Сара Эверетт

Если бы всё было иначе

T K

Sarah Everett

Some Other Now

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2021 by Sarah Everett

All rights reserved

© Федотова А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

1

ТОГДА

Если бы меня спросили об этом, прежде чем все изменилось, я бы сказала, что была частью их семьи. Что Коэны стали моей плотью и кровью, не уступая по важности клеткам моего собственного тела. И дело не в том, что я ничего не понимала в генетике, как считал мой учитель по биологии мистер Уотерс. Просто все, что имеет значение в жизни, было для нас общим: прошлое, воспоминания, тайны и время.

Поэтому тем вечером, когда мы сидели за столом и ждали, пока Мэл расскажет нам свои новости, мне даже и в голову не могло прийти, что я могла быть не с ними, а где-то еще. Стояло лето, и озеро поблескивало, а мой собственный дом находился на другом конце города.

Я сидела на своем месте – рядом с Люком, напротив Роуэна. Я занимала его с тех самых пор, когда нам с Роуэном было по семь лет и мы познакомились в теннисном лагере, тут же став лучшими друзьями.

– Передай мне салат. – Наоми, лучшая подруга Мэл, сидевшая справа, похлопала меня по запястью, чтобы я обратила на нее внимание.

Мэл вернулась домой из больницы меньше часа назад. Мы тут же завалили ее вопросами, но она не ответила ни на один, незамедлительно заявив, что нам нужно «хорошенько поужинать». Она сказала, что мы обсудим все после еды. Мэл никогда не относилась ко мне, Люку и Ро как к маленьким детям, и это была одна из черт, которые я так в ней любила. Она всегда рассказывала нам правду и разговаривала с нами так, как будто разницы в возрасте не существовало. По этой причине сейчас ее поведение заставляло нас нервничать еще сильнее. Она смеялась и болтала с Наоми, как будто это был совершенно обычный день, как будто все было в порядке. Но я догадывалась, что это невозможно.

Если бы врачи сообщили ей хорошие новости, она бы сразу так нам и сказала.

Мэл должна была понимать, что, откладывая этот разговор, заставляет нас прийти к единственному выводу: она больна.

Причем больна не такой болезнью, которая проходит после нескольких дней, проведенных в кровати в компании грелки, куриного супа с лапшой и сериалов.

От этой мысли у меня на сердце заскребли кошки.

– Мне нужно несколько подопытных кроликов, чтобы опробовать новый рецепт кексов для пекарни, – сказала Мэл, пытаясь вовлечь нас в разговор, но Ро не ответил, продолжая остервенело жевать и яростно скрести вилкой по тарелке. Никогда не думала, что существует такое понятие, как «злобно ужинать», но именно это он сейчас и делал. Видимо, он терял терпение быстрее, чем я, и это промедление давалось ему с трудом.

Сидевший рядом со мной Люк смотрел в тарелку и передвигал ее содержимое из стороны в сторону, но ничего толком не ел. Собака Коэнов Сидни, никогда не упускавшая возможности подкрепиться, чинно восседала неподалеку от Люка. Я заметила, как он незаметно протягивает ей кусочек морковки, думая, что никто этого не видит. Раньше такое зрелище заставило бы меня улыбнуться, но сейчас Люк выглядел таким несчастным, что мне хотелось плакать.

Мэл как будто ничего этого не видела и как ни в чем не бывало рассказывала о новых сырных кексах. Ее хрипловатый голос звучал так же спокойно, как и всегда.

Она разговаривает так же, как поет Билли Холидэй.

Я записала эти слова в своем дневнике много лет назад, вернувшись после очередного дня у Коэнов – мы с Мэл провели его, сидя в гостиной и слушая старый джаз, который она так любила. Вокруг этой фразы я нарисовала много маленьких сердечек. Если честно, бо́льшую часть времени я сама не знала, кого люблю больше: Мэл или ее сыновей. Я была немножко влюблена во всех троих – в каждого чуть-чуть по-разному.

– Джесси. – Голос Ро внезапно прорезался сквозь мои мысли. – Можно тебя на секунду? Мне нужна помощь на кухне.

Эти слова прозвучали резковато, но я встала и вышла из столовой вслед за ним. Я размышляла: пришел ли он к тому же выводу, что и я? Опасался ли, что все очень-очень плохо? Как только мы оказались на кухне, я не выдержала и обняла его. Он прижал меня к себе и легонько похлопал по спине, как будто это он меня утешал.

Когда он наконец меня отпустил, его голос звучал не громче шепота:

– Тебе нужно уйти.

Я застыла на месте, а потом сделала шаг назад.

– Куда уйти?

Он опустил руки и, не отводя взгляда от пола, почти раздраженно произнес:

– Домой.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять смысл его слов.

Домой. То есть к себе домой.

– Что? Зачем? – спросила я.

– Потому что тебе не нужно тут быть.

Я рассмеялась, но в следующее мгновение осознала, что Роуэн не улыбается.

– Ты что, Ро? Я ни за что не уйду домой, пока Мэл не расскажет…

Он перебил меня на полуслове.

– Господи, Джесси! Ты думаешь, что здесь живешь? – Он буквально выплюнул эти слова. – Это не так. Вся эта фигня – наше семейное дело.

Я лишилась дара речи. Я знала Коэнов уже десять лет. Я проводила у них каждый день рождения, каждый День благодарения и каждое Рождество. Я была с ними, когда умер их старенький кокер-спаниель Базз, – нам с Ро было тогда по девять лет. А через несколько недель, когда Мэл принесла домой дрожащего щенка лабрадора, я первой заглянула в коробку. Я помогла им выбрать для него имя – Сидни. Я была с ними в тот день, когда доктор Коэн собрал чемоданы, сел в свой внедорожник и уехал навсегда. Ни один из Коэнов никогда – ни единого раза – не намекнул, что мое место где-то еще, а не рядом с ними.

– Ты серьезно? – выдавила я тонким голосом.

Ро кивнул, не разжимая решительно стиснутых челюстей. Он дернул рукой, как будто хотел провести ею по волосам, и только потом вспомнил, что в начале лета постригся почти под ноль.

– Роуэн, я не понимаю тебя, – проговорила я. Негодование, пылавшее внутри меня, потихоньку уступало место обиде. У меня перехватило дыхание, словно во время сражения кто-то ударил меня между ребрами чем-то острым и смертельно опасным. Неужели я совершила какую-то ошибку? Нет, наверняка Ро просто сорвался из-за всего, что происходит с его мамой. Ведь так?

– Тут нечего понимать, – чуть слышно произнес он. – Просто… представь, что на ее месте твоя мама.

Он вышел из кухни, оставив меня ошарашенно стоять в одиночестве. Его последние слова оказались самыми жестокими.

«Представь, что на ее месте твоя мама».

Черт, он что, издевается?

Мне не нужно было ничего представлять. Тот факт, что меня родила не Мэл, ничуть не убавлял моей любви к ней. Совершенно необязательно быть долговязым идиотом по имени Роуэн Коэн, чтобы содрогаться от одной только мысли о мире без Мэл.

Я выбежала из кухни и, вернувшись в столовую, опустилась на свое место. Сидевшая рядом Наоми наливала воду в стакан. Я украдкой бросила взгляд на нее, на ее короткие светлые волосы, уложенные в модную прическу. Они с Мэл дружили уже двадцать лет. Ей не было необходимости сдавать тест на родство, чтобы ее не выгоняли из дома Коэнов. Кем себя возомнил этот дурацкий Роуэн?

Я взяла миску с пастой и принялась накладывать себе добавку, чувствуя, как яростный взгляд Ро отскакивает от моего затылка. Тем не менее я не остановилась, пока на тарелке не оказалось столько еды, что хватило бы на двоих.

– Паста очень вкусная. Спасибо, Мэл, – сказала я.

Следующие пять минут я ела молча, а Наоми и Мэл продолжали болтать о разных мелочах.

Когда я снова почувствовала на себе взгляд Роуэна, то подняла на него глаза, ожидая, что он будет смотреть на меня с тем же раздражением, что и последние пять минут. Но в них была какая-то другая эмоция, которую я не могла до конца понять. Нечто, похожее на отчаяние.

И на немую мольбу.

Его глаза молили меня уйти.

Я бросила ему в ответ свой собственный взгляд в надежде, что тот передаст обиду и злость, которые кипели во мне из-за слов, сказанных Роуэном на кухне. Поверить не могу, что ты попросил меня уйти.

А потом он опустил взгляд, как будто больше не мог смотреть мне в глаза.

Я совершенно его не понимала. Ему что, было стыдно? Я не видела в этом никакого смысла – чего ему стыдиться? Речь шла о Мэл; все это никак не касалось лично его.

Я продолжала сверлить взглядом опущенную голову Ро, заклиная его посмотреть на меня. В нашем безмолвном разговоре еще не была поставлена точка. Но он упорно не отрывал глаз от стола, и я вдруг поняла, что вся его злость, вся дерзость, все Роуэнство бесследно исчезли. Он казался просто… печальным.

И было в нем что-то еще, чего я не могла объяснить.

Черт.

Я могла бы справиться с Роуэном, если бы он давил на меня и причинял боль из-за того, что с его мамой случилась беда и он хотел выместить свое горе на ком-то другом. Но дело было не в этом.

Я никак не могла понять, что происходит. Я никогда не видела Ро таким. Он словно отчаянно молил меня совершить этот поступок ради него.

Уйти домой.

Мне хотелось остаться, заставив его объясниться со мной, и выслушать то, что Мэл собиралась сказать после ужина, но Роуэн снова и снова отводил от меня свой печальный взгляд.

Пока я наконец не отодвинула тарелку и не встала из-за стола, словно наблюдая за собой со стороны.

– Ой, господи, – проговорила я. – Мэл, прости, пожалуйста. Я только что вспомнила, что мне нужно закончить очень сложный проект… а еще завтра контрольная… Папа убьет меня, если я ее завалю.

Мой рот продолжал что-то бормотать, извергая одну отговорку за другой.

Закончив, я даже не могла вспомнить все, что сказала.

Пока я собиралась, я знала только, что Ро все так же не смотрит мне в глаза, а Люк, наоборот, не спускает с меня озадаченного взгляда.

Я помню чувство, охватившее меня тогда. Я ощущала, что совершаю ошибку, что все должно происходить совершенно иначе. Мэл не должна болеть. Но раз так получилось, я должна остаться в доме Коэнов и дождаться конца ужина. Я должна пройти в гостиную и, сев между Люком и Ро на слегка покосившийся диван, выслушать новости Мэл. А потом мы с Ро должны оказаться в темном сарае на заднем дворе – в том месте, куда мы всегда ходили собраться с мыслями, когда происходило что-то серьезное. Должны прислониться спинами к металлическим стенам, шепча друг другу искренние слова, слишком тяжелые для ясного июльского вечера. Мы бы разговаривали, плакали и страдали, и это было бы ужасно, но мы бы делали это вместе. Потому что мы – семья, а семьи именно так и поступают.

Я помню, как обняла Мэл, села на велик и поехала домой. Всю дорогу по моим щекам текли слезы, потому что я не могла избавиться от чувства, что двигаюсь в неправильном направлении.

Даже не понимая, почему это делаю.

ТОГДА

В итоге мне обо всем рассказала мама.

Стоило мне добраться до дома, я взлетела по лестнице, перепрыгивая каждую вторую ступеньку, и заглянула в спальню родителей. Я знала: если мама не на работе, она будет там.

Слезы застилали мне глаза, но я увидела ее сразу же.

Она лежала на кровати, свернувшись калачиком. Сквозь задернутые шторы проникал одинокий луч света, едва освещавший контуры ее тела.

Я тихонько подошла к ней и положила руку туда, где, как мне казалось, находилось ее плечо. В течение семнадцати лет я старалась не беспокоить ее, когда ей хотелось побыть одной, но этот вечер стал исключением. Этим вечером она была мне нужна, и впервые Мэл не могла ее заменить.

– Мама, – сказала я неподвижному бугорку под одеялом.

Она откинула одеяло с головы и взглянула на меня, щурясь так, словно смотрит на солнце в безоблачный день.

– Что случилось? – спросила она.

– Мэл сходила в больницу. Можешь позвонить ей и узнать, что ей сказали?

Она несколько раз моргнула, вероятно, задаваясь вопросом, почему я не могу позвонить Мэл сама или где я была, если вернулась домой не от Коэнов.

– Ладно, – наконец проговорила она, медленно приподнимаясь, чтобы сесть.

Я схватила со столика телефон и протянула его маме.

Когда она его брала, ее пальцы коснулись моих, и я подумала: как чьи-то руки могут быть такими холодными в середине лета?

– Мелани, привет!

Мамин голос звучал бодро и беззаботно, как будто это не она лежала в темной комнате – вероятно, много часов подряд.

– Да, я тоже. Хотела поздравить тебя с тем, что Люк окончил школу!

Я сидела в изножье кровати, прижав колени к груди, и слушала мамины реплики. Слушала, как она смеется и шутит в ответ. Этот трюк давался ей не всегда, но иногда она могла ненадолго притвориться, что с ней все хорошо. У мамы каким-то чудом получалось собраться, когда это было действительно важно для нее. Например, на работе или на родительском собрании – хотя это уже была папина территория.

Но я в сотый раз задавалась вопросом: зачем маме притворяться перед Мэл, которая знает обо мне гораздо больше, чем оба моих родителя, вместе взятые? Перед Мэл, которой известно обо всех тех днях, которые мама провела, не вставая с кровати, обо всех таблетках, которые она не хотела принимать, и обо всех врачах, к которым она отказывалась ходить. Кто бы мог подумать, что моя мама – офтальмолог по профессии – будет избегать медицинской помощи? Но она была из тех, кто считает, что лечение необходимо всем, кроме нее самой. А она-то просто устала, замучилась на работе или плохо чувствует себя из-за погоды. Или ей просто нужно побыть одной. Так мы и жили – с безымянным и бесформенным чудовищем, которое поедало мою мать изнутри.

Мама замолчала: теперь говорила Мэл.

Я сидела слишком далеко, чтобы различить слова, но слышала, что ее голос звучит серьезно и печально, словно мелодия в минорной тональности.

Пока она говорила, я почувствовала, как в кармане джинсовых шорт завибрировал мой телефон.

Это была СМС от Люка.

Почему ты ушла?

Люк редко отправлял мне сообщения, а если и отправлял, они меня скорее расстраивали. Он писал полными предложениями, всегда ставил знаки препинания и никогда – смайлики. Тон получался весьма агрессивный.

Но обычно я понимала его достаточно хорошо, чтобы видеть, что он не сердится.

Но в тот вечер он и правда мог сердиться. Как минимум он был сильно озадачен.

Я подумала, не написать ли ему правду – что его брат попросил меня уйти, – но не смогла себя заставить. С Роуэном что-то творилось, и я чувствовала, что должна его защитить, хоть и не была уверена, заслуживает ли он этого. Если бы я рассказала Люку о произошедшем, он решил бы поговорить с Ро, и тогда Ро… кто знает, как бы он поступил?

У меня были дела, про которые я забыла, – написала я в ответ. Я понимала, как невразумительно это выглядит, но ничего лучше в голову не пришло.

Они не могли подождать? – тут же пришло сообщение Люка. Я помимо воли ощутила мрачное удовлетворение – по крайней мере, он не считал, что мне не место в их доме.

Я не была идиоткой. Благодаря темнокожему отцу и светлокожей матери я стала счастливой обладательницей смуглой кожи и копны кучерявых волос. Родители Мэл приехали с Филиппин, и, возможно, изначально нас сблизило именно это – в нашем городке, где жили в основном белокожие люди, мы обе выделялись из толпы. Тем не менее, я была совершенно на нее непохожа. Как и на Люка с Ро – ее мальчиков с волосами, черными как вороново крыло, которые были едва ли не на целую голову выше всех остальных. Взглянув на нас четверых, никто не принял бы меня за их родственницу, но я всегда знала – по крайней мере, мне так казалось, – что внутри мы очень похожи. Мы выбрали друг друга – мы с Люком, Ро и Мэл, – и поэтому стали одной семьей.

Что бы ни происходило с Ро, это останется неизменным.

Меня охватил гнев, смешанный с сожалением.

Нужно было настоять на своем. Не нужно было уходить.

И, если честно, я понимала это и без слов Люка. Я всем сердцем чувствовала, что должна была вместе с Коэнами пережить этот вечер – худший в жизни каждого из нас.

Мама уже заканчивала разговор с Мэл, поэтому я не ответила на сообщение Люка.

Я сунула телефон обратно в карман и снова подошла к кровати.

– Береги себя, Мелани, – произнесла мама печальным голосом, и в моем горле образовался комок.

Она повесила трубку и обо всем мне рассказала. Она произнесла эти слова быстро, как будто считала, что будет милосерднее оторвать пластырь настолько резко, насколько возможно. Если бы в тот момент я могла мыслить разумно, я была бы ей за это благодарна.

Я спрятала лицо в ладонях, зарыдав так, словно состояла из одной только воды, и тогда моя мама сделала то, что не делала никогда раньше.

Она пододвинулась на середину кровати, чтобы я могла прилечь рядом с ней.

Я лежала в комнате родителей и плакала так, словно больше никогда в жизни не увижу Мэл. Мама молча гладила меня по голове, пока я заливала ее простынь слезами и соплями.

Пока я росла, я порой не видела маму целыми днями. Она могла лежать в постели или сгорбившись сидеть в полутьме своей комнаты. Папа говорил, что ей нужно время. Ей нужно побыть в одиночестве.

Иногда он укутывал ее в теплую одежду и вел гулять в лучах закатного солнца. Ее глаза выглядели запавшими, а она сама – бледной и осунувшейся.

«Ей нужно подышать свежим воздухом».

А вот я никогда не была ей нужна. Правда, папа пользовался любой возможностью, чтобы сказать мне, что она меня любит.

Ей только нужно поправиться – но она меня любит.

Я не знаю, верила ли я его словам. Но если бы и не верила, тот вечер доказал мне, что папа был прав. Мама обнимала меня и слушала, как я плачу по женщине, которую я бы снова и снова предпочла ей – и предпочитала всегда.

СЕЙЧАС

Лето в Винчестере – та еще сволочь.

Год назад я занималась матанализом в летней школе и пыталась справиться с новостями – с такими, которые сотрясают твою жизнь до основания. Но, по крайней мере, у меня был кондиционер.

Капелька пота лениво стекает по моей спине, пока я подаю мячик за мячиком на другую сторону корта и пытаюсь избежать столкновения с гиперактивными девятилетками. Вероятно, занятия не тянулись бы так медленно, если бы я не опустошила бутылку с водой за первые полчаса. Или если бы за эту работу мне платили.

Наверняка существует множество оснований, по которым меня нельзя назвать идеальным учителем. Тем не менее, когда в прошлом году теннисный клуб остался без инструктора, я вызвалась помочь и по-прежнему не собираюсь отказываться от своих слов.

– Молодец, Мэдисон! – кричу я девочке, которая совсем недавно начала заниматься в моей группе. У нее широкие зубы, и она одевается во все розовое.

– Хорошо! Не забывай отводить ракетку до конца, Льюис, – говорю я другому ребенку.

Я достаю из корзины очередной мячик и бросаю его через сетку. Он возвращается назад с удвоенной скоростью, поэтому я не успеваю отпрыгнуть, и он попадает мне по правому колену.

– Ох, ты в порядке, Джесси?

Дерек сочувственно морщит лоб. Он стоит в левой части корта и тоже подает мечи выстроившимся в ряд детишкам.

– Да. Все хорошо.

Я растираю коленку, пытаясь прогнать боль.

Дерек подходит ближе и подносит мячик ко рту, чтобы никто, кроме меня, не расслышал его слов.

– У этого пацана отличный удар справа. Вот бы ему научиться не лупить по мячу со всей силы и хоть иногда попадать на корт.

– Вот уж правда, – соглашаюсь я.

Дереку немного за сорок. Он профессионально занимался теннисом в колледже и отличается отменной подачей. Он пришел в наш клуб «Выигрыш» всего пару месяцев назад, но уже хорошо показал себя на посту главного тренера, в отличие от вереницы преподавателей, которых новое руководство нанимало за последний год. Если бы он оставлял свои комментарии при себе, цены бы ему не было. Я скучаю по семейной паре, которая обучала нас с Ро, когда мы были детьми, но они два года назад вышли на пенсию и переехали во Флориду.

Остаток занятия проходит спокойно – мне удается больше не попасть ни под один мяч. Почистив корты, мы с Дереком заходим в здание клуба. В моем колене пульсирует боль, поэтому я беру лед в морозильнике на кухне и ковыляю в фойе, где работает благословенный кондиционер, чтобы рухнуть там на стул.

Едва усевшись, я вспоминаю все причины, по которым обычно сторонюсь фойе, словно оно – рассадник чумы. Здесь находится клубный «зал славы», и с одной из фотографий бывших «звезд Винчестера» на меня пялится пятнадцатилетний Роуэн, улыбающийся во весь рот. Его улыбка сияет еще с трех снимков. Тут даже есть наше общее фото – на нем нам лет по десять, и мы только что выиграли турнир в смешанном разряде. Мы светимся от счастья, словно это лучший день в нашей жизни.

Я чувствую, как в горле образуется комок, быстренько собираю вещи и вылетаю из фойе, по дороге забрасывая лед обратно в морозилку. Когда я снова оказываюсь под палящим солнцем и добираюсь до парковки, мне приходит СМС.

Мы с Брэттом идем на озеро сегодня днем. Давай с нами!

Это пишет Уиллоу Хэйстингз. Ее папа – владелец нашего теннисного клуба. В субботу утром она часто приходит в «Выигрыш», чтобы посмотреть на тренировки, и я радуюсь, что сегодня мы разминулись. У меня нет настроения слушать ее радостное щебетание, наполненное безудержным оптимизмом. Честно говоря, мы подружились каким-то чудом – по крайней мере, мне так кажется. Из-за всего, что произошло в прошлом году, я осталась в выпускном классе практически без друзей – пока в Винчестер не приехала Уиллоу. На ее долю выпало катастрофическое невезение – ей пришлось пережить переезд накануне второго семестра последнего года обучения в школе. Таким образом, мы с Уиллоу оказались единственными планетами в галактике Винчестера, на которые не действовало ничье притяжение, и по этой причине мы быстро вышли на орбиты друг друга. Сомневаюсь, что мы стали бы подругами, если бы она выросла здесь, как все остальные.

Я набираю ей СМС, не замедляя шага.

Не могу. У меня работа. В конце я ставлю грустный смайлик, как будто эта ситуация меня жутко расстраивает.

Опять нянчишься с дедушкой? – пишет она в ответ.

Я улыбаюсь, но не удостаиваю Уиллоу ответом.

Вместо этого сажусь в машину, которую родители подарили мне в начале года.

Пансионат Всех Святых расположен всего в нескольких километрах от теннисного клуба, и я останавливаюсь на парковке без четверти час – за пятнадцать минут до начала смены. Несмотря на это, я сразу захожу в здание, открыв дверь с помощью карточки-пропуска, вызываю лифт, поднимаюсь наверх и иду по коридору до двери Эрни.

Я стучусь, и он тут же кричит, что я могу войти. Шагнув в его маленькую квартирку, я оказываюсь на кухне. Свет включен, хотя еще только середина дня.

– Привет, Эрни. Вы в добром здравии?

– Вполне. – Я слышу привычный ответ и улыбаюсь.

Он сидит в гостиной перед телевизором и с выключенным звуком смотрит керлинг по телевизору.

– Как ваши дела?

Я плюхаюсь на диван, стоящий рядом с его любимым креслом-качалкой.

– Лучше, чем если бы они стали развиваться по другому сценарию.

– По какому это? – спрашиваю я, осознанно загоняя себя в ловушку тщательно подготовленной шутки. Я знаю, что он целыми днями придумывает анекдоты, чтобы опробовать их на мне, так что всегда ему подыгрываю.

– Если бы я оказался в сырой земле, как мой невезучий братец, сукин сын Гарет Ричард Соломон Четвертый.

– Эрни! – восклицаю я в притворном ужасе. – Не вынуждайте меня звонить вашей маме!

– А давай! Я уже много лет не был на хорошем спиритическом сеансе.

Я смеюсь.

– Не могу, когда вы так себя ведете, – говорю я, хотя он всегда ведет себя так, и именно по этой причине я возвращаюсь сюда снова и снова. И еще ради зарплаты, хотя, если честно, это кажется мне мошенничеством. Практически каждый раз время, проведенное здесь, становится для меня самой большой радостью за всю неделю. Когда в прошлом году я увидела объявление, размещенное родственниками Эрни, мне было страшно им звонить. Они искали человека, который мог бы составить ему компанию несколько раз в неделю, а у меня не было никакого опыта общения с пожилыми людьми – папины родители живут далеко от нас, а маминых я никогда не видела. К счастью, эта работа подошла мне идеально. Все, что мне нужно делать, – это сидеть с самым веселым старичком, которого я встречала в своей жизни, и обмениваться с ним шутками. И мне еще платят за это деньги.

– Хотите погулять? – спрашиваю я, прибираясь на маленьком столике.

Эрни фыркает.

– Не для того я столько ходил, когда был молодым, чтобы состариться и ходить еще больше. Когда уже можно будет пожинать то, что я посеял?

– Свежий воздух пойдет вам на пользу, – настаиваю я.

Он качает головой.

– Включи музыку, – говорит он. – А потом я у тебя кое-что спрошу.

Я бывала здесь уже много раз и знаю, что делать. Я подключаю к своему телефону беспроводную колонку, которую дети Эрни подарили ему на прошлое Рождество, и несколько секунд спустя комнату наполняет голос Эллы Фицджеральд.

Только в компании Эрни я позволяю себе слушать старый джаз. Во-первых, потому что ему достаточно лет, чтобы оценить эту музыку по достоинству. А во-вторых, в его присутствии я могу хоть как-то сдерживать слезы, которые наворачиваются мне на глаза.

Сегодня боль привычно сдавливает мне грудь, но ее можно терпеть.

– О чем вы хотели поговорить? – интересуюсь я, снова опускаясь на диван.

– Мне всегда хотелось кое-что у тебя узнать, но я никогда не спрашивал, – говорит он. – Почему такая девушка, как ты, проводит три дня в неделю с таким старпером, как я?

– Во-первых, вы не…

– Не трать время на споры. Я прекрасно знаю, что из себя представляю – всего лишь скопление древних газов, – настаивает он. – Так что скажешь?

– О чем? – уточняю я.

Следующую минуту он молчит и, перед тем как снова заговорить, поднимает на меня серьезный взгляд.

– Почему у меня такое чувство, что я заполняю какую-то пустоту в твоей жизни?

Я сглатываю комок.

– Нет в моей жизни никакой пустоты, – произношу я, когда ко мне возвращается дар речи. Но, если честно, мы оба знаем, что он прав. Он заполняет пустоту, оставшуюся от потери семьи, которая, как я думала, будет со мной всегда. Точно так же, как Уиллоу заменяет мне друзей, которых я никогда не ожидала потерять.

– Хмм, – мычит он, явно недовольный моим ответом, но не говорит ничего больше. Мы снова слушаем музыку в тишине.

Когда я в четвертом часу выхожу из квартиры Эрни, в моем кармане вибрирует телефон. Я отвечаю.

– Привет, милая!

Радость, звенящая в голосе мамы, удивляет меня даже больше, чем сам звонок. Пора бы уже привыкнуть к тому, что теперь это входит у нее в привычку. Звонить мне.

– Просто хотела спросить, когда ты приедешь домой.

– Выезжаю из пансионата. Я же работаю, помнишь?

Наверное, нужно было написать ей СМС, но я никак не могу не привыкнуть, что нужно кому-то сообщать, где я нахожусь.

– Ты точно не перенапрягаешься, Джесси? У тебя две работы, так ты еще и в клубе помогаешь…

– Я в порядке, мам, – говорю я.

– Тогда хорошо.

Возникает короткая неловкая пауза, потом она вздыхает.

– Ладно, я просто хотела узнать, где ты. Пожалуйста, будь внимательна за рулем!

Я обещаю, что буду внимательна, и сбрасываю звонок.

Мама очень сильно изменилась за прошедший год, и я никак не могу поверить, что эта новая версия – «Мама 2.0» – останется с нами надолго. Я думаю о тишине, царившей в нашем доме, и о полумраке, окутывавшем родительскую спальню, и эти мысли ударяют по мне, словно плеть. Я предпочитаю сосредоточиться на нашем разговоре с Эрни, чем вспоминать, как мы жили раньше.

Поэтому я мысленно возвращаюсь к словам Эрни – о пустоте, которую он заполняет, – и вскоре вязну в трясине своего прошлого. Меня засасывают мысли о Мэл, Ро и Люке. И даже о Сидни.

Я редко поступаю импульсивно, но по дороге домой моя выдержка дает сбой.

Я позволяю себе сделать то, что обычно не делаю.

Проезжаю мимо дома Коэнов, который стоит в самой восточной части города. Притормаживаю, чтобы хорошенько рассмотреть неизвестную мне машину, и пытаюсь представить – всего на минуту, – какой сейчас была бы моя жизнь, если бы в ней не случилось прошлого лета.

2

ТОГДА

После того как мы узнали, что Мэл больна, я целую неделю едва могла взглянуть на нее, чтобы не расплакаться. Причем это были не тихие, утонченные слезы, а громогласные, судорожные рыдания. Время от времени я была готова поклясться, что чувствую на себе взгляд Ро. Тогда я вспоминала слова, сказанные им тем вечером.

«Представь, что на ее месте твоя мама».

Неужели ему казалось, что я краду у него Мэл? Что я пристала к его семье как банный лист и покушаюсь на их боль, которая не имеет ко мне отношения?

Как он мог такое подумать – что эта боль меня не касается?

Я росла, подчиняясь тем же правилам, что Ро и Люк. Мы засыпали под одни и те же сказки. Мэл обнимала нас, ругала и любила – всех одинаково. В моих воспоминаниях Мэл укладывала меня спать чаще, чем мама. Мэл была моей семьей во всех смыслах этого слова, которые имели значение.

Как Ро мог этого не понимать?

После того злополучного вечера наше общение складывалось странно. Он не говорил, почему на самом деле попросил меня уйти, а я все так же его чуть-чуть за это ненавидела. По крайней мере, пыталась. Но бо́льшую часть времени я просто грустила. Раньше у нас с Ро не было друг от друга секретов. Мы ссорились, но никогда не обижали друг друга специально. Это заставляло меня задумываться: вдруг в нашей дружбе произошли необратимые изменения и теперь мы медленно становимся чужими?

Прошло несколько дней, и наступила суббота. Мы с Ро сидели в «Росас» – пекарне Мэл – и набивали животы кексами «Красный бархат». «Росас» в переводе с тагальского означает «роза», но посетители постоянно думали, что это имя хозяйки, и называли так Мэл.

Передо мной лежали временно забытый учебник по матанализу и стопка бумажек, наглядно демонстрировавших мои неудачные попытки высчитать значения переменных. Когда Роуэн предложил мне помочь, я так обрадовалась возможности провести время вместе, что сразу же согласилась, однако от его «помощи» не было особой пользы. Он разбирался в матанализе немногим лучше меня.

Из подсобки до нас доносился голос Мэл, дававшей наставления женщине, которой следующие несколько месяцев предстояло вести дела в пекарне, пока Мэл будет проходить курс лечения.

– Мне так нравится ее акцент, – прошептала я Роуэну, что-то листавшему на телефоне – вероятно, результаты теннисных матчей, поскольку Уимблдон был в самом разгаре.

Он не ответил. Я пнула его ногу под столом и повторила то, что только что сказала. Эта женщина – Беверли – говорила с чопорным британским акцентом, но иногда вдруг начинала растягивать слова, как это делают на Среднем Западе. Я слышала, как она рассказывала Мэл, что родилась в Брайтоне, но потом переехала в Огайо и прожила там уже больше пятнадцати лет. В Винчестер редко заезжали чужаки, и такое событие каждый раз воспринималось с энтузиазмом.

– Хмм, – неопределенно промычал Роуэн.

Я встала, подошла к его стороне стола и наклонилась, притворяясь, что хочу достать салфетку, хотя на самом деле мне хотелось посмотреть, что он так внимательно изучает. Если там было что-то мерзкое, я собиралась зарядить ему ногой в лицо.

Увидев логотип больницы, где Мэл должна была начать лечение в следующий понедельник, я застыла на месте.

Роуэн наконец заметил меня и тут же выключил телефон, прошипев:

– Не лезь, пожалуйста.

Я ощутила укол боли из-за того, что его первой реакцией было от меня закрыться. Вечер, когда Мэл поставили диагноз, повторялся еще раз.

– Почему ты заставил меня уйти? – спросила я, все так же нависая над ним. – Почему в тот вечер ты захотел, чтобы я ушла?

– Я тебе уже говорил, – пробормотал он. – Это было семейное дело.

– Там была Наоми.

– Она мамина подруга. Маме явно было комфортно говорить при ней.

Его слова подразумевали, что я пришла в дом Мэл в качестве подруги Ро, и других причин находиться там у меня не было. Я побелела от злости.

– Ты что, блин, издеваешься надо мной?

Он пожал плечами.

Я обернулась. В проеме двери виднелся кусочек зеленой рубашки Мэл. Я задумалась: а что, если в словах Ро была доля правды?

Что, если тем вечером именно Мэл хотела, чтобы я ушла?

Тогда почему она не сказала мне этого сама?

Раньше я была свято уверена, что мое место – рядом с Коэнами. Но теперь, благодаря Роуэну, я начинала ставить под сомнение каждое свое убеждение.

Например, откуда мне было знать, что Мэл действительно относилась ко мне так, как я думала? Разве она хоть раз говорила, что я заменяю ей дочь, которой у нее никогда не было?

Голос в моей голове возразил, что ей было необязательно произносить это вслух. Она всегда относилась ко мне с огромной любовью, всегда включала меня в семейные планы – с того самого дня, когда много лет назад она в первый раз увидела семилетнюю девочку, одиноко стоявшую напротив теннисного клуба, потому что папа все никак за ней не приезжал.

«Возможно, она просто тебя пожалела». Это было вполне вероятно. Я фактически росла без матери и ходила в теннисной форме, которая из белой стала розовой, потому что папа ничего не знал о том, как ставить стирку. Им стало меня жалко – вот самое логичное объяснение тому, что семья Коэн тогда меня приняла. Но правда ли это было так?

Я повернулась к Роуэну.

– Ты такой кретин. Сам знаешь об этом?

– Мне все равно, – проговорил Роуэн, вставая. – Я еду на тренировку. Тебя подвезти или как?

– Спасибо, я пройдусь пешком.

Он закатил глаза.

– Поехали со мной.

– Я же сказала: спасибо, я пройдусь пешком.

– Ладно, – сказал он и с гордым видом пошел к двери.

Почти добравшись до цели, он остановился. Мы оба знали, что мой дом находится на другом конце города и пешком туда идти часа полтора.

– Ты сейчас серьезно? – осведомился он, раздраженно вскидывая руки.

Я ничего не сказала и снова села на свое место за нашим столиком, спиной к нему. Пару секунд спустя я услышала, как хлопнула входная дверь.

– Что тут происходит? – поинтересовалась Мэл, снова появляясь за прилавком.

– Ничего. Просто Ро ведет себя как идиот. Сможешь подвезти меня до дома, когда освободишься? В смысле, если тебе несложно.

Мэл начала протирать прилавок, но, услышав эти слова, нахмурилась и подняла на меня взгляд.

– Конечно, мне несложно. К чему вообще такой вопрос?

«Ро ведет себя так, как будто его от меня тошнит», – едва не слетело у меня с языка, но я не хотела отдавать Роуэна на растерзание Мэл. Поэтому я просто пожала плечами и промолчала.

– Я отвезу тебя домой, – твердо произнесла Мэл, демонстрируя мне, что никаких «и» или «но» не последует. Когда я кивнула, она развернулась и удалилась на кухню.

Мне недавно исполнилось семнадцать, но у меня все еще не было машины, и это постоянно вызывало трудности. Ро умудрился раздобыть недорогой подержанный «форд», хотя в финансовом плане Коэнам приходилось сложнее, чем моим родителям. Поправка: в финансовом плане сложнее приходилось Мэл и ее сыновьям. У доктора Коэна и медсестры, ради которой он бросил Мэл, проблем с деньгами явно не наблюдалось – по крайней мере, если судить по тому, какие шикарные подарки они присылали Люку и Ро на дни рождения и Рождество.

Я получила права еще в прошлом году, но мой отец по-прежнему считал, что я «не готова к собственной машине». Видимо, он рассматривал ее как еще один потенциальный источник беспокойства. А у него уже и так были мама и «АйКон» – офтальмологическая клиника, которая принадлежала моим родителям. Я же, наоборот, рассматривала собственную машину как способ избавиться от лишнего беспокойства, потому что мне бы больше не пришлось просить друзей меня подвезти, или добираться на автобусе, или идти пешком. Но папу волновало лишь то, что на машине можно попасть в аварию или нарваться на неприятности, и мне еще предстояло убедить его в обратном.

Следующие несколько недель я продолжала спрашивать Роуэна о том вечере. Он сам наверняка описал бы мои действия словом «доставать», но я никак не унималась. Он пошатнул мою картину мира – заставил сомневаться в том, как его семья на самом деле относилась ко мне все эти годы. Я просто не могла принять мысль, что в его словах была хоть доля правды. Мэл ни одним своим поступком не показывала, что относится ко мне как к надоедливой заразе, которой я почувствовала себя из-за Ро. Она находила время поговорить со мной, не отдалялась и ни на что не злилась. Она оставалась такой, какой была всегда: воплощением доброты.

За долгие годы я привыкла к тому, как изменчивы и нестабильны многие аспекты моей жизни. Мама всегда оставалась самым большим вопросительным знаком в моей вселенной. В детстве я часами рассматривала фотографии на стенах гостиной комнаты – фотографии, на которых мои родители были молодоженами, путешествующими по Южной Африке, Франции и Великобритании. Я останавливалась перед снимками и задавала им вопросы, хоть и не могла рассчитывать на ответ. Почему эти двое людей казались мне незнакомцами? Почему мама выглядела такой счастливой, жизнерадостной и румяной на ранних фотографиях, но превращалась в беспокойную, изможденную и отстраненную тень на фото, сделанных после моего рождения? Я подходила к поляроидным карточкам из тех времен, когда родители учились в магистратуре, и спрашивала, в какой момент между папиных бровей пролегла привычная мне складка и что вызвало ее появление – и почему теперь, если он отворачивался от мамы хотя бы на мгновение, казалось, что она вот-вот разобьется вдребезги.

Я привыкла задаваться тысячами вопросов о своей жизни, а теперь – вдобавок ко всему тому, что я не могла понять, – я не знала, какое место занимаю в семье Коэнов.

ТОГДА

Теперь я ходила к Коэнам не каждый вечер, а раз в два или три дня, хотя, пока Мэл проходила лечение, мне хотелось все время быть рядом с ней. Мне хотелось знать, когда у нее плохой день. Хотелось быть тем человеком, который смотрит с ней ужастики и красит ей ногти на ногах, чтобы помочь забыть о болезни и тошноте. Мне хотелось, чтобы Мэл знала, насколько она мне дорога.

Однажды, когда мне было девять лет, мама весь день лежала в кровати, а я хотела есть и злилась, потому что устала тихо сидеть на одном месте. Так что я начала придумывать поводы зайти в комнату родителей и поговорить с ней. Сначала я сказала, что проголодалась. Потом спросила, можно ли мне фруктовый лед. Затем поинтересовалась, знает ли она, что идет дождь. Когда я зашла в комнату в четвертый раз, ко мне подошел папа, только что вернувшийся с работы, и, не дав ничего сказать, вытащил меня в коридор. Он закрыл дверь, а потом наклонился ко мне.

– Мамочка сегодня очень устала. Пусть она немножко отдохнет, хорошо?

Он попытался отвести меня на кухню, но я не сдвинулась с места.

– Джесси, – со вздохом произнес он.

– Можно я пойду ужинать к Роуэну? – спросила я.

– Не сегодня.

– Почему?

Папа вздохнул еще раз – теперь через нос.

– Милая, иногда людям надо побыть одним.

Я поняла, что он имел в виду – у Коэнов своя семья, а у нас своя. Но его слова также относились и к маме. Бо́льшую часть времени я была ей не нужна или ей не хотелось меня видеть.

Стоял вечер пятницы, на вторую неделю после того как Мэл начала лечение, и я вспоминала папины слова, сидя одна в своей комнате, когда вдруг зазвонил телефон. Я потянулась за ним и, увидев имя на экране, вздрогнула от накатившей паники.

– Люк, – произнесла я, едва ответив на звонок. – Как она? Мне приехать?

– С мамой все хорошо. – Люк сразу понял, о ком я говорю. – Дело не в ней. Я звоню из-за Ро.

Я выпрямила спину.

– Что случилось с Ро?

– Он ушел на тренировку утром и до сих пор не вернулся. Я сказал маме, что он с тобой, чтобы она не волновалась. Но… вы ведь сейчас не вместе?

– Нет, – проговорила я, качая головой, как будто Люк мог меня увидеть. Меня охватила тревога. У Роуэна не было привычки исчезать, никому не говоря. Я никак не могла привыкнуть к пропасти, что пролегла между нами – мой лучший друг больше мне не доверял.

– Как думаешь, где он может быть? – спросил Люк.

Я пораскинула мозгами и предложила несколько имен. С некоторыми из этих людей Люк уже поговорил, а с другими не было возможности связаться, поскольку мы не знали их номеров. Например, с Солом – парнем, с которым Ро работал в теннисном клубе. Или с Клаудией – десятиклассницей, с которой Роуэн встречался в прошлом году в течение примерно тридцати секунд.

– Вот дерьмо, – тихонько пробормотал Люк.

Он редко ругался и редко по-настоящему сильно из-за чего-то переживал, но за это лето такое происходило при мне уже второй раз. Сегодня и в тот вечер, когда Мэл узнала результаты анализов.

Это заставляло меня нервничать.

Люк просил, чтобы я перезвонила ему, если что-то узнаю, когда меня вдруг осенило.

– Силия! – прокричала я в трубку. – Сегодня же вечер пятницы!

Силия славилась тем, что каждую пятницу в течение лета устраивала отпадную вечеринку. Она жила на краю города, и ее родители постоянно уезжали на выходные в какой-нибудь домик у озера. Но Ро не должно было там быть. Конечно, он мог совершить необдуманный и глупый поступок; к тому же с самого детства он был душой любой вечеринки. Только вот он никогда бы не поставил под угрозу свою теннисную стипендию – а на вечеринку запросто могли нагрянуть полицейские и повязать всех несовершеннолетних за распитие алкогольных напитков. А еще ему бы надрала задницу Мэл. И все-таки никаких других мест мне в голову не приходило.

– Силия? – непонимающе повторил Люк. Я иногда забывала, что между Люком и нами с Ро был год разницы и существовала небольшая, но значительная категория людей в школе, которых знали мы, но не знал он, и наоборот.

– Силия Мерфи. Я могу показать тебе, где она живет.

Через пятнадцать минут машина Люка уже стояла у моего дома. Когда я уселась на пассажирское сиденье и обернулась к Люку, его лицо пересекала неровная линия, прочерченная лунным светом, но все же нельзя было не заметить, насколько он взвинчен. Его волосы были взъерошены, как будто он снова и снова запускал в них пальцы, а в широко открытых глазах читалась усталость.

– Спасибо, что предложила поехать со мной. Твои родители не против? – спросил он, но я лишь отмахнулась от его вопроса.

– Все в порядке. Им все равно.

Я солгала. Папа наверняка заметил бы мое отсутствие, и ему точно не было бы все равно. Но я рассчитывала, что родители не проснутся среди ночи, а утром я уже буду спокойно спать в своей кровати. На всякий случай я оставила на кухонном столе записку, в которой написала, что Ро пропал и я поехала помогать Мэл его найти.

По пути к Силии мы почти не разговаривали. В машине слышался негромкий стук, но лишь когда он начал меня раздражать, я поняла, что это я сама снова и снова постукиваю ногтями о дверцу машины. Возможно, он бесил и Люка, но виду тот не подал.

Нам редко случалось оставаться вдвоем, тем более ночью в машине. То, что мой лучший друг куда-то исчез, делало ситуацию еще более странной. Тем не менее мы с Люком искали его вместе, и эта мысль вселяла в мое сердце спокойствие. Где бы Роуэн сейчас ни был, мы его найдем. Все будет в порядке.

Мне было приятно, что Люк позвонил мне, когда ему понадобилась помощь.

– Надеюсь, для его исчезновения есть веские причины, – произнес Люк, когда его раздражение временно перевесило беспокойство.

– Конечно, есть, – уверила его я, хотя сама немного сомневалась в своих словах.

Я откинулась на спинку сиденья. В носу защекотало от легкого запаха мяты. Мне стало интересно: Люк ел что-то мятное или просто недавно сменил листочек-освежитель, свисавший с зеркала заднего вида?

Бросив взгляд на его профиль, я задумалась, где он был, прежде чем отправиться на поиски Роуэна. Работал ли он сегодня в компьютерном магазине? Или, может быть, уже собирал вещи в университет?

От мысли о том, что всего через пару месяцев нас будут разделять шесть часов езды, мой желудок сжался в тугой комок. Наверное, теперь мы сможем видеться только по праздникам и на летних каникулах. Когда речь заходила о будущем общении с Люком, Мэл постоянно повторяла ему, что у нее есть Материнские Права, поэтому он обязан звонить домой не реже раза в неделю. Со мной все было иначе. Вспомнит ли он обо мне, когда начнет новую жизнь в новом городе и соберет вокруг себя толпу новых друзей? Я с трудом добилась того, чтобы он перестал ставить точки в конце сообщений, которые изредка мне посылал. Если я дождусь от него телефонного звонка или длинного сообщения, это будет равноценно снегопаду посреди лета.

– Что-то не так? – вдруг спросил он, прикасаясь к подбородку. Я поняла, что попалась, и мои щеки тут же покраснели. – У меня что-то на лице?

– Ага. Кожа, – глупо пошутила я, пытаясь хоть как-то сохранить достоинство.

Люк скорчил гримасу.

– Я думаю, мне стоит остаться, – внезапно проговорил он.

– Остаться?.. – повторила я.

– В Винчестере. Не бросать маму с Ро одних, когда она так… – Он откашлялся.

Мое сердце сжалось от боли.

– И не ехать в универ?

Люк кивнул и бросил на меня взгляд.

– Но… Мэл же тебя убьет. И как же твоя стипендия? А еще Мэл сказала, что на днях купила тебе корзину для белья…

Машину наполнил смех Люка. Это было очень редкое явление; каждый раз когда мне удавалось его рассмешить, я чувствовала себя так, словно меня наградили почетной медалью.

– Я звонил в отдел, занимающийся финансовой помощью студентам. Мне сказали, что стипендия не пропадет, если я начну учебу в следующем году. Я просто понимаю, что не смогу сейчас ни на чем сосредоточиться. А что касается корзины для белья, ее наверняка можно вернуть в магазин.

– Я бы не была так уверена. В последнее время правила возврата товара в «Волмарте» стали особенно суровыми…

Он снова рассмеялся, и я закусила губу, чтобы скрыть улыбку.

– Так что ты об этом думаешь? – спросил он. – Если серьезно?

Я на минуту задумалась.

– Слушай, ну, это ведь твое решение. Мэл превратит тебя в порошок, но речь идет о твоей жизни, понимаешь?

Люк вздохнул.

– И все? Я знаю, что это мое решение. Я хочу услышать твое мнение.

«Не уезжай», – подумала я.

Я пожала плечами, и следующую минуту мы снова провели в тишине. А потом я сказала правду. По крайней мере, ее часть.

– Я бы на твоем месте осталась.

В следующее мгновение мне вспомнились слова Ро: «представь, что на ее месте твоя мама» – и в моем сердце тут же проснулось какое-то неприятное чувство. Но я хотя бы ответила честно. Если бы я была дочерью Мэл, я бы ни за что на свете не смогла оставить ее, уехав в колледж.

Люк взглянул на меня и улыбнулся.

– Я знал, что ты так скажешь.

– Зачем тогда спрашивал? – разозлилась я.

– Хотел услышать эти слова от тебя, – проговорил он. И секунду спустя добавил: – Спасибо.

Еще через несколько минут мы остановились рядом с подъездной дорожкой, по кругу огибавшей небольшую площадку напротив дома. Она была уставлена машинами – как и основная дорога, ведущая к особняку. Когда на вечеринку нагрянут копы, выбираться отсюда будет кошмаром. И судя по грохоту и воплям, доносившимся из дома, это был именно вопрос со словом «когда», а не «если».

К счастью, стоило нам зайти внутрь, как я заметила Мэйси – нашу с Роуэном общую подругу.

– Ты не видела Ро? – спросила я, чувствуя, как в сердце загорается искорка тревоги. Запасного плана у нас не было.

– Мммммм. – Она нахмурилась, как будто ответ требовал усиленного обдумывания.

«Желательно сегодня», – мысленно уточнила я.

– Слушайте, видела! – воскликнула она, словно на нее снизошло озарение. Этим вечером она явно пила алкоголь. Ее голос звучал непривычно слабо и тонко. – Да, точно! Он играл в пив-понг[1], и ему надирали задницу!

Меня накрыла волна облегчения.

– Спасибо, Мэйс, – сказала я и поспешила вслед за Люком, который уже шагал по направлению к соседней комнате.

Мы обнаружили Роуэна в столовой. Он танцевал брейк-данс. Когда мы вошли, он в буквальном смысле слова стоял на голове.

Я почувствовала, как застывший рядом со мной Люк напрягается всем телом. Видимо, у исчезновения Ро все-таки не было веских причин.

Но я все-таки вытащила телефон и сфотографировала, как он балансирует, стоя на голове. Не смогла удержаться.

Хотя мне было непривычно и неприятно видеть Ро пьяным вдрызг, упустить такую возможность я не могла. Мы с Ро придерживались мнения, что, если человеку не хватило ума, чтобы удержаться от безрассудного поступка, другие имели полное право заснять этот момент на долгую память. У Ро был снимок, на котором из моих глаз градом катятся слезы после того, как я на спор опустошила два пакетика острого соуса. Я сделала не меньше десятка фотографий, когда он покрасил волосы в зеленый на День сильных духом[2].

– Ты что, его сфотографировала, что ли? – спросил Люк, когда я засунула телефон обратно в карман. Я широко улыбнулась, и он недовольно покачал головой. Ну, если он еще не привык к нашим выходкам, то уже никогда не привыкнет.

Мы подошли к Ро, который все еще крутился на голове. Он резко остановился и уставился на нас.

– Вы зашли в мое пространство, – пожаловался он.

– Ты стоишь вверх ногами! – отозвалась я.

Тем не менее, когда мы с Люком помогли Ро вернуться в нормальное положение, тот выглядел не слишком смущенным. Он только обхватил голову руками, как будто комната все еще вращалась перед его глазами.

– Что, черт возьми, с тобой не так? – проговорил Люк, не повышая голоса.

– А с тобой? – Ро смерил его злым взглядом. Он был на несколько сантиметров выше своего старшего брата и при любой возможности напоминал об этом всем подряд.

– Так, все, успокойтесь, – произнесла я, становясь между ними.

В последний раз я видела драку между Ро и Люком, когда им было десять и одиннадцать лет соответственно. Я сомневалась, что Люк на такое пойдет, а вот взвинченного Роуэна стоило остановить как можно быстрее. Девиз Ро по жизни звучал так: сначала действуй, потом думай. Это касалось чего угодно, кроме ситуаций, непосредственно влиявших на его способность играть в теннис. Он ничем не дорожил так сильно, как своей стипендией и местом в команде. Именно поэтому мне было так тяжело и непривычно видеть его пьяным.

– Надевай обувь. Мы уходим, – прошипел Люк, и только тогда я заметила, что Ро, оказывается, стоит босиком.

К моему удивлению, Ро послушался. Добравшись до другого конца комнаты, он надел кеды – может, свои, а может, чужие – и побрел к выходу из дома. Мы последовали за ним.

Пока мы с Люком пересекали подъездную дорожку и, поддерживая Ро с двух сторон, брели к тому месту, где припарковали машину, мы обсуждали, как лучше поступить с машиной Ро. Учитывая текущую ситуацию с парковкой, мы решили отложить решение этого вопроса на потом.

– Завтра покатается на автобусе, а потом сам ее заберет, – сказал Люк.

Одной рукой он придерживал Роуэна, а другой прижимал к уху телефон.

– Только, блин, не говори, что звонишь маме! – внезапно крикнул Ро. Я была готова поклясться, что его голос никогда в жизни не звучал так раздраженно и капризно.

– Роуэн, заткнись! – зашипела я. Люк наверняка слушал голосовое сообщение.

– Успокойся, черт возьми, или дальше пойдешь сам, – произнес Люк.

– Засранец, – пробормотал Ро, но сделал это едва слышно, из чего я заключила, что он понимает, насколько серьезен сейчас Люк.

После того как мы усадили Ро в машину, я забралась на пассажирское сиденье, и мы поехали к моему дому. Меня не было всего около часа, и, так как в телефоне не наблюдалось ни сообщений, ни пропущенных звонков, я не сомневалась, что родители по-прежнему крепко спят.

Ро тоже тихонько сопел на заднем сиденье.

Люк заглушил мотор у моего дома и, когда я уже выходила из машины, обернулся ко мне.

– Спасибо, Джей-Джей, – проговорил он тихим голосом, чтобы не разбудить брата.

Когда я услышала это прозвище, мое сердце забилось быстрее. Ребенком я ненавидела свое имя. Джесси Рамфилд.

Я ненавидела родителей за то, что они даже не потрудились назвать меня «Джессикой». Они были слишком заняты собой, а тут появилась я. Видимо, я стала для них такой неожиданностью, что им едва хватило сил сократить одно из с самых затасканных женских имен в истории. Они даже не придумали для меня второе имя, которое обычно дают всем детям. Так что в младших классах я начала заставлять людей звать меня Джей-Джей.

Прозвище прижилось, а потом во мне проснулся здравый смысл. Я поняла, насколько глупо себя вела, и запретила окружающим использовать любые варианты, кроме Джесси. Люди, которые до этого пошли мне навстречу (а это были практически все, за исключением родителей), вернулись к изначальной форме моего имени. Все, но только не Люк.

Он продолжал иногда так меня называть.

Редко, но все же.

Не знаю, как мне не удалось выбить из него эту привычку – с моим новоприобретенным здравомыслием и вытекавшим из него презрением к выпендрежникам, которые заменяют свои имена инициалами. Возможно, на самом деле не так-то мне этого и хотелось.

– Всегда рада, – сказала я от всего сердца.

Люк улыбнулся – он почувствовал, что я говорю от души, – а в следующее мгновение я уже захлопнула дверцу машины и побрела к своему дому.

Как и ожидалось, проблем с родителями не возникло, но мое сердце вдруг начало странно колотиться – это порой происходило, когда дело касалось Люка. Например, когда он удалил все песни со своего старого айпода, закачал на него кучу любимой джазовой музыки Мэл и подарил мне на Рождество. Или когда мне поставили брекеты, а он сказал, что моя улыбка «по-прежнему на десять баллов из десяти».

Я легла спать с мыслями о Люке, но следующее утро начала со слов Ро.

Прости за вчера… Если тебя это утешит, у меня раскалывается башка. Мама орала на меня целый час, а Люк говорит, ты сфотографировала, как я танцую брейк???

Я провела пальцем вниз по экрану и увидела еще одно сообщение.

Проснись проснись.

Проснулась. И что? – поинтересовалась я.

Злишься? – написал он буквально через пару секунд.

А потом прислал гифку с котенком, который блюет неоновыми буквами, складывающимися в слово «ПРОСТИ».

Ну что, я прощен?

Да, конечно, – напечатала я в ответ. – Ты целое лето ведешь себя как козел, но теперь у меня есть гифка с котенком – значит, больше обижаться не на что.

Я только отложила телефон в сторону, как тот снова запищал.

Это сарказм?

А как ты думаешь? – написала я.

Думаю, ты можешь сказать мне это в лицо.

Я не успела спросить, о чем это он, как услышала быстрый стук в окно. Сначала раз, потом второй.

Я подняла жалюзи и увидела лицо Ро, прижатое к стеклу. Он опасно балансировал на ступеньках длинной лестницы, которой папа пользовался, чтобы чистить водосток.

– Ро! – вскрикнула я. – Ты что, с ума сошел?

– Мне будет не с чего сходить, если я сейчас расшибу себе голову об асфальт. Пусти меня!

Я распахнула окно, и Ро бросил в меня какую-то маленькую белую коробочку, после чего ввалился в комнату сам, ударившись об пол. Он так и остался лежать на спине: глядел в потолок и пытался отдышаться.

– Ш-ш, – выдохнула я. – Родители уже проснулись.

– Черт возьми, – произнес он, тяжело дыша. – Напомни мне больше никогда так не делать.

Я опустилась на пол рядом с ним и расхохоталась.

– Господи, ты такой идиот!

– Я пытался сделать широкий жест! – запротестовал Ро.

– Ну да, смерть – это довольно широкий жест.

Я открыла коробку, которую принес Ро. Там оказались две маленькие булочки с корицей из пекарни Мэл.

– Это тебе в качестве извинения, – сказал он. – За то, что в последнее время вел себя как козел.

– Ооо, Ро, – с умилением протянула я. На сердце тут же потеплело.

Вручив ему одну булочку, я взяла вторую себе. Она была липкая, сладкая и такая вкусная, что, когда я ее доела, вдруг поняла, что облизываю пальцы. Я прилегла на пол и тоже уставилась в потолок, чувствуя, как мое плечо касается плеча Ро.

– Расскажи мне что-нибудь хорошее, – прошептал Роуэн.

Я знала: он думает о болезни Мэл и о том, что эта новость заволокла пленкой печали всю нашу жизнь без остатка. Я понимала, что он просит меня отвлечь его от подобных мыслей.

Поразмышляв пару мгновений, я широко улыбнулась и сказала:

– У меня действительно есть фотография, где ты танцуешь брейк. Хочешь посмотреть?

Я потянулась к кровати за телефоном, нашла фото и сунула экран под нос Ро. Он застонал и оттолкнул мой мобильный от себя, но зато повернулся ко мне лицом.

– Теперь ты расскажи мне что-нибудь хорошее, – попросила я.

– Когда я стану профессиональным теннисистом, – начал он, – я куплю маме самый дорогущий дом во всем чертовом Винчестере. Она станет путешествовать по миру, чтобы болеть за меня на трибунах, и будет останавливаться в самых лучших гостиницах, а потом возвращаться в свой особняк. И работать она будет, только если захочет. Сможет нанять людей, чтобы они занимались всеми делами в пекарне.

Я сглотнула комок.

– Звучит идеально.

В этом был весь Ро. Мой лучший друг с широкой душой и смелыми мечтами.

– Наверное, и Люку надо будет что-то купить. Например, пожизненный запас комиксов и любые видеоигры на его выбор. – Потом он посмотрел на меня. – А ты что хочешь?

Он пихнул мою ногу своим кедом.

– Ну же, давай. Я тут выстраиваю прекрасный воздушный замок.

– Я хочу… – начала я и осеклась, почувствовав себя по-дурацки.

– Давай, говори, – подбодрил меня Ро. – Я подарю тебе что угодно.

– Я просто хочу, чтобы мой лучший друг был рядом.

Он снова перевел на меня взгляд, пристально всматриваясь в меня своими карими глазами.

– Он всегда с тобой.

Это был идеальный момент. Мы делили друг с другом все на свете и в то же время совершенно ничего. Ро извинился за то, как вел себя эти несколько недель. Он правда сделал широкий жест – залез ко мне в окно, принес булочку, – но все-таки так и не ответил на мои вопросы.

– Ро? – проговорила я. Мы лежали так близко друг к другу, что наши лбы почти соприкасались. – Почему ты выгнал меня тем вечером?

Роуэн тяжело вздохнул.

– Ты правда хочешь знать?

Я кивнула, морально готовясь к тому, что он скажет. Я раздражала их. Я ужасно надоела им всем, и они хотели от меня отдохнуть. Я понимала, что эти слова меня уничтожат, но, по крайней мере, тогда я бы знала, что происходит.

– Я не хотел, чтобы ты видела, как я плачу.

Я приподнялась на локте, пытаясь осмыслить его ответ.

– Но в этом же нет никакой логики. Я уже видела, как ты плачешь.

Он пожал плечами.

– Я плохо соображал, понимаешь? – Все его лицо залила краска, и он избегал моего взгляда. – Тот вечер вообще был отстойным. Я понимал, что вот-вот потеряю над собой контроль и…

И он не хотел, чтобы я при этом присутствовала.

Я наконец услышала объяснение, которого ждала. Я чувствовала, что он сказал правду, но мне все равно казалось, что между нами осталась какая-то трещина.

В тот вечер для Ро пошатнулся целый мир, и все же это был первый раз за всю нашу жизнь, когда мой лучший друг не хотел меня видеть.

СЕЙЧАС

Во второе воскресенье после выпускного (а это единственный выходной на моей неделе) я сижу за столом и завтракаю, когда мама выкладывает передо мной полоску образцов ткани. Мама 2.0 всегда занята и постоянно стоит перед важным выбором. Например, нужен ли нам новый набор столовых приборов или можно оставить тот, которым мы пользуемся последние десять лет. Я успела понять: если я испытываю особую нежность к каким-то домашним вещам, нужно говорить маме заранее, иначе можно прийти домой и узнать, что их у нас больше нет. Теперь за мамой не угнаться, и это одна из странностей, к которым оказалось сложнее всего привыкать.

– Что думаешь? Что не нравится? Что посоветуешь? – спрашивает она, пока я глазею на полоску образцов, лежащую передо мной.

– Они милые. Очень милые. Все до одного.

Она вздыхает.

– Джесси! Мне нужна твоя помощь, чтобы сузить выбор. Даже если ты просто закроешь глаза и ткнешь во что-нибудь наугад.

Мне становится стыдно, что я не разделяю ее энтузиазма по поводу нового комплекта диванов для нашей гостиной. К тому же я вижу, что она это понимает, и мне становится еще хуже.

Я не закрываю глаза, но действительно тыкаю наугад в один из образцов – сероватый кусочек ткани.

Лицо мамы просветляется.

– Правда? Это как раз тот вариант, к которому я склонялась!

– Великие умы мыслят одинаково, – говорю я и несколько раз постукиваю пальцем по виску.

– Съездишь со мной в мебельный магазин, чтобы сделать заказ? – спрашивает она.

Одна задача, предложенная Мамой 2.0, обычно превращается в пять или шесть разных дел, поэтому я пытаюсь сразу же отделаться от этой идеи.

– Эээ, я не могу. Мне… нужно слушать подкаст. Который мне посоветовал Эрни.

Это ужасная отговорка – и не только потому, что Эрни не может отличить телефон от «этих ваших штук для записи музыки», несмотря на попытки внуков сделать из него самого продвинутого старика всех времени народов.

– Так мы можем послушать его в машине по дороге в магазин, – предлагает мама.

Я сдаюсь.

Во-первых, я это заслужила, придумав такую дурацкую отмазку. Во-вторых, мне и правда нечем заняться, а я уже успела понять, что нет ничего хуже тех дней, когда у меня есть время на размышления. В-третьих, мама старается изо всех сил. Я никак не могу привыкнуть к тому, что она занимается домашними делами, выходит из дома в магазин или в кафе, да и вообще куда угодно, помимо работы. Год назад – как и каждое лето на моей памяти – мама лежала в кровати и почти не двигалась. А теперь вот образцы мебели выбирает.

Это часть ее лечебной терапии. Маме нужно поменять окружение и избавиться от любых напоминаний о «дыре», в которой она провела последние восемнадцать лет своей жизни. Видимо, диван ей особенно неприятен.

– Сейчас, только оденусь, – говорю я, вставая из-за стола.

– А что не так с этой одеждой? – спрашивает она.

На мне джинсовые шорты и топ, в которых я спала ночью. Но раз они получают одобрение от Мамы 2.0, у меня к ним претензий нет и подавно.

– Хорошо, поехали.

Мы проходим мимо папы, который смотрит телевизор в гостиной. Кажется, он пытается провести со старой мебелью столько времени, сколько только можно. Видеть папу, лениво растянувшегося на диване воскресным утром, почти так же странно. Раньше, если у него было свободное от работы время, он ходил за покупками, или подстригал газон, или пытался уговорить маму съесть хотя бы что-нибудь.

– Не веселитесь там без меня, – кричит он нам вслед.

– Ты тоже! – отвечает мама, закрывая входную дверь, и обнимает меня за плечи. Мне кажется, еще чуть-чуть, и меня разорвет на части. Эти перемены в моей вселенной почти невыносимы. Теперь я живу с родителями, которые обмениваются веселыми репликами, покупают мебель и хотят проводить время со мной.

Я чувствую, как мое сердце наполняет надежда, но в то же время мне хочется плакать, потому что я понимаю, как много упустила за свою жизнь. Как только эта мысль приходит мне в голову, меня охватывает чувство вины. Я не могу сказать, что все это время жила без семьи.

Это не так.

Они не приходились мне родственниками, и все же мы были семьей. Хоть под конец нашей истории я и начала сомневаться в том, как они ко мне относились.

Мы проезжаем мимо того места, где раньше находилась кофейня Мэл, и я вдруг отчаянно хочу ощутить вкус кекса «Красный бархат», или булочки с корицей, или теста для печенья с шоколадной крошкой. Мне безумно хочется услышать голос Мэл, ее смех. Хочется обнять ее. Она всегда обнималась так самозабвенно, словно на одну чудесную минуту мы с ней сливались в одно существо.

– Я еще не говорила папе, – начинает мама, – но я думаю, что стулья в столовой тоже стоит поменять. Давай посмотрим, что есть в магазине?

Когда папа в первый раз пошутил, что мама выбрала самый дорогой способ выздоровления, я впервые позволила себе об этом подумать. О том, что мама правда может выздороветь. Даже больше того – что слово «выздоровление» вообще может к ней относиться.

– Конечно, – отвечаю я.

Какой бы непривычной и хрупкой ни казалась мне новая версия мамы, приятно осознавать, что ее волнует мое мнение. Что она правда хочет проводить со мной время. Это ненормально, но у меня появляется чувство, что Мэл снова рядом со мной. Именно благодаря ей я узнала, каково это, когда у тебя есть мама. Коэны научили меня, каково это, когда у тебя есть дом.

Следующий час мы проводим в мебельном магазине, внимательно рассматривая диваны и обсуждая, что лучше: кожа или ткань, полоски или однотонный цвет, дерево или стекло. Затем мы заезжаем в супермаркет, чтобы купить продукты для ужина.

Мы уже направляемся к кассе самообслуживания, когда мама вспоминает, что не взяла замороженные вафли. Я вызываюсь сходить за ними и оставляю ее одну в очереди. Она стоит за байкером – вся его кожа, не спрятанная под одеждой, покрыта татуировками – и заметно нервничает. Я иду к отделу полуфабрикатов, когда в кармане начинает вибрировать телефон.

Это СМС от Уиллоу.

Сегодня вечеринка у бассейна в доме Бэйли Марвин! Придешь?

Рефлекс срабатывает моментально, и вот я уже пишу наскоро придуманную отговорку:

Ой, я бы с радостью, но сегодня весь день помогаю маме! – когда наконец нахожу нужный отдел.

Но дай знать, если тебя нужно будет отвезти домой, – быстро добавляю я, прежде чем отправить сообщение.

Я представляю опасность для других покупателей – иду вперед, уставившись в телефон, и не смотрю по сторонам, – когда вдруг уголком глаза вижу его и замираю на месте. За какую-то долю секунды я замечаю все детали до единой. Его кудрявые черные волосы, широкие плечи, джинсы, истрепавшиеся по краям, словно он никогда их не снимает. Он выглядит старше и кажется усталым.

Когда наши взгляды встречаются, весь мир замирает. У троих людей, которых я любила больше всех на свете, совершенно одинаковые темно-карие глаза. Сейчас эти глаза кажутся мне другими. В них горят боль, злость и какая-то эмоция, которую я не могу разобрать. Он стоит в другом конце отдела и явно собирается развернуться и пойти в обратную сторону. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но слова не идут.

Я пытаюсь еще раз. Ничего не получается.

Наконец мои ноги начинают двигаться, не посоветовавшись с мозгом. Я выбегаю из отдела полуфабрикатов с пустыми руками.

Когда я становлюсь в очередь рядом с мамой, она бросает на меня непонимающий взгляд.

– А где вафли?

– Я…

– Джесси, что-то случилось? – спрашивает она и вслед за мной смотрит в ту сторону, откуда я только что пришла.

– Они закончились, – выдавливаю я еще одну секунду спустя.

– А, ну ладно, – неуверенно протягивает мама. Кажется, она пытается понять, почему я так расстроилась из-за того, что в супермаркете нет замороженных вафель. – Можем заехать в другой магазин по дороге домой.

Я еще раз оглядываюсь через плечо, как будто меня что-то преследует.

Я даже не надеюсь, что он пошел за мной. Так оно и есть.

Разумеется, так оно и есть.

Я помогаю маме донести пакеты до машины. Все это время она говорит что-то про авокадо, которые мы купили со скидкой. Я пытаюсь слушать, но бо́льшая часть меня по-прежнему стоит в отделе полуфабрикатов напротив парня, который был для меня семьей, хоть никогда не приходился мне братом и не вполне мог называться другом.

Я знаю, что он постоянно возвращается в Винчестер, но вижу его впервые после похорон.

В мою голову приходят глупые мысли: «Я одета как бомж».

Банальные мысли: «Он отращивает бородку».

Я стараюсь сосредоточиться на том, что сижу в машине с мамой, но мои уши раздирает какофония звуков.

А в моей памяти проигрывается один и тот же момент. Люк Коэн стоит посреди супермаркета и смотрит на меня так, как будто совершенно меня не знает.

3

ТОГДА

Мэл называла свою болезнь «Большим Злом». У нее была теория, что оно есть у каждого человека, независимо от того, известно нам о нем или нет. Еще она верила, что Большое Зло может измениться. Самая важная проблема в твоей жизни может со временем потерять свою зловредность.

Для мамы Большим Злом была депрессия, мешавшая ей хоть как-то функционировать. Для папы – то, что он не знал, как помочь маме или как стать двумя родителями сразу, и в результате похоронил себя в работе. Мэл говорила, что Большим Злом Люка была убежденность, что он должен сделать все на свете, только бы не стать таким, как его отец. А насчет Ро Мэл могла мне ничего не говорить; я и так знала, в чем его беда – он отчаянно хотел добиться своих целей. Играть в теннис в колледже, довести до совершенства свой и так уже почти идеальный удар справа, сделать так, чтобы его мама поправилась. Это отчаянье постепенно вытекало наружу и заставляло его кожу блестеть, а глаза – сверкать.

– А в чем мое Большое Зло? – снова и снова спрашивала я у Мэл. Я ждала ее ответа со страхом: вдруг она скажет, что я никогда не найду место, которое смогу назвать домом, или что все, кого я люблю, рано или поздно от меня устанут. Теперь я знала, почему Ро выгнал меня, но за то время, что он уходил от ответа, кошмарное семечко сомнения успело прорасти в моей душе. И я до сих пор задавалась вопросом: что, если я на самом деле ужасный человек? Что, если из-за этого родной дом навсегда останется лишь моей фантазией – осуществимой для других, но не для меня?

Но Мэл не хотела говорить мне, в чем заключается мое Большое Зло.

– Узнаешь, когда узнаешь, – настаивала она.

Я так и не могла понять: она знает, но не хочет говорить, или у нее самой пока нет ответа? Вероятно, первое. Мэл могла заглянуть тебе в глаза и разглядеть твою душу. Она могла послушать, как ты болтаешь о мелочах, и узнать мечты, о которых ты ни за что не сказал бы вслух. Она видела сущность людей, как гадалки видят будущее в чайных листьях. Она знала меня как никто другой.

Так что она, конечно же, догадалась о моем отношении к Люку.

Я начала что-то подозревать летом между седьмым и восьмым классами, в день, когда мы пошли на ярмарку. «Ярмарка Конца Лета» соответствовала своему названию и проходила в Винчестере в последние дни августа. Она открывалась всего в паре кварталов от пекарни, поэтому тем утром мы с Ро и Люком пошли туда пешком, пока Мэл осталась работать. Время тянулось медленно, а воздух казался липким от жары, влаги и запаха жарящихся на огне сосисок. Мне уже было тринадцать лет, и мысль о бесконечных аттракционах и карамельном попкорне больше не казалась такой привлекательной. Но Люк умудрился перейти на какой-то новый уровень скуки – бо́льшую часть времени он плелся за нашими с Ро спинами и не вылезал из телефона, как будто его приговорили к изощренной пытке, на целый день оторвав от уравнений и научных формул. Не то чтобы я его осуждала. Я сама больше всего на свете хотела вернуться в пекарню, где царило спокойствие и работал кондиционер, и попытаться выпросить у Мэл что-нибудь вкусненькое. Но у Роуэна был целый список аттракционов, на которые он хотел попасть, а Мэл сказала, что мы и так все лето просидели дома, поэтому мы проявляли мужество и терпели.

Когда мы начали собираться обратно в «Росас», я уже была готова назвать этот день ничем не примечательным. Пока Люк вдруг не исчез на несколько минут и не вернулся с маленьким белым мишкой в руках.

– Вот, – проговорил он, протягивая мне игрушку.

– А мне? – возмутился Ро и попытался ее выхватить, но Люк отвел руку, так чтобы тот не смог дотянуться.

– Ты его выиграл? – ошарашенно спросила я, взяв медведя в ладони.

– Купил.

Люк произнес эти слова так, словно не придавал случившемуся большого значения. Словно он каждый день покупал мне медведей на ярмарках. Но для меня это было нечто невероятное. Люк сделал мне подарок – в первый раз в жизни не на праздник, а просто так. Я не сомневалась: это что-то да значит.

Ро предпринял еще одну попытку завладеть игрушкой, но я спрятала ее за спиной. Я собиралась никогда не выпускать ее из рук – насколько это было возможно.

– Спасибо, – застенчиво прошептала я Люку.

Он пожал плечами и вернулся к телефонной игре.

Через несколько минут мы зашли в пекарню. Я все еще была на седьмом небе от счастья.

– Ну как все прошло? – спросила Мэл.

Ро принялся пересказывать ей события дня, описывая все аттракционы, на которых мы покатались, и все конкурсы, в которых проиграли. Я то и дело вставляла комментарии, но главным образом витала в облаках.

Господи, Люк подарил мне мягкую игрушку.

Парни делали такие подарки своим девушкам на свиданиях.

А потом Мэл стала закрывать магазин. И тут я увидела, как Люк достал из кармана сдачу и протянул ее маме. Мэл что-то ему прошептала, а когда он кивнул, похлопала его по спине. И я сразу же поняла, какая я дурочка.

Люк купил мне игрушку по просьбе Мэл. Этот жест не был ни романтичным, ни спонтанным – он был совершенно не таким, каким казался мне еще пару секунд назад. Это была всего лишь подачка. Люк поступил так только потому, что его заставила мать.

– Готовы уходить? – спросила Мэл, бросив взгляд на нас с Ро. Я кивнула и потащилась вслед за ними, чувствуя себя маленькой и незначительной.

Тогда-то я и начала подозревать, что Мэл знает, как я отношусь к Люку.

Заходя в дом Коэнов четыре года спустя, я ни секунды в этом не сомневалась. Мэл с Наоми сидели в гостиной, смотрели телевизор и хохотали над какой-то шуткой, которую я не успела услышать. Сидни лежала у ног Мэл, свернувшись в клубок.

Мэл закончила первый месяц лечения два дня назад. За это время мы еще не успели увидеться, поэтому после занятий в летней школе я на автобусе доехала до улицы, где жили Коэны, и купила вкусняшек, чтобы отпраздновать. Ничего особенного – обычные рисовые пирожные и соленый крекер, – потому что только они не вызывали у Мэл тошноту.

После того как Ро рассказал мне правду о том вечере, я снова начала ходить к Мэл при любой возможности. Не каждый день, потому что я по-прежнему боялась ей надоесть, но достаточно часто, чтобы она понимала, как важна для меня.

– О, Джесси, девочка моя! Пожалуйста, скажи, что в этом пакете лежит еда, – воскликнула Мэл, тоскливо глядя на пакет, который я держала в руках.

Я достала рисовые пирожные, и она запищала от радости.

Запищала – в прямом смысле этого слова.

Я нахмурилась, переводя взгляд с Мэл на Наоми. Наоми, славившаяся тем, что вечно пребывала в плохом настроении, встретила меня лучезарной улыбкой.

– Вы тут напились, что ли? – поинтересовалась я.

– Напились? – обиженно переспросила Наоми. – Это что еще за вопрос такой?

Я подошла к ним на шаг ближе и ахнула.

– Вы что, под кайфом?

– От жизни! – захихикала Мэл. – Ничего особенного!

– Ничего особенного, – отозвалась Наоми, и они снова расхохотались.

Я не могла поверить своим ушам. Покачав головой, я пошла на кухню за тарелками и арахисовой пастой. Пока я была там, ко мне подошла Сидни, и я отложила все, что держала в руках, чтобы с ней поиграть. У нас были свои маленькие забавы. Особенно мы любили вальс: Сидни становилась на задние лапы, а я брала ее за передние и делала вид, что мы танцуем. Еще ей нравилось, когда я притворялась мертвой: я замирала, лежа на полу, а она начинала лихорадочно бегать вокруг и вылизывать меня, чтобы вернуть к жизни. Я каждый раз пыталась не выходить из образа, но мне хватало всего пары секунд, чтобы начать хихикать от щекочущих и мокрых прикосновений ее языка. В тот день я опустилась на колени, чтобы мое лицо было на уровне с ее мордочкой, и она тут же принялась его лизать.

– Привет, красавица! – воскликнула я тонким голосом, которым говорила только с ней одной. – Тебе не кажется, что Нэй и Мэл съехали с катушек? О да! Они меня тоже пугают!

Пока я говорила, Сидни лизнула мне верхнюю губу. Я отдернула голову и захохотала. Возможно, мы слишком часто играли, но, похоже, Сидни решила, что искусственное дыхание рот в рот – ее призвание. Мэл шутила (не слишком-то удачно), что Сидни научила нас троих французским поцелуям.

– Я тоже люблю тебя, девочка моя! – проговорила я сквозь смех. – Но не в этом смысле.

Я вытерла губы о воротник рубашки, помыла руки и снова взяла вещи, за которыми и пришла на кухню.

– Ну, рассказывай: к которому из моих сыновей ты сегодня пришла в гости? – крикнула Мэл, когда мы с Сидни вернулись в комнату.

– Я пришла к тебе!

– Я была уверена, что она назовет Люка, – громким шепотом произнесла Наоми.

– Прямо у меня с языка сняла! – воскликнула Мэл и подвинулась, чтобы я могла присесть рядом.

– Пфф, – выдавила я, опускаясь на диван и пытаясь сохранить безразличное выражение лица. – О чем вы вообще? Вы себя сегодня странно ведете.

– Ой, прости, – сказала Мэл. – Я думала, мы тут говорим про трех подростков. Я вас безумно люблю, но это у вас все странно.

Мэл и Наоми продолжили веселиться, налегая на рисовые пирожные, а я бросала на них мрачные взгляды. Что она хотела этим сказать?

Если бы не Наоми, я бы, вероятно, заставила Мэл объяснить свои слова. Но я совершенно не была готова к тому, что кто-то из них вслух произнесет правду, в которой я никогда никому не признавалась – я влюблена в Люка. Тогда они захохочут еще сильнее.

Мне нравилась Наоми, но она порой заставляла проявляться ту сторону Мэл, которую я любила значительно меньше всех остальных.

К счастью, я знала наверняка, что Люка и Ро дома нет – в это время они оба работали. Мне оставалось делать вид, что я не придаю случившемуся большого значения. Впадать в истерику и привлекать к себе излишнее внимание явно не стоило. Тем не менее весь остаток дня я чувствовала себя бутылкой газировки, готовой взорваться после того, как ее сильно встряхнули. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что именно в поведении Мэл и Наоми так сильно меня расстроило. Я смогла это сформулировать, только когда вернулась домой: они посмеялись над моими чувствами к Люку, словно это была просто детская влюбленность. Вряд ли они сделали это специально, но все-таки их слова причинили мне боль. Вероятно, они были правы, и я действительно понятия не имела, что значит любить. Но все-таки мне отчаянно хотелось оправдаться, объяснив им, что мое отношение к Люку не было ни легкомысленным, ни поверхностным.

Я никогда никому не говорила, что мне нравится Люк. Я вдруг поняла: мне необходимо снять этот груз с плеч и выразить словами, каково это – тайно любить человека, которого знаешь почти всю свою жизнь. В обычных обстоятельствах идеальным кандидатом на роль поверенного лица была бы Мэл. Если бы оставалась хоть какая-то вероятность застать Мэл в одиночестве и не под кайфом, я бы тут же вышла из автобуса и побежала обратно к ее дому. Но в нынешней ситуации – едва ли не первый раз в моей жизни – я не могла обратиться к Мэл.

Поэтому я сделала то, чего никогда раньше не делала.

Вернувшись домой, я прошла мимо папы, заполнявшего бумаги для клиники за обеденным столом, и поднялась в комнату родителей. Я постучала в дверь и, не услышав ответа, открыла ее и осторожно прокралась внутрь. На удивление, шторы были раздвинуты (явно дело рук папы), но мама все равно крепко спала, спасаясь от света с помощью атласной маски.

Я присела на ковер рядом с изножьем кровати и подтянула колени к груди, прислушиваясь к ровному ритму маминого дыхания. А потом заговорила.

Я рассказала ей обо всем, что долгие годы хранила в себе. Я рассказала ей все на свете о мальчике, который был моей первой настоящей любовью: о Люке Коэне.

СЕЙЧАС

Я не могу стереть из памяти его лицо.

Генеральная уборка комнаты не помогает. Пробежка под обжигающим полуденным солнцем тоже. Даже наоборот – теперь у меня начинаются галлюцинации. Я вижу его в машинах, за деревьями и всюду, куда падает мой взгляд.

Моей голове приходится не лучше, чем глазам: в ней бьются оглушительные, тревожные, печальные мысли.

Наконец, осознав, что другими способами отвлечься не удастся, я звоню Уиллоу и соглашаюсь поехать с ней на вечеринку Бэйли. Я рискую, потому что там могут быть люди, которых я не хочу видеть. Например, Эрик Лэрнер.

Но еще я знаю, кто точно туда не пойдет, поскольку он старше меня на год и не общается с компанией Бэйли, – Люк. И этого для меня достаточно.

– Ура, ты отлично повеселишься! – восклицает Уиллоу, садясь на пассажирское сиденье моей машины вечером того же дня.

Уиллоу – высокая брюнетка с яркими глазами и еще более яркими перспективами. Она живет в огромном особняке, построенном в староанглийском стиле, который стоит всего в паре минут езды от моего дома, поэтому мы планируем добраться до коттеджа Бэйли вместе и уже там встретить Брэтта – парня Уиллоу.

– Пристегивайся, – требую я и выжидающе смотрю на нее.

– Секунду, – говорит она, поднимая телефон и направляя селфи-камеру на свое лицо. Она уже достаточно хорошо меня знает, поэтому даже не спрашивает, хочу ли я сфотографироваться вместе с ней, но я все-таки отодвигаюсь подальше, чтобы точно не попасть в кадр.

Она стукает пальцем по экрану, и тут же раздается оповещение. Вот и первый из сотен лайков, которые она соберет. Уиллоу из тех людей, которых называют «интернет-знаменитостями». Ее видео собирают сотни тысяч просмотров, компании отправляют ей всевозможную продукцию в надежде, что та попадет в один из ее постов, а недавно несколько особенно преданных подписчиков начали продавать футболки с избранными цитатами из ее блога. Самая популярная – «держитесь за руки, а не за старые обиды». Но несмотря на то что Уиллоу умудрилась создать в соцсетях целую империю, она остается добрейшим человеком из ныне живущих.

– Я так рада, что ты решила пойти, – сказала Уиллоу, наконец пристегнув ремень безопасности. – Почему передумала?

Я завожу машину.

– Дома жутко скучно.

– Понятно, – отзывается она. Кажется, мой ответ ее не убедил.

– Серьезно.

– Нет, я тебе верю. Я бы тоже страдала от скуки, если бы почти каждый день проводила с дедушкой, который даже не приходится мне родственником.

Я специалист по провождению времени с людьми, которые не приходятся мне родственниками. Однако мы с Уиллоу редко обсуждаем то, какой была моя жизнь до ее переезда, поэтому она об этом не знает.

– На самом деле он очень милый, – говорю я в защиту Эрни.

Хотя Уиллоу замечательный человек, как и большинство восемнадцатилетних подростков, она предпочитает проводить время со своими ровесниками. Видимо, по этой причине ей так не нравится работать в культурно-спортивном центре, где нам в основном приходится иметь дело с детьми. Папа Уиллоу не догадывается о ее насыщенной интернет-жизни и о деньгах, которые она зарабатывает на просмотрах, поэтому он заставил ее найти работу, считая, что она должна узнать цену усердному труду, а не полагаться на миллионы отца.

– Вообще, это не такая уж и плохая работа. Если бы только они убрали из расписания все эти занятия наукой и спортом и разрешили мне рассказывать о том, в чем я разбираюсь, – размышляет она, когда разговор заходит о работе. – Например, я могла бы давать уроки макияжа или советы, как поднять самооценку. Мы бы назвали это развитием жизненных навыков или чем-нибудь в этом духе! Если бы на этом важном жизненном этапе у меня был доступ к знаниям экспертов, я бы сейчас была совершенно другой.

В ее голосе звучит такое сожаление, что я не могу не рассмеяться.

– Эээ, мне кажется, ты и так очень даже ничего.

– Господи, Джесси. Если бы ты знала, какой я была пару лет назад, – говорит Уиллоу и заглядывает в зеркало, чтобы подкрасить губы блеском.

Я думаю: «Если бы ты только знала, какой была я».

– Когда-нибудь я расскажу тебе о своем преображении, – обещает она.

Ее даже с натяжкой нельзя посчитать уродливой, поэтому я сомневаюсь, что «преображение» Уиллоу хоть чем-то напоминает обычную историю превращения гадкого утенка в прекрасного лебедя, но вслух ничего не говорю.

Мы подъезжаем к дому Бэйли, расположенному в самом конце улицы. Я уже бывала здесь пару раз – в одиннадцать лет, когда она собирала на день рождения всех девочек в классе, и какое-то время спустя, когда мы с Бэйли и Роуэном вместе писали какой-то проект.

От этого воспоминания в груди начинает привычно ныть, но я заставляю свой мозг сосредоточиться на чем-нибудь другом. «Сегодня никаких Коэнов», – приказываю я себе.

Припарковав машину, мы обходим дом Бэйли и оказываемся на заднем дворе, где и проходит вечеринка. Несколько человек уже залезли в бассейн, другие ходят по двору в купальниках и с напитками в руках.

– Уиллз, у тебя получилось прийти! – восклицает Бэйли и хватает Уиллоу за руку.

Они заключают друг друга в объятия, словно давние подруги, хотя я знаю Бэйли дольше, чем Уиллоу живет в этом штате.

– Привет, Джесси, – говорит Бэйли.

Кажется, она не ожидала меня здесь увидеть. Тем не менее она искренне мне улыбается и ведет нас к раскладному столику, на котором стоит морозильный ящик, наполненный жестяными банками и стеклянными бутылками.

– Что будешь пить? – спрашивает меня Уиллоу, засовывая в него руку.

– А газировка есть?

– Да, конечно, – кивает Бэйли. – Дома, в холодильнике. Сейчас схожу и принесу пару банок.

– Хочешь, я помогу? – предлагаю я.

– Не надо, я справлюсь, – говорит Бэйли и скрывается за дверью.

Когда она уходит, Уиллоу поворачивается ко мне.

– Ты не будешь пить? Ты же вроде говорила, что готова отрываться по полной?

– Я не совсем так говорила, – поправляю ее я.

– Ну, смысл был такой.

– Я же за рулем, – отмечаю я.

– Ты за него сядешь не раньше чем часа через три. Одно пиво тебя не убьет, – говорит она. – Или я могу уговорить Брэтта сегодня не пить, тогда он развезет нас по домам.

– Мне хорошо и с газировкой, – настаиваю я и задумываюсь, почему вообще решила, что прийти сюда будет хорошей идеей. К счастью, в этот момент появляется Брэтт и тут же обнимает Уиллоу за талию.

– Я слышал, ты называла мое имя, – говорит он и смачно целует Уиллоу в щеку. Она хихикает.

– Фу, ты весь мокрый.

– А ты слишком сухая, – парирует он.

– И это совершенно логично, учитывая, что я еще не залезала в бассейн, – с невозмутимым видом отвечает она.

– Привет, Джесси, – здоровается со мной Брэтт.

Брэтт младше нас на один год: этой осенью он переходит в выпускной класс. Как по мне, он слегка страдает от избытка самолюбия, но со мной он всегда общается хорошо. В школе он не занимается никакими видами спорта, кроме футбола, что тоже идет в плюс. Да, я учу детей теннису, но в этом году моей основной работой стало избегать парней из теннисной команды.

– Привет, – отзываюсь я.

– Оой, я же обещала выложить фотки с вечеринки, – вспоминает Уиллоу и прижимает Брэтта к себе, чтобы сделать селфи.

– Да, это мысль, – соглашается Брэтт. – У моей горячей девушки такое платье, что всем нужно его увидеть!

– Ооо, – умиляется Уиллоу и чмокает его в щеку.

– Давайте я сфотографирую, – вызываюсь я.

Уиллоу вручает мне телефон, и я отхожу на несколько шагов назад, чтобы сделать снимок. Они прижимаются друг к другу и выглядят до тошноты очаровательно.

По сравнению с другими вечеринками эта проходит относительно спокойно. Музыка играет не слишком громко, а гости не чересчур налегают на алкоголь, и это одновременно хорошо и плохо. Хорошо, потому что безумные вечеринки – совсем не мое, а плохо, потому что здесь недостаточно шума, чтобы успокоить мои мысли. И все же мне приятно проводить время с Брэттом и Уиллоу, а им хватает вежливости не жаловаться на то, что я играю роль третьего колеса.

А потом все меняется.

Как водится у спортсменов, они приходят толпой. Почти все пьяны в хлам. Когда я вижу Эрика Лэрнера, у меня сжимается желудок. Я знала, что иду на риск, надеясь не встретить его на вечеринке. Но его не было на работе всю неделю, поэтому мне казалось, что шансы достаточно велики.

– Бэйлз! – кричит Эрик, как только видит Бэйли, а потом обнимает ее и приподнимает над землей. – Оранжевый тебе очень идет.

– Заткнись, Эрик, – одергивает его Бэйли, но при этом улыбается.

Отпустив Бэйли, Эрик идет к Брэтту и Уиллоу; остальные следуют за ним. Они тут же начинают смеяться и наперебой что-то рассказывать. Я пытаюсь отойти в тень, чувствуя себя при этом очень глупо. Мы с Брэттом, Уиллоу и Эриком работаем вместе. Давно пора придумать стратегию получше, чем пытаться слиться с окружением и надеяться на лучшее.

К счастью, внимание Эрика направлено на что угодно, кроме меня.

Он показывает свой любимый фокус: вытягивает руки перед собой, чтобы все могли увидеть, насколько его правая – преобладающая – рука сильнее левой. Потом переходит к другому излюбленному приему и начинает демонстрировать мозоли на пальцах и ладони, натертые ракеткой.

Эрик собирается учиться в Иллинойском университете по стипендиальной программе и постоянно напоминает об этом всем вокруг. Последние несколько лет они с Ро соперничали за одни и те же стипендии и титулы. Если не считать тех моментов, когда они выражали друг другу сочувствие по поводу свирепости их общего тренера, они вечно пребывали в состоянии яростного (и по большей части дружеского) соперничества. Я думаю, если не считать меня и мамы с братом, Ро проводил больше всего времени именно с Эриком.

Эндрю – еще один парень из теннисной команды – начинает болтать с Уиллоу.

– Уиллз, ты почему еще не в бассейне? Я слышал, ты можешь задержать дыхание и не выныривать из воды целую минуту. Можешь поделиться – этими, как их там – лайфхаками?

Уиллоу закатывает глаза и никак не реагирует на его слова, но во взгляде Брэтта вспыхивает раздражение.

Эндрю не унимается и пробует еще раз.

– Научи меня своим приемчикам.

– Не буду я тебя ничему учить, – говорит Уиллоу.

– Братан, ты к ней лучше не лезь…

Какой-то парень – кажется, одиннадцатиклассник – хлопает Эндрю по спине, но тот слишком пьян, чтобы смущаться. Он лишь смеется, и все вокруг начинают смеяться с ним (или над ним).

– Ты бы лучше к Джесси подкатил, – вставляет Эрик. Услышав свое имя, я замираю и пытаюсь не реагировать на слова, которые он произносит дальше. – Все знают, что она та еще шлюшка.

Но я все равно реагирую так, как он и рассчитывал. Я подаюсь назад.

Все стоящие рядом моментально замолкают. Наконец Уиллоу бьет его по плечу и говорит:

– Эрик, какого черта?

Даже все эти месяцы спустя слова Эрика все еще способны ее шокировать.

– Да, братан, ты ведешь себя не круто, – поддерживает ее Брэтт.

– Отвали, Эрик, – говорю я.

Смущение змеей обвивается вокруг моего тела, но я заставляю себя посмотреть Эрику в глаза. Очень мило, что Брэтт и Уиллоу за меня заступились, но я сама прекрасно могу объяснить ему, на сколько букв ему стоит пойти.

Не то чтобы эта способность сильно мне помогает.

– Отличная идея, Рамфилд, но, думаю, я откажусь.

Напряженность сгущается настолько, что ее можно резать ножом.

– Как ты это пьешь? – ни с того ни с сего спрашивает Эндрю, указывая на мою газировку. – На вкус как моча.

Видимо, он хочет снизить эмоциональный накал смешной шуткой. По его мнению, я, наверное, должна улыбнуться и сказать что-то забавное в ответ, но я ему не подыгрываю. Выясняется, что я сама прекрасно могу делать кое-что еще: чувствовать себя как дерьмо. Эрику даже не надо меня к этому подталкивать.

Поэтому я разворачиваюсь и ухожу, по пути выкинув недопитую банку в мусорку рядом со столиком с напитками. Я слышу, как Уиллоу кого-то отчитывает, а потом бежит за мной через весь двор.

– Джесси, ты как? Можем уехать прямо сейчас, если хочешь.

– Все нормально. – Я закатываю глаза, притворяясь, что слова Эрика вызывали во мне лишь легкое раздражение. – Я просто посижу в машине, пока ты не соберешься домой. Не хочу, чтобы ты из-за меня так рано уходила.

Уиллоу берет меня под локоть.

– Как будто я сама хочу тусить с этими придурками!

– Уиллз… – я хочу ее переубедить, но она не дает мне закончить. Она уже ведет меня к воротам, а потом поворачивает за угол коттеджа, направляясь к тому месту, где мы оставили машину.

– Извини, пожалуйста, – повторяю я третий раз, останавливаясь возле ее дома.

– Можно задать тебе вопрос? – спрашивает она, склоняя голову набок.

– Да, конечно.

– Зачем он это делает? Говорит такое…

Я смотрю на дом Уиллоу сквозь ветровое стекло.

– Мы никогда не ладили. А знакомы мы с самого детства.

– Да, но он все время стремится тебя задеть. И делает это с такой злобой.

Я пожимаю плечами.

– Просто у него такой характер.

Я выдавливаю из себя улыбку, но Уиллоу явно мне не верит. Если бы она знала о том, что произошло прошлым летом, она, наверное, тоже стала бы меня ненавидеть. Но она не знает, а потому наклоняется ко мне и заключает в объятия.

– Подумай вот о чем: лето скоро закончится, и ты больше никогда не увидишь этого Эрика.

– Да, точно, – соглашаюсь я, хотя это не совсем так. Мы живем в маленьком городке, и, хотя все думают, что после школы уедут отсюда навсегда, на самом деле они будут возвращаться. Пусть ненадолго – в гости к родственникам или на праздники, – но все-таки.

А я даже никуда и не уезжаю.

Уиллоу выходит из машины и машет мне рукой.

По дороге домой я стараюсь забыть о дурацких словах Эрика, но мне это не удается. Дело даже не в том, что он произнес их при всех или что он делает подобные выпады уже не один месяц и явно не собирается останавливаться. На самом деле где-то глубоко я знаю, что он прав в своем отношении ко мне.

Я плохой человек, хоть я и всеми силами пытаюсь это исправить.

Слишком многое уже нельзя изменить.

Подъезжая к своему дому, я замечаю, что напротив него, на обочине, стоит какая-то машина. Она серебристого цвета, и мне кажется, что я уже где-то ее видела.

Когда я выхожу из машины, я вдруг понимаю, что это тот же автомобиль, который стоял у дома Коэнов, когда я проезжала мимо. И что сейчас из него выйдет Люк.

Я застываю на месте, а он идет ко мне через дорогу.

Мое сердце отбивает в груди бешеный ритм. Люк все приближается, и вот он уже стоит передо мной. В лунном свете кажется, что его волосы светятся.

– Я пытался до тебя дозвониться, – без предисловий говорит он. – Не знал, дома ли ты.

Мне нужно несколько мгновений, чтобы собраться с силами и пробормотать:

– Я не видела… не смотрела на телефон.

Я не свожу с него глаз, и на меня лавиной обрушиваются все произошедшие в нем перемены. Его взгляд теперь кажется хмурым, голос звучит холодно. На подбородке проступает короткая щетина.

– Люк, – начинаю я, но он меня перебивает.

– Она хочет тебя видеть, – говорит он.

И я сразу понимаю, кого он имеет в виду.

Мэл.

Мэл хочет меня видеть.

В моей голове роятся тысячи вопросов, но я выдавливаю из себя лишь один.

– Когда?

– Завтра? – предлагает Люк, и я киваю.

Еще секунду он смотрит на меня, а затем разворачивается и идет обратно к машине.

Он уезжает, а я остаюсь стоять на дороге. Мне хочется позвать его, поехать вслед за ним и снова оказаться в том месте, которое раньше было для меня домом.

4

ТОГДА

Если пересчитать все секреты, которые я рассказала в доме Коэнов, можно подумать, что я там жила. Как-то, когда я была в пятом классе, мы с Мэл убирались в гараже, и я сообщила ей, что у меня начались месячные. Тринадцатилетняя, я поведала Мэл о своем первом поцелуе – с Каллэмом Тернером, – пока мы с ней танцевали в гостиной под песни Эми Уайнхаус. Мы с Люком и Ро бегали по газону между разбрызгивателей, когда я поделилась с ними тем, что увидела, как папа тайком курит у дома. Мы с Ро сидели в сарае, когда я рассказала, что депрессия моей мамы началась после того, как она родила меня.

Шла четвертая неделя летней школы. Мы с Мэл сидели на кухне, когда я наконец призналась ей и себе, что у меня проблемы с матанализом.

– Как же так? Это потому что ты слишком много времени проводишь здесь? – спросила Мэл. – Я же тебе говорила: хватит за мной ухаживать. Я в порядке!

– Нет, дело не в этом. Я просто тупая, – расписалась я в своем поражении, просеивая муку в чашу для миксера.

– Знаешь, что можно назвать тупым? Углы больше девяноста градусов и правительство, которое не борется с глобальным потеплением, – заявила Мэл. – Ты не тупая.

– Я просто могу заново взять курс по матанализу осенью и бросить один из предметов на выбор.

Мэл перестала взбивать яйца с сахаром и маслом и задумчиво нахмурилась. Ее лицо было бледнее обычного, а над верхней губой выступила капелька пота. Я предлагала ей поваляться на диване и посмотреть телевизор, вместо того чтобы готовить, но она отказалась. Она как будто поставила себе цель доказать, что является единственным человеком на свете, у которого от облучения радиацией возникают не тошнота и усталость, а рвение к активной деятельности и удвоенная энергия. Она играла свою маленькую роль передо мной и своими сыновьями, но ей не удавалось обмануть ни одного из нас.

– Давай отдохнем? – предложила я, но она не обратила на мои слова внимания.

– Ты можешь заново взять матанализ осенью, – проговорила она. – Или ты можешь найти человека, который отлично разбирается в математике, имеет достаточно времени, чтобы давать уроки, и не запросит у тебя за них бешеных денег.

Я сразу поняла, к чему она ведет, и моментально пожалела, что заговорила с ней про школьные неудачи. Я так привыкла делиться с Мэл всеми подробностями своей жизни, что мне даже в голову не пришло, что лучше держать рот на замке.

– Мне, наверное, просто надо больше заниматься, – сказала я, пытаясь вернуть разговор в обычное русло.

– Наверное, надо, – кивнула она и тут же продолжила. – С другой стороны, у занятий с репетитором есть определенные преимущества. Это может быть человек, который живет неподалеку отсюда и имеет опыт работы с учениками. Еще может оказаться, что он не против, чтобы ему платили комиксами. И у него рост около метра восьмидесяти. Или не стоит рисовать настолько подробный портрет?

– Мэл, – вздохнула я. – Он не захочет со мной заниматься.

– Он тебе это говорил?

– Ну нет, – признала я. – Но у него уже и так есть работа. А еще дело ведь не в том, что я не поняла пару тем. Я вообще не разбираюсь в этом предмете.

– Складывается впечатление, что тебе нужен репетитор, – самодовольно произнесла она.

– Только не этот репетитор.

– А почему нет? – с вызовом спросила она и снова принялась взбивать яичную смесь.

Я пристально поглядела на нее, пытаясь понять, зачем она это делает.

Мои чувства к Люку были одной из немногих тем, которые мы ни разу открыто не обсуждали, и после того странного дня, когда Мэл с Наоми долго смеялись, я думала, что это вряд ли изменится. Мэл никогда не делала ничего, чтобы оттолкнуть меня от Люка, но в то же время никогда и не помогала. Если не считать того плюшевого мишку с ярмарки. Или его стоило считать?

Стоило мне на секунду отвлечься, и мука полетела мне в нос. Я замахала рукой, чтобы разогнать это мучное облачко.

– Почему это обязательно должен быть Люк? – поинтересовалась я, впервые за весь разговор назвав его по имени.

– Да ты что? Ты его имела в виду? Люка? Моего Люка?

Сегодня она была в настроении поиграть на публику.

Я закатила глаза, и Мэл захихикала.

– А почему это обязательно должен быть не Люк?

Потому что он однозначно был самым умным человеком, которого я знала. Когда мы познакомились, ему было восемь лет, и он носил очки. С того самого момента я всегда помнила, что он знает множество вещей, о которых я не имею ни малейшего представления. Например, что такое круговорот воды в природе, как выглядят личинки жуков, и почему гром никогда не бывает без молнии.

– Не хочу выглядеть перед ним глупо, – призналась я.

Лицо Мэл тут же приняло серьезное выражение. Она взяла меня за подбородок, чтобы я посмотрела ей в глаза, а потом большим пальцем стерла что-то с кончика моего носа – наверное, муку.

– Если ты не разбираешься в чем-то идеально, это не делает тебя глупой. Это делает тебя человеком.

Пока мы росли, Мэл почти не ругала нас за грубые слова, но «глупый» было одним из немногих исключений.

– Хорошо, в таком случае, я не хочу казаться невежественной.

Мэл вздохнула.

– Если человек знает тебя и считает невежественной, то он глупый.

Разделавшись с мукой, я залезла на один из кухонных столиков и стала наблюдать, как Мэл продолжает готовить.

– Мамы всегда так говорят, даже если это неправда, – сказала я.

– Но только своим детям, – возразила Мэл. – Так что тебе я могу говорить такое абсолютно честно.

Я рассмеялась.

– А Ро и Люку – нет?

Когда мы с Мэл только познакомились, она сразу же понравилась мне за то, что почти никогда не проводила границы между мной и своими сыновьями. Она называла нас троих «ребятами» или «бандой». Любое напоминание о том, что я не была частью их семьи, казалось мне ударом в живот, и Мэл, словно зная об этом, всегда тщательно выбирала слова. Она не обращала внимания на то, что у нас разный цвет кожи, и как будто не видела странных взглядов, которые кидали на нас жители Винчестера – не самого разнообразного по национальному составу города. Хоть мы и не были родственниками генетически, это не играло никакой роли. Даже наоборот: то, что я не была ребенком Мэл, делало меня особенной. Она выбрала меня. Ро даже иногда в шутку называл меня «избранной».

Теперь уже улыбнулась Мэл.

– Я имею право хранить молчание. Значит, договорились? Люк будет давать тебе уроки.

Я вздохнула.

– А что, если он откажется?

– А кто говорил, что его кто-то будет спрашивать? – поинтересовалась Мэл. – Если я его попрошу, то получится, что мама заставляет его работать, бла-бла-бла.

Она произнесла эти слова низким голосом, пародируя то, как говорят мальчики-подростки. Получилось совершенно непохоже на Люка, так что я помимо воли расхохоталась.

– Давай просто сформулируем запрос вселенной и посмотрим, что из этого выйдет, – предложила она.

Я поняла, что она имела в виду только несколько минут спустя, когда Люк вернулся домой. Я думала, что он идет с работы, поэтому ожидала увидеть его в синей рубашке поло и черных брюках, но он оказался в спортивных шортах и домашней футболке, которая прилипла к его груди. Его волосы намокли от пота.

Он поднял руку в знак приветствия, подошел к раковине, налил стакан и залпом его опустошил. Пока он глотал воду, кадык на его горле двигался вверх-вниз, но Мэл зорко следила за мной, и я старательно делала вид, что мне все равно.

Однако, как выяснилось, мне не стоило беспокоиться. Мэл была занята собственными планами.

– Так с какой темой у тебя возникли сложности? – внезапно спросила она. Последние пять минут мы обсуждали вовсе не математику, но Мэл посмотрела на меня так выразительно, что я сразу поняла, о чем она говорит. – С произвольными последовательностями? Или с чем-то другим на букву «п»?

– Ты про производные? – неуверенно предположила я. Мэл прекрасно знала это слово.

– Точно! – воскликнула она, щелкнув пальцами. – Насколько я помню, мы в школе строили к графику касательную и измеряли угол транспортиром. Я могу завтра глянуть, остался ли он у меня, но ничего не обещаю.

Люк поставил стакан на стол и, словно по сценарию, посмотрел на нас. Кажется, он заглотил наживку.

– Эээ, спасибо, Мэл, – проговорила я, с трудом понимая, идет ли все по плану или уже нет.

– На здоровье, Джесси, девочка моя, – отозвалась она. – Люк, а у тебя, случайно, нет математического набора? Можешь на один день одолжить его нам с Джесси?

Люк нахмурился.

– Математический набор? Ты о чем?

– Ну, знаешь, бывают такие наборы в небольших серебристых коробочках?

Люк перевел взгляд на меня.

– Тебе нужна помощь с производными?

Несмотря на то что Мэл готовила меня к этому моменту, я покраснела.

– Да, типа того.

– Я уже все подзабыла, – пожаловалась Мэл. – Но в школе я отлично разбиралась в геометрии. Пойду-ка поищу свой старый калькулятор.

Она вышла из кухни и направилась к лестнице. Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. Мэл так вошла в образ старенькой бабушки, что ее представление начало производить комический эффект.

Люк повернулся ко мне спиной, чтобы налить в стакан еще воды, и сказал:

– Я позанимаюсь с тобой.

Я не могла поверить, что Мэл оказалась права. Он и правда сам предложил мне помочь.

– Если хочешь, конечно, – добавил он, разворачиваясь лицом ко мне.

– Было бы чудесно, – выпалила я. – Это точно удобно?

Он пожал плечами.

– А почему нет?

Люк допил воду и, пройдя через всю кухню, остановился в паре сантиметров от меня. Я не сводила с него глаз, пока он тянулся к корзине фруктов, стоявшей за моей спиной, поэтому не успела заметить, как его вторая рука коснулась моего подбородка.

– Начнем завтра? – спросил он.

Мы одновременно опустили глаза: мука, которую он смахнул с моего подбородка, осела на его черные шорты, оставив на них белое пятнышко.

– Начнем завтра, – прошептала я.

ТОГДА

Производные.

Учитывая, что я была сосредоточена совершенно на другом, за этот час я узнала о них гораздо больше, чем рассчитывала. Мы с Люком расположились за столом, за которым обычно ужинали. Только теперь там не было никого, кроме нас двоих.

Мы сидели рядом, слегка наклонившись друг к другу, и наши головы соприкоснулись уже два раза. Я поняла, что легкий запах мяты, который я ощутила в машине, когда мы ехали забирать Роуэна с вечеринки Силии, все-таки исходил от Люка. Когда я пододвинулась еще ближе, то четко почувствовала свежий запах мыла, исходящий от его кожи. В моей голове тут же замелькали всевозможные обонятельные уравнения. Мятная жвачка + порошок с отдушкой «Океанский бриз», которым пользовалась Мэл = уникальный запах Люка? Или мятные конфетки + пока остающийся неизвестным гель для душа? Как бы то ни было мне нестерпимо хотелось уткнуться в грудь Люка головой.

Роуэн пах по-другому. От него исходил запах «Олд спайс», смешанного с потом, который, надо признаться, был не таким вонючим, как у других людей – если, конечно, не нюхать Ро, когда тот только вернулся с корта. Интересно, у них с Люком было разное мыло, хоть они и пользовались одним и тем же душем?

Пожалуй, я должна была знать их достаточно хорошо, чтобы ответить на этот вопрос. Я начинала казаться себе маньячкой – у Мэл появились бы основания выставить меня из своего дома навечно, узнай она, как сильно я хотела узнать ответ.

– Ты знаешь, что делаешь, – внезапно сказал Люк, и я поняла, что все кончено. Я попалась. Он прочитал мои мысли.

– В смысле? – переспросила я, убирая прядь волос за ухо и отодвигаясь подальше к спинке стула. Мои попытки понюхать Люка привели к тому, что я уже почти сидела у него на коленках. Я не знала, что со мной творилось. Господи, Мэл ведь сидела в соседней комнате.

– Ты знаешь, что делаешь, – повторил он. – Не думай, что примеры сложнее, чем кажутся.

– А… Спасибо, – пролепетала я, чувствуя, как у меня загораются щеки. То ли на меня так подействовала его похвала, то ли безумные мысли, которые никак не шли из головы. – Ты очень добрый учитель.

Так оно и было. Я знала, что Люк редко выходит из себя и, понятное дело, отличается поразительным умом, но я оказалась не готова к тому, с каким терпением он подходил к нашим занятиям. Он никуда не спешил, не давил на меня и делал комплименты.

– А что, нужно быть позлее? – спросил он, и его взгляд – всего в паре сантиметров от моего лица – показался мне ощутимым, словно прикосновение.

– Нет-нет, все хорошо. Мне нравятся добрые.

Осознав смысл своих слов, я с удвоенной силой принялась писать в тетради. Если я сделаю ошибку, у нас будет повод заговорить. Тогда наше негромкое дыхание и оглушительный стук моего предательского сердца потонут в шуме голосов.

Больше на этом уроке я таких глупостей не совершала. Наконец мы закончили, и я начала собираться.

– С этой темой ты разобралась, – сказал Люк. – Мы можем встречаться пару раз в неделю, пока ты не сдашь экзамен, если тебе удобно.

– Да, отлично. Сколько я тебе должна? У меня есть деньги, так что я могу заплатить.

Он покачал головой.

– Ты ничего мне не должна.

– Ого… хорошо, спасибо тебе! – сказала я и убежала прочь, как довольный щенок. Уже потом мне пришло в голову: а может, стоило его обнять? Пожалуй, мне удалось бы это провернуть, не вызвав подозрений. Все-таки он очень сильно мне помог.

К счастью, на следующем нашем уроке неловкости заметно поубавилось. Мэл прилегла поспать в своей комнате, а Роуэн был на работе, так что мы снова остались вдвоем, если не считать Сидни, лежавшей у наших ног. Почему-то наши занятия всегда выпадали на то время, когда Роуэн работал, а так как за расписание отвечал Люк, я начала предполагать, что это происходит не просто так. Вероятно, он опасался, что Ро будет нас отвлекать. Наверное, так оно и случилось бы, но я все-таки скучала по Роуэну. После того утра, когда он забрался в мою комнату через окно, он снова пропал со всех радаров. Я не могла застать Ро даже в его собственном доме. На мои сообщения он почти не отвечал. Я пыталась убедить себя, что он просто занят или что ему нужно побыть одному, чтобы свыкнуться с мыслью о болезни Мэл, но все-таки я не могла не задаваться вопросом, почему он так сильно от меня отдалился.

Я приказала себе не думать о ноющей боли в груди и сосредоточиться на своем настоящем – на этом моменте, в котором я была вместе с Люком.

В этот раз мы решали примеры и болтали о разных вещах. О лечении Мэл. О выпускном классе. Об университете.

– Мама очень хочет, чтобы я поехал учиться, – проговорил Люк, наблюдая за тем, как я переписываю пример из учебника. – Она говорит, что будет чувствовать себя гораздо лучше, если мы будем жить своей жизнью, а не откладывать все личные дела… неизвестно насколько.

Мы оба понимали, что значат эти слова: на то время, которое осталось Мэл. Ее Большое Зло никогда не давало нам ни капельки надежды. Счастливый финал был исключен. Стоял лишь один вопрос: когда именно все закончится?

– Она говорит, что, может быть, даже успеет увидеть, как я оканчиваю университет, – сухо продолжил он.

– Значит, думаешь поехать? – спросила я.

– Не знаю… наверное. – Люк запустил пальцы в волосы, и я почувствовала, как он мучается. – А что ты скажешь?.. Ты бы все-таки осталась?

Это был странный вопрос. Неужели его так сильно интересовало мое мнение? Неужели он так хотел знать, как бы я поступила, будь Мэл моей мамой?

– Я не стану тебя осуждать, если ты об этом, – наконец проговорила я, потому что это был самый честный ответ, который я могла дать.

Мне было легко заявлять, что я сделала или не сделала бы, если бы приходилась Мэл дочерью, но, как правильно заметил Ро (как бы горько это ни было для меня), я таковой не являлась. Я могла любить Мэл эгоистичной, незамысловатой любовью – как любят люди, не связанные родственными узами. И как я поняла за эти годы, возможно, именно поэтому Мэл значила для меня так много. Ее любовь ко мне была ее собственным выбором и не имела никаких гарантий; у Мэл не было передо мной никаких обязательств из-за уз крови или родственных связей. По этой причине ее отношение ко мне казалось таким особенным. И я тоже могла любить ее так необъективно, как мне хотелось. Мне было необязательно знать, умеет ли она распоряжаться деньгами. Для меня не имело значения, повела ли она себя с мистером Коэном так же несправедливо, как он повел себя с ней. Я могла слепо становиться на ее сторону. Все ее советы были для меня только советами, когда для Ро и Люка они являлись приказами.

Я наверняка любила ее не меньше, чем они, но я любила ее иначе.

Это я могла признать.

На следующем нашем занятии Люк вел себя рассеянно и, пока я работала, почти не давал указаний, не исправлял и не хвалил меня. Он вообще почти ничего не говорил.

– У тебя все в порядке? – наконец спросила я.

Меня охватил уже привычный страх, что с Мэл что-то случилось, а мне об этом никто не сказал. Какой бы прекрасной ни была наша неродственная любовь, в ней имелся один недостаток: я не жила с Коэнами. Я понимала, что они не обязаны рассказывать мне абсолютно все.

Люк потер затылок.

– Помнишь, я сказал, что ты ничего мне не должна? Это по-прежнему так, – быстро добавил он. – Но мне пригодилась бы твоя помощь.

– Хорошо, выкладывай, – сказала я, выпрямляя спину.

Несколько минут спустя Люк открыл дверь своей комнаты и завел меня внутрь. Он рассказал о причинах своей рассеянности, и теперь перед нами стояла задача подобрать ему одежду. Сидни, забравшаяся вслед за нами вверх по ступенькам, сначала вилась вокруг моих ног, а потом уселась у изножья кровати. Я подошла к ней, опустилась на колени и погладила ее шерстку, делая вид, что находиться в комнате Люка Коэна для меня совершенно обычное дело.

– Извини за беспорядок, – сказал Люк, как будто я была в состоянии заметить, убрано или нет место, где он живет. Из всех комнат в доме Коэнов реже всего я бывала именно здесь. В детстве мы иногда играли на компьютере Люка или раскладывали настольные игры на его ковре, потому что в его комнате было больше места, чем у Ро. Но за последние несколько лет я ни разу сюда не заходила и лишь иногда бросала взгляд в приоткрытую дверь.

Его комната выглядела далеко не так аккуратно, как моя. Везде лежали стопки книг: на столе, на полу, на двух полках – их было так много, что они едва не падали. В одном углу валялась обувь, в другом я увидела несколько пар гантелей. Кровать была не убрана, но застелена свежим бельем.

– Эй, Сидни, – проговорил Люк. – Давай покажем Джесси наш маленький фокус?

Услышав свое имя, Сидни послушно подскочила и побежала к нему.

– Готова? – спросил Люк. Я не поняла, к кому он обращается: ко мне или к собаке, но на всякий случай широко улыбнулась.

– Обувь! – скомандовал он.

Сидни побежала в угол с ботинками, нашла серую домашнюю туфлю и принесла ее Люку.

– А теперь на другую ногу, – сказал Люк.

Сидни потрусила к куче обуви и, выбрав вторую туфлю из той же пары, бросила ее перед Люком.

– Не может быть, – ахнула я. – Как она поняла, какую туфлю…

– Секрет, – улыбнулся Люк. – Сид, ты славная девочка!

Нагнувшись, он положил туфли перед Сидни, которая виляла хвостом и терпеливо ждала.

– А теперь грандиозный финал… поехали!

По этой команде Сидни засунула в туфли передние лапы.

– Боже мой! – воскликнула я и наклонилась, чтобы еще раз ее погладить. – Ты такая молодец, Сидни! Какая умная девочка! Да-да, это ты наша умница!

Следующие несколько секунд мы с Люком изливали на Сидни нашу нежность. Она счастливо смотрела на нас и позволяла себя гладить.

– Может, нам запустить свое шоу? – спросил Люк.

– Черт возьми, да! – воскликнула я. – Я бы не пожалела денег, чтобы это увидеть. Тебе нужно выкладывать ролики на Ютуб или что-нибудь в таком духе.

Рассмеявшись, Люк поднялся на ноги, и я вспомнила, что он позвал меня в свою комнату не для того, чтобы показывать, каким трюкам он научил Сидни.

Я тоже встала, а потом присела на краешек его кровати, пытаясь не думать (без особого успеха) о том, сколько девушек сидело здесь до меня. Люк подошел к шкафу, открыл его и провел рукой по ряду рубашек, которые там висели. Мое внимание снова вернулось к тому факту, что я находилась в его комнате. В том месте, где он проводил бо́льшую часть времени. Где спал, одевался и раздевался. Учитывая, что он часто спускался к завтраку с растрепанными волосами и в пижамных штанах, довольно низко сидевших на его бедрах, он явно спал без футболки. Но что насчет штанов? Надевал ли он их только из скромности, перед тем как протереть заспанные глаза и спуститься вниз?

– Значит, одежда… – проговорил он, и мое тело накрыла волна тепла.

– Ага, одежда. Она определенно необходима, – пропищала я и смущенно поежилась.

Люк как-то странно на меня посмотрел, но сказал лишь:

– Спасибо, что согласилась помочь. Я бы попросил маму, но ты же знаешь, что тогда начнется…

Я улыбнулась.

– Ты о речи, которую она произнесет? «Силы небесные, может ли быть правдой, что мой первенец куда-то собрался вечером в пятницу?!»

– Типа того, – отозвался он.

Эта пародия на Мэл показалась мне довольно удачной, но, глядя на то, как Люк проводит рукой по затылку, я поняла, что смутила его.

Он вытащил несколько рубашек и футболок.

– Так, ты же собираешься надеть темные джинсы? – спросила я, рассеянно рассматривая предложенные варианты. Вся его одежда казалась такой мягкой на ощупь. Если бы я на мгновение осталась здесь одна, зарылась бы в нее лицом.

Люк кивнул.

Я задумалась, не захочет ли он запатентовать свой запах, чтобы такие девушки, как я (главным образом, именно я), не были вынуждены идти на хитрости ради возможности понюхать его или его одежду.

– Ты говорил, что идешь в караоке? – переспросила я, пытаясь вспомнить, что именно он сказал мне в столовой. Если он еще не начал сомневаться в моих умственных способностях, то ждать осталось недолго.

Я выбрала темно-синюю футболку и серую рубашку без воротника с небольшим вырезом на пуговицах – одну из моих любимых. Да, в его гардеробе у меня были свои фавориты. Возможно, я превратилась в извращенку, но, что поделать. Святую я из себя никогда не строила.

– Скажу честно, – начала я. – Никогда бы не подумала, что ты любишь караоке.

– Ты права, – подтвердил Люк. – Вообще не люблю. Но меня позвали, а я сейчас стараюсь почаще выходить из зоны комфорта, чтобы не испытать культурный шок, когда приеду в универ. Подумал, что пора меняться.

Я подняла на него удивленный взгляд.

– Тебе необязательно меняться.

– Обязательно. Университет – это совершенно другая история, – сказал он и через мгновение добавил: – А ты сама знаешь, какой я человек.

– Какой ты человек? – уточнила я, даже не пытаясь скрыть замешательство. Он уже видел, как я решаю математические примеры, так что у него не могло остаться иллюзий насчет уровня моего интеллекта.

– Ну, понимаешь, – проговорил Люк, глядя не на меня, а на рубашки, перекинутые через его руку. – Я не Ро.

Я понимала. В отличие от брата, Люк не был ни дерзким, ни многословным, ни спонтанным. С самого детства.

– Так в этом же нет ничего плохого…

В ответ он пожал плечами.

Нас окутала тишина. Я сделала глубокий вдох, твердо намереваясь вытянуть как можно больше информации из этого разговора, куда бы он нас ни завел.

– Я правильно понимаю, что ты хочешь впечатлить девушку? – спросила я так шутливо, как только могла.

– Это… эээ, я не могу ответить на такой вопрос.

Я уперла руки в бедра.

– И как я смогу тебе помочь, если ты утаиваешь важную информацию?

Люк рассмеялся.

– Не ожидал, что ты станешь давать мне настолько конкретные советы.

– А как же иначе, – настаивала на своем я. Секунду спустя я продолжила: – Хорошо, давай попробуем зайти с другой стороны. Тот человек, который позвал тебя в караоке… это девушка?

Он кивнул. У меня оборвалось сердце, но я заставила себя сделать вид, что меня это ничуть не расстроило.

– Понятно! Однозначно выбираем серую, – проговорила я, указав на нужную рубашку. – Вот эту.

– Ты уверена? – переспросил он, и я кивнула.

Мы обсудили еще пару деталей – я одобрила кеды, который он собирался надеть, и посоветовала ему выбрать какую-нибудь песню, которую все знают, например, что-нибудь из «Аббы», – а потом он сказал:

– Спасибо, Джей-Джей.

– Всегда пожалуйста, – ответила я. Вся эта ситуация по-прежнему меня расстраивала, но, с другой стороны, я была чуть-чуть счастлива из-за того, что он доверял мне достаточно, чтобы попросить о помощи. Хотя он не слишком-то горел желанием обсуждать эту тему, у меня в рукаве было припрятано несколько безобидных с виду вопросов о девушке, которая его позвала. Например, она была его знакомой с работы? Пригласила ли она кого-то еще?

Но мне так и не удалось их задать, потому что в эту секунду в комнату Люка влетел Ро.

– Вот ты где! – выпалил он, дыша так тяжело, словно пробежал марафон. – Какого черта? Я тебя везде ищу.

– Я сидела тут, – пожала плечами я, как будто в этом не было ничего удивительного.

Ро перевел взгляд с меня на Люка, открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом тряхнул головой и произнес:

– Код «девять-девять-девять». У меня чрезвычайная ситуация. Жду тебя в сарае.

– Прямо сейчас? – спросила я, поймав взгляд Люка. Я собиралась сидеть на его кровати, пока он меня не выгонит.

– Прямо сейчас, – отрезал Роуэн и повторил: – «Девять-девять-девять», – как будто сомневался, что я расслышала его слова, когда он произнес их в первый раз.

Я вздохнула и поднялась с кровати. Мне хотелось остаться и поговорить с Люком, но я знала, что нужна Роуэну. Раз он хотел встретиться в сарае и даже использовал наш не такой уж тайный код, дело было серьезное.

Что бы я ни испытывала к Люку, Роуэн оставался моим лучшим другом. Я очень переживала из-за того, как в последнее время складывались наши отношения. Они стали неопределенными и хрупкими. Я задумалась: может быть, именно поэтому он меня и искал? Возможно, он скучал по мне так же сильно, как я скучала по нему, и отчаянно хотел поговорить – поговорить по-настоящему – так же, как и я?

Поэтому я попрощалась с Люком и вслед за Ро вышла из комнаты, чтобы узнать, в чем состояла чрезвычайность ситуации.

СЕЙЧАС

Я знаю, что это не вопрос жизни и смерти.

«Все будет хорошо», – повторяю я сама себе, но легче не становится.

Мне совершенно не помогает мысль о том, что Мэл все равно. Она не обратит никакого внимания ни на мою прическу, ни на одежду, ни на то, накрашены ли у меня глаза. Раз она попросила меня прийти, значит, она наконец готова сказать мне в лицо все то, что держала в себе с прошлой осени. Все то, что не сказала мне после смерти Роуэна.

Я думаю: а может, никуда не идти?

Мне невыносима мысль о том, что я загляну в ее глаза и увижу там тот же гнев, что и в глазах Люка. Мне невыносима мысль о том, что она не назовет меня своей девочкой. Вместо этого она будет на меня кричать или, что еще хуже, заплачет. Но я все-таки заставляю себя сесть в машину и тронуться с места.

Это то немногое, что я способна сделать.

Хоть этого и слишком мало.

Я подхожу к дому Коэнов на ватных ногах. Мои пальцы начинают мелко подрагивать. Я звоню в дверь, а потом сжимаю одну руку другой, пытаясь унять дрожь.

Проходит не меньше минуты, прежде чем дверь открывается. На пороге стоит Люк, и я не понимаю, почему это так меня удивляет.

Он кивком приглашает меня войти. Его взгляд падает на что угодно, кроме меня.

Я делаю шаг вперед, и меня с головой накрывает волна воспоминаний. Как мы с Ро съезжаем по перилам лестницы. Как я помогаю Мэл готовить и печь пироги. Как лежу на полу, притворяясь мертвой, пока Сидни обнюхивает меня и лижет мое лицо, чтобы я очнулась.

Люк смотрит, как я расстегиваю сандалии и, разувшись, оставляю их в холле. Все это время я чувствую себя по-идиотски, как будто мы играем в странную игру. Я притворяюсь вежливой незнакомкой, которая, переступив порог, снимает обувь – будто никогда в жизни не залезала в одежде и ботинках в кровать хозяйки дома.

Густая тишина давит на меня, и я пытаюсь придумать, что бы сказать.

– Где Сидни?

– Мы ее отдали.

Я задала этот вопрос, просто чтобы разрядить обстановку, но его ответ выбивает из меня весь воздух, как удар в живот. Сидни тут больше нет?

Люк смотрит куда-то в сторону со скучающим и нетерпеливым видом. Как будто сказал мне, что небо голубое, а не то, что они отдали собаку, в чью шерсть я плакала и смеялась последние девять лет.

– А, – запоздало произношу я и пытаюсь взять себя в руки. Этот визит будет сущим кошмаром. Я едва сдерживаю слезы, хотя еще даже не увидела Мэл.

Наконец разобравшись с туфлями, я следую за Люком мимо гостиной в маленькую гостевую спальню. Последние пять лет или около того я спала в этой комнате, когда оставалась ночевать в доме Коэнов. Как только я начала носить лифчик, Мэл ввела правило: мне больше не разрешалось спать в комнате Роуэна. Даже если каждый из нас залез бы в свой собственный спальный мешок.

Люк дважды стучит в дверь гостевой спальни.

– Мама?

До нас доносится голос, который я узнала бы всегда и везде.

– Заходи!

Он толкает дверь, и мы оказываемся в комнате, которая, видимо, стала новой спальней Мэл. Мне сразу бросается в глаза больничная кровать, но письменный стол из «Икеи», за который я садилась в тех редких случаях, когда делала домашнее задание, по-прежнему стоит у стены.

Мне требуется секунда, чтобы найти взглядом Мэл, а потом еще одна, чтобы осознать, что она сидит в коляске. В горле образуется огромный ком, лишая меня дара речи.

Похоже, Мэл тоже теряет способность говорить. Она только несколько раз моргает.

Пока стоит тишина, я замечаю, какой маленькой и хрупкой выглядит Мэл. Раньше она то и дело пробовала новые диеты (и конечно, никогда не доводила их до конца), игнорируя тот факт, что работала в пекарне и жила с двумя сыновьями, аппетит которых с легкостью позволил бы им съесть слона. Но сейчас она настолько худая, что сразу видно: никакой диетой такого не добиться. У нее бледная кожа, и мой взгляд снова и снова останавливается на ее запястьях. В них осталось так мало плоти.

– Джесси, – наконец выдыхает она.

Я подхожу ближе. Мне очень хочется дотронуться до нее, но я ужасно боюсь.

– Привет, малышка, – улыбается она.

Я теряю остатки самообладания и начинаю рыдать. Упав на колени, я обнимаю ее за ноги.

Она смеется и проводит рукой по моим волосам.

– Боже мой, не такой реакции я ожидала. Неужели теперь один мой вид вызывает у людей слезы?

Я всхлипываю и ловлю ртом воздух, дрожа всем телом. Почему она меня обнимает? Зачем пытается успокоить?

– Что ты тут делаешь? – спрашивает она, как будто мой визит стал для нее неожиданностью.

– Я же тебе говорил, мам. Она и есть твой сюрприз.

Только сейчас я осознаю, что Люк все еще стоит рядом с нами. А еще я понимаю, что Мэл действительно не знала, что я приду. Я оборачиваюсь и бросаю на Люка недоуменный взгляд, но он просто смотрит на нас, прислонившись к стене.

Я ее сюрприз?

Но он же сказал…

Он говорил мне…

Это Люк захотел, чтобы я пришла?

– Я так на тебя зла, – говорит Мэл и берет мое лицо в ладони. У меня сжимается сердце, и я опускаю взгляд.

Ну вот и началось.

Это реакция, которую я ожидала.

Это реакция, которую я заслуживаю. Возможно, она прикасается к моему лицу, только чтобы дать мне пощечину.

– Я ужасно, ужасно на тебя зла, – продолжает она. – Но ты все равно выиграла! Как же я, черт возьми, рада за вас двоих! Даже готова простить тебя за то, что ты совсем про меня забыла.

За нас двоих?

Произнося эти слова, она указывает на меня, а потом на Люка.

Я в замешательстве отстраняюсь от нее и встаю на ноги.

– Не понимаю, о чем ты, – выдавливаю я.

Люк внезапно подходит ко мне.

– Она говорит про нас, – поясняет он.

Его рука обвивается вокруг моей талии, и я подпрыгиваю на месте. А потом опускаю взгляд, чтобы проверить, не галлюцинация ли это.

– Я…

– Да-да, я помню, что мы пока не собирались никому про нас рассказывать, но я не удержался, – говорит Люк.

Я поворачиваюсь к нему и сверлю его взглядом, а в следующий момент он подносит руку к моему лицу и нежно смахивает слезы со щек.

Мое сердце едва не останавливается, когда я чувствую его прикосновение – столько месяцев спустя.

– Надеюсь, ты не против, – добавляет он.

Взгляд Люка притягивает меня как магнит, и в нем явно скрыто какое-то послание. Вызов? Нет, мольба.

Но что это за мольба? Чего именно он от меня хочет?

Молчание затягивается настолько, что любопытный взгляд Мэл начинает прожигать в моем лице дыру.

Наконец я хрипло выдавливаю:

– Нет, конечно… все… хорошо.

Какие бы изменения ни произошли с Мэл, ее интуиция остается непревзойденной.

– Так, ладно, я не вчера родилась. Вы чего-то недоговариваете.

– Ты… о чем? – мой голос срывается до такой степени, что я почти пищу.

Мэл прищуривается, и Люк вдруг начинает смеяться.

Я так давно не слышала его смеха. Но сейчас, стоя рядом с ним, я чувствую себя так, словно нахожусь в эпицентре землетрясения. Я вздрагиваю.

– Давай расскажем ей, – заговорщицки предлагает он, крепче прижимая меня к себе. – Мама, поверь, тебе не нужно знать, как это произошло. То, как мы снова начали встречаться.

Кажется, она относится к его словам скептически, но все-таки наклоняется чуть ближе.

– Расскажите!

– Это немного… личное, – произносит он.

Я перевожу взгляд с Люка на Мэл, зачарованная этим представлением, хотя ничего не знаю о его героях, не говоря уже о сюжете.

– Так это же хорошо. Когда я соблюдала личные границы? – интересуется Мэл.

– Ну мам, – стонет Люк.

– Не мамкай мне! Хочешь лишить умирающую женщину последних радостей в жизни?

Атмосфера в комнате тут же меняется; лицо Люка приобретает серьезное выражение. Та Мэл, которую я помню, никогда не говорила о смерти. Она говорила, что пытается пережить свое Большое Зло.

– Давай в другой раз, – тихонько предлагает он. – Мэрилин придет с минуты на минуту.

– Мэрилин – это моя медсестра, – поясняет мне Мэл, и я киваю, как будто это нормально, что она говорит мне такое. Как будто это нормально, что она вообще со мной разговаривает и радуется лжи, которая льется из уст Люка. Я не имею ни малейшего понятия, что здесь происходит.

– Мне… пора на работу. – Я нахожу самый быстрый путь к отступлению.

– Ой, точно, я совсем забыл, – говорит Люк и почесывает голову.

Мой личный радар, реагирующий на чушь, уже настолько выведен из строя, что на долю секунды я задаюсь вопросом: а когда я успела рассказать ему, что работаю? Когда до меня доходит, что я ничего ему не говорила, сгусток гнева временно берет верх над замешательством.

– Обними меня перед уходом, – просит Мэл, и я освобождаюсь из объятий Люка, чтобы попасть в объятья Мэл.

– Я тебя люблю, – шепчет Мэл мне на ухо. – Так всегда было и всегда будет.

И тогда я понимаю, что она ни о чем не знает.

Как?

Как она может не знать? После стольких месяцев?

– Я тоже тебя люблю, – задыхаясь от подступающих слез выдавливаю я.

Она крепко сжимает меня в своих классических объятиях, а потом я делаю шаг назад и выхожу из комнаты.

Люк говорит матери, что скоро вернется, и следует за мной, придерживая меня рукой за спину. Пока мы идем по коридору, у меня кружится голова. Замешательство снова стремительно сменяется удушливой красной волной гнева.

Как только я уверена, что Мэл нас не услышит, я скидываю его руку со своей спины и оборачиваюсь к нему лицом.

– Что это вообще было?

Он оборачивается через плечо и знаком просит меня идти дальше. Когда мы оказываемся в гостиной, он хватает полупустую бутылку воды и делает большой глоток.

– Зачем ты все это устроил? – снова спрашиваю я. Апатия в его взгляде заставляет мою кровь кипеть еще сильнее. – Ты сказал, что она хотела меня видеть!

– Она и хотела, – говорит он.

– Чушь! Она даже не знала, что я приду. Ты меня обманул! – с каждым мгновением мой голос звучит громче и громче.

– Успокойся, мать твою, – шипит Люк уже не с таким безразличным видом.

– Не указывай мне, что делать! – злобно отвечаю я.

На секунду мы оба застываем. Я не могу поверить, что мы с Люком используем такие слова. Я могла бы так разговаривать с Ро. Но с Люком – никогда.

– Она больна.

– Ты думаешь, я не знаю?

– Эта новость ее обрадовала.

– То есть ты решил соврать ей? Просто чтобы порадовать?

– Да, решил, – говорит он. – И знаешь что? Это гораздо больше, чем сделала ты. Где ты была, черт тебя побери? Где тебя носило весь этот год?

Услышав эти слова, я делаю шаг назад.

– Я думала, она не хочет, чтобы я приходила, – еле слышно отвечаю я.

– Она была офигеть как рада тебя видеть, так что нет, эта отмазка не работает, – произносит Люк. – Попробуй какую-нибудь другую.

– Я думала, ты не хочешь, чтобы я приходила.

Он проводит рукой по волосам, но не опровергает мои слова.

– Дело не во мне.

– Я не буду ей врать, – после долгой паузы говорю я. – Хочешь ее порадовать? Чудесно. Только давай как-нибудь без меня.

– Джесси, она больна, – тихо произносит он, не глядя мне в лицо.

– Да знаю я! – раздраженно восклицаю я.

– Тогда хоть раз подумай о ком-нибудь, кроме себя!

Меня передергивает.

– Я ухожу, – говорю я и поворачиваюсь к двери.

– Ты мне должна! – кричит он, прежде чем я успеваю дойти до порога. Я наклоняюсь, чтобы надеть сандалии, даже не думая их застегивать.

– Ты сама знаешь, что должна мне, – тихим голосом повторяет Люк, и я замираю на месте.

В следующее мгновение я поворачиваюсь к нему и смотрю ему в глаза.

– Да пошел ты, – шиплю я и выбегаю из дома.

Когда я сажусь в машину, мои руки дрожат так сильно, что я едва могу обхватить ими руль.

Слова Люка преследуют меня всю дорогу.

Ты мне должна.

Ты сама знаешь, что должна мне.

Я включаю радио и пытаюсь заглушить мысли музыкой. Осознав, что это не помогает, я вспоминаю о методике позитивного самовнушения, про которую маме рассказывал ее психотерапевт.

Я знаю себя.

Это нормально, что я иногда ошибаюсь.

Прошлое должно оставаться в прошлом.

Но я не могу сосредоточиться ни на дороге, ни на позитивных мыслях.

Потому что знаю, что он прав.

5

ТОГДА

Я совершила ужасную ошибку.

Как только Ро открыл дверь сарая, впустив внутрь солнечный свет, я увидела старый спальный мешок, на котором лежало несколько банок пива.

Он за этим вытащил меня из комнаты Люка?

У меня сжалось сердце, и я ощутила, как улетучивается последняя надежда на разговор по душам, который помог бы нам с Ро восстановить доверие.

Ему просто хотелось выпить.

– Ты же сказал, что у тебя чрезвычайная ситуация, – спокойным тоном произнесла я.

– Так и есть, – настоял он, заходя внутрь и плюхаясь на импровизированный матрас. – Это и есть гребаная чрезвычайная ситуация.

Он похлопал по спальному мешку, приглашая меня присесть рядом с собой.

На мгновение я замерла в нерешительности, потом оглянулась на дом и все-таки зашла в сарай. Неважно, с алкоголем или без, но Ро хотел со мной поговорить. Это должно было хоть что-то значить.

Он протянул мне банку пива, но я покачала головой.

– Где ты все это достал?

– Не у Мэл, – с вызовом ответил он.

– Знаю, что не у нее, – сказала я. Мэл не пила дешевое пиво.

Несколько лет назад, когда Мэл повезла Люка в другой штат на какую-то математическую олимпиаду, мы с Ро залезли в шкафчик, где Мэл хранила алкоголь, нашли там водку и напились до потери сознания. На следующее утро меня мучило первое (и до сих пор самое суровое) похмелье в жизни, но оно меркло по сравнению с неподъемным чувством вины, которое охватило меня, когда Мэл вернулась домой. Мне понадобилось всего пятнадцать минут, чтобы расколоться и поведать Мэл страшную правду. С тех пор никто из нас троих не знал, где Мэл хранит ключи от того самого шкафчика, но меня это ничуть не огорчало. А Ро пришел к выводу (вполне справедливому), что я самая жуткая зануда в мире – разве что после его брата, который не пил вообще.

– Так что у тебя случилось? – спросила я.

Ро вздохнул, попытался запустить пальцы в волосы, но потом вспомнил, что подстригся, и остановился на середине движения.

– Я поцеловал Кэсси Клэрберн, – выпалил он.

Я непонимающе моргнула и переспросила:

– Кэсси Клэрберн?

– Вот именно, – печально подтвердил Ро. А в следующую секунду, к своему удивлению, завалился на спину, потому что я изо всех сил пихнула его рукой.

– Ты сказал, у тебя чрезвычайная ситуация! Ты сказал, что это код «девять-девять-девять»!

Мы стали пользоваться этим кодом после того, как посмотрели какой-то британский сериал и узнали, что это их аналог службы девять-один-один.

– К тому же, если его перевернуть, получится число дьявола, – сказал тогда Роуэн. – Если один из нас его назовет, второй сразу поймет, что случилось что-то серьезное.

Что-то серьезное, например, несчастный случай, расставание или, черт возьми, внезапно возникшая необходимость поговорить о болезни матери. Роуэн по-прежнему отказывался поднимать эту тему. Это был чрезвычайно важный вопрос, но я обсуждала его с Люком чаще, чем с Ро, что указывало на очевидную проблему в наших отношениях.

– Так и есть, – упорно настаивал Роуэн.

Он открыл банку пива и сделал такой большой глоток, будто это была вода. Моя бровь укоризненно взлетела вверх, но я удержалась от комментариев.

Роуэн наконец захотел со мной поговорить, и, пусть это было не то, что я хотела услышать, какая разница? По крайней мере, он позвал меня.

– В общем, – продолжил он. – Ты же знаешь, что Кэсси и Эрик теперь играют вместе в смешанном разряде?

Я кивнула и уселась поудобнее.

На самом деле Ро достаточно часто созывал чрезвычайные собрания в сарае ради обсуждения своей личной жизни, так что это не должно было меня удивлять. Только вот раньше он говорил о действительно важных вещях – пусть кому-то они и могли показаться пустячными, но все они так или иначе меняли его жизнь.

Когда Ро в первый раз позвал меня на встречу в сарае, нам было по десять лет, и Дженна Р. только что согласилась с ним встречаться. Он не мог поделиться со мной этой страшной тайной, находясь в доме, потому что боялся, что его услышат мама, брат или папа, который тогда еще жил с ними.

Однажды, когда нам было по пятнадцать, он позвонил и попросил срочно приехать к нему и пойти прямиком в сарай.

– В дом даже не заходи, – предупредил он, и я сразу поняла, что случилось что-то серьезное.

Оказалось, что он потерял девственность с Эшли Пол.

Разумеется, я тоже звала его на собрания в сарае. Когда однажды ночью случайно подслушала, как папа говорит по телефону с каким-то незнакомцем о том, что маму, возможно, придется положить в больницу. Когда мне было четырнадцать и мы какое-то время думали о том, чтобы переехать в Массачусетс, где жили папины родственники. Папа тогда сказал, что нам нужна поддержка семьи, а на маминых родителей надеяться не приходилось, потому что она перестала общаться с ними еще до свадьбы. В этом самом сарае я рассказала Ро о своем первом поцелуе, хотя технически это уже не было секретом, потому что я успела проговориться Мэл. Здесь я призналась ему, что больше не хочу играть с ним в паре в смешанном разряде, потому что последние четыре года он был подающим большие надежды вундеркиндом, а я – обычным середнячком, да и к тому же теннис успел мне поднадоесть. (Смотреть матчи было забавно; а вот играть – совсем другое дело).

Сарай предназначался для сокровенных, деликатных тайн – слишком хрупких, чтобы делиться ими при солнечном свете или в пространстве, не заросшем паутиной и не заставленном садовыми инструментами. Мне не всегда нравились причины, по которым Ро тащил меня сюда, но я каждый раз искренне пыталась услышать все, что он говорил и о чем умалчивал.

– Эрик без конца повторял, что у меня самая горячая партнерша и что он подумывает бросить индивидуальную карьеру и играть только в смешанном разряде. Ну, и все в таком духе, – объяснял Ро. – Вот я и подумал: фиг с ним, пусть играют вместе. Все равно она девчонка с до фига большими запросами.

– Ро… – начала я, закатив глаза.

– Ну что Ро? Ты же никогда с ней не играла, поэтому не можешь судить. – Он сделал еще один глоток пива. – Не пойми меня неправильно, у нее офигительный удар слева. По классике, одной рукой. Как у Энен.

– Ты так говоришь, потому что Кэсси низкая?

Когда я была ребенком, я компенсировала нехватку роста упорством и выносливостью. Тогда меня тоже сравнивали с Жюстин Энен. Многие невысокие девочки ее обожали, и я бы тоже наверняка сходила по ней с ума, если бы питала к теннису искренние чувства.

– Нет, – сказал Ро. – Она просто так же хорошо играет.

Я кивнула и махнула рукой, чтобы Ро продолжал.

– Рассказывай дальше.

– Ну вот, короче, вчера вечером мы пришли к Коуди на вечеринку. И в общем, я стою в очереди в туалет, когда Кэсси хлопает меня по плечу и говорит, что в домике у бассейна есть еще один туалет, но она боится идти туда одна.

– И я такой: я за, пошли. Просто мне нужно было туда ну очень срочно, – Ро задумчиво глотнул пива. – И вот, мы туда приходим. Она идет первая…

– Да ты истинный джентльмен, – встряла я, и он закатил глаза.

– Ну а потом уже пошел я. Когда я выхожу, она ждет меня у двери, а потом хватает меня за лицо и начинает целовать. Я говорил, что к тому времени я уже пьян в ноль?

– Нет, не говорил, – спокойно ответила я, несмотря на внезапный укол тревоги. Сначала вечеринка, с которой мы с Люком его забирали, потом вчерашняя, а сегодня он пьет пиво в сарае?

– Ну, в общем, я пьян в ноль. Поэтому отвечаю на поцелуй. Какое-то время мы целуемся, а потом идем обратно на вечеринку. А сегодня я прихожу на тренировку перед работой, и Эрик такой: «Чувак, я хочу позвать ее на свидание. Она явно делает мне намеки». И как мне ему сказать?

– Может, не надо говорить? – предположила я. – Если она делает ему намеки, он наверняка ей нравится, а вчерашний вечер случился из-за цепочки неправильных решений. С обеих сторон.

Я не смогла сдержаться, и в моем голосе прозвучало осуждение. Все знали, что Кэсси Клэрберн начинает встречаться с парнями, а как только они ей надоедают, сразу же их бросает. Ро мог найти себе кого-нибудь получше.

– Джесси, Эрик считает, что ему делают намеки все подряд. Клянусь, когда он ночевал у меня на прошлых выходных, мама спросила, положить ли ему блинов, и он решил, что она к нему подкатывает.

Я рассмеялась, с легкостью представив эту ситуацию.

– Тогда напиши ему в сообщении, что хочешь кое-что рассказать. А потом просто возьми и скажи – быстро, как будто отрываешь пластырь.

Ро вздохнул.

– Наверное, ты права.

Мы еще какое-то время поговорили о том, чем я собиралась заняться со следующей недели, когда заканчивалась летняя школа. Потом обсудили турнир, который Ро выиграл несколько дней назад, и тот факт, что теперь он должен был подняться на третье место в рейтинге теннисистов штата в своей возрастной группе.

– Мама собирается это отпраздновать, – рассказывал он. – Планирует какой-то пафосный ужин. Если позволить ей делать все, что она хочет, она официальный прием устроит.

– А по-моему, будет весело, – возразила я.

– Для кого? Для графа и графини Нотр-Дамских?

Я рассмеялась.

– Если они соберутся приехать, пусть не забудут предупредить Мэл.

Ро опустился на спину, так что теперь его нижняя часть лежала на спальном мешке, а верхняя – на грязном полу. Лично я не собиралась идти на подобный риск, поэтому осталась сидеть, вытянув ноги перед собой.

Я пыталась придумать, как бы заговорить о том, что вот уже не одну неделю мы неуклонно отдаляемся друг от друга, но не успела я открыть рот, как Ро спросил:

– Что ты делала в комнате Люка?

– Помогала выбрать одежду для особого случая.

– У него проблемы со зрением, что ли?

С той ночи, когда мы увели Ро с вечеринки, он никак не мог избавиться от раздражения в адрес брата. Прошло уже немало времени, а он по-прежнему отпускал пассивно-агрессивные колкости на тему людей, которые лезут не в свое дело.

Я не стала удостаивать его ответом и вместо этого перевела разговор на тему, которая действительно меня волновала:

– С нашей дружбой все в порядке? – спросила я, жестом указав на пространство между нами.

– А с чего бы ей быть не в порядке? – с искренним удивлением спросил Ро, поднимаясь с пола. – Ты опять про тот вечер, когда я попросил тебя уйти?

– Нет, я… говорю в целом, – сказала я, пытаясь правильно выразить свои мысли. – Ты теперь мне совсем не пишешь. Мы почти не видимся.

– Я был занят тем, что выбивал себе третье место в рейтинге! – запротестовал Ро. – И ты сама знаешь, я не умею писать СМС.

– В последнее время ты даже не пытаешься.

– В моей жизни много чего происходит!

Он говорил с таким возмущением, что я задумалась: вдруг я просто придумала эту пропасть – и какую-то неловкость – между нами? А что еще хуже, вдруг я вела себя как эгоистка, думая только о себе и наших отношениях, когда нужно было поддержать друга?

– Что ты думаешь про… то, что происходит с Мэл? – Спрашивать было неловко, но вариантов не оставалось.

Я услышала, как Роуэн пожимает плечами в темноте.

– А что тут думать? Это же не я провожу ее лечение.

Его слова рассердили меня, и я наконец сказала то, что хотела:

– Просто в последнее время ты ведешь себя так странно. Ни о чем мне не говоришь.

Я ожидала, что он разозлится и огрызнется, чтобы я не лезла не в свои дела, или что-нибудь в таком духе, но этого не произошло.

– Я не знаю, как еще себя вести.

– Ты можешь рассказать мне, о чем думаешь, – предложила я.

– Не могу, – произнес он, и то, как быстро он ответил, ранило меня сильнее, чем смысл самих слов.

– Ты считаешь, что не можешь рассказать мне, о чем думаешь? – с горечью переспросила я.

Это – именно это – я и имела в виду. Я заметила эту перемену в тот вечер, когда Мэл узнала свой диагноз, но возможно, все началось еще раньше. Роуэн явно стал относиться ко мне как-то иначе, и я не могла понять, что именно изменилось и почему это произошло.

– Я в этом уверен, – сказал он. – Потому что ты тут же расскажешь маме, или Люку, или кому-нибудь еще.

– Ро, это несправедливо. Я бы никому и никогда не выдала твои секретов.

– Извини, – вздохнул он. – Я зря это сказал.

Я не собиралась так быстро принимать его извинения. Сколько еще он собирается вымещать на мне свои чувства? Я не была его грушей для битья.

– Какой же ты засранец.

– Извини, – повторил он, а потом взял мою ладонь и, положив ее себе на колени, начал водить пальцем по линиям судьбы, как мы делали в детстве, чтобы предсказывать друг другу будущее. Было щекотно, но руку я не отнимала. – Просто, понимаешь, Люк у нас – Мистер Совершенство, и это полный отстой. Он никогда не делает ошибок. А ты – ты как бы лучшая подруга Мэл. Избранная девочка. А я дерьмовый сын, который постоянно говорит и делает что-то не то.

– Ро, в этой ситуации нет правильных и неправильных действий, – проговорила я, чувствуя, как сжимается горло – так случалось всегда, когда мне хотелось плакать. Я положила голову ему на плечо. – Это худшее, что только происходило с нами. Самый ужасный вариант развития событий.

Ро не ответил. Когда его пальцы замерли, я взяла его руку и положила на свои колени, чтобы предсказать ему судьбу в ответ. Его ладонь оказалась очень сухой и более мозолистой, чем мне помнилось. Когда-то давно я могла провести пальцем по каждой из линий в полной темноте. Теперь же он становился для меня все более и более неизвестным.

– Я бы хотела, чтобы ты разговаривал со мной, даже если ты постоянно будешь говорить что-то не то.

– Теперь это не так просто, – наконец произнес Ро.

Я не понимала, что он имел в виду под словом «теперь».

Если он признавал, что раньше нам было просто делиться друг с другом всем на свете, почему он больше так не считал? Что изменилось?

СЕЙЧАС

Я не понимаю, что происходит.

Я стою в просторной комнате отдыха культурно-спортивного центра Винчестера и провожу перекличку в своей группе, которая состоит из непоседливых детишек от девяти до двенадцати лет, когда вдруг вижу, что на другом конце стоит Люк Коэн и наблюдает за мной.

Сначала я пытаюсь не обращать на него внимания.

Нужно просто называть одно имя за другим и смотреть куда угодно, только не на него, и тогда он исчезнет.

Но когда я мельком бросаю взгляд на западный выход, Люк по-прежнему стоит там.

– Уиллоу! – зову я, и она, будучи чудесным вторым капитаном, тут же появляется.

– Мм?

Ее длинные каштановые волосы заплетены в идеальный колосок, а безукоризненный макияж выглядит совершенно неуместно в детском лагере утром во вторник. Особенно если учесть, что еще даже нет восьми.

– Закончишь за меня, пожалуйста? – прошу я, вручая ей планшет для записей, и тут же направляюсь в другой конец комнаты.

– Эээ, без проблем, – говорит она и, проследив за моим взглядом, смотрит на парня в дверях, не спускающего с нас глаз.

Я внутренне готовлюсь, к тому, что у меня вот-вот заколотится сердце и сожмется желудок, как всегда происходит в присутствии Люка, но подготовка все равно не помогает. Когда я приближаюсь, он проводит рукой по подбородку, и я замечаю, что со вчерашнего дня он успел побриться. Теперь ему легче дать девятнадцать лет, и его вид больше не внушает ужас, но ни то ни другое не дает мне никаких преимуществ.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, останавливаясь напротив него, и складываю руки на груди в надежде произвести впечатление уверенной девушки, держащей ситуацию под контролем. Обычно на работе я ею и являюсь.

– А ты? – отвечает он вопросом на вопрос.

– Я здесь работаю, – говорю я. – И ты явно это знаешь, иначе тебя бы тут не было.

Он смотрит куда-то поверх моей головы, как будто наш разговор мало его интересует.

– И почему ты так думаешь?

– Я не видела тебя несколько месяцев, но за последние сорок восемь часов ты появляешься рядом уже третий раз. Очевидно, что ты за мной следишь.

Мои слова наконец привлекают его внимание.

– Или ты за мной.

– Что за чушь, – возражаю я. – Ты подстерегал меня у моего же дома.

– Никого я не подстерегал.

Я гневно откидываю волосы с лица.

– Я не хочу ссориться с тобой Люк. Пожалуйста, уходи.

– Я не могу уйти. Я здесь работаю.

– Как смешно, – говорю я. В следующую секунду меня накрывает волна ужаса. – С Мэл… все в порядке? Ты поэтому пришел?

– Двадцать минут назад все было нормально, – произносит Люк и снова отводит от меня взгляд. – Но она очень хочет еще раз с тобой увидеться.

Я настолько сбита с толку, что даже не чувствую облегчения.

– Ты рассказал ей правду?

– Какую ее часть?

Я отвечаю не сразу, стараясь сохранить на лице бесстрастное выражение:

– Всю до конца.

Мэл начнет меня ненавидеть, но она заслуживает того, чтобы знать правду. А я заслуживаю ее гнев.

– Я не собираюсь так с ней поступать, – отвечает Люк. – По крайней мере сейчас, когда она думает, что мы встречаемся.

– Но мы не встречаемся, – замечаю я.

– Но она думает, что встречаемся, – отзывается он. – И я не собираюсь ее разубеждать.

У меня рот открывается от удивления.

– То есть ты собираешься и дальше ей врать?

– Она счастлива, – повторяет он те же слова, которые говорил вчерашним утром.

– Неважно, счастлива ли она. Ты говоришь ей гребаную ложь.

Я не могу поверить, как долго Люку удавалось водить всех за нос, прикидываясь святым.

Он прищуривается и смотрит на мою футболку.

– Ты разве не с детьми работаешь?

– И что?

Мне становится неловко, и я пытаюсь прикрыть руками плохо сидящую на мне футболку с идиотской надписью: «МЫ ВСЕГДА, ВСЕГДА, ВСЕГДА ПОБЕЖДАЕМ, ЧЕГО БЫ НАМ ЭТО НИ СТОИЛО!». На спине напечатано: «ВИНЧЕСТЕРСКИЙ ЛЕТНИЙ ЛАГЕРЬ „ЕЩЕ РАЗОК!“». Казалось бы, это более важная информация, но, видимо, нет.

– Значит, тебе не стоит ругаться. – Он выпрямляет спину и оглядывается по сторонам. – Ладно, кто тут главный?

– Если ты сейчас же не уйдешь, я позову управляющую.

Мои слова задумывались как угроза, но, похоже, Люк этого не замечает.

– Спасибо. Было бы здорово, – отвечает он.

Я захожу в один из кабинетов, которые находятся за дальней стеной комнаты отдыха.

– Можешь мне кое с чем помочь? – спрашиваю я Диану, и она встает из-за стола.

– Конечно. Что случилось?

Я искренне удивлена, что Люк не сдвинулся с места. Он стоит, опершись на стену, и листает что-то на телефоне. Я указываю на него Диане.

– Люк! – восклицает она, когда мы приближаемся. – Рада тебя видеть!

Я безмолвно пялюсь на то, как они пожимают друг другу руки.

– Джесси, это наш новый научный инструктор, Люк Коэн. Он изучает биохимию в университете.

Черт.

– Люк, Джесси – один из наших лучших капитанов. Она работает здесь с самого начала лета.

Черт, черт, черт.

Люк не протягивает мне руки, и я ему тоже.

– Сейчас схожу за телефоном, – говорит Диана, – и отведу тебя в твой кабинет… класс… можешь называть его, как хочешь. Мы обычно зовем их «станциями».

– Понял, – отзывается Люк и идет за ней в ее кабинет. Я наблюдаю за тем, как они уходят, и вижу, что Люк достает из заднего кармана что-то зеленое. Это футболка с логотипом и надписью – точно такая же, как и моя.

У меня замирает сердце.

СЕЙЧАС

В следующий раз я вижу Люка перед самым обедом, когда мы с Уиллоу и одиннадцатью ребятишками заходим в один из классов, находящихся на втором этаже центра. Раньше нашим научным инструктором была учительница на пенсии, которая могла пропустить несколько дней подряд из-за обострения рассеянного склероза. Ее звали Санни, но для занятий с детьми она выбрала прозвище «Солнышко».

Когда все дети заходят в класс, мы с Уиллоу помогаем им рассесться по местам и отходим в дальнюю часть комнаты.

Люк хлопает в ладоши, чтобы привлечь их внимание.

– Всем привет!

Он присаживается на деревянный стол, за которым обычно сидела Санни, и представляется:

– Я Дюк. Я тут новенький, так что рассчитываю на вас, ребята. Расскажете мне, что здесь и как?

– Дюк, – тихонько повторяет Уиллоу, чтобы ее расслышала только я. – А он милый.

Люк спрашивает у детей, что приходит им в голову, когда они слышат слово «наука».

Я отвечаю Уиллоу неопределенным мычанием, но при этом вынуждена признаться себе: Люк меня завораживает. То, что он оказался приверженцем доступного и наглядного подхода к преподаванию естествознания, удивляет меня меньше всего. Только вот я привыкла к начитанному, спокойному, вдумчивому Люку. К моему Люку. А парень, сидящий напротив, похож на него только внешне. Он производит впечатление веселого, энергичного и очаровательного человека. Его жесты говорят не меньше, чем слова. Все дети до одного слушают его затаив дыхание.

Он ищет добровольца, чтобы тот раздал всем стикеры, а потом просит ребят записать по три научных факта, которые им нравятся. Пока они заняты, Люк направляется в другой конец комнаты, где, прислонившись к стене, стоим мы с Уиллоу.

– Привет, – говорит Люк и, на мгновение поймав мой взгляд, полностью сосредотачивается на Уиллоу. – Меня зовут Люк.

– Ооо, – произносит Уиллоу, пожимая его руку. – Как раз хотела узнать твое настоящее имя. Я Уиллоу, но для детей я – Уолли.

– Как тот парень из книжек-головоломок? И это же практически твое имя, только наоборот?

– Да! Господи, ты буквально единственный, кто понял мой замысел и оценил его!

Люк широко улыбается, и от его улыбки у меня скручивает живот. Конечно, он был обязан понравиться Уиллоу с первого взгляда. Мой Люк, только с другими глазами. Мой Люк – только совсем другой.

А значит, уже совсем не мой Люк.

– Это Джесси, – говорит Уиллоу. – Но здесь ее зовут Джей-Джей.

Надо же, за последние четыре часа нас представляют друг другу второй раз.

Люк тут же снова переводит взгляд на меня. Ни он, ни я даже не думаем обмениваться рукопожатием.

– Руководство хочет, чтобы детям было легко и весело общаться с капитанами, – объясняет Уиллоу Люку. – Но при этом мы должны оставаться для них авторитетами. Поэтому детям нельзя называть нас по именам. Но иногда мы об этом забываем и случайно зовем друг друга настоящими именами.

Люк понимающе кивает, говорит нам, что скоро вернется, и возвращается к роли учителя. Я зачарована его энергичностью и легкостью, с которой он находит общий язык с учениками. Я начинаю задаваться вопросом: много ли еще сторон его личности я никогда не наблюдала?

К счастью, урок проходит без инцидентов, а потом наступает время обеда. Все капитаны едят в столовой – за одним столом, если всем хватает места. За двумя, если не хватает.

Все сорок пять минут я не отрываю взгляда от двери, ожидая, что он вот-вот зайдет в столовую в своей новой зеленой футболке, которая смотрится на нем лучше, чем на большинстве из нас. Брэтт и Уиллоу сидят слева от меня и едва ли не кормят друг друга из ложечки. Справа от меня обедает парень, о котором я знаю только то, что он учится в колледже. Он единственный человек, который разделяет нас с Эриком – тот работает здесь спортивным инструктором. В общем, я чувствую себя весьма неуютно.

Когда перерыв заканчивается, я облегченно вздыхаю. Наконец-то я могу вернуться к делам и до конца дня не волноваться о том, что Люк снова попадется мне на глаза. День проходит быстро, и вот уже я прощаюсь с Уиллоу и направляюсь к парковке, предназначенной для персонала лагеря. Люк стоит, прислонившись к багажнику моей машины, и читает что-то на телефоне. Увидев его, я замираю.

Он не видит меня, и я собираю в кулак всю свою волю, чтобы не убежать прочь. Потом я раздумываю, а не сесть ли мне в машину и не уехать, ничего не говоря. Может, это его слегка удивит, но, думаю, ничего страшного не случится.

– Привет, – говорю я, наперекор благоразумию останавливаясь рядом с ним.

– Привет.

Он прячет телефон в задний карман и, в отличие от нашего утреннего диалога, сосредотачивает на мне все свое внимание.

– Я поступил неправильно, – говорит он. – Накануне. И сегодня тоже.

– Значит, ты признаешь, что зашел слишком далеко, устроившись сюда на работу лишь для того, чтобы надо мной поиздеваться?

– Я устроился сюда не для того, чтобы над тобой издеваться. Клянусь, это совпадение. Видимо, так было суждено, – добавляет он, и меня передергивает от мысли о том, что мы можем быть хоть как-то связаны судьбой.

Мимо нас проходит инструктор по рисованию – девушка лет двадцати, в левом ухе которой больше проколов, чем на всем моем теле. Она машет мне рукой.

– До завтра, Джей-Джей.

– Пока, Руж, – кричу я в ответ.

Люк приподнимает одну бровь. Я начинаю объяснять, что ее зовут Руби и она слегка переделала свое имя для лагеря, но потом вспоминаю, с кем говорю, и замолкаю.

– Послушай, – начинает Люк, снова прислонившись к машине. – Несколько месяцев назад мама отказалась от лечения. У нее осталось мало времени. Она скучает по тебе и не может понять, почему мы больше не вместе.

Кровь приливает к моему лицу, и я помимо воли отвожу взгляд.

– И есть смысл… – он осекается. – Я подумал, что есть смысл притвориться, как будто мы снова встречаемся. Это ее порадует. Ты будешь рядом с ней. Жизнь вернется в прежнее русло.

Наша жизнь никогда больше не вернется в прежнее русло.

– Хотя бы пока… она еще с нами, – поправляет он сам себя.

Я сглатываю комок.

Он смотрит мне в глаза, и мне кажется, будто на моем горле сомкнулась мертвая хватка. Я физически не могу отвернуться.

– Пожалуйста, – добавляет он.

На одно кошмарное, полное отчаяния мгновение мне кажется, что он сейчас заплачет. Но этого не происходит.

Он ждет моего ответа.

Я открываю рот, чтобы сказать «нет». Я никогда не умела и не умею врать Мэл. И не буду этого делать. Да, я скучаю по ней, но это просто нечестно. Так нельзя после того, что с нами произошло.

Я не могу выжать из себя ни слова… Мы оба прекрасно знаем, что я скорее подожгу себя, чем разочарую кого-то из Коэнов.

Мне всегда будет тяжело сказать Люку «нет», но я не смогу простить себя, если поступлю так с Мэл.

Я не знаю, какую перемену замечает во мне Люк, но через мгновение с его лица сходит напряженное выражение.

Мне кажется, он все понимает еще до того, как я отрываю рот. Даже до того, как я признаюсь себе, какой ответ собираюсь ему дать.

Он знает, что я скажу «да».

6

ТОГДА

Мэл всегда получала то, что хотела.

Поправка: Мэл почти всегда получала то, что хотела.

Теперь мы уже не могли сказать «всегда». Ее Большим Злом больше не была чрезмерная любовь к сладкому – теперь им стала болезнь, которой рано или поздно предстояло убить Мэл и оставить ее сыновей сиротами.

Так что Мэл почти всегда получала то, что хотела. Но Ро казалось, что «почти» – это нестерпимо много.

– Роуэн говорит, что я веду себя как диктатор, – рассмеялась Мэл, когда я перестроилась в другой ряд. – И все из-за того, что я хочу отметить с вами его третье место в рейтинге! Третье место в штате. Я сказала ему: будь осторожнее, а то я подниму ставки и начну праздновать все подряд. Каждую победу, каждый турнир, а еще половину дней рождений и Новых годов.

Я захихикала и обернулась к Мэл, сидевшей на пассажирском сиденье. С тех пор как начался курс лечения, она все чаще позволяла мне садиться за руль. Я подозревала, что бо́льшую часть времени она чувствует себя слишком плохо, чтобы вести машину, но сама она ни за что в этом не призналась бы.

– Я думала, он успокоится, – отозвалась я, – когда мы решили, что устраиваем праздник не только в честь него, но еще и в честь отъезда Люка и экзамена по матанализу, который я успешно сдала.

С заднего сиденья, где сидела Наоми, донеслось насмешливое фырканье.

– Ты думаешь, мальчики в его возрасте думают хоть о чем-нибудь, кроме…

– Нэй! – перебила ее Мэл, прежде чем она успела закончить мысль.

– Своих интересов? Именно это я и собиралась сказать, – отозвалась Наоми.

Мы с Мэл рассмеялись.

– Нисколько не сомневаюсь, – сказала я. Мэл могла не волноваться – мне даже думать не хотелось, что еще собиралась сказать Наоми. Для меня Роуэн был слишком… Роуэном.

Мы остановились у гостиницы «Континенталь», зашли в ресторан и, так как столик, который мы забронировали, еще не освободился, устроились в зоне ожидания.

– Надеюсь, мальчики не опоздают, – проговорила Мэл, наблюдая за тем, как официантка провожает к столику компанию, прибывшую раньше нас. – Я три раза напомнила им об ужине за одно только сегодняшнее утро.

– Не опоздают, – заверила ее я. – По крайней мере, Люк. Сейчас еще без пяти шесть.

Две минуты спустя Люк показался со стороны парковки и торопливо забежал в ресторан. Он уже успел до локтей закатать рукава парадной рубашки и прямо на ходу поправлял воротник.

– Извините. Я опоздал? – спросил он.

– Нет, – ответили мы хором.

Я подвинулась ближе к Наоми, чтобы Люк мог присесть рядом со мной. Его взгляд скользнул по поблескивающему изумрудному топу, который я надела в пару к своим любимым белым обтягивающим джинсам, и я притворилась, что рассматриваю что-то в окне. Смотреть на то, как смотрят на тебя, было очень неловко.

Когда я снова взглянула на него секунду спустя, он все еще меня разглядывал, снова поправляя воротник. Мне вдруг пришло в голову, что он, возможно, просто не знает, куда деть руки. Он уже собирался что-то сказать, когда его перебила Мэл:

– Солнышко, может, тебе помочь с воротником?

– Спасибо, не надо, – быстро отказался он.

– Выглядишь просто отлично, – улыбнулась ему Мэл.

Наконец Люк присел рядом со мной.

– Спасибо, что подвезла маму, – тихонько сказал он мне. – Я не мог сегодня раньше уйти с работы.

– Без проблем, – ответила я. Произнеся эти слова, я впервые за вечер вдохнула аромат Люка. Я попыталась сосредоточиться на том, что собиралась сказать. – В любом случае, если бы у меня не получилось, ее подвезла бы Наоми.

– Что там такое? Я слышала свое имя, – ворчливо проговорила Наоми.

– Мы говорили про тебя, а не с тобой, – отозвалась я.

– Тогда продолжайте, – сказала она, и я снова обернулась к Люку.

Он широко мне улыбнулся.

– Кстати, поздравляю! Мама сказала, ты блестяще сдала экзамен.

– Ну да, – проговорила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Как будто для тебя четверка – блестящий результат.

Люк нахмурился.

– Четверка – это замечательно. У тебя пятерки по английскому, рисованию, да и вообще практически по всем предметам, кроме матанализа. Хотел бы я добиться такого результата.

Я уже начала возражать, что у него тоже были пятерки по всем этим предметам, когда он легонько стукнул коленом по моей ноге.

– Просто скажи «спасибо».

– Спасибо, – пробормотала я.

Он улыбнулся.

– В общем, я хотел сказать, что…

– Вот мы и пришли! Да начнется вечеринка! – закричал Ро, вваливаясь в ресторан. На нем была красная футболка поло и штаны цвета хаки. Эрик шел позади него, явно чувствуя себя неловко. В отличие от Ро, он изменил своему спортивному стилю и надел парадную рубашку.

– Эээ, здравствуйте, миссис Коэн, – сказал он, кивая Мэл.

Мэл поднялась с дивана и подошла к Роуэну.

– Ты что, пьяный? – в ужасе прошептала она.

– Что? Нет, – слишком торопливо произнес Роуэн. Я услышала, как Люк что-то пробормотал себе под нос.

– Все, хватит. Садись в машину! – скомандовала Мэл и, схватив Роуэна за руку, потащила к двери. Мэл ко многому относилась с пониманием, но считала, что подросткам категорически нельзя пить алкоголь. Кроме того, она на дух не переносила ложь, так что Ро явно ждал неприятный вечер. – Джесси, дай мне ключи.

Я встала, но Люк быстро проговорил:

– Мам, подожди. Не стоит портить всем вечер из-за него одного.

– Но он пьян! – обеспокоенным голосом повторила Мэл. – Эрик, пожалуйста, скажи, что машину вел ты.

– Машину вел я, – подтвердил Эрик.

– Люк прав, – сказала Наоми и тоже поднялась на ноги. Теперь стояли мы все. – Нам есть что отпраздновать. Разве ты не так говорила? Так давай праздновать.

Мэл окинула нас неуверенным взглядом.

– Просто все…

– Пошло не так, как ты планировала, я понимаю, – сказала Наоми. – Но мы все равно можем отлично повеселиться. Нельзя отказываться от такой возможности! Сколько звезд у этого ресторана?

Она обвела зал взглядом строгого критика.

Мэл едва заметно улыбнулась, а потом снова посмотрела на Ро.

– Ты ужасно меня расстроил.

– Я… выпил всего два бокала, – невнятно проговорил Ро.

– Ты совсем тупой или притворяешься? – прошипел Люк, отводя брата к дивану, на котором мы сидели до его прихода.

Едва Мэл, Ро и Наоми опустились на диван, когда подошла официантка и предложила проводить нас к забронированному столику.

Мы расселись. Я оказалась зажата между Наоми и Ро. Люк сидел рядом с братом, а Эрик – между Люком и Мэл.

Когда нам принесли напитки, Мэл подняла свой бокал, чтобы сказать тост (она демонстративно заказала для Ро чашку кофе и очень большой стакан воды).

– Вечер начался не так, как мы ожидали, – произнесла она, и мы все перевели взгляд на Ро. Тот заерзал на стуле. – Но все-таки я хочу сказать: я очень счастлива, что мы все здесь. Сегодня – и вообще, в этом мире.

Она тяжело сглотнула. Я знала: Ро и Люк напряглись так же, как и я.

– Вам всем известно, что эти несколько месяцев дались мне нелегко. Не буду врать: в болезни нет ничего хорошего. Но мое Большое Зло научило меня одному: важен каждый день – и каждый момент. И я хочу каждое мгновение провести счастливой, благодарной, красиво одетой и храброй – насколько это только возможно. Это тяжело, но вы, ребята, значительно упрощаете мне задачу.

Она послала нам воздушный поцелуй и сделала маленький глоточек воды.

Я встала и, подойдя к Мэл, обняла ее.

– Люблю тебя, Джесси, девочка моя, – прошептала она в мои волосы, и я изо всех сил заморгала, чтобы прогнать слезы.

Когда я вернулась на свое место, то заметила, что Ро как-то странно на меня смотрит.

– Что такое? – спросила я.

– Ты почему сегодня так странно выглядишь? – поинтересовался он.

– Что странного-то? Я всегда так выгляжу, – огрызнулась я.

Все посмотрели на нас, и меня накрыла волна смущения. В обычные дни я выглядела совершенно не так. Перед ужином я накрутила волосы и накрасилась ярче, чем привыкла. Я чувствовала себя красивой, когда посмотрелась в зеркало, и когда Мэл сделала мне комплимент, и когда я заметила, как на меня смотрит Люк. Но теперь я чувствовала себя самой большой идиоткой во всем мире. Я чувствовала себя самозванкой.

– Роуэн, давай ты будешь молчать до конца ужина? – резким тоном произнесла Мэл.

Ро закрыл рот и залпом выпил стакан воды.

Остаток вечера прошел гораздо лучше. Все было очень вкусно (Наоми пообещала написать в своем отзыве, что еда «превзошла ожидания, основанные на количестве звезд»), а еще мне уже давно не приходилось так смеяться. Рядом с Коэнами я всегда чувствовала себя хорошо; вдобавок в этот вечер я радовалась тому, что закончилась летняя школа. В общем, от счастья у меня едва ли не кружилась голова.

Мои мысли снова и снова возвращались к тосту Мэл.

«Я хочу каждое мгновение провести счастливой, благодарной, красиво одетой и храброй – насколько это только возможно».

Мне хотелось набить себе татуировку с этими словами, но я понимала, что пока могу только записать их в дневник – рядом с другими афоризмами Мэл и воспоминаниями, связанными с Коэнами.

Я продолжала думать об этом и в конце вечера, выходя из туалета. Я отошла, когда Мэл попросила счет и теперь возвращалась к нашему столику. Вдруг кто-то окликнул меня по имени.

Я обернулась и увидела, что Люк выходит из мужского туалета, находившегося на другом конце коридора.

– О, привет, – проговорила я, замедляя шаг, чтобы он мог меня догнать. Поравнявшись со мной, он прошел еще пару метров, а потом остановился. Я последовала его примеру. – Что-то случилось?

– Надеюсь, ты знаешь, что не надо обращать на него внимания, – сказал Люк.

– На кого? – переспросила я.

– На Ро. Этот идиот не знает, что говорит.

В моей голове вспыхнули слова Ро о моей внешности, и меня тут же снова охватило смущение.

Я пожала плечами.

– Наверное, он не сказал бы так, если бы не напился. Но он в любом случае имеет право на свое собственное тупое мнение.

– «Тупое» – ключевое слово, – сказал Люк и потер рукой затылок. – Он… несет какую-то чушь. Все знают, что ты красавица.

От слова «красавица» мое сердце замерло.

Люк Коэн считал меня красавицей.

Отойдя от шока, я решила, что лучше всего разрядить обстановку шуткой.

– Как же приятно… что все люди так думают.

Губы Люка тронула улыбка.

– «Все люди» рады, что ты приняла комплимент.

Я ухмыльнулась и вдруг поняла, что мы с Люком стоим в уголке ресторана и улыбаемся друг другу.

А еще он сказал, что я красавица.

В следующие пару мгновений мне нужно было сделать несколько вещей – но я не сделала ни одну из них.

Нужно было: подойти к нему на три шага, сократив расстояние между нами.

Нужно было: взять его ладонь в свою.

Нужно было: потянуться к нему и поцеловать, потому что через несколько недель он уезжал в университет и это была моя последняя возможность.

Я осталась стоять на месте.

Я сжала руки в кулаки и разжала их.

Я спросила:

– Как прошел вечер в караоке?

Он растерянно посмотрел на меня, а потом сказал:

– А, караоке. Хорошо. Сделал, как ты советовала.

– Надел серую рубашку?

– Да. И кеды тоже. И спел песню, которую все знали. Выполнил все твои рекомендации.

– И как?

– Спасибо тебе, – сказал он, но продолжать тему не стал. Осталась ли пригласившая его девушка под впечатлением? Впилась ли она в него губами так, словно от этого зависела ее жизнь? Упросила ли его отдать ей эту рубашку, как сделала бы любая нормальная влюбленная дурочка?

Я не спросила, а Люк ничего не рассказал.

Мы молча вернулись к нашему столику.

Я отвезла домой Наоми, а потом Мэл, всю дорогу грызя себя изнутри.

Почему, почему, почему мне не хватило храбрости его поцеловать?

Почему я такая помешанная идиотка?

Почему я такая помешанная идиотка, у которой кишка тонка сделать то, о чем она мечтает больше всего на свете?

Я попрощалась со всеми и осталась сидеть в машине Мэл, когда на меня вдруг снизошло озарение.

Мэл сказала мне поехать домой на машине, вернуть ее завтра, а потом попросить кого-то из мальчиков подвезти меня до дома.

Я могла так и поступить.

Я могла отъехать от ее дома, отправиться домой и забыть, что этот вечер вообще был в моей жизни.

Или я могла совершить поступок, достойный слов Мэл, которые я собиралась однажды набить на своем теле.

«Я хочу каждое мгновение провести счастливой, благодарной, красиво одетой и храброй – насколько это только возможно».

Мне хотелось быть храброй и, хотя у меня были все основания полагать, что Мэл ничего такого не имела в виду, я снова и снова повторяла эти слова для мотивации.

Я достала из сумочки телефон и написала Люку сообщение.

Можешь выйти на секундочку?

Ответ пришел на удивление быстро.

Конечно. Куда?

Я закусила губу.

На дорогу перед домом?

Хорошо, – написал он.

Я выскочила из машины Мэл и подошла к входной двери. На улице поднялся небольшой ветерок, и я обхватила себя руками. Топ без рукавов и напускная храбрость ничуть не согревали и не давали чувства защищенности.

Несколько невыносимых минут спустя дверь открылась, и на пороге показался Люк. Он наклонился к недовольной Сидни, запрещая ей выходить на улицу. Он уже успел переодеться в пижамные штаны и толстовку. Я могла бы поставить деньги на то, что, когда я прислала ему СМС, толстовки на нем не было, но насчет штанов я по-прежнему сомневалась.

Он бросил на меня любопытный взгляд. Возможно, он удивился, что я ждала его у двери, хотя написала выйти на дорогу. Возможно, он думал, что я уже должна была быть дома.

Как бы то ни было, я сделала шаг вперед.

– Извини, пожалуйста. Просто мне нужно кое-что сделать, а иначе придется изобрести способ, как пнуть саму себя под задницу, а потом повторять эту операцию снова и снова, – выпалила я.

Лицо Люка озарила веселая улыбка.

– Хорошо, – проговорил он.

– Хорошо, – отозвалась я, с отчаянно бьющимся сердцем подходя к нему еще на один шаг ближе.

А потом я это сделала.

Встала на цыпочки и поцеловала его, рассказав обо всем, о чем так хотела сказать все эти годы.

Конечно, я застала его врасплох, но он быстро отошел от потрясения и осторожно отстранил меня от себя.

– Джесси, – очень-очень грустно прошептал он. Мы по-прежнему стояли так близко друг к другу, что наши лбы касались друг друга. – Я не могу.

СЕЙЧАС

Мне нужна машина времени.

Мне нужно найти способ вернуться на несколько часов назад, к началу нашего с Люком разговора, чтобы сказать ему, что его план – вершина идиотизма. Мы хотим порадовать Мэл, притворяясь, что мы – пара?

Такое просто невозможно провернуть.

К тому же Мэл ни за что нам не поверит. Мы слишком… не пара, и это очевидно.

Он почти на меня не смотрит. И, честно говоря, это, может быть, даже к лучшему.

Ему не нужны лишние напоминания о том, как сильно он теперь меня ненавидит, да и мне тоже.

Я дважды стучу в дверь Эрни и кричу:

– Эрни, можно войти?

– Уж пожалуйста. Я разговариваю сам с собой вот уже пятьдесят семь лет, и мне начинает казаться, что это странно, – отзывается он.

Я широко улыбаюсь и вхожу в его квартирку. Он сидит в своем любимом кресле-качалке и, надвинув очки на нос, читает что-то, написанное на листочке бумаги.

– Я все время разговариваю сама с собой. В этом нет ничего странного, – комментирую я его слова.

– Ну, я бы не назвал тебя образцом нормальности, – язвительно замечает он. – Да и к тому же меня не это беспокоит. Проблема в том, что я сам себе отвечаю!

Я смеюсь и устраиваюсь на диване неподалеку от него.

– Что читаете?

– Письмо от правнука. – Эрни печально качает головой. – Он чудесный мальчик, но не знаю, как он переживет школу с таким-то именем. Юстас.

– Может, он придумает какое-нибудь сокращение, – предполагаю я, но Эрни только отмахивается.

– Какое? Ю? Стас? – Он складывает письмо и бережно кладет его перед собой на кофейный столик. – Ну да ладно. Его мать говорит, что рожала его два с половиной дня, а значит, он это заслужил.

Я улыбаюсь.

– Когда они все к вам приедут? На праздники?

Эрни качает головой.

– Надеюсь, к тому времени здесь уже не будет ни меня, ни тебя. Особенно тебя.

Я знаю, что он шутит, но у меня все равно сжимается сердце.

– Не смотри на меня так, – говорит он. – Вот в мое время девочки твоего возраста… и мальчики твоего возраста… Что мы только не делали. Эх, молодежь транжирит свою молодость!

– Я тоже много чего делаю, – с вызовом отвечаю я.

– Что, например? – спрашивает он, и в его глазах загорается искренний интерес.

– На выходных я ходила на вечеринку. Потом бегала в парке. В будние дни, прежде чем прийти к вам, я работаю в летнем лагере.

Эрни выглядит разочарованным.

– Что за безудержное веселье. С такой жизнью ты можешь запросто заселяться в соседнюю квартиру.

– Это было бы здорово. Вы наверняка прекрасный сосед.

– Я тоже так думаю, но Кларисса говорит, что не может уснуть из-за моего храпа – и из-за вечного стука.

– Из-за стука? – переспрашиваю я. – Это как-то… странно? Вы ходите по ночам?

– Нет, я бросаю о стену теннисный мячик, – говорит он и указывает на стену, которая отделяет квартиру Эрни от соседской. – Врач говорит, что это полезно для моего больного плеча.

Я вздыхаю, а Эрни изображает злодейский смешок.

– Я заберу ваш мячик, когда буду уходить.

– Если обещаешь больше не возвращаться, забирай хоть все шесть.

У меня сжимается желудок. Я в основном отшучиваюсь от его слов все восемь месяцев, что сюда прихожу, но сейчас я начинаю волноваться.

– Я что… вам надоела?

Хотя мы познакомились лишь в конце прошлого года, все это время он остается одним из тех немногих, с кем я общаюсь, и мысль о том, что он мог от меня устать, обжигает мне сердце.

Эрни фыркает.

– Нет, но мы оба сохраним лицо, если ты перестанешь приходить сюда до того, как тебя начнет от меня тошнить.

Я с облегчением касаюсь его руки.

– Меня никогда не будет от вас тошнить.

– Ну как же, как же, – протестует он. – Моя Мария продержалась рядом со мной больше шестидесяти лет, и за это ее сделали святой.

– Мне кажется, это была другая Мария.

– А я так не думаю, – говорит он с усмешкой. Но в следующую секунду его лицо приобретает серьезное выражение. – Послушай, мои дети живут на Восточном побережье. Я воспитал их независимыми людьми – и они поступают так, как я их учил. С внуками то же самое. С правнуками… ну, одного из них зовут Юстас, другого – Титус, так что у них свои проблемы. Конечно, мне иногда становится одиноко, но меня перевезли сюда только через шесть лет после того, как меня покинула моя Мария, и все это время я прекрасно справлялся. И буду прекрасно справляться дальше.

– Я в этом не сомневаюсь, Эрни. Но мне нравится к вам приходить.

Он несколько минут буравит меня скептическим взглядом, а потом вздыхает.

– Ладно. Наверное, тебе хорошо платят за то, что ты так говоришь.

– Вы такой вредный, знаете об этом? – говорю я, и он выглядит таким довольным, что можно подумать, будто я сделала ему комплимент.

– Значит, будешь приходить, несмотря на то что я этого не хочу?

– Да, – с вызовом отвечаю я. Может быть, я этого не заслуживаю, но рядом с Эрни я чувствую себя счастливой. А еще у меня появляется ощущение, что я делаю для этого мира хоть что-то хорошее. А значит, я хотя бы немного отличаюсь от того человека, которым была в прошлом году.

Эрни вздыхает еще раз.

– Ну тогда ладно. Раз уж ты все равно придешь, в следующий раз захвати пачку соленых чипсов, которые мне нравятся.

– Договорились, – отвечаю я.

– И баночку йогурта. Но только настоящего, а не эту низкокалорийную ерунду.

– Запомнила.

– А еще пачку сигарет и зажигалку.

– И не подумаю.

– А жаль. Ну ничего, стоило попытаться.

Когда наши два часа подходят к концу, Эрни хлопает меня по руке и говорит:

– Ты хорошая девочка, Джесси.

Хотя я каждый день прикладываю для этого все усилия, голос в моей голове по-прежнему заглушает все аргументы. И он до сих пор говорит правду, как бы мне ни было больно это признать.

Я нехорошая.

Хороший человек не поступил бы так, как поступила я.

Хороший человек еще вчера рассказал бы Мэл правду и уж точно не согласился бы на план, основанный на лжи, кто бы его об этом ни попросил.

По дороге домой я вдруг понимаю, что сворачиваю на восток, в сторону улицы, которую знаю как свои пять пальцев. Остановившись перед домом Коэнов, я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и еще раз продумываю то, что собираюсь сказать Люку.

Он будет разочарован и, может быть, даже разозлится, но все это вранье – его идея. Я не обязана ему помогать. Неважно, насколько счастливее станет Мэл, я не могу и дальше лгать ей в лицо.

Я нажимаю на звонок и прислушиваюсь, чтобы расслышать цоканье собачьих когтей по полу, и только потом вспоминаю, что Сидни здесь больше нет. Эта мысль каждый раз причиняет мне боль, как синяк, на который я снова и снова надавливаю.

Когда дверь распахивается, я вижу Люка – все еще в джинсах и зеленой футболке с логотипом лагеря. В руке он держит половину морковки.

– Привет.

Кажется, он удивлен, что я пришла.

– Люк, кто там? – слышится где-то вблизи голос Мэл.

Я округляю глаза, два раза отчаянно качаю головой и подношу палец к губам.

– Джесси, – кричит Люк ей в ответ, не обращая внимания на мою безумную жестикуляцию.

– Она с нами поужинает? – спрашивает Мэл.

– Я спрошу у нее, – говорит он, глядя мне прямо в глаза.

– Нам нужно поговорить, – шепчу я.

Он оглядывается через плечо и захлопывает входную дверь, но с крыльца не уходит. Он стоит на том же самом месте, где я поцеловала его почти год назад, и эта мысль пронзает мне сердце.

– Я передумала, – говорю ему я.

– По поводу? – уточняет он.

– Нас, – отзываюсь я.

Он бросает на меня странный взгляд.

– Нас?

Люка никогда нельзя было обвинить в том, что он медленно соображает, поэтому я подозреваю, что он тянет резину специально.

– Ну, ты понимаешь – по поводу того, что ты сказал Мэл, – шепотом произношу я, не зная, как сформулировать эту мыль. По поводу нас, притворяющихся парой.

– Я так не могу, – продолжаю я. – Во-первых, она никогда нам не поверит. Не знаю, как ты себе вообще это представляешь. А во-вторых, это просто неправильно. Мы совершаем ужасный поступок.

– Что в нем такого ужасного? – спрашивает Люк. Такого вопроса я ждала от него в последнюю очередь.

– Это ложь, – даю я очевидный ответ, не понимая, как он сам этого не видит.

– Не могу понять, кому от этого станет хуже.

– Нам придется постоянно находиться вместе, – выпаливаю я, и Люк тут же прищуривается.

– Тебя это беспокоит? То, что придется быть рядом со мной?

– Нет. То есть, это, конечно, было бы странно, но… – я осекаюсь.

– Джесси, ей осталось несколько недель. В лучшем случае. – Его взгляд становится серьезным и жестким. – Я думал, для тебя это будет иметь какое-то значение. Думал, уж ты-то должна понять. Но, видимо, я ошибся на твой счет.

Слово «снова» повисает в воздухе, но ни он, ни я его не произносим.

Я сглатываю комок.

– Я хочу, чтобы она была счастлива, но…

– Но только не ценой собственного комфорта? Понял тебя. – Он уже собирается открыть дверь, но потом снова поворачивается ко мне. – Ты думаешь, я хочу это делать? Думаешь, мне будет весело притворяться чем угодно вместе с тобой?

Я открываю рот, чтобы ответить, и снова его закрываю.

– Думаешь, мне нравится постоянно слушать, какая ты, мать твою, прекрасная? Что ты всегда оставалась для нее дочерью, которой у нее не было, – избранной, тебя ведь так Ро называл? И то, что ты перестала сюда приходить из-за меня?

За все эти месяцы никто из нас не произносил имя Роуэна. У меня такое чувство, словно меня вот-вот стошнит.

Я стираю слезу со щеки и только потом понимаю, что плачу.

– Я тоже скучаю по Мэл, – говорю я, поэтому что так оно и есть. К тому же о ней говорить проще, чем о его брате.

– Она сейчас здесь, – Люк указывает на дверь. – И ждет, чтобы узнать, останешься ли ты с ней поужинать. Если ты и правда этого хочешь.

Наперекор благоразумию я киваю и рукой вытираю слезы с лица.

Я этого хочу.

Хочу, чтобы все стало как прежде.

Я хочу этого больше всего на свете.

– Я ужасно выгляжу? – спрашиваю я, обмахивая лицо руками, чтобы высушить слезы. И тут же добавляю: – Не отвечай, – потому что это больше не Люк Коэн из моего детства и уж точно не Люк Коэн из прошлого лета. Не знаю, как, но я чувствую, что этот Люк больше не станет беспокоиться и защищать меня. Этому Люку все равно, больно мне или нет.

Он молча заходит в дом, и я следую за ним.

СЕЙЧАС

Ужин проходит не так, как раньше. Еда стоит на диванчике в гостиной, в то время как Мэл сидит на большом диване, утопая в одеялах. Порция на ее тарелке в два раза меньше моей и значительно меньше, чем у Люка.

Мы рассказываем друг другу какие-то новости, но не поднимаем никаких важных тем, как будто обходим стороной огромную яму, сами не отдавая себе в этом отчета.

В том, что Роуэн превратился в яму, которую нужно тщательно обходить, есть что-то отчаянно неправильное. Я сижу на краешке дивана и смотрю, как Мэл прихлебывает суп, пытаясь сделать вид, что это зрелище меня не шокирует.

На спинке дивана, прямо за мной, лежит рука Люка. Мы с ним пытаемся вести себя нормально, но в любой момент готовы подскочить, чтобы поправить одеяла Мэл, или забрать у нее тарелку, или подать воду.

– Нэй придет попозже, – говорит нам Мэл. – С осени она собирается работать учителем на полную ставку, так что сейчас она тратит много времени на подготовку. Кстати, я тебе говорила, что она вышла замуж?

– Наоми вышла замуж? – повторяю я. Мне сложно сосредоточиться на словах Мэл, потому что меня отвлекает желтоватая кожа на ее плечах, виднеющаяся из-под слишком большой рубашки, но я пытаюсь не подавать виду. Я меньше всего на свете хочу, чтобы она смущалась или думала, что из-за состояния ее тела мое отношение к ней как-то изменилось.

Мэл смеется.

– Я расскажу ей, как сильно эта новость тебя удивила. Знаешь, у нее никогда не было проблем с тем, чтобы понравиться мужчине.

– Она и правда расскажет, – подтверждает Люк. – Они по-прежнему сплетничают как курочки-наседки.

Хотя он сидит рядом со мной – наши тела разделяет всего пара сантиметров, – я каждый раз внутренне содрогаюсь, когда он заговаривает со мной. Если бы не Мэл, нам было бы абсолютно нечего сказать друг другу.

– А вот это было обидно, Люк, – говорит Мэл, покачивая головой.

– Я не в том смысле, – поясняю я. – Конечно, я не сомневаюсь, что она нравится мужчинам. Просто мне казалось, что она… в этом не заинтересована?

– Я передам Нэй все до последнего слова, – торжествует Мэл.

– Мы много лет думали, что… – начинаю я и осекаюсь. Люк отрывает взгляд от тарелки, на которой нарезает себе мясо. Мэл тоже смотрит на меня. У меня не остается выбора, поэтому я продолжаю. – Мы, эээ, думали, что между вами, возможно, что-то есть.

Мэл откидывает голову назад и заливается таким смехом, что сложно представить, как он уместился в ее маленьком теле.

– Между мной и Наоми? Серьезно?

– Ну да, мы сидели в кружке, и я спросила: как вы думаете, Мэл и Наоми когда-нибудь целовались, и если да, это вас расстроит? И мы все решили, что нет, не расстроит.

Я чувствую, что иду по минному полю, и стоит мне остановится, как взрыв неизбежно произойдет.

– А мы – это кто? – интересуется Мэл.

– Все мы, – говорю я, опустив взгляд.

Воцаряется тишина, которую нарушает лишь Люк, пережевывающий ужин. Наконец Мэл говорит:

– Ваша толерантность не может не радовать, но мы с Нэй всегда были исключительно подругами. Романтика – это чудесно, но дружба ни чуточки не уступает ей в важности и ценности.

Следующие пару секунд мы молчим, но, когда я подношу к губам стакан с водой, Мэл добавляет:

– И этой мудростью делится с вами сорокасемилетняя женщина, которая с сотворения мира ни с кем не спала.

– Господи, мама! – стонет Люк, а я не могу сдержать смех, и из моего рта прыскает вода.

– Не переживай. Сейчас такая перспектива не вызывает во мне никаких желаний, – говорит Мэл.

– Мам.

– Что? Если я не буду говорить о таких вещах сейчас, то потом уже никогда не смогу.

Видимо, наши с Люком лица мрачнеют одновременно, потому что Мэл восклицает:

– Да ладно вам! Мы можем над этим посмеяться! Большое Зло может забрать у меня все, кроме чувства юмора.

Я улыбаюсь ей одними губами, но тяжесть не исчезает из моего сердца.

Она вздыхает и медленно опускается назад, пытаясь прилечь.

– Устала? – спрашивает Люк, и она кивает.

Он встает, чтобы помочь ей добраться до комнаты, но Мэл только отмахивается.

– Со мной все в порядке. Веселитесь. Не хочу портить вам вечер.

Мы с Люком переглядываемся.

– На самом деле мне уже, наверное, пора, – говорю я и встаю.

– Уже? – Глаза Мэл закрыты, и она морщится, словно ей больно. – Мне кажется, ты только пришла.

– Мне просто нужно подготовиться к одному мероприятию, которое будет завтра в лагере.

– Вы двое стали чертовски скрытными, – говорит Мэл, открыв один глаз и указывая на нас пальцем. – Люк сказал, что теперь работает в летнем лагере на базе культурно-спортивного центра – и все. А сегодня ни с того ни с сего объявляет: «В общем, когда я увидел Джесси…»

Я исподтишка бросаю взгляд в его сторону, но он просто смотрит на маму со спокойным выражением лица.

– И я у него спросила: «Так ты видел Джесси?» И он такой: «Она тоже там работает». Как будто вы не специально все так устроили, чтобы работать вместе.

– Эээ, да. Извини, – бормочу я. Люк не говорит ничего.

– Ладно, я пойду, Мэл, – говорю я и наклоняюсь, чтобы обнять ее. В детстве я сжимала ее так сильно, словно она – кислород, а мне не хватает воздуха. Но сейчас мои движения аккуратны и осторожны, потому что я боюсь причинить ей боль.

– Пока, Джесси, девочка моя, – говорит она.

– Я тебя провожу, – говорит Люк, когда я распрямляю спину. Мы молча выходим из дома. Снова оказавшись на крыльце, я чувствую, как воздух вокруг нас начинает наливаться тяжестью.

– Наверное, нам надо разработать график, – говорит Люк. – Обсудить, когда мы оба свободны, чтобы видеться так часто, как… это обычно делают.

– А, – произношу я. – Давай.

Я вдруг понимаю, что все решено. Мы притворяемся парой, чтобы Мэл была счастлива.

Но все-таки Люк прав: это меньшее, что я могу сделать.

Он прислоняется к стене.

– Что ты делаешь завтра вечером?

– Помогаю в клубе.

Я надеюсь, что мне не придется уточнять, о каком клубе речь. Он меня понимает.

– А послезавтра?

– По четвергам я работаю в пансионате. И в субботу днем тоже.

Он хмурится.

– Зачем ты так много работаешь?

Хотя он задает мне вопрос, мы оба знаем, что ему плевать на мой ответ, поэтому я даже не отвечаю.

– Тогда как насчет вечера пятницы? – спрашивает он. – Мы можем встретиться в восемь, прийти к Мэл и сделать вид, что только что вернулись из ресторана.

Я киваю.

– Хорошо.

– Договорились, – говорит он, выпрямляя спину.

– Ну, доброй ночи, – говорю я, разворачиваюсь и иду прочь.

Я чувствую на себе взгляд Люка, пока сажусь в машину, завожу двигатель и выезжаю на дорогу, и от этого ощущения у меня внутри все дрожит. Наверное, он выжидает время, чтобы Мэл подумала, что он проводил меня, поцеловал на ночь и дождался, пока я отъеду от дома.

Все притворство сегодняшнего вечера и боль от того, в каком состоянии находится Мэл, сказываются на мне. Когда я захожу домой, мне грустно и плохо. В гостиной горит свет, и, к своему удивлению, я вижу там маму, работающую за ноутбуком.

– Солнышко! – радостно восклицает она при виде меня. – Как прошел твой день?

– Хорошо, – говорю я.

– Хорошо? – скептически переспрашивает мама, и я удивляюсь, что она способна разглядеть правду за моими словами. Мы много лет прожили в одном доме, но в разных вселенных, и я привыкла к тому, что мама ничего обо мне не знает. То, что новая версия мамы начинает меня узнавать и определять эмоции по моему лицу, застает меня врасплох. Я испытываю какую-то странную благодарность и пытаюсь не думать о том, что все это может внезапно исчезнуть.

Судя по маминому виду, она радуется, когда я сажусь на диван рядом с ней.

– На самом деле не очень хорошо, – признаюсь я. – Мы сегодня ужинали с Мэл…

– И? – подбадривает она меня.

Я рассказываю маме, какой слабой выглядит Мэл и насколько виноватой я себя чувствую из-за того, что упустила так много времени, которое могла бы провести с ней. Мои родители считают, что я просто отдалилась от Коэнов после смерти Ро, и я не собираюсь их разубеждать. А еще я не упоминаю о том, что меня мучает совесть, потому что я согласилась помочь Люку лгать его матери, только чтобы ее порадовать. Сомневаюсь, что мама одобрит наши поддельные отношения.

– Неважно, сколько времени ты упустила в прошлом году, важно, что теперь ты вернулась, – говорит мама и берет меня за руку. – Знаешь, я написала родителям, когда начала ходить к психотерапевту.

– Они ответили? – спрашиваю я.

Она грустно качает головой.

– Если честно, я на это и не рассчитывала, – говорит она. – Мы очень плохо расстались. Но когда я отправляла то сообщение, поняла: я больше не волнуюсь, что случится дальше. Мне стало все равно, сколько времени прошло и как сильно они меня обидели. Я просто хотела попытаться начать наши отношения еще раз. Я хотела, чтобы они увидели, каким человеком я стала. Познакомились с моей прекрасной дочерью.

Она проводит рукой по моей щеке.

– И я уверена, что Мэл ощущала нечто похожее. Когда ты скучаешь по кому-нибудь достаточно сильно, время перестает иметь значение.

Я сглатываю комок.

– А почему ты поссорилась с родителями?

Когда я была ребенком, то думала, что мама – сирота. Я даже сочинила историю, что именно поэтому она всегда грустит. И только став старше, я поняла, что мамины родители живы, а ее печаль уходит корнями гораздо глубже.

– Мы с папой никогда тебе не рассказывали? – спрашивает она.

«Когда бы вы могли это сделать?» – думаю я, но вслух ничего не говорю и просто качаю головой.

– Он им не нравился, – произносит она.

– Папа? – недоуменно переспрашиваю я, вспоминая своего разумного отца и его добрую улыбку. Я думаю о том, как он смотрит на маму, как его глаза начинают светиться, когда она заходит в комнату, и о том, как он поддерживал ее все эти годы. Я не могу понять, как бабушка и дедушка могли его не любить.

– Потому что он темнокожий, – напрямую говорит мама.

До меня не сразу доходит смысл ее слов, а потом я замираю с открытым ртом.

– Серьезно? Они в каком веке живут?

Мама качает головой.

– Это просто нелепо. То, что такое вообще могло прийти людям в голову, и то, что они продолжают верить в это сейчас. Но именно поэтому родители никогда не одобряли наш брак. Они предпочли потерять меня, только бы не принимать в семью его. Я надеялась, что за последние восемнадцать лет что-то изменилось, но, видимо, нет.

– И знаешь, – продолжает она, – я никогда не забуду, как они с ним поступили – как они поступили с нами. Но я была готова начать наши отношения с чистого листа, если они захотели бы… если бы они смогли признать, что были неправы.

На ее глазах выступают слезы. Я наклоняюсь к ней и сжимаю ее руку.

– В общем, я хочу сказать, что, даже если ты ошиблась – особенно если ты ошиблась, – в большинстве случаев можно все исправить. Так что не кори себя, что ты долго не приходила к Мелани. Радуйся, что еще не поздно побыть рядом с ней.

Когда мы желаем друг другу спокойной ночи и поднимаемся к себе, мамины слова еще звучат в моей голове. Я не могу поверить, что мои бабушка и дедушка – гребаные расисты и по этой причине я ни разу в жизни их не видела. Мне больно от мысли, что папа столкнулся с этой несправедливостью. Он такой прекрасный человек и так любит маму, но все, что увидели ее родители, – это цвет его кожи.

Я размышляю и над другими мамиными словами – о том, что нужно сосредоточиться на времени, которое осталось у нас с Мэл. Что еще не слишком поздно.

И в эту минуту я принимаю решение: я проживу рядом с ней каждую секунду, которая нам еще отведена.

А потом я вспоминаю, как отстраненно и холодно ведет себя Люк с момента своего возвращения, и могу сказать почти наверняка: в одном мама все-таки неправа – не все ошибки можно исправить. Наши с Люком отношения уже не построить заново.

7

ТОГДА

Мне казалось, что в наших отношениях с Люком не осталось совершенно никакой двусмысленности.

Я его поцеловала, он меня оттолкнул. Я убежала, запрыгнула в машину Мэл так быстро, как только могла, и уехала прочь.

Так зачем ему было мне писать?

За эти две недели он прислал мне больше сообщений, чем за все время, что мы знали друг друга.

Сначала он извинялся.

Прости, Джесси.

Позвонишь мне?

Пожалуйста, позвони мне.

Я звонил тебе, но попал на автоответчик. Можешь перезвонить?

Ну ладно тебе, Джей-Джей. Нам надо поговорить.

Пожалуйста, прости меня.

Где-то через неделю характер его сообщений резко изменился.

Придешь сегодня к нам на ужин? Мама готовит бараньи отбивные.

Сегодня вечером мне тебя не хватало.

Мама с Ро беспокоятся за тебя. Я тоже.

Сегодня смотрим фильм «Скажи что-нибудь» (выбирала мама). Готов побыть твоей подставкой для ног.

Читая это сообщение, я почти улыбнулась.

Почти.

В детстве, собираясь посмотреть фильм в доме Коэнов, мы устраивали соревнование «кто первым добежит до длинного дивана». Занявший второе место устраивался на маленьком диванчике рядом с Мэл, а последний должен был сесть на дальний конец слегка перекошенного длинного дивана и служить подставкой для ног победителя.

За почетное место на длинном диване почти всегда соревновались мы с Ро. Люк, которому было тяжело оторваться от книги или компьютерной игры, которая в этот момент занимала его внимание, постоянно приходил последним. И так как я была быстрой и хитрой, как лиса, я почти всегда так или иначе переигрывала Ро.

Поэтому на время просмотра фильмов Люк становился моей личной подставкой для ног.

Но все-таки я не ответила и на это сообщение.

Просто не могла.

Мне было мучительно стыдно даже думать о том, чтобы встретиться с ним или с другими Коэнами. В обычных обстоятельствах я вряд ли смогла бы утаить правду от Мэл и Ро, но Мэл была занята лечением, а Ро по-прежнему где-то пропадал. Возможно, то, что мы отдалились друг от друга, было даже к лучшему. Я поцеловала Люка, черт побери. А он отодрал меня от себя.

Я даже нисколько его за это не винила. Хотя тем вечером напился Ро, это я слетела с катушек и начала без предупреждения целовать людей налево и направо. Люк явно просто пытался меня поддержать – когда назвал меня красавицей… и, возможно, всю мою жизнь. А я неправильно его поняла и воспользовалась этим поводом, чтобы его обслюнявить. Я думала, что следую совету Мэл и проявляю храбрость, но в результате лишь опозорилась и все испортила.

Слава богу, это произошло всего за пару дней до отъезда Люка в университет. Я думала, что, когда его не будет дома, я, может быть, смогу снова начать показываться на глаза Мэл и Ро. Может быть.

Вечером накануне отъезда Люк написал мне еще одно сообщение.

Джесси, мама с Наоми приготовили огромный ужин, чтобы отметить то, что завтра я еду в университет. Получилось потрясающе! Жаль, тебя с нами не было.

Поздно следующей ночью мне пришла другая СМС:

Приехал в универ. Мама плакала целое утро, а Ро молчал, как он обычно это делает, когда грустит. Надеюсь, я поступил правильно. Но, в любом случае, я знаю, что ты о них позаботишься. Это у тебя всегда прекрасно получалось. Если мне еще не удалось выразить свои чувства, скажу еще раз: мне ужасно жаль, и я признаю, что я полнейший, круглый идиот. Надеюсь, что скоро между нами снова все будет хорошо.

От его слов я расплакалась.

Мне было грустно, что по своей глупости я пропустила такое важное событие в жизни Коэнов – отъезд Люка в университет! Я чувствовала себя ужасно из-за того, что не разделила это утро с ним, Мэл и Ро. К тому же я с пугающей ясностью начала осознавать, что Люк и правда уехал. Возможно, он уже никогда не будет жить в Винчестере. Он найдет новых друзей, сходит на тысячу вечеринок и встреч в караоке-баре и никогда больше про меня не вспомнит. Он перецелует толпу девушек, которые понравятся ему по-настоящему.

Все это сводило меня с ума.

Но все-таки мне удалось собраться с духом, чтобы написать ответ.

Рада, что ты добрался и у тебя все хорошо. Я позабочусь о Мэл и Ро. Удачи в универе.

Ответа так и не пришло.

Да и что еще он мог мне сказать?

На следующий день я пришла к Мэл и Ро, объяснив свое отсутствие тем, что у мамы случился очередной кризис – и в общем-то сказала правду. Она находилась в кризисе практически всегда, но мы ничего с этим не делали и просто жили дальше.

И все, жизнь вернулась в обычное русло.

Мэл продолжала лечение.

У нас с Ро началась школа.

Жизнь шла своим чередом.

И вот однажды в середине сентября в мою дверь кто-то позвонил.

– Я открою! – крикнула, стоя на кухне по локоть в мыльной воде. В общем-то, я могла бы ничего не кричать, потому что мама лежала в постели, а папа уснул за столом, заваленным бумагами. Он не любил открывать дверь, если мы только не ждали гостей. Он был убежден, что без предупреждения могли приходить лишь продавцы товаров, «слишком бесполезных, чтобы выставлять их в нормальном магазине», или какие-нибудь свидетели Иеговы.

Стоял вечер субботы, и на часах был уже одиннадцатый час. Открывая дверь, я ожидала увидеть соседей, у которых каждую неделю убегала собака. Но это оказался Люк.

Он стоял на крыльце, засунув руки в карманы. Нам нем была рубашка того фасона, который мне так сильно нравился, только темно-синяя.

Я открыла рот, но не смогла издать ни единого звука.

– Привет, – сказал он. Его голос был таким знакомым и мягким, словно одеяло.

Мое сердце на секунду остановилось.

– Мы можем поговорить? – спросил он.

Я оглянулась, чтобы убедиться, что папа по-прежнему спит за столом, а потом вышла на крыльцо и прикрыла за собой входную дверь.

– Как дела? – спросила я, наконец снова обретя способность говорить.

– Нормально. Приехал на выходные.

– Как тебе в универе?

– Не так, как в школе. В хорошем смысле. Я так думаю.

Я кивнула.

– Как ты? – спросил он.

Было странно обмениваться с ним ничего не значащими репликами, как будто мы совсем чужие. Конечно, моим лучшим другом всегда оставался Ро, а не Люк, но мы так прочно обосновались в жизнях друг друга, что нам всегда было о чем поговорить.

– Хорошо. В школе все… как обычно бывает в школе.

Он широко улыбнулся и потер рукой затылок.

– Зачем ты пришел? – в конце концов спросила я.

Люк опустил взгляд и где-то с минуту стоял так, ничего не говоря, а потом произнес:

– Я скучаю по тебе.

Сначала я подумала, что ослышалась.

– Пожалуйста, не издевайся надо мной.

На его лице отразилось удивление.

– Ты что, я не издеваюсь… Я бы не стал так поступать.

– Так чего ты хочешь? – спросила я, складывая руки на груди.

– Насчет того вечера… Прости, пожалуйста. Дело было не… не в тебе.

Я поморщилась.

– Господи, только, пожалуйста, не говори, что дело в тебе.

– Дело во мне, – подтвердил он.

Я сделала шаг назад.

– Ладно, доброй ночи, Люк.

Я уже открыла дверь, чтобы зайти в дом, когда он схватил меня за руку.

– Ты так все усложняешь.

Моя рука лежала в ладонях Люка, но я никак на это не отреагировала.

– Ничего я не усложняю, – ответила я. – Ты мне нравился, я тебя поцеловала. Я тебе не нравилась, ты не поцеловал меня в ответ.

– Ты думаешь, что вот так все и было?

Он выронил мою руку и пропустил свои волосы сквозь пальцы.

– Пожалуйста, вернись на крыльцо и выслушай меня.

Я замерла, не зная, стоит ли соглашаться, но потом опять прикрыла дверь и повернулась к нему.

– Я просто пытаюсь… – он покачал головой, как будто не мог подобрать правильные слова. – Пытаюсь быть хорошим человеком.

– Никто тебя об этом не просил.

– Ты же мне как младшая сестра…

Я не могла поверить своим ушам. Он что, серьезно?

– С каких это пор? Что за бред!

– Разве ты не относишься к Мэл как к маме? – с вызовом спросил он.

– Это не имеет отношения к делу, – упрямо отрезала я.

– А вы с Ро разве не как брат и сестра?

– Он мой лучший друг.

– Ладно, – отозвался Люк. – А кто тогда я?

– Не знаю, Люк, – произнесла я, вкладывая в каждое слово раздражение, растущее у меня внутри. – Ты – Люк. Недосягаемый. Слишком прекрасный, чтобы быть настоящим. Гораздо выше моего уровня.

– Я нехороший, слышишь? – произнес он с таким запалом, которого я от него не ожидала. – У меня куча своих загонов, как и у всех остальных, но я стараюсь. Стараюсь быть лучше отца – лучше обоих моих родителей…

– А что такого сделала Мэл? – спросила я.

– Это сейчас неважно.

Я вздохнула.

– Я не знаю, что ты пытаешься сказать, Люк. И мне кажется, ты сам не знаешь. Нет в этом ничего такого до фига трудного. Тебе необязательно быть хорошим. Я сказала, что ты мне нравишься. Если я тебе нравлюсь, скажи это мне. Я поцеловала тебя. Если тебе понравилось, поцелуй меня в ответ.

Я едва успела произнести эти слова, когда губы Люка прикоснулись к моим. Он запустил пальцы в мои волосы и поцеловал меня так отчаянно, как будто наше время было на исходе.

Когда он отстранился, его голос звучал хрипло и незнакомо:

– Теперь ты поняла, насколько сильно мне понравился тот чертов поцелуй?

Я открыла рот, чтобы ответить, потом передумала и вместо этого поцеловала Люка. Когда он положил ладонь мне на талию, прижав меня к себе, я почувствовала, что дрожу, и обвила его лицо руками. Мы целовались так долго, что я потеряла счет времени.

– Джесси, кто там пришел? – Папин голос звучал очень отчетливо.

Мы с Люком отступили друг от друга на шаг ровно в тот момент, когда папа появился на пороге.

– Да это Люк, папа, – хриплым голосом ответила я.

– Здравствуйте, мистер Рамфилд, – проговорил Люк, выпрямляя спину.

– Люк, как дела у твоей мамы?

– Все хорошо, спасибо, – сказал он.

Я поджала губы, надеясь, что они выглядят не такими опухшими и ярко-розовыми, как у Люка.

– Это хорошо. А как твоя учеба? Собираешься заняться фармацевтикой? Если ты рассматриваешь возможность работы в области офтальмологии, я буду рад тебе рассказать…

– Пап, уже поздно, – перебила его я, пытаясь спасти Люка от допроса, но папа кинул на меня взгляд, в котором явно читалось: «Если сейчас так поздно, что он тут делает?»

– Мне уже пора. Был рад вас увидеть, мистер Рамфилд. Пока, Джесси.

Прежде чем развернуться и направиться к машине, он на секунду посмотрел мне в глаза.

Я зашла в дом вслед за папой и захлопнула дверь, пытаясь не подняться в воздух от счастья.

ТОГДА

Той ночью я почти не спала. В моей голове на бесконечном повторе крутился наш поцелуй (или поцелуи?). Я ощущала прикосновения мягких губ. Ладонь, лежавшую на моей талии. Пальцы, запущенные в мои волосы. Я всю ночь крутилась с боку на бок и заснула, только когда солнце начало выглядывать из-за горизонта.

Проснувшись, я первым делом потянулась за телефоном.

Ни сообщений, ни СМС. На автоответчике тоже ничего.

Могла ли я все это придумать? Может быть, прошлый вечер мне просто приснился?

Или Люк успел передумать.

Это я не знала, но собиралась выяснить.

Я сосредоточилась на одном из главнейших советов, которые Мэл давала насчет мальчиков: девочки запросто могут делать первый шаг. Я однозначно так и поступила, поцеловав Люка на крыльце после праздничного ужина. Правда, в результате я пережила худший месяц своей жизни. С другой стороны, не прояви я инициативу, вчерашнего вечера тоже не было бы.

Я набрала имя Люка в адресной книге телефона.

Правда я не придумала ничего лучше, кроме как написать «привет».

Прошло целых десять минут, прежде чем телефон завибрировал, оповещая меня о его ответе.

Привет.

В этом сообщении не было ни единой подсказки, на основании которой я могла бы понять, что творится в его голове. Может быть, он всю ночь раскаивался, что пришел ко мне.

По поводу вчерашнего вечера… – написала я, намеренно не окончив предложение.

Я увидела три точки, означавшие, что он набирает сообщение. Потом они исчезли.

Потом появились опять.

Я написала: Ты жалеешь, что пришел? но не отправила, потому что три точки снова исчезли.

Эх. Я решила, что в мире едва ли существует хотя бы еще один человек, с которым так тяжело переписываться.

Я стерла свое сообщение и написала: Ты первый.

За последнее время я испытала столько стыда, что мне хватило бы на всю жизнь. Я больше не собиралась ему ни в чем признаваться, пока он не признается в чем-нибудь мне.

Нет, ты, – написал он, и мне захотелось бросить телефон об стену.

Но я не успела этого сделать, потому что Люк прислал еще одно сообщение.

Но если ты собираешься взять назад все свои слова, прежде чем я успею сказать, что не могу перестать думать о тебе, то я расстроюсь.

Мое сердце замерло.

Ты не можешь перестать думать обо мне? – переспросила я.

Прошло несколько минут.

Всего-навсего последних три года.

Мне пришлось перечитать это сообщение четыре раза, прежде чем я разрешила себе поверить своим глазам.

??????? – написала я.

Что? – уточнил он.

Три года?? Я поцеловала тебя не три года назад.

Я в курсе.

У меня закружилась голова, а к щекам прилила кровь. Мне показалось, что я могу потерять сознание от шока.

Я тебе нравилась уже тогда? Почему ты ничего не говорил?

Ответ пришел пару секунд спустя:

Тебе было 14, это было странно.

А тебе было 15!!!!!

Он ответил почти мгновенно: «:)»

У меня открылся рот от удивления.

Ты что, только что… если ты пришлешь мне еще хоть один смайлик, я окончательно растаю.

:):):):):), – написал он.

Я подождала несколько минут, прежде чем отправлять ответ, и в итоге напечатала просто:

Ну так что.

Ну так что? – отозвался он.

Я целую тебя, ты целуешь меня в ответ (непозволительно много времени спустя), ты говоришь мне, что я нравлюсь тебе уже 3 года, а потом мы просто начинаем общаться, как общались раньше? – спросила я.

Я закусила губу, ожидая его ответа.

Ты этого хочешь? – написал он.

Нет.

А чего ты хочешь?

Я хотела ответить, что не знаю, но передумала и решила быть честной до конца.

Поцеловать тебя еще раз.

Он отвечал целую вечность. Таяли ледники, вымирали животные, человек покорял космос и дотягивался до солнца. Наконец сообщение пришло:

Может начнем с йогуртового мороженого?

Так мы и поступили.

Я одолжила мамину машину и доехала до кафе-мороженого, где мы договорились встретиться. Всю дорогу у меня потели ладони, и я не могла решить, правильно ли поступила, надев джинсовую юбку и футболку. Может, я переборщила? Или, наоборот, недостаточно постаралась? И возможно ли сделать сразу и то, и другое?

К счастью, когда я остановилась у кафе, Люк уже ждал меня снаружи, засунув руку в карман джинсов. На нем тоже была обычная футболка. Как только он меня увидел, его лицо расплылось в улыбке, и я не смогла не улыбнуться в ответ.

В моем животе порхала целая стая мятежных бабочек, а сердце отбивало ритм, словно толпа беснующихся фанатов какой-нибудь рок-группы, но все это не имело никакого значения.

Люк Коэн смотрел на меня таким взглядом, будто мы с ним хранили один секрет на двоих. И это действительно было так.

– Привет, – сказал он, когда я вышла из машины.

– Привет, – робко отозвалась я. Мы оба застыли в нерешительности, не зная, как поступить. Поцеловаться? Обняться? Ни делать ни того, ни другого? Сделать и то, и то?

В конце концов мы не стали ничего делать и просто зашли в кафе.

– Ты какое любишь больше всего? – спросил Люк, придерживая для меня дверь. – У меня такое ощущение, что я должен бы это знать.

– Манговое, – ответила я. – А ты?

– Я люблю ванильное, – признался он. – Знаю, это скучный выбор.

– Нет, почему? Мне оно тоже нравится.

Стоя в очереди, мы болтали обо всяких мелочах. Когда мы сделали заказ и пришло время его оплачивать, Люк положил купюру на прилавок, прежде чем это успела сделать я.

– Плачу я, – сказал он, и я тут же покраснела. Если у меня и оставались сомнения, действительно ли мы на настоящем свидании, этот поступок их отметал.

– Спасибо, – проговорила я. – Ты где хочешь сесть?

– Давай где-нибудь подальше от окна. Мама с Ро думают, что я уже еду в универ.

Я улыбнулась.

– Как насчет этого места?

Мы уселись за столик на двоих, который стоял почти в самом конце зала.

Когда мы принялись ковырять ложками мороженое, к нам опять начала подступать неловкость, грозя накрыть нас с головой.

Не дождавшись одобрения мозга, я выпалила:

– Когда ты понял?

Люк не стал притворяться, что не знает, о чем именно я спрашиваю.

– Сказать тебе честно? Просто в один прекрасный день я понял, что стал относиться к тебе иначе.

Я прищурилась.

– Видимо, когда у меня появилась грудь?

Он рассмеялся.

– В четырнадцать ее у тебя еще не было.

– Господи, так значит, ты на нее смотрел?

Он взглянул на меня с улыбкой, которую можно было описать только словом «дьявольская», но сказал совсем другое:

– Базовые знания анатомии и устройства репродуктивной системы подсказывают мне, что в четырнадцать у тебя еще не могло быть груди.

– А когда поняла ты? – спросил он у меня.

Мы только что в течение минуты обсуждали мою грудь, так что я уже не пыталась что-то от него скрывать.

– По большому счету в тот день, когда мы познакомились.

Люк скептически приподнял бровь.

– Тебе нравились восьмилетние очкарики?

– У тебя были симпатичные очки.

Он посмотрел на меня так, словно не до конца поверил моим словам, но спорить не стал. Разговор переходил с темы на тему, и вскоре я забыла, что у меня свидание с Люком Коэном. Я просто сидела в кафе с одним из людей, которых знала и любила больше всех на свете. Мне было легко, уютно и приятно.

Выйдя из кафе, мы остановились у моей машины.

– Ну что, ты не передумала? – спросил он.

– Насчет чего?

– Насчет того, чтобы меня поцеловать.

– А ты? – уточнила я.

– Хотел бы я передумать, – проговорил он, прежде чем наклониться ко мне и прижаться губами к моему рту.

Этот поцелуй был медленным и нежным, совсем не похожим на вчерашнее безумство. Но когда до меня дошел смысл его слов, я сделала маленький шажок назад.

– Почему ты хотел бы передумать?

Он запустил пальцы в волосы и посмотрел на меня.

– Мама меня убьет.

– И все? – спросила я, чувствуя, как в мое сердце по капле просачивается облегчение. – Это все, что тебя беспокоит?

Он пожал плечами.

Я снова приблизилась к нему и прикоснулась губами к его губам.

– Позволь мне беспокоиться о Мэл.

СЕЙЧАС

Я никогда не переставала беспокоиться о Мэл. Мысли о ней всегда крутились в моей голове, и я постоянно по ней скучала. Когда я узнала, что потеряю женщину, которая во многом сделала меня такой, какая я есть, между мной и остальным миром словно образовалась тонкая пленка. Теперь я по-иному смотрела на вещи, слушала музыку и ощущала все хорошее, плохое и обыденное. Я все время задумывалась: что бы сказала на это Мэл? О чем бы подумала? Как посоветовала бы себя вести? Когда я хотела причинить себя настоящую боль, я заходила на сайт нашего города и открывала страницу с некрологами. Я готовила себя к тому, что однажды увижу там ее имя, ее фотографию. К тому же я ее переживу, не успею уйти раньше нее.

Но мама была права – Мэл еще жива. Она была жива все это время, и теперь она вернулась в мою жизнь. От этой мысли у меня разрывается сердце, а в голове проносятся тысячи мыслей о том, что нам нужно успеть сделать. О том, что мы упустили. О том, что упустила я.

В среду, на следующий день после ужина с Мэл и Люком, а также разговора с мамой, я счастлива до такой степени, что ни на чем не могу сосредоточиться. Я вожу детей с одного занятия на другое вместе с остальными капитанами и притворяюсь, что нахожусь в культурно-спортивном центре не только физически.

– Ты сегодня в хорошем настроении, – замечает Уиллоу.

Тем не менее я возвращаюсь к реальности, когда перед обедом мы с детьми приходим на научную станцию. Так же как и в свой первый день – вчера, – Люк завораживает слушателей и держит ситуацию под контролем. Он шутит, дурачится и рассказывает о науке с невероятной страстью. Глядя на него, я чувствую, что мое сердце бьется уже где-то в горле. К счастью, он не делает попыток со мной общаться. Когда у него возникает вопрос по поводу экскурсии, которая планируется на следующей неделе, он задает вопрос Уиллоу, а не мне.

Но в столовую Люк все-таки приходит. Из двух столов, предназначенных для коллектива, он выбирает дальний и садится рядом с Эриком (в лагере его зовут «Тузом»), Руби/Руж и несколькими другими ребятами, которые здесь работают. Если во время обеда мы не дежурим, то можем уезжать с территории лагеря, но перерыв такой короткий, что большинство остается обедать в столовой.

– Джей-Джей…

Десятилетняя девочка с лицом, усыпанным веснушками, хлопает меня по спине в тот момент, когда я начинаю разворачивать принесенный из дома сэндвич.

– Да? Что-то случилось?

– Поможешь мне открыть бутылочку с йогуртом?

Кейси – чудесный ребенок, одна из милейших девочек в группе, но вместе с тем она самая несамостоятельная из всех. Она просит нас с Уиллоу делать за нее абсолютно все, начиная с завязывания шнурков и заканчивая плетением косичек. Если бы она могла, то, наверное, попросила бы нас кормить ее с ложечки.

– А у тебя самой не получается? – спрашиваю я, и она качает головой.

– Ну-ка покажи, – прошу я.

Я готова помочь ей, если она действительно в этом нуждается, но хочу, чтобы она хотя бы попыталась.

Она морщится от усердия, пытаясь открутить крышку.

– Уже почти, – подбадриваю ее я. – Попытаешься еще разок?

Она пробует еще и еще, и наконец крышка поддается.

– Умница! – с энтузиазмом восклицаю я.

– Обычно у меня не получается, – говорит она, пытаясь доказать, что подошла ко мне не просто так.

– Ничего страшного. Если сразу не выходит, главное, попытаться еще раз, – говорю я и ободряюще сжимаю ее плечо.

– Спасибо, Джей-Джей! – выкрикивает она и возвращается на свое место где-то в середине столовой.

Я оборачиваюсь к Уиллоу и Брэтту, намереваясь продолжить беседу о том, чем потовые поры отличаются от волосяных фолликул, когда кто-то окликает меня по прозвищу:

– Эй, Джей-Джей?

Я оборачиваюсь, думая, что это снова кто-то из учеников, но вижу перед собой Эрика. Увы, теперь уже слишком поздно притворяться, что я его не услышала.

– Что? – спрашиваю я.

– Джей-Джей – это сокращение от чего? Джесси из джунглей? Джесси Джуниор – в смысле «младшая»?

По тому, как блестят его глаза, я понимаю, что он придумал что-то впечатляющее.

Я возвращаюсь к еде.

– Типа ты вторая в очереди на какой-то престол? Или речь идет о семейном бизнесе? – задумчиво вопрошает он. – Можешь рассказать, чем вы там занимаетесь? Или перед детьми такое не говорят?

За его столом слышится смешок.

Я закатываю глаза и продолжаю обедать.

Меня раздражает даже не то, что он продолжает придумывать подобные штуки. Хуже всего, что сегодня он произносит их перед Люком.

– Слушай, не бойся нам признаться. Друзья не станут тебя судить, – продолжает Эрик.

– Не обращай на него внимания, – говорит мне Уиллоу, и я киваю.

– Сегодня я буду снимать видео вместе с Брэттом, – рассказывает Уиллоу, явно пытаясь меня отвлечь. Мы решили взять этот мерзкий челлендж, где нам надо есть противную еду.

– Фу, – отзываюсь я. – И что вы собираетесь есть?

К счастью, на этом фантазия Эрика временно иссякает, и за обедом больше ничего не происходит.

Но в четверг все начинается заново.

– Джей-Джей – это такой псевдоним? Ты взяла его по программе защиты свидетелей?

Его подколки настолько плоские, что меня даже не передергивает, когда он начинает ими сыпать.

– Может, хватит уже? – говорит Уиллоу, но Эрик игнорирует ее слова.

– Я просто задаю вопрос. Что, уже ничего спросить нельзя? Пытливым умам нужна пища для размышления.

В пятницу он принимается за свое, как только я сажусь за стол. Я уже готова взорваться. Сначала мне было неловко из-за того, что Эрик говорит все это на людях, особенно при Люке, но теперь мне кажется, что он поступает так именно из-за Люка. Как будто присутствие Коэна вселяет в него храбрость или что-то в этом духе.

– Кажется, я понял, – кричит он, не вставая из-за своего стола. – Твое прозвище означает Джесси-Дает-Желающим! В том смысле, что ты готова порадовать каждого, кого заинтересует твое предложение?

За нашими столами воцаряется тишина, и я чувствую, как гнев обжигает мой затылок.

– Да пошел ты, Эрик.

В течение последних восьми месяцев моей основной стратегией было не обращать на него внимания, но все становится только хуже.

– Нигде поблизости абонементы не продаются? – спрашивает Эрик, театрально озираясь по сторонам.

Меня тянет схватить тарелку с салатом и вывернуть ее на его тупую башку, но меньше всего я хочу закатывать сцену – тогда он поймет, как меня задевают его слова. Вместо этого я встаю из-за стола, выкидываю остатки еды в ближайшую мусорку и быстрым шагом иду к дверям. Я уже почти добираюсь до цели, когда кто-то вцепляется в мою руку.

Первое, что приходит мне в голову, – это Эрик. Я выдергиваю руку, но ее хватают снова.

– Какого черта ты… – Я оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Люком. У меня нет возможности договорить, потому что моего рта касаются его губы. Он жадно целует меня – это длится одну секунду, две секунды, а потом все заканчивается, и Люк тут же уходит прочь. Кто-то одобрительно свистит, а я наблюдаю, как Люк становится в очередь за обедом как ни в чем не бывало.

Я украдкой кидаю взгляд на свой стол и вижу, как капитаны и инструкторы ошеломленно на меня таращатся. Уиллоу кажется потрясенной до глубины души.

Я подхожу к Люку, который перебрасывается шутками с одной из буфетчиц, накладывающей ему картофельное пюре. Я хватаю его за локоть и тащу к выходу. По пути он оставляет свою тарелку на незанятом столике.

Когда мы выходим из столовой, я бью его ладонью по груди, но он даже не вздрагивает.

– Что это, блин, было?

– Ты о чем? – спрашивает он, как будто в столовой только что был не он.

– Зачем ты меня поцеловал?

Он моргает, потом отводит взгляд. Несколько мучительных мгновений мы оба молчим. Наконец он говорит тихим голосом:

– А ты хотела, чтобы Эрик и дальше говорил о тебе гадости?

– Люк… – начинаю я, но слова застревают в горле.

Мои губы пощипывает; на них еще остается прикосновение Люка и его вкус. Это последнее, что я ожидала, – еще хоть раз в жизни утонуть в его поцелуе.

Он по-прежнему не смотрит на меня, но, вздохнув, поясняет:

– Эрик считает, что его шуточки меня впечатляют. Когда он к тебе пристает, то постоянно поглядывает на меня и ждет одобрения, и я подумал… теперь он знает, что я не на его стороне.

До меня не сразу доходит смысл его слов. Люк поцеловал меня, чтобы показать всем, что он на моей стороне. Или, по крайней мере, не на стороне Эрика. Какая-то маленькая частица меня считает этот жест трогательным, но другая, гораздо более обширная часть – та, что отвечает за мой язык, – внезапно приходит в гнев от логики Люка. Он поцеловал меня, чтобы защитить?

– Я могу сама за себя постоять, – рычу я.

– Как сделала это в столовой? – прищурившись, уточняет Люк. – Так-то ты за себя постояла?

– Да, – злобно отзываюсь я. – Может, меня нужно было спасать, когда я была семилетней девочкой, которая росла без мамы. Но теперь все изменилось. Я обойдусь без твоей помощи.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я его перебиваю.

– Ты видел, как все на нас глазели? Теперь они подумают, что между нами что-то есть.

– Вот и хорошо, – говорит он. – Это добавит нашей истории достоверности.

К этому моменту я буквально киплю от возмущения и уже не могу сказать, кто расстроил меня больше: Люк или Эрик.

– Больше никогда так на меня не набрасывайся. И твоя помощь мне не нужна, – повторяю я.

Еще с минуту мы буравим друг друга взглядом, а потом его челюсть напрягается, и он произносит:

– Понял.

Он уходит прочь и исчезает за углом здания. Я делаю глубокий вдох и возвращаюсь в столовую, раздумывая над тем, что сказать Уиллоу и как, черт возьми, мне вообще объяснить произошедшее.

СЕЙЧАС

Так как Уиллоу – самый добрый человек на свете, она не обижается, а беспокоится за меня.

– Мне так хотелось заехать Эрику по роже, – говорит она. – Ты уверена, что не хочешь пожаловаться на него Диане?

Я качаю головой:

– Нет, все в порядке.

Так как Уиллоу, несомненно, самый любопытный человек на свете, она хочет узнать абсолютно все.

– Получается, ты уже была знакома с Дюком. То есть с Люком. Или как там его. Как вы с ним встретились? – спрашивает она.

Мы прибираемся в комнате отдыха, пока наши ребята занимаются рисованием с Руж.

– Как ты поняла, что мы знакомы?

Она окидывает меня удивленным взглядом.

– Потому что люди, которые познакомились два дня назад, так не целуются. К тому же я еще со дня нашего знакомства пытаюсь устроить тебе свидание со своим двоюродным братом, а ты все время отвечаешь: «Ну нет. Ты уверена, что он хороший парень? Мне кажется, ты недостаточно долго его знаешь!»

Я смеюсь.

– Я такого не говорила.

– Но смысл был такой. Ты говорила что-то вроде: «Но откуда тебе знать, хороший ли он?»

Я морщусь от ее пародии на меня. Да, пожалуй, я чересчур зациклена на том, чтобы узнать человека, прежде чем начинать с ним встречаться. Но если учесть, что к тому моменту, как мы с моим единственным парнем сходили на первое свидание, мы были знакомы уже десять лет, разве можно меня в этом винить?

– Так как вы познакомились? – повторяет Уиллоу свой вопрос.

Я пытаюсь подобрать слова.

Мне начать свой рассказ с Мэл? С Ро? С Мэл и Ро?

– Он мой бывший, – даю я самый простой ответ из всех возможных.

– Ооо. То есть вы снова сошлись, да? – спрашивает она. – Ваш поцелуй прямо-таки об этом кричал.

– Мы, эээ, думаем, как нам быть, – говорю я.

Конечно, проще было бы все отрицать, но Люк был прав, когда говорил о том, что нужно добавить нашей истории достоверности. Если мы собираемся в течение нескольких месяцев притворяться парой, пора бы начать к этому привыкать. Просто я надеялась, что притворяться придется только перед Мэл.

– Жаль, ты сразу не сказала мне, что он твой бывший. А то я без конца повторяла: «Он такой симпатичный!» Какая же я идиотка.

– Неправда, – говорю я. – Мне нужно было тебе сказать. Прости, пожалуйста.

Следующие пару мгновений Уиллоу внимательно на меня смотрит.

– Это странно, что ты не сказала, но я тебя прощаю. С отношениями всегда все сложно.

– У вас с Брэттом все хорошо? – спрашиваю я.

Она вздыхает.

– Да вроде. Только вот он хочет, чтобы я познакомила его с родителями, а я к этому не готова. Он говорит мне: «А что, если твой папа однажды увидит меня в твоем видео?» А я ему отвечаю: «Если он когда-нибудь увидит мое видео, именно это и будет проблемой нумеро уно, потому что в его вселенной моего блога не существует!»

– А ты никогда не думаешь о том, чтобы рассказать папе о блоге? – спрашиваю я.

– Думаю об этом каждый день, – отвечает она. – Но он так странно ко всему относится. Считает, что я должна сосредоточиться только на школе и на том, чтобы получить диплом по ведению бизнеса, а потом унаследовать семейное дело. Он думает, что макияж для меня просто хобби. И что парни – это пустая трата времени. И как в его систему ценностей впишется то, что я зарабатываю на жизнь смешными видосиками?

Я смотрю на нее с сочувствием.

– С родителями все так сложно.

– И не говори, – кивает она. – В общем, если вы с Люком когда-нибудь захотите сходить на двойное свидание со мной и Брэттом, мы можем это запросто устроить.

Я стираю со стола маленький рисунок, сделанный маркером. Надо бы объяснить этим детям, что не стоит подписываться полным именем, если портишь городскую собственность.

– Спасибо, – уклончиво отвечаю я.

Я уверена: последнее, что мы с Люком станем делать в ближайшем будущем, так это ходить на двойные свидания. Но я решаю, что об этом тоже лучше умолчать.

8

ТОГДА

Если честно, меня разрывало от желания рассказать обо всем Мэл.

Я никогда в жизни не хранила от нее таких больших секретов – ну, кроме того, что мне нравился Люк. С другой стороны, это тоже не было для нее тайной; мы обе об этом знали, просто не говорили на эту тему.

Всю следующую неделю после свидания в кафе, пока Люк был далеко, мы каждый вечер переписывались и болтали. Даже пару раз засыпали с телефонами в руках. Он сказал, что мои поцелуи на вкус как вишня (вероятно, дело было в моем любимом блеске для губ), а я поделилась с ним тем, что обожаю его запах. Он пообещал подарить мне одну из своих футболок, когда вернется домой на выходные, и по его голосу я поняла, что он улыбается.

Шесть часов на машине – неблизкий путь, но Люк был рад возможности регулярно проведывать Мэл. К тому же пришла пора обо всем ей рассказать. Теперь все было всерьез.

Я хотела, чтобы Люк был дома, когда я расскажу о нас Мэл (для моральной поддержки), поэтому он сидел в своей комнате. Я почему-то решила, что разговор пройдет лучше, если мы с Мэл останемся с глазу на глаз. Если получится правильно начать, она может принять это за обычную девичью беседу и проще ко всему отнестись.

«В этом нет ничего страшного», – снова и снова повторяла я себе, но, когда я зашла на кухню, у меня все равно дрожали руки. Конечно, я уже не раз говорила с Мэл о мальчиках. И она всегда давала мне советы вроде: «Будь собой!» или «Носи в кармане мятные конфетки!» или «Девочки запросто могут делать первый шаг». Но ни один из этих мальчиков не был ее сыном. Я понятия не имела, как она отреагирует. Закричит на меня? Рассмеется в лицо? Выгонит меня из дома и запретит видеться с Люком? После того случая, когда Нэй и Мэл подшутили надо мной, я засомневалась в том, как Мэл относится к моим чувствам к Люку.

На кухне стоял дрожжевой запах пекущегося хлеба. Из-за лечения Мэл тошнило почти от любых мучных продуктов, но выпечка оставалась ее любимым делом, которым она занималась всегда: когда переживала, радовалось или грустила. Поэтому, хотя она почти ничего не ела, она проводила на кухне каждый день, если только Большое Зло окончательно ее не выматывало.

В тот день она сидела за столом и что-то перемешивала в миске. Бо́льшую часть ее головы прикрывала бандана. Мэл никогда не была худенькой, поэтому в моем горле образовался ком, когда я увидела, насколько резко стали выпирать ее ключицы.

– Джесси, девочка моя, ты только пришла? – спросила она, протягивая мне руку, чтобы обняться со мной. Я на минуту прижалась к ней, а потом отстранилась.

Ее бровь тут же взлетела вверх, и я догадалась, что она поняла язык моего тела и почувствовала мое настроение. Так что я выпалила свою новость, пока она не успела ни о чем спросить, а я – передумать.

– У нас с Люком кое-что произошло.

Никакой реакции не последовало; я даже засомневалась, расслышала ли Мэл мои слова. Она просто протянула мне деревянную ложку, чтобы я попробовала тесто.

Я так и сделала.

Наконец Мэл вздохнула:

– Он поэтому приехал домой на выходные?

Я кивнула. Меня ужаснуло, хотя и не удивило, то, как быстро она нас раскусила.

– Позови Люка, – попросила Мэл. – Он в своей комнате.

Пару минут спустя мы втроем уже сидели в гостиной. Мы с Люком устроились на разных концах длинного дивана, а Мэл – на маленьком.

– Ну что, обсудим основные правила? – спросила Мэл, раздув щеки и шумно выдохнув.

Я украдкой бросила взгляд на Люка и обнаружила, что он смотрит на меня с таким же непониманием.

– Тебе запрещается закрывать дверь в свою комнату, когда вы вдвоем. Да и вообще закрывать дверь в любую комнату, – сказала она. И продолжила, словно говоря сама с собой: – Хотелось бы надеяться, что этого окажется достаточно, но, вопреки распространенному мнению, когда-то давно мне было семнадцать – и восемнадцать тоже, – поэтому я произнесу эту истину вслух: самое главное, чтобы вы двое помнили о безопасности.

Люк застонал, а я уронила лицо в ладони.

Мэл упорно продолжила.

– Я серьезно… У вас, конечно, будут возникать определенные желания и все в таком духе…

– Господи, мама, – простонал Люк. – Мы же всего-навсего поцеловались! – Он обернулся ко мне. – Что ты ей сказала?

Я беспомощно пожала плечами.

– Послушайте, раз есть возможность, что это произойдет, лучше вам, черт возьми, уметь об этом разговаривать. Все остальные варианты – просто бегство от реальности, а мы с вами так поступать не будем.

– Мэл… – взмолилась я.

– Я говорю все это только потому, что люблю вас обоих. Я знаю, вы оба очень умные, но это одна из тех вещей, которые мать может сделать только раз в жизни – и то, если повезет, – голос Мэл внезапно задрожал. – Так что я не собираюсь упускать возможность вас смутить и искалечить вам психику на всю оставшуюся жизнь.

Смеясь, она промокнула уголки глаз.

Люк встал и обнял ее. Я подошла с другой стороны и сделала то же самое.

Мы простояли так некоторое время, поддерживая ее, словно две колонны. Или, возможно, это она поддерживала нас; было трудно определить. Наконец она выскользнула из наших объятий.

– Ладно, может, я и зануда, но быть третьим колесом я точно не собираюсь.

– Ты никогда не будешь третьим колесом, – заверила я Мэл, и она рассмеялась, а потом встала и зашагала в сторону кухни, снова оставив нас с Люком сидеть на одном диване. Только теперь расстояние между нами было гораздо меньше.

Внезапно осознав реальность происходящего, я почувствовала, как меня накрывает волна смущения, и принялась снимать невидимую ниточку со своего платья, только бы не глядеть Люку в лицо. Когда я все же подняла глаза, он смотрел на меня как-то странно, словно пытался не засмеяться.

– Ну что, все прошло… хорошо? Вроде бы? – спросил он.

– Могло быть хуже, – согласилась я. – Она могла снова начать рассказывать про бананы, как тогда, когда нам с Ро было по двенадцать.

– И не напоминай, – поморщился Люк. – Я услышал все это первым.

До меня вдруг дошло, что мы сидим на диване и болтаем о сексуальном просвещении. Ну, или о том, каким оно должно быть с точки зрения Мэл.

– Хочешь посмотреть телевизор? – предложил Люк.

– Давай.

Он сходил за пультом, а потом снова сел рядом со мной. У меня дыхание перехватывало от неловкости, и я начала паниковать. Может, возникшая между нами связь не была такой уж неразрывной, как мне казалось, когда нас разделяли шесть часов езды на машине. Может, мы поспешили, рассказав обо всем Мэл. Может…

Люк остановился на каком-то комедийном сериале, кинул пульт на пуфик и похлопал по своим коленям.

– Как насчет ног? – спросил он, и я не сразу поняла, что он имеет в виду. А когда поняла, повернулась к нему лицом, поправила платье и вытянула ноги ему на колени, как делала столько лет подряд. Пусть многое успело измениться, он по-прежнему оставался моей личной подставкой для ног.

Он принялся водить по моей ступне большим пальцем, вычерчивая на ней крохотные окружности. Раньше он любил меня щекотать, чтобы позлить, но пару лет назад вырос из этого. То, что он делал сейчас, было больше похоже на легкий, как перышко, массаж.

Не отводя глаз от телевизора, Люк продолжал рассеянно гладить мои ноги. Но только теперь он поднялся немного выше, скользя пальцами по моей щиколотке, потом – по голени. Мне хотелось знать: он делает это осознанно или не задумывается о своих движениях? Может быть, он всегда хотел вот так прикасаться к моей ноге – как я к той родинке над его левым ухом?

Потеряв контроль над собой, я перевела взгляд на Люка и не отрывала его, пока тот не повернулся ко мне и не поинтересовался:

– Что такое?

– У тебя вот тут родинка, – произнесла я, потянувшись к нему. Он наклонился ко мне, чтобы я могла провести по ней пальцем. Кажется, мы поняли друг друга без слов. Люк знал, что я знаю, что мы оба делаем то, о чем так давно мечтали.

Осмелев, я спросила:

– Твои волосы очень мягкие?

Он снова наклонился ко мне, чтобы я могла потрогать. Я запустила в них свои пальцы, медленно проведя по всей их длине, от корней до кончиков. Мне понравилось, что все это время Люк сидел с закрытыми глазами.

– Что-нибудь еще? – тихонько спросил он.

– Давай пока остановимся, – проговорила я сквозь образовавшийся в горле комок. Люк бросил взгляд на кухонную дверь, потом обратно на меня, и я заметила, как у него краснеет шея, словно ему в голову пришло еще несколько идей по поводу того, чем мы могли бы заняться.

Мы замолчали и продолжили смотреть телевизор.

Роуэн вернулся домой примерно на половине второго эпизода нашего сериального марафона. С его лба капал пот; под мышкой он держал баскетбольный мяч, а на другом плече нес спортивную сумку. Моим первым порывом было отпрыгнуть от Люка как можно дальше, но тогда создалось бы впечатление, что мы делаем что-то необычное. Чего, чисто технически, не происходило. Люк всегда был моей подставкой для ног.

Поэтому я не сдвинулась с места. Люк тоже никак не отреагировал; только на секунду отвел взгляд от экрана, чтобы бросить брату будничное: «Привет». При этом его пальцы ни на мгновение не прекращали вычерчивать круги на моей коже.

– Привет, Ро, – поздоровалась я, пытаясь заставить свой голос звучать как обычно.

– Джесс! Не знал, что ты собиралась к нам прийти.

В голосе Ро звучала такая искренняя радость, что я сразу почувствовала себя виноватой. Я специально пришла, когда его не было дома, чтобы спокойно поговорить с Мэл.

Ро направился ко второму дивану и плюхнулся на него.

– Что смотрим?

Пока я вводила Ро в курс дела, в комнату вбежала Сидни, на некоторое время отвлекая его.

– Привет, мой щеночек! Скучала по мне? – проворковал он.

Я снова сосредоточилась на телевизоре.

Через несколько минут Сидни ушла, и гостиная погрузилась в тишину. Я взглянула на Ро и, к своему удивлению, обнаружила, что он смотрит на меня. А точнее, на ладонь Люка, лежащую на моей ноге.

– Как вы с Эриком, хорошо погоняли мяч? – выпалила я.

Он рассказывал, что они собирались провести день, играя в стритбол.

– Ага, – коротко ответил Ро и встал. – Схожу в душ.

– Слава богу! А то я отсюда чувствую, как от тебя воняет, – сказала я, чувствуя, что нужно разрядить обстановку. Может быть, мне показалось и необходимости вовсе не было, но я могла поклясться: когда Ро увидел руку Люка, что-то неуловимо изменилось.

Роуэн фыркнул и направился к лестнице.

Но прежде чем подняться, он обернулся и снова посмотрел на нас. Его взгляд остановился на руке Люка, которая не сдвинулась с моей ноги.

Люк, как ни в чем не бывало, следил за событиями сериала. Я же чувствовала, как под пристальным взором Роуэна меня накрывает волна горячего стыда. Наши глаза на секунду встретились, и мне показалось, что он задает мне немой вопрос. Но даже если я была права, то понятия не имела, как на него ответить, поэтому я не сделала ничего. Только уставилась на него в ответ.

Секунду спустя Роуэн повернулся и стал подниматься по ступенькам. До меня донеслось, как он пробормотал себе под нос: «Вот так дела», – а потом он скрылся из виду.

Следующие несколько часов я ждала, когда Ро спустится в гостиную, но этого так и не произошло.

Тем вечером я больше его не видела.

ТОГДА

Ро догадался, что между нами что-то происходит.

Я поняла это по его взгляду. Мне хотелось оставить все как есть, либо попросить Люка или Мэл обо всем ему рассказать, но я не могла поступить так с Роуэном. Пусть в последнее время он нечасто появлялся в моей жизни, он заслуживал того, чтобы услышать эту новость от меня. И хоть я не была уверена почему, мне казалось, что мои слова ему не понравятся.

Тем же вечером, еще до того как мы с Люком несколько минут целовались у двери на прощание, я приняла решение: я поговорю с Ро на следующий день, когда Люк уедет в университет.

В воскресенье утром я сбежала вниз по ступеням, собираясь одолжить мамину машину, чтобы доехать до дома Ро, когда непривычный звук заставил меня замереть на месте.

Кто-то рассмеялся.

Гортанным, коротким смехом.

Это был папа.

Смех звучал в нашем доме очень редко.

Зайдя в столовую, я увидела папу. Он держал в руке кружку с кофе и широко ухмылялся, глядя на айпад, стоявший на столе перед ним. К своему удивлению – хотя чего-то подобного следовало ожидать, – рядом с папой я увидела Роуэна, который уминал черничный кекс с таким видом, будто здесь живет. На самом деле он уже очень давно не приходил поболтать с моим папой, хотя раньше эти встречи нерегулярно, но случались. Ро периодически заглядывал к папе и без умолку болтал о теннисе. Он заявлял, что ему правда нравятся забавные истории из университетской жизни и страшные рассказы про лечение глаз, которыми папа ему отвечал, но я понимала, что он говорит это из вежливости. Когда-то давно Ро взглянул на меня и увидел одинокую девчонку, которая нуждалась в друге. Точно так же, посмотрев на отца, он понял, что этому человеку нужно отвлечься, поговорить о чем-то несерьезном – пусть и всего лишь несколько минут за раз.

– Доброе утро, соня, – сказал папа.

– Я принес вам кексы, которые вчера испекла мама, – пояснил Ро с полным ртом и, протянув мне необъятный контейнер, похлопал рукой по соседнему стулу.

– Я тут как раз рассказывал Джеффу, как на прошлой неделе смог отмазаться от штрафа.

– Дай угадаю – ты просто подмигнул полицейскому и улыбнулся ему своей белоснежной улыбкой, – пошутила я, присаживаясь рядом, и пихнула его ногу своей. Он пихнул меня в ответ.

– Обижаешь! – с улыбкой воскликнул он. Я уже много недель не видела его в таком хорошем настроении. – Еще я дал офицеру Гамильтону свой автограф.

– Ну конечно, – отозвалась я, доставая кекс и откусывая от него кусочек.

Следующие пару минут мы втроем болтали и смеялись, сидя за столом. Внезапно я ощутила укол какой-то непривычной боли, и мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: мне хотелось, чтобы мама сидела рядом с нами. Чтобы мы собрались все вместе, словно одна семья, хохотали и рассказывали друг другу истории из жизни.

– Пойду проверю, как там мама Джесси, – сказал папа, словно прочитав мои мысли, и поднялся из-за стола. – Она сильно простудилась.

Ро бросил на меня многозначительный взгляд, но ничего не сказал.

Когда папа ушел, я обернулась к Роуэну.

– Он тебя так любит.

– Меня все любят. И как я могу их за это винить? – проговорил Ро, и я пихнула его локтем.

– Люк уехал в универ, – странным голосом добавил он, как будто знал, что эта информация имеет для меня особое значение.

– Я знаю, – ответила я, внутренне готовясь к тому, что последует дальше. – Я сама собиралась попозже к вам прийти. Хотела тебе кое-что сказать.

– Насчет чего?

По его взгляду я поняла: он уже знает, что именно я собираюсь ему сообщить. У меня загорелись щеки, и я опустила глаза.

– Люк и я… – начала я. – Мы… – слова снова не шли.

Господи, почему он так странно к этому отнесся? Мы с Люком ведь не сделали ничего плохого.

– Я с Люком, – наконец произнесла я и подняла на него взгляд.

В течение нескольких секунд, показавшихся мне вечностью, Ро молча смотрел на меня, а потом произнес:

– А.

Без какой-либо интонации.

– «А» – это все, что ты можешь сказать? – не веря своим ушам, спросила я.

– А что ты хочешь от меня услышать? – произнес Ро. – Хочешь, чтобы я спросил, каковы твои намерения по отношению к моему брату?

Его слова можно было принять за шутку, только вот он буравил взглядом стол и совсем не улыбался.

– И давно?

– С прошлых выходных, – сказала я.

– Он тебе нравится? – спросил Ро, наконец подняв на меня взгляд.

Это был очень странный, глупый вопрос. Естественно, он мне нравился, раз мы с ним начали встречаться.

Но все-таки я дала ему самый простой ответ, на который только была способна:

– Очень.

– А, – снова произнес Роуэн, а потом резко сменил тему и принялся рассказывать мне, что именно ему нужно было отремонтировать в своем «форде» в ближайшее время. Создавалось впечатление, что он получил то, зачем пришел. Как будто он заявился в мой дом с утра пораньше, чтобы собственными ушами услышать от меня правду.

Я вдруг ощутила странную грусть. Как будто из-за того, что я рассказала все как есть, пропасть между нами стала еще шире. Но я говорила искренне. Люк очень сильно мне нравился. Пусть Ро будет некоторое время чувствовать себя немного странно из-за того, что его лучшая подруга встречается с его же братом, у него не останется выбора, кроме как в итоге к этому привыкнуть.

СЕЙЧАС

Теперь, когда люди про нас знают, все становится по-другому.

Мы сидим в столовой, но при виде Люка Уиллоу внезапно вскакивает и начинает жестикулировать, подзывая его к нам, а потом отсаживается на один стул дальше, чтобы Люк мог обедать рядом со мной.

Я неуютно ерзаю на стуле, но Люк благодарит Уиллоу и садится рядом со мной с таким видом, будто делал это бо́льшую часть жизни. Что, в общем-то, соответствует действительности. Ладно, скажем так: будто он никогда не переставал этого делать.

– Как проходит твой день? – спрашивает он, опуская руку на спинку моего стула. При этом он смотрит в свою тарелку, поэтому я понимаю: он задал вопрос на публику, а не потому что ему действительно интересно, как у меня дела. Эта мысль причиняет мне боль, но я не обращаю на нее внимания.

– Хорошо. А твой?

– Тоже неплохо. На следующей неделе мы будем делать вулканы, так что у меня сейчас много времени уходит на подготовку. Сам я делал такой проект давным-давно.

Я киваю, как будто он рассказывает мне невероятно интересные и романтичные вещи, и мне кажется, что я отлично справляюсь, пока он не наклоняется ко мне и не говорит:

– Ты же помнишь, что тебе нужно притворяться, будто я тебе нравлюсь?

Его жаркое дыхание щекочет мне ухо, и на разных участках моего тела начинает срабатывать один рефлекс за другим.

– Помню, – отзываюсь я.

– Незаметно.

Он нежно убирает с моего лица прядь волос и возвращается к еде.

Уиллоу рассказывает Брэтту о ремонте, который ее отец проводит на кортах «Выигрыша», и я чувствую, как Люк напрягается всем телом. Теперь ни по одному из нас не скажешь, что мы друг другу нравимся.

В том, что в течение всего обеда мне приходится сидеть рядом с Люком и терпеть мучительную неловкость, есть один плюс – Эрик больше ко мне не лезет. Складывается ощущение, что он полностью сдался: он сидит за вторым столом и разговаривает с другими инструкторами так, как будто вчера ничего не случилось. Стоит мне об этом задуматься, и я прихожу в бешенство. Он никак не реагировал, хоть я сто раз говорила ему от меня отстать, но как только Люк поставил на мне клеймо, дав понять, что между нами все нормально, как вдруг оказывается, что Эрику больше нечего сказать. Какое же он дерьмо.

– Знаешь, если ты будешь целый час буравить Эрика взглядом, нашей цели это не поможет, – шепчет мне Люк.

«Нашей цели?» Неужели Люк продолжает вчерашний балаган, чтобы защитить меня от Эрика? Может быть, все его слова про «достоверность» нашей истории – просто глупая отговорка? Мне казалось, я отчетливо дала ему понять, что не нуждаюсь в его помощи.

– Я думаю, где спрятать тело, – шепчу я в ответ. Неужели он подумал, что я могу смотреть на Эрика по какой-то другой причине? Фу.

– Тогда продолжай, – говорит Люк, и я понимаю, что уголки моих губ растягиваются в улыбке.

Каким-то чудом нам удается дожить до конца обеда. Перед тем как мы расходимся, Люк целует меня в висок.

– Планы на вечер не поменялись?

Я качаю головой и чувствую, что она немного кружится от прикосновения его губ к моей коже. Вчера все случилось слишком быстро. Я была слишком поражена и взвинчена, чтобы понять, что происходит. А сейчас я чувствую… Мне нельзя думать о том, что я чувствую.

– Постой… планы на вечер?

– Сначала ужин, а потом в гости к маме?

Ох, точно. Сегодня же пятница. Нам предстоит притворяться, что мы поужинали в ресторане, перед тем как идти к Мэл.

– Да, точно. Хорошо, – говорю я.

Уиллоу хватает меня за руку, и мы вместе направляемся к выходу из столовой.

– Вы так очаровательно смотритесь вместе, – воркует она. – Напомни мне, почему вы расстались?

– Стало сложно поддерживать отношения на расстоянии, – лгу я.

СЕЙЧАС

Когда Люк подъезжает к моему дому без четверти восемь, на пассажирском сиденье лежит пакет с едой из ресторана.

– Мы ужинали в «Династии»? – уточняю я, заглядывая в контейнер.

– Ага. Тебе очень понравились их клецки. Свинина под кисло-сладким соусом, как обычно, прекрасна. В пакете то, что мы не смогли доесть, – объясняет Люк.

– Ты хорошо все продумал.

Он не отвечает и останавливается на светофоре.

Тишину нарушает только негромкое постукивание – это я барабаню пальцами по дверце. Сейчас я уже не так переживаю из-за встреч с Мэл, но мне по-прежнему неуютно находиться наедине с Люком. Когда я вспоминаю, как все было раньше, неловкость сменяется тоской. Я знаю, что теперь он даже не может на меня смотреть, но все-таки мне хотелось бы знать, чувствует ли он то же, что и я. Возможно ли, что ему так же больно от того, что мы теперь чужие?

– Люк… – начинаю я, толком не зная, что хочу сказать.

Он поворачивается ко мне.

– Ты получил мои сообщения? – спрашиваю я. – В прошлом году?

Если он получил хотя бы одно, то знает смысл всех остальных. В них были разные вариации на одну и ту же тему:

Прости прости прости пожалуйста не презирай меня.

Он так и не ответил.

– Да, – просто отвечает он, и мы снова погружаемся в тишину. Я опять начинаю барабанить по дверце. Понимаю, что это раздражает, но остановиться не могу.

Вскоре мы паркуемся напротив его дома.

Я выскакиваю из машины с контейнером в руке. Люк хочет забрать его у меня, но тут раздается громкий звонок телефона.

Он шарит рукой в кармане и смотрит на экран.

– Мне нужно ответить. Дверь должна быть не заперта.

– Тогда я пойду, – говорю я.

Люк берет трубку и тихим голосом начинает с кем-то говорить. Я оставляю его на дороге перед домом. Дверь действительно оказывается открытой, и, толкнув ее, я тут же слышу голоса и смех.

Наоми.

Я захожу в гостиную и вижу ее на маленьком диванчике. Мэл сидит на коляске рядом с ней, и они обе смотрят, как двое борцов в обтягивающих трико пытаются повалить друг друга на пол.

– Привет, девочки! – говорю я.

Услышав мой голос, Наоми тут же выключает телевизор.

– Вау, это было ни разу неподозрительно, – говорит Мэл.

– Мне все равно. Это выставляет его не в лучшем свете.

– Да ладно тебе, – смеется Мэл. – У всех есть прошлое.

Они что, говорят о муже Наоми? Я ни разу не встречала Бобби, но Мэл заявила, что он «тот еще персонаж».

– Она наверняка успела увидеть! – восклицает Мэл.

– Что увидеть? – невинным голосом уточняю я, и Наоми бросает на Мэл укоризненный взгляд.

– Совершенно ничего интересного. Привет, Джесси.

– Привет, Наоми.

Когда я подхожу к ней, она похлопывает меня по спине, неловко приобняв. Я знаю, что Наоми не любит обниматься, но мы с ней ужасно давно не виделись.

– Где Люк?

– На улице, говорит по телефону.

Я присаживаюсь на корточки, опустив контейнер с едой на пол, и обнимаю Мэл.

– Привет, Джесси, девочка моя, – говорит она. – Каждый раз, когда я тебя вижу, ты становишься еще красивее.

– Да перестань, – смущаюсь я.

Мэл вздыхает.

– Почему вы все сегодня отказываетесь слушать правду?

Прежде чем я успеваю уточнить, что она имеет в виду, Наоми указывает на контейнер, стоящий на полу.

– Вы ходили в «Династию»?

– А, да. Мы только что оттуда.

– Вы там ужинали или просто забирали заказ?

– Ужинали, – отзываюсь я.

Я чувствую себя как на допросе. Эту ложь придумал Люк. Почему мне приходится отдуваться за него?

Наоми приподнимает бровь.

– Как странно. Я заходила туда за заказом, перед тем как приехать к Мэл, но почему-то не видела вас двоих.

– А. Ну, видимо, мы разминулись.

– Хмм, – произносит Наоми, но по ее виду понятно, что я ее не убедила. – И что вы заказывали?

Мэл переводит на нее взгляд.

– Да оставь ты девочку в покое! Может, они ходили куда-то еще, но не хотят нам рассказывать. Они молоды, красивы и влюблены.

Я ничего не говорю, и Мэл принимает мое молчание за знак согласия.

– Видишь? Она даже это не отрицает.

Я чувствую, как мои щеки заливает краска, и благодарю небо за смуглый цвет своей кожи.

– Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя слишком буйное воображение? – спрашиваю я.

Мэл смеется, но Наоми смотрит на меня с подозрением.

К счастью, в этот момент заходит Люк.

– Привет, мам. Привет, Наоми.

Поздоровавшись с ними, Люк обнимает меня за талию. Я подскакиваю на месте, но быстро восстанавливаю самообладание и накрываю его руки своими ладонями.

– Так как это произошло? – интересуется Наоми, глядя куда-то в пространство между нами. – Вы просто столкнулись друг с другом на улице и решили попробовать еще раз?

– Судя по всему, это слишком непристойная история, чтобы рассказывать ее перед классом, – хихикает Мэл, приподнимая брови.

– С чего ты взяла, что она непристойная? – спрашивает Люк.

– Ну так расскажи, как все случилось.

– Может, ты расскажешь? – предлагает Люк мне. И как ему хватает наглости?

– Давай лучше ты, – отнекиваюсь я и пытаюсь взглядом метнуть в него молнию.

– Хорошо. В общем, несколько недель назад я пошел в супермаркет, – начинает Люк.

Стоп, он что, собирается рассказать, как все было на самом деле?

– Я выбираю молоко и вдруг вижу девушку, безумно похожую на Джесси. Но думаю, нет, это не может быть она. Мы не общались уже много месяцев, и она наверняка уже уехала из Винчестера…

– Интересно, куда? – помимо воли перебиваю его я.

– Ну, может, решила пораньше уехать в тот город, куда поступила. Некоторые люди так делают. В общем, не знаю, – говорит он.

Если Люка и раздражает то, что я прервала его на середине истории и поставила под сомнение его слова, он ничем этого не выдает.

– И все мое тело вдруг цепенеет, – продолжает он. – И вот уже я иду за ней в отдел полуфабрикатов. Я понимаю, что просто обязан с ней поговорить.

Ладно, вот теперь он явно врет.

– В общем, я к ней подхожу, мы начинаем разговаривать, и я вдруг понимаю, что думаю только о том, как я по ней соскучился.

От его слов к моему горлу подступает комок.

– Я приглашаю ее вместе попить кофе, но до кафе мы так и не добираемся. Мы стоим на парковке и… события начинают развиваться очень быстро.

Что за фигню он несет?

Во-первых, ему никто не поверит. Во-вторых… Что. За. Фигня.

– Даже не хочу знать, что ты имеешь в виду, – со стоном говорит Мэл, и я чувствую, как у меня снова загораются щеки.

– Мы просто целовались, – выпаливаю я.

– Ну, в основном, – усмехается Люк, и мне безумно хочется стереть ухмылку с его лица. Зачем он им такое говорит? Особенно учитывая, что это полный бред.

– Любопытная история, – протягивает Наоми. Ее голос звучит недоверчиво, но Люк, похоже, этого не замечает. Судя по его виду, он чертовски собой гордится.

Он тянет меня к дивану, и мы оба садимся.

Время пролетает быстро. В течение первого часа я никак не могу сосредоточиться на разговоре, потому что могу думать только о руке Люка, которая описывает круги на моей спине, но потом я постепенно начинаю расслабляться. Как будто это нормально – снова чувствовать на своем теле прикосновения Люка Коэна. Как будто это нормально – сидеть в этом доме с Мэл, Наоми и Люком, хотя мне больше здесь не место.

Я напрягаюсь, и Люк, видимо, это замечает, потому что начинает аккуратно массажировать мне плечи. Мои ощущения борются друг с другом. Часть меня хочет закрыть глаза и насладиться его прикосновениями, а другая хочет подпрыгнуть, как будто ее пытают током, выбежать из дома и никогда не возвращаться.

– Мне пора, – говорю я, поднимаясь с дивана.

– У Джесси в субботу тяжелый день, – поясняет Люк. – Занятия в клубе, да еще и работа в пансионате, так ведь?

Я киваю, удивленная тем, что он запомнил мой график.

– Я тебя отвезу, – говорит он и протягивает мне руку.

Я беру его ладонь и наблюдаю, как он сплетает свои пальцы с моими. От этого прикосновения трепещут все нервные окончания в моей кисти, и мне с трудом удается вести себя как ни в чем не бывало.

– Пока, Мэл. Пока, Наоми, – говорю я и машу им свободной правой рукой, а потом вслед за Люком выхожу из дома.

Я думаю, что он выронит мою руку, как только мы скроемся от их взглядов, но он отпускает ее, лишь когда мы останавливаемся возле его машины. Видимо, Наоми смотрит в окно или что-то в этом духе.

– Спасибо, – говорю я, когда он открывает для меня дверцу, и залезаю в машину.

Мы оба молчим, пока он не отъезжает от дома.

– Что за историю ты им рассказал? – спрашиваю я, пытаясь говорить нормальным голосом.

– Лучшее, что я смог придумать под давлением, мисс Давай Лучше Ты.

– Ты первым попытался бросить меня им на растерзание! – замечаю я.

Уголки его губ подергиваются, и я думаю, что в первый раз с того самого дня, когда мы встретились в магазине, мои слова заставляют его улыбнуться.

– А что насчет того, что мы «в основном» целовались? – интересуюсь я.

– Я не хотел, чтобы они начали нас расспрашивать.

– Теперь они подумают, что…

– Мы взрослые люди. Имеем право делать все, что захотим, – пожимает плечами Люк, и я отворачиваюсь к окну, чувствуя, как к шее приливает кровь.

– Ты уже не школьница, – добавляет он, и я бросаю на него вопросительный взгляд. Никогда не думала, что то, чем мы занимались или не занимались наедине, зависело от моего учебного статуса.

– Я не понимаю, о чем ты, – говорю я, когда мы останавливаемся около моего дома, но Люк просто качает головой.

– Неважно, – говорит он.

Выходя из машины, я мысленно возвращаюсь на год назад. Перед моим внутренним взором пролетают воспоминания, которые я долгое время от себя отгоняла. Прикосновения его рук. Жаркое дыхание на моей коже, слегка приоткрытые губы и то, как его глаза после каждого поцелуя становились почти полностью черными. Беспомощность, с которой он иногда на меня смотрел, словно находился полностью в моей власти, хотя на самом деле в этот момент мне точно так же было отчаянно нечем дышать.

– Доброй ночи, Люк, – произношу я, не решаясь поднять на него взгляд, и захлопываю дверцу.

– Спокойной ночи, Джесси.

9

ТОГДА

Самым сложным в наших отношениях на расстоянии было не забывать о том, что он – и мы – не единственная ценность в моей жизни. Когда мы не созванивались по видео и не болтали по телефону, то обменивались сообщениями. Я поставила себе цель в конце концов превратить его в фаната смайликов. Хотя я надеялась, что конец не наступит никогда.

Школа превратилась в простое препятствие, которое нужно преодолеть, чтобы добраться до выходных, когда мы с Люком снова сможем увидеться.

Мы рассказали обо всем Мэл и Роуэну на последних сентябрьских выходных. В первую пятницу октября Люк снова приехал в Винчестер. Я получила его СМС поздно вечером: Я перед твоим домом.

Я выпрыгнула из кровати, пригладила волосы руками и бросилась вниз по ступенькам. Когда я подбежала к его машине, он вышел ко мне, и я тут же обхватила его шею руками. Мы целовались целую вечность, а потом залезли в его машину – он на водительское место, а я на пассажирское сиденье.

– Твои родители меня возненавидят, – сказал Люк, запуская пальцы в свои волосы.

Я успела их взъерошить, пока мы целовались. Мне нравилось видеть Люка – идеального и вечно собранного Люка – таким всклокоченным и помятым и знать, что все это из-за меня.

– Мама все равно ничего не заметит, а папа ложится спать часов в девять. – На часах был уже одиннадцатый час. – Скорее, Мэл начнет ненавидеть меня.

Произнеся эти слова, я ощутила укол страха. Я уже привыкла сомневаться, какие чувства каждый из Коэнов испытывает ко мне на самом деле. После стольких лет выяснилось, что Люк относился ко мне совсем не так, как я всегда думала. Это было хорошо, но, с другой стороны, означало, что остальные тоже могут думать обо мне совсем иначе. Роуэн однозначно был в последнее время мной недоволен. И я не могла выкинуть из головы вечер, когда его маме поставили диагноз, и то, как он начал себя вести с тех пор. Чувства Мэл по отношению ко мне тоже могли оказаться сложнее, чем я думала.

Люк засмеялся, как будто я сказала что-то абсурдное.

– Этого никогда не случится.

– Ты прогулял пару, чтобы приехать сегодня, – напомнила я.

– Ей необязательно об этом знать.

– Когда ты придешь домой, от тебя будет пахнуть вишней и мной.

– Надеюсь на это, – проговорил он и наклонился через приборную доску, чтобы поцеловать меня еще раз. – Перестань волноваться о том, что подумает мама. Она тебя обожает.

От его слов во мне как будто зажегся свет. Почти каждый день своей жизни я была на девяносто девять процентов убеждена в том, что Мэл меня любит, но иногда неуверенность в себе все-таки высовывала наружу свою уродливую голову.

– Сколько же времени мы упустили, – сказала я, желая сменить тему, и покачала головой. – Пока были друзьями. И не целовались. Как глупо.

– Ужасно глупо, – согласился Люк, и я поцелуем стерла ухмылку с его губ.

Когда мы снова оторвались друг от друга, лицо Люка приобрело серьезное выражение.

– Как дела у Ро? – спросил он.

– Хорошо. Вроде бы, – сказала я.

После того как я рассказала Ро о нас с Люком, он еще сильнее от меня отдалился. Я иногда видела его в школе, но в остальном мы почти не встречались. У нас не совпадали большие перемены; к тому же он все равно обычно обедал со своими друзьями-теннисистами.

Когда я приходила к Мэл, Ро обычно не было дома.

– Я за него переживаю, – проговорил Люк, проводя рукой по лицу.

– Теперь, когда началась школа, у него вряд ли есть возможность выпивать, – сказала я.

По крайней мере, я ни разу не видела Ро пьяным. Когда я его встречала, он был сердитым, но трезвым.

Люк кивнул, но тревожная морщинка не исчезла с его лба.

– На этой неделе ко мне в гости прилетает папа, – внезапно сказал Люк. – Хочет, чтобы я показал ему университетский городок, общежитие и все такое.

– Серьезно? – Я знала, что ни Люк, ни Ро уже несколько лет не видели доктора Коэна. – Это… хорошо?

Он пожал плечами.

– Не знаю. С одной стороны, он очень помог нам с оплатой маминого лечения, так что сердце у него, наверное, все-таки есть…

– Но?

– Но все-таки он ей изменил. Это по-прежнему он.

– Наверное, я бы никогда не смогла его простить, – призналась я. – Если бы он был моим папой.

Люк задумчиво посмотрел на меня и потянулся ко мне рукой, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядь волос.

– Ты заступишься за мою маму в любой ситуации, да?

Я покраснела, вспомнив слова Ро, которые тот сказал прошлым летом. Что болезнь Мэл – это их дело, а не мое.

– В этом нет ничего плохого, – мягко произнес Люк. – Просто… знаешь, она ведь тоже неидеальная.

– Я так и не считаю, – сказала я, хотя на самом деле если бы я могла выбрать себе мать, у меня не было ни одной причины предпочесть ей кого-то другого.

– Мне кажется, я ненавижу папу в какой-то степени из-за нее, – проговорил он, откинувшись на спинку сиденья.

Я попыталась скрыть, насколько меня удивили его слова.

– Возможно, она просто хотела, чтобы мы знали правду, но чем старше я становлюсь, тем больше в этом сомневаюсь. Она рассказывала нам, как он ей врал, как изменял, как разочаровал ее еще за несколько лет до того, как все случилось. Я думаю, она хотела, чтобы мы встали на ее сторону.

– Мэл никогда бы этого не сделала. По крайней мере, специально.

Несколько секунд Люк молча смотрел на меня.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Но, осознанно она так поступила или нет, это сработало, потому что я не выношу этого человека.

– Я знаю, как он тебя бесит, – проговорила я. – Но мне кажется, хорошо, что он пытается с тобой сблизиться. Некоторые родители не делают даже этого.

– Мы все еще говорим о моей семье? – уточнил он.

Я пожала плечами.

– Расскажи мне, о чем ты думаешь, – попросил он, водя пальцем по моей коленке.

– Ну, что тут сказать. Моя мама больна. Я это понимаю.

Он кивнул.

– Но она так категорично отказывается от помощи, а я думаю, что если кого-то любишь, то будешь стараться поправиться ради этого человека. И если она не может сделать это ради меня, казалось бы, ради папы она могла хотя бы попытаться.

Люк молчал, поэтому я продолжила.

– А еще папа постоянно повторяет, как она меня любит, но все знают, что в самый первый раз ей стало очень плохо, когда появилась я. Как она может любить человека, который разрушил ей жизнь?

Я впервые позволила себе высказать эту мысль вслух, хотя она терзала меня уже не первый год. Да и как она могла не прийти мне в голову?

Между бровями Люка пролегла глубокая складка.

– Джесси. Ты же на самом деле так не думаешь? Что ты разрушила ее жизнь?

Я пожала плечами.

– Ну, она заболела из-за того, что родила меня.

– Может быть, да, а может быть, и нет, – сказал он. – Кроме того, ей готовы помочь, но она не принимает эту помощь. Дело тут не в тебе. Ты ведь это знаешь, правда?

Я немного сомневалась, что он прав, но все-таки кивнула.

– Ты пыталась с ней разговаривать? Рассказывала, что чувствуешь?

Я не пыталась – по крайней мере, всерьез. Когда ты привык жить одним образом, тебе просто не приходит в голову, что может быть как-то по-другому.

В моем горле образовался комок, и мне вдруг стало тяжело смотреть Люку в глаза.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом? Я так устала от родителей.

– Я тоже, – согласился он, перебирая пальцами прядь моих волос. – Тебе ответили из университета?

Я покачала головой.

– Знаешь, где нет родителей? В универе, – проговорил он и наклонился ко мне, чтобы поцеловать.

– Звучит восхитительно.

– Угу, – произнес он.

Его губы двигались по моему подбородку и спускались к шее.

– А знаешь, кто там есть?

– Ты? – рассеянно предположила я. Мне казалось, что моя кожа вот-вот загорится от его дыхания.

– Ты у меня охренительно умная, – выдохнул он в мою шею.

Мои губы расползлись в широкой улыбке. Когда в прошлом году Люк решал, куда поступать, я втайне надеялась, что случится чудо и он пойдет в какой-нибудь колледж в нашем штате. Он проходил в несколько универов, и когда Мэл рассказала мне о его выборе, я была на седьмом небе от счастья. Я понимала, что благодаря этому мы будем видеться чаще, но не слишком-то надеялась тоже туда поступить. Просто быть рядом или – страшно сказать – находиться там в качестве его девушки.

– Ух ты, – протянула я. – Кажется, кто-то нахватался в универе плохих словечек.

– Я и раньше умел материться, – запротестовал Люк.

– Но не как Роуэн, – вырвалось у меня.

Я не собиралась сравнивать их вслух, но долгие годы я делала это мысленно, проводя параллели и выискивая различия между ними двумя – в чем Ро был и не был похож на Люка.

– Пожалуй, – проговорил Люк, отодвигаясь от меня. – Ладно, поеду-ка я домой, пока у тебя не начались из-за меня проблемы.

– Ты хочешь сказать, пока у тебя не начались проблемы из-за меня?

Он широко улыбнулся.

– И это тоже.

Выскочив из машины, я не могла перестать улыбаться. Наши отношения с Люком превосходили все мои самые смелые мечты. Люк, живший в моей голове, был, главным образом, братом Ро и сыном Мэл. Но Люк, которого я узнавала сейчас – Люк, с которым теперь встречалась, – оказался гораздо, гораздо интереснее. Он был смешным, привлекательным, добрым и хорошим. В тот вечер несколько недель назад, когда мы разговаривали на крыльце, он сказал, что у него куча своих загонов, как и у всех остальных. Тем не менее мне он казался практически идеальным.

Зайдя в дом, я, к своему удивлению, обнаружила, что на кухне горит свет. Когда я туда заглянула, то увидела маму, которая буравила зачарованным взглядом открытый холодильник. Все столики были завалены продуктами, раньше стоявшими на его полках: молочными бутылками, соусами, контейнерами с едой, овощами.

– Мам, что ты делаешь?

– Это так глупо, – проговорила мама странным, дрожащим голосом. – Я не могла заснуть и… Я подумала, вы с папой столько всего делаете по дому, и захотела помочь. У меня был такой всплеск энергии, поэтому я все вытащила, а теперь…

Она казалась такой маленькой и такой разбитой, что я неожиданно для себя сказала:

– Со мной такое тоже иногда случается.

Мама ничего не ответила, и я продолжила:

– На днях я решила убраться в шкафу и вывалила всю одежду на пол, чтобы начать с нуля. А потом я разложила половину и поняла, что устала и больше не хочу ничего делать, но останавливаться было уже поздно. Ужасное ощущение.

К моему удивлению, мама рассмеялась. Это был короткий и тихий смешок – скорее даже хихиканье.

– Видимо, неумение оценить свои силы – это у нас семейное, – сказала она.

Я подошла к маме и взяла губку из ее рук.

– Давай я помогу.

– Спасибо, – с облегчением произнесла она. – Это было бы здорово.

Пока мы молча протирали полки и расставляли на них продукты, в моей голове крутились слова Люка: «Ты пыталась с ней разговаривать? Рассказывала, что чувствуешь?»

Я бросила на маму быстрый взгляд: на ее бледное лицо упала прядь волос, но она продолжала работать. Ее болезнь была слишком необъятной и щекотливой темой, которую не стоило затрагивать без подготовки, поэтому я решила начать с малого.

– Почему вы назвали меня Джесси?

Хоть я и ненавидела свое имя, мне никогда не приходило в голову спросить у родителей, как они его придумали.

Мой вопрос явно ее удивил, но, поразмыслив над ним пару мгновений, она все-таки ответила:

– Это глупая история.

У меня екнуло сердце.

Значит, я все-таки была права: они дали мне первое попавшееся имя.

– В школе я комплексовала из-за того, что меня звали Кэтрин, – продолжила мама.

– Но это же такое… обычное имя.

Мама улыбнулась.

– Именно. Со мной в школе училось столько тезок, что их сложно было сосчитать. За годы учебы меня как только не называли: Кэйт, Кэйти, Киткат, Кэтрин первая, Кэсси – и все для того, чтобы хоть как-нибудь нас различать. Я снова и снова клялась себе, что, если у меня когда-нибудь родится дочь, я выберу для нее уникальное имя, но при этом не какое-нибудь нелепое типа Фиалки или Лаванды. – Мама фыркнула. – Господи, в университете я училась с девочкой, которую звали Глициния.

– В общем, ты отмела все цветочные имена? – уточнила я, и мама снова рассмеялась.

Этот звук показался мне таким насыщенным и теплым. Я словно сидела на солнышке, чувствуя, как лучики щекочут мне кожу.

– Когда ты родилась, мы с папой долго не могли определиться. Он очень хотел назвать тебя Джессикой, но я упорно не соглашалась. Мне казалось, что это слишком банально. В итоге мы пошли на компромисс и выбрали простой, но необычный вариант. Джесси, первая в своем роде, гордая обладательница несокращенного имени.

– Я всегда думала, вы… особенно над ним не задумывались, – призналась я.

Мама бросила на меня странный взгляд.

– Что ты, конечно, все было не так.

Мы обе замолчали и вернулись к уборке. Я мысленно принялась ругать себя за то, что испортила момент, решив, что мои слова разозлили ее или обидели. Это продолжалось некоторое время, когда она вдруг спросила:

– С кем ты провела сегодняшний вечер? С Мелани?

– С Люком, – ответила я и, ощутив внезапный прилив храбрости, добавила: – Мы встречаемся.

Мама обернулась ко мне.

– С Люком? Серьезно?

– Почему это так тебя удивляет? – спросила я. В моем голосе прозвучала нотка недовольства, хотя я этого и не хотела.

– Просто я думала, что у вас с Роуэном… более близкие отношения, – наконец сказала она.

Хотя я понимала, что не нужно сравнивать маму с Мэл, я все-таки подумала, как они друг от друга отличаются. Мэл много лет назад догадалась, что я влюблена в Люка, а мама почти ничего обо мне не знала. Я вспомнила о том, как прошмыгнула в ее комнату тем летним вечером и призналась в своих чувствах к Люку. Потом я еще несколько месяцев надеялась, что она рано или поздно об этом заговорит. Что она все-таки услышала меня и запомнила все, что я сказала. Но этого так и не произошло.

– Ну, теперь ты просто обязана побольше о нем мне рассказать, – попросила мама, закрывая дверцу холодильника.

– Хорошо, – согласилась я.

Достав два стакана, мама налила в них молока. Мы с ней сели за стол и начали говорить. Я чувствовала, что сбывается моя мечта – этот разговор о Люке был совсем не таким, как тот, первый. Самое главное, мама в нем участвовала. Я рассказала ей, что Люк учится в университете и что на прошлых выходных он приехал ко мне и сказал, что я ему нравлюсь. Мама слушала и задавала вопросы, а в моей голове все время крутилась единственная мысль: «Так вот как это, когда в твоей жизни есть мама».

Мы отправились спать где-то через час. Я поверить не могла, что все прошло так хорошо, и мне не терпелось кому-нибудь об этом рассказать.

Я взяла телефон, чтобы отправить сообщение, но потом засомневалась. Кому написать – Ро или Люку? Последние десять лет своей жизни я совершала этот выбор не задумываясь. Ро был моим человеком. Но за эти несколько недель все успело измениться.

Только что отлично поговорили с мамой.

Был уже первый час ночи, поэтому я не удивилась, когда Люк не ответил.

И все-таки, ложась спать, я чувствовала себя счастливой и легкой, как перышко. Неужели наша жизнь наконец налаживается?

Но когда я проснулась на следующее утро, папа сидел за столом один, и у него было мрачное выражение лица.

– Где мама? – спросила я.

– Спит. У нее была тяжелая ночь.

Мне показалось, что мое сердце пронзила стрела.

– Что случилось?

– Она поздно уснула, поэтому теперь она сильно вымотана.

– А, – проговорила я и пошла на кухню за завтраком.

Я не стала рассказывать папе, что мама поздно легла спать, потому что мы с ней разговаривали. Не стала рассказывать о том, какую надежду подарил мне этот разговор и как мне хотелось летать от мысли, что еще не все потеряно.

Прошлой ночью между мной и мамой наконец появилась какая-то тонкая связь. Но теперь мне казалось, что незримая нить между нами никогда не продержится дольше пары секунд.

СЕЙЧАС

Она снова лежит в постели.

Меня словно бьет током, когда в воскресенье утром я прохожу мимо маминой комнаты и через приоткрытую дверь вижу привычные очертания фигуры, лежащей на кровати. Последние несколько месяцев все было совсем иначе. Мне казалось, что я не питаю никаких иллюзий по поводу маминого выздоровления, но, когда я снова вижу ее в полутемной комнате, мне кажется, будто меня ударили в живот.

Я заставляю себя пересечь порог, едва сдерживаясь, чтобы не убежать из дома, и вижу призрак матери, которую знала всю свою жизнь.

– Мам, – мягко говорю я, подходя к кровати. – Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, милая, – говорит она. Ее лицо кажется приплюснутым в том месте, где оно прижимается к подушке.

– Где папа?

– Он вроде бы пошел спросить что-то у врача.

Я пытаюсь угомонить противный голосок, который говорит мне, что все кончено, что теперь все будет так же, как раньше. Мне не нравится, что от этих мыслей меня трясет. Мне хочется свернуться в клубок и рыдать.

Мама начала проводить со мной больше времени прошлой осенью, в те дни, когда мне было хуже всего. Теперь уже я лежала, закутавшись в одеяло, отказывалась двигаться, и не могла перестать плакать. Мама приносила мне воды, садилась рядом, гладила по спине и говорила, что ей очень, очень жаль.

Потом она начала пить таблетки и ходить к психотерапевту, после чего в ней произошли разительные перемены. Болезнь не ушла, и тревожное, отсутствующее выражение не исчезло из ее глаз за одну ночь. Тем не менее ее тело постепенно переставало быть пустым сосудом. Я знала, что если задам ей вопрос, то она меня услышит. Иногда она готовила ужин. Ходила гулять без папы.

Но даже тогда я оставалась настороже. Я знала, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нельзя просто так восстать из мертвых – а в самые тяжелые моменты своей болезни моя мама выглядела именно так. Она казалась трупом. Сейчас я хочу пнуть себя за такие мысли.

В детстве бывали периоды, когда я почти верила, что теперь все будет иначе. Я видела маму счастливой и здоровой – в течение часа, или дня, или одной беседы про мальчиков, – но потом мы все равно возвращались к тому же, что было всегда.

Зачем я позволила себе поверить, что в этот раз все действительно изменится?

– Я сейчас тоже ненадолго уйду, – говорю я, отчаянно желая сбежать от этого внезапно открывшегося окошка в прошлое. – Тебе что-нибудь принести?

– Спасибо, не надо, – отвечает она.

Я уже почти закрываю дверь, когда она зовет меня по имени.

– Джесси… Я вчера вечером разговаривала с Мелани. Ты к ней идешь?

– Да, – удивленно признаюсь я.

Мама теперь общается с Мэл? С каких пор? Из-за своей болезни мама смогла лишь поверхностно узнать Мэл. Их общение никогда не шло дальше дежурных фраз.

– Я ей иногда позваниваю последние несколько месяцев, – говорит мама, и я удивляюсь еще больше. Но, видимо, я еще многого не знаю о Маме 2.0. Мне становится грустно от мысли, что теперь у меня уже не будет возможности с ней познакомиться, что она уже почти совсем исчезла. – Она сказала мне, что вы с Люком снова встречаетесь.

У меня замирает сердце.

– Это так, ничего серьезного, – быстро говорю я.

– Я думаю, нам все-таки стоит как-нибудь на неделе позвать его на ужин. Как думаешь?

– Конечно, мам, – говорю я и закрываю дверь. Шансы на то, что завтра она вспомнит про этот разговор, близки к нулю. Забирая маму от нас, темнота начисто стирает все ее мысли.

Раньше я думала, что, как только закончу школу, тут же соберу вещи и уеду прочь из Винчестера. Оставлю родителей и мир, в котором я чувствовала себя одновременно любимой и забытой. Где я была как дома, но вместе с тем сама по себе. Но прошлый год перевернул всю мою жизнь и разбил ее на осколки. Я решила никуда не поступать и провести год дома, чтобы дать себе отдышаться.

Мама была права – я еду прямиком к Мэл.

Когда я рядом с ней, во мне просыпается что-то вроде мышечной памяти. Я отгоняю от себя мысли о родителях, забываю, что Мамы 2.0 больше нет, и, не прикладывая никаких усилий, снова становлюсь той Джесси, которую Мэл знает и любит. С одной стороны, я понимаю, что на самом деле мне уже никогда не быть этой девочкой и что моему притворству скоро придет конец. С другой – мне безумно уютно от того, что я вернулась в дом Коэнов, что я снова чувствую любовь Мэл и нахожусь рядом с Люком, хоть все это и не по-настоящему.

Я не знаю, где Люк, но зато, зайдя в дом Коэнов, я сразу вижу Наоми.

Она работает за обеденным столом – вероятно, планирует уроки на ближайший учебный год. Мэл сидит в гостиной, закутанная в гору одеял.

– Теперь, когда гости стали приходить ко мне гораздо чаще, я уже не так много времени провожу в своей комнате, – говорит Мэл, и я чувствую укол вины из-за того, что все эти месяцы не была рядом. Когда Люк уезжал учиться, у нее, по сути, оставалась одна Наоми.

Я даже представить не могу, насколько ей было одиноко.

Я присаживаюсь рядом с ней на диван, и она засыпает меня вопросами точно так же, как когда-то в детстве. В то время она была единственным взрослым человеком, которого интересовало, что я думаю, что люблю, что ненавижу и о чем мечтаю.

Сейчас она говорит:

– Что ты решила с университетом? Все-таки поедешь к Люку?

– Я буду поступать в следующем году, – говорю я.

– А, вот как. А почему? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами и пытаюсь придумать, что ей сказать.

– Я не знаю, чем хочу заниматься в будущем, и мне не хочется терять время и деньги.

– Многие не знают, чем они хотят заниматься, – настаивает Мэл. – Первые несколько лет ты просто учишься наугад, а потом уже решаешь, что тебе нравится.

– Я думаю, что пока я лучше просто посижу в Винчестере, – говорю я.

Она смотрит на меня с беспокойством, но больше ничего не говорит.

– Я принесу тебе еще воды, – говорю я, потом тянусь за пустой чашкой и ретируюсь на кухню.

За это время кухня ничуть не изменилась, и мне становится немного жутко. Все вещи на своих местах, и я готова поклясться, что даже груда немытых тарелок выглядит так же, как в мой последний день у Коэнов, перед тем как все случилось.

– Я помою посуду, когда буду делать перерыв в работе.

Услышав голос Наоми, я подпрыгиваю от неожиданности.

– Не надо, я запросто помою ее сама.

– Нет, я все сделаю, – говорит она.

– Наоми, я серьезно. Я же для этого и пришла – чтобы помочь. Я все сделаю, – настаиваю я.

– Спасибо, – отвечает она.

Я вижу, что она хочет сказать что-то еще, но сомневается.

Я подхожу к холодильнику и наливаю в стакан воды для Мэл.

– Знаешь, что странно, – говорит Наоми, как будто продолжая начатый разговор. – Когда я добиралась сюда в прошлую пятницу, мне показалось, что навстречу ехал Люк. И я почему-то не заметила тебя на пассажирском сиденье.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы понять, что она снова говорит об идиотском ужине, который якобы состоялся два дня назад.

– Видимо, он ехал слишком быстро, – неубедительно говорю я.

– Есть еще одна странность – я все хочу спросить у Люка, но, может быть, и ты сможешь мне ответить. Кто такая Корт?

– Корт?

Наоми кивает.

– Люк день и ночь болтает с ней по телефону, вот я и подумала, что ты в курсе.

Если бы кто-то услышал нас со стороны, то вряд ли понял бы, как она перешла от первой странности ко второй, но я прекрасно осознаю, что именно она хочет сказать.

Она нам не верит.

Я сглатываю ком.

– Наверное, какая-то подруга из университета, – говорит Наоми и берет мандарин из вазы для фруктов. Когда она начинает его чистить, я улыбаюсь и говорю: «Наверное», – как будто меня совершенно не взволновало то, что она только что мне сказала.

Но невозмутимость грозит покинуть меня в любой момент, поэтому я отворачиваюсь к раковине и принимаюсь за мытье посуды.

С каких это пор Наоми – из всех людей на планете! – стала такой наблюдательной?

Я все еще наполняю раковину мыльной водой, когда в холле раздаются шаги и на кухню заходит Люк. На нем его излюбленные пижамные штаны; при виде крепких мышц на его животе мне становится сложно на чем-то сосредоточиться. Его волосы растрепаны со сна. Он зевает, проходя мимо Наоми.

– Доброе, – говорит он нам обеим.

Он берет в руки коробку с хлопьями и подходит ко мне, чтобы взять чистую тарелку. И тут я делаю это – набрасываюсь на него и прижимаюсь к его губам. На секунду он застывает на месте, а потом целует меня в ответ, и его язык творит с моим рассудком какие-то невообразимые вещи. Я обхватываю его шею руками, и этот безумный, жадный поцелуй длится еще одно мгновенье.

Мы останавливаемся, когда Наоми прочищает горло.

Я выпускаю Люка из объятий, но он не двигается и неотрывно на меня смотрит.

– Отнесу-ка я Мэл ее воду, – говорит Наоми, после чего берет стакан со столика, на котором я его оставила, и уходит из кухни. Я не понимаю, рассеял ли наш поцелуй хотя бы часть ее подозрений.

Когда она уходит, Люк склоняет голову набок.

– Ну, и кто из нас на кого набрасывается?

Но, похоже, он не злится и не собирается обвинять меня в том, что я заставила его делать что-то против его воли. А делал он очень интересные вещи.

– Она что-то подозревает, – шепотом говорю я ему. – Снова и снова повторяет мне, что не видела нас в пятницу в «Династии». А еще скажи, пожалуйста, кто такая Корт?

Я складываю руки на груди.

Люк кажется удивленным.

– Корт? – переспрашивает он. – Откуда ты…

– Говорят, ты день и ночь болтаешь с ней по телефону.

Я пытаюсь скрыть, как отчаянно надеюсь, что он начнет все отрицать. Может быть, скажет, что Наоми ослышалась или что-нибудь в этом духе. Хоть что-нибудь.

Он просто проводит рукой по волосам и тянется куда-то за мою спину, чтобы взять тарелку.

Я знаю, что не стоит продолжать эту тему, но не могу остановиться.

– И как нам с тобой притворяться парой, если ты занимаешься с кем-то сексом по телефону?

Люк оборачивается ко мне.

– Во-первых, мы не занимаемся сексом по телефону.

Во мне поднимается какое-то неуместное чувство, очень напоминающее облегчение.

– Во-вторых, я буду осторожнее.

Он подходит ко мне на шаг, чтобы его следующие слова не услышал никто, кроме меня:

– И в-третьих, ты можешь трахаться с кем захочешь. Мы только притворяемся, не забыла?

Я чувствую себя так, словно он дал мне пощечину.

– Знаешь, ты нравился мне больше, когда не вел себя как последний козел.

Люк прищуривается.

– Разве я тебе хоть когда-то нравился?

Я не могу ему ответить, поэтому просто отворачиваюсь и продолжаю мыть посуду.

10

ТОГДА

– Когда я тебя уделаю, – проговорил Ро, не отрывая взгляда от теннисного мячика, который он снова и снова отбивал ребром ракетки, – что ты будешь мне должна? Обед? Торжественный прием?

Он держал ракетку боком и, можно сказать, жонглировал мячиком с помощью ее. Мы играли в эту игру с раннего детства, стараясь отбить мяч наибольшее количество раз.

В тот день я пришла в теннисный клуб, чтобы пообщаться с Роуэном, и меня не волновало, хотел он этого или нет.

Я проигнорировала его вопрос и продолжила считать.

– Сто тридцать девять. Сто сорок. Сто сорок один. Да! – крикнула я, когда его мячик улетел куда-то в сторону. – Твой результат – сто сорок один. А мой – сто сорок девять. Я осталась непобежденной, друг мой! А ты остановился так близко и вместе с тем так далеко…

– У меня устали глаза, – пожаловался Ро, пока я исполняла вокруг него победный танец.

– Победа есть победа, – пропела я, уперев руки в бедра и размахивая ими, как цыплячьими крыльями.

– Просто ты меня отвлекла, – сменил стратегию Ро, пытаясь выставить меня виноватой в своем проигрыше.

– Не было того! Может, просто в следующий раз не будешь выпендриваться и разговаривать?

Я танцевала, стоя прямо перед ним, пока он не отодвинул меня в сторону, чтобы пройти в здание клуба.

– Ну ты и гадина, – сказал он.

– Признайся, ты меня любишь, – отозвалась я.

Он снова остановился и окинул меня сердитым взглядом.

– Ты что, скачешь от радости? Это же просто дебильная игра!

– Тогда почему ты так расстроился? – поинтересовалась я.

На самом деле подозрения Ро были обоснованны. Я безумно обрадовалась тому, что вырвала зубами победу в нашей игре по отбиванию мяча ребром ракетки, но все-таки мое счастье, по большей части, было связано вовсе не с теннисом. Я была счастлива благодаря брату Роуэна. Рядом с Люком я чувствовала себя любимой и живущей полной жизнью, словно я точно знала, кем являюсь и где мое место. Как будто мне никогда больше не придется скитаться по миру, пытаясь найти себе приют.

Сейчас Люк действовал на меня так же, как когда-то вся его семья, – рядом с ним я начинала чувствовать себя как дома.

Когда мы добрались до фойе, где работал кондиционер, Ро плюхнулся на стул и сделал большой глоток спортивного напитка. Потом предложил его мне, и я тоже отпила глоточек.

– Я так рада, что у нас получилось встретиться. Я скучала по тебе, – сказала я.

Он кивнул.

– У меня такое ощущение, что мы не виделись минуту.

– Ну, ты постоянно занят на тренировках, – вздохнула я.

– Я всегда был занят на тренировках.

Он явно имел в виду, что его нагрузка не увеличилась, просто раньше я приходила посмотреть его матчи или общалась с ним у него дома, а теперь мое время было занято другими вещами. Мы никогда не обсуждали, какими именно, но я не могла избавиться от ощущения, что они висят над нашими головами, словно обрывки паутины, на которые рано или поздно придется обратить внимание.

Я поскребла ногтями наклейку на бутылке. Я не собиралась извиняться перед ним за то, что живу полноценной жизнью. Тем не менее мне казалось, что именно этого Ро и ждет – чтобы я попросила прощения, что не включаю его в какие-то сферы своей жизни. И я понимала без слов, что главной из этих сфер был Люк.

Я открыла рот, чтобы с ним поспорить, но он меня перебил:

– Я начал встречаться с Кэсси Клэрберн.

– Да ладно! – воскликнула я. – А как же Эрик?

Ро пожал плечами.

– Нужно было соображать быстрее.

– Вау. И что, у вас все серьезно или вы просто приятно проводите время?

– А в чем разница?

– Видишь ли, Роуэн, иногда люди просто развлекаются и занимаются сексом без обязательств. А иногда они начинают строить серьезные, долговременные отношения.

Ро пробормотал что-то себе под нос.

– Что-то? – переспросила я.

Мне показалось, что он сказал: «Ну да, ты же у нас теперь эксперт», – но он ничего не ответил и просто покачал головой.

– Я тебя поздравляю, – проговорила я, но он только протянул руку, чтобы я отдала ему бутылку. Я в первый раз видела, чтобы человек рассказывал о новых отношениях с такой меланхолией.

Ро встал из-за стола.

– Пойду переоденусь.

– Ро, постой, – окликнула его я. – У тебя все хорошо?

– Да, а что?

– Ты просто в последнее время на себя не похож. Ты очень изменился за эту осень.

– Потому что, черт возьми, моя мама умирает, Джесси, а я только и могу, что перебрасывать мячики через сетку.

Резкость его слов заставила меня вздрогнуть.

– Может, у других получается веселиться и вести себя так, будто ничего не происходит, но я так не могу, понимаешь? Просто не могу.

– Это нечестно, – сказала я, чувствуя, как в груди поднимается злость. – Не знаю, кто здесь веселится или ведет себя так, будто ничего не происходит. Сколько раз в неделю я прихожу к вам домой, чтобы приглядеть за Мэл?

– Хорошо, а где, черт возьми, носит моего братика? А? – Ро выплевывал каждое слово. – Он просто собирает вещички и валит отсюда, когда она нуждается в нем больше всего, и при этом он еще и всеобщий герой!

Где-то в коридоре открылась и закрылась дверь.

– Сбавь тон, – сказала я Роуэну.

Он смотрел на меня исподлобья и тяжело дышал, как будто только что пробежал марафон.

– Я просто пытаюсь справиться с этим дерьмом, понимаешь?

– Понимаю, – сказала я. – Но, надеюсь, ты понимаешь, что напиваться каждый вечер – это не выход.

Я сказала Люку, что в последнее время не видела Ро пьяным, но подозревала, что это еще ничего не значит. Когда Ро промолчал в ответ, я поняла, что угадала.

– Ты даешь ей лишний повод для волнения, – сказала я.

Ро снова опустился на стул.

– Как бы я хотел ей помочь. Почему ей не нужна какая-нибудь почка? Это у меня есть. И я отдал бы ее не думая.

Я заморгала, чтобы отогнать слезы, и положила ладонь на запястье Ро.

– Она это знает. Я не сомневаюсь.

– Я тренируюсь здесь каждый день. Я хожу в спортзал четыре раза в неделю и тренируюсь еще больше, но не понимаю, зачем это делаю. Я не спасаю человеческие жизни. Я ничего не меняю. В чем тогда смысл?

– Вспомни Роджера, или Серену, или Рафу – всех тех людей, за которых ты болел, когда был ребенком. Вспомни, как ты себя чувствовал, когда они выигрывали или проигрывали. Вот в чем смыл. Если ты любишь то, что делаешь, то в твоей работе есть смысл.

Ро провел рукой по глазам.

– Не знаю.

– Зато я знаю, – сказала я. – Плюс, если ты бросишь спорт после того как твои родители вложили в тебя столько денег, да еще и после того как ты заставил Мэл посмотреть столько матчей, она шкуру с тебя сдерет.

Он рассмеялся.

– Я просто не могу понять, как мы сможем нормально жить, когда ее не станет.

– Наверняка не сможем, – согласилась я. – Будет ужасно тяжело.

От одной только мысли о мире, в котором нет голоса Мэл, ее объятий и ее шуток, у меня перехватило дыхание.

– Нам нужно держаться вместе, – проговорила я. – Тогда она будет счастлива.

Ро встал и понюхал свою футболку.

– Все-таки надо пойти переодеться.

– Мне тоже, – сказала я, поднимаясь на ноги.

Мы вместе вышли из фойе, но, вместо того чтобы повернуть налево и направиться к мужской раздевалке, Ро вдруг остановился. Я сделала шаг вперед и обхватила его руками за талию, хоть от него и воняло потом.

Пару секунд он не шевелился, а потом его руки скользнули по моим плечам. Мы простояли так несколько долгих мгновений, и все это время наши сердца бились в унисон.

– Я капец как по тебе скучаю, – прошептал Ро в мои волосы, а потом отстранился от меня и зашагал в раздевалку.

Я осталась стоять в коридоре с тяжелым сердцем и слезами на глазах.

В том, что Ро страдал, не было ничего удивительного – как еще он мог реагировать на болезнь Мэл? Меня поражало то, что мы переживали эту боль отдельно друг от друга, словно наши пути внезапно разошлись и больше не сходились, как бы я ни пыталась изменить курс.

Я всегда представляла, что мы с Ро будем дружить, пока не состаримся и не поседеем, но даже тогда продолжим вместе смотреть теннис и воровать кексы «Красный бархат», когда нам, по идее, уже не стоило бы их есть. Я думала, что мы будем обсуждать серьезные проблемы и поддерживать друг друга – как физически, так и эмоционально. Но сейчас Ро словно решил, что должен переживать всю свою боль в гордом одиночестве.

Но почему?

Что изменилось между нами? И почему, даже когда наши тела прижимались друг к другу, оставалось ощущение, что мы находимся на разных планетах?

СЕЙЧАС

Я не знаю, что и думать.

Когда в понедельник утром перед работой я спускаюсь по лестнице, моя мама стоит в гостиной и разговаривает с человеком, которого я никогда раньше не видела. У него рыжевато-коричневые волосы и козлиная бородка.

– Спасибо большое, что заглянули к нам так рано. Я работаю до пяти вечера, так что не оставалось других вариантов, кроме как встретиться с вами утром.

Вчера, когда я видела маму в последний раз, она не могла встать с кровати, но сейчас она выглядит собранной и энергичной. На ней официальный рабочий костюм, а ее волосы забраны в плотный пучок.

– Доброе утро, – говорю я, и она оборачивается на мой голос.

– Ой, привет, солнышко. Это Чейз. Он будет перекрашивать нам стены, – говорит мама.

– Мы собираемся перекрашивать стены?

Мама хмурится.

– Я была уверена, что тебе об этом говорила.

Чейз кивает мне в знак приветствия, и они возвращаются к обсуждению того, какой цвет выбрать, а я иду на кухню, чтобы чем-нибудь позавтракать. Я все еще сижу за столом и жую банан, когда ко мне присоединяется мама.

– Здорово выглядишь, – говорю я.

Мама опускает взгляд на свой костюм и улыбается.

– Спасибо.

Теперь, когда она стоит ближе ко мне, я замечаю, что у нее усталый вид и темные круги под глазами, как будто она еще не до конца вжилась в роль Мамы 2.0. Ее скорее стоило бы назвать Мамой 1.5.

– У тебя все хорошо? Вчера я подумала… – Я привыкла, что мы никогда не обсуждаем вслух ее черные дни, но сегодня я по какой-то причине не могу остановиться.

– Ты подумала, что все вернулось к тому, как было раньше? – грустно спрашивает она, а потом протягивает ко мне руку и гладит по щеке. – У меня просто был плохой день. Такое может случаться, но в прошлое мы не вернемся, – говорит она. – Я обещаю.

К своему удивлению, я понимаю, что на мои глаза наворачиваются слезы, а потом удивляюсь еще больше, потому что в следующую секунду тянусь к маме и крепко ее обнимаю. Я хочу сказать ей, как я счастлива, что сегодня ей лучше, и как я испугалась вчера, когда снова увидела ее в постели, но слова никак не идут.

Однако, когда она крепко прижимает меня к себе, я вдруг чувствую: она наверняка знает, о чем я думаю.

Когда я прихожу на работу, мне хорошо; можно даже сказать, что я счастлива. Но мое настроение резко меняется, как только я вижу Люка. Он стоит перед классом рисования и болтает с Руж и парой других капитанов. Он меня не видит, но я начинаю кипеть от гнева, хотя иду в противоположном направлении. Слова, которые он сказал вчера на кухне у Мэл, снова обрушиваются на меня, и я впадаю в ярость.

«Ты можешь трахаться с кем захочешь. Мы только притворяемся, не забыла?»

Как будто я могу позволить себе хотя бы на секунду забыть, что мы притворяемся. Как будто он хоть раз давал мне повод об этом забыть. Когда мы остаемся наедине, он даже почти на меня не смотрит.

Добравшись до комнаты отдыха, я начинаю яростно расставлять стулья рядом с четырьмя круглыми столами, которые мы используем для утренних занятий.

– У тебя все нормально? – спрашивает Уиллоу.

– Все просто зашибись, – отзываюсь я, не переставая доставать из стопки один пластиковый стул за другим и расставлять их вокруг стола.

– Что случилось? Что-то с Люком? – спрашивает она и становится напротив меня. – Что он сделал?

– Ничего, – говорю я.

Она прищуривается, не отводя от меня взгляда.

– Мы же договорились: больше никакого вранья.

Мои губы дергаются от укола вины. Если бы Уиллоу узнала все, о чем я ей не рассказываю, она бы никогда больше не захотела со мной общаться. Тогда мое нежелание говорить о дурацкой ссоре с моим ненастоящим парнем стало бы наименьшей из ее забот.

– Ты права. Извини, – говорю я.

– Так из-за чего мы на него злимся? – спрашивает она, уперев руки в бедра.

– Он просто сказал одну вещь…

Я смотрю на Уиллоу и понимаю, что она ждет продолжения. Сочинить что-то на ходу не получается, поэтому я рассказываю ей версию, максимально приближенную к правде.

– Сказал, ему неважно, что я делаю, когда мы не вместе.

Я надеюсь, что это объяснение достаточно туманно, чтобы удовлетворить любопытство Уиллоу, и теперь она поменяет тему, но вместо этого ее глаза округляются.

– У вас что, свободные отношения?

– Эээ, – произношу я, пытаясь понять, как меня угораздило нарваться на этот разговор. – Я даже не знаю.

– Он встречается с кем-то еще?

Я пожимаю плечами.

– Вам срочно нужно сесть и поговорить об этом. Но, если честно, я думаю, все это бред собачий.

– Что именно?

– Что ему не важно, что ты делаешь, когда вы не вместе, – поясняет она. – Я же вижу, как он на тебя смотрит. Когда Эрик говорил тебе гадости, мне казалось, Люк вот-вот перепрыгнет через стол и набьет ему морду.

Ох, Уиллоу. Милая, хорошая Уиллоу.

– Но, как мы знаем, вместо этого он решил зацеловать тебя до смерти, – улыбаясь, говорит она. – Неожиданное решение, но, так как я за поцелуи и против насилия, то всецело его одобряю.

– Ты писала что-то такое у себя в блоге, да? – вспоминаю я. – «Предпочтите поцелуи ударам в морду»?

Она смеется.

– Неплохо, неплохо. «Смените гнев на любовь». Понимаешь, хорошо получается, только если фраза придумывается сама собой.

– Эта цитата правда классная, – говорю я.

В комнату начинают заходить ученики. Я по-прежнему считаю, что Уиллоу заблуждается насчет того, что Люк ко мне чувствует, но благодаря нашему разговору мне становится лучше.

День проходит без происшествий, пока не настает время для урока естествознания и мы не заходим в класс Люка.

Сегодня дети шумят больше, чем обычно, и мы с Уиллоу садимся в разных частях комнаты, пытаясь свести их активность к минимуму. Я решила, что не буду глядеть Люку в глаза, но он и сам на меня не смотрит.

Дети сидят за двумя большими столами и делают два вулкана из папье-маше, которые понадобятся им для завтрашнего эксперимента. Когда Люк подходит к моей группе, чтобы посмотреть, что у нас получается, мальчик по имени Кевин спрашивает его:

– Эй, Дюк? А Джей-Джей что, твоя подружка?

– Кевин, это неприличный вопрос, – тут же осекаю его я.

– Мы видели, как вы целовались в столовой, – вставляет подпевала Кевина Патрик.

Я краснею и подчеркнуто не смотрю на Люка.

Тогда Кевин начинает напевать:

– Джей-Джей и Дюк на качелях качаются и Ц-Е-Л-У-Ю-Т-С-Я!

– Кевин, ты напрашиваешься на то, чтобы я попросила тебя выйти в коридор, – говорю я. Как так получилось, что я снова оказалась в третьем классе? – Ты этого хочешь?

– Но ты же и правда его девушка? – спрашивает Кевин.

Я уже не на шутку злюсь, но Люк наклоняется к нему и спокойно говорит:

– Зависит от того, почему ты спрашиваешь, Кэв. Если для того чтобы и дальше распевать песенки, тогда это не твое дело. Если же ты хочешь попросить у Джесси номер телефона, то да, она определенно моя девушка.

Патрик смеется, но Кевин спрашивает:

– Почему ты зовешь ее Джесси?

Я не слышу, что на это отвечает Люк, потому что за его спиной Уиллоу ухмыляется до ушей и говорит мне одними губами: «Вот видишь!» Я закатываю глаза. Какое значение имеет то, что Люк говорит какому-то девятилетке, если мы врем всем нашим родственникам, друзьям и знакомым?

Позже Люк подсаживается ко мне в столовой.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – холодно отзываюсь я, а потом снова сосредотачиваюсь на беседе, которую ведут Руж и Уиллоу.

Люк обнимает меня за плечо и начинает водить пальцами по моей руке. Я пытаюсь не обращать внимания на его прикосновения к моей обнаженной коже, но она, как назло, покрывается мурашками аж до самого локтя. Я надеюсь, что Люк этого не замечает.

– Эй, Джесси? – говорит Уиллоу, и я подскакиваю от неожиданности. Видимо, я не так уж внимательно слушала их разговор. Оказывается, Руж уже болтает со своей соседкой с другой стороны.

– Я тут хотела тебе сказать… Завтра ко мне придет Брэтт, – шепотом сообщает она мне.

Я вскидываю бровь.

– Ты рассказала о нем родителям?

Она качает головой.

– Нет. Но я разрешила ему прийти. Я находилась под… давлением.

Ее щеки краснеют, и я смеюсь.

– Это теперь так называется?

– Ты же не работаешь в пансионате во вторник вечером? – спрашивает она.

Я качаю головой:

– Нет, а что?

– Я хотела тебя попросить: может быть, ты тоже ко мне придешь? – говорит она. – Тогда родители подумают, что ко мне пришли друзья, а не Один Друг.

– Ладно, – соглашаюсь я.

– Люк, ты тоже приходи, – вдруг говорит Уиллоу, и я только сейчас понимаю, что он все это время слушал наш разговор. – Приходите вдвоем.

Я бросаю на Уиллоу один убийственный взгляд за другим, чтобы дать ей понять, что мы с Люком еще не помирились. Она притворяется, что не может разобрать выражение моего лица.

– С радостью, – говорит Люк.

Я перевожу на него удивленный взгляд. Он с радостью пойдет общаться с коллегами в нерабочее время, чтобы продолжить притворяться перед ними, что мы пара?

– Мы придем, – подтверждает он.

– Прекрасно! – Уиллоу сжимает руки на груди. – В нашем распоряжении будет весь бассейн, и никакие Эрики нам не помешают.

Я понимаю, что это отсылка на ту кошмарную вечеринку у Бэйли, куда мы ходили несколько недель назад. То, что на этот раз не предвидится никого, кроме нас четверых, определенно меня радует. Если нам с Люком придется разыгрывать этот спектакль не только на работе и перед Мэл, чем меньше наша аудитория, тем лучше.

Мы возвращаемся к обсуждению занятий, запланированных на остаток дня.

Когда обед подходит к концу, я поднимаюсь на ноги, выскальзывая из-под руки Люка. Я уже почти выхожу из столовой, когда замечаю, что он идет за мной. Я ускоряю шаг до тех пор, пока у него не остается выбора, кроме как перейти на бег, чтобы меня догнать.

– Привет, – говорит он.

– Тебе что-то нужно? – спрашиваю я.

Он трет ладонью затылок.

– Прости, – говорит он. – Вчера я повел себя как козел.

– Да ладно? Серьезно, что ли?

– Я честно думал, что ты обрадуешься, если я скажу, что ты все еще можешь встречаться с Эриком и вообще с кем захочешь.

Я делаю несколько шагов прочь, чувствуя, как снова закипает моя кровь.

– Черт. Прости, – говорит он и хватает меня за руку, чтобы я остановилась. – Послушай, просто это все очень странно, понимаешь? То, что мы делаем. Я не знаю, как мне быть.

Я не понимаю, чего именно он не знает: как находиться рядом со мной или как делать вид, что мы встречаемся.

– Для начала можешь попробовать не раскидываться тупыми фразами, – предлагаю я, складывая руки на груди.

Он кивает и проводит рукой по подбородку.

– А еще, пожалуйста, помни, что не ты тут главный. У тебя нет права говорить людям: «Мы придем».

– Но ты уже сама сказала Уиллоу, что придешь.

– Это было до того, как я узнала, что там будешь ты. Возможно, я передумала.

Люк сохраняет серьезное выражение лица, но я вижу, как в его глазах зажигается лукавый огонек, и понимаю, что он изо всех сил старается не рассмеяться. Что раздражает меня еще сильнее.

– У тебя нет права решать, когда нам прикасаться друг к другу и когда целоваться, а также когда держаться за руки, а когда нет, – продолжаю я.

– Если я правильно помню, – тихим голосом говорит Люк, – это ты вчера накинулась на меня на кухне, а не наоборот.

– Это случилось только один раз, – говорю я, чувствуя, как к лицу приливает жар. – Все остальные разы было наоборот.

– То есть, ты хочешь сказать, что сама хочешь ко мне прикасаться?

Я понятия не имею, как мы пришли к этому выводу, но отступать не собираюсь.

– Может быть, и так.

– Тогда вперед, – говорит он, делая шаг ко мне. – Прикасайся ко мне.

Я сглатываю образовавшийся в горле комок.

– Я не имела в виду прямо сейчас.

– Я понял. Всегда к твоим услугам, – произносит он, пристально глядя мне в глаза, как будто говорит одно, но на самом деле имеет в виду другое.

– Хорошо, – отзываюсь я.

– Ну так что, перемирие? – спрашивает он, протягивая мне руку.

Я на секунду застываю в нерешительности, а потом накрываю его ладонь своей.

– Перемирие.

11

ТОГДА

Это превратилось в какое-то подобие игры.

Мне нужно было выполнять одну рутинную задачу за другой, чтобы в конце получить награду за прохождение уровня. Может, это и не идеальная аналогия, но я бы описала наши отношения с Люком именно так. Будние дни превратились в испытание – они состояли из тревожных и скучных мгновений, когда я мечтала прикоснуться к нему и его поцеловать, увидеть его лицо не только на экранчике размером с ладонь. Выходные становились моим заслуженным призом за ожидание.

Во вторые выходные октября Люк снова приезжал в Винчестер – четвертую неделю подряд. Меня немного мучила совесть, что он проводит время со мной, вместо того чтобы общаться с однокурсниками и посещать студенческие мероприятия в честь начала учебного года. Но я повторяла себе, что он, наверное, все равно приезжал бы каждые выходные, чтобы быть рядом с Мэл. Зато я хотя бы как-то скрашивала для него эти дни.

Каждый раз, когда он видел маму, ее состояние понемногу ухудшалось. В целом Мэл все еще держалась неплохо. Она очень сильно похудела, и ее кожа приобрела бледный, землистый оттенок, но, когда я начинала высказывать свое беспокойство вслух, она напоминала, что выглядит болезненно из-за лечения, а не из-за самого Большого Зла. Она добавляла, что согласна терпеть все эти процедуры, если благодаря им она сможет подольше задержаться рядом с нами.

Люк сдал свой первый промежуточный экзамен в пятницу поздно вечером и планировал выехать в Винчестер в субботу ранним утром. У него должно было остаться что-то около двадцати часов на то, чтобы побыть дома, после чего ему предстояло ехать обратно. Конечно, не идеальный вариант, но все же гораздо лучше, чем не увидеться вообще.

Что касается Ро, у него на субботу был запланирован турнир в Милвуде, в часе езды от Винчестера. Мэл очень хотела поехать с ним и поболеть за него на трибуне, несмотря на то что у нее выдалась тяжелая неделя. «Сезон почти закончился», – снова и снова повторяла она, но мы понимали, что она имеет в виду на самом деле. Если она не поедет сейчас, ей придется ждать следующего года, чтобы посмотреть матч Ро, но никто не знал, есть ли у нее в запасе столько времени. Врачи были настроены оптимистично, но гарантий не давали.

Поэтому утром в субботу, когда Ро и Мэл собирались выезжать в Милвуд, я пришла к ним домой, чтобы присмотреть за Сидни и дождаться Люка. Было неприлично рано, что-то около пяти утра, когда Мэл обняла меня на прощание, а Ро запрыгнул на водительское сиденье. Это был один из тех турниров, когда все матчи играются в один день, поэтому возвращаться они собирались поздно.

– Хорошенько позаботься о моей малышке Сидни, – попросила Мэл, и я пообещала, что так и сделаю.

Когда они уехали, мы с Сидни устроились на диване. Строго говоря, собаке не разрешалось залезать на мебель, но уже долгие годы каждый из Коэнов делал для нее маленькие «исключения», не рассказывая об этом остальным. Так что за это время Сидни окончательно уверовала в свое божественное право сидеть на кожаном троне. Я разрешила ей лечь рядом со мной, уткнулась ногами в ее пушистое брюшко и включила телевизор. Я собиралась посмотреть что-нибудь, пока не придет Люк, но всего через пару минут начала отчаянно зевать.

Я проснулась на пару минут, чтобы выпустить Сидни, а потом снова провалилась в сон на несколько часов. Меня разбудило то, что кто-то заправлял мне за ухо упавшую на лоб прядь. Кое-как разлепив глаза, я различила перед собой лицо Люка, но, даже если бы зрение меня подвело, во мне успела развиться почти сверхъестественная способность узнавать его по запаху.

– Привет, – хрипло прошептала я, не отрывая лица от дивана. Поза у меня наверняка была что надо. – Я не собиралась спать. Хотела встретить тебя, когда ты приедешь. Извини.

– Не извиняйся, – сказал он, наклоняясь ко мне. – Я говорил тебе, какая ты милая, когда спишь?

Я устало улыбнулась.

– Мне кажется, ты никогда не видел меня спящей.

– Хмм, – задумчиво протянул он. – Нужно это исправлять.

Мое сердце тут же изо всех сил заколотилось о грудную клетку.

– Мне нужно принять душ, – сказал Люк, играя с моими волосами. – Хочешь подняться наверх и посидеть в моей комнате?

– Давай, – проговорила я.

Я присела и вытянула руки перед собой. Рассмеявшись, Люк наклонился ко мне еще ближе, чтобы я могла сцепить руки у него на шее и обхватить его талию ногами.

– Привет, – произнес он, когда наши щеки соприкоснулись.

– Привет. – Я поцеловала его в щеку. – Я явно устала не так сильно, как ты, а еще заставляю тебя нести меня по лестнице.

– Ты не заставляешь, – отозвался он.

Когда мы оказались наверху, он толкнул дверь плечом и, зайдя в комнату, бросил рюкзак на пол. Потом он поднес меня к краю своей кровати и осторожно на нее посадил.

Я подтянула ноги под себя и стала наблюдать, как он роется в шкафу, стоя ко мне спиной.

– Как ты доехал? – спросила я.

– Ээ. На самом деле довольно быстро, – сказал он.

– А сколько сейчас времени? – я подавила очередной зевок.

– Вроде где-то половина девятого.

От удивления у меня отвисла челюсть.

– Как ты умудрился добраться сюда за два часа?

– Я выехал около трех утра. Подумал, что так смогу дольше здесь побыть.

Я попыталась придать лицу строгое выражение.

– Люк. Не нужно ездить по темноте без серьезных причин.

– Увидеть тебя – это очень серьезная причина, – ответил он, и с меня тут же слетела вся строгость. Я улыбнулась ему, потом зевнула.

– Залезай под одеяло, – сказал он, указывая на кровать. – Белье чистое, честно.

У меня внутри все задрожало. Люк предлагал мне залезть в его постель. Конечно, он сам не собирался ко мне присоединяться, но это не имело значения.

Я в постели Люка.

Я встала, обошла кровать и скользнула под одеяло, аккуратно опустив голову на одну из подушек. Все это время он наблюдал за мной, держа в руках свежую одежду.

– Скоро вернусь, – сказал он через мгновение.

– Хорошо.

Услышав, как захлопнулась дверь, я тут же уткнулась носом в его подушку и сделала вдох. Она пахла Люком. Это был свежий запах чистоты, мальчика и родного дома. Я снова собиралась дождаться Люка, но, когда открыла глаза, он уже лежал рядом со мной и крепко спал.

Я смотрела на его профиль, на длинные ресницы и волевую линию подбородка. На его идеальный нос.

– Я не такой очаровательный, как ты, когда сплю, – пробормотал он, поднося руку к лицу и опуская ее себе на глаза.

Я пододвинулась поближе, хоть я лежала под одеялом, а он – поверх него.

– Это мне решать, – проговорила я, проводя пальцем по контуру его лица. Мне безумно хотелось его поцеловать, уткнуться лицом в то место, где его шея переходила в плечо. Мне хотелось…

– Мэл не будет ругаться? – спросила я, представив, как она входит в комнату и обнаруживает нас в одной постели. Я подозревала, что при таких компрометирующих обстоятельствах Мэл наверняка выкинула бы меня из дома, как бы сильно она меня ни любила.

– Я не буду залезать под одеяло. Или я могу поспать на диване внизу, если тебе неудобно, – сказал он, открывая глаза.

В его внимательном взгляде читалось беспокойство, как будто он переживал, что его близость меня испугала.

– Мне очень даже удобно.

Слово «неудобно» совершенно не подходило, чтобы описать ощущения, которые разливались в моем сердце, руках, ногах и мозге и творили с ними нечто невообразимое.

– Обещаю, что не притронусь к тебе.

За это я и обожала Люка. Он всегда был искренним и относился к людям с заботой и уважением, но именно сейчас я не была уверена, что хочу, чтобы меня уважали.

Я потянулась к нему и провела пальцами по его губам. Он тяжело сглотнул, и его кадык заходил под кожей.

Так мы и уснули, касаясь друг друга и в то же время нет. Рядом, но недостаточно близко. Тогда я поняла, что хочу делать с ним все, что только придет в голову, но мы встречались всего пару недель. Это было лишь самое начало, и нам предстояло провести вместе еще столько времени – столько минут, столько часов, столько дней, – поэтому я закрыла глаза и провалилась в сон.

СЕЙЧАС

Вечером во вторник я лежу рядом с Люком и смотрю, как солнечные лучи отражаются от крыши роскошного особняка Уиллоу. Ее огромный безбортный бассейн поблескивает в паре метров от наших ног. Мы с Люком лежим на разных полотенцах, но недалеко друг от друга. От Уиллоу и Брэтта, сидящих на своих полотенцах, нас отделяют несколько шезлонгов.

Я закрываю глаза и пытаюсь насладиться прикосновениями теплого ветерка к моей коже. Я говорю себе, что все в порядке и можно расслабиться, но мне сложно в это поверить, когда Люк настолько близко ко мне, что я могу почувствовать жар его тела. На нем нет ничего, кроме плавок, и при виде его груди я мысленно возвращаюсь на несколько месяцев, а потом и на несколько лет назад. К тому времени, когда он был моим. К тому времени, когда мне казалось, что он никогда не будет моим.

Удивительно, но сейчас мы как будто в какой-то степени вернулись в детство. В ту пору, когда единственной ниточкой, связывавшей нас, были его брат и мама. Когда я пыталась придумать поводы поговорить с ним, потому что не сомневалась: если я перестану постоянно напоминать о своем существовании, он вскоре обо мне забудет.

– Скажи, когда будешь готова заходить, – произносит Люк, кивая головой в сторону бассейна и возвращая меня к реальности. Я бросаю на него взгляд, но на нем черные очки и он смотрит куда-то в небо.

Я не отвечаю и через несколько мгновений он заговаривает снова.

– Я тебе звонил.

– Когда?

– Тем вечером. Ты спрашивала, видел ли я твои сообщения после того, как все случилось, – говорит он. – А ты видела, что я писал до этого?

У меня обрывается сердце. Я не могу поверить, что мы об этом говорим. Что он завел разговор о вечере, когда все изменилось.

– Только когда я вернулась домой несколько часов спустя.

Он кивает.

– А что? – спрашиваю я, но он не отвечает.

Может показаться, что Люк задал вопрос ни с того ни с сего, но я понимаю, что он до сих пор живет прошлым. Видит его во снах, снова и снова его переживает, хочет, чтобы оно вернулось, и в то же время мечтает, чтобы оно было так далеко от него, как только возможно. Я понимаю, что он до сих пор вспоминает тот вечер до мельчайших деталей, пытаясь понять, в какой именно момент все пошло наперекосяк. Я делала то же самое много месяцев подряд.

Если бы только в тот вечер я осталась дома.

Нет – если бы только я никогда не целовала Люка.

Если бы только я никогда не встретила Роуэна.

Если бы только я его остановила.

Если бы, если бы, если бы.

– Так, сони, подъем! – командует Уиллоу, подходя к нам. – Мы идем в бассейн. Хотите поиграть в волейбол?

– Давайте, – говорю я, пожалуй, слишком быстро вскакивая на ноги.

– Мы против вас? – уточняет она.

Позади меня встает Люк, сдвигает очки на голову и поправляет шорты.

– Не знаю, выдержат ли они нашу треш-болтовню, – говорит Брэтт, обнимая Уиллоу за талию, и она хихикает.

– Мы оба готовы на все ради победы. Практически на что угодно, – поясняет Уиллоу.

– Если вы пытаетесь нас запугать, у вас не получается, – сообщает им Люк и окунает в воду палец ноги.

Брэтт смеется.

– Почему мне кажется, что вот ты-то точно выдержишь нашу треш-болтовню?

– Эй, я тоже могу! – протестую я.

– Это правда так, – внезапно говорит Люк. – Можно подумать, что Джесси – хрупкая тихоня, но она не боится замарать руки.

Я кручу его слова в голове, пытаясь найти в них скрытый смысл. Когда мне это не удается, я говорю:

– Спасибо.

– Не за что.

В следующее мгновение его руки обхватывают мою талию, и вот я уже барахтаюсь в бассейне Уиллоу, отчаянно пытаясь остаться на плаву.

– Люк! – пищу я, от изумления растеряв все остальные слова. – Ты придурок! – кричу я, но потом вижу, как он хохочет, согнувшись пополам, и сама не могу сдержать улыбку.

– Какое у тебя было лицо… – выдавливает из себя Брэтт.

– Джесси, ты в порядке? – Уиллоу подходит к бассейну, пытаясь перекричать смех Люка и Брэтта.

– Относительно, – отзываюсь я, и мальчики еще сильнее покатываются со смеху.

– Ох, извини, пожалуйста, – говорит Уиллоу и сдвигается еще на шаг ближе к Брэтту. – Это так подло…

В этот момент она изо всех сил пихает Брэтта, и он плюхается в воду вниз животом, поднимая тучу брызг. Теперь я тоже не могу сдержать смех. Уиллоу выбрала идеальный момент.

– Я получила громадное удовольствие, – говорит она, тянется к Люку и дает ему «пять».

– Так вы это спланировали? – спрашиваю я.

– Ага, – ухмыляется Люк.

Он выглядит моложе и задорнее, словно это не он, а кто-то другой. Словно это Роуэн.

У меня обрывается сердце, но, прежде чем я успеваю подумать о чем-нибудь еще, Брэтт начинает кашлять и бить по воде руками в нескольких метрах от меня. Смех Люка и Уиллоу резко смолкает.

– Я… не умею… плавать… – выдавливает Брэтт между судорожными вдохами.

Люк и Уиллоу обмениваются взглядом.

– Ты серьезно, мужик? – спрашивает Люк.

– Брэтт, надеюсь, ты не притворяешься, – говорит Уиллоу.

Я чувствую, что пробил мой час, и восклицаю:

– Мне кажется, он не шутит!

Я плыву в сторону Брэтта.

Через долю секунды Люк и Уиллоу уже в бассейне. Люк дотрагивается до Брэтта в то же мгновение, что и я, но, когда он пытается вытащить того из воды, Брэтт наваливается на него и толкает вниз. Мне представляется идеальная возможность отомстить, поэтому, как только Брэтт отпускает Люка, я изо всех сил пихаю его обратно под воду.

Люку каким-то образом удается высвободиться из наших хваток. Он трясет мокрой головой и хохочет как ненормальный. За всю жизнь я слышала от него такой смех, наверное, раза три. В первый раз – очень давно, когда Сидни еще не приучили ходить в туалет на улице и она навалила кучу в кроссовку Ро. Когда Ро засунул туда ногу, то разразился тирадой, ни одно слово из которой не должно бы звучать из уст десятилетнего ребенка, и это было просто уморительно. Второй раз случился, когда Мэл водила нас троих в кино. А третий раз был со мной. Я рассмешила Люка так, что он хохотал всем своим существом.

Я просто стою и смотрю, смотрю, как он веселится, такой счастливый и беззаботный. Я всегда считала Люка серьезным и даже немного напыщенным, но только сейчас вспоминаю, что он был таким не всегда. Когда мы были младше, он иногда хихикал. А еще обожал розыгрыши и шутки, особенно когда их предметом становился его младший брат. Но когда его отец ушел из семьи, он сильно изменился и стал более исполнительным и практичным. Он сосредоточился на том, чтобы заботиться о маме и Ро, так что ему не хватало времени на друзей и веселье, а иногда и на учебу тоже. Он был счастлив, когда мы собирались вместе, – я чувствовала это всем сердцем. Но еще он постоянно боялся. Не мог не переживать за Мэл.

Приятно видеть его таким, каким он мог бы стать, если бы его не бросил отец, если бы не заболела его мама, если бы я не разрушила его жизнь.

Пока Брэтт обрызгивает Уиллоу водой, Люк подплывает ко мне. В его глазах по-прежнему сверкает веселый огонек.

– Тебе все это очень понравилось, да?

Я тяжело сглатываю. Мне хочется рассказать ему, как я рада видеть его счастливым. Как я по нему скучаю. Как сильно обо всем сожалею. Но вместо этого я улыбаюсь и говорю:

– Ну что тут скажешь? Карма – та еще стерва.

Следующие несколько мгновений мы держимся на плаву, неторопливо перебирая ногами, а потом он тянется ко мне и убирает за ухо прядь волос, налипшую мне на лоб.

– Спасибо, – выдыхаю я.

Он молча на меня смотрит.

Взгляд Люка притягивает меня как магнит. Его глаза скользят по моему лицу и застывают на губах.

Сначала я думаю, что Брэтт и Уиллоу заняты друг другом, поэтому ему необязательно так на меня смотреть.

Потом я думаю, что очень, очень сильно хочу его поцеловать.

И я это делаю.

Я подплываю к нему, обвиваю его шею руками и прижимаюсь к его рту. Он целует меня в ответ, раздвигая мои губы языком и проводя им по внутренней стороне моей нижней губы. Мы не отрываемся друг от друга, и нас постепенно относит к самому краю бассейна. Руки Люка скользят по обнаженной коже моей спины, живота и бедер, пока мои ладони сдавливают его грудь. Все это кажется знакомым, но вместе с тем совсем другим, и это внушает ужас – словно гуляешь по городу, в котором вырос, после того как по нему прокатилась война.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, Уиллоу и Брэтт перебрасываются надувным мячом и изо всех сил делают вид, что очень сосредоточены на этом занятии.

– Я все время забываю, что нам нужно чаще так делать, – говорит Люк хриплым голосом и кидает на них быстрый взгляд. – Думаю, они нам верят.

– Да, – шепчу я, чувствуя, что мои колени дрожат, как желе. – Думаю, верят.

12

ТОГДА

С того утра, когда я спала в постели Люка, прошло двадцать четыре часа, и теперь Мэл, лежавшая на своей огромной кровати, похлопала по одеялу рядом с собой, чтобы я к ней присоединилась. Мне на ум пришла еще не до конца оформившаяся шутка о том, что я совершаю вояж по спальням Коэнов, и я мысленно улыбнулась. Но тут Мэл поправила подушку за своей спиной, и я вернулась к действительности.

– Мне ужасно жаль, что тебе сегодня так плохо, – сказала я.

Теннисный турнир в Милфорде забрал у Мэл последние силы, но зато Роуэн на ее глазах победил в финале, поэтому она горячо заверяла нас, что ни секунды не жалеет о своем решении туда поехать.

Она слабо улыбнулась мне в ответ.

– Спасибо, Джесси, девочка моя. Зато у меня неплохая компания.

Я смотрела на Мэл, прислонившись к спинке кровати. Все в ней казалось усталым – от дыхания и кожи под глазами до голоса и интонаций, – но она, по всей видимости, считала, что признаться в этом будет равносильно капитуляции перед болезнью.

– Итак, – проговорила она. – Как у тебя дела с моим первенцем?

Я попыталась сдержать улыбку, и Мэл рассмеялась.

– Все настолько хорошо?

– Для тебя это странно? – спросила я, поворачиваясь к ней лицом.

– Хочешь, чтобы я была с тобой полностью откровенной? – уточнила она, и я кивнула. – Я ни капельки не удивлена. Я видела, что все к тому идет – причем с обеих сторон.

– С обеих сторон? – переспросила я.

Ладно, догадаться о моей влюбленности в Люка было легче легкого, но я не понимала, что могло навести Мэл на мысль о том, что ее сын испытывает чувства ко мне.

– Ты же знаешь, что я безнадежный романтик, поэтому было трудно устоять перед соблазном примерить на себя роль Купидона, – сказала она. – Но я изо всех сил пыталась сохранять нейтралитет, ни к чему вас не подталкивать и дать вам самим со всем разобраться… Для меня было – и до сих пор остается – важным только одно: чтобы вы были в безопасности и чтобы никто не пострадал.

Мы немного помолчали, и она добавила:

– Я рада, что ты счастлива.

– Я очень счастлива, – сказала я. – Но мне кажется, что мы так мало видимся.

Мэл фыркнула.

– Когда мы с Гэри начали встречаться, я как раз собиралась на год в Венгрию по программе обмена, а он только что поступил в медицинский институт в Мичигане. Тогда не существовало ни Фейстайма, ни вайфая. В нашем распоряжении были только почта и звонки за счет абонента из уродливых европейских телефонных будок. Вот это я называю мало видеться.

«И посмотри, что из этого вышло», – подумала я, но промолчала.

– Я хотела с тобой кое о чем поговорить, – вдруг сказала она.

– Давай.

– Я беспокоюсь о том, что будет с Люком и Роуэном, когда меня не станет. – Ее голос звучал мягко и печально в полутемной комнате. – И за тебя я тоже переживаю.

– Они будут в порядке, – сдавленно говорю я. – Мы будем в порядке.

Это была откровенная ложь. Как мы сможем выжить без советов Мэл, без ее тепла, выпечки и безоговорочной любви? Я опасалась, что знала ответ на этот вопрос: мы не сможем. Мне было страшно, что, если она перестанет нас поддерживать, мы сломаемся и рассыплемся на куски.

– Я беспокоюсь за Люка, – сказала Мэл.

– За Люка? – переспросила я. – Мне кажется, это с Ро в последнее время что-то творится.

– С ним всегда что-то творится, разве нет? – заговорщицки шепнула она, и мы обе рассмеялись. – Нет, за Ро я тоже переживаю, но Люк меня пугает. Он хранит чувства в себе и несет на плечах всю тяжесть мира, и я очень боюсь, что однажды он просто не выдержит. Ро – он действует не думая и совершает ошибки, но ты всегда понимаешь, что он чувствует. У него нет секретов.

Мне казалось, что все наоборот. По моему мнению, это Ро мог взорваться в любую минуту. Ро был склонен к тому, чтобы принимать неверные решения, встречаться не с теми девушками и в итоге потерять теннисную стипендию, ради которой он всю жизнь так много трудился. А Люк оставался… Люком. Спокойным, собранным, надежным. Конечно, он переживал за маму. Боялся ее потерять. Но он был сильным.

Я вдруг испугалась, осознав, что кто-то из нас ошибается. Либо была неправа Мэл, чьи глаза всегда подмечали больше деталей, чем мне казалось возможным, либо я знала Люка не так хорошо, как думала.

– Мне жаль, что они так отдалились от своего отца, – продолжала Мэл. – Видимо, это я совершила ошибку, когда позволила своим чувствам просочиться в их сердца. Когда остаешься одна, как-то забываешь, что твои дети тебе не друзья, не врачи и не психотерапевты. Они просто дети, у которых однажды сложится свое представление о мире, причем независимо от того, внесешь ли ты в него свой вклад.

Мне вспомнились слова Люка, сказанные им несколько недель назад по поводу того, как его мама переносила развод. Сейчас мне было неловко вспоминать, как я принялась защищать Мэл. Из-за своего слепого обожания я даже не допустила возможности, что Люк прав. А теперь ровным счетом то же самое говорила сама Мэл.

– Гэри приезжал к Люку на прошлой неделе, – сказала я, надеясь ее утешить. А потом запоздало задумалась: а рассказывал ли Люк об этом маме? Почему иногда я не могла просто держать рот на замке?

– Да, я знаю, – сказала Мэл к моему облегчению. – Но Люк ничего толком не рассказывает. Спрашиваешь его, как все прошло, а он отвечает: нормально. – Мэл вздохнула. – Готова поклясться, мне выдали такой болтливый рот в качестве компенсации за то, что у меня родятся двое сыновей, из которых и слова не выжмешь!

Я улыбнулась ей.

– Они тебя любят.

– Я знаю, – сказала она, и ее взгляд посерьезнел. – Я не могу попросить тебя о них позаботиться – это было бы слишком нечестно по отношению к тебе.

– Ты же сама знаешь, что я о них позабочусь, – пообещала ей я.

Она взяла мою руку в скользкие от пота ладони. Я испугалась, что, хотя она не подает виду, у нее высокая температура.

– Спасибо, – сказала она. – Но я попрошу тебя только об одном – о том же, о чем хочу попросить их. Чтобы вы трое всегда помнили, что вы семья. Они – твои люди.

Только когда на наши сжатые руки упала слеза, я поняла, что плачу.

– Не говори так. У тебя еще так много времени…

– Да, я знаю, – сказала она и погладила меня по руке, пытаясь утешить. – Я не говорю, что уйду сегодня или завтра. Но когда время настанет, я хочу, чтобы вы были рядом друг с другом.

Мое зрение окончательно затуманилось из-за слез, но я различила на щеке Мэл мокрый след. Или это был пот? Согласится ли она измерить температуру?

– Обещаешь? – спросила она, и я кивнула.

– Обещаю.

– Моя умница, – всхлипнула она.

Я сильнее прижала голову к ее груди, а она принялась гладить меня по волосам, как когда-то в детстве. Моя мама тоже иногда меня обнимала, но ее объятия были строго отмеренными и длились всего пару секунд, словно она хотела мне напомнить, что не может быть рядом со мной слишком долго. Она принадлежала чему-то более значительному и мощному, чем я.

– Мэл… – выпалила я, чтобы не успеть передумать. – Почему ты… Когда мы еще были детьми, почему ты выбрала меня?

Я привстала на локте, чтобы ее видеть.

– Ну, во-первых, это так мило, – улыбнулась Мэл, – что ты уже не считаешь себя ребенком.

Я закатила глаза, но улыбнулась в ответ.

– Во-вторых, я тебя не выбирала. – Она выделила это слово так, будто использовала его в кавычках. – Просто Ро был твоим партнером в смешанном разряде. А потом вы стали лучшими друзьями.

– Я знаю, но как ты поняла, что я нуждалась в… тебе?

Произнеся эти слова, я почувствовала, что краснею. Это была еще одна из немногих тем, которые мы с Мэл никогда не обсуждали. То, как она, можно сказать, меня удочерила, как приняла меня в свой дом. С моей точки зрения, это произошло в один миг. Сначала я не была частью семьи Коэн, а потом вдруг наступил день, когда я ею стала.

– Дело было в моей одежде? Или ты увидела, что папа понятия не имеет, как делать девчачьи прически?

Мэл рассмеялась.

– На самом деле ни то, ни другое.

В следующую секунду ее лицо посерьезнело.

– Я не знаю, о чем именно ты меня спрашиваешь, Джесси. Я отнеслась к тебе так же, как отнеслась бы к любому другу Ро или Люка. Просто ты с самого начала… вписалась в нашу семью.

– Не знаю, как это объяснить, – продолжила она. – Возможно, это была судьба, или предназначение, или что-то в таком духе. Механика этого процесса меня совершенно не заботила. Просто каждый раз, когда ты приходила к нам, мне казалось, что ты была здесь всегда. Понимаешь? И что ты навсегда с нами останешься.

Я кивнула, чувствуя, как мое сердце наполняет теплота.

Я навсегда останусь частью их семьи.

То, что она описывала, было очень похоже на мои собственные мысли и надежды: мне всегда хотелось, чтобы они чувствовали то же, что и я. Что мы одна семья.

– Люблю тебя, Джесси, девочка моя, – сказала Мэл и снова меня обняла.

– Я тоже тебя люблю.

Когда я сказала Мэл, что у нее горячий лоб, и спросила, не хочет ли она, чтобы я вызвала врача, она покачала головой и уверила меня, что ей просто нужно поспать.

Я вернулась домой и уже крепко спала, когда Ро позвонил и тихим, сдавленным голосом сказал, что Мэл в больнице.

СЕЙЧАС

Каждый раз, когда я прихожу к Мэл и нахожу ее в гостиной – такую маленькую, но живую, – я чувствую прилив облегчения. «Она все еще здесь», – шепчет тонкий голосок в моей голове, но какой-то другой очень-очень тихий голос, говорит мне, что это не совсем так. Она уже не та Мэл, которую я знала, и с каждым днем она все сильнее отдаляется от того человека, которым была, и становится кем-то совсем другим.

– Джесси, девочка моя, – говорит она, когда я захожу в гостиную, и меня накрывает чувство вины.

Хоть она и выглядит иначе, это не значит, что она больше не Мэл.

– Привет, – говорю я и обхожу диван, чтобы ее обнять. Пока я к ней иду, она набрасывает одеяло на стопку бумажек, лежащих у нее на коленях.

– Чем занимаешься? – спрашиваю я, пытаясь не подавать виду, что ее скрытность меня расстраивает. Раньше она ничего от меня не прятала.

– Да так, всякими пустяками, – уклончиво отвечает она. – Люк вышел на пробежку.

– Ничего страшного, – говорю я. – Я пришла к тебе.

Она улыбается.

– На самом деле я рада, что мы можем немного побыть наедине. Я хотела с тобой кое-что обсудить.

У меня замирает сердце.

Она знает.

Она знает, что мы с Люком притворяемся, что в душе он по-прежнему меня ненавидит, что в душе я по-прежнему ненавижу себя. Она знает, что я натворила.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Я до сих пор помню, как мы разговаривали у меня в спальне в прошлом году. Ты не забыла?

– Конечно, нет, – отвечаю я, не зная, радоваться ли тому, какой оборот принимает наша беседа.

Из того разговора я помню чувство, что Мэл любит меня. Ее слова о том, что я вписалась в их семью. Я помню, как они на несколько следующих недель наполнили меня уверенностью и смелостью. Мне хватило глупости поверить в то, что я не была бомбой замедленного действия, которой вот-вот предстояло взорвать всех, кого я любила.

– Я знаю, что потом вся наша жизнь взлетела на воздух, – говорит она, подбирая идеальную метафору. – Что тебе было слишком тяжело находиться рядом со мной и Люком, когда Ро не стало.

Я сглатываю комок. Значит, вот что она подумала? Что мне было слишком тяжело находиться рядом с ними?

– Я знаю, как сильно ты по нему скучаешь.

– Скучаю.

Стоит мне сказать одно это слово – после целого года молчания, когда я не могла говорить о Ро с самыми важными людьми, – тоска наваливается на меня и грозит раздавить. Я скучаю по Ро каждый день – вплоть до физической боли. Я скучаю по нашим собраниям в сарае и по пряткам в темноте. Я скучаю по тому, как он меня смешил и как расстраивал. Я скучаю по тому, как мы играли в паре, хотя мне никогда это не нравилось. Я скучаю по тому, как мы вместе ели булочки с корицей и как я гадала ему по руке, водя пальцами по мозолистой ладони.

Я скучаю по своему лучшему другу всем, что только есть внутри меня.

– Надеюсь, ты знаешь, что я тебя не виню, – говорит Мэл, и я на секунду думаю, что она не винит меня за произошедшее тем вечером, когда погиб Ро, а потом вспоминаю: она же ни о чем не знает.

Я тяжело сглатываю.

– За что?

– За то, что ты все это время к нам не приходила. Я так рада, что вы с Люком нашли способ жить дальше.

Я не могу подобрать слова и просто киваю.

– Я по-прежнему не прошу тебя о нем позаботиться, потому что он большой мальчик. Может сам за собой приглядеть, – продолжает она. – Конечно, не то чтобы кому-то было нужно мое разрешение, но можешь, пожалуйста, напоминать ему, что он имеет право быть счастливым?

– Как? – спрашиваю я.

Мэл прищуривается.

– Я, конечно, тебя люблю, но не собираюсь обсуждать с тобой способы, которыми ты можешь осчастливить моего первенца.

Я смущенно смеюсь. По крайней мере, она не разгадала наш обман.

– И, кстати, ты тоже имеешь право быть счастливой, – добавляет она.

Я опускаю взгляд.

– Спасибо, Мэл.

– Не надо мне тут этих «спасибо, Мэл»! – твердо говорит она. – Я серьезно.

Она смотрит мне прямо в глаза.

– Нам с тобой повезло, что мы обе довольно рано встретили своих людей. Конечно, дерьмо тоже случается. Гэри оказался мерзким обманщиком, но все-таки благодаря ему я обрела по-настоящему своих людей – моих мальчиков. – У нее срывается голос. – Наоми – тоже мой человек, до мозга костей.

Я смеюсь.

– А мы с Люком и Ро всегда были твоими людьми. И навсегда ими останемся. Вы – моя большая сумасшедшая, разношерстная семья.

Она шутит, но я вспоминаю то, что несколько недель назад рассказала мне мама. Как ее семья отказалась общаться с папой из-за цвета его кожи. Если Мэл, Наоми, Ро, Люк и я смогли создать наш маленький союз, несмотря на все свои различия, как же печально то, что мои бабушка и дедушка предпочли потерять свою единственную дочь, только бы не принимать в семью человека, которого она полюбила.

– Ты знала, что мамины родители перестали с ней разговаривать, потому что папа темнокожий?

– Нет, – отвечает она. – Откуда ты это знаешь?

Я пересказываю ей все, что сказала мне мама, и добавляю, что этот факт делает нашу историю еще более значимой.

– Нашу историю, – задумчиво повторяет Мэл. – Мне нравится, как это звучит. И, знаешь, необязательно, чтобы у нее был аккуратно прилизанный финал… Черт, я так хотела стать противной старухой, которая вечно всем недовольна!

– Как Наоми? – интересуюсь я, хотя в моих глазах стоят слезы.

Мэл откидывает голову назад и начинает хохотать так же, как Люк на днях хохотал в бассейне, – всем, что осталось от ее тела.

– Я обязательно передам ей, что ты сказала.

– Пожалуйста, не надо, – говорю я, и в моих словах только доля шутки.

– В общем, – продолжает Мэл. – Я забыла, к чему я это все говорила. Просто еще немного – и от нас останетесь только вы с Люком. Любите друг друга изо всех сил, хорошо?

Я растерянно мигаю. Как мне сказать ей, что между нами с Люком уже не осталось никакой любви? Что я разрушила все шансы на то, что мы проживем жизнь вместе, и уничтожила все нити, которые связывали нас и делали его «моим человеком». Как показать ей, что все это время она ошибалась насчет меня? Что на самом деле я никогда не могла вписаться в их семью, потому что во мне слишком много острых углов и неправильных линий. Мне не найти свое место в мире.

– Господи, такое ощущение, что я нахожусь в каком-то бесконечном прощальном туре, – вздыхает Мэл, откидывая голову на спинку дивана. – Как какой-нибудь старый рок-певец, чьи песни вызывают в тебе чувство ностальгии. Когда он объявляет о своем уходе в первый раз, ты грустишь. Но проходит время, а он все еще выступает. Потом еще немного, а он все еще…

– Мэл, – перебиваю ее я. – Я рада, что ты все еще здесь.

Чувство вины снова накрывает меня, когда я вспоминаю, о чем думала, когда сюда заходила. Что Мэл уже не та, что была раньше. Я ошибалась – она не изменилась ни в одном отношении, которое только имеет значение. Она все та же жизнерадостная, смешная, красивая Мэл, и Большое Зло никогда не сможет у нее это отнять.

Я не могу поверить, что так долго ее избегала. Просто не могу… А что, если бы однажды я открыла некрологи и увидела там ее имя? Я бы никогда себя не простила. Никогда.

Я по-прежнему не могу простить себя за все то, что уничтожила, но я помню мамины слова: по крайней мере, сейчас я здесь. По крайней мере, у меня есть шанс снова видеться с Мэл. Сначала замысел Люка казался мне абсурдным, но теперь я рада, что на него согласилась.

Он снова свел нас троих вместе – пусть только внешне – в самый последний раз.

– Я сегодня хорошо себя чувствую, – внезапно говорит Мэл.

– Правда?

Она кивает.

– Знаешь, чего мне хочется? Послушать немного классики.

Я широко ей улыбаюсь. Сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз сидели, ничего не делая, и слушали ее любимый джаз. Билли Холидей и Эллу Фицджеральд. Дюка Эллингтона и Луи Армстронга.

Хотя многое из нашей избранной музыки есть у меня на телефоне, я подхожу к старому CD-проигрывателю и включаю его.

Но я не успеваю сесть, когда Мэл протягивает ко мне руки. Я не могу понять, чего она хочет.

– Помоги мне встать! – восклицает она, перекрикивая песню «Bugle Call Rag».

– Подожди, но… – я паникую, когда она пытается опереться на меня.

– Не станцевать под эту песню – преступление, – говорит она, приподнимаясь на слабых руках.

Одеяло спадает с ее колен, а вместе с ним и бумаги, которые она от меня прятала. Я хватаю ее за запястье, помогая удержаться на ногах, а потом наклоняюсь, чтобы подобрать то, что она уронила.

Я не хочу лезть в ее личные дела, но любопытство берет надо мной верх, и я бросаю взгляд на верхний лист.

Надпись на нем сделана таким неровным почерком, что ее трудно прочитать: «Цитата из Псалма 23 – слишком банально?»

Я кладу бумаги на диван, встаю и протягиваю Мэл вторую руку.

– Ты уверена, что стоит это делать? – спрашиваю я, видя, как тяжело она дышит. Кажется, вся ее энергия ушла на то, чтобы встать.

– Я не сломаюсь, – говорит она таким голосом, как будто это вот-вот произойдет.

Я беру ее за руки, и мы начинаем крутить бедрами, трясти плечами и строить друг другу рожицы. Мои мысли возвращаются к бумагам, которые я увидела. Они могут означать только одно: Мэл планирует свои похороны. Мне хочется свернуться в клубок и зарыдать, но Мэл на меня рассчитывает, поэтому я танцую и смеюсь, как будто в моей жизни нет никаких забот.

Песня не успевает закончиться, когда Мэл виновато качает головой, и я понимаю, что ей нужно сесть. Я помогаю ей опуститься на диван, когда замечаю, что в дверях стоит Люк. Его футболка промокла от пота, и он смотрит на меня круглыми глазами.

– Сто лет так не веселилась, – смеется Мэл.

Я накрываю ее ноги одеялом и сажусь рядом с ней, все это время чувствуя на себе взгляд Люка.

– Привет, мам, – говорит он, заходя в комнату.

Они пару минут болтают на разные темы. Я почти уверена, что мне не кажется: взгляд Люка то и дело возвращается ко мне.

Вскоре я встаю и начинаю прощаться.

– Я провожу тебя, – говорит Люк. – Мам, я скоро вернусь.

Мы выходим из дома и направляемся к моей машине в полной тишине. Наконец я не выдерживаю и выпаливаю:

– Она сказала, что хочет потанцевать. Это была не моя идея.

– Что? – рассеянно переспрашивает меня он.

– Она сказала, что не станцевать под ту песню – преступление.

– Не надо, – качает головой Люк. – Ты не обязана ничего объяснять.

– А.

Я ожидала от него любого ответа, кроме такого.

– Послушай, – говорит он, потирая затылок. – Единственное, в чем я никогда не сомневался, так это в том, как сильно ты ее любишь. Ни разу в жизни.

Произнеся последнее слово, он смотрит мне в глаза, и мне кажется, что я тону в их омуте.

– Хорошо. Я… никогда осознанно не причинила бы ей вреда.

– Я знаю, – говорит он.

Я сажусь в машину, и Люк отходит назад, чтобы я могла тронуться с места. По пути домой в моих ушах снова звучат его слова: «единственное, в чем я никогда не сомневался».

Я рада, что он это знает, но его слова подтверждают то, что он за все лето так и не сказал вслух: он сомневается во всем остальном, что было между нами.

13

ТОГДА

– Как ты можешь просить меня остаться в общежитии? Она попала в больницу! – сказал Люк в телефон, и я представила, как он проводит рукой по волосам, оттягивая их назад. Он с детства делал так, когда из-за чего-то нервничал. – Я буду у вас через шесть часов. Даже через пять, если смогу ехать побыстрее.

– Да, но доктор сказал, что температура спадает и, возможно, Мэл уже завтра отпустят домой, – проговорила я. – К тому же у тебя впереди три промежуточных экзамена.

– К черту экзамены, – сказал он. Мне было непривычно слышать в его голосе такие мрачные оттенки.

– Люк… – со вздохом начала я.

– Не нужно было уезжать, – сказал он. – Я знал, что не нужно этого делать, но она клялась, что все будет хорошо. И рассказывала мне всякую ерунду про то, как ей хочется видеть, что я живу своей жизнью. Как она хочет убедиться, что я буду в порядке.

Я молчала, давая ему возможность выплеснуть эмоции, но ему хватило всего одной минуты.

– Обещаю, что позвоню тебе, если что-то изменится, – сказала я.

– Даже если ее состояние ухудшится?

– Даже в этом случае, – пообещала я.

В итоге Мэл провела в больнице две ночи. Лечение ослабило ее иммунную систему, и она поймала какой-то вирус, но, когда в среду Наоми привезла ее домой, на ее щеках уже начал появляться хоть какой-то румянец.

Мы с Ро сидели в его спальне, пока Мэл отдыхала в комнате напротив, готовые в любой момент примчаться к ней. Ро притворялся, что играет в компьютерную игру, а я делала вид, что пишу домашнее задание по истории.

– Как думаешь, кому достанется дом, когда ее не станет? – ни с того ни с сего спросил Ро.

– Не говори так! – вспылила я.

– Не говорить правду?

– Мы не знаем, как все сложится. Может быть, она… – Поправится? Проживет дольше, чем остальные пациенты с таким диагнозом? – Возможно, у нее еще много времени.

Ро пробормотал что-то нечленораздельное и вернулся к игре.

– Думаю, она оставит дом Люку, – проговорил он некоторое время спустя. – Он же у нас старший, ответственный брат. Все козыри у него.

Я тяжело сглотнула. Мне не хотелось думать о том, кому отойдет имущество Мэл, но, когда Ро находился в таком настроении, лучше было дать ему выговориться.

– Я, наверное, получу машину или что-нибудь такое. Тебе она отдаст всю свою коллекцию дисков.

– Давай сменим тему?

Я не могла заставить себя продолжать этот разговор.

Ро окинул меня взглядом, а потом, к моему счастью, вернулся к игре.

Сосредоточиться на истории не получалось, поэтому я начала глазеть на выстроенные в ряд кубки, которые занимали бо́льшую часть места на его полке. Там, где у нормальных людей (например, у меня, у Люка и практически у всех моих знакомых) стояли книги, Роуэн хранил коллекцию серебряных трофеев, свидетельствовавших о его невероятных успехах в той сфере, которую он любил больше всего на свете. Я думала, что иметь столько вещественных доказательств своего таланта должно быть очень приятно. Хотя сам Ро, конечно, всегда говорил, что недостаточно хорош. Он постоянно повторял, что ему есть над чем работать, что удар справа может быть сильнее, укороченный – точнее, а подача – быстрее. Но все-таки даже он сам понимал, что он чертовски хороший теннисист.

– Я в последнее время много разговариваю с папой, – промямлил он, не отрываясь от экрана.

– О чем?

В отличие от Люка, он не презирал отца, но в то же время не предпринимал особых попыток наладить с ним контакт. На самом деле, сколько я его помнила, он относился к отцу с полным равнодушием. Если существовало выражение «сын своей матери», оно полностью относилось к Роуэну. Так было всегда.

– По ночам у меня немеет локоть, – сказал он. – И мне капец как больно что-то держать в этой руке. Даже стакан воды.

У меня округлились глаза.

– Ты сказал тренеру?

– Нет. Ты считаешь меня идиотом?

– А Мэл?

– Нет, – сказал он. – И ты не смей говорить.

– Но, Ро, вдруг это что-то серьезное?

– Все нормально, – отмахнулся Ро. – Наверное, я просто слишком много тренировался. Сделаю перерыв.

– Что сказал твой папа?

Ро пожал плечами.

– Хотел отправить меня к какому-то хирургу-ортопеду, но я отказался.

Иногда Роуэн страшно меня бесил.

– Но почему?

– Потому что, если я обращусь к врачу, это будет серьезно и мне придется сказать тренеру. Тогда в следующем месяце я не смогу поехать во Флориду и сыграть на последнем турнире сезона. А потом руководству Иллинойского университета сообщат, что им может прийти подпорченный товар.

– Подпорченный товар? – переспросила я, не веря своим ушам. – Травмы ведь проходят!

– Именно. Поэтому не нужно никого с этим напрягать.

Я вздохнула.

– Я волнуюсь, как бы тебе не стало хуже.

– Не станет, – проговорил он. – Папа сказал делать холодные компрессы и пить противовоспалительные. А дальше посмотрим.

Он помолчал секунду, а потом добавил:

– Возможно, когда все закончится, я перееду к ним с Ванессой.

Мы снова вернулись к разговору о смерти Мэл. Меня страшно расстраивало то, как эта тема нависла над нами, словно облако зловонного дыма.

– Ты думаешь, он не даст тебе доучиться здесь?

Мне никогда раньше не приходила в голову эта мысль. Если Мэл не доживет до мая, Ро придется менять школу в середине учебного года.

– И где я буду жить? – фыркнул он. – У тебя, что ли?

– Почему бы и нет, – сказала я, но мы оба знали, что это не вариант.

С самого начала нашей дружбы все важные события всегда происходили в доме Коэнов. Мы играли у Роуэна, ели у Роуэна и спали у Роуэна. А к моему дому мы относились как к яме, наполненной темной энергией. Меня ранила мысль о том, что я никогда не смогу отплатить Ро тем же, что его семья дала мне. Я никогда не смогу его приютить и о нем позаботиться.

– Это же всего на пару месяцев, – сказала я, пытаясь успокоить нас обоих.

– Может, получится пожить у Эрика, – проговорил Ро, и мне показалось, что в его голосе прозвучал намек на надежду. Я очень надеялась, что так оно и было. – Его сестрички выглядят просто охрененно, так что это годный вариант во всех смыслах.

Я бросила в него ручкой. Прежде чем упасть на пол, она с глухим щелчком отскочила от его виска. Я ощутила мрачное удовлетворение.

– Хороший бросок, – хмыкнул Ро.

– Я старалась, – ухмыльнулась я. – И что, ты собираешься встречаться и с Кэсси Клэрберн, и с сестрами Эрика? Он тебя убьет.

Ро самодовольно улыбнулся.

– Он уже привык, что ему достаются мои бывшие.

– Фу, – поморщилась я.

– Я говорил про Кэсси, а не про его сестер! Что за фигня творится у тебя в голове?

Но он по-прежнему улыбался.

– Кэсси – не вещь, чтобы ему «доставаться», – произнесла я и сама поняла, что говорю, как его мама. – Но, видимо, мы все живем в мире Роуэна Коэна, и с этим ничего не поделать.

– Ни фига подобного, – сказал Ро. – Мы все живем в мире Люка Коэна, и с этим ничего не поделать.

Я нахмурилась.

– При чем тут вообще Люк?

– Просто говорю, как есть, – ответил Ро, возвращаясь к игре.

Я закатила глаза. Я слишком устала, чтобы пытаться понять, за что Ро злится на брата в этот раз. Ро всегда завидовал Люку, и у него были на то основания, поскольку его старший брат с кажущейся легкостью получал оценки, о которых Ро мог только мечтать. Но с другой стороны, трофеи на полке являлись очевидным подтверждением того, что Ро мог похвастаться успехами в других областях. Насколько я знала, на корте у Ро за всю жизнь не было ни одного неудачного дня. В этой ситуации присутствовала определенная доля иронии: хоть каждый из братьев считал, что второму живется не в пример легче, чем ему, я отчетливо видела, как усердно они оба работают над тем, что любят. Конечно, они оба родились одаренными, но при этом они много старались, чтобы развивать свои таланты. Почему они сами не могли это признать? И почему за последние несколько месяцев пропасть между ними стала еще шире, чем раньше?

СЕЙЧАС

– Ты задаешь мне вопросы, на которые я не могу ответить, – упорно повторяет Эрни, откинувшись на спинку кресла-качалки.

– Вы попросили меня записывать в кроссворд ответы!

– Да, но я думал, что ты будешь сначала придумывать ответы, а потом уже их записывать, – говорит он.

– Эрни, – вздыхаю я.

– Джессика, – отзывается он.

– Меня зовут не Джессика, я же вам говорила. – Я вспоминаю, как мы с мамой разговаривали про мое имя. – Хоть меня и могли так назвать.

– Хмм, – протягивает он. – Никогда раньше не встречал девушек, которых звали бы просто Джесси.

– Я единственная в своем роде, – подмигиваю ему я.

Он фыркает.

– Тебе просто повезло, что ты не знакома с моей внучкой. Она обожает добавлять суффиксы к именам. У нее ты превратилась бы в Джесситтифер. Или Джессикьюлз.

Я смеюсь.

– Ладно, оставим кроссворд в покое. Давайте сегодня сходим погулять?

– Если ты считаешь, что за свои восемьдесят с лишним лет я недостаточно настрадался, тогда да, конечно, пойдем гулять.

– Отлично, – говорю я и хлопаю в ладоши. – Погода сегодня чудесная.

Эрни фыркает, а я иду за его ботинками. Он наклоняется вперед и пытается надеть их дрожащими руками. Я не предлагаю помощь, потому что знаю, что он любит справляться с этой задачей сам. Я приношу ему ходунки, он встает, опираясь на них, и идет за мной к двери.

Проходя по коридору, мы встречаем нескольких других постояльцев и пару медсестер. Все они радостно нас приветствуют, кроме одной низенькой седой старушки, которая буравит Эрни взглядом, открывая соседнюю дверь.

– Это Кларисса, – шепчет Эрни, когда она скрывается в своей квартирке и захлопывает за собой дверь. – Без сомнения, сущий ангел на земле.

– Я бы тоже на вас сердилась, если бы вы всю ночь не давали мне спать, стуча по стене теннисным мячом, – говорю я, и он оглушительно хохочет. Мне начинает казаться, что своими словами я только его поощряю.

Мы гуляем по саду, а потом присаживаемся на скамейку под раскидистым деревом.

– Видите, как хорошо? Разве не стоит чуть пройтись ради свежего воздуха и солнышка?

– Пфф. Не думаю, что на прошлой неделе нам завезли новое солнце. А старое я и так уже видел, – ворчит он.

Следующие несколько минут Эрни молчит, и я даю ему насладиться тишиной.

Наконец я спрашиваю:

– О чем думаете?

– Пытаюсь придумать, как убедить внуков прислать нам такую пукающую штуку на пульте управления, – отвечает он. – Мне кажется, Клариссе понравится, если я включу ее за обедом.

Я качаю головой.

– Оставьте бедняжку в покое.

Эрни улыбается.

– Так когда ты уйдешь?

– Уйду? – переспрашиваю я. – У нас с вами еще целый час!

– Нет. Я имею в виду насовсем.

Я прищуриваюсь.

– Еще очень не скоро.

Он знаком просит меня помочь, и я подтягиваю ходунки поближе к нему, чтобы он мог опереться на них и встать.

– Если бы я не так хорошо вас знала, то подумала бы, что вы хотите от меня избавиться.

– Просто мне больно видеть, как молодая девушка, у которой столько всего впереди, откладывает жизнь на потом, чтобы возиться с таким старым хрычом, как я. В наши дни молодежь, что ли, больше не учится в институтах?

– Некоторые учатся.

– А ты?

– Может, в следующем году.

– Ты разве не закончила школу? Почему не уезжаешь сейчас?

– Я не готова, – говорю я. – Не знаю, кем хочу быть.

– Что за ерунда! Никто не становится тем, кем хочет быть, – отмахивается он от моих слов. – Ты просто приезжаешь в институт, пытаешься не ударить в грязь лицом и надеешься, что никто ничего не заметит.

«А что, если ты уже ударил в грязь лицом?» – хочется спросить мне. Что если ты еще стоишь на домашней базе, но уже потерял все шансы на победу? Что тогда?

– Из тебя получилась бы хорошая медсестра, – говорит он. – Но я бы на твоем месте не выбирал профессию, в которой нужно часто пользоваться словами. С кроссвордом ты потерпела полное фиаско.

Я приоткрываю дверь и жду, пока он зайдет в здание.

– Моей задачей было записывать то, что вы мне скажете!

– Кроссворды решаются не так, – заявляет Эрни, и я закатываю глаза.

– Ты только не жди слишком долго, – говорит он, когда мы поворачиваем по коридору к его квартирке. – Пока решаешь, кем ты хочешь быть – или что за ерунду ты там болтала. – Восемьдесят лет пролетают как одно мгновенье, – продолжает он. – Кроме тех дней, когда ты мучаешься от геморроя. Тогда время тянется, словно ты наблюдаешь, как застывает чертов цемент.

Я хихикаю.

– Надеюсь никогда не узнать это на собственном опыте.

– Я бы не пожелал такого и злейшему врагу. Даже моему невезучему братцу, сукиному сыну Гарету Ричарду Соломону Четвертому.

Мы начинаем обсуждать то, что в субботу днем Эрни и еще нескольких постояльцев повезут в кино, поэтому у меня будет выходной.

Остаток вечера, пока я помогаю в теннисном клубе, и на следующий день, когда я работаю в лагере, в моей голове крутятся слова Эрни. «Ты только не жди слишком долго».

«Восемьдесят лет пролетают как одно мгновенье».

А некоторым людям не отмерено и восьмидесяти лет. Или даже пятидесяти. Или восемнадцати.

Но что, если ты чудовищно облажался и вселенная продолжает тебя наказывать? Что, если в основании твоей души скрывается червоточина, которая отгоняет от тебя людей и ранит тех, кто все же остается? Есть ли смысл пытаться что-то изменить или лучше скрыться в своей норе и ждать, пока мир не забудет, кем ты являешься? Пока ты сам не забудешь, кем являешься?

Я так сосредоточена на этих мыслях, что возвращаюсь к реальности только тогда, когда все успело пойти наперекосяк и с этим уже невозможно ничего сделать.

– Я думаю, утро субботы – самое то, – говорил Уиллоу. – Брэтт заедет за вами, а потом, по пути из города, мы завернем куда-нибудь, чтобы купить кофе. Если без кровати я еще как-нибудь продержусь, то от кофе не откажусь ни за что!

– Без кровати? – переспрашиваю я.

Сегодня мы дежурим по столовой, поэтому ходим по ней кругами, приглядывая за пятьюдесятью с лишним детьми.

– Знаю-знаю. Ты сейчас скажешь, что у нас будут спальные мешки, но спальный мешок и кровать – это не одно и то же! – восклицает Уиллоу.

Я уже вообще ничего не понимаю.

– Зачем тебе спальные мешки?

– Для поездки на природу! Я так и знала, что ты меня не слушаешь, – говорит она. – Где бродят твои мысли?

В прошлом.

Они всегда возвращаются в один и тот же вечер.

– А кто собирается на природу?

Уиллоу резко останавливается и упирает руки в бедра.

– Ты что, серьезно?

– Прости, пожалуйста. Я сегодня весь день выпадаю из реальности.

– Да уж, я заметила, – говорит она. – На природу собираемся мы вчетвером. Ты, я, Люк и Брэтт.

Если бы она не выглядела совершенно серьезной, я бы тут же рассмеялась.

– Эээ, а почему ты так думаешь?

– Потому что Люк сказал Брэтту, что ты поедешь. А еще потому что я рассказываю тебе об этом весь день, а ты только киваешь и поддакиваешь. Ты же не собираешься отказаться от поездки?

– Я на нее и не соглашалась, Уиллз, – говорю я. – С какой радости ты собралась на природу?

– Хочу снять видео. Что-то вроде «Блоггерша идет в лес».

Я с трудом сдерживаю улыбку.

– Звучит… интересно.

– За эту тему проголосовали мои подписчики. Если честно, я немного в ужасе. Ты же знаешь Брэтта: он весь из себя мачо, любитель природы и все такое. Если ты с нами не поедешь, я не уверена, что вернусь в город живой!

– Слушай, пусть он мачо и любитель природы, но это же не значит, что он закопает в лесу твой труп. Ты только подумай – выходные вдали от цивилизации лишь для вас двоих? Это так романтично.

Уиллоу бросает на меня строгий взгляд.

– Если это так романтично, почему ты пытаешься отвертеться?

– Уиллоу, я не могу, – твердо говорю я.

– По причине?.. – настаивает Уиллоу.

– По причине того, что… – Я отчаянно пытаюсь придумать отмазку. Из-за того, что Эрни собирается в кино, в эту субботу я даже не работаю. – Я не езжу на природу. К тому же! В субботу утром я помогаю в клубе.

– Мы можем выехать попозже. Или я просто поговорю с папочкой. Я запросто смогу его убедить.

Черт, она права. Отец Уиллоу – хозяин клуба «Выигрыш».

– Уиллоу… – начинаю я.

– Пожалуйста. Я буду любить тебя до конца жизни. – Она невинно хлопает ресницами. – К тому же, если ты не хочешь ехать, тебе нужно обсудить это со своим парнем, потому что он уже сказал, что ты в деле.

– Хорошо, так я и поступлю. Поговорю с ним.

– Вперед, – говорит Уиллоу.

Подъезжая к дому Коэнов, чтобы поужинать с Мэл и Люком, я планирую сразу все ему высказать. Но когда он открывает дверь, оказывается, что он разговаривает с кем-то по телефону.

Сегодня Мэл в своей комнате. Она сидит на коляске и пытается написать что-то на обрывке бумаги, но судя по всему, у нее с трудом получается даже удерживать ручку в пальцах.

– Мне помочь тебе что-то написать? – спрашиваю я.

– Да нет, не нужно. Все хорошо, – говорит она, улыбаясь мне, и роняет ручку на колени. – Люк говорит, вы собираетесь на природу?

– Может, он и собирается. Я – нет.

Тонкая бровь Мэл взлетает вверх.

– Почему это?

– Потому что он согласился за нас двоих, при этом не спросив меня. А в субботу я занята.

Мэл шутливо цокает языком.

– А я думала, я воспитала его достаточно хорошо, чтобы он так не поступал!

– Как не поступал? – уточняет Люк, заходя в комнату.

Сегодня на мне блузка, спадающая с плеча, и когда Люк, наклонившись, целует меня в него, я лишаюсь дара речи.

– Что я сделал на этот раз?

Хотя я по-прежнему ощущаю прикосновение губ Люка к своей коже, я складываю руки на груди.

– Зачем ты сказал Уиллоу и Брэтту, что мы поедем с ними на природу?

– А… ты про это, – говорит он.

– Да, про это. – Я присаживаюсь на краешек кровати Мэл. – Я думала, мы договорились, что не ты тут главный.

Хотя мы всегда притворяемся счастливыми при его матери, сейчас я так зла, что не могу сдержаться. К тому же счастливые парочки все время ссорятся.

Люк удивленно поднимает брови, но его глаза озорно поблескивают, как будто он наслаждается происходящим.

– Ты считаешь, что это весело?

– Ты чертовски красивая, когда злишься, – говорит он, и у меня перехватывает дыхание. Мне кажется или ему все лучше и лучше удается притворяться влюбленным? Сейчас он почти… почти похож на моего Люка – на того человека, которого я знала раньше.

– Как я могу возместить ущерб? – спрашивает он, все еще глядя на меня так, словно он едва сдерживает смех.

– Скажи им, что мы не поедем. По субботам я помогаю в клубе. Кроме того, нам не стоит оставлять Мэл од…

– Нет уж, черта с два! – восклицает Мэл. – Я не позволю вам использовать меня в качестве отмазки.

– Мы не используем тебя, – быстро исправляюсь я.

– Если честно, вы двое немного меня достали. Все время кружитесь рядом, как эти противные мелкие мошки.

– Дрозофилы? – не веря своим ушам, спрашиваю я.

– Именно! – подтверждает она. – Покоя мне не даете.

Ее слова искренне меня расстраивают, и, судя по лицу Люка, его тоже.

– Мы слишком много времени проводим с тобой? – спрашиваю я.

– Много до неприличия, – кивает она. – Люк, в последний раз ты мне так надоедал, когда тебе было два годика и ты таскался за мной повсюду, даже в туалет. Я переживу без вас одну ночь. Если вы так волнуетесь, со мной может переночевать Наоми.

Люк глядит на нее, прищурившись.

– Ты все это говоришь, только чтобы мы уехали?

– Да, – говорит Мэл. – Я все это говорю, только чтобы вы уехали. У меня нет буквально ни минуты на себя.

– В твоем распоряжении весь день, пока я на работе, – напоминает ей Люк, и его голос все еще звучит немного обиженно.

– Но в это время здесь торчит Мэрилин, и если честно, это очень утомляет.

– Мы просто за тебя беспокоимся, – ласково говорю я, прикасаясь к ее руке.

– Я знаю, и храни вас за это Бог. Но если вы не отправитесь в эту поездку, я пойду и брошусь под какое-нибудь транспортное средство.

– Мам… – начинает Люк.

– Я знаю, что не могу ходить, – сообщает нам Мэл. – Но, если вы меня вынудите, я могу подойти к этому вопросу творчески.

Я смотрю на Люка и понимаю, что мы проиграли. Раз Мэл этого захотела, мы с ним едем на природу.

14

ТОГДА

– С каких пор Мэл стала такой бессовестной интриганкой? – спросила я у Люка, играя с прядью его волос.

Спинка водительского сиденья была наклонена назад до упора, и я сидела на коленях у Люка, обхватив его ногами с двух сторон. Мы впервые находились в… настолько ограниченном пространстве, и каждый участок моего тела кричал об этом. С Люком, по всей видимости, происходило то же самое.

– Скажи? – подтвердил Люк, уткнувшись лицом в мою шею. – Она считает, что, если попросит меня заехать за пончиками по пути в город…

– А меня заскочить за ними по дороге к ней, – продолжила я, – то ей удастся получить двойную порцию пончиков. Только вот, сюрприз, мы с тобой общаемся!

– Но теперь ей придется дожидаться пончиков и думать о своем поведении. Мы об этом позаботимся, – сказал он.

– Ага, – согласилась я, хотя, если честно, все то время, что мы сидели в машине напротив моего дома, мы скорее не наказывали Мэл, а вознаграждали себя за ту неделю, что не видели друг друга. На этих выходных Люк приехал в основном за тем, чтобы провести время с Мэл, вернувшейся из больницы. Он написал все промежуточные экзамены и сел за руль сразу после занятий.

Хоть сейчас был уже двенадцатый час, в первую очередь Люк заехал ко мне.

Подняв голову от моей шеи, он посмотрел на меня долгим взглядом, и я прикоснулась к его губам. Сначала наш поцелуй был легким и нежным, но шли секунды, и он становился все более настойчивым. Я перебирала волосы Люка, сильнее прижимаясь к нему всем телом, а его пальцы залезли под мою футболку, обжигая кожу спины и бедер.

Оторвавшись от его губ, я выдохнула:

– Ты уже когда-нибудь… – мой голос осекся, но я знала, что Люк меня понял.

– Нет, – ответил он, преследуя мои губы своими. – Но я делал всякие другие штуки.

Я тут же напряглась, но попыталась не подавать вида.

– С кем?

Он отнял губы от моего рта и посмотрел на меня полуприкрытыми глазами.

– Ты правда хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос?

– Наверняка с той девчонкой Меридит, которая была твоей напарницей по лабораторной? – настаивала я.

– Джесс, – проговорил Люк с еле заметным вздохом, но даже в темноте было видно, что он краснеет.

Низенькая, рыжеволосая, напоминающая пикси Меридит приходила к Коэнам не реже раза в неделю, когда Люк был в одиннадцатом классе, а мы с Ров десятом, якобы для того, чтобы вместе с ним работать над «лабораторной по биологии». Иногда Люк ходил заниматься к ней домой. У нее была идеально чистая кожа, она заявляла, что никогда не носила брекеты, и называла себя полувегетарианкой. Кроме того, она всегда была со всеми очень мила, чем и навлекла на себя мои подозрения.

– А ты? – спросил Люк.

Он прокладывал дорожку из поцелуев по моей шее и, минуя ключицу, приближался к округлости груди.

– Ты мой первый парень, так что, очевидно, нет, – ответила я, еще не до конца оправившись от истории с Меридит.

– Совершенно не очевидно, когда ты так восхитительно выглядишь…

Я изо всех сил пыталась поддерживать свое раздражение на должном уровне – как Люк посмел делать всякие штуки не со мной! Да еще и с полувегетарианкой! – но он очень сильно усложнял мне задачу.

– Перестань, – сказала я.

– Это правда.

– Ну что ж, – добавил он, целуя меня в то место, где ключица переходила в плечо, – мы будем двигаться медленно, чтобы прочувствовать каждый момент.

Я поудобнее устроилась на его коленях, и он тут же сделал резкий вдох.

– Медленно? – переспросила я. – Ты уверен, что этого хочешь?

На самом деле мне безумно нравилось, что я оказываю на него такое действие. А еще больше – что его тело так быстро его предало. Поэтому я поелозила на его коленях еще раз.

– Ты в курсе, что ты чудовище? – проговорил он, на секунду откинув голову на спинку сиденья, но при этом улыбаясь до ушей. – Но я сам позабочусь… на этот счет. Тебя же сейчас должно волновать совсем другое.

– Что, например? – уточнила я.

Он наклонился ко мне, словно хотел поцеловать в висок, но в следующий момент я почувствовала, как кончик его языка касается верхней части моего уха.

У меня перехватило дыхание.

От его смеха по моему уху – и по всему телу – побежали мурашки. А потом он повторил это снова и снова.

Несколько минут спустя я опустилась обратно на пассажирское сиденье. Мы решили подождать еще несколько минут, чтобы остыть, прежде чем ехать к Мэл.

– Я бы разрешила тебе подержать коробку с пончиками, чтобы ты мог прикрыться, – поддразнила его я, но Люк покачал головой.

– Мама хватает эти пончики сразу же, как только их видит.

– Хорошо, что к ней возвращается аппетит, – сказала я.

Мы оба немного помолчали, глядя на дверь моего гаража сквозь ветровое стекло.

– Кажется, я на своем опыте начинаю понимать, каково тебе приходится, – проговорил Люк, и я в замешательстве повернулась к нему. – С твоей мамой.

– А, – произнесла я. – Это не совсем то же самое… Она все еще здесь.

– Не знаю. Фигово, когда человек здесь, но ты не чувствуешь его присутствия. И если честно, твой папа поступает не лучше.

Внезапно меня охватило желание защитить родителей.

– Мне кажется, они пытаются, как могут, – сказала я.

Люк кивнул, но я понимала, что он знает правду. Состояние мамы – да и всей нашей семьи – не менялось к лучшему. Если не считать тех коротких мгновений, когда между нами почти возникало взаимопонимание, мои родители оставались такими же далекими от меня, как и раньше. И, похоже, ни мама, ни папа не считали это проблемой.

Я подумала, что Люку пора бы заводить машину, чтобы мы могли выдвигаться к Мэл, когда он задал еще один вопрос.

– Что вы обычно делаете в сарае? Вы с Ро.

Я бросила на Люка удивленный взгляд. Меньше всего на свете я ожидала услышать от него такой вопрос.

Я пожала плечами.

– Разговариваем.

– И все? – уточнил он, и я нахмурилась.

– Это еще что за вопрос?

– Не знаю. Ро говорит, что это что-то наподобие психотерапии, и после ваших встреч ему всегда становится лучше.

– Мне тоже, – сказала я. – Суть в том, чтобы закрыться с лучшим другом в каком-нибудь темном месте и рассказать ему все то, чем не можешь поделиться ни с кем другим…

Ну, и еще есть приятный бонус, – с улыбкой добавила я. – Пауки. И уховертки. И многоножки. Возможно, вши. А еще тараканы.

– Не слишком-то заманчиво звучит, – отозвался Люк, наконец заводя машину.

Я улыбнулась, глядя на ночную улицу.

– У сарая есть свои преимущества.

Всю дорогу до дома Коэнов мы разговаривали про вечеринку у озера, которую Ро устраивал на свой день рождения в следующие выходные. Точнее, говорила я. Вклад Люка в беседу трудно было назвать существенным.

Наконец я спросила:

– Ты планируешь приехать в пятницу или в субботу?

Люк глядел на дорогу так, будто она поглощала все его внимание.

– Люк?

– Я, наверное, останусь в общежитии, – произнес он, и у меня от удивления открылся рот. – Я приезжаю почти на каждые выходные с начала сентября, и это начинает на мне сказываться.

– Я понимаю, – сказала я. – И сама ужасно переживаю, что ты каждые выходные столько часов проводишь за рулем. Но ведь у Ро день рождения!

– Ему все равно, приеду я или нет.

– Ты что, смеешься? Конечно, ему не все равно!

Я не могла поверить своим ушам. Мы трое отмечали все наши дни рождения вместе с тех пор, как нам с Ро было по семь лет.

– Что в последнее время между вами происходит? – спросила я.

Люк смотрел на дорогу и не отвечал, но я видела, как напряглась его челюсть. Если бы Мэл была здорова, то надрала бы задницы им обоим. В нынешних обстоятельствах я была готова выполнить эту задачу за нее.

СЕЙЧАС

Абсолютно все идет наперекосяк.

Начнем с того, что мама оправилась от приступа, случившегося две недели назад, и теперь Мама 2.0 снова в строю. Это просто замечательно – только вот она вдруг мертвой хваткой вцепилась в идею пригласить Люка на ужин.

– Мам, мне неловко, – жалуюсь я в пятницу утром, запихивая в рот кекс. – Это все еще очень непривычно.

– Что в этом может быть непривычного, если вы встречались в прошлом году?

Я вспоминаю тот поздний осенний вечер, когда мы с мамой убирали холодильник и я рассказала ей, что встречаюсь с Люком. Это по-прежнему одно из моих любимых воспоминаний – как мы вдвоем пьем молоко за беседой о мальчиках и влюбленностях.

Мамин приступ помог мне осознать, насколько сильно я успела привыкнуть к новой версии ее личности. Это такое облегчение – видеть ее счастливой и оживленной, что я не могу не задуматься: как сложилась бы моя жизнь, если бы мне никогда не пришлось узнать ее темную сторону? Что, если бы Мама 2.0 всегда находилась рядом со мной? Если бы у меня было что-то большее, чем ее редкие просветления и папины заверения, что она очень меня любит?

Возможно, тогда я бы не сблизилась с Коэнами так сильно. Возможно, тогда я бы все не испортила. Возможно, тогда Роуэн был бы жив.

Я отгоняю эти мысли подальше в уголок сознания и говорю:

– Ну, мы же снова сошлись совсем недавно.

– Это да, но он появился в твоей жизни уже много лет назад. Мне бы хотелось познакомиться с ним хотя бы чуть-чуть получше. У меня такое ощущение, что я совсем его не знаю.

– Хорошо, – сдаюсь я. – Я у него спрошу.

– Большего мне и не нужно, – улыбается она.

В общем, день начинается дерьмово. Дальше – больше: мне предстоит как-то отмазаться от поездки на природу с Уиллоу и Брэттом.

К тому моменту, когда мы с Уиллоу начинаем готовиться к нашему последнему рабочему дню в лагере на этой неделе, я успеваю составить целый список правдоподобных причин, по которым мы с Люком не можем составить им компанию.

Например, ужасное пищевое отравление.

Или, скажем, вши. Я подхватила их у кого-то из детей, с которыми мы возимся каждый день. Так как переносчики вшей заразны, они могут найтись и у Люка, если ему захочется.

Конъюнктивит. Опять-таки подхваченный у одного из учеников.

Существует не менее нескольких сотен болезней, которые теоретически могут помешать нам отправиться в эту поездку, но, увы, всего за несколько месяцев нашего знакомства Уиллоу слишком хорошо успела меня узнать.

– Надеюсь, ты готова к завтрашней поездке! – радостно восклицает она, пока мы расставляем стулья. – Какой бы смертельной заразой ты внезапно ни заразилась, тебе не отмазаться!

Я открываю рот, чтобы поспорить, но Уиллоу продолжает:

– Даже если ты и правда умрешь, я лично занесу твое бездыханное тело в машину.

Я растерянно моргаю, и она прикрывает рот рукой, сама удивившись своим словам.

– Это уже был какой-то слишком черный юмор.

– Мне просто кажется, что это не очень хорошая идея.

Уиллоу упирает руки в бедра и окидывает меня взглядом от макушки до пяток.

– Ты что-то от меня скрываешь?

Я отвожу глаза.

– Что? Конечно, нет.

– Ладно, тогда почему ты так не хочешь выехать на природу вместе с нашими парнями всего на одну ночь? – Она округляет глаза и понижает голос. – Или вы с Люком бережете свою невинность?

– Господи, нет конечно! – восклицаю я, чувствуя, как загораются щеки.

В моем сознании проносятся непрошеные воспоминания о том, как я сидела у Люка на коленях, прикасалась к его груди и целовала в подбородок.

– Ну, некоторые же так делают! И я бы вас за это не осудила. Флаг вам в руки! Но это буквально единственное объяснение, почему ты так себя ведешь, которое приходит мне в голову.

– Никак я себя не веду, – настаиваю я.

– Тогда давай просто поедем, и все? Будет здорово!

Она говорит примерно то же самое, когда Брэтт подъезжает к моему дому в субботу утром. Стоит невыносимая жара, поэтому на мне розовая майка и шорты.

Брэтт выскакивает из машины и помогает мне загрузить вещи в багажник, а потом я сажусь на заднее сиденье и оказываюсь рядом с Люком, который выглядит до неприличия довольным. Мне так и хочется сбить ухмылку с его лица.

– Доброе, – говорит он.

Его губы почти касаются моих, и только тогда я вспоминаю, что у нас есть зрители. Зрители, от которых мы не сможем отделаться в ближайшие двадцать четыре часа. Что за чертов ад.

После того как поцелуй заканчивается, его губы еще на мгновение застывают на моих. Наши щеки соприкасаются, и мы изучаем друг друга глазами. Когда Уиллоу откашливается, я тут же отдергиваю голову.

– В общем, вы все знаете, что я решила отправиться в эту поездку, чтобы снять видео для блога, поэтому я почти все время буду с камерой в руках, – говорит она. – Я знаю, что Джесси не очень любит сниматься, но сегодня особый случай. Ребят, вы не против, если попадете в видео, или мне придется кучу часов сидеть и вырезать вас из него, а потом выглядеть в глазах подписчиков дурочкой, у которой нет друзей?

– Я только за! – говорит Брэтт.

– Мои зрители тебя уже знают, – говорит Уиллоу, хлопая его по коленке. – Я спрашиваю у остальных друзей.

Люк смотрит на меня.

– Если ты согласна, я не против.

Конечно, давай выставим злодейкой меня.

– Если честно, мне это было бы не очень комфортно, – говорю я.

Уиллоу вздыхает.

– Но почему? – спрашивает Брэтт.

– Все мои фанаты очень классные! – принимается убеждать меня Уиллоу. – Совсем не такие, как те тролли, которые обычно оставляют комментарии под видео.

– Дело не в этом, – говорю я.

– А в чем тогда проблема? – спрашивает Уиллоу.

Я бросаю на нее недовольный взгляд, чтобы показать, что мне не нравится, как они все сплотились против меня, но Уиллоу лишь непонимающе моргает.

Находясь по другую сторону камеры, я чувствую себя уязвимой. Как будто через линзу люди могут рассмотреть то, что не видно невооруженным глазом. Больше, чем я хотела бы им показать.

– Я стесняюсь камеры, – говорю я.

– Чепуха, – отзывается Люк. Все тут же поворачиваются к нему, но он только пожимает плечами. – Извините, но это чепуха.

– Я вообще всего стесняюсь, – с нажимом произношу я, теперь уже буравя взглядом одного Люка.

– Чепуха, – повторяет он, глядя мне в глаза.

– Я прохожу по программе защиты свидетелей.

Уголок его губ изгибается в улыбке.

– Полная. Чепуха.

– Джесси, ну пожалуйста? – просит Уиллоу. – Честное слово, я буду по максимуму вырезать кусочки с тобой, но мне будет гораздо легче, если ты разрешишь оставить хоть что-то!

Все замолкают и смотрят на меня. Все это ужасно нечестно. Я понимаю, что они считают меня самым закомплексованным человеком на планете, и, возможно, так оно и есть, но…

– Ладно, – наконец произношу я. – Но ты должна будешь вырезать меня по максимуму.

– Ура! – пищит Уиллоу и сцепляет руки на груди. Через пару секунд она уже достает камеру и начинает записывать. К счастью, прямо за ней сидит Люк, а не я.

– Всем привет! Это я, Уиллоу. Ребята, спасибо – благодаря вам я делаю то, что не делала раньше никогда. Еду на природу с ночевкой! И делаю я это не одна. Я позвала с собой друзей… Познакомьтесь с Люком!

Она наводит на Люка камеру, и тот ослепительно улыбается. Я яростно трясу головой – Уиллоу не говорила, что собирается записывать представления! – когда она направляет камеру на меня. Я тут же напрягаюсь и встречаю объектив беспомощным взглядом. Я само очарование.

Нет.

– Джесси, скажи привет! – восклицает Уиллоу.

Я неловко машу рукой, после чего Уиллоу, к моему облегчению, переключается на Брэтта.

– И конечно, мой зайчик, которого вы все уже знаете, – Брэтт. Малыш, поздоровайся со зрителями!

– Приветик! – говорит Брэтт и складывает пальцы буквой V. – Ну что, мы готовы?

– Я думаю, да! – кричит Уиллоу.

Брэтт заводит машину и отъезжает от бордюра.

СЕЙЧАС

Я не могу усесться удобно, не могу расслабиться под недремлющим оком камеры Уиллоу. Она снимает время от времени на протяжении всей поездки – все четыре часа, которые у нас уходят, чтобы добраться до цели. Мы с Люком сидим на противоположных краях заднего сиденья, но пространство все равно кажется слишком маленьким и тесным. Я росла вместе с Роуэном и, видимо, поэтому перестала замечать, как много места может занимать сын Мэл. У Люка очень длинные ноги, и даже в просторной машине Брэтта он как-то умудряется скрючиться. Разумеется, я уже ездила с ним в машине после того, как мы начали притворяться парой, но на переднем сиденье нас с ним разделяла центральная консоль. Здесь же до него слишком легко дотронуться, и воздухе витает аромат чистоты и мяты – его запатентованный запах.

Как только машина трогается с места, Люк достает из рюкзака книгу и принимается за чтение. Я довольна, так как меня беспокоило, что нам придется всю дорогу разговаривать и притворяться влюбленными. Я смотрю в окно, изучая мир деревьев и асфальта, который проносится мимо нас. Через некоторое время урчание мотора и монотонный пейзаж меня убаюкивают.

Когда я просыпаюсь, то обнаруживаю, что Брэтт съехал с трассы на грунтовую дорогу, ведущую сквозь лес. Мы проезжаем еще несколько километров, прежде чем остановиться у поляны, окруженной соснами. Чем она отличается от других, которые мы миновали по пути, мне понять не дано.

– Вот мы и приехали! – взволнованно восклицает Уиллоу, держа камеру на вытянутой руке. Мы все вылезаем из машины, и она обходит поляну по кругу, снимая все, что видит. – Вы только посмотрите на этот лес. Он такой… натуральный. Деревья очень высокие.

Брэтт фыркает, а Уиллоу, истощив свой запас эпитетов, возвращается к живым объектам для съемки.

– Ребята, а чем вы занимались в дороге?

Камера несколько раз дергается между мной и Люком, прежде чем окончательно остановиться на мне. Я сжимаюсь под ее прицелом, вспомнив, что я только проснулась и наверняка выгляжу всклокоченной и слюнявой. Я решаю убить Уиллоу, как только она отключит эту штуку, но пока мне все-таки нужно что-то сказать.

– Эээ…

Я вздрагиваю, когда рука Люка ложится мне на плечо.

– Я немного почитал. Джесси спала.

– Ага.

Я бросаю на него благодарный взгляд, и он мне подмигивает. Я знаю, что он играет на камеру, но у меня в животе все равно начинают порхать бабочки.

Следующие несколько минут мы выбираем место, чтобы разбить палатки. Это происходит так: Брэтт указывает пальцем на участок земли и говорит нам, что он «ровно то, что надо».

Естественно, Уиллоу продолжает нас снимать, чтобы ее подписчики увидели подробный репортаж с места событий.

– У нас есть две палатки, и мы собираемся поставить их рядом друг с другом, – говорит она. – Пожелайте нам удачи – мы понятия не имеем, как это делается.

Кажется, ее слова задевают Брэтта, потому что он говорит обиженным тоном:

– Не обобщай. Мы с папой раньше все время ездили на природу.

– Ну а палатку ты когда-нибудь ставил? – интересуется Уиллоу.

– Естественно, – отвечает Брэтт не очень уверенным тоном.

– Сам?

– Вроде бы, – отзывается он.

Уиллоу поворачивает камеру на себя и бросает в объектив скептический взгляд.

– Ну ладно, Брэтт.

Практика показывает, что недоверие Уиллоу вполне оправданно. Брэтт не имеет ни малейшего понятия, что надо делать. У нас уходит три часа, чтобы справиться с этой задачей. И, на удивление, в конце концов нас спасает не кто другой, как Люк.

– Люк, расскажи нам, – Уиллоу подносит бутылку ко рту, делая вид, что говорит в микрофон и берет у Люка интервью, – где ты так круто научился ставить палатки?

Люк смеется, чувствуя себя перед камерой совершенно раскованно. Я поражаюсь, как легко ему удается заигрывать с аудиторией Уиллоу – точно так же, как когда-то удивилась, увидев, с какой уверенностью он ведет уроки. Вероятно, он просто хороший актер.

Эта мысль ранит меня, словно удар ножом, потому что она прекрасно объясняет, почему последние несколько недель у Люка так хорошо получается делать вид, что он мой парень. Дело вовсе не в том, что какая-то его часть все еще меня любит… он всего лишь отлично умеет притворяться.

– Наверное, это от папы… когда я был ребенком, мы пару раз ходили в походы. Видимо, я перенял у него больше, чем мне казалось.

Он говорит это веселым тоном, как будто все еще играя свою роль, но в последнюю секунду ловит мой взгляд. Я сижу на бревне неподалеку, чувствуя, как солнце опаляет мне шею и плечи, и смотрю на него в ответ. Только тот, кто знает, как Люк относится к отцу, может понять, насколько сильно Люк не хочет ничего у него перенимать.

И мне кажется, будто, встретившись со мной взглядом, он пытается что-то мне сказать. Словно признает, что не может скрыть от меня всю правду. Словно признает, что ему и не хочется этого делать.

Я отвожу глаза. Совершенно не исключено, что я придаю этому взгляду слишком большое значение.

– Итак, палатки собраны, – сообщает Уиллоу камере. – Теперь пришло время исследовать лес. Где-то неподалеку должна быть речка.

Брэтт влезает в кадр и заявляет:

– Я хочу искупаться!

Уиллоу качает головой, будто он сумасшедший.

– Безопасно ли купаться в открытых водоемах? Напишите ваше мнение в комментариях.

– Надеюсь, мы выживем, чтобы их прочитать, – вставляет Брэтт и смеется над собственной шуткой.

– Кстати, – начинает Уиллоу, снова оборачиваясь к Люку, – вот кто может снова оказаться нам полезен. Люк, помимо всего прочего, разбирается в естествознании! Люк, безопасно ли купаться в открытых водоемах?

Камера Уиллоу следует за Люком, который подходит к тому месту, где я сижу, и неожиданно подтягивает меня к себе, поднимая на ноги.

– Это зависит от многих факторов, – говорит он, переплетая свои пальцы с моими. Я помню, что он делает все это напоказ, но мое сердце все равно начинает предательски колотиться.

– У меня ладони потные, – говорю я, освобождая руки, чтобы протереть их о шорты.

Конечно, это просто повод. На самом деле я хочу взять себя под контроль, напомнить своим пальцам, что они состоят не из одних только нервных окончаний, созданных для того, чтобы реагировать на прикосновения одного-единственного парня. А еще я втайне надеюсь, что в Люке проснется брезгливость и он полностью откажется от идеи держаться за руки.

Но он удивляет меня еще раз, тут же снова взяв мою руку в свою.

Мои эмоции вступают друг с другом в войну.

Я знаю, что он чувствует себя уверенно, играя свою роль в нашем маленьком спектакле, но ему необязательно проявлять чрезмерную нежность. Мы запросто могли бы притвориться парой, которая не любит выражать чувства на публике. Или он специально пытается напомнить о том, что давал мне раньше и что я уже никогда больше не смогу получить? Но может ли быть такое, что он… не делает вид? Что его охватили настоящие чувства и ему по-прежнему нравится сжимать мою руку – так же как и мне его?

Я смотрю на его профиль, пока мы шагаем вглубь леса, но его лицо не дает мне ни единого ответа.

И тогда я совершаю невероятную глупость. Я перестаю сопротивляться и позволяю себе всего на один день представить, что Люк и правда мой парень. Что я люблю его, а он любит меня. С первой частью никаких проблем не возникает, но я притворяюсь, что вторая часть тоже является правдой.

Пока мы гуляем по лесу, держась за руки, я расслабляюсь и придвигаюсь поближе к Люку. Это похоже на сон – снова чувствовать его рядом с собой. Мне радостно и спокойно, хотя наши ладони липнут друг к другу, да и вообще, пот покрывает каждый миллиметр моей кожи.

– И надо было нам поехать на природу в самый жаркий день в году, – говорю я Люку.

Мы держимся позади Уиллоу и Брэтта, которые снимают нашу прогулку, окружающую нас природу и заросли ветвей, которые сейчас заменяют нам небо.

– Не сомневаюсь, что ты будешь мне это припоминать целую вечность, – отвечает Люк тихим голосом, от которого у меня по телу бегут мурашки, и я слышу в его словах улыбку. – Не все из нас приехали сюда по собственной воле.

«Не сомневаюсь, что ты будешь мне это припоминать целую вечность».

Слово «вечность» эхом разносится по моему сознанию, и, Боже, как бы мне хотелось, чтобы у нас было столько времени. Если не у тех нас, которые существовали прошлым летом, то хотя бы у нас из этого самого мгновения. Из того мгновения, когда мы притворяемся, что не наделали ошибок. Что наши отношения не разбились вдребезги.

– По крайней мере, ты признал, что притащил меня сюда насильно, – подыгрываю ему я.

– У меня никогда не получалось заставить тебя сделать хоть что-то. Скорее, это было моей проблемой.

Я морщу лоб, и мы на секунду останавливаемся.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю. Наверное, это называется быть у своей девушки под каблуком. Я был готов сделать ради тебя все что угодно, – шепчет он мне на ухо, и его губы касаются моей кожи.

Когда он произносит эти слова, я ненавижу себя всем сердцем. За то, что у меня было такое богатство – место, где я чувствовала себя как дома, и то, чего мне хотелось больше всего на свете, – и я его потеряла. У меня был он, и я его потеряла.

– Влюбленные голубки, не отставайте! – восклицает Уиллоу, наставляя на нас камеру, и мы отпрыгиваем друг от друга, словно нас застали за чем-то непристойным. Уиллоу лукаво мне улыбается, но я не обращаю на нее внимания.

Мы с Люком ускоряем шаг, чтобы их нагнать, и как только нам это удается, воздух пронзает истошный вопль.

– Что это за чертовщина? – спрашивает Уиллоу, обводя нас испуганным взглядом. – Это может быть койот?

– Да не, малыш. Просто какая-то птица, – говорит Брэтт, но Уиллоу оглядывается на Люка, чтобы тот подтвердил его слова.

– Он прав. Похоже на крик птицы.

Уиллоу идет дальше, но все же бросает на нас строгий взгляд.

– Богом клянусь, если меня загрызет койот, мой призрак вернется на землю и будет преследовать тех из вас, кому удастся выжить!

Мы трое начинаем хохотать.

– Уиллз, ты в курсе, что у тебя есть темная сторона? – интересуюсь я.

– Вот правда ведь? – восклицает Брэтт. – Спасибо, Джесси! Я все время ей это говорю. Она кажется такой милой и невинной…

Одного взгляда Уиллоу хватает, чтобы он понял, что пора менять ход мысли.

– …и на самом деле, эээ, это так и есть, – заканчивает Брэтт, и мы с Люком снова прыскаем со смеху.

В целом это практически идеальный день. Мы доходим до речки – правда, одному Брэтту хватает смелости в нее залезть. Повернув обратно, мы немного сбиваемся с пути и не сразу находим наши палатки, но никто не пугается всерьез. Мы с Люком непринужденно болтаем и выглядим счастливыми и влюбленными. Я даже начинаю привыкать к камере Уиллоу. Я решаю, что, когда она меня снимает, лучше всего начинать дурачиться. Это безопаснее, да и смотреть на веселую девушку гораздо приятнее, чем на сломленную, усталую и печальную.

Поэтому стоит третьему глазу Уиллоу обратиться ко мне, как я начинаю играть на публику. Мы с Брэттом исполняем победный танец, когда понимаем, что наконец движемся в правильном направлении. Уиллоу просит меня сделать что-нибудь интересное, и я прячусь за деревьями, выкрикивая «ку-ку», а потом кружусь под куполом из листьев, вытянув руки в стороны и подняв голову к небу.

И вскоре я начинаю чувствовать себя той девушкой, которой притворяюсь. Я ощущаю себя счастливой и свободной, словно совсем другая Джесси. Все это время Люк наблюдает за мной, улыбаясь уголками губ. Мне приходит в голову, что, пока мы были вместе, из-за его учебы нам ни разу не представилось шанса просто повеселиться с друзьями. Возможно, рядом с другими людьми – не с его родственниками, – я веду себя не так, как он привык. Или, может быть, всего на минуту он видит ту Джесси, которой я пытаюсь стать. Кого-то другого, а не ту девушку, которая уничтожила его семью, разрушила его жизнь и разбила ему сердце.

15

СЕЙЧАС

Как выясняется, мое второе имя – лицемерка. Я постоянно говорю Эрни, что нужно гулять и дышать свежим воздухом, хотя сама почти никогда не выхожу из дома.

Я успела забыть, каково это – улыбаться от всего сердца. Не проводить каждое мгновение в ожидании того, что вселенная вот-вот обрушит на мою голову заслуженную кару. Из чего вовсе не следует, что я перестала ее заслуживать. Просто впервые за эти месяцы моя жизнь перестает делиться на серию «до» и «после», «тогда» и «сейчас». У меня остается одно только сейчас. Этот момент с Уиллоу, Брэттом и Люком. Хоть, конечно, он во многом основан на лжи.

Уиллоу и Брэтт не знают правды обо мне. Люк ее знает и поэтому втайне меня ненавидит.

Мы с Брэттом успешно справляемся с задачей разжечь костер, пока Уиллоу и Люк уходят к машине за едой для ужина.

– Отличный костер, – хвалит нас Люк. – Наверняка отпугнет всех гризли в округе.

– Здесь правда водятся гризли? – спрашивает Уиллоу с ноткой паники в голосе. Впервые за день у нее в руках нет камеры.

Я шлепаю Люка по руке.

– Он просто считает себя очень смешным.

– Ну, если тут есть койоты, – говорит он, – тогда могут быть и гризли тоже. Да и вообще кто угодно. Лохнесские чудовища. Динозавры. Мамонты.

Уиллоу бросает на Брэтта обеспокоенный взгляд.

– Я же просила тебя выбрать для нашей поездки самое безопасное место!

– Уиллоу, он шутит, – говорю я, обнимая ее за плечо.

Кажется, Люка мучает раскаяние.

– Прости. Джесси права. Я идиот.

Уиллоу стукает кулачком по плечу Люка и присаживается возле костра.

Наш ужин сделан по рецепту, который Уиллоу нашла в интернете. Она приготовила дома сосиски и завернула их в фольгу вместе с нарезанным сладким перцем и луком, предварительно залив все это оливковым маслом. Теперь мы нагреваем эти свертки на огне, а потом едим содержимое.

На десерт у нас обжаренные на костре маршмеллоу.

– Мне кажется, нам стоит поиграть в небольшую игру. Каждый по очереди поделится каким-нибудь своим секретом, – говорит Уиллоу.

– Серьезно? – стонет Брэтт.

– Я начну, – говорил Уиллоу. – Я очень скучаю по Техасу, но мне начинает тут нравиться. Не в смысле прямо вот тут, – поправляется она. – Я имею в виду в Винчестере. Ну, в общем, вы поняли. Жалко, что мы все разъезжаемся через пару недель. Ну почти все.

Уиллоу бросает на меня многозначительный взгляд. Люк тоже смотрит в мою сторону, но ничего не говорит.

Никто не спешит делиться своими секретами, и Уиллоу продолжает.

– А еще теперь я нравлюсь себе гораздо больше, чем раньше.

– Ты всегда была шикарной, малышка, – говорит Брэтт. – Я видел твои фотки в детстве.

– Ладно, я всегда выглядела приемлемо, – признает Уиллоу.

– Шикарно, – в один голос поправляем ее мы с Брэттом.

– Ладно, – улыбается она. – Как скажете. Но у меня были огромные проблемы. Я ненавидела свое тело. Свои волосы. Свое лицо.

– Быть такого не может, – говорит Брэтт.

– Когда я смотрелась в зеркало, то видела там чудовище, – говорит она. – Но потом моя тетя погибла в авиакатастрофе, и я словно проснулась. Знаю, звучит банально, но я поняла, что в глобальном смысле все то, что я так в себе ненавидела, не имеет никакого значения. Конечно, макияж, симпатичная одежда и все такое – это здорово, и иногда такие вещи помогают мне почувствовать себя лучше, но меня спасло совсем другое. Меня спасло то, что я вдруг осознала: я не хочу выглядеть идеально, если во мне при этом не будет ничего большего. Я могу быть и красивой, и какой-нибудь еще. – Она улыбается. – Я по-прежнему не переношу свои гигантские ноги, но со всем остальным можно жить.

– Ты потрясающая, – говорю я и обнимаю Уиллоу одной рукой.

Когда Уиллоу впервые упомянула свое преображение, я подумала, что она говорит о новой одежде или неожиданном дорогостоящем макияже. Я бы очень хотела хотя бы чуть-чуть приблизиться к такому принятию себя. Я бы очень хотела хотя бы поверить, что для меня существует такая возможность.

Следующие пару секунд мы молчим, а потом, к моему изумлению, заговаривает Люк. Хотя, возможно, больше всех удивляется он сам.

– Моя мама больна, – говорит он. – А я чертов трус, сбежавший из дома, чтобы не смотреть, как она умирает.

Произнося эти слова, Люк смотрит на огонь. Я сижу рядом с ним и прекрасно понимаю: Уиллоу и Брэтт ожидают, что я, как образцовая девушка, сейчас же обниму его и начну утешать. Но в этот момент я не могу притворяться. Люк заставляет себя говорить правду. Самое меньшее, что я могу, – это дать ему выговориться, не повисая на нем и не вынуждая притворяться, что ему нужны мои утешения.

Тогда Уиллоу наклоняется через меня и гладит его по коленке.

– Господи, Люк, мне так жаль. Звучит ужасно.

– Да, мужик. Я такого даже представить себе не могу, – говорит Брэтт.

Я единственная ничего не говорю. Я размышляю: почему мир перед глазами вдруг покрылся пеленой? Может быть, это виноват дым от костра, а может быть, мои слезы.

– Теперь мое признание будет звучать по-идиотски, – говорит Брэтт. – Я собирался сказать, что боюсь не получить футбольную стипендию или что-нибудь в таком духе. Извините. У меня пока никто не умирал.

Пусть это не слишком весело, но его слова разгоняют мрачную атмосферу, и мы все смеемся.

Я пытаюсь придумать, что сказать, чтобы при этом не вывернуть себя наизнанку.

– Мне кажется, я никогда не говорила вам, что знаю наизусть все песни в стиле кантри, которые только крутят по радио.

Полная чепуха.

Эти слова звучат в моей голове голосом Люка.

За моим «признанием» следует мучительно громкая тишина. Я чувствую на своей щеке взгляд Люка.

– Ну что ж, пожалуй, нам всем пора спать, – говорит Уиллоу. – Как будем ложиться? По парам или девочки с девочками, а мальчики с мальчиками?

Она бросает в мою сторону – как ей, очевидно, кажется – незаметный взгляд. Видимо, все еще подозревает, что мы с Люком «бережем свою невинность».

– По парам, – говорит Люк, поднимаясь на ноги и отряхивая шорты.

Брэтт принимается тушить костер.

– Договорились, – отзывается Уиллоу и бросает на меня еще один очень заметный взгляд. Я краснею. – Ну тогда всем доброй ночи!

Прежде чем последовать за Брэттом в одну из палаток, она заключает меня в долгие объятия.

– Я так рада, что ты поехала вместе с нами.

По какой-то причине от нежности в ее голосе к моим глазам вдруг подступают слезы.

– Я тоже очень рада, – признаюсь я.

Люк подходит ко второй палатке и наклоняется, чтобы зайти внутрь. Я иду за ним. Мое тело горит при мысли о том, что мне предстоит провести ночь в такой непосредственной близости от него. Почему он сказал, что мы будем спать парами? Явно подумал, что так будет достовернее. Наверное, это я повела себя по-идиотски: не нужно было отрицать догадки Уиллоу о том, что мы соблюдаем целомудрие.

Жара не спадает, поэтому Люк не залезает в спальник, а ложится поверх него. Он не утруждает себя тем, чтобы переодеться, поэтому я тоже решаю остаться в той одежде, которая сейчас на мне. Я взяла с собой хлопковую майку и пижамные шорты, в которых коже дышалось бы лучше, чем в джинсовых, но я не собираюсь раздеваться при Люке, если он не будет делать того же.

Следующие несколько минут я бесцельно застегиваю и расстегиваю рюкзак, а также проверяю телефон, хотя связь пропала еще за час до того, как мы добрались до места назначения. Если бы здесь и правда водились гризли или койоты, мы были бы обречены.

Когда у меня больше не остается поводов не ложиться, я опускаюсь на свой спальный мешок, каждой клеточкой тела чувствуя Люка всего в паре сантиметров от себя. Мы оба лежим на спине, уставившись в темный брезент над нашими головами. По его дыханию я понимаю, что он не спит.

Мои мысли возвращаются к словам, которые он сказал, сидя у костра. Я знаю, что он разговаривал не со мной и явно не жаждет услышать мои комментарии, но я не могу удержаться. Я должна это сказать.

– Ты не сбежал из дома, – говорю я, и мой голос звучит хрипло и тихо.

Проходит так много времени, что я уже не жду реакции, но Люк все-таки отвечает.

– Сбежал, – односложно произносит он.

– Мэл сама уговорила тебя уехать. Ты сделал это ради нее.

– Похоже, в этом я себя и убедил. – Он говорит так же тихо, как и я. – Чтобы спокойно спать по ночам. Но неужели ты думаешь, что я не испытал облегчения, когда уехал? В общежитии мне нужно было беспокоиться только о том, чтобы не проспать на пары, или что мой сосед по комнате слишком громко храпит, или где найти девушку, с которой можно потусить.

У меня замирает сердце.

Люк прочищает горло.

– Это было после тебя.

Я верю, что так оно и было, но все-таки не могу понять, зачем вообще он это сказал. Ему хотелось меня задеть или он просто говорит все, как есть? Может ли быть такое, что он постоянно хочет меня задеть?

– Ты козел, – по-прежнему полушепотом говорю я.

Он не извиняется, не берет свои слова обратно и не пытается оправдаться.

– Ты не едешь в университет в сентябре?

– В этом году нет.

– Почему?

Потому что мне еще рано начинать жизнь заново. Потому что я еще не придумала, как перестать быть собой.

– Не знаю, чем хочу заниматься, – отвечаю я.

Я не хочу это обсуждать. К тому же я никак не могу понять, что Люк имеет в виду, когда говорит о своем побеге, поэтому я возвращаюсь к этой теме.

– Если бы ты хотел сбежать, то не возвращался бы так часто. Да и сейчас тебе необязательно быть дома.

– У козлов тоже есть совесть, – отзывается он. – Когда Ро… После того, как он…

Люк не может произнести это слово, и я сглатываю комок.

Я вспоминаю, как соврала, сидя у костра. Как не сказала, что тоже потеряла любимого человека.

– После Ро я сидел дома до января, – говорит Люк. – Маме становилось все хуже, и я знал, что не должен возвращаться в университет, но все равно вернулся. Сочинил какую-то чушь насчет того, что не хочу потерять стипендию. Просто мне было невыносимо оставаться в этом чертовом доме.

– Это не твоя вина.

Когда Люк заговаривает снова, в его голосе звучит нотка злости.

– Почему тебе так хочется меня оправдать? Ты так помешана на том, чтобы думать о нас троих только хорошее. Обо мне, о маме и о Ро.

От его слов я вздрагиваю.

Потом он добавляет:

– Я очень в тебе это любил.

Любил.

Мы ни разу не произносили этого слова, но оно всегда было с нами – эта горячая, бурлящая лава находилась в самом основании всего на свете.

И он использовал его в прошедшем времени, потому что сейчас уже не октябрь. После меня были другие девушки. И теперь Люку удается притворяться, что он может меня выносить, только когда он притворяется, что любит меня.

– Когда семестр закончился, я записался на дополнительные занятия, чтобы закрыть курсы, которые я не закончил в первом семестре. Я мог вернуться домой в мае, но дотянул до конца июня. Я приехал, только когда у меня закончились отговорки. Только когда она уже почти не могла стоять на ногах.

Его голос сочится злостью и ненавистью к себе.

– Я вообще к ней не приходила, – произношу я.

– Она не твоя мама.

Эти слова должны бы причинить мне боль, но они кажутся лишь отзвуком того, что сказал Роуэн в прошлом году.

– Но она остается одним из самых важных людей в моей жизни, – говорю я.

– Ты думала, что она обо всем знает, – отвечает он, и мы оба понимаем, что он имеет в виду.

«Ей нужно об этом знать», – говорит голосок в моей голове.

– И все-таки я должна была прийти. Я должна была позволить ей ненавидеть меня так сильно, как ей только захочется.

Люк поворачивается на бок, лицом ко мне.

– Расскажи про того парня, к которому ты все время бегаешь.

Я едва не давлюсь собственной слюной.

– Что?

Я буквально слышу, как Люк улыбается.

– Когда мы ходили к машине за едой, Уиллоу рассказала мне, что ты прямо-таки влюблена в этого старичка.

– Эрни? – я наполовину смеюсь, наполовину кашляю.

– У него даже имя крутое.

Я закатываю глаза в темноте, но все-таки тоже улыбаюсь.

– Он самый лучший. Очень смешной, ворчливый и озорной. К такому в пожилом возрасте нужно стремиться нам всем. Он бы тебе понравился.

Когда Люк придвигается ко мне, я понимаю, что все это время говорила шепотом и ему, наверное, было тяжело расслышать мои слова. Только теперь он тоже начинает шептать.

– Так же, как он нравится тебе?

– Ты серьезно ревнуешь меня к восьмидесятилетнему дедушке?

– Зависит от того, влюблена ли ты в него. Говорят, что от старых привычек тяжело избавиться.

Я знаю, что он просто меня поддразнивает, но по моему телу все же проносится волна удовольствия. Возможно, какая-то частица его существа все-таки не совсем меня ненавидит.

Ощутив прилив смелости, я пользуюсь возможностью подвинуться к нему еще ближе. Теперь наши головы почти соприкасаются. Я даже могу различить в темноте его глаза.

– Даже если я в него влюблена, не могу понять, какое тебе до этого дело. Я же могу трахаться, с кем захочу.

Эти слова срываются с моего языка помимо воли.

Люк ничего не говорит, но мой словесный понос никак не унимается.

– Так же как и ты со своей Корт?

– А она-то тут при чем? – спрашивает Люк.

– Вот ты мне и скажи.

– Она просто моя подруга. Из университета.

– Звучит очаровательно.

– Почему ты ненавидишь всех моих напарниц по лабораторным? – интересуется он. – Сначала Меридит. Теперь Кортни.

Чудесно. Ее родители все-таки назвали ее полным именем, в отличие от моих.

Но вслух я произношу другое:

– Я никогда не говорила, что ненавижу Меридит.

– Но в тот день, когда мы о ней заговорили, ты сразу напряглась и начала дуться.

– Я и не думала дуться! – возмущаюсь я. – Поверить не могу, что ты вообще это помнишь.

Я не могу поверить, что в его памяти остались хотя бы какие-то воспоминания о нас из прошлого. Теперь мы лишь горстка пепла, сгоревшие останки, по которым трудно понять, кем мы были раньше.

Люк придвигает ко мне голову, пока наши губы не соприкасаются.

– Я помню все, – говорит он, и я вспоминаю его слова о том, что раньше он сделал бы ради меня что угодно. Я закрываю глаза и жду, что он меня поцелует, но он этого не делает. Его губы застывают в этом касании.

Чего он хочет?

А потом я вспоминаю кое-что еще: я сама все это начала.

Когда Мэл сказала, что хочет каждое мгновение провести счастливой, благодарной, красиво одетой и храброй, я превратила эту фразу в свой личный девиз. Я решила больше не терять время, сделала первый шаг и поцеловала Люка.

Но это было в прошлом году.

Чего я хочу сейчас?

Прежде чем я понимаю, что происходит, на этот вопрос отвечает мое тело. В следующую секунду я уже сижу на животе Люка в темноте нашей палатки. Мы целуемся – жадно и неистово, требовательно и отчаянно. Наши руки пытаются сделать слишком много движений сразу. Пальцы Люка одновременно в моих волосах, под майкой и на изгибе моих ягодиц. Я зарываю ладонь в его волосы, хватаю в кулак его футболку, потом залезаю под нее.

– Что? Что ты хочешь? – спрашивает он, удерживая мои беспокойные руки. Как будто он сам не делает то же самое.

Мои губы слишком заняты, чтобы отвечать, поэтому я просто тяну его за футболку. Он на мгновение отрывается от меня, чтобы стащить ее через голову. Я пальцами прокладываю маршрут по его груди, брюшным мышцам и пупку.

Я кусаю его за нижнюю губу, и из его горла вырывается гортанный звук.

Люк пытается нащупать пуговицу на моих шортах. Наконец он ее расстегивает и просовывает палец под резинку моих трусов.

Леденящий кровь крик заставляет нас замереть. Мы все еще прижимаемся друг к другу с отчаянно бьющимися сердцами и пальцами, застывшими в неловком положении, когда мы слышим голос Уиллоу.

– БРЭТТ, НА ЧЕРТА ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?

– Шш, – пытается успокоить ее Брэтт. – Прости, пожалуйста. Я не думал, что ты так испугаешься!

– Я приняла тебя за чертова медведя!

Мы слышим, как ее ладонь со шлепком касается его кожи.

– Ты такой идиот!

– Прости, малышка.

– Мы, наверное, их разбудили. Ребята, если вы проснулись, то извините, – говорит Уиллоу. – Просто Брэтт у нас страшный придурок.

Мы с Люком смотрим друг другу в глаза в темноте.

Мы выныриваем из дымки сумасшествия и желания, на мгновение снова становясь собой. Двумя разбитыми, злобными, усталыми душами, чья любовь оказалась не исцеляющей, а разрушительной.

Чего я хочу сейчас?

Я хочу быть чем-то бо́льшим, чем просто ошибкой. Хочу стать лучше, хочу любить кого-то, кого еще не успела потерять.

Не говоря ни слова, я перекатываюсь на землю, прижимаю колени к груди и поворачиваюсь к Люку спиной.

Проходит целая вечность, прежде чем я засыпаю.

Когда я просыпаюсь, Люк лежит лицом ко мне и обнимает меня за спину.

СЕЙЧАС

По дороге домой мы молчим. Мне кажется, что поездка длится гораздо дольше, чем вчера. Уиллоу периодически снимает видео. Я слушаю музыку в наушниках, а Люк снова склоняется над книжкой. Все утро мы с ним отводим друг от друга взгляд, но на сей раз дело не в том, что наделала я. Дело в том, что наделали мы – точнее, почти наделали.

Когда Брэтт тормозит перед моим домом, Люк чмокает меня в уголок губ. Мне даже начинает казаться, что он… стесняется.

– Увидимся в понедельник! – кричу я Уиллоу и Брэтту.

Шагая по подъездной дорожке, я спиной чувствую взгляд Люка, но не оборачиваюсь.

Родители сидят на новом диване перед телевизором.

– Ну как все прошло? – спрашивает мама.

– Хорошо.

– Насколько далеко на север вы заехали?

Мне не очень хочется обсуждать подробности этой поездки, но, кажется, родителям в самом деле интересно. Мне непривычно, что я могу делиться с ними своими впечатлениями от путешествий или других событий своей жизни, и внезапно я ощущаю себя маленьким ребенком. Мне не терпится рассказать маме с папой о том, как я отдохнула в лесу; о том, что мы там видели и что делали, и как я изменилась благодаря этому опыту. Поэтому я сажусь на диван и говорю несколько минут подряд. Я рассказываю им, где мы гуляли, как у нас не получалось разбить палатки и какая невыносимая стояла жара. Разумеется, я оставляю при себе ту часть повествования, в которой я набрасываюсь на Люка, хотя она запечатлелась в моей памяти ярче всего остального. Когда я встаю, чтобы пойти в свою комнату, мама тоже поднимается с дивана и крепко меня обнимает.

– Я рада, что ты вернулась. В доме без тебя так пусто, – говорит она.

«В доме пусто без тебя», – почти срывается с моего языка, но я решаю промолчать и обнимаю маму в ответ, вдыхая цветочный аромат ее духов.

– Ой, чуть не забыла! – восклицает мама, когда мы отстраняемся друг от друга. – Ты спросила у Люка насчет ужина?

Черт.

– Еще нет.

– Если ты не хочешь, чтобы он с нами общался, так мне и скажи, – мамин голос звенит от обиды.

– Нет-нет, прости, пожалуйста, – быстро говорю я. – Просто все время забываю спросить. Сейчас же это сделаю.

Я беру свои вещи и поднимаюсь наверх, после чего падаю на кровать и закрываю глаза, пытаясь собраться с мыслями. Я прокручиваю в голове все события вчерашнего дня. Вспоминаю руку Люка в своей ладони, ощущение легкости и наше перемирие, а потом думаю о прошлой ночи, когда мне до безумия хотелось забыться в его объятиях, пусть я и понимала, что это возможно только на время. Я знала, что утром я все равно проснусь девушкой, которая разрушила все на свете. А он – очередным человеком, которого я от себя отпугнула.

Когда я открываю глаза, в комнате стоит сумрак. Меня охватывает паника, и я пытаюсь понять, что я проспала и куда опаздываю.

В школу? Точно нет.

В теннисный клуб? Нет. Уиллоу уладила этот вопрос со своим папой.

К Эрни? Нет. На следующей неделе я приду к нему четыре раза вместо трех, потому что мы не встречались вчера.

На работу в летний лагерь? Нет. Сегодня не будний день.

Паника не отпускает, и я еще раз мысленно вычеркиваю все возможные варианты, чтобы убедиться, что я ничего не забыла, – и только потом снова начинаю нормально дышать. Возможно ли такое, что у меня до конца дня нет никаких дел?

В начале лета, когда я только начинала работать, мне казалось, что я делаю недостаточно. У меня оставалось слишком много свободного времени, и все оно уходило на борьбу с мыслями и воспоминаниями, с моими «до» и «после». Воскресенье – самый свободный день в моем расписании – превращалось в образцовую пытку. Но сегодня я вдруг понимаю, что мне приятно отдохнуть от дел. Мне радостно оттого, что на меня наконец ничего не давит.

Кроме разве что ужина, о котором я должна спросить Люка.

Встав с кровати, я потягиваюсь, включаю свет и беру в руки телефон, чтобы написать Люку сообщение.

Я поражена, что еще, оказывается, не так уж поздно – всего восемь вечера.

Но еще сильнее меня поражает другое: Люк прислал мне не одну, а целых три СМС.

Пока я вожу пальцем по экрану, меня накрывает тревога. Вдруг за это время что-то случилось с Мэл? Что, если она снова попала в больницу или произошло что-то еще хуже?

Не нужно было никуда ехать.

По многим причинам, но главным образом по этой.

Я держу телефон в липкой от пота ладони и заставляю себя открыть первое сообщение.

Оно меня сильно озадачивает.

Где-то в три, примерно через час после того как они высадили меня у дома, Люк написал: Привет.

И все. «Привет».

Через полчаса еще одно сообщение.

Придешь к нам?

И всего десять минут назад он добавил: «Тебя хочет видеть мама».

С ней все нормально? – пишу я.

Он отвечает почти сразу же.

Привет. Да, у нее все хорошо.

И секунду спустя:

А у тебя?

Я сажусь обратно на кровать.

Все в порядке. А что?

Ты не отвечала.

Просто заснула, – печатаю я.

Понятно, – отвечает он.

Значит, Мэл хочет, чтобы я пришла?

Только если ты сама хочешь.

Я не до конца уверена, что хочу видеть Люка сегодня, так мало времени спустя после поездки, но как я могу отказать Мэл?

Я бегу в душ, мою голову и надеваю одно из летних платьев, которые мне в последнее время было некуда носить. Я слышу, как мама что-то напевает у себя в спальне. Я просовываю голову в дверь и говорю, что еду к Коэнам.

– Я думала, ты для разнообразия хоть один вечер спокойно отдохнешь дома, – говорит она.

– Я просто хочу увидеть…

– Мелани. Я знаю, – говорит мама, поднимая взгляд от журнала, который она читает, лежа в постели. За последние пару недель она сменила все: от матраса до каркаса кровати. – Но ты ведь только приехала домой, а до этого всю неделю работала. Начнем с того, что ты и так бываешь у них очень часто. Я думала, мы прошли тот этап, когда ты проводила в их доме каждую секунду своего времени.

От замешательства у меня начинает кружиться голова.

– Мэл хочет меня увидеть.

– Я думаю, она понимает, что в твоей жизни есть что-то кроме нее.

Я смотрю на маму, пытаясь понять, что происходит. В ее голосе звучит непривычная горечь, как будто я поступаю неправильно, проводя с Мэл столько времени.

– Я скоро вернусь, – уверяю ее я и захлопываю за собой дверь, прежде чем она успевает еще что-то возразить.

Всю дорогу до дома Мэл и Люка я никак не могу выбросить из головы то, как странно мама отреагировала на мои слова. Мэл умирает. Мама об этом знает; ей также известно, что я не ходила к Мэл после того как не стало Ро, и она прекрасно понимает, какой виноватой я себя чувствую. Она должна осознавать, что сейчас мой приоритет – проводить время с Мэл.

Одной из моих любимых детских фантазий было представлять, что Мэл – моя мама. Я воображала, что унаследовала ее струящиеся черные волосы, хриплый голос и гибкие локтевые суставы. Я никому об этом не рассказывала, но сейчас в первый раз в жизни задаюсь вопросом: а не прочитала ли мама мои мысли? Вдруг время от времени, сидя в полумраке своей спальни, она думала о секретах, которыми я делилась с Мэл? О том, что я подражала голосу Мэл, когда разговаривала по телефону. О том, что я надевала одежду Мэл, когда воображала себя взрослой. Вдруг она знала, что слезы Мэл – а вовсе не ее собственные – способны мгновенно превратить меня в сопливую лужицу?

Эта мысль – возможность того, что наша с Мэл близость друг к другу беспокоит маму, – ошеломляет меня. Бо́льшую часть своей жизни я думала, что она этого даже не замечает.

– Что случилось? – спрашивает Люк, как только открывает мне дверь.

Я качаю головой, пытаясь вернуться к реальности.

– Да так, кое-что с мамой.

Он вскидывает бровь.

– Снова приступ?

– Не совсем, – говорю я, не вдаваясь в подробности. Я прохожу мимо него в холл, а потом в гостиную.

– Привет Мэл! Извини, что не пришла раньше. Вырубилась, как только приехала домой.

Мэл бросает на меня озадаченный взгляд.

– Не пришла раньше?

– Ну да, ты же хотела меня видеть? – я с тревогой смотрю на Люка, но он сохраняет бесстрастное выражение лица. Неужели Мэл начала терять память?

– Ты говорила, Джесси умеет готовить твои кексы «Красный бархат», помнишь?

– Хмм… но это вроде было несколько дней назад, – говорит Мэл. – А может, я теряюсь во времени. Когда долго сидишь дома, все дни сливаются в один.

– Все нормально, – успокаиваю ее я и снова бросаю взгляд на Люка, но он выглядит спокойным, поэтому я тоже стараюсь не переживать. – Хочешь, чтобы я испекла кексы?

– Если тебе несложно, было бы здорово. Но я должна сказать честно: скорее всего, меня хватит только на то, чтобы откусить от кекса небольшой кусочек. И дело не в качестве твоей готовки!

Я смеюсь.

– Ты слишком в меня веришь.

– Нет. Это ты недостаточно веришь в себя, – настаивает она.

– Мэл, я даже ни разу не готовила их без тебя, – говорю я.

– Ну, если Люк прикатит мою коляску из гостевой комнаты, я думаю, смогу пойти с тобой и оказать тебе моральную поддержку.

– Я буду очень рада! – улыбаюсь я.

Раз я буду печь кексы, значит, задержусь здесь на целый час, а может быть, даже дольше. Я знаю, что мама хочет, чтобы я вернулась домой как можно быстрее, но я не уйду, пока не закончу. Пусть это и мелочь, но наконец появилось хоть что-то, что я могу сделать для Мэл.

Пока я ищу книгу рецептов Мэл и достаю ингредиенты, Люк привозит Мэл на кухню и оставляет ее коляску недалеко от столика.

Тем не менее Мэл настаивает, что ее присутствие необязательно.

– Я съем что бы ты ни приготовила, – говорит она. – Я уже и так стою на пороге смерти. Что еще плохого может случиться?

– Мам, – вздыхает Люк.

Мэл жестом просит его наклониться к ней, а потом берет его лицо в ладони и произносит:

– Мы уже можем позволить себе над этим посмеяться.

Я вижу, как Люк сглатывает комок, и знаю наверняка: он пытается сдержать слезы.

Он выпрямляется и оборачивается ко мне.

– Что я могу сделать?

– Ты хочешь помочь? – удивленно спрашиваю я.

– Конечно, он тебе поможет, – уверяет меня Мэл. – Знаешь, если бы я не боялась, что он случайно всех нас отравит, то заставила бы его делать нам кексы!

Люк добродушно закатывает глаза и подходит ко мне, явно ожидая, что я дам ему задание.

– Эээ, ну ладно, – произношу я и тут же отвожу от него взгляд, потому что в моей памяти всплывают непрошеные воспоминания о том, как накануне его руки касались моего тела. – Сможешь взбить масло с сахаром?

– Конечно.

Сначала я все делаю неуклюже, поскольку меня все еще отвлекают мысли о прошлой ночи. Но вскоре мы подстраиваемся под ритм друг друга; мы вместе взбиваем ингредиенты и замешиваем тесто, а потом выкладываем его в формы и убираемся за собой.

Люк настаивает на том, что сам помоет посуду, потому что считает свой вклад в общее дело «минимальным», так что я залезаю на столик и болтаю с Мэл. В детстве я делала это множество раз и всегда мечтала, что когда-нибудь посижу так на кухне вместе с мамой. Мы обсуждаем мои работы, а потом Мэл рассказывает мне про видео, которые ей отправили новые хозяева Сидни. Мы говорим про фильмы, книги и музыку. Единственное отличие от наших обычных бесед заключается в том, что сегодня нас слушает Люк. Мне интересно, о чем он думает и не осуждает ли меня. Возможно, он считает, что я краду у его мамы время, которое она могла бы провести с ним, – как когда-то, как мне казалось, считал Роуэн.

Мы достаем кексы из духовки, даем им охладиться и начинаем украшать. Мэл презирает готовые смеси для выпечки, но полностью одобряет кондитерскую глазурь. Поэтому мы с Люком стоим бок о бок и щедро выдавливаем на наши кексы ванильный сливочный крем. Так как ни он, ни я не можем похвастаться талантами в сфере украшения десертов, мы решаем подурачиться и пытаемся при помощи крема что-нибудь на них изобразить.

– Мам, я напишу на твоем кексе твое имя, – говорит Люк.

– Что? Это я делаю кекс для Мэл! – протестую я. – Он предназначался для нее с самого начала.

– Неа.

– Да! – настаиваю я.

– Ребята, меня хватит на вас обоих, – улыбается Мэл.

– Давай дадим ей два кекса и посмотрим, какой она выберет, – предлагает Люк.

Я мчусь по направлению к Мэл и уже почти добегаю до нее, когда меня вдруг поднимают на руки и относят назад метра на полтора от того места, где я находилась.

– Эй! – негодую я.

Люк смеется и несется к хохочущей Мэл. Я тяну его за подол футболки, чтобы замедлить его бег, но он выскальзывает из моей хватки и через мгновение уже протягивает свой кекс Мэл. Состроив недовольную физиономию, я настигаю его и предлагаю Мэл свой шедевр.

– Прости, сынок, но кекс Джесси выглядит более съедобным, – выносит свой вердикт Мэл.

– Вау, правда всплыла наружу! – восклицает Люк. – Столько времени прошло, но она по-прежнему твоя любимица?

Я рада, что он не называет меня «избранной».

– Я не рожала ее целых одиннадцать часов!

Я смеюсь и с видом победителя вручаю свой кекс Мэл. Люк подает ей ложку, и она отламывает крошечный кусочек. Теперь, когда я стою рядом с ней, то замечаю ее бледность и отяжелевшие веки. Она страшно истощена, но храбрится ради нас.

– Можешь доесть его завтра, – говорю я с фальшивым оптимизмом, когда становится понятно, что кроме этого кусочка она вряд ли сможет хоть что-то проглотить.

– Теперь я хочу попробовать тот, что приготовил Люк, – улыбается Мэл, и он протягивает ей свой кекс.

– Оба получились отлично, – говорит она. – Почти так же хорошо, как мои.

Люк смеется, и я пытаюсь убедить себя, что все в порядке. Возможно, мне просто показалось, и Мэл сегодня не бледнее обычного.

Я снова подхожу к столику, чтобы закончить с глазурью, а Люк возвращается к уборке. Когда все готово, я впиваюсь зубами в кекс, который не доела Мэл. Я все еще жую, когда ко мне присоединяется Люк со своим кексом в руке.

– Вкусно? – спрашиваю я, когда он откусывает первый кусочек.

– Ммм, – отзывается он.

– Знаешь, а ты…

Я осекаюсь, когда он целует меня в уголок губ – почти в то же самое место, что и сегодня утром, когда они подвозили меня домой.

– У тебя там был кусочек глазури, – поясняет он, пока я пытаюсь уцепиться хоть за какой-нибудь обрывок мысли. Я не имею понятия, что собиралась сказать. Он окончательно поставил меня в тупик. Так он меня ненавидит или нет? Играет на публику или за его поступками скрывается нечто большее?

– Я думаю, мне пора спать, – говорит Мэл, отвлекая нас от игры в гляделки.

– Мне тоже пора, – торопливо произношу я, потому что, если честно, мне сейчас немного страшно оставаться с Люком наедине. Учитывая события вчерашней ночи (а также то, как каждая клеточка моего тела вздрогнула, когда он только что меня поцеловал), я сомневаюсь, что смогу удержаться и не распускать руки. А как мы уже выяснили, это плохая идея.

Люк, по всей видимости, не собирается упрощать мне задачу.

– Мам, ты не против, если я провожу Джесси? А потом вернусь и помогу тебе?

– Разумеется.

Я подхожу к Мэл и целую ее в щеку.

– Люблю тебя, Джесси, девочка моя, – говорит она.

– Я тоже тебя люблю. Доброй ночи.

Мы с Люком идем к моей машине, почти ничего не говоря друг другу. У меня в голове крутятся сотни мыслей, но все они сводятся к двум основным: Любит. Не любит. Любит. Не любит.

А потом я вспоминаю мамину настойчивую просьбу позвать его на ужин.

– Что такое? – спрашивает Люк. Видимо, мой недовольный стон не был таким уж беззвучным.

– Да так, глупость.

– Какая? – уточняет он.

– Ты все равно не согласишься.

Он вскидывает бровь.

– Не соглашусь? На что?

– Поужинать с моей семьей. Мама постоянно напоминает, чтобы я у тебя спросила.

– А почему ты думаешь, что я не соглашусь? – интересуется он, и я окончательно перестаю его узнавать. Люк не против поужинать у меня дома?

– Снова придется притворяться, – говорю я.

Он пожимает плечами.

– Скажи когда.

– Серьезно?

– Ну да. Мне несложно.

Меня охватывает желание заключить его в объятья, но я сдерживаюсь. Возможно, для него это действительно несложно. В конце концов, я полжизни провела в присутствии его семьи. Наверняка он может выделить вечер, чтобы побыть с моей.

Пусть наша семья и не такая… идеальная.

– Хорошо, договорились, – произношу я. – Спасибо.

Не за что.

Он подходит ко мне на шаг, и на мгновение создается впечатление, что он собирается меня поцеловать, но он всего лишь откидывает прядь с моего лба.

– Доброй ночи, Джесси.

– Спокойной ночи, Люк.

16

СЕЙЧАС

Сегодня понедельник – самое начало недели, – а события уже принимают странный оборот.

Мы с Уиллоу подготавливаем комнату отдыха к началу занятий, когда в дверь заходит Эрик. Я тут же принимаюсь расставлять стулья, ожидая, что он узнает у Уиллоу то, зачем пришел. Вместо этого он останавливается возле моей стопки стульев.

– Ты что-то хотел? – спрашиваю я.

Уиллоу, стоящая у него за спиной, бросает на меня взгляд, полный поддержки.

– Да. В общем, я надеялся, что мы сможем поговорить, – произносит Эрик, почесывая затылок.

Я растерянно моргаю.

– Ты хочешь поговорить?

Это что, какой-то шифр? Или, может быть, розыгрыш?

– Если ты не против, – говорит он, а потом бросает на Уиллоу взгляд через плечо. – И можно наедине?

Вероятно, дело в том, что эта просьба застает меня врасплох, а может, мне просто слегка любопытно, в чем тут дело, но я кивком указываю на дверь, и мы направляемся в ее сторону.

– Я здесь, если вдруг тебе понадоблюсь! – кричит Уиллоу мне вслед.

Я благодарно ей улыбаюсь, но, когда мы с Эриком оказываемся на улице, моя улыбка постепенно превращается в напряженную гримасу.

– В общем, такое дело… – начинает Эрик, и его взгляд мечется во всех направлениях, словно он ищет путь к отступлению. В чем нет ни малейшего смысла, учитывая, что инициатором разговора является он сам. – Я знаю, что Ро считал тебя своим лучшим другом.

Не такие слова я ожидала услышать.

Услышав имя Ро, я напрягаюсь всем телом.

– Выслушай меня, – говорит Эрик, почувствовав, что я готова уйти в глухую оборону. – Ты была его лучшим другом – но он был моим. – Эрик опускает взгляд на землю. – Мы постоянно соревновались, да, но в хорошем смысле. Мы делали друг друга лучше.

– Я рада это слышать, – произношу я. – Ты к чему-то ведешь?

– Я веду к тому, что я всегда за него заступался. И заступаюсь до сих пор. В общем, мне очень долго казалось, что, раз так, то я должен не давать тебе покоя из-за того, что произошло.

Он переступает на месте.

– В общем, прости меня. Это было – и есть – не мое дело. Ро не захотел бы, чтобы я так с тобой поступал.

– Ты не знаешь, чего бы он захотел, – выпаливаю я, прежде чем успеваю взять себя в руки. Я ненавижу, когда люди говорят за тех, кто не может высказаться сам.

– Нет, знаю, – мгновенно отвечает Эрик. – Он сделал бы ради тебя что угодно.

От его слов у меня сжимается желудок – они слишком похожи на то, что Люк сказал мне в субботу. Чувство вины обвивается вокруг моих внутренностей, словно лассо.

– Это все из-за Люка? Ты решил поговорить со мной, потому что мы…

Эрик качает головой.

– В смысле, и из-за этого тоже, но не только. Я просто начал задумываться: может, то, что случилось тем вечером, было сложнее, чем мне казалось. А даже если нет, он все равно был твоим лучшим другом. Он надрал бы мне задницу за то, что я относился к тебе как последняя сволочь.

Я заставляю себя сохранять спокойное выражение лица, хотя от подступающих слез у меня сжимается грудь.

– В общем… извини, – говорит Эрик. – Вот и все. Это то, что я хотел тебе сказать.

Он выглядит так, словно у него гора спала с плеч, но у меня такое ощущение, что теперь ее несу я. Меня никогда не удивляло, почему Эрик так со мной поступал. Он знал Ро лучше кого бы то ни было. Кроме того, о случившемся тем вечером ему было известно гораздо больше, чем почти всем остальным. Так за что он извиняется?

Все, что он думал обо мне эти последние девять месяцев, – полная правда. Как бы мне ни было больно слышать его слова, они приносили мне нечто похожее на облегчение: по крайней мере, кто-то говорил обо мне то, что нужно было сказать.

– Спасибо, – запоздало произношу я. – Это… спасибо.

Он кивает.

– Без проблем.

– Мне нужно работать, – говорю я.

Он говорит, что ему тоже, и удаляется.

Когда я возвращаюсь в здание, Уиллоу встречает меня нетерпеливым взглядом.

– Ну что там?

– Он хотел извиниться, – говорю я.

– Это же отлично!

– Это странно.

– Нет, отлично! И уже давно бы пора. Он так себя вел, потому что вы поссорились в средней школе?

– Ага, – лгу я.

У нас больше нет времени это обсуждать, потому что в комнату заходят дети. Мы здороваемся с ними, и начинается очередной рабочий день. В столовой Люк садится рядом со мной, и пока мы обедаем, его рука все время лежит у меня на плече или спине. Не знаю, как это нас характеризует, но притворяться парой стало легко и естественно. Днем мы Дюк и Джей-Джей. Ночью мы прежние Люк и Джесси, но ни одна из этих личин даже близко не походит на нас, которые есть на самом деле.

В среду вечером, после работы в лагере и пары часов, проведенных у Эрни, я стою в своей комнате и перебираю содержимое шкафа с одеждой, пытаясь найти что-нибудь подходящее. Я знаю, что это всего лишь ужин, что на нем будут только родители и Люк, который привык видеть меня потной, неухоженной, ненакрашенной и расхаживающей по культурно-спортивному центру в футболке с символикой лагеря. И все-таки я не могу убедить себя не беспокоиться.

«Это всего лишь представление. Он согласился прийти, только чтобы подкрепить нашу выдумку», – снова и снова повторяю себе я, но мой мозг непреклонен. Сколько бы я ни говорила себе расслабиться, я каждый раз ловлю себя на том, что стучу пальцами по любой поверхности, которая попадается под руку. Я примеряю пять разных вариантов и наконец останавливаюсь на блузке, спадающей с плеча, и черных джинсах. Я крашу ногти на руках и ногах. Господи, я даже прыскаюсь духами.

– Отлично выглядишь, – говорит папа, когда я захожу на кухню. Он режет овощи для салата, а мама достает из духовки чесночный хлеб.

– Спасибо, – отзываюсь я. – Вам помочь?

– Не надо. Думаю, у нас все готово, – говорит мама. – Только проверь, пожалуйста, поставила ли я на стол достаточно стаканов.

Я иду в столовую и едва успеваю закончить осмотр, как раздается звонок в дверь.

– Я открою! – кричу я и бегу в холл. Люк стоит на пороге, засунув одну руку в карман и держа в другой букет роз. Ему очень идут серые брюки и светло-голубая рубашка на пуговицах, но его взгляд мечется туда-сюда. Как будто он волнуется или что-то вроде того.

– Привет, – говорю я, и когда он наконец смотрит мне в глаза, бабочки в моем животе начинают исполнять странный танец. – Выглядишь… шикарно.

Он приподнимает бровь.

– Тебя это удивляет?

Я слышу, что мама выходит из кухни, поэтому становлюсь на цыпочки и целую его в щеку на случай, если у нас уже есть зрители. Ощутив запах одеколона, исходящий от его шеи, я уже не так глупо себя чувствую из-за духов и пяти примеренных нарядов. Сегодня Люк явно вошел в роль.

– Ну, ты ведь уже знаком с моими родителями, – тихонько говорю я, делая шаг назад.

– Но не в качестве твоего парня.

Сердце в моей груди начинает колотиться, но нервозность превращается в печаль, когда я думаю, что все могло бы быть иначе. В каком-то другом мире все это могло бы происходить по-настоящему. Мы с Люком могли бы встречаться, и тогда его визит стал бы знаком того, что маме становится лучше, а следовательно, поводом для праздника.

Люк заходит в дом и замечает, что на мне нет туфель.

– Мне снять ботинки?

Я качаю головой.

– Не нужно было покупать мне цветы, – говорю я достаточно громко, чтобы нас услышала мама, шаги которой звучат все ближе.

– Не хочу тебя расстраивать, но они для твоей мамы, – сообщает Люк, широко улыбаясь. Его улыбка становится еще шире, когда мама останавливается рядом с нами и окидывает его радостным взглядом.

– Здравствуйте, миссис Рамфилд!

– Люк, ну сколько можно! Я же просила тебя называть меня Кэтрин.

Он протягивает ей радужные розы, и она подносит букет к носу.

– Чувствую себя немножко непривычно, – признается Люк, потирая рукой затылок. Кажется, отдав цветы маме, он не знает, куда деть руки.

– Ты так уважительно относишься к старшим. А эта постоянно повторяет: Мэл одно, Мэл другое, – говорит мама, указывая на меня.

У меня падает челюсть. Люк мне подмигивает.

– Она сама просила так себя называть, еще когда мы были детьми! – протестую я.

Я понимаю, что мама шутит, но я пока к такому не готова.

Если бы в детстве Люк чаще видел маму, он, возможно, привык бы называть ее Кэтрин. На самом деле после странной реакции мамы на мой уход к Мэл все, что с ней связано, ставит меня в тупик.

Неужели она злится, что я все эти годы столько времени проводила у Коэнов? И какое право она имеет в этом меня обвинять, когда они с папой почти не уделяли мне внимания?

– Люк! Как твои дела, сынок? – спрашивает папа, встречая нас в столовой.

Они с Люком пожимают руки, и папа тут же засыпает его вопросами про учебу. Люк по-прежнему изучает биохимию? Хочет ли он заниматься медициной? Пойдет ли в магистратуру, как и его отец? И так далее, и тому подобное.

– Пап, ему необязательно решать прямо сейчас. Он же только на втором курсе, – замечаю я и знаком прошу Люка сесть на стул рядом со мной.

– Да, но такие вещи нужно обдумывать заранее, – говорит папа. – Иначе, оказавшись в конце долгого пути, ты поймешь, что понятия не имеешь, куда двигаться дальше.

Он недвусмысленно ссылается на тот факт, что я не иду в университет в этом году.

– Люди не обязаны составлять себе план на целую жизнь, а Люки подавно, – произношу я, внезапно разозлившись.

Наверное, меня раздражает то, что сегодня мы играем в идеальную семью. Как будто до появления Мамы 2.0 моих родителей хоть как-то волновала моя будущая профессия или карьера Люка.

– Все в порядке, Джесси, – говорит Люк и ободряюще мне улыбается.

Я пытаюсь по его лицу понять, правда ли он так думает, но оно остается непроницаемым. Каждое слово, слетающее с языка Люка, кажется искренним, а так как это совершенно невозможно, у меня не остается выбора, кроме как сомневаться во всем, что он говорит.

– Я собираюсь в магистратуру, но подумываю сменить специальность на инженерное дело.

– Как интересно, – говорит папа. – Это тоже очень хороший вариант. Тебе откроется множество перспектив.

Не то чтобы Люк что-то мне должен, но я задаюсь вопросом: как так получилось, что этим летом мы провели вместе столько часов, но я только сейчас узнаю о его новой цели? Мы много лет обсуждали его планы на будущее – задолго до того, как начали встречаться. Люк всегда знал, что хочет быть ученым. В начале прошлого лета, когда он помогал мне с матанализом, он сказал, что выбрал биохимию. Теперь мне кажется, что я что-то упускаю. У меня больше нет возможности следить за тем, как эволюционируют его мечты.

– Да, я об этом слышал, – говорит Люк, когда мы все рассаживаемся за столом. – Но, если честно, мне кажется, в наши дни становится все важнее идти своим путем. И это гораздо сложнее, чем выбрать профессию с хорошими перспективами. Нужно быть сообразительным, трудолюбивым, гореть энтузиазмом и не бояться рисковать, делать что-то неожиданное.

– Аминь, – произносит папа, энергично кивая.

– Поэтому я уверен, что у Джесси все будет хорошо. Она именно такая.

Я резко поворачиваю голову к Люку и обнаруживаю, что он тоже смотрит на меня.

Может показаться, что он встал на мою защиту почти… искренне. Сегодня он превосходит самого себя. Хотя, если честно, ему все это время удается быть крайне убедительным – гораздо убедительнее меня.

«Спасибо», – глазами говорю ему я.

Он еле заметно кивает в ответ.

– Хмм, – протягивает папа. Вторая реплика Люка вызывает в нем гораздо меньше энтузиазма, чем первая.

Следующий час проходит за разговорами об учебе и жизни в целом. Люка забрасывают вопросами, на которые тот отвечает, ни разу не поморщившись. Мне стыдно за родителей, и я вдруг понимаю, что пытаюсь придумать, как потом буду извиняться за них перед Люком. Они так… не похожи на Мэл. Они не излучают тепло и не разбавляют беседу шутками; наоборот, они в высшей степени серьезны, как будто пытаются доказать, что они Хорошие Родители, и опровергнуть все, что я могла наговорить про них Люку. И, боже, сколько же они задают вопросов. Может показаться, что Люк пришел на интервью. Но он так хорошо справляется, что я начинаю задумываться, сколько девушек уже успели познакомить его со своими родителями. Меридит – наверняка, он ведь так часто бывал в ее доме. Но был ли кто-нибудь еще? Может быть, Кортни? А еще он говорил, что встречался с кем-то в универе. Конечно, вряд ли у них дошло до знакомства с родителями, но откуда мне знать?

Когда мама с папой встают из-за стола, чтобы принести десерт, Люк наклоняется ко мне и шепчет:

– Ты выглядишь очень несчастной.

– Так и есть. Ужасный вечер.

Кажется, мои слова его удивляют.

– Почему? Я что-то делаю не так?

– Что? Нет! – восклицаю я. – Дело в… них. Они вон из кожи лезут и…

– Они замечательные. – Люк кладет руку на мою коленку и сжимает ее. По моему бедру бегут мурашки, но я пытаюсь не подавать виду.

– Ты говоришь неправду.

– Ничего подобного, – отвечает он.

В конце вечера, когда я провожаю его до машины, он продолжает настаивать на своем.

– Послушай, ты же их единственная дочь. Они хотят удостовериться, что ты не выскочишь замуж за какого-нибудь оболтуса.

– Буквально вчера это их еще не заботило.

Я сама удивляюсь тому, что произнесла эти слова вслух. Но прежде чем я успеваю дать задний ход, Люк говорит:

– Тебя ведь именно это и беспокоит?

– Что?

– Их… новообретенный интерес к тебе.

Я пожимаю плечами.

– Мне приятно, что им больше не все равно – правда приятно. И я знаю, что у многих людей проблемы с родителями, но все-таки… Я к этому не привыкла. У меня такое чувство, что я попала в параллельный мир.

– Я понимаю, – неожиданно говорит Люк. – Но я рад, что теперь они рядом с тобой. Это что-то да значит.

– Я знаю, – говорю я, но мне по-прежнему не по себе от сегодняшнего вечера. У меня создалось впечатление, что из нас четверых больше всех притворялись именно родители. Как будто они пытались переписать прошлое и сделать вид, что так было всегда.

Вероятно, меня беспокоит то, что мы ни разу не говорили обо всех переменах в нашей семье. Не было такого, чтобы мама посадила меня перед собой и сказала: «Мне лучше» или «Извини». Она даже не попыталась объяснить, что происходило все эти восемнадцать лет. Такое ощущение, будто я одна помню, как мы жили раньше.

– Спасибо, что пришел и отнесся ко всему с таким пониманием, – говорю я.

– Если бы я остался в Винчестере, когда мы… до того, как все произошло, – неловко начинает он, – я бы пришел гораздо раньше. Мне всегда хотелось получше узнать твоих родителей.

– Ну вот и свершилось, – произношу я, пытаясь добавить в наш разговор юмора.

– Может быть, это помогло бы узнать хоть какую-то часть тайны.

– Какой тайны? – растерянно спрашиваю я.

– Кто ты есть на самом деле. Кто та прекрасная и умная девочка, которая вдруг появилась на нашем пороге. Как будто с неба упала.

Я начинаю хохотать.

– Во мне никогда не было никаких тайн.

– Для нас ты была загадкой.

Люк садится в машину и уезжает, но в моих ушах все еще звучат эти последние слова.

«Для нас ты была загадкой».

Для кого именно?

Для него? Для Мэл? Для Роуэна?

Почему-то мне кажется, что он имел в виду себя и Роуэна. Я задаюсь вопросом, обсуждали ли они меня, когда я уходила от них по вечерам. Что они обо мне думали.

Я всегда казалась себе открытой книгой – возможно, даже чересчур открытой. Я не понимаю, что Люк хотел узнать обо мне. Что ему еще не было известно.

И почему он просто не спросил меня об этом, когда мы встречались?

Возможно, ему не хватило времени.

Или, возможно, несмотря на то что наши отношения казались мне идеальными, оставались какие-то закоулки моей души, в которые Люк боялся заглянуть.

17

СЕЙЧАС

Когда в пятницу Уиллоу с Брэттом зовут меня на вечеринку, которую в этот день устраивают ребята, работающие в нашем лагере, я тут же отвечаю решительным отказом. Во-первых, они собираются у озера. Во-вторых, это вечеринка.

– Да ладно тебе, – упрашивает меня Уиллоу. – Тогда у Бэйли все было бы хорошо, если бы не Эрик. А он теперь другой человек. Ты сама сказала.

– Мне кажется, я использовала немного другие слова.

– Но смысл был такой.

– Я ненавижу это озеро, – говорю я, радуясь, что Люк еще не успел присоединиться к нам за обеденным столом. Меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы он услышал этот диалог.

– Тебе необязательно в нем плавать, – вставляет Брэтт.

– Неважно. Оно все равно остается… этим озером.

– Ну, не бросай нас, – канючит Уиллоу. – Все идут. Все, кроме тебя.

– Люк не идет.

– Вы с ним вообще разговариваете? – интересуется Уиллоу. – Мне он сказал, что придет.

Я растерянно моргаю, не веря своим ушам.

– Он так сказал? Он понимает, о каком озере идет речь?

Уиллоу бросает взгляд на Брэтта, а Брэтт смотрит на меня так, словно я самый тупой человек в мире.

– Учитывая, что это единственное озеро в Винчестере… думаю, да.

– А.

– Спроси у него сама, – предлагает Уиллоу в тот момент, когда кто-то опускается на стул рядом со мной. Я поднимаю на Люка взгляд, но ничего не говорю, и Уиллоу задает вопрос сама: – Люк, ты вроде говорил, что придешь сегодня на вечеринку?

– Ага, почему бы и нет? – произносит он.

Почему бы и нет?

Это то самое место, где все полетело к чертям, вот почему. Я буравлю его взглядом, но он только пожимает плечами и принимается за обед, как будто это место не сыграло в его жизни совершенно никакой роли. Он тянется за кетчупом, стоящим на другом конце стола, и тихонько говорит мне:

– Это просто обычное место.

Только вот это не просто обычное место. Это то самое место.

Неужели оно так мало для него значит?

Неужели мы так мало для него значили?

– Ты что, боишься этого озера? – недоуменно спрашивает Брэтт.

– Вроде того, – отзываюсь я, не желая вдаваться в подробности.

– Я защищу тебя! – обещает Уиллоу, обнимая меня одной рукой.

– Будь храброй, – советует Брэтт. – Если ты не пойдешь, то дашь этому месту власть над собой. Тем более всегда можно уйти, если тебе там не понравится.

Будь храброй.

Эти слова возвращают меня в тот вечер, когда я поцеловала Люка.

В тот вечер я поклялась себе быть счастливой, благодарной, красиво одетой и храброй.

Это было началом конца.

Но все-таки это было началом.

Пусть несколько месяцев спустя все закончилось дерьмово, это не отменяло того факта, что я любила эту фразу и хотела сделать ее девизом своей жизни.

– Я приду на один час, – говорю я.

– Ура! – восклицает Уиллоу. – Я подумываю запустить на вечеринке прямой эфир. И так как ты была в видео о поездке на природу, мы могли бы снова тебя поснимать!

Я бросаю на нее многозначительный взгляд.

– Или нет, – добавляет она.

Вот и все, я правда это делаю. Я возвращаюсь на то место, где все изменилось.

Люк ведет себя так спокойно, что во мне закипает ярость. Она подогревает мою решимость пойти туда и доказать ему, что меня тоже совершенно ничего не беспокоит. Такова суть наших отношений, разве нет? Все это только игра. Сплошной фарс.

Вечером Уиллоу приходит ко мне, чтобы вместе собраться на вечеринку. Она выбирает для меня джинсовую мини-юбку и кошмарный топ на тонких лямках, сшитый из струящейся ткани в горошек. Он напоминает мне крылья божьей коровки.

– Кошмарный? – изумленно переспрашивает она. – Дорогая моя, ты что? Он просто идеальный!

– Он слишком… хипповский.

– И что? Ты можешь позволить себе побыть хиппарем. Ты можешь стать кем захочешь на один вечер.

Уиллоу надевает длинное платье и укладывает волосы прекрасными объемными локонами. Потом она берется за макияж. Когда она заканчивает, я становлюсь гламурно-хипповской версией себя, а сама она выглядит как принцесса, приплывшая к нам с какого-нибудь солнечного, экзотического острова. Так как мы живем рядом и собираемся на вечеринку вместе, мы обе едем к озеру на моей машине. Я не собираюсь пить, поэтому могу подвезти Уиллоу по пути обратно.

Когда мы подъезжаем к озеру, там стоит больше машин, чем я ожидала.

– Я думала, это вечеринка для тех, кто работает в лагере.

– Видимо, ребята позвали гостей, – беззаботно предполагает Уиллоу.

Мы паркуемся рядом с другими машинами под парой раскидистых деревьев и идем к «пляжному» берегу озера. Музыка играет относительно тихо, так что полиция к нам вряд ли нагрянет. Люди смеются, разговаривают и явно приятно проводят время. Они определенно точно не работают с нами в лагере, но я стараюсь об этом не задумываться.

Кроме того, проблема не в людях, а в месте. В воспоминаниях, которые с ним связаны.

Мои мысли не успевают перенестись в прошлое: кто-то хватает меня за руку, и, обернувшись, я вижу Люка. Он лишает меня возможности что-нибудь сказать, потому что тут же прижимается своими губами к моим. Поцелуй получается неприятным и слюнявым. Я делаю шаг назад.

– Ты что, напился? – спрашиваю я, и в моем голосе звучат истерические нотки.

– Сегодня же пятница! – восклицает Брэтт, возникнув из ниоткуда вслед за Люком. Он обнимает Уиллоу, потом меня. – Дай парню немного расслабиться!

Очевидно, что Брэтт тоже пьян.

Я вырываюсь из его объятий и, обернувшись к Люку, замечаю у него в руке банку пива.

– Сколько ты выпил?

Люк проводит рукой по волосам.

– Не считал, – говорит он.

Я начинаю говорить немного тише.

– Ты приехал сюда на своей машине?

– Сегодня пятница. Дай моему парню немного расслабиться, – парадирует Люк.

Во-первых, в его словах нет никакого смысла. Во-вторых, какого черта?

Я озираюсь, пытаясь найти кого-нибудь, кого можно схватить за руку. Кому можно объяснить ситуацию. Но в моей жизни был лишь один человек, к которому я обратилась бы, если бы увидела Люка пьяным. И его здесь нет.

Я пытаюсь привлечь внимание Уиллоу, но она уже включила камеру, направляя ее на себя и Брэтта.

Я хочу схватить их за одежду и прокричать: «Вы не понимаете! Люк никогда не пьет!»

Он ненавидит вкус пива. Ему не нравится то, как он ощущает себя, когда выпьет алкоголь. Ему не нравится терять над собой контроль.

Так что за чертовщина с ним произошла до того, как я успела приехать?

Я вдруг понимаю, что, несмотря на мучительную тревогу, я очень ждала этого вечера. У нас с Люком выдалось несколько хороших дней подряд; в такие моменты я переставала думать о том, что за фасадом нашей любви скрывается ненависть. Но теперь я ощущаю, как мои иллюзии разбиваются вдребезги.

Брэтт зовет Люка в кадр. Я тут же отхожу от них, чтобы не попасть на видео, в котором несовершеннолетние подростки пьют алкоголь. Хотя мне нечего волноваться из-за возможной потери стипендии.

– Рамфилд, – говорит кто-то, проходя мимо и кивая мне в знак приветствия. Эрик.

Я хватаю его за локоть. Мое отчаянье настолько велико.

Кажется, он такого не ожидал.

– Воу, – восклицает он.

Я тут же его отпускаю.

– Извини. Просто… вы тут уже давно? Я думала, вечеринка начинается в восемь.

– Несколько ребят после работы поехали поужинать в закусочную. Потом они переместились сюда и, по ходу, начали пить, – пожимает плечами Эрик.

– И Люк тоже? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отзывается он и, проследив за моим взглядом, смотрит на Люка и Брэтта, которые строят рожи перед камерой. – Похоже на то.

– Но он не пьет, – говорю я, стараясь не походить на заботливую женушку. – В смысле, очень редко это делает.

– Ага, я тебе верю, – кивает Эрик. – Ничего страшного. Он просто отрывается. Но давай за ним приглядывать, хорошо?

От этого «давай» мне хочется плакать.

Оно говорит мне, что я не одна. Я не схожу с ума и не делаю из мухи слона. Я не проживаю заново худший вечер в своей жизни.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Да, давай так и сделаем.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает Эрик. – Я знаю, где достать безалкогольный пунш.

– Где? – интересуюсь я.

– В моем рюкзаке. Принес напитки с собой, как долбаный первоклассник, – признается он, и я смеюсь. – Я теперь стараюсь не злоупотреблять алкоголем. Ну, по крайней мере, этим летом.

Я вспоминаю вечеринку Бэйли, на которой Эрик меня унизил. Значит, тогда он не был пьян? Я даже не знаю, делает ли это его лучше или хуже.

Я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что Люк по-прежнему рядом с Брэттом и Уиллоу. По крайней мере, Уиллоу не пьяна… пока что. Оказывается, Люк смотрит в мою сторону. Когда его внимание снова фокусируется на Уиллоу, я догоняю Эрика.

– А что у тебя там за пунш?

– Смесь слез новорожденных и пота стариков.

Я брезгливо морщу нос.

– Шутка. Просто я в курсе, что ты считаешь меня злодеем.

Я помимо воли усмехаюсь.

Эрик останавливается под деревом и достает из рюкзака почти полную бутылку спортивного напитка.

– Это и есть твой пунш?

– А ты что, думала, я сидел дома и смешивал лимонад со всякой фигней?

Когда я не беру у него бутылку, он вздыхает.

– Я его не отравил, Джесси. Могу тебе это доказать.

Он открывает бутылку и вливает напиток себе в рот, не прикасаясь губами к горлышку.

– Пожалуй, обойдусь, – говорю я.

– Да ладно тебе! – восклицает он. – Пусть это станет символом того, что мы заключили мир. Я больше не веду себя как придурок, ты меня им больше не считаешь.

Он протягивает мне бутылку. Я подношу ее ко рту и пью. Кто-то толкает меня в спину, и жидкость, которая должна была стать моим следующим глотком, проливается на топ.

– Черт, – вырывается у меня.

Эрик подносит руку ко рту и заходится в притворном кашле, чтобы скрыть смех.

– Да ну тебя! – восклицаю я, отдавая ему бутылку, но он все еще смеется, поэтому я тоже начинаю хихикать. – Теперь мне придется так ходить весь в…

На мое плечо ложится чья-то рука, и я подпрыгиваю на месте.

– Я хочу услышать от тебя честный ответ.

Этот голос похож на голос Люка, но в то же время и нет.

Я оборачиваюсь и вижу его. Он держит в руке бутылку и смотрит на меня расфокусированным взглядом.

– Ты как… в порядке? – спрашиваю я, чувствуя, как от тревоги сжимается желудок.

– Я хочу задать тебе один вопрос. Всего один простой вопрос, – говорит он.

От его интонации и взгляда мне становится очень неуютно.

– Какой?

– Ты трахалась с ним?

Я застываю на месте, и мое сердце обрывается, растекаясь лужицей у моих ног.

– Люк, ты пьян…

– Я просто задаю тебе вопрос. Всего один. Он постоянно вокруг тебя вертелся, и я понимал, что между вами что-то происходит. Я все время об этом думал, но говорил себе: нет, она любит тебя.

– Люк…

– …И вдруг я вижу тебя с ним.

Эрик, все это время хранивший молчание, делает шаг по направлению к Люку.

– Братан, это не то, о чем ты подумал. Мы просто разговаривали.

– Ну так что? – Люк буравит меня взглядом, не обращая на Эрика никакого внимания. – Это значит «да»?

Я пытаюсь взять Люка за руку, но он стряхивает с себя мою ладонь. Его голос становится все громче.

– Это же простой вопрос. Ты. С. Ним. Трахалась.

– Люк, прекрати, – прошу я, и на моих глазах выступают слезы.

– Чувак, ты чересчур остро на все реагируешь, – говорит Эрик. – Я Богом клянусь. Мы с ней обычно даже не разговариваем, но она за тебя волновалась и…

– Эрик, заткнись и иди на хрен, – произносит Люк, оборачиваясь к Эрику.

– Не разговаривай с ним так, – прошу я.

Люку нужен не Эрик. Он спрашивает меня не про Эрика. Все это вообще никак не касается Эрика.

Люк проводит дрожащей рукой по волосам. Его голос срывается и распухает от алкоголя, злости, слез и страха.

– Это же так просто. Господи, это такой простой вопрос. Но все так и есть, ты трахалась с моим братом…

– Нет, – говорю я, но мой голос звучит еле слышно. Вокруг нас собирается толпа.

– Я должен был это понимать, – продолжает он, и по его голосу слышно, что он все еще на грани слез. Но его щеки остаются сухими. В отличие от моих. – Тебе был нужен не я. Тебе была нужна моя семья. Черт, может быть, тебе даже не нужен был Ро, тебе…

Моя ладонь опускается на его щеку с кошмарным звуком. Таким громким и хлестким. Мои пальцы начинает жечь до боли.

– Да пошел ты на хрен.

К своему удивлению, я произношу эти слова почти так же громко, как и он.

Он смотрит на меня округленными глазами, а на его щеке начинает проступать красный отпечаток моей ладони.

– Пошел на хрен, – повторяю я и начинаю проталкиваться сквозь толпу, не обращая внимания на девушку, зовущую меня по имени. Слезы застилают мне глаза настолько, что я с трудом нахожу свою машину.

Я знала я знала я знала.

Мне не нужно было сюда приходить.

ТОГДА

Из-за этого мы с Люком поссорились впервые в жизни. Была среда. Он вернулся в общежитие в воскресенье и по-прежнему отказывался приехать на день рождения Роуэна в пятницу.

– Почему ты так хочешь, чтобы я приехал? – спросил он меня по телефону тем вечером.

– Ты серьезно не понимаешь? – уточнила я.

– Ну да.

– Во-первых, потому что я хочу тебя увидеть. Во-вторых, у твоего брата чертов день рождения, и мы всегда отмечали его вместе, тем более он выпадает на выходной, а ты просто не хочешь приезжать. Из-за какого-то дурацкого приступа эгоизма.

– Это не приступ эгоизма.

– Так я тебе и поверила.

– Ты меня вообще не слышишь.

– Нет, это ты не слышишь меня.

В конце концов он сказал, что это их с Ро дело. Что раз его брату все равно, будет он на вечеринке или нет, то ему самому тоже плевать. Я сказала: «Ну и ладно» – и бросила трубку.

На следующий день, в четверг, впервые с нашего свидания в кафе-мороженом мы ни разу не поговорили – ни по телефону, ни по СМС. Мне не верилось, что передо мной предстала темная сторона Люка. Он был таким чертовски упертым. Невыносимым – вот оно, подходящее слово.

Я рассказала об этом Ро, но он просто пожал плечами и ответил:

– Если Люк не хочет приезжать, он может этого не делать.

Я не сомневалась, что он просто храбрится. Конечно, у меня не было ни братьев, ни сестер, но я знала наверняка: я бы расстроилась, если бы мой брат пропустил мой день рождения, хотя у него была возможность приехать. Я понимала, что это такое, когда твоя семья существует, но не функционирует. Находится рядом, но не присутствует в твоей жизни. Когда те люди, которые должны тебя любить, вспоминают о тебе, только если им это удобно. Я все это понимала и знала, что нет почти ничего хуже.

В день рождения Ро я до самого вечера была в доме Мэл. Мы с Ро укладывали в багажник еду, одноразовые тарелки, салфетки и два складных столика.

– И чтобы там не было никакой выпивки! – предупредила Мэл.

Ро фыркнул и посмотрел на мать так, словно она несет чепуху.

– Я же не идиот, – сказал он.

Я подозревала, что он блефует и что кто-нибудь (или даже несколько разных кто-нибудь) наверняка придет со спиртным, но я всегда прикрывала Роуэна и поэтому промолчала.

В половине восьмого я, в джинсах, симпатичном топе и с легкой курткой на плечах, запрыгнула в машину Ро и помахала Мэл и Наоми, которая зашла в гости выпить вина. Мы поехали к озеру.

Идея была, прямо скажем, глупая. Устраивать вечеринку у озера в октябре. Осень стояла необычайно теплая, поэтому нам не приходилось опасаться, что пойдет снег или ударит мороз, но все-таки это была осень. Когда я указала Роуэну на этот факт, он пожал плечами и сказал, что не может изменить месяц своего рождения.

Прибыв на место, мы начали готовиться к вечеринке. Мой телефон остался в кармане куртки, которую я бросила поверх стопки вещей, лежавшей на берегу, когда поняла, что Ро прав: было «не так уж и холодно». К восьми начали собираться друзья Ро. Кэсси Клэрберн поприветствовала его страстным поцелуем и что-то прошептала ему на ухо. В это время я расставляла тарелки на столах, но она не обратила на меня никакого внимания. С тех пор как Ро начал встречаться с Кэсси, между мной и ней возникло какое-то странное напряжение. До того как они сошлись, мы почти не разговаривали. После того как они сошлись… мы тоже почти не разговаривали. Правда, меня это не очень-то волновало, потому что я подозревала, что их отношения продлятся не дольше чем юниорский теннисный матч.

Вечеринка началась; из колонок Ро ревела музыка. Хотя было не так холодно, как я ожидала, все-таки стоял октябрь, и темнота сгущалась уже к половине седьмого.

Следующий час я переходила от одной компании к другой, болтая с ребятами из разных классов. Я знала вдвое меньше людей, чем Ро, и определенно не считала их всех «друзьями», но мы с Роуэном были не из тех лучших друзей, которые ни на мгновенье друг с другом не расстаются. Мне было комфортно присоединяться к чьим-то разговорам, а потом отходить в сторону, смеяться с людьми, которых я знала с младших классов, и с теми, с кем вообще не была знакома. Вечеринка проходила для меня очень даже неплохо.

Пока я не поняла, что нигде не вижу Роуэна.

Я проталкивалась между людьми, пытаясь его найти. Хотела откопать куртку и достать телефон, но потом вспомнила, что Ро попросил положить его телефон в мой второй карман, пока мы доставали вещи из багажника. Роуэна нигде не было видно, и я начинала паниковать все сильнее и сильнее. Особенно когда увидела, что Кэсси сидит рядом с парнем из команды по лакроссу, обнимающим ее за плечо. Я не испытала злорадства из-за того, что, видимо, оказалась права на ее счет. Мне стало грустно за Ро, и я надеялась, что он этого не видел.

Я шла по берегу, заполненному людьми, и пыталась различить среди них Роуэна. Так как с Кэсси его определенно не было, я решила, что он, скорее всего, общается с Эриком. Поэтому, когда я заметила Эрика, перешучивавшегося с какими-то девушками, которых я не знала, у меня замерло сердце.

– Не знаешь, где Ро? – спросила я у него.

– Нет, – ответил он. – По-любому где-то здесь.

«Спасибо за ценные сведения, – подумала я. – И за запах перегара».

Больше всего я боялась, что он совершил какую-нибудь глупость – например, зашел в воду. Конечно, он не собирался сводить счеты с жизнью, но, если в воздухе витала какая-нибудь идиотская идея, она непременно должна была прийти Роуэну в голову. Поэтому я вышла на тропинку вдоль берега и шагала по ней, пока не оказалась на другом конце озера и не увидела в нескольких метрах от себя одинокую фигуру. Как я и боялась, Ро стоял в озере в закатанных по колено джинсах. Вода доходила ему где-то до середины икр.

– Ро, ты с ума сошел? – закричала я, подбегая к нему.

– Ты меня нашла.

Он улыбался так широко, как будто выиграл пари у самого себя.

– Нашла. Просто представила самое идиотское из всех мест, куда он может зайти, и направилась прямиком туда.

Я всматривалась в его лицо, пытаясь понять, грустит ли он. Возможно, он увидел Кэсси с тем парнем и решил уйти от них куда-нибудь подальше.

Но я не обнаружила никаких признаков, которые свидетельствовали бы в пользу этой версии.

Он улыбнулся мне в ответ и сделал жадный глоток из бутылки, которую держал в руке.

– Ты же вроде сказал Мэл, что не будешь пить.

– Я ничего не говорил Мэл, – возразил он.

– Ладно. Давай вылезай. Здесь темно, и вода выглядит капец как жутко.

Он опустил глаза, как будто только что заметил, где находится.

– Почему ты не с друзьями? – спросила я. – Кто вообще устраивает вечеринку, а потом с нее сбегает?

– Я не в настроении общаться.

– Эээ, а ты не мог предупредить всех этих людей, чтобы они не приходили? – Я указала рукой на другую сторону озера.

Я злилась все сильнее. Я столько времени его искала, а теперь он стоял передо мной, живой и здоровый, и совершенно не раскаивался, что вот так исчез, ничего не сказав.

– Не знал, что все так получится, – произнес он.

Я подошла на шаг ближе к кромке воды, чтобы лучше разглядеть лицо Ро. Мутные глаза Ро ни на чем не фокусировались, и я вдруг поняла, что он действительно расстроен. Но я подозревала, что дело не в Кэсси.

– Что случилось?

– Тренер узнал про мой локоть.

– Ох, Ро, кошмар, – проговорила я, чувствуя, как меня накрывает волна сочувствия к нему. Ничто не расстраивало Роуэна так сильно, как отсутствие возможности играть в теннис. – Как так получилось?

– Моя гребаная рука сегодня болела так сильно, что я не мог ударить по чертовому мячу. Вот как.

– Но зато ты сможешь немного отдохнуть. – Я попыталась найти в произошедшем светлую сторону.

– Я не хочу отдыхать, – раздраженно ответил он. – Я хочу играть.

– Ты еще успеешь наиграться. У тебя впереди новый сезон, университет и вообще целая жизнь.

Он сделал глоток из бутылки, а потом смерил меня взглядом, в котором загорелась озорная искорка.

Хочешь сделать вместе со мной кое-что безумное?

– Не очень, – отозвалась я.

– Ну давай, Джесси, – принялся упрашивать он. – Пожалуйста.

– Что ты хочешь?

– Хочу залезть в воду.

– Ты уже и так в воде, – заметила я.

– Я хочу залезть в воду нормально. А не просто ноги помочить.

– Это же омерзительно! Ты не знаешь, что в этой воде лежало – или до сих пор лежит. А еще здесь жутко темно. Фу. Нет, ни за что.

– Я буду тебя защищать. С нами ничего не случится, – настаивал он.

– Нет. Выходи, или я позвоню Мэл!

– Почему ты так себя ведешь? – внезапно спросил Ро, и в его глазах появилось раздражение.

Я ответила ему сердитым взглядом.

– Я никак себя не веду.

– Ты как будто перестала быть собой. Ты уже не моя лучшая подруга.

Эти слова застали меня врасплох и обожгли мне сердце.

– Потому что я не хочу, чтобы ты напивался и посреди ночи плавал в каком-то омерзительном озере?

– Потому что ты изменилась.

– Как я изменилась, Ро? – раздраженно спросила я.

Неужели он собирался выяснять отношения именно сейчас? И о чем он, черт возьми, говорил? Он обвинял меня в том, что я изменилась, хотя за последние несколько месяцев сам стал совершенно другим?

– Помнишь, когда мы были детьми и играли в паре, ты пыталась добежать до каждого мяча и все время кричала «мое»? И тогда тренер сказал тебе: «Джесси, дай Роуэну отбивать мячи, когда они прилетают на его сторону корта. Когда мяч летит к нему, говори „твое“. Но ты не хотела его слушать еще, наверное, целый год. Ты продолжала каждый раз кричать „мое“, поэтому я тоже стал бегать за всеми мячами, и мы иногда сталкивались лбами друг с другом».

Я помимо воли улыбнулась.

– Да, и что?

– И то, что ты постоянно со мной сражалась. Нас называли водой и маслом.

– Потому что вода и масло не смешиваются.

– Просто каждый из них силен по-своему, – ответил Ро. – И они понимают друг друга.

Я вздохнула.

– Хочешь сказать, что раз вода и масло так хорошо понимают друг друга, то вода не станет рассказывать маме масла, что оно напилось в хлам? Я на это не поведусь.

– Нет, – ответил Ро. – Я хочу сказать, что моя мама умирает, а я, блин, просто-напросто прошу свою лучшую подругу залезть со мной в озеро и напиться вместе. – По его щекам потекли слезы. – Вот и все, чего я хочу.

– Это ничем не поможет, – мягко проговорила я.

– Хотя бы на минуту, но поможет, – сказал он. – Пожалуйста.

И так как он был моим лучшим другом, так как весь наш мир рушился, так как он думал, что это поможет ему хотя бы на минуту, так как между нами долгие месяцы росла пропасть, но именно в этот момент мы, возможно, могли снова дотянуться друг до друга, я сделала то, что моя голова отчаянно не хотела делать.

– Отвернись, – приказала я.

Он широко улыбнулся сквозь слезы и послушался.

Не веря себе, я расстегнула джинсы и вылезла из них. Потом я сняла топ и медленно направилась к воде.

Ро развернулся ко мне лицом, когда я вошла в озеро всего лишь по лодыжку. Я почувствовала, как его глаза оценивают мое обнаженное тело, и обхватила себя руками за талию. Я мысленно убеждала себя, что трусы и лифчик – это все равно что бикини, но ощущение собственной наготы накрывало меня, как волна.

– Как же холодно, – проговорила я, сожалея об этом решении каждой клеточкой своего тела, но упорно продвигаясь вперед. – Что мы вообще делаем?

– Тут не так уж и плохо, – подбодрил меня он. – Ты привыкнешь.

Потом Роуэн стащил с себя рубашку и попытался забросить ее на берег, но промахнулся, и она упала в воду.

– Вот б… – выругался он и пошел ее доставать. Наконец он добрался до берега и принялся снимать джинсы.

Я отвернулась, чувствуя, как меня внезапно охватывает жар, хоть я и стою по бедра в воде в середине осени.

Ро издал радостный вопль, забегая обратно в озеро, по-прежнему с бутылкой в руке. Я попыталась сдержаться, но мои глаза тут же опустились к его серым трусам-шортам. Они не оставляли никакого простора для воображения. У меня загорелась шея, и я резко отвела взгляд в сторону.

– Дай мне свою бутылку, – попросила я. – Мне нужно отхлебнуть жидкой храбрости.

Ро, улыбаясь, вручил мне бутылку. Я схватила ее за горлышко и сделала небольшой, но долгий глоток чего-то обжигающего. А потом мы с Ро зашли в воду еще глубже.

– А что, если тут водятся рыбы? Или плотоядные бактерии? – поинтересовалась я.

– Да не, – отмахнулся он. – Я знаю парня, который постоянно тут купается. У него, правда, не хватает пальцев на ногах, но…

Я хлопнула его по груди, и он рассмеялся.

– Глубже я не пойду, – предупредила я.

Теперь вода доходила мне почти до талии, а Ро – только до середины бедра.

Я сделала еще один глоток и отдала бутылку Ро.

– Что ты собираешься делать в следующем году? – спросила я. – Хочешь поехать к отцу?

– Какая разница, чего я хочу? По-моему, все, чего я хочу, существует только для того, чтобы достаться кому-нибудь другому. Знаешь, что самое смешное? Я всегда думал, что у нас с тобой все иначе.

У меня появилось ощущение, что алкоголь уже начал затуманивать мне сознание.

– Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты сейчас говоришь.

– Естественно, не имеешь, – отозвался Роуэн, и в его голосе прозвучала странная горечь.

– А должна?

– Наверное, нет. И все же ты каким-то образом умудряешься угадывать настроение моего братца, хотя у него полностью отсутствует мимика, а звуки, которые он издает, больше напоминают мычание пещерного человека.

Его слова буквально сочились горечью. И я совершенно не понимала, к чему он их сказал.

– Не говори так о Люке.

– Видишь ли, в чем дело. Я вообще не хочу разговаривать о Люке. Только не с тобой. Только не все это чертово время спустя.

– Почему ты кричишь?

– Потому что ты ничего не понимаешь! – проорал он. – Ты ничего не понимаешь, потому что не хочешь понять!

Я молча наблюдала, как он взвинчивается все сильнее и сильнее.

– Уже столько лет! Если бы не я, ты бы с ним не познакомилась. Это все я. – Он ткнул пальцем себя в грудь.

– Ро… – прошептала я, но слова не шли.

– Ты знаешь обо мне все на свете. А я знаю все на свете о тебе. Разве что кроме… да точно, оказывается, ты влюблена в моего гребаного брата!

– Я не знала… Не знаю о тебе все на свете, – возразила я.

– Что, например? – выплевывал слова он. – Назови хоть одну вещь, которую ты обо мне не знаешь.

– Ох, я даже не знаю, – произнесла я, чувствуя, как внутри меня разгорается огонь. – Почему ты прогнал меня из дома в тот вечер?

– Я же тебе объяснил.

– Ты сказал, что не хотел, чтобы я увидела, как ты плачешь. Но это же ерунда! – крикнула я ему, хотя за эти месяцы уже успела свыкнуться с его ответом. Не то чтобы я ему не верила. Но в этом объяснении не было никакой чертовой логики. И оно причиняло мне боль.

Зачем, зачем ему было меня выгонять, если он искренне считал, что я часть его семьи?

– Дело вот в чем, Джесси, – он произнес мое имя так злобно, словно это было ругательство. – Когда ты влюблен в человека, не очень-то хочешь реветь при нем как младенец.

Я открывала и закрывала рот, как аквариумная рыбка.

Я еще раз прокрутила его слова в голове. «Когда ты влюблен в человека…»

– Ты хочешь сказать, что любишь меня? – ошалело спросила я.

Я словно внезапно оказалась в чужом теле. Ро заронил в мою душу семена сомнений в том, любит ли меня его семья, окружил наши отношения туманом непонимания – и все это потому, что я ему нравилась?

– Я хочу сказать, что люблю тебя, – подтвердил он, глядя мне прямо в глаза.

– Но когда… как… почему ты ничего мне не сказал? – запинаясь, спросила я. – Ты же встречаешься с Кэсси Клэрберн.

– Потому что она хотя бы иногда на меня смотрит. Потому что это не она узнала обо мне все на свете и решила, что я недостаточно хорош.

– Я никогда не говорила, что ты недостаточно хорош.

– Но ты выбрала его.

– Я никого не выбирала, Ро! Передо мной не стояло никакого выбора, – я понимала, что выплевываю эти слова со злостью, но не собиралась себя сдерживать. – И если честно, возникает ощущение, что я понравилась тебе только тогда, когда начала встречаться с Люком. Потому что тебе всегда хочется получить то, что есть у Люка.

Ро рассмеялся.

– Мне всегда хочется получить то, что есть у Люка?

– Ты постоянно жалуешься на то, какой Люк идеальный. Что твой папа любит его за ум. Что твоя мама любит его за доброту. Тебе всегда хотелось того же, что есть у Люка.

Ро окинул меня яростным взглядом.

– То есть ты хочешь сказать, что совсем меня не знаешь?

– Я не знаю, что я знаю, – глупо проговорила я, понизив голос.

Роуэн на шаг придвинулся ко мне.

– Ты говоришь, что перед тобой не стояло выбора… – начал он. – А если бы выбор был, это что-нибудь изменило бы? Если бы ты увидела другой вариант?

Я открыла рот, чтобы ответить, но не смогла произнести ни слова.

Ро подходил ко мне все ближе и ближе, пока не оказался прямо напротив меня.

– Да или нет?

– Не надо, Ро, – проговорила я, тяжело сглатывая, когда он придвинулся еще ближе. – Я встречаюсь с Люком.

– Ответь мне, – повторил он, не обращая внимания на мои слова. – И я никогда больше тебя об этом не спрошу.

– Я… Я не зна…

Я не успела договорить, когда его губы прижались к моим.

Десять лет.

Мы знали друг друга десять лет, и я никогда – ни единого раза – не представляла, как губы Роуэна прикасаются к моим. Никогда не задумывалась, что буду ощущать, если он станет меня трогать. Если захочет меня.

С Роуэном все было иначе. Не то чтобы Люк никогда не целовал меня со страстью, но Роуэн оказался самой страстью. Он был как огонь и лед. Его поцелуй обжигал меня и в то же время обдавал холодом. Я хотела, чтобы он прикасался ко мне, и одновременно хотела, чтобы он остановился. Я хотела, чтобы он еще крепче прижался ко мне губами и всем телом, но еще я хотела оказаться на другом конце озере и забыть обо всем, что узнала.

Мы опустились на колени, и его губы, скользнув по шее, прижались к моей груди. Он раздвинул мои ноги, чтобы прикасаться ко мне всем своим существом.

И в этот момент все закончилось.

Мы услышали голоса на пляже и отпрыгнули друг от друга.

Эрик и – каким-то образом я сразу это поняла – Люк смотрели на нас, словно мы были странными, мифическими существами.

Его имя сорвалось с моих губ – тех самых губ, которые за несколько секунд до этого целовали Ро, – но он развернулся и зашагал обратно к тропинке, по которой они с Эриком сюда пришли.

– Люк!

Я выбежала из воды и бросилась за ним, но он не остановился. Я опрометью вернулась к берегу за одеждой и опять помчалась за ним, но среди деревьев уже никого не было. Только тени и ночная тьма.

Эрик подошел ко мне сзади, и я выкрикнула:

– Куда он пошел?

– Он оставил машину вон там, за деревьями, а потом мы прошли через…

Он говорил слишком медленно, и я бросилась бежать, не дослушав его.

– Джесси! – раздался голос Ро где-то за моей спиной. – Джесси!

Его длинные ноги позволили ему быстро меня догнать. Он успел натянуть джинсы, но рубашка оставалась у него в руках, и с нее капала вода.

– Господи, Джесси, притормози! – воскликнул он, схватив меня за плечо.

– Чего ты хочешь? – заорала на него я.

Я видела лишь красные всполохи. Все вокруг меня вдруг стало красным. Мне хотелось его задушить. Я презирала нас за то, что мы сделали. Ненавидела себя за то, что участвовала в этом не меньше его.

Следующие несколько мгновений он смотрел на меня, словно оценивая. Как будто пытался что-то понять с помощью одного только взгляда. Как будто расставлял все по своим местам.

– Я догоню его, – внезапно произнес он, натягивая на себя рубашку. – Я скажу, что это я во всем виноват. Я… я все исправлю.

– У тебя не получится, – проговорила я сквозь слезы.

– Получится, – сказал он. – Я знаю, что получится. Я обо всем позабочусь.

Он помедлил еще секунду, словно хотел что-то сказать, но я не собиралась его слушать. Я шла вперед, пока Ро не пронесся мимо меня, бросив на ходу:

– Я поеду за ним на машине. Если понадобится, доеду до его общежития.

А потом он скрылся между деревьями. Очертания его тела были настолько размыты темнотой, что вскоре он стал ее частью.

Я бежала по роще, пока меня не догнал Эрик.

– Он пошел к машине. Ты его не догонишь, – задыхаясь проговорил он, и я поняла, что он имеет в виду Люка.

– Ро хочет поехать за ним. Я тоже поеду, – сказала я.

– И как думаешь, что случится, когда вы оба покажетесь ему на глаза? Как думаешь, что на это скажет Люк?

– Мне все равно.

– Пусть Ро поедет один, – сказал Эрик, дотрагиваясь до моего плеча. – Он знает, что делает.

Мои легкие горели, и я по-прежнему оставалась в одном только мокром нижнем белье, поэтому я остановилась.

Я позволила ему поехать одному.

18

СЕЙЧАС

Я распахиваю дверцу машины, падаю на переднее сиденье и обхватываю голову руками.

Я знала, что этот день настанет.

Я знала я знала я знала.

За один вечер я в одиночку разрушила все хорошее, что только было в моей жизни. Нас с Роуэном. Нас с Люком. И, что хуже всего, семью Мэл. Все сломалось из-за меня.

Потому что я только забирала, и забирала, и забирала.

Когда мне было семь, я хотела найти друга, поэтому воспользовалась Роуэном. Я нуждалась в матери, поэтому прицепилась к Мэл – так, словно ничего лучше ее в моей жизни не случалось. И как будто этого было недостаточно, я нацелилась на Люка.

И я разбила жизнь каждого из них.

И все, кроме Мэл, об этом знали.

Все, кроме Мэл, которая всегда думала обо мне лучше, чем я заслуживала.

Мэл, которая больше никогда не посмотрит на меня, если узнает, что произошло.

«Любите друг друга изо всех сил», – говорила она.

«Для меня остается важным только одно: чтобы вы были в безопасности и чтобы никто не пострадал».

Как я могла рассказать ей, что нарушила все свои обещания?

Как я могла рассказать ей, что натворила?

ТОГДА

Был час ночи, и я лежала в кровати с распухшими от слез глазами.

Я держалась за телефон, как за последнюю соломинку, надеясь, что он зазвонит.

И перечитывала все сообщения Люка, которые пропустила, пока готовилась к вечеринке вместе с Ро.

Джей-Джей, прости, что я вел себя как придурок.

Я приеду сегодня.

Ты на меня злишься?

Я скоро выезжаю. Сегодня тут такие пробки.

Я, наверное, приеду только к концу, но лучше поздно, чем никогда, правда?

Я так хочу тебя увидеть.

Когда я был дома в прошлый раз, мы остановились на очень интересном месте. Мне не терпится продолжить. (В этот раз ты командуешь парадом!)

От его слов у меня щемило сердце.

Господи, как я надеялась, что Ро его догонит. Как я надеялась, что он сможет все исправить.

Если ему это не удастся, значит, я разрушила одну из главных ценностей в своей жизни.

Я прокручивала в голове наши с Люком отношения, словно они были фильмом. Начиная с того момента, когда он назвал меня красавицей в «Континентале», и переходя к более позднему эпизоду того же дня, когда я его поцеловала. Затем тот вечер, когда он показался на моем крыльце несколько недель спустя и поцеловал меня в ответ. То утро, когда мы уснули рядом друг с другом в его постели.

Я все это разрушила.

Я попыталась заглушить голос, который говорил мне, что это было неизбежно, потому что я с самого начала не являлась частью семьи Коэн. Возможно, в моем поведении или характере было что-то такое, что разрушало людей, которых я любила.

Меня подвез до дома друг, с которым мы вместе ходили на испанский. Когда я пришла, родители уже спали, поэтому мне не пришлось объяснять, почему я плачу и почему на мне мокрая одежда. Наверное, даже если бы они не спали, то все равно ничего не заметили бы, но все же.

Я приняла душ и переоделась в пижаму, но даже и не думала ложиться спать.

Я не могла уснуть, не узнав, как все прошло. Было ли между нами с Люком все кончено, или у нас еще оставался шанс?

Я помнила, что Ро обещал все исправить, но все-таки не смогла удержаться и отправила Люку несколько сообщений.

Прости меня.

Пожалуйста, позвони.

А потом я положила телефон рядом с собой и принялась на него смотреть, ожидая, когда он зазвонит.

Когда это наконец произошло, когда он завибрировал на кровати, мое сердце едва не выпрыгнуло из груди.

Наконец этот момент настал. Он мне звонил.

Только на экране телефона высветилось не имя Люка.

Это была Мэл.

Мэл.

Несколько мгновений я буравила телефон непонимающим взглядом.

Неужели все прошло настолько плохо, что Ро пришлось втянуть во все это ее? Может быть, она звонила, чтобы накричать на меня?

Если да, то я это заслужила. Я собралась с духом, представив, какую реакцию вызовут во мне ее слова.

«Держись от нас подальше», – могла сказать она.

«Я же просила тебя не причинять ему боль».

«Посмотри, что ты натворила».

Я сделала глубокий вдох и ответила на звонок.

Первым, что я услышала от Мэл, было:

– Скажи мне, что он с тобой.

– Что? – переспросила я.

По своей глупости я ощутила прилив облегчения. Кажется, Мэл не злилась. Возможно, она не знала…

– Скажи, что он с тобой! Пожалуйста! Просто скажи, что он с тобой! – кричала Мэл в телефон.

Только тогда я услышала, что она в истерике. Это озадачило и встревожило меня.

Я присела на кровати.

– Мэл, о чем ты говоришь?

– Ро. Вы уехали вместе. Вы же всегда вместе, а сейчас они здесь и говорят… они говорят…

Я плохо понимала, что значат ее слова. Потом на заднем плане послышался женский голос. Наоми?

А затем мужской. Его обладателя я не знала.

– Где ты? – спросила Мэл пронзительным, полным отчаянья голосом.

– Я дома, – сказала я, чувствуя, как сердце начинает колотиться все быстрее. Мэл никогда не говорила таким голосом. Никогда. Даже когда девятилетний Ро упал с велосипеда и сломал локоть. Даже когда мистер Коэн признался, что изменял ей. На одной из наших встреч в сарае Ро пересказал мне обрывки разговора, которые услышал той ночью. Мэл тогда разговаривала тихо и спокойно, полностью держа гнев под контролем.

Случилось что-то очень, очень плохое.

– Ладно, так он с тобой? Роуэн у тебя? Я пыталась сказать им, что вы с ним должны быть вместе. Они говорят, он ехал по дороге в сторону трассы. Но зачем ему ехать на трассу? Он ведь с тобой.

До меня начал доходить смысл ее слов. Роуэн.

Не Люк, а Роуэн.

С Роуэном что-то случилось.

Ро должен был ехать в сторону трассы, если хотел догнать Люка, если собирался следовать за ним до общежития.

У меня все пересохло во рту. Живот противно заныл.

– Они сказали, у него не было телефона. Что он, может быть, смог бы позвонить в службу спасения, если бы у него был телефон, – говорила она. – Но зачем ему это, если он с тобой?

Я потянулась за курткой и проверила карманы. В них было пусто.

В начале вечера телефон Ро был у меня, но я его где-то потеряла. Или он сам его забрал. Мог ли он вернуться на пляж за телефоном? Наверняка так оно и было.

Я пыталась осознать слова Мэл. Пыталась рассуждать разумно и уверяла себя, что Ро в порядке. Но уже тогда паника просочилась в каждую клеточку моего тела, а в ушах начало тихонько шуметь.

– Он с тобой? – еще раз спросила Мэл отчаянным, безумным голосом. – Они говорят, что нашли его «форд».

«Кто?» – хотела спросить я.

Кто такие эти «они»?

Но я уже и так знала ответ.

«Форд» нашли полицейские.

Они нашли «форд». Ро ехал по направлению к трассе. Мэл плакала. Я все поняла.

Я поняла то, что Мэл мне не говорила. Я поняла.

– Он не со мной, – сквозь слезы выдавила я, и Мэл издала пронзительный, гортанный вопль. Я никогда в жизни не слышала ничего подобного и надеялась никогда больше такого не услышать.

– Нет, только не мой мальчик! – кричала она. – Только не мой мальчик. Нет!

Крики Мэл раздирали мне грудь, словно когти. Раздвигали ребра и пробирались в легкие. Мне казалось, что с меня медленно сдирают кожу. Меня медленно поглощала агония.

Роуэн.

Это все, что осталось в моей голове.

Роуэн.

– Мэл! – крикнула я, но ее голос уже доносился откуда-то издалека, как будто она уронила телефон и теперь рыдала в другом конце комнаты.

– Нет, нет, нет, нет…

Ее крик напоминал вопль раненого животного. Он напоминал…

Нет.

Только не Роуэн.

Нет. Теперь ее отчаянная мольба звучала и в моей голове.

Нет, нет, нет, нет.

Я прижимала мобильный к уху, надеясь, что кто-то поднимет телефон Мэл и скажет мне что-нибудь. Я надеялась, что это будет Ро. Он скажет, что только вернулся домой и что я и представить себе не могу, как себя ведет Мэл.

Я ждала, и ждала, и ждала. Я слушала рыдания Мэл, пока они не перестали казаться мне человеческими. Пока они не перестали казаться реальными.

Звучали чьи-то голоса, какие-то люди утешали Мэл. Но Роуэна там не было.

Тогда меня начала колотить дрожь, потому что я точно знала, что произошло.

Я все поняла.

Он погиб.

Мой лучший друг погиб.

Из-за меня.

Все это случилось из-за меня.

19

СЕЙЧАС

В субботу я говорю всем, что заболела. Я не иду ни в «Выигрыш», ни к Эрни.

Я лежу в кровати и переживаю все это заново. То, как Люк смотрел на меня тем вечером – и прошлым вечером тоже. То, как Ро смотрел на меня, прежде чем побежать за братом. То, как рыдала Мэл.

Я заново переживаю похороны. То, как сидела на дальней скамье, зажатая между мамой и папой, словно Роуэн был мне обычным знакомым. То, как папа погладил меня по коленке, когда я заплакала. То, как взгляд Люка на мгновение встретился с моим, когда семья Ро выходила из церкви вслед за гробом. И то, как он отвернулся, – словно совсем меня не знал.

Бесконечные СМС, которые я ему отправляла.

Прости прости прости прости.

Пожалуйста, позвони мне. Пожалуйста, просто…

Он так и не позвонил.

Когда я в следующий раз увидела Эрика, он прошипел себе под нос: «Шлюха». С каждой новой встречей его голос становился все громче, пока он не стал говорить обо мне мерзости всем, кого только знал. Я думаю, он никому не рассказал то, что видел на самом деле. То, что я сделала. Наверное, все считали, что между нами что-то произошло. Возможно, я раздразнила его, а потом кинула. Или переспала с ним, а потом выяснилось, что у меня есть парень. Мне было плевать на то, что обо мне говорят. Я могла сказать о себе вещи похуже.

Где-то около полудня мама просовывает голову в мою комнату.

– Как ты, солнышко?

– Все нормально.

– Милая, к тебе пришел Люк. Я подумала, это тебя немного развеселит.

– Нет, – говорю я.

– Нет?

– Скажи, что меня нет дома.

– Я не буду никому врать, – строго говорит мама.

Последние двадцать четыре часа Мама 2.0 функционирует на полную мощность. Постоянно заходит ко мне, пытается уговорить встать с кровати.

– Если ты на него обижаешься, скажи ему это в лицо.

– Ладно, – с вызовом отвечаю я. – Говори ему, что хочешь, но я к нему не спущусь.

– Может, сказать ему подняться к тебе?

– Нет.

Она страдальчески вздыхает, захлопывает дверь и спускается по ступенькам.

Воскресенье.

– К тебе пришел Люк.

– Я же сказала…

– Я не буду ему врать, Джесси.

– Почему же?

– Это плохо, вот почему.

– Мне плевать.

– Мне не нравится твое отношение, – качает головой мама. – Я скажу ему, чтобы он поднялся.

– Нет! – я резко подскакиваю и сажусь на кровати. – Пожалуйста, не надо!

– Выбор за тобой. Или ты выходишь с ним поговорить, или я пускаю его сюда. Не понимаю, почему ты так себя ведешь. Он же чудесный мальчик.

Я сердито сжимаю губы, но ничего не говорю и вылезаю из кровати. Я не позволю Люку увидеть грязь, которой заросла моя комната за последние сутки. У меня еще осталось какое-то самоуважение. Ну или хотя бы его часть, потому что я спускаюсь по лестнице как была – в старой заношенной пижаме. Не говоря уже о том, что у меня растрепанные волосы и дырка на носке.

Люк сидит в гостиной. Когда я спускаюсь, он тут же встает. Я складываю руки на груди.

– Привет, – говорит он. – Мы можем поговорить на улице?

Я молчу, но он все же идет к двери. Когда мы оказываемся на крыльце, он запускает пальцы в волосы.

– Мне не нужно было… В пятницу вечером… Я идиот, – вздыхает он. – Я согласился прийти к озеру, потому что думал, что готов. Я думал, я смогу это сделать, смогу снова туда вернуться. Но по мере того как подходило время, я начал нервничать и в итоге напился.

В общем, – продолжает он. – Все, что я тебе там наговорил… Мне очень жаль.

– Пожалуйста, не лги мне, – прошу я.

– Не лгать? – озадаченно переспрашивает он.

– Тебе не жаль. Ты хотел сказать мне эти слова почти целый год. В пятницу тебе наконец хватило искренности их произнести.

Он качает головой.

– Неправда.

– Правда, Люк. Я видела, как ты смотрел на меня на похоронах. Я видела, как ты смотрел на меня, когда мы впервые встретились этим летом.

– А как я смотрю на тебя сейчас?

– Сейчас?

– Да, – произносит он, подходя ко мне на шаг ближе.

Он прав. В его взгляде больше нет отвращения. У Люка, стоящего передо мной, печальные, полные отчаянья глаза. Но как он может чувствовать ко мне хоть что-то, кроме гнева, после того что я наделала?

– Сначала мне было больно находиться рядом с тобой. Я не мог даже на тебя взглянуть, – признается он. – Но последние несколько недель… Я не был так счастлив… после Ро. Я вспоминаю все то хорошее, что у нас было. Все счастливые моменты.

– Так значит, теперь у нас все хорошо? – шиплю я, потому что понимаю, что это не может быть правдой, и хочу, чтобы Люк был честен со мной. Чтобы он был честен с собой.

– Нет, Джесси, у нас не все хорошо, – произносит он. – Но как ты объяснишь то, что мы чувствуем, когда мы вместе?

Вместе.

Как я объясню то, что мы чувствуем, когда мы вместе?

От этого слова у меня замирает сердце, но я только пожимаю плечами.

– Возможно, я тебя завожу или что-нибудь в таком духе. Поэтому тебе становится сложнее на меня злиться.

– Ты меня заводишь? – переспрашивает он. – Ты думаешь, это все, что я к тебе чувствую?

– Я убила твоего брата, Люк.

– Ты не убивала… – Он качает головой, не в силах поднять на меня взгляд.

– Он погиб из-за меня. – Мне впервые хватает честности признаться в этом кому-нибудь, кроме себя. – Из-за меня ты сел в машину и уехал, из-за меня он помчался за тобой, из-за меня у него не было с собой телефона. Это все из-за меня, Люк. Это моя вина.

Мой голос срывается, а по щекам текут слезы.

Он молчит. Он даже не может это отрицать.

– Но ты не хотела… – начинает он, но я не намерена это выслушивать.

– Скажи, что последние девять месяцев ты не думал ровно то же самое. Скажи, что ты не ненавидел меня все это время. Скажи, что не ненавидишь меня сейчас.

– Я… – Он не может произнести ни слова.

– Я не дурочка, Люк. Пусть у меня не такой гениальный интеллект, как у тебя, но я не дурочка. Я знаю, что ты обо мне думаешь. Ты привел меня к Мэл, чтобы причинить мне боль. По крайней мере, это была одна из причин. Ты хотел, чтобы я видела, как она умирает. Ты думаешь, что я это заслужила после всего того, что совершила.

Люк смотрит на меня и молчит.

– Скажи, что я не права.

– Может быть, я… возможно, я хотел этого сначала. Но сейчас – нет.

– Почему же, Люк? Я по-прежнему тот же самый человек. Я все разрушила. Хочешь сказать, что, раз мы поцеловались, теперь все наладится? Мы оба знаем, что это неправда.

– Я не буду отрицать, что злился, – говорит Люк, сжав зубы.

Я вижу: я заставила его выпустить наружу то, что он долго держал в себе. Сейчас он скажет мне правду.

– Я злился и до сих пор злюсь. Потому что мой младший брат умер. Его больше нет, понимаешь?

Его голос срывается, а на глазах выступают слезы.

– И когда он погиб, мы были в ссоре из-за девушки.

Эти слова причиняют мне боль. Я – просто девушка. Какая-то девушка.

Не часть их семьи, не их человек, как когда-то давным-давно называла меня Мэл.

Я обычная девушка.

– Он, наверное, думал, что я его ненавижу, – говорит Люк. – И я правда его ненавидел. Было мгновение, когда я ненавидел его всей душой. Он отнял тебя у меня. Он трахал тебя перед самым моим носом.

– Мы никогда…

– Но я этого не знал. Я вижу вас в воде – и что еще мне остается думать? – говорит он. – Но это все началось задолго до того вечера. Наши отношения портились уже не один месяц, может быть, даже не один год. И это происходило из-за тебя.

Но потом случились мы. Ты поцеловала меня, и мне понравилось. А знаешь, что хуже всего? Я, черт возьми, знал. Я знал, что он к тебе испытывает.

Я растерянно моргаю.

Нет. Такого не может быть.

– Возможно, я все понял даже раньше, чем он. Вот почему в тот самый первый вечер я не поцеловал тебя в ответ. Помнишь, какую херню я нес про то, что хочу быть хорошим человеком? Это все чушь. Я был худшим человеком на свете и понимал это.

Он смотрит на меня.

– Но, господи, как же мне хотелось быть с тобой! Я постоянно думал о тебе, все время о тебе мечтал. И в конце концов сломался. Я должен был с тобой поговорить.

Я продолжаю моргать, не зная, как реагировать на его слова.

– Поэтому, когда ты говоришь всю эту ерунду про то, что ты во всем виновата и что из-за тебя…

– Это правда произошло из-за меня! Ты сам только что это сказал!

– Ты – только одна из причин. Другая гребаная причина, – кричит он, – это я. Он погиб из-за меня.

Я качаю головой.

– Ты сама понимаешь, что я прав. Что, если бы я не украл у него девушку? Этого дерьма не случилось бы. Что, если бы я не приехал на его вечеринку или приехал бы на нее вовремя, а не повел себя как тупой эгоист? Этого дерьма не случилось бы. Что, если бы я увидел вас вдвоем и принял тот факт, что ты всегда принадлежала ему? Этого дерьма не случилось бы.

– Я не принадлежала ему, – говорю я.

– Ну, моей ты не была и подавно, – выплевывает слова он.

– Я тебя любила.

– Но недостаточно сильно.

Это неправда. Я была глупа, и немного пьяна, и возбуждена, и польщена, и поймана врасплох, и самое главное – ужасно, кошмарно, нестерпимо глупа. Но я любила Люка. Я любила его всегда.

– Прости меня, – выдыхаю я, потому что я никогда не говорила этих слов ему в лицо. – Это был самый идиотский поступок в моей жизни. И я ненавижу себя так же сильно, как ненавидишь меня ты.

Он не отрицает, что меня ненавидит. Не говорит, что в его душе остается хоть один уголок, где нет ненависти ко мне.

– У меня никогда не получалось ненавидеть тебя сильнее, чем себя, – произносит он.

Он проводит рукой по волосам и прислоняется к стене. Следующие несколько мгновений мы оценивающе смотрим друг на друга.

– И что дальше? – говорит он с легкой, усталой улыбкой. – Теперь, когда мы наорали друг на друга на виду у всей улицы, иллюзия романтики разрушена.

Мне ужасно не нравится ответ, который уже крутится на кончике моего языка. Мне это ужасно не нравится, но я знаю, что нам нужно сделать.

– Ты вернешься к своей жизни, а я вернусь к своей.

– Ты этого хочешь? – спрашивает он.

– Это необходимо сделать. Мы все разрушили. Мы все разрушаем.

Я говорю «мы», но по-прежнему имею в виду только себя.

Он молча на меня смотрит.

– Как Мэл объяснила себе то, что я перестала приходить?

Он проводит рукой по лицу.

– Она сказала, что чужую скорбь тяжело выносить. Что ты не можешь заставить себя вернуться сюда после того, как потеряла лучшего друга. И что она не станет тебя об этом просить.

Я сглатываю комок.

Господи. Мэл.

Она всегда думает обо мне только хорошее.

– Я должна рассказать ей правду о том, что случилось тем вечером.

– Ты ничего не должна.

– Я хочу это сделать, – говорю я, хотя мне становится плохо от одной только мысли об этом.

Мне предстоит потерять одного из самых чудесных людей, которые только случались со мной – потому что люди действительно с нами случаются. Они настигают нас как стихийные бедствия, болезни или смерть. Мы сталкиваемся друг с другом по причинам, над которыми у нас нет власти, и порой влюбляемся – и это невозможно просчитать или объяснить. В нас может течь разная кровь, и мы не обязаны заботиться друг о друге – но все равно заботимся. И только рядом друг с другом чувствуем себя как дома.

После всего того, что Мэл для меня сделала, я обязана сказать ей правду о том, как погиб ее сын.

– Тебе всегда было тяжело хранить от нее тайны, – задумчиво произносит Люк, потирая подбородок.

– Раньше мне казалось, что ей достаточно на меня посмотреть и она тут же обо всем узнает. Я думала, что она видит людей насквозь. Но теперь понимаю, что на самом деле она просто слушала меня, когда я с ней говорила.

Следующие несколько мгновений мы молчим, а потом Люк произносит:

– Когда ты хочешь ей рассказать? Сегодня вечером она гостит у Наоми с Бобби. Чтобы немного отвлечься от привычной обстановки. Ей тяжело целыми днями сидеть в гостевой комнате.

– А это не слишком тяжело для нее? – с беспокойством спрашиваю я.

– Надеюсь, что нет.

– Можно я приду к вам домой попозже? Пока ее нет?

– Эээ… давай, – произносит Люк, и я понимаю, что мои слова поставили его в тупик.

– Очевидно, не за тем, чтобы поговорить с Мэл, – уточняю я. – Но я думаю, я могу кое-что сделать для нее на прощание.

Перед тем как я навсегда исчезну из ее жизни.

До того, как она захочет прогнать меня и больше никогда со мной не встречаться.

– Хорошо, – говорит Люк.

20

СЕЙЧАС

Когда я захожу в дом Коэнов, моя идея начинает казаться мне глупой и банальной. Я стою в гостевой комнате, которая теперь стала комнатой Мэл, и осматриваю голые стены, больничную кровать и полупустой шкаф.

– Чем я могу тебе помочь? – спрашивает Люк, стоящий в дверном проеме. Время уже близится к вечеру, но на улице еще светло, и в комнату падают солнечные лучи.

– Мне пригодится твоя физическая сила, если ты не против.

Он поднимается вслед за мной в просторную хозяйскую спальню – настоящую комнату Мэл. Атмосфера здесь в сто раз теплее, чем в гостевой. Огромная кровать заправлена белым одеялом с принтом из разноцветных брызг. Все стены завешаны фотографиями Роуэна, Люка, Сидни, Наоми и даже меня. Здесь есть снимки из тех времен, когда Мэл училась в Венгрии. В шкафу висит одежда, которую она больше не надевает. Многое из этого ей теперь слишком велико, но, тем не менее, я решаю забрать почти все. Иногда вещи нужны не для того, чтобы их надевать. Когда на них смотришь, то вспоминаешь, с кем ты была, когда их носила. Кого ты в них целовала.

Сегодня я бесстыдно надела белые облегающие джинсы, которые я так люблю. Те, что были на мне, когда я впервые поцеловала Люка. Я видела, что он заметил их, как только открыл мне дверь. Его глаза пробежались по всей их длине, но он попытался сделать вид, что ничего не помнит. Я надела их не для того, чтобы вызвать в нем какую-то реакцию; я надела их, потому что выходные проходили паршиво и мне хотелось, чтобы на мне была вещь, напоминающая о чем-то хорошем.

– Так, я не знаю, поместится ли туда этот ковер, – говорю я Люку.

Он производит какие-то умственные вычисления и решает, что попытаться стоит. Поэтому следующие полчаса мы вытаскиваем гигантский яркий ковер из-под старой кровати Мэл, сворачиваем его, спускаем по лестнице и переносим все вещи из гостевой комнаты, чтобы посмотреть, влезет он туда или нет.

– Он занимает почти всю площадь комнаты, – произношу я и закусываю губу, пытаясь что-нибудь придумать. – Может быть, отнесем его обратно?

– Ты шутишь? Мы за это время могли бы съездить в «Икею» и вернуться назад, – жалуется Люк, но по его лицу я вижу, что он это не всерьез.

– Вся суть в том, чтобы перенести сюда ее любимые вещи, – говорю я. – Блин, как бы его сюда вместить?

Когда я опять меняю решение, он становится на колени и начинает сворачивать ковер.

– Подожди, может быть, все-таки получится его расправить.

Он вздыхает.

– Я так понимаю, мы вычеркиваем дизайн интерьеров из твоего списка возможных будущих профессий?

– Это было грубо, – говорю я и снова поднимаюсь в спальню Мэл.

Я складываю ее одежду в пластиковые корзины, пока Люк снимает со стен фотографии и собирает в коробку безделушки. Мы не переносим в ее новую комнату все подряд, но стараемся взять то, что она точно любит и чего ей наверняка не хватает.

– Спасибо, что все это делаешь, – говорит Люк, вешая на стену фотографию, где они втроем обнимают Сидни.

Я пожимаю плечами.

– Она бы сделала для меня то же самое.

И это правда. Она делала для меня то же самое.

Мой замысел заключается в том, чтобы превратить эту стерильную комнату, ассоциирующуюся с болезнью, в уютный дом для Мэл. Сделать так, чтобы ей было приятно сюда возвращаться. Чтобы она могла чувствовать себя здесь самой собой. Чтобы ее окружали приятные воспоминания. Именно это Мэл всегда и делала для меня.

На перестановку уходит пара часов, но зато теперь мы стоим в комнате, которая пусть и не совсем похожа на старую спальню Мэл – она в разы меньше, – но, по крайней мере, не так сильно напоминает комнату умирающего человека.

Я остаюсь здесь еще на несколько секунд, притворяясь, что осматриваю результат своих трудов, но на самом деле прощаюсь с вещами, напоминающими мне о Мэл. С ее любимым коричневым свитером. С ее фиолетовыми тапками. С подходящим по цвету халатом, почти таким же потрепанным, как та пижама, которая была на мне во время нашего сегодняшнего разговора с Люком.

После того как завтра я расскажу Мэл правду, она больше никогда не позовет меня в этот дом. У меня не останется никаких прав на эти воспоминания, на ее гостеприимство и ее любовь.

Люк наблюдает за тем, как я осматриваю комнату. Когда я ловлю его взгляд, он начинает тереть рукой затылок.

– В холодильнике еще остались кексы, которые мы готовили, – говорит он. – Как тебе такое предложение?

– Мне уже, наверное, пора домой, – произношу я.

Теперь, когда с нашим маскарадом покончено, ему необязательно вести себя со мной мило. Ему необязательно общаться со мной как с человеком, который имеет какое-то значение в его жизни. Как со своей возлюбленной, или бывшей возлюбленной, или сестрой, или лучшей подругой брата. Для него я просто какая-то девушка. По крайней мере, я должна ею быть.

– Мама уже не может помочь мне расправиться с едой. Так что в этой битве я совсем одинок, – говорит он с грустной улыбкой.

– Хорошо, – уступаю я. – Пожалуй, съем один.

– Сейчас устроим.

Я следую за ним на кухню, с сумкой через плечо и ключами от машины в руке. Он достает из холодильника контейнер, набитый кексами.

– Силы в этой войне и правда не равны, – произношу я, когда он протягивает мне кекс, а потом наливает нам по стакану лимонада.

Он качает головой и откусывает кусочек.

– Печально, когда у тебя на кухне лежит дюжина кексов, а есть их некому.

Я знаю, что он сделал это не специально, но пространство между нами заполняет печаль. Раньше этих кексов не хватило бы и на день. Раньше, когда в этом доме жили Ро, и Мэл, и сам Люк. Когда в этом доме практически жила я.

– Джей-Джей… – говорит Люк, возвращая меня к реальности. Я вздрагиваю – не только от того, что он использует мое прозвище, но и от того, с какой интонацией он его произносит. Словно мы Люк и Джесси из прошлого. Он произносит его так, словно мы вернулись в то лето, когда он меня любил. В лучшую его часть, а не в худшую.

Я не знаю, что он собирается сказать дальше. Мне кажется, что он и сам этого не знает.

Нас влечет друг к другу, словно два магнита, которые должны отталкиваться, но вместо этого притягиваются. Люк касается моих волос, и я делаю шаг назад, врезаясь спиной в стену. Он снова сокращает расстояние между нами и берет меня за талию.

Я мысленно спорю с ним. Говорю, что мне не место в этом доме, не место рядом с ним. Что меня вообще не должно было здесь быть. Я выскальзываю из его объятий. Я поправляю на плече ремешок сумки и выхожу из его дома. В реальной жизни я становлюсь на цыпочки, обвиваю его шею руками и притягиваю к себе.

Его губы касаются моих ласково и нежно. Я отвечаю на поцелуй – не спеша, с любовью и печалью. Я ощущаю вкус кондитерского крема и лимона, горько-сладкий, словно конец истории.

Мне кажется, что так проходит много часов, и когда мы уже больше не можем целоваться, мы начинаем целоваться еще неистовее. Мой язык изучает все закоулки его рта, а его руки бродят по моему телу, обжигая мне кожу. Когда ремешок сумки слетает с моего плеча, я не обращаю на это никакого внимания. Более того, вслед за сумкой я роняю на пол ключи.

Я понимаю, что теперь мы уже не сможем остановиться.

Он прижимает меня к стене, и мои ноги отрываются от пола. Я обвиваю ими его талию, а он поднимает меня еще выше. Потом мы поднимаемся по лестнице. Он несет меня на руках, а потом ведет за собой, не переставая целовать.

Я не была в его комнате целый год.

Ее по-прежнему нельзя назвать аккуратной. Все поверхности завалены книгами, кровать не застелена. Люк закрывает ногой дверь и кладет меня на постель. Я нетерпеливо тянусь к нему, и заваливаю вслед за собой. Потом запускаю пальцы в его волосы, а он начинает расстегивать пуговицы на моей блузке.

Когда я остаюсь в одном лифчике, он приступает к пуговице на моих джинсах.

– Как же я обожаю эти чертовы джинсы, – хриплым голосом произносит он.

К его удивлению, я тянусь к его шортам, расстегиваю и спускаю их. Он садится на меня и снова принимается меня целовать. Только все это нечестно, потому что его футболка по-прежнему на нем.

При виде моего расстройства от неудачных попыток стянуть с него футболку, он издает короткий гортанный смех.

– Давай я сам?

– Нет, – говорю я.

Он поднимает руки, словно послушный ребенок, и я стаскиваю ее через голову. Когда это препятствие устранено, я провожу ладонями по его груди, по его мышцам, по дорожке волос, которая устремляется вниз от его пупка. Пока я это делаю, он высвобождает руки, чтобы дотянуться до ящика тумбочки, и достает оттуда маленькую серебристую упаковку. Это разительный контраст по сравнению с прошлым разом, когда я лежала на этой кровати: тогда он обещал, что не притронется ко мне. Я вспоминаю, что тем утром хотела делать с ним все, что придет в голову, и сегодня это желание наконец сбывается.

Когда все заканчивается, мы лежим, переплетясь руками и ногами. Моя голова у него на груди, а его пальцы в моих волосах. Я засыпаю под стук его сердца. Когда я открываю глаза, он по-прежнему рядом. Уже наступила ночь, и мы возвращаемся к самому началу, заключая друг друга в объятия в сгустившейся темноте.

Когда он включает свет, я жмурюсь, потом закрываю глаза.

– Извини.

Он целует меня в лоб и встает с кровати. Когда его шаги снова приближаются, я заставляю себя лениво раскрыть глаза.

Он улыбается мне, снова забираясь под одеяло. Он успел надеть очки. Я не видела их уже много лет и не знаю почему, но к моим глазам вдруг подступают слезы. Возможно, его очки напоминают мне о временах, когда все было проще. Когда я думала, что нас – Мэл, Люка, Ро и меня – ждет счастливый конец.

– Все хорошо? – шепчет он, снова прижимая меня к груди. Я киваю, но он наверняка чувствует, как на его обнаженную грудь капают мои слезы.

Проснувшись утром, я вижу тонкий луч света, пробивающийся в щель между шторами. Люк крепко спит. Одеяло сбилось куда-то вниз и укрывает только его ноги.

Я тихонько одеваюсь, спускаюсь вниз и нахожу на кухне свою сумку и ключи.

Я думаю оставить записку, но не знаю, что еще можно сказать.

Мы все высказали друг другу прошлой ночью, а еще вчерашним утром, когда разговаривали на крыльце моего дома.

Когда я открываю входную дверь, на часах пять утра.

Я выхожу из дома Мэл, зная, что, когда я вернусь сюда в следующий раз, все уже будет по-другому.

СЕЙЧАС

Я едва успеваю переступить порог, как наверху хлопает дверь и в следующую секунду мама уже бежит вниз по ступенькам.

– Джесси? – окликает она меня, словно ожидала увидеть кого-то другого.

– Привет, мам, – отзываюсь я, не поднимая на нее глаз.

Не знаю, как другие подростки чувствуют себя, возвращаясь домой после бурной ночи, но мне кажется, что вся правда большими буквами написана у меня на лбу.

– Это что, такая шутка? – спрашивает она, оглядывая меня с головы до ног.

Я мысленно проверяю свое тело на предмет каких-то отметин, следов, которые могут меня разоблачить. Как мне кажется, догадаться, где я была, можно только по моим спутанным волосам, распухшим от поцелуев губам и вчерашней одежде.

– Вечером ты сказала, что сходишь к Люку. Я тебе звонила, но ты не брала трубку. А потом вообще не пришла домой!

– Но сейчас же пришла, – робко говорю я.

– Ты вернулась домой на следующий день! В пять часов утра! Джесси, это на тебя непохоже.

Чувство вины расползается по моему телу, как лесной пожар.

– Пожалуйста, изви… – начинаю я, но мама меня перебивает, все сильнее повышая голос.

– В пять утра, Джесси! – шипит она.

Я только открываю рот, чтобы заговорить, но она снова меня перебивает.

– Может, тебе и исполнилось восемнадцать, но, пока ты живешь в нашем доме, у тебя нет права проводить ночь незнамо где, занимаясь бог знает чем непонятно с кем.

– Я была с Люком… – начинаю я.

– Мне плевать, с кем ты была. Не знаю, как обстоят дела в других семьях, но у нас есть комендантский час!

Я понимаю, что оправдываться нет смысла. Мама не даст мне сказать ни слова. Она сердито смотрит на меня, уперев руки в бедра, и хотя она во многом права, мое раскаяние начинает сменяться раздражением.

Пока она продолжает свой монолог, я пытаюсь удержаться от воспоминаний о том, что мы с Люком делали прошлой ночью. Я отчаянно хочу оказаться в своей постели, чтобы восстановить в воображении каждое мгновение. Чтобы снова прочувствовать, как тепло и уютно мне было в его объятиях, и ощутить, какой озябшей и беззащитной я стала без него. Интересно, Люк сейчас испытывает то же самое?

– Джесси! – восклицает мама, возвращая к себе мое внимание. – Мы с твоим отцом воспитывали тебя более ответственным человеком!

Я вздрагиваю. Она что, серьезно сейчас это сказала?

Более ответственным по сравнению с кем?

И она считает, что воспитывала меня?

Она меня воспитывала.

Внутри меня что-то трескается.

– У меня нет на это сил, – произношу я и шагаю к лестнице.

– Я с тобой разговариваю!

– А я ухожу! – кричу я в ответ. – Потому что знаешь что? Нельзя вот так взять и появиться в моей жизни с опозданием в восемнадцать лет, а потом указывать мне, что делать.

Мама округляет глаза.

– Да как ты смеешь…

– Как я смею что? Говорить правду? Обвинять тебя в том, что ты не могла контролировать? – Я выплевываю одно слово за другим. – Я не виню тебя в том, что ты болела, мама. Я все понимаю. Мне очень жаль, что после моего рождения твоя жизнь превратилась в кошмар.

– На самом деле все гораздо сложнее…

– Так давай все упростим. Ты не можешь родить ребенка, а потом сознательно удалиться из его жизни. И уж точно не можешь внезапно в нее вернуться.

– Что тут происходит? – доносится до нас папин голос со второго этажа.

– Я пыталась изо всех сил, – говорит мама сквозь слезы.

– Я тоже. Я находила себе дом в других местах, с другими людьми.

– Мэл, – произносит она. Это не вопрос, а обвинение. Теперь я знаю наверняка, что она переживала из-за того, сколько времени я провожу в доме Коэнов. И все же этого оказалось недостаточно, чтобы заставить ее за меня сражаться. Правда, теперь она, по всей видимости, здесь, с нами. Меня злит то, что она ведет себя так, словно никогда не пропадала.

– Да, Мэл! – кричу я. Мой голос звенит от подступающих слез, и от этого я бешусь еще сильнее. – Она была для меня лучшей мамой, чем ты.

– Джесси! – строго восклицает папа, спускаясь по ступенькам. – Прекрати сейчас же.

Я смеюсь.

– И с чего это люди, которым всегда было плевать на мою жизнь, вдруг стали так чертовски ко мне внимательны?

– Мне никогда не было на тебя плевать, – дрожащим голосом говорит мама. – Я тебя любила. Ты же знала об этом!

– Ты так думаешь? – интересуюсь я. – А ты хоть раз сделала что-нибудь, чтобы показать мне свою любовь? Ты вообще делала хоть что-нибудь?

Я поражаю сама себя: я выкрикиваю каждое слово все громче и громче. Я никогда не думала, что мы когда-нибудь станем это обсуждать. Как вместить восемнадцать лет жизни в один разговор?

– Я продолжала жить, – тихо говорит мама. – Я просыпалась каждое утро и доживала до вечера.

Она качает головой.

– Теперь я понимаю, что нужно было давно обратиться за помощью. Я была такой упрямой, и я ненавижу себя за это каждый день. Просто в моей семье… понимаешь, мои родители считали депрессию не болезнью, а просто слабостью. Я думала, что должна бороться с ней сама.

– Что ты называешь борьбой? – спрашиваю я. – Ты лежала в кровати бо́льшую часть моей жизни.

Мама бросает на папу отчаянный взгляд.

– Я сделала много ошибок, Джесси. Но сейчас я пытаюсь их исправить. Я знаю, ты сама видишь, какой путь я прошла за эти пару месяцев. Лечение нужно продолжать, но мне уже гораздо лучше. Теперь все будет иначе.

– Слишком поздно. – Я слышу свой голос как будто со стороны. Делаю шаг назад и взбегаю по ступенькам мимо отца.

– Давай поговорим об этом? – просит мама срывающимся голосом.

Но для этого уже тоже слишком поздно. Мы не разговаривали все эти семнадцать лет. Мы не разговаривали в прошлом году, кода мама начала лечение и в ней стали происходить крохотные изменения. Мы не разговаривали, когда она снова слегла в постель несколько недель назад. Мы никогда не разговариваем. Так зачем начинать сейчас?

Я несусь по коридору, пока не оказываюсь в своей комнате.

Захлопываю за собой дверь и падаю на кровать лицом вниз.

Из моих глаз льются непрошеные слезы. Я плачу обо всем, что потеряла, и обо всем, чего у меня никогда не было. Две семьи. Два дома. Два брата. Мои лучшие друзья.

Мэл.

Я все потеряла, но самое печальное в том, что я не уверена, могла ли я хоть когда-то называть все это своим.

Я принюхиваюсь к одежде, надеясь, что она еще сохранила запах Люка, который я так люблю. Но она ничем не пахнет; я остаюсь совершенно одна.

21

СЕЙЧАС

Когда я прихожу на работу, Уиллоу смотрит на меня, поджав губы настолько, что они напоминают длинную тонкую линию.

– Прости, что не перезвонила, – говорю я, вспомнив про три пропущенных звонка на своем телефоне.

– Ничего страшного, – холодно отвечает она. – Видимо, ты была занята.

– Да, мы с Люком вчера весь день готовили сюрприз…

Уиллоу жестом останавливает меня.

– Честно, Джесси, все нормально. Тебе не нужно ничего мне объяснять. Не нужно ничего рассказывать о своей жизни.

Горькие нотки в ее голосе меня удивляют. Я знаю, что должна была позвонить ей в пятницу после вечеринки, но я была немного занята другими вещами.

– Уиллз, да ладно тебе, – говорю я и кладу ладонь ей на плечо.

Она стряхивает мою руку.

– Нет, да ладно тебе. Я переехала в этот город и хотела быть твоей подругой. Я рассказала тебе о своем блоге. В лесу я поделилась с тобой проблемами, которые у меня были раньше… И да, давай поговорим о поездке на природу. Люк рассказал про маму. А ты сказала мне, что любишь музыку кантри, – шипит она. – Музыку кантри!

– Но я ее правда люблю, – неубедительно говорю я.

– Внимание, барабанная дробь – в Техасе, откуда я приехала, все ее любят! Расскажи мне что-нибудь по-настоящему важное!

Я не уверена, имеет ли она в виду, что мне нужно рассказать что-то прямо сейчас. Проходит несколько мгновений, и она злится еще сильнее, чем минуту назад.

– Эээ…

– Забудь, Джесси, – говорит она. – Через пару недель я уеду в универ и найду себе друзей там. У меня все будет хорошо.

Она делает несколько шагов, но потом оборачивается.

– Если честно, мне тебя жаль. Ты всех от себя отталкиваешь. Ведешь себя словно чумная. Ты считаешь, что никто не полюбит тебя, если ты расскажешь правду, но это только потому, что ты сама себя не любишь. Не хочу тебя расстраивать, но ты – всего лишь один человек. Ты не можешь решать, как другим к тебе относиться!

– Уиллоу, прости, пожалуйста, – прошу я, чувствуя, что вот-вот расплачусь. – Я правда не хотела тебя обидеть.

– У Люка был брат? – спрашивает она.

Я с надеждой киваю. Может быть, она уже не так злится и попросит меня рассказать подробности.

– И он погиб?

Я киваю еще раз.

– И поэтому Эрик так тебя ненавидит? Не из-за детской ссоры, а из-за чего-то, что произошло в тот день?

– Да. Но теперь мы поговорили и вроде бы…

– Ого. – Уиллоу качает головой, словно не верит своим ушам. – Все это мне рассказал Эрик. Знаешь, я должна тебя кое за что поблагодарить.

Я хочу верить, что еще не все потеряно, и смотрю на нее с надеждой.

– За что?

– Благодаря тебе я поняла, как это ужасно, когда тебе врут. Если любишь человека, нужно говорить ему правду. Все остальное – пустые отговорки. Поэтому я рассказала папе о своем блоге, о Брэтте и о том, что не хочу изучать бизнес в университете.

– И что он? – спрашиваю я.

– О том, что он мне ответил, я расскажу своим новым друзьям в универе. А с тобой мне больше совершенно не хочется ничем делиться.

Ее слова обжигают меня словно пощечина. В этот самый момент в комнату заходят две ученицы. Уиллоу принимается расставлять стулья, оставляя меня приветствовать их с навернувшимися на глаза слезами.

– Привет, Келси. Привет, Лидия, – говорю я. – Как прошли выходные?

Они принимаются рассказывать, как катались на водной горке. Я киваю и пытаюсь делать вид, что их слушаю.

Все утро проходит в том же ключе, и это кошмар наяву. Хотя из-за ссоры с Уиллоу у меня не было времени переживать насчет того, как пройдет первая встреча с Люком после прошлой ночи, по пути к научной станции меня охватывает тревога. Но в классе нас ждет Солнышко, а не Люк. Возможно, после того как я ушла не попрощавшись, он решил, что ему будет слишком неприятно меня видеть, и поэтому взял отгул. Я бы на его месте, наверное, сделала то же самое.

Перед обедом я захожу в гардеробную, чтобы проверить телефон, и едва не падаю в обморок.

У меня девять пропущенных звонков.

Пять от Наоми.

Три от мамы.

Один от папы.

«Нет», – думаю я.

Нет нет нет нет.

Уиллоу проходит мимо меня, направляясь в столовую, но замирает, когда видит выражение моего лица.

– Что случилось? – спрашивает она, несмотря на обиду.

Я не могу издать ни звука и просто показываю ей список вызовов.

– Я не понимаю, – говорит она. – Кто такая Наоми?

– Лучшая подруга мамы Люка. Я боюсь… боюсь…

Комната начинает кружиться перед моими глазами, и я вдруг понимаю, почему Люка сегодня нет на работе.

Нет нет нет нет.

Уиллоу выглядит ошеломленной, но быстро берет себя в руки.

– Кто-нибудь из них оставил сообщение?

Я качаю головой.

– Значит, мы пока ничего не знаем наверняка. Может быть, случилось что-нибудь еще. Может быть…

Она замолкает, видимо, решив, что не нужно перечислять мне другие потенциальные несчастья.

– Давай присядем и кому-нибудь позвоним. Возможно, это какая-нибудь ерунда, – успокаивает она меня.

Но я знаю, что это не так.

Это не ерунда.

Я все понимаю – так же как поняла все, когда погиб Ро.

Но я киваю и дрожащими пальцами набираю на телефоне имя Наоми.

После ссоры с мамой я меньше всего на свете хочу услышать эти новости от родителей. Кроме того, Наоми наверняка знает больше.

Пока идут гудки, я пытаюсь убедить себя, что Уиллоу права. Могло случиться что угодно. То есть дело наверняка в Мэл, но это еще не значит, что произошло худшее. Может быть, она снова подхватила инфекцию. Может, она попала в больницу.

А может быть, это какие-то хорошие новости.

– Джесси?

Услышав сдавленный голос Наоми, я понимаю, что хороших новостей можно не ждать. Я смотрю на Уиллоу, и она кивает мне в знак поддержки.

– Я увидела твои звонки.

Она не умерла она не умерла она не умерла.

– Мэл без сознания.

Она не умерла.

Она не умерла.

– Ладно, и что нам теперь делать? Есть ли какое-нибудь лекарство или операция…

– Милая, врачи говорят, что она вряд ли очнется, – говорит Наоми. – Наверное, тебе нужно прийти, чтобы с ней попрощаться.

22

Я хочу сказать Мэл…

Что Наоми назвала меня «милой».

Я хочу сказать Мэл, что до сих пор люблю ее старшего сына.

Я хочу сказать Мэл, что лгала ей, что мы ей лгали.

Я хочу сказать Мэл, что она спасла меня, что она заботилась обо мне, как никто другой.

Я хочу извиниться перед Мэл. У меня есть целый список вещей, за которые я хочу извиниться, поэтому, наверное, нужно начать с самого начала.

Я хочу извиниться за то, что в день, когда мы познакомились, когда она посадила нас с Ро в минивэн и привезла в свой дом, чтобы мы поиграли вместе, я специально разлила безалкогольное корневое пиво, которое она мне купила, потому что мне кажется, что корневое пиво на вкус как грязные носки.

Я хочу извиниться за то, что несколько лет спустя, когда папа взял меня с собой в клинику, потому что няня не смогла прийти, я увидела в окно, как доктор Коэн, смеясь, идет за руку с какой-то блондинкой, и никому об этом не сказала. А еще я тогда подумала, что она очень красивая, и за это я тоже хочу извиниться.

Я хочу так много сказать Мэл, но, когда я сажусь рядом с ней и беру ее за руку, я могу лишь плакать.

Плакать, шептать: «Я люблю тебя я люблю тебя» и давиться невысказанными словами.

23

Мэл умирает двое суток спустя, посреди ночи в гостевой комнате своего дома. Ее медсестра находится в соседней комнате, но Мэл не в больнице, и вокруг нее нет врачей. Когда она еще чувствовала себя относительно хорошо, она сделала определенные распоряжения, потому что хотела умереть в собственном доме.

В это время я нахожусь дома. Я беспокойно ворочаюсь во сне – я плохо сплю уже вторую ночь, с того момента, как она впала в кому. Но я ничего не чувствую. Я не ощущаю ни внутреннего толчка, ни землетрясения, ни ее отсутствия в этом мире. Вероятно, это потому, что я почувствовала внутренний толчок, еще когда она сказала, что доктор отправляет ее на анализы, но это, скорее всего, ничего страшного. Возможно, землетрясение произошло в тот день, когда она рассказала новости Ро, Люку и Наоми – но не мне, потому что я не была частью ее семьи и Ро не хотел, чтобы я увидела, как он плачет. И может быть, я ощущала ее отсутствие все это время, с каждым днем все сильнее и сильнее, потому что Большое Зло отнимало ее у нас кусочек за кусочком.

Возможно, так оно и было, а может быть, и нет.

Доктор Коэн прилетает на ее похороны. Наоми говорит, что это разозлило бы Мэл, но, по крайней мере, он не привез с собой свою новую жену, а иначе, по словам Наоми, Мэл умерла бы еще раз от такой наглости.

Но я рада, что он прилетел поддержать Люка. Люка, у которого в целом мире не осталось другой семьи, кроме отца, которого он так ненавидит. Люка, которого я ранила снова и снова и с которым не разговаривала после первого вечера, когда Мэл привезли из больницы домой. Когда я зашла, он сидел в гостиной и общался с Бобби, мужем Наоми. Он сказал мне «привет», я ответила тем же, и на этом наш разговор завершился.

Когда я пришла во второй вечер, он разговаривал с кем-то по телефону в своей комнате. Вероятно, с Кортни. Я ненавижу себя за это, но я настолько мелочная, что подобные мысли приходят мне в голову даже сейчас. Он заслуживает хорошую девушку, а не ту, которая разбила ему сердце. Которая позволила его брату сесть пьяным за руль. Которая оставила его одного в постели посреди ночи.

Похороны очень красивые. Наоми спрашивает меня, не хотела бы я сказать несколько слов, но я отказываюсь. Тогда она просит меня выбрать для церемонии одну из любимых джазовых композиций Мэл. Видимо, в своей инструкции Мэл написала, что я знаю, что подойдет лучше всего.

Я не знаю, но останавливаюсь на «Нет обхода» Эллы Фицджеральд и надеюсь, что это нормальный выбор.

Наоми усаживает нас на скамью, в двух рядах от той, где сидят родственники Мэл. Я отказалась садиться ближе. Когда моя мама берет меня за руку перед входом в церковь, я не сопротивляюсь. В тот день, когда Мэл умерла, мама не отходила от моей кровати, гладила меня по волосам и спрашивала, не нужно ли мне что-нибудь. Я хотела повторить ей свои слова – для этого было слишком поздно, уже слишком, слишком поздно, но у меня не осталось сил, чтобы говорить. Да я все равно перестала понимать, правда ли это.

Люк несет гроб.

Люк снова несет гроб.

Он заходит, опустив голову, и делает несколько длинных, печальных шагов, так отличающихся от его обычной походки.

Пастор читает цитату из псалма 23. Видимо, Мэл все-таки решила, что она не слишком банальна.

Я плачу на протяжении всей церемонии и всю дорогу до дома Мэл, где должны состояться поминки.

Кода я переступаю порог, меня едва не тошнит.

В доме пахнет выпечкой и едой; в нем звучат разговоры и его наполняет жизнь, и я только теперь понимаю, что последние несколько месяцев в доме Коэнов звучало лишь одиночество и пахло одной только смертью.

Когда к моим родителям подходит одна из соседок Мэл, я не выдерживаю. Я не могу слушать, как о Мэл говорят печальными голосами и в прошедшем времени. Как ее личность обобщают простыми словами.

«Хорошая женщина». «Храбро сражалась». «Сильная духом». «Чудесная мама».

Нет нет нет нет.

Я вижу его голову, возвышающуюся над всеми остальными. Вижу, как он разговаривает с отцом и как доктор Коэн хлопает его по спине и отходит в сторону, чтобы он мог уйти. Люк поднимается по лестнице, и, еще не осознавая, что делаю, я иду за ним, протискиваясь мимо людей.

Я наблюдаю за ним, стоя на второй ступеньке. Я вижу, как он выдыхает и роняет голову на грудь, прежде чем зайти в ванную, которую они с Роуэном делили на двоих. Я тихонько иду за ним, зная, что нужно позволить ему погоревать в одиночестве, зная, что уже и так причинила ему достаточно боли, но нуждаясь в том, чтобы оказаться рядом с ним.

Я стучу в дверь один раз.

– Одну минутку, – доносится его голос сквозь шум льющейся воды, и хотя нас разделяет дверь, я слышу, насколько он сломлен, потерян и напуган.

Несколько секунд спустя дверь распахивается. На лице Люка поблескивают капельки воды, как будто он только что умылся.

– Извините, просто… – увидев меня, он осекается.

Он молча стоит и не двигается, когда я прохожу мимо него в ванную.

Потом он закрывает дверь и смотрит на меня.

Я подхожу к нему и обнимаю его за шею. Я чувствую, как он дрожит. По моим щекам начинают течь слезы, и теперь уже трудно сказать, кто поддерживает кого. Я ужасно хочу, чтобы он почувствовал себя хотя бы немного лучше, поэтому я целую его в подбородок. Он подставляет мне губы, тогда я целую и их тоже. Он отвечает на поцелуй, и я ощущаю вкус наших слез, нашей печали и нашей злости. Он прижимает меня спиной к шкафчику, и я вытаскиваю полы его официальной рубашки из-под пояса брюк. Его поцелуи становятся неистовыми и отчаянными, и он задирает юбку моего нового черного платья. Я не уступаю ему в отчаянии и расстегиваю его ширинку. Он тянется рукой мне за голову, открывает шкаф, достает оттуда коробку, а из нее – квадратный пакетик. Когда мы начинаем шуметь, я нащупываю кран и включаю воду. Мы крепко держимся друг за друга, и целуемся, и плачем, и заполняем друг друга столько, сколько можем. Когда все заканчивается, мы еще несколько минут не двигаемся, пытаясь отдышаться, а потом он отпускает меня и начинает одеваться. Я смотрю на него, не пытаясь поправить задранное до живота платье.

Он выходит из ванной, ничего не говоря, но на пороге оглядывается через плечо, и наши глаза встречаются.

Когда он уходит, я опускаюсь на пол, прижимаю колени к груди и снова начинаю рыдать.

24

Люк больше не приходит на работу.

По словам мамы, на поминках соседка Мэл сказала, что следующие несколько недель он проведет у отца.

Я не видела его с того момента, как он вышел из ванной.

В первый день, когда я возвращаюсь на работу (неделю спустя после похорон Мэл), я прихожу пораньше, чтобы расставить стулья в комнате отдыха. Как только Уиллоу меня видит, подбегает ко мне и заключает в объятия.

В тот день, когда я узнала, что Мэл в коме, Уиллоу довезла меня до дома. Мне кажется, она уже меня простила, но я все-таки хочу, чтобы она знала: я не рассказывала ей о том, что произошло, потому что меня мучили стыд и чувство вины. И дело вовсе не в том, что я ей не доверяла или не хотела быть ее подругой.

Она кивает.

– Я понимаю. Мне страшно жаль, что тебе сейчас так плохо.

Я сглатываю комок, чтобы не заплакать.

– Можно я тебе про них расскажу? – прошу я. – Про Коэнов?

– Про всех троих? – спрашивает Уиллоу.

– Про всех троих.

Она кивает.

И я начинаю рассказывать.

Когда я захожу в квартирку Эрни после двухнедельного перерыва, он тяжело вздыхает.

– А я-то думал, ты наконец ко мне прислушалась и решила уйти первой.

– Я же говорила, что вы этого не дождетесь, – улыбаюсь я, изо всех сил пытаясь казаться веселой.

– Так что же с тобой тогда случилось? Угодила за решетку? Отравилась?

Я смеюсь.

– Отравилась так, что не работала две недели?

Он бросает на меня презрительный взгляд, который должен сообщить мне: он видел такое, что я даже не в силах себе представить.

Я сажусь рядом с его креслом-качалкой, и он спрашивает еще раз:

– Так что там за история? Кто-то разбил тебе сердце?

Я качаю головой.

– Кто-то умер.

– Мне очень жаль, – говорит Эрни, и, наверное, в первый раз за все то время, что я его знаю, в его голосе нет иронии.

– Спасибо. Мы уже давно знали, что это случится.

Я добавляю эти слова, потому что всю последнюю неделю пытаюсь притупить свою боль, повторяя одну и ту же мантру: я знала, что это случится. Но боль все равно не унимается.

– От этого не легче, – говорит он. – Черт побери, я умираю уже восемьдесят семь лет, но все еще не научился это делать!

Я улыбаюсь.

– Это хорошо, Эрни.

Он фыркает.

– Ты многое успела пропустить, – говорит он.

– Рассказывайте!

– Внучка прислала мне часы. Только они не показывают время. На них включается музыка и показываются картинки. Кошмарная штука!

Он вытаскивает их из кармана, чтобы мне показать.

– Эрни, это отличная вещь. Очень модная новинка.

– Зачем такому сморщенному клубню, как я, нужны модные новинки?

– С помощью них вы сможете разговаривать с правнуками. Вам больше не придется вставать и подходить к колонкам, музыка включается прямо на них. Тут столько всего интересного. Давайте я покажу вам, как ими пользоваться?

Эрни настроен скептически, но все-таки терпеливо высиживает наш импровизированный урок. Через тридцать минут он уже умеет проверять сообщения и отвечать на них, а также смотреть время, что, по его словам, является единственной причиной, по которой эти часы ему вообще нужны.

– Теперь я смогу отправлять вам СМС, а вы – мне отвечать, – сообщаю я Эрни.

– Если я захочу что-то тебе сказать, то сделаю это, когда ты будешь здесь. Если только ты не образумилась и не решила перестать ко мне ходить.

– Нет, Эрни, – твердо говорю я. – И уж пожалуйста, отвечайте на мои сообщения. Не делать этого – страшная грубость.

Он бормочет что-то себе под нос.

– Что-то? – переспрашиваю я.

– Я говорю, возможно, он еще легко отделался, потому что ему не надо разбираться со всей этой чепухой – мой везучий братец, сукин сын Гарет Ричард Соломон Четвертый!

Я сдерживаю смех.

– Но я еще не рассказал тебе самую лучшую новость, – говорит Эрни после того, как мы убираем его часы. – Кларисса попросила, чтобы ей разрешили переехать в другую квартиру. Говорит, что жить здесь – настоящий кошмар, еще хуже, чем все ее браки, вместе взятые.

Он хлопает себя по бедрам и хохочет, но я только качаю головой.

– По-моему, она милая женщина. Возможно, вы с ней подружились бы, если бы были к ней добрее.

– Да ладно тебе, – отмахивается Эрни. – Какой смысл доживать до моих лет, если нельзя немного повеселиться?

– Кимберли сказала, что пришлет мне ту пукающую штуку, – продолжает он. – Так что кем бы ни оказался тот неудачник, который станет моим новым соседом, его ждет нечто чертовски особенное. Даю ему от силы месяц.

Возможно, не видясь с Эрни две недели, я выпала из его ритма, но я не смеюсь над этой шуткой, как сделала бы раньше. Мне грустно слышать такие слова. Почему он так решительно отталкивает всех от себя? Надоедает соседям; постоянно повторяет, чтобы я перестала к нему приходить; делает вид, что ему все равно, приезжают к нему внуки или нет.

Причем он ничего из этого не отрицает. Еще много недель назад он напрямую сказал мне, что хочет, чтобы я ушла до того, как он мне надоест. Возможно, это мне нужно переживать, что я надоем ему, но я искренне о нем забочусь и знаю: сейчас я единственный человек, который у него есть. И если Мэл научила меня хоть чему-то, так это тому, что заботиться о ком-то и быть единственным человеком в его жизни уже немало значит.

– Вы же знаете, что, как бы вы ни старались, я от вас не отстану? – спрашиваю его я, но он только фыркает.

Когда наши два часа подходят к концу, я сжимаю его руку.

– Увидимся через пару дней, Эрни.

Он только молча смотрит мне вслед.

За следующие несколько недель я снова привыкаю к рабочему ритму. Лагерь, Эрни, теннисные тренировки. В конце августа отец Уиллоу зовет меня в свой кабинет в клубе «Выигрыш» и спрашивает, не хочу ли я подрабатывать у них тренером на полставки. Это превосходное предложение: по сути, я должна буду работать столько же часов, но еще и получать за это деньги. Только вот я изначально пришла помогать в клуб не за этим. Во-первых, когда не стало Ро, они потеряли инструктора. Во-вторых, я хотела сделать так, чтобы кто-нибудь полюбил теннис настолько же сильно, как Ро. Ему так и не удалось вернуться в Винчестер и стать главным тренером в клубе – он всегда говорил, что так и сделает, если не станет профессиональным теннисистом или когда закончится его спортивная карьера.

Поэтому я благодарю мистера Хэйстингза за предложение, но говорю, что хочу остаться в клубе в качестве волонтера. Он смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

– Я ведь предлагаю тебе делать то, что ты уже и так делаешь, только за деньги, – поясняет он.

– Я понимаю. Но мне неловко принимать их, – отвечаю я. – Я подрабатываю здесь, чтобы… отдавать, а не брать.

Несколько мгновений он смотрит на меня, потом качает головой.

– Ладно. Скажи, если передумаешь.

Я обещаю, что скажу, но знаю, что этого не произойдет.

На следующий день Диана вызывает меня в свой кабинет. Я прихожу к выводу, что она хочет сказать мне что-то плохое, потому что встреча с мистером Хэйстингзом прошла хорошо, а вселенная всегда стремится поддерживать равновесие.

– Ты хотела меня видеть? – спрашиваю я, засовывая голову в ее кабинет.

– Да. Заходи и садись, – говорит она, указывая на свободный стул, стоящий у стола напротив нее. – В общем, все в нашем лагере безумно впечатлены тем, как ты работала этим летом. Сейчас смена подходит к концу, и большинство капитанов возвращаются в школы и университеты. Но, насколько я знаю, ты в этом году остаешься в Винчестере?

Я киваю.

– Замечательно. Пока ты не успела найти себе другую работу, я хотела спросить: не хочешь ли ты стать частью команды, которая работает над дневной программой нашего центра во время учебного года?

– Ты серьезно? – спрашиваю я.

Она улыбается мне.

– Серьезно.

Я соглашаюсь на эту работу. Я не настолько глупа, чтобы не понимать, что этот год мне нужно будет где-то работать; к тому же это совсем другое по сравнению с теннисным клубом. Ко всему прочему, эта работа будет занимать у меня сорок часов в неделю. Если добавить к ней мои визиты к Эрни и волонтерство в клубе, то окажется, что все мои рабочие дни расписаны практически до минуты.

В последний день лагеря дети дарят нам цветные рисунки, и мы все плачем, прощаемся и обнимаем друг друга. Мне грустно, что лето заканчивается, но я привыкла к печали, поэтому практически ничего не чувствую.

В воскресенье, через два дня после окончания лагеря, я стою у дома Уиллоу и обнимаю ее, перед тем как родители отвезут ее в аэропорт.

– Все помнят мою лучшую подругу Джесси, которая появлялась в ролике про отдых на природе? – спрашивает она, направляя на меня камеру. Я стараюсь не напрягаться и не выглядеть чудачкой. – Она пришла со мной попрощаться и принесла мне эти конфеты, а также обалденный чехол для камеры, которым мне не терпится начать пользоваться!

Она обнимает меня за плечо, так чтобы мы обе попали в кадр.

– Мне так грустно, что я уже не хочу никуда ехать.

– Тебе будет хорошо в Хьюстоне, – говорю я, чувствуя, как в горле образуется комок. Я вдруг понимаю, что вот-вот потеряю своего последнего друга.

– Наверное, – соглашается она. – Только там не будет вас с Брэттом.

Внезапно она шмыгает носом, опускает камеру, и мы крепко обнимаем друг друга.

– Черт, я сейчас себе весь макияж испорчу, – говорит она.

– С ним все чудесно, – отвечаю я, стирая потекшую тушь с ее щеки.

– Брэтт говорил, что собирается приехать ко мне на следующих выходных?

Я качаю головой.

– Это меня немножко утешает. И еще я рада, что родители больше не смогут за нами следить, – шепчет она мне на ухо. Ее мама с папой что-то делают в доме, но она перестраховывается, потому что эта информация явно не для их ушей.

– А тебе не кажется, что ты по-прежнему записываешь видео? – спрашиваю я и смеюсь: Уиллоу редко ругается, но сейчас из ее рта вырывается неприличное слово.

Она выключает камеру.

– Обещаешь, что будешь рассказывать все новости про Люка? – просит она.

Уиллоу все еще надеется, что мы с Люком снова начнем встречаться, хоть я и сказала ей, что мы не разговаривали со дня похорон.

– Их наверняка не будет, но хорошо.

– Будь добрее к самой себе, – говорит она и заключает меня в объятия еще раз. Несколько минут спустя я иду к своей машине, машу Уиллоу на прощание рукой и уезжаю домой.

25

Мама 2.0 созывает семейный совет через пару дней после отъезда Уиллоу и через четыре дня после окончания лагеря. Я присутствовала на нескольких семейных советах у Коэнов, когда они распределяли домашние обязанности или обсуждали то, что нельзя пускать собаку на мягкую мебель, и прочие вопросы, которые могут вызвать в семье разногласия.

Естественно, в моей семье ничего подобного никогда не было. По крайней мере, в моем присутствии. Может быть, в прошлом мои родители что-то такое и делали, я понятия не имею.

После ужина я плюхаюсь на диван. Я настороженна и не знаю, чего ожидать. Если честно, я в любой момент готова ощетиниться и начать обороняться. Все-таки мы ни разу не обсуждали нашу ссору после того, как я вернулась от Люка в пять утра. Когда Мэл умерла, мои родители вели себя так, будто я ничего не говорила, и мы вернулись к тому, что в нашем доме называется «нормальной жизнью».

Удивительно, но, хотя мама сама созвала этот семейный совет, она явно нервничает. За последние несколько месяцев я начала замечать, что она часто моргает, когда из-за чего-то тревожится. Это крошечная деталь, одна из ее особенностей, которые легко упустить, но все-таки она наводит меня на мысль о том, как мало я знаю о собственной матери. Как мало времени я провожу с ней.

Папа опускается рядом с мамой на маленький диванчик и бросает на нее взгляд, отдавая ей право начать разговор.

– Я уверена, мы все помним происшествие, которое случилось несколько недель назад, – начинает она, бросая на меня многозначительный взгляд.

Я складываю руки на груди, мысленно готовясь к тому, что за этим последует. Я знаю: я должна раскаиваться, что так на них сорвалась, но, если честно, я не сожалею ни о чем из того, что сказала. И я не уверена, что смогу придумать убедительное оправдание, если в этом заключается цель семейного совета.

После смерти Мэл я ничего не чувствую. Все события и люди как будто находятся далеко от меня. Словно я одна на необитаемом острове. На таком острове, где не существует ни прикосновений, ни звуков, ни чувств. Я чувствую себя… онемевшей.

– Это было довольно… неприятно, – говорит мама. – Поэтому я хочу извиниться.

Ее слова возвращают меня к реальности, и я сомневаюсь, что правильно их расслышала.

– Извиниться? – повторяю я.

Мама кивает.

– Я хочу извиниться перед тобой за все прошедшие восемнадцать лет и за то утро тоже. Джесси, я понимаю, как сильно тебя ранило то, что меня так долго не было рядом. – Она яростно моргает, но ее глаза все равно наполняются слезами. – Об этом я сожалею сильнее всего на свете – и буду сожалеть всегда. О том, что упустила столько времени.

– Ты была больна, – говорю я, ощущая на плечах груз вины.

Это правда, что все это время она явно была нездорова. Я не проявила должного понимания, когда кричала на нее во время нашей ссоры.

– Я знаю, – говорит мама. – Но еще я была упрямой и несговорчивой. – Она смотрит на папу, потом снова на меня. – Милая, что ты знаешь про то, как мы жили до того, как родилась ты?

Я пожимаю плечами.

– Я знаю, что вы познакомились в магистратуре и много путешествовали, а потом открыли «АйКон». Что вы были счастливы.

Я перевожу взгляд на фотографии, висящие на стенах, – в основном это снимки, сделанные до моего рождения, или те, на которых я одна. У нас мало семейных фото, где мы все втроем.

– Мы действительно были счастливы, – говорит папа. – Но нам пришлось многое вместе преодолеть.

– Ты о маминых родителях? – догадываюсь я, и мама кивает мне.

– Я уже рассказывала тебе, как они отнеслись к твоему папе и нашей свадьбе.

– У них было много устаревших взглядов на жизнь, – говорит папа. – Нам нужно было раньше тебе об этом рассказать, но мы думали, что облегчим тебе жизнь, если оставим эту некрасивую ситуацию в прошлом. Мы хотели, чтобы ты росла и видела, что люди с кожей разных цветов могут любить друг друга. Потому что это правда так.

Произнося эти слова, он смотрит на маму. В своей жизни я сомневалась во многом. Любит ли меня мама. Считают ли Коэны меня своей семьей. Могу ли я хоть где-то найти свой дом. Но в одном я не сомневалась никогда – в том, как сильно мои родители любят друг друга.

– Среди их устаревших взглядов было и отношение к психическому здоровью, – продолжает мама. – В моей семье депрессию не лечили. На нее не обращали внимания или смотрели свысока.

– Я тоже должен перед тобой извиниться, – говорит папа. – Потому что позволил своей гордости встать у нас на пути. Понимаешь, вскоре после того как мама родила тебя, я понял, что она болеет. Она кардинально изменилась. Потеряла свой аппетит, свою энергичность. Свою радость.

Я тяжело сглатываю. Эту часть истории я слишком хорошо знаю на собственном опыте.

– Так прошло несколько месяцев, а потом я начал подталкивать ее к тому, чтобы она обратилась за помощью, но она ужасно этого не хотела. Я пытался отвести ее на сеансы психотерапии, пытался показать ее врачам, но она постоянно отказывалась. И я видел, что она начинает обижаться и отдаляться от меня. Мне была невыносима мысль о том, что я могу ее потерять, поэтому я… перестал так сильно на нее давить. И эта ситуация стала для нас нормой. Я убедил себя, что раз она не в критическом состоянии, то нет причин переживать. Я повторял сам себе: «Все-таки она почти каждый будний день ходит на работу. Она не пытается покончить с собой. Ей просто нужно немного отдохнуть».

Когда я слышу эту знакомую с детства мантру, у меня начинает кружиться голова.

– Это явно не помогало, – говорю я и сама удивляюсь, как зло звучит мой голос.

– Я знаю, – говорит папа. – Я время от времени поднимал этот вопрос, пытался уговорить маму сходить к разным врачам, обсудить возможное лечение.

– Я не была… к этому готова, – говорит мама. – Мне почти всегда удавалось убедить себя, что я просто устала – физически и эмоционально. В некоторые моменты я понимала, что со мной что-то не так, но тогда я начинала травить себя. Я думала, что я слишком слабая, что я должна вытащить себя из этого состояния сама. Ты даже не представляешь, насколько семья, в которой ты выросла, влияет на твои жизненные убеждения.

Это напоминает мне то, что сказал Люк, когда мы были на природе. То, что он перенял от отца больше, чем ему казалось. Мои мысли на секунду переносятся к нему, и я задумываюсь: как он там? Как он справляется с тем, что Мэл больше нет? Думает ли обо мне?

– Папа прав, – продолжает мама. – Я не пыталась покончить с собой. У меня почти всегда получалось заставить себя выполнять повседневные дела. Я просто чувствовала себя нечастной и не могла сосредоточиться на настоящем моменте, но все это не казалось мне симптомами болезни. Я думала, что должна справиться с этим сама…

– В тот день, когда Мэл поставили диагноз, я увидела, какой это был для тебя удар. Тогда во мне что-то изменилось. Нет, я не сразу обратилась за помощью – это произошло несколько месяцев спустя. Но когда я увидела тебя в тот день… тебя так терзала мысль о том, что ты потеряешь Мэл, и я вдруг поняла: если ты потеряешь меня – свою собственную мать, – тебе будет не из-за чего горевать. Потому что я не была рядом с тобой. Я не…

Она осекается, потому что ее душат слезы. Папа гладит ее по коленке.

– Ты обратилась за помощью ради меня? – Я не верю своим ушам. – Несмотря на то что ты из-за меня заболела?

Мои родители обмениваются взглядами.

– Джесси, мама заболела не из-за тебя, – твердо говорит папа. – Да, проблемы начались после родов, но это был биологический процесс, нейрохимическая реакция. Ты тут совершенно ни при чем.

Мама подходит ко мне и берет мое лицо в ладони. Впервые на моей памяти у нее теплые руки.

– Ты всегда была ярким пятнышком в моей жизни. Мысли о тебе помогали мне жить дальше, – говорит мама, и слезы текут по ее щекам. – Я любила тебя. Я тебя люблю.

«Я сломала тебя», – думаю я, но, словно прочитав мои мысли, мама отчаянно качает головой.

– Даже не думай себя винить, – говорит она, по-прежнему держа мое лицо в ладонях.

К моим глазам подступают слезы, и я начинаю яростно моргать.

– Тем утром ты сказала кое-что еще – что уже слишком поздно, – говорит папа. – Слишком поздно изменить жизнь нашей семьи. Но я думаю, то, насколько твоя мама изменилась всего за пару месяцев, показывает, что никогда не бывает слишком поздно. Всегда остается надежда… если только ты готов пытаться.

Это напоминает мне наш разговор с мамой в начале лета, когда она сказала мне, что я могу вернуться в жизнь Мэл, сколько бы времени ни прошло.

Мама убирает ладони от моего лица, но тут же садится рядом на диван и сжимает мою руку, словно боится меня отпускать.

– Мы бы хотели, чтобы ты об этом подумала, – говорит она. – О том, готова ли ты дать нам – и нашей семье – еще один шанс. Мы подвели тебя и, наверное, не заслуживаем такой возможности, но все-таки мы просим тебя о ней.

Я ждала этого всю свою жизнь. В буквальном смысле. И хотя мне восемнадцать и семья уже не должна иметь для меня такого большого значения, мое сердце все же начинает биться быстрее. Я задаюсь вопросом: вдруг все-таки остается хоть маленький шанс на то, что все может измениться к лучшему? Но потом я вспоминаю, сколько времени прошло. Я вспоминаю, что со мной больше нет Мэл – и Люка с Ро, и Сидни тоже. Я вспоминаю, что колонны, на которых держалась моя жизнь, рухнули, и я не знаю, хватит ли у меня сил отстраивать все это заново.

– Просто подумай об этом, – повторяет мама.

В это мгновение в ее глазах нет решительности и энтузиазма, которыми славится Мама 2.0. Но в то же время в них нет грустного, отсутствующего выражения, как у мамы, которую я знала в течение восемнадцати лет. В них горят отчаянье, осознанность и крошечная искорка надежды. Но самое удивительное то, что они кажутся мне отдаленно знакомыми. Ее взгляд напоминает взгляд женщины с фотографий, на которых мои родители все еще молодожены, путешествующие по миру. Он напоминает взгляд человека, медленного возвращающегося с того света.

– Подумай об этом, – эхом отзывается папа, и я обещаю, что подумаю.

26

На следующее утро я просыпаюсь от того, что у меня звонит телефон. Когда я вижу на экране имя Наоми, меня как всегда охватывает паника. Я тянусь за мобильным, чувствуя, как сжимается сердце, и отвечаю на звонок.

– Джесси, – говорит Наоми. – Где ты живешь?

– Я?

– Нет, папа римский, – нетерпеливо ворчит она. – Продиктуй мне свой адрес. У меня кое-что для тебя есть.

– А… эээ, ладно, – протягиваю я и называю свой адрес. Она говорит, что приедет через полчаса, и я вылезаю из постели, чтобы привести себя в порядок.

Как и обещала, она звонит в мою дверь ровно двадцать девять минут спустя. Мама с папой в офисе, а моя работа в культурно-спортивном центре начинается только со следующей недели. Если честно, я морально готовлюсь к тому, что меня ждут тяжелые семь дней.

К чему я оказываюсь морально не готова, так это к большой коричневой коробке, которую Наоми вручает мне, когда я открываю дверь.

– Это тебе, – говорит она вместо приветствия. Удивительно, но, увидев старую добрую суровую Наоми, я чувствую себя спокойнее. Эта Наоми не называет меня «милой» и не бросает на меня сочувствующие взгляды. Она слишком крута, чтобы плакать, хотя ей сейчас так же тяжело, как и мне.

Наоми протискивается мимо меня и идет в гостиную, из чего я делаю вывод, что она пришла не на пару минут.

Я ставлю коробку, заклеенную скотчем, на пуфик в гостиной.

– Можно я ее открою?

– Мне плевать, что ты будешь с ней делать, – говорит Наоми.

Я иду на кухню за ножом. Разрезав скотч и открыв коробку, я ахаю. В ней лежит музыкальная коллекция Мэл.

– Я не могу это принять, – выдыхаю я.

– Почему это?

– Они принадлежат Мэл.

– Думаешь, они ей теперь зачем-нибудь пригодятся? – интересуется она. – Мэл просила отдать диски тебе. Не вынуждай меня ездить по городу и искать, куда бы их пристроить.

– Я… ладно, – уступаю я. – Спасибо.

Наоми садится на наш новенький серый диван и проводит по нему рукой, как будто видит, что он недавно куплен.

– Неплохой диван.

– Моя мама придет в восторг, когда я передам ей твои слова.

– Как у нее дела? – спрашивает Наоми, чем страшно меня удивляет. – У твоей мамы?

Я пожимаю плечами, вспоминая вчерашний разговор и все то, что рассказали мне родители.

– Иногда лучше, иногда хуже. Но, если в целом, то у нее все неплохо.

Она кивает.

– Мэл переживала за тебя, – говорит она.

– Из-за мамы? – уточняю я, пытаясь понять, связана ли эта фраза с предыдущей темой, которую мы обсуждали.

– Если честно, я не знаю почему. Хотя могу предположить. Если бы она решилась снять розовые очки, то тут же увидела бы, что вы с Люком ведете себя как первокурсники с актерского отделения.

– Я… – Я открываю рот и закрываю его снова. – Я не знаю, о чем ты говоришь.

– С вами двоими было что-то не то, – говорит Наоми. – Я поняла это, как только увидела тебя все эти месяцы спустя.

– Просто мы тогда только сошлись, – вру я.

Наоми отмахивается, как будто ей неинтересно слушать мои объяснения.

– Мэл не задавала вопросов, потому что не хотела знать правду. Она хотела верить, что вы счастливы и заботитесь друг о друге, но я думаю, что где-то глубоко в сердце она понимала, что с вами что-то не так.

– У него… у Люка все в порядке? – спрашиваю я. – Ты с ним разговаривала?

Она кивает.

– Настолько, насколько возможно в таких обстоятельствах. Это был трудный год.

Я ничего не говорю.

– По-моему, он собирается возвращаться в университет уже в этом семестре, – продолжает она. – Конечно, это очень быстро, но ты знаешь, как он любит учебу. Когда теряешь все самое дорогое, что у тебя есть, остается только переключиться на то, что осталось.

Я киваю, не отрывая взгляда от пола. Кажется, эта фраза описывает всю мою жизнь.

– Ну да ладно, – произносит Наоми, оглядывая меня от макушки до пяток. – А чем ты сейчас занимаешься?

– Работаю, – говорю я. – Ну, не прямо сейчас, конечно, – смущенно добавляю я, вспомнив о том, что на мне потрепанная пижама.

– Мм, – произносит Наоми. – Никак не прекратишь себя наказывать?

Я смотрю на нее круглыми глазами.

– Что?

– Не прекратишь себя наказывать, – повторяет она, как будто у меня проблемы со слухом. – Я про то, что у тебя семнадцать работ и ноль друзей. А еще про то, что ты решила не поступать в университет и не стала бороться за Люка.

Я растерянно моргаю.

– У меня есть друзья!

Мои слова звучат жалко, словно я двухлетний ребенок, но о чем Наоми вообще сейчас говорит? Она ничего не знает о моей жизни. Она не Мэл. Мы с ней вообще почти никогда не общались.

– Тогда почему ты себя так ведешь?

– Никак я себя не веду, – говорю я, чувствуя, как моя кровь начинает закипать. – Наоми, мне кажется, тебе пора уходить.

Она не обращает на мои слова никакого внимания.

– Мне не нужно знать все подробности, чтобы понять, что ты себя наказываешь.

Я не могу поверить, что она так по-хамски со мной разговаривает. Я открываю рот, чтобы ей об этом сказать, но с моих губ срываются совсем другие слова.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты даже не представляешь, что я натворила.

– И что ты натворила? Убила кого-то? – с насмешкой спрашивает она.

Мою кожу обжигает злость, а в горле встает ком.

Я молчу.

– Что бы там ни сделала… если это уголовное преступление, иди и сдайся полиции. Если нет, извинись и живи дальше.

Я поверить не могу, что она сказала это вслух. Она же ничего не знает… даже понятия не имеет.

– Я не могу жить дальше.

– И почему же?

– Потому что я не могу ничего исправить. Он погиб, и я не могу его вернуть.

Взгляд Наоми смягчается. Мне кажется, она только сейчас понимает, что я говорю о Роуэне.

– Ты его не убивала.

– Я его не остановила.

– И Мэл ты тоже не вылечила, – говорит Наоми. – Потому что ты не могла этого сделать. Никто не мог.

– Я могла остановить Роуэна, – говорю я, и мои глаза наполняются слезами.

– Ты не запихивала его в машину. Ты не поила его алкоголем. Этот мальчик… этот мальчик совершил ужасную глупость. – Голос Наоми срывается. – Он часто делал глупости. Помнишь, как он заявился пьяным в «Континенталь»?

– Он переживал из-за болезни Мэл, – говорю я, вытирая глаза рукой.

– Мы все переживали, – произносит Наоми. – Сейчас уже нет смысла его обсуждать, хотя мне определенно есть что сказать. – Ты знаешь, что Мэл тоже винила себя в его смерти? Жалела, что не была с ним строже, не уделяла ему больше внимания. Что разрешила устроить вечеринку у озера.

– Это не ее вина!

– А может быть, в какой-то степени и ее, – говорит Наоми, и я не могу поверить своим ушам. – Возможно, в какой-то степени и твоя тоже. Но ты заплатила за это и будешь платить за это всю оставшуюся жизнь, потому что его больше с тобой нет.

Я рыдаю так, что мне тяжело дышать.

– Я так хочу вернуться в тот вечер…

– Но это невозможно. Тебе остается только идти вперед.

– Я пытаюсь, – говорю я. – Я пытаюсь стать лучше.

– Ты станешь лучше, только если тебе станет лучше, – произносит Наоми, и я задаюсь вопросом, когда она успела превратиться из раздражительной подруги Мэл в инструктора по личностному росту. – Если ты будешь отказываться от всех радостей жизни, это ничего не изменит. Тебя даже великомученицей не назовут. Только дурочкой.

Я все еще немного задыхаюсь.

Наоми продолжает:

– Вот, например, университет… Если ты не хочешь учиться, не учись. Но если хочешь, почему ты все еще здесь?

– Я не знаю, чем хочу заниматься.

– Чушь, – отрезает она. – Ты просто боишься совершить еще одну ошибку. Но знаешь что? Ты наделаешь их еще миллион. Возьмем хотя бы эти штаны в клеточку. Купить их было ужасной ошибкой.

Она указывает на мою старую пижаму, и я почти – почти улыбаюсь. Но вместо этого из моего рта вдруг вырывается:

– Мне кажется, со мной что-то не так.

Наоми приподнимает бровь. Я продолжаю:

– Есть во мне что-то такое, из-за чего я не могу удержать в своей жизни людей, которых люблю.

– Я тоже не могу, – говорит она.

– Нет, дело… во мне, – хрипло произношу я.

Я рыдаю так сильно, что, каждый раз открывая рот, чувствую на языке соленый привкус.

– Это мое Большое Зло. Я отгоняю людей от себя или разрушаю их.

Она только снисходительно отмахивается от моих слов.

– Ну что ты, это ерунда.

– Мэл говорила, что оно есть у каждого.

– А еще Мэл говорила, что однажды на ней женится Джон Траволта. Честно тебе говорю, эти слова записаны в ее выпускном альбоме.

Сначала я думаю, что она меня не поняла, поэтому начинаю ей объяснять. Я рассказываю, что долгие годы верила в ужасную вещь – что, просто появившись на свет, украла свет из глаз своей матери. Я рассказываю, как отец пытался угнаться за мамой и постоянно оставлял меня одну. Про то, что я не просто потеряла Коэнов – я уничтожила их.

Это сделала я.

Я ранила Люка. Из-за меня погиб Ро. Я бросила Мэл. А потом я ранила Люка еще раз.

– Так это ведь не Большое Зло, – говорит Наоми. – Это жизнь. В ней иногда случается дерьмо.

Она прищуривается и, наклонившись ко мне, заглядывает в мои глаза.

– Послушай меня, – медленно произносит она. – Я тоже не могу удержать в своей жизни людей, которых люблю.

Она повторяет это второй раз, но только сейчас до меня начинает доходить смысл ее слов.

Возможно, когда что-то исчезает из моей жизни, или разрушается, или заканчивается, дело вовсе не во мне и не в том, что таится внутри меня. Возможно, все это просто происходит и, возможно, это никак не связано со мной.

Только это понимание все равно не заставит их вернуться. Не изменит того, что произошло.

– Я не знаю, что мне теперь делать. Их больше нет. Всех троих.

– Может быть, – произносит она, – а может, и нет.

Я думаю, что она имеет в виду Люка, но она добавляет:

– Лично я каждый день вижу Мэл повсюду. И слышу ее голос. Слышу ее любимые песни. А Ро – я не могу смотреть теннис, не вспомнив про него.

– Я тоже, – признаюсь я.

– Ну вообще, я в принципе не могу смотреть теннис, – поправляется Наоми. – Я люблю гимнастику. Остальные виды спорта – это нечто невыносимое.

Я смеюсь сквозь слезы. Но в следующую секунду снова становлюсь серьезной.

– Мэл никогда не простила бы меня, если бы знала правду о том, что я сделала.

– А, ну да. Она ведь тебя никогда ни за что не прощала, пока была жива?

– Я никогда не делала ничего настолько плохого.

Наоми закатывает глаза.

– Она любила тебя как родную дочь, ты сама об этом знаешь.

– Но я не была ей дочерью.

– И она все равно тебя любила, – замечает Наоми. – Возможно, ты права, и Мэл действительно не смогла бы тебя простить, и что с того? Кто она, Господь Бог? Она не была святой. Тебе не нужно ее благословение в каждом аспекте твоей жизни. Она была обычной женщиной.

– Она была Мэл, – говорю я.

Наоми вздыхает, как будто я не могу понять, что она пытается сказать.

– Да, ее так звали, – произносит она. – И она была обычной женщиной, но при этом любила тебя.

Наоми поднимается на ноги, как будто ее работа здесь окончена. Как будто она считает, что у нее больше не осталось слов, которые могли бы проникнуть в мою глупую голову. Возможно, она права.

Мне по-прежнему нужно прощение Мэл.

Я по-прежнему хочу, чтобы она одобряла то, что я делаю. Чтобы любила меня. Была для меня родным домом. Я не знаю, смогу ли я почувствовать себя так рядом с кем-нибудь другим.

Но все-таки я выхожу в холл и крепко обнимаю Наоми – так, как когда-то меня обнимала Мэл. Наоми напрягается и неловко хлопает меня по спине.

– Спасибо тебе, – говорю я.

Когда Наоми уходит, я возвращаюсь в гостиную, сворачиваюсь калачиком на диване и плачу. Я плачу по людям, которых любила и которых потеряла. Я плачу по той маме, которая никак не могла проснуться, и по той, которая не проснется уже никогда. Я плачу из-за страшного октябрьского вечера и из-за того, кем я начала себя считать после него.

Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь принять себя, как это сделала Уиллоу. Как это сделала Мэл.

Но я решаю здесь и сейчас, что я должна попытаться.

Я должна попытаться, потому что моя ненависть к себе не спасла ни Ро, ни Мэл. Потому что она не вернула мне Люка и не изменила прошлое.

Я наугад вытаскиваю диск из коробки, которую принесла Наоми, и вставляю его в старенькую стереосистему, которая стоит в нашей гостиной.

Комнату заполняет прекрасный голос Эллы. На мгновение мне снова семь, и девять, и тринадцать, и я танцую с Мэл в гостиной Коэнов. Мы крутим бедрами, трясем плечами и смеемся – счастливые, полные надежды и живые. А в следующую секунду мне снова восемнадцать, и я стою одна посреди своей гостиной. Совершенно несчастливая, не очень-то полная надежды, но все-таки живая.

Конечно, этого недостаточно, но хотя бы что-то уже есть.

27

МАРТ

Я иду по территории университета, и под моими ботинками хрустит снег. Сегодня облачно, и небо затянуто серой дымкой. Я только что вышла с занятия по анатомии и чувствую, как в кармане вибрирует телефон. Это СМС от Уиллоу, в которой она сообщает мне, что собирается приехать домой на весенние каникулы.

А ты? – спрашивает она. Или отправишься в какую-нибудь безумную поездку по Мексике со своими новыми друзьями?

Я улыбаюсь и печатаю ответ. Никакой Мексики. Наверное, приеду домой.

Она отвечает почти моментально. Ура!!!!

Раз я уже достала телефон, то решаю сделать селфи и отправить его Эрни. Я знаю, что это его разозлит. Он ненавидит, когда на его часы приходят фотографии. Но я решаю, что, раз он постоянно троллит людей, то я тоже имею право изредка троллить его.

Я звоню ему или отправляю СМС раз в пару недель с того самого дня, как переехала в общежитие. Когда в декабре я сказала ему, что с января начинаю учиться, он выдал мне заготовленную речь на тему «я же говорил, что тебе надоем!», но я видела, что он расстроился. Я обещала оставаться на связи и заставлять его по максимуму использовать свои новые часы.

– Я уже использую их по максимуму! – сказал он. – Я узнаю по ним время!

– А теперь еще сможете узнавать, как у меня дела.

Он фыркнул и сменил тему.

Я нахожу по-зимнему голое, но раскидистое дерево с красивыми, переплетенными между собой ветвями и решаю, что оно станет неплохим фоном. Я роняю рюкзак на землю, вытягиваю руку с телефоном перед собой и улыбаюсь в камеру.

– Я думал, ты стесняешься камеры. – От неожиданности я едва не роняю телефон. – Или ты стесняешься вообще всего?

Я оборачиваюсь и вижу за своей спиной Люка. Он выглядит немного неуверенным, безумно красивым и таким близким.

– Извини, если застал тебя врасплох, – продолжает он, когда я ничего не отвечаю. – Я просто шел на занятия и вдруг увидел девушку, похожую на тебя, поэтому я развернулся и… – Он проводит рукой по подбородку. – М-да, когда я говорю это вслух, звучит так, будто я маньяк.

– Все хорошо, – вру я.

– Не знал, что ты… здесь. Я думал, ты собираешься начать учебу с сентября.

– Я передумала. Начала с января.

Я вижу, как в его голове начинают крутиться шестеренки. Если мы три месяца учились в одном и том же университете, почему встретились только сейчас? На самом деле я несколько раз видела его на расстоянии, когда он шел на занятия вместе с друзьями. Еще один раз я заметила его в библиотеке за ноутбуком и с чашкой кофе в руке. Когда ты ищешь человека взглядом, его гораздо легче заметить, чем если ты даже не знаешь, что он в одном городе с тобой.

– А, – произносит Люк, и я не могу прочитать его эмоции. Может быть, его обидело, что я не сообщила ему о своем приезде. А может быть, удивило. Или обрадовало.

– Ну, приятно тебя здесь видеть, – продолжает он. – Отлично выглядишь.

– Ты тоже, – говорю я, чувствуя, как от этого неловкого разговора в горле образовывается комок. Это диалог двух незнакомцев, ничего не знающих друг о друге. Или, может быть, это диалог двух людей, которые знают друг о друге слишком многое и не могут подобрать правильных слов.

– Мне пора на занятие, – говорит Люк, собираясь уходить. Я машу ему рукой и перевожу взгляд обратно на телефон, пытаясь не накручивать себя из-за этой ничего не значащей встречи.

Я едва успеваю отправить фотографию Эрни, когда снова слышу голос Люка.

– Знаешь… – начинает он. – Вообще-то я… Это как-то странно увидеть тебя и как ни в чем не бывало пойти на занятия.

К моим щекам приливает кровь, хотя он не сказал ничего, что могло бы вызвать стеснение.

– Да, мне тоже, – признаюсь я.

Он трет рукой затылок.

– Тут неподалеку есть отличное кафе-мороженое, – говорит он. – Если ты, конечно, хочешь. Ни в коем случае на тебя не давлю.

Я тяжело сглатываю.

– Давай.

Мы идем к машине Люка, припаркованной на стоянке рядом с общежитием, и разговариваем о мелочах. Он говорит, что сменил основную специальность на инженерное дело. Я рассказываю ему, что пока учусь на медсестру, но, возможно, потом выберу что-нибудь другое.

– Из тебя получилась бы отличная медсестра, – говорит он. – Ты умеешь заботиться о людях.

Я внутренне содрогаюсь от иронии его слов. Мне не удалось позаботиться о Люке – ни пока мы встречались, ни после гибели Ро, ни после смерти Мэл. Наоборот, заботились обычно обо мне. Особенно Коэны.

Когда мы останавливаемся у машины Люка, он кладет наши рюкзаки в багажник. Я сажусь на пассажирское сиденье, а он запрыгивает на водительское.

Через несколько минут мы уже стоим в кафе. Я делаю заказ первой и быстро его оплачиваю, чтобы не обсуждать, кто за кого платит. Люк никак на это не реагирует.

Мы выбираем столик у окна. Сейчас не сезон для замороженных десертов, но от встречи с Люком и из-за того, что в кафе на всю мощность работает отопление, меня бросает в пот. Я снимаю крутку и вешаю ее на спинку стула, а потом так быстро, как только возможно, одергиваю рукава.

Но недостаточно быстро.

Люк наклоняется ко мне через стол.

– Ты сделала татуировку?

– Да. Ничего особенного, просто пара слов.

– Можно посмотреть? – просит он, а потом тянется ко мне и аккуратно закатывает рукав. От его прикосновения у меня кружится голова. Он молчаливо изучает слова, набитые на внутренней стороне моей руки у самого локтевого сгиба, и я чувствую себя обнаженной.

«Счастливая, благодарная, красиво одетая, храбрая, живая» – вот что там написано.

Я вижу, как Люк сглатывает ком в горле.

– Просто мне всегда нравилась эта фраза, с того самого вечера, когда она ее сказала, – торопливо объясняю я. – Не то чтобы я считаю, что имею право на ее слова или что-нибудь в этом духе. Они просто остались в моей памяти, и я постоянно думала…

– Красиво, – говорит Люк, убирая руку и запуская ложку в свой стаканчик с йогуртовым мороженым. – Ей бы понравилось.

Я не знаю, что сказать, поэтому молчу.

– А когда ты ее сделала? – спрашивает он.

– В октябре, – говорю я.

Он поднимает на меня взгляд, и наши глаза встречаются.

В октябре, который был для нас худшим месяцем, пока не случился август. Хотя, возможно, худшим все же остался октябрь.

– Мне очень нравится, – говорит он. – Только ты добавила лишнее слово.

Я удивлена, что он заметил. То есть, конечно, он тоже был в ресторане, когда Мэл говорила этот тост. Но я не думала, что эта фраза произвела на кого-то такое же глубокое впечатление, как на меня.

– Да, – подтверждаю я.

Когда эти слова наносили мне на руку, я много думала о Мэл, но и о себе тоже. Я думала о том, как ощущала себя в прошлом году, как барахталась в пустоте, считая, что никогда не смогу удержать рядом с собой тех, кого люблю.

После того разговора с родителями наши отношения постепенно начали налаживаться, но это не значит, что они всегда были идеальными. У нас бывают семейные советы, мы проводим время вместе, шутим и смеемся, но все же эта новая семья еще не успела окрепнуть.

Но когда тату-мастер начал набивать эти слова чернилами на моей коже, я кое-что для себя решила. Неважно, сможем ли мы наладить отношения в семье или нет. И неважно, была ли я официально частью семьи Коэн или нет – но не потому, что они перестали иметь для меня значение. Наоборот, теперь они значили для меня больше, чем когда-либо, потому что я знала наверняка: за все те годы мы действительно стали семьей, мы выбрали друг друга, и это было нечто невероятное и прекрасное.

Но мне хотелось, чтобы у меня осталось что-то, за что я могла бы держаться. Жизненный якорь, который никуда не исчезнет.

Когда-то я примерила слова Мэл на себя и с тех пор стремилась им соответствовать. Возможно, теперь они смогут стать тем пространством, которое я выточила для себя в этом мире. Местом, куда я смогу возвращаться снова и снова, потому что оно находится внутри меня.

Я решаю не высказывать эти мысли вслух, и мы с Люком едим мороженое в тишине, а потом возвращаемся к его машине. Он выглядит задумчивым, и когда мы садимся внутрь, он не заводит двигатель.

– У меня вряд ли получится, – наконец произносит он, проводя рукой по волосам. – Видеть тебя, а потом делать вид, что тебя здесь нет.

– Я буду держаться на расстоянии, – обещаю я, но он качает головой.

– Я не это имел в виду, – говорит он. – Точнее, я сам не знаю, что имел в виду, но я точно не хочу, чтобы мы с тобой вели себя так, как будто друг друга не знаем.

Я растерянно моргаю.

– Так давай не будем.

– Я не обещаю, что смогу быть тебе другом.

Он произносит эти слова, опустив взгляд, как будто совершает страшное признание.

Я пребываю в замешательстве. Он хочет, чтобы я перевелась в другой университет? Если да, то это бред. Я не за ним сюда приехала. Просто это лучший университет в нашем штате.

– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – говорю я.

– Тогда давай не будем ничего говорить, – предлагает он. – Не будем ничего друг другу обещать, но и врать тоже не будем.

Я хмурюсь.

– Я не понимаю…

– Я хочу общаться с тобой. Но не в качестве сына Мэл, или брата Ро, или бывшего парня, или коллеги с летней работы.

– По-моему, ты перечислил все свои звания.

Он криво усмехается.

– Так давай посмотрим, не осталось ли чего-нибудь еще, – говорит он.

Я собираюсь сказать «нет».

По причинам, которые уже стали привычными.

«Из наших отношений ничего не получается».

«Мы наделали ошибок».

«Я все разрушила».

«Я не заслуживаю того, чтобы быть счастливой».

Но я останавливаю себя и вспоминаю слова, которые решила набить на своей коже как раз ради таких моментов, как этот. Для важных моментов.

Слова Мэл, которые остались бы со мной навсегда, даже если бы я не сделала эту татуировку.

Счастливая, благодарная, красиво одетая, храбрая. Живая.

Каждое из этих слов – про меня, и я не знаю, найдется ли среди них место для Люка Коэна, но определенно хочу это проверить.

– Давай, – соглашаюсь я.

Он широко улыбается, заводит машину и оборачивается ко мне.

Прежде чем я успеваю что-то понять, его пальцы прикасаются к моей щеке, ласково заправляя за ухо выбившуюся прядь.

– Где твой дом, Джей-Джей?

– Я покажу.

Примечания

1

Игра, цель которой попасть мячиком для пинг-понга в стакан с пивом, стоящий на другом конце стола.

2

Ежегодный день осведомленности о ЛГБТ-сообществе.

Content

Сара Эверетт
Если бы всё было иначе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания