Кэти Макгэрри

Эхо между нами

Katie McGarry

ECHOES BETWEEN US

Copyright © 2019 by Katie McGarry

All rights reserved.

Серия «Young Adult. Бестселлеры романтической прозы»

© Абмаева С., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Вероника

Ранним утром, все еще сонная, я, спотыкаясь, спускаюсь по лестнице и захожу на кухню. Улыбаюсь при виде мамы, сидящей у эркерного окна в дальнем конце комнаты.

Она в своем любимом белом сарафане на тонких бретельках и с кружевами по подолу. От того, как солнечные лучи падают на ее длинные светлые волосы, кажется, что она вся светится, и в ней есть какая-то мягкость, которая согревает мое сердце. Это моя мама, моя лучшая подруга, и я знаю, что все будет хорошо, пока она со мной.

– Доброе утро, – говорю я.

Мама поворачивает голову в мою сторону и одаривает меня одной из своих фирменных великолепных улыбок. Может быть, она улыбается потому, что мои волосы – одно большое крысиное гнездо, или потому, что сейчас август, а я в зимней пижаме с Минни-Маус, раскачиваюсь из стороны в сторону, будто мне шесть лет, а не семнадцать. Независимо ни от чего, она рада меня видеть, и это приводит меня в восторг.

– Доброе. – Мой отец – водитель грузовика, но сейчас он по локоть в тесте для вафель и совершенно не стыдится того, что его черная футболка и потертые синие джинсы испачканы мукой.

Что бы папа ни готовил на кухне, он будет в ингредиентах с головы до ног. Как ему это каждый раз удается, я никогда не узнаю. Но это вид искусства, в котором он преуспевает, и я аплодирую ему за старания.

– Как спалось? – спрашивает он.

– Хорошо, – я шаркаю ногами через кухню и сажусь рядом с мамой. Аккуратно кладу голову ей на плечо и подушку позади нее, и она переплетает свои пальцы с моими.

Мы живем на втором и третьем этажах этого огромного трехэтажного викторианского дома, который мама купила на свое скромное наследство несколько лет назад. Первый этаж мы сдаем в аренду для дополнительного дохода, потому что жить там было бы жутко. Много лет назад на первом этаже произошли таинственные смерти, и какой одиннадцатилетний ребенок захочет спать в комнате, где кто-то умер? Но хорошая новость заключается в том, что это место досталось нам практически бесплатно, поскольку никто не захотел покупать дом с такой историей.

С моей активной, но бесполезной помощью папа отремонтировал полы. Он превратил третий этаж в две спальни и ванную, а второй – в гостиную и кухню. Кроме туалетной комнаты, шкафов и кладовки, второй этаж открытой планировки. И, так как мама любит цвет неба в безоблачный день, стены были солнечно-голубыми с белой отделкой.

Папа подпевает песням восьмидесятых годов, которые звучат из встроенных в потолок динамиков. Голос у него хриплый, грубый и резкий, как и его внешность. Внутренне я хихикаю от того, насколько он глупо выглядит, когда трясет головой и ведет себя так, будто у него все еще длинные черные локоны вместо лысой головы. Он не очень хороший певец и определенно не лучший танцор, но замечательный папа.

– Как же ты в него влюбилась? – шепчу я маме, хотя уже знаю ответ. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы вести такие разговоры с кем-то, кого ты любишь.

– Лучше спроси, как твой отец влюбился в меня.

Мои родители – полная противоположность друг друга. Она – нежное солнышко, а он – гроза с широкими плечами, словно у вышибалы из бара, и с черной козлиной бородкой. Мама – это стихи, художественные галереи, тихие дни и маковые кексы. Папа же – футбол по воскресеньям днем, покер по понедельникам и несколько кружек пива с друзьями по пятницам.

– Он любит тебя, – говорю я. Никто и никогда не любил никого так сильно, как папа любит маму. Несмотря на то, что он не особенно счастлив с ней в данный момент, любовь все еще существует.

– Он любит нас, – поправляет мама.

Я не могла не согласиться с ней.

Папа по-прежнему сосредоточен на вафлях и дает мне время влиться в мой день прежде, чем перейти к разговору. Я не примадонна, просто почти каждое утро просыпаюсь с жуткой головной болью. Сильную мигрень, которая заставляет чувствовать себя так, будто «Боинг-747» непрерывно приземляется прямо на мой мозг, я уже считаю терпимой. Но в ужасные дни боль так сильна, что я не могу встать с постели.

Этим утром я не проснулась с жуткой головной болью и действительно хорошо спала, поэтому сразу сообщаю папе, что сегодня хороший день.

– А как ты спал?

Общение с ним в такую рань – настоящий подарок, и улыбка, которую папа бросает в мою сторону, дает мне понять, что для него сейчас нет ничего лучше этого.

– Я отлично выспался. Ты готова к сегодняшнему дню, орешек?

– Да.

Не совсем так. Я скорее вырву себе глазные яблоки, чем пойду на профориентацию, но папа довольно непреклонен относительно образования. И мне не хочется, чтобы он в дороге беспокоился обо мне, так что легче врать.

– Ты готов к своему рейсу?

Сегодня днем папа уезжает в пятидневную командировку.

– Думаю, да, но… ты же меня знаешь.

Мы с мамой хихикаем, потому что папа печально известен своей забывчивостью, когда ему предстоят длинные командировки. Он забудет про зубные щетки, зубную пасту, дезодорант, обувь…

– Он плохо спал, – шепчет мне мама. – Всю ночь ворочался с боку на бок.

– Почему? – спрашиваю я, поглядывая на папу, чтобы убедиться, что он не слышит нас из-за своего пения и соло на воображаемых ударных.

Мама расчесывает пальцами мои короткие светлые кудри. На ее лице написано беспокойство, а боль в глазах причиняет мне боль.

– Он волнуется о тебе.

И она тоже.

Не в силах вынести их тревогу, я отвожу взгляд от мамы и замечаю клубнику, чернику и взбитые сливки – все мои любимые начинки – на столе. Папа любит делать что-то для меня и со мной. Мое горло сжимается, потому что мне повезло, что у меня есть такой отец, как он.

Папа снимает дымящиеся вафли с разогретого железа, и его взгляд падает на пятьдесят разноцветных индеек из плотной бумаги, которые я приклеила скотчем к стене вчера вечером, пока не могла заснуть.

– Значит ли это, что мы снова празднуем День благодарения?

– Да.

– Когда мне нужно быть дома? – Папа привык к моему необычному увлечению творческим отмечанием праздников в любое время, кроме настоящего дня самого торжества. Это одна из многих вещей, которые я унаследовала от мамы.

Многие в школе называют меня странной. Мою маму тоже так называли, когда она училась в старшей школе, поэтому я стараюсь воспринимать любые насмешки как комплимент.

– Мне нужно поговорить с Лео, Назаретом, Джесси и Скарлетт и посмотреть, что у них готово. На этот раз мы должны купить огромную индейку. Я хочу побольше остатков.

– А ты не могла бы предупредить меня за две недели до Рождества? Я хотел бы успеть купить тебе подарок не с бензоколонки.

– Шагай в ногу со временем, папа. Есть же интернет-магазины. Двухдневная доставка. Это крутая вещь.

– Лео разве скоро не уедет в колледж?

Это напоминание заставляет меня нахмуриться, и я меняю тему разговора.

– А новые жильцы внизу все еще переезжают?

– Да, и их проинструктировали никогда не стучать, если им что-то понадобится. Только звонить мне. Если они нарушат правила, скажи, и я их выселю. Не хочу, чтобы они тебя беспокоили.

– Звучит неплохо. – Папа уезжает в длительный рейс на несколько дней, а потом возвращается домой на два-три дня. Этот график нам отлично подходит. Иногда наши арендаторы пытаются поговорить со мной, когда не могут дозвониться до папы, и это выводит его из себя.

– А кто переезжает сюда?

– Кто-то из местных жителей. Это краткосрочная аренда. Богачи ждут, когда их дом будет построен в «Родниках».

Фешенебельный район строится в восточной части города. Даже если бы мы с папой копили каждый пенни, заработанный за последние десять лет, все равно не смогли бы позволить себе первый взнос за один из этих дорогих гигантских особняков.

– Плата за первый месяц и депозитный чек лежат на стойке. Ты не могла бы его сдать на хранение?

– Конечно. – Поскольку папа путешествует, я занимаюсь нашими финансами. Грузоперевозки – это небольшой бизнес, по крайней мере, точно не такой, как владение собственной буровой установкой, однако и с ним связана тонна бухгалтерской волокиты. Папа учил меня сводить баланс с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Он перепроверял все, что я делаю, но теперь, когда я стала старше, почти не контролирует мою работу.

– Ты сказал им, что в этом доме водятся привидения? – спрашиваю я.

– В этом доме нет привидений.

О да, это так. Папа чувствует себя обделенным вниманием со стороны призраков, потому что не видел этих теней, но я видела.

– Тогда почему риелтор сказал нам, что здесь водятся привидения?

– Потому что люди любят рассказывать истории.

– Ты должна рассказать ему, что видела, – шепчет мне мама, и чувство вины отдает желчью. – Он наверняка захочет это знать.

Если я признаюсь отцу, он слишком остро отреагирует и сойдет с ума, а я не готова к последствиям.

– Я ему все расскажу. Только не сейчас, – мягко отвечаю я.

– Потом может быть уже слишком поздно, – тихо продолжает мама. – Он наверняка захочет узнать это сейчас.

Я не готова делиться своим секретом с папой, хотя это невероятное бремя сложно нести в одиночку.

– Ты сказала, что тебя вполне устраивает мое решение по этому вопросу.

– Да, но я не уверена, что будет хорошей идеей скрывать что-то от твоего отца. Он любит тебя.

– Он разозлится, – шепчу я. – Папа бросит свою работу и никогда не выпустит меня из виду.

Это не та жизнь, которую я хочу для себя или для него.

– Ви, я не думаю… – начинает она, но я обрываю ее.

– Ты довольна тем, как все прошло после того, как ты рассказала отцу?

Мама была раздавлена моими словами и убита горем из-за того, что случилось между ней и папой, когда она открыла ему свою тайну. Несмотря на то, что мама давит на меня сейчас, она сказала папе, что только мне решать, как справляться с последствиями моего диагноза. И я предполагаю, что именно поэтому папа больше не разговаривает с мамой – по крайней мере, не при мне. Однако поздно ночью, когда он убеждается, что я сплю, его боль доносится с его стороны дома до моей. Я не слышу, что он говорит, но печальная, трагичная мелодия его голоса достигает моих ушей и разрывает мне сердце.

Я покусываю нижнюю губу и надеюсь, что она понимает.

– Есть вещи, которые мне прежде нужно сделать. После этого я ему все расскажу. Обещаю.

– Сожаление – это горькая вещь, – говорит мама. – Будь осторожна с этой игрой. После некоторых решений последствия становятся необратимыми.

Вот почему я не могу рассказать папе, что со мной происходит. Не сейчас. А может, и никогда, несмотря на мое обещание. Я знаю, что папа любит маму и что мама любит папу, но между ними есть эта стена. Прежде чем открою папе свой секрет, мне нужно найти способ наладить отношения между ними, дать ему утешение в разгар принятия мной сложных решений и сделать это так, чтобы не разрушить папину жизнь и мои планы на этот год.

– Ты готова поесть? – сияя, спрашивает папа.

– Определенно. – Я встаю, и мама тоже, но вместо того, чтобы пойти со мной к столу, она пересекает комнату и исчезает на лестнице. Папа снова ведет себя так, будто не замечает ее. Мне больно от этого, но я заставляю себя улыбнуться и делаю все возможное, чтобы насладиться этим моментом с отцом.

Сойер

Вот первые пять вещей, которые мне нужно сказать маме, но я скорее отрежу себе ногу тупым ножом для масла, чем произнесу это вслух:

1. Ей очень нравится, что я пловец. На самом деле она любит бо́льшую часть моей жизни сильнее, чем я сам. Но это логично, так как почти все она спланировала сама.

2. Я сломал руку, не поскользнувшись у бортика бассейна в ИМКА[1], как сказал ей, а сделав кое-что глупое.

3. Даже если я знаю, что делаю что-то безумное, не могу остановиться.

4. Нет, я не рад, что мой гипс снимут завтра, потому что этот гипс – единственное, что удерживает меня от совершения глупых поступков.

5. Новая подруга моего отца беременна их первым ребенком, и именно по этой причине я не разговаривал с ним и не навещал его с начала лета. Он с трудом справляется с тем, чтобы играть «папу» для нас, так зачем же ему еще один ребенок?

Разве я написал что-нибудь из этого в своем выпускном журнале? Черт возьми, нет. Наш учитель английского должен жить под скалой мании величия, думая, что есть хоть один из нас, кто поделился бы нашими самыми глубокими и сокровенными мыслями в «Пятерке вынужденных (по моему мнению) летних заданий».

Я отстаю на сорок записей, и у меня есть время до шести вечера, чтобы закончить, прежде чем сдать дневник судьбы моему учителю на ознакомление. Знаю, что это не самый лучший способ начать год.

Через боковое зеркало заднего вида я наблюдаю, как моя младшая сестра бегает вокруг матери. Люси вопит во всю глотку, потому что увидела пчелу. Ее спутанные черные кудри развеваются за ней, как плащ, а ее пронзительный крик смешивается с расстроенными мольбами мамы. Не знаю, как удержание кофе двумя руками над головой помогает шестилетнему ребенку в состоянии паники, но мама одержима своим утренним кофе, который для нее важнее страхов Люси.

Мама наконец ставит чашку на крыльцо и пытается удержать мою сестру. Нерешительными движениями она пытается схватить постоянно ускользающую Люси, но это все равно что ловить воздух. По тому, как мама двигается, можно предположить, что она застряла в мокром цементе, – она очень устала. Не уверен, какой это тип усталости: «я-не-выспалась-сегодня» или «я-мать-одиночка-которой-почти-пятьдесят-с-работой-требующей-полной-отдачи», или простая усталость вроде «сейчас-девять-утра-и-быть-ответственной-взрослой-полный-отстой».

Шесть лет назад мои родители подали на развод на следующий же день после рождения Люси, и мама с папой дали мне выбор решить, с кем я хочу жить. Мой отец тогда пригласил меня на ужин, положил руку мне на плечо и сказал:

– Твоя мама нуждается в тебе. Ей не нравится быть одной, к тому же она будет занята воспитанием Люси. Ей понадобится лишняя пара рук, а твоей младшей сестре – любящий старший брат. Мне нужно, чтобы ты стал хозяином дома и позаботился о них.

Решение принято. Кроме того, учитывая, что папа проводил со мной в общей сложности по десять минут за вечер, когда они были женаты, потому что предпочитал работу, а не нас, выбор мамы не был большой жертвой.

Кто-то сигналит, и я стараюсь не раздражаться из-за этого резкого звука. Моя машина загораживает конец улицы, окаймленной столетними высокими дубами, которые гнутся так, словно погода слишком жаркая даже для них. Что ж, кто бы это ни был, он может продолжать сигналить, а лучше сразу сдать назад, потому что я не сдвинусь с места, пока Люси не будет в безопасности. К тому же наш дом в конце дороги, последний в квартале, и впереди больше ничего нет.

Я опускаю окно, и августовская жара бьет меня словно отбойным молотком. Я высовываю голову и зову:

– Люси.

Моя сестра застывает на месте, медленно поворачивает голову в мою сторону и быстро хлопает большими глазами.

– Садись, я тебя подвезу.

Люси снова визжит, но на этот раз от восторга. В своей любимой пушистой розовой юбке и рубашке с единорогом из блесток, которую мама купила ей во время их последнего шопинга, она мчится по подъездной дорожке ко мне. Я открываю дверцу, выпрыгиваю и поднимаю руку в знак извинения ожидающей меня машине. Пожилой мужчина в четырехдверном «Кадиллаке» размером с лодку качает головой, как будто злится, и решает вернуться на подъездную дорожку, чтобы направиться в противоположном направлении.

С разбега моя младшая сестра запрыгивает мне на руки, и я сажаю ее в грузовик. Люси перебирается на другую сторону сиденья, и я закрываю за собой дверь. Хотя мы сдаем всего на метр назад, я пристегиваю ее ремнем безопасности и кладу руки на руль.

– Сойер, тебе нужно пристегнуться. – Ее невинное выражение лица заставляет меня послушаться.

Люси как Сверчок Джимини[2], и в большинстве случаев мне нужна эта дополнительная совесть. Я ставлю грузовик U-Haul на задний ход, и мотор урчит, когда я осторожно нажимаю на газ. Семнадцать лет – это еще не тот возраст, чтобы водить машину, но, будучи представителем фармацевтической компании, мама умеет говорить до тех пор, пока люди не прислушаются.

– Мой сын – совершенство. – Она показала свою улыбку на миллион и взмахнула рукой, когда парень за стойкой U-Haul запротестовал, чтобы я сам сел за руль. – Он однажды выиграет олимпийское золото. Вы бы видели, какой он хороший пловец.

Мама машет мне, показывая, куда ехать, но я не смотрю на нее. Вместо этого я доверяю зеркалам. В грузовике не особо много вещей, так как большая часть нашего имущества находится на складе, пока мы ждем завершения строительства нового дома. Он должен быть уже закончен, но подрядчик отстает от графика, а дом, в котором мы жили, продан, и теперь мы находимся в чистилище краткосрочной аренды.

Ясноглазая и улыбающаяся, как будто я привел ее к воротам «Диснейленда», Люси открывает свою дверь в тот момент, когда я ставлю грузовик на стоянку и выпрыгиваю. Она готовится к приключению, а я предчувствую крушение поезда. Потому что у мамы такая широкая улыбка, что можно подумать, будто она хочет рассказать плохие новости, но намерена преподнести их как что-то хорошее.

«Пока ты был в летнем лагере, я случайно забыла покормить твоего хомячка, но разве ты не хотел черепаху?»

«Я уронила остатки спагетти на твой выпускной костюм, который ты положил возле стола, но не лучше ли тебе пропустить церемонию и провести вечер со мной?»

«У Люси желудочный грипп, а у меня важная встреча с клиентами, и, если ты останешься с ней дома, тебе не придется сдавать этот тест на чтение».

Я медленно отхожу от грузовика и еще медленнее иду по высокой траве переднего двора, чтобы присоединиться к маме на осыпающейся дорожке перед домом.

– Знаешь, большинство людей считают за честь жить на Сидар-авеню, – говорит мама. – В этих домах жили люди на протяжении многих поколений. Разве они не великолепны?

Я оглядываюсь по сторонам, не совсем понимая смысл розыгрыша. Это же просто дом. Не водопад.

Другие высокие дома на этой улице имеют ухоженные газоны, которые наводят на мысль о лазерной точности садовника. Но этот дом зарос кустами и дикими розами, которые выглядят так, будто не видели острой пары ножниц долгие годы.

Мама выросла в этом маленьком городке, а я до одиннадцати лет жил в Луисвилле. Поначалу было странно быть чужаком, но я научился приспосабливаться.

Сняв резинку с запястья, мама стягивает свои окрашенные стилистом светлые волосы в пучок на макушке. То, чем она зарабатывает на жизнь, в значительной степени зависит от внешнего вида. Ее акриловые ногти всегда безупречны, макияж точен, и ее тело – результат ежедневного сорокапятиминутного марафона на беговой дорожке, а затем еще тридцати минут интенсивных тренировок по специальной программе.

Ее черные штаны для йоги и теннисные туфли – свидетельство того, что она имела в виду то, что сказала, и собирается взяться за дело. Капельки пота выступают у нее на лбу, и она смахивает их тыльной стороной ладони, глядя на чудовищный дом перед нами.

В типичной маминой манере, чтобы сэкономить время, она подписала договор аренды без предварительного просмотра.

– На фотографиях дом казался веселее.

– Как и психопаты.

Желтый дом в три этажа, вероятно, был построен в восемнадцатом веке, и у него даже была башенка. Один только цвет должен привлекать внимание, но в доме есть что-то темное. Как будто оконное стекло слишком толстое, а воздух вокруг нас слишком тяжелый, и мы уже не рады этому дому.

Не помогает и то, что он стоит у подножия крутого холма, на вершине которого располагается старая заброшенная туберкулезная больница, полная, как известно всем в городе, призраков и демонов, и именно там поклонники дьявола совершают свои обряды.

– Постарайся быть позитивным. – Мама толкает меня в плечо, но я не двигаюсь с места.

– Я уверен, что психопаты на фотографиях выглядят веселее, чем в реальной жизни. – Косой взгляд от мамы, и боль на ее лице вызывают щемящее чувство вины. Вспоминаю, что мое дело – поддерживать ее, когда дела идут плохо.

Поэтому я подмигиваю ей, чтобы смягчить свои слова.

– Ты молодец, что нашла нам это место.

Мама обожает комплименты, и она, конечно же, вся засияла.

– Я справилась хорошо, – она делает ударение на последнем слове, напоминая, что хотела бы, чтобы я сосредоточился на худшем предмете в школе. Есть предметы, в которых люди успешны, и предметы, которые не даются. Я хорош в математике. Английский же – постоянная борьба.

– В нашем распоряжении весь первый этаж и три спальни, – продолжает мама. – Одна для тебя, одна для Люси и одна для меня. Там есть полностью оборудованная кухня и вся необходимая бытовая техника. Мы можем пользоваться стиральной машиной и сушилкой в подвале, мы платим только половину коммунальных услуг, и, учитывая, сколько стоят дома на этой улице, наша арендная плата – просто гроши. Лучшая новость заключается в том, что мы здесь только до декабря.

Именно тогда, как обещал подрядчик, наш дом будет готов.

– Ты рассказал отцу о своем переезде? – мамин легкий тон теперь стал напряженным. После стольких лет одно упоминание о папе все еще заставляет ее вздрагивать.

– Да.

Я неохотно отправил ему сообщение, но только для того, чтобы отвязаться от мамы.

– И что же он сказал? – Она надевает свои дизайнерские солнцезащитные очки, слишком большие для ее лица.

Нет такого ответа, который заставил бы ее чувствовать себя лучше.

– Ничего особенного.

И это чистая правда. Мама бросает взгляд на мою сестру, которая играет с палкой в тени дерева.

Люси похожа на папу. У нее черные волосы и светлая кожа. Я же похож на маму. У нас круглый год сохраняется естественный загар, а глаза одинаково светло-голубые, как у ребенка. Правда, мои волосы были песочно-белыми с рождения, а не как у мамы – купленными платиновыми.

Я высокий – около ста восьмидесяти трех сантиметров, как и мама. Она была волейболисткой в средней школе и колледже. Но никакого волейбола для меня – я пловец, как и папа. И к тому же очень хороший. Если смогу сохранить свои оценки, мой тренер убежден, что я окажусь на пути к чемпионству штата.

– А ты уверен, что тебе следует держать все эти коробки одной рукой? – спрашивает мама. Она уже в сотый раз задает этот вопрос за последние две недели.

– Доктор сказал, что нужна всего неделя, чтобы поправиться. Она подходит к концу, так что я в порядке.

– Ты такой замечательный ребенок. Не знаю, что бы я без тебя делала. Наш хозяин и его дочь живут на втором и третьем этажах, но они нам не помешают. У них есть свой собственный вход. Я думаю, его дочь ходит в ту же школу, что и ты.

Я резко вскидываю голову, потому что об этом слышу в первый раз.

– Кто?

Мама играет бровями.

– А что такое? Подумываешь о том, чтобы устроить несколько поздних свиданий?

Нет. Мне не нравится, что кто-то из школы будет смотреть на мою жизнь с высоты птичьего полета, но, если я скажу об этом маме, она будет искать объяснения. Мама смеется, принимая мое уклончивое молчание за утвердительный ответ. Она всегда ищет для меня свою версию нормальной жизни.

– Ханна помогла мне найти это место. Сильвия сказала ей, что с девушкой, которая живет здесь, вы обычно не общаетесь.

Ханна – риелтор и одна из лучших маминых подруг, а Сильвия – дочь Ханны. Кроме Мигеля, Сильвия – одна из моих самых близких подруг.

– Ханна также сказала, что человек, которому принадлежит этот дом, очень милый. Он много путешествует по своей работе и прекрасно относится к своим арендаторам.

– Если это сказала Ханна, значит, это правда, – бормочу я. Из-за своей работы Ханна знает о множестве людей больше, чем следует, и с радостью выбрасывает всю личную информацию, которую она узнает о своих клиентах, к первому же раунду выпивки.

Мама игнорирует мой комментарий, что, вероятно, лучше для нас.

– Кстати, я сказала Сильвии, что ты пригласишь ее посмотреть дом, как только мы распакуем коробки. Может быть, тебе стоит пригласить ее остаться на ужин, когда ты приведешь ее сюда? Может, и в кино тоже? Я заплачу.

– Имеешь в виду свидание? – Я слишком высоко поднимаю брови в надежде, что мама подумает, прежде чем заговорить.

– Сильвия милая девушка, и она очень высокого мнения о тебе. Возможно, вы двое могли бы стать больше чем просто друзьями.

– Она предпочитает девушек.

Вздохнув, мама оставляет эту тему.

– Готовы войти внутрь?

Не совсем.

– Конечно.

Мама зовет Люси, и та бегом поднимается по ступенькам крыльца, которые не помешало бы отшлифовать и покрасить. Несколько усилий с электронным замком, и мы минуем первую дверь, оказавшись в фойе.

Мы проходим мимо лестницы к другой двери с еще одним электронным замком. Маме приходится свериться со своими сообщениями, чтобы открыть его, и когда ей это удается, дом словно выдыхает, и не в хорошем смысле.

Воздух спертый, внутри темно, и, когда мы входим, клянусь, становится еще темнее. Люси обеими руками хватает меня за руку и прячется за моей спиной. Я с громким звуком включаю древний выключатель, и одна-единственная лампочка над головой вспыхивает и оживает. Теперь в комнате царит тусклый туман, как в фильмах ужасов, и я готов поспорить: мама жалеет, что не посмотрела дом заранее.

– Нам нужно открыть окна, – говорит она, но в гостиной нет окон, так как вдоль стен тянутся спальни, кухня и ванная. – Люси, пойдем со мной, начнем с кухни. Сойер, проверь наши спальни.

Перевод: «Мы с твоей сестрой направляемся в комнату с выходом, а ты проверяешь спальни на наличие там серийного убийцы». Я согласен, потому что забочусь о маме и сестре, защищаю их, и это мой долг.

Сначала я осматриваю правую часть дома. Пространство по другую сторону лестницы огорожено стеной. Здесь есть ванная комната и большая спальня, которая, как я предполагаю, будет принадлежать маме. Возвращаюсь в гостиную и проверяю маленькую комнату, идущую вдоль левой стороны дома. Может быть, здесь предполагался домашний офис? Затем я вхожу в спальню с круглым сиденьем у эркерного окна – это понравится Люси.

Несмотря на то, что шторы задернуты, лучи света проглядывают сквозь них и высвечивают обильные частицы пыли в воздухе. Я прищуриваюсь, глядя на прямоугольный предмет, лежащий на подушке у окна, и медленно прохожу вглубь комнаты, несколько раз оглядываясь через плечо, как будто здесь есть кто-то еще и этот кто-то смотрит на меня.

Беру стопку скрепленных бумаг, пролистываю ее – это какие-то распечатки, помятые, словно зачитаны до дыр.

ДНЕВНИК ЭВЕЛИН БЕЛЛАК

1918 год

Эвелин от Мейди. Веселого Рождества и восхитительного Нового года.

– Что это? – спрашивает мама с порога.

– Видимо, осталось с давних времен. – Я сворачиваю бумагу в трубочку, кладу ее в задний карман и открываю шторы. Яркий, веселый свет льется в спальню. – Эй, Люси. Что ты думаешь об этой комнате?

Она подбегает прямо к окну, и тяжесть в моей груди уменьшается при виде ее улыбки.

– Есть несколько условий для проживания здесь, – говорит мама. Мой желудок опускается, поскольку это то, к чему я привык: за хорошим всегда следует удар. Она пятится в гостиную, и, судя по выражению ее лица, хочет поговорить со мной без Люси.

Я присоединяюсь к ней и скрещиваю руки на груди.

– Ну и что же?

– Мы можем пользоваться стиральной машиной и сушилкой только в отсутствие хозяина, и нам не разрешается приставать к ним. Даже если что-то пойдет не так с квартирой. Мы должны звонить – никогда не стучать. Единственное исключение – когда платим арендную плату. Ее нужно передавать им лично и без задержек. И мы должны работать во дворе, все необходимое оборудование находится в гараже за домом.

Это значит, что я буду работать во дворе, но если это самое худшее, то я смогу жить с этим.

– Это вполне выполнимо. Что-нибудь еще?

– Только одно, и это не имеет большого значения. Правда, пустяк.

– Ну и что же?

– В этом доме водятся привидения, – выпаливает мама и улыбается мне. – Так, давай распакуем вещи.

Вероника

Единственная причина, по которой люди приезжают жить в этот маленький городок, – это или спрятаться, или умереть.

Родители Назарета привезли его сюда в седьмом классе, чтобы спрятать. С другой стороны, мой отец выкорчевал меня из нашего пригородного, уютного, ниже среднего класса, пахнущего шоколадной крошкой дома, когда мне исполнилось одиннадцать, чтобы я умерла.

В нашем городе не так уж много новых людей, поэтому мне всегда было любопытно, что за причина привела Сойера Сазерленда в этот заброшенный город. Он здесь потому, что прячется, или собрался умирать?

– Достаточно того, что Сазерленд переезжает в твой дом, так теперь он, похоже, вторгается на твою гору, – Лео вскакивает на крошащуюся кирпичную стену, идущую вдоль бетонного крыльца старой туберкулезной больницы, и смотрит вниз с холма. Конечно же, Сойер Сазерленд и группа его веселых друзей идут через густые кусты и высокие зеленые деревья вверх по узкой тропинке.

Лео прав насчет того, что Сазерленд вторгся в мое пространство, но ошибается, что холм принадлежит мне. Наш задний двор соприкасается с частной собственностью, но холм и санаторий принадлежат государству. Лео приезжает сюда не так часто, как я. И мы проводим бо́льшую часть нашего времени на ферме Джесси, но Лео поступает в колледж и хочет посетить все свои любимые места, прежде чем уедет. Поход вверх по холму – это убийственно, но вид захватывает дух.

– Просто потрясающе, – сарказм, но я так рада, что он чувствует себя как дома.

Ночь еще не скоро, и небо окрашено в розовые и темно-синие цвета раннего вечера. Позади нас массивное крыльцо, куда медсестры выкатывали пациентов на кроватях, чтобы они могли подышать свежим воздухом. Еще в начале 1900-х годов здесь жили тысячи людей, которые пытались «вылечиться» так от туберкулеза. Многие выжили. Еще больше погибло.

Множество людей в городе боятся этого здания. Оно было заброшено так давно, что даже окон не осталось, только зияющие темные дыры для всевозможных диких животных и нежелательных гостей. Но меня это не пугает. Бояться этого места – значит бояться смерти, и это не тот страх, который меня тревожит.

Лео садится рядом со мной, тоже свешивая ноги со стены. Его плечо трется о мое, и я признаю, что мое сердце пропускает несколько ударов. Мне бы этого не хотелось, но это так. Он пахнет сандаловым деревом, и я ненавижу его за то, как он красив: золотистая кофейная кожа, черные вьющиеся волосы, которые почти касаются плеч, и улыбка, согревающая даже самых холодных людей в мире.

Возможно, если бы глаза Лео были неправильно расположены на его красивом лице, как на картине Пикассо, или из его лба торчал бы инопланетянин, или были бы скользкие щупальца, прикрепленные к его спине, я смогла бы найти способ не любить его слишком сильно. Но здесь нет никаких инопланетян, никаких щупалец, и у меня есть чувства к Лео, хотя он и не подозревает, что я влюбилась в него.

Мне нужно перестать думать о Лео и его чувствах, поэтому я сосредотачиваюсь на противоположности Лео и нахожу взглядом Сойера Сазерленда, возглавляющего стаю. За ним идут несколько парней и девушек. Девочки жмутся друг к другу и истерически хохочут, когда Сойер поворачивает к ним голову и наверняка говорит что-нибудь остроумное.

Вот что он делает – говорит. Смеется. По какой-то причине все его любят. Девушки хотят встречаться с ним, парни хотят дружить, учителя хотят ненавидеть, но он все равно очаровывает их, а тренеры лезут из кожи вон, пытаясь убедить его быть в их команде. Вот как выглядит популярность.

Сойер их всех обманул. Он заставляет их всех чувствовать себя важными – то есть всех, кроме меня и моих друзей. Мы сидим с ним за одной партой с тех пор, как он переехал сюда, но он ведет себя так, будто я невидимка.

– Как ты думаешь, он теперь со мной заговорит?

– Нет, – отвечает Лео.

– Это было прямолинейно. – И все же, вероятно, это правда.

– Накрахмаленная рубашка на пуговицах, шорты-карго, высокие кроссовки «Найк». У него такая же ужасная стрижка, как и у всех остальных, и он, как и все остальные неудачники в городе, считает себя оригинальным. Такие люди, как он, не умеют видеть ничего за пределами себя.

Я бы не сказала, что стрижка ужасна, но согласна с тем, что она лишена оригинальности. Светло-каштановые волосы Сойера пострижены в стиле андеркат, а челка уложена наверх. Эта прическа была популярна среди большинства парней нашего города. Сойер имеет высокий статус среди школьников, у него телосложение пловца, и в нем так же, как и в остальных, уживаются одновременно хороший мальчик и крутой парень. Внешне он придерживается рамок, которые требуют соблюдать взрослые, чтобы выглядеть хорошим мальчиком. Он говорит «Да, сэр» и «Нет, мэм» в нужное время с улыбкой, которая намекает на затеваемое озорство, но также он из тех, кто выпивает несколько кружек пива со своими «братанами» в субботу вечером и ведет себя как придурок.

Но потому, что мне нравится делать жизнь интересной я вдруг спрашиваю:

– А что, если это всего лишь фасад, а под ним действительно скрывается мятежник?

Лео фыркает, и даже мне с трудом удается сохранить невозмутимое выражение лица. Сойер Сазерленд – самый классный хрестоматийный парень с деньгами, какого только можно достать, и я уже много лет назад бросила все эти хрестоматии.

– Мне нравится твой наряд. – Лео окидывает меня оценивающим взглядом.

Я играю бровями.

– Я делаю все, что в моих силах.

Сегодня на мне вязаный прозрачный розовый топ с черной кружевной майкой под ним, многослойная черная юбка, заканчивающаяся на середине бедер, и полосатые черно-зеленые гольфы до колен. Я настоящая аниме-коротышка.

Сто пятьдесят сантиметров – не слишком внушительный рост. Например, есть рождественские елки Чарли Брауна[3] выше меня. И да поможет мне Бог, я выгляжу мило и очаровательно. Как глупый котенок с большими голубыми глазами. Я не могу выглядеть злой и угрожающей, даже когда пытаюсь, и, поверьте мне, я действительно стараюсь. Каждый раз, когда пробовала распрямить свои белокурые локоны, я терпела неудачу. Они снова начинают виться.

Назарет, один из членов нашей небольшой компании, выскакивает из леса и взбирается на кирпичную стену. Гадая, простила ли я его, он вопросительно поднимает брови. Мне уже грустно, что Лео и другие друзья закончили обучение в прошлом году и больше не будут ходить с нами в школу, а знать, что я буду одна там в следующем году, – это отстой.

Назарет – это умная сверхновая личность, и он будет брать уроки в колледже онлайн, чтобы дополнить свое школьное образование. К сожалению, в этом году у нас только два общих предмета. Он даже не будет обедать со мной. Какая-то часть меня всерьез разозлилась на предателя. Да, я понимаю, это лучшее для него решение, поэтому мне лучше быть пассивно-агрессивной, пытаясь сдерживать гнев, пока Назарет не купит мне тако[4] в знак раскаяния за свой плохой для меня, но хороший для него выбор.

Последние три года были лучшими в моей жизни. Теперь все меняется, и не в лучшую сторону. Когда становится ясно, что я надулась, Назарет пожимает руку Лео.

– Эй.

– Не знаю, как долго мы здесь пробудем. Сазерленд и его друзья уже поднимаются наверх, – Лео тычет большим пальцем в их сторону, а затем достает из кармана мобильник, без сомнения посылая сообщение Джесси, чтобы узнать, начал ли он свое восхождение, так как популярные люди могут разрушить наши планы на вечер.

Звонит мой сотовый. Определитель номера сообщает мне, что это Глори, старшая кузина Джесси и городской экстрасенс. Она помогает мне избежать моей судьбы, но я избегаю ее, поэтому отклоняю вызов.

– Я начал собираться в колледж, – говорит Лео, убирая свой мобильник в карман, и мой желудок сжимается. Скоро Лео будет в двух часах езды, и, хотя он обещает, что мы будем все время тусоваться, я ему не верю. Когда он этим летом отправился в трехнедельный лагерь для своего колледжа, я не получила ни одного сообщения от него. Обычно, покидая этот город больше чем на месяц, люди сюда не возвращаются.

Вместо того чтобы смириться с неизбежным, я вмешиваюсь, обрушивая новости на Назарета.

– Сойер Сазерленд переехал вместе с мамой и сестрой в квартиру на первом этаже.

Назарет не очень-то разговорчив. Он тоже не склонен проявлять свои эмоции, но все же его глаза расширяются. Он был моим лучшим другом так долго, что я практически могу читать его мысли. «Один из самых популярных парней в школе живет в доме девушки, которая была самой странной в последнем опросе учащихся Тиллман Хай?»

– Да я знаю. Невероятно, правда? – Я делаю смешное лицо, кривя рот и скосив глаза. Уголки губ Назарета поднимаются вверх.

– Ты слышала, что случилось с рукой Сойера? – спрашивает Лео.

Нет. Школьные сплетни – не мой конек.

– Полагаю, гипс означает, что он ее сломал.

– О том, как он ее сломал. Он сказал всем, что поскользнулся у бортика бассейна в ИМКА.

– Так он судится с ними?

– Нет, Сойер солгал маме и доктору. Он не поскользнулся в бассейне, и его друзья знают это, но он никому не расскажет, что произошло. И все покрывают его, но хотят знать, как Сойер получил перелом.

Это интересно, но ничего примечательного. Сойер Сазерленд известен тем, что ходит по лезвию в поисках хорошего времяпрепровождения. В этом случае карма просто укусила его за симпатичную попку.

– Давайте вернемся к настоящей теме разговора. Этот парень теперь живет в моем доме. Разве это не обязывает нас разговаривать? Раньше это не было неловко. Мы были двумя людьми, которые разделяют букву С в списке фамилий, но теперь игнорировать друг друга будет странно.

– Держись от него подальше, Ви, – говорит Лео. – Такие парни, как он, не умеют ценить таких девушек, как ты.

Такая девушка, как я. Перевод: неудачница. Однажды Лео совершил ошибку, назвав меня неудачницей. Я не разговаривала с ним целую неделю.

«Неудачница» предполагает, что я никуда не вписываюсь. Но на самом деле это не так. Я просто не очень хорошо лажу с другими людьми, и это нормально, потому что я прекрасно лажу сама с собой.

В этом смысле Назарет и я – родственные души. Ни один из нас никогда не изменит своей натуры в бесплодных поисках новых друзей. Нам достаточно быть самими собой.

Как и у меня, у Назарета есть свой собственный стиль. Недавно мать подстригла ему длинные волосы и уложила их по бокам. Теперь у него шипастый ирокез. Он мускулистый парень, носит черные очки в толстой оправе, которые скрывают его темно-зеленые глаза, и он выше меня, но кто нет? На руках у него целая вереница татуировок. Не совсем обычное явление для подростка, но что еще более интересно, так это то, что каждая из них была сделана дома его матерью.

– Ты единственная в своем роде, Ви, – говорит Лео. – Ты заслуживаешь большего, чем ставить себя рядом с посредственностью, а этот парень такой же особенный, как чистый лист бумаги. Он не поймет тебя и, если ты попытаешься подружиться с ним, превратит твою жизнь в сущий ад, будет любезничать с тобой, а потом говорить всякую чушь за твоей спиной. Именно так делают его «друзья».

В его голосе слышится горечь. Лео мог бы вписаться, если бы захотел. На самом деле он привык приспосабливаться но однажды в средней школе ни с того ни с сего, он перешел от переполненного людьми обеденного стола к моему одинокому столу и сел напротив. Тогда моя жизнь изменилась. К лучшему, и я ему очень благодарна.

Звук гальки, отскакивающей от пола пустого санатория, заставляет всех нас повернуть головы. Я напрягаю зрение, чтобы заглянуть в темноту, страстно желая увидеть тени фигур, о которых люди говорили в интернете. Лео подходит ближе к окну и широко улыбается мне.

– Хочешь пойти со мной?

Я бы с удовольствием, но надоедливое хихиканье снизу удерживает меня на месте. Качаю головой, и Лео исчезает в темноте за окном от пола до потолка.

Честно говоря, он мог бы стать шикарным примером для подражания для крутых парней. Какая-то часть меня верит, что именно таким он станет в колледже, и именно поэтому забудет меня. Теперь, когда Лео был на безопасном расстоянии, я наконец-то выдохнула. Назарет бросает на меня обеспокоенный взгляд и садится рядом на место Лео.

– Как поживаешь? – спрашивает он в своей обычной спокойной манере.

Только мои самые близкие друзья знают, что боль – это часть моей жизни. Как, например, руки и ноги, прикрепленные к телу. Но сегодня хороший день, и уровень боли минимален. Больше похоже на тень воспоминания о том, чем она могла бы быть.

– У меня нет мигрени.

– Я не об этом спрашиваю. – Назарет переводит взгляд с меня на то место, где исчез Лео, и у меня начинает болеть в груди.

Я влюблена в Лео, а Лео ничего не знает. Но Назарет знает. И Джесси тоже. Иногда я задаюсь вопросом, так ли хорошо у меня получается скрывать свои эмоции от Лео. А в другие дни думаю, не ослеп ли он.

– Я не хочу, чтобы он уезжал.

– Ты хочешь, чтобы он остался?

Вместо ответа отрицательно качаю головой. Я бы никогда никому не подрезала крылья. Назарет похлопывает меня по коленке, и я наклоняюсь, положив голову ему на плечо. Он как то мое защитное одеяло, которое я таскала с собой, когда была ребенком. Я не влюблена в него, и он не влюблен в меня, так что нам легко и безопасно друг с другом.

Божья коровка ползет по разросшемуся кустарнику рядом с нами, и ясно, что она направляется к паутине. Назарет, конечно же, протягивает руку и позволяет божьей коровке забраться по его пальцу, прежде чем осторожно переместить ее на каменную стену рядом с собой. Я улыбаюсь; в нем есть такая нежность, какой, я уверена, нет ни в ком другом. Он буквально живет фразой «Не навреди».

– А как насчет природного баланса? – спрашиваю я. – Разве ты только что не заморил паука голодом?

– У паука уже есть еда, и еще один прием пищи готовится. Ей не нужна третья жертва.

Назарет не только знает, как отличить самца паука от самки, но и заботится о божьей коровке, чтобы спасти ее.

Конечно же, паук плетет паутину вокруг борющейся мухи, и есть еще одна муха, пойманная в липкое гнездо и ожидающая своей очереди.

Боль словно ледорубом пронзает мой мозг, отчего я закрываю глаза и морщусь.

– Ви? – беспокойство слышится в тихом тоне Назарета.

Хотя боль все еще отдается в моем черепе, я заставляю себя поднять голову и улыбнуться своему другу.

– В чем дело?

– Ты вздрогнула.

– Я зевнула.

В глазах двоится, и проходит какое-то время, прежде чем мир снова обретает привычные очертания. Вот почему я отказываюсь садиться за руль. Я говорю папе, что нам просто не нужна дополнительная страховка, особенно когда живешь в центре маленького городка, где легко можно поймать попутку или прогуляться. Но на самом деле это потому, что такие головные боли могут ударить неожиданно, и я не хочу, чтобы когда-нибудь произошел несчастный случай.

Сомнение Назарета красноречиво выражается через сжатую челюсть, но он делает то, что мне нужно, – молчит и игнорирует ситуацию.

– У меня есть идея для нашей дипломной работы, – говорю я, игнорируя дрожь боли, прокатившуюся через мой мозг. – Это безумная идея, но мне она нравится.

– На меньшее я и не рассчитывал. – Потому что я сумасшедшая.

– Думаю, что мы сделаем наш проект о призраках. О городских легендах. Кентуккийских, если быть точнее. Он будет отвечать всем требованиям, которые мы должны выполнить. – Я вытягиваю палец, отмечая галочкой каждое из «правил» игры, созданных нашими учителями. – Нам придется провести обширные исследования, поэтому мы изучим легенды. Также съездим в районы, связанные с нашим проектом, и посетим места с привидениями. Мы должны провести интервью, так что…

– Ви, – перебивает меня Назарет, что делает крайне редко. Я замолкаю, и мне кажется странным, что он не смотрит мне в глаза.

– Ну что?

Он кладет руки на ноги, а затем соединяет пальцы вместе. С каждой прошедшей секундой мой желудок скручивает, как в стиральной машине.

– Из-за того, что у меня ускоренный график, они заставили меня сдать мою выпускную работу в прошлом году. Я думал, что мне позволят снова написать ее и мы будем партнерами, но они сказали «нет». Я должен сосредоточиться на своих курсах в колледже. Мне очень жаль, Ви. Я помогу тебе, если хочешь, но…

Но проект требует, чтобы мы работали в группе от двух до четырех человек, и Назарет не может. Я громко втягиваю воздух, потому что опустошена. Джесси окончил школу и сосредоточился на своей ферме, Скарлетт уже учится в колледже, Лео уезжает, и Назарет тоже может уехать. Случилось худшее. Я скоро останусь совсем одна.

Сойер

Прошло уже несколько недель с тех пор, как меня выписали, и я чертовски взвинчен. Оглядываю огромное чудовищное здание в поисках чего-нибудь, что могло бы произвести на меня впечатление. Чего-нибудь такого, что отвлечет меня от мысли о том, что завтра снимут гипс и уже ничто не помешает мне отыскать свой кайф.

Но вот в чем загвоздка с кайфом: я хочу его так же сильно, как и не хочу. Чувствуя постоянное давление и тягу к нему, я всегда оказываюсь в проигрыше. Я не хочу поддаваться искушению, обманывать и подвергать себя опасности. В то же время одна только мысль о нем расслабляет мои всегда напряженные мышцы, и если бы этого было достаточно, то жизнь стала бы просто божественной.

Не буду лгать: отчасти причина, по которой я предложил всем нам подняться сюда, состояла в надежде найти хоть что-то похожее на приход, но, к сожалению, адреналина недостаточно.

Ребята расходятся и направляются к лестнице, ведущей к парадной двери этого заброшенного заведения. Здесь собрались представители команд по плаванию и футболу, и они обсуждают сочетание бейсбола, футбола и чувства долга. Мигель, парень, с которым я лучше всего общаюсь, – самый упрямый из всех, и он ведет разговор.

Сильвия поднимается рядом со мной. Компанию ей составляет группа девушек, которые следуют за ней почти везде, куда бы она ни пошла. Сильвия настоящий лидер, как и моя мама. И я понимаю почему: в ней есть что-то такое, что притягивает меня, как свет, и именно поэтому она одна из немногих, кого я называю другом.

Я знаю очень многих людей. И многие люди знают меня. И, хотя меня можно назвать общительным, я считаю себя закрытым человеком.

Сильвия остается рядом со мной, пока ее друзья следуют за парнями через дыру, где раньше было оконное стекло. Она заправляет свои медово-светлые волосы, уложенные локонами, за ухо.

Как всегда, она хорошо выглядит. На ней дизайнерские джинсы и фиолетовый топ, который обтягивает все нужные места. Все это было куплено в день шопинга вместе с ее мамой, Ханной, моей мамой и Люси. Не совсем подходящая одежда для нашей вылазки, но вряд ли она знала, что мы найдем такие приключения, когда собиралась. В свою защиту скажу, что я никого не приглашал – это была мама, игнорирующая мою просьбу дать мне немного времени на распаковку вещей. Она считает, что мне нужно быть общительным двадцать четыре на семь, поэтому написала Сильвии, чтобы та привела мою «команду».

Хотелось бы, чтобы мама научилась отступать.

– Ты помнишь, как мы приехали сюда в девятом классе? – говорит Сильвия, когда мы поднимаемся по лестнице.

– Ты имеешь в виду, когда я выскочил из-за двери и напугал тебя до чертиков, а ты описалась?

– Я не описалась. – Она хлопает меня по плечу.

– Но ты же кричала.

Она смеется, потому что действительно кричала целых пять минут, а потом еще полчаса ее трясло. Я залезаю в окно первым, и Сильвия колеблется, поднимая то одну ногу, то другую, чтобы последовать за мной. Слабый вечерний свет струится из открытых окон, и все вокруг окутано жутковатой дымкой.

Наши друзья разбрелись по большому вестибюлю. Большинство девушек жмутся к парням, исследуя брошенные ржавые каталки. Кто-то включает фонарик на своем телефоне, и свет начинает танцевать по кафельному полу. Красные и черные граффити украшают грязные и облупившиеся штукатурные стены, и я смотрю дважды на то место в углу комнаты, где замечаю наручники.

– Значит, в этом году, – говорит Сильвия с тяжелым предчувствием, и эти вечно напряженные мышцы на моей шее еще больше напрягаются.

– Значит, в этом году, – повторяю я с той же тяжестью в голосе и обыскиваю все вокруг в поисках чего-нибудь, что заставило бы мое сердце биться быстрее. Просто находясь рядом с этим зданием, люди нервничают, адреналин начинает бушевать в крови из-за страха, но я не могу найти даже намека на него. Это просто стены, полы, брошенное медицинское оборудование, шприцы, оставленные наркоманами, и безграничная фантазия.

Здесь нет ничего вроде призраков или демонов. Пожалуй, самое опасное в этом месте – столбняк от ржавого гвоздя или заражение бешенством от дикого енота.

Сильвия бьет по разбитому кафельному полу носком своих черных «Конверсов».

– У нас есть реальный шанс выиграть у смешанной команды штата по плаванию в этом году, но для этого нам нужен ты.

Она достаточно мила, чтобы не упоминать, что одна из причин, по которой мы не завоевали титул в прошлом году, когда у нас были все шансы, – это я: мне пришлось выбыть ближе к концу сезона по академическим причинам. Стыд за то, что я подвел свою команду, потому что не смог сохранить достойные оценки, разъедает меня изнутри.

– Слушай, – говорит она с сочувствием, – я знаю, что английский тебе не по зубам.

Чтение – это тяжело. Я могу получить пятерку по математике с закрытыми глазами и плотно надетыми наушниками, но чтение – это все равно что быть выброшенным посреди Японии и ждать, что я начну бегло говорить на японском на следующий день.

– Я тут подумала, что если нам взять совместный класс английского, то тебе, мне и Мигелю следует работать вместе над нашим проектом.

Короткий сухой смешок – вот мой ответ.

– Я не буду учиться в твоем классе английского.

Они учатся в продвинутых группах. А я – нет, если не считать математики.

– Это безумный мир, – Сильвия удивленно вскидывает брови, – никогда не знаешь, что может случиться.

– Эй, – Мигель идет прямо к нам, – вы вдвоем идете дальше или слишком испугались?

– Сильвия боится, – говорю я, на что Сильвия снова толкает меня в плечо, и я пригвождаю ее взглядом. – Ты просто боишься.

Она смотрит на меня в ответ, потому что так оно и есть.

– Не все мы родились без гена страха. Что, кстати, очень странно. Я думаю, нужно провести генетическое тестирование, чтобы понять, как такое возможно.

Это правда.

– Я подслушал, как вы обсуждали английский, и знаю, к чему это приведет, – говорит Мигель. – Ты не украдешь Сойера, Сильвия. Он собирался быть в моей группе.

Этот разговор бесполезен, так как я не буду в их классе.

– Ты будешь в моей группе, и Сойер тоже, – говорит Сильвия, – вы оба пропадете без меня. Первые три месяца работы над проектом вы бы провели за разговорами о видеоиграх.

Неужели она не заметила, что я не был ни на одной доске почета с тех пор, как переехал сюда?

– С Мигелем тебе будет лучше, чем со мной.

– Вы это слышали? – Мигель бросает взгляд на друзей Сильвии, и, когда Джада встречается с ним взглядом, криво усмехается. Его глубокий и вкрадчивый голос заставляет ее наклониться вперед. – Тебе лучше быть со мной, mi alma[5].

Мигель говорит на двух языках, а девушки падки на испанские сладкие словечки, которые он роняет. Мигель называет это своим латинским шармом. Я же говорю ему, что он просто полный говнюк. Он обычно смеется, а потом соглашается.

Сильвия делает вид, что ее тошнит, когда она прижимает мобильный к себе после вспыхнувшего уведомления.

– А вы двое не могли бы пойти поцеловаться в темном углу и спасти остальных от необходимости быть свидетелями этого жуткого зрелища?

Джада и Мигель смеются. Они безостановочно флиртуют с самого выпускного вечера.

Мигель и его старшая сестра Камила – американцы во втором поколении. Его отец приехал в Америку из Мексики еще ребенком, а мать Мигеля приехала сюда по студенческой визе в колледж. Они встретились, влюбились, поженились и теперь успешно управляют бизнесом «мы-устроим-вам-день-рождения».

– А что ты думаешь о новой квартире? – спрашивает Сильвия.

Вопрос адресован мне, поскольку я единственный в настоящее время живу в арендованной квартире. Одна из проблем, когда твоя мама – лучшая подруга матерей твоих друзей, заключается в том, что они все слишком много знают о твоей жизни, в то время как ты сам предпочитаешь лишний раз не открываться. Хотя это может работать и в противоположном направлении. Иногда информация, которую я скрываю, волшебным образом выплескивается на маму.

– Она нормальная.

– Наши мамы сегодня вечером куда-то уходят, – Сильвия сосредоточилась на своем сотовом, печатая комментарий к чьей-то фотографии. – Надеюсь, сначала они закатят вечеринку у меня дома. Твоя мама – настоящая бунтарка.

Да. Бунтарка. Мамины планы говорят о том, что мне придется уйти отсюда, чтобы смотреть за сестрой, пока мама будет отжигать в городе.

Теперь Сильвия улыбается Мигелю.

– Сойер сказал тебе, что живет в квартире под Вероникой Салливан? От одной мысли об этом у тебя мурашки бегут по коже, не так ли?

– Ни хрена себе, – говорит Мигель. – Ставлю двадцать долларов на то, что на заднем дворе спрятаны трупы.

– Она уже сделала что-нибудь безумное? – Сильвия кривит лицо в притворном ужасе. – Ела живых летучих мышей у тебя на глазах? Запекала печенье из маленьких детей? Эта девушка – сумасшедшая из семейки Аддамс.

– Пока нет, но я нашел кое-что в комнате Люси. Это дневник или что-то в этом роде. – Я достаю бумаги, которые до сих пор держал в заднем кармане. – Вероника Салливан? Вот кто живет надо мной? Та странная девушка?

Как раз в тот момент, когда Сильвия собирается протянуть руку, чтобы взять у меня толстый сверток бумаги, она бросает взгляд через мое плечо, и ее глаза расширяются от страха. Я резко разворачиваюсь, наполовину ожидая увидеть кого-то с мачете в руках, и на какое-то мгновение замираю, ощущая вкус начинающейся лихорадки.

Там нет мачете, но снаружи вдоль крыльца медленно движется тень.

– Технически, – раздается музыкальный голос из темноты, и я узнаю его, но не могу вспомнить откуда. Тень ступает на карниз оконного проема и заслоняет свет уходящего солнца. Мой желудок сжимается, когда я представляю, что может случиться. Но прямо передо мной возникают короткие светлые кудри, красивое лицо и пронзительные голубые глаза, – ты живешь подо мной.

К черту меня, это Вероника Салливан.

– Есть ли еще что-нибудь, что вы хотели бы сказать обо мне? – продолжает она. – Потому что правильнее всего было бы сказать это мне в лицо.

Вероника молча смотрит на нас и ждет. Она не входит в здание, а остается на подоконнике. Она достаточно смелая, чтобы посмотреть Мигелю прямо в глаза, потом Сильвии и, наконец, мне.

– Мы ничего такого не имели в виду… – начинает Сильвия.

– Мне все равно. – Голубые глаза Вероники так холодны, что я удивляюсь, как наше дыхание не вырывается белым облаком, как на морозе.

Должен признать, что не так уж много людей могут заставить меня чувствовать себя дерьмово, но ей это удалось, и странное ощущение возникло от одного взгляда совершенно незнакомого человека.

– Где ты их взял? – Она тычет подбородком в сторону бумаг в моей руке. Судя по ее тону, она явно разозлилась.

И без того удушливый свет еще больше тускнеет, когда в проеме рядом с ней появляется еще одна тень. Назарет Кравиц прислоняется спиной к раме и смотрит на нас так, словно ему скучно. Шестое чувство подсказывает мне, что он на самом деле оценивает меня, будто перед дракой, и это странно, потому что, по слухам, он один из тех людей, которые за мир любой ценой.

– Лео прислал сообщение, – говорит Кравиц. – Он был на третьем этаже и сказал, что у нас намечаются гости.

Она смотрит на него, и я понимаю: что-то в его словах беспокоит ее.

– И что это должно означать? – спрашиваю я.

– Откуда у тебя эти бумаги? – снова спрашивает Вероника.

– Я их нашел.

– Где? – Она толкает меня.

– Какие-то проблемы? – голос Кравица становится низким.

Прежде чем она успевает ответить, они вместе резко поворачивают головы к парковке у главной дороги.

– Полиция уже здесь! – кричит кто-то, и кровь ударяет мне в голову.

Остальные бросаются к выходам, и звук бегущих шагов по кафельному полу громко отдается в ушах.

Мигель и Сильвия быстро исчезают в ближайшем проеме.

Кравиц неторопливо спрыгивает с помоста, и я снова смотрю на Веронику. Она все еще стоит там, наблюдая за мной своим ледяным взглядом, совершенно не обращая внимания на то, что все остальные спасаются бегством.

– Сойер! – кричит Сильвия. – Идем отсюда! Людей, которых здесь ловят, арестовывают

Да, это правда, но Вероника остается на своем месте, словно бросая мне немой вызов. Как будто дает понять, что в состязании по стрессоустойчивости она победит. Правда? Чем дольше она здесь остается, тем сильнее моя кожа вибрирует от этого сладкого порыва. Я хочу принять ее вызов, это адреналиновое испытание.

– Сойер! – кричит Мигель. – Идем отсюда!

– Наши родители разозлятся, если нас поймают! – Сильвия тянет Мигеля за руку, и ее взгляд устремляется на меня.

Мама.

Люси.

=Я за них отвечаю.

Сильвия.

Мигель.

=Я должен делать то, чего от меня ждут.

=Но я не хочу отворачиваться.

Черт.

Вероника наклоняет голову в мою сторону с понимающей ухмылкой, которой я завидую. Такая же, что растягивает мое лицо всякий раз, когда я стою на краю обрыва, которая появляется, когда сердце бьется так быстро, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Мой кайф.

Ее ухмылка – подтверждение: она выиграла этот раунд, и это вызывает уважение. Не знал, что у этой девчонки стальные яйца.

Я проигрываю в гляделки Веронике и вылетаю в окно. Одинокий вой сирены – единственное предупреждение от копов, что они уже в пути. Теперь я бегу и очень быстро. Быстрее, чем Сильвия и Мигель. Так быстро, что догоняю их и теперь лидирую на пути вниз.

Когда мы оказываемся достаточно далеко, в безопасности густой листвы, я поворачиваюсь и с благоговением смотрю вверх на маячащее серое здание. Два полицейских поднимаются по ступенькам, а затем три фигуры лениво спускаются с кирпичного крыльца на противоположной стороне. У одной из них светлые кудри. Это Вероника, Кравиц и Уиллинг. Все они идут так, словно прогуливались по парку, а не были преследуемы полицией. Вероника, кажется, меньше всех взволнована происходящим.

Ни беспокойства.

Ни страха.

Одно только мужество.

=А вот это уже впечатляет.

Вероника

– Новые жильцы уже переехали сюда? – голос папы доносится из моего мобильника.

Уже поздно, и мое зрение затуманилось от усталости. После того, как один из друзей Сойера Сазерленда решил повеселиться и оказался настолько глуп, что поднял тревогу и вызвал полицию, Назарет, Лео и я разъезжали по городу с опущенными окнами и ревущей из них музыкой. Конечно, Назарет есть Назарет, и он увидел бездомного щенка с ошейником, после чего нам пришлось искать хозяев, но это же весело – стать героем на несколько минут.

После этого они высадили меня в магазине «Сейв Март», где я работаю помощником менеджера, чтобы помочь закрыть кассу, так как один из сегодняшних сотрудников ушел пораньше с желудочным гриппом. Мы с отцом всегда крутимся ради заработка, и, поскольку папа готовится к тому дню, когда моя болезнь заставит его бросить свою работу и все время заботиться только обо мне, он вкладывает большую часть наших средств в сбережения. Я делаю все, что могу, чтобы добавить денег в эту копилку.

Папа за рулем и поэтому говорит со мной по громкой связи, а я сижу за столом в нашей гостиной и роюсь в папках с документами в поисках дневника Эвелин. Это копия из библиотеки на севере штата Нью-Йорк. Точнее одна из них. Мама услышала о ней и сделала запрос, и работники библиотеки оказались достаточно милы, чтобы прислать ее. Это та самая копия, которую я видела сегодня вечером в руках Сойера Сазерленда, и я понятия не имею, как она оказалась у него.

Эти бумаги были надежно спрятаны в сундуке в моей комнате. Никто не знал, что я держу там дневник, даже папа. Я перевернула весь дом в поисках копии, надеясь вопреки всему, что, кроме меня, Сойер – единственный человек в мире, у которого она есть. Эта загадка сводит меня с ума: как Сойер добрался до моей расшифровки дневника Эвелин?

– Ви, – говорит папа, – я спросил, закончили ли новые жильцы переезд?

– Наверное. – Я запихиваю все бухгалтерские документы по бизнесу отца обратно в ящик стола.

Расслабившись на круглом подоконнике и слушая, как мы с папой болтаем, мама смотрит куда-то в глубину ночи. Она спокойна, как будто в мире нет никаких проблем. Жаль, что я не могу почувствовать это хотя бы на тридцать секунд.

– Что-то я не вижу, чтобы они тащили еще какие-нибудь коробки, – говорит мама.

Мы с папой очень близки. Наши отношения ближе, чем у большинства детей и родителей, судя по разговорам в школе, но мне не хочется говорить ему, что парень, который переехал вниз, смеялся надо мной. Как бы мне ни было неприятно это признавать, но слова его друзей задели меня. И да, папа убьет его за то, что он расстроил меня, и это будет отстойно – навещать папу в тюрьме.

– Все газовые квитанции официально сканируются в компьютер и регистрируются, – говорю я.

– Спасибо.

Папа кажется таким же сонным, как и я. Он проводит много часов в дороге и почти не берет обязательный отпуск, на котором настаивает правительство. На заднем плане я слышу телевизор в спальном отсеке его кабины.

Папа рассказывает мне об официанте, который обслуживал его в закусочной на стоянке грузовиков, заставляя меня смеяться. Пока он говорит, проверяю свою школьную электронную почту и нахожу ответ от учителя.

До этого я вежливо попросила разрешения сделать свой исследовательский проект самостоятельно. Она ответила коротко, просто и по существу:

Нет. Одна из целей этого проекта – научиться работать с другими людьми. Это очень важный навык, который вам понадобится в будущем.

Я не согласна. Абсолютно. У меня нет никаких намерений связывать свое будущее с какой-либо коллективной работой.

– Ты внесла чек за аренду? – спрашивает папа, выводя меня из меланхолического состояния.

– Да.

– Ты можешь составить таблицы для наших новых жильцов? Не сегодня, завтра, например, ведь тебе тоже нужно выспаться.

Я их уже сделала. Аренда, коммунальные услуги, непредвиденные расходы…

– Да, я поняла.

– Ты включила сигнализацию?

– Да. Дома я в безопасности, пап, и со мной все в порядке.

Повисает какое-то волнительное молчание, но меня оно нисколько не смущает. В конце концов папа прочищает горло, и его голос звучит грубее обычного:

– Я люблю тебя, орешек.

Мое сердце согревается от его слов.

– Я тоже тебя люблю.

Он вешает трубку, а я устраиваюсь в удобном кресле на колесиках из искусственной кожи и с высокой спинкой. Многие ребята моего возраста скорее всего испугались бы, останься они ночью одни в большом доме. Но с тех пор, как мы переехали сюда – а тогда мне было одиннадцать, – темнота меня не пугает. На самом деле в темноте ночи есть свое утешение. Она похожа на мягкое тяжелое одеяло. На объятия мамы.

Я кручусь в кресле, думая, что мне нужно найти кого-то для своего проекта. Кого-то с машиной, с кем будет легко встретиться, и кто охотно будет работать со мной, а еще будет полностью согласен с тем, что я хочу исследовать. Эта тема для меня – весь мир, буквально жизнь и смерть.

Мой мобильник вибрирует, и я смотрю на текст.

ГЛОРИ: «Тебе нужно связаться со мной. Я вижу в твоем будущем вещи, которые меня волнуют».

Меня тоже волнуют некоторые вещи относительно моего будущего.

Краем глаза замечаю какое-то движение. Тень. Я едва различаю размытое пятно, и оно устремляется из гостиной к лестнице, ведущей в фойе на первом этаже. Мое сердцебиение ускоряется. Уже за полночь. Это время, когда дом оживает. Без сомнений, я не видела детей с тех пор, как сама была ребенком, и жажду увидеть их снова.

Я встаю со своего места и медленно иду следом за странным движением. Нажимаю несколько кнопок, и сигнализация отключается. Открываю тяжелую деревянную дверь, отделяющую меня от остального дома, и с верхней площадки лестницы осторожно смотрю вниз, вглядываясь в темноту.

Слабый свет пробивается сквозь толстое витражное стекло над главной входной дверью, отбрасывая тени на коридор. Тут же воцаряется тишина. Такая громкая, что у меня даже болят уши.

Дети легко пугаются, поэтому я ползу вниз по лестнице, изо всех сил стараясь аккуратно распределить свой вес при каждом шаге, чтобы старые ступени не скрипели и не стонали.

Интересно, что видят дети, когда резвятся вокруг этого старого дома? Видят ли они этот дом таким, каким он был при их жизни? Неужели они потерялись в своих счастливых воспоминаниях? Потому что именно на это я и надеюсь – на смерть, затерянную в радостном сне.

Я прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и прислушиваюсь. В это время ночи, именно в это время, я слышу их легкие шаги, постукивающие по твердой древесине. Иногда мне везет, и я слышу их хихиканье, а в редкие ночи, когда была младше, мне предлагали уникальную драгоценность – увидеть нечто большее, чем просто подол платья.

Я делаю глубокий вдох. Энергия дома окружает меня, и пронзительный детский крик разрезает тишину ночи.

Сойер

Вторник, 1 января:

Хорошо, дневник, я представлюсь. Меня зовут Эвелин. Мне уже 16 лет. У меня туберкулез, и в настоящее время я нахожусь в санатории «Рей Брук», пытаясь вылечиться. Ты должен хорошо хранить мои секреты, потому что я расскажу тебе то, о чем никто не должен знать.

Эвелин Баллак, 1918 год

Девушка сидит за большим рабочим столом и что-то записывает в дневник. Я стою в дверях, наблюдаю, слушаю, смущенный выражением счастья на ее лице. Оглядываю коридор и вижу измученных докторов, измученных медсестер, смертельно худых людей, расхаживающих взад и вперед по коридору. Кто-то кашляет. Это рваный, гортанный и отчаянный звук. Как будто кто-то тонет на суше. И все останавливаются и оборачиваются на шум.

Какой-то мужчина, спотыкаясь, выбегает из своей комнаты, чуть не налетая на меня, и я инстинктивно отшатываюсь и оказываюсь в комнате девушки. Мое сердце колотится в горле. Мужчина держится за грудь, царапая ее, как будто заставляя работать как нужно. Но он продолжает кашлять, делает маленький рваный вдох, а затем падает на пол.

Он болен. Они все здесь больны. Они были посланы сюда умирать, и я снова поворачиваюсь к девушке, а она все еще пишет и по-прежнему улыбается.

– Разве тебе не сказали? – спрашиваю я.

Девушка смотрит на меня снизу вверх и моргает, словно в замешательстве.

– Что сказали? – Ее интонация причиняет мне боль.

Что ты не можешь быть счастлива. Ты же умираешь. Я должен ей сказать. Кто-то должен ей сказать. Но почему это должен быть именно я?

Крик. Такой громкий, что все вокруг останавливаются. Они оборачиваются и смотрят на меня. Врачи, медсестры, пациенты, человек на полу. Их глаза широко раскрыты, рты тоже, как будто крик резонирует от всех них, но это один звук, один ужасающий вопль – и реальный мир врезается в меня.

Люси.

Мои глаза открываются, и я вскакиваю с матраса, лежащего на полу моей новой комнаты. Дневник Эвелин падает с моей груди.

Адреналин бурлит в венах. Кто-то причиняет боль моей сестре. Ее крик на мгновение обрывается, но через секунду снова разрезает пространство. Я пролетаю через свою комнату, хватаю бейсбольную биту у двери и закидываю ее на плечо, когда врываюсь в спальню сестры.

Кровать принцессы с белым прозрачным балдахином установлена в центре. Подушки, розовые простыни и одеяло откинуты назад, но моей сестры нет. К горлу подкатывает тошнота, и я борюсь с накатывающим на меня головокружением.

– Люси!

Шаги позади меня, снова шаги, и я резко оборачиваюсь в поисках угрозы. Но там никого нет. Темнота. Лишь слабый свет льется из коридора, ведущего в мамину спальню.

– Люси!

Крики. Крики моей сестры. Душераздирающие крики. Отчаянные! И паника, завладевшая всем моим существом, заставляет чувствовать, что я схожу с ума.

– Люси, ответь мне!

Дверь нашей квартиры хлопает о стену, и я подпрыгиваю. В проходе проносится тень, и я инстинктивно бросаюсь в погоню. Выбегаю в фойе, мои ноги стучат по полу. Боль отзывается в груди при виде еще одной тени, спускающейся по лестнице, и безумие в моей голове нарастает.

– Люси, ответь мне сейчас же!

Входная дверь дома распахивается настежь, в комнату вливается свет уличных фонарей, и сердце замирает при виде сестры. На ней длинная ночная рубашка, черные волосы спутаны, лицо красное. Она тяжело дышит, и слезы текут по ее щекам. Оказавшись у самого порога, Люси начинает выходить, и, когда рев, призывающий ее остановиться, вырывается из моего горла, тень на лестнице подскакивает к моей сестре.

Сердце замирает, Люси кричит, и я бегу, крепко сжимая пальцами биту с намерением убить. Затем перед сестрой возникает ореол красоты, и я резко останавливаюсь. Короткие локоны, нежные руки на трясущихся плечах сестры и тот музыкальный голос, который я слышал ранее сегодня – это не выговор, а успокоение.

– Все в порядке. Ты в порядке. Просто сделай глубокий вдох. Ты можешь это сделать. Попробуй сделать это со мной.

Люси задыхается, пытаясь дышать, а Вероника нежно перебрасывает ей волосы через плечо.

– Хорошо-хорошо. А теперь попробуй еще раз. Ты можешь назвать мне свое имя?

– Это Люси, – говорю я, опуская бейсбольную биту. Осматриваю фойе, коридоры и тени. Волоски у меня на шее встают дыбом, предупреждая об опасности. Инстинкты гудят, что есть глаза – невидимые глаза, – которые пристально смотрят на меня.

– Привет, Люси, я Вероника. Куда это ты так торопишься?

Люси трясется с головы до ног и пытается вырваться из рук Вероники, но девушка не сдается. Я благодарен ей за это, потому что могу немного прийти в себя, прежде чем подойти к ним. В воздухе витает что-то жуткое. Шестое чувство подсказывает мне, что что-то не так и здесь есть нечто, с чем я должен бороться.

– Отпусти меня! – Люси визжит, и это на нее не похоже. Она снова начинает плакать, и ее тело сотрясается от рыданий. – Мы должны идти! Оно приближается! Чудовище приближается!

– Тебе приснился кошмар? – спрашиваю я и, хотя нахожусь всего в нескольких шагах, снова оглядываюсь через плечо на нашу новую квартиру, которая почему-то выглядит темнее, чем несколько мгновений назад.

Рыдания прекращаются, как будто кто-то щелкнул выключателем, и от этого мои легкие ужасно сжимаются. Как будто та же самая энергия, которая только что пульсировала в Люси, теперь атакует меня. Лицо сестры становится бледным и напряженным, а моя спина зудит так, словно меня вот-вот застрелят.

– Что случилось, Люси?

Моя сестра методично наклоняет голову в сторону тротуара, как будто уже знает, что увидит, но приходит в ужас, столкнувшись лицом к лицу с действительностью. Вероника бросает взгляд в том же направлении, потом вскакивает. Ее рука соскальзывает с плеча Люси к локтю, и она, крепко сжав его, тянет сестру прочь от двери. На цыпочках, с битой наготове, я быстро приближаюсь.

Вероника сажает Люси на бедро, накрывает ладонью ее голову, словно защищая от того ужаса, который подстерегает ее, и бросается вверх по лестнице. Я проталкиваюсь мимо них, охотно становясь их первой линией обороны, а затем отвращение пробегает по моему телу при виде фигуры, спотыкающейся на ступеньках крыльца. Она падает, затем слышится глухой удар тяжелого тела об асфальт, и, выругавшись вслух, бросаю биту через крыльцо.

Это не чудовище. По крайней мере, не то, что было в кошмарах Люси. На земле лежит моя мать. Она перекатывается на спину, ее волосы закрывают лицо, а хихиканье перерастает в истерический смех. Я ненавижу, когда она гуляет со своими друзьями, потому что именно такой возвращается – пьяной.

– Все в порядке, – кричу я, но голос мой звучит как-то неуверенно. Похоже, я разозлился.

– И кто же это? – спрашивает Вероника.

Не так должно было начаться это знакомство.

– Моя мама.

Вероника ничего не говорит. И я тоже. На это трудно найти достойный ответ.

Смех моей мамы утихает, и это не предвещает ничего хорошего. Она стонет, и я знаю, что это значит. Было бы лучше, если бы мой гипс уже был снят, потому что есть вероятность, что ее стошнит, и, с моим-то везением, она будет блевать на меня. Гипс может промокнуть, а он сохраняет токсичные запахи.

Дрожащее дыхание Люси – признак того, что она успокоилась, но все еще расстроена из-за кошмара, с которого началось это фиаско наяву. У меня есть два человека, которые нуждаются в помощи, и, боже, помоги мне, но я не знаю, о ком позаботиться в первую очередь.

Оглядываюсь через плечо на Веронику, которая крепко обнимает мою младшую сестренку.

– Ты не могла бы проводить Люси в нашу квартиру?

На площадке между этажами, где лестница поворачивает, Вероника наклоняется, чтобы получше рассмотреть мою маму. Как раз вовремя, потому что в этот момент она перекатывается на бок, и ее начинает тошнить. Вероника поджимает губы, потом проводит рукой по спине Люси.

– Хочешь, я отведу Люси к себе домой? Я могу принести ей что-нибудь попить, включить телевизор, а у тебя будет время разобраться с… этим.

Хочу ли я принять ее предложение? Больше, чем хочу признаться, но гордость – капризный зверь, поскольку именно я забочусь об этой семье. И эту работу папа оставил мне.

– Обещаю, что не буду печь из нее печенье, – спокойно говорит Вероника, и мои плечи опускаются при воспоминании о собственных словах и осознании, какой же я придурок. – У меня уже было несколько девочек на ужин, так что я еще не скоро проголодаюсь.

Я заслужил это, но мне невыносимо смотреть на Веронику, когда принимаю ее предложение:

– Было бы здорово, если бы ты взяла с собой Люси.

Делаю глубокий вдох и поднимаю маму на руки. Из-за гипса мне гораздо тяжелее ее удерживать. Я слышу бормотание «добро пожаловать», когда несу маму через фойе в квартиру. Пинком захлопываю за собой дверь и направляюсь прямиком в ванную. Плечом включаю свет, сажаю маму на пол, и она едва успевает доползти до туалета, когда из нее выходят остатки ужина. Мама издает отвратительные звуки, а я убираю ее длинные светлые волосы назад, хотя она уже испачкала в рвоте несколько прядей, и собираю их резинкой в хвост. Сажусь на пол и прислоняюсь к холодной кафельной стене.

У меня никогда не было девушки. Я целовался с несколькими, но ни с одной не встречался. Это сводит мою маму с ума, но, возможно, данная ситуация и является причиной. Я не могу представить мир, в котором кому-то захотелось бы проводить время с любимым человеком подобным образом. Достаточно того, что приходится делать это для мамы.

Еще несколько рвотных позывов, и мама со стоном кладет голову на унитаз. Я вздрагиваю за нее: мы не убирались, когда переехали сюда сегодня утром, и кто знает, какие плотоядные бактерии остались на этом ободке от предыдущих жильцов.

– Прости меня, Сойер, – хрипло говорит она, – я и не думала, что выпью так много.

– Я же говорил тебе, что ты должна поужинать с нами вместо того, чтобы уходить куда-то.

– А что я могу сказать, кроме того, что ты прав?

Немного.

– Неужели все так пьяны? И если да, то как вы попали домой?

– Дженнифер позвонила в «Убер» и заказала всем такси.

А это значит, что мамина машина все еще стоит около ресторана или какого-то дома, где она ее оставила. Когда я тупо смотрю на нее в ответ, мама одаривает меня жалкой улыбкой.

– Мы отмечали день рождения Вивиан.

Но потом ее улыбка исчезает, и на глаза наворачиваются слезы. Я морщусь, потому что это не похоже на мою мать. Она очень счастлива, особенно когда в ее жилах течет алкоголь.

– И что случилось? – Я наклоняюсь вперед, гадая, не вырвет ли ее снова.

Мама закрывает глаза, сжимая их так сильно, что в уголках образуются гусиные лапки.

– Сегодня вечером мне сказали, что на моей карточке недостаточно средств, поэтому пришлось заплатить наличными. Я была так смущена.

Деньги никогда не были одной из тех проблем, с которыми мы сталкивались в нашей жизни.

– Кто-то украл твою карточку?

Она качает головой, прижимаясь к холодному кафелю.

– Твой отец не прислал чек на алименты.

Мой рот открывается от шока, но мое удивление быстро превращается в кипящий гнев.

– Что?

– За последние несколько месяцев он ничего не прислал. Я зарабатываю достаточно, чтобы содержать всех нас, и не хотела, чтобы вы, мои любимые дети, разочаровались в нем… Поэтому я ничего не сказала, но потом мне пришлось оплатить несколько непредвиденных счетов, ваши медицинские страховки, и я совсем забыла, что мне придется выплатить ипотеку за старый дом, а также первый и последний месяц аренды здесь. А затем еще были расходы, связанные с продажей дома и постройкой нового…

Мамин лоб покрывается испариной, а мой желудок начинает скручивать от ужаса и ярости, когда я пытаюсь понять, к чему она клонит. Тело мамы сотрясается от рыданий.

– Я и не подозревала, сколько положила на карточку и как сильно опустел счет. Боюсь, что чек за эту квартиру не примут. Наш домовладелец сказал, что его дочь скоро сдаст его на хранение. Все будет в порядке со следующей зарплатой, но… Мне очень жаль, Сойер. Простите меня…

И, когда мама открывает рот, чтобы сказать что-то еще, она резко поднимает голову, и ее снова рвет в унитаз.

Вероника

Брат Люси – полный придурок, их мама – ходячий кошмар, но сама Люси – яркая звездочка семьи. Увидев в углу гостиной мой старый кукольный домик, она быстро забыла о своих страхах. Она поиграла несколько минут, а теперь сидит за нашим высоким кухонным столом и, болтая ногами, с удивлением рассматривает комнату.

– Там очень много индеек.

– Да, есть немного.

Я выуживаю из шкафчика коробку крекеров. Это ведь то, что любят маленькие дети, верно?

– А кто их сделал?

– Я. Может быть, ты тоже хочешь сделать одну такую?

– Конечно!

Она улыбается мне, показывая свои молочные зубы. Открыв печенье, я вытаскиваю все для того, чтобы сделать бумажную индейку: цветную бумагу, карандаши, маркеры, клей и золотые блестки. Еще через несколько минут копаний в ящике с посудой я, наконец, нахожу безопасные розовые ножницы. Люси, кажется, довольна блестящими трубочками, которые она подносит к свету.

– Мне здесь нравится. Здесь лучше, чем внизу, – говорит она. – А почему у вас так много индеек?

– Я думаю, что лучше задать вопрос, почему не у всех на стене висят индейки.

Люси наклоняет голову, как будто мой ответ был глубокомысленным, а затем ест крекер. Крошки падают с ее губ.

– А сколько тебе лет? – спрашиваю я.

– Шесть, – говорит она сквозь зубы, – а сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Мой день рождения был в июле, – заявляет Люси с важным видом. – А когда твой?

– В мае.

– У меня только один брат и ни одной сестры.

– У меня вообще никого нет.

– Это так грустно. – И ее маленькие карие глазки выражают, насколько она серьезна. – Мне нравится мой брат. Он очень забавный.

Я в этом не сомневаюсь.

– Через несколько месяцев у меня будет новый брат или сестра.

Мои брови поднимаются вверх.

– Твоя мама беременна?

Люси трясет головой так быстро, что волосы падают ей на лицо.

– Нет. Новая девушка, с которой встречается папа, ждет ребенка. Мама еще ничего не знает. Сойер сказал, что расскажет ей. Я рада, что не мне нужно делать это. Не люблю, когда мама плачет. Если она и плачет, то обычно в течение недели. Мама больше смеется по выходным, но только когда заболевает. Мне это тоже не нравится.

Фантастика, наши новые жильцы – это не просто кошмар, а настоящий адский кошмар.

– Так почему же ты так расстроилась сегодня?

Люси перестает жевать печенье и перебирает цветную бумагу, пока не находит коричневый цвет. Я поджимаю губы, и она замечает это.

– Что?

– Коричневый – прекрасный выбор, но зачем делать индейку как у всех? Почему бы не сделать твою индейку немного по-своему?

– Потому что индейки коричневые.

– Но это вовсе не обязательно.

– Но настоящие индейки коричневые.

– Может быть, они коричневые, потому что все постоянно твердят им, что они коричневые? Может, нам нужно перестать навешивать ярлыки на индеек и выпустить их на свободу?

Люси окидывает взглядом моих разноцветных индеек, а затем снова перебирает цветную бумагу.

Я выбираю синий цвет, и мы начинаем процесс в тишине. Когда я рву зеленую мягкую бумагу и приступаю к сложному процессу скручивания концов, чтобы приклеить их к крыльям, Люси говорит:

– Сойер мне не поверит.

Я бросаю на нее короткий взгляд, потому что, если покажусь ей слишком заинтересованной, она замолчит. По крайней мере, так поступила бы я.

– Во что Сойер не поверит?

Звук ножниц, режущих бумагу, затихает, и я снова поднимаю глаза на Люси. Она пристально смотрит на меня. Белоснежная рубашка, черные глазки – большие и круглые.

– Ты мне все равно не поверишь.

– А что если я все-таки поверю?

Она судорожно сглатывает, потом шепчет:

– Я видела призрака.

Я смотрю на нее еще несколько секунд, чтобы понять, насколько она серьезна. Не испытывает ли она меня? Или, может, ее брат подшучивает над ней, ведь об этом доме ходит так много слухов. Страх застыл в ее глазах, крошечные пальчики сжимают ножницы все крепче и крепче, и я понимаю, что она настроена абсолютно серьезно.

– Там была девочка. Как и я, только в платье. Оно выглядело странно.

– Почему странно?

– Я никогда не видела такого платья у других. Оно было длиннее. Ниже коленок.

– Она сделала тебе больно?

Ее лоб морщится, будто это был не тот вопрос, который она хотела услышать.

– Это был призрак.

– Да, но разве она сделала тебе больно?

– Нет. – Пауза. – Она меня напугала.

– А тебе никогда не приходило в голову, что ты могла тоже ее напугать? Я имею в виду, по словам моей мамы, девочка живет здесь уже давно, и она привыкла ко мне и папе, но ты, – я указываю на нее кончиком тюбика с клеем, – совсем новенькая. Как ты думаешь, что почувствует призрак, когда войдет в свою старую спальню? Он удивится! Ты сидишь там и кричишь. Я знаю, что сошла бы с ума на ее месте! Правильнее всего было бы представиться или хотя бы поздороваться.

Люси накручивает на палец ленту от своей ночной рубашки, затем засовывает ее в уголок рта и неосознанно покусывает.

– Но призраки – это страшно.

– Кто так говорит?

Она наклоняется вперед над столом, чтобы показать мне, что ситуация действительно серьезная.

– Все.

– Ну, мисс Люси, я здесь, чтобы сказать вам, что эти «все», о которых вы говорите, обычно ошибаются во многих вещах. И призраки – одна из них. Призраки – это всего лишь люди, которым пришлось покинуть свое тело, но они еще не готовы покинуть свой дом.

Уголки губ Люси опускаются, и от этого у меня все внутри сжимается. Я кладу бумагу и думаю, что мои пальцы теперь слишком липкие от клея, и если я дотронусь до Люси, то приклеюсь к ней навсегда.

– Что случилось?

– Я скучаю по своему дому.

Медленно выдыхаю, вспоминая свою первую ночь здесь, и как рыдала в объятиях матери, когда тоже скучала по дому.

– Мне очень жаль. Если тебе от этого станет легче, то здешние призраки не причинят тебе вреда. Я обещаю.

Глаза ее увлажнились, а щеки покраснели.

– А ты откуда знаешь?

Я быстро мою руки в раковине и встаю перед Люси. Она такая малышка и так сильно напугана, так невинна, что даже нехорошо скрывать от нее мою тайну.

Но в том-то и дело, что это моя тайна. Она никому не известна, и я хочу сохранить ее при себе. Но кто я такая, чтобы позволять этой бедной девочке мучиться от страха и незнания?

– Если я открою тебе мой самый сокровенный секрет, обещаешь никогда никому не рассказывать? И, если ты сохранишь его, я обещаю взамен позволить тебе приходить сюда, когда захочешь, делать столько поделок, сколько и не мечтала, есть мою еду и смотреть мой телевизор, пока я здесь.

Люси кивает, и думаю, что это лучшее, на что я могу надеяться. Я заправляю ей волосы за ухо, как это делала моя мама.

– В этом доме есть призраки, и они не причинят тебе вреда. Я знаю это, потому что… – Смелее. Взбодрись. – Потому что моя мама – один из них. Она присматривает за нами, и я обещаю, что она никогда и никому не позволит причинить нам боль.

Выражение лица Люси смягчается, как будто она верит мне, и облегчение наполняет меня.

– Могу я открыть тебе еще один секрет? Я имею в виду, только часть из этого является тайной.

– О’кей.

– Я собираюсь взять эту тему про призраков для проекта по английскому языку, чтобы доказать всему миру, что они существуют. Я делаю это ради своего отца. Он не видит призраков, и, мне кажется, это потому, что его разум не верит в них. Но, когда я сделаю свой проект и докажу ему, что призраки реальны, он тоже увидит их.

– Мы можем показать Сойеру твой проект, когда ты закончишь? – спрашивает Люси. – Я хочу, чтобы он тоже поверил.

– Конечно. Чем больше тех, кто верит в призраков, тем веселее.

Сойер

Четверг, 3 января. Вес: 54

Дорогой дневник, утром я встретила новичка, друга Сью из Амстердама. Он очень красивый… О боже, мне так хочется получить письмо от Джека. Я скучала по нему сегодня. За эту неделю я набрала килограмм. Надеюсь, так пойдет и дальше. Я точно сегодня буду хандрить.

Мама падает на матрас посреди спальни, и я накрываю ее простыней. Сегодня я успел собрать только каркас кровати Люси. И мамина кровать – первое, чем мне нужно заняться завтра утром. Кладу полотенце рядом с ее головой и еще одно на пол на случай, если ее снова будет тошнить, а затем закрываю за собой дверь.

Наша мебель беспорядочно расставлена посреди гостиной, а вдоль стен выстроились горы коробок. Со включенным светом жуткое ранее ощущение исчезает, и я качаю головой, пытаясь прогнать ужасные мысли. Мне нужно больше спать, да и Люси тоже. Конечно, когда мы переедем в наш собственный дом, выспаться будет легче.

Я выхожу из квартиры, поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь у старой деревянной двери. Мою спину свело от напряжения, свалившегося на меня за последние кошмарные сутки, но эта пытка еще не закончилась. Быстрый стук в дверь – и я слышу шаги с другой стороны.

Раздается писк нажимаемых кнопок, звякает дверная цепочка, задвигается засов, дребезжит ручка – по моему предположению, она тоже отпирается, – и только тогда дверь открывается, но всего лишь на щелочку.

И вот они, эти злые голубые глаза, мое главное воспоминание сегодняшнего дня.

– Да?

Да? Как будто это вопрос, из-за которого я постучал.

– Я пришел за Люси.

Дверь скрипит, когда Вероника открывает ее шире. Она смотрит на меня, как ястреб на полевую мышь. Окинув быстрым взглядом комнату, я осознаю, что начинаю завидовать. Это место во сто раз лучше, чем та свалка внизу, которая называется нашей квартирой. Стены небесно-голубого цвета, ярко-белая отделка и современное освещение.

Весь этаж открыт. Кухня находится справа от входной двери. Передо мной – диван, кресло с откидной спинкой, а на стене – небольшой телевизор с плоским экраном. Слева находится полукруглое эркерное окно с мягким сиденьем, а также офисная зона, в которой есть письменный стол, компьютер, книжные полки, картотеки и даже пианино.

На диване лежит комок, накрытый голубым бархатным одеялом. Это моя сестра, и она выглядит совершенно спокойной с закрытыми глазами и мерно поднимающейся и опускающейся грудной клеткой.

Вероника прислоняется спиной к кухонному столу и смотрит на меня. На ней хлопковые шорты и огромная футболка с изображением Минни-Маус. Ее руки скрещены на груди, и она определенно не рада меня видеть.

– Нужно оставлять цепочку на двери и проверять, кто стучит, прежде чем открывать ее.

Вероника указывает пальцем, и я иду следом, чтобы увидеть маленький телевизор на кухонном столе. Экран разделен на несколько кадров, и на одном из них изображены ступени у ее двери.

Ну и ладно. У них есть система безопасности. И притом довольно причудливая. Это умно, и мне даже становится не по себе. Думаю, в ближайшие пару месяцев у нее будет прекрасный вид на нашу замечательную семейную жизнь.

– Спасибо, что позаботилась о моей сестре.

Мои слова искренни, но неприятная часть состоит в том, что я чувствую: нужно бы сказать Веронике больше, только не знаю, что именно и как это сделать. Я засовываю руки в карманы, потому что это неловко. Я просто не люблю говорить такие вещи.

– Я сожалею о том разговоре с моими друзьями, который ты нечаянно услышала. Это было неправильно и…

– Благодарю за извинения.

Вероника обрывает меня, и это ставит меня в тупик. Пока я помогал маме, то придумал план, речь, и все это должно было соединиться воедино и закончиться тем, что я каким-то образом смогу убедить Веронику не обналичивать наш депозитный чек несколько дней. Но она разнесла этот план в пух и прах.

Вероника продолжает наблюдать за мной. Она ждет, когда я заберу свою сестру и уйду, и это именно то, что я хочу сделать, но мне нужно попытаться облегчить жизнь моей маме.

– Я действительно ценю твою помощь с Люси. И… Мне очень неприятно говорить об этом, но я хотел спросить, не могла бы ты немного подождать и пока не обналичивать деньги?

– Скажи-ка мне вот что, ну, просто чтобы я знала, как справиться с этой ситуацией. У твоей мамы проблемы с алкоголем?

– Нет.

Мой ответ последовал незамедлительно, и Вероника склонила голову набок, словно не веря мне.

– Неужели? Потому что твоя сестра сказала, что она болеет по выходным. Я предполагаю, что «болезнь» – она показывает кавычки пальцами – это эвфемизм для того ее состояния, которое я увидела сегодня.

– По выходным она встречается с друзьями. Иногда они выпивают слишком много, но она никогда не пьет в течение недели.

Не знаю, почему я чувствую необходимость защищать маму, особенно сейчас, когда я зол и воняю блевотиной.

– Чек твоей матери был отклонен, – спокойно говорит Вероника.

На мгновение прикрываю глаза. Черт.

– А твой отец знает?

– Еще нет.

Согласится ли она или заставит меня умолять?

– Мы получим деньги пятнадцатого числа.

Еще неделя, а мне кажется, что должна пройти целая жизнь.

У меня есть работа спасателя, но это едва ли минимальная зарплата, и мы еще не ходили за продуктами. Люси нужны школьные принадлежности, и я снова начну плавать завтра, а это означает, что нужно будет заплатить за лагерь, за тренера, за школьную лигу, за лигу плавания, за…

Ее невозмутимое выражение лица – одна из самых парализующих вещей, с которыми я сталкивался, а ведь я постоянно бросаю вызов смерти.

– У тебя есть машина? – спрашивает Вероника, и я застываю в удивлении, пытаясь понять причину этого вопроса.

– Да.

– Я всегда рада твоей сестре у себя дома. – Это значит, что меня она здесь не очень-то жалует. – У вас есть время до следующей пятницы, чтобы дать мне еще один чек, который не будет отклонен. Вам нужно будет добавить сорок долларов, чтобы покрыть расходы, которые мы понесли. Если этот чек не примут, то у меня не будет другого выбора, кроме как рассказать отцу. Не только из-за денег, но и из-за того, что я видела здесь сегодня вечером.

Она отпускает меня, но я стою как вкопанный.

– Пожалуйста, никому не говори о моей маме. – Мой язык будто прирос к небу. – И насчет чека, и насчет того, что ты видела сегодня вечером. Я понимаю, что тебе, возможно, придется рассказать своему отцу, но ты этого не сделаешь, потому что я достану деньги. Но если люди узнают… Это поставит ее в неловкое положение. И меня тоже.

– Я не из тех, кто сплетничает. В нашем городе достаточно людей, которые любят говорить гадости, поэтому уверена, что в этом деле никому не нужна моя помощь.

Я вздрагиваю. Сообщение озвучено громко и четко. Она меня ненавидит. Все нормально. Я тоже себя ненавижу.

– Спасибо, – снова говорю я, – за Люси.

Подхожу к дивану и беру свою маленькую сестренку на руки.

– Мне любопытно, – говорит Вероника, – тот дневник, что был у тебя в туберкулезной больнице. Где ты его нашел?

Люси в моих объятиях напоминает горячий, взмокший комок, который прижимается ко мне еще плотнее.

– Я нашел его на сиденье у окна в передней спальне.

Все это время я пытался прорваться сквозь стены Вероники, и именно с этим ответом в моей душе вспыхивает надежда вызвать у нее другую эмоцию, отличную от ненависти.

– Я так понял, что это осталось от последнего жильца. Или что? Мне нужно его вернуть?

Вероника смотрит на пустое кресло у окна в своей гостиной, а потом снова на меня.

– Ты читаешь его?

Когда она так говорит, сразу думается, что читать чужой дневник – неправильно. Как будто я не должен совать нос в чужие слова – живые или мертвые.

– Ничего страшного, если так оно и есть. Это то, для чего он существует.

Я киваю.

– Тогда оставь его себе. По крайней мере, сейчас. Ты можешь отдать его мне, когда закончишь. – С этими словами Вероника открывает дверь, и я ухожу.

* * *

Мама проснулась с похмелья, Люси с утра скулила, что не может найти свои игрушки, и каждый раз, когда они открывали рты, я ежился. И напряжение все росло и росло до такой степени, что появилось ощущение, будто мои кости раздавлены в пыль.

Наконец я усадил Люси перед телевизором с двумя коробками ее вещей, мама отдыхала на заднем крыльце с толстой книжкой, темными очками и солнцезащитным кремом, а я, к собственному облегчению, убрался ко всем чертям.

Быстрый прием у врача, гипс снят, я свободен, и это не очень-то радует…

Стрелка на спидометре моей машины поднимается все выше и выше, а я все сильнее жму на газ. Камни и пыль летят в разные стороны, когда я вхожу в слишком крутой поворот. Мчусь по грунтовой дороге, которая перекрыта еще несколько километров назад. Там не было знаков «Проезд воспрещен». Да, их много встретилось по пути, но мне все равно. Это только раззадоривает меня.

На вершине старой каменоломни я резко бью по тормозам. Бросаю ключи на пассажирское сиденье и выхожу из машины. Срываю рубашку через голову, снимаю ботинки и носки и бросаю все вместе с бумажником на водительское кресло.

Захлопываю дверцу машины, и пульс стучит в ушах, когда я крадусь к краю карьера. Именно здесь я нахожу свой кайф. Пальцы моих ног торчат над обрывом, а галька, сдвинувшаяся под моим весом, сыплется в воду.

Вода внизу…

Это безопасный прыжок, поэтому я его и выбрал. Всего двенадцать метров или около того. Не так много камней в воде, как раньше. Двенадцать метров. Безопасно.

– Черт.

Я провожу рукой по волосам, а пальцы автоматически больно сжимают пряди, будто бы заставляя меня отойти от края. Безопасно? В этом нет ничего безопасного. Это просто глупо. Вот так я и сломал себе руку.

Неудачно нырнул. Правда, с другой каменоломни, но тогда высота была слишком большой, а сам пруд слишком мелким. И я чуть не утонул. Чуть не умер.

– Черт возьми! – кричу я, и мой голос эхом ударяется о стены пустого карьера.

Но мне нужен этот кайф. Я хочу его. Хочу почувствовать всплеск адреналина в моих венах в тот момент, когда сделаю шаг в пропасть. Мне нравится, как мой желудок буквально поднимается к горлу. Чувствовать ветер, ласкающий мое тело и дарящий ощущение полной свободы в эти несколько секунд полета… И удар. Боль от соприкосновения с водой. Шок от холода, словно от тысячи иголок, пронзающих все тело и парализующих его. Мои легкие горят от нехватки кислорода при резком погружении, и паника одолевает меня, когда я пытаюсь выбраться на поверхность. Ужас сковывает мои движения, когда я думаю, что никогда больше не смогу вдохнуть, а затем всепоглощающее чувство триумфа прогоняет прочь все сомнения, когда я вырываюсь на поверхность.

Но я чуть не умер тогда.

=Умер.

Но то был прыжок с большей высоты.

Более опасный. Здесь небольшая высота.

Так будет безопаснее.

=Безопаснее.

Мамин голос звучит у меня в голове:

«Прости, Сойер. Извини».

=Звук криков Люси.

Чистая ненависть в глазах

Вероники.

=Я терплю неудачу.

В школе. Дома.

Я не оправдываю ожиданий.

Друзей.

Родителей.

=И еще…

Плавание, математика.

Английский, проекты, документы…

=Непринятые чеки.

Мой отец.

=Никакого контроля.

Все вышло из-под контроля.

=Все по кругу, снова и снова.

Мои мышцы напрягаются.

=У меня кружится голова.

Кровь кипит в жилах.

=Бежит быстрее.

Я варюсь заживо.

=Мне нужно немного остыть.

Мне нужна разрядка.

=Мне это нужно.

Мне нужно.

=Нужно.

Я зависим.

=Зависим.

Ненавижу себя за это.

=Презираю.

Я бегу. Все голоса, кричащие в моей голове, замолкают, когда я набираю скорость и прыгаю в пропасть.

Вероника

Мое тело гудит от напряжения. Лео так близко… Может быть, это что-то значит. Может быть, он тоже чувствует, что наше время подходит к концу. Может быть, он не хочет уезжать, не сказав и не сделав всего того, что нужно сказать и сделать…

В паре метров от нас из спального мешка торчат только лишь рыжие волосы Джесси, который, как гусеница, целиком залез в свой кокон. С другой стороны Назарет – парень, которому вечно жарко, – растянулся поверх своего спального мешка. Его руки и ноги постоянно вздрагивают во время беспокойного сна. Костер, который пылал несколько часов назад, превратился в маленький, едва теплящийся огонек.

Мы во владениях Джесси, находящихся далеко-далеко от цивилизации. Это место для меня как второй дом. Звезды надо мной – мое одеяло. Густая трава на поляне – словно мягкая подушка. А каждый сантиметр моего тела пахнет костром и Лео. Мое сердце сжимается, а колючие мурашки носятся по моей спине, потому что я не хочу пахнуть никем другим. Никогда.

Сейчас очень поздняя ночь. Так поздно, что я почти чувствую вкус утренней росы на кончике языка. Обычно я люблю восходы, но теперь не хочу, чтобы солнце вообще когда-нибудь поднималось. Эта ночь должна длиться вечно. Ведь завтра, точнее, уже сегодня, Лео уезжает.

Мы с ним сидим очень близко на его расстеленном спальном мешке и смотрим на догорающий костер, соприкасаясь плечами. Воздух по-летнему теплый и влажный, но уже несет в себе прохладу ночи, поэтому наши ноги укрыты тонким одеялом, которое я принесла. Глаза отяжелели от усталости, но я ни за что не поддамся желанию моего тела уснуть. Желание быть с Лео намного сильнее.

Единственный недостаток этого вечера – головная боль. Она продолжает усиливаться, но я изо всех сил стараюсь не обращать на нее внимания. Мой мозг не разрушит наши последние мгновения с Лео. Но впервые за сегодняшний вечер острая боль пронзает мой череп. Мои руки инстинктивно поднимаются, и я качаю головой.

– Ты в порядке? – спрашивает Лео.

Я заставляю себя опустить руки.

– Да.

Лео щелкает костяшками пальцев и не смотрит мне в глаза. Мой желудок сжимается. Лео нервничает, и это из-за моей боли. Это единственное, что я бы изменила в Лео, если бы могла – ему становится неловко всякий раз, когда у меня болит голова.

Я смотрю на огонь и даю Лео время подумать. К счастью, он всегда быстро возвращается в свое обычное состояние. Когда его кожа касается моей, я закрываю глаза и дрожу от счастья.

– Могу я тебя кое о чем спросить? – наконец говорит Лео.

Что угодно.

– Конечно.

– А каково это – иметь опухоль мозга?

Я резко открываю глаза. Что угодно. Он мог бы задать мне любой вопрос, но решил спросить об этом? Разочарование очень похоже на гнев, и я снова падаю на спальный мешок, потирая слезящиеся глаза. Я могла бы сказать, что это из-за дыма от костра, но это не так. Лео, как всегда, разбивает мне сердце.

Прочищаю горло, а когда наконец убираю руки от лица, то вижу, что Лео лежит на боку и наблюдает за мной. Я не знаю, что именно он хочет от меня услышать. Кроме врачей, он один из немногих людей, которые знают о моей опухоли. И ему известно столько же, сколько и мне. Вот что было бы, если бы я писала о ней в проекте по английскому языку.

• У меня опухоль мозга.

• Она маленькая, и с тех пор, как у меня ее нашли, она не выросла ни на миллиметр.

• По словам врачей, она «безвредная».

• Опухоль провоцирует у меня мигрень, но из-за ее расположения врачи считают, что операция и любое подобное лечение – это риск, на который они не готовы пойти в данный момент.

• Наш курс лечения называется «бдительное ожидание», что означает ежегодное МРТ-сканирование.

– Иногда у меня болит голова, – наконец отвечаю я и изо всех сил стараюсь не выдавать истинные эмоции. – Это единственное ее проявление.

Лео смотрит мимо меня в темноту. Его глаза покраснели из-за огромного количества пива, что он выпил за вечер.

– Я не это имел в виду. Тебе интересно, случится ли то, что случилось с твоей мамой, и с…

Со мной.

Лео замолкает, а я чувствую боль, будто он ударил меня ножом. Эта боль сильнее, чем головная.

– Да, – говорю я хриплым шепотом. – Мне интересно.

У моей матери была злокачественная опухоль. А моя – доброкачественная. Моя мать мертва, а я все еще жива. Рана у меня на душе из-за ее смерти все еще кровоточит, и мне не нравится обсуждать ее опухоль или то, как она умерла. Я сглатываю, чтобы справиться с комком в горле.

– Но я знаю, что случившееся с мамой со мной не случится.

Я этого не допущу.

– Потому что у тебя другая опухоль?

Другая ли у меня опухоль?

– Да.

И поэтому это не случится со мной? Нет. Перед маминой смертью мы очень долго разговаривали. Долгие дискуссии о ее выборе, моем выборе и о том, есть ли у меня вообще свобода выбора, если моя опухоль превратится в злокачественную. Кончина моей мамы была долгой и мучительной. Все свое оставшееся время, которое могла бы потратить на жизнь, она провела, застряв в больничной койке. Именно этого хотел мой отец. Именно это он и просил ее сделать. Именно этого он ждет от меня, а я этого не хочу. Не сейчас. Никогда.

Я не идиотка. И прекрасно понимаю, что появление призрака мамы может сигнализировать об изменениях в опухоли, но опять же, как узнать наверняка? В нашем доме живут привидения. Как и Люси, когда я была младше, то тоже видела ребенка в спальне на первом этаже. Уже много лет я слышу эти шаги, крики и смех.

Моя мама любила меня, и она любила моего отца. Может, теперь она здесь, чтобы убедиться, что любовь всей ее жизни в порядке?

Кроме встречи с мамой, никаких других изменений не произошло. Мои головные боли и мигрени остаются такими же, какими они были раньше. Никаких других физических признаков или симптомов из контрольного списка, который я запомнила с тех пор, как мне поставили диагноз в одиннадцать лет, не было: головокружение, покалывание, проблемы со зрением, онемение или судороги.

Если я расскажу папе о маме, то в тот же миг окажусь в больнице. Папа бросит свою работу, будет смотреть за мной двадцать четыре часа в сутки и погубит нас. И тогда я буду совсем как мама: умру в больнице, наполненной всевозможными ядами для борьбы с раком.

Моя следующая МРТ будет в июне. Если моя опухоль выросла, тогда, конечно, об этом узнает папа, но у меня есть почти год, чтобы прожить жизнь на полную.

– Единственная причина, по которой этот мир еще можно спасти, – это ты, – говорит Лео. – Обещай, что никогда не перестанешь быть собой, Ви.

– Если ты пообещаешь, что не забудешь меня, когда уедешь.

– Я никогда не смогу забыть тебя.

Но его глаза печальны, как будто он уже оплакивает меня – потому что он уезжает, потому что, когда смотрит на меня, то видит только мою опухоль и мою надвигающуюся смерть.

– Мне на многих людей плевать, – тихо говорит Лео с выражением, которое я, должно быть, неправильно поняла. Его взгляд задерживается на моих губах, и мне кажется, что он хочет поцеловать меня. Мне бы очень этого хотелось, но на самом деле я хочу, чтобы он любил меня.

– Но я забочусь о тебе.

Заботится. Не любит. Но смотрит на меня так, словно я самая желанная девушка на свете.

Мы уже делали это – целовались раньше. Это игра, в которую мы с Лео играли много раз на протяжении многих лет, и каждый раз правила меняются. Он наклоняется, целует меня, мое сердце взрывается, а потом он убегает. Далеко и быстро. Мы снова становимся друзьями, но до тех пор, пока он снова не проявляет ко мне интерес.

Лео протягивает руку, и его пальцы касаются моей щеки. Легкое движение, которое заставляет мое сердце трепетать. Поцелуй меня, Лео. Пожалуйста, поцелуй.

Но он отводит взгляд, снова садится, и его лицо застывает, когда он смотрит на огонь. Я остаюсь холодной и опустошенной изнутри.

– Может быть, в следующем году, когда ты уедешь из города и поступишь в колледж, – бормочет он, и, хотя его слова не имеют смысла, я понимаю, что происходит. Он снова бежит. – …Может быть, ты поступишь в мой колледж… может быть…

– Может быть, – шепчу я.

– Я ненавижу то, что ты болеешь.

Он подарил мне свое прикосновение, а потом выхватил его обратно так быстро, что оставил глубокую царапину на моем сердце.

– Я вовсе не больна.

Нет, если только я не расскажу об этом папе и не окажусь на больничной койке.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Я ненавижу твою опухоль.

Я тоже. И ненавижу, что она мешает ему любить меня. Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы у меня не было опухоли или если бы в средней школе, задолго до того, как я влюбилась в Лео, у меня хватило ума никогда не говорить ему о чужеродном образовании в моем мозгу? Неужели мы бы тогда целовались прямо сейчас? Неужели я потеряла бы с ним девственность? Пошли бы мы вместе на танцы и повесили бы фотографии друг друга на стенах наших спален? Может быть, он сейчас держал бы меня за руку, прижимал к себе и шептал, что любит?

Но я все же сказала ему, и это было правильно. Несправедливо и эгоистично с моей стороны позволить кому-то влюбиться в меня, когда моя жизнь, вероятно, не будет длиться так долго, как хотелось бы. И, как только все узнают правду, никто в здравом уме не влюбится в кого-то вроде меня, и за это их нельзя винить.

Я заставляю себя сесть рядом с Лео, и на этот раз именно я убеждаюсь, что между нами есть дистанция. Лео все еще кипит от злости, но потом его лицо проясняется, как будто он нашел решение нашей проблемы. Но пока он не придумал, как добиться чуда, никакого решения нет.

– Через несколько недель ты, Джесси и Назарет должны навестить меня. Я хочу, чтобы все познакомились с моими лучшими друзьями.

Лучшие друзья – это все, о чем я могу просить его, и это причиняет мне боль.

– Это было бы здорово.

– Это будет эпично!

Но я не держусь за этот эпический визит в качестве друга. Я отчаянно цепляюсь за его слабые обещания «может».

Сойер

Четверг, 10 января. Вес: 53

Сегодня меня лечили 4 часа. Разве это не здорово?

Я снова начинаю пить молоко, потому что потеряла в весе на этой неделе. Так не годится.

Написала сегодня Мейди. Надеюсь, кто-нибудь скоро напишет и мне. Я хотела бы получить письмо хоть от кого-нибудь.

Также днем я пила какао, но потом все равно плотно поужинала.

Фрэнк пришел сегодня вечером и играл в карты с Сэди, Кэролин и мной. Думаю, он пригласит меня посидеть вместе с ним во время кинопоказа. Но я надеюсь, что не пригласит, ведь тогда, может быть, мне удастся сесть с мистером К.

Чтение для меня не самое любимое занятие, поэтому я обычно не читаю без принуждения, но что-то в этом дневнике привлекло меня. Каждая запись коротка и лаконична, и при этом я узнаю много информации. То, о чем Эвелин часто мечтала, и ее реальность были двумя разными вещами. Это я и сам прекрасно понимаю.

С ней происходило много всего: в свои шестнадцать ее отправили с диагнозом туберкулез в санаторий «лечиться», что означало лежать часами в постели на улице. Она пыталась устроить там свою жизнь, завести друзей, бойфренда, работу… Но я стал задаваться вопросом: чувствовала ли она себя пойманной в ловушку?

Я чувствую.

Часто.

Чувствую себя так, словно меня заперли в заколоченном гробу, который уже зарыт на глубине трех метров, и мне не хватает воздуха. Да, я не застрял под землей и сейчас сижу в школьной библиотеке, отгородившись от мира вокруг наушниками. И хотя не должен чувствовать, что задыхаюсь, но, когда я делаю глубокий вдох, мои легкие будто не наполняются полностью.

Сегодня первый день в школе. Когда я узнал свое расписание, обнаружил, что учусь в продвинутом классе английской литературы. Я, ни черта не умеющий читать, – и в продвинутом классе. Когда попытался поговорить со своим консультантом об этом, она сказала мне, чтобы я сперва поговорил с мамой. Этот ответ был равнозначен удару бензопилой по ноге.

Мама похожа на снежный ком, брошенный с горы, который провоцирует ужасную лавину. Она пытается «исправить» мою жизнь, не спрашивая меня об этом, и в конечном итоге выходит, что она заваливает меня новыми проблемами. Мне даже страшно спросить, зачем она так поступает со мной. Мои пальцы стучат по столу, а колено начинает подпрыгивать. Шея тут же напрягается, и я уже готов спрыгнуть откуда угодно в любую секунду.

Мой телефон звонит, и я читаю сообщение от тренера.

«Отлично поработал на вчерашней тренировке! Продолжай в том же духе! Выведи нашу школу к золоту. Помни, что твоя цель – это чемпионат штата!»

С тех пор как сломал руку, я занимался физиотерапией, чтобы оставаться в форме. Вчера был мой первый день в бассейне. Я, конечно, не показал свое лучшее время, но действительно победил некоторых парней из моей команды. Плавание для меня так же естественно, как дыхание или прыжок со скалы.

Еще одно сообщение.

МАМА: «Ты уверен, что наш домовладелец не против неоплаченного чека? Обычно люди не бывают такими милыми…»

Да, я согласен, но девушка, считающая меня мусором или идиотом, действительно очень мила.

Я: «Продвинутый класс английской литературы?»

МАМА: «Сильвия и Мигель договорились работать вместе над проектом, так что ты можешь присоединиться к ним. И так ты сможешь получить хорошую оценку!»

«Договорились… так ты сможешь присоединиться».

Будто мне больше нечем заняться. Я разминаю шею, чтобы снять напряжение, но это не помогает. Одна и та же мысль кружится в моем мозгу: «Прыгай, прыгай, прыгай, прыгай».

Но я не хочу прыгать. Я пообещал себе, что больше не буду этого делать. Только не после этих выходных. Но потом мысль о том, чтобы снова ощутить этот порыв…

Боже, я должен остановиться. Но как это сделать?

Хлопнувшая по столу ладонь заставляет меня вздрогнуть. Мой правый наушник вываливается из уха, и я ставлю на паузу музыку, в которой пытался раствориться.

– Я видела твое расписание, и мы с тобой учимся в одном классе английского. Ты будешь моим партнером по выпускной работе.

Вероника стоит передо мной, сверкая глазами. Если бы я не видел, как она улыбается вместе со своими друзьями, то подумал бы, что выражение ее лица всегда злое. Похоже, этого «приятного» взгляда удостаиваюсь только я.

Быстро оглядываю зал и понимаю, что никто не смотрит на нас. Те немногие люди, что здесь есть, сидят в своих телефонах или спят. Звонок на первый урок прозвенит только через пять минут. Большинство моих друзей болтаются в кафетерии, но я был не в том настроении, чтобы всем улыбаться. На Веронике легкие синие джинсы, а под ними черные кружевные колготки. Ее черная футболка с названием какой-то дэт-метал-группы спереди разрезана так, что спадает с одного плеча. Под ней – черная кружевная майка на тонких бретельках. Ни одна девчонка в школе не осмелилась бы одеться так сексуально.

– А как ты узнала мое расписание?

– Я порылась в стопке бумаг на столе у секретарши и вот нашла. Она в это время делала копии документов, поэтому ничего не заметила.

Вау.

Она плюхается на сиденье напротив и наклоняет голову, будто ждет, что я заговорю. Но я не знаю, что сказать. Сейчас у меня и моей семьи есть крыша над головой благодаря Веронике и ее отцу, и последнее, что я хочу ответить, – это «нет». Но она, похоже, действительно не понимает, насколько сложно мне приходится.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Она только кивает головой в знак согласия. Не знаю почему, но я нахожу ее честность забавной. Вытаскиваю второй наушник из уха и откидываюсь на спинку сиденья.

– Ты прав. Я и сама не горю желанием. Ты мне не нравишься, а я не нравлюсь тебе, но, поскольку мне не разрешают работать в одиночку, я решила, что мы должны работать вместе.

Это то, что я должен был услышать.

– Но почему именно я?

– Во-первых, мы живем в одном доме, так что нам будет легко встретиться. Во-вторых, у вас есть машина, а у меня – нет. Эта работа требует много исследований и личных интервью, а это значит, что нам придется поездить туда-сюда.

– Ты можешь проводить исследования в интернете и брать интервью по телефону.

Мне кажется, впервые за все наше странное общение глаза Вероники вспыхивают радостью, и мне становится любопытно.

– Это можно провернуть, но только не с нашей темой. Нам понадобится личный опыт.

– Ну и что же это? Что за тема?

Вероника наклоняется вперед и словно гипнотизирует меня своим взглядом.

– Привидения. Существуют ли они вообще?

Она что, шутит?

– Приведения?

– Привидения.

Черт. Она серьезна.

– А почему приведения?

Она откидывается на спинку стула.

– Начнем с того, что дом, в котором мы живем, – это не только наш дом. В нем множество привидений.

– Там вообще нет никаких приведений.

Уголки губ Вероники медленно ползут вверх и превращаются в ухмылку. Будто эта девчонка знает все мои секреты.

– У тебя очень скоро поменяется мнение на этот счет, как только проживешь там несколько недель.

Конечно. Как бы мне ни нравился наш разговор, реальность никуда не делась. Мне придется там жить.

– Хоть это и звучит интересно, но я все еще уверен, что наше партнерство – плохая идея.

– Почему?

Я барабаню пальцами по столу, и миллион причин, почему ей не следует работать со мной в паре, разрывают мне голову. Моя неуравновешенность, мое пристрастие к прыжкам с высоких утесов, о которых никто не знает, – это хорошая причина, чтобы Вероника отстала от меня. Но факт того, что у моей матери другие ожидания, – это не то, что я хочу признавать.

Я мог бы сейчас назвать любую причину, вывалить всю правду, но, мне кажется, это было бы подлостью. Вероника помогла моей сестре, когда она в этом нуждалась, и позволила нам отдать деньги за жилье позднее, не сказав своему отцу про чек.

Чем дольше я жду, тем больше накаляется ситуация. Это позор. Вероника быстро отталкивается руками от стола и встает.

– К черту все это. Я избавлю тебя от необходимости говорить мне «нет» по причине того, что я слишком странная, чтобы работать со мной. Мило, не правда ли? Разве не так говорил ты и твои друзья?

Проклятие.

– Подожди.

Но Вероника стремительно направляется к выходу, и я соскакиваю со своего стула, чтобы догнать ее.

– Вероника!

Она уже почти у дверей библиотеки, и, если выйдет в коридор, я ее точно потеряю в толпе.

– Вероника, подожди!

В последнюю секунду она резко поворачивается на каблуках, и я чуть не врезаюсь в нее.

– Ну что?

– У меня дислексия[6].

Лицо Вероники искажается, будто я сказал ей, что из моей задницы выскакивает кролик.

– Ну и что?

Ну и что?

– Когда дело доходит до чтения, исследования или написания статей, это всегда занимает у меня больше времени. С таким партнером ты бы хотела работать?

Ее гнев сменяется холодной оценкой. Она окидывает меня взглядом.

– Это не самая страшная вещь, которая меня волнует или когда-либо будет волновать.

В моей голове сотни голосов. Все они всегда говорят одновременно, но на несколько коротких секунд голоса умолкают. Молчат, потому что всякий раз, когда я рассказываю о дислексии, им будто становится неудобно. Но я никогда не держал ее в секрете, потому что это часть меня. Как, например, мой цвет глаз. И некоторые люди не знают, как реагировать на такие особенности. Но эта девушка даже не моргнула.

Интересно, что бы она сказала, если бы я признался, что спрыгнул со скалы только ради того, чтобы почувствовать кайф? Мысленно я немного посмеиваюсь. Возможно, она поможет мне, столкнув с края пропасти.

– Приведения? Это ведь тема исследования?

– Да.

– Я должен получить хорошую оценку по английскому, чтобы повысить свой средний балл. Иначе не смогу заниматься плаванием. Исследование историй о привидениях похоже на самый простой путь к двойке.

– Насколько я помню, ты должен мне, но я не буду таким образом настаивать на работе со мной. Только попрошу отвезти меня в одно из мест, которые хочу изучить в эти выходные. И, если ты не захочешь быть моим партнером после нашего визита, ничего страшного.

Что ж, я действительно у нее в долгу, и, если она хочет, чтобы я отвез ее куда-нибудь в знак благодарности, я это сделаю.

– Хорошо, но это не значит, что я буду писать работу вместе с тобой.

Вероника выхватывает у меня мобильник и несколькими быстрыми постукиваниями вводит свой номер, а затем возвращает сотовый обратно.

– Нам дали время до понедельника, чтобы мы могли определиться с партнерами. И я чувствую, что ты выберешь меня.

И вот она уже за дверью.

Я иду следом и смотрю, как она скользит по коридору. Ее светлые локоны подпрыгивают у плеч, а бедра слегка покачиваются при ходьбе. Эта девушка красива и сексуальна. Она завораживает. Кажется, это самая яркая личность, с которой мне довелось столкнуться. В мире, где почти ничто меня не удивляет, я впечатлен.

Вероника

Я отправляюсь домой позже всех, потому что меня дважды стошнило в туалете из-за головной боли. Ненавижу мигрени. Однажды учитель сказал мне, что «ненависть» – это плохое слово. Я согласна. Но слово «мигрень» еще хуже.

Выхожу на улицу, и солнечный свет кажется демоном, посланным для того, чтобы превратить мою жизнь в кошмар.

Я прикрываю глаза рукой и, увидев Назарета, ждущего меня на школьной парковке у капота своего «Шевроле Импала», с облегчением выдыхаю, потому что совершенно не в состоянии идти домой пешком. Я никогда не просила его подвозить меня, но знала, что выйду из школы, и он будет ждать меня. Просто это в его стиле.

Я останавливаюсь перед Назаретом и едва могу поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Рюкзак едва держится на кончиках пальцев и чуть не падает. Назарет не спрашивает, как я себя чувствую, и не спрашивает, куда хочу поехать. Его пристальный взгляд скользит по моему лицу, и мне кажется, что он понимает все, что происходит у меня внутри: обычная усталость после уроков и бесконечная пустота от того, что осталась одна, когда он ушел. И да, самое главное – мигрень пятой категории, которая вызывает тошноту и от которой кровь отливает от головы.

Назарет кивает в сторону пассажирского сиденья, и я проскальзываю в машину, прислоняюсь головой к окну и закрываю глаза. Он не включает музыку и не произносит ни слова. Он просто ведет машину, позволяя мне отдохнуть. Головная боль, однако, становится только хуже. Мой желудок сжимается, и я пытаюсь сосредоточиться на дыхании и остановить рвотные позывы.

Машина наконец-то тормозит, и, когда я открываю глаза, солнечный свет становится настолько ярким, что на мгновение ослепляет. Я все равно выбираюсь из салона и следую за Назаретом к старому крошечному фермерскому дому небесного цвета. Голова словно свинцовый шар, а ноги двигаются так, будто к ним прикреплены пятикилограммовые гири.

Назарет открывает передо мной дверь своего дома. И звук скрипнувших петель, словно отбойным молотком, бьет мне по черепу. Мир сужается, и темнота начинает смыкаться вокруг меня. Я останавливаюсь у подножия лестницы, отказываясь идти дальше.

– Ты всегда желанный гость в моем доме, – говорит Назарет, и мне становится легче. Людям всегда нужно быть осторожными в том, кого приглашать в дом, потому что, как только ты смиряешься со смертью, то проигрываешь и битву, и войну.

– Почему ты со мной дружишь?

Я не совсем понимаю, почему задала этот вопрос, но все же он прозвучал. Как будто я потеряла контроль над собой.

– Имею в виду, что другие люди не хотят быть моими друзьями, так что… Почему?

– Потому что ты – это ты, а я – это я. Вместе нам хорошо. И ты, ко всему прочему, никогда не спрашивала, кто мой настоящий папа и почему мы с мамой переехали сюда. И никогда не спросишь. Ты принимаешь меня таким, какой я есть. Ничего больше. И никак не меньше.

Он никогда не говорил мне этого раньше.

– Джин твой настоящий отец.

Назарет одаривает меня одной из своих редких странных улыбок. Мое сердце на мгновение замирает, отчего мне становится и радостно, и грустно одновременно.

– Входи, пока не потеряла сознание.

Запах готовящейся еды, доносящийся с крошечной кухни, кружит мне голову, и я падаю. Все звуки заглушаются из-за ужасного рева в ушах. Я неуверенно поднимаюсь на ноги, но тут же чувствую чьи-то руки на своем лице. Добрые темные глаза матери Назарета пристально смотрят в мои, и, хотя я не слышу, что она говорит, читаю по губам.

– Тебя будет тошнить от еды?

Я киваю и едва различаю ее слова, как будто она блеклый голос плохо настроенной радиостанции.

– Давай сделаем так, чтобы тебе стало лучше, и уложим тебя в постель. Я кое-что вырастила специально для тебя.

Грир берет меня за руку и ведет через парадную дверь в свой садовый домик. Там я сажусь за столик, который она использует для горшков и пересаживания своих цветов и растений. По другую сторону от меня сидит Назарет. Он аккуратно работает пальцами с бумагой для самокруток.

После этого встает, берет зажигалку с верхней полки, заполненной тоннами растений в горшочках – в основном всякими пряностями, – и садится на скамью рядом со мной. Он закуривает и осторожно выпускает дым в мою сторону. Назарет продолжает вдыхать и выдыхать, пока вокруг меня не образуется облако.

Я закрываю глаза и вдыхаю странный запах. Почувствовав небольшое давление на руке, я приоткрываю глаза, чтобы взять косяк из пальцев Назарета. Подношу его к губам и вдыхаю. Мои легкие, кажется, вот-вот взорвутся.

* * *

Звук открывающейся двери заставляет меня перевернуться на кровати Назарета. Я открываю свои тяжелые веки и поднимаю голову. Мой сон был глубоким и спокойным, конечности стали ватными, но это приятное чувство. Копна непослушных рыжих волос появляется в дверном проеме. Это Джесси. Он подносит мобильник к уху и шепчет:

– Да, она здесь. Ви, это твой папа.

В комнате темно из-за плотных штор, и я бросаю взгляд на электронные часы на комоде. Уже семь. Моя голова бессильно падает на подушку. Папа. Я забыла позвонить ему. Протягиваю руку и показываю пальцами «дай мне трубку».

– Держи, – Джесси выглядит виноватым, когда протягивает мне телефон. – Извини, что разбудил тебя, но твой папа очень волновался. Ему было недостаточно услышать, что ты здесь.

– Не надо извиняться, – мой голос охрип от сна. – Я хочу поговорить с ним.

Я должна была позвонить ему раньше или, по крайней мере, попросить Назарета написать ему, но даже не подумала об этом из-за боли. Скорее всего, мой мобильник так и лежит в рюкзаке на полу в машине Назарета.

Джесси уходит, и я потягиваюсь, поднося телефон к уху.

– Привет, пап.

– Эй, – он пытается скрыть беспокойство, но дрожащий голос выдает его. – Как дела, орешек?

– Лучше.

– Мигрень?

– Да.

– Очень сильная?

– Да. – На самом деле одна из самых худших. – Но я смогла досидеть до конца уроков. Назарет встретил меня и привез к себе домой. Извини, что не позвонила, но я отрубилась, как только приехала сюда.

Папа молчит несколько секунд, так как знает, что это означает: я курила травку. Лекарство от мигрени, которое прописал мой врач, не смогло облегчить мою ужасную боль ни на секунду. Когда папа сказал об этом доктору, тот выписал другие лекарства, но они давали ужасные побочные эффекты. Например, сильно влияли на желудок, будто разрывали его на части. Может быть, не в буквальном смысле, конечно, но мне так казалось.

Хотя мой отец – он сам признавался – курил траву, когда был подростком, и знает, что ее употребление может помочь мне с симптомами болезни, он все еще остается отцом[7]. На протяжении долгих лет ему вдалбливали, что наркотики – это плохо, а еще хуже – быть родителем, позволяющим своему ребенку принимать их. Все это заставляет его чувствовать себя паршиво. Не помогает и то, что все, связанное со мной, давит на него, словно он удерживает в своих руках всю Вселенную.

Так что мы с ним договорились: я употребляю только тогда, когда мигрень разрывает мою голову на части, и я говорю ему правду, если действительно курю.

– Передай Джесси, я извиняюсь за то, что позвонил ему, но я пытался сперва связаться с Назаретом и… Хорошо…

Папа замолкает.

Назарет не ответил, но папа не позвонил его родителям, потому что у него нет их номеров. Ни у кого нет, кроме их собственных детей. Но, даже если бы папа позвонил им, они бы не ответили. Хотя Назарет не так отстранен от современного мира, как его родители, он все же не из тех, кто следует социальным правилам. Он носит свой сотовый, только когда хочет, и тот часто на тихом режиме, когда он у него с собой. И у него есть привычка не проверять телефон в течение нескольких дней.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Не хотела тебя волновать.

– Я все понимаю. Все нормально. Ты можешь сделать мне одолжение?

– Что угодно.

Особенно после всего этого.

– Я хочу, чтобы ты начала следить за своими мигренями. Отмечай дни, когда у тебя болит голова, в календаре на кухне и пронумеровывай их от одного до десяти в зависимости от уровня боли. Кажется, они стали чаще.

Я кривлю губы, так как папа, пребывающий в состоянии повышенной готовности, никак не вписывается в мои планы. Я не рассказываю ему про призрак мамы, но не буду лгать о своих мигренях. Я обещала и папе, и маме, что всегда буду с ним откровенна.

– О’кей.

– Если мигрени действительно участились и они очень сильные, то я попрошу доктора сделать тебе МРТ.

Я держу телефон подальше, так как от этой идеи у меня слезятся глаза. Мне не нравится ходить к врачу и делать эту магнитно-резонансную томографию. Не нравится сдавать свою кровь на анализы, а еще я ненавижу, что папа должен менять свои планы из-за такой ерунды.

– Я в порядке. Это первый учебный день, и ты знаешь, что я всегда такая в начале года. Дай мне всего несколько недель, и я снова буду в порядке.

В порядке для меня.

– Я знаю, но ты не можешь винить отца за беспокойство.

Не могу, но ненавижу, что заставляю его переживать.

– А в целом… У тебя был хороший день?

Нет.

– Я завела нового друга. – Шантажировала Сойера, чтобы он помог мне. Ну, в принципе, то же самое.

– Хорошо. Слушай, я за рулем, и Джесси сказал, что Грир приготовила суп для тебя. Иди обязательно поешь, ладно? Напиши мне, если решишь поехать домой, ну, или остаться у Назарета.

– Конечно, я напишу. Люблю тебя, пап.

– Я тоже тебя люблю. – Папа вешает трубку, и я протираю мокрые от слез глаза. Все будет хорошо. Со мной все будет в порядке.

Я не собираюсь болеть, как мама, и не хочу умереть в больнице, подключенной к аппарату, который дышит вместо меня. И папе тоже не придется принимать решение о своем увольнении.

Я оглядываю узкую спальню Назарета на чердаке, которую он делит с тремя своими братьями и сестрами. Здесь все очень просто: две двухъярусные кровати, придвинутые к стене, и каждая покрыта стеганым одеялом, которое Грир сделала своими руками для каждого из своих детей. Часть комода Назарета завалена медиаторами и книгами, а в углу комнаты стоят три гитарных футляра.

Отодвинув тяжелую занавеску на маленьком окошке, я замечаю, как солнце садится за зелеными холмами. Семья Назарета владеет небольшой фермой, далеко не такой большой, как ферма Джесси, но она занимает около тринадцати гектаров. Они выращивают овощи и фрукты в большом саду и держат кур, свиней, коз, двух коров и трех лошадей.

Из кухни доносится голос Грир:

– Джесси, я думаю, тебе следует сделать из вашей фермы рынок, где ты сам мог бы выбирать продукты. И вы могли бы привлечь других учеников к поездкам на ферму и научить их важности органического земледелия.

– Это мысль, – отвечает Джесси, что означает «ни за что на свете», но ему нравится Грир, он уважает ее и не хочет обижать.

Все еще немного одурманенная от косяка, я осторожно спускаюсь по лестнице на первый этаж и заглядываю в гостиную, где расположилось несколько столов для домашнего обучения. Затем смотрю направо, в сторону столовой, и вижу Джесси, сидящего за длинным обеденным столом из дерева. Достаточно длинным, чтобы за ним легко умещались десять человек. Джесси пирует тарелкой теплого супа и ломтиком домашнего хлеба. У меня урчит в животе, и он поднимает голову, как будто слышит это.

– Привет, Ви.

Я возвращаю ему телефон.

– Папа сказал, ему очень жаль, что он заставил тебя искать меня.

– Не беспокойся. Ничего страшного не произойдет, если кто-то воспользуется своим телефоном по его прямому назначению.

Джесси бросает косой взгляд на Назарета, сидящего в кресле посреди кухни в одних джинсах, пока его мать выстригает ему виски́. На его мускулистой груди появилась новая татуировка, и мне любопытно, что она означает. Но есть вероятность, что он не расскажет. Что-то преследует Назарета, и это не что-то доброе, как моя мама. Но даже с демоном, который увязался за ним, он все еще самый мягкий человек, которого я знаю.

Назарет приподнимает бровь в ответ на замечание Джесси, и уголки его губ ползут вверх.

– Я не лицемер, – бормочет Джесси, и я смеюсь.

Мать продолжает подстригать волосы Назарету, и я замечаю, что он держит на руках крольчонка и кормит его из шприца. Это очень мило. Нет никого на свете, кто любил бы окружающий мир так, как любит его он.

– Где ты его нашел?

– На поле Джесси, – говорит он, и я смотрю на Джесси, чтобы тот закончил рассказ, поскольку от Назарета этого не дождешься.

Джесси кладет ложку, чтобы намазать маслом ломтик хлеба.

– Он услышал крики и нашел его. Похоже, что койот схватил маму и весь остальной выводок. Этот оказался нетронутым, но был очень напуган.

В высоком кресле сидит младшая сестра Назарета, Зива, и стучит своими крошечными игрушечными плавниками по подносу, громко визжа. Она милашка с маминым носом и улыбкой, и, как и все ее родные братья и сестры, с азиатскими чертами лица отца. Джин явно не является биологическим отцом Назарета, но они любят друг друга, как если бы были плоть от плоти.

Грир кладет ножницы на кухонный островок, протягивает Зиве чашку с кофе и направляется к плите. Я люблю этот дом. Деревенская атмосфера, тонна растений и трав, живущих в горшках на полках, свисающих с потолка для просушки и разложенных на полотенцах, – это место теплое и гостеприимное.

Мама Назарета возвращается к обеденному столу, ставит на стол напротив Джесси тарелку куриного супа и кладет несколько ломтиков хлеба, таких горячих, что от них идет пар. Она устремляет на меня свой властный, но добрый взгляд.

– Ты сможешь поесть?

– Да.

– Тогда садись и ешь. Я надеюсь, ты съешь все. Тебе нужна нормальная еда вместо той замороженной дряни, которую ты всегда ешь. Удивительно, что не всех вас мучают мигрени при таком количестве консервантов, которое вы ежедневно потребляете.

Она наклоняет голову, разглядывая меня.

– Как ты себя чувствуешь, милая?

Грир очень красива. Не могу найти других слов, чтобы описать ее. Даже если ее каштановые волосы собраны в неаккуратный хвост, даже в поношенных джинсах и синей футболке с пятном от слюны на плече, даже без макияжа – она великолепна, как кинозвезда.

– Лучше, – мой любимый вид увиливания от ответа. – Спасибо за ужин.

– Всегда пожалуйста.

Я сажусь за стол, как она велела, и первым делом пробую полную ложку домашнего мясного супа – это просто какой-то рай. Все, что Грир готовит, производится с нуля и обычно выращивается на этой ферме, включая мясо.

Назарет – самый старший из семи детей. Если бы у него не было так много братьев и сестер, мы с Джесси жили бы здесь. Буквально. Ну, с другой стороны, может быть, и нет. Ни Джесси, ни я не хотим жить с мамой Назарета. Она прекрасная, но немного переусердствовала в своих гомеопатических убеждениях. Кроме того, родителей Назарета запросто можно принять за мелких наркоторговцев.

Они выращивают некоторое количество травки и продают ее только проверенным людям. Например, по медицинским показаниям. Но, поскольку я считаюсь членом семьи, с меня никогда не берут денег. И не самую сильную – для себя.

Если бы у Назарета было только три брата и сестры, мы бы каждый вечер приходили сюда ужинать, но в этом маленьком домике живет девять человек, так что мы здесь редко бываем. Эта мысль начинает приводить мой уставший мозг в чувства.

– А где все остальные?

– Ну, мальчики решили, что будет умно подшутить надо мной, посадив сверчков в мою ванну. Так что теперь они вычищают стойла, а Джин катает девочек верхом. Мы хотели дать тебе немного отдохнуть.

Мои щеки начинают пылать от того, что вся семья изменила свое расписание, чтобы дать мне поспать.

– Как дела в школе? – спрашивает Грир.

– Ну, думаю, что нашла того, кто будет работать вместе со мной над моим выпускным проектом.

– Кто же это? – спрашивает Джесси.

– Сойер Сазерленд.

За исключением детского лепета Зивы, ножниц Грир, подрезающих концы длинных волос Назарета на его макушке, и того, как я зачерпываю ложкой суп, в комнате тишина. Я поднимаю глаза и вижу, что Назарет и Джесси смотрят друг на друга с задумчивым видом, словно не согласны с моим решением.

– Не помню, чтобы спрашивала ваше мнение, – говорю я им.

– Я что-то пропустила? – спрашивает Грир.

– Сойер Сазерленд… – Джесси вздрагивает, но тут же бросает взгляд на меня. – Он один из тех богатых и популярных парней в школе.

– Вот как. – Грир перебрасывает длинные волосы Назарета с одной стороны на другую. Она пристально смотрит на него, словно размышляя, что еще убрать, а затем, очевидно, удовлетворенная результатами, похлопывает его по плечу, сигнализируя, что стрижка закончена. – И в чем же вы видите проблему?

Грир сурово смотрит на Назарета, когда тот встает. Его единственный ответ – пожатие сильными красивыми плечами. Язык тела предельно понятен: есть весомая причина, но он не скажет. Затем Грир бросает тот же взгляд на Джесси, и он дергает свою бейсболку вниз, словно хочет спрятаться.

– Сойер и его команда говорят обо мне всякую чушь, – поясняю я, чтобы спасти своих друзей от пытки.

– Этот парень говорит о тебе плохие вещи, но ты все равно хочешь работать с ним, а он согласился работать с тобой? – спрашивает Грир.

– Все очень сложно.

– Ты сможешь справиться с ним, если он будет плохо вести себя?

– Ты спрашиваешь, смогу ли я пнуть его по яйцам?

Грир ухмыляется.

– Да. И сможешь ли ты справиться с этим, если он продолжит говорить о тебе гадости?

С тех пор, как я переехала, мне приходится иметь дело с людьми, которые говорят обо мне всякий бред. Это больно, но я могу справиться с этим, поэтому киваю.

– Тогда вы, мальчики, должны доверять ее выбору.

Грир хватает три открытых блокнота и ручки. Она бросает одну передо мной, одну – перед Джесси, а другую – на место рядом со мной и жестом приглашает Назарета сесть.

– Вы, трое! Вам семнадцать, а ведете себя так, будто сорок. Это ваш последний год, а затем сам мир заставит вас стать взрослыми, и я хочу, чтобы вы записали все свои надежды и мечты на этот год. Затем мы отправимся к костру, поговорим о них и после сожжем, чтобы высвободить их во вселенную и она смогла нам помочь.

Голова Назарета опускается при мысли о еженедельном семейном костре. Он ненавидит это, но я думаю, что это весело. Джесси встает.

– Скарлетт скоро позвонит, и прежде мне нужно закончить кое-какую работу на ферме, так что…

– Садись, Джесси, – требует Грир, и он садится.

– Мне уже восемнадцать, и я окончил школу. Я совершеннолетний. И становлюсь взрослее. Каждый день.

– Это верно, но ты все равно сделаешь это.

Я улыбаюсь, Джесси хмурится, а Назарет кладет крольчонка в коробку, обложенную полотенцами, и затем натягивает футболку и садится за стол.

Джесси напишет что-нибудь о своей ферме и о том, как он проводит время со своей девушкой Скарлетт. Назарет либо запишет преамбулу к Конституции, либо выпишет кучу чисел до ми. Но я принимаю этот момент таким, какой он есть.

Папа прав, мои мигрени усиливаются, и в животе у меня все сжимается при мысли о том, что следующая МРТ может привести к разладу между нами. Если у меня есть еще несколько месяцев жизни, я должна прожить их правильно.

Я пишу номер «один» на своей бумаге и составляю список всего, что мне нужно сделать как можно скорее.

Сойер

В десятом классе я посещал обязательный медицинский курс, и там говорили о встречах анонимных алкоголиков, когда мы проходили тему наркомании. И вот сейчас, в отчаянной надежде на чудо, я оказался на одной из них. Или потому, что окончательно сошел с ума. Наверное, и то, и то.

Я сижу, скрестив руки на груди и вытянув ноги, на самом дальнем от трибуны собрания стуле. Встреча проходит в соседнем городе, расположенном в тридцати минутах езды от нашего. Люди стоят и говорят об алкоголе, пьянстве и жажде. У меня нет таких проблем, как у них. Мои вены не требуют особых веществ, которые заставляли бы чувствовать себя живым, но у меня есть это непреодолимое желание прыгать. В пятнадцати километрах отсюда есть озеро с классным местом для прыжков. Я уже направлялся в ту сторону, но чувство вины взяло верх. И вот я здесь, в комнате, где мне не место, но если уйду, то в прямом смысле сорвусь со скалы.

Я надеюсь, что встреча продлится достаточно долго, тогда на улице станет слишком темно, чтобы прыгать, и это заставит меня вернуться домой. Но я все равно хочу это сделать.

Школа – отстой. Мигель и Сильвия равнодушно отнеслись к тому, что я в продвинутом классе английского, и, похоже, они уже достаточно перемыли мне кости. Тренировка по плаванию прошла хорошо, но потом тренер снова завел свою шарманку про мое большое будущее в спорте, и это было ужасно. Рабочее совещание у мамы затянулось, и она забыла забрать Люси из школы, из-за чего сестра позвонила мне в слезах. Это определенно полный отстой.

Мои мышцы снова сводит от напряжения, и я начинаю ерзать на стуле. Я должен пойти к утесу. Это был бы хороший прыжок. Такое я уже делал раньше. Та скала, с которой я прыгнул в прошлый раз и сломал руку, была гораздо выше. А этот прыжок может быть вполне безопасен. Ничего особенного. Да, здесь повсюду валяются камни, а под водой может скрываться что угодно, но…

– Привет.

Я поднимаю глаза и с удивлением обнаруживаю парня примерно моего возраста, может быть, на несколько лет старше. Он в широких джинсах, белой футболке, которая ему слишком велика, и в синих «Конверсах». Судя по его светлым лохматым волосам, он какой-нибудь серфер из Калифорнии.

– Привет.

– В первый раз? – спрашивает он.

– Да.

Я осматриваю комнату и вижу, что люди болтают друг с другом, собравшись в небольшие группы. Должно быть, я пропустил момент, когда встреча подошла к концу.

Парень занимает место рядом со мной.

– У тебя есть какие-нибудь вопросы?

Как мне игнорировать желание прыгнуть со скалы? А еще лучше, не подскажете ли вы мне, как вообще подавить это желание?

– Нет.

– Ты уверен?

Я прочищаю горло и провожу рукой по волосам.

– Не думаю, что это место для меня.

Он наклоняет голову, как будто слышит то, что я не произношу вслух.

– И все же ты здесь. – И все же это так. – Меня зовут Нокс.

– Сойер.

– Приятно познакомиться, бро.

У него даже манера говорить какая-то замедленная. Он напоминает мне стереотипного серфера, но учитывая, что мы находимся в сотнях километров от океана, это кажется маловероятным.

– Я посетил около двенадцати первых встреч, прежде чем набрался смелости поговорить с кем-то. И даже после этого мне требовалось время посидеть в конце зала и обдумать чужие слова. Если тебе нужно, чтобы это была одна из таких первых встреч или если тебе нужно время, я оставлю тебя одного. Но если ты все-таки хочешь поговорить с кем-нибудь, то всегда можешь обратиться ко мне.

Около двенадцати первых встреч звучит неплохо. Сотня звучит еще лучше, но…

– А что если мне здесь не место?

– Я еще не встречал никого, кому здесь не место. Я начал приходить сюда, когда мне было шестнадцать, и трезв уже пять лет. Первое время я тоже был уверен, что это место не для меня. Все эти люди приходят и говорят о разбитых сердцах, потере контроля и ошибках. Помню, как думал, что я уж точно не один из этих неудачников, пока однажды не понял, что я гораздо хуже.

Понимаю, о чем он. Я колеблюсь, но почему бы и нет? Это же не значит, что я вернусь сюда еще или когда-нибудь увижу этого парня снова.

– Как же ты перестал делать то, чего жаждешь больше всего на свете? Когда только об этом и думаешь?

– Я прихожу сюда. Работаю по программе. Звоню своему куратору, когда появляется жажда, и живу день за днем.

Звучит глупо.

– Не думаю, что мне это подходит.

Мой ответ нисколько его не смущает.

– Вполне справедливо, но я думаю, что ты ошибаешься. Если ты передумаешь, я все еще надеюсь застать тебя здесь в следующий раз.

Мы оба встаем. Он отворачивается, но потом говорит через плечо:

– Не отвечай на этот вопрос мне, ответь самому себе. Ты говоришь о том, что это место не для тебя, но, если бы не пришел сюда, что бы ты сейчас делал?

И он уходит, оставив меня прикованным к месту. Потому что, как он прочитал меня, когда сам я думал, что это не так легко, пугает.

Если бы не пришел сюда, я бы уже прыгал.

Вероника

ЛЕО: «Какого черта ты делаешь? Сойер Сазерленд?»

Сегодня пятница – мой любимый день недели. Вечером папа вернется домой, а завтра мы будем есть вафли. И мне бы сейчас предвкушать завтрашний вафельный день, но приходится иметь дело с разъяренным Лео. Он ни разу не написал мне с тех пор, как уехал в колледж, а теперь вдруг отправил сообщение, и причина этому – его злость.

Прекрасно. Мне не нужно спрашивать Лео, откуда он знает о Сойере. В следующий раз, когда увижу Джесси и Назарета, я испепелю их взглядом.

Я: «В чем проблема?»

Ирония ситуации заключается в том, что я еду на переднем сиденье в «Лексусе» Сойера. «Лексус». Банк отклонил их чек за аренду дома, но он ездит на «Лексусе». Как же это все-таки работает?

Так или иначе мы едем на первое интервью для проекта, и я не могу определиться, что мне больше нравится – раздраженный Лео или стоическое молчание Сойера.

ЛЕО: «Этот парень просто придурок. Он игнорировал тебя годами, а его друзья болтают о тебе всякое. Я знаю таких парней, Ви, и он тебе не подходит.»

Я вытягиваю пальцы, будто хочу задушить его.

Я: «У меня все отлично. Спасибо, что спросил. Как дела в колледже?»

Ему требуется некоторое время, чтобы ответить, и я все еще не могу понять, нравится ли мне, что я только что проигнорировала Лео, или мне неловко. Бросаю взгляд на Сойера, и он быстро отворачивается, притворяясь, что не замечает меня.

– Куда поворачивать?

– Прямо на Сидар-авеню. Дом, который нам нужен, – третий слева.

Сойер барабанит пальцами по рулю.

– И кто же этот парень? Повтори, пожалуйста.

– Охотник за привидениями.

Если бы я собиралась повзрослеть, думаю, это была бы самая интересная работа, какая вообще может быть.

– Да, ты говорила, но откуда ты его знаешь?

– Он друг нашей семьи.

– Ну конечно, – бормочет Сойер, и я решаю проигнорировать его сарказм.

ЛЕО: «Я только что закончил переписываться с Джесси, и он сказал, что тебе нужен партнер для выпускной работы. Я позвоню Дженне и Мари. Ты можешь работать с ними.»

Как будто мне нужно, чтобы кто-то что-то делал за меня, а эти двое потом шептались бы обо мне на математике.

Я: «Только сделаешь это, и я перестану с тобой разговаривать.»

ЛЕО: «Они лучше, чем Сазерленд.»

Я: «Это моя жизнь, Лео. Не твоя. Если бы ты действительно был так обеспокоен, я думаю, ты бы сначала написал мне.»

Бросаю телефон на колени и игнорирую его, когда раздается звуковой сигнал. Потом еще. Когда мы проезжаем два знака «стоп», раздается еще один. Сойер смотрит на меня краем глаза. Мой мобильник начинает звонить, и, как бы мне ни хотелось услышать голос Лео, я действительно не готова разговаривать с ним.

После пятого звонка наступает короткая тишина, а потом мой сотовый снова начинает разрываться. Раздражение одолевает меня, и я сердито поднимаю трубку.

– Ну что ты хочешь?!

– Не сердись на меня.

Мои глаза закрываются, когда я слышу голос Лео, и чувство тоски пронзает мое сердце. Я сильно скучаю по нему.

– Вовсе я не злюсь.

– Злишься. Знаю, что веду себя как ублюдок и не пишу тебе, но в перерывах между занятиями я был занят домашкой, а потом и на работе, и еще знакомился с ребятами. Колледж отличается от средней школы. А когда у меня появляется минутка, чтобы написать сообщение, я понимаю, что уже слишком поздно, и не хочу тебя будить. Я обещаю, что буду стараться лучше…

В ответ я лишь молчу.

– Вся эта история с Сойером заставила меня понять, насколько я тупой. Я беспокоюсь о тебе и не хочу, чтобы тебя облапошил какой-то парень, а меня нет рядом, чтобы помочь. Я забочусь о тебе, Ви, и очень волнуюсь.

Сойер смотрит прямо перед собой, но он не может не слышать. Во-первых, я нахожусь рядом с ним. Во-вторых, я бы точно подслушала.

– Я все понимаю.

– Короткий ответ… Ты на работе?

Нет.

– Да.

– Я позвоню позже. Мы сможем поговорить?

– Только не об этом.

На том конце провода воцаряется напряженное молчание.

– Прекрасно, но я все же позвоню. – Опять тишина. – Я скучаю по тебе, Ви. Жизнь без тебя такая странная.

Я смягчаюсь и рефлекторно начинаю теребить подол своей юбки.

– О’кей. День благодарения – двадцать девятое сентября. Ты ведь приедешь, правда?

Этот день Лео выбрал перед отъездом.

– Я же сказал тебе перед отъездом, что приеду. И никогда не нарушу обещание, которое дал тебе.

– О’кей.

– Я скучаю по тебе.

Я скучаю по нему еще больше.

– Я тоже. Поговорим позже.

– Позже…

Он вешает трубку.

Сойер сворачивает направо, на Кедр.

– Все в порядке?

– А почему нет?

Он пожимает своим сильным плечом.

– Ну, не знаю. Ты говорила… как-то не так.

– Ты уверен, что достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понять, когда я говорю «как-то не так»?

– Думаю, что нет. – Он снова барабанит по рулю. – Ты празднуешь День благодарения в сентябре?

– Да.

Сойер не называет меня странной, но это написано у него на лице.

Он сворачивает на подъездную дорожку к нужному дому и сносит машиной веревку-ограждение. Дом представляет собой кирпичное ранчо с двумя огромными деревьями на переднем дворе. Я достаю из рюкзака блокнот и ручку, а также папку с толстым пакетом документов для проекта.

– Ты готов?

– Конечно.

Интересно, он ест сарказм на завтрак и не давится?

Мы выходим из машины, поднимаемся на крыльцо, и сразу после одного звонка Макс открывает дверь. Увидев меня, он приветливо улыбается, и я обнимаю его.

– Макс, это Сойер. Сойер, это Макс. Он хороший друг моего отца, и охотник за привидениями.

Папа и Макс вместе пьют пиво по пятницам и раз в месяц играют в покер.

– Вообще-то, я бухгалтер, но мне нравится охотиться на призраков в свободное время.

Макс пожимает руку Сойера, и от волнения у меня сводит мышцы. Макс должен произнести эти слова – пригласить меня войти, и я с облегчением выдыхаю, когда он говорит:

– Входи, входи.

Необходимость быть приглашенной в чей-либо дом – одна из моих многочисленных причуд.

Единственное место, где можно посидеть, – это диван для двоих и кресло-качалка. Макс садится в кресло, так что диван остается для меня и Сойера. Я сажусь, он плюхается рядом со мной, и мне приходится попотеть, чтобы уместиться и не свалиться на Сойера. Несмотря на то, что я держусь прямо, наши колени соприкасаются. Я удивляюсь этому контакту, и он, должно быть, тоже. Сойер резко отстраняется, как и я, но нам действительно некуда подвинуться.

Хорошо, что я маленькая, иначе бы лежала на полу.

– Так кто же из вас одержим призраками и нуждается в обряде экзорцизма? – спрашивает Макс и добавляет, посмеиваясь. – Я просто шучу. Что я могу сделать для тебя сегодня, Ви?

Голова Сойера резко поворачивается в мою сторону при сокращении «Ви». Так меня называют мои друзья, а Сойер не друг, так что он, вероятно, не слышал этого раньше.

– Мы делаем проект на тему «Существуют ли призраки на самом деле?», и я надеюсь, что ты подскажешь нам, как доказать их существование.

Макс поправляет очки, которые, кажется, постоянно норовят сесть криво на его носу.

– Я делал вулкан из уксуса и пищевой соды, когда учился в школе.

– Это звучит скучно. А теперь скажи нам, что делать.

Макс идет к шкафу и возвращается с ящиком и спортивной сумкой. Он объясняет, что перед тем, как мы проведем исследование места, нам нужно изучить возможных духов, которые могут быть там, и как это поможет нам связаться с ними.

– Тебе нужно понять разницу между местными легендами и фактами. Если где-то есть призраки, то они могут быть там лишь с определенной целью. Будьте готовы выслушать их беспристрастно вместо того, чтобы ожидать, что вам должны все рассказать.

Я наклоняюсь вперед, очарованная идеей связаться с духом. По крайней мере, с тем, кто не является моей мамой. Сойер же, напротив, все время скрещивает и разгибает ноги, и ему, видимо, тут так же уютно, как омару, которого вот-вот положат в кипящий котел.

– Знаете ли вы, что Томас Эдисон однажды сказал в интервью, что пытался создать телефон для разговоров с призраками? – спрашивает Макс. Сойер качает головой, а я делаю записи в своем блокноте.

– У большинства духов не хватает энергии, чтобы издавать слышимые ухом звуки, но некоторые могут собрать ее достаточно, чтобы оставить звук на записи, – продолжает Макс. – Некоторые люди верят, что призрак не может говорить, но может выработать столько энергии, чтобы изменить статику рядом с катушкой микрофона и таким образом создать голос для общения. Этот тип коммуникации требует очень много энергии, поэтому большинство ЭГФ, или электронных голосовых феноменов, очень короткие.

– Но ведь есть призраки, которых люди могут видеть и слышать, – говорю я. – Как это возможно?

– Полнотелые видения – редкое явление, но такое случается. Эти призраки очень сильны, – Макс открывает свою спортивную сумку и достает диктофон. – Мне нравится пользоваться цифровыми записывающими устройствами, потому что я могу прогонять записи через компьютер. Призраки находятся в другом измерении, оно отличается от нашего, а это значит, что они общаются на другой частоте. Они могут общаться быстрее нас или медленнее. Мы можем использовать компьютер, чтобы найти эти различные частоты.

Губы Сойера недоверчиво сжимаются, и Макс замечает это.

– А что ты думаешь по этому поводу?

Пальцы Сойера двигаются, как будто это ответ, но затем он говорит:

– Похоже, ты создаешь доказательства того, чего не существует.

– Подожди с выводами, пока не услышишь прямой ответ на конкретный вопрос на ЭГФ. Тогда ты поверишь.

Затем Макс объясняет, как работает ЭГФ, и показывает нам различные типы того, что он называет «призрачными ящиками». Скептицизм, похоже, является врожденной чертой ДНК Сойера, и внутри меня все опускается, когда я понимаю, что не могу заставить его поверить.

– Я прямо слышу, как ты говоришь, что мы должны вложить свои деньги, чтобы сделать этот проект, – говорит Сойер.

Дерьмо. Мальчик, который ездит на «Лексусе» и не может заплатить за аренду, не будет заинтересован в работе, которая ему влетит в копеечку. Просто класс.

– Как правило, да, – отвечает Макс, – но в вашем случае – нет.

Брови Сойера приподнимаются, а я словно оказываюсь в тупике.

– Как это?

– Я могу одолжить вам оборудование, необходимое для выполнения вашего задания.

Макс скользит к краю своего кресла, и оно наклоняется вперед под его весом. Он смотрит на меня печальными глазами, полными жалости, и в животе у меня все сжимается. О, Боже, он все знает, и ужас осознания парализует меня.

– Макс, – я пытаюсь что-то сказать, но язык заплетается. Мое сердце бьется слишком быстро, и он либо не слышит меня, либо понимает мое отчаяние, либо ему все равно, потому что он не останавливается.

– Ви, твой отец рассказал мне об опухоли в твоей голове, и я даже не могу выразить, как мне жаль. Всякий раз, когда вижу тебя, ты вызываешь у меня улыбку тем, как живешь – на полную катушку. Как будто в твоем мозгу нет ничего инородного. Ты восхищаешь меня, и я хочу, чтобы ты наслаждалась этим проектом на сто процентов.

Сойер

Воскресенье, 10 февраля:

Сегодня вообще не лечили. Я даже не успела расстелить свои одеяла.

О, дорогой дневник, я в ужасном положении. И Фрэнк, и Гарри приходили ко мне. Гарри хочет, чтобы я сидела с ним и только с ним. Фрэнк ничего не говорит, но он продолжает «обиженно молчать», что заставляет меня чувствовать себя хуже, чем если бы он злился.

Думаю, что Вероника рассердилась на меня. Правда, мне бы хотелось, чтобы она перестала, но этого не произошло. Она пошла домой пешком, и мне это не понравилось.

Пока я оттаскивал ящик с оборудованием Макса и спортивную сумку к своей машине, укладывал все в багажник, она уже ушла. Я поспешил за руль и догнал ее, но она велела мне уезжать. Я согласился с тем, что она сказала: идти недалеко, но я привез ее туда, и мне показалось правильным быть тем человеком, который отвезет ее обратно, но она попросила меня уйти, даже добавив «пожалуйста».

Именно то, какое сильное желание остаться в одиночестве выражал ее взгляд, заставило меня уехать. Она сказала мне в общей сложности шесть слов, но я хотел большего. Мне нужно было больше. Но ее обиженное выражение лица победило, и теперь я чувствую себя еще большим придурком. Потому что отпустил девушку с опухолью мозга домой одну.

Эвелин жила более ста лет назад, и я прекрасно ее понимаю. Иногда молчание ранит сильнее, чем слова.

Толчок в плечо, и Сильвия садится в кресло во внутреннем дворике рядом со мной.

– Привет, незнакомец. Что ты там читаешь?

– Ничего. – Я снова сворачиваю дневник Эвелин в трубочку. Я делал это так часто, что края листов начинают закручиваться сами.

Мы в доме Сильвии, болтаемся на заднем дворе. Мигель выполняет переднее сальто с трамплина бассейна и, когда погружается в воду, раздаются одобрительные крики и возгласы от наших друзей, которые либо отдыхают рядом, либо плавают.

Здесь около двенадцати человек. Сочетание парней, с которыми я общаюсь, и девушек, с которыми общается Сильвия, создает то, что моя мама называет моим племенем. На гриле папа Сильвии готовит гамбургеры, а через открытые двери кухни в патио доносится смех ее матери и мамы Мигеля, когда моя наливает им всем еще по бокалу вина. Другие взрослые кружат вокруг главной тройки, борясь за то, чтобы их бокалы были наполнены и они были ближе к сплетням.

Уже поздно, вероятно, около полуночи, и бассейн освещен множеством огней внутри и вокруг. В неглубокой части Люси прыгает со ступенек, ведущих в воду, но затем быстро гребет обратно в безопасное место. На ней надеты нарукавники, поскольку она в равной степени очарована бассейнами и боится их. Странно, ведь единственная моя любовь – это вода и прыжки.

– Я не могу дождаться, когда ты переедешь в наш район, – говорит Сильвия. – И так, как сейчас, будет всегда, а не только по выходным.

Мама смеется так громко, что несколько моих друзей оборачиваются и смотрят на нее. Люси хмурится от этого звука, потом садится на ступеньки бассейна и играет со своей куклой-русалкой.

Сильвия улыбается от уха до уха, наблюдая за суматохой на кухне.

– Твоя мама лучшая. Я тоже хочу быть душой компании, когда постучусь в дверь пятидесятилетия.

Сильвия заявила всем на нашем втором курсе, что она лесбиянка, на такой же вечеринке, как эта. Я уже знал эту новость, как и Мигель, с восьмого класса, и мы сказали ей тогда, что это не изменит нашу дружбу. Когда она рассказала об этом всем остальным, мы встали рядом, плечом к плечу, чтобы поддержать ее. Но заявление поразило их, как ударная волна.

Взрослые в комнате замерли, как будто мы все очутились в Ледниковом периоде, но потом моя мама подошла к ней и обняла. Это единственное объятие разбудило всех присутствующих, включая родителей Сильвии, и с тех пор она была верной сторонницей моей мамы. Часто она была для нее даже бо́льшим другом, чем я. Я не в обиде, но это может раздражать.

Не помогает и то, что родители Сильвии, несмотря на их любовь и поддержку, все еще разговаривают с ней об «уверенности в своем выборе» или о том, чтобы «дать парням реальный шанс».

Я не говорю Сильвии, что моя мама пытается заставить меня встречаться с ней раз в две недели. Учитывая, как она боготворит маму, это разобьет ей сердце.

– Надеюсь, что у меня будет такое же тело, как у нее, – продолжает она. – Твоя мама иронизирует над тем, как замечательно выглядит.

Сильвия оглядывается на других девушек в купальниках и поправляет тонкие бретельки своего бикини, как будто не уверена в том, как выглядит ее тело, что глупо. Она состоит в женской команде по плаванию, может с легкостью наворачивать круги вокруг моей мамы, и она одна из немногих, кто может не отставать от меня в бассейне. Так что у нее подкачанное тело, и это хорошо.

– Твоя мама сказала, что не потерпит, если ты забросишь бассейн до следующего года, – говорит Сильвия.

– Ага.

– Теперь, когда ты наконец вернулся к плаванию, мне нужен соперник. Не хочешь поплавать на этой неделе?

– Давай.

– Тебя сегодня не было на тренировке. Что-то случилось?

– У меня были дела поважнее.

Я учился общаться с призраками, а потом проводил время, разъезжая по городу и думая о жизни. На самом деле о жизни Вероники. У нее опухоль мозга, и, судя по тому, как этот парень говорил, похоже, все серьезно и очень плохо.

– Ты какой-то тихий сегодня. – Опухоль мозга может заставить меня замолчать. – И почему сейчас не идешь в бассейн?

Киваю в сторону Люси и смотрю, как она пытается надеть очки. Я испытываю искушение помочь, так как ремни должны быть отрегулированы, но даю ей пространство, чтобы посмотреть, сможет ли она понять это самостоятельно.

– За ней нужно приглядывать.

– Да… но обычно ты плаваешь вместе с ней.

Я пожимаю плечами.

– Нет настроения.

Опухоль мозга. Боже, на что это похоже? Сильвия теребит расстегнутую пуговицу своего джинсового короткого платья. Под ним – бикини, и я задаюсь вопросом, означает ли это, что она снова полезет в воду.

– А я говорила твоей маме, что ты обидишься.

Это заставляет меня перевести взгляд с Люси на Сильвию.

– Обижусь на что?

– Не притворяйся. Мы слишком хорошие друзья для этого. Я говорила твоей маме и моей тоже, что вместо того, чтобы действовать за твоей спиной и заставлять идти в продвинутый класс по английскому, нужно было посоветоваться с тобой. Ты прекрасно знаешь, что тебе нужны хорошие оценки, чтобы остаться в команде, и ты знаешь, насколько трудным будет этот класс. Но твоя мама думала, что ты обидишься. Но это же глупо. Почему ты не хочешь, чтобы мы тебе помогли? У твоей мамы не было никаких причин действовать тайно. Я сказала ей, что ты все поймешь и что она должна была быть честной с самого начала.

Я молчал, конечно, совсем не из-за этого, но мой глаз задергался.

– И почему вы не рассказали мне о своем плане?

Она снова теребит пуговицу.

– Твоя мама просила меня не рассказывать.

И снова я хочу, чтобы мои друзья и моя мама чуть меньше общались.

– Она не хотела, чтобы ты думал, будто она не верит в тебя.

Она не верит в меня, и, очевидно, Сильвия тоже.

– Значит, у вас было большое собрание на этот счет, и вы не сочли нужным пригласить меня?

– Сейчас ты похож на ноющего маленького мальчика. Все были здесь, тусовались, а ты – нет. Нам не приходили зашифрованные сообщения с адресом заброшенного подвала, где мы бы сели в круг и начали обсуждать тебя. Почему тебя здесь не было? Не знаю, но не думай, что я не замечала, как ты отстраняешься ото всех с тех пор, как сломал руку. И ни Мигель, ни я не верим в то, что это произошло в бассейне.

Я ощетиниваюсь от верного обвинения.

– Я ведь лежал около бассейна и корчился от боли, не так ли?

– Мы с Мигелем весь день провели там вместе и тебя не видели.

– Я тогда только приехал.

Она переводит свой раздраженный взгляд на меня.

– Ты лжешь.

Она права, я лгу. Отвожу взгляд и смотрю на Люси.

– Что с тобой происходит, Сойер? Когда-то ты был таким же, как твоя мама, вся жизнь – сплошная вечеринка, а теперь ты как будто сам себя выключил.

Оценки, плавание, мама, папа, Люси, прыжки, не прыжки, собрание анонимных алкоголиков, переезды, деньги, опухоли мозга…

– Я могу выполнить этот выпускной проект.

– Я никогда и не говорила, что ты не сможешь этого сделать, и мы ждем, что ты примешь участие в нем… – она замолкает, и моя кожа натягивается вокруг костей. Мне не следовало продолжать этот разговор. Есть вещи, о которых лучше не говорить. Сильвия продолжает: – Просто иногда работа идет так быстро… Будет лучше, если ты будешь рядом со мной и Мигелем, чтобы мы могли выполнять задание дальше, а потом ты сможешь доделать то, что уже пропустил.

Она имеет в виду самые легкие задания. Мои челюсти сжимаются. Кто хочет слышать, что работа с ним – это акт благотворительности? Когда так много людей говорят за моей спиной, я чувствую себя полным дерьмом.

– Пожалуйста, не смотри на меня так, Сойер. Ты должен признать, что это огромный проект, и что ты весь год боролся за то, чтобы сохранить свой уровень на уроке английского в прошлом году. Никто из нас не хочет видеть, как ты проходишь через это снова. Твоя мама хочет для тебя лучшего. Мы все хотим.

Даже не позволили мне попытаться принять вызов.

– Это не тебе решать и не моей матери, это решаю я сам.

Встаю, убирая дневник в задний карман, и Люси бросает на меня быстрый взгляд.

– Уже идешь домой?

Она снимает свои нарукавники, как будто только и ждала, когда я дам сигнал, и начинает подниматься по лестнице из воды. Я беру полотенце, но, прежде чем успеваю подойти к сестре, Сильвия вскакивает и хватает меня за руку.

– Не сердись на меня. Я сказала им, что ты будешь злиться, именно поэтому я говорю с тобой об этом. Если бы мы поговорили с тобой раньше, ты бы все понял.

Понял бы что?

– Я не злюсь.

– Злишься, я это понимаю. Но не сердись на меня, ладно? – Боль вспыхивает на лице Сильвии, и это вызывает у меня раздражение, ведь я снова должен подавлять свои эмоции, чтобы заставить кого-то другого чувствовать себя лучше. Но мы дружим с тех пор, как я переехал в этот город, и люди не были добры к ней, поэтому я проглатываю свой гнев.

– Я не сержусь на тебя.

Она кивает, как будто принимает мой ответ, даже если не верит в него.

– Мама говорила что-то о костре. Уверен, что не хочешь остаться? Мы можем пожарить зефирки вместе с Люси. Знаю, она это любит.

Мама снова громко смеется, и у меня мурашки бегут по коже. Мне нужно выбраться отсюда, потому что я испытываю искушение поговорить с ней о том, что она не верит в меня, но знаю, что сделаю только хуже. Сильвия смотрит на меня и ждет, и я делаю все возможное, чтобы смягчить удар.

– Уже поздно, у Люси была долгая неделя, и она плохо спала.

Ее будят кошмары почти каждую ночь. Все не так плохо, как в первый раз, но она все равно просыпается в слезах.

– Ты поплаваешь со мной завтра?

– Да.

Потому что это заставит ее чувствовать себя лучше, но это последнее, чего хочу я, так как мне нужно пространство.

Люси мокрая с головы до ног, поэтому я заворачиваю ее, как буррито[8], а затем, потому что это заставляет ее смеяться, забрасываю на плечо. Друзья прощаются с нами, когда я захожу в дом. Мама с Ханной, как только видят меня, прекращают свой напряженный разговор, который включал в себя множество смешков.

– И что это? – мама спрашивает так, будто смотрит на таракана.

– Пора спать. Люси очень устала.

– Люси, ты хочешь домой?

Я поправляю Люси, чтобы она не сползала. Ее тонкие руки обвиваются вокруг моей шеи, и она кивает, кладя голову мне на плечо.

Мама раздраженно вздыхает, но потом Ханна протягивает руку и похлопывает ее по руке.

– Пусть идут. Я отвезу тебя домой сама, или ты можешь переночевать в комнате для гостей. – Ханна подмигивает маме. – Мы должны закончить прием лекарств, чтобы прожить следующую неделю.

Они хихикают так, словно это лучшая внутрячковая шутка в мире. Уже собираясь послать их к черту, я хватаю свой рюкзак с пола, поворачиваюсь на цыпочках и иду в ванную комнату в коридоре.

– Не будь таким занудой, – кричит мама. – Останься хотя бы на гамбургеры.

– Да, давай, Сойер, останься, – Ханна певучим голосом присоединяется к маме. Кажется, я их любимая мишень для шуток. Раздается шепот, потом снова смех.

Я протягиваю Люси ночную рубашку, толкаю ее в ванную и жду, кажется, целую вечность, пока она переоденется. В конце концов, она появляется с мокрым купальным костюмом в руках, сухой одеждой на теле и просительно протянутыми ко мне руками.

Она становится слишком большой для этого, но она моя младшая сестра и к тому же устала. Я снова сажаю ее за спину, и она утыкается в меня носом, когда мы направляемся ко входной двери.

– Боже, он был таким угрюмым, – говорит мама, когда я выхожу в ночь.

Вероника

Какой паршивый день, и ответ моего учителя по английскому на мою электронную почту совсем не делает его лучше:

Вероника,

Мне жаль, что Вам трудно найти группу для работы, но это необходимо. Я понимаю, что у Вас есть тема, которую Вы страстно любите, но, возможно, как только присоединитесь к группе, то сможете убедить их переключиться на нее.

Если к понедельнику Вы не найдете группу, я назначу Вас в одну из них.

Ненавижу свою жизнь.

Уже почти полночь, а я сижу на ступеньках парадного крыльца. Кладу мобильник и делаю первую затяжку сигареты. Это отвратительная привычка. Один человек любит говорить мне, что убьет меня, но его мудрые слова вызывают лишь смех. Я все равно умру.

Я делаю это нечасто – вообще-то очень редко. То есть почти никогда. Только когда жизнь становится невыносимой, папа уходит, и одиночество берет надо мной верх.

Сигареты у нас водились всегда. Папа раньше курил как паровоз, а потом бросил, когда маме поставили первый диагноз, но у него все еще есть одна или две пачки для тех дней, когда он играет в покер с друзьями. Честно говоря, я думаю, что именно поэтому курю их. По крайней мере, просто зажигаю, а затем делаю одну или две затяжки[9]. Мне это не настолько нравится, чтобы выкурить целую сигарету. Этот запах заставляет меня думать о папе, и прямо сейчас я хочу видеть его. Правда, мне бы очень хотелось обнять маму и хорошенько поплакать, но сегодня ее нет рядом. Сегодня категорически отстойно, и одиночество причиняет боль.

Да, в кои-то веки я устраиваю вечеринку жалости. Но завтра я снова возьму себя в руки, стряхну пыль и начну все сначала.

Я смотрю на горящую сигарету и тяжело вздыхаю. Это не заставляет меня чувствовать себя лучше. Ничто не поможет, а курение только рождает чувство вины и после вызывает головную боль. Тушу сигарету о тротуар и затаптываю ботинком.

На нашей улице темно и тихо, лишь от луны распространяется серебристое свечение над старыми домами. В конце квартала в мою сторону поворачивает машина. Она замедляется по мере приближения и затем паркуется. Это машина Сойера, а на заднем сиденье – силуэт ребенка в автокресле.

Сойер выходит из машины, достает Люси с заднего сиденья и несет ее вверх по дорожке. Она крепко спит, ее тело мертвым грузом лежит в его руках, а голова покоится на его плече. Я встаю, иду вперед него и открываю главную дверь.

Когда он проходит мимо, наши взгляды ненадолго встречаются, но я быстро отвожу взгляд. Он знает мой секрет, и мне это не нравится. Его ключи от машины звенят, когда он пытается с сестрой на руках ввести код своей квартиры. Сжалившись над ним, я обхожу его и набираю папин код, чтобы отпереть дверь.

Почему он кажется удивленным, я не знаю. Технически у меня больше прав на владение этим домом, чем у него. Сойер бормочет слова благодарности, и, когда я собираюсь уходить, тихо спрашивает:

– Не останешься?

Серьезно? Останусь ли я здесь? Нет, я действительно не хочу, но, думаю, нам лучше прекратить этот разговор.

– Я подожду на крыльце.

– А здесь? – шепчет он. – Я не могу оставить Люси. Ей снятся кошмары.

– Ты должен пригласить меня войти, – говорю я, чувствуя, как страх наполняет мой желудок.

– Что?

– Я не войду, пока ты меня не пригласишь.

С выражением, которое кричит, что я сумасшедшая, он говорит:

– Что? Ты что, вампир?

– Возможно.

Он закатывает глаза.

– Ты можешь войти, а когда войдешь, зажги свет, ладно?

Я вхожу первой, щелкаю выключателем на стене и замечаю груды коробок, выстроившихся вдоль стен. Это совсем не по-домашнему, и я понимаю, почему Люси дважды стучала в мою дверь на этой неделе. Однако ее брат и мать позвали ее прежде, чем я успела ее впустить.

Сойер идет в переднюю спальню, ту, что с башенкой, и я понятия не имею, что мне делать. В комнате вспыхивает мягкий свет, и я замечаю его розовый оттенок. Держу пари, что комната Люси очень симпатичная, но вместо того, чтобы пойти туда и посмотреть, я заглядываю на кухню в задней части дома. Она тоже переполнена коробками, и тогда я бреду на другую сторону дома, туда, где находится ванная и другая спальня. Эта комната заполнена множеством платьев, висящих на переносных вешалках, и огромной кроватью со слишком большим количеством подушек. Должно быть, именно здесь отдыхает его мама.

Я возвращаюсь в гостиную и делаю вывод, что узкая комната, которая тянется вдоль стены дома, изначально задуманная под небольшую библиотеку или офис, принадлежит Сойеру. Там матрас на полу и открытый чемодан со сложенной одеждой – как будто он не рассчитывает пробыть здесь дольше недели.

Из комнаты Люси доносится шепот, и я прислоняюсь к подлокотнику дивана, делая вид, что не шпионю, но это так. Я улыбаюсь, когда смотрю на страну чудес внутри. У Люси кровать принцессы с балдахином. Такая, о которой мечтает почти каждая маленькая девочка. Красивая прозрачная блестящая ткань спускается к самому полу. Бабочки мерцают по ней благодаря вращающемуся ночнику, а вокруг кровати расположился целый зоопарк плюшевых животных.

Люси похожа на безвольную тряпичную куклу, когда Сойер помогает ей лечь в постель. Они читают молитву, что-то о Божьей защите, а затем переходят к списку людей, которых они хотят, чтобы Бог благословил. Он целует ее в лоб, а когда начинает отстраняться, она наклоняется и крепко обнимает его.

Это милое зрелище, и я не понимаю, как этот парень может вести себя как придурок в школе, но при этом так любить сестру. Не хочу, чтобы он знал, что я наблюдаю, поэтому заинтересованно изучаю пол.

Сойер оставляет дверь Люси приоткрытой, а затем поворачивается ко мне.

– Извини, что так долго. У нее кошмары с тех пор, как мы переехали, поэтому я стараюсь сделать время перед сном как можно более приятным для нее в надежде, что это поможет.

– Все в порядке.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – Он идет на кухню. – Нам не из чего выбирать. У нас есть молоко, апельсиновый сок, у мамы, возможно, есть что-то диетическое и…

– Ты рассказывал своим друзьям или кому-нибудь еще о моей опухоли? – Я упираюсь бедром в дверной косяк кухни, когда Сойер открывает холодильник. Он смотрит в него дольше, чем нужно, а затем закрывает дверцу.

– Нет.

– А ты собираешься это сделать?

Он качает головой и смотрит мне в глаза.

– Это не мои секреты, чтобы так легко их рассказывать.

Я должна была почувствовать облегчение, но не чувствую. Ведь он может передумать.

– Это смертельно? – спрашивает он, и его прямота сбивает меня с толку.

– Ты спрашиваешь, не умираю ли я?

Сойер засовывает руки в карманы джинсов.

– Да.

– Да.

Его глаза практически вылезают из орбит.

– Мы все умираем. На самом деле у меня есть несколько теорий на этот счет. Ты когда-нибудь задумывался о том, что мы могли бы жить вечно, если бы нашли что-то, чем можно дышать, кроме кислорода? То есть кислород тоже работает, но в то же время он медленно убивает нас. А что если нам не суждено состариться на самом деле, но кислород отравляет нас?

Он сжимает губы, как будто раздражен, и я действительно не знаю, почему он злится. Не я заставляла его влезать в мои проблемы.

Позади меня раздаются шаги, и взгляд Сойера резко останавливается на моем плече. Холодная дрожь пробегает по моей спине, и я умираю от желания посмотреть, там ли эта маленькая девочка, но знаю, что ее там нет.

– Ты это слышала? – спрашивает он.

– Да. Я же говорила тебе, что в этом доме водятся привидения.

– Ха.

– Моя опухоль небольшая и доброкачественная, – я меняю тему, потому что он еще не готов поверить. – Это может вызывать головную боль, но в остальном я в порядке.

Сойер переводит взгляд с гостиной на меня, потом обратно на гостиную и снова на меня.

– И поэтому ты все время ведешь себя по-другому?

Мой позвоночник напрягается.

– Так, значит, из-за отсутствия опухоли мозга ты ведешь себя как придурок?

Не знаю почему, но он улыбается. Это не веселая улыбка, он просто слегка приподнимает уголки губ, но это странно очаровательно.

– Это ответило бы на массу вопросов о том, что со мной не так.

Я борюсь с этим, но все же улыбаюсь. Отталкиваюсь от дверного косяка и захожу на кухню. На деревянном столе лежат коробка и вещмешок, которые дал нам Макс. Я беру цифровой диктофон и направляю его в сторону Сойера.

– Есть несколько вещей, о которых я должна сказать, если ты будешь работать со мной.

– Какие, например?

– Некоторые места, куда я хочу попасть, закрыты для посетителей, так что нам, возможно, придется применить творческий подход к расследованию. Например, я хочу обыскать туберкулезную больницу на холме, и это рискованно, потому что туда любит наведываться полиция.

– Мы что, собираемся вломиться туда? Через вестибюль? Через деревянные заграждения?

Да, через те самые, которые власти установили, чтобы не дать подросткам пробраться внутрь. Обычно это срабатывает. Большинству достаточно острых ощущений просто при попытке подняться по холму, а затем войти внутрь. Но некоторые, как Лео, рискнут и пойдут дальше.

Я качаю головой:

– Скорее, это будет похоже на просьбу войти. Вообще-то ты будешь вламываться, а потом приглашать меня войти, потому что именно так я себя и веду. Так ты со мной или нет?

В его глазах появляется дерзкий блеск, который привлекает. Может быть, в Сойере Сазерленде есть что-то большее, чем казалось с первого взгляда. Может быть, он такой же жадный до жизни, как и я, и если это так, то следующие несколько месяцев будут дикими.

– Я определенно в деле.

Сойер

Сегодня понедельник, и я вхожу в класс в тот момент, когда звенит звонок. Моя учительница английского бросает на меня неодобрительный взгляд, но ничего не может сказать, поскольку технически я успел.

– Оттягиваете до последнего, мистер Сазерленд?

– Больше похоже на то, что прихожу в идеальное время.

Она улыбается: я ей нравлюсь, и это хорошо, потому что мне нужно выжить в этом классе. С тестами на чтение мы не друзья. Особенно с теми, которые нужно сдавать на время.

Мигель и Сильвия улыбаются мне, и я сажусь рядом с ними в середине класса. Бросаю взгляд на Веронику. Она сидит в дальнем углу и смотрит в окно, как будто видит лучший сон наяву. Ее короткие светлые локоны рассыпались по плечам, и из-за солнечных лучей, падающих на ее волосы, она выглядит как ангел с нимбом.

Мигель просит меня подвезти его на тренировку, и я отвечаю согласием. Сильвия начинает рассказывать о какой-то драме, случившейся на ее вечеринке у бассейна в пятницу. Парень говорил гадости о лучшей подруге своей девушки, и та подруга справедливо разозлилась. Теперь они ссорятся, потому что девушка защищает парня вместо подруги, и перепалка перекинулась на социальные сети.

– Обед обещает быть напряженным. – Сильвия откидывается на спинку стула, как будто эта ссора – конец света. – Каждая ждет, что я сяду за их столик, тем самым выбрав сторону, но я не могу решить.

Мне непонятно, зачем люди вообще заводят отношения. Однажды в детстве я слышал, как папа кричал на маму, что ему надоело ее нытье. Она закричала в ответ, что ее тошнит от его безответственности. Когда они не кричали, папа работал или смотрел телевизор, а мама заботилась обо мне. На людях же они притворялись влюбленными. Пары в школе один день ведут себя как влюбленные, а потом ссорятся месяцами. Любовные отношения как стадо быков, которое разрывает людей вокруг пары на части.

– Не садись ни с одной из них.

Сильвия резко вскидывает голову.

– Я должна. Они же мои друзья.

– Если они твои друзья, то почему заставляют тебя выбирать?

Она не успела ответить, так как миссис Гарсиа привлекла наше внимание. Ей двадцать с лишним лет, она чересчур энергичная, стройная женщина с прямыми черными волосами и широкой улыбкой. И вот эта улыбка становится еще шире, когда она объявляет, что мы продолжим вести выпускной проект «Пятерка заданий». Внутренне я издаю стон, а несколько человек громко выражают свое негативное отношение к этому заданию. Интересно, она получает удовольствие от чужих мучений?

– Ну ладно, – миссис Гарсия хлопает в ладоши. – Настал момент истины. Мне нужно знать, на какие группы вы разделились. Когда огласите состав, сядьте вместе с партнерами. Я хочу, чтобы к концу часа мне был представлен список возможных идей проекта.

Никто не вызывается первым, и, когда я снова смотрю на Веронику, вижу, что она все еще грезит наяву. Решив, что самый простой маршрут – самый быстрый, я поднимаю руку.

– Мистер Сазерленд, с кем вы будете работать? – спрашивает миссис Гарсия.

– С Вероникой Салливан.

– Что? – спрашивает Сильвия, и я слышу перешептывания, пробежавшие по классу.

Когда я снова оглядываюсь назад, то наконец-то привлекаю внимание Вероники. Ее голубые глаза встречаются с моими, и в них отражается любопытство, как будто она была застигнута врасплох. Вероника – это вызов, загадка, которую я не могу полностью разгадать, и, должен признать, мне это нравится.

Миссис Гарсия продолжает опрашивать остальных насчет их групп, а затем говорит приступить к работе. Когда я беру блокнот с папкой и встаю, направляясь к Веронике, Сильвия обхватывает мое запястье.

– Мне казалось, ты сказал, что не злишься на меня.

Ее вопрос едва слышен, но Мигель уже развернулся к нам и тоже ждет ответа. В комнате очень шумно. Столы скрипят по линолеуму, начинается низкий гул разговоров, но ощущение, что обвинение она прокричала.

– Все правильно, я не злюсь.

– Тогда почему ты не хочешь работать с нами? Твоя мама убедила консультанта поместить тебя в этот класс, чтобы мы могли помочь тебе с проектом. Иначе бы тебя здесь не было.

– Сильвия, – предупреждающе говорит Мигель.

– Это правда, – бросает она ему в ответ, – и он это знает. В пятницу вечером я ему все рассказала. Он сказал, что не злится, но это, очевидно, неправда. И теперь он делает неправильный выбор.

– Или я не хочу заставлять вас заниматься благотворительностью.

Сильвия вздрагивает.

– Ты мой друг, а не благотворительный фонд, и разве ты не подумал о том, как разозлится твоя мама?

Да, наверное, так оно и есть.

– Мне нужно, чтобы этот проект был моим выбором. А не ее.

– Еще не поздно, – продолжает Сильвия, как будто не слышала моих слов. – Сходи, скажи миссис Гарсиа, что ты перепутал.

– Сильвия, – обрывает Мигель, – пусти его.

Я использую эту возможность уйти и опускаюсь на стул напротив Вероники. Швыряю блокнот на стол и поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы заметить свирепый взгляд Сильвии, но она тут же отворачивается.

– Тебя что-то беспокоит? – спрашивает Вероника, и в ее голосе слышится британский акцент.

– Я в порядке.

– Ты уверен? – она возвращается к своему обычному успокаивающему тону, а затем кивает на Сильвию. – Потому что это выглядит не как порядок. Скорее, как большой беспорядок.

Согласен, но я справляюсь.

– Так что там с нашим проектом?

– Замещение. Мой любимый защитный механизм[10].

– А?

– Я учусь в классе с углубленным изучением психологии, что, вероятно, подходит только мне. Замещение – это когда ты перенаправляешь свои отрицательные эмоции и сублимируешь. То есть ты по-прежнему выплескиваешь свои чувства, но на другой предмет, например, пытаешься сделать что-то фантастическое, как сейчас ты собираешься вложиться в этот проект.

Я тупо смотрю на нее, так как ничего не понимаю.

– У меня для тебя хорошие новости, – говорит она, – с чеком твоей мамы все в порядке.

– Я и не сомневался, что так будет, – это ложь, и она должна бы меня беспокоить, потому что в последнее время я больше лгу, чем говорю правду.

– Расскажи мне что-нибудь о себе, – говорит Вероника.

– Что, например?

– Нам предстоит работать вместе, и до тех пор, пока вы не сняли у нас жилье, мы не разговаривали друг с другом. Совсем не говорили, ни одного слова. Мне кажется, что мы должны хотя бы попытаться притвориться дружелюбными.

Правильно.

– Я плаваю.

– А я – нет.

– Бассейн в ИМКА неплох, и он недалеко от вашего дома. Мне разрешают приводить с собой гостя, так что, если хочешь…

– Ты не понял. Я не умею плавать.

– Неприятный опыт?

– Я никогда этому не училась. Думаю, я плаваю как топор. Это звучит не очень весело, поэтому я не плаваю.

Вау.

– Как так получилось, что тебя не учили плавать? Это же невозможно.

– Невозможное возможно. И все же вернемся к проекту. Есть пара мест, которые я хотела бы посетить. Крытый мост, на котором видели призраков. Эти люди умерли, когда их машина сорвалась с моста и упала в реку. А еще участок дороги, на котором умерла девушка. Теперь она ходит там и ждет, чтобы кто-нибудь ее подбросил. И, если водитель остановится, она сядет на заднее сиденье и исчезнет, когда машина проедет мимо того места, где она умерла.

– Ты сейчас серьезно?

– Смертельно серьезно. – Ее губы дергаются в улыбке. – Ты понял каламбур?

Я остаюсь невозмутимым, и она хихикает, этот звук пробуждает что-то внутри меня. Напряжение в моих мышцах ослабевает, и я наклоняюсь вперед через стол.

– Мертвые люди на мостах, а потом на дороге. Что-нибудь еще?

– Это звучит как плохая версия книги доктора Сьюза[11]. «Не сыскать ли, не сыскать ли призраков на мосту? Или в парке? В зоопарке? На байдарке? Не найду!»

Я начинаю смеяться. Черт возьми, она смешная.

– Конечно же, я хочу облазить туберкулезную больницу.

От одной мысли о вторжении на чужую территорию внутри все загорается. То же самое происходит, когда я прыгаю со скалы. Не так сильно, но это неплохая замена.

– Я в игре.

– Нам нужно будет разузнать факты об этом месте, а затем и легенды. Я подумала о том, что сказал Макс: о разнице между реальностью и байкой. Думаю, что эта тема должна войти в нашу статью.

Мне нравится, как это звучит.

– Я слышал об этой больнице. В ней происходили всякие странности. Эксперименты, пытки, сатанинские ритуалы. Слышал даже, что призраки могут навредить, если полезешь, куда не следует.

Впервые я вижу скептицизм на лице Вероники.

– Ты в это веришь?

– Конечно нет.

– Так я и думала, – Вероника смотрит на меня изучающее, и это заставляет меня чувствовать себя так, словно я выставлен напоказ. – Ты читал?

– Учебник «Как поймать Каспера – дружелюбного призрака»?

– Нет. Я говорю о дневнике Эвелин. Как далеко ты продвинулся?

Я пожимаю плечами.

– Вероятно, не так далеко, как могли бы прочесть другие.

– И что ты об этом думаешь?

Я вспоминаю последнюю запись, которую прочел. Пока Эвелин устраивала свою жизнь в больнице, ей надоело это место, и она мечтала вернуться домой. Хотела, чтобы ее жизнь снова стала такой, как до диагноза.

Иногда я задаюсь вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы папа больше интересовался ролью отца и мужа, а не был предан работе, телевизору или видеоиграм. Скучал бы я, как Эвелин, по своей жизни до развода родителей? Даже притом, что наши обстоятельства различны, я понимаю ее. Она хотела жить и быть счастливой. Проблема в том, как нам это сделать? Она столкнулась с туберкулезом, а я не могу перестать прыгать со скал. В животе возникает тошнотворное ощущение, потому что я не уверен, что хочу дочитывать до конца. Когда вы изо дня в день боретесь за то, чтобы набрать полкило, что получаете в итоге?

– А кто-нибудь выжил после того, как ему поставили диагноз туберкулез?

Она кивает, но не говорит о том, что я хочу знать: выжила ли Эвелин. В итоге решаю сменить тему.

– Послушай, я смогу сам справиться с этим проектом. Возможно, мне потребуется больше времени, чем тебе, чтобы читать и писать, но я могу это сделать. Английский никогда не был моим любимым предметом, и я признаю, что в прошлом году сдался. Я устал от всего, что было так чертовски трудно, но больше такого себе не позволю.

Подмигивание Вероники развязывает узлы, скрученные в моей груди.

– Ты пытаешься заставить меня чувствовать себя лучше, потому что у меня опухоль мозга? Я сидела перед тобой на математике в прошлом году, и ты – математический бог. Знаю, шокирует, что мы вместе учились в одном классе. А все потому, что ты меня игнорировал.

– Ты же со мной не разговаривала, – возражаю я, но в ее немигающем взгляде есть что-то такое, что заставляет меня сомневаться, не ошибаюсь ли я.

– Я удивлена, что ты в этом году не записался на математические курсы, – говорит она.

И я тоже. Мое удивление распространяется еще и на открытие того, что мама поместила меня в класс с упором на английский. Кажется, она просто перекинула меня из класса с углубленным изучением математики в другой. Мы боролись за перемены, но, как всегда, победила она.

– Мама и тренер переживают, что я налажаю в плане оценок, поэтому не хотели, чтобы я перегружал свое расписание.

– Мой отец вел себя так же, когда мне в первый раз поставили диагноз, но он довольно быстро оправился.

– Ты доказала, что он ошибался?

– Нет, но я могу быть настоящей сукой, когда захочу.

Я смеюсь, и этот звук заставляет нескольких человек посмотреть на нас. Вероника дотрагивается до цветочной заколки в волосах, и легкая грусть омрачает ее прекрасное лицо.

– Мне помогло то, что мама была на моей стороне. Папа всегда ее слушал. – Она пожимает плечами, как будто ее слова ничего не значат, и пытается улыбнуться. – Так или иначе… в жизни всякое случается.

Мне хочется спросить о ее маме. Я еще не видел ни одной женщины в нашем общем доме и не могу отделаться от мысли, что ее родители тоже разведены. Я не спрашиваю, потому что не хочу, чтобы этот вопрос обернулся против меня.

– Опухоль все усложняет, да?

Она вертит в руках ручку, и, когда я собираюсь взять свои слова обратно, она говорит:

– У меня сильная мигрень. Иногда приступы просто ужасны, и я едва могу двигаться. Мне сложно в школе из-за них, но, когда мы проходим что-то важное, я стараюсь побороть боль и учиться. Обещаю, что не позволю мигрени испортить работу над проектом.

Она откладывает ручку, а затем принимается теребить край записной книжки. И я вижу, что эти слова ей дались нелегко.

– Головные боли выходят из-под контроля и иногда управляют моей жизнью.

Я понимаю это: когда что-то завладевает твоей жизнью. Когда тебя скручивает так сильно, что не можешь дышать.

– Спасибо, что никому не сказал, – говорит она, – я не хочу, чтобы меня жалели и говорили что-то из-за опухоли.

Мы сидим в углу комнаты, отбившиеся от остальных, и все же трудно сосредоточиться на таком глубоком разговоре, когда столько людей рядом. По крайней мере, мне. Я не люблю, когда люди лезут в мои личные дела, но она открывается мне, и кажется неправильным не сделать того же в ответ.

– Когда у тебя дислексия… иногда люди думают, что я ничего не умею делать. Когда они узнают, что это, я вижу, как их лица вытягиваются, как будто они жалеют меня, и я ненавижу это. Дислексия – отстой, и это не то, с чем мне хотелось бы жить, но она не делает меня хуже.

– А что такое дислексия?

– Она у всех отличается. То, что испытываю я, не может испытывать другой человек с дислексией. Мы все разные. В моем случае буквы в словах прыгают, и это не значит, что в один миг они замирают. Они продолжают двигаться. Я умею читать, но для этого требуется тонна концентрации. И так много времени, что я едва успеваю дочитать отрывок из этих чертовых тестов на понимание прочитанного до истечения отведенного времени. Я учусь по ИОП – индивидуальной образовательной программе. Иногда это помогает, потому что мне дается больше времени, но иногда и это не спасает. Иногда учителя забывают, что я учусь по-другому, и мне не хочется напоминать им об этом. Потому что это привлечет ко мне больше внимания, а я от этого устаю.

Я замираю на мгновение, когда воспоминания, совсем не хорошие, обрушиваются на меня, и продолжаю.

– Это произошло в первый год, когда был поставлен диагноз. Я помню, как однажды в начальной школе, в третьем классе, мы должны были ответить на вопросы о себе и нарисовать картинку. Ну, знаешь, типичные вещи: что я люблю есть, спорт, которым занимаюсь, любимый фильм. Учительница вывесила наши рисунки на доске объявлений в коридоре. Я помню, как пришел домой и плакал, умоляя маму и папу не ходить на день открытых дверей, потому что не хотел, чтобы они видели мой рисунок рядом с остальными. Почерк у всех был аккуратный, слова написаны без ошибок. Мой же был беспорядочным, и вряд ли что-то было написано правильно. Я был смущен, а потом мама разозлилась, когда увидела рисунок, потому что думала, что я недостаточно стараюсь. Но вот в чем дело – я очень старался. Я отдал этому рисунку все свои силы, и все равно он не оказался достаточно хорош.

Я замолкаю, и Вероника дает мне время. На ее лице нет ни капли жалости, только понимание. А потом она делает нечто неожиданное: наклоняется вперед и кладет свою руку поверх моей. Мягкие пальцы, нежное прикосновение, и мое тело словно оживает.

Как будто я был во тьме, жил в черно-белом мире, а затем щелкнул переключатель, и все обрело цвет.

– Спасибо, что поделился этим. – Боже, какой у нее красивый голос.

– Кроме психолога, поставившего мне диагноз, ты единственный человек, которому я рассказал, каково это – читать, – говорю я.

Она расплывается в лучезарной улыбке, но, к сожалению, убирает свою руку с моей.

– Значит, ты говоришь, что я особенная.

– Пожалуй, да, – смеюсь я.

– Не верю! – Она притворно ахает. – Сойер Сазерленд, самый популярный парень в школе, и я ему нравлюсь? Тебе лучше быть осторожнее. Если станешь болтаться со мной слишком часто, люди начнут сплетничать.

– Я не популярный. – Но они все равно болтают.

Вероника притворно закатывает глаза.

– Да ладно. Ты король, и ты это знаешь. И я нравлюсь королю, – последнюю часть она пропевает, будто ей пять. – Я нравлюсь Сойеру.

Она игриво толкает меня ногой, и мое сердце замирает. Такие реакции для меня странные, и это сбивает с толку. В ее великолепных голубых глазах пляшут смешинки, и я удивляюсь, как провел рядом с ней столько лет и никогда не замечал таких глаз и завораживающего голоса.

– Ребята, осталось пять минут, – напоминает миссис Гарсия, и Вероника улыбается мне, прежде чем открыть свой блокнот и начать писать.

Я потираю затылок, потягиваюсь и с ужасом обнаруживаю, что мое сердце бьется быстрее.

Возьми себя в руки, Сазерленд. Возьми себя в руки.

Вероника

– Ты не можешь впустить ее, – шепчет мама мне на ухо, и ее предупреждение заставляет мою кровь заледенеть. Сегодня вечер понедельника, и я наблюдаю на мониторе записи камер, как Глори входит в фойе дома и начинает подниматься по лестнице.

Те же горожане, которые думают, что я просто странная, ее считают сумасшедшей. Но это не мешает им приходить к ней домой и отдавать деньги за сеанс ясновидения. Может быть, ее и не приглашают на самые шикарные вечеринки в городе, но смех Глори слышен всю дорогу до банка, куда она идет, чтобы обналичить их чеки.

– Если ты ее впустишь, – говорит мама, – она заставит меня уйти.

Мой взгляд устремляется к маме, и в ее глазах появляется страх.

– Зачем ей это?

– Потому что именно для этого Бог дал Глори ее дар видеть духов. Она должна привести тех из нас, кто задержится в этом царстве, к следующему. Вспомни, что я тебе говорила, Ви. Будь осторожна с теми, кого приглашаешь в свой дом. Смерть, приглашенная однажды, становится слишком сильна, чтобы остановить ее в следующий.

Я подпрыгиваю, когда раздается стук в дверь. Не хочу, чтобы мама уходила. Мне нужно, чтобы она была здесь, со мной, но…

– Может, тебе лучше уйти? То есть я не хочу, чтобы ты уходила, но не будешь ли ты счастливее на небесах?

Во мне теплится надежда, которая почти душит: я так отчаянно хочу, чтобы она сказала, что смерть не страшна.

Мама наклоняет голову, потом протягивает руку и гладит меня по щеке.

Я закрываю глаза от этого кроткого мягкого прикосновения и жалею, что не могу обнять ее. По какой-то причине мы можем легко прикасаться друг к другу, но не можем обняться. Это одна из вещей, по которым я скучаю больше всего, – по ее крепким надежным объятиям. Она всегда пахла розами и детской присыпкой, и, как бы холодно ни было снаружи, с ней было тепло.

– Почему я должна хотеть оставить тебя и твоего отца? Нет такого места, где я предпочла бы быть без вас.

Глори стучит снова, и мой пульс учащается, когда она кричит:

– Я знаю, что ты там, Ви, прекрати тянуть время и открой дверь.

– Что же мне делать? – спрашиваю я.

– Игнорируй ее.

– Глори не может заставить тебя уйти, не так ли? Разве ты не можешь остаться, если хочешь?

Еще один стук, но на этот раз громче:

– Взгляни на камеру, Ви, и я обещаю, что ты откроешь дверь.

Глори поднимает какую-то толстую, замотанную палку, и моя мама начинает мерцать. Честное слово, мерцать. Как будто она здесь, а потом ее нет, и это вызывает панику, которая стремительно разливается по моим венам.

– Мне сказали воспользоваться этим, если ты не откроешь эту дверь, – кричит Глори.

– Открой дверь, – беспокойство в голосе мамы усиливает мое, – но заставь ее уйти. Быстро. Она будет лгать, чтобы получить то, чего хочет. Инстинкты заставляют ее прогонять духов, но она не понимает, что некоторым из нас нужно остаться.

Затем мама исчезает, и эта внезапность заставляет мои легкие сжиматься. Я оглядываю комнату – никого, и это делает меня странно опустошенной. Раздаются шаги на лестнице, и я снова обретаю способность дышать. Она не ушла, просто куда-то переместилась.

Я отпираю замки и открываю дверь. У Глори длинные, песочно-светлые волосы, мелкие натуральные кудряшки. На ней длинная многослойная светло-голубая юбка и белая блузка с открытыми плечами. В руках она держит сверток, а на сгибе руки – плетеную корзинку для пикника.

– Привет, Ви, – говорит Глори. – Ты собираешься впустить меня?

Я не хочу этого делать, но…

– Конечно.

Глори входит и настороженно оглядывает мой дом.

– Ты пропустила наш ежемесячный сеанс исцеления. – Она пронзает меня своим пристальным взглядом. – Дважды.

– Прошу прощения. Я была очень занята.

– Хм-м-м, – Глори проходит дальше в комнату, с каждым шагом все более неуверенно, чем прежде, – ты мне все время снилась.

– Только в хороших снах, верно? – Моя улыбка кажется фальшивой, и я держу пари, что так она и выглядит.

– Нет.

Дерьмо.

– Ты знаешь, что это? – она поднимает пучок травы, который держит в руке.

Не уверена. Она использовала его и раньше, когда я приходил к ней домой для психического исцеления, и когда она очищала мою ауру.

– Какая-нибудь дорогая трава?

– Шалфей, и он используется, чтобы избавить твое тело и твой дом от нежелательной негативной энергии.

– Звучит неплохо.

Глори идет к эркерному окну, и у меня внутри все сжимается, когда она проводит рукой по подушкам любимого места мамы. Затем она переводит взгляд на пианино. Мамино пианино. Там, где мама сидела до того, как Глори подошла к двери.

– Я помню, когда мы впервые встретились, ты все время играла на пианино. Красиво, если память мне не изменяет.

Я играла. Мама научила меня. Музыка принадлежала мне и ей. Но после того, как мама умерла, я перестала.

– Мне любопытно, – продолжает Глори, – почему в моих снах ты окуриваешь этот дом, и когда делаешь это, то очень напугана?

– Окуриваю? – невинно спрашиваю я.

Она машет палкой в воздухе.

– Акт сжигания трав, чтобы избавить дом от духов. А теперь скажи мне, почему я видела то, что видела?

– Понятия не имею.

– А еще лучше ответь на вопрос: почему сегодня утром ко мне явился ангел и сказал, что ты выбрала очень опасный путь? Путь, который повлияет на твое здоровье, твою семью и вмешается в духовное?

Мы пристально смотрим друг на друга. Я пытаюсь не выглядеть виноватой. А она с неодобрением смотрит на меня.

– Выкладывай, – требует Глори, и мои плечи опускаются.

– Ничего особенного в этом нет. Я пишу свою выпускную работу на тему, существуют ли призраки или нет.

Глори морщится и, пока корзина для пикника скользит от сгиба ее локтя к запястью, спрашивает:

– И как же ты собираешься осуществить этот проект?

– Я собираюсь провести кое-какие исследования и, – я нервно тереблю пальцы, – побывать в местах с привидениями.

– Чтобы пообщаться там с ду́хами?

Я киваю. Глори треплет меня по голове, как маленькую, а потом идет на кухню и ставит корзину на стол.

– С того самого момента, как встретила тебя, я говорила тебе быть осторожнее с ду́хами.

– Технически, – я поднимаю палец вверх, – ты сказала мне избегать первого этажа, и я это делаю.

По крайней мере, до недавнего времени делала.

– Потому что ты антенна, – разочарование просачивается в ее тон, – ду́хи тянутся к тебе, и, когда ты начинаешь общаться с ними, то приглашаешь их присоединиться. И не все ду́хи – хорошие люди. Некоторые вообще не ду́хи, а демоны. Ты не обучена понимать разницу. И что ты будешь делать, когда что-то негативное прилипнет к тебе, и ты притащишь его домой?

– Позвоню тебе?

– Конечно же да. Но тебе не стоит больше ничего тащить в этот дом. Тот, кто живет на первом этаже, любит играть с людьми в игры. Вы с отцом защищены, я позаботилась об этом, но та сущность привлекает восприимчивых людей, а затем использует их слабости. Последнее, что тебе нужно, – еще больше негативной энергии в этом доме и, возможно, такая ситуация, которую я не смогу контролировать.

– Не думаю, что ду́хи внизу так плохи, как ты считаешь.

– Ты говоришь так, потому что думаешь, что это ребенок.

– Я знаю, что это ребенок.

– А я говорю тебе, что есть нечто большее, чем просто ребенок. Там скрывается что-то еще, и я не понимаю, почему ты решила поиграть в наивность. Ты слишком умна для этого, Ви, и мне любопытно, почему ты избегаешь меня, почему берешься за этот проект и почему лжешь мне о том, что не бывала внизу. Этот дом живой, он говорит, и я знаю, что ты проводила время в жилых помещениях на первом этаже. На самом деле этот дом кричит на меня – так громко и столькими голосами, что я едва могу понять, что они говорят.

Она прикладывает руку к голове, как будто пытаясь унять боль, и я понимаю, что она чувствует.

– Мне жаль, что тебе больно, – говорю я, и чувство вины давит мне на грудь. – Я знаю, как сильно ты ненавидишь находиться здесь.

– Я беспокоюсь за тебя. Иначе меня бы здесь не было. – Стараясь не обращать внимания на боль, Глори поднимает голову. Я могу это сказать, потому что делаю так постоянно. – Мне нужно окурить ваш дом, и для этого мне нужно твое разрешение.

– Зачем?

– Мне нужно избавить дом от духов, которых он собрал за последние несколько лет, и мне нужно твое разрешение, поскольку кто-то позволил им остаться здесь. Я предполагаю, что этот человек – ты. Хотя я понимаю, что бо́льшая часть этих духов приходила в дом к жильцам, которые снимали квартиру внизу, и они оставались, когда люди уезжали, потому что ваша энергия создает благоприятную обстановку.

Все в этом доме всегда было дружелюбным. Может быть, мама и права. Может быть, Глори не понимает, что для ду́хов это нормально – задерживаться.

– Я впервые окуривала дом, когда ты подружилась с Джесси, и продолжаю это делать на протяжении многих лет. Я не смогла никого выселить, потому что они были раскиданы по всему дому, а у меня не было разрешения ни от тебя, ни от твоего отца. Мне удалось свести к минимуму влияние и силу негативной энергии, но я понятия не имела, насколько она выросла со времени моего последнего визита. Там, внизу, притаилось какое-то зло, и ты должна позволить мне вытеснить его.

Я обхватываю себя руками, думая о маме. А что если Глори случайно заставит ее уйти?

– Папа скоро будет дома. На этой неделе он доставляет груз в наш район, и я не думаю, что он обрадуется, увидев, как ты ходишь вокруг и пытаешься сжечь его дом.

– Мои ангелы сказали мне, что ты так скажешь. – Она замолкает, ожидая, что я отвечу, но мне нечего добавить.

– Ты играешь в опасную игру, – говорит она. – Но я буду рядом, если ситуация выйдет из-под контроля. А пока, – она открывает корзину, достает еще одну грязную палочку и ракушку, – я оставлю их тебе. Когда созреешь для этого, открой все окна и все двери в доме, включая шкафы. Зажги палочки и пройди через весь дом, и ты должна приказать духам уйти. Как только закончишь, потуши палочки, раздавив их в этой скорлупе. Тогда позвони мне, и я сделаю все возможное. Ты меня поняла?

Я киваю, потому что всегда считала Глори потрясающей, и лгать ей не очень приятно. Она кладет грязные палочки и ракушки на кухонный стол, а затем пересекает комнату и подходит ко мне.

– Ты никому не помогаешь, ни живым, ни мертвым, давая духам место для ночлега, – говорит она. – Им нужно двигаться дальше.

– Но почему?

– Потому что мы предназначены для большего, чем быть здесь. Земля – это не наш конечный пункт назначения – это детский сад. Смерть – это переход из одного места в другое. К тому же, если духи не двигаются дальше, то и мы тоже топчемся на месте.

Она заправляет мне волосы за ухо, как это делала мама.

– Джесси сказал мне, что твои головные боли усиливаются. Я принесла кристаллы: аметист и турмалин. Они тебе помогут. Я заметила гамак на заднем дворе. Давай пойдем туда, и я проведу исцеление. В доме слишком шумно для меня, чтобы здесь оставаться.

– О’кей. – Но я не двигаюсь с места.

Ужас наполняет меня, когда я думаю о маме и о том, что Люси снятся кошмары, о том, что активность в доме, кажется, растет.

– А почему я магнит для духов?

– Во-первых, ты веришь.

Правда.

– Кроме того, некоторые редкие люди делят место между живыми и мертвыми, и ты иногда бываешь там.

Я говорю прямо то, вокруг чего она танцует.

– Потому что я умираю.

– Не так быстро, если я смогу помочь. Ну же, давай призовем нескольких ангелов, чтобы они сделали свою работу, – Глори берет меня за руку, и я прижимаюсь к ней, как ребенок, и следую через дверь вниз по лестнице.

Сойер

Среда, 13 марта:

Сегодня ничего особенного не происходит. Мне немного лучше, но на самом деле, дневник, я пренебрегаю своими лекарствами. Я просто не могу успокоиться настолько, чтобы смолчать об этом.

Гарри и Джо подошли и сели рядом с Тилли и мной. Они вели себя слишком глупо, чтобы выразить это словами, и, конечно же, я очень на них рассердилась.

Но, вероятно, я была несносна из-за ужаснейшего плеврита. Мне покрасили бок йодом.

Плеврит – это воспаление внутренней грудной стенки легких. Поиск в Google по этому слову выдал фотографии людей, страдающих от боли. Не верится, что нанесение йода на кожу помогает, но это был тысяча девятьсот девятнадцатый год. Не думаю, что там вообще было что-то полезное. Еще не могу представить себе это лечение на открытом воздухе. Они лежали там, даже когда было холодно. Даже когда было жарко. Лежали неподвижно, тихо, ничего не делали… часами. Похоже на ад. Наверное, я был бы очень похож на Эвелин. Я бы лег туда на лечение, потому что это было необходимо, но в результате оно наверняка оказалось бы потерей времени.

Люси сидит на полу в гостиной и смотрит мультики, заставив кофейный столик тарелками с едой. Если мама узнает, она взорвется, но мне нужен перерыв. Я кладу дневник Эвелин на столик, беру кастрюлю и выкладываю на тарелку Люси еще одну порцию макарон с сыром.

Иду на кухню и ставлю кастрюлю рядом со стопкой вещей, которые нужно постирать. Я помогал Люси с домашним заданием, играл с ней в куклы, пока мне не начало казаться, что мой мозг вот-вот взорвется, приготовил ей ужин. У кухонного окна я оглядываюсь и замечаю Веронику, лежащую в гамаке, в то время как городская сумасшедшая/экстрасенс стоит над ней около ее головы.

Мой мобильный оживает, и я хмурюсь, когда вижу имя отца. Вставляю один наушник и слушаю текстовое сообщение с помощью приложения Text-to-Voice:

Пришло время мне снова пообщаться с вами двумя. Когда ты сможешь подъехать, чтобы я мог увидеть тебя и Люси? Выбирай: в эти выходные или в следующие?

Никогда. Как тебе такой ответ? Я записываю ответ с помощью того же приложения:

Как насчет того, чтобы заплатить алименты?

На улице урчит двигатель, и свет фар маминого автомобиля скользит по парковке. В задней части дома есть гараж, достаточно большой для фуры без прицепа, которая подъехала сюда ранним субботним утром. Нам не разрешается оставлять машину в гараже или рядом с ним, только на одном из двух парковочных мест сбоку или на улице перед домом…

Мой мобильный звонит два раза подряд. Это папа. И, когда он звонит в третий раз, я выключаю телефон. У меня нет сил выслушивать его глупые оправдания.

По тому, как мама хлопает дверцей машины и мчится по дому, абсолютно ясно, что Сильвия рассказала Ханне об английском, а Ханна рассказала маме. А может быть, Сильвия донесла лично. Задняя дверь распахивается, и мама срывает с себя темные очки.

– Да что с тобой такое, черт возьми?

Я прислоняюсь спиной к стойке и складываю руки на груди.

– Можешь следить за своим языком? Люси в гостиной смотрит мультики, ест ужин, который ты, а не я, обещала приготовить сегодня вечером. И спасибо, что забрала ее из детского сада, как ты тоже обещала. Из-за этого мне пришлось пораньше уйти с тренировки. Теперь мы должны больше денег детскому саду за опоздание, и директор был ужасно зол. Тренер опять сердится и в том, что ты к нему подлизываешься, винит меня, а не тебя.

Мама дергается, как будто я швырнул ей в лицо бейсбольный мяч.

– Я тебе ничего не обещала.

– Обещала. Вчера вечером, перед тем, как лечь спать, я попросил тебя забрать Люси и приготовить ужин, так как у меня была поздняя тренировка.

– Тебя, должно быть, подводит память, потому что я бы такого не забыла.

Мышцы на моей шее напрягаются.

– Я вошел в твою комнату вчера в десять вечера и сказал…

– Хватит! – кричит она – Я не хочу ничего слышать! Я бы запомнила, ты ошибаешься. И вообще, все это не имеет никакого отношения к реальной проблеме. Как ты мог отказаться работать с Сильвией? Ты хоть представляешь, за сколько ниточек мне пришлось потянуть, чтобы перевести тебя в этот класс английского? Представляешь, сколько времени я потратила?

Мое зрение затуманивается, а пульс стучит в ушах, но я молчу, потому что неважно, что я скажу. Мое мнение никогда не имело значения.

– И теперь я выгляжу как дура, а ты рискуешь своей успеваемостью и карьерой пловца, чтобы доказать свою правоту?

Мигель.

Сильвия.

=Мама.

Люси.

Папа.

– И какой же в этом смысл, Сойер? Я не понимаю, почему ты так поступаешь с собой. Почему так поступаешь со мной?

Выпускная работа.

Плавание.

Я не ошибаюсь, меня не подводит память.

=Голова гудит.

Вероника.

Школа.

=Ладони становятся липкими.

Встречи анонимных алкоголиков.

=Не могу дышать.

– Объясни мне, что именно ты пытаешься доказать, решив сделать этот проект с самой странной девочкой в школе!

– Странной? – переспрашиваю я.

– Сильвия рассказала Ханне об этой девушке: что она делает странные вещи, странно одевается и тусуется с этим маргиналом Джесси Лахлином и тем хиппи Назаретом, который на прошлой неделе остановил движение из-за кошки. Они неудачники, Сойер, даже сумасшедшие, и я не позволю тебе стать одним из них!

– Эта неудачница – девушка, которая живет наверху и скрывает от своего отца, нашего домовладельца, тот факт, что твой чек отклонили. Она обналичивала его и знает, что у нас не было денег. И она согласилась дать нам тогда отсрочку. Так что я бы дважды подумал, прежде чем так говорить о Веронике, потому что именно благодаря ей у нас есть крыша над головой. И как насчет того, чтобы вспомнить себя валяющейся у двери, прежде чем снова входить и кричать на меня.

Я выдергиваю ключи из кармана, и, когда прохожу мимо мамы, она пытается остановить меня, схватив за плечо, но ей меня не нагнать, да и плевал я.

– Сойер, – зовет она, следуя за мной, но я быстро захлопываю дверцу своей машины. Завожу двигатель, и шины визжат, когда я слишком быстро сдаю назад, а затем срываюсь с места.

Я поворачиваю слишком быстро.

Я знаю, о чем просил маму.

=Я знаю, что слышал.

Я знаю, что не отвечаю за все.

Она ошибается.

=Выжимаю сто тридцать на шоссе.

Я уезжаю из города.

=К прыжку.

К обрыву.

=К смерти.

* * *

Мы с Сильвией на мгновение встречаемся взглядами в коридоре, рядом с кабинетом английского. Она все еще злится на меня, а я – на нее. Ненавижу это, но не знаю, как все исправить. Она одна из моих лучших друзей, но это не дает ей право злиться на меня потому, что я не согласен с планом мамы. Я рад, что на английском нам приходится сидеть со своими группами. Это позволяет нам с Сильвией хоть на одном уроке избегать друг друга, не прикладывая к этому усилий.

– Она злится, – говорит Мигель, подходя ко мне, и Сильвия входит в класс.

– Думаешь? – сарказм на полную.

– Она чувствует себя так, словно ты ее предал.

Как и я.

– Мне не следовало бы вмешиваться, но разве ты не думаешь, что вы слишком долго дружите, чтобы сейчас вести себя так?

Я поворачиваюсь к нему.

– Значит, я должен попросить прощения? Честно говоря, не знаю, что я сделал не так.

Мигель встает передо мной, отрезая путь к классу.

– Я согласен. Но ты выбрал другого партнера. Это не задело мои чувства, но ее точно ранило. Она расценивает это не просто как смену проекта, она считает, что ты променял вашу дружбу на дружбу с Вероникой. Я не понимаю, почему Сильвия расстроена, но спрошу вот что: почему ты хочешь обидеть Сильвию из-за этой странной девушки? Вместо той, с кем ты дружишь с тех пор, как переехал сюда, выбираешь этого фрика, которая наверняка может перерезать тебе горло посреди ночи.

– Она не странная, – говорю я и слышу гнев в своем голосе. – Не говори так о ней.

Лицо Мигеля искажается, когда он отходит в сторону, пропуская меня в класс.

– Ты проиграл весь спор после этого аргумента.

Моя голова опускается, когда я вхожу. Вероника одета в белое разорванное платье феи, на ее спине крылья, а на лице, одежде и теле – пятна бутафорской крови. Вчера вечером она написала мне, что сегодня Хеллоуин, хотя на дворе сентябрь, и велела принарядиться. Я отклонил это предложение, но согласился привести Люси отведать хеллоуинских сладостей.

Весь класс пристально смотрит на нее, шепчется и говорит во весь голос так, чтобы она слышала. Это неправильно, но Вероника год за годом делает из себя легкую мишень. Я не понимаю, почему она сама усложняет себе жизнь.

Сильвия все еще смотрит на меня, как будто я должен что-то сказать. Мы были друзьями с тех пор, как я переехала сюда, но дружба должна работать в обоих направлениях. Не только я всегда должен отдавать. В какой-то момент мне тоже хотелось бы начать принимать.

Сильвия сдувается, когда я прохожу мимо нее. Чего она не понимает, так это того, что мне тоже больно, но она хоть раз должна встать на мою сторону. Но только не с мамой.

Я падаю на свое место, и Вероника оценивающе смотрит на меня.

– Без костюма?

– Сегодня не Хеллоуин.

– Но ведь это и есть волшебство. Кто-то другой сказал тебе, что сегодня не Хеллоуин, и ты решил в это поверить.

Я тупо смотрю на нее, и она задумчиво смотрит на меня в ответ.

– И кто ты? – в конце концов спрашиваю я.

– Фея.

– Тогда зачем кровь?

– Я плохая фея.

Думаю, это имеет смысл, по крайней мере, в мире Вероники.

От пристального взгляда Сильвии на мне мир Вероники кажется намного более привлекательным, чем мой, так что, возможно, она единственная, кто живет правильной жизнью.

Раздается звонок, и миссис Гарсия протягивает нам бумаги. Она кладет план нашего дипломного проекта на мой стол и указывает на красную пятерку с плюсом. В ее улыбающихся глазах светится гордость.

Я изо всех сил стараюсь не реагировать, но, как только она отворачивается, придвигаю бумагу ближе, и губы растягиваются в улыбке от ее ободряющих комментариев. Черт возьми, это так приятно, особенно в классе английского. Я сделал половину исследований и половину письменной работы для этой статьи.

Вероника заглядывает в лист, который мы сдали в пятницу. С тех пор мы боялись, что миссис Гарсия заставит нас каждую неделю проходить тест на наркотики. Но, очевидно, она питает слабость к уникальному.

Учительница уже что-то говорит, обсуждая наш сегодняшний урок, а это значит, что мы должны быть внимательны, но вместо этого я протягиваю лист Веронике. Она прямо-таки сияет, и я могу сидеть и смотреть на эту милую улыбочку весь день. Даже несмотря на фальшивые пятна крови на лице, Вероника прекрасна с этим ореолом кудрей. Но что мне нравится в ней больше всего, так это ее непредсказуемость. Она всегда делает то, что я меньше всего ожидаю увидеть, а мне нравится, когда меня держат в напряжении.

Сегодня утром я просунул наушники под толстовку, чтобы незаметно слушать музыку, пока учитель рассказывает. Как только вставляю левый наушник, мне приходит сообщение. Я не выключал приложение text-to-voice, и текст воспроизводится.

ВЕРОНИКА: «Ты ведь знаешь, что в школе запрещено пользоваться мобильными телефонами?»

Я улыбаюсь и борюсь с желанием посмотреть на нее. Учитель поймет, что мы его не слушаем. Закрываю рот рукой и шепчу в микрофон:

– Я провожу исследование, и для этого собираюсь запоем смотреть «Сверхъестественное». Очевидно, когда мы отправимся на охоту за привидениями, нам следует взять с собой лопату, чтобы раскопать могилу. Также неплохо было бы постоянно носить с собой соль и паяльную лампу.

ВЕРОНИКА: «Ты убиваешь меня, Смоллс[12]».

Я: «Как ты считаешь, умник – это приобретенная или врожденная черта?»

Краем глаза замечаю, как уголки ее губ поднимаются вверх. Оба уголка.

Я снова шепчу в микрофон:

– Я читал статью в USA Today. Знаешь ли ты, что 45 процентов опрошенных верят в призраков? 18 процентов говорят, что видели их.

ВЕРОНИКА: «Охотно верю. И думаю, что статистика выше, просто люди боятся признаться».

Я: «Думаю, что те восемнадцать процентов ежедневно что-то принимают».

ВЕРОНИКА: «В нашем доме живут привидения».

Я: «Конечно-конечно. Я собирался написать твоему отцу, что нашел снежного человека, принимающего душ в нашей ванной».

Ее улыбка почти ослепляет.

ВЕРОНИКА: «Ты что, флиртуешь со мной?;)»

Раньше я никогда так не делал, но сейчас – да.

Я: «Ты очень милая. Конечно же, рано или поздно начался бы флирт».

Она краснеет.

ВЕРОНИКА: «Милая?»

Я: «А ты предпочитаешь определение «горячая»?»

ВЕРОНИКА: «Только если ты серьезно».

Я: «Я серьезно».

Вероника моргает, будто не верит словам на экране, но я серьезен как никогда.

Она снова пишет:

«А я серьезно про наш дом. Когда наберешься смелости, встретимся в полночь на лестнице».

Приятно сознавать, что ее это настолько взволновало, что она сменила тему разговора.

Я: «И кто сейчас флиртует?»

Она снова улыбается.

ВЕРОНИКА: «Я, определенно я».

– Мистер Сазерленд, – окликает меня миссис Гарсия таким тоном, словно она знает, что я ее не слушаю, и собирается вызвать меня в суд для дачи показаний. – Ответите на вопрос?

«Омоним», – пишет Вероника, и приложение произносит сообщение в наушнике. Это приложение просто находка, потому что мне не нужно смотреть на мобильный, чтобы увидеть ответ.

– Омоним, – говорю я, как человек, который родился с этим ответом на губах.

Миссис Гарсия приподнимает бровь, потому что понятия не имеет, каким образом я оказался прав, но продолжает свою лекцию. Украдкой бросаю взгляд на Веронику, и она борется с улыбкой, глядя прямо перед собой. Что еще удивительно в этой девушке, так это то, что она может печатать, не глядя на свой телефон: чудесное спасение.

Я: «Спасибо, что спасла».

ВЕРОНИКА: «Никаких проблем. Для этого и нужны друзья».

Друзья. Я снова смотрю на нее, она подмигивает мне, и это чистый кайф – почти такой же, как если бы я стоял на краю обрыва. Это ощущение очень похоже на падение, хоть и не реальное. Сбивает с толку, но тоже дарит наслаждение, и мне нравится.

Вероника

– Вероника, – тихо говорит Сойер, и я чувствую тепло легкого прикосновения к своей руке. – Мы уже на месте.

Я поднимаю голову от пассажирского окна и моргаю, чтобы прогнать сонливость: неожиданно для себя я задремала. По моей коже пробегает приятная дрожь, когда понимаю, что Сойер не убрал руку. Это касание кажется таким естественным, как будто так и должно быть. Оно заполняет холодную черную дыру, о существовании которой я не подозревала, пока не ощутила его тепло. Но, как только я начинаю наслаждаться этим, Сойер убирает руку. Я хмурюсь, и он хмурится в ответ.

Сейчас конец сентября, и мне кажется, что прошла целая жизнь с тех пор, как мы с Сойером получили официальное одобрение проекта от миссис Гарсия. Выкроить время для встречи между его тренировками по плаванию, работой в качестве спасателя и моим рабочим графиком было сложно, но сегодня нам наконец-то удалось встретиться.

Когда мы вышли из дома, у меня была легкая головная боль, которая угрожала стать сильнее. Я рано встала, чтобы заняться исследованием для нашего проекта, и из-за чтения с экрана компьютера заболели глаза. После была долгая, шумная и людная смена в магазине «Сэйв Март». Дома мне хватило времени только на то, чтобы успеть съесть батончик мюсли, прежде чем встретиться с Сойером и Люси на крыльце.

Люси болтала без умолку, пока Сойер вез ее к подруге на ночевку. А потом мы высадили ее и остались вдвоем. Музыка играла, но очень тихо, и после обмена любезностями «Как дела?» и «Я в порядке» мы погрузились в молчание. Я собиралась поговорить с ним о своих мыслях насчет моста, но потом передумала. Я закрыла глаза только на секунду, но… очевидно, заснула.

– Прости, что пришлось дотронуться, но ты не просыпалась.

– Все в порядке. – Мне это понравилось, и я бы хотела, чтобы он сделал это снова. – Я могу спать очень крепко.

Потягиваясь, я понимаю, что мои мышцы одеревенели от неудобного положения во сне. Аккуратно перебираю волосы и нахожу заколку с подсолнухом, которая, видимо, расстегнулась, пока я спала. Снимаю ее, цепляю к футболке с открытыми плечами и снова потягиваюсь.

– Извини, что заснула.

– Не беспокойся об этом. – Он указывает подбородком на ветровое стекло. – Что думаешь?

Меня охватывает благоговейный трепет, когда я понимаю, что мы здесь, на крытом мосту. Узкий деревянный мостик выглядит едва ли достаточно широким, чтобы по нему могла проехать одна машина, и если у водителя хватит смелости пересечь его, то единственное, что удержит автомобиль от падения в воду, – несколько слоев деревянных досок. Старая черепица моста выглядит зловеще, как грозовая туча, которая запирает путников в сооружении, как в тюрьме.

– Невероятно, – говорю я. – Ты готов?

– Ко львам, медведям и тиграм? Конечно.

Мы выходим из «Лексуса» Сойера, припаркованного на грунтовом участке обочины. Это место находится к северу от Лексингтона, и на западе виднеется отголосок угасающего заката. Теплый ветерок доносит аромат густого леса, окружающего нас, и мир приобретает сероватый оттенок, когда день сменяется ночью. Скоро небо станет восхитительно темным, огни погаснут, и только призраки будут прятаться в тени.

Я присоединяюсь к Сойеру на капоте машины и играю с цифровым диктофоном в руке.

– Как только совсем стемнеет, мы выйдем на середину моста и включим магнитофон. Мы зададим вопрос, дадим духу время ответить, а затем зададим еще один вопрос.

Скептицизм на его лице говорит мне, что он считает меня ненормальной, и это норма.

– А ты знаешь, какой глубины обрыв? Расстояние кажется внушительным, и я не уверен, что этот мост безопасен.

– Так и есть. Он небезопасен. – Я указываю на предупреждающий знак позади нас, а затем веду пальцем вдоль дороги, чтобы показать изгиб перед мостом. – Водитель потерял управление, не увидел мост из-за поворота, а затем съехал с края в реку. Люди в машине утонули.

– Два подростка, верно? Они возвращались домой с танцев? – Сойер смотрит на меня с понимающей ухмылкой на лице, и я улыбаюсь, потому что он прав.

– Кто-то проводил собственные исследования.

Он пожимает одним плечом и направляется к заднему сиденью машины. Открывает дверь, бросает туда мобильник, достает дорогущий фотоаппарат и направляется к реке. Я отказываюсь закрывать тему.

– Зачем тебе камера? Что еще ты узнал о мосте?

– Мне нужно сделать снимки для моего курса фотографии. Что касается моста, то я читал о каком-то подростке, который повесился посередине моста. И о женщине, которая шла по мосту, у нее случился сердечный приступ, и она умерла тоже прямо на середине. Есть несколько более отрывочных старых историй о людях, которые входили на этот мост, но никогда не появлялись на другой стороне, но я не смог найти подтверждения этой информации.

– А ты знаешь истории о привидениях?

– Я думал, что призраки – это твоя сфера. – Сойер останавливается у крутого речного обрыва, подносит камеру к лицу и делает несколько снимков. – Сомневаюсь, что мы увидим призрачные фары на мосту позади нас, а затем в реке, не верится, что услышим людей, зовущих из воды о помощи.

– Разве ты не оптимист?

Он щелкает меня на камеру и закатывает глаза.

– О да, это мое второе имя.

Сойер продолжает фотографировать, с каждым шагом становясь все ближе и ближе к краю каменного утеса, пока его ботинки буквально наполовину не висят над обрывом.

– Ты сам говорил, что это глубокий обрыв, – предупреждаю я.

– Да, я в курсе.

Река внизу быстрая, глубокая, мутная и, кажется, злая. Как будто сам Сатана потратил свое время, чтобы создать это место.

– Думаю, сорваться отсюда было бы отстойно.

– Я прыгал с большей высоты.

– Но я не умею плавать, помнишь?

– Я все еще не понимаю, как это возможно.

– Просто. Если нет воды, незачем и учиться плавать. Когда перекинешь фотографии на компьютер, мы должны просмотреть их в поисках духов.

– Ты, наверное, имеешь в виду частицы пыли.

– Когда-нибудь ты разозлишь призрака, и он вырвет твое сердце.

– Я буду иметь это в виду.

Мне не нравится странное ощущение головокружения вблизи обрыва, и я сажусь на камень у края и смотрю, как Сойер продолжает переключать что-то в своей модной камере и снимать. Кладу телефон вместе с диктофоном на землю позади себя и смотрю на мир.

Я смотрю вокруг и понимаю, что это место прекрасно и мне стоит расслабиться, стать единым целым с природой, но шестое чувство щекочет мне затылок. Как будто паук ползет по моей коже. Оставаться сидеть вот так, неподвижно, и не побежать обратно к машине очень сложно, но я заставляю себя.

Ветер задувает волосы мне на лицо, и я снимаю заколку с рубашки. Пальцы дрожат, отчего заколка выпадает из рук, и я бросаюсь вперед в тщетной попытке поймать ее, но безуспешно.

– Нет…

Она лежит на скале в метре подо мной. Черт возьми! Мама подарила мне эту заколку. Я перекатываюсь на живот, не обращая внимания на тошнотворную гравитацию, пытающуюся утянуть меня через камни в реку. Я протягиваю руку – и ничего. Ползу еще немного вперед, и камешки скатываются, отскакивая от скал, вниз. Кончики моих пальцев едва касаются края камня рядом с заколкой. Так близко.

Еще сантиметр. Еще несколько миллиметров, и мой желудок падает, когда земля подо мной начинает осыпаться.

– Осторожнее! – кричит Сойер.

Сердце подскакивает к горлу, и я кричу. Тело скользит вперед. Я чувствую боль от удара о камни и жжение от трения по ним. Отчаянно пытаюсь ухватиться за что-нибудь, чтобы остановить этот кошмар, но все движется, все сдвигается, а сверху на меня несется огромный валун. Когда я пытаюсь сжаться, чтобы спасти голову от удара, меня хватают за руку. Тело резко дергается вверх, и мои ноги теперь висят над рекой. Меня тянет что-то сильное, и, когда поднимаю взгляд, на меня смотрят серьезные голубые глаза.

– Держись.

Сойер держит меня за правое запястье, а другой рукой обвивает мою талию. Я обхватываю его рукой за шею и прижимаюсь к нему. Балансируя с моим весом на руках, Сойер втаскивает нас на скалу, чтобы положить меня на выступ, а сам ложится с краю. Его рука, как стальной пояс, надежно удерживает меня рядом. Наши тела плотно прижаты друг к другу, и я окружена его теплом.

– Ты в порядке? – спрашивает Сойер.

Так ли это? Моя кожа горит, но боль вполне терпима.

– Вероника, – тихо говорит Сойер, его дыхание касается моего уха, – ты в порядке?

– Да, – мои глаза расширяются, когда я вижу, как много мы пролетели, и от осознания, что для моего спасения Сойер тоже должен был упасть… или прыгнуть вслед за мной.

Сойер отпускает мое запястье, и я прижимаюсь к каменной стене. Все, что я вижу, – это мое падение еще на четыре метра в темную воду. Вокруг нас опускаются сумерки, когда последние остатки серого дневного света исчезают.

Сойер осматривает местность, и вокруг нет ничего, кроме каменного выступа по обе стороны от нас. На другом берегу реки есть пологая поляна. Очень жаль, что мы не там. Я думаю о двух подростках, об их машине, мчащейся вниз по этой скале, и думаю о том, каково это было – врезаться в реку, изо всех сил пытаться дышать, но вбирать в себя только воду. И ведь последнее, что они видели, была непроглядная чернота. Я не боюсь умереть, но не хочу умирать вот так.

Успокаивающее прикосновение к моему плечу, и Сойер легонько проводит своими пальцами по моей руке. Приятные мурашки бегут по коже, и я вздрагиваю.

– Все будет хорошо, – он неверно истолковывает мою реакцию. Это шокирует, как сдержанно и спокойно он говорит. – Я попадал и в худшие передряги, чем эта.

Я резко вскидываю голову.

– Худшие?

– У тебя телефон с собой? – он спрашивает так, словно не слышал моего вопроса.

Моя рука тянется к заднему карману, и пальцы дергаются. Он наверху, в машине. И теперь я паникую.

– Плохо, очень плохо.

– Мы в полном порядке. Я мог бы выбраться отсюда вплавь, но ты не умеешь плавать, а это всего лишь четырехметровое падение в глубокую воду. Я слышал об этой реке, и здесь она глубокая. Насколько ты физически развита?

Впервые в жизни я жалею, что не могу гордо задрать подбородок. Прочитав выражение моего лица, Сойер наклоняет голову и снова гладит меня по руке, словно говоря, что моя слабость его не беспокоит. Он проверяет склон рядом с тем местом, где мы упали, и грунт оказывается рыхлым. Галька и земля падают вниз, а потом начинают сыпаться на меня дождем. Кровь бешено колотится в ушах, когда мои руки взлетают вверх, чтобы прикрыть голову. Сейчас меня собьет с уступа валун, и я утону.

Внезапно чувствую теплое и твердое тело, когда Сойер обхватывает меня, прижимая к своей груди. Он использует свои плечи и голову как щит. Я делаю глубокий вдох, и меня поглощает его запах. Это успокаивающее сочетание бассейна и чего-то сладкого и темного. Я продолжаю медленно вдыхать и выдыхать, слушая, как галька и камни продолжают скользить вниз, отскакивая от скалы.

Когда это прекращается, Сойер выпрямляется, и я смущаюсь того, насколько он невозмутим, в то время как я чувствую, что буквально вибрирую. Сойер смотрит на меня сверху вниз, не мигая, и реальность ясно написана на его лице: мы должны прыгнуть.

– Здесь негде подняться.

От страха у меня пересыхает во рту. Смерти я не боюсь. Но смерть от утопления, признаюсь, пугает меня до чертиков.

– Я же говорила тебе, что не умею плавать.

– Но я умею. На самом деле это единственное, в чем я хорош, кроме математики. Если мы прыгнем, я все время буду держать тебя за руку и не отпущу, и помогу тебе выбраться на поверхность. Как только мы это сделаем, мне придется отпустить тебя на секунду, чтобы подплыть к тебе сзади. Я обхвачу тебя под мышками, и тогда тебе нужно будет довериться мне настолько, чтобы отпустить свое тело плыть по течению. Я переправлю нас на другую сторону, хорошо?

– Нет.

– Темнеет, наверху только пустынная дорога, и у нас нет сотовых телефонов. Накидай других вариантов, и я подумаю, что еще можно сделать.

Мой взгляд скользит от береговой линии на другой стороне, которая теперь выглядит на километр дальше, к стене утеса позади нас, на которую невозможно взобраться. Правда, может, мы и могли бы взобраться на него, но, если потерпим неудачу и я упаду, мне не выжить. По крайней мере, если прыгнем, Сойер будет держать меня.

Еще один глубокий вдох. Я вовсе не трус. Никогда им не была и не начну сейчас. Действовать по-крупному или сдаться, так? Или это уж слишком «по-крупному»? Я смогу вернуться домой?

Бросив вызов судьбе, я вздергиваю подбородок.

– О’кей. Мы прыгаем.

– Как только войдешь в воду, греби ногами. Это поможет удержаться от большего погружения. Задержи дыхание, и мне нужно, чтобы ты боролась с любой паникой, которая может возникнуть. Твои инстинкты будут кричать тебе делать все возможное, чтобы выжить. Ты будешь отчаянно пытаться найти что-то твердое, а затем давить на это, чтобы всплыть. Этой твердой вещью буду я. Не цепляйся за меня, а если все же уцепишься, то не сопротивляйся и не толкай меня вниз. Когда я возьму тебя в руки, просто расслабься и делай все, что я тебе скажу. Поверь мне, я вытащу тебя и доставлю в безопасное место.

Он протягивает мне руку ладонью вверх. Я колеблюсь, прежде чем вложить свои пальцы в его, и смотрю прямо ему в глаза.

– Клянусь богом, если ты позволишь мне утонуть, я буду преследовать тебя до самой смерти и буду самым отвратительным призраком, которого ты когда-либо встречал.

В его глазах пляшут смешинки, как будто он с нетерпением ждет того, что вот-вот произойдет.

– Обещаешь?

– Ты что, совсем спятил?

– Да. А теперь давай прыгать.

Сойер

Вероника вкладывает свою руку в мою, она теплая и мягкая. Самая нежная кожа, к которой я когда-либо прикасался. Я провожу большим пальцем по ее ладони, и она сжимает мои пальцы. Что-то в моей груди шевелится, и это ощущение такое легкое, будто кто-то крадется на цыпочках. Этот прыжок пугает ее до чертиков. И это отражается в глубине ее глаз, но она держит себя так, словно может победить весь мир. Она сильная, смелая и по какой-то причине доверяет мне.

– Прыгаем, – говорю я, – подальше от камней.

– О’кей.

– На счет три, – отвечаю я. – Один… два…

– Три, – произносит Вероника, и мне приходится действовать быстро, пока она готова на прыжок веры.

Падение наэлектризовало меня. Оно слишком короткое, но трепет от того, что я делаю это с кем-то, рождает тот долгожданный порыв. Мы под водой, и течение быстрее, чем я думал. Рука Вероники становится скользкой, ее хватка ослабевает, когда она начинает паниковать. Ее относит течением, и оно грозится разлучить нас.

Я изо всех сил гребу ногами. Она брыкается, и я открываю глаза. В темной воде ничего не видно. Вероника дергается в последний раз и замирает. Крепко обхватив ее, я устремляюсь к поверхности. Вырываюсь из-под воды, хватаю ртом воздух и машинально гребу, дергая Веронику вверх.

Она делает громкий вдох, а затем кашляет, как будто задыхается. Она барахтается слишком хаотично, шлепая руками по воде. Я отпускаю ее запястье, отчего Вероника распахивает глаза и дергается, когда страх вернуться под воду берет верх.

Ее тело снова начинает тонуть, но я подныриваю, просовывая руки ей под мышки.

– Вероника! Я держу тебя!

Она перестает брыкаться, но продолжает бить руками во воде. Работая только ногами, я поворачиваю ее лицом к берегу, и в последние секунды заката она успокаивается при виде нашей цели.

– Я собираюсь убрать одну руку и придерживать ей тебя за талию. А потом я хочу, чтобы ты старалась держаться на воде, пока я вытаскиваю нас на берег.

– Я не могу, – говорит она.

– Это странно, потому что ты, кажется, хорошо справляешься с этим сейчас. Просто продолжай делать то, что делаешь. Если думаешь, что должна помогать мне плыть, то не надо. Вода будет держать нас на плаву, к тому же мне хватит сил справиться самому.

Совершая гребки на боку, я борюсь с быстрым течением и в тот момент, когда мои ноги касаются земли, встаю и помогаю Веронике подняться на ноги. Я обнимаю ее, пока она, шатаясь, выходит из реки, мы добираемся до берега, и Вероника падает на траву.

Ее мокрые волосы прилипли к лицу, и она дрожит, прислонившись спиной к стволу дерева. Ночь стоит теплая, дует прохладный ветерок. И пока я невероятно бодр, Вероника выглядит измученной.

– Спасибо, – говорит она, и искренность в ее глазах заставляет меня отвести взгляд.

– Спасибо, что доверяешь мне. Кроме того, ты сделала самое трудное. Чтобы подавить инстинкт выживания, выработанный тысячелетиями, требуется огромное количество контроля. Большинство людей попытались бы потопить меня, чтобы удержаться на плаву, но ты сохранила хладнокровие в трудной ситуации.

– Почему ты так спокоен? – На ее лице застыло восхищение, и я этого не заслуживаю.

– Это не спокойствие, а глупость, – говорю я и меняю тему разговора, потому что не хочу задерживаться на этой теме. Мне стыдно радоваться адреналиновому кайфу, который я сейчас испытываю, особенно потому, что этот кайф так сильно напугал ее. И еще мне стыдно, что я хочу сделать это снова. – Думаю, нам придется пройти по мосту призраков, чтобы вернуться домой.

Она морщит лоб.

– Ты же не хочешь сразу уехать, правда?

– А ты?

В глазах Вероники зажигается искорка безрассудства, и мне знаком этот взгляд.

Ее безумная улыбка заставляет меня улыбнуться, и я официально принимаю участие в том, что она задумала.

– Ни за что. Это место определенно населено привидениями. Мы остаемся, чтобы провести расследование.

Вероника

Мои джинсы промокли, футболка тоже насквозь мокрая, но хуже всего – промокшие ботинки. Ноги хлюпают в носках, и я задумываюсь о том, чтобы снять их, пока мы с Сойером идем через густой лес к мосту.

– Почему ты так уверена, что это место населено призраками? – спрашивает Сойер.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

– Серьезно? Мы почти погибли. Здесь умерло несколько человек. Как ты думаешь, это совпадение?

– И что же ты думаешь? – Сойер тоже промок насквозь, но он, кажется, чувствует себя гораздо комфортнее, чем я. – Что мост, река или, может быть, какое-то существо хотело этого? Хотело, чтобы мы упали? Я думаю, что это лето выдалось дождливым, и ливни размыли почву там, где ты сидела. И еще мне не кажется, что мы были близки к смерти.

Я издаю разочарованный звук, и это заставляет Сойера ухмыльнуться. Это безумие, но дерзкий пловец растет в моих глазах с каждым днем все больше и больше. Настолько, что я с нетерпением жду каждой очаровательной, высокомерной улыбки и его самоуверенных колкостей.

Мы выходим на дорогу, и впереди появляется мост.

Свет полумесяца создает жутковатую дымку над его крышей и только подчеркивает черную пустоту, которую мы должны пересечь, чтобы добраться до машины Сойера, наших сотовых телефонов и, надеюсь, магнитофона. Прохладный ветерок обдувает мои руки, но это не то, что заставляет кожу покрыться мурашками. В моей крови нарастает беспокойство, и внутренний голос кричит, чтобы я бежала.

– Ты чувствуешь это? – шепчу я, когда моя грудь сжимается от невидимого давления.

– Как будто серийный убийца поджидает нас на середине моста? Да.

Удивленная признанием Сойера, я оглядываюсь на него.

– Значит, ты согласен, что это место населено привидениями?

– Нет. Мы находимся в кромешной тьме. До темноты я как следует не проверил мостик. Там может быть какой-нибудь сумасшедший отшельник, и, если он разозлит меня, например, или если прикоснется к тебе, мне придется ударить его в челюсть.

Я закатываю глаза.

– Наверное, это полный отстой – ни во что не верить.

– Я верю во многое.

– Например?

– В разное. Мы пройдем по мосту или нет?

– О, мы пройдем. – Определенно пройдем. Я иду впереди, к темному пространству, и Сойер оказывается рядом со мной. Так близко, что его рука касается моей.

– Если ты не веришь, то почему боишься?

– Я не боюсь, – говорит он.

– А я думаю, что боишься. Ты идешь рядом со мной, потому что я нужна тебе, чтобы защитить от больших плохих монстров.

– Ты совершенно права. Вообще-то я подумывал использовать тебя в качестве живого щита от серийного убийцы. Или я могу идти рядом, потому что мы пересекаем деревянный мост, который был построен более ста лет назад. Задняя веранда в моем старом доме едва продержалась два года. Так что, может быть, если изъеденные термитами доски под нами треснут, я смогу схватить тебя прежде, чем ты упадешь в реку.

Эта мысль заставляет мое сердце биться быстрее, особенно когда доски действительно скрипят под нашим весом. Я не собираюсь снова падать в эту реку.

– Люди ездят по этому мосту на машинах, которые весят полтонны.

– Люди также принимают наркотики, но я не советую этого делать.

Я глубоко вдыхаю, когда мы проходим середину моста, и чувствую запах леса. Единственный звук – это стук наших ботинок по доскам и журчание воды внизу. Я дико озираюсь по сторонам, но ничего не вижу – только черноту.

Сойер не прикасается ко мне, но я чувствую его присутствие рядом. Как будто тепло его тела способно заключить меня в защитное объятие. Это странно. Страх ползет по моей шее, и я чувствую опасность и духов, скрывающихся в тени, они наблюдают за нами с любопытством. Но я чувствую себя защищенной. Как будто Сойер – естественный щит от опасностей сверхъестественного мира.

Позади нас раздается громкий треск, и я подпрыгиваю, оглядываясь через плечо. Сойер обвивает пальцами мое запястье и прижимается ко мне.

– Эй?! – кричу я, пробираясь к концу моста. Тут раздается еще один треск. Словно шаги. Сойер тянет меня за запястье, заставляя двигаться быстрее.

– Наверное, это животное, – говорит он.

– Возможно. – Но я в это не верю. – Только животные не издают таких звуков при передвижении. Нам нужно достать диктофон.

* * *

Сойер знает, как развести огонь, и я впечатлена. Он говорил, что в машине остались вещи с летнего похода с друзьями, но разжечь костер без специальной смеси не так просто. Он пошел собирать хворост и щепки для растопки. Я не стала говорить, что Джесси научил меня разводить костер еще до того, как мне исполнилось пятнадцать. Хотела посмотреть, добьется ли Сойер успеха, и, не изменяя себе, он снова меня удивил.

Сейчас он около костра изучает камеру, которую отбросил, когда спрыгнул со скалы вслед за мной. Она не выглядит разбитой, и я испытываю облегчение, когда он направляет объектив на огонь, и мелькает вспышка.

– Как думаешь, законно ли разводить костер возле крытого моста? – спрашиваю я.

Мы находимся не совсем рядом с ним, а ближе к припаркованной машине, на окраине леса.

– Может быть и нет, но ты же никому не расскажешь?

– Нет.

Я немного разочарована, потому что задавала вопросы в диктофон в течение последнего получаса, но, когда воспроизвела звук, ни один призрак не заговорил со мной.

Возвращаюсь на мостик и захожу внутрь. Сойер наблюдает за мной от костра. Его серьезное выражение лица говорит мне, что он в любой момент готов вскочить на ноги и снова спасти меня от реки, если возникнет такая необходимость. Он подносит камеру к своему лицу и делает еще один мой снимок.

Я снова включаю диктофон и говорю:

– Как тебя зовут? – Молчу, давая призраку время ответить, а потом спрашиваю. – А те двое подростков, которые упали в реку на своей машине, тоже здесь?

Снова тишина, а потом я выключаю диктофон. Все еще мокрая после нашего дикого спуска с холма в воду, я дрожу от прохладного ночного воздуха. Возвращаюсь к костру и сажусь рядом с Сойером, чтобы наблюдать за мостом. Надеюсь, мы увидим призрачные фары.

– Как ты это сделал? – спрашиваю я, потому что не могу перестать проигрывать в голове то, что произошло. – Как смог оставаться спокойным и так ясно мыслить?

– Ну, не знаю, – Сойер пытается поправить свою все еще влажную рубашку и, когда у него не выходит, срывает ее через голову.

Мои щеки начинают пылать при виде его груди – его очень, очень красивой мускулистой груди. Я запускаю пальцы в волосы, чтобы попробовать высушить кудри и отвлечься. И все же мой взгляд снова возвращается к нему.

Хватит. Мои друзья в хорошей форме. Лео в хорошей форме. Я все время вижу их без рубашек. В этом нет ничего нового. Это всего лишь парень. Парень, который назвал меня странной. Парень, который игнорировал меня в течение многих лет… парень, которому я пишу каждый день. Не только переписываюсь с ним ежедневно, но и с нетерпением жду флирта. Парень, который заставляет меня смеяться, даже когда у меня болит голова. Парень, который, кажется, специально заставляет меня смеяться, когда мне больно.

Парень, который смотрит мне в глаза, будто я единственный человек в комнате, а не на мой череп, пытаясь понять, что со мной не так. Парень, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою.

Но это не имеет никакого отношения к тому, как я смотрю на него, пока он вешает свою рубашку на ветку дерева. Меня завораживает, как перекатываются мышцы его спины, когда он тянется вверх, и каждое движение говорит, что его тело великолепно.

Наверное, я ударилась головой и получила сотрясение мозга. Должно быть, именно это и случилось. И все же я не отвожу взгляда. Даже когда Сойер поворачивается и ловит меня с открытым ртом. Он поднимает бровь, и эта самоуверенная кривая усмешка становится еще шире. Боже, помоги мне, я улыбаюсь вместе с ним.

– Чем могу служить? – насмешливо спрашивает он.

– Ты должен знать, что красивый, – говорю я. – И я точно знаю, что не первая говорю это тебе.

– Возможно. Но мне нравится, что ты это говоришь.

Я откровенно закатываю глаза.

– Потому что тебе нравится внимание.

– Нет, потому что это ты. – Его ухмылка из дерзкой превращается в очаровательную.

Тепло растекается в груди, и бабочки бьют крыльями о грудную клетку.

Сойер снова садится рядом со мной, на этот раз ближе. Так близко, что, когда он выдыхает, его рука касается моей, и я едва могу дышать от этого странного нарастающего возбуждения.

Мы смотрим на пляшущее в ночи пламя и наблюдаем, как тлеющие угольки устремляются к звездам. Повисает молчание, но оно не кажется неловким. На самом деле мне так уютно, что я не хочу, чтобы это закончилось.

Чувствую щекочущее прикосновение у сгиба локтя, и мой пульс резко подскакивает: Сойер медленно обводит пальцем веснушку на моей коже.

– Похоже на крошечного котенка, – бормочет он.

Я смеюсь, потому что так оно и есть. Он снова топчется на месте, и я жалею, что у меня не хватает смелости посмотреть на него и угадать, о чем он думает. Чтобы убедиться, что он находит меня такой же привлекательной, как я – его. Но вместо этого я просто смотрю на свою руку.

Что бы я сделала, если бы в его голубых глазах было такое же затаенное желание? Поцеловала бы его. Шепот на ухо, ласковое прикосновение к коже. Желание, надежда, искушение. Боже милостивый, целовать Сойера Сазерленда. Держу пари, он отлично целуется.

– Не знала, что в веснушке можно увидеть образ, – говорю я, и мой голос звучит мягче, чем обычно.

– Конечно можно. Хочешь, чтобы я расшифровал еще что-нибудь на тебе?

На этот раз я смеюсь громче, а он играет бровями.

– Ты забавный.

– Ты тоже. Мне нравится быть рядом с тобой, Вероника. Очень.

И мне.

– Если хочешь, можешь называть меня Ви. Так меня зовут друзья.

Он переводит взгляд на мои губы.

– Могу, но мне нравится Вероника. Это имя тебе подходит.

Я краснею, он замечает это, и мы отворачиваемся, словно неуверенные школьники на танцах.

Сойер прочищает горло:

– К тому же я не хочу звать тебя так же, как все остальные.

Я набираюсь смелости решить эту проблему лоб в лоб.

– Это так же ужасно странно для тебя, как и для меня?

– Ты имеешь в виду тот факт, что мы становимся друзьями, или то, что я привязался к тебе и отдал бы все на свете, чтобы прижать тебя к себе и целовать до тех пор, пока не кончится воздух?

Жар пронизывает меня, как жидкий огонь, при мысли о том, что мое тело тесно прижимается к его.

– И то и другое.

– Ты хоть понимаешь, что происходит? – спрашивает Сойер.

– Нет, – шепчу я, – но мне это нравится.

– Мне тоже.

Еще один раунд молчания, но на этот раз Сойер протягивает свою руку и кладет ее на мою, и мое сердце почти разрывается в груди. Я сглатываю, чтобы унять сухость во рту.

Мы можем поцеловаться, но, как бы сильно мне этого ни хотелось, я настолько же боюсь того, что может произойти после.

– Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе не знаю, – тихо говорю я в ночь.

– Тебе нравится эта игра, да?

– Если тебе от этого станет легче, то ты единственный человек, с которым я играла в эту игру.

Ему явно понравился мой ответ, и он быстро переводит взгляд на огонь. Я разглядываю его лицо, на котором пляшут отблески пламени, и мне любопытно, чем он поделится со мной. Может быть, тем, что он любит арахисовое масло в ванильном мороженом, как я, или что он, как и его сестра, видел призраков.

– Мой отец однажды сказал мне, что я должен быть храбрым, – говорит он.

– Что?

Сойер не смотрит на меня, только на пламя.

– Ты спросила меня ранее, почему я был так спокоен. Когда мама и папа развелись, он сказал мне, что я должен быть храбрым. Сказал, что мама с Люси нуждаются во мне, и что я должен быть мужчиной в доме, так как его больше не будет рядом. Он сказал, если я скажу маме, что боюсь, она испугается, а потом и Люси тоже, так что мне нужно набраться храбрости и не показывать страха.

Это очень тяжело.

– Сколько тебе было лет?

– Одиннадцать.

– И ты послушался?

Сойер потирает затылок, но не сводит пристального взгляда с огня.

– Мне пришлось. Моя мама строила свою карьеру в отделе продаж, и компания перевела ее сюда, чтобы включить и это торговое направление. Мамины родители давно умерли, и, хотя она была знакома с местными жителями, никого не знала достаточно хорошо, чтобы попросить о помощи. После полного рабочего дня маме приходилось возвращаться домой и заботиться о нас. Люси была еще совсем малышкой, и, несмотря на то, что я всегда с трудом успевал в школе, мне тогда еще не поставили дислексию. Мама часто выходила из себя и плакала после того, как укладывала нас спать. Мне было жаль ее, и я решил, что папа прав. Я видел, что мама напугана, и, когда слышал ее плач, сам чувствовал себя ужасно. Поэтому решил, что мой страх делает все только хуже и нужно быть храбрым.

Храбрый. Люди постоянно употребляют это слово, но я от него не в восторге.

– Когда моей маме впервые диагностировали онкологию, вдруг объявились самые разные люди. Старые друзья и члены семьи. В основном потому, что они чувствовали себя виноватыми и хотели получить прощение и почувствовать себя лучше до того, как она умрет. Большинство из них появлялись, а потом так же быстро уходили, но у моей мамы была сестра, которая и вовсе отреклась от нее, когда мама вышла замуж за моего отца. Потому что кто захочет выйти замуж за водителя грузовика, верно? Как будто это самая невозможная вещь. Но каким-то образом тетя осталась с нами, и я возненавидела ее. Она пыталась говорить со мной так, будто у нее есть право указывать мне, что делать. Она приходила в наш дом, все переставляла, говоря, что это облегчит нам жизнь, но она ничего не понимала. И она все время говорила мне, чтобы я была храброй и не плакала перед мамой.

Я замолкаю, когда мое горло обжигает воспоминание о том, как я стояла в коридоре больницы. О том, как я ненавидела этот запах дезинфекции, как чувствовала себя маленькой, когда мимо проходили врачи и медсестры, и как ненавидела саму мысль о том, что увижу свою мать в постели, совсем усохшую и подсоединенную к всевозможным приборам.

Но потом мама позвала меня по имени, и мое сердце подпрыгнуло. Когда я побежала в палату, тетя схватила меня за руку, сжав предплечье так сильно, что на нем остался синяк:

– Не смей плакать у нее на глазах. Ей и так есть о чем беспокоиться. Ты уже достаточно взрослая, чтобы быть храброй.

Но это все, что я хотела сделать. Мне хотелось броситься на кровать, хотелось, чтобы мама обняла меня, хотелось плакать до тех пор, пока я не выплачу все.

Слезы застилают мне глаза, и я тру их, надеясь, что Сойер ничего не видит.

– Моя храбрость не спасла ее, как и весь яд, который они в нее вкололи. Она умерла на больничной койке, слишком слабая, чтобы даже повернуть голову. Мама всегда говорила только о том, что хочет снова увидеть подсолнухи, но ее лечение было настолько интенсивным, что она не могла покинуть больницу.

– Мне очень жаль, – говорит он. – Насчет твоей мамы. Я не знал.

– Большинство людей этого не знают. И иногда у меня проскакивает запоздалая мысль: а с чего бы им вообще интересоваться моей матерью, если они не интересуются даже мной?

Сойер достаточно мил, и чувство вины мелькает на его лице.

– А какой тип рака у нее был?

Я покусываю нижнюю губу, и мне трудно сказать ему правду:

– Рак мозга. – Он молчит, и я ненавижу это. – Конечно, могут быть наследственные факторы, которые вызывают у людей один и тот же тип рака, но папа думает, это потому, что раньше мы жили рядом с промышленным заводом. Многие люди в нашем районе заболели. Многие умерли от рака. Адвокаты навещают папу, но я не хочу знать, что происходит, поэтому он держит коллективный иск при себе. Но именно поэтому мы и переехали подальше от города.

– Ты боишься, что то же самое случится с тобой?

Ежедневно.

– Мама боролась за каждую секунду своей жизни. Она прошла все доступные курсы лечения. Даже когда врачи сказали ей, что это не даст ей много времени. Но папа не хотел, чтобы она останавливалась. Я помню, как он умолял ее лечиться, хотя ей было так плохо, что она не могла встать с постели. Еще из-за лекарств она сильно похудела. Она выглядела ужасно и чувствовала себя ужасно. Иногда мне не позволяли сидеть рядом с ней, потому что ее иммунная система была подорвана, и они боялись, что я заражу ее чем-нибудь. Лечение помогло ей прожить дольше, но это было ужасно, и я не хочу этого. Не хочу умереть, как она. Если моя опухоль когда-нибудь увеличится и станет злокачественной, я ни черта не сделаю, чтобы остановить это. Вместо этого я буду жить каждый день на полную катушку, пока не упаду замертво. Мне важно качество жизни, а не время.

– Сколько тебе было лет, когда она умерла? – спрашивает он.

– Она умерла, когда мне было пятнадцать. – Я дотрагиваюсь рукой до своих волос. Я потеряла мамину заколку в виде подсолнуха, и боль в груди соперничает с той, что часто появляется в голове. В горле образуется комок. – Маме поставили диагноз, когда мне было одиннадцать. Мне диагноз поставили через несколько месяцев.

На лице Сойера отражается искреннее сочувствие. Это не жалость, а понимание. Он кивает мне, как бы говоря, что все в порядке. Что он понимает: есть некоторые обиды, которые не уходят. И он как будто знает, что каким-то образом в одиннадцать лет мы оба изменились навсегда.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я киваю, немного поспешно.

– Да. Я потеряла свою заколку при падении. Мне немного грустно из-за этого, но это заколка, так что неважно. – Нужно сменить тему разговора. – Как же ты стал таким храбрым?

Рот Сойера кривится в ухмылке.

– Я убил паука.

– Что?

– Я ужасно боялся пауков, а в комнате Люси был огромный паук. Один из тех больших волосатых пауков-волков. Клянусь богом, эта штука была размером с мою ладонь.

– И как же ты убил этого австралийского паука?

– Ботинком. Я до смерти перепугался, но все же сделал это. Решил, что если смогу это сделать, то, возможно, справлюсь и с самым большим своим страхом, и другие тогда не будут иметь значения.

– Что за страх?

Сойер опускает голову, как будто ему неловко, как будто он делится своими секретами, которыми никогда не делился. Он снова поднимает голову, и, когда смотрит мне в глаза, между нами возникает какая-то связь. Энергия, которая настолько осязаема, что кажется, будто я могу протянуть руку и коснуться ее.

– Я прыгнул, – сказал он.

– Ты прыгнул?

– С самого высокого трамплина. С тех пор я только и делаю, что прыгаю и плаваю.

Со стороны моста дует легкий прохладный ветерок. Странное и жуткое ощущение, тем более что ночь теплая. Неожиданно внутри мостика раздаются удары, и голова Сойера резко поворачивается в ту сторону.

– Ты это слышала?

Конечно, я слышала, и это самый прекрасный звук. Я вскакиваю на ноги, и Сойер присоединяется ко мне.

– Хватай свою камеру, – шепчу я.

Когда мы приближаемся, холодок покалывает основание моей шеи, и Сойер потирает руки, как будто тоже чувствует это. Я стою на краю моста, и мне кажется, что я попала в атмосферу электрической бури. Сойер заходит дальше меня, осматривает местность, но я знаю, что он видит – темноту.

– Сфотографируй мост внутри, – шепчу я. – Три снимка подряд. Но прежде, чем ты их сделаешь, попроси призраков остаться на фотографии.

Его лицо искажается.

– Сделать что?

– Это как день фотографии в школе. Все любят пробежаться пальцами по волосам, прежде чем сесть. Если мы хотим, чтобы призрак появился, мы должны дать ему время, чтобы он смог накопить достаточно энергии и оказаться на фотографии. Кроме того, как бы ты себя чувствовал, если бы появился какой-то незнакомец и начал фотографировать тебя без спроса? Если вдуматься, это довольно грубо.

– Я… хм… сейчас я вас сфотографирую, – кричит Сойер, и я съеживаюсь от того, насколько очевидно глупо он себя чувствует, – если вы не против.

Не самая красноречивая просьба, но вполне сойдет. Сойер поднимает камеру, делает несколько снимков подряд, меняет положение и делает это снова.

Я достаю диктофон и протягиваю руку в черноту мостика.

– Как я уже говорила, мы здесь не для того, чтобы причинить вам боль, а чтобы поговорить с вами. Вы попали в ловушку на этом мосту?

Зная правила игры, Сойер замирает совершенно неподвижно, и мы ждем несколько секунд, чтобы увидеть, ответит ли призрак.

– Если вы попали в ловушку, то что нам нужно знать, чтобы вы смогли освободиться?

И снова повисает молчание.

– Есть ли что-нибудь, что, по-вашему, я должна знать?

Я жду еще немного, а потом выключаю диктофон. Отойдя от мостика к костру, я свечу телефоном, чтобы найти запись и воспроизвести ее. Сойер тоже ушел с моста, но он стоит почти у того же края, с которого я свалилась, и от этого меня бросает в дрожь. Как будто у него нет чувства самосохранения.

Я включаю воспроизведение и слушаю свой первый вопрос – нет ответа. Затем слушаю второй – тоже ничего. Наконец, слушаю третий вопрос и вздрагиваю, как будто меня ударило током. Я снова включаю запись, слушаю, и мои руки дрожат от волнения.

Я: «Есть ли что-нибудь, что, по-вашему, я должна знать?»

«Ему очень больно», – шепчет чей-то голос.

Сойер

Вероника смеется, когда я пританцовываю на водительском сиденье. Уже поздно, и мы оба вымотаны. Я люблю танцевать. Это то, чего большинство парней избегают, но меня не волнует чужое мнение о том, как я двигаюсь под музыку.

Закончив хихикать, Вероника снова подпевает песне и тоже выполняет какие-то движения на пассажирском сиденье. Я бы с удовольствием с ней потанцевал. Держу пари, мы вдвоем взорвали бы танцпол.

Я сворачиваю на главную улицу, и песня заканчивается. Она расслабляется в своем кресле и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. После неожиданной речной ванны ее волосы высохли, но стали дикими и непослушными. Даже в темноте ночи она напоминает яркое солнце, и у нее, как ни у кого другого, всегда находится способ расслабить меня. Есть что-то успокаивающее в ее присутствии, и это то, чего я хочу больше всего.

– Завтра я собираюсь загрузить запись с диктофона и посмотреть, смогу ли замедлить ее. Иногда призраки общаются на другой частоте, не как люди. Может быть, это поможет нам услышать то, чего мы раньше не слышали.

Я думаю, что она будет очень разочарована, но готов помочь. Честно говоря, мне просто нравится быть рядом с ней.

– Ты все еще пытаешься убедить меня, что призраки разговаривают с тобой через диктофон?

– Я не убеждаю тебя, Сазерленд. Я доказываю. И ты же сам слышал призрака.

– Я слышал что-то. – Запись была тихой и бессмысленной. «Ему очень больно». Что это значит?

– Ты услышишь его лучше, когда я прогоню запись через компьютер. И что ты собираешься делать, когда я докажу тебе, что призраки реальны?

– Наверное, буду валяться в углу, а потом плакать перед сном каждую ночь.

Она смеется, и я улыбаюсь.

– Напиши мне, когда будет готова запись, и, если ты не против, я присоединюсь, – говорю я.

– О’кей. Ты должен взять с собой Люси. Мне нужна помощь, чтобы сделать больше индеек, и еще мне нужно делать украшения к Рождеству. Думаю, оно наступит в октябре.

Вероника делает это уже много лет – отмечает праздники в странные, неподходящие для этого дни. И дело не только в том, что она празднует их одна и это каким-то образом становится известным всем. Она сама делает все возможное. Наряжается, украшает свой шкафчик, украшает шкафчики своих друзей, даже раздает подарки учителям. Когда она была младше, то иногда раздавала приглашения людям, которые совершенно точно не придут. Вместо этого они издевались над ней, делая ее объектом насмешек на протяжении многих недель. Когда это утихало, она снова делала что-то безумное.

– Люси это понравится, – говорю я, и это чистая правда.

Я хочу спросить Веронику, почему она это делает, но не буду, чтобы не испортить настроение. Сегодняшний вечер был одним из лучших в моей жизни за последние месяцы, и я не хочу это менять.

– А ты не хочешь пойти со мной? – спрашивает Вероника, когда я сворачиваю на нашу улицу. – На День благодарения. Он через неделю. Папа приготовит огромную индейку, а я приготовлю всякие другие блюда, вы обязаны попробовать наши десерты. Если хочешь, можешь взять с собой Люси и маму. Папа не будет возражать. На самом деле он, вероятно, хотел бы познакомиться со всеми вами, раз уж вы живете внизу.

Она надувает губы, и все мое внимание приковано к ней.

– Вообще-то было бы здорово, если бы ты пришел. Поскольку папа часто в командировках, он многое мне позволяет делать самостоятельно и доверяет мне, но он также ждет от меня честности: рассказов, что я делаю и с кем. Он захочет встретиться с тобой.

И она так смотрит на меня из-под длинных ресниц, что становится неважно: какой бы вопрос она ни задала, ответ будет один.

– Конечно. – Пауза. – Но мама вряд ли сможет прийти. Она постоянно в разъездах по работе, даже по субботам, но мы с Люси обязательно придем.

Она обезоруживающе улыбается.

– Отлично! Это будет так весело! Мы поиграем в игры, и у нас есть особая игра: вопрос за обеденным столом, на который каждый должен ответить, а еще там будет пирог! Так много пирога, что вы с Люси подумаете, что умерли и попали в рай.

Я подъезжаю к ее дому и чувствую одновременно грусть и волнение. Что-то незнакомое мне. Я еще не готов к тому, что эта ночь закончится. Но уже поздно, у меня комендантский час, и, несмотря на самую красивую улыбку, Вероника выглядит так, будто ей нужно проспать целую неделю: под ее глазами залегли темные круги, а кожа слишком бледная.

Выключаю двигатель, и мы молча сидим в машине. Интересно, значит ли что-нибудь то, что она еще не вышла из машины? Может быть, и ничего, но какая-то часть меня хочет, чтобы это что-то значило, потому что, как ни странно это признавать, Вероника мне нравится.

– Мне было очень весело.

– Прыгать со скалы было весело?

Я улыбаюсь, чтобы скрыть свою реакцию на правду.

– Это каждый мой вечер пятницы, субботы и воскресенья. Я стараюсь прыгать на неделе, когда могу, но школа часто мешает.

– Школа все портит.

– Да. – Теперь молчу я. – То, что я сказал раньше… Я искренне. Мне правда нравится тусоваться с тобой.

То, как взгляд ее голубых глаз смягчается, заставляет меня чувствовать себя потерянным, а затем найденным.

– Мне тоже нравится тусоваться с тобой.

Я почти забыл! Роюсь в кармане джинсов и достаю ее цветочную заколку.

– Когда ты в последний раз пыталась записать голоса призраков, я подошел посмотреть то место, где ты упала, и нашел это.

Ее губы округляются от удивления.

– Как ты ее нашел? Я искала везде.

Я пожимаю плечом, как будто говоря, что это не было большой проблемой, когда Вероника собирает свои волосы сзади, чтобы закрепить заколку.

– Она полетела вниз по скале. Не так далеко, как мы, чуть ниже от края.

– И ты пошел на это? – ее голос становится громче, как будто она думает, что я сошел с ума. Так и есть, но для нее это будет новостью.

– Ничего особенного. Как я уже сказал, она упала не так далеко, как мы.

Я не успеваю закончить фразу, и Вероника бросается на меня через приборную панель. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, а мягкое тело прижимается к моему, сладкий аромат волос и духов наполняет мой нос.

– Спасибо, – говорит она мне в шею. Ее горячее дыхание заставляет меня согреться, и воздух вокруг нас становится насыщенным электричеством. – Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Как будто ты подарил мне целый мир.

Я колеблюсь, двигаясь очень медленно, потому что не хочу делать ничего такого, чего не хочет она, но я почти весь вечер сходил с ума от желания прикоснуться к ней. И, чувствуя, как ее руки обнимают меня, ее голова тесно прижимается к моему плечу, а дыхание касается моей шеи, я обвиваю ее руками и позволяю своим ладоням лежать на ее спине.

Затем она вздыхает, как будто счастлива, и еще больше расслабляется в моих руках. Я закрываю глаза и крепче прижимаюсь к ней. Никогда не думал, что объятия могут быть такими. Каждая клеточка моего тела гудит, и я отдал бы все, чтобы повернуть голову и поцеловать ее.

Вероника медленно отстраняется, но не полностью. Она держит руки на моих плечах и пристально смотрит на меня.

– Тебе не следовало этого делать. Земля могла снова осыпаться, и ты мог бы упасть в реку. Там была непроглядная тьма, и что если бы ты ударился о камень по пути вниз, потерял сознание, утонул и…

– Но этого не случилось, – отрезал я. Опускаю глаза и рассказываю ей больше, чем кому-либо еще: – Иногда хороший выброс адреналина заставляет меня чувствовать себя живым.

Смешинки в ее глазах говорят мне, что она думает: я шучу.

– Это просто безумие.

– Такой я.

Непослушный локон выбивается из заколки и подпрыгивает возле ее глаза. Я задерживаю дыхание, когда хватаю эту прядь и заправляю ей за ухо. Воздух вокруг нас трещит и шипит, когда мои пальцы едва касаются кожи ее щеки и шеи.

Ее глаза темнеют, и она облизывает губы. Она смотрит вниз на мой рот, как будто тоже чувствует этот жар. Как будто она тоже думала о том, чтобы прикоснуться и поцеловать меня.

Движение за ее плечом, снаружи машины, привлекает мой взгляд, и он резко фокусируется на фигурах на крыльце. Вероника поворачивает голову, чтобы посмотреть, и у нее перехватывает дыхание.

– Не может быть.

Щелчок дверной ручки, и она выскакивает из машины, а затем бросается через двор. Мой желудок скручивается, когда я смотрю, как Лео Уиллинг лениво спускается вниз по ступенькам крыльца. Он удовлетворенно ухмыляется и обнимает Веронику.

Он обнимает ее, она обнимает его, и ревность все портит. Неторопливо и методично, как черепаха, я выхожу из машины, иду по двору и устанавливаю прямой зрительный контакт с двумя другими парнями на крыльце. Один – Джесси Лахлин, другой – Назарет Кравиц. Джесси прислоняется к опорной балке, Назарет садится на верхнюю ступеньку. Никто не отворачивается. Мне повезло. Думаю, нам троим придется хорошенько поглазеть друг на друга, потому что я не сдамся.

– Что ты здесь делаешь? – говорит Вероника, отстраняясь от Уиллинга, и я ненавижу то, что она ведет себя так, словно сегодня Рождество.

Лахлин неодобрительно смотрит на Веронику, как и Кравиц. Это вызывает у меня любопытство. Из-за кого из нас они злятся? Из-за меня или из-за Уиллинга? А если из-за Уиллинга, то почему? Они вчетвером дружат почти столько же, сколько я живу в этом городе.

– Мне было скучно, и я подумал о том, как сильно скучаю по тебе, поэтому приехал домой, – Уиллинг дотрагивается до нее, его пальцы играют с концами ее волос, и мне хочется ударить этого нахального ублюдка в живот. Но я не буду этого делать, потому что она вся светится.

Самое печальное, что у меня нет причин ненавидеть его. Кроме той, что он только что прервал мою лучшую ночь за последние месяцы. Не могу объяснить, что чувствую прямо сейчас, потому что я не спец в отношениях, но знаю, что мне нравится Вероника, и этот парень мешает мне проводить с ней время.

– Но я не думал, что мне придется ждать несколько часов, чтобы увидеть тебя, – говорит Уиллинг.

– Мы работали над нашим проектом, и я выключила телефон, чтобы убедиться, что мне никто не помешает.

– Хорошо, что ты тоже это сделала, – это мои первые слова с тех пор, как я вышел из машины. Уиллинг свирепо смотрит в мою сторону, и он так же рад меня видеть, как и я его. – Иначе ты разозлилась бы, зазвони твой мобильный в тот момент, когда ты разговаривала с призраками.

Я получаю то, что хочу – улыбку Вероники в мою сторону.

– Точно-точно. Это бы меня разозлило. Кстати, Сойер, это Лео. Лео, это…

– Я знаю, кто он такой.

Да, я в этом не сомневаюсь. У нас есть несколько общих знакомых. Он даже встречался с несколькими моими друзьями. Никто не может сказать о нем плохого слова, кроме того, что он предпочитает общаться с этой группой и ни с кем другим. Раньше я тоже думал, что это плохо, но после того, как провел время с Вероникой, понимаю, что мне нужно пересмотреть некоторые взгляды на жизнь.

– Веди себя прилично, Лео, – бормочет Вероника себе под нос, и ее раздраженный взгляд, которым она его одаривает, доставляет мне фантастическое удовольствие.

– Напиши мне, когда захочешь прослушать запись, Вероника, – говорю ей. – Я буду внизу.

Сегодня она меня не поцеловала, может быть, и никогда не поцелует, но, в отличие от него, я увижусь с ней в понедельник и в каждый последующий день. А Уиллинг? Он вернется в колледж.

Уиллинг смотрит на меня из-за головы Вероники, и его глаза вспыхивают от ярости, и я не могу сдержать ухмылку, когда бегу вверх по лестнице.

Я захожу внутрь, открываю дверь в свою квартиру, включаю свет в гостиной, и мой кайф резко сходит на нет. Ругательство слетает с моих губ, когда я замечаю включенный телевизор, штопор на кофейном столике, две бутылки вина и бокал, наполненный красной жидкостью, со следами губной помады на стекле. На диване лежит мама в отключке и громко храпит.

Она в своей белой шелковой рубашке, в черных брюках и на высоких каблуках. Волосы выпадают из зачесанного назад пучка, а тушь размазана. Я беру одну из бутылок, встряхиваю ее и вижу, что она пуста. Другая тоже.

– Отлично, – говорю себе под нос.

Мама открывает глаза. Они налиты кровью, и ей требуется какое-то время, прежде чем осмысление мелькает на ее лице.

– Сойер?

Ее голос скрежещет о пепел моего хорошего настроения, и мускулы на моей челюсти дергаются.

– Тяжелый день?

Мама либо ничего не понимает, либо игнорирует мой сарказм, пытаясь сесть. Видя ее в таком беспорядке, я испытываю тошнотворный стыд. Она выглядит не как «Лучший продавец штата», а как чертова сломанная болванка.

– Скажи мне, если тебе станет плохо, – огрызаюсь я, – потому что я буду чертовски зол, если придется чистить еще и диван.

Мама успешно садится, но, когда пытается встать, падает, как дерево, которое подпилили электропилой у основания: головой вперед, и целится прямо в угол кофейного столика. Я хватаю ее прежде, чем она успевает разбить свой череп, и, когда она обмякает, поднимаю ее на руки.

Она что-то бессвязно бормочет, пока я несу ее в комнату. Что-то о том, как она любит меня, любит Люси и что она не настолько устала. Но единственные слова, которые я всегда слышу, когда она в одиночку выпивает несколько бутылок вина, – это «ванная» и «рвота».

Мама держится за мою рубашку, когда я кладу ее на кровать, и для кого-то, кто едва контролирует свое тело, ее хватка чертовски крепкая.

– Ты собираешься блевать? – спрашиваю я. – Если так, то ты должна сказать мне об этом сейчас.

– Не сердись на меня, – бормочет мама. – В этом ты похож на своего отца. Он так же злился.

– Я не сержусь, – это ложь, но она легче, чем правда.

– Ты злишься.

Нет никакого смысла отвечать. Вряд ли она об этом вспомнит. Я накрываю ее одеялом, иду в ванную и беру пару полотенец. Возвращаюсь в комнату и раскладываю их для мамы.

– Сойер, – хрипит она, – пожалуйста, не оставляй меня одну.

Я ненавижу находиться рядом с ней, когда она пьяна. Ненавижу запах алкоголя изо рта, ненавижу ее липкие прикосновения и ненавижу звуки, которые она издет, когда ее рвет.

– Пожалуйста, – умоляет она, и ее голос срывается, когда она почти плачет.

Ненавижу свою жизнь. Ненавижу, когда мама плачет, и еще больше ненавижу то, что люблю ее.

Я плюхаюсь на пол, прислонившись спиной к кровати, и мама касается моей головы, чтобы убедиться, что я здесь. Это легкое прикосновение, но тяжесть заботы о ней душит меня. Я часто задаюсь вопросом, была ли мама такой всегда, и поэтому папа ушел, или она стала такой из-за его ухода? Я никогда не спрашивал, потому что это не имеет значения. Это моя жизнь, и знание ответа не изменит моего положения.

Я никогда не влюблюсь. И кроме Люси, после того, как уйду из этого дома, больше никогда ни о ком не буду заботиться.

Вероника

Сейчас два часа ночи, и я сижу на нижней ветке дерева на земле Джесси. Я показываю на Джесси, а Назарет, Лео и подружка Джесси, Скарлетт, хлопают и радуются моему успеху: я самостоятельно поднялась почти на два метра над землей.

– Ты должен мне двадцать долларов, Лахлин.

Джесси качает головой, но улыбается. Мы все улыбаемся. Вот что происходит, когда наша семья снова собирается вместе.

– Сорок долларов на то, что я могу взобраться выше, чем ты, – говорит Джесси, обнимая Скарлетт сзади. Она снова прижимается к нему, как будто быть так близко – это все равно что вернуться домой.

– Шестьдесят на то, что Скарлетт может победить нас всех, – возражаю я, и в свете костра, который находится на безопасном расстоянии от дерева, я вижу, как Джесси опускает голову в знак поражения.

– Я в игре, – Скарлетт целует Джесси в щеку, потом бежит к стволу дерева и подпрыгивает, хватаясь за ветки и карабкаясь вверх так, словно она невосприимчива к гравитации.

– Я не принимал вызов! – кричит Джесси, но все же бежит за ней, прыгая по веткам с такой скоростью, что я прихожу в благоговейный трепет. Мне потребовалось десять нелегких минут, чтобы добраться до этой ветки, и они взбираются выше мимо меня, как будто я черепаха-нарколептик на автостраде.

Вскоре и Назарет начинает свой путь наверх, как и Лео.

Но мне надоело лазать по деревьям. Я бы с удовольствием присоединилась к ним, но последний час меня беспокоит неприятный всплеск боли, а от последнего такого аж двоилось в глазах. Последнее, что мне нужно, – это почувствовать головокружение на высоте шести метров.

Я соскальзываю с ветки и прыгаю на землю, приземляясь на корточки. Выпрямившись, я вздрагиваю, когда Лео спрыгивает с ветки, на которой я сидела, и приземляется рядом со мной.

– Так ты не полезешь выше? – спрашивает он.

Я подмигиваю ему.

– Все крутые ребята уже на земле.

– Это точно. – Лео больше ничего не говорит, только пристально смотрит на меня, как будто ждет остроумного ответа, чтобы продолжить наш разговор, но у меня его нет.

Я тереблю свой браслет, потому что нервы у меня на пределе. Это не та нервозность, возникающая из-за бабочек в животе. Нет, это ее отвратительная сторона. Лео ушел, он пообещал, что будет на связи, а потом практически исчез с лица планеты.

Но сейчас он здесь и смотрит на меня так, словно между нами вот уже несколько недель не было ледяного молчания. Я злюсь, мне больно, и, как ни странно, я очень рада снова увидеть его. Но еще больше я боюсь. Да, сегодня нам было очень весело… как компании, но там, где он и я были неразлучны, теперь мы как магниты, которые отталкиваются, и мне не нравится это чувство. Это сбивает с толку и сводит с ума.

Лео внимательно смотрит на меня и даже не пытается скрыть своего беспокойства.

– Ты в порядке?

– Сегодня был долгий день, и я очень устала. – Фантастика. Ссылаться на физическую слабость, чтобы отвлечься от того факта, что пребывание наедине с ним вызывает дискомфорт. Это поможет только охладить отношения между нами.

– Тогда давай присядем, – Лео кивает в сторону костра, и мы направляемся к нему. Оказавшись там, я сажусь на одеяло, но легче не становится, так как Лео стоит и наблюдает за мной. Нет, это совсем не неловко. Просто поговори, Ви. Просто поговори.

– У меня была домашняя работа, смена в магазине «Сейв Март», а потом мы с Сойером отправились исследовать этот призрачный мост к северу от Лексингтона, – я болтаю и не могу остановиться, потому что эта тишина ужасна. Боже милостивый, пошли молнию и убей меня. – Я сидела на обрыве у реки, земля провалилась, и я упала, но тут Сойер подхватил меня и благополучно затащил на выступ. Но потом мы не смогли подняться обратно, так что нам пришлось прыгать и…

– Подожди, – Лео вскидывает руки вверх и садится рядом со мной. Не совсем рядом, как в прошлый раз, когда мы лежали вместе на одеяле, а на безопасном расстоянии, – ты же не умеешь плавать.

Не знаю почему, но я улыбаюсь. Той улыбкой, которая освещает меня, будто я светлячок.

– Знаю, но, как я уже сказала, мы не могли подняться обратно, потому что почва была ненадежной, поэтому Сойер сказал, что безопаснее прыгать. Сначала я думала, что это невозможно, но потом он рассказал мне, как мы будем прыгать, и как он поможет мне в воде, и он сделал это. Это было ужасно, но довольно круто. Затем мы осмотрели мост. Ты думаешь, мне уже поздно учиться плавать? – Я хмурюсь. – Я только видела, как маленькие дети делают это в бассейнах, но думаю, что хотела бы попробовать. Имею в виду, что я показала, на что способна в воде, и неплохо справилась.

Лео смотрит на костер, и я не могу полностью расшифровать выражение его лица. Он берет палку и бросает ее в огонь.

– И что у вас с Сазерлендом?

– Мне нужен был партнер по выпускной работе, – это правда, но у меня в груди странно трепещет от мысли, что я снова увижу его. Да, он горячий и с ним очень весело тусоваться, но чего я не ожидала, так это сладости… или желания поцеловать его.

Лео подтягивает колени и кладет на них руки. Снова наступает тяжелая тишина, и она душит меня. Наконец, Лео нарушает ее:

– Я не думал, что это будет так трудно.

– О чем ты? – Хотя я все понимаю и полностью с ним согласна.

– Быть в отъезде. Это очень странно.

– Странно хорошо или странно плохо?

– И то и другое. Я встречаюсь с кучей новых людей, и они делают меня другим, и, честно говоря, мне это нравится. Но потом я приезжаю домой и вижу тебя, и тогда мне хочется, чтобы все вернулось на круги своя. Как я уже сказал, это странно.

Мне кажется, что грязь проникает в мои вены, и мои внутренности становятся грубыми и отвратительными от нее.

– О.

– Знаешь, что мне в тебе нравится, Ви? – спрашивает Лео.

Он вообще замечает, как я эмоционально ранима?

– Ну и что же? – чувствую себя так, будто я далеко-далеко отсюда.

– Ты никогда не унываешь. Я встречаюсь со всеми этими девочками в колледже, и после пяти минут разговора они начинают вываливать на тебя любые свои проблемы. Как будто понятия не имеют, как веселиться. Я имею в виду, что у тебя опухоль в голове, которая вызывает тошноту и, возможно, может убить тебя, но ты никогда не унываешь.

Потому что для Лео я именно такая – веселая. Иногда быть веселой постоянно – утомительно.

– А другие девушки, которые не так драматичны, хотят, чтобы отношения стали серьезными после нескольких свиданий. Они все время спрашивают: «Действительно ли я тебе нравлюсь?» Или говорят, что я не должен разговаривать с другими девушками. Я бы хотел, чтобы больше людей были такими же, чтобы они жили настоящим моментом, а не постоянно беспокоились о будущем.

Кровь отливает от моего лица. Свидания. С несколькими. Девушками. Лео встречается с другими девушками. Не то чтобы он не должен был этого делать, но перед отъездом он сказал, что мы можем попробовать, даже если только в следующем году. Я на мгновение закрываю глаза, чтобы скрыть дрожь от осознания того, как глупо было думать, что это могло что-то значить.

– Когда вы с Сойером подъехали, то выглядели так, будто вам было весело, – говорит он.

Мое лицо искажается, так как я не понимаю, как он мог так быстро сменить тему.

– Ну и что с того?

– Когда вы с Сойером остановились перед домом, вы выглядели так, будто вам было весело, а потом вы, ребята, выглядели… серьезными, – его голос срывается на слове «серьезными». Как будто оно проклято.

Моя спина деревенеет. Как это его касается? Особенно если учесть, что он встречался с девушками – с ударением на «а́ми».

– То есть вы выглядели не просто как напарники по выпускной работе.

– А у тебя какие-то проблемы по этому поводу? – мой голос звучит резко.

– Я уже говорил тебе про него несколько раз. Он из тех парней, которые будут любезничать с тобой, а потом говорить всякую чушь за твоей спиной.

– Может быть, но это мой выбор.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую, сузив глаза.

– И твой выбор неверен.

– Я не спрашивала твоего мнения.

– Может быть, тебе следовало бы.

Неужели именно так он хочет все разыграть?

– Тогда тебе придется хотя бы иногда говорить со мной. Последнее сообщение, которое ты послал, было больше месяца назад.

– Я мог бы пойти сегодня вечером на вечеринку с друзьями, но не пошел. Вместо этого я приехал домой, чтобы увидеть тебя, а когда это сделал, тебя даже не оказалось дома.

– О, мне так жаль, что я не сижу дома и не жду твоего появления.

– Ты изменилась.

Я моргаю. Несколько раз.

– Изменилась?

– В прошлом году ты бы никогда не стала тусоваться с кем-то вроде Сазерленда, а теперь думаешь только о нем. Бросаешься к нему через сиденье.

– Прошу прощения? – Так или иначе в эту долю секунды что-то меняется. Я не знаю, что именно, но это происходит. Это тонкий сдвиг, но он очень похож на то болезненное чувство, когда понимаешь, что забыл что-то важное.

Себя. Я забыла себя, но это нормально, потому что теперь я вспоминаю.

– Что это значит?

– Мне очень жаль, что я заговорил об этом, – но в его голосе нет сожаления. Он говорит как человек, который открыл ящик Пандоры, а потом рассердился, что Пандора не улыбается и не кивает, как хорошая маленькая девочка, когда ему не нравится содержимое.

– Ты сам заговорил об этом. И я почти уверена, что именно так ты и планировал наш разговор. Ты злишься, что в прошлом году у меня было три друга, с которыми я общалась в школе, а в этом году у меня никого нет, и я нашла себе партнера для выпускной работы по английскому, который по какой-то непонятной причине тебе не нравится. Что ты хочешь, чтобы я сделала, Лео? Завалила английский? Стала изгоем? Ждала тебя на крыльце? А насчет того, что я бросилась к нему, то я просто его обняла. Мы не занимались с ним сексом на переднем сиденье. И это не твое дело, кого я обнимаю или трахаю, потому что, насколько я знаю, у меня нет парня. И даже если бы я это сделала, то никогда не стала бы отчитываться ни перед ним, ни перед кем-либо другим!

– Но тебе вовсе не обязательно тусоваться с Сазерлендом, – из его голоса сочится чистый яд.

– Какое тебе дело до того, с кем я тусуюсь? И, если и с ним, то почему ты считаешь, что имеешь право голоса? Ты уехал и исчез с лица земли, только чтобы вернуться без предупреждения и критиковать мой выбор партнера по проекту на этот год!

– Значит, ты выбрала его, чтобы отомстить мне за то, что я занят?

– Я выбрала его, потому что он живет рядом и у него есть машина. Я хочу спросить еще раз, у тебя какие-то проблемы с ним?

– Почему ты продолжаешь его защищать?! – срывается он на крик.

– Потому что он мне нравится! – я кричу так громко, что мой голос эхом разносится по всему полю.

– Вот именно! – кричит он. – И именно поэтому ты меняешься!

Мы смотрим друг на друга и тяжело дышим, как будто пробежали марафон. Мое истощение выходит на совершенно новый уровень и убивает меня. Я потираю глаза, а потом виски, пытаясь побороть бешеный стук, охвативший мозг.

– Я не хочу с тобой ссориться.

Лео сдувается.

– Я тоже не хочу с тобой ссориться. Я не за этим приехал.

Еще несколько ударов тишины я продолжаю массировать голову.

– Мне очень жаль, Ви, – говорит Лео так, словно разрывается на части. Но вот в чем дело – я тоже разрываюсь на части. Так сильно, что, клянусь, у меня по всему телу будут синяки. Не знаю, почему я так зла.

– Тогда ты можешь перестать беспокоиться насчет Сойера? – говорю я. – Он мой партнер на этот год. Уже ничего не изменить. Я слышу все, что ты говоришь о нем. Я же не дура. И знаю, кто он, кто его друзья, и прекрасно понимаю, на какой риск иду. Но я также говорю тебе, что я умная девушка, которая может справиться с этой ситуацией. Как насчет капли доверия?

– Я знаю, что видел, – говорит Лео, – ты собиралась поцеловать его, а он не тот парень, которого тебе нужно целовать.

Сойер был теплым и надежным, с ним мне было хорошо, и я чувствовала себя счастливой. С Сойером легко разговаривать, легко смеяться и легко забыть, что у меня в голове тикает бомба замедленного действия. Его руки были горячими на моей коже, и я приветствовала каждое прикосновение, и мне хотелось поцеловать его. Я хотела, чтобы меня поцеловали. Мне хотелось наслаждаться тем чувством, которое я испытываю рядом с ним, – ощущением жизни.

Но потом я увидела Лео и вспомнила… Я должна быть влюблена в него.

– Ему плевать на тебя, – говорит Лео.

Сколько раз мне хотелось, чтобы Лео был здесь, рядом со мной? Но вместо того чтобы подарить ощущение жизни и счастья, он заставляет меня чувствовать себя виноватой и нелюбимой.

– Может быть, он действительно заботится обо мне.

– Не так, как ты того заслуживаешь. Он гонится за тобой, потому что ты веселая, волнующая и необычная. Он живет в мире, где ему говорят, что делать и какой линии следовать. Встретить такого человека, как ты, – все равно что впервые увидеть восход солнца. – Лео тихо ругается и опускает голову. – Он не будет вести себя с тобой правильно. Он собирается причинить тебе боль, и я не хочу, чтобы это случилось. Вот что делают такие парни, как он. И, как только получит пощечину за то, что переступил черту, он причинит тебе боль, чтобы угодить своим друзьям.

Его слова ранят меня так глубоко, что я чувствую, как будто у меня из груди течет кровь.

– Почему ты это говоришь?

– Потому что я забочусь о тебе. Чтобы быть с тобой, человек должен быть сильным, а он недостаточно силен.

Такое проявление заботы от Лео заставляет мои глаза гореть от слез.

– Может быть, он достаточно силен, чтобы быть со мной.

Его острый взгляд скользит по моей голове, и мне становится дурно. Я видела этот взгляд тысячи раз на протяжении многих лет. У меня опухоль мозга. Лео не думает, что кто-то когда-нибудь будет достаточно силен для того, чтобы любить меня после увеличения опухоли.

– О… – говорю я тихо, едва слышно, и ненавижу то, как плечи Лео расслабляются, как будто он почувствовал облегчение. Как будто его напрягало, что я не улавливала смысла его слов. Какая-то часть меня хочет спросить его, должна ли я избегать только Сойера или мне вообще не стоит влюбляться в кого бы то ни было, но я этого не делаю, потому что его ответ может меня убить.

– Слушай… Ви, причина, по которой я вернулся домой сейчас, заключается в том, что я не смогу приехать в следующие выходные.

Я морщусь.

– Именно в следующие выходные я планирую ужин в честь Дня благодарения.

– Да, я знаю.

– Ты никогда не пропускал мой обед в честь Дня благодарения.

– Я знаю, – снова говорит он. – Но есть кое-что действительно важное, что мне нужно сделать в следующие выходные.

– А это очень важно для меня. Я назначила празднование на следующие выходные, потому что ты сказал, что эта дата подходит тебе лучше всего.

– Я знаю.

– Ты же обещал.

– Я знаю.

– А мы вообще еще друзья?

И тут звонит его сотовый. Сообщение.

Лео пристально смотрит на меня, я – на него. Я не хочу, чтобы он проверял свой телефон.

На самом деле каждая клеточка внутри меня тянется к нему и умоляет его игнорировать того, кто бы это ни был, кто бы ни пытался достучаться до него.

Его телефон звонит. Мелодия звонка мне незнакома, и, когда Лео достает сотовый, я замечаю фотографию девушки. Красивая девушка, и у меня в горле встает комок. Он с кем-то встречается, и это не я. Он заводит новых друзей, и я больше не одна из них.

Он поднимает трубку, и мне кажется, что он пронзает мое сердце мечом.

– Привет, – мягко говорит он в трубку, – ты не могла бы подождать секунду?

Он имеет в виду секунду, чтобы разобраться со мной, но я не нуждаюсь в том, чтобы со мной разбирались. Я заставляю себя подняться на ноги, хотя колени подкашиваются. Лео тянет меня за руку, и на его лице появляется страдальческое виноватое выражение:

– Просто мой друг переживает трудные времена.

– Вот как? – я зла.

То, как он хмурится, говорит мне, что он лжет.

– Думаю, я уже получила ответ на свой вопрос.

– Это просто глупо. Ты же мой лучший друг. И так будет всегда. Я приехал домой, чтобы увидеть тебя. – Его большой палец скользит по моей руке, но я ничего не чувствую. – Дай мне несколько минут, и мы поговорим. Действительно поговорим. Ты мой лучший друг, Ви, – снова говорит он, – именно поэтому я и вернулся домой. Я не хочу, чтобы это изменилось.

– Конечно.

Но я больше не хочу здесь находиться и точно не хочу слушать, как он разговаривает с другой девушкой. Он уходит в ночь, и я впервые в жизни жалею, что у меня нет машины и прав. Боль пронзает мой мозг, как отбойный молоток по черепу. Я спотыкаюсь, и, когда кладу руки на колени, чтобы не упасть, чья-то рука хватает меня за локоть.

– Ви? – это Джесси, и я ненавижу, как испуганно звучит его голос. – Ты в порядке?

Нет.

– Я хочу домой.

– Не хочешь прилечь? – спрашивает он. – Ты можешь переночевать здесь, если хочешь.

– Нет, – снова резкая режущая боль, которая вызывает головокружение. Водоворот затягивает меня, и я так крепко сжимаю руку Джесси, что боюсь, как бы у меня не пошла кровь, – я хочу вернуться домой. Ну же, Джесси. Просто отвези меня домой.

– О’кей. Мы отвезем тебя.

* * *

Джесси въезжает на мою подъездную дорожку и, тяжело вздыхая, паркует пикап. Его мобильник звонит снова, и мы смотрим на подстаканник, где он лежит. На экране появляется лицо Лео. Джесси тянется к своему телефону, и я благодарна ему за то, что он игнорирует звонок и просто проверяет множество сообщений. С еще более тяжелым вздохом он выключает телефон.

Через десять минут после того, как мы выехали домой, мой мобильный начал разрываться сообщениями от Лео, и, когда я проигнорировала их, начались звонки. Я выключила мобильник, лавина звонков хлынула на телефон Джесси.

– Лео хочет поговорить с тобой, – говорит он.

– Мы уже поговорили, – странно, как равнодушно это звучит. – Кто бы ни была та девушка, он влюблен в нее? Ты не нарушишь какой-то братский кодекс, если ответишь. Я знаю все. По крайней мере, достаточно. – Достаточно, чтобы было больно.

Голова Джесси откидывается назад и с глухим стуком ударяется о подголовник.

– Ну, не знаю. Он вернулся домой, потому что запутался.

Я фыркаю, и мне становится горько. Пытаюсь придумать какой-нибудь смешной ответ, но во мне не осталось ничего смешного. Я наполнена такой тяжестью, словно провалилась в мутную реку и пошла ко дну.

– Он встретил ее в лагере этим летом, и с тех пор они переписываются. Она хочет, чтобы между ними все было более серьезно, – Джесси ворочается, как будто ему неудобно, и мне больно за него, потому что трудно быть между двумя друзьями. – Он не хочет причинить тебе боль и не хочет, чтобы это повлияло на вашу дружбу. Я знаю, что он заботится о тебе больше, чем друг, но борется со своими чувствами к тебе. Он всегда боролся с ними, и…

Жар пробегает по моей шее, и мне хочется блевать.

– Остановись.

– Ви… – начинает Джесси, но я больше ничего не хочу слышать. Я хочу жить так, как это было полгода назад. Хочу жить той жизнью, которая была у меня до смерти мамы. Любой жизнью, кроме той, что сейчас.

В голове так сильно стучит, а в животе так быстро все переворачивается, что я выскакиваю из машины и сосредотачиваюсь на том, чтобы подняться по ступенькам крыльца. Дверь Джесси со стоном открывается, и на моих глазах выступают слезы.

– Иди домой, Джесси. – Я ненавижу тот момент, когда у меня ломается голос. Мои руки дрожат, когда я набираю код главной двери. Не хочу плакать, и тем более не хочу плакать перед Джесси.

Дверь в фойе открывается, и меня на мгновение ослепляет яркий свет. Я моргаю и, когда зрение проясняется, вижу, как папа бежит вниз по лестнице. Лицо у него суровое, как сталь, и он несется на меня, как товарняк.

– Где ты была? Я звоню тебе уже полчаса. Когда я звонил тебе с дороги, ты сказала, что будешь дома к часу дня. Я рву зад, чтобы добраться домой, а потом врываюсь и обнаруживаю, что дом пуст! Ты хоть представляешь, как я волновался? Ты…

Это мой папа, и он злится и все еще кричит. Я бы должна беспокоиться, но чистое облегчение от встречи с ним заставляет меня наконец-то отпустить рыдания, которые я подавляла с тех пор, как ушла от Лео.

Засталяю себя шагнуть вперед, и папа тут же перестает кричать, когда я натыкаюсь на него и кладу голову ему на грудь.

– Я потеряла его, – всхлипываю я, – потеряла своего лучшего друга.

Мигрень становится невыносимой, и мои плечи трясутся, пока я плачу, пропитывая слезами его футболку.

Сойер

Четверг, 21 марта: Лечение продолжалось почти весь день. Вес: 55

Еще один прекрасный день. О, я очень надеюсь, что эта погода продержится, но боюсь, что нет.

Сегодня меня осматривал доктор Райан. Несколько обнадеживает, что он не сказал ничего плохого. Он не знает, смогу ли я вернуться домой в сентябре или нет. О дневник, иногда я не верю, что игра стоит свеч. Состояние легких у меня не улучшается, так что я не понимаю, какая от всего этого польза.

«Игра не стоит свеч». Я понятия не имел, что это значит, и посмотрел значение выражения в словаре. Это означает, что, какова бы ни была ситуация, она не стоит затраченных на нее усилий. Эвелин чувствовала то же самое, оставаясь в туберкулезной больнице. Вот как я отношусь к тому, чтобы заботиться о маме по выходным, и особенно это касается нашего нынешнего разговора.

– У Сильвии еще нет пары на выпускной бал, – говорит мама. – Мы с Ханной думаем, что вам следует пойти на него вместе – как друзьям, конечно. Пришло время покончить с той глупой маленькой враждой, которую вы затеяли.

– До бала еще больше месяца. Я не в ее вкусе, и она найдет себе пару. – Я засовываю дневник Эвелин в блокнот и возвращаюсь к раковине. Поскольку здесь нет посудомоечной машины, мои руки по локоть в мыльной пене. Сегодня вечером я применил творческий подход и приготовил лазанью вместе с Люси.

Все прошло отлично, ей было весело, но я больше не буду этого делать. Слишком много чертовой посуды, которую приходится отмывать.

– Дело не в этом. – Мама сидит за кухонным столом. Злясь на меня, она потирает виски, как будто у нее от меня болит голова, но она уже проснулась с этой болью и теперь злая как черт. – Ты уже целую вечность не приходишь в гости к Ханне и очевидно избегаешь Сильвию. Ты разбиваешь ей сердце, а это неприемлемо. Я все еще в шоке от того, что ты предпочел ей ту девушку, Веронику. Тебе нужно прийти в себя и извиниться. Я воспитывала тебя лучше.

– Сильвия тоже не ангел во плоти. – Например, из-за того, как она говорила о Веронике со своими друзьями на уроке английского на прошлой неделе. Достаточно громко, чтобы Вероника услышала.

Сплетни не ограничиваются только этим моментом или только Сильвией. Они повсюду, и я постоянно слышу, как мое имя всплывает в приглушенных разговорах. Недавно прошел слух, что я тусуюсь с Вероникой, потому что, должно быть, употребляю наркотики. И, если честно, я думал, что мама набросится на меня с требованием объясниться.

– Но ты наверняка говорил что-то похуже, чем она, и, я уверена, заслужил все, что она тебе сказала. И я не прошу тебя. Я настаиваю. Помирись с Сильвией.

Вместо ответа я роняю в раковину несколько тарелок. Они лязгают друг о друга, и мама вздрагивает от этого звука.

Сегодня воскресный вечер, Люси через две двери от меня сидит со своей школьной подругой. Мама же сидит за кухонным столом, отдыхая от работы, и проверяет мои оценки в интернете. Начиная с начальной школы, это мой самый нелюбимый день недели.

– Как ты умудрился заработать двойку по фотографии? Вы даже не потрудились сделать фото и сдать их на проверку?

– Я делаю фотографии и сдаю их на проверку.

– Тогда почему у тебя двойка? – мама продолжает давить.

– Потому что моему учителю не нравятся мои фотографии. – В мои венах от раздражения кровь начинает бурлить сильнее. Я делаю сотню снимков в неделю, просматриваю их и нахожу три, которые, как мне кажется, ей понравятся. Каждый раз она тяжело вздыхает, как будто я маленький ребенок, который не попал в унитаз, когда мочился.

«Они не передают эмоции». Перевод: я ей не нравлюсь, и мы вдвоем с ней облажались, потому что уже слишком поздно бросать занятия.

– Старайся лучше, – говорит мама. – Я настояла на этом классе, потому что это должно было повысить твой средний балл. Тебе повезло, что у тебя мало троек по английскому, иначе ты не смог бы заниматься плаванием.

У меня мало троек по английскому благодаря моей проектной работе с Вероникой, но с книгой, которую мы читаем в классе, возникла подстава. Аудиоверсию уже забрали из публичной библиотеки, и мама отказалась тратить деньги на ту, которую можно купить в интернете. Я читаю, но отстаю, что делает викторины невыполнимыми. Гордость удерживает меня от разговора с миссис Гарсия. Но если моя оценка упадет до двойки, я буду умолять ее дать мне больше времени на чтение.

– Ваша первая тренировка состоится на этой неделе, – мамин голос стал раздражающе высоким, такой, должно быть, используют для того, чтобы свистнуть собаке. – Как бы ты себя чувствовал, если бы пропустил ее из-за оценок?

Плохо. Она знает это, и ее давление мне не помогает.

– Ты же знаешь школьные правила. Если получишь двойки по двум предметам, не сможешь участвовать в соревнованиях.

Я выучил наизусть всю школьную политику.

– У Сильвии сложно с отношениями с тех пор, как она совершила каминг-аут, – мама меняет тему разговора, и я едва поспеваю за ней. – Ей должен запомниться выпускной класс. А с кем еще она может пойти на выпускной, если не с тобой?

Я остервенело тру сковороду, в которой готовил мясо для лазаньи.

– А как насчет девушки?

Мама тяжело вздыхает, как будто я глупый и не понимаю, в чем дело.

– Ты же знаешь, что я имею в виду: как друзья. Вы очень близки, и ей будет хорошо с тобой. Будь хорошим мальчиком и спроси ее. А пока ты здесь, будь великолепным мальчиком и принеси мне вторую бутылку вина из холодильника.

Я беру пустую бутылку вина с обеденного стола и бросаю ее в мусорное ведро, но игнорирую просьбу. Если она хочет напиться до такой степени, что мне придется нести ее в постель, то ей придется встать и сделать это самой.

Сначала это были вечера пятницы, затем субботы, а теперь, похоже, и воскресенья переходят от двух-трех порций спиртного к трем-четырем.

– Сойер, – говорит мама, – вино.

Мой хмурый взгляд говорит больше, чем любые слова.

– Ну и? Ты наказываешь меня за то, что я слишком много выпила вчера вечером?

Это она сама сказала. Не я. Ополаскиваю тарелку и ставлю ее в сушилку.

– Я много работаю, и работаю постоянно, – продолжает мама. – Тебя не было, и Люси тоже, поэтому я приготовила бутерброды на ужин. Извини меня за то, что я допустила ошибку, имея низкую сопротивляемость алкоголю, и совершила преступление, не имея достаточного количества еды в своем желудке. Я и не подозревала, что воспитала тебя таким рассудительным.

– Забавно, я думал, ты сама догадаешься, что произойдет в таком случае.

– Перестань. Твое поведение просто ужасно.

Я согласен. Так и есть.

– Ты ужасно обращаешься со мной, ужасно обращаешься с Сильвией, и я готова поспорить, что ты так же обращаешься и с другими. Будет удивительно, если к окончанию школы у тебя еще останутся друзья. – Она отрывается от ноутбука, открывает холодильник и сама достает вино. – Ты не мог бы выбрать выходной и встретиться с отцом? – Как только мама садится, ее мобильник издает сигнал, и она тут же набирает ответ. – Он обвиняет меня в том, что я прячу тебя и Люси, угрожает подать на меня в суд. Мне и так хватает забот, а ты еще больше усложняешь мне жизнь, игнорируя его.

– Может быть, он заплатит алименты, если я не поеду.

– Может быть, он не платит алименты, потому что ты с ним не видишься. Я прекрасно справляюсь сама, но ваши с сестрой внеклассные занятия обходятся недешево. Эти деньги от него были бы очень кстати. К тому же, если ты не поедешь, мне придется самой отвезти Люси, а это значит на некоторое время оторваться от работы. Ты хочешь, чтобы я присутствовала на твоих соревнованиях по плаванию? И как ты думаешь, Люси хотела бы, чтобы я присутствовала на ее балетных репетициях, а потом на ее ежемесячных встречах девочек-скаутов? А тебе не кажется, что мне хотелось бы почаще бывать здесь за ужином?

Я сжимаю губы, потому что она знает ответ. Да, мы действительно хотим, чтобы она была с нами.

– И к тому же мне нужно работать, чтобы уйти в отпуск. Ты понимаешь, что не видел своего отца с прошлой весны? А это значит, что и Люси тоже. У меня слишком много дел и на работе, и с вами двумя, чтобы бросить все и отвезти Люси к нему на пару часов. Если мне придется перекроить свое расписание, чтобы забрать ее, я не смогу попасть на важные встречи, так что сделайте одолжение, договоритесь о времени и съездите к нему.

– Почему этот ублюдок не может приехать к нам? – Я беру со стола форму для лазаньи.

– Потому что твой отец не хочет меня видеть.

Я бросаю форму на стойку, и она громко звякает о стену.

Папа.

=Мама.

Люси.

Посещение.

=Деньги.

Слышу странный щелчок. Я поворачиваюсь и вижу, что мама закрыла ноутбук, а ее сотовый лежит на столе. Все ее внимание сосредоточено на мне.

– Что происходит, Сойер? Это совсем на тебя не похоже.

Только вот это я. Обычно я лучше скрываю себя настоящего. Прямо сейчас прыгнуть было бы чертовски приятно. Прилив адреналина, как и прошлой ночью. Покалывание, которое я испытал после того прыжка с Вероникой, оставалось со мной всю ночь, но сегодня утром я проснулся угнетенным после ощущения кайфа и теперь жажду большего.

– Я в полном порядке.

– Я знаю, что вы с отцом не очень близки, и знаю, что он обращается с тобой и Люси как с комнатными растениями, которые нужно иногда поливать. Но он все еще ваш отец, и эти деньги, которые он посылает, очень полезны. Я не могу возбудить дело против него из-за алиментов, если он может возбудить дело против меня из-за того, что я отказываю ему во встречах с вами.

Я пытаюсь сосредоточиться на мытье посуды, но мои мысли разбегаются, и у меня никак не получается собрать их в кучу.

– Скажи мне, что возьмешь Люси и навестишь его, – настаивает мама.

В получасе езды от города есть огромный заброшенный карьер. Там озеро размером с Манхэттен. Такое, при виде которого я лишаюсь дыхания, представляя, как падаю в воду.

– Скажи мне.

– Я возьму ее с собой.

– Хорошо. Теперь, когда все решено, я хочу закончить наш разговор о твоем выборе партнера для проекта по английскому. Я понимаю, что ты, вероятно, сказал «да» этой девушке, потому что она оказала нам услугу с чеком за аренду, но Сильвия так обижена из-за этого, и после твоей оценки по фотографии, которая ниже некуда, я думаю, мы должны переосмыслить ситуацию. Это годовой проект, и я готова поспорить, что большинство групп не продвинулись далеко. Кроме того, до меня доходят слухи. Я слышала, что единственная причина, по которой кто-то общается с компанией этой девушки, – это наркотики. Стоит ли мне беспокоиться об этом? Может, мне взять у тебя анализ на запрещенные вещества?

– Я не употребляю наркотики.

– Но ты ведешь себя так странно. Может быть, в этом и есть проблема.

– Полагаю, ты доверяешь Сильвии больше, чем мне. Если это так, скажи, где пройти тест, и я докажу, что ты ошибаешься.

– Может быть, и стоит, – настаивает она. – Все твои проблемы из-за этой девушки. Разве ты не видишь этого? Она причиняет тебе боль, меняет тебя, и это разрушает все хорошее в тебе. У меня был долгий разговор с Ханной на эту тему, и я думаю, что она права. Я свяжусь со школой и потребую, чтобы тебя перевели в группу Сильвии и Мигеля.

Я разворачиваюсь, не обращая внимания на то, что пена разлетается по комнате.

– Ты можешь оставить хоть одну чертову вещь в моей жизни в покое? Или тебе нравится обращаться со мной как с марионеткой?

Мама изумленно раскрывает рот, и в этот момент кто-то стучит в парадную дверь. Проклятие слетает с моих губ, когда я выхожу из кухни, пересекаю гостиную и рывком открываю дверь. Я ошеломлен, когда вижу высокого человека, настоящую живую стену из валунов. Он смотрит на меня сверху вниз, как будто он жнец, а я только что испустил последний вздох. На нем темные джинсы, черная футболка и черные рабочие ботинки, предназначенные для того, чтобы надирать задницы.

– Вы что-то хотели? – Мои плечи напрягаются, готовые удерживать оборону, если он попытается ворваться внутрь.

– Меня зовут Улисс. – Наш хозяин. Отец Вероники. Дерьмо. Неужели наш чек снова отклонили? Но потом он протягивает мне руку. – А вы Сойер?

– Да. – Я пожимаю ему руку и замечаю, что, сжимая ее, он дает понять, что при желании переломает каждую косточку в моем теле. Однако я сильный парень, и у меня достаточно крепкие яйца, чтобы сжать его ладонь в ответ. – Я позову маму.

– Вообще-то я хотел бы поговорить именно с тобой.

Ошеломленный, я на мгновение задерживаюсь, чтобы отступить назад и впустить его. Улисс входит и оглядывает гостиную, рассматривая стопку коробок, которые я поаккуратнее расставил вдоль стены.

– Здравствуйте, – говорит мама, и Улисс представляется. Я забыл, что они никогда не встречались лицом к лицу, только общались друг с другом по телефону и электронной почте. Мама использует свой профессиональный шарм. Обменявшись с ним несколькими любезностями, она приглашает его сесть за кухонный стол.

Он отмахивается от ее предложения выпить чего-нибудь и в тот момент, когда мы с мамой садимся, пригвождает меня своим пристальным взглядом к стулу.

– Я не отниму у вас много времени. Я хотел поговорить с тобой о моей дочери, Ви.

Если ему нужно было заполучить мое внимание, это сработало.

– Она в порядке?

– У нее сильная головная боль, но когда она поспит, то обычно чувствует себя лучше.

Я киваю, потому что Вероника упоминала, что у нее болит голова из-за опухоли.

– Мы с Ви долго разговаривали, и она рассказала мне, как ты узнал об ее опухоли мозга.

Мама дергается от этой новости. Новости, которую я ей не рассказывал, но она быстро приходит в себя.

– Мы с Сойером очень сожалеем и молимся за вас и вашу дочь с тех пор, как узнали об этом.

– Спасибо. – Он переводит взгляд с мамы на меня. – Ви ничего не говорит о своей опухоли. Она бы предпочла, чтобы люди видели ее саму, а не болезнь. Мне не нравится, что мой друг рассказал тебе это. Ви заверила, что ты никому больше не скажешь, и, похоже, сдержал свое обещание. Но, как ее отец, я должен сам услышать эти слова от тебя.

– Я сказал Веронике, что никому не скажу, и я правда не скажу.

Улисс впивается в меня взглядом, безмолвно показывая, какая пытка ждет меня, если я раскрою кому-нибудь секрет Вероники. Удовлетворенный тем, что в моем воображении я истеку кровью, если расстрою его дочь, Улисс откидывается на спинку стула, слишком маленького для него, и гладит свою черную козлиную бородку.

– Я ценю твое благоразумие.

– Конечно, – в разговор вмешивается мама, – я признаю, что из уважения к вашей дочери Сойер мало что рассказал мне о ее опухоли.

Он скрещивает свои массивные руки на груди.

– Опухоль небольшая, доброкачественная, и пока ей не назначают курс лечения из-за расположения опухоли. Кроме мигрени, она в порядке, но врачи внимательно следят за опухолью на случай, если что-то изменится.

Мама наклоняется вперед, как будто действительно обеспокоена.

– А что будет, если все изменится?

Не нужно быть гением, чтобы понять, что этот вопрос не очень приятен Уиллису.

– Это зависит от изменений, но более чем вероятно, операция будет сопровождаться сильными дозами химиотерапии и облучения. По крайней мере, именно через это прошла моя жена. Лечение будет очень жестким. Моя жена была прикована к постели и болела последние годы своей жизни.

Что-то в том, как он говорит «жестким», заставляет меня думать о женщине как о ходячей смерти.

Мама наклоняет голову, и у меня в животе возникает ощущение, что теперь у нее появилась новая тема для сплетен. Когда она собирается открыть рот, чтобы сказать еще что-нибудь, я вмешиваюсь:

– Вероника просто великолепно справляется с нашим проектом.

Улисс не улыбается, но сияет от гордости.

– Ей очень нравится работать над ним. На самом деле это еще одна причина, по которой я заглянул сюда. Ви сказала, что вы собираетесь сегодня поработать над заданием, но я настаиваю, чтобы вы отложили работу. Ви не ложилась спать до поздней ночи, и ей нужно поспать.

Я бросаю взгляд на часы на плите. Сейчас шесть часов вечера. Как долго человек может спать? Словно прочитав мои мысли, он говорит:

– Когда у нее сильные мигрени, она спит почти сутки. Я знаю, что Ви было трудно, когда ее друзья закончили школу, а Назарет перевелся на другую форму обучения, поэтому не смог стать ее партнером по проекту. Она сказала, что с тобой хорошо и приятно работать, и я ценю это. Будут времена, когда ее мигрени сделают ее недееспособной на день или два. Ви умна, умнее, чем считает, и она позаботится о том, чтобы этот проект стал идеальным.

Он уже идеальный.

– Это вовсе не проблема.

– Еще я пришел сказать тебе, что забираю Ви из школы на неделю. Мы уедем завтра утром. Обычно я так не поступаю, но у нас уже давно не было семейного отдыха. Мы останемся на несколько дней в бухте Мексиканского залива. Ви любит океан, и ей нужно время, – печаль в голосе Улисса заставляет защитника внутри меня насторожиться.

– С Вероникой все в порядке?

Улисс не отвечает, просто смотрит в стол. Мама дотрагивается до моего запястья и качает головой, как будто я идиот, раз задаю этот вопрос.

– Улисс, мы с Сойером присмотрим за домом, пока тебя не будет, и уверены, что Вероника отлично справится с проектом. Скажите ей, чтобы она не беспокоилась и отдыхала столько, сколько нужно.

– Спасибо, – его голос звучит хрипло, когда он произносит это. – Ви еще упомянула, что рассказала тебе об ужине в следующие выходные. Но теперь она решила отложить праздник на некоторое время.

– Ужин? – вмешивается мама.

Мама не поймет, что такое ранний День благодарения. Я тоже не претендую на то, чтобы понять, но мне нравится Вероника, поэтому хотел прийти. Мама осудит такое решение.

– Она пригласила тебя, меня и Люси поужинать с ними на следующей неделе, чтобы мы все могли встретиться.

Лицо мамы смягчается, как будто она удивлена, что кто-то вроде Вероники может сделать что-то подобное.

– Это было очень мило с ее стороны. Скажите ей, что мы надеемся на ее скорейшее выздоровление и что мы с удовольствием примем приглашение на ужин, когда она будет готова.

Улисс встает.

– Я обязательно передам. – Когда мы с мамой начинаем подниматься, он говорит: – Не нужно провожать. Спасибо, что уделили мне время.

Со своего места за столом я наблюдаю, как он проходит через гостиную, открывает дверь и закрывает ее за собой. Мысли о том, что не так может быть с Вероникой, бегут наперегонки в моей голове. Вчера она была в полном порядке. Даже лучше, чем в порядке. Она была ослепительным солнцем, возвращением домой и сорвиголовой. Она была непотопляемым кораблем, но слова Улисса «Ви любит океан, и ей нужно время» звучали как «она умирает».

Острое чувство вины пронзает позвоночник. А что если она пострадала из-за прыжка, на который я ее уговорил? А что если прыжки что-то испортили в ее мозгу? А что если мои решения причинят ей боль?

Мой мозг раскалывается на две половинки, и обе стороны как будто обезумели.

Тишина на кухне оглушает, и я боюсь того, что в следующую секунду может сорваться с маминых губ. Помимо злости на то, что я не присоединился к группе Сильвии, она теперь будет сердиться из-за того, что я напарник девочки, у которой мигрень и опухоль мозга, девочки, которая пропускает школу.

Второй раз за сегодняшний вечер мама протягивает руку, кладет ее на мою и сжимает мои пальцы.

– Теперь я все поняла.

– Что поняла?

– Что я вырастила замечательного мальчика. – Она похлопывает меня по руке, хватает мобильный и встает, оставляя меня в растерянности.

Затянувшееся ощущение кайфа после вчерашнего выброса адреналина улетучивается. Боже, помоги мне, я хочу снова прыгнуть.

Что же я за чудовище, если меня переполняет эта потребность? Но тут в глубине моего сознания появляется еще один монстр, и я кричу:

– Не говори никому, мама! Не смей никому рассказывать про опухоль Вероники!

* * *

Я воюю сам с собой. Злюсь, потому что мне здесь не место. Злюсь, потому что мне больше некуда идти. Злюсь, потому что место, куда я хочу попасть, – любая скала, с которой можно совершить опасный прыжок, и мне это не нравится. Я сижу в конце зала собрания анонимных алкоголиков.

Дергаю ногой так сильно, что сам в шоке, что никто еще не попытался меня ударить. Слушать трудно, концентрироваться еще труднее, когда выступающие встают и говорят о проблемах, неудачах и успехах за неделю. Не уверен, что у меня были какие-то успехи на этой неделе, но неудачи я зарабатываю одну за другой.

Некоторые делятся общим впечатлением от своего мрачного романа с алкоголем. Их истории – это смесь и совпадение вызванных алкоголем сценариев, которые приводят к потере работы, разрушению брака, боли детей, друзей и семьи. Люди хлопают, когда парень заканчивает рассказывать. Нокс, парень-серфер, встает со своего места и идет к сцене. Когда он поднимает голову, чтобы заговорить, то кивает мне, давая понять, что видит меня. Я киваю в ответ, хотя и не люблю, когда меня видят.

Нокс говорит о семейных трудностях: как его мама и папа пьют и не понимают, почему он этого не делает, и из-за этого он уезжает, хотя и не может себе этого позволить. Он говорит, что доверяет Божьему замыслу касательно его семьи, но это звучит как «у меня недостаточно денег».

Он закругляется, и человек, который вел собрание, спрашивает, не хочет ли кто-нибудь еще выступить. Какая-то часть хочет, очень. Мне хочется кричать. Может быть, заорать. Если сделаю это, может быть, мне станет легче, и я больше не захочу прыгать. Может быть, если бы мог отпустить все то, что так крепко сжимается внутри меня, я бы так не запутался. Но я не могу, потому что моя проблема не в выпивке.

Собрание заканчивается, и я в равной степени хочу, чтобы Нокс поговорил со мной и чтобы прошел мимо, как будто я ничего не значу. Он снова смотрит мне в глаза и кажется, что направляется в мою сторону, но не торопится, поскольку останавливается рядом с каждым чертовым человеком, чтобы поболтать. Как раз в тот момент, когда я чувствую, что мои кости вот-вот вылезут из кожи, если я не уйду, Нокс наконец медленно подходит ко мне.

– И все же ты вернулся.

– Да.

– Ты готов поговорить?

Я оглядываю комнату, гадая, наблюдает ли за мной кто-нибудь, осуждает ли меня, знает ли кто-нибудь мою правду.

Интересно, знакомы ли они с мамой и расскажут ли ей, где я был? И тогда весь остальной мир узнает все мои тайные слабости.

– Бро, – говорит Нокс, – здесь нет никого, кто осудил бы тебя. Мы оставляем эту чепуху за пределами этой комнаты.

Я засовываю руки в карманы.

– Ты все еще живешь дома?

– Уже недолго осталось. Мои родители попросили меня переехать сюда прошлой весной, чтобы помочь со счетами. Тогда это звучало хорошо. Я учусь в колледже, работаю полный рабочий день, и мне было тяжело справляться одному. Но потом я переехал к ним и вспомнил, почему мне пришлось съехать с самого начала. Жить с родителями – все равно что играть в русскую рулетку с полностью заряженным пистолетом. Может быть, когда-нибудь они и изменятся, но только не сейчас.

Я играю с этим пистолетом каждый раз, когда прыгаю, и чувство вины, которое привело меня в это место сегодня вечером, – это камень в моем животе.

– Я вовлек кое-кого в опасную ситуацию, чтобы кайфануть, и больше так не могу.

Нокс оценивающе смотрит на меня.

– Этот кое-кто пострадал?

– Я ее напугал.

Потому что именно так отреагировали бы нормальные люди. Падение Вероники было причудой природы, мой прыжок вслед за ней был инстинктивной реакцией в тот момент, когда я услышал ее крик. Но с того момента, когда мы оказались на выступе, начиналась ложь. Мы бы вполне могли взобраться на скалу. Земля, конечно, была ненадежной, но риск между подъемом и спуском был равным. Мне следовало поддержать ее выбор, но я хотел прыгнуть, прыгнуть с кем-то, кто не умел плавать, потому что это увеличивало опасность.

Но теперь меня преследуют призраки как никогда раньше. Абсолютное чувство страха на лице Вероники, когда мы вынырнули после прыжка, было проклятым ударом по яйцам, и они все еще болят. Она была напугана, вероятно, травмирована, и это моя вина.

– Физически она в порядке, но я просто ублюдок, раз поставил ее в такое положение. Все могло бы пойти не так во многих отношениях. Допусти я хоть малейшую ошибку, она могла умереть.

– Первый шаг во всем этом – признать, что проблема существует, – говорит Нокс.

– Да. – Именно это я и прочел на их сайте.

Тихий голосок кричит внутри меня, что прыгать – это не так уж и страшно, но потом я вспоминаю дрожащую в моих руках Веронику, ее бледное лицо и широко раскрытые глаза. Я не могу сделать это снова. Только не с ней.

Нет, никогда.

– Я вообще не пью. У меня есть тяга к выбросу адреналина. Я нахожу опасные скалы и прыгаю в воду, и мне все сложнее сдерживаться. Ты все еще думаешь, что это место для меня?

Нокс молчит, и я готовлюсь к тому, что он меня прогонит.

– Честно? Пока я не найду тебе соответствующую группу поддержки, в существовании которой сомневаюсь, ты останешься здесь.

– Ты уверен?

– Ты хочешь прямо сейчас прыгнуть со скалы?

Я киваю.

– Тогда да, тебе нужно оставаться. Хочешь пойти перекусить?

Вовсе нет. Я хочу сесть в машину и выехать с парковки, найти скалу и почувствовать сладкий кайф от полета в воздухе, а затем легкую боль от удара о воду. Но я также не хочу делать ничего из этого, потому что, как бы ни было хорошо во время прыжка, чувство вины за то, что я был настолько слаб, что не мог остановиться, сожрет меня утром.

– Да.

– Ладно, брат, тогда пойдем перекусим.

Он направляется к двери и, заметив, что я не иду за ним, оглядывается через плечо.

– С тобой все в порядке?

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я. – Зачем спасаешь меня?

– Ответ прост: потому что кто-то так же взял меня под свое крыло и спас мне жизнь. Сложный ответ состоит вот в чем. Сейчас ты сказал мне, что есть масса неправильных вещей, но только одна волнует тебя больше всего. Ты больше обеспокоен тем, что твой друг был в опасности, чем тем, что ты делаешь что-то самоубийственное. Когда-то я был таким же, прямо перед тем, как опустился на дно. Может быть, я ошибаюсь, но думаю, что тебе нужен друг. Разве я не прав, брат?

Да, может быть, и так.

Вероника

Я резко просыпаюсь. Как будто кто-то произнес мое имя, как это обычно бывает, когда важно проснуться. Но, когда оглядываюсь вокруг, понимаю, что одна. Даже мамы нет в моей спальне. В комнате темно, если не считать лунного света, пробивающегося сквозь щели моих все еще открытых жалюзи. Перекатившись с боку на спину, я нерешительно потягиваюсь, поскольку тело онемело. Тот тип онемения, когда судорога легко может привести к растяжению икры. Я могу спать целыми днями, когда принимаю лекарство от мигрени, оставаясь такой неподвижной, что, по словам папы, ему приходится даже прикладывать ухо к моему носу, чтобы убедиться, что я дышу.

Перед тем как лечь отдыхать, я стояла, прислонившись к отцу, и плакала, а он обнимал меня. Я еще немного поплакала, и он обнял меня крепче. В конце концов я успокоилась, и мы поговорили. По-хорошему поговорили. Я наконец рассказала ему обо всем, что происходит в моей жизни от начала до конца. Почти все – я не говорила о встрече с мамой, но кроме этого он знает все – вплоть до того, как я прыгнула в реку и обняла Сойера, а потом почти поцеловала его в машине, и даже не забыла сказать, что Лео влюбился в кого-то другого.

Я говорила до тех пор, пока мне больше нечего было рассказать, поэтому папа продолжил собственный рассказ с того места, где я остановилась, потому что он меня понимает. Понимает, что я не хочу анализировать свои чувства или откровенно обсуждать, что мне делать дальше, а вместо этого хочу забыть, поэтому он тихо пробормотал о своей неделе.

Скучные вещи, обыденные. Такие тривиальные, которые заставляют ощущать мир нормальным и безопасным. Я слушала каждое слово, и веки мои тяжелели. В какой-то момент я заснула, и папа, должно быть, отнес меня в мою комнату.

Отбойный молоток в черепе исчез, и его место заняла редкая минута тишины. Электронные часы на прикроватном столике показывают полночь. Ровно двенадцать с двумя нулями. Я свешиваю ноги с кровати, и улыбка расползается от уха до уха, когда я понимаю, что кто-то произнес мое имя, чтобы разбудить меня. Просто не тот, кого я могу видеть.

Я меняю старые джинсы и футболку на хлопчатобумажные шорты с майкой и хмуро смотрю в зеркало на крысиное гнездо светлых непослушных кудрей, прыгающих у плеч. В них так много песка, и выковыривание его после душа определенно будет отстойным занятием.

В коридоре я заглядываю в папину комнату, и сердце подпрыгивает, когда я вижу маму, лежащую рядом с ним. Он крепко спит, и глаза мамы тоже закрыты, когда она прижимается к нему. Папа протягивает к ней руку и касается ее ладони. Они выглядят такими умиротворенными и влюбленными, что я щипаю себя за руку. Чувствую боль от щипка и облегченно выдыхаю. Это не галлюцинация. И не сон.

Папа лежит, обнимая и защищая любовь всей своей жизни, поэтому он должен знать, по крайней мере, на подсознательном уровне, что мама с ним, и я чувствую тепло. Папа не видит ее, потому что не верит, что призраки существуют. Так же, как Сойер не может поверить в записи на диктофоне. Но чем тщательнее я буду доказывать им, что призраки реальны, тем больше они смогут видеть дальше того, что существует только в этом мире. Таким образом, когда я умру, то смогу присоединиться к маме в этом доме, и тогда папа будет в порядке, потому что он никогда не будет один.

Из нашей гостиной на втором этаже доносятся легкие постукивания, и я мысленно проклинаю себя за то, что у меня нет магнитофона. Это было бы удивительно – поймать ЭГФ в моем собственном доме. Я думала попросить маму подыграть мне, но никак не могла решиться. Это кажется слишком личным, чтобы это слушали и разбирали другие люди.

Мне нравится, что дом оживает, поэтому я быстро, но легко поднимаюсь на ноги и спускаюсь по лестнице в поисках маленькой девочки, которая любит играть.

Сойер

Я иду по длинному коридору, заглядывая по пути в комнаты. Они уже не те, что были раньше. Они не кажутся такими темными, такими серыми. Вокруг меня раздается смех, медсестры болтают с пациентами, пациенты разговаривают друг с другом – обсуждают персонал. Светлые комнаты заполнены личными вещами. Окна широко распахнуты, дует теплый весенний ветерок.

За письменным столом сидит девушка моего возраста и читает. Я останавливаюсь у ее двери, вхожу и смотрю, что она делает.

Суббота, 23 марта:

Сегодня у меня был целый день с Пег и Сэйдом. Утром мы вышли из дома и поехали на «Форде». О, это было великолепное времяпрепровождение на свежем воздухе. Я очень не хотела идти на службу, но все-таки пошла.

Вечером у меня было назначено свидание с Гарри, но он прислал сообщение, что заболел. Так вот, дневник, он вовсе не был болен, а просто хотел пойти на матч по бильярду. Ничего страшного, я как следует наору на него.

Девушка смотрит на меня снизу вверх:

– Она тебе лжет.

Я хмурюсь.

– Кто? Кто мне лжет?

– Она лжет. Вам нравится здесь, – она оглядывает комнату, а потом выходит в коридор. – Я имею в виду, в больнице. Немногие люди любят приходить сюда. Почему ты любишь? Неужели не боишься?

Чувствуя себя сбитым с толку, я засовываю руки в карманы.

– Боюсь чего?

– Смерти.

Я не знаю. Боюсь ли я? Так вот почему меня так тянет к дневнику Эвелин? Я боюсь причинить боль Люси и маме, но боюсь ли я смерти? Нет, это кажется неправильным. По крайней мере, я не поэтому читаю дневник. Я прочел его, потому что…

Читая про Эвелин, я не чувствую себя одиноким в своих проблемах. То, с чем я столкнулся, – отстой, но то, с чем столкнулась Эвелин, было еще хуже, и все же она пыталась найти способ быть счастливой.

Девушка подскакивает, словно испугавшись, и хватает меня за руку.

– Тебе нужно идти к Люси. Она в опасности.

Мои глаза резко распахиваются, и я вскакиваю, когда слышу крик Люси.

– Сойер!

Она кричит, и от этого звука у меня по спине пробегает тошнотворный холодок. Я выхожу из своей комнаты и направляюсь к ней. Моя младшая сестра, вся в поту, сидит посреди своей кровати принцессы, ее волосы прилипли к лицу, а легкая ночная рубашка пристала к телу. По ее лицу катятся слезы.

Кошмары. Как по часам, они ударяют ее в полночь. Это дерьмо появилось в первую же неделю нашей жизни здесь, но я мало что могу сделать, кроме как быть рядом с ней. Мама предложила дать ей снотворное, и я напомнил ей, что это произойдет только в том случае, если мы получим официальное одобрение от Американской академии педиатрии. Визит доктора к Люси означал бы, что матери придется взять еще один выходной, так что это был полный провал.

Люси всхлипывает и задыхается от рыданий, и, когда она не поднимает руки, чтобы забраться ко мне на руки, я понимаю, что она все еще спит, но проживает свой кошмар в нашей реальности. По крайней мере, на этот раз она осталась в постели.

Я убираю волосы с ее лица и осторожно укладываю на подушку.

– Ш-ш-ш, тише, тише. Все в порядке, Люси. Я здесь.

Люси позволяет мне уложить ее обратно в постель и хватается за одеяло, когда я подтягиваю его к ее подбородку.

– Тут одно… чудовище, – она икает на середине фразы.

– И я его прогнал. Так же, как и всегда. Так я буду делать всегда.

Она прерывисто вздыхает, и меня ободряет этот одинокий выдох и то, как она уютно устраивается на подушке и закрывает глаза. Я сажусь на краю ее кровати и напеваю примерные слова колыбельной, потому что никогда не пытался выучить их правильно. Люси протягивает руку, кладет ее поверх моей, и на мгновение постоянный шквал хаоса прекращается. Она любит меня, и я отвечаю ей взаимностью.

Что-то постукивает по стене ее комнаты, и я резко вскидываю голову. Еще один стук, затем еще один, и мой взгляд следуют за звуком, который продолжается, как будто он пробирается к передней части дома. Что-то опасное закручивается внутри меня, когда я понимаю – это не стук, а шаги в фойе.

Осторожно, чтобы не разбудить Люси, я крадусь к окну и замечаю, что снаружи ничего нет. Еще несколько шагов раздаются за стеной, где-то в квартире закрывается дверь, и я резко поворачиваюсь всем телом, чтобы увидеть, что в комнате ничего нет.

Я выхожу в гостиную. Дверь в мою спальню открыта, дверь в ванную открыта, двери шкафа закрыты. Я иду по коридору, и из-под закрытой двери маминой спальни пробивается тусклый свет. Она бормочет что-то неразборчивое, и я качаю головой. Отлично. Сейчас она, наверное, тоже разговаривает во сне.

Шаги наверху, скрип тяжелой двери из квартиры Вероники – мое сердце бешено колотится. Что, черт возьми, тут творится? Я бегу к нашей входной двери, и мой разум спотыкается, когда я замечаю, что замок отперт, а дверь не закрыта полностью. Нет. Не может быть. Я определенно проверил дверь перед тем, как лечь спать.

Пульс стучит в ушах, когда я открываю дверь нараспашку и выглядываю в темное фойе. Слабый свет, пробивающийся через витражное стекло в главной двери, отбрасывает тени в углы, которые с каждой секундой, пока я смотрю, все больше темнеют.

Еще несколько ударов, мягкий звук, как будто кто-то идет мне навстречу, и кровь отливает от моего лица, когда звук усиливается. Холодный порыв ветра, и я вздрагиваю, когда холод сдирает кожу и оставляет морозное ощущение на костях.

Всепоглощающая печаль накатывает на меня, как яростные волны океана, чуть не сбивая на колени. И чем больше я борюсь, чтобы удержаться на ногах, тем сильнее теряю способность дышать.

– Сойер? – знакомый голос становится спасательным кругом, который кто-то бросает мне в эту бездну отчаяния.

Взгляд прекрасных голубых глаз возвращает меня в реальность. Вероника стоит у подножия лестницы, как ангел посреди кошмара, и смотрит на меня с благоговейным трепетом.

– Ты ведь слышал его, да? Ты слышал и чувствовал призрака?

Я потираю руки, чтобы согреться, пытаясь хоть как-то переварить ситуацию. Когда уже собираюсь ответить «нет», меня поражает ее реакция: Вероника неуверенно улыбается.

– Ничего страшного. Я тоже не знала, что сказать, когда это случилось со мной в первый раз, но теперь мне стало легче.

Я приподнимаю бровь при слове «легче», и она хихикает.

– Как только призрак найдет тебя, она придет снова.

Снова.

Снова.

Я прыгнул вместе с Вероникой, потому что хотел снова почувствовать прилив адреналина. Это было нехорошо. Нисколько.

– Ты в порядке?

Вероника склонила голову набок, словно в замешательстве.

– Я? Я в порядке. Мы говорим о тебе.

– Прыжок, – практически выплюнул я. – Ты в порядке после прыжка? Твой отец сказал, что ты плохо себя чувствуешь, и я беспокоился, что, возможно, что-то случилось после нашего прыжка.

Вероника отшатывается, и мне хочется биться головой о стену. Если я причинил ей боль своим решением, это на моей совести. Это…

– Нет, не прыжок заставил меня чувствовать себя плохо.

В голове воцаряется тишина, но затем мозг снова начинает лихорадочно соображать, что же могло причинить ей боль.

– Ты хочешь поговорить об этом? – эти слова, слетевшие с моих губ, ошеломили даже меня самого. Я не из тех, кто говорит о чувствах. – Или мы можем просто поговорить. О чем угодно.

Вероника покусывает нижнюю губу и оглядывается на лестницу.

– Конечно… О чем угодно. Может быть, на переднем крыльце? Я не хочу будить папу. Он плохо спал в последнее время, а сегодня спит нормально. Не хочу портить его сон.

И я тоже не хочу. Мне нужно знать, что расстроило Веронику, но и сам должен высказаться. Я сделал кое-что неправильное, и она должна знать об этом. Я должен отвечать за свои поступки, и эта мысль приводит меня в ужас.

– А ты не хочешь прокатиться со мной? Я хочу тебе кое-что показать.

Вероника снова смотрит на лестницу, потом на свою одежду. Она выглядит соблазнительно в майке на тонких бретельках и в коротко обрезанных хлопчатобумажных шортах.

– Не мог бы ты дать мне пару минут? Мне нужно взять телефон и оставить папе сообщение, чтобы он не волновался, если проснется.

Я провожу рукой по волосам, потому что не могу ясно мыслить.

– Уже поздно, если не хочешь…

– Нет, мы пойдем. Мой отец не будет против. Он просто хочет знать, что я делаю и с кем. Он злится только тогда, когда я не совсем откровенна с ним.

– О’кей. – Чувство вины пронзает меня, когда я смотрю, как Вероника поднимается по лестнице. Мне нужно пойти и сделать то же самое для мамы. Но она не поймет, и, в конце концов, пока я не попаду в неприятности, порочащие ее репутацию, не думаю, что ей будет не все равно.

Кроме того, это не первый раз, когда я тайком пробираюсь ночью в то место, но первый раз, когда я беру кого-то с собой. Вопрос в том, будет ли это стоить мне того единственного человека, с которым я хочу быть рядом? Может быть, но мне нужно начать делать некоторые вещи правильно, и Вероника – та, кто делает их именно так.

Вероника

Через двадцать минут поездки Сойер выключает двигатель. Он молча вынимает ключи из замка зажигания и выходит из машины. Подходит к пассажирскому сиденью, будто собирается открыть мне дверь, но я его опережаю. Тем не менее он кладет руку на дверь, когда я выхожу.

Я осматриваю местность в лунном свете, но не вижу ничего, кроме скал, деревьев, черной бездны впереди и звезд на небе. Земля под моими ногами кажется твердой, как камень, и это подтверждается, когда Сойер включает фонарик на своем телефоне.

– А где мы находимся? – спрашиваю я.

– Это одно из моих самых любимых мест, к сожалению.

– К сожалению?

– Это заброшенная каменоломня, – игнорирует он мой вопрос. – Я должен упомянуть, что мы вторглись на чужую территорию и что ты первый человек, которого я привел сюда.

– Я восхищаюсь тем, как ты подаешь часть правды, а затем накидываешь другую, шокирующую правду, чтобы запутать мой разум.

Губы Сойера дерзко приподнимаются вверх.

– Я учился у лучших. – Он подмигивает мне, а я притворно ахаю и прижимаю руку к груди, как будто обижаюсь, но быстро улыбаюсь, потому что да, я тоже так делаю.

– А какая правда была шокирующей? – спрашивает он.

Я постукиваю пальцем по подбородку.

– Хм. Дай-ка подумать. Твое, «к сожалению», любимое место – заброшенная каменоломня, нас арестуют, если поймают, а я особенная. Меня никогда не арестовывали, так что это может быть весело.

– Ты упустила самое лучшее, – говорит он.

– Что же?

– Что ты особенная. – Его глаза встречаются с моими, и от его пристального взгляда у меня перехватывает дыхание.

Я быстро отвожу взгляд, потому что именно по этой причине я здесь с ним посреди ночи. Потому что мне нравится чувствовать себя так. Нравится, как моя кровь наполняется этим волнующим, покалывающим ощущением всякий раз, когда он бросает свой взгляд в мою сторону, как он заставляет меня смеяться в самые неожиданные моменты и как находит меня смешной, когда я хочу быть такой. Мне нравится легкость нашего разговора и уют молчания. Просто он мне нравится.

Быстрый прохладный ветерок дует сквозь деревья. Я потираю руки и проклинаю себя за то, что, переодевшись в джинсы и рубашку с короткими рукавами, не захватила с собой куртку. Сентябрь был теплым, но близится октябрь, и уже прохладно.

– Тебе не холодно? – спрашивает он.

Я могла бы солгать. Это мой естественный инстинкт – не полагаться ни на кого, кроме Назарета и Джесси, но мне не хочется притворяться с Сойером. Я слишком часто делала это с Лео, и это ни к чему не привело.

– Да.

Сойер роется на заднем сиденье, достает и протягивает мне толстовку. Я принимаю ее. Это его школьная форменная толстовка в мягких цветах нашей школы: бордовом и нежно-голубом. Она такая большая, что я могла бы носить ее как платье. Еще один порыв ветра прогоняет по коже волну мурашек, и я натягиваю толстовку через голову.

Флис внутри теплый, и, вдыхая, я чувствую запах Сойера. Поворачиваю голову и провожу носом по шву толстовки, чтобы снова вдохнуть в темноте пряный запах, прежде чем опустить остальную часть толстовки вниз по телу.

– Спасибо, – говорю я и ухмыляюсь, когда нижний край кофты оказывается чуть выше моих колен. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты слишком высокий?

Я ожидаю услышать в ответ «просто ты коротышка», но вместо этого он одаривает меня ослепительной улыбкой.

– Да. Моя мама всегда говорила мне перестать расти, но я непослушный.

Его слова заставляют меня рассмеяться, и он просто сияет, как будто это я сделала ему подарок. Я следую за ним, пока мы идем к краю обрыва.

– Мы ведь больше не будем прыгать, верно? – спрашиваю я в шутку, и мне становится не по себе от того, как он мрачнеет.

– Этого не было в планах.

В метре от края Сойер расстилает одеяло, но не садится. Вместо этого он пугающе близко подходит к обрыву, так близко, что носки его кроссовок свисают с края. Он засовывает руки в карманы и смотрит вниз, в пропасть.

– Там внизу вода. Примерно на расстоянии вышек для прыжков с трамплина. Водоем глубокий, но это не самый безопасный прыжок. Если прыгнуть неправильно, то можно в конечном итоге удариться о камни, которые выступают из воды.

– Ты уже прыгал отсюда раньше?

– Да.

Что-то в его тоне заставляет меня почувствовать его боль. Я медленно иду к нему, как будто боюсь, что он потеряет равновесие и упадет, если я издам слишком громкий звук. Протягиваю руку и дотрагиваюсь до его руки, до места прямо над локтем, и Сойер тут же поворачивается, чтобы отогнать меня от края. Наши взгляды встречаются, мое сердце реагирует, и мои пальцы скользят вниз по его горячей коже, пока я не сплетаю их с его.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Сойер некоторое время молчит, но потом сжимает мои пальцы:

– Когда я с тобой – да.

Его признание согревает меня изнутри, что совершенно на меня не похоже. Но, может быть, именно это мне и нравится в Сойере. Находясь рядом с ним, я узнаю новое о себе.

– Что заставило тебя чувствовать себя плохо? – спрашивает Сойер.

– Все как обычно. Малышка-опухоль, которая время от времени вызывает мигрени.

– Да, но что-то в том, как выглядел твой отец, когда говорил… – он замолкает. Мне очень нужно, чтобы папа перестал говорить обо мне. Я тяжело вздыхаю, и, словно почувствовав мое внутреннее смятение, Сойер слегка тянет меня за руку и ведет к одеялу.

Мы садимся, и он не отпускает меня, как я ожидаю, а вместо этого пододвигается так близко, что мы можем положить наши соединенные руки на наши вытянутые ноги. Руки Сойера совсем не такие, как я ожидала. Они не очень грубые, немного шершавые, но сильные и одновременно нежные. Хотя он держит меня за руку, как будто я хрупкий кристалл, в его хватке есть сила. И кажется, что даже ладонь у него такая же мускулистая, как и все остальное тело.

Я провожу пальцем по его ладони, и Сойер слегка втягивает воздух, словно я удивила его и ему нравится мое прикосновение. Эта мысль вызывает приятное ощущение, бегущее по моим венам, поэтому я делаю так снова.

– Ты молчишь, – тихо говорю я.

– Я даю тебе время, – отвечает он.

– Для чего?

– Чтобы решить, хочешь ли ты сказать мне, почему ты была расстроена.

– А что если я не хочу рассказывать?

– Ну, тогда ничего страшного, но мне будет грустно, если ты перестанешь касаться моей руки.

Я улыбаюсь, и он тоже, но потом становится серьезным.

– Честно говоря, я… мне тоже нужно тебе кое-что сказать. Что-то личное. И я беру паузу, чтобы набраться храбрости.

– Тебе ничего не нужно мне говорить, – шепчу я.

– Вообще-то есть что. Я не хочу, но должен, и нет никаких сомнений, что это изменит то, как ты смотришь на меня, так что я в порядке, если ты решишь заговорить первой или если тебе нужно больше времени.

Время. Это такая странная концепция. Триста шестьдесят пять дней в году. Двадцать четыре часа в сутки. Шестьдесят минут в час. Шестьдесят секунд и пятнадцать вдохов в минуту.

Сколько у меня еще осталось вдохов? Сколько еще таких моментов будет у меня в жизни?

Сколько еще я буду здоровой и живой, как сейчас? Когда еще я буду снова сидеть на краю этой каменоломни и переживать этот момент? Никогда. Наверное, никогда.

Что мне сказать Сойеру? Что мне было грустно, потому что я когда-то была влюблена в Лео и поняла, что так или иначе безо всякой сознательной мысли разлюбила его?

Что уже больше года, если не больше, знаю, что Лео был влюблен в меня, но он никогда не был достаточно силен, чтобы открыть мне свое сердце после известия о моей опухоли. Я убедила себя в том, что он не замечает моих чувств, потому что это легче, чем видеть правду: что опухоль сделала меня непривлекательной.

Сказать ли Сойеру, что я, наконец, поняла, что мои чувства изменились, потому что теперь у меня появились чувства к нему? Но я не могу ему об этом сказать. Как начать что-то с ним, когда собираюсь умереть?

Сойер знает, что у меня маленькая опухоль, крошечная, которая вызывает головные боли. Лео видел медленную и мучительную смерть моей матери. Сойер никогда не видел моих изнурительных мигреней. Лео издали наблюдал, как я корчусь от боли, а Назарет курил со мной, чтобы помочь справиться с агонией. Лео знает мою судьбу. Сойер – нет. Он заслуживает знать, но хотя бы сегодня вечером я хочу побыть эгоисткой. Я это заслужила. И хотя бы ради этого сердцебиения заслуживаю жить.

Сейчас Сойер смотрит на меня с надеждой, а завтра он может присоединиться к Лео и смотреть на меня как на то, что могло бы быть.

– Я не хочу этого делать, – говорю я.

– Делать что?

– Это. Если ты хочешь это сделать, я имею в виду поговорить о том, почему я расстроилась, о том, почему ты расстроен, мы это сделаем. Но, как только мы это сделаем, по крайней мере, когда я заговорю, между нами уже ничто не будет прежним, а я еще не готова к этому.

Взгляд Сойера скользит по моему лицу, как будто он пытается прочитать мысли, которые я так отчаянно хочу скрыть.

– Я не понимаю.

– Не понимаешь? Потому что я знаю и думаю, что ты все понимаешь. Ты держишь меня за руку, а я держу твою, и мы улизнули посреди ночи, чтобы побыть наедине и поделиться своими самыми сокровенными мыслями. Но мы боимся, что эти глубокие темные тайны все испортят, так зачем же делиться ими? Зачем делиться ими сейчас, ведь, не наткнись тогда твой взгляд на Лео за моим плечом, ты бы поцеловал меня, а я бы поцеловала тебя. Мы можем поговорить в другой раз, Сойер. Что бы ты мне ни сказал, это выяснится потом. Но сегодня мне нужно, чтобы ты просто поцеловал меня.

Сойер

Мое сердце бешено колотится. Я мечтал поцеловать Веронику, но никогда не думал, что это может произойти на самом деле, и я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на рациональном мышлении, а не на этой потребности.

– Ты уверена?

– Да, – говорит она, наклоняясь ко мне.

– Но нам действительно нужно поговорить. – Я должен поступить правильно.

– Мы так и сделаем, но не мог бы ты просто оставить нам эту ночь, а об остальном мы побеспокоимся завтра? Если ты не хочешь меня целовать…

Я прерываю Веронику, обхватив ее лицо обеими руками. У нее такая невероятно нежная кожа. Ее рот идеален. Я никогда ничего так не хотел, как прижаться губами к ее губам. Смотрю ей прямо в глаза, и во мне борются сомнения.

Если сначала поцелую ее, а потом поговорю с ней, она пожалеет об этом? Если поговорю с ней, и она передумает, я пожалею, что упустил этот момент. Наклоняюсь вперед, и ее губы оказываются так близко к моим, что я делаю глубокий вдох, и ее сладкий аромат окутывает меня.

– Вероника… – бормочу я, умоляя ее прекратить эту пытку моей нерешительности или дать ей шанс убежать.

– Давай жить сегодняшней ночью, – шепчет она, будто слышит мою внутреннюю борьбу. – Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, Сойер. Ты. Это должен быть ты.

И это должна быть она. Я сокращаю расстояние между нами и прижимаюсь своими губами к ее. Взрыв в моей груди, в мозгу, и жар бежит по венам от того, насколько она теплая, насколько мягкая. Ее губы двигаются вместе с моими. Когда она втягивает мою нижнюю губу, я теряюсь.

Наши рты открыты, языки танцуют, а ее руки обвиваются вокруг моей шеи. Я глажу ее по щеке, а затем позволяю своим рукам больше. Пробегаюсь по спине, зарываюсь в ее волосы и опускаю ладони вниз по бокам. Вероника дрожит от моих прикосновений и крепко прижимается, и, забираясь ко мне на колени, не оставляет между нами никакого пространства. Ее губы скользят вниз по моей щеке, и мы вдвоем бешено дышим.

– Продолжай, – шепчет она мне на ухо и покусывает мочку. Этот новый тип спешки вторгается в мою систему, и все мысли покидают разум. – Только поцелуи, ничего больше. Но я не хочу останавливаться. Еще нет. Я просто хочу еще.

Я киваю в знак согласия. Ее руки треплют мои волосы, а ногти царапают кожу головы, когда она снова прижимается своими губами к моим. Сводящий с ума жар прокатывается по моему кровотоку, ритмичная мольба, мольба о большем. Вероника держится за меня, а значит, чувствует тот же порывистый пульс. Я мог бы целовать ее вечно, и это именно то, что я делаю.

Вероника

По дороге домой Сойер держал меня за руку. Мы почти не разговаривали, только слушали радио, улыбались друг другу и держались за руки. Его пальцы скользили по моим, я проводила пальцами по его костяшкам, и мое сердце учащенно билось при одной только мысли о том, чтобы снова поцеловать его.

Свернув за угол по направлению к своему дому, я мельком вижу себя в боковом зеркале. Мои губы распухли от многочасовых поцелуев, волосы взъерошены, что говорит о том, что меня целовали как следует, и я почти в ужасе смотрю на свою шею, поскольку на девяносто девять процентов уверена, что там засос, поскольку на сто процентов уверена, что он есть и на Сойере.

– Сиди, – говорит он, паркуясь перед домом.

Сейчас половина пятого утра, и мир все еще спит. Я должна быть дома, и учитывая, что через несколько часов начнутся занятия, он тоже должен быть там, но ему, похоже, все равно, что мы не спали всю ночь. В общем-то, как и мне.

Сойер выходит из машины, обходит ее спереди и открывает мне дверцу. Это заставляет меня одновременно улыбнуться и смутиться. Наверное, это глупая реакция, но она искренняя.

Сойер, сияя, закрывает дверь и берет меня за руку. Мы поднимаемся по дорожке, и он терпеливо ждет рядом, пока я отпираю главную дверь.

Оказавшись внутри, я сдерживаю смешок, когда Сойер немедленно прижимает меня к стене.

Он твердый и сильный, и я чувствую себя так хорошо рядом с ним. Мои руки поднимаются к его груди, а его – лежат на моих бедрах. Если я встану на цыпочки и поцелую его в губы, как долго мы будем целоваться возле лестницы? Минуту? Несколько часов? Дней? Целую вечность?

– Если мы начнем это дело, – бормочу я, – то вряд ли оно закончится.

Сойер наклоняется вперед, утыкается носом в волосы у меня за ухом и приятно мурчит.

– Разве это плохо?

Нет. Совсем нет, но потом я вздыхаю.

– Да, если мой отец застукает нас. Он потрясающий, но не настолько.

Но это не мешает Сойеру покусывать мое ухо, а затем покрывать восхитительными поцелуями мою шею, и это не мешает моим пальцам вцепиться в его рубашку и притянуть ближе. Он привлекает меня к себе для очередного раунда, и мой медленный и затуманенный разум решает, что разделить с Сойером эту ночь – одна из самых блестящих идей, которые у меня когда-либо были.

– Ты хочешь, чтобы я остановился? – спрашивает Сойер между поцелуями.

Я задыхаюсь, когда он целует чувствительное место за моим ухом.

– Нет, – и все же я разжимаю пальцы, кладу ладонь на его твердую грудь и слегка толкаю. Поскольку Сойер – настоящий джентльмен, то немедленно отступает и дает мне пространство.

Он засовывает большие пальцы в карманы и выглядит так очаровательно, что мне хочется снова втянуть его в поцелуй. Но скоро наступит рассвет, наша полночь закончится, и мы будем вынуждены вернуться к реальности. Он Сойер Сазерленд, популярный, крутой парень, а – я странная, причудливая девушка, которая живет наверху.

– Спасибо тебе за сегодняшний вечер, – говорю я.

– А он обязательно должен закончиться? – спрашивает он.

– Дневной свет, который вот-вот займется, говорит «да». Я, по крайней мере, посплю по дороге во Флориду. Тебе же нужно идти на занятия.

– Я не это имел в виду, – он пожимает плечами, как будто не уверен в себе, что привлекает мое внимание, потому что Сойер Сазерленд – это синоним уверенности.

– Я имею в виду то, что произошло сегодня между нами. Я и ты. Все только началось. Неужели это должно закончиться?

То, что предлагает Сойер, так мило, так прекрасно, но невозможно.

– Что ты видишь, когда смотришь на меня?

– Это что, вопрос с подвохом?

– Возможно.

Сойер нерешительно подходит ко мне, давая возможность отступить, если захочу, но я остаюсь неподвижной, потому что его близость – это то, что я хочу почувствовать снова. Он касается одного из моих локонов, и от легкого прикосновения к моей голове по спине пробегают приятные мурашки.

– Я вижу красоту, – его голос так глубок, так искренен, что вибрирует у меня внутри, – вижу кого-то умного, веселого, уверенного в себе и уникального.

Я вглядываюсь в его лицо, в его глаза, отчаянно пытаясь увидеть что-то еще, ожидая, что он скажет об опухоли, как это сделал бы Лео, но он этого не делает, вероятно, потому, что не понимает моей ситуации полностью. Лео видел, как мучительно умерла моя мама. Он видел, как это повлияло на меня, на моего отца, как это разорвало нашу семью и перевернуло нашу жизнь с ног на голову.

– Я вижу кого-то, с кем мне нравится быть, – продолжает Сойер, – и я надеюсь, что вижу кого-то, кому нравится быть со мной.

Мое сердце замирает, потому что мне нравится быть с ним. Так невероятно сильно, и то, что он чувствует то же самое, что и я, согревает каждую частичку меня. Он знает, что я больна, но не понимает, что ждет нас в будущем, если он решит заботиться обо мне.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось, но, если наши отношения станут еще более серьезными, мне придется сказать ему правду: я умираю. По милости Божьей, Сойер видит не мою опухоль, а меня, и я эгоистично не хочу его терять.

Нервы пируют в моем животе, так как я не знаю, что делать. Быть с ним или просто около него. Не знаю, стоит ли мне бежать, чтобы спасти нас двоих от боли, или, может быть, будет лучше, если я вообще не буду убегать.

– Мне тоже нравится быть с тобой, – хотя это и не новое заявление, но есть что-то в том, как я становлюсь застенчивой, когда произношу эти слова, и в том, как его глаза при этом блестят от счастья. Это делает момент крайне приятным, но и пугающим одновременно.

На лестнице слышатся шаги, и Сойер оглядывается через плечо. Мой пульс учащается, так как там никого нет, но мы вместе слышим шаги, спускающиеся вниз по ступенькам. Сойер встает передо мной, как будто может защитить меня от невидимого.

– Кто там? – спрашивает он, но никто не отвечает.

– Сейчас четыре сорок пять, – говорю я. – Это происходит каждое утро в это время. То же самое, что и в полночь, но эти шаги всегда тяжелее, темнее, чем те, что ночью.

Мы смотрим, ничего не видя, но волосы на моих руках встают дыбом, и когда я смотрю вниз, то вижу, что кожа Сойера тоже вся в мурашках. Он чувствует ее, эту энергию, этого призрака. Я улыбаюсь и провожу руками по его рукам.

– А теперь ты веришь?

Сойер поднимает бровь и снова обращает свое внимание на меня.

– Думаю, что это старый дом, который оседает с изменением атмосферного давления.

Я соблазнительно наклоняю голову и надуваю губы.

– Так вот, во что ты веришь?

Мне нравится, как темнеют глаза Сойера, когда он смотрит на мои губы.

– Какой ответ дает мне больше шансов снова поцеловать тебя?

Я смеюсь, и, когда он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня, дверь наверху лестницы открывается, заставляя нас с Сойером подпрыгнуть.

– Я вижу тебя на мониторе, – говорит папа, и клянусь богом, что краснею с головы до ног. – Ты должна зайти домой, а Сойер должен решить, как ему поступить.

– Отлично, – шепчу я и отдаю должное Сойеру, когда он протягивает мне руку. Я беру ее, и мы идем, сцепив пальцы, вверх по лестнице.

– Сэр, – говорит Сойер, когда папа встает в дверях, показывая нам, чтобы мы вошли. Оказавшись внутри, я вижу маму за роялем. Она поворачивает голову, и, когда наши глаза встречаются, странное электричество ударяет меня с головы до ног. Я столбенею, а потом весь мир переворачивается. Быстро, слишком быстро. Голова кружится, и я шатаюсь.

– Вероника? – произносит Сойер, и тут меня обнимает сильная рука. Я не отвечаю, не могу ответить. Как будто мой язык стал слишком большим. Сойер говорит, папа говорит, слышится жужжание, а потом наступает полная и пугающая тишина. Пол подо мной прогибается, и я падаю. Как перышко, опускаюсь в яму, а потом меня подхватывают.

Звук возвращается, как будто кто-то буквально щелкнул выключателем, и я снова могу моргать, говорить, функционировать. Когда я пытаюсь встать на ноги, то чувствую под собой что-то мягкое. Диван. Я лежу на диване. Сажусь, и тут же чьи-то руки удерживают меня на месте. Папа. Это папа. Его испуганные глаза впились в мои.

– Ты в порядке, орешек? – он спрашивает тихо. Этот разговор предназначается только для нас.

– Да, – говорю я, а потом делаю то, что поклялась маме никогда не делать. Я лгу. Непосредственно. О моем здоровье. Я же обещала. Но она тоже обещала. Что все будет хорошо. Но хорошо не было, и теперь, если я не буду лгать, потеряю то, что нашла сегодня вечером. А я не могу позволить этому случиться. Еще нет. – Голова раскалывается.

Папа опускается на кофейный столик, и я поражаюсь тому, что он не рухнул под его весом. Он проводит рукой по лицу, как будто устал, а потом смотрит мне прямо в глаза. Я работаю над тем, чтобы выглядеть нормально. Вдох, выдох, моргание.

– Ты же знаешь, какие это головные боли, – говорю я. – Они бьют сильно и быстро. Наверное, мне следовало оставаться в постели дольше.

– Можешь сказать это еще раз, – внутри него идет война, и я молюсь, чтобы он мне поверил. Мне нужно, чтобы он мне поверил. Со вздохом он выносит свой вердикт. – Да, наверное. – Затем обращается к Сойеру. – Спасибо, что ты достаточно смел, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, Сойер. – Папа протягивает ему руку. Сойер колеблется, прежде чем протянуть свою и принять рукопожатие. – Мальчик послал бы ее вверх по лестнице и сбежал. Но в следующий раз, – папина хватка заметно усиливается, – я был бы тебе очень признателен, если бы ты привез ее обратно с меньшим количеством отметин на шее, чем сейчас.

Сойер становится ярко-красным.

– Мне очень жаль, сэр.

– Ну что ж, тебе пора отправляться домой, – папа не сердится, просто устал, и он снова смотрит на меня обеспокоенно.

Я не хочу, чтобы Сойер уходил. Только не так, как сейчас. Только не сейчас, когда он увидел меня такой. Только не тогда, когда я завтра уезжаю из города.

– А мы с Сойером можем попрощаться? – я становлюсь очень храброй. – Наедине.

Папины брови взлетают вверх.

– Наедине, да? Я думал, что у вас было достаточно времени наедине, чтобы попрощаться, но, поскольку я хороший парень, то собираюсь приготовить кофе на кухне и дать вам еще несколько минут. Используйте только слова, имейте в виду.

Это лучшее, что я могу получить, и знаю, насколько потрясающий мой отец. Я не знаю ни одного другого родителя, который был бы так же крут, как он. Верный своему слову, папа направляется на кухню и поворачивается к нам спиной, чтобы мы могли уединиться. Сойер встает передо мной и приседает так, что мы оказываемся лицом к лицу.

– Привет.

– Привет, – говорю я в ответ, и это странно, как очаровательно застенчиво я себя чувствую.

– Ты в порядке?

– Да. Просто болит голова. Странная головная боль, но все же боль. Когда ты будешь тусоваться со мной, будут происходить странные вещи.

Сойер одаривает меня своей очаровательной самоуверенной улыбкой.

– Это я точно знаю.

Я уже лечу.

– Ты не ответила мне, – шепчет Сойер, но папа наверняка слышит. – Я о том, можем ли мы продолжить?

Я покусываю нижнюю губу, а потом шепчу в ответ:

– Будут некоторые правила.

– Правила. Я могу им следовать. Скажи мне, что за правила.

Я бросаю взгляд на папу, и он тут же возвращается к добавлению сливок в кружку.

– Мы веселимся, – шепчу я так тихо, как только могу, чтобы только Сойер мог слышать, – мы можем быть самими собой, вместе, но без какого-либо давления. Мы просто наслаждаемся каждым днем, хорошо?

Сойер наклоняет голову, как будто его это не убеждает, и я спокойно продолжаю:

– Мы старшеклассники, и многое может случиться в следующем году, поэтому я хочу весело провести время, а не быть в неловких отношениях, где мы становимся ревнивыми и постоянно ссоримся. Хочу, чтобы мы тусовались, смеялись и… – я снова украдкой бросаю взгляд на папу, он снова отворачивается, и я произношу одними губами, – целовались.

Глаза Сойера смеются, и он берет меня за руку.

– Я провожу время с удовольствием, и мне нравится веселиться с тобой. Но, если мы будем целоваться, я не собираюсь ни с кем делиться.

– О’кей, – я счастлива и взволнована, когда он скользит пальцами по моей руке.

Сойер прекрасно отнесся к тому, чтобы мы не слишком сближались, но хочет, чтобы мы целовались только друг с другом, и он согласен на то, что это продлится только наш выпускной класс. Вот и хорошо. Это за гранью хорошего. Это круто! Мы насладимся нашим выпускным годом, выпускным, а потом он уедет в колледж, мне сделают МРТ, и тогда я буду бороться с папой и с болезнью.

Сойер наклоняется вперед, коротко целует меня в губы и встает. Папа прощается с Сойером, и тот выходит за дверь. Отец хватает свою кружку с кофе и устраивается на другом конце дивана. Он смотрит на меня, а я – на него.

– Нормальный родитель наказал бы тебя за то, что ты ушла из дома сегодня вечером.

Я киваю, потому что так оно и было бы.

– А ты собираешься это сделать?

– Для этого нам нужно быть нормальными. Иногда я думаю, что поступаю неправильно, но твоя мама сказала мне доверять тебе, и я верю. Но если ты солжешь мне, то это доверие пропадет, а вместе с ним и мое терпение, особенно когда я просыпаюсь и нахожу записку, сообщающую, что ты ушла.

– Я понимаю, – говорю я. – И не разрушу твоего доверия.

Сойер

Понедельник, 17 июня:

Сегодня вообще ничего не делаю. Лечили меня очень долго.

М. сейчас в солярии, так что, наверное, я буду видеть его довольно часто. Думаю, я не буду особенно возражать. О дневник, он мне нравится. Я думаю, что он настоящий джентльмен.

О дневник, я так сильно хочу домой. Мне бы хотелось поскорее поправиться, если я вообще собираюсь это сделать.

Наверное, я тоже буду часто видеться с Вероникой. И она мне тоже нравится. А еще мне интересно, выздоровею ли я настолько, чтобы, когда мама меня разозлит, мне не захотелось прыгать. Как сейчас.

Мама сидит на пассажирском сиденье, и в хозяйственной сумке у ее ног лежат три бутылки вина. Сегодня утром, разговаривая по телефону с Ханной, она рассмеялась и сказала, что купит по бутылке на каждый плохой день, который у нее был на этой неделе. Не знаю почему, но каждое слово было равносильно тому, чтобы засунуть руку в работающий блендер.

Эти три бутылки вина – причина, по которой я везу нас к Сильвии на очередной субботний ужин. Люси пристегнута на заднем сиденье и поет песню, которую сочинила сама. В основном речь идет о единорогах и о том, как она любит макароны с сыром.

Вероника возвращается сегодня вечером, и я в равной степени умираю от желания увидеть ее и слегка на взводе. Я растворился в поцелуе с ней и в мечте, которым он стал.

Мы с Вероникой согласились на искренние, легкие отношения, и это хорошо, потому что сама мысль о той сильной любви, которую я вижу повсюду в мире, раздражает меня.

Что действительно неправильно, так это то, что я связал себя с ней, не рассказав правду о той ночи, когда мы прыгнули в реку. Но как мне сказать ей об этом? Как удержать ее и при этом быть честным?

Мама оглядывается через плечо на Люси.

– Тебе не терпится переехать в дом в этом районе?

Люси перестает петь и оглядывает огромные новые дома с газонами, на которых нет ни единого сорняка. Я жду от нее быстрого ответа, но вместо этого она гладит волосы куклы-русалки, без которой отказывается идти в бассейн.

– А в этих домах есть привидения?

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и вижу бледное лицо сестры.

– Вы такие глупые, – говорит мама. – Привидений не существует.

Люси прижимает русалку к груди, словно не соглашаясь, и смотрит в окно. Кажется, ей больше не хочется петь.

Я паркуюсь перед домом Сильвии, так как подъездная дорожка уже занята. Наклонившись к заднему сиденью, я хватаю рюкзак Люси, и мама касается моей руки.

– Мы можем поговорить?

Ух… нет такой части меня, которая хотела бы начать разговор с этой смеси сладости и предполагаемого чувства вины.

– Конечно.

Ее взгляд мечется между мной и Люси.

– Я сказала Ханне о нехватке средств и о проблемах с первым чеком на аренду.

Я молчу, прикидывая, к чему это приведет. Иногда разговоры с мамой напоминают испытание льда на пруду после первого теплого весеннего дня.

– Так…

– А еще я рассказала ей, что твой отец не платит алименты.

Мое сердце замирает, но я продолжаю молчать. Мама может свободно говорить со своими друзьями о чем угодно. Но, хотя у нас с папой есть проблемы, мне никогда не нравилось, как мама и ее друзья поносят его. Я могу злиться на него, потому что он моя плоть и кровь. Мама тоже может злиться. Потому что он женился на ней, дважды обрюхатил, а потом сбежал. Но когда ее друзья собираются, хихикая, вокруг кухонного стола Ханны, обзывая его, как будто имеют на это право, я злюсь так, что мне хочется вырвать их глаза собственными руками.

– Я сказала Ханне, что мой чек отклонили не из-за недостатка средств, а из-за банковской ошибки – технической проблемы, – мама снимает несуществующие ворсинки со своих отглаженных шорт цвета хаки. – Так что, если эта тема всплывет, я была бы тебе очень признательна, если бы ты не говорил, что наш чек отклонили, потому что у нас было недостаточно денег. Я не хочу, чтобы кто-то считал меня неспособной справиться со своими финансами, или что я зарабатываю недостаточно, чтобы заботиться о вас двоих. Я зарабатываю много. Более чем достаточно. Тогда просто была странная неделя. Хочу сказать, что если по какой-то причине это всплывет, то мне не нужны алименты твоего отца. И любая проблема, которая у нас возникала, была вызвана банковской ошибкой.

Я оглядываюсь на Люси, гадая, понимает ли она что-нибудь из того, что говорит мама. Люси заплетает волосы своей русалки, не обращая на нас внимания. И это к лучшему. Но тут мама снова протягивает руку и кладет ее на колено Люси.

– Ты меня понимаешь? Не надо говорить о маме. Хорошо? То, что происходит в нашем доме, остается в нашем доме.

Как будто наша квартира – это пьяный кутеж по выходным в Вегасе. Люси кивает, а потом мама смотрит на меня, ожидая подтверждения, что я тоже буду держать рот на замке.

– А ты будешь молчать об опухоли Вероники? – спрашиваю я.

Мама хмурится.

– Похоже, ты совсем не веришь в меня.

В том-то и дело, что не верю.

– Обещай мне, что будешь молчать, – настаивает мама.

Я скрещиваю пальцы на груди, потому что хочу выбраться из этой машины. Это работает, и мама наконец выходит со своими бутылками. Когда она закрывает дверь, мы с Люси изучаем друг друга.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Мне здесь не нравится, – говорит Люси, – здесь совсем не весело.

Она опасается глубоководья, и она самая маленькая здесь, где нет никого ее возраста. Ей и правда скучно.

– Я поплаваю с тобой.

– Я хочу пойти к Бриджит, она пригласила меня, но мама не разрешила.

– Я отвезу тебя туда завтра, хорошо?

– В нашем доме полно чудовищ.

Быстрое переключение в разговоре и эти слова сестры заставляют мой желудок сжаться. Вероника с самого начала говорила мне, что в доме водятся привидения, но почему-то слова, слетающие с губ Люси, пугают меня.

– Так вот почему тебе снятся кошмары?

– Маленькая девочка меня не пугает, а вот мужчина пугает.

Мой позвоночник выпрямляется.

– Что за мужчина?

– Тот, что приходит ночью. Он может менять свою внешность и выглядеть как угодно. Иногда он выглядит обычно, но чаще всего – нет, – Люси крепче прижимает русалку к груди и понижает голос, словно боится, что кто-то услышит ее, и тогда она попадет в беду. – Иногда он заглядывает в мою комнату. Однажды он вошел и пристально смотрел на меня.

У меня кровь стынет в жилах.

– И что же ты сделала?

– Я закричала прежде, чем он успел прикоснуться ко мне, и он ушел. А потом ты пришел и спел мне.

Это могла быть любая ночь с тех пор, как мы переехали. Я не понимаю, почему ее кошмары так ужасны и включают в себя случайных мужчин. Эта мысль вызывает тошнотворные позывы.

– Разве папа нас не любит? – спрашивает Люси, и от ее вопроса у меня сжимаются легкие. – Я слышала, как мама сказала это Ханне.

Раздается стук в окно, я подпрыгиваю и вижу, что Сильвия улыбается и машет мне рукой. Прежде чем я успеваю ответить, она открывает Люси дверцу и отстегивает ремень безопасности.

– Как у тебя дела, Люси?

– Ну, не знаю. Мама говорит, что нам нельзя разговаривать.

Сильвия морщит лоб, и меня охватывает непреодолимое желание удариться головой о руль. Вместо этого я выхожу из машины, закидываю на плечо рюкзак Люси и смотрю, как Сильвия поднимает мою сестру, крепко обнимая ее и осыпая тоннами поцелуев.

Смотреть на это приятно, но я осторожен. Сильвия игнорировала меня с тех пор, как я публично выбрал Веронику в качестве партнера. Что было очень забавно, учитывая, что у нас один круг друзей и плаваем вместе каждый чертов день.

Люси хихикает и визжит, когда Сильвия целует ее в щеку, и она становится розовой от помады Сильвии. Она ставит Люси на землю, достает из машины макароны с сыром и протягивает ей.

– Иди отнеси это маме. Мне нужно поговорить с твоим твердолобым братом. И, Люси, тебе лучше не есть все это одной! – Люси смеется, давая понять, что съест все это сама, а Сильвия притворно надувает губы.

– Держись подальше от бассейна, пока я не приду, – кричу я.

– Хорошо, – отвечает сестра.

Как только Люси оказывается внутри, Сильвия прислоняется спиной к машине. И я замечаю:

– Эй! Твердолобый?

– А что, лучше называть тебя придурком?

– Возможно.

Потом она ухмыляется и тыкает пальцем мне в предплечье.

– Ты в порядке? Выглядишь не в своей тарелке.

– Я в порядке, – говорю я, потирая затылок. Я мог бы рассказать Сильвии об этой веренице странных разговоров, которые только что вел с мамой, а потом с Люси, но потом понял, что Люси права – нам нельзя разговаривать. – Сегодня мне пришлось учить малышей плавать, а потом я работал над домашним заданием. Мой мозг мертв.

Сильвия замечает сложенный дневник и выхватывает его из моего заднего кармана.

– А это что такое?

Инстинкт подсказывает мне тут же броситься за ним, но, чем больше я буду стараться, тем труднее будет вырвать его из ее рук.

– Исследование.

– По вашему проекту про призраков?

– Да. Это дневник девушки, которая жила в туберкулезной больнице на севере штата Нью-Йорк в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

Сильвия перелистывает страницы.

– Ты всегда носишь его с собой, куда бы ни пошел. Я все время ловлю тебя на том, что ты тайком читаешь, – она смотрит на меня, и мне становится не по себе. – Я вижу тебя гораздо чаще, чем ты думаешь, Сазерленд.

Она права, я всегда ношу дневник с собой и читаю его при каждом удобном случае. Есть что-то в простой повседневной жизни Эвелин, что взывает ко мне: ее скрытое одиночество, потребность в покое, быть частью чего-то, вернуться домой, вылечиться от болезни, которую не можешь контролировать… и потребность жить.

– Мы с Мигелем ходим кругами и обсуждаем, какой должна быть наша тема, – она протягивает мне дневник обратно. – Ты же знаешь, что ни Мигель, ни я не любим компромиссов?

– Да.

– Сколько малышей держались за тебя и не отпускали? – спрашивает она с улыбкой человека, который тоже учил двухлеток.

– По одному в каждом классе. У меня даже был крикун. Все это время он не затыкался. Он выл, кричал и душил меня за шею. У малыша серьезный страх воды. Мама ни разу не предложила свою помощь.

– Она все это время была на сотовом?

– Да.

– Родители ничего не понимают.

Правда.

Сильвия сдувается. В ее глазах мелькает тень обиды, и вся моя злость исчезает.

– Ты в порядке?

Она отрицательно качает головой.

– Сегодня мама с папой снова пытались поговорить со мной.

Черт. Несмотря на то, что мы были злы друг на друга, Сильвия – моя подруга. Мой лучший друг. Я обнимаю ее за плечи, и она наклоняется ко мне.

– Они не говорят мне, что я не должна испытывать влечения к девушкам, но продолжают аккуратно расспрашивать. Это как двусмысленный комплимент. Говорят что-то вроде: «Мы тебя поддерживаем и любим, но ты уверена, что все продумала?» Мама с папой думают, что я не могу сказать наверняка, что я лесбиянка, пока не поцелую мальчика.

– Это полный отстой. – Никто никогда не говорил мне, что я должен поцеловаться с мальчиком, чтобы быть уверенным, что мне нравятся девочки.

– Мама с папой предложили мне попробовать поцеловать тебя.

– Ты же знаешь, что хочешь поцеловать меня, – поддразниваю я.

Сильвия кладет руку на грудь и драматически сухо вздыхает.

– Прошу прощения, вы не подождете, пока я выблюю свою поджелудочную железу?

Светлый момент заканчивается, когда она тяжело вздыхает. Я провожу рукой вверх и вниз по ее руке.

– Я прошу прощения… за многие вещи.

– И я тоже… и за многое другое тоже. – Пауза, а потом она продолжает: – Я бы хотела, чтобы мои родители были больше похожи на твою маму. Она принимает меня. Так же, как и ты. Так же, как это делает и Мигель.

Я снова провожу рукой вверх и вниз по ее руке, потому что не могу заставить себя сказать ей, что моя мама подталкивает меня сходить с ней на свидание.

– Думаю, именно поэтому я так разозлилась на тебя из-за Вероники. Ты предпочел работать с ней, а не со мной. Наверное, какая-то часть меня была напугана.

– Чего ты боишься?

– Ну, не знаю. Наверное, я испугалась, что ты меняешь одну странную девушку на другую. Что меня заменили. Потому что кто может дружить с более чем одной странной девушкой в этом городе, не теряя рассудка из-за глупых сплетен?

– Ты вовсе не странная. – Пауза. – И Вероника тоже.

– Мы живем в маленьком городке, где я могу пересчитать количество геев по пальцам одной руки. Большинство людей здесь считают меня странной.

– Но это не так.

Она закатывает глаза и отстраняется.

– Неважно. Так вот в чем дело, мы с Мигелем хотим попросить тебя об услуге.

– Какой?

– Поскольку мы еще не договорились о теме, миссис Гарсия сказала, что нам нужно присоединиться к другой группе. Мы с Мигелем поговорили и хотели бы присоединиться к вам с Вероникой.

Я настороженно смотрю на Сильвию, а затем засовываю руки в свои шорты-карго.

– Тебе не нравится Вероника.

– Хорошо… похоже, она тебе нравится, так что, может быть, я что-то упускаю из виду. Плюс миссис Гарсия показала нам список одобренных ею идей проектов. Я должна признать, что ваша идея с призраками притянута за уши, но она и самая интересная.

В моем животе образуется яма.

– Если это моя мама снова манипулирует тобой ради моей хорошей оценки…

– Дело не только в этом, – перебивает меня Сильвия. – Я не хочу снова спорить, но можешь ли ты мне поверить, что это не просто твоя оценка? Без чрезмерного анализа и миллиардов вопросов, можем ли мы снова стать друзьями? Вы можете включить нас в свою группу?

Я не могу гарантировать, что Вероника будет не против, но Сильвия моя подруга, и я не могу ее подвести.

– О’кей. Но есть кое-что, что ты должна знать.

– Что?

– Мы с Вероникой встречаемся.

Вероника

– На прошлой неделе у тебя был приступ, – мама сидит на подоконнике в моей спальне и смотрит за стекло на мир внизу. – Не самый сильный, но все же приступ. Ты обещала ему, что расскажешь, если он снова случится.

– Это был не приступ, а просто мигрень. Режущая головная боль.

– Ты лжешь, и тебе следует рассказать об этом отцу, – эта фраза стала ее персональной мантрой.

Я заканчиваю завязывать шнурки на ботинке.

– И я попаду в больницу еще до того, как тост выскочит из тостера. Нет уж, спасибо. Сегодня мое сердце отдано клубничному варенью.

Я перебираю завитки в волосах и в последний раз смотрю на себя в зеркало. День благодарения был неудачным, так что я перехожу к Рождеству. Красный плед, плиссированная короткая юбка, белая кружевная майка, поскольку эта осень будет самой горячей в истории, красно-зеленые полосатые чулки выше колен и черные ботинки в военном стиле. Я хорошо выгляжу, очень хорошо. Сексуальная и готовая надирать задницы.

– Ты не сказала Сойеру, насколько серьезна твоя опухоль мозга. Она растет. Ты же знаешь, что это так. Лео, по крайней мере, понимал, что значит быть с тобой. Ты думаешь, что справедлива по отношению к нему?

Я вздыхаю, потому что настойчивость мамы в этих вопросах начинает раздражать, но очень трудно злиться на призрак своей матери.

– Папа навестил Сойера и его маму перед тем, как мы уехали во Флориду, снова открыл свой большой рот и рассказал им о твоей мучительной смерти, как и о том, что та же участь ждет меня, когда опухоль вырастет. Насколько я понимаю, папа уже рассказал Сойеру все, что ему нужно знать. Я пойму сегодня, напугало ли его это после того, как у него было время подумать, и заставило ли уйти. Официально.

Сегодня воскресенье. Вчера вечером мы с папой вернулись из поездки. Мы поехали на побережье Мексиканского залива, доставили его груз, и у нас было два дня, чтобы повеселиться, потом взяли еще один груз, отвезли его в Дейтон, провели там время, затем взяли еще один груз и отправились домой. В целом это было фантастически. Я просто хочу, чтобы мама не была привязана к этому дому и могла быть со мной.

Сегодня я одеваюсь, чтобы разбить все виды сердец. Но на самом деле я хочу, чтобы билось чуть сильнее сердце Сойера. Если он собирается сбежать, я, по крайней мере, хочу, чтобы он пожалел об этом. После позднего завтрака с папой, потому что я проспала время, когда завтракают все нормальные люди, мы с Сойером встречаемся, чтобы поработать над нашим проектом. Я написала ему вчера вечером, спрашивая, не согласится ли он просмотреть свои фотографии и мои записи. Он быстро написал ответное «да». Я считаю это обнадеживающим знаком.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит мама, и я улыбаюсь ее тону. Она имеет в виду то, что говорит, но также намекает, что знает о моих скрытых планах. – Я уверена, что Сойеру это понравится.

В животе трепещут бабочки при мысли о том, что мы скоро увидимся, и я кладу туда руку, пытаясь успокоить их. Мы в легких отношениях. Это значит только поцелуи, никаких серьезных эмоций.

– Ты когда-нибудь целовалась с мальчиком, зная, что никаких серьезных отношений не будет?

Мама качает головой, но не с упреком.

– Моя мама говорила мне никогда не делать таких вещей, но мне нравится, что ты более предприимчива, чем я. Это качество ты унаследовала от своего отца. – Она вытягивает ноги из-под себя, чтобы коснуться пальцами пола. – Вопрос в том, что ты чувствуешь, целуя парня, к которому не испытываешь никаких чувств?

Ее вопрос смущает меня, и я перестаю возиться со своими волосами, чтобы присоединиться к ней на подоконнике. Когда сажусь рядом с ней, мне становится больно, потому что я скучаю по ее теплу и запаху. Как только мама входила в комнату, я сразу же вдыхала аромат роз. У меня в спальне есть свеча из розового дерева, но она пахнет совсем не так, как мама.

– Я целовалась с парой мальчиков, когда ты болела. Думала, что это поможет мне почувствовать себя лучше. – Что это поможет мне забыться.

– Помогло? – спрашивает она.

Мое горло сжимается при воспоминании о мальчиках, которые лапали меня.

– Нет. – Не думаю, что это могло бы заставить меня чувствовать себя лучше, когда мама была так больна. – Но когда Лео поцеловал меня после танцев в восьмом классе, мне это понравилось. И когда Сойер поцеловал меня в прошлые выходные, мне это тоже понравилось.

Мама протягивает руку, как будто собирается коснуться моей щеки, но затем останавливается на расстоянии вздоха. После режущей головной боли мама перестала меня трогать. Я даже не знаю почему. Может быть, она наказывает меня за то, что я не была честна с папой. Но потеря ее прикосновений создала зияющую, кровоточащую дыру. Я скучаю по ней так невероятно сильно.

Она убирает руку и кладет ее себе на колени.

– Важно то, что ты чувствуешь себя комфортно со своим телом и как ты решаешь его использовать. Если хочешь поцеловать мальчика, а он хочет поцеловать тебя, тогда вы целуетесь. Если ты не хочешь целовать мальчика, то не делай этого. Поцелуи волшебны, но они не настолько волшебны, чтобы исцелить твои раны. Это может сделать только время.

– Теперь я это знаю, и это был тяжелый урок. – В моем горле образуется комок. – Я скучаю по тебе.

Мама грустно улыбается мне.

– Я здесь, орешек, и не собираюсь никуда уходить.

– Я все понимаю. И благодарна тебе за это. – Последние несколько недель своей жизни мама была так больна, что все время спала. Когда она просыпалась, то еле соображала и шептала о прошлом.

Когда она умерла, все оказалось совсем не так, как я думала. Все произошло так тихо… настолько тихо… Вдох, выдох – и вот она уже ушла. Это было неправильно. Ее смерть должна была быть громкой. С сильными бурями и землетрясениями.

Но ничего этого не произошло. Она ускользнула, и мир продолжил вращаться. Как я уже сказала, это было неправильно. Я стояла рядом с ней, и тихие слезы текли по моему лицу, когда я потеряла своего лучшего друга, свою опору, свою мать.

– Люблю тебя. – Так сильно. Я не уверена, что хоть одна дочь любит свою мать так сильно, как я.

– Я люблю тебя еще сильнее.

– Ви, – зовет папа, – завтрак готов!

Мама идет обратно, уставившись в окно. Я встаю и иду через зал.

В комнате у двери я останавливаюсь и оглядываюсь на маму. Ненавижу то, что она умерла, но я так благодарна ей за то, что она решила остаться здесь со мной. Мне нужно заставить папу поверить в привидений. Мне нужно, чтобы он поверил, и тогда он увидит ее. И, когда я умру, он никогда не будет один, потому что увидит и меня тоже.

– Отличные новости, – говорю я, спускаясь по лестнице, – у меня совсем не болит голова…

Мои легкие сжимаются, когда я достигаю последней ступеньки. Огни. Повсюду развешаны фонари. Оранжевые и белые огоньки и все бумажные индюшки, которых я сняла перед тем, как мы уехали во Флориду, вернулись обратно. Странно? Их стало больше, чем раньше. Та, что с большими круглыми глазами, висящая на лестнице, вызывает у меня улыбку.

Большой длинный стол, который обычно стоит в подвале, накрыт белой скатертью и уставлен маминым причудливым фарфором и хрусталем. У меня слюнки текут при виде такого количества еды, и это странное сочетание. Вафли, бекон, сосиски и яйца… и индейка, и соус, и зеленая фасоль, и булочки.

Благоговейный трепет охватывает меня, когда Джесси, Назарет, Скарлетт и папа выходят ко мне из гостиной. У меня горят глаза от слез. Они устроили мне День благодарения.

– И это вы все сделали?

– Мы помогали, – говорит папа и жестом указывает на кухню, – но большую часть работы делал он.

– Кто он?

– Сюрприз! – Люси выскакивает из-за дивана.

На ней оранжевая рубашка с индейкой, черные легинсы и ярко-оранжевая пачка.

– Сойер сказал, что сегодня День благодарения!

Она бежит ко мне, и я с радостью беру ее на руки, принимая ее теплые объятия. Быстрый поцелуй в мою щеку, и она спрыгивает обратно на пол, берет меня за руку и ведет к столу.

– Я приготовила индейку.

– Так это ты сделала? – спрашиваю я, и, когда оглядываю кухню, вижу, что Сойер наблюдает за мной.

Его руки в карманах брюк цвета хаки, и он очень красив в своей отглаженной, застегнутой на все пуговицы синей рубашке. На его лице настороженное выражение и надежда. Он ждет меня, моей реакции, и, пока Люси продолжает безостановочно говорить о еде, которую она помогла приготовить брату, я отпускаю ее руку и подхожу к Сойеру.

– Привет.

– Привет.

– Это ты сделал?

– Мне помогли. – Он не спускает с меня по-детски грустных глаз, и мое сердце трепещет.

– Знаешь, ты не совсем правильно одета. Рождество наступит только в конце октября.

Смех пузырится во мне, и он дарит мне свою ослепительную улыбку, восход солнца после самой темной ночи. Сойер поднимает руку, гладит мое лицо, и я склоняюсь к его прикосновению. Его глаза темнеют, как тогда, когда он целовал меня ночью, и моя кровь начинает звенеть. Гравитация притягивает меня к нему, его ко мне, и как раз в тот момент, когда наши губы вот-вот встретятся, отец откашливается.

– Хотя мне и нравится, что моя дочь счастлива, ты не возражаешь, если я попрошу тебя убрать от нее руки?

Мое сердце колотится, и мы отстраняемся друг от друга так быстро, что могли бы быть падающими звездами. Папа злобно смотрит на Сойера, обнимает меня за плечи и ведет к столу. Я оглядываюсь на Сойера через плечо. Несмотря на то, что у него красные щеки, он улыбается от уха до уха. И я тоже.

Это лучший День благодарения на свете.

Сойер

Четверг, 8 августа. Вес: 51

Ничего особенного сегодня не происходит. Лечили меня довольно долго.

Сегодня меня взвешивали. Я все равно продолжаю проигрывать. Меня от этого тошнит.

Сегодня вечером Моррис уехал. О дневник, я все еще без ума от этого паренька. Я, конечно, долго старалась держать себя в руках, но он мне нравится так же сильно, как и поначалу.

Да, я понимаю, Эвелин. Тебе нравится Моррис, а мне – Вероника. Это прекрасное чувство, когда человек, который тебе нравится, тоже влюблен в тебя.

Поздний завтрак готов, посуда вымыта, кухня убрана, стол сложен и аккуратно спущен обратно в подвал. Затем Улисс попросил меня, Джесси и Назарета помочь принести из подвала тяжелую рождественскую елку, предварительно украшенную, а также коробки с украшениями, которые Скарлетт и Вероника сочли необходимым повесить, когда рылись в огромном количестве вещей в подвальном хранилище. Люси скакала вокруг этой суматохи, распевая во все горло рождественские песни.

Когда все уже собирались уходить, Улисс попросил меня остаться. Он велел Веронике выйти на крыльцо, и мы с Улиссом побеседовали. Больше похоже было на то, что он пристально разглядывал меня в течение неудобных двадцати минут, прежде чем, наконец, сказать:

– Не делай ей больно.

Я получил его сообщение громко и ясно: этот человек убьет меня, если я это сделаю. Он не произносил этих слов, но ему и не нужно было этого делать. Все было написано прямо там, в его смертельном взгляде.

Радуясь, что пережил этот раунд, я выхожу на крыльцо, и Вероника смотрит на меня снизу вверх.

– Твоя мама дома, и она позвала Люси. Я сказала ей, что ты помогаешь папе с какими-то коробками.

– Спасибо. – Я устраиваюсь на ступеньке рядом с ней. – Ты хорошо провела время?

– Это было чудесно. Знаешь, у меня никогда раньше не было парня. Я как-то пытаюсь осознать, что мы теперь – парень и девушка в необременительных отношениях. Например, целуемся безо всякой драмы.

– Мы определенно парень и девушка. Если это поможет, то у меня тоже никогда не было девушки.

Ее глаза недоверчиво расширяются.

– Я тебе не верю.

– Это правда. Я никогда не хотел быть в каких-либо отношениях. Забота о Люси и маме – это достаточная ответственность на всю жизнь. Но вот с этим, – я беру ее за руку, и мне нравится, как от моего прикосновения у нее перехватывает дыхание, – я справлюсь.

– Ну, хорошо. – Ее улыбка соблазнительна и дразнящая. – Всем хорошо известно, что ты встречался с девушками. Плюс твои поцелуи просто кричат о том, что у тебя был опыт.

– Ну да, я ходил на свидания. В основном чтобы отвязаться от мамы и моих друзей. И как далеко ты хочешь спуститься в кроличью нору под названием «Скольких ты целовал»?

– Не слишком глубоко, – признается она.

Раз уж она сама заговорила об этом.

– А как же Лео? В школе ходили слухи, что вы двое были то на одной волне, то на другой. Ранее я имел в виду то, что сказал. Я хорошо отношусь к легким отношениям, но мне не нравится делиться людьми, которых я целую.

Вероника ковыряет землю носком ботинка.

– Я очень долго была влюблена в Лео, но потом разлюбила его. Не знаю, когда, но это случилось. Но даже в то время, когда мы флиртовали и ходили вокруг да около, в основном оставались друзьями. И прежде чем ты спросишь о поцелуях и Лео, спроси себя, как далеко ты сам хочешь спуститься в эту кроличью нору.

– Совсем не глубоко.

– Хорошо, но это правда. – Она берет свою руку из моей и прикладывает пальцы к своей голове, чтобы указать на проблему. – Он не знал, как смотреть дальше опухоли. Она всегда была рядом с ним. Он видел ее все время. И увидел ее раньше, чем увидел меня.

В ее глазах появляется страх: неужели я такой же, как Лео?

Нет, я совсем не похож на него, и, честно говоря, не сильно отличаюсь от Вероники. У нее опухоль в мозгу, которая вот-вот выйдет из-под контроля. У меня есть эта зависимость в крови, которая может взять надо мной верх, заставить перелезть через этот выступ и в конечном итоге оказаться пронзенным острыми камнями. Если я не начну себя контролировать, моя жизнь может закончиться раньше, чем у большинства. Чудо здесь в том, что она заботится обо мне.

Чтобы успокоить тревогу Вероники, я убираю ее руку от головы, переплетаю наши пальцы и кладу наши руки на колени. Я наклоняюсь и прижимаюсь к ней губами.

Вероника рвано дышит, и от краткого ощущения ее вкуса мое сердце бьется быстрее. Зная, что моя мама может выйти, что ее отец может ворваться, я отстраняюсь, но все же прижимаюсь к ее лбу своим.

– Я вижу только тебя.

Она вздыхает с облегчением. Я целую ее в лоб и неохотно отступаю, но продолжаю держать наши пальцы переплетенными. Счастье быть с ней исчезает, когда мои собственные страхи зашевелились у меня в животе.

– Мне нужно с тобой поговорить.

Вероника изучает мое лицо.

– Тебе это не нужно. Только если ты очень хочешь. Меня вполне устраивает то, что происходит между нами.

Я отпускаю ее и тру лицо руками.

– Тебе позволено иметь свои секреты, – шепчет она. – Точно так же, как мне позволено иметь свои.

Она права, но мы с Ноксом поговорили, и мне нужно начать быть честным. С собой, с ней, во многих областях моей жизни, и это не так просто. Я мог бы начать с мамы, Сильвии или Мигеля, но не им мне хочется открываться. Я хочу быть честным с Вероникой. Это потому, что общение с ней – одна из немногих хороших вещей, которые мне нравятся в моей жизни. Единственная вещь, которая принадлежит исключительно моему выбору, а не чьему-то еще. И если я скажу ей, и это все испортит, то так тому и быть, но, по крайней мере, я буду честен. По крайней мере, эта часть моей жизни не будет запятнана потребностью прыгать.

– Я хожу на собрания анонимных алкоголиков.

Вероника дергается рядом со мной, словно пораженная ударом молнии.

– Так ты алкоголик?

– Нет, я прыгаю со скал.

Вероника моргает, и я глубоко вздыхаю, понимая, что это не имеет никакого смысла.

– Именно поэтому я и отвез тебя в каменоломню. Подумал, что там будет легче все объяснить. Просто мой куратор сказал, что мне нужно быть честным с тобой, чтобы начать быть честным с самим собой. Я… ну… у меня есть эта проблема. Я люблю прыгать. Чем опаснее прыжок, тем больше кайф. Мне нравится высокий уровень адреналина, и я гоняюсь за ним уже много лет. Я часто ездил автостопом с незнакомыми людьми, когда был слишком мал, чтобы водить машину. Иногда я ехал к скалам ночью, чтобы спрыгнуть с высокого выступа, когда вокруг никого не было. С тех пор как научился водить машину, все стало еще хуже. Я могу серфить в интернете часами, чтобы найти самый высокий выступ и сделать самый опасный прыжок.

Я даю ей время, даю пространство для размышлений. Но на самом деле я даю ей шанс уйти. Когда же она остается на месте, я упрямо продолжаю:

– Я начал сильно рисковать, потому что безопасные прыжки стали скучными. Желая, жаждая получить кайф, я выполнил один прыжок, и все пошло наперекосяк. – Я показываю ей шрам в четыре сантиметра на своей ноге, прямо под коленом. – Когда я ударился о камни и увидел, что из моей ноги хлещет кровь, этого должно было быть достаточно, чтобы я перестал прыгать, но этого не случилось, потому что я безмозглый идиот.

Странно, что ее голубые глаза полны любопытства, как будто то, что я говорю, не шокирует, а наоборот, вызывает интерес.

– Это из-за прыжков ты сломал руку?

– Да. Я был на еще одной заброшенной каменоломне, примерно в часе езды отсюда, но выше того места, куда я тебя привел. Скалы там – порождения Сатаны. Это настолько опасно, что даже другие адреналиновые наркоманы в интернете предупреждают людей держаться подальше. Но я пошел, и это был лучший чертов прыжок в моей жизни. Порыв, который я почувствовал, когда оказался в воздухе…

Одно только воспоминание вызывает у меня прилив крови, но потом я пытаюсь выдохнуть это ощущение. Я больше не хочу кайфа. Я не хочу умирать.

– Даже зная, что это опасно, я продолжал возвращаться. Время между визитами все сокращалось и сокращалось, пока однажды прыжок не прошел плохо. Я задел выступ – скальный выступ примерно на полпути вниз, – и он изменил мою траекторию. Я врезался в воду, но ударился рукой об острый камень под поверхностью. Мои кости затрещали, а рука превратилась в желе. Боль дезориентировала меня, и в конце концов я выпустил весь воздух и наглотался воды. Запаниковав, я начал тонуть, и в данный момент меня могло здесь не быть.

Я давлюсь последними словами и вынужден прочистить горло.

– Все в порядке, – шепчет Вероника, – сейчас тебя там нет.

Но это так. Вот этого она и не понимает. Даже когда не прыгаю, я часто чувствую, что все еще там, застрял под водой.

– Но я взял себя в руки, поборол страх и пробился на поверхность. Приземление вышло далеко от суши, и это был самый длинный и тяжелый заплыв в моей жизни. Поездка в ИМКА была еще хуже.

– В ИМКА? – восклицает Вероника, и я вздрагиваю от того, как явно ее тон кричит о моей тупости.

– По тому, что моя рука болталась жутко неестественно, я понял, что у меня проблемы. И больше заботился о том, как солгать, чтобы выйти из этой ситуации, чем о своей руке. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал о моем поступке, поэтому пошел в ИМКА и симулировал падение на палубу бассейна. Это был дерьмовый поступок. И я это знаю. Я пытаюсь остановиться, поэтому начал ходить на собрания анонимных алкоголиков.

Она недоверчиво наклоняет голову, и я горько усмехаюсь над ее выражением лица.

– Есть один парень немного старше меня, и он знаком с моей проблемой. Хотя я не алкоголик и не пью, он все равно меня принял. Он мой консультант, я хожу на еженедельные собрания и решился довериться ему. Я перестану прыгать со скал, потому что если этого не сделаю, то умру.

Глаза Вероники изучают мое лицо в поисках чего-то, и я чертовски надеюсь, что она это отыщет.

– Неужели так трудно остановиться?

Ее вопрос глубоко врезается мне в душу.

– Да. Даже сейчас я с удовольствием пошел бы туда. Я болен так сильно, как только возможно. Каждая частичка меня болит. Но когда я прыгаю… – одна только мысль о кайфе вызывает у меня чувство голода… Жажду, как сказал бы Нокс. Глубокий вдох и затем еще один выдох. – Я понимаю, если это слишком для тебя, – говорю я. – Ты единственный человек, который знает о моей потребности прыгать, кроме моего консультанта. У меня даже не хватило смелости выступить на собрании анонимных алкоголиков.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спрашивает она.

– Потому что ты должна знать, что я настоящий ублюдок. В ту ночь, хотя земля была рыхлой, мы, возможно, смогли бы снова взобраться на утес. Но я этого не хотел. Мне хотелось прыгнуть и хотелось еще больше усложнить этот прыжок, прыгая вместе с тобой, – гнев на самого себя бьет по моим мускулам, и за ним следует укол стыда. – Я поступил очень тупо, – говорю я, – очень неосторожно и неправильно. Я мог причинить тебе боль, и это выводит меня из себя, поэтому пойму, если ты решишь, что я сумасшедший, и скажешь мне уйти.

– Сойер, – медленно произносит Вероника.

Я смотрю на нее, и она смотрит на меня не так, как я ожидал – как будто я самый большой придурок в мире, – а с нежным пониманием. Эта девушка постоянно меня удивляет.

– Ты не думал, что я уже поняла, что тебе нравится хорошая встряска?

Я открываю рот, чтобы ответить, но смущенно захлопываю его снова.

– И как только люди не замечают этого в тебе? – Она говорит медленно, словно подбирая слова, как будто может обидеть меня. – Если бы кто-то потрудился хорошенько рассмотреть тебя, то этому человеку было бы очевидно, что ты любишь ситуации, которые заставляют твое сердце биться быстрее. Я поняла это в тот день в туберкулезной больнице, когда пришли копы. Ты был готов идти со мной нос к носу столько, сколько потребуется.

Мой лоб морщится, когда ее слова бурлят у меня в животе. Видят ли это другие люди, но ничего не говорят, или они вообще меня не видят?

– Не думаю, что любить экстремальные виды спорта – это особенно плохо, но я действительно считаю, что любовь к ним выходит за грань, если ты сознательно подвергаешь себя опасности ради адреналина. Прыгнуть из самолета с парашютом – не проблема. Прыгать с опасных утесов и скал, потому что не можешь остановиться, – это немного чересчур. Но я также отдаю тебе должное за то, что ты получаешь необходимую помощь. Бонусные баллы за творческое использование собрания анонимных алкоголиков в твоем стремлении сделать все правильно.

– Тебя должно беспокоить, что я подвергаю тебя опасности.

– Во-первых, ты не подвергал меня опасности. Это я та идиотка, которая попыталась дотянуться до заколки и упала, а ты последовал за мной, чтобы помочь. Если бы ты с самого начала хотел прыгнуть, то не стал бы так цепляться за меня. Я почувствовала, как сильно ты старался втащить меня обратно, но с оползнем нам было не справиться.

Это правда.

– Во-вторых, я умная девушка, и, если меня что-то и обидит, так это твое предположение, будто я сама не оценила опасность подъема, прежде чем выбрать прыжок. Я никому не позволяю втягивать себя во что-либо. Я увидела рыхлый грунт и тоже подумала, что мы могли бы подняться, но потом решила, что, если подъем окажется неудачным и земля под нами осыплется, мы все равно упадем в воду. И тогда ты не сможешь помочь мне выплыть.

Я просто ошарашен. Так сильно, что не могу ничего сделать, кроме как смотреть на нее.

– У меня нет права судить тебя, Сойер, если ты этого ждешь. Ты делал что-то невероятно глупое, но понимаешь, что у тебя есть зависимость, и поэтому обратился за помощью. Для меня разозлиться на тебя было бы все равно что, если бы кто-то разозлился на меня и разочаровался во мне из-за опухоли.

– Это не одно и то же.

– Да нет, – говорит она, – в твоей генетической структуре есть что-то такое, что заставляет тебя прыгать. Так же, как в моем генетическом коде есть что-то, делающее меня чувствительной к химическим веществам, которые завод выливал в землю рядом с нашим домом. Это не значит, что ты поддаешься своим пристрастиям, но это означает, что ты ведешь борьбу, которую мало кто поймет.

– Но моя борьба и твоя борьба – это разные вещи. Ты не выбирала опухоль.

– А ты не выбирал эту зависимость.

У меня сдавливает горло, и я не могу смотреть на нее, только на трещины на тротуаре. Она слишком мила, слишком снисходительна и к тому же ошибается. Она не должна быть такой. Я единственный, кто слаб, и меня смущает, что она этого не видит.

– Обещаю тебе, больше никаких прыжков с утесов. – Ради нее я это сделаю.

– А что если ты снова прыгнешь? – спрашивает она. – Ты мне расскажешь об этом?

Мне не нравится ее вопрос, он беспокоит меня, но он искренний и заслуживает честного ответа. Это будет полный отстой, если я подведу ее, но… – Я тебе сразу же расскажу.

Вероника протягивает мне мизинец:

– Клянешься?

Я смеюсь, но все же цепляю ее мизинец своим.

– Клянусь тебе. – Пока что Вероника хорошо воспринимает ситуацию, но я не уверен, что она будет такой же понимающей, когда я скажу ей следующее. – У меня есть еще плохие новости.

– Так ты вампир?

Наверное, это ей понравилось бы больше.

– Нет, Сильвия и Мигель хотят присоединиться к нашей группе, и я сказал им, что мы не против.

И вот тогда Вероника начинает злиться.

* * *

– Ты поцеловал ее, – говорит мама, как только я закрываю дверь в нашу квартиру. Она произнесла это как утверждение, как факт, и взгляд, который она бросает на меня с дивана, выражает осуждение. – Я видела из окна Люси, так что, пожалуйста, не отрицай этого.

Сейчас уже поздно, десять вечера. Вероника наконец-то перестала злиться из-за пополнения в нашей группе при условии, что я соглашусь принять и Кравица с Лахлином, если ситуация изменится. Я понимаю, почему ей это не нравится, и признаю, что тоже сомневаюсь.

Затем, после нескольких минут поцелуев на крыльце, мы вдвоем пошли к ней домой и рассматривали фотографии моста, которые я сделал, прослушивали аудиозапись, пока мне не пришлось отправиться в ИМКА на вечернее собрание и небольшую тренировку после.

Во время нашего исследования, признаю, слышал «ему очень больно» и также заметил на некоторых фотографиях странный светящийся шар, но я все еще не уверен, что готов поверить в призраков. Во всяком случае, не так, как Вероника, которая уверенно цепляется за надежду. Вероятно, есть какое-то научное обоснование всему этому, какая-то логика, но я недостаточно умен, чтобы ее понять.

– Да, я поцеловал ее, – отвечаю я.

У мамы, как всегда бывает по выходным, налитые кровью глаза. Вчера вечером у Сильвии она выпила слишком много, а сегодня опять пьет в одиночестве. Слава богу, завтра понедельник, и у меня будет по крайней мере четыре вечера без пьяных разговоров.

Я прохожу мимо мамы и проверяю, как там Люси: она крепко спит в своей постели. Направляюсь в свою комнату, вытряхиваю чистую одежду из корзины на кровать, затем вытаскиваю мокрые вещи из рюкзака и кладу их в корзину, чтобы постирать позже.

Мои волосы мокрые, и кажется, что теперь они всегда такие. С тех пор как познакомился с Ноксом, я все время плаваю. До и после утренней тренировки, после смены в качестве тренера по плаванию и спасателя в ИМКА. По вечерам я беру с собой Люси и делаю еще больше кругов. Нокс называет это заменой одной зависимости на другую. На новую, которая вряд ли приведет меня к смерти.

Нокс предпочел заменить свою тягу к алкоголю бе́гом на длинные дистанции и рисованием. Он смеялся, когда говорил мне, что плохо рисует. Теория Нокса такова: если мы постоянно заняты, то менее склонны делать то, что способно нас уничтожить.

– Ты с ней встречаешься? – Мама останавливается в дверях моей комнаты, и я начинаю складывать одежду в комод.

Мама не произносит имя Вероники, и это действует мне на нервы.

– Это тебе Сильвия сказала?

– Ей не пришлось, ведь я сама видела, как вы целуетесь.

– Да, я встречаюсь с Вероникой.

– Разве это разумно?

– А почему бы и нет?

– Потому что она просто… отвлечение.

Это заставляет меня оторваться от складывания футболки.

– И что это все значит?

– Это значит, что у тебя уже достаточно дел, кроме плавания, школы и этого проекта.

– Я думал, ты хочешь, чтобы я встречался с кем-то.

– Да, но ты должен быть с кем-то, кто менее… проблемный.

Эти слова заставляют меня выпрямиться.

– А слово «проблемный» означает опухоль мозга?

– Да, то есть нет… Я не понимаю… В вашей группе так много других девушек, которые больше тебе подходят. Девушек, которые больше похожи на… тебя. Эта девушка просто такая…

– Другая, – заканчиваю я за маму. – Да, это так, и мне это нравится. Так что, я думаю, будет разумно, если мы закроем эту тему.

– Меня это очень беспокоит. Я думаю, что она плохо на тебя влияет.

Я приподнимаю бровь, но оставляю любые комментарии при себе, возвращаясь к складыванию чистой одежды.

– С тех пор, как стал проводить с ней время, ты выглядишь таким угрюмым.

Когда мама входит в мою комнату, то еле держится на ногах.

– Это не из-за Вероники.

– Ты подводишь своих друзей, меньше общаешься с ними и кричишь на меня, а еще пропускаешь тренировки.

– Я выиграл все соревнования в прошлую субботу, так что не беспокойся о тренировках.

– Дело не в этом, – настаивает мама. – Я не говорю, что ты не должен с ней дружить. Я горжусь тем, что ты достаточно хороший парень и решил присоединиться к кому-то вроде нее в проектной работе, когда никто другой не стал бы, но встречаться с ней кажется…

– Я назначил дату встречи с папой, – обрываю ее, меняя тему, потому что, если мама продолжит, мы начнем так кричать, что Вероника может услышать, а это последнее, чего бы я хотел.

– Он не перестает писать мне, – продолжаю я, – потому что думает, что я хочу наладить с ним отношения. И, так как он, похоже, намеревается в этот раз задержаться в нашей жизни, ты должна знать, что его девушка беременна.

Мамина поза меняется, как будто я ее ударил.

– И на каком она месяце?

– Папа сказал, что она должна родить до Рождества. – Я беру свои джинсы и складываю их пополам.

Все ее тело вздрагивает, а щеки краснеют.

– И давно ты это знаешь?

– С начала лета.

– А ты вообще собирался мне сказать? Кстати, когда ты собирался сказать мне, что у него есть девушка?

Я делаю паузу на середине сгиба. Серьезно, я ненавижу свою жизнь.

– Он всегда с кем-нибудь встречается.

– И ты никогда не говорил мне об этом?

– Что ты хочешь от меня услышать, мам?

– Ты должен был мне сказать.

Раздражение просачивается в мои вены.

– Зачем? Единственное, что произошло бы после этого, – ты бы расстроилась.

– Ты думаешь, я бы не справилась? – кричит она.

– Нет, не думаю! – кричу я в ответ. – Еще я не сказал тебе, потому что мне не хотелось слушать, как ты и твои друзья болтают об этом каждый вечер пятницы, как будто мои чувства по этому поводу не имеют значения!

– Сойер? – хриплый голос Люси заставляет меня похолодеть. Она трет глаза и шаркающей походкой входит в комнату.

– Тебе приснился плохой сон? – спрашиваю я.

– Нет. Я проголодалась.

Как и я оголодал по прыжкам. Каждая моя клетка зудит от потребности, но я глубоко дышу и вместо этого беру сестру за руку. Не глядя на маму, я благодарю Бога за то, что Люси вмешалась, и веду сестру на кухню. Как только Люси возвращается в постель, я достаю телефон и набираю номер Нокса. Он сказал звонить в любое время дня и ночи. Я чертовски надеюсь, что он именно это и имел в виду.

Вероника

Интервью номер два: доктор Келли Вулф, профессор истории Трансильванского университета, у которой личный интерес к этой теме. Она знает историю Кентукки, местный фольклор и истории о привидениях.

Я записываю все, что доктор Вулф только что сказала об ЭГФ, затем поднимаю глаза и вижу, что Сильвия делает то же самое. Она тоже поднимает глаза, ловит мой пристальный взгляд и одаривает меня улыбкой «я-здесь-стараюсь», прежде чем снова переключить свое внимание на доктора Вулф.

– Мы с Мигелем новички в проекте, – весело говорит Сильвия. Она не притворяется, и за это уже мне нравится. – Так что… простите нас, если мы не понимаем всей терминологии призраков, как Сойер и Вероника.

Сильвия красивая девушка, просто потрясающая. Она умна, прилежна, дотошна до мелочей и нервничает рядом со мной. Я не нервничаю рядом с ней, и, думаю, это пугает ее еще больше. Будь я на ее месте, то, наверное, тоже чувствовала бы себя неловко. Она была вынуждена присоединиться к другой группе, чтобы поработать над выбранной нами темой, и в последнем разговоре обо мне сказала своим друзьям, что я ем девочек-скаутов.

Мы все сидим в кофейне в Лексингтоне, Сойер рядом со мной вытягивает ноги и кладет руку на спинку моего стула, поглаживая пальцами мои плечи. Взгляд Сильвии следит за этим движением, но в нем нет ни злости, ни ревности – больше похоже на растерянность.

За маленьким столиком очень мало места, так как нас пятеро, а он рассчитан, наверное, на троих. Но, учитывая, что все за этим тесным столом, кроме меня, были рождены великанами, приходится ютиться.

Мы с Сойером особенно тесно прижаты друг к другу. Наши ноги и руки соприкасаются при каждом вдохе, посылая маленькие электрические разряды в мою кровь. Для человека, у которого не было девушки, он очень непринужденно прикасается ко мне на публике, как будто мы встречаемся целую вечность и у нас было время притереться и узнать друг друга достаточно хорошо. Признаюсь, я наслаждаюсь каждой восхитительной секундой. И чувствую себя… живой.

Но мне пора сосредоточиться на нашем проекте, а не на том, как кончики пальцев Сойера рисуют соблазнительные круги вдоль моей шеи. Я разворачиваю ноутбук, чтобы показать доктору Вулф фотографии, которые мы с Сойером сделали на мосту.

– Вот фотографии, о которых я вам рассказывала, – говорю я, имея в виду письмо, которое отправила ей и благодаря которому она согласилась на это интервью.

Глаза доктора Вулф сужаются, когда она изучает одну фотографию, а затем переходит к следующей, рассматривая ее с той же мучительной тщательностью.

– Согласна. Они определенно выглядят как сферы.

Я чувствую внутри такой подъем, что это практически чудо, как мои ноги еще не оторвались от земли. Я смотрю на Сойера, и, хотя он все еще носит скептицизм как вторую кожу, он улыбается мне.

Сферы – это круглые шары световых аномалий, которые могут быть духами. Мы запечатлели нескольких на одном и том же месте посредине моста, но моя любимая фотография – это та, на которой сфера парит рядом с Сойером. Я сделала этот снимок, одолжив у него фотоаппарат. Он выглядит так мило, так же скептически, как и сейчас, и это замечательно, что на его плече сидит дух.

Сойер, конечно, отмахнулся от всего этого, как от пылинки, но формы слишком идеальные, слишком круглые, слишком яркие. И, когда мы прослушивали записанные слова «ему очень больно» на компьютере, у него не было другого ответа, кроме ошеломленного молчания.

Доктор Вулф снова пододвигает ко мне ноутбук.

– Должна признаться, я очень впечатлена. Даже самому опытному охотнику за призраками очень трудно собрать действительные стоящие доказательства, как у вас. В большинстве случаев люди верят, что они вступают в контакт, но вместо этого обманываются отголосками воспоминаний.

Теперь все за столом слушают доктора Вулф, и я готова поспорить, что они так же растеряны, как и я.

– Отголосками воспоминаний? – спрашивает Сильвия.

– Отголоски воспоминаний… Когда в жизни человека происходит событие, крайне травматичное и эмоциональное, энергия этого огромного потока чувств, скорее всего отрицательных, отпечатывается в памяти. Этот клубок превращается в петлю, повторяясь снова и снова. Это не настоящий дух, а воспоминание.

Когда становится ясно, что мы все ошарашены, она продолжает:

– Подумайте о призраках вдов, гуляющих у моря. Эти призраки появляются в одно и то же время дня, и делают они одно и то же: либо просто ходят и смотрят на море, либо идут по одному и тому же участку земли, а затем исчезают. Иногда это вообще не привидение, а одни и те же повторяющиеся звуки в одинаковое время суток. Как хлопанье дверью или…

– Шаги человека, спускающегося по лестнице, – говорит Сойер.

Мы все смотрим на него. Его улыбка исчезла, глаза стали серьезными, и я уверена, что он думает о нашем доме.

– Да, – говорит доктор Вулф. – Нет никакой связи между этими явлениями, так как это было бы то же самое, что пытаться вести разговор с людьми, которые живы лишь в ваших воспоминаниях. Вы видите, как эти воспоминания играют в лучистом цвете. Иногда они настолько яркие, что вы почти ощущаете вкус воздуха, прикосновение или чье-то присутствие. Вот на что похожи отголоски воспоминаний, мы всего лишь видим их повторение.

– Я так понимаю, – говорит Мигель, – должно случиться нечто настолько сильное, что это невозможно забыть?

Доктор Вулф смотрит на каждого из нас, прежде чем ответить:

– Да, и это событие должно быть настолько сильным, что буквально изменило ваш мир навсегда.

* * *

Поскольку у Мигеля есть внедорожник и полный бак бензина, он отвез нас в Лексингтон, а затем в Луисвилль. Они с Сильвией сидели на переднем сиденье, а мы с Сойером – сзади.

Я в основном молчала, слушая их легкое подшучивание друг над другом. Они были похожи на нас с Назаретом, Джесси и Лео до того, как Лео уехал в колледж. Их дразнилки, шутки – новые и личные, – смех, то, как они спорят, но не обижают друг друга, заставляет меня скучать по моим друзьям.

Это не значит, что я с ними не вижусь. Мы встречаемся, но не так часто, так как они заняты своей жизнью. И потом, я так и не ответила Лео. Даже несмотря на то, что он по-прежнему ежедневно пишет мне, умоляя снова стать друзьями.

Сойер сжимает мою руку, и я улыбаюсь ему, чтобы дать понять, что я в порядке. Нужно отдать ему и его друзьям должное: они пытаются вписать меня в свою компанию, но сами дружат уже бесконечно долго. Я новенькая и к тому же та самая странная девушка, о которой они сплетничают. Я официально очень ценю и уважаю, что Скарлетт была достаточно храброй, чтобы связаться с Джесси.

– Расскажи нам больше об этом месте. – Мигель поворачивает налево, когда светофор загорается зеленым, и смотрит на меня в зеркало заднего вида. – За каким призраком мы сегодня охотимся?

– В пятидесятых годах одна пара ехала на танцы, и они разбились на своей машине, когда пропустили поворот на Митчелл-Хилл-роуд. Легенда гласит, что люди видят девушку, идущую по обочине дороги в выпускном платье. Ее еще видели гуляющей на кладбище на вершине холма.

– Почему так много историй о подростках, погибших в автокатастрофах, а теперь еще девушка, идущая по обочине дороги? – спрашивает Мигель.

– Вероятно, потому, что они разбились из-за глупости парня. Он был слишком ленив, чтобы пойти за помощью, поэтому ей пришлось сделать это самой, а затем она умерла от разочарования, – говорит Сильвия.

– Лучшее объяснение, – смеюсь я.

– Спасибо. Я спросила своих родителей об этом месте, так как папа вырос в Луисвилле. Он сказал, что когда был подростком, то слышал: если увидишь девушку и остановишься, она сядет на заднее сиденье машины и исчезнет, когда ты доберешься до кладбища.

– Твой отец знает об этом?

Сильвия резко оборачивается, и ее длинные светлые волосы падают на плечи.

– Да. Он был странно доволен, что я занимаюсь этим проектом. Сказал, что однажды в старших классах школы он и четверо его приятелей ехали по дороге, пытаясь увидеть призрак, и надеялись подбросить ее.

– А если бы они ее нашли, то куда бы она села?

– Папа сказал, что вызвался посадить ее к себе на колени.

Смеяться вместе с ними приятно. Как будто я стала частью их компании, и они рады этому.

– Мой папа рассказывал, что он и его друзья однажды поехали к эстакаде Поп-Лик в Луисвилле, чтобы попытаться найти человека-козла. – Мигель следует инструкциям своего навигатора, сворачивает на Митчелл-Хилл-роуд, и мы начинаем подъем на холм. – Я слышал всякие безумные вещи об этой эстакаде. Почему бы нам не проверить и это место?

– Потому что человек-козел – это не призрак, а человек, который наполовину козел, – говорит Сойер. – Мы пытаемся доказать, что реальны призраки, а не люди-козлы.

– Верно, верно, – добавляет Мигель, и мы замолкаем, когда мотор слегка напрягается, пока мы продолжаем подниматься по извилистому и крутому холму. Приветливые фонари на крылечках домов закончились несколько километров назад. С подъемом вверх листва густеет, и ветви деревьев, отяжелевшие от осенней листвы, склоняются над дорогой, словно угрожая обрушиться и раздавить нас.

Небо темное, густые облака несутся по ветреной ночи. Во внезапном просвете деревьев открывается вид на горизонт Луисвилла вдалеке и на многие километры вокруг. Впереди возникает крутой скалистый обрыв, и Мигель резко направляет машину к центру дороги, а Сильвия, задыхаясь, вцепляется в подлокотник дверцы.

– Будь осторожен, – шепчет она, – какая-нибудь машина может выскочить из-за поворота и врезаться в нас лоб в лоб. И столкнуть нас со скалы.

Мигель хватается за руль двумя руками.

Скала. Сойера тянет к обрыву, он уперся головой в стекло, поэтому я сжимаю его руку, и, когда он смотрит на меня, замечаю проблеск его внутренней войны. Я снова сжимаю его пальцы, чтобы он знал, что не один и не должен справляться в одиночку, пусть я и не понимаю, что имено происходит в его голове в такие моменты.

Он отворачивается от окна ко мне, и мы садимся плечом к плечу. Его губы нежно касаются моего виска, когда он сжимает мою руку в ответ.

– Можете себе представить, каково было той паре? – говорит Сильвия. – Вот они собираются на танцы. Она проводит весь этот день в возбуждении, тратит часы на выбор платья. Нескончаемое ожидание волшебства, которое должно произойти, а затем страх, который они, должно быть, почувствовали, когда поняли, что потеряли управление.

– Не будь слишком серьезной, – говорит Мигель, – все это ненастоящее.

– Вот тут ты ошибаешься, – говорю я, осматривая обочину дороги в поисках девушки, – эта пара и несчастный случай были настоящими. В окружных архивах есть документы. Сара существовала, и ее парень – тоже. Они действительно погибли в автокатастрофе на этой дороге. Ее семья владеет кладбищем на вершине холма. И она, и ее парень похоронены там.

В машине повисает тяжелая тишина. Сильвия с Мигелем быстро переглядываются, и их взгляды говорят, что это больше, чем то, на что они подписались. Их страх был осязаем.

– И что же мы будем делать? – голос Мигеля звучит очень серьезно.

– Кладбище на вершине холма, – говорю я. – Припаркуйся поблизости, и мы осмотримся.

Мы поворачиваем, и большая белая тень мелькает перед машиной. Мигель ругается, Сильвия кричит, а тормоза внедорожника визжат, когда мы резко останавливаемся. Сильная рука появляется передо мной, надежно удерживая на сиденье.

– Что это было, черт возьми? – кричит Мигель.

В это же время Сойер спрашивает:

– Все в порядке?

Никто не отвечает ни на один вопрос, так как мы все ошеломлены. Потому что, что бы это ни было, оно двигалось быстро, незаметно и так же быстро, как появилось, исчезло. И никто не хочет признавать фантастическую очевидность – мы только что видели призрака.

Сойер

– Все в порядке? – снова спрашиваю я, чувствуя, как стучит в ушах мой пульс. Глаза Вероники вспыхивают от возбуждения.

– Я в полном порядке.

Потому что она верит, что видела привидение. Мне не нужно спрашивать, чтобы узнать, что она сейчас находится в режиме охотника за привидениями десятого уровня. С другой стороны, мои друзья потрясены.

– Сильвия, Мигель, вы в порядке?

– Я в порядке, – отвечает Сильвия, потирая свои покрытые гусиной кожей руки.

– Да, все в порядке, – повторяет Мигель и тут же поджимает губы. Он подается вперед на своем сиденье, чтобы заглянуть за капот машины, а затем в густой лес. – Вы ведь это видели, верно? Я же не схожу с ума? На дороге что-то лежало.

– Я видела это, – говорит Вероника.

– Я тоже, – добавляет Сильвия.

– Наверное, это был олень, – я кладу руки на спинки передних кресел и указываю на дорогу впереди. – Мы все видели их раньше. Кладбище прямо там, наверху. Припаркуйся в стороне, а мы выйдем и осмотримся.

– Так говорят в начале каждого фильма ужасов, – бормочет Сильвия.

Мигель паркуется в стороне, и Вероника выходит из машины с цифровым диктофоном в руке. Мигель и Сильвия, однако, оборачиваются и смотрят на меня.

– Неужели мы здесь умрем, парень? – спрашивает Мигель. Он шутит и не шутит одновременно.

Вероника уже на другой стороне улицы, на кладбище, и я почти потерял ее в темноте. У Вероники есть один режим – полный вперед. Хотя обычно уважаю это качество, я люблю его только тогда, когда могу следовать за ней. – Оставайся в машине, если хочешь.

– И Вероника скажет учительнице, что всю работу сделала она? – возражает Сильвия. – Не выйдет.

– Вероника совсем не такая. – Но это не имеет значения, потому что Сильвия уже вышла из машины. Мигель идет следом. Я хватаю камеру, и вскоре мы втроем стоим по колено в высокой траве на жутком, покрытом росой кладбище в полночь, пока Сильвия жмется ко мне. Иногда я сомневаюсь в правильности своего жизненного выбора.

– Сойер, – зовет Ви, – сюда.

Я тащусь вперед по мокрой траве, и требуется совсем немного времени, чтобы мои кроссовки промокли. Вероника светит фонариком своей камеры на разбитое надгробие.

– Это могила Сары.

Рядом со мной дрожит Сильвия.

– А что с ней случилось?

– Я читал в блогах, что кто-то испортил надгробие, – говорит Мигель, и мы все оборачиваемся, чтобы посмотреть на него. – Не смотрите так удивленно. Я хочу получить пятерку так же сильно, как и все остальные.

Не дожидаясь ответа, я взываю к ночи.

– Сара, парень Сары, кто бы там еще ни был, мы здесь не для того, чтобы причинить вам вред. Мы здесь, чтобы помочь. Я собираюсь сфотографировать вас, если вы не против.

– Ты что, совсем с ума сошел? – бормочет Сильвия. – Ты разговариваешь с призраками?

– Хорошая работа, Вероника подпрыгивает на цыпочках.

– Сделай здесь несколько снимков, а я пойду прогуляюсь по кладбищу. Где-то должна быть статуя, которую драг-рейсеры[13] посещают перед тем, как спуститься с холма. Если прикоснуться к рукам статуи, и они будут холодными, кто-то из группы умрет.

– Я тоже об этом читал, – говорит Мигель, – я пойду с тобой.

– Это глупо, – говорит Сильвия, – руки статуи всегда холодные.

Вероника не отвечает, а просто ныряет в темноту, с нетерпением ожидая следующего открытия.

– Мигель… – говорю я. Какое-то мгновение мы молча смотрим друг на друга, и он понимающе кивает. Я забочусь о Веронике, и, если она упадет в глубокую темную дыру или будет украдена горцем, который никогда раньше не видел девушки, это меня сильно разозлит. Мигель кивком только что пообещал вернуть ее.

Я поднимаю камеру и делаю несколько снимков надгробия с включенной и выключенной вспышкой. Затем начинаю делать случайные снимки по всему кладбищу.

– Что ты там делаешь? – спрашивает Сильвия.

– Пытаюсь поймать сферы духов.

– Ты действительно веришь во все это?

– Нет. – Щелк, щелк, щелк.

– Тогда зачем ты занимаешься этим проектом?

– Потому что именно этого хотела Вероника. – Я делаю снимок Сильвии, и ей совсем не смешно. Я глубоко вздыхаю и оглядываюсь, чтобы убедиться, что Вероники нет поблизости. – А почему ты занимаешься этим проектом? Ты явно не счастлива находиться здесь.

Сильвия крепко обхватывает себя руками.

– Это страшно.

– А что тут страшного?

Она фыркает, как будто раздражена.

– Смерть, ясно? Смерть – это страшно. Мертвые люди лежат у нас под ногами. Кости и разлагающаяся плоть, и эти люди когда-то были живы, а теперь они мертвы, и я не знаю, что происходит с нами, когда мы умираем, и мне очень неудобно от всего этого. Кроме того, это жутко, что Вероника хотела сделать этот проект с самого начала.

Я опускаю камеру, смущенный и встревоженный.

– И что это значит?

Сильвия отворачивается от меня, как будто ее поймали, но я не сдаюсь.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что это жутко, что Вероника занимается этим проектом?

– Это жуткая идея, вот и все.

– Ты все равно считаешь ее странной, так что это не то, что ты имеешь в виду, – гнев катится по моим венам. – Почему ты стала частью моей группы, Сильвия? И не надо настаивать на этом дурацком предлоге, будто вы с Мигелем не можете выбрать тему.

Сильвия смотрит на разбитое надгробие так, словно это зрелище разрывает ей сердце.

– Сара заслуживает большего, чем разбитое надгробие.

– Да, но это не ответ на мой вопрос. Это моя мама тебе сказала? Она попросила тебя не говорить мне?

Сильвия резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и ответ ясно читается на ее лице. Я тихо ругаюсь, и Сильвия касается моей руки.

– Не вини ее, ладно? Она видела, как я расстроена тем, что ты выбрал Веронику вместо меня, и сказала нам то, что помогло объяснить, почему ты выбрал именно Веронику. Она хотела утешить меня.

Мои глаза расширились.

– Нам? Она рассказала сразу нескольким людям?

Сильвия всплескивает руками, как будто этот жест может все объяснить.

– Только мне, маме и их близким друзьям. Они никому ничего не скажут. Они же обещали. Твоя мама сказала, что отец Вероники был непреклонен в этом вопросе.

Мои руки дрожат, и мне приходится надеть ремешок фотоаппарата на шею, чтобы не разбить его о землю.

– Это не ее дело, она не должна была рассказывать.

– Неужели ты не понимаешь? Она рассказала мне о Веронике, чтобы успокоить. Мне было так больно, и когда я узнала об опухоли, то почувствовала облегчение. Ты не заменил ею меня. Ты просто очень хороший парень, который помогает кому-то, кто переживает нечто ужасное. И, честно говоря, я не понимаю, почему Вероника не расскажет всем сама, что у нее опухоль мозга, и не просто опухоль, а та самая, от которой умерла ее мама. Я даже не знала, что ее мама недавно умерла. Ты хоть представляешь, как изменилась бы ее жизнь, если бы люди узнали об этом?

– Да для чего? – мне приходится понизить голос, чтобы Вероника не услышала. – Чтобы люди жалели ее? Ты бы хотела, чтобы тебя любили только потому, что у тебя опухоль? Разве они не должны стараться любить ее такой, какая она есть, а не за то, чем она не может управлять?

– Я никому не скажу, ладно? Да и Мигель тоже. Считаю, что Вероника поступает глупо, но мы будем уважать ее мнение. И перестань надрываться. Я присоединилась к вашей группе, чтобы помочь вам. Помочь тебе. Помочь ей. Я не бессердечная, и мне действительно не нравится тот факт, что ты заставляешь меня чувствовать себя именно такой.

– Она не хочет, чтобы кто-то знал! – кричу я шепотом.

– Я понимаю! – шипит она в ответ. – Но это не моя вина, что твоя мама мне все рассказала. Я знаю об этой опухоли и рада, что знаю, но я не виновата в том, что кто-то другой решил разболтать чужую тайну. Я никому больше не скажу и не сделаю этого, потому что понимаю, что это секрет. У меня он тоже был. Помнишь?

Я тру лицо руками. Да, я помню. Помню ее страх, когда она сказала мне, что любит девочек, а не мальчиков. Как она боялась, что я отвергну ее, а потом умоляла меня сохранить ее тайну. Я так и сделал, а теперь спрашиваю свою лучшую подругу, может ли она сделать то же самое.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже, – говорит она, – но все это не меняет того факта, что я боюсь смерти, а она – нет, и теперь я стою над телом мертвеца, ожидая, когда костлявая рука протянется из-под земли и утащит меня вниз.

– Этого не случится, – говорит Вероника, и мой желудок падает, когда она подходит к Сильвии. Как много она услышала и обвинит ли меня? А ей следовало бы. Похоже, что просто знать меня – это уже проблема, которой никто не сможет избежать.

Я изучаю Веронику, ища хоть какой-то признак того, что она нас слышала. Она молчит, когда расстроена, и непонятно, задело ее это или нет. Вероника – мастер маскировки.

– Мы нашли статую, – она тычет большим пальцем за плечо, и в ее тоне слышится приключение, – пойдемте, проверим ее.

Кудри Вероники подпрыгивают, а ее красная клетчатая юбка колышется вокруг бедер, когда она отворачивается от нас. Она одета в тяжелую джинсовую куртку, которая кажется на ней слишком большой, и легинсы в черно-белую полоску, на ногах армейские ботинки. Чертовски сексуально. Она смотрит на меня через плечо и подмигивает, а значит, понимает, о чем я думаю.

– Как думаешь, она нас не слышала? – шепчет Сильвия.

– Ну, не знаю. – Я следую за Вероникой, и Сильвия идет рядом со мной.

– Ты собираешься ей сказать? Что мы с Мигелем знаем?

Мои внутренности напоминают мусорную яму. В этом нет никаких хороших новостей для Вероники. Если я скажу ей, то она поймет, что другие люди знают и жалеют ее. К тому же она поймет, что моя мама – это свалка ядерных отходов для сплетен. Но если я не скажу ей, это тоже будет неправильно.

– Пока еще не знаю. Скорее всего. Но только не сейчас.

Лицо Мигеля освещает экран его мобильного телефона, на котором он что-то быстро просматривает.

– Итак, я нашел две истории об этой статуе. Первая – та, о которой мы вам рассказывали раньше: если вы дотронетесь до рук Марии, и они будут холодными, то умрете.

– Супер, – бормочет Сильвия.

– И вторая: если Мария сложит руки на груди и будет смотреть вниз, то все здесь будут жить, – Мигель продолжает читать, – но если Мария раскинет руки и будет смотреть на небо, то, по крайней мере один из нас умрет.

Сильвия крепко обхватывает себя за плечи, будто толстовка на ней недостаточно большая и теплая.

– К вашему сведению, я ненавижу каждого из вас. Истории о религиозных статуях, которые двигаются, не крутые, я никогда больше не засну.

– Ну что, ребята, вы готовы посмотреть, как она стоит? – спрашивает Вероника с лукавой улыбочкой, и я уже догадываюсь о вердикте.

– Нет, – Сильвия поворачивается спиной в тот момент, когда Вероника освещает статую фонарем, – я ничего не хочу знать. – Она смотрит на меня. – Так что делает эта статуя? Нет, я передумала. Только не говори мне. Ее руки широко раскинуты, не так ли? Забудь об этом, не говори мне.

Мне трудно скрыть улыбку, и, когда я все-таки улыбаюсь, Сильвия бросает на меня свирепый взгляд.

– Ты совсем не симпатичный.

– Я никогда и не говорил, что это так, – говорю я и оглядываюсь, чтобы увидеть Веронику и Мигеля, улыбающихся от уха до уха, потому что есть что-то забавное в том, чтобы вот так играть со статуей.

– У нее сложены руки, – говорит Вероника.

Сильвия смотрит мне прямо в глаза.

– Правда? Реально? Потому что, если я повернусь, и она будет стоять там с протянутыми руками, клянусь богом, я ударю тебя в живот.

– Руки сложены, – подтверждаю я.

Но когда Сильвия начинает поворачиваться, Мигель ахает:

– Она только что двинулась!

Сильвия замирает в ужасе, но, посмотрев в итоге на статую, видит, что руки все еще сложены на груди. Она бросает на Мигеля сердитый взгляд.

– Ты покойник.

Мигель начинает пятиться назад, так как прекрасно понимает, что Сильвия быстрее его.

– Тогда, наверное, хорошо, что я уже на кладбище.

Они с Мигелем уходят, и их крики и смех уносятся в ночь.

Остаемся только я и Вероника. Она улыбается, и это прекрасно, но какая-то часть меня отяжелела. Меня так бесит, что есть вещи, которые я должен сказать ей, но которые она не хочет знать. Я поднимаю камеру и фотографирую ее.

– Надеешься найти сферу духа, привязанную ко мне? – спрашивает она.

– Нет, просто нравится фотографировать тебя.

– Хм… – только и отвечает она. Потом Вероника поворачивается на цыпочках и изучает статую Марии. – Должна признать, Сильвия права. Статуя просто жуткая. Будучи христианкой и все такое, я думаю, что должна находить какой-то покой в фигуре Божьей Матери, но ничего не нахожу… даже наоборот.

Я вынужден согласиться, когда делаю несколько снимков статуи. Энергия кладбища совсем не похожа на ту, что была на мосту. Здесь есть что-то темное, тяжелое, как будто что-то маячит за могильными камнями, среди деревьев, наблюдает, ждет… чтобы присоединиться.

– Такое ощущение, что мою кожу покрывает слой слизи, и чем дольше мы здесь находимся, тем толще он становится.

– Это потому, что сегодня пасмурно, а ближе к вечеру ожидается гроза. Это энергия в атмосфере мешает нам работать.

– Это действительно энергия, – говорит Вероника, – но дело не в погоде. Я думаю, это здешние духи. Те, что были на мосту, казались более открытыми и гостеприимными после нашего падения, но здесь… Я чувствую, что они хотят, чтобы мы ушли.

Вероника протягивает руку, и меня пронзает электрический разряд, когда ее пальцы соприкасаются с руками Марии. Я делаю несколько снимков и с удивлением обнаруживаю, что мои собственные руки дрожат, когда я опускаю камеру. Вероника больше не прикасается к статуе, но вытягивает пальцы, как будто они затекли и болят.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Она не отвечает сразу, просто смотрит на статую.

– Вероника?

– Я в порядке. – Она поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть смеющихся Мигеля и Сильвию, и улыбается, когда они идут обратно к нам. – Мы должны попробовать записать призраков, и можем попробовать их поймать.

Вероника

Мы вчетвером сидим на травянистом холмике на краю кладбища и по очереди задаем вопросы в диктофон. Одни глупые, другие серьезные, но все говорят с большим уважением. Здесь что-то не так. Что-то неестественное, почти как если бы за нами следили.

– А что бы ты сделал, если бы девушка в выпускном платье вышла из-за этого поворота? – задает вопрос Мигель, как только выключает цифровой диктофон.

– Честно? – спрашивает Сойер.

– Да.

– Убежал бы.

Они смеются, а мы с Сильвией переглядываемся.

Мы ничего не записали на диктофон, ничего такого, что могли бы услышать человеческими ушами, и я начинаю волноваться, чувствуя, что это не Сара заставляет кожу у основания моей шеи покалывать от беспокойства. Здесь есть что-то еще, о чем меня предупреждала Глори.

– Я думаю, что призрак Сары – это отголосок воспоминания, – говорю я.

– Что заставило тебя так подумать? – интересуется Сойер.

– Большинство историй, которые мы читаем, имеют одну общую черту – люди видят Сару, идущую по дороге и кладбищу. Как сказала ранее Сильвия, подумайте обо всех эмоциях, которые, вероятно, были связаны с подготовкой к танцам. Вся эта радость, надежда и волнение, а потом все закончилось таким разочарованием и страхом? Это похоже на тонну мощных эмоций, и кажется вероятным, что такое скопление чувств оставило свой отпечаток.

– Если это отголосок воспоминания, – говорит Мигель, – то почему мы его не видим?

– Может быть, это и был он, когда мы проезжали поворот, – возражаю я. – То, что мы увидели, было белой вспышкой. Если только на этом холме нет оленя-альбиноса или огромного кролика размером с динозавра, то это не Бэмби[14] переходил дорогу.

Сильвия вздрагивает и плотнее кутается в одеяло, которое нашла в багажнике внедорожника Мигеля.

– Я все еще думаю, что это слишком жутко.

– Ты неправильно смотришь на смерть и призраков, – говорю я. – Почему все это должно пугать? Почему это не может быть то же самое, что сделать вдох и затем выдох? Часть жизни, которую мы проживаем без излишних размышлений?

– Она в чем-то права, – Сойер, растянувшийся рядом со мной на траве, приподнимается на локтях. – Если отголоски воспоминаний реальны, то это означает, что призраки – не более чем интенсивные воспоминания на повторе, так что бояться нечего.

– Я же не говорила, что призраки не существуют. – Сказав это, я быстро исправляю свою мысль. – Думаю, что и отголоски воспоминаний, и призраки реальны. Помните ЭГФ и изображение сферы духа?

– Да, Эйнштейн, – говорит Мигель, – объясни это.

– Сейчас речь о другом, – Сойер отвечает быстро, и я должна признать, что мне нравится, как он решительно настроен разоблачить то, что он считает до глубины души глупым. – Вероника говорит, что бояться нечего, и я с ней согласен. Мы должны подумать насчет этого призрака и выяснить для нашей работы, считаем ли мы то, что видели, настоящим призраком или же просто отголоском воспоминания. Факт первый: некто по имени Сара погиб в автокатастрофе. Факт второй: теоретически она похоронена в нескольких метрах от нас. Факт третий: есть сообщения о девушке, идущей по обочине дороги в выпускном платье. Кто-нибудь слышал, чтобы эта девушка общалась с кем-то?

Все молчат. Единственное, что я узнала о Сильвии и Мигеле, – это то, что они серьезно относятся к своим оценкам. Они исследовали этот холм почти так же тщательно, как и я.

– Я приму ваше молчание за отрицательный ответ, – продолжает Сойер, – тогда этот призрак, если он настоящий, – отголосок воспоминания. Эмоции от автомобильной аварии были настолько сильны, что запечатлелись в этом времени и пространстве. Я думаю, что Сара на самом деле не бродит здесь, а упокоилась с миром. Единственное, что останется навсегда, – это страх, который она испытала из-за аварии.

Сильвия еще плотнее кутается в одеяло.

– Все равно жутко, и мне от этого не легче.

– Почему тебя пугает смерть? – спрашиваю я. Это не вопрос, предназначенный для того, чтобы ранить или даже допытываться, но абсолютный страх, написанный на лице Сильвии, заставляет что-то глубоко внутри меня болеть.

– А почему это не пугает тебя? – она выплевывает слова, как сумасшедшая, но я вижу только страх. – В самом деле, почему я здесь единственный человек, который испугался?

– Я весь дрожу, – говорит Мигель, но выглядит он таким же спокойным, как и Сойер, – по крайней мере, из-за этого оленя, который, возможно, был призраком. Признаюсь, это заставило меня обмочить штаны.

– Серьезно? – Сильвия прикусывает губу. – Я единственная, кто боится смерти?

– Я вообще-то не фанат смерти, – говорит Мигель.

Сойер садится, подтягивает колени к груди и кладет на них руки.

– Я не столько боюсь смерти, сколько не хочу умирать. Иногда я думаю о тех глупостях, которые совершаю, и о том, как легко все пойдет наперекосяк, а потом спрашиваю себя, что будет с Люси, если я уйду.

Сильвия несколько раз моргает, как будто шокирована, услышав это от Сойера.

– Ты не боишься того, что случится с тобой после смерти? – спрашивает Сильвия. – Например, что окажешься в ловушке собственного тела? Или, например, сможешь слышать, но не сможешь двигаться или дышать… Или вдруг ты сделал что-то неправильно и будешь гореть в аду?

Уголки губ Сойера медленно приподнимаются.

– Раньше никогда не боялся, но спасибо, потому что теперь я буду думать об этом.

Мы все смеемся, но он прав. Теперь это все, о чем мы думаем.

Мигель проводит рукой по своим черным волосам и спрашивает:

– Заставляет ли все это вас задуматься о том, каким может быть ваш отголосок воспоминания?

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Если тебе суждено умереть в самый неподходящий момент, в тот единственный, который окажет такое эмоциональное воздействие, которое останется навсегда, что это будет?

Это трудный, честный вопрос, и я ненавижу себя за то, что так быстро знаю ответ.

– Это не твоя вина, Мигель, – говорит Сойер, когда Сильвия протягивает руку и кладет ее на плечо Мигеля. Боль, исходящая от него, заставляет меня съежиться.

Так долго я думала об этих трех людях как о врагах, неприкасаемых популярных детях, которые никогда ничего не чувствовали, но сидя здесь, наблюдая этот момент поддержки, я понимаю, что боль гораздо более универсальна, чем я предполагала. Сильвия садится рядом с Мигелем, кладет голову ему на плечо и обнимает его, напоминая мне о нас с Назаретом.

– Моим отголоском будет момент после того, как мама и папа впервые разошлись, – говорит Сойер. – Люси была совсем крошкой и все время плакала, я был несчастен и часто жаловался, как сильно скучаю по дому. Я был зол на маму. Так безумно зол. И не понимал, почему они с папой не могут помириться. Они все время ссорились, мама всегда кричала, и я подумал, что, если бы она могла просто остановиться, возможно, у них все получилось бы.

Сойер опускает голову, и мир словно перестает дышать.

– Я все время был рядом с мамой, каждую секунду говорил ей, что это она виновата в их с папой расставании, в том, что Люси все время плачет. И однажды мама сломалась. Мы были на кухне, и я, как всегда, набросился на нее, а она опустила голову и заплакала. Я никогда раньше не видел ее плачущей, и это меня напугало. Сильно. А потом она продолжила плакать. Она плакала в своей спальне, плакала в ванной, плакала в ду́ше. Она продолжала плакать. Она сломалась, и я понял, что сам виноват.

– Ох, Сойер, – Сильвия выдыхает, и Сойер закрывает глаза, как будто ее горе причиняет ему боль. Я понимаю это. Жалость ничего не может исправить, но часто делает еще хуже.

– Мое воспоминание зациклится на том моменте, когда моя мама умерла, – говорю я, не сводя взгляда с Сойера. Наконец он открывает глаза, и я вижу неприкрытую благодарность за то, что отвела от него внимание. – Она не хотела проходить через два последних этапа лечения. И едва ли хотела проходить через два этапа до этого, но она сделала это ради моего отца.

Мое горло сжимается, а ладони становятся липкими от воспоминаний. Я вытираю руки о юбку.

– Моя мама была сама жизнь. Когда она входила в комнату, все могли почувствовать легкий ветерок на своей коже, ощутить вкус жимолости, летнего дня и аромат цветущих роз. Она жила, любила, смеялась, а потом заболела. Так сильно заболела. Мы все знали, что она умрет, но вместо того, чтобы умереть с улыбкой на лице, занимаясь тем, что она любила больше всего, она умерла с весом в тридцать шесть килограммов настолько больная, что даже не могла есть. Ее кожа и мышцы были настолько чувствительны, что мое прикосновение причиняло ей боль. Смотреть на это, видеть ее, видеть, как мой отец разваливается на части… это был сущий ад. – Я закрываю глаза, отчаянно пытаясь стереть из памяти ее образ, такой слабой, такой разбитой, и чувствую прикосновение. Мои волосы нежно заправляют за ухо, точно так же, как это делала моя мама. И когда я открываю глаза, то вижу, что Сойер любит меня.

– Моя бабушка сказала мне, что я попаду в ад, – шепчет Сильвия. – Перед моей мамой, перед моим отцом, перед моими братом и сестрой, перед моими тетями и дядями, перед всеми людьми, которые должны любить меня. Она сказала мне, что я грешница, и если я не покаюсь, то попаду в ад.

– Твоя бабушка будет в шоке, когда умрет и узнает, что Бог любит геев, – говорю я, и Сильвия смеется. Действительно смеется, и вскоре Мигель с Сойером присоединяются к ней.

– Если отголосок воспоминания – это отпечаток плохого, – говорит Сильвия, – может быть, это означает, что единственное, что мы уносим с собой, когда умираем, – это добро.

– Аминь, – говорит Сойер. У них с Сильвией одинаковые улыбки, как у лучших друзей. – Меня вполне устраивает, что все плохое останется позади.

Мигель оглядывается по сторонам.

– Не знаю, как вам, но по мне это место тяжеловато. С тех пор, как мы сюда приехали, я чувствую, что за мной кто-то наблюдает. Кто-то плохой.

Я люблю призраков, но мне тоже кажется, что в тени прячется что-то зловещее.

– Это из-за окружающей нас энергии. – Все предупреждения Глори крутятся в мыслях, и я жалею, что оставила телефон во внедорожнике Мигеля, так как часть меня верит, что она пишет мне прямо сейчас и звонит, предупреждая, что я наткнулась на опасность, которой она отчаянно боялась. – Если это отголосок воспоминания, то мы чувствуем воздействие его негативной энергии, и я точно знаю, что нам нужно сделать, чтобы очиститься от него.

– Это будет включать в себя какие-то кристаллы и странное пение? – спрашивает Сойер, приподняв бровь, что говорит мне, что он шутит.

– О, я слышала, что этим занимается Глори Гарднер, – говорит Сильвия. – Разве вы с ней не дружите?

– Да, – меня тревожит, что никто из них никогда раньше не упоминал о Глори, но именно в этот момент ее имя было озвучено. И, кажется, это еще больше расстраивает. Ее имя будто слышится в шумящих кронах деревьев, в порыве западного ветра, который заставляет листья падать, а ветви гнуться и ломаться.

– Но тут нужно что-то посерьезнее, чем ритуал Глори. Очищение сработает только в том случае, если все верят и их разумы открыты.

– Я в деле, – говорит Мигель.

– Я тоже, – вмешивается Сильвия, и мы все втроем смотрим на нашего скептика.

Сойер вытягивает шею.

– Ладно. И что же это за странная вещь, которую я должен сделать?

Я удивленно вскидываю брови.

– Ты должен купить нам шоколадные молочные коктейли.

Сойер

Вторник, 3 сентября:

О дневник, сегодня у меня был мой первый настоящий поцелуй. Моррис подошел попрощаться и поцеловал меня. Я все равно буду скучать по нему.

Эта новость о первом поцелуе Эвелин принесла мне неожиданную радость. Глядя в лицо смерти, наблюдая за ней, находясь рядом со смертью, она жила. И я живу. Прямо сейчас, когда Вероника рядом со мной.

У Вероники есть плей-лист, который включает в себя вступительные песни из диснеевских мультфильмов и шоу канала Nickelodeon, а также песни-однодневки, и я никогда не видел Сильвию такой счастливой. Она сидит на пассажирском сиденье и повторяет за Вероникой, которая воспроизводит какой-то танец руками на заднем сиденье рядом со мной, и это очень смешно, как синхронно они двигаются под музыку.

Грустная часть заключается в том, что мы слушаем какие-то смущающие хиты-однодневки, которые ни я, ни Мигель не знаем, но каким-то невероятным образом подпеваем им. Вероника наклоняется и толкает меня в плечо, зазывая танцевать вместе с ней. Она двигает бедрами и в целом своим телом так, что я вхожу в азарт. Мы наклоняемся друг к другу, наши руки подняты вверх, и я идеально вписываюсь в ее танец из стороны в сторону.

Сильвия смотрит на нас с переднего сиденья и заливается смехом. Грудной смех, которого я не слышал от нее уже почти год. Мигель тоже бросает на нас быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и у него тоже вырывается гортанный смешок. Такого я не слышал от него с конца первого класса старшей школы. Не поймите меня неправильно, они смеются, но на самом деле не смеются. Ни разу с тех пор, как их отголоски воспоминаний завладели их жизнями.

Вероника встречается со мной взглядом, ее голубые глаза блестят, и в них пляшут смешинки. Этот блеск обещает поцелуи, прикосновения и крепкие объятия. Подхватив ритм танца, я двигаюсь вправо, а она – влево, а потом мы встречаемся посередине, позволяя нашим рукам столкнуться.

Песня подходит к концу, начинается песня из мультфильма, который я смотрел в детстве, и Сильвия радостно хлопает в ладоши.

– Мне очень нравилось это шоу!

Мне тоже. Когда Мигель и Сильвия начинают подпевать, я наклоняюсь вперед, обнимаю лицо Вероники и целую ее в губы. Она теплая, мягкая и на вкус как рай. И в тот момент, когда она целует меня в ответ, каждая клеточка моего тела оживает. Поцелуй не сладкий, но и не медленный. Это горячо, это интенсивно, и все мои эмоции передаются ей.

Несмотря на непреодолимую потребность продолжать целоваться, продолжать прикасаться, я отстраняюсь, и Вероника одаривает меня ослепительной и дерзкой улыбкой.

– А это еще зачем было?

Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Для создания момента.

– Ты был тем, кто купил молочные коктейли, – шепчет она.

– Да, но это происходит потому, что ты – это ты.

Машина замедляет ход, и Сильвия шикает на нас.

– Нам нужно еще раз пройтись по окрестностям.

– Нет, – говорю я, – пяти кругов было вполне достаточно.

Настало время, когда мы должны провести время наедине с Вероникой.

Мигель паркует внедорожник, и Сильвия отстегивает ремень безопасности, чтобы протянуть руку назад и обнять меня. Вероника немного шокирована, когда Сильвия обнимает ее тоже. Мигель и я обмениваемся рукопожатиями, и он предлагает Веронике удар кулаком. Она соглашается, после чего мы выскальзываем с заднего сиденья.

Мы держимся за руки и идем к дому. Вдалеке в небе пляшут молнии, освещая огромные растущие облака. Шторм, о котором все бредили на этой неделе, наконец-то разразится сегодня вечером, но меня это не беспокоит.

Люси в безопасности у подруги, мама останется на ночь в доме Сильвии, Мигель и Сильвия будут дома еще до того, как первая капля дождя упадет на асфальт, а мы с Вероникой будем дома.

Воздух полон электричества и имеет тот глубокий насыщенный аромат обещания дождя. Заряженные атомы, предшествующие буре. Но это не то, что вызывает жужжание в моей крови. Это происходит из-за сил природы. Вероника отпускает мою руку и начинает водить по ней ногтями, пока мы поднимаемся на крыльцо, а в дверях она одаривает меня медленной, злой улыбкой.

Ее пальцы скользят вдоль моей ключицы к груди, заставляя меня задержать дыхание. Ее прикосновение щекочет, дразнит, и, когда она смотрит на меня из-под длинных ресниц, я теряюсь. Кладу обе руки ей на бедра и прижимаю ее к стене.

Вероника сжимает в кулаках ткань моей рубашки и притягивает меня к себе. Она невысокая, и, хотя я не возражаю наклониться и поцеловать ее, сегодня вечером для меня этого недостаточно. Я хочу утонуть в ней.

Быстрым движением я поднимаю ее, и она хихикает. Этот звук наполняет меня радостью. Она обвивает руки вокруг моей шеи, ноги – вокруг моих бедер. Мы идеально подходим друг другу, и каждое ее легкое движение рождает ощущения, которые я хочу чувствовать снова и снова.

Вероника сияет. Ее светлые волосы блестят в свете фонарей на крыльце, голубые глаза сверкают, а улыбка на лице просто великолепна. Она чистое блаженство, и в этом мире я хочу затеряться навсегда.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу и наслаждаюсь гравитационным притяжением, которое существует между нами, наслаждаюсь тем, как ее дыхание дразнит кожу моей шеи, как ее грудь трется о мою, когда она выдыхает. Мое сердце бьется в предвкушении все быстрее от осознания, что в тот момент, когда мы начнем, ни один из нас не захочет останавливаться.

– Чего же ты ждешь? – весело шепчет она. – Ты собираешься меня поцеловать?

Меня не нужно просить дважды. Я целую ее, и земля под нами грохочет и трясется. Вибрация пробегает через пальцы ног, вверх по бедрам и вдоль всего тела. Она прижимается ко мне, и я прижимаюсь к ней, когда наши поцелуи становятся глубже, голоднее, а наши руки начинают бродить по телу друг друга.

Вероника отстраняется, целует меня в шею, а потом шепчет на ухо:

– Пойдем внутрь.

В ее квартиру или мою, я не знаю, и мне все равно, потому что сама идея о том, чтобы зайти внутрь, кажется лучшей из тех, что я слышал. Все еще держа ее на руках, я двигаюсь к двери, и мягкий смех Вероники делает меня зависимым от него, вызывая головокружение.

Когда мне не удается ввести код, Вероника протягивает руку и делает это за нас, все еще сосредоточившись на поцелуе. Замок поддается, мы проходим через дверь, пробираемся по коридору фойе к моей двери, и вот сейчас я уже могу без проблем справиться с замко́м.

Оказавшись в моей комнате, мы падаем на матрас, прижимаемся друг к другу и с энтузиазмом отдаемся радости, теплу, прикосновениям, вздохам, поцелуям, и время останавливается, когда мы теряемся друг в друге.

Четверг, 5 сентября. Вес: 51,5

Сегодня меня долго лечили. Это был отвратительный дождливый день.

Я наконец получила милое длинное письмо от Мейди. Она, конечно, веселая девчонка.

О дневник, у меня была температура 37,3 °C сегодня вечером. Ну почему, почему она не падает? Неужели я когда-нибудь поправлюсь? Я просто в отчаянии.

И мне так одиноко. О боже, но я так хочу, чтобы Моррис вернулся. На самом деле, дневник, я забочусь о нем гораздо больше, чем он обо мне.

– Зачем мы это делаем? – спрашиваю я, когда Нокс открывает мне дверь в старую одноэтажную церковь в стиле пятидесятых, в которой с семидесятых годов не было ни малярной кисти, ни новой мебели.

– Потому что наше собрание анонимных алкоголиков огромное, и тебе нравится смешиваться с толпой. Это твоя зона комфорта. Тебе нужно собрание поменьше, и ты должен научиться быть самим собой.

– Я – это я, – ворчу.

Нокс останавливается перед дверью с надписью «собрание».

– И кто же ты? Популярный спортсмен, которого все любят, потому что ты стал таким, каким тебя все хотят видеть? Или тот парень, который прыгает со скал? Потому что это две разные личности, брат.

Я поворачиваю шею, чувствуя себя неловко от того, как легко он видит меня.

– А что если я не хочу быть ни тем ни другим? – Я делаю паузу. – А что если я немножко и то и другое?

Нокс разминает свои руки.

– Видишь, брат? Одна минута в этом здании, и ты уже начинаешь задавать более интересные вопросы. А теперь пойдем.

Он открывает дверь, машет мне рукой, и я решаю держать рот на замке, так как в этом сценарии он мастер, а я – скромный ребенок. Раздражение охватывает меня, когда первое, что я замечаю, – это круг из примерно дюжины стульев и не так уж много людей в комнате.

Когда я делаю шаг назад, Нокс кладет руку мне на плечо и толкает вперед. И я понимаю, что, если добровольно не выйду из своей зоны комфорта, мой куратор заставит меня.

Как всегда, все знают Нокса. Примерно как меня в школе. Но разница между нами в том, что мое выступление в школе – это шоу. Между кивками, рукопожатиями и объятиями Нокс тепло приветствует каждого человека, как будто он их знает. Если он их не знает, то, по крайней мере, показывает, что они ему небезразличны.

Я иду за ним, засунув руки в карманы, как потерявшийся щенок, и сейчас отдал бы все на свете, чтобы стать невидимкой. Это место выглядит как класс детской воскресной школы, заполненный кучей детских игровых наборов компании «Фишер-Прайс». Интересно, будет ли эта дверь сарая мычать, как та игрушка, что была у меня в детстве, если я ее открою?

Нокс в конце концов садится, похлопывает по сиденью рядом с собой, и я неохотно сажусь рядом с ним.

Несколько человек занимают оставшиеся места, и я пересчитываю их – десять, а нас всего двое. Все, кроме Нокса, уставились на меня, гадая, кто же я такой, но мне нечего ответить.

Я скрещиваю руки на груди и засовываю ноги под складной стул. Женщина с седыми волосами до плеч – они заставляют ее выглядеть мудрой, а не старой – начинает встречу. На ней черная обтягивающая водолазка, в которой я бы чувствовал себя задушенным.

Как и на других встречах, которые мы с Ноксом посещали, все начинается с повторного цитирования «двенадцати шагов», но, когда они говорят что-то об алкоголе, я молча добавляю «прыжки со скал».

– Привет всем, я Дениз, – говорит дама в черной водолазке.

– Привет, Дениз, – хором отвечаем мы.

– У моего мужа была алкогольная зависимость в течение десяти лет, и я посещала эти собрания и работала над тем, чтобы помогать, последние пять лет.

Я вскидываю голову так быстро, что удивляюсь, как она не отвалилась. Мы пришли не на ту встречу. Это встреча созависимых. Это не собрание анонимных алкоголиков. Мое сердце нервно колотится, и я начинаю потеть. Как будто молния вот-вот ударит в меня в ответ на нашу ошибку.

Когда моя задница начинает подниматься со стула, Нокс протягивает руку и заставляет меня сесть обратно. Я бросаю на него быстрый взгляд, и он небрежно качает головой. У него такой покладистый характер, что я не могу представить его алкоголиком, но он говорит, что был им, и я могу только пожелать себе хоть на мизинец спокойствия этого парня.

– Сегодня у нас три посетителя, – продолжает Дениз, – доктор Мартин, – она жестом указывает на пожилого темнокожего мужчину в сером костюме. – Как известно большинству из вас, он семейный психотерапевт, специализирующийся на лечении наркомании. Он часто присоединяется к нам, чтобы помочь решить некоторые проблемы. И думаю, что большинство из нас знает Нокса.

– Привет, я Нокс, – говорит он, не обращая внимания на ее приветствие, – я алкоголик и уже пять лет не пью.

Они приветствуют его, большинство из них хлопает в ладоши, как будто его трезвость – это праздник для них. Он машет рукой в знак признательности, и они улыбаются в ответ.

Дениз бросает на меня свой счастливый взгляд, и я неловко ерзаю.

– Привет, я Сойер.

Потому что это все, что я могу сказать на любом собрании, которое посещаю. Людям с моей главной встречи, той, где я впервые встретил Нокса, знают о моих проблемах из частных бесед, которые у нас происходили, и они приветствовали меня с распростертыми объятиями, но я еще ни разу не встал и не заговорил. Никто меня к этому не принуждает. Они все терпеливы, но с каждой проходящей встречей я чувствую, что мне нужно встать и что-то сказать.

Как сейчас.

– И я никогда раньше не был на собрании созависимых.

Нокс косо смотрит на меня, и мне не нравится то, что все в круге молчат, давая возможность выговориться… или просто помолчать. Если я буду молчать, они позволят мне это и продолжат встречу, но, учитывая то, что это люди имеют дело с такими зависимыми людьми, как я, мне нужно дать им что-то.

– У меня есть проблема с зависимостью, и я пытаюсь ее преодолеть.

– Добро пожаловать, Сойер, – говорит Дениз, и все остальные тоже тепло приветствуют меня. – Нокс позвонил и спросил, не могли бы вы вдвоем навестить нас на этой неделе, потому что мы иногда позволяем наркоману послушать тех из нас, кто любит человека с зависимостью.

Я благодарно киваю, опускаясь на свое место. Предполагаю, что эта встреча создана для того, чтобы заставить таких людей, как я, чувствовать себя дерьмом, и я, вероятно, заслуживаю этого. Устраиваюсь поудобнее и делаю то, что мне удавалось делать лучше всего на этих собраниях в течение многих недель, – слушаю.

Я слушаю истории о том, как близкие люди теряют работу, друзей, семью, свою жизнь. Мне больно за них, когда они говорят о годах молчания, споров, одиночества и изоляции. О денежных проблемах, разрушенных домах и о том, как алкоголь становится демоном, который овладевал ими.

– Мне трудно перестать быть посредником, – говорит Дженнифер. Ей около двадцати пяти лет, и ее отец был алкоголиком с тех пор, как она начала ходить.

Она говорит, что он постоянно посещает собрания анонимных алкоголиков словно в первый раз. Недавно была еще одна встреча, после которой он сорвался.

– Если я не позабочусь о нем, то кто еще позаботится?

– Но, может быть, именно это ему и нужно, – спокойно и мягко говорит доктор Мартин. – Может быть, тебе стоит перестать заботиться о нем.

– А что потом? – ее глаза расширяются, когда она бросает ему вызов. – По крайней мере, теперь он хоть как-то живет. Я бужу его, он идет на работу, и я приношу ему обед, чтобы проверить, не пьет ли он там. Он заканчивает свою смену, приходит домой, и это хороший день, если я смогу приготовить ему ужин до того, как он откроет пиво. Еще лучше будет, если я заставлю его принять душ и побриться, прежде чем он потеряет сознание. Если я перестану заботиться о нем, он не пойдет на работу, не будет есть и останется один на улице. Я не могу этого сделать, – она прижимает руку к груди, – я люблю его и не могу позволить ему быть таким.

– И что же это за жизнь для тебя? – спрашивает доктор Мартин.

Она отворачивается, вытирая слезы.

– Я не знаю, как перестать заботиться о нем. Это моя ответственность. Это всегда было моей ответственностью. Что я буду за человек, если остановлюсь?

– Лучше задать вопрос, – говорит доктор Мартин, – каким человеком вы станете, когда прекратите жить его жизнью и начнете жить своей. В прошлый раз, когда я был здесь, вы говорили о поступлении в колледж. Вы уже это сделали?

Дженнифер снова поспешно вытирает слезы.

– Я люблю его, – она не отвечает прямо на его вопрос, но тем не менее это ответ.

– Мы это знаем, – говорит доктор Мартин. – Но помните, мы говорили о том, что алкоголизм и наркомания – это болезнь? До тех пор, пока он не увидит последствия своих действий, пока не достигнет дна, он и не захочет получить помощь. Это как если бы у вас был рак, и вам бы сказали, что нужна операция и химиотерапия. Вы бы прошли через них, если бы не знали наверняка, что это рак?

Дженнифер отрицательно качает головой.

– Твой отец на самом деле не понимает, что у него есть эта болезнь. Он должен увидеть ее внутри себя, и тогда он сам поймет, что свою жизнь необходимо спасти.

– Я ему говорила! – кричит Дженнифер.

– Да, – Дениз, сидящая рядом с ней, берет ее за руку, – точно так же, как я говорила своему мужу, но некоторые люди не видят болезни, пока их не вынудишь посмотреть на результаты МРТ. Я знаю, тебе кажется, что ты помогаешь ему, но ты только делаешь себе больно.

Дженнифер сплетает свои пальцы с пальцами Дениз, и, несмотря на почти тридцатилетнюю разницу между ними, они сейчас как сестры. Затем наступает тишина, и я не знаю, чем ее можно заполнить. У Дженнифер есть Дениз, у Дениз есть Дженнифер, и все остальные уже высказались. Но сейчас все замерли в тишине, как будто в ожидании падения, и эта тишина, кажется, направлена на меня.

А может, и нет. Может быть, я устал молчать. Может быть, Нокс прав, и мне нужно найти свой голос. Но что я могу сказать? Это не моя встреча. Я не тот, кто любит зависимого человека. Я и есть зависимый. Я не имею права говорить, не имею права делиться, но это похоже на принуждение, на потребность говорить.

– Я помню, как однажды, в первую годовщину свадьбы родителей после их развода, мама пошла гулять с друзьями. Предполагалось, что это будет вечеринка «Да пошел он, ублюдок». – Мои руки уже сложены на груди, но почему-то я обнимаю себя еще крепче. – Моя мама привела Люси, мою младшую сестру, и меня в дом ее подруги, и мы остались там на ночь, чтобы папа моей подруги мог следить за нами, пока мамы гуляют.

Нокс наблюдает за мной, они все смотрят, а я смотрю в пол, притворяясь, что никого нет.

– Я помню, что надувной матрас, на котором я спал, был дырявым и сдулся на ковре за час. Пол был твердым, мне было неудобно, и среди ночи я понял, что моя мама и мама моего друга вернулись. – Моя челюсть щелкает, и мне кажется, что воспоминания вместе со словами застряли у меня в горле. Я прочищаю горло и заставляю себя говорить: – Они шумели так громко. Смеясь, крича, натыкаясь на разные предметы. Я помню, как что-то упало на пол и разбилось. Через несколько минут отец моего друга вошел в спальню, где я был, а моя мама повисла на его плече, и он положил ее на кровать. Я помню, как мне было стыдно из-за того, что моя мама настолько напилась, что не могла понять, как снять свои собственные штаны, когда ей понадобилось в туалет. Я видел, как неловко было отцу моего друга, и вызвался помочь ему.

Я замолкаю, потому что гнев и стыд, испытанные в тот момент, когда она не могла позаботиться о себе, особенно перед незнакомыми людьми, все еще разрывают меня. Я провожу рукой по волосам, чтобы избавиться от плохих воспоминаний.

– После этого мама стала оставлять меня дома нянчиться с Люси, пока она сама уходила с друзьями.

Это очень серьезно. Все это слишком серьезно. Нужно разрядить обстановку. Пошути. Расскажи историю. Что-то такое, что все сочтут смешным и засмеются. Что-то такое, над чем моя мама и ее друзья хихикают каждый раз, когда собираются вместе. Я не понимаю их шуток. Никогда не понимал, но я узнал, что есть много вещей, которых я не понимаю.

– С той самой ночи моя мама и ее друзья любят гулять по выходным, и однажды в шутку они купили друг другу алкотестеры, чтобы никто не напился. – Я улыбаюсь, пытаясь избавиться от боли, как будто то, что я сказал, было смешным, но никто не смеется. Даже я сам. Фальшивая улыбка исчезает, и мне становится грустно оттого, что я не единственный, кто не понимает шутки.

– А сколько тебе было лет? – спрашивает доктор Мартин.

– Когда они дарили друг другу алкотестеры на Рождество?

– Нет, когда ты только начал заботиться о своей маме.

– Одиннадцать. – Столько же, сколько Веронике, когда она узнала, что ее жизнь круто изменится. Зуд, с которым я боролся в течение нескольких недель, захватывает меня, становится движущей силой, из-за которой в глазах как будто стоит туман. Я бы с удовольствием прыгнул. Нашел утес, подбежал к краю, перекинул свое тело через него и полетел.

Я закрываю глаза и вздрагиваю, отчаянно пытаясь избавиться от этого желания. Мою кожу покалывает, зуд слишком сильный для того, чтобы я мог его вынести. Не зная, что еще сказать, я смотрю на Дениз. Она кивает, как будто понимает меня, и заканчивает встречу.

Я встаю со своего места в тот же момент, когда это уже считается социально приемлемым. Зная Нокса, ему потребуется полчаса, чтобы попрощаться. Он пускай прощается, а я подожду у машины.

Открываю тяжелую деревянную дверь, проскальзываю в нее и не успеваю дойти до выхода, как она снова открывается.

– Сойер.

Я хмурюсь при звуке голоса Нокса и оглядываюсь через плечо:

– Не торопись, попрощайся со всеми. Мне просто нужна минута.

Нокс закрывает за собой дверь класса и смотрит на меня в замешательстве.

– Почему ты не сказал мне, что твоя мама – алкоголичка?

Я медленно окидываю его оценивающим взглядом, гадая, не бросит ли он в меня что-нибудь.

– Моя мама не алкоголичка.

Спокойствие Нокса сменяется напористостью.

– О’кей. Я понял тебя, брат. Но, чтобы успокоить меня, не мог бы ты ответить на несколько вопросов?

Да, вообще-то мог бы, но я только киваю и прислоняюсь к стене. Нокс облокачивается на противоположную, прямо рядом с детским рисунком человека, сидящего внутри кита.

– Твоя мама пьет?

– Да. Как и все остальные. Она вообще не притрагивается к алкоголю на неделе, но по выходным выпивает.

Несколько бутылок… за ночь.

Нокс видит меня насквозь, он будто чует ложь. По спине пробегает дрожь, и я злюсь из-за того, что должен защищаться.

– Она мать-одиночка с двумя детьми и стрессовой работой. Она очень много делает для меня и моей сестры. Она хороший человек. – Я думаю о том, как она была вынуждена заботиться о нас все эти годы без значительной помощи моего отца. – Она замечательный человек.

– А я и не говорил, что это не так, – медленно произносит Нокс.

– Она не может быть алкоголичкой, потому что пьет только по выходным. – Нокс откидывает голову на стену, но его взгляд все еще прикован ко мне.

– Когда она пьет… может ли она остановиться на одном бокальчике? Или этот первый бокальчик уже делает ее пьяной?

Уже делает ее пьяной… Мышцы на моей шее каменеют, а плечи распрямляются, когда я отталкиваюсь от стены. Как будто его вопросы – это драка на словах.

– Моя мама не алкоголичка.

Нокс вскидывает руки.

– Виноват, бро. Что ты скажешь, если мы пойдем перекусим? Я угощаю.

Я с силой засовываю руки в карманы джинсов. Не хочу идти есть. На самом деле я бы оторвал себе левую руку, если бы это означало, что мы поедем в карьер, чтобы я мог прыгнуть. Чем дольше я молчу, тем яснее понимаю, что он читает мои мысли и знает, чего я хочу. Вот почему он предлагает мне перекусить.

– Я хочу пить, – говорю я, пытаясь произнести слова так, чтобы он понял скрытый смысл.

– Я тоже, – говорит он. – Иногда мы не получаем бургеры, чтобы помочь тебе, а иногда делаем это, чтобы помочь мне.

Да. Наверное, в этом все дело. Не говоря больше ни слова, мы уходим, чувствуя себя выжатыми.

Вероника

Сегодня суббота, девять вечера, и я работаю с новыми ЭГФ, замедляя и ускоряя частоту записи, которую мы сделали на кладбище. Сойер приходил, но ушел в пять, так как у него была встреча на работе, а потом он должен был помочь почистить бассейн в ИМКА.

Мама пересела с пианино на подоконник и внимательно наблюдает за моей работой. Папа развалился на диване с пультом на груди, по телевизору показывают футбол, и он крепко спит.

Мой сотовый вибрирует от сообщения.

ГЛОРИ: «Пожалуйста, будь осторожна. Ангел предупредил меня, что внизу что-то движется».

Я приподнимаю бровь и печатаю: «Что значит движется?»

ГЛОРИ: «Это значит, что тебе нужно быть осторожной. Может быть, ты была в каком-то новом месте в своих поисках духов? И если да, то где? Я боюсь, что ты принесла домой что-то опасное».

Постукиваю пальцами по столу, тщательно взвешивая свои слова.

Я: «Мы отправились на кладбище на Митчелл-Хилл».

Ей требуется больше времени, чем мне хотелось бы, чтобы ответить.

ГЛОРИ: «Ты не ходила вниз?»

Я кривлю губы, так как была там с Сойером… мы целовались.

ГЛОРИ: «Ви?»

Я: «Я провела там не так уж много времени».

Я практически чувствую, как она вздыхает, хотя находится за много километров отсюда. Могу себе представить тот выговор, который сейчас звучит в ее голове: я магнит, я делаю все хуже, если я буду тусоваться внизу, случится зомби-апокалипсис.

ГЛОРИ: «Я уехала из города на фестиваль, иначе была бы уже у тебя дома. Мне очень жаль, но ты в опасности. Ты должна остаться с Джесси или Назаретом, пока я не вернусь».

Я снова перевожу взгляд на папу.

Я: «Не могу. Папа только что вернулся из поездки. Я вижу его впервые за последние пять дней».

Глори знает, что папа не верит в сверхъестественное, поэтому она понимает, почему я не могу уехать.

ГЛОРИ: «Пожалуйста, будь осторожна».

Я: «Буду, и я думаю, что ты слишком остро реагируешь. Со мной все в порядке».

Убираю телефон, и, хотя я привыкла к постоянному беспокойству Глори обо мне и об этом доме, это предупреждение выбивает меня из колеи. Я снова стучу пальцами по столу, потом встаю и подхожу к окну. Включаю наружный свет, и задний двор слабо освещается. Машина Сойера исчезла, как и машина его мамы, а это значит, что нижний этаж сейчас пустует.

Пусто и темно. И то и другое не очень хорошо и к тому же привлекает духов. Если мы действительно принесли что-то новое домой, оно, вероятно, двигается по нижнему этажу, любопытствуя о своем новом окружении. Набирается сил.

Движение в глубине двора заставляет меня вздрогнуть – гамак. Он раскачивается, и мое сердце замирает. На мгновение меня парализует от страха. Привидение? Но затем я различаю в гамаке фигуру. Крошечная тень с куклой-русалкой. Это все неправильно.

Я открываю нашу дверь, спускаюсь по лестнице, выхожу через парадный вход, а потом зову ее по имени, обходя дом сзади:

– Люси!

Она садится в гамаке, крепко прижимая к груди куклу-русалку. Приближаясь, я замедляю шаг и заставляю себя улыбнуться.

– Эй.

– Привет, – ее глаза опухли, как будто она плакала, и уголки моих губ опускаются вниз.

– Что случилось?

Она качает головой, как это делают маленькие дети, когда злятся или напуганы. Я останавливаю гамак и сажусь, упираясь ногами в землю, чтобы мы не качались.

– Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать. Мы храним секреты друг друга, помнишь?

Люси расчесывает пальцами кукольные волосы и смотрит на широко открытую заднюю дверь дома.

– Мне не нравится быть там одной.

Помню, что я чувствовала себя так же в ее возрасте. Во всей ее квартире горит свет, а задняя дверь распахнута настежь. Это мой дом, и, хотя второй и третий этажи излучают приветливое сияние, я признаю, что есть что-то зловещее в том, как тусклый свет отражается от ее части дома.

– Твоя мама ушла?

Она едва заметно кивает, потом прижимает куклу к носу и сверкает поверх нее глазами, словно прячется.

– А почему ты не поднялись наверх ко мне? Ты же знаешь, что можешь дружить со мной.

Люси поднимает куклу-русалку повыше, так, что я больше не вижу ее глаз. Как будто это может ей стать невидимкой. Потеряв надежду, понимаю, что не могу до нее достучаться, поэтому откидываюсь на гамак и смотрю в тускнеющее вечернее небо над головой. Вдруг вспоминаю о Сойере и понимаю, что я совершенно не представляла себе, сколько терпения нужно иметь, чтобы заботиться о шестилетнем ребенке.

Люси двигается и прижимается ко мне. Ее голова у меня на плече, кукла-русалка, которую она все еще сжимает, теперь лежит на моей ноге. Вечер холодный, ее кожа еще холоднее, и я задаюсь вопросом, как долго она была здесь одна.

Я обнимаю ее одной рукой и пытаюсь вернуть немного тепла ее замерзшему телу. Над нами проплывают темные облака в звездном небе, и я, должно быть, устала, потому что сейчас не могу радоваться ночному своду, а только думаю о том, как тепло наверху.

– Я видела, как вы с Сойером целовались, – наконец тихо говорит Люси.

– Это тебя беспокоит? – спрашиваю я.

Она качает головой, уткнувшись мне в руку.

– Он говорит, что ты его девушка.

– Так и есть.

– Мама ушла.

Я застываю, страшно даже дышать. Ее тонкий голосок так дрожит, что я понимаю: это был не тот случай, когда мать говорит своему шестилетнему ребенку смотреть мультики про машинки, пока сама она побежит в магазин на углу на несколько минут.

– Она тебе что-нибудь сказала, когда уходила?

– По-моему, она про меня забыла.

Мое горло сжимается от ее печали.

– А может, и нет, – вру я. – Сойер прислал мне СМС и попросил найти тебя. Может быть, она связалась с ним.

Люси поднимает голову, и на ее лице появляется замешательство.

– Она просила не говорить Сойеру, а оставаться в квартире, и что она скоро вернется. Но ее уже давно нет, так что она, должно быть, забыла.

– А когда она уехала?

– После Сойера.

Люси дрожит, а я уже устала быть терпеливой. Она должна быть под килограммом одеял и с кружкой горячего какао в желудке.

– Ну, Сойер скоро будет дома, а пока мне нужна помощь в украшении моей рождественской елки. Так что давай пойдем ко мне.

Она съеживается, прижимаясь ко мне еще теснее.

– Я не хочу, чтобы меня ругали. Не люблю, когда мама кричит.

А я не хочу, чтобы Люси умерла от переохлаждения.

– Все будет хорошо.

Я встаю с гамака, и Люси берется за мою протянутую руку. Когда я иду к квартире на первом этаже, чтобы закрыть заднюю дверь, меня внезапно дергают за руку. Я смотрю вниз – Люси уперлась ногами в землю и изо всех сил тянет меня назад.

– Не ходи туда!

– Я просто закрою заднюю дверь, чтобы жучки не залезли внутрь. – Или, например, грабители.

– Не надо! – кричит Люси. – Там внутри чудовище. Он делает маме только хуже.

Я содрогаюсь от ее слов и чувствую, как лед застывает в моих венах.

– Какое чудовище?

– То, что меняется, которое приходит посреди ночи.

Я не знаю такого монстра, как этот.

– Когда именно ты видела это чудовище? Как он делает твоей маме хуже?

Она так сильно дергает меня за руку, что теряет хватку и падает ничком. Жестокая земля выбивает из нее воздух. Я наклоняюсь, чтобы помочь ей, но она хлопает меня по руке, и дикое выражение ее лица заставляет меня вздрогнуть.

– Призрак там очень плохой! – кричит она. – Такой плохой! Он наблюдает за мной! Он наблюдает за мной!

Мое сердце бьется так бешено, что пульс стучит в ушах. Я смотрю на первый этаж, и из-за того, что жалюзи на окнах шевелятся, кажется, что квартира издевается надо мной, издевается над моим растущим страхом.

Нет, это мой дом. Я не буду его бояться. Делаю шаг ко входу, и Люси, вскочив на ноги, бросается на меня.

– Не надо! Не ходи!

– Я просто закрою заднюю дверь.

– Не оставляй меня! – кричит она. Ее глаза наполняются слезами, стекают по щекам, и ее страх, ее горе сжимают мое сердце. – Пожалуйста, не оставляй меня одну.

– Ладно, – говорю я, – не пойду.

Она позволяет мне посадить ее за спину и утыкается головой мне в шею. Я нежно прижимаю ее к себе и иду от задней двери в переднюю часть дома, на безопасный второй этаж.

* * *

Люси едва может двигаться в толстовке Сойера, но она делает все возможное, чтобы установить мою рождественскую инсталляцию рядом с елкой. Это та самая толстовка, которую Сойер одолжил мне в ночь нашего первого поцелуя, и я тогда не отдала ее, потому что она пахла им. Мне дорого это напоминание о нашей ночи вместе. Когда я предложила ей эту толстовку в качестве одеяла, она с жадностью натянула ее на голову и обняла меня. Я стою у окна, высматривая папу. И тревожусь сильнее, чем стоило бы. Когда мы с Люси поднялись наверх, папа уже спускался по лестнице. Он не обрадовался тому, что шестилетний ребенок остался дома один на долгое время. И тому, что задняя дверь на первый этаж открыта настежь. Затем последовала пьеса сопротивления, наполненная рыданиями и тирадой Люси о преследующих монстрах. С тех пор как он исчез в их кухне, отца не видно.

Мой сотовый в руке, и я снова смотрю на сообщение, которое Сойер прислал мне несколько минут назад: «Я уже в пути».

Чувство вины терзает меня, потому что Сойер говорил мне, как важно для него быть на работе, так как он слишком часто отлучался из-за расписания матери, его расписания плавания и встреч анонимных алкоголиков. Но что еще мне оставалось делать? Люси нуждается в брате.

Раздается стук в дверь, и я с облегчением вижу Сойера на мониторе. Я пересекаю комнату, открываю дверь, и мне больно от того, каким изможденным он выглядит.

– Привет, – говорю я, – мне очень жаль, что пришлось написать. Я знаю, что тебе нужно было работать.

– Не беспокойся. – Он входит и притягивает меня к себе, чтобы обнять. – Я рад, что ты написала.

Он целует меня в висок, и это заставляет мое сердце трепетать. Затем Сойер отпускает меня и направляется к сестре.

– Привет, Люси.

Люси сияет и, отбросив «Снупи: Маленький барабанщик»[15], бросается к нему. Он поднимает ее, и она неуклюже обнимает его за шею, путаясь в рукавах толстовки. Он крепко обнимает ее в ответ и несет к дивану, усаживая ее себе на колени. Сойеру приходится осторожно вытаскивать ее из толстовки и уговаривать не зарываться в нее глубже.

– А где мама? – даже притом, что Сойер явно пытается казаться беззаботным, его напряжение очевидно.

– Она ушла.

– Она не сказала куда?

Люси отрицательно качает головой.

– Она просила Люси ничего тебе не говорить, – добавляю я. Люси поворачивает голову в мою сторону, и по выражению ее лица ясно видно, что она считает меня предателем, но я смягчаю удар: – Но я сказала Люси, что ваша мама написала тебе, так что она не специально.

Люси выдыхает, а лицо Сойера застывает. Он знает, что первая часть – это правда, а вторая – ложь.

– Уже поздно, завтра нам надо навестить папу, – Сойер снова пытается смягчить ситуацию. – Как насчет того, чтобы быстро принять ванну, а потом я позволю тебе посмотреть мультики на моем телефоне вместе со мной в моей комнате?

Люси отодвигается от Сойера.

– Я хочу остаться у Вероники. Призрак здесь вовсе не злой, а очень милый. – Она смотрит на меня. – Верно, Ви?

– Ты сказала ей, что в этом доме водятся привидения? – голос у Сойера низкий и пугающе ровный. Грозовые тучи бушуют в его глазах. Я тереблю свой браслет и впервые в жизни не уверена в своих мыслях… в своих действиях.

– Люси сказала мне в ту первую ночь, что она боится привидений.

– И ты сказала ей, что их не существует, верно? – давит он.

Мы пристально смотрим друг на друга, и меня охватывает тошнотворное чувство.

– Я сказала ей, что бояться нечего.

Его челюсть дергается, когда он слышит, что я не отрицаю существования призраков и что кошмары и страхи Люси могут иметь какое-то отношение ко мне. Он встает и отходит от меня к окну, где сидит мама. Он стоит рядом с ней, скрестив руки на груди, и смотрит сквозь стекло, как будто это может помочь справиться с гневом.

Мама смотрит на него, потом на меня.

– Он сердится на тебя.

Я киваю, потому что так оно и есть, и понимаю почему. Люси ерзает на диване и изучает меня.

– Я видела, как ты кивнула, – шепчет Люси. – Ты сейчас разговариваешь со своей мамой, да?

Сойер поворачивает голову и смотрит на нас.

– Я не слышал тебя, Люси. Повтори громче.

– Я молчала, – отвечает она.

Он снова смотрит в окно, уверенный, высокий и сильный, но все же выглядит потерянным. Мне очень жаль его. Ему семнадцать, и он отец своей сестры и родитель матери. Я не уверена, что кто-то знает, как это исправить, и я совсем не помогаю.

Присаживаюсь на корточки перед Люси, она протягивает руку и касается одного из моих локонов.

– Ты видишь мою маму? – шепчу я.

Она отрицательно качает головой.

– А ты видишь чудовище внизу? – Люси выглядит расстроенной, когда я тоже качаю головой.

– Но это не значит, что они ненастоящие, – шепчет она, и ее слова почему-то разбивают мне сердце. Люси говорит, что внизу живет чудовище, Глори говорит то же самое, и от тошноты меня бросает в жар.

Что-то есть в этом доме, что-то злое, и оно угрожает Люси. Мой взгляд блуждает по комнате и натыкается на пучки шалфея, все еще лежащие на кухонном столе.

– Если ты воспользуешься ими, они прогонят меня, – мама появляется передо мной, и ее глаза полны гнева.

Эта ярость сбивает меня с толку, и мне невыносимо грустно, что я разочаровала ее, но не знаю, что еще делать.

– Люси боится… – шепчу я.

– Ты останешься одна. Это то, чего ты хочешь?

Одна. Тоска прокатывается по мне, как будто осколками царапая мою душу.

– Нет.

– Нет что? – спрашивает Сойер с другого конца комнаты, и моя голова резко поворачивается в его сторону. Сумасшествие. Это написано на его лице. Он чувствует, что со мной что-то не так. Мое сердце бешено колотится оттого, что я попалась на его удочку.

Дверь открывается, и в комнату врывается папа. Он – направленная всесокрушающая сила, и весь мир останавливается, когда он видит меня, видит Сойера, а затем его взгляд падает на Люси. Беспокойство. Папа носит его как вторую кожу. Он много лет заботился о маме, постоянно волнуется из-за меня, а теперь взял на себя еще и тяжелое бремя беспокойства о Сойере и Люси.

– Надеюсь, ты не возражаешь, – говорит папа Сойеру, – но я прошелся по вашей квартире. Все выглядит обычно.

Люси обхватывает себя длинными руками толстовки.

– Никаких монстров?

Сойер зло смотрит на меня, и я жалею, что не могу исчезнуть.

– Нет. Монстров не существует, – смягчается папа.

Сойер пересекает комнату, и Люси охотно обнимает его.

– Спасибо, что позаботились о Люси и проверили квартиру. Должно быть, между мной и мамой произошло какое-то недопонимание по поводу заботы о Люси. Обещаю, это больше не повторится.

Я хочу, чтобы Сойер посмотрел на меня перед тем, как уйти, но он не оборачивается, что заставляет мое сердце болеть. Не выдержав, я иду за ним, пока он топает вниз по лестнице. Каждый его громкий шаг выстукивает тяжесть моего провала. Он спускается на второй этаж, обходит квартиру, и я окликаю его из-за перил.

– Сойер.

Мне кажется, что он не остановится, но он быстро поворачивается ко мне.

– Она очень важна для меня. Гораздо важнее твоей потребности доказать существование того, чего нет.

Он имеет в виду Люси и мое желание доказать отцу, что призраки реальны. Люси, словно понимая, что причастна, смущается и прячет голову в изгибе его шеи.

– Я знаю, – говорю я.

Сойер разочарованно качает головой, как будто я никогда этого не пойму.

– Скажи Люси, что все сказанное тобой – неправда. Скажи ей, что призраки – это просто сказки. Скажи ей, что ты солгала.

Люси поднимает голову. Она хочет, чтобы я сказал ей, что была неправа, но я не ошибаюсь. Призраки реальны. Они существуют. Так и должно быть.

– Ты мне нравишься, – говорит Сойер, – больше, чем нравишься, но когда меня прижмут к стене, я выберу сестру. Всегда.

Точно так же, как я выберу свою маму.

Его лицо становится бесстрастным, как будто мое молчание раздавило его, и это вызывает резкую боль в моей груди.

Сойер уходит, закрывая за собой дверь квартиры, а я опускаюсь на ступеньки, положив голову на перила. Проблема в том, что я все понимаю. Даже больше, чем он знает. Потому что я люблю свою маму так же, как он любит Люси. И так же, как он не хочет, чтобы его сестра страдала, я не хочу снова потерять свою маму, и это тот выбор, с которым я столкнулась.

С кровоточащим сердцем, я закрываю глаза и тихо плачу.

Сойер

Понедельник, 23 сентября:

Сегодня я много лечилась. Я просидела в своем кресле все утро после того, как принесли почту, и весь день провела в постели. Хорошо вздремнула.

Бедный Моррис! Господи, как же мне его жалко! Он весь день пролежал в постели, а потом спустился в кинозал. У него была температура 38,4 °C. Я сказала ему, чтобы он шел наверх, но с тем же успехом я могла бы говорить с ветром.

Это моя вина. Вот что сказала мама. Это я должен был находиться дома. Она сказала, что я согласился вернуться к семи, чтобы присмотреть за Люси, но я этого не говорил. У нас не было такого разговора. Мама была такой чертовски настойчивой, что мой мозг начал сомневаться и задаваться вопросом, не ошибаюсь ли я, и мама на самом деле права.

Люси была одна, и это моя вина?

– Люси, как насчет того, чтобы пойти и помочь Тори приготовить шоколадное печенье на кухне? – папа входит в гостиную квартиры, которую он делит со своей новой беременной подружкой.

Это квартира с тремя спальнями, и она оформлена как реклама магазина «Все для дома». Никогда не думал о папе как о любителе подушек. Но он бросает две на пол, прежде чем сесть на светло-голубой диван, так что, думаю, все на самом деле не так.

Интересно, как долго он будет жить с этой женщиной и этим ребенком?

У меня внутри все переворачивается. Этот ребенок будет моим сводным братом. Значит ли это, что, когда папа сбежит, я буду отвечать и за него тоже?

– А ты как думаешь? – Тори потирает свой раздутый живот и ласково улыбается Люси. Тори, как ни странно, далеко не двадцать лет. Она не так стара, как папа, но у нее есть стабильная работа с зарплатой в четыреста одну тысячу долларов в год и с полным пакетом льгот. Ей это пригодится, когда папа решит, что он закончил играть во второй раунд «семейного человека». – Мы отлично проведем время, и твой отец с Сойером смогут наверстать упущенное.

Именно этого я и избегал весь день. Сегодня утром я отвез Люси в Луисвилль. С тех пор мы сходили на завтрак, в кино, на обед, в зоопарк, а теперь вернулись сюда, чтобы поужинать по-домашнему. До сих пор было легко уклониться от любого более серьезного разговора, чем «Как дела в школе?» от папы и «Фу, этот жираф нагадил» от Люси. Особенно когда Люси оставалась со мной, но теперь Тори и папа пытаются завоевать и разделить нас, и я не могу быстро придумать вескую причину, чтобы не отпускать от себя сестру.

Но, может быть, я смогу пойти с ней…

– Я могу помочь, – говорю я, и Люси смотрит так, словно я подарил ей щенка.

Она соскальзывает с моих колен, но, когда я встаю, Тори поднимает руку вверх.

– Извини, но это только для девочек.

Люси разочарованно пожимает плечами, входя в кухню, и я с грохотом опускаю свою задницу обратно на стул. Но я достаю свой мобильник, надеваю наушники и копаюсь в нем, как будто точно знаю, что ищу, но на самом деле мне просто нужно отвлечься.

После нескольких минут просмотра видео на YouTube папа врывается в мой мир с криком:

– Сойер!

Я разочарованно вздыхаю. Люси здесь. Неужели этого недостаточно? Поднимаю глаза на папу и вижу, что он пристально смотрит на меня. Он выглядит старше, чем я помню, хотя мы виделись прошлой весной. Вокруг его глаз образовались морщинки, а в черных волосах – седые пряди.

Папа наклоняется вперед и складывает руки на груди.

– Как поживаешь?

– Хорошо.

– В школе все идет нормально? – он уже в сотый раз задает эти вопросы, просто меняет слова.

– Да, – я снова опускаю глаза на телефон, но папа не отступает.

– Как там плавание?

– В порядке. – Я все еще смотрю на мобильный.

– Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Ни с кем таким, о ком тебе нужно знать. – Я чувствую укол вины за то, что не писал Веронике с тех пор, как ушел от нее вчера вечером. Папа замолкает, и я надеюсь, что он сделает то, что делал, когда я был ребенком: потеряет ко мне интерес и включит телевизор.

– Послушай… – говорит он. Я на мгновение закрываю глаза, чтобы не закатить их. – Есть кое-что, о чем ты упоминал несколько недель назад, и это беспокоит меня.

Он оставил меня ответственным за Люси и маму, когда мне было одиннадцать, это меня беспокоит, но я могу держать рот на замке.

– Я плачу алименты.

Он просто лжец. Мама сказала мне перед отъездом, что он солжет. Она сказала, чтобы я не обращал на это внимания и предоставил ей с адвокатами все уладить. Нам с Люси просто нужно пережить этот ужин. Судя по запахам, доносящимся из кухни, это не займет много времени. Мы будем есть свою еду, держать рот на замке, а потом сбежим домой.

– О’кей.

– А почему ты сказал, что я их не плачу?

Я молчу.

– Это сказала твоя мама?

И снова я молчу.

– Я знаю, что не всегда был хорошим отцом, но это не только моя вина. Твоя мама тоже не делала ситуацию легче…

– Легче? – моя голова резко вскидывается. – Ты думаешь, нам было легко?

– Я вовсе не это имел в виду.

– Думаю, что именно это ты и имеешь в виду. Ты развелся с мамой и оставил ее, оставил меня, а теперь заставляешь ее заботиться о нас, пока ты делаешь, что хочешь.

– Так вот в чем дело? – спрашивает папа, как будто он в замешательстве. – Ты все еще злишься на меня из-за развода?

Я бросаю взгляд на кухню. Сколько времени можно разогревать окорок?

– Не знаю, какой ложью кормила тебя твоя мама, но твоя мать и я… мы с ней были несчастны в этом браке.

– Значит, ты развелся и теперь можешь быть счастлив. Думаю, что так. Мы изо всех сил стараемся заботиться друг о друге, а ты освобожден от этого. Появляешься, когда тебе удобно. Я забыл, что единственное, что имеет значение, – это твои чувства. Пока ты счастлив, то не имеет значения, что остальные страдают из-за твоего выбора.

У папы напрягается челюсть.

– А что мне оставалось делать, Сойер? Остаться в браке, который душил меня?

– Как я уже сказал, пока ты счастлив, верно?

– Это несправедливо, – папа понизил голос.

– Справедливо? Мне пришлось поменяться сменами, чтобы приехать сюда сегодня. Мама заботится о нас все время и работает полный рабочий день, в то время как ты можешь забирать нас каждый второй праздник, а когда я был младше, то каждые вторые выходные. Как будто мы домашние любимцы, которых иногда можно приводить домой. Разве это справедливо? Потом ты жалуешься на то, что не видишь нас, но даже не пытаешься приехать к нам.

Он разжимает пальцы.

– У меня есть работа, и, когда твоя мама переехала, она сказала, что будет привозить вас ко мне.

Я больше не хочу этого слушать, поэтому встаю и достаю ключи из карманов джинсов. Папа вскакивает с дивана.

– Куда ты собрался? Тори готовит ужин.

– Я забираю Люси и еду домой. Ты же сам хотел меня навестить. Вот и навестишь. Если хочешь еще раз увидеть Люси, тебе придется самому приехать к ней.

Я иду на кухню, и папа кладет руку мне на плечо, как будто это может остановить меня.

– Знаю, что не был идеальным отцом, но в этой истории есть нечто большее, чем ты думаешь. То, что я обещал тебе не рассказывать. Но, несмотря ни на что, я стараюсь.

Он старается, потому что чувство вины – это отстой.

– Люси, пойдем отсюда.

Его вина и его сожаление – не моя проблема.

Вторник, 1 октября:

Ну, дневник, мама в постели. Сегодня утром она встала и попыталась работать, но у нее ничего не получилось.

Я тоже осталась в постели, потому что горло у меня не прошло, но, когда услышала, что мама лежит целый день, я встала и пошла к ней. Она выглядит ужасно. Очень надеюсь, что ей скоро станет лучше.

Мать Эвелин тоже болела туберкулезом и находилась в той же больнице, что и она. Они ссорились, разговаривали, и Эвелин волновалась. Я понимаю это – больше, чем я хочу. Люси сидит на заднем сиденье моей машины и поет, заплетая волосы своей куклы. У моей сестры очень красивый голос, такой сладкий, и она прекрасно попадает в ноты.

Я сворачиваю с шоссе на главную улицу. Сейчас семь вечера, осенняя ночь темна, и падающие листья освещаются лучами моих фар. Мы почти дома, и моя кожа чешется от желания прыгнуть. Папа писал мне с тех пор, как я уехал. Мама тоже писала, желая узнать, что случилось и почему папа расстроен. Сильвия писала, чтобы узнать, что там дальше по проекту, а Вероника не писала вообще.

Думаю, она дает мне время. Пространство, в котором я не уверен, нуждаюсь ли. Вчера вечером я вышел из ее квартиры в бешенстве и до сих пор злюсь. Моя младшая сестра просыпается посреди ночи с криком, потому что верит, что видела призрака, и Вероника ничего не сделает, чтобы остановить это. Как она может мириться с таким?

Но я скучаю по ней. Я смотрю фильмы и шоу, где подростки встречаются, ходят в кино, развлекаются. Чего бы я сейчас ни отдал, чтобы такой была моя жизнь. Ничего не делать, кроме домашних заданий в понедельник и выбора фильма, который можно посмотреть в пятницу вечером.

Я бы с удовольствием пришел к Веронике с цветами и бутербродами, чтобы пойти в кино, где мы держались бы за руки. Потом ночью по пути домой я бы целовал ее слишком увлеченно, слишком долго. Так, что она счастливо задыхалась бы, а у меня кружилась бы голова.

От одной только мысли о том, что я снова буду держать Веронику в своих объятиях, у меня кровь вскипает в венах. При мысли о том, что я буду сидеть рядом с ней, в моей душе воцаряется мир. Странно, как быстро она стала частью моей жизни, частью, без которой я не хочу жить.

– Мы почти дома, Люси, – говорю я, и Люси бесстрастно смотрит на меня, продолжая играть с волосами куклы. – Ты ведь знаешь, что призраков не существует, верно?

Я смотрю на нее в зеркало заднего вида, но она не реагирует.

– В этом доме нечего бояться. Это только твое воображение. Как только ты поверишь в то, что призраки – это просто истории, твои кошмары прекратятся.

В зеркале я замечаю, что Люси поднимает на меня взгляд.

– Ви сказала, что призраки реальны.

– Она ошибается. – Я подъезжаю к тротуару перед домом, и Вероника стоит на ступеньках крыльца. Она выглядит очень привлекательно в красной клетчатой юбке, полосатых чулках и джинсовой куртке. Она поднимает голову, наши взгляды встречаются, и мне хочется обнять ее, быть с ней, но в то же время… Люси боится.

Люси отстегивает ремень безопасности своего специального кресла, выпрыгивает из машины и бежит по дорожке к Ви. Они обнимаются, и я не спеша выхожу из машины. Люси произносит миллион слов в минуту, рассказывая Веронике о фильме, зоопарке и своем будущем братике. Вероника смотрит на меня с сочувствием в глазах.

Я пожимаю плечом, давая ей понять, что в порядке, что мне все равно больно.

– А это что такое? – Люси показывает на что-то позади Вероники на крыльце, и она тянется за этими вещами. В ее руках оказывается большая морская раковина и два огромных пучка.

– Это шалфей, – говорит Вероника Люси, – и ты знаешь, что он делает, когда мы его сжигаем?

Люси качает головой, и я признаю, что мне тоже любопытно.

– Он избавляет нас от нежелательных негативных энергий. Таких, как твой монстр.

Люси загорается:

– Значит, если мы его сожжем, мой монстр уйдет? – Вероника кивает, но тут лицо Люси вытягивается. – Но тогда твоя ма…

– Все будет хорошо, – она обрывает мою сестру и наклоняет к ней голову. – Ты хочешь мне помочь? То есть, конечно, если твой брат не против.

Вероника бросает на меня взгляд, в котором смешиваются надежда и нерешительность. Она просит меня простить ее.

– А это сработает? – спрашиваю я, и каждое слово сочится скептицизмом.

– Да, – ответ Вероники звучит печально, – шалфей прогонит все, что находится в доме.

– Люси, ты не могла бы подождать меня в фойе? – спрашиваю я.

Моя сестра смотрит на меня, потом на Веронику и в итоге слушается. Она не закрывает дверь полностью, а просто оставляет ее приоткрытой.

– Что с мамой? – спрашивает Вероника.

Я напрягаю челюсть, поскольку мамино объяснение все еще кусает меня.

– Произошло недопонимание. Она думала, что я вернусь домой раньше, чем получилось.

– Значит, ты знал, что должен был посидеть с Люси?

Нет. Мама клянется, что у нас был этот разговор, но я бы не забыл ничего подобного. Только не тогда, когда речь заходит о Люси. Я заламываю руки, когда зуд от желания прыгнуть становится сильнее. А что если со мной что-то не так? Что если это я схожу с ума?

– Как я уже сказал, это было недоразумение. Я ценю твою помощь. И помощь твоего отца. Обещаю, что в следующий раз у меня получится лучше.

«Я обещаю». Эта фраза звучит как удар кувалдой в грудь, поскольку я больше не чувствую, что должен обещать что-то кому-либо, когда даже себе не могу пообещать, что прямо сейчас не сделаю то, от чего могу умереть, – прыгну.

– Почему ты прикрываешь свою маму? – спрашивает Вероника, и мир окутывается красной дымкой.

– Я не прикрываю.

– Прикрываешь… – осторожно отвечает она.

– Она мать-одиночка, которая много работает и у которой двое детей. Она не должна жонглировать всем, и это не ее вина, что я все испортил.

– Ты не обязан быть идеальным.

– Я не идеален! – кричу я. – Я так запутался в своей же голове, что прыгаю со скал, помнишь? Я чудак для своих друзей, который не умеет правильно читать или самостоятельно решать свои проблемы со школой, чтобы получить академическую квалификацию для участия в соревнованиях штата. Это у меня папаша не появляется на глаза месяцами. Я даже близко не идеален. Я недостаточно хорош для этого.

Мы с Вероникой смотрим друг на друга, и ее серьезные глаза не отрываются от моих. Но в них есть еще кое-что, физическая и эмоциональная боль, и это заставляет гнев во мне трещать, когда мои собственные слова возвращаются, чтобы преследовать меня.

– Я не имел в виду, что быть странным – это плохо…

– Так ты позволишь окурить вашу квартиру или нет? – она резко обрывает меня, и это напоминает мне о нашей первой встрече в августе. Сегодня вечером я пришел домой злой на нее, и теперь она, кажется, злится на меня. Удары продолжаются.

Она ждет ответа, и я отвечаю ей честно:

– Если это не поможет прогнать кошмары Люси, тебе придется сказать ей, что призраки не реальны.

– Это сработает, – говорит Вероника. – Я забочусь о Люси и не хочу, чтобы она боялась.

Я слышу то, что она не говорит: она не хочет делать это, но хочет избавить Люси от кошмаров. Плацебо.

– Мы так не договоримся. Если это не поможет справиться с ночными кошмарами Люси, ты должна сказать ей правду. И ты больше не будешь говорить с ней о призраках. Я и ты – мы можем притворяться, сколько хотим, но Люси не понимает разницы.

Вероника прерывает зрительный контакт со мной, и мне это ненавистно.

– Я поняла тебя.

У меня по-прежнему есть желание работать с Вероникой над проектом, но мне нужно, чтобы кошмары Люси закончились.

– Я попробую.

Вероника

– Что ты делаешь, Ви? – прошептала мама мне на ухо, когда я сегодня утром собирала ракушки и веточки шалфея. – Если ты проведешь ритуал очищения, он изгонит меня из дома. Это то, чего ты хочешь? Неужели ты хочешь, чтобы я ушла?

Нет, я этого не хочу, но должна, должна помочь Люси.

– Я собираюсь окурить только первый этаж, – отвечаю я. – Иди на третий, и там ты будешь в безопасности.

Мама сделала то, о чем я просила, и теперь меня терзает страх, что она права, а я поступаю неправильно. С каждой секундой меня все сильнее охватывает дрожь. От страха, от горя, от физической боли.

Сегодня утром я проснулась с жуткой головной болью. Тот тип боли, с которым было трудно скатиться с кровати, тот тип, от которого моя голова казалась на двадцать килограммов тяжелее обычного. Мой позвоночник болит от необходимости держаться в вертикальном положении. Мигрень становилась все хуже и хуже. Зрение временами двоилось, а желудок булькал в предвкушении будущей рвоты.

Я не хотела покидать свою кровать или свою комнату, но это очень важно. Люси очень важна. Сойер очень важен. И в этом тоже есть доля эгоизма. Если я не сделаю этого и не сделаю все правильно, Глори придет и окурит весь дом, и тогда моя мама уйдет навсегда.

Я не могу так рисковать. Ее пребывание здесь – это спасательный круг, и, если оборвется эта ниточка, я, наверное, умру.

Глори сказала мне, что для того, чтобы очистить дом, я должна хотеть, чтобы духи ушли, иначе они останутся. Если я окурю все части первого этажа и изгоню всех духов из этого дома, кроме мамы, тогда с ней все будет в порядке.

Мои ботинки сдавливают ноги, когда я иду через комнату Люси, последнее место в квартире на первом этаже, которое я не окурила. Мой макияж плотный и некомфортный, но в противном случае Сойер точно заметил бы мою полупрозрачную кожу, темные круги под глазами – он бы увидел боль.

Мне просто нужно сделать это, прогнать монстра Люси, а затем подняться наверх, пока моя мигрень не дошла до точки невозврата, прежде чем Сойер увидит меня в таком плохом состоянии.

Окна первого этажа распахнуты настежь, и в комнату врывается прохладный осенний ветер. Я вздрагиваю, и дым от палочки шалфея дует мне в лицо. Мои глаза горят, и я задаюсь вопросом, не те ли это духи, которых я выгоняю, дают мне отпор.

Поднимаю руку, и она дрожит, когда я несу чадящий пучок из комнаты Люси к окну.

– Я желаю тебе всего хорошего где-нибудь в другом месте, а не здесь. Тебе здесь больше не рады. Тебе пора двигаться дальше, и я приказываю тебе уйти.

Делая то, что я прошу, Сойер следует за мной с горящим пучком шалфея в руке. Он подражает мне, делает то, что делаю я, говорит то, что говорю я, но его слова отягощены недоверием. Я ставлю на то, что шалфей сделает свое дело, и моей веры будет достаточно, чтобы изгнать всех, кроме мамы.

Люси наблюдает за нами с порога со смесью недоумения и любопытства. Я протягиваю ей пучок дымящегося шалфея.

– Это твоя комната, Люси. У тебя больше власти над ней, чем у меня. Можешь ли ты помочь изгнать призраков?

Она держит руки за спиной, когда входит, но затем берет шалфей и делает и произносит именно то, что я ей говорю. И с каждым шагом она становится смелее, как будто берет под контроль свой мир и окружение.

– А призраки уже ушли? – спрашивает меня Люси.

Они должны были уйти.

– Да, – я выхожу из комнаты и направляюсь на кухню, чтобы найти раковину и потушить горящий шалфей.

Люси следует за мной по пятам.

– А куда пойдут призраки?

– Я верю, что они попадают на небеса, – говорю я. – Если они решат отправиться именно туда.

– А почему они могут не захотеть туда уйти?

– Я не знаю, но Бог дал нам свободу воли. Он не заставляет нас идти туда, куда мы не хотим. Это зависит от нас, мы сами делаем выбор.

– Если призраки могут попасть на небеса, то почему они не отправляются туда, когда умирают, а остаются здесь?

На кухне я тушу пучок шалфея в раковине.

– Не знаю.

Люси оглядывается через плечо, затем заговорщицки наклоняется ко мне.

– А почему твоя мама осталась?

Я кладу шалфей на стол и присаживаюсь перед ней на корточки.

– Моя мама знала, как сильно мы с папой скучали по ней, поэтому осталась, чтобы убедиться, что с нами все в порядке.

– Разве ты не хочешь, чтобы она попала в рай? – она шепчет, и меня охватывает чувство вины. И правда, разве я не должна хотеть этого?

Люси наклоняется так близко, что я чувствую жар ее тела.

– Делая это, мы прогоняем твою маму?

– С ней все должно быть в порядке. Я велела ей спрятаться на третьем этаже.

– Но разве дым не поднимается вверх? Разве не поэтому мы должны оставаться ниже к полу, если разразится пожар?

Мое сердце пропускает несколько неприятных ударов.

Входная дверь открывается, и я морщусь, ощущая резкую боль в черепе. Заставляю себя подняться на ноги и замечаю Сойера, который идет через фойе, размахивает шалфеем, и бормочет слова. Затем он поворачивает вверх по лестнице. И мир накреняется.

– Нет, – шепчу я, чувствуя, как мое сердце колотится в ушах. – Мама.

Я мчусь к нему, но чувствую, что движусь так медленно, как будто застреваю в мокром песке, и меня захлестывают волны. Капельки пота стекают по лбу, по груди, и мое дыхание становится затрудненным.

– Сойер! – я хотела бы закричать, но выходит чуть громче шепота, и я хватаюсь за перила, когда он начинает размахивать горящим шалфеем у моей двери. – Сойер, остановись!

Громкий хлопок раздается посередине лестницы. Достаточно громкий, чтобы я подпрыгнула. Достаточно громкий, чтобы Сойер развернулся, едва не потеряв равновесие.

Отблеск белого ослепляет меня, и я моргаю, чтобы увидеть маму, сидящую в том месте, где послышался хлопок. Она наклоняет голову и смотрит то на меня, то на Сойера. Во рту пересыхает, когда меня охватывает смесь паники и надежды. Увидит ли он ее?

Сойер пристально смотрит в том направлении, но его глаза двигаются, пытаясь что-то найти, и я падаю духом. Я бы отдала все на свете, если бы кто-нибудь еще мог ее увидеть, потому что тогда я точно знала бы, что не умираю.

– Шалфей причиняет мне боль, – мама морщится от боли. Она мерцает передо мной, и мое сердце разрывается надвое.

– Потуши шалфей, – говорю я.

– Почему? – спрашивает Сойер.

– Погаси его! – кричу я. – Потуши! Потуши его сейчас же!

Сойер возится с раковиной в руке, но делает то, о чем я прошу.

Мама продолжает мерцать, и кровь отливает от моего лица.

– Если ты не скажешь своему отцу… – Мама держится за голову, как тогда, когда она болела из-за рака. Тогда это была вина судьбы, что она терпела боль, но теперь ее боль – моя вина. – Ты скажешь Сойеру? Что твоя опухоль растет?

Я качаю головой, и Сойер напрягается. Должно быть, он уловил это движение:

– Ты в порядке?

– Я воспитывала тебя лучше, Ви, – говорит мама. – Ты не должна играть с человеческими сердцами. Лео знал правду и сделал свой выбор.

– Он знает, – шепчу я, и мои ладони становятся холодными и липкими, поскольку Сойер слышит меня, независимо от того, насколько тихо я произнесу это. Брови Сойера сходятся на переносице.

– Вероника, что происходит?

– Он знает, что у тебя маленькая опухоль, которая вызывает мигрень, – настаивает мама. В ее голосе слышится гнев. Гнев, которого я не понимаю. – Ты не честна с ним, Ви, скажи ему правду или оставь его сейчас же.

Взгляд Сойера мечется между мной и мамой, но он ее не видит. Он видит только, что я смотрю на нее и не могу заставить себя отвести взгляд.

– Вероника, – Сойер медленно спускается по лестнице. Один шаг за другим, как будто он боится спугнуть меня. – Ты в порядке?

Мне становится душно, в крови вспыхивает жар, а по спине катится пот. Я поджариваюсь заживо, и мои колени становятся слабыми, голова кружится.

– Скажи ему, Ви! – мама кричит, и весь мир сужается, а мое зрение становится тусклым.

– Он бросит меня, если я это сделаю, – бормочу я, но слова кажутся мне неправильными. Как будто мой язык слишком толстый, а губы слишком большие. Сойер подходит к маме, и дым от шалфея все еще поднимается в воздух. Я вскидываю руку и кричу:

– Мама!

Дым попадает на нее, и она мерцает, протягивая ко мне руку. Спотыкаясь, я поднимаюсь по лестнице, пытаюсь схватить ее, оттащить, но, когда моя рука уже почти соприкасается с ее рукой, она исчезает, и рыдание разрывает мое тело.

– Нет! Мама!

Мгновение останавливается. Мир под моими ногами опускается на дно, и меня затягивает в черноту. Мои руки бьются, ищут, за что ухватиться, и я шлепаю по чему-то твердому.

– Вероника! – кричит Сойер, и я хватаюсь за него, не только за тело, но и за голос. Я просто тону. Но, так или иначе, как тогда в реке, если я буду цепляться за него, то смогу плыть. – Вероника, поговори со мной.

– Мама, – шепчу я и чувствую, что меня несут, – мы причинили боль маме.

– Я держу тебя, – говорит он. – Все в порядке, я с тобой, я здесь.

Делаю глубокий вдох, как будто выныриваю на поверхность воды, а когда открываю глаза, то снова могу видеть. Вся мокрая от пота, я лежу на холодных простынях на матрасе на полу. Это кровать Сойера. Его комната.

Он нависает надо мной, приглаживая мои волосы, как будто я сломанная кукла. Его лицо такое бледное, что, я боюсь, в нем совсем не осталось крови.

– Вероника? – он снова зовет меня, и страх в его голосе разрывает мне сердце.

Мне приходится дважды прочистить горло, прежде чем суметь заговорить, и даже когда я это делаю, вырывается только шепот.

– Я в порядке.

– Ты не в порядке. Ты отключилась на моих глазах, говорила всякую странную чушь – слова, которые даже не сочетались друг с другом, – а потом рухнула на пол. Ничего не в порядке.

Слепящая боль пронзает мой череп. Что? Что происходит? Мои мигрени, даже самые страшные, никогда не были такими. Нижняя губа дрожит, а глаза жгут слезы. О боже. О боже мой. Тошнота заставляет мой желудок бурлить, и я откатываюсь от Сойера, так как боюсь, что меня вырвет на него.

– Вероника, что случилось? – страх сочится из голоса Сойера. – Скажи мне, что случилось.

Острая боль снова пронзает мой мозг, и я сгибаюсь пополам на кровати. Не могу говорить, не могу думать, я могу только держаться за живот и дышать. В голове пульсирует так сильно, так громко, что кажется, будто сердце бьется в ушах.

– Вероника! – он кричит.

– С… позвони… Н-н-назарету, – воздух вырывается из меня с еще одним ударом агонии, – М-м-м… мигрень. – Мой телефон. Ему нужен мой сотовый. Я тянусь к карману, пытаюсь вытащить его, но он падает из моей руки. – Пожалуйста, п-п-позвони.

– Хорошо, – говорит Сойер, стоя рядом со мной, – я уже звоню.

Сойер

Четверг, 3 октября. Вес: 52,8

Сегодня вечером я сидела с Моррисом, и мне так стыдно за себя, дневник. Я впала в уныние, вернее, я была в унынии уже давно, и все это выплеснула на него, но он просто душка. Он был мил со мной.

Я запихиваю в рюкзак выбранные Люси куклы и кукольную одежду. Мой мобильник прижат к уху, и, как это уже было раньше, я звоню, не переставая. Когда меня снова перенаправляют на мамину голосовую почту, я тихо ругаюсь… Сильвия сказала, что ее мама сегодня вечером дома, и она не слышала, чтобы у них были какие-то планы. Где, черт побери, мама?

– Мама говорит, это слово нельзя произносить. – Люси сидит на кровати с куклой на коленях.

– Она совершенно права. Я не должен был говорить его. Это не то слово, которое кто-то должен использовать. А что еще ты хочешь взять? – Я сказал Сильвии, что мне нужна помощь с Люси, и она уже едет за моей сестрой и присмотрит за ней, пока мама не вернется домой оттуда, куда она убежала, не сказав мне.

– С Ви все в порядке? – спрашивает Люси.

Я пытаюсь представить себе, как это все выглядит ее глазами. Монстры, призраки, горящий шалфей, очищение, Вероника падает от боли, я несу ее к своей кровати, Назарет, татуированный гигант в очках в черной оправе, появляется и несет Веронику в ее квартиру, говоря мне держать Люси подальше, и теперь я безумно ношусь тут, пытаясь одновременно не напугать Люси и проверить Веронику. Это должно быть похоже на дурной сон.

– Иногда у нее бывают очень сильные головные боли, и от них ее тошнит. Какое-то время она будет чувствовать себя неважно, но я уверен, что скоро ей станет лучше, – надеюсь, что это правда. Вероника говорила мне, что ее головные боли могут быть очень сильными, но я и представить себе не мог, что может произойти что-то подобное. – Вероника обрадуется, если ты сделаешь ей открытку.

– Я могу. Мы скоро празднуем Рождество, так что я нарисую на ней елку, – Люси запускает пальцы в волосы своей куклы. – Мне кажется, что избавление от призраков ранило Ви.

– Это не так. – Неизвестно, как долго мамы не будет и что на самом деле творится с Вероникой, но я запихиваю пижаму в сумку вместе со школьной формой на завтра.

– Ви нравились ее призраки, они никогда не причиняли ей вреда. Она их очень любила, – ее губы дрожат, – это я виновата, что она заболела.

Это не так, и я не хочу, чтобы она несла это бремя, поэтому бросаю рюкзак на пол и сажусь на кровать Люси. Я протягиваю руки, и она карабкается по простыням ко мне на колени. Я крепко обнимаю ее и целую в макушку.

– Ты ни в чем не виновата.

– Если бы мы не пытались избавиться от монстра, Ви была бы в полном порядке.

Мое сердце разрывается на части, поскольку я вижу, что она верит в свои слова. Следствие действия. А плюс Б равно С.

– У Вероники в мозгу есть такая штука, которой там быть не должно, – я подыскиваю слова, чтобы попытаться описать опухоль шестилетнему ребенку.

– Но ты не понимаешь, как сильно Ви любит своего призрака, – голос Люси становится выше на тон, безумным от слез, и она утыкается головой мне в плечо. – Они все время болтают. Ви разговаривает с ней, и она отвечает ей тем же. Ви сказала, что, когда призрак приходит, ей становится легче.

– Вероника на самом деле не разговаривает с призраками. Они не настоящие.

– Может быть, Ви и не больна. Может быть, мы просто разбили ей сердце, – продолжает она, словно не слыша меня. Моя футболка начинает намокать от ее слез. – Ви нужен ее призрак. Так она знает, что на самом деле он не оставил ее.

Черт возьми, Вероника. Должно быть, она рассказала Люси об ЭГФ.

– Звуки, которые Вероника записывала на магнитофон, не настоящие.

Люси решительно качает головой.

– Нет, они разговаривают. Ви шепчет ей, когда кто-то рядом, чтобы они не знали, что она разговаривает со своей мамой. Она сказала, что никто не поймет, и она права: никто не понимает то, что видишь только ты. Точно так же, как они не понимают моего монстра.

Все мое тело дрожит, и я осторожно отстраняю Люси, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Ты сказала, что Вероника разговаривает со своей мамой?

Она содрогается от рыданий.

– Я же обещала, что никому не скажу! Обещала, что никому не скажу!

Я снова притягиваю ее к себе, глажу по спине, успокаиваю, говорю, что все в порядке, но делаю это машинально. Ее мама. Неужели Вероника действительно думает, что видит свою маму?

– Нам не следовало этого делать, – Люси всхлипывает, – потому что это чудовище – мое чудовище. Это не монстр Ви. Я хотела избавиться от чудовища, но не думаю, что оно уйдет, потому что оно преследовало нас. Я должна была сказать ей, что чудовище следует за мной.

Еще одна плохая… очень плохая новость.

– Что значит чудовище последовало за тобой?

– Оно было в нашем старом доме. Чудовище было и там. Оно появилось прямо перед тем, как мы переехали. Оно последовало за нами.

– Сойер? – окликает Сильвия с порога. – Ваша парадная дверь была открыта, и я вошла. Все в порядке?

Воскресенье, 6 октября

Я сегодня очень зла, дневник, потому что прослушала лекцию о моей молодой жизни от моего уважаемого друга Морриса. Джимини, я была очень удивлена. Конечно, я это заслужила, но ведь мы не всегда хотим слышать правду.

Он заставил меня почувствовать себя такой же большой, как точка. Послушай, дневник, я не думаю, что ему есть дело до меня. Но, черт возьми, я не собираюсь волноваться. Если он не волнуется обо мне, почему я должна? Но я не понимаю, почему он продолжает приезжать, если не любит меня. Температура 37,4. Меня лечили.

Как будто я иду во сне. Нет, это не сон. Ночной кошмар. Дом. Это кажется неправильным. Как будто стены не из гипсокартона и опорных балок, а из плоти и крови. Что я каким-то образом нахожусь не в здании, а в теле, которое вдыхает, выдыхает и поглощает. Я чувствую себя поглощенным и переваренным, и я был бы более счастлив отправить свою сестру за дверь и молиться, чтобы она оставалась снаружи.

Призраки.

Монстры.

Вероника, упавшая от боли.

Мои легкие сжимаются, когда я поднимаюсь по лестнице. Дверь в ту часть дома, где живет Вероника, приоткрыта. Ее отца нет дома. Она сказала, что он рано утром повез груз в Индиану. Даже если я ему позвоню, он ничего не сможет сделать, кроме как вернуться домой. Даже если бы он был здесь, что бы он сделал?

Я подумываю о том, чтобы войти, но не делаю этого. Что говорила Вероника о стуке в дверь? Что-то о том, что всегда нужно беспокоиться о том, кого впускать в дом: это может быть смерть.

Мой мозг начинает меня раздражать. Это она обычно настаивает на том, чтобы ее пригласили войти, не я. Запрокидываю голову от болезенного осознания. Она считает смертью себя.

Я стучу в дверь. Звук тихий, но он эхом разносится по пустому фойе. Кравиц приоткрывает дверь на несколько сантиметров и выглядывает в это небольшое пространство. Разноцветный ирокез и каменно-холодные глаза за толстыми очками в черной оправе. Телосложение бойца со скучающей осанкой.

– Зачем ты пришел?

– Я хочу увидеть Веронику.

– Сейчас она спит.

Хорошо.

– Я все еще хочу ее увидеть.

– Ей это не нужно.

Наверное, он прав.

– Я должен ее увидеть.

Что мне сказать ему, чтобы он понял, что я не хочу причинять ей никакого вреда? Что же мне сказать, если я вообще ни черта не понимаю в том, что происходит с Вероникой?

– Насколько плохи дела с ее опухолью?

Его поза меняется, как будто он берет на себя часть бремени и боли, отягощающих меня.

– Я забочусь о ней, – продолжаю я тихо, – но то, что я увидел сегодня, напугало меня до чертиков, и мне нужно знать, что происходит.

Он отводит взгляд, а затем наклоняет голову, как будто расстроен.

– Если ты беспокоишься о своем проекте, то с ней все будет в порядке. Просто дай ей несколько дней, и она вернется к работе.

– Мне плевать на этот проект. Я забочусь о ней. И я либо узнаю это от тебя, либо спрошу ее отца.

– Он сейчас в пути.

– У него есть телефон, и у меня есть его номер.

Назарет открывает дверь, и я вхожу. Комната ярко освещена всеми возможными лампами, но в ней чувствуется напряжение. Как будто она борется с темнотой, которая нападает на окна, и проигрывает.

Кравиц оставляет дверь открытой и оглядывает меня.

– Ви не игрушка.

– Я согласен. И она для меня не игрушка.

Похоже, он мне не верит.

– Она моя лучшая подруга. Нет ничего, чего бы я не сделал ради нее. Это включает в себя и пинок под зад.

Я напрягаюсь, чтобы приготовиться к удару или нанести самому. Мне так плохо, что, может быть, кулак, врезающийся в плоть, и станет тем выбросом адреналина, который мне нужен.

– В школе ходят слухи, что ты вроде как пацифист.

– Спасибо моей маме, в большинстве случаев так оно и есть, но я готов надрать тебе зад, если ты обидишь Ви.

– Прямо сейчас я чувствую то же самое по отношению к тебе.

Он почти ухмыляется.

– Так где же она?

– В своей комнате. – Я делаю шаг к лестнице, и он становится передо мной. – Я не доверяю тебе.

– А она доверяет.

Он не двигается, и я подумываю о том, чтобы замахнуться.

– Почему ты думаешь обо мне худшее?

Кравиц пронзает меня злобным взглядом.

– Ты знаешь, сколько раз Ви сидела перед тобой в школе и слушала, как твои друзья говорят о ней?

– Я никогда ничего не говорил.

– Ты совершенно прав. Ты ничего не добавлял, но и не останавливал их. Ты тоже смеялся вместе с ними. Просто то, что ты решил отмалчиваться, не делает тебя невинным. Она была перед тобой все эти годы и оставалась невидимкой. По крайней мере, такой себя чувствовала. Ты и твои глупые друзья предположили, что Ви видит жизнь по-другому и живет по-своему, что она ничего не чувствует. Но она была там, и она чувствует, и твои слова разрушили ее. Я знаю, что между вами сейчас что-то происходит, а это значит, что она простила тебя, но я не простил.

У меня болит в груди. Я никогда не пускаю сплетни, это не то, что мне нравится делать. Но также никогда не пресекаю их. Я плыву по течению вместе с друзьями, слушаю и затем следую за ними. Прямо как сказал Нокс: я человек, который сливается с толпой, у которого нет другой задачи, кроме как нравиться. Я только вставляю комментарии там и здесь, чтобы включиться в беседу. Чувство вины сдавливает мне горло. Имя в списке по алфавиту. Разве не это сказала Вероника, когда мы начали работать вместе?

К черту меня, она всегда была рядом.

– Я ничего такого не хотел.

– Большинство людей никогда ничего не хотят, но это не значит, что они делают все правильно, – продолжает он. – Джесси думает, что ты ее противоположность. Мне кажется, она очень одинока. В любом случае ты в конечном итоге причинишь ей боль, даже если не хочешь этого, а у нее нет на это времени.

– Если я тебе не нравлюсь, зачем тогда впустил?

– Я впустил тебя не для того, чтобы помочь, – говорит он. – Эта ерунда между вами уже разваливается. Ты знаешь больше, чем следовало бы, и она сказала, что вы двое – случайные люди. Может быть, так оно и было. Может быть, именно так все и началось, но ты на грани того, чтобы причинить ей боль. Когда она почувствует себя лучше, ты должен порвать с ней, пока не причинил ей такую боль, которую уже не сможешь искупить.

– Я не собираюсь рвать с ней.

Кравиц входит в мое личное пространство и смотрит на меня пустыми глазами.

– Ты думаешь, что достаточно силен, чтобы быть с ней?

– Так и есть.

– А вот и нет. Любовь к Ви требует жертв. Это значит, что ты не можешь быть эгоистом и не можешь командовать. – Он тычет пальцем мне в грудь, и его голос дрожит от волнения. – Это значит, что тебе снова и снова вырывают сердце, но ты остаешься рядом с ней, поддерживаешь ее, потому что она – одна из лучших людей, которых ты когда-либо встречал. У тебя нет этого. Ты тот парень, у которого не хватает мужества остановить своих друзей от того, чтобы они не несли чушь о девушке, которая ему небезразлична. Потому что именно это происходит в школе. С тех пор, как она связалась с тобой, слухи стали только хуже, и она слышит каждое слово. У нее нет времени на эту чушь, и она заслуживает гораздо большего.

От исходящей от него острой боли что-то хрустнуло в моей груди. Такую боль я чувствовал всего несколько раз в своей жизни от людей на похоронах. Что-то такое я почувствовал, когда мои родители сказали мне выбирать между ними. Я вижу горе.

Она не войдет сюда без разрешения.

=Смерть.

В доме есть призраки.

=Ее мама.

Ей хочется верить.

=Все это реально.

Мой мир сужается до точки, а потом взрывается.

– Опухоль гораздо серьезнее, чем она рассказывает.

Он не отрицает, просто пристально смотрит на меня, как будто он всадник Апокалипсиса, и я в его списке. Двигаюсь, чтобы обойти его, и он двигается вместе со мной. Я поднимаю руки и отталкиваю его назад, в ответ он замахивается, и я уже готов блокировать удар, как сзади раздается голос:

– Пропусти его. – Джесси Лахлин. Маловероятный союзник входит в квартиру. – Она наверняка захочет его увидеть.

– Он – это плохие новости, – Кравиц кипит от гнева.

– Да, но это не наш выбор. Это никогда не было нашим выбором.

Бросив последний свирепый взгляд на Кравица, я толкаю его плечом, когда устремляюсь через комнату и вверх по лестнице. Я смотрю направо и вижу комнату, которая, должно быть, является спальней ее отца, затем налево. Вероника лежит на кровати, накрытая вязаным одеялом, которое держит в руках. Мягкий свет на комоде не дает ей быть съеденной заживо тенями, бродящими по комнате.

Я вхожу, и сладкий травяной запах ударяет мне в нос. Травка. На прикроватном столике на керамической тарелке лежит искуренный косяк. Я тру глаза, чувствуя, как на меня наваливается усталость. Кравиц, Лахлин и Вероника никакие не наркоманы. Они просто помогали ей справиться с болью. Черт. Просто черт возьми. Никто в школе не должен был говорить о них такое.

Вероника так красива: светлые локоны покоятся на подушке, и мягкий свет блестит на прядях. Она невероятно спокойна. Так спокойна, что это причиняет боль. И, как будто она ее почувствовала, открывает глаза.

– Привет, – шепчет она.

– Привет, – говорю я в ответ.

Она раскрывает ладонь, ее пальцы слабо манят меня подойти.

– Ляг со мной.

Что угодно. Я сделаю для нее все, что угодно.

Делая то, что мне говорят, я снимаю туфли, ложусь в постель и, крепко обняв Веронику, закрываю глаза, когда она буквально зарывается в меня.

Вероника

– Ты умираешь.

Мы с мамой сидим на пляже и смотрим, как накатывают и убегают волны. Вот куда она ведет меня, когда я вижу сны. На пляж. Голубое небо. Легкий ветер. Привкус соли в воздухе, но сегодня на горизонте появились серые грозовые тучи.

– Я это понимаю.

Мама поворачивает голову в мою сторону.

– Нет, Ви, мне нужно, чтобы ты поняла все. Это же реально. Это не то решение, которое ты можешь изменить. Ты должна рассказать об этом своему отцу. Я знаю, ты думаешь, что хорошо справляешься с близостью смерти, но это не так. Ты боишься.

– Вовсе нет. Я знаю, что делаю.

Тепло по другую сторону моего тела, и это не от солнца. У меня щекочет кожу. Очень приятно. Ласка. Я открываю глаза и вижу Сойера. Он обнимает меня в моей комнате, в моей постели. Его пальцы пробегают по моим волосам, и мне нравится это нежное прикосновение.

– Что ты знаешь?

– Что я умираю.

– С кем ты разговариваешь?

– С мамой. – Я оглядываюсь на нее, и она смотрит на меня так, словно ей… любопытно. Ветер дует сквозь пальмы и развевает ее волосы. – Она никогда не покидала меня.

– Я же обещала, что буду рядом, – говорит она. Я улыбаюсь, когда смутная радость от общения с мамой переполняет меня, но мама хмурится. – Жаль, что у тебя осталось мало времени. Мне бы хотелось, чтобы у тебя было то же, что и у меня.

– А что у тебя было? – растерянно спрашиваю я, потому что у меня есть все, что нужно.

Ее губы слегка подергиваются.

– Колледж. О, Ви, тебе бы очень понравился колледж. Я знаю, что твой отец дал тебе свободу, но там у нее совсем другой вкус. Ты смогла бы узнать обо всех этих вещах, которые очаровывают, когда ты пытаешься понять, кто ты есть на самом деле. Сама. А потом – ощущение первого дня на своей первой настоящей работе, на той, для которой была рождена. Я хочу, чтобы ты смеялась. Услышать тот тип смеха, который приходит только с опытом. Тот, который тянется через годы понимания, что жизнь драгоценна и что смех – лучшее лекарство для души.

– Я много смеюсь сейчас.

Мама наклоняет голову, как будто я не понимаю.

– А потом я хочу, чтобы ты любила.

– Я люблю, – шепчу я.

– Я имею в виду не только любовь к семье или другу, а любовь к родственной душе. Ту любовь, что была у нас с твоим отцом.

Есть. Она все еще есть. Их любовь не умерла.

– Я действительно люблю.

– А кого ты любишь? – Сойер снова обращает мое внимание на него, и я провожу пальцами по его сильной челюсти. Я наслаждаюсь тем, как он приближается, как будто мое прикосновение – это вода на высохшей земле.

– Тебя.

– Меня? – Его голубые глаза блестят, но в них отражается боль. Боль, которую я хотела бы забрать с собой.

– Да, тебя.

Он прижимается лбом к моему лбу, а его руки нежно скользят по моей спине.

– Я тоже тебя люблю. Так сильно, что иногда это поглощает меня. И еще это пугает.

– Почему тебя это пугает? – спрашиваю я.

– Потому что я сломлен.

Я отрицательно качаю головой.

– А вот и нет. Ты просто немного потерялся, но не сломлен. Ты найдешь свой путь. Тебе просто нужно научиться быть таким, каким я вижу тебя.

– Я не ты, – шепчет он. – У меня нет твоего мужества.

– Конечно, есть. Ты просто неправильно понимаешь, что такое мужество.

– А как надо?

– Ты думаешь, что должен заботиться обо всех остальных, – говорю я. – Ты думаешь, что это и есть мужество. Но тебе следует понять, что есть разница между любовью к кому-то и заботой о нем. Это не одно и то же.

– Он позаботится о тебе, Ви, – говорит мама, и я снова поворачиваю голову в ее сторону. Я несколько раз моргаю, когда ветер набирает силу на пляже, а грозовые тучи увеличиваются в размерах и катятся к нам. – Если ты заболеешь, он останется рядом с тобой до самого конца, и это сломит его. Вот в чем его проблема: он так сильно любит всех остальных, что теряет самого себя. Он включается в их жизни до такой степени, что сам ломается. Вот почему он прыгает, и в следующий раз он прыгнет из-за тебя.

Молния ударяет в берег, и взрыв заставляет меня подпрыгнуть. Руки сжимаются вокруг меня, когда мое сердце набирает скорость. Мама начинает исчезать, и я протягиваю к ней руку.

– Мама! Не уходи!

– Все в порядке, – шепчет мне на ухо Сойер, – все будет хорошо.

Сойер

Среда, 23 октября:

Сегодня был прекрасный день. Я просто лечилась весь день напролет. Мне это очень понравилось. Было хорошо находиться на улице. Терпеть не могу возвращаться внутрь.

Сегодня я ходила к Брэю, чтобы поговорить о моем горле. Он велел мне говорить меньше. Предполагаю, что все становится хуже. Ну и ну, я ничего не могу поделать. Я не могу молчать вечно.

Я уже давно молчу, но не думаю, что смогу молчать вечно.

Вероника не пришла в школу в понедельник. Я не знаю причины.

Я был разочарован, чего и следовало ожидать. Когда я вышел из ее квартиры около двух часов ночи, она крепко спала. Она больше не разговаривала со мной, не разговаривала с воздухом, не волновалась, как будто ее мучили во сне, а просто спала.

Мне не хотелось уходить. Я хотел остаться, но Джесси сказал мне, что видел, как подъехала мамина машина. Я ожидал, что сейчас войду в гостиную и услышу, как она возмущенно ругается за то, что меня нет дома, что Люси не спит в своей комнате, но она меня не ждала.

Вместо этого мама направилась прямиком в свою комнату. Дверь ее спальни была закрыта, и из-под щели сочился свет. Она не обращала на меня внимания. Не обращала внимания на Люси. Мы виделись с папой, и, даже несмотря на то, что это она настаивала на встрече, следующие сорок восемь часов мы были предателями.

Это дерьмо устарело через месяц после развода.

Через двадцать минут после начала первого урока мой мозг полностью отключился.

Десять минут спустя я смотрел, как тикают часы на стене, и отсчитывал время до звонка. Мои оценки все еще были на грани, у меня назначена встреча по плаванию в эти выходные, и пропустить ее – это последнее, что я должен сделать, но быть здесь так невыносимо. Я должен увидеть ее. Должен увидеть Веронику.

Она сказала, что умирает.

Она сказала, что любит меня.

Прозвенел звонок, я ушел, но не застал ее дома. Я отправил сообщение. Нет ответа. Чувствуя себя загнанным в клетку животным, я попытался найти единственное другое место, где она могла бы быть. Примерно в двадцати минутах езды от города я припарковался перед трейлером Джесси Лахлина. В дверях мне никто не ответил, но потом я пошел на звук мотора.

Идти было недалеко, осеннее утро выдалось приятным. Роса лежала, как покрывало, в долинах этой земли. Вдалеке стоит трактор с прицепленным к нему прессом для сена, и время от времени оттуда вываливается огромный свернутый тюк.

Я останавливаюсь, когда замечаю Назарета Кравица, прислонившегося к стволу дерева. Он смотрит на меня со все той же бесстрастной скукой, но я многое узнал об этом парне – в нем есть еще что-то, скрывающееся под ней. Может быть, мы с ним не так уж сильно отличаемся.

Подойдя ближе, я замечаю, что дверь трактора открыта, Джесси Лахлин наполовину высунулся из кабины, смеясь и разговаривая с кем-то. Я уверен, что это противоречит правилам безопасности.

Когда трактор становится еще ближе, Джесси наклоняется и указывает на что-то, после чего трактор останавливается, и двигатель глохнет. Мир становится странно тихим, когда Джесси мрачно смотрит на меня, на Назарета, а затем снова на меня. Он выпрыгивает из кабины, и из нее высовывается Вероника. У нее на лице появляется потрясающая улыбка, когда она что-то бормочет Джесси. В мгновение ока его мрачное выражение лица исчезает, и он загорается, смеясь вместе с ней.

Они с Джесси разговаривают, а потом он наклоняет голову в мою сторону. Вероника смотрит на меня и сжимается.

Это хороший удар под дых. Джесси спрыгивает с трактора, и Вероника следует за ним. Он не присоединяется к ней, когда она направляется в мою сторону.

– Назарет, – зовет он, – ты можешь помочь мне сдвинуть ветку на пути? Она тяжелая, и мне совсем не хочется ее ломать. Я думаю, мы можем убрать ее с дороги.

Назарет направляется к нему, и они вдвоем исчезают за деревьями.

Вероника… это чудо в короткой черной плиссированной юбке, вязаном синем свитере с открытыми плечами и майкой под ним, в колготках «Злая Ведьма с Запада» в зеленую и черную полоску. На ногах у нее черные военные ботинки. Ботинки такие же, как у ее отца, как раз для того, чтобы надрать мне задницу. Ее короткие светлые кудри собраны в хвост на макушке, но несколько прядей бунтуют и подпрыгивают возле ее лица.

– Вы с Назаретом мило побеседовали, пока я спала? – она спрашивает, и мне интересно, что она знает о нашем вчерашнем разговоре.

– Он ничего не сказал. По крайней мере, не сегодня.

– Не расстраивайся так. Он мало с кем разговаривает. Пытаться говорить с ним – будто разговаривать с призраками. – Она смотрит, как он исчезает за деревьями.

Это интересно, но я здесь не из-за Назарета.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. Разве ты не должен быть в школе?

– А разве ты не должна? – парирую я.

– У меня профориентация. Ну, ты знаешь, как научиться выбрать карьеру по практике? Наверное, мне следует сообщить об этом своему куратору, но она, скорее всего, откажет. Во всяком случае, в этом месяце я фермер. У меня есть время только до конца октября, чтобы стать им, а потом я решила попробовать себя в роли ветеринара.

Я не могу понять, то ли она меня проверяет, то ли дразнит. Может быть, немного того и другого.

– Значит, ты больше не ходишь в школу?

– Хотелось бы. Я вернусь, но, как я уже говорила, правила не для меня. – Затем она подмигивает, слегка улыбаясь, но улыбка быстро исчезает.

Вероника холодна, как утро, когда идет мимо меня к качелям из шины, подвешенной на ветке дерева. Она садится на нее и слегка раскачивается. Безразлична ко мне, к миру, к тому, что произошло между нами. Это буквальное определение всего. В пятницу вечером она была в моих объятиях, и каждое прикосновение было таким же горячим, как августовская ночь. Прошлой ночью мы шептали друг другу слова любви. А сегодня утром она совершенно равнодушна.

– Я беспокоюсь за тебя.

– А тебе не надо беспокоиться, – говорит она, – мы же не должны быть такими эмоциональными, помнишь?

Я помню. Таков был уговор, но…

– Все изменилось.

Она впадает в уныние.

– Слушай, ты мне нравишься, правда, но…

– Прошлой ночью ты сказала, что любишь меня.

– Я была под кайфом.

– Я же сказал тебе, что тоже люблю тебя.

Она закрывает глаза, как будто это причиняет ей боль.

– Послушай. – Она снова открывает глаза. – Мы прекрасно провели время вместе, и… ты отлично целуешься, но я же сказала тебе, что не ищу ничего серьезного. После того, как ты расстроился из-за Люси и призраков, а теперь, похоже, слишком остро реагируешь на головную боль, которая свалила меня прошлой ночью, я думаю, что будет лучше, если мы вернемся к тому, чтобы просто быть партнерами по проекту.

– Партнерами по проекту? – я бросаю вызов. После всего, что мы пережили вместе? После того, чем она стала для меня? После того, как я доверился ей?

– Мы хорошо повеселились, – говорит она так, словно это должно стать концом разговора. – Может быть, когда мы преодолеем эту неловкость и этот странный разрыв, то сможем целоваться снова когда-нибудь.

Моя челюсть напрягается при мысли о случайном сексе. Я понимаю, что это мечта каждого мужчины, но это не то, чего я хочу. Не от нее. Особенно не от нее.

– Я хочу большего.

– Опять поцелуев? – Вероника одаривает меня умопомрачительной улыбкой, вставая с качелей. – Я и не подозревала, что у меня это так хорошо получается.

– Я хочу большего, чем просто поцелуи.

Ее кокетливая улыбка исчезает.

– Но мы не должны вешать ярлыки на вещи. Мы должны были просто оставаться непринужденными. Так было бы лучше для нас двоих.

– Я люблю тебя, – бросаю эти слова в нее, оставляя себя голым и ободранным, и вот она держит мое сердце. – Все кончено, Вероника. Это случилось. То, что ты пытаешься сделать три шага назад, ничего не изменит.

Вероника покусывает нижнюю губу. Движение, которое означает глубокое раздумье и конфликт, которое заставляет меня думать невероятно много о том, как я хотел бы снова поцеловать ее и как я ненавижу, когда она грустит. Я протягиваю руку и большим пальцем разглаживаю ее губы, и она смотрит мне прямо в глаза. Печаль исчезла, сменившись искрой.

Я обхватываю ладонями ее щеки и ласкаю нежную кожу. Вероника сглатывает, потом высовывает язык и облизывает свои губы. Она делает глубокий вдох, как будто ей тоже трудно сдерживать сердцебиение. Энергия накапливается в воздухе вокруг нас, настолько мощная, что практически потрескивает.

– Вот и все, что есть между нами, – шепчет она. – Нас влечет друг к другу. И это притяжение работает, и работает хорошо. А ты путаешь его с эмоциями.

– Вовсе нет, – тихо отвечаю я. – Я люблю тебя.

– А тебе не следовало бы.

– Но я люблю.

– Но ты не должен… – Вероника отступает назад, стряхивая мое прикосновение.

– Почему? – Я разочарованно провожу рукой по волосам. – Ты очень умная и такая забавная, и я очарован всеми твоими причудами. Ты любишь жизнь, не судишь, и ты так чертовски красива, что на тебя больно смотреть. Я все время думаю о тебе: когда просыпаюсь, перед тем как лечь спать. Я мечтаю о тебе. Я с нетерпением жду встречи с тобой, поэтому не понимаю, почему мне должно быть все равно.

– Потому что я умираю! – она кричит.

– Ты этого не знаешь. Ты сказала, что опухоль небольшая, но ты в порядке!

– Я солгала! Опухоль растет. Мои головные боли усилились, мои симптомы усилились, и ты знаешь, что я вижу свою маму! Это ненормально. Даже для меня. Я хочу, чтобы она была настоящей. Мне нужно, чтобы она была настоящей, но я не дура. Я знаю, что это может значить. Я знаю, что умираю.

Ее слова эхом отдаются в поле и в моей душе.

Она сказала это вчера вечером, но я понял это еще до ее шепота. Тем не менее я все еще пытался обмануть себя, но это так. Признание – это сокрушительный груз, это веревка, привязанная к моей лодыжке, которая застряла на дне карьерного пруда. Влага в уголках ее глаз говорит мне, что она только что произнесла абсолютную правду.

Я не могу дышать и вздрагиваю, борясь с желанием согнуться пополам. Как будто кто-то ударил меня сначала в горло, а потом в живот.

– Мое решение, как справиться с опухолью, – вот почему этот проект так важен для меня. Я хочу показать папе, что, когда придет время, когда опухоль будет прогрессировать, как у мамы, нам не придется проходить через все эти ужасные процедуры. Он может просто позволить мне жить своей жизнью, наслаждаться тем временем, которое у меня осталось, а потом отпустить меня, потому что я не оставлю его одного. Не совсем одного. Если я докажу, что призраки реальны, он поймет, что я все еще буду с ним, только по-другому.

Мои легкие горят, а сердце бешено колотится. Правда. Она была там все это время.

– Мы партнеры по проекту, – зло шепчет мне Вероника, как будто я причина ее злости, – мы останемся партнерами, мы закончим наш проект, и, поскольку ты не можешь сдерживать эмоции, мы не вместе и больше не будем целоваться.

– Почему?

– Что почему?

– Почему я не могу быть с тобой?

Ее лицо искажается.

– Потому что ты останешься рядом со мной, вот почему.

Мои глаза расширяются, как будто она не понимает, в чем дело.

– Ну да, это то, что люди делают, когда любят кого-то.

– Это не то, чего я хочу, не со мной.

– Но почему?

– Потому что все должно было пойти совсем не так. Ты не должен был узнать, что я умираю. Мы не должны были влюбляться друг в друга. Мы должны были веселиться, радоваться выпускному классу и создавать миллион воспоминаний. А потом мы должны были закончить школу. Ты должен был поступить в колледж, а я…

– А ты должна была умереть? – заканчиваю за нее. – И я должен был уехать и забыть тебя?

Она пинает траву ногой.

– Это то, что происходит, когда люди покидают этот город.

– Я никогда не забуду тебя! – рычу я.

– Теперь я знаю это и не хочу этого для тебя! Я хочу, чтобы ты жил!

– Неужели ты не понимаешь? Я живу только тогда, когда я с тобой.

– Потому что, может быть, я просто еще один адреналиновый кайф, – настаивает она. – Ты об этом не подумал? Ты больше не хочешь прыгать, поэтому тусуешься со странной девушкой, которая делает странные вещи, чтобы получить кайф, поэтому тебе не нужно сталкиваться с тем фактом, что твоя мама алкоголичка и что ты позволяешь ей продолжать идти по этому пути!

Моя голова дергается, словно мне дали пощечину.

– Что ты сказала?

Вероника смотрит вниз, словно ей стыдно, словно ей грустно.

– Твоя мама больна, и это убивает тебя.

– Она в порядке, – говорю я, но слова кажутся пустыми, и я не понимаю растущего во мне гнева, – ты не знаешь, о чем говоришь.

– Ты прав, я не знаю, но это кажется очевидным.

– Она же не пьяница! – кричу я. – Алкоголики пьют все время, а моя мама трезва всю неделю. Да, она много пьет, но она не пьяница! Это не так!

Вероника поднимает руки вверх, показывая, что отступает. Я громко ругаюсь и провожу рукой по волосам. Это совсем не то, чего я хотел, – словесный поединок на повышенных тонах с девушкой, которую я люблю.

– Ты и я, – шепчет она, – мы уже прошли свой курс.

Мне кажется, что моя грудь раскалывается пополам.

– Пожалуйста, не делай этого.

– Я ничего такого не делаю. Мы же партнеры по проекту. Друзья. Это даже больше, чем в прошлом году.

– Но я люблю тебя, – упрямо говорю я.

Она поднимает голову и встречается со мной взглядом.

– И я делаю это, потому что тоже люблю тебя. Я эгоистично позволила этому начаться. И была слишком эгоистична, чтобы остановить. Я больше не могу быть эгоисткой. И не собираюсь бороться с опухолью. Я умру, и поэтому не могу позволить тебе разорваться на части, не ради меня.

– Я сейчас разрываюсь на части.

– Не так, как если бы ты остался.

Я делаю шаг к ней, вторгаясь в ее пространство, и она снова опускает голову.

– Пожалуйста, – шепчу я. Это молитва, мольба, – не делай этого.

Она качает головой, а когда поднимает на меня глаза, в них стоят слезы.

Ее глаза… мое сердце разбивается вдребезги. Я обхватываю ее руками, и она падает в мои объятия. Мы держимся друг за друга, цепляемся, отчаянно пытаясь выжать максимум из последних нескольких минут.

– Я люблю тебя, – мой голос срывается, и я сжимаю ее еще крепче.

– Я тоже тебя люблю, – шепчет она мне в грудь.

Вероника поднимает голову и позволяет своим пальцам скользить по моей руке и шее. Она слегка приподнимается, и я наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать. Ее сладкий вкус смешивается с солеными слезами, и я отдаю всего себя. Умоляя ее передумать, давая ей понять, как сильно я переживаю.

Она отстраняется, и это убивает меня, я не хочу отпускать ее. Вероника пристально смотрит на меня какое-то мгновение, как будто хочет снова броситься в мои объятия, но потом поворачивается на цыпочках и уходит. В лесную чащу, подальше от меня, туда, где скрылись Лахлин и Кравиц.

Любовь к Ви требует жертв. Вот что сказал Кравиц.

Вероника умирает. Ее опухоль растет, и она умирает. Нож этой истины режет меня так глубоко, что боль ослепляет. Что-то тут не так. Мир становится ярким только благодаря Веронике. Без нее здесь будет темно, как в полночь.

Радость. Вероника – это жизнь и радость.

Мир кажется туманным, и моему ошеломленному мозгу требуется мгновение, чтобы перестроиться. Я моргаю, чтобы рассеять путаницу, вернуть себе концентрацию. Чтобы заставить небо нависать надо мной, почувствовать землю под ногами, чтобы все снова стало правильным. Я моргаю во второй раз, мое зрение проясняется, но мир не становится прежним. Не таким, как следовало бы.

Небо все еще голубое. Мои обутые в кроссовки ноги касаются твердой земли. Трава и деревья все еще на месте, но все по-другому. Вероника жива, но в любой момент может умереть… и она не будет препятствовать тому, чтобы это случилось.

Странное покалывание в моих венах, эта невероятная потребность сдернуть ее с железнодорожных путей, когда приближается мчащийся поезд, но затем мои легкие сжимаются. Вот в чем проблема. То, что она пыталась мне сказать: нет никакого способа сойти с рельсов, только возможность замедлить поезд. Смерть неизбежна, вопрос лишь в том, насколько долгим и болезненным будет столкновение.

Прохладный осенний ветерок обдувает мою кожу. Это чувствуется хорошо после того, как долго стоял на теплом солнце. Я смотрю на волоски на своей руке, наблюдаю, как они поднимаются и опускаются от легкого порыва ветра. Забавно, что я никогда раньше не замечал, как шевелятся эти волоски, и даже не задумывался о том, как ощущается ветер на коже… или солнце… или то, как этот момент похож на падение.

Я оглядываюсь – деревья уже не зеленые. Смесь желтого, красного и оранжевого начинает вторгаться в зелень, и тогда я замечаю сухие листья. Те, что не выдержали жестокой летней жары. Те, что не пережили остальных. Увядший коричневый лист падает с ветки на землю. Он больше не будет зеленым или не станет желтым, оранжевым или красным.

Слева раздается шорох, и Кравиц прислоняется плечом к дереву, наблюдая за мной.

– Вот почему она ускоряет праздники, – говорю я, и мой собственный голос звучит как чужой. – Она пытается прожить их как можно больше, прежде чем умрет.

Он кивает, затем смотрит в сторону. Я потираю затылок, и это не помогает мне избавиться от моего нового зрения, но я не уверен, что хотел бы этого.

Любовь к Ви требует жертв.

Эти слова – призрак, шепчущий в моем мозгу. Назарет был прав в том, что я не понимал раньше, но теперь, с этими новыми глазами, я понимаю.

Вероника

СОЙЕР: «Я не позволю тебе оттолкнуть меня».

Я: «Я не отталкиваю тебя. Мы остаемся друзьями. Так будет даже лучше».

СОЙЕР: «Только не для меня. Я не боюсь».

Я стою на крыльце, и мой позвоночник выпрямляется. Он не испугался. Говорю это так, как будто я испугана.

Я: «И я тоже».

Я ожидаю моментального ответа, но ничего. Тишина. Как будто он сказал все, что хотел. Как будто это заявление было последним словом в споре, когда я только приготовилась к бою.

Но он не испугался. Как будто он вообще не понимает, чего тут бояться.

Я: «Я не боюсь».

Ему нужно было окончательно это объявить, но каким-то образом второе сообщение заставляет часть моей уверенности в себе улетучиться. Сомнение шепчет в моей голове: неужели я боюсь?.. Но чего? Потерять его? Потерять маму? Смерти? Я боюсь умереть?

Не желая больше думать об этом, я прохожу через парадную дверь в фойе и обнаруживаю Глори, сидящую на ступеньках и преграждающую мне путь. Один только ее вид выматывает меня, и я прислоняюсь спиной к двери, закрывая ее.

– Я действительно не в настроении.

– Привет, Ви. Я чувствую запах шалфея.

– Потому что я его жгла. Неужели все злые твари, таящиеся в доме, исчезли?

– Нет, – отвечает она, и мне хочется биться головой о стену. – Они спрятались, но не исчезли, вот почему я могу сидеть здесь. Они все еще разговаривают, нападают, но я чувствую только щекотку внутри черепа.

Не знаю, должна я чувствовать беспокойство или облегчение. Я отталкиваюсь от двери, и Глори встает, когда я поднимаюсь по лестнице и впускаю нас в квартиру. Она садится на середину дивана и похлопывает по месту рядом с собой. Я присоединяюсь к ней и в тысячный раз жалею, что рядом со мной не сидит моя мама, что я физически не ощущаю ее присутствие. Я порвала с Сойером, и каждая частичка меня болит. Хочется, чтобы мама меня обняла, почувствовать ее прикосновения. Мне нужны ее заботливые слова.

Я оглядываю гостиную, особенно кресло у окна, и мой желудок сжимается от того, что она пропала.

– Как ты думаешь, как прошло очищение? – спрашивает Глори.

– У меня сильно болела голова, а потом я порвала со своим парнем. Так что, думаю, это зависит от того, как ты относишься к нам с Сойером. Я, например, раньше чувствовала себя хорошо, а теперь опустошена.

Глори окидывает меня медленным оценивающим взглядом.

– Почему ты порвала с Сойером?

Я пожимаю плечами.

– Это из-за твоей опухоли?

Я встречаюсь с ней взглядом и снова пожимаю плечами.

– У тебя такая дурная привычка, – говорит Глори.

Это привлекает мое внимание.

– Какая?

– Отталкивать людей.

– Я думаю, что ты ошибаешься. Это люди отталкивают меня.

– А как насчет Лео?

– Он тот, кто ушел.

Как и моя мама, Глори заправляет локон мне за ухо. Скучая по материнской ласке, я склоняюсь к ее прикосновению. Это не мама, не то же самое, но больше, чем то, что у меня сейчас есть.

– Мне любопытно, – говорит Глори, – когда же ты перестанешь принимать решения, основанные на смерти твоей матери?

Я отшатываюсь от нее.

– Я этого не делаю.

– Мне кажется, ты только что намекнула, что рассталась с Сойером из-за своей опухоли.

– Ты не понимаешь Сойера, и ты не понимаешь, каково это – смотреть, как кто-то умирает. Я знаю, потому что видела, как умирает моя мама. И я не хочу этого для него.

– Значит, чтобы спасти людей, которых ты любишь, от душевной боли, ты выбираешь то, что считаешь быстрой смертью?

– Да, – говорю я и тут же смущаюсь, – но вообще я не выбирала смерть.

– Бог знает, что у тебя на сердце, Ви. Нет смысла скрывать то, что он уже видел. Он посылал ангелов, чтобы поговорить со мной о тебе. – Глори смотрит на меня так же, как она смотрит на клиентов, когда утверждает, что читает их ауры. – А что, по-твоему, выбрала твоя мама?

– Медленную смерть, – говорю я.

Глори оглядывает гостиную, и мою кожу покалывает от того, как ее взгляд задерживается на подоконнике. Мамы там нет. По крайней мере, я ее не вижу, и все же меня охватывает чувство вины.

– Почему ты позволяешь своей матери преследовать тебя?

Во рту пересыхает, голова кружится, и я отчаянно пытаюсь найти маму в комнате, но ее нигде нет. О боже, а что если, сжигая шалфей, я достаточно напугала других духов, чтобы Глори теперь почувствовала мою мать? Если она увидит ее, то заставит уйти. Я знаю это абсолютно точно.

Глори кладет обе руки мне на щеки и заставляет сосредоточиться.

– Ты должна научиться отпускать мертвых, иначе они утащат тебя за собой в смерть. И ты это прекрасно знаешь. Ты не можешь позволить смерти остаться в твоей жизни.

Вот почему я отказываюсь входить в дом, не получив ничьего разрешения. История, которую я слышала однажды, будучи ребенком, осталась со мной навсегда. Вампирам нужно дать разрешение, иначе они не смогут войти в дом. Вампиры – это смерть, и смерть не может войти, если вы не позволите ей. В течение многих лет я задавалась вопросом, не слишком ли легко моя мать приняла смерть? Или, может быть, она каким-то образом сделала это, сама того не зная.

Это заставляло меня с опаской относиться к тому, кого я впускаю в свою жизнь, какое воздействие другие могут оказать на меня без моего ведома. Это также заставляло меня бояться заботы других.

Я качаю головой от этой мысли. Глупо, я знаю, но это страх, который проявился в детстве и только возрос, когда состояние моей матери ухудшилось.

– Пока ты позволяешь своей матери медлить, она будет преследовать каждое твое движение, каждое решение и каждый поступок.

Влага обжигает мне глаза.

– Но я люблю ее.

– Я знаю, что это так, но держать ее так близко – значит не давать тебе жить.

Я вздрагиваю, и Глори опускает руки. На лестнице раздаются тяжелые шаги, и слышно, как папа насвистывает одну из своих любимых песен. Как только он откроет дверь, мы с Глори сделаем вид, что у нас никогда не было этого разговора, который в равной степени волнует меня и пугает.

– Я и так живу.

– Понимаешь ты это или нет, но ты приняла те же решения, что и твоя мать: медленная смерть. Все, что я видела в течение многих лет, – это девушку, готовящуюся умереть. Это не жизнь, а смерть. Я не вижу здесь живой девушки. Только девушку, которая боится своего будущего.

Сойер

Пятница, 8 ноября:

Все по-старому. Лечат и лечат, а потом прописывают еще какое-нибудь лечение.

Сегодня днем мы с Идой и Тилли отправились на прогулку. То есть мы прокатились до дома Рэя Брука, а потом пошли повидать Гарри Брауна. Джимини, дневник, он выглядит просто ужасно.

Скольких людей, которые умерли в больнице, Эвелин знала? И как она с этим справлялась?

Глухой удар, затем звук чего-то тяжелого в гостиной. Мои глаза распахиваются, и я резко вскакиваю, увидев перед собой чью-то фигуру.

– Сойер, – раздается тихий дрожащий голос, и кто-то легонько постукивает меня по руке. Столь необходимый прилив адреналина проходит через меня, и кайф почти так же хорош, как после прыжков. – Сойер, проснись. Тебе нужно найти маму.

Моя сестра прижимает свою куклу-русалку к груди и гладит ее так быстро, что я боюсь, как бы она не выдрала ей все волосы. Вынимаю наушник из своего правого уха, так как левый, должно быть, выпал в какой-то момент, затем кладу свою руку поверх ее, чтобы остановить безумные ласки. Быстрым движением я поднимаю Люси и усаживаю ее рядом на матрас, который все еще не обрел статус кровати.

– Я же говорил тебе, что мама тусуется с друзьями.

По правде говоря, я не знаю, где мама. Прошлой ночью она пряталась от нас в своей комнате и даже не потрудилась зайти к Люси и уложить ее спать, она не вышла даже после того, как я уснул.

Мама не отвечала на мои сообщения, не отвечала на мои звонки, и, похоже, ей было наплевать, что я сегодня прогулял школу. Между моим горем из-за Вероники и моими беспокойством и гневом из-за мамы, я, как снаряд, готов был взорваться, но я смог остаться дома и удержаться от прыжка, потому что Люси нуждается во мне, и я держусь за это изо всех сил.

– Тебе опять приснился кошмар? – мой голос надтреснутый, слабый. Мне незачем смотреть время на мобильном. Люси превратилась в часы, которые будят меня ровно в полночь. По крайней мере, она не кричит, как маньяк. Может быть, она и не напугана до смерти, но мне не нравится, как она трясется, словно чертов кролик перед волком.

– Чудовище вернулось, и оно было огромным. – Ее нижняя губа дрожит, и она вытирает глаза, когда они наполняются слезами. – Он стоял возле двери моей комнаты, потом вошел и стал похожим на тень. А потом он ушел, проверил твою комнату и направился по коридору к комнате мамы. Ты должен пойти и проверить ее. Он опрокинул лампу.

Чудовище. В доме. Я отталкиваюсь от матраса. Люси снятся кошмары, но я не люблю слушать о тенях и уж точно не хочу слышать о том, как тени опрокидывают лампы. Я хватаю свою бейсбольную биту.

– Оставайся здесь.

Включаю свет в своей комнате, чтобы не оставлять ее дрожащей в темноте, и бросаю ей свой сотовый.

– Если я закричу, ты побежишь наверх к Веронике, хорошо? Там ее папа, и он позаботится о тебе. Скажи им, чтобы они вызвали полицию. Скажи ему, чтобы он оставался там и защищал тебя и Веронику. Ты меня поняла?

Люси душит свою куклу и слишком быстро кивает.

Бита качается в моей руке, когда я захожу в темную гостиную. Щелкаю выключателем, но света нет. Я щелкаю его вниз, а потом снова поднимаю. Ничего. Волосы у меня на затылке встают дыбом, а глаза сужаются. Что-то тут не так.

Если в этом доме кто-то есть, я выбью из него всю дурь, а потом потащу наверх, к Улиссу. Судя по тому, как этот парень угрожал мне глазами только за то, что я мог причинить вред его дочери, я уверен, что он с радостью позаботится о любом ублюдке, который достаточно глуп, чтобы вломиться в этот дом. Бьюсь об заклад, что у него есть болото, в которое он сбрасывает тела людей, которые не так посмотрели на его дочь.

Вспоминая нашу первую ночь здесь, я подношу биту к уху и медленно иду через гостиную. Когда ставлю ногу на пол, меня пронзает жгучая боль. Я отшатываюсь назад и замечаю осколки разбитой лампы. Мое сердце глухо стучит в ушах. Я не слышал, как она разбилась, и это заставляет мою кровь течь быстрее. На мне были наушники. Играла музыка. Как много я не слышал за все то время, пока жил здесь?

– Люси, – говорю я тихим, ровным голосом, изо всех сил стараясь не выдать своих эмоций, – я передумал. Позвони Веронике. Пока ты разговариваешь с ней по телефону, поднимайся по лестнице.

– А как же мама? – ее голос дрожит.

– Я приведу ее, но сначала хочу, чтобы ты оказалась в безопасности.

Люси делает то, что я прошу, мой мобильник у ее уха, лицо Вероники на экране вызова. Она бежит по комнате, входная дверь распахивается с такой силой, что отскакивает от стены, и я иду за сестрой, чтобы проследить, как она пробежит по фойе, а затем вверх по лестнице.

Я медленно иду на кухню, оглядываю пустую комнату и крадусь по коридору в поисках мамы. Из-за закрытой двери доносится музыка. Это медленная песня со смешанным ритмом и жутким глубоким голосом. Я наклоняюсь вперед, кладу руку на ручку, и она вибрирует под моей кожей от басов.

– Мам.

Прислушиваюсь в течение нескольких ударов бита и что-то слышу. Ее голос. Ворчание, как будто она мучается от боли, а потом говорит мужчина. Грубо, требовательно, и что-то опасное вспыхивает в моей груди. Я бью кулаком в дверь, держа биту у уха, готовясь к удару. Какой-то мужчина прижимает маму к кровати, удерживая ее руками.

– Слезь с нее!

– Сойер! – Мама задыхается, когда мужчина скатывается с нее. Ее светлые волосы в беспорядке падают на обнаженные плечи. Она хватает простыню и прикрывает свое обнаженное тело. Мужчина с волосатой грудью хватает подушку и кладет ее на то место, которое я не должен видеть.

Мой мозг бьется в конвульсиях, как DVD, застрявший в проигрывателе.

– Что за черт…

– Что ты тут делаешь? – мама кричит, и ее гнев подпитывает мой.

– Что я здесь делаю? Что я делаю? А это кто?

Мама подтягивает простыню повыше и небрежно тянется к колонке на прикроватном столике. Она тыкает в кнопку раз, другой и, наконец, с третьей попытки попадает. Мне становится жутко холодно, когда я опускаю биту.

– Ты что, пьяна?

– Я выпила, – говорит она.

Выпила?

– Сегодня же вечер понедельника. Будний день. Кстати, а где ты была сегодня? Неужели выпивка отняла у тебя всю чертову ночь? Так вот с кем ты была, пока я заботился о твоей дочери?

– Убирайся отсюда, Сойер, – мама выплевывает мое имя.

– А где ты взяла выпивку? – требую я ответа. – Потому что ты не ходила по магазинам. Ты выпила все, что было в доме, в пятницу.

Мама приподнимается на коленях, все еще завернутая в простыню, и кричит, брызжа слюной:

– Убирайся!

Ерзая на кровати, волосатый ублюдок, который только что был на моей маме, тянется к своим штанам. Он перестает двигаться, когда мое раздраженное внимание переключается на него.

– Откуда ты ее знаешь?

– Не отвечай.

Мама вытирает нос, и это значит, что она вот-вот расплачется.

Я снова подношу биту к уху, и он, без сомнения, прекрасно понимает, что я без проблем размахнусь и ударю его.

– Откуда ты ее знаешь?

Его руки дрожат, когда он пытается надеть штаны, но он тоже пьян. Этот потный парень средних лет с пивным животом только что был на моей матери, и это ощущается как пинок в живот, когда я замечаю золотое кольцо на его левой руке.

– Откуда ты ее знаешь?! – ору я.

– Из бара. Мы встретились в баре.

– Когда?

Он смотрит на мою маму, ожидая ответа, подтверждения, но я веду это шоу. Не она. Я делаю шаг к нему, и он карабкается обратно на кровать, пока не ударяется о стену.

– Сегодня. Мы встретились сегодня вечером.

– Сколько раз она ходит в бар и цепляет таких мужчин, как ты?

– Я… Я не знаю. – Он снова смотрит на маму и, когда я начинаю двигаться вперед, вскидывает руки для защиты. – Много. Она там часто бывает, но я впервые поехал с ней домой.

Он – впервые. Сколько ночей после того, как Люси засыпала и я отключался с наушниками в ушах, это происходило? Монстры. Это моя мама приводила домой монстров. Я указываю битой на дверь.

– Убирайся.

– Ты не можешь сказать ему убираться. Я же твоя мать!

– Да, и ты в этом полный отстой!

Мужчина хватает свою рубашку, ботинки и забывает носки.

Должно быть, только одна извилина у него работает, потому что он в спешке убегает.

– Я взрослая женщина! – она кричит на меня. – Я имею на это право!

– Имеешь право уехать посреди ночи? Даже не сказав нам куда? На это ты имеешь право? Как часто ты это делаешь, мам? Сколько раз ты приводила незнакомых людей в наш дом посреди ночи, напившись до чертиков, чтобы трахнуть какого-нибудь парня, пока Люси спала в своей комнате? Что за мать приводит в наш дом такую опасность?

Все, о чем я думал в течение нескольких месяцев, обрушивается на меня с треском.

– А деньги, мам? Было ли это действительно просто ошибкой, или ты пропила их? Это папа лжец или ты? Он присылал чеки на алименты, а ты мне врала об этом, не так ли?

Мама поднимает колонку, швыряет ей в меня, но я пригибаюсь, и она разлетается на куски, ударившись о стену.

– Вон!

С удовольствием. Я бросаю биту в стену, и она оставляет дыру в гипсокартоне.

Вероника

Люси плотно завернулась в одно из моих одеял и сидит у меня на коленях. Не в силах заснуть после разговора с Глори, я ответила на его звонок сразу же. Мое сердце пропустило удар. Я бросила Сойера, а этот единственный звонок заставил меня захотеть вернуть все обратно. Но в трубке я услышала испуганный голос Люси, за которым быстро последовал стук в дверь.

Папа не слушал ее мольбы о том, чтобы он остался с нами. Он спустился по лестнице прежде, чем я успела обнять Люси. Кроме того, что он кричал мне, чтобы я оставалась здесь, и что все под контролем, я больше ничего не слышала ни от него, ни от Сойера. Каждая проходящая секунда была отмечена учащенным сердцебиением.

Дверь в нашу квартиру открылась, и мы резко повернули головы в ту сторону. Первым вошел папа. Его усталые глаза встречаются с моими, и я молча благодарю Бога за то, что с ним все в порядке. Он отступает в сторону, и в комнату входит Сойер. Это Сойер, но не Сойер. В его глазах нет ни радости, ни улыбки, полной жизни. Он мрачен и выглядит так, словно постарел. На плече у него набитый рюкзак, а в руках такая же набитая спортивная сумка.

Люси соскальзывает с моих колен, когда я встаю. Еще один удар сердца, но на этот раз такой болезненный, что я хватаюсь за грудь.

– Что случилось? Почему ты собрал вещи?

Сойер падает на колени и протягивает руки, чтобы поймать Люси в объятия. Они обнимаются, как два человека, которые побывали на войне и видели ужасное. Они обнимаются так, словно это единственная причина, по которой они еще дышат. Они обнимаются как брат, любящий сестру, и сестра, любящая брата.

Он целует ее в щеку и отпускает, а она обхватывает обеими руками его руку, когда он встает.

– Спасибо, – говорит он моему отцу, и папа кивает. Я видела этот жест от него, только обращенный к людям, которых он глубоко любит.

– Я имел в виду то, что сказал: вы с Люси здесь желанные гости.

– Знаю, но мне нужно побыть одному. Я… – Сойер кажется маленьким и потерянным. – Мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Это предложение без срока годности.

Теперь очередь Сойера кивнуть, и он тянет Люси за руку, после чего они уходят. Я теряю способность дышать. Он уезжает бог знает куда по непонятной мне причине, даже не взглянув на меня.

Шок настолько сильный, что мне требуется больше времени, чем нужно, чтобы сдвинуться с места. Он уже ушел. Сойер ушел. Я бегу через комнату, игнорируя призывы отца дать ему время, спускаюсь по лестнице и выхожу за дверь.

Сойер склонился над задним сиденьем своей машины, припаркованной у обочины, и пристегивает Люси ремнями безопасности. Когда он встает и закрывает дверь, я наконец обретаю дар речи.

– Сойер!

Он оборачивается и смотрит на меня так, словно я дух в ночи, который он не может поверить, что видит. Мы пристально смотрим друг на друга. Его светлые волосы кажутся серебряными в лунном свете, и это он призрак, затерянный в мире, которого он, кажется, не понимает.

– Что все-таки произошло? – спрашиваю я.

Он качает головой и отводит взгляд. В груди болит от его печали.

– Куда ты? – спрашиваю я.

– Не знаю, – его голос срывается, – на сегодня останемся в отеле, думаю. Может, завтра поеду к Сильвии. Я… Я еще не знаю.

– Сойер… – шепчу я, не зная, что еще сказать.

– Ты порвала со мной, – говорит он, и в его голосе слышится резкость. – Ты порвала со мной, потому что я люблю тебя. Ты отталкиваешь меня, и я не понимаю почему.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы скрыть боль от его правды, но это не помогает.

– Я все понимаю.

И мне так хочется сказать ему, что я была неправа. Что я ошибаюсь. Что его сообщения заставили меня усомниться в правильности своих решений и что слова Глори потрясли меня. Я хочу быть эгоисткой и вернуть все назад, но не могу. Не тогда, когда случилось нечто такое, что разорвало его в клочья. Я не могу добавить дополнительное бремя к его и без того тяжелому весу.

– Я хочу прыгнуть, – Сойер трет лицо руками, – мне так хочется прыгнуть.

Не в силах больше выносить его агонию, я спотыкаюсь, иду вперед и искренне благодарю Бога за то, что он ждет, когда я подойду. Я крепко обнимаю его, как будто могу выдавить всю боль.

– Я люблю тебя, Сойер. Клянусь тебе, я люблю тебя.

Я смотрю на него снизу вверх, он обхватывает мою голову руками и целует. Его губы такие теплые, движения – мягкие, как шепот, а эмоции – сильные, как молитва. Поцелуй заканчивается, едва начавшись, и Сойер исчезает. Отойдя от меня, он обходит машину спереди и, больше не взглянув на меня, садится на водительское сиденье, заводит машину и уезжает.

Я стою там, скрестив руки на груди и сдерживая себя, когда понимаю, что Глори, возможно, права. Я умираю, но не от своей опухоли, а от медленного, сокрушительного кровотечения в моем сердце… и я ужасно боюсь.

Сойер

Воскресенье, 10 ноября:

Сегодня никаких дополнительных процедур. Не была на лечении совсем.

Я просидела в помещении весь день. Все равно на улице было не очень хорошо.

Сегодня вечером Моррис уехал. Ничего особо важного не обсуждали, но все равно приятно провели время. Ну и дела, дорогой дневник, я просто без ума от Морриса. По-моему, он просто великолепен. Он действительно очень добр ко мне.

Вероника любит меня. Я верю ей и держусь за ее слова, чтобы не упасть.

Сейчас два часа ночи, и Люси крепко спит на двуспальной кровати в единственном приличном отеле нашего маленького городка. Мягкие игрушки, которые я смог засунуть в сумку, стоят на страже, как часовые, возле ее подушки.

Мой мобильный в руке, и я все жду, когда он завибрирует, но мама не пыталась связаться со мной. Ни звонка, ни сообщения, ничего. Сегодня вечером она была пьяна, а это значит, что она, вероятно, потеряла сознание, возможно, в собственной блевотине, так как меня не было рядом, чтобы вымыть ее. Почему я чувствую себя виноватым, не знаю, и это еще сильнее бесит.

Я сижу во внутреннем дворике, и раздвижная стеклянная дверь в комнату приоткрыта примерно на четыре сантиметра, так что я смогу услышать Люси, если она проснется, к тому же шторы открыты, чтобы я мог видеть ее. За моей спиной находится бассейн, который сейчас закрыт, так как не сезон. Если бы в нем еще осталась вода, я бы уже плавал, но он пуст. Как и я.

– Что делаешь, брат? – Нокс поначалу кажется черной тенью, но стоит ему выйти на тусклый свет крыльца, как он превращается в плоть и кровь. Мы пожимаем руки, и он опускается на старый пластиковый стул рядом со мной.

Мальчик-серфер выглядит так, словно я разбудил его в январе во время глубокой спячки. Наверное, так оно и было.

– Извини, что позвонил.

– Не бойся. Быть здесь – это часть моей работы. Когда-нибудь ты вырвешься вперед, станешь чьим-то куратором и сам будешь подрываться посреди ночи.

Я фыркаю.

– Только если встречу другого такого же человека, сильно увлеченного прыжками, как я.

Он достаточно любезен, чтобы посмеяться, но потом становится серьезным.

– Этот человек где-то там, брат, и вселенная заставит ваши пути пересечься. Я просто надеюсь, что ты скажешь «да», чтобы помочь, а не «нет».

И я тоже.

– Единственная причина, по которой я сейчас не прыгаю в карьер, – это то, что я несу ответственность за Люси, – потираю руки и наклоняюсь вперед. – Честно говоря, я думал оставить ее с мамой, чтобы прыгнуть. – Я делаю паузу. – А теперь целый час пытаюсь убедить себя, что ей будет хорошо здесь со мной, так что остаюсь на месте. Я не уйду, но мне очень неприятно, что такие мысли вообще появляются.

– Сосредоточься на позитиве. Ты не оставил ее ни дома, ни здесь. Вместо этого ты позвонил мне, и мы будем тусоваться, пока ты не окрепнешь настолько, чтобы стать самим собой.

– Я не знаю, стану ли когда-нибудь достаточно сильным для этого.

– Ты уже сильный. Все остальные видят это в тебе, просто ты узнаешь об этом последним.

Я снова потираю руки, а затем сжимаю пальцы так крепко, что меня пронизывает боль.

– Я думаю, у мамы проблемы с алкоголем, – эти слова кажутся мне чужими, и какая-то часть меня уже пытается отговорить себя от этой правды, – но она может целыми днями обходиться без выпивки.

– Да, но, когда она выпивает, может ли остановиться?

Она думает, что может, но…

– Нет.

– Алкоголизм проявляется в самых разных формах. Все об этом думают стереотипно: парень в майке-алкоголичке, небритый агрессивный пьяница, который бьет любого на своем пути. Алкоголизм поражает самых разных людей из самых разных слоев общества, и он поражает людей самыми разными способами. Единственное, что мы, алкоголики, имеем общего, – это то, что алкоголь управляет нами. Мы не контролируем его. Даже когда не пьем, он все равно может надрать нам задницы. Я каждый день говорю себе, что нет безопасного решения для меня и алкоголя. И никогда не будет.

Я слышу его слова, почти понимаю их, но это не помогает темному гневу, гноящемуся во мне.

– Мама приводила мужчин в наш дом посреди ночи. Она была пьяной. Одному богу известно, были ли они пьяны. Но я точно знаю, что некоторые из них заглядывали к моей сестре и пугали ее до смерти.

Одна только мысль о том, что эти люди наблюдали за моей сестрой, когда она спала, заставляет мои руки сжаться в кулаки.

– Как ты себя чувствуешь, бро? – спрашивает Нокс.

Я очень устал.

– Я зол.

– И ты будешь злиться, но я скажу вот что. У тебя, как у наркомана, есть одно преимущество.

Сомневаюсь в этом.

– И какое же?

– Ты понимаешь, что значит иметь проблему, болезнь, которую тебе трудно контролировать, и ты знаешь, каково это – отчаяться найти кого-то, кто поймет и простит тебя, когда ты напортачишь. Ты знаешь, как ненавидеть болезнь, но не человека.

Я крепко зажмуриваюсь, и мой затылок ударяется о стену позади меня. Гнев давит на меня с такой силой, что я удивляюсь, почему все еще сижу прямо.

– Не обижайся, но я действительно не хочу этого слышать.

– Если я правильно помню твои истории… – Нокс продолжает так, словно не боится зайти туда, куда мне не хочется никого пускать. – Кто-то в твоей жизни уже показал тебе это.

Вероника.

Она и глазом не моргнула, когда я поделился с ней своим секретом, и она помогла мне, когда я снова хотел прыгнуть.

– Может быть, – говорит Нокс, – просто, может быть, Бог поместил этого человека в твою жизнь, зная, что придет время, когда ты понадобишься, чтобы вернуть ту же поддержку кому-то другому.

Я резко поворачиваю голову в его сторону, когда ярость пронзает меня насквозь.

– Разве ты не слышал, как я сказал, что мама приводила незнакомых мужиков в наш дом посреди ночи? Что кто-то из этих людей прокрался в спальню моей сестры? Что ее крик – единственное, что могло защитить ее? Или ты пропустил мимо ушей тот факт, как мама лгала мне о деньгах?

– Ты злишься? – спрашивает Нокс.

– Злюсь? Я в ярости.

– Хорошо. Тогда, может быть, ты перестанешь позволять ей делать это и окажешь какую-то помощь?

Я морщусь.

– Не я вливаю алкоголь ей в глотку.

– Ты вмешиваешься и убираешь за ней, а потом играешь ее роль, когда она не может.

– Она моя мать, – выплевываю я. – А вон там моя сестра. И что же мне теперь делать? Бросить их?

– Нет, – медленно произносит Нокс, – но тебе нужно начать смотреть на то, как ты справляешься со своими отношениями. Так же, как я должен был оценить свои отношения с родителями. Делаю ли я то, что сделает их счастливыми, или я делаю то, что поможет им стать лучше? Мы хотим, чтобы люди, которых мы любим, были счастливы, но есть разница между мгновенным удовольствием и долгосрочным счастьем. Долгосрочное счастье значит, что вы делаете вещи, которые не заставляют их чувствовать себя хорошо сейчас. Но окупятся потом.

Я смотрю на пустой бассейн и пытаюсь представить, как бы он выглядел с мерцающей водой.

– Я так долго заботился о ней, что не знаю, как остановиться.

– Тебе нужно найти свой голос.

Я качаю головой, ничего не понимая.

– Каков первый шаг на собрании созависимых и анонимных алкоголиков?

– Признать, что мы бессильны перед алкоголем и что наша жизнь стала неуправляемой.

– Ключевое слово для тебя сейчас – «признать».

Разочарование пробегает по моей спине.

– Да, я это признаю.

– Не мне, ты должен сказать всему миру. Один из самых больших пороков алкоголизма – это молчание. Скольким еще людям ты рассказал о своей маме, кроме меня?

=Никому.

Говорить людям.

Моя мать – алкоголичка.

=Поверят ли они мне?

Может быть.

=А может, и нет.

Но мне нужно начать жить для себя.

Вероника

СОЙЕР: Я не прыгал. Подумал, ты будешь волноваться».

Я: Я волновалась. Я рада, что ты написал мне, и рада, что ты не прыгнул. Как твои дела?»

СОЙЕР: «Моя мама – алкоголичка».

Я: «Мне очень жаль».

СОЙЕР: «Я знаю».

Я: «Я люблю тебя».

СОЙЕР: «Я люблю тебя».

Я: «Я не хочу тебя отталкивать».

СОЙЕР: «Тогда не отталкивай. Мне надо идти. Я напишу тебе, когда смогу».

Мы переписывались сегодня утром, а потом я пошла в школу без него. Сильвия храбро покинула своих друзей за обедом, чтобы посидеть со мной. Все уставились на нас, и многие обсуждали это событие. Я же решила, что мы друзья, раз она вела себя так, будто ей наплевать на чужое мнение, и села со мной.

– Ты знаешь, что происходит с Сойером? – спросила она. – Его нет в школе, и он не отвечает на сообщения. Более того, его телефон отключен. С прошлой весны он изменился. Мы с Сойером, конечно, не всегда сходимся во взглядах, но он мой друг, и мне не все равно.

– Кое-что я знаю, но не все.

– Может быть, ты расскажешь мне то, что знаешь?

Мне бы очень этого хотелось, но я ему предана.

– Это его дело – рассказывать.

Сильвия недовольно поджимает губы, но отвечает:

– Что ж, я могу понять. И уважаю тебя за это. Ты можешь хотя бы сказать мне, в порядке ли он?

Мне хочется сказать, что с ним все хорошо, потому что именно так поступают люди, но мне… надоело врать.

– Нет. Ему нужны его друзья.

– Тогда хорошо, что у него есть мы. – С полным подносом еды в руках Мигель опускается рядом с Сильвией.

– Вы ему действительно нужны, – соглашаюсь я.

Лицо Мигеля искажается, когда он встряхивает шоколадное молоко.

– Я же сказал «мы», амига[16]. Если только ты не планируешь свалить.

Сильвия и Мигель смотрят на меня, ожидая ответа. Я правда планировала свалить.

– Я с вами.

С вами… Не отталкиваю…

Это странное чувство. Немного пугающее. Немного волнующее. И теперь мне немного грустно, что Сойера не было рядом, чтобы испытать это со мной.

– Как прошел твой день? – папа вытаскивает меня из мыслей, ставя на стол гамбургеры и картофель фри, которые он приготовил на ужин.

– Нормально.

Папа сидит и ничего не говорит, когда я кладу свой мобильный рядом с тарелкой, но смотрит на ноутбук, который я только слегка отодвигаю. Он знает, что я надеюсь на звонок или сообщение от Сойера, но ему не нравится, что я делаю уроки во время ужина.

– Есть новости от Сойера? – спрашивает он.

– Никаких новостей с утра, – я наливаю себе в тарелку кетчуп, хотя совсем не голодна. – Как ты думаешь, мне следует написать ему или подождать, пока он сам напишет мне?

Папа откусывает огромный кусок от своего бургера и не спеша жует его.

– Как парень, я бы сказал, дай ему время и пространство.

– Но что если он застрял в своей собственной голове, в своих мыслях и нуждается в поддержке?

Папа кладет бургер на стол.

– Твоя мама была хороша в этом. Она всегда знала, когда мне нужно пространство, а когда – нет.

– А как я узнаю, когда ему нужно, а когда нет?

– Я никогда не был силен в эмоциональных делах, орешек. Знал только, как любить твою маму.

– И меня, – добавляю я, – еще ты любишь меня.

Папа ничего не говорит, просто смотрит в свою тарелку.

– В такие моменты мне хочется, чтобы она была здесь. Она бы лучше вела тебя по жизни.

Так ли это? Могла бы она направить меня к лучшей жизни?

Мама преследует меня.

Мама выбрала медленную смерть.

Глори говорит, что я выбираю то же самое.

Режущая боль пронзает мой череп, и я содрогаюсь, но заставляю себя сделать это незаметно, чтобы сидеть прямо. Папа отрывает взгляд от тарелки и смотрит на меня орлиным взором.

– Ты в порядке? Мне показалось, что ты дрожишь.

– По-моему, тебе мерещится всякое. Когда ты в последний раз проверял свое зрение? – Я ненавижу то, что мне стало легче врать. Папа слишком долго смотрит на меня, а потом снова принимается за еду.

Мама сидит на подоконнике, и с тех пор, как Глори вчера уехала, не уходит оттуда. Она не разговаривает со мной. Но, с другой стороны, я тоже не пыталась с ней заговорить.

Я не выбираю медленную смерть. Я выбираю полноценную жизнь. Глори ошибается. Я знаю, что это так. Мама наклоняет голову, как будто она марионетка на веревочке. Абсолютно никаких эмоций не отражается на ее лице, и я вздрагиваю, а затем быстро отвожу взгляд. Мои щеки горят, потому что мне стыдно, что мама меня напугала.

Я расчесываю рукой свои кудри и слегка дергаю их, глядя на слова на экране компьютера. Большинство из них написаны неправильно, и под ними красные волнистые линии. Но я не могу понять, что сделала не так.

Что же сегодня не так с моим мозгом?

– Тебе не холодно? – спрашивает папа, снова откладывая свой гамбургер, и присаживается на краешек стула. У меня пересыхает во рту, когда я узнаю это его выражение лица – он чувствует запах крови.

Мой сотовый звонит, и я выдыхаю, благодарная небольшому отвлечению. Я проверяю его, надеясь на сообщение от Сойера, но это Сильвия.

СИЛЬВИЯ: «Я хотела сказать тебе, что Сойер только что подъехал, и сегодня у мамы девичник у нас дома. Лучше молись. Я думаю, что ситуация вот-вот станет напряженной».

Сойер

Суббота, 9 ноября:

Сегодня лечение заняло полдня. Меня лечили до 11, а потом я вернулась и пошла на службу.

Горло у меня болит, как всегда. Я не знаю, что буду делать, если так пойдет и дальше.

Я тоже не знаю, что буду делать, если моя жизнь так и будет продолжаться.

Сильвия открывает входную дверь прежде, чем я успеваю постучать или позвонить.

– Хей.

Я засовываю руки в карманы брюк цвета хаки. Они не выглажены, как обычно. Все в складках от и до. Но такова жизнь, и она тяжела.

– Хей.

Она выходит в свой каменный внутренний дворик, оставив дверь слегка приоткрытой.

– Что с тобой происходит? Твоя мама сейчас на кухне сходит с ума из-за того, как ты был угрюм. И, что самое странное, похоже, она даже не знает, что ты сегодня не ходил в школу. Ты в порядке? И где Люси?

– Люси сейчас с подругой, и мне нужно поговорить с мамой.

– О’кей. Сейчас я ее позову.

Она ничего не понимает.

– Нет. Мне нужно поговорить с ней при всех. Я сам подойду.

Сильвия протягивает мне руку.

– Тебе нужна поддержка в виде друга, стоящего за твоей спиной?

Это те же самые слова, которые я сказал ей, когда она решила совершить каминг-аут. Новость Сильвии, которой она поделилась со своей семьей много лет назад, была хорошей новостью. Самым страшным было то, как отреагируют все остальные.

– Мои новости не очень хорошие. – Я надеюсь, что в конце концов выскажусь, но в моих словах не будет никакой радости. – Ты не знаешь, что я собираюсь сказать. В конце концов, ты можешь выбрать ее сторону.

– Мне нравится твоя мама, – говорит Сильвия, – но ты мой друг. Я всегда была твоим другом. Точно так же, как ты был моим. Что бы ты там ни говорил, я никуда не уйду.

– А что если я скажу тебе, что прыгал с края карьера в воду ради адреналина? И что это моя проблема? – я так чертовски подавлен, что часть меня может убежать, если она отвергнет меня.

Сильвия изучает меня дольше, чем мне хотелось бы.

– Я бы сказала, что это более вероятное объяснение твоей сломанной руке, чем та слабая отговорка про бассейн.

Это правда.

– Когда все успокоится, мне нужно будет поговорить с вами. С тобой и Мигелем.

– Не могу дождаться того, чтобы послушать. – Она делает паузу. – Мигель здесь. Мы были в моей комнате. Кроме мам, здесь больше никого нет. Это все из-за твоих прыжков, поэтому ты здесь? Почему ты пропустил школу и почему твоя мама так расстроена?

Я отрицательно качаю головой.

– Мне бы не помешал друг, но я пойму тебя, если ты в конце концов выберешь мою маму.

Она протягивает мне руку.

– Я же сказала тебе, что буду с тобой. И может быть, в конце всего этого я выберу вас двоих.

– Я всем расскажу, что мама – алкоголичка. Я прикрывал ее в течение многих лет и больше не буду этого делать.

Шок, отразившийся на лице Сильвии, тянет на все десять баллов, но она быстро приходит в себя.

– О’кей. – Она кивает, словно соглашаясь с чем-то в своей голове. – Вау. Это очень важно, и мы пройдем через это вместе.

Сильвия берет меня за руку, и у меня внутри все переворачивается, когда я слышу, как все женщины на кухне смеются.

– А сколько они уже выпили? – Возможно, это была не самая лучшая идея.

– Немного, – Сильвия ведет меня по коридору, – они приехали сюда всего двадцать минут назад. Но… твоя мама была здесь дольше.

А это значит, что она выпила больше, чем немного. Когда я захожу на кухню, мама перестает смеяться, и веселье исчезает с ее лица. Ее глаза лихорадочно блестят, а щеки и нос покраснели – признак того, что она уже хорошо приняла.

Она душа компании, лучшая подруга каждого, и я устал гадать, будет ли она достаточно сознательной, чтобы вернуться домой ночью или лечь в постель. Я так устал, что не могу заснуть, потому что не могу быть уверен, что ее не стошнит во сне. Она потратила деньги, которые были нам нужны. Приводила в наш дом странных людей. Она взвалила на меня огромное бремя. Мама мучила мою сестру, свою дочь.

Мама подвергла нас опасности.

Необузданная ярость проникает в мои вены, заставляя мышцы челюсти дергаться, а затем я замечаю, как мамина рука тянется к бутылке вина. Как реагирует мое тело на краю обрыва.

Мама заболела. Да и я тоже.

Но я верю, что скоро мне станет лучше.

Значит ли это, что она тоже справится?

В комнате воцаряется тишина, когда они замечают, что я стою рядом с Сильвией. Сзади раздаются шаги, а потом Мигель оказывается по другую сторону от меня. Друзья. У меня есть друзья, которые прикрывают мою спину.

– Ты сама расскажешь им, – говорю я маме, – или хочешь, чтобы я это сделал? В любом случае один сегодня все расскажет.

Мама начинает подниматься.

– Прошу у всех прощения. Вот что я имела в виду, когда говорила, что Сойер был в дурном настроении. Нам с ним нужно пойти домой и поговорить наедине.

– А где Люси, мама? – спрашиваю я, и она замирает совершенно неподвижно.

– Ты должен был забрать ее сегодня с балета, но не сделал этого, и не говори мне, что это был мой день, потому что это не так. – Мама моргает. – Ты же ее забрал?

– А где она провела вчерашнюю ночь?

– В своей постели.

– Попробуй еще раз. Вчера мы с ней ночевали в гостинице, но ты ведь этого не заметила, правда? Потому что ты привыкла поздно назначать свои рабочие встречи, так как отсыпаешься после бутылок вина, выпитых накануне вечером, и позволяешь мне позаботиться о Люси утром.

– Сойер, – мама спотыкается о спинку стула Ханны, но тут же прижимается к стене, – только не здесь. Мы не будем говорить об этом здесь.

– Я больше не буду молчать. Если ты не хочешь говорить о Люси, давай поговорим о нескольких бутылках вина, которые ты выпиваешь в одиночестве по выходным.

Мама становится белой как привидение.

– Ты должен остановиться.

– Или мы можем поговорить о выплатах алиментов, о которых ты солгала.

– Сойер! – кричит мама.

– Или мы можем поговорить о том, что случилось прошлой ночью, если ты вообще можешь это сделать. Ты вообще помнишь ее?

Мама запинается, и Ханна встает, чтобы обнять ее за плечи. Сильвия сжимает мою руку, и мне нужна поддержка, но это также и напоминание. Моя мама была первым взрослым человеком в этой комнате, который встал и обнял Сильвию, предлагая ей свое согласие в один из самых трудных моментов ее жизни.

– У тебя проблемы, мама, – я изо всех сил стараюсь говорить мягко, даже когда злюсь. Так невероятно злюсь. – Ты больна. Я все понял. Но ты должна хотеть стать лучше.

– Он лжет, – тихо произносит мама, но во второй раз она говорит громче. – Он лжет. – Теперь она обращается ко мне. – Я знаю, что у тебя были неприятности с отцом, и знаю, что тебе было тяжело влюбиться в девушку, которая умирает от опухоли мозга, но это не дает тебе повода приходить сюда и выдумывать ситуации, в которых ты ничего не понимаешь.

Я крепко зажмуриваюсь, когда Сильвия обнимает меня, а Мигель кладет руку мне на плечо. И оба жеста служат мне напоминанием проглотить гнев, который я хочу извергнуть на нее за то, что она причинила мне боль, и за то, что она продолжает делиться тайной Вероники. Напоминанием, что мои друзья тоже ненавидят то, что она только что сделала.

– У тебя проблемы с алкоголем, – мой голос низкий, полный ярости, но, по крайней мере, я не кричу.

– Да, я пью! Но все пьют! Вот что происходит, когда ты становишься взрослым!

– Только не тогда, когда ты не можешь это контролировать! – наконец кричу я. – Только не тогда, когда забота о тебе становится моей работой. Не тогда, когда ты приводишь в дом незнакомых людей посреди ночи и подвергаешь нас риску.

– У меня нет никаких проблем! – она кричит.

– Есть, и пока ты не признаешь это и не получишь хоть какую-то помощь, мы с Люси не будем жить с тобой.

Мама бледнеет и падает, как будто у нее подкашиваются ноги. Она стоит только благодаря своей хватке на стуле и помощи Ханны.

– Что ты сказал?

– Мы с ней уходим. Сейчас.

В ее глазах пляшут демоны.

– Ты не можешь уйти и уж точно не можешь забрать Люси.

Мое горло распухает, потому что я знаю, что следующие слова будут ножом в ее душу, предательством, которое она никогда не простит, но я не могу позволить Люси жить так, как я, и не могу позволить себе жить так дальше.

– Я напишу тебе, когда мы приедем к папе.

Мама бросается вперед, ударяется о стул, и я вздрагиваю, когда ее руки хватаются за столешницу, чтобы устоять на ногах.

– Так вот в чем дело? Неужели твой отец кормит тебя этой ложью? Неужели ты так отчаянно хочешь, чтобы он любил тебя, что делаешь из меня плохую мать?

Мне трудно дышать, и мои глаза горят, когда все оборачиваются и смотрят на меня. Мне семнадцать лет, и я не хочу этого делать. Не хочу быть взрослым в этой комнате. Я не хочу быть тем, кто умоляет мою маму понять, что у нее есть проблема. Не хочу разбивать ей сердце.

– Я люблю тебя, мама. И Люси тоже любит. Я скоро свяжусь с тобой. – Я смотрю на Ханну, умоляя ее понять, – у нее проблема, и нам нужна ваша помощь.

Я оборачиваюсь, почти ожидая, что Сильвия и Мигель остановят меня, но они этого не делают. Сильвия хватает меня за руку, Мигель поворачивается вместе со мной и идет следом, его рука все еще лежит на моем плече в качестве поддержки.

И моя мама тоже… она плачет, она кричит. А я изо всех сил стараюсь не обращать на это внимания.

Вероника

– Ты была права, – говорит Сильвия, когда я открываю дверь в нашу квартиру, – Сойер определенно нуждается в своих друзьях, и прямо сейчас он действительно нуждается в тебе.

Если бы кто-нибудь сказал мне в августе прошлого года, что Сильвия Риччи придет ко мне домой в восемь вечера, я бы посоветовала ему провериться на наличие опухоли мозга. Но это забавно, как меняется жизнь, и то, что она стоит у моей двери, нормальнее не бывает.

Один взгляд в ее встревоженные глаза, и я хватаю слишком большую мне кожаную куртку отца с крючка на стене.

– Ви, – зовет папа, – я хочу, чтобы ты была дома к десяти.

Я кружусь на цыпочках, удивленная комендантским часом. Папа у раковины заканчивает мыть посуду, которую я помогала ему вытирать и убирать. Он стоит ко мне спиной, но по тому, как напряжены плечи, я вижу, что он в полной боевой готовности. Теперь он будет внимательно следить за мной. Внимательнее, чем хотелось бы.

– Не проблема.

Папа оглядывается на меня через плечо, и мой желудок сжимается. Вот оно – глубокое беспокойство.

– Я в порядке, пап, – говорю я.

Он рассеянно кивает и возвращается к тарелкам. Время. Нам с папой нужно больше времени проводить вместе.

Это заставит его чувствовать себя лучше. Но с Сильвией, стоящей у двери, и с Сойером, нуждающимся во мне, время вместе придется отложить.

Не в силах оставить папу таким расстроенным, я подхожу к нему и обнимаю. Он крепко обнимает меня в ответ, а потом бормочет что-то о том, что мне пора идти.

Мы с Сильвией уходим, и, как только оказываемся на переднем крыльце, я останавливаюсь, чтобы позволить ей вести меня. Она обходит дом сзади и, направившись к линии деревьев, включает фонарик на телефоне. Я делаю то же самое.

– Сойер и Мигель уже отправились в туберкулезную больницу. Сойер хотел сначала подняться наверх, чтобы побыть один несколько минут, но мы с Мигелем не посчитали это хорошей идеей. Я осталась здесь, у него дома, и собрала еще кое-какие вещи для него и Люси. Сойер не хотел задерживаться здесь на случай, если его мама вернется. Я обещала ему, что найду тебя, когда закончу, и приведу сюда. Он хочет увидеть тебя перед отъездом.

– Отъездом?

Сильвия сочувственно наклоняет ко мне голову.

– Он хотел сам сообщить тебе.

Я киваю, и мы начинаем крутой подъем на холм. Мы вовсю пыхтим, и на полпути вверх я начинаю потеть под папиной кожаной курткой. Хочется снять ее, хотя жестокий осенний воздух кусает мою обнаженную кожу.

Наконец мы добираемся до каменных ступеней заброшенной больницы, и, чтобы скорее увидеть Сойера, я прыгаю сразу через две. Сильвия колеблется внизу.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Это место пугает меня до чертиков, серьезно.

Я оглядываюсь вокруг: больница светится серебром лунного света. Сильвия очень напугана, и я тоже боюсь, но не призраков за закрытыми дверями. Я больше боюсь того, как сильно на Сойера нужно надавить, прежде чем он окончательно сломается.

– Иди, – говорит Сильвия и обхватывает себя руками, – я останусь здесь. Мигель сказал, что они на восточной стороне здания.

Нет, так не пойдет. Я протягиваю ей руку.

– Не думаю, что кому-то из нас нужно быть одному. – Теперь уже нет.

Сильвия осматривает окрестности, темноту и тени. Она смело поднимается по лестнице и переплетает свои пальцы с моими. Мы медленно идем по каменному крыльцу, и Сильвия поворачивает голову при малейшем звуке, ее широко раскрытые глаза бегают по стенам, как будто она готовится к нападению.

В глубине души я знаю, что никакого нападения не будет.

– Как ты можешь быть такой расслабленной? – спрашивает Сильвия. – Когда я росла в этом городе, то слышала о стольких ужасных вещах, которые здесь происходили. Все эти смерти, поверхностные медицинские практики, сатанинские ритуалы в уже заброшенном здании. Это место – сплошное зло.

– Так ли это? – спрашивает Сойер, когда мы поворачиваем за угол, и мое сердце подпрыгивает при виде его, прислонившегося к одной из каменных колонн.

– Я не думаю, что это место злое, – говорю я.

– Я тоже. – Сойер достает из заднего кармана сложенную стопку бумаг, и, если бы он не выглядел таким невероятно грустным, я бы улыбнулась. Это дневник Эвелин.

– Как ты можешь так говорить? – спрашивает Сильвия, выпуская мою руку.

Сойер смотрит на меня, протягивая бумаги Сильвии, и я утвердительно киваю головой. Он отталкивается от стены и отдает ей дневник.

– Когда закончишь, верни его Веронике. Он принадлежит ей.

Сильвия благоговейно берет бумаги, и Мигель обнимает ее за плечи.

– Давай дадим им немного времени. – Мигель смотрит мне прямо в глаза. – Когда вы закончите, не дай ему уйти без меня.

– Ладно, – говорю я. Они уходят, и я обращаю на Сойера все свое внимание. – Ты им сказал.

– Я больше не буду молчать о маме.

– Я так и думала, но это не то, что я имею в виду. Ты же сказал им, что прыгаешь.

Неуверенный в себе, Сойер засовывает руки в карманы.

– Мне показалось, что это было правильно. Если я сдаю маму, то, наверное, должен сдаться и сам.

Я провожу пальцами по его запястьям и вытягиваю его руки из карманов. Он подчиняется и притягивает меня к себе, чтобы обнять. В тот момент, когда кладу голову ему на грудь и чувствую его сильные руки вокруг себя, я закрываю глаза. Весь стресс, напряжение, страх, запертый внутри меня, улетучиваются, и я хочу, чтобы мы могли остаться так навсегда.

Сойер целует меня в голову и прижимается ко мне щекой. Его длинный вздох говорит мне, что он тоже искал покоя, и, по крайней мере, на эти короткие несколько минут он его нашел. Сойер снова вздыхает, но на этот раз с тяжестью. Я неохотно отстраняюсь, и он берет мои руки в свои.

– Что же случилось? – спрашиваю я.

– Я сцепился с мамой на глазах у всех ее друзей в доме Сильвии.

Мои брови поднимаются вверх.

– Вау.

– Действуй по-крупному или сдавайся, так? – Он пытается улыбнуться, но у него ничего не получается.

– Ну, и как все прошло?

– Плохо. Настолько плохо, что я не уверен, простит ли она меня.

– Она простит, – говорю я, но не знаю, правда ли это.

Я надеюсь, что это станет катализатором для нее, чтобы она захотела получить помощь, но я также знаю, что отстойная часть свободной воли заключается в том, что мы не всегда выбираем мудро.

– И что теперь будет?

Сойер пожимает одним плечом.

– Я позвонил отцу и сказал, что мы с Люси приедем сегодня вечером и что у нас с мамой проблемы.

– И как он это воспринял?

– Я не оставил ему особого выбора, но он вроде бы не против, – в его голосе слышно беспокойство. – У него было много вопросов, но я сказал ему, что ничего не скажу, пока мы не доберемся до него.

Я смотрю в пол. Как будто подо мной разверзлась дыра, и я падаю. Сойер делает то, что нужно, и мне ненавистно, какие последствия это будет иметь для меня. Он уезжает и сам не знает, надолго ли, но, насколько я понимаю, он уезжает навсегда.

Это то, что люди делают, когда покидают этот город, – они не оглядываются.

Я делаю глубокий вдох и с усилием поднимаю голову.

– Ты все делаешь правильно.

– Надеюсь, что так. Ничего из этого не кажется хорошим, так что, возможно, это означает, что я на правильном пути. Бог свидетель, я слишком долго занимался тем, что радовал других, и это не принесло мне ничего хорошего.

Я наклоняюсь вперед и толкаю его в плечо.

– А как же я?

Сойер улыбается настоящей улыбкой, той, что касается его глаз.

– Ты была одной из самых трудных задач в моей жизни. Я ждал, что ты повернешь направо, а ты становилась на руки, возвращаясь назад. Под твоей фотографией в выпускном альбоме должно быть написано «непредсказуемая».

Мы вместе смеемся, а потом он отпускает одну из моих рук, чтобы обхватить мое лицо.

– Я так сильно люблю тебя.

– Я тебя тоже, – шепчу я, чувствуя, как мое сердце разрывается на части. Он уходит, и как только он уйдет, то отпустит меня.

Сойер наклоняется вперед, прижимается губами к моим губам, и мое сердце трепещет в диком ритме. Оно бьется так сильно, что у меня кружится голова, и кажется, будто я плыву по воздуху. Я нахожусь в самом счастливом месте, в котором когда-либо буду.

Он прижимается своим лбом к моему.

– Я закончил читать дневник Эвелин.

– И что ты думаешь?

– Когда я начинал, то думал, что там будет только уныние и смерть. Ей поставили угрожающий жизни диагноз, но сначала она еще была полна энергии, рвущейся со страниц девника. Затем ее охватила тоска по дому, и ей стало грустно. Но в целом она была счастлива.

Удивленная его ответом, я немного отступаю назад и встречаюсь с ним взглядом.

– Так оно и было.

– Это заставляет меня взглянуть на это место по-другому. – Сойер осматривает стены.

– Согласна. – Для меня старая туберкулезная больница была загадкой, но не такой, в которую верит большинство людей. – Интересно, сколько людей, которые остались здесь лечиться, тоже впервые поцеловались, встретили любовь всей своей жизни, завели лучших друзей и иногда смеялись? Все люди зацикливаются на плохих вещах. Да, люди умирали, но были те, кто пытался жить полноценной жизнью, пока находился здесь. Были люди, которые поправились настолько, чтобы уехать и жить своей жизнью далеко отсюда. Мы так много говорили об отголосках воспоминаний и о том, что все они плохие. Заставляет задуматься, есть ли хорошие отголоски. Несомненно, хорошие должны быть сильнее плохих.

Сойер отпускает меня, подходит к большому оконному проему и заглядывает внутрь.

– Я много думал в последнее время: обо мне, маме, Люси и папе, о том, чего все от меня хотят, и о себе как о наркомане, и о том, что мне нужно измениться. До недавнего времени я никогда не думал о себе как о помощнике, но это так. Я потратил годы, сгибаясь и изгибаясь, чтобы сделать людей счастливыми. Сначала папу после развода, потом маму, потом Люси, а потом учителей, друзей и тренеров. Я лишь однажды чувствовал себя самим собой, а не тенью того человека, который, как я думал, нужен людям. И это было с тобой.

После этого Сойер смотрит на меня, любовь и печаль на его лице настолько сильны, что я борюсь, чтобы не заплакать.

– Мне нравится то, как ты живешь, – говорит Сойер, но в его словах есть что-то такое, отчего мне кажется, что он вот-вот скажет что-то тяжелое. Что-то нехорошее.

Я моргаю, потому что Глори сказала, что я не живу. Она сказала, что я медленно умираю.

– Быть рядом с тобой – это именно то, что мне нужно, – говорит он. – Видеть, как ты живешь своей жизнью, даже если мир указывает тебе, что это неправильно, придало мне смелости. Это помогло мне увидеть, что я помогаю близким мне людям, потому что хочу сделать их всех счастливыми в данный момент, а не делать то, что лучше для меня или для них.

Мне кажется, что мы с Сойером стоим на краю обрыва, но вместо того, чтобы вдвоем отойти от края, как будто качаемся, и один из нас в любой момент может упасть. Тошнотворное колебание в животе предупреждает, что это могу быть я.

– Ты как-то спросила меня, верю ли я в то, что призраки реальны и существуют ли отголоски воспоминаний.

– Да, я спрашивала, – шепчу я.

– Я не верил, но теперь изменил свое мнение.

Я задерживаю дыхание, ожидая падения.

– Уже много лет я принимаю одни и те же проклятые решения, основываясь на одном и том же проклятом моменте. На папиной просьбе, чтобы я жил с мамой, на бремени ответственности на моих плечах и маминых слез по ночам. Мне было одиннадцать лет, и это воспоминание преследовало меня каждую секунду каждого дня. Кто знает, может быть, шалфей действительно сработал и изгнал и моих призраков. Я больше не позволю ничему такому произойти. Никакой призрак, никакие отголоски больше не будут контролировать мои решения. Я буду думать о своих интересах и интересах тех, кто мне дорог, даже если эти решения не сделают их счастливыми.

Я сглатываю.

– Вот и хорошо.

Он кивает, а потом полностью поворачивается ко мне лицом.

– Я люблю тебя, Вероника, и мне нравится, как ты любишь жизнь.

Слово «но» опасно повисло в воздухе. Холодный ветер, дующий сквозь деревья, и пустая больница заставляют меня задрожать, и я плотнее закутываюсь в папину куртку.

– Откуда у тебя дневник Эвелин? – спрашивает он.

– Моя мама нашла его и дала мне.

Сойер пинает ботинком расшатавшийся в окне камень.

– Как ты думаешь, почему она отдала его тебе?

– Чтобы я не чувствовала себя одинокой в своей болезни. – Хотя у нас с Эвелин разные диагнозы, нас обеих в юном возрасте постигла одна и та же участь… – Ты же читал дневник. Эвелин лежала в туберкулезной больнице, но жила полной жизнью.

– Да, – соглашается Сойер, – но она также боролась со своей болезнью. Мой вопрос к тебе, Вероника: почему ты не можешь жить и бороться с опухолью одновременно?

– Потому что это бой, в котором я не могу победить, – огрызаюсь я.

– Значит, Эвелин решила, что сможет выиграть свой? В 1900-х годах в США от туберкулеза ежегодно умирало более 110 000 человек, а в 1918 году произошла пандемия гриппа, унесшая жизни 675 000 американцев. Ты читала ее дневниковые записи. Эвелин говорила о гриппе, распространяющемся по всей больнице. Со сколькими людьми она попрощалась? А сколько их было отправлено домой?

– Они могли поправиться.

– Ты изучала эту больницу, как и я. Они пытались отправить людей, у которых не было никакой надежды, умирать домой. И подумай о том друге, которого Эвелин навещала в другой части больницы, как ужасно, по ее словам, он выглядел. Она была окружена смертью и в этой битве должна была знать, что, вероятно, не победит, но все же боролась. Она не умерла в конце дневника. Она осталась жива. Почему бы тебе не поступить так же?

Я ошеломленно молчу.

– Ну что? – давит Сойер. – Ты говоришь, что восхищаешься ею, говоришь, что читаешь ее дневник, чтобы не чувствовать себя одинокой, что твоя мама дала его тебе с определенной целью. И я спрашиваю: почему ты сдаешься?

– Я же сказала тебе, что не умру, как моя мама.

– Хорошо, но, может быть, тебе стоит сначала попробовать жить, как она, прежде чем ты решишь умереть. Я не знал твою маму, но знаю тебя, и я встречался с твоим отцом. И готов поспорить, что твоя мама жила такой жизнью, которая не была похожа ни на одну другую.

Я вся дрожу. Не от холода, а от того, как глубоко поражает меня его правда.

– А твой отец знает, что ты думаешь, будто опухоль растет? – тихо спрашивает Сойер.

– Не смей ему говорить. Это мое решение. Не твое. Ты открыл мне свою самую сокровенную тайну, и я никогда бы не предала тебя так.

Сойер печально пожимает плечами.

– Может быть, и нет, но, может быть, это и не должно было быть секретом с самого начала. То, что я хранил мамину тайну, никому не помогло, как и сохранение моей собственной.

– Но зачем кому-то рассказывать, если человек не хочет помощи? – я бросаю вызов и тут же жалею о своих словах. – С твоей мамой все будет иначе.

Сойер морщится, как будто ему больно.

– С тобой все тоже может быть иначе.

Моя душа буквально раскалывается.

– Я люблю тебя, Вероника, и больше никому не разрешу ничего скрывать.

– Ты никогда ничего не позволял мне.

– Да, правда, – признается он, – но если ты просишь меня сохранить твою тайну, хотя этого делать и не стоит, я позволю…

Я выпрямляюсь, высоко подняв подбородок, словно раненое животное.

– Ты все-таки собираешься рассказать моему отцу?

– У меня есть и свои плохие новости, которыми я должен поделиться с собственным отцом, – говорит Сойер.

Это не «да» и не «нет», и у меня скручивает живот. Из-за него. Из-за меня.

– И с чем же мы остаемся? С тем, что ты уезжаешь? Оставляешь меня с моим отцом, не ведающим о том, что моя опухоль растет?

– Ты должна рассказать ему. Даже если все еще думаешь, что бороться с опухолью не стоит, я говорю тебе, что секреты только вредят, а не помогают.

– Моя ситуация совсем не такая, как у тебя.

– Секрет есть секрет.

Меня тошнит.

– А что будет между нами? Мы расстаемся?

Сойер подходит ко мне. Мое сердце бьется вместе с каждым его шагом. Он не останавливается, пока не оказывается совсем близко. Так близко, что его тепло обволакивает меня.

В лунном свете Сойер душераздирающе прекрасен. Он смотрит на меня сверху вниз, и его глаза полны любви и печали. Мое сердце подпрыгивает, когда его пальцы касаются моей щеки.

– Я помню ту ночь, когда увидел тебя здесь, наверху. Ты стояла на подоконнике и смотрела на меня безо всякого страха. Белокурый ореол кудрей. Взгляд, способный сразить самого сильного из мужчин. Красота, дарованная Богом. Словно какое-то привидение шепнуло мне, что мой мир уже никогда не будет прежним.

– В плохом смысле? – шепчу я, когда он кладет руку на изгиб моей талии. От его прикосновения становится трудно не то что думать, даже дышать.

– В лучшем из возможных.

Я поворачиваю голову навстречу его прикосновению, целую его руку, и он притягивает меня к себе. Мы таем вместе. Как будто из миллиардов людей в мире и звезд на небе мы были идеально созданы друг для друга.

– А мы можем просто остаться здесь? – шепчу я. – Вот так просто? Навсегда?

– Мне бы очень этого хотелось. Если бы мы это сделали, я был бы самым счастливым человеком. – Сойер проводит пальцами по моим волосам. Нежно и успокаивающе. – Что касается меня, – говорит Сойер тихим голосом, словно поет колыбельную, – мы еще не расстаемся, но решение скорее за тобой, чем за мной. Ты расскажешь своему отцу о том, что твоя опухоль растет, и я буду твоим. Я не говорю, что ты должна изменить свое мнение о том, как справляться с ней, но я не хочу больше никаких секретов. Кто-то однажды сказал мне, что любовь к тебе требует жертв. И этот человек был прав. Я хочу быть с тобой, ты хочешь быть со мной, но сдаться сейчас, чтобы стать счастливым хотя бы на несколько месяцев, – этого недостаточно. Я хочу большего и хочу, чтобы ты тоже этого хотела.

Пальцы Сойера скользят к моему подбородку, он приподнимает мою голову и касается своими губами моих.

А затем он просто, как будто только что полностью не раздавил меня и не стал такой необходимой частью моей жизни, отпускает меня и уходит. Чувствуя слабость, я прислоняюсь спиной к холодной каменной стене, чтобы не упасть. Я дрожу с головы до ног, но не от холода на улице, а от холода, поднимающегося внутри меня.

– Вероника? – спрашивает Мигель из-за угла и светит фонариком своего телефона в мою сторону. – Ты в порядке?

Я сглатываю и пытаюсь кивнуть, но безуспешно.

– Скажи мне, когда будешь готова вернуться, – говорит он, – я с тобой, а Сильвия сейчас с Сойером. Мы не хотим, чтобы кто-то был один.

Один. Из глубины больницы доносятся слабые шаги, и я немедленно поворачиваю голову на звук. Там есть тень, и я щурюсь, когда она приближается. С каждым сантиметром тень сгущается, и мой пульс учащается. Я знаю это белое платье, знаю эти светлые волосы, и поэтому подскакиваю, когда вижу, что лицо мамы стало как у бесстрастной фарфоровой куклы.

Она не должна так выглядеть. Не должна быть здесь. Она привязана к дому и не должна больше быть нигде.

– Вероника? – Мигель подходит ближе. – Что случилось?

Мигель сказал, что не хочет, чтобы я была одна. В течение многих лет я не была одинока. Не совсем. Не тогда, когда столько призраков преследовало меня, но сейчас я не знаю ничего наверняка, кроме того, что мне нужно идти домой, и сделать это прямо сейчас.

Сойер

Четверг, 7 ноября. МИР. Вес: 53,9

Сегодня отличный день, просто отличный, дневник. Где-то в обед, когда мы все собрались в столовой, Бенни Набель объявил, что перемирие с Германией подписано. Какой же это был праздник! Мы направились к доктору Приору, распевая песни и подбадривая его криками, а потом мальчики вернулись за нами. За ужином мы устроили еще один парад. С ребятами из Западного крыла…

После ужина мы отдыхали в солярии.

7 ноября 1918 года – в День перемирия и окончания Первой мировой войны – Эвелин боролась с туберкулезом, испанский грипп опустошал США и весь мир, и все это происходило во время войны.

А потом наступил мир.

Возможен ли он?

Люси крепко спит, когда я подъезжаю к дому отца.

Я ставлю машину на стоянку и смотрю в зеркало заднего вида на сестру. Я постоянно слышу по телевизору и в кино, что дети очень жизнерадостны. Вопрос в том, почему?

Возможно, именно это должно происходить до того, как кто-то станет родителем: Я (вставить имя), соглашаюсь с тем, что, становясь родителем, признаю, что потребности моих детей стоят на первом месте. И по крайней мере в течение восемнадцати лет речь идет не обо мне. Речь идет только о моих детях.

Это ведь не кажется таким уж сложным, правда? Особенно когда ты смотришь на восемнадцать лет как на часть грандиозных ста. Но взрослые так не поступают. Они любят играть в переодевание со своим ребенком в течение года или двух, может быть, радуются, когда они играют в спорт или играют роль в школьном спектакле, но затем, когда шоу заканчивается и фотографии сделаны ради «воспоминаний», они заявляют, что им нужно найти себя, и тогда понимают, что дети – это сложно.

Взрослые воспринимают детей как игрушки или решение проблемы, а не как жесткое обязательство. Я не думаю, что таскание мешка с мукой в школе[17] сможет помочь кому-нибудь понять, каково это – слышать, как моя сестра кричит ночь за ночью от страха.

Может быть, мне просто горько. Нет, я знаю, что это так, и я думаю, что это одна из многих вещей, над которыми мне нужно будет работать. Сразу после того, как я скажу отцу, что он, возможно, застрял с нами на гораздо больший срок, чем когда-либо мог себе представить.

Мой мобильник звонит уже, наверное, в сотый раз за последний час, и каждый раз это мама. Все указывает на то, что она пьяна.

МАМА: «Пожалуйста, вернись домой. Это все какое-то недоразумение».

МАМА: «Пожалуйста. Я не хочу быть одна».

МАМА: «Сойер, ты мне нужен здесь».

МАМА: «Пожалуйста, ответь мне, Сойер».

МАМА: «Я люблю тебя. Неужели ты больше не любишь меня?»

В этом-то и проблема – люблю. Я не знаю, что ответить, и меня охватывает чувство вины. Помочь ей понять, что она алкоголичка, – моя работа?

Люси ерзает в кресле, и ее веки трепещут, открываясь. Она смотрит на меня, а я наблюдаю за ней. Сейчас моя работа – заботиться о ней.

Когда папа открывает входную дверь, на крыльце вспыхивает свет. Он выходит, и его очень беременная подруга стоит у двери, придерживая ее открытой. Я думаю о Веронике, которая не хочет входить в дом без разрешения, думает, что она смерть, что она сделает кому-то больно и что люди должны дважды подумать, прежде чем впустить ее в свою жизнь.

Может быть, папе стоит бояться меня и Люси. Похоже, неприятности преследуют нас по пятам. Я выхожу из машины, и отец останавливается передо мной.

– Что происходит? – Из него сочится беспокойство. – Твоя мама звонила мне без остановки.

Отлично.

– Ты говорил с ней?

– Да. Один раз. Но в этом разговоре не было никакого смысла.

Я потираю глаза и направляюсь к заднему сиденью, но папа опережает меня.

– Я ее заберу.

Чувствую себя беспомощным, когда папа вытаскивает Люси. Она не обнимает его машинально, а смотрит на меня, ожидая одобрения. Должна ли она доверять ему? Я не знаю, но сейчас он наш самый надежный выбор. Я киваю, и она с опаской наклоняется к нему, ее усталость побеждает. Папа несет ее в дом, а я приношу наши сумки и пытаюсь сказать теплое «привет» Тори, когда она впускает меня. Затем я следую за папой вверх по лестнице. Это когда-то было детской комнатой, но теперь здесь стоят две односпальные кровати с подушками и одеялами. Я резко останавливаюсь, потому что мой мозг отключается.

– А где детская кроватка?

– В нашей комнате, – говорит папа, откидывая одеяло и укладывая Люси в кровать.

– Малышу там будет хорошо, когда он родится, – говорит Тори из коридора.

Папа укладывает Люси и бормочет какие-то утешительные слова. Она так устала, что автоматически сворачивается в клубок и закрывает глаза. Если бы все было так просто и для меня. Я выхожу из комнаты, и папа делает то же самое, оставляя дверь наполовину открытой. Мы возвращаемся в гостиную и смотрим друг на друга, как будто мы случайные люди, которые проходят мимо по пути в класс. Будто мы кто-то, с кем знакомы и кого не знаем одновременно.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спрашивает Тори.

Я бы отказался, но она хочет что-нибудь сделать для меня, поэтому я соглашаюсь. Она уходит, и папа тяжело вздыхает, прежде чем опуститься в кресло. Я сажусь на диван и решаю быть честным:

– Я уже давно на тебя злюсь.

– Я все понимаю.

– Будь мне куда идти, меня бы здесь не было.

– Это я тоже понимаю. – Он встречается со мной взглядом, и мне хочется отвернуться. – Но ты здесь желанный гость, и мы хотим, чтобы ты остался. Я знаю, что все испортил в прошлом, но теперь я готов быть тем отцом, который тебе нужен. Что бы это ни было, ты мой сын, и мы это исправим.

Я ему не верю. Между нами слишком много лет пропущенных посещений. Слишком много сердечной боли из-за того, что я выбрал сторону мамы. Но он уже впустил меня и Люси. Скорее всего, он платил алименты пятнадцатого и тридцатого числа каждого месяца.

– Мне очень жаль, что я так внезапно появился. Тебе не понравится то, что я скажу.

Папа вытягивает шею.

– Что сделала твоя мама, Сойер?

– Когда я расскажу тебе, то больше не буду играть в эту игру. Игра, в которой я рассказываю тебе что-то о маме, ты обвиняешь ее во всем, а я застреваю посередине. Мне не нравится, когда она делает это с тобой. Я всегда ненавидел эту игру, и я единственный, кто был в проигрыше. Я говорю тебе, что происходит, и ты работаешь со мной, а не против меня.

– Я слышу тебя и ценю твою честность. Может быть, именно это нам с тобой и нужно – говорить то, что у нас на уме, а не сдерживаться.

Чтобы использовать свой голос… голос, который я нашел.

– Нам с Люси нужна твоя помощь. У меня есть проблемы, и я учусь с ними справляться. Но самая большая проблема на данный момент – это то, что мама в беде, и я не знаю, как ей помочь…

Вероника

Час ночи: молниеносная острая боль в черепе. Я ворочаюсь с боку на бок, закрываю голову руками и плачу в подушку, чтобы папа не услышал.

Два часа ночи: моя голова раскалывается, и кажется, будто по черепу изнутри бьют отбойным молотком. Я изо всех сил стараюсь спускаться по лестнице как можно тише, чтобы не разбудить папу. Это трудно сделать, когда агония так сильна, что я едва могу ползти.

Два тридцать ночи: я тащусь в ванную на первом этаже, закрываю дверь, и меня рвет в унитаз.

Три часа ночи: я лежу в позе эмбриона на холодном кафельном полу, и боль настолько невыносима, что я боюсь, что на этот раз действительно умру.

Умру.

Мои глаза горят, и я дрожу. Не так я хотела бы умереть. Я не хочу, чтобы отец нашел меня на полу в ванной. Не хочу быть одна.

Одна.

Мама обещала, что я никогда не буду одна.

– Мам? – мой голос – это треск, прерывистый шепот. – Мама, где ты?

Место у окна. Вот где она была в последний раз. Я пытаюсь оттолкнуться от пола, но сильная боль в черепе не дает мне встать.

Ползти. Мой единственный выход – это ползти. На коленях, на животе, я медленно продвигаюсь по полу, а потом благодарю Бога, что не закрыла дверь до конца. Я толкаю ее, открывая, а затем пробираюсь через всю комнату. Рядом с лестницей начинается новая волна мучений, и я падаю на пол.

Перекатываюсь на бок, и меня тошнит. Мне так жарко, что по лицу катится пот. Холодно и липко. Когда я открываю глаза, то замечаю мамины босые ноги рядом с подоконником.

– Мам?

Ее ноги двигаются, и я всхлипываю от облегчения, когда она подходит ко мне. А потом мне снова хочется плакать, когда она уже не бесчувственная фарфоровая кукла, а моя мама. Раскрасневшиеся щеки, обеспокоенные глаза, излучающие любовь. Она присаживается на корточки рядом со мной.

– Ты больна, орешек.

– Я понимаю. – Режущая боль отдает в затылке, а затем ударяет вниз по позвоночнику. Я кричу вместе с ней, а затем делаю все возможное, чтобы заглушить звук.

– Это страшно? Страшно ли умирать?

Впервые мама касается моего лица. Ее руки холодны, но я приветствую эту ласку. Так сильно, что горячие слезы подступают к моим глазам и стекают по щекам.

– Ты очень больна, Ви, тебе нужна помощь.

– Это страшно? – Я отталкиваюсь от пола. – Мне нужно знать, страшна ли смерть.

Она убирает волосы с моего лица.

– Я не могу позволить тебе сделать это с собой. Не могу. Я слишком сильно люблю тебя. – Мама поворачивает голову в сторону лестницы. – Улисс! Улисс, ты мне нужен!

Папа. Она зовет папу.

– Я не хочу, чтобы он расстраивался. – Меня сгибает пополам, потому что боль, кажется, идет отовсюду сразу. – Я люблю его и не хочу, чтобы он страдал.

– Вот чего ты не понимаешь в любви, Ви. – Мама снова касается моей щеки. – Он любит тебя, и ты не можешь помешать ему любить тебя. Ты не можешь решать, когда ему больно, а когда нет. Все, что ты можешь сделать, когда кто-то любит тебя, – это либо оттолкнуть этого человека, либо принять любовь, которую он готов дать. Если ты отталкиваешь их, то сознательно причиняешь им боль. Если ты позволяешь им любить тебя, это все равно будет больно, но, по крайней мере, тогда у вас будут моменты счастья.

Мама снова поворачивает голову в сторону лестницы.

– Улисс! Спускайся сюда, сейчас же!

Я всхлипываю, слезы текут по моему лицу и капают на пол.

– Он тебя не слышит. Он не слышит. Пожалуйста, скажи мне, что я умру не так.

– Улисс! – мама кричит так громко, что я вздрагиваю.

– Ви! – Папины ноги стучат по лестнице. – Ви! Где ты… – папа становится совершенно белым, когда видит меня, но потом бросается ко мне и падает на колени. – Что случилось, Ви?

– Мне больно. – Мир становится каким-то странным, когда я содрогаюсь от рвоты.

– Твоя голова? – спрашивает папа. – Это твоя голова?

– Она умирает, Улисс! – мама кричит рядом с ним, прямо ему в ухо. – Спаси ее! Ты спасешь нашего ребенка! – Она вздрагивает, а потом снова кричит: – Спаси ее! Ты же обещал мне, что спасешь ее!

– Мне страшно, мама. Пожалуйста, не оставляй меня! Ну, пожалуйста!

Мама хватает меня за руку, и я отвечаю ей тем же.

– Я здесь, орешек. Я никуда не уйду.

– Скажи мне, что умереть не страшно, мама! Пожалуйста, скажи мне, что это не страшно!

Папа обхватывает мое лицо и заставляет посмотреть на него.

– С кем ты разговариваешь, Ви? Скажи мне, с кем ты разговариваешь.

Мое горло распухает, и я качаю головой, не желая отвечать, но потом думаю о Сойере. Я думаю о лжи. Думаю о боли и о том, что не понимаю, почему мама не отвечает. Что если смерть болезненна, если смерть страшна.

– Я не хочу умирать. Мне страшно, папа.

Папа оставляет меня, и я корчусь, когда острая боль снова пронзает мой череп. Руки снова на моем лице, теплые, а не холодные. Глубокий голос отца:

– Мне нужна скорая помощь, – Он называет свое имя, наш адрес, вытирая слезы с моего лица, шепча мне: – Все в порядке, Ви, все в порядке.

Это не «в порядке». Нисколько.

– Мне страшно, мне страшно, мне страшно.

Мама снова мерцает, и от этого мое сердце разрывается надвое.

– Нет! Ты не можешь уйти! Ты не можешь уйти, мама! Мне страшно!

– Кого ты видишь? – папа снова обхватывает мое лицо. Его мобильник больше не прижат к уху. – С кем ты разговариваешь?

– Скажи ему, – слабым голосом говорит мама, – скажи же.

– Тогда ты уйдешь! – я плачу.

Мама присаживается передо мной на корточки, целует меня в лоб и шепчет:

– Меня здесь никогда не было. Я была только в твоих мыслях.

А потом она исчезает, и я не могу дышать. Боль пронзает мое тело насквозь – это слишком много для меня, чтобы вынести. Я мечусь, мое тело бьется так, что я не могу контролировать себя, и звук, который я издаю, нечеловеческий.

– Ви! – кричит папа. Потом я оказываюсь в его объятиях, и он крепко обнимает меня. – Я здесь, детка. Я здесь. Не смей умирать у меня на руках! Не смей умирать!

Я хватаюсь за переднюю часть его рубашки, когда конвульсии заканчиваются. Темнота пронизывает мое зрение, а разум затуманивается и покрывается дымкой.

– Не отпускай меня, папа. Пожалуйста, не отпускай меня.

– Не отпущу, детка, – его голос срывается, когда я пытаюсь не заснуть, – клянусь Богом, я этого не сделаю.

* * *

Мой ум осознает это раньше, чем тело. Первая мысль – нет никакой боли. Никакой. На самом деле это странное чувство, как будто ты плывешь и вообще ни с чем не связана.

Мое сердце замирает, а грудь сжимается. О боже, я умерла.

Сойер.

Папа.

Назарет.

Джесси.

Скарлетт.

Лео.

О боже, я ничего из этого не сделала правильно.

– Ви? – слышу голос папы и чувствую давление на свою руку, как будто кто-то держит ее.

Моя грудь. Мое сердце. Давление на мою руку. Я все это чувствую. Значит, я не умерла. Еще нет. Сглатываю и поворачиваю голову. Мне требуется много усилий, чтобы открыть глаза, и, когда я это делаю, все расплывается. Я моргаю, но это не помогает. Просто превращает папу в размытое пятно, и больше ничего не разобрать.

– Папа? – это должно было прозвучать гораздо громче.

– Я здесь, орешек.

– Я плохо вижу, – я начинаю паниковать, – все слишком расплывчато. Ничего не могу разобрать.

Вдалеке слышатся шаги, скрип стула рядом со мной, и я чувствую, как крепко папа держит меня за руку.

– Мы что-нибудь придумаем. Все в порядке, детка. Я обещаю, что все будет хорошо.

Мой мозг работает со скоростью миллиона километров в час, и я хватаю его за руку, чтобы убедиться, что он не уйдет.

– Опухоль растет. Я вижу маму и знаю, что не должна ее видеть. Я не хочу умирать. Я думала, что хочу, но это не так, я не хочу умирать. Пожалуйста, помоги мне не умереть.

– Ш-ш-ш, – говорит он и откидывает мои волосы с лица, – мы еще не знаем, выросла ли опухоль.

– Мне это уже известно. Я скрывала, что она выросла. Мне следовало сказать тебе. Извини. Мне очень жаль.

– Все нормально. Все в порядке. Мы сейчас в реанимации. Врачи думают, что у тебя был припадок, и мы ждем медсестер, чтобы отвезти тебя на МРТ-сканирование. Тогда мы узнаем больше.

– Прости, – повторяю я, и слезы жгут мне глаза. Я солгала ему. Разочаровала его. Я лгала самой себе. – Мне страшно. – Мне и раньше было страшно, но я пыталась убедить себя, что это не так.

– Я знаю, орешек, – его голос срывается, и он прочищает его. Рука на моем лице снова смахивает мне слезы. – Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Обещаю.

Мои глаза против моей воли снова закрываются, и мой разум начинает дрейфовать. Но потом я резко открываю глаза.

– Передай Сойеру, что я тебе сказала.

– Я передам.

– Я серьезно.

– Я передам. Я позвонил Джесси. Они со Скарлетт сидят в приемной и сообщают Сойеру и Лео о последних новостях. Назарет был здесь, в этой комнате, вместе со мной. Он только что ушел, чтобы попросить медсестру рассказать им о твоем зрении, но он скоро вернется. Продолжай спать, Ви, – мягко говорит папа. – Предстоит большая битва, и тебе понадобится вся твоя сила.

Вероника

Я живу.

=Я жива.

Но мой мозг…

не совсем правильно работает.

Все произошло очень быстро.

Может, моя жизнь

шла слишком медленно,

Я плохо помню.

Даже настоящий момент

=Я все еще не могу вспомнить.

– А когда будет операция? – спрашиваю я.

– Тебе уже сделали операцию, – говорит Джесси рядом со мной. Он сидит в кресле рядом с моей кроватью, вытянув ноги вперед, и бейсболка прикрывает его рыжие волосы. Он смотрел телевизор, но теперь бросил взгляд на меня. В больничной палате темно, если не считать тусклого света над моей кроватью. В другом конце комнаты на пластиковом диване спит мой отец.

– Когда? – спрашиваю я.

– Несколько дней назад.

Я хмурюсь.

– Почему мне никто ничего не сказал?

– Мы говорили.

Я качаю головой и останавливаюсь, потому что чувствую себя странно. Поднимаю руку, чтобы дотронуться до нее, но Джесси протягивает свою и мягко опускает мою ладонь. У меня в руке капельница, и я этого тоже не помню.

– Я помню только скорую помощь.

– Это было две недели назад.

Может быть, жизнь идет медленно.

Я моргаю.

– А я ничего не помню.

– Я знаю, и все в порядке.

Мне кажется, что я должна испытывать какие-то эмоции, но я ничего не чувствую.

Из-за того, как темно снаружи и как тихо в больнице, мне кажется, что я должна спать, но чувствую себя бодрой. Мерцающий свет попадает в поле моего зрения, и на мгновение в моем затуманенном мозгу возникает неясный трепет.

По всей комнате развешаны рождественские гирлянды. На комоде напротив кровати стоит крошечная рождественская елка с огоньками и менорой[18], под ней завернутые подарки. Менора. Значит, Назарет был здесь. Он еврей, и я отмечаю этот праздник вместе с его семьей.

– Разве сейчас декабрь?

– Нет. Я хотел бы приписать это себе, но Сойер и его друзья сделали это для тебя. Я должен признать, что это блестяще. Назарет принес менору, и именно он хвастался, принося подарки каждый день. – Джесси наклоняет голову в сторону Назарета, который сидит в соседнем кресле. Рядом с моей кроватью стоят два стула, и странно, что я не заметила этого раньше.

– Ханука лучше, – говорит Назарет, – больше дней подарков.

Это напоминание о нашей общей шутке, и мне хочется улыбнуться, я даже пытаюсь сделать это, но у меня не получается. Я просто не помню, как улыбаться. Это меня беспокоит.

– А Сойер знает, что мне сделали операцию?

– Да, он приходит каждый день около пяти, – говорит Джесси. – Он остается здесь до десяти. Скажи ему, что он пахнет как бассейн. Сойер остался бы еще дольше, если бы мог, возможно, на всю ночь, но его отец установил строгий комендантский час. К тому же Сойер хочет проводить ночь дома с сестрой. Сегодня он принес тебе цветы.

Я хмурюсь, глядя на красные розы на соседнем столике. Кажется, Сойер больше не живет со своей мамой. Джесси говорил что-то о его жизни с отцом, но эта информация сейчас так далеко, за стеклянной стеной в моем мозгу, и я не могу полностью понять ее.

– Для него это долгий путь.

– Это для меня долгий путь. Мы в Луисвилле. Скарлетт приезжает по выходным, и это она заплетает тебе волосы, а ты говоришь ей, чтобы она больше не позволяла нам прикасаться к твоим волосам. Признаюсь, когда я сделал тебе прическу, это выглядело страшно.

Я вообще ничего не понимаю.

– Тогда почему ты здесь, если это Луисвилль?

– Потому что ты наш лучший друг, – говорит Назарет.

Я бросаю взгляд между ними, чувствуя себя совсем маленькой.

– А я знала об этой операции?

Назарет кивает.

– Мы тебе говорим, но ты забываешь. Мы делали ставки на то, какие вопросы ты будешь задавать чаще всего.

– Ты как ночная сова, – говорит Джесси, – твоему папе нужно быть здесь днем, чтобы поговорить с врачами, поэтому мы вызвались сидеть с тобой в ночную смену. Твой отец не выходит из этой комнаты, но ему удается спать, пока мы разговариваем. Честно говоря, я рад, что у нас ночная смена. Так с тобой веселее.

– Ты чертовски много спишь днем, – соглашается Назарет.

Мне тоже интересно, какой вопрос я задаю чаще всего, но потом решаю, что это неважно.

– Неужели я сломалась?

– Нет, – произносит новый голос, и я смотрю, как Лео входит в комнату. Он закрывает за собой дверь, протягивает Назарету воду, а Джесси – «Спрайт». – Ты никогда не была сломана.

Это Лео. Разве такое возможно?

– Я что, сплю?

– Не-а, – говорит Лео, – я не могу бывать здесь так часто, как остальные, но прихожу, когда могу.

– Мы снова друзья?

Лео смотрит на Назарета и Джесси, потом снова на меня.

– Мне больно каждый раз, когда она спрашивает, – бормочет он. По крайней мере, так мне кажется.

– Я знаю, – говорит ему Джесси, – но, по крайней мере, она каждый раз дает тебе один и тот же ответ.

– Да, – Лео встает в изножье кровати, – я хочу снова быть друзьями. Ты всегда была моим лучшим другом. Но выбор зависит от тебя, Ви. Я буду здесь столько, сколько ты захочешь.

Он всегда был одним из моих лучших друзей.

– Я хочу снова стать друзьями, но у меня все еще опухоль. – Разве не в этом была проблема?

– Во время операции они вырезали столько, сколько смогли, – поясняет Лео. – Твой папа говорит, врачи уверены, что химиотерапия и облучение помогут им убрать все остальное. Но, даже если она по-прежнему будет там, я все равно хочу быть твоим другом.

Это звучит очень хорошо. Наверное. Призрак воспоминания тревожит мой разум.

– Мне кажется, я просто отталкивала людей. Это то, что я делала? Так вот почему мы перестали быть друзьями?

– Дело было не только в тебе. – Лео опускает голову, а когда поднимает ее, то кажется ошеломленным, но все же счастливым, и мой мозг не понимает этого. – Но все в порядке. Мне очень жаль, что я все испортил. Это больше не повторится.

Сбитая с толку, я смотрю на Джесси.

– Это правда?

– Да.

Я изучаю Лео.

– Ты не против, что мы снова друзья? Потому что я встречаюсь с Сойером, и это будет только дружба. – Образ Сойера, склонившегося надо мной, сладкое прикосновение его губ к моим, а затем он показывает мне красные цветы. Эти воспоминания пробиваются сквозь меня. Это случилось сегодня?

– Я в него влюблена.

Лео криво улыбается мне.

– Это хорошо, Ви, мы с ним вчера вместе ужинали.

А вот это уже странно. Я снова смотрю на Джесси.

– А ты уверен, что это правда?

– Это правда, и ты не сломана. – Джесси показывает на свою голову. – Спутанность сознания и потеря памяти вызваны отеком мозга. Доктор говорит, что это нормально, и тебе станет лучше.

Я приподнимаю бровь, и это действие кажется странным.

– Значит, теперь я нормальная.

Назарет, Джесси и Лео смеются. Сильнее, чем следовало бы, как будто это самая смешная, самая радостная вещь, которую они когда-либо слышали. Они успокаиваются, а затем обмениваются взглядами, но в них нет напряжения, скорее похоже на облегчение.

– Не, Ви. – Назарет подмигивает мне. – Ты никогда не будешь нормальной.

Думаю, что это хорошо, но потом я не могу вспомнить, почему это хорошо, а потом не помню, почему я должна быть счастлива. У меня же опухоль мозга.

Я смотрю на Джесси и с удивлением вижу, что он сидит на стуле.

– А когда будет операция?

Вероника

Она мертва.

Я резко просыпаюсь, и у меня трясутся руки.

Мама, мне снилась мама. Ее красивый смех, сияющая улыбка, то, как она всегда заставляла меня чувствовать себя лучше в мои худшие дни. Я оглядываю комнату и вижу, что ее здесь нет. Если бы она действительно была призраком, то была бы здесь. И никаких «но». А это значит, что она была ненастоящей. Она никогда не была настоящей.

И она исчезла.

Я пытаюсь сесть, но капельница в моей руке дергается, причиняя боль, и я вздрагиваю.

– Ты в порядке? – Папа вскакивает со своего стула рядом со мной.

Его палец лежит на красной кнопке экстренной помощи рядом с больничной койкой. Слезы жгут мне глаза, грудь болит, и я никак не могу отдышаться. Я кладу руку на сердце, потому что оно болит. Очень больно. Колет и режет, рвется на части.

Папа снова и снова нажимает на кнопку, наблюдая за мной.

– Скажи мне, что болит. Болит в груди? Ты можешь дышать? – Он все нажимает и нажимает, и раздвижная стеклянная дверь моей палаты интенсивной терапии открывается так быстро, что я вздрагиваю.

Входят две медсестры, одна из них тут же снимает с шеи стетоскоп.

– Что происходит, Ви? Тебе больно?

– Да, – я едва могу разобрать слова, задыхаясь от нехватки воздуха.

– Где болит? Твоя голова?

– Моя… – Я не могу втянуть в себя воздух. – Моя грудь.

– Грудь? – папино беспокойство заставляет мое сердце подпрыгивать. – Это что, тромб?

Спокойно и бесстрастно медсестра нажимает еще одну красную кнопку на стене. Вторая проверяет мои жизненные показатели, и манжета для измерения кровяного давления плотно сжимает мою руку, когда первая медсестра наклоняет меня вперед и прислушивается к моим легким.

– Ты можешь сделать для меня вдох, Ви?

Я качаю головой, и мое тело начинает дрожать. Пытаюсь вдохнуть, но это трудно.

– Это больно.

– Я знаю, дорогая, и мы пытаемся понять почему.

Почему? Я знаю почему.

– Она мертва. Мама умерла. Она мертва. Она была мертва и… – я задыхаюсь на следующем слове, так как горячие слезы туманят мое зрение. Две медсестры смотрят друг на друга, а папа, похоже, печально вздыхает с облегчением.

– Паническая атака? – говорит одна из медсестер, а другая кивает, продолжая слушать мою грудь.

Она вынимает из ушей стетоскоп.

– Доктор прописал лекарство на случай, если мы столкнемся с чем-то подобным. Мы можем поставить его тебе в капельницу.

– Сделайте это, – говорит папа и встает вместо медсестры рядом с моей кроватью. Они обе уходят, и он берет мою руку, которую я прижимаю к своей груди, в обе свои.

Я пытаюсь втянуть в себя воздух, но это слишком больно.

– Мама умерла.

– Да, умерла. – В его глазах блестят слезы.

В течение многих дней мои мысли были похожи на пузыри, которые выдувает ребенок.

Мои эмоции казались такими далекими, как будто я была отделена от них стеклянной стеной. Но теперь она разбилась, и меня режут осколки стекла. Горе такое всепоглощающее. Как будто тебя обдало жаром после пребывания в морозильной камере.

– Она была мертва, но вернулась, – пытаюсь сказать я, но слова превращаются в рыдания, – она вернулась, чтобы я не оставалась одна. Это она звала тебя той ночью. Ты спустился вниз, потому что она звала тебя.

– Нет, орешек, это ты меня звала.

– Мама выкрикнула твое имя! – кричу я, чувствуя себя двухлетней девочкой, топающей ногами.

– Это ты кричала мое имя.

Я слишком быстро качаю головой, и папа опускает мою руку, чтобы удержать мое лицо в своих ладонях.

– Ты кричала мое имя, Ви. Ты, не твоя мама. Когда я спустился вниз, ты говорила и за себя, и за нее. Ты сама вела этот разговор. Сойер слышал, как ты делала то же самое за несколько ночей до того, как я отвез тебя в больницу. Это была опухоль. Галлюцинации. Твоя мама ушла, Ви. Мне очень жаль, но она ушла.

Мое горло сжимается, все мое тело дрожит, и я не могу видеть сквозь туман в глазах.

– Я не хочу, чтобы она уходила.

Голос отца срывается:

– Я знаю, детка. Я тоже не хочу, чтобы она уходила.

Звук, который выходит из меня, – это мое разбитое сердце. Мои плечи сотрясаются, и отец обнимает меня одной рукой, а второй берет под колени. Меня поднимают, а потом крепко обнимают. Я, как ребенок, обвиваю руки вокруг его шеи и плачу. Плачу сильно, плачу долго, и мое плечо становится мокрым, потому что папа плачет вместе со мной.

Входит медсестра, но мы не обращаем на нее внимания, и что-то холодное проникает в мои вены. У меня странный вкус во рту, и через несколько минут слез становится меньше, дыхание становится спокойнее, и отец обнимает меня, напевая старую песню Aerosmith – любимую песню моей мамы.

* * *

Я просыпаюсь и обнаруживаю себя в постели. Сойер рядом со мной. Моя голова лежит у него на груди, а его рука крепко обнимает меня. Свет в больничной палате не такой, как обычно. Кроме того, я слышу, как дождь стучит по крыше. Вскидываю голову с подушки и понимаю, что мы уже дома.

Я дома. Сегодня воскресенье, я вернулась в пятницу, и Сойер проводит со мной выходные. Я тяжело вздыхаю. Завтра начинается химиотерапия, но я буду беспокоиться об этом потом, потому что сейчас все равно ничего не могу с этим поделать. По кругу в моей комнате развешаны фиолетовые и розовые лампочки. На прикроватном столике стоит корзинка с шоколадными конфетами и желейными бобами. Стараниями Люси по всей комнате развешаны разноцветные бумажные кролики и яйца. Благодаря помощи Сильвии и Мигеля здесь есть еще плюшевые кролики разных размеров. Я стараюсь не обращать внимания на то, что все в школе теперь знают, что у меня была операция по удалению опухоли головного мозга. И на то, что Сильвия и Мигель устраивали для меня праздники, чтобы я могла проводить их столько, сколько захочу. Да, сентиментальность приятна.

Грир сказала мне вчера вечером, что, как только я закончу с химиотерапией и облучением, мы вместе устроим пасхальный ужин, даже если это не будет официально Пасхой. Празднование смерти, проходящей мимо меня, как у израильтян.

Папа настолько потрясающий, что позволяет Сойеру спать в моей постели со мной. Я думаю, он хотел сказать «нет», но потом увидел, как я улыбнулась при мысли о Сойере рядом. Так или иначе все, что я делаю, – это сплю, а Сойер-солдат часами смотрит повторы по кабельному телевидению, ожидая тех коротких минут, когда я действительно проснусь.

По выходным Сойер оставляет меня только для того, чтобы пойти на свои встречи анонимных алкоголиков со своим другом Ноксом. Он не видится со своей мамой, потому что она отрицает свою проблему, и его отец подал заявление на чрезвычайную единоличную опеку и выиграл. Теперь его отец собирается получить постоянную полную опеку.

Сойер с отцом ругаются время от времени, но Сойер утверждает, что с тех пор, как родился его брат, они ладят лучше. По крайней мере, я думаю, что так он сказал. Все это могло быть просто сном.

– Привет, соня. – Сойер неуверенно улыбается мне.

– Ты пахнешь, как бассейн, – говорю я, но мне уже нравится этот запах. Это заставляет меня думать о нем и о тех ночах, когда мы целовались часами.

– Ты часто так говоришь.

– Потому что это правда. – Я кладу подбородок ему на грудь и ненавижу себя за то, что, хотя и так все время спала, хочу спать еще больше. – Мне очень жаль, что я не очень хорошая компания.

– Меня это не беспокоит. Не забывай, мы заключили сделку. Ты сказала своему отцу правду, и вот – я твой.

Я поднимаюсь в кровати и кладу голову на подушку так, чтобы оказаться на одном уровне с ним.

– А ты меня поцелуешь?

Улыбка Сойера становится все шире, а в глазах вспыхивают веселые искорки.

– Твой отец надерет мне задницу, если узнает.

– Я никому не скажу. В смысле, для этого мне нужно хотя бы проснуться.

Сойер смеется.

– Это правда. – Его глаза темнеют, когда он смотрит на мои губы, что указывает на то, что он думал об этом так же много, как и я: все время.

Он наклоняется вперед, и электричество того самого момента прямо перед поцелуем шипит в воздухе. Мою кожу покалывает от возбуждения, и, когда его губы встречаются с моими, я едва могу дышать.

Мы целуемся, и, когда я кладу руку ему на грудь, желая гораздо большего, Сойер отстраняется.

– Твой папа скоро приедет.

– Нет, это не так.

Но тут моя дверь открывается, и я не могу удержаться от смеха. Папа смотрит на меня, потом на Сойера и хмурится. Он уходит, но не закрывает за собой дверь.

– У моего отца здесь есть камера, не так ли? – спрашиваю я.

– Да, – тело Сойера сотрясается от смеха, – на случай, если он понадобится, когда будет внизу.

Первое, что я сделаю, когда не буду так чертовски уставать, это воткну топор в охранную систему на кухне.

* * *

Папа болтает без умолку, а это значит, что он нервничает. Он ходит по первому этажу нашей квартиры, собирая вещи в спортивную сумку. Собирает все, что, по его мнению, нам может понадобиться для моего первого курса химиотерапии.

Я сажусь на подоконник, подтянув колени к груди и слушаю, как легкий дождь барабанит в окна. Этот дом кажется мне странным. Это мой дом, но в то же ремя и нет, и я немного опустошена. Мамы здесь нет. Я скучаю по ней. Отчаянно.

Мой мобильник звонит, и я смотрю на него, чтобы прочитать сообщение от Сойера: «Куда ты хочешь пойти в первую очередь, когда закончишь свои процедуры?»

Я хмурюсь, чувствуя, что должна знать ответ. И хмурюсь еще сильнее, когда понимаю, что у меня нет никакого ответа. Я никогда по-настоящему не думала о жизни после окончания школы. Это всегда была жизнь здесь и сейчас.

Я: «На пляж?»

СОЙЕР: «А почему вопросительный знак?»

Я: Потому что все кажется мне знаком вопроса».

Папа бежит вверх по лестнице и, к счастью, замолкает, по крайней мере, на два удара сердца. Мой сотовый снова звонит. Я ожидаю увидеть ответ от Сойера, но удивленно наклоняю голову.

ГЛОРИ: «Я здесь, если тебе понадоблюсь».

Я пристально смотрю на ее слова, а затем прокручиваю контакты в своем телефоне. Один гудок, и она отвечает:

– Привет, Ви.

– Хей.

– Как поживаешь?

Я могла бы солгать, но не хочу этого делать.

– Мне страшно.

– Можно понять.

– Ты видела мое будущее?

Я буду жить дальше?

– А ты хочешь узнать будущее?

Я надуваю губы.

– Если хорошее, то да.

– Твое будущее зависит от твоих решений, и ты это знаешь. Ничто не определено.

Хотя я и знаю это, но звоню не поэтому.

– А моя мама когда-нибудь была здесь? – Я стараюсь не думать о том, что моя ложь о маме в течение нескольких месяцев была главной темой разговоров людей в моей жизни.

На другом конце провода воцаряется молчание.

– А сейчас она там?

– Нет. Я не видела ее с той ночи, когда папа отвез меня в больницу. Но значит ли это, что она была ненастоящей? Я имею в виду, что потратила месяцы на исследования и поиск призраков, я видела и испытывала вещи, которые доказывают, что есть что-то еще, что-то за пределами реальности.

– Есть кое-что еще. Там есть что-то запредельное.

– Но была ли она настоящей?

Глори тяжело вздыхает в трубку.

– Твой отец хотел бы, чтобы я сказала тебе «нет». На самом деле он прямо так и сказал мне: «Скажи ей «нет». Она никогда не появлялась передо мной, Ви. Никогда не разговаривала, но это не значит, что она была ненастоящей. Что касается меня, то я благодарна за все, что случилось той ночью. Тот разговор, который ты вела с мамой, когда звала отца, спас тебе жизнь.

Да, она права. Так оно и было. В моем мозгу происходили разные вещи. То, что врачи, к счастью, смогли остановить. Иначе папа нашел бы меня утром мертвой.

Я закачиваю разговор с Глори и встаю с подоконника.

Медленно прикасаюсь к разным предметам мебели в моем доме, моем месте. Диван, на котором мы с мамой сворачивались калачиком после ее процедур. Стол, за которым мы с папой много раз обедали вместе. Стол, за которым я часами корпела над папиными финансами для его бизнеса, а потом мой взгляд падает на пианино. То самое, на котором моя мама играла, когда была ребенком. То самое, на котором она научила меня играть еще до того, как я выучила буквы. То самое, на котором я часами играла для нее, когда она болела, и она говорила, что это единственное, что приносит ей радость.

Потом она умерла, и я забросила музыку. Возможно, Глори была права. Может быть, именно в этот момент я тоже решила умереть.

Пыль покрывает стареющее пианино, и я провожу рукой по дереву. Частицы парят в воздухе и опадают на пол. Я отодвигаю деревянную крышку, и мое сердце колотится при виде белых и смоляных клавиш. Прошло так много лет, что нет никаких сомнений, что пианино расстроено, но меня тянет услышать аккорд.

Сначала я пробую «до», затем мои пальцы вытягиваются в поисках следующего аккорда. Пианино расстроено, но звук приятный. Я закрываю глаза, когда музыка вибрирует на моей коже и в моей крови.

Скамейка для пианино царапает пол, когда я вытаскиваю ее и сажусь. Моя левая рука касается клавиш, нажимает вниз, и я выдыхаю, поскольку автоматическое движение моих рук заставляет меня чувствовать себя как дома, так же, как запах вафель по субботам.

Я заржавела, пианино сильно расстроено, но музыка чувствуется… хорошо…

В тишине, наступившей после того, как прозвучала последняя нота, я поворачиваюсь и вижу, что папа пристально смотрит на меня. Слезы наворачиваются на его глазах, и я понимаю, что он скучал по этому.

– Это было прекрасно, Ви.

Исполнение было далеко от совершенства. Я знаю это, и он знает, но что было прекрасно, так это то, что я наконец нашла в себе мужество играть.

* * *

Я быстро добираюсь до туалета, мои руки цепляются за край, когда я падаю вперед, и меня тошнит. В моем желудке ничего не должно было остаться, но почему-то меня все равно рвет желчью.

Я больна. Так сильно больна, и больше не хочу болеть. Химиотерапия – отстой. Облучение – отстой. Моя жизнь – отстой. Каждый раз я думаю, что моя реакция на лечение будет лучше, но это не так.

Я кладу голову на холодный фарфоровый край унитаза, а Сойер лежит на полу рядом со мной. Подняв мою голову и положив свежевымытое и высушенное полотенце мне под щеку, он вытирает прохладной мочалкой мои рот и шею.

Ему не нужно поднимать мои волосы – у меня совсем не осталось волос. Слезы щиплют мне глаза, а из носа течет, когда я начинаю безобразно плакать. Я больше не хочу этого делать.

Сойер гладит меня по спине и говорит мягкие, успокаивающие слова, но он не понимает. Я больше не хочу болеть. Мне больно. У меня болит живот. У меня болит голова. У меня болит кожа. Мне больно.

– Мне очень жаль, что ты все это видишь, – я едва успеваю сказать, как на меня внезапно накатывает приступ тошноты, и я снова поворачиваю голову к унитазу.

Сойер идет к раковине, включается вода, и, когда он снова поворачивается, мочалка холодит мне шею.

– Как ни странно, у меня многолетний опыт. Но на этот раз это мой выбор. С мамой я чувствовал, что должен это делать. Так вот, сейчас нет другого места, где бы я предпочел быть.

Я отрицательно качаю головой.

– Я не хочу, чтобы ты делал это со мной.

– Может быть, тебе нужно понять, что это не тебе решать. Это только мой выбор.

Я смотрю на него, как на сумасшедшего. Он только что сказал, что этот момент – его выбор? Он подмигивает, ухмыляется, и я почему-то смеюсь. Это ценно, но также заставляет меня снова обратиться к унитазу.

Какая-то часть меня хочет умереть, когда тошнота одолевает меня, но моя воля к жизни сильнее.

Намного.

* * *

Назарет полулежит у окна, когда Сойер заносит меня в спальню. Он укладывает меня на свежезастеленную кровать – должно быть, это сделал Назарет или папа, пока я была в ванной. Мой лучший друг держит косяк.

– Специальное растение от твоей мамы? – спрашиваю я шепотом, потому что мое горло саднит от рвоты.

Он отрицательно качает головой.

– Медицинский сорт. Маме любопытно, на что похожа легальная конкуренция. Твой отец заставил меня пойти с ним, чтобы забрать ее. Странно было идти в магазин с рецептом на травку.

– На медицинскую марихуану, – поправляет Сойер. Один из моих специалистов находится в Огайо, и папа с Назаретом смогли получить там рецепт.

Я улыбаюсь, и Сойер целует меня в бритую голову. Несмотря на то, что это действие заставляет меня чувствовать себя любимой, оно также приносит неловкость. Я смотрю на него снизу вверх, и он улыбается мне, как будто я прекрасна, что заставляет меня любить его еще больше.

– Напиши мне, когда вернешься домой, – шепчу я.

– Я так и сделаю. Поспи немного.

Мы говорим «Я люблю тебя», он обменивается каким-то странным мальчишеским рукопожатием с Назаретом и возвращается на неделю в Луисвилль.

Сойер

Улисс готовит ужин каждый вечер, когда я здесь, и заставляет Назарета, Джесси, Скарлетт или Лео провести час или два с Ви, чтобы дать мне перерыв на еду, поговорить с Люси и расслабиться. Он даже делает это по воскресеньям вечером и настаивает, чтобы я поел, прежде чем отправлюсь в Луисвилль.

Сначала я чувствовал себя неловко, но потом быстро понял, что нам обоим нужно время. Время передохуть. Время поговорить о наших заботах с Вероникой, о нашем собственном изнеможении и о других сферах нашей жизни. К тому же этот человек чертовски хорошо готовит.

Сегодня вечером мы ели бифштекс. Мы обнимаемся перед тем, как я ухожу, и он обещает написать обновленную информацию о завтрашнем расписании Вероники.

Перекинув рюкзак через плечо, я пишу отцу, чтобы он знал, что я уже в пути. Нам не всегда просто, но мы оба стараемся. Я дал ему шанс, потому что он перешел от отсутствия детей сразу к трем. Он дает мне шанс, потому что чувствует себя виноватым за то, что забыл о своих обязаностях родителя.

Люси любит Тори, и та отвечает ей взаимностью. Большой бонус – Люси сейчас на терапии и просыпается в слезах только два раза в неделю. Каждая ночь без слез – это победа.

Я бегу вниз по лестнице, выхожу через парадную дверь, и мой желудок сжимается, когда я замечаю маму на ступеньках. Папа не просто выиграл срочную опеку надо мной и Люси, он также получил временный запретительный ордер для нас. Его срок скоро истекает, но он все еще действует. И он не позволяет маме разговаривать со мной, пока я навещаю Веронику.

Она поворачивается на ступеньке и смотрит на меня. Это мама, но не мама. На ее лице нет косметики, волосы уложены не идеально. На самом деле она несовершенна. Она в спортивном костюме и огромной толстовке, чтобы защититься от холодного, влажного зимнего вечера.

Толчок узнавания вызывает боль в моей груди. Эта толстовка – одна из моих.

Может быть, запретительный судебный приказ – это слишком? На мой взгляд, да, но в то же время я оценил пространство.

– Я видела твою машину и ждала тебя, – говорит она, – надеялась, что ты скоро спустишься.

Ранена. Она истекает кровью из-за меня. И в этот момент я понимаю, как сильно скучаю по ней.

Делаю два шага и сажусь рядом с ней. Не близко. Она по одну сторону лестницы, я – по другую. Улисс спросил меня, не хочу ли я, чтобы он вышвырнул ее из квартиры, и я ответил, что если она платит за нее, то нет. Я не хочу худшего для моей мамы, только чтобы она захотела поправиться.

Мама нервничает, а я нечасто видел ее в таком состоянии. Она снова и снова расстегивает и застегивает свой фитнес-браслет.

Я вглядываюсь в темный вечер. Идет дождь, воздух холодный. Я расстегиваю молнию на куртке и смотрю, как мое дыхание вырывается облачками пара.

– Как там Вероника? – мама нарушает молчание.

– Неплохо. Химио- и лучевая терапия делают ей больно, и мы с трудом находим лекарства, которые могут помочь справиться с тошнотой. Но я думаю, что Улисс нашел сегодня кое-что, что может сработать. Врачи проводят агрессивное лечение и полны надежд. Я не буду лгать, это будет долгая дорога, но врачи уверены, что все будет хорошо.

Надеюсь, что так и будет. Мне это тоже нужно.

– Это хорошо, – говорит мама, – я все время молилась за нее.

А я молился за Веронику и маму. На самом деле все, что я чувствую и делаю, – это молюсь. Это постоянный разговор в моей голове между мной и Богом. Тот, который никогда не заканчивается.

– Сильвия и Мигель информируют меня о ее состоянии и лечении.

– Вот и хорошо, – краду я ее ответ.

Мы часто разговариваем и переписываемся с Сильвией и Мигелем. Я иногда навещаю, когда приезжаю в город повидаться с Ви. Они ее тоже навещают. Пусть не так часто, как Назарет, Джесси, Скарлетт и Лео, но теперь они считают ее другом, и Ви чувствует то же самое.

– Они держат меня в курсе и по поводу твоих дел.

И наоборот.

– Они сказали, ты все еще плаваешь?

– Да. Пока Вероника держится хорошо, я планирую поучаствовать в некоторых соревнованиях начиная с февраля. Я познакомился с тренером по плаванию из университета Луисвилла. Он интересуется мной. Несколько других колледжей тоже проявили интерес.

Она оживляется.

– Это отлично.

Именно оно. Плавание. Плавание помогает мне сосредоточиться и не прыгать с утесов. Это моя отдушина. Меня поощряли и Нокс, и Вероника, и папа. Но именно Улисс убедил меня, рассказав о своих переживаниях о маме Вероники и важности заботы о себе, чтобы я мог лучше заботиться о женщине, которую люблю.

– Сильвия сказала, что ты учишься на дому?

Что-то вроде того.

– Я все еще учусь в здешней средней школе. Поскольку я почти выпускник, учителя работают со мной, чтобы я мог учиться онлайн. – И добавляю, потому что я знаю, что она жаждет информации. – Люси учится в школе в Луисвилле. В очень хорошей.

Необычная школа, которой восхищаются друзья и родственники Тори. Какая-то латинская школа, в которой дети проводят не полный учебный день. Сначала я был настороже, но Люси там понравилось, а мне нравится проводить с ней дополнительное время в течение дня.

– Они были терпеливыми с Люси. И отнеслись к ней с пониманием. То, что ей сейчас нужно.

Вспышка боли и вины отражается на мамином лице, и это ранит меня. Зачем я произнес последнюю часть? Я разочарованно вздыхаю, понимая, что, возможно, сказал это нарочно, чтобы причинить ей боль. Потому что я все еще зол, а прощение – это непостоянный зверь.

– Сильвия и Мигель сказали тебе, что я бросила пить? – спрашивает она.

Я киваю. Они сказали мне, что она не притрагивалась к алкоголю ни с кем из своих друзей. Сильвия сказала, что мамин ответ об ее пьянстве зависит от того, с кем она разговаривает, но с Ханной она более откровенна, чем с кем-либо еще. Любая непоследовательность в ее рассказах беспокоит меня. Кроме того, незнание того, что она делает в свободное время, – больная тема.

– Могу я быть кое в чем с тобой откровенной? – спрашивает она.

Я снова киваю, не совсем уверенный, что она способна на такое.

– Не пить оказалось совсем не так легко, как я думала. Потому что долгое время я считала, что это просто, нужно только захотеть. Я просто не желала этого делать. Но я не пью, особенно после того, как вы с Люси ушли… и это было очень тяжело.

– Ты все еще пьешь?

– Нет, – говорит она слишком быстро.

Гнев сжимает мои мышцы, и я пристально смотрю на нее.

Мама тут же отводит взгляд, и ее лицо сереет.

– Это совсем не просто. Я стараюсь… но это не так просто.

– Я все понял.

– Я так не думаю, – она огрызается, – ты не понимаешь, что я сейчас чувствую. Такую… такую…

– Жажду, – заканчиваю я и смотрю на нее. И, когда она наконец встречается со мной взглядом, говорю: – Я понимаю.

Ее брови сходятся вместе.

– Как это ты понимаешь?

Я смотрю вниз на сообщение, которое написал папе о возвращении в Луисвилль, а затем думаю, что просто пошлю ему еще одно, сообщив, что буду через час или два, потому что решил пойти на встречу, прежде чем отправиться в дорогу.

– Хочешь сходить со мной в одно место?

– Куда?

– На собрание, куда мне нравится ходить. Там есть один парень, Нокс. У него получается объяснять мне то, что я чувствую, но сам пока не могу понять.

Мама обхватывает себя руками, как будто уменьшаясь в размерах.

– А что это за встреча?

Она все еще не вполне воспринимает себя как алкоголика, как нуждающегося в помощи. Я тоже это понимаю.

– Это такая встреча, на которой люди не возражают, если ты приходишь в сотый раз и все равно каждый свой визит называешь первым, потому что они понимают, что твое присутствие там гораздо важнее. Это место, которое дает тебе пространство, в котором ты нуждаешься, или поддержку, если ты ее выбираешь. Это место, где никто не судит. Мне там нравится. Я думаю, что тебе тоже понравится.

Мамин взгляд мечется по пространству вокруг меня.

– Я не понимаю, откуда ты все это знаешь.

– Если ты пойдешь со мной, я тебе все расскажу.

Мама бросает взгляд на огромную толстовку и спортивные штаны, и я качаю головой.

– Просто пойдем как есть, мама. На самом деле это самая лучшая одежда для того места.

Она встает и стягивает толстовку – знак того, что ей не хватает решительности, но она делает шаг в правильном направлении, который и был нужен.

– О’кей. Пойдем.

Вероника

Сейчас конец лета. Надо мной в небе миллион звезд. Под моими босыми ногами – прохладный песок. А дальше – темный океан. Волны катятся вперед, а потом разбиваются о берег. Постоянный повторяющийся шум – это музыка для моих ушей.

Сегодня ночью дует легкий ветерок. Не настолько сильный, чтобы разносить везде песок и жалить мою чувствительную кожу. Просто идеальный ветерок, благодаря которому я, протянув руки, повернув лицо к ветру и закрыв глаза, чувствую, будто лечу.

Теперь у меня на голове растут волосы. Не так уж много. Ровно столько, чтобы я почувствовала, как легкий ветерок шевелит тонкий, как у младенца, пушок. Они, кажется, уже не растут так, как раньше, и доктор сказал, что это нормально. Это не мои типичные светлые локоны, они немного темнее, более золотистые, и теперь абсолютно прямые. Хотя, они еще недостаточно длинные, чтобы понять, будут ли они виться, но что-то глубоко внутри меня подсказывает, что нет.

Я изменилась, и почему-то мне кажется, что мой внешний вид должен отражать то, что произошло внутри. Я начала проходить лечение от рака, будучи одним человеком, а теперь становлюсь совсем другим. Некоторые части лучше, некоторые хуже. Но это и есть изменение – поиск красоты в несовершенстве.

На моем последнем сканировании не было никаких признаков опухоли, она ушла. Никто еще не готов сказать, что наступила ремиссия, но, когда врачи улыбаются мне, в их глазах появляется свет. Как будто они действительно не были уверены в том, что их надежды оправдаются, но теперь это кажется возможным.

Вода плещется у моих ног, и пузыри щекочут пальцы ног. В воздухе пахнет солью и песком. Я делаю глубокий вдох и изо всех сил стараюсь вобрать в себя все это.

Моя иммунная система медленно восстанавливается, но, чтобы успокоить папу и врачей, мы избегаем больших скоплений людей в этой поездке. Днем мы тусуемся в кондоминиуме[19], принадлежащем родителям Сильвии, а вечером отправляемся на пляж. Кондоминиум необычный, находится на одном из самых высоких этажей здания и имеет балкон с видом на море.

Сильвия и Мигель позволили нам с Сойером занять угловую спальню с видом на океан. Мы проводим много времени с открытой дверью на балкон, лежим, прижавшись друг к другу, целуемся и смотрим на темно-синюю воду. Он всегда шепчет мне, что любит меня, а я шепчу, что люблю его, в ответ. И мы более чем готовы перейти к чему-то большему, чем рекомендации врача, лечение и результаты анализов.

Сойер рассказывает о своих планах плавать в колледже и о том, что он еще не уверен, будет ли жить в кампусе или со своим отцом, который скоро переедет в дом с бо́льшим количеством спален. Я молчу, потому что сама мысль о будущем немного сбивает меня с толку. Я никогда не позволяла себе думать о нем и, стоя на берегу океана, чувствую себя очень маленькой.

Мое будущее теперь так же огромно и широко, как этот океан. Кем же я буду посреди него?

Мигель, Сойер и Сильвия купаются, смеются, и благодаря лунному свету я могу наблюдать за ними. Тени в движущейся воде. Все они опытные пловцы и тут же залезли в воду, несмотря на отсутствие дневного света.

Высокая тень движется от воды, и у Сойера появляется заразительная и фантастическая улыбка. Он мокрый с головы до ног и полуобнаженный, вода стекает каскадом по его ярко выраженным мускулам, и я чувствую жар румянца на своих щеках. Он прекрасен и принадлежит мне.

– Поплавай со мной.

Если бы у меня были брови, они бы поднялись. Они еще не отросли, но я надеюсь, что уже скоро.

– Я не для того прошла через бесчисленные сеансы химиотерапии, чтобы утонуть в океане. Забыл, что я плаваю, как топор?

Сойер кладет руку на изгиб моей талии и притягивает меня к себе. Я в бикини, а он в плавках, и все мое тело нагревается от тесного контакта кожа к коже.

– Я прекрасно помню, как ты плавала, – Сойер проводит рукой вверх и вниз по моей спине, и я еще сильнее прижимаюсь к нему. – Кроме того, я обещал тогда и обещаю сейчас, что верну тебя на сушу.

Я поджимаю губы, все еще неуверенная.

Он протягивает руку и поглаживает мои губы, заставляя мое сердце биться быстрее.

– Как только ты минуешь буйки, вода станет гладкой, как стекло, и теплой. Всего в нескольких метрах отсюда есть песчаная отмель, где вода доходит только до колен. – Сойер наклоняется и проводит губами по моей шее, отчего на моих руках появляются приятные мурашки. – Доверься мне, я тебя выведу. Даже понесу тебя, если захочешь.

Нести меня. Он носил меня уже несколько месяцев. В ванную, вверх и вниз по лестнице. В машину и обратно. Я устала от того, что меня носят. Я готова жить дальше.

Поток энергии проходит через меня, и, когда Сойер замечает выражение моего лица, его лукавая улыбка повторяет мою.

– Я помню эту улыбку, – говорит он с искоркой в глазах, как будто заново переживает хорошее воспоминание. – Это означало либо то, что я собираюсь учиться у тебя, либо то, что мне могут понадобиться деньги на залог. В какие неприятности я собираюсь вляпаться?

Его слова вызывают у меня смех, и мне нравится, как его тело вибрирует напротив моего, когда он смеется вместе со мной.

– Научи меня плавать, – говорю я.

Сойер наклоняет голову, как будто думает, что это ужасная идея.

– Прямо сейчас?

– А почему бы и нет? Ты учишь четверых детей, которые едва могут ходить, плавать семь дней в неделю. – Сойер преподает в своем плавательном клубе и местной школе в Луисвилле. – Чего тебе стоит научить меня?

– Да, но в океане? В темноте? – Он теснее прижимает меня к себе, но, так как я меньше ростом, а он скользкий от морской воды, я выворачиваюсь и выскальзываю из его рук.

Я пячусь от него в сторону прибоя. От волнения и страха в моих венах быстро закипает адреналин.

– Я жива, Сойер, и готова жить снова.

Его взгляд соблазнительно скользит по моему телу вверх и затем вниз, как будто Сойер тоже очень заинтересован в жизни.

– Есть несколько основных правил.

– Правила на меня не распространяются, помнишь?

– О, я помню. – Его улыбка заставляет меня почти задыхаться, а затем волна, которая врезается мне в спину, крадет остаток воздуха из моих легких.

Я взвизгиваю, Сойер тут же оказывается рядом, его рука держит мою, но он не подхватывает меня, а вместо этого говорит, что делать. Я смеюсь, Сойер смеется, я плыву, почти тону, а потом снова плыву. Я терплю неудачу, пытаюсь снова, терплю еще неудачу, а потом у меня вроде как получается.

Волны накатывают то вверх, то вниз, всегда одна за другой, но я не сдаюсь. Я никогда не сдаюсь. И Сойер тоже это не знает. Он совсем рядом со мной. Терпеливый, добрый, и ни разу не попытался плыть за меня. Он поощряет, но позволяет мне сражаться самостоятельно.

А потом мы со смехом добираемся до песчаной отмели. Я падаю в его объятия, и мы целуемся, целуемся еще и еще, наслаждаясь каждой секундой жизни.

Сойер

Понедельник, 18 ноября:

Сегодня все начиналось довольно хорошо, а потом пошел дождь. Утром мы с Хелен немного прогулялись. У нас была репетиция днем с 4 до 5 и еще одна вечером с 6:30 до 7:30. Сегодня все прошло отлично. Лучше, чем когда-либо прежде.

Вечером у нас было богослужение. Пришел преподобный Любин. Увидела Морриса и немного поговорила с ним.

Нашла часть эскиза Макдональда на День благодарения. Ха-ха.

Я часто перечитывал последнюю запись в дневнике Эвелин. Не знаю, ищу ли я какой-то ключ к тому, что она действительно думала в тот момент, или ищу контекст того, что произошло дальше.

Единственное утешение в том, что запись была… простой, мирной. Жить изо дня в день с мыслью о том, что завтра обязательно наступит.

Вероника играет на пианино. Я думал, что ее голос был самым прекрасным звуком в мире. Это все еще так, но слушать ее игру – это просто невероятно.

Сейчас она берет уроки и подумывает о том, чтобы поступить в консерваторию. Не в этом году, потому что все сроки уже прошли, а в следующем. Она сосредоточена на том, чтобы закончить свой выпускной год онлайн этим летом, а затем оттачивать свои музыкальные навыки. В прошлом году Вероника смогла справиться с некоторыми из своих занятий, но другие были слишком тяжелыми.

Шаг за шагом – вот что сказал ей Улисс. Мы с ней приняли это всерьез.

Я сижу на диване в ее квартире с компьютером на коленях. Сильвия, Мигель и я закончили выпускную работу без Вероники, но это была уменьшенная версия, потому что лидера нашей команды не было с нами, чтобы помочь должным образом. Мы отлично поработали, но результат был не тем, что каждый из нас действительно представлял, когда брался за дело.

Теперь, когда Вероника вернулась к учебе, мы спросили, можем ли переделать работу вместе с ней, хотя у нас троих уже есть дипломы. Вероника и наш учитель английского согласились.

Выпускная работа Вероники должна быть сдана на этой неделе. Она уже закончила свою часть, Сильвия и Мигель – тоже. Девяносто девять процентов моей части сделано, я просто должен добавить заключение.

Призраки.

Дома с приведениями.

Я начинаю тихо говорить в микрофон, чтобы компьютер набрал текст.

В августе прошлого года я начинал писать эту статью как скептик; призраки не были реальными, так что, следовательно, и дома́ с привидениями тоже не могли существовать. Но теперь я знаю, что все это неправильно.

Призраки реальны, как и дома с ними. Я знаю это, потому что уже много лет меня преследуют призраки моего прошлого. Чтобы прояснить, использую терминологию, приведенную ранее в этой статье: отголосок воспоминания. Эмоциональное обстоятельство, которое было настолько сильным, что запечатлелось в моей душе и проигрывалось снова и снова по петле, тем самым влияя на каждое мое решение.

Но вот в чем дело, когда приходишь к согласию с тем, что призраки и дома с ними реальны, их можно искоренить. Избавьтесь от тех вещей, которые следуют за вами повсюду, затрагивая каждый аспект вашей жизни. Это очищение, подобное тому, которое проводилось в доме, как описано выше.

В начале этой статьи я не верил в любовь в том числе. Но глубоко в себе, столкнувшись лицом к лицу с тем, что пугает меня больше всего, я нашел любовь. Любовь к моим друзьям, к моей семье, к женщине, которую я люблю, а главное, к себе самому.

Пианино замолкает, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, что Вероника задумчиво смотрит на меня. Ангел с дьявольской ухмылкой.

– Ты еще не закончил?

– Осталось всего одно предложение.

– Хорошо. Я переписывалась с Сильвией и Мигелем, и они сказали, что есть одна школа с привидениями, которая проводит экскурсии сегодня вечером. Я так хочу пойти. Джесси, Скарлетт, Лео и Назарет тоже подумывают о поездке. А еще я подумала, что нам надо купить мороженое.

– Кто-нибудь еще заметил, что наша работа над выпускным проектом закончилась?

– Да, но ты должен признать, что исследование было интересным.

Лучшим. Жизнь меняется. Я снова поворачиваюсь к компьютеру и говорю последнюю строчку:

Итак, я определенно верю в призраков.

Слово автора

Эвелин Беллак было шестнадцать лет, и она была больна туберкулезом.

Она была настоящим человеком. Ее слова, мечты, надежды и страхи были увековечены в дневнике, который сегодня хранится в Адирондакском исследовательском кабинете в бесплатной библиотеке «Саранак Лейк». Хотя цитаты, использованные в дневнике, принадлежат Эвелин Беллак, все остальное в этой истории вымышлено. Я очень надеюсь, что благодаря рассказу Вероники и Сойера надежда и любовь, отраженные в дневнике Эвелин, будут жить и дальше.

Особая благодарность Мишель А. Такер, куратору исследовательского центра Адирондака в бесплатной библиотеке «Саранак Лейк», за то, что она сохранила дневник Эвелин в целости и сохранности и позволила всему миру прочитать ее драгоценные слова. Кроме того, благодарю вас за то, что вы разрешили мне использовать цитаты из дневника Эвелин в этом романе.

Беллак, Эвелин, «Приятные воспоминания о Рэе Бруке». Дневник: 1 января 1918 – 18 ноября 1919 г. Любезно предоставлено Адирондакским исследовательским кабинетом в бесплатной библиотеке «Саранак Лейк».

Кроме того, спасибо Ширли Морган за то, что она написала книгу «Что же, дневник… У меня туберкулез» про жизнь Эвелин и вспышки туберкулеза в Соединенных Штатах. Мне нравится, что ты рассказала, кем была Эвелин за пределами страниц своего дневника.

Если думаете, что вы или кто-то из ваших знакомых может быть подвержен алкоголизму и/или депрессии, вот некоторые ресурсы, которые могут помочь:

• Горячая линия центра экстренной психологической помощи МЧС России: https://psi.mchs.gov.ru/

• Скорая психиатрическая помощь: 112 или 03[20]

Плей-лист

Основная тема

King of My Heart – Bethel Music, Steffany Gretzinger and Jeremy Riddle

What Ifs – Kane Brown (featuring Lauren Alaina)

Plush – Stone Temple Pilots

Broken Halos – Chris Stapleton

Shallow – Lady Gaga and Bradley Cooper

Meant to Be – Bebe Rexha and Florida Georgia Line

Вероника

…Ready for It? – Taylor Swift

Delicate – Taylor Swift

This Is What You Came For – Calvin Harris (featuring Rihanna)

Mary Jane’s Last Dance – Tom Petty and The Heartbreakers

Сойер

Believer – Imagine Dragons

Interstate Love Song – Stone Temple Pilots

Whatever It Takes – Imagine Dragons

Thunder – Imagine Dragons

Будущее Вероники и Сойера

Heaven – Kane Brown

Simple – Florida Georgia Line

Setting the World on Fire – Kenny Chesney (with P!nk)

Благодарности

К Богу: Псалом 136: 1 и Исаия 41: 10

– Спасибо тебе за то, что ты всегда был рядом со мной.

Как всегда, Дейву:

– Потому что мое сердце все еще тает, когда ты смотришь на меня с водительского места и поешь мне лирическую песню, которая отражает то, как мы любим друг друга.

A, N и P:

– Спасибо, что постоянно учите меня.

Огромное спасибо Сьюзи Таунсенд, Кассандре Бейм, КП Симмон, Эми Стэпп, Диане Гилл, Сарации Феннелл и Тору Тину за то, что они поверили в историю Вероники и Сойера.

Моим замечательным друзьям, членам семьи, партнерам по критике и бета-читателям, которые помогали и любили меня на этом пути. Спасибо, Колетт Баллард, Келли Криг, Бетани Гриффин, Курт Хэмп, Билл Вулф, Венди Хиггинс, Кристен Симмонс и Анджела Анналаро-Мерфи.

И моим читателям тоже:

– Я бесконечно благодарна вам за вашу любовь и поддержку!

Примечания

1

ИМКА – юношеская христианская ассоциация, известная организацией детских лагерей.

2

Сверчок Джимини (англ. Jiminy Cricket) – персонаж детской книги «Приключения Пиноккио» Карло Коллоди. Сверчок постоянно ругал главного героя Пиноккио за неосмотрительность и плохие поступки.

3

Чарли Браун (англ. Charlie Brown) – главный персонаж серии комиксов Peanuts и культового американского мультфильма по ней. В одном из эпизодов Чарли с приятелями сооружают рождественскую елку из ничего – тонкая маленькая веточка с огромным шаром на конце несуразно гнется к земле и выглядит карикатурно. После успеха серии производители рождественских деревьев запустили линейку елок Чарли Брауна. Здесь говорится об этом мерче.

4

Тако (исп. taco) – традиционное блюдо мексиканской кухни. Тако состоит из кукурузной или пшеничной тортильи с разнообразной начинкой.

5

Моя душа (исп.).

6

Дислексия – нарушение чтения и письма. Люди с дислексией путают буквы и переставляют местами слоги.

7

Редакция обращает внимание читателей: употребление подобных средств запрещено законодательством РФ и смертельно опасно для здоровья.

8

Буррито – мексиканское блюдо, состоящее из мягкой пшеничной лепешки, в которую заворачивают разнообразную начинку.

9

Редакция обращает внимание читателей: употребление подобных средств запрещено законодательством РФ и смертельно опасно для здоровья.

10

Вероника имеет в виду один из психологических механизмов защиты от травмирующей ситуации, вторичный механизм замещения или вымещения.

11

Теодор Сьюз Гайсел, или Доктор Сьюз (англ. Dr. Seuss; 1904–1991), – американский детский писатель и мультипликатор. Для американских детей этот писатель был чем-то вроде Чуковского для советских – хрестоматийным поэтом и сказочником.

12

«Ты убиваешь меня, Смоллс» – цитата из детской комедии 1993 года «Площадка» (англ. The Sandlot). Главный герой Смоллс постоянно попадал в неприятности и был в крайней степени неуклюж, поэтому служил поводом для насмешек окружающих.

13

Драг-рейсеры – люди, занимающиеся гоночными видами спорта.

14

Бэмби (англ. Bambi) – олененок, главный персонаж одноименного мультфильма «Диснея».

15

«Снуппи: Маленький барабанщик» (англ. Snoopy’s Christmas Little Drummer Boy) – CD-диск с избранными рождественскими композициями.

16

Подруга (amiga исп.).

17

В некоторых американских школах в программу обучения старших классов включен обычай подготовки ко взрослой жизни: ученик должен неделю носить с собой мешок с мукой, ухаживая за ним, как за младенцем.

18

Менора, или ханукия, – золотой семирожковый светильник или подсвечник на семь свечей, который зажигают в течение восьми дней праздника Ханука.

19

Кондоминимум – многоквартирный дом с богатой развлекательной инфраструктурой.

20

Редакция заменила американские ресурсы психологической помощи на аналогичные в РФ.

Content

Кэти Макгэрри
Эхо между нами

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Вероника

Вероника

Вероника

Сойер

Вероника

Сойер

Слово автора

Плей-лист

Благодарности

Примечания