Н.Н. Сотникова

Что губит королев

Давая возможность авторам высказаться, Издательство может не разделять мнение авторов.

Самая юная и ветреная

Первые Тюдоры на английском троне

Король Англии Генрих VIII (1491–1547) Тюдор, вступавший в брак шесть раз и казнивший двух своих жен, вошел в историю в основном как олицетворение сказочной Синей Бороды. Надо сказать, что подобная матримониальная лихорадка частично объяснялась патологически страстным желанием монарха иметь законного наследника мужского пола. Это желание по какой-то роковой предопределенности никак не исполнялось.

Некоторые специалисты полагают, что не последнюю роль в этом сыграла бабка Генриха по отцу, королю Генриху VII, Маргарет Бофорт (1441/43–1509). Собственно говоря, именно через нее Тюдоры, худородные дворяне из Уэльса[1], обрели возможность притязания на английский трон после смерти дурной памяти короля Ричарда III Плантагенета. Маргарет, единственная наследница богатейшего герцога Сомерсета, была праправнучкой короля Эдуарда III. В возрасте 12 лет, по воле короля Генриха VI, ее выдали замуж за 24-летнего Эдмунда Тюдора. Это событие совпало с началом войны Алой и Белой розы, в ходе которой Эдмунд, сторонник дома Ланкастеров, попал в плен к приверженцам Йоркской династии и в заключении умер от какого-то инфекционного заболевания. Однако, юная вдова осталась беременной и в возрасте тринадцати лет родила сына. По причине малолетства и хрупкой подростковой конституции Маргарет роды были тяжелыми, и медикам пришлось прибегнуть к кесареву сечению. Несмотря на ужасающее состояние гигиены сих далеких времен, Маргарет оправилась и прожила почти семьдесят лет, что в ту пору было редкостью. Она еще дважды выходила замуж, но детей у нее больше не было. Есть подозрения, что слишком юный возраст матери оказал известное влияние на здоровье ее потомков и их способность к продолжению рода. Во всяком случае, Тюдоры продержались на троне Англии всего 120 лет – чрезвычайно короткий период для истории. Отягощенные болезнями, обремененные дурной наследственностью, мучимые всяческими комплексами, они просто-напросто вымерли, не оставив потомков.

Взошедший на престол в 1485 году сын Маргарет Генрих VII, глава дома Ланкастеров, через год женился на Елизавете Йоркской, как бы скрепив этим союзом мир между воевавшими кланами Алой и Белой роз. Из выживших в этом браке четверых детей основные надежды возлагались на сыновей Артура (1486–1502) и Генриха (1491– 1547). Артур, по желанию отца и из чисто политических соображений, в 1501 году вступил в брак с дочерью испанской королевской четы Фердинанда и Изабеллы, Катариной Арагонской (1485–1536). Невесте было шестнадцать лет, жениху – пятнадцать. По прошествии четырех месяцев молодоженов сразила неведомая болезнь; Катарине удалось выздороветь, наследник же престола скончался, не дожив до шестнадцати лет. Впоследствии, вплоть до самой своей смерти, Катарина утверждала, что брак был заключен лишь формально, а фактически – нет, она-де осталась девственницей.

Не успели завершиться положенные, надо признать, весьма длительные сроки придворного траура, как государственные мужи и дипломаты Англии принялись ломать голову над тем, как бы оставить Катарину у себя. Генрих VII получил в наследство разоренную войнами страну, а потому все время своего царствования посвятил укреплению экономики и накоплению денег, превратившись в результате в натурального скрягу. За Катариной монаршие родители дали в приданое 200 000 крон (около 5 миллионов фунтов по нынешнему курсу), причем выплатили наличными лишь половину, и причитавшийся должок по причине смерти зятя, понятное дело, отдавать не собирались. Выход был один: женить на Катарине принца Генриха. Однако провести этот план в жизнь было не так-то просто: бракосочетание со вдовой брата по церковным канонам считалось кровосмешением, т.е. тяжелейшим грехом. После восьми лет крючкотворства и смерти короля Генриха VII его наследник тут же обвенчался с Катариной, причем, как утверждают современники, все выглядело таким образом, что, невзирая на пятилетнюю разницу в возрасте, молодых людей на самом деле объединило сильное взаимное чувство.

Несчастье счастливой семьи

Справедливости ради следует признать, что молодой Генрих выглядел чрезвычайно привлекательно: рост – 1,87 м, атлетически сложенный, красивый мужчина. Он играл в теннис, был страстным охотником, отличным танцором, участником турниров, любителем музыки, которую сочинял и сам. В отличие от скупого отца Генриху была свойственна неимоверная расточительность, он обожал роскошь и устраивал бесконечные празднества. Управление государством король переложил на своих министров, сначала на кардинала Уолси, а затем на Томаса Кромвеля. Однако главным, что беспокоило Генриха, было отсутствие наследника мужского пола: изо всех шестерых рожденных его супругой детей выжила лишь дочь, будущая королева Мария I, а после 1518 года беременности у Катарины вообще прекратились. Генрих понял, что единственным выходом является развод с ней и женитьба на молодой плодовитой женщине. Он прижил побочного сына Генри Фицроя (1519–1536) от фрейлины королевы Элизабет Блаунт, публично признал его и очень любил, но тот скончался от чахотки, не успев обзавестись потомством. К тому же, исторический опыт Англии непреложно диктовал: во избежание кровопролитных распрей корона должна быть возложена на голову наследника, рожденного в браке.

Катарина Арагонская обладала сильнейшей поддержкой в католическом мире, включавшей в себя не более и не менее как самого папу римского и могущественного императора Карла V, ее племянника, объединившего под своей короной вместе Австрию и Испанию со всеми ее заморскими владениями. Отсюда все попытки английских церковников и законников признать ее брак с Генрихом недействительным заканчивались неудачей. Это буквально выводило из себя короля, не терпевшего никаких преград исполнению своих желаний. Хотя по всей Европе расширялось движение Реформации, он ранее позиционировал себя как противник каких бы то ни было церковных реформ и за свою книгу, направленную против протестантизма, получил от благодарного папы титул Defensor Fidei – «защитник веры». Однако теперь он более внимательно прислушивался к требованиям своих подданных, требовавших церковных реформ и недовольных католической церковью. Генрих VIII решился на проведение религиозной реформы, отделился от католической церкви и создал свою, протестантскую англиканскую, главой которой является король.

К этому времени он уже сожительствовал с фрейлиной своей жены Анной Болейн (ок. 1501/1507 – 1536). Не сказать, чтобы она была ослепительной красавицей, но имела оригинальную внешность по сравнению с модными тогда белокожими блондинками: темные волосы, черные очи с чарующим взглядом из-под длинных ресниц, смуглая кожа, плюс к тому хорошая фигура. Будучи воспитанной при французском дворе (ее отец был дипломатом и остро осознавал ценность приобщения к континентальной культуре), Анна в совершенстве изучила как сложный этикет, так и тонкое искусство кокетства, была неглупа, образованна, прекрасно танцевала, играла на флейте и еще нескольких инструментах, одевалась исключительно по последней французской моде. Она также отлично ездила верхом, стреляла из лука и была обучена соколиной охоте. Во время начала романа с Анной Генриху было 35 лет, и, невзирая на уже начинавшуюся полноту и редеющие волосы, он выглядел вполне представительно. Король страстно увлекся Анной и даже хотел сделать ее официальной любовницей, но та поставила себе целью стать королевой и упорно настаивала на законном браке. По-видимому, она сделала должные выводы из интрижки короля со своей старшей сестрой, Мэри Болейн (1500– 1543), которой не суждено было продлиться долго, и отправленную в отставку девицу побыстрее выдали замуж за постельничего Уильяма Кэри (1500–1528). Поскольку в декабре 1532 года Анна забеременела, 25 января 1533 года король вступил с ней в тайный брак, а 25 мая того же года его брак с Катариной Арагонской был объявлен недействительным. 1 июня Анна с большой пышностью была коронована английской королевой.

Катарину Арагонскую с небольшим штатом прислуги, состоявшим из шпионивших за ней людей, поселили в скромный замок, ранее жилище бывшего английского посла в Испании. Отвергнутая королева проводила время в молитвах и вышивании дорогих покровов для расположенных в округе церквей. Опасаясь отравления, бедная женщина не ела и не пила ничего из того, что подавали ей на стол слуги, а питалась исключительно пищей, приготовленной под ее личным присмотром в ее комнате доверенной камер-фрау.

К разочарованию Генриха, Анна родила девочку, будущую королеву Елизавету I. Дальнейшие две беременности закончились мертворожденными младенцами, и Генрих серьезно задумался о том, чтобы заключить новый брак. К тому же Анна не была покорной и послушной женой, она могла прилюдно начать пререкаться с супругом и возражать ему, чего тот совершенно не переносил. В январе 1536 года в полном забвении тихо скончалась Катарина Арагонская. Теперь король, как вдовец, начал проявлять все большее внимание к фрейлине своей жены, невидной, но спокойной и добродетельной девушке благородного происхождения, Джейн Сеймур. Однако его брак с Анной церковь считала действительным, и Генрих во всеуслышание заявил, что жена принудила его к венчанию, прибегнув к колдовству.

Он учредил тайную комиссию, которой было поручено собрать сведения о неподобающем поведении Анны. 1 мая она была арестована и заключена в Тауэр. Ей предъявили совершенно необоснованное обвинение в 5 случаях нарушения супружеской верности, кровосмесительной связи с собственным братом Джорджем Болейном и участии в заговоре с целью убийства короля. Обвинение также было предъявлено соучастникам, придворным Фрэнсису Уэстону, Генри Норрису, Уильяму Бреретону и Марку Смитону. Обвиняемые, за исключением Смитона (по-видимому, не выдержавшего пыток), отрицали свою вину. Впоследствии историки выяснили, что все мужчины, проходившие по делу, имели сильно выраженные гомосексуальные наклонности. Однако обвинение в содомии им не было предъявлено по понятным причинам – это делало несостоятельной версию нарушения Анной супружеской верности.

15 мая состоялся суд, на котором был вынесен смертный приговор Анне и обвиняемым вместе с нею. Сначала в исполнение был приведен приговор соучастникам, затем 17 мая были казнены Анна и ее брат. В качестве особой милости для казни королевы в Лондон привезли из Кале французского палача, который действовал топором и был способен прикончить свою жертву с первого взмаха. Английские мастера заплечных дел пользовались мечом, и нередко несчастный приговоренный к смерти отдавал Богу свою нагрешившую душу лишь после трех-четырех заходов.

30 мая Генрих обвенчался с Джейн Сеймур.

Новой жене не суждено было долго радовать короля, судьба отмерила ей всего 18 месяцев. Ее коронование Генрих предусмотрительно отложил на время после рождения наследника. Джейн действительно родила долгожданного сына, которого окрестили Эдуардом, но через две недели, 24 октября 1537 года, скончалась от родильной горячки.

Как король, так и его придворные считали, что наличие единственного наследника короны угрожает стабильности престолонаследия, а потому королю следует вновь жениться. Уже зимой 1537/38 года начались активные поиски невесты.

Надо сказать, что Генрих, неумеренно предававшийся чревоугодию и, по-видимому, рано заработавший сахарный диабет и другие болезни, постепенно превращался в совершенно неописуемого монстра. Объем его грудной клетки дошел до 145 см, талии – 137, вес – 250 фунтов. Некогда неутомимые, проворные, жадные до танцев и физических упражнений ноги болели, на одной образовалась незаживающая язва, которую постельничие трижды в день смазывали всякими снадобьями и перевязывали свежими бинтами. Генрих уже давно потерял свою былую привлекательность, но к будущей жене предъявлял высокие требования. Разумеется, бурная семейная жизнь создала ему зловещую репутацию, и невесты, в сторону которых он было обращал свой похотливый взор, без стеснения отпускали по его поводу нелестные шуточки. Например, недавно овдовевшая шестнадцатилетняя герцогиня Кристина Миланская, племянница австрийского императора, заявила, что, будь у нее две шеи, уж тогда бы она могла отдать одну в распоряжение короля Англии. Рослая француженка Мария из герцогской семьи де Гизов ответила отказом, объяснив, что, хотя она и высока ростом, но шея у нее слишком короткая. Английские дипломаты предусмотрительно закидывали удочку у родителей многих кандидаток, но получали либо решительные отказы, либо уклончивые ответы.

Невеста-протестантка

К этому времени политическая обстановка в Европе приняла неблагоприятный оборот для Англии. Вражда между императором Карлом V и Францией начала затухать, папа Павел III выступил в поддержку мятежников на севере Англии. В начале 1539 года образовался антианглийский альянс, и королевство осталось в политической изоляции без союзников. Томас Кромвель, английский министр, направлявший внешнюю политику Англии, нашел все-таки потенциального союзника в лице герцога Клевского. Его небольшие владения были стратегически благоприятно расположены в низовьях Рейна с выходом на морское побережье вследствие объединения с герцогствами Юлих, Берг и Гельдерн. К тому же Кромвель надеялся закрепить этот союз браком с сестрой герцога Вильгельма Анной.

Герцог Клевский был весьма привержен идее заключения союза с Англией и буквально загорелся выдать сестру замуж за английского короля. Однако мать Анны, вдовствующая герцогиня, выступала против того, чтобы бросить в объятия грубого, подозрительного, развратного и деспотичного короля свою простодушную и добросердечную дочь. Сама Анна, проявлявшая живой интерес к политической деятельности брата, надеялась, что «покорное послушание и смиренная кротость» одержат верх над порочными наклонностями Генриха.

Анна вместе со своими двумя сестрами получила строгое религиозное воспитание, но светское было очень ограниченным: она писала и читала лишь по-немецки, не играла на музыкальных инструментах и не ведала, что есть премудрости поведения в изысканном обществе. Надо сказать, короля предупреждали о том, что «хотя она и получила хорошее образование, но в Германии не заботятся обучать высокородных дам изящным светским искусствам и тонкостям обхождения». Однако Генрих жаждал обзавестись новой супругой как можно скорее, а велеречивые отчеты английского дипломата рисовали раз от раза все более льстиво приукрашенный портрет невесты: «Она затмевает герцогиню Миланскую так же, как златое солнце серебряную луну. Все восхваляют ее добродетели: ее благовоспитанность, ее стыдливость, кои ясно выказывают благостные выражения ее лика». Эти слова вроде бы подтверждались портретом Анны, написанным художником Гансом Гольбейном Младшим. Невеста была не из бедных: за ней давали приданое в 100 000 золотых гульденов, причем 40 000 выплачивались в день венчания, а прочее – в течение нескольких последующих лет. Это было не так уж плохо для английской казны, истощенной неумеренным мотовством короля и Анны Болейн, также не знавшей удержу своим прихотям.

Так что в ноябре был подписан брачный контракт, и Анна отправилась в путь в сопровождении свиты из 263 персон и 238 лошадей. В Кале, которое тогда еще принадлежало Англии, ее встретили со всеми королевскими почестями, но из-за плохой погоды отплытие состоялось лишь 27 декабря. Сгоравший от нетерпения Генрих в сопровождении всего нескольких дворян, закутанных в плащи с капюшонами, поспешил навстречу своей невесте, которую разместили во дворце епископа в Рочестере. Все было представлено так, будто от короля привезли новогодний подарок. Захваченная врасплох Анна с перепугу потеряла дар речи – она вообразила, что ее хотят похитить, – не узнала короля и, придя в себя, пролепетала нечто невразумительное, поскольку не знала ни слова по-английски. Уже первая встреча разочаровала Генриха: он нашел Анну неказистой и угрюмой. Король удалился со своей свитой, чтобы потом явиться к невесте в полном блеске своего величия. Теперь Анна смущенно низко присела перед ним и произнесла подобающие случаю слова приветствия, но будущий супруг тут же заявил Кромвелю, автору этой затеи:

– Она мне не люба.

Кое-кто уверял, что с его языка сорвалось совсем уж неприличное словосочетание «фландрская кобыла». Кое-кто писал, что король выразился более обтекаемо:

– Можете говорить, что хотите, но она нехороша собой. Она добрая и порядочная, но не более.

Французский посланник Шарль де Марийяк, встретившийся с Анной несколькими днями ранее, описал ее следующим образом: «Выглядела она лет на тридцать, высока и худа, внешность посредственная, лицо решительное и энергичное, недостаток красоты восполняется сильным устремлением воли, выказанным ее ликом».

Генрих тотчас же отложил свадебные празднества на два дня, поскольку решил расторгнуть брачный контракт. Поводом для этого он помышлял использовать данное в далеком прошлом, но все еще сохранявшее силу обещание вступить в брак между Анной и принцем Францем Лотарингским. 5 января 1540 года Анне даже пришлось подписать официальную декларацию, что она не связана никаким другим брачным обязательством. Однако, чтобы не обмануть герцога Клевского, который в отместку мог переметнуться на сторону императора Карла V, брак все-таки был заключен. Наряд невесты поражал своим великолепием: платье из серебряной парчи, расшитое самоцветами, на голове диадема из жемчуга и драгоценных камней, перевитая веточками розмарина, символом супружеской любви и верности.

– Чудесное зрелище, – в один голос твердили присутствующие.

Кромвель не терял надежды, что брачная ночь сблизит супругов, но король на следующее утро заявил:

– Она мне и раньше была не люба, а теперь еще больше. Сердце мое отвернулось от нее, и я больше не желаю участвовать в этой затее.

Король четыре ночи пытался «плотски познать» свою жену, но из этого ничего не вышло. Вину за это король возложил на свою молодую и совершенно неопытную жену. Та, пребывая в полном неведении относительно сексуальной жизни, на расспросы своих придворных дам простодушно отвечала:

– Когда король ложится подле меня, он берет меня за руку, молвит: «Спокойной ночи, дорогая», а утром целует меня и молвит: «До свидания, сокровище мое». Разве этого недостаточно?

Генрих все сильнее выражал свое неудовольствие Кромвелю, постоянно твердя, что не может побороть отвращение в отношении новой супруги. Своим лекарям он жаловался, что тело у Анны столь неприглядное и никудышнее, что не в состоянии возбудить в нем никакого желания. В этом были виноваты «ее отвисшие груди и дряблая плоть».

С юристов сошло семь потов в попытках превратить старое и давно расторгнутое обязательство о вступлении в брак между Анной и принцем Францем Лотарингским в основание для развода. Генрих неустанно твердил, что его брак с Анной фактически не был заключен, она остается девственницей и им суждено жить как брату с сестрой, пока их брак не будет аннулирован. Однако, все нужные юридические изыскания велись тайно, внешне король на официальных мероприятиях вел себя по отношению к жене с изысканной вежливостью. Анне придали штат в количестве 126 человек, а ее немецкую свиту отправили на родину. Новая королева произвела неожиданно благоприятное впечатление на подданных своей скромностью и каким-то тихим обаянием. К тому же, она усиленно засела за изучение английского языка и старалась как можно чаще практиковаться в нем. 24 июня 1540 году Анну под предлогом начавшейся в Лондоне эпидемии чумы отправили в Ричмонд. 25 июня она получила извещение о ее готовящемся разводе с королем.

История четвертого брака короля Генриха VIII с Анной Клевской изложена здесь столь подробно для того, дабы стало понятно, что толкнуло преждевременно состарившегося, больного и психически неуравновешенного человека повести под венец совсем юную, недалекую и страшно ветреную Кэтрин Говард. Именно она и является героиней этого повествования.

Нищая, но родовитая

История Кэтрин Говард (так традиционно принято называть ее фамилию в отечественной историографии, хотя по всем правилам она должна произноситься Хауэрд), в отличие от жизни Анны Болейн, знакома российскому читателю лишь в общих чертах. Между прочим, англоязычным читателям она известна в основном по трудам, более смахивающим на романы, где исторические факты разбавлены изрядным количеством предположений и домыслов авторов. Сохранилось очень немного документов, засвидетельствовавших факты ее жизни; не известно даже относительно точно, когда и где она родилась, не осталось ее прижизненных портретов, но только те, которые, как вежливо говорится в сносках, «традиционно считаются портретами Кэтрин Говард». Тем не менее история ее жизни являет собой прекрасный пример того, как может погубить королеву известная женская слабость, не позволяющая устоять перед красавцем-мужчиной и обзавестись фаворитом.

Кэтрин принадлежала к многочисленному аристократическому роду Говардов, восходящему к шестому сыну короля Эдуарда I. Их заслуги перед королевством были столь велики, что глава семьи получил в награду обширные земли, немалые денежные средства, высшие ордена, а также титул герцога Норфолкского. Как известно, в Англии испокон веков наследство полностью передавалось из рода в род исключительно по праву майората, т.е. старшему сыну, все прочие отпрыски были обязаны добывать хлеб насущный своими трудами. Во время правления Генриха VIII во главе этого многочисленного клана стоял Томас, третий герцог Норфолкский (1443–1594). Невзирая на большое богатство и высокие придворные должности, назвать его жизнь легкой было нельзя, ибо, помимо служения королю и противостояния козням врагов и завистников, вельможа был еще обязан заботиться о членах своего многочисленного семейства. Его отец, второй герцог Норфолкский, был женат дважды и, отойдя в мир иной, оставил после себя безутешную вдову Агнес и, по различным источникам, общим счетом от двадцати одного до двадцати трех человек детей. Поскольку все имущество после смерти герцога отошло старшему сыну Томасу, он считал своим долгом оказывать посильную помощь братьям и сестрам, дабы те, впав в бедность, не опозорили сей славный род бесчестными поступками. Для девушек следовало приискать достойных мужей, а братьев обеспечить должностями, которые дали бы им надежный заработок. Задача была чрезвычайно сложной, ибо государственных должностей в ту пору в Англии было не так много, а желающих занять их – более чем достаточно. К тому же Томас был могущественным лицом, но не всесильным – при дворе шла самая настоящая грызня за милость короля, в особенности такого непредсказуемого и безжалостного, как Генрих VIII. Люди, которые вчера обладали огромной властью, сегодня клали голову на плаху. Но герцог чутко следил за тем, куда указывает стрелка придворного флюгера и ухитрялся оставаться на плаву даже в самые сокрушительные бури. Его положение не пошатнулось даже тогда, когда король предал казни его племянницу Анну Болейн.

Одним из таких обездоленных братьев Томаса был отец будущей королевы, лорд Эдмунд Говард (1478–1539). Еще в отрочестве его пристроили пажом при королевском дворе, далее он участвовал в устройстве рыцарских турниров, в частности, для празднества по случаю совместного коронования Генриха VIII и Катарины Арагонской. То ли ему недоставало цепкой хватки старшего брата, то ли Эдмунд слишком полагался на его покровительство, но он не сумел проявить себя ни на поле битвы, ни в противостоянии придворным интригам. К тому же он польстился на плодородные земли в графстве Кент, принадлежавшие вдове, своей дальней родственнице Джойс Калпипер, и женился на ней. Вместе с солидным приданым та привнесла в семейный очаг ораву из пяти детишек от первого брака. Господь благословил этот брачный союз еще шестью отпрысками, десятым ребенком стала дочка Кэтрин. Лорд Эдмунд любил красивую одежду, карты, пьянствовал, транжирил деньги, так что быстро промотал земли жены и превратил ее жизнь в сущую каторгу. После рождения одиннадцатого отпрыска леди Джойс в 1531 году умерла, и Эдмунд сбежал от долгов за Ла-Манш, подкинув детей родственникам. Герцогу Норфолку пришлось всерьез заняться устройством дел непутевого брата. Он приискал ему должность контролера в Кале – нечто вроде ревизора, так сказать, «государева ока». Портовый и торговый город Кале тогда еще принадлежал Англии и зарабатывал для своей островной метрополии большие деньги на таможенных сборах. Толка из Эдмунда так и не вышло: начальство было им недовольно, ибо из Кале поступало слишком мало денег, и, в конце концов, в 1539 году его уволили. Эдмунд женился еще дважды, но детей, слава Богу, больше не появилось. После увольнения он беспробудно пил, как-то в пьяном виде сильно простудился и умер, так и не сподобившись покрасоваться в роли тестя короля и вкусить от плодов столь неожиданного возвышения.

На самом деле сведения о жизни Кэтрин Говард исключительно скудны, что не удивительно – великое множество подобных ей отпрысков обедневших знатных семей появлялось на свет и бесследно исчезало во тьме веков. Начнем с точной даты ее рождения: метрические записи не сохранились, предполагаемые даты, установленные косвенным образом, колеблются в небывало широком диапазоне, от 1518 до 1524 года (кое-кто указывал даже 1527 год, но это явно уже выходит за все границы здравого смысла). В любом случае Кэтрин была обделена материнским вниманием: даже если она и не была совсем уж малышкой при жизни матери, вряд ли леди Джойс при таком количестве детей располагала возможностями достойно заниматься их воспитанием. Здесь нелишне напомнить для несведущих, что Кэтрин приходилась двоюродной сестрой казненной Анне Болейн: мать Анны, Элизабет, была родной сестрой отца Кэтрин, лорда Эдмунда.

Кэтрин вместе с братом Чарльзом, сестрами Изабеллой и Мэри была отдана на воспитание вдовствующей герцогине Агнес Норфолк. У той в замке образовалось нечто вроде пансиона для благородных девиц, в котором содержались дочери родственников и знатных аристократических семей, проживавших в сельской местности. Это было вполне в духе того времени: ученые преподаватели были редки, не каждая провинциальная семья могла позволить себе содержать такового, а здесь девочек обучали письму, чтению, счету, женскому рукоделию, благородным манерам, игре на музыкальных инструментах, танцам, светской беседе. Разумеется, на первом месте стоял закон Божий и воспитание в строго религиозном духе. Кэтрин с трудом давались письмо и чтение, ее письма изобилуют массой ошибок, брать книги в руки она также не любила. Девочка была подвижной и веселой, больше всего ей нравились танцы, в которых она и отличалась. К тому же у нее была некоторая тяга к музыке и небольшой голосок.

У герцогини Агнес, управлявшей огромным натуральным хозяйством своих замков, недоставало времени вникать в тонкости воспитания, и она во всем полагалась на нанятых ею наставников. Однако в девушках играла юная кровь, в замке с огромным штатом было много молодых людей, и нередко уже в сумерках в огромный зал, служивший дортуаром для пансионерок, проникали лица мужского пола, склонявшие их не только к греховным мыслям, но и действиям. Особое раздолье царило там в кромешной тьме длинных зимних ночей: герцогиня была скупа и экономила на свечах (даже в часовне замка они зажигались лишь на время службы), к тому же она панически боялась пожаров, этого бича средневековых строений. От любой искры могли вспыхнуть тюфяки пансионерок, набитые соломой, поэтому кровати под пологами были расставлены как можно дальше от камина. Удалым молодцам удавалось склонять девиц на совершение греха не только заманчивыми речами, но также подарками и сладостями.

Питомицы герцогини сначала проживали вместе с ней в замке Хоршем, но затем там стало тесновато, и хозяйка, прихватив всех чад и домочадцев, переехала в замок Ламбет, который располагался ближе к Лондону. Девушки часами простаивали на берегу Темзы, глазея на нарядно украшенные лодки, перевозившие расфранченных придворных в сторону королевского замка Вестминстер. В гости к мачехе теперь чаще приезжал герцог Норфолк, сын покойного мужа герцогини от первого брака. Обычно он появлялся в сопровождении своей свиты, среди которой были молодые, привлекательные и модно одетые люди, не упускавшие случая пофлиртовать с девушками. В одного из них по уши влюбилась и Кэтрин, но сказать, что это была ее первая любовь, нельзя.

Когда девочке было всего тринадцать лет, ее начал преследовать своими домогательствами учитель музыки Генри Мэнокс. Под его руководством Кэтрин пыталась освоить игру на вёрджинеле (разновидности клавесина) и лютне. Кэтрин была жизнерадостной хохотуньей; невзирая на малый рост, у нее рано сформировалась ладная фигурка с соблазнительными округлостями. Были ли ухаживания Мэнокса действительно непритворным увлечением своей ученицей или же он, ничтожный музыкантишка, преследовал свои далеко идущие цели – теперь этого никто сказать не может. Судя по всему, это были эротические игры молодых людей, но, похоже на то, Кэтрин не решилась переступить границу, хотя подруги уверяли ее, что ничего опасного в этом нет. Как-то герцогиня застала обнимавшуюся парочку в укромном уголке замка и задала обоим хорошую головомойку. После этого Мэнокс несколько поумерил свой пыл, а Кэтрин вскоре нашла новый предмет для обожания.

Фрэнсис Дерем (1513–1541), отпрыск довольно знатного рода, но не королевского, как Говарды, произвел сильное впечатление на Кэтрин с первых же дней своего появления в замке. Он состоял в свите герцога Норфолка, а затем служил секретарем вдовой герцогини. Фрэнсис сразу пошел в решительное наступление, и Кэтрин не особо сопротивлялась. Молодой человек пообещал позаботиться о том, чтобы их связь не имела нежелательных последствий. Они вступили в близкие отношения и даже иногда называли друг друга «муж» и «жена». И он, и Кэтрин впоследствии подтверждали, что Фрэнсис несколько раз делал ей предложение, но девушка гордо отвечала:

– Говарды не выходят замуж за Деремов.

Некоторые историки полагают, что, имея хорошее представлениях о могуществе герцога Норфолка, Дерем задумал сделать карьеру, женившись на его племяннице. Здесь необходимо упомянуть об одной английской традиции того времени: если молодой человек и девушка давали друг другу брачный обет и затем вступали в половую связь, по церковному канону это приравнивалось к браку. Близкие отношения между Кэтрин и Фрэнсисом продолжались около двух лет.

Это вызвало бешенство Мэнокса, который даже написал анонимное письмо вдовой герцогине Норфолк, призывая ее ночью заглянуть за полог кровати Кэтрин. Однако герцогиня всего-навсего пожурила девушку, а Мэнокса уволила. Потом говорили, что Агнес волновало только то, что ночные забавы могут оказать дурное воздействие на внешность ее воспитанницы. Тем не менее свидания под покровом тьмы продолжались, впоследствии Дерем признал, что они занимались тем, «что проделывают муж со своей женой». Кэтрин упорно отказывалась выйти за него замуж. По-видимому, со временем Фрэнсис понял, что из его замысла ничего не выйдет, и уехал в Ирландию, где, по слухам, можно было сколотить себе состояние, занимаясь пиратством. Перед отъездом он оставил Кэтрин на хранение сто фунтов стерлингов, весьма значительную сумму по тем временам, сказав, что, если он не вернется, девушка может считать деньги своими.

Неожиданный поворот судьбы

Надо полагать, что именно тогда, когда ей исполнилось шестнадцать лет и она буквально расцвела, дядя решил, что пришла пора серьезно заняться устройством судьбы племянницы. Она выросла в привлекательную девушку с соблазнительной фигуркой, и весной 1540 года герцог Норфолк пристроил ее во фрейлины ко двору Анны Клевской. Кэтрин была в полном восторге: до сих пор она была вынуждена облачаться в обноски, которые выдавала ей вдовая герцогиня, теперь же дядя справил ей у отличного портного несколько модных платьев из хорошей ткани, дабы она не уронила в глазах придворных честь дома Говардов.

Кэтрин полюбилась Генриху VIII с первого же взгляда. Свежая, здоровая, жизнерадостная, она напоминала ему румяное зрелое яблочко: не зеленовато-желтый, слегка тронутый на бочке розовиной, кисловатый плод сорта Костард из графства Кент, а тот налитый соком, ярко-алый сладкий пепин, что привез в 1533 году из Франции и развел в своих садах его поставщик фруктов Ричард Хэррис. Это яблочко так и звало отведать его, оно катилось ему прямо в руки. Как утверждала вдовствующая герцогиня Норфолк, «его высочество проявил склонность к Кэтрин Говард с первого раза, когда увидел ее». Король тут же начал засыпать девушку дорогими подарками, драгоценностями, мехами, богатыми платьями. Вскоре Кэтрин поселили во дворце Гардинера, епископа Винчестерского, чтобы король мог без особого шума посещать свою новую возлюбленную. Кэтрин также часто получала приглашения в королевский замок Вестминстер, ослепивший ее своим великолепием. Вдовствующая герцогиня Агнес Норфолк держала своих пансионерок в черном теле, пища была скудная, одежда, если ее не обеспечивали более состоятельные родители или родственники, – более чем скромной и весьма поношенной. Во дворце же Кэтрин наедалась до отвала всякими изысканными яствами на пирах и до упаду веселилась на танцах. Именно там встретилась она с Томасом Калпипером, постельничим Генриха VIII и его любимцем.

Калпипер (1513–1541) принадлежал к довольно родовитой семье, был очень красив, элегантен и до предела развращен и циничен. Он рано сделал блестящую карьеру при дворе, став постельничим Генриха VIII, а затем получив должность gentleman usher (по обязанностям что-то вроде дворецкого) в королевском доме. Ему также были пожалованы земли. Однако тщеславие молодого человека не знало меры, и он уже видел перед собой другие горизонты. Томас полагал, что для него не существует никаких запретов. В документах того времени остались сведения о том, как он изнасиловал жену охранника парка какого-то королевского замка (упоминались омерзительные подробности того, что несчастную женщину по просьбе постельничего держали четверо его спутников), а когда взбешенный муж созвал местных жителей, чтобы задержать насильника, тот ударом ножа убил одного из них. За убийство любому подданному короны полагалась смертная казнь, но король помиловал своего любимца, уверившего его, что он действовал исключительно в целях самозащиты. Некоторые историки полагают, что преступление совершил не сам Томас, а его старший брат, которого также звали Томас, но это не особенно меняет дело.

Уже 25 июня ничего не подозревавшая Анна Клевская получила извещение о предстоящем аннулировании ее брака. При этом было важно не вызвать гнев ее брата-герцога, а потому требовалось некоторое содействие Анны. Она, памятуя трагическую судьбу своей тезки, заявила, что согласна со всем и подписала подсунутое ей формальное отречение. Генриху понравилось ее разумное поведение, и он проявил несвойственное ему мягкосердечие, назвав ее «доброй сестрой». Далее 6 июля состоялось заседание парламента, на котором члены обеих палат высказали королю сомнение в законности его брака с королевой Анной. Основанием для этого послужил некогда данный обет Анны принцу Лотарингскому. Монарх заявил, что вступил в этот брак против своей воли, а поэтому не стал пользоваться своими супружескими правами, и брак является недействительным, каковым он и был немедленно объявлен. Прямо на заседании парламента был арестован и отправлен в Тауэр министр Кромвель, склонивший короля на заключение этого брака, причем одолевший соперника герцог Норфолк полностью насладился местью, лично сорвав с его шеи орден Св. Георгия. Кромвелю было предъявлено обвинение в государственной измене и ереси.

С разведенной королевой Генрих расстался мирно. За ней, как за «сестрой короля», сохранялось превосходство над всеми прочими знатными дамами, она считалась первой по рангу после короля и его детей. Ей обеспечивалось содержание 8 000 фунтов в год, в ее распоряжение для проживания были предоставлены замки Ричмонд с огромным парком и Блечингби с охотничьими угодьями. Для обстановки замков туда были отправлены ценные ковры и гобелены, золотая и серебряная посуда, различные предметы домашнего обихода. Лично ей были выделены дорогие туалеты и множество драгоценностей. Невзирая на роскошный образ жизни разведенной королевы, посланник герцога Клевского, доктор Карл Харст считал Анну «полуузницей». Все было обставлено таким образом, будто Анна остается в Англии добровольно. 9 января 1541 года она принесла присягу верности английскому королю и переехала в замок Хивер, где в относительной независимости проживала как богатая вдова, прославившаяся в округе своей щедростью и благотворительными деяниями. Анна умудрилась поддерживать хорошие отношения как с королем, так и с его пятой супругой. Сохранилось упоминание о том, как они вместе танцевали на одном из придворных приемов.

Бракосочетание короля и Кэтрин состоялось 28 июля 1540 года во дворце Оутлэндс – в тот же день в Лондоне был казнен Томас Кромвель, причем, как это, к прискорбию, случалось нередко, палач не сумел отсечь жертве голову с первого удара меча.

Генрих считал обряд бракосочетания чисто приватным делом, и потому на нем присутствовали только придворные из самого ближнего круга. Кэтрин нарядили в платье из светло-коричневого бархата, из-под коротких рукавов, отделанных широкими манжетами собольего меха, ниспадали разрезные рукава из светло-зеленого атласа. Корсаж платья был расшит драгоценными камнями, а квадратное декольте украшено жемчугом. Каштановые волосы невесты были гладко зачесаны по сторонам головы и разделены посередине ровной ниткой пробора; над ними возвышалось то, что называли чепцом, но на самом деле это было нечто вроде шляпы в форме полумесяца, украшенной драгоценными камнями, с нижней кромки свисали огромные жемчужины. Шею обвивали широкие цепи, инкрустированные рубинами и изумрудами, перемежающимися с жемчужинами. На короткой цепи была закреплена подвеска из большого рубина и еще более крупного изумруда, заканчивавшаяся внушительного размера каплевидной жемчужиной. С пояса, также инкрустированного драгоценными камнями, свешивался помандер, аксессуар средневековых кавалеров и дам, давно исчезнувший из обихода. Стоит упомянуть о плачевном состоянии гигиены в те времена, когда даже самые знатные люди годами не мылись и от них исходил ужасающий запах. В попытке заглушить эту тошнотворную вонь использовались ажурные яйцевидные сосуды из драгоценных металлов, украшенные драгоценными камнями и жемчугом, в которые закладывались вещества, источавшие приятный запах: гвоздика, корица, мускатный орех или кусочки амбры. Они-то и назывались «помандеры», по-французски это означало «мускусное яблоко». У Кэтрин было несколько помандеров, один из которых, изящное изделие из золота, богато украшенное рубинами и жемчугом, она подарила своей падчерице, будущей королеве Марии I, печально известной в истории под прозвищем «Кровавая».

Казна королевства была пуста, откуда же взялись все эти украшения, которыми король осыпал свою избранницу? После отделения от католической церкви король конфисковал имущество соборов и монастырей. Только из часовни святого Томаса Бекета было вывезено два сундука ювелирных изделий, каждый из которых с превеликим трудом поднимали 7–8 дюжих молодцев. Церковные же здания были выставлены на продажу. Одно такое, аббатство Ньюстед, купил предок великого английского поэта Джорджа Байрона, приспособил его для проживания, и тот провел в нем годы своей юности и молодости, оставившие свой след в его творчестве.

Король появился в одеждах из золотой парчи с алмазными пуговицами, могучая шея была отягощена толстыми цепями. Герцог Норфолк, выступая в роли покойного отца племянницы, подвел ее к жениху. Вдвоем они представляли несуразную пару: Кэтрин была на 30 сантиметров ниже и выглядела подле тучного и неповоротливого жениха чрезвычайно хрупкой и невинной. Кстати, современники не выражали особых восторгов по поводу ее внешности. Французский посол Марийяк считал ее «посредственной», хотя ему нравились изящные движения, приятная манера в разговоре и элегантная одежда.

Епископ Боннер прочел положенный по канону текст из Библии. Кэтрин поклялась хранить верность королю «в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, в постели и за столом быть бодрой и веселой, пока смерть не разлучит нас». Кэтрин получила королевский герб, в котором стоял поистине провидческий девиз: «Ничья воля, кроме Его». В качестве своей эмблемы она выбрала коронованную розу, возможно, проявив некоторую поспешность: ее коронование должно было состояться лишь после рождения наследника. Король Генрих все еще не терял надежды стать отцом, ибо Кэтрин происходила из плодовитой семьи.

Молодая жена, которая знала толк в любовных утехах, вдохнула в Генриха заряд молодости. Он уже пребывал в том возрасте и в том пошатнувшемся состоянии здоровья, когда для возбуждения ему требовалась инициатива партнерши. Кэтрин же после связи с Деремом воспринимала выполнение супружеских обязанностей как занятную игру, доставлявшую ей удовольствие, и не знала стеснений, свойственных предыдущим супругам короля. Как Генрих не заметил, что она уже не была девственницей, и не задумался, откуда у нее ухватки опытной женщины, – навсегда останется загадкой. Видно, это увлечение на склоне лет совершенно ослепило его. Он называл молодую жену и «зардевшейся розой без шипов», и «перлом женственности», потакал всем ее капризам и не переставал осыпать самыми различными подарками: штуками редкостных тканей, дорогими украшениями или грамотами на пожалованные в разных графствах Англии либо земли, либо строения. 8 августа он объявил о своем новом браке и приказал регулярно служить в храмах благодарственный молебен за дарованное ему Господом счастливое супружество.

Кэтрин с упоением принялась играть роль королевы, привнеся в нее много чисто ребяческого. Ей ужасно нравилось каждый день надевать платье с иголочки, сшитое по последней французской моде, часами разучивать новые танцевальные па под руководством придворного танцмейстера-итальянца, упражняться в игре на лютне и пении, придумывать различные увеселения. Разумеется, ни о какой ее роли в политике и речи быть не могло. Она ввела в свой штат многих женщин и девушек из числа тех, кто воспитывался вместе с ней под началом вдовствующей герцогини Агнес Норфолк. Сама Агнес получила должность статс-дамы, обязанности которой она исполняла чисто номинально, выпросив себе разрешение удалиться в свой замок Ламбет, нуждавшийся в хозяйском присмотре. Кэтрин также сделала своей фрейлиной мачеху, последнюю жену покойного отца, Маргарет Говард, оставшуюся без средств к существованию после смерти мужа. По указанию дяди она приняла на должность камер-фрау Джейн Болейн, леди Рочфорд, вдову брата Анны Болейн, Джорджа, казненного вместе со своей сестрой. И вскоре она была вынуждена назначить личным секретарем Фрэнсиса Дерема.

По-видимому, надежды, возложенные молодым человеком на замысел поймать удачу в Ирландии, не оправдались. Естественно, прослышав о невероятном счастье, которое привалило его бывшей «женушке», Дерем немедленно отправился в Лондон, заявился к новоиспеченной королеве и весьма развязно потребовал от нее пристроить его при дворе, в противном случае он готов рассказать первому встречному историю их прошлого романа. Это был чистой воды шантаж, но до смерти напуганная Кэтрин уступила бывшему любовнику. Это стало первым шагом к ее падению.

А вторым стала связь с Томасом Калпипером. Некоторые историки считают, что сам Калпипер не испытывал особых чувств к ней, но лелеял далеко идущие планы. Как постельничий, он прекрасно знал о быстро ухудшавшемся здоровье короля и надеялся, что после смерти своего повелителя сможет приобрести значительную силу в качестве супруга вдовы. Кэтрин же попала в сети этого опытного соблазнителя и была готова на все, лишь бы время от времени иметь возможность замирать от страсти в его объятиях. Как это ни странно, помогать ей в организации тайных свиданий вызвалась леди Рочфорд. Видимо, тяготы опалы, в которую она угодила после казни супруга Джорджа, брата Анны Болейн, и золовки, несколько подзабылись. Ей удавалось проводить Калпипера даже в покои королевы, когда Генрих уезжал. Она же передавала письма Калпиперу. Одно из таких посланий от Кэтрин – вы поймете, почему их было, по всей видимости, немного, – сохранилось в подлиннике. Оно уснащено таким количеством ошибок, что вполне способно вызвать смех:

«Мастер Калпипер!

Имею щесть кланиться вам и прашу вас паслать мене вестачку, как апстаят дила у вас. Я слыхала, что вы занимогли, и пасему прашу вас, паскольку абеспакоина, штоб вы мене исчо рас написали. Ибо я исчо некохда так ни тасковала ни по чем, как увидеть вас и пагаварить с вами, какавое, надеюсь, вскоре происойдет. Дума о сем дает мене бальшое утишение, но мене просто убивает, што не магу быть с вами. Я уповаю на то, што вы всегда будите так дабры к мене, как вы абесчали, и прошу вас прити к мене, когда мене будит апслуживать леди Рочфорд, патому как по большей части доступ к мене затруднен. Пасылаю к вам беднаво паренька, который услужает мене и пользуется маим даверием, и прашу вас принять его, штобы вы магли часто пасылать вестачку. Прашу дать маему слуге каня, ибо мене вельми трудно его палучить, и прашу вас паслать черес него вестачку.

Астаюсь как и ранее ваша и жилаю вам всего наилуцшего в надежде вскоре вновь увидеть вас. И жилаю, штобы вы были здесь и видели, каких бальших трудов мене стоит написать вам.

Преданная вам на всю жизнь

Кэтрин».

Отсылались не только письма, но и дорогие подарки. Например, по приказу Кэтрин ее портной сшил мужской головной убор и украсил его драгоценными камнями, отметив в счетах, что камни пошли на украшение туалетов королевы. Генрих беспрекословно оплачивал все расходы жены, которая не знала удержу своей фантазии. Например, на маскарад в феврале 1541 года она нарядилась в костюм павлина. Для его украшения прислуга несколько недель собирала перья птиц, забиваемых для королевского стола, а подручные портного прилежно нашивали их на белый балахон. На головном уборе были закреплены десятки перьев из хвоста царственного пернатого, сине-зеленые глазки которых переливались при малейшем движении Кэтрин.

Бесхитростная молодая женщина не умела скрывать своих чувств, и вскоре окружающие стали замечать то предпочтение, которое она оказывала Калпиперу. Это вызывало жгучую злость у Фрэнсиса Дерема, человека невоздержанного и склонного к внезапным вспышкам гнева. Он сначала весьма прозрачно, а затем все более неприкрыто стал намекать на то, что в недалеком прошлом сам пользовался благосклонностью теперешней королевы.

Постепенно в отношениях между царственными супругами начали появляться первые облачка. Генрих все время жил в нетерпеливом ожидании вести о беременности Кэтрин, но, поскольку никаких признаков не появлялось, он всю вину возлагал на молодую жену, время от времени мрачно изрекая:

– Испанка (он имел в виду Катарину Арагонскую) брюхатела, как только я вешал мои порты на столбик ее ложа!

Ему докучали боли в ноге, отчего настроение становилось еще более скверным. Его томила тоска по турнирам и, в особенности, по охоте. Король уже не мог гнаться за зверем в лесной чаще, и теперь предпочитал сидеть в засаде. Егеря гнали на него зверей, и Генрих VIII, прекрасный стрелок, все еще был способен возвращаться домой с обильной добычей. В свое время его всегда сопровождала Анна Болейн, которая была первоклассной охотницей. Генрих ожидал, что такими же качествами обладает и Кэтрин, но ошибся. Молодая жена являла собой полную противоположность своей кузине. Она была жалостлива, вечно проливала слезы над увечными кошечками и собачками, подкармливали их, а потому не могла даже смотреть без трепета на отстрел прекрасных ланей и оленей, не говоря уж о том, чтобы принимать участие в этой откровенной бойне. Король подарил ей великолепный арбалет, украшенный резьбой и инкрустацией. Первый же выезд на охоту закончился полнейшим провалом: Кэтрин разражалась неудержимыми рыданиями при виде каждого убитого животного. Кроме того, ей не хватало сил натягивать тетиву арбалета, так что пришлось давать ей в помощь крепких лакеев. Тогда Кэтрин умышленно стала стрелять куда угодно, в заросли кустов или стволы деревьев, лишь бы не причинить вреда тварям Божьим. Слуги, которым приходилось рыскать по лесным дебрям в поисках упущенных стрел (стрелы для арбалетов требовались особые, стоили дорого, а потому негоже было разбазаривать их попусту), в сердцах молча проклинали повелителя, на старости лет женившегося на пустышке, которая не понимает азарта, охватывавшего человека в охоте на дикого зверя. Но Генрих не мог долго держать зла на это очаровательное дитя, он быстро отходил и старался загладить свою вину, делая жене очередные подарки.

Козни недоброжелателей

Тем временем над головой Кэтрин начали сгущаться тучи. С одной стороны, она стала жертвой придворных интриг, которые враги плели против все возраставшего могущества ее дяди, герцога Норфолка. К тому же эти происки имели сильную религиозную подоплеку: Говарды были известны как приверженцы католического вероисповедания, тогда как сторонники брака с Анной Клевской и последователи казненного Кромвеля горой стояли за англиканскую церковь. К несчастью для Кэтрин, слишком многим было известно небезупречное поведение королевы в девицах, и наиболее набожные и добродетельные подданные считали, что такой супруге не место на английском троне.

В один прекрасный день к Томасу Крэнмеру, архиепископу Кентерберийскому, припожаловал некто Джон Лассел и с негодованием заявил, что женщина с таким греховным прошлым недостойна носить корону. О непристойном поведении Кэтрин Говард ему рассказала сестра, Мэри Холл, в девичестве Лассел, в свое время находившаяся в услужении у вдовствующей герцогини Агнес Норфолк и недурно осведомленная о похождениях Кэтрин с обоими поклонниками в замке Ламбет. Архиепископ Крэнмер, который также ратовал за брак с Анной Клевской и становление англиканской церкви, собрал письменные показания Мэри Лассел и еще нескольких человек, данные под клятвой, и представил их королю. Дело происходило в день праздника всех святых, 1 ноября 1541 года, как раз после окончания благодарственного молебна в королевской часовне дворца Хэмптон-корт за благополучное возвращение из поездки по северу королевства и образцовое супружество с молодой женой, которое Господь даровал ему после стольких невзгод. Генрих не сразу поверил в то, что его любимая хохотунья в прошлом «жила самым развратным и чувственным образом» и счел это наветами. Однако архиепископ предложил ему учредить комиссию по расследованию, которая доподлинно точно выяснила бы, действительно ли у его прекрасной розы нет шипов.

Король согласился на это и привлек к проведению тайного розыска одного из самых толковых, но циничных и беспринципных деятелей своего правления, Томаса Райотсли (1505–1550), пэра, государственного секретаря, дослужившегося до лорда-канцлера. Этот человек не гнушался прибегать ни к каким самым крайним средствам, известно, что он даже принимал участие в пытках некоторых врагов короны. Одновременно Генрих отдал приказ поставить у покоев королевы стражу, дабы ни она, ни ее штат (полтора десятка дам) не могли покинуть помещение. Естественным порывом Кэтрин было выяснить причину такого внезапного изменения в ее положении. Ей удалось выбежать из покоев, и она что было сил пустилась в отчаянный бег по галерее дворца Хэмптон-корт в направлении королевской часовни, где Генрих в эту пору дня обычно присутствовал на церковной службе. Конечно, рослым солдатам ничего не стоило догнать, скрутить невысокую женщину и водворить обратно в помещение. С тех пор одной из легенд дворца является бег призрака Кэтрин Говард по галерее, которая получила название «Галерея привидений».

И потянулись казавшиеся бесконечными дни этого странного заключения, безо всякой связи с внешним миром, в полной неизвестности относительно его причины и того, что ожидает узниц в будущем. Разумеется, дамы не испытывали недостатка в еде и питье, но быстро ощутили все неудобство ограничений. Для круглосуточного пребывания такого количества женщин три просторные комнаты оказались тесноваты, королеве пришлось делить ложе с четырьмя фрейлинами и разрешить всем пользоваться королевским стульчаком. Все ее дальнейшие попытки прорваться к супругу для выяснения причин подобного обращения пресекались на корню.

В первую очередь назначенные Райотсли люди доставили в застенки предметы увлечений юности Кэтрин. Сначала нашли Мэнокса, по-прежнему зарабатывавшего себе на хлеб преподаванием музыки в провинции. Тот не отрицал некоторых вольностей, которые позволяла ему Кэтрин, но клялся, что «плотски не познал ее». Естественно, музыкант указал на Фрэнсиса Дерема, который ничего не стал скрывать и с гордостью поведал об обоюдном обете вступить в брак, закрепленном половой связью. Далее он с нескрываемой злостью заявил, что теперь благосклонностью королевы пользуется Томас Калпипер. Был арестован и постельничий короля. Тот поначалу отрицал все.

Через несколько дней состоялось секретное заседание Королевского совета, который начался с заявления короля, высказавшего надежду, что стены наветов и лжи, воздвигнутые недоброжелателями вокруг королевы, рухнут под тяжестью неопровержимых доказательств и ее безупречная репутация будет восстановлена. Однако искушенный в дворцовых интригах герцог Норфолк, не исключавший любого поворота событий, даже самого неблагоприятного, поспешил заранее снять с себя ответственность за поведение племянницы:

– Ваше величество, я был бы безутешен, ежели бы сии наветы подтвердились, но, случись такое, сия дурная ветвь рода Говардов подлежит отсечению и уничтожению.

– Вы бы лучше помолчали, Норфолк, – раздраженно отрезал король. – У вас уже была одна племянница со склонностями к государственной измене.

И члены Совета были вынуждены выслушать всю историю добрачных похождений королевы. По всем церковным канонам выходило, что она вступила в брак уже давно, и, таким образом, ее супружество с Генрихом VIII было недействительным. Все это, вроде бы, не особенно убедило короля, но, когда речь зашла о подозрениях в неверности королевы во время супружества с ним, самодовольный и неустрашимый Генрих отреагировал самым неожиданным образом. Король расплакался и промолвил:

– Что я такого совершил, чтобы Господь наказал меня столь скверными супругами? – Румяное ядреное яблочко оказалось не только надкусанным, но еще и с гнилой сердцевиной. Король распорядился продолжать расследование и 5 ноября после ужина внезапно покинул Хэмптон-корт, переехав во дворец Уайтхолл. Он приказал герцогу Норфолку отправиться к Кэтрин и отобрать у нее все подаренные им драгоценности, учинив им подробный перечень.

Имея на руках показания всех любовников королевы, архиепископ Крэнмер приступился к Кэтрин. Сначала она все отрицала, но затем сломалась. Она признала, что позволяла Мэноксу «трогать секретные части своего тела, что ни мне не пристало, честно говоря, позволять, ни ему требовать». Что же касается Дерема, тот «часто лежал с ней в постели, обычно в камзоле и портах, но иногда был нагим». Правда, она категорически отрицала данное Дерему обещание вступить с ним в брак, с гордостью указывая на свое знатное происхождение. В конце этого допроса молодая женщина выглядела столь жалкой, что сердце Крэнмера преисполнилось состраданием: «она была так убита печалью и так роптала, как мне никогда не доводилось видеть в жизни, каковые сетования могли бы смягчить сердце любого человека на свете». Он приказал привезенному с собой писарю составить прошение о помиловании от имени королевы, ибо у Кэтрин явно не хватило бы познаний грамотно оформить этот документ. Тот привычно взялся за перо и застрочил им по пергаменту:

«Я, подданная Вашей милости, сокрушенная великой кручиной, и ничтожнейшее создание, недостойное обращаться к Вашему величеству, нижайше подчиняю себя Вашей воле и сим признаю свои проступки».

Далее на трех страницах Кэтрин описывала, какое горе испытывает королева по поводу того, что допустила совершать с собой те действия, которые не должна была позволять ни Мэноксу, ни Дерему.

«После того, как я раскрыла Вашему высочеству всю правду, умоляю вас принять во внимание изощренное искусство лукавых уговоров молодых людей и неведение молодых девиц. Во мне было столь сильно желание добиться милости Вашего высочества, и я была столь ослеплена стремлением к мирской славе, что непозволительно умолчала о своих прежних проступках… Я заслужила наказание, но могу быть спасена милосердием и добротой моего супруга».

У нее едва хватило сил на то, чтобы криво нацарапать в конце свою подпись «Кэтрин».

14 ноября Кэтрин сообщили о том, что ей надлежит поселиться в пустовавшем аббатстве Сион. Ей разрешалось взять с собой четырех придворных дам по ее выбору и двенадцать человек прислуги, шесть черных платьев из бархата, дамаста или шелка, с соответствующими нижними юбками и чепцами, но только теми, которые не украшены драгоценными камнями. Кэтрин восприняла это как смягчение гнева своего царственного супруга и несколько воспрянула духом. Ее вместе с отобранными пожитками и сокращенным штатом на лодках перевезли по Темзе на новое место, а нескольких дам, включая леди Рочфорд, отправили в Тауэр.

Тем временем Дерему и Калпиперу пригрозили пытками, и они выложили все как на духу. Калпипер заявил, что имел в мыслях вступить в связь с королевой, настаивавшей на этом, а потому охотно повиновался ей. Однако прелюбодейная связь с королевой подразумевала нанесение ущерба королю, что расценивалось по английским законам как государственная измена, караемая смертной казнью, да не простой, а мучительной: они подлежали повешению, вырыванию внутренностей, четвертованию и отсечению головы. Поскольку вина обоих была бесспорной, она не подлежала никакому рассмотрению в суде, а меру наказания достаточно было установить указом парламента. Парламенту же не потребовалось долго заседать, дабы оный быстрехонько появился на свет.

Когда члены комиссии по расследованию прибыли в аббатство Сион и ознакомили разжалованную королеву с результатами своих изысканий, она была окончательно повержена. Особенно потрясли ее подробные показания леди Рочфорд, которая тайком приводила Калпипера в покои королевы. Кэтрин разрыдалась и пыталась уверить суровых лордов, что именно эта дама в преклонном возрасте склоняла ее на нарушение супружеского долга, а она, по наивности, попалась на ее удочку.

– Наверняка сам дьявол принял ее облик, дабы ввести меня в искушение! У меня и в мыслях не было отдаться Калпиперу, самое большее, на что он мог рассчитывать, так это дружеский поцелуй. Именно она побуждала меня решиться на большее!

Если бы Кэтрин признала существование брачного обета между ней и Деремом, она бы еще могла рассчитывать, что ей сохранят жизнь. В таком случае ее брак с королем был бы признан недействительным, и дело могло бы окончиться всего-навсего разводом и церковным покаянием. Но она сама подписала себе смертный приговор.

24 ноября парламент лишил Кэтрин королевского титула «ее величество», отныне к ней надлежало обращаться с обычным «миледи». Ее официально обвинили в том, что она до брака вела «гнусный, низменный, похотливый, сладострастный и лицемерный образ жизни с несколькими лицами, как обычная шлюха». Почти все камеры лондонской крепости заполнились многочисленными представителями семейства Говардов, даже тех, кто Кэтрин никогда в глаза не видел. Не пощадили ни маленьких детишек, ни вельможную и немолодую герцогиню Агнес Норфолк. Им предъявили обвинение в недоносительстве о факте государственной измены. Там же, еще с 14 ноября, томились несколько дам из окружения королевы, включая леди Рочфорд. Настрадавшись в промозглом воздухе сырых и холодных камер, где их держали на заплесневелом хлебе и протухшей воде, все они дали свидетельства против своей повелительницы. Напротив, Мэнокса выпустили из заключения, взяв с него обещание, что он под страхом смертной казни никогда ни единым словом не обмолвится по поводу истории, в которой был замешан.

Тем временем родные Дерема и Калпипера подали королю прошения о помиловании. Король сделал единственное послабление, отменил изощренную казнь бывшему любимцу Калпиперу и приказал просто обезглавить его, Дерема же повелел еще и оскопить. 10 декабря 1541 года приговор был приведен в исполнение. Герцог Норфолк, до смерти перепуганный гневом короля, удалился в свои владения и 14 декабря направил Генриху письмо с извинениями, свалив всю вину на свою мачеху Агнес Норфолк и племянницу Кэтрин.

До Кэтрин не доходило никаких вестей об окружающем мире, ровно так же, как этому миру ничего не сообщалось об ее теперешнем образе жизни. Поскольку она не была любительницей чтения, то проводила время за рукоделием, которое ранее вызывало у нее неприкрытое отвращение. Пребывавшим вместе с ней в аббатстве дамам и прислуге даже разрешили играть в карты и прочие настольные игры. Так, в тишине и мире, миновали рождественские и новогодние праздники. Кэтрин, уповавшая на милосердие своего супруга, даже несколько успокоилась, и ее надежда на скорое освобождение с каждым днем все больше крепла.

Она не знала, что в середине января 1542 года было созвано заседание парламента, которому надлежало решить судьбу бывшей королевы и леди Рочфорд – им было предъявлено обвинение в государственной измене. Обе женщины подлежали либо изгнанию навечно, либо смертной казни. Король отговорился недомоганием и возложил на лорда-канцлера полномочия использовать от своего имени большую печать. Таким образом он уклонился от необходимости подписывать решение парламента собственноручно, это должен был сделать по его распоряжению лорд-канцлер. В ходе обсуждения был принят закон, что отныне женщина, вышедшая замуж за короля и выдавшая себя за непорочную девственницу, считается совершившей государственное преступление. Английская аристократия пришла в ужас: кто после этого согласится отдать в жены королю сестру, дочь или племянницу? Обсуждение затянулось, ибо наиболее здравомыслящие члены парламента призывали коллег не спешить и как следует обдумывать принятие окончательного решения.

25 января в аббатство прибыла делегация парламента с целью еще раз допросить бывшую королеву. Ее умышленно не стали привозить на слушания, опасаясь, что ее молодость и простодушие вызовут неуместные сострадание и жалость у парламентариев. Однако, Кэтрин продолжала твердить, что не может сказать ничего более того, что было записано в протоколе ее признания: да, она спала с Деремом, но потому, что он принуждал ее к этому; нет, Томас Калпипер никогда не приближался к ней недолжным образом, хотя леди Рочфорд побуждала его.

Депутация предложила ей выступить перед парламентом и защищать себя там. Но у нее хватило ума отказаться, бедная женщина осознавала, как мало она может противопоставить многочисленным показаниям свидетелей. Кэтрин еще раз повторила, что полагается на милость короля и, несколько потеряв самообладание, пролепетала, что заслуживает смерть за свое неблагодарное поведение по отношению к нему.

Слушания в парламенте продолжались еще две недели, причем большинство было склонно видеть в Кэтрин в первую очередь представительницу ненавистного католичества. Наконец, 6 февраля 1542 года был принят в третьем чтении указ, содержащий приговор: Кэтрин Говард, бывшая королева, и Джейн Болейн, леди Рочфорд, подлежали смертной казни, а их имущество переходило короне.

10 февраля за Кэтрин приехал в аббатство герцог Суффолк с солдатами. Он сообщил ей о приговоре и о переводе в Тауэр. С Кэтрин случилась истерика, но солдаты скрутили ее и отнесли в лодку с черными занавесями. Гребцы дружно налегли на весла, и лодка заскользила в направлении Тауэра, через какое-то время проплыв под Лондонским мостом, на воротах которого были выставлены на пиках головы Дерема и Калпипера – им было суждено провисеть там до 1546 года.

12 февраля, накануне казни, Кэтрин навестил Джон Леланд, епископ Линкольнский, которому она исповедалась и выразила пожелание, чтобы ей в камеру принесли плаху, на которую ей предстояло положить голову, дабы иметь возможность примериться. Это пожелание было исполнено: два солдата приволокли в ее камеру тяжеленную деревянную колоду с полукруглым углублением посередине.

На казни присутствовали все члены Государственного совета, за исключением герцога Норфолка, который уехал в свои владения, но прислал сына-наследника Генри посмотреть, достойно ли встретит смерть его двоюродная сестра. За вельможами теснились бесчисленные зеваки. По свидетельству современников, приговоренная к смерти была настолько слаба, что едва могла говорить. Коменданту Тауэра пришлось помочь ей взойти на эшафот. Утром она дала указание своей прислуге облачить ее в летнее платье с широким вырезом у горловины, теплую накидку и чепец, чтобы не замерзнуть. Она знала, что, согласно обычаю, эту одежду получит в качестве вознаграждения палач.

Приписываемые ей слова: «Я умираю королевой, но лучше бы умерла женой Калпипера», – в действительности не были произнесены. Кэтрин прилюдно призналась, что с юных лет вела греховную жизнь и смерть является заслуженным и справедливым наказанием. Она также попросила молиться за своих родных и за спасение ее души. Затем Кэтрин опустилась на колени, положила голову на плаху, мгновение – и меч палача рассек нежную шейку, которую с такой страстью некогда ласкали любившие ее мужчины. Голова бывшей королевы покатилась к краю эшафота. Вслед за ней казнили леди Рочфорд. В заключении та временами вела себя подобно буйно помешанной, но на эшафот взошла в полном спокойствии.

Тела обеих женщин были похоронены в часовне Тауэра, носящей название Св. Петра в оковах – в память о мучениях апостола в римской Мамертинской тюрьме. Их погребли рядом с могилами Анны и Джорджа Болейн.

В Европе очередное безумное деяние Генриха VIII вызвало много толков. В соответствии с нравственными понятиями того времени, еще не в полной мере распростившегося со средневековьем, Кэтрин понесла заслуженное наказание за свою греховную жизнь. Французский король Франциск I написал Генриху утешительное письмо, в котором ободрял его, порицая «порочное и преступное поведение королевы» и уверяя, что «легкомысленность женщин не унизит честь мужчин». В душе он, вероятно, посмеивался над слепым увлечением пожилого монарха юной вертихвосткой, ибо сам в отношениях с женщинами руководствовался несложной философской мудростью. Ее квинтэссенция нашла выражение в двустишии, которое Франциск I вырезал алмазом своего перстня на стекле одного из окон королевского замка Шамбор:

Нередко дама ветрена бывает,

Безумен тот, кто сердце ей вверяет.

Кэтрин Говард пробыла на троне всего пятнадцать месяцев. Сколько бы ни спорили историки о ее точном возрасте, все сходятся в одном: на день казни ей вряд ли исполнилось двадцать лет. Таким образом, она оказалась самой юной и самой ветреной из шести жен короля Генриха VIII.

После казни королевы всех остальных, привлеченных по ее делу, судили и приговорили к тюремному заключению и конфискации имущества, но впоследствии стали потихоньку освобождать из заточения и возвращать отобранное добро. Вдовствующую герцогиню Агнес Норфолк отправили в изгнание в ее замок Ламбет. Однако король сохранил затаенную злобу в отношении герцога Норфолка. Невзирая на то, что тот всячески доказывал свою преданность короне, оказал Англии важные услуги по подавлению восстаний на севере страны и во время военных действий во Франции, в 1546 году король упек его в тюрьму, обвинив в государственной измене, со всеми вытекающими последствиями в виде конфискации земель и смертной казни. 27 января герцогу сообщили, что завтра приговор будет приведен в исполнение. Однако 28 января 1547 года скончался Генрих VIII, и было сочтено дурной приметой начинать новое царствие с казни. Тем не менее из заключения Норфолка не выпустили, он отсидел все шесть лет правления малолетнего Эдуарда VI и только с воцарением на троне дочери Генриха, Марии I, вышел на свободу. Новая королева вернула ему все земли и былой фавор. Скончался герцог Норфолк уже на девятом десятке лет.

Новое утешение короля

После казни пятой жены короля двор вновь ожил, возвратившись к непрекращающейся веренице празднеств всех видов. Обязанности первой дамы королевства подле Генриха исполняла его старшая дочь Мария. Никто и в мыслях не держал, что король рискнет вновь надеть на себя цепи Гименея. Однако же Анна Клевская и кое-кто из ее окружения воспрянули духом и решили, что вот теперь-то одинокий и разочарованный Генрих вернется к добродетельной и разумной Анне. Посланник герцога Клевского даже прямиком поставил этот вопрос на Королевском совете, но Генрих категорически отказался. Анна почувствовала себя глубоко оскорбленной и впоследствии весьма саркастически отзывалась о внешности новой избранницы короля.

Будто оправдывая избитую истину «Свято место пусто не бывает», король вскоре уже присмотрел себе новую супругу. Его почему-то не смутило ни то, что эта дама уже дважды побывала замужем, ни то, что она, похоже, была бесплодной.

Новым увлечением Генриха стала леди Кэтрин Лэтимер (1512–1548). Она была высока, стройна, излучала какое-то непреоборимое очарование, обладала каштановыми волосами с золотистым отливом, к тому же ей нельзя было отказать в уме и образованности. Будучи сторонницей протестантской веры, Кэтрин даже написала и издала две книги на религиозные темы – казус, беспрецедентный для английской королевы. Насчет ее внешности Анна Клевская весьма обиженно высказалась, что Кэтрин и «отдаленно не столь красива, как она сама», мнение, впрочем, поддержанное послом императора Австрии в Англии Шапюи в его записках.

Кэтрин, урожденная Парр, имела среди своих предков принца Джона Гонта, третьего сына короля Эдуарда III. Ее отец был близок к Генриху VIII, мать – дружна с королевой Катариной Арагонской, в штате которой состояла. Королева стала крестной матерью новорожденной дочки подруги, названной, естественно, в ее честь. В 1529 году, в возрасте 17 лет, Кэтрин выдали замуж за гофмейстера королевы Анны Болейн, молодого дворянина Эдуарда Баро. Однако в 1532 году он скончался, оставив после себя бездетную вдову с весьма скромным доходом. Уже через год она вновь вступила в брак с богатым сорокалетним, дважды овдовевшим землевладельцем Джоном Невилем, лордом Лэтимером. Вместе с новым мужем Кэтрин обрела падчерицу Маргарет и пасынка Джона, воспитанием которых с удовольствием занялась. Ей также приходилось управлять имениями мужа, с чем она прекрасно справлялась.

В 1542 году здоровье лорда Лэтимера начало сдавать, и Кэтрин преданно ухаживала за ним. 2 марта 1543 года супруг скончался, детей Кэтрин не родила и во втором браке. Ей и ранее приходилось бывать при дворе, где были приняты ее брат и сестра, и вдова задумала приискать себе там место. Она обратилась к дочери короля, принцессе Марии, напомнив ей о дружбе, связывавшей их матерей, и была принята в ее штат. Вскоре Кэтрин страстно влюбилась в Томаса Сеймура (1508–1549), брата покойной королевы Джейн Сеймур (третьей жены Генриха), имевшего репутацию самого красивого мужчины при дворе. Вдова хотела наконец-то выйти замуж по велению своего сердца, но тут ее приметил король, начал одаривать дорогостоящими подарками и предложил вступить с ним в брак. Кэтрин уступила настояниям родни, которая не желала упустить счастливую возможность возвыситься за счет ее замужества. Кэтрин написала Томасу Сеймуру, что она охотно вышла бы замуж за него, но не в состоянии противостоять вмешательству «высшей силы» и вынуждена подчиниться воле Божьей.

12 июля 1543 года она была обвенчана с Генрихом VIII и в течение трех с половиной лет была верной женой ему, а также заботливой матерью и другом детям короля, Марии, Елизавете и Эдуарду. По-видимому, сексуальный опыт Кэтрин, обретенный в двух замужествах, настолько устраивал короля, что тот уже и не заводил речи о рождении наследника. При этом королева играла видную роль в жизни двора, задавая тон своими роскошными туалетами по последней итальянской, французской или нидерландской моде, разводя цветы, интересуясь танцами, музыкой и живописью. Одновременно она способствовала становлению протестантской веры в Англии, чему и были посвящены ее печатные труды. В политику королева не вмешивалась, однако, когда король отправился на войну с Францией, он назначил ее регентшей со всеми полными правами. В его отсутствие Кэтрин проявила себя его верной помощницей и мудрой правительницей, активно занималась снабжением воевавшей армии. Ее уважали, ибо она жила и действовала согласно своему девизу «Быть полезной во всем, что я делаю».

Пережившей двух мужей Кэтрин было суждено пережить и третьего. 28 января 1547 года король Генрих VIII скончался. Завершилась жизнь этого уникального правителя, так и не сумевшего закрепить свою династию на троне Англии, невзирая на наличие шестерых жен. На трон вступил малолетний, слабый здоровьем Эдуард VI, фактически же полновластно правил его дядя, Эдуард Сеймур, старший брат Томаса Сеймура, получивший титул лорда-протектора.

Кэтрин осталась богатой вдовой, на нее возложили опеку над принцессой Елизаветой, будущей королевой. В конце мая 1547 года, когда еще не истек срок траура, она тайно вышла замуж за свою старую любовь, Томаса Сеймура. Естественно, это не смогло долго оставаться в секрете от общества и вызвало скандал, так что король Эдуард VI был вынужден дать свое согласие уже вдогонку, в конце июня. Как это ни казалось странным, бездетная при трех мужьях Кэтрин забеременела, но радость материнства была омрачена непредвиденным обстоятельством: Томас Сеймур начал проявлять повышенный интерес к принцессе Елизавете. Трудно сказать, действительно ли его влекло к ней или же этот амбициозный придворный уже видел в четырнадцатилетней юнице будущую королеву. В любом случае это породило раздоры в семейной жизни. В конце концов, Кэтрин, как-то застав девушку и мужа обнявшимися, отправила Елизавету в семью ее гувернантки.

В конце августа 1548 года у нее родилась дочь, а неделю спустя она скончалась от родовой горячки. Некоторые современники сообщают, что Кэтрин вроде бы считала себя отравленной. Овдовев, Томас Сеймур с головой погрузился в интриги с целью обретения большей власти при малолетнем короле, ему не давали покоя лавры его старшего брата. Действовал он слишком напористо и в 1549 году был казнен по обвинению в государственной измене, причем обвинение содержало 33 пункта. Предполагают, что унаследовавшая большое состояние матери дочь Мария умерла в возрасте примерно двух лет.

Анна Клевская, хоть и ненадолго, но пережила всех. При короле Эдуарде VI ее несколько прижали в материальном смысле: отобрали имение Блечингби и урезали содержание настолько, что зимой не хватало дров для отопления ее покоев. Она пожелала было уехать из Англии на родину, но ей не позволили. Однако, когда на трон взошла Мария, невзирая на принадлежность Анны к протестантской вере, эта ярая католичка поддерживала с ней прекрасные отношения. То же самое можно сказать о Елизавете, на коронацию Марии они отправились в одной карете. Анна получила ранг третьей дамы королевства, хотя ее притязание носить титул вдовствующей королевы было отклонено.

Анна жила в полном довольстве, но скончалась в 1557 году в возрасте всего 42 лет. Свои дорогостоящие украшения она по завещанию разделила между своими придворными дамами, младшей сестрой Амалией и принцессой Елизаветой, а королеве Марии I отказала огромной ценности ожерелье. Крупные суммы отошли бедным и сиротам, проживавшим в округах ее поместий. Королева Мария I устроила бывшей мачехе пышные похороны в Вестминстерском аббатстве и воздвигла прекрасную гробницу из мрамора.

Странная судьба Анны Клевской повлекла за собой и двоякие оценки ее личности. Некоторые историки считают ее достойной сожаления простоватой женщиной, поступавшей, по ее недалекому уму, весьма глупо. Другие же полагают, что она была отнюдь не дура и сумела выйти из опасной ситуации наилучшим образом. Люди же из ее окружения восхваляли прежде всего обширную благотворительную деятельность несостоявшейся королевы.

Так закрылась эта глава в истории Англии, связанная с матримониальным безумием короля Генриха VIII и запятнанная кровью двух его жен.

«Портрет Генриха VIII Тюдора, короля Англии»

Художник Г. Гольбейн-младший

«Портрет Анны Клевской, четвертой жены короля Генриха VIII Тюдора»

Художник Г. Гольбейн-младший

«Портрет Кэтрин Говард, пятой жены короля Генриха VIII Тюдора»

Миниатюра кисти Г. Гольбейна-младшего

«Портрет Кэтрин Парр, шестой жены короля Генриха VIII Тюдора»

Неизвестный художник

Нерыцарский роман

Часть первая

Принцесса София-Доротея Цельская, пленница замка Альден

Проклятая династия

Эту историю мне придется предварить довольно длинной предысторией, дабы читателю стало понятно, почему в 1714 году на трон королевства Великобритания под именем короля Георга I взошел немец Георг-Людвиг, курфюрст Брауншвейг-Люнебургский, или, как его было принято называть по столице его княжества, Ганноверский. Именно эта фамилия и была присвоена новой династии.

Место на троне Великобритании (так стало называться королевство Англия после объединения с Шотландией в 1707 году) освободилось после внезапной смерти королевы Анны (1665–1714), последней из династии Стюартов. В истории можно назвать несколько правящих династий, которым, прямо скажем, не повезло: они были либо свергнуты, либо пресеклись, но вряд ли их печальная судьба может сравниться с гибельной участью Стюартов. Хотя историкам не удалось откопать никакой легенды, в которой говорилось бы о тяжком проклятии, тяготевшим над этим родом, но, похоже, без чего-то подобного явно не обошлось.

В средние века знатная семья Стюартов занимала при шотландских королях должность гофмейстеров. В 1315 году представитель шестого поколения из рода Стюартов женился на Марджори, дочери легендарного короля Роберта Брюса, героя шотландских войн с Англией за независимость. Когда в 1371 году скончался бездетный король Давид II, на трон под именем Роберта II взошел племянник как раз этого Стюарта.

Первые сто лет правления династии были отмечены бесконечными войнами и большой нестабильностью. Шотландия вполне заслуженно имела репутацию дикой, слабой и отсталой страны. Ее аристократию составляли вчерашние предводители полуразбойничьих горских племен. Первые пять королей из династии Стюартов носили имя Иаков, все взошли на трон в детском возрасте, и лишь один из них скончался в собственной постели от лихорадки, да и то до обидного молодым – ему было всего 30 лет. Четверо остальных пали на поле брани. После Иакова V корону унаследовала его дочь Мария, которой было всего пять дней от роду.

Проклятие рода Стюартов не щадило ни мужчин, ни женщин: одаренная красотой, умом и получившая прекрасное образование при французском дворе Мария, которой судьба сулила не более и не менее, как три короны (Франции, Шотландии и Англии), в результате потеряла все. Она была вынуждена отречься от шотландского трона в пользу своего сына Иакова, рожденного во втором браке с ее родственником Генри Дарнлеем, и оказалась в плену у королевы Англии Елизаветы I. Та, между прочим, приходилась ей довольно близкой родственницей: ее отец, сменивший 6 жен король Генрих VIII Тюдор, был родным братом Маргарет, жены шотландского короля Иакова IV, деда Марии. Жажда власти пересилила родственные чувства: опасаясь претензий Марии на английский престол, Елизавета, которая никак не могла отделаться от клейма незаконнорожденной, наложенного на нее в результате матримониальных авантюр отца, обвинила свою «кузину» в заговоре и отправила на эшафот.

Вступивший на трон под именем Иакова VI сын Марии Стюарт, философ и поэт, не лишенный дипломатического дара, довольно успешно поддерживал спокойствие в своей дикой стране, но, после смерти великой королевы Бесс был объявлен под именем Иакова I королем Англии и Шотландии. Справиться с норовистым английским парламентом, привыкшим диктовать королевским особам свою волю, ему так и не удалось.

Иаков был женат на сестре короля Дании и Норвегии, принцессе Анне. Из родившихся у них 7 детей выжили двое: сын – будущий король Англии и Шотландии Карл I, – и дочь Элизабет.

Карл I наследовал своему отцу во всех отношениях, также и в своей неспособности справиться с английским парламентом. Его и без того шаткое положение к тому же сильно подпортил брак с дочерью французского короля Людовика ХIII, католичкой Генриэттой-Марией, которую обвиняли в том, что она подстрекает короля вновь насадить в протестантском королевстве католицизм. Противостояние короля и парламента вылилось в революцию и гражданскую войну, кульминацией вереницы кровавых потрясений в Англии стала казнь Карла I. Два десятка лет, с 1640 по 1660 год, многострадальная земля усиленно искала новые пути развития, но в сентябре 1658 года умер вождь революции Оливер Кромвель, и в последующие полтора года страна неуклонно начала погружаться в неописуемый хаос. Еще не окончательно потерявшие здравый смысл головы пришли к выводу, что при законном короле все выглядит как-то благопристойнее, в особенности, если его крепко держит в руках сильный парламент. Обосновавшихся за границей Стюартов нижайше попросили вернуться на трон, и 29 мая 1660 года король Карл II и его брат, будущий Иаков II, триумфально въехали в Лондон.

Судьба их тетки Элизабет, которую также не обошло стороной присущее Стюартам невезение, сложилась крайне неудачно. В 16 лет ее просватали за немецкого курфюрста Пфальцского Фридриха V (1596–1632), властителя довольно крупного и процветающего княжества, расположенного на берегах Рейна, где исповедовалось одно из наиболее суровых течений протестантства, кальвинизм. Такого государства, как Германия, в ту пору не существовало, территория давно распалась на множество королевств, герцогств, княжеств, графств и вольных городов, число коих иной раз доходило до 300 и более. Они-то и были объединены в громоздкое, чисто формальное образование под названием Священная Римская империя германской нации, во главе которого стоял император, избиравшийся голосованием немецких курфюрстов (курфюрст – князь, имевший право отдавать свой голос за императора). Традиционно это место с 1438 года (и по 1806 год) занимал очередной австрийский император из династии Габсбургов. Элизабет была тепло принята в новом отечестве, и любовь подданных к красавице-курфюрстине еще более возросла после рождения сына-первенца.

По молодости и излишней самонадеянности в 1619 году Фридрих Пфальцский согласился принять корону Богемии, предложенную ему чехами, восставшими против австрийского владычества и отказавшимися признать наследника императора Матиаса, Фердинанда II. В стране не прекращались столкновения между кальвинистами и католиками. Хотя королевство Богемия выглядело не особо значительным, но эта корона приносила господство над богатыми герцогствами Силезия и Лаузиц, а также маркграфством Моравия. Когда Фридрих обратился за советом к тестю, Иакову I, тот настоятельно порекомендовал ему отказаться от этой авантюры. Но по-иному мыслила дочь короля Элизабет, жена курфюрста. Она патетически воскликнула:

– Лучше вкушать сухой хлеб за королевским столом, нежели пировать в трапезной курфюрста! – и Фридрих облачился в воинские доспехи.

В результате военных действий, ставших теперь уже частью невиданно кровавой Тридцатилетней войны, 8 ноября 1620 года армия Фридриха была наголову разбита в битве при Белой горе, и низложенный король бежал в Нидерланды. Он вошел в историю как один из немногих властителей, получивших известность под потешным прозвищем, в данном случае – «Зимний король», намек на его краткое правление, длившееся всего одну зиму. Тем временем армия католического полководца Тилли захватила его княжество Пфальц, Фридриха лишили всех прав курфюрста, он же образовал в Гааге правительство в изгнании. Его попытки вернуть свое княжество оборвала преждевременная смерть в ноябре 1832 года. Лишь в 1648 году его сыну Карлу-Людвигу по Вестфальскому мирному договору удалось вернуть себе часть княжества и все прежние привилегии отца.

Невзирая на краткий срок, отпущенный ему на земле, Фридрих успел стать отцом 13 детей. Вдове пришлось самой заниматься устройством их судьбы, о чем, впрочем, эта весьма привлекательная и высококультурная женщина не особенно заботилась, предпочитая их обществу более жизнерадостную компанию своих собачек и обезьянок. В результате такого пренебрежения родительскими обязанностями часть наследников со временем перешла в католичество – факт чрезвычайно прискорбный, ибо выглядел истинным осквернением памяти покойного отца. Одним из наиболее стойких приверженцев протестантской веры в семье оставался двенадцатый по счету отпрыск – дочь София (1630–1714).

София была не только хороша собой, но и умна. Все эти качества плюс отличная родословная вроде бы делали ее заманчивой партией на европейском рынке высокородных невест, но все портило полное отсутствие приданого. В свое время за ее матерью Иаков I, проявив поистине царскую щедрость, дал 40 000 фунтов стерлингов плюс исторические жемчужные украшения Марии Стюарт. Юная София возлагала большие надежды на брак с двоюродным братом, будущим королем Англии Карлом II, который, при всей своей малопривлекательной внешности, обладал огромным обаянием и был просто неотразим для женщин. Он в действительности усиленно ухаживал за ней, но случайно девушка узнала, что этого принца-изгнанника с целью продолжения борьбы за возвращение трона в первую очередь интересует финансовая помощь лорда Крейвена. Лорд Крейвен субсидировал двор Элизабет в Гааге, а София была его любимицей. Меркантильность подоплеки ухаживаний Карла оскорбила принцессу, и тому пришлось отказаться от этого матримониального прожекта.

Безденежье не выпускало изгнанников из своих безжалостных когтистых лап и лишь сжимало цепкую хватку. После казни Карла I мать Софии, вдовая курфюрстина Элизабет, лишилась денег, выплачиваемых ей Англией по брачному договору, прекратилась также финансовая поддержка сочувствовавших ей ранее нидерландских купцов. Когда брат Карл-Людвиг восстановился на пфальцском престоле, София уехала жить к нему. Курфюрст женился на принцессе Шарлотте Гессен-Кассельской, сущей мегере, превратившей семейную жизнь супругов в натуральный ад на земле с прилюдными драками и унижениями. Отчаявшийся курфюрст обзавелся любовницей ангельского характера, нарожавшей ему тринадцать побочных отпрысков, и сестра была вынуждена самолично заниматься воспитанием его законных детей, кронпринца Карла и своей любимицы Елизаветы-Шарлотты. Эта девица впоследствии вышла замуж за брата Людовика ХIV, герцога Филиппа Орлеанского, немыслимая удача для бесприданницы. Принцесса Пфальцская (в источниках ее обычно называют по французскому варианту Палатинской) в истории прославилась своей обильной перепиской с теткой Софией, включающей несколько тысяч писем, в которых весьма колоритно и беспощадно описываются распущенные нравы при дворе Короля-Солнце.

Годы шли, София уже перешла в разряд старых дев (по тем временам принцессу могли просватать и в двенадцатилетнем возрасте), а перспектива замужества становилась все более туманной. Однако, наконец-то, в ее безрадостном существовании блеснул лучик надежды.

В ту пору в крупном немецком княжестве Брауншвейг-Люнебургском правили два брата-герцога, Георг-Вильгельм (1624–1705) и Эрнст-Август (1629–98), получившие его в наследство после смерти отца и старшего брата Кристиана-Людвига (1622–1665). Всего братьев было четверо, и дележ наследства проходил не без осложнений, вникать в которые здесь не имеет смысла. В 1665 году в результате козней самого младшего члена семейства, Иоганна-Фридриха (1628–1679), накалившаяся до предела обстановка даже серьезно попахивала братоубийственной войной, но в течение полугода разногласия удалось уладить ко всеобщему удовлетворению. В итоге Георг-Вильгельм получил главную часть герцогства с резиденцией в городе Целле, а Эрнст-Август – княжество Каленберг с резиденцией в Ганновере. Отсюда, во избежание путаницы, в обиходе братьев звали соответственно герцог Цельский и курфюрст Ганноверский.

Проблемы с дележом наследства возникли не в последнюю очередь потому, что младшие братья, не рассчитывая на скорое воцарение в герцогских владениях, вели в молодости весьма разгульный образ жизни. В частности, Георг-Вильгельм сначала с самыми похвальными намерениями отправился набираться знаний в университет Утрехта. В те времена у дворян сложилась традиция дополнять университетское обучение длительным путешествием по странам Европы. Совершая так называемый «Большой тур», Георг-Вильгельм в ходе этих странствий посетил Нидерланды, Англию, Францию, Испанию и Италию. Там он впитал в себя то лучшее, что могла предложить европейская культура, усвоил как родной, французский язык и заразился свойственной тогда многим европейским дворянам строительной лихорадкой. Младшие братья последовали его примеру, но именно Георг-Вильгельм особенно усердствовал в своей приверженности передовому образу жизни. Когда в 1648 году княжество досталось ему в управление, он возложил тяготы государственных забот на своих тайных советников под руководством президента Палаты советников фон Бюлова и предпочел бремени выполнения своих обязанностей не лишенное приятности времяпрепровождение в Нидерландах, а еще лучше – в Венеции. Появившись на короткое время в родных пенатах, герцог проверял исполнение данных им заданий и вновь устремлялся к берегам Адриатики.

Притягательный город

Что так влекло Георга-Людвига в южный город на воде, где вечно синее небо сливалось на горизонте с вечно синим морем и начисто стирало из памяти серые облака, низко нависшие над унылыми равнинами родного Люнебурга?

Венеция тогда была самостоятельным богатым мощным государством, еще не утратившим роль своеобразных ворот между Европой и Азией. Огромные средства, заработанные на торговле, с глубоким пониманием и большим художественным вкусом вкладывались частными лицами и руководством республики в украшение города. Строились сказочной красоты дворцы на Большом канале, церкви, которые расписывали знаменитейшие художники, общественные сооружения, такие как Дворец дожей, Библиотека св. Марка, здание Прокураций, каменный мост Риальто. Венецианцы были агрессивными, суровыми, трезвомыслящими людьми, однако совершенно не чуждыми тонкому восприятию прекрасного. В результате Венеция приобрела репутацию культурного центра Европы, все еще не торопившейся сбросить с себя путы средневековья. Что же касается великого Людовика ХIV, тот, по малолетству, еще и не помышлял ликвидировать бандитские трущобы Парижа и поднять его в культурном смысле до уровня столицы Адриатики, это произойдет только в конце ХVII – начале ХVIII веков.

В семнадцатом веке Венеция обзавелась еще одной притягательной новинкой. В 1600 году во Флоренции родился новый театральный жанр – опера, который немедленно распространился по всей территории Апеннинского полуострова. Сразу же возникли 3 школы: неаполитанская, где первостепенную роль играло искусство исполнения, флорентийская, придававшая важнейшее значение тексту произведения, и венецианская, отдававшая приоритет музыке. Именно в Венеции в 1637 году был открыт первый публичный оперный театр и творил первый классик оперы Клаудио Монтеверди. Все это также притягивало в город многочисленных путешественников, жаждавших приобщиться к новому культурному чуду.

Помимо поклонников архитектурных и художественных красот Венеция кишела негоциантами, мореходами и военными всех национальностей, многочисленными паломниками, которых привлекало изобилие христианских мощей и реликвий, свезенных туда со всех концов света местными купцами. Некоторые из них были вынуждены проводить в городе длительное время, каковой образ жизни для нормального мужчины был бы совершенно невмоготу, если бы не изобилие прекрасных и легкодоступных женщин. Сейчас мало кто знает, что, начиная с ХII века и вплоть до падения республики под пушками армии Наполеона в 1797 году, одним из самых ходовых товаров города, приобретшего статус венецианского бренда, были женщины легкого поведения, которых вежливо называли куртизанками.

О, как прекрасны и обольстительны были эти падшие женщины! Миф о венецианских куртизанках канул в Лету, но мы без труда можем узнать, как они выглядели, если познакомимся с творчеством живописцев венецианской школы: Тинторетто, Тициана, Пальма, Бордоне, Беллини, Лонги. Все эти богини и аллегорические изображения античных ценностей (красоты, правды, мира и тому подобное) суть не что иное, как портреты легкомысленных дев веселья, спутниц жадных до жизненных удовольствий художников эпохи Возрождения. С учетом запросов клиентуры, изрядную часть которой составляли жители Востока, типичной венецианской куртизанкой была белокожая блондинка с пышными формами. Предприимчивые женщины вскоре выучились обесцвечивать волосы, часами терпеливо просиживая на солнце в специальной шляпе с вырезанной тульей и разложенными по ее полям волосами. Волосы смазывались сложным составом на основе квасцов и меда, с добавлением серы и, зачастую, птичьего помета. Как сами понимаете, красота требует жертв, в особенности, если является источником заработка. Примерно с середины ХV века переменчивая мода сделала более востребованным ярко-рыжий цвет, популярности которого содействовал великий Тициан, создавший картину «Кающаяся Мария-Магдалина».

Ежедневный образ жизни венецианца, коренного или пришлого, метко характеризовала поговорка, бытовавшая в ХVII веке: «La mattina una messetta, dopo pranzo una bassetta, dopo cena una donnetta» («Утром – месса, днем – игорный дом, вечером – бабенка»). Такой разгул проституции в католическом государстве может показаться странным, но венецианский сенат закрывал глаза на него, ибо считал его более действенным средством сдерживания распространения гомосексуализма, лесбиянства и супружеской неверности, нежели смертную казнь или тюремное заключение. Практичные отцы города еще в 1514 году учинили перепись куртизанкам (коих насчитали 11 000) и обложили их налогом. Один из европейских путешественников утверждал, что на эти налоги Венеция вполне могла содержать эскадру военных кораблей. Так что любой мужчина мог найти себе в Венеции женщину по собственному вкусу.

По-видимому, Георга-Вильгельма не влекли к себе ни блондинки, ни рыжеволосые красавицы, и на тех и на других он насмотрелся как у себя на родине, так и в северных странах. Его пленила экзотическая красота гречанки Зенобии Букконлини, ее пылающие огнем очи, черные как смоль густые кудри, стройное, гибкое тело, неутомимое в любовных ласках, доводящих обоих до настоящего исступления, забавная манера изъясняться на итальянском языке, неожиданные вспышки ревности, когда она бросалась на него с ножом. Для Венеции гречанки не были каким-то дивом, республике в ту пору принадлежали многие греческие острова в Средиземном море, включая такие крупные, как Кипр и Крит. Для Георга-Вильгельма сожительство с Зенобией стало незабываемой главой в его жизни, тем более что красавица родила ему сына, о котором он еще долго не переставал заботиться. Молодой человек, получив образование на родине, под именем Лукас фон Букко перебрался поближе к отцу и дослужился до полковника драгунского полка. Впоследствии он женился на дочери главного кухмейстера и основал дворянский род, который прочно укоренился в княжестве.

Однако подданные Георга-Вильгельма, наградившие его прозвищем «языческого герцога», в конце концов потребовали, чтобы правитель остепенился и выполнил свой долг продолжения рода, то есть либо женился и обеспечил династию наследниками, либо отказался от своих владений. В качестве подходящей невесты ему порекомендовали Софию Пфальцскую. Герцог внял гласу народа и даже согласился на церемонию помолвки, но, по всей видимости, душа к этой девице у него не лежала. Неизвестно, кто был инициатором так называемого «обмена невестой», но произошло нечто доселе необычное: Георг-Вильгельм уступил Софию брату Эрнсту-Августу. Более того, он официально подписал отказ от вступления в брак в будущем с тем, чтобы после его смерти принадлежавшие ему земли отошли брату.

София покорно подчинилась этой странной сделке; как известно из истории, мнением принцесс на выданье при заключении брачных союзов никто не интересовался, первостепенную роль всегда играли политические соображения. Чтобы придать этой истории более или менее благопристойное обличие, отринутой невесте сказали, что Георг-Вильгельм подцепил в Венеции «дурную болезнь и непригоден для брака». Правда, историки считают, что это, по всем меркам из ряда вон выходящее, событие все-таки оставило в ее душе неприятный осадок, который также внес свой вклад в ее последующее неприязненное отношение к семье деверя. В 1658 году невеста-перестарок беспрекословно сочеталась браком с Эрнстом-Августом и родила в замужестве шестерых сыновей и дочь Шарлотту, которая впоследствии стала королевой Пруссии, именно в ее честь был назван дворец Шарлоттенбург в Берлине. Сыновья пошли все по военной части, причем трое из них погибли в военных походах, двое – против турок, один – в войне за Испанское наследство.

Конечно, ни о каком подобии не то чтобы любви, но даже и тени привязанности между Софией и Эрнстом-Августом быть не могло. Исполнив свои обязанности по части продолжения рода, герцог вступил в связь с фрейлиной своей жены, Кларой-Элизабет фон Мейзенбург (1648–1700). Отец этой девицы безуспешно пытался пристроить ее и сестру Катарину на службу к королевскому двору в Версаль, но когда эта затея окончательно провалилась, он добился включения ее в штат фрейлин герцогини Софии. Соблазнив девушку, герцог Эрнст-Август выдал ее замуж за воспитателя наследного принца Франца-Эрнста фон Платена. От связи с герцогом Клара-Элизабет родила в 1674 году сына, в 1675 году – дочь Софию-Шарлотту. Муж прекрасно знал, кто является отцом этих отпрысков, но относился к ним как к плодам своих чресел, за что и был вознагражден головокружительной карьерой. Франц-Эрнст фон Платен быстро дослужился до первого министра и был возведен в графское достоинство. Жена же его, ловко используя бесконечные семейные свары в семье курфюрста Эрнста-Августа, небезосновательно считалась самой могущественной особой в Ганновере и не оставляла попыток еще больше укрепить положение своей родни. Она подсунула в качестве любовницы кронпринцу Георгу-Людвигу свою младшую сестру Катарину. Надо полагать, сыну курфюрста было несвойственно постоянство отца, на всю жизнь сохранившего привязанность к графине фон Платен, возможно, у него были иные вкусы, и его связь с Катариной длилась недолго, закончившись практически с его женитьбой.

Герцогиня София не обращала никакого внимания на увлечения своего мужа, а усиленно занималась самообразованием и трудами на благо своего герцогства. В результате строительной лихорадки, поголовно охватившей европейских правителей, еще до ее замужества в Ганновере были построены несколько современных зданий, усилены защитные городские укрепления; для снабжения хозяйства герцогского дворца Ляйнешлосс овощами, фруктами и пресноводной благородной рыбой в деревне Линден был заложен так называемый Кухонный сад с теплицами и прудами для разведения форели, карпов и щуки. Герцогиня стремилась внести в облагораживание владений мужа и свой вклад. В 1664–65 годах она совершила путешествие в Италию и после этой поездки занялась внедрением увиденных ею за границей новинок в своих владениях. Курфюрстина София также уделяла большое внимание украшению герцогской резиденции, располагавшейся в поместье Херренхаузен, примерно в одном километре от Ганновера, в особенности ее огромного парка. Здесь пригодились впечатления ее юности, проведенной в Нидерландах, парк был оформлен в стиле нидерландского барокко. Его украсили большим количеством статуй из песчаника, выкрашенного в белый цвет (мрамор не вынес бы воздействия неблагоприятного северного климата), устроили в нем каскады, гроты и фонтаны, построили большой летний зеленый театр. Вполне возможно, что ежедневные пешие прогулки в хорошем темпе (свита едва поспевала за герцогиней) на лоне природы помогли ей дожить до весьма преклонного, даже для нашего времени, возраста. Она и скончалась скоропостижно, выйдя утром на променад.

Проведенная в бедности молодость стала отличной школой, превратившей Софию в рачительную хозяйку и деятельную женщину, которая никогда не сидела сложа руки. Она изготовила множество вышивок, в одном из монастырей Северной Германии до сих пор хранится сработанное ее высокородными пальцами наалтарное покрывало. До самой смерти София сохраняла исключительную живость тела и души, неистребимый интерес к жизни и жажду познаний. Современники с восторгом писали, что герцогиня «бодра, крепка и стройна, что твоя молодка, без единой морщинки в лице», кое-кто даже признал ее «самой знающей и занимательной женщиной века». С ней с удовольствием общались и гостили в Херренхаузене такие выдающиеся личности ХVII века, как математик и дипломат Лейбниц и композитор Гендель.

Невзирая на прохладные отношения с мужем, София, естественно, была коренным образом заинтересована в том, чтобы упрочить положение своей династии. В большинстве германских государств не был принят закон майората, т.е. владение доставалось не старшему сыну, а делилось между всеми наследниками (отсюда и появление карликовых государств). Герцог Эрнст-Август же был одержим идеей создания сильного герцогства и, невзирая на бурное возмущение сыновей, принял закон о передаче его по наследству старшему сыну, всех же прочих отправил искать славы и денег на поле брани, на службе у иностранных суверенов. Официальный отказ брата Георга-Вильгельма от вступления в брак давал ему основание лелеять надежду на присоединение к ганноверской части герцогства его цельской части, которая была более ценной и богатой. Он старался с малых лет заложить в своем первенце, кронпринце Георге-Людвиге, качества, необходимые для будущего разумного, неустрашимого и победоносного правителя. С этой целью он взял с собой пятнадцатилетнего подростка участвовать в так называемой Голландской войне (1672–1678), полагая, что такая школа жизни лучше сформирует его нрав, нежели занятия науками. Эти уроки явно не прошли даром: Георг-Людвиг на всю жизнь сохранил пристрастие ко всякого рода низменным удовольствиям, выпивке, сквернословию и уже в шестнадцать лет стал отцом внебрачного ребенка, обрюхатив гувернантку своей сестры Софии-Шарлотты. Девушка попыталась добиться того, чтобы чадо было узаконено, но натолкнулась на непробиваемую стену. Родители Георга-Людвига заявили, что девица не так уж невинна, как она утверждает, а сыну без обиняков внушили, что он может спать с кем угодно, но не допускать того, чтобы его высокородное имя навешивали на каждого подзаборного младенца. Как мы увидим впоследствии, кронпринц назубок усвоил эту простую истину. Родная мать писала о сыне своему брату, курфюрсту Пфальца:

«…сие есть самый тупоумный и упрямый юнец, каковой когда-либо жил на белом свете; вокруг его мозгов такая толстая корка, что не представляю себе ни мужчину, ни женщину, которые когда-либо могли узнать, что в оных скрывается».

Во всяком случае, будущие подданные называли его не иначе как «Свиное рыло».

Однако, невзирая на опрометчиво подписанный отказ от вступления в брак, герцог Цельский Георг-Вильгельм не умер холостяком. В 1664 году он познакомился в городе Кассель с француженкой Элеонорой д’Ольбрез (1639–1722), дочерью худородного дворянина и, что чрезвычайно важно для лютеранина, гугеноткой. Элеонора была ослепительно красива, прекрасно воспитана и состояла фрейлиной при проживавшей в Париже французской герцогине де Туар. Сия аристократка прибыла в Кассель навестить родню, ибо ее сын был женат на немецкой принцессе Эмилии Гессен-Кассельской. Георг-Вильгельм без памяти влюбился в это прелестное и доброе создание, но по скромности происхождения девушки не мог предложить ей ничего, кроме морганатического брака. По-видимому, сердце Элеоноры также было покорено; для подтверждения серьезности своих намерений герцог предложил ей заключить договор, согласно которому молодая женщина давала обязательство сожительствовать с ним, он же – закрепить за ней годовое содержание в 2000 талеров, которое в случае его смерти должно было быть увеличено до 6000 талеров, а также обеспечить достойным образом ее обедневшего отца.

Эта чета дожила до преклонных лет в полной любви и согласии – после многочисленных связей герцог Георг-Вильгельм обрел женщину, способную понять его душу. На фоне политически продуманных браков аристократии их супружество выглядело просто непростительно по-мещански счастливым. Элеонора, естественно, хотела полного признания как равная по рождению супругу, и тот не прекращал хлопот по этому поводу перед императором Священной Римской империи германской нации.

Ввиду своего изменившегося семейного положения герцог Георг-Вильгельм еще в 1670 году вплотную занялся перестройкой замка в Целле, дабы придать ему более современный вид. Замок был основан еще в 980 году, претерпел множество изменений и перестроек, но в результате представлял собой типичное средневековое укрепленное строение. Герцог же хотел иметь нечто, напоминавшее ему об Италии, которой он так восхищался. Согласно его замыслу был кардинально изменен в венецианском стиле фасад замка. Необычный вид придал дворцу венец из фронтонов, опоясывающих крышу, а также башенки с оригинальными куполами. Парадные покои внутри были оформлены в стиле барокко. Размах владельца замка был настолько грандиозен, что он построил дворцовый театр, один из старейших театров такого типа, сохранившихся до наших дней. Герцог содержал театральные труппы, которые приглашал из Италии, Франции, а позднее – из Ганновера.

При дворе герцога Цельского все было пропитано французским духом. Кухня была французской, манеры – французскими, язык – французским, мебель, туалеты и книги также выписывались из Франции. Отмена Нантского эдикта привела к массовому исходу гугенотов из Франции, и многие изгнанники нашли убежище при дворе Георга-Вильгельма, заняв там весьма высокие должности. Элеонора основала в Целле реформистскую общину, причем содержала ее на свои собственные средства; обе ее сестры также обосновались в Германии.

15 сентября 1666 года у герцога и его сожительницы родилась дочь София-Доротея, которой было суждено остаться единственным отпрыском этой четы, поскольку три последующие беременности Элеоноры окончились выкидышами. Пока Элеонора жила на положении любовницы герцога, ее день не был так сильно загружен исполнением обязанностей супруги герцога и соблюдением мелочного дворцового этикета. Поэтому она уделяла много времени воспитанию дочери, в которой оба родителя души не чаяли. Не зная никаких ограничений своим желаниям, дитя росло избалованным, капризным и своевольным.

В 1674 году София-Доротея была узаконена указом императора Леопольда I, другим указом Элеонору возвели в графское достоинство «графини Харбургской и Вильгельмсбургской», для чего в княжестве Люнебург было создано владение Харбург-Вильгельмсбург. В 1676 году состоялось официальное венчание Элеоноры и Георга-Вильгельма. Взбешенный тем, что цельская часть ускользает у него из рук, ганноверский курфюрст Эрнст-Август демонстративно отсутствовал на этой церемонии. Однако Георг-Вильгельм не держал зла на своего брата, он также был заинтересован в том, чтобы оставить свою дочь во главе солидного владения, и со временем соседи-родственники договорились о том, что наследный принц герцога Ганноверского Георг-Людвиг, рожденный в 1660 году, и София-Доротея вступят в брак, объединив обе части герцогства.

Нельзя сказать, чтобы этот замысел братьев привел в восторг матерей предполагаемых брачующихся. Дело в том, что герцогиня София, потомок династии шотландских королей, двоюродная сестра королей Англии Карла I, а затем Иакова II, была чрезвычайно высокого мнения о своем происхождении и предъявляла жесткие требования к знатности будущей невестки. Здесь уместно будет привести историю проекта женитьбы ее сына на английской принцессе Анне, его троюродной сестре.

Здесь уже упоминалось о революции 1640 года в Англии, в результате которой король Карл I в 1649 году был казнен, а члены его большой семьи вынуждены бежать в континентальную Европу. Вдова казненного монарха, королева Генриэтта Английская, приходилась родной сестрой покойному королю Франции, Людовику ХIII, и ее из милости приютила Анна Австрийская, регент при малолетнем короле Людовике ХIV. Постепенно, после долгих скитаний, в Париж съехались и ее сыновья: старший, Карл, принимавший активное участие во всех мятежах с целью восстановления Стюартов на престоле, младший, Генри, и средний, Джеймс (он впоследствии взойдет на трон под именем Иакова II). Ему также довелось немало натерпеться во время революции от сторонников Кромвеля.

В 1646 году, когда пал последний оплот монархистов в Оксфорде, 12-летний Джеймс по приказу парламента был помещен под стражу в Сент-Джеймсском дворце. В 1648 году ему удалось бежать, переодевшись в девичью одежду, и присоединиться к томящейся в изгнании во Франции семье. Там он вступил во французскую армию и воевал под командой выдающегося полководца Тюренна, весьма благоволившего ему. В 1656 году родню в Париже навестила старшая дочь Карла I, принцесса Мария (1631– 1660), в ту пору уже вдова нидерландского принца Вильгельма Оранского. В ее свите состояла молоденькая фрейлина Анна Хайд (1637–1671).

Анна была дочерью напыщенного и сурового судьи из Уилтшира Эдуарда Хайда, незадолго до начала революции назначенного на должность советника короля. После революции он сохранил преданность Стюартам, предложив свои услуги, с радостью принятые, старшему сыну низложенного короля, и вывез семью в Нидерланды. Там ее взяла под опеку принцесса Мария, которая в 1655 году ввела 18-летнюю Анну в свой штат. Анна не отличалась красотой, но обладала хорошей фигурой, была сообразительна и остроумна, так что, по отзывам современников, «при нидерландском дворе никто не мог затмить ее». Во всяком случае, она произвела сильное впечатление на Джеймса.

Франция тем временем заключила договор с кромвелевской Англией, которая потребовала изгнать из страны потомков казненного короля, претендующих на восстановление монархии. Джеймс был вынужден уехать в Нидерланды, где часто встречался с Анной. По своей природе он был гулякой и любителем легких побед, но Анна оказалась крепким орешком и не уступила нищему принцу, пока тот в 1659 году не дал на тайной помолвке обещание жениться на ней.

В 1660 году Стюарты торжественно вернулись в Лондон, и король Карл II, оценив преданность Эдуарда Хайда, назначил его первым министром. Анна же оказалась беременна, и Джеймс обратился к брату за разрешением жениться на ней. Отношение англичан того времени к подобным бракам по необходимости весьма выразительно характеризуется высказыванием Сэмюэля Пипса: «Кто брюхатит девку ребенком и затем женится на ней, уподобляется человеку, наложившему дерьма в свою шляпу, а затем надевшего ее себе на голову». Король не был склонен давать это разрешение по причине низкого происхождения невесты, но уступил мольбам брата, и в сентябре 1660 года Анна и Джеймс тайно вступили в брак. Вскоре Джеймс, осознавший, что из бездомного принца он превратился в брата властителя крупной державы и завидного жениха, попытался отречься от Анны. Его поддержала сестра Мария, вдова принца Оранского, буквально выходившая из себя при мысли о том, что ее вчерашняя служанка теперь является ей невесткой. Она прибегла к испытанному средству – клевете, облыжно обвинив свою бывшую фрейлину в распутстве. Тотчас же нашлось немало угодливых придворных, стремившихся выслужиться перед королевской семьей и уверявших, что они также имели возможность пользоваться благосклонностью Анны. Однако Карл I, ценивший сообразительность и приятный нрав невестки, на все поползновения Джеймса проявил мудрость царя Соломона, приказав брату «пить ту бражку, которую заварил, и спать с той, которую сделал своей женой». В довершение ко всему, принцесса Мария внезапно заболела оспой и после двух дней страданий скончалась, признавшись на смертном одре, что возвела напраслину на свою невестку и раскаивается в содеянном.

Все время этого относительно непродолжительного брака (Анна скончалась от рака в 1671 году) супруги прожили в отчуждении, что не помешало рождению шестерых детей (бездетность Карла II вынуждала их заботиться об обеспечении короны наследниками), из которых выжили две дочери, Мария и Анна. Обеим выпал жребий стать королевой Англии, хотя они часто страдали от того, что им припоминали низкое происхождение их матери.

Голос Софии Ганноверской в хоре лиц, дружно осуждавших неравный брак Джеймса Стюарта, звучал чуть ли не громче всех. Она порицала отсутствие непорочности у Анны Хайд и высмеивала ее низкое происхождение. Идея заключения брака между ее старшим сыном и принцессой Анной, приходившейся ему троюродной сестрой, возникла чуть ли не с рождением девочки. В 1680 году кронпринц Георг-Людвиг нанес визит родне в Лондон, его представили Анне и на правах родственника даже позволили поцеловать стыдливо зардевшуюся и потупившую очи юницу. Девушка не произвела на наследника из Ганновера ни малейшего впечатления, тогда как, по предположению современников, Анна влюбилась в него.

В 1682 году вопрос о замужестве принцессы приобрел статус проблемы государственного значения, ибо на рынке женихов-протестантов достойного происхождения царило затишье. Стюарты обратились к курфюрсту Ганноверскому уже с основательным предложением закрепить родственный союз брачным, посулив приданое в 40000 фунтов стерлингов и 10 000 фунтов ежегодного содержания. Однако они получили отказ, ибо, по мнению Софии, «род мисс Хайд ничем не лучше матери Софии-Доротеи». Предполагают, что этот отказ глубоко оскорбил принцессу Анну, каковая гипотеза убедительно подтверждается ее последующим весьма прохладным, если не сказать брезгливым, отношением к ганноверской родне. Девушку выдали замуж за принца Георга Датского, с которым, по мнению современников, она обрела незыблемое семейное счастье.

Тем временем София-Доротея превратилась в красивую, избалованную кокетливую девушку. Она была сообразительна, музыкально одарена, грациозно танцевала, владела французским, как родным языком, запоем читала романы и парижскую газету «Меркюр галант», подробнейшим образом описывавшую жизнь и этикет при дворе Людовика ХIV, Короля-Солнце. К сожалению, интересы ее не выходили за пределы новинок в области дамских туалетов, каковые в ту пору удовлетворялись присылкой из Парижа кукол в платьях, соответствовавших последним требованиям капризного французского двора, – они стали прародительницами журналов мод. Уже с ранних лет появились претенденты на руку дочери герцога Цельского: сын герцога Антона-Ульриха Брауншвейг-Вольфенбютельского, властителя соседнего небольшого государства (внучка этого герцога, Шарлотта-Кристина (1694–1715), сочеталась браком с сыном Петра I, печальной памяти царевичем Алексеем, и до своей безвременной кончины успела родить двоих детей), принц Георг Датский (тот самый, который стал мужем английской принцессы Анны), курфюрст Максимиллиан II Баварский и герцог Фридрих-Карл Вюртемберг-Виннентальский, но ввиду юного возраста Софии-Доротеи эти предложения серьезно не рассматривались.

Как всегда, решающую роль в браке Георга-Людвига и Софии-Доротеи сыграли меркантильные соображения, вынудившие мать жениха отказаться от своих претензий на безупречную знатность невесты. Курфюрстина София как-то призналась, что сын «женился бы на калеке, ежели сие было бы в интересах династии». Решающую роль сыграла перспектива объединения герцогства Цельского с Ганноверским и богатое приданое невесты. Отец давал за дочерью 7 округов графства Хойя, приносивших годовой доход 50 000 талеров, 150 000 наличными и 10 000 талеров годовой ренты. По условиям брачного контракта всеми этими финансовыми выгодами мог распоряжаться только муж Софии-Доротеи. Как курфюрстина София писала своей племяннице, невестке Людовика ХIV, герцогине Орлеанской про своего сына:

«…женитьба мало интересует его, но 10 000 талеров дохода убедили его, как убедили бы любого другого».

Со своим братом, курфюрстом Пфальцским, она была не менее откровенна:

«…хотя сие есть горькая пилюля, но, ежели она позолочена 150 000 талеров, приходится закрыть глаза и проглотить оную».

В октябре 1682 года был подписан брачный контракт. София-Доротея пришла в ужас. Девушка с детства остро ощущала высокомерное, окрашенное плохо скрываемым презрением отношение к себе со стороны ганноверского двора (известно, что курфюрстина София за глаза не стеснялась называть и племянницу, и ее мать не иначе, как «кусок грязи») и невзлюбила эту родню. Она разразилась рыданиями и в приступе бессильного отчаяния разбила, швырнув с размаха о стенку, миниатюрный портрет жениха в рамке, инкрустированной бриллиантами, который преподнесла ей будущая свекровь. Разумеется, ее мнение никто не собирался принимать в расчет, а выходящий за рамки приличного поведения проступок сочли капризом избалованной барышни.

21 ноября 1682 года, без особого шума, в герцогском замке Целле состоялась свадьба. После обычного ужина в красном салоне в присутствии родных брачующихся и свитских офицеров в 10 часов вечера пастор совершил обряд венчания, и невесту с женихом тотчас же препроводили в опочивальню. На другой день были представлены небольшой балет и оперный спектакль, а вечером устроен фейерверк. На следующее утро молодые совершили торжественный въезд в Ганновер, по тем временам большой город с населением в 10 000 жителей, по средневековому грязный и дурно пахнущий, ибо жители безо всяких стеснений выбрасывали на улицу как всякого рода отбросы, так и отходы жизнедеятельности своего организма.

Молодые поселились в так называемом Старом дворце возле герцогского замка Ляйнешлос (названный так по имени реки Ляйне, на берегу которой располагалось это сооружение). Супруги не ладили с самого начала, ибо София-Доротея была до мозга костей француженкой, что вызывало отвращение у грубого, эгоистичного, бесчувственного солдафона, каковым, собственно, и был кронпринц Георг-Людвиг. Ни о какой любви, разумеется, и речи быть не могло, но свой долг перед династией супруги выполнили: 30 октября 1683 года на свет появился их сын Георг-Август. Внеся свой вклад в продление рода, его отец с большим удовольствием приступил к выполнению воинского долга, присоединившись к императорской армии, отправившейся воевать против неверных турок.

Его молодая жена изнывала от тоски. Она не обладала интеллектуальными интересами, которые позволили бы ей разделять беседы свекрови с Лейбницем. Несколько скрашивало ее жизнь общество деверей, младших братьев Георга-Людвига, и золовки, единственной сестры мужа, Софии-Шарлотты, будущей королевы Пруссии. Девочка-подросток была в восторге от красавицы-невестки, сама она тайно мучительно страдала от того, что нежная, молочной белизны кожа ее личика была испорчена следами от перенесенной оспы. София-Доротея с упоением участвовала в затеях своих юных родственников. Развлечения же свекра заключались в бесконечных пирушках, во время которых под грубую и простую немецкую пищу – кислая капуста, клецки, свинина, все виды колбас, привезенная из Голландии селедка, – опустошались бочки с пивом и крепким алкоголем, так что зачастую половина присутствующих через несколько часов уже валялась под столами. Нередко такие увеселения перерастали в ожесточенные драки.

Герцог Эрнст-Аугуст, который любил свою невестку, обратил внимание на ее подавленное душевное состояние и в 1685 году взял ее с собой в Венецию. Там она должна была дожидаться возвращения мужа из похода против турок. Курфюрстина София была весьма недовольна этой затеей из-за связанных с ней больших расходов. Эрнст-Аугуст вообще имел склонность транжирить деньги и поддерживать расточительный образ жизни. Здесь уместно обратить внимание на особенности экономики большинства карликовых немецких государств. Скудная почва Германии и неблагоприятный климат не обеспечивали больших доходов от сельского хозяйства, различные виды ремесел также не приносили особой выгоды, а месторождения полезных ископаемых имелись далеко не везде. Отсюда властители крошечных государств занимались тем, что, собственно говоря, было самой натуральной торговлей людьми: они либо продавали, либо сдавали в аренду солдат. Рослые, крепкие, отлично вымуштрованные немецкие парни славились неприхотливостью, выносливостью, силой, дисциплинированностью и беспрекословным повиновением своим командирам: они готовы были за милую душу ухлопать родного брата, если на то будет приказ. Например, Эрнст-Аугуст как-то сдал в аренду 5 000 солдат за 50 000 талеров. Как видим, жизнь рядового ценилась недорого. В начале ХVIII века, когда в Европе разразилась кровопролитная война за Испанское наследство, прославленный английский полководец Мальборо командовал в основном не английскими рекрутами, которых в требуемом количестве было просто невозможно набрать: на выделяемые парламентом средства он оплачивал немецких наемников, естественно, оставляя часть денег в своем кармане.

Итак, София-Доротея провела в Венеции почти год, и ей там безумно понравилось. Ранее ей не доводилось видеть иных пейзажей, кроме родной Северной Германии: под низко нависшими облаками, которые не так уж часто разгоняли лучи бледного солнца, тянулись пастбища, бесплодные торфяники, унылые поля с низкорослым житом, иногда оживляемые рощицами чахлых берез. По сравнению с тусклыми, неизменно переходящими во все оттенки серого цветами мира, окружавшего ее в Ганновере, Венеция потрясала буйством, яркостью и свежестью красок. Дворцы Люнебурга и соседних княжеств показались ей невзрачными домиками по сравнению с парой сотен чертогов, выстроившихся по обеим сторонам Большого канала. Сколько мрамора, разнообразной отделки, колонн, лоджий и позолоты! Ею полностью был отделан мраморный фасад Ка-д’Оро, «Золотого дворца». Однако в дни празднеств они еще более преображались, потрясая немыслимой, какой-то феерической роскошью. Фасады домов и черные гондолы завешивались бархатом, парчой, узорными тканями, редкостными коврами. А церкви! Бедные украшениями протестантские храмы с их грубоватыми изображениями святых, вырезанных из дерева, не выдерживали никакого сравнения с этими, в сущности, дворцами, украшенными великолепными картинами, мозаиками и статуями из все того же мрамора. Софии-Доротее посчастливилось наблюдать и обряд обручения Венеции с Адриатическим морем, когда облаченный в по-царски пышные одежды дож на сказочной красоты судне под названием «Буцентавр» плыл по Большому каналу, чтобы бросить в воды лагуны драгоценный перстень и произнести освященную веками фразу: «Мы обручаемся с тобой, море, в знак истинной и вечной власти».

Буйство красок не прекращалось и в обыденные дни. Молодая женщина ранее не могла представить себе такого разнообразия одеяний, где с европейским платьем, шитым золотом и серебром, отделанным мехом и изящнейшими кружевами, соседствовали пестрые халаты, золотые ризы, тюрбаны и головные уборы с султанами. А лавки купцов, заваленные штуками тканей со всех концов мира, веерами, расписанными никогда не повторяющимися сюжетами и узорами, благоухающими восточными ароматами, отражающимися в зеркалах, изготовленных венецианскими мастерами! Секрет их изготовления лишь недавно удалось похитить французам и тем самым сбить немыслимые цены на это редкостное творение рук человеческих. На мосту Риальто теснились лавочки золотых дел мастеров, поражавших воображение замысловатым плетением цепочек из золотых нитей и разнообразием драгоценных камней, опять-таки, свезенных изо всех дальних стран. Мать Софии-Доротеи была обладательницей прекраснейших драгоценностей, свекровь – редкостных жемчугов Марии Стюарт, подаренных той еще Катариной Медичи, но такого разнообразия ювелирных изделий она и в мыслях не могла себе представить. Особенно поразили ее воображение розовый и серый жемчуг, а также дамские пояса, украшенные крупными разноцветными зернами и кистями из мелкого жемчуга.

И музыка – музыка и пение не прекращали свое звучание в Венеции повсюду. Откуда-то постоянно раздавались сладостные звуки невидимых инструментов, пели же все: гондольеры, моряки, разносчики съестного, прислуга. Часто ночью с каналов доносились чарующие мелодии серенад, заказанные поклонниками для исполнения под окнами возлюбленных.

Совсем по-иному выглядело и передвижение по улицам и каналам Венеции. В Ганновере София-Доротея, по своему положению кронпринцессы, могла совершать прогулки только в придворной карете, запряженной шестеркой лошадей. Даже при самом сильном желании опуститься до уровня рядовой горожанки, ходить по запакощенным улицам Ганновера, не рискуя замараться, было невозможно. Для более состоятельных жителей на углах центральных улиц дежурили портшезы, готовые предоставить свои услуги за 6 грошей в день, что было не по карману плебсу, ибо, например, каменщик мог заработать за 13–14 часов изнурительного труда всего семь грошей. В Венеции же София-Доротея в сопровождении либо свекра, либо его адъютанта могла свободно перемещаться по центру города, бродить по лавочкам, сидеть сколько угодно в кафе, помешивая серебряной ложечкой восхитительный, хотя и непривычный по вкусу, шербет и глазея на живописную толпу.

Если в Люнебурге общение с окружающими было ограничено рамками строжайшего этикета, то здесь она с непривычным удовольствием ощущала на себе восхищенные взгляды мужчин. Иногда они приводили ее в смущение, в особенности если их бросали на нее масленые глазки мужчин восточной внешности, иногда при этом безо всякого стеснения восторженно прицокивавших языком. Удивило ее и то, что очень часто лица мужчин и женщин были закрыты масками – в Европе этот предмет использовался исключительно на маскарадах. Странными показались ей и мелькавшие иногда в толпе женщины, в одежде которых присутствовала какая-то часть желтого цвета, например, головной платок или нагрудник, явно находившаяся в дисгармонии с ее, иногда весьма богатым, туалетом. Странным также было и то, что иногда такие женщины держали в руках прялку с куделью и веретено. София-Доротея все-таки набралась смелости спросить у свекра, почему прядильщицы бродят со своими орудиями по улицам, а не работают дома, и тот со смехом объяснил ей:

– Сие, дочь моя, есть женщины дурного поведения, каковых в Венеции великое множество. По закону, они должны носить такие знаки отличия от добропорядочных горожанок. Остерегайтесь заговаривать с ними.

У курфюрста Эрнста-Августа, в отличие от его скуповатого сынка, деньги так и текли сквозь пальцы. Он оправдывал это удачной сделкой: в год поездки ему удалось сдать в аренду Венецианской республике 3 полка, по 2400 человек каждый, на три года за 76000 талеров в год. Поэтому свекор снисходительно смотрел на траты невестки, безропотно оплачивая счета за кружева и ткани. Вдобавок Эрнст-Аугуст решил заказать ее портрет у местного художника.

– В итальянской кисти больше естественности и живости в изображении, – пояснил он Софии-Доротее.

Действительно, живописец изобразил прекрасную, как цветы в ее руках и волосах, пышущую здоровьем молодую женщину, достойную великой страстной любви, еще не познавшей ее, но пребывающей в смутном ожидании. Портрет как будто призывает зрителя: «Полюби эту женщину – перед тобой откроются врата сада невиданных наслаждений».

Такое изображение совершенно не понравилось мужу Софии-Доротеи, вернувшемуся, наконец, из военного похода против турок. Он нашел портрет совершенно непригодным для картинной галереи курфюрстов Брауншвейг-Люнебургских и вообще просто непристойным:

– Сие есть портрет непотребной девки!.. – разбушевался он, и только вмешательство Эрнста-Августа спасло холст от уничтожения.

Судя по тому, что в марте 1687 года кронпринцесса родила дочь, окрещенную в ее честь Софией-Доротеей, Георг-Людвиг все-таки соскучился по своей жене. Но, поскольку больше детей в этом браке не появилось, всяческие интимные отношения между супругами явно были прекращены. Это совершенно не означало, что кронпринц решил предаться воздержанию. Он вовсю развлекался на стороне. Еще до женитьбы Георг-Людвиг дал отставку своей бывшей любовнице, сестре графини фон Платен, Катарине. Кронпринц любил непритязательных и покорных женщин, а та уже вообразила, что будет точно так же помыкать им, как ее сестра – его папенькой, и выставляла непомерные требования. Принц вступил в связь с молоденькой фрейлиной своей матери Эренгардой-Мелюзиной фон Шуленбург (1667–1743). Внешность этой блондинки смиренного нрава была сильно на любителя: высокая, тощая как жердь, громоздкая, она вполне оправдывала прилипшие к ней клички «Пугало» и «Гусыня». Тем не менее Георг-Людвиг сохранил к этой женщине привязанность на всю жизнь. Фаворитка родила трех дочерей, в 1692, 1693 и 1701 году. Узаконили их весьма простым способом: первые две дочери, Анна Луиза София и Петронилла-Мелюзина, числились отпрысками старшей сестры Мелюзины, которая была замужем за своим дальним родственником, а потому также носила фамилию фон Шуленбург. Третью дочь Маргарете-Гертруду приписали к семье младшей замужней сестры фаворитки, и она получила ее фамилию фон Ойнхаузен. Всем этим «племянницам» Мелюзины на образование выделялись такие же средства, как и законным детям Георга-Людвига.

По легенде София-Доротея случайно узнала об этой связи, зайдя во время прогулки в какой-то малоприметный домик и обнаружив там своего супруга с любовницей у колыбели новорожденной дочери. Она почувствовала себя оскорбленной, униженной и начала выражать свое возмущение бурными сценами ревности. Раздор между супругами подогревала графиня фон Платен, невзлюбившая Софию-Доротею. Фаворитка свекра с самого начала навязывалась в подруги новобрачной, дабы играть роль наперсницы, стать поверенной во все ее тайны, но та предпочла держаться подальше от этой насквозь фальшивой интриганки. Потрясенная изменой мужа, София-Доротея пожаловалась свекрови, но та, исходя из собственного опыта, посоветовала невестке смириться с существующим положением и не выносить сор из избы, требуя развода. Ничего лучшего не могли посоветовать ей и собственные родители, способные только сочувствовать и утешать уязвленную пренебрежительным отношением мужа и свекрови дочь. Поэтому мятущаяся душа молодой и здоровой женщины была готова броситься в объятия любого человека, который предложил бы ей утешение и защиту. Он, будто нарочно, и явился в Ганновер в это самое подходящее для него время. София-Доротея уже встречались раньше с этим человеком, но тогда они были подростками. Минуло с десяток лет, и в гости к курфюрстам Ганноверским по приглашению их сына Карла-Филиппа (1669–1690) прибыл полковник Филипп-Кристоф, граф фон Кёнигсмарк (1665–1694).

Рыцари без страха и упрека

Кёнигсмарки принадлежали к старинному немецкому дворянскому роду из княжества Бранденбург, поступившему на службу к шведским королям. В те времена подобное явление выглядело делом совершенно обычным, ибо регулярные армии были невелики, офицерских должностей немного. Значительная часть представителей так называемого «дворянства шпаги», прекрасно владевших оружием, не боявшихся ни Бога, ни дьявола, кочевала по Европе, чутко прислушиваясь, не раздастся ли где-нибудь призывный клич трубы, знаменующий начало новых военных действий. Кое-кто из них обретал славу и состояние, кое-кому выпадала судьба сложить голову в бою, а кое-кто навсегда переходил в разряд так называемых «охочих людей», т.е. чистой воды авантюристов, готовых ввязаться в самые сомнительные предприятия.

Наиболее прославился дед Филиппа, фельдмаршал Ганс-Кристоф фон Кёнигсмарк. Во время Тридцатилетней войны шведские войска под его командованием опустошили Саксонию и Богемию, разграбили Прагу, причем при этом полководец не постеснялся совершенно беззастенчиво набить до отказа свои карманы. Часть добычи Ганс-Кристоф отправил шведской королеве Кристине; в нее входил так называемый «Серебряный кодекс». После этого похода, который принес ему титул графа, звание фельдмаршала и губернаторство Бремена и Вердена, он получил также в собственность обширные земли. На награбленные деньги отставной военачальник построил между Гамбургом и Бременом замок, названный в честь жены Агатенбург, где вел весьма расточительный образ жизни, упрочив за собой славу не только непобедимого воителя, но и просвещенного покровителя наук и искусств.

Из трех его сыновей особенно отличился младший, Отто-Вильгельм (1639–1688). Хотя он и учился в университетах Йены, Тюбингена, Страсбурга, Базеля, Женевы и Блуа, но выбрал карьеру военного. Ему довелось воевать во французской армии в Нидерландах, в шведской – в Германии, против турок – в Венгрии и опять же против Оттоманской империи в Греции на службе у венецианского дожа. Именно по его приказу при осаде Афин был обстрелян из пушек и взлетел на воздух тогда еще полностью сохранившийся древнегреческий храм Парфенон, где турки устроили пороховой погреб. За блестящие успехи в военных действиях руководство Венецианской республики щедро вознаградило героя и преподнесло ему дивной работы золотой кубок стоимостью 6000 талеров. Неизвестно, куда еще занесла бы судьба этого искателя приключений, не пади он жертвой чумы, свирепствовавшей в войсках. Опечаленная Венеция почтила его заслуги, поставив ему памятник в Арсенале. Тем не менее повсюду сопровождавшая его в походах бездетная вдова, урожденная графиня Катарина-Шарлотта де Лагарди, родственница шведского короля, была вынуждена судиться с родней мужа из-за наследства и по причине полного безденежья заложить уникальный кубок за 2400 талеров.

Два брата Отто-Вильгельма не оставили столь заметного следа в истории. Средний ушел из жизни еще молодым, упав с лошади, а старший, Курт-Кристоф, граф фон Кёнигсмарк (1634–1673), геройски погиб при осаде Бонна. Невзирая на молодой возраст, он успел стать отцом четверых детей: Карла-Иоганна (1659–1686), Марии-Авроры (1662–1728), Амалии-Вильгельмины (1663–1740) и Филиппа-Кристофа (1665–1694). Все дети были очень хороши собой: стройные, высокие, прекрасно сложенные шатены с дивным цветом лица и синими глазами. Надо сказать, что после гибели главы семьи его вдова оказалась в нелегком положении. К тому времени шведский король принял решение забрать часть земель, пожалованных некогда его предками немецким военным, да и крупное состояние Кёнигсмарков оказалось существенно растраченным. Тем не менее овдовевшая графиня прилагала все усилия к тому, чтобы дать детям хорошее образование и сохранить, невзирая на безденежье, их положение в высшем обществе.

Какая закваска была у молодых Кёнигсмарков, можно представить себе по короткой, но бурной жизни Карла-Иоганна. Он получил домашнее воспитание, а в возрасте 15 лет отправился вместе с гофмейстером семьи Вальтером в путешествие по Европе, так называемый «Большой тур», считавшийся неотъемлемой частью образования молодого аристократа.

Когда в 1675 году Швеция объявила очередную войну, мать, видя в старшем сыне свою единственную опору, запретила Карлу-Иоганну вступать в армию. Тогда своевольный юнец отправился на Мальту, где столь отважно сражался за католический Мальтийский орден, что по личному решению Великого магистра Рафаэля Котоне был посвящен в рыцари, невзирая на его протестантизм и тот факт, что его дед Ганс-Кристоф был одним из выдающихся протестантских героев Тридцатилетней войны. Далее последовала служба Карла-Иоганна при различных дворах Европы. Перед ним открывалась блестящая карьера при Людовике ХIV, но он отказался перейти в католичество и действовать против гугенотов.

Будучи послан со шведской миссией в Англию, сей мальтийский рыцарь отправился воевать в Марокко, в Танжер (полученный королем Карлом II в приданое за португальской принцессой Катариной Браганса), где христианам угрожали мавры. Карл-Иоганн успешно провел операцию по снятию осады и героем вернулся в Англию.

Во время одной из поездок в Нидерланды в 1681 году он познакомился с 14-летней Элизабет Перси (1667– 1722), не по годам развитой рыжеволосой девицей с ослепительно белой кожей, чья история заслуживает особого рассказа. Элизабет была единственной дочерью лорда Перси, эрла Нортумберленда, владельца обширнейших земель и огромного состояния. Когда Элизабет исполнилось три года, отец умер, и она оказалась наследницей всех этих несметных богатств. Еще через три года ее овдовевшая мать вышла замуж за герцога Монтегю, и девочку отдали под опеку бабке. Та выдала двенадцатилетнюю (!) внучку замуж за 15-летнего лорда Огла, через год скончавшегося от оспы.

Разумеется, на руку и сердце вдовы-полуребенка явилась целая толпа претендентов, вплоть до побочного сына короля Карла II, Джорджа Фицроя, но против этого жениха выступила ее бабка, не желавшая породниться с бастардом, хоть и королевским. Она отдала внучку в жены чрезвычайно богатому Томасу Тинну (1648–1682), гуляке и распутнику, который был противен невесте до отвращения. После бракосочетания с помощью друзей, супругов Темпл, а также матери и ее мужа герцога Монтегю, Элизабет сбежала в Нидерланды, где ее приютила при дворе штатгальтера, принца Вильгельма Оранского III, его жена Мария, племянница Карла II. Там Элизабет познакомилась с Карлом-Иоганном, немедленно влюбилась в отважного вояку и стала молить его о помощи. Современники уверяют, что героя прельстило, в основном, богатство молоденькой Элизабет, ибо состояние Кёнигсмарков неудержимо таяло. Нам трудно судить об истинной причине его последующего опрометчивого поступка, но он, как истинный рыцарь, не мог пройти мимо страданий несчастной прекрасной дамы.

Карл-Иоганн немедленно отправился в Англию, где нанял трех головорезов. 12 февраля 1682 года они остановили карету Тинна на Пэлл-Мэлл и, несколько раз выстрелив в него, сбежали. Перенесенный в свой дом Тинн на другой день скончался. Однако в тот же день убийцы были арестованы, задержали и Кёнигсмарка, причем буквально при посадке на судно, отплывавшее из Англии. Состоялся суд, который признал вину троих исполнителей, и 10 марта их казнили через повешение. Карла-Иоганна признали заказчиком, но его мать подкупила продажное жюри присяжных (что нанесло окончательный удар по состоянию Кёнигсмарков), и сына оправдали, но он был вынужден покинуть Англию. Томаса Тинна похоронили в Вестминстерском аббатстве под беломраморным памятником, а по Лондону пошла гулять язвительная эпитафия:

Здесь покоится сэр Том Тинн,

Который бы жизнью сполна насладился,

Женись он на женщине, с которой спал,

Иль спал бы с женщиной, на которой женился.

30 мая Элизабет сочеталась браком с герцогом Сомерсетом, носившим кличку «гордый герцог», который, невзирая на богатейшее приданое жены, обращался с ней довольно пренебрежительно. Впоследствии герцогиня Сомерсет стала камер-фрейлиной и хранительницей гардероба сначала королевы Марии II, а затем, на тех же должностях, возвысилась еще и до положения фаворитки королевы Анны. Таким образом, она приобрела довольно значительное политическое влияние, вследствие чего заслужила направленный против ее особы один из ядовитейших памфлетов писателя Джонатана Свифта и прозвище «Морковка» из-за своих ярко-рыжих волос.

Карл-Иоганн быстро утешился и во время одного из своих посещений Венеции умыкнул молоденькую хорошенькую графиню Саутгемптон, жену знатного англичанина. Они вместе отправились в Париж, причем ищейки, нанятые разгневанным мужем, довольно долго не могли напасть на след беглецов, поскольку графиня переоделась пажом. В конце концов все открылось, когда «паж» был вынужден по причине беременности облачиться в женское платье. После громкого скандала муж вытребовал жену обратно и, по некоторым сведениям, добился ее заключения в монастырь, – более о ней не было ни слуху, ни духу. Новорожденную девочку (ее окрестили то ли Марией-Доро-теей, то ли Марианной) по просьбе Карла-Иоганна принял в свою семью некий, сочувствовавший ему, французский дворянин. По достижении совершеннолетия девушка вышла замуж за бретонского графа де Каркарона.

Несостоявшийся отец продолжал воевать в разных странах, в частности, в Греции под командованием своего дяди, но 28 августа 1686 года «жестокая лихорадка» оборвала его яркую жизнь.

Семейная часовня Кёнигсмарков при замке Агатенбург продолжала пополняться захоронениями безвременно усопших членов этого славного рода, единственным представителем мужского пола которого оставался Филипп-Кристоф. Такое положение обязывало, он прекрасно осознавал это и старался поддержать репутацию предков тем, что продолжал вести широкий образ жизни. Мотовство продолжателя династии намного превосходило размеры жалких крох, оставшихся от состояния его деда. Подогревать в обществе интерес к семье Кёнигсмарк молодому человеку в немалой степени помогала его исключительная красота. Французский дипломат, писатель и литературный критик барон Анри-Блаз де Бюри (1813– 1888) так описывал внешность графа в своей книге «Эпизод из истории Ганновера, семья Кёнигсмарк»: «Невозможно представить себе ничего более горделивого, более привлекательного и более пленительного, нежели этот молодой человек. Глаза большие, широко открытые, полные огня, черные как смоль волосы, ниспадающие шелковистыми кудрями в манере утонченных щеголей времен Людовика ХIII, а на устах чувственного рисунка скользила трудноописуемая склонность к иронии, насмешке, язвительности, в которой крылась одна из характерных черт и, возможно, погибель этой натуры, одновременно и возвышенной, и приземленной». Один из самых выдающихся мемуаристов ХVII–ХVIII веков герцог Сен-Симон выразился так: «Он принадлежал к числу тех людей, которые появились на свет, чтобы порождать величайшие несчастья любви».

Филипп-Кристоф пожелал учиться в Оксфордском университете и там старался не ударить лицом в грязь перед отпрысками английской знати, требуя от родни содержания в одну тысячу фунтов в год. Если кому-то интересно узнать, чему эта сумма приблизительно соответствует по курсу сегодняшнего дня, пусть умножит данную цифру на семьдесят. Уже тогда мать пыталась призвать сына к порядку, указывая на несоответствие его запросов доходам семьи, но он и слышать ничего не хотел.

Естественно, что после университета молодой человек выбрал военную службу и, пребывая на таковой, принял участие в походах против турок. В Венеции Филипп-Кристоф встретился с наследным принцем Саксонии Фридрихом-Августом и сдружился с ним. Они разделили удовольствия венецианского карнавала, после чего граф фон Кёнигсмарк последовал за принцем в столицу княжества Дрезден, где и прожил некоторое время. В начале 1688 года он приехал в Ганновер вместе с принцем Карлом, младшим братом Георга-Людвига, дабы повеселиться на местном карнавале перед отъездом на войну против турок. Тоскующий по Венеции курфюрст Эрнст-Август уже давно решил перенесли это прекрасное увеселение на немецкую почву, оно прижилось в Ганновере и внесло вклад в репутацию местного правителя как европейски культурного человека, мецената и гостеприимного хозяина. На этот период приглашались также французские и немецкие театральные труппы, поэтому веселье кипело вовсю.

Историки расходятся во мнениях, по какому поводу встречались Филипп-Кристоф и София-Доротея еще в отрочестве. Одни сообщают, что во время визитов семьи Кёнигсмарк в герцогство Целле; другие утверждают, что Филипп служил там некоторое время пажом; третьи даже уверяют, что его мать уже тогда предлагала герцогу Цельскому породниться, но все испортил первый министр герцогства, граф Берншторф. Эта старая лиса пронюхала, что от сказочного состояния Кёнигсмарков почти ничего не осталось и предпринял все усилия к тому, чтобы настоять на браке с ганноверским принцем. Во всяком случае, молодые люди были знакомы друг с другом, но вряд ли эти встречи в детстве оставили какой-то заметный след в их памяти. С тех пор они сильно изменились: оба повзрослели, красота Софии-Доротеи расцвела, а Филипп-Кристоф превратился в элегантного кавалера, утонченно учтивого и чрезвычайно опасного для неустойчивой женской добродетели. Через год принц Карл погиб на войне, а курфюрст Эрнст-Август предложил другу сына пост полковника своей лейб-гвардии. В качестве такового граф фон Кёнигсмарк принимал участие в военных кампаниях против Франции и Нидерландов.

Филипп-Кристоф, по-видимому, решил надолго обосноваться в Ганновере, потому что купил там дом с очень красивым садом, разбитым на французский манер, и поселился в нем со своей сестрой Авророй. Прелестная Аврора, отлично усвоившая все тонкости обхождения светской барышни, музыкантша, владевшая несколькими языками, прекрасно справлялась с обязанностями хозяйки. Поначалу Кёнигсмарков весьма радушно приняли при дворе курфюрста, где он произвел сильное впечатление своим широким образом жизни. О расточительных привычках графа красноречиво свидетельствует тот факт, что штат прислуги брата и сестры состоял из 29 человек, а на конюшнях стояли 52 лошади. Филипп-Кристоф с юных лет слыл щеголем, а уж во взрослом возрасте, выйдя из-под опеки матери, развернулся вовсю: в описи его имущества числились почти две сотни различных одеяний и мундиров, сорок семь плащей, подбитых мехом, шестьдесят одна сабля, пара сотен часов и несколько богато украшенных королевских орденов.

Неудивительно, что на такого блестящего красавца тотчас же обратила внимание графиня фон Платен, не упускавшая возможности поразвлечься на стороне от своего стареющего любовника курфюрста Эрнста-Августа. Ни для кого не было секретом, что она регулярно привлекала для ублажения своих плотских желаний молодых придворных, а те не могли отказать фаворитке курфюрста, зная ее мстительную натуру. Но на сей раз это увлечение не стало преходящим капризом графини фон Платен. Ее охватила внезапная неистовая страсть к этому элегантному бравому офицеру. По всеобщему утверждению, вначале Филипп-Кристоф не был склонен отказывать ей, хотя дама была на 17 лет старше, и между ними возникла кратковременная связь. Известно также, что он тогда не гнушался мимолетных увлечений и заезжими актрисами, и женщинами из дворцовой прислуги.

Постепенно графу стало известно о несчастливой семейной жизни Софии-Доротеи. Ее супруг Георг-Людвиг перестал стесняться, регулярно распускал руки, и молодая женщина тут же спешно уезжала в Целле, чтобы переждать там, когда исчезнут следы побоев, тем более что после подобных столкновений у нее нередко случался приступ нервной лихорадки. Между Филиппом-Кристофом и Софией-Доротеей начался роман, сначала в письмах, которые помогала передавать сестра Аврора, уже завоевавшая благоприятную репутацию при ганноверском дворе.

Первое письмо было написано 1 июля 1690 года. Всего сохранилось 282 письма, 209 от Кёнигсмарка, 73 – от Софии-Доротеи. Ганноверский историк Шнат предполагает, что всего писем должно быть около 660, 340 вышли из-под пера Филиппа–Кристофа, 320 – принцессы, и явно часть их, наиболее компрометировавшая жену кронпринца, была впоследствии уничтожена. Влюбленные переписывались на французском языке и, помимо ежедневных новостей, изливали в них свои чувства. Окружавшие их лица скрывались под кличками, о которых договорились адресаты: например, герцог Цельский именовался Ворчуном, его жена – Педагогом, графиня Платен – Толстухой. Сам Кёнигсмарк называл себя Тирсисом, повелителем бурь, свою сестру (странно, но недалеко от истины!) Авантюристкой или Султаншей. Граф писал:

«Что есть любовное послание, как не письменное свидетельство страдания, доказательство прохождения крестного пути шаг за шагом, со всеми его ступенями ревности, подозрений и страхов двух существ, которых разлука сводит с ума… Я никогда не перестану любить вас, и вы составите все несчастье моей жизни, точно так же, как вы составляете все ее счастье. Если судьба обойдется со мной настолько жестоко, что лишит меня ноги или руки, не забудьте меня и сохраните немного доброты к несчастному, чье единственное наслаждение состояло в том, чтобы любить вас».

В подобном же духе отвечала София-Доротея:

«Вы околдовали меня, я суть самая влюбленная изо всех женщин. Я денно и нощно призываю вас к себе… Я привязана к вам узами слишком крепкими и слишком прекрасными, чтобы смочь когда-либо разорвать их, и все мгновения моей жизни заполнены моей любовью к вам, невзирая на все то, что желает противодействовать сему. … более смерти и несчастья боюсь я, что вы можете оставить меня. Если вы сотворите сие, для меня более не будет счастья».

Во время одной из своих служебных отлучек в Гамбург Филипп отправляет такое письмо:

«У меня в комнате содержится медведь, которого я кормлю из своих рук с той целью, чтобы, ежели вы поколеблете мою веру в вас, я подставил бы ему свою грудь, дабы он вырвал мне сердце. Я даю ему выучку на баранах и телятах, и он недурно овладевает сим ремеслом. Если когда-нибудь у меня будет в сем потребность, мне не придется долго страдать».

В ответ на это принцесса уверяет возлюбленного:

«Никогда ни одного мужчину не любили так истинно и нежно, как вас».

Одно из последних писем Филиппа-Кристофа как будто проникнуто предчувствием грядущей беды:

«Вы говорите мне, что рождены, чтобы любить меня. Я ощущаю, что рожден для того, чтобы умереть от этой любви. Моя судьба – это удел мотылька, который сгорает на пламени свечи. Я не смогу избежать своей участи».

На основе анализа сохранившейся переписки, подлинность которой оспаривалась, но теперь доказана, примерно в 1692 году любовники вступили в сексуальную связь, которую София-Доротея при жизни всегда отрицала. Тайным свиданиям содействовала фрейлина и подруга Софии-Доротеи, беззаветно преданная ей фрейлейн Элеонора фон Кнезебек (1655–1717), ей же для маскировки Филипп-Кристоф адресовал свои письма. Подобно любой старой деве, она была в восторге от того, что могла покровительствовать такому прекрасному тайному роману. Как и было принято в те далекие времена, любовники обменялись медальонами с миниатюрными портретами. Похоже, Софии-Доротее нравилась подобная жизнь, балансировавшая на грани огромного риска, но она по-детски считала себя неуязвимой. Будучи вынужденной слечь в постель из-за очередного нервного срыва, молодая женщина написала своему возлюбленному:

«Однако моя болезнь проистекает из-за того, что я люблю тебя и не желаю излечиться от сего».

Непосредственный начальник Филиппа-Кристофа, маршал Подевильс, сослуживцы-офицеры и сестра Аврора по-дружески предупреждали его о возможных роковых последствиях этого романа. В таком узком мирке, как ганноверский двор, скрыть подобную вещь было невозможно, и история постепенно выплыла на свет Божий. Масла в огонь подлила графиня фон Платен: поскольку граф постепенно прекратил свидания с ней, она возлелеяла замысел выдать за Кёнигсмарка свою дочь Софию-Шарлотту (как известно, рожденную ею от курфюрста Эрнста-Августа), но Филипп-Кристоф вежливо отказался от этой чести. К тому же придворные подхалимы донесли ей, что граф, сильно подвыпив, во время пирушек в мужском обществе нелестно отзывался об ее увядших прелестях. Естественно, графиня фон Платен стала нашептывать своему давнему покровителю, что невестка позорит его имя, и за Софией-Доротеей была установлена слежка.

Родители кронпринца Георга-Людвига потребовали, чтобы невестка прекратила эту связь, и объявили сестру и брата Кёнигсмарков нежелательными особами при дворе. Курфюрст поставил графу в вину то, что офицер как-то без разрешения покинул полк. Его сестра Аврора была вынуждена уехать домой, в Штаде. София-Доротея попыталась искать защиты у своих родителей, но те равным образом настаивали, чтобы дочь и не помышляла о разводе. Герцогству Брауншвейг-Люнебург, в особенности его цельской части, постоянно угрожали вторжением датчане и шведы, а курфюрст Эрнст-Август нес на себе основной груз военной защиты владений, так что ссориться с ним родной брат не мог. Когда в июне 1694 года муж в очередной раз избил ее, София-Доротея уехала в Целле, но, отлежавшись в отчем доме, была вынуждена возвратиться в Ганновер. Там она предпочла поселиться во дворце Ляйнешлос, хотя свекор со свекровью ожидали ее в летнем поместье Херренхаузен. Положение любовников становилось все более отчаянным, и они начали помышлять о побеге. Как всегда, все упиралось в отсутствие финансовых средств. Граф отправился в Дрезден, к своему другу, курфюрсту Августу Сильному, за которым числился карточный долг в 30 000 талеров. Только что взошедший на престол и сильно потратившийся на коронационные торжества Август тоже оказался не при деньгах, но предложил своему другу командование полком, и Филипп-Кристоф дал согласие. По возвращении в Ганновер он продал свой дом и приказал секретарю Михелю Хильдебранду подготовить переезд.

Свекор и свекровь Софии-Доротеи пребывали в своем поместье Херренхаузен, муж принцессы гостил у сестры Шарлотты, королевы Пруссии, в Берлине. 1 июля 1694 года граф фон Кёнигсмарк около 10 часов вечера покинул свой дом и бесследно исчез.

Что произошло в ту ночь? Точно этого не знает никто, но все предположения основаны на ходивших тогда смутных слухах. Он, безусловно, направился в Ляйнешлос – по одной версии, на условленное свидание с Софией-Доротеей, пробравшись в ее покои по потайной лестнице, которая вела из Кавалерского зала; по другой – ему направила от имени возлюбленной поддельное письмо с просьбой явиться во дворец графиня фон Платен; по третьей – любовники собирались бежать либо в княжество Вольфенбюттель, либо в Саксонию, но София-Доротея попросила отсрочку на сутки, чтобы проститься с детьми. Датский посол в соседнем княжестве Вольфенбюттель писал, что в Кавалерском зале на графа набросились четыре человека и закололи его кинжалами. Упоминали даже их имена: старший камер-юнкер Вилкен Кленке, придворный Филипп-Адам фон Эльтц, камер-юнкер Ганс-Кристоф фон Штубенфоль и итальянский священник по имени Николо Монтальбан. Называли совершенно умопомрачительную сумму в 150 000 талеров, выплаченную убийцам (стоит отметить, что Монтальбан получал годовое жалованье в 200 талеров, тогда как жалованье министра княжества составляло 1 500 талеров). Кое-кто добавлял даже такие ужасающие подробности, что при убийстве присутствовала графиня фон Платен, жаждавшая в полной мере насладиться местью неверному любовнику и для полного торжества раздавившая каблуком своей туфельки рот умиравшего Филиппа-Кристофа.

Труп, к которому привязали тяжелые камни, был якобы сброшен в реку Ляйне, где наверняка с ним быстро разделались плотоядные сомы. По другой версии, бездыханное тело замуровали в стенах замка. Неясно было лишь то, кто отдал приказ на убийство. Смерть фон Кёнигсмарка на довольно долгое время стала темой для обсуждения в дипломатических кругах и при европейских дворах. Например, английский посол в Ганновере Джордж Степни писал в своем донесении в Лондон:

«Яд и кинжал здесь дело такое же обычное, как и в Италии. … Возможно, участие в этом деле приняла некая дама (имеется в виду графиня фон Платен), с которой он состоял в очень близких отношениях».

Пропажей графа фон Кёнигсмарка заинтересовался даже французский король Людовик ХIV, брат которого, герцог Орлеанский, напоминаем, был женат на племяннице курфюрстины Софии, принцессе Пфальцской. Его величество попросил невестку выяснить у родственницы обстоятельства этого события, но та получила от тетки весьма невнятный ответ. Кто захочет выносить сор из замка столь родовитой семьи?

Много лет спустя по рукам ходила копия предсмертного признания графини фон Платен, каявшейся в том, что Филипп-Кристоф был убит по ее наущению. Правда, оригинала никто в глаза не видел.

Во время Второй мировой войны Ганновер сильно пострадал от воздушных налетов, эта печальная судьба не обошла стороной и замок Ляйнешлос. При его восстановлении был найден ряд костей от семи разных человек и даже череп, который сочли останками фон Кёнигсмарка. Однако череп оказался женским, а анализ, произведенный намного позднее самыми современными методами в сравнении с данными потомков Кёнигсмарков, проживающих в Англии, дал отрицательный результат. То же самое произошло в 2016 году, когда в замке Ляйнешлос при рытье шахты для установки лифта обнаружили человеческие останки.

София-Доротея узнала об исчезновении своего возлюбленного только тогда, когда был учинен обыск в ее покоях, найдены зашитые в оконные занавеси и спрятанные в коробках для игорных карт письма Кёнигсмарка, а также задержана фрейлейн фон Кнезебек. Предполагалось, что фрейлина выступит в качестве главного свидетеля в уже начатом процессе о разводе. Однако, невзирая на попытки заставить ее дать нужные показания, та непоколебимо отстаивала невиновность своей повелительницы. Нарушение супружеской верности никак не удавалось доказать. Поэтому Элеонора фон Кнезебек безо всякого суда была заключена в государственную тюрьму Шарцфельс в Гарце. Женщина принадлежала к старинному, но захудалому роду; семья всячески пыталась добиться проведения судебного процесса, предлагая даже залог в 100 000 талеров, но эта борьба оказалась безуспешной.

София-Доротея хотела уехать в Целле, но отец отказал ей в убежище, и принцессу поместили в здание управления округа Альден. Здесь с ней во время подготовки бракоразводного процесса обращались как с заключенной. Она не имела права никого принимать и ни с кем советоваться. Ее предположительно невиновный и ничего не подозревающий супруг в ту пору не без приятности проводил время у своей сестры, королевы Пруссии, в Берлине, как сообщала о том курфюрстина София в письме своей племяннице, герцогине Орлеанской:

«Мой сын весьма недурно развлекается у своей сестры, он не знает, что случилось, и будет ошеломлен. Но он должен будет взять себя в руки, как все прочие герои».

Тем временем София-Доротея осознала ошибочность своего поведения и наивно положилась на милость курфюрста. Но она категорически отметала подозрение, что будто бы Кёнигсмарк явился на свидание ночью в ее покои. Принцесса просила о разводе со своим супругом, поскольку не может переносить его. По этому поводу курфюрстина выразилась в своем письме ко все той же герцогине Орлеанской следующим образом:

«Ежели жена не может переносить своего мужа, ей лучше находиться не при нем, чем подле него».

В итоге 24 декабря 1694 года было вынесено решение о разводе. София-Доротея теряла свой титул и ей было воспрещено вступать в повторный брак, видеться с детьми, ее более не поминали в молитвах на территории княжества, а имя удалили из официальных документов. Дабы честь ганноверского дома была спасена, принцесса взяла всю вину на себя, будучи полностью уверена, что после развода может вести частную жизнь.

Это оказалось огромным заблуждением. Без какого бы то ни было решения суда, из чистой мести мужа, в феврале 1695 года она вновь, уже пожизненно, была заключена в замок Альден, располагавшийся на землях герцогства Целле. Отец и свекор поделили между собой пополам затраты на содержание молодой женщины и ее охраны из сорока человек с комендантом во главе. Здесь Софию-Доротею, отныне именуемую «гецогиня Альденская», продержали до самой смерти. Ее существование полностью игнорировалось ганноверским двором. Двенадцатилетний сын и семилетняя дочь так больше и не увидели свою мать. Только после очень длительного срока посещать ее разрешили матери, герцогине Цельской.

Современник писал по этому поводу: «Была ли София-Доротея виновна или нет, не имело значения для ганноверского дома. Они вытянули с нее все, что можно было получить; она родила детей для обеспечения престолонаследия; они прикарманили ее деньги и наследство, на том и конец». Ему вторил английский посланник: «София-Доротея принесла им 50 000 крон посредством продажи ее земель, вдобавок драгоценности, которые они у нее отобрали, а теперь отделались от нее, затрачивая около 800 фунтов, подобно небольшим годовым процентам».

Когда 7 января 1695 года появилось в печати постановление суда о разводе, там не было ни слова о супружеской неверности. Основанием послужило «самовольное оставление супруга и детей». Дело в том, что наличие адюльтерной связи в семье могло помешать Эрнсту-Августу в подтверждении его прав как курфюрста. Многие считали это решение необоснованным и полагали, что принцесса должна воззвать о помощи к императору Священной Римской империи, тогда Леопольду I Габсбургу. Но София-Доротея была лишена этой возможности. Она не имела влиятельных друзей, а письма ее просматривались.

Замок Альден, небольшое строение из красного камня, располагался на берегах реки Аллер, в самой обездоленной части Люнебургского герцогства. Как и полагалось, сооружение с таким гордым названием было окружено крепостным рвом с перекинутым через него подъемным мостом. Никогда не просыхавшая земля в округе наполовину состояла из гравия, и на ней невозможно было возделывать ничего, кроме гречихи, приносящей скудный урожай. В небольшой деревеньке рядом с замком проживали грубые и неотесанные крестьяне, часть которых работала в соляных шахтах – труд, отнюдь не способствовавший смягчению диких местных нравов.

В замке принцессу разместили в двух комнатах с простым дощатым полом, с парой окон в каждой. Обширную столовую узница была вынуждена разделять с офицерами и прислугой. По воскресеньям в сопровождении стражи она посещала службу в деревенской церкви, а с июля 1695 года получила дозволение на ежедневную получасовую прогулку в саду. Позднее ей разрешили выезжать в карете, но только по предписанному маршруту длиной примерно 2 километра. При хорошей погоде София-Доротея нередко часами колесила туда-сюда в открытом ландо, с отчаянием взирая на один и тот же пейзаж: низко нависшие облака, бесконечная равнина, наводящая уныние своей опустошенностью и бесцветностью. Здесь не было ни зарослей можжевельника или вереска, ни валунов, как на севере княжества. Серая стоячая вода в ложбинах, кучки гравия, редкие пучки пожелтевшей травы, где-то на самом горизонте – лесок хилых сосен с искривленными стволиками.

Бывшая принцесса имела свой штат: две придворные дамы, два кавалера, две камер-фрау, два пажа, двенадцать служанок, три повара, один пекарь и гофмейстер. Естественно, отбирались они по принципу преданности ганноверскому двору, куда и доносили обо всем, происходящем в Альденбурге. В качестве хозяйки замка Альден вместе с деревней и окрестностями, ей со временем разрешили принимать деревенское начальство и дворян из округи. После того, как утихла первая боль, София-Доротея занялась помощью деревенским бедным и поддержкой тамошней школы.

Тем временем семья фон Кнезебек не оставляла попыток освободить фрейлину принцессы, Элеонору. Она томилась в одиночном заключении в небольшой камере замка Шарцфельс, так называемом «княжеском кабинете», причем надзирательница посещала ее лишь один раз в день. Отчаявшись добиться проведения законного судебного процесса, родные женщины решились на кардинальные меры. Сценарий состоявшегося побега поистине достоин приключенческого романа.

Семья наняла кровельщика из Херцберга Ханса-Файта Ренча, который предварительно закупил на рынке большое количество веревок из пеньки. Под покровом ночи 5 ноября 1697 года он взобрался по отвесной стене скалы, на которой в лучших феодальных традициях был построен замок, перелез через каменную ограду и проник на чердак. На длинном чердаке он нашел место, под которым располагалось помещение заключенной и проломил потолок. Отверстие получилось небольшим, но Ренч ухитрился вытащить через него Элеонору на веревке и пустился в обратный путь. Естественно, немолодая женщина тех времен, да еще просидевшая в заключении без движения 3 года, не была приспособлена к подобным упражнениям, поэтому кровельщику пришлось буквально взвалить ее на себя. Далее он привязал узницу к себе и спустился с ней по веревке со стены вниз, с высоты около 20 метров. Внизу их уже ожидал муж сестры Элеоноры, господин Меч, с верховыми лошадьми и четырьмя сопровождающими. Они отъехали на некоторое расстояние к месту, где стоял экипаж, и вскоре весь отряд уже находился в безопасности в герцогстве Вольфенбюттельском.

Побег заключенной обнаружился лишь в обеденное время. Впоследствии местные жители припоминали, как кровельщик еще в октябре брякнул как-то вечерком в местной пивной:

– В этом месяце птичка упорхнет из Шарцфельса.

Расследование, учиненное после побега, выявило, что фрейлейн Кнезебек, дабы не сойти с ума в одиночном заключении, расписала все стены своей камеры с помощью угля и карандаша стихами, о примерном содержании которых можно судить по такому четверостишию:

Пусть тиран меня держит в неволе,

Не паду перед ним я ниц!

Зорко видит все око Господне,

И раскроются двери темниц!

Ей удалось добиться для себя охранной грамоты, родители Софии-Доротеи выплатили ей 2000 талеров, и в 1717 году она мирно окончила свои дни в сельской местности, но не на территории Ганновера. Прискорбным последствием ее побега стало то, что охрану принцессы Альденской значительно усилили.

В начале 1698 года скончался курфюрст Эрнст-Август, и ему наследовал бывший супруг Софии-Доротеи, Георг-Людвиг, который не проявлял ни малейшей заботы о своей бывшей жене. Ее смиренные письма, в которых заключенная умоляла об облегчении своей тяжкой участи и просила разрешить детям посещать ее, просто-напросто игнорировались. Несчастная узница сообщала, что каждый день молится за здоровье бывшего мужа и на коленях умоляет его простить ее прегрешения. В письме с выражением соболезнования курфюрстине Софии она писала, что ничего не желает более, как «поцеловать руки вашего высочества раньше, чем я умру». В Ганновере все было обставлено таким образом, будто принцесса действительно скончалась. По этой причине сын Софии-Доротеи, Георг-Август, возненавидел своего отца. По слухам, он как-то попытался прорваться к матери во время одного из выездов на охоту, но безуспешно. В 1705 году Георг-Август обвенчался с принцессой Каролиной Бранденбург-Ансбахской (эту, оставшуюся полной сиротой в возрасте 13 лет, высокородную барышню приютила и воспитала курфюрстина София, устроившая затем этот брак), а дочь Софию-Доротею в 1706 году взял в жены прусский кронпринц Фридрих-Вильгельм, впоследствии получивший известность под прозвищем «король-солдат». Семейная жизнь у нее также сложилась неудачно, она родила множество детей, из которых наиболее прославился в истории король Фридрих Великий. Ни одна живая душа не сочла нужным извещать Софию-Доротею об этих важных семейных событиях.

В 1701 году английский парламент принял закон о престолонаследии. Хотя королева Англии Анна была счастлива в совместной жизни со своим супругом Георгом Датским, с наследниками ей просто катастрофически не везло – видимо, сыграло свою роль проклятие династии Стюартов. Первые две дочери умерли от бича той эпохи, оспы; последовавшие после этого беременности Анны либо кончались преждевременными выкидышами, либо младенцы умирали при рождении. Долгожданный наследник мужского пола, герцог Глостерский, появился на свет с водянкой головного мозга, и лекари, ничтоже сумняшеся, проделали ему отверстие в голове, что при тогдашнем состоянии гигиены было равносильно смертному приговору. Бедный ребенок скончался во время пышного празднования своего десятилетия. Чрезвычайно высоко осознававшая свой долг обеспечения престолонаследия, Анна, тем не менее, упорно ежегодно ездила лечиться на воды в Бат, ибо они якобы творили чудеса. В качестве примера местные врачи обычно приводили женщин из простонародья, обслуживавших ванны, «которые беременеют с лету и вынашивают полную беременность, разве что если их не спустит с лестницы муж». Всего Анна родила в результате семнадцати беременностей 19 детей (были две пары близнецов), но наследника короне так и не дала.

Обеспокоенный парламент в 1701 году принял акт о престолонаследии, исключавший всех католических претендентов на престол, отныне королем Англии мог стать только протестант. Хотя вдовая курфюрстина София Ганноверская, приходившаяся Анне двоюродной теткой, в принципе числилась в списке имевших право на корону лишь 52-й, ее все-таки сочли наиболее подходящей кандидатурой и утвердили как таковую. Тем не менее некоторые горячие головы не теряли надежду на обеспечение наследования по прямой линии. Королева Анна овдовела в возрасте 43 лет, но парламент чуть ли не сразу потребовал от нее как можно скорее выйти замуж и дать королевству наследника. Видно, благоразумие в конце концов все-таки взяло верх, и эту бредовую идею быстро похоронили.

Королева Анна, похоже, на всю жизнь сохранила обиду на ганноверскую родню за то, что в молодости они сочли ее недостойной невестой для Георга-Людвига, и пресекала все поползновения оной проникнуть в Великобританию или же получить от короны какие-то материальные выгоды. Курфюрстина София напрямую заговаривала либо о назначении ей пенсии от англичан, либо о переезде своего сына или внука в Лондон с целью освоиться в будущей своей вотчине, но Анна делала вид, что ничего не слышит и не видит. Тем не менее престарелая, но бодрая курфюрстина София не теряла надежды воцариться на троне Великобритании. Судьбе же было угодно подшутить над ней: София скоропостижно скончалась за несколько недель до равным образом скоропостижной смерти королевы Анны 1 августа 1714 года, по-видимому от апоплексического удара. Из-за этого непредвиденного поворота событий не исполнилась, по собственным словам курфюрстины, величайшая мечта ее жизни: чтобы на ее могильном камне высекли надпись «Королева Великобритании».

Таким образом, в Великобританию на коронацию отправился ее сын Георг-Людвиг, взошедший на трон под именем Георга I. С юридической точки зрения, всеми прочно забытая «Альденская принцесса» становилась полноправной королевой, тем более что в глазах многих судебное решение по разводу выглядело весьма сомнительным и не имело никакой силы. Поэтому Георг I усилил охрану в Альдене, дабы София-Доротея не могла сбежать или же быть насильно освобождена. Ходили упорные слухи, что влиятельные представители английской знати все-таки ухитрились проникнуть к узнице в заточение с предложением отстоять ее право на трон, но получили следующий ответ:

– Если я виновна, я недостойна быть вашей королевой; если я невиновна, ваш король недостоин быть моим мужем.

Вместо супруги Георг-Людвиг привез с собой в Лондон Мелюзину фон Шуленбург и свою, так сказать, сводную сестру, дочь графини фон Платен и своего папаши, Софию-Шарлотту, жену ганноверского обер-шталмейстера фон Кильмансегга. Георг-Людвиг всегда поддерживал тесные отношения с ней, а потому англичане приняли ее за вторую любовницу. Обе женщины являли собой престранную пару: высокая и тощая как щепка фон Шуленбург и приземистая и отличавшаяся необыкновенной полнотой фрау фон Кильмансегг. Как писал политик Уолпол, «она обладала гектаром румяных щек, морем двойного подбородка, неотделимого от нижней части тела». По мнению лорда Честерфилда, «обе дамы являли собой удивительное подтверждение дурного вкуса и крепкого желудка короля». Народ дивился уродливости королевских любовниц и немедленно окрестил их «слон и майское дерево». От нового короля подданные также были не в восторге. Современный историк Уилкинс пришел к следующему заключению: «В противоположность своей матери он не обладал образованностью, в противоположность отцу – манерами». Однако же деваться было некуда, и законный наследник при большом стечении падкого на зрелища народа был торжественно коронован под именем Георга I Ганноверского.

Новый король привез с собой также обширную свиту из ганноверских дворян, которых постарался пристроить на хлебные должности. Однако первостепенную заботу он проявил о своей любовнице, графине фон Шуленбург. Сначала новоиспеченный король буквально осыпал ее ирландскими титулами, а затем, освоившись в новом качестве короля, прибавил к ним еще английские – герцогини Кендал, графини Фивершем, баронессы Гластонбери, а в 1723 году по его ходатайству император Священной Римской империи Карл VI Габсбург пожаловал ей титул принцессы Эберштайн. Из этого историки сделали вывод, что, по всей видимости, Георг-Людвиг был тайно обвенчан с Мелюзиной. Фаворитка обладала огромным влиянием, Уолпол писал о ней: «Она была такой же королевой Англии, как и любая другая в истории». Мелюзина прославилась тем, что немилосердно вымогала взятки и занималась всяческими темными делишками, направленными на умножение своего значительного состояния. Разумеется, она с выгодой пристроила всех своих трех дочерей от Георга-Людвига.

Георг I не скрывал того, что не любит ни свое новое королевство, ни новых подданных, и они платили ему той же монетой. Пожалуй, одним из немногих, выигравших от воцарения на троне короля из Ганноверской династии, был опальный герцог Мальборо, тосковавший по неблагодарному отечеству в изгнании в Европе. Георг-Людвиг, некогда сражавшийся под командованием знаменитого полководца в Войне за испанское наследство, вернул его и восстановил в некоторых должностях. Когда Георгу становилось в Лондоне уж совсем тошно, что случалось весьма нередко, он отправлялся в родной Ганновер, проводя там примерно пятую часть всего времени своего правления.

После смерти родителей – отца в 1705 и матери в 1722 году, – София стала богатой женщиной. На смертном одре герцог Цельский пожелал в последний раз увидеть родную дочь, но первый министр, граф Берншторф, заявил, что эта встреча приведет к дипломатическим осложнениям с Ганновером, и, по-видимому, у старика уже не было сил настоять на своем. Кстати, после его смерти ганноверская родня немедленно приказала вдове герцога Элеоноре покинуть дворец в Целле, что та и сделала, без малейших протестов и с большим достоинством удалившись в свое поместье Винхойзер. Мать Софии-Доротеи до последнего вздоха пыталась облегчить участь дочери, даже обращалась к французскому королю Людовику ХIV, который проявил склонность помочь, но поставил условием переход обеих женщин в католическую веру. Элеонора отказалась.

Согласно совместному завещанию родителей, София-Доротея получила большое наследство, поместья Альден, Ретем и Вальсроде, обширные владения во Франции и Целле, большое состояние отца и легендарное собрание драгоценностей матери. Она стала еще больше тратить на благотворительность, чрезвычайно разумно помогая бедным, учредив пенсии челяди родителей, помогая гугенотам, бежавшим из Франции в Нидерланды. Она заново отстроила Альден после пожара, опустошившего деревню.

Дочери Софии-Доротеи, королеве Пруссии, в последние годы все-таки удалось наладить тайную переписку с ней. В 1725 году она приехала в Ганновер повидаться с отцом, уже королем Англии. Мать известили об ее прибытии, и бедная затворница, нарядившаяся еще тщательнее, нежели всегда, тщетно прождала дочь у окна.

После смерти матери она осталась окруженной сплошными врагами. Говорили, что София-Доротея пишет мемуары, однако после ее смерти ничего не было обнаружено. Она теперь находила утешение только в еде и от недостатка движения сильно располнела. В начале 1726 года узница замка Альден перенесла апоплексический удар, в августе того же года слегла с сильными коликами и больше уже не встала с постели. Она отказалась от лечения и приема пищи, отчего сильно исхудала, и скончалась 13 ноября. Вскрытие обнаружило больную печень и в желчном пузыре наличие 60 камней, некоторые из которых перекрыли желчные протоки.

Из Лондона поступил приказ полностью игнорировать смерть Софии-Доротеи, но никаких инструкций по поводу ее похорон дано не было, так что свинцовый гроб поставили в подвал. Дочь усопшей объявила траур при прусском дворе, чем вызвала гнев своего венценосного родителя. Разумеется, при лондонском дворе официально никто и не пикнул про усопшую супругу монарха. Только в «Лондон Газетт» появилось короткое сообщение о смерти «принцессы Альденской». Лишь в январе Георг I повелел похоронить свою бывшую супругу без каких бы то ни было церемоний на деревенском кладбище. Однако Альден заливали проливные дожди, и гроб до мая так и простоял в подвале, присыпанный песком. Лишь в мае его тайно установили ночью рядом с гробами родителей принцессы в склепе городской Мариенкирхе в Целле. Так тихо закончила свою жизнь буквальным образом похороненная заживо королева Великобритании, которую историки называли «бабушкой Европы», ибо она являла собой родоначальницу двух самых крупных королевских домов этого континента, английского и немецкого.

Все свое имущество София-Доротея отказала детям, но Георг I приказал уничтожить завещание и прикарманил наследство сам. Тотчас же после кончины принцессы поползли слухи, что королю не суждено намного пережить свою супругу. Говорили, что перед смертью она написала ему письмо, в котором проклинала Георга-Людвига. Это письмо якобы было подброшено ему в карету, когда король приехал с визитом в Ганновер. В нем София-Доротея будто бы утверждала свою невиновность, обвиняла бывшего мужа в жестокости и грозила судом Божьим. Послание произвело такое сокрушительное впечатление на Георга-Людвига, что 22 июня 1727 года он скончался от удара в Оснабрюке, и поэтому стал единственным королем Великобритании, похороненным не в Англии, а в земле предков. На престол под именем Георга II вступил его сын Георг-Август.

Политик Хорэс Уолпол так писал в своих мемуарах о Георге II: «Георг Второй настолько любил свою мать, насколько ненавидел отца; если бы она пережила своего мужа, он непременно привез бы ее в Англию и объявил королевой-матерью». В его гардеробной комнате будто бы висели два прижизненных портрета Софии-Доротеи.

Мелюзина фон Шуленбург осталась жить в Англии и обзавелась ручным вороном, которого постоянно держала при себе. Говорят, она верила, что в него переселилась душа усопшего короля.

Вот так драматично, подобно вошедшей тогда в моду французской трагедии в стиле классицизма, закончилась смертью обоих героев эта любовная история. Из нее должен был бы получиться типичный рыцарский роман: отважный герой, наделенный всеми добродетелями, освобождает от гнета жестокого недостойного мужа невинно страдающую прекрасную даму. Увы! Жизнь оказалась много сложнее и коварнее, сурово разрушив мечту о красивой сказке, хотя действующими лицами в ней были люди из самого высшего общества, насквозь пропитанного идеями чести, благородства и великодушия. Жаль, что выдающийся немецкий поэт и драматург Фридрих Шиллер по какой-то причине отказался от замысла создания пьесы о принцессе Цельской, от нее сохранился лишь небольшой черновой отрывок. Судя по его исторической драме «Мария Стюарт», романтическое перо Шиллера как нельзя более подходило для перенесения этих событий далекого, даже для самого драматурга, прошлого на сцену.

Зато выдающийся английский писатель и великий знаток эпохи королевы Анны и первых королей из Ганноверской династии У.М. Теккерей, конечно же, не смог обойти столь нашумевшее в свое время событие и включил его в свой роман «Записки Барри Линдона, эсквайра». Не без помощи данного эпизода он старался воскресить истинную обстановку и колорит того периода в Европе и не прогадал – ему это блестяще удалось.

Но здесь не время ставить точку в нашем повествовании, ибо нежданно-негаданно эта во всех отношениях печальная история получила непредвиденное продолжение, о котором непременно стоит рассказать читателю.

Часть вторая

Мария-Аврора, графиня фон Кёнигсмарк, пленница судьбы

Богиня утренней зари

Исчезновение графа фон Кёнигсмарка поставило в тяжелое положение его сестер, Аврору и Амалию. Если Амалия, будучи женой графа Фридриха фон Лёвенхаупта, капитана гвардии курфюрста саксонского, все-таки могла рассчитывать на опору в лице членов своей семьи, то незамужняя Аврора осталась совершенно без средств. Поскольку тело графа фон Кёнигсмарка так и не было найдено, его объявили без вести пропавшим, и сестры не имели права претендовать на наследование его имущества.

Недаром Филипп-Кристоф фон Кёнигсмарк в своей переписке с Софией-Доротеей дал сестре кличку «Авантюристка». Она унаследовала характерную семейную тягу Кёнигсмарков к странствиям, к стремлению навстречу неизвестному, без малейшего смущения отбрасывая всякую робость при встрече с сильными мира сего. Ей было всего одиннадцать лет, когда погиб ее отец и бразды правления семейными делами взяла в свои руки мать. Вдовая графиня фон Кёнигсмарк с юных лет возила дочерей по дворам немецких княжеств и графств, а в 1680 году решила переехать на жительство в Стокгольм, где вместе с дочерьми была принята при королевском дворе и вращалась в высших кругах шведской аристократии.

Наибольший успех имела Аврора и не только исключительно из-за своей красоты. Она великолепно владела пятью языками, изумительно играла на струнных инструментах, ее письма были написаны изящным слогом, живописи девушку обучал придворный художник Давид Клёкнер Эренштраль. Искусное владение словом и музыкальными инструментами вылилось в весьма интересную особенность ее творчества: Аврора сочиняла оперные либретто, песни и кантаты. В Гамбурге оперный театр открылся в 1678 году, и семья Кёнигсмарк абонировала там ложу. Аврора написала либретто к барочной опере «Три дочери Кекропа», которая была поставлена в 1679 и 1680 году в Ансбахе и Гамбурге. Гамбургский композитор Райнхард Кайзер посвятил ей две оперы. В качестве примера можно привести четверостишие из сочиненного ею текста для кантаты:

Богиня утренней зари,

Границ владений я не знаю:

И ад, и небо, и весь мир

Любви сияньем озаряю!

В Стокгольме Аврора вместе с несколькими девушками-аристократками организовала любительское театральное общество, и зимой 1683–1684 года они поставили трагедию Ж. Расина «Ифигения», в которой Амалия исполняла роль Ахилла, а Аврора – Клитемнестры. Таким образом, сестры содействовали проникновению французского классицизма в Швецию. Все это способствовало успеху Авроры. У нее было множество поклонников, но, по свидетельству родственников, она не стремилась к замужеству, хотя на этом настаивала ее семья, чьи денежные дела пребывали в плачевном состоянии. Правда, сохранилось упоминание Авроры уже в солидном возрасте, что в годы юности она была тайно помолвлена в Швеции с графом Карлом Горном. Вскоре граф был приговорен к смертной казни за участие в дуэли и бежал в Германию, где судьба его не сложилась, и сам он, в конце концов, бесследно сгинул. Было ли безбрачие этой прекрасной девушки следствием романтического желания сохранить верность первой любви или же не утратить собственную независимость? Теперь это установить невозможно.

Во время пребывания сестер фон Кёнигсмарк в Стокгольме произошло событие, которое впоследствии сыграло некоторую роль в судьбе Авроры. В то время австрийский император совместно с союзниками вел войну против турок; при взятии Буды победителям досталось много пленных и вражеского имущества. Находившийся на службе у австрияков шведский барон Александр Эрскин забрал себе четырех турчанок: Разию, Асию, Эмине и Фатиму, «маленькую девочку, завернутую в золотую парчу, с которой свисали какие-то диковинные, возможно, турецкие, камушки». Впоследствии Фатима утверждала, что была дочерью муллы. Эрскин вернулся на родину вместе с Филиппом-Кристофом фон Кёнигсмарком и отдал Фатиму Кариман его сестре Авроре.

Светское общество серьезно взялось за устройство судьбы полоненых турчанок. Над всеми четырьмя 7 ноября 1686 года в присутствии королевского двора был совершен обряд крещения. Восприемниками от купели у Фатимы были шведский кронпринц Карл и Аврора, поэтому девочка получила христианское имя Мария-Аврора. Дамы фон Кёнигсмарк с жаром принялись за ее воспитание, турчанку обучали французскому языку, правилам этикета и обязанностям компаньонки, каковую роль она впоследствии исполняла при Авроре.

Аврора прекрасно постигла искусство придворной жизни и в любом обществе чувствовала себя как рыба в воде. После гибели брата они с сестрой сломя голову помчались в Ганновер, где их приняли чрезвычайно скверно. Визит завершился тем, что курфюрст Эрнст-Август безо всяких околичностей приказал доставить обеих дам на границу своего княжества под конвоем гвардейцев. В Гамбурге Аврора засела за письменный стол, где целыми днями строчила письма главам различных немецких владений, в подробностях излагая историю пропажи своего брата и взывая о помощи в выяснении его судьбы. Надо сказать, что не все сердца оказались глухи к ее мольбам, кое-кто решился обратиться к курфюрсту Эрнсту-Августу с просьбой дать разъяснения по поводу бесследного исчезновения в его владениях знатного дворянина. Дальше всех пошел молодой курфюрст Август Саксонский, который прислал в Ганновер своих посланцев, попытавшихся прояснить эту темную историю, – как сестры Филиппа-Кристофа, так и он предполагали, что граф томится в тюремном заключении.

Памятуя, что наилучшей защитой является нападение, братья герцог Георг-Вильгельм и курфюрст Эрнст-Август обратились с жалобой к императору Священной Римской империи Леопольду I Габсбургу, что, буде курфюрст Саксонский продолжит докучать им «недружественными действиями», они отзовут свои воинские подразделения из союзнических войск. К ним присоединился и зять Эрнста-Августа, муж его дочери Софии-Шарлотты, курфюрст Бранденбурга Фридрих III, будущий прусский король. Под таким мощным давлением молодой и пока еще не наработавший себе солидную репутацию курфюрст Саксонский был вынужден отступить.

Но Аврора не могла так просто принять свое поражение. Не надеясь на силу писаного слова, она решила лично упасть к ногам курфюрста Саксонского и молить его о спасении брата. Осенью 1695 года она отправилась в Дрезден, столицу княжества Саксонского.

Курфюрсты Саксонские и прекрасные искусительницы

Для того чтобы было понятно, с человеком из какой правящей династии пришлось иметь дело Авроре, желательно рассказать кое-что об отношениях курфюрстов Саксонских с представителями женского пола.

Курфюрсты Саксонские были богаты, владели обширными землями со множеством крепостей и замков: их княжество по величине занимало четвертое место среди государств Священной Римской империи. Оно быстро оправилось от губительных последствий Тридцатилетней войны, чему немало способствовали месторождения серебра, меди и цинка в горах. Курфюрсты вели широкий образ жизни, часто устраивали пышные празднества, всячески украшали свою столицу, для чего приглашали в Дрезден итальянских и французских художников, архитекторов и музыкантов.

Отец двух молодых принцев, Иоганна-Георга (1668– 1694) и Фридриха-Августа (1670–1733), курфюрст Иоганн-Георг III, имел репутацию лихого рубаки, обожавшего вино, женщин и песни. Его правление было отмечено активным участием княжества во всякого рода военных кампаниях, что дало повод его подданным наградить своего суверена прозвищем «Саксонский Марс». Как истинный воитель, он не упускал побед и на любовном поле. В частности, курфюрст более или менее постоянно водил шуры-муры с женой одного из своих военачальников, известного под кличкой «Генерал», Урсулой-Маргаретой фон Найшютц. Поскольку муж его пассии в 1674 году буквальным образом не покидал седла своего боевого скакуна в битвах на чужих землях, общественное мнение чуть ли не единодушно сочло родившегося у «Генеральши» младенца Магдалену-Сибиллу дочерью своего курфюрста. Подобная уверенность была не лишена основания, ибо девочка получила при крещении имена матери и бабки курфюрста.

Курфюрст был женат на дочери короля Дании Анне-Софии, женщине строгих религиозных устоев и высокой культуры: помимо родного языка она владела латынью, немецким, французским, итальянским и испанским языками. Хотя между сыновьями княжеской четы разница в возрасте составляла всего-навсего два года, они являли собой такие же две прямые противоположности, как и их родители. Братья воспитывались вместе, но с самого детства беспрестанно и яростно ссорились, причем старший явно страдал от нападок напористого и физически более сильного младшего. Как ни старалась мать, лично занимавшаяся религиозным воспитанием сыновей, ей не удалось внушить им ни богобоязненности, ни любви к ближнему, ни страха перед судом Господним за несоблюдение библейских заповедей.

Вышеупомянутая Магдалена-Сибилла выросла и воспитывалась при саксонском дворе, в результате чего двадцатилетний кронпринц Иоганн-Георг по уши влюбился в эту красивую и, как отмечают современники, рано созревшую барышню, когда ей исполнилось всего 13 лет. Он натуральным образом потерял голову от охватившей его безумной страсти и не замечал того, что девица действует по наущению своей алчной матери, старавшейся извлечь как можно больше из фавора несовершеннолетней дочки.

В 1691 году курфюрст Иоганн-Георг III преждевременно скончался то ли от чумы, то ли от холеры, и ему законным образом наследовал старший сын Иоганн-Георг. Вдовствующей курфюрстине Анне-Софии пришлось многократно умножить свои усилия, дабы направить своего старшенького на путь добродетели, только толку из этого вышло немного. Вступивши на трон, тот основной своей заботой счел выполнение просьб Магдалены-Сибиллы (а точнее, ее матери, сущей хищницы). Фаворитка не стеснялась брать взятки у различных персон за продвижение их интересов у курфюрста. Ей удалось вынудить его подписать обязательство жениться на ней, а также обеспечить ее детей рангом, приравнивающим их к законным детям курфюрста, и графским титулом. Единственной разницей оставалось то, что побочные отпрыски не могли наследовать как само княжество Саксонское, так и права курфюрста. В этом весьма странном обещании молодой человек также заявлял о том, что возьмет себе жену равного происхождения, дети которой и унаследуют все права курфюрста, дабы не создавать повода для возникновения споров в самой правящей династии.

Иоганн-Георг IV добился у императора Священной Римской империи возведения Магдалены-Сибиллы в графское достоинство, за что предоставил в распоряжение союзнических войск соединение в составе 12 000 солдат, выговорив себе за это субсидию в размере 400 000 талеров. Он осыпал свою возлюбленную, которая теперь приобрела титул графини Рохлиц, нарядами и драгоценностями, подарил ей имение Пильниц и дворец в Дрездене, к которому в ту пору будто бы вел подземный ход из замка курфюрста, Резиденцшлос. Ее отец и братья-офицеры получили умопомрачительные повышения по службе и в жаловании. Когда в 1693 году Магдалена-Сибилла родила дочь, ее крестными родителями стали не более и не менее как король и королева Англии Вильгельм III и Мария, почему девочка и получила имя Вильгельмина-Мария. Такая милость может показаться чрезмерной, однако же дело заключалось в том, что король стремился заполучить Иоганна-Георга в союзники в войне против Франции и даже наградил его одним из высших знаков отличия Англии, орденом Подвязки.

Вдовствующая курфюрстина Анна-София не оставляла попыток призвать сына к порядку, но ей это удавалось плохо. В 1692 году она женила его на овдовевшей принцессе Элеоноре-Эрдмуте Заксен-Айзенахской, возрастом на шесть лет старше Иоганна и матери троих детей от первого брака с курфюрстом Бранденбург-Ансбахским. Затея оказалась в высшей степени неудачной. Его слуга во всеуслышание рассказывал, как господин жаловался, что «ему становится тошно, как только он заносит ногу на супружеское ложе». Чаша терпения Элеоноры переполнилась, когда муж подарил любовнице поместье Пильниц. Она закатила Иоганну-Георгу такую сцену, что тот обнажил шпагу и в припадке гнева бросился на супругу. Присутствовавший при этом младший брат Фридрих-Август, хотя и был не вооружен, тем не менее не растерялся, вскочил между ними, вырвал у брата оружие и сломал его клинок.

Такая откровенная демонстрация внебрачной связи была внове для богобоязненных и законопослушных подданных курфюрста Саксонского и до некоторой степени даже ошарашила их. Еще не отрешившиеся от средневекового образа мышления люди подозревали, что здесь дело попахивает злокозненной ворожбой и приворотными зельями. Знающие толк люди уверяли, что мать и дочь фон Найшютц призвали на помощь черную магию и околдовали Иоганна-Георга. Конец у этой истории безумной любви был более чем трагичен. 4 апреля 1694 года девятнадцатилетняя Магдалена-Сибилла скончалась, якобы от оспы. Сомнение в этом выражали как современники, так и нынешние историки, ибо эпидемии оспы в княжестве в ту пору отмечено не было. Поговаривали о каком-то паштете, съеденном молодой женщиной совместно с компаньонкой, после чего обе почувствовали себя плохо, но компаньонке удалось выжить, а новоиспеченной графине становилось все хуже и хуже, пока смилостивившийся над ней Бог не прибрал к себе ее грешную душу. Не отходившего от нее до последнего вздоха Иоганна-Георга еле оттащили от трупа, который он покрывал страстными поцелуями. Курфюрст устроил возлюбленной роскошные похороны, но сам через три недели слег в постель и 27 апреля скончался в возрасте всего 25 лет, как уверяют источники, все от той же не замеченной в Саксонии оспы.

Хотя смерть главы государства стала для его брата Фридриха-Августа полной неожиданностью, он отреагировал на это печальное событий со свойственной ему решительностью. На волне возмущенного общественного мнения, обвинявшего Урусулу-Маргарету и Магдалену-Сибиллу в смерти как Иоганна-Георга III, так и Иоганна-Георга IV, новоиспеченный курфюрст приказал досконально и со всей возможной суровостью разобраться в этом, несомненно, темном деле. Было учинено расследование, выявившее, что дамы фон Найшютц вовсю прибегали к услугам знахарей и колдунов, снабжавших их такими экзотическими материалами, как сердца и кожа летучих мышей, пальцы казненных людей, различные травы и настои. Был даже вскрыт гроб и обследованы останки усопшей, причем оказалось, что на них нашли кое-какие амулеты, по вескому мнению судей, явно способствовавшие преждевременной смерти Иоганна-Георга IV. Мамашу Найшютц (суд выявил полную непричастность ко всем видам ворожбы главы семейства, генерала) даже подвергли пытке первого разряда (зажимание пальцев в тисках и стягивание обручами). Суд признал ее виновной в неправомочном обогащении и приговорил к заключению в крепости Кёнигштайн. Она пробыла там до конца 1699 года, после чего ее отправили в изгнание в сельскую глушь и отобрали все земли и строения, подаренные покойным курфюрстом. Рядовых колдунов и знахарок пытали по полной программе и приговорили к различным срокам заключения. Современные историки откопали источники, свидетельствующие о том, что к услугам ворожей и знахарей через посредничество своих слуг прибегала и глубоко несчастливая в супружеской жизни курфюрстина Элеонора-Эрдмуте. Надо полагать, что эти факты стали известны еще в ходе тогдашнего расследования, но дважды овдовевшую знатную даму с тремя детьми, по-видимому, решили пожалеть. Она удалилась доживать свой век в замок Преч, который завещал ей покойный неверный супруг. Справедливости ради стоит упомянуть, что среди меньшего числа саксонцев равным образом бытовало также мнение, что к преждевременной смерти брата приложил руку сам Август, с глубоким отвращением взиравший на то, как из слабохарактерного Иоганна-Георга самым недостойным образом вьют веревки две ушлые бабенки.

Фридрих-Август являл собой полную противоположность своему брату. От матери он унаследовал всего лишь ее густые темные брови да длинный нос. Учеба его совершенно не интересовала. Впрочем, поскольку Август не являлся наследным принцем, ему не угрожала необходимость погружаться в бездну премудрости, и он с увлечением тренировал свое тело и дух в таких искусствах, как верховая езда, фехтование и военные науки. В отличие от матери-полиглотки, Август хотя и говорил по-французски, но не мог грамотно писать, в составлении бумаг руководствовался не орфографией, а устной речью, и вообще пользовался в основном саксонским наречием. Что касается военного дела, наставник преподал ему знания в артиллерии и искусстве возведения укрепленных сооружений. Это неожиданно пробудило в нем интерес к гражданскому строительству. Когда в 1685 году сгорели некоторые районы Дрездена, Август заказал своему наставнику план восстановления зданий. Нужных средств в ту пору не нашлось, но тридцать лет спустя он вернулся к этому замыслу и приказал начать строительство той части своей столицы, которая именовалась Нойштадт, т.е., в переводе с немецкого, «новый город».

Ярко выраженная семейная страсть к дамам не обошла стороной и Августа. В 1686 году, в возрасте шестнадцати лет, он влюбился в Марию-Элизабет фон Брокдорф, фрейлину своей матери. Курфюрстина Анна-София пришла в ужас, отослала девушку от двора и отправилась вместе с сыном в Данию навестить родственников и заодно отвлечь юнца от греховных помыслов. Однако Август ловко выпросил у отца прощение для изгнанницы, и та вновь возвратилась ко двору.

Дабы отвлечь юношу от неподобающих занятий, как только ему исполнилось 17 лет, родители отправили его в сопровождении гофмейстера, лекаря и воспитателя в путешествие по Европе. Он странствовал инкогнито под именем графа Ляйснигка, но, естественно, принимающие монархи знали, кто приезжает к ним. Для них просто отпадала необходимость устраивать официальный прием.

После посещения нескольких немецких княжеств путешественники отправились в Париж. В конце июня юношу приняли в Версале. Он был потрясен великолепием огромного дворца, роскошным внутренним убранством, парком, которому не видно было границ, украшенному фонтанами, статуями, беседками. По парадным покоям дворца его водила дофина, жена наследника престола, урожденная баварская принцесса Мария-Анна. В знаменитой Зеркальной галерее к молодой женщине и ее кавалеру приблизился сам король Людовик ХIV, любивший свою бессловесную невестку за то, что она регулярно рожала внуков мужского пола (что и свело ее в могилу в возрасте всего 30 лет) и была далека от придворных интриг. Дофина представила тестю молодого гостя. Хотя сам Август уже в молодости выглядел весьма импозантно (его рост 1,76 метра был в те времена прилично выше среднего), французский король потряс его своим величием: одеждой, расшитой рубинами, сапфирами, изумрудами и желтыми топазами, тростью с рукояткой, усыпанной бриллиантами, державной манерой поведения и, главное, той магией нограниченной и всеподавляющей власти, которая исходила от него. Принц ощутил полную покорность окружавших короля блестящих вельмож, ловивших каждое слово своего владыки и воспринимавших его милостивый взгляд как величайшую награду в жизни. О, вот это и есть достойный образец для подражания!

Возможно, именно тогда в душе Августа зародилось безумное желание ощутить на голове тяжесть именно королевской короны, обладать именно вот такой абсолютной властью, править своими подданными именно из вот такого роскошного дворца, окружить себя вот такими же произведениями искусства! Он, к неудовольствию своих сопровождающих, забросил послеобеденные занятия и увлекся посещением театральных спектаклей, концертов, гуляний в парке и вечеров во дворце, когда светское общество играло в карты или предавалось изысканным беседам. А дамы! Какие восхитительные дамы украшали собой Версаль! Роскошно одетые, сверкающие бриллиантами (небогатые немецкие дамы все еще традиционно придерживались более скромных украшений, ибо во многих карликовых государствах действовали законы против излишней роскоши), кокетливые, бросающие томные взгляды на молодого и не особенно привлекательного, но хорошо сложенного юношу. Хотя до него уже доходили слухи о необычном влиянии на короля второй придворной дамы дофины, маркизы де Ментенон, пятидесятилетней особы, еще сохранившей следы некогда замечательной красоты, ему интереснее было слушать рассказы придворных о бывшей фаворитке, маркизе Атенаис де Монтеспан. Прикрыв рот рукой, они со вздохом сожаления предавались воспоминаниям об этой жемчужине Версаля, златокудрой красавице с синими глазами, царице балов и празднеств, блестяще исполнявшей партии богинь и аллегорических персонажей в придворных балетах. Ее царствие длилось долгие двенадцать лет, затем фаворитку весьма бесцеремонно изгнали из Версаля, но там полноправно проживали и резвились четверо рожденных ею от короля детей, узаконенных Людовиком и пользовавшихся его полной любовью, так же как и дочь постригшейся в монахини Луизы де Лавальер, увлечения молодости монарха.

Вторая знатная немка при французском дворе, жена брата короля, герцога Орлеанского, урожденная принцесса Лизелотта Пфальцская, так описывала впечатление от Августа в послании своей тетке, курфюрстине Софии Ганноверской:

«Я, собственно, не могу ничего сказать о сем принце, он не пригож лицом, однако хорошо сложен и имеет приятные манеры. Похоже, в нем больше живости, нежели в его брате, он не столь меланхоличен, единственно только немногословен, так что неведомо, что кроется за сим, но, насколько я могу судить, он не обладает таким умом, как наш принц Карл».

Август с большим интересом посещал укрепленные сооружения и наслаждался военными парадами, но мало интересовался историей и политикой, пренебрегая также углубленным изучением французского языка и исправлением своей неуклюжей манеры танцевать. В конце осени принц посетил Испанию, Португалию, и через четыре месяца вернулся в Париж, где чуть было не попал в серьезную переделку. Дело в том, что скончался курфюрст княжества Пфальца, брат Лизелотты, герцогини Орлеанской, и Людовик ХIV решил заявить свои претензии на это наследство. Поскольку отец Августа, Иоганн-Георг III, присоединился ко вражескому военному союзу, французский король приказал арестовать «графа Ляйснигка», дабы иметь возможность шантажировать его отца. Однако не дожидаясь, пока французские ищейки схватят его, Август со своей крохотной свитой под покровом майской ночи бежал из Парижа, дабы продолжить путешествие.

После посещения ряда стран, в начале января 1689 года путешественники прибыли в Венецию. Карнавал привел Августа в такое восхищение, что сопровождающие потеряли всякую власть над своим подопечным. Август исчезал в гуще веселившейся толпы и возвращался через несколько дней настолько изможденным, что это приводило его свиту в отчаяние. Принц якшался со всякими подозрительными, с их точки зрения, личностями и хватался за любую возможность козырнуть перед публикой своей недюжинной силой. Он сворачивал в трубочку, как бумагу, массивные талеры, гнул кочергу и подковы. При одной такой попытке поразить окружавших его зевак он серьезно поранил себя, когда тяжелая мраморная плита выскользнула у него из рук и раздробила ему большой палец левой ноги. Подробные отчеты сопровождающих привели к тому, что отец повелел срочно доставить сына в Дрезден, отменив последний этап путешествия – Рим. Причиной отзыва непутевого сына послужило не только его легкомысленное поведение, но и серьезные изменения в политической обстановке.

Французская армия заняла Майнц, один из городов немецкого княжества Пфальц. Саксонское войско выступило в поход, дабы попытаться дать отпор захватчикам. Август принял самое непосредственное участие в военных действиях, целью которых было заставить французов отступить. Шальная пуля слегка задела голову принца и вывела его на несколько дней из строя. Едва став на ноги, он снова оказался в строю и забил в свое ружье двойной заряд, который придал бы выстрелу большую силу. В результате порох взорвался и оторвал ему сустав большого пальца. Это ничуть не охладило его боевой пыл, Август в течение своей жизни принимал участие во многих кампаниях и более всего ценил затишье между боями, когда офицеры вовсю предавались пьянству и распутству. Здесь от него ничуть не отставал его друг, Филипп-Кристоф, граф фон Кёнигсмарк. Правда, в отличие от принца более утонченный и образованный Филипп-Кристоф признавал, что Август иногда перебарщивает в своих развлечениях. В качестве примера того, насколько претили ему выходящие из ряда вон увеселения его собутыльника, обычно приводят в пример следующую выдержку из письма графа:

«Я расскажу вам о грязной затее, которую хотел осуществить герцог Ричмондский. Он и герцог Фридрих-Август предавались блуду с непотребными девками; распутство зашло настолько далеко, что после того, как они испробовали все виды разврата, герцог Ричмондский возжелал принудить девиц совокупляться с огромным немецким догом. Вы понимаете меня! Это называется перегнуть палку и зайти в распутстве слишком далеко».

В 1691 году скончался курфюрст Иоганн-Георг III, ему наследовал старший брат Августа. Вдовствующая курфюрстина Анна-София, до которой давно уже доходили тревожные слухи о забавах ее младшенького, решила как можно скорее женить его, дабы тот, в конце концов, остепенился. В спутницы жизни она выбрала ему набожную, скромную и умненькую принцессу Кристину-Эберхардину Бранденбург-Байрейтскую. Однако довести этот замысел до конца оказалось делом отнюдь не простым. Помимо Саксонии на руку завидной невесты претендовали принцы из Дании и княжества Пфальц-Нойбургского. Поскольку дурная слава о невоздержанном поведении Августа достигла княжества Байрейт, сваты курфюрстины Анны-Софии поначалу вернулись ни с чем. Но упорная вдова положила все свои силы на обретение такой прекрасной невестки, и ее настойчивость была вознаграждена: руку Кристины-Эберхардины получил Август. Идеальная невеста принесла с собой богатое приданое, в состав которого входил и придворный карлик Иоганн-Трамм фон Штаммбах. Именно он стал неоценимым доверенным лицом молодой женщины в последующие годы вынужденного одиночества, которому заброшенная супруга могла откровенно изливать все свои тайные горести и страдания.

В январе 1693 года состоялась свадьба. Новобрачная пришлась ко двору в Дрездене всем, кроме Августа. Такая супружеская жизнь с множеством молитв и минимумом развлечений была ему не по вкусу. По завещанию отца ему причиталось 50 000 талеров годового содержания, дворец для проживания в Дрездене и замок в окрестностях. В отечестве развернуться его широкой душе было негде, и, вытерпев два месяца подле своей добродетельной супруги, он присоединился к военной кампании своей датской родни против Ратцебурга. На Рождество Август почтил Дрезден кратким визитом и уже через несколько дней отправился в Венецию, не стоит объяснять, с какой целью.

Кристина-Эберхардина несказанно страдала от одиночества, в то время как ее супруг развлекался на берегах венецианской лагуны. Когда карнавал завершился, Август и в мыслях не держал возвращаться в родные пенаты, а отправился в Рим и Неаполь. В этот южный город наряду с великолепным оперным театром иностранцев привлекала возможность полюбоваться запретным танцем тарантелла, который церковь считала верхом проявления похоти. Только смерть брата заставила блудного супруга вернуться в Дрезден, где по случаю его восшествия на престол состоялись большие празднества, в частности, была отчеканена памятная монета, изображавшая его в львиной шкуре и с палицей в руках в виде «Саксонского Геркулеса». Поскольку Август всегда занимался только военным делом, ему было сложно сразу разобраться во всех тонкостях управления государством, где царил разгул коррупции и лишь две трети налогов доходили до казны, прочее оседало в карманах чиновников. Август же мечтал об установлении абсолютистского режима, увеличении доходов посредством налоговых реформ, усилении армии и, главное, увеличении территории за счет соседних земель.

Нельзя сказать, что с восшествием на трон Август полностью погрузился в государственные дела и отказался от всех земных радостей. Еще ранее, во время одного из редких посещений родного Дрездена, его внимание привлекла очаровательная девица Софи фон Кессель, фрейлина его матери. Завоевать ее благосклонность оказалось не так уж просто, барышня была чрезвычайно капризна и имела большие претензии. Ее сопротивление удалось сломать лишь с помощью крупной суммы денег. Долго скрывать эту связь в своем собственном доме не удалось, вдовая курфюрстина Анна-София и ее невестка Кристина пришли в ужас от того, что творилось у них под носом. Они стали держать совет, каким образом избавиться от вероломной девицы: поместить ли в исправительное заведение при церкви или же вообще отправить в изгнание, чтобы и дух ее в Дрездене простыл. В конце концов было принято решение выдать ее замуж, а супругу дать назначение в Виттенберг. Туда и последовала Софи за своим благоверным, маршалом фон Хаугвицем.

Визит прекрасной дамы

Именно в этот период принятия и проведения в жизнь важных решений в Дрездене появилась Аврора фон Кёнигсмарк. Она не верила, что друживший с ее братом курфюрст Август I ничего не сделает для выяснения его судьбы и решила лично приехать в Дрезден. Захватив с собой компаньонку Фатиму, она пустилась в длительный и утомительный путь.

Аврора почти всю свою жизнь провела в северной части Германии и мало что видела кроме бесконечных равнин с чахлыми березами, торфяниками, полями, засаженными капустой, причем кочаны всегда имели какой-то болезненно желтый цвет. Постепенно пейзаж становился более жизнерадостным, растительность – более сочной, разнообразной и красивой. К ее удивлению, коренным образом изменился вид Эльбы: в Гамбурге вода в ней была мутной, с сильным желтоватым оттенком, а здесь меж живописных берегов неслись синие, прозрачные воды, как будто это была совершенно другая река. Наконец, появился и Дрезден, окруженный покрытыми зеленью холмами. Дома, сложенные не из красного или темного кирпича, как на севере, а из белого камня, здесь тоже выглядели по-иному, часто их стены были украшены росписью. Сестра Амелия, муж которой служил в Дрездене и только что получил в свое распоряжение дом для размещения семьи, объяснила, что многие строения возведены по планам итальянских или французских архитекторов. В Дрездене тогда проживало сорок тысяч жителей – огромный город! Да, он приветливо встретил Аврору, и это воодушевило молодую женщину.

Поскольку жена Августа Кристина-Эберхардина по природе была робка и нерешительна, всеми делами при саксонском дворе заправляла вдовая курфюрстина Анна-София, которая, как единственная дочь датского короля, имела право на титул «ее королевское величество». Надо сказать, что молва о красоте и талантах графини Авроры фон Кёнигсмарк давно распространилась по всем дворам европейских монархов и предшествовала ее появлению в Дрездене. Стоит напомнить, что Аврора, по понятиям того времени, была немолода, ей исполнилось тридцать два года, в таком возрасте в ту пору женщины, как дворянки, так и простолюдинки, зачастую становились бабушками. По-видимому, она на редкость хорошо сохранилась, потому что современники, видавшие ее при саксонском дворе, взахлеб восторгались ею: «У нее было не просто красивое лицо; следует заметить, что ее глаза обладали редким в Германии и на севере миндалевидным разрезом, длинным и с широким раствором; белок был чистейшей, прекраснейшей белизны, а в глазах мерцал свет звезды, передававший прелесть нежнейшей души, ничуть не вредя при этом лучу ума. Нос имел красивую форму, рот, изящный и бесконечно изменчивый, вызывал при каждом движении новый восторг». Молодая женщина была довольно высока, стройна, хорошо сложена и обладала той естественной грацией движений, которую дает выучка и длительное пребывание в великосветском обществе. Не стоит забывать, что молва долгое время считала Аврору самой красивой женщиной Европы.

Первое же появление Авроры при саксонском дворе произвело сильнейшее впечатление как на курфюрста Августа, так и на его мать и супругу. Август моментально включил ее в штат придворных дам матери и предоставил комнату во дворце. Аврора, прекрасно понимая, что это означает, от комнаты вежливо отказалась, а место приняла, причем выполняла свои обязанности настолько безупречно и незаносчиво, что сразу же завоевала благосклонность обеих первых дам княжества.

Вдовствующая курфюрстина Анна-София заметила, какое впечатление Аврора произвела на ее сына и мудро решила, что если уж невозможно наставить на путь истинный этого неисправимого юбочника, так пусть очередное увлечение Августа не выходит за пределы дворца. Что касается бессловесной Кристины-Эберхардины, она уже поняла, что мужем с такими наклонностями к постоянной смене впечатлений приходится делиться с другими женщинами. Поэтому обе высокородные дамы мужественно терпели присутствие Авроры как во дворце, так и на всех увеселениях и прочих мероприятиях. Таким образом, они молчаливо внесли свой вклад в то, что графиня фон Кёнигсмарк стала первой официальной любовницей саксонского курфюрста, тем, кого французы называют «maitresse-en-titre», персона, доселе немыслимая в богобоязненной Саксонии.

Надо отдать должное Авроре: она не сразу уступила домогательствам курфюрста, чем вызвала еще большее уважение его матери и придворных. Август был любителем быстрых побед и предпочитал не тратить драгоценное время на ухаживание за капризными красавицами. Однако, тут ему пришлось пустить в ход все свои таланты военачальника, дабы захватить сопротивлявшуюся крепость. Он осыпал красавицу подарками, включавшими дорогостоящие драгоценности, устраивал праздники, царицей которых объявлялась Аврора. Во время одного из таких праздников в охотничьем замке Морицбург у излучины Эльбы, построенном курфюрстом Морицем Саксонским еще в ХVI веке, графиня фон Кёнигсмарк сдалась. Невзирая на свое новое положение, она сумела сохранить почти что дружелюбные отношения с матерью и женой Августа и даже некоторое уважение среди придворных.

Все празднества карнавала 1695 года Аврора уже разделяла с Августом. Надо полагать, веселье вышло отменное, ибо по окончании гуляний курфюрст почувствовал нездоровье и боли в теле, что лекари отнесли за счет «неумеренности в еде, выпивке, сне и пробуждении». Двадцатипятилетнему мужчине было предписано лечение на водах, и Август в сопровождении Авроры послушно отправился в Карлсбад. Естественно, такое открытое появление в обществе с любовницей церковь считала нарушением священного таинства брака, народ же воспринимал подобное поведение как проступок, подпадавший под наказание. По законам Саксонии женщины, открыто промышлявшие проституцией, подлежали высылке из княжества, практиковавшие это ремесло тайно – заключению в тюрьму вместе с пользовавшимися их услугами мужчинами. Были также наказуемы сводничество, совместное проживание без венчания и супружеская измена. Но все это имело силу только для простонародья. Правящие классы не стесняли себя ограничениями созданных ими же самими законов. Три почтенных профессора с заслуженной репутацией университета в Галле, учрежденного в 1694 году, получили задание составить экспертное заключение по данной чрезвычайно щекотливой проблеме. Господа Томазиус, Грундлинг и Лудевиг были сторонниками просветительского подхода и дали отчетливое разъяснение: «Ненависть к сожительницам великих князей и господ должно прекратить, поскольку они не подпадают под частное уголовное право, но один лишь Господь должен судить их поступки, тем более что на сожительницу переходит нечто от величия ее любовника». Таким образом, официально была признана та истина, что всеобщие законы имеют силу лишь для подданных, но не для правителей. Так что Аврора без тени смущения царила на всех праздниках бок о бок со своим возлюбленным. В ее распоряжение предоставили красивый особняк в Дрездене со штатом прислуги, каретой и шестеркой лошадей. Она продолжала умолять Августа заняться выяснением судьбы ее брата, но так ничего и не было сделано – ее возлюбленный боялся испортить отношения с курфюрстом Ганноверским.

В начале 1696 года Аврора ощутила признаки беременности. В этом не было бы ничего удивительного, если бы за пару недель до этого глашатаи курфюрста не разнесли по княжеству долгожданную весть, что ее высочество курфюрстина Кристина-Эберхардина после трех лет брака ожидает наследника. Событие было отпраздновано ружейными залпами и всенародным ликованием. Можно представить себе, как сжалось сердце Авроры, когда она поняла, сколь неразборчив ее любовник, даривший ей неповторимые восторги любви и одновременно не забывавший свою бесцветную и совершенно безразличную ему жену.

Самого Августа подобные тонкости не волновали. Он вновь отправился на поле брани, выступив в качестве союзника на стороне австрийского императора против турок. Курфюрст ехал во главе воинства из 12 000 рекрутов. К сожалению, вместо славы эта затея принесла ему одни неприятности. Битва на Беге, притоке Тиссы, закончилась крупными потерями с обеих сторон, а туркам в виде трофеев достались пушки противника. При анализе неудачного исхода сражения ряд австрийских генералов, не отрицая личную отвагу курфюрста, предъявили Августу свои серьезные претензии. Они состояли в том, что накануне битвы он и его соратники настолько напились, что наутро, еще не протрезвившись как следует после вчерашней попойки, отдали приказ к наступлению не в должное время. Август поклялся всеми святыми, что «вся армия может подтвердить, что я почти ничего не ел, а еще меньше пил».

Император простил его и даже предложил верховное командование в следующей кампании. Август использовал этот повод для того, чтобы остаться повеселиться в Вене. Его совершенно не взволновало то, что 17 октября Кристина-Эберхардина родила сына, окрещенного по отцу Фридрихом-Августом. Аврора же предусмотрительно заранее тайно покинула Дрезден в неизвестном направлении, а на самом деле уехала в небольшой городок Гослар в Гарце. Там и появился на свет 28 октября сын Августа и Авроры, по поводу чего в лютеранской церкви этого городишки пастор сделал следующую запись: «Сегодня, 28 октября, родился у благородной и высокородной дамы в доме Хайнриха-Кристофа Винкеля ребенок мужеского пола, окрещенный именем Мориц».

Тем временем отец не спешил увидеть ни законного сына, ни побочного отпрыска. В Вене, на одном из придворных балов он повстречал Максимилиану Хизерле фон Шодау, или, как ее было принято называть, графиню Эстерле (1676–1738). Эта крупная красивая голубоглазая, розовощекая блондинка так и излучала собой веселье и радость жизни – именно таких женщин больше всего на свете ценил Август. Невзирая на юный возраст – она вышла замуж в 19 лет – графиня уже имела в своем активе несколько увлечений. По-видимому, Август не произвел на нее никакого впечатления, поскольку она сдалась только после доставленного ей подарка в размере 40 000 талеров. Август проводил сладостные ночи с графиней, пока одним прекрасным ранним утром в двери не появился оскорбленный муж с обнаженной шпагой. Август со свойственной ему моментальной реакцией выпрыгнул в окно, но граф догнал его и потребовал удовлетворения. Оно было достигнуто заключением договора, согласно которому Август обязывался выплачивать графу ежегодную ренту в сумме 20 000 талеров, а тот – отказаться от своих супружеских прав и признавать своими тех детей, которых родятся у его супруги. Так графиня заняла место официальной любовницы курфюрста и вместе с ним в конце ноября отправилась в Саксонию. Отсутствие современных коммуникаций не помешало сведениям о репутации сей корыстолюбивой, заносчивой и властолюбивой особы достичь Дрезден намного раньше прибытия новой пассии Августа на место назначения.

Если к Авроре фон Кёнигсмарк при дворе относились благосклонно, графиню Эстерле встретили буквально в штыки. Вдовствующая курфюрстина Анна-София отказалась принимать новую метрессу любвеобильного сына и удалилась в свое поместье Лихтенбург. Придворные с нетерпением ожидали встречи между двумя дамами-соперницами, предвкушая громкий скандал. Однако Аврора лишний раз проявила великий дипломатический талант и такт, приняв молоденькую фаворитку с изысканной любезностью. Август оценил этот подвиг брошенной женщины и сохранил с ней дружеские отношения вплоть до ее смерти.

Робкая курфюрстина Кристина-Эберхардина проявила железный характер и встретила неверного мужа с ледяной настороженностью. Август всячески искал пути примирения с женой. Еще в сентябре 1696 года скончалась его невестка Элеонора-Эрдмуте, незадачливая жена покойного старшего брата Иоганна-Георга IV. Она проживала в замке Преч, который после ее кончины отошел обратно к Августу. Дабы умаслить разгневанную супругу, он преподнес ей замок в качестве подарка по случаю крещения сына и праздника Рождества.

Но Август плохо знал свою жену – при его бродячем образе жизни это было не удивительно. Кристина-Эберхардина решила, что больше ноги ее не будет в Резиденции, где муж подобно перчаткам меняет фавориток, выставляя законную жену на посмешище и нарушая все библейские заповеди. Август согласился на двух условиях: супруга не может забрать с собой сына и по случаю торжественных случаев и праздников должна появляться при дворе. Маленького же принца отдали на воспитание его бабке, вдовствующей курфюрстине Анне-Софии. Что касается самого Августа, он с головой погрузился в интриги, связанные с его новым дерзким замыслом: добиться короны королевства Польского и объединить под единым скипетром Польшу и Саксонию. Дело в том, что 17 июня 1696 года скончался Ян III Собеский, король Польши, и согласно конституции, новый глава государства должен был избираться дворянством страны.

Аврору же беспокоило ее туманное будущее, ибо она, с ее привычками к свободной и дорогостоящей жизни, оказалась, как говорится, у разбитого корыта. У нее не было ни средств к существованию, ни дома, ни перспектив на будущее. В поисках совета и помощи она обратилась к настоятельнице лютеранского императорского приюта для высокородных незамужних девиц и вдов в старинном живописном городке Кведлинбург. Это было в высшей степени эксклюзивное заведение, основанное еще в 936 году женой короля Генриха I Матильдой и возглавляемое ею вплоть до 966 года. В этой светской общине вышеуказанные особы могли проживать, не подчиняясь монастырским ограничениям и не порывая связи с внешним миром. В то время это был единственный путь свободной жизни для одинокой женщины, тем более пребывавшей в таком двусмысленном положении, как графиня Аврора фон Кёнигсмарк. Настоятельница, принцесса Анна-Доротея Заксен-Веймарская, хотя и была знакома с Авророй, но встретила ее весьма прохладно. Однако, с помощью Августа I, Авроре удалось стать канониссой и обрести хоть какое-то место для постоянного проживания. Со временем ей удалось получить в этом императорском приюте выборную должность благочинной, которая обеспечивала ей твердый годовой доход в 4000 талеров.

Разумеется, ей пришлось отказаться от Фатимы, которую она нашла способ пристроить к саксонскому двору. Отставная компаньонка Фатима, превратившаяся в красивую молодую женщину оригинальной внешности, сумела прижиться сначала при дрезденском, а затем при варшавском дворе. То ли природная хитрость, то ли перенятая у Авроры дипломатичность поведения позволяли ей хорошо ладить с людьми, от которых зависело ее положение. В 1701 году она поднялась очень высоко, став любовницей все того же Августа I Сильного. Правда, ей в течение длительного времени приходилось разделять эту честь с теми знатными дамами, которые в ту же пору числились официальными любовницами короля. По-видимому, ее это совершенно не смущало, тем более что король признал своими детей, рожденных от него турчанкой, а именно: сына, графа Фредерика-Августа Рутовского (1701 года рождения), и дочь, графиню Катарину Рутовскую (1706 г. р.), такое везение выпадало отнюдь не всем его бастардам. По легенде, у этого любвеобильного мужчины насчитывалось более трех сотен побочных отпрысков. Хотя историки не находят подтверждения такому ошеломляющему количеству, все равно их было немало. В 1706 году Август выдал Фатиму замуж за придворного Иохана-Георга фон Шпигеля. Эта женщина оставила настолько глубокий след в памяти короля, что впоследствии в своем завещании он отказал ей 8000 талеров.

Деятельная и беспокойная натура Авроры не могла смириться с размеренным распорядком приюта, и она часто покидала его, уезжая то в Дрезден, то в Берлин, то в Гамбург, где воспитывался ее сын. Она поставила себе целью добиться узаконения мальчика отцом, тем более что Август, затратив много усилий и денег, 15 сентября 1697 года все-таки торжественно взошел на трон в Кракове как Август II, король польский. Для того, чтобы угодить польскому дворянству, он был вынужден перейти в католическую веру, и поэтому убежденная лютеранка Кристина-Эберхардина наотрез отказалась ехать в Варшаву на церемонию коронования. Ее супруга это ничуть не смутило, его сообразительность бывалого вояки помогала выходить из любого положения, даже такого, весьма щекотливого.

В Кракове его сопровождала графиня Эстерле, с большим вкусом надевшая как подаренные Августом драгоценности, так и кое-какие украшения из государственной сокровищницы Польши. По каким-то причинам, оставшимся невыясненными для историков, она была разведена со своим мужем, графом Хизерле фон Шодау, и в 1698 году выдана замуж за придворного фон Опперсдорфа. В конце 1698 года она родила сына, которого сочли сыном Августа, хотя не было секретом, что она обманывает короля с князем Михалом Вишневецким. Ребенок вскоре умер, а в 1699 году похождения и мотовство венской красавицы настолько вывели Августа из себя, что он приказал ей в 48 часов покинуть Варшаву. Дама быстро собралась и уехала, но король был вынужден послать ей вдогонку офицера с ответственным заданием отобрать у нее подаренные им украшения, ибо графиня Эстерле прихватила с собой кое-что из коронационных драгоценностей. Нагнавший путешественницу посланник получил от нее кожаную шкатулку, на которую была наложена печать, и отправился с ней в обратный путь. Когда офицер вручил ее королю, тот сломал печать – внутри лежали несколько дешевеньких браслетов. Осознание того, что лукавая дама провела его как малое дитя, заставило Августа расхохотаться и отказаться от дальнейшего преследования разжалованной любовницы. Графиня Эстерле считалась самой дорогостоящей метрессой Августа. В дальнейшем она сожительствовала с Александром Бенедиктом Собеским, восьмым сыном покойного короля, и построила себе роскошный дворец.

Поляки без королевы чувствовали себя как-то неуютно, но Кристина-Эберхардина оставалась тверда в принятом решении, что ноги ее не будет в католической Польше. Тогда придворные подсунули Августу даму из польской знати, княгиню Урсулу-Катарину Любомирскую, которая выполняла возле короля представительские функции. Поскольку она чрезвычайно интересовалась политикой, то чувствовала себя в этой роли как рыба в воде.

По заданию Августа графиня Аврора, сама не желавшая оставаться в стороне от перипетий европейской политики, выезжала с дипломатическими поручениями к курфюрсту Фридриху III Прусскому и королю Швеции Карлу ХII. Во время Великой Северной войны речь шла о возможном заключении мира, причем Август наделил Аврору всеми требуемыми полномочиями. Однако Карл, приходившийся королю Польши кузеном, счел себя оскорбленным тем, что столь близкий родственник не приехал лично, а прислал свою любовницу, и не пожелал принять графиню.

Авроре и без политики не сиделось в своей общине, и она большую часть времени проводила в других местах. После того, как Август унаследовал трон курфюрста после своего брата, Дрезден расцвел, его население увеличилось более чем вдвое, торговля и ремесла еще более оживились, и город уже начали ставить на один уровень с такими признанными столицами, как Прага и Вена. Дважды в год графиня выезжала на лейпцигскую ярмарку, но отнюдь не за покупками. Дело в том, что проведение этого крупного торгового мероприятия сопровождалось всякими культурными событиями: оперными спектаклями, комедиями, балами, маскарадами, музыкальными концертами. Иногда Аврора выбиралась в Гамбург, который тоже мог предложить кое-что в виде развлечений. Невзирая на возраст, у нее все еще находились поклонники, делавшие ей предложение руки и сердца, но она продолжала всем отказывать. Единственную же перспективу замужества, на которую Аврора согласилась бы, с приятным, богатым и страстно влюбленным в нее герцогом Вюртембергским, погубил Август Сильный, проявив себя самым бессердечным эгоистом до мозга костей, каковым, в сущности, и был. Король прекрасно осознавал уникальность этой женщины, перед которой в свое время не смог устоять, невзирая на восьмилетнюю разницу в возрасте, которая дала ему сына, наделенного многообещающими качествами (чем не мог похвастаться бесцветный законный наследник престола), которая, невзирая на свое двусмысленное положение, сумела сохранить репутацию и уважение сильных мира сего. Даже после окончания их связи бывший возлюбленный не хотел уступать ее никому, хотел остаться единственным мужчиной в ее жизни.

Как уже было сказано, Аврора нередко присутствовала на развлечениях королевского двора в Дрездене и Варшаве. Какого рода иногда были эти забавы, можно судить по воспоминаниям современника.

«Фельдмаршал граф Флемминг устроил забаву, которая должна была представить двору спектакль настоящего сражения. Здесь война явилась во всей своей красе. Участники атаковали друг друга хорошо рассчитанным огнем. Их маневры, атаки, отступления, короче говоря, все их движения имели ужасно комичный вид, ибо никто не был ранен. Король появился верхом, его сопровождали графиня Дёнхоф и жена литовского генерала Потоцкого (на тот день соперничавшая любовница), одетые амазонками; прочие дамы прибыли в каретах, запряженных шестеркой лошадей. После сражения король уселся за стол под большим навесом вместе с самыми высокопоставленными дамами и господами. Для прочих присутствовавших во время трапезы были накрыты два больших стола под двумя другими навесами. Слух услаждала музыка из выстрелов пушек. Самое веселое произошло после обеда. Столы не стали убирать, но кушанья на них оставили солдатам. Как только закончился хлеб, фельдмаршал в возмещение приказал, чтобы тысячу монет в один гульден засунули в такое же число кусков хлеба. Затем оркестры сыграли на приступ, и солдаты в боевом порядке отважно атаковали обильно накрытые столы, передние ряды были опрокинуты и растоптаны самыми задними… Затем все убрали и начались танцы до семи часов вечера. Фельдмаршал обильно пил вместе с гостями и сильно опьянел. Король не был трезв, но не совершил никакой унизительной неприличности. Мне стало жалко бедного гофмейстера, который был вынужден стоять за спиной его величества со стаканом воды и настолько некрепко держался на ногах, что не удержался бы на оных от одного прикосновения пальца. Граф фон Флемминг был вне себя от радости. Когда король собрался уезжать, Флемминг фамильярно обхватил его за шею со словами: „Брат, я рассорюсь с тобой, если ты уедешь“. Графиня Дёнхоф, буквально не отходившая от короля, пыталась прекратить подобные неуместности, но Флеминг был слишком счастлив, чтобы соблюдать приличия. Он попытался облапать ее, обратившись к ней с наигрубейшим словом в сем языке. Она, будучи привыкшей к подобным комплиментам от фельдмаршала, лишь засмеялась и попыталась оторвать его от короля. На пути домой и король, и графиня упали со своих коней, но, благодарение Господу, не повредили себя».

Жизнь Авроры клонилась к закату, она скончалась в своей общине в 1728 году, оставив сыну в наследство несколько предметов мебели и пятьдесят два талера. Ее похоронили в церкви Св. Сервациуса Кведлинбурга, в так называемом «княжеском склепе», обладающим таким специфическим микроклиматом, что тело усопшего в этой атмосфере не разлагается, а мумифицируется. Так и лежит она там, рядом с несколькими наиболее знатными аббатисами приюта, в своей бархатной накидке, подбитой соболем, – эта, наряду с Екатериной II, «самая замечательная женщина двух столетий», как называл ее Вольтер. Правда, этот выдающийся писатель не дожил до Великой французской революции, которая вывела на историческую арену не одну незаурядную женщину, но, согласитесь, графиня Мария-Аврора фон Кёнигсмарк вполне заслуживает такой оценки от человека, который повидал и многое, и многих на своем веку.

Жизнь Авроры также могла бы стать основанием для рыцарского романа: прекрасная добродетельная девица, движимая глубокой сестринской любовью к безвестно пропавшему брату, припадает к ногам его друга, владетельного суверена, который кладет все свои силы на то, чтобы выяснить судьбу пропавшего друга и даже отомстить за него. Увы! Владетельный князь не стал прилагать особых усилий к поискам пропавшего друга, быстро стушевался под нажимом могущественных соседей и самым вульгарным образом воспользовался чистотой и невинностью несчастной высокородной девицы. Он даже не пожелал взглянуть на сына, а обесчещенную девицу бросил, собственно говоря, на произвол судьбы. Что же касается печального удела, ожидавшего ребенка, который, даже учитывая благородное происхождение родителей, был всего лишь бастардом, то матери пришлось долго и упорно бороться, чтобы клеймо незаконнорожденного не испортило Морицу всю жизнь.

Часть третья

Герман-Мориц, граф Саксонский, маршал Франции, пленник страстей

Беспокойная молодость

Пикантность ситуации, в которой пребывал ребенок, заключалась в том, что он появился на свет почти одновременно с единственным законным сыном Августа Сильного. Ближайшее окружение короля опасалось, что наличие крепыша-бастарда составит постоянную угрозу правам единственного законного престолонаследника, не отличавшегося завидным здоровьем. Особенно опасался этого главный сподвижник Августа, граф фон Флемминг, который четверть века играл роль злого гения Морица. Поэтому Аврора старалась держать сына подальше от Саксонии и Польши, отослав крошечного двухнедельного младенца с кормилицей в Гамбург, а затем устроив его на жительство с воспитателем в Пруссии. В 1709 году (в возрасте 13 лет!) король Август отправил сына рядовым солдатом под командованием генерала фон Шуленбурга воевать во Фландрию, затем Мориц принял участие в войне за Испанское наследство под началом принца Евгения Савойского и герцога Мальборо. Не знавший иной жизни кроме походной, подросток воевал с таким упоением и отдачей, что принц Савойский счел нужным по-отечески предостеречь его:

– Молодой человек, не путайте безрассудство с отвагой.

Тем временем Аврора добилась того, что в 1711 году король Август признал его своим сыном, даровав титул графа Саксонского и имение Скёлден, приносившее небольшой доход. Отношения между родителем и отпрыском были сложными, ибо тут имел место классический случай непримиримого столкновения двух сильных характеров. Август гордился военными успехами сына, но не был склонен снабжать его деньгами, которые тот тратил с завидной легкостью, они просто текли у него между пальцев. Уступая настояниям Морица, которому надоело воевать в пехоте, король польский разрешил ему в начале 1712 года сформировать собственный полк кавалеристов-кирасир. Однако 20 декабря 1712 года, в битве при Гадебуше во время Северной войны со Швецией (где Август воевал в союзе с царем Петром Первым), Мориц загубил половину состава полка, в течение трех часов оказывая бессмысленное отчаянное сопротивление шведам, когда все прочие союзнические воинские подразделения уже бежали с поля боя. Под ним самим были убиты две лошади. Это вывело из себя Августа, который отказался финансировать восстановление полка. Бедный как церковная мышь Мориц пребывал в отчаянии, и тогда графиня Аврора потребовала от Августа, чтобы он нашел сыну достойную невесту. Задача была не из легких, поскольку незаконное происхождение Морица отпугивало родителей знатных девиц на выданье. Собственно говоря, Аврора уже приискала такую кандидатуру, но без содействия Августа заключить этот брак не представлялось возможным. Графине удалось уломать бывшего возлюбленного употребить свою королевскую власть в интересах сына, ибо на колоссальное приданое этой барышни зарились многие, причем не брезговали прибегать к самым неприглядным средствам.

В то время при саксонском дворе жила Иоганна Виктория Тугендрайх фон Лёбен (1699–1448), одна из богатейших наследниц в княжестве. Единственная дочь маршала фон Лёбена и маркизы де Монтбрён с детства стала вожделенным объектом охотников за ее огромным приданым. Ей еще не исполнилось и девяти лет, когда ее руку для своего сына, возрастом ненамного старше Иоганны-Виктории, попросил граф фон Фризен. Однако, надо полагать, отец девочки хотел истинного счастья для своей дочери, и подписал с отцом малолетнего жениха весьма любопытный контракт. Маршал обязывался отдать дочь в жены юному графу фон Фризену, если тот сумеет завоевать любовь девочки и сохранить ее до тех пор, когда она вступит в брачный возраст.

К сожалению, эта предосторожность оказалась не лишней, поскольку вскоре после подписания контракта маршал скоропостижно скончался, а его достаточно молодая жена, едва дождавшись окончания положенного срока траура, сочеталась браком с лихим полковником фон Герсдорфом. Тот решил убить одним ударом двух зайцев, дабы не потерять огромное состояние падчерицы, и с согласия матери устроил помолвку девочки со своим племянником, по фамилии также Герсдорф, после чего контракт с фон Фризеном был объявлен недействительным. Дабы укрепить позиции племянника, фон Герсдорф организовал похищение невесты племянником, который отвез ее в Нойендорф в Силезии, где снисходительный пастор обвенчал их, а затем новобрачную возвратили матери.

Возмущенная семья фон Фризен обратилась с жалобой к Августу и церковным властям о признании брака недействительным. Король нашел время уделить делу об умыкании богатой невесты должное внимание и вынес мудрое решение, назначив одного из своих камергеров, господина фон Циглера, опекуном девчушки. Он обязал придворного бдительно следить за тем, чтобы «она не заключила преждевременно поспешного союза, недостойного ее состояния и ранга». Девочку забрали у матери, запретив той видеться с ребенком, и поручили заботам придворной дамы, графини фон Трутцшлер. Одновременно церковные власти объявили недействительным брак, заключенный в Силезии. Что же касается молодого фон Герсдорфа, он был вызван к королю, устроившему ему форменный разнос, и дрожащими руками написал отказ от претензий на юную невесту. Графу фон Фризену, чьи военные заслуги Август ценил, была обещана в будущем рука побочной, но узаконенной дочери короля от знаменитой графини Козель. Естественно, граф был польщен оказанной ему честью, и семья отказалась от всех претензий в отношении девицы фон Лёбен.

Умело направленным воздействием на юную барышню Август и Аврора сумели добиться того, чтобы ее родня дала согласие на этот брак. Осталось уломать единственного человека, который восстал против этой затеи: самого Морица. Привыкнув с младых ногтей к походной жизни солдата, не зная родного дома, считая обычным делом развлечения с продажными женщинами, он не имел никакого желания вести оседлый образ жизни.

– Жена суть имущество, неподходящее для солдата! – заявил он, как отрубил, матери, которая принялась приводить ему бесконечные доводы в пользу женитьбы. В конце концов ее увещевания дали свои плоды: юноша увидел перст судьбы в том, что невеста носила победоносное имя Виктория.

– Хорошо, женимся на Виктории, – со вздохом согласился он. По-видимому, это действительно было неким предзнаменованием, ибо впоследствии, поступив на французскую службу, будущий маршал Саксонский не проиграл ни одного сражения. К счастью, девушка обладала довольно приятной внешностью, но, к своему несчастью, по уши влюбилась в будущего мужа. Свадьба состоялась в марте 1714 года и была самым роскошным образом отпразднована в замке Морицбург, где некогда был зачат жених.

Мориц не был создан для семейной жизни, и совместное существование в очаровательном дворце живописного поместья жены Шёнбрунн быстро осточертело ему. Мало того, что он быстро практически забросил свою супругу, к тому же в поразительно короткий срок растратил ее огромное состояние. Деньги уплыли частично на содержание пожалованного ему отцом полка, частично – на целый полк любовниц, ибо, как имел обыкновение говаривать будущий маршал Франции, «ничто так не поддерживает храбрость, как разнообразие, не позволяющее поддаваться скуке». Поэтому он постоянно находился в отлучке, а Иоганна-Виктория была вынуждена в одиночестве страдать от тяжелой беременности. Рождение сына Августа-Адольфа в январе 1715 года не принесло ей радости, ибо младенец через несколько дней скончался.

При первой же возможности Мориц отправился на войну. Когда военные действия окончились и ему пришлось вернуться к жене, он продолжал вести, как тогда это называлось, рассеянный образ жизни, который мог позволить себе исключительно благодаря средствам супруги. Вскоре толпа кредиторов осадила молодую женщину, превратив ее жизнь в сущее мучение. Когда ей стало совсем невмоготу, она сбежала к своей свекрови и некоторое время прожила у нее в приюте для высокородных дам в Кведлинбурге. Однако отношения с Авророй у нее не сложились. Графиня фон Кёнигсмарк написала Августу Сильному письмо, в котором обвиняла невестку в распутном поведении. В то же самое время Иоганна-Виктория не хотела расставаться с любимым мужем и всячески старалась вернуть его.

Однако ее порывы восстановить семейную жизнь были нарушены как полнейшим нежеланием супруга, так и политической обстановкой. Польша прекратила военные действия, ей более не нужна была большая армия, и первым подпал под ликвидацию полк Морица. После очередной ссоры с отцом он принял решение поступить на службу к французскому королю Людовику ХV и уехал в Париж.

Жизнь в Париже

Выражение «поступить на службу к королю Людовику ХV» в действительности выглядело слегка по-иному. Тут следует напомнить, что в ту пору королю, родившемуся в 1710 году, исполнилось всего 10 лет и Францией до его совершеннолетия управлял регент, герцог Филипп Орлеанский (1674–1723), племянник Людовика ХIV. Природа наградила его многими ценными качествами, он был отважным воином, мудрым государственным деятелем, умным, просвещенным человеком, знатоком искусств и поклонником наук, простым в обращении, невзирая на свое высокородное положение. Тем не менее до последнего времени он считался всего-навсего самым распутным правителем французского королевства. В наше время пересмотра всех и всяческих ценностей прошлого историки взялись за нелегкий труд удалить этот постыдный ярлык и воздать должное регенту Филиппу Орлеанскому как достойному государственному деятелю. Задача перед ними стоит, прямо скажем, тяжкая: в исторической литературе термины «регент» и «регентство» настолько тесно ассоциируются с понятиями «распутник» и «разврат», что только людям, специально интересующимся этой фигурой, удастся оценить неординарные способности герцога Орлеанского.

С раннего утра до пяти часов дня регент с полной отдачей погружался в государственные дела. После пяти часов и визита к своей семье регент становился недосягаем для чиновников и запирался в своих покоях в Пале-Рояле, куда на его знаменитые ужины стекались близкие друзья герцога Филиппа и слетался целый рой ветреных женщин, от танцовщиц Оперы до самых знатных дам. Распитие токайского и шампанского быстро перерастало в совершенно фантастические оргии, легенды о которых ходили по всему королевству. В них принимала участие и любимая старшая дочь регента, герцогиня Элизабет Беррийская, что давало пищу сплетникам для упорных обвинений Филиппа в кровосмесительной связи с ней. Алкоголизм и неумеренность в любовных утехах свели эту красавицу в могилу в возрасте всего 25 лет. Не углубляясь в подробности личной жизни Филиппа Орлеанского, которая не является предметом этой книги, достаточно упомянуть, что он через каждые восемь дней менял очередную любовницу. Кое-кому, как, например, графине Мари-Мадлен де Парабер, натуральной нимфоманке, неутомимой королеве знаменитых оргий, или красавице Софи д’Авернь, выкупленной у мужа за крупную сумму денег и патент на звание капитана гвардии, удавалось задержаться и на более длительное время.

Однако это совершенно не означало, что они безраздельно царили в сердце герцога Филиппа. Как писали современники, регент «любил запрягать пару», и параллельно с основной любовницей в его жизни непременно присутствовало еще какое-то мимолетное увлечение.

Именно к регенту в первую очередь отправился на аудиенцию Мориц Саксонский. Филипп Орлеанский уже был наслышан о подвигах молодого воина и выразил свое удовольствие по поводу того, что Мориц желает отдать свою шпагу на службу Франции. После аудиенции у десятилетнего короля в августе 1720 года было получено высочайшее разрешение на поступление на военную службу в звании, эквивалентном полковнику, подтвержденное соответствующей грамотой.

Итак, Мориц купил патент командира пехотного немецко-шведского полка у графа де Спарра и занялся его формированием в соответствии с собственным опытом, накопленным за время военной службы. С той поры этот полк именовали «пехотой Сакса», он состоял из восьми рот, в его составе почти не было французов. Большинство составляли нижние чины из самых разных немецких государств, служили также венгры, богемцы, голландцы, фламандцы, поляки и швейцарцы, в основном протестанты. Позднее, когда участие в военных действиях сильно потрепало этот боевое братство, к ним добавились даже татары и валахи, одна рота состояла целиком из африканцев или их потомков (и носила название «белой» по цвету ее знамени). Рабочим, или, скорее, служебным, языком был немецкий. Мне трудно сказать, был ли этот воинский коллектив прародителем Иностранного легиона, но уж точно являл собой зародыш самой идеи. Средств на формирование полка катастрофически не хватало, и Мориц вытянул из отца разрешение продать свой удел Скёлден в Саксонии. Деньги уплыли все, до последнего денье, что поставило финансовые дела графа на грань банкротства. Поняв, что мужа не вернуть, и не без наущения родственников, жена Морица потребовала развода на основании того, что муж растратил ее состояние. В марте 1721 года Верховная консистория удовлетворила ее требование, оставив за ней право на вторичный брак. Иоганна-Виктория не стала медлить и вскоре обрела себе и нового мужа, и сына.

Мориц, высокий, широкоплечий, привлекательный, источавший обаяние сильной личности, окруженный ореолом славы своих воинских успехов, романтической репутации родственников (амурные истории его дяди, графа фон Кёнигсмарка, и матери в Европе еще не стали достоянием Леты), пользовался в Париже громким успехом, в особенности среди дам. Он обладал недюжинной силой, подобно отцу гнул руками подковы и сворачивал штопором гвозди. Диапазон его похождений был широк: от Луизы-Элизабет де Бурбон, принцессы де Конти, внучки Людовика ХIV и мадам де Монтеспан[2], жены желчного, ревнивого горбатого принца, до жизнерадостных хористок и танцовщиц из Оперы. К тому же он сразу стал желанным гостем на знаменитых ужинах герцога Филиппа Орлеанского в его дворце Пале-Рояль и на так называемых «праздниках Адама» во дворце Сен-Клу, где в парке на берегу реки, освещенном огнями роскошной иллюминации и фейерверка, приглашенные танцевали совершенно обнаженными и соревновались в том, кто примет наиболее похотливую позу. Но, в конце концов, у Морица завязалась более или менее прочная связь с премьершей театра «Комеди-Франсез», несравненной Адриенной Лекуврёр (1692–1730), по которой сходил с ума весь Париж.

Актриса была низкого происхождения, она родилась в семье шляпочника, человека необузданного нрава и пьяницы. Обстоятельства, однако, сложились таким образом, что ее природное дарование проявилось очень рано, недостающее же ей мастерство преподал сам дуайен театра «Комеди-Франсез» Легран. После нескольких лет успешной работы Адриенны в различных труппах в провинции, именно он устроил ей поступление на эти самые престижные парижские подмостки. Привлекательная актриса в молодости пережила немало романов. Увы, все они кончались печально: ее возлюбленные либо погибали в ходе военных действий, коим тогда было несть числа, либо совершенно безжалостным образом бросали ее. В результате у нее появились от разных отцов две дочери, Элизабет и Франсуаза (младшая дочь в 1735 году вышла замуж за некого Луи Доде; как полагают историки, он был предком писателя Альфонса Доде). Подводя невеселый итог своим увлечениям, Адриенна впоследствии писала: «Я знаю по опыту, что от горя не умирают. Сие принадлежит к разряду тех сладостных ошибок, коим я не могу более предаваться. Слишком печальный опыт отрезвил мой ум, я измучена любовью и прилагаю чрезвычайные усилия порвать с нею на всю жизнь, ибо, в конце концов, я не хочу ни расстаться с жизнью, ни потерять рассудок… Любовь суть не что иное, как безумие, каковое мне отвратительно и каковому я постараюсь не предаваться во всей своей жизни. Я более не чувствую в себе мужества для любви, мне ведомо, что она возникает невольно. Я знаю ее воздействие, я знаю, сколь разумно вовремя отдалиться от нее и прежде всего подготовиться к ее непостоянствам, когда наименее ощущаешь их. Мои несчастья и мой опыт дали мне пищу для размышления на всю жизнь».

В Париже Адриенна имела бешеный успех. Помимо несомненного таланта, она к тому же явилась новатором театра, отказавшись от привычной напыщенной манеры декламирования текста в пьесах авторов французского классицизма и заменив ее естественной, искренней игрой, наполненной глубокими переживаниями. Лицедейка также отказалась от греческих и римских аксессуаров театральных костюмов, например, в пьесе «Граф Эссекс» Адриенна надела придворный костюм дамы времен английской королевы Елизаветы. Успех дался ей нелегко, она поступила в «Комеди-Франсез» двадцатипятилетней особой, в то время для женщины это был уже солидный возраст. Ее враги пытались подорвать триумф Лекуврёр, выпуская на сцену шестнадцатилетних актрис. Как остроумно заметил один из ее критиков, «она начала тогда, когда другие уже кончают». Актриса с равным успехом исполняла как драматические, так и комедийные роли, но все-таки ее коньком была трагедия.

Адриенна была отнюдь не бедной женщиной, поговаривали, что ее состояние оценивается в триста тысяч ливров. Она могла позволить себе собственный выезд, ибо хождение пешком по улицам Парижа, покрытым зловонной жидкой грязью, считалось уделом черни. Вокруг актрисы немедленно образовался круг поклонников, ценивших эту женщину именно за ее искусство. Она принимала их в своем доме, изысканная обстановка и большая библиотека которого свидетельствовали об утонченном вкусе и уме хозяйки. Попасть на ее ужины мечтали многие видные парижане. Неизменным гостем был Вольтер, который после непродолжительного романа с Адриенной навсегда остался одним из наиболее преданных ее друзей, не перестававших восторгаться ее талантом.

В 1721 году актрисой на короткое время заинтересовался герцог Филипп Орлеанский. Он отправил к ней своего секретаря, кардинала Дюбуа, человека столь же развращенного, как и его повелитель, но чрезвычайно велеречивого и способного уговорить любую женщину уступить желанию регента. Однако Адриенна заявила:

– Я бесконечно благодарна его королевскому высочеству за то, что он обратил свои мысли на меня, но я полностью отдаюсь своему искусству.

Кардинал пустил в ход все свое красноречие, тем не менее актриса проявила стойкость, и Дюбуа вернулся к герцогу с пустыми руками. Но, как нам известно, Филипп Орлеанский не отличался постоянством в своих увлечениях и быстро переключился на других дам.

Мориц впервые увидел актрису в ее коронной роли Федры, и, по-видимому, Адриенна пробудила в его душе нечто большее, чем чисто чувственное влечение. Воин познал плотскую любовь с тринадцати лет, и она так и оставалась для него влечением исключительно чувственным, сердце не имело с этим никакой связи. Довольно миловидная, бледная, стройная, слабого здоровья актриса на сцене преображалась и сумела пленить этого необразованного, закаленного в боях воина.

Да, Мориц не блистал ни своими манерами, ни образованием, ни познаниями, ни стремлением познакомиться с чем-то, выходящим за пределы сферы военного искусства. Да, для него эта привязанность была очередным приключением в цепи его амурных похождений, очередной отдых ратника после битвы. Но Адриенна полностью отдалась этому увлечению. Она образовывала этого диковатого авантюриста, обучила его тонкостям французского языка, литературе, привила ему вкус к поэзии и музыке, чтению и всем видам искусства и страстную любовь к театру, которая не оставляла его во всех походах. Как высказался один из современников, «она научила его всему, кроме военного дела, которое он знал как никто другой, и орфографии, которую он так никогда и не познал», – письма Морица на французском языке создают впечатление посланий, вышедших из-под пера полуграмотного человека. Конечно, он не отдавал себе отчет в том, сколь многим Адриенна поступалась для него, как высока была цена ее жертв. Граф Саксонский находил новые кратковременные увлечения на стороне, но всегда возвращался к ней, оправдания его были шиты белыми нитками, но возлюбленная не осмеливалась изобличать его.

Не следует забывать о том, что Мориц всю свою жизнь, даже на вершине славы, которой судьба его явно не обделила, страдал от своего фальшивого положения. Он был признанным сыном короля, он находился на расстоянии вытянутой руки от вожделенного трона – и не мог даже прикоснуться к нему. После того, как Август II признал сына, Мориц регулярно донимал отца просьбами обеспечить его каким-нибудь суверенным владением. Истощенная войной за Испанское наследство Франция наслаждалась долгожданным миром, и его отменно подготовленный полк не находил себе применения. Отец доверял ему кое-какие дипломатические поручения: например, послал его с секретной миссией к королю Великобритании Георгу I, приснопамятному супругу Софии-Доротеи Цельской, как минимум зачинщику убийства его дяди, Филиппа-Кристофа фон Кёнигсмарка, – но все это лишь увеличивало недовольство Морица. Когда отец предложил ему жениться на чрезвычайно богатой принцессе Гольштейн-Зондербургской, он вспылил и только вмешательство Флемминга предотвратило очередную вспышку гнева короля Августа из-за отказа сына вступить в этот брак. Флемминг молол свою копну: эта женитьба поставила бы чистой воды бастарда практически на один уровень с законным наследником Августа, и кто знает, какие последствия это могло бы повлечь за собой, в особенности учитывая авантюрный склад характера Морица. Граф Саксонский был на грани впадения в приступ глубочайшей меланхолии, когда знакомые дипломаты надоумили его подобрать то, что, казалось с первого взгляда, плохо лежит и так и просится ему в руки: настоящую корону, отнюдь недурную, – корону герцога Курляндского.

Курляндская авантюра

Это совершенно неизвестное нынешнему российскому читателю суверенное образование располагалось в западной части теперешней Латвии и признавало себя вассалом Польши. Оно было зажато между Россией, Польшей и Пруссией, естественно, каждое из этих трех государств лелеяло мечту присоединить его к себе, а два других – не допустить такого неправомерного усиления беспардонного наглеца, буде таковой решится на сию авантюру в этом захолустном уголке Прибалтики. Таким образом, подвешенное состояние герцогства Курляндии и Семигалии обеспечивало баланс сил в данном регионе. Само по себе герцогство было владением незавидным, его земли были малоплодородными, три четверти года они утопали в туманах и дождях, обильно питавших его многочисленные реки и озера. Население, около полумиллиона душ, кое-как перебивалось трудами рук своих, возделывая скудную землю и промышляя также разведением домашнего скота и рыболовством.

Во время Северной войны в Курляндию вошли русские войска; дядя несовершеннолетнего правителя Фридриха-Вильгельма, Фердинанд, бежал в Данциг, опасаясь, что местные дворяне сместят его. Петр Первый, на волне успеха Полтавского сражения, выторговал себе право усилить присутствие России в Прибалтике и в 1710 году женил герцога-подростка на своей племяннице Анне Иоанновне (1693–1740), дочери его брата по отцу и соправителя Ивана Алексеевича. К сожалению, здоровье новобрачного оказалось подорвано чрезмерными возлияниями на свадебных торжествах, продолжавшихся два месяца, и он скончался на первой же почтовой станции, когда выехал в январе 1711 года из Санкт-Петербурга на родину. В конце концов было принято решение, что Анна Иоанновна отправится в Курляндию одна, причем на курляндское дворянство было возложено обязательство содержать вдову в дополнение к доходам с отошедшего в ее владение личного герцогского поместья. В помощь же слабой женщине отрядили обер-гофмейстера П.М. Бестужева-Рюмина. Приехав в столицу Курляндии, Митаву (ныне Елгава), вдовая герцогиня обнаружила свой дворец разграбленным, а поместье в таком жалком состоянии, что доходов от него едва хватало на пропитание, дворяне же оказывали ей кое-какое вспомоществование лишь с большим скрипом. К тому же Бестужев, забрав всю власть в свои руки, заставил Анну Иоанновну сожительствовать с ним, что совершенно не мешало ему брюхатить заодно и ее фрейлин. Так что жилось Анне Ивановне несладко, по поводу чего она постоянно писала слезные письма в Санкт-Петербург жене Петра Екатерине, которая, в отличие от великого дяди, относилась к ней с чисто женским сочувствием и пониманием.

Мориц загорелся идеей стать герцогом Курляндским и в мае 1726 года отправился в направлении Митавы. В дороге его нагнал курьер отца: Август, по зрелом размышлении, понял, какие осложнения повлечет за собой эта затея, и приказал сыну отказаться от своих притязаний и повернуть обратно. Мориц и ухом не повел.

Хотя Анна Иоанновна не имела права управлять самостоятельно, она обладала правом передавать власть и титул. По закону, герцога избирало собрание курляндских дворян – ландтаг. Похоже, Мориц произвел на это, в высшей степени провинциальное, общество сильное впечатление, ибо 18 июня 1726 года оно лишило всех прав прозябавшего в Данциге Фердинанда и избрало Германа-Морица, графа Саксонского, своим герцогом. С одной стороны, у местных дворян содействовала подъему патриотического духа его репутация бравого вояки, который не допустит унизительного пребывания герцогства в положении вассала, коим столь бесцеремонно помыкают могущественные соседи. С другой стороны, Мориц, нахватавшийся в Париже новых, набиравших силу просветительских идей о развитии общества, посулил им более прогрессивное управление с упором на развитие торговли и ремесел, строительство школ, причем все это должно было осуществляться за счет экономии на образе жизни герцогского двора. Он без обиняков, по-солдатски, заявил:

– Я собираюсь жить совсем просто и не буду предаваться роскоши. У меня всегда вызывало отвращение расточительство маленьких дворов, мне представлялось чрезвычайно смехотворным сие дурацкое величие, каковое вызывает насмешки подобных им и презрение крупных. – Это чрезвычайно понравилось курляндскому дворянству, которого герцог, отец покойного супруга Анны Иоанновны, привел на грань разорения своими потугами ослепить сей замшелый угол Европы блеском своего двора.

Для закрепления достигнутой победы Мориц сделал предложение вдовствующей герцогине. Она также подпала под обаяние этого напористого авантюриста, сулившего обеспечить ей опору и защиту, в коих она отчаянно нуждалась. Герцогиня опрометчиво дала свое предварительное согласие, будучи уверенной в том, что правившая в то время императрица Екатерина I (Петр I скончался в 1725 году), которая была полностью в курсе всех ее вдовьих бед, без промедления даст свое согласие. Тучная, неопрятная и провинциальная Анна произвела на Морица не самое благоприятное впечатление, но его успокоило то, что ему не придется доказывать свое преимущество еще и в постели – на ложе герцогини уже утвердил свое безраздельное право мелкопоместный курляндский дворянин Эрнст Бирон.

Стремительный успех Морица в Курляндии переполошил как Пруссию, так и Россию. Ясно было, что избрание сына польского короля приведет к усилению Польши. К тому же в России нашелся еще один претендент на курляндскую корону – светлейший князь Меншиков, великий любитель коллекционировать европейские ордена и титулы. Герцогский титул в России еще никто не носил, и Алексей Данилович весьма самонадеянно заявил на заседании Верховного тайного совета, что стоит ему лично появиться в Митаве, как он будет немедленно избран. Для подтверждения резонности своих доводов он не мешкая двинулся в путь, и бедная Анна Иоанновна вообразила, что светлейший едет сюда, дабы поддержать ее. Однако по приезде Меншиков разбил все ее надежды, и Анна Иоанновна, понимавшая, что при воцарении в Курляндии Меншикова она вообще останется у разбитого корыта, поехала в Петербург искать защиты у императрицы Екатерины. Как известно, та числилась правительницей чисто номинально, а потому Анна Иоанновна была вынуждена вернуться в Митаву не солоно хлебавши.

Тем временем Меншиков потребовал от ландтага Курляндии утвердить свою кандидатуру, но дворяне отказались созывать собрание и в самой вежливой форме постарались довести до светлейшего, что тот не имеет никакого права отдавать им приказы. Однако же Меншиков, не привыкший терпеть афронт, решил, что курляндцы просто пытаются прикрыть таким образом согласие на избрание и приличия ради набивают себе цену. Для пущей острастки он пригрозил ввести в Курляндию российские войска. Князь также встретился и с Морицем, который принялся уверять светлейшего, что готов уступить ему, как более достойному кандидату, и даже может замолвить за него словечко перед отцом, польским королем.

Воодушевленный Меншиков вернулся в Ригу, но, к своему великому удивлению, обнаружил, что ни курляндские дворяне, ни Мориц выполнять свои обещания не собираются. Движимые мелочной местью весьма неблагородного свойства, дворяне урезали то скудное содержание, которое Анна Иоанновна получала от них. Более того, уже состоявшееся решение собрания подлежало утверждению польско-литовского сейма. Польский сейм же принял решение включить Курляндию в состав Речи Посполитой, а король Август направил сыну грозное письмо, повелевая ему покинуть Курляндию, в противном случае он вернет его с помощью оружия. Август Сильный также попытался оказать давление на ландтаг Курляндии, чтобы тот аннулировал избрание его сына и отозвал грамоту, подтверждавшую его герцогский титул. Но за Морицем уже охотились отряды из сопровождения Меншикова.

Такая ситуация всесторонней осады вынудила Морица заняться укреплением своих резервов, на которое требовались немалые деньги. Находясь в Курляндии, он не прерывал переписки с Адриенной, осыпая ее письмами с уверениями в нежной страсти, хотя вовсю развлекался с фрейлинами Анны Иоанновны и женами местных дворян. Он обратился за помощью к матери, к друзьям, к Адриенне. Неведомо доподлинно, на сколько раскошелились друзья – как известно, дворянство тех времен было в долгу, как в шелку, – но документально подтверждено, что знаменитая актриса продала свой выезд, столовое серебро и все украшения (как обычно, в случаях срочной нужды в деньгах за них дали намного меньше их истинной стоимости). Для нее это было огромной жертвой, ибо она даже на сцене носила только подлинные драгоценности, сохранилась их полная опись: «Браслет с десятью бриллиантами, восемью изумрудами, одним топазом; другой браслет с семнадцатью бриллиантами; пара серег-жирандолей из настоящего жемчуга; колье из пятнадцати перламутровых раковин, украшенное двадцатью восемью бриллиантами, и т.д. и т.п.». Вырученные сорок тысяч ливров она немедленно отправила Морицу. Не осталась в стороне и его мать, графиня Аврора, также продавшая свои драгоценности.

Оставленные в Курляндии военные Меншикова устроили настоящую охоту на Морица. Он проживал в отдельном доме; как-то разведчики окружили его и пытались выкурить оттуда, запалив крышу здания. Мориц в первую очередь попытался спасти фрейлину Доротею, и его камердинер Бовэ вывел девицу, переодев ее пажом. Сам Мориц выбрался на загоревшуюся крышу и перед тем, как спрыгнуть с нее, убил троих нападавших. Ему повезло в том, что он упал на вскопанную землю и успешно сбежал от преследования. Эта история разозлила и Анну Иоанновну, которая предоставила Морицу помещение в своем дворце. Однако он не прекратил свои шашни с Доротеей и в январе 1727 года самым вульгарным образом был застигнут на месте преступления. На сей раз разгневанная Анна Иоанновна выставила ветреного претендента на ее руку и корону за дверь. От него отшатнулись и большинство его курляндских сторонников – ландтаг отказался создавать курляндскую армию.

Но Мориц и не подумал покидать негостеприимное герцогство. Тем временем весной в Петербурге скончалась Екатерина I, и Меншиков окончательно забрал власть в свои руки. Первым делом он приказал губернатору Риги, французскому генерал-аншефу на русской службе Ласси, ввести в Курляндию три пехотных и два кавалерийских полка, дабы избавиться от графа Саксонского. Тот с оставшимися ему верными сторонниками в количестве примерно двухсот пятидесяти (12 офицеров, сотня солдат и сотня конных драгун, а также прислуга Морица) человек обосновался на острове Зивьюсала на озере Усмас. Преследовавший его генерал Ласси расположился лагерем на берегу и, с присущей французам галантностью, перед началом наступления попросил встречу для переговоров. Мориц отказался сдаваться и запросил отсрочки в дюжину дней. Генерал дал ему сорок восемь часов, предупредив, что Август направил польское подкрепление. Мориц понял, что мечте о герцогстве пришел конец и под покровом ночи сбежал. Отдельно дал тягу его камердинер Бовэ, которому было поручено любой ценой спасти драгоценную грамоту на титул герцога Курляндского. Они встретились в Мемеле (ныне Клайпеда) и на рыбацком суденышке добрались до Данцига. Мориц кое-как помирился с отцом, но его желание стать французским подданным окончательно окрепло.

Несценическая трагедия

Он вернулся в Париж, где его встретила истомившаяся по своему любовнику Адриенна. Первые дни встречи были упоительными, но вскоре Морицу наскучило общество актрисы, и он воскресил прежний образ жизни, посещая двор, светские салоны и вертепы. Позорный крах его курляндской авантюры был ему неприятен вдвойне еще и оттого, что из-за глупой любовной интрижки он упустил возможность стать супругом императрицы всея Руси, которой сделалась теперь Анна Иоанновна. Любопытно, сожалел ли он о потере российского трона через десять лет, когда на него взошла дочь Петра Елизавета[3]? Его раздражало любое напоминание о своем провале, выводила из себя и Адриенна, которая, по причине своей бескорыстной жертвы, стала вечным напоминанием об этой неудаче. К тому же ее успех у публики также стал бесить Морица. Он вновь начал увлекаться молодыми танцовщицами и певичками, которых актриса не опасалась, но затем у Адриенны появилась серьезная соперница, которая не позволила бы Морицу быстро отделаться от нее.

Луиза Франсуаза Генриэтта, урожденная д’Аркур-Лоррен (1707–1737), принцесса де Тюренн и герцогиня де Буйон, была четвертой женой герцога де Буйон, старше ее на 41 год. Высокая шатенка, черноглазая и живая, с мушкой на уголке чувственного ярко-алого рта (на языке мушек это означало «кокетка»), капризная и до крайности ревнивая, была чрезвычайно темпераментной дамой со множеством любовников, включая своего пасынка. Она равным образом не терпела соперниц себе и попыталась доказать Морицу, что какая-то там актриска есть полное ничтожество по сравнению со столь титулованной дамой. Надо сказать, что Мориц самым бессовестным образом подыгрывал принцессе, например, пригласил на Пасху обеих женщин в свой замок Пипль близ Парижа, наслаждаясь тем, как любезности, которые он оказывал одной на глазах другой, разжигали их ревность.

Надо сказать, что Адриенна своим талантом некоторым образом переломила отношение общества к комедиантам, как настоящему отребью, с которым людям грех общаться, – как известно, церковь даже отказывала им в соборовании. Она стала первой актрисой, которую приглашали в великосветские салоны для выступлений с декламацией. Поэтому герцогиня позвала ее в гости в свое имение, где Мориц явно дал понять, которой из двух женщин он отдает предпочтение. Похоже, ему доставляло какое-то извращенное удовольствие сталкивать лбами двух любовниц. Адриенна поняла, какую жалкую роль отвергнутой возлюбленной ей придется отныне играть. Мориц перестал навещать ее, и в сердце актрисы боль постепенно переросла в гнев. Как-то во время спектакля в театре появился Мориц, беспечно болтавший со своим другом.

Давали «Федру»; героиня умоляла пасынка Ипполита, к которому испытывала греховную страсть:

Иль облегчить моих не хочешь мук?

Иль кровью мерзкою не хочешь пачкать рук?

Что ж, если твоего удара я не стою,

И не согласен ты покончить сам со мною, –

Дай меч свой!..

Партнер, естественно, протянул ей меч, который требовала Федра. Адриенна в непритворном гневе схватила его и сделала выпад в сторону человека, столь жестоко оскорбившего ее. После этого она бросилась прочь со сцены, не обращая внимания на смятение среди зрителей.

Примирение влюбленных состоялось, но оно еще больше укрепило желание герцогини де Буйон безраздельно царствовать в сердце Морица. Последовали странные события, которые дали повод и современникам, и потомкам обвинить ее в отравлении соперницы.

24 июня 1729 года Адриенна, возвратившись из церкви – она была истинно верующей, – нашла у себя записку без подписи, доставленную посыльным.

«Вы будете удивлены, что вам пишет незнакомый человек, дабы вы встретились с ним в понедельник в полшестого вечера на большой террасе Люксембургского сада. Он даст вам более полные разъяснения. Вы узнаете его следующим образом: к вам подойдет аббат, который трижды стукнет по своей шляпе».

В указанный час Адриенна направилась на свидание в сопровождении своей приятельницы и горничной. К ней подошел молодой невысокий горбатый некрасивый аббат и предупредил ее, что соперница собирается сыграть с ней злую шутку. Поскольку актриса не поверила ему, он попросил разрешения навестить ее на следующий день в семь вечера. Адриенна известила об этом визите Морица, и тот, весьма обеспокоенный, также прибыл к ней в назначенное время. Посетивший актрису аббат Муре объяснил, что является также недурным миниатюристом и в последнее время работал над портретом герцогини де Буйон. Эта дама поручила ему посредством рекомендации от подруги втереться в доверие к Адриенне, дабы написать ее портрет. Такой предлог предоставит священнику возможность безо всякого труда дать актрисе лишенное вкуса приворотное зелье, которое отвернуло бы ее сердце от графа Саксонского. Когда аббат отказался, герцогиня якобы вызвала двух громил ужасающего вида, пригрозивших ему страшной смертью. Аббат был вынужден согласиться и получил флакон с дюжиной пилюль, которые и передал актрисе.

В сопровождении Морица Адриенна на следующий день отправилась к генеральному лейтенанту полиции Эро де Фонтену. Тот принял посетителей с изысканной вежливостью, забрал флакон и передал его аптекарю Жоффруа для изучения. Надо понимать, что надежных методов выяснения конкретного состава подобных пилюль наука тогда еще не знала, а потому, сочтя вид пилюль подозрительным, Жоффруа поставил эксперимент в чистейшем виде: дал их проглотить собаке, которая немедленно окочурилась. Однако же ни блюститель порядка, ни аптекарь не желали связываться с могущественным семейством де Буйон, поэтому Адриенне предстояло самой противостоять угрозе ее жизни. Правда, это событие произвело соответствующее впечатление на самого Морица, и он порвал с влюбленной герцогиней, что лишь подстегнуло ее ревность. Масла в огонь подлил инцидент, опять-таки произошедший на спектакле в «Комеди-Франсез» 10 ноября 1729 года.

Адриенна вновь играла Федру с присущей ей самоотдачей, так что зал был буквально наэлектризован. Внезапно в ложу с шумом вошла герцогиня де Буйон с группой друзей. К несчастью, момент для своего появления она выбрала самый неподходящий: Федра вышла на авансцену и, вытянув руку к ложе соперницы, патетически провозгласила:

Нет, я не так бесчестна,

Как те искусницы, что, ловко скрыв свой грех,

Глядят невинно и бестрепетно на всех.

Публика пришла в восторг и разразилась бешеными аплодисментами. Герцогиня постаралась не подать виду, что эти слова были произнесены в ее адрес, но такое притворство далось ей с немалым трудом. Через несколько дней она послала в театр свою челядь, чтобы та освистала Адриенну во время представления трагедии «Андроник», а муж герцогини потребовал, чтобы дуайен театра принес извинения его жене. Все это печально сказалось на слабом здоровье Адриенны.

15 марта 1730 года актриса выступила в роли Иокасты в трагедии «Эдип» Вольтера. Ей было так плохо, что во время приступов дизентерии она была вынуждена покидать сцену. Адриенна с трудом довела спектакль до конца, дома слегла в постель и через четыре дня скончалась на руках Морица, в присутствии хирурга Фаже и ее самых преданных друзей, Вольтера и графа д’Аржанталя. Немедленно пошли слухи об отравлении либо букетом цветов, либо надушенными перчатками. Более прозаичные современники говорили о губительной клизме.

Вольтер потребовал, чтобы Фаже произвел вскрытие; Мориц срочно удалился, то ли во избежание скандала, то ли от невозможности перенести эту сцену. Вскрытие будто бы не выявило отравления, но обнаружило воспаление кишечника. Тем временем, пользуясь суматохой, слуги принялись растаскивать имущество актрисы; сестра Адриенны Маргарита попыталась привлечь жителей квартала, чтобы помешать этому. В дополнение ко всему кюре церкви Сен-Сюльпис, верной прихожанкой которой была Адриенна, заявил, что не допустит ее прах в церковь для отпевания, поскольку покойная перед смертью не отказалась от своего позорного ремесла.

Под покровом тьмы ночной патруль во главе с неким Лобиньером унес тело Адриенны, завернутое в покрывало, в неизвестном направлении и захоронил его в яме под слоем негашеной извести. Граф д’Аржанталь затратил годы и много денег, чтобы установить: Адриенну похоронили под строящимся особняком Соммери, на углу улиц де Гренель и Бургундской. Его стараниями на особняке была закреплена мраморная плита со стихотворным посвящением покойной. Историки уверяют, что плита еще находилась там в шестидесятых годах ХХ века.

Герцогиня де Буйон предпочла удалиться на свои земли, где вскоре овдовела, но наслаждалась она свободой не так уж долго, прожив еще всего семь лет. Женщина до самой смерти энергично отрицала свою причастность к отравлению.

После смерти Адриенны Мориц погрузился в работу, засев за написание труда по военному делу и тактике под названием «Мои мечтания». Он несколько отошел от слишком бурных похождений, тем более что в результате его отсутствия во время курляндской авантюры о его существовании при дворе подзабыли.

В 1733 году умер отец Морица, король Польши Август II. Сводный брат Морица по всем правилам стал курфюрстом Саксонии Фредериком-Августом II, но для воцарения на троне Польши требовалось его избрание сеймом этого королевства. Никаких осложнений не возникло бы, если бы не занимавший этот трон в 1704–1709 годах Станислав Лещинский не был отцом королевы Франции. В одежде купца он отправился в Польшу и был единодушно избран сеймом. Однако, Российская империя хотела сохранить свое влияние на Польшу и поддерживала кандидатуру сына покойного короля. В союзе с Австрийской империей она направила в Польшу свои войска, и началась война за Польское наследство, в которой Мориц принял участие на службе Франции. В результате его сводный брат возвратился на польский трон, а военная репутация графа Саксонского настолько укрепилась, что ему, немцу и протестанту, доверили высокие посты во французской армии. Король осыпал его милостями, слава военачальника гремела по всей Европе, дело дошло до курьеза: Французская академия изящной словесности предложила избрать его своим членом как автора труда «Мои мечтания». Это чрезвычайно рассмешило Морица, который так и не научился грамотно писать по-французски и от сей высокой чести вежливо отказался.

Театрально-тюремный роман

После этой войны началась другая, за Австрийское наследство, где в полной мере развернулся талант полководца Морица Саксонского. Поскольку описание его подвигов не является целью нашего повествования, мы только скажем, что он был удостоен всех мыслимых награды и воинских званий Франции, а в 1746 году стал подданным этого королевства. Граф Саксонский настолько поднялся в фаворе у короля и маркизы де Помпадур, что в 1747 году сумел устроить брак между дофином Франции и своей племянницей Марией-Иозефой Саксонской (1731– 1767), дочерью его сводного брата, курфюрста Саксонии и короля Польши Фридриха-Августа III и австрийской эрцгерцогини.

Единственный выживший сын Людовика ХV, Луи-Станислав (1729–1765), невзирая на юный возраст, уже был молодым вдовцом. Его супруга, урожденная испанская инфанта Мария-Терезия Бурбонская (1726–1746), скончалась в родах, и по уши влюбленный в нее дофин с юношеским пылом заявил, что никакая женщина не сможет заменить ему усопшую жену. Но корона нуждалась в наследнике, и еще не кончился положенный срок траура, как уже началось обсуждение кандидатуры его новой спутницы жизни.

В результате пятнадцатилетняя Мария-Иозефа, приятной внешности блондинка с голубыми глазами, пошла под венец с человеком, который не желал даже взглянуть на нее. Положение этой юной девушки было чрезвычайно сложным: ее свекровь, королева Франции Мария, была дочерью Станислава Лещинского, которого дед Марии-Иозефы, Август Сильный, в 1707 году сместил с польского престола. Ситуация сложилась не из легких даже для опытнейшего дипломата, но Мария-Иозефа с честью вышла из нее. К тому же у нее сначала некоторое время не было детей, затем родившиеся младенцы быстро умирали – она вынесла все испытания судьбы, сумела покорить враждебно настроенного супруга, стала любимицей двора и матерью трех королей Франции: Людовика ХVI, Людовика ХVIII и Карла Х. Она и скончалась оттого, что, преданно ухаживая за больным мужем, заразилась и ненадолго пережила его.

Любопытно письмо, которое маршал Саксонский направил матери невесты в период подготовки ее приданого. Оказалось, что этот вояка прекрасно разбирается в тонкостях женской моды, видно, опыт многолетнего раздевания девиц и дам не прошел даром:

«Вашему величеству (не забываем, что он обращается к курфюрстине Саксонии и королеве Польши) было бы неплохо снабдить принцессу несколькими штуками голландской ткани, ежели найдется таковая красивая, на атласной и золотой основе, в духе тканей Индии и Персии, потому что здесь подобных нет. Буде такие красивые ткани найдутся у армян в Варшаве, было бы неплохо закупить их.

Поскольку здесь не найти красивых мехов, было бы недурно обеспечить принцессу отменного вида накидкой, подбитой соболями, какие носят в России, длинные, теплые, они суть хорошие украшения вместе с сочетающейся с ними муфтой.

Надо только соблюсти еще одну вещь, именно чтобы портной не сделал талию слишком длинной. Сие есть ошибка, в каковую часто впадают наши портные, сие придает стесненный вид и делает юбки слишком короткими, что не в духе повелителя сей страны. Не знаю, понятно ли я разъясняю сии тонкости и моя манера изложения, вероятно, может показаться вашему величеству потешной, но я умоляю вас простить меня за мои благие пожелания…»

Но закончим это любопытное отступление от основной темы и уделим внимание одному из аспектов, весьма новаторскому для той эпохи: заботы Морица Саксонского о рядовом солдате и поддержании его боевого духа. Перу маршала принадлежит труд «Мои мечтания», в котором высказаны многие передовые для того времени мысли, в особенности касательно психологического состояния воина. Он был первым полководцем, учредившим армейский театр, каковой считал необходимым средством для развлечения солдат и подъема их боевого настроения. Было ли это далеким отголоском влияния Адриенны, своим искусством буквально переворачивавшей души людей и оказавшей на него самого столь облагораживающее влияние? Несомненно.

Была создана передвижная труппа, сопровождавшая боевые части, в состав которой, естественно, входили несколько хорошеньких певиц, танцовщиц и актрис, в обязанности которых входило также ублажение главнокомандующего. Возраст и последствия военно-полевой жизни (маршал страдал водянкой) никоим образом не повлияли на его разгульную жизнь. В ту пору у него были одновременно две фаворитки, Мари-Анна Наварр и мадмуазель Боменар, которые постоянно боролись за первенство, капризничали, ссорились и строили друг другу козни. Поскольку маршал считал себя истинным рыцарем, то во время зимних перемирий разрешал труппе давать спектакли для вражеских офицеров и солдат. Качество представлений не очень устраивало его, а потому в конце 1745 года он решил поручить формирование труппы и управление ею Шарлю-Симону Фавару (1710–1792).

Сын провинциального кондитера, поэт, драматург, либреттист, музыкант и композитор, этот служитель Мельпомены вошел в историю театра как один из создателей жанра музыкальной комедии. Однако же, помимо своих творческих талантов, он еще обладал несомненным управленческим даром, опять-таки в области театрального дела. В конце 1745 года он занимал должности директора «Опера комик» и ярмарки Сен-Жермен. 12 декабря 1745 года Шарль-Симон женился на актрисе Мари-Жюстин Деронсерэ (1727–1772), выступавшей под именем мадмуазель Шантильи в «Опера комик». Жюстин была хороша собой, обладала выдающимся комедийным дарованием, музыкальностью и огромным сценическим темпераментом. Не стоит удивляться тому, что она в столь юном возрасте уже выступала в главных ролях в столичном театре, ибо, можно сказать, была рождена на подмостках сцены: отец ее был музыкантом, а мать – актрисой в труппе бродячих комедиантов. Уже в семнадцать лет девушка с большим успехом выступала в театре Сен-Лоранской ярмарки, где в основном ставились комедийно-сатирические пьесы, как нельзя более подходившие ее дарованию. Там ее увидел Фавар и пригласил в «Опера комик». Невзирая на семнадцатилетнюю разницу в возрасте, это был брак по любви, ибо Шарль-Симон являл собой обаятельного человека весьма приятного нрава, и обоих супругов снедала одна, но пламенная страсть: любовь к театру. Фавар сам поражался изумительной способности Жюстин перевоплощаться. Он с восторгом рассказывал о том, как его жена порой в течение одного дня играла роли четырех совершенно разных персонажей (спектакли тогда ставили в основном одноактные). Актриса не чуралась и сочинения комедий: в десятитомном собрании сочинений Шарля-Симона Фавара один том включает в себя 6 пьес, принадлежащих перу Жюстин.

Итак, к Фавару явился посланник с письмом от маршала Саксонского с просьбой принять на себя руководство армейской труппой – предлагаемое жалованье превосходило все ожидания Шарля-Симона, – причем наиважнейшей задачей называлось обеспечение присутствия в труппе мадмуазель Шантильи, которую маршал видел на сцене «Опера комик» и был совершенно пленен ею.

Жюстин прекрасно была известна репутация маршала как первостатейного бабника, но актриса рассчитывала на то, что присутствие мужа оградит ее от домогательств этого великого распутника. Сначала она было согласилась, но потом передумала покидать «Опера комик», и Шарль присоединился к армейскому театру вначале один. Маршал всячески ублажал его, так что Фавар восторженно писал жене в Париж:

«Если я каждый месяц буду зарабатывать столько, сколько в этом, то вернусь в Париж с барышом в пятьдесят тысяч франков. Кроме того, у меня есть доступ к кошельку господина маршала, из которого я волен черпать столько, как того обязывают мои потребности».

Фавар не осознавал, что вся эта щедрость изливалась на него для того, чтобы умаслить Жюстин. Тем не менее труппа под его руководством пользовалась заслуженной славой, сочиненные же им песни распевали мушкетеры, идя в атаку.

Когда Жюстин в июле присоединилась к труппе, ее ожидала райская жизнь – насколько это возможно в походных условиях. Маршал снабдил супружескую парой лошадей для собственного экипажа, присылал бутылки отличного вина и еще много чего хорошего. Он ухаживал за ней с чрезвычайным почтением, в отличие от своей обычной манеры не церемониться с женщинами. Мориц осознавал, что Жюстин любит своего мужа, и, в отличие от обычной практики, решил набраться терпения и выждать. Живая и непосредственная молодая женщина напоминала ему увлечения молодости.

Время шло, но актриса не сдавалась. Она как будто играла роль, поддразнивая высокопоставленного поклонника и не даваясь ему. Затем, в прекрасный летний день Жюстин исчезла. Муж уверял, что жена заболела и познаний военных врачей ей недостаточно. Поэтому она уехала якобы в Брюссель к известному доктору.

Это стало неприятным сюрпризом для маршала, который не испытывал недостатка в ослепленных его славой и мечтавших о близости с ним женщинах, ему достаточно было поманить любую из них пальцем. Тем временем Фавар со свойственной ему сноровкой управлял театром, как будто ничего не случилось, и уверял маршала, что ему неизвестно, куда уехала его заболевшая жена. На самом деле та находилась в Париже, считая, что лучше всего скрываться от преследования в большом городе.

Естественно, тоска по исчезнувшей Жюстин совершенно не означала, что Мориц отказался от женщин. Нет необходимости перечислять имена всех актрис, которые кратковременно играли роль фавориток, но стоит упомянуть молоденькую и очень красивую Мари Ренто, по сцене мадмуазель де Верьер (1730–1775). Мари и Женевьева Ренто были дочерьми мелкого торговца, который живо смекнул, что красота девушек может успешно заменить им приданое, и отдал их учиться театральному делу. Маршал имел непродолжительную связь сначала с Женевьевой; впоследствии родители Мари пристроили ее в «Армейский театр» с явным прицелом на место фаворитки маршала. Действительно, ей удалось на год задержаться рядом с Морицем. Когда французские войска заняли Брюссель, она поселилась вместе с ним во дворце, из которого сначала испанские гранды, а затем австрийские эрцгерцоги управляли Южными Нидерландами. Но уже в мае ему пришлось отправить девицу в свой замок Пипль под Парижем, ибо она ждала ребенка. Мари стала матерью его внебрачной дочери Мари-Авроры, родившейся 18 октября 1748 года. После рождения дочери Мориц обеспечил ее рентой в сто луидоров в год, а также положил самой Мари 50 луидоров в месяц на расходы.

В тот же самый день был подписан мирный договор в Экс-ла-Шапель, причем Людовик ХV великодушно заявил, что желает «заключить мир как благородный человек, а не как торгаш», и возвратил противнику все отвоеванные у него территории и города. Таким образом, все понесенные жертвы в ходе войны, вся пролитая кровь были напрасны!

– Что ж, надо примириться с забвением! Мы подобны старым плащам: о нас вспоминают только в дождливые дни… – философски подвел итог своей боевой жизни Мориц.

И увенчанный славой маршал воцарился в подаренном ему королем замке Шамбор, средневековом, малопригодном для жилья, но отремонтированном и обставленном за счет государственной казны в соответствии с указаниями Морица. Историки очень любят приводить эпизод, когда маршалу при первоначальном осмотре замка показали оконное стекло, на котором король Франциск I алмазом нацарапал двустишие, будто бы подтверждавшее жизненное кредо Морица в любви:

Порою дама ветрена бывает,

Безумен тот, кто сердце ей вверяет.

Однако этот весьма знаменательный эпизод вряд ли имел место, поскольку сохранилось упоминание о том, что еще примерно в 1670 году Луиза де Лавальер, фаворитка Людовика ХIV, уже осознавшая, что теряет его любовь, показала ему эти строки и раздраженный Король-Солнце приказал заменить стекло чистым. Мориц так и не стал связывать себя узами брака, на вопрос маркизы де Помпадур относительно его матримониальных планов он ответил:

– По нынешним временам слишком мало мужчин, которых я желал бы иметь своими сыновьями, и слишком мало женщин, которых я желал бы иметь своей женой.

Деятельная натура страдавшего от вынужденного безделья Морица не могла примириться с отстранением от дел государственного значения. Уже в 1748 году в дипломатических кругах получила хождение идея о возвращении Морица на трон герцогства Курляндского. Однако, опочила эта затея довольно быстро. Далее сам маршал обратился с прошением к королю, прося предоставить ему суверенитет над островом Мадагаскар, куда он планировал «переселить немецкие семьи, ибо они бедны». Ничего не вышло как из этой затеи, так и подобной же с островом Тобаго.

Получивший от короля титул суверенного принца Мориц устроился в замке на жительство настоящим феодальным князьком. Все его звания и должности приносили ему доход в 100 000 ливров в год, так что в деньгах он особой нужды не испытывал. Ему было разрешено сохранить свой полк «волонтеров Сакса». Каждое утро маршал проводил учения на огромном плацу. Для солдат были построены казармы и госпиталь. На конюшнях, возведенных по проекту знаменитого архитектора Мансара, содержались четыреста чистокровных верховых лошадей и столько же тягловых. Был учрежден королевский конезавод с восемьюдесятью жеребцами-производителями. В огромном парке было не счесть озерцов, речушек, ручейков и лесных угодьев, богатых дичью, – маршал обожал охоту. Рядом располагалась деревня и десятка два ферм. На террасе замка установили шесть пушек, взятых некогда в виде военного трофея у врага и подаренных маршалу королем – такой чести до него были удостоены только Вобан и маршал Виллар. Пятьдесят улан, вооруженных пиками, денно и нощно несли караул у Королевских врат. Стены холла украшали трофейные знамена и штандарты. Двери были открыты для всех, кто желал насладиться сказочным гостеприимством маршала, начиная с представителей самой высшей аристократии и кончая писателями, художниками, актерами, музыкантами и певцами. В трапезном зале стояли два стола, один на 80 кувертов, другой – на 60.

Во исполнение своей давней мечты маршал усовершенствовал расположенный на третьем этаже донжона театр, в котором некогда Мольер давал первое представление «Мещанина во дворянстве» перед Людовиком ХIV. Все работы обошлись в 600 000 ливров; хозяин восседал напротив сцены на чем-то вроде трона. Этой сцене требовалась примадонна, и ею могла стать только Жюстин Фавар. Мари де Верьер была со скандалом изгнана из жизни Морица после того, как изменила ему с известным писателем и плодовитым автором либретто комических опер (по мнению авторитетов, решительно уступавшим в этом жанре Ш.-С. Фавару) Ж.-Ф. Мармонтелем (1723–1799). Он якобы обучал ее декламации. Мориц заявил, что не желает больше видеть ни мать, ни ребенка, и лишил Мари 50 луидоров в месяц, выдаваемых ей на расходы. Однако та быстро утешилась, вначале с богатым генеральным откупщиком Дени д’Эпине, от которого родила сына, а затем с принцем де Тюренном. До конца своей жизни она и ее сестра Женевьева вели жизнь куртизанок высокого полета, но не оставляли лицедейского ремесла, устраивая спектакли для узкого круга особ у себя на дому.

Однако афронт, полученный маршалом от мадам Фавар, уязвил его до глубины души, ибо до сей поры ни одной женщине не приходила в голову мысль отказать ему. К тому же его прельщала ее невероятная способность полностью перевоплощаться, это была женщина с тысячью лиц, невозможно было предсказать, как она поведет себя уже в следующую минуту. Мориц решил отыграться на ее муже, которому эта добродетельная упрямица была столь предана.

Поскольку армия ушла из Брюсселя, Фавар снял там зал и успешно давал представления труппы, но, привыкши черпать из бездонного кошелька маршала, вскоре оказался на мели и не смог оплатить аренду. Коммерческий суд потребовал от него в кратчайший срок уплатить значительную сумму. Не понимая, кто нанес ему этот удар, он по привычке обратился за помощью к маршалу. В ответ он получил письмо весьма откровенного содержания, в котором Мориц обещал ему хорошую работу в Польше и значительную пенсию, одновременно уверяя его, что его жена не будет ни в чем нуждаться, если маршал узнает, где она находится. Наконец-то до Фавара дошло истинное положение вещей; дабы избежать долговой тюрьмы за неуплату аренды, он сбежал в Страсбург, где зарабатывал себе на жизнь, расписывая веера.

В Париже Жюстин, зорко следившая за сменой фавориток у маршала, решила, что романчик с Ренто гарантирует ей полное спокойствие, и подписала контракт с театром «Комеди итальен». Там она быстро завоевала большой успех, но тут же с ужасом обнаружила, что ее персона не предана забвению. Замок Шамбор располагался в сорока лье от Парижа, что совершенно не являлось препятствием для скакунов чистейших кровей, коими пользовался маршал. На сей раз он не стал миндальничать и всячески ублажать актрису, а зачастил в ее уборную и прямо заявил, чего хочет от Жюстин. Прошли времена беззаботного пикирования шуточками, дело попахивало неприкрытыми угрозами.

Страх актрисы еще более усилился, когда труппу «Комеди итальен» пригласили дать представление для короля и двора в замке Фонтенбло. В Париже Жюстин жила на виду, и ее похищение наделало бы много шума, поэтому она не испытывала большого опасения, но в этом, окруженном лесом, замке могло случиться все, что угодно. Еще больший страх обуял ее, когда она узнала о прибытии маршала в сопровождении эскадрона темнокожих улан. Она сказалась больной и сбежала, на сей раз в Лотарингию, которая тогда еще была независимым герцогством. Туда же по ее просьбе приехал и муж. Супруги сочли себя в полной безопасности, но уже через сутки в гостиницу города Люневиля явилась пара полицейских с приказом доставить мадам Фавар в Фонтенбло для участия в представлении. Супруги решили, что Жюстин стоит вернуться и упасть к ногам короля и мадам де Помпадур, дабы посвятить их в эту историю.

Жюстин последовала за полицейскими, но вместо Фонтенбло ее отвезли в пригород Парижа, где заключили в монастырь урсулинок. Там ей сообщили, что она арестована по требованию отца, почтенного Дюронсерэ, ибо ее замужество с Фаваром не получило благословения родителей (возраст совершеннолетия во Франции для женщин в ту пору был установлен в 25 лет) и должно быть аннулировано. Маршал явно хорошо заплатил нищему музыканту.

Все-таки Жюстин решила не сдаваться и нашла способ отослать мужу короткую записку: «Никакие муки не заставят меня отказаться от верности тебе!» Маршалу же она отправила письмо, умоляющее его сжалиться над бедным Фаваром, совершенно не заслужившим страданий во всей этой истории. Полученный на это ответ гласил:

«Вы не хотели составить мое счастье, возможно, вы составите несчастье для себя самой и для Фавара. Я этого не желаю, но опасаюсь такого поворота событий».

Разгневанная Жюстин ответила, что ничто не заставит ее изменить решение, а мучитель всего лишь теряет время. Ее тут же перевели в монастырь с еще более суровыми порядками. Фавар же сумел укрыться от преследований полиции в подвале у деревенского кюре. На письмо от Жюстин маршал ответил весьма красноречиво:

«Вы мне говорите, что вы страдаете, и я верю сему. Вы говорите, что я выпустил когти и что нелегко из них вырваться, я также верю в сие, но я всегда прятал когти и они никогда не сделают вам больно, если вы не сделаете себе больно сама…»

Эта тягостная история длилась общим счетом три года, и, в конце концов, в феврале 1750 года настрадавшаяся Жюстин сдалась на милость победителя. Мориц выделил ей в Шамборе великолепные покои; правда, не сохранилось документов о том, насколько успешными были ее выступления в театре маршала. Зато мадам Фавар неизменно производила фурор в театре «Комеди Итальен», где выступала вплоть до своей преждевременной смерти в возрасте 44 лет. Муж пережил ее на двадцать лет, до глубокой старости не прекращая своей творческой деятельности.

30 ноября 1750 года Мориц Саксонский скончался, причем обстоятельства его смерти окутаны некой тайной – неизвестно, стала ли ее причиной простуда или ранение на дуэли с принцем де Конти. Якобы перед смертью он сказал своему доктору Сенаку:

– Доктор, жизнь – не что иное, как сон! Мой был красивым, но коротким!

В своей последней воле Мориц изъявил весьма странное желание – чтобы его тело похоронили в негашеной извести, «дабы от него не осталось никакого следа на земле». Естественно, король и слышать об этом не захотел. Хоронили героя с величайшими почестями, но поскольку он был протестантом, то погребли в церкви Св. Фомы города Страсбурга, а на могиле через 27 лет установили роскошный памятник, созданный скульптором Пигалем.

Дочь маршала от Мари Ренто взяла под свое покровительство его племянница, дофина, и в шестилетнем возрасте девочка была узаконена под именем Мария-Аврора Саксонская. Ее забрали от матери, воспитывалась она сначала в монастыре урсулинок, а затем в институте благородных девиц, «Королевском доме Св. Людовика», основанном морганатической супругой Людовика ХIV, маркизой де Ментенон. Король пожаловал Авроре пенсию в размере 800 ливров в год. В 1766 году ее выдали замуж за графа д’Орна, но через полгода тот был убит на дуэли. Пенсионных денег не доставало для прожитья, дофина-покровительница умерла, и Аврора вернулась под один кров с матерью. В 1775 году Мари Ренто скончалась, и Аврора была вынуждена поселиться в монастыре – это был единственный способ проживания для одинокой вдовы. В монастыре ее часто навещал 62-летний Луи-Клод Дюпен де Франсёй, бывший любовник ее тетки Женевьевы, за которого Аврора в 1777 году вышла замуж и родила сына. Ее внучкой была Аврора Дюдеван, в миру известная как писательница Жорж Санд (1804–1876), одна из страстных проповедниц женского равноправия. В жизни она вела себя весьма свободно и прославилась не только множеством сочиненных ею романов (полное собрание ее сочинений насчитывает 105 томов), но и любовными историями с известными деятелями искусства того времени: писателем Ж. Сандо, пианистом и композитором Ф. Шопеном, поэтом А. Мюссе, гравером А. Мансо. В возрасте 60 лет она пережила страстный роман с художником Жоржем Маршалем, который был на 20 лет моложе ее. Между прочим, она любила театр, создала много пьес и даже устроила небольшой театральный зал в своем родовом поместье Ноан, где ставились спектакли.

Как это ни странно, но сюжеты, связанные с маршалом Саксонским, оказались весьма популярны для театра. Со сцены не сходит драма Э. Скриба и Э. Легуве «Адриенна Лекуврёр» (ее, например, ставил с большим успехом режиссер А. Таиров), по мотивам которой итальянский композитор А. Чилеа написал в 1926 году одноименную оперу. Ее многократно ставили ведущие оперные театры мира с участием самых знаменитых певцов, причем исполненная страсти ария принцессы де Буйон в исполнении меццо-сопрано часто являет собой истинное украшение концертов.

Французский композитор Жак Оффенбах, сын кантора кельнской синагоги, обладавший несравненным талантом высмеивать в своих легкомысленных творениях все эпохи и всех героев с непоколебимым историческим авторитетом, не обошел стороной и жизненные перипетии супругов Фавар. В 1878 году он сочинил и поставил оперетту «Мадам Фавар», имевшую большой успех и вернувшую ему любовь парижской публики, несколько поблекшую после франко-прусской войны. Правда, в России, где ввиду чисто французской специфики произведений Оффенбаха его творчество не пользовалось особой популярностью, а история супругов Фавар и вовсе неизвестна, оперетта не ставилась.

Так завершилась третья часть нашего нерыцарского романа. Его герой, доблестный воин, взобравшийся на все мыслимые ступени славы, увы, вел себя совершенно не по-рыцарски. Он с постыдным равнодушием отнесся к трагедии великой актрисы Адриенны Лекуврёр, так много сделавшей и столь многим пожертвовавшей для него. Он чуть было не сломал судьбу супругов Фавар, чьей единственной виной была взаимная супружеская любовь и страстная преданность своему искусству. Уделы героев этой книги, связанных либо родственными узами, либо непредсказуемыми поворотами судьбы, свидетельствуют об одном: даже для королей, принцев и прочих титулованных дворян, окруженных в наших глазах ореолом романтичного благородства, времена истинного рыцарства уже тогда остались в далеком прошлом.

«Портрет кронпринцессы Софии-Доротеи Цельской с детьми»

Неизвестный художник

«Портрет курфюрстины Софии Ганноверской, наследницы короны Великобритании», свекрови Софии-Доротеи Цельской

Неизвестный художник

«Король Великобритании Георг I, супруг Софии-Доротеи Цельской»

Художник Г. Неллер

«Портрет кронпринцессы Софии-Доротеи Цельской»

Художник А. Каскар

«Портрет графа Филиппа-Кристофа фон Кёнигсмарк»

Неизвестный художник

«Портрет графини Клары-Элизабет фон Платен»

Неизвестный художник

«Портрет графини Авроры фон Кёнигсмарк»

Неизвестный художник

«Портрет графа Морица Саксонского»

Художник Ж.Э. Лиотар

«Портрет Августа I Сильного, короля Польши и курфюрста Саксонии»

Неизвестный художник

«Портрет актрисы Адриенны Лёкуврер»

Неизвестный художник

«Портрет актрисы Жюстин Фавар»

Художник Ф. Друэ

«Портрет Мари Ренто, по сцене мадмуазель де Верьер», матери дочери Морица Саксонского

Художник Ф. Друэ

«Портрет писательницы Жорж Санд», правнучки Морица Саксонского

Неизвестный художник

Увядшая роза

Ганноверцы на английском троне

В предыдущей книге с утомительными, но, к сожалению, необходимыми подробностями было рассказано о том, каким образом на троне Великобритании воцарилась немецкая Ганноверская династия. После смерти в 1727 году короля Георга I, разведенного мужа принцессы Софии-Доротеи Цельской, на престол под именем Георга II взошел его сын Георг-Август Ганноверский. Подобно своему отцу он не любил ни Великобританию, ни британцев и точно так же старался, при всяком удобном случае и без оного, как можно больше времени проводить в родном Ганновере, тем более что у него сложились отвратительные взаимоотношения с родным папашей. Тем, что обоим из чистого приличия с трудом удавалось поддерживать хоть какие-то родственные связи, они целиком и полностью были обязаны жене Георга-Августа, урожденной немецкой принцессе Каролине Бранденбург-Ансбахской. Недаром свекор со смесью неприязни и восхищения называл ее не иначе как «бой-баба» и «чертова принцесса». После того, как на голову Георга-Августа возложили корону Великобритании, эта дама, собственно говоря, и управляла королевством совместно с премьер-министром Робертом Уолполом. Невзирая на свою кажущуюся флегматичность, король был чрезвычайно вспыльчив и не терпел никаких возражений. Однако же Каролина умела обставить все так, как будто требуемая политическая резолюция исходит именно от Георга II, хотя, на самом деле, все решения принимались, по чьему-то остроумному высказыванию, «через него, но не им». По мнению историка и философа Т. Карлейля, «редко глупому мужу доставалась более разумная жена».

Родившийся в 1707 году в Ганновере сын Георга II, Фридрих-Людвиг, оказался по какой-то причине нелюбимым ребенком в семье (предпочтение всегда и явственно отдавалось Вильгельму, герцогу Камберлендскому). Он долго оставался в Ганновере под опекой своего дяди, курфюрста Эрнеста-Августа II, и прибыл в Великобританию лишь год спустя после восшествия родителей на престол, а именно в 1728 году. По приезде в Великобританию ему, согласно традиции, был присвоен титул наследника короны, принца Уэльского. Между родителями и сыном тотчас же разверзлась пропасть, каковая с годами становилась только шире. Королева Каролина, в руках которой, собственно говоря, находились бразды правления, была сторонницей вигов, сынок же проявлял благосклонность к тори и, таким образом, переметнулся в лагерь оппозиции по отношению к своим царствующим родителям.

Фридрих-Людвиг очень долго пребывал в состоянии помолвки с прусской принцессой Вильгельминой, своей близкой родственницей. В конце концов, помолвка была расторгнута, ибо замыслившие этот чисто политический брак родители молодых людей, как выяснилось, преследовали совершенно противоположные цели. Открывшейся блестящей возможностью породниться с королевской семьей решила воспользоваться старая интриганка, умудренная опытом длительного пребывания при дворе, бывшая фаворитка королевы Анны, вдовствующая герцогиня Сара Мальборо. Она замыслила провернуть невиданную операцию: выдать за наследника престола, принца Уэльского, свою любимую внучку, прелестную леди Диану Спенсер. Герцогиня обладала несметными богатствами, ибо, помимо бесконечных денежных подпитываний от королевы Анны, в карман ее покойного супруга перешло немало денег из тех сумм, которые казна королевства отпускала полководцу на оплату немецких наемников во время войны за Испанское наследство. В ту пору население Великобритании немногим превышало пять миллионов человек (во Франции оно составляло около двадцати), и набрать рекрутов для ведения военных действий в Европе представлялось делом нелегким. Герцогиня сулила дать за невестой сказочное приданое в 100 000 фунтов (примерно 7 миллионов евро по курсу сегодняшнего дня), и для погрязшего в долгах принца Уэльского, учитывая скупость его отца, это стало бы решением всех проблем. Однако про эту затею прознал премьер-министр лорд Роберт Уолпол и поломал всю стратагему старой пройдохи.

В результате Фридрих-Людвиг, как следует погуляв в молодости и увеличив население Лондона на пару-тройку побочных детей, женился довольно поздно на выбранной для него родителями семнадцатилетней немецкой принцессе Августе Заксен-Гота-Альтенбургской (1719– 1772). Августа была пятнадцатым ребенком в семье герцога Фридриха II Заксен-Гота-Альтенбургского (всего детей было 18). Нельзя сказать, чтобы она отличалась красотой, но была прелестна своей девичьей свежестью, доброжелательна и добродушна, обладала хорошими манерами. В 1735 году она гостила с матерью в Ганновере, когда туда приехал из Лондона отдохнуть от своих обременительных королевских обязанностей Георг II и сговорился с герцогиней о заключении брака между их детьми. В семейной жизни Августа проявляла полную преданность своему супругу, хотя быстро узнала, что на самом деле принц Уэльский был далек от образа того идеального мужа, которого наивная девушка ожидала обрести в его лице: этот игрок и распутник бездумно продолжал набирать все новые и новые долги. Правда, надев на себя цепи Гименея, принц несколько утихомирился.

Поскольку вокруг молодой пары быстро сплотились оппозиционные силы, рознь между молодоженами и родителями лишь усилилась. Она достигла своего апогея, когда принцессе Августе пришла пора рожать первенца. По традиции это событие должно было совершаться в королевской резиденции Хэмптон-корт, в присутствии деда и бабки новорожденных, ибо в Великобритании еще жива была память о прискорбном инциденте, когда короля Иакова II и его жену Марию-Беатрису обвинили в подмене младенца, будущего претендента на престол, Джеймса Фрэнсиса Эдуарда Стюарта. Это обвинение монаршей чете оказалось невозможно опровергнуть, невзирая на то, что при родах присутствовало множество представителей английской знати. Как известно, Иаков II едва унес ноги из страны, его жену с пятимесячным сыном с трудом вывез во Францию посланный на ее спасение королем Людовиком ХIV граф де Лозен. В королевстве же совершилась так называемая «Славная революция», окончательно закрепившая в стране положение протестантской – англиканской – веры на уровне государственной религии. Когда у жены ночью начались роды, упрямый Фридрих-Людвиг вывез ее из королевской резиденции в Сент-Джеймсский дворец, куда Георг II и его супруга прибыли лишь много позже. Естественно, там никто не ожидал роженицу, вместо простыней ее уложили на накрахмаленную скатерть, и прикрыли второй такой же; во всем дворце нашлось всего с полдюжины свечей, и немногочисленная челядь бестолково металась в кромешной тьме. Только тот факт, что принцесса Августа родила девочку, «жалкую и неприглядную что твой мышонок», лишил царственных родителей и негодующую общественность повода обвинить молодую пару в подмене младенца. Тем не менее им было запрещено проживание в королевских дворцах, и они переехали в частный дом на Лестер-сквер. Впоследствии семья осела на жительство в Кью, на территории бывшего королевского охотничьего домика, где впоследствии самой Августой были значительно расширены знаменитые ныне ботанические сады Кью.

Раздоры в королевской семье все больше и больше способствовали росту ее непопулярности. Каролина Ганноверская еще пользовалась некоторым сочувствием, как «добрая королева», мать девятерых детей и жена гулящего мужа, постоянно изменявшего ей с любовницами, одна из которых, графиня Саффолк, исполняла обязанности камер-фрау его супруги. Когда в 1737 году Каролина в муках умирала от злокачественной опухоли, она выразила пожелание, чтобы овдовевший супруг вступил во второй брак, на что Георг II весьма бестактно заявил:

– К чему, у меня же есть мои любовницы.

Народ, недовольный тем, что король 12 летних сезонов провел в родном Ганновере и в открытую развлекался с фаворитками, ворчал:

– Если королю угодно содержать шлюху, почему бы ему не завести себе английскую и не остаться дома? Их тут полно и стоят дешевле. – Новую династию открыто проклинали, а членов королевской семьи и вовсе крайне непочтительно прозвали «ганноверскими крысами».

Фридрих-Людвиг, в отличие от своих предков, прилагал большие усилия к тому, чтобы стать англичанином. В его семье разговаривали исключительно по-английски, он увлекался такими чисто национальными видами спорта, как крикет и теннис, и заработал репутацию мецената искусств. Фридрих-Людвиг прекрасно играл на скрипке и виолончели, а также увлекался жанром оперы. Оппозиционность принца Уэльского родителям в полной мере проявилась и здесь: он, вместе с группой приверженцев, создал свой оперный театр, так называемый «Театр знати», в противовес «Королевской академии музыки», которой покровительствовала монаршья чета и где царил композитор Гендель. Для управления новым театром был приглашен известный итальянский композитор, капельмейстер и вокальный педагог Никколо Порпора, идейный противник Генделя. Конкуренция обоих мэтров принимала порой гротескные формы: если на королевской сцене ставили оперу Генделя «Ариадна на Крите», Порпора в ответ запускал премьеру своего творения «Ариадна на Наксосе». Не в последнюю очередь вследствие полной неспособности принца к ведению финансовых дел оппозиционный театр быстро обанкротился, несмотря на выступления великолепных итальянских певцов, включая прославленного кастрата Фаринелли.

По слухам, именно последствия увлечения спортом и стали причиной преждевременной смерти Фридриха-Людвига в марте 1751 года. По одной версии, он заболел воспалением легких, слишком разгорячившись после партии в теннис. По другой, принц Уэльский скончался от абсцесса, образовавшегося в том месте, куда его ударил мяч от крикета. Во всяком случае, он безвременно ушел в мир иной, оставив безутешную вдову и девять человек детей. В конце 1751 года опочила младшая сестра Фридриха-Людвига, Луиза (1724–1751), супруга короля Дании и Норвегии Фредерика V. Георг II по этому поводу изрек:

– Сей год был роковым для моей семьи… Я потерял старшего сына – но я рад сему… Теперь ушла Луиза… Я знаю, что не любил своих детей, когда они были маленькими… но теперь я люблю их, как и большинство отцов.

Король назначил наследником престола своего внука Георга, будущего Георга III, а Августе присвоил редкостный титул вдовствующей принцессы Уэльской. Внук стал первым королем из Ганноверской династии, родившимся в Великобритании.

А еще через два месяца после смерти принца Уэльского появился на свет его последний ребенок, дочь, которую нарекли Каролиной-Матильдой. Восприемниками от купели стали ее брат Георг, тетка Каролина и старшая сестра младенца, принцесса Августа. Каролина-Матильда и ее сестры воспитывались вдали от королевского двора со всей его тщетой и интригами и были мало знакомы с реалиями повседневной жизни. Вдовствующая принцесса Августа понимала, что пребывание при дворе, где ее свекор открыто распутничал с любовницами, не научит детей ничему хорошему. Первый портрет Каролины-Матильды изображает ее в виде младенца на коленях матери на огромной картине, представляющей всю семью покойного принца Уэльского. Уже пребывавший в ту пору на небесах отец присутствует там в виде большого портрета в полный рост, висящего на стене зала, в котором расположились позировать художнику его супруга и потомство. Большую часть времени мать с детьми проживала в особняке на Лестер-сквер, а летом переезжала с ними в резиденцию в Кью. К сожалению, все здания, где прошли детство и юность принцессы Каролины-Матильды в Великобритании, давным-давно снесены, и мы не можем даже примерно представить себе, в какой обстановке она росла.

Еще при их отце было заведено, что каждому члену семьи выделялся в саду небольшой участок, который надлежало возделывать. У старшего сына это развило такую любовь к сельскому хозяйству, что после восшествия на трон его прозвали «Георгом-фермером». Каролина-Матильда также полюбила пребывание на природе и в особенности лошадей и верховую езду. Ей казалось, что мир играет совершенно другими красками, когда на него смотришь между ушами лошади. Она научилась у старых конюхов всем тонкостям обхождения с этими чудесными умными созданиями, безбоязненно выезжала на норовистых скакунах и числилась среди чуть ли не лучших наездниц Англии. Образование принцесса получила довольно поверхностное, но рано проявила способности к изучению языков, достоинство, немаловажное для особы королевских кровей. Как уже было сказано выше, в семье принципиально разговаривали только по-английски, но не забывали и родного немецкого, тем более что вероятность замужества дочерей с кем-то из немецких суверенов была весьма высокой. Например, старшая сестра Каролины-Матильды, принцесса Августа, сочеталась браком с герцогом Брунсвик-Вольфенбюттельским. Естественно, никак нельзя было пренебречь французским языком, на котором разговаривали при всех дворах Европы. Отец Каролины-Матильды, как и многие в высшем свете Великобритании, страстно увлекался оперой, тексты которой в ту пору писались исключительно на итальянском языке, независимо от того, какой национальности был композитор и в какой стране проживал, – для заработка приходилось иногда уезжать очень далеко от родных мест. Ну как можно было слушать эти сладостные песнопения, не понимая, о чем идет речь? Каролину-Матильду стали обучать и итальянскому. Вдобавок она, подобно отцу, была музыкально одарена и обладала красивым голосом.

Время девочки было полностью загружено всяческого рода занятиями, что не избавляло ее от ненавистной ежедневной повинности часами просиживать за пяльцами.

– Маменька, я нынче устала, – пыталась разжалобить строгую принцессу дочь.

– Ничто так не развивает терпеливость и вкус, как вышивание, – неизменно нравоучительно изрекала Августа. – Сие, равным образом, укрепляет осанку.

Действительно, долгие часы распутывания ниток и вышивания гладью роз, пионов и цветков шиповника развили в Каролине-Матильде терпение, столь необходимое для особы королевских кровей.

Сваты из Копенгагена

Когда девочке исполнилось всего тринадцать лет, возникла идея заключения брака между кронпринцем датским Кристианом и английской принцессой. Политической целью этого союза между Данией и Великобританией было ослабление Франции. Датское королевство в ту пору представляло собой отнюдь не то небольшое государство, каковым мы знаем его сейчас. Оно состояло в унии с Норвегией, в его состав входили Исландия, герцогства Шлезвиг и Гольштейн и, хотя Швеция сильно ослабила былое господство Дании на Балтийском и Северном морях, соседям все еще приходилось считаться с ним.

Жених, кронпринц Кристиан, был старшим сыном короля Фредерика V (1723–1766) и его первой жены, королевы Луизы Английской, т.е. приходился двоюродным братом детям Фридриха-Людвига. Репутация у Фредерика V была неважная, ибо, несмотря на строгое религиозное воспитание в детстве и прекрасное образование (король при каждом удобном случае мог вполне к месту щегольнуть подходящей цитатой из античных авторов, сего неисчерпаемого кладезя мудрости), из него вырос алкоголик и распутник до мозга костей. Создалась парадоксальная ситуация: в совершенно абсолютистском королевстве царствующий монарх не принимал никакого участия в управлении своей державой. Возложив бремя правления не столько на Государственный совет, сколько на своего фаворита графа Адама-Готтлиба Мольтке[4], король предавался пьянству и устройству так называемых «вакхических оргий», на которых он и его друзья упивались до крайней степени, а приглашенные проститутки, раздетые догола, исполняли непристойные танцы. Зачастую Фредерик, проявлявший явную склонность к садизму, жестоко лупил их тростью, но всегда щедро платил за нанесенные побои. Одно время (1746–1751) он пытался удовольствоваться постоянной любовницей мадам Хансен, прижив от нее пятерых побочных детей, но душа его жаждала разнообразия, и он вновь переключился на непотребных девок. Королеве Луизе все это было прекрасно известно, но она делала вид, что ничего не знает и не ведает. В 1751 году судьба смилостивилась над ней и положила конец ее страданиям: Луиза скончалась от некачественной медицинской помощи при преждевременных родах шестого ребенка.

Едва двор успел справить сороковины по искренне любимой подданными королеве, уделявшей большое внимание богоугодным делам, как Мольтке уже завел с королем разговор о женитьбе в надежде, что новая молодая супруга сумеет отвратить его от беспутства. Ходили слухи, что король горел желанием заключить брак с дочерью самого Мольтке, Катариной-Софией, фрейлиной королевы, но тот, не желая зла собственному дитяти, буквально лег костьми, дабы уклониться от этой высокой милости, чреватой большим несчастьем. Тогда Фредерик заявил, что согласен на брак лишь с английской принцессой. Однако обстоятельства в тот момент сложились таким образом, что в Ганноверском доме не нашлось в наличии девицы в брачном возрасте. Граф Мольтке пустил в ход все свое влияние на короля и сумел-таки протолкнуть нужную, с государственной точки зрения, кандидатуру, немецкую принцессу Юлиану-Марию Брунсвик-Вольфенбюттельскую (1729– 1796). Невеста обладала важными семейными связями, в частности, была свояченицей прусского короля Фридриха Великого, женатого на ее сестре Элизабет-Кристине. Ее брат, герцог Антон-Ульрих (1714–1774), был обвенчан с наследницей престола Российской империи, племянницей императрицы Анны Иоанновны, Анной Леопольдовной. Правда, впоследствии судьба его семьи сложилась более чем печально[5], но в пору молодости герцога перспективы этого брака были чрезвычайно обнадеживающими. Несколько поломавшись, король Фредерик, после представления портрета принцессы и ответа на некоторые каверзные, с его точки зрения вопросы, согласился повести эту благонравнейшую из принцесс под венец. Юлиану-Марию настолько спешили утвердить в правах полноправной супруги, что короновали тотчас же после завершения обряда венчания. Вопреки ожиданиям графа Мольтке, вторая жена достигла не большего успеха в попытках отвадить Фредерика от греховного образа жизни, смирившись с ним точно так же, как и его первая супруга. Свой супружеский долг она выполнила очень быстро, родив сына, принца Фредерика. В Дании Юлиану-Марию восприняли с неудовольствием вследствие несоблюдения положенного годового срока траура и популярности покойной королевы Луизы в народе. Она, впрочем, не претендовала на какую-то значимую политическую роль и равным образом не вмешивалась в воспитание своих приемных детей. Тем не менее королева-мачеха регулярно навещала их и с особым вниманием следила за развитием кронпринца, являвшего собой серьезную преграду на пути к наследованию трона ее собственным чадом.

Принц Кристиан рос диким и неукротимым ребенком со склонностью к эпилептическим припадкам, приступы буйства перемежались периодами глубокой меланхолии. Некоторые историки считали это следствием слишком сурового воспитания ребенка, от рождения наделенного хрупкой психикой, его наставником графом фон Ревентлов, другие – последствием рано проявившейся шизофрении. Позднее дополнительную сумятицу в воспитание привнесли разногласия фон Ревентлова с преподавателем французского языка и датской истории принца, швейцарцем Эли-Саломоном Ревердилем, сторонником идей Просвещения и гуманного подхода к взращиванию детей. Лучшие придворные умы в подобные тонкости не вникали и решили, что женитьба заставит неуравновешенного юношу остепениться. Сначала речь шла о старшей сестре Каролины-Матильды, принцессе Луизе-Анне, но датский сват, посол граф фон Ботмер, пронюхал, что у девушки неважное здоровье, и было решено настаивать на кандидатуре Каролины-Матильды. Забегая вперед, следует сказать, что опасения графа Ботмера оказались не беспочвенными: в 1768 году принцесса Луиза-Анна скончалась. Внешне невеста выглядела вполне привлекательной: стройная цветущая блондинка с безупречной белой кожей и большими голубыми глазами – наилучшие данные для женщины восемнадцатого века. Хотя для своего юного возраста Каролина-Матильда имела вид вполне зрелой девицы, на самом деле она еще не пришла в детородное состояние, главное условие, которое требовалось от принцессы. По совету придворных врачей ее принялись пичкать говядиной и портвейном, а потому процесс помолвки затянулся на два года.

Пока шло время и тянулась дипломатическая волокита, беспорядочная жизнь не довела до добра короля Фредерика V. Однажды, напившись в стельку, он сломал ногу, и это стало причиной его кончины в расцвете лет, несмотря на преданный и рачительный уход со стороны королевы Юлианы-Марии. Злые языки утверждали, что она дежурила у ложа хворого супруга попеременно с его любовницей Шарлоттой-Амалией Винге (подозревают, что эту вдову священника ему подсунул в 1762 году все тот же Мольтке). Тем не менее, такое двойное заботливое бдение у ложа монарха не помогло, безвременно почившего в бозе правителя похоронили в королевской усыпальнице собора в Роскильде, и душевно нездоровый кронпринц стал королем Кристианом VII. Надо сказать, что в Дании общественное мнение было склонно считать царствование Фредерика V вполне счастливым временем, ибо члены Государственного совета прилагали все усилия к тому, чтобы Дания воздержалась от участия в европейских бранных конфликтах, включая даже знаменитую Семилетнюю войну. Делом это было нелегким, в особенности с учетом географической близости и тесных родственных связей с монархами воюющих сторон[6]. В народе иногда даже называли короля не иначе как Фредерик V Добрый.

В королевской семье Великобритании эта новость вызвала сильное волнение, ибо теперь невеста обретала совершенно иной статус и надлежало позаботиться о более солидном приданом. Эта проблема повергла в уныние Георга III. За время нахождения у власти первых королей из Ганноверской династии, не утруждавших себя глубоким погружением в государственные дела чуждой им страны, парламент сильно укрепил свою власть, и палата общин отчаянно и с нескрываемым удовольствием сражалась с королем за выделение каждого пенни. Монарху все-таки удалось выторговать у парламентариев сто тысяч фунтов, что было очень недурной суммой. Лично от себя Георг III подарил сестре гарнитур украшений из бриллиантов и сапфиров, а его жена, королева Шарлотта, – соболью шубу, презент не менее дорогостоящий и более практичный в использовании.

Каролине-Матильде предстояло в будущем обходиться без материнской опеки, и принцесса Августа беспрестанно наделяла ее своими советами, плодами горького опыта придворной жизни. Она давно удостоверилась в том, насколько лицемерны и фальшивы люди, каждодневно с жаром уверяющие вас в своей преданности и поминутно, без малейшего сожаления, вас же предающие.

– Ни в коем случае не следует прислушиваться к сплетням. Надлежит стараться незаметно изменить тему беседы, когда разговор примет оборот в сем чреватом опасностями направлении. Ни в коем случае не следует повторять все услышанное. Если у тебя нет достаточного основания поверить сему, лучше проявить здоровый скептицизм.

Принцесса строжайшим образом предостерегла дочь от прескверной привычки королевских особ обзаводиться фаворитами. Естественно, что некоторые лица могут нравиться королеве больше, нежели другие, но ни в коем случае не дóлжно демонстрировать такое предпочтение, ибо это лишь возбуждает зависть и злобу в других.

Когда, по всем физиологическим признакам, Каролина-Матильда стала способной к деторождению, все лица, ответственные за успешный исход этого немаловажного для обеих сторон союза, засуетились, ибо помолвка затянулась до неприличия долго. Королю Дании надлежало обзавестись королевой и как можно скорее обеспечить династию наследником. Наиболее приближенные к особе юного монарха также знали, что Кристиан настолько увлекался мастурбацией, что это начало создавать проблемы при проведении традиционных официальных церемоний с его участием. 1 октября 1766 года в королевской часовне Сент-Джеймсского дворца состоялось венчание по доверенности, причем в роли жениха выступал брат Каролины-Матильды, принц Эдуард, герцог Йоркский и Олбенский. После венчания мать посвятила дочь в неведомые этой благонравной невинной девице тайны интимной супружеской жизни и прозорливо предупредила ее:

– К сожалению, не исключено, что в жизни твоего мужа появятся другие особы женского пола. Что же, такова наша судьба, мужчины слабы, женщины же… хмм… как это выразиться, определенного склада, хитры и коварны. Нынче модно обзаводиться любовницами – иногда просто как способ продемонстрировать, сколь ты богат и могуществен. Люди будут судить об этом по туалетам и драгоценностям предмета страсти мужчины. Если нечто подобное случится с твоим мужем, ты не должна поднимать шум, дуться на него или осыпать упреками. Тебе надлежит держаться с достоинством, не подавая виду, что именно тебя беспокоит, и в коем случае не следует отказывать ему в интимных отношениях, – вдовствующая принцесса Уэльская надеялась, что Кристиан после женитьбы остепенится, но лишний дельный совет дочери явно не помешает.

Каролина-Матильда слушала ее с широко открытыми глазами, плохо представляя, о чем идет речь. Старшая сестра Августа, герцогиня Брунсвик-Вольфенбюттельская, в своих письмах писала о том, как она счастлива со своим мужем, как радостно приняли ее новые подданные, а семейная жизнь брата, короля Георга, и его супруги Шарлотты вообще являла собой образец идеального супружества.

Через два дня Каролина-Матильда отплыла из Гарвича в Роттердам; из-за дурной погоды плавание было неприятным и изматывающим. После трех недель сухопутного путешествия принцесса прибыла в Альтону, тогда один из самых крупных датских портов и наиболее населенный город герцогства Шлезвиг-Гольштейн. Здесь она распрощалась со своей английской свитой и познакомилась с новыми датскими подданными.

Принцесса сразу поняла, что прибыла в бедную страну. Гостиницы были несравненно хуже английских, в них пахло затхлостью, а обстановка была просто убогой. Поезд невесты двенадцать суток добирался до Копенгагена, дело было не столько в плохих дорогах, сколько в умышленной неспешности продвижения: надо было дать возможность народу полюбоваться на будущую королеву. Из-за этого Каролине-Матильде пришлось путешествовать относительно легко одетой, и она с тоской вспоминала свою меховую шубу. Однако ее датская обергофмейстерина, госпожа Луиза фон Плессен, вежливо указала ей, что негоже будущей королеве кутаться в меха, скрывая от любопытствующих подданных свое лицо. Пришлось терпеть, хотя погода в начале ноября в Дании больше смахивала на самые холодные зимние месяцы в Англии. Тем не менее в городках и деревнях, через которые катилась вереница карет, Каролину-Матильду приветствовали танцами и песнями девушки в летних платьях. Датчане все казались принцессе на одно лицо: крепко сбитые, высокие, с голубыми глазами, светлыми волосами и обветренными лицами. Депутации обывателей в старомодных парадных одеждах, извлеченных из сундуков, преподносили подарки, выражали неподдельный восторг и заверяли в своей безраздельной преданности королевскому дому.

Когда до Копенгагена оставалось с десяток миль, ее предупредили, что король, сгоравший от нетерпения увидеть свою невесту, выедет навстречу встречать ее в Роскильде, городке с собором, в котором располагалась усыпальница датских королей. Встреча состоялась в старинном здании с полутемным залом, завешанным гобеленами. Король Кристиан оказался невысоким молодым человеком, он буквально набросился на Каролину-Матильду, сжав ее в объятиях и страстно целуя ее лицо. Такой бурный прием ошеломил девушку, и она весьма смутно воспринимала все окружавшее ее. Каролина-Матильда едва успела пролепетать положенное правилами этикета невесте приветствие. Рядом с женихом находился его младший сводный брат по отцу, принц Фредерик, явно страдавший каким-то физическим недостатком. Кристиан без обиняков заявил, что находит невесту красивой, и поспешно представил ей свою свиту. От быстрой смены незнакомых лиц, сопровождаемой скороговоркой, перечислявшей незнакомые имена, у Каролины-Матильды зарябило в глазах и окончательно пропала способность трезво оценивать происходящее вокруг нее.

Далее королевская невеста проследовала в Копенгаген, где ее разместили в отведенных для нее покоях недавно построенного в стиле барокко дворца Кристианборг, более современного и богато отделанного, нежели веками не обновлявшиеся английские замки. Уже на следующий день ее навестили две вдовствующие королевы. Госпожа фон Плессен предупредила свою повелительницу, что ее чаще будут называть по второму имени Матильда, поскольку первое, Каролина, имело французский оттенок, а в ту пору общественное мнение в Дании было настроено ярко выраженно антифранцузски. Этот обычай закрепился, и часто, как у современников, так и в исторических трудах, нашу героиню называют «королевой Матильдой».

Бедная пятнадцатилетняя девушка, совершенно неискушенная в тонкостях политических интриг и хитросплетениях жизни новой королевской семьи, в которую она вступила, попала в самое настоящее змеиное гнездо. При датском королевском дворе жили две вдовствующих королевы: супруга покойного деда ее жениха, короля Кристиана VI, София-Магдалена, и вторая жена отца жениха, Фредерика V, уже упомянутая Юлиана-Мария. Естественно, что обе эти женщины, внешне демонстрировавшие изысканную учтивость по отношению друг к другу, на самом деле существовали в состоянии плохо скрываемой вражды.

История Софии-Магдалены, урожденной немецкой принцессы Бранденбург-Кульмбахской (1700–1770), весьма примечательна тем, что ее брак был заключен не по династическим соображениям, а по сердечной склонности – во всяком случае, со стороны ее супруга Кристиана VI. Она была дочерью незначительного немецкого принца, который к тому же скончался, когда дочери было всего 8 лет. Овдовевшая мать девушки оказалась в тяжелом финансовом положении, поскольку помимо Софии-Магдалены на руках ее остались еще 13 детей. Когда девице исполнилось 18 лет, матери удалось пристроить ее фрейлиной ко двору отвергнутой, но сохранившей все высокие права законной супруги уже известного читателю курфюрста Саксонского и короля Польши Августа Сильного, Кристины-Эберхардины. Та весьма уединенно проживала в выделенном ей супругом замке Преч и держала там соответствующий ее положению двор.

В июле 1721 года в Преч приехал засвидетельствовать почтение Кристине-Эберхардине датский кронпринц Кристиан, совершавший путешествие по Европе (напомним, что мать Августа Сильного была урожденной датской принцессой). Принца поразила любовь с первого взгляда: он безумно влюбился в Софию-Магдалену, причем его особенно привлекла ее глубокая религиозность. После получения всех необходимых разрешений от родителей в августе того же года в замке Преч был заключен этот в высшей степени скоропалительный брак, причем доброхотная Кристина-Эберхардина не только оплатила длившиеся девять дней свадебные торжества, но и справила нищей высокородной невесте достойное приданое.

Семейная жизнь этой пары считалась образцом союза двух искренне любящих и духовно близких людей, оба супруга были истинно религиозными людьми. В 1730 году после смерти отца Кристиана, короля Фредерика IV, они взошли на трон. Невзирая на религиозность, которая призывала к простоте в жизни, королевская чета обожала помпезные церемонии, а София-Магдалена безумно любила роскошную модную одежду и умопомрачительные драгоценности. Именно она учредила так называемые драгоценности короны (т.е. драгоценности, которые находятся в собственности королевского дома, не могут быть ни проданы, ни отчуждаемы и передаются от одного монарха к другому), завещав в этот, так сказать, неделимый фонд большую часть своих личных украшений. По сегодняшний день особенно известны изумруды датской короны в сочетании с бриллиантами, роскошнейший гарнитур из ожерелья, серег и броши, в ХIХ веке несколько осовремененный ювелирами в духе времени. София-Магдалена потребовала, чтобы для нее изготовили новую корону, ибо ей было морально тяжело надеть корону предыдущей королевы Анны-Софии, в ее восприятии «этой шлюхи»[7]. В 1732 году она учредила высший женский знак отличия Дании «Орден совершенного союза», которым награждались только женщины, счастливые в браке. Правда, после ее кончины сим орденом уже никого более не жаловали. При всех проявлениях неизменной любви мужа София-Магдалена, тем не менее, была болезненно ревнива и во фрейлины подбирала себе как можно более уродливых немок, дабы они не привлекали внимание ее супруга. В качестве вознаграждения им присваивался придворный ранг выше, чем у датских графинь.

Невзирая на семейное счастье монарха, супругу его в народе не любили, считая ее высокомерной транжиркой, полностью державшей мужа под каблуком. Она потребовала, чтобы муж, несмотря на истощение казны, причиненное ее непомерными запросами, построил четыре королевских замка, Кристианборг, Фридрихсруэ, Хиршхольм и Софиенберг. Именно ей датский двор обязан самым настоящим немецким засильем, ибо София-Магдалена приютила там свою мать и целую армию родственников, которым раздавала выгодные места, – в частности, два ее брата стали датскими адмиралами. При дворе разговаривали исключительно по-немецки и всячески насаждалась немецкая культура, королева не могла связать и двух слов по-датски. Неизвестно почему, но ее сын, будущий Фредерик V, напротив, был очень привержен датскому языку и культуре, а потому мамаша ядовито называла его «принц Датский». Вообще, несмотря на строго религиозное воспитание, результаты разочаровали родителей. Что получилось из Фредерика V, нам уже известно; его сестрицу, юную принцессу Луизу, обрюхатил камер-юнкер из благородного дворянского рода Алефельд. Дабы прикрыть срам, девицу быстренько просватали за герцога Заксе-Хильдбургхаузен, которому в возмещение морального ущерба отвалили огромное приданое, камер-юнкера же за дерзкий проступок заключили в крепость Мункхольм.

В отличие от неблагодарных детей, отношения со внуком у вдовствующей королевы-матери Софии-Магдалены сложились самые душевные. Она, например, лично устраивала в своем дворце празднования всех его дней рождения. Кристиан предпочитал общество бабки всем прочим, проводя у нее много времени вместе со своим кузеном, принцем Карлом Гессен-Кассельским. Это не нравилось его воспитателю, графу фон Ревентлов, считавшему, что «после пребывания у бабушки он становится ребенком», тогда как задачей было вырастить из него сурового правителя-воина. Отсюда понятно, насколько София-Магдалена была заинтересована в приискании ему подходящей жены. После кончины мужа она проживала в замке Хиршхольм и сохранила значительное влияние на внутреннюю жизнь королевства. Энергичная бабуля приложила руку к потере фавора графом А.-Г. Мольтке, поскольку его невзлюбил Кристиан, весьма метко охарактеризовавший этого долговязого любимца отца: «До пояса он аист, а выше – лиса».

Об истории брака вдовствующей королевы Юлианы-Марии было уже рассказано выше. Не стремясь играть активную роль в политике, эта сдержанная дама, сильно себе на уме, положила все силы на то, чтобы посадить на трон своего сына Фредерика. Она рано поняла неспособность Кристиана к управлению государством, а потому активно занималась воспитанием своего дитяти. Она последовательно назначала его воспитателями датчан, членов датского патриотического движения. В результате этих целенаправленных действий Фредерик оказался первым принцем с давних времен в королевском доме, для которого датский язык стал родным. По мере того, как ее сын рос, Юлиана-Мария все больше укреплялась во мнении, что именно он способен стать полноценным правителем королевства. Наставники сына, в особенности Гульдберг, видя ее попытки усвоить датские обычаи и овладеть датским языком, сумели убедить эту достойную во всех отношениях даму встать во главе патриотической фракции при дворе.

Разумеется, обе порфироносные вдовицы терпеть не могли друг друга, но скрывали это под маской изысканной любезности. Они нашли Каролину-Матильду довольно привлекательной, но ее манеры недостаточно отшлифованными, а поведение – слишком естественным и живым для будущей королевы. Их удивило то, что Каролину-Матильду больше всего интересовало, каким образом она может продолжить заниматься верховой ездой в Дании, – здесь для порядочных женщин считалось неподобающим ездить верхом. Однако, уверили ее София-Магдалена и Юлиана-Мария, если будущая королева желает подать такой пример, это будет сочтено правильным, тем более что супруга монарха традиционно считалась почетным полковником полка голштинских гвардейцев.

Последняя неделя перед свадьбой прошла в представлении будущей королеве придворных и подготовке подвенечного туалета. Согласно обычаю, роскошная ткань, которая могла быть изготовлена только за границей (разводить шелковые коконы на берегах Северного моря при всем желании не получалось), должна была быть непременно куплена датским купцом, привезена в Данию на датском судне, приобретена датским галантерейщиком и сшита датскими портнихами. Вскоре после приезда король прислал невесте букет роз – невиданная роскошь в ноябре! – и очень милое стихотворение, явно срифмованное каким-нибудь придворным пиитом.

Ветры холодные с моря летят,

Тучи на западе штормом грозят,

Но нет на сердце ни тягот, ни слез,

С запада ветер мне розу принес.

Светлой зарею окрашен цветок,

Шелку подобен его лепесток,

Жемчугом светятся капли росы,

Дух замирает от этой красы.

Сладок и нежен ее аромат,

И лепестки его долго хранят,

Благовонье сие источая весной,

Летом, в осень и зимней порой.

Пусть ветры холодные с моря летят,

Пусть тучи на западе бурей гремят,

Я не страшусь ни волнений, ни гроз:

Мне с запада ветер невесту принес.

Придворные вели себя с Каролиной-Матильдой чрезвычайно подобострастно, что немало удивило принцессу. Слишком явно бросалось в глаза, что эти дамы и господа боятся пикнуть лишнее слово в присутствии будущей королевы. В Англии отношение было почтительным, но никто не стал бы так лебезить перед королевской особой. Придворные возрастом постарше добрым словом поминали покойную королеву Луизу, тетку Каролины-Матильды. Общее мнение было таковым: Каролина обаятельная, живая и непосредственная; ее нельзя было назвать красавицей, но с легкой руки короля и не без изрядной доли лести ее нарекли «Английской розой».

С Кристианом Каролина-Матильда до свадьбы больше не виделась, ибо тот якобы простудился, но познакомилась с его сестрой, курфюрстиной Вильгельминой Гессенской. Молодая женщина была чрезвычайно похожа на своего брата: такой же квадратный лоб, орлиный нос и чрезвычайно выделявшие обоих, унаследованные от родителей «рыбьи глаза» – настолько светло-голубые, что, казалось, они затянуты белой пленкой. К Каролине-Матильде курфюрстина отнеслась весьма дружелюбно.

Впечатлений было столько много, что Каролина-Матильда не могла, да и не успевала разобраться в них. Она чрезвычайно сожалела, что рядом нет матери, которая, казалось, знала ответ на любой вопрос. Девушка ощутила, сколько подводных камней уже встретилось и еще встретится на ее пути, и лихорадочно вспоминала советы вдовствующей принцессы Уэльской, которые зачастую так легкомысленно пропускала мимо ушей:

– Будь дружелюбна со всеми, но не вступай в дружбу ни с кем.

Королевское ложе

8 ноября 1766 года в королевской часовне замка Кристианборг состоялось венчание. Алтарь был украшен белыми розами; жених, в белом одеянии, расшитом золотом, преисполненный достоинства и осознания торжественности момента, выглядел почти что красавцем. Служба была долгой и торжественной, небесной возвышенности музыка и ангельски чистые голоса хора мальчиков взлетали под величественные своды, как бы вознося жениха и невесту на небеса, где и совершаются браки, тем более королевские. Каролине-Матильде пришлось нелегко в жестком от золотого шитья платье, тяжелый шлейф не позволял шевельнуться, оттягивая грузом плечи, но она старалась двигаться с достоинством и изяществом. Невеста отчетливо и достаточно громко произнесла требуемые церемонией слова на датском языке. Когда вопрос с ее замужеством был окончательно решен, Каролина высказала было пожелание начать изучать датский язык, но мать странным образом воспротивилась, сочтя это блажью.

– При датском дворе говорят либо на немецком, либо на французском языках, в которых ты преуспела. Нет необходимости учить ненужную тарабарщину служанок и лакеев.

Каролине-Матильде было неведомо, что мать в молодости, переусердствовав по части освоения английского языка, случайно подслушала разговор служанок, сочувственно называвших ее «бедняжкой», – малоприятная оценка особы королевских кровей из уст простонародья, лишний раз бередившая рану осознания того, насколько гулящий у нее муж.

После венчания был дан свадебный пир на сто пятьдесят человек, вся посуда до последней вилки была изготовлена из золота. После обеда состоялась сложная церемония посвящения двенадцати знатных особ в рыцари Ордена Даннеборга, высшего знака отличия королевства.

Далее состоялся бал; слава Богу, что ввиду танцев с платья отстегнули тяжеленный шлейф. Невзирая на свое предпочтение резвиться на лоне природы, Каролина-Матильда хорошо усвоила уроки учителя танцев, изящного итальянца с крошечной скрипочкой, смахивавшего на кузнечика, и безбоязненно открыла бал с Кристианом традиционным менуэтом. Она непринужденно и с величавой грацией исполнила свой первый танец королевы. Затем последовали неизменные гавоты, котильоны и пасспье.

К полуночи она чувствовала усталость во всем теле и как во сне ощущала на себе проворные руки камеристок и горничных, раздевавших ее и готовивших к первой брачной ночи. Еще в Англии мать осторожно просветила девушку насчет предстоящего испытания, несколько раз повторив, что сие есть неизбежная прелюдия на пути к выполнению основной задачи супруги монарха – вынашивания и рождения наследника престола, и призвала дочь к терпению. Обе вдовствующие королевы, и престарелая София-Магдалена, и, невзирая на возраст, свежая как утренняя роза Юлиана-Мария, дрогнувшими голосами растроганно напутствовали ее, по-видимому, вспомнив свою молодость и свадьбу.

И вот ее оставили одну в королевской спальне, огромной комнате со стенами, затянутыми нежно-розовым шелком и украшенными зеркалами в позолоченных рамах, многократно отражавших белую с золотом мебель. Ложе было бескрайним и неуютным. Появился новобрачный. Он приблизился к ложу и взглянул на молодую жену.

У Кристиана не было ни малейшего желания близости с этой женщиной, которую ему навязали. Он рассчитывал как следует напиться во время свадебного пира, чтобы винные пары затуманили ему мозг и он механически овладел бы этой куклой, подсунутой ему без какого бы то ни было согласия с его стороны. У них не было ничего общего. Она не говорила по-датски. Она любила верховую езду и, по отзывам придворных, могла заткнуть в этом деле за пояс любого. Она прекрасно и с увлечением танцевала – Кристиан вообще не видел в танцах никакого смысла. Она – его двоюродная сестра, почему он должен спать со своей двоюродной сестрой? Для этого годились совсем другие женщины.

Перед ним на ложе лежала натуральная кукла, распрямившаяся, будто по линейке, во весь рост и вытянувшая руки по бокам своего тела, – ну точь-в-точь покойница, которых он уже успел немало повидать на своем коротком веку. Еще она смахивала на кокон – вся в белом, с волосами, спрятанными под кружевным чепчиком, укутанная в объемистую шелковую сорочку, с ногами, обутыми в ночные парчовые туфельки вроде тапочек, удерживаемых завязанными крест-накрест атласными лентами. Кристиан привык к обитательницам борделей Копенгагена, которые отлично знали свое ремесло и могли за хорошие деньги побудить к соитию даже мертвеца. Но на что годится эта ледышка, уставившаяся на него испуганными глазами и невнятно промямлившая:

– Я в полном распоряжении вашего величества.

Новобрачный, унаследовавший от своего беспутного папаши садомазохистские наклонности, знал, что некоторых женщин необходимо подстегнуть, им даже нравится это, – может быть, Каролину-Матильду тоже надо раззадорить? Кристиан поспешно загасил все свечи, кроме одной, и, в предвкушении окончательного торжества, тем более восхитительного, чем труднее оно достанется, пустил в ход зубы и руки. Ледышка несколько раз дернулась и что-то простонала, но даже не изменила своего положения. Разозленный и обессиленный молодой муж упал рядом с ней и заснул как убитый. А Каролина-Матильда до утра не сомкнула глаз, размышляя, что такое произошло между ними.

После первой ночи Кристиан не спешил вновь разделить ложе со своей супругой. Казалось, он еще больше невзлюбил ее и прилагал все старания к тому, чтобы причинить ей хоть какую-то боль: требовал, чтобы она разговаривала только по-датски, запретил ездить верхом на лошади в манеже и на спектаклях в театре вызывающе громко аплодировал любым репликам актеров, либо порицающих, либо высмеивающих брачные узы.

– Любить жену немодно, – при всяком удобном случае изрекал Кристиан, сопровождая это высказывание злорадным смехом. Он не стеснялся заниматься рукоприкладством в отношении ненавистной супруги. Каролина-Матильда стоически переносила побои мужа и лишь усиленно запудривала синяки, проглядывавшие в декольте ее платьев.

Зима в тот год выдалась такой суровой, что море замерзло и в Швецию можно было попасть либо пешком, либо на санях. Необычные холода не пугали Каролину-Матильду: она с удовольствием каталась по заснеженным улицам Копенгагена, соболья шуба, подаренная женой Георга, защищала ее от пронизывающего ледяного ветра, равного которому она не знавала в Лондоне с его густыми туманами. Молодая королева наконец-то вырвалась из-под материнской опеки и наслаждалась полной свободой, с упоением танцуя на балах, посещая музыкальные вечера и концерты, которые устраивались в Кристианборге и дворцах датской знати, появляясь на оперных и драматических спектаклях. Она с удовольствием выбирала себе туалеты, подобающие каждому случаю, – по ограниченности средств и в воспитательных целях принцесса Уэльская не баловала детей модной одеждой, обеспечивая их лишь строго необходимым. Теперь же Каролина-Матильда терпеливо подчинялась манипуляциям своих камеристок – на подготовку выхода королевы на каждодневные церемонии или в свет иногда уходило около двух часов, больно сложны были предписанные этикетом и модой одеяния. Дамский туалет эпохи рококо, доведенный до совершенства несравненной фавориткой короля Людовика ХV, маркизой де Помпадур, был невероятно красив, изыскан и с виду воздушен, но на самом деле чрезвычайно сложен. Хрупкая маркиза обладала узенькими плечиками и тонкой талией, разумеется, все следящие за модой дамы стремились подражать ей. Зрительный эффект тонкой талии достигался не только жестоким утягиванием оной в корсет из китового уса, весивший около килограмма, но и ношением чрезвычайно объемной юбки-кринолина с оборками, воланами, пышной драпировкой. Для подчеркивания изящества дамских ручек рукав от локтя расширялся и расходился вширь пеной кружев, нашиваемых в несколько ярусов. Ко времени замужества Каролины-Матильды кринолин несколько потерял свою округлость, юбка постепенно становилась более плоской и сильно расширенной в бедрах. С этой целью начали использовать двойные фижмы, две объемные подкладки, отдельно для каждого бедра, соединенные тесьмой на талии. Платье украшали вышивкой, большим числом искусственных цветов, бантов и лент. Можно представить себе, сколько времени уходило у камеристок королевы, чтобы облачить ее в эти сложные одеяния и причесать. Волосы укладывали на голове, украшали нитками жемчуга, живыми цветами в крошечных бутылочках, обильно посыпали пудрой. Дабы пудра не запачкала основной туалет, на него перед сооружением прически набрасывали тонкую накидку, пудермантель, которую затем осторожно убирали вместе с лишней пудрой. Королеве надлежало подавать пример во всем, и Каролина-Матильда каждодневно героически терпела это модное насилие над собой.

Хотя первоначально датское придворное общество дружелюбно отнеслось к появлению юной английской невесты в Копенгагене, теперь сотни глаз ревностно следили за каждым ее шагом и с готовностью осуждали каждую оплошность. По мнению датской знати, молодая королева была слишком живой и увлекающейся, она с чрезмерной страстью отдавалась танцам, с излишним жаром аплодировала на спектаклях, слишком много времени уделяла катанию на санях по заснеженному Копенгагену. К тому же, время шло, но никакого известия о беременности королевы не поступало. То, что Каролине-Матильде было всего пятнадцать лет, а Кристиану – восемнадцать, никого не смущало. У всех перед глазами был более чем красноречивый пример служения отечеству французского короля Людовика ХV: в возрасте двадцати лет тот уже был отцом пятерых детей. Правда, его жена, дочь потерявшего трон Польши короля Станислава Лещинского, была на семь лет старше венценосного супруга, но подобные детали для широкой публики никакой роли не играли. Точно так же, как и горестный итог, который подвела своей жизни эта бесцветная королева: «Вечные принуждения к утехам в постели, вечно брюхата, вечные роды». Пока Мария не отлучила мужа от своего ложа, она произвела на свет десять детей, в числе которых восемь дочерей.

София-Магдалена донимала Каролину-Матильду своими желаниями как можно скорее увидеть правнука. Мать в каждом письме осведомлялась, не ощущает ли она признаков беременности. Окружающие прожужжали ей все уши о необходимости обеспечить Данию наследником. За Кристиана, который демонстративно отказывался посещать спальню жены, взялись даже его фавориты, Конрад Хольк и Эневольд фон Брандт. Эти сиятельные собутыльники короля никак не хотели терять свое положение любимчиков и опасались, что слабый здоровьем монарх, да еще не обзаведшийся наследником, станет ненадежным покровителем. У них перед глазами мельтешил сын вдовствующей королевы Юлианы Фредерик, который, невзирая на свое физическое убожество, набирался ума и знаний, а его интриганка-мамаша была готова на что угодно, лишь бы посадить его на трон. К тому же увлечение Кристиана хождением по проституткам перешло уже все мыслимые пределы.

В начале 1767 года молодой король обзавелся более или менее постоянной любовницей, одной из самых скандальных личностей Копенгагена. Официально она носила имя Анна-Катрина Бентхаген (1745–1805), но более была известна в определенных кругах как Стёвлет-Катрин (нечто вроде «Катрин-башмачница»). Почему к ней прилипло столь странное прозвище? Кто-то из современников утверждал, что у нее были красивые ноги, а кто-то весьма прозаично объяснял тем, что матерью девицы была некая весьма пригожая лицом Анна-Мария Шрёдер, промышлявшая ремеслом башмачницы.

Девочка родилась от связи упомянутой Анны-Марии с князем Георгом-Людвигом Брунсвик-Бефернским, скончавшимся то ли от оспы, то ли от чахотки в возрасте всего 26 лет. Однако, невзирая на молодость, он проявил дальновидную заботу о своем чаде. Выступив в роли крестного отца, князь назначил девочке некоторую сумму на содержание и определил в качестве приемной дочери в семью офицера своей лейб-гвардии. Мать же выдали замуж за солдата Иоганна-Эрста Бентхагена, чью фамилию и получила новорожденная.

После смерти князя оставленные им средства быстро иссякли, и в 1753 году девочку вернули к матери, вновь из-за нужды принявшейся за свое старое ремесло башмачницы. Внешность повзрослевшей Катрин оказалась весьма оригинальной для датчанки: высокая, с прекрасной фигурой, возбуждавшей у мужчин самые греховные помыслы, рыжими волосами, смуглой кожей и черными глазами. Откуда взялись эти явно южные черты у жительницы побережья Северного моря? Говорят, она унаследовала их от матери, во внешности которой явно присутствовали признаки предков-африканцев. В восемнадцатом веке в этом не было ничего удивительного, уж не говоря о том, что Копенгаген был портовым городом и датские купцы, правда без особого успеха, делали попытки набить свою мошну за счет торговли рабами из Африки (монополией на нее владели их английские и голландские собратья). Помимо этого, среди великосветских европейских дам царило поветрие на содержание малолетних темнокожих пажей, чья внешность лишь подчеркивала белизну кожи хозяйки. Дамы всеми силами старались задержать рост этих живых игрушек, заставляли их спать в ящиках комодов, скудно кормили, но игрушки, в конце концов, вырастали во весьма неприглядных верзил, и тогда их просто вышвыривали на улицу. Что происходило далее с таким человеком, привыкшим к совершенно другому образу жизни и зачастую даже толком не овладевшим местным языком и не умевшим ничего делать, никого не интересовало. Так что, вполне вероятно, в жилах Катрин-башмачницы текла кровь именно такого домашнего слуги.

Катрин рано вступила на путь порока. Она явно не желала гнуть спину за гроши, корпя от зари до зари за сапожной лапкой, подобно матери, и решила эксплуатировать свои природные данные, недурной голос и хорошую фигуру, поступив танцовщицей и актрисой в столичный театр. Смуглокожая красотка официально числилась служительницей Мельпомены весьма длительное время, но на самом деле девушке со столь незаурядной внешностью не пришлось долго прозябать на подмостках в ожидании успеха. Ее тут же взял на полное содержание посол Великобритании, вследствие чего с легкой руки завистливых подружек за ней закрепилось прозвище «Миледи». После того, как дипломата отозвали в родное отечество, Катрин без особого труда нашла себе покровителя в лице австрийского посла. Она была неглупа, остроумна и очень напориста: если хочешь пробиться на этом свете, надлежит действовать энергично.

Катрин крепко забрала в руки слабовольного Кристиана, и тот буквально не отходил от нее. Она появлялась с ним на маскарадах в придворном театре, сопровождала в походах по борделям и даже играла с ним в карты во дворце, зачастую одетая в мужской костюм. По-видимому, Кристиан по уши влюбился в нее и называл это недостойное создание «хозяйкой вселенной». Такое поведение монарха выглядело уж слишком скандально, и обеспокоенная знать принялась ломать голову над тем, как бы отвлечь короля от этой в высшей степени недостойной особы.

Поскольку образцом для подражания всей знати Европы всегда оставался блестящий французский двор, некоторые придворные умы решили, что недурно бы и в Дании королю перенять обычай обзаводиться официальной любовницей. Во Франции эта особа получала покои во всех королевских дворцах, право въезжать в карете в резиденцию короля, место подле короля в церкви (такой чести удостаивались только члены монаршей семьи и представители наиболее родовитой знати), содержание по собственному цивильному листу, причем ей негласно вменялось в обязанность покровительствовать искусствам (если сия особа была поумнее, то и наукам). У европейских дворян еще не стерлось из памяти почти двадцатилетнее царствование прекрасной маркизы де Помпадур, мертвой хваткой забравшей в свои изящные ручки как бесхарактерного короля Людовика ХV, так и все управление внешней и внутренней политикой Франции. Подобную же женщину надлежало бы найти и для Кристиана, причем совершенно не требовалось, чтобы она совала свой нос в государственные дела. Ими занималась бы сделавшая ее официальной любовницей клика.

Таков был нехитрый замысел Клода-Луи, графа де Сен-Жермен (1707–1778), французского маршала, повоевавшего под знаменами чуть ли не всех королевств Европы и приглашенного в Данию на предмет реорганизации армии. Ему удалось сплотить вокруг себя группу единомышленников, которые с жаром принялись за проведение этой идеи в жизнь. Было замечено, что король проявляет внимание к придворной даме Биргитте-Софи Габель (1746–1769) и даже делает неуклюжие попытки соблазнить ее. Эта молодая женщина вызывала всеобщее восхищение своими красотой, умом и образованностью. Один из современников утверждал, что ее образованность и познания ничуть не меньше, чем у большинства мужчин. В возрасте шестнадцати лет Биргитта-Софи, дочь барона Розенкранца, вышла замуж за придворного Карла Габеля и в 1764 году была удостоена «Ордена совершенного союза». Заговорщики попытались вовлечь Биргитту-Софи в свой комплот, но та и слушать их не стала: она находила короля отталкивающим и к тому же переживала увлекательный роман с его двоюродным братом, принцем Карлом Гессен-Кассельским.

Тогда придворные решили доконать короля, если не мытьем, так катаньем, настойчиво требуя от него сделать, наконец, свой брак фактическим. Фавориты даже призвали на помощь швейцарца Ревердиля, бывшего преподавателя математики и французского языка Кристиана, а теперь придворного, получившего должность докладчика и советника, жилье во дворце и право вкушать пищу за королевским столом. Этот ярый сторонник идей Просвещения всячески старался обратить внимание Кристиана на тяжелое положение крепостных в Дании и внушить ему ответственность за судьбы народа и государства. Под давлением окружающих Кристиан, в конце концов, поборол свое отвращение к Каролине-Матильде, и после нескольких мучительных для молодой жены посещений та забеременела.

Когда придворные доктора подтвердили факт беременности королевы, Кристиан счел свой долг перед отечеством выполненным и вновь пустился в похождения с Катрин-башмачницей. Он по-прежнему ни в грош не ставил жену и даже отпускал язвительные шуточки насчет ее полнеющей талии. Та не обращала на это ни малейшего желания и досконально следовала всем тем советам, которыми ее засыпала мать, родившая девятерых детей. Летом Кристиан в компании друзей отправился поразвлечься в Шлезвиг-Гольштейн, а Каролина-Матильда переехала во Фредериксборг, одну из летних резиденций датских королей. Окрестности немного напоминали ей родной Кью. Близость королевского замка сказывалась на окружавшем его пейзаже: крестьянские дома в округе выглядели вполне справными, скот – упитанным, а фермеры – довольными и пристойно одетыми. Каролина-Матильда с удовольствием проводила много времени на свежем воздухе, передвигаясь либо в карете, либо пешком, наблюдая все виды каждодневных сельскохозяйственных работ и разговаривая с крестьянами на своем ломаном датском языке, который помаленьку совершенствовался. Те сначала шарахались от нее, но потом привыкли и с видимым удовольствием отвечали на вопросы молодой пригожей королевы.

Дело шло к завершению беременности, и наиболее консервативная и патриотично настроенная часть придворных во главе с вдовствующей королевой Юлианой-Марией решила положить конец шокирующим похождениям короля с Катрин-башмачницей. Его публичные появления в обществе этой безнравственной особы компрометировали репутацию правящей династии и оскорбляли честь молодой королевы, к тому же девица все больше и больше наглела. Именно влиянию Катрин приписывали отставку и высылку из страны швейцарца Ревердиля, мирно занимавшегося подготовкой государственных реформ в духе Просвещения. Крестовый поход против этой недостойной фаворитки возглавила вдовствующая королева София-Магдалена, с которой, как это ни покажется странным, Катрин связывали некоторые родственные узы. Как уже было сказано, Катрин считалась побочной дочерью князя Георга-Людвига Брунсвика-Бефернского, чья сестра была замужем за одним из братьев Софии-Магдалены. Подобное родство позорило вдовствующую королеву-бабушку, и необходимость избавиться от сей паршивки просто вопияла.

В январе 1768 года Катрин арестовали и упекли в каталажку с весьма скверными условиями содержания в Гамбурге. Позднее ее перевели в тюрьму в герцогстве Гольштейн, где обстановка была более терпимой, но узницу содержали под строгим надзором. Все ее попытки доставить письмо королю Кристиану пресекались. Когда Кристиан во время поездки по Европе пытался увидеться с ней, у него также ничего не получилось. Далее Катрин выслали из страны, но в 1770 году дали государственную пенсию в 500 риксдалеров, и с таким неплохим приданым она вышла замуж за адвоката. Бывшая союзница по распутству вновь не оставляла попыток донести вести о своей несчастной доле до Кристиана, однако этому противодействовал всесильный лейб-доктор короля Штруэнзее, речь о котором пойдет позднее.

28 января 1768 года, после почти двух суток страданий, Каролина-Матильда родила мальчика. Ребенок был слабым, синюшным, весил всего пять фунтов и выглядел настоящим заморышем, видимо, сказалось и близкое родство родителей, и слабое здоровье отца. Молодая мать решила сама кормить младенца грудью, что в то время для королевской особы было поступком из ряда вон выходящим и почти что героическим. Рождение сына укрепило положение королевы при дворе, и жители обеих королевств прославляли Каролину-Матильду, так быстро выполнившую свой долг перед новым отечеством. Ее буквально осаждали депутации со всех концов королевства с поздравлениями и подарками. Таким образом, шестнадцатилетняя мать, ничего не сведущая в политике, теперь невольно должна была приобщиться к ее хитросплетениям. Прабабка младенца, вдовствующая королева София-Магдалена, одной из первых посетившая роженицу, сердечно обняла жену внука и доверительно сказала ей, понизив голос – известно, что во дворцах у стен бывают уши:

– Только не отдавай его на воспитание Юлиане. Она отравила жизнь дорогому Кристиану и вырастила из своего Фредерика негодного злобного старичка.

Если подданные встретили рождение наследника бурным ликованием, этого никак нельзя было сказать о его отце. Кристиан при первом же посещении выразил свое удивление неприглядным видом новорожденного, по его выражению, «похожего на освежеванного кролика». Он пожелал, чтобы ребенка назвали Фредериком в честь деда. Мнения Каролины-Матильды никто не стал спрашивать, но та и не имела намерения возражать – это было также и именем ее отца. Она теперь была полностью захвачена новыми заботами по взращиванию своего сына – единственного родного существа в этом чужом обществе, которое никак не хотело принять ее. Младенец стал для нее центром жизни, на нем были сосредоточены все ее чаяния и надежды. С материнским кормлением грудью ребенок постепенно поправлялся и вскоре принял вид того здорового и красивого дитяти, о котором грезила мать, вынашивая его.

Каролина-Матильда чрезвычайно сблизилась со своей обергофмейстериной госпожой фон Плессен. Если сначала та с некоторым снисходительным, хорошо скрываемым презрением в душе относилась к этой недалекой девочке, волей судеб вознесенной на такую высоту и совершенно не осознающей этого, то теперь она оценила терпеливость и уравновешенность Каролины, ее выдержку и умение переносить дикое поведение мужа. Рождение первенца не уменьшило ненависть Кристиана к постылой жене. Ему доставляло наслаждение причинять ей боль. Необходимости делить с ней ложе теперь можно было избегать, но он всячески старался уязвить ее. Такая блестящая возможность для мелкой мести не заставила себя ждать.

Его фаворит Хольк пожелал заполучить место обергофмейстерины королевы для своей сестры, Маргрете фон дер Люэ, и по его наущению госпожа фон Плессен была смещена со своего поста и отправлена в изгнание. Семьи у этой вдовой дамы не было, она уехала в Германию и поселилась в герцогстве Ганноверском, в городе Целле. Вторым ударом для Каролины-Матильды стало заявление мужа, что в мае 1768 года он собирается совершить путешествие по Европе, начав его с посещения Англии. Королева было обрадовалась, надеясь увидеть близких и показать им своего сына, но муж тотчас же разочаровал ее сообщением, что не рассчитывает брать ее с собой. Каролина-Матильда сумела вовремя взять себя в руки и спокойно ответила:

– Как будет угодно вашему величеству, – вдоволь наплакаться ей предстояло ночью, в тиши своих покоев.

Королевский лейб-медик

Собственно говоря, поездка короля была традиционным путешествием европейских дворян и наследников королевских домов по Европе, как бы завершающим этапом полученного ими образования. Такой вояж в свое время был запланирован и для Кристиана, но карты смешала преждевременная смерть его отца. Незадолго до отъезда, в апреле Кристиан назначил себе на время путешествия нового доктора, немца Йоганна-Фридриха Штруэнзее. Он сделал это по рекомендации датских дворян, некогда удаленных от двора, Эневольда фон Брандта (который покусился на место королевского любимчика Конрада Хольта, за что и пострадал) и графа Шака Рантцау, великого мастера плести интриги.

Доктор Штруэнзее родился в 1737 году в семье немецкого пастора недворянского происхождения, что не помешало тому со временем занять высокую церковную должность в герцогстве Шлезвиг-Голштейн. Мать Йоганна, Мария-Доротея, была дочерью Йохана-Самуэля Карла, врача, дослужившегося до звания лейб-медика датского короля Кристиана VI и его супруги Софии-Магдалены, каковые обязанности он исполнял в период с 1732 по 1742 год. Доктор также принял участие в 1740 году в реформе государственного здравоохранения королевства и создании Медицинской коллегии, которая по сей день является высшим институтом этой системы. Но за склонность к атеизму и неприкрытую критику властей его в 1742 году выслали из Дании, обеспечив, однако, вполне сносной пенсией. Дед довольно долго прожил в семье дочери, возможно, именно под его влиянием в возрасте 15 лет Йоганн поступил на медицинский факультет одного из лучших немецких университетов в городе Галле.

В детстве мальчика воспитывали в традициях богобоязненности и аскетизма, но все-таки родителям не удалось укоренить в нем эти начала. Когда ему исполнилось всего 20 лет, Йоганн успешно завершил учебу в университете. Свою диссертацию под названием «О вреде здоровью из-за неверных движений тела» он посвятил деду. Уже в этой ранней работе Штруэнзее изложил свои взгляды на весьма популярное в кругах сторонников Просвещения учение, что природа сама стремится к излечению, отсюда задачей медика является поддержка этой тенденции в виде закаливания и пребывания на свежем воздухе. По совету отца Йоганн отправился в Берлин, для непродолжительного ознакомления с постановкой лечебного дела в госпитале «Шарите», одном из старейших лечебных заведений Германии, основанном прусским королем Фридрихом еще в 1710 году. Далее он переехал в Гёттинген, другой известный университетский город, где обучался родовспоможению у тогдашнего авторитета в этой области Йоганна-Георга Рёдерера. В 1758 году Штруэнзее поселился в Альтоне, где уже жили его родители, и получил должность городского врача для бедных. Он успешно боролся с распространением чахотки путем улучшения гигиены – например, обеспечением каждого сироты отдельной кроваткой – и внедрил прививку от оспы, истинного бича того времени, после заболевания которой выживали немногие. Вместо обычного лечения кровопусканием и сильным пропотеванием молодой лекарь рекомендовал обеспечение поступления свежего воздуха в комнату больного и уничтожение постельного белья и одежды умершего. Опыт работы с такими мерами гигиены и вскрытиями умерших привел его к выводу о возникновении заболеваний путем заражения. Новые методы и подходы Штруэнзее натолкнулись на противодействие многих его коллег.

Вознаграждение за работу с пациентами-бедняками оказалось недостаточным для поддержания даже скромного существования, работы было невпроворот, и времени на зарабатывание денег частной практикой не оставалось. Штруэнзее подал прошение датскому министру графу фон Берншторфу о повышении ему жалованья с тем, чтобы обеспечить ему возможность вместо скудного заработка медицинской практикой читать лекции своим необразованным коллегам и повитухам. Прошение было отклонено, но Штруэнзее получил назначение на должность земельного врача графства Рантцау, где его пациентами стали местные богачи и дворяне. Он довольно быстро заработал репутацию хорошего врача, а его незаурядный ум и элегантные манеры позволили ему быть принятым в кругах местной аристократии. В университете Йоганн набрался модных идей Просвещения, исходивших из безграничной веры в человеческий разум и перестройку общества на рациональных основаниях, и теперь сочинял трактаты на эти темы, которые печатались в журнале «Для пользы и удовольствия». Он указывал на связь между недостаточным образованием, отсутствием гигиены, заболеваемостью в бедняцкой среде и призывал к проведению реформ. Штруэнзее считал, что государство обязано заботиться о здоровье и просвещении своего населения, ибо «увеличение населения есть одна из благороднейших задач, которую проводят государственные деятели». Эта забота, по его мнению, должна распространяться на одиноких матерей и душевнобольных, которых, как правило, общество отталкивало. Надо сказать, что кое-какие его труды не были допущены к печати из-за противодействия цензуры.

Невзирая на такую занятость, у Штруэнзее хватало времени не только на занятия медициной и литературой, но также и на светские развлечения: охоту, карточную игру и оказание повышенного внимания особам дамского пола. Он обладал каким-то особым обаянием, которое делало его неотразимым для женщин. Это чрезвычайно не нравилось его отцу, который регулярно докучал Йоганну своими увещеваниями, но тот не обращал на них никакого внимания. Он использовал всегда одну и ту же отговорку:

– Работа врача тяжела, меня каждодневно окружают страдания, болезни, стенания и кровь. Полагаю, я имею право давать себе отдохновение, чтобы быть на другой день готовым вновь погрузиться в пучину мучений и бед людей, страждущих моей помощи.

В конце концов выведенный из себя пастор, уверенный в том, что распутного сына на том свете ожидает геенна огненная, публично отрекся от него. Этот акт отчаявшегося родителя не произвел ни малейшего впечатления на Йоганна, ставшего к тому времени модным доктором, у которого отбоя не было от пациентов. В ту пору он особенно сблизился с фон Брандтом и фон Рантцау, и те порекомендовали его королю Кристиану VII.

6 мая 1768 года Кристиан вместе со своей обширной свитой отправился в поездку по западным немецким государствам, Нидерландам, Англии и Франции. Для финансирования этого затратного мероприятия в королевстве был введен дополнительный налог. В Шлезвиг-Голштейне он провел несколько дней в замке Аренсбург, который купил у обедневшей семьи графов фон Рантцау немецкий купец Хайнрих-Карл фон Шиммельман (1724– 1782), личность сама по себе весьма неординарная. Сколотив некоторое состояние во время Семилетней войны на поставках зерна прусской армии и удачной продаже содержимого складов знаменитого саксонского фарфора, захваченных пруссаками, он переключился на торговлю в Германии и Дании. Негоциант быстро сказочно разбогател, не брезгуя никаким товаром, включая африканских рабов. Фон Шиммельман обзавелся несколькими плантациями по выращиванию хлопка и сахарного тростника на американских Виргинских островах, доставлял сырье в Данию, где оно перерабатывалось на местных мануфактурах, а затем хлопчатобумажные ткани, оружие и алкоголь вывозились в Африку и там обменивались на рабов, отправляемых в Новый Свет. Купец имел свой частный флот из 14 судов и считался самым крупным датским работорговцем и рабовладельцем. Кристиан VII назначил его своим казначеем, а впоследствии осыпал высшими наградами королевства и пожаловал графский титул. Шиммельман далее принимал активное участие в финансовой жизни Дании, его сын Хайнрих-Эрнст позднее стал министром финансов королевства. После Шлезвиг-Гольштейна Кристиан отправился в вояж по европейским столицам под именем графа Травентальского (по названию одного из своих королевских дворцов), т.е. это освобождало принимающих гостя монархов от обязанностей оказывать ему все почести, связанные с официальным визитом.

В Лондоне датский зять произвел на свою родню весьма странное впечатление, но, тем не менее, ему были оказаны все почести, полагавшиеся свояку короля: в Оксфордском и Кембриджском университетах ему присвоили почетную научную степень доктора права, причем щедрость кембриджских академиков по неизвестной причине простерлась до того, что почетной степени по медицине был удостоен и его доктор Штруэнзее. Короля Дании с почетом встречали в Лидсе, Манчестере и Йорке, толпы народа стекались приветствовать его, и праздные зеваки не прогадали: Кристиан столь щедро разбрасывал им золотые монеты, как будто то были медяки. Надо сказать, что большую часть расходов по поездке оплатил все тот же купец Шиммельман. Во время поездки по этим городам Штруэнзее обратил внимание на те беды, которые влек за собой рост промышленности в королевстве: переселение крестьян в города, образование трущоб, распространение в них болезней, алкоголизма и сифилиса. Во Франции доктор встретился с Дидро и другими видными просветителями. Его ум все больше занимала идея правления просвещенного государя, который реформировал бы свое королевство на основе политических свобод и всеобщего равенства. Штруэнзее уже прикидывал, какое влияние он способен оказывать на своего психически неуравновешенного пациента Естественно, Кристиана VII в поездке привлекали совершенно другие вещи. Королю устроили роскошный прием в самых красивых поместьях Англии: в Бленхейме – у потомков герцога Мальборо, в Дичли-парк – у эрла Джорджа-Генри Личфилда, потомка короля Карла II по линии его бабки, красавицы Шарлотты Фицрой, побочной дочери монарха от его любовницы Барбары Вильерс, в Стоу-хаус – у эрла Ричарда Гренвилл-Темпла. Некоторую чудинку в поведении Кристиана эти аристократы сочли за эксцентричность, которая в не меньшей, если не в большей степени была присуща и некоторым представителям английской знати. Мать Каролины-Матильды несколько обеспокоило то, что зять не мог дать ей вразумительных ответов на вопросы о ее внуке, но ее сыновья сочли такое неведение совершенно естественным. Безусловно, за каждым шагом зятя неусыпно следила полиция, и вдовствующая принцесса Уэльская была весьма шокирована тем, что Кристиан несколько раз посетил некие дома со скверной репутацией в Сохо, квартале, пользовавшемся в столице самой дурной славой. Да, она предусмотрительно предупреждала дочь о «других женщинах», которые могут появиться в жизни ее супруга, – покойный Фредерик, принц Уэльский, сменил их не одну, – но представить себе, что зять опустится до продажных девиц… Нет, тут явно было что-то не то.

Поездка Кристиана продолжалась восемь месяцев. В течение этого времени Каролина-Матильда целиком посвятила себя воспитанию сына, причем взяла за правило запросто гулять по улицам Копенгагена, что вызвало неудовольствие придворных – особам ее ранга надлежало передвигаться в карете. На лето она с сыном выехала в замок Фредериксборг, а осенью вновь вернулась в столицу. В отсутствие госпожи фон Плессен Каролина-Матильда, молодая и жаждущая общения женщина, была вынуждена сблизиться со своими фрейлинами. Они все были замужними дамами, принадлежавшими к самым аристократическим семьям Дании, но, в отличие от бывшей чопорной гофмейстерины, стремившимися как можно полнее вкусить от радостей жизни. Датский высший свет во всем стремился подражать французскому двору, и для придворной дамы считалось в порядке вещей иметь официального любовника. Они их не только имели, но еще и регулярно меняли. К числу этих ветреных прелестниц принадлежали Элизабет фон Эйбен, а также получившая прозвище «Три грации» из-за их красоты троица фрейлин: Кристина-Софи фон Гелер, Анна-Софи фон Бюлов и Амалия-Софи Хольштайн.

Эти жизнерадостные дамы всячески побуждали королеву уделять больше внимания светской жизни, танцам и хотя бы невинному флирту. Памятуя заветы матери, Каролина-Матильда предпочитала держаться подальше от развлечений, но досужая молва все-таки приписала ей роман с французом Латуром, красивым актером и певцом из труппы придворного театра. На самом деле Латур состоял в любовниках Элизабет фон Эйбен, но, по слухам, он получал подарки «от более высокого лица», поэтому его тайные посещения комнаты фрейлины сочли прикрытием свиданий с королевой. Хотя эти слухи явно не имели под собой основания, после возвращения короля актера выслали из Дании, дабы ничто не могло запятнать репутацию супруги монарха.

Когда король вернулся, он назначил Штруэнзее королевским медиком. Во время путешествия здоровье короля ухудшилось, но немецкий доктор каким-то образом ухитрялся держать его поведение в приемлемых рамках. У Кристиана теперь реже наблюдались взрывы необоснованной агрессии. В награду Штруэнзее получил должность королевского докладчика, т. е. сообщал ему обо всех наиважнейших событиях в королевстве и, учитывая полную неспособность короля к принятию решений, мог выдавать за них свои собственные. В мае 1769 года его назначили действительным государственным советником. Поначалу Штруэнзее занимался здоровьем королевской семьи и не проявлял особых политических амбиций. Однако король благосклонно выслушивал его идеи по проведению реформ. Первые указы по улучшению положения матерей-одиночек и упорядочению службы повитух были выпущены уже в 1769 году. Однако королевский медик оказался очень быстро вовлечен в придворные интриги, что вынудило его позаботиться об обеспечении своего устойчивого положения.

С этой целью для начала Штруэнзее возродил старый замысел придворных по обеспечению короля официальной любовницей в лице все той же красавицы и умницы Биргитты-Софии Габель. Он опрометчиво разделял то мнение, что эта женщина благоприятно повлияет на психическое состояние короля, а поскольку им будет легче управлять, то это станет благом и для королевства. Кое-кто из придворных считал, что сам Штруэнзее планировал стать любовником Габель и через нее оказывать политическое воздействие на короля. На сей раз Габель более благосклонно отнеслась к этому замыслу и попыталась поощрять ухаживания короля за нею. Но умная женщина очень быстро поняла, что король глубоко болен и вряд ли его состояние улучшится, а потому решительно отказалась продолжить свою связь с ним. Современники утверждали, что она безуспешно пыталась убедить короля отказаться от своего любимчика Холька, которого терпеть не могла.

К сожалению, судьба жестоко обошлась с этой столь одаренной во всех отношениях женщиной: в августе 1769 года она умерла после рождения мертвого младенца. Разумеется, доброжелатели донесли все подробности этого потерпевшего крах предприятия до сведения Каролины-Матильды. Штруэнзее уже при первой встрече произвел неблагоприятное впечатление на королеву, но после этой истории она невзлюбила его, не особо стремясь скрывать свою неприязнь. Потерпев поражение с воцарением при дворе послушной ему фаворитки, Йоганн-Фридрих задумал завоевать расположение Каролины-Матильды. Он видел, насколько одинока и несчастна эта молодая женщина, отринутая и пренебрегаемая мужем.

Дабы войти в доверие к королеве, Штруэнзее стал побуждать короля улучшить свое отношение к супруге. Во время одного из своих редких просветлений ума тот смилостивился, устроив трехдневные празднества по случаю дня рождения королевы 22 июля 1769 года. Каролина-Матильда поняла, что за этим стоит Штруэнзее, и постепенно стала изменять свое отношение к нему. В конце лета у королевы случился приступ водянки, совершенно обезобразивший ее внешность, и она была вынуждена обратиться к медику супруга. Рекомендованные им лечение и подвижный образ жизни действительно помогли. Каролина-Матильда вернулась к верховым прогулкам, в которых ее теперь нередко сопровождал Штруэнзее. Доктор успешно выполнил прививку от оспы наследнику престола, что опять-таки усилило веру королевы в доктора, и она стала прислушиваться к его рекомендациям по воспитанию сына.

Дело в том, что по достижении возраста одного года для принца создавался его собственный двор со штатом и его воспитание передавалось назначенным королем наставникам. Ответственность за воспитание маленького Фредерика возложили на вдовствующую королеву Юлиану-Марию. Та взяла за основу обычный метод взращивания наследных принцев: ребенка, едва вышедшего из пеленок, именовали «ваше королевское высочество», его окружал рой слуг, которые не давали ему и шагу ступить самостоятельно, общался он, в основном, со взрослыми придворными, что не лучшим образом сказывалось на психике ребенка. Штруэнзее же был последователем педагогических идей Жан-Жака Руссо, настаивавшего на близости ребенка к природе, его изоляции от общества, которое лишь портит заложенные в нем от рождения задатки и индивидуальные склонности, на важной роли трудового воспитания. Медик настоял на удалении оравы слуг и на том, чтобы ребенок старался обходиться в повседневной жизни сам. К тому же вместе с ним поселили мальчика-сироту, с которым принц должен был выучиться делить как все блага, так и тяготы детской жизни. Помешанный на закаливании Штруэнзее также добился того, чтобы мальчики были легко одеты даже в зимнее время, как можно больше ходили босиком, а питание было простым и не обильным.

Все это сблизило Каролину-Матильду и Штруэнзее; историки считают, что именно зимой 1769–70 года они стали любовниками. В январе 1770 года Иоганну-Фридриху было даровано право проживания во дворце Кристианборг. По легенде, его комната располагалась над спальней Каролины и была соединена с ней потайной лестницей. К сожалению, проверить достоверность этого утверждения не представляется возможным: в 1794 году во дворце случился страшный пожар и при восстановлении его облик был сильно изменен. В девятнадцатом веке строение постиг еще один пожар, так что теперь дворец, в котором размещаются все три основные ветви власти Дании, не имеет ничего общего с местом действия основных событий нашего повествования.

Трагическая история любви молодой красивой королевы и медика из простонародья стала благодатной темой для романов, а со временем и фильмов. Была ли она в реальной жизни окутана тем флером романтичности, который способен и в наши дни, лишенные какой бы то ни было сентиментальности, вышибить слезу у забывшегося на минуту читателя или зрителя? Трудно сказать.

Каролина-Матильда вовсе не была столь красива, как игравшие ее в кино (примером тому может служить вышедший в 2012 году датско-немецкий фильм «Королевский роман») по-современному субтильные актрисы. К тому же в периоды приступов водянки ее внешность становилась просто отталкивающей, чего не могла скрыть на портретах даже кисть придворного художника-льстеца. Вполне понятно, что после отвращения, вызванного у нее кратковременным сексуальным опытом с ненормальным во всех отношениях мужем, плотская любовь с обаятельным, крепким и опытным любовником, какового являл собой Штруэнзее, полностью захватила и подчинила себе юную женщину, которой не исполнилось и двадцати лет. Она с головой бросилась в этот поток ошеломляющих чувств, который нес ее, не давая остановиться и задуматься, – да и ум-то у Каролины-Матильды был не особенно развит. В ней не было ничего и отдаленно похожего на вдовствующую королеву Юлиану-Марию, которая просчитывала все свои действия далеко вперед. Она любила – и все остальное уже не имело для нее никакого значения. Она забыла все предписания и требования этикета, которые столь успешно усвоила с молоком матери. Она стала неосторожна и не скрывала своей страсти к любимому человеку. С другой стороны, эта любовь придала ей уверенности в себе, и Каролина-Матильда отбросила ту робость юной девушки, от которой долго никак не могла отделаться после прибытия в Данию.

Действительно ли любил ее Штруэнзее или просто использовал для достижения своих далеко идущих целей? Психически больной король находился полностью в его власти, возможно, доктор хотел подчинить себе и его супругу. Наверное, ему, простолюдину, льстило, что он полностью покорил не просто глупенькую молодую женщину, но сестру английского короля, отпрыска древней королевско-герцогской династии, уходившей корнями в глубокое прошлое, королеву значительного государства. Возможно, доктор надеялся после проведения своих реформ стяжать себе славу благодетеля отечества и самому завладеть короной. Известно, что Штруэнзее со временем настолько уверился в своей власти, что стал покрикивать на королеву в присутствии других. Не стоит забывать, что он был почти на полтора десятка лет старше ее, прекрасно осознавал, сколь недалека Каролина-Матильда, и вполне мог считать ее лишь ступенькой к завоеванию неограниченной власти.

Тем временем состояние здоровья короля продолжало ухудшаться, он все дальше отходил от восприятия реальной действительности. Кристиан все больше доверял ведение дел своему медику. Действовавший в Дании «Закон об абсолютной королевской власти» требовал, чтобы каждый закон принимался лично королем. Но, завоевав доверие короля, Штруэнзее мог с легкостью подсовывать ему для подписи нужные ему с целью реформирования государства указы. Все лето Йоганн-Фридрих провел вместе с королевской супружеской парой на отдыхе в их летних резиденциях, замках Фредериксборг, Травенталь и Хиршхольм. Там он, пользуясь полной свободой, вдали от сановников и королевских советников, все подмечавших и во все совавших свой нос, готовил тексты новых указов, якобы обсуждая их с королем, хотя весьма сомнительно, чтобы Кристиан был в состоянии для подобной умственной деятельности. В результате уже в сентябре 1770 года вышли в свет законы о запрете на пожалование титулов и орденов без соответствующих заслуг и отмене цензуры в печати. Правда, этот указ вышел боком самому Штруэнзее: на него обрушился поток памфлетов, статеек и карикатур, где не была обойдена тема его преступной любовной связи с королевой. Позднее к закону была сделана поправка, запрещающая полную анонимность печатного материала.

Именно в течение этого летнего отдыха поведение королевы и Штруэнзее начало возбуждать подозрения окружающих. Эти подозрения лишь усилились, когда еще до окончания пребывания монаршей четы в летних резиденциях в столицу внезапно вернулась старшая фрейлина, Элизабет фон Эйбен. Как выяснилось впоследствии, у нее была короткая связь со Штруэнзее, возбудившая ревность королевы. По-видимому, затем Каролина-Матильда все-таки сменила гнев на милость и даже сделала фрейлину доверенным лицом. Дело в том, что горничные предупредили королеву о слухах, связанных с ее увлечением Штруэнзее, рассказали об опасностях, грозивших ее репутации, ибо об этом прознали обе вдовствующие королевы. Простодушные женщины нижайше попросили свою повелительницу обратиться к графу фон Берншторфу, министру иностранных дел, с просьбой выслать опасного доктора из страны. Помня рекомендацию матери не опускаться до общения со слугами нижайшего ранга, Каролина поведала об этом любовнику. Тот посоветовал ей подкупить горничных, дабы обеспечить их содействие в тайных свиданиях. Но Каролина отказалась и взяла себе в поверенные Элизабет фон Эйбен. Однако ревность все-таки взяла верх, и летом 1770 года королева уволила свою старшую фрейлину. Элизабет уехала в Германию и поселилась в Любеке, источником существования для нее стала пенсия отставной придворной дамы.

Во время следствия по делу Штруэнзее Элизабет фон Эйбен привлекли в качестве свидетельницы. Она не поехала в Данию, но прислала в письменном виде свои показания, сильно повредившие обоим обвиняемым. Она, в частности, написала, как во время одного из балов-маскарадов в январе 1770 года Каролина-Матильда незаметно на длительное время удалилась в комнату Штруэнзее.

Молва о неподобающем увлечении королевы медиком низкого происхождения достигла королевского двора Великобритании. Летом мать Каролины-Матильды, вдовствующая принцесса Уэльская, решила выяснить обоснованность этих слухов и оказать воздействие на дочь. Для прикрытия истинной цели своей поездки Августа якобы изъявила желание навестить своих родственников в немецких княжествах, точно так же поступила и Каролина-Матильда. Они встретились в герцогстве Люнебург, но дочь явилась на встречу в сопровождении Штруэнзее, который ни на шаг не отходил от нее. Откровенного разговора не получилось; принцесса в основном излила свое возмущение по поводу того, что дочь прибыла на свидание, сидя верхом по-мужски на лошади и в мужских панталонах для верховой езды. Это было в высшей степени неподобающим для женщины, тем более для королевы. Каролина отговорилась тем, что ее костюм был мундиром полка голштинской лейб-гвардии, почетным полковником которого она являлась. Всегда послушная и покорная дочь вела себя весьма непочтительно, дерзко и даже вызывающе. Когда Августа осторожно завела речь о том, правдивы ли слухи о грядущей опале премьер-министра графа Берншторфа, та, якобы с вызовом, оборвала пожилую принцессу:

– Прошу вас, мадам, позвольте мне управлять моим королевством так, как сие угодно мне!

Мать и дочь расстались холодно, эта встреча оказалась последней для них, ибо в 1772 году вдовствующая принцесса Уэльская скончалась. Попытки призвать Каролину-Матильду к порядку, предпринятые послом Великобритании в Дании и братом королевы Уильямом-Генри, герцогом Глостерским и Эдинбургским, навестившим ее в сентябре в Копенгагене, равным образом не имели успеха.

Тем временем Штруэнзее постепенно отделывался от своих соперников. В сентябре 1770 года был отправлен в отставку премьер-министр граф Берншторф, двадцать лет направлявший внешнюю политику страны. Официальным предлогом послужила провалившаяся карательная акция против алжирских племен – Дания, подобно своим более мощным европейским соседям, в свое время также делала некоторые попытки с целью обретения заморских колоний, например, захват Транкебара в Индии, части Виргинских островов и других территорий. Однако постепенно королевство растеряло и то немногое, что удалось ухватить в этой неравной борьбе. В декабре Штруэнзее уломал короля распустить Государственный совет и назначить его тайным советником. Теперь связь между королем и датскими подданными осуществлялась исключительно через Штруэнзее. Тогда, собственно, и началась эра правления этого просвещенного реформатора. За тринадцать месяцев он выпустил массу указов, их число обычно оценивают в 1069, хотя некоторые историки называют цифру 1800. 18 декабря 1770 года Штруэнзее был официально назначен лейб-медиком.

Король Кристиан все больше терял способность осмысленно совершать какие бы то ни было действия и даже порой отказывался подписывать указы и законы, которые подсовывал ему его лейб-медик. 15 июля 1771 года Штруэнзее получил должность тайного министра кабинета, и ему была выдана генеральная доверенность, разрешавшая ставить вместо подписи короля его собственную, т. е. наделявшая его всей полнотой власти. 22 июля он был возведен в графское достоинство, правда, без пожалования соответствовавших этому титулу земель. Выглядело весьма странным и даже нелепым то, что поклонник идей Просвещения, ратовавший за всеобщее равенство, проявил столь мелочное тщеславие. Дабы охранять короля от нежелательного постороннего воздействия и руководить его действиями в нужном направлении, Штруэнзее удалил его фаворита Холька и заодно его сестру, гофмейстерину королевы Маргарету фон дер Люэ, хотя та находилась в хороших отношениях с Каролиной-Матильдой. Эневольд фон Брандт официально был назначен директором театра, картинной галереи и кунсткамеры, однако его единственной задачей было поддерживать сносное настроение у короля. Фон Брандту не нравилась его новая работа надзирателя, и он пожаловался Штруэнзее, высказав предостережение, что подобное деспотичное поведение может привести к тяжелым последствиям. Однако тот категорически отмел как жалобу, так и предостережение. В сентябре фон Брандт подал Штруэнзее письменное прошение об отставке, пожаловавшись на невыносимое обращение со стороны своего подопечного, но лейб-медик уломал его остаться. По-видимому, чтобы как-то умаслить фон Брандта, 30 сентября 1771 года тому был пожалован титул графа, но также без подкрепления его землями. Позднее ему была выплачена из казны огромная сумма в размере 60 000 риксдалеров, точно такую получил и его благодетель.

Поскольку король находил истинное удовольствие в драке, фон Брандт никак не мог уклониться от его попыток затеять потасовку. В ноябре 1771 года король за какое-то нахальное высказывание принялся угрожать своему опекуну поркой, тот не выдержал, ввязался в борьбу с ним и ударил Кристиана в лицо (по некоторым источникам, укусил своего подопечного за палец). Подобные поступки по нанесению ущерба особе монарха приравнивались к государственному преступлению, и впоследствии фон Брандт заплатил за это своей жизнью.

Для обеспечения более эффективной финансовой политики Штруэнзее назначил советниками уже упоминавшегося купца-министра фон Шиммельмана и своего брата Карла-Августа, находившегося на службе у прусского короля. Реформы нуждались в финансировании: например, отмена налога на соль – верный и поистине неиссякаемый доход для королевства – проделала огромную дыру в бюджете государства. Для возмещения этой потери новый советник порекомендовал ввести налог на роскошь, т.е. на скаковых лошадей и карточную игру, полученные суммы использовались на воспитание детей-подкидышей. Была учреждена государственная лотерея, доходы от которой равным образом направлялись на социальные нужды. Прибегли также к некоторым решительным мерам экономии: были сокращены придворный штат, часть командных офицеров и руководящих служащих – одних только камергеров, имевших ранг и оклад генерала, набралось 182 человека, отменялись почетные пенсии и выплаты, урезались расходы на одежду и прочую роскошь. Были также резко уменьшены государственные расходы, реорганизована налоговая служба, повинность поставок натурой заменена денежными выплатами. В области внешней политики были проведены мероприятия, направленные на улучшение отношений с Российской империей, что, в конечном итоге, привело к заключению в 1773 году Царскосельского договора.

На некоторые освободившиеся места Штруэнзее назначал своих ставленников, не считаясь с местными традициями. Например, бургомистром Копенгагена стал его однокашник по университету Петер Маттизен. Как это не покажется странным, он не вознаградил Шака фон Рантцау, порекомендовавшего его в свое время не только королю, но и премьер-министру Берншторфу. Тот получил лишь незначительную должность в военной канцелярии, и это было оскорбительно для честолюбивого отпрыска аристократической семьи, чей дед дослужился до звания маршала. Армия была сокращена наполовину, конная лейб-гвардия распущена. Отменена всеобщая воинская повинность (ранее каждое лицо мужского пола по достижении возраста 14 лет подлежало призыву в армию на двадцатилетнюю службу) с целью увеличения числа рабочих рук в хозяйствах. Отменялось государственное финансирование малопроизводительных мануфактур. Вместо них Штруэнзее сделал ставку на развитие сельского хозяйства. Была отменена барщина, земля придавалась крестьянским семьям на основе аренды за денежную плату. Неурожай и связанный с этим голод обусловили введение запрета на экспорт зерна и использования его винокуренными заводами, что сильно ударило по интересам крупных землевладельцев, т.е. аристократии, чьи доходы сократились. По замыслу реформатора, это должно было в достаточной мере обеспечить население дешевым зерном. Для сбалансирования цен на зерно учреждались государственные зернохранилища. Планировалась также отмена крепостного права и ограничение прав землевладельцев в отношении работников в их поместьях. Был наложен запрет на работорговлю в вестиндских колониях Дании.

Штруэнзее уделял особенное внимание ликвидации преимущественного положения аристократии. Титулы и должности не должны были более продаваться или раздаваться в зависимости от ранга или принадлежности к знатной семье, но только по способностям и заслугам, то же самое касалось орденов. Законы, изданные позднее, предусматривали сдачу экзаменов при поступлении на службу, причем дворянам не следовало оказывать предпочтение перед всеми прочими. Для искоренения взяточничества предусматривалось установление твердого оклада чиновникам.

Предусматривалась реформа судебной системы, причем обеспечивалось равенство всех подданных перед законом. Планировалась реформа системы здравоохранения и образования. Уже во время эпидемии оспы в Копенгагене в 1770 году Штруэнзее был членом комиссии по введению прививки от оспы. Восстанавливалась государственная система школьного образования[8]. Предполагалось преподавание в школах датского языка вместо латинского и запрет наказания учеников поркой. Были запрещены пытки. Рождение ребенка незамужней женщиной более не подлежало наказанию, и внебрачные дети уравнивались в правах с законными. Подавляющая часть общества неожиданным образом расценила это как поощрение проституции и вознегодовала. Супружеская измена более не считалась преступлением, а внутрисемейным делом, каковой закон опять-таки сочли еще одним доказательством любовной связи реформатора и королевы.

Преобразования затронули и церковь. Вышел в свет закон о свободе вероисповедания. Были ликвидированы одиннадцать дней церковных праздников (третьи сутки празднования Рождества, Пасхи и Троицы, несколько праздников, посвященных богородице и святым), отменен отказ от работы, предписываемый церковью для воскресенья. Последняя мера была принята по просьбе экономистов того времени – она обеспечивала возможность работать в важные для сельского хозяйства летние месяцы. Отменялся надзор церкви за незаконнорожденными детьми, который, собственно, служил лишь тому, чтобы навлекать позор на головы матерей-одиночек.

В столице реформы быстро дали результаты: кладбища, осложнявшие эпидемиологическую обстановку, были вынесены за городскую черту, улицы вымостили камнем, установили уличное освещение. Это сделало Копенгаген более чистым и безопасным городом. Для населения был открыт свободный доступ в парк одного из королевских замков. По воскресеньям теперь разрешалось устраивать празднества и развлечения, что, впрочем, нравилось далеко не всем.

Недовольные найдутся всегда, и в результате поспешно проводимых реформ таковых оказалось немало. Уволенные в целях экономии государственных средств члены придворного штата, чиновники и офицеры не получили никакой компенсации, лишились жалованья и поначалу лишь тихо роптали. Но пострадали и простые люди. С целью экономии было остановлено строительство церкви Св. Фредерика, без средств к существованию остались также около 2 000 работников закрытых ввиду неэффективности государственных мануфактур. Естественно, во всем винили реформатора и, как водится в таких случаях, шили ему каждое лыко в строку. Штруэнзее действительно держался чрезвычайно высокомерно, не знал ни слова по-датски, и отсюда все его действия рассматривались как умышленное нанесение вреда датскому народу. Хотя немецкий язык уже давно стал в королевстве языком делопроизводства – как многие короли, так и бывший первый министр Берншторф насаждали в стране немецкую культуру, – но лишь одному Штруэнзее ставили в вину презрение ко всем датским и норвежским обычаям. Пошли слухи, что он умышленно ограничивает общение короля с народом и планирует занять его место на троне, а из наследного принца путем опрощенного воспитания вырастить дурачка.

Масла в огонь подлило и усиление положения королевы. В соответствии с новыми законами о награждении высшими орденами вплоть до 1773 года никому не были пожалованы ни Орден Слона, ни Орден Даннеборг. Однако 29 января 1971 года, в день рождения короля, был учрежден новый Орден Матильды. Это выглядело весьма странно в свете отмены всех привилегий и награждения лишь за реальные заслуги. Орден имел всего один класс и предназначался для пожалования членам королевской семьи и ближайшим ее друзьям. Награда представляла собой монограмму «М» в круге из драгоценных камней, обрамленном веточкой, украшенной зеленой эмалью. Мужчинам полагалось носить его на шее, подвешенным на розовой ленте с тремя серебряными полосами, женщинам – с бантом на груди. Первыми награжденными были Кристиан VII, сама Каролина-Матильда, вдовствующая королева Юлиана-Мария, ее сын принц Фредерик, Штруэнзее и его ближайшие друзья, в том числе Эневольд фон Брандт.

Вокруг Каролины-Матильды начала образовываться так называемая «Партия королевы». Молодая женщина, ощущая поддержку, которой совершенно была лишена ранее, стала чувствовать себя более уверенно, и это придало ей смелости. Согласно одной из реформ Штруэнзее был отменен придворный этикет и представители недворянских кругов могли быть приглашены на неофициальные ужины с королевой, в результате чего у нее появились друзья неаристократического происхождения. Каролина-Матильда немедленно обзавелась новыми подругами, самой близкой из которых стала Йоханна-Мария Маллевиль, дочь и жена рядового офицера, что опять-таки вызвало раздражение близких к королеве придворных. Окружающим не нравилось, что госпожа Маллевилль ведет себя как аристократка, в частности, проигрывает большие деньги за карточным столом.

Лето 1771 года королева провела вместе с супругом и Штруэнзее в летнем замке Хиршхольм, в совершенно идиллической обстановке, счастливая и умиротворенная, – она ждала второго ребенка. По приказу Штруэнзее во всех церквях отправляли службы за благополучное разрешение королевы от бремени, и это лишний раз укрепляло подданных в убеждении, что на самом деле будущее дитя – ребенок самого Штруэнзее. 7 июля королева родила дочь, которую король признал своим законным отпрыском, принцессой Дании и Норвегии. В отличие от своего брата, это дитя любви было здоровым и крепким младенцем. Хотя все в открытую говорили об сомнительном отцовстве новорожденной, вдовствующая королева Юлиана-Мария согласилась быть крестной матерью, возможно, чтобы усыпить подозрения в своей нелояльности правящей чете. Девочку окрестили Луиза-Августа в честь двух ее бабушек, по этому случаю в церквах, опять-таки по указанию свыше, отслужили благодарственные молебны и исполнили «Te Deum». По свидетельству современников, во многих храмах при исполнении этого церковного гимна некоторые прихожане молча вставали и уходили. Кстати, на обратном пути в Копенгаген Каролина-Матильда продала в Гамбурге часть своих драгоценностей, дабы пополнить фонд Ордена Матильды.

Расплата

Приведенное выше упоминание о возможных подозрениях вдовствующей королевы Юлианы-Марии в нечистой игре, как показали дальнейшие события, имело под собой более чем веские основания. Если ранее она не участвовала в политической жизни, теперь настало время проявить себя. Ее сын Фредерик, неглупый и амбициозный юноша, достиг возраста восемнадцати лет и жаждал попробовать себя в роли правителя королевства, что при таком умственно нездоровом сводном брате и монархе естественно вытекало из всех понятий здравой логики. Поддерживаемый своими воспитателями, Шнеедорфом и Гульдбергом, членами датского патриотического движения, а также своевременно переметнувшимся на сторону вдовствующей королевы Шаком фон Рантцау, он убедил мать составить заговор против Штруэнзее. Если у нее еще и оставались какие-то сомнения, их полностью развеял секретный документ, выкраденный из личных бумаг Штруэнзее и переданный ей придворным Петером Зумом, имевшим ранг докладчика. Содержание его якобы свидетельствовало о том, что Штруэнзее совместно с Каролиной-Матильдой планируют государственный переворот с целью заставить короля отречься от престола. Особый гнев матери и сына вызвали слухи о том, что Штруэнзее работает над новой конституцией, которая должна превратить Данию в конституционную монархию. Такое покушение на абсолютную власть короля никак нельзя было допустить.

Вокруг Юлианы-Марии и ее сына быстро сплотилось недовольное дворянство и офицеры. Подход, однако, был тонким: для привлечения на свою сторону общественного мнения был пущен слух, что Каролина-Матильда и Штруэнзее задумали отправить короля в заключение и объявить королеву регентом. Само по себе это было абсурдным, ибо наличие действующего, хотя и безумного короля, служило любовникам надежным защитным прикрытием. Быстро распространившись в народе, эти измышления, тем не менее, упали на благодатную почву. Вскоре среди населения стали усиливаться настроения как против «бесстыжей» англичанки, так и против ее фаворита, прячущего от народа помазанника Божьего. Многим обывателям не нравились нововведения, совершенно перевернувшие привычную жизнь: праздничные развлечения и исполнение светской музыки по воскресеньям, ранее предназначенным для молитвы и богоугодных размышлений, казались им святотатством.

Нельзя сказать, что любовники оставались в полном неведении о грозившей им опасности. В конце августа фрейлина королевы Анна-Софи фон Бюлов нашла на лестнице во дворце письмо, адресованное какой-то даме, в котором говорилось о заговоре. Якобы на общественном празднике, намеченном на конец сентября, заговорщики должны были выступить в качестве защитников короля и арестовать Каролину-Матильду и Штруэнзее. Это обеспокоило любовников, праздник отменили под предлогом нездоровья короля, а охрану резиденции усилили. По-видимому, реформатор начал осознавать, чем могут обернуться его поспешные нововведения и какой опасностью чревато его положение. По легенде, он упал к ногам королевы, умоляя ее позволить ему ради их же спасения покинуть страну, но ослепленная страстью Каролина-Матильда не могла отказаться от самого дорогого для нее человека. Штруэнзее тогда же признался одному из своих друзей, что сохраняет свой пост только вследствие поддержки королевы. Ходили слухи, что британский дипломат предлагал лейб-медику большую сумму денег, дабы тот покинул страну, однако документальных свидетельств этому не сохранилось. В конце ноября двор переехал во дворец Фредериксборг, причем по приказу Штруэнзее охрана его была усилена.

8 января 1772 года двор переместился во дворец Кристианборг, и заговорщики решили, что приспела пора действовать. 15 января в резиденции вдовствующей королевы были тщательно обсуждены все детали переворота. 16 января в придворном театре дворца Кристианборг должен был состояться традиционный бал-маскарад, который участники заговора сочли наиболее удобным отправным моментом для осуществления своих планов.

В 4 часа утра 17 января были арестованы Каролина-Матильда, Йоганн-Фридрих Штруэнзее и Эневольд фон Брандт. Рантцау лично отвез королеву вместе с маленькой дочерью в замок Кронборг в Эльсиноре, где ее поместили под строжайший надзор тюремщиков. Сопровождать ее разрешили только фрейлине Мёстинг, которая была настроена весьма скверно по отношению к своей повелительнице. Позднее для прислуживания к королеве было приставлено еще несколько придворных из числа тех, кто откровенно ненавидел ее. Хотя Штруэнзее приобрел свою неограниченную власть исключительно манипулированием слабовольным и психически нездоровым королем, Каролина-Матильда представляла собой его мощного союзника. С ней нельзя было не считаться, а потому надо было изолировать и ее.

Рано утром вдовствующая королева Юлиана-Мария явилась к королю Кристиану и то ли заставила его, то ли убедила подписать заранее заготовленные ордера на арест Каролины-Матильды, Штруэнзее и Брандта, т.е. фактически именно она оказалась центральной пружиной осуществления заговора. Выписанные вдогонку событиям ордера фактически узаконили уже произведенные аресты. Не удивительно, что Юлиану тут же принялись прославлять в прессе, сравнивая ее с такими героическими персонажами Библии, как Эсфирь, Девора и Юдифь[9]. Короля вынудили подписать письмо с благодарностью за то, что Юлиана-Мария спасла его. Далее Кристиана посадили в золоченую карету и вместе с его сводным братом, принцем Фредериком, провезли по Копенгагену, где толпы народа восторженно приветствовали их. Вечером в городе учинили праздничную иллюминацию по случаю падения Штруэнзее.

Реформатора заключили в Цитадель Копенгагена, некогда служившую защитой порта. В темнице его приковали цепью к стене, и за ним был установлен круглосуточный надзор как за особо опасным преступником. Ему сразу же предъявили главное обвинение: узурпацию королевской власти в нарушение вышеупомянутого «Закона об абсолютной королевской власти» и оскорбление его королевского величества, относившиеся к разряду тяжких преступлений и подпадавшие под наказание смертной казнью. Впоследствии к ним присовокупили еще подстрекательство фон Брандта на насилие в отношении короля, жестокое обращение с наследным принцем, а также неправедное личное обогащение и потакание своим ставленникам. 20 февраля начались допросы. Вначале Штруэнзее не признавал ничего по поводу близких отношений с королевой, поскольку считал, что власти все-таки не осмелятся подвергать ее судебному преследованию. Однако, когда его приперли показаниями свидетелей из окружения королевы, включая уже упомянутую выше фрейлину Элизабет фон Эйбен, он сдался и 25 февраля письменно признал преступную связь, утверждая, впрочем, что не разделял страсть королевы. Когда Каролине-Матильде показали это признание, она не стала упираться. Полностью сокрушенная ужасными событиями женщина подписала заранее приготовленный для нее документ и приняла большую часть вины на себя, надеясь таким образом спасти любимого человека. Кстати, английский дипломат Роберт-Мюррей Кит, потрудившийся ранее посланником в Вене и в 1758–1762 гг. в Санкт-Петербурге, который впоследствии занимался урегулированием дальнейшей судьбы разжалованной королевы, до конца жизни сомневался в подлинности этой подписи, полагая, что ее вырвали у несчастной женщины путем либо шантажа, либо угроз.

Когда Штруэнзее почувствовал, что дела его принимают дурной оборот, он 14 апреля составил основательную записку в свою защиту, где аргументированно оправдывал свои действия, вменяемые ему теперь как преступления. Он утверждал, что поступал исключительно сообразно воле короля и единственно из благих соображений, во имя пользы государства и народа. Естественно, записку эту никто не стал принимать во внимание. Его обвиняли в том, что он, неопытный обыватель, вознесся над министрами, годами исполнявшими свои обязанности в этой должности, и, заняв пост «тайного министра кабинета», стал деспотом в нарушение «Закона об абсолютной королевской власти».

21 апреля начался судебный процесс над Йоганном-Фридрихом Штруэнзее и Эневольдом фон Брандтом, а уже 25 апреля обоим был вынесен смертный приговор. Обвиняемые подлежали отсечению правой руки, обезглавливанию, вырыванию внутренностей и четвертованию. Жестокостью приговора были потрясены даже враги осужденных. Начались приготовления к казни, которая должна была состояться за городскими воротами. Возникли трудности с возведением эшафота и изготовления колеса для четвертования. Никак не могли найти плотников, согласных на эту работу, и только путем угроз пытками и тюремным заключением удалось заставить рабочих соорудить эшафот, колеса же сняли со старых карет.

В день казни, 28 апреля, обоих заключенных, вопреки обычаю, доставили к месту казни не на позорной тележке, а в карете. Поглазеть на такое из ряда вон выходящее зрелище собралась толпа количеством около 30 тысяч человек. Штруэнзее пришлось стать свидетелем казни друга, а затем он сам поднялся на эшафот. Ему сначала отрубили правую руку, а затем, лишь с третьего удара, палачу удалось отсечь ему голову. Никто не счел нужным известить о казни Каролину-Матильду, но она впоследствии делилась с близкими ей людьми, что в тот день сердцем ощутила потерю любимого человека.

После казни ликующая толпа бушевала на улицах Копенгагена, громя бордели, ибо в народе покойный реформатор приобрел репутацию защитника проституции. Отсеченные головы казненных надели на пики, расчлененные тела выставили на колесах на месте казни, где они и пробыли два года, пока кости не начали падать на землю. Останки были собраны в ящик, но дальнейшая судьба их неизвестна. Некоторые историки считают, что они все-таки находятся в подземном склепе церкви Св. Петра в Копенгагене, иные называют церковь в поместье младшего брата Штруэнзее или имении родственников фон Брандта – его брату удалось сделать успешную карьеру при датском королевском дворе.

Некоторые источники приписывают вдовствующей королеве Юлиане-Марии следующие слова, произнесенные ею после казни Штруэнзее и фон Брандта: «Единственное, что портит мне сие удовольствие, так это то, что я не смогла увидеть труп Каролины-Матильды на тележке для казненных». Однако, учитывая чрезвычайную осмотрительность Юлианы-Марии в отношении своих высказываний, ведения дневника и написания писем, она вряд ли стала бы столь откровенно проявлять свои чувства.

В Европе казнь двух реформаторов вызвала большие толки, мнения по поводу ее обоснованности были самые разные, но все единодушно сочли ее чрезмерно жестокой. Историки по-разному оценивали деятельность Штруэнзее в Дании, но постепенно более или менее сошлись во мнении, что он, безусловно, был идеалистом, но проводил свои реформы в совершенно деспотичной манере.

Единственным утешением для Каролины-Матильды в заключении было общество ее маленькой дочери, поскольку сына оставили с отцом. Для ведения расследования и допросов королевы был организован комитет из четырех вельмож; первоначально она отказывалась отвечать на их вопросы, заявляя, что «не признает ничьего суда кроме королевского». Каролина-Матильда сначала отрицала близкие отношения со Штруэнзее, надеясь таким образом спасти его. Компрометирующее ее признание любимого человека не обескуражило ее, молодая женщина полагала, что его вырвали у него либо силой, либо хитростью, и взяла большую часть вины на себя.

24 марта обвинение против Каролины-Матильды было представлено в суд, состоявший из тридцати пяти представителей знати. Ко всем обвинениям присовокупили еще и продажу драгоценностей с целью учреждения Ордена Матильды. Защитник Каролины-Матильды доктор Удалл заявил, что она невиновна, а ее признание было вырвано под давлением и единственно с целью смягчить участь Штруэнзее; что же касается представленных доказательств, то все они основаны на слухах, подозрениях и сплетнях из вторых и третьих рук, а также искаженных сведениях. Интересным фактом является то, что этот юрист был близок к королеве Юлиане-Марии и вдовствующая королева сама настояла на назначении его защитником ненавистной ей женщины. Судебное решение было вынесено уже 6 апреля и через два дня донесено до сведения королевы: ее брак с Кристианом VII расторгался, хотя и не на династических или нравственных основаниях; имя королевы исключалось из упоминания в церковных службах. Однако дети, оставленные под опеку отца, признавались законными.

Далее за дело взялись дипломаты. Королю Георгу III были предоставлены убедительные доказательства вины его сестры и заявление, что ее дальнейшее пребывание при датском дворе не представляется возможным. Уже после смерти Каролины-Матильды было обнаружено, что датчане предлагали сослать королеву в Аальборг в северной Ютландии, но англичане воспротивились этому, угрожая разрывом дипломатических отношений и даже военной интервенцией. В водах близ Копенгагена появилась английская эскадра, и тогда датчане заявили, что гарантируют свободу бывшей королевы. Опытный дипломат Роберт-Мюррей Кит согласовал возвращение ее приданого, выплату пенсии и сохранение за Каролиной-Матильдой права носить королевский титул. Было принято, по предложению Георга III, решение о том, что она поселится в замке Целле, расположенном в родовой вотчине Ганноверской династии, герцогстве Брауншвейг-Люнебург. 5 мая Каролина-Матильда отплыла из Копенгагена со свитой датских дворян на двух фрегатах. Дети убитой горем женщины остались в Копенгагене, и ей больше не было суждено увидеть их.

Ссылка

По прибытии в Штаде сопровождавшие Каролину-Матильду датчане отправились обратно; ей же были устроены торжественная приветственная церемония и прием в ее честь. Предназначенный для ее постоянного проживания замок Целле семьдесят лет простоял необитаемым и находился в состоянии полного запустения. На время ремонтных работ Каролина-Матильда поселилась в охотничьем замке курфюрста, куда ее регулярно приезжала навещать старшая замужняя сестра Августа, герцогиня Брунсвик-Вольфенбюттельская. Поговаривали, что эту властную даму, весьма искушенную в вопросах политики и светской жизни, родня умышленно подослала для присмотра за изгнанницей. В конце октября Каролина–Матильда торжественно въехала в Целле, где для нее был создан двор (по слухам, когда Георгу III указали на связанные с этим затраты, он изрек: «Надо уметь быть великодушным»). Замок отремонтировали, заново обставили мебелью, а миниатюрный придворный театр, любимое детище ее прадеда, расширили, добавив еще один ряд кресел.

Впоследствии Каролина-Матильда постоянно проживала в Целле, лишь изредка совершая поездки в Ганновер. Двор у нее был небольшой, Целле – городок заштатный, и изгнанница изо всех сил старалась, чтобы вокруг нее не воцарилась скука. С ее приездом культурная жизнь города заметно оживилась, поскольку изгнанница часто устраивала всяческие развлекательные мероприятия, нередко с благотворительными целями. Во дворце регулярно бывали не только дворяне, но и люди из других слоев городского общества. Изгнанная королева смогла, наконец, встретиться и поддерживать дружбу с высланной из Дании бывшей гофмейстериной Луизой фон Плессен. Каролина-Матильда много читала и вернулась к занятиям садоводством, приказала заложить так называемый Французский сад, причем взяла за образец зеленые насаждения ее матери в Кью. Страдая от разлуки с детьми, бывшая королева уделяла много внимания заботе о сиротах Целле, часто приглашала их в свой дворец. Выход своей неистраченной материнской любви она нашла в том, что взяла под свою опеку четырехлетнюю девочку Софи фон Беннигсен (1769–1850). Мать ее умерла, а отец, профессиональный военный барон Левин-Август фон Беннигсен (1745–1826)[*], потерявший свое немецкое имение в результате неумелого хозяйствования, в 1773 году по приглашению императрицы Екатерины II поступил на русскую службу и уехал в Россию. Девочку обучали вместе с шестилетней дочерью гофмейстерины Каролины-Матильды. Казалось, королева вновь обрела потерянное душевное спокойствие, что отмечали посетившие ее в изгнании путешественники. Она даже изменилась внешне: увлеклась едой и сильно располнела.

После дворцового переворота январской ночью 1772 года события в Дании разворачивались следующим образом: сын Юлианы-Марии, наследственный принц Фредерик, официально был объявлен регентом при умственно недееспособном монархе, однако его правление было чисто номинальным. На самом деле фактически всем заправляла Юлиана-Мария, просто в Дании не было закона о том, каким образом должно осуществляться подобное регентство, например, вдовствующая королева не могла присутствовать на заседаниях Государственного совета. Тем не менее она вела переписку с королем Пруссии Фридрихом Великим, который всячески поддерживал ее и называл регентом Дании. Как отнесся к казни Штруэнзее и фон Брандта Кристиан VII? Трудно сказать, в каком виде и когда соответствующее сообщение было преподнесено больному монарху. В архивах Копенгагена хранится листок с набросанным рисунком двух голов и несколькими строками, написанными предположительно рукой короля: «Граф Штруэнзее, выдающийся человек, погиб в 1772 году по повелению королевы Юлианы-Марии и принца Фредерика, а не моего. И по воле Государственного совета. Я охотно спас бы обоих».

Разумеется, после переворота были восстановлены все привилегии знати, которая восхваляла порфироносную вдову как свою спасительницу. В 1776 году именно по ее инициативе был издан закон о запрете иностранцам занимать должности на госслужбе. Политика правления вдовствующей королевы считается историками образцом реакционного консерватизма. Об этом далеком времени со всеми его недостатками сейчас мало кто вспоминает, тем более что Юлиана-Мария оставила след в истории Дании деянием, за которое ей потомки весьма благодарны по сей день. Именно под ее покровительством химик Франц-Хайнрих Мюллер в 1775 году получил пятидесятилетнюю монополию на изготовление фарфора и немедленно основал производство оного, приспособив для сей цели бывшее здание почтовой службы. Его опыты в этом направлении оказались настолько успешны (первыми изделиями были предметы сервиза для королевской семьи), что Юлиана-Мария уже в 1779 году сумела обеспечить подписание указа Кристианом VII о финансировании мануфактуры за государственный счет. Надо сказать, что это было ценным начинанием: марка «Королевский Копенгаген» обрела собственное лицо, завоевала солидную репутацию и заняла свою нишу в мире фарфоровых изделий.

В 1780 году по просьбе императрицы Екатерины II Юлиана-Мария приняла на жительство в Дании своих племянников, детей скончавшегося в России герцога Антона-Ульриха Брунсвик-Вольфенбюттельского и Анны Леопольдовны, племянницы императрицы Анны Иоанновны. Этих забитых и полуграмотных людей разместили в комфортабельном доме в небольшом городке Горсенсе, на содержание каждого из них русская императрица выплачивала по 8 тысяч рублей в год. Юлиана-Мария, якобы не желая «огорчать русскую сестру», предпочла не встречаться с ними. Им дали штат обслуги, которая, собственно говоря, занималась надзором за ними. Русских путешественников к ним не допускали, датского языка пленники не знали. Сохранилось письмо самой неугомонной и образованной из них, Елизаветы, жаловавшейся на то, что она «не пользуется свободой, потому что не может выходить со двора, сколько того желает, не делает то, что хочет». На это Юлиана-Мария ответила, что «свобода состоит не в сем, и она сама часто находится в подобном же положении». Впоследствии принцы, по ее же словам, «пожалели о своих холмогорских лошадках и лугах и нашли, что они менее свободны и более стеснены в нынешнем положении». Так, на положении пленников, они и доживали свой век, угасая в безвестности один за другим.

На Юлиану-Марию возложили обязанность заниматься воспитанием детей Каролины-Матильды, кронпринца Фредерика и его сестры принцессы Луизы-Августы. Наследный принц невзлюбил вдовствующую королеву, потому что та, во-первых, старалась настроить мальчика в пользу своего регентства, а во-вторых, пыталась разлучить его с сестрой, к которой он был чрезвычайно привязан. По всем датским законам, Фредерик должен быть допущен к регентству по достижении совершеннолетия после обряда конфирмации в церкви. Стараясь не допустить его участия в управлении государством, Юлиана-Мария отложила конфирмацию до исполнения принцу шестнадцати лет, а также наводнила Государственный совет своими приспешниками.

После того, как принц прошел конфирмацию и был объявлен совершеннолетним, вдовствующая королева вручила ему документ с инструкциями, каким образом он должен править, т. е. в первую очередь опираться на ее советы. Однако Фредерик не был склонен идти на поводу у Юлианы-Марии и сговорился с бывшим министром Берншторфом о подготовке смещения правительства, сформированного после переворота 1772 года. Он ухитрился вынудить своего безумного отца подписать указ об удалении сторонников Юлианы-Марии из Государственного совета, включавший декларацию, что отныне никакой королевский указ не будет иметь силы, если не будет подписан также и кронпринцем. 14 апреля 1784 года, во время его первого участия в заседании Совета, Фредерик отправил в отставку всех ставленников Юлианы-Марии и ее сына и назначил на их места своих сторонников. Таким образом, он совершил дворцовый переворот, каковое совершенно неожиданное для них событие вдовствующая королева и ее сын были вынуждены молча проглотить и отойти в сторону от управления королевством.

Отделавшись таким своеобразным образом от ненужных ему опекунов, молодой регент вознамерился вступить в брак. Еще в 1781 году Юлиана-Мария по совету короля Фредерика Великого решила, что Фредерик должен жениться на прусской принцессе. Естественно, кронпринц имел на этот счет совершенно иное мнение и в 1785 году заслал сватов в Лондон на предмет женитьбы на своей кузине, английской принцессе Августе. Однако король Георг III без обиняков заявил, что после того, как датчане столь безобразно обошлись с его сестрой Каролиной-Матильдой, он ни за что не отдаст в эту ужасную страну свою дочь. После такого афронта Фредерик был вынужден обратить свой взор в сторону континентальной Европы, где оказалось немало правителей, жаждавших увидеть свою дочь на датском троне. Завидный жених сочетался браком с принцессой Марией Гессен-Кассельской, также своей родственницей, что совершенно не помешало ему впоследствии обзавестись любовницей и прижить с ней нескольких побочных детей. Кронпринц был регентом до смерти отца в 1808 году, после чего вступил на престол и стал королем Фредериком VI. Принцесса Луиза-Августа, на всю жизнь сохранившая тесную привязанность к своему брату, в возрасте 15 лет была из политических соображений выдана замуж за герцога Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Аугустенбургского; ее правнучка Августа-Виктория (1852–1921) стала супругой императора Вильгельма II Гогенцоллерна, т. е. последней императрицей объединенной Германии.

В Дании имя Каролины-Матильды было полностью стерто из памяти подданных. Линкор «Королева Каролина-Матильда» переименовали в «Орельзунд». От кавалеров Ордена Матильды потребовали вернуть наградные знаки, металл переплавили, а драгоценные камни использовали для других целей. Однако ее не забыли кое-какие сторонники реформ Штруэнзее. Некоторые из них, такие как супруги фон Бюлов и граф Эрнст фон Шиммельман, были вынуждены эмигрировать в Германию, другие, сочтя за лучшее на время затаиться, продолжали проживать в Дании. Осознавая необходимость проведения реформ для улучшения экономического положения королевства и усиления его мощи, они пытались найти пути возвращения Каролины-Матильды в Данию в качестве регента и опекуна наследного принца. Эти люди быстро поняли, что за изгнанной королевой фактически был установлен надзор, учет ее посетителей велся в специальной книге, так что связываться с ней напрямую было чревато опасностью. Казалось, потенциальным заговорщикам улыбнулась удача, когда связным не только с Каролиной-Матильдой, но и с королем Георгом III согласился стать англичанин Натаниэл Рэксолл, известный путешественник, заработавший впоследствии репутацию интересного мемуариста, чьи книги и по сей день не потеряли значения как ценный источник исторического материала.

Каролина-Матильда согласилась с планами заговорщиков, но только при условии, если ее брат будет поставлен в известность и даст свое согласие. Король же был готов поддержать сестру только в том случае, когда заговорщики сумеют обеспечить себе солидную поддержку в Дании.

Рэксолл отправился Лондон с письмом от бывшей королевы, в котором она умоляла брата дать свое благословение на создание заговора, называя его «замыслом для счастья моего сына». Посланник ожидал аудиенции у Георга III, когда пришла весть о внезапной смерти Каролины-Матильды 10 мая 1775 года. В ту пору в Целле свирепствовала скарлатина, ею заболела малолетняя воспитанница Софи фон Беннигсен, и Каролина-Матильда провела целый день у ее кроватки. Естественно, она заразилась от девочки и через несколько дней скончалась. Опасаясь дальнейшего распространения инфекции в замке, ее похоронили в ту же ночь в городской Мариенкирхе рядом с ее прабабкой Софией-Доротеей Цельской, чья судьба была не менее трагичной. Роскошное надгробие, заказанное ей братом, было установлено лишь в 1789 году, но еще десятилетием ранее, по петиции жителей Целле, поддержанной бургомистром, во Французском саду Каролине-Матильде установили довольно сложный памятник, по моде того времени, с аллегорическими фигурами, символизирующими благотворительную деятельность и оплакивающими безвременную кончину целльской изгнанницы.

Бывшая королева скончалась, не успев оставить завещания, но ее брат пожаловал Софи фон Беннигсен пожизненную пенсию в размере 400 рейхсталеров, к тому же девочка унаследовала драгоценности и мебель из имущества своей покойной благодетельницы. Она благополучно выросла, вышла замуж и обзавелась детьми.

Некоторые ученые считают, что Каролина-Матильда, по некоторым описаниям ее поведения, так же как и ее брат, король Георг III, страдала весьма редким наследственным заболеванием под названием порфирия. У нее оно, по причине ранней смерти, не успело развиться, но у короля Георга стало причиной психического расстройства.

Так внезапно оборвалась жизнь английской принцессы, выданной замуж по чисто политическим соображениям за душевнобольного монарха. Она прибыла в чужую страну с наилучшими намерениями стать образцовой женой, матерью и королевой, продолжательницей Ольденбургской династии, одной из старейших в Европе. Увы, все ее стремления были разрушены безумным супругом. Позднее судьба как будто бы предоставила ей редкую возможность прославиться не как тени монаршего супруга, а как личности, покровительнице передовых реформ в духе Просвещения, матери нации, облагодетельствовавшей подданных своего королевства. Именно такой образ стремилась создать себе в Европе российская императрица Екатерина II. Но судьбе было угодно, чтобы Каролина-Матильда потерпела поражение: эта «Английская роза», как называли ее в Дании, увяла под ледяным дыханием истории, не успев расцвести.

«Портрет Каролины-Матильды, королевы Дании и Норвегии»

Художник Г. Пило

«Портрет Кристиана VII, короля Дании и Норвегии»

Неизвестный художник

«Портрет Анны-Катрин Бентхаген по прозвищу Катрин-башмачница», фаворитки короля Кристиана VII

Неизвестный художник

«Портрет Юлианы-Марии, вдовствующей королевы Дании»

Художник В. Эриксен

«Портрет Каролины-Матильды, королевы Дании и Норвегии, с сыном». Каролина-Матильда страдала водянкой, от которой ее вылечил доктор Й.-Ф. Штруэнзее

Художник К.-Д. Вольтс

«Портрет Йоганна-Фридриха Штруэнзее»

Художник Х. Хансен

Замок в Целле.

Здесь прошли годы юности принцессы Софии-Доротеи Цельской и ссылка ее правнучки, Каролины-Матильды изгнанной королевы Дании и Норвегии

Библиография

J. Benzoni «Dans le lit des reines», Plon, 1986.

J. Benzoni «Le sang des Kœnigsmark», Perrin, 2006.

F. von Bülau «Geheime Geschichten und Ratselhafte Menschen», B. 2, Leipzig, 1863.

Dr. F. Cramer «Denkwürdigkeiten der Gräfin Maria Aurora Königsmark und Königsmarkschen Familie. Nach bisher unbekannten Quellen», Svo Leipzig, 1836.

K. Doubek «August der Starke», Rowolt Tachenbuch Verlag, 2017.

P. Erlanger «Le Régent», Éditions Gallimard, 1985.

«Die groβen Dynastien», Karl Müller Verlag, 1996.

N. Lofts «The Lost Queen», Doubleday & Company, Inc., New York.

M.R. Montero «Histórias de mulheres», ASA Editores II, S. A., Porto, Portugal, 2002.

M.A. Panzer «Englands Königinnen», Piper, Müchen, Zürich, 2009.

J. Plaidy «The Princess of Celle», Arrow Books, 1967.

A.E. Röhrig «Die Macht der Puppen», Bastei-Lübbe, Heilbronn, 1994.

Saint-Rene Taillander «Maurice de Saxe», «Revue de Deux Mondes», 2 periode, tome 54, 1864.

A. Somerset «Queen Anne: The Politics of Passion», Harper Collins, 2012.

C. Sorel «La vie amoureuse d’Adrienne Lecouvreur», Flammarion, 1925.

G.H. Thies «Die verbannte Prinzessin: Das Leben der Sophia Dorothea», zu Klampen Verlag, 2007.

Эйдельман Н.Я. «Твой восемнадцатый век», изд. «Детская литература», Москва, 1986.

1

Представителю этого рода, Оуэну Тюдору, удалось получить пост при дворе короля Генриха V. После смерти короля его вдова Катрин де Валуа взяла Оуэна в мужья и родила нескольких детей, старшим из которых был Эдмунд Тюдор. Таким образом, Эдмунд приходился единоутробным братом королю Генриху VI, унаследовавшему трон после Генриха V.

2

Современник так писал об этой даме: «Она была воплощением поцелуя, олицетворением объятия, идеалом мечты любви». Как-то во время свидания Морица с Луизой-Элизабет принц де Конти ворвался в спальню супруги, но любовник успел бежать, выпрыгнув из окна третьего этажа. Взбешенный муж увез провинившуюся жену в свой замок в провинции. Он настроил против графа Саксонского своего сына Луи-Франсуа, верховного главнокомандующего королевскими войсками, который впоследствии чинил Морицу всяческие препятствия по службе и, по одной из версий, стал причиной окруженной загадочными обстоятельствами смерти маршала, ранив его на дуэли.

3

Юная Елизавета Петровна по портрету заочно влюбилась в графа Саксонского, и посланник Польши в Санкт-Петербурге Лефор пытался устроить женитьбу Морица на русской царевне, но тот, занятый курляндским проектом, счел ее характер «слишком диковинным».

4

Граф А.-Г. Мольтке был немецким дворянином на датской службе. От двух жен он имел пятнадцать детей, пятеро из его сыновей стали министрами, четверо – послами, двое – генералами. К этому роду также принадлежали известные военные деятели, начальники прусского Генштаба Х.-К. Мольтке Старший (1800-1891) и германского Генштаба Х.-И. Мольтке Младший (1848-1916).

5

После дворцового переворота 1741 года, совершенного дочерью Петра Первого Елизаветой, герцог Антон-Ульрих, Анна Леопольдовна, их сын Иоанн VI (1740-1764) и дочь Екатерина (1741-1807) были отправлены в ссылку. Трагическая судьба «несчастнорожденного» Иоанна Антоновича хорошо известна; в ссылке у супругов родились еще Елизавета (1743-1872), Петр (1745-1798) и Алексей (1746-1787). Родами последнего ребенка в 1746 году Анна Леопольдовна скончалась, ее муж умер в 1774 году в ссылке в селе Холмогоры Архангельской губернии.

6

В частности, на герцогство Гольштейн имелись претензии у России, поскольку некоронованный император Петр III (Карл Петер Ульрих) (1728-62) был сыном герцога Гольштейна Карла-Фридриха (1700-1739) и цесаревны Анны Петровны (1708-1728), старшей дочери Петра Первого. Согласно Царскосельскому договору от 1773 года, был произведен обмен доли цесаревича Павла в герцогстве Гольштейн на графства Ольденбург и Дельменхорст в Северной Германии.

7

Свекор Софии-Магдалены, король Фредерик IV, был чрезвычайно охоч до женского пола. Достаточно сказать, что он дважды вступал в морганатический брак при живой жене, т.е. был виновен в преступлении двоеженства. В первый раз он заключил морганатический брак в 1703 году с дочерью прусского посланника в Дании Элизабет-Хелен фон Финегг (1679-1704), которая вскоре скончалась в родах. Во второй раз он женился в 1712 году на Анне-Софии, дочери графа фон Ревентлов, которая встретилась с ним на маскараде и влюбилась в монарха, возрастом на 22 года старше нее. Он предложил ей стать его любовницей, но тут запротестовали родители девушки. Тогда король выкрал ее из родительского замка и обвенчался с ней – некоторые священнослужители считали, что это соответствовало библейской традиции патриархов иметь нескольких жен. Он открыто сожительствовал с Анной-Софией, что вызывало неприятие у его детей. Когда в 1721 году скончалась законная супруга короля, он короновал Анну-Софию. Вся эта история сделала ее непопулярной в народе, невзирая на ее многие богоугодные дела. После смерти самого Фредерика IV Анну-Софию отправили под домашний арест в одно из поместий ее родителей.

8

Следует пояснить, что за пару-тройку десятилетий до описываемого времени в Дании отменили финансовую поддержку начальной школы государством и возложили ее на местные общины, которые, естественно, не имели на то ни средств, ни желания. В результате выросло целое поколение безграмотных людей, не годившихся для выполнения даже самых примитивных обязанностей на низших должностях госслужбы.

9

Эсфирь – прекрасная еврейская жена персидского царя Артасеркса, спасла иудеев от истребления по замыслу главного советника царя Амана, причем они смогли избавиться от своих врагов. Девора – судья Израиля, избавившая свой народ от нашествия войск царя Ханаанского Иавина. Юдифь – красавица-вдова, соблазнившая и отрубившая голову военачальнику ассирийцев Олоферну, испуганные ассирийцы разбежались, и иудеи были спасены.

10

В России Леонтий Леонтьевич Беннигсен сделал блестящую карьеру во время наполеоновский войн, заработав высокие награды, чины и поместье с тысячью душ в Минской губернии. Активно участвовал в заговоре против императора Павла I. Всего был женат четыре раза, пережил трех жен, имел 8 детей.

Content

Н.Н. Сотникова
Что губит королев

Самая юная и ветреная

Первые Тюдоры на английском троне

Несчастье счастливой семьи

Невеста-протестантка

Нищая, но родовитая

Неожиданный поворот судьбы

Козни недоброжелателей

Новое утешение короля

Нерыцарский роман

Часть первая Принцесса София-Доротея Цельская, пленница замка Альден

Проклятая династия

Притягательный город

Рыцари без страха и упрека

Часть вторая Мария-Аврора, графиня фон Кёнигсмарк, пленница судьбы

Богиня утренней зари

Курфюрсты Саксонские и прекрасные искусительницы

Визит прекрасной дамы

Часть третья Герман-Мориц, граф Саксонский, маршал Франции, пленник страстей

Беспокойная молодость

Жизнь в Париже

Курляндская авантюра

Несценическая трагедия

Театрально-тюремный роман

Увядшая роза

Ганноверцы на английском троне

Сваты из Копенгагена

Королевское ложе

Королевский лейб-медик

Расплата

Ссылка

Библиография

1