомневался: шел ли дождь в тот январский день, когда Каетано убили, или не шел? Он всегда держится той мысли, что трагические события обязательно как-то связаны с погодой. Кто-то сказал, что в январе, мол, в Сукре дождей никогда не бывает. А я заметил: «Вообще-то дождь точно был, потому что я хорошо помню сорочку Каетано, грязью забрызганную». Но сомнения остались. Уже после того, как роман вышел, у нас с моей сестрой Марго зашел разговор о тех событиях, и она еще один любопытный факт вспомнила: мол, незадолго до смерти Хентиле она и наш брат Луис Энрике болтали с ним на пристани. Тогда шел дождь, и какой-то мальчонка поскользнулся и шлепнулся прямо рядом с ними. Каетано поднял его, а у мальчишки вся рубаха грязная. То есть в тот день точно дождь шел, почему мне и запомнилась его измазанная сорочка.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Когда Мигель Рейес вернул Маргариту ее семье, большой скандал вышел по всей тамошней округе — все знали, что случилось. А там, где мы жили, возле площади, никто не знал, и мы тоже.

Замуж она вечером в субботу выходит, а в понедельник уже убивают Каетано. В восемь утра. В восемь. Или в полдевятого. Воскресную ночь он дома проспал, а утром пошел по какому-то делу. Он и знать не знал, что его разыскивают. А я то утро вместе с ним провел. Мы на пристань отправились. Он был влюблен в девушку — ее фамилия Нассер. Ее отец родом из Египта. А семья матери — итальянцы. Нидия ее звали. Нидия Нассер. Они уговорились на пристани встретиться. Свидание у них было, а пока голубки между собой воркуют, мне что там топтаться? Вот я и ушел, оставил их одних. Договорились с ним попозже там же и встретиться, чтобы лодку нашу к ферме отогнать.

Мы подальше, на улице, ждали, когда Каетано вернется. Он должен был найти одну служанку, чтобы ее на ферму отвезти. И уже шел на встречу с нами, к нашей лодке, но тут прибежали братья Чика и набросились на него. Первое, что я сделал, — рванул домой, на второй этаж, за пистолетом (38-го, между прочим, калибра, отцовский «Уайт стар»), и выскочил уже с ним на улицу. Как полоумный. Не знаю зачем, но из дома я выбежал, сжимая его в руке. Хотя что случилось, еще не понимал. Потом, когда к дому Каетано прибежал, узнал, что братья Чика ножом его изрезали всего, а сами уже укрылись в доме через улицу, где Виктор Паленсиа жил. Так я туда двинулся. А как я на улицу вышел, они на засов заперлись. Потом сдались. Люди зашли, схватили их и в полицию доставили.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Мать Габито не хотела, чтобы он про ту историю писал. Очень мать Каетано жалела. Он роман написал уже после ее смерти.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Бракосочетание состоялось в субботу; в ночь на воскресенье, соответственно, брачная ночь прошла, а в понедельник молодые собирались в Сан-Маркос. Но как они задумали, так не получилось, потому что ночью, после инцидента, не позволившего им брачные узы как полагается скрепить, Мигель Рейес возвратил Маргариту ее матери, будто она подпорченный товар. Ну, понял он, что она не девственницей ему досталась. Вот и вернул ее матери официально, со всеми церемониями, потому что он родом из Сантандера. С этого все неприятности и начались: семья Маргариты заставила ее исповедаться, чтоб допытаться, кто тот мужчина, который… В общем, тот… Ну, короче, кто супруг ее настоящий. Она и сказала, мол, это Каетано. Каетано Хентиле одно время обручен с ней был. Да только затем разорвал помолвку, потому что, пока он в университете Хавериана учился, она себе милого дружка завела из Гуаранды. Из другого города. Наверное, по этой-то причине Каетано и не пожелал на ней жениться. Когда я к дверям подбежал, он уже за живот держался, чтобы кишки наружу не вылезали. Ножом они его порезали. Особенно Виктор Чика. Он убийца и есть. Не Хоакин — Хоакин помогал ему, брату. А в смертоубийстве не участвовал. Наоборот, вмешался, чтобы братца буйного унять. Виктор мясником был, скотину забивал. Он на рынок ее гонял, и у него-то нож как раз и имелся. Для забоя скота, им он и зарезал Каетано.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Когда Габо издал книгу, близнецы хотели в суд на него подать.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Что там случилось, с моей точки зрения? Маргарита на него указывает, воспользовавшись случаем, чтобы отомстить, потому что в городе Каетано по общественному положению и обеспеченности выше нее стоял. Каетано бросил ее, и она совершила типичный для уязвленной женщины акт возмездия. Думаю, она потому и обрушила свою месть на Каетано, что он в жены ее не взял. И уверен даже — почти на сто процентов это правда, — что она была любовницей Каетано. Точно с ним сексуальные отношения имела. Теперь, значит, Каетано отвергает ее, и ее поступок, когда она указывает на него как на растлителя, — это ее месть Каетано.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Среди прочего Габо хотел получить сведения о суде. Суд по делу об убийстве состоялся в Картахене, и один из моих дядьев, его зовут Антонио де ла Вега, как раз был судьей. И имел доступ к судебным документам. Дядя пошел за ними в судебный архив. Старые судебные документы хранились в подвале Дворца правосудия в Картахене и все отсырели, как в той сцене в фильме; не знаю, видели вы его или нет, фильм, кстати говоря, довольно паршивый. Обстановка и место хорошо показаны, а актерская игра из рук вон плохая, пусть даже они и великие актеры. Руперта Эверетта вообще повесить надо. Такая же петрушка и с фильмом по книге «Любовь во время чумы». Никогда не подумала бы, что когда-нибудь скажу, будто фильм по «Хронике» лучше какого-нибудь другого. Так вот, мой дядя судья и есть. Помните эпизод, как они пошли разыскивать документы по делу, а там, в архиве, все затоплено? Габо эту сцену из реальности позаимствовал и в романе использовал.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. В те времена в уголовном кодексе существовало такое понятие, как защита чести. Сейчас понятия о защите чести уже нет. Вообще-то мы всегда в ногу со временем живем и жили, так вот, это понятие в итальянском уголовном кодексе присутствовало во времена Бенито Муссолини, а с их кодекса наш, колумбийский, скопирован. Списан. Вечно мы копируем. Так-то. Согласно уголовному кодексу от 1936 года, ты мог заявить о своем законном праве на защиту чести, но там все-таки произошло убийство, поскольку имело место наблюдение. Наблюдение — это когда я начинаю следить за будущей жертвой, выясняя ее передвижения, узнаю, что этот человек делает или не делает, и это может помочь мне совершить на него нападение.

МИГЕЛЬ РЕЙЕС. Паленсиа по материнской линии происходил из семьи приверженцев Консервативной партии, а по отцовской — из либералов. Но он очень хороший человек. Благовоспитанный. Теперь Мигель Рейес в Барранкилье проживает. А Маргарита живет в Синселехо. Она далеко не такой хорошенькой была, как та девушка, что в фильме ее играет.

МАРИЕЛА ДЕ МАРТИНЕС. Портниха она.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Ходят разные сплетни. Вот как сплетни я вам это и пересказываю. Мигель Рейес потом вернулся к Маргарите, и между ними что-то такое было. Они снова мужем и женой стали. Но так, не навсегда, время от времени сходились. Это как жить на прахе мертвеца, потому что они вдвоем и убили беднягу. Они вдвоем и есть вдохновители смерти Каетано. Почему, спросите? По одной из двух причин: либо у нее к моменту свадьбы уже имелся сексуальный опыт, и это более вероятно — она набралась его с кем-то из Гуаранды, с одним из своих тамошних дружков, по каковой причине Каетано и порвал с ней; либо Каетано и вправду был ее первым мужчиной, мужем настоящим.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Его очень интересует тема чести. И все, что связано с бережным отношением к чести, которого от женщины требует общество, — это у него в ранних произведениях есть, и это же мы находим в других написанных им сценариях. Он этой темы касается и в фильме «Время умирать»[122].

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. В деревнях у каждого всегда своя версия событий имеется. Само событие — это смерть человека, убитого другим человеком ради защиты чести. По мне, так там произошло главным образом то, что девица эта уже взрослая была. Будь она совсем юной, девочкой моложе пятнадцати лет или даже двенадцати, могли бы выдвинуть обвинение в развращении или принуждении к разврату малолетней. Но если девушке уже за двадцать, о каком принуждении может идти речь? Она легла с ним в постель по своей воле, потому что этот мужчина ей нравился. Она влюблена была в Каетано. И потом, я считаю, что в свадьбе с Мигелем она видела что-то вроде спасения, ведь женщина за двадцать, если она не замужем, чуть ли не старой девой слывет. В деревне ее считают перезрелой, засидевшейся в девках.

Вот Каетано и твердил, умирая, что не виновен он. Я верю Каетано, потому что на пороге смерти обычно душой не кривят. Каетано, когда я к нему подошел, все повторял: «Я не виновен, я не виновен. Умираю без вины. Эти люди убили меня». Вот я и отправился Виктора убивать…

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. Сукре… Сказочный, неповторимый Сукре. Оттуда же происходит и сказка, им написанная, — «Исабель смотрит на дождь в Макондо». Рассказ этот он отдал даме по имени Тачия Кинтана, она его возлюбленной в Париже была, и права на него тоже ей передал.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. Как бы я мог не упомянуть Тачию в его биографии? Тачия — женщина номер два в его жизни. Тачия — та, кто появляется в его книгах. Она присутствует в «Полковнику никто не пишет» (когда он писал повесть, они жили вместе в Париже и вместе голодали), в романе «Сто лет одиночества», в рассказе «Следы твоей крови на снегу».

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. В позапрошлом году в Картахене Тачия поставила для театра ту историю — это было впервые, а потом постановка еще в Боготе шла, дня три, по-моему. Спектакль очень впечатляет, очень, это же о потопе в Сукре, в том самом Сукре. А на следующий день после того, как Тачия завершила показ спектакля в Боготе, — был субботний вечер, и мы в Колумбии переживали наихудшую из всех зиму, — в печати появился мощный фотоснимок, и в подписи говорилось, что Сукре превратился в Венецию. Снимок изображал случившееся в тот день в Сукре наводнение. И подумать ведь невозможно, что через полвека после того, как Габо все это описал, люди в Сукре по-прежнему переживают тот же самый сюжет.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. В фундаменте, в основе всего лежит правда. А уже потом, поверх нее Габито наслаивает свою магию, свой стиль. Так вот, факты — истинны, они достоверны. Дело в том, что Габито наделен великолепным воображением, и, помимо того, у него талантливое перо. Это его произведение, его литературный труд, но детали, лежащие в его основе, точны. Ничего не преувеличено, ничего не выдумано. Все это — неоспоримые факты. Но когда я прямо на этом самом месте порывался разъяснить Габито, как я эту историю понимаю, он меня оборвал: «Если ты мне свое мнение выскажешь, что, как и почему было, ты мне всю идею порушишь. А я хочу только одного — роман написать».

ГРЕГОРИ РАБАССА. Многое из того, что я напереводил, превратилось в клише. Теперь все что угодно любят называть «Хроникой объявленного того-то и того-то».

Глава 30. Зачарованный властью

История, в которой Гарсиа Маркес обедает с диктаторами и президентами

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Знаете, что дальше произошло? Есть у Габо одна склонность очень любопытная: он прямо-таки преклоняется перед могуществом власти, благоговеет. Неважно, экономическая это власть или политическая. Да уж, любит он все это. И в этом смысле он к худшему изменился. Вон генерал Омар Торрихос[123] ему прямо так и сказал: «Слушай, а ты любишь диктаторов». Габо аж грудь выпячивает, когда ему что-нибудь в этом роде говорят. И тут же спрашивает Торрихоса: «Почему это?» А Торрихос отвечает: «С Фиделем дружишь, со мной». Габо похваляется, что девятеро глав государств на его звонки отвечают, а себя называет другом Клинтона.

АРИСТИДЕС РОЙО. Их первая встреча — предполагалось, что она продлится всего несколько часов, — обернулась приятнейшим диалогом на побережье в Фаральоне, в излюбленном месте отдохновения генерала, и дала старт крепкой дружбе. Это было в начале 1970-х годов. Генерал отправил за ним самолет в аэропорт Картахены. Писатель же питал интерес к знакомству с Омаром, поскольку Фидель и Лопес Микельсен рассказывали ему, какую упорную борьбу ведет панамский лидер за возвращение контроля над каналом и полного суверенитета над нашей территорией. Ожидалось, что эта встреча — на несколько часов, однако их первая беседа растянулась на несколько дней, и они подружились на всю жизнь.

Пятого сентября 1977 года Габриэль Гарсиа Маркес находился на борту самолета компании «Эйр Панама» в составе официальной панамской делегации, направлявшейся на подписание договора Торрихос — Картер. Ни у него, ни у летевшего с делегацией Грэма Грина не было виз в США, однако никаких трудностей с въездом в страну не возникло, поскольку делегацию возглавлял глава государства Омар Торрихос, и американские власти на сей раз закрыли глаза на требования иммиграционного законодательства.

На следующий день, когда официальная повестка визита по случаю подписания договоров была исчерпана, и за день до голосования Торрихос встретился с Джимми Картером и попросил объяснить, по каким причинам двоим известным писателям, британскому и колумбийскому, Грэму Грину и Габриэлю Гарсиа Маркесу, отказано во въезде в страну. Картер переадресовал вопрос советнику по национальной безопасности профессору Збигневу Бжезинскому, и тот примерно на четверть часа вышел из комнаты, а главы государств продолжили непринужденную беседу.

Вернувшись на встречу, Бжезинский объяснил, что Габриэль Гарсиа Маркес часто посещает Кубу и обычно по многу часов беседует с Фиделем, анализируя политические дела на Американском континенте. Позже, когда они убедились в том, что колумбийский писатель не шпион и не заговорщик, ему дали визу, и он воспользовался ею, чтобы прибыть на получение награды от ПЕН-клуба. Что же касается Грэма Грина, то ему отказано в визе из-за ежегодных поездок в Москву, во время которых британец проводит немало времени в обществе своего друга Кима Филби, британского шпиона на службе у Советского Союза. Вскоре Грину тоже дали визу в США. Должно быть, выяснилось, что под покровом коммунистического режима Грин и Филби встречаются просто для того, чтобы выпить прекрасной водки.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Наши связи с президентами — мои и Габо — распространялись исключительно на Франсуа Миттерана, с которым мы подружились на почве его огромной любви к литературе. Мы с Габо стали друзьями Миттерана и действительно присутствовали на его инаугурации. На самом деле нас позвали на самый первый официальный ланч, данный Елисейским дворцом в период правления Миттерана, прямо в день инаугурации. Миттеран пригласил нас по отдельности и одновременно вместе, потому что он читал наши книги. Миттеран — еще один президент, который восхищался Габо и о котором Габо писал. Нас обоих удостоили ордена Почетного легиона. Правда, церемонии награждения проходили в разное время, но получили награды мы примерно в один период, где-то в середине 1980-х.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. А я вам вот что скажу. Он имел обыкновение сбегать всякий раз, когда ему собирались прицепить награду или что-нибудь такое либо хотели медалью здесь в Колумбии наградить. Отговаривался, что на самолет, мол, опаздывает. Но приходит момент — а все из-за того, насколько серьезно в мире это воспринимается, — и он делается существом высшего порядка, небожителем, и, конечно, поддается соблазнам славы.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. У нас интереснейший разговор вышел о главах государств. Мы оба согласились с тем, что испытываем почти неудержимую, пагубную тягу к президентам. И признались друг другу, что частенько размышляем о них. Но мы оба так считаем: «А что в том плохого?» Видите ли… У меня бывали длительные периоды своего рода влюбленности, что ли (интеллектуальной, конечно), в президентов. Я размышлял о Трумэне. Размышлял, грезил, если хотите, о Джоне Кеннеди. Я говорю о хороших президентах. Пожалуй, я причислил бы к таковым и Эйзенхауэра: он, на мой взгляд, как президент-республиканец причинил меньше всего зла. Позже я признал, что меня неудержимо притягивают могущественные политические лидеры, и, как вы знаете, одним из объектов притяжения для меня был Билл Клинтон. И мы сказали друг другу, что есть какая-то метафизика в нашем очаровании могущественными властителями, потому что в его случае эти люди, которые не ведают пощады, прокладывая себе путь на вершину по головам, в громадной степени определяют судьбы других. В этом заключается центральный аспект жизни народа. Человек — ну, скажем, такой, как Кастро, да как многие латиноамериканские лидеры, как президенты Мексики, стран Центральной Америки, — вершит судьбы целой страны. Почему, собственно, он и относится к категории людей, вызывающих законное восхищение писателей.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. В 1994-м, например, он кипел энтузиазмом и уже собирался вернуться в Колумбию. Это было при правлении Сесара Гавирии[124]. Он даже согласился войти в состав некоего органа, называвшегося «Комиссией академистов», — это группа интеллектуалов и ученых, работающих по поручению властей по таким направлениям, как образование, наука и развитие. Но он также обдумывал идею учредить фонд [журналистики] и встречу с нами. У него как раз тогда выходила в свет повесть «О любви и прочих бесах». И в тот год он познакомился с Клинтоном на острове Мартас-Винъярд, где находился вместе с Фуэнтесом и Стайронами. Он даже подумывал построить себе дом в Картахене и решил купить жилье в Барранкилье, чтобы у него и там была квартира. И купил — в здании, спроектированном его крестницей Катей Гонсалес Риполл. Скажем так, в тот период он готовился к возвращению в страну; 1994-й — ключевой для него год.

РОУЗ СТАЙРОН. Тема возникала, и не раз. Не помню, может, в Нью-Йорке, а может, по телефону или через Карлоса [Фуэнтеса], но мы подолгу обсуждали возможность его приезда на Мартас-Винъярд, и все потому, что Клинтон каждое лето туда приезжал, вы же знаете. Наверное, в один из тех разов это было, или сам Карлос предложил Габо: «Почему бы тебе не запланировать свою поездку туда на то время, когда там будет Клинтон, чтобы мы все вместе встретились?»

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Одно очевидно: к тому времени, когда в 1994 году он побывал у нас на ужине, он уже мог свободно въезжать в страну. Закон об иммиграции отменили.

РОУЗ СТАЙРОН. Карлос каждый год приезжает и бывает у нас. Мы и Габо приглашали, и в тот год — должно быть, это был 1994-й — он в первый раз к нам приехал. На самом деле он остановился в гостинице поблизости, там ночевал, а все дни проводил с нами.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Знаете, Карлос — один из моих старейших и самых близких друзей, и при встрече весной в Нью-Йорке я ему сказал, что Клинтон уже включил в свой график поездку на Винъярд и точно собирается летом приехать. А Карлоса, как большинство латиноамериканцев и вообще многих людей в мире, возмущали американские санкции против Кубы. Габо хотел встретиться с Клинтоном, и Карлос — тоже. Я подумал: могло бы получиться интересно и продуктивно, если бы они вдвоем встретились с Клинтоном и дружно насели бы на него по поводу кубинского эмбарго. Они считали, что Клинтон не откажет им во встрече, ведь раньше тот уже называл себя большим поклонником «Ста лет одиночества». Более того, его дочь Челси незадолго до этого тоже прочитала роман, и он ей страшно понравился. Вот я и сказал Карлосу, что мы сможем провернуть все дело летом и Клинтон, раз обещал, будет у нас в гостях. И добавил: почему бы нам и Габо не позвать на остров? Мероприятие состоялось в 1994 году, в августе, в самом его конце. Мы решили устроить небольшой обед. Габо приехал. Обед у нас дома намечался для очень узкого круга — только Клинтоны, Вернон Джордан с женой, экс-министр иностранных дел Мексики Сепульведа, тоже с женой, потом мой друг Билл Люэрс с женой. Билл Люэрс был послом США в Венесуэле и Чехословакии. Так что компания собиралась небольшая. Ах да, забыл упомянуть крестницу Габо Патрисию Сепеда и ее мужа Джона. Она вышла за Джона О’Лири, он в недавнем прошлом был послом США в Чили. Видный юрист из Портленда. Во всяком случае, они на обеде присутствовали. Патрисия должна была переводить. Вы же знаете Габо… Его английский, в принципе, вполне неплох — нет, правда, да только, я думаю, он не желал его демонстрировать по причине несовершенства. На всех наших встречах с Габо мы всегда общаемся на английском — я слишком плохо знаю испанский для того, чтобы хоть как-то изъясняться. Но, как и большинство людей, не в полной мере владеющих иностранным языком, он предпочитает говорить на родном. Ну, а Патрисия — переводчик очень способный, и мы усадили ее за стол с Габо и Клинтоном. Я сидел на другом конце стола с Хиллари и, хотя и не особо прислушивался, могу сказать: Габо с Карлосом старательно втягивали его в разговор о кубинском эмбарго. В то время они оба близко к сердцу принимали эмбарго против Кубы. Полагаю, это было одной из причин, по которой они так хотели с Клинтоном увидеться. Но что любопытно — мы с Биллом Люэрсом потом пытались реконструировать их беседу, тем более что он сидел к ним ближе, чем я, и лучше слышал, — я готов утверждать, да и Билл это подтверждает: Клинтон уклонялся от разговора на кубинскую тему. Думается, одной из причин было то, что он уже все для себя решил насчет Кубы и не желал уступать напору, пусть даже со стороны людей, которыми восхищался, — таких, как Габо. Так вот, Билл Люэрс заметил, как взгляд Клинтона затуманился, выражая, мне кажется, нежелание развивать скользкую тему, и он — истый дипломат, хотя и бывший — довольно твердо и отчетливо дал понять, что пора бы переключиться с кубинской политики на литературные материи; проделал он это совершенно восхитительно… Перелом наступил, когда кто-то — не вспомню уже кто, может, тот же Билл Люэрс или сам Клинтон, — меняя тему, попросил всех назвать их любимые произведения; в этот момент глаза Клинтона зажглись неподдельным удовольствием, и мы насладились неким подобием салонной литературной игры. То есть, как только мы отошли от политики, все с радостью включились в игру и заговорили о своих любимых литературных произведениях. Что ж, по всей видимости, им никак не удалось бы хоть на шаг продвинуться в кубинском вопросе.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Думаю, всякий невольно желает блеснуть в чем-то, о чем не имеет понятия. Габо хочет выглядеть великим политиком, а сам о политике ничего не знает. Думаю даже, его сильно раздражает, когда ему говорят, что он-де очень хороший писатель, потому что — с какой стати? Ему это и так ясно, он и без них в курсе, так незачем ему об этом говорить.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Клинтон провел этот маленький опрос о том, какое у кого произведение любимое, и, помнится, Карлос назвал «Дон Кихота». Габо из всех книг выбрал «Графа Монте-Кристо» и даже объяснил почему. Сказал, что это превосходный роман. Он околдовывает. И это не просто костюмированная мелодрама. Роман открывает великие глубины и является шедевром во всех смыслах. Я же назвал «Гекльберри Финна», ухватившись за первое, что мне пришло в голову. Наконец, дошла очередь до Клинтона, он отдал преимущество «Шуму и ярости» Фолкнера и тут же, к всеобщему удивлению, начал цитировать слово в слово длиннейший пассаж из книги. Было какое-то волшебство в том, как он декламировал, какая-то магия, тем более что потом он прочитал коротенькую, но очень содержательную лекцию о могуществе фолкнеровского творчества и о том, как сильно оно на него повлияло. После у него с Габо завязался диалог, и Габо сказал, что, не будь Фолкнера, он не смог бы написать ни единого слова. Мол, именно Фолкнер вдохновлял его, когда у себя дома в Колумбии он только втягивался в чтение мировой литературы. И он даже совершил паломничество в Оксфорд. Хорошо помню, что он упомянул об этом. И если он и ощущал разочарование из-за того, что не смог сдвинуть Клинтона в вопросе Кубы, то умело скрывал это. Он держался живо и даже экзальтированно — я заметил это, когда разговор перешел на выдающиеся романы. Так что, по большому счету, вечер удался. А в плане политики, конечно, был полный провал.

РОУЗ СТАЙРОН. Насколько я помню, Билл Люэрс понимал, что Клинтон, видимо, уже был наслышан о Габо и потому увел разговор от волнующей Габо темы и передал инициативу президенту, желающему поговорить о писательстве и о литературе… Карлос тоже охотно участвовал в разговоре о писателях, которых читал Клинтон. Я хочу отметить, что их немало заинтересовали познания Клинтона в латиноамериканской литературе. Он заговорил о молодом мексиканском романисте, книгу которого как раз в то время читал и оценивал довольно высоко. Это ошеломило Карлоса с Габо, ведь оба они знали того молодого автора. Его имя я сейчас не вспомню, но они и правда очень удивились, что Клинтон читает его вещи. К тому же Клинтон еще и наизусть цитировал отрывки из прочитанного. На них сильное впечатление произвела широта его литературных познаний. Познаний не только в творчестве Габо, но и в литературе в целом. Мне также было известно, что Челси — большая поклонница Габо, и тогда она как раз читала одну из его книг. Затем Габо пригласили в Белый дом. По-моему, в том же году. Ну, или, может быть, позже. Думаю даже, это было как раз в ту зиму, когда Челси особенно хотела встретиться с ним.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Полагаю, Маркес искренне желал познакомиться с Клинтоном, которым восхищался, и хотел обсудить с ним политическую обстановку в Латинской Америке, Кубу, Колумбию, Мексику и прочее, но Клинтон предпочел говорить о литературе. Вечер протекал великолепно; казалось, Клинтон читал все на свете, так что беседа была очень содержательной. Немного позже, во время обеда, президент принял звонок от Мейджора — тот рассказал о попытках примирения в Ирландии. Как видите, наше «разговорное меню» включало Кубу, Ирландию и мексиканскую литературу, и этим, собственно, круг тем исчерпывался. И все же, надо полагать, кое-каких ревербераций мы своим обедом добились, потому что потом, уже в Латинской Америке, я несколько раз слышал упоминания о том обеде.

САНТЬЯГО МУТИС. Есть у Габо огромное желание — помогать Латинской Америке. Вступаться за Кубу, за слушателей своих кинематографических курсов. Он хочет участвовать в разрешении политических проблем, помогать людям переносить то, что выпадает на их долю. Возможно, он считает, что на своем месте может кое-чему поспособствовать.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Так оно и есть. Впрочем, для Латинской Америки это феномен достаточно распространенный. Помнится, когда президентом Мексики был Салинас, мы с Габо ездили повидаться с ним. Габо — он, знаете ли, лучший в своем роде. Хотя это касается писателей в целом. Октавио Пас оказывал влияние на дела в Мексике. Черт возьми, да тот же Варгас Льоса был в шаге от президентства. Но, помнится, я уже об этом говорил; вряд ли это что-то значит, но сам факт того, что писатель пользуется чрезвычайным политическим и культурным влиянием, какое было у Габо в Латинской Америке, в Соединенных Штатах кажется невероятным.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Не будем забывать, что при правительстве Белисарио он пробыл здесь с 1982 по 1986 год, то есть все время, пока у нас тут взрывались бомбы. Он часто приезжал в Колумбию, потому что Белисарио не раз звал его, искал его, привлекал, но на голову горемычного правительства Белисарио вечно валились беды — то захват Дворца правосудия, то Армеро, то сорванные переговоры о мирном процессе с ФАРК в Тласкале. Правительство Барко[125] тоже хлебнуло немало: тут тебе и борьба с наркотрафиком, и вопрос экстрадиции, и взрывы. После пришло правительство Гавирии. Гавирия возобновил попытки привлечь Габо. Более того, Гавирия просил Габо внести коррективы в конституцию 1991 года. И Габо внес.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Североамериканская пресса обошла наш обед полнейшим молчанием, не затратив на новость ни капли типографской краски, зато все испаноязычные газеты мира вышли с огромными шапками на первых полосах. Полагаю, у этого были причины, о которых я говорил выше. Да, и именно поэтому я считаю, что существует огромная разница между положением писателей в Соединенных Штатах и в Латинской Америке. Писатель в Соединенных Штатах может пользоваться уважением со стороны выдающегося президента — такого, например, как Билл Клинтон, который сам пленяется писателями и много читает, в том числе и мои произведения. Меня это восхищает, однако я никоим образом и никогда не мог повлиять на него. В нашей стране писатели маргинальны. Были бы мы тремя рок-звездами, сумевшими загнать в угол Клинтона, тогда уж точно оказались бы на первых полосах.

РОУЗ СТАЙРОН. Он годами уговаривал нас поехать на Кубу: «Ну, пожалуйста, приезжайте, когда я там буду, и мы сможем побыть там вместе». Вечная его присказка. Проводить время с Габо — одно удовольствие, лучшей компании и желать невозможно, такой он теплый, задушевный, чуткий. И знаете, он полон великих, безрассудно дерзких идей.

Мы и раньше собирались на Кубу и обмолвились об этом Артуру Миллеру. Думали, будет здорово всем вместе поехать, тем более мы узнали, что и Габо туда собирается. А к тому моменту он уже несколько лет там не показывался, потому что болел, по крайней мере, года полтора. И стоило ему узнать, что мы едем на Кубу, он тут же сказал, что тоже едет. Не представляю, случайно ли получилось, что и мы, и он отправились туда в одно время, или он как-то подгадал поехать туда одновременно с нами, но мы очень обрадовались его компании. Не понимаю, как это все вышло. Было ли это просто совпадение или нет, однако в тот момент, когда мы решили ехать и знали наверняка, что едем, он уже был в курсе. И когда мы сообщили ему о своих планах, он о них знал и сообщил, что тоже туда едет. Так что мы вместе с ним были на Кубе, и он все для нас организовывал. Ему очень хотелось свозить нас в места, где жил Хемингуэй, показать их нам. И еще он надеялся, что мы проникнемся симпатиями к Кубе и увидим, какой у этой страны потенциал, какой она была и какой могла бы стать. Он готов был делать все, что в его силах, чтобы укрепить отношения между Соединенными Штатами и Кубой и особенно наладить связи между писателями, которых уважал. И очень старался, чтобы мы хорошо провели время.

САНТЬЯГО МУТИС. Не знаю, действительно ли эта его дружба с Фиделем принесла благо многим людям. Уверен, что да. Но сейчас судить об этом можно только по тому, что пишут в прессе: это единственный источник информации о положении дел там. Теплится ли на Кубе какая-нибудь еще жизнь, помимо той, о которой публично сообщается? Теперь и не узнаешь. Только и остается, что читать опубликованное.

АРИСТИДЕС РОЙО. Благодаря своей дружбе с Фиделем он также мог способствовать освобождению тех, кого преследовали, а другим помогал уехать с Кубы.

РОУЗ СТАЙРОН. Он очень тщательно изучает как реальных людей, так и вымышленных персонажей. Прошлой весной, когда все мы были на Кубе и готовились к встрече с Кастро, он явно волновался из-за того, что его может не оказаться с нами, когда мы отправимся повидаться с Кастро. И он серьезно размышлял и анализировал потом, как прошла эта встреча. Он превосходно понимал его, с какой стороны ни посмотри. То есть он ясно видел и хорошие, и плохие стороны Кастро и, главное, осознавал, какие причины стоят за всем этим. Я эти тонкости улавливала по тому, как он реагировал на Кастро.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Да, именно присутствие Габо послужило нам «пропуском» к тем восхитительным моментам, что мы провели с Кастро.

РОУЗ СТАЙРОН. Он хотел, чтобы мы познакомились с Кастро. Хотел, чтобы мы по-человечески поняли его именно как личность. Кастро устроил для нас обед в своем президентском дворце. С нами в Гаване были Артур Миллер с женой и еще две пары. Люэрсы и чета Дженклоу[126]. Короче говоря, нас восьмерых пригласили на тот обед. Когда мы вошли, Кастро вышел нам навстречу, чтобы поздороваться.

Оказалось, он чуть ли не все знал о каждом из нас, он задавал нам вопросы достаточно личного свойства и тем давал понять, что прекрасно осведомлен о том, кто мы и чем дышим. И я заметила, что Габо тихонько стоял за спиной Кастро и улыбался. Габо заботился о том, чтобы мы понравились Кастро, чтобы он с нами чувствовал себя непринужденно, и не меньше он был заинтересован в том, чтобы и мы легко и непринужденно ощущали себя с Кастро и могли понять ситуацию. В тот момент никаких особых слов никто не говорил, но помню, что во время обеда сидела рядом с Габо, а он постоянно делал зарисовки на салфетках и тихонько подсовывал их мне. Забавно было. Обед длился всего несколько часов.

Позже — уже очень поздно было — Кастро заговорил в этой своей завораживающей манере о войнах и сражениях. Беседа у нас шла о разных политических курьезах, и он дал великолепные, четкие сводки о реально происходивших исторических битвах. От Пелопоннесской войны до Войны в Персидском заливе: кто командовал, какие маневры осуществлялись, каких успехов добивались и в чем допускали ошибки. А потом перешел на разбор собственных действий, которые считал ошибочными, — в роли партизана, бойца, лидера. Габо поворачивается ко мне и шепчет: «Вот сейчас он и правда задет за живое. Это еще долго продлится, но это будет очень хорошо». Ему нравилось, как все складывалось, он воспринимал происходящее беспристрастно, никого не судя, а просто со стороны смотрел, и больше всего его занимали реакции присутствующих. Кажется, я люблю наблюдать за Габо, когда тот наблюдает за другими. Улавливаешь, какие детали он подмечает, какие мысленно откладывает в голове, но видишь также его доброжелательность, отзывчивость, хотя он не чужд критических суждений. Нет, конечно, он не сидит, одобряя или осуждая сиюминутные политические решения.

САНТЬЯГО МУТИС. Например, когда Габо написал книгу о Кубе, помню, его просили не публиковать ее, потому что она могла повредить Кубе. Так она и не вышла, та книга. Отдельные главы у нас здесь в журнале «Альтернатива» печатались, и из них было видно, как людям живется на Кубе. Габо писал ее, отражая реальную жизнь кубинцев, но, когда уже собирался издать, ему сказали: «В политическом смысле книга направлена против нас, потому что вам видны все наши трудности». Сам Габо так не думает, иначе зачем бы он писал. Но не знаю, наверное, книга могла бы показаться восхитительной, но она изображает действительность, в которой власти не способны хоть как-то наладить множество вещей. Политически это совсем не выигрышно смотрится. И, думаю, это не слишком устраивает правительство, но по-человечески… Скажем так, это то, что Габо пришлось самому для себя обосновать, с чем ему пришлось примириться. И то, что ты как читатель должен принять. Потому что, я считаю, не может быть никаких политических резонов, которые помешали бы тебе правдиво рассказывать о жизни людей. Ты же хочешь знать, как оно происходит на самом деле, а не как подается властями. Вот где ты должен сказать себе, что больше не желаешь принимать эту политически корректную манеру.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Я думаю, все очень просто. Это со стороны кажется, будто все сложно, а на самом деле — проще простого. Я считаю, что Габо довольно близко сдружился с Кастро, и полагаю также, что дружба эта сформировалась на достаточно раннем этапе возвышения Кастро. Под «возвышением» я подразумеваю его восхождение к власти на Кубе. Это и является причиной обрушивающихся на голову Габо потоков жесточайшей критики. И все же, уверен, дружба между ними очень крепкая и Габо полон решимости мириться со всеми ее издержками.

САНТЬЯГО МУТИС. В любом случае мы не имеем права давать Габо моральную оценку. Его политические взгляды — пожалуйста, можем осуждать. Даже не осуждать, а высказывать несогласие с ними. Но не в моральном смысле. Впрочем, когда ты от литературы переходишь в политику и публично обозначаешь свою политическую позицию, люди откликаются на нее в публичном пространстве. И ведет это к тому, что у тебя появляются оппоненты. Разворачиваются битвы и всякие ужасные вещи. Да. Между Кабрерой Инфанте и Габо просто жуткая вражда разгорелась[127]. И еще целый легион писателей на него ополчились. В политическом аспекте они взвились из-за того, что Габо вторгся на территорию, где обсуждаются все эти вещи, а это проблема власти.

Власть на то и власть, чтобы о ней спорить. А должен ли писатель в это ввязываться или нет, это уже другой вопрос.

РОУЗ СТАЙРОН. Он большой активист — с одной стороны, и романтик — с другой, и в обоих смыслах реалист. То есть он всегда очень чутко улавливает, когда совершается несправедливость, и тут же бросается в бой, будь то несправедливость в отношении человека или политическая, будь то Пиночет, или Клинтон, или Кастро. Неважно, кто допускает несправедливость — человек ли, правительство ли, — у него всегда срабатывает глубинное чувство, которое безошибочно подсказывает, что справедливо, а что нет. И потом, он беззаветно предан и своему писательству, и своей активистской деятельности. Касается ли это его творчества или его активизма, думаю — это я сейчас просто вслух рассуждаю, — он так глубоко понимает характеры, так ясно представляет себе их внутреннюю суть, что именно это позволяет ему выводить в своих произведениях героев очень реальных, жизненно правдивых. Они же незабываемые, его персонажи. Он насквозь видит как плохого парня, так и хорошего.

САНТЬЯГО МУТИС. Что ему помогает выдерживать это… Не понимаю. Потому что, я считаю, это вещи, требующие полной отдачи, без остатка. Другими словами, когда ты так вовлечен в политику, ты весь подчинен ей и этому образу существования. Что ни говори, а Габо — человек по-настоящему сильный. Уверен, накинь они одну из своих удавок на кого-нибудь другого, тот сразу — пшик — и спекся бы. Сколько людей не согласятся идти на поводу? Вот сколько, а? Все же… только и пихаются локтями… корчат из себя невесть что, лишь бы денег заработать. А Габо — хоть бы что, он неуязвим, даже если кто-то заявляет: «Я вот это в нем не одобряю, и то мне в нем не нравится». Думаю, Габо зрелый куда более интересен, чем Габо ранний… Он намного интереснее, потому что это напрямую связано с тем, как он становился собой нынешним и как сохранил себя. На какие человеческие ценности он опирается, чтобы не изменять себе? И все это находишь в молодом Габо. Все это уже тогда проявлялось в нем. И он с той ранней поры растит это в себе, потому что считает себя обязанным в подробностях рассказывать об этом.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Полагаю, в Фиделе его больше всего восхищает блестящий интеллект. И я убежден, что есть в Фиделе нечто эксцентричное, чудинка какая-то, и это ставит его особняком в ряду других диктаторов. У него чарующий ум, эластичный, изощренный, замысловато устроенный, и, думаю, привлекает Габо именно эта сторона личности Кастро. Помню одну занятную историю, которую мне Габо рассказал. Однажды во время очень, ну очень чувствительного кризиса, когда все журналисты мира слетелись на Кубу, он полетел в Гавану. Вероятно, из Мехико. В аэропорту уже репортеры сотнями роились. Фидель приехал встретить Габо, они вдвоем прошли перед всей репортерской братией в служебное помещение аэропорта и оставались там где-то с полчаса или более. Репортеры всех информационных агентств мира сгрудились у входа и ждут не дождутся, когда им сообщат, что же такое Фидель говорил Габо, а тот — Фиделю. Потом они выходят, репортеры натурально берут их в осаду. И первый вопрос адресован Габо: «Разрешите узнать, о чем вы говорили?» Габо отвечает: «Мы обсуждали лучший способ приготовления красного луциана[128]».

Обожаю этот симпатичный эпизодик, потому что — готов поручиться — то была чистая правда: они именно решали, как правильно запекать луциана.

Глава 31. Нокаут

История, из которой мы наконец-то узнаем о том, как Марио Варгас Льоса в 1976 году подбил Габо глаз

РОДРИГО МОЙЯ. Часов в одиннадцать-двенадцать утра я был у себя дома в Колониа Наполес[129], там у меня офис; дом огромный, одну часть моя мастерская занимала, а в другой я жил с возлюбленной и двумя детьми. Стук в дверь, и на тебе — на пороге Габо с Мерседес стоят. Я страшно обрадовался и страшно удивился тому, что его вижу. Габо я тогда уже считал своим другом, но у дружеских отношений тоже бывает иерархия. Наша дружба имела определенные пределы — сдержанная такая дружба, в общем. Я был газетным фотографом, а он — тем, кем был. В те поры я не позволял себе называть его Габо. А звать его Габито для меня и вовсе было равнозначно тому, чтобы звать Сервантеса Микелито. Так что он оставался Габриэлем Гарсиа Маркесом. Они пришли фотографироваться. Он мне говорит: «Хочу, чтобы ты нащелкал несколько снимков моего синяка под глазом». Они в мой дом потому и пришли, что доверяли мне.

На нем пиджак был. Но не из его любимой шотландки. Другой какой-то. А она была одета в черное, в огромных темных очках. Я спросил: «Что случилось?» А он отшутился: «Да вот, боксировал и вчистую проиграл». А ясность Мерседес внесла. Она сказала, что Варгас Льоса внезапно стукнул его. «Да за что же?» — «А не знаю. Я пошел к нему с распростертыми объятьями здороваться. Мы же некоторое время не виделись». Я уже знал, какая у них в Барселоне тесная дружба завязалась и все такое, и слыхал, что две эти пары отлично между собой ладили, потому что он уже рассказывал об этом нашему общему другу Гильермо Ангуло. Ну, то есть их дружба известным фактом являлась, и потому я очень удивился, узнав, что это Варгас Льоса ударил его. Они уселись у нас в гостиной и начали рассказывать, как дело было.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Я знаю правду насчет той драки. И все, как было, вам расскажу. В общем, слушайте: Марио всегда большим бабником слыл и сердцеедом, ну а сам-то красивый мужчина, видный очень. Женщины по нему с ума сходили. Так этот Марио, когда плыл на пароходе из Барселоны в Кальяо — ну, к себе в Перу, — повстречал дамочку дивной красоты. Они влюбляются друг в дружку. Он бросает жену и к той уходит. Потом и свадьбу сыграли, честь по чести. А уже после жена возвращается вещи собрать и, конечно, начинает видеться с друзьями. Потом они вместе назад едут, и жена Варгасу Льосе говорит: «Ты не думай, будто я непривлекательная. Твои друзья — Габо, например, — за мной так увивались…» В какой-то день встречаются они в кинотеатре в Мехико, Габо к нему идет, руки распростер, чтобы обняться. А Варгас Льоса кулак сжал и говорит: «Это тебе за то, что к моей жене подкатывал», и так его стукнул, что тот на пол опрокинулся. Тогда миссис Габа ему сказала: «Что ты тут наплел, сплошное вранье! Да, мой муж любит женщин, но только очень красивых женщин».

РОДРИГО МОЙЯ. Это двумя днями ранее случилось. За день до того, как он занемог. Фингал он заработал вечером. Вы же знаете, как дело было, да? Проходил предпросмотр фильма о тех выживших в Андах. Появляется Габо, видит того, говорит: «Марио», а Марио поворачивается и — бамс! — заезжает ему правой, да так, что с ног его сбивает, тот падает, кровью обливается (потому что при падении стекла в очках разбились и вонзились ему в переносицу), а под глазом наливается здоровенный синяк. Первую помощь оказали и этим немного смягчили то, о чем все говорят; не знаю, то ли Чина Мендоса, то ли Элена Понятовска — кто-то из них сбегал мяса сырого купить, чтоб к синяку приложить. Да, это правда помогает. Я сам немного боксировал, в детстве еще, и если синяк был, то стейк сырой прикладывали. Почему так, не знаю, но синяк рассасывается. Теперь больше арнику применяют.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Открою вам секрет, который знаю: Габо сам мне рассказал, что до той драки у них вышло. Я к чему? Если бы он все это мне после выложил, грош цена была бы его рассказу. Вот чем он поделился: «Ну, представь, она со мной заигрывает, а я ведь очень хорошо к Марио отношусь, пусть даже они и не вместе…» Сами понимаете, не мог я Марио это выложить, я ему тоже друг, что ж мне брак-то их разрушать. Это один из ее фокусов — говорить ему: «У меня свои поклонники есть», да? И знает же, что врет. К тому же потом я выяснять начал, что и как происходило, пока она в Барселоне оставалась. Они если друг с другом и виделись, то всегда в присутствии всех друзей, они там вместе держались постоянно. С ними неизменно двое-трое друзей бывали. Смекаете? Никогда они наедине друг с дружкой не общались.

РОДРИГО МОЙЯ. Я хорошо запомнил, что Мерседес дважды вмешивалась и говорила: «Дело в том, что Марио — ревнивый дурак. Дурак он ревнивый».

ГРЕГОРИ РАБАССА. Я в таком виде эту историю слышал: Марио с какой-то другой встречался, а Патрисия отправилась к Габо, к другу своему хорошему, и тот ей сказал: «Брось его». А Марио об этом узнал и ударил Габо.

РОДРИГО МОЙЯ. Все усматривают какую-то сексуальную или эротическую подоплеку, а это может быть как правдой, так и неправдой. Об этом лишь их троице ведомо. У них не просто политические разногласия имелись, а настоящая рознь на этой почве возникла. Варгас Льоса на удивление далеко вправо сместился. Думаю, и стычка их, скорее всего, из-за политических разногласий произошла, и наверняка еще что-то такое примешалось, из-за чего Варгас взорвался. А приложил он его и правда жестко. Я в ударах толк знаю. Это справа удар. Он в ряду перед ним сидел. Габо, похоже, откуда-то сбоку подошел, а Варгас Льоса вскочил и ударил его. Под каким углом, не знаю, но только удар очень мощный получился.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Патрисия с Марио плыли на пароходе, и там он в нее влюбился. Они до Чили добрались, и пришлось Патрисии обратно в Барселону возвращаться, чтобы вещи все собрать, упаковаться. И все это время Габо и Мерседес с ней были. Они очень близко общались. Я это от самого Габо знаю, он мне рассказывал. Когда Патрисии пришло время назад лететь, Габо ее в аэропорт повез, но они сильно опаздывали, и Габо походя, невзначай говорит: «Если самолет без тебя взлетит, так и прекрасно, вечеринку закатим». Габо же карибец, и шуточки такие очень в его духе, а она его слова превратно истолковала.

РОДРИГО МОЙЯ. Но меня что встревожило: он же всегда делает вид, будто у него хорошее настроение, он ко всему с юмором относится, но на фотографиях невооруженным глазом видно: он подавлен. Я полкатушки пленки отснял. Когда он пришел, у меня дома никакой пленки не было. Я фотоматериалы готовил для одного международного журнала по рыбной ловле. Помчался я в кабинет, в дом. Это в паре шагов. Через маленький садик. Выбежал, увидел лаборанта своего и спрашиваю: «Чино, пленка какая-нибудь есть?» А он отвечает: «Нет, у меня вообще ничего нет, а в камере всего несколько кадров последних остались». И я ему говорю: «Где хочешь, а добудь мне катушку пленки».

Меня беспокоило выражение его лица — печальное такое, мелодраматичное даже. Я все это быстренько обдумал. Варгас Льоса ведь обрадуется, увидев свою жертву страдающей и сломленной. Потому я хотел заставить его засмеяться, да только он ни одного чертова раза не улыбнулся, даже на шуточки мои. Не смеется и все, хоть тресни, я уж перед ним и так, и эдак дурака валяю и спрашиваю между прочим: «Слушай-ка, ну вот заехал он тебе. Каково оно, а?» И он ответил, да только очень сухо. Потом вдруг как-то разговор повернулся, я что-то такое брякнул, он засмеялся, и я его дважды щелкнул. Одна фотография — это та, которую я обычно предоставляю: я же люблю его и не хочу, чтобы кто-нибудь увидел фото, на котором он страдает. Сейчас, когда у меня фото с синяком просят, я посылаю то, где он смеется и словно говорит всем своим видом: «Подумаешь, приложил он меня. А мне на это плевать», мы же так в Мексике выражаемся, верно?

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. «Историю богоубийства»[130] достать невозможно, потому что Марио не хочет, чтобы ее печатали. У меня есть личный экземпляр, подписанный Марио, там и благодарность мне за то, что я помогал ему с исследованиями. В общем, да, идея книги такая: писатель — своего рода бог, потому что он дает жизнь своим персонажам, убивает их и что угодно делает. «История богоубийства», собственно, об этом. В общем, кончается это все тем, что писатель убивает бога и занимает его место. Это так на самом деле.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Она у меня есть на испанском. Марио не позволил переводить ее. Касс Кэнфилд уже обсуждал это со мной и с Марио. Издательство «Харпер» издавало их обоих, но он сказал «нет».

РОДРИГО МОЙЯ. Та фотография не обнародовалась, потому что он мне сказал… я ему слово дал и свято соблюдал его. Он сказал: «Пришли мне все снимки, а негативы сохрани». В общем, я отправил ему все получившиеся фото, а через сколько-то дней — не помню, может, с Ангуло или еще с кем-то — он мне их вернул со своими пометками. Не эту фотографию. Вот эту. И две копии этой. После я отослал ему снимки, отпечатанные в формате восемь на десять. Те, что он отобрал, пятнадцать или шестнадцать штук, из всех, которые на катушке были. Должно быть, он мне за фото деньги какие-то прислал, не вспомню уже. Я отдал ему фотографии, и, что любопытно, они у меня лежали в папке, никто их не видел. Он предупредил, что они ему для личного архива нужны, и Мерседес с ним согласна была и сказала мне: «У Габо своя папка имеется на каждое важное событие в его жизни». Если подумать, то в этой любви к собственным фотографиям видится оттенок самолюбования — он прячется где-то в глубине души. Я тоже этим грешу, у меня есть нечто довольно замысловатое, что я называю «эготекой».

Я держу у себя в фотолаборатории маленький отпечаток той фотографии, он пришпилен на стене над столом. А все потому, что Габо и правда совершенно перевернул мои представления о литературе и об Америке, когда выпустил свои «Сто лет одиночества». Я четыре раза прочитал. И снимочек тот меня по жизни так и сопровождает. Сажусь, бывало, за стол работать и вижу его. Позже уже, где-то накануне восьмидесятилетия Габо, снимок этот заприметил один мой друг и попросил: «Слушай, хочу эту фотографию, давай я ее у тебя куплю, а?» — а я ему: «Нет, не могу я ее ни продать, ни что другое с ней сделать». И рассказал ему историю ее появления. Габо велел послать ему подборку фото и сохранить пленку. Это в 1976 году было, а скоро Габо восемьдесят лет стукнет. Так друг этот, который всю историю знал, возьми да и скажи кому-то из репортеров: «Слушайте, у Родриго Мойи потрясное фото есть, где у Габо фингал под глазом». В общем, журналы ко мне кинулись, всем со мной потолковать вдруг загорелось. Вот я и подумал: они же публикуют фотографии Габо к его восьмидесятилетию. Могу же я нарушить обещание, которое, по сути, и обещанием-то не было. Он мне дал предписание хранить негативы. Вот я и сохранил, а теперь хочу вынуть их на свет божий. Ни на какой другой фотографии я столько денег не заработал.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Он всегда был очень верен друзьям, но в то же время абсолютно непреклонен, если дело доходило до разрыва. Вон с некоторыми людьми он порвал окончательно и бесповоротно и больше никогда уже с ними не разговаривал. Очевидно, что случай с Варгасом Льосой — из этой же категории.

Глава 32. Рыбий жир

История, в которой все с большим знанием дела рассуждают о том, какой Гарсиа Маркес гениальный и талантливый

РОУЗ СТАЙРОН. Он изумительный рассказчик и утверждает, что в их семье непревзойденной рассказчицей была его бабушка и он научился от нее. Он жил с бабушкой, когда был маленьким. И говорит, что у его мамы дар рассказывать истории открылся с возрастом, хотя раньше никак не проявлялся. Да, все дело в том, что он жил с бабушкой. К тому же, по его словам, умение хорошо рассказывать — это, скорее, врожденный дар, который передается по наследству. Многие считают — и это вполне естественно, — что способности к рассказыванию они переняли от своих бабушек, которые в детстве им тоже всякие истории рассказывали.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Однажды он меня спрашивает: «Знаешь, что такое быть хорошим писателем?» Нет, говорю, не знаю. «Писатель — это тот, кто пишет строчку, вселяющую в читателя желание прочитать следующую за ней». И действительно, даже в его неудачных вещах сразу видно, как мастерски он владеет словом, и ты только диву даешься: «Какой восхитительный слог! Как это он нашел такие слова?»

ЭЛИХИО ГАРСИА МАРКЕС. Мама говорит, Габито потому такой умный получился, что она, когда беременная им была, в больших количествах пила витаминную эмульсию Скотта. Это единственная из ее двенадцати беременностей, во время которой она принимала рыбий жир. Вот благодаря чистому рыбьему жиру Габито и вышел таким смышленым. Мама утверждает, что он родился, благоухая эмульсией Скотта.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Я действительно верю в то, о чем говорит старик Габриэль Элихио. Что Габо — бицефал. Ну, имеет два мозга.

РОУЗ СТАЙРОН. Не знаю, так ли оно для остального мира или не так. А для меня — и это факт — Макондо абсолютно реален, и это повлияло на мои представления о Латинской Америке. Безусловно, у меня уже сложилось к тому времени совсем иное политическое представление о Латинской Америке, то есть я имела возможность видеть Латинскую Америку извне, со стороны, собирая впечатления от работы в Аргентине, в Чили, Уругвае. Мои занятия правозащитной деятельностью давали возможность смотреть на это под иным углом зрения, с таких же позиций, с каких я воспринимала Центральную Америку. Потому не буду утверждать, что Макондо превратился для меня в образ всей Латинской Америки, но, конечно, с теми, кто там не бывал, определенно это и происходит. Когда мы с Биллом приехали на кинофестиваль в Картахену и отправились гулять по городу, я вдруг осознала, к своему удивлению и радости, что узнаю его, что уже знакома с этими местами по книгам Габо… даже банки со сладостями на рынке — и те я, кажется, видела раньше. Настолько подробно у него описано. Он изобразил это как реальность. Это и есть реальность. И мне нечему было удивляться, я ее уже знала.

Я из Балтимора, юг не так уж далеко. И этого южного колорита, энергии, темпераментности, моря света — всего там хватает. Я сразу вижу по книгам Габо, что он читал Фолкнера. И, что интересно, изображенный Габо городок, его городок, я представляю себе живее, чем тот, что нарисовал Фолкнер.

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. Есть нечто прелюбопытное, на что стоило бы обратить внимание. Помните одну из историй Габо тех времен, когда он для «Эль Эспектадора» писал? Описывая там, сколько всего магического вокруг него творится, он вспоминает, что однажды общался с каталонским не то писателем, не то редактором, приехавшим в Картахену повидаться с ним. И в подробностях говорит обо всем, что происходило в те два дня, и о том, что тот господин ему сказал: «Нет, позвольте, прошу прощения, но у вас даже нет воображения. С чем бы я в этих странах ни сталкивался — это все безумие». Дальше он повествует о приключениях того господина. И самый яркий эпизод — это когда они в воскресенье обедали в доме у его матери в Картахене и в дверь вдруг позвонила женщина. Она была в тунике, какие в Гуахире крестьянки носят. Заходит она, здоровается, мол, я двоюродная кузина такая-то, пришла умереть. Ей приснилось, что она скоро умрет, вот она и явилась попрощаться с родными.

РОУЗ СТАЙРОН. Когда читаешь Габо, складывается впечатление, будто всю Латинскую Америку читаешь. Или внезапно постигаешь всю ее целиком. Или тебе кажется, что ты все о ней понимаешь.

ЭДМУНДО ПАС СОЛЬДАН. Если говорить о Гарсиа Маркесе, то он — именно тот, кто поведал нам обо всем континенте. В его книгах — вся Латинская Америка. Прежде я не воспринимал как Латинскую Америку те места, в которых вырос. Хорошо это или плохо, но мой мир был городским, урбанизированным. И мир тропиков я мог видеть лишь издалека. А места, где я рос, совсем не были Латинской Америкой.

ИЛАН СТАВАНС. Нашему поколению приходилось идентифицировать себя, противопоставляя Гарсиа Маркесу.

АЛЬБЕРТО ФУГЕТ. Я посещал литературные курсы, и все мои сокурсники, кроме меня, были поголовно заражены вирусом Габриэля Гарсиа Маркеса. Это не просто восхищение — это зацикленность на нем. И я чувствую, что чтение Гарсиа Маркеса в определенном возрасте способно причинить человеку много вреда. Проще говоря, я б его запретил. Как латиноамериканец. Такое чтение может очень пагубно повлиять, оставить тебя ущербным на всю жизнь.

Недавно на лекции в Лиме Игнасио Падилья написал рассказ в стиле Гарсиа Маркеса. Коротенький, на страничку. Прежде чем подняться на кафедру, он удалился в задние ряды и минут десять писал, потом вслух зачитал, и это оказалось чем-то немыслимым. Чем-то вроде… Капитан по имени Эваристо такой-то и такой-то… и пошел шпарить на одном дыхании, и шпарит, и шпарит, конца-края не видно. И ты думаешь: «Позвольте… это ж магический реализм». Он, родимый, ни с чем не спутаешь. Знаете, это почти то же самое, как установить себе компьютерную программку, которую запустишь — и она примется все на один манер клепать.

ИЛАН СТАВАНС. Там своя формула, рецепт. Но и Гарсиа Маркеса тоже жаль. Он-то ни при чем. К нему это просто прицепили, как ярлык. Раньше к магическим реалистам относили Кафку и Синклера Льюиса. Это все от Карпентьера идет. На мой взгляд, Гарсиа Маркес изменил культуру Латинской Америки целиком и полностью. Изменил представления остального мира о том, какая она, Латинская Америка. И думаю, не все изменения произошли с выгодой. Вон сколько туристов едут в Латинскую Америку на бабочек поглядеть, на проституток. Но это не его вина.

АЛЬБЕРТО ФУГЕТ. Я читал Гарсиа Маркеса за много лет до того, как у меня возникло желание стать писателем. Читал, потому что — и это всегда меня немного раздражало — это было обязательное чтение, официально рекомендованное. Я же ощущал в себе некоторую толику бунтарства. Его произведения — та литература, которую нам велели читать в средней школе, по программе. Литература утвержденная, официально одобренная, спущенная в школу министерством образования. У меня она с истеблишментом ассоциировалась. Гарсиа Маркес, на мой взгляд, всегда относился к истеблишменту. А вскоре после того и Нобелевскую премию ему присудили. Те представления были, конечно, несколько инфантильными, но именно так я его воспринимал.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Есть у Габо одна очень важная черта, и о ней надлежит сказать, потому что это всем знать полезно. Так вот, Габо обладает тем, чего не существует в Колумбии: дисциплиной. У Фернандо Ботеро тоже эта черта имеется. И у Рохелио Сальмоны — у архитектора, который спроектировал эти здания. И она есть у Габо. Может, еще у кого-нибудь, но я знаю только этих троих. Могу дать вам более наглядное представление о том, какой Габо дисциплинированный, а ведь это в Латинской Америке неслыханно. Он тогда еще не был женат, а у меня ночка тяжелая случилась. Оказался я сразу с двумя женщинами. Наихудшее из всего, что может произойти. Ни туда ни сюда. Я тогда себе сказал: «Габо — вот кто мне поможет. Два мужика и две женщины — это ж совсем другой коленкор». Пошел к Габо: «Так и так, брат, попал в такую переделку». Чудная история. И он мне говорит: «Мне надо править третью главу „Недоброго часа“». — «У тебя что, контракт есть или что-то такое?» — «А это я сам себе дал задание сегодня ночью выправить третью главу». Тут я понял, что ничего не получится. Бесполезно просить. Казалось бы, чего уж проще, махни рукой: «Да ладно, до завтра подождет. Подумаешь, потом сделаю». А он — нет.

ХОСЕ САЛЬГАР. Помню, когда Габо писал «Осень патриарха», он начинал в пять утра и работал не вставая, но не прямо допоздна, потому что собирались друзья, и он прерывался, чтобы выпить и поболтать с ними, однако в эти дни трудился напряженно и плодотворно.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Жизнь его так устроена, что друзьям отведено свое место. Утром он работает. После обеда он с друзьями. А утром к нему не подступись, не до разговоров ему. Он весь в творчестве. Весь в своей стихии.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Когда он писал ту вещь про Боливара… Как она называлась-то? [ «Генерал в своем лабиринте»[131].] Так вот, однажды Альфонсо мне говорит: «Мне надо в Соледад съездить, маэстро. А у тебя, как я знаю, кое-какие связи там имеются». Едем, значит, туда, в город этот, и он меня просит: «Мне надо то-то сделать и то-то, и еще вот то-то. Проведи меня в муниципалитет, насколько я понимаю, это там Боливар ночевал». У меня особая привилегия насчет прохода в муниципалитет, потому что я им кое-какие одолжения делал, когда работал в Народном банке в Соледаде. К тому же я для охранников кое-какие подарки приготовил. И они позволили мне войти. Нет, вы послушайте, что дальше было. Еще до того я у него спрашиваю: «А собственно, что ты, маэстро, тут забыл?» — «Сейчас узнаешь». В общем, запустили нас внутрь, и я к ним обращаюсь: «Вот, это маэстро Фуэнмайор. Видите ли, нам надо узнать, в какой комнате тут у вас Боливар спал?» И, клянусь, этот малый мне отвечает: «У нас тут говорят, что вот в этой, в этой, в этой». И пошли мы по тем комнатам. «Ага, так вот, значит, что тебе надо-то было, Альфонсо?» А он мне: «Да нет же, мне нужно проверить, когда Боливар здесь гамак свой подвесил, мог ли в окно площадь видеть — ну, ту, перед церковью».

Мы совершили две такие поездки. Наконец, я его напрямую спросил: «К чему эта возня, зачем мы сюда таскаемся?» — «Да ладно тебе, парень, просто Габо сейчас об этом пишет».

Габито очень на Альфонсо полагался, это же Альфонсо подробности и прочее для него выверял. Вы вот правильно говорите: в его романах если о каких вещах сказано, так это неоспоримо. И Альваро действительно гонял в Соледад и из окошек специально выглядывал, чтоб, значит, Габито мог написать, о чем там Боливар думал. Тьфу! Не хватало нам еще гамак там повесить.

ХОСЕ САЛЬГАР. Звонит он и спрашивает: «Может, ты помнишь, а? Где бы мне то-то и то-то раздобыть?» И просит сходить в библиотеку, найти там то-то и то-то и заодно выяснить, где негатив такой-то фотографии. Ему надо, чтобы все совершенно точно было. Какого что цвета, какая атмосфера, какая музыка — все это требовалось уточнять во всех подробностях. И если уж он пишет, что «в отдалении звучал Вивальди», будьте уверены: в тот момент звучал именно Вивальди. В общем, вывод я всегда такой делал, и я уже говорил об этом: его человеческое право — каждый день успешно добавлять красоты в журналистскую действительность, а она ох какая грубая; украшать ее при помощи тех средств, какие предлагают литература, музыка, поэзия.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Он один пример приводит, и, думаю, для нас он в этом смысле самым наглядным будет. Во времена его детства в их доме повариха была, служанка, и однажды она исчезла. И вот кто-то у кого-то спрашивает: «А что с такой-то случилось?» — «Нет, ну представляете, развешивала она белье во дворе…» Это специально сказано было, чтобы скрыть от него правду. Понимаете, да? «А потом… эмм… она взяла да и улетела». А образ этот накрепко в его сознании запечатлелся.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. У Габо есть некоторые особенности, которые приводят меня в изумление. Не так давно он общался с кем-то из друзей, и мы стали вспоминать всякое о причитальщицах — ну, старушках, которых нанимают плакать над покойником. Плакальщицы. И всплывает имя Пачиты Перес — она в этом деле первейшая мастерица, рекордсменка; и он говорит, старуха эта так искусно стенала по покойнику, что у нее получалось на одном дыхании, в одно причитание соединить воедино все перипетии земной жизни упокоившегося. Его слова схватили самую суть и превосходно выразили ее. Великолепно. Вот эти его особенности мне очень нравятся.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Это правда, точно вам говорю, память у Гарсиа Маркеса невиданная. Вот вы, например, помните истории, которые вам рассказывали, когда вам восемь лет было? А он в своей голове всю жизнь их перемалывает, так и эдак обмозговывает. Речь не о том, что у него все просто, будто из воздуха, появляется… Это целый процесс.

ХОСЕ САЛЬГАР. Журнал «Лайф», когда он еще издавался… Когда только избрали папу Иоанна Павла II… Габо был на Кубе, и ему поручили встретиться с новым папой и попросить того замолвить слово за освобождение кого-то из заключенных. Однако устроить поездку в Рим для встречи с папой не удалось, и в ход были пущены какие-то очень странные обходные маневры. В итоге в Риме объявилась некая польская графиня, она позвонила ему и сообщила: «Будьте готовы. В любой момент я могу вызвать вас в Рим, у меня есть возможность устроить вам встречу с папой». Чтобы не рассусоливать, скажу только, что графиня таки позвонила Габо, в пять утра, — тот в Париже находился. И говорит: «Немедленно приезжайте, договорено, что вас ждут на аудиенцию у папы в семь утра». И наш парень мчится из своего Парижа в Рим, а по ходу дела его вдруг осеняет, что надо раздобыть себе приличный прикид, типа блейзера. Он спешит к другу — блейзер одолжить. У того нашлось то, что нужно, правда, блейзер не подошел, оказался мал. Наконец, настает заветный час, он прибывает на место и… Не, братцы, это отдельного описания заслуживает. Папа, как положено, появляется в белом, весь из себя, а наш-то растерялся, что делать, не знает и вот эдак поводит правой рукой. Папа рукой так плавно повел, а Габо этот жест папский за ним повторил. Ну, вроде нашли они общий язык, а папа еще всех секретов тогда не знал. Они вошли, а там паркет из натурального дерева, до слепящего блеска натертый, посредине стол стоит. Короче, заходят они. Папа дверь закрывает, и остаются они с глазу на глаз. Габо говорит, в тот момент у него одна-единственная мысль в голове крутилась: «Что моя мама сказала бы, увидь она меня сейчас?» Начинают они беседовать. Суть в том, что он сумел в разговоре с папой поднять вопрос о тех заключенных, с чем и ушел. Вечером Мерседес спрашивает: «Ну, как там было?» — «С папой все прошло превосходно. Очень хорошо, прямо как по маслу». — «Что, никаких казусов?» — «Погоди-ка. Я же на другом сосредоточен был, остальное не запомнилось, но погоди… Ну да, точно, пуговица же!» — «И что с пуговицей?» — «Ну, слушай, я ж в блейзере был, который купил, мы оба вошли, я весь в своих мыслях витаю, и вдруг — бумс! — пуговица отлетела, по полу зазвякала и под стол, что посреди комнаты стоял, закатилась. Дальше только одно помню: папа, он впереди меня шел, опустился на колени, и я увидел его туфлю. Выуживает папа пуговицу, выпрямляется и мне протягивает». Там еще кое-какие детали были: когда они договорили и захотели выйти, папа не знал, как дверь открыть, и не смог швейцарского гвардейца на помощь позвать, так что они двое какое-то время взаперти сидели, не понимая, как выбраться оттуда. Но в тот момент все эти подробности ему не запомнились. Это сейчас у меня длинная история получается, потому что он вспомнил и про графиню ту, и про все остальное. Вот так-то, происходит что-нибудь будничное, мимолетное, прямо здесь и сейчас, а наш парень из этого новые «Сто лет одиночества» сплетет.

РОУЗ СТАЙРОН. Персонажи у него безумно романтичные, даже если все кончается могилой, монастырем или как в «Известии о похищении»[132], — все равно на донышке остается частица чистой романтики. Проще говоря, он любит людей. И жизнь любит!

ХОСЕ САЛЬГАР. Думаю, сегодня не найдешь никого, кто тратил бы на телефон больше него, а его не заботит, в какую сумму телефонные разговоры обходятся. Где бы он ни бывал за все эти годы, он обязательно позвонит. Он сам это говорит. Когда ему хотелось чем-то особенно важным поделиться, он обычно Гильермо Кано[133] звонил или мне, по любому поводу. И разговор неизменно получался долгим. Он не замечал времени. Но с оплатой счетов за телефон у него все просто. Сам он их не оплачивал, а платили, понятное дело, Мерседес или та пожилая дама, его агент. Вот и легко ему было говорить: «Знаешь, мы и не заметили, что так долго проговорили». Звонки из Европы в целое состояние обходились. Нет, он время чувствует, но ведь не уймется, пока до мельчайших деталей про пуговицу эту не расскажет.

РОУЗ СТАЙРОН. Помню, он говорил, что его обязанность — выступать для своих читателей в роли мага, но только этот маг всегда начинает с реальности и реальностью же заканчивает. Хотя как беллетрист он мог бы витать между ними и творить столько магического и сюрреалистического, сколько пожелает, до тех пор пока пишет достаточно складно и с достаточной порцией магии, способной убедить читателя.

САНТЬЯГО МУТИС. У Габо основы, подноготная замешаны на алхимическом знании. А алхимия — это и есть то, что называют магическим реализмом. Когда мальчуган приходит на кухню и говорит матери: «Этот горшок сейчас на пол свалится». И горшок, устойчиво стоявший посреди стола, вдруг начинает неудержимо сдвигаться к краю, падает на пол и вдребезги разбивается[134]. В Колумбии много такого, люди в нашей стране верят в подобные вещи. Когда едешь на праздник, проходящий на ярмарке или на рынке в Вилья-де-Лейве, автобус святой водой окропляют, чтобы в дороге водитель не потерял управление. Так он воспитывался. С огромной религиозной подоплекой. То есть это религиозная культура… И в Габо эта культура сидит. А прежде это было религией.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. Однажды в Аракатаке видели, как он ночью на машине разъезжает с друзьями по городу. А сам он уверяет, что туда ни разу не возвращался.

САНТЬЯГО МУТИС. А я считаю, что с Габо так получилось: в стране бытовала устная народная традиция. В том смысле, что литература не занимала важного места. Однако традицию устного рассказа стали немножко оттеснять на обочину. Города постепенно приобретали большее значение, в жизни появлялось много нового, что исходило из совершенно других источников, и, поскольку народная культура потихоньку ржавела, ощущала себя под угрозой, утрачивая изустный характер, Габо дал ей приют под своим крылом. И она начала превращаться в литературу.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Благодаря Габо весь мир узнал о вещах, которые здесь издавна всем известны. По сути, они сделались достоянием всего мира, интернационализировались. Все о них рассуждали. История о каплуне… Это же наше, исконное, всегда нам принадлежавшее.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Я думаю, что величие его в его воображении заключается. Не будь у него воображения, вывалил бы он перед миром сколько-нибудь наших здешних сюжетов, и их приняли бы за небылицы — мол, неправдоподобно, не бывает такого. Но он так это образно… Скажем, так говорит: «Металлический кузнечик скачет по берегам Магдалены из поселка в поселок»[135] — это он описывает гидропланы. Называя эти штуки металлическими кузнечиками. То есть нарочно для наглядности технические штуки со сверчками скрещивает. Чем проще, тем лучше.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. В рассказ о выпях Гарсиа Маркес вставляет упоминание о «Терри и пиратах», и все говорят: «Смотрите, это Гарсиа Маркес их придумал». А вот и нет. Неправда это. «Терри и пираты» — это комикс такой был с продолжением, в воскресных выпусках печатался. Первые воскресные выпуски газет в цвете появились в Барранкилье в 1929 году, и их весь город по субботам покупал по пять центов. И я, помнится, покупал. Еще другие были комиксы. «Сиротка Энни». «Винни Винкль». «Тарзан». А он взял и вставил «Терри и пиратов» в рассказ.

ХОСЕ САЛЬГАР. Возьмем историю о Ремедиос Прекрасной из «Ста лет одиночества»: это образ, символ, предстающий перед нами в виде обыкновенной девушки, и это, должно быть, подобие того, что изначально произошло с Девой Марией. Он ее возвышает через литературу, показывает ее чистоту, совершенство. Это не сама реальная девушка Ремедиос Прекрасная[136] возносится на небеса, а созданный им образ, который приобретает такое звучание в представлении персонажей романа. Такой вот способ приукрашивать повествование. Красиво преподносить историю, когда факты подкачали и сами по себе не производят яркого впечатления. То же самое в «Любви во время чумы»… Он своих героев знает непосредственно. По большому счету, это история об отце и матери Габо, но это и та история, которую он слышал от своего деда. И он ее вспоминает, уясняет и потом начинает составлять из этого нечто целостное. Вот имелись, например, какие-то давние подробности, о которых его дед потом думать не думал и не вспоминал, а он их восстанавливает, как тот эпизод с пуговицей у папы. Таким образом, истинный его гений — в его изумительной памяти и в том, как добросовестно он выверяет факты, что не позволяет ему слишком отклоняться от реальности. И еще — в красоте его языка. Потому что он в совершенстве владеет языком. Сначала он полностью отдавался классике, желая выучиться хорошо писать. И реализму тоже. И поэзии. И еще музыке. Габо — страстный любитель музыки. И его голова, напитанная музыкой и поэзией, рождает какую-нибудь прелестную историю, а уж как подать ее, он хорошо знает. И он рассказывает эту историю, не забредая за пределы действительности, потому что тут на страже стоит его журналистская выучка. Она не позволяет фантазировать на пустом месте. А велит ему излагать, что и как было, точно и ясно.

РОУЗ СТАЙРОН. Это потрясающе, потому что он, начав работать как репортер, думаю, всегда действовал с дальним прицелом. Журналистику он рассматривает как литературный жанр. Такой же жанр, как, скажем, беллетристика. И пишет он так, что все у него выглядит реальным, словно в репортаже, даже когда герои улетают в небеса.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Магический реализм составляет лишь часть его творчества. Вероятно, ученые изучают этот аспект магического реализма в творчестве Гарсиа Маркеса сверх всякой меры. Единственное, что я готов сказать о магическом реализме, так это что у нас на побережье можно услышать множество разных вещей, которые являются настоящим магическим реализмом и прекрасно произрастают на здешней почве. Например, могу поведать вам о профессоре Дарио Эрнандесе из Санта-Марты. Я привожу эту историю в своем рассказе «Дебора Крюэль» и уже всем, кому сумел, рассказал. Профессор Дарио Эрнандес находился в Брюсселе, как и полагается всякому приличному человеку из Санта-Марты. Хотя он и не особо богатый, но поехал туда, в Брюссель. Он обучался игре на фортепьяно. И даже играл для королевы Астрид. А домой вернулся, потому что году в 1931-м или 1932-м — честно говоря, не знаю, в каком точно году, — здесь случился большой ажиотаж из-за краха фондового рынка в Нью-Йорке. Многим в те времена приходилось бросать все и срочно мчаться сюда, так как продажи бананов рухнули и начались все те передряги, которые, собственно, и представляли собой Великую депрессию. Так вот, Дарио был вынужден вернуться в Санта-Марту. А там недавно открылся клуб «Санта-Марта», и, естественно, когда он там появился, его попросили: «Сыграй нам что-нибудь, Дарио». Он садится к инструменту и исполняет «Лунную сонату» Бетховена. Ух ты, говорят, а сыграй-ка, Дарио, еще что-нибудь. Он исполняет полонез Шопена. «Грезы любви» Листа. «Слушай, так ты вот этому поехал учиться? И что, не можешь сыграть, к примеру, кумбию „Пуйа Пуйерас“?» Дарио в негодовании с треском захлопнул крышку фортепьяно и сказал: «Хорошо же, в этом городишке больше не услышат ни одной сыгранной мной ноты». Дарио дожил до девяноста лет. А когда это случилась, ему было тридцать. Стало быть, с тех пор он прожил еще шестьдесят лет. Он дирижировал городским оркестром. Потом был директором школы изящных искусств, из стен которой вышли такие пианисты, как Кароль Бермудес и Андрес Линерос — очень знаменитые пианисты. Но никто ни разу не слышал, чтобы он сам сыграл хоть ноту. И те, кто проходил мимо его дома, — а это был старинный дом, в котором он жил в обществе двух высохших тетушек старше его, — говорили, что он напихал ваты между фортепьянными струнами; и когда он каждое утро садился за инструмент упражняться, из его дома доносилось только тук-тук да так-так. Если это не история из области магического реализма, то и не знаю, что он такое. И это был Дарио, реальный человек Дарио, которого мы каждый день видели.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Я всем подряд дарила издание «Ста лет одиночества» с той кошмарной обложкой. Позже появилось другое издание, где на обложке обнаженная пара утопает в цветах. Она тоже очень аляписто смотрелась. Я купила экземпляров пять-шесть и, когда ходила в гости, вместо бутылки вина или сладостей каких-нибудь приносила хозяевам «Сто лет одиночества». Помню, дама одна, которой я этот роман подарила, позже позвонила и пригласила меня на обед. И подала мне книгу, а к ней — комментарии на полтора десятка страниц, где в подробностях расписано, что на таких-то и таких-то страницах, в таких-то строчках упоминаются вещи, которых никак не могло быть по таким-то и таким-то научным причинам (например, продолжительность дождей). И что первый Аурелиано, который с Урсулой вместе город основал, чересчур долго на свете зажился. Не говоря уже о том, что он столько лет жил, привязанный к дынному дереву во дворе. Но я сама знаю людей, которые привязывали полоумных во дворе.

И дело в том, что испанские слова maravilloso — «чудесный» — и mágico — «магический» — не есть одно и то же. Карпентьер говорит о чудесном реализме и дает ему очень четкое определение, потому что Карпентьер — а он выдающийся писатель и все такое прочее — еще и теоретик. Он учился. Был музыковедом-фольклористом. И в одной из своих работ объясняет, почему сформировался чудесный реализм: в Латинской Америке — если воспользоваться термином, популярным сегодня — положение вещей таково, что не только несколько разных типов климата, несколько отдельных цивилизаций, но и несколько исторических периодов сходятся в одном и том же времени, в одной и той же ситуации и в одну и ту же эпоху. И таким образом феодализм здесь соседствует с модернизмом.

Вот самолет — и тут же, рядом, ослик. Бензопила и автомат «Узи», а возле них — стрелы. И все это в одном временном периоде. Так что налицо некое переплетение, и многие, в особенности кубинские ученые-теоретики, включая Фернандо Ортиса[137], изучают этот феномен. Ортис делает это в книге «Кубинский контрапункт табака и сахара», где объясняет, что такое транскультурация — он сам ввел данный термин, — которая возникает при слиянии и смешении трех культур: коренной, испанской и африканской. И когда та сеньора составила для меня перечень небывальщин, я, помню, села и сказала: «Я должна была бы пункт за пунктом указать ей все, что там правдиво, но это ж получилось бы такое занудство. Магия в том, что читаешь и погружаешься в этот мир, не подвергая сомнению ни с какой стороны».

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Так сложилось, что по вторникам я обычно выбирался на ланч к Херману [Варгасу] — мы там кофе пили, сыром закусывали и еще что-нибудь в том же духе, и, кроме того, подолгу беседовали о литературе. Но стоило Габо появиться в Колумбии, как Херман в эти дни места себе не находил. Однажды говорит мне: «Слушай, сегодня не получится, потому что сегодня у меня ланч с Гильо Марином». В тот день он нервничал как никогда. И жена его Суси — тоже сама не своя, вся на нервах. Подъезжает Тита Сепеда на своей огромной машине и гудок дает — так у них уговорено. Па-па-ра-па-па! Я уже знал, что Гильо Марин — это Габо, и тихо испарился. Так вот, проходит лет девять. И он однажды меня спрашивает: «Как, разве ты не знаком с Габриэлем Гарсиа Маркесом?» На что я отвечаю: «Ну, ты же бежишь знакомить его с каждым проезжим профессором-гринго, а мне представить его так и не сподобился». А он: «Нет, теперь-то, когда в Картахене будем, я обязательно тебя с ним познакомлю. Вы двое точно поладите».

В какой-то момент мы с Херманом оказываемся одновременно в Картахене, потому что я приехал на премьеру фильма «Мой Макондо» (его англичане сняли), в котором появляется Гарсиа Маркес. Я должен был сказать там коротенькое вступительное слово. И все в таком роде. Компанию мне составляли Гильермо Энрикес, который сейчас Гарсиа Маркеса ненавидит, и Хулио Рока. Значит, мы вместе были, и тут англичане нам говорят: «Давайте пойдем на день рождения, там вальенато-вечеринка намечается». А в тот день все картахенские газеты только и причитали: ах, вот бы на этот праздник кто лишний не пролез, незваных гостей на празднике не надо, незваные гости не будут допущены и, ну не знаю, всякое такое и все про вечеринку эту. Гильермо говорит: «Нет, мы с Рамоном не пойдем. Мы вечеринок с вальенато не любим». И я, чтобы не отставать, тоже заявляю: «Не жалуем мы вечеринок с вальенато». Потом Херман, вернувшись, спрашивает меня: «Что ж ты, чудак, не пришел? Все так превосходно складывалось. Ну ладно, в другой раз». И — бдымс! — Херман умирает. Так я и не смог с Гарсиа Маркесом познакомиться.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Они уже встречались, а на посмешище его выставили в тот раз, когда Тита Сепеда закатила у себя дома прием по случаю возвращения Гарсиа Маркеса в Барранкилью. Это годах в 1980-х было, она организовала все на широкую ногу, с официантом и прочее. Так вот, приходит Рамон, а швейцар у дверей его не пропускает — вам, говорит, нельзя. «Как это нельзя? В чем дело? Я приглашен». — «Нет, сеньор». Тому аж поплохело в тот день. Ох! Он чуть не плакал. Ну и ушел, хвост поджав. Могу себе представить, как это было шикарно — заполучить к себе в гости Гарсиа Маркеса, он же тогда только-только в Колумбию вернулся. Собрался лишь узкий круг, самые-пресамые-рассамые близкие друзья. Так с тех пор шутка пошла: «Горе мне, горе, один я такой на всю Барранкилью, кто Гарсиа Маркеса не знает». Всякий пролаза, все кто ни попадя приемы устраивали и его приглашали. Он единственный так и не познакомился с Гарсиа Маркесом.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Слушайте, я могу рассказать о своей роли во всем этом, она приводит меня в уныние. В творчестве Габо я не нашел ровным счетом ничего, что исходило бы от меня. Разве что одну вещь он упомянул в своей статейке. Получилось так, что у меня друг был, он резервуар для водоснабжения в Аракатаке строил. И поделился со мной: «Такая жарища стояла неимоверная, что мы по ночам работали и, чтобы листы металлические перетаскивать, все равно перчатки надевали, не то обожжешься — так они за день накалялись». [Габо] это в своей статье пересказал.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Однажды в Синселехо проходила писательская конференция. Год 1984-й или 1985-й был. Гарсиа Маркес в то время в Картахене жил, а я — в Барранкилье и как раз поехал в Синселехо. Проезжаю через Картахену, останавливаюсь, звоню ему. «Габо, я здесь». Он: «Чудно, приходи на обед». Ладно, иду на обед. А он тогда обычно у своей сестры останавливался, в Бокагранде, потому что только-только туда переехал и еще толком не обустроился. В общем, являюсь я на обед, а он спрашивает: «Эдуардо, как там Аракатака поживает, что слышно?» Я говорю: «Бог с ней, с Аракатакой, я тебе кое-что другое сказать должен: мой дядя Галилео Даконте…» А мой дядя Галилео Даконте умер буквально накануне. «Ах ты господи!» Дядя-то из всей нашей семьи лучшим другом ему был в детстве, они одного примерно возраста. И вот он умер, дядя Галилео. Я спрашиваю Габо, что он сейчас пишет, и он мне немного рассказывает о «Любви во время чумы». И знаете, как получилось? Я потом читал «Любовь во время чумы», уже после, и — на тебе… Одного персонажа там Галилео Даконте зовут. Он — как это у вас называется? Да, кучер у того персонажа, доктора, который падает и убивается. Вот его кучер и есть Галилео Даконте[138]. И я себе вообразил, что раз он это писал в то время, как я к нему в гости пришел… и я ж тогда сказал ему, что дядя умер. И бац! Он тут же вставляет его к себе в роман. И больше того, в рассказе «Следы твоей крови на снегу» есть героиня по имени Нена Даконте, а это ж матери моей сестра, ее всю жизнь так и зовут — Нена, Нена Даконте.

Мы ей как-то говорим: «Знаешь, тетя, а Габо…» — на что она отвечает: «Ах да, этот Габито… Вишь ты. У этого Габито есть память…» Нет. Совсем она на ту героиню не похожа. Она — просто имя и вроде как догадка его о том, какой она могла бы быть.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. «Любовь» он пишет между 1982-м и 1985 годами. Гарсиа Маркес выводит там героем выходца из одного старинного семейства Картахены, который уезжает учиться, а потом возвращается. Это Габо воспользовался жизненным опытом моего отца, именно он из Картахены на учебу в Париж уехал, затем вернулся и многое пережил. Это мой отец — Хувеналь Урбино. А вот любовная история в книге никакого отношения к моему отцу не имеет. Совпадает лишь то, что это человек родом из Картахены, из старинного традиционного семейства — в той мере, в какой картахенские семьи вообще можно назвать традиционными, потому что, когда я смотрю на семьи моих знакомых, то вижу: там всегда всего по чуть-чуть намешано. Когда я прочла, то заметила: «Нет, этот персонаж из „Любви во время чумы“ совсем не мой отец». А он мне говорит: «Флорентино — мой отец. Этого мы у него отнимать не будем». И потом еще добавляет: «Мне было интересно как-нибудь преобразовать историю любви моих отца и матери». Думаю, в то время его отец уже был болен. Так что Флорентино Ариса — это его отец, а дама, которую он сделал супругой доктора, — его мама, Фермина Даса. Хувеналь, то бишь отец мой, женится на Фермине, его матери. Моя мама на послеполуденные променады не выходит. Так он все это преобразил в своей любовной истории, вдохновившись любовными романами девятнадцатого века. Потому-то я и утверждаю, что чувствую влияние своего отца, скорее, в стиле романа, ведь он написан как роман девятнадцатого века со множеством персонажей — в духе Бальзака. Там огромное количество действующих лиц. Это как портрет века. Любовная история, конечно, важную роль играет, но не основополагающую. Просто служила ему источником вдохновения. Он всегда стремится писать что-то новое и другое.

Мой отец умер не как доктор Урбино, из-за попугая, но совершенно точно рискнул бы жизнью ради спасения живого существа, — ему дарили кучу разных птиц, и длиннохвостых попугаев тоже, и прочее, что можно принести в подарок. У нас был попугай ара, он свободно разгуливал по дому и звался Гонсало; танцевал и всякое такое.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Агент его литературный говорила мне, что в «Простодушной Эрендире» фотограф с меня написан, но нет… Ну, то есть сходится лишь то, что я фотограф, и он там фотограф, но ничего из того, что я говорил ему, о чем рассказывал, — ничего подобного у него нет. Так что переработка действительности у него присутствует, причем слишком мудреная, и, как я уже говорил, невозможно отследить, что там из чего.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Я появляюсь в образе Кристо[139], друга Каетано, хотя Габито не дает описания и тем самым оставляет кое-какое место для сомнений. Тот персонаж мог быть мной, а мог — кузеном Каетано, который от рака мозга умер.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Когда сам про себя думаешь: «Это я вдохновил его» — остерегайся сильно раздуваться по этому поводу. Надо значительную поправку делать, потому как, по-моему, его самой большой вдохновительницей были его бабушка, и мать, и все семейство. Я встречаю в произведениях Габо какие-то вещи, о которых он мне рассказывал и говорил, что об этом в их семье упоминали. Конечно, Габо все это передает так же, как дома слышал. О той родственнице, например, которая волосы свои расчесывала, а бабушка ей сказала: «Не расчесывай волосы на ночь, потому что, когда ты расчесываешься, корабли с пути сбиваются…» О полковнике из их семьи. Да что там говорить, вся судьба их семейства, со всеми радостями и невзгодами копится у него, и он всю жизнь расходует их перипетии на свое творчество.

Ничего, что напрямую указывало бы на его друзей, я не нашел, а я-то их знаю, и очень хорошо. Он крадет у них идеи — правда, в открытую. В том смысле, что это же Мутис начинал писать про «Генерала в своем лабиринте». Так Габо взял у него оттуда кое-что, а потом говорит: «Нет, давай ты не будешь с этим ничего делать. Собираюсь я свистнуть все это у тебя». Но и только.

Думаю, это несущественно, потому что тот, другой, тоже рассуждает о Боливаре, когда он помирать собрался, когда уже к кончине у него дело шло. Зато можно прочитать оба текста, они оба сосуществуют, и никак не скажешь: «Ты, Габо, это скопировал». Там литературная переработка настолько изощренная, что уже и не переработка вовсе.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Чудик тот, у него в романе выведенный — цыган, который приходит и все у них там меняет, — очень на отца его смахивает, он как раз и выкидывал все эти фортели. Или, к примеру, взять другого психа — из рассказа о Блакамане. Говорю вам, это Хорхито из Синсе, он еще давал змее себя покусать. Вот и в «Блакамане добром, продавце чудес» некто похожий фигурирует, и в нем кое-что от Хорхито явно проглядывает. Потому что, говорю же, Хорхито тоже помадился… «А сейчас вы увидите, как фер-де-ланс[140]…» Но, конечно, ядовитые зубы у змеи той давным-давно вырвали.

ХОСЕ САЛЬГАР. «Сто лет одиночества» не относится к разряду газетных историй, хотя газетная подоплека у романа имеется — это трагедия Гуахиры, и жизнь людей на карибском побережье, и то воображение, которым они наделены, ибо все характеры в романе реальны. Потому что цыгане действительно продавали разные диковины. Или вот Урсула. У всех персонажей есть реальные прототипы, что и придает им характер героев газетного очерка. А кончается все трагедией банановых плантаций, и, по большому счету, многие персонажи «Ста лет одиночества» должны были бы там, на банановых плантациях, погибнуть. И вот еще что: он вводит в повествование многих людей, бывавших в «Ла Куэве», причем под их настоящими именами. Он собирает всех вместе. И получается своего рода компиляция самых прекрасных воспоминаний его юности.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. По-моему, это было что-то… Я знал, что так у них в Барранкилье принято выражаться, но он изобрел свой способ соединять слова, собственный отдельный стиль, не похожий на все другие бытовавшие в те времена стили. И этот свой изобретенный язык ввел в моду. Да и не только язык, но и способность к воображению! Силу творческого воображения. По мне, так это изобретение. Не существовало ни колумбийских, ни мексиканских слов; были слова, которые красиво звучали и обозначали важные вещи.

РОУЗ СТАЙРОН. Думаю, он человек необычайной, необычайной глубины и основательности. Чтобы раскрыть тайну творчества, он готов на что угодно — собственными ушами это от него слышала. И вот он садится и беседует со студентом-кинематографистом или еще с кем-то — неважно. Говорит, нам никогда не добраться до самой сути таинства творчества, но при этом не упустит случая покопаться или пошарить тут и там и проникнуть глубже.

ХОСЕ САЛЬГАР. Он как магнитофон, но не простой, а волшебный. У этого человека в голове словно все записывается. Всплывает какая-нибудь тема — и пожалуйста, он тут же выдергивает из записанного нужное. Ему присущ определенный темпоритм — качество весьма отрадное для того, кто рассказывает истории. Он тебя слушает, а потом внезапно задает вопрос. То есть всегда происходит обмен, диалог. Он возвращается к узловым фактам в жизни своего собеседника, я так считаю. И спрашивает тебя: «Так-так, ты помнишь Санчеса? [Фотографа.] Откуда он родом? Кто его прозвал Эль Перро[141]? А почему его так прозвали?» И начинает выяснять всякие подробности о жизни того человека. Не знаю, может, у него все само собой так получается, неосознанно, но он прямо уже целый роман сплетает про этого Эль Перро Санчеса. Изумительно, как он на тебя воздействует.

САНТЬЯГО МУТИС. Габо сегодняшний — это Габо, который глубоко во все вникает. Он излагает свою историю. И это литература. Что не означает, будто это неправда. Это литература.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Он — персонаж, ищущий своего автора. И он его нашел.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. В первый раз я увидел его в Гаване в 1990 году. В его гаванском доме. Я почувствовал, что ради этого самого момента и жил. А как прекрасно мы с ним поладили, это что-то бесподобное. Мы проговорили четыре часа подряд. Он, когда хочет, просто обворожителен. Восхитительно приятный собеседник. Под конец того дня он спрашивает: «А завтра вы когда сможете прийти сюда?» Нет, вообразите! Я летел назад на крыльях счастья. Возвращаюсь на следующий день и вижу перед собой совершенно другого человека. Усаживаюсь, и тут он говорит: «Знаете что? Я вчера заснуть не мог и путешествовал по лабиринту латиноамериканской литературы». Я тотчас же понял и изрядно испугался — ведь он имел в виду мою книгу «Путешествия сквозь лабиринт», она годом раньше вышла, и какой-то мой друг (по-английски мы с долей ехидцы назвали бы его доброхотом), по всей видимости, одолжил ему экземпляр; а в этой книге я критикую «Осень патриарха». «Я и есть патриарх, — говорит он мне. — Это автопортрет. Если вы этого не понимаете и если патриарх вам не по вкусу, то как вы можете стать моим биографом?» Той бессонной ночью Габо осознал, что дружить со своим биографом трудно, но мы продолжали ладить с ним, хотя больше и не ощущали духовного родства. Никогда после наши отношения не окрашивались той теплотой, какая возникла между нами при первой встрече; но ни один из нас не забывал о ней, она все время незримо присутствовала рядом.

САНТЬЯГО МУТИС. Да, возле Габо всегда были люди поистине замечательные. Щедрые, благородные, блистательные, и потому Габо — человек, преисполненный благодарности. Ведь у него есть те, кому он глубоко обязан. А быть признательным — то же самое, что быть человечным, ибо признательность не отличается от человечности, и, более того, она — настоящий поток, лавина человечности. Габо, я думаю, очень добрый человек. И книги его такие же — проникнутые добротой и любовью к людям.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Году в 1994-м он принес мне рукопись «О любви и прочих бесах», и до меня как-то не сразу дошло, что книгу он посвятил мне. В посвящении говорилось: «Для Кармен, льющей слезы». Такие же слова он раньше написал на моем экземпляре «Осени патриарха» — по причине наших злоключений с ее публикацией, которая обернулась катастрофой. Он вписал их в дарственный экземпляр первого издания, продажи которого стремились к нулю. И увидев ту же фразу в виде посвящения в новой книге, я не полностью осознала или, скажем так, не сообразила столь быстро, как следовало бы, что он эту книгу посвящает мне. Кармен Балсельс. Я по сей день физически помню подробности того особенного момента, все свои ощущения — от его присутствия, от рукописи и всего происходящего, и, по правде говоря, я так и не знаю, сумела ли выразить словами или как-нибудь донести до него овладевшие мной чувства. Не думаю. Не выразила. Не смогла как следует сделать это.

ГУСТАВО ГАРСИА МАРКЕС. Я еще вначале говорил, что у нас с Габито соперничество было в том, у кого память лучше. Например, он не помнит, как в Картахене, году примерно в 1951-м, появился представитель издательства «Лосада», который подыскивал писателей и спрашивал Габито, есть ли у того роман. Габито сказал мне тогда: «Слушай, помоги мне, а?» — и достал наброски «Палой листвы», чтобы мне прочитать. Мы дошли почти до середины, когда Габито остановился и заявил: «Все это хорошо, но я собираюсь написать нечто такое, что будут читать больше, чем „Дон Кихота“».

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Смотрите, на этой фотографии — я с Габриэлем и Диего. Моим сыном. В доме у Габо. Удивительный день тогда выдался. Он с головой был в работе, писал и вдруг позвал нас к себе. Это очень на него не походило. Какой роман он тогда писал, сказать не могу. А он: «Видишь, я всю книгу создал вот на этой машинке». Это компьютер был. И говорит: «Но на всякий случай… посмотри сюда». Выдвигает ящик стола, а там все это — в отпечатанном виде.

Глава 33. Посошок

История, в которой Кике и Хуанчо уже порядком нагрузились, но настаивают на «посошке».

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Звонит мне в какой-то день маэстро Обрегон и говорит: «Хуан, давай собирайся, я завтра на обед иду, кое-кто сейчас находится здесь, и я хочу, чтобы ты пришел». Я и пошел, а там были Габо с Мерседес и двумя их сыновьями. В общем, не знаю, что там случилось, он сказал мне: «Я Нобелевскую премию получил» — и все в таком духе. Черт побери! Я встал и ушел, и Алехандро со мной.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Виделся я с ним в Картахене, когда Алехандро еще жив был. А позже, когда Алехандро помер, уже нет… Зубоскалы из «Ла Куэвы» — это вот кто: один — Альфонсо Фуэнмайор, другой — Альваро Сепеда. Еще один — это…

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Херман… Он много раз упоминает их по именам. Когда помирает Большая Мама, он говорит, что они все туда пошли, что mamagallistas — ну, хохмачи из «Ла Куэвы» — там были. Значит, слушайте: Альваро уже давно умер. Еще молодым. Всего сорок два года ему было. Теперь Альфонсо Фуэнмайор — из «Ла Куэвы» на небеса отлетел. Алехандро — еще один друг-приятель. Габриэль Гарсиа Маркес — Габито — из них персонажей «Ста лет одиночества» сделал.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Альфонсо, он для меня… Давайте-ка определение дадим слову «друг». Друг — это… Их очень мало, друзей. Ну, у тебя может быть четверо друзей, ну, пятеро, а больше-то и не бывает. А Альфонсо — один из немногих настоящих друзей, которые у Габито имелись. Потому что Алехандро, и Альваро, и еще Херман — те не были ему в таком же смысле друзьями, в каком Альфонсо. Альфонсо был другом Габито. Вот ты кому-то друг, а почему? А потому… Вот влюбляешься ты, положим, в кого-нибудь, ты влюбляешься, но почему? А потому, что влюбился. А почему ты влюбился? И сам не знаешь. Раз — и влюбился.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. То-то и оно, про это я и говорил. Вспомни, Кике, он же слушал, что мы рассказывали, наши бла-бла-бла, и все это прописывал у себя. А почему ж иначе Сепеда мне твердил: «Ну охренеть, ну охренеть?» В какую-то вещь даже попала одна моя присказка, от дедушки перенял: «К чертям веер, когда есть ветер»[142]. В той книге, где про любовь между пожилыми. Когда старик по городу прогуливается. «К чертям веер, когда есть ветер».

Прежде-то он все время появлялся, из-за Фуэнмайора. А как Фуэнмайор умер, уже нет. И если кто Фуэнмайора поминает, тут же и Габо вставляет. Его в 1994-м не стало. «Умер друг Габо». Вот, это в «Эль Тьемпо» было. Говорится так: «Фуэнмайор наряду с Гарсиа Маркесом, Альваро Сепеда Самудио, Херманом Варгасом Кантильо, художником Алехандро Обрегоном и промышленником Хулио Марио Санто-Доминго имели обыкновение посещать „Ла Куэву“. Там они беседовали и больше узнавали о литературе».

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Потому как Габито в те поры прочно на мели сидел, ни средств не имел, ни черта вообще, да и культуры тоже. Это сейчас он под завязку культуры набрался, что правда то правда, но не с рожденья она у него, культура; по причине ничуть не предосудительной. Он ведь бедняком был. Но у него так много достоинства, что он сумел на вершину подняться благодаря собственным дарованиям. Потому что человек там оказывается именно благодаря собственным дарованиям. Никто ему и спички не дал, чтоб он ноги не протянул. Свое положение он трудом заработал, через упорство. Потому что упорный он, как черт. Этот человек настырностью достиг своего места в жизни. И заслуживает всего, что имеет, потому как сам добился. Ведь если человек вкалывал, как он, он это заслужил. Он всю жизнь на это положил, горбатился. И он…

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. Да, Кике Скопель и Хуанчо Хинете его ругают и обвиняют в том, будто он крадет сюжеты у Альваро [Сепеды], но это потому, что они были ближе к Альваро, чем к Габо. Альваро обладал неотразимой, яркой индивидуальностью и большим писательским талантом, но как писатель он менее значим, чем Гарсиа Маркес. Просто случилось так, что обоих вскормил один и тот же источник. Габо все в себя вбирает. Буквально все. Убежден, что он заимствовал и у Альваро, и у Рохаса Эрасо. Он берет то, что должно быть взято, и делает из этого свое. И это не плагиат — это называется гениальностью.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Нынче они до того договорились, что уже с Шекспиром его сравнивают и с Сервантесом. Это вам не кот начхал! Чего еще желать-то? Нет! Нет! Вот допью, и тогда пойдем.

Эпилог. День, когда все мы проснулись постаревшими

ГЛОРИЯ ТРИАНА. В его восьмидесятилетие мы собрались на праздничный обед в доме у самарио[143] Альберто Абельо. Он — на софе, а мы расселись на полу на подушках. За все время он не произнес ни слова, и вдруг кто-то упомянул, что Сантьяго Мутис, сын его старинного друга Альваро Мутиса, хлопочет о пенсии. И раз об этом зашла речь, я заметила: «Когда перестаешь видеться с людьми, с момента последней встречи они для тебя как будто заморожены». И добавила: «Сантьяго такой молодой, и на тебе, уже на пенсии». Тогда он — хотя в те последние дни он уже не вел долгих диалогов, споров и всякого такого, а изъяснялся… чем-то вроде афоризмов, и, разумеется, все эти афоризмы были очень в его стиле и в стиле его книг… Так вот, он ответил мне своим неподражаемым тоном, в своей неповторимой манере: «Это правда, не знаю, отчего так, но однажды наутро мы все просыпаемся постаревшими».

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Вплоть до самого последнего дня он неизменно следовал заведенному распорядку. С утра одевался, как всегда, элегантно и спускался в свой кабинет, где уже поджидала его бессменный секретарь Моника Алонсо. Чем он занимался в кабинете, я не знаю. Надо полагать, читал. Но что именно читал, сказать не могу. Потом они обедали, или, как выражаются в Мексике, ели. Подавалось неизменно что-нибудь вкусное, обеды вообще были для них очень важным ритуалом. Начинали они обязательно с аперитива. Для Мерседес — текила, для Габо — шампанское. Послеобеденное время посвящалось разным домашним делам, а вечерами они смотрели кинофильмы, как любая другая супружеская пара в мире.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. В свои последние приезды в Картахену он одевался во все безукоризненно белое и был таким просветленным, что это сразу бросалось в глаза. Я испытывала к нему нежность, потому что у него для каждого находились добрые слова. Он очень сердечно приветствовал всякого встречного, но у меня закрадывалось подозрение, что он не узнает человека, с которым здоровается.

ДАНИЭЛЬ ПАСТОР. В день восьмидесятилетия Мерседес он выглядел очень счастливым. На голове — фуражка, какие носят греческие моряки. Мы дружим с его сыном Гонсало еще с тех пор, как были мальчишками. Сомневаюсь, чтобы Габо узнал меня, но он с умилением взял мою руку в свои и поцеловал ее со словами: «Как же хорошо, когда рядом с тобой настоящие друзья».

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Однажды днем я захожу к ним в их дом в Картахене, они с Мерседес встречают меня, и он прямо у нее на глазах берет мою руку и говорит: «Знаешь ли ты, что я думаю о тебе каждый день?» Я отвечаю: «И я тоже, Габо». Тогда он спрашивает: «Что ж ты мне раньше не сказала?» Я смутилась — Мерседес же прямо тут, рядом с ним стоит: «Видите ли, я думала, Мерседес не понравилось бы, решись я сказать вам нечто подобное». А он: «Нет-нет, что ты. Она ничего не скажет». Это так на него похоже, этот сердечный пыл, а на душе одновременно — покой и безмятежность, как у ребенка. И никогда его не увидишь ожесточенным или, там, в растрепанных чувствах.

КАРЛИТОС ГОНСАЛЕС РОМЕРО. Габо еще ого-го, молодцом держится. Само добродушие. В полуботинках и этих своих клетчатых пиджаках — у него, должно быть, таких пиджаков несколько дюжин. Видел его совсем недавно, в Мехико, восседает у себя в кабинете. Сейчас, в лучах закатного солнца, в свою золотую пору, он выглядит как никогда благородно. И все-то его танцевать тянет. Только и повторяет: «А ну, кто тут потанцевать? На тебя посмотреть, так ты на танцы собрался. А возьми и меня на танцы!» А тем, кто говорит, что он память теряет, я вот что отвечу: «Чего еще вы ожидали? Он же вон как усердно мозги напрягал, работал, света белого не видя, чтобы написать все эти книги, которые нам дал!»

РОДРИГО МОЙЯ. Встречался с ним год назад на обеде у них дома. Он присел рядом со мной и сделал мне дарственную надпись на специальном издании «Ста лет одиночества», так и написал: «Дону Родриго от дона Габо». А больше никакого разговора между нами не произошло. Вот кем он очарован был, так это моей женой Сусаной. Он обожал Сусану. Она рядом с ним сидела, по правую руку, а потом настал момент, когда ему встать понадобилось — то ли массаж ему делать пришли, то ли еще что, — и Сусана под локоток его поддерживала, пока он поднимался, а он обернулся и как будто сильно удивился. Увидев, кто ему помог, взгляд на ней задержал и в улыбке расплылся: «Ах, как это приятно».

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Я устроила для Габо прощальную пирушку по случаю их отъезда из Картахены. Они в Картахене три или четыре месяца пробыли и собирались назад в Мехико. Я сказала Мерседес, что хочу для них с Габо праздник сделать. Званый обед в его честь; она знает мои званые обеды: у меня всегда живая музыка, я приглашаю исполнителей порро[144], и вальенато его любимых, и кумбии. А она мне говорит: «Погоди немного, скоро Гонсало приедет с моими внуками, хочу, чтобы они тоже присутствовали». Я музыкантов предупредила: «Как только он войдет, сразу играть начинайте». Он в зал входит под звуки порро и уже пританцовывает. В совершенном восторге был. Вот таким я его и запомнила. А с тех пор больше не видела.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Превосходно это помню. В последний раз я его видела в Барселоне. Дома у нас. На память я не жалуюсь и, надеюсь, сохраню ее до последнего дня.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Я приехал в Мехико в понедельник, 15 апреля, на конференцию по вопросам журналистики. Позвонил Мерседес и слышу — голос такой у нее спокойный. Габо был слаб, но в стабильном состоянии. Мы еще планы строили о том, как я заеду к ним, когда с делами закруглюсь. В среду еще раз позвонил и сразу почувствовал неладное. «Как у вас дела?» — «Плохо», — просто и ясно она ответила. Я тут же связался с моей командой в Картахене, чтобы они наготове были.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Я тут же на самолет. Уже в час с четвертью пополудни был у них дома в Педрегале. А Габо умер в 12:08. Их старший сын Родриго тогда сказал мне: «Как хорошо, брат, что ты приехал. Чем нас больше, тем легче нам горе пережить».

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Вокруг дома полно репортеров, видеокамеры кругом, поклонников — толпа, все с желтыми цветами; в общем, внутрь не пробьешься. Я на такси подъехал с улицы Фуэго, и нас полиция остановила. Я показал свою карточку. Сказал, что директор Фонда Габриэля Гарсиа Маркеса, и они меня пропустили. И тогда только сообразил, что ничего не подготовлено. Все решалось второпях, но довольно согласованно и в их стиле. Власти Мехико объявили, что устроят ему гражданскую панихиду во Дворце изящных искусств. Я смог переговорить с Гонсало около пяти вечера в пятницу, и он пожелал, чтобы на церемонии, помимо камерной музыки Бартока и других любимых композиторов Габо, звучала бы еще и вальенато, — следовало пригласить исполнителей, которые пели бы для людей, ожидающих на улице перед Дворцом изящных искусств своей очереди проститься с ним.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Я единственный, кроме членов семьи, видел Габо покойным. Красивый такой, умиротворенный, я на прощание его в щеку поцеловал. Вальенатос, которые пели, пока он не умер, молчали.

КАРЛИТОС ГОНСАЛЕС РОМЕРО. В тот день я увидел Мерседес на кухне в окружении сыновей, невесток и внуков, и маэстро Ангуло тоже с нею рядом был. Она держалась с невозмутимым спокойствием; в блузе и туфлях тигровой расцветки, в руке — стакан белой текилы и сигарета, она принимала по телефону соболезнования. Все звонки были короткими, она выслушивала, отвечала очень скупо, а под конец произносила: «Благодарю вас». Когда на следующий день я к ним вернулся, у нее в кабинете уже стояла урна с прахом. Я подошел и положил сверху красную розу. Возле самой урны находилась его секретарь Моника, и мы обменялись с ней несколькими фразами.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Прежде чем мы вышли из дома, Мерседес сказала всем нам, направляющимся во Дворец изящных искусств: «Здесь никто не рыдает. Здесь все словно образцовые мачо из Халиско[145]».

КАРЛИТОС ГОНСАЛЕС РОМЕРО. У меня полны карманы бабочек, желтых бумажных бабочек, их из Колумбии навезли. Президенты высказались. И давайте уже отойдем от этой серьезности. Видел, там вентиляторы электрические — то-то бабочки наши полетают.

КАТЯ ГОНСАЛЕС РИПОЛЛ. Поглядите наружу. Они и правда порхают. Идем туда.

СЕСИЛИЯ БУСТАМАНТЕ. Вива Габо!

ТАНЯ ЛИБЕРТАД. Вива Габо!

ЧЕЙ-ТО НЕЗНАКОМЫЙ ГОЛОС. Вива Габо!

О тех, чьи голоса исполняли главные партии

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Директор и соучредитель Фонда новой иберо-американской журналистики (FNPI, Fundación para un Nuevo Periodismo Iberoamericano), ныне — Фонд Габриэля Гарсиа Маркеса. Габо учредил фонд в 1994 году с целью обновить облик журналистики в странах Латинской Америки. Чистокровный барранкильеро и страстный поклонник Карнавала.

ЭЛИСЕО «ЛИЧИ» АЛЬБЕРТО. Сын кубинского поэта Элисео Диего, тоже поэт и вдобавок сценарист и романист. Его отношения с режимом Кастро штормили с самого начала, и в 1990 году он эмигрировал в Мексику. Говорят, это Гарсиа Маркес помог ему выехать с Кубы и устроиться в Мексике. В 1997 году опубликовал мемуары «Донос на меня самого», в которых обвинил кубинское правительство в попытках принудить его шпионить за собственным отцом. В 1998 году удостоен премии испанского издательства «Альфагуара» за роман «Караколь-бич»[146]. Скончался в Мехико в 2012 году в возрасте шестидесяти лет.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Колумбийский фотограф, писатель, документалист и любитель орхидей. Стал близким другом Гарсиа Маркеса еще в ту пору, когда оба бедствовали в Париже. Его величают маэстро Ангуло. Живет в Боготе и выращивает за городом орхидеи.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Известный писатель, лауреат премий и профессор литературы, живет в Барранкилье, состоит в родстве с добропорядочными семействами Санта-Марты; хотя его тетки знали мать Гарсиа Маркеса Луису Сантьяга, обстоятельства препятствовали ему поближе узнать самого Гарсиа Маркеса.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Самый всесильный литературный агент испаноязычных авторов; по общему признанию, это ее стараниями вспыхнул бум латиноамериканской литературы. И это она в первые дни после кончины Габо предсказала, что габизм превратится в своего рода религию. Великая Мама, как прозвал ее Габо, дожила до восьмидесяти пяти лет и скончалась в Барселоне в 2015 году.

СЕСИЛИЯ БУСТАМАНТЕ. Колумбийская поэтесса, друг Гарсиа Маркеса.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Мексиканский писатель, долгие годы бессменный редактор в издательстве. Он входил в группу интеллектуалов, охотно принявшую в свои ряды Гарсиа Маркеса, когда тот с женой Мерседес и сыном Родриго в 1963 году поселился в Мехико. Много лет проработал редактором в издательстве «Эра» и вместе с Карлосом Фуэнтесом учредил литературный журнал. Скончался в 2014 году.

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. Кинодокументалист и продюсер из Боготы, выступила в роли гида и переводчика для биографа Гарсиа Маркеса Джеральда Мартина, когда он объезжал Атлантическое побережье Колумбии, чтобы побеседовать с родными писателя по материнской линии.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. Дочь Антонио Даконте, итальянского иммигранта, который основал небольшое торговое дело в Аракатаке, где Гарсиа Маркес до восьми лет жил в семье своих бабушки и дедушки. Полковник Николас Маркес был добрым другом Даконте и регулярно ходил к нему в гости с внуком. Империа помнит Гарсиа Маркеса как «смышленого ангелочка» с тех времен, когда они были детьми. Ей девяносто семь лет.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Ученый из Картахены, кинопродюсер и кинокритик; с 1974 года живет в Соединенных Штатах. Дочь доктора Энрике де ла Вега, специалиста по заболеваниям мозга и очень хорошего друга Гарсиа Маркеса.

АЛЬБИНА ДЮ БУАРУВРЕ. Французский продюсер, общественная активистка и внучка боливийского оловянного короля Симона Патиньо. Познакомилась с Гарсиа Маркесом в золотую пору бума, когда вместе с Хуаном Гойтисоло учреждала в Париже литературный журнал «Либре», чтобы печатать латиноамериканских писателей.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Приехала в Мехико из Испании как беженка, ее родители были республиканцами. Вышла замуж за Хоми Гарсиа Аскота, поэта и кинематографиста, сына испанского дипломата, тоже бывшего сторонником испанских республиканцев. Оба принадлежали к группе интеллектуалов, писателей и кинематографистов, сложившейся в Мексике в 1960-е годы, и были ее неотъемлемой частью. По сюжету одного из ее рассказов снят фильм «На пустом балконе», затрагивающий тему политической ссылки; режиссером фильма выступил ее муж. Ей, а также ее мужу Хоми посвящен роман «Сто лет одиночества». Умерла в Мехико в 2009 году.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Поэт, драматург, писатель и переводчик из Барранкильи; с 1980-х годов живет в Нью-Йорке.

ЭРИБЕРТО ФИОРИЛЬО. Писатель, кинематографист и журналист, написал восемь сборников эссе и беллетристики, снял три кинофильма и четыре хроникальных фильма. Основатель и директор Фонда «Ла Куэва» и Международного карнавала искусств.

АЛЬБЕРТО ФУГЕТ. Чилийский кинематографист и писатель. Выступал одним из лидеров движения, известного как Макондо, которое объявило о конце магического реализма[147]. Журнал «Тайм» (Time) и компания «Си-эн-эн» (CNN) включили его в число пятидесяти наиболее значительных людей Латинской Америки нового тысячелетия.

ОДЕРАЙ ГЕЙМ. Эквадорский кинематографист и продюсер, много лет прожила в Париже и Мадриде. В настоящее время живет в Кито.

АИДА ГАРСИА МАРКЕС. Аида — вторая по старшинству из сестер Гарсиа Маркеса и четвертая по возрасту. Учительница, до 1979 года была монахиней-салезианкой (в ордене святого Франциска Сальского); написала книгу о детстве двенадцати детей семейства Гарсиа Маркес.

ЭЛИХИО ГАРСИА МАРКЕС. Младший из одиннадцати братьев и сестер Гарсиа Маркеса, как и он — писатель и журналист. В числе написанных им книг — «Ключи Мелькиадеса: история романа „Сто лет одиночества“», журналистское расследование по следам «Ста лет одиночества», изданное в 2011 году. В том же году в возрасте пятидесяти трех лет скончался от опухоли головного мозга.

ГУСТАВО ГАРСИА МАРКЕС. Колумбийский дипломат и брат Гарсиа Маркеса. Скончался в марте 2014 года в возрасте семидесяти восьми лет, ожидая от государства пенсию по инвалидности, но так ее и не дождавшись, — горькая перекличка с повестью «Полковнику никто не пишет».

ХАЙМЕ ГАРСИА МАРКЕС. Восьмой из двенадцати детей семейства Гарсиа Маркес, великий умелец рассказывать истории о жизни и культуре Карибского побережья Колумбии. Один из членов-учредителей Фонда Новой иберо-американской журналистики, основанного Гарсиа Маркесом в 1994 году.

МАРГО ГАРСИА МАРКЕС. Старшая из дочерей Гарсиа Маркесов; поскольку они с Гарсиа Маркесом были близкого возраста, она тоже воспитывалась в доме их бабушки и деда в Аракатаке. Гарсиа Маркес говорил, что она — «хребет» семьи, и это его впечатления от нее легли в основу героини «Ста лет одиночества» Амаранты, которой он придал многие черты характера Марго.

КАТЯ ГОНСАЛЕС РИПОЛЛ. Колумбийский архитектор родом из Барранкильи, «королева карнавала» и внучка Гарсиа Маркеса.

КАРЛИТОС ГОНСАЛЕС РОМЕРО. Многогранный, одаренный творческим воображением барранкильянец, дизайнер костюмов и масок для Барранкильянского карнавала. Он соорудил для Габо и Мерседес мантии с капюшонами, когда они подумывали инкогнито вернуться в Колумбию, чтобы поучаствовать в Карнавале.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Больше, чем чему-либо другому, он посвятил свою жизнь дружбе; добрый и верный друг, он умел организовать все, о чем бы его ни просили, — прежде всего четверо друзей, которых Гарсиа Маркес увековечил под собирательным названием «зубоскалы из „Ла Куэвы“» в рассказе «Похороны Великой Мамы», а позже — в романе «Сто лет одиночества». Когда французские интеллектуалы и журналисты со всего мира задались целью отыскать истоки Макондо, Хуанчо выступил их гидом. Умер в 2010 году.

ТАНЯ ЛИБЕРТАД. Перуанская певица, близкий друг семьи Гарсиа Маркеса.

НЕРЕО ЛОПЕС. Один из наиболее известных фотографов в Колумбии. Получил все возможные награды как бессменный документалист, который запечатлевал жизнь Колумбии со времен Ла Виоленсии. В период, когда жил и работал в Барранкилье фотокорреспондентом газеты «Эль Эспектадор», входил в сообщество «Ла Куэвы». Также был назначен официальным фотографом делегации, сопровождавшей Гарсиа Маркеса в Стокгольм на вручение Нобелевской премии. В 1997 году, уже в восьмидесятилетнем возрасте, переехал в Нью-Йорк, чтобы «открывать новые горизонты». Скончался в Нью-Йорке в 2015 году в возрасте девяноста четырех лет, не завершив ряд фотопроектов.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Писатель и художественный критик, уроженец Аракатаки, внук Антонио Даконте, итальянского друга деда Гарсиа Маркеса. Это он привез в Аракатаку граммофон и кинопроектор, благодаря которым Гарсиа Маркес еще в раннем детстве приобщился к музыке и кино.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. Английский ученый и писатель, потратил семнадцать лет на написание биографии Гарсиа Маркеса, называвшего его «мой английский биограф».

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Был судьей в Колумбии. Уроженец Синсе, где произошли трагические события, воссозданные Гарсиа Маркесом в «Хронике объявленной смерти». Знаком с Гарсиа Маркесом с тех пор, как обоим было по тринадцать лет, когда тот переехал в дом родителей и впервые поселился с ними под одним кровом. Мартинес являлся лучшим другом Каетано Хентиле — парня, которого убили двое братьев, защищая семейную честь. Кармело в тот роковой день был с Каетано. Гарсиа Маркес обращался к нему с просьбой вспомнить все подробности происходившего. Умер в Картахене.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Колумбийский романист, журналист, дипломат и редактор журнала «Либре». В трех из множества написанных им книг он рассказывает о временах, проведенных в тесном общении с Гарсиа Маркесом. В этих книгах он описывает жизнь Гарсиа Маркеса в Боготе и Париже, в период, когда тот испытывал отчаянную нужду. Они были близкими друзьями и компаньонами. Это он устроил Гарсиа Маркеса на журналистскую работу в Каракасе и в кубинском агентстве Пренса Латина. Оба тогда истово верили в революцию Фиделя Кастро. Различия в политических взглядах развели их по разные стороны, когда Гарсиа Маркес не стал осуждать так называемое дело Падильи — арест кубинского поэта Эберто Падильи в 1971 году. В соавторстве с Альваро Варгасом Льосой и Карлосом Альберто Монтанером выпустил книгу «Пособие для идеального латиноамериканского идиота», в которой высмеял симпатизантов левацких групп в Латинской Америке. Живет в Боготе, ведет политическую колонку в газете «Эль Тьемпо».

РОДРИГО МОЙЯ. Колумбийский фотограф, проживающий в Мексике, близкий друг Гарсиа Маркеса.

САНТЬЯГО МУТИС. Колумбийский поэт, крестник Гарсиа Маркеса и сын Альваро Мутиса; живет в Боготе. Профессор и редактор литературных журналов в университете Насьональ в Колумбии. В 1977 году организовал передвижную выставку, посвященную Гарсиа Маркесу.

ХОСЕ АНТОНИО ПАТЕРНОСТРО. Экономист из Барранкильи, барранкильосо и отец автора этой книги.

ЭДМУНДО ПАС СОЛЬДАН. Боливийский писатель, один из виднейших представителей латиноамериканского движения 1990-х годов, известного как Макондо. Пишет в жанрах эссеистики, короткого рассказа и романа.

КАРЕН ПОНЬЯЧИК. Чилийская журналистка и консультант, работала в Чили на государственных должностях. Во время первого президентского срока Мишель Бачелет (2006–2010) занимала пост министра горнодобывающей промышленности и энергетики.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Переводчик с испанского и португальского языков на английский, познакомил североамериканскую аудиторию с произведениями, которые относят к так называемому латиноамериканскому буму в литературе. Перевел на английский язык «Сто лет одиночества» и еще четыре произведения Гарсиа Маркеса. За перевод романа Кортасара «Игра в классики» удостоен Национальной книжной премии. Именно Хулио Кортасар рекомендовал его Гарсиа Маркесу как переводчика. В числе прочих его литературных переводов — произведения Жоржи Амаду, Хосе Лесамы Лимы, Кларисе Лиспектор и Марио Варгаса Льосы. В последние годы жизни всецело сосредоточился на переводе покойных поэтов. Скончался в Нью-Йорке в 2016 году.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Пионер телевидения в Колумбии; вместе с Фернандо Гомесом Агудело координировал технические операции, позволившие распространить телевидение на всю территорию Колумбии. Девятью годами позже, в 1963 году, основал RTI (Radio Televisión Interamericana) — компанию по производству телепрограмм для первого государственного телеканала Колумбии. В 1973 году выпустил первую телепрограмму в цвете. Это также и первая телекомпания-производитель собственных мыльных опер, среди которых — сериал 1984 года «Время умирать», снятый по сценарию Гарсиа Маркеса. Образчик рафинированного боготанца, истинный щеголь.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Колумбийский поэт, романист, журналист и художник, был другом Гарсиа Маркеса, когда оба работали в редакции газеты «Эль Универсаль» в Картахене — туда Гарсиа Маркес вернулся, бросив юридический факультет и Боготу, запылавшую после убийства Хорхе Эльесера Гайтана 9 апреля 1948 года. В то время Рохас Эрасо состоял в газете «Эль Универсаль» штатным репортером и колумнистом. Умер в Боготе в 2002 году.

АРИСТИДЕС РОЙО САНЧЕС. Панамский юрист и бывший дипломат, а также экс-министр образования, способствовавший переговорам о заключении договоров Торрихос — Картер в 1977 году. Также занимал пост президента Панамы в период с 11 октября 1978 года по 31 июля 1982 года, до момента, когда военные вынудили его подать в отставку. С 1968 по 1989 год президенты и главы государства в Панаме назначались по указке либо генерала Омара Торрихоса, либо генерала Мануэля Норьеги. Торрихос назвал кандидатуру Ройо, однако Норьега отклонил ее. В настоящее время — директор Академии литературы Панамы.

ХОСЕ САЛЬГАР. Редактор, журналист и директор газет в Колумбии, возглавлял в газете «Эль Эспектадор» отдел новостей в период, когда Гарсиа Маркес переехал в Боготу на репортерскую работу. Отдал журналистике более шестидесяти пяти лет и умер в 2013 году.

ЭНРИКЕ «КИКЕ» СКОПЕЛЬ. Колумбийский фотограф, сын кубинских иммигрантов и единственный барранкильеро, остававшийся в живых в 1999 году, когда я собирала серию интервью с людьми, знавшими Гарсиа Маркеса. Входил в компанию, к которой примкнул Гарсиа Маркес, пришедший в 1951 году работать в газету «Эль Эральдо». Называет себя профессиональным пьяницей. Скончался в 2014 году в Лос-Анджелесе, дожив до девяноста одного года и позаботившись о том, чтобы его бренное тело упокоилось в Барранкилье.

ИЛАН СТАВАНС. Мексиканский писатель и профессор, проживает в Соединенных Штатах. Ученый в области латиноамериканской культуры в Соединенных Штатах и еврейской культуры в латиноамериканском мире. Автор книг, среди которых — словарь испанглийского языка (испанского с чрезмерным количеством заимствований из английского) и описание первых сорока лет жизни Гарсиа Маркеса.

РОУЗ СТАЙРОН. Поэт и правозащитник из Соединенных Штатов, была замужем за писателем Уильямом Стайроном; с обоими Гарсиа Маркеса связывала крепкая дружба. С 1970 года состоит в учредительном совете «Эмнести интернешнл» (Amnesty International) и многих других неправительственных организаций, которые борются за права человека. Совместно с Гарсиа Маркесом занималась рядом дел, касающихся защиты прав человека в латиноамериканских странах, в том числе делом Альенде в Чили и торговым эмбарго Соединенных Штатов против Кубы.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Известный писатель, один из видных литераторов юга Соединенных Штатов. Наибольшую известность получил его роман «Выбор Софи» — о молодой женщине, выжившей в концлагере Освенцим. Известен также тем, что от первого лица писал о собственном алкоголизме и депрессии. Ранние произведения Стайрона касались южных штатов, из-за чего его называли наследником Уильяма Фолкнера. Удостоен Пулитцеровской премии и целого ряда других литературных наград. Вокруг него образовался очень влиятельный круг друзей из литературной и политической сфер, куда входили двое латиноамериканцев: Карлос Фуэнтес и Габриэль Гарсиа Маркес. Скончался в 2006 году в возрасте восьмидесяти одного года.

БРЭМ ТОУБИН. Ньюйоркец, родившийся и выросший в Верхнем Ист-Сайде, одном из самых престижных кварталов Манхэттена; занимается выращиванием цветов в Вермонте.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Директор отдела празднеств и фольклора в Колумбийском институте культуры (Colcultura); это ее стараниями награждение Гарсиа Маркеса Нобелевской премией превратилось в Стокгольме в яркий красочный праздник.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА ПАТЕРНИНА. Дальний родственник, многоюродный кузен Гарсиа Маркеса по отцовской линии, инженер-химик, на досуге писал очерки о колумбийском побережье. Родился в приречном городке Синсе, откуда также родом отец Гарсиа Маркеса. Всю жизнь коллекционировал вырезки из газет и журналов о «своем родиче». Умер в Барранкилье.

АРМАНДО САБАЛЕТА. Один из самых почитаемых композиторов и исполнителей вальенато — чрезвычайно популярного на карибском побережье жанра народной музыки. К числу наиболее полюбившихся публике вещей относится композиция «Я не возвращаюсь в Патильяль», написанная в память его духовного собрата и такого же, как он, трубадура Фредди Молины по случаю его скоропостижной кончины. В 1973 году Сабалета сочинил песню протеста в адрес Гарсиа Маркеса, узнав, что писатель передал полученную премию на нужды венесуэльских повстанцев вместо того, чтобы пожертвовать ее Аракатаке. Умер в 2010 году, дожив до восьмидесяти трех лет благодаря любви, которой публика щедро одаривала его за его замечательные композиции.

Иллюстрации

Габриэль Гарсиа Маркес работает над книгой «Сто лет одиночества». Мехико, 1966 г. Фотография предоставлена Гильермо Ангуло

Габриэль Элихио и Луиса Сантьяга в день бракосочетания. Фотография предоставлена архивом газеты El Malpensante

Гарсиа Маркес в 13-летнем возрасте. Фотография предоставлена архивом газеты El Malpensante

Габриэль Гарсиа Маркес в кругу друзей. Фотография предоставлена Хорхе Рендоном

Альфонсо Фуэнмайор. Фотография предоставлена семьей Фуэнмайор

Херман Варгас. Фотография предоставлена Вивиан Саад (автор) и Сьюзи Линарес де Варгас (собственник)

Альваро Сепеда Самудио. Фотография предоставлена Титой Сепеда

Алехандро Обрегон. Фотография предоставлена фондом La Cueva Foundation

«Ла Куэва» («Пещера») в дни своего расцвета. Фотография предоставлена архивом газеты El Malpensante

Хулио Марио Санто-Доминго, апрель 1978 г., Барранкилья. Фотография предоставлена архивом газеты El Heraldo

В Париже с раскрытой ладонью, 1954 г. Фотография предоставлена Гильермо Ангуло

Мерседес Барча. Предоставлено архивом FNPI

Гарсиа Маркес гуляет с другом по улицам Боготы, 1954 г. Фотография предоставлена архивом газеты El Malpensante

Мария Луиса и Хоми. Предоставлено Диего Гарсиа Элио

Рассказ потерпевшего кораблекрушение, 1955 г. Предоставлено газетой El Espectador и архивом Fundacion Palabreria

Автограф Гарсиа Маркеса для Диего, сына Марии Луисы Элио. Предоставлено Диего Гарсиа Элио

Карта региона, где, по идее, должен был возникнуть городок Макондо. Рисунок Эдуардо Марселеса Даконте. Предоставлено Даниэлем Пастором

Габо и Фуэнмайор в Барселоне. Предоставлено фондом La Cueva Foundation

Гарсиа Маркес в Стокгольме приветствует танцовщицу кумбии. Предоставлено Нерео Лопесом

Карлос Фуэнтес, Уильям Стайрон и Гарсиа Маркес в США. Предоставлено семьей Стайрон

Альваро Мутис и Гарсиа Маркес. Предоставлено Диего Гарсиа Элио

Гарсиа Маркес с подбитым глазом. Предоставлено Rodrigo Moya Photography Foundation

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Шеф-редактор Ольга Киселева

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Арт-директор Мария Красовская

Литературный редактор Юлия Тржемецкая

Верстка Людмила Гроздова

Верстка обложки Наталия Майкова

Корректоры Юлия Кожемякина, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания

1

Цит. по: Маркес Г. Г. Жить, чтобы рассказывать о жизни / пер. с исп. С. Маркова, Е. Марковой, В. Федотовой, А. Малоземовой. М.: АСТ, 2014

2

Тина Браун — журналист, редактор (в разное время возглавляла издания Vanity Fair, New Yorker, является руководителем Daily Beast и Newsweek). Прим. ред.

3

Устная история — научный исторический жанр, а также метод исторического исследования, под которым подразумеваются записанные на цифровые носители воспоминания людей о своей или чьей-то жизни, о событиях прошлого, свидетелями которых они были. Прим. ред.

4

Здесь и далее речь идет о городе Картахена, расположенном в Колумбии, на берегу Карибского моря (другое название — Картахена-де-Индиас). Его не следует путать с испанской Картахеной. Прим. ред.

5

Г. Г. Маркес, рассказ «Похороны Великой Мамы» (Los Funerales De La Mama Grande, 1961 год). Прим. пер.

6

Г. Г. Маркес «Сто лет одиночества» (Cien años de soledad, 1967 год). Прим. пер.

7

Вальенато (vallenato) — жанр народной музыки северной Колумбии. Исполняемые под непременный аккордеон, близкие по стилю балладам трубадуров, вальенатос рассказывают о тяжкой доле, о дружбе и любовных историях людей из Валле-де-Упар (долины Упар), расположенной на северо-востоке Колумбии. Гарсиа Маркес, неизменный любитель и пропагандист этого жанра, недаром сказал, что «Сто лет одиночества» — это вальенато в 360 страниц. (Здесь и далее, если не указано иное, пояснение в сноске принадлежит автору.)

8

Карлос Монсивайс Асевес (1938–2010) — мексиканский писатель-эссеист, сценарист, литературный и художественный критик, один из виднейших латиноамериканских интеллектуалов эпохи. Прим. пер.

9

Хорхе Эльесер Гайтан (1903–1948) — колумбийский политический и государственный деятель, приверженец левых идей, пользовался широкой поддержкой среди беднейшего населения. В 1947 году в ходе конфликта с Колумбийской консервативной партией выдвигался на пост президента, но был застрелен. Остается в народной памяти как либеральный мученик. Прим. пер.

10

Пер. с исп. В. С. Столбова, Н. Я. Бутыриной.

11

5–6 декабря 1928 года в городке Сьенага близ Санта-Марты (а также поблизости от Аракатаки, где родился Гарсиа Маркес) правительственные войска расстреляли бастующих рабочих с банановых плантаций компании «Юнайтед фрут», протестовавших против рабских условий труда. Событие, вошедшее в историю как Банановая бойня, разрослось в сознании Гарсиа Маркеса до огромных размеров и приобрело такую значимость, что он даже намеренно изменил год своего рождения, чтобы он совпал с годом этой трагедии. Ее он описывает и в романе «Сто лет одиночества», указывая, что военные расстреляли три тысячи рабочих. Дальше случился перевертыш в духе «магического реализма»: именно это число жертв закрепилось в анналах колумбийской истории.

12

Около 4,6 кг. Прим. пер.

13

Тьерра кальенте (исп. tierra caliente — жаркая земля) — регион, расположенный в нижнем высотном лесном поясе с жарким влажным климатом. Прим. пер.

14

Тысячедневной войной назван гражданский вооруженный конфликт, длившийся тысячу дней, с 1899 по 1902 год. В Колумбии существовали две ведущие политические партии: Консервативная, близкая по духу феодальным взглядам латифундистов и духовенства, и Либеральная, выражавшая интересы крепнувшего класса крупных торговцев, выступавших за реформы и отделение религии от государства. Конфликт начался, когда либералы обвинили правящую Консервативную партию в подтасовках на выборах. Вплоть до самого недавнего времени в Колумбии существовала настолько глубокая пропасть между либералами и консерваторами, что даже браки между приверженцами враждующих лагерей считались делом совершенно немыслимым. Все знали, к какому лагерю принадлежит та или иная семья. Гарсиа Маркес вырос в либеральной семье. Его дед Николас Маркес участвовал в Тысячедневной войне. Сам Гарсиа Маркес говорил, что его персонажи-либералы, в том числе Аурелиано Буэндиа, сын основателя Макондо, списаны им с его обожаемого деда.

Герой повести «Полковнику никто не пишет» — тоже ветеран Тысячедневной войны, отставник, тщетно ожидающий, когда в столице ему назначат военную пенсию; он лично присутствовал при подписании Неерландского договора, который положил конец кровопролитной войне.

15

«…готами либералы называли консерваторов» (Маркес Г. Г. Сто лет одиночества). Прим. пер.

16

Речь о Сьерра-Невада-де-Санта-Марта, обособленном горном массиве на севере Колумбии, выходящем на побережье Прикарибской низменности. Прим. пер.

17

Например, в рассказе «Блакаман добрый, продавец чудес» (1968). Прим. пер.

18

Луис Карлос Лопес (1883–1950) — колумбийский поэт, мастер сатиры. Обличал деспотизм властей, засилье церкви и другие социальные пороки; образными средствами рисовал портреты эксплуататоров, противопоставляя им простых людей. Прим. пер.

19

Хосе Мария Рамон Обандо-дель-Кампо (1795–1861) — южноамериканский военный и политический деятель. В его богатой карьере бывало много взлетов и падений, он воевал сначала против Боливара, потом — на его стороне, поднимал восстания, в 1853 году был избран президентом Колумбии и принял весьма прогрессивную по тем временам Конституцию. В 1854 году отстранен от власти, в 1860 году осужден и позже казнен. Прим. пер.

20

У хлебного дерева, как и у кремового яблока (дерева семейства анноновых, имеющего плоды сердцевидной формы, из-за которых эти фрукты также называют бычьим сердцем), мякоть имеет кремовый цвет и сладковатый вкус. Прим. пер.

21

Об этой школе Габриэль Гарсиа Маркес впоследствии рассказывал в своих мемуарах: «…открылась школа Монтессори, где учителя старались активизировать пять чувств у своих учеников практическими упражнениями и учили петь. Благодаря таланту и красоте директрисы Росы Элены Фергюссон учиться было так чудесно…» (Цит. по: Маркес Г. Г. Жить, чтобы рассказывать о жизни. М.: АСТ, 2014.) Прим. пер.

22

Плантаны — крупные овощные бананы с крахмалистой, жесткой, несладкой мякотью; употребляются в пищу после термической обработки в виде закуски, чипсов или гарнира. Прим. пер.

23

Bogotazo, или Gaitanazo, — столичный мятеж, последовавший за убийством либерального политика и кандидата в президенты Хорхе Эльесера Гайтана 9 апреля 1948 года, в результате которого была разрушена значительная часть делового центра Боготы. Считается, что мятеж спровоцировал гражданскую войну (называемую Ла Виоленсия — исп. La Violencia, насилие) между либералами и консерваторами, охватившую всю страну и продлившуюся до 1958 года.

24

Барранкабермеха — город в Колумбии, расположенный на правом берегу реки Магдалены. Прим. ред.

25

Клементе Мануэль Сабала, редактор газеты «Эль Универсаль», принял на работу Гарсиа Маркеса, прибывшего в Картахену в поисках спасения от тягот юридического факультета и ужасов Боготасо. В своих мемуарах Гарсиа Маркес упоминает о нем как о «миролюбивом», «внушающем доверие», «мудром человеке, предпочитающем оставаться в полутени». Маэстро Сабала мимолетно появляется в прологе повести Гарсиа Маркеса «О любви и прочих бесах» (1994): «Маэстро Клементе Мануэль Сабала, шеф редакции той газеты, где я делал первые шаги в своей карьере, закрыл утреннее совещание пустой напутственной фразой» (пер. с исп. М. Былинкиной).

26

Pueblo — исп. «народ, люд; деревня, городок, село». Прим. ред.

27

В некоторых странах это высказывание действительно приписывается Л. Толстому, хотя, по всей видимости, ему не принадлежит. Прим. ред.

28

Этнохороним — название жителя определенной местности, соотнесенное с топонимом (названием самой местности). Прим. ред.

29

О Небоскребе Гарсиа Маркес говорит в воспоминаниях «Жить, чтобы рассказывать о жизни»: «Это был особняк <…> с алебастровыми колоннами и позолоченными фризами… На каждом из трех этажей <…> шесть огромных покоев из мрамора, превращенных в небольшие спальни из картона, таких же, как моя, где собирали свой урожай полуночницы района. <…> Альфонсо Фуэнмайор назвал его позднее „Небоскреб“…» (пер. с исп. C. Маркова, Е. Марковой, В. Федотовой, А. Малоземовой). Прим. пер.

30

Хулио Марио Санто-Доминго, родившийся в 1923 году в Барранкилье, был первым на всю Колумбию миллиардером и купался в роскоши. Его отец, дон Марио Санто-Доминго, сколотил огромное состояние на пивоваренной компании, которая сегодня считается одним из крупнейших производителей пива в мире и все еще остается в руках этого семейства.

Когда Гарсиа Маркес появился в Барранкилье без гроша за душой и начал обзаводиться дружескими связями среди местной богемы, Хулио Марио, принадлежавший к золотой молодежи, проживал больше за границей, чем дома. В свои короткие наезды в Барранкилью он с наслаждением тусовался со своим приятелем Альваро Сепедой Самудио, а тот, в свою очередь, ввел его в круг журналистов, художников и юных писательских дарований с амбициями вроде Гарсиа Маркеса. Благодаря дружбе Сепеды с Санто-Доминго их компания получила доступ к денежным закромам семейных пивоварен — после того, как Сепеда возглавил службу по связям с общественностью в «Сервесерия Агила» (пивоварня «Орел», или по-испански Cervecería Águila, — так называлось это предприятие). Можно сказать, Хулио Марио Санто-Доминго во многих отношениях покровительствовал той братии, представители которой впоследствии и стали «спорщиками», названными Гарсиа Маркесом «первыми и последними в его жизни друзьями».

Вот их имена: Альфонсо Фуэнмайор, старший среди них, журналист и колумнист; Альваро Сепеда Самудио, харизматичный плейбой, обладавший огромной библиотекой и тонким чутьем на литературу; Херман Варгас, самый тихий в их группе, радиокомментатор и литературный критик. Габо не упоминает еще одного важного участника их веселой компании — Алехандро Обрегона, эксцентричного художника, который любил делать зарисовки трактирных драк; его семейство, как и семейство Санто-Доминго, относилось к верхушке городской элиты. Вся компания впервые появилась на страницах рассказа Гарсиа Маркеса «Похороны Великой Мамы» под собирательным прозвищем «зубоскалы из Ла-Куэвы».

31

Cromos и Semana относятся к числу массовых общенациональных журнальных изданий Колумбии. Прим. пер.

32

La Langosta Azul («Синий лангуст»), 1954 год — короткий фильм в жанре экспериментального кино, снятый Г. Г. Маркесом. Прим. пер.

33

Гуаябера — легкая тропическая рубашка, традиционная для Латинской Америки, носится навыпуск. Прим. пер.

34

Речь идет о Хермане Варгасе. В русских переводах «Ста лет одиночества» принят вариант «Герман», хотя в библиографической литературе о Гарсиа Маркесе имя пишется как Херман. Прим. пер.

35

Пер. с исп. В. С. Столбова, Н. Я. Бутыриной.

36

Карлос Фуэнтес (1928–2012) — мексиканский писатель, дипломат, журналист, сценарист, основатель и пропагандист «новой волны» в латиноамериканской литературе; придерживался умеренно левых взглядов. К самым значимым его произведениям относят «Спокойную совесть» и «Смерть Артемио Круса». Хулио Кортасар (1914–1984) — аргентинский поэт и прозаик, жил и работал в основном в Париже, писал в жанре бытовой фантастики и магического реализма (один из первых), а также в жанре антиромана (нового романа). Младенец Рокамадур фигурирует в романе «Игра в классики». Прим. пер.

37

Упоминая в «Похоронах Великой Мамы» «зубоскалов из Ла Куэвы», Гарсиа Маркес имеет в виду своих сумасбродных друзей-приятелей из Барранкильи. Слово mamagallista на городском сленге Барранкильи означает «зубоскал» или «хохмач», его Гарсиа Маркес использует в своих произведениях, и с его легкой руки оно вошло в национальный колумбийский лексикон. А «Ла Куэва» (пещера, берлога) — это их излюбленная таверна. Позже он снова упомянет своих закадычных друзей в романе «Сто лет одиночества». Альфонсо, Альваро и Херман появляются там под своими именами. Габриэль — это он сам.

38

Карнавальный понедельник — понедельник, с которого начинается карнавал, традиционно устраиваемый на неделе перед Великим постом в католичестве. Такой карнавал иногда называют Масленицей «по-католически» и проводят во многих странах мира. Прим. ред.

39

HJCK — частная радиостанция в Боготе, в круг интересов которой входят культурные события и музыка; основана в 1950 году группой видных колумбийских интеллектуалов. Прим. пер.

40

Гринго — в Латинской Америке: название иностранца, особенно англичанина или американца. Прим. ред.

41

К Глубокому (или Хлопковому) Югу США относят южные штаты, в которых плантаторство прежде играло большую роль. Эти края имеют свои культурные и исторические традиции. Здесь, в южном штате Миссисипи, жил американский писатель Уильям Фолкнер. Прим. пер.

42

Альпаргатас — плетеные сандалии, традиционная обувь венесуэльских крестьян. Прим. пер.

43

В дословном переводе с исп. mamar gallo означает нелепицу: «сосать грудь петуха» или «кормить кого-то грудью петуха». Понятно, что у данного выражения переносный смысл. Прим. пер.

44

Burro (исп.) — ослик, особенно используемый как вьючный. Прим. пер.

45

Сейба — род древесных растений семейства мальвовых; некоторые виды достигают в высоту 50 м и более и отличаются раскидистой кроной. Прим. пер.

46

Editorial Losada — крупное издательство в Буэнос-Айресе (Аргентина). Прим. пер.

47

Вероятно, рассказчик имеет в виду торговый центр «Аладдин» (Aladino). Прим. пер.

48

Fluctuation (исп.) — колебание, отклонение, изменение, неустойчивость. Прим. ред.

49

El Mito (исп. mito — миф) — боготанский литературно-критический журнал. Прим. пер.

50

Дива Сахиби один раз упоминается в повести «Вспоминая моих грустных шлюх». Прим. пер.

51

Так название переведено в русскоязычном варианте книги Г. Г. Маркеса «Жить, чтобы рассказывать о жизни». Оригинальное название романа Эдуардо Саламеа Борда — «Cuatro años a bordo de mí mismo». Он вышел в 1934 году, на русском языке не издавался. Прим. пер.

52

Нидерландская авиакомпания, основанная в 1919 году. Прим. ред.

53

Сокр. от исп. Sociedad de Amigos para Ayudar a Gabito. Прим. пер.

54

В действительности встреча руководителей СССР, США, Англии и Франции проходила в Женеве 18–23 июля 1955 года. Прим. ред.

55

Фильм 1988 года, снятый по сценарию Г. Г. Маркеса. У Гарсиа Маркеса есть одноименный рассказ «Un señor muy viejo con unas alas enormes» (1968). Прим. пер.

56

Кто его знает? (итал.)

57

В книге Джеральда Мартина, официального биографа Маркеса, и в книге Сергея Маркова «Гарсиа Маркес» она названа Пуппой. Прим. пер.

58

Имеются в виду вальенато; упоминаемые Рафаэль Эскалона (1926–2009) и Алехандро Дуран (1919–1989) — известные в Колумбии авторы и исполнители вальенато. Прим. пер.

59

Здесь: хорошо разогретая, точно (итал.). Прим. ред.

60

La mala hora (1959). Прим. ред.

61

Произведения немецкого писателя, лауреата Нобелевской премии Германа Гессе (1877–1962). Прим. пер.

62

Генерал Маркос Перес Хименес твердой рукой правил Венесуэлой, богатой нефтью, с 1952 по 1958 год. Когда Гарсиа Маркес прибыл в Каракас работать в журнале, правление Переса Хименеса подходило к концу. Находясь в Каракасе, Гарсиа Маркес приобрел непосредственный опыт жизни в стране, у власти в которой стоит авторитарный диктатор; к этой теме он обратится в романе «Осень патриарха».

63

Алехо Карпентьера, кубинского романиста, очеркиста и музыковеда-фольклориста, окрестили автором термина «магический реализм», объясняющего, каким образом в жизни Латинской Америки реальное и сюрреальное идут рука об руку, сплавляясь в одно целое. В прологе к историческому роману о революции на Гаити «Царство мира» он вопрошает: «Что есть история Латинской Америки, как не летопись магического реализма?» Оба, и Карпентьер, и Гарсиа Маркес, в одно и то же время жили в Каракасе, однако неясно, встречались ли они когда-нибудь. Алехо Карпентьер тогда уже стал кубинским послом и человеком мира, уже получил признание как литератор, а Гарсиа Маркес занимал незначительную должность автора заметок в журнале светской хроники.

64

Noticia de un Sequestro (1996) — основанная на реальных событиях повесть о похищениях людей в Колумбии во времена борьбы государства с наркокартелями. Прим. пер.

65

Речь о Fundación para un Nuevo Periodismo Iberoamericano — Фонде новой иберо-американской журналистики, который Габриэль Гарсиа Маркес учредил в 1994 году. Его сооснователем и директором был Хайме Абельо Банфи. Прим. пер.

66

Пренса Латина — кубинское информационное агентство, основанное в 1959 году по инициативе Эрнесто Че Гевары. Прим. ред.

67

Фокизм, или теория партизанского очага, предложенная Че Геварой, развивает маоистские принципы народной войны. В отличие от ленинской теории городского восстания, она предполагает народный мятеж в сельских районах, цель которого — свергнуть диктатуру на местах, не овладевая контролем над государственным аппаратом. Позднее теорию фокизма разрабатывал французский философ и соратник Че Гевары Режи Дебре. Прим. пер.

68

В 1958 году тридцатишестилетний Альваро Мутис провел пятнадцать месяцев в мексиканской столичной тюрьме «Лекумберри» по обвинению в растрате, которое позже было с него снято. Мексиканский журнал Letras Libres так описывал выпавшие на долю Мутиса испытания: «Из „Лекумберри“, где отбывали срок такие люди, как убийца Троцкого Рамон Меркадер, живописец-монументалист Давид Альфаро Сикейрос, писатель Хосе Ревуэльтас, романист Хосе Агустин, а также Уильям Буррос, он вышел другим человеком, с убеждением „мы не имеем права судить своего ближнего“, которым как неоспоримой данностью руководствуется в своих путешествиях и поступках одинокий моряк Макроль, его литературное альтер эго». (Макроль — любимый персонаж А. Мутиса, кочующий из книги в книгу; человек без цели, немного авантюрист и вечный беглец, он тщетно старается отделаться от предсказуемого скучного мира реальности и перебраться в свой личный внутренний мир светлых грез. Прим. пер.

69

Речь не о фильме-ремейке Брайана де Пальмы 1987 года, а о черно-белом телевизионном сериале, выходившем на канале ABC с 1959 по 1963 год. Прим. пер.

70

Este pueblo de mierda (исп.). Прим. пер.

71

Игра слов: исп. calme — глагол calmar в повелительном наклонении для третьего лица и обращения на «вы»: «успокойтесь», «не волнуйтесь». Прим. пер.

72

Официальное название — Universidad Nacional Autónoma de México (UNAM). Прим. пер.

73

Cuando era feliz e indocumentado (1973) — сборник журналистских статей и очерков, написанных Гарсиа Маркесом в 1957–1959 годах в период его работы в Каракасе. В этих очерках он старался осмыслить знаковые исторические события того времени. Прим. пер.

74

Мария Феликс — одна из ярких звезд золотого века мексиканского кино, 1940–1950-х годов, красавица, называемая мексиканской Элизабет Тейлор.

75

Фронтир (англ. frontier — граница, рубеж, пограничье) в истории США — зона освоения Дикого Запада, проходившая по территории нескольких современных штатов вплоть до Тихоокеанского побережья. Прим. ред.

76

Пер. с исп. В. С. Столбова, Н. Я. Бутыриной.

77

Кумбиамба, или кумбия, — колумбийский народный танец, фольклорный стиль, зародившийся на карибском побережье, с медленным темпом и элементами эротики; мужчины исполняют кумбиамбу с зажженными свечами в руках. В русскоязычном переводе романа танец назван кумбиамба. Прим. пер.

78

Бенито Перес Гальдос (1843–1920) — крупнейшая фигура в испанской литературе XIX века, вторая по значимости после Мигеля Сервантеса Сааведры.

79

Jeito в понимании бразильцев — среди прочего особенная, присущая только данному человеку манера или стиль, метод. Прим. пер.

80

Duende — многогранное понятие, мистический дух, творческая сила, но, в отличие от вдохновения, сила, скорее, нутряная, идущая из глубин человеческого естества; также означает духов, эльфов; магию, гения искусства. Прим. пер.

81

Маркес Г. Г. Сто лет одиночества; пер. с исп. Н. Я. Бутыриной, В. С. Столбова.

82

Рафаэль Альберти (1902–1999) — видный испанский поэт и драматург, близкий по духу к авангарду и сюрреализму. Первая книга стихов «Моряк на суше» вышла в 1924 году. Исповедовал коммунистические взгляды, в 1936–1939 годах поддерживал республиканцев, после их поражения эмигрировал во Францию, потом в Аргентину; дружил с Пабло Пикассо, Федерико Гарсиа Лоркой, Луисом Бунюэлем. Прим. пер.

83

Хуан Карлос Онетти (1909–1994) — уругвайский писатель, считается одним из создателей так называемого нового латиноамериканского романа. Прим. пер.

84

Мигель Анхель Астуриас Росалес (1899–1974) — гватемальский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1967 года. Сочетал в своем творчестве элементы фольклора и мифологии индейцев майя и реалистическое изображение современных ему общественно-политических процессов. Клариси Лиспектор (1920–1977) — бразильская писательница, одна из крупнейших прозаиков Бразилии; Грегори Рабасса говорил, что она «выглядит как Марлен Дитрих, а пишет как Вирджиния Вульф». Прим. пер.

85

Ныне — Harper Collins, одна из крупнейших издательских компаний мира. Прим. ред.

86

Жуакин Мария Машаду де Ассис (1839–1908) — бразильский прозаик и поэт, считается одним из наиболее влиятельных классиков бразильской литературы. Прим. пер.

87

Мидтаун — торговая и деловая часть Манхэттена, расположенная между 34-й или даже 14-й улицами на юге и 59-й улицей на севере, между Ист-ривер и Гудзоном, где находятся самые известные небоскребы. Прим. пер.

88

Марко Тулио Агилера Гаррамуньо — ныне здравствующий семидесятилетний колумбийский рассказчик, романист, критик и журналист, автор сорока книг и лауреат многочисленных премий; его роман «Краткая история всех вещей» (Breve historia de todas las cosas) на русском языке не издавался. Прим. пер.

89

Альваро Медина — искусствовед, профессор Национального университета Колумбии. Прим. пер.

90

Сериал La mala hora, основанный на романе «Недобрый час», был снят телекомпанией R.T.I. Televisión в 1975 году и транслировался в 1977 году. Режиссером выступил Бернардо Ромеро Перейеро.

В 2005 году вышла также киноэкранизация романа, O Veneno da Madrugada (режиссер Руй Герра). Прим. ред.

91

Paisa — коллективное название жителей региона Колумбии, объединяющего провинции Антиокия, Кальдас, Рисаральда, Киндио, северную Валье и северную Толиму — внутренние районы Колумбии, пролегающие западнее столичного региона. Прим. пер.

92

Международный трибунал по расследованию совершенных во Вьетнаме военных преступлений, известный также как трибунал Рассела — Сартра. Британский философ, математик и общественный деятель Бертран Рассел (1872–1970) и французский философ и писатель Жан-Поль Сартр организовали неофициальный частный трибунал, чтобы провести общественное расследование военных преступлений, совершенных во Вьетнаме с начала гражданской войны 1954 года. Трибунал, в котором участвовали не только юристы, но и философы, люди искусства и науки, состоялся в 1967 году, хотя не имел ни правомочий, ни юридической силы. Впоследствии подобного рода расселовские трибуналы проводились еще не раз. Прим. пер.

93

Маркос Орландо Летельер дель Солар (1932–1976) — экономист и дипломат, министр иностранных и внутренних дел в правительстве Сальвадора Альенде; убит в Вашингтоне агентами тайной полиции Пиночета. Прим. пер.

94

Гуачарака — музыкальный инструмент, традиционный для индейцев в регионе Сьерра-Невада-де-Санта-Марта. Представляет собой выдолбленную изнутри трубку с вырезанными на внешней поверхности выступами. Играют на гуачараке вилкой из жесткой проволоки на деревянной ручке, которой гуачакеро скребет вдоль трубки, чтобы извлечь характерный царапающий звук. При исполнении вальенато этот инструмент обеспечивает устойчивую ритмичную основу. Прим. пер.

95

Костумбризм — в традиции испанского и латиноамериканского искусства это описание быта, повседневной жизни с ее маленькими радостями и горестями.

96

Гильермо Кабрера Инфанте (1929–2005) — кубинский прозаик, эссеист, журналист, киносценарист и кинорежиссер, в 1965 году эмигрировал с Кубы, жил в Испании, позже преподавал в США; резко критиковал политику Кастро, поддерживал кубинских диссидентов. Октавио Пас (1914–1998) — мексиканский поэт, эссеист-культуролог, политический публицист, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1990). Кларибель Алегриа (1924–2018) — никарагуанская поэтесса. Северо Сардуй (1937–1993) — кубинский художник, поэт, писатель, драматург и журналист с африканскими и китайскими корнями; с начала 1960-х годов жил и работал в Париже, в частности был литературным консультантом во влиятельном интеллектуальном издательстве «Сей»; один из его романов «Откуда эти птицы» (1967) в числе прочих положил начало мировому буму латиноамериканской литературы. Прим. пер.

97

Около 121,5 га. Прим. пер.

98

Альфонсо XIII (1886–1941) — король Испании с 1886 по 1931 год, прадед нынешнего короля Испании Филиппа VI. Прим. пер.

99

В Риме Эседра (Экседра) — прежнее название площади Республики (переименована в 1950-е годы), на которой есть фонтан наяд. Фонтан же с названием Эседра (Fontana dell’Esedra) является достопримечательностью Неаполя. Прим. пер.

100

Черт (исп.). Прим. ред.

101

«Песня слепых» (Cantar de ciegos, 1964 год) — сборник К. Фуэнтеса, в который вошли семь его рассказов. Прим. пер.

102

Закон Маккарена — Уолтера об иммиграции и гражданстве, принятый в 1952 году, часто использовался иммиграционной службой для недопуска в страну так называемых подрывных элементов. Прим. пер.

103

Мартас-Винъярд — остров, расположенный в шести километрах от мыса Кейп-Код на юго-востоке штата Массачусетс. Прим. пер.

104

Кинофильм «Энни Холл» снят Вуди Алленом в 1977 году. В главных ролях — сам Вуди Аллен и Дайан Китон. На Каннском фестивале 1982 года в программе не участвовал. Кинофильм «Пропавший без вести» режиссера Коста-Гавраса получил Золотую пальмовую ветвь; кинофильм «Инопланетянин» в конкурсной программе не участвовал. Прим. пер.

105

«Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке» (La increíble y triste historia de la cándida Eréndira y de su abuela desalmada, 1972 год). Прим. ред.

106

Дерьмо (англ.). Прим. ред.

107

Имеется в виду Гринвич-Виллидж, квартал Нью-Йорка на Манхэттене, поначалу традиционное пристанище богемы и радикальных политиков, а в 1950-е годы — один из центров бит-поколения, фолк-рока и пр. Прим. пер.

108

Рифф — относительно короткая музыкальная фигура гармонически связанных нот/аккордов, выполняющая функцию узнаваемого рефрена музыкальной пьесы и призванная дополнить ритм-секцию. Рифф характерен для джаза и важен в джазовой импровизации, поскольку выполняет роль своеобразного «бега на месте», чтобы течение музыки не прерывалось, пока импровизатор обдумывает новую интонационную идею. Прим. пер.

109

Ранчера (исп. ranchera) — жанр мексиканской народной музыки. Прим. пер.

110

Блас де Лесо, «Крутой парень» — фольклорный персонаж на карибском побережье. Испанский адмирал (1689–1741) времен колониального владычества, прославился победой в сражении при Картахене-де-Индиас в 1741 году, когда Колумбия входила в состав вице-королевства Испании; также известен своими увечьями — у него отсутствовали некоторые части тела. В Картахену он прибыл, уже лишившись левого глаза, левой ноги и с недействующей правой рукой, за что получил прозвище Полчеловека. Алехандро Обрегон преклонялся перед отвагой Бласа де Лесо и любил несколько преувеличить, излагая собственную версию того, как одноглазый адмирал сопротивлялся осаде города, которой командовал британский адмирал Эдвард Вернон. «Вот кто виноват в том, — гласит колумбийское присловье, — что мы не говорим по-английски». Обрегон написал портрет доблестного адмирала и в левом нижнем углу сделал такую надпись: «Тебе, Блас, крутой чувак из Лесо, которому полвзгляда и пол-объятья, семь тонн храбрости и семь морей принесли победы и гангрену. Дыра от пули — для истории, и отлитое из меди молчание — в память Бласа де Лесо».

111

«Кеймада» — кинофильм Джилло Понтекорво с Марлоном Брандо в главной роли и с участием Алехандро Обрегона; вышел на экраны в 1969 году. Прим. пер.

112

«Три угла» (исп.).

113

Престижный район Педрегаль-дель-Анхель в южной части Мехико. Прим. пер.

114

Colcultura — сокр. от El Instituto Colombiano de Cultura (Колумбийский институт культуры). Прим. пер.

115

Ла Негра Гранде (наст. имя Леонор Гонсалес Мина) — популярная колумбийская актриса и музыкант, наиболее известна выступлениями в жанрах народной колумбийской музыки, в том числе кумбии, болеро и др. Тото ла Момпосина (наст. имя Соня Басанта Видес) — знаменитая танцовщица и певица, в творчестве которой сочетаются традиции африканской, американской и испанской культуры. Прим. пер.

116

Юкка, она же кассава, маниока, хлебный корень и др. — растение семейства молочайных, корень которого с крахмалистой мякотью издавна употребляется в пищу в Латинской Америке, Африке, Азии. Прим. пер.

117

Ex cathedra — букв. «с кафедры» (лат.), в переносном смысле: непререкаемо, авторитетно. Первоначально имелась в виду церковная кафедра в Риме, откуда папы выступали с посланиями (энцикликами). Прим. ред.

118

Casa de las Americas (исп.) — Дом Америк, организация, учрежденная кубинским правительством после революции 1959 года с целью развития и углубления социально-культурных связей со странами Латинской Америки, Карибского бассейна и мира в целом. Первоначально представляла собой издательский дом и информационный центр, впоследствии стала известной и престижнейшей культурной организацией Кубы. Прим. пер.

119

Порфирио Барба Хакоб (наст. имя Мигель Анхель Осорио Бенитес, 1883–1942) — колумбийский поэт и публицист. Прим. пер.

120

В испанском языке, который также называют кастильским, в отличие от диалектов испанского языка, буква h никогда не читается. Прим. пер.

121

Гарсиа Маркес написал «Хронику объявленной смерти» в 1981 году, основываясь на реальных событиях, которые развернулись в Сукре в 1951 году, когда там жили его родители. Сюжет вкратце такой: через несколько часов после бракосочетания жених возвращает невесту ее родным, заявляя, что она досталась ему не девственницей. Ее братья идут и убивают человека, которого считают любовником сестры, обесчестившим ее. Говорят, Гарсиа Маркес так долго выжидал, прежде чем взяться за этот роман, потому что его мать просила не писать об этой истории, и он сел за книгу только после ее смерти. Свою мать Луису Сантьяга он выводит в романе в качестве героя-камео.

122

Кинофильм 1966 года, черно-белая драма, режиссер Артуро Рипштейн; авторы сценария — Карлос Фуэнтес, Габриэль Гарсиа Маркес. Прим. пер.

123

Генерал Омар Торрихос правил Панамой с 1968 по 1981 год. Наиболее известен подготовкой подписанных в 1977 году им и Дж. Картером американо-панамских договоров Торрихос — Картер, которые в 1999 году положили конец контролю США над Панамским каналом. Как активист, выступавший за суверенитет Латинской Америки, Гарсиа Маркес выразил желание познакомиться с генералом, который включал в круг своих друзей Грэма Грина.

124

Сесар Гавирия занимал пост президента Колумбии с августа 1990-го по август 1994 года. Прим. пер.

125

Белисарио Бетанкур — президент Колумбии в 1982–1986 годах. Захват Дворца правосудия 6 ноября 1985 года осуществили партизаны из группировки Движения 19 апреля, или М-19; этот городской партизанский отряд сформировался в ответ на фальсификацию выборов 1974 года и привел к новому витку гражданской войны. Во время захвата Дворца правосудия в заложники были взяты 70 судей Верховного суда. Правительство Бетанкура на переговоры не пошло, и в результате многочасового штурма погибли 120 человек. Армеро — город на юго-западе Колумбии, департамент Толима, пострадавший от извержения вулкана Невадо-дель-Руис 13 ноября 1985 года; в результате извержения в ущелья со склонов гор хлынули лахары — вулканические грязевые потоки, фактически уничтожившие Армеро; общее число погибших составляет 23–25 тысяч человек. Перед этим вулканической деятельности не наблюдалось 140 лет. ФАРК (FARC, Fuerzas Armadas Revolucionarias De Colombia), революционные вооруженные силы Колумбии — леворадикальная повстанческая группировка, делавшая ставку на затяжную партизанскую войну маоистского типа с целью произвести социалистическую революцию; участвовала в гражданской войне, начавшейся в 1964 году; действовала фактически автономно от компартии, в 2017 году преобразовалась в политическую партию. В мексиканском городе Тласкале проходили мирные переговоры с ФАРК, не увенчавшиеся успехом. Верхилио Барко Варгас — следующий после Бетанкура президент Колумбии, руководивший страной в 1986–1990 годах. Прим. пер.

126

Имеется в виду Мортон Дженклоу, известный литературный агент, партнер крупнейшего в мире литературного агентства Janklow & Nesbit Associates. Подтверждение можно найти в эссе Артура Миллера, где он пишет об этом посещении Гаваны в марте 2000 года именно в такой компании и упоминает, что обед с Кастро был организован явно с подачи Габриэля Гарсиа Маркеса (Miller A. Collected Essays. N. Y.: Penguin Books, 2016). Прим. пер.

127

По всей видимости, С. Мутис имеет в виду политический раскол в среде интеллектуалов из-за письма «по делу Падильи» — кубинского поэта, арестованного властями Кубы по политическим мотивам (1971). В числе прочих письмо подписали Октавио Пас, Карлос Фуэнтес, Хулио Кортасар, Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр; Габриэль Гарсиа Маркес подписывать отказался, чем навлек на себя яростное осуждение Кабреры Инфанте и других писателей-интеллектуалов того времени. Прим. пер.

128

Красный, или кампечинский (или мексиканский) луциан, — промысловая рыба класса лучеперых отряда окунеобразных, обитает в Мексиканском заливе и на Восточном побережье США (не везде); в южной и центральной частях Мексики красного луциана называют хуачинанго (исп. huachinango). Прим. пер.

129

Колониа Наполес — исторический квартал в Мехико. Прим. пер.

130

Марио Варгаса Льосу в студенческие годы настолько впечатлили «Сто лет одиночества», что он, окончив учебу, написал по этому роману диссертацию на степень доктора и защитился в университете Комплутенсе де Мадрид. В 1971 году работа была опубликована издательством Barral Editores в Мадриде под названием «History of a Deicide» — это мой перевод названия, поскольку книга никогда не переводилась на английский язык. Варгас Льоса утверждает, что писатели подобны Богу: писатель может по своей воле менять ход реальности. Обладая абсолютной властью над канвой событий и их изложением, писатель убивает Бога и присваивает себе его власть. До 1976 года двое писателей были лучшими друзьями. Но между ними произошла стычка, после чего они уже никогда больше не разговаривали друг с другом. Рассказывают, что Варгас Льоса сам не дал опубликовать свою книгу. Ее действительно крайне трудно отыскать, это большая редкость.

131

Исторический роман «Генерал в своем лабиринте» (El general en su laberinto, 1989 год) рассказывает о последних днях Симона Боливара, национального героя Венесуэлы, лидера борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке. Прим. ред.

132

Повесть «Известие о похищении» (Noticia de un secuestro, 1996 год) основана на достоверной истории похищения колумбийской журналистки Марухи Пачон преступным картелем. Выходила на русском языке также под названиями «История похищения» и «Сообщение о похищении». Прим. ред.

133

Гильермо Кано — сын Фиделя Кано Гутьерреса, учредителя газеты «Эль Эспектадор». Когда Гарсиа Маркес пришел в «Эль Эспектадор», Кано было не более двадцати семи лет и он уже работал там редактором. Гильермо Кано в 1986 году убили двое громил, связанных с наркокартелями, — в отместку за разоблачение связей между наркокурьерами и политиками, и Гарсиа Маркес написал прочувствованную гиперболизированную колонку, где говорил, что Кано обладал внутренним чутьем на то, что станет новостью. Вспоминал, как Кано велел им писать о страшном трехчасовом тропическом ливне; как Кано настаивал, чтобы он взял интервью у спасшегося моряка, и как это потом вылилось в первую сенсационную публикацию Гарсиа Маркеса — одну из канонических его вещей, сейчас известную как «Рассказ не утонувшего в открытом море». И именно по инициативе Кано, как утверждал Гарсиа Маркес, газета начала публиковать рецензии на кинофильмы, многие из которых написаны Гарсиа Маркесом, в то время всерьез подумывавшим о карьере кинематографиста.

134

Данный эпизод есть в романе Г. Г. Маркеса «Сто лет одиночества». Прим. пер.

135

Видимо, упоминается метафора о гидроплане из романа «Любовь во время чумы»: «Теперь в долине реки Магдалена от селения к селению летал гидроплан „Юнкерс“, точно огромный алюминиевый кузнечик-попрыгунчик» (пер. с исп. Л. П. Синянской). Прим. пер.

136

Ремедиос Прекрасная (Remedios la bella) — один из культовых персонажей «Ста лет одиночества». Чистая душой, невинная девочка-женщина не осознает своей красоты, равной которой еще не видывал мир, и целая череда мужчин, для которых попытки покорить ее неизменно заканчивались смертью, проходит мимо ее сознания. В магическом реализме Гарсиа Маркеса эпизод, когда Ремедиос Прекрасная улетает на небеса, окруженная трепетанием сияющей белизны простыней, которые она помогала снимать после просушки во дворе, пожалуй, самый изучаемый и анализируемый. Сам Гарсиа Маркес утверждает, что этот образ давно сидел в его сознании, потому что женщины, окружавшие его в далеком детстве, именно так ему объяснили, куда подевалась одна молодая служанка, на самом деле сбежавшая со своим возлюбленным.

137

Фернандо Ортис (1881–1969) — кубинский ученый, общественный и политический деятель, специалист в области истории, социологии, этнограф, антрополог фольклора, географ, экономист, исследователь афро-кубинской культуры. По мнению многих, он третий человек после Колумба и Гумбольдта, который открыл Кубу. В русском переводе «Кубинский контрапункт табака и сахара» напечатан в журнале «Иностранная литература» (№ 1 за 2015 год). Прим. пер.

138

На самом деле так зовут другого второстепенного персонажа: «Позже, когда дон Галилео Даконте открыл у себя во дворе первый кинотеатр под открытым небом…» (пер. с исп. Л. П. Синянской). Прим. пер.

139

Персонаж романа «Хроника объявленной смерти», друг Сантьяго Насара, прообразом которого послужил Каетано Хентиле. Прим. пер.

140

Фер-де-ланс — одно из региональных названий копьеголовых змей; в русскоязычном переводе рассказа «Блакаман Добрый…» змея названа «мапана» (исп. mapañá — ядовитая змея). Прим. пер.

141

El Perro — «собака», «пес» (исп.). Прим. ред.

142

В романе «Любовь во время чумы» ритуальная фраза героини Фермины Дасы звучит так: «На кой черт веера, если существует ветер» (пер. с исп. Л. П. Синянской). Прим. пер.

143

Самарио (исп. samario) — местное название жителей города Санта-Марта. Прим. пер.

144

Порро (исп. porro) — народный танец, разновидность кумбии. Прим. пер.

145

Халиско — штат Мексики, официальное название — Свободный и Суверенный Штат Халиско. Прим. ред.

146

Роман «Караколь-бич», или «Берег улиток», на русский язык не переводился. Ряд испаноязычных и не только источников приводят другую дату кончины Элисео Альберто: 31 июля 2011 года, в возрасте пятидесяти девяти лет. Прим. пер.

147

McOndo — испано-американское литературное течение, зародилось в 1990-е годы как ответная реакция на сильное влияние школы магического реализма, которая властвовала в латиноамериканской литературе с 1960-х годов. Прим. пер.

Content

Сильвана Патерностро. Жизнь Габриэля Гарсиа Маркеса, рассказанная его друзьями, родственниками, почитателями, спорщиками, остряками, пьяницами и некоторыми приличными людьми

Эту книгу хорошо дополняют:

Информация от издательства

Пролог

Сто лет одиночества

1967-й: год, когда случилось землетрясение

До его эры: «Сто лет одиночества» еще не написаны

Глава 1. Сын Луисы Сантьяга и Габриэля Элихио

Глава 2. В доме у бабушки с дедушкой

Глава 3. Побережье готовится сказать свое слово

Глава 4. Первые и последние в жизни друзья

Глава 5. Упомянутые в тексте «Ста лет одиночества»

Глава 6. Так зубоскал или писатель?

Глава 7. Еще виски

Глава 8. «Ла Куэва»

Глава 9. «Упертости, какая для этого ремесла положена, чуваку хватало»

Глава 10. Пижоны и деревенщины

Глава 11. Лебединая шея

Глава 12. SAAG: Общество друзей для оказания помощи Габито

Глава 13. «Священный крокодил»

Глава 14. Коммунистическая пресса

Глава 15. «Рассказывай дальше»

Глава 16. Одиночество и компания

Глава 17. «Будто вспышкой ослепило»

Глава 18. Урок географии

Глава 19. БУ-У-УМ!

Глава 20. Габо как прилагательное, как существительное и как глагол

В его эру: «Сто лет одиночества» уже написаны

Глава 21. Богатый и знаменитый

Глава 22. «У нас умерли пятеро королей!»

Глава 23. «Тебя как звать?»

Глава 24. Персона нон грата

Глава 25. Что-то новое

Глава 26. «Вот дерьмо, кажись, он помер»

Глава 27. «Не хочу я в одиночку в Стокгольме мыкаться»

Глава 28. Ex cathedra

Глава 29. Подпорченный товар

Глава 30. Зачарованный властью

Глава 31. Нокаут

Глава 32. Рыбий жир

Глава 33. Посошок

Эпилог. День, когда все мы проснулись постаревшими

О тех, чьи голоса исполняли главные партии

Иллюстрации

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания