Сергей Джевага

Когда оживают Тени

Пролог

Северное пограничье Олдуотера

Наши дни

Боль накатывала густыми волнами и вместе с кровью стучалась в виски, обжигая и ослепляя. Мир плавал в багровой мгле, а в ушах стоял неразборчивый гул, шипение.

Бог мой… Я жив?

Беспомощная мысль словно оттянула невидимую пружину, в ответ незамедлительно ударил плотный ком вяжущей дурноты. Но когда волна прошла, восприятие слегка обострилось. Смутный шум разбился на отдельные тона: надсадный и прерывистый вой, жалобный стон металла, чьи-то голоса.

И только шипение осталось неизменным.

Он понял, что лежит в ледяной воде, на лоб капает, зубы ломит от холода, а веки щиплет. Через секунду ощутил соленую горечь во рту, невольно дернулся и застонал от болезненной вспышки, что резанула глаза.

Красноватый свет аварийного фонаря выхватил из мрака тесную каморку с низким металлическим потолком, растянутыми под ним жилами кабелей, труб и шлангов. У стены рядом с приоткрытым люком тускло поблескивали латунью и сталью вентили и кремальеры, бликовали стекла индикаторов, тревожно полыхали лампочки.

Промежуток темноты – и вновь вспышка. Блики на панелях, капли, ползущие вниз по лакированным стенкам. Из-под переплетений патрубков, из погнутых и распухших бронзовых рукавов били ручьи. Вода на полу смахивала на густую багрово-черную жижу. Танцевала, перекатывалась от переборки к переборке и гоняла размокшие карты, схемы, записные книжки, флягу.

– Мы умрем, Лоркан… мы умрем! Зря я тебя послушал. Сидел бы сейчас дома, считал барыши от перепроданного пойла.

Голос, визгливый и тонкий, с нотками паники раздался из проема люка, хотя мгновение назад казался далеким и незначительным.

– Заткнись, Томас! – Низкое гудение, почти рык, перекрыло захлебывающееся бормотание.

– Разве ты не понимаешь?! – будто не заметив угрожающего тона, продолжил причитать паникер. – Мы тонем! Тонем, Вестники тебя пожри! Зачем понадобилось воровать у Влада? Далось нам это древнее корыто! Надо было сразу сдаться. Проклятье!

Неизвестный громко всхлипнул, явно набирая воздуха для новой тирады. Но послышались возня, глухой удар и задушенное сипение.

– Напоминаю, никто тебя за ноги не тащил. Сам захотел долю.

– Я… я…

– Отказался б, нашли кого другого. И не наша вина, что охранникам захотелось сделать обход не по графику. Так сложилось. Но шансы есть. Нас потеряли, иначе б давно взяли на абордаж или добили.

– Вода…

– Течь небольшая. Но нужна помощь. Если не способен приносить пользу, ты – бесполезный кусок тухлятины. Перережу глотку и буду прав… Ну?!

– Я… я постараюсь.

– Хорошо. С Крогером что?

– Не знаю. Головой ударился, когда тряхнуло.

Секундное молчание прервал звук очередной оплеухи и яростный рык:

– Наверное?.. И ты не проверил пульс? Не убедился?

– Я испугался, хотел позвать тебя-а… у-у-у… ты мне нос сломал!

– Ублюдок! Тебе шею надо свернуть! Без штурмана мы точно подохнем. Кто курс проложит, а?

Аварийный фонарь загорелся ровно в тот момент, когда из люка, ведущего в хвост лодки, показался крупный мужчина в безрукавке из акульей кожи поверх толстой рубахи, в штанах из прорезиненной ткани. Кровавый свет озарил щекастое лицо с тяжелыми наплывами надбровий и узким ртом-щелью, массивные плечи и кулачища размером с голову ребенка.

– Крог? – Мужчина прищурился, но отыскал взглядом тело на палубе и, разбрызгивая воду, бросился вперед. Плюхнулся на колени, схватил потерявшего сознание напарника за горло, будто желая задушить, кончики больших пальцев нащупали бьющиеся жилки. – Очнись!

Здоровяк встряхнул штурмана, как куклу. Контуженый издал тихий стон, невнятно выругался.

– Жив, – выдохнул механик с явным облегчением.

– Угу, – кисло пробормотал Крогер, слабо пошевелился, отпихнул здоровяка и, привалившись к переборке, ощупал ссадину на затылке.

Мокрый с головы до ног, в отяжелевшем от влаги бушлате, с блуждающим взглядом и черными кругами под глазами, внешне он ничем не выделялся: среднего роста худощавый мужчина, давно перешагнувший черту, за которой взросление стало старением, с узким лицом, изрезанным шрамами и морщинами. И не скажешь, что когда-то являлся бравым офицером, гвардом Олдуотера.

В очередной раз хлюпнуло, вода на палубе колыхнулась. Кружка с жалобным звоном покатилась по столу и, подняв брызги, пошла ко дну.

Взгляды Лоркана и Крогера скрестились, в зрачках обоих сгустилось напряжение.

– Движемся, – кивнул штурман. – Вроде всплываем.

– Задело вскользь, – согласился здоровяк. – Побило, помяло, нырнули прилично. Я поздно сообразил сбросить балласт.

– Если не залатаем дыры, одинаково пойдем на дно.

– Угу.

– Рули заклинило?

– Да. Пытался выкрутить из кормового отсека, но без толку. Чтобы сказать точно, нужно починить гидравлику.

– Сможешь?

– Посмотрим. Но соваться наружу не хочется. Фоморы знают, на какой глубине сейчас. Ремонтный скаф тут один и довольно жиденький. Зато с воздухом пока проблем нет. Поднять давление, чтобы выжить на минусовом горизонте, не получится, но на нулевом точно не задохнемся.

– Моторы?

– Паршиво. Вал гребного винта погнут. Если запустить, быстро разобьет подшипники, редукторы. Но до ближайшего поселка дотянем.

– М-да, – выдавил Крогер.

Затея с самого начала смердела риском. Красть у Влада – равно что играть с заряженным револьвером. Глава теневой гильдии шахтерских поселений не стал бы главой, если б не являлся жестоким и мстительным ублюдком.

На что же надеялись? Для начала на то, что Владу будет не до того. Прибыла патрульная эскадра из Олдуотера, и часть дел пришлось свернуть, дабы не платить лишнюю мзду. Кроме того, наметилась война с другим криминальным кланом, молодой главарь коего жаждал откусить долю дел у старика. Перехватывал курьеров с наркотиками и редкостями, атаковал конвои и суда, перекупал судей и стражей, громил притоны и бордели. Иными словами, кровь лилась тихо, но щедро. Каждое утро в тоннелях шахтерских поселений Северного пограничья находили свежие трупы с перерезанными глотками, каждую ночь в тесных переходах случались перестрелки.

Шанс? Еще какой. И когда Крогер услышал о том, что в причальные доки Влада пригнали где-то захваченную субмарину сверхмалого класса и что бо́льшая часть охраны перебазировалась ближе к главному притону, бывший офицер поддался соблазну.

Давно грезил о лодке. Таскать контрабанду на себе по пассажирским кораблям опасно. Да и доход получался мизерный. Податься в пираты? Бывал и там, но после полугода, проведенных на разбойничьем корыте, ушел. Слишком много крови. К тому же зачастую приходилось месяцами жить в жестяной банке, наполненной смрадом человеческих тел, прежде чем гидроакустик докладывал о подходящей цели. Да и патрульные не дремали, нарваться на крейсер – вопрос времени.

Другое дело возить грузы на собственной субмарине. Когда ты опытный навигатор и прекрасно знаешь течения, пути в обход мест, где любят сновать гварды и корсары. И не только в округе, а по всему Олдуотеру и Ньювотеру, что является неоспоримым плюсом. Да и оставаться под носом у Влада сродни безумию.

Бывший штурман сговорился с Лорканом, человеком разнообразных умений и талантов. Вместе уболтали Тома Плавника, мелкого перекупщика. Последний не внушал доверия и типом являлся более чем скользким, трусливым. Но недостатки компенсировало одно неоспоримое достоинство: Томаса знали и без проблем пускали на склады и причальные отсеки многих банд.

В целом началось все неплохо, они зашли в причальный грот без особых проблем в пересменку, когда одни рабочие ушли, а вторая бригада плелась по дальним тоннелям. Плавник отвлек пару сонных охранников, а Лоркан и Крогер зашли из-за спины и перерезали олухам глотки. Быстро прочесали помещение и, убедившись, что вокруг безлюдно, принялись торопливо готовиться к отплытию. Проверили цистерны с кислородом и водородом, заряд батарей, кинулись открывать шлюзы. В этот момент в причальную камеру и ворвался уже смывшийся было Том с белым от испуга лицом. Оказалось, к причалам двигался довольно большой отряд Влада.

Думали недолго. Трусливого перекупщика пинками загнали в лодку, отшвартовались и ушли в наполненные водой причальные трубы, набрали скорость и постарались убраться как можно дальше от поселения. Но когда начали ликовать, гидрофоны уловили шумы винтов за кормой, лязг торпедных аппаратов. Лоркан выжал из моторов всю возможную мощность, а Крогер совершил аварийный поворот и погружение. А дальше… дальше мир заполонили боль и скрежет.

Стоит отдать должное вражескому канониру, настроил время срабатывания взрывателя, дифферент и угол поворота торпеды почти идеально. Беглецам помог лишь экстренный маневр. Взорвись снаряд чуть ближе, от лодки остались бы лишь воспоминания, разнесло б в клочья. А так изрядно помяло, но выжить выжили.

Впрочем, сейчас, выслушав рапорт механика, Крогер с отчаянием осознал, что субмарина потеряна. Даже если смогут подлатать и дойдут до ближайшего порта, кораблик придется затопить. Слишком обширны повреждения, а денег на восстановление нет. Продавать же нельзя, слухи о сделке непременно дойдут до Влада, и тот захочет отомстить. Что ж, к хрусту сминаемых надежд не привыкать. Повезет в другой раз, сейчас нужно выжить.

Раздалось хлюпанье, через проем люка робко заглянул Том – мелкий мужчина в потрепанном и засаленном от долгого ношения костюме-тройке из шерсти пещерных пауков, с вытянутым лицом, напоминающим крысиную мордочку. Третий и невольный член экипажа то и дело прикладывал к разбитому носу грязную тряпку, заметно дрожал.

– Живой, – констатировал Томас, суетливо сотворил знак солнца. – Слава богу, теперь можно выбираться. Где спаскапсула?

В ответ его наградили двумя мрачными взглядами. Совершенно очевидно, что, когда субмарину тряхнуло, мерзавец кинулся на поиски аварийного модуля, а не, как утверждал, за помощью.

– Том, – проворчал Лоркан.

– Что?

– В морду хочешь?

– Но я подумал… ну, целы, здоровы… теперь можно… – заикаясь, проговорил делец.

– На сверхмалых лодках нет капсулы, – тяжело обронил Крогер. С трудом поднялся, с помощью механика шатко пробрался мимо онемевшего перекупщика к столу. – Устраните течь.

– Сделаем, – деловито кивнул Лоркан. Оглянулся и махнул рукой: – Слышал? Работаем.

– Но я не умею.

– Будешь крутить вентили, на какие укажу. Не слишком сложная работа?

– Э-э-э… нет, – быстро сориентировался перекупщик, бросив один лишь взгляд на громадные кулаки механика. Отступил и попятился к люку.

– Да не туда, идиот, – презрительно процедил Лоркан. – В носовой отсек.

Маленький человечек съежился, юркнул в распахнутый люк. Механик щербато ухмыльнулся и прошествовал следом, пару минут утробно рыча и что-то разъясняя и втолковывая. Затем вернулся на корму и на какое-то время скрылся из виду.

Судя по сочным богохульствам и звону металла, занялся латанием пробоин. Вскоре к общему гаму прибавилось: ритмичный скрип, чавканье и бульканье помп, – вода на палубе стала медленно убывать.

«Хороший знак», – подумал Крогер и повернулся к посту рулевого. Мельком изучил индикаторы, попытался покрутить штурвалы.

Горизонтальные рули туго, но шевелились, вертикальные встали намертво. Часть приборов, включая глубиномер, накрылась. Аварийный передатчик вроде цел, но толку никакого. Запеленгуют. Будь он на месте капитана вражеского судна, то приказал бы включить тихий ход и прошелся около места предполагаемого крушения. Так, на всякий случай. Шумы в тонущей субмарине – явление нормальное, а вот радиосигнал – признак того, что добычу лишь ранили.

Дьявол! И как теперь понять, где болтаются? Лоркан прав, любой, кто сунется наружу, смертельно рискует.

Обругав себя за глупость, бывший гвард поискал взглядом перископ. Когда-то читал, что до Исхода прибор использовали для наблюдения за поверхностью. Но несколько столетий подряд применяли при швартовке и движении в плотных группах, для ориентации по эльм-огням, или, как их порой пафосно называют в книгах, – огням святого Эльма. В древние времена такие вроде бы возникали на острых концах мачт парусников, представляли собой коронные электрические разряды. Когда же человечество ушло под воду, теурги, основываясь на том же принципе, изобрели управляемые навигационные огни и, не мудрствуя, оставили название…

Что ж, сейчас не до навигации, но перископ поможет определить цвет воды, а тот в свою очередь подскажет глубину.

Но не успел Крогер дотянуться до нужной кнопки, как раздался душераздирающий скрежет. Палуба под ногами покачнулась, зазвенело разбитое стекло. Штурман охнул, попытался отпихнуть налетевшую со всего маха стену и тут же отскочил, больно треснулся затылком. После чего с каким-то равнодушным интересом посмотрел, как дрогнули переборки, как одна за другой лопаются трубы и шланги под потолком, проседают крепчайшие шпангоуты.

Крогер знал, что рано или поздно умрет. Слишком часто видел, как гибнут соратники, враги, родные. И не питал иллюзий, не старался забыть. Но, к собственному стыду, сейчас не испытывал спокойствия. Только страх.

Из носового отсека прилетел отчаянный вопль, а из кормового – забористая ругань. Субмарина дала крен в одну сторону, потом в другую и замерла. От прошедшего через весь корпус звука, так смахивающего на скрип гигантских когтей, раздирающих сталь, волосы на затылке Крогера зашевелились.

– Что это? – раздался голос Лоркана. Аварийный фонарь разбился, и лишь тусклые отблески лампочек на приборной панели озарили лицо механика, на четвереньках выползшего из кормового люка.

В ответ послышался протяжный вопль, шаги, шум падения, снова вой. Из другого люка выкатился Том, начал суматошно закрывать тяжелую створку. Но маховик кремальеры, то есть запорного механизма, не поддался, и делец плюнул, бросился прочь. Поскользнулся, шлепнулся в воду, бестолково забарахтался.

– Пробоина? – прохрипел здоровяк, как-то разом съежившись, уменьшившись в размерах.

– Нет, – ответил Крогер, – истерика у него.

– Тьфу! – сплюнул механик. – Визжит хуже болга, коего обыграли в карты. Сердце от одних воплей разорвется. Что стряслось-то?

– Тсс, – отстраненно произнес штурман. – Слышишь?

На минуту в отсеке установилась почти мертвенная тишина. Шум прибывающей воды как-то поблек, умолкли механизмы, заткнулся и перестал возиться Плавник. Минута – и откуда-то снаружи прилетел скрип, переборки передали вибрацию. Легкий удар, и снова скрип.

– Да, – подтвердил Лоркан, – но я не…

– Лед, – как можно спокойнее произнес Крогер. – Мы уперлись в лед.

До механика сказанное доходило целое мгновение. Но когда наконец дошло, он с чувством сказал:

– Слава богу!

– Рано радуешься.

На лице здоровяка отразилось недоумение и переросло в понимание и страх. Корабль вел себя неправильно. Почему-то мерно раскачивался. К тому же если раньше с потолка хлестали тугие струи, то сейчас течь ослабла.

Глаза Лоркана стали как блюдца, а краска сошла с лица. Он окоченел от дикой догадки, что мгновением раньше поразила бывшего гварда.

Разбив онемение в конечностях, Крогер молча встал, протиснулся в носовой отсек через узкий проем, прошел мимо камбуза и забрел в кубрик. Посмотрел вверх, на люк, ведущий в аварийный шлюз, и закисший маховик кремальеры. Несколько чудом уцелевших ламп едва тлели вдалеке. Но и такого света хватило, чтобы увидеть пятна ржавчины, темную, изъеденную временем поверхность. Люком не пользовались, пожалуй, с самой постройки субмарины. А с учетом того, что кораблик примерно девятого поколения, то многие десятилетия.

Несмазанный вал скрипнул, но с трудом поддался. Колесо тяжело провернулось на четверть круга, потом еще наполовину. Обессиленный и задыхающийся Крогер едва не упал. В последний момент повис, как на перекладине, уперся пятками в пол и толкнул.

Маховик пошел легче, сыпанул ржавой пылью и провернулся. Тяжелая стальная плита с грохотом провалилась вниз, петли оглушительно лязгнули.

Бывший гвард не удержался и рухнул на колени, зажмурился и втянул голову в плечи. Одна часть него боялась, а другая страстно хотела, чтобы сверху полилась вода, – вода не могла не просочиться из пространства между тонким и прочным корпусом после стольких сотрясений, – и чтобы поток из шлюзовой трубы сбил его на пол, прокатил по палубе. Боль – не такая уж великая цена за слабую надежду. За то, чтоб убедиться в ошибочности предчувствий.

Но вместо тяжелого дробящего потока потекли жиденькие ручейки. Потекли и иссякли. Сердце оборвалось в груди, дыхание перехватило.

– Господи, сохрани наши души! – Голос прозвучал за спиной, настолько хриплый и лишенный интонаций, что казалось, принадлежал мертвецу.

В проходе замер Лоркан. Лоб блестел от пота, а у глаза часто дергалась жилка, напарник часто творил знамения солнца. Забавно, излишней набожности он никогда не проявлял. Отпетый негодяй, богохульник, циничный мерзавец, верующий в деньги, как в райскую благодать. Но бывают моменты, когда прошибает и таких. И есть вещи похуже, чем немедленная смерть.

Например, не-жизнь. Ведь если ад и существовал, то невольно оказались у самого порога.

– И что теперь? – спросил в пустоту механик.

– Молиться, – пожал плечами Крогер. Но заметил, как опускаются руки у здоровяка, и добавил: – Или попытаться сплясать перед носом у чертей. Что мы теряем? Промедлим, и субмарина уйдет на дно. Конечно, далеко не самая старая посудина, но на минусовом горизонте нас одинаково расплющит, какой-нибудь болг-мусорщик разживется металлоломом. А так будем работать быстро.

– Но если откроем люк и тотчас сгинем? Или задохнемся?

– Я не знаю о том, что сейчас за бортом. И вряд ли кто-то вообще знает. Но так и так попадем в ад. Или ты надеялся замолить грехи?

Здоровяк долго молчал, глядя в пустоту. Потом в зрачках появились злые искры.

– Ты прав.

– Рад, что ты со мной. Тогда сначала запираем течи. Потом наденешь скаф. Я пойду за тобой в кислородной маске. Рихтуем рули глубины, латаем корпус насколько возможно. И тотчас ныряем.

Замедленно кивнув, механик развернулся и опять ушел на корму, а Крогер поискал взглядом хоть какую-то сухую одежду. Таковая нашлась в сундуке под койками. Брюки, толстый свитер из шерсти пещерных пауков, резиновый плащ. И хотя ноги продолжали мерзнуть, а голова гудеть, но штурман почувствовал себя лучше.

Последующий час заняли суматошные ремонтные работы внутри субмарины. И они добились того, что вода стала понемногу убывать. Затем Лоркан облачился в толстый комбинезон из нескольких слоев металла, резины и ткани, а Крогер помог ему надеть тяжелый бронзовый шлем и туго затянул болты на шейном креплении. Механик хмуро кивнул сквозь окошко лобового иллюминатора и направился к главному шлюзу, молча поднялся по лестнице с молотком в руке.

Некоторое время бывший офицер стоял, напряженно прислушиваясь и стараясь игнорировать настойчивые расспросы перекупщика. А Лоркан поначалу притих, потом послышалось звяканье металла – стукался шлемом о стенки узкой шахты. И наконец лязгнуло, скрипнуло, через томительную минуту сталь передала три тяжелых удара.

Можно выходить.

От данной мысли штурман оцепенел. Но быстро встряхнулся и подал Плавнику противогаз с маленьким кислородным баллоном.

– Зачем? – удивился делец.

Пришлось придумать историю про воздушный карман в леднике. Немного успокоенный, Том почти без сопротивления вскарабкался по лестнице, открыл люк и юркнул в шлюз. Однако там замер, беспокойно завозился и попытался прыгнуть обратно, наступив ботинком на лицо бывшего гварда.

Разозленный Крогер достал нож и ударил перекупщика в пятку. Взвизгнув, Плавник пробкой вылетел наверх, оттуда послышался стон, удар. Штурман чуть помедлил, двинулся следом. У последней перекладины замер, медленно приподнял голову и пораженно огляделся.

Мир тонул в грязно-белом мареве. В дыму – так померещилось в первую секунду. Но когда по маске поскреблись острые льдинки, штурман осознал, что ошибся. И задохнулся, хоть готовился к чему-то подобному. С немым изумлением посмотрел в клубящуюся и танцующую пустоту. Вздрогнул от удара холодного воздуха, от понимания того, что стен здесь нет… нет… нет!..

Ветер – вплыло полузабытое слово в мозгу. Забытое не одним человеком, но целыми поколениями. И словно проломив незримую преграду, в сознание начали врываться другие слова, знакомые по книгам, но давно утратившие истинное значение: снег, метель, небо.

Да, здесь имелось небо. Изредка во мгле появлялись разрывы, и тогда где-то вверху мелькал желтоватый круг, обрывки чего-то бледно-голубого, смахивающего на дорогое стекло. Мир сочился светом. Без ламп, без прожекторов.

– Крог!..

До штурмана дошло, что Лоркан зовет далеко не в первый раз. Он опустил взгляд и увидел напарника, машущего рукой с носа лодки. Оторопело уставился на куски льда, плавающие в черной воде за бортом, затем снова на механика, выглядящего скорее размытым пятном, тенью, а не человеком.

На секунду сердце обуял ужас, от осознания того, что здоровяка нет, что его поглотили. Но штурман сумел преодолеть приступ паники и, стиснув зубы, выбрался на палубу надстройки. Услышал скулеж и нашел взглядом Томаса.

Перекупщик сидел у основания перископа, съежившись, вздрагивая и глядя вдаль. Без противогаза, с перемазанным кровью и машинным маслом лицом, совершенно безумными глазами.

– Что вы наделали? – тихо выл делец. – Наши тела похитят, наши души пожрет тьма, вечно будем мерзнуть в аду.

Он бормотал что-то, и порой в этом бессвязном шепоте проскальзывали слова молитв. По щекам текли слезы, рот горестно кривился.

Кажется, Плавник окончательно потерял самообладание. А может, и свихнулся.

– Соберись, – приказал Крогер, пнув торгаша в бок.

Без толку. Не заметил удара, лишь съежился сильнее и закрыл лицо ладонями. И наплевать, в таком состоянии он не способен навредить. Но и поможет вряд ли.

Поразмыслив, штурман снял маску, осторожно вдохнул. Воняло мерзко. Серой, аммиаком, чем-то кислым. Головная боль моментально усилилась, а в глотке запершило. Но дышать можно, хоть и с трудом.

Интересно другое. Он читал, что вышедшие на поверхность погибают тотчас, что жить здесь после разразившегося апокалипсиса невозможно. Ложь? Или незнание? Или нежелание знать?.. Страх держит на глубине. Страх заставляет верить церковникам, и те охотно поддерживают его.

Как бы то ни было, но дышать тут точно можно. А значит, и остальное, вполне вероятно, небылицы. Крогер умел мыслить трезво, ограничивать круг задач.

Взглянув на Тома и убедившись, что тумаки не помогут, бывший офицер спустился с надстройки на внешнюю палубу. Чуть не поскользнулся на обледеневшем металле, выругался и, нелепо семеня, побежал к механику.

– Копаешься, – прогудел с недовольством Лоркан. Указал вниз и буркнул: – Подсоби.

Оказалось, здоровяк успел привязать трос к металлической скобе на носу, второй конец посредством карабина закрепил на поясе. И когда штурман перехватил веревку, аккуратно шагнул в сторону, медленно спустился прямиком в густую как желе воду. Встал на твердое, подхватил кувалду и, погрузившись почти по плечи, начал стучать – выпрямлял погнутые тяги рулей глубины.

Минуты казались долгими и томительными. Наполненными страхом неизвестности, ритмичным звоном, плеском воды. Механик правил железки, а штурман страховал, стоя на палубе и содрогаясь под колючими пощечинами ветра. Старался не выпускать из онемевших пальцев трос и лишь изредка оглядывался. На льды, на снег, на мятый металл под ногами, изъеденный морской водой, покрытый водорослями, ракушками и твердой, почти стеклянной коркой.

Во мглу старался не глядеть. Одна мысль о том, что за ней скрывается бесконечность, внушала тревогу. Но еще хуже – фантазии и кошмары, рожденные из легенд и исторических хроник, ожили сейчас и терзали, били. Воображение само собой рисовало темных тварей, и бывший гвард нет-нет, а замирал, тревожно прислушивался.

Неужели в аду пусто?..

Закончив возиться с одним из рулей, Лоркан с трудом поднялся наверх. И не откладывая в долгий ящик, переполз к другому. Поскользнулся от усталости, ушел в воду с головой, и лишь посредством неимоверных усилий Крогеру удалось удержать напарника, подтащить к рулю. Тот сначала встал на четвереньки, потом на колени и медленно поднял голову. В маленьком фронтальном иллюминаторе показалось тусклое потертое лицо, покрытое крупными каплями пота, совершенно измученное.

Но стоит отдать должное – молоток механик не утопил. И чуть отдышавшись, поправил шланг воздуховода, вновь взялся за работу. Здесь возился меньше, ибо основной удар от взрыва торпеды пришелся на правый борт, там и деформировало больше. Минут через десять закончил, махнул рукой – поднимай.

А потом они стояли и дышали, глядя себе под ноги. Без слов, без мыслей. Замерзшие и вымотанные, словно часы напролет оборонялись от нашествия фоморов.

Первым осмелился нарушить тишину Лоркан:

– Нам повезло. Корпус поврежден не так сильно. Я заметил пару мест, где следует наложить заплаты, а с мелочью справятся насосы. Крепкий кораблик, бывший хозяин явно не пожадничал, заплатил гностикам.

– Да, – скупо ответил штурман. – Я принесу сварочную горелку и заготовки.

Ему хотелось оказаться в субмарине, под защитой надежных стальных стен. И лучше, чтобы от поверхности отделяли десятки ярдов воды. Соленой, горькой от йода воды, которую по поверью не переносят обитающие здесь твари. Страх… страх глубинный и дикий, взращенный с детства историями о гибели мира, о пришествии Люцифера, раздутый священниками и байками соратников, редкими книгами шевельнулся в груди. Но он сумел преодолеть приступ мистического ужаса. Захватил в рубке лодки тяжелый баллон и пару стальных заготовок, в несколько рывков выбрался на внешнюю палубу, вернулся к Лоркану.

К счастью механик оказался прав, над лодкой поработали гностики. И не какие-то сопливые подмастерья, а кто-то уровня старшего мастера. И взрыв выдержала, и сквозь льды пробилась. Тонкий корпус деформировало, изжевало, но лишь в двух местах пробоины достаточно велики, чтобы угрожать плавучести. Одну напарники заштопали без особых усилий, а вот с другой пришлось повозиться.

– Готово, – наконец прогудел механик и потушил горелку.

Напрягая онемевшие мускулы, штурман потянул за канат и с трудом выдернул здоровяка на палубу. Стер испарину со лба, мельком огляделся и вдруг замер.

– Ты видел?

– Что? – забеспокоился Лоркан и повертелся на месте, так как шлем старой конструкции ограничивал обзор.

Тень. Зыбкое пятно в грязно-белой пелене проскользнуло где-то слева по борту. Но едва штурман напряг глаза, нечто исчезло, испарилось как фантом.

– Не знаю, – пробормотал бывший офицер. Мотнул головой и поморгал. – Почудилось, наверное.

– Томас! – воскликнул механик.

Резко развернувшись, навигатор от души чертыхнулся. Делец все время сидел у стрелы перископа, молился, отмахивался от кошмаров наяву и скулил. Но сейчас словно сквозь железо просочился.

Спустился в лодку – решил Крогер. И хотел махнуть рукой, когда заметил движение в снежной буре, размытую человеческую фигуру. На льдине рядом с кораблем виднелись следы, вереница отпечатков убегала во мглу.

– Вот ублюдок! – рыкнул механик. И недолго думая отсоединил шланг воздуховода, подбежал к месту, где твердь терлась о бок корабля. Примерился и скатился вниз, упал на колени. Вскочил и явно вознамерился кинуться вдогонку, когда со спины нагнал окрик штурмана:

– Какого демона? Мозги отморозил? Оставь. Нужно погружаться.

В ответ здоровяк выдал злобную многоярусную тираду. Но сообразив, что больше половины слов не достигло ушей адресата, раздраженно распахнул лицевой иллюминатор шлема, выпалил:

– Грести как? Ладонями? Этот упырь утащил ключ!

– Дьявол! – выдохнул Крогер, сразу приняв утверждение на веру. У самого зрение так себе – возраст. А вот Лоркан без труда вдевал нить в игольное ушко. И уж точно разглядел стальной прут в кулаке торгаша.

Без ключа моторы субмарины – лишь груда бесполезного металла. Без ключа они обречены на медленную смерть: от мороза ли, от голода или недостатка кислорода – не важно. Короткий кусок металла, обработанный гностиками, активировал и энергетическую установку, и прочие системы.

Но зачем? Что нашло на Томаса? Крутануть вентиль с испугу, чтобы уйти подальше от поверхности, – одно. Но другое дело специально убить их. Проклятый психопат! И сам тоже хорош: предполагал же, чувствовал, что за перекупщиком необходимо присмотреть, но слишком увлекся. И не заметил, как страх уничтожил рассудок дельца.

Им слишком долго внушали, что на поверхности ад, что здесь любой смертный потеряет душу. Вернувшиеся перестают быть людьми. А такие существа – угроза всему. Кораблям. Городам. Миру.

Том решил пожертвовать ими, дабы спасти душу. Или, может, мнил себя спасителем человечества. Да не важно! Другое дело, что проклятый идиот не догадался утопить ключ, зачем-то потащил куда-то в метель. И вот тут непонятно: горевать или радоваться подобной выходке.

Пока бывший офицер осмысливал происшедшее, механик развернулся и бросился в погоню.

– Стой! – крикнул штурман. Но вопль опоздал, завяз в плотной пелене снегопада. Еще слышался тяжелый топот, но вскоре затих. – Лоркан!

Никакого ответа. Метель поглотила и дельца, и здоровяка. Пожрала, растворила. А на Крогера с удвоенной силой обрушилось одиночество, скребущийся где-то на грани сознания страх пробился наверх и ласково укусил за загривок.

Отовсюду смотрела пустота. Давила на плечи, обнимала, ее шепот слышался в шуршании снежной пыли, в посвисте ветра, в плеске волн. Невыносимое ощущение. Он понял, что еще немного – и сам сойдет с ума. Скрипнул зубами и кинулся к правому борту, неловко упал на бок, скатился на льдину. Застонал от боли в ушибленном плече, но кое-как поднялся и шатко побежал вдоль извилистой дорожки следов.

– Лоркан!

Глотку обожгло морозом, мерзкой аммиачной вонью. Он поперхнулся криком, закашлялся. Но едва сумел пробиться через удушье и слезы, поймал взглядом темное пятно. Размытое, бесформенное. Сквозь грохотание крови в ушах прорвались иные звуки: какая-то возня, скрип снежного наста, хныканье.

А в паре шагов валялся ключ, припорошенный белой крупой. Крогер наклонился и подобрал величайшую ценность, бережно стряхнул снег с металлического стержня, ощупал.

«Слава Господу! – мелькнула почти ликующая мысль. – Лорк таки догнал дурака. И хорошо, что быстро. Нужно возвращаться».

Радость разлетелась на куски, а в голове пусто зазвенело, когда размытая тень в белом мареве обрела очертания. Очертания Лоркана и Томаса. Но против ожиданий не механик поймал дельца… наоборот.

В первую секунду штурман элементарно не сообразил, что видит. Перекупщик – мелкий худой проныра и вообще дохляк – держал здоровяка за горло. Держал на вытянутой руке, без особых усилий. А Лоркан хрипел и дергался, сучил ногами, пытаясь найти опору.

Но хуже и ужасней то, что изо рта и ноздрей Тома тянулись длинные черные нити, смахивающие на щупальца. Извивались, пытались протиснуться под комбинезон механика, рвали и ткань и сталь. Эти же жгуты как скользкие черви двигались под кожей Плавника и толстым пучком проникали через лицевой иллюминатор под шлем здоровяка, жадно шарили, пульсировали, будто пили.

Раздалось особенно громкое хлюпанье, и костюм механика окрасился кровью. Та же кровь пополам с черной жижей заляпала боковые иллюминаторы шлема. Лоркан рухнул грудой тряпья, а Том повернулся к штурману и вперил в того взгляд. Стеклянный взгляд, мертвый. Щупальца втянулись в рот и остались шевелиться между зубов, губы скривились в болезненной ухмылке.

Еще никогда в жизни Крогер так не бегал. И так не кричал.

Выл и не мог прекратить выть, а снег и ветер забивали глотку. Мчался, не разбирая дороги, спотыкался и падал, полз, вскакивал и бежал к кораблю. Бежал, чувствуя в ладони стылую тяжесть ключа. А ужас, настоящий и незамутненный, бил по спине и ногам, сжимал сердце когтистой лапой, перед глазами стояло лицо перекупщика, лицо одержимого тьмой человека.

Священники не лгали.

Но понимание осталось где-то вовне. Где-то вместе с той частью сознания, что пока могла мыслить трезво и логически. И именно эта кроха рассудка привычно считала шаги, шансы, варианты действий, оставшиеся секунды и силы.

«Успеваешь, – ободряюще прошелестело в ушах. – Просто дойди до воды».

Но как часто случается, рок вступил в права ровно в тот миг, когда привиделось: вот-вот, и получится. Метель чуть ослабла, из мглы проступил силуэт субмарины. Бывший офицер замедлил бег, дабы найти участок берега, подступающего вплотную к борту, и не заметил колдобины, предательски попавшей под сапог, ударился и растянулся на льду, как морская звезда. С каким-то отупением проследил за улетевшим поодаль ключом, оттолкнулся от льдины… и увидел Томаса.

Как делец оказался впереди? Как обошел, да столь тихо?

Волосы встали дыбом, а дыхание перехватило. Штурман опять позорно завыл, попытался отползти прочь. И застыл, ибо прямиком из сугробов начали вырастать дымные ручейки. Тьма неопрятными кляксами запятнала завесу метели, плотные клубки закружились в воздухе, постепенно сужая кольцо. Дымился и перекупщик. В красных от полопавшихся капилляров глазах неторопливо сгущался алчный мрак.

Крогер нащупал рукоять ножа на поясе. Но с оторопью осознал, что самоубийство не поможет. Грешники в аду не умирают, лишь страдают. Вечно.

Но все равно ударил себя клинком в горло. Захлебнулся кровью, упал в быстро стынущую красную лужу. Последнее, что увидел, – изображение зверя на носу корабля. Домашнее животное, любимое аристократами Олдуотера. Кошка… бегущая кошка. Символ ангела смерти в каких-то древних верованиях.

Глава 1

– Ормонд Лир Мак-Моран.

Нотариус не спрашивал и не утверждал. Скорее проговаривал вслух, пытаясь осознать факт свершившегося. Изучил мой паспорт под светом настольной лампы, уделив пристальное внимание фотокарточке и печатям, бросил быстрый взгляд исподлобья и сразу уткнулся в записи.

Я не подгонял. Присел на стул и сделал вид, что не замечаю шепотков, ползающих по затылку колючих взглядов. Более того, вежливо улыбался в пустоту, нарочито рассеянно осматривал убранство большого кабинета и водил пальцем по столешнице. Стол великолепен. Тяжелый и громоздкий, внушающий уважение. Эдакая опора закона. И самое главное – из настоящего дерева, что априори делало предмет мебели дороже массивного золотого солнца на тощей шее тетушки Орнии и рубиновых запонок дядюшки Нолана разом взятых.

Дерево мне нравилось. Не потому что редкость. Просто теплый, удивительно живой материал. Его мягкая сила отгоняла холод каменных стен, успокаивала после пути по шумным городским тоннелям и залам, грязным лестницам, подъемникам Тары.

И тем поразительнее мысль о том, что когда-то в мире произрастали леса с тысячами, сотнями тысяч разнообразных деревьев. Теперь же лишь туату из дома Лета способны выращивать растения в оранжереях, их поставляют людям за баснословные деньги. И никто не в курсе, что существовало множество пород: дуб, сосна, ясень, орешник и прочие. Никто, кроме редких умников вроде меня, специально копающихся в старых записях. Хотя и мы признаем: слова пусты, как мертвые ракушки, и какой в них заложен смысл, одному Люциферу известно.

Сообразив, что пауза неприлично затянулась, нотариус резко откинулся в кресле. Откашлялся, достал из кармана платок и тщательно смахнул пот с обвисших щек, побагровевшей лысины в обрамлении седых клочьев того, что когда-то представляло собой роскошную шевелюру. В блеклых рыбьих глазах плескалась смесь недоумения и растерянности. И я сознавал отчего – много лет от прямого наследника ни весточки, а тут явился и ног не замочил.

Но больше законника сбивал с толку мой вид, ведь на аристократа я смахивал слабо. Он видел перед собой стройного мужчину средних лет с внимательным взглядом бледно-карих до желтизны глаз и резкими чертами лица. Щеки покрыты трехдневной щетиной, светлые волосы засаленными вихрами торчат как колючки, а куртка в подозрительных пятнах и порвана в паре мест, на поясе кортик в простых ножнах.

Авантюрист-бродяга, наемник или моряк, а не потенциальный лорд. Особенно на фоне других присутствующих: мужчин с холеными лицами, одетых в лучшие костюмы, женщин в дорогих платьях. И пахло от меня иначе – едким потом, машинным маслом, металлом и морской солью. А вокруг прочих витали ароматы изысканных духов.

Впрочем, неизвестно, как бы выглядели эти люди, если б им пришлось проделать такой же путь.

– Я правильно понимаю? Желаете заявить о своих правах? – осторожно спросил нотариус. Взгляд скользнул на дядю, но с усилием вернулся обратно.

– Вы удивительно проницательны, – добавив в голос немного иронии, ответил я.

Очевидно, законник успел заверить дядюшку, что грот перейдет в его владение без особых проволочек. И явно был должен Нолану. Деньги? Услугу?..

Не важно. Сейчас никакие уловки не помогут, свидетелей слишком много. И далеко не все куплены Ноланом. А еще у выхода вдалеке от света ламп безмолвным силуэтом торчал монах с худым аскетичным лицом. Ряса серая, невзрачная, на груди потемневший от времени железный круг в виде солнца, из рукавов свисают цепи, на коих болтаются отливки в виде аптечных весов. Служитель принадлежал к ордену Правосудия Господнего, а адепты такового считались неподкупными. Обязательно присутствовали на важных процессах, безмолвно наблюдали и не вмешивались. Но если некий юрист откровенно попирал законы божьи и человечьи, того вскоре ждала неприятная встреча с церковными дознавателями. В лучшем случае.

Нотариус опять прошелся взглядом по бумагам, разложенным на столешнице. Задумался, потом чуть расслабился.

Нашел зацепку?.. Что ж, таковая имелась. Но я знал о ней, ведь давным-давно изучил нюансы дела, подготовился. Точнее, надеялся, что подготовился.

– Замечательно, – пробормотал законник. Облизнул губы и добавил громче: – Тогда повторюсь: сегодня, двадцать седьмого числа второго месяца осени Лир Берак лорд Мак-Моран, пропавший без вести пятнадцать лет назад, по законам Олдуотера, окончательно и бесповоротно признан скончавшимся. Мы собрались здесь, дабы определить, кому суждено стать главой дома, а также владельцем родового имения и прочего.

– А завещание зачитывать будут? – нетерпеливо перебил какой-то мужчина из задних рядов.

Наверняка кто-то из дальних родственников. Пришел, надеясь урвать кроху от общего пирога. Среди знати Тары имелся обычай отписывать таким хоть по паре эаров, чтоб помолились потом в ближайшем храме. Глядишь, грешок-другой и отвалится по дороге в чистилище.

– Кгхм… к сожалению, лорд не успел составить таковое, – развел руками нотариус.

Неизвестный что-то разочарованно протянул и, судя по грохоту и скрежету металла отодвигаемого стула, шагам и шелесту одежды, встал и направился к выходу. Разом удалились еще некоторые. И снова поползли шепотки, смешки, ворчание. Но громче прочего прозвучало шипение тетушки:

– Кровососы! Мало нам проблем? По какому-то нелепому обычаю ждали годы. А тут и безродный бродяга решил поживиться. Любой проходимец может подделать документы и заявить право.

– Мама! Орм не виноват.

– Не называй так какого-то мошенника, Рэйчил!

– Но я узнала…

– Молодая леди! Закрой свой рот! Или я…

– Призываю к порядку! – поморщился юрист. – Прошу, держите себя в руках. Мы заинтересованы, чтобы дело решилось быстро и законно.

– Простите, – проскрипел дядя. – Моя супруга и младшая дочь слишком эмоциональны.

– Продолжим, – вновь сбиваясь на сухой канцелярский тон, сказал юрист. Скосил глаза и добавил: – Триса О’Даффи, есть запись, что вы повторно вышли замуж. Тем самым утратили право на титул, право распоряжаться имуществом дома. Сознаете ли это, леди?

– Да. Ноша не по мне. И на богатства не претендую.

Голос матери, по-прежнему молодой и мягкий, на секунду вывел из равновесия, а в груди болезненно дрогнуло. Виду я не подал, продолжая сидеть в непринужденной позе.

Не думал, что осмелится прийти. Но явилась, хотя находиться в одной комнате с родственниками сгинувшего мужа было мучительно. Теперь никто не стеснялся, каждый, или почти каждый, считал долгом как-нибудь унизить, задеть побольнее.

Дочь мелкого торговца не признавали ровней. Когда отец находился рядом, злые языки распускались крайне редко. После исчезновения лорда ситуация ухудшилась, но власть матери над родовыми деньгами заставляла многих вести себя осмотрительно.

Вот только не выдержала напряжения, страха наделать ошибок, вечных интриг, потерь. Сначала мать уступила мнению окружающих и отправила меня, шестнадцатилетнего мальчишку, в морскую академию – осваивать стратегию и тактику сражений, флотоводческую науку, правила хороших манер и искусство стихосложения. Затем отдала регентство двоюродному брату мужа Нолану, любезно предложившему помощь. И спустя несколько лет вновь полюбила, подала прошение на заочный развод, снова вышла замуж.

Нет, решение далось ей нелегко. Долго и искренне скорбела, оплакивая потерю. Горевала, когда стало ясно, что сын тоже куда-то запропастился. Но время мало-помалу зализало раны, и в какой-то момент в жизни Трисы появился Дакейн – немолодой, талантливый и в чем-то одержимый ученый. Именно одержимость и привлекла мать. Ведь отец отличался такой же увлекающейся натурой. А она слишком привыкла к роли той, кто поддерживает, вдохновляет.

Триса не могла знать, что меня направили не в академию, а совсем в другое учебное заведение. Как и о том, почему я покинул школу и не мог вернуться, скитался по Западному и Южному пограничью, скрывая настоящее имя. Не ведала, дышу ли, бьется ли мое сердце.

Терять кого-либо и жить дальше – вот что по-настоящему смело. Ощущая боль и пустоту каждый день, жить наперекор и вопреки. А не как те сопливые трагические герои, чуть что режущие вены, трусливо бегущие от страданий.

Когда живешь, случается, что пустота незаметно наполняется чем-то новым. Именно так и произошло с матерью.

Я знал, через что прошла, что пережила, чувствовала. Глаз и ушей в Таре хватало, сам изредка анонимно навещал столицу, наблюдал украдкой. А теперь, говоря откровенно, испытывал жгучий стыд за то, что нарушил ее покой: написал и попросил прийти, заставил терпеть презрительные взгляды, обсуждения, унижения. Дал ей осознать, насколько ошибалась, считая меня мертвым. Ведь сейчас ее терзали и иные сомнения. А вдруг и бывший супруг жив?..

Подло. Мерзко. Но пришлось открыться. Документы, что помог восстановить Фергюс, хороши. Но лучше, когда есть люди, способные тебя узнать и подтвердить личность.

Мысли и воспоминания почти на минуту заглушили голоса, и я очнулся лишь в тот момент, когда законник опять обратился к дяде:

– Нолан Мак-Моран, как брат усопшего вы ближе прочих в очереди на титул и грот. Но появление вашего племянника меняет дело. У сына лорда прав больше.

– Документы подделаны! – снова вклинилась тетушка. – Ормонда не видели в Таре много лет, и я не знаю, кто этот… этот…

– Леди, – поднял руки в знак примирения юрист, – прошу прощения, но удостоверение подлинно. Я распознал бы обман.

– Возмутительно! – повысила голос Орния. – Мы заслужили. Мы многие годы поддерживали дом. А теперь неизвестный молодчик пришел и сказал, что отберет наше дело и нашу честь, имя?..

– Законы Олдуотера на сей счет строги, – поджал губы нотариус. – Титул и имущество переходят от отца к сыну. А также обязанности, клятвы верности, долги. Конечно, есть нюансы в отношении жен и братьев, но потомки стоят на первом месте. Если желаете, подайте апелляцию. Но я бы на вашем месте не спешил. Есть прецеденты, когда наследники отказывались от титула лорда по тем или иным причинам.

– Да о чем вы говорите? – фыркнула тетя. – Никто в своем уме не станет…

– Орния! – перебил поток излияний жены дядя.

– Что?

– Уймись.

Нечто в голосе Нолана заставило тетушку прикусить язык. Какая-то интонация, намек.

– Ормонд? – вновь повернулся ко мне законник.

– Да.

– Спрашиваю для протокола. Вы заявляете права на титул лорда дома Мак-Моран?

Момент истины, как бы банально и пафосно ни звучало.

Наивный простак заговорил бы о родовой чести, долге, традиции. Циник ляпнул о богатстве и власти. Но ошиблись бы оба, потому что меня не волновало ни то, ни другое. Плевать я хотел на титул, красивые обращения, балы, интриги и вечную грызню за влияние. Тем более век прогрессивный, вытирать ноги о простолюдинов не так модно, как пару столетий назад. Деньги? Хм, не бедствую. Сумел найти дело по душе, имею неплохой доход. На старость точно хватит. Если доживу. Власть?.. Власть неволит, заковывает в цепи так же верно, как и тех, над кем властвуешь. А я привык к свободе. Вошел во вкус. Нравится странствовать, жить то тут, то там, легко перебираться с места на место. Тогда родовая честь, долг, традиции?.. Нет. Пустой звук. Слишком долго я прожил вдали от подобного, никто не успел вбить в голову высокие идеалы.

Сейчас бы встать да уйти, послать в пекло дядю, титул, ту судьбу, которую избегал многие годы. Но едва подумал, как накатила волна удушающей боли. На миг почудилось, что глаза выгорели изнутри, к горлу подкатила тошнота. Тихие шепотки в сознании обрели плотность, а тени кабинета ожили, зашевелились.

Одна выползла из-под тяжелой портьеры и настороженно остановилась, будто принюхиваясь. Вторая мягко скользнула из угла на высокий сводчатый потолок, зацепилась за медный крюк у стены и нахально ухмыльнулась. За первыми ожили остальные, сумрак сонно колыхнулся, как грязная жижа.

Лишь огромное усилие воли и выдержка позволили не измениться в лице, не дрогнуть. Впрочем, приступ вскоре пошел на спад – предупреждение, легкий игривый укус, а не пощечина. Я чуть заметно перевел дыхание и сказал:

– Да.

Встал и, мельком подметив, что тени опять засыпают, медленно повернулся. На меня смотрели десятки глаз, вокруг мелькали лица: скучающе-равнодушные, надменные, удивленные, злобно-раздраженные, старые и молодые, красивые и не очень. Многих присутствующих действительно я видел впервые – четвероюродные дяди и тети, деды и бабушки, многочисленные племянники и племянницы, их братья и сестры, жены, мужья, шурины, свекрови и тещи. Поразительно. Не знал, что у меня полно родни.

Кажется, на лице отразился призрак насмешки, ибо многие скривились, будто проглотили нечто кислое. И в наступившей тишине особенно громко прозвучала чеканная фраза Нолана:

– Оставьте нас.

Немолодой толстый мужчина у стены поднялся со стула, посмотрел на дядю, вздохнул и ушел. За ним просеменила высокая старуха в глухом черном платье, порывисто выскочила миловидная рыжеволосая девушка.

Люди удалялись. Сначала поодиночке, потом целыми семействами. Кто-то с неловкостью, бочком по-крабьи, пробирался у стены, будто застигнутый на месте преступления. Кто-то раздраженно раздвигал стулья, топал ногами и бормотал ругательства под нос. Иные заискивающе улыбались, с надеждой таращились на Нолана. Завязать бы разговор и предложить услуги, выразить поддержку новому лорду, приобщиться… хм, к ценностям.

Но не выгорело, не срослось. За дядей стоят деньги и торговые партнеры, знакомства, готовые связи. А я рыбка донная, что из себя представляю, неизвестно. Таким образом, как минимум половина родственников выждет, когда будет сделан первый ход. Вторая – когда кто-то споткнется и совершит ошибку.

Спустя пять минут кабинет нотариуса остался почти пустым, за исключением юриста и безмолвного монаха-судьи. Остались и Триса с Дакейном, Нолан и Орния с детьми.

Мой взгляд столкнулся с взглядом матери, и в груди опять екнуло, а к горлу подкатил удушающий комок. В ее глазах и верно плавала смесь боли, вины, страха, упрямства, любви и надежды. Смесь густая и жгучая.

Несмотря на возраст и редкие седые пряди в волосах, она оставалась изумительно красивой. Одета в строгое платье без излишеств, но именно этой подчеркнутой простотой она затмевала многих разодетых в пух и прах. Все дело в ее врожденном аристократизме: утонченности, хрупкости и вместе с тем внутренней энергии.

«У отца не было шансов, – мелькнула мысль. – Как и у отчима».

Дакейн сидел тут же, обнимал мать за плечи, нежно, но крепко. Словно пытался закрыть собой, защитить, уберечь. На меня смотрел с неким отстраненным любопытством, открыто и беззлобно.

Он походил на университетского преподавателя. Немолодой и седой, с интеллигентным лицом, бородой клинышком. Образ дополнял опрятный, в крупную коричневую клетку, но безнадежно вышедший из моды костюм да толстые роговые очки. И лишь где-то за их стеклами, в глубине зрачков, затаились проблески, что бывают у человека, способного пожертвовать чем угодно ради утоления жажды знаний.

Оба, и Триса и Дакейн, расположились у дальней стены, на приличном расстоянии. А прямо передо мной на лучших местах восседало семейство Нолана.

Дядя – худощавый высокий старик с неприятным лицом и кустистыми бровями, под коими осколками грязного льда тускло поблескивали чуть косящие глаза. С виду спокоен, но судя по крепко сжатым губам и прямой спине – в ярости. Рядом с ним ерзала на стуле тетя – похожая на швабру пожилая женщина с узким ртом и темным колючим взглядом. Эта контролировала себя хуже: то и дело порывалась что-то сказать, дышала тяжело, почти сопела.

Чуть позади дети. Милая стеснительная Рэйчил, подруга детства, смотрела то на меня, то на отца и с отчаянием заламывала руки. Разодетая как невеста пухлая Лиадан раскраснелась от праведного гнева и рвала ни в чем не повинный носовой платок от избытка чувств. Младший же Реган, еще подросток, лишь сонно хлопал глазами, явно не понимая, что происходит. От него тянуло сладковатым, а зрачки на свету уменьшались до размера едва заметной точки.

– Итак, – сухо произнес Нолан, неторопливо пригладил жидкие волосы и поправил запонки на рукавах расчетливым картинным движением, – сколько ты хочешь, Орм?

Что ж, предсказуемо. Дядя начал с того, в чем разбирался. С торга. Это с виду напудрен и прилизан, начищен до блеска, важен и величественен. А под слоем позолоты торгаш, выставляющий цену всему – будь то рыба или украшение, верность или честь.

Брат отца отличался честолюбием. Удачливый делец, сумевший многократно преумножить состояние благодаря уму и жестокости, хитрости и беспринципности. Имел дела с туату и дальними, Фир Болг, с властями и преступниками, священнослужителями и гностиками, хаживал в дома знатных и благородных, в тайные пещеры преступников. Но жаждал большего. Имени. Власти. Места в Совете Старших домов. Исчезновение отца стало для родственника подарком судьбы. А мать быстро поддалась на уговоры и позволила ему стать регентом. Насколько я знал, семейные предприятия разорились в течение пары лет и были куплены за бесценок подставными компаниями дяди. Торговый и военный флот тоже прикарманил через тех же подсадных покупателей. Ему оставалось лишь ждать, когда признают смерть Лира.

Но ждать пришлось очень долго. Так как на этот счет законы Олдуотера не отличаются здравомыслием. Традиции предписывают срок в пятнадцать лет в случае, когда смерть лорда никем не подтверждена. Ни гранд, ни Совет не вправе решать, кто будет обладать регалиями до тех пор, как-то ускорить процесс. Могут назначить управляющего. Но как только выйдет положенное время и будет определен наследник, цепь передается ему, а прочие остаются с носом.

Глупость? Возможно. Но дурацкие законы зачастую основаны на реальных прецедентах. И насколько я знал, данный не являлся исключением.

Обычай родился лет двести тому. Тогдашний верховный лорд пропал без вести во время войны с туату. Флагманскую субмарину подбили в бою, уцелевшие суда в панике отступили. Позже конфликт замяли и выбрали нового правителя из другой ветви того же рода, ведь искренне считали, что старый сгинул. Однако все изрядно удивились, когда бывший гранд вернулся спустя восемь лет и заявил право на престол. Оказалось, туату взяли тонущий корабль на абордаж, уцелевших членов команды, не разбираясь, отправили на рудники. И лишь спустя годы правителю удалось выбраться из заточения.

И тогда завертелось. Так как новый лорд успел насолить тем, кто сидел у кормового мешка при старом. Кого-то обидел, кому-то не обеспечил положенных почестей. И те быстренько под лозунгом возврата законной власти развязали гражданскую войну. Крови пролилось столько, что многие конфликты и до и после меркли на фоне этого.

Старый лорд, к слову, трагически погиб в бою при осаде Лимерика, одного из городов Олдуотера. Восстание, соответственно, провалилось, и страсти немного поулеглись. Однако Совет сделал соответствующие выводы и протащил через голосование новую поправку к закону о наследовании.

Пятнадцать лет – чертовски долго. Но родственник умел ждать. Единственное, чего не учел в расчетах – меня.

– Что вы имеете в виду, дядя?

Я изобразил вежливое внимание.

– Брось, Ормонд! – хмуро проворчал Нолан. – У меня нет времени играть. И нет желания. Дела, знаешь ли. Буду говорить прямо: твое наследство превратилось в воду. Шахты и заводы пришлось продать, чтобы погасить часть старых долгов. Лир мало занимался управлением, пускал дела на самотек, твоя мать совершала ошибки. К тому же набег фоморов на внешние города и война с дальними лишили нас рынков сбыта, компании не успели перестроиться.

Он отвел взгляд, а я чуть склонил голову.

– Понимаю.

– Хорошо, – оживился дядя. – Рад, что мы на пути к компромиссу. Уверен, ты осознаёшь всю сложность положения. Долгов много, и вряд ли тебе нужны подобные проблемы. Но я могу погасить, приведу род к процветанию. К тому же если б ты хотел титул или владения, то явился бы раньше. Но пришел лишь сейчас. Что ж, мудро и расчетливо. Я готов обсудить цену отступных.

Достав из внутреннего кармана чековую книжку и ручку, Нолан занес перо над графой с суммой и вопросительно изогнул бровь. Орния затаила дыхание, а Лиадан и Рэйчил обратились в изваяния. Мать гневно сверкала глазами, презрительно кривилась. Лишь Дакейн и Реган сохраняли спокойствие.

– Великодушное предложение. Но не трать чернила, дядя, – усмехнулся я. Покосился на нотариуса и добавил: – Какие документы нужно подписать?..

Целую минуту царила тишина, а затем Нолан преувеличенно аккуратно спрятал книжку и перо, поднялся и, посмотрев мне в глаза, ровно произнес:

– Ты совершил ошибку.

– Людям свойственно, – бросил я через плечо, – ошибаться.

– Но ты не сознаешь последствий, – дядя запнулся и провел рукавом по губам – всякий раз, когда он злился, изо рта щедро брызгала слюна, – в следующий раз договариваться не стану.

– Угрожаешь?..

– Предупреждаю. И забочусь. Думаешь, долго пробудешь лордом, мальчишка? Ноша не по тебе. Хребет треснет. Съедят другие владетели, костей не оставят.

– Я попробую.

В глазах Нолана полыхнуло бешенство. Но рассудив, что спорить бессмысленно, он развернулся и направился к выходу. С прямой спиной, сжатыми кулаками. За ним потянулось семейство. Со вздохом облегчения удалился Реган, Рэйчил послала виноватый взгляд и тоже ушла.

– Мы этого так не оставим, – напоследок бросила Орния. Взяла Лиадан под руку и вместе со старшей дочерью покинула кабинет.

– Если позволите высказать мнение, вы верно совершили ошибку, – спустя несколько минут рискнул нарушить звенящую тишину нотариус.

– Следовало согласиться? – хмыкнул я.

– Именно, – кивнул законник, вновь протирая лицо и лысину платком. – От имущества дома остался лишь грот. Но вместе с бумагами о наследовании придется подписать долговые расписки.

– У вас найдется ручка?..

– Да… а… кгм… решились? Тогда учтите, рассрочка – максимум год. Пропустите платеж, не найдете суммы, и центральный банк Тары отберет имение. А без грота вы потеряете титул. Таков закон.

Вот та лазейка, на которую надеется дядя. Ведь я не выгляжу состоятельным человеком. В его глазах я нахальный глупец, то ли по прихоти, то ли из дурацких моральных соображений решивший принять наследство.

Что ж, Нолан будет разочарован.

– И каков долг? – небрежно спросил я.

– Порядка пяти миллионов эаров.

– Простите?

Собственный голос показался скрипучим и мертвым, будто у одержимого из страшных сказок. Но судя по лицу нотариуса, тот ничего не заметил. Подумал, что я желаю уточнить, пожал плечами и сказал:

– Четыре миллиона девятьсот двадцать семь тысяч. Год назад вышел льготный срок погашения обязательств, и банк провел перерасчет. На изначальную сумму накинули большие проценты, наложили штрафы. Но гроты Старших домов нельзя продавать на аукционах без решения Совета. Иначе б давно пустили с молотка.

Дьявол!

Сердце замерло, тяжело застучало, с трудом разгоняя разом загустевшую кровь. По моим сведениям долг был немаленьким, но в разы ниже названной цифры. Старую сумму мог бы осилить, но такую… С языка чуть не сорвались проклятия, я закусил губу и глубоко вдохнул. Пути назад нет. Отступившая вроде боль вернулась и настойчиво колола виски, а свет настольной лампы пульсировал, резал глаза. Тени как живые метались по комнате, смотрели на меня пристально из углов, с потолка, из складок чужой одежды и тихо шептали: «Скорей. Иди. Возвращайся».

Что будет, если проигнорирую зов? Сойду с ума? Умру?..

Очаровательный выбор – между плохим и очень плохим. Между кабалой и безумием. Но первое дает призрачный шанс, что выкручусь.

– Я подпишу бумаги.

– Минутку. Нужно вызвать представителя банка.

Юрист засуетился, выскочил за дверь. И пока он с кем-то говорил, подошла мать. Окинула пристальным взглядом и спросила совсем не то, что я ожидал:

– Что ты творишь, Орм?..

– То, – ответил я, сглотнув тугой комок, – что должен.

Вагон заскрипел и жалобно задребезжал, накренился. Лампочки под потолком вспыхнули настолько ярко, что резануло глаза. Желтые блики пробежались по бронзовым поручням, пузатым баллонам, штуцерам и вентилям аварийной подачи воздуха, элементам отделки в виде мифических зверей на стенах.

Из мрака выступили лица попутчиков – бледные, искаженные. Нервный парень-клерк в строгом костюме из валяной шерсти пещерного паука, чопорная дама лет пятидесяти со сварливо поджатыми губами, скучающий гвард, затянутый в резину и металл легкого боевого скафа, высушенный аскезой монах со скорбным взглядом, школяры с огромными ранцами за спинами. В дальнем углу обреталась парочка болгов, низкорослых и массивных, похожих на связки шаров в своих чудовищно раздутых компрессионных костюмах. Силуэты – гротескные, странные, как росчерки тушью или углем наброски живых существ, окутанные густой смесью тяжелых ароматов: смеси металла, йода, дешевых духов, едкого пота, – скука и безразличие, редкие вспышки любопытства и шального веселья.

Поймав себя на том, что эмпатия слишком уж обострилась, я фыркнул под нос и отвернулся к толстому иллюминатору. Такое иногда случалось, дар и проклятие выходили из-под контроля в периоды усталости, после эмоционального напряжения.

Чтобы успеть к сроку официального признания смерти отца, я за два дня добрался от Западного пограничья до Тары. Собственной субмариной воспользоваться не смог, так как сдуру сдал ее в аренду за месяц до этого: тогда я в точности не знал дату оглашения имени наследника дома. Вот и получилось, что, когда пришла весть от Фергюса, оказался без средства передвижения. Но перед трудностями не отступил, купил билет на почтовый корабль. Затем пересел на пассажирский и лишь у одного из ближних аванпостов Барьера перепрыгнул на донный экспресс. Ну и как водится, попал на кульминацию спектакля, стал главным героем.

Чужие эмоции я начинал чувствовать и при ослабевании оков. На всякий случай стоило попросить Старика поработать с татуировками, а то церковные ищейки начнут проявлять нездоровый интерес.

Мысль мелькнула юркой рыбкой и исчезла. Трамвай вырвался из тьмы узкого тоннеля, за мутным от времени и грязи стеклом вспыхнули огни центрального уровня. Гигантские прямоугольные колонны-здания, пронзающие огромный грот и подпирающие потолок. Миллионы окон-глаз: желтых и белых, алых и синих, подслеповатых и ярких. Мосты и эстакады, переходы, подсвеченные прожекторами. Силуэты каменных ангелов на висячих площадках, скрывающиеся в густых облаках пара и дыма. Связки труб и кабелей, тянущиеся вдоль домов, ползущие по стенам, опутывающие все и вся. И внизу, и вверху огоньки фар и фонарей, непрекращающееся движение существ и механизмов, словно мутная вода, заполненная светящимися моллюсками.

Давно сгинувшие строители хотели придать району величие, сотворить кусочек прошлого из обнаруженного в толще Барьера гигантского грота – иллюзию бескрайнего пространства, неба и обычного города, с улицами и домами, проспектами, садами и парками, – того, что было до Исхода. «Днем» под потолком ярко горели прожектора, заливая пещеру ярким золотистым светом, «ночью» фонари тускнели и превращались в звезды. Вентиляция создавала искусственный ветер, который ласково шуршал листвой живых деревьев, купленных у дома Лета за баснословные деньги. По бульварам прохаживались элегантные дамы и господа, сидели в дорогих кафе, повсюду звучала ненавязчивая музыка, прислуживали расторопные официанты в белоснежных рубашках, у фонтанов играли дети.

Да, поначалу район так и выглядел. Красиво. Нерационально и опасно с точки зрения безопасности. Ведь достаточно одной глубокой пробоины в теле Барьера, и спастись можно будет лишь в зданиях, и то не в каждом. Но красиво.

Я видел старые фото и картины, находил описания в записях очевидцев. Но теперь многое изменилось. Прошедшие годы не пощадили уровень. Население Тары росло, пространство сокращалось. Колонны-здания достраивали, стремясь увеличить жилую площадь, параллельно опутывали их коммуникациями: трубами, кабелями, трамвайными рельсами, мостами, переходами. И чем сложнее становилась структура, тем труднее за ней было следить, чаще случались аварии.

Погибли сады, нижние улицы утонули в грязи, перестали работать фонтаны. Часть ламп вышла из строя, остальные помутнели, пелена пара и дыма превратила дневной свет в мутное болезненное сияние, сверху непрестанно капало. Поблекла позолота, медь позеленела, а сталь покрылась ржавчиной.

Район и не пытались реконструировать. Во-первых, куда деть жителей на время работ? Свободного места и так мало. А во-вторых, слишком дорого что-то менять. За десятилетия новые и старые технологии, сломанное и работающее сплелось так, что ни один инженер не смог бы разобраться. Богачи переселились в пустой грот по соседству, где создали новый деловой и развлекательный центр. Но теперь не тратились на изыски, не пытались создавать иллюзии, оставив как дань традиции лишь общую компоновку: здания-колонны, улицы, окна узкие и толстые, чтобы в случае беды гарантированно выдержали давление воды. Пожалуй, рано или поздно новый район тоже превратится в странную помесь настоящего и прошлого. Такова и вся Тара, таков весь мир после Исхода.

Где-то это ощущалось меньше, например, в новых городах-куполах Шельфа. Где-то чуть больше, как в Ньювотере, на внешних рубежах Барьера. Но лишь в Таре подобная атмосфера царила повсеместно, заявляя о себе прямо и бескомпромиссно, напоминая о столетиях существования в изгнании, о прошедших эпохах, войнах, святых солнечных походах, научных открытиях, эпидемиях, катастрофах.

Груз времени. Пока жил здесь, не замечал его. Но теперь, попутешествовав и вернувшись, чувствовал как никогда прежде.

Трамвай вновь канул в жадную глотку тоннеля, и стекло почернело, в нем отразился я сам – тень с усталым лицом, взъерошенными волосами и черными провалами вместо глаз. Тень того, кто когда-то покинул Тару, чтобы, по желанию родственников, стать офицером, героем, однако стал кем-то и чем-то противоположным.

Я иронично хмыкнул – и нашел же время себя жалеть. Но помимо воли вспомнил сцену в кабинете нотариуса, поморщился. Классический сюжет из слезливых дамских романов со смешными страстями. Да только почему-то совсем не до смеха, ведь долг-то настоящий. Бешенство во взгляде Нолана не походило на актерскую игру.

Хуже стало после того, как подписал бумаги и вышел из нотариальной конторы. Там вновь столкнулся с матерью. Разговор вышел неловкий и скомканный, состоящий из намеков, обрывистых фраз. Она жадно смотрела на меня, будто пытаясь прозреть, как ее сын менялся с годами, что происходило, отчего не вернулся в срок.

Но я не ответил. Более того – банально струсил. Несмотря на мольбу в ее глазах, отговорился срочными делами, пообещал вскоре заглянуть в гости. А затем позорно бежал. Свернул за угол и там привалился спиной к холодной стене, закрыл глаза и глубоко вздохнул. В груди жгло и кололо, на шее будто затянулась удавка. И даже когда очнулся и торопливо пошел по тонущей в сумраке улице делового уровня, морской еж под ребрами пропадать не желал.

Не исчез и теперь. Но я сумел абстрагироваться, задвинул эмоции подальше. Время покопаться в себе наступит потом, тогда наверняка дам волю внутреннему палачу, тот отыграется по полной. Но сейчас требовалось действовать. Ведь еще у офиса почувствовал слежку. Мерзкий холодок быстро испарился, когда пробежался по улицам и прыгнул в вагон трамвая, но вот теперь он вернулся, лизнул затылок.

Конечно, за мной тоже зашли люди, и состав несколько раз останавливался, подбирая пассажиров с других станций. Но если бы преследователи находились рядом, ощущение лишь усилилось бы.

Померещилось? Воображение шалит?..

Украдкой осмотревшись, я убедился: школяры шумно обсуждали какого-то преподавателя и превращаться в убийц не торопились, болги тоже увлеченно беседовали, их скрипуче-свистящая речь казалась неразборчивой, но я уловил суть – речь шла о сделках, прибыли, ценах на свинину, продукты нефтепереработки, кислород, азот, водород.

Детей и представителей глубинного народа можно вычеркнуть из списка предполагаемых злодеев. Слишком увлечены собой. К тому же худших шпионов, чем выходцы из Фир Болг, представить вообще трудно – неуклюжие, тяжеловесные, шумные в своих костюмах. И насколько я знал, глуховатые и подслеповатые, так как, когда жили в человеческих городах, носили тяжелые компрессионные скафы месяцами и годами, что не могло не сказаться на их состоянии.

А что остальные?

Клерк вышел на предыдущей станции, монах всю дорогу молился в уголке. Гвард поначалу бросал на меня подозрительные взгляды, но затем его взяла в оборот пожилая дама, стала о чем-то спрашивать, плавно свернула на жалобы, – и страж попал впросак, вынужденно слушал про шумных соседей, непутевых детей и хитрых торговцев.

Вроде ничего угрожающего. Но лишь в бездарных историях шпионы представляют собой здоровенных детин с ножами в потных руках и нехорошими щербатыми ухмылками.

Пока я размышлял, трамвай вновь вынырнул из тоннеля. За окном мелькнул новый грот, огни, массивные металлические конструкции, какие-то трубы, цистерны. То тут, то там на балках и в люльках висели рабочие в скафах, крутили гайки, били молотками. Сверкали разряды сварки, вагон то и дело тонул в облаках густого пара.

Порт. Точнее, окраина порта. Субмарины отсюда не увидишь, одни в специальных причальных трубах и ячейках, другие в сухих доках на ремонте. И чтобы подобраться к любому из кораблей, потребуется преодолеть не один шлюз, пройти по специальным коридорам. А здесь лишь коммуникации, обеспечивающие жизнедеятельность огромного организма, изнанка.

И вновь тоннель, но теперь мрак поглотил трамвай ненадолго. Вагон отчаянно заскрипел и заскрежетал, покачнулся, стал замедлять ход. В иллюминаторы брызнул яркий свет, показалась длинная галерея с множеством арок-выходов, лотками торговцев, толпами куда-то спешащих людей.

Едва двери распахнулись, я выбрался наружу. Чуть не захлебнулся неожиданными ощущениями от звуков и запахов, разноцветных нарядов, плотного влажного воздуха. Но сориентировался, двинулся в боковой проход, вместе с потоком людей спустился по широкой лестнице, высеченной прямо в скале. Еще несколько пролетов, поворот направо, очередной спуск – и вот я на широкой улице-тоннеле с множеством ответвлений, перекрестков, магазинов и складов, подъемников.

Ощущение слежки ненадолго пропало, но едва я уверился, что был разыгран собственным воображением, появилось опять, – как чей-то сдержанный интерес, как запах, как дуновение из вентиляции, ощупывающее затылок, спину, – легкое, но ясное и недвусмысленное. Чужой злости или ненависти я не чувствовал. Но профессионалам обычно не нужен гнев, чтобы убивать или калечить.

Дядя постарался? Как-то слишком быстро. И неосторожно. Если исчезну, многие зададутся вопросом, кому это выгодно. Но с другой стороны, мне-то будет плевать. К тому же одних можно запугать, других подкупить, с третьими договориться. И проблема быстро решится.

В любом случае облегчать задачу неизвестным недоброжелателям я не собирался. И потому начал путать следы: шел в толпе, то и дело сворачивал, двигался то по главному коридору, то по второстепенным. Без спешки, спокойно, дабы преследователи не догадались, что о них знают. Делал вид, что направляюсь к пассажирским терминалам порта, по пути выискивая нечто в лавках мелких тоннельных торговцев.

Через четверть часа я сообразил, что избавиться от соглядатаев не получится. Ощущение слежки лишь усилилось, и более того – стало казаться, будто чужое внимание размножилось. Сам же я обнаружить конкретных личностей не мог, как ни старался.

В конце концов игра надоела, и я решился на риск. Ну или на глупость, уж как посмотреть. Ускорился, резко свернул на очередном перекрестке, прошел по узкому коридору, что петлял параллельно главному, свернул опять. И, оказавшись в глухом безлюдном тоннеле, почти побежал к резервной лестнице. Но за десяток-другой шагов обнаружил несколько глубоких технологических ниш. Прыгнул в третью по счету и затаился в тени между пустым контейнером для инструментов и ржавой металлической конструкцией непонятного назначения.

Здесь было тихо, довольно холодно и трудно дышать – вентиляция не справлялась. Лампы под потолком горели через одну, вокруг поселился густой, как патока сладких водорослей, сумрак. Пахло медью и сыростью, стены будто потели. В воздухе разливался гул работающих трансформаторов, иногда потрескивало, шелестели лопасти вентиляторов, клокотали и булькали насосы.

Вероятно, этот коридор даже техники посещали лишь изредка, не говоря об обывателях. Ведь мало ли кто или что может скрываться во мраке. Банды уличных головорезов, маньяки, сбежавшие из «Тихой гавани», неупокоенные души, безумные гностики, фоморы, пробравшиеся по секретным тоннелям. Легенд-страшилок хватало. В том числе о скверне, мало-помалу просачивавшейся с верхних уровней, из давным-давно закрытых районов Тары, обретавшей форму вот в таких вот закоулках.

Многое оставалось лишь выдумками. А кое-что имело место быть, но на верхних уровнях, у Мокрых врат. Пару раз делал вылазки, знаю. Здесь же чего-то ужасного не чувствовалось, церковники не зря ели свой хлеб. Но как говорится, у страха глаза велики. Даже бледные – нищие бездомные бродяги предпочитали места поуютнее для ночлега. Где больше воздуха и меньше вероятность получить электрический удар от поврежденного кабеля.

Закатав рукав, я взглянул на наручный индикатор углекислоты. Опасно высокий уровень – фильтры не обслуживали довольно давно. Долго тут не высидишь.

Но долго и не требовалось.

Поколебавшись – Старик будет в ярости и выдаст порцию ворчливых нравоучений, – я достал из потайного кармана куртки маленькую ампулу с иглой. Вонзил острие в вену и одновременно потянулся мыслью к глухой стене в собственном сознании. Ощупал переплетение холодных стальных нитей, нашел нужный узелок и аккуратно потянул. Тени в углах ниши сверлили насмешливыми взглядами, но молчали. Шепот затих, едва я поставил закорючку в долговой расписке и забрал медальон главы дома, геральдическую печать.

Чуть с запозданием левое запястье ожгло резкой болью, по венам разлился раскаленный металл. Мир преобразился, потерял краски, стал прозрачным, зыбким, белым. Силуэты предметов подрагивали, расплывались. Где-то невдалеке сновали разноцветные всполохи, пахнущие злостью и радостью, скукой, завистью, усталостью – люди в главном тоннеле.

Время растянулось, я был оглушен открывшейся картиной Изнанки. Но вовремя очнулся, усилием воли стал вытягивать из окружающего пространства зеркала, воздвигать вокруг себя подобие ящика или клетки. Первые две панели создал с легкостью, потом пошло труднее, а последнюю едва ли не выдирал зубами. Задыхался от боли, чувствовал горечь во рту и стальной барьер в разуме, который не позволял сделать большего. Наверное, стоило применить печать, но я боялся, что такой всплеск точно засекут.

Едва последняя зеркальная панель встала на место, меня выбросило в обычный мир – задыхающегося, потного, с вымороженными внутренностями. Но в последнее мгновение я успел ощутить чужое присутствие так ясно, что развеялись последние сомнения.

Вскоре послышались шаги, что-то звякнуло, хлюпнула вода. Сумрак заколебался, тени у входа в нишу соткались в фигуру – в бесформенном плаще, широкополой шляпе. Лица я не увидел, хотя в такой момент обостренное зрение позволило бы разглядеть крысу в самом темном углу. Не увидел потому, что лик неизвестного закрывали полоски рваной ветоши, подобие маски. И лишь глаза с неестественно расширенными зрачками – наверняка после приема специальных капель – тускло блеснули в свете далекой лампы.

Неизвестный постоял у входа, таращась прямо на меня и не замечая в упор. Вытащил из-под полы плаща длинный нож, сделал шаг вперед. Смотрел на меня, но видел перед собой темный закуток с ящиками и шкафами. И стоит отдать должное – нечто чувствовал, так как безошибочно определил нужную нишу, прислушивался, колебался. Но вскоре мотнул головой, невнятно выругался и направился к лестнице.

Выдохнув, я позволил себе наконец стереть пот со лба. Выждал немного и прокрался к выходу, намереваясь вернуться той дорогой, которой пришел.

Что меня остановило, не знаю. Возможно, звук, положение теней в коридоре. Или скорее так и не исчезнувшее ощущение чужого присутствия.

Я замер, словно вмерз в глыбу льда, и спустя миг опять услышал шаги: мягкие, почти беззвучные. Но вот колыхнулась лужица в коридоре, будто рядом ступила чья-то нога, свет далекой лампы помутнел, как если бы его заслонила полупрозрачная ткань.

Волосы на голове встали дыбом, во рту пересохло. Кажется, сейчас я испытывал то же, что и тот тип в плаще. С одной лишь разницей: знал – чувства не обманывают. Напрягало и то, что второй соглядатай использовал маску пустоты, печать высшего уровня, доступную лишь гнозис-мастерам.

К примеру, я сейчас воздействовал на сознания существ поблизости, убеждал их, что они никого не видят и не слышат. Как сказали бы в древности, отводил глаза. А этот человек действительно являлся незримым, выстраивая вокруг себя мельчайшие частички воды, отражающие и преломляющие свет, создающие иллюзию.

Основной недостаток – печать слабо гасила звуки, так что требовалось двигаться как можно аккуратнее. И полного эффекта невидимости не возникало. Если знать, что ищешь, можно увидеть колышущийся воздух, тень. Зато есть возможность обмануть и служителей церкви, ибо на тех, например, фокусы с играми разума зачастую не действуют – мощные тренированные умы не проведешь отводом глаз. Монахи рангом повыше распознают любые всплески тонких энергий, а тамплиеров и вовсе невозможно обвести вокруг пальца, но на простых смертных, коих большинство, это срабатывает.

Заметит? Нет?..

Я стоял прямо у выхода из ниши, на границе света и темноты. Но, к счастью, не успел сбросить пелену, вовремя затаился. Правда, если тип смог провернуть такой фокус, то ему удастся и прощупать пространство вокруг себя. Увидев же зеркало, сразу поймет и… как поступит? Нападет? Скроется? Что?..

Может, стоило напасть первому?..

Ладонь сама собой потянулась к рукояти кортика, я приблизительно определил расположение неизвестного и чуть напряг ноги для прыжка. Но усилием воли заставил себя посчитать до десяти и снова прислушался. Мягкие шаги раздавались теперь дальше по тоннелю. На миг возникла смутная тень у далекой лампы, просочилась в проход на лестничную площадку вслед за мужчиной в плаще.

Пот теперь катился по лбу непрерывным потоком, но я почти не замечал. Слизнул горькую каплю из уголка рта и позволил себе глубоко вдохнуть. Кажется, пронесло.

Возможно, оковы не позволяли неизвестному работать сразу с несколькими печатями. А может, он обладал определенным устройством, сам же не имел отношения к Силам. Высокопоставленные особы часто покупают для своих шпионов подобные игрушки. Дорогое удовольствие. Новые поделки Лиги стоят небольшого состояния, не говоря о древних теургических артефактах. Однако выгода неимоверная, если нужно устранить конкурента, окруженного сворой охранников, или проникнуть в закрытый кабинет, украсть информацию или драгоценность, проследить за кем-то.

Политика – дело грязное.

Если дядя расщедрился на такое, то, боюсь, у меня проблемы. Вот почему еще в трамвае чувствовал чье-то присутствие. Но призрак рисковал, вагон мог быть полным. В этом случае кто-то поднял бы шум, гвард отреагировал, а монах позвал тамплиеров.

Но тогда кто тот первый, в маске? Во что я влип?

Во рту стало кисло от нехорошего предчувствия. Я готовился к возвращению, изучал малейшие угрозы и пытался спрогнозировать последствия. Но учесть все невозможно. Тем более в Таре, где пересекались интересы сильных мира сего. Где интриги ткались, как полотна на фабриках. Где Старшие дома грызлись между собой и одновременно пытались вести дела с Церковью, Туата де Дананн, Фир Болг, Шельфом, дальними.

Дьявол! В Ньювотере и на Западном пограничье было намного проще.

Ругнувшись, я убедился, что ощущение слежки пропало. Сбросил пелену и быстрым шагом направился обратно к главному тоннелю.

Как воздух требовались сведения.

Глава 2

Когда я наконец вошел в забегаловку под названием «Веселый боцман», Фергюс с Коулом успели пропустить по паре рюмок и пребывали в самом благодушном настроении. Оба расслабленно развалились на скамьях за столом в дальнем углу зала, подальше от шума и толкотни, хриплого пения пьяных матросов. Проныра рассказывал о любовных похождениях, а Мак-Грат заразительно хохотал.

– …и тут представь – громкий стук в дверь. Такой… хозяйский. Она делает страшные глаза и шепчет: «Муж!» Я с кровати скатился, за пожитки хвать. А бежать-то некуда, черного хода нет. Но рядом платяная ниша с такой себе жестяной сдвижной дверцей. Делать нечего, прыгаю туда как есть, в костюме Адама, стараюсь зарыться поглубже в тряпках. Слышу шаги, голоса, он рычит, она оправдывается. И так виртуозно водоросли на уши вешает, что через какое-то время слышу: супруг доделывает то, что не успел я, а подруга старается, страсть изображает.

– Вот так номер! Слушай, Коул, а зачем тебя вообще туда понесло? Не мог в обычный бордель заглянуть?

– Ну, не каждый приходится сыном верховному лорду. Пуст я был, как балластные цистерны при экстренном всплытии. К тому же эта отличалась особенным очарованием.

– Просто признайся, старина, ты пожадничал. Решил, что сэкономишь, выдав порцию банальных комплиментов и немного напоив красотку.

– Ну не без того.

– И как, получилось дешевле? Много пила?

– Хм…

– Не врать!

– Лакала, как матрос после полугода в трюме рыболовной субмарины, – вздохнув, признался Коул. – Думал, не уломаю.

– А ты вошел в азарт и заказывал ром, – хмыкнул Фергюс. – И подарок пришлось сделать. Наверняка какую-нибудь серебряную безделушку в ближайшей лавке купил. Потом позвала к себе. Робко, чтобы ты не подумал чего-то плохого. Ведь верная жена, сплошное целомудрие.

– Дьявол! Ты что, следил?

– А зачем следить, дружище? Я и так знаю наперед, что происходит в таких случаях. Руку на отсечение – ты выбросил в тот вечер сумму равную той, что я трачу за ночь с двумя-тремя обычными шлюхами.

– Порой хочется настоящего.

– Хочется нам одного и того же. Им тоже. Но так повелось, что они продают, а мы покупаем. Странно, что тебе, воротиле, подобное объясняет презренный поэт.

– Циник!

– Реалист. Ладно, дальше-то что случилось? Не томи.

– Дальше?.. Пыльно там оказалось. Я чуть не чихнул, нос тряпками заткнул. Но пока искал чем, немного нашумел. Супруг шорох услышал и спрашивает: дескать, что за дела? Она ему: мыши. Благоверный минуту подумал и выдал: «Опять? Достали эти паразиты, спасу нет, надо б кота купить».

– Достали паразиты… Настоящего захотелось… У-ха-ха!..

Фергюс расхохотался пуще прежнего, от избытка чувств хлопнул Проныру по плечу.

– Тебе смешно, а я часа три сидел, пока те не наигрались и не уснули, – возмутился делец. Судя по смешкам в глазах, ворчал для виду.

– Но выбрался же?

– Ну да.

– Я в тебе не сомневался. Всегда выходишь сухим из воды. О, смотри! Кто тут у нас? Неужто сам лорд Мак-Моран пожаловал?!

Заметив меня, друг приветливо махнул рукой. Я молча уселся и, подхватив рюмку Мак-Грата, залпом осушил. Терпкий вкус рома из сахарных водорослей сменился жжением, словно проглотил горящую нефть. В груди разлилось приятное тепло, а резь в висках слегка притупилась.

Жаль, что алкоголь не мог вытравить боль из левой руки. Но так случается после снятия и малой части оков. Нужно платить. За запретные силы тем более.

Шумно выдохнув, я повертел жестяную рюмку в руках, поставил на столешницу. Ядовитое пойло. Подозреваю, от изначального напитка осталось лишь название и общий принцип изготовления. Но какая к бесам разница?..

Сегодня в «Веселом боцмане» особенно людно. Нагрянула компания матросов с какого-то торгового судна. Грубых и просоленных, как их шутки, одетых в мешковатые комбинезоны. Хватало и угрюмых личностей в костюмах-тройках и прорезиненных плащах, под коими так удобно прятать тесаки и пистолеты. Присутствовали и портовые грузчики, шлюхи, дельцы и контрабандисты. Краем глаза я подметил и парочку дворян, решивших пощекотать нервы экскурсией в знаменитый портовый паб.

Я бывал тут вместе с приятелями несколько раз. И стоит сказать, заведение почти ничем не отличалось от десятков таких же. Пара просторных залов с металлическими скамьями и столами, покрытыми грубыми циновками. Длинная стойка бармена, полки с бутылками разнообразных форм и цветов, бронзовые светильники, отлитые в форме обнаженных женщин и древних воителей в доспехах. Несколько больших индикаторов на стене у выхода – давление, содержание углекислоты и кислорода, часы.

Единственное, что привлекало взгляд, врезанные в скалу огромные иллюминаторы с видом на внутреннюю часть Барьера. Армированные стальными прутьями, с аварийными шторами из массивных металлических плит. Стекла давно потемнели от времени, снаружи поросли водорослями – чистились-то от силы раз в год. За ними царила зеленовато-черная мгла с далеким желтоватым пятном искусственного светила. Иногда мимо, блестя чешуей, проплывала редкая рыбешка, в гавани чудилось движение удлиненных теней, светлых точек эльм-огней – швартовались и уходили субмарины.

Скучное зрелище, никаких деталей. Но Тара старый город, тут мало окон, так как строили в толще Барьерных скал. И люди, не бывавшие на Шельфе с его поразительными поселениями-куполами или в Ньювотере, где ваяют башни из металла и бетона, охотно шли сюда, чтобы посмотреть, представить, ужаснуться.

А ужаснуться было чему. И восхититься. Так как вид из иллюминатора заставлял задумываться о том, насколько грандиозное дело сотворили наши предки. Возвели города на дне океана, когда случилось пришествие Сатаны, бежали сюда от орд Вестников. Терпели лишения, умирали от голода и холода, болезней, недостатка кислорода, пищи. Но наперекор бедам развивались. С течением столетий создали военные и торговые флоты, новые города, аванпосты, базы, заводы и фабрики. Затем научились добывать и обрабатывать соларит. Сделали с помощью минерала искусственные светила, которые помогали выращивать водоросли и рыбу под ледяным панцирем, сковавшим океан, топили лед.

Перечислять можно бесконечно. Но, по правде говоря, философствовать сейчас не хотелось, так как мысли занимал вопрос: а кто же подослал шпионов? И какими проблемами сие чревато в будущем? А еще я пытался решить, что делать с долгом. Ведь сбережений хватило лишь на первый взнос. На второй, вероятно, наскребу, продав коллекцию древностей, собранную за последние годы. К третьему останусь без гроша, если что-нибудь не придумаю.

Я поднял глаза на друзей. Те выглядели обеспокоенными, красноречиво переглядывались, но молчали.

Разношерстная подобралась компания.

Худощавого и небритого искателя неприятностей, то бишь меня, можно пропустить. С друзьями интереснее. Слишком уж разные, причем во всем. Фергюс выглядел как аристократ. Он им и являлся. Да не каким-нибудь, а из правящего клана, сын правителя Олдуотера. Стоило посмотреть на гордый профиль, будто очерченный рукой художника-мастера, ярко-синие глаза, длинные темные волосы, стянутые в небрежный хвост, на ум приходили старые картины с изображенными на них героями. Образ довершал пиджак модного покроя, узкие брюки и высокие шнурованные ботинки, белый платок на шее, кортик на поясе. Рыцарь или принц, не иначе. Если не знать, что неплохой поэт и музыкант, бездельник и пьяница, дебошир и дуэлянт, отпетый сквернослов.

А вот Коул из плебеев. Однако не так прост, как кажется на первый взгляд. Делец и контрабандист с обширными связями. Посредник, агент и просто хороший парень, если чуть соскрести сажу напускного цинизма. Мелкий и тощий, совершенно лысый, остроносый и темноглазый. Но одет тоже неплохо, в дорогой костюм, призванный подтверждать статус серьезного воротилы. И в противовес сыну грандлорда подчеркнуто дипломатичный, вежливый, спокойный.

Эти двое взаправду хорошие приятели. С Фергюсом я дружил почти с пеленок. С Пронырой начал вести дела лет десять назад. Но оба надежны и верны, и именно они помогали с подготовкой к возвращению. Кроме того, немногие, кто знал о роде моих занятий.

Забрав рюмку, Мак-Грат вновь наполнил ее из высокой бутыли и подвинул обратно, себе взял другую. Выдержал паузу и жадно спросил:

– Ну что?

Вместо ответа я достал из кармана куртки цепь и кинул на столешницу. Звенья из потемневшего от времени серебра глухо звякнули. Медальон с изображением черного круга в обрамлении каких-то потертых надписей на забытом языке блеснул в свете лампы.

– Поздравляю! – ухмыльнулся Мак-Грат. – Вот за такое стоит выпить. За новоиспеченного лорда. Теперь, Орм, ты обязан выйти в свет. Пойдем на какой-нибудь прием или в салон. Или нет, лучше на бал, там полно молоденьких красоток.

– Под присмотром злобных старых матрон, – съязвил Коул. – Ждут, когда сын и наследник гранда согрешит с подопечными, дабы быстренько устроить пышную свадьбу. Ну или урвать отступные в виде кругленькой суммы.

– Не без того, – легко согласился Фергюс. – Потому предпочитаю девушек попроще. Но ты прекрасно знаешь, отец вряд ли доверит мне цепь. Пусть Антейн правит. Ему нравится. Учится, постоянно читает труды о тактике и экономике.

– Я слышал, со здоровьем у твоего брата не очень.

– Ничего такого, что приводит к немедленной смерти. Но мы отвлеклись, герой дня сегодня наш друг. Впрочем, отчего-то молчаливый и хмурый. Как прошло, Орм? Я надеюсь, твой дядюшка лопнул от злости.

– Да, Нолан в ярости, – подтвердил я, пожав плечами. – Но…

– Какие-то проблемы? – чутко уловил интонацию Коул. Черные глазки настороженно блеснули в полумраке. – Долг? Сумма больше, чем рассчитывали?..

– В точку.

– И сколько?

– Пять миллионов эаров.

В этот момент Фергюс делал глоток, но, услышав ответ, поперхнулся. Закашлялся, ударил себя в грудь и задушенно просипел:

– Прости… сколько???

– Пять миллионов, – с мрачной усмешкой подтвердил я. – Рассрочка на год. И если пропущу платеж, останусь с носом.

– Ты принял условия?

– Медальон и печать у меня.

– Наш друг – безумец! – воскликнул Мак-Грат, ошеломленно мотнув головой. – Как думаешь, может, стоит его отправить в «Тихую гавань»?

– У меня есть знакомый санитар, – серьезно кивнул Проныра. – Будет присматривать. Шоковая терапия, свежие смирительные рубашки. За бутылку «Черной каракатицы» устроит салат из водорослей без гравия и ракушек.

«Тихой гаванью» называли в Таре известную лечебницу для душевнобольных. Так что юмор я понял, но пожал плечами.

– Ормонд, я уважаю твое решение, – проникновенно сказал наследник грандлорда. – Но зачем?

Хороший вопрос. И что прикажете отвечать? Как объяснить, чтобы не упекли в психушку или не потащили к экзорцистам?

Нахмурившись, я пожал плечами. И тут же увидел Тень, что, прошмыгнув под потолком, уселась на маленькую статуэтку, закрепленную на стене. Тень глумливо ухмылялась, щуря желтые щели-глаза. Вторая пряталась под столом, словно кот, выпрашивающий объедки. А третья играла с одним из светильников, притрагиваясь зыбкой лапой к стеклянному абажуру. Лампа то тухла, то ярко вспыхивала.

«Иди. Скорей. Иди. Возвращайся».

Возникло непреодолимое желание швырнуть в бесплотных тварей чем-то тяжелым. Но едва я отвел взгляд и посмотрел опять, Тени перестали быть живыми, растворились в сумраке паба.

Дьявол! А ведь я надеялся, что неведомое оставило меня в покое хоть ненадолго.

– Причины есть, – нехотя ответил я.

– Дело темное, – присвистнул Фергюс. Переглянулся с Коулом. – И кто мы такие, чтобы лезть другу в душу? Но не бросать же на полпути. Я много ссудить не смогу, отец и так грозит утопить за растрату семейного фонда.

– У меня тоже и близко нет таких денег, – кивнул Проныра. – Могу свести с нужными людьми.

– С теми, что любят отпиливать части тела за просрочки? – хмыкнул Мак-Грат. – Карманный лорд в Совете будет им подарком.

– Просто озвучил альтернативу, – защищаясь, поднял руки делец.

– Коул, лучше поищи покупателей, – вклинился я. – У меня завалялось несколько вещиц для ценителей.

– Без проблем. Ты же знаешь, спрос высок. А если безделушки и с полезными свойствами, оторвут с руками и ногами.

Проныра оживился и сделал вид, что растирает пальцы, словно готовится к долгому кропотливому труду.

– Здорово. Тогда вторая просьба: нужна работа. Достаточно крупный заказ, любой сложности. Главное, без дальних походов, времени у меня в обрез.

Делец моментально приуныл, озадаченно поскреб затылок. И я его понимал, так как конкретные заказы – дело мутное. Часть клиентов вообще не знают, чего хотят, и потому сыплют громкими названиями вроде священного Грааля или черепа Немеда. Другие, более адекватные, просят, например, книгу конкретного автора, рукопись с запрещенными ныне практиками или годный артефакт.

В первом случае вообще разговаривать бессмысленно, так как избалованным дуракам не угодишь, как ни старайся. Во втором требуется прорва времени на поиски, подобные вещи не выдают на ближайшем складе. Приходится проводить целое расследование, разматывать клубок из догадок, мифов, рыться в библиотеках, бродить по затопленным городам. И совсем редко везет, когда клиент тверд в желании, знает, где эта вещь находится, но по каким-то причинам не может отправиться на поиски сам. Денег не хватает на экспедицию, нет оборудования, урон репутации либо же страх за сохранность собственной шкуры. Последнее, к слову, вероятнее. В забытых тайниках и ловушки встречаются и голодные твари. А в мертвых городах можно утонуть, сгореть или отравиться. Ко всему прочему предки охотно пользовались сильно забытой ныне теургией. Шутки же с силой древних плохи. Схватишься за камешек с письменами, а через неделю превратишься в психопата. Или перестанешь спать, начнешь сохнуть и чахнуть. В худшем случае сразу ослепнешь или оглохнешь, печень начнет гнить, остановится сердце.

Встречаются, разумеется, и рабочие артефакты. Но большинство же вышли из строя столетия назад и сбоят, фонят, меняя вокруг себя мертвое и живое.

А если вспомнить, что теургов представляют как одних из виновников апокалипсиса, так и вовсе не уютно. И в этом что-то есть, так как более иных Вестников Сатаны привлекают люди, способные влиять на реальность и умы: лечить и убивать, созидать и разрушать лишь усилием воли и умением сплетать токи, непонятные современной науке.

Теургов нынче не осталось, знания растерялись в войнах и катаклизмах. Но гностики, жалкие гонимые последователи древних школ, чаще других людей попадают под влияние Вестников. Факт, доказанная теорема. И в данном свете легенда об одержимом магистре Анклава, открывшем дверь Люциферу, не кажется совсем уж полным бредом. Так или иначе, но я не надеялся на положительный ответ приятеля. Слишком маловероятно.

К моему удивлению, Коул осторожно кивнул. Огляделся, убедился, что поблизости нет лишних ушей, и сказал:

– Есть дельце. Причем здесь, в Таре.

Я правильно интерпретировал паузу и задал ожидаемый от меня вопрос:

– Но?

– Но слишком много неясностей. На настоящего заказчика я так и не вышел. Те люди, с коими имею дело, разговаривают с такими же посредниками. И лестница длинна, очень длинна.

– Кто-то из лордов Старших домов?

– Не знаю. Наверное. Или кто-то из чужаков. Дальние, Шельф… да кто угодно.

– Ладно, принял, – пробормотал я.

Анонимный клиент – плохо. Лучше иметь намеки, ниточки, чтобы разуметь, кому и зачем нужен товар. Безликие покупатели же могут запросто уничтожить потом цепочку посредников и исполнителя. Так, на всякий случай. Или разыграть какую-то свою партию, подставить. Однако есть ли у меня выбор? Деньги нужны быстро, мотаться по окрестностям некогда.

– И еще, – веско добавил Проныра, – заказ актуален три месяца как.

– Никто не взялся? – усмехнулся я.

– Нет, пытались. Но две хорошие команды сгинули, остальные поумерили пыл.

– Да хватит нагнетать! – буркнул Фергюс. – Давай выкладывай. Что заказали-то?..

– Летопись Исхода, – ничуть не смутившись, признался Коул.

– Так этого добра в любой библиотеке полно, – разочарованно протянул Мак-Грат.

– Дилетант, – парировал Проныра и смерил сына грандлорда презрительным взглядом. – В библиотеках пылится поделка монахов, составленная из десятков обрывков черновиков и разбавленная сладкой водицей. Никакой ценности не представляет, там больше выдумок святош, чем правды.

– А настоящая?

– Настоящая – документ серьезный и находится в поисковых списках. Далеко не на первых позициях. Но ценники ставили неплохие, и охота шла. Однако никто не представлял, что валяется под носом. Здесь, в Таре.

– Тогда почему…

– Не пойти и не взять? – просек с полуслова Коул. – Я тебе о том и говорю, мой заносчивый друг, пытались лучшие. Но сомневаюсь, что живы. Летопись затерялась на уровне Лимба.

Фергюс лишь присвистнул и вскинул брови.

Само название говорило любому из уроженцев Тары о многом. Давно заброшенные уровни, закрытые бетоном, камнем и сталью, селенитом и сильнейшими печатями, проклятые, больные, смертельно опасные. Лимб – молот, готовый опуститься на город. Опухоль, в любой момент способная уничтожить любого, если только ей позволят взорваться гнилью и миазмами.

По преданиям, когда наши предки бежали в океаны и нашли на дне гряду скал в виде кольца, названную позже Барьером, они расселились там, недалеко от поверхности. Технологии тех лет не позволяли нырять глубоко, сильное давление вызывало кессонную болезнь, давило субмарины как жестяные банки. К тому же в то время представлялось, что достаточно отгородиться от зла лишь небольшой толщей соленой воды, и все будет хорошо. Так и жили, рыли пещеры и ходы, обустраивали город, пытались выжить с ограниченными запасами воздуха, ресурсов.

Шли годы, и появился Христос, открыл соларит, с помощью коего гораздо позже научились получать энергию. Технологии развивались, людей становилось больше, и они уходили дальше в толщу Барьера, да и корабли стали прочнее и погружались глубже. А на поверхности тем временем становилось холоднее, льды сковывали океан, подбирались к Таре и другим поселениям Барьера. А вместе со льдами шли Вестники.

Именно тогда произошел один из первых крупных прорывов. Десяток демонов проник в город по тоннелям во льду, и на целых три недели на верхних уровнях установился ад. Одержимые убивали. Заражали живых и мертвых, превращали в монстров. А тьма, которая пришла вместе с ними, плавила плоть, перестраивая в нечто невероятное, непостижимое, ужасающее, чуждое.

Лишь последние из теургов смогли остановить Вестников. Вместе с первыми тамплиерами, обычными гвардами. Одних демонов убили клинками и пулями из селенита, других уничтожили, пустив в часть тоннелей океанские воды, третьи попали в ловушки-печати, таких развеяло в прах.

Победа почти равнялась поражению, так как население города уменьшилось на две трети. Лучший и красивейший район отравило настолько, что его пришлось покинуть. Закрыть, запечатать, отгородить затопленными участками.

Десятью годами позже часть Барьера над Тарой взорвали. И именно тогда достроили первое искусственное светило. Не столько ради фермерства, сколько из соображения безопасности – лед перестал подступать к скалам. Еще через двадцать лет почти у каждого полиса Олдуотера появились подобные устройства. Дорого, долго, но когда два небольших поселения невдалеке от Барьера пали, никто не смотрел на цену.

Да, урок усвоили. Тара существовала до сих пор. Верхние уровни молчали, древние печати и морская вода удерживали тьму. Но те, кто рисковал приближаться к границе, чувствовали холод, боль, черноту и безумие, что клубились за стенами и жаждали пойти дальше, ниже.

Неудивительно, что покинутые уровни назвали Лимбом в честь первого круга ада. Ведь, по сути, они им и являлись.

И тем не менее отдельных смельчаков тянуло туда. Обходили наряды гвардов, ловушки, практически просачивались сквозь глухие стены. А потому, что в том районе остались библиотеки, множество артефактов, созданных величайшими теургами, запасы селенита. О богатствах ходили легенды, они притягивали помыслы авантюристов.

И я знал как минимум одну правдивую историю о тех, кто смог вернуться.

– Попытаюсь попросить ссуду у отца, – произнес Мак-Грат.

– Не торопись, – улыбнулся я, глядя на упрямо сжавшего губы друга.

– Почему? – изумился сын грандлорда. – Ормонд, не говори, что ты собираешься выкинуть ту грандиозную глупость, о которой думаю.

– Я пока ничего не решил. Просто исследую варианты, – поторопился заверить я, перевел взгляд на коротышку: – Коул, послушай, те команды как шли? По старому коллектору вдоль третьей резервной шахты?

– Не берусь утверждать на сто процентов, я не сопровождал, – пожал плечами делец. – Но думаю, да. Там меньше гвардов и тамплиеров, реже снуют священники. Ну и, по слухам, проход есть. Большой отрезок затопленных тоннелей, где не так много ловушек. Если пройти, вынырнешь аккурат на окраине главного грота.

– О чем ты думаешь, Орм? – нахмурившись, спросил Фергюс.

– О том, что падкие на наживу искатели многие годы ходили одной и той же дорогой, – честно признался я. – И кто бы или что бы сейчас ни жило в Лимбе, оно знает, в каком месте появляются свежие тушки.

– Считаешь, что тьма сконцентрировалась в этом месте? – заинтересовался Коул. – Логично, я бы тоже выбирал места поближе к камбузу. Но тогда лезть тем более бессмысленно.

– Если не выбрать окольный путь, – пробормотал я. – Проникнуть там, где никто не ожидает.

– Я допускаю, что у тебя получится, – поморщился Проныра. – Но, Орм, учти, что пробраться в Лимб – лишь полдела. Летопись не валяется на главной площади как приз для героя. Где-то в обители Анклава. И если случится чудо и она цела, не размокла и не сгнила, войти туда и выйти оттуда невредимым почти невозможно. Теурги очень не любили воров.

– Грабителей никто не любит, – иронично ответил я. – И как показывает практика, мертвецы в том числе.

– Узнаю взгляд, – проворчал Фергюс и толкнул локтем Коула. – Видишь? Глаза загорелись. Точно полезет и сломает себе шею. Или сожрут. А нам потом пить, печень гробить. Еще и песню сочинять про дурака, по собственной воле прыгнувшего на сковороду к бесам.

Сын грандлорда преувеличенно мрачно посмотрел в пустую рюмку и плеснул себе из бутыли, подлил дельцу. Со скорбным видом, будто поминал, поднял посудину и сделал большой глоток. Хотел добавить нечто явно едкое и крайне ироничное, но в тот момент в зал ворвалась новая компания. Сплошь портовые рабочие, в плотных комбинезонах, потные, грязные, грубые.

Шумно уселись за стол неподалеку, принялись заказывать выпивку и закуску. И между делом ожесточенно спорили, размахивали руками. Звучали слова «стачка», «достали», «хватит терпеть» и прочие, свидетельствующие о крайней степени раздражения.

– И эти о том же, – пробормотал Коул, прислушавшись. Заметил вопрос в моих глазах и скорчил кислую мину: – В Таре неспокойно, Орм. Ты выбрал не лучшее время, хотя понимаю, что от тебя зависело немногое. В городе волнения.

– Связанные с чем? – заинтересовался я.

– Как обычно, – сделал неопределенный жест делец. – Дайте больше воздуха, больше жилого пространства, всяческих благ, достойную зарплату, поменьше рабочий день.

– Такие настроения вроде бы стабильно возникают раз в пятилетку.

– Ну да. У одних денег много, у вторых нет в принципе. И терпение тех, кто сидит вдалеке от кормушки, периодически истощается. Последние набеги фоморов на пограничье подорвали поставки ресурсов, после конфликта с дальними экономику лихорадит. Часть людей потеряли работу, остальным теперь приходится вкалывать за гроши, чтобы не протянуть ноги. Наши воротилы, вместо того чтобы искать альтернативы, увеличивают налоги и урезают зарплаты. Работяги люди терпеливые, но когда прижимает, начинают бастовать… в лучшем случае.

– Похоже, все серьезно.

– Более чем. Обычно волнения длятся недолго. Людям надо кормить семьи, а торчать на профсоюзных собраниях слишком больно для кармана. Но тут явно кто-то подливает нефти в огонь, подкармливает. Людишки и за молоты хватаются, громят магазины и склады. Таких ловят, арестовывают, сажают в тюрьмы и топят, но без толку. К тому же появились народные герои.

– Ты о чем?

– О Мстителе в маске, – втянулся в разговор Фергюс, перестав изображать праведный гнев. – Появился недавно. Бегает с перевязанной бинтами рожей, в черном плаще. Режет глотки одичавшим от жадности промышленникам. Главарей уличных банд тоже на досуге истребляет. Аристократы и торгаши бесятся, чернь ликует, а гварды с ног сбились, но поймать его не могут. Малый как заговоренный ускользает от облав и ловушек.

– Вот как, – протянул я, сразу вспомнив типа, с коим столкнулся в техническом тоннеле. – А на самом деле? Обычный душегуб?

– Намекаешь, что у кого-то на довольствии? – сразу догадался Проныра. – Понятия не имею. Кто-то из лордов мог прикормить и под видом борьбы со злодеями бросить устранять неугодных. Отношения между домами постоянно напряженные, а теперь вообще скатываются в полное… хм… ну, ты уяснил. Плетут интриги, надеются сожрать конкурентов, подставить, ослабить. Того и гляди схлестнутся. Махон грызутся с Флиннами, Мур с Молоуни.

– А Мак-Намара?

– Солдаты до мозга костей, не любят распри. Пока держатся в стороне. Как и Суини вместе с Браунами. Первых интересуют балы, картины и музыка, театры, а вторые продолжают играть в беспристрастность. Верховные судьи, что поделать.

– М-да, – озадаченно произнес я, попытавшись переварить информацию, – попахивает неприятно.

– Запах твоего детства, Ормонд, – съязвил Мак-Грат. – И лишь часть зловонной лужи. В палате представителей своя возня. Торгаши продавливают повышенные цены на воздух, церковное окружение хочет больше храмов и ужесточение законов, полное расформирование Лиги. Но хуже реваншисты. Эти рвут глотки в открытую, устраивают нападения, взрывают бомбы на площадях.

– М-да, – пробормотал я.

– И вы спрашиваете, отчего не хочу цепь, – скривился сын гранда. – Если начнешь разбираться, измажешься с головы до ног.

– Ты точно не Мак-Суини? – с сомнением спросил Коул. Склонил голову и пристально посмотрел на начавшего краснеть поэта. – А то мало ль, какие тайны у правящего рода. Вдруг усыновили. Или…

– Обладай ты дворянским титулом, я бы вызвал тебя на дуэль, воротила.

– Значит, чертовски повезло, что я из простых.

– Чернь в отличие от благородного человека можно заколоть на месте за оскорбление. И без предупреждения.

– Ты путаешь столетия, милый принц. Сейчас такое не поймут и не простят.

Друзья привычно сбились на перебранку. Фергюс горячился, сыпал угрозами и сквернословил, как портовый грузчик, стучал по столу кулаком. А Коул играл роль политика, иронизировал и едко подкалывал с абсолютно непроницаемым лицом, отчего его реплики казались забавнее.

Впрочем, приятели не забывали угощаться ромом. Случались моменты, когда казалось, что вот-вот вцепятся друг другу в глотки, меня это не обманывало. Изначально собрались, чтобы отпраздновать мою победу. Но когда победа стала равна поражению, решили как-то отвлечь меня от тягостных мыслей, удержать от опрометчивых поступков. Попытку я оценил по достоинству. Подыгрывал, смеялся, шутливо успокаивал. Но продолжал размышлять.

Мститель в маске? Народный герой? Ладно. Можно допустить, что невидимка преследовал именно его, а не меня. Но данное предположение не снимало иных вопросов. Почему ощущение слежки появилось еще в деловом районе? Отчего я не смог вычислить шпиона? Ведь ясно, что перебинтованный приклеился лишь у порта. Зачем ему понадобился именно я – тоже хороший вопрос. Вроде на жадного торговца не смахиваю, рабочих не угнетаю, разбой также не моя стезя. Странно. Очень странно.

Все-таки дядя расстарался? Или я привлек внимание кого-то иного, успел засветиться? Излюбленные игры Старших домов – интриги. И Коул лишь подтвердил опасения насчет того, что противостояние ожесточилось. Младшие дома могли бросить карты, наследник обедневшей ветви великого рода вполне привлекательная цель. Наделен правом голоса в Совете, но легко управляем, если предложить финансовую поддержку.

Кстати, о финансах. В промежутке между очередной шуткой и тостом я успел поинтересоваться у Проныры, сколько пообещали за летопись Исхода, и теперь пребывал в жутких сомнениях. Названная сумма внушала уважение. Миллиона эаров достаточно для того, чтобы страх неминуемой смерти немного отступил под натиском жадности. Да о чем говорить, даже призрак таких денег кружил голову.

Но вместе с тем стало любопытно: а зачем неведомому покупателю эта книга? Коллекционирование? Но не стоит она столько. Как предмет старины нет. Иначе б уже давно множество искателей кинулись рыскать по всем заселенным водам.

Подозрительно и странно.

Теперь я понял, почему многие решились на безумный поход в Лимб. Само собой, опытные искатели, профи. И не одиночки, а спаянные команды, имеющие в наличии и оборудование, и карты района, и уникальных специалистов. Но когда не вернулись ни первые, ни вторые, остальные протрезвели.

Откровенно говоря, в другое время и в иной ситуации я сам не задумался бы о подобном варианте. Лимб относится к списку мест, куда нос совать не стоит ни при каких обстоятельствах. Иные могильники и пещеры на дне океана с их ловушками и вечно голодными тварями намного безопасней. Очутиться с десятком рассвирепевших фоморов в замкнутом шлюзе – и то больше шансов на выживание.

Но в свете последних событий, а особенно неподъемных долгов, я начал сомневаться.

На самом деле все предельно просто: либо плачу по счетам, либо лишусь фамильного имения. И что тогда будет, одному Сатане известно. Останется ли шепот, будут ли преследовать Тени? Или исчезнут? А может, просто сойду с ума.

Вопросов больше, чем ответов. И при попытках найти логические объяснения у меня начиналась мигрень. Ощущение же, что вляпался в нечто чрезвычайно липкое и гадкое, усиливалось.

Но я продолжал улыбаться шуткам друзей. И пил ром.

Я не умел спать настолько крепко, чтобы терять связь с окружающим. Даже в моменты мертвецкой усталости или опьянения плавал лишь на поверхности зыбкого омута сна. Пробуждался быстро, моментально оценивал обстановку и был готов действовать немедленно. Вскочить, побежать, драться, вспомнить любую деталь из вчерашнего разговора.

Довольно полезное качество для искателя. И явно лишнее для аристократа.

Вот и сейчас сердце резко сменило ритм, застучало мощнее и быстрее. Я распахнул глаза и посмотрел на темный потолок с незатейливым узором по криво наклеенной плитке, ощутил запах затхлой сырости и соли, характерный для дешевых гостиниц, впивающуюся в бок пружину матраца, чуть ослабшую боль в левой руке.

Поднял ладонь и осмотрел затейливую вязь татуировок, смахивающую на длинную цепь или змею, что свилась в десятки колец и тянулась от запястья к предплечью. Нашел поврежденный участок и задумчиво ощупал покрасневшую воспаленную кожу. Затем сбросил одеяло, преувеличенно замедленно сел. Зашипел на ледяной пол, что ожег пятки. Но через секунду сообразил: голова не болит, – и вздохнул с облегчением.

Естественно, старался на ром не налегать, не пил, а скорее цедил. Но к концу вечера все равно умудрился слегка захмелеть. Сказывались усталость после долгого путешествия, яркие переживания, мрачные мысли. Друзья же нализались в стельку и впали в состояние абсолютного счастья. Мак-Грат отбил у бармена забытую кем-то из местных музыкантов флейту, начал наигрывать задорную мелодию. Я пел, а за соседними столами лужеными глотками рычали припев работяги и матросы, позабыв о забастовках и борьбе с зажравшимися богачами. Сидящая на коленках у Проныры смазливая официантка заразительно хохотала и легонько нашлепывала ритм по лысине дельца, в наш зал подтягивалось больше посетителей.

Пьянка как пьянка. Обошлось без драки, что редкость в районе, где обитают суровые мореходы, работники порта и многочисленных фабрик, обретаются разбойники и воры. Но именно сейчас я понял, что мне это было необходимо. Пауза. Вдох. Нечто, что помогло бы прочистить мозги.

Фантомная тяжесть на плечах не исчезла, темные мысли тоже. Но сейчас я слегка взбодрился, жаждал покорить город своего детства, решить любые проблемы.

Наспех умывшись, оделся и заглянул в соседние комнаты. В первой обнаружился спящий Фергюс: в обнимку с обнаженной официанткой, которую вчера тискал Коул, в окружении смятых простыней и едких испарений дешевого рома. И зная приятеля, я не сомневался, что вряд ли он очнется до полудня, будет долго болеть, стонать, требовать лекарств, потом поплетется в очередной паб и следующее утро встретит так же. Если, конечно, его не озарит гениальная идея. Тогда запрется в имении и будет упорно работать, играть или портить бумагу из прессованных водорослей в поисках меткой рифмы.

Вторая комната оказалась пуста, постель аккуратно застелена. Коул отличался невероятной способностью исчезать незаметно. И как бы страшно ни пил вечером, утром непременно сверкал лысиной и улыбкой. Что не могло порой не раздражать.

Беззлобно ругнувшись, я направился к лестнице. Жаль, что не удалось перехватить Проныру. Хотел устроить допрос, узнать кое-какие подробности. Теперь же придется ловить либо в офисе, либо оставлять записку, назначать встречу.

– Ром? – спросил сонный бармен, когда я спустился со второго уровня в один из нижних залов «Веселого боцмана».

– Грог, – ответил я. – Шельфовый.

Парень кивнул, а я уселся у иллюминатора, засмотрелся на черно-зеленую муть за стеклом. Утром в пабе не осталось ничего от вчерашнего уюта и веселья, веяло холодом, сыростью и пустотой. И хоть сор убрали, столы теперь казались грязными, на стенах каплями сочилась влага, а статуэтки потемнели.

Игры восприятия. Ведь умом я понимал, что на такой глубине и вода не меняет цвет ни днем, ни ночью. Ну, может, чуть-чуть. Отопление не отключали, а утро чисто номинально отмечает циферблат часов на стене.

С чего бы начать?..

– Я дам тебе два совета, парень, – неожиданно раздался хрипловатый голос из дальнего угла. – Один бесплатный. И второй, если угостишь ромом.

Тени дрогнули, зашевелились, в сумраке сверкнули огромные желтые глаза. Нечеловеческие глаза. Скорее… хищной птицы. Наверное. С точностью утверждать не берусь, пернатых видел только на старых картинах.

Выдержка мне изменила, я непритворно вздрогнул. Ведь не чувствовал чужого присутствия. Да что там, вообще ничего не чувствовал. Но сообразив, с кем столкнулся, успокоился.

– Мерти, ты? Вчера я тебя не видел.

– Чтобы видеть, мало иметь глаза, – ответили из угла. В хриплом голосе промелькнула насмешка. – Нужно хотеть увидеть. И быть готовым видеть.

– Очередная великая мудрость туату? – поинтересовался я.

– Для Ши я слишком пьян и глуп. Для человека я пьян недостаточно.

– Что ж, старина, последнее поправимо.

Я усмехнулся и попросил для Мерти стакан рома у бармена, расплатился. Отхлебнул горячего настоя на горьких травах, что выращивали в куполах далеко к югу от Олдуотера. Скосил глаза и убедился – бродяга тоже занят выпивкой.

Что ж, отлично. Значит, псевдофилософской беседы удастся избежать.

Мерти являлся чем-то вроде живой городской легенды. Одиночка-туату, бродяга и почти наверняка изгнанник. К тому же горький пьяница. Появлялся то тут, то там в пабах Олдуотера, рассказывал небылицы. За мелкую монетку или выпивку предсказывал будущее, делился глубинной мудростью, на самом деле больше смахивающей на обычный бред. Незаметно возникал и так же незаметно исчезал – худой и высокий, в потрепанном, в заплатах плаще с капюшоном и с длинным тряпичным свертком за спиной, стянутым обрывками веревок.

Как-то раз на захолустном аванпосте окраины Олдуотера я выпил с ним. Но достаточно быстро убедился, что чудак-туату болтает о чем угодно, но ни о чем важном. Слухи, сказки, какие-то свои выдумки и фантазии. И ни слова об истории наших народов, об Исходе, о пришествии Сатаны и о том, почему так случилось.

Мерти был стар. Очень стар. О том говорила внешность – птичьи глаза, острый загнутый нос, смахивающий на клюв, и длинные волосы, у корней перерастающие в коричнево-серые перья. Туату – дети природы, способны меняться физически, перенимать какие-то свойства у животных или растений. И потому младших отличает или вполне человеческая внешность, или черты морских тварей. А древние представители народа сохраняли в себе память, отпечаток тех эпох, когда мы жили под солнцем рядом с миллионами иных существ – птиц, зверей, насекомых.

Потому я и заинтересовался бродягой. Наверняка он знал много интересного. Того, о чем люди забыли или переврали, а собратья Мерти, бежавшие вместе с людьми в океаны, умалчивали.

Однако же я зря потратил время. Память о тех событиях, если и оставалась в его голове, спряталась, ушла на глубину, подернулась нефтяной пленкой. Мерти вообще казался малость двинутым. Возможно, потому и изгнали. Или ушел сам. Потерял рассудок при виде гибели Тир Ноингирэ, смертей собратьев. Но вместе с тем не превратился в опасного безумца, а просто стал безобидным чудаком.

В любом случае сейчас не хотелось опять выслушивать бредни старика. Потому я допил грог и, поднявшись из-за стола, направился к выходу.

– Беги за тенью, парень.

Скрипучий голос туату нагнал меня у двери. И некая интонация в нем заставила сбиться с шага.

– Что?..

Оглянувшись, я столкнулся с пристальным взглядом. Желтые нечеловеческие глаза тускло мерцали под низко надвинутым капюшоном. Но свет ламп выхватил из мрака кустистые брови, резкие морщины и тонкие губы под носом-клювом.

– Бесплатный совет, – пояснил Мерти и, криво усмехнувшись, пригубил из стакана.

– Ничего не ясно. Куда бежать? Зачем?..

– Ты поймешь. Немного позже.

– Ладно. А второй совет, Аэс Ши? – спросил я, сообразив, что пояснений не добьюсь.

– Освободи куклу.

– Хм, а можно подробнее?..

– У тебя есть уши, парень, – сказал бродяга. – Так почему не слышишь? Ты ведь прекрасно знаешь… Или не знаешь? А когда должен узнать? Завтра? Вчера?.. Нет. Не помню.

Голос туату сбился на невнятное бормотание, а сам говорящий вновь скрылся в тени, почти растворился в ней. И если поначалу я ощутил далекое эхо насмешки и настороженности, теперь эмоции будто смазались, растеклись в воздухе.

Пожалуй, именно за такие фокусы я и недолюбливал туату. За способность прятать ментальную активность, прикидываясь тенями и предметами. Хватало и иных умений, как скрытых, так и активных. Одни могли лечить, другие предсказывать будущее, третьи выращивали живые организмы – от обычных деревьев и животных до настоящих живых субмарин и оружия. А представители дома Зимы могли понижать температуру окружающего пространства и строили себе целые города изо льда в толще океанских вод. Вымерший ныне дом Осени обладал разрушительной силой тления, а исчезнувший без вести дом Весны, по легендам, мог воскрешать мертвых.

Туата де Дананн не пользовались теургией в человеческом разумении. Не применяли печати, а управляли энергиями напрямую, инстинктивно. Для них это словно дышать: уметь умеешь, но не задумываешься, как получается.

Впрочем, отчасти из-за их силы и пал Тир Ноингирэ. Туату притягивали демонов, как разлитая кровь мелких хищных рыбок ке. И потому до сих пор Церковь и дома нелюдей находились в состоянии холодной войны, временами срываясь в горячие фазы. А я продолжал раздражаться, когда сталкивался с умениями недоступными моему пониманию, застающими врасплох.

Я смотрел на растворившегося в тени Мерти еще мгновение, а потом мысленно плюнул в сердцах и вышел из паба. К дьяволу! За стакан рома и я могу такие предсказания сочинять. Разве что рогов нет или чешуи, образ подкачал.

Постаравшись выбросить из головы нелепый разговор, я направился по внешнему тоннелю к транспортному узлу.

Удивительно, но в столь ранний час улица была крайне многолюдной. Навстречу попадались торговцы и грузчики, моряки, гварды, сзади обгоняли мальчишки-газетчики, курьеры, прачки. Магазины со всякой всячиной открыты, пестрели вывесками, у входов в шлюзы стояли горластые зазывалы и рекламировали товар. То тут, то там из раструбов громкоговорителей хрипела музыка, вокруг пахло рыбой, кальмарами, специями. То тут, то там рабочие украшали потрескавшиеся стены и колонны плакатами, цветными фонарями, страшными рогатыми масками. Слышались смех и ругань, плач и возгласы радости.

Самайн – осенило меня через пару минут. Или если точнее, то скоро канун дня Всех Святых. Но народ по привычке больше отмечал именно день мертвых и праздник урожая: веселились, наряжались, танцевали. И потом, старательно затерев на лице следы вчерашнего порока, направлялись в ближайшие храмы, чтобы постоять у алтаря.

И хотя до праздника оставалось несколько дней, по тоннелям бегали дети с разрисованными лицами, пугая прохожих. Появились и гости из ближайших городов, соблазненные слухами о величии Тары или просто приехавшие к родственникам. Торговцы начали предлагать вкусности, напитки, а в переходах между отсеками, у створок тяжелых металлических люков, заняли посты гадалки и предсказатели, обвешанные жемчугом и камешками, чешуей, монетами с рунами. И монахи, нет-нет, а мелькающие среди прохожих, выглядели празднично – в чистых рясах, с идеально белыми воротничками рубах, с начищенными до блеска медальонами в виде солнца. На приготовления к «языческим игрищам» поглядывали неодобрительно, но в конфликты не встревали.

И чего бы встревать? Представители народа туату потеряли статус богов задолго до Исхода. Вера в них пошатнулась, и теперь души принадлежат Церкви. Но с другой стороны, духовные иерархи не могли не понимать, что совместную историю трудно сжечь и стереть в труху. А вот исказить, повлиять на сознание можно, медленно подменяя одни события и торжества другими, перетасовывая символы.

Следы грядущего праздника проявлялись повсюду. И у подъемников, и у остановки трамвая, и на других уровнях. Рабочие убирали мусор, простые горожане украшали жилища и спешили закупить продукты, пока цены окончательно не пошли вразнос.

В какой-то момент меня накрыло щемящим чувством ностальгии. Таким помнилась Тара моего детства: наполненная музыкой и голосами, пляской огней в сумраке тоннелей, громыханием повозок и мельтешением лиц. Темная, мрачная, но удивительно-сказочная, полная загадок и тайн.

Ощущение быстро пропало, когда у меня едва не вытащил кошелек местный карманник. Ловкую ладошку я перехватил за миг до того, как та попыталась нырнуть под куртку. Мелкий и чумазый парнишка, бледный и худой, почти прозрачный, одетый в обноски, скривился и приготовился заорать – якобы незнакомый дядька обижает, но я отпустил и погрозил пальцем. Мальца как ветром сдуло.

Происшествие отрезвило, и я удвоил бдительность, прислушался к ощущениям: нет ли слежки? Обостренные после разрушения одного из звеньев оков чувства подсказали, что я никого особо не интересую. Но вместе с тем я ясно почувствовал то, о чем вчера говорили Фергюс и Коул, – гнев, раздражение, чьи-то страдания. И сразу подметил, что в лавках покупают не так много, как кажется. Большинство прохожих одеты более чем скромно, у многих на пиджаках, брюках и платьях аккуратные заплаты. К тому же хоть и улыбаются, но как-то через силу, потому что вроде бы надо.

Через пару минут я вышел на пересечение улиц. Там на импровизированной площади собралось человек пятьдесят, на ржавой жестяной бочке стоял молодой парень и кричал о том, что магнаты и аристократы зажрались, пора их проучить. Толпа слушала молча, но жадно, многие хмуро кивали.

Молодчика сменил мужчина в годах интеллигентной внешности, в пиджаке и жилете, клетчатой кепке, сбитой на затылок. Начал издалека: о свободных людях Олдуотера, столетиями добивающихся права на жизнь, потом перешел на цены, начал сравнивать, как живут крупные торговцы и обычные горожане. Последнего поддерживали лучше, так как говорил складно и о близких вещах. Но распалить толпу не успел, невдалеке послышались свистки, сквозь стену тел начала пробиваться пара гвардов. Люди зашевелились, заметались, раздались крики. И когда стражи порядка наконец прорвались к бочкам, крикунов и след простыл.

Отловят, конечно. Но вместо одних появятся другие. Я чувствовал, город медленно, но верно закипал. И вскоре возможно очередное восстание, коих Тара знавала бесчисленное множество. Будет литься кровь, будут перестрелки и баррикады. Но власть опять победит, непременно победит, так как владеет ресурсами. И даже когда к вершинам прорываются революционеры, оказывается, что ими как марионетками управляли другие, обеспеченные и благополучные, но жаждущие поменять расстановку сил.

Покачав головой, я обогнул площадь и вместе с одним из потоков людей направился к подъемнику. Спустился на пару уровней вниз и прошел по широкому мосту у порта, полюбовался через большой иллюминатор на медленно плывущий в огромной причальной трубе корабль. Свет прожекторов резко выхватывал хищные очертания крейсера: смахивающие на акульи плавники рули глубины и поворота, едва не скребущие по стенам тоннеля, сплюснутый корпус, который то тут, то там уродовали многочисленные надстройки смотровых и орудийных палуб, шахты и трубы торпедных установок, антенны, гидролокаторы. Вибрации пяти водометных движителей абсолютно не ощущалось.

«Архангел Михаил» – прочел я потемневшую от морской воды и поросшую ракушками и водорослями надпись на корпусе. Гордость объединенного флота Олдуотера, относительно новый, предыдущего поколения корабль класса «акула». Не быстрый, но вооруженный сотнями обычных торпед, а также тремя десятками соларитовых. Такой способен в одиночку распылить парочку городов или держать бой с небольшой эскадрой субмарин Ньювотера, на равных сражаться с кораблем-маткой фоморов.

«Чудовищно мощный, – мелькнула ироничная мысль. – И дорогой в обслуживании. Таких три и осталось, остальные распилили на лом. Символ силы и богатства предыдущих десятилетий, назревающей войны с Ньвотером, туату и дальними».

Проводив взглядом крейсер, я ускорил шаг и добрался до второго лифта, спустился на два десятка уровней вниз. Зашел в грот вокзала, откуда отправлялись донные экспрессы, пару минут глазел на металлическое чудовище, вынырнувшее из черного зева трубы: сверкающее глазом прожектора, шипящее, плюющееся дымом и искрами, волокущее за собой тяжелые вагоны. Затем подошел к стойке справочной, поинтересовался у лощеного клерка в фуражке и старомодном сюртуке, где багаж. Служащий смерил подозрительным взглядом, но заученно улыбнулся в усы и начал перебирать бумаги. Оказалось, багаж прибыл.

Предъявив документы, я получил на руки увесистый чемодан, а также телеграмму от Старика, где говорилось, что прибудет вместе с остальными вещами на пассажирской субмарине к двенадцати часам дня.

Что ж, времени полно. Сидеть одному в пустом холодном имении у меня не было ни малейшего желания. А если уж начистоту, я боялся. Теней и того, что могло меня ожидать в дальних уголках родового грота.

Колебался я недолго. За несколько эаров арендовал на полчаса комнату, где смог принять душ, выпил еще одну кружку горячего травяного грога. Затем сменил куртку, затертые штаны и тяжелые ботинки на приличный костюм и свежую рубаху, добротные туфли, накинул сверху плащ. Браслет с часами и индикаторами оставил на запястье, да кортик закрепил на поясе. Несколько одноразовых шприцов-ампул также перекочевали из одного потайного кармана в другой.

В чемодане обнаружился и футляр с револьвером. Но, поразмыслив, я оставил его там же – порядки насчет такого оружия в Таре строгие, любой обыск обернется вопросами и неприятностями. Строже лишь с теургическими или гностическими устройствами. Если за первое гварды отшибут мозги, а потом спросят разрешение на ношение, то за второе пристрелят на месте.

Вернувшись к усатому клерку, я попросил отправить чемодан по нужному адресу. Состряпал несколько записок. Одну направил курьером Коулу, назначив встречу. Вторую попросил оставить в порту на имя Старика. Также отослал запрос в канцелярию мэрии на оформление для него ключа, поставил печать лорда дома Мак-Моран на бланке. Вновь расплатился и поднялся на тридцать уровней вверх, прокатился на трамвае до университетского района. Немного поблуждал по извилистым коридорам кампуса, вспоминая дорогу, а через два часа после того, как ушел из паба, стоял у одного из двух громадных люков, ведущих в центральную библиотеку Тары.

Безусловно, сама идея о походе в Лимб вызывала изрядную долю скепсиса. Я бывал в действительно паршивых местах. В затопленных городах, павших от нашествия фоморов или сгинувших из-за аварий, в тайных лабораториях и пещерах предков, пробирался на погибшие корабли. Сражался с тварями, поселившимися там после ухода или гибели людей, обходил ловушки, морочился с артефактами теургов, тонул, задыхался, горел… Но насчет проникновения в закрытый район иллюзий не питал. Тьма есть тьма. И обмануть, а тем более победить ее крайне трудно, практически невозможно. К тому же вызывало опасение инкогнито заказчика и связанные с этим риски влипнуть в какую-нибудь неприятную историю.

Однако я пока не видел иной возможности быстро заработать такую кучу денег. Коул найдет новый заказ, но время будет упущено, придется выпрашивать аванс, мотаться по окраинам известных вод в поисках путеводных ниточек, и неизвестно, улыбнется ли удача.

К тому же мой кораблик только через пару недель вернется из рейса. Просто сидеть и ждать? Ну нет.

Это вызов. Авантюрист во мне дрожал от возбуждения, сражался с голосом разума. Победить пока не мог, но заражал сомнениями.

Как бы то ни было, я убедил себя, что поискать зацепки не составит труда. К тому же до вечера все равно никаких дел не намечалось. И потому, постояв у люка, украшенного литыми фигурками книг и свитков, рыб и мифических драконов, я медленно поднял руку и нажал на большую кнопку на стене.

В ответ раздалось шипение, толстая стальная плита неторопливо поползла вверх, свет фонарей озарил пространство небольшого шлюза.

Глава 3

Шлюз оказался тесным, человек на десять. И хотя процесс фильтрации проходил относительно быстро, при большом наплыве народа посетить библиотеку было бы проблемно. Очевидно, потому и сделали два отсека. Для входа и для выхода.

Загорелся желтый огонек на потолке. Давление почти не изменилось, но я почувствовал, что воздух стал гораздо суше. К извечному запаху соли и йода прибавилось послевкусие кожи и бумаги, ароматной пыли, образующейся лишь в таких вот святилищах знаний.

Через минуту вторая дверь ушла вверх, и я очутился посреди просторного холла, озаренного теплым светом немногочисленных ламп. Серые ковры, истоптанные множеством ног, несколько старых диванов и кресел, зеленое сукно на столах и темный металл поручней декоративных ограждений, длинных шкафов. На стенах репродукции старых картин с пейзажами, чьими-то портретами, черно-белые фотокарточки отдельных достопримечательностей Тары.

Здесь по-настоящему уютно, тепло и сухо, очень тихо: ни голосов, ни звука шагов. Лишь сонно тикали часы да воздух слегка шуршал в вентиляции. При посещении библиотек у меня непременно возникало чувство, что я вхожу в некий храм. Вот и теперь по спине забегали мурашки, засосало под ложечкой. Но ощущения приятные, и я невольно замер посреди помещения.

– Чем могу быть полезна?

Сотрудницу библиотеки я почувствовал до того, как открылась вторая дверь. Но заметил лишь сейчас, когда она отложила вязание, встала с кресла и подошла к длинной стойке, озаренной светом лампы. Высокая женщина лет сорока на вид, в узкой юбке и блузке, с мышиного цвета волосами, стянутыми на затылке в тугой узел, на лице выделялись очки в массивной роговой оправе. Воплощенный стереотип, и, должно быть, она специально создавала такой образ, чтоб получать странное удовольствие от реакции посетителей.

– Кгх-м… простите, не заметил вас, – смущенно произнес я. – Хотелось бы поискать несколько книг.

– Достойное желание, – ответила она и посмотрела на меня поверх дужки очков, оценивающе и скептически. – Но подкреплено ли разрешением?..

Покопавшись во внутреннем кармане, я выложил на стол нужные удостоверения. И пока женщина неторопливо изучала записи и фотографии, осмотрелся, изучая интерьер.

В последний раз я заходил сюда три года назад, но за минувший период не изменилось ровным счетом ничего. Даже пыль лежала на тех же местах. Я словно попал в закрытое пространство, неподвластное времени. И это добавляло библиотеке больше очарования.

– Как-то пустынно в кампусе, – заметил я невзначай.

– Самайн, – пояснила библиотекарь. – Студенты на каникулах. Преподаватели тоже разбежались. Но скоро здесь опять будет не протолкнуться.

– Прибывает какая-то знаменитость?

– Сразу две. Нас почтят присутствием Сиридин Уайт и Хенли Стюарт.

– Стюарт? Тот самый?! Отлученный?

– Да. Запланировано пять лекций о природе Вестников. И в нагрузку почти наверняка будет несколько громких скандалов с Церковью. Но ректорат решился пригласить, так как Хенли весьма популярен, пиар университету не помешает. Пусть и черный.

Женщина кисло улыбнулась, я понимающе кивнул в ответ.

– А Уайт? Насколько знаю, тоже знаменитый ученый. Историк, физик, биолог.

– Сиридин прибудет по договору обмена, – сказала она. – Ажиотажа, как со Стюартом, не будет, но студентов станет больше. Надеюсь, кампус выдержит такой наплыв.

Пожалуй, опасения не были пустыми. В отличие от учебных заведений дальних, в университете правили старые традиции. Жесткой привязки к какому-то определенному городу как таковой не существовало. Ни для студентов, ни для преподавателей. И если первые хотели получать знания у какого-то конкретного человека или в определенном месте, то перебирались в другой полис, где их принимали и допускали на лекции так же легко, как и в родном поселении. За соответствующую плату, само собой.

Профессора чаще сидели на одном месте. Но если им предлагали более выгодные условия, лучшую лабораторию, например, тоже не гнушались путешествовать. К тому же между ректоратами существовал договор обмена, и научных сотрудников часто отправляли работать в другие города на временной основе. А то и в сопредельные страны, ибо университет – структура вне политики и границ. И конечно, вслед за любимым преподавателем тянулись и ученики, не желающие прерывать курс.

Два громких имени в филиале предвещали нешуточную суматоху. И если Уайт гений, то Стюарт скандалист. По слухам, его не единожды ловили на запретных исследованиях демонических сущностей, наказывали, но он снова и снова принимался за старое.

В итоге упрямца отлучили от Церкви, припугнули инквизицией. Хенли сбавил обороты и сосредоточился на теоретических изысканиях. По крайней мере, сделал вид. Славу обрел и зарабатывал неплохие деньги посредством выступлений, лекций.

К сожалению, я не знал ни того, ни другого. Но труды изучал и считал Уайта хорошим специалистом, смотрящим далеко в будущее. Работы Стюарта, несмотря на налет эксцентричности, также вызвали интерес.

Самое любопытное, Хенли воспринимал Вестников Люцифера как конкретных существ, имеющих биологические и энергетические признаки. В пику позиции Церкви, согласно коей демоны – всемогущие темные сущности, носители некоего абстрактного духа хаоса, зла и разрушения. Но доказательств теориям не имелось, эмпирических данных тоже не хватало, посему редкие факты разбавлялись сотнями предположений и догадок. Зачастую невероятных и фантастических, но интересных.

Библиотекарь ушла во мрак зала и долго бродила между рядами шкафов, гремела ящиками. Наконец вернулась с листком бумаги, на котором мелькнула моя старая фотография. Сравнила с удостоверениями и медленно сказала:

– Профессор Эбер Уилсон… Прибыли из Дортмунда?

– Верно, – не моргнув глазом, подтвердил я. – У вас лучшая библиотека в Олдуотере.

– И самая старая, – кивнула женщина. – Потому попрошу обращаться с книгами и документами крайне аккуратно. Выносить запрещено. Любая случайная порча карается штрафом. Если будет заподозрена намеренная, я вызову гвардов, библиотека подаст на вас в суд.

– Спасибо, я знаю правила.

Мой голос сочился любезностью.

Холод в ее глазах стал почти осязаемым, еще немного, и стекла очков покроются изморозью. Но она промолчала и старательно внесла записи в толстый журнал. Я забрал документы и спрятал во внутреннем кармане пиджака. Кстати, не фальшивые, а вполне себе настоящие. Разве что имя вымышленно, но ученое звание честное.

По настоянию Старика я отучился в Дортмундском филиале на историческом факультете, а затем защитил и диссертацию, докторскую. Ректор же, человек мудрый, не задавал лишних вопросов, немного помогал грантами, за символическую сумму отдал в концессию небольшую субмарину. И его можно понять, так как снарядить археологическую экспедицию проблемно и дорого. Я же покрывал обслуживание кораблика и не сильно протестовал, когда просили на нужды университета, что в целом случалось нечасто. Но более того, десятую часть находок я сдавал на факультет, чем приводил в восторг целую армию профессоров и обеспечивал материалом для исследований на годы вперед.

Так что ничего криминального. Историк и археолог, путешествую по патенту Географического общества Ньювотера.

И к слову, лишь оголтелые искатели подобны ворам. Те, кто поумнее – а к таким я причислял и себя, – умеют вести дела вчистую, законно. Или почти законно. Ну а глупые долго не живут.

Как пришел к такой жизни, история иная. И о подобном вспоминать никто не любит, вот и я гнал воспоминания подальше. Но в последние месяцы получалось хуже. Одолевали достаточно банальные вопросы. А что, если бы все обернулось иначе? Что бы произошло, если б монахи не обнаружили моей связи с Изнанкой и не отправили в семинарию вместо академии? И не случись той атаки на церковную школу, как бы сложилась судьба?..

Глупые вопросы без ответов. Потому что прошлое не изменить, как ни старайся. Иногда оно настигает, заставляет думать, возвращаться к тому, что вроде бы оставил позади.

– Вас интересует нечто конкретное? – спросила библиотекарь, закончив с записями.

– История Тары, третий век от Исхода, второй век от рождества Христова, – ровным голосом ответил я.

– Темный период?

– Да. Годы падения последней королевской династии, Исход.

Она промолчала, но изумлением повеяло почти осязаемо. А я забеспокоился – чем-то выдал себя? Вроде специально назвал более ранний промежуток, но в том же временном отрезке. Или предупредили, чтобы стерегла вот от таких любопытствующих?..

– Хм…

– Что-то не так? – с вежливой улыбкой спросил я.

Женщина снова окинула меня внимательным взглядом поверх очков, в глазах мелькнуло смутное беспокойство. Поправила выбившуюся прядь у виска, качнула головой.

– Нет, все в порядке. Просто странно. Данным периодом в последнее время интересуются довольно часто.

– Люди с официальными письмами лордов? Серые и незаметные личности? – максимально иронично, так чтобы дошло – шутка, – хмыкнул я. А сам подумал: «Вполне предсказуемо. Команды, ушедшие на штурм Лимба ранее, не могли не подготовиться».

– Нет, наши преподаватели… Ладно, я думаю, совпадение. Вас проводят, профессор.

Библиотекарь присела на стул, пошарила ладонью за стойкой – вероятно, нажала кнопку вызова. И через минуту из коридора в правом торце комнаты вышел парень в форменном комбинезоне, по-видимому, студент, подрабатывающий на досуге. Худой, с сонным взглядом, коротким ежиком светлых волос и прыщами на лбу.

Паренек взял у администратора карточку и сделал знак: следуйте за мной.

Шли мы долго. Сначала по длинному коридору с отшлифованными до блеска стенами, вдоль стальных дверей с номерами и чеканенными изображениями мифических птиц, зверей, деревьев. Одна оказалась распахнута, и за ней я разглядел аудиторию с множеством столов, книжных шкафов. Некоторые места заняты, при свете настольных ламп, в окружении бумаг и письменных принадлежностей сидели несколько парней и одинокая девушка, напряженно трудились.

Секция для студентов. Не все ринулись праздновать.

Минут через пять быстрой ходьбы по коридору свернули за угол, потом еще раз. Мы поднимались и опускались по небольшим лестницам, миновали обширные залы, сплошь забитые стеллажами с книгами. И если поначалу звуки шагов тонули в ворсе толстого ковра, вскоре туфли заскрипели по камню. Лоск и красота тоже куда-то делись, и вместо фигурных литых абажуров появились практичные фонари – в противоударных клетях, пыльные и на вид старинные.

Пришлось преодолеть и несколько шлюзов. Чем дальше, тем старше становились книги. Для подобных создавался особый микроклимат, без влаги, с четко рассчитанным процентом азота и кислорода в атмосфере. И насколько я знал, раз в несколько месяцев помещения заполнялись смесью специальных газов и аэрозолей, предназначенных для уничтожения бактерий. Считалось, что это помогает продлить жизнь ветхой бумаге. Редкие оригиналы держали в стеклянных контейнерах, вынимать из коих их не рекомендовалось.

– Пришли, мистер.

Мы оказались в очередном безликом зале с грубо отесанными стенами, наполненном сумраком, что родился в результате смешения тусклого света и густых теней. Тут имелись бесконечные вереницы стальных стеллажей, убегающих во мрак, забитые корешками пухлых томов. Столов мало, четыре штуки. И понятно отчего: разрешение на доступ к данной секции имели немногие. Здесь хранились копии редких книг, а также относительно свежие оригиналы.

– Вот картотека. Выбирайте, я принесу, – вновь подал голос парень.

С сомнением посмотрев на стул, густо припорошенный пылью, я приблизился к громадному бюро с сотнями ящичков, помеченных буквами и цифрами. Открыл один, пролистал бумажки, читая названия. Потом второй, третий.

Пока я возился, студент потрудился подготовить для меня рабочее место: протер столешницу и стул, включил лампу, достал откуда-то стопку чистых листов и парочку ручек, карандаш. Взял у меня пяток карточек и вскоре стал приносить книги – по одной, максимум по две. Причем на специальном подносе, наверное, чтобы лишний раз не подвергать деформациям.

Я не протестовал, ведь пока парень как тень метался по залу, я успевал просмотреть содержание томов. Отложить ненужное, поставить в специальную полочку на столешнице для дальнейшего изучения заинтересовавшее. Вновь обращался к каталогу, листал и листал, тасовал карточки.

К концу второго часа студент совершенно взмок и выбился из сил. У меня тоже плыло перед глазами от шрифтов и названий. Поколебавшись, кивком позволил парню присесть, а сам занялся исследованием добытого богатства.

Что ж, я и не надеялся на моментальный успех. Обычно такие изыскания занимают дни, порой недели. Но все равно испытал разочарование, материалов по теме оказалось до боли мало. Людская память коротка и ненадежна. Книги ее продлевают, но и сами теряются, стареют, умирают. А если учесть, что после проникновения Вестников в Тару современникам было не до ведения летописей, оставалось лишь издать тяжелый вздох.

Три столетия прошло со времен тех событий, и почти ничего не осталось. Что говорить о ранних эпохах. Об Исходе помним очень мало, о Пришествии того меньше. И больше придумываем, сочиняем сказки. Самые ценные источники наверняка припрятали Церковь да частные коллекционеры. Здесь же хранились жалкие остатки.

Один из выбранных томов оказался описанием событий Прорыва, но создавался пятью десятилетиями позже и скорее напоминал ночные страшилки. Текст был написан в пафосном стиле, характерным церковным слогом и завершался недвусмысленными выводами: грешники пали, праведники спаслись, молитесь и попадете в рай.

Церковь я не люблю, но вполне уважаю. Однако такие вот недалекие пропагандисты в рясах меня всегда дико раздражали.

Наскоро пролистав книгу, я потерял к ней интерес и отложил. Чепуха.

Второй том включал короткие очерки современников. Рассказчики скорее описывали свой ужас, а не выдавали факты. Заболела сестра, металась в лихорадке, потом накинулась на кого-то из родственников. Сошел с ума друг, зарезал жену, а сосед сожрал живьем своего ребенка. Все бежали, умирали, снова бежали. Встретили каких-то солдат, те поливали морской водой и пропускали в нижние тоннели. А затем началась битва, но ничего не видели, стены дрожали и грохотало.

Несколько книг я отложил, едва взглянув. Они также создавались гораздо позднее, полнились домыслами и фантазиями. И лишь в единственном томе, оказавшемся дневником некоего монаха Аерина, нашлось нечто любопытное.

«…Третьего месяца после того, как моряки рассказали о леднике над вершиной Барьера, к нам в обитель долетела весть о болезни лорда Грэди Мак-Данна. Захворал сам лорд, а также его жена и дочь. По слухам, их вены начали темнеть, а сами болезные жутко кашляли кровью. Гварды оцепили имение, установили карантин и вызвали врачей. От нас пошел отец Двэйн, известный в округе врачеватель. От гильдии докторов – некий Имон О’Келли, талантливый хирург. И только Анклав проигнорировал крик о помощи, шлюз в твердыню теургов остался заперт.

Двэйн вернулся спустя полдня, бледный, с дрожащими руками. Я знал отца как человека твердой воли и очень удивился. Но когда услышал рассказ, душу мою поразило предчувствие беды. Оказывается, жена лорда и он сам умерли до того, как к ним прибыла помощь. Оба отошли в жутких мучениях, лихорадке, с криками и хрипами. И когда отмучились, из их ртов начала капать черная слизь.

Дочь лорда еще боролась, и хирург решил, что девочку душит нечто, забившее горло. Имон предложил сделать надрез и засунуть в трахею трубку, чтобы помочь несчастной дышать. И недолго думая, так и сделал. Но когда скальпель проткнул кожу, из раны выскользнули черные нити, стали шарить вокруг. Девочка зарычала, ее глаза покраснели. И в тот же миг несчастный О’Келли схватился за горло в приступе удушья, стал рвать на себе одежду, а затем и кожу».

Поколебавшись, я перевернул страницу. Описания симптомов одержимости читывал не раз и примерно знал, как будет развиваться повествование. Но затем взгляд зацепило очередное предложение, и я увлекся.

«…Какая беда нас постигла, мы уяснили слишком поздно. Два дня спустя заболел каждый десятый, через три дня адские отродья овладели каждым пятым. Мы заперли верхние этажи, построили баррикады. Пили морскую воду и молились, а гварды стояли наготове с баллонами горючей смеси и сжигали каждого одержимого. Но те прорывались.

Воинам приходилось отступать, а нам заново строить баррикады. И очень скоро стало трудно дышать, так как на верхних уровнях сгорел почти весь кислород. Вестникам это не мешало, зато люди падали в обморок, слабые умирали. Их тоже сжигали либо выбрасывали в шлюзы, чтобы тела не достались Вестникам. Без жалости, будь то мужчины, женщины или дети. Прах к праху. Вода к воде. Я молился каждый день, каждую минуту. И надеялся лишь на отца Комхгола, ученого, спешно готовившего в нижней обители новых воинов Господа. Лишь бы успел…»

Воинов Господа?..

Оторвавшись от чтения, я кивнул сам себе. Верно, в те времена не существовало тамплиеров. Прославятся лет через семьдесят, когда Тара восстановится, построят первые реакторы и светила из соларита, а папа Урбан Второй на пике могущества Олдуотера и Ньювотера объявит святой солнечный поход против Туата де Дананн. Вот тогда и возникнут ордена. Те же тамплиеры и госпитальеры, иезуиты, лазари, доминиканцы. Но задолго до той эпохи святоши начали экспериментировать, по капле создавать кодекс паладина, карающего меча веры, бесстрашного и неуязвимого.

«…Полторы недели спустя после прихода Тьмы наступило затишье. Нам удалось задержать Вестников на верхних уровнях, затопив несколько коридоров. Демоны продолжают атаковать через вентиляционные шахты и два слишком широких тоннеля, но мы пока держимся. Отец Комхгол прислал трех воинов. Они поистине страшны в бою, не боятся ни пламени, ни воды, ни боли. Каждый стоит сотни обычных гвардов, и именно благодаря им мы живы.

Тем временем жители под руководством инженеров строят новую линию укреплений, роют сеть тоннелей и ставят плотины, отсекают воздуховоды. Техники планируют затопить сразу пять-шесть этажей, но не позволить воде пойти ниже, в неоскверненные жилые гроты. Молюсь, чтобы получилось. Чтобы успели. Ибо чувствую: зло копится в пещерах и обителях. Каждый из нас чувствует. Боль, ненависть, невыносимые страдания, что возникают у нас в головах и приходят в кошмарах. Некоторые сходят с ума. Иные слышат голоса погибших родных. И Тьма заполняет Тару. Мы ощущаем, видим. Она как пыль, что танцует в воздухе».

Пролистав пару страниц, где монах подробно описывал, как молился за спасение душ, я нашел очередной любопытный абзац:

«…Мы уносим книги на нижние уровни, инструменты, еду и бочки с запасами пресной воды, регенераторы воздуха, батареи. Настоятель просил инженеров попытаться сохранить главный храм, но те отказали – затопленные участки пройдут ниже, там почему-то удобнее. Не знаю, есть ли в этом смысл, но надеюсь на промысел Божий. Сам же я планирую остаться, поддерживать молитвой и делом тех воинов, что продолжают оборонять проходы в зараженные гроты. Мы готовимся, так как чувствуем – зло скоро пойдет в наступление.

Кстати, шлюз в обитель теургов, много дней остававшийся запертым, наконец открылся. Последние пятеро, хранившие богомерзкие знания древних, вышли к нам. И теперь я понял, почему так долго тянули. Тьма действовала на теургов гораздо сильнее, чем на любого из нас. Звала. Соблазняла. Запутывала. Я поразился, когда столкнулся с ними. Худыми, будто высушенными месяцами аскезы, с безумными глазами, потемневшими лицами. Ходячие скелеты, а не люди.

Однако сопротивлялись. И пока прятались в обители Анклава, создали защиту, одежду. Или скорее доспехи из красных металлических нитей… наверное, эти приспособления можно назвать именно так. В руках теурги держали жезлы с каббалистическими символами и короткие багряные клинки. Множество ящиков с ножами и патронами из того же материала передали гвардам, несколько свитков и книг – уходящим братьям во Христе.

Последние теурги не собирались возвращаться. Я видел, как глава Анклава запечатал обитель своим медальоном, похожим на крест, заключенный в круг.

Боже, прости, я ошибался».

Я приподнял брови и задумчиво потрогал пожелтевшую от времени бумагу. Кажется, наткнулся на упоминание о первом прототипе оков. И раньше встречал ссылки, что селенит впервые создали теурги, но теперь ясно для чего. Оружие и защита. Некий экранирующий контур вокруг человека, связанного с Изнанкой, от воздействия Вестников.

Что ж, я также прекрасно знал, что Церковь пользуется наследием Анклава. Лицемерно называет мощами, знамениями и чудесами Господа. И идею оков они явно позаимствовали. Но сильно переработали, превратили устройства в татуировки, которые невозможно снять. Добавили небольшие изменения, призванные дополнительно ограничивать способность воздействия на окружающее пространство. Иными словами, подчинили прямых конкурентов.

А ведь судя по данному тексту, теурги сами поделились технологиями. И что за ключ от обители? Не раз читывал похожие описания о первом Прорыве, но на данное упоминание наткнулся впервые. Странно. Впрочем, книг на тему полным-полно, все не изучить. И мистификаций хватало, рассказчики любили присочинить. Странно, но любопытно. И дает простор для гипотез.

С другой стороны, заказ мог быть ловушкой Церкви, жаждущей разжиться новыми артефактами, а заодно сократить поголовье искателей. И почему записи пропустили? Ведь святоши годами выискивали крамолу в хранилищах знаний, а тут прямым текстом говорится о неприятных вещах.

Я вновь повертел томик в руках и хмыкнул – более безликой книги и не найти. Название неброское, рукописная и на вид древняя, явно в единственном экземпляре. На обложке никаких тебе пафосных фраз, намекающих на откровение, сокрытое на страницах, только годы соответствовали тому, что запросил. Иной исследователь не взглянул бы, а я привык вычесывать крохи знаний частым гребнем.

Любопытно, но пока бесполезно. Пожав плечами, я вновь пробежался взглядом по строчкам:

«…Два теурга погибли, прикрывая наше отступление. Обоих окатило черным дымом из соседних тоннелей. От мэтров остались кляксы, в коих плавали обрывки одежды, обувь, металл. Третий умер, отбиваясь от мелких слепых исчадий. Резал ножом, кричал на непонятном наречии, а тщедушные тельца горели, как промасленная ткань. Стоило отвлечься на секунду, исчез, словно растворился.

…Последние шаги дались непросто. Тьма атаковала раз за разом. Черным дымом, страхом и кошмарами, немощью и безумием. Бойцы умирали один за другим. Одни истекали кровью, другие слепли, третьи выкашливали легкие или начинали превращаться в нечто ужасное. Мы отступали, вновь останавливались, ибо следовало дать время тем, кто укреплял новый рубеж. Жгли, поливали морской водой, стреляли.

Когда до Врат осталось пару сотен футов, к нам на помощь пришли последние теурги. Я не знаю, что они сделали и как, но вокруг них вибрировал воздух, сила обжигала, а глаза мерцали в темноте. Глава Анклава и последний ученик шагнули вперед, а Тьма попятилась, отступила.

На краткий миг почудилось, что они победят, изгонят Вестников. Но затем один из теургов оглянулся и крикнул:

– Уходите!

Его кожа почернела и отваливалась целыми лоскутами, глаза вытекли. Доспехи из красного материала раскалились, а одежда начала тлеть. Он умирал. Они оба умирали, но нам дали возможность спастись. И тогда мы побежали. Остатки гвардов, монахи – искалеченные, измотанные, обезумевшие от страха. И успели, прежде чем Врата, сотворенные теургами, закрылись. Сами же теурги остались там…»

Убедившись, что далее по тексту монах рассказывает о первых днях темноты, о том, как жители пытаются выжить после спасения, я закрыл дневник и задумался. Что в сухом остатке? Немногое. О загадочном ключе лишь одно упоминание, дальше по тексту Аерин больше о нем не заикался. И куда делся медальон после битвы, загадка. Возможно, до сих пор валяется у главных Врат, в Лимбе, на теле мертвого теурга. Если так, то стоит поискать другой заказ. Сунься я напрямик, Тьма сожрет с не меньшим удовольствием, чем тех несчастных.

Кроме того, Коул прав: летопись Исхода, возможно, давно сгнила. Да, в старину укрепляли книги магическими печатями, контуры защищали знания от посягательств влаги и времени. Но если уровень затоплен, фолиант вряд ли остался в сохранности.

Упрямство заставило вернуться к каталогу и поискать карточку, соответствующую подшивке карт и планов района. Оглянувшись, хотел позвать студента, но неожиданно для себя обнаружил, что тот куда-то подевался.

Паренек вроде сидел за дальним столом и сонно клевал носом. Потом вдруг забеспокоился, ушел в полумрак зала. Да и сейчас я чувствовал его волнение.

Странно. Что такого могло произойти?..

Но, прежде чем я успел что-либо сказать или сделать, раздались легкие шаги, и студент вышел из-за дальнего стеллажа.

– Что-то еще, мистер?

– Да, – ответил я. – Все в порядке?

– Конечно… позвольте!

Солгал. Причем крайне неумело. Тем не менее отобрал у меня карточку и бросил на нее взгляд. Развернулся, но сбился с шага, почти споткнулся и на миг изменился в лице.

– Точно?

– Д-да. Просто не помню, где данная секция, – вновь соврал парень. – Подождите немного, я поищу.

Он ушел в полумрак зала чересчур торопливо, скрылся за стеллажами. А я поколебался минуту и, мягко ступая, направился за ним.

Что тебя так испугало, парень? Я? Или вопрос?..

Сумрак окутал будто плащ. Мягкий и уютный, пахнущий пылью и бумагой. Где-то вдалеке мерцал фонарь, левее второй. А вокруг стояли книги: большие и маленькие, потрепанные и почти новые. В металлических обложках, в тканевых, кожаных. И, наверное, я бы мог заблудиться, как в лабиринте, если б не эмоциональный след студента. Я чувствовал парня, почти видел, как ниточку, уводящую вдаль за длинный шкаф, мимо каких-то контейнеров к дальней стене.

А затем ощутил и второго человека, словно перед лицом одернули ширму. Или, точнее, подсветили, и на дрянной ткани вырисовался нечеткий силуэт. Чувства что-то блокировало. Можно бы засомневаться, но раздавшиеся голоса расставили все по местам.

– Ты не понимаешь… если заметят, могут засудить или отстранить от обучения. Нужно вернуть… постой, не надо…

– Прости, я спешу.

Второй голос сочился хрипотцой, почти скрипом и одновременно являлся глухим, словно говорили через подушку.

Кем бы ни был неизвестный, он явно пользовался неким устройством, позволяющим скрыть ментальную активность. Следовательно, он опасен.

В тишине библиотеки отчетливо и ясно прозвучал хлесткий удар, звук падения обмякшего тела. А затем послышалось, как рвется бумага.

Моментально сопоставив события, я мысленно выругался и выхватил кортик. Обогнул ближайший стеллаж, выскочил в поперечный проход. И практически нос к носу столкнулся с типом в плаще и широкополой шляпе.

Он сидел на корточках у потерявшего сознание студента и деловито вырывал листы из большого альбома с картами. Потом замер и медленно приподнял голову. В тени под шляпой тускло блеснули глаза, далекий отсвет фонаря прошелся по желтоватым повязкам, скрывающим лицо.

Мы смотрели друг на друга лишь мгновение. А затем я резко прыгнул вперед, стремясь не заколоть, но сбить с ног, оглушить. Промахнулся, так как прозванный Мстителем ловко увернулся, перекатился через плечо и, вскочив, ринулся к темнеющему у стены проходу. Я бросился следом и почти настиг его, но он успел прыгнуть в коридор и с грохотом захлопнул дверь.

В плечо врезался металл створки, дыхание вышибло из груди. Я отшатнулся и зашипел от боли. Дернул ручку, но без толку – секундой ранее лязгнул запор. С той стороны, наверное, какой-то технический тоннель для обслуживания систем кондиционирования. Или резервный ход в хранилища.

– Чума на твой род! – выругался я. Пнул дверь и вернулся к студенту, прощупал пульс на шее. Жив, но в глубоком нокауте. Половина лица наливалась темнотой гематомы, из носа вяло сбегали красные струйки. Удар сильный, но аккуратный, зубы целы.

Пролистав альбом с картами, я убедился, что планы Лимба пропали. Осталась общая схема и пара незначительных секций, самое главное незнакомцу удалось унести.

Вот вам и народный мститель. Ему-то на кой черт ввязываться в историю? Решил подгадить тем, кто заказал летопись? Или подзаработать самому? Резать глотки богачам небось не очень денежно, а кушать надо.

Зато образ темного героя помог. Студент явно по доброй воле провел его в библиотеку, открыл дверь и указал на нужную полку. Мститель хотел то ли подменить планы, то ли перерисовать. Но тут появился я, и ему пришлось импровизировать.

Экспромт, к слову, удался. Схемы украдены, паренек в отключке, а я теперь главный подозреваемый. Бог с ними, с картами, копии наверняка можно купить на черном рынке или поискать у церковников, в мэрии. Университетская библиотека просто наиболее доступный источник. Но если сбегу, вызовут гвардов, студент кивнет на меня, и тогда Эбера Уилсона не пустят на порог ни одного хранилища знаний, вероятно, отберут патент. В худшем случае кто-нибудь дороется до имени Мак-Моран, и тогда скандала не избежать.

Если же останусь, придется разбираться со стражами порядка лично. Рассказывать историю о Мстителе, который решил подставить, порвал книжку в библиотеке.

Представляю, как будут хохотать гварды.

Словно в ответ на мои мысли раздалось тихое хихиканье. Ожившая Тень перепрыгнула на ближайший стеллаж, посмотрела на меня насмешливо и глумливо.

Как теперь поступишь?..

Скрипнув зубами, я наклонился к студенту и ответил хлесткую пощечину. Потом еще одну. На третьей парнишка вяло зашевелился и издал протяжный стон. Сфокусировал взгляд и испуганно вздрогнул.

– Я не виноват, – пробормотал он.

– Ну, естественно, – тяжело вздохнул я. А затем взял парня за ворот, резко притянул к себе и прошипел: – Послушай сюда, малец. Сейчас встаешь на ноги и топаешь к администратору, рассказываешь, что произошло.

– Но меня же выгонят из университета, – слабо возразил студент. Попытался вырваться из хватки, замычал от боли и отчаяния.

– Поверь, родной, если соврешь или задумаешь обвинить меня, выгонят в любом случае, – проникновенно произнес я. – Устрою, не сомневайся.

Доходило до парня крайне медленно. Но в конце концов в глазах появилось осмысленное выражение: страх сменился отрицанием, злостью и опять перерос в выражение обреченного смирения.

– Ладно…

– Встать сможешь?

Кивнув, студент тяжело перевернулся на живот, потом поднялся. Его ощутимо пошатывало, левый глаз заплыл, а кровь из носа продолжала сочиться. Но когда я подобрал истерзанную подшивку с картами и направился к выходу из зала, поплелся следом. У первого шлюза обогнал, открыл люк и начал возиться со вторым, пока шла фильтрация. На меня старался не смотреть, то и дело шмыгал носом, утирался рукавом рубахи.

– Кто тот тип? – спросил я. – В маске.

– Не знаю, – проворчал парень.

– То есть хочешь сказать, что пустил в библиотеку постороннего, не поинтересовавшись, кому помогаешь?

– Он меня спас от уличных щипачей.

– А ты уверен, что он сам не натравил этих же щипачей, чтобы потом показательно отогнать и завоевать твое доверие?

Видимо, такая мысль в голову студента не приходила, так как он вздрогнул и округлил глаза. Но мотнул головой и категорически заявил:

– Он герой. Борется с богатеями, душащими народ. С теми, кто наживается на крови.

– В газете прочитал? – хмыкнул я. – Или сам придумал?

Студент не ответил, лишь стиснул зубы и побагровел. Я же оставил попытки его расколоть, чувствуя, что верит в сказанное. А значит, веру использовали в своих интересах. И кто такой клоун в маске, не догадывается. Главное, за правое дело сражается, да-да.

Что ж, раз так, оставалось лишь сдать идиота администрации, уладить инцидент и уйти. И желательно побыстрее.

Краем глаза я заметил Тень, что пробежалась по трубам у стены, перепрыгнула на потолок. Послала оттуда широченную ухмылку и как паук на нити паутины спустилась на плечо парня. У меня рука дернулась сбросить, но сдержался. За галлюцинациями гоняться не хватало. Исчезнет.

Но Тень пропадать не спешила. Ехидно улыбалась и продолжала ехать на плече студента.

Постаравшись не обращать внимания на мерзкую тварь, я стал мысленно набрасывать схему грядущего разговора: что сказать, с какой интонацией, выражением лица, что ответить на ту или иную реплику, вопрос. Мельком глянул на студента и смекнул: терзается мрачными думами о грядущем. От него буквально смердело страхом и злостью.

Как бы не натворил глупостей.

И едва подумал, парень ускорил шаг.

– Не торопись, – сказал я.

Студент, напротив, сорвался на шаткий бег. Оглянулся, и в глазах я прочел отчаянную мысль – если рассказать свою историю, то, может быть, и поверят. Что подлый ученый украл схемы, побил и под угрозой расправы заставил лгать. Возможно, не отчислят. Не накажут. И угрозы окажутся лишь угрозами.

Пробежать ему осталось последний коридор, по ковровой дорожке, мимо дверей с гравировками на створках. Вдалеке уютным желтовато-зеленым пятном выделялся вход в приемную, оттуда долетали чьи-то голоса, звучала музыка. Веяло холодом и чем-то неприятным, смутно знакомым, тревожным.

Тень спрыгнула с плеча парня и суматошно заметалась по тоннелю, словно пытаясь предупредить.

– Стой! – рыкнул я, сообразив, что на самом деле почувствовал. Бросился вслед и крикнул опять: – Стой, дурак!

Но парень лишь припустил быстрее. И где-то шагов за двадцать до выхода вскричал:

– Миссис Тиган! Миссис… я… меня…

Забежав в приемную, студент резко умолк. А я, прозревая, что увижу, сбросил темп. Достал из потайного кармана ампулу и зажал в кулаке. Поколебался, но все-таки вышел из коридора в холл.

В углу хрипло надрывался старый граммофон голосом давно мертвой певицы. Игла затупилась, и из раструба больше шипело и рычало, чем пело и играло. Фонари тревожно мерцали, грозясь потухнуть, откуда-то тянуло холодом. На полу выделялись какие-то темные пятна, валялись рассыпанные листы бумаги.

И без того сумрачный холл полнился тенями. Но, приглядевшись, я понял, что некоторые из них являлись людьми.

Двое стояли в углах с пистолетами наготове, держали входы и выходы под прицелом. По виду матросы средних лет, в плащах поверх комбинезонов. Но комбинезоны не обычные, а боевые. О том говорил тусклый блеск бронепластин нагрудников. Полы плащей оттягивали карманы с запасными обоймами, на ремнях болтались короткие абордажные кинжалы, а тяжелые ботинки со стальными набойками царапали ковры. Хмурые скуластые лица, пустые безжалостные глаза, короткие стрижки. И то, что не дрогнули при виде меня, говорило о недюжинной выдержке. Лишь дула пистолетов плавно взяли на прицел голову и грудь.

Профессионалы. Убийцы, а не пираты.

Третий вольготно расположился на диванчике у стены и с каким-то отстраненным интересом разглядывал копошащегося у ног студента. Смотрел как на какую-то мелкую безмозглую тварь, крысу или донного червя. Высокий, широкоплечий и мощный мужчина, и тоже в плаще. Но если у остальных одежда сидела как шитая на заказ, на этом висела как мешок. Рукава длиннее, чем нужно, а под тканью на спине и правом плече виднелись непонятные выпуклости – будто неумелый хирург намотал слишком много бинтов. Лицо, наверное, можно было б назвать мужественным и красивым. Как у древних изваяний богов или героев вроде Бреса Эохайда. Однако впечатление портил уродливый шрам от ожога, что тянулся по правой щеке от нижней челюсти до лба. Клочковатая щетина с проседью не добавляла шарма. Глаза же человека прикрывали круглые очки с затемненными стеклами, что делало его внешне бесстрастным.

– Так-так-так… – протянул он. Чуть подался вперед и склонил голову набок, будто желая посмотреть на студента под иным углом. – Кто тут у нас?

– Кто… что… – пробормотал паренек, пытаясь очнуться от второго нокаута. – Я…

Короткий удар ботинком заставил того захлебнуться словами. Студент заскулил и схватился за лицо, скрутился как креветка. Между пальцев весело брызнули алые струйки, на ковре растеклось маленькое темное пятно.

– Разве я разрешал тебе говорить? – вкрадчиво спросил тип в очках.

– Он тебе ничего не сделал, – сказал я.

– А разве нужен повод? Разве для смерти нужна причина? Люди каждый день дохнут запросто так, – с иронией ответил мужчина. Чуть приподнял голову и окинул меня долгим взглядом, едва заметно дернул уголком рта: – Здравствуй, Эбер.

– Приветствую, Лиам.

– Сколько воды утекло?

– Много. Так и не научился работать тихо?

– А ты, я смотрю, остался чистоплюем. Костюмчиком обзавелся, небось и на балы ходишь. Дампир до сих пор с тобой нянчится?.. Уверен, что да. Кстати, как там поживает старый мерзавец?

– Неплохо. Дряхлеет, но держится.

– Рад слышать, Эбер, рад слышать.

Снова дернул губой, и я понял – так улыбается. Сожженные и поврежденные мышцы не восстановились, привычная мимика превратилась в гримасы. А двенадцать лет назад Лиам Кэмпбелл любил улыбаться и смеяться – заразительно, от души. Ровно до того случая, когда установленная им же бомба взорвалась ему в лицо.

Честно говоря, я предпочел бы столкнуться с любым злобным пиратом, даже с фомором, чем с ним. Потому как знал, на что он способен. Наши пути разошлись давным-давно, с тех пор как первый подмастерье Старика проявил склонность к излишней жестокости. Лиам откровенно не понимал, зачем следовать условностям, скрываться, соблюдать законы. В его мире существовало лишь одно право – право силы. Они постоянно ругались, двадцатилетний ученик и пожилой учитель. Спорили, скандалили, доходило до драк.

Старик, наверное, все-таки любил старшего подмастерья, долго мог терпеть опасные выходки. Но в какой-то момент самонадеянность Лиама сыграла с ним самим злую шутку.

Где и как он прознал о том, что пассажирская субмарина будет перевозить редкий артефакт, загадка. Но соблазнился легкими деньгами, связался не с теми людьми, сторговался. Затем проник на корабль, установил в двигательном отсеке бомбу, предварительно убив дежурного механика, и спокойно отправился к спасмодулю. Отправился, зная, что четыреста пассажиров обречены, так как остальные капсулы повреждены им же.

Его ждали неподалеку, чтобы подобрать. А затем на малых батискафах ободрали б затонувшую субмарину до костей. Рейс дальний, и ближайшее патрульное судно пришло бы максимум через два дня. Но Лиам не учел одной вещи. А именно того, что по дороге к аварийному модулю встретит меня и Старика. Того, что учитель сумеет найти тайную переписку, расшифрует личный код подмастерья, а потом возьмет и купит билеты на обреченный корабль и отправит анонимное сообщение в патруль.

Я помню то мгновение, когда Старик и Лиам смотрели друг на друга, и в глазах подмастерья не было ничего, кроме упрямства и злости. Но ученик сделал выбор: развернулся и побежал обратно в моторный, принялся деактивировать заряд. В спешке что-то напутал, и бомба взорвалась. Прочный корпус пробило, разорвало легкий, раскрошило двигатели.

Мы успели закрыть переборки и долгие шесть часов ждали, пока к месту крушения прибудет военный корабль. Ждали и абордажа, но так и не дождались. Сигнал о помощи ушел в эфир, на него быстро откликнулись. И те, кто затаился в засаде, явно побоялись быть застигнутыми прямо во время мародерства.

В остальном нам крупно повезло. Глубины в тех местах небольшие, давлением не раздавило. Дно оказалось ровным, без скал и острых зубцов, рифов. Но эти шесть часов тянулись невероятно долго, и каждый из нас успел поразмыслить о всяком.

Годы напролет и я, и Старик считали, что Лиам погиб в тот день. И лишь через несколько лет на глаза мне попалась газета с объявлениями о розыске опасных преступников. В разделе «пираты» нашелся карандашный портрет старшего ученика. Не особо удачный, но сходство имелось. Тогда я и смекнул, что тот каким-то образом выжил.

Может, успел спрятаться за переборкой от взрыва. Или повезло, лишь контузило. А затем заткнул течь, добрался до спасательного комплекта и ждал, пока вытащат новые дружки. Ведь субмарину после спасения экипажа и пассажиров оставили лежать на дне до прибытия буксиров. Кто-то из пиратов похитрее мог задержаться и заглянуть в покинутый корабль.

В любом случае Лиам не стремился вернуться. Старик, я уверен, знал о выжившем, но тоже не искал встреч. А я порой ловил слухи о похождениях Кэмпбелла: грабежи, дерзкие налеты, громкие убийства, атаки на археологов. Несомненно, и искательством занимался на досуге.

Наши пути разошлись на долгие годы, чтобы опять пересечься в университетской библиотеке Тары. Рок определенно решил сделать меня придворным шутом.

Сомнений насчет целей Лиама я не питал. Вряд ли совпадение. Пришел за тем же, что и тип в маске, и я. Карты покинутых уровней, любые намеки на то, как проникнуть в обитель Анклава. Вопрос лишь в том, почему ворвались почти с боем. Или предполагали, что главный приз могут перехватить?..

Грязное попалось дельце. Не успел взяться, а влип.

Я не видел движения глаз Лиама, но чувствовал взгляд: цепкий и внимательный. Вот прошелся по одежде, впился в лицо, задержался на альбоме у меня под мышкой.

– Кажется, у тебя есть нужная мне вещь, – вкрадчиво сказал Кэмпбелл. – Будь добр, отдай. Тебе сегодня не повезло.

– И не поспоришь, – ответил я, пожав плечами. – Но позволь спросить, зачем тебе это? Или соблазнился миллионом эаров?..

– Брось, Эб, – хмыкнул Лиам. – Неужели ты думаешь, что я размениваюсь на такие мелочи? Игра идет по-крупному и между серьезными людьми. А ты влез некстати и, подозреваю, не сознаешь во что. Услышал о куче денег и решил на всякий случай копнуть… ведь так?..

– Ладно, раскусил, – вздохнул я. – Но зачем ты тут? Работаешь грязно, но совершать вооруженный налет на университет слишком.

– В самом деле? А может, я совмещаю приятное с полезным? Скажем, выполняю заказ и получаю удовольствие?

– Какой заказ?

Нет, Лиам не идиот, чтобы ради такой мелочи, как карты, устраивать побоище. И не настолько безумен, как хочет внушить. Значит, цель – не столько схемы, а налет. Но кому понадобилась шумиха? И зачем?

– Прости, но ответы нужно заслужить, – пожал плечами бывший соученик, красноречиво мотнул головой. – Отдай то, что у тебя в руках.

– Отпусти парнишку, – ответил я, взвесив на руках альбом.

– Бумаги и так у меня, – издав скрежещущий смешок, сказал Кэмпбелл. – Просто держишь пока ты.

– Уверен?

Я беспечно улыбнулся, крепко стиснув ампулу в кулаке.

Вне всякого сомнения, ситуация предельно паршивая. Выходы перекрыты. Из оружия кортик против пистолетов. Можно рвануть в глубины библиотеки, но коридор прямой и длинный, попасть в движущуюся мишень не составит особого труда. К тому же я все-таки не хотел смерти студента.

Опытные бойцы обычно говорят, что в качестве оружия можно использовать любой бытовой предмет. И я честно изучил обстановку. Заметил распределительный ящик электропроводки на стене неподалеку, неплотно прикрученные провода, тяжелую статуэтку на стойке администратора, древнюю керосиновую лампу.

Тьма! Лучше б в качестве декора использовали пистолет. Или пушку.

Неизвестная певица так же надрывалась из граммофона о любви и смерти. А Тень, сидевшая под потолком, превратилась в силуэт кошки. Уселась на прибитую к стене книжную полку и начала нахально вылизываться.

– Хорошая мина при плохой игре, – прокомментировал Лиам. – Знакомо. Ты совершенно не изменился.

– Ты тоже, – парировал я.

– Издеваешься?

Кэмпбелл скривился в новой попытке улыбнуться. Раздвинул губы шире, и отсветы ламп пробежались по стальным зубам. И одновременно рукав плаща немного задрался, стала видна правая кисть: из вороненого металла, с толстыми пальцами, заканчивающимися загнутыми крючьями когтей. Провода, медные трубки и шланги обвивали запястье, убегали к локтю, на матовой поверхности выделялись символы и схемы печатей.

Заметив выражение моего лица, главарь банды снял очки. В левом, живом глазу мерцала смесь насмешливого любопытства и холодной жестокости. Правый, похожий на стеклянный шарик, не выражал ничего, мертвым куском льда торчал в пустой глазнице.

Слухи о таких протезах периодически всплывали. Новейшая разработка, баснословно дорогая, требующая специальных разрешений из-за применяемых печатей. Да и серия операций крайне болезненна.

– Мне жаль, – сказал я.

– Жалость – бесполезное чувство, – сухо ответил Кэмпбелл, возвращая очки на место. – Как и многие другие.

Вновь посмотрел на студента, потыкал носком ботинка в бок. Парень съежился, замер, сквозь закрывающие лицо пальцы виднелись глаза – расширенные, наполненные животным ужасом.

– Может, ты и прав, – ровным голосом произнес я. – Но у каждого своя правда.

– Упрямец, – фыркнул Лиам. – Ладно, предлагаю альтернативу: ты отдашь документы, а я пообещаю, что парня не тронут. Подержим взаперти, отпустим вместе с остальными. Тут целая компания собралась.

Как бы проницателен ни был Кэмпбелл, но опасался, что у меня есть туз в рукаве, и частично купился на блеф. Вместе с тем он то ли лгал об остальных и компании, то ли не знал. А вот я ясно ощущал липкий холод, наполняющий холл. Те несколько учеников, коих видел, и женщина-библиотекарь мертвы. Но игра продолжалась.

– Как-то просто, – заметил я.

– С годами становлюсь мягче, – лицемерно вздохнул Лиам. – Старость. Решайся, Эб, время идет и мое терпение не бесконечно.

– Что ж…

Я вновь взвесил в руках альбом, собираясь поторговаться. За свою жизнь, за жизнь студента. Старого знакомого требовалось обвести вокруг пальца так, чтобы отпустил обоих. Но аргументы и везение понемногу заканчивались.

Открыть рот для очередной фразы я не успел, так как в тишине приемной раздался грохот закрываемой двери и затем шаги. Через пару секунд из полумрака за стойкой администратора вышел четвертый бандит – молодой светловолосый парень с приятным лицом, похожий на какого-то актера. Исходя из того, что одет он был в форменный пиджак с гербом университета, намеревался занять место библиотекаря. Чтобы выпроваживать нежданных гостей, пока напарники заканчивают дело.

– Лиам, у меня проблема, – сказал лжеадминистратор на ходу. – Рубашка испорчена. Другой в запасе, случайно, нет?..

Скривился и отряхнулся, а когда вышел на свет, стало видно, что светлая сорочка заляпана темно-красным. На лице виднелись алые брызги, пальцы и кисти измазаны, словно копался в чьих-то внутренностях.

Быть может, так и было, так как я ощутил тошноту. Тип испытывал удовольствие, почти наркотическую эйфорию. От теплой крови на руках. От запаха. От воспоминаний о том, как резал, душил, убивал.

Увидев меня и валяющегося на полу студента, блондин споткнулся на ходу и расплылся в улыбке. Весьма недвусмысленной.

Тень на полке заинтересованно навострила уши. И почти одновременно закончился завод граммофона, игла протяжно скрипнула по пластинке, песня оборвалась на высокой протяжной ноте.

– Том, ты клятый идиот, – мрачно сказал Кэмпбелл.

Еще секунду царила тишина, а затем не выдержали нервы у студента. Парень тоже сообразил, что произошло с остальными. Взвыл дурным голосом, откатился, вскочил и бросился бежать, не разбирая дороги. Но не успел пересечь и половины холла, как раздался оглушительный хлопок, почти одновременно второй, полумрак резанули росчерки огня.

Ученика швырнуло вперед, на стену. А когда он сполз, на полированной скале остались бордовые потеки. Выстрелом ему разворотило грудь, срезало затылочную часть черепа – крупный калибр, разрывные пули.

Звучит паршиво, но смерть студента сыграла на руку. Враги отвлеклись, и я без колебаний раскрошил ампулу в кулаке. Вдавил стеклянное крошево вместе с иглой в ладонь, стряхнул окровавленные осколки на пол, ощутив жгучую боль от сгорающих татуировок и звенящую легкость в теле.

Ближайший бандит стоял шагах в пяти. Расстояние я преодолел одним стремительным прыжком. В полете развернулся вперед ногами и ударил пятками. Здоровяк потерял равновесие и дыхание, отшатнулся прочь и, падая, от неожиданности нажал на курок.

Громыхнуло и сверкнуло, с потолка посыпались осколки камней, холл утонул в облаке дыма и пыли. В ушах зазвенело, я на миг растерялся, но умудрился сгруппироваться и ловко перекатился к стене, выдрал провода из щитка. Сухо затрещало, полетели искры, и лампы потухли. Раздалась ругань, мрак взорвался бурей эмоций: испугом, неуверенностью и злостью.

Заминка секундная, но хватило, чтобы вскочить и добраться до стойки администратора. Одной рукой нащупал керосиновую лампу, второй – статуэтку. Ощутил движение и метнул в том направлении статуэтку. Тут же с размаху разбил светильник о стену, швырнул вдогонку за фигуркой.

Раздался вскрик, следом – короткое ругательство, снова сверкнул злой огонь выстрела, и опять мимо. А потом темнота расцвела истошным криком, на фоне ало-оранжевого ореола проступила человеческая фигура: мятущаяся, суматошно сбивающая пламя. Рыжая волна покатилась по ковру, брызги разлетелись, чтобы вырасти в языки и протуберанцы. Огонь удивительно быстро охватил стойку, вгрызаясь в листы бумаги, книги, журнал.

На меня пыльным мешком упало вязкое отупение и слабость – пришла расплата за секунды нечеловеческой реакции и скорости, в течение которых метался среди будто завязших в клею убийц. Левую руку невыносимо жгло, а в затылке застрял раскаленный подшипник, который мерно пульсировал.

Я целую вечность глупо таращился на пламя. Задним умом понимал, что пора двигаться, но попросту не мог заставить себя пошевелиться. Не мог, пока на фоне пламени не возникла Тень.

Черная кошка с желтыми глазами выскочила из огня сгустком черноты. Яростно зашипела в лицо и с размаху ударила лапой по щеке. Новая боль, ослепительная и хлесткая, отрезвила.

«Беги!.. Беги же!»

Охнув, я отшатнулся и кинулся к коридору, ведущему в глубины библиотеки. Сорвался на шаткий бег, внутренне ожидая выстрела и новой порции боли.

И выстрел последовал. Но за мгновение до него под ноги бросилась кошка-тень, я испуганно отпрыгнул. Это и спасло. Рядом взорвалась стена, харкнула каменным крошевом, дым и горячая пыль застлали глаза.

Отшатнувшись, я скрипнул зубами, но опять побежал. Заметил справа дверь с выгравированным на створке изображением дерева, попытался с разбегу толкнуть плечом. Без толку, створка не дрогнула, а я сильно ушибся.

Дьявол! Если везде заперто, ничто не спасет.

Мельком оглянувшись, я столкнулся взглядом с Лиамом. Тот стоял у входа в приемную – массивная фигура в местами тлеющем плаще, гротескная, уродливая, как олицетворенный хтонический ужас. Обезображенное лицо невозмутимо, в черных очках отблески ламп, а правая механическая рука вытянута вперед, дуло огромного револьвера мягко ощупывает пространство, будто принюхивается.

Внутренности сжались от осознания того, что сейчас выстрелит и мало того – попадет.

«Беги!»

Тихий шепот. Тот, от коего встают волосы дыбом, просыпаешься среди ночи в поту и с криком. Шепот, преследовавший меня последние годы, сводящий с ума, заставляющий вернуться в Тару.

Вновь выскочив вперед, кошка-тень помчалась по коридору длинными прыжками. А потом свернула влево и просочилась сквозь дверь с изображением кривой линии, угловатым росчерком – так до Исхода обозначали явление, называемое молнией. И я, движимый каким-то наитием, прыгнул туда же.

Люк против ожиданий легко распахнулся от удара, я упал и скатился по узкой лестнице на тесную площадку внизу. Застонал, выругался, но встал и поднялся обратно к двери. За секунду до того, как я защелкнул запор, с той стороны раздался звон пожарной сигнализации, громкое шипение автоматических огнетушителей, тяжелые шаги.

Сможет ли Лиам вскрыть люк, проверять не стал. Спустился и бросился прочь по длинному тоннелю с низким потолком и редкими фонарями. Здесь громко гудели вентиляторы, пахло электричеством, по стенам тянулись трубы и кабели, а эхо свободно гуляло по тесным нишам и аркам – очередной технический ход. Наверное, для поддержания сложной климатической системы библиотеки.

Навалилась усталость и боль. Я спотыкался, задыхался, то и дело останавливался и прижимался к стенам, пережидая приступы тошноты и слабости. А в голове назойливо крутилась мысль: откуда, фоморы побери, Мерти знал?..

Но логичного ответа я не находил. Кошка-тень также не могла дать подсказку, растворилась во мраке.

Глава 4

Старые шахты Олдуотера

За десять лет до наших дней

Тоннель, длинный и узкий, с низким потолком и кривыми стенами, поросшими водорослями и ракушками, и настолько извилистый, что наводил на неприятные ассоциации с кишкой какого-то хтонического чудовища. По дну медленно текла темная холодная вода, густая от грязи и песка, напоминающая желе. По большей части едва доставала до колен, но в местах, где ход сужался и нырял вглубь скалы, поднималась почти до потолка.

Щелкнул выключатель, и узкий луч фонарика ударил вдаль, подобно длинной игле попытался пронзить извечную тьму, живущую тут сотни лет, с того момента, как неизвестные старатели сделали ход. Но завяз, утонул, отчаянно задергался, будто попав в липкую паутину. Метнулся влево и озарил стену – блестящую от влаги, в сколах и трещинах, шершавую от отложений соли и мертвых моллюсков, но одновременно скользкую от воды и пленки бурых водорослей. Опустился ниже и угодил в мутную поверхность. Вновь безрезультатно.

Раздалось особенно громкое хлюпанье, в бледном желтоватом сиянии фонаря по стенам заметались перепуганные тени, а по поверхности воды разошлись круги.

– Твою мать! Здесь их чертовски сколько, Эб. Осторожней.

– Ага. А я тебе говорил, что надо взять на подошвы накладки с шипами.

– Да кто ж знал, что тут так дерьмово. Ладно, прорвемся. Я очень надеюсь, что не зря полезли туда, куда ни одно существо, обладающее мозгами, не сунется.

Один из черных человеческих силуэтов на фоне бликов, расплывающихся на поверхности воды, развел руками и осторожно распрямился, вытащил ногу из ямы. А второй помог, придержал за плечо и указал вперед. В темноте раздался звонкий юношеский голос:

– Согласно копии показаний того шахтера, чья бригада семьдесят лет назад нашла тут тайник, когда рубила ход для отвода воды из шахты в эту пещеру, стена обвалилась, и двое полезли смотреть, но их скрутило и вырвало кровью, потом они умерли. Но перед смертью бормотали, что видели какой-то ящик с мелочовкой, сгнившие книги. Руководство рудника запретило сюда возвращаться, поставило решетку. А отчеты спрятали, чтоб не светиться при проверках. У них ведь высокая культура производства и стандарты, да. Если же набегут священники, то работы остановят, а это многотысячные убытки ежечасно.

– И ты думаешь, никто не солгал? Мало ль что болтали обпившиеся дешевого рома работяги. Откуда тут взяться тайнику? Пещера естественная, водой промыло.

– Кто знает. Помнишь, что Старик говорил?.. В любом поиске есть шанс того, что ты ничего не найдешь. Твои источники оказались непроверенными. Твои догадки пустыми. И если нет, вода и обрушившийся свод делают усилия бессмысленными.

– Ну и какого черта мы сюда тогда поперлись?..

Первый силуэт остановился и оглянулся на второй, все в его позе выражало сомнения. Но тот, кто шел позади, уверенно сказал:

– Потому что это часть того риска, с коим мы миримся. Здесь сразу после Исхода построили одну из каторжных зон. Понимаешь, к чему клоню?

– Думаешь, кто-то из надсмотрщиков пошарил по карманам у заключенных-аристократов и спрятал добычу? Хм…

– Тогда случались волнения. После гибели последнего короля часть родов вынашивала план посадить на трон нового правителя. Вернуться к абсолютной монархии. Но как ты, наверное, знаешь, победили те, которые хотели добиться расширения прав старых семей и лордов в целом – с тех пор в Олдуотере правят гранд и Совет. Ну а часть выживших вельмож-монархистов из тех, кто поглупее, и не таких расторопных, как прочие, в последний момент переметнувшихся на сторону побеждающих, объявили виноватыми. Отобрали титулы, владения, средства, а самих отправили грызть скалы.

– И ты веришь в то, что они притащили в карманах кучу интересных побрякушек? И у них ничего не отобрали по дороге?..

– Допускаю. Не все охранники достаточно внимательны. И уж тем более честны.

– Тоже верно. Ладно, тогда доверимся твоему чутью, Эб. Но если ничего не найдем, ты драишь гальюн на Стариковом «Молот-рыбе». Трижды подряд и вне очереди.

Вновь раздались хлюпающие звуки, и тот, что стоял впереди, принялся осторожно пробираться дальше – ощупывая ногами дно, хватаясь за выступы и наплывы на стенах. Луч фонарика вновь беспокойно заметался по тоннелю, а блики и тени смешались в затейливом танце.

Второй задержался, будто заколебавшись, но пошел вслед за спутником. Нагнал и спросил с едкой иронией:

– Тебе не кажется, Ли, что условия пари несколько однобоки?

– Хорошо, – ответил первый, не останавливаясь. – Тогда если нам повезет, я отведу тебя в лучший бордель Бонна. Как только мы заглянем в город рома и шлюх. Подарю тебе двух спелых девочек, знаю я там таких.

– Э-э-э…

– Что?!

– Я, пожалуй, пас.

– Боже, Эб! Неужто ты из тех, кому надо с плетьми, унижениями и прочими прелестями?.. Нет, дело твое, я сам задумывался о том, чтобы расширить круг удовольствий, попробовать что-нибудь новенькое, нервы пощекотать. Так и быть, пойдем вместе. Кажется, есть там и заведение для гурманов.

– Меня сейчас стошнит прямо в маску. Прекрати, Ли.

– Ох ты ж скромняжка! Покраснел, поди?.. Решил вернуться к монастырским устоям? Целибат? Самобичевание? Аскеза?..

– И снова нет. Просто неприятно.

– Плохой первый раз? Странно. Мы ведь тогда ходили не в лучший, но достаточно приличный клуб. Я искренне считал, что тебе должно понравиться.

– Не в том дело. Побочный эффект дара. Я их слышу.

– Ты меня окончательно запутал. Осторожно, тут опять провал…

– Спасибо… Что непонятного? Я слышу, что чувствуют, Ли. Внешнее с внутренним не вяжется. Изображают, причем практически все. Вот представь, шепчет тебе, улыбается. Ну или изображает страсть, да. А самой тоскливо, скучно, ты ей отвратителен.

– Ф-р-р… и что? Ты прям божественную истину открыл. Конечно, так делают!

– Но ты ведь не ощущаешь? Нет. А я да. И это… демотивирует.

– Все у тебя как-то сложно, Эб. С вывертом-подвыпертом.

– Еще жалеешь, что не обладаешь способностями?

– Пожалуй, нет. Я сладких бабцов ни на что не променяю. Слуша-ай…

– Иди-ка ты знаешь куда, Ли! Что пристал? Других тем нет?..

– Да мне скучно. Ползем тут как два глиста в заднице, и света в конце тоннеля пока не видно.

– Ну так шевели культяпками резче! Тогда, может, и доберемся быстрей.

– О-хо-хо! Да у нашего малыша командирский голос прорезался! Тебе восемнадцать-то есть, пацан? Взрослеешь и матереешь прямо на глазах.

Так они и шли – оскальзываясь, порой падая и поднимая брызги, беззлобно переругиваясь и перешучиваясь. В полной темноте, от которой у иного слабонервного остановилось бы сердце. Под влажный плеск воды, перестук капель и сиплое хрюканье, издаваемое клапанами противогазов.

Беззлобная ругань и болтовня, взаимные шпильки на самом деле играли важную роль. Помогали не концентрироваться на окружающем, хоть ненадолго отрешиться от мысли, что над головой огромные массы камня и воды. И что никто не знает, куда на самом деле направились двое молодых ребят, представившихся начальнику смены рудника горными инспекторами. Никто не будет их искать и горевать, кроме, пожалуй, одного-двух близких знакомых.

Но затем тьма и тишина сгустились так, что и неловкая грызня, которую пытались изображать, заглохла. Лишь плеск воды да сиплое дыхание остались в целом мире.

– Слушай, Эб, – сказал старший из путников, не выдержав звенящей пустоты норы.

– Что, Ли?.. – отозвался второй, явно озадаченный интонациями, прозвучавшими в голосе напарника.

– Тебе вообще это нравится?

– Что именно?..

– Ну… быть искателем.

– Наверное. А почему спрашиваешь?

– Не знаю. Просто правда скучно.

– Скучно???

– Знаю, звучит нелепо, особенно в данной ситуации. Но подумай. Что мы делаем обычно? Таскаемся по аванпостам и этим паршивым рабочим поселкам, прикидываемся то механиками, то рудокопами, то археологами. В книжках в основном роемся, басни всяких пьянчуг выслушиваем и снова куда-то двигаемся. Раз в полгода залезем в какой-то грот или заброшенные катакомбы, но и там тухляк. Прокопаться сутки в грязи, чтобы достать пару камней и, если повезет, пару-тройку годных, не вышедших из строя артефактов. И те Старик не тащит перекупам сразу же, а складывает в кубышку.

– Изучает. И если становятся неинтересны, тогда продает.

– Знаю.

– Так чего возмущаешься? Деньги у нас есть. И раздавать артефакты кому попало опасно. Сделки надо проворачивать крайне аккуратно, чтобы ни Церковь, ни Лига не заподозрили.

– Вот. Ты говоришь, как Старик.

– И что плохого? Он прав.

– Снова соглашусь. Но я хочу большего. С нашими знаниями и навыками мы бы могли подняться выше. К тому же и ты, и Старик обладаете даром, а я бесталанный, чувствую себя балластом.

– Чем круче ставки, тем больше риск того, что останешься без штанов. В лучшем случае. В худшем тебя найдут мертвым. И ты не прав, хороший искатель не обязательно гностик. Есть инструменты, есть техники. Но ты ведь не хочешь учить. Да, будет сложнее. Но если вникнешь, сможешь отпирать мудреные замки и разбираться с мощными артефактами без каких-либо способностей.

В темноте раздался тяжелый вздох.

– Наверное, не мое. Неинтересно изучать символы, потоки, копаться в цифрах. Знаешь, Эб, я тогда чувствую себя по-настоящему живым, когда прохожу по лезвию ножа. Вот тогда приходит то чувство, что сделано не зря, что ты на волосок… и победил судьбу.

– Ты снова общался с Хоббом.

– Да при чем… Да, ладно, признаюсь, я поболтал немного… о всяком. И тот предложил кое-какое дельце.

– Хобб – убийца и психопат, Ли. Для него человеческая жизнь ничего не стоит. И льет в уши красивые сказки, чтобы использовать тебя как инструмент. А потом выкинет. Или подставит.

– Знаю. Но я придумал, как его обмануть. И если ты поможешь, мы сможем оттяпать приличный кусочек.

– Нет.

– Ты не выслушал, что я придумал.

– И не хочу.

– Боишься, что Старик узнает и накажет? Да плюнь, ничего не сделает! А мы сможем наконец стать независимыми. Докажем, что стоим большего… Эб!

– Нет.

– Дьявол, а я думал…

– Не надо сейчас давить на дружбу и выставлять меня козлом. Мол, предал твои чувства и оставил в беде. Хлебали из одной тарелки, делили радости и беды, а тут я, как последняя тварь, не хочу тебя прикрыть. А ведь могут убить или ранить, и никто не дотащит до безопасного места.

– Черт! Я настолько предсказуем?..

– Так ведь мы истинно хлебаем из одной миски, Ли. Я тебя знаю как облупленного. Что скажешь, как себя поведешь.

Тот, кто шел первым, не выдержал, остановился и обернулся на младшего спутника. Лишь секунду всматривался в черный силуэт на фоне воды, а потом расхохотался.

– Господи, прости, Эб! Я забыл, насколько мы хорошо знаем друг друга. И насколько тебе нравится то, что ты делаешь. Копаться в книгах, изучать историю, гнозис. Просить такое у тебя глупо. Нет, верх подлости… Но я не знаю, к кому обратиться за помощью. К кому, как не к тебе, книжному червю и самому хитрозадому умнику?.. Что молчишь? Или я поразил тебя своим красноречием?..

– Нет, сделай шаг.

– Что?

– Влево шагни, говорю! Иначе душещипательное откровение станет последним, что я запомню о тебе. Буду вспоминать, грустить и пускать слезу… Сейчас же!..

В голосе второго из путников зазвенела сталь, и первый послушался, резко отпрыгнул, плюхнулся в воду. А затем развернулся, посветил фонариком на черный пролом в стене пещеры и присвистнул.

– Твою мать, а я и не заметил, сливалось с темнотой. Получается, не врал шахтер.

– У тебя дурацкая привычка озвучивать очевидные вещи. Будь добр, не лезь, там ловушка, и похоже, действующая. Нужно больше света.

В темноте послышалась возня, свет на мгновение притух, а тьма поглотила стены и воду, потолок и размытые фигуры людей. Но через секунду раздался щелчок, и мощный широкий луч большой лампы заставил мрак поспешно отступить прочь, спрятаться в щелях, за каменными наплывами, пучками водорослей. Во всей красе показались стены и потолок норы, мутная поверхность густого желеобразного потока. И темная дыра в стене, высыпавшаяся кладка и следы раствора.

Свет озарил и путников. Из черных силуэтов они превратились в двух молодых и крепких парней, высоких и широкоплечих, в прорезиненных комбинезонах с капюшонами, в дыхательных масках и с объемными рюкзаками за плечами. Тот, что повыше, обернулся ко второму. Сквозь стекло противогаза стало видно, как вопросительно изогнулась его бровь.

– Ты уверен?

– Более чем. Смотри.

Второй из парней отломил от стены кусок слипшихся ракушек, переплетенных с водорослями, и бросил в пролом. Раздался стук, бульканье, и через миг во мраке возникла череда тусклых голубоватых вспышек.

– Нечто вроде электрического капкана? – предположил высокий парень постарше.

– О, а говорил, что лень изучать. Помнишь уроки Старика, – хмыкнул второй. Осторожно приблизился к пролому, оскальзываясь и пошатываясь на слизистом дне, достал свой фонарик и посветил внутрь. – Но не обязательно. Оптические эффекты бывают у разных печатей. Особенно у старых, когда контур ломается или деформируется, потоки начинает коротить… Потребуется время. Наверняка какой-то защитный артефакт.

– Да сколько угодно, – с ленцой потомственного аристократа разрешил старший. Впрочем, по голосу стало понятно, что он улыбается. – Я никуда не тороплюсь.

– Хорошо. Тогда помоги, подержи рюкзак.

Второй парень стянул лямки и передал поклажу первому. Затем расстегнул ремни и достал из мешка объемный футляр, из коего, в свою очередь, извлек конструкцию, больше напоминающую тяжелые очки с множеством выдвижных линз разного размера и цвета. Порылся и вооружился парой тонких прутов из серого сплава с затейливыми насечками.

– Зачем ты таскаешь тяжести? Ведь можешь сделать инъекцию и работать напрямую. Разве не удобнее?

– Могу. И сподручнее. Но ты упускаешь две вещи.

– Какие?

– Часовню помнишь в поселении?

– Кажется, да, проходили мимо.

– Вот. Там находится следящий артефакт. Любого, кто источает дыхание Изнанки выше определенного уровня, засекут и потащат на серьезный разговор. Я же не смогу восстановить татуировки самостоятельно, обойти зону действия машины тоже нереально.

– М-да, проблема. С инквизицией общаться не хочется. А вторая причина?

– Чисто теоретически здесь может быть Тьма. Мелкие эманации, частички, прилипшие к артефактам. Недостаточно, чтобы начать заражать рудник. Но хватит, чтобы почуять меня без оков и попытаться захватить. Правда хочешь, чтобы я превратился в чудовище и сожрал твой мозг?

– Пожалуй, пас. Понял-понял, инструменты надежнее.

– Вот и замечательно. А теперь не мешай.

Младший отстегнул и снял верхнюю часть маски, сверкнув на свету белокурой, почти желтой шевелюрой, надел очки и опять всмотрелся в проем. Через секунду поменял линзу на одном глазу, потом на другом. То приседал, то поднимался, ходил вокруг провала и порой делал странные жесты стилусами, будто ловил невидимую паутину или волоски.

– Эб, ну что там?

– Не мешай, просил же. Работаю.

– Держи меня в курсе.

– Э-э, ладно. Как и думал, не электрический капкан, а кое-что серьезней. И коварней… Кровная кислота.

– Что за дрянь?

– Сложная печать, на грани малефицизма и лекарства. Ты ведь помнишь, из чего состоит кровь?..

– Ну, э-э… из эритроцитов, тромбоцитов, лейкоцитов.

– Верно. Вот на последние печать и воздействует. Заставляет не защищать организм от заразы, а воспринимать само тело как врага. Ну и влияет на скорость деления этих клеток, многократно ускоряет.

– То есть тело сжирает само себя?..

– А ты не безнадежен. Да, примерно так и происходит. Первыми, как правило, выходят из строя легкие, и человек погибает от удушья. Но иногда везет, и лопаются сосуды в мозгу. Тогда умрешь быстро, от инсульта. Хотя процесс редко останавливается, и через неделю твой труп превращается в рыхлую биомассу.

– Мерзость.

– Ага. И ты почти вступил. Еще б шаг, и печать активировалась бы.

– Спасибо, что предупредил. Справишься?..

– Я пытаюсь. За прошедшие столетия контур свернулся, и найти узловые точки крайне трудно. Нужно выдернуть основу, тогда схема распадется сама. И дело б пошло быстрее, если б ты не вякал под руку.

– Ладно-ладно, затыкаюсь.

И вновь установилась тишина, прерываемая лишь влажным плеском, сопением и звуком падающих камней. Светловолосый парень какое-то время бродил вокруг проема, а затем уселся прямо в воду и начал водить стилусом в воздухе, будто дирижировал или рисовал. И старший товарищ иногда краем глаза улавливал росчерки, больше похожие на обман зрения, эфемерные, гаснущие. Порой раздавался опасный треск, и в проеме возникали миниатюрные вспышки – прямо в воздухе, без видимых на то причин.

– Уф, вроде готово, – наконец сказал младший, с трудом разгибаясь. Спрятал стержни в карман комбинезона, посмотрел через очки и пару раз сменил линзы, кивнул увереннее. – Да, получилось.

– Не прошло и получаса, – съязвил старший. – Я успел отморозить зад.

– Умный? Так показал бы, как надо! – возмутился светловолосый. – Вообще-то я, почитай, сдал экзамен на старшего подмастерья в Лиге. А то и на мастера. Очень уж мудреная штука, с защитой и дополнительными контурами стабилизации. Любое неверное движение, и…

– Рвануло бы?

– Не исключено.

– Значит, нам несказанно повезло, что у нас есть ты. Полезли? Или нельзя?

– Полезли, – кивнул младший, потратив какое-то время на осмотр проема через свое монструозное приспособление. – Вроде бы чисто. Дай фонарь.

Пучок света скользнул по обломкам и проник внутрь рукотворной камеры, озарил каменный мешок длиной в пять шагов, шириной в четыре, высотой с человеческий рост. Стены в трещинах и следах кирки, на полу та же черная вода и жидкая грязь. Единственное, что представляло интерес, – ящик из-под инструментов, стоящий на валуне у дальней стены. По-видимому, из бронзы или меди – за долгие годы успел покрыться патиной. И водорослями оброс знатно. Крышка откинута, кусок ржавчины, бывший когда-то навесным замком, валялся рядом.

Парни вскарабкались на баррикаду из камней и какое-то время смотрели на контейнер. А потом, будто сговорившись, переглянулись и кивнули друг другу, забрались внутрь и осторожно прошли к сундуку.

– На вид какой-то хлам, – пробормотал старший, рассматривая несколько колец, какие-то медальоны на цепочках и парочку массивных кастетов из потемневшего от времени металла, валяющихся в воде на дне сундука. Руки тянуть не стал, оглянулся на младшего. – Что мы можем взять?

– Сейчас выясним, – ответил тот, вновь возясь с окулярами. Достал стилус и нарисовал в воздухе замысловатую фигуру. Жестом попросил рюкзак и принялся извлекать оттуда металлические трубки и пластины, посредством винтов собрал портативный штатив. Затем вытащил устройство с кучей линз и отражателей, переключателей, шкал и циферблатов. Закрепил на станине, повозился с настройками и щелкнул тумблером на корпусе.

Тончайший красный луч вонзился в воду на дне ящика, подкрасил багровым. Младший подкрутил винты, переместив пучок на один из кастетов. И тот покрылся разноцветной пленкой, в воздухе возникло свечение, замелькали какие-то фигуры, символы.

Прошло четверть часа, прежде чем светловолосый порылся в объемном справочнике, кивнул сам себе и сдвинул пучок света на второй кастет, и столько же – пока дошла очередь до медальона. Старший терпеливо молчал, ожидая окончания работы. Пару раз отодвигал противогаз, чтоб попить из фляги, зябко ежился, фыркал, переминался с ноги на ногу. А младший сосредоточенно работал: светил прибором, смотрел через очки и иногда рисовал прямо в свечении какие-то символы, отчего возникали блеклые вспышки.

– Вот эта штука вроде стабильна. И эта тоже, – пробормотал младший. – Контуры относительно простые, потому сохранились. Боевые, но без сюрпризов, руку не оттяпает. А вот в кольце пошел процесс распада. Изначально эта штука предназначалась для создания иллюзии молодости и красоты владельца, но сейчас будет обгрызать кожу и превращать кости в песок. Медальон тоже мертвый, схема в дисбалансе.

– Так, может, заберем то, что проверил? – спросил старший и протяжно зевнул.

– Пожалуй, ты прав, – поколебавшись, согласился второй искатель. – Меньше будет помех… Дай-ка мешок.

Вытащив из рюкзака футляр из темного металла с красноватым отливом, щипцы и набор пинцетов, светловолосый осторожно поддел инструментами один из кастетов. Стараясь не задевать соседние предметы, медленно поднял и переложил в подготовленную коробку. Выдохнул и потянулся за вторым.

– Долго тебе?

– Похоже, мы тут на весь день. Игрушки очень сложные. Даже с оптоскопом крайне трудно искать характерные узловые точки.

– О господи…

– Ну-ну, не ной. Зато мы нашли кое-что стоящее. Не зря в грязи купались.

– Сейчас заверещу от счастья.

– Ого, неужто в дело пошел сарказм?

– Учти, Эб, я не использовал все свои запасы яда. Так, пробный залп.

– Учел, Ли. И готов к твоей атаке… А-а-а-а… Дьявол!!!

Светловолосый парень отчаянно ругнулся, когда прямо под пальцами в сундуке возник яркий разряд и с громким хлопком прошил воздух. Едва успел выдернуть второй кастет, отпрыгнул, поскользнулся и чуть не упал, подняв тучу брызг. Но каким-то образом умудрился удержать добытый предмет и сунул в футляр.

– Что стряслось? – напряженно спросил старший. Тоже отпрыгнул, поднял рюкзак перед собой, будто тот мог защитить.

В ответ в камере возник неприятный звук – гул, смешанный с шипением и треском. Нарастающий, меняющий тон ближе к инфразвуку. Над ящиком вспухло марево из частичек воды, испаренных со дна. Совершенно ясно стали видны мелкие злые искры, прошившие мглу. И буквально через секунду с потолка обильно полилась вода, посыпалась грязь и мелкие камешки. Раздался отчетливый треск, и на лике скалы возникла глубокая трещина, медленно поползла наискосок по стене.

– Твою мать! – с чувством воскликнул младший.

Торопливо прыгнув к штативу, сорвал прибор. Мельком заглянув в ящик, убедился: там будто возникло землетрясение в миниатюре. Кольца и медальоны танцуют и дрожат, между ними часто сыплют искры, металл плывет и плавится, а драгоценные камни трескаются. Светловолосый отпрыгнул прочь, вырвал свой мешок из рук напарника и запихал туда прибор, очки и футляр. Посмотрел на приятеля и уже спокойно, рассудительно сказал:

– Похоже, стабильность одного из артефактов нарушилась после того, как мы вытянули кастеты, возникла цепная реакция.

– И что теперь? – выдохнул старший.

– А теперь мы уходим. И быстро… Бегом, я сказал!

Последний возглас совпал со вторым хлопком и яркой вспышкой разряда, ударившей в потолок и породившей обугленную воронку, множество трещин. Пол под ногами ощутимо подпрыгнул, скалы вокруг угрожающе загудели и застонали, а вода тревожно взволновалась.

Обоих парней вышибло из камеры как пробки из бутылок. Перемахнули через завал, плюхнулись в воду. Младший ушел чуть ли не с головой под тяжестью рюкзака, а старшего бросило на стену. Последний клацнул зубами, взвыл от боли в боку и спине – туда угодило несколько увесистых булыжников. Сумел выровняться, вытащил захлебывающегося светловолосого.

Они побежали со всех ног, без памяти. Оскальзываясь и падая, спотыкаясь, ныряя в ямы и увязая в грязи, завывая от боли и испуга. А за спинами будто ворочалось древнее чудовище, хрипело и рычало, потягивалось, раздвигая и ломая скалы. Сверкали разряды, что-то шипело и хлопало.

Взрыв раздался в тот момент, когда они почти вырвались из норы, вбежали в место расширения тоннеля и увидели впереди гнилую решетку с выгнутыми и сломанными прутьями. Позади глухо жахнуло, густую черноту развеяло багровое сияние.

Старший оглянулся и увидел клубы чадного пламени, перевитого электрическими дугами и искрами, стремительно настигающего беглецов, мчащихся подобно селевому потоку. Младший тоже заметил опасность, оба искателя заорали от отчаяния и длинными прыжками, которые ни за что не смогли бы совершить в момент душевного покоя, помчались к спасительному залу впереди, к площадке подъемника, подземному озеру.

Лавина огня настигла за решеткой, ударила твердокаменным кулаком сжатого воздуха, обняла и швырнула вперед, поглотила. А затем пламя бессильно опало и потухло – кислорода для горения и так немного, – и в гроте вновь воцарилась кромешная темнота. Лишь где-то вдалеке ворчало чудовище, ломая скалы, с потолка падали камни и стекали ручьи воды.

Мгновение тишины нарушил громкий плеск – будто взыграла крупная рыба. Раздался кашель, хрипение и стон. И тотчас эхом повторилось то же самое. Сверкнул луч фонарика, изрядно потускневший, и стало видно, как оба искателя тяжело гребут к берегу подземного озера, тащат за собой вещевые мешки.

Первым вскарабкался на каменный уступ старший, протянул руку младшему и помог взобраться. Оба упали – обессиленные, обожженные и задыхающиеся, – но сумели дотянуться до спаскомплектов. Достали кислородные баллоны и припали к резиновым раструбам, сделали первые сиплые вдохи. Затем принялись менять фильтра на противогазах, вновь рухнули на камни и долго лежали – живые, но уставшие и избитые настолько, что не могли говорить.

– Тебе еще скучно, Ли? – с трудом спросил светловолосый.

Пару секунд длилось задумчивое молчание, а затем старший нервно хихикнул. Смешок переродился в заливистый безумный хохот, а младший поддержал.

Парни валялись на берегу подземного озера и смеялись. Радуясь тому, что живы. Что целы. Что избежали бесславной гибели, пригнулись за секунду до удара ангела смерти.

– Беру свои слова обратно, Эб! Как минимум сейчас мне безумно весело! – искренне воскликнул старший. – Жаль, что это происходит нечасто…

Время суток понятие довольно зыбкое, ведь солнца и звезд никто не видел многие поколения. И деление на ночь и день сохранилось не везде. В поселениях того же Ньювотера освещение не отключают вовсе. Зачем морочится, если соларитовые реакторы дают достаточно энергии?..

В поселениях Шельфа двинулись дальше и переняли систему дальних, ввели термин «цикл». Часть людей, предположим, бодрствует в первом периоде, спит и отдыхает во втором, другая наоборот. Весьма эффективно, города не впадают в окоченение, заводы, лечебницы, магазины и банки работают бесперебойно. И размышляя логически, какая разница, когда спать, если привязки к движению солнца нет?

Но эпоха относительного изобилия наступила не сразу.

После Исхода люди обитали в полумраке, чтобы не тратить дефицитные нефть и кислород, на ночь лампы гасили полностью. Да что там, тогда остатки человечества существовали практически в полной темноте, мерзли, голодали и задыхались из-за нехватки ресурсов. Сейчас избыток энергии позволяет обогревать жилища, получать кислород электролизом воды, в целом терпимо с едой, хватает и иных благ. Не для всех, но лучше, чем в те времена.

Впрочем, в Таре все обстоит иначе, ночь здесь почти настоящая. Город старый, один из первых. Тут чтят архаичные законы и правила, гордясь тем, что сохраняют частичку памяти о древних эпохах, о том, откуда пришли. Отношение к прошлому сквозит в архитектуре, в обычаях, в каждой мелочи. Там и лампы тушат, создавая искусственный полумрак. И тот каждый вечер медленно расползается по тоннелям, пещерам, коридорам и гротам. Улицы и площади пустеют, трамваи и лифты курсируют гораздо реже.

Я считал эту традицию устаревшей. Но не отрицал, что ночи Тары мне нравятся. Звуками, цветами и ощущениями, совершенно особым настроением. Иногда, шагая по центральному уровню, представлял, что над головой нет сводов, потолка, что вверху мифическая пустота, зовущаяся небом. Столица Олдуотера преображается, становится чужой, незнакомой. Прохожих мало, гулкое эхо гуляет по бесконечной паутине тоннелей и шепчет, смеется, вздыхает, кричит. Шелестит вентиляция, звучат чьи-то шаги вдалеке, голоса. Тусклые блики редких зеленых «ночных» фонарей отражаются в лужах, на мокрых стенах. Тени сгущаются у люков гротов, в переходах, лестницах, а над головой бездонный мрак.

Сегодня ночь радовала меня по иным причинам. Темнота позволяла двигаться относительно быстро и скрытно. Слежки не чувствовал, но старался держаться подальше от освещенных участков, шел по второстепенным, почти пустым тоннелям. Тут и грязная одежда, и побитое исцарапанное лицо не привлекали лишнего внимания. Загулял аристократ, бывает.

Только у шлюза в верхний город возникла заминка. Дежурные гварды слишком уж долго и внимательно изучали документы. Я сильнее закутался в пиджак, показал медальон дома и, сохраняя на лице невозмутимо-высокомерную мину, пояснил:

– Тяжелый день.

Парочка гвардов помоложе красноречиво переглянулась и позволила себе кривые ухмылки. Командир, кряжистый усатый мужик в годах, затянутый в броню боевого скафа с откинутым на затылок шлемом, задумчиво погладил рукоять пистолета, но документы вернул.

– Легких и не бывает. Будьте осторожны, лорд.

– Непременно.

Оказавшись в главном коридоре верхнего города, я неторопливо прошел до первого перекрестка, затем свернул и преодолел мосток над неглубоким бассейном со светящимися рыбами. В темной арке с полукруглым сводом и колоннами в виде плачущих ангелов остановился, чтобы передохнуть.

Широкий тоннель, наполненный зеленоватым сумраком, остался позади. Там мерцали огни магазинов и лавок, молчаливо наблюдали за дорогой изваяния героев и святых, смутными тенями мелькали поздние прохожие. Вдалеке звучала музыка – кто-то вполне неплохо играл на флейте, вытягивал печальную мелодию. А чуть левее слышались смех и разговоры, из-за угла падали разноцветные блики – какой-то праздник.

Из соседней арки вышли двое – молодая девушка в длинном белом платье и паренек в строгом костюме, остановились у бассейна, взялись за руки, прижались лоб ко лбу, начали горячо шептаться. Меня не заметили, целиком поглощенные друг другом. А я перевел дыхание и стер испарину со лба.

Если кто-то и преследовал, пройти мимо охранного поста на границе между уровнями ему будет проблематично. Сюда пропускают лишь по специальным удостоверениям. Есть и обходные пути через вентиляционные коллекторы, сервисные ходы и шахты, но займет время. Ну или можно банально дать взятку. Однако, насколько слышал, за подобное стражей верхнего города безжалостно карают. Потому сумма будет такой, что эары придется волочь в мешке.

По-видимому, я находился в относительной безопасности. Изрядно помят, вымотан болью и усталостью. Голова раскалывалась, левую руку жгло, ребра саднило. Обычные синяки и царапины в расчет не брал, радуясь тому, что вообще жив. Страшно гудели ноги, так как побродить пришлось прилично.

Несколько часов ушло на блуждания по техническим тоннелям библиотеки. И лишь почти случайно нашел резервный шлюз, ведущий за пределы университета и на пяток этажей ниже. Там я отыскал темный переход, коими так богата Тара, затаился и переждал суматоху – вокруг рыскали гварды с фонарями, о чем-то возбужденно переговаривались. Останавливали случайных прохожих, опрашивали, ходили вдоль люков, то и дело сверяясь с картами.

Очевидно, внимание стражей привлекла пожарная сигнализация. Столкнулись ли они с головорезами Лиама, я не знал. Но точно обнаружили трупы, и завтра в утренних газетах как пить дать появятся громкие заголовки.

Я сожалел о смерти студентов и библиотекаря. Но вместе с тем позорно надеялся, что мое имя не всплывет, что огонь уничтожил записи в журналах посещения и карточку читателя. В противном случае будут большие неприятности. Дополнительно сушил себе мозги вопросом: зачем? Зачем кому-то устраивать такую бессмысленную бойню? И почему именно в кампусе? Кэмпбелл заикнулся о совмещении приятного с полезным, так что не удивлюсь, если решил порыться в поисках схем, так сказать, по личной инициативе. Но для чего полез в откровенную грязь, я и предположить не мог.

Ответов у меня не имелось. Мысли жужжали под черепом, но ноги упрямо делали свое дело. Я просочился между патрулями гвардов и постарался убраться из района библиотеки как можно дальше. Перебежками добрался до центра, там прыгнул в пустой вагон трамвая и проехал до ближайшей лестницы, здраво опасаясь пользоваться лифтом. Ну а дальше считал ступеньки, арки и коридоры, выбирая наименее людные.

Пожалуй, Старик будет в ярости. Ведь в записке я обещал явиться после двух часов дня и помочь с распаковкой багажа, а сам мало того что приплетусь после полуночи, так и в историю влип. Точнее, сразу в несколько.

Но о Лиаме рассказать придется. И о странном заказе. А потом, быть может, как-нибудь между делом упомянуть о неподъемном долге.

Представив, как взбесится Старик, я вздохнул. Бросил последний взгляд на влюбленную парочку, развернулся и прошел через арку в новый коридор. Путь вел дальше и выше, к окраине уровня, где располагались родовые гроты Старших домов.

Так уж случилось, что после происшествия в Лимбе выжившим аристократам пришлось уйти из насиженных мест, уже здесь они выдолбили в скале новые имения. Со временем на уровне стали селиться торговцы и промышленники побогаче, Церковь создала несколько храмов, попутно построили грот Совета, филиал чиновничьего приказа, казначейство, посольства Фир Болг и Туата де Дананн.

Пожалуй, это единственный уровень в Таре, где нет проблем с жилым пространством. Торговцам средней руки и младшим лордам приходится довольствоваться большими квартирами в Деловом и Центральном районах. Зажиточные горожане владеют в лучшем случае одной или двумя тесными комнатами. Ну а рабочие, клерки, моряки и остальные люди попроще вынуждены ютиться в «норах». Там на каждого тесная ячейка с койкой и несколькими нишами-ящиками для вещей, а уборные и душевые общие для этажа или секции. При этом остаются бледные – бездомные нищие, обитающие в дальних уголках поселения, в шахтах и канализациях, лишенные минимальных удобств, а зачастую даже света, воздуха и тепла.

Так что верхний город, по меркам Олдуотера, шикарен, живущие здесь владеют поистине огромными площадями. У меня самого осталась в Дортмунде лишь небольшая однокомнатная квартира, а для мастерской и хранилища арендую склад, деньги водятся… водились.

Задумавшись, я и не заметил, как преодолел несколько коридоров и лестниц, перебрался на этаж выше. Здесь было намного темнее, фонари едва-едва тлели. Люков, ведущих в жилища, поменьше. Зато стены изукрашены на вид старинной резьбой, то тут, то там мелькали гербы Старших домов, декоративные ограды.

Осталось недолго. Пара арок, поворот направо, и окажусь у входа в грот, покинутый так давно.

Душу обуяли весьма противоречивые чувства. С одной стороны, невыносимо хотелось смыть с себя прошедший день в душе, выпить грога, отдохнуть. А с другой – я испытывал волнение и страх от осознания, что наконец возвращаюсь. Возвращаюсь в дом, где меня ждут лишь Тени.

Целиком поглощенный мыслями и борьбой с усталостью, я слишком поздно ощутил опасность. И только когда на меня повеяло тягучей смесью скуки, страха и злобного раздражения, очнулся. Замедлил шаг и попытался отыскать взглядом пути отхода. Но поздно, в ближайшей арке зашевелились сгустки мрака.

Трое. По виду типичные бандиты из нижнего города: бледные, простолюдины с чрезмерно белой кожей и седыми волосами. Одеты в костюмы-тройки из дешевой ткани и плащи, так любимые ими за возможность прятать под полами разнообразное оружие.

Парочка – массивные детинушки, обрюзгшие от дешевого пойла, а третий помельче, худой, но жилистый, с неприятным узким лицом и водянистыми глазами убийцы. Любители, далеко не профессионалы. Но и не худшие из худших. Откровенных дилетантов бы не наняли и не провели в обход постов. В засаде умудрились сохранять полную тишину и в клещи меня взяли ловко.

– Кошелек или жизнь? – с иронией поинтересовался я.

– Будешь умничать, и уши отрежем, – прошипел худой. Заводила и одновременно главарь компании.

Мерзавец отчаянно трусил. Испугом сочилась каждая пора на коже, он таился в глазах, звучал в словах. Но он явно принадлежал к той породе людишек, что впадают в бешенство от запаха страха, и не важно, своего или чужого.

– Боюсь, они мне дороги как память, – ответил я, отступив на шаг и украдкой нащупав рукоять кортика. – От отца достались.

– А от матушки у тебя наверняка слишком длинный язык, – фыркнул худой. – Но я уверен, старику твоему это и нравилось.

Бандит визгливо расхохотался, а подельники послушно осклабились в кривых ухмылках. Я скосил глаза влево, потом вправо, но убедился, что путей отхода нет. И ни души вокруг, шум поднимать бессмысленно.

Удивительно, насколько быстро то, что считал благом, превращается в лютое зло.

Определенно, нужно быть аккуратней в желаниях.

– Так вы грабить собрались или шутки шутить? – с сарказмом поинтересовался я.

– Ни то, ни другое, – веско сказал заводила, отсмеявшись. – Мы здесь для того, чтобы помочь тебе… помочь покаяться. И уяснить, насколько нехорошо обижать добрых людей.

– И когда же покаяние будет принято, святые отцы?

– Когда пообещаешь завтра же утром отправиться в некое заведение и подписать нужные бумаги. Ты знаешь какие. Но для начала мы хотим удостовериться, что ты осознал всю серьезность своего греха.

Вновь оскалившись в неприятной улыбке, худой достал из кармана кастет и неторопливо продел в него пальцы, сжал кулак. Подельники засопели и начали приближаться.

Из груди рвался совершенно неуместный нервный смех. После встречи с убийцами-профи столкнуться с щипачами на пороге грота крайне смешно. Забавно будет, если подохну от засунутого между ребер заточенного прута.

Дядя, чтоб его мурена укусила, решился. Право, обидно, мог бы людей и получше нанять. Или посчитал, что достаточно припугнуть?.. Убийство прямого наследника будет слишком подозрительным, а так отмажется от любых обвинений.

Но дьявол, как же не вовремя! Вымотан до предела.

Мысленно выругавшись, я медленно попятился. И когда один из громил вполне прогнозируемо бросился вперед, сделал шаг в сторону, пропуская тяжелую тушу мимо. Обернулся ко второму и блокировал размашистую зуботычину локтем, ударил сам хлестко и быстро. Судя по сочному хрусту и задушенной ругани, сломал здоровяку нос.

На том удача закончилась. За спиной раздалось яростное сопение, затылок овеяло теплом. Я начал разворачиваться, доставая из ножен кортик, но не успел.

Клинок отлетел, отбитый громадной лапищей, беспомощно звякнул о камни. Темноту развеяла беззвучная вспышка, почти без промедления вторая. Уши с запозданием уловили звуки ударов, мир тошнотворно закружился.

Очнулся я быстро. Но так же быстро сообразил, что дела плохи. Голова гудела, правую скулу жгло, а тело онемело. Поднял взгляд на громилу и как-то равнодушно отметил, что шансов никаких. Можно пнуть в голень, можно ударить головой в живот. Но хватит ли сил на новый рывок?..

В ночной тишине прозвучали шаги. Я поначалу решил, что галлюцинация, шутки собственного сознания, но тени шевельнулись, и в следующий момент мрак разорвала яркая вспышка. С потолка посыпались искры, и нечто, взвизгнув, пролетело над головами.

Выстрел показался особенно громким в замкнутом пространстве тоннеля, оглушил, заставил всех на мгновение застыть.

– Назад! – раздался холодный голос. – Продырявлю шкуры, мерзавцы!

Стоит отдать должное бандитам. Соображать умели. Потому как кинулись врассыпную, неуловимо быстро просочились в боковые арки.

Я немного полежал, а затем осторожно сел и потрогал щеку. Оглянулся на неожиданного спасителя, где-то с минуту рассматривал смутно знакомое лицо, вымученно улыбнулся.

Сегодня определенно день встречи со старыми знакомыми. И день неудачных стычек.

– Привет, Бран. Ты вовремя.

– Вижу, – хмуро буркнул высокий статный мужчина, невесть когда появившийся в коридоре. Спрятал пистолет в кобуру, зачем-то помассировал правое запястье и добавил: – Я думал, сюда таких не пускают.

Странно, но его эмоции докатились с опозданием: настороженность, неудовольствие и капелька радости.

Наверное, стоило отдохнуть. И бандитов прошляпил, и приятеля детства.

– А я думал, в столице не одобряют такое, – парировал я, кивнув на кобуру, спрятанную под курткой матросского покроя.

– Разрешение есть, – пожав плечами, ответил Бран. Подал руку и помог встать. – Тебе повезло, Орм, я проходил мимо. Задержался у работодателя, решил сделать круг и пройти мимо дома детства. Ностальгия.

– Работодателя?.. А как же карьера матроса? Мечты стать офицером?..

– Жизнь штука сложная. Пока работал с твоим отцом, дела шли неплохо. А потом, после исчезновения «Айне», пошли наперекосяк. Устроился на одно судно, на другое, третье. Как-то не приживался нигде. В итоге сейчас в охране у одной организации здесь, в верхнем. Платят неплохо, и времени хватает на свои занятия. Жду теплого течения.

– Иногда надо делать паузы, – кивнул я. – Зайдешь?

– Кто-то же должен тебя довести домой, – хмыкнул приятель детства.

Глава 5

Вязкая горечь обожгла небо, свела скулы. Но превратилась в приятное тепло, что расползлось в груди, расслабляя натянутые как струны мышцы.

Вот за что уважал жителей Шельфа, так за предприимчивость и умение работать. Додумались же купить у туату немного редчайших семян и технологию выращивания, соорудили в своих городах-куполах аграрные секторы. И теперь торгуют ароматными травками, горячие настои из которых и приятны, и полезны. Да, потратили баснословную сумму, но деньги у них, считай, в горшках колосятся. Растят пшеницу, постоянно расширяют посевные площади. Вроде даже какие-то фрукты и овощи начали культивировать. Ходят упорные слухи, что в качестве удобрений они используют человеческие испражнения, смешанные с илом и песком, но о таком думать не хочется.

Я приложил к скуле тряпку, намоченную в холодной воде, подождал, пока боль немного отступит. Вновь поднял кружку и сделал глоток, с благодарностью кивнул Старику:

– Спасибо.

Тот промолчал, метнув грозный взгляд. Отобрал ветошь и вышел прочь. Бран посмотрел вслед с недоумением: дескать, что за странный слуга, но пожал плечами.

Мы сидели в одной из гостиных грота. Точнее, в той, где Старик успел навести нечто смахивающее на порядок. Но от парочки диванов тянуло сыростью, стекло журнального столика помутнело от времени, а фотографии на стенах и плафоны светильников покрывал густой слой пыли.

Я помнил эту комнату. Помнил, как иногда собирались здесь семьей, встречали гостей. В одном из кресел сидел отец, читая какую-нибудь книгу, мать рисовала, а я играл, расположившись на ковре. Тепло, сухо, очень уютно. Лишь шелестели страницы да мерно цокали часы.

Сейчас от того ощущения не осталось ровным счетом ничего. Обычная пыльная и холодная комната. И что самое главное – я не испытывал ни горечи, ни страха, ни грусти. Легкое смущение от осознания, что мне все равно. Когда открывал люк, шел через шлюз, била дрожь. Но осознав, что Теней здесь нет, отыскав Старика и выспросив новую рубашку, успокоился.

Чего не скажешь о Бране. Приятель детства ерзал в кресле и осматривался, принюхивался. На лице отражалась смесь эмоций – от светлой печали до застарелой злости.

– Здесь давно никто не жил, – констатировал он.

– Да, – подтвердил я. – Сам только-только вернулся в город.

– Надолго?

– Не знаю. На какое-то время придется остаться, дальше будет видно.

– Кто те люди, Орм? – спросил Бран, решив, что приличия соблюдены и пора утолять любопытство.

– Бандиты, – с непроницаемым выражением лица ответил я.

– Да я как бы смекнул, что не торговцы сладкой ватой. Они тебя специально дожидались. Почему?

– Долгая история. Семейные распри.

– Нолан подослал?

– Как ты догадался?

– Да тут каждая крыса знает, что он спит и видит себя хозяином родового грота Мак-Моранов. Судиться пытался, взятки давал, чтобы смерть твоего отца признали пораньше. Ну и я видел, как меняются таблички на заводах и фабриках, кораблях. Сначала какая-то неизвестная компания, потом другая, третья. И вот уже герб твоего дяди.

– Ты следил?

– Скажем так: интересовался. Воспоминания связаны с вашей фамилией, и мне обидно видеть, как наследие дома превращается в воду.

Он пожал плечами и виновато улыбнулся. Давно не юнец. Тогда выглядел худым, порывистым, состоящим из сплошных углов пареньком. Сейчас же в кресле сидел побитый жизнью, но не сломленный мужчина лет на пять старше меня самого. Широкоплечий и высокий, мускулистый, с хищными чертами лица, немного крупноватым носом и стальными искорками в серых глазах. В по-военному коротких волосах много проседи, у глаз и рта морщины, на левой щеке короткий шрам от удара кортиком. Но в новом Бране я еще видел того любопытного юношу, что жил в нашем доме.

Отец подобрал парня-сироту на улице одного из дальних поселений. Пожалел, привел в родовое имение и предложил работу. С тех пор Бран помогал с бумагами, таскал грог, чистил вещи, разносил послания. И стал одним из лучших моих друзей. Часто играли вместе, сбегали и уводили Фергюса из-под носа многочисленных нянек, учителей и лакеев, вместе ходили по заброшенным тоннелям и коллекторам к теплым источникам. Соревновались, читали книги, дрались с соседскими мальчишками. Ели за одним столом, учились и сражались вместе.

Но повзрослев, Бран ушел юнгой на флагманскую субмарину дома и частенько отправлялся с отцом в экспедиции. Возвращался и помогал с какими-то исследованиями, копался в лабораториях. Я же тогда продолжал учиться, и виделись мы реже. Но помню, с какой радостью встречал приятеля, сколько новых планов рождалось в наших головах.

Все закончилось, когда Лир отправился в очередной поход, оставив подхватившего лихорадку Брана в Таре. Потом было ожидание, отсутствие каких-либо вестей, снова ожидание – уже беспомощное и безнадежное. На поиски «Айне», субмарины отца, отправляли лучшие корабли, но безрезультатно. Связь пропала где-то у Мглистых скал, на границе владений фоморов, и ни один капитан не рисковал подходить туда чересчур близко. Из-за подводных вулканов, туч липкого ила, забивающего винты и водометы, опасности попасться свирепым тварям и быть разобранными на запчасти в буквальном смысле слова.

Ну а потом мать сообщила об отправке меня в академию. В тот же день приятель покинул грот, сказав, что больше его здесь ничто не держит. Покинул с ясным намерением устроиться на какое-нибудь судно и продолжать собирать слухи об «Айне», искать следы.

И планктону понятно, что Бран не преуспел. Но встретив его сейчас, я начал задаваться вопросами, что терзали тогда, сопливым мальчишкой. Почувствовал вину. Ведь слишком просто принял гибель отца. Как свершившийся факт. И не делал попыток прояснить ситуацию. А этот человек, вроде бы посторонний, потратил месяцы на поиски. Или годы.

Осознав, что пауза затянулась, я снова отхлебнул из кружки и спросил:

– Что-то нашел?

Приятель детства интерпретировал правильно, задумался на миг, помрачнел и пожал плечами.

– Ничего существенного. Слухи, больше смахивающие на сказки. Сейчас об «Айне» вообще не помнят. Тогда я добрался до порта, где швартовалась в последний раз. Но узнал минимум, Лир мало кому рассказывал о своих планах.

– Да, отец умел хранить тайны… Что искал?

– Трудно сказать. Я работал с ним, но до конца не разобрался, какие цели преследует. Мы могли корпеть недели напролет над расшифровкой какого-то древнего текста, а затем срывались и плыли в Северное пограничье, чтобы поговорить с каким-то бродягой. Могли проводить опыты над микробами и паразитами, экспериментировать с соларитом, а потом опять отправлялись неизвестно куда и неизвестно зачем.

– Никогда не говорил?

– Нет. Спрашивать я пытался. Многие пытались. Сказать могу одно: в последнее время он интересовался туату, историей, технологиями. Тесно общался с гностиками и несколькими учеными, давал гранты на какие-то исследования.

– Имена помнишь?

– Больше десяти лет прошло, Орм… но вот одно в голове вертится. Стюарт вроде бы.

– Хенли Стюарт?

– В точку! Знаешь такого?

– Слышал. Ученый, известный своими опытами и теориями насчет сущности Вестников.

Мы озадаченно переглянулись. Я же подумал, что это начинает смахивать на фарс. Слишком много на первый взгляд случайных совпадений, но связать их воедино не получается. И нужно ли?.. Ведь я действительно похоронил отца. Похоронил вместе с собой, когда понял, что старой жизни конец. Не стало больше Лира Берака Мак-Морана. Не стало и Ормонда Лира. Остался Эбер Уилсон, ученик искателя, молодой ученый-историк из Дормунда, скованный гностик.

Долгие годы я старательно гнал мысли и воспоминания, жил новой жизнью. До тех пор пока не пришли Тени. И теперь прошлое нагнало на новом витке жизни, подбрасывает вопросы, на которые я не хотел искать ответы, вернуло старое имя.

– Очередная загадка, – пробормотал Бран и мотнул головой, будто отгоняя навязчивую мысль. – И самое главное, я ведь говорил тогда с людьми, работающими на Лира. Каждый изучал какую-то специфическую проблему, но вот связи между изысканиями нет.

– До сих пор надеешься разгадать тайну? – спросил я.

– Нет. Наверное, нет, – неуверенно ответил он.

И, похоже, солгал, так как явственно потянуло застарелой злостью и разочарованием, серой тоской. Или пытался в этом убедить сам себя. Но и я не собирался копаться в чужой душе, некоторые старые раны лучше не бередить.

– Прошлое надо оставлять в прошлом, – выдал банальность, чтоб разбить неловкую паузу.

– Да, – кивнул приятель. – Расскажи, чем ты занимался эти годы? Где пропадал?

– Учился, работал, – уклончиво ответил я. – В университете Дортмунда преподаю, обычный книжный червь.

В глазах приятеля мелькнуло недоверие пополам с насмешкой, и я осекся, вопросительно приподнял брови. Он поморщился чему-то, но вопрос задал явно не тот, что вертелся на языке:

– А почему не возвращался?

Поколебавшись, я закатал правый рукав и показал запястье, сплошь исчерченное красными линиями татуировок, символов, геометрических фигур. Зрачки Брана сузились. Подался вперед, а затем нахмурился и кивнул, будто мысленно сверялся с какими-то своими наблюдениями.

– Давно?

– Связь обнаружили при поступлении в академию, мигом перенаправили в семинарию.

– Истязали долго?

– Достаточно. Но, скажем так, не прижился. В конце концов отправили в Лигу. С тамошними я тоже не нашел взаимопонимания, меня наглухо сковали и отпустили на все четыре стороны. И как ты знаешь, гностиков нигде не любят. Да, пользуются услугами, с удовольствием покупают хитроумные устройства, пользуются услугами по зарядке батарей. Но при первой возможности плюют в спину. Слуги Тьмы, первосортные оболочки для Вестников. Ну и прочее-прочее, некоторые думают, что именно наш брат открыл Люциферу путь в мир, стал причиной Исхода.

– Мак-Суини с этим как-то живут, – осторожно заметил Бран. – У них в роду каждый второй гностик.

– Всегда есть исключения. Но если кто-либо из Суини не способен стать бардом, отправляют учиться на паладина в числе прочих, – возразил я. – А бестолочей вроде меня презирают и игнорируют независимо от фамилии.

– Боялся, что молва отразится на матери?

– Да. У нее оставался шанс стать регентом. Если бы приняла соответствующие гейсы и прошла посвящение. Но она вышла замуж за кого-то из родственников погибшего мужа и родила нового наследника.

– Как-то… несовременно, – поморщился приятель.

– Законы Старших домов не имеют срока давности, – хмыкнул я. – Считая и те, что в наш цивилизованный век кажутся темными и дикими. Или заклейменные Церковью как языческие и богохульные.

– Понимаю. Если б кто-то узнал, что тебя коснулась Изнанка, ей бы не позволили такого.

– Да. Женщину, единожды родившую выродка, ни за что не допустят к власти, устроят развод с лордом. У тех же Суини леди становится та, которая первой родит мальчика без способностей. Остальные живут в фамильном гроте, но никаких прав не имеют.

– Лордов-гностиков история знает.

– Да. К счастью для меня. Но на женщин послабление не распространяется. Да и таких лордов никогда по-настоящему не признавали.

Я приподнял брови в ироничной гримасе и отсалютовал кружкой. Приятель кивнул. Несколько секунд о чем-то думал, потом спросил:

– Но ведь твоя мать не решилась?

– Нет.

– И ты вернулся, чтобы сохранить грот?

– Примерно так, – согласился я.

– А почему тянул? Мог ведь сразу, когда понял, что никому не помешаешь.

– Не знаю. Наверное, сомневался, а нужно ли.

Все-таки помнил меня, знал, когда говорю правду, а когда лишь ее часть. На лице Брана промелькнуло недоверчивое выражение. Явно хотел спросить что-то еще, но сообразил, что и так бесстыдно выпытал многие тайны. Неловко подхватил кружку и осушил в пару глотков, вытер губы тыльной стороной ладони. Встал и кивнул на выход.

– Пожалуй, пойду. Время позднее.

– Ты мог бы остаться.

– Орм, я прекрасно понимаю, ты приехал и не успел отдохнуть. К тому же попал в передрягу. Если останусь, будем болтать до утра. Тебе сейчас не до приема гостей. И мне надо выспаться. Самайн на носу, время беспокойное и будет много работы.

– Охранять важных господ от мстителей в масках? – блекло улыбнулся я.

– В том числе, – с легкой заминкой ответил Бран.

Со вздохом поднявшись с дивана, я проводил приятеля к шлюзу. Нажал на кнопку и подождал, пока огромная плита люка со скрипом вкатится в стену.

– Рад повидаться, дружище, – сказал я. – Заходи завтра, когда освободишься.

– Не обещаю, но постараюсь, – кивнул Бран. Пожал руку, переступил порог, оглянулся через плечо: – Я никому не скажу, Ормонд.

– Буду благодарен. Хочется максимально оттянуть момент встречи с Советом по поводу моего изъяна.

Криво улыбнувшись, я снова нажал на кнопку и подождал, пока дверь закроется. Вернулся и упал на диван, задумчиво посмотрел в пустоту.

Разговор оставил на языке терпкий привкус полуправды. Я не говорил всего, Бран тоже многое скрывал. И в итоге вроде и радовались друг другу, но испытывали некое напряжение. К тому же смутило то, что почти не удивился, увидев татуировки. Обычно люди буквально взрываются эмоциями, а тут ощущение, будто подозревал. Хотя знать не мог, никак не мог.

Головная боль усилилась, в ушах зашумело. Я помассировал виски и спрятал лицо в ладонях. Но раньше, чем услышал шаркающие шаги и лязг металлической двери, выпрямился и посмотрел на вошедшего с небольшим саквояжем и парой полотенец в руках Старика. Тот окинул меня критическим взглядом и сердито нахмурился.

– Красиво тебя разукрасили, парень, ничего не скажешь. Когда били, специально лицо подставлял?

– Брось ворчать, Уилл, – пробормотал я. – Каюсь, застали врасплох.

– Если тебя застают врасплох, стоит задуматься о том, чтобы сменить работу, – фыркнул он. – В нашем деле рассеянные долго не живут. Во что влип? Признавайся.

– Попался подручным Нолана, – вздохнул я. – Засаду устроили почти у шлюза.

– Слышал, – напустив в голос больше сарказма, сказал Старик. – Меня интересует, во что ты еще вляпался. Рубашка порохом пропахла, в брызгах крови.

– Ты не поверишь, – усмехнулся я.

– Я поверю, молодой человек, – буркнул Дампир. – Если будешь ясно излагать, а не корчить тут умирающего дельфина… Держи! Смажь лицо, а то завтра прохожие будут шарахаться.

Открыв саквояж, Старик вынул жестяную банку с ярко-красной этикеткой, отвинтил крышку и поставил передо мной на столе. Рядом бросил полотенца – одно сухое, второе смоченное водой.

Запах по комнате разлился премерзкий. Как от дохлой сельди вперемешку с аммиаком и бог знает чем. Жглась мазь, я знал, точно кислота. Но стоит отдать должное – царапины, синяки и ушибы, как правило, заживляла невероятно быстро, дезинфицировала и помогала затягиваться ранам.

– Из чего ты ее готовишь? – кисло спросил я.

– Рецепт прост, – бодро ответил Старик. – Ищешь подходящего святого и реквизируешь у того ночной горшок. Дерьмецо святого, знаешь ли, главный ингредиент, по целебным свойствам любое зелье туату обгонит. Затем ловишь десяток крыс, душишь, замачиваешь в рассоле на недельку-другую, мнешь до коричневой кашицы…

– Не продолжай! – взмолился я. – Больше не надо!

– Слабак! – констатировал Старик. – Хотел бы, уже б прочитал состав. Справочник-то не за семью замками, бери да учись.

– Но запах ты мог сделать не таким омерзительным? – промычал я.

– Мог. Но не стану.

– Почему?

– А для профилактики. Чтоб лишний раз не подставлялся. К тому же твоя вытянувшаяся физиономия меня изрядно забавляет.

Уильям Дампир в своем репертуаре – раздражен и колюч. Но я одинаково слышал отголоски тревоги в скрипучем голосе, видел беспокойство в не по-старчески ясных глазах. Он это тщательно скрывал за непрестанным брюзжанием, руганью и едкими шутками.

В таком возрасте быть ворчуном простительно, особенно если компенсируется ясным пытливым умом и крепкими руками. За прошедшие пятнадцать лет почти и не изменился – по-прежнему седой, с роскошными белыми бакенбардами, залысинами на лбу, крючковатым носом и ярко-голубыми глазами юнца, где нет-нет, а мелькала лукавая насмешка. Худой как стальной прут и невероятно энергичный, аккуратный и в одежде, и в манерах. Не аристократ, нет, но офицерскую выучку не выпарить ничем.

Одни называли жестоким корсаром. Другие – великим исследователем и первооткрывателем. Ну а я знал Старика как искателя и талантливого гностика-самоучку. Как человека, который вытащил меня из-под удара ангела смерти и затем помогал, учил, как жить в новом мире.

Брану я солгал. Никто меня не отпускал из семинарии. Церковь вообще неохотно расстается с ресурсами. А уж мальчишка со способностями в обучаемом возрасте для престола вовсе самородок. Можно воспитать инквизитора, целителя, проповедника, вбить в голову нужные истины, кнутами и пряниками привить истовую веру в Господа. Святые отцы умеют воздействовать, еще как умеют, и способы вряд ли можно назвать милосердными или цивилизованными.

Но я не успел стать послушником. Нападение фоморов на отдаленный монастырь, где располагался филиал семинарии, оборвало мою карьеру в духовенстве. Два часа ожесточенного обстрела, а затем десант проник в тоннели, и началась резня. Фоморы убивали все живое, независимо от пола и возраста, затем грабили, выносили до последнего болта и куска ткани. Тела павших тоже забирали. Ради еды. Причем для них непринципиально, кого жрать – мертвых людей или своих соратников.

Повезло тогда, успел добежать до спаскапсулы, прежде чем взрывом разнесло бронированный люк в наше крыло. А потом фарт улыбнулся во второй раз, когда утлый бак, почему-то называемый спасательным, отнесло течением от монастыря. Остальные капсулы фоморы сгребли сетью и утащили на корабль-матку.

Пять невероятно длинных суток я валялся внутри ледяного гроба, кутаясь в одеяло, дрожа и мрачно глядя на ползущий к красной отметке индикатор углекислоты. Иногда проваливался в лихорадочный сон, просыпался и прислушивался к потрескиванию металла капсулы. На третий день закончилась пресная вода, на исходе четвертого я почти ничего не чувствовал. Только холод и боль, глубже проваливался в темноту.

Когда в стенку «гроба» ударило, почти с облегчением выдохнул: скала или дно. А значит, следующий удар течения будет последним. Но раздался скрежет и лязг, плеск. Спустя целую вечность открылся люк, и глаза резануло ослепительным светом.

Гораздо позже я узнал, что Дампир направлялся на маленьком батискафе по каким-то делам на дальний аванпост. Но по дороге обнаружил, что монастырь подвергся нападению, прошелся рядом, изучая место побоища. Ведомый каким-то чутьем свернул по течению и засек мою консервную банку.

На выздоровление ушло несколько дней. В течение этого времени старый пират присматривался ко мне, изучал, разговаривал. Попутно подкладывал на тумбу у постели какие-то приспособления, снимал показания с приборов и хмурился. А когда я окреп настолько, чтобы внимать, сказал:

– Хочешь обратно, парень? Хочешь стать монахом?

– Нет, – уверенно мотнул головой я.

– Тогда проблемы, – вздохнул Уильям. – Ты связан с Изнанкой. Сознаешь, что это значит?.. Хорошо. Ты либо потенциальный монах, либо гностик. Но в семинарию не хочешь, значит, тебе нужно в Лигу. И тебя примут. Однако…

– Что?

– Независимо от принадлежности скуют селенитом. И те, и другие. Но если церковником ты получишь признание, то став гностиком, лишь презрение. И пока научишься чему-то полезному, природные способности иссохнут.

– В Церковь не хочу, – вспомнив порядки, царящие в семинарии, поежился я.

– В Лиге не лучше, – хмыкнул Дампир. – К тому же я навел справки о тебе и твоей семье, юный Мак-Моран. Знаю, что твой отец пропал без вести. И знаю, что сейчас домом управляет мать.

Старый пират рассказывал, объяснял. Какие традиции и порядки царят в Олдуотере в отношении женщин, родивших ребенка, связанного с Изнанкой. Что ждет мать. Что может произойти со мной. Рассказывал и о том, насколько медленно продвигается обучение гностиков в Лиге. Как тех практически лишают способностей и лишь с годами снимают часть татуировок. Не за заслуги, не за твердость духа, а элементарно: тем, кто достаточно услужлив и полезен.

Нужно отметить, что Ульям не пытался запугивать или лукавить. Буднично давал расклад, спокойно и деловито. И спустя годы я убедился, что корсар не солгал ни в чем. Но тогда я чувствовал лишь мрачную обреченность. И увидев это, Дампир вздохнул:

– Есть и третий путь, парень. Путь изгнанника. Но захочешь ли ты? Выдержишь ли? Поймешь ли? Если хочешь, я буду учить, но тогда дорога домой заказана.

– Вернуться не дадут в любом случае. Ни Церковь, ни Лига. И в покое не оставят, – ответил я и, поразмыслив, сделал правильный вывод: – Так какая разница?..

– Да. Пока не достигнешь совершеннолетия, твоих опекунов будут подталкивать к тому, что одаренному мальчику нужно соответствующее обучение. А страх и предрассудки порой сильнее любви и привязанности. Попав же в лапы Лиги или Церкви, назад не вернешься, лордом тебе не стать. Но ты ведь разумеешь, что будет непросто?

– А разве что-то вообще дается легко?..

– Ты прав, – рассмеялся Уильям. И я навсегда запомнил тот смех – грустный и ироничный. – Но право выбирать тебе оставлю, сможешь уйти в любой момент.

Я не ушел. Ни тогда, ни потом, когда начались изнурительные тренировки и обучение. Приходилось много читать: старые справочники и учебники по теургии и гнозису, исторические труды. Изучал и математику с механикой, физику и химию, этику и теологию. Причем последнюю сразу в нескольких версиях: новую, христианскую, и древнюю, пришедшую от Туата де Дананн.

Когда же голова начинала пухнуть от знаний, Дампир гнал меня на площадку, где заставлял отжиматься и подтягиваться. Учил драться как с оружием, так и без оного. И совершенно обессилевшего принуждал медитировать, чувствовать связь с Изнанкой, учил простейшим воздействиям, обращению с артефактами.

Дни летели как секунды. Я креп, набирался знаний. В тот момент, когда смог создать свою первую печать, старый пират познакомил меня с мнимым селенитом. Почти полным аналогом обычного, с теми же свойствами, но одним-единственным отличием – татуировки, сделанные им, можно снять самостоятельно. И быстро. С помощью воли, энергии Изнанки и особой инъекции.

Для непосвященных я оставался полностью скованным недоучкой, превратился в Эбера Уилсона, сироту, стоящего на учете у Лиги, но не пожелавшего развивать умения. Соответствующие документы появились благодаря обширным связям корсара. А на самом же деле я стал искателем.

Мы путешествовали. Я, Дампир, старший подмастерье – Кэмпбелл. Появлялись то в одном городе, то в другом, посещали библиотеки и личные хранилища книг. В Ньювотере и Олдуотере, на Шельфе. Кочевали к аванпостам, чтобы проверять различные теории, ввязывались в безумные авантюры. Искали редкости, раскапывали старые тайники и могильники, посещали затонувшие суда и потерянные поселения в поисках артефактов. Проводили исследования, сражались с фоморами и туату, невообразимыми тварями океанов, портовым сбродом, выполняли маленькие и большие заказы на поиски различных древностей.

Сколько лет минуло? Сколько случилось?.. Лиам предал доверие Старика и исчез, а я выучился в Дортмудском университете, сам оброс связями, имуществом. Выполнял заказы в то время, когда Уильям понемногу самоустранялся, почти полностью переселился в лабораторию, чтобы заниматься любимым делом – исследованиями.

Так бы, возможно, и продолжалось. И я бы не думал о возвращении домой, если бы не Тени. Появились однажды и больше не отпускали, нашептывали в уши, сводили с ума, преследовали, призывая и маня обратно в Тару.

Уж что я ни делал, как ни пытался избавиться от навязчивых галлюцинаций. И по докторам ходил, и лекарства жрал пачками, пытался забыться в алкогольном угаре. Но ничего не помогало. Более того, приступы становились сильнее, сопровождались болью и периодами умопомрачения. И никто не мог сказать, что со мной происходит. Даже Дампир расписался в бессилии, применив, кажется, весь свой арсенал приборов и анализов. Лишь теургические механизмы улавливали какие-то волны, но определить природу или источник колебаний не могли. Не Тьма и не Изнанка, нечто совершенно иное.

Наверное, я долго бы блуждал в темноте неведения, понемногу сходя с ума. Но в определенный момент в руки попалась старинная книга со сказками и легендами. В одной из историй повествовалось о том, как туату принесли в дар королям людей, пришедших в мир вслед за первородными расами, особые способности. Кто-то обретал удачу в азартных играх, иные физическую мощь, третьи видели незримое для остальных. И сам Мананнан, владыка Осени, благословил те дары во имя вечной дружбы.

В предании утверждалось, что какие-то из даров потерялись в прахе веков. Некоторые исказились. А иные осквернены старинными врагами. Коварные неприятели пробрались на церемонию, подсунули королям свои проклятые подарки. И в отличие от подношений туату, благословения тех требовало оплаты. Самое паршивое, что отказаться от способностей, как и от долгов, нельзя, так как они передавались по наследству от отцов к детям через кровь.

Заинтересовавшись вроде бы безобидной сказкой, я начал изучать тему. Раскапывал дневники представителей Старших домов, искал любые упоминания. Вскоре удалось купить копию старого шпионского отчета Ньювотера, где описывались семейства владетелей Тары. И вот там практически прямым текстом говорилось, что каждая или почти каждая из них обладает некоей мистической силой, не связанной ни с Тьмой Люцифера, ни с теургией, и более похожа на способности туату.

Вычитал я также и о том, что существуют некие ограничения. И условия обладания – для каждой семьи свои. Вроде необходимости посвящения, жертв и ритуалов. Подробностей никаких, дескать, держится в глубокой тайне и передается от старого лорда к молодому. Побочные ветви семей тоже не в курсе, строят догадки да сочиняют сказки. Но определенные выводы напрашивались сами.

Тени могли быть предвестниками того самого загадочного родового дара. А так как по прямой линии наследования остался только я, то кровь настойчиво подталкивала к чему-то сокрытому в недрах фамильного грота. А может, к принятию решений.

Точнее сформулировать я не мог. Возможно, будь жив отец, раскрыл бы подробности. Однако лорд Лир пропал без вести, и дом Мак-Моран потерял влияние и знания. И с силами туату шутки плохи. Утверждать что-либо однозначно бессмысленно – не изучены. Уверен, поддаются определенным правилам и законам, просто нам, людям, пока недосягаем такой уровень. Туата де Дананн – темные рыбки, овеянные ореолом потусторонней загадки.

В Судьбу с большой буквы я не верил. Но в конце концов решился последовать зову Теней. Времени на дальнейшие поиски у меня не оставалось, приступы усиливались. К тому же проснулось любопытство: а к чему ведут? А если дар – не выдумки, но нечто большее?

Пока что Тени привели к появлению врагов. И к неподъемному долгу.

Хорошо хоть Старик заявил, что собирается сопровождать, чем несказанно удивил. Обычно держал определенную дистанцию: мол, ты сам по себе, я сам, иногда помогаем друг другу, арендуем одну лабораторию на двоих. А тут прям ультимативно засобирался в путь. В ответ на закономерный вопрос долго отмахивался, сквернословил и едко шутил. Но, не выдержав, сдался:

– Вот какого признания ты хочешь, парень? Чтоб я сказал, будто беспокоюсь, душа болит, а сердце стонет?.. Что ты как родной?.. Да хрен тебе китовый! Научный интерес у меня! Никогда с такой гадостью не сталкивался, хочется понаблюдать.

– Ты скажи – опыты поставить, – буркнул я тогда в ответ.

– Ну-у… неплохо б, – протянул старый корсар. – Есть у меня интересная мысль.

– Через мой труп!

– На трупе тоже можно, хоть и не так эффективно.

С пикировками, перерастающими в перебранку, мы и сошлись на том, что ехать надо. Старик быстро распланировал, что возьмет с собой, а что оставит и законсервирует в лаборатории. Далее обсудили, как будем добираться и с каким интервалом, а также договорились о том, что ему лучше исполнить роль дворецкого. Ну или помощника, слуги. Меньше вопросов возникнет у аристократов Тары.

Правда, подозреваю, что Дампир все-таки немного кривил душой. Но говорить прямо о своих привязанностях ворчун не любил, предпочитая делать дело, а слова оставить специально обученным мальчикам вроде Фергюса.

И вот мы здесь. Но четкий план практически сразу покатился Люциферу под хвост.

Стоически перетерпев волну вони и жжения от нанесенной мази, я удалил остатки смердящей гадости мокрой тряпкой. Уселся на диван и откинулся на спинку. Но уловил движение, чуть повернул голову и наткнулся на взгляд ледяных глаз. Старик достал из саквояжа иглы, специальный шприц, газовый баллон, пробирку с серебристым составом, похожим на жидкий металл.

– О господи! – вырвалось у меня. – Может, не сегодня? Два звена не страшно.

– Ты свихнулся, парень? – буравя меня взглядом, спросил Уильям. – Мечешь печати, как мойва икру прямо в гнезде фоморов, и ждешь, что сойдет с рук? Тут в каждом храме регистратор стоит.

– Граничный уровень вроде бы не превышал, – пробормотал я, копаясь в воспоминаниях.

– Именно поэтому тебя пока и не вычислили, – отрезал Дампир. – Но перенастроят сеть и сразу запеленгуют. Руку на стол! Живо!

– Твою ж мать, – процедил я. Но послушно вытянул руку и с упавшим сердцем проследил, как Старик соединяет патрубки, разогревает горелкой колбу, подбирает подходящую иглу, обрабатывает спиртом и пламенем.

Первый укол оказался самым болезненным. А затем боль превратилась в навязчивый, но терпимый зуд, игла в умелых руках Уильяма медленно и аккуратно поползла по покрасневшим бороздам, повторяя контур старой татуировки. И как часто случалось, на меня обрушилась удушающая волна тошноты, голову будто стянуло тисками.

– Не блевать! – проворчал Старик, метнув настороженный взгляд на мое побледневшее, покрытое испариной лицо. – Пол только-только отскреб.

В ответ я промычал нечто бессвязно-утвердительное. Стиснул зубы и попытался отрешиться от жужжания моторчика и бульканья, повторил про себя формулы глубокой медитации. Не помогло, но тошнота слегка отпустила.

Наверное, стоило радоваться, что скован не настоящим селенитом, а мнимым. Тот, что используют Лига и Церковь, практически калечит, доставляет невыносимые муки. Ритуалы снятия, проводимые по достижении нового уровня мастерства и позволяющие в итоге лучше контролировать способности, невероятно болезненны. Известны случаи, когда одаренные сходили с ума или умирали, в течение нескольких дней терпя мучения ради снятия части узора.

Мнимый селенит отличается от обычного тем, что является обедненным. В составе несколько присадок, невидимых ни для одного прибора, но вступающих в реакцию с особым раствором-активатором и разрушающих связи оков практически мгновенно.

Дампир скромно отказывался от авторства над изобретением. Вроде как теурги изначально задумывали механизм с возможностью самоконтроля. Церковники позднее превратили в кандалы, изменив концентрацию и очистив в ходе экспериментов. Но старый пират мало того что восстановил изначальный рецепт, так еще и придумал методики самостоятельной деактивации оков в случае опасности или на время тренировок.

Одно плохо – и нанесение, и разрушение узора из мнимого селенита одинаково сопровождалось на редкость неприятными ощущениями.

– Не молчи, – сказал Уильям. – Как случилось, что тебе пришлось применить печати?..

– Повстречал кое-кого, – сипло выдавил я.

– Кого?

– Лиама.

Стоит отдать должное Старику, рука не дрогнула, игла продолжала путь по моей коже. Но внимание переключил, приподнял седые кустистые брови. И мне пришлось рассказывать. Сначала сбивчиво и рвано, потом вошел в ритм, настроился на повествование и выложил все: начиная от столкновения с дядей у нотариуса и слежки и заканчивая странным заказом, бойней в библиотеке, мстителем в маске.

– М-да, – многозначительно пробормотал Уильям. Прищурился и осмотрел результат работы, кивнул. – Сойдет. Не мочи на ночь. И не приближайся к церковникам, могут заподозрить неладное. Остаточный фон будет держаться пару дней.

Я сжал и разжал кулак, осмотрел серебристые дорожки на запястье, стремительно наливающиеся медной краснотой. Затем поднял взгляд на Старика.

– Больше комментариев не будет?

– А что говорить? – фыркнул Дампир, аккуратно обрабатывая инструменты и складывая в саквояж. – Да, ты вляпался. Мыслимые лимиты невезения превысил. Но такое случается и с лучшими. Мы знали, на что идем и что нам тут будут не рады.

– Но Кэмпбелл…

– Появился не зря, твои выводы верны. И не зря устроил кровавую баню. Но для чего, понятия не имею. Как и ты, я не пророк и не гений. Нужно время, Ормонд, ответы появятся. Про мстителя то же самое. Тара большой город, тут слишком много грязи и политики. И мы сунулись в паучье логово, не удосужившись разведать обстановку. Кто с кем воюет, кто с кем дружит и против кого. Ты тут аристократ вроде бы.

– Ну, прости! Как-то не думал, что стану лордом.

– Люди предполагают, а боги располагают. Но да ладно, не бесись. Вероятно, ты привлек чье-то внимание. Возможно и то, что в тебе узнали искателя и потому прощупывали, во второй раз в кампусе столкнулся с шутом в маске по нелепой случайности. Заказ слишком громкий, чтобы игнорировать. Личности на такое клюют разные.

– Да, кстати, – неловко пробормотал я. – Насчет заказа…

– Соблазнился, – констатировал Старик, осклабившись.

– Вроде бы у меня выбор есть, – буркнул я. – Долг надо погашать. А пока появится новое дело, придется отрабатывать то, что есть.

– Я бы назвал тебя идиотом, – проворчал Уильям. – Не будь в курсе обстоятельств. Если твои догадки насчет грота не сработают, можно спустить по бросовой цене Нолану.

– Но пока будем разбираться, нужны деньги, – возразил я, промолчав о том, что дело с перепродажей может и не выгореть. Если Тени не отстанут и тут, двинусь умом, а дядя получит и дом, и цепь.

– Нужны… но слишком уж много загадок.

– Согласен. И меня многое смущает.

– Надо навести справки, – задумчиво сказал Старик, закрывая саквояж. Повернулся и добавил: – Ты тоже не отлынивай. Сходи на какой-нибудь светский раут, послушай, о чем говорят. Тряхни дружка-поэта, лысого воротилу. Чем больше нароем, тем лучше.

– Само собой, – кивнул я. – Но я хотел спросить…

– Как попасть в Лимб, – подхватил Дампир, скривившись. – Бежишь впереди донного поезда, парень.

– Прости. Я знаю лишь одного человека, который туда ходил и вернулся обратно живым и в своем уме. Тебя. Мне нужен твой опыт.

– Тебе страшно.

– В точку, старина! Но то, что творится со мной сейчас, пугает больше, чем ужасы Лимба.

– Вот в такие моменты и совершаются глупые ошибки, – устало обронил Старик. Вздохнул и махнул рукой. – Мальчик взрослый, последствия расхлебаешь. Я подготовлю карту и снаряжение. Учти, что печатями за Вратами пользоваться нельзя.

– Фон настолько высок? – удивился я. – Ведь столетия прошли.

– Ты не представляешь насколько, – с нажимом ответил старый корсар. – И недооцениваешь мощь Вестников, что прорвались в Тару тогда. Их развоплотило, но Тьмой сейчас сочатся даже камни. Любая печать будет подобна крику в гнезде фоморов, любое повреждение оков сделает тебя видимым. Так что использовать придется механику, собственную ловкость и ум.

– Видимым? – переспросил я.

– Да. Тьма спит. Или скорее дремлет и не обращает внимания на обычных людей. В свое время повезло, успел смекнуть, что к чему. Но напарники оказались не так осторожны.

– Использовали артефакты?

– Ну да. Ведь готовились, брали с собой самое мощное. Кто-то наверняка до сих пор шастает по тем коридорам, ищет, кого б сожрать.

– И такую ошибку совершают все, кто туда лезет, – медленно произнес я. – Занятный поворот.

– Ага, – кивнул Старик. Подобрал саквояж и отряхнул невидимый сор с рубахи. – Но обсудим позже. Сейчас тебе нужно отдохнуть.

– Пожалуй, ты прав, – кивнул я, неожиданно для себя осознав, насколько вымотался. Тело и верно молило о пощаде, ссадины и ушибы зудели, а новые татуировки страшно жгли. Я буквально чувствовал, как наливаются свинцом веки, бессилие осклизлыми змеями обвивает руки и ноги. И если раньше страшился при мысли о том, чтобы спать в гроте, то теперь и тысяча бесов не заставит отказаться от отдыха. Добраться бы до постели.

– Я подготовил комнату, – поняв, о чем думаю, сказал Дампир. – Иди по тоннелю до конца, сверни направо. Приборы поставил и включил. Если что, кричи.

– А ты услышишь?

– Услышу. Но успею ли добежать или чем-то помочь, не уверен. Старость не радость. В худшем случае понаблюдаю, как тебя жрет, причмокивая и похрюкивая от удовольствия, неведомое зло, зафиксирую процесс.

Судя по тени ухмылки в уголке рта, Старик банально глумился. Чтобы вызвать злость, протест и таким странным образом поддержать. Но я устал настолько, что не реагировал на грубые уколы. Встал и поплелся в коридор.

Зло так зло. Сожрет так сожрет. И ладно. И плевать.

Рейсовое грузовое судно

Наши дни

Лишь восторженные мальчишки думают, что служба на субмарине – дело веселое. Впрочем, те же мальчишки и войну считают чрезвычайно увлекательным занятием, где во вспышках пламени и блеске клинков сражаются воины, где свершаются подвиги, а враги обезличенно-мерзкие, истекающие гноем кровожадные чудища. И нет у супостатов никаких увлечений, дел, сыновей и матерей, некуда возвращаться. Их нужно повергнуть, дабы восстановить справедливость, добро, порядок.

Мальчишки вообще во многом ошибаются, доверяя рассказам сверстников, приключенческим романам и собственной фантазии.

Насчет войны можно поспорить, Олаф в рядах гвардов не мелькал, в сражениях лицом к лицу участвовать не доводилось. Но пару лет отдал патрульному флоту, успел пожить достаточно, чтобы иллюзии развеялись под напором суровой действительности.

Знал, что в службе на корабле нет ничего увлекательного. Даже на военном, где все подчиняется уставу и в мирное время вахты сводятся к муштре и учениям. Где раз в пятилетку происходит какая-то мелкая стычка на границе, но чаще случается так, что противники – ржавые пиратские рейдеры и дырявые лоханки контрабандистов – сдаются, едва гидроакустики слышат звук отпираемых торпедных люков крейсера.

И если уж «повезет» встрять в настоящее сражение с фоморами, ты одинаково ничего не увидишь. Ведь смотровые посты есть далеко не на каждом корабле, положено там находиться лишь высшим офицерам. Тебя же поболтает в каком-нибудь тесном отсеке, побегаешь в панике с сослуживцами, выполняя противоречивые приказы, помолишься вместе с отрядным пастырем. И в лучшем случае кутерьма затихнет, вернетесь в порт. В худшем – довольно быстро захлебнешься или разорвет на части взрывом. Или задохнешься, сгоришь, отравишься углекислотой, а твой распухший труп сожрут мерзкие твари, коих якобы должны побеждать несокрушимые воины.

Романтика.

Бывает ли скучнее и тоскливее? Еще и как! Например, на грузовых субмаринах, где весь многомесячный поход ты сидишь в вонючей холодной жестянке в окружении грязных человеческих тушек и таких же немытых мозгов. Изнываешь от скуки, ссоришься с сослуживцами, механически выполняешь обязанности, спишь и ищешь, чем бы отвлечься от мыслей, читаешь, играешь в карты.

Погони? Сражения? Подвиги? Исследования новых пространств?.. Да как бы не так! Грузовики ходят лишь проверенными фарватерами, охраняемыми и благополучными. Более того, многие корабли, как и тот, где служил Олаф, оснащены мехатронными или гнозисными навигаторами. И тогда работа сводится к обслуживанию машин. Штурман лишь корректирует курс, в прочее время плюет в потолок. А для остальной команды невероятным приключением становится борьба с крысами и ремонт уборных.

В таком контексте ценнейшее качество моряка – умение уживаться. В меньшей степени с другими людьми. Но прежде с собственными мыслями, страстями и страхами.

Порой Олаф вспоминал тех, кого оставил в порту Ньювотера, вспоминал людей, разговаривающих без умолку, обожающих сутолоку, шумные компании. И иронично думал о том, что такие болтают потому, что боятся услышать себя. Таким в походы нельзя.

Сам он научился слышать внутренний голос, научился не бояться призрачного шепота. И если не полюбил одиночество, то смирился. Читал, коль удавалось достать книги. Спал. Работал. И когда становилось невмоготу, рисовал, переносил образы на дешевую бумагу из водорослей углем и паршивыми красками, выцветающими через неделю. Но мичман не огорчался. Ведь не учился на художника, и его мазня не стоила как произведение искусства ни шиша. Банально избавлялся от болезненных образов и настроения, эмоций. Криво, косо, как умел. А иногда отпускал фантазию, загадывал, сбудется или нет нарисованное.

Не худший способ самосохранения.

…Сегодня не его вахта. И потому, как водится, обретался в своем мелком закутке, почему-то называемом каютой. Бесцельно водил углем по бумаге, с интересом наблюдая, что же выдаст подсознание. Пока получалось нечто вроде кляксы. Или черного зловещего спрута с бездонными провалами глаз.

Не очень жизнерадостно. Сбудется или нет?.. Лучше бы нет.

Лампа над люком мигнула красным, но Олаф сделал вид, что не заметил. Лампа настойчиво мигнула еще дважды, призывая встать и плестись на пост. Не сирена, но отреагировать обязан, как ни крути.

И будто в ответ на мысли снаружи раздались топот и голоса. По корпусу лодки прошла мелкая дрожь, протяжно застонал металл, а ровный гул моторов сменил тон, стал ниже, зашумела вода за переборкой – погружение.

Любопытно. Ведь грузовик днями и неделями не менял горизонта, а маневры расписаны на дни вперед. Олаф знал, когда повернут, когда ускорятся или замедлятся, мог предсказать с точностью до пяти минут.

Что могло произойти? Поломка автоматона? Вскрылся газовый карман на дне? Пузыри иногда роняют лодки на нижние горизонты, и порой с фатальными последствиями. Но в этих водах подобного не случалось.

Уклонение от стаи китов? Или штурман допился-таки до зеленых чертей и решил повеселиться? И где ром достает? Глубина, давление и класс субмарины позволяют пить, но устав строг, а капитан знает потайные места, регулярно обшаривает. Да только рулевой-пройдоха ни разу не попался. Что гадать-то? Надо разбираться.

Вздохнув, мичман отложил бумагу и уголь, натянул форменную куртку, подхватил обязательный по уставу рюкзак спаскомплекта. Толкнул рукоятку люка и окунулся в промозглую темноту коридора. Постоял немного, позволяя глазам привыкнуть, поежился от сырости и направился к носу лодки.

На центральном посту царило необычное оживление. Гидроакустик сосредоточенно колдовал над приборами, вслушиваясь через наушники в нечто. Штурман, что нетипично, сидел у поста рулевого и подкручивал штурвалы управления балластом. Капитан же напряженно переключал каналы внутренней рации, рычал в микрофон:

– Быстрее, Пил! Поднимай задницу и дуй в стыковочный, готовь оборудование!.. Потом доспишь, молот тебе в задницу!.. Шевелись! И ребят возьми, пусть скафы подготовят.

– Ниже на пятьдесят футов, – подал голос гидроакустик, худощавый пожилой мужчина в вязаной шапочке и с сопливым носом по имени Киган. – Понемногу, не торопись.

– Скажи, когда доворачивать, – проворчал Бернард, штурман, смахивающий на толстого тюленя с красным от постоянного пьянства шнобелем. – Инерцию учитывай.

Гидроакустик промолчал, сосредоточившись и став одним огромным человекообразным ухом. Но затем сфокусировал взгляд, быстро щелкнул парой тумблеров и резко махнул рукой.

– Тридцать градусов на правый борт и глуши! Держи горизонт!

– Принял!.. – с одышкой рыкнул штурман, принявшись крутить и вертеть одновременно несколько штурвалов.

Палуба качнулась под ногами, моторы взвыли как демоны, а потом умолкли. Лишь громкое шипение да бульканье в трубах под потолком резали тишину. Лампы загорелись ярче, Олаф почувствовал, как корабль выравнивается. Вопросительно посмотрел на капитана и спокойно сказал:

– Гобан, сейчас не моя вахта.

– Знаю, молот тебе в задницу! – ответил капитан, тяжеленный детина с лицом, будто слепленным из камней, в длинном плаще из акульей кожи. Сверкнул глазами из-под тяжелых наплывов век и поиграл желваками. – Но ты лучше Далея.

– Двойной оклад.

– Молот тебе… ладно!

– Хорошо. Что случилось?

– Корабль! – возбужденно бросил через плечо штурман. – Корабль, мичман!

– Потрясающе, – скучающе ответил Олаф. – В море иногда встречаются корабли. Фарватер-то оживленный. И что?..

– Ты не сечешь, – вновь подал голос капитан. – Полчаса назад гидроакустик засек эхолотом субмарину на границе горизонта, там никто не ходит, кроме болгов. Послушал и обнаружил, что шума винтов нет и звуки слишком характерные для затопления. На вызов никто не ответил, аварийного сигнала нет. Я хочу, чтобы ты засветил судно. Надо определить тип и где шлюз.

– Чуть понятнее, – кивнул мичман и задумчиво поскреб затылок.

– Что-то смущает?

– Я читал навигационную карту. Здесь не должно быть рейсовых. Последний проходил два дня назад. Но если это он, уже б лежал на дне. И к пограничью близко.

– Боишься пиратской ловушки? Успокойся. Киган подтвердил, что в округе нет других судов.

– Пираты могут быть на самой субмарине.

– Тоже учел. Потому аварийная команда прихватит револьверы. Если влипнем, отстреляемся и захлопнем люки, уйдем… Нужно тебе еще что-либо разжевывать, мичман? Или ты наконец выполнишь свою работу?..

Что ж, на грузовых судах дисциплина хромала, а отношения сильно панибратские. Но Олаф знал Гобана, знал алчный блеск в маленьких тусклых глазках и чувствовал обертоны в голосе, что означали приказ и нервное возбуждение. Ослушаешься – и попадешь на выговор, лишение премии.

Гобан вместе с Бернардом, очевидно, потеряли разум, почуяв запах наживы. И не надо быть гностиком, чтобы прочитать мысли этих двоих. Если команда погибла или сбежала, можно забрать груз, пока лодка не затонула. Если кто-то жив, спасти и получить премию от Морской коллегии, владельца корабля. В идеале же загарпунить субмарину и оттащить в порт, там или сдать в лом, или продать. Старый закон о том, что найденное в море имущество считается бесхозным, никто не отменял.

Соблазнительно? Пожалуй. Но Олафу отчего-то чертовски не нравилось происходящее. Тонущая лодка там, где быть не должно?.. Может быть, пиратская хитрость. Или неудачливые контрабандисты. Или чумной корабль.

Согласиться? Или пожертвовать премией?

Фарватер оживленный и как следствие – лакомый кусок для любителей разжиться чужим добром. Но и шанс нарваться на патрули, случающиеся тут регулярно, слишком велик. После нескольких чувствительных оплеух от гвардов пираты перебрались севернее, к удаленным шахтерским поселениям. Там добыча пожиже, но и шкура целее.

Быть может, чересчур драматизирует? Ищет черных кошек в темной комнате, когда их нет?..

В конце концов, на судне имелся еще один техноэльмик из первой смены. А Далей, мичман знал, не будет сушить мозги над высокими материями. Так какая разница?..

– Не нужно, – приняв решение, ответил Олаф с непроницаемым выражением лица. – Сделаю.

Пост располагался у дальней стены рубки и состоял из пары консолей с настройками спектра и яркости эльм-огней. А также регулирующих шкал фокусировки и поворота, колонны перископа, стенда с таблицами пересчета плотности и состава воды по цвету.

Он слышал, что настоящие эльмики-гнозис обходились и без этого, могли заставить светиться саму воду. Как и акустики, улавливающие звуковые волны без гидрофонов. Но людей, наделенных даром, немного, а видеть и слышать в воде надо. И потому со временем появилось нужное оборудование, Лига организовала курсы для матросов.

Такое оборудование, как здесь, не на каждом судне найдешь. Но грузовик предыдущего поколения, прошел модернизацию и отвечал последнему слову техники. И если не мог похвастать смотровой палубой, как на роскошных лайнерах и линкорах, то компенсировал качеством оснастки.

Нажав на большую кнопку в углу, мичман подождал, пока натужно загудят электромоторы и колонна перископа придет в движение. Из шахты под ногами вынырнул окуляр, замер на уровне глаз, сверху полилась вода. Но Олаф не обратил внимания, привычным щелчком распрямил поворотные рукояти и прильнул к стеклу.

Вполне ожидаемо – мутно-зеленая тьма. На такой глубине иного не бывает. Свет с поверхности с трудом пробивает ледяной панцирь и рассеивается, тускнеет футах на пятидесяти. Но это нормально, скорее бы поднял тревогу, если б увидел сияние. Так как на плюсовых горизонтах ходят либо самые смелые и голодные рыбаки на легких суденышках с малой инерцией, или отчаянные безумцы, ищущие смерти от столкновения с айсбергом.

Извечный страх перед злом с поверхности заставлял больше доверять сумраку глубин.

А может, с гибнущим кораблем так и случилось? Сунулись за каким-то чертом вверх, ударились о лед?.. Тогда почему молчат? Залило рацию?..

Поняв, что целую минуту мысленно бьется в бесплодных попытках разгадать загадку утопленника, и почувствовав спиной напряженные злые взгляды, Олаф скупо спросил:

– Киг, где она?

– Пятнадцать градусов слева по носу, – сипло ответил гидроакустик. – Минус двадцать на дифферент. Продолжает медленно погружаться. Слышу, как журчит и плещется вода, помпы не работают.

Значит, сейчас грузовик чуть выше и правее – прикинул мичман. Покрутил ручки настроек, чтобы наружный глаз перископа смотрел в нужном направлении. Затем нащупал рукой панель управления и щелкнул парочкой тумблеров.

Где-то наверху раздался металлический лязг, послышался шум воды – открывалась одна из шахт, выпуская за борт бронзовую сферу, покрытую дорожками и линиями гностических рисунков. Олаф не стал смотреть на индикаторы, по опыту зная, сколько уходит времени на активацию. Накрутил ручку мощности и тронул регулятор спектра, без промедления нажал кнопку пуска.

Черно-зеленую мглу в окуляре на секунду прорезала блеклая вспышка. Но хватило, чтобы углядеть размытый силуэт. Мичман быстро перенаправил перископ, затем настроил эльм-сферу и навел фокус, чтобы свет бил широким пучком.

Второй всполох больно ударил по глазам, привыкшим к вечному сумраку. Но бывалый техно-эльмик не отшатнулся, более того – успел нажать на соответствующий рычаг. Медленно отстранился от окуляра и поморгал, затем вывел на тусклое стекло зафиксированный силуэт субмарины. Достал с полки нужный атлас и пошуршал страницами, молча передал Гобану.

– «Девятое поколение, сверхмалый класс. Кодовое имя – „ищейка“», – прочитал капитан. Поднял взгляд на мичмана и тускло улыбнулся: – Быстро сработал, я в тебе не сомневался. И улов неплохой… Бернард, ты за старшего. Киг, Ол, контролируйте и направляйте к шлюзу, будем стыковаться. Я к ребятам.

Капитан решительно развернулся и, пригнув голову, перешагнул порог люка. Какое-то время слышались тяжелые шаги, шуршание плаща, затем раздались отрывистые команды, голоса «абордажной команды».

– Олаф! – позвал Бернард.

– Да, – кивнул мичман. Вновь прильнул к окуляру, дал чуть рассеянную вспышку. – Малый вперед, право руля двадцать градусов и стоп машины, дальше играем балластом.

– Принято.

Моторы вновь загудели, пол под ногами вяло качнулся. Олаф опять «засветил» тонущий кораблик, короткими фразами корректировал действия штурмана, а сам продолжал жать на кнопку пуска, с болезненным любопытством всматриваясь в перископ.

Чувства Гобана на поверхности. Сверхмалый класс значит две вещи. Первое – то, что спасательных капсул на субмарине нет и, вернее всего, придется готовить мешки для трупов. Ну или встречать-размещать полудохлых гостей. Второе – то, что в таком кораблике элементарно не могла поместиться слишком большая пиратская банда, разве что пара-тройка головорезов с газовыми гранатами, надеющихся на эффект неожиданности. Но вряд ли, слишком отчаянный план. Да и лодки подобного типа для разбоя не использовались. Крепкие и быстрые, с кусачими торпедами, но чересчур маленькие для погрузки награбленного.

Скорее уж действительно кто-то контрабанду тащил, да не дотащил. Встретил конкурентов или патруль, неудачно подставил бок глубинной бомбе. В любом случае это обнадежило капитана. Если команда дышит, можно обсуждать условия спасения, отступные. Если нет, то быстро следует обчистить трюм, снять самое ценное оборудование и оставить тонуть дальше. Потом они передадут координаты в Морскую коллегию, получат дополнительную премию.

Стоит признать, пресловутая скука похода развеялась. Как назвать, если не приключением? И долгие месяцы после происшествия они будут рассказывать в портовых кабаках о «призраке». Будут приплетать новые подробности, выстраивая ореол мистической таинственности. Чтобы самим выглядеть мужественнее и значительнее, чтобы банальное ограбление полумертвого корабля казалось чем-то почти героическим.

Но Олаф почему-то не радовался. Более того, испытывал нехорошее предчувствие. И кто знает, что тому виной. То ли обострившееся здравомыслие, очевидная нелогичность происходящего. То ли воспоминание о кляксе со щупальцами, которую собственноручно нарисовал и имел глупость гадать по ней.

Мичман продолжал до рези в глазах всматриваться в окуляр. И перед стыковкой рискнул перевести режим на непрерывный, догадался сменить спектр. Мутная тень обрела детали, краски и форму: стремительный узкий корпус с небольшой надстройкой, позеленевший от водорослей и ракушек киль, блеск металла. Весь правый борт искорежен, будто кораблик ломали ладони великана. Рули глубины погнуты, в тонком корпусе многочисленные дыры, истекающие пузырьками воздуха. Субмарина явно пережила близкий взрыв. Однако нечто в ней выглядело неправильным, помимо очевидных повреждений. Что-то ускользающее от внимания заставляло Олафа холодеть внутри, до боли в суставах цепляться за поручни перископа.

Что?..

Где-то за спиной, далеко в иной реальности раздавались голоса гидроакустика и штурмана. Послышался скрежет выдвигаемой шлюзовой трубы, перешедший в громкий лязг. Кто-то ругался, кто-то резко отдавал команды.

Звуки ушли, остались незначительным фоном. А мичман продолжал фут за футом рассматривать корпус потерпевшей бедствие подлодки. Надолго задержал глаз перископа у таблички в виде бегущей кошки на носу, передвинулся выше. И тут его тряхнуло догадкой.

Лед! Слишком много льда на тонком корпусе! На глубинах субмарины не обмерзают, так как вода относительно теплая – то ли подводные вулканы виноваты, то ли источники. Но холод идет с поверхности. А кораблик в ледяной корке, будто на сотню лет вмерз в айсберг. И характерные повреждения – деформированный нос, гнутая надстройка, длинные полосы по борту, как от когтей.

Ужасная мысль обрушилась на Олафа подобно ведру воды. Он вздрогнул, разом выныривая из глубокого транса, отшатнулся от перископа и открыл рот, чтобы крикнуть, предупредить. Но вопль застыл в горле, так как разом сообразил, что творится нечто несусветное.

Киган и Бернард исчезли с мостика, он остался в полном одиночестве. Лишь лампы под потолком и на приборных панелях тревожно мигали. В углу, у поста штурмана, гудела и мерцала бронзовыми дорожками толстая колонна автоматона – видимо, рулевой решил включить, чтобы не погрузились глубже, пока в отлучке. Гностическая машина автоматически выруливала на прежний курс, хоть и медленно – пришвартованный кораблик тащил вниз.

Где-то вдалеке раздались крики и удары, пару раз грохнули револьверные выстрелы. Краткая пауза, и снова раздался вопль – отчаянный, полный боли и животного испуга.

А потом наступила тишина. И тем страшней стало, когда из мрака за люком в главный коридор проступил чей-то незнакомый силуэт. Свет ламп обрисовал контур худощавого мужчины в плаще. В правой руке незнакомец держал нечто массивное и тяжелое, смахивающее на куль или сверток. Тьма же… тьма в проеме коридора ожила, пульсировала, дышала, дымными ручейками пыталась пробраться в рубку.

Рефлективно отпрыгнув к стене, Олаф попытался нащупать лом на пожарном щите. Схватил, выставил перед собой в дрожащих руках, когда из теней соткалось серое лицо с кроваво-красными глазами, искаженным ртом, внутри которого нечто влажно копошилось. Будто с картинок из церковных книжек, из мрачных историй прошлого.

Неизвестный шагнул вперед, и стало видно, что его грудь изрешечена пулями, но из ран бежит не кровь, а стекают слизистые ниточки черноты. Над плечами колыхается дымное марево, а под кожей словно переползают крупные черви.

Но страшнее прочего была ноша чудовищного пришельца. Так как он держал за жидкие сальные волосы голову капитана. Из огрызка шеи капала кровь, виднелись кости позвоночника. Бледное лицо дергалось в смертных судорогах, а мертвые глаза тускло блестели из-под массивных надбровий.

«Сбылось!» – мелькнула стремительная мысль в мозгу мичмана.

Олаф закричал и швырнул лом как копье. Попал или нет, смотреть не стал. Развернулся и кинулся в носовой отсек, к спаскапсуле корабля, ведомый лишь слепым мистическим ужасом. Прыгнул в проем тесного люка, закрыл тяжеленную створку, разбил предохранительное стекло и хлопнул по кнопке пуска.

Долгие часы и дни его будет преследовать мучительная мысль: правильно ли поступил? А что, если удалось бы спасти кого-то? А что, если монстр привиделся?..

Страх в паре с чувством вины убивают людей так же верно, как яд.

И, конечно, Олаф не мог видеть, как тьма мелкой пылью расползается по отсекам субмарины. Как команда меняется, превращаясь в нечто иное, непостижимое. Не мог видеть и того, что бронзовая башня автоматона притухла на секунду. Но вскоре дорожки на поверхности металла ожили и тускло засветились. Рукояти и вентили рулей, цистерн и насосов стали вращаться, заработали моторы.

Через какое-то время раздался стон металла – не выдержав, порвалась шлюзовая труба. Лодку тряхнуло, а затем выровняло, субмарина сбросила лишний груз. Включенный штурманом автоматон просчитал ограничения, не позволяющие разогнаться, уверенно внес корректировки и проложил курс к дальнему аванпосту.

Глава 6

Очнулся я от плеска воды, страшного холода и характерного металлического скрипа – как от трущегося по камню металла. Душу уязвило мучительное чувство раздвоения. Я помнил, что это происходило когда-то. Но вместе с тем ощущения были настолько яркие, что вызвали лавину эмоций: панику и испуг, липкий страх, обреченность. Захотелось тихо, по-детски, взвыть от тоски и одиночества, ударить кулаком по стенке капсулы. Но тело сковало онемение, мышцы не слушались.

Не знаю, сколько бился в путах кошмара. Но затем разум нащупал противоречие, разрушившее иллюзию.

Движение! Нет ощущения движения! А значит, я не в металлической банке посреди океана, и монастырь разорили не сейчас, а десятилетия назад. И я не ребенок, а взрослый и опытный искатель.

Мозг заработал быстрей, ухватившись за путеводную нить. Вспомнил, кто я, где нахожусь, сонное отупение отступило. Тело по-прежнему не реагировало на команды, словно отключили, но сознание обрело кристальную чистоту и ясность.

Из мглы медленно проступили очертания огромной комнаты. Большая кровать с пышным балдахином на каменном постаменте, кованый комод и платяной шкаф, письменный стол и стул с высокой спинкой, на высеченных в скале стенах затейливый узор, пыльные и отсыревшие стяги с гербом дома, фотокарточки, картины, оружие. В ноздри ударил запах сырости и соли, едкой плесени. Лампы в виде матовых шаров едва-едва тлели, озаряя тусклым желтоватым светом убранство.

Верно. Именно эту спальню подготовил Старик. Именно сюда я приковылял вчера по длинному, утопающему в полумраке и сырости тоннелю.

Стук собственного сердца оглушил. Но через минуту я уловил мерное пощелкивание и гул – приборы, оставленные Уильямом на тумбочке. Набор разнообразных индикаторов и странных раструбов, микрофонов и зеркальных пластинок, лампочек – машины крепко спали, не регистрируя, – ничего угрожающего.

Но тогда почему так холодно? Почему на шпалерах и шторах сверкает иней? И почему так страшно, а щека, куда пришлись когти Тени в библиотеке, невыносимо ноет?..

Сердце пыталось вырваться из груди, горло стиснуло удушьем. В голове же опять помутилось, мир затянуло черными хлопьями. Но я видел, как изморозь серебристыми ручейками поднимается по стенам, искрится, на потолке растут сосульки. Откуда-то сбоку повеяло холодом, лампы тревожно замигали.

…Тень сидела на краю постели, сверлила меня взглядом желтых глаз-щелочек и, кажется, довольно скалилась. Снова в образе черной кошки, кажущейся разрывом на ткани мироздания. А в углах комнаты копошились другие, хихикали, перешептывались, неуловимо перемещались.

Неужто старания ушли в пустоту и предположения, надежды тщетны? Я пересек страну, влез в неподъемные долги и вляпался во множество неприятностей, но без толку?..

Страх отступил под напором злости. Я скрипнул зубами и заставил себя опереться на матрац, тяжело приподнялся, будто выдирался из липкого клея. Неуклюже перекатился и, не отрывая ненавидящего взгляда от «кошки», замахнулся.

Та насмешливо фыркнула и исчезла. Возникла из пустоты на спинке стула невдалеке и стала нахально вылизываться.

– Тва… рь… – с трудом проронил я онемевшими губами. Обжигая пятки о ледяной пол, снова ринулся вперед. И опять промахнулся. Споткнулся, чуть не рухнул и разочарованно зашипел. Будет обидно, если происходящее лишь плод моего воображения и гоняюсь за призраками сознания.

Мысль мелькнула и потухла под напором беспомощной ярости и отчаяния. Я вновь рванулся к Тени, будто продираясь сквозь густеющую воду, зарычал. Ощутил, что вязну во мраке, силы покидают. И когда почти сдался, преграда внезапно исчезла. Споткнувшись, пробежал несколько шагов и ошеломленно мотнул головой.

Какого черта?!

Спальня исчезла. Контуры смазались, как акварельный рисунок под потоком воды, из темноты проступили очертания огромной пещеры, погруженной в серебристый полумрак. У колен клубилась сырая мгла, сверху капало, в темноте мягко переползали тени, загадочные огоньки бродили между сталактитов и сталагмитов.

Как ни странно, стало теплей. Ночная сорочка хрустела льдом, но ласковые потоки воздуха топили холод. Где-то впереди раздавались знакомый плеск и поскрипывание. Как металлом по камню. Или скрежет когтей.

Пришло отстраненное понимание, что и навеянный ужас пропал. Я испытывал недоверие, настороженность. Но как-то вовне, далеко. Такое часто бывает во сне, когда вроде бы должен изумляться и страшиться, но этого не происходит. Ты воспринимаешь происходящее, реагируешь, но анализировать тяжело.

И только нарастающий жар от татуировок тревожил, оставлял ощущение неправильности. Вспомнилось, что боль и зуд начал чувствовать в постели, но не придал значения.

Плеск повторился.

Я зачарованно пошел на звук и через пару минут очутился у небольшого круглого водоема, шагов десять в диаметре, в окружении сталагмитов, образующих нечто вроде природной короны. Вода потрясающего жемчужного цвета будто мерцала, на глубине извивались змеи, состоящие из потоков света, над поверхностью клубился пар. А далеко вверху мерцали желтые огоньки, смахивающие на звезды из легенд.

В душу вползло странное спокойствие. Я отчего-то знал, что пришел туда, куда так долго стремился. Постояв немного, начал обходить бассейн или озеро по кругу. У одного из сталагмитов обнаружил невысокий каменный постамент, где лежали грубая, выдолбленная из куска гранита плошка и тупой обсидиановый нож. На дне ее застыли бурые пятна, а лезвие источало зловещий холод.

Поддавшись озарению, я осторожно взял нож и на миг почуял знакомое дыхание Изнанки. Помедлил, а затем сделал надрез на запястье и сцедил немного крови в плошку. Вернул клинок на место, поморщился от боли – во сне она не может быть настолько резкой, – но перетерпел и присел на краю озера, принялся ждать.

Сколько прошло, не знаю. Может, час. А может, больше. Я сидел и наслаждался тишиной, темнотой и иллюзией того, что нахожусь под открытым небом во времена, когда мир был молод. Когда в него ступили племена Фир Болг, тогда еще могучие и статные, не успевшие превратиться в уродливых карликов, когда жители Туата де Дананн смеялись и танцевали под луной, подчиняли своей воле мироздание, а о сыновьях Миля, то есть людях, никто не ведал.

Образ чрезвычайно яркий, отчего я залип на какое-то время, пораженный откровением. И очнулся, лишь когда услышал громкий всплеск. Под жемчужной поверхностью промчалась стремительная тень, пошла мелкая рябь. Вода на миг превратилось в огромное зеркало, а затем из нее вынырнула рука. Темная, почти черная, но по-женски узкая, с длинными загнутыми когтями.

Вслед за рукой появились шипы, озеро взбурлило множеством конечностей, принадлежащих, казалось, различным тварям. А затем показались голова и торс: стройное тело, вырастающее из клубка щупалец, жвал, когтей и лап. Мокрые волосы закрывали худое лицо и глаза, ниспадали темными прядями на маленькую грудь с острыми черными сосками, доставали до впалого живота, покрытого чешуей. Крылья носа дернулись, жадно втягивая запахи, губы искривились в алчной улыбке, обнажив игольно-тонкие и длинные зубы.

Она или оно выглядело и прекрасным, и ужасным одновременно. И какой-нибудь священник уже б обделался, выкрикивая молитвы и творя знамения, призванные изгнать Вестников. Но я почему-то знал, что никакого отношения к Тьме существо не имеет. По крайней мере, к той, за которой стоит имя Люцифера. И я его не почувствовал. Как и Мерти тогда в пабе.

Женщина сипло вздохнула, а затем резко качнулась к постаменту алтаря. Подхватила плошку и жадно опрокинула, на секунду замерла, прислушиваясь к ощущениям, смакуя. А потом выдохнула и медленно оглянулась через плечо. Движение странное, неестественно-угловатое и резкое для человека, но завораживающее.

– Макх-х… Мора-а-ан… – произнесла сипло. – Потомок-х-х…

– Да, – с трудом разлепив губы, ответил я. – Ты звала.

– Я… не надеялас-сь… ты не отвечал… Думала, что соглаш-ш-шение наруш-ш-шено.

– Я тут.

Произнес вроде бы твердо и уверенно. Но голос самую малость дрогнул, ибо боль в запястье разлилась по руке, пронзила тело, будто по жилам стремительно расползался яд. Пока инертный, но готовый в любой момент обратиться жидким огнем, испепелить сердце и разум.

Нож, очевидно, непростой. Но я верил, что поступил абсолютно правильно, хотя будь не в таком состоянии, наверняка бы мучился сомнениями. Неизвестные артефакты трогать опасно.

– Хорош-шо… я подтверж-ждаю с-старую клятву. Твоя плата принята.

– Какую клятву?

– С-старую…

Она склонила голову набок, будто задумалась. А затем немыслимо быстро метнулась навстречу. Я не успел отпрянуть, как кончик ее носа оказался у моего, сквозь мокрые пряди сверкнули желтые светящиеся глаза без признака радужки или зрачков, просто узкие щели. Как у той Тени-кошки. Женщина улыбнулась, и зубы, измазанные в моей крови, сверкнули в опасной близости.

– Кто ты? – прохрипел я.

– Ты не знаеш-шь… не знаеш-шь… – захихикала женщина-чудовище, дробно и совсем по-детски. Но умолкла, засопела, добавила секунду спустя: – Я выполню клятву. Зло не коснется ни тебя, ни твоего дома. Но…

– Но? – сдавленно переспросил я.

– Спрош-шу тебя, как и других Макх-х… Моран-н… Готов ли ты принять дар?

– Какой дар?

– С-силу…

Вновь улыбнувшись, подняла руку и ласково провела пальцем по моей щеке. Коготь царапнул кожу, по скуле потекло нечто теплое и липкое. Голова закружилась, но, собрав остатки самообладания, я спросил:

– На каких условиях?

– Я хочу с-свободу. Х-хочу видеть мир. Хочу чувствовать… Х-хочу, чтобы ты помог-х-х…

Разум почти покинул меня. Ее сила, очаровательно-ужасная, спеленала волю, подчинила. Я готов был согласиться на что угодно, подтвердить любые клятвы и пойти на новые, безумные и кровавые.

Не Тьма. Не теургия. Не печати гнозис. И не мистическая мощь туату. Нечто неизведанное, чему нет названия.

Часть меня сражалась. И кричала из глубины сознания, требовала, чтобы отказался. Обзывала идиотом, полезшим куда не следует. Ведь теперь понятно, что следовало сперва все изучить, разузнать получше, найти ритуалы, придумать защиту. Вот только откуда б знать? Теперь же брыкаться поздно.

Женщина опять улыбнулась, тепло подышала мне в ухо.

– Ну ж-же, Мак-х… Моран-н…

Яд в венах забурлил, татуировки почти воспламенились. От боли и одурения я почти ничего не соображал, забыл о печатях, о методиках противостояния ментальным воздействиям. Лишь яркие обрывочные образы мелькали перед глазами, как у умирающего. И я сделал единственное, что мог: ухватился за одно из воспоминаний из детства. О первой книге легенд и преданий, что попалась в руки, едва научился читать. В тех сказках герой противостоял коварным чудищам, играл в загадки, ставил условия.

Ведь каждому ясно, что слова – и есть изначальное. Словами можно ранить. Можно вылечить. А можно заковать.

– Ты никому не навредишь без моего разрешения. Ни мне. Ни другим.

Голос показался чужим, хриплым, глухим.

– Ч-что?..

Желтые глаза под мокрыми прядями изумленно расширились.

– Это мое условие.

Она отпрянула. Секунду смотрела недоверчиво. А затем пронзительно и яростно закричала. Да так, что с потолка посыпались камни, полилась вода. Тени, таившиеся во мраке, заметались как безумные, воды озера взметнулись, плеснули на берег и окрасились алым.

– Мак-Моран-н! – взвыла женщина.

– Мое последнее слово, – отчеканил я, вновь поддавшись наитию. И наконец почувствовал облегчение, мгла из мыслей начала уходить. А тварь постепенно успокоилась, погрузилась в воду по грудь. Опустила голову и затихла.

– Плата кровью принята, – прошептала она. – Гейсы подтверждены…

Аванпост Северного пограничья Олдуотера

Наши дни

Ламонт откровенно не любил две вещи: неожиданности и ночные смены.

Жизнь ему редко подсовывала приятные сюрпризы, удача не слишком-то любила диспетчера причальных доков дальнего промышленного поселения, перешагнувшего порог в тридцать лет, но так и не обзаведшегося ни семьей, ни жильем, ни счетом в банке. Он не выигрывал в лотереи, не находил монеток в тоннелях, и тетушки с огромным наследством у него не имелось.

И все бы ничего, без фарта можно как-то жить, но со временем маятник весов начал склоняться на темную сторону. Сначала понемногу, а потом чаще и чаще начали преследовать неприятности. Испорченный диплом в академии из-за неудобного вопроса похмельного преподавателя, назначение в захудалый порт, потеря кошелька, постоянные течи водопровода в съемной квартире.

Слабовольный человек сразу б побежал в Церковь, пить святую морскую водичку, бить поклоны и молиться. Но Ламонт не из таких. Предпочитал не винить кого-то, а решать проблемы, со спокойствием фаталиста встречать то, что ему преподносила жизнь.

То, чего он достигал, было сделано не благодаря, а вопреки. Вопреки сыплющимся неприятностям, трагическим случайностям, поломкам механизмов и подлостям людей. Привык превозмогать, и поначалу испытывал нездоровое удовольствие, перемалывая то, чем в него бросала обозленная судьба. Но со временем перегорел и чертовски устал. По привычке продолжал отбивать удары, однако без азарта, со смирением смертника. И может, не отдавал себе отчет, но ждал, когда вселенная решит окончательно раздавить.

Вторая же нелюбовь Ламонта прямо проистекала из первой. Мало того что ночные смены выматывали, тянулись почти бесконечно, травили холодным грогом и плоскими шутками напарников, так еще зачастую подбрасывали те же сюрпризы. То тревога затопления сработает, то ворота шлюза заклинит, то какой-то припадочный капитан спросонья потащит свое корыто в занятую ячейку.

Вот и сейчас начавшаяся без приключений смена преподнесла огромную болговскую свинью. Но он не впал в истерику, а сидел в кресле и мрачно глядел на мутное выпуклое стекло радара. Слушал бормотание в наушниках и размышлял, как поступить.

План действий только-только начал собираться из осколков мыслей, выдержек из инструкций и логики, когда сосредоточенные размышления нарушили торопливые шаги в коридоре. Лязгнул запор, скрипнули петли, и на пост просочился напарник Джед – худой немолодой мужчина с открытым лицом балагура и весельчака, губами, постоянно пытающимися сложиться в дружелюбную ухмылку.

– Прости, Лам, я опоздал, – виновато сказал коллега. – У младшего зубы режутся, пришлось задержаться и помочь жене.

– Ага, – обронил диспетчер, – бывает.

– Как дела? – спросил Джед, немного успокоенный тем, что никто и не подумал в чем-либо обвинять. Скинул куртку на спинку своего кресла, сладко потянулся и похрустел суставами, порыскал взглядом в поисках котелка и жестяной банки с травами. И пока грелась вода, выглянул в один из огромных помутневших от времени иллюминаторов, за коим плескалось темно-зеленое нечто, называемое океаном.

За толстым стеклом, что регулярно драили от водорослей и ракушек, просматривался силуэт жилого модуля поселения с кучей мелких искорок-окон, дальше чернел купол соларитового реактора. Вблизи тьму развеивали мощные прожектора, озаряя причалы-ячейки порта. Диспетчерская башня располагалась на самом верху громадного цилиндра, отсюда открывался потрясающий вид на это великолепие. Правда, когда видишь подобное каждый день, трепет со временем куда-то испаряется. Скучно ведь. Время идет, но ничего не меняется. Разве что случайная рыба проплывет или швартующаяся субмарина промелькнет. Эльм-огни и оптика поста позволяют расширить кругозор, однако и виды рано или поздно надоедают.

Ребята из смежной смены, насколько знал Ламонт, баловались тем, что подглядывали через перископ в иллюминаторы жилой зоны. И делали ставки – удастся ли увидеть какую-нибудь девицу в костюме Евы. Если таковое удавалось, потом обсасывали подробности по нескольку месяцев. Даром что в лучшем случае зрели лишь расплывчатый силуэт. Но воспаленное воображение дорисовывало, делало картинку желанной и будоражащей. Глупость, право.

– Никак, – ответил диспетчер, сообразив, что пауза затянулась.

– Хм, – пробормотал напарник. Помешал ложечкой заваривающийся настой, вдохнул запах и уставился куда-то вдаль, за иллюминатор. – Значит, хорошо.

– С чего ты взял? – спросил Ламонт. Взгляд оторвался от экрана и перебежал на Джеда, в зрачках появилось тусклое удивление.

– Да просто, – развел руками и улыбнулся коллега. – Никак – это не хорошо и не плохо. А раз неплохо, значит, уже хорошо. Логично же.

– Философ хренов.

– Льстишь. Но так и быть – скромно приму как похвалу… Так как дела?

На сей раз Ламонт сообразил, что вопрос касается не личных отношений с миром, а рабочих процессов. Поразмыслил и признался:

– Так себе.

– Что опять-то стряслось? – посерьезнев, спросил Джед.

– Борт три-два-пять не отвечает. На радаре светится, идет строго по курсу, но в эфире лишь автоматон бормочет. Висят на границе видимости, приближаются.

На лице напарника отразилась работа мысли, взгляд стал невидящим. Но быстро перелистав с десяток страниц воспоминаний, он приподнял брови и переспросил:

– Три-два-пять? Корыто старого хряка Гобана, что ль? Я думал, списали в утиль… Гобана в смысле, а не субмарину. Кораблик-то крепкий, ходить и ходить. Модернизацию вроде прошел недавно. А капитана могли б и получше нанять. Помнится, однажды в портовом питейном утащил у кого-то кошелек, а потом надрался так, что заблевал ползала.

– Компания сэкономила, – констатировала Ламонт.

– Да, – согласился коллега, – посчитали, наверное, что к автоматону можно и такого пройдоху приписать. Но что ж нам делать-то теперь?..

Забыв о гроге, Джед поскреб затылок. Перегнулся через консоль и бросил взгляд на радар. А потом торопливо пошел к центру поста и поднял перископ, всмотрелся в окуляр, поиграл настройками эльм-огней на пульте.

– По инструкции мы должны перехватить управление и выслать контрольную бригаду для проверки, – сказал Ламонт.

– Ты в самом деле хочешь так поступить? Разбудить аварийщиков? – проворчал напарник, продолжая искать приближающуюся субмарину. – Диглан будет в ярости, терпеть не может ночных тревог. И если выяснится, что Гобан с командой перепил рому и забыл о времени, из нас потом неделю будут пить кровь и жрать мозг. Диг вставит трубочку в ухо и будет медленно с наслаждением посасывать, ему ведь дай повод. К тому же я не уверен, что перехват получится.

– Почему?

– По двум причинам. Во-первых, автоматон может быть банально сломан, а ручное управление блокировано. И если начнешь перехват, отключится, корабль врежется в порт. Я слышал, такое возможно.

– Лига заявляет, что их устройства надежны.

– Я бы тоже клялся. Но спорить бесполезно по второй причине. Борт уже слишком близко. Пока включим процедуру, пошлем сигнал, будет рядом с причальными фермами и шлюзом. И если верно произойдет сбой…

Джед сделал многозначительную паузу, а потом отстранился от окуляра, выглянул из-за приборов и скорчил кислую мину. Коллеги смотрели друг на друга лишь мгновение, а потом Ламонт резво бросился к перископу, отстранил напарника и сам прилип к окуляру, грязно выругался.

Коллега прав, лодка вошла во внутренние воды поселения. А сие значило лишь одно: кто-то из гнозис-техников решил полихачить и настроил слишком большую скорость. Радар же на дальних дистанциях искажал данные, и сам Ламонт не мог знать, когда корабль окажется в буферной зоне. За те минуты, потраченные на обсуждение, варку грога, субмарина резко скакнула к поселению. Отключила головной двигатель, затормозилась на реверсе и теперь двигалась по инерции, лишь иногда включая маневровые.

Очередное мерзкое совпадение. Да, он не мог знать, что так случится. Не мог предугадать. Не было никаких предпосылок и внятных причин, чтобы предположить такой исход. Но поди докажи, что ты не рыжий. Контролеры и инспектора всю душу потом вынут при расследовании, вывернут наизнанку и пересчитают каждую кость.

И вновь взгляды скрестились. Судя по выражению лиц, подумали об одном и том же. Будут проблемы.

– Что ты предлагаешь? – вздохнул Ламонт, отстранившись от перископа.

– Плюнуть, – решительно ответил напарник. – Автоматон даже заклинивший равно проведет стыковку, ты пеленг дай.

– Правила…

– Запомни, все прошло по уставу. Тут ты да я. А инспектор Морской коллегии будет через год. Да и не проверяет толком ничего, объемы писанины такие, что физически вычитать невозможно.

– А если автоматон таки даст сбой? – спросил Ламонт. – И корабль потерпит крушение?..

Слова зависли в воздухе – страшные, тяжелые, тянущие за собой целую цепочку неприятных выводов, следствий. И оба диспетчера замерли, глядя друг на друга в нерешительности. Лица, как бледные пятна в полумраке контрольного поста, подсвеченные зелеными и алыми бликами, зрачки расширены, а на лбу обоих пот.

– Все получится! – решительно заявил Джед. – Будем контролировать. Если уйдет с курса, включим продувку и отбросим от причала. По правилам мы действуем абсолютно верно. Засекли, отправили запрос. Попытались перехватить, и это, запомни, у нас не получилось. А потом субмарина подошла слишком близко, и было принято решение произвести штатное причаливание с соблюдением мер безопасности.

– Не сработает, – скрипнул зубами Ламонт. А сам внутренне поразился: неужто всерьез обсуждает эту аферу?.. Получалось, что так. Сжал кулаки, но ощутил, как пол покачнулся под ногами, а сердце екнуло от ужаса.

– Сработает! – возразил второй диспетчер. – Сломаем приемную антенну автоматона. За навигацию там отвечает другая, так что объяснять, почему машина приняла пеленг, но не сигнал удаленного управления, не придется. В отчете будет ровно, придраться не к чему. Мы послали сигнал перехвата, и баста. Уразумел?

Подойдя к инструментальному ящику, Джед откинул крышку и достал увесистую кувалду. Подбросил и ловко поймал, передал Ламонту. Тот взял и неуверенно подержал в руках, глядя как на паука.

– А если катастрофа…

– Тогда точно никто не сумеет ничего раскопать. Сам знаешь, за скальным основанием идет ущелье. Корабль отбросит туда, куда не всякий батискаф спустится.

– Но люди…

– Ты им сможешь помочь только так. Перехватывать поздно. Именно сейчас мы и действуем по инструкции. С единственным отклонением: тебе нужно успеть добежать до причальной камеры раньше, чем там появится Диглан. Открыть шлюз и сломать антенну. Ты ведь знаешь какую, Лам?..

– Я читал технические описания «кашалотов», – подтвердил диспетчер мертвым голосом. – Распределительный щит сенсорного массива в шлюзе грузового люка.

– Да, достаточно открыть щиток и сделать один удар. Не твоя и не моя вина, что кто-то вписал в мозги автоматона такое агрессивное сближение, – с нажимом сказал Джед. – И мы сделаем, что можем. Просто слегка подкорректируем обстоятельства, чтобы нас меньше доставали с допросами. Уяснил?

Мир тошнотворно закружился перед глазами Ламонта, а холод пополз вверх по ногам и укусил за загривок. Диспетчера-неудачника накрыло неким мистическим озарением, ясным предчувствием. Но привычка бороться с обстоятельствами заставила резко выдохнуть, сфокусировать взгляд на напарнике и кивнуть.

А вдруг обойдется?

– Да.

– Тогда за дело! Нужно дать пеленг на пятую ячейку. Самая дальняя, в случае чего обойдется без жертв.

Кинувшись к панели управления, Джед провернул штурвал разворота антенны, защелкал тумблерами и переключателями. Помедлил секунду, поморщился, но хлопнул по большой красной кнопке тревоги. Ламонт вернулся к перископу и, подкрутив резкость, впился взглядом в блеклый силуэт корабля.

Толстая туша субмарины, порой озаряющаяся вспышками сигнальных эльм-огней, ползла к выделенной ячейке. Ламонт включил секундомер и посчитал отметки, а затем на секунду отстранился и быстро сверился с таблицами – скорость вроде бы соответствовала штатной, что внушало надежду.

Вновь прилипнув к окуляру, диспетчер с замиранием сердца проследил, как корабль прошел мимо навигационного буя. А затем замедлился и будто провалился в толщу воды. Но в последний момент включил двигатель и продувку балласта, вышел на прямую. Рядом с корпусом промелькнула первая ферма причала, затем вторая.

– Лам? – напряженно спросил Джед. Его ладонь, диспетчер знал, сейчас нервно подрагивает над кнопкой продувки. И если коснется, струи сжатого воздуха ударят в тупой нос грузовика и швырнут прочь.

– Жди, – процедил Ламонт. – Жди…

До рези в глазах он всматривался в мутное пятно субмарины. И лишь опыт, многочисленные нештатные ситуации помогали не паниковать. Диспетчер почти чувствовал, как далеко внизу огромная масса лодки проходит в считаных ярдах от тяжелых опор, как меняет скорость, выравнивается.

– Стопоры!

Слава богу, Джед не хлопнул с перепугу по кнопке продувки. Напарник торопливо развернулся и передвинул на одном из щитков рычаг. И где-то далеко внизу сдвинулись длинные клинья, врезались в ответные части на борту субмарины, которые в свою очередь снабжались пружинами-амортизаторами. В воде наверняка разлетелся протяжный скрип, почти стон, крепчайшие стойки начали гнуться от напряжения.

– Захваты!..

Второй рычаг с металлическим лязгом сдвинулся вниз, возникла страшная пауза. Ламонт уже не видел корабль, тот зашел в ячейку и скрылся за металлоконструкциями. А сигнальная лампа на панели никак не загоралась.

Неужто?..

Выругавшись, Джед от души влепил кулаком по щитку. И как чудо Господне раздался характерный треск закисших контактов, вспыхнул зеленый сигнал – стыковка прошла штатно.

В полумраке поста было видно невероятное облегчение на лицах диспетчеров. Джед рухнул в кресло без сил и с удивлением посмотрел на собственные дрожащие от нервного напряжения руки. Повернулся к напарнику и сипло выдавил:

– Получилось. У нас получилось. Осталось немного. Антенна. Сделаешь, Лам? Я пока попробую отвлечь Диглана болтовней по передатчику.

– Да!..

Схватив кувалду потными ладонями, Ламонт направился к выходу. Дернул рукоятку и вывалился в коридор, как во сне добрался до лифта и с усилием провернул рычаг, выставив на циферблате нужный этаж. И в то время, пока ровно жужжали моторы, попытался справиться с нервным тиком, с пустившимся вразнос сердцем.

Получилось! Получилось же! И субмарина цела, и порт. И никого теперь не накажут, а с придурковатого капитана грузовика смогут стрясти приличные отступные наравне с официальным штрафом. Судьба замахнулась, но тяжелая оплеуха прошла мимо. Осталось разбить щиток управления антенны, что будет довольно просто, если Джед придержит аварийщиков. В соответствии с регламентом внутренний люк шлюза на кораблях можно открывать только после того, как будет дано одобрение порта.

Но почему тогда так тяжело на сердце? Почему не оставляет ощущение, что упустили нечто важное.

Пока лифт спускался к основанию портового модуля, Ламонт пытался ухватить за хвост скользкую мысль. Деталь, нюанс из инструкций и правил… но никак не мог поймать. Сказывались волнение и пережитый стресс, размышления о том, как пройдет маленькая диверсия.

Колокол лифта мелодично звякнул, а пол упруго ударил в пятки. Сдвинув дверь, Ламонт шагнул наружу. Какое-то время потратил на то, чтобы преодолеть шлюз. Оказавшись в длинном коридоре, сорвался на шаткий бег. Щурился на мелькающие аварийные фонари, затянутые в защитные решетки. Сжимал пальцы на рукоятке кувалды, боясь, что та выскользнет из рук и придется останавливаться, возвращаться. И в тот момент страх и сомнения победят, откажется от плана Джеда.

Единственное, что радовало, пятая ячейка причала располагалась в стороне от прочих и являлась резервной, использовалась как раз для таких вот нештатных ситуаций. Здесь нет людей в столь поздний час, по коридорам гуляло эхо лишь его сиплого дыхания и звуков шагов.

Шлюз ячейки почему-то не открывался очень долго. Жужжали двигатели, в трубах свистело и шипело. И Ламонта успело накрыть очередным приступом паники. Ему пригрезилось, что скорость оказалась слишком велика и субмарина проломила носом стену, там за люком ледяная морская вода. Но не успел перепугаться, как над дверью загорелась лампочка, щелкнуло, завертелись шестеренки. Сонно и неуверенно вспыхнули светильники, озарив пространство большого причального зала – со сходнями и трапами для тележек, кран-балками, паллетами для грузов.

Воды, к счастью, не обнаружилось. Как и видимых деформаций стены или люка. Зал тонул в тишине, что значило: аварийная команда в пути. А над огромными грузовыми воротами мигала еще одна лампочка, сигнализирующая о том, что у причала находится корабль, ждущий разрешения на шлюзование.

Одним махом преодолев расстояние до ворот, Ламонт кинулся к щитку управления. Удостоверился, что индикаторы зеленые, выдохнул опять и запустил процедуру стыковки. Но в тот момент, когда за стеной раздалось лязганье захватов, заколебался.

В памяти вспыхнула именно та страница из инструкции, о существовании коей они с Джедом напрочь забыли, поддавшись панике. О карантинных мерах. О том, что субмарина могла не отвечать по другой причине – на борт пробралась болезнь. Или нечто похуже. В случае, если не удалось остановить корабль до стыковки, следовало надеть скаф и заблокировать ячейку, придерживаться протокола биологической угрозы.

По правде говоря, диспетчерам сие знать и не требовалось, такие вещи находились в ответственности аварийной команды. Но в общих чертах им рассказывали, чтобы разумели, как работают другие подразделения.

Вернувшийся страх обуял Ламонта с новой силой, уселся на плечи, укусил за пятки и заставил сердце провалиться куда-то на уровень желудка. Диспетчер попятился, с ужасом осознав, что процесс не остановить. И что если его тут застанут люди Диглана, как минимум будет скандал. Но бежать поздно. Потому что раздался особенно громкий лязг, а потом грохот шестеренок, и массивный круглый люк тяжело откатился. Потекли струи воды, раздалось шипение. Тусклый свет с трудом проник в шлюзовой отсек субмарины, бликами пробежался по металлу переборок и пола, но утонул, растворился в густой чернильной черноте.

Секунда, судорожный удар сердца… и Ламонт с ужасом осознал, что вопреки инструкциям внутренняя дверь корабля распахнута. Внутри темно как в заднице у болга. И запах… волна отвратительной вони, какая бывает от разлагающейся плоти, ударила в ноздри и заставила закрыть нос. Диспетчера затошнило, помимо воли он попятился, сообразив: что-то действительно пошло не по плану.

А в следующий миг темнота внутри корабля ожила и зашевелилась, на свет выползли черные дымящиеся струйки неизвестной субстанции. Блики скользнули по человеческим лицам – бледным, покрытым черными прожилками вздувшихся вен. Кто-то из команды. Судя по комбинезону – мичман. Но этот факт Ламонт подметил как бы мимоходом, частью сознания, не поддавшейся мистическому ужасу и панике. Основное же внимание привлекала голова. Точнее, две головы, прорастающие из одного туловища. С красными глазами, распахнутыми в беззвучном крике ртами и дымящимися волосами.

Руки отреагировали раньше разума. Ламонт швырнул кувалду на манер мифических героев, а затем развернулся и бросился прочь, к шлюзу ячейки. Завывая от страха и понимания того, что судьба-кошка все-таки решила: хватит играться с добычей, как с крысой, пора и придушить. Но не успел он преодолеть и половины пути, как правую ногу ожгло чудовищной болью. Острие впилось в бедро и дернуло обратно, заставило упасть и с размаху хлопнуться лбом о пол.

Диспетчер захлебнулся криком. Но взвыл опять, когда игла пробила спину и грудь в районе ключицы. Ощутил горячую кровь, растекающуюся под щекой. Заорал, когда несколько черных костяных прутов прошили тело в разных местах, начали поднимать над твердью, растягивать и разрывать на части.

Гаснущее сознание неудачника с трудом отметило, как лязгнул люк, как вспыхнули фонари и на пороге шлюза ячейки замерли люди в красных скафах. Он хотел крикнуть, чтобы бежали, задраили дверь. Но аварийщики замерли столбами, пораженные представшей перед ними картиной висящего в воздухе и хрипящего от боли диспетчера, клубами липкой тьмы и двухголового демона на заднем фоне.

Точнее, полутораголового, ибо кувалда снесла верхнюю часть черепа у одной из личин, сломав кости и обнажив нечто красновато-черное, шевелящееся. Впрочем, детали мало волновали команду Диглана. Люди замерли, не в силах поверить в то, что зрят.

А затем раздался сочный треск и хруст, будто лопалась мокрая ткань – и диспетчера разорвало на части, фонтан крови заляпал стены и пол, забрала шлемов тех, кто стоял впереди. Существо криво ухмыльнулось и уверенно шагнуло навстречу новым жертвам.

Его ждал новый пир.

– Ты меня слушаешь, парень?

– А? Что, прости?..

Я вздрогнул, вырвавшись из плена задумчивости. Моргнул и сфокусировал взгляд на Старике. Тот хмуро смотрел исподлобья, сидя через стол. Лицо Дампира выражало высшую степень неодобрения, а в голубых глазах сквозило настороженное любопытство.

– Ты точно в порядке? Ночь прошла тихо?

Взгляд стал колючим и неуютным, на лбу собралась глубокая вертикальная складка.

– Приборы ведь ничего не зафиксировали? – вопросом на вопрос ответил я, пожав плечами.

– Нет, но ты на себя не похож. Рассеян, бестолков. Я десять минут толкую о свежих новостях, а ты где-то в иных мирах.

– Задумался о грядущем, – солгал я. Подхватил кружку и прихлебнул остывшего терпкого грога, чтобы спрятать глаза, похрустел печеньем из сладких водорослей.

Наблюдательный какой. Но что прикажете рассказывать? Что привиделось, будто переместился из спальни в какую-то пещеру и болтал с монструозной дамочкой о клятвах, кормил кровью с ложечки и заключал сделки в лучших традициях страшных сказок туату? Да сам потащит меня в «Тихую гавань»! Доказательств-то нет. Проснулся я в постели, запутавшись в промокших от пота простынях. Вокруг никаких Теней, порталов в удаленные гроты, изморози, крови. Мерно гудели и тикали приборы Дампира, шелестела вентиляция.

Первым делом я проверил запястье. Кинулся к зеркалу, но обнаружил в мутной поверхности того же вихрастого светловолосого мужчину с трехдневной щетиной и блекнущими разводами вчерашних кровоподтеков на коже. Ошеломленного и помятого, с глазами, как блюдца. Но ни свежих ран, ни царапин. Руку саднило в месте, где резал обсидиановым клинком, а татуировки местами воспалились. Но можно списать на фантомные боли после чересчур реалистичного кошмара.

Я провел медитацию, использовал сканирующий артефакт. Но выявил лишь чуть завышенный фон Изнанки, что объяснялось срывом оков, как и предупреждал Старик. И сам начал сомневаться, наяву ли видел ту пещеру, загадочное существо. Сон, яркий сон, порожденный воображением и неприятными впечатлениями, усталостью.

Но тогда куда подевались Тени?

Странно, но я не видел их, перестал слышать навязчивый шепот, побуждающий вернуться в фамильный грот. Еще недавно по несколько раз за день ругался на надоедливых тварей, отмахивался от мельтешащих перед глазами призраков, скрипел зубами от иллюзорной боли. А теперь с плеч будто свалился незримый груз, в теле звенящая легкость, разум чист и спокоен.

Или, может, Тени – побочный эффект некоего семейного проклятия? А теперь я вернулся домой, успокоил внутренних демонов и пришла пора смело продавать грот дядюшке?

Гадать можно до бесконечности. Лучше подождать, чтоб решать, как поступить, убедившись в отсутствии симптомов. Заняться насущными делами. Проблемы, враги и долги ведь никуда не делись.

Как и завтрак.

Немного успокоенный собственными измышлениями, я отставил кружку. Мельком окинул взглядом убранство столовой: длинный стол, вырубленный из цельного куска камня, металлические стулья из хромированной проволоки, ажурные и хрупкие на вид. Ничего необычного: те же отсыревшие портьеры, темные картины, запах плесени и работающие через раз лампы, хрипящая на разные лады вентиляция.

Под потолком и по стенам тянулись провода, змеились латунные и медные трубки, у входа моргала зеленая лампочка – кислорода и азота хватает, углекислый газ в норме. Чего не скажешь о многих других помещениях, где индикаторы горят желтым или вообще красным. Главный атмосферный генератор запустить удалось, но воздуховоды кое-где забились, сломались отдельные вентиляторы и рекуператоры.

Сколько же будет стоить содержание гигантских площадей? Мы мало-мальски обжили лишь несколько комнат, а в гроте подобных десятки: склады, гардеробные, кухни и столовые, лаборатории и библиотеки, спальни, залы, гостиные. И сколько людей нужно, чтобы держать в порядке? Ведь помню, в моем детстве тут обитали куча слуг, кто-то из родственников, постоянно приезжали и уезжали гости. А сейчас я с Дампиром – как мыши в гигантской бочке.

Похоже, вскоре прослыву лордом-голодранцем. Или придумают что-нибудь более искрометное. Гостиницу, что ль, из фамильного гнезда сделать? Но материально не поможет, возможная прибыль будет каплей в океане. К тому же Совет лордов оскорбится, придумает наказание за попрание заплесневелых канонов чести.

Старик кашлянул, и я встряхнулся, виновато пожал плечами.

– Прости. Немного растерялся. Пока бежал, не задумывался. А сейчас…

– Пришло осознание.

Вот за что уважаю старого корсара, так за способность чувствовать людей, понимать без всякой эмпатии. Но этого же следовало и опасаться, ибо читал и меня. Пусть не так легко, как других, волей-неволей я научился скрывать мотивы и порывы, но все равно просчитывал.

– Точно, – кивнул я. Прожевал высохшее печенье, запил грогом и указал взглядом на газету в руках Старика: – Ты о чем-то толковал? Расскажи еще раз.

– Ненавижу повторять, – буркнул Уильям. Но смилостивился и пошелестел темно-желтой бумагой. – Свежая. Купил у мальчишки-разносчика с утра.

– И что там? О светских раутах пишут? Или о выросших ценах на свинину болгов? Модный гностический прибор рекламируют для моментальных фотокарточек? Или войной с дальними стращают?

– Представь себе, нет, мистер сарказм. О бойне на кампусе университета.

– Оу!

Я помолчал, собирая мысли в кучу. А Дампир выдержал трагическую паузу и значительно обронил:

– И знаешь, чьих рук дело, оказывается?

– Не томи! – резко сказал я, подавшись вперед и забыв о печенье.

– «…Среди тел зверски убитых студентов и преподавателей найдены записки с угрозами в адрес властей, с призывами закрыть Олдуотер для инородцев, – вслух зачитал Уильям. – Чужакам тут не место. Не место и предателям. Особенно наживающимся на упадке Старой воды, приглашающих учиться тех, кто потом будет разорять наши города и людей их населяющих. Но более прочих тут не место проклятым народам Фир Болг и Туата де Дананн, что на пару с теургами привели в мир Сатану… так значилось в послании, сообщил наш корреспондент. Особый советник при департаменте гвардов Ирвин Бир отказался комментировать происшедшее, сославшись на конфиденциальность расследования. Но призвал к терпимости. По нашим сведениям конкретных имен виновников нет, но подозревается группа экстремистов, называющих себя армией Старой воды. Преступники замели следы, устроив пожар, а затем скрылись через технические тоннели…»

– Чепуха какая-то, – озадаченно прокомментировал я, когда Старик умолк. – Лиам и какие-то вшивые радикалы?.. Нет, он рад любой кровавой потехе, но в фанатики вряд ли запишется. И что за организация? Да с названием, от пафоса которого сводит зубы?..

– Может, и не чепуха, – ответил Дампир. – Я навел справки.

– Когда успеваешь? – не удержавшись, изумился я.

– Кто рано встает… – начал старый корсар поучительно.

– Тот в обед устает, – закончил я. – Ладно, к черту, давай о деле.

У Старика явно вертелись на языке ответные колкости. Но соблазн поборол, лишь глянул грозно. Отложил газету и наморщил лоб, вспоминая.

– В общем, ничего особенного, обычные слухи. Но нехорошие. Тара понемногу закипает. В последние годы подняли голову разного рода реваншисты, желающие развязать войну. И не важно с кем – с дальними ли, с туату, Ньювотером. Сам разумеешь, враги везде и их надо покарать, желательно превентивно. В ход идут надуманные поводы, раздаются листовки, где рассказывают об избранности народа Олдуотера, о преступлениях чужаков. Власть же закручивает гайки и нещадно пинает наиболее наглых. По крайней мере, кого способна отловить. Но способностей явно не хватает. Тут убили одного, там сожгли магазин или склад, разгромили грот. Вроде мелочи, а складываются в паршивую картинку. К тому же в последние годы действия маргиналов стали осмысленнее, появились лозунги, ясные цели.

– Не вяжется с бойней в библиотеке, – пробормотал я. – Слишком бессмысленно и кроваво даже для радикалов. Эта выходка скорее компрометирует, нежели укрепляет репутацию, ведь там оказалась куча ни в чем не повинных местных. И листовки разложили на видных местах. Будто специально.

– Я тоже думаю, что подстава, – хмыкнул Дампир. – Но чья? Отец твоего дружка-поэта не так туп, чтобы изобретать подобные схемы, действовал бы тоньше, заставил оступиться самим. Или специально изобрел пугало, чтобы в нужный момент победоносно чудище уличить и прикончить?

– Может быть и обратная ситуация.

– Да. Отморозки нарочито напортачили, но сделали вид, что обнаглевшая власть пытается их, бедных, грубо подставить. На мой взгляд, слишком сложно. Скорее замешана третья сторона.

– Но кто?

– А бес знает, – фыркнул старый корсар. – Наверное, тот, кто создал Мстителя в маске. Политика же. Лорды всегда рвали глотки друг другу. И тут явно столкнулись интересы крупных акул. Кто-то финансирует протесты, рекламирует, афиширует. Но чтобы раскопать подноготную, нужно иметь агентурную сеть. Я бывший искатель, а не шпион. Нарою еще, скажу. А пока могу посоветовать элементарно не лезть в дерьмо. Будем считать, что вчера тебе не повезло. И если не станешь рисковать понапрасну, подобного не повторится.

– Что еще? – пропустив мимо ушей ворчание Дампира, сказал я. – Это только часть картины, если не ошибаюсь.

– Да. Закипает пролетариат, – ответил Уильям. – Уровень жизни упал. Слишком мало пространства, воздуха, еды. Мирные годы если и пошли на пользу, то не Олдуотеру. Население растет, а работы и ресурсов не прибавляется, новые гроты прорубают медленно. И тут в теплую воду падают камни радикалов – во многом винят понаехавших, что забирают лучшую работу, привозят товары, берут в жены самых красивых женщин. Местные богатеи озверели, обдирают плебс. Я слышал, количество бледных в катакомбах выросло вдвое. У работяг понемногу появляются лидеры. Пока кричат на площадях, но как только подрастут, какая-то из партий решит вложить деньги. Война выгодна слишком многим. Или маленькое уютное восстание. Ведь те же реваншисты десятилетие назад, по слухам, тоже сверкали голыми пятками, а сейчас гляди, режут глотки гвардам и устраивают провокации.

– Дела, – проронил я. А сам припомнил тот импровизированный протест, свидетелем коего стал по дороге в библиотеку. Назревали неприятности. – Фергюс толковал о том же. И про реваншистов, но я как-то пропустил мимо ушей.

– Зря. Если и безмозглый поэт проникся, то тебе тем более стоило бы. Наблюдай. Слушай. Запоминай и сопоставляй.

– Главное, чтобы отец безмозглого поэта твоего брюзжания не услышал. Но за наставления спасибо.

– И снова сарказм, парень. Прячешься за ним как за одеялом напуганный темнотой ребенок. Не волнуйся. Тебя как лорда не утопят, угостят плетьми, а уж я как-то вывернусь.

Гневно сверкнув глазами, Дампир с кряхтеньем поднялся со стула и принялся собирать грязную посуду на поднос. Я же сидел, осмысливая сказанное, пытаясь разложить новую информацию по полочкам.

Что ж… Тара являлась клоакой, переплетением политических интересов. И если во время святых солнечных походов триста лет назад имелась иллюзия сплоченности, то после окончания тридцатилетней войны с туату и болгами наступила эпоха относительного мира и раздробленности. Часть лордов покинула Олдуотер, вместе с ближним окружением отправилась покорять океаны, где со временем основала Ньювотер. А от того в свою очередь лет через сто отпочковался Шельф.

Оставшиеся же аристократы образовали Совет, выбрали гранда, систематизировали властные институты. Занимались и торговлей, и исследованиями, расширением жизненного пространства. Но реформы шли ни шатко ни валко, в то время как молодые и голодные государства развивались гораздо быстрее. Первыми стали строить купола, первыми восстановили отношения с Фир Болг и домом Лета Туата де Дананн, получив торговые преференции.

Наверное, Олдуотер бы пал. Не в войне, а под тяжестью собственной закоснелости, амбиций и традиционализма. Да только почти все известные шахты соларита за редким исключением находились внутри Барьера. А еще новые государства страдали от набегов, так как находились на границе владений фоморов. Это уравнивало шансы, позволяло старым городам выживать и конкурировать, а иногда и диктовать условия.

Владеющий соларитом, владеет и миром.

Мог ли подумать Христос… Нет, не тот благостный божий сын, образ коего прописан в Новом Завете… А реальный Христос – несчастный полубезумный раб-проповедник. Мог ли помыслить, что найденный им на руднике тускло светящийся камень позволит выжить человечеству? Что его возвысят и канонизируют после смерти как посланника Господа? И что обычный булыжник станет источником энергии и жизни, породит новую мощную религию?

Думаю, нет. Неисповедимы пути, выражаясь словами церковников.

В любом случае именно благодаря находке Христа мы дышим, получаем свет и тепло, топим лед над городами, чтобы сверху не подобрались Вестники, питаем оружие и двигаем субмарины. И не важно, была ли то случайность или кость, брошенная милостивым богом подыхающему человечеству.

А соларитом торгует Олдуотер. И даже Туата де Дананн просят скидки, договариваются. Как бы ни горды они были, но идти путем Фир Болг и ковыряться на дне океана в поисках нефти, обитая на запредельных глубинах и при повышенном давлении с риском потерять изначальный облик, им претит. Претит заправлять субмарины мазутом, пользоваться устаревшими технологиями, быть ниже сыновей Миля. Ведь мистические способности не помогают во всем.

Порой цена независимости слишком высока. И потому вокруг Тары страсти и политика, дележка власти и влияния, заговоры. Одни дома благоволят Ньювотеру, другие ведут дела с Шельфом, третьи лоббируют интересы туату. А над всей этой куча-малой стоит грандлорд из дома Мак-Грат, и за ним решающее слово, войска, банки. Но сколько людей мечтают подвинуть избранную фамилию, спят и видят себя в короне? Уверен, слишком многие. Вот и сдают карты, ищут комбинации, козыри. Порождают мстителей в масках, борцов за свободу или против засилья чужаков. Объединяются в союзы, предают и враждуют.

Но надо ли участвовать в чужих играх? Ведь от заказа на летопись Исхода смердит политикой, как дерьмом из канализации. Вернулся потому, что на кону стояли собственная жизнь и рассудок. Как только получу подтверждение, что неведомая напасть отступила, с удовольствием продам владения и свалю куда подальше.

Поморщившись невеселым мыслям, я вздохнул и подобрал брошенную Стариком газету. Мазнул взглядом по статье о бойне в библиотеке, надолго задумался, глядя на смазанное фото десятков истерзанных тел, обгоревшего холла с развалинами столов. Перелистнул и начал читать заголовки из желания отвлечься.

И верно, рекламы новых гностических приспособлений хватало. Заметки о происшествиях в нижнем городе, некрологи, афиши театров и цирков, интервью с какими-то важными дельцами, разбор законодательных инициатив и заказные чернушные рецензии.

Цены, болги, туату, строительства храмов, балы и концерты, преступления…

Настроения вчитываться и вникать в жизнь давно чуждого города не было. Я знал, надо. Но испытывал отвращение и апатию. И потому перевернул страницу, закрывая разворот, собрался встать и пойти в ванную.

Но тут взгляд случайно скользнул по фотографии какого-то священника на фоне изукрашенных фигурным литьем ворот храма. Я затаил дыхание, не понимая, что привлекло внимание. Наклонился и всмотрелся внимательнее, изумленно приподнял брови. Быстро перевел взгляд на заголовок – Абрахам Мак-Молоуни получает должность епископа.

Что?..

Протерев глаза кулаками, вновь вчитался в текст:

«…получает должность епископа ордена Госпитальеров в епархии Тары. Лорд Ланти Мак-Молоуни поздравил сына и объявил большой прием в гроте фамилии тридцатого числа второго месяца осени. Приглашены представители Старших домов, а также высшее духовенство и военные чины. В программе анонсирована пышная церковная служба, бал и банкет, выступление лучших музыкантов…»

С фотографии на меня смотрел высокий нестарый мужчина с цепким взглядом черных глаз, кривой улыбкой, коротким ежиком волос. Судя по властному лицу, расслабленной позе и широким плечам – далеко не аскет, а скорее политик от мира религии. Но обряжен в черную рясу, на груди массивная цепь с медальоном в виде простого креста, заключенного в круг.

В воображении сразу вспыхнула картинка, нарисованная повествованием монаха Аерина во время битвы в Лимбе: изможденные теурги в ажурных доспехах из красной селенитовой проволоки покидают обитель, запечатывают врата артефактом, похожим на подвеску новоиспеченного епископа.

– Да ладно! – пробормотал я пораженно. – Таких совпадений не бывает.

Или случаются?..

Помедлив мгновение, я прикинул – два дня в запасе. Отмечать назначение епископа в Самайн не рискнули, не к лицу для рода священнослужителей что-то затевать в языческий праздник. В День Всех Святых тоже не особо к месту, так что решили чуть раньше. Но время есть. Если помогут Фергюс и Дампир, могу успеть.

Рискнуть?..

Призрачный авантюрист в душе широко ухмыльнулся.

Глава 7

– Господи, Ормонд, этот кошмар правда позади?..

В голосе Брана сквозила смесь безмерной усталости, отвращения и вместе с тем облегчения. В ответ я криво ухмыльнулся, скосил глаз на растрепанного и вспотевшего, красного от смущения и злости друга, безжалостно добил:

– Только начался.

– Спаси и сохрани!

– Сам вызвался составить компанию, дружище. Так что наслаждайся высшим обществом.

Широким жестом я обвел огромный холл, сверкающий огнями, золотом, лживыми улыбками, благоухающий изысканными духами, наполненный гулом голосов и мелодичной музыкой, пестрящий нарядами и гербами домов.

Пугливо оглядевшись, Бран поежился. И, пожалуй, смущение бывалого моряка заставило меня самого скорчить хорошую мину при плохой игре, изобразив иронию и цинизм. Внутри же я кипел и исторгал проклятия, в воображении пинал холеные морды, сочащиеся пафосом и высокомерием.

Отвык я. Да и привыкал ли?.. Давно сроднился с судьбой авантюриста-искателя без права повернуть назад. По правде говоря, и не хотел возвращаться, такое существование полностью устраивало.

Прошлое само отвергло. А я топнул ногой в ответ.

Как ни парадоксально, ошибся. Потому как теперь, когда оно властно позвало обратно, я не смог отвертеться. Но очень хотелось. Плюнуть и послать. Злобно и грязно.

Но не получилось. Тени умеют быть настойчивыми.

Или пока не получилось.

Я не соврал и в малости. То было лишь начало. Но какое унизительное.

И надо ж проклятому распорядителю на входе в грот Мак-Молоуни громогласно прокричать мое имя и титул. Что хуже – последующие секунды тишины или разразившаяся затем буря, – не знаю.

«Оу, лорд Мак-Моран, вы живы? А Лиадан говорила, куда-то пропали. Мы думали, погибли, как ваш батюшка… Радость-то какая! Радость!»

«Ормонд, а разве вы не в монастыре? Нолан вроде сказал, что приняли постриг».

«Мак-Моран, приветствую в обществе! Очень рад, что столь громкая фамилия воскресла после долгих лет тишины… О, а кто с вами? Слуга? Телохранитель? Очень осмотрительно».

«Лорд, вы так скромны в своей одежде. Господи, так мило и стильно!..»

Голоса превращались в навязчивое гудение, а в глазах рябило от множества лиц, разноцветных нарядов, нарочитой роскоши обстановки, фотовспышек. Позолота всюду: на стенах, на люстрах, шторах из тончайшего паутинного шелка, на мебели из настоящего дерева, на пушистых коврах. Обязательно в виде символов солнца, ликов Христа и апостолов, святых и ангелов.

И это в обители рода, славящегося набожностью и аскетизмом. Страшно представить, что творится в жилищах других, менее скромных. Наверное, и ночные горшки щеголяют благородным желтоватым оттенком.

Вместо благоговения изобилие вызывало раздражение. Особенно на фоне собственного грота, заросшего пылью и плесенью. Меня то и дело подмывало чихнуть. Привкус мощной смеси разнообразных духов лип к языку, першило и в глотке. Ко всему прочему благоухание резко контрастировало с вонью, незримо исходившей от их душ.

Эмпатия дар полезный. Постигаешь людей, настроение, мотивы. Иногда спасает от неприятностей. Но в толпе запах эмоций силен, практически оглушает. Ты видишь сотни масок, коими люди прикрывают истинное обличье. Дико хочется найти ванну и смыть с себя невидимую грязь.

Как замечательно, что не слышу мыслей. Иначе б сошел с ума. Особенно после того, как преодолел длинный тоннель, заполненный разряженными в пух и прах лицемерами. Многие считали нужным подойти и поприветствовать, выразить сочувствие, радость от встречи, участие. Но испытывали в лучшем случае презрение или холодное любопытство.

Где-то в толпе краем глаза заметил Нолана и Лиадан. Дядя щеголял в зауженных брюках и черном сюртуке, на груди толстая золотая цепь, а рукава блещут бриллиантовыми запонками. Жидкие волосы размазаны по бугристому черепу, на губах хмурая улыбка. Тетя же обрядилась в пышное, почти свадебное платье, обвешанное дорогими висюльками столь густо, что смахивало на люстру. Сама худая как швабра, нескладная и злющая. Любимые родственники не могли пропустить столь громкий прием. Претензию на титул надо чем-то подкреплять, как можно чаще мелькать среди знати – вдруг да получится договориться, заручиться поддержкой.

При виде меня разом скисли, но предпочли «не заметить», через мгновение исчезли в толпе. И хорошо. Не хватало какой-нибудь сцены в духе слезливых дамских романов, какие любят леди Шельфа. Хотя, видимо, дядя сам не стремился напоминать о случае с незадачливой шпаной. Ведь я мог и скандал устроить. Чисто теоретически, но мог.

Тем не менее тоннель мы преодолели с огромным трудом. Под конец сорвались на быстрый шаг, стараясь избегать болтунов с липкими улыбками, навязчивых репортеров. Ворвались в огромный зал, постарались затеряться среди людей, спрятались в тени балкона у ближайшей стены. Оба задыхающиеся, в испарине, ошеломленные и подавленные.

В отличие от Брана я хоть как-то себя контролировал. Быстро расправил полы дорогого пиджака, купленного у знакомого портного Фергюса, застегнул воротник рубахи. Оглянулся и критически осмотрел друга.

Нужно сказать, одежда меняет людей. Но, к сожалению, не настолько, чтобы скрыть происхождение. Бран выглядел великолепно в костюме – поджарый, крепкий и широкоплечий, со стальным блеском серых глаз… как минимум офицер, воин. Но любой в зале мог за секунду определить, что мужчина не в своей тарелке и не умеет носить подобный наряд.

Откровенно говоря, я удивился, когда приятель детства вызвался в компаньоны. На следующий день после моего прибытия, как и обещал, зашел на грог и поболтать. Я мельком обмолвился, что собираюсь на прием. Да еще и поворчал, что не привык к таким мероприятиям. На что Бран неуверенно предложил составить компанию. А я взял и легкомысленно согласился, прикинув, что в случае чего и прикрыть сможет, и в драке подсобит, если Нолан захочет повторить попытку. Но сейчас приятель, очевидно, жалел о собственном решении.

– Ты б не язвил, Мак-Моран, – буркнул угрожающе. – Могу ведь и засветить.

– Благородные люди не опускаются до банального мордобоя, – наставительно парировал я. – И вообще, держи низменные порывы в кулаке. Как минимум до того, как выберемся наружу. Тогда приму вызов на дуэль.

– Будет избиение, – веско проронил Бран. – Возможно, ногами.

– Главное, обувь натри, – хмыкнул я. – Чтоб без урона чести. Господ надо бить чистыми сапогами.

– Издеваешься, – уверенно кивнул друг. На губах появилась тень улыбки. – Прости, я думал, преувеличиваешь. Но пока шли, дважды сказали, что челяди вход через другой коридор. А какая-то дамочка приняла за разносчика и потребовала вина покрепче.

– Разносчики в кабаках. Тут сплошь пафосные официанты, – стараясь, чтоб улыбка не показалась слишком вымученной, поправил я. – Поверь, мне тоже не по себе.

– Так зачем пошел?..

– А как ты думаешь, для чего Нолану нужен грот?..

– Да бес знает! Ладно, дай подумать… Площади…

– Побойся богов! У него жилье наверняка больше и шикарнее. И не одно.

– Э-э-э… престиж?..

– Правильно, друг мой. Престиж. У знати вообще многое завязано на символы и традиции, мнение других аристократов. Вот потому дядя и стремится подкрепить богатство признанием, тогда получит голос в Совете. Я же, в свою очередь, обязан установить связи, показать, что готов вести дела с другими лордами.

– Глупость какая-то.

– Ты не представляешь, насколько точно охарактеризовал любую власть, – усмехнулся я. Понизил голос до страшного шепота. – Вслух не распространяйся о постигшем тебя откровении. Запишут в оппозицию, а то и заговорщиком заклеймят.

– Я буду осторожен, – в тон ответил Бран.

Мы переглянулись и одновременно фыркнули. Но развить тему не успели.

– О чем тут шепчутся столь привлекательные молодые люди?

Она вынырнула откуда-то сбоку, из неприметной арки под балконом второго яруса с небольшой арфой в обнимку. Яркая, терпкая, порывистая, резко контрастирующая как с окружающим «пристойным и неторопливым благолепием», так и с эмоциональным фоном. Вспышка в темноте, глоток кислорода во время удушья. Фантомом просочилась сквозь несколько плотных групп гостей и остановилась подле нас.

От нее «пахло» весельем и задором, теплым дружелюбием и насмешкой. В контраст окружающим дамам, как броню тягающим многочисленные тяжеленные юбки, она казалась невероятно легкой в своей темной тунике и перчатках, закрывающих предплечья. И одновременно строгой, будто выточенной из мрамора скульптором-гением, сумевшим сотворить идеальную фигуру. Черные, без единого седого локона волосы густой блестящей волной ниспадали на спину и плечи, буйной гривой обнимали миловидное лицо. В темно-карих глазах жили веселые бесики, а на губах сверкала ослепительная улыбка.

Я мотнул головой, не в силах поверить, что кто-то способен так двигаться – как видение, мерцающий прекрасный ангел. Но вместе с тем ощутил рябь в Изнанке, дыхание невыразимого очарования и кивнул сам себе.

В отличие от меня Бран хладнокровия сохранить не сумел. И забавно наблюдать, как моряк начал снова краснеть и бледнеть, пошел пятнами. Но не от злости, а от восхищения. Завороженно таращится и мнется, подыскивая слова, но теряется и робеет.

– Какой милый у тебя друг, Орм, – искренне и дробно рассмеялась девушка. – Кажется, я помню… тот мальчишка, что помогал твоему отцу?

– Талли, – медленно произнес я, признав в яркой женщине маленькую девочку-забияку, что вечно дразнила меня и Фергюса в детстве. Улыбнулся в ответ и добавил: – Ты полегче с воздействием. Еще немного, и у Брана мозги вскипят.

– А у тебя нет? – возмутилась она. Метнула быстрый изучающий взгляд. – Ведь эмпат. Не ошибаюсь? Первым должен потерять покой и сон.

Ну, естественно, почувствовала меня. И примчалась посмотреть на смельчака, что не побоялся проникнуть в обитель ревнителей веры. Еще один, кроме нее самой.

Разумеется, я подозревал, что тайна таковой долго не пробудет. И если от монахов низших рангов прятаться получалось, то от взгляда полноправного барда не скрыться. Разве что сдернуть покров татуировок, селенит гностики ощущают слишком хорошо. Но и тогда придется использовать мастерство отступника, силы и власть над Изнанкой. И то не уверен, смогу ли спрятаться. Не говоря о том, чтобы тягаться в прямом столкновении.

Специализация не боевая, но легче не станет. Ее, в отличие от меня, не отсылали в семинарию, чтобы сделать паинькой, смирить. Напротив, наверняка упорно училась в Лиге по особой программе, развивала талант.

Но в который раз я убедился в предусмотрительности и мудрости Старика. Если б не ложный селенит, давно б сидели где-то в подвалах Лиги. Ну или в казематах инквизиции, по частям в банках с формальдегидом.

Похоже, скандал разразится раньше предполагаемого.

– Первое, чему научился, – абстрагироваться, – спокойно ответил я. – Иначе б давно повредился умом.

– В Лиге такому учат многие годы, – хмыкнула она.

– А разве сказал, будто освоился за час? – парировал я иронично, чуть закатал рукав и показал узор на запястье. – Бездарям ничего не дается даром.

Талли помедлила секунду, а потом вновь рассмеялась. Легко и звонко.

– Ормонд, которого я знала, должен выпятить грудь и заявить, что для него такое – раз плюнуть.

– Талли, которую я знал, уже б показала язык и помчалась ябедничать взрослым. Но люди меняются. Наверное.

Беззвучно приблизившись, заглянула в глаза. Да так, что и ментальные блоки начали трещать по швам. Зал, балконы и колонны, люди, гербы и позолота размылись и скрылись во мгле. Остался запах, чистый и свежий. Блеск зубов, черные как тьма волосы, белая нежная кожа.

Отступила ровно за миг до того, как я сдался.

– Люди меняются, Орм. Хоть и не во всем… Ты точно стал другим. Что любопытно. Надеюсь, пообщаемся.

– Чувства взаимны, леди.

– Язва!.. Ладно, мне пора. Развлекайтесь, мальчики, попробуйте летнее вино туату. И послушайте, как пою. Иначе обижусь, так и знайте!

Талли дерзко показала язык и мерцающим фантомом упорхнула прочь, ловко лавируя между людьми и мебелью, смешалась с толпой – тонкая и гибкая, невероятно притягательная. А я не удержался и сипло выдохнул, стер испарину со лба.

Вестники! Еще б немного, и сломала. Но по каким-то причинам решила не трогать. Поняла вплоть до мельчайшей недосказанности, просканировала до последней нитки. Но спрятанные в ремне экранированные капсулы не учуяла, отступила. И, кажется, решила пока не раскрывать моего позорного для благородного общества статуса.

Титул остановил? Свидетели?.. Или пощупала, как кошка мышь, поиграла и отпустила?.. Да кто ж поймет бардов, чокнутые на всю голову.

Впрочем, я чувствовал любопытство и легкое волнение. И пребывал в замешательстве: мои эмоции или ее?..

– Что произошло? – хрипло выдохнул наконец пришедший в себя Бран. Пошевелился, дрожащей рукой расстегнул ворот рубахи. – Кто…

– Не помнишь? Хотя откуда б. Виделись мельком пару раз чертову прорву лет тому. Ее зовут Талли Раян Мак-Суини, – ответил я задумчиво. Хлопнул друга по плечу и кивнул на столы с угощениями. – Пойдем! Она права, надо выпить.

– Не откажусь, – кивнул друг. Позволил себя увлечь, подхватил первый попавшийся бокал с подноса и залпом осушил. Тут же схватил второй, едва пригубил. – Кислятина! А теперь объясни, я не понимаю. Мак-Суини же…

– Один из Старших домов. Протеже Мак-Флинн, те в свою очередь входят в Совет, – подтвердил я. – Род талантливых художников и поэтов, великолепных музыкантов, сильнейших гностиков.

– Но я думал, вы нон грата среди знати.

– Как говорит Фергюс, в любом правиле есть исключения. Старшим домам нужны представители в Лиге. Нужны те, кто разбираются в тайных знаниях и кто, самое главное, предан. Кто-то должен выполнять работу цепных псов и ищеек, контролировать передовые технологии. А в их роду редкий ребенок рождается без дара.

– Но…

– Не похожа на тайного агента?.. Наверное. Может, и не является им, не берусь гадать. Лишь слухи, болтовня Мак-Грата. Возможно, просто пригласили, чтобы спела на празднике. Музыка бардов считается невероятной. Но ты ведь сам испытал влияние ее очарования? И как тебе?..

– Еще б немного, и бухнулся на колени, – помрачнел друг детства. – Или потерял сознание. Или…

– Не продолжай, это отвратительно, – коротко хохотнул я, вспомнив эмоции приятеля в момент, когда Талли обрушилась на нас как обвал в пещерах.

– Что ей нужно?

– Прощупывала. Изучала. Или же прибежала поздороваться. Бран, я лишь скованный бездарь в ранге активного одаренного, а не магистр Лиги. Расслабься! Наслаждайся угощением. Когда так пожрем?..

– Не скоро. Или никогда, – признал друг. Устремил взор на убегающий вдаль длиннющий стол с белоснежной скатертью, заставленный всевозможными блюдами, тарелками, бокалами и бутылками, покачал головой: – Сколько денег угроблено на один-единственный ужин?

– Много, – согласился я. Поднял бокал и отпил вина, покатал на языке.

Божественно. Едкая кислинка, теплая сладость, далекие нотки чего-то невероятного, но безвозвратно утерянного, как детство. Туату умеют делать восхитительные вещи. Полная противоположность злому йодистому рому Олдуотера.

На блюдах рядом разложены кусочки редкой рыбы, изысканно приготовленной болговской свинины. Чуть дальше какие-то травки с Шельфа – свежие, не успевшие пожелтеть и увянуть, в обрамлении вареных лангустов, устриц и кальмаров. Дальше клубни-водоросли, и снова рыба, икра, вареное и вяленное со специями мясо. И – о боги! – настоящие персики ломтиками! Пусть замороженные, но настоящие. Такое выращивает дом Лета, и стоит лакомство баснословных денег.

– Можно кормить голодных в нижнем городе неделю, – проворчал Бран.

– Ну да, – невнятно кивнул я. Но заметил осуждающее выражение на лице приятеля, вздохнул: – А дальше? Ну покорми неделю, две, три. Ресурсы рано или поздно закончатся. Ты должен сознавать, что раздели деньги знати среди бедноты, лучше не станет. Людскую натуру не изменишь. Кто-то начнет воровать, кто-то убивать ради чужого куска. И через неделю опять будут нищие и богачи.

– Все равно неправильно, – упрямо заявил друг, поджав губы и посмотрев на бокал, как на ядовитого угря.

– Наверное, – осторожно заметил я. – И когда-нибудь мир изменится. Мы снова вернемся туда, откуда пришли. Но пока пей! Тара один из немногих городов, где можно употреблять алкоголь без риска откинуть ласты.

Выражение лица он теперь контролировал, да и фон толпы сбивал меня с толку. Но я слышал эхо горечи и тоски. Чувствовал, что друг мучительно колеблется. Как был прекраснодушным романтиком, так им и остался. Идеалистом за маской сурового морского дьявола. Человеком, жаждущим сделать мир лучше.

Наверное, хорошо, когда есть такие. Кто напомнит, что правильно, а что нет. Кто разделяет мир на черное и белое. Главное, чтобы не сходили с ума и не бросались перекраивать сущее по своему усмотрению. Тогда либо подохнут сами, или завалят трупами тоннели городов.

Сложно признаться, но я на миг почувствовал себя каким-то ущербным. Ведь являлся чертовым эгоистом, заботящимся лишь о собственной шкуре.

«И кого спасать? – подумалось мне. – Всех?.. И есть ли вообще шанс?..»

Прищурившись, окинул новым взглядом гуляющих по залу людей. Напыщенных, богато одетых, холеных. А потом вспомнил старые, оставшиеся после Исхода иллюстрации и картины. И сразу ясно, насколько обмельчал человеческий род. Стали ниже и тоньше в кости, кожа побледнела, глаза с каждым поколением больше, а в волосах даже молодых много седины.

Сколько пройдет, прежде чем изменимся настолько, что потеряем сходство с предками? Как те же Фир Болг. Что ждет через сто лет? Тысячу? И выживет ли род людской?..

«И ладно, – мелькнула раздраженная мысль. – И пусть. Ни на что не претендую. На спасение мира или установление общей благодати точно. Знаю, чего стою. К чему стремлюсь. И за что буду мерзнуть в аду… Тьфу, зараза! Бран! Чуть не испортил удовольствие от вина».

Мысленно фыркнув, я вновь посмотрел на бокал в руке, полюбовался прозрачной янтарной жидкостью. Но пить не стал, отвлекшись на шум у главного тоннеля.

У входа сгрудилась плотная группа людей, туда потянулись скучающие зеваки, бросились репортеры с фотоаппаратами и огромными раструбами вспышек. И вскоре в зал в окружении девушек и юношей величаво вошел Фергюс. Наперевес со своим апломбом. С обезоруживающей ухмылкой, гордым профилем воина, яркими синими глазами и длинными темными волосами, заплетенными в косу. Прибавим синий сюртук, узкие брюки и высокие лакированные сапоги, белый платок на шее и кортик на поясе – воистину щеголеватый денди. Он шумно переговаривался со встречными и сопровождающими, шутил, громко смеялся. Девушкам целовал руки, кланялся, отпускал комплименты и с выражением декламировал стихи.

Нас Фергюс увидел. И сделал пару шагов навстречу, когда дорогу заступила целая стайка молоденьких девушек. Туда сразу подтянулись дамы постарше, какие-то чопорные господа. У маленького фонтана, рядом со сценой для музыкантов, моментально образовалось небольшое столпотворение.

Подхватив бокал, Мак-Грат между глотками вина, активно жестикулируя, принялся рассказывать какую-то забавную историю. Судя по заливистому хохоту мужчин и покрасневшим щечкам женщин, довольно неприличную.

Девушки буквально поедали красавца глазами. Но знаки внимания Фергюс оказывал лишь одной – симпатичной даме с мягкими формами, в возрасте «за тридцать». С остальными болтал и будто не замечал ни горящих взглядов, ни кокетства.

Похоже, шутки Коула о расставленных сетях для наследника правящего рода помнил не только я, но и сам Мак-Грат. Да как не помнить? Ведь надсмотрщики юных прелестниц обретались тут же. Пожилые матроны восседали на диванчиках в напряженных позах, сюсюкали с миниатюрными собачками и пристально следили за каждым движением моего друга, выражением лица, тоном.

Как стрелки в засаде.

Да, к сожалению, жизнь такова, что порой дешевле и проще снять шлюху. Или «подружиться» с вдовушкой.

Но черт! Как-то я не учел статус друга. И верно, сына гранда не могли оставить в покое, будь он хоть трижды бесталанным пропойцей и бумагомарателем. А ведь хотел, чтобы Фергюс ненадолго отвлек Брана. Я бы успел пробраться к ходу во внутренние покои грота, сумел добраться до комнат новоиспеченного епископа и тихонько там пошарить, пока гости и хозяева увлечены приемом.

Затея попахивала низменным воровством, но я утешался мыслью, что технически вором не являлась. Скорее копировальщиком информации. Как книгу взять почитать. Без спросу владельца, но это детали. Есть же любители заглядывать в страницы чужих книг в трамваях и донных поездах.

Чтобы подготовиться к «чтению», пришлось почти два дня вкалывать как Христосу на рудниках. Сначала через знакомых Старика искал достаточно сговорчивого и жадного слугу Мак-Молоуни, выторговывал сведения о том, где хранятся личные украшения и реликвии. Потом с Дампиром рылся в пыльных архивах отца, отыскивая старые планы имения заклятых друзей. А пока шили костюмы по снятым меркам на оставшиеся деньги, мы корпели над матчастью, готовя новые артефакты и адаптируя старые.

Я хотел придумать какой-то глупый предлог, чтобы отлучиться, когда у входа вновь возникло движение, засверкали вспышки фотоаппаратов. Толпа раздвинулась, и к помосту двинулась процессия из нескольких людей – торжественно, но скромно одетых мужчин и женщин. Среди них на миг показалась знакомая фигура священника в черной сутане, и я узнал лицо с фотографии – Абрахам Мак-Молоуни, епископ ордена Госпитальеров.

В реальности церковник выглядел внушительнее. Черноглазый и темноволосый, с непроницаемым лицом, пронзительным властным взглядом, порывистый и энергичный в движениях. Но одет более чем скромно, что понятно: играет на контрасте, ведь стратег и политик.

Рядом с Абрахамом шествовал какой-то суховатый старик с костистым лицом и куцей бородкой, тоже весь в черном, хоть и в мирском облачении, с серебряным медальоном в виде солнца на груди, с тростью в руках.

Ланти, старый лорд и глава дома.

Но самое главное, что я уловил, знакомой подвески с фотокарточки на епископе не имелось. А значит, оставил где-то в покоях.

Они прошествовали к постаменту, поднялись, и глава рода вскинул руку вверх. Когда установилась тишина, провозгласил, как отрубил:

– Гордыня – смертный грех!

Люди в зале замерли, затаили дыхание. Последние шепотки затихли, а взгляды устремились на Мак-Молоуни. И тот, каким-то чутьем уловив смену настроения, продолжил:

– И я как сын Господа грешен и виноват. Буду каяться… Но как отец и лорд дома я продолжаю наперекор всему гордиться Абрахамом. И Бог простит!

Старик взаправду хорош. Если не оратор, то проповедник. Приковал внимание народа, расставлял акценты, играл голосом и взглядом. Из нашего угла слышно плохо, но явно нахваливал сына, благословлял на служение, предлагал разделить радость.

И слава ангелам, Ланти не стал растекаться мыслью. Через пару минут на его место встал Абрахам, коротко поблагодарил за участие, осенил зал благословением и тоже спустился. Рядом сразу собрались те, кто жаждал пообщаться. На сцене же появилась Талли с арфой, обворожительно улыбнулась в пустоту.

Кто-то издал приветственный возглас, иные начали аплодировать. Шум чуть притих, и по залу растеклась музыка: звонкая и чистая, мелодичная, завораживающая. Арфа то весело журчала, набирая почти танцевальный ритм, то стонала, навевая светлую грусть.

Поистине прекрасна. Грациозна, утонченна, чувственна. Пальцы ласкали струны, а лицо излучало внутренний свет. И каждое движение, каждый звук вызывали бурю эмоций: люди плакали, улыбались, мечтательно глядя в пустоту.

Таковы способности бардов. Влияние на мир через звук, через вибрации, иногда через запахи и образы. И если я творил печати напрямую, рисуя в Изнанке, то барды действовали тонко и изысканно, создавая условия, при которых Изнанка сама отвечала на зов.

Я не питал иллюзий. Талли, мягко говоря, опасна. С одинаковой легкостью может обрушить потолок или раздробить кости присутствующим, превратить народ в обезумевшее от страха стадо, воющее и скулящее. Но вместе с тем она способна и лечить, и созидать. Или вот как сейчас – пробуждать свет в мохнатых душонках. За что, признаться, испытывал благодарность. Потому как мутный поток эмоций, омывающий меня, стал теплым и чистым.

Кроме того, народ отвлекся, помыслы и чувства устремились к Талли. И даже Бран не обратил внимания, когда я сделал аккуратный шажок в сторону.

Убедившись, что друг так же завороженно слушает и смотрит, я мягко проскользнул между зеваками, вернулся к столам, а потом нырнул в тень под мраморным балконом. Отыскал узкий проход во внутренние помещения грота, проник туда и, бегом преодолев десяток шагов, спрятался во мраке у ближайшей арки.

Послышались голоса, шаги, колыхнулись тени – не заметив меня, прошло несколько слуг с подносами. Тихо шелестела вентиляция, пахло сыростью и одновременно горячей пищей, откуда-то издалека тянуло холодком.

Выдохнув, я нашарил на ремне потайной кармашек и вытянул маленькое зеленое стеклышко в круглой оправе. Приложил к глазу и посмотрел перед собой, потом выглянул в коридор, изучил обстановку.

Сложилось как нельзя лучше. В том числе помогла песня Мак-Суини, ибо сейчас, пока она стоит на сцене, никто не почувствует почти незначительной ряби в Изнанке, что давали инструменты. И системы безопасности Мак-Молоуни на время приема приглушили. Я увидел лишь несколько тусклых энергетических линий в коридоре, питающих матово-серые шары под потолком. Те в свою очередь искали жизненные формы и сравнивали с отпечатками в памяти. Сходится – свой. Не сходится – чужой.

Но зона действия у приборов небольшая, к тому же сличали не визуальные образы, а считывали наличие маячков-пропусков – похожих на булавки с изображением солнца, что висели на груди прислуги и хозяев. А значит, обмануть несложно, если знать как.

Главное, что нет ни ловушек, ни сложной активной защиты. Если же столкнусь с местными обитателями, то прикинусь заплутавшим в поисках уборной аристократом.

Иронично. Играть самого себя не приходилось.

Дождавшись следующей группы слуг, я достал из потайного кармана иголку, сломал пополам. Одну часть воткнул в свой рукав. Затем ловко высунулся из-за угла в момент, когда последний из официантов прошел мимо, и засунул второй обломок ему под воротник. Парень вздрогнул и сбился с шага, недоуменно оглянулся. Но я спрятался, а его окликнули… он пожал плечами – померещилось, бывает, – зашагал дальше.

Выдохнув, я вновь приложил стекло к глазу. Удовлетворенно кивнул, когда заметил, как разгорается игла на рукаве. Осторожно шагнул из арки в коридор, пристально посмотрел на ближайшую сферу. И лишь убедившись, что та никак не реагирует, позволил себе немного расслабиться.

Вообще-то всю эту затею сложно назвать планом. Скорее спонтанная авантюра, основанная на домыслах, зыбких предположениях. Ведь тот же медальон на фото в газете мог оказаться банальной копией. И лезть в Лимб уж очень не хотелось, пусть и со всеми возможными козырями в руках. Тьма и Вестники не то, с чем стоит шутить. Особенно гностику.

Простых людей Вестники могут подчинить при непосредственном контакте в реальном мире. Обладающие же способностями слышат шепот больной Изнанки на расстоянии. И мрак проникает именно оттуда, незаметно и коварно. Верный товарищ прикрывает спину, а в следующий момент обращается в безумное чудовище, жаждущее пожрать твою душу и выпить кровь. Бросается на остальных, заражает, и стройные ряды обороняющихся превращаются в паникующую толпу.

По крайней мере, так это описывали книги. И у меня нет оснований не доверять им. Ведь пару раз спускался в брошенные поселения, погибшие от нашествия Тьмы, дышащие остаточными эманациями. И хотя полностью закрывался селенитом, чувствовал себя крайне неуютно.

С другой стороны, если медальон окажется подлинным, можно будет подумать о том, чтобы продать ключ в твердыню теургов другим искателям. И цена будет высока. Достаточно, чтобы осилить следующий платеж банку, дождаться нового заказа и момента, когда Коул заберет субмарину у арендаторов.

С третьей же… я питал надежду на то, что платить вообще не придется. Что, выждав какое-то время, солью грот Нолану по бросовой цене. И ничто меня не остановит.

Ностальгия? Нет. Воспоминания? Тоже нет. Понятия о чести или банальная жадность? Нет и еще раз нет. Я не аристократ и уж тем более не лорд. По крови разве что. Но не по духу. И мне эта ноша не нужна.

Максимально освободив контроль над собственным разумом, я глубоко вдохнул. Но не запахи, а чужие эмоции и чувства. Сделал короткую перебежку по коридору и раньше, чем услышал шаги, почувствовал во второстепенном тоннеле чью-то скуку пополам с усталостью. Спрятался за колонной, пропустил пожилого дворецкого с кипой каких-то бумаг. Вновь сделал рывок в десяток шагов, услышал отзвуки злости и вместе с тем тревожность, стыд. Через мгновение из кухни вынырнули две молоденькие служанки с подносами, одна тащила осколки бутылки, бокалов.

Меня не замечали. Каждый раз предугадывал появление людей заранее, успевал продумать действия вплоть до каждого шага, до каждого движения. И, наверное, со стороны это выглядело чертовски странно: молодой мужчина шел по особняку как невидимка, проскальзывал перед носом у обывателей, и его движения походили на ломаный танец.

Но необычней то, как я стал воспринимать мир. В Изнанку не провалился, нет. Но окружающее посерело. И на блеклом фоне как факелы, как сгустки разноцветного огня перемещались люди. Звуки остались звуками, но вот сама концепция запахов и цветов прочно переплелась с эмоциями, спуталась.

Потом, я знал, будет жутко болеть голова. Но потом. Сейчас я танцевал, прятался, играл. А против меня играло время.

Планировка грота Мак-Молоуни гораздо запутанней и сложней, чем в моем родовом имении. Главный коридор петлял, изгибался, перетекал в большие залы, гостиные и часовни, ветвился. И я то и дело останавливался, вспоминал набросок карты, что нашел в бумагах отца, выбирал те или иные ходы.

Откуда вообще схема появилась в библиотеке, мозги не сушил. Старшие дома постоянно играли в шпионов, искали друг на друга компромат, способы ослабить конкурентов, заключали союзы и пакты и тут же нарушали. Благо последняя гражданская война, вошедшая в историю как Зима Тары, закончилась семьдесят лет назад. И убийства аристократов из домов противников перестали быть делом обыденным. Хотя отравить могли. Или что чаще – дискредитировать, впутать в скандал, испортить репутацию.

К слову, мое проникновение тоже попадало под данный перечень. Но предпочитал не рефлексировать. Сосредоточился на передвижении и лишь мельком отметил, что от сверкающего богатства главного холла ничего не осталось. Стены – голая скала, разве что обработана хорошо, на полу щербины и сколы, пятна влаги и плесени. На люках схематичные символы солнца, светильники – простые стеклянные шары, далеко разнесенные друг от друга. Отдельные двери дополнительно заперты сложными печатями. А однажды увидел ловушку, призванную ударить нарушителя мощным разрядом тока.

Смахивало на монастырь или тюрьму и больше вязалось с репутацией Мак-Молоуни. Ведь это род пасторов, инквизиторов и высших иерархов Церкви. Тут и пахло как в монастырях – зябкой сыростью и тленом.

«Но тем интересней контраст, – мелькнула мысль. – Реально хорошие политики и далеко не глупцы, если умеют пускать пыль в глаза. Где роскошью, а где и показным аскетизмом».

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем я достиг цели своего пути – неприметного люка посреди затянутого глубоким зеленоватым сумраком безликого коридора. Именно здесь, по информации подкупленного Стариком служки, находились личные покои епископа. И судя по защите на двери, он не соврал.

Наверное, я минуты две рассматривал запутанную вязь из хорд, дуг, кругов и овалов, звезд, символов защиты и атаки. Рассматривал и внутренне дивился: кто-то приложил невероятные усилия и потратил кучу времени, чтобы увязать их между собой, заставить работать. Если попробую вышибить, меня отбросит прочь. Попытаюсь взломать замок, ударит током. Полезу на ту сторону, огреет ментальным молотом, парализует и, возможно, покалечит. И так до бесконечности.

Управлялось безобразие кодовым замком из Изнанки. Лишь обладающий даром либо специальным ключом-активатором мог невозбранно отпереть люк.

Ну или человек с отмычкой работы Старика.

Хмыкнув, я быстро осмотрелся. И убедившись, что поблизости никого, достал из потайного кармашка черную бусинку. Повел над дверью, и когда в бездонной черноте стекла возникла яркая светлая точка, резко вдавил шарик в металлическую створку.

Раздалось шипение, треск. Брызнул злой черный дымок, и на гладкой поверхности металла проявились светлые линии. Рисунок неуверенно дрогнул, фигуры сместились. Квадраты превратились в ромбы, эллипсы в круги, символы Изнанки выстроились в иную последовательность, потом еще и еще, быстро-быстро замельтешили, пока не сложились в конечный рисунок.

«Получилось?»

В ответ раздался звонкий щелчок, и люк дрогнул. Тьма внутри отступила под неуверенным светом ламп.

Хороша поделка Дампира. Разве что время действия ограничено десятью минутами и сама вещица одноразовая. А делать – неделю минимум убить, чтобы связать и скомпоновать сложнейший контур, привязать к вещественному воплощению. Хорошо, что имелась готовая в запасе. И плохо, что пришлось потратить.

Но я все равно внутренне возликовал. Приложил стекло к глазу и внимательно осмотрел люк, порог. Потом осторожно толкнул створку и ступил внутрь.

Пожалуй, испытал разочарование. Жилище могущественного епископа представлял как угодно, но не так… буднично.

Комната… нет, келья, хоть и просторная, но аскетичная. Узкая постель, почти корабельная койка в углу у стены, одеяла из грубого серого войлока. На каменной стене символ солнца из почерневшей от времени стали, под ним грубоватая и на вид очень старая фигурка Христа, выточенная из цельного куска камня. Письменный стол, несколько полок с книгами, платяная ниша со сдвижной дверцей в виде мутного зеркала. На полу циновка, сплетенная из волокон водорослей, стандартный щиток рекуператора с индикаторами углекислоты и кислорода у входа, напротив ход в уборную. И никакой защиты.

Хозяин комнаты то ли чересчур доверял гностическим замкам, то ли боялся сам спросонья нарваться на активную ловушку. А может, уповал на святость стен. Кто знает, что в голове у фанатиков.

Факт оставался фактом, ничего потенциально опасного я тут не ощущал. Не видел и через окуляр. Лишь тусклые нити у стола да какое-то сплетение у кровати. Подогрев – пришло прозрение через секунду, мерзнет владыка.

Потянув воздух носом, я пару секунд потратил на то, чтобы определить: чувствую запах пота, чернил и вина, а не чье-то упрямство с усталостью. Немного расслабился и направился прямиком к письменному столу. Книг и писем касаться не стал. Книжные черви, коим в любом случае являлся Абрахам, обычно чувствуют, когда их драгоценности трогает кто-то посторонний.

Вместо этого аккуратно выдвинул верхний ящик, мельком осмотрел перья для ручек, пузырьки с чернилами, тушь, печати, уголь и карандаши. Во втором оказались аккуратные стопки бумаги и запечатанные послания. С третьим пришлось повозиться, так как присутствовал слабенький гнозис-замок. Но получилось вскрыть без помощи артефактов и снятия татуировок: коротким воздействием, похожим на укол.

Что ж, кажется, не прогадал.

Едва потянул за ручку, ощутил призрачный жар, мощно ударивший в лицо. Чуть не отшатнулся, но сдержался и максимально осторожно выдвинул. Что ж, ясно, отчего не ощутил вибраций Изнанки, – ящик экранирован селенитом в виде тонких листов.

На дне лежало несколько потемневших от времени перстней и более древних монет, короткий деревянный стик с затейливой резьбой. А сверху валялся тот самый медальон, описание коего видел в записках монаха и на фотографии. Потертый бронзовый диск. Круг, а внутри крест. Без изысков, без чеканки. Потертости, раковины после литья, явные следы молотка или пресса.

От остальных предметов явно тянуло дыханием Изнанки, причем столь мощно, что становилось ясно – гностики тут и близко не стояли. Игрушки работы теургов. А вот в медальоне я не ощущал ровным счетом ничего. Странно.

Копия? Тогда зачем хранить вместе с подлинно ценными артефактами? Наложена скрывающая печать? Но равно я должен бы ощущать какое-то эхо.

Озадаченно нахмурившись, я провел над медальоном ладонью. Посмотрел через окуляр – бесполезно, стекло моментально потускнело и чуть не треснуло. Фон других побрякушек чуть не сжег инструмент. Я приглушенно ругнулся и достал из потайного кармашка на ремне ограненный изумруд и подержал над железкой.

Непонятно. Проверенный и мощный индикатор ничего не показал. Но вибрировал и мерцал над другими ценностями епископа. Вроде б обычная побрякушка. Или с каким-то секретом внутри, хитрым механизмом, что активируется лишь при проникновении Изнанки в реальный мир? Вроде флейты. Со стороны посмотришь – палка как палка, а догадаешься дунуть – появляются звуки. Иногда даже красивые. Слышал я и о таких машинах теургов.

Лишь через минуту до меня дошло, и я застыл столбом не в силах принять решение. Остальные мелочи стоили явно довольно много, но рисковать понапрасну не хотелось. Ведь обычно на изучение артефактов я тратил часы или брал с собой проверенные, но громоздкие инструменты: экраны, изолирующие перчатки, гасители, стабилизаторы флуктуаций Изнанки.

Сейчас в силу определенных обстоятельств подобная амуниция недоступна. Да и не настолько я скатился, чтобы промышлять глупым воровством. У таких вещей уникальные параметры фона, найдут, как по следу из крошек, раньше, чем дотащу до перекупщика.

Но медальон? С виду ничего угрожающего. Тогда почему сомневаюсь?..

Будто в насмешку откуда-то из коридора послышались далекие голоса, шаги.

– А-а… к Вестникам! – фыркнул я, решившись. И порывисто наклонился, чтобы схватить цепочку.

Но не успел, пальцы застыли буквально в волоске от металла, когда раздался тоненький девичий голосок за спиной:

– А я думала, ты умнее, Мак-Моран-н-н.

По спине продрало таким морозом, что заледенели мышцы, а волосы встали дыбом от ужаса. Ведь не ощущал присутствия или посторонних эмоций, все мое существо кричало о том, что в покоях церковника никого.

Краем глаза я заметил, как заметались ожившие Тени по углам, и резко развернулся, готовый к чему угодно.

Но не к тому, что прямо в левое ухо ласково подуют, а от плеча к спине легко пройдутся чьи-то остренькие коготки.

– Мак-Моран-н… ты такой забавный, – шепнула неизвестная. – Такой порывистый. Такой живой… Можно я укушу тебя?..

– Сгинь! – рявкнул я, не выдержав. И вновь развернулся, насколько мог быстро.

Тени шарахнулись следом, и я вновь оказался напротив стены – задыхающийся, с бешено колотящимся сердцем, перекошенным от ярости и страха лицом. По спине продолжало сыпать страшным холодом, где-то на грани видимости метались знакомые Тени. Изо рта вырывались облачка пара и серебристо-белой пылью осыпались на циновку.

– Ты как собачонка, гоняющаяся за своим хвостом, – хихикнула Тень. – Заба-а-авный. Да-да, забавный.

В ответ я лишь стиснул зубы. Да так, что показалось, будто крошатся. И едва удержался, чтобы снова не рвануться на знакомый голос. Исчезли шипящие змеиные нотки. Но интонации те же, тот же тембр чудовищной женщины из кошмара в фамильном гроте.

Почему сейчас? Почему именно сейчас, Люцифер тебя задери?!

Мысль настойчиво билась в голове вместе с кровью, хоть секунды считай. Сколько осталось до того, как перестанет действовать отмычка? Минута? Две?..

Но вместе с тем я стал приходить в себя от первого испуга, начал соображать.

Почему-то не нападала. Издевалась. Насмешничала. Глумилась. Но лишь пряталась за спиной.

А ведь я уже понадеялся, что смогу избавиться от проклятия, что продам грот и вернусь к привычной жизни, что освободился.

– Кто ты? – хрипло выдавил я.

– И ты спрашиваешь только сейчас? – расхохоталась она. – Ты больший невежда, чем твои предки, Мак-Моран-н…

– Зачем ты меня преследуешь?..

– Я пила твою кровь.

– Господи! Как сразу не догадался? Мечта любой женщины – сидеть на шее у мужчины, пить кровь и не слезать оттуда, пока не подохнет!

Нервное напряжение переродилось в едкий, как яд пещерных пауков, сарказм. Но способность мыслить трезво вернулась, и я сумел унять сердцебиение. Боялся, но начал думать. Замечать.

К примеру, те же Тени. В отличие от своей хозяйки не так хорошо прятались. То и дело показывались на грани периферийного зрения, снова скрывались, сверкали желтыми глазами-щелками, насмешливо скалились. И когда поворачивался, разлетались, но с небольшой задержкой. Явно избегали письменного стола, особенно открытого ящика с лежащими там артефактами. Едва я поворачивался спиной, проклятые твари будто собирались в кучу со стороны плеча, противоположного тайнику епископа.

По спине вновь прошлись острые коготки. Коснулись шеи, и я почти ощутил зубы в волоске от кожи, сиплое дыхание.

– Мак-Моран, ты такой понимающий, – промурлыкала она. – Значит, позволишь откусить от тебя кусочек? Я немножко… ушко… половину, так хочется похрустеть сладкими хрящиками…

– Нет! – чуть не заорал я. – Не смей, тварь!..

– Ла-а-адно, – пропыхтела та обиженно. – Но ты бука. И жадина. И хам… И не обзывайся, а то…

– А то что?

– А то обижусь!

От такого безапелляционного и детского заявления я аж поперхнулся. Но нечто в интонациях существа выглядело достаточно убедительным и угрожающим, чтобы прикусил язык перед тем, как с него сорвалась отборнейшая брань. А может, сработала сама абсурдность ситуации, совершенно невозможной с точки зрения науки или прогрессивной гностики.

Но почему послушалась? Ведь может сделать, что пожелает, а я абсолютно беспомощен. Хотя помню нечто. Вроде бы из того сна, где обещала или клялась, говорила о принятии каких-то гейс, каком-то даре.

В ушах загудело от тысяч мыслей и предположений. Холод вновь навалился, но теперь в паре со страшной усталостью, вместе начали гнуть к полу, руки и ноги потяжелели. В голове раздался тревожный звоночек, напоминающий о том, что время заканчивается.

Еще немного, и дверь захлопнется, останусь дожидаться Абрахама Мак-Молоуни, как мышь в бутылке. Некогда снимать оковы, некогда придумывать новый план.

Но вместе с тем разгорелась злость. На собственную беспомощность, на невменяемость происходящего, на то, что стряслось, как водится, некстати. И в конце концов страх отступил под напором возмущения, жажды действия.

Поддавшись некоему наитию, я быстро полуобернулся спиной к столу. И когда Тени ожидаемо сместились к другому плечу, резко вывернулся, сделал хватательное движение. Совершил нечто сродни жесту отчаяния. Как если бы я попытался схватить воду или поджечь огонь. И это привело к совершенно неожиданным последствиям.

Вспышка. И собственный крик, который прилетел откуда-то издалека. Глаза выгорели, а голова взорвалась. Пальцы же окунулись одновременно и в кипяток, и в жидкий азот. Никогда в жизни я не испытывал настолько ослепительной, незамутненной и чистой боли. Но вместе с тем какой-то частью разума, что не погасла, я ощутил в руках тяжелую брыкающуюся тушку, горелых костяшек коснулась мягкая шерсть.

С болезненным стоном я вырвал тварь из-за спины и отшвырнул от себя.

Тень. Та самая, в виде кошки. И я успел заметить изумленно распахнутые желтые глаза, оскаленную пасть. Затем тварь потеряла очертания, попыталась извернуться, обратиться невесомым сгустком, но не успела.

Бросил-то я ее прямиком на письменный стол. И в тот момент, когда Тень ударилась о нижний ящик, посреди комнаты возник радужный купол, посыпались белые искры. Раздался хлопок, прямо в ухо яростно и болезненно зашипели, закричали. По щекам скребануло призрачным горячим потоком, незримая тяжесть с плеч исчезла.

Оглянувшись, я увидел нечто странное. Хоровод? Водоворот? Или нет, пляску Теней у стены. И вместе с черными чудовищами танцевала сама реальность, плавилась, гнулась. В мглистом омуте тонули тельце, голова. Я успел увидеть лишь часть лица, бледную как мел кожу и черные волосы, зубастую ухмылку.

Она царапнула когтями воздух, вперила в меня желтые глаза и насмешливо сказала:

– До встречи, Мак-Моран. Надеюсь, в следующий-то раз мы с тобой точно подружимся.

Лампы резко потухли, будто кто-то перерезал провода, келья погрузилась во мрак. Но лишь на мгновение. Светильники загорелись опять, болезненно-тускло, неуверенно озарив совершенно чистую, без следов повреждения стену.

Ни твари. Ни Теней. Ни плавящейся реальности.

Бросив взгляд на руку, я убедился – пальцы целы, кожа на месте. Нет ожогов или ран, татуировки не исчезли. Лишь маленькая темная точка посреди ладони, но скорее грязь, чем следы от черного огня Тени.

И боль стремительно улетучивалась, стекала подобно морской воде. Это вновь походило на резкое пробуждение после кошмара. Когда выныриваешь из сна, мокрый от пота. Ну или одуревший, свято верящий в то, что от тебя остался один обгоревший скелет. А вокруг чинно-благолепно, и нет монстров под кроватью.

Но реальность удивила.

Посмотрев на стол, я выругался. Письменный алтарь Абрахама словно вывернуло наизнанку, распотрошило. Рваные и оплавленные куски больше смахивали на коралл, чем на мебель. Повсюду валялись истлевшие обрывки бумаги, обломки карандашей. И никакой пыли, никакого дыма, никаких вибраций в Изнанке.

Обычно печати крайне редко и незначительно проявляются в реальном мире. Их видят одаренные, но не простые обыватели. Действие сводится больше к ментальным влияниям и к так называемым слабым токам. Иногда специально добавляют визуальные эффекты типа тусклого свечения – чтоб пользователи без дара понимали, что происходит.

И мощнейшими воздействиями невозможно сотворить, к примеру, огненный шар или кардинально поменять свойства пространства-времени. Лишь незначительно изменить природу тех или иных явлений. Неживая материя поддается с огромным трудом, органика лучше, разумы хорошо.

Отдельные гностики, насколько я знал, умеют вызывать цепочку причинно-следственных связей с каскадным эффектом. Однако подобных умельцев на пальцах пересчитать. Остальные работают проще и топорнее. Соткав множество печатей в узоры, получают нечто зримое, мощное и умное – машины, механизмы, оружие, лекарства.

Моментальный и взрывообразный выброс возможен в одном случае: когда соприкасаются равные по силе, но противоположные по действию артефакты с приличным зарядом. Колебания в Изнанке случаются такие, что лучше бы Тьма зашла в гости, чем подобный катаклизм.

А тут фон чуточку повышен, локальные повреждения… Никогда подобного не видел.

Что же такое – эти Тени? Кто это существо, пугающее меня до дрожи?..

Вопросы роились под черепом, но тело действовало.

Я заметил рядом со столом знакомый желтоватый диск медальона, кинулся к нему и упал на одно колено. Быстро взглянул через окуляр, затем пощупал пальцами воздух над подвеской.

И снова выругался.

Потому как в Изнанке совершенно отчетливо просматривались тающие остатки скрытой печати-ловушки. Искусно сделанной, теургической и редкой, схемы я не знал в точности. Видел наброски в учебниках и методичках Старика, читал описание.

Самое интересное, что я ощутил бы рябь, не будь рядом других предметов с мощнейшим фоном. Епископ определенно знал толк в запретных технологиях и специально сложил побрякушки в кучу. Прикоснись – и через пару минут плевался бы кусками собственных легких.

В самом же медальоне энергии Изнанки мизер. Как и в любом уважающем себя ключе. Запутанная вязь, при соприкосновении с ответной частью включающая процесс деактивации запоров.

Вряд ли Абрахам знал, от чего шифр, кому принадлежал ранее. Хранил как раритет. Придумал наложить поверх изначальной вязи Печать с другого артефакта, замаскировать эманации, благо и места, и возможностей хватало. Использовал и как личную защиту, и как ловушку для возможных воров, и как обычное украшение.

На бога надейся, а ножи держи острыми.

Мозаика складывалась в мозгу фоном, я давно привык анализировать и думать одновременно с действиями. Руки же сами собой вытащили из потайного кармана маленькую стальную семечку. Я сдавил ее пальцами, послал короткий управляющий импульс и положил на середину медальона.

Несколько секунд ничего не происходило, затем в Изнанке над подвеской соткалась сложная паутина, дымком втянулась в кусочек стали.

Я дождался характерного щелчка, схватил холодную как лед семечку, сунул в кармашек и кинулся к выходу.

Буквально через мгновение после того, как выпрыгнул в коридор, дверь дрогнула и качнулась к проему, щелкнули механические запоры. Взглянув через стеклышко, я увидел, как над металлической створкой расползлось бледное сияние, проступили геометрические фигуры, замельтешили, возвращаясь в исходное состояние.

Прижавшись к стене, я перевел дух и недоверчиво осмотрелся. На такой шум должны сбежаться охранники на пару с гвардами, инквизиторы и паладины. С селенитовыми клинками наперевес, ловчими сетями, святой водой, молитвой и праведным гневом в глазах.

Но против ожиданий коридор утопал в спокойном сумраке, а Изнанка лениво и сонно плескалась, будто и не возникало чудовищ, теургических взрывов, прочего мракобесия. Пахло неуничтожимой церковной сыростью, кто-то тихо разговаривал вдалеке.

Сердце в груди болезненно екнуло, а затем облегченно застучало быстрей и легче.

Успел! Успел, Вестники тут все сожги!.. Успел и добыл то, что хотел!..

Но черт! Откуда эта тварь знала, что я сейчас угожу в ловушку? И самое главное – зачем помогла?..

Глава 8

Вопросы, вопросы и еще раз вопросы.

Сейчас, когда главная опасность миновала, а чертовщина и мистика исчезли, они жгли, как угольки. Словно кто-то добрый и ласковый набил в уши раскаленных камешков, и те злобно шипели, разлетаясь горячими осколками прямо в мозгу. Для начала я совершенно не мог поверить в то, что произошло. Такого не бывает… То есть абсолютно.

Искусство гнозис можно с натяжкой назвать чем-то невероятным, но на деле оно подчиняется определенным правилам и уравнениям. Теургия – суть то же, но неизмеримо сложнее и с некоторыми нюансами. Смысл же обоих умений в одном – воздействие на Изнанку. На то измерение и пространство, что в соответствии с многолетними исследованиями определено как некая грань нашего мира. Как негатив пленки, хоть такое представление и считается примитивным. Тем не менее отображает суть. Воздействуя там, получаешь результат тут. Как рисовать песком на ткани, подсвеченной лампой. Или давить на резиновую мембрану. Правда, законы той стороны абсолютно не похожи на наши, прямой взаимосвязи нет. Да и транслировать свою волю могут лишь редкие избранные, способные смотреть за Грань, погрузить туда разум.

Однако же законы есть. Они незыблемы. Как аксиомы. Как сама Вселенная. И согласно им выброс энергии артефактов должен привести к роковым последствиям. Как минимум часть оков сгорела бы вместе с мышцами и костями в придачу. В комнате образовались искажения пространства, рвущие на куски живое и неживое. Крошились бы камни, а металл рассыпался песком.

И согласно тем же императивам, появление Теней невероятно. Я нигде не встречал упоминаний о подобных существах. Разве что в детских сказках.

Впрочем, катастрофы не случилось. Не произошло вообще ничего, будто Тень-кошка поглотила силу Изнанки. И женщина-монстр… раньше я мог грешить на безумие. Но после того как увидел разорванный на лоскуты письменный стол без каких-то возмущений и флуктуаций с той стороны, убедился в реальности происходящего.

Это порождало огромное облегчение – все-таки не какой-то психопат или шизофреник. Но одновременно вдребезги ломало привычную картину мира.

Откуда она появилась? Кто вообще такая? Что нужно?..

Ясных ответов не имелось. Лишь догадки. Ведь упоминала о том, что знала иных Мак-Моранов. Значит, следовало искать в семейных записках, мемуарах: где-то в любом случае есть смутные упоминания. А разгадывать тайны – моя работа.

Искать причины, по которым преследовала, также следовало в истории, в снах. Так как в том кошмаре намекала на некий давний договор, что связывал ее и род Мак-Моран. О том, что предлагает какой-то дар, защиту, обещает не вредить.

Последнее многое объясняло. В частности, отчего появилась в келье епископа. И почему вообще преследовала. Просто исполняла гейсы.

На этом фоне невольно вспоминалась легенда о пришествии в мир сыновей Миля и встрече королей людей с туату.

Парадоксально, но что, если родовой дар дома Мак-Моран – она?.. Глупо как-то, но в чем-то версия походила на правду. Ведь туату живут многие столетия, обладают таинственными силами и способностями, неподвластными людям. И я не чувствовал ее, как и остальных из того племени.

Но на том сходство заканчивалось. Мало походила на представителя старшего народа, способности выходили за рамки разумного даже по их меркам.

Среди туату передаются истории о погибших домах. Ведь до Исхода их имелось четыре, по временам года. Сейчас остались лишь Лето и Зима. Первые активно взаимодействуют с поселениями Олдуотера и Ньювотера, с Фир Болг и Шельфом. Торгуют, воюют. Вторые превратились в затворников, о них ходят зловещие истории: дескать, построили ледяную крепость где-то на севере, проводят кровавые опыты, похищают людей.

Про Осень известно лишь то, что полностью сгинули до Исхода, во время бойни, учиненной Люцифером в Тир Ноингирэ. Ну а Весна загадочным образом пропала без вести в первое столетие под водой, их города превратились в жуткие затопленные могильники.

Может ли статься, что преследовательница принадлежит к сгинувшим родам туату? Вероятность есть, ведь никто не знает, как те выглядели. Ну и не фомора же… с теми сталкивался – дикие кровожадные твари, уродцы, напрочь лишенные любых мистических сил.

Но это не объясняет, откуда такая власть.

Мотнув головой, я попытался отогнать мысли. Думать и искать надо. Но потом. Сейчас необходимо убираться подальше от кельи епископа. Будет не очень весело, если застанут рядом, а потом увидят разгром внутри. Проводить остаток жизни в тюрьме чертовски не хотелось. И потому я шатко побрел в направлении главного зала, на ходу вспоминая планировку грота. Без проблем преодолел пару перекрестков, в одной из часовен спрятался за колонну, пока у алтаря молилась какая-то старушка. Но когда та отвернулась, призраком скользнул в очередной тоннель и слился с сумраком.

Пережитое таки наложило отпечаток. Предвестником скорой мигрени в виски начало колоть, а в ушах зашумело. Мне несказанно повезло, что бо́льшую часть пути никто из местных почти не попадался.

Ближе к главным коридорам людей стало больше, останавливаться и пережидать требовалось чаще. Приходилось держать в тисках нетерпение, желание найти Брана и вернуться в фамильный грот. Пока епископ не решил уединиться в келье, пока не разразился скандал.

Может, потому, а может, и из-за недавней встряски, но эмпатия несколько притупилась.

Дошло до меня это не сразу, а лишь когда едва нос к носу не столкнулся с каким-то худым мужчиной в длинной хламиде монаха, беззвучно вынырнувшим из бокового прохода. Я едва успел прыгнуть в ближайшее ответвление, прижался к стене и перевел дух. Но как только напряг чувства и попытался просканировать следующий коридор, осознал: впереди много народу. Слишком много.

До меня долетали обрывки эмоций, чьи-то голоса, шум шагов. Причем люди неторопливо, но неуклонно приближались. Какая-то компания. А может, кто из хозяев в окружении прислуги решил отойти в гардероб или опочивальню.

Через минуту я ощутил чью-то настороженность и опаску, попятился. Там кого-то искали. Возможно, охрана. Возможно, меня. Будь я поближе к залу, решился бы идти в открытую. Дескать, взаправду заплутал, пьян и весел. Но тут внутренние помещения, а под потолком следящие сферы. Никакая игра не спасет от подозрений в шпионаже.

– Да чтоб вас, – пробормотал я.

Скрипнув зубами, попятился. Нырнул в боковой проход, узкий и темный, очевидно ведущий в какие-то технические помещения. Вновь вышел в наполненный сумраком коридор и свернул на следующем перекрестке. Если не изменяла память, впереди должен располагаться продовольственный склад, за ним череда кладовых поменьше. Там куча второстепенных тоннелей, через которые, если повезет, сумею проскользнуть.

Предположение оказалось верным: ход расширился, превратившись в большую комнату, заставленную стеллажами, ящиками и коробками. Но едва перешагнул порог, вновь убедился, что чувства притупились. Потому что тут по голове огрело тугой смесью чужого страха, боли и злости. Аж в глазах помутилось, и на краткий миг я потерял концентрацию.

А в следующую секунду по затылку буквально шарахнуло чем-то тяжелым. Мир резанула белая вспышка, потом затянуло тьмой. Но рухнуть не рухнул – кто-то весьма заботливый подхватил под руки.

– Кто там, Ноир?

Голос прилетел словно издалека. Резкий и хриплый, неприятный.

– Еще один гуляка, – буркнули над головой. – Лордик какой-то. Заплутал.

– Ему же хуже, – хмыкнул первый. – Давай к остальным, потом разберемся. Времени в обрез.

– Вязать?

– А смысл? Очухаться не успеет. И против пули не попрешь.

– Ладно.

Странно, но сознания я не потерял. То есть окончательно не потерял. Ударили сильно, но как-то вскользь и неловко, без должной сноровки. И потому я почувствовал, как волокут куда-то. Потом в щеку врезалась холодная шершавая поверхность, а рядом послышался чей-то приглушенный возглас, кто-то беспокойно зашевелился.

– Не дергайтесь! – угрожающе рыкнул тот, кто меня оглушил. – Дырок наделаю.

– Ноир, ты чего? – раздался рядом плаксивый женский голос. – Мы же столько вместе!.. Работали, жили… Ты чего?..

– Умолкни, Кристи.

– Ноир, почему?.. Зачем ты убиваешь то, что у нас было? Зачем тут эти люди? Почему увели господ?..

– За них дадут выкуп.

– Тебе так нужны деньги?..

– Деньги нужны народу. Чтобы сбросить жирных свиней во власти. Чтобы продолжать бороться.

– А мы… что будет с нами?..

– Ничего. Нет нас.

– Ноир! Образумься! Я хочу, чтобы стало как раньше.

– Как раньше не будет. Заткнись наконец.

Раздались хлесткая пощечина и задушенный всхлип, перешедший в рыдания. Кто-то ругнулся, послышался какой-то шорох. За плечо неуверенно тронули.

– Мистер, вы живы?

– Угу, – промычал я. С трудом разлепил глаза, тяжело перевернулся и кое-как сел.

Мир вокруг тошнотворно вращался, а затылок жгло. Но в целом чувствовал себя сносно. Лучше, чем могло бы быть. Но хуже, чем хотелось.

Рядом со мной сидел немолодой, со вкусом одетый аристократ, круглолицый и плотный, с коротким ежиком серо-седых волос, с открытым лицом балагура. Есть такие люди, при взгляде на коих сразу испытываешь неизъяснимую приязнь. В них нет острых углов, нет душевных колючек, а каждая реплика забавна и остроумна. Но сейчас высокий лоб рассекали глубокие морщины, а уголки губ скорбно кривились, в голубых глазах застыл страх.

Чуть поодаль горько рыдала среднего возраста женщина в наряде официантки. Худая и мелкая, некрасивая, с лицом печальной собачки. Сидела на мешках с сушеными водорослями, лила слезы, зажимая щеку. И жалостливо смотрела на того, кто, видимо, меня оглушил, – крепкого парня с толстой шеей и невыразительной миной пролетария, одетого как дворецкий.

Второй «слуга» стоял неподалеку. Нервно переминался с ноги на ногу и крутил на пальце видавший виды револьвер, то и дело быстро облизывал сохнущие губы. Такой же невыразительный, но худой и бледный, с повадками уличного бандита. То трусливо косился на выход, то грозно хмурился, когда смотрел на плененных простолюдинов и аристократов.

Кроме меня, плачущей служанки и круглолицего господина на полу у штабеля ящиков сидели два серых от страха парня-коридорных и девушка-посудомойка в полуобморочном состоянии.

– Других увели, – одними губами сказал круглолицый.

– Дворян? – догадался я.

– Да. Тех, что помоложе. Детей богатых родителей. Двоих поймали, когда те решили уединиться в любовном томлении. Еще одного под каким-то предлогом заманили вглубь грота. Последнего оглушили прямо в уборной и приволокли как мешок с рыбой. Не знаю, как планируют выводить, может, сточными тоннелями.

Понятно. Завтра влиятельные лорды получат письма с требованиями оставить в условленных местах определенные суммы. Вероятно, к посланиям будут приложены уши или пальцы детишек.

Почему-то у всех без исключения похитителей абсолютно отсутствует намек на воображение. Хотя стоит отдать должное, стандартные методы вполне действенны.

«Зачастил ты влипать, – прорвалась ироничная мысль сквозь завесу головной боли. – Но и выгоду извлечь можно кое-какую».

Я ощупал ссадину на затылке, затем поскреб ногтями зудящую после темного огня Теней ладонь. Поколебался, но осторожно вынул обломок иголки из рукава и бросил на пол. Доставать окуляр опасно, и потому сосредоточился, призвал Изнанку волей. Жжение в висках многократно усилилось, по татуировкам расползлось предупреждающее тепло. Увидел, как кусочек стали мигнул призрачным светом, медленно потух, значит, лишился подпитки и утратил связь с другим обломком. Одновременно с этим следящая сфера у входа на склад окуталась легкой дымкой.

Естественно, манипуляции теперь порождали рябь на той стороне. Но во-первых, уже нет нужды прятаться. А во-вторых, я не мог превысить ограничения. Если кто и почует, то никаких запретов я не нарушал, перед законом чист. Разве что больно это, долго не протяну.

– Как вас зовут? – громким шепотом спросил круглолицый.

– Ормонд.

– А я Креван… Креван Мак-Келли.

– Сожалею, но запамятовал.

– Неудивительно, – виновато улыбнулся аристократ. – Наш род принадлежит к Младшим домам и не очень известен. Мы вассалы и сателлиты дома Мак-Махон, помогаем сюзеренам с обустройством городов Олдуотера. Но и с Молоуни надеемся сотрудничать, у них одно из обширнейших владений, требующих постоянного обслуживания. К тому же мы немногие, кто предлагает на рынке Тары лучшие газы.

– Воздух?

– Да-да, азот и кислород. Иногда горючие – метан, водород.

– Довольно прибыльное предприятие.

– Не особо, иначе меня увели б с молодежью. Объемы у нас намного меньше, чем у крупных компаний, привлекаем клиентов лишь качеством.

– Но как вы вообще тут оказались?

– Довольно банально. Получил приглашение, дополнительно пропуск во внутренние помещения, чтобы осмотреть оборудование жизнеобеспечения и составить собственное мнение. Но пока прогуливался, увязался во-он за той молодой особой. Никому не говорите. Дойдет слух до жены, суп из меня сварит и в банки закатает, очень уж ревнива.

– А потом забрели сюда, и вас схватили.

– Вы проницательны. Странно, что раньше не встречались. Медальон дома смутно знакомый, а никак не вспомню.

Должно быть, круглолицый вельможа так гасил беспокойство и тревогу – праздной и нарочито светской болтовней. Люди вообще странные существа. И в войну, когда рядом рвутся торпеды, льется вода через пробоины, тревожатся о совершенно обыденных вещах. Кто-то идет на работу, кто-то кормит кота или планирует скоротать вечерок за карточной партией. Такие вещи помогают сохранять самообладание, дают иллюзию того, что все в порядке.

– Эй, вы! – рявкнул бледный, заметив, как шушукаемся. – Заткнитесь!

– Мы ничего не делаем, – поднял руки Креван. – Видите? Ничего.

– Заткнитесь, я сказал!

Террорист подошел и наставил на Мак-Келли револьвер, потом перевел на меня, взвел курок. Но, видимо, догадался, что выстрел услышат, и стал вытягивать из-за пояса длинный нож. Плачущая официантка затихла и испуганно втянула голову в плечи, остальные пленники невольно попытались отползти, вжаться в пол.

Убедившись, что произвел должное впечатление, бледный отпустил рукоять клинка. Повернулся к здоровяку и буркнул:

– Присматривай за ними. Почему я один отдуваюсь?..

– Ладно, – равнодушно обронил Ноир. Но достал из кармана миниатюрный двуствольный пистолет. И судя по тому, насколько неумело держал оружие, становилось ясно: душегубство не его профессия.

«Кто ж вы такие? – мелькнула отстраненная мысль. – Реваншисты? Возможно. Но если подумать логически, то у них нет поводов совершать нечто подобное в обители Мак-Молоуни. Церковь всегда поддерживала экспансию, желая как укрепления власти над отколовшимися от основного культа ответвлениями, так и покорения язычников туату, Фир Болг и дальних. И ни за что не поверю, что милитаристы такие идиоты».

Тот тип сказал нечто про свержение власти и прочее. Потому дома можно вычеркивать. Если кто-то из аристократов не ведет более сложную игру.

Таинственные наниматели Лиама?

Я снова бегло осмотрел террористов и поморщился. Ну нет. Там были профессиональные убийцы, тренированные мерзавцы. А тут обыватели. Вон у Ноира брюшко, а бледный напарник явно недоедал и слишком давно не сидел под ультрафиолетовыми лампами.

Неужто кто-то, как и говорил Бран, взял под крыло бунт простолюдинов? И те обнаглели, решили устроить похищение в доме, известном своими инквизиторами?..

Господи! Спаси их души! Потому что жизни свои уже потеряли. Просто сами не знают о том. На что вообще рассчитывали? Что такое сойдет с рук? Одно дело тихо зайти и совершить кражу. Другое – устроить похищения и пальбу.

Но эти вопросы далеко не главные. Больше стоило беспокоиться о том, отчего бравые революционеры и борцы за свободу тянут резину? Ведь забрали, что хотели, – тушки на продажу. Лишних же свидетелей по логике вещей надо связать и заткнуть либо убить. Самим же бежать без оглядки и залегать на дно. Однако террористы продолжали тянуть время. Невероятно трусили и нервничали, но чего-то ждали.

И ответ на невысказанный вопрос не заставил себя долго ждать.

Сначала я ощутил характерный холод, а потом услышал быстрые шаркающие шаги. Вздрогнул и метнул взгляд на боковую арку, расположенную за ближайшими металлическими контейнерами. И увидел, как из темноты коридора вышел невысокий и совершенно невзрачный мужчина, кутающийся в потрепанный прорезиненный плащ.

Вообще-то скованные редко могут чувствовать других гностиков. Обычных людей да, вполне, ведь запертый дар переключается на иное. У кого-то становится острее зрение. У других слух. Третьи могут уловить любой запах на внушительных расстояниях. Четвертые, вроде меня, получали способность, основанную на всех чувствах разом, но помноженную на флюиды Изнанки – эмпатию.

Кроме прочего, скованные могут творить печати. Пусть простейшие, примитивные, так сказать, на ощупь и вслепую, но могут. Видеть какие-то внешние проявления чужих узоров тоже. Зачастую это предел. Погружение разума на ту сторону и сумеречное зрение недоступно, что ограничивает возможности сенсорики. Мешает селенит, блокирующий взаимодействие с Изнанкой. И лишь по достижении определенных рангов части татуировок снимаются, обзор улучшается.

Но я не был по-настоящему скован. К тому же со временем научился если не прошибать броню татуировок, то интерпретировать обрывки ощущений, проникающих через заслон из Изнанки. И уж точно мог понять, когда зрел перед собой одаренного с большой долей проклятого металла в теле.

…Человек в проеме ворот выглядел как черное пятно на фоне бледного сияния, с редкими всполохами искр в глубине сгустка дыма. Я чувствовал скорее не дар, а именно селенит, что вибрировал в унисон с металлом в моих татуировках.

Странные ощущения. И лишь мотнув головой, сумел отогнать навязчивый образ, впился взглядом в вошедшего.

Немолод, за сорок, с невыразительным лицом, иссеченным морщинами, и редкими грязными волосами мышиного цвета. В блеклых рыбьих глазах отвращение к миру. А губы слишком привыкли кривиться не в улыбке, а в ее холодном подобии. Неряшливо одетый, в замызганном грязью плаще, под которым удобно прятать оружие и инструменты. Не ученый, но жалкий опустившийся ремесленник или врач, обозленный и готовый на любую гнусность.

Он запнулся на пороге. А затем порывисто сделал несколько шагов, схватил меня за руку и задрал рукав пиджака. Чуть заметно выдохнул и отпустил.

– Проблемы? – спросил бледный «слуга» напряженно, снова нацелив револьвер.

– Нет, – равнодушно ответил вновь прибывший. Мазнул по мне взглядом блеклых глаз, добавил задумчиво: – Хотел убедиться.

Само собой, тоже меня почувствовал. И сразу считал уровень запрета. Но так как и сам не принадлежал к высшим рангам, то решил подкрепить ощущения визуальной проверкой. Когда же убедился, потерял интерес.

Его уровня я в свою очередь не определил. Не мог без снятия оков. Но заподозрил, что не так уж и высок. Вернее, один из тех, кто по каким-то причинам засиделся на долгие годы в подмастерьях. Успевший разочароваться, плюнувший на Лигу, возможно, ступивший на скользкую тропку запретного. А потом стал приторговывать услугами и поделками на черном рынке, связался с криминалом, в итоге темная волна прибила к начавшему зреть бунту рабочих.

Таких немало. И кончают неважно. В лучшем случае продолжают влачить унылое существование, пока болезнь или нож ночного грабителя не оборвут нить жизни. В худшем – попадаются на горячем и отправляются в гости к инквизиторам.

Вопрос в другом. Зачем он тут? Неужто экстремисты задумали не похищение, а какой-нибудь «красивый жест»? Чтоб побольнее хлестнуть знать, а заодно отвлечь охрану от подельников с живым грузом?

Кажется, я их недооценил. И, вероятно, все намного хуже, чем надеялся.

В животе заурчало от неприятного предчувствия. Ведь хотел отсидеться, пока не прибудут гварды, прикинуться жертвой налетчиков.

– Тогда действуй! – нетерпеливо сказал бледный. – Как и просил, мы подготовили материал и обеспечили проход, выплатили аванс.

– На реактивы не хватит, – кисло ответил гностик. – Гроши. Согласился потому, что появился шанс подгадить новому епископу. Высокомерная мразь, он в свое время вмешался в экзамен, не дал перепрыгнуть в ранг мастера. Дескать, моего контроля маловато для такого ответственного назначения. Всю жизнь сломал, тварь!

– Ну так отомсти! – фыркнул бледный, оскалившись. – Только не тяни, Мол! Время! Нас скоро найдут.

Гностик промолчал, оставшись внешне равнодушным, нахохлился, как мокрая мышь. Но до меня долетело тусклое эхо эмоций: сомнения и страх, раздражение… вскоре стершиеся под напором черной застарелой ненависти, от коей меня замутило, как от вони выгребного колодца.

Этот человек безумен и одержим, хоть и прятался за маской холодной отрешенности. И многие годы жил ради мести, пусть мелкой и подлой. Гаже гнозис-отступника лишь гнозис-психопат.

Холодное ворчание в животе превратилось в мурашки, а смутные опасения – в оформившуюся тревогу. Я стиснул зубы и попытался прикинуть, что вообще могу сделать, если Мол вздумает что-то вытворить прямо здесь и сейчас. Но выходило, что без снятия печатей абсолютно ничего. Оружия никакого. Кинусь в рукопашную – пристрелят подельники. Сдерну оковы – ощутит и ударит на опережение, пока буду устанавливать связь с Изнанкой. И даже если несказанно повезет, потом надо будет как-то сбежать от инквизиции. И тогда прости-прощай фамильный грот, а вместе с ним и шанс узнать тайну загадочной теневой твари, избавиться от проклятия.

Это если не брать в расчет, что до конца не очнулся после удара. А между тем в голове шумит, руки и ноги ватные, перед глазами плывет. Одного налетчика, может, и одолею, но троих исключено. Остается ждать. Момента. Шанса.

Но кто он вообще такой? Не в смысле что за человек, и так ясно, что дрянь. А в смысле – что за квалификация? Ведь направлений в искусстве полным-полно, у каждого есть сила и слабость. Кто-то работает быстрее, а кому-то нужна подготовка, ритуалы и артефакты. Одни бьют больно и громко, другие медленно, но подло. Соответственно, и методы противодействия разные. То, что хорошо против бардов, друидов и чихнуть не заставит. Эффективное средство для противодействия друидам у мистиков или гипносов вызовет лишь презрительную ухмылку.

Так кто же?..

– Ладно, – степенно обронил Мол. Повернулся и медленно окинул нас взглядом блеклых рыбьих глаз. – Эта!

Грязный палец указал на заплаканную официантку. Та вздрогнула, дернулась, умоляюще посмотрела на детину с двуствольным пистолетом. Тот опустил голову и процедил:

– Выбери кого-то другого. Возьми благородных, лучше подходят, чтобы подобраться…

– Ты будешь учить меня работать? – перебил гностик, брезгливо поджав губы. Но все же снизошел до объяснений: – Знать не подходит. Один слишком старый, сердце не выдержит. Второй порченный оковами, тем более не годится. Остальные вызовут подозрения, если будут находиться не там, где должны. Мне нужна она!

– Ноир! – умоляюще воскликнула официантка. Еще не понимая, какая ей отведена роль, но предчувствуя нечто нехорошее. – Ноир…

Детина наклонил голову ниже, и стало видно, как покраснела шея, а на щеках заиграли желваки. Но тут к нему подошел бледный и положил руку на плечо, прошипел на ухо:

– Хочешь пожертвовать делом ради какой-то девки? Я думал, ты с нами.

– Сгинь, – без выражения ответил детина. Сбросил руку и покачнулся.

– Тебе придется доказать преданность, – процедил бледный. – Придется!.. Я за тебя поручился перед Айомхаром. Головой. Или ты хочешь сказать, что врал? Что благородные не понесут наказания за голодную смерть твоей матери и сестер?..

– Заткнись!

– Так ты врал!

– Нет!

– Докажи!.. Мол! Дай ему инструмент.

Признаться, я думал, что Ноир бросится в схватку с подельниками. Его рвали на части противоречия, душа горела и клокотала. Но через миг принял решение. Шагнул вперед, посмотрел в заплаканные глаза той, с которой, очевидно, долго делил постель. Схватил стилет, любезно протянутый Молом, и ударил.

Если у меня имелись какие-то сомнения насчет умений «коллеги», то теперь круг возможных вариантов уменьшился до одного-единственного. Но я одинаково не ожидал именно такого. Думал, что гипнос. Или шептун. Или сеятель.

Но оказался кукловодом.

Как ни паршиво, но я не успел закрыться. Напротив, напряг чувства, пытаясь «прочитать» эмоции окружающих, прислушался к пространству вокруг склада. Дополнительно старался подглядывать на ту сторону одним глазком, что не могло не сказаться на самочувствии. И в итоге стал жертвой своих же умений.

Боль. Не моя, но такая же настоящая. Боль и страх. И удушье… Словно заглядываешь в бездну, тонешь, захлебываешься.

Мир подернулся пеленой, покачнулся. Точнее, я сам безвольно завалился на бок, но осознание пришло с запозданием. Меня оглушило в третий раз за последние пятнадцать минут, и так жестко, что я почти отключился. Сквозь звон в ушах прорывались испуганные крики коридорных, визг посудомойки, ругань бледного террориста, скрип зубов Мак-Келли, холодный голос гностика. Но я не разбирал слов, они обтекали меня, не оставляя смысловых отпечатков в разуме.

Словно в дыму мелькали чьи-то искаженные лица. Люди то невероятно ускорялись, то вязли во льду. Я видел, как бледный метался между пленников, раздавал пинки парням-коридорным, грозил револьвером, брызгал слюной. Видел, как сидит на коленях детина, недоверчиво глядя то на собственные руки, то на распростершуюся на полу официантку. И как женщина царапает пальцами неподатливую скалу, бьется в судорогах.

Я видел ее глаза – пустые, с расплывшимися на всю радужку зрачками. Видел искаженный в беззвучном вопле рот, пульсирующую на виске жилку. Видел и торчащую из груди рукоять. Как ни странно, но кровь не текла, словно проткнули кусок мыла. По металлу пробегали видимые лишь одаренным тусклые белые искры, срывались на тело несчастной и тонули, как в воде, разбегались с кровотоком, подсвечивая вены.

Тело жило. Сердце билось, легкие качали воздух, мускулы сокращались. А вот разум словно исчез. Я ощущал боль несчастной, но больше не слышал ни страха, ни горя, ни паники… ничего. Такое впечатление, что от человека осталась пустая оболочка.

Такого быть не могло, конечно. Просто сознание насильно выбросили в Изнанку, изолировали от плоти. Чтобы потом наложить управляющие печати, дергать за призрачные ниточки, как марионетку.

Я имел примерное представление о методах кукловодов. Жертв не убивают, нет, хоть сам ритуал и выглядит варварски. Но дохлые тушки им не нужны, и более того – бесполезны. Умением управлять мертвыми обладали лишь некросы теургов. Хотя истинно ли, одному Создателю известно. От тех эпох у нас остались обрывочные сведения, предания и легенды.

С другой стороны куклы умирали при любых раскладах. Не сразу, а по прошествии какого-то времени. Выброшенный в Изнанку разум таял и расползался по частям, как гнилая ткань. Тело, освобожденное от управляющих контуров, впадало в оцепенение, потом останавливалось сердце.

Нужно ли говорить, что кукловоды давным-давно прописались в расстрельных списках инквизиции? Данное искусство клеймилось запретным. В первую очередь из-за того, что правильно изготовленные куклы практически не определялись другими одаренными, могли подобраться незаметными к кому угодно, да хоть к грандлорду. И в отличие от очарованных гипносами выглядели как обычно, не пытались самовольно сорвать установки, как происходило с печатями шептунов. Во-вторых же, методики работы адептов отличались крайней степенью циничности и жестокости.

Неудивительно, что инквизиция долгие годы преследовала кукловодов, уничтожала как живых носителей знаний, так и книги, артефакты. Последние лет десять о них вообще никто не слыхивал в Олдуотере.

Но поди ж ты, отыскался. Вот, стоит, наблюдает и ждет, когда жертва перестанет брыкаться.

В глазах опять мигнуло, мир затянуло мглой. И по какой-то прихоти сознания в мутной пелене появилось окошко фокуса, внимание сосредоточилось на Моле. Я сообразил, что он смотрит не на агонизирующую официантку. Не обращает внимания и на Ноира с бледным. Нет, ублюдок наблюдает за мной. Мерзко ухмыляется, а во взгляде любопытство. Как у мальчишки, что раздавил ногой мышь и смотрит: побежит или нет.

С собой у меня лишь одна ампула деактиватора. И в тот момент я чуть не сорвался, потянулся к ремню, ведомый вспышкой ярости… Но, наверное, хорошо, что успел очнуться и отдернуть руку. Поспешные решения редко бывают хорошими.

На какое-то время, видимо, отключился. Потому что когда пришел в себя в следующий раз, то увидел, как гностик склонился над официанткой и медленно, со скрипом костей вдавливает в макушку несчастной длинный толстый гвоздь. Ее глаза закатились, из уголка искаженного судорогой рта стекала ниточка липкой слюны. Я так и не отпустил Изнанку и потому видел, как по лицу жертвы растекается бледное сияние.

Промежуток темноты – и вот то же самое Мол творит с ногами и руками жертвы. Аккуратно, методично протыкает иглами кожу на запястьях и на уровне щиколоток, вводит артефакты. Те в свою очередь растворяются и растекаются, превращаясь в густую вязь переплетенных печатей.

Несмотря на чудовищное жжение под черепом, я продолжал подглядывать на ту сторону. И поражался почти виртуозной работе. Наверное, годы потратил со своим уровнем владения Изнанкой на изготовление таких инструментов.

Мысль промелькнула, сменившись пустым звоном. А я продолжал беспомощно наблюдать, как кукольник активирует какой-то артефакт в ладони. Как официантка вздрагивает, шевелится и медленно встает на ноги, отряхивает одежду. А затем подхватывает поднос в углу, отбирает у бледного нож и кладет под салфетку.

– Я пошла, – сказала она с трудом.

– Тебя ждать? – спросил бледный экстремист.

– В условленном месте, – ответил сам Мол. До того явно проверял, насколько хорошо слушаются голосовые связки жертвы. – Вы обещали вывести после…

– Сделаем, – кивнул худой. Перехватил подозрительный взгляд и ощерился. – Да успокойся ты! Терять редкого специалиста грешно. Позабавься там!

– Непременно. И хочется верить, что выполните обязательства.

Официантка развернулась и направилась на негнущихся ногах к дальнему выходу со склада. Но с каждым шагом движения становились естественнее, власть кукловода над женщиной явно крепла. Сам гностик побрел следом, и вскоре оба скрылись в сумраке прохода.

– Что ж, пора заканчивать, – пробормотал бледный задумчиво. Посмотрел на замерших от страха парней-коридорных, упавшую в обморок посудомойку, мазнул взглядом по мне и Мак-Келли. А затем подошел к сидящему на полу Ноиру. – Так и будешь сидеть и ждать, когда за тобой придут гварды? Или поможешь?..

Верзила промолчал. Худой подождал несколько секунд и, вздохнув, язвительно добавил:

– Ноир, ты ведешь себя, как девочка после своего первого пирата, оказавшегося не благородным разбойником, а вонючим уродом. Или привык к потрепанной дырке, теперь будешь слезки лить? Забыл, ради чего ввязались в дело? Я сразу сказал, будут потери. Ты согласился. Так какого демона?.. Пора кончать свидетелей и уходить!

Детина резко поднял голову, и свет озарил пустые бешеные глаза. Бледный подавился словами, застыл от неожиданности. А в следующий момент Ноир встал и ткнул кулаком в лицо подельника. Буднично и вяло, словно за кружкой с грогом потянулся. Но бледному хватило.

Раздался хруст, но пол брызнула кровь, посыпались зубы. А сам худой террорист с задушенным воем кубарем покатился прямиком к нам. И тут не сплоховал круглолицый аристократ, даром что казался трусоватым. Кинулся на врага, попытался вырвать оружие. Но убедился, что «слуга» вцепился в револьвер как мурена в добычу, и сделал единственное, что мог: навалился, постарался придавить и задушить, прижать руки к полу.

Раздался хлопок, и первая пуля просвистела у уха, обожгла щеку. Вторая выбила сноп искр в полу и срикошетила в стеллажи. Плененные парни переглянулись и кинулись на помощь. Но один, не успев встать на ноги, сразу наткнулся лицом на могучий удар колена Ноира. Второй замешкался и схлопотал случайную пулю в бок, схватился за живот, побледнел и упал.

«Вставай… вставай же! Догони ублюдка!»

Не знаю, мысль или шепот Теней. Но призыв сочился злобой.

И я подчинился. Сначала перекатился на бок, а потом поднялся. Каким-то чудом увернулся от размашистой оплеухи детины, сделал шаг влево и коротко пнул брыкающегося бледного носком ботинка в ухо. Наклонился и вырвал из обмякших пальцев револьвер, начала разворачиваться.

Страшный удар, казалось, раскрошил ребра. Дыхание с жалким всхлипом вылетело из груди, а пол и потолок несколько раз поменялись местами. Но я каким-то невероятным образом умудрился приземлиться на четвереньки, встал на колени и нацелил оружие на верзилу.

– Стой.

Конечно, тот не отреагировал. Или, может, не услышал, так как дыхания не хватало, я произнес беззвучно, одними губами. Конечно, попер на меня с безумным взглядом и тихим рыком, с занесенными для удара кулаками, глупо позабыв о собственном двуствольном пистолете.

Выстрел я сделал вслепую, еще оглушенный от боли. Попытался вздохнуть, тряхнул головой. Но понял, не успеваю и, скрипнув зубами, стал жать на курок без остановки. Прогремело дважды, а потом сухо защелкало. Я сжался и приготовился принять следующий удар детины.

Но очередной порции боли и встряски не последовало. В дыму раздался стон, грязные ругательства. Поморгав, я увидел катающегося по полу здоровяка. Тот зажимал раны на бедрах и скулил.

«Догони…»

Вздрогнув, я отбросил разряженный револьвер. С трудом поднялся и, сжимая бок, припадая на левую ногу, захромал к тому выходу, где скрылся гностик со своей куклой. Едва я погрузился в полумрак, как где-то за спиной раздались встревоженные голоса, нарастающий топот, металлическое бряцанье.

У стражей правопорядка во все времена была и будет удивительная способность приходить ровно в тот момент, когда потеха закончилась.

Еще на складе едва вытянул иголку из рукава, ощутил далекое недоумение и настороженность, затем медленное приближение множества людей. Но то ли посчитали, что следящие артефакты барахлят, то ли собирали силы, – не знаю. Суть в том, что кинулись на помощь, лишь когда услышали выстрелы. А я ведь надеялся, что нагрянут раньше, сумеют перехватить кукловода.

Не судьба.

У ближайшего перекрестка я остановился и спрятался в каком-то заброшенном алькове, пережидая, пока мимо пробегут люди с оружием. С наслаждением прижался к ледяной стене, потрогал бок и зашипел. Пара ребер точно сломана. В голове плавала муть, в ушах шумело, а конечности слушались с трудом. Кроме того, невыносимо зудела левая ладонь, трещала голова.

«Запах» гностика почти стерся, растворился в воздухе. Он и до того не отличался ясностью, его оковы сильно искажали мое чутье. Я скорее чувствовал селенит, а не эмоции. И сейчас ловил лишь направление, причем ощущения постоянно двоились, сбивая с толку.

Кажется, направился к приемным покоям. Логично, судя по разговору экстремистов, – задумали устроить шумиху и панику, чтобы отвлечь внимание от похищенных. И целью в данном случае будет выступать новоиспеченный епископ. Но, подозреваю, если не удастся подобраться к церковнику, начнут убивать всех подряд.

Говоря откровенно, плевал я на надушенных и разряженных в пух и прах высокомерных ублюдков. Равно как и на прислугу. Я не знал этих людей. Так почему должен переживать?.. Но там находились и друзья, и шанс, что кукла кинется на Брана или Фергюса, имелся.

Сын грандлорда более чем достойная цель для отчаявшегося психопата.

Но имелась и другая причина, по которой я хотел догнать гностика. А именно – ярость. Каждую секунду, каждый миг я продолжал видеть перед собой надменную ухмылку и отстраненное любопытство в блеклых глазах.

И да, я испугался. Испугался, что добьет. Испугался собственного бессилия. И теперь, чтобы вернуть чувство уверенности, необходимо стереть мерзкую ухмылку с его лица. Пусть затея и попахивала глупостью. Пусть опасна по многим причинам.

Но я низменно хотел и страстно жаждал догнать и наказать урода.

Едва топот притих, я отлип от стены и выбрался в коридор. «Принюхался» и шатко побежал туда, откуда веяло «душком» гнилой души.

Налево. Направо. По узкому темному техническому тоннелю мимо жаркого дыхания и запахов кухни в широкий коридор, наполненный светом, блеском злата и стекла, дальше навстречу смутному гомону и музыке, теплу, движению.

Неожиданно для себя я вырвался из коридора прямиком в приемный холл. Едва не сбил официанта с бокалами вина, уклонился и наткнулся на стол с угощениями. Выругался, отшатнулся и случайно задел какую-то девушку в пышном платье, повертел головой в поисках кукловода или его жертвы.

– Эй, мистер!..

Я услышал женский вскрик, а затем гневный оклик, но не придал значения, продолжая вертеть головой. Но глаза застилала муть, голова болела, а и без того блеклый след стерся в многообразии чужих эмоций, голосов, чувств. Даже холод и вибрация селенита никак не выдавали Мола.

Кукловод не мог быть слишком далеко. Возможно, стоит сейчас за колонной, а может, прячется на балконе или в полумраке коридора, многочисленных будуаров и альковов. Накинул печать отражения и теперь наблюдает, ищет жертву, дергает за невидимые нити.

Знания о данном искусстве весьма обрывочны. Но записи, попадавшие в руки, твердили об одном: контроль над марионеткой тем лучше, чем ближе кукловод к ней. Мол не станет рисковать и вызывать подозрения окружающих неестественно дерганными движениями куклы.

Осталось его найти. Но если отыщу, как остановить без оружия, не применяя способности в полную силу? Без оков я сломал бы одаренного ранга подмастерья без труда, но связанный по рукам и ногам остаюсь легкой закуской. Неужели другого выхода нет? Использовать ампулу?.. Тогда вся легенда ляжет прахом, подставлю и себя, и Старика.

Я не успел разрешить сомнения, когда почувствовал движение. За плечо схватили, заставляя развернуться.

– Мистер грубиян, я к вам обращаюсь! Неплохо бы извиниться перед леди!..

– Да иди ты к фоморьей матери! – прошипел я, скривившись. Вместе с неловким движением в боку хрустнуло, и меня накрыло новой волной боли – аж по́том прошибло. Но раздражение вызвало больше то, что отвлекли, сбили концентрацию.

Отмахнувшись, я сделал шаг вправо, пытаясь поймать ускользающую нить «запаха». Но неведомый ревнитель законов этикета не отстал и вновь схватил за плечо.

– Судя по оборотам речи, вы вряд ли принадлежите к благородному сословию, – с холодным смешком сказал неизвестный. – По виду тоже, мистер… как вас зовут? Мистер грубиян? Или мистер грязнуля?.. Что ж, без разницы. Предпочту заколоть вас быстро.

До меня с запозданием дошло, что дело пахнет паленым. Вокруг раздавались смешки, к нам стягивались чопорные господа в костюмах. А за плечом стоял высокий мускулистый молодчик во фраке полувоенного образца, с перевязью и боевым кортиком – явно какой-то офицер. Короткие волосы торчат непокорным ежиком, лицо дерзкое и яростное, а в черных глазах полыхают огоньки злой насмешки.

За ним нарисовалась тройка прихлебателей – такие же молодые аристократы с надменными лицами и холодными ухмылками на пухлых губах. Там же стояла и девушка, чуть не сбитая мною с ног, – стройная блондинка с ярко-голубыми глазами, сейчас полными слез, в пышном алом платье.

– Приношу извинения прекрасной леди, – хрипло произнес я, повернувшись к ним. – Но вынужден откланяться, спешу по неотложному делу.

– Ваше дело подождет, мистер хам, – хмыкнул черноглазый. – Боюсь, что теперь извинений маловато.

– Олс… не надо, – попыталась вклиниться девушка. – Я не держу обиды.

– Нет уж, – отмахнулся молодчик. – На тормозах я это не спущу.

– И что же удовлетворит вашу уязвленную честь? – иронично поинтересовался я, специально выделив голосом слово «вашу». Не выдержал и отвел глаза, прошелся взглядом по залу.

Балконы? Нет. У него нет времени подниматься. Опасно, можно наткнуться на церковника высокого ранга, способного разглядеть скрывающую печать. Альковы, будуары, кладовые? Возможно. Но обходить долго. Тогда как? Искать официантку? Но их тут как мальков в садке, в глазах так и мельтешит. И что я с ней сделаю? Куклы обладают чудовищной силой, порвет на куски и не запыхается.

Дьявол!.. От прилипчивого аристократа надо как-то избавиться.

– О, да вы еще и мистер острослов! – делано восхитился черноглазый. – Но боюсь, ваш язык придется укоротить.

Он положил руку на кортик. И движение сказало о нем многое. Действительно военный. И опытный дуэлянт. А в сумме с надменностью и наглостью… вероятно, я столкнулся с сынком какого-то лорда.

Запах паленого превратился в удушающую вонь грядущего скандала. Но я не мог сдерживаться. Время утекало, и утекало стремительно. Следовало как можно быстрее разобраться с заносчивым дворянчиком и кинуться на поиски.

И видимо, нечто в моих глазах изменилось, потому что тройка прихлебателей напряглась и тоже потянулась к поясам. В воздухе сгустилось напряжение, в глазах женщин отразился испуг. Но непоправимого не случилось, так как у меня за спиной возник какой-то шум, движение.

– Эй, Олсандер! – раздался знакомый голос. – Кажется, ты сегодня затмил сам себя. На лордов старых фамилий с ножом бросаешься?

Фергюс раздвинул толпу и встал рядом, ослепительно улыбнулся. Взгляд же черноволосого вонзился в поэта, вновь перебежал на меня, отыскал кругляш герба под пиджаком, и глаза его сузились.

– Мак-Грат, – медленно произнес молодчик, – иди, куда шел. Спой песенку, прочти стишок, потискай какую-нибудь бабенку. Или как там у вас, словоплетов, принято?

– Слушай, Ормонд, – громко хмыкнул друг, толкнув меня локтем. – Кажется, или тут попахивает оскорблением? Неужто тут кто-то пытается задеть честь дома?..

– Твоя честь осталась где-то в портовом кабаке, поэт, – процедил черноглазый. Явно засомневался, но отступить уже не мог, за спиной стояли приятели, а вокруг слишком много свидетелей. – Не начинай того, что не сможешь закончить.

– О-го-го! – насмешливо восхитился Фергюс, картинно и горестно воздел руку к потолку. – Меня снова оскорбили! Теперь я не смогу спокойно спать, есть и пить. Ах, что же делать?

– Ты что творишь? – проворчал я.

– Шкуру твою спасаю, – так же тихо ответил сын гранда. – Ты хоть знаешь, с кем умудрился поцапаться? Это Олсандер Мак-Кейн, сын лорда Гая, главнокомандующего вооруженными силами Олдуотера, а заодно адмирал второго флота обороны Тары и известнейший бретер. На поединке от тебя и мокрого места не оставит.

– А ты?..

– А я, как он верно заметил, словоплет, что оставил честь в кабаке и давно опозорил свой дом. Нарвусь на дуэль, потом подставлю бок под порез. Мак-Кейн не захотят ссориться, и потому скандал быстро разрешится.

– Фер…

– Делай, что делал, Орм! Я знаю это твое выражение, ведь что-то стряслось, куда-то бежал. Продолжай. А я прикрою твою задницу. Не волнуйся, сейчас точно ничего не будет. Охрана заметила, в гроте Мак-Молоуни кровопролития точно не допустят.

– Ладно, – сказал я. Мучительно заколебался, но незаметно отстегнул ленту потайного кармана от ремня, скатал в кулаке и положил в карман сюртука друга. – Тогда подержи для меня кое-что, только верни потом.

– Всенепременно, Орм, – ответил Мак-Грат.

– Спасибо, – пробормотал я несколько растроганно.

– В госпитале навести с бутылью рома покрепче, – хмыкнул Фергюс. И добавил громче: – Итак, мою честь оскорбили! Я жажду сатисфакции, Олсандер! Прости, перчатки нет, иначе б бросил в лицо. Но теперь твой ход. Время и место?..

Ответом ему была ошеломленная тишина. Взгляды скрестились на сыне гранда, уши ловили каждое слово. А великолепный красавец выпятил грудь и ослепительно улыбался в лица неприятелям, играл, как лучший актер играет последнюю в жизни роль.

Но Фергюс добился того, чего хотел. Внимание переключилось, и я смог незаметно смешаться с толпой. Протолкался через кучку зевак и вновь огляделся, прислушался к ощущениям… Ничего. Проклятый дворянин умудрился отвлечь, и тот слабый след, что витал в воздухе, рассеялся.

Но я ведь знал, чего жаждет гностик. И знал прекрасно.

Повернувшись, решительно двинулся туда, где стояли люди постарше и посолидней. Проскользнул мимо компании стариков, обсуждающих цены, политику и стратегию. Обошел диваны и дамочек в возрасте, ненадолго задержался у сцены, пропуская охранников, направляющихся на шум оскорбленной невинности Фергюса.

Епископа я нашел у дальней стены, где он стоял в компании нескольких священнослужителей, лорда-отца и каких-то господ в штатском платье, – неторопливо и спокойно беседовали, попивая грог.

Чуть поодаль расположились еще несколько групп – тоже важные люди, но не настолько, чтобы быть допущенными во внутренний круг сразу. Там шутили и пили, сверкали улыбками и драгоценностями. Я заметил дядю в компании таких же надутых торгашей. Невдалеке блистала Талли с арфой в обнимку, поблизости сгрудились восхищенные поклонники, репортеры, оттуда слышался смех, громкий гомон.

Но если присмотреться, можно заметить, что вокруг хозяев грота и наиболее важных гостей образовалось пустое пространство. На грани невидимого круга ошивались несколько крепких парней в одинаковых пиджаках. Внимательно изучали толпу, иногда останавливали тех, кто пытался приблизиться, – журналистов, обычных гостей. Одних разворачивали, с другими вежливо беседовали, куда-то уводили.

Где же ты?..

Заметив в толпе смутно знакомую фигуру, я торопливо направился в том направлении. Догнал худенькую темноволосую официантку и сделал вид, будто случайно толкнул из-за спины. Но когда та охнула и оглянулась, с разочарованием понял – обознался.

– Простите, – сказал смущенно. – Неловко получилось.

Она явно хотела высказаться максимально эмоционально, но сдержалась. Лишь выдавила блеклую улыбку и кивнула, попыталась удалиться как можно дальше.

Вновь осмотревшись, я кинулся за очередной девушкой. Но резко остановился и раздраженно тряхнул головой. Так можно гоняться за призраками до бесконечности. Нужно думать!..

Вполне прогнозируемо метания заметила охрана. И прежде чем я успел что-либо сообразить, подошел один из парней из тех, что в одинаковых пиджаках. Высокий и крепкий, светловолосый, с улыбкой на губах, но внимательными глазами.

– Вы в порядке, мистер? – вежливо спросил телохранитель. Разглядел медальон и склонил голову, исправился: – То есть лорд. Прошу меня извинить.

Сказать, что на Абрахама планируется покушение? Поверит ли? Выгляжу, мягко говоря, так себе: в пыли, взъерошенный, с ссадинами и царапинами на лице. Такого проще сначала отвести в допросную для разбирательств. Но если так произойдет, будет упущено драгоценное время.

Вопросы метались в голове перепуганными рыбками. Я до боли закусил губу, выпрямился и спокойно ответил:

– В порядке.

– Точно? – недоверчиво уточнил парень. – Вижу, вас нечто тревожит. Если пройдете со мной, сможете рассказать, и мы постараемся помочь.

Хотел бросить расшаркиваться и утащить силой. Но пока останавливал статус лорда. А я мучительно размышлял, что же делать дальше. Попутно пытался раскинуть нити чувств вокруг и, несмотря на усиливающуюся мигрень, зачерпнуть силу Изнанки… любой узор, любую печать можно разрушить, если четко и верно направить воздействие. Пока кукловод создавал марионетку, успел подсмотреть вязь и теперь прокручивал перед внутренним взором раз за разом, выискивая слабые места.

Но как ни прикидывал, уязвимостей в схемах гностика не находил. Разве что ударить по управляющим нитям. Но хватит ли сил?.. Предсказать, что тогда произойдет, я не мог – чересчур много переменных.

– Лорд? – вновь подал голос охранник. И в голосе появилось нетерпение.

Левая ладонь страшно зачесалась. Я не выдержал и поскреб, вздохнул, в очередной раз устало осмотрелся. И уже хотел рассказать об опасности, когда уловил… запах? Эмоцию?..

Да, иногда я путал понятия. Но сейчас и не пытался разобраться, потому что знакомый душок возник рядом, в непосредственной близости. И едва повернув голову, я узнал Кристи. Так вроде бы звали ту официантку, подругу Ноира.

Не скрываясь, она шла сквозь толпу. Уверенно ступала, ловко избегала людей, будто обтекала, перекладывала с руки на руку поднос с бокалами – успела подобрать фужеры с какого-то стола. Улыбалась, когда окликали, неумолимо приближалась. Окружающие же ничего не подозревали. И лишь те, кто смотрел в глаза, замирали на миг в неуверенности, не понимая, что смутило. Потом, видимо, думали: привиделось, и отправлялись по своим делам.

Задержи кто взгляд, наверное, догадался бы, какая именно неправильность царапает за живое. Глаза пусты как стекла. Но люди редко смотрят в зеркало души, вероятно, боясь отыскать там нечто, неприятную правду. И реже обращают внимание на прислугу. На женщин разве что, но только на красивых.

Мол выбрал идеальный вариант.

Однако и в чем-то просчитался. То ли обслуживали самых важных господ лишь доверенные люди, то ли кто-то из камердинеров сообразил, что женщина находится не там, где должна. Ее окликнули. Потом еще раз. Вздрогнула Талли, стоящая шагах в двадцати от служанки, посерьезнела и принялась озираться. Умолк и вскинул голову епископ. Парни «в пиджаках» также не спали, двое неторопливо двинулись наперерез.

Кристи слегка замедлилась, перехватила поднос обеими руками, когда к ней подошли охранники. Но не успели они заговорить, как она неуловимым текучим движением ударила.

Как ни банально звучит, но все произошло слишком быстро. От момента, когда я ее заметил, и до того, как успел осмыслить появление, прошло секунд пятнадцать. Напала вообще в мгновение ока. Никто понять не успел, что же произошло, настолько буднично началась резня.

Служанка сделала короткое движение – и поднос воткнулся одному из охранников в рот, с влажным хрустом порвал кожу и мышцы, раздробил кости и зубы, вонзившись до самого позвонка. И одновременно Кристи достала нож из-под салфетки, полоснула по горлу второго бойца.

Брызнула кровь, раздались хрипы. Миг – и официантка прыгнула вперед, сокращая дистанцию. Как картонную фигурку отшвырнула с дороги полного господина, наотмашь ударила пожилую даму, отчего та укатилась в толпу с разбитым в кровь лицом. Упала вниз и проехала на коленях прямиком к бойцу, что мучительно долго силился вытащить пистолет из подмышечной кобуры. Вонзила нож ему в пах, а затем в горло, поднялась, переступила через умирающего, бросилась на следующего.

Кукла двигалась невероятно быстро и проявляла необычайную силу. Книги не врали и не преувеличивали. Скорее уж преуменьшали.

Первый неуверенный возглас раздался несколько мгновений спустя. Затем пронзительно завизжала жена какого-то лорда, которую окатило струей горячей крови. К этим крикам прибавились еще, толпа испуганно колыхнулась, забурлила, заголосила. Люди бросились кто куда, не разбирая дороги.

В целом охрана епископа не сплоховала. Потому как семью Мак-Молоуни сразу прикрыли несколько бойцов, остальные бросились наперехват служанке. И тут же раздались первые выстрелы. Одна пуля попала марионетке в грудь, вторая в бедро. Но Кристи будто не заметила ран. Прыгнула опять, сметая по пути бойцов и простой люд, сея смерть и разрушение.

Гомон и крики перекрыл рассерженный звон струны. Звук отразился от потолка и едва видимыми вибрациями воздуха сошелся на кукле. Захрустели камни, по полу расползлись ветвистые трещины, взвихрилась пыль. Но марионетка лишь замедлилась на мгновение, подобрала стул и метко швырнула в Талли – девушка едва успела укрыться за колонной. Преследовать певицу служанка не стала, вновь кинулась к группе, где скрывался епископ.

Наперерез ей бросился тот охранник, ранее пытавшийся увести меня. И надо сказать, парень оказался не промах. Подгадал момент и сбил Кристи, когда та находилась в прыжке, повалил на пол. Откатился и, не вставая, выхватил револьвер, выстрелил трижды.

На том успехи закончились. Кукла вновь не обратила внимания на пули, будто те прошивали не плоть, а воск. Встала на четвереньки и, как паук, кинулась на бойца, ловко оседлала. И когда тот попытался ударить, перехватила руку, сломала с сухим хрустом, как кусок коралла. Сделала то же самое со второй, долю секунду помедлила, рассматривая, как кошка придушенную крысу, а затем схватила свою жертву за горло и вырвала гортань.

Даже вскрикнуть не успел. Из страшной рваной раны вместе с воздухом брызнули мелкие капли крови, эдакий багровый пар, глаза закатились. А женщина встала, с брезгливым интересом посмотрела на кусок плоти в своей ладони и отбросила прочь.

Наверное, стоило бежать с остальными. Это правильно. Разумно. Тем более что ни предупредить епископа и охрану, ни отыскать кукловода, ни придумать сколько-нибудь разумный план я не успел. И иглу с деактивирующим татуировки составом, равно как и инструменты отдал Фергюсу, здраво опасаясь быть пойманным на горячем. Соблазн применить неизбежно возник бы, и так едва сдерживался.

Стоило признать, у меня ни единого шанса. Потерпел фиаско. Признать и убраться как можно дальше, позволив марионетке, а заодно и ублюдку Молу продолжать кровавый пир.

Вот только иррациональная злость, возникшая там, на складе, никуда не подевалась. Жгла меня изнутри, заставляя скрипеть зубами и до последнего искать, искать, искать…

Глаза слезились, голова болела, мир расплывался. Но я упрямо тянулся к собственному дару, пытался смотреть в Изнанку без окуляра. И видел паутину печатей, опутывающих Кристи, как одеяла, символы и фигуры, пересечения. Из клубка энергетических линий в районе ее головы, рук и ног выходили нити и утекали в пустоту. Но, к сожалению, я не мог определить куда, где скрывается гностик.

Сил Изнанки тоже накопилось немного, сколько ни старался. И потому я сделал единственное, что мог, – ударил по управляющему поводку, выходящему из головы куклы, в надежде, что та хоть на миг остановится. Тогда охрана сумеет изрешетить ее пулями или свяжет, лишит конечностей.

Светловолосый охранник, сам того не ведая, помог. Своим рывком, своей смертью. Марионетка отвлеклась на убийство. А я сконцентрировал энергию Изнанки в пальцах, сотворив некое подобие иглы или стилета. Сделал несколько шагов и выбросил руку, целя ей в затылок. Призрачное лезвие коснулось нити, брызнули невидимые обычным людям искры, и по той стороне прошла мелкая рябь.

Второй раз за вечер я испытал мучительную боль. Не такую, как когда схватил кошку-тень, – тогда будто сунул ладонь в кислоту. Но все же ощущения чертовски неприятные. Горло перехватило удушьем, сердце стучало медленно и с натугой, а рука онемела от лютого холода.

Хуже то, что установилась некая связь. Я ощущал недоумение и ненависть Мола, страх и безумие Кристи, разум коей сейчас плавал в Изнанке. Чужие эмоции сбивали с толку, мутили сознание. Но я упрямо давил, пытаясь разрезать путы. Уколол, а затем навалился телом, заскрипел зубами.

У меня не получалось. Клинок завяз. Марионетка же, на секунду остановившись, начала медленно поворачиваться. Дрогнули окровавленные пальцы, напряглись мышцы шеи, глаза-стекляшки повернулись в орбитах, отыскивая меня, как механизм самонаведения торпед.

– Ну! – просипел я. – Ну же, тварь!..

Энергетическая игла вонзилась на волосок глубже, а управляющая нить беззвучно загудела и замерцала. Но я видел и знал, что не успеваю. Ни порвать путы, ни отпрыгнуть. Дальше будет хлесткий удар, и от лорда Мак-Морана останется лишь пара странных историй да коротенький некролог в газетах.

Умирать я не хотел. Не так. Не здесь. И холодок страха быстро превратился в очередную волну ярости, поднявшуюся из груди и промчавшуюся по венам. Я зарычал и надавил что есть сил, теряя сознание от боли. Мир вокруг истончился, посерел, как всегда, когда я касался Изнанки. Но в отличие от обычного погружения, я не контролировал обстановку, а вокруг метались знакомые желтоглазые Тени. Насмешливо скалились, шептали, трогали мягкими лапками одежду, царапали кожу.

И как никогда ярко я ощутил зуд в ладони. Скосил взгляд и поразился тому, что по пальцам бегут мелкие темные искры. Тени, надежно угнездившись в руке, медленно расплываются по костям и мышцам. Извиваются, клубятся, отвечают на мысли.

«Прими дар», – беззвучно шепнуло в голове.

Черные искры потянулись к лезвию из энергии Изнанки. Но не поглотили, а скользнули вдоль, ударив прямиком в управляющую нить Мола. Раздалось шипение, и целый фрагмент узора кукловода вспыхнул и погас.

Наваждение схлынуло, время побежало с обычной скоростью. И в следующий момент хлесткий удар служанки отшвырнул меня прочь, как тряпку, только огни люстр мелькнули в глазах. Короткий промежуток невесомости, и очередной удар, грохот, крики, боль. Вроде бы упал на убегающих людей, нас откинуло к диванам, расшвыряло по полу.

В последнем усилии я поднял тяжелеющие, почти свинцовые веки и успел увидеть куклу. Та замерла посреди холла, дрожала как в ознобе, недоверчиво смотрела на окровавленные руки. В Изнанке возникла рябь, стали заметны повреждения узоров. Печати выгорали и отваливались целыми фрагментами, управляющие нити лопались.

А затем Кристи горестно завыла. Именно она, а не кукловод. Стремительно развернулась и посмотрела куда-то в сторону дальней галереи под балконом. Закричала опять и взвилась в длинном, невозможном для обычного человека прыжке.

В нее стреляли. Пули рвали мышцы и кожу, теперь брызгала кровь. Кричала уже от боли, но бежала, прыгала. На бортик фонтана, оттуда на столы, зацепилась за низко подвешенную люстру и упала аккурат у подножия массивной колонны, поддерживающей балкон.

Там и скрывался гностик. Я успел увидеть, как воздух подернулся рябью, как из пустоты соткались фигура, лицо… Мол откровенно опешил. В глазах не осталось и тени той холодной мерзкой насмешки, что взбесила меня изначально. Лишь страх, непонимание, растерянность.

Он попытался бежать, но марионетка настигла. Тонкие женские руки легли ему на шею и затылок и с невероятной силой рванули. На стену полетели брызги крови и куски мяса, обломки позвоночника. Голова же взвилась в воздух и приземлилась на какое-то блюдо посреди праздничного стола. Тело гнозис-отступника безвольно шлепнулось на пол, пальцы заскребли камень в последних судорогах. А рядом упала Кристи, наконец истратив последние капли своей жизни, но отомстив.

Сквозь гул в ушах долетали чьи-то вопли. Я чувствовал, что вокруг меня бегают, кричат, толкают… Но мир утонул в спокойной темноте. И прежде чем окончательно кануть в небытие, перед внутренним взором появился образ бродяги Мерти с кружкой дрянного рома в руках. На губах старого туату играла улыбка, а в желтых птичьих глазах плескалась насмешка.

«Освободи куклу», – прошелестело в ушах.

Откуда, демоны побери, знал?.. Про Тени? Про марионетку? Откуда?..

Глава 9

Одно из промышленных поселений Ньювотера

За четырнадцать лет до текущих событий

– Ну и что ты творишь, парень?

Я вздрогнул от неожиданности. Крепко сосредоточившись, не заметил подкравшегося со спины Старика. Даже голову в плечи вжал, ибо как наяву пригрезился сочный подзатыльник, которыми тот обожал награждать нерадивых ученичков, то бишь меня и Лиама по поводу и без оного.

И судя по хитрому блеску в глазах, по характерной ухмылке, именно это Дампир и задумал провернуть. Однако как бы ни скрывал свои эмоции и присутствие, но я почуял буквально за пару секунд до того, как он сделал замах, и обернулся.

Во взгляде Старика промелькнуло разочарование. Но виду не подал, нахмурил седые брови и посмотрел строго, несколько зло. На меня, сидящего в углу мастерской за стеллажами и ящиками с инструментами, на развернутые на полу книги и раскиданные листки бумаги с эскизами и пометками.

– А что я такое делаю?

Недоумение побороло опаску, и я ляпнул первое, что вертелось на языке.

– Это я у тебя спрашиваю, – хмыкнул старый пират. – Что?..

Разговор начал попахивать абсурдом. К тому же контур, который я долго и мучительно собирал, с раннего утра вырисовывал в Изнанке, начал стремительно расползаться на составляющие.

Спохватившись, я вновь сосредоточился и потянулся на ту сторону, пытаясь удержать неродившуюся печать. Но поплатился, вполне закономерно получив долгожданный подзатыльник. Да такой, что голова чуть не слетела с плеч.

– Ай! – досадливо воскликнул я, клюнув носом. Потер затылок и оглянулся, пылая возмущением. – За что?

– За то, что дурак, – пояснил Старик. – Причем круглый, раз не сознаешь, к чему могло привести то, что вздумал провернуть.

Кажется, он надеялся на то, что догадаюсь самостоятельно. Но тщетно. Я не понял, так как больше сосредоточился на собственной обиде, впустую потраченных усилиях и боли в шее. Крепкий удар у него. Даром что на вид хлипкий дед. Мозолистые пальцы с толстой шершавой от работы кожей способны гнуть стальные пруты, а удар поставлен так, что свалит любого силача.

А ведь я очень надеялся, что меня не найдут. И место выбрал соответствующее – укромный уголок очередной съемной мастерской вдали от рабочей зоны самого Дампира. Тонущий в полумраке, защищенный с двух сторон стенами, а с третьей – стеллажом и ящиками. Время улучил такое, когда Старик отправился по каким-то делам. Да и Лиам воспользовался случаем, улизнул, явно намереваясь пробежаться по злачным местам крупного промышленного поселения, где мы торчали месяц.

Я искренне верил в то, что никто не помешает. И смогу наконец опробовать идеи, много недель крутящиеся в уме. Но просчитался, работа затянулась. Ко всему прочему слишком увлекся и не заметил, как вернулся Дампир. А Старик не поленился пролезть между полок стеллажа, чтобы гарантированно зайти со спины и воспользоваться эффектом неожиданности.

Вот отвратительно получилось. Отвратительно и чертовски унизительно.

На глазах слезы навернулись от обиды и несправедливости мира. Но я не подал вида и принялся молча собирать книги и заметки, сохраняя непроницаемое выражение лица. Ну или по крайней мере так казалось.

– Проклятье, когда ж из тебя жизнь выдавит аристократические замашки? – проворчал Старик. – Орм… то есть Эбер! Включи наконец мозги и подумай: а почему я вообще задал вопрос? Или считаешь, что отвесил оплеуху потому, что вот так ни с того ни с сего захотелось?..

– Разве не так? – буркнул я.

– Господь и древние короли туату! – вздохнул он. – Нет! Вот расскажи, чем ты тут занимался? Давай!

Говорить не хотелось. Не признаваться же, что, недавно занявшись искусством гнозис и сделав первые успехи, решил проверить кое-какие идеи? Я сознавал, что с точки зрения Дампира являюсь наглым мальком, решившим проявить норов. Но признаваться в том, что вознамерился рискнуть построить собственную печать, не позволяли упрямство и самолюбие. Еще больше не хотелось показывать, какую именно схему замыслил реализовать и насколько сложную.

Я молчал. Упрямо рассматривал носки собственных ботинок и кусал губы, надеясь, что Старик махнет рукой и отстанет.

Не отстал. Подобрал одну из книг, глянул на разворот и корешок. Потом изучил каракули на одном из листов, покачал головой. Вновь зыркнул из-под нахмуренных бровей и неожиданно мягко сказал:

– Все начинающие наступают в эту лужу. Мальчишки мечтают сотворить какое-нибудь могучее колдунство, чтоб кровь-кишки-расчлененка, чтоб жахнуло погромче и сверкнуло поярче. Признаться, думал, рискнешь намного позже, но ты удивил. Неймется? Скучно заниматься типовыми печатями и основами? Хочется сразу проявить себя могучим бойцом-гнозис из бульварных книжонок?

Каждое слово попадало в цель, будто читал как открытую книгу. Мне верно жаждалось чего-то значительного, зримого. Доказать Лиаму, что стою большего. Что крут и то, чем занимаюсь, небесполезно. Но в устах Старика это звучало унизительно-мелочным. Словно сопляка обуяла блажь. Безусловно, так и было, но признаваться в таком не хотелось.

Вот не хотелось. Что вообще понимает старый хрыч?

И потому я напрягся сильнее, сжал кулаки. Но почувствовал – отвратительно краснею. Что хуже, ничего поделать с собой не мог.

– Ладно! – вновь смягчился Дампир. – Твое право. Иногда хочется перевернуть мир, возвыситься, влюбить в себя девиц и доказать, что ты лучший. Но пойми, парень, единственное, чего я хочу, чтобы ты не сломал себе шею. А ты именно этим и занимался. Боевую печать ведь городил?

Молчать дальше глупо. Я верно ощутил, как гнев и раздражение в нем сменились легкой насмешкой и, как ни странно, любопытством.

– Да.

– Занятно, – хмыкнул опекун. Вновь посмотрел на лист с каракулями, присел и потянулся за другим, с эскизами и таблицами. Где-то с полминуты изучал, а потом одобрительно кивнул: – Амбициозно.

– Издеваешься? – нашел в себе смелость буркнуть я.

– Ни капли, – серьезно ответил Старик. Подвигал бровями в сомнениях и добавил: – Основу ты выбрал правильную. Как минимум самую мощную из тех, какие сейчас знаешь и способен сотворить. Концентрические круги создают эффект рекурсии, усиливают друг друга и работают очень надежно.

– Но именно она и расползается! – огорченно сказал я.

– Ты забыл, если внести между кругов символы, тогда кольца могут вращаться относительно друг друга из-за разности потенциалов. Качественный смысл основы меняется, за ней тянется и содержание печати. А так как нет якоря, у тебя все пляшет и конфликтует, из-за дисбаланса разлетается и расползается. Смекнул?..

Присев на одно колено, Дампир подобрал карандаш и начал рисовать на бумаге, пытаясь визуально донести идею. Я внимательно всмотрелся, попытался соотнести со своими мыслями и просветлел лицом.

– А если вот так?

Тоже присев, взял кусок писчего угля и быстрыми росчерками сместил символы к центру круга. Дорисовал и новые – стабилизирующие, уплотняющие.

– В правильном направлении мыслишь, – задумчиво проронил Старик. – Но опять не учитываешь нюансов. Теперь делаешь якорем центр, и, если перепад в мощности символов будет выше определенной границы, кольца могут начать вращаться в трех измерениях. Уровень мастера Лиги, и ты вряд ли сумеешь сейчас выстроить рабочий контур со столькими переменными. Думай.

Скрипел мозгами я отчаянно. И так прикидывал, и эдак, скреб затылок и тер подбородок, морщил лоб. Но как ни кривляйся, а знаний не хватало. Спустя пять минут я прекратил ломать комедию и со вздохом произнес:

– Помоги.

– Сдаешься? – усмехнулся опекун. – Ну, не хмурься, шучу я. Такому учат где-то через год. Но мы ведь не в академии Лиги. Верно? Ладно, смотри.

Вновь взявшись за карандаш, Старик легким движением вписал во внешний круг пятиконечную звезду и добавил в углах и пересечениях символы-связи. Я же впился глазами в эскиз и недоверчиво покачал головой.

– Хочешь сказать, что нужно сделать две основы, а потом наложить одну на другую?

– У каждой фигуры есть плюсы и минусы, – кивнул Дампир. – Никто не мешает тебе совмещать. Вместе будут стабильнее. Я тебе подкину справочник, оттуда узнаешь, что с чем лучше комбинировать. Кстати, сюда можно вписать несколько треугольников под разными углами, чтобы получилась многолучевая звезда. Причем реально так делать с каждым кольцом.

– Такую основу ничем не прошибешь! – сказал я восторженно, представив и восхитившись элегантностью решений.

– Кхе, услышали б меня современные преподаватели, пришли бы в ужас, – рассмеялся Старик. – Ведь это азы не гнозиса, а теургии. Первый сейчас из-за дефицита энергии больше проваливается в микротоки, использует простейшие фигуры и каналы, что складываются в машины на металлической подложке. Там своя механика взаимодействий со специфическими законами, не менее сложная. А вот теургия на начальных этапах кажется более примитивной и топорной. Но когда достигнешь вершин, начнешь чувствовать, то поймешь, что горизонты бесконечны. Хватило бы сил… И сие приводит нас ко второму выводу: сложные фигуры пока тебе недоступны.

– Ты не дал попытаться, – обвинил я и снова насупился.

– Да пробуй, я не против, – фыркнул Старик. – Если сделаешь основу из двух фигур, я буду впечатлен. Пойми, парень, силенок нужно побольше. Чем мощнее воздействие, тем большая воля нужна, чтоб продавить Изнанку. И больше мощи, чтоб пропустить энергию той стороны через себя. Концентрироваться ты так не умеешь, чтоб удержать две-три схемы, а потом оперировать ими одновременно. Но попробуй. Самому любопытно, что получится.

– И сделаю! – с жаром заявил я.

В тот момент казалось, что ошибки уяснил и что теперь-то уж непременно получится составить уникальную боевую печать. В душе затеплилась робкая надежда. А вызов, брошенный старым пиратом, заставлял горячиться в жажде доказать: я могу… я, черт побери, могу!

Дампир снова остудил порыв, поднял ладонь и нахмурился:

– Подожди. Мы не закончили.

– Что? – упавшим голосом спросил я, почувствовав, что основной удар последует в следующий миг.

И Старик его конечно же нанес.

– Я посмотрел на то, что ты тут нарисовал и написал. И по обилию символов воспламенения и повышения температуры выходит, что задумал ты нечто вроде огненного шара. Верно?

– Э-э-э, допустим, – осторожно ответил я.

– Хорошо. Тогда ответь: откуда ты собрался брать огонь?

В зрачках Дампира плясали бесы ада, а ухмылка казалась людоедской.

– Откуда…

Собственный голос показался жалким, ломким и отвратительно слабым.

– Ты ведь не задумывался, – вздохнул опекун. – Просто напихал побольше тех символов, что выучил, и связал известными тебе способами. В глупой надежде, что вот возьмет да жахнет.

– Глупой? – вновь повторил я за ним.

– Ага, – пожал плечами Старик. – Нет, с какой-то точки зрения ты работал верно. И я горжусь тем, насколько четкие у тебя построения, расчеты. Ошибся ты в фундаментальных вещах. Вина на мне. Я не преподаватель академии, даю знания обрывками, больше практики. А с теории на самом деле и начинается, в Лиге первые полгода заставляют зубрить аксиомы и теоремы. И лишь после серьезных экзаменов допускают в лаборатории.

– Ладно, – с трудом поборов гордыню, сказал я. – Не сработает?

– Нет, – категорично ответил Дампир, резанув меня острым взглядом. – В лучшем случае ты упадешь в обморок от потери сил. В худшем – в кому. И совсем уж погано будет, если твоя писанина начнет хоть немного работать. Потому что любой гностик связан со своим творением. Изнанка тебя высушит, прежде чем появятся первые искры. Или сведет с ума.

– Но почему? – почти сорвался на возмущенный крик я. – Ты сам сказал, что я действовал правильно!

– И добавил, что ошибаешься в основополагающих вещах, – спокойно парировал Старик. – Не горячись. И запомни: нельзя сделать что-то из ничего. Та сторона позволяет нам менять кое-что в реальности. Но только менять. И если кто-то завтра научится созидать нечто из пустоты, то станет богом. Изнанка же дает силу трансформы, перерождения. Ты можешь убрать вещество из одного места и добавить в другое, снизить температуру на одном конце стального прута, чтобы повысить на другом. Но это примитивно. По факту гностики переделывают нечто существующее. Перестраивают, точечно воздействуют. Понимаешь?..

– Кажется, да, – ответил я, мучительно ворочая мозгами и пытаясь вникнуть в сказанное. Новым взглядом окинул свои каракули, и до меня начало доходить.

Нельзя сделать что-то из ничего.

А ведь я именно так и пытался поступить. Зациклился на конечной форме и не предусмотрел, что́ именно будет гореть. И еще меня изначально изрядно сбивало с толку, отчего нет ни одного символа языка пламени. Нет символов камня или воздуха, воды. Нечто близкое – да, но вместе с тем весьма размытое, усредненное. Ясность, точность достигаются множеством дополнительных знаков. Как представить язык, с одними глаголами и прилагательными, без существительных. Потому приходится описывать вещь, а не называть. Сравнение очень приблизительное, но… Поразительно ведь!

Прозрение огрело по голове, как увесистый булыжник. Я даже рот открыл от осознания и переосмысления того, что делал ранее. И чем на самом деле являлось искусство гнозис.

– Вижу, дошло, – хмыкнул Старик. – А теперь кое-что вдогонку, чтобы отсечь новые вопросы… Да, чисто теоретически ты можешь создать огненный шар. К примеру, настроишь процесс так, что капли воды в воздухе будут непрерывно и лавинообразно расщепляться на кислород и водород. И запретишь газам рассеиваться, сосредоточишь в ком. Разницей электрических потенциалов зажжешь искру и заставишь полыхнуть. Однако тогда будет хлопок, реакцию придется поддерживать – а это десятки сложнейших печатей. Пяток или больше уйдет на то, чтобы разрежать пространство в одном месте и сгущать в другом. Тогда из-за разности давления снаряд полетит в нужном тебе направлении… Оно тебе надо? Ради эффектной хлопушки тратить час времени и чертову прорву энергии, а?

– А если вложить побольше? – предложил я.

– Нет! – перебил Дампир уверенно. – Пойми еще одно. Изнанка не так податлива, как кажется. Сильная трансформа вызовет не менее мощное сопротивление, что ударит по тебе же. Либо ничего не получится. Либо откат настигнет такой, что на месяцы сляжешь в постель.

– Но должны же быть способы, – пробормотал я, окончательно раздавленный.

– Есть, – согласился Дампир. – Сделать артефакт, машину. Тогда твои усилия не пропадут даром, а скорость применения возрастет. Но в случае с твоей задумкой… Зачем напрягаться, если есть такая прекрасная вещь, как пистолет? Да, можно сделать нечто поэффективнее, но уйдут месяцы, подобные игрушки разрабатывают конструкторские бюро годы напролет.

– То есть я изначально пошел неверным путем? – мрачно спросил я. – И потратил время зря?

– Ты тренировался, – сказал пират. – Нормальный процесс. Каждый через такое проходит. Но и выводы сделал опять же ошибочные. Печати, созданные на скорую руку, могут быть эффективным оружием. Могут! Надо просто применять мозги. Думать, как ты сможешь с минимумом затрат сил и времени достичь хорошего результата. Потому так популярны всяческие воздействия на разум. Вроде отвода глаз, гипноза, внушений. Влиять на электрохимические импульсы в мозгу из Изнанки почему-то легче.

– Подумать… – пробормотал я уныло.

Здесь и сейчас казалось, что мир рухнул, а надежды рассыпались, как осколки стекла. Новые знания расширили мировосприятие, но именно оттого руки и опустились. Я банально не знал, с чего начать и как поступить.

И Старик, по-видимому, понял мое состояние без всякой эмпатии. Досадливо кашлянул, потрепал по голове и сказал:

– Да. И я дам подсказку на первый раз. Помнишь, сказал про направленный полет огненного шара? А что будет, если пузырь вакуума и избыток давления усилить до предела, а потом разом столкнуть два подобных мешка?

Уныние и апатия завладели мной почти полностью, отрезав от реальности и заставив купаться в самоуничижении. Но угроза нового подзатыльника заставила опять скрипеть мозгами. И я представил то, о чем говорил Дампир. Прикинул так и эдак, а затем перевел в символы… и удивленно приподнял брови.

– Ого. Затрат получится много меньше, чем я задумывал изначально. И эффект будет… наверное.

– Правильно. Но тоже не лучший метод на самом деле. Я придумал навскидку. Подлинные мастера могут сдвинуть песчинку и вызвать землетрясение. Потому и нужно помимо гнозиса учить и физику, химию, математику, медицину. Чтобы воздействовать на мир, его нужно постичь. А теперь, если ты жаждешь попытаться, предлагаю переместиться в центр мастерской. Никогда не занимайся такими экспериментами в ограниченном пространстве. В случае чего отдача прилетит по тебе же. Компенсаторы тут работают хуже.

Странно, но я не уловил того момента, когда нагоняй превратился в полноценный урок. Возмущаться и протестовать не подумал. И правоту признал – машины Дампира, что отражали и искажали показания поисковых артефактов Церкви, захватывали довольно ограниченную площадь. Сдуру выбить себе глаз также как-то не улыбалось.

– Да! – воскликнул я. – Хочу попробовать.

Собрав книги и бумаги, мы выбрались из угла и свалили поклажу на ближайший верстак. Затем я вышел на середину зала и замер в нерешительности.

С чего бы начать?

– Ты ведь хотел сделать комбинированную основу, – произнес Старик, уловив сомнения. – Так действуй. На сильно сложное пока не замахивайся, попытайся с простыми фигурами. А я погляжу.

Кивнув, я закусил губу. Затем уловил писк, потянулся к той стороне разумом, волей, чувствами. И через мгновение пальцы будто омыла теплая вода, а мир залило меловым раствором. Тени и краски исчезли, оставив лишь угольные росчерки и контуры на белом фоне, рябь вокруг. Мастерская, как огромный куб, очертания стен, станков и приспособлений, стеллажей и ящиков. Но ни полутонов, ни фактуры, ни теней, ни света.

Простые схемы, говорите?

Вздохнув, я вытянул руки и начал рисовать прямо перед собой. Левой рукой очертил круг, потом еще и еще. До тех пор, пока в ткани Изнанки не возникло зримое проявление – серый контур. Ощутил вибрации, завершенность – и сделал хватательное движение, фиксируя в пространстве. Затем скосил взгляд и, одновременно удерживая получившееся кольцо, попытался правой рукой нарисовать треугольник. Но, как и говорил Старик, первая фигура начала терять стабильность, расплываться как колечко дыма.

Выругавшись, я сосредоточился сильнее. Вернул стабильность первой схеме и снова взялся за вторую. И опять с тем же результатом.

Стоит признать, Дампир прав. Рисовать и удерживать одновременно несколько основ чрезвычайно трудно. Едва отвлекался на одну, расслаивалась и стиралась другая. Но я честно старался, потеряв счет попыткам и времени. Вникал, постигал, концентрировался.

Само чувство реальности постепенно покинуло меня. Я будто растворился в белом пространстве, стал его частью. Какой-то частью сознания воспринимал окружающее – холод, дуновение воздуха из вентиляции, стекающие по лбу капли пота, немеющие пальцы. Осознавал, что Старик терпеливо наблюдает, усевшись на первый попавшийся ящик из-под инструментов. Но сие регистрировалось лишь мельком, вскользь, а основное внимание сосредоточилось на фигурах.

В какой-то момент я начал чувствовать вибрации схем – как щекотку, зуд. И уловив ощущение, сообразил, что удерживать все взглядом не обязательно.

Чувство и явилось решающим фактором успеха.

Подтянув треугольник к кругу, я вставил первый во второй, и сразу стало легче. Фигура перестала расплываться, а будто врезалась в ткань Изнанки. А уж когда легкими росчерками добавил символы связи в пересечениях, рождающаяся печать стала почти монолитной, осязаемой.

Праздновать победу рано, оставалось наполнить основу содержанием. И поразмыслив, я решил, что для первого раза достаточно создать разность давления в двух соседних точках. Для оного требовалось немного символов: концентрация, разделение и разность, усиление. Куча знаков для описания воздуха, якорь-привязка к основе и условие срабатывания.

Скорее по наитию, следуя тому ощущению энергий, что источала фигура, я нарисовал на ней первый символ. Прислушался к далекому пению и немного сдвинул. Затем создал и разместил второй, третий, начал проводить между ними нити взаимодействия. Будто закладывал некий алгоритм, описывал то, что должно произойти.

И все бы ничего, но с каждым новым знаком ткань Изнанки под фигурой становилась более упругой, твердой. Последние символы я словно выцарапывал ногтями на граните, шипя сквозь зубы от боли, страшно потея и задыхаясь. Каждая черточка, каждая линия давались с невероятным трудом. Сердце бешено колотилось, меня бросало то в жар, то в холод, голова болела, а мир перед глазами грозил расколоться на сотни осколков.

Черт, а ведь не врал старый хрыч о том, насколько тяжело.

Но я не сдавался. Упрямство и злость, по-юношески слепая жажда доказать, что чего-то стою, заставляли выкладываться по полной. Заставляли продолжать царапать буквы древнего алфавита. И я царапал, давил. Завывая от боли, забывая дышать, ломая ногти.

Последняя черта выдавила из меня душу, мысли и тепло. Лишь в состоянии какого-то полуобморока удалось довести дело до конца. Тогда и наступило облегчение, в голове прояснилось. Через какое-то время до меня дошло – получилось!

Печать тихо гудела, собирая из окружающего пространства силу. Глубже врезалась в ткань Изнанки, приобрела почти ту же глубину и яркость, что и реальные вещи вокруг. И каждый символ, каждая линия работали, как задумывал.

Миг удивления сменился бесноватым ликованием. Получилось?..

Поддавшись наитию, я вытянул руку и толкнул печать от себя. Рисунок медленно поплыл вперед, а затем блекло сверкнул и растворился в Изнанке. Я же резко вывалился в реальный мир. Пошатнулся, испытывая чудовищную слабость и чувствуя, что насквозь промок от пота. Но жадно уставился перед собой, сжал кулаки, моля неизвестно кого: ну давай… давай же!

Пустота. Тишина.

Раздался громкий хлопок, и ворота мастерской выгнуло наружу, будто от удара тараном. С потолка посыпались сор и камешки, образовалась завеса из ржавой пыли.

Старик преувеличенно медленно встал с ящика, отряхнул одежду. Повернулся ко мне, обессиленному и немому от изумления, сказал:

– Для первого раза очень неплохо. Тренируйся дальше, Эбер.

Сон-воспоминание был болезненно ярким и насыщенным, рвущим на части гложущей двойственностью. С одной стороны, ты вполне зрелый мужчина, но вместе с тем и тот юнец, постигавший когда-то азы искусства гнозис. Старые чувства сбрасывают пыль и режут, режут… отчего просыпаешься в слезах, как ребенок, и долго приходишь в себя, потом размышляешь: а что это? К чему? Зачем?..

Впрочем, в моем случае резкого пробуждения не получилось. Потому что едва образы прошлого стерлись, я завис в пустоте и темноте, беспомощный и разбитый.

Что первое почувствовал? Боль в сломанных ребрах? Или холод?.. Не знаю. Но эти ощущения первыми достучались до разума. Стали тем крючком, что поймал и властно потащил наверх – к свету, к мрачным раздумьям и непростым решениям. Ко всему тому, что зовется жизнью.

Сквозь веки пробились лучики тусклого света, по нервам ударило ноющей болью в боку и затылке, спина затекла. Спустя какое-то время я почувствовал тяжесть на животе, будто там улегся кот. Говоря откровенно, я не имел ничего против пушистых зверушек, преданно последовавших за человечеством в глубины океана. Ведь не раз спасали от нашествий мышей и крыс, пробравшихся сюда же на субмаринах во время Исхода. Да что там, в хрониках есть и такой удивительный эпизод, как атака пушистой армии лет сто пятьдесят назад.

Тогда в Ньюпорте, втором по величине городе Барьера, в совершенно невообразимом количестве расплодились крысы. Грязные твари мало того что уничтожали запасы, так и послужили разносчиками болезней. А потом еще стали нападать на людей, обгрызали спящим уши и носы, кусали прохожих, ранили детей. Котов же катастрофически не хватало, а те, что имелись, гибли, сталкиваясь с огромными стаями грызунов.

В ответ на клич о помощи в Таре собрали четыре с половиной тысячи бродячих мурлык, погрузили на военные корабли. Современники описывали то событие с восторгом: как из открытых десантных люков субмарин в Ньюпорте мяукающей и завывающей волной вырвались пушистые воины. И как крысы в страхе бежали. А тех, что не успели, безжалостно уничтожили, растерзали и съели.

После прочтения истории я долго оставался под впечатлением. И даже назвал соответствующим образом субмарину, полученную в долевую собственность от университета Дортмунда. Так сказать, чтобы почтить память хвостатых воинов.

Котов я уважал, да. Но в свете последних событий стал относиться с долей опаски. И потому в первый момент примерещилось, что на животе сидит не какая-то кошка, а именно Тень. Меня моментально прошибло липким ужасом, сердце сжалось, а дыхание перехватило. Захрипев, я дернулся и резко сел, готовый отбиваться от самих Вестников. Но, поморгав, понял, что это просто давящая повязка. Кто-то оказался так любезен: раздел, помыл и перевязал. Судя по пряному запаху, и на какие-то мази расщедрился.

Ощупав себя, я убедился, что руки-ноги целы. Ушибы, гематомы, царапины. Но из переломов лишь ребра, а серьезных ран нет.

Вот только проснулся то ли в келье, то ли в камере. Из мебели лишь узкая койка да прикрученный к полу столик с какими-то склянками у изголовья. Под потолком тускло светилась лампа накаливания на голом проводе, стены грубые – необработанная скала, люк наглухо задраен. И одежду забрали. Оставили нижнее белье да простыню. К тому же холодно, аж пар изо рта валит. А еще ужасающе яркий сон…

Уразумев, что не так, я скрипнул зубами и, сжав кулаки, прохрипел в пустоту:

– Выходи.

– Я говорила, что ты забавный, Мак-Моран? – спросила она, выбравшись из тени в углу комнаты. Легко и непринужденно, словно отодвинула занавеску. В том же образе маленького худого подростка, абсолютно обнаженная. Лишь длинные до пят черные волосы, ниспадающие по груди и животу, закрывали то, о чем джентльмены не говорят, взрослые мужчины иронично шутят, а юнцы страстно вожделеют.

Было б чего вожделеть, плоская как камень и бледная как смерть. И наверное, так бы улыбалась акула. Зубы острые, как гвозди, будто состояли из одних лишь клыков.

– Говорила, – ответил я после небольшой паузы. – Что тебя так забавит?

– Каждый раз делаешь глаза как плошки, – хихикнула она. – И так натужно скрипишь мозгами, что хочется сбегать за маслом. Но стоит признать, сейчас ты верно перестал шарахаться от меня, как от призрака. Посмеле-э-эл.

– Ты тоже поменьше на монстра смахиваешь, – парировал я.

– Так для тебя стараюсь, – промурлыкала она сыто. Облизнула длинным острым языком губы и вдруг совершенно невероятным образом оказалась рядом. Замерцала, смазалась и появилась в иной точке пространства. Уселась на край кровати, плотоядно уставилась.

Наверняка переместилась через тени. И на сей раз я сумел ощутить легкое движение Изнанки. Или привиделось, не знаю. Татуировки, будь неладны, не давали провалиться глубже и почувствовать ту сторону в полной мере.

– Но пока недостаточно хорошо, – заметил я ровным тоном, слегка отодвинулся.

– Хам! – заявила она. – Хотя ты тоже пока слабо скрываешь страх.

Какая глазастая. Но права, я прилагал невероятные усилия, чтобы оставаться спокойным. Людям вообще свойственно бояться именно неизвестности, а не самих опасностей. Девочка-монстр же воплощала концентрацию и сгусток того, что я считал невозможным. Нарушала законы физики и Изнанки, плевала на здравый смысл.

Боялся ли я? Конечно. Но начинал привыкать и принимал как объективную реальность.

Проклятие или родовой дар? Ладно. Может перемещаться между измерений или в Изнанке? Допустим.

Вообще-то нет ничего невозможного. Ведь по легендам все расы пришли сюда извне. Сначала Фир Болг, потом Туата де Дананн. И люди, прозванные в хрониках сыновьями Миля, здесь гости. Последним же прорвался Люцифер с Вестниками.

Но насчет демонов, как любят говорить любители теорий заговора, не так однозначно. Одни исследователи утверждают о вине туату. Якобы хотели пробить Третью стену сущего, достучались до мира, которым повелевал дьявол. Другие плетут, что замешаны теурги. Дескать, пленили и затащили сюда Люцифера, а тот освободился и принялся выжигать Эри. Церковь, кстати, поддерживает последнюю версию и официально заклеймила в Доктрине веры гностиков как потомков предателей.

Не столь важно. Суть в том, что перемещение между мирами считается возможным. Да, знания о межпространственной механике утеряны. Да, больше нет тех удивительных технологий, и цивилизация опустилась на более примитивный уровень. Но остались сказания, записи, повествующие о том, как туату ходили в мир Эри из Тир Ноингирэ и обратно. Причем с той же легкостью, как торговцы из одного поселения в другое. Правда, использовали громоздкие механизмы, Врата. А сие странное существо скачет, будто пальцами щелкает.

Но чисто теоретически ведь объяснить можно? Пожалуй. Осталось лишь выяснить, что за Тени сопровождают, зачем ей понадобился именно я.

Несколько мгновений мы сидели и разглядывали друг друга. Девочка зубасто ухмылялась и сверкала желтыми глазами-щелками, а я пытался усмирить прыгающее в груди сердце.

Такое впечатление, будто нарочно насмехается. Но быть абсолютно уверенным не мог. С туату, особенно старыми, вообще трудно разговаривать. Никогда не поймешь, что вызовет раздражение, а что развеселит. Эта же вообще непонятно, к какой расе принадлежит, сколько веков прожила.

– Что тебе надо? – буркнул я.

– Мне? – изумилась, потом задумалась. – Не знаю. Я пока не решила.

– Да кто ты вообще такая? – спросил я, начав злиться.

– Зови меня До, – ухмыльнулась она. Помедлила, громко засопела, принюхиваясь. – Ты воспользовался даром. Не думала, что осмелишься. Не думала, что сумеешь.

– Даром? – удивился я. Хотел спросить каким, но тут заметил, как указывает когтистым пальцем, и перевел взгляд на стену. И вот тогда струхнул не на шутку, потому что там дрожала под неверным светом лампы собственная тень. И все бы ничего, но с левой рукой творилось странное. Из силуэта то прорастали щупальца, то сам контур обращался в громадную лапищу с загнутыми когтями, то вокруг танцевали огоньки темного пламени.

Шарахнувшись, упал с кровати. Но едва моргнул, мираж растаял. И я ошарашенно посмотрел то на левую ладонь, то на тень на полу, выдохнул:

– Какого демона?! Что ты со мной сделала?..

– Я? Ничего, – развеселилась девочка-монстр. – Сие твой рок, Мак-Моран. Твои предки заключили сделку. Пустили меня в дом, позволили там жить, каждый связал свою судьбу с моей. А ты напоил кровью, принял силу. По своей воле. Первый за множество веков. Ты разбудил меня и открыл окно в мир. А значит, план оказался верным и предвиденье Мананнана не ошиблось!

Смех ее стал безумным и визгливым, за спиной вырос плащ из Теней, глядящих на меня сотнями желтых внимательных глаз. И иллюзия того, что я общаюсь пусть со странным, но подростком, пропала. Оставалось чудовище – непонятное, пугающее до дрожи, жестокое и кровожадное. А ведь я грешным делом надеялся выяснить, что ей нужно. Выяснить и попытаться договориться или избавиться.

Кровь будто выморозило, сердце застыло в ужасе, а левая ладонь заныла и зачесалась. И самое поганое, что бежать-то некуда… Догонит, выберется из любой тени.

Лишь на долю секунды показала истинное обличье. И когда вновь вернулась к образу девочки, страх начал отступать. Я скрипнул зубами, начав злиться на самого себя. Да кем бы ни являлась… разве мне теперь есть что терять?..

Заметив смену настроения, улыбнулась шире.

– О-го-го, Мак-Моран, да в тебе есть запал.

– Убирайся, – процедил я. Сжал кулаки и начал вставать. – И не смей надо мною насмехаться!

– Опять грубим? – поморщилась она. – Но как скажешь. Ухожу-ухожу. Тем более к тебе посетители.

Та, что назвалась странным именем До, неуловимо перетекла в угол, а потом шагнула влево и скрылась за тенью, как за ширмой.

– Вот и поболтали, – обессиленно пробормотал я.

Почему-то каждый раз словно бы дразнила. Пугала, насмехалась и не говорила прямо. Но действительно стала выглядеть человечнее. С каждым разом появлялось больше деталей, присущих роду людскому, а не неведомой твари. Речь стала чище, без шипения и рычания.

Зачем я ей? И что за разговоры о даре?.. Не про те ли темные искры, что помогли уничтожить узор кукловода, идет речь?..

Прислушавшись к себе, я не почувствовал ровным счетом ничего нового, никаких способностей. Третий глаз не открылся, левитировать не начал. Разве что рука продолжала зудеть, а темное пятнышко посреди ладони слегка увеличилось. И как ни всматривался в Изнанку, но пляшущих Теней в себе, как в тот момент, когда бил по кукле, не увидел. Хотя, может, тогда померещилось? Мало ль чего привидится человеку на грани беспамятства, истощенному попытками выцедить из Изнанки крохи силы и не раз оглушенному.

Возможно ли, что соврала?..

И все же кое-что подсказала. Если не имя, то прозвище. Подтвердила, что предки заключили какой-то союз, пустили в дом. Отсюда, видимо, и пресловутый родовой дар.

Привязан ли он к гроту? И связан ли с нею каждый Мак-Моран? Или те, кто претендуют на титул лорда по старшинству или чистоте крови? Может, именно так и обеспечивала собственное выживание? Но что тогда деды получили взамен? И при чем тут древний король туату Мананнан?..

Или надо задаваться иными вопросами? Ведь лишь я, везучий идиот, из всего рода умудрился активировать клятву, дал ход чудовищу в нашу реальность. От такого впору запаниковать, но я смутно помнил, что тогда в теневой пещере выдвинул встречные условия – никому не навредить. Ни мне, ни кому-либо. И принятые гейсы, очевидно, что-то значили.

Сие обнадеживало. Как минимум имелось время, чтобы разобраться, начать искать. И первым делом следовало отправиться домой, перерыть библиотеку в гроте, обыскать кабинет лорда, возможные тайники.

Сказать легко. Но сначала надо выяснить, где оказался. И попытаться выбраться.

Будто в ответ на мысль послышался скрип, а затем громкий лязг запорного механизма. Как и предупреждала До – посетители.

Я едва успел подняться с пола и присесть на кровать, когда дверь распахнулась. Через порог ступил высокий худощавый мужчина в серой монашеской рясе. Средних лет, коротко стриженный, с узловатыми пальцами и широкими запястьями борца. На щеках трехдневная щетина, тронутая серебром. Глаза неопределенного цвета, глубоко запавшие под тяжелыми веками, но чертовски внимательные. Взгляд казался по-змеиному неподвижным, тяжелым и давящим.

Замер лишь на секунду, но хватило, чтобы заметить стальную цепь и стальной же символ солнца на груди. На ранг или принадлежность к какому-либо ордену ничего не указывало, так как большинство монахов в Олдуотере облачались аналогичным образом. Другое дело, что веяло от него смесью настороженности и сдержанного любопытства.

Слишком уж характерный фон для обычного монашка. И неудивительно. Церковь любит и приветствует профессионализм и не пошлет кого попало для работы с гностиком, пусть и скованным. Странно иное – сам он вообще не являлся одаренным.

Или успели проверить, пока валялся без сознания?..

– Лорд Мак-Моран, – произнес монах сдержанно. Голос оказался низким и несколько скрипучим. – Очнулись? Как себя чувствуете?..

– Спасибо, – ответил я вежливо. – Мазь чудесна, почти ничего не болит. И постель удобная, у вас вообще очень тихо, спокойно. Замечательно выспался.

– Но предпочли бы беспокойно ворочаться в своей кровати, – проницательно заметил он и тускло улыбнулся. Затем поежился и зябко передернул плечами. – Странно, меня заверили, что кам… келья вам досталась теплая и сухая. У нас следят за отоплением.

– Все ломается, – хмыкнул я, внутренне восхитившись тому, как церковник ловко якобы оговорился.

– Воистину, – произнес задумчиво. Но фразу «даже люди» если и допустил в мыслях, то предпочел не произносить, ибо перебор. – Мое имя Ардал… брат Ардал.

– И вас попросили исповедовать меня, – подхватил я.

– Можно сказать и так, – пожал он плечами, не став отпираться.

– Сколько я спал?

– Недолго. Сейчас немного за полдень. А инцидент случился вчера ночью. Вы удивительно быстро восстановились после потрясения.

– Мелочи. Ушибы и истощение. К тому же и скованные одаренные, как правило, быстрее выздоравливают.

– Вы правы, лорд, – улыбнулся вновь краешком губ. – Мы принесли вашу одежду.

Сделав шаг влево, пустил в комнату мальчишку-послушника. Тот торопливо вбежал, разложил на постели платье, юркнул обратно в проем. А я, помедлив, сосредоточился и украдкой бросил взгляд через Изнанку. Убедился, что ничего постороннего нет, лишь выстирано и выглажено, аккуратно заштопано, принялся облачаться. Но допустил неловкое движение, когда натягивал рубашку, и поморщился от боли в боку.

– Со сращиванием ребер, к сожалению, ваш организм не сразу справится, – заметил монах. – В обители нет костоправа. Лицензия Лиги для Церкви слишком дорого стоит. А наши разработки рядом не стояли с машиной гнозис. Братья-госпитальеры же признали вас легким, лучших целителей направили к тяжелораненым.

– Переживу, – вновь поморщился я. Натянул пиджак и последним штрихом надел цепь лорда, поднял взгляд на Ардала. – Жертв много?..

– Смотря для чего, – осторожно ответил церковник. – Для теракта обошлось лучше, чем могло бы.

– А для приема в честь назначения епископа в гроте старшей фамилии – катастрофически много.

– Верно. В газетах уже появились душераздирающие заголовки, гварды сбиваются с ног, чтобы разыскать членов группировки и причастных по горячим следам.

– А вы проводите свое расследование.

– Мы не могли оставаться в стороне, – чуть склонил голову монах. – Сие посягательство на Церковь в лице епископа. К тому же при помощи запретных умений.

– Что ж, – сказал я максимально бодро, – тогда я проявлю гражданскую сознательность, не буду препятствовать следствию. Более того – постараюсь максимально содействовать.

– Мы ценим лояльность, лорд Мак-Моран.

«…Даже несмотря на ваш изъян. А также постараемся вытащить все, что возможно, сто раз перепроверим сведения. И если показания не сойдутся, вас, вероятно, не спасет и титул».

Но недосказанность вновь не озвучил. Ардал склонил голову и сделал приглашающий жест. Я кивнул и прошел к выходу. В коридоре остановился и огляделся, глубоко вдохнул сырой, пахнущий благовониями воздух.

Проход неширокий, а стены грубые, лишь наспех обработанные, в трещинах и сколах. Потолок высоко, и редкие фонари едва-едва разгоняли тьму, мерцали тусклыми пятнами. Сверху не капало, но воздух казался влажным и тяжелым. И оттого коридор выглядел уже, будто сжимал и давил. Вдаль убегали одинаковые стальные люки с запорами нового типа – рукояточными вместо поворотных вентилей. Кое-где мерцали лампочки указателей и рекуператоров с индикаторами.

– Где мы? – спросил я. Прищурился, пытаясь пронзить взглядом полутьму, заметил вдалеке чьи-то силуэты, услышал шаркающие шаги, голоса.

– В монастыре, – ответил Ардал с непроницаемым выражением лица. Вышел из камеры и потратил несколько секунд, чтобы закрыть люк.

– Вижу, что не в борделе, – язвительно пробормотал я под нос.

Глупо ожидать, что дознаватель даст понять, куда попал и как выйти. Но навряд ли увезли слишком далеко от грота Мак-Молоуни. А ближайшие заведения Церкви: храм Христа Спасителя, часовня Девы Марии и монастырь Госпитальеров. Выводы напрашиваются сами собой.

– Пойдемте, – произнес монах, сделав вид, что не заметил сарказма. – Тут недалеко. Осторожнее, пол местами скользкий.

Развернулся и неторопливо двинулся по коридору. А я, вздохнув, направился следом, с интересом осматриваясь и пытаясь прикинуть, смогу ли выбраться самостоятельно.

Ответ получил ровно через минуту, когда вышли в обширный зал, или, скорее, это был крупный узел, перекресток. С множеством черных провалов тоннелей. Потолок тут устремился в невообразимую высь, с вершин колонн смотрели пустые глаза статуй Христа и Девы Марии, ангелов. Фонарей побольше, но тени все равно свободно разгуливали, танцевали, таились в углах.

Я засмотрелся на монахов с белыми кругами на рясах, волокущих носилки в один из проходов, замедлился. И тут сбоку в темноте родилось движение, раздался натужный скрип и гул, тени пугливо разбежались, вспыхнули яркие фонари, а по стальным и латунным деталям тяжелого жесткого скафа побежали тусклые блики.

Затаившегося за колонной тамплиера я поначалу принял за очередную статую. Ибо был он чудовищно огромен, возвышался над остальными людьми как колосс. Но состоял не из камня, а из одной лишь брони. Массивные наплечники, куполообразный шлем с множеством мелких иллюминаторов, мерцающих изнутри зловещим желтым светом и смахивающих на глаза насекомого-демона. Поручи снабжены встроенными пулеметами и выдвижными лезвиями, ноги как столбы, повсюду трубки и провода, тяги, редукторы. За спиной виднелся огромный ранец с баками и патронными сумками, а в руке он держал толстую короткую пику с наконечником из селенита.

Оружие и против Вестников, и против одаренных. Ведь селенит с равной эффективностью убивает исчадий, как и морская вода, огонь. А гностиков изолирует от Изнанки, лишает сил творить печати.

Сердце замерло от испуга, а я отшатнулся от неожиданности. Несмотря на кажущуюся тяжеловесность, знал, может двигаться чертовски быстро. Прыгать, погружаться на чудовищную глубину, вести сражение хоть с Вестниками, хоть с десятками людей или туату.

Дьявол!.. От вида этих ребят у меня мурашки по спине. Потому что являлись естественными врагами гностиков. И оттого, что, как и туату, я их совершенно не ощущал. Разве что специально смотреть в Изнанку. И то казались размытыми силуэтами из-за обилия селенита в сплаве покрытия скафа. Словно и не человек. Ни эмоций, ни слов, ни лица. Убийственная мощь машины, сосредоточие безликой жестокости Церкви.

О тамплиерах ходило множество диких слухов. Но никто, абсолютно никто не ведал, кто такие, что из себя представляют. Я после долгих поисков в хрониках раскопал лишь то, что в святые воины берут одаренных. Как-то модифицируют, обучают и муштруют. Деталей не знал и не представлял, через что проходят кандидаты, во что превращается их жизнь. На моей памяти никогда не снимали шлемы или доспехи, скупо цедили слова, не проявляли чувств. Порой я сомневался, что за прочнейшими латами действительно прячутся люди. И лишь один раз видел, как паладин Церкви вступил в бой, но картина той мясорубки останется в памяти навсегда.

– Вреда не причинит, – сказал Ардал.

«…Пока не отдадим приказ. Или пока не вздумаешь бежать».

Мимо тамплиера точно не прокрасться. Увидит любое движение, заметит изменение фона Изнанки. Стремительно настигнет и прихлопнет. Единственный недостаток – чрезмерно массивен. Но там, где не пройдет, может проломить стены.

– Знаю, – скупо ответил я. С трудом разбил онемение в мышцах, заставил себя идти дальше. И едва сдержался, чтобы не обернуться, пока мы не скрылись в ближайшем проходе.

Почему-то казалось, что взгляд гиганта держит на прицеле, неотрывно преследует. То ли самовнушение, то ли подлинно так. Но кто ж разберет?..

– Сюда, – произнес монах, остановившись у одной из безликих дверей. Отпер люк и сделал приглашающий жест.

Я ожидал чего угодно. Очередной камеры с цепями, пыточного подвала с толстым палачом во главе, взаправду какой-нибудь молельни. Но то оказался обычный кабинет с письменным столом и удобными креслами, хорошо освещенный, теплый и уютный. На стенах развешаны картины с изображением Христа и ангелов, фотокарточки верующих, каких-то храмов. В углу металлическая тумба с отделкой под дерево, на ней патефон, рядом полка с пластинками.

– Не оправдались ожидания? – усмехнулся Ардал, чутко прочитав мое лицо.

– Да, – ответил я честно. – Не думал, что служителям не чужд… э-э-э…

– Комфорт? – переспросил монах и слегка качнул головой. – Нет, мы практичны и рациональны. Записывать показания, стоя на залитом кровью полу пыточной, не слишком удобно, знаете ли. Признаю, порой приходится.

Судя по блеклой улыбке, со мной поделились крохой профессионального юмора. И я вежливо улыбнулся в ответ. Но, как известно, в каждой шутке есть доля шутки. Почему-то не сомневался, что при необходимости Ардал с таким же бесстрастным лицом будет резать и наматывать кишки на кулак, при этом интеллигентно юморить.

Подчиняясь жесту, я присел в низкое, жесткое и не очень удобное кресло – тоже специально подобранное, допрашиваемый обязан чувствовать свою незначительность, дискомфорт. Подождал, пока дознаватель расположится в своем, высоком и мягком, откроет журнал и возьмется за самопишущее перо, произнес:

– Итак…

– Итак, – повторил монах, пробежался взглядом по записям, – я сожалею и приношу свои извинения, лорд Мак-Моран, но вы оказались участником вчерашних событий.

– Невольным, – вставил я, подняв палец вверх.

– Вероятно, – ничуть не смутился Ардал. – Но важным и непосредственным. А так как вы…

– Скованный, – кивнул я.

– Именно, – согласился дознаватель, поднял голову и окинул еще одним изучающим взглядом. – Скованный. И ко всему прочему в деле замешаны запретные умения, я как представитель Церкви обязан провести проверку.

– Как и говорил, готов содействовать, – подтвердил я, не моргнув и глазом.

Безусловно, допрос у инквизитора, а никем иным Ардал быть не мог, не то, в чем хотелось бы участвовать. И данный разговор без преувеличения очень опасен, мог привести к непредсказуемым последствиям. Монахи в состоянии раскопать слишком многое о моем прошлом, если еще не раскопали.

Отказаться я не посмел. Такое лишь укрепит подозрения, сгущающиеся надо мной, как дым. Церковь старается не лезть в дела аристократии без веского повода. Но злопамятна, и если разворошить гнездо кусачих угрей, можно легко нарваться на неприятности.

Схватить как простолюдина не смогут, но подставить – легко. Им фабриковать улики и не надо. Элементарно сказать, будто некий лорд спутался с повстанцами. Пустить слух там, оплатить заметку в газете тут. А завтра к моему гроту явится толпа соседей-линчевателей. И Совет не заступится, ведь меня пока по-настоящему не признали.

– Хорошо, – склонил голову монах. – Смирение есть благость, и я рад, что не придется…

– Увещевать, – подсказал я.

– Именно, – не удержавшись, хмыкнул дознаватель. – Расскажите о том, что произошло с вами на приеме.

– Конечно, – легко ответил я. Откашлялся, сделал вид, будто задумался, а потом начал с момента, как ступил в грот Мак-Молоуни. Историю о том, как крался к келье Абрахама, естественно, опустил. Вместо того перенес повествование на момент, когда заплутал и попал в лапы террористов. В целом по времени не слишком врал, а скромно недоговаривал. Почти совпадало, ведь на дорогу я потратил немного, минут десять в комнате епископа, потом обратный путь. Тут уличить меня трудно.

То, что происходило далее на складе, описал подробно и обстоятельно. И как погнался за кукловодом, как рыскал в толпе, поссорился с Мак-Кейном. Как потом догадался направиться к епископу и увидел служанку, кинулся в бой.

Ардал что-то сосредоточенно записывал, не поднимая взгляда. Затем постучал пером по столешнице в раздумьях, нахмурился и произнес:

– Занятно. Ведь на склад, где засели экстремисты с заложниками, направлялась охрана, а вы умудрились как-то не столкнуться с ними.

– Не очень-то и спешили, – проворчал я. – Я думал, уж у кого-кого, а у Мак-Молоуни должны быть профессионалы.

– Да, охранение задержалось, – признал монах. – Но тому есть веская причина.

– Неужели? – заинтересовался я, вопросительно приподнял бровь.

Откровенно говоря, на ответ и не надеялся, закинул пробную сеть. Ждал, что дознаватель свернет тему и продолжит опрашивать, но тот против ожиданий пояснил:

– Что в помещении засели налетчики, люди лорда вычислили достаточно быстро. Разведка дома и Церкви предупредила о возможном инциденте заранее.

– Тогда почему не отменили прием?

– Вероятность не является уверенностью. Сведения оставались непроверенными. К тому же подобные покушения готовятся каждый месяц по десятку.

– Если на все реагировать, придется жить в бункере и дрожать от каждого шороха. Ладно, но коль готовились к возможному нападению, почему не организовали штурм на складе?

– Перенаправили силы на другое. В момент, когда вас и остальных держали под прицелом те двое, проводился перехват второй группы с заложниками.

– С детишками лордов? – догадался я, состроив ироничную гримасу. – Ну конечно! Несколько слуг и пара аристократов не столь важны, как золотая молодежь. Выкуп позволит террористам разжиться деньгами, окрепнуть. Логично. Но хоть удалось отбить?

– Да, – кивнул Ардал. – Операция прошла успешно. Застали врасплох, когда те пытались открыть люк в канализационный коллектор, перебили и освободили пленников. Но те, кто ждал внизу, сумели скрыться, воспользовались замешательством бойцов.

– Полагаю, и вышколенные солдаты не сразу решились прыгать в жидкое дерьмо без респираторов и костюмов.

– Верно. Но и заговорщики не рассчитывали, что охрана Мак-Молоуни отреагирует так быстро. А защитники не знали о втором пункте в планах террористов. С отвлечением внимания, покушением на самого епископа при помощи адепта запретных умений.

– И потому кинулись к складу с запозданием, – сделал заключение я, покачал головой. – Соответственно, не сумели отреагировать на угрозу в виде кукловода.

– Вы очень быстро выстраиваете верные последовательности, – сказал монах. Отложил перо и размял пальцы, добавил неохотно: – Никто и предположить не мог, что террористы тщательно продумают план действий. Наши службы искренне считали, что в Таре не осталось гностиков такой специализации. Тот, с кем довелось столкнуться, изначально числился артефактором, но потом где-то нашел книги, сумел переучиться. Но меня интересует другое. Зачем вы вообще бросились за ним? Ведь сознавали, что враг сильнее?

– Взбесил, – честно признался я. – Терпеть не могу, когда смотрят с таким презрением. И не хотелось, чтоб покалечил друзей.

– Думал, сейчас скажете, будто хотели спасти епископа. Или вообще людей.

– Разве я похож на героя?

Дознаватель помедлил с ответом, ощупывая меня глазами, качнул головой:

– Нет, не похожи. Но поступили именно как герой, хотя шансов на успех почти не было. Насколько понимаю, сформировали из силы Изнанки щуп и решили ударить по управляющим нитям, чтобы вернуть женщине контроль над телом?

– Да. Решение очевидное.

– Наши специалисты говорят, что и единственно верное. Но также замечают, что вам фантастически повезло. В момент удара контроль гностика, вероятно, ослаб. То ли отвлекся на маскировку, то ли испугался, или виновато расстояние. Не произойди подобное, и мы бы не беседовали. Не получилось бы у вас и будь кукла, допустим, фанатиком повстанцев, добровольцем в сговоре с террористами.

– Последнее исключено. Я бы почувствовал.

– Знаю, – ответил монах, подтянул к себе другой журнал и небрежно пролистал пару страниц. – Вы эмпат, и сие многое объясняет. В том числе чуть бо́льшую власть над Изнанкой, чем положено в низшем ранге. Но все равно слишком много везения.

– Хотите сказать, так не бывает? – хмыкнул теперь я.

– На собственном опыте могу сказать, что в нашем мире случаются и более непостижимые вещи, – спокойно сказал Ардал. – Но предпочитаю не воспринимать на веру, а проверять и изучать.

– Странно слышать такое от представителя Церкви, – усмехнулся я.

– Наверное, – вернул улыбку дознаватель. – Но вы бы удивились, узнав, насколько многогранна наша организация. Если бы остались с нами.

– Сожалею, – лицемерно вздохнул я. – Но с семинарией пути разошлись при обстоятельствах от меня не зависящих, а Лига предпочла не связываться со столь строптивым и бездарным учеником. Тем не менее, в соответствии с законом, наградили оковами.

– И вы не жалеете?

– О чем?

– Могли бы быть причастны к чему-то большему. Развили бы способности.

– Увольте! Предпочитаю жить своей жизнью, а не навязанной кем-то.

– Но тогда почему вернулись в Тару? Почему решили принять титул? Ведь тоже своего рода навязанная роль, которых, я так разумею, сторонитесь.

«О! А сейчас опасно, чертовски опасно. Проклятый святоша плавно и умело свернул к моему прошлому. Видимо, не зря занимает должность, спокоен, логичен, умен. Грубоватые попытки сбить с толку попросту проигнорировал. Не стоит забываться, одна ошибка, и потащит в настоящую допросную…»

Нахмурившись, я нервно побарабанил пальцами по подлокотнику. Затем сделал вид, будто внимательно изучаю полку с пластинками. К слову, с краю стояла не какая-нибудь запись пения монахов-евнухов под видом ангельского хора, а вполне современного злого и дерзкого коллектива с новомодными электрогитарами и саксофонами. Грешны отцы, ой грешны…

– Ладно, – наконец сдался я под внимательным взором дознавателя. – Хотите мотивы? Хорошо. Один из них деньги.

– Кто бы сомневался, – чуть шире усмехнулся церковник. – Везде и всегда замешаны деньги. Иногда женщины, но слабый пол не ваш случай. Но если не ошибаюсь, могли продать титул своему дяде Нолану Мак-Морану в день оглашения завещания. Однако приняли печать и влезли в такие долги, что у меня волосы становятся дыбом. Возникает вопрос: почему? Зачем эгоистичный и прагматичный человек поступает настолько странно?

Осведомленность Ардала начала беспокоить не на шутку. Ведь и пары дней не прошло, газеты не писали вроде бы, а у него досье. Интересно, о чем еще Церковь знает? О чем догадывается?..

Подавив порыв облизнуть пересохшие губы, я вновь задумался. А потом поморщился – была не была – и проворчал:

– Пытаетесь связать меня и экстремистов?

– Так бы, наверное, подумал любой другой следователь на моем месте, – пожал плечами монах. – Сами посудите. Многие годы отсутствовали, занимались неизвестно чем. И вдруг вернулись, причем накануне теракта.

– Но тут неувязка, – не согласился я. – Зачем потенциальному злодею бросаться в бой со своими же соратниками?

– Если гипотетический злодей преследует иные цели, – парировал дознаватель. – Например, втереться кому-то в доверие. Или заявить о себе, о позабытой фамилии рода.

– Для подобного существуют цивилизованные способы, – ответил я. – Например, распитие вина и общение на официальных приемах. Ради того и явился, собственно.

– Верю, – сделал небрежный жест Ардал. – Не напрягайтесь, я тоже размышляю вслух. Финт с подставой соратников – неоправданно сложно. Но зачем вам нужен груз на шее в виде грота и статуса?

– Когда-нибудь слышали о таком явлении, как родовой дар? – словно невзначай поинтересовался я.

На самом деле говорить подобное – чистой воды авантюра. Я не знал, поверит ли инквизитор. Мог ведь и решить, что перед ним псих. Мог заподозрить, что вру и выкручиваюсь, пытаюсь городить какие-то сказки.

Но Ардал и так в курсе многого. И в данном случае легче сказать правду, нежели строить хрупкие замки из лжи, рискуя попасться. Тем более что мог и какой-то артефакт-полиграф использовать. Я проверил кабинет, бросив быстрый взгляд в Изнанку на входе, ничего не обнаружил. Но высокоуровневые приборы с хорошей защитой без снятия оков засечь вообще нереально.

Да, я рисковал. Но тем сильнее удивился, когда заметил, что на лице монаха отразилось любопытство. Он слегка приподнял брови и потер подбородок, произнес медленно:

– Да, я читал о таком явлении среди Старших фамилий Олдуотера. Хотите сказать, что вас заставил вернуться дар?

– Боюсь, да. Начались мигрени и видения. Будто кто-то призывал домой, случались приступы фантомной боли в теле, слышал голоса. Думал, схожу с ума, обращался к специалистам. И обычным, и с лицензией Лиги. Но ни те, ни другие ничего не нашли.

– И потому вы решили, что хуже не будет, если рискнете и приедете в Тару.

– Точно.

– И как? Здесь отпустило?

– Сложно сказать, – произнес я устало. – Пожалуй, стало легче. Особенно после того, как принял титул. Но иногда накатывает… и это пугает.

– Ясно, – кивнул Ардал. Задумчиво поскреб ногтем столешницу. – Что ж, в вашей истории многое проясняется. А насчет дара я бы рад помочь, а заодно изучить явление. Но сведения Церкви весьма скудны, к тому же в ближайшее время вряд ли смогу отвлечься на изыскания.

– Благодарю за участие, – вежливо ответил я.

– Не стоит, – отмахнулся дознаватель. – Единственное, что могу посоветовать дельного, – пообщаться с кем-нибудь из старшего поколения. Обычно знания о даре передаются от отца к сыну. Но в вашем случае…

– Придется самому, – подхватил я. – Что ж, не впервой.

Не знаю, о чем думал инквизитор, но впервые за весь разговор по-настоящему глубоко задумался. Я не мешал, сидел тихо и старался унять волнение. Ведь прокрался по лезвию ножа, еще немного и…

– Последний вопрос лорд Мак-Моран, – неожиданно сказал Ардал. Вскинул голову и буквально вонзил в меня острый испытующий взгляд.

– Да?..

– Что вы знаете о субмарине под названием «Бегущая кошка»?

Ай да монах! Ай да мерзавец!.. Мастерски усыпил мое внимание мнимым участием, эмоции подстроил. А затем зашел с козыря. И сделал хлестко, больно, сравнить можно лишь с подлым ударом в пах.

В первый момент я абсолютно растерялся. Походил на ребенка, пойманного за руку на воровстве в уличной лавке. Дыхание перехватило, перед глазами поплыло, а сердце пропустило удар. Мысли бестолково заметались под черепом. Бежать? Кинуться в драку? Солгать? Но что? Будто впервые слышу? Устроить скандал и потребовать суда Совета? Аудиенции с грандлордом?..

Я выдержал взгляд Ардала. Не моргнул. Не потупился. А затем заставил разжаться зубы и с сипением выдохнул:

– Субмарина моя. Точнее, я участвую в доле владения наравне с Дортмундским университетом.

– Под именем Эбер Уилсон, – вкрадчиво сказал инквизитор, продолжая сверлить меня взглядом. – Знаю. Также знаю, что многие годы скрывались под чужой личиной. Зачем и почему – другой вопрос. Сейчас меня интересует, какими сведениями располагаете о местоположении корабля.

– Никакими, – ответил я, не покривив душой. – Месяц назад личный поверенный сдал судно в аренду для осуществления торгового рейса. Через две недели должен вернуться.

– И вы не интересовались, по какому маршруту пойдет корабль? Что будет перевозить? – с иронией спросил монах.

– Некоторых вещей лучше не знать, – произнес я, по-прежнему глядя ему в глаза. – А некоторые не стоят внимания. Мне достаточно слова поверенного, что дело в рамках закона. И зная репутацию… Ни разу не врал. Ни разу. Иначе я бы с ним не сотрудничал.

Где-то с минуту мы сидели и молча ломали друг друга взглядами. В кабинете сгустилось такое напряжение, что еще немного, и затрещат разряды, полетят искры. А затем в глазах инквизитора что-то поменялось, и гнетущая атмосфера, какая бывает перед моментальным и жестоким кровопролитием, стала развеиваться.

– Если необходимо, я запрошу текущий статус «Бегущей кошки», – произнес я. – Маршрутный лист, необходимые документы на арендаторов.

– Не нужно, – сделав небрежный жест, ответил Ардал. – Нового вы нам не расскажете. Арендаторы мертвы. Корабль на дне Северного пограничья. Если будет необходимо, с вами свяжутся, лорд Мак-Моран.

– Что? – непритворно изумился я. Не выдержал и вскочил с кресла. – Но как?..

Монах проигнорировал и вопросы, и порыв. Закрыл журналы и, что не укрылось от моего взгляда, ловко подобрал какой-то мелкий предмет из-под бумаг, бусину или монетку, поднялся и произнес в пустоту:

– Я закончил.

За дверью, похоже, дежурили, потому что сразу же раздался лязг, и створка открылась, пустив на порог сырость и плечистого клирика в черной рясе с лицом бывалого боксера. Крепыш отступил и встал у стены, через минуту в кабинет вошел не кто иной, как епископ собственной персоной. Такой же порывистый, каким запомнился, резкий и угловатый. С черными горящими глазами и властностью, сквозящей в каждой черточке лица, в каждом движении.

– Брат Ардал? – произнес Абрахам, осенил солнечным знамением.

– Владыка, – с холодком ответил монах.

– Узнали, что хотели?

– И да, и нет, владыка. Но вопросов лично у меня больше нет.

– А что…

– К заговорщикам отношения не имеет. Кое-что недоговаривал, но у всех есть секреты. Тем более у аристократов.

– Нельзя выворачивать человека наизнанку полностью, – понимающе покивал епископ. – Иначе Господь Бог ужаснется тому, что увидит.

– Аминь. Лорд Мак-Моран к вам и вашей семье зла не таит. Я уверен. Ему не чужд здоровый эгоизм, но в силу определенной толики прагматичности никогда не свяжется с фанатиками-экстремистами. Ни за какие деньги. Мать и отчима мы проверили, в заложники не брали, в явных связях с бунтовщиками не уличены.

– Для терроризма тоже нужна вера, – согласился Мак-Молоуни. – Пусть не в Бога, но в дело, за которое готов отдать жизнь.

– Совершенно верно, – сухо ответил Ардал. – А теперь, с вашего позволения, я удалюсь. Благодарю за сотрудничество, Владыка.

– С Богом, брат!

Бросив последний косой взгляд, монах переступил порог и скрылся в сумраке коридора. Вскоре раздался приглушенный гул и лязг, еще, еще. Тамплиер, вероятно находящийся при инквизиторе в качестве телохранителя и боевой единицы, не отличался легким шагом.

Дождавшись, пока затихнут шаги, епископ повернулся и прищурился, виновато развел руками.

– Лорд Мак-Моран, приношу искренние и глубочайшие извинения. В связи с ужасным происшествием в гроте Мак-Молоуни Церкви пришлось пойти на крайние меры. Заговорщики показали себя умными и жестокими противниками, прибегли к помощи адептов запретных умений, составили достаточно четкий план с тройным дном.

– Тройным? – переспросил я, невольно ухватившись за последнюю фразу.

– Да, – подтвердил Абрахам. – Устроили похищение с целью выкупа, попутно отвлечение внимания богомерзкой куклой. И наконец, действовала еще одна группа со вторым гностиком. Пошарили у меня в келье, а когда столкнулись с защитой, ушли и ограбили сокровищницу дома. Вынесли драгоценности и украшения, облигации на значительную сумму. Говорят, во внутренних помещениях видели смутную тень, а один из слуг клянется, что столкнулся с человеком в маске.

Пожалуй, один из нечастых случаев, когда удивление не пришлось играть. Я вскинул брови и недоверчиво качнул головой – ну надо же, и снова загадочный Мститель. Но вопрос в другом: по собственной ли инициативе устроил ограбление? Или действительно очередная грань в плане экстремистов? Если последнее, то у знати проблемы. Значит, что протестные движения возглавили люди неглупые, хитрые и жестокие.

В любом случае на руку. Никто не догадается, что в комнате епископа побывал я. Алиби железное. Другое дело, что волновал меня сейчас разговор с инквизитором, а не вчерашняя ночь. Ибо допрос какой-то странный. Скомканный, нелепый, нелогичный.

Если не предположить, что Ардал изначально расследовал нечто иное. И тут облегчение крепко переплеталось с тревогой. Монах прямо сказал, что Церковь знает о моей второй личности. Но насколько хорошо осведомлена? Насколько глубоко копали? Ведь под образом ученого-историка скрывается и третье дно – искатель с сомнительными связями и делами. А там проберись немного, и можно найти несоответствия в истории со сковыванием.

Внимание святош – не плохо, а паршиво и чертовски опасно. Инквизиция не та организация, с которой стоит шутить. От одной мысли о том, что попался на глаза, кровь стыла в жилах, а в животе неприятно скреблось.

Тем не менее отпускали. Не докопались до самого дна? Удовлетворились официальной историей? Или решили дать погулять на свободе, посмотреть, как себя поведу? А может, в данный момент я банально не заинтересовал? Тогда что же отвлекло от такой заманчивой цели, как разоблачение грешника?

Дьявол!..

– Крайне дерзкие налетчики, – пробормотал я, усилием воли подавляя тревогу.

– Да, – ответил епископ, уверенно добавил: – Но их найдут! Наши лучшие дознаватели вытаскивают ответы из пленных. Мы размотаем всю нить и доберемся до главарей. Против Церкви и гвардов Тары нет шансов. Тот, кто замарался в запретном, обязан понести наказание.

– Даже если мотивом послужили невыносимые условия жизни? – спросил я. Чуть успокоившись, вернулся к слегка ироничному тону. – Голодных детей не бьют, а кормят. Насколько понимаю, это не реваншисты, а пролетарии.

– Даже если, – внушительно отрезал Абрахам. – Человечество балансирует на грани полного вымирания. И выжить, противостоять Люциферу мы можем, соблюдая правила.

«…Кои зачастую устанавливает именно Церковь. Очень удобно. А завтра можно объявить врагами светловолосых. Или хромых. Но доля правды в словах служителя есть. Гностики уязвимы и опасны».

– Уверен, у вас получится найти преступников, – дипломатично сказал я.

– Да, – сбился с пафосного тона епископ. – Сожалею, что в эту историю втянули и вас. Хочу высказать благодарность за тот героический порыв. Спасли жизнь мне и многим другим. И тем неприятней, что пришлось подвергнуть… э-э-э…

– Допросу, – прямо сказал я. – Спасибо, что не пыткам.

– Мы должны убедиться, что вы тот, за кого себя выдаете, – сделал виноватое лицо Абрахам, развел руками. – А мастер Ардал лучший следователь. Обладает возможностями и талантами, чувствует правду как никто иной. К тому же так совпало, что прибыл в Тару по делам.

– У меня сложилось впечатление, что он хотел переговорить именно со мной, – задумчиво произнес я, бросая пробный камень. – И совсем на другую тему. Разговор о нападении не являлся целью.

– Вы проницательны, лорд Мак-Моран, – хмыкнул епископ. – Так и есть. Но поскольку события совпали, удобней совместить оба дела.

– Я не понимаю, – признался честно, – при чем тут субмарина?..

– Не уверен, что имею право говорить, – засомневался служитель. – В детали не посвящали, прерогатива святой инквизиции и ордена Тамплиеров. Но я слышал, что дело касается Тьмы и Вестников.

– Даже так? – изумился я.

– Похоже, на Северном пограничье случился Прорыв, – посерьезнел Абрахам. – И ваш корабль каким-то образом втянут в череду событий. Потому брат Ардал и решил провести беседу, чтобы сложить собственное мнение.

А вот и то, что отвлекло инквизицию от моей личности. Понятно, почему не стали рыть дальше. Интересовались лишь как владельцем субмарины, не более. И убедившись, что не имею отношения к Тьме, махнули рукой. По крайней мере, пока.

Но Прорыв…

Сколько же в данном слове страха, ненависти и боли. Сколько потерянных надежд, беспомощности и пустоты. Ведь те же эпидемии или нашествия фоморов не приводили к таким ужасным последствиям, как проникшие в города Вестники. При нашествии чумы остается шанс, что ты выживешь, приобретешь иммунитет, медики изобретут вакцину. При атаке фоморов можно спрятаться или отбиться. При Прорыве остается лишь молиться. Потому что гибнет все живое, вплоть до кошек и собак, мышей, блох. И не просто гибнет, а превращается в нечто новое, чудовищное, непостижимое.

Тьма неумолима.

Последний Прорыв случился лет сорок назад. Тогда на одном из северных аванпостов Ньювотера из-за ошибки в поставках соларита погасло искусственное светило, и лед стремительно, буквально за пару дней приблизился к верхушке жилого комплекса. И когда к поселению прибыл спасательный флот, городок не отвечал на вызовы.

Три тысячи человек, коим не хватило места в спаскапсулах и на стоящих в причальных ячейках порта судах, перестали существовать. Неделю спустя туда сунулись тамплиеры, но вернулись через час, чтобы подтвердить очевидное. И городок затопили, пустили по тоннелям и залам морскую воду, так как Вестники, как известно, боятся соли.

А сколько еще мертвых поселений на дне? Десятки больших. И Тара едва устояла перед напастью, отрубив, как зараженную конечность, огромные пространства Лимба.

По спине побежали мурашки. Но вслед за ними в ушах, как нарастающий бой барабанов, начала стучать кровь от поднимающейся из глубин существа злости.

Мой. Корабль. На дне.

А значит, шансы заработать денег, чтобы выплатить долги, стремительно уменьшаются. Ведь раньше был независим, мобилен, мог рвануть в любую дыру, чтобы тихонько поковыряться в поисках дорогих артефактов. Теперь в лучшем случае придется фрахтовать или арендовать суда, что крайне рискованно.

Если же потеряю грот и титул, неизвестно как это воспримет До. Что, если сие важно? Ведь в старинных клятвах мелочей не бывает. И как только останусь на улице, проклятый монстр в образе страшненькой девочки загрызет или сведет с ума. К тому же в свете последних событий фамильный грот стал важен как возможный источник информации. Семейная библиотека чрезвычайно обширна, и палец на отсечение – есть тайники.

Дьявол!.. Как же паршиво!..

Я, видимо, изменился в лице, потому что епископ участливо положил мне руку на плечо и сказал:

– Лорд Мак-Моран, такие известия для вас удар. Надо пережить, осмыслить. И не знаю, уместно ли, но не нахожу слов, чтобы выразить почтение и признательность. Род Мак-Молоуни перед вами в неоплатном долгу. Прошу, пройдемте, я угощу вас грогом!

– Да, – пробормотал я несколько растерянно. – Конечно, ваше преосвященство!

Глава 10

Пока шел в офис Коула, я ругался. А так как логово моего лысого друга расположилось в старом деловом центре, на одном из верхних этажей огромного здания-колонны, то к середине пути я стал истинным экспертом в разного рода злословии. Освоил и литературные обороты, прям кружева, состоящие из ироничных и саркастичных едких, как кислота, намеков, красочных эпитетов и метафор, метких сравнений. Потренировался и в грязной площадной брани, услышав которую, дамы из верхнего города падали б в обморок пачками, а портовые грузчики записывали, чтоб не забыть.

Я был зол. Нет, не так. Я был чертовски, невероятно и люто зол. Вот прямо в бешенстве. И первое, что хотелось сделать, – выбить дверь в конуру Проныры ногой. Чтоб красиво и эффектно, как в хороших детективных романах. А затем набрать в легкие побольше воздуха и яростно гаркнуть: «Где, демоны побери, субмарина?..»

Момент я представлял. Ясно. В деталях. Видел почти воочию, как друг вздрогнет и округлит глаза, моментально вспотеет, как шарахнется и чуть не упадет со стула. А затем вытянет руки вперед с открытыми ладонями, предложит «обсудить цивилизованно».

Я буду грозен и неумолим. Как надвигающийся катаклизм. Как орда фоморов в атаке… Черт, да я почти смаковал фантазии!

Но столкновение с реальностью произошло, когда заявился в огромное и старое здание, отданное под всякого рода мелкие частные конторы и офисы. Именно здесь, насколько знал, ушлый приятель и арендовал помещения. И закипать я начал в тот момент, когда вместо быстрого броска пришлось долго толкаться в узком и темном, смердящем немытыми ногами шлюзе вместе с заморенными клерками. Дождался и, цедя ругательства, вырвался в грязный зал, поскользнулся и чуть позорно не шлепнулся в сомнительного вида лужу.

Окончательно меня добило, когда рванул рычаг вызова гостевого лифта, но вместо характерного звонка и гула моторов из-за стойки администратора выглянула пожилая женщина. Полнеющая, явно не готовая пока мириться с суровой реальностью, ее голову украшал давно не стиранный парик, а морщинистые губы были жирно подведены кричаще-алой помадой. Она выдала визгливую тираду о том, как ее достали всякие идиоты, не умеющие читать.

Проследив в направлении, куда указывал блещущий красным лаком ноготь, я увидал табличку: «Лифт не работает. Приносим извинения». И пару раз перечитал, не в силах поверить.

Подъемников в здании три, но лишь один предназначался для посетителей. Чтобы вызвать другие, необходим специальный ключ. Или приглашение. Но у меня ни того, ни другого. И медальон лорда тут не сработал бы. В такие заведения аристократы не ходят. А если ходят, то в окружении слуг, телохранителей, с помпой и пафосом. Пока буду доказывать, что титул не поддельный, поднимут на смех, потом вызовут гвардов. Те в свою очередь предложат прогуляться, лишь в участке разберутся и принесут извинения. Может быть. Однако время будет потеряно, запал тоже иссякнет.

И потому я плюнул в сердцах, направился в поисках лестницы.

Подъем оказался без преувеличения самым долгим в моей жизни. И если первые этажей сорок оставались силы придумывать изощренные ругательства и внутренне возмущаться, то дальше я банально считал грязные заплеванные ступеньки, с трудом переводил дух на площадках.

Злиться было от чего. Ведь в разговоре с инквизитором я очень уверенно выгораживал «доверенное лицо». Но когда вернулся в грот и полез в связку документов, которые привезли с багажом, чтобы убедиться в своей правоте, отмахнуться от противной неуверенности, вместо вздоха облегчения пришлось изрядно удивиться.

Просмотрев мельком арендный договор, я ничего страшного не увидел. Но затем начал рыться в приложениях, маршрутном листе и несколько напрягся. Потому как, судя по всему, «Бегущая кошка» должна была пройти из Дортмунда через Порт-Артур на Шельфе, крупный торговый узел, а затем повернуть на север, следуя через малые аванпосты и шахтерские поселения. Заявленный груз – набор запчастей для добывающих буров и комбайнов.

Вроде противозаконного на первый взгляд нет. Хотя, если подумать, Порт-Артур являлся чем угодно, но не промышленным центром. И отгружали там преимущественно товары оранжерей, а не заводов. А он еще слыл перевалочным пунктом наркоторговцев. Да и мой кораблик слабо походил на сухогруз, способный таскать железяки в объеме, делающем такие перевозки выгодными.

К тому же Старик сумел нарыть новостные сводки. Там ясно указывалось, что судно, смахивающее на «Кошку», взяли на абордаж пираты. Потом видели в порту дальнего шахтерского поселения, но и оттуда оно исчезло как призрак.

Пожалуй, в иной момент засомневался бы. Но сейчас для меня стало совершенно ясно, что захватили кораблик по наводке. И что Коул если и не знал о тайном грузе, то закрыл глаза на несоответствия в официальной легенде. И тем обманул меня, так как изначально заверил, что арендатор заслуживает доверия, уважаем, почитаем и относительно честен.

Перевозку дефицитных товаров ради спекуляции и контрабанды я бы стерпел. Драгоценностей или предметов старины тоже. Но наркотики… Проныра прекрасно знал, что я предпочитаю с ними не связываться, отношусь к дури крайне отрицательно. К тому же слишком скользко и опасно. В данной сфере вращаются не ценители прекрасного от мира преступности, а откровенные мерзавцы. Мерзавцы, способные испортить и жизнь, и здоровье, и настроение.

Среди контрабандистов есть люди с принципами. И лысый приятель, как правило, не спорил, искал других клиентов, поадекватнее и понадежнее. Как правило. Но не теперь.

Не знаю, что взбесило больше: потеря субмарины, сам факт предательства от человека, коему доверял, или то, что его действия пусть и случайно, но привели к возникновению интереса инквизиции и Церкви к моей персоне. Ведь годами избегал встреч со святошами, а тут столь нелепо вляпался.

Весьма вероятно, что Ардал и те, кто стоял за ним, не знали о том, что я искатель. Не ведали, что мои оковы не совсем… э-э-э… надежны и законны. В противном случае не отпустили бы. Более того – жарился бы сейчас на углях, рассказывая как на духу историю жизни, выдавая имена.

Но, по-видимому, Церковь не заинтересовалась, отвлекшись на нападение революционеров и Прорыв. Как минимум не настолько, чтобы расследовать легенду достаточно внимательно. Следуя же наставлениям Дампира, я безукоризненно следил, что и кому говорю, как себя преподношу. Действовал через подставные компании, заметал и путал следы, менял личины. И то, что находился сейчас на свободе, свидетельствовало: поступал верно. До третьего дна моей истории не докопались.

По крайней мере, я себя так успокаивал. Хоть и разумел – абсолютных легенд не бывает. Теперь, когда Церковь взяла меня на заметку, следовало действовать осторожнее.

Следовало бы, да. Но я не мог позволить себе такой роскоши, как развалиться в кресле лорда, попивать вино и ждать, когда утихнет буча. Не сейчас, когда за спиной, как топоры, нависли долги и мистическая тварь, и вообще вокруг творилось нечто непонятное. Я жаждал разобраться, восстановить контроль над ситуацией. И собирался начать с выяснения, что же заставило лысого дельца пойти на подставу, чем соблазнился или чего испугался.

У Коула могли быть сведения о том, что на самом деле происходило на пограничье. И как корабль оказался замешан в историю с проникновением Вестников.

Кроме того, хорошего настроения не прибавила и выволочка, что устроил Дампир, увидав мою вновь побитую физиономию и выпытав историю похождений. Костерил меня так, что пыль с потолка сыпалась, в выражениях не стеснялся. За опасную затею, за то, что попался в руки каким-то вшивым революционерам, за идиотский порыв догнать кукловода и что в итоге попал пред светлы очи инквизиции.

Внятных возражений я придумать не смог. Виноват. Поддался эмоциям, испугался Тени по имени До в келье Абрахама, а потом как-то все пошло вразнос. Но про девочку-монстра я умолчал, не зная, как объяснить это Старику. Решил, что для начала соберусь с мыслями, распутаю клубок, а расскажу потом.

Правда, пояснять, как умудрился разорвать одной иглой из силы Изнанки управляющие нити кукловода, оказалось труднее, чем Ардалу. Уильям до конца не мог поверить. Долго считал на листе бумаги из прессованных водорослей потоки и напряжения, флуктуации, выспрашивал подробности, снова прикидывал. В конце концов признал, что такое возможно, если гностик ослабил контроль, но вероятность мизерная. И тут же отвесил оплеуху за то, что подверг себя опасности, положился на удачу.

«Везучий ты, акулий сын! – фыркнул Дампир. – Но удача – шлюха продажная. Нужно надеяться на успех. На свои силы, ум, сноровку, а не на прихоть какой-то там судьбы. Иначе подохнешь и пикнуть не успеешь».

Это я прекрасно знал и сам. Но возражать не стал. Кивнул тогда и поплелся искать вонючую мазь. Когда почувствовал себя немного лучше, прихватил кружку горячего травяного грога и отправился в набег на библиотеку.

Но и там ожидало разочарование. Часть книг оказалась в плохом состоянии – отсыревшие, подгнившие, истлевшие. Ничего похожего на каталог не нашлось. И хотя я целенаправленно искал в записях отца и других лордов дома Мак-Моран, но потерпел фиаско. Бумаг слишком много. А в той малости, что успел перерыть, никаких упоминаний о родовом даре, о спящем по ту сторону чудовище или о клятвах тоже не говорилось.

Надежд я не оставил, решив вернуться на следующий день. Махнул рукой и далеко за полночь с трудом дополз до постели.

На утро следующего дня Старик «порадовал» свежей прессой, где красовалась моя фотография в момент сражения с куклой. Лица не видно, поза – нелепей не придумаешь. Тот еще герой. В заметке репортер раздавал дифирамбы и хвалы, представил меня как «молодого лорда из почти угасшей линии рода Старшего дома, спасшего епископа Абрахама и не побоявшегося кинуться с голыми руками против чудовищного порождения враждебной силы гнозис». О том, что я скованный, корректно умолчали. Но там же в красках описывались подробности инцидента, поносились «экстремисты, бросившие вызов и посягнувшие на Церковь в сложные для Олдуотера времена», выдавались предварительные версии расследования, слухи, домыслы, списки жертв.

Настроение, и без того паршивое, упало ниже глубочайших ущелий на дне океана. А Дампир лишь одарил красноречивым взглядом и коротко сказал: «Носи револьвер, разрешение сделаем».

Да уж, статья ясно указала революционерам на меня как на причину провала и нарисовала на моем лбу жирную мишень. Хорошо само фото отвратительного качества, и ракурс таков, что лица не видно. Но имя узнали, теперь придется и от них отбиваться.

После завтрака я попытался выяснить судьбу друзей. Однако и тут постигла неудача. Бран как в воду канул. С тех пор как расстались на приеме во время концерта Талли, о друге детства ни слуху ни духу. В перечне пострадавших вроде не фигурировал, но и меня искать не торопился. Где жил и чем занимался, я имел смутные представления, и потому попросил Старика подергать за свои ниточки.

Мало тревог, так и Фергюс куда-то запропастился после приема и ссоры с Мак-Кейном. Тут я не выдержал и сам отправился на поиски. Ибо и за шалопая-поэта беспокоился и хотел забрать инструменты вместе с копией ключа из кармана его пиджака. Сначала зашел в грот Мак-Молоуни, но попал на дежурного дворецкого. Тот сообщил, что хозяев нет, любезно предложил грогу и в неформальном разговоре добавил несколько красок к рассказу о приеме. «По секрету» поделился, что сын грандлорда благополучно покинул имение вместе с другими гостями, причем в сопровождении какой-то знатной дамы с пышными формами. Я покивал, что молодежь уже «не та», осушил чашку и, отговорившись занятостью, покинул дом церковников.

Хорошо хоть какие-никакие отношения с Молоуни установились. Абрахам после ухода инквизитора долго извинялся, рассыпался в благодарностях и заверял, что его дом теперь в неоплатном долгу. Я ни на шиш не поверил болтовне церковника, одной рукой по голове гладят, а другой поудобнее тесак перехватывают. Но кое-что это потепление давало. И в коммуникациях, и поддержку на Совете пообещали.

Дуэль между сыновьями грандлорда и главнокомандующего армии Олдуотера, по словам дворецкого, вроде бы назначили на днях, потому искать друга по моргам и лечебницам не имело смысла. На входе в грот правителя охранники и швейцары сначала напряглись. Но увидев медальон лорда, оттаяли и пожали плечами: старшего сына не видели несколько недель, и вчера не появлялся. Я обошел несколько пабов, где любил обретаться Фергюс. Но вскоре сообразил, что тот если и ушел в запой, то в компании той самой неведомой дамочки. Одному дьяволу теперь известно, в чьей постели валяется.

Словоплет мог по нескольку дней подряд пропадать в объятиях любовниц.

Вернулся обратно я расстроенным и уставшим, попросил Старика поискать Фергюса, чем заслужил его презрительный взгляд. Попытался вновь порыться в библиотеке, но на глаза опять попался злополучный контракт аренды субмарины.

А ведь на следующий день после прибытия в Тару я отправил дельцу записку, назначил встречу, чтобы обговорить продажу артефактов из моих запасников. Ответа не получил и тогда, на фоне прочих событий, как-то не придал значения. Хотя должен бы. Коул весьма ответственно относился ко всему, касающемуся дел и финансов. Но который день пропадал без вести. Что не могло не настораживать, особенно в свете вчерашнего разговора с церковниками.

Сие и послужило последней каплей. Я хлопнул кулаком по столу, переоделся и отправился в гости. Разбираться. Расставлять точки.

А так как дорога из верхнего города в старый деловой центр неблизкая, успел помыслить о многом, многое представить и надумать. В итоге накрутил себя так, что к моменту, когда выходил на трамвайной станции, злился, как голодная мурена. Жаждал скандала, как крови. Хоть и сознавал, что в моем настроении в основном виноваты страхи и ощущение бессилия, поражения последних дней и надо решать проблемы с холодной головой, принимать обстоятельства как данность.

Эмоции, к сожалению, сильнее голоса разума. И меня можно понять, так как планы укатились Люциферу под хвост. Без субмарины работа искателя станет делом долгим и трудным. Без работы и денег я просрочу выплату и останусь без грота. Без грота и титула неведомое зло, вероятно, сведет с ума, да и потеряю шанс разобраться в фамильных тайнах.

И ладно бы это, можно плюнуть и сунутся в Лимб, соблазнившись тем странным заказом. Тем более Старик дал несколько подсказок, подготовил какое-никакое снаряжение, отыскал копию планов и позволил просмотреть. Но что дальше? Довериться Проныре я теперь не мог, и зыбкая уверенность в том, что сделка пройдет гладко после того, как достану летопись, испарилась. Такой способ временно решить финансовые проблемы мог вылиться в серьезные неприятности.

Так что да, я шел выяснять отношения. Но недоверие к другу, кроме вполне внятных мотивов разобраться, порождало и эмоции.

Примерно к середине бесконечного подъема запал порядком истощился. Помимо физической нагрузки сказывалась и плохая вентиляция, отвратно работающие рекуператоры, из-за чего пару раз приходилось пользоваться кислородной маской из личного спаскомплекта. Но все равно через полчаса пути превратился в потеющую и задыхающуюся развалину, едва-едва ползущую вверх по ступенькам. И когда наконец показался люк со слабо мерцающей надписью нужного этажа, в голове не осталось никаких мыслей, лишь грохотание крови и звон в ушах.

С трудом провернув маховик кремальеры, я ввалился в шлюз, открыл вторую дверь. И уже в коридоре привалился спиной к стене, долго дышал, боролся с цветными кругами, плавающими перед глазами. Когда слегка пришел в себя, мельком осмотрелся.

Внутреннее убранство в целом соответствовало статусу здания. Кое-где виднелись остатки роскоши. Литые подставки светильников в виде детишек-ангелочков почернели от времени, покрылись толстенным слоем пыли. Затейливую лепнину на потолке – древние мистические узоры и какие-то лики – изрезала густая сеть трещин. Бронзовые люки в слое зеленоватой патины, а большие иллюминаторы офисов мутные и темные. Когда-то гладкие стены покрыли краской гадостного желтоватого оттенка, налепили плакаты и таблички с кричащими зазывными надписями. Судя по сору на полу, уборщики тут появлялись нечасто.

Обычно такие места наполнены людьми и шумом, запахами пота, денег, азарта и несбывшихся надежд. Но здесь тихо – то ли сломанный лифт виноват, то ли я попал в обеденный перерыв.

Присмотревшись к указателям, примерно определил, в какой секции нахожусь. Отряхнул одежду, безуспешно пытаясь придать ей видимость опрятности, и направился дальше по коридору.

– Мистер? – окликнули меня из-за какой-то двери с яркой вывеской «Замороженные деликатесы Груба». Из-за створки выглянул сонный худощавый парень с мешками под глазами, трехдневной щетиной и засаленными нарукавниками.

– А? – удивился я, замедлив шаг.

– Лифты не починили? – спросил клерк.

– Похоже, нет, – ответил я. – А что, вышли из строя все?

– Да, с утра, – обреченно махнул рукой незнакомец. – Снизу телеграфировали – какой-то распределительный щит сгорел, ждут бригаду ремонтников. А у меня тут партия королевских крабов оттаивает на складе, по лестнице не спустишь, грузчики внизу застряли… Вам крабы не нужны?

– Сожалею, – развел руками я. – Если б понадобились, в карманах не утащу.

– Э-эх, – махнул рукой клерк. Вновь скрылся за дверью, продолжая бурчать под нос: – Эта свинья теперь меня с дерьмом сожрет.

Пожав плечами, я пошел дальше. Но про себя отметил, что поломка объясняет, почему тут так пусто. Не каждый решится топать по лестнице, многие наверняка толкутся внизу в холлах и залах для работников в ожидании ремонта. И остается надеяться, что Коул попал сюда раньше, чем случилась авария. Иначе зря я мучился и совершал атлетические подвиги.

Еще пару-тройку раз я наблюдал открытые офисы, где изнывали от скуки и неизвестности трудоголики, решившие прийти пораньше. Они выглядывали с надеждой на звук шагов, но убедившись, что на ремонтника и на коллегу я не похож, разочарованно вздыхали и отворачивались. А в одном из последних открытых кабинетов я увидел болга. Тот склонился над конторкой, в раскорячку сидя на высоком табурете с лесенкой. Пузатый, будто состоящий из одних шариков, в старом потертом компрессионном скафе. Подслеповато таращился помутневшими от времени стеклами окуляров в большую книгу и громко сопел от усердия. Судя по изношенному костюму, он жил в Таре очень долго, у таких часто барахлят слуховые и речевые аппараты.

В большинстве же своем на этаже царили тишина и запустение. Люки офисов заперты, вывески не горели. И лампы едва мерцали под потолками, будто авария задела всю энергосистему здания, едва-едва шелестели вентиляторы.

Странно устроен мир. Когда случается удача, то, как яркий, но короткий проблеск, как вспышка фонаря в извечной тьме глубин, мигнуло и пропало, растворилось. А когда не везет, черная полоса превращается в длинную мрачную дорогу из мелких и крупных неприятностей.

Возможно, виновато мышление. Ведь мы почему-то больше замечаем нечто неприятное, а к хорошему быстро привыкаем. Вероятно и то, что плохое не случайно, а закономерно и вытекает из наших же поступков, переплетенных с действиями, решениями и желаниями прочих людей. Но как бы то ни было, неудачи почему-то льются, как дерьмо из ведра, и проявляются в мелочах. Сначала ты попадаешь в долги, потом в лапы налетчиков, революционеров. Потом барахлит лифт, лампы отказываются светить в твоем присутствии. А надежды продолжают рушиться, намерения путаются.

Сие, как никогда ярко, я осознал, когда, поплутав по коридорам, отыскал нужную секцию и издалека увидел большую потертую вывеску – «Торговое агентство Коула». Ускорил шаги, но тут же сбавил ход, не понимая, что насторожило.

Люк в офис приятеля оказался приоткрыт где-то на пару пальцев, но обзорные окна плотно закрыты жалюзи. В щели между дверью и проемом клубилась тьма, но я четко ощущал чье-то присутствие, злость и нетерпение. Поддавшись наитию, остаток пути прокрался на цыпочках, остановился у проема и прислушался.

Изнутри доносились шуршание и грохот сдвигаемой мебели, шаги и громкое сопение. Неизвестный, очевидно, метался по кабинету и что-то торопливо искал, не сильно заботясь о сохранности интерьера. И я бы мог предположить, что шумит Проныра. Но луч потайного фонарика разбил предположение на мелкие осколки. Хозяева так не поступают.

Во мраке офиса пару раз мелькнул тусклый огонек характерного вида.

Пелену злости с меня будто потоком воды сорвало. По спине царапнуло холодком, а сердце сбилось с ритма. Что тут, Вестники побери, происходит?..

Первый порыв – распахнуть люк, зычно рявкнуть что-нибудь кровожадное и кинуться в драку. Но я сумел удержаться от глупости. Тихо отошел от двери и притаился за ближайшим углом.

– Проклятые идиоты! Надо ж так спешить, что забыли бумажки. Опять по ступенькам ноги бить! Прибью уродов!.. – послышался сиплый простуженный голос. Скрипнула дверь и раздались шаги. Неизвестный несколько секунд постоял на пороге в раздумьях, а затем развернулся и решительно направился дальше по коридору.

Украдкой выглянув, я увидел хлипкого мужчину в длинном засаленном плаще, с тонкой шеей и жидкими прядями седины. Он торопливо шагал прочь, прижимая к груди какой-то сверток. У дальнего перекрестка остановился и воровато повертел головой, явно вспоминая путь. Тусклый свет лампы высветил в полумраке неприятное вытянутое лицо, длинный крючковатый нос и водянистые глаза. Неизвестный вновь что-то пробормотал, сплюнул и решительно направился к лестнице.

Нечто в движениях и чертах мужчины почудилось смутно знакомым. Но я не позволил себе задуматься, метнулся к офису приятеля. Приоткрыл люк и зашел внутрь, дернул рычаг выключателя.

Лампы зажглись неохотно, словно просыпаясь, неверный свет озарил картину форменного разгрома, что особенно резало глаза, так как я помнил кабинет как самый заурядный и скучный, какой вообще можно придумать.

Проныра славился маниакальной страстью к порядку. Не признавал какие-либо украшательства, полагая, что красота в функциональности, а не плавных линиях или ярких цветах. Мог улыбаться в лицо тому, кто изрыгал грязные ругательства, но искренне злился, когда личные вещи сдвигали с мест. Да что там, даже лысина всегда выглядела совершенно – идеально гладкой, блестящей, хоть в палату мер и весов отправляй.

И, наверное, увидь он сейчас, во что превратился офис, лишился бы чувств. Потому что от строгости и системы не осталось ровным счетом ничего. На полу разбросаны порванные и смятые, истоптанные множеством грязных сапог бумаги. Ящики стола свалены в кучу, бюро буквально распотрошили, вывернув папки и расшвыряв картотеку. Полки в шкафах сломаны, свитки и книги свалены еще в одну груду – кто-то явно торопливо листал, сразу отбрасывал, убедившись, что там ничего интересного.

И как сахарный шарик на бисквите из сладких водорослей посреди комнаты стоял сейф – тяжелый несгораемый шкаф последней модели, с кодовым замком и гнозис-защитой. Но тоже безнадежно выпотрошенный, и что интересно – без повреждений, с открытой дверцей.

Такие сейфы крайне тяжело взломать и опытным ворам. А уж я-то кое-что разумел в подобном, так как периодически покупал для добытых вещиц. Вот так, без видимых повреждений хранилище могло выглядеть лишь в одном случае: если замок открыл сам хозяин.

Мысль яркой вспышкой промелькнула в мозгу, а глаза моментально наткнулись на иное – опрокинутый стул, клочок ткани на углу стола, капли подсохшей крови на бумагах. Я пошарил взглядом и отыскал картонные коробки из-под еды, кружку и початую бутылку рома, плед, сейчас скомканный и разорванный.

Картинка быстро сложилась воедино.

По-видимому, Коул обитал тут последние несколько дней. То ли опасался чего-то. То ли прятался от меня или упорно работал… Но не суть.

Главное, застали врасплох. Злоумышленники хорошо подготовились, повредили лифты, чтобы не пустить на этаж работников и тем уменьшить количество свидетелей. По тем же причинам тут не нашлось и охраны, а делец обычно держал при себе одного или двух громил для решения спорных вопросов с особо нервными клиентами.

В любом случае Проныру как-то отвлекли, а потом оглушили. Избили, выпытали кодовую комбинацию сейфа, основательно обнесли офис. И, кажется, не нашли что хотели, иначе б сейчас я обнаружил остывающий труп друга. Наверняка связали и утащили для более, хм… близкого знакомства и теплого общения.

Тогда зачем возвращался тот бандит? Вроде бормотал о каких-то бумагах. Решили прихватить ценности? Чего-то испугались или поторопились, забыли добычу. Но жадность заставила вернуться за кушем. Не очень-то профессиональный поступок.

Насколько я знал, артефакты Проныра в офисе не хранил, здраво опасаясь облав гвардов, проверок и ограблений. Но какое-то количество наличности и облигаций держал. На случай, если придет срочный товар, за который надо расплатиться сразу.

Шагнув внутрь кабинета, я присел и попробовал красное пятно пальцем. Кровь свернулась, но окончательно высохнуть не успела. А значит, приятеля увели не более как пару часов назад.

Резко поднявшись, я вышел вон из кабинета. Снаружи остановился и сосредоточился, пытаясь нащупать остаточный шлейф эмоций бандита.

Как правило, с текущим фоном проблем не возникало, но остывший след я воспринимал слабо. И вообще возникали определенные проблемы в идентификации. Взять тот случай с кукловодом в гроте Мак-Молоуни, тогда я работал на пределах возможностей. Однако сейчас получилось на удивление легко. Я почти увидел нить из злости, раздражения и страха, убегающую вдаль. Мысленно проследовал вдоль и ощутил источник – как сгусток дыма или грязи, спускающийся по боковой лестнице.

– Опять ноги бить, – почти слово в слово повторил я слова бандита. Вздохнул и торопливо направился вслед за ним.

К счастью, спуск дался легче, чем подъем. Несмотря на то что я опять чуть не задохнулся, а к концу пути практически не чувствовал ног. Выбрался в холл, взмокший и растрепанный, пробился сквозь толпу клерков, осаждающую стойку администрации, и преодолел шлюз.

Улица почти оглушила звуками большого города, сверканием огней, движением.

Я глубоко вдохнул сырой, пахнувший гниением, человеческими страстями и морской водой воздух. Поднял голову и несколько мгновений всматривался в красноватую мглу, в коей тонули верхушки соседних колонн-зданий. Мерцали иллюминаторы, в дыму двигались какие-то огоньки, виднелись мостки и дороги, канаты курьерских путей, нити проводов, пробежала толстая змея трамвая второго уровня.

Перевел взгляд ниже и всмотрелся в бурлящую человеческую массу вокруг: лица, одежда, запахи, смех, плач, злость и скука. Мимо проехала велотележка уличного торговца, за ней – новомодная платформа извозчика на электрических движителях. Прошествовала компания из четырех болгов, хрюкая и посвистывая речевыми аппаратами, – словно шарики прокатились. Пробежал озабоченный коммивояжер с пухлым чемоданом в руке, отчаянием и усталостью в глазах. Из ближайшего отделения банка вышла немолодая пара – она в слезах, он с мрачной решимостью на лице. Какой-то рекламный агент в костюме кракена раздавал листовки и приглашал посетить бродячий цирк уродцев в канун Самайна. Причем ничуть не стесняясь стоящего поодаль церковного служки, что собирал подаяния на сладости для сироток в День Всех Святых.

Сам не понимая отчего, я зябко передернул плечами. Вновь сосредоточившись, поймал нить и шагнул в толпу. Пересек широкий проспект, двор другого здания-колонны, затем свернул и какое-то время шел вдоль уличного рынка, сверкающего огнями фонариков и гирлянд, старинных керосиновых ламп, – где торговали всякой всячиной, от жареных свиных кишок до жемчуга и старинного оружия, давно пришедшего в негодность. Увернулся от мальчишки-карманника, пригрозил кулаком его учителю-старику, сидящему за ближайшей палаткой. Обошел патрульный наряд, парочку скучающих гвардов в легких скафах. Вновь пересек очередную улицу, углубился в переплетение вспомогательных галерей и переходов, облюбованную торговцами рангом повыше.

Догнал я бандита у станции трамвая. Смешался с пассажирами на перроне, а сам вновь украдкой всмотрелся в лицо того, кто участвовал в налете на офис Коула.

– А ведь я тебя знаю, – задумчиво прошептал я себе под нос. – Точно знаю. Вот так встреча.

В голове завозились новые предположения и вопросы, я сжал кулаки, начиная прозревать и видеть часть головоломки. Но принять какого-либо решения не успел, так как к станции под звон колокола и лязг металла подошел трамвай. Пахнуло маслом, дохнуло теплом, и толпа принялась осаждать двери.

Здраво опасаясь быть узнанным, я немного подождал, пока бандит зайдет внутрь вагона, а сам забрался в соседний. Схватился за поручень и задумался, краем глаза следя через иллюминатор за преступником. Тот явно нервничал, тревожно оглядывался, кривясь каким-то своим мыслям. Сверток спрятал под плащ, то и дело проверял, не выпал ли.

Возможно, я сглупил, и следовало накинуться на бандита в кабинете, выбить признания. Но подельники заподозрили бы что-то, увели друга в другое место. К тому же звуки драки могли привлечь клерков, и тогда бы точно пришлось дожидаться гвардов, объясняться. Того же дельца явно обработали быстро и тихо, вдвоем такое провернуть нетрудно. Засунуть кляп в рот, немного избить и припугнуть, а потом задавать вопросы, вынув кляп и приставив клинок. У меня же так не получится, и глуховатый болг услышал бы возню и крики.

Вышло, как вышло. Но поток неприятностей и не думал ослабевать.

У того, кто прядет нить наших судеб, странное чувство юмора и большая любовь к иронии. И снова трамвай, и снова слежка. Разве что фигуры несколько поменялись местами. Несколько, но не совсем.

Я ясно ощутил чье-то пристальное внимание. Еще на выходе из офисного здания – как легкий холодок по спине, странный дискомфорт. Но увлеченный погоней за бандитом, проигнорировал. А на перроне снова почувствовал чужой взгляд и отстраненный интерес, не покидало ощущение этого и сейчас.

Ситуация повторялась почти один в один, как и в тот день, когда вышел от нотариуса после объявления меня наследником и лордом.

Тогда ушел от слежки, спрятавшись в технических тоннелях и отгородившись печатью, впервые увидел Мстителя в маске, а вслед за ним загадочного невидимку под защитой артефакта высокого уровня. И так как больше не замечал ничего подобного, списал на то, что некто преследовал не меня, а именно народного героя.

Но один раз – случайность, два – правило, три – статистика.

До крайности не дошло, но я насторожился. И отмахнуться, списать на разыгравшееся воображение не получится. Обычно чувствую направление, источник интереса. Тут же любопытство и внимание будто исходит из пустоты. Так, словно бы ожили камень или вода и решили проследить за мной. А то, что я не мог определить местонахождение наблюдателя, заставляло внутренне ежиться.

Слишком знакомые ощущения. И следили теперь явно за мной.

– Да что вообще творится в проклятом городе? – пробормотал я. Постарался успокоиться и абстрагироваться, бросил взгляд в окно, на плывущие мимо огни, мелькающие станции, дома, коммуникации тоннелей. Украдкой мазнул взглядом по попутчикам и попытался сообразить, не они ли служат источником беспокойства, оглянулся на иллюминаторы в соседние вагоны.

Пока я пытался играть в следопыта, трамвай остановился на очередной станции. Я чуть не пропустил момент, когда худой бандит вышел. Ругнувшись, кинулся к двери, по пути оттолкнув какого-то задремавшего стоя студента. И едва успел выскочить на перрон, прежде чем дверь захлопнулась. Огляделся и кивнул сам себе.

Так и думал. Последняя остановка на пути в верхний город. Сам бы так возвращался домой.

Отыскав спину удаляющегося бандита, я пошел следом на достаточном удалении. Благо не нужно видеть цель, чтобы знать, куда та направляется. Но ощущение чужого взгляда усилилось, приходилось разделять внимание на два потока. Я следил за худым преступником в плаще, одновременно пытался отыскать источник раздражения.

И если с первым справлялся успешно, лавируя по оживленным, хорошо освещенным тоннелям и переходам, то со вторым никак не получалось. Иногда казалось, что вижу то тут, то там подрагивающее пятно – будто нагретый воздух рябит. Слышались легкие шаги, дыхание. Но едва фокусировался, миражи пропадали.

А если опять шуточки До? Что, если монстр придумал новый способ досаждать и сводить с ума?

Но, поразмыслив, отмел предположение. Ощущения отличались. А я уже научился чувствовать Тени и внимание проклятой твари. Хотя, пожалуй, сейчас не сильно огорчился, если бы это оказалась все-таки она. Стоит признать, успел привыкнуть к выходкам загадочного существа. Другое дело – столкнуться с новой неведомой напастью.

Скрипнув зубами, я ускорил шаг. Преодолел длинную галерею, украшенную светильниками в виде сфер и статуями древних героев, вышел на нарядную площадь перед огромными вратами. Тут играла музыка, гуляли нарядные парочки, журчал фонтан. А над головой в честь грядущего праздника растянули сеть из мягко мерцающих фонариков. Из пабов и кафе по краям площади доносились голоса, слышался мелодичный женский смех.

Как я и предполагал, бандит направился прямиком к вратам. И, естественно, путь ему заступил наряд гвардов. Вперед выступил командир и положил ладонь на шоковую дубинку. Но преступник не растерялся, достал из кармана плаща какую-то бумажку и чуть ли не бросил в лицо бойцам.

Я уловил эхо злого торжества и удовлетворения худого, а на лице охраны прочитал недоверие, переходящее в едва сдерживаемый гнев, а затем изумление. Ведь командир, внимательно изучив документы, неохотно буркнул через плечо, вернул бумаги и шагнул вправо. Остальные помедлили и тоже расступились.

Вот так бандит и попал туда, куда ход в теории полагался лишь лордам, а также ограниченному кругу простолюдинов: слугам, отдельным церковникам, проверенным торговцам и рестораторам, талантливым музыкантам, госслужащим, гвардам. Но уж точно не всякому отрепью.

И я знал, куда направляется, в чей грот. Случайностей тут быть не могло.

Иногда уверенность – это хорошо. Лучше, чем зыбкие подозрения. Но понимание приносит и огорчение, и разочарование.

Поколебавшись, я хотел последовать за бандитом. Чтобы убедиться окончательно. И домой надо бы заглянуть, подготовиться, подумать, как действовать дальше.

Но в очередной раз ощутил чужое внимание, заметил зыбкий силуэт на верхушке галереи на краю площади. Не выдержал и резко развернулся, напрягая органы чувств. Не увидел ровным счетом ничего, кроме бесстрастных ликов изваяний и равнодушного сумрака. Через секунду чьим-то любопытством стало веять с другой стороны, будто неизвестный неуловимо быстро перепрыгнул через площадь.

Странно. Игра воображения? Или я что, начал чувствовать направление? Но как? Скрывающегося под маской пустоты найти невозможно. Тем более находясь в оковах. А может, дело в том, что неосознанно воспользовался тем же приемом, что и в келье епископа, когда пытался поймать Тень?..

Недолго думая, я попробовал смотреть периферийным зрением. Потом подумал и отыскал свою слабую и разбитую на множество силуэтов под светом фонарей тень, потянулся к ней. Волей, мыслью и властью гностика. Почувствовал усиливающийся зуд в левой ладони, где чернело маленькое несмываемое пятнышко, болезненный укол холода. И тень исказилась, собралась воедино, налилась густотой.

От удивления я чуть не потерял концентрацию. Но удержал странное чувство зависания на грани чего-то непознанного. Огляделся и осознал, что вокруг творится нечто несуразное. Свет, льющийся отовсюду, будто померк, стал неверным и призрачным. Звуки притихли и отдалились. Из пустоты смотрели чьи-то насмешливые глаза-щелки, слышался топот множества мягких лап, будто где-то во мраке бегала стая кошек. Из ниоткуда возникали черные пылинки, закружились вокруг меня в затейливом танце.

Сие отдаленно смахивало на погружение в Изнанку. Но нет, селенит из татуировок никуда не делся.

Холод усилился, но я невероятно четко почувствовал чужой интерес. Теперь с примесью недоумения. И что удивительно, ясно сознавал, откуда исходит, определил источник: выше и чуть левее.

Вскинув голову, прищурился и посмотрел на нависающий над краем площади фигурный парапет со скульптурной композицией из нескольких монахов. Изваяния стояли плечом к плечу и в едином порыве как бы осеняли площадь солнечным знамением. А за ними располагались мощные прожектора, и по задумке архитекторов как бы получалось, что церковники идут в авангарде луча света.

Именно на плече одного из каменных колоссов я увидел зыбкое черное пятно. Высокий человек с чрезмерно длинными руками и ногами и головой, увенчанной рогами, как у демонов на полотнах церковных художников.

Лишь несколько мгновений я смотрел на неизвестного, а тот таращился на меня. Холод из левой руки начал разливаться по телу, а мир вокруг стираться и таять, как акварельный рисунок, на который неосторожно плеснули водой.

А затем мощный подзатыльник чуть не швырнул меня наземь. Хлесткий, как последняя фраза бывшей подруги, сказанная о тебе в постели, и такой же обидный, банальный, если не сказать будничный. Из глаз посыпались искры, я квакнул и клюнул носом, по инерции сделал несколько шагов, ошалело оглянулся, распахнув рот и беспомощно раскинув руки.

– Парень, ты идиот?! – гаркнули мне в лицо, попутно дохнув густым сивушным перегаром. – На хрена мерцать начал прям у всех на виду?

– А? Что? Где? – жалко промямлил я, не разумея, что произошло.

Наваждение схлынуло, как и не бывало. Свет фонарей перестал быть призрачным и мертвенным, а тень вновь оказалась обыкновенной – тусклой, раздробленной из-за множества источников света. Вокруг гуляли люди, играла музыка, слышались разговоры, пахло жареной рыбой и чем-то сладким, духами, солью.

Чувствовал я себя отвратительно. Так, будто проглотил кит, хорошенько прожевал и выплюнул. Ноги подкашивались, в каждой мышце поселилась слабость, тело терзал страшный холод. Левая рука вообще казалась ледышкой, морозные зубы кусали и за кишки.

И едва шевельнувшись, я понял, что одежда напрочь промерзла, превратилась в хитиновый панцирь, хрустящий и твердый. Брови и волосы покрылись инеем, изморозь скрипела на зубах, склеила губы.

«Да что ж творится-то?»

Сказать, что я поразился до глубины души, – не сказать ничего. Подобного произойти не могло, противоречило законам искусства гнозис. И Изнанка редко оставляла такие следы в реальном мире. Уж точно не с уровнем специалистов современности. Теурги – те да, по легендам, могли и пламя зажигать, и мертвых поднимать. И в такое охотно верилось после работы с древними артефактами. Но чтобы без подготовки и печатей…

– Ты слышишь меня, парень? А? Умом тронулся, спрашиваю? – вновь гаркнули на ухо. Шершавая ладонь, больше похожая на чью-то скрюченную лапу, шлепнула по щеке.

Моргнув, я сообразил, что не падаю потому, что меня держат на вытянутой руке, схватив за ворот куртки. И держит не кто иной, как старый знакомец Мерти.

Как бродяга оказался рядом, я не сознавал. И так ли важно? Я все равно не чувствовал. Мог сидеть где-то в соседнем пабе, травить истории и сказки, неторопливо накачиваться ромом. А потом увидел, подошел. Другое дело, зачем?..

Отогнав противную тошноту, я с трудом сфокусировал взгляд на туату, огляделся.

Хорошо одно. Никто вокруг не запаниковал, люди вели себя как обычно. Если нечто и заметили, то списали на выходки шутников перед Самайном. А повторного общения и с инквизицией хотелось бы избежать.

Мерти же со времен последней встречи почти не изменился. Такой же высокий и нескладный старик в латаном-перелатаном плаще с капюшоном и длинным тканевым свертком за спиной. Такой же грязный и неопрятный, благоухающий мочой, перегаром и Люцифер знает чем. Кустистые брови, перья-волосы, загнутый клювом нос и глубокие морщины, прорезающие плотную кожу, как трещины камень.

Зато в его странных глазах, смахивающих на глаза сов с древних картин, не осталось ни капли пьяной поволоки или безумия. Лишь трезвая холодная ярость, неприязнь и… удивление?..

– Что… что такое? – едва просипел я.

– Это мой вопрос, – фыркнул туату. – Что ты тут устроил? Нельзя же мерцать и уходить в тень прямо на глазах у честного люда! Да без защиты. Или ты решил изощренно покончить с собой? Раствориться? Лучше б ножом по горлу чикнул, быстрее и надежнее. А то призраком обернешься, будешь нервы трепать живым.

– Что-о? – вконец ошеломленно переспросил я. – Мерцать? В тень?..

– Ну да, – проворчал Мерти. – Ты исчезал. Прям натурально посреди площади. Сомневаюсь, что тот, кто наградил тебя оной поганой силой, выдал инструкцию по переходу. А без нужных знаний попасть на зуб призрачным тварям – как штаны обмочить. Признайся, парень, на артефакт какой позарился? Красивую древнюю безделушку купил? Подарили?..

Мерти резко наклонился и всмотрелся в мои глаза, его ноздри хищно раздулись, будто принюхиваясь к чему-то.

Не знаю, что ошеломило больше – случившееся или что безумный бродяга обрел разум и трезвость. Но я потерял дар речи и мог лишь беспомощно хлопать глазами. Но более же смутило то, что я все-таки уловил эмоции. Смутные, искаженные, хорошо спрятанные, но уловил: недоверие, какое-то узнавание и застарелая злость.

– А-а-а… – протянул туату, отчаявшись добиться от меня ответа. – Да какая разница? Нет их больше. Как и нас почти нет. Так на что оно мне, старому болвану? О чем беспокоюсь?.. Стакан хорошего пойла разбил из-за тебя, кретина.

Отпустив мой воротник, Мерти развернулся и шатко побрел к входу в ближайший паб, гостеприимно распахнувший двери прямо на площадь. А я еще пару секунд ошалело смотрел вслед. Затем мотнул головой и решительно направился следом.

Погоня за бандитом, безусловно, дело важное. И спасение Проныры тоже. Но если я прав, то приятеля не убьют в самое ближайшее время. Будут допрашивать. Возможно, пытать. Однако, во-первых, я знал, где искать. А во-вторых, надеялся успеть, прежде чем палачи созреют для членовредительства.

Разобраться же в произошедшем требовалось немедленно. А у Мерти имелись ответы на вопросы. Явно видел когда-то нечто подобное, знал, что происходит.

– Два стакана рома! Лучшего! – сказал я выскочившему навстречу официанту. Прошел в угол и уселся на мягкий диван за стол в углу, аккурат напротив Мерти, и мельком осмотрелся.

Уютно. Не самое роскошное заведение, но уютно. И главное – тепло. Отделка под дерево, кованые люстры на цепях под потолком, массивная стойка с богатым ассортиментом в баре. Много цветастых занавесок, подушек, гербы Старших домов, репродукции картин, фальш-окна с искусно нарисованными пейзажами: луга и сады, безоблачное небо. В углу на высоком табурете сидела молоденькая девушка в свободном платье и старательно играла на флейте… так бы, наверное, выглядел старинный трактир из того мира, что мы потеряли.

– Ностальгия? – спросил я.

– Если и так, тебе какое дело? – проворчал бродяга. – Имею право на старческие чудачества.

– В юности и вода слаще, – сказал я. – Мы ценим вещи, напоминающие о счастливых временах.

– Да что ты понимаешь? – едко ответил Мерти. – Однодневка!

– Может, и ничего, Аэс Ши, – примирительно произнес я, подняв руки. – Но надираться в сопли конечно же лучше со вкусом. Элегантно. И чтоб душа радовалась. Не все ж по дрянным кабакам ошиваться. А в моем случае неплохо бы согреться. Так почему не совместить?

По моему кивку вышколенный официант поставил перед бродягой и мной по стакану с ромом, корзинку сладких палочек из сахарных водорослей, миску льда. Прибрал осколки разбитой посуды и пятно пойла, получил оплату и испарился из зоны видимости. Мерти же мрачно посмотрел на угощение, перевел взгляд странных глаз на меня и криво ухмыльнулся:

– Ты опоздал, парень. Я… того… как ты выразился, в сопли.

– По тебе не скажешь, – парировал я.

– Ты и виноват, – заявил туату. – Весь хмель из-за тебя слетел.

– Хмель? – переспросил я, приподняв брови. Потом вспомнил – вид растения, которое до Исхода добавляли в алкогольные напитки. И так говорили, обозначая резкое и мгновенное протрезвление. – А, понял. Тогда позволь загладить вину и компенсировать потери.

И вновь Мерти смерил меня взором, теперь оценивающим. Медленно потянулся к стакану, принюхался и отпил, сделал второй глоток, третий. Я не раз сталкивался с выпивохами, но всем им очень далеко до туату, хлещущего крепкое как обычную воду.

Оглянувшись, я махнул официанту и коротко сказал:

– Бутылку!

Через мгновение на столе появилась старая пузатая бутыль из темного стекла.

– Вот что привязался? – тоскливо спросил туату, тем не менее алчно глядя на ром. Налил себе еще, пригубил и скосил глаз.

– Ты ведь меня спас, Аэс Ши, – ответил я. – Сейчас, на площади. Вытащил из… э-э-э…

– Тени, – проворчал Мерти. – Если б не успел, ты б запросто растворился в ней без защиты. Тени не любят чужаков, никому не подчиняются. Даже нам, родом из Туата де Дананн. Еще б немного, и от тебя ничего не осталось.

– Благодарю, – быстро подхватил я, пока бродяга делал очередной глоток. – Искренне признателен. Но-о…

– Но ты ни хрена не соображаешь в том, что с тобой происходит, и надеешься узнать от меня. Так? – произнес, будто рубанул с плеча, туату.

– Верно, – кивнул я и развел руками. – Пытался искать в книгах, но не нашел. И это за гранью моего разумения. На Изнанку не похоже. По каким законам работает, неизвестно. И откровенно говоря, пугает.

– Гностики, – презрительно хмыкнул Мерти. – Порой поражаюсь вашей святой вере в числа, в математику, в законы. Сумели сохранить крохи от великого искусства предков-теургов и молитесь на него, делаете вид, будто разбираетесь в мироздании. А когда случается нечто, что цифрами не описать, впадаете в ступор.

Бродяга удивлял своей проницательностью. Я лишь обмолвился об Изнанке, но он сумел связать и постичь. А может, и почувствовал связь с той стороной. Кто ж разберет, на что способны древние туату.

Но виду того, что смутился, я не подал. Лишь пожал плечами:

– Очевидно, ты прав, Аэс Ши.

– Давно меня так не называли, – хмыкнул Мерти. – Подлизываешься, однодневка. Хотя и удивить сумел, не каждый из вашего племени помнит и знает, как надо говорить.

Да, обычно его соплеменников люди между собой просто звали туату, что для древнего гордого народа было сравни собачьей кличке. Но я много читал и знал некоторые обороты.

– Просто хочу разобраться.

– У тебя другого выхода нет. Или вникнуть, или подохнуть. Но скорее произойдет второе, после того как немного помучишься с первым.

– Я попробую, – твердо сказал, не отводя взгляда.

– Право твое, – равнодушно ответил старый пьяница. – Но я вряд ли могу помочь. Ты подумал, что я что-то знаю? И потому бросился тебе на помощь?.. Нет, парень. Мне просто на миг померещилось, что вернулся старый враг. Вы, однодневки, давно позабыли о нем. И даже в памяти моего народа следы о тех войнах и тех ужасах истерлись. Помнят, может быть, Морриган и Брес, их поколение, но и от того почти никого не осталось.

– Ты сейчас о королеве дома Лета и короле дома Зимы?

– Да. Стары и мудры, многое ведают. В отличие от бездомного пьяницы, утопившего часть воспоминаний в дешевом пойле.

Намек я понял, но отступать не собирался. Подождал, пока туату вольет в себя очередную порцию, и с кривой усмешкой произнес:

– К сожалению, однодневку вряд ли пустят на порог к легендарным героям, Аэс Ши. И судя по твоим словам, времени у меня не так уж много. Просто расскажи, что можешь, что помнишь. И я отстану. Обещаю.

На лбу бродяги собрались вертикальные морщины, кустистые брови с вкраплениями перьев собрались на переносице. Он поболтал остатками рома в стакане, а потом вздохнул:

– Пожалуй, легче дать тебе, что хочешь. Быстрее… Но действительно не могу сказать чего-то конкретного, парень. Не наша сила, я ее не постигаю. Умение врага, с коим сражались эоны назад, когда пришли в Эри.

– Но вы ведь победили? – спросил я, приподняв бровь.

– Мы вытеснили их, – пробормотал Мерти, задумчиво уставившись в пустоту и явно обращаясь взором сквозь завесу забвения в те годы. – Помогли Фир Болг, решились восстать против власти повелителей. Но долгие столетия враги приходили из Теней, убивали, предавали, травили, жгли, интриговали. Конец настал, видимо, с пришествием Вестников. Но я не берусь гадать. Не знаю.

– Из Теней? – заинтересовался я. – Но как такое возможно? Ведь вы пробили Изнанку лишь с помощью Врат. И ты сказал про некий переход. Что это?

– Ты слишком много знаешь для лордика, – вздрогнув и вернувшись в реальность, с неприязнью буркнул туату.

– А ты слишком четко мыслишь для безумца, Аэс Ши, – парировал я.

– Надо ж как-то зарабатывать на выпивку, – пожал плечами бродяга. – Сумасшедшие предсказатели всегда в цене. Впрочем, иногда я и верно не помню, что происходит по нескольку дней подряд. Поживи с мое, и не такое будет. Нет, не поживешь.

Губы пьяницы растянулись в кривой ухмылке, обнажив звериные клыки, острые и желтые. Я вздрогнул, вспомнив зубы До, и невольно поежился, покосился на мощные руки Мерти – длинные узловатые пальцы, толстая кожа с коричневатым оттенком и острые, слегка загнутые когти.

Получается, что девочка-монстр является древним неприятелем туату. Попадались упоминания о таковых, когда раскапывал историю о родовом даре. Но там говорилось вскользь, в сказочном тоне, так что я не придал значения. В преданиях у доблестных героев должен быть страшный враг. В свете последних событий те строчки теперь не кажутся вымыслом.

Но кто же она, если и старого туату передернуло от отвращения, страха?..

– И все-таки, – вздохнув, произнес я. – Ответь.

– Тень – это тень, – сказал Мерти.

– Вот теперь стало гораздо понятней, – не удержавшись, съязвил я.

– А ты думаешь, легко описать то, чему нет определения? – окрысился старик. Нахмурился и добавил спокойнее: – Тень – и потайная дверь, и укрытие. И наш мир, и не наш. В Тени ты видишь остальных, но никто не видит тебя. В Тени живут голодные страхи, призраки, воспоминания. У всего, что есть в мире, имеется Тень.

– То есть Тень – не Изнанка? – спросил я, побарабанив пальцами по стеклу стакана.

– Ты вообще меня слышишь, парень? – раздраженно спросил Мерти. – Вижу, слушаешь. Но слышишь ли?.. Запомни раз и навсегда, Тень есть и у Изнанки. И не обольщайся. Тебе может показаться, что Тень подчиняется тебе, но завтра или через час, через минуту накинется на тебя и растворит. Во сне. Или когда будешь сидеть на горшке. Есть. Покрывать самку. Когда отвлечешься. Тень увидела тебя и теперь обязательно утащит, сожрет.

– А если коснется?

– Тогда ты сразу труп. Или хуже. Потому что не умрешь в прямом смысле слова.

– Но… – начал высказывать я предположение.

– Нет! – перебил туату, гневно сверкнув глазами. – Нет никаких но. Ты совершил ошибку в первый раз, когда взял в руки старую вещь. И сделал во второй, когда послушался зова, позволил Тени увидеть себя. Управлять этим нельзя. А народ, что умел, вымер задолго до того, как родились твои деды.

– Значит…

– Ты обречен. Сочувствую.

Слова упали как валуны. Мерти добавил выпивки и мрачно уставился в стакан. Обострение эмпатии сошло на нет, но я улавливал тоску и раздражение. Почти физически почувствовал, что мысли начали путаться. Бродяга и верно мертвецки пьян, а новая доза алкоголя закономерно вернула в обычное состояние.

– Хорошо. Тогда… – вновь открыл рот я.

Но туату, не поднимая головы, сказал:

– Благодарю за выпивку, парень. Используй оставшееся время с пользой.

И вновь я понял намек. Уяснил и то, что больше ничего вытянуть из старика не смогу. Разум его то мерк, то вспыхивал, а настроение менялось, как вода. И сейчас он ушел в состояние полного отрицания. Что бы я ни говорил, будет слать к фоморьей матери.

Хорошо уже то, что чем-то поделился. И что вытащил из Тени, да. И если не подохну в ближайшие сутки, то обязательно отыщу ворчливого бродягу, любой ценой вытрясу все, что знает.

Уныния я не испытывал. Ведь получил зыбкое, но направление. К тому же туату не мог знать, что я касался Тени и почему-то до сих пор жив. Что жива та, кого Мерти считал давно сгинувшим врагом. Обнадеживали и слова До о том, что она гарантирует защиту, приносит какой-то дар.

А что, если…

Я мотнул головой, словно сие могло помочь избавиться от жужжащих под черепом мыслей. Поднялся с дивана и отряхнул оттаявшую и немного подсохшую одежду, направился к выходу. Но у двери меня нагнал голос Мерти:

– Эй, парень!

– Что?

Я задержался и оглянулся через плечо. Туату продолжал сидеть в той же позе, но тоска в нечеловеческих глазах сменилась вялым любопытством.

– Зачем вообще туда полез? В Тень.

– Показалось, что за мной следят под защитой артефакта высокого уровня, – ответил я с небольшой заминкой. – И почему-то возникло ощущение, что могу увидеть с помощью…

– В Тени ты видишь остальных, но никто не видит тебя. И Изнанка не помеха, – кивнул Мерти. Сделал большой глоток. – Получилось?

– Да. Наверное, да, – неуверенно ответил я. – Я увидел кого-то.

– Ну хоть не зазря подохнешь, – вновь криво усмехнулся туату. – Нечто ты да получил за свою безмозглую выходку. Поздравляю.

– Спасибо за участие, Аэс Ши, – ответил я на сарказм иронией. Хотел уйти, но остановился опять, вспомнив: – Да, откуда ты знал? Про куклу? Про Тень в библиотеке и что спасет?..

– Что? – неподдельно изумился старик. Приподнял брови и недоверчиво качнул головой: – А мы разве виделись раньше?

– Несколько дней назад, – сказал я. – И тогда ты дал два совета. Или предостережения. Оба сбылись.

– Надо же, – пробормотал туату. А затем откинулся на диване и искренне рассмеялся. А когда смех иссяк, торжественно произнес: – Тебе несказанно повезло, парень, получить истинное, а не лживое пророчество. Я ведь правда предсказатель. Но прости, никогда не помню, что вещаю в таком состоянии. Судя по всему, не нагадал ничего мерзкого. Обычно хуже. Ты везунчик, парень! Любимчик судьбы! Скоро откинешь копытца, но сие мелочи. – И вновь расхохотался.

А я поморщился и вышел вон, но безумный зловещий смех туату еще долго преследовал, отдавался эхом в ушах…

Глава 11

Иногда случаются неудачные дни. Бывают и отвратительные, когда вещи сыплются из рук, а на голову – неприятности. Но порой выпадают по-настоящему черные, когда ты начинаешь молить богов, чтобы неведомый мистический мучитель, издевающийся над тобой, успокоился.

Мой же палач, похоже, основательно наелся пыльцы и впал в неистовство. Так как со дня приезда в Тару не давал ни единого спокойного часа. Из огня да в полымя, как говорили до Исхода. И в итоге восприятие притупилось, я с каким-то любопытством ждал – что произойдет дальше, в какую отвратительную хрень вляпаюсь через минуту.

Но к моему вящему удивлению, ощущение слежки, когда я вышел из паба, пропало. Возможно, неизвестный преследователь смутился при виде Мерти, а может, и того, что я таращился прямо на него. Или устал ждать… Но исчез. Словно игра воображения.

Вот только я сознавал, что это еще не конец. Что все реально. Что чуть не утонул в собственной тени на площади. Что видел какой-то странный рогатый силуэт под светом прожекторов. И то, что я верно влип. На фоне древнего неведомого зла долги или потеря субмарины выглядели чем-то незначительным, мимолетным и легким.

Стоит ли говорить, что чувствовал я себя несколько растерянным? Голова гудела, виски кололо раскаленными иглами боли. Мысли настойчиво жужжали, кружась вокруг сказанного бродягой, личности До, преследователя-невидимки, загадочных врагов туату из прошлого. Меня подташнивало, била мелкая дрожь, и то время, пока шел к вратам, пока двигался в верхний город, шарахался от каждой тени.

Я не понимал того, что произошло. Это и страшило до икоты, и манило. Как в детстве, когда твой мир равен территории дома и нескольким ярдам за воротами. А там за углом пугающая бескрайняя неизвестность, где водятся чудища, ходят кудесники в плащах и злые старухи-людоедки. Но чем ты старше, тем одновременно больше изведанное пространство вокруг тебя, и меньше, незначительнее, а главное, скучнее Вселенная. Сейчас я ощущал себя именно тем малышом, что выглядывал из люка родового поместья, со страхом и надеждой всматривался в даль, – когда мне предстояло изучить, познать новый мир. Потому что тот мир, который я знал, оказался лишь частью чего-то большего.

Вскоре до меня дошло, что неприятности и не думали заканчиваться. А невидимый палач лишь передохнул перед очередным раундом. Потому как, едва я поднялся к вратам и предъявил медальон охране, командир наряда прищурился и спросил:

– Лорд Мак-Моран?

– Да, – ответил я, насторожившись.

– Не волнуйтесь, – поспешил успокоить гвард, подняв раскрытые руки, закованные в бронированные перчатки. – Просто вам оставили послание.

– А почему не отнесли в грот? – удивился я.

– Мальчишка, притащивший письмо, сказал, что бегал туда. Но дворецкий сказал, вы отправились по делам в нижние районы. Поэтому курьер и решил вернуться, отдать нам, – пояснил командир. И добавил добродушно: – Вы не беспокойтесь, здесь часто так делают со срочной корреспонденцией. Мимо нас проходят все, и простолюдины и благородные.

– Ясно, – кивнул я. – Спасибо.

Забрал небольшой коричневый конверт и, узнав почерк Фергюса на лицевой стороне, торопливо надорвал сбоку. Развернул мятый клочок бумаги, пробежался по строчкам и приподнял брови.

– Плохие новости? – участливо спросил командир.

– А когда бывали хорошими? – огрызнулся я. Но вздохнул и добавил: – Простите за резкость.

– И не такое выслушиваем порой, – отмахнулся гвард. – Проходить будете?

– Нет, – сказал я не слишком уверенно. Быстро пораскинул мозгами, повернул обратно к подъемнику и добавил увереннее: – Позже.

– Хорошего дня, лорд, – вежливо напутствовал охранник.

– Вряд ли, – пробормотал я, спускаясь.

И ничуть не кривил душой. Потому что в записке непутевый сын грандлорда сообщал, что решил не тянуть с дуэлью и перенес на раннюю дату. Просил побыть секундантом, сообщал место и новое время. И выходило, что в запасе у меня от силы час. А с учетом того, что бой собирались провести в каком-то заброшенном храме на окраине портового района, собраться и подготовиться я б не успел.

В целом можно вообще не реагировать на послание. Достаточно веские основания у меня имелись, и Фергюс бы понял. Но это один из немногих людей, которого я мог назвать настоящим другом. К тому же имелись и иные причины.

Если предположения верны, то кое-кто прознал о моем интересе и возможном намерении поучаствовать в игре за главный приз в операции по добыче летописи Исхода. Но лично меня видимо прижимать к стенке поостереглись, слишком много внимания к моей персоне после банкета и публикаций в газетах. Потому захватили Коула, чтобы разжиться сведениями. Весьма вероятно, надеялись, что добыча уже у него.

В данных условиях копия ключа, лежащая в кармане у Фергюса, становилась предметом торга за шкуру лысого друга. А я так и так собирался сначала найти поэта перед операцией по вытаскиванию Проныры. Так что как ни крути, а я не мог броситься спасать лысого, не поучаствовав в авантюре поэта. Тем паче сам же и послужил причиной.

Но это, конечно, не мешало ругаться всю дорогу. Правда, если утром я делал сие виртуозно, с азартом и предвкушением, то сейчас сыпал проклятиями с усталостью и безнадегой. Ведь сколько можно, а?..

Уставший и разбитый, в каком-то полусне я спустился обратно на площадь, пропетлял по галереям и улочкам, выбрался на станцию и прыгнул в трамвай. И следующие четверть часа, пока за окном проплывали здания-колонны делового центра, соты спальных районов, технические тоннели и заводские пещеры, пытался прийти в себя. Думал, анализировал, строил предположения насчет таинственного преследователя, личностей тех, кто похитил Коула. Мрачно размышлял и о том, куда тащить тяжелую тушку Фергюса, если того серьезно ранят. И как увильнуть от разбирательств по итогу поединка.

Дуэли в наше время редкость. Несколько десятилетий назад аристократы охотно резали друг другу глотки за реальные и мнимые обиды, стрелялись. Но сначала один гранд ужесточил наказания за поединки, потом другой, а Церковь поддержала. Общая обстановка стала не такой накаленной, противостояние между домами пошло на убыль.

Сейчас бои нет-нет, а случаются, но зачастую носят декларативный характер. Не насмерть, до первой крови. Со специально затупленными ножами или револьверами с облегченными патронами, чтоб в мясе пуля застряла, но дальше не пошла. Пальнул обидчику в пятку – и выиграл. Вот только наказания смягчить за такое забыли: штрафы, ссылки, иногда каторга. Фергюсу сойдет с рук, а мне новые долги как нож под ребра.

Похоже, именно потому и выбрали такое место. Подальше от чужих глаз, в отдаленном районе, ниже порта и заводских гротов, дальше от станции донного экспресса, на окраине группы рукотворных пещер, отданных под склады, бассейны с пресной водой, помещения жизнеобеспечения. Там, где даже работяги и матросы появляются нечасто и где обитают лишь бледные – бездомные нищие бродяги.

И мне пришлось поблуждать.

Сначала вышел у порта и протолкался через огромную площадь, где смешались голоса торговцев и хриплые крики мореплавателей, грузчиков и рабочих, запахи рыбы и соли, металла и дыма, пота и крови. Где в маленьких дырявых палатках грошовые шлюхи принимали клиентов, а рядом продавали жареных крыс, где карманники поджидали выползающих из притонов пьяных в хлам матросов.

Затем я нашел боковую галерею и спустился на несколько уровней ниже. Долго болтался в скрипучем лифте, наблюдая за открывающимися картинами сталелитейных и сварочных цехов, сухих доков, где люди, как тараканы, ползали по наполовину разобранным тушам субмарин. Затем очутился в паутине узких круглых тоннелей, что то и дело выводили в обширные гроты. То на огромный склад, то в бассейн с рыбой, то на свалку с грудой металлолома, ожидающего своего часа для переплавки.

И именно к очередной помойке и привели указатели после блужданий по темным душным лабиринтам, где пару раз я терялся и ходил кругами.

Странное место. Мрачноватое. Огромная пещера цилиндрической формы, грубые стены со следами камнедробилок, молотов и клиньев, теряющиеся во мраке. Несколько тусклых красноватых фонарей, извилистые связки проводов, похожие на кости скелета строительные леса и подъемники. А в потолке по центру огромная дыра с зыбкими краями из-за испарений, сочащаяся зловещим оранжевым светом, что проникал откуда-то извне. И тот же неверный свет озарял огромную кучу битых камней посередине грота, перемежающихся с кусками железа и резины, какими-то тряпками, гниющими слизистыми кучами, стеклами, обрывками труб и проводов.

Здесь явно когда-то шла очередная стройка века. Прорубали пещеры, расширяли пространства. Планировали под какой-то индустриальный центр, судя по множеству недостроенных лестниц без перил, нескольким уровням с галереями, помостами и переходами, ведущими в грубые наброски комнат. И начали возводить то ли часовню, то ли храм для рабочих. Сделали проем люка, поместили статую Христа над входом, выдолбили несколько приделов для молящихся, алтарь и притвор.

Но на том, похоже, запал строителей и закончился. А может, эары у компании, или же конкуренты вмешались, а то и власти, которым занесли мешок денег заинтересованные люди. И проект свернули на полпути, простаивал потом долгие годы. Позже кто-то решил, что в помещения можно невозбранно скидывать мусор.

Под ногами хрустело, порой влажно чавкало, хлюпала вода. Или не вода. Но мне не хотелось знать, во что ступаю, старался лишь пробовать на прочность дорогу, чтобы ненароком не сломать ногу. Приходилось идти на грани света, бьющего сквозь дыру сверху, и тьмы, пожирающей края пещеры. Путь у стен я, подумав, отверг. Аварийные фонари хоть и работали, но помогали слабо. Упасть же в шахту или яму с торчащими на дне металлическими прутьями в таких условиях легче легкого.

Ноздри ловили запахи пыли, плесени, гнили, металла, чего-то омерзительно сладковатого и одновременно резкого, чему нельзя подобрать название. Здесь тихо. Нет, не так, как в ночном городе, где тишина – просто снижение уровня шума, тут она всеобъемлющая, обволакивающая. И каждый шаг казался грохотанием обвала, хруст падающих камешков или шуршание сползающего сора заставляли вжимать голову в плечи. Иногда слышался перестук капель и плеск, несколько раз пищали крысы, я видел, как маленькие комки мрака разбегаются из-под ног.

Естественно, я проверил уровень углекислоты и кислорода по датчикам на личном спаскомплекте, и те показали граничное значение. И так очевидно, дышалось с трудом. У входа стояли старые рекуператоры, но их мощности определенно не хватало для такого объема. И кассеты фильтров наверняка не менялись с годами. К тому же из-за неработающей вентиляции жарко, и я вспотел через пару минут пути по пустырю. А еще через пять совершенно промок.

– Вот дерьмо! – ругнулся я, в очередной раз провалившись по щиколотку в выемку с какой-то жижей. Выбрался на сухое и отряхнул ногу.

И хотя голос разлетелся по пещере громогласным эхом, от коего хотелось зябко поежиться, стало чуточку легче. От тьмы и тишины было не по себе, и постоянно мнилось, что Тени вот-вот нападут. Впечатления от произошедшего на площади и от слов бродяги слишком свежи.

Но темнота и безмолвие остались лишь тем, чем были: отсутствием света и звуков. Я не чувствовал Теней, и До не торопилась показываться. Будто уснула или затаилась.

Через пару минут я добрался до входа в храм. Заглянул внутрь и при свете аварийных ламп убедился, что там безлюдно. Я хоть и опоздал, но, оказалось, умудрился прийти первым. Повертелся на месте и засмотрелся на статую Христа – грубоватую, дешевую, окидывающую взглядом слепых глаз пещеру с какой-то неизъяснимой тоской.

Отвернувшись от каменного истукана, я побродил у входа и направился внутрь, где обнаружил застарелые капли крови на расчищенной площадке в молельном зале, обрывки одежды, пустую бутылку и монету.

Вероятно, дуэли тут устраивали достаточно часто, храм пользовался популярностью. Но это и плохо, так как нагретые места обычно быстро вычисляются и гвардами, и теми, кто не прочь подсмотреть. И черного хода нет, если случится что нехорошее, не сбежишь.

– Святотатцы хреновы, – проворчал я. – Чего удумали, кровь в храме лить. Церковь за такое на медленном огне прожарит. Но зачем вообще тут построили? Чтоб работяги между сменами помолились за здравие начальства?..

Вопрос остался без ответа. Да и никакого возмущения по поводу осквернения я не испытывал. Просто от звуков собственного голоса становилось не так жутко. К тому же и эхо тут раскатывалось не так громко, как в главной пещере.

А вот отсутствие путей отхода вызывало тревогу. Поразмыслив пару минут и убедившись, что тут по-прежнему тихо, я полез в потайной карман. Утром, выходя из дома, прихватил и ампулы с деактиватором, и пару артефактов. Перстень с весьма мощной шоковой печатью внутри и стило, больше напоминающее гвоздь, под завязку накачанное силой Изнанки, но в оболочке из селенита, что экранировал любой фон, – оно было припасено на случай встречи с неприятными субъектами и скоротечного боя. Другой артефакт представлял собой батарею и некий универсальный инструмент в одном флаконе. Ими я и планировал воспользоваться.

Быстро осмотревшись, я мысленно разметил пять точек на полу храма. У каждой присел и старательно выцарапал несколько рун, активируя собственной волей стило и позволяя ему рисовать в Изнанке, оставлять след. Поднялся, убедился, что между центрами возникла связь, понемногу растет напряженность. Удовлетворенно кивнул и пошел наружу. В проеме люка выцарапал еще несколько знаков, потом на площадке перед храмом.

Получилось сделать три ловушки, прежде чем ранее оставлявшее царапины при легчайшем прикосновении острие стало беспомощно скользить по камню – иссякла энергия. И едва я спрятал разряженный прибор, как послышались легкие шаги откуда-то сверху и сбоку, с длинной лестницы у стены, легкомысленное насвистывание. Вскоре показался и луч фонарика.

– Я думал, ты заснул где-то в пути, – сказал я в темноту негромко, но с недовольством.

– Орм! – раздался жизнерадостный голос поэта. – Как ты меня узнал? Ни черта ж не видно.

– Лишь ты можешь свистеть марш воинствующих шлюх по дороге в Церковь, – фыркнул я. – Пусть и недостроенную.

– Раскусил, – хохотнули из мрака, луч фонарика слегка дернулся. – Зато ты выдаешь себя запахом. Что, через помойку поперся? Тут есть безопасный путь в обход.

– А кто меня предупредил? – парировал я, внутренне возмутившись. Надо же, другая дорога. А я шлепал по дерьму, распугивая крыс. – Может, сам тебя прибью, а?..

– Ну нет, – поразмыслив, серьезно ответил друг. – Традиции нарушим. Тогда хрупкое сердечко Мак-Кейна точно не выдержит такого надругательства над высокими чувствами. И будет, как в древних балладах, двойная смерть. Женщины не хватает. Срочно нужна спелая и молоденькая барышня. Чтоб стояла на краю ристалища, хваталась за грудь, полную и сочную, и переживала.

– Думаю, барышень с тебя хватит, – сказал я, глядя на Фергюса, спустившегося с лестницы и вошедшего в круг света аварийного фонаря. – И выпивки тоже. Ты выглядишь…

– Счастливым? – хмыкнул сын гранда.

– Помятым. Пьяным. И истраханным, – честно ответил я.

– Спасибо, – кивнул поэт. – Значит, счастливым.

– Какое-то маленькое у тебя счастье, – поморщился я.

– А может, так и нужно? – подмигнул Фергюс. – Когда у человека счастье далекое и возвышенное, то он пугает окружающих вечно мрачной и недовольной рожей, рвет жилы и тратит здоровье на достижение катарсиса. Потом в итоге истощается и подыхает несчастным, разбитым и больным. А тут выпил, поел, покатался в постели с сочной бабенкой. И все у тебя хорошо сложилось.

– Интересный взгляд на вещи. Но мнилось, что, когда ты выходишь за пределы животных потребностей, назад мозг не перестроить.

– А я, может, прикидываюсь. Воображение знаешь какое, о-го-го… вот представляю, что из тех самых, простых. И наслаждаюсь, наслаждаюсь. А потом снова переобулся – и вперед, покорять неведомые воды и глубины в погоне за возвышенной мечтой.

– Тебе не кажется, что тут попахивает конформизмом и лицемерием? – с сомнением спросил я.

– Напротив! – с жаром ответил поэт. – Я считаю сие признаком гибкости и сложной многогранной натуры.

– Ну-ну, – сказал я, скорчив скептическую мину. – А говоришь, нет таланта политика. Но вон как ловко играешь подменой понятий. Как колоду тасуешь. Зря отбиваешься от престола, из тебя бы вышел гранд.

– Уволь! – фыркнул Фергюс. – Лучше буду сушеную рыбу и морскую капусту жрать всю жизнь, чем полезу в паучье гнездо.

– Вас, богатых, не поймешь, – пробормотал я под нос. А сам подумал, что громкие заявления поэта разобьются вдребезги, если ему действительно придется перейти на диету поскромней.

Хорошо косить под бедного, когда обладаешь суперсилами под названием богатый папа, бездонные карманы и бесконечные возможности. Фергюс отчаянно не хочет взрослеть и понимать, что и за это придется платить в итоге. А мы платим за каждый вздох, за каждую секунду существования, за принятые решения. А если живем в долг, то рано или поздно нам предъявят пени по кредитам.

Но кто я такой, чтобы судить? К тому же, возможно, сам немного завидую тому, что поэт может себе позволить быть беззаботным ребенком, а я нет. Фергюс неплохой парень и хороший друг. Само собой, его порой надо спускать с поверхности на дно, но кое-что можно и прощать. Ведь каждый сходит с ума по-своему. Другое дело, к чему приведет безумие.

Вздохнув, я вновь бросил взгляд на поэта. Тот выглядел весьма несвежим. В одежде, в которой явился на прием Мак-Молоуни, закономерно измятой. На рубашке пятна от выпивки, волосы растрепаны, синие глаза потускнели и налились кровью, лицо опухшее, щеки и шея в щетине. Разило знатно. Не так, как от Мерти, но тоже мощно и люто.

– Ты собрался драться в таком состоянии? – спросил я.

– А что такое? – удивился сын грандлорда. Одернул борта сюртука, поправил платок на шее и гордо задрал нос: – Я бодр. Хотя ты прав, здоровье поправить не помешает.

Достав из внутреннего кармана плоскую металлическую флягу, открутил крышечку и сделал жадный глоток, предложил мне.

– Нет, – ответил я. – Хоть кто-то должен оставаться трезвым.

– Орм, ты скучный, – заявил Фергюс. Похлопал меня по плечу и сделал картинный жест, показывая на груду мусора. – Проникнись, наконец! Мы вдвоем против целого мира на задворках цивилизации. Будем стоять тут, на фоне уныния и разрухи, и, как два героя в аду, обороняться от мерзких тварей… Романтика же!..

– Угу, – кисло промычал я. – Романтика апокалипсиса.

– Как ты сказал? – оживился друг. – А что… очаровательно! Надо написать песню. Или поэтический цикл под таким девизом. Издательства будут целовать ножки и плакать от счастья, если им удастся заполучить лицензию на печать. Хочешь, возьму в соавторы?..

– Уволь, – отмахнулся я. – Идею дарю.

– Нет в тебе деловой жилки, – попенял поэт, пряча флягу. – Но я не забуду о твоей щедрости, допишу благодарность в начале. Или посвящение.

– Договорились, – кивнул я. Выдержал паузу и спросил: – Ты не потерял то, что я отдал тебе на приеме?

– Э-э-э, – сделал озадаченное лицо Фергюс. – А ты что-то отдавал? Я запамятовал.

Пошарив по карманам сюртука, с удивлением вытащил тканевую ленту и с любопытством поднял вверх, под свет фонаря. Но я ловко выхватил ее из рук и, быстро убедившись, что металлическое зернышко на месте, незаметно перевел дух.

Одно дело сделано. Осталось выполнить неприятные формальности и разбежаться по своим делам. Я помчусь вытаскивать Коула, а поэт наверняка вернется в объятия той загадочной дамочки, с коей закрутил интрижку. А может, и к другой. Но какая разница?..

– Весьма забавный предмет туалета, – прокомментировал сын гранда, глядя, как я прячу ленту в разрез на ремне. – Надо себе такое завести.

– Тебе-то зачем?

– Деньги буду прятать. А то в бордели хоть не ходи. Выпьешь, расслабишься, а просыпаешься голым и босым. Сутенеры тебе и поют, мол, заказывал всякое, не скромничал ни разу…

– Ты потому и пошел не к шлюхам, а с той особой? – уточнил я.

– На Изольду Мак-Гленданн намекаешь? – хмыкнул поэт. Мечтательно закатил глаза и причмокнул. – Хороша чертовка, даром что вдовушка. И что старше лет на десять. Женщина – огонь! На приеме скромна и тиха, лишь глазками у меня в штанах украдкой шарила. Зато как выпили грогу под приятную музыку, а потом вина. Если хочешь, прихвачу и тебя. А то с середины ночи начал понимать, что не справляюсь. Вдвоем мы…

– Потише, моряк! – поднял я руки. – Лестно такое доверие, но в другой раз. И верю, что женщина – огонь. Вон как вдохновился, раз решил перенести бой.

– Что тянуть? – пожал плечами поэт. – Быстренько отделаю Мак-Кейна и пойду обратно, в объятия моей страстной музы.

«Может, потому что тебе страшно? Потому и напился – пытался забыться в чужой постели. А когда сообразил, что навязчивая мысль не отпускает, принял решение взглянуть страху в глаза».

Но вслух я ничего такого не сказал. Иногда лучше сделать вид, что не замечаешь очевидного, поддержать игру, чтобы не лишать человека опоры.

– Я верю в твои силы. Но мог бы хоть не напиваться. А лучше…

– Выспаться? Потренироваться? – хохотнул Фергюс. – Брось, Орм! Я вскрою Мак-Кейна, как устрицу, если буду абсолютно трезвый и отдохнувший. Надо ж дать ему фору, как-то уравнять шансы. А то получится неспортивно и неинтересно.

Вновь я не нашелся, что ответить. Тем паче уловил чужие эмоции. А через секунду раздались шаги, во тьме галереи возникли лучи фонариков. И чей-то холодный голос заявил:

– Ты живешь в своем иллюзорном мире, Мак-Грат. Вернись на дно. Здесь ты лишь бестолковый словоплет, пьяница и бабник.

– О! – воскликнул поэт. Оглянулся через плечо и, прищурившись, попытался пронзить взглядом тьму. – А я уж думал, ты струсил, Олсандер! Сознавать то, что словоплет надерет тебе задницу, больно и трагично.

Шаги стали громче, и вскоре из темноты появились двое – Олсандер в сопровождении, как ни странно, не тех сопливых напыщенных молокососов-аристократов, что я видел на приеме, а молодого угрюмого парня, который к тому же по габаритам больше смахивал на бочонок или похудевшего болга-переростка.

Наследник рода флотоводцев такой же, как я запомнил на банкете, – высокий, мускулистый, с породистым бесстрастным лицом и колючими глазами, коротко, по-военному острижен. Разве что наряд подобрал подходящий, не стесняющий движений: широкие штаны, мягкие туфли и рубаха, облегающая куртка из выделанной акульей кожи.

А вот спутник Мак-Кейна и, видимо, секундант являлся полной его противоположностью. Массивный, с покатыми плечами и торсом без намека на талию, рябым лицом и пухлыми щеками, добродушными сонными глазами неопределенного цвета, прячущимися под массивными надбровьями. И тоже стрижен так, будто вместе с Олсандером ходили к одному цирюльнику. Но одет в богатый жилет и длиннополый сюртук, зауженные брюки и мягкие сапоги с отворотами. К тому же я сразу заметил, что он, несмотря на жару, почти не потеет, а под тканью скрывается не мягкий жир, а сплошной комок мускулов. Это было заметно, когда он совершал какие-либо движения.

Опасный и незаурядный противник. И что любопытно, в чертах обоих прослеживалось нечто общее. Двоюродный брат? Бастард?..

Под мышкой спутник Олсандера небрежно держал массивный бумажный сверток, перетянутый бечевкой.

Оба остановились в нескольких шагах перед нами, и на секунду возникла немая сцена: мы изучали их, они – нас. А затем на щеках Мак-Кейна вздулись желваки, глаза опасно блеснули, и он сказал, стараясь сохранить равнодушный тон:

– И не надейся, Мак-Грат. Я слишком долго ждал, чтобы проткнуть твое поганое брюхо.

– Ненавидит, – внятно сказал я, не поворачивая головы. – То есть искренне. По-настоящему.

– Знаю, – коротко и вроде бы спокойно ответил Фергюс.

– А ты его, – сказал я, прислушиваясь к ощущениям. Зябко передернул плечами и сжал кулаки.

Нечто определенно пошло не так. Вместо легкой спортивной потасовки, призванной удовлетворить амбиции обоих и завершить глупый конфликт, возникший на ровном месте, назревала серьезная бойня. Я почти физически чувствовал напряжение, возникшее между этими двумя. Оба истекали черной злобой, оба алкали крови.

Вряд ли причиной могла послужить ссора на приеме. Наверняка раздор возник задолго до того, и весьма нешуточный. Моя же неуклюжесть стала неким спусковым крючком, поводом.

Дополнительно меня беспокоило странное чувство дискомфорта. Вроде бы почувствовал людей, и вот они, но что-то зудело на грани сознания, не давало полностью переключить внимание на происходящее.

– Знаю, – повторил поэт.

– И в чем причина? – спросил я, не отводя взгляда от противников.

Сын гранда помолчал немного, над чем-то мрачно размышляя. Потом ответил:

– Я трахнул его сестру.

– Ты… что сделал? – чуть не поперхнулся я.

– Переспал с сестрой Олсандера, – так же убийственно-спокойно повторил Фергюс. Вновь помолчал и добавил: – Понимаешь, Орм, любовь у нас нарисовалась лет пять назад. Ну то есть настоящая, а не такая, как у меня обычно, на пару ночей. Гуляли, общались, мечтали вместе… А потом, как водится, очнулись утром в постели.

– И что такого?

– Да ничего особенного, больной ублюдок следил за нами. Как оказалось, тоже ее вожделел. Хотел, чтоб как в старых балладах, на родной сестре жениться. Дескать, герои раньше так делали, традиции и прочая чепуха. Мы знали, но не придавали значения. Мол, перебесится и успокоится. И любовь ведь побеждает, да?..

Говорил сын гранда негромко, но с такой глубинной горечью, что меня пробрало, по спине побежали мурашки. А судя по ярости, коей веяло от Олсандера, сказанное являлось если не полностью, то частично правдой.

– И что? – спросил я, разрывая затянувшуюся паузу.

– А ничего, – устало ответил друг. – Хорошего. Как узнал, что мы с Эилис того… взбесился и подстерег сестру тем же вечером по дороге из купеческого квартала. Итог – десяток ножевых ран, слепота и паралич. Девочка выжила, но осталась прикованной к постели. И ни один гнозис-лекарь не смог что-либо сделать. Сказали, теурги бы осилили, а мы не в силах. Хожу к ней иногда в монастырь Святой Марии, навещаю.

– Но откуда известно, что нападение совершил именно он?

– Рыбки на хвостах принесли. Видели его в тот вечер там же. Тогда в приметном плаще ходил, с гербом дома на всю спину. А контакты из низов подсказали, что никто из их людей не замешан, дураков нет. Конечно, в итоге Тару на уши поставили. Наловили всякого отребья, кто-то признался, красиво утопили. Но толку?.. Никто не подтвердит, что сын лорда Старшего дома сотворил такое с собственной сестрой. Ибо будет грандиозный скандал. Меня отец слушать не стал, обложил запретами, чуть в «Тихую гавань» не отправил.

– Ты, кажется, тогда долго болел, – задумчиво сказал я. И мысленно добавил: «История со стихами началась тогда же. И ссора с грандом. До того оставался прилежным наследником… Вот как сложилось. Вот и двойное дно, на фоне коего телодвижения и метания друга гораздо логичнее. И мне ничего не сказал, но понятно – слишком личное».

– Дырки лечил после дуэли, – пояснил Фергюс. – Как встал на ноги, хотел повторить наши упражнения. Но Гай Керней лорд Мак-Кейн договорился с отцом, отправил кусок дерьма командовать восточным флотом. А чтоб не скучал, дал в напарники сего пухляша, младшего двоюродного братца Симаса, ведь и раньше вместе терлись. Гоняться за ними бессмысленно, корабли постоянно крейсировали. Но тут совпало, флагман вернулся в Лорд-Кастл на ремонт, а я на приеме и узнал.

По мере того как поэт говорил, братья Мак-Кейн мрачнели. Внешне это проявлялось мало, тот же Олсандер владел собой практически идеально, управлял лицом, как субмариной, – ни одна мышца не дрогнула. И лишь глаза, ставшие совершенно бешеными, выдавали истинные чувства. Симас тоже великолепно держался – такой же добродушно-сонный, расслабленный. Но я заметил, как он малость покраснел, а потом пошел пятнами. И рука дрогнула, кисть сжалась в кулак, будто дробила кости шеи Фергюса.

Они молчали. Молчали нехорошо. Зло. Злобой и яростью полыхали оба. С той лишь разницей, что от Олсандера тянуло еще и негодованием, а от Симаса – ненавистью.

Дополнительно не покидало ощущение дискомфорта и тревоги. Вновь померещилось, будто следят. Но не так, как случилось с невидимкой, а иначе. С конкретным интересом, намерениями, опаской.

– Отвратительно, – сказал я.

– Прости, что втянул, – виновато кивнул поэт. – Я как увидел, что на тебя насели там, в гроте Молоуни, так и решил воспользоваться. И если что, не беспокойся. Оставил письмо, где все объяснил, тебя никто не посмеет обвинить.

– Ты идиот. Устроил мелодраму.

– Ага. Но ничего не могу с собой поделать.

Кривовато улыбнувшись, Фергюс развел руками, будто извинялся. За то, что больше не верит в дело отца, не может оставаться примерным сыном. Что пытается забыться в алкоголе и женщинах, но не получается. Что воспользовался мной… и по-прежнему полагается на меня как друга. А еще боялся этой встречи. Как некоего волнительного момента, ожидаемого и обыгрываемого в воображении до мелочей. Но прозревая, что реальность окажется иной. Глупость, право. Но вся наша жизнь состоит из глупостей.

– Выговорился, словоплет? – холодно спросил Олсандер. – Излил душу своему доверчивому приятелю, лорду грязнуле и грубияну?.. Отлично. Тогда можно приступать.

– И ты ничего не скажешь в оправдание? – хмыкнул поэт.

– Я не собираюсь оправдываться. Ты мне не судья, – тем же ледяным тоном ответил наследник лорда Мак-Кейн. – Просто проткну твое гнилое брюхо, как тогда. И пожалуй, отсеку чрезмерно длинный язык. Раньше и не за такое убивали на месте.

– Охотно верю, ты мечтал об этом, – вновь криво усмехнулся Фергюс. – Человек, способный сотворить подобное с родной сестрой, чудовище. Но сегодня ты расплатишься.

– Сколько дешевого пафоса, – с отвращением сказал Олсандер. – И голословных утверждений. Но что ожидать от бездарного словоплета?.. Ничего я с ней не делал! Тебе приснилось. Твои дружки солгали, прикрывая свои задницы, а ты поверил. Да и нафантазировал в придачу. А то, что таскал Эилис по всяким притонам, несомненный факт. Да, я следил. Но не для того, что ты придумал, а беспокоился о ней. И в тот роковой вечер как раз недосмотрел, не успел, не смог. Наверняка кто-то из твоих побратимов и решил позабавиться. Ты виноват в том, что произошло, Мак-Грат. За то и получил пять лет назад. Получишь и сейчас.

Последняя фраза прозвучала как приговор. А красноватые отсветы фонаря и оранжевого сияния, падающего сквозь дыру в потолке грота, легли на лицо Мак-Кейна так, что совершенно исказили черты, придали образу бравого моряка некую инфернальность. Фергюс в свою очередь задохнулся от ярости и возмущения, потерял дар речи. И мы какое-то время стояли. Молча, в темной пещере, забитой мусором, под взглядом мертвых каменных глаз статуи Христа.

Происходящее попахивало абсурдом, виделось нереальным и глупым. И я не знал, кому верить. Эмоции – не мысли, правду по ним не прочесть, а злость не есть доказательство чего-либо.

О соперничестве домов Мак-Грат и Мак-Кейн слагались легенды. Десятилетиями они конфликтовали, доходило и до открытых боевых действий, лилась кровь. Но вроде бы еще дед Фергюса решил вопрос. Провел переговоры, заключил мир, сделав врагам заманчивое предложение и отдав в вотчину Ньюпорт. И противники стали если не друзьями, то соратниками.

Но тогда почему я сейчас слышал отзвуки чужих эмоций с другого края помойки, откуда пришел сам, а также с галерей и лестниц? Сначала эхо было смутным, и я не придал значения. Затем ощущения усилились по мере приближения неизвестных. По меньшей мере десяток людей без фонарей и шума подкрадывались к нам… Или придумываю? Или пришли на шум местные обитатели, бледные? А может, решил кто другой воспользоваться ситуацией?

Сомнительно, что затея Олсандера. Я бросил косой взгляд и качнул головой – нет, для него стало бы позором. Настолько зол, что драка истинно стала делом чести. А вот Симас нервничал, но внешне ничем не выдавал чувств.

Бросив взгляд в темноту, я само собой ничего не увидел. Повернулся к другу и сказал:

– Фергюс, мы не одни.

– Плевать, Орм! – легкомысленно отмахнулся поэт. – Пусть хоть гварды, хоть тамплиеры, а я пущу кровь ублюдку.

– Послушай…

– Не встревай, лорд бродяжка! – презрительно осклабился Олсандер. Метнул в меня быстрый взгляд, прищурился и добавил: – Наше дело.

– Да бога ради.

– Что, не оскорбишься?.. И верно, у тебя ведь нет чести. Я навел справки, Мак-Моран. Ты годами прятался неизвестно где, позволил своему дому пасть. А когда появился шанс сделать ставки и поиграть ценой за медальон, вернулся как ни в чем не бывало. Меркантильный мерзавец. Если бы не Мак-Грат, я бы с удовольствием выбил из тебя дерьмо. Впрочем, для словоплета ты прекрасный приятель.

– Боюсь, ты бы потом не отмылся, – с насмешкой ответил я. – Мое дерьмо липкое.

– Оно и видно, лорд вонючка, – не остался в долгу Олсандер, картинно помахал ладонью перед носом. – От тебя разит гнилью. Но да ладно, с тобой разберусь как-нибудь потом. Что скажешь, Мак-Грат?

– К твоим услугам, Мак-Кейн, – бодро ответил поэт.

Развернувшись, друг направился в храм, прошелся по импровизированной арене в молельном зале. А затем вновь приложился к фляжке, отбросил, осушив. Снял сюртук и тоже беспечно кинул на пол, помахал руками, разминаясь, и подмигнул мне:

– Будет весело, Орм. Не беспокойся.

– Ага, – хмыкнул я. – Обхохочешься. Но я не шутил, нужно…

– Не сейчас! – вновь отмахнулся приятель.

Что ж, слушать не готов. И даже явись сюда наряд гвардов, расхохотался бы и кинулся в драку, да хоть с самим чертом. Страх в нем исчез под напором алкоголя и шальной радости оттого, что давняя мечта сбудется, что осуществит месть.

Повлиять я никак не мог. И оставалось лишь наблюдать, с тревогой прислушиваться к собственным ощущениям. Но те, кто крались сейчас через грот, не торопились нападать. Затаились, выжидали. И я очень надеялся, что так и будет, просто будут смотреть.

Тем временем Олсандер тоже вступил в круг. Раздеваться не стал, разминаться тоже. Стоял и сверлил взглядом сына гранда, пока тот пьяно ухмылялся и сквернословил. Но было заметно, как у него подрагивают мускулы под одеждой, как бьется жилка у глаза.

Симас же кинул сверток на пол и разорвал бечевку, развернул бумагу. Извлек из грубоватой ткани сначала один кортик, потом второй такой же – оба простые, без украшений, с крестовой гардой и обоюдоострыми клинками. Такими хорошо колоть, но можно оставить и резаную рану, хоть и не очень глубокую.

Похоже, увлечение традициями слишком глубоко засело в мозгу Олсандера.

В ходу у аристократии Олдуотера два вида дуэлей: на холодном оружии и огнестрельном. Но насколько я знал, отдавали предпочтение последнему. И схватки быстрее, и не нужно тренироваться, как с клинками. К тому ж навыки обращения с колюще-режущим знать прилично растеряла за последние десятилетия. С револьвером же в теории достаточно уметь целиться и жать на курок. Легче как-то, нажал на скобу, и готово. Не надо всаживать нож в живую плоть, чувствовать запах, видеть, как гаснет жизнь в глазах обидчика.

Процент мертвых тушек значительно возрос, но и количество желающих поиграть в смертоубийство уменьшился. Ведь когда знаешь, что можно и подохнуть на месте, а не банально поваляться пару месяцев в лечебнице со вспоротым пузом, невольно становится не по себе.

В последнее время мода на поединки несколько ожила, поскольку вместо боевого оружия стали использовать тренировочное или специально облегченное: тупые клинки, патроны с уменьшенным количеством пороха, подыхать ведь никому не хочется, тем более за такие постепенно обесценивающиеся понятия, как честь, гордость, слава.

Но стоит ли говорить, что клинки Симаса оказались бритвенной остроты?.. Ортодоксы хреновы.

Двоюродный братец Олсандера поднял взгляд на меня и молча передал первый кортик. Я осмотрел, взмахнул пару раз на пробу, попробовал согнуть лезвие. Одновременно потянулся к Изнанке и прислушался – честное оружие. Клинок вернулся в руки Симаса, он дал второй. Процедура осмотра повторилась, и я подтвердил, что все в рамках правил.

– Хорошо, – впервые сказал младший Мак-Кейн. Голос у него оказался таким же невыразительным и сонным, как и глаза. Парень вышел на середину площадки, раздал оружие и посмотрел на дуэлянтов. – Готовы?

– Изнываю от нетерпения, – со смешком сказал Фергюс, перехватывая кортик поудобнее прямым хватом и слегка приседая на опорной ноге. Его не раскачивало, но движения были слегка расхлябанные, неверные.

Олсандер лишь кивнул, продолжая сверлить Мак-Грата пристальным взглядом. Стоял ровно, выпрямив спину, но расслабленно.

– Тогда правила, – сказал Симас. – За пределы площадки не выходить. Метание оружия или любого другого предмета запрещено. Пользоваться выданными клинками. Если противник упадет и не сможет встать, бой завершен. Притворяться запрещено. Добивать тяжело раненного тоже запрещено… Устраивает?

На сей раз молча кивнули оба, больше занятые тем, чтобы дышать, нагнетая кислород в кровь. Что, кстати, давалось довольно сложно. Я встал на одном краю площадки, дабы свет фонаря бил в спину. Симас занял место напротив, еще раз посмотрел на противников.

– Начали!..

Кажется, я недооценил Фергюса. Друг если и был пьян, то не настолько, насколько изображал. Ибо едва слово слетело с губ младшего Мак-Кейна, как поэт резко метнулся в атаку. Плавным текучим движением сократил дистанцию, ушел вниз, а затем ловко крутнулся и почти выпрыгнул. Ударил, целя по коленной чашечке, по запястью, в горло.

Я едва сумел уловить движения, а лезвия вообще превратились в размытые серые полосы, жалящих змей. Поэт, несомненно, регулярно тренировался в перерывах между пьянками и сочинением стихов.

Дзан-дзан-дзан! – пропели клинки.

Звуки резкие и болезненные для ушей, как крики. Но Олсандер, несмотря на неожиданный выпад противника и хитрость, отразил удары и шагнул влево, разрывая дистанцию. И вновь враги замерли на месте, сверля друг друга ненавидящими взглядами.

Через секунду на рукаве Мак-Кейна проступило алое, стал виден порез. Задело лишь кожу от запястья до локтя, но кровь сочилась достаточно охотно. И если не перевязать, бравый адмирал второго флота обороны Тары начнет скоро слабеть.

В глазах Фергюса вспыхнуло удовлетворение от маленькой победы. Но голову, к счастью, не потерял. Покрепче сжал рукоять кортика, медленно пошел по кругу, ощупывая пол носками сапог, как ледяной наст. Олсандер развернулся к нему грудью и начал отступать. Глаза офицера внимательно ощупывали противника, изучали, ловили каждое движение. Без страха, неуверенности или боли.

План поэта очевиден – вывести врага под фонарь. Свет, слишком тусклый и неверный, не ослепит, но отвлечет и, возможно, не даст увидеть проблеск лезвия. И едва Олсандер прищурился, Фергюс атаковал вновь, стремительно и умело. Серая змея попыталась ужалить в голову, но наткнулась на тело своего брата-близнеца, отскочила, выбив искры. Метнулась в атаку вновь, целя в живот, и снова встретила сопротивление. Противники на секунду замерли, упершись ногами в пол и пытаясь продавить защиту, синхронно выдохнули от усилий.

Я видел, как вздулись мускулы обоих. Как столкнулись взгляды – словно те же ножи, услышал, как заскрипели зубы и мелкие камешки под ногами. Фергюс надавил еще, а затем резко отступил, явно надеясь, что Олсандер по инерции качнется вперед. Но Мак-Кейн ушел в бок, и клинок вновь лишь царапнул по куртке, оставил длинный разрез.

Противники разорвали дистанцию и замерли. Но что меня обеспокоило – поэт тяжело сопел и обливался потом, вокруг глаз проявились темные круги. Офицер сумел не сбить дыхание и оставался относительно свеж.

Эффект неожиданности сошел на нет, сын гранда потерял преимущество. Сумел зацепить противника, но нанести сколько-нибудь серьезные раны не смог, а силы потратил. Давало о себе знать и похмелье, и переживания, и недостаток кислорода.

А ведь прошло полминуты боя.

Судя по эмоциональному фону, отчаяния поэт не испытывал. Раздражение – да, злость, азарт. И явно имел парочку интересных приемов в запасе. Но меня больше беспокоило непробиваемое спокойствие что Олсандера, что Симаса.

Скосив глаза, я посмотрел на младшего Мак-Кейна. Создавалось впечатление, что тот в принципе не следит за боем, о чем-то сонно размышляет и к чему-то прислушивается. Но взгляд почувствовал, посмотрел в ответ и слегка приподнял брови – дескать, что надо?

«Не твоя ли затея с засадой? – мелькнула отстраненная мысль. – Тогда чего ждут? Почему не нападают?»

Но ответа на вопрос я не получил. А через миг Фергюс снова атаковал. Вроде бы стоял – задыхающийся, изможденный, почти сдавшийся – и вдруг взорвался серией выпадов и комбинаций.

Короткий удар с подшагом, поворот, тычок под ребра… Дзан-н!

Обманный финт ладонью левой руки, размашистое плавное движение крест-накрест клинком, и снова короткий тычок, но уже в горло… Дзан!

Скрежет клинков, искры. Быстрая разножка, и кортик выпадает из правой руки поэта. И пока перехватывает пальцы врага, сомкнувшиеся на рукояти, левая рука подхватывает клинок в полете, направляет острие под мышку.

Мое сердце замерло в ожидании развязки, а дыхание перехватило. Все произошло слишком быстро, чтобы кто-либо сумел отреагировать. Финт великолепен, идеально реализован, хлесток, хитер. Чувствовалась школа. И Олсандер не мог избежать, ведь стоял неустойчиво, на пятках, со скованной правой рукой и левой, которой долго и неудобно тянуться, чтобы хоть как-то парировать. Да и не мог никоим образом увидеть выпад, ведь тот шел в слепой зоне.

Но увернулся.

Выпустил свое оружие, и ладонь Фергюса соскользнула с пальцев врага. Одновременно с этим офицер качнулся назад, падая, ударил левой рукой под ребра поэта, придавая и себе ускорение, и сбивая равновесие противника.

Вжих! – сказал клинок. Душераздирающе затрещала ткань, раздалось задушенное оханье. Олсандер упал на пол, но успел сгруппироваться и откатиться, подхватить свой кортик. А сын гранда отшатнулся назад, морщась и потирая бок. Еще больше сбил дыхание, устал, разозлился. Но тянуло и разочарованием: явно надеялся, что выпад станет последним.

– Верткий… т-варь… – просипел поэт, глядя, как встает на ноги враг. – Но… равно… зацепил…

И верно – коварный выпад не пропал впустую. Едва Олсандер поднялся, стала видна дыра на куртке, неглубокая рана между ребрами, обильно сочащаяся кровью. Но ни один мускул не дрогнул на лице офицера, выражение глаз не изменилось. Будто надел маску бесстрастности, действовал как машина.

– Я ведь… говорил… – с кривой ухмылкой сказал Фергюс. И показал врагу лезвие в крови. – Это… начало.

Сын гранда пытался выиграть время, перевести дух. Также старался вовлечь противника в перепалку, раскачать эмоционально, дабы тот совершил ошибку. Но не получалось. Офицер и бровью не повел. Продолжая стоически терпеть боль, медленно и осторожно перемещался по кругу. И, что меня тревожило, абсолютно не вспотел в отличие от Фергюса. По лбу друга катились крупные капли, стекало в глаза, лилось с кончика носа, рубашка липла к торсу. А старший Мак-Кейн даже дыхания не сбил.

Такое ощущение, что Олсандер проверял, на что способен враг. И если не играл, как кошка с мышью, то действовал максимально расчетливо. Лишь оборонялся, отступал и шевелил губами. Будто считал про себя.

А потом нечто в его глазах поменялось. Я хотел крикнуть, хоть это и против правил, предупредить. Но безнадежно опоздал.

– Ошибаешься, – холодно сказал офицер. – Твоя фора закончилась, Мак-Грат.

И в следующую секунду прыгнул уже он, превратившись в размытый силуэт, тень, сотканную из красного света и тьмы, неудержимо налетел. В сумраке молельного зала вспыхнули проблески клинков, зашипело, зазвенело. И двигался Олсандер гораздо быстрее Фергюса, как нож в механической мясорубке. Я запомнил как минимум три выпада без скрежета металла, внутренне сжался.

Атака заняла считаные секунды. И вновь едва подсвеченные фонарями фигуры разошлись по местам. Мак-Грат согнулся, прижимая левую ладонь к лицу, а правую с клинком то к животу, то к бедру. Сквозь пальцы обеих рук обильно лилась почти черная кровь, капала на пол, расплывалась чернильным пятном по рубахе и лицу.

– Да что ж такое, – почти беззвучно выдохнул Фергюс. – Я ведь почти победил ублюдка. Я ведь готовился…

И тот тоже. Но в то время пока ты перемежал тренировки с пьянками, твой враг день изо дня оттачивал умения в сражениях и боях, в условиях строжайшей дисциплины. И не пытался забыться, а помнил каждый день, каждую минуту. Помнил и убивал тебя в воображении много раз, готовил тело и дух.

Мысли пробежали вереницей юрких мышей. Я сжал кулаки и беззвучно приказал: «Падай! Падай же!» Но поэт стоял, раскачиваясь и цедя ругательства. А потом с усилием воли выпрямился и принял боевую стойку, будто приглашая к атаке.

Выглядел ужасно. Кожа серая, как у покойника, на лбу блестели крупные капли пота, волосы растрепаны. Губы кривились в злобной болезненной усмешке, в правом глазу сверкала ярость, а левый… вместо левого сплошной кровавый сгусток. Длинная рана рассекла чуть наискосок лоб, глаз и скулу, сквозь влажные края виднелись мышцы и кость, остатки вытекающего белка. Кровь текла по щекам, капала на грудь, сочилась из раны на бедре и на левом боку.

Но Фергюс не падал. Улыбался, скрипел зубами от боли так, что те чуть не крошились, покачивался, находясь в предобморочном состоянии от болевого шока. Но упрямо стоял.

Олсандер смотрел лишь мгновение. А затем шагнул вперед, небрежно отбил слабый выпад и вонзил кортик под ребра примерно до середины клинка. Подождал, глядя на врага, слушая хриплое затрудненное дыхание, чувствуя, как слабеет огонек жизни. Резко выдернул лезвие и отступил, позволяя сыну гранда рухнуть кулем на пол. Опустился на одно колено рядом с поверженным и сказал:

– Ты виноват в том, что произошло с Эилис, Мак-Грат. Ты! Потому что таскал по своим притонам, знакомил с простолюдинами. Потому что сделал из нее грязную шлюху, осквернил. Я не знаю, кто это сделал. Но виноват ты! За то и заплатишь.

Впервые лицо Мак-Кейна исказилось в гримасе ненависти, глаза полыхнули черным безумием. Схватил Фергюса за волосы, дернул назад так, чтобы обнажилось горло, и начал заносить кортик для последнего решающего удара.

Тело среагировало моментально. Я метнулся вперед и ударил ногой по ладони. Клинок тускло блеснул и рыбкой отлетел прочь, звякнул о камни. Со спины на брата навалился Симас, придавил и сказал брыкающемуся, царапающему ногтями пол и рычащему от бешенства Олсандеру:

– Правила… Он не может встать. Добивать запрещено.

– Плевать! Я слишком долго ждал! Отпусти! Я выколю ему второй глаз! Чтобы почувствовал на своей шкуре то, что испытала сестра!..

– Ты слышал, что я сказал? Мак-Грат оставил записку, к тому же есть свидетель, лорд Старшего дома. Ты никак не скроешь позор, и сие пятном ляжет на репутацию рода. Ты этого хочешь?.. За нами в любом случае придут гварды. Но если сглупишь, нас не отправят в ссылку, а утопят. Тогда начнется война. И мы проиграем, потому что остальные дома поддержат Мак-Грата. Вспомни, чему учил тебя отец.

В ответ Олсандер лишь бессвязно зарычал, не прекращая биться в захвате. Слишком долго сдерживал ярость, отгораживался от эмоций. Но я уже не смотрел на него, кинулся к другу. Торопливо проверил пульс, потом осмотрел раны и скрипнул зубами.

Плохо! Нет, отвратительно! Хуже – левый глаз попросту вытек, и теперь ни один целитель-гностик не сможет вернуть утерянное. Но кроме того, опасение внушала последняя рана – клинок явно пробил легкое, и теперь оно стремительно наполнялось кровью. Дышать тут и так почти нечем, а с такими повреждениями поэт долго не протянет. Вместе с сиплым дыханием вылетали алые брызги, зубы и губы окрасились красным, в груди клокотало. И общая кровопотеря…

Я не проявлял талантов к лекарскому делу. Умел на базовом уровне кое-что, знал несколько полезных печатей, но не слишком интересовался тонкостями и деталями. За что не раз выслушивал ругань Старика – хотя со снятыми оковами… нет, не мог сложить изрубленного на куски человека и заставить того выжить, – умел лечить самые серьезные болезни и раны, на досуге занимался и микробиологией, и хирургией. И кроме того, что анонимно переписывался с учеными, порой практиковал, принимал больных.

Сейчас я жалел, что отмахивался от знаний по медицине, больше уделяя внимание истории и теории Изнанки, физике той стороны. Ведь всегда полагал, что лучше не подставляться. А если не повезло, достаточно иметь в запасе экспресс-набор с лекарствами, позволяющими подлатать себя на время. А там главное, доползти домой, Дампир поможет не протянуть ноги.

Но кто бы мог подумать, что я окажусь в подобной ситуации посреди условно мирного города, без каких-либо шприцов и повязок? И где нельзя к тому же снимать печати, чтобы не попасться инквизиции, не выдать себя неизвестным соглядатаям?

Выругавшись, я вырвал из ладони Фергюса кортик. Подхватил его же сюртук и в мгновение ока превратил в тряпки. Часть скатал и сделал тампоны разного размера, из другой сотворил импровизированные бинты. Разрезал рубашку и штанину на бедре, перемотал раны как умел. Где возможно, сделал давящие повязки, где-то легкие, надеясь, что такие хоть как-то воспрепятствуют кровотечению.

Паршиво. Чертовски паршиво! Волочь друга через помойку нельзя, а пути по галерее и лестницам не знаю. К тому же хватит ли сил дотащить его до лифта? Поэт выше меня и крупнее, соответственно весит, как туша кита. И дадут ли вообще это сделать, успею ли? Еще, как назло, потратил энергию батареи на ловушки, сейчас нечем даже печать обезболивания сотворить.

– Орм, – в полубреду произнес сын гранда, – Орм, я плохо вижу. Что случилось?

– Ах, мать твою! Мерзкая мелодрама продолжается! – с отвращением пробормотал я. И громче добавил: – Глаза лишился.

– А-а-а… – протянул Фергюс. – Зато теперь буду похож на пирата. Женщины ведь любят мужчин со шрамами и темным прошлым?

– Ага, любят, – буркнул я. – Помолчи, а! Не трать силы.

– Ладно, – послушно шепнул поэт. – Только дышать трудно…

Закашлялся, харкнул кровью и, застонав, снова отключился. А я опять выругался и попытался прикинуть, как поднять и закинуть его на плечо. Но почувствовал движение, поднял голову и уставился на обоих Мак-Кейнов.

Приступ неудержимой ярости у Олсандера закончился. По-прежнему он цедил проклятия и сверкал глазами, но броситься на раненого попыток не предпринимал. Лишь стоял и сжимал кулаки, сжигая Фергюса взглядом. Симас тем временем торопливо подобрал кортик старшего, собрал обертку от оружия. Повернулся ко мне, кивнул на клинок в моих руках и сказал:

– Верни.

– Нет, – ответил я.

– Кортик мой.

– И что с того? Или ты хочешь сказать, что оставишь меня с пустыми руками и раненым другом у черта на куличках? Могут понадобиться носилки. Или повязки. Вы ведь вряд ли будете столь великодушны, что поможете доставить сына правителя в ближайшую лечебницу.

– Именно это он и хочет сказать, лорд бродяжка! – фыркнул Олсандер. – Нам какое дело, загнется Мак-Грат или нет? Отдай оружие.

– Так подойди и забери, – ровно сказал я, встречая злобный взгляд Мак-Кейна прямо и спокойно. Нащупал в потайном кармане ампулу с деактиватором оков. – Дай мне достаточно серьезный повод.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, а я ласкал пальцем колпачок иглы. Знал, что глупость. Что собственные планы, остатки жизни укатятся в трубу, но приготовился использовать. Потому что в глубине души поднималась волна безумия и ярости, желание крушить и убивать. Жажда нарастала, как далекий рокот обвала, но вот-вот, одно неверное движение…

Едва заметно вздрогнув, Олсандер отвел взгляд.

– Да что ты сделаешь, лорд грязнуля?

– Все, что необходимо, – так же спокойно произнес я.

«И мало тебе не покажется, ублюдок».

– Пойдем, Олс, – сказал Симас, бросив быстрый взгляд в темноту пещеры. Лицо осталось таким же сонным и невыразительным, но показалось на миг, будто повеяло тревогой и настороженностью. – Мы закончили. Хватит.

Мак-Кейн позволил себя увлечь к выходу. Отступил на шаг, потом развернулся и решительно зашагал прочь. Но на пороге храма оглянулся и сказал через плечо с кривой ухмылкой на губах:

– Жаль. Я ошибся, рука дрогнула, воткнул лезвие слишком глубоко. Словоплет должен жить. Жить, как и сестра, – слепым, беспомощным, гадящим под себя. А теперь подохнет, как настоящий поэт, – трагично. Не дай бог, запомнят и прославят…

Я не нашелся, что ответить. Бывает же… когда нужно сказать хлестко и метко, мысли путаются, язык тяжелеет. И уже потом прокручиваешь разговор в воображении, придумываешь остроумные реплики: как бы посмотрел, какую мину скорчил, дабы уязвить оппонентов побольнее. Чтоб заткнулись и убрались опозоренные, со втянутыми в задницы языками.

Однако ложка дорога к обеду, а время отмотать назад нельзя. Да и если подумать, не важно сие. Когда у тебя на руках умирает друг, не до соревнований в интеллектуальном сквернословии…

– Твою мать! – пробормотал я. И добавил с чувством: – Твою ж фоморью мать! Господи, ну зачем ты бросаешь в меня эти куски дерьма, а?..

Но всевышнему или кому бы то ни было еще, кто якобы наблюдает за копошением этих букашек-человечков у собственных лучезарных пяток, было откровенно наплевать на мои претензии, желания и устремления. Вселенная продолжала наблюдать из темноты недостроенного храма с сонным равнодушием и иронией…

Вот как ты теперь выкрутишься, Ормонд? Как?..

Content

Сергей Джевага
Когда оживают Тени

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11