Наталия Николаевна Сотникова

Король-Солнце Людовик XIV и его прекрасные дамы

* * *

Давая возможность авторам высказаться, Издательство может не разделять мнение авторов.

© Сотникова Н. Н., 2018

© ООО «ТД Алгоритм», 2018

* * *

Что известно среднему российскому читателю о французском короле Людовике ХIV, третьем по счету монархе из династии Бурбонов? Наверняка, очень мало. Допустим, что этот читатель даже съездил в туристическую поездку во Францию, провел несколько часов в Версале, чуть ли не бегом пронесся по парку и дворцу, не спуская глаз с гида, – не дай бог отстать от группы и опоздать на автобус! На обратном пути утомленный турист попытался разложить в голове по полочкам сведения о трех Людовиках, проживавших в этом весьма поблекшем обиталище, и целом сонмище блестящих дам, воле и капризам которых эти монархи беспрекословно повиновались. Все слилось, все перепуталось, запомнилось только, что основного Людовика почему-то звали король-солнце. Кажется, и любовниц у него было больше всего. Что тут удивительного, ведь он поставил рекорд среди всех европейских венценосцев – правил семьдесят два года[1], надо же было хоть урывками отдыхать от трудов праведных! Да и вообще, всем известно, насколько прославились французы своими галантными приключениями!

Между тем, в истории Франции Людовик ХIV прочно занимает место самого выдающегося короля, а эпоха его правления именуется не иначе, как Великим веком. Но ведь не из-за одних же любовных похождений так прославился этот монарх? Действительно ли так велико было на него влияние прекрасных дам? Попробуем разобраться в этом непростом вопросе.

Задачей данной книги вовсе не является выяснение истинного вклада Людовика ХIV во все области государственного управления, где он стремился оставить свой след: политику, дипломатию, военное дело, культуру и даже науку. Надо сказать, что он был великий мастер пускать пыль в глаза, например, ловко приписывая военные победы себе, а поражения – «неумелым» полководцам. Тем не менее, ему удалось создать в Европе тот образец абсолютного монарха, которому впоследствии долго и не всегда успешно стремились подражать все прочие коронованные особы, стараясь следовать его примеру буквально во всем, ибо Людовик ХIV был еще и великим сластолюбцем. Известный факт: посмертное вскрытие обнаружило, что у короля емкость желудка и кишок вдвое превышала оную среднего человека, отсюда и его способность поглощать неимоверное количество еды и не маяться несварением. Надо сказать, что и сексуальный аппетит у него также явно был отнюдь не рядовым, причем сохранялся буквально до последних лет жизни. Но оказывали ли любовные похождения Луи на самом деле какое-то воздействие на государственные дела Франции?

В 1664 году двадцатишестилетний король безо всяких обиняков заявил своим министрам:

– Я молод, и женщины обычно имеют довольно власти над людьми моего возраста. Приказываю всем, что, если вы заметите, как некая женщина, кто бы она ни была, обретает надо мной власть и управляет мною, вам должно предупредить меня. Мне надобно будет всего двадцать четыре часа, чтобы отделаться от нее.

И, надо сказать, ни одной из многочисленных любовниц не удалось оказать сколько-нибудь значительного влияния на управление королевством. Людовик XIV возродил во всей красе полуофициальную придворную должность так называемой «maitresse-en-titre»[2], его любовницы получали в свое распоряжение солидные финансовые средства, их осыпали подарками, они без труда добивались всяческих привилегий для своих родственников и рожденных от короля детей – этим все и кончалось. Пройдет еще немало лет, прежде чем на заседаниях Государственного совета при Людовике ХV появится прекрасная маркиза де Помпадур с полным правом голоса.

Однако его прадеду, Людовику ХIV, приходилось уделять большое внимание и тем женщинам, которые не были его любовницами. Он возглавлял огромный клан Бурбонов, уходящий корнями в глубины истории Франции, помимо этого, его дед, Генрих IV, по прозвищу Vert-galant[3], оставил после себя еще и нескольких узаконенных побочных детей. Таким образом образовались новые династии принцев крови, которые также необходимо было поддерживать, дабы они, как верные псы, охраняли французский трон. За этим сонмом высокородных дворян надлежало зорко следить, чтобы они не поставили под угрозу честь королевского дома. И конечно же, среди них было немало прекрасных и не очень девиц и дам, чью судьбу к их выгоде – но в первую очередь к своей и государственной – надлежало устраивать лично королю. А еще в то время жили женщины, которые не являлись членами королевской семьи, иногда даже и дворянками, но внесли свой вклад в ослепительный блеск этого великолепного века: писательницы, актрисы, куртизанки и даже те, которых ныне принято обтекаемо именовать «агентами влияния», но в те далекие времена безо всяких околичностей называли шпионками. Давайте познакомимся хотя бы с несколькими особами, чья судьба была тем или иным образом связана с королем-солнце.

Я сочла нужным привести здесь несколько пояснений, которые облегчили бы чтение этой книги, поскольку с тех давно миновавших времен многое, в особенности карта Европы, изменилось и может иногда озадачивать читателя, не искушенного в хитросплетениях истории.

Французские дворяне были буквально помешаны на титулах и знатности своего рода. Титул, пожалованный дворянину королем, мог носить только глава данного рода, и лишь после его смерти он переходил к его наследнику. Поэтому при живом герцоге де Грамоне, маршале Франции, его сын носил титул графа де Гиша, дочь герцога де Мортемар звалась мадемуазель де Тонне-Шарант, сын – граф де Вивонн, сын графа де Лозена – маркиз де Пегилен. Фамилия дворянина обычно являлась названием его поместья (которое иногда уже давно не принадлежала ему).

Герцогство Савойское – феодальное суверенное государство, существовавшее в 1416–1720 гг., со столицей сначала в Шамбери, затем в Турине, граничившее с Францией и итальянскими государствами Апеннинского полуострова. Любезные соседи постоянно претендовали на земли герцогства, поэтому его владыкам для сохранения оных приходилось проявлять чудеса дипломатической изворотливости и военной доблести. После Войны за испанское наследство герцогство получило статус королевства, в 1720 году к нему перешла Сардиния, и образовалось Сардинское королевство. Именно на его базе в 1870 году было завершено объединение нескольких независимых государств в единое Итальянское королевство; правившая им династия сохранила название Савойской, ее многочисленные представители, включая претендента на престол, принца Венецианского, до сих пор проживают в Италии.

Священная Римская империя германской нации – в ХVII веке архаическое государственное образование, в которое превратилась средневековая империя, ранее включавшая в себя Германию, занимавшую господствующее положение, и другие королевства, герцогства и земли. Избрание императора, фигуры чисто номинальной, производилось князьями с правом избирательного голоса, курфюрстами, с 1438 года императорская корона фактически закрепилась за династией Габсбургов.

Маркиза де Севинье (1626–1696), ссылки на письма которой часто приводятся в этой книге, была французской аристократкой, прославившейся блестящим стилем своих писем, содержавших важные сведения о событиях и нравах ее времени.

Сумасбродства молодости

Маменькин сынок

Все историки без особых споров сходятся в одном: на Людовика XIV огромное влияние оказала его мать, королева Анна Австрийская. Для нее сын был самым настоящим идолом, и следует напомнить, почему.

25 ноября 1615 года в городе Бордо вступили в брак король Людовик ХIII (в возрасте неполных 15 лет) и тринадцатилетняя испанская принцесса Анна Австрийская. Брак этот был заключен по чисто политическим соображениям, и цели преследовались немаловажные: закрепить мир с могущественным соседом и обеспечить французскую корону наследниками. Мир с Испанией крепче не стал, а дать династии наследника прекрасная королева очень долго не могла, хотя и страстно желала. Ей невозможно было предъявить обвинения в бесплодии: в конце 1619 года беременная королева во время прогулки решила перепрыгнуть канавку, что привело к выкидышу; 15 марта 1622 года, проходя по темному залу Лувра, носившая во чреве ребенка Анна поскользнулась и упала – будущий наследник короны погиб. Венценосные супруги все больше и больше отдалялись друг от друга не только из-за отсутствия детей, но и по многим другим причинам, отчасти и политического свойства. Свою роль в подрыве престижа королевы сыграл и всесильный первый министр кардинал де Ришелье. В довершение ко всему Людовик ХIII явно проявлял большую склонность к представителям мужского пола, нежели женского. Поэтому, когда в мае 1638 года по Франции с молниеносной скоростью разнеслась весть о беременности королевы, буквально все подданные по призыву священнослужителей принялись истово молиться за здравие Анны Австрийской и ее благополучное разрешение от бремени. Отсюда неудивительно, что когда 5 сентября 1638 года королева родила здорового мальчика, его немедленно нарекли «Богоданным», каковое имя так навсегда и сохранилось за ним в истории. Рождение наследника изменило отношение короля к супруге, и когда 21 сентября 1640 года Анна Австрийская произвела на свет второго сына, Филиппа, сторонники Людовика ХIII облегченно вздохнули: будущее короны было надежно обеспечено.

Анна Австрийская оказалась прекрасной матерью. Она не стала доверять свое чадо, как это было исстари принято в королевских семьях, воспитательницам, а поселилась вместе с ним в Сен-Жерменском дворце. Королева буквально не разлучалась как с дофином, так и со вторым сыном. Когда в апреле 1642 года Людовик ХIII, возглавлявший осаду Перпиньяна, почувствовал первые признаки смертельного недомогания и вызвал супругу к себе, мысль о разлуке с детьми настолько устрашила Анну, что она заболела.

21 апреля 1643 года юного Людовика окрестили, причем крестным отцом был выбран недавно назначенный член Государственного совета кардинал Мазарини, а крестной матерью – принцесса Шарлотта-Маргарита де Конде, урожденная Монморанси, представительница одного из самых древних и славных дворянских родов Франции, мать выдающегося полководца, вошедшего в историю под именем Великий Конде. 14 мая 1643 года Людовик ХIII скончался, назначив супругу регентшей при малолетнем наследнике. Отодвинутая на второй план при жизни супруга Анна Австрийская энергично взялась за узды правления. Уже через трое суток, ко всеобщему изумлению, она отдала пост первого министра кардиналу Мазарини, сыгравшему далее немаловажную роль также и в воспитании наследника короны. Безграничная любовь, которую регентша питала к своему сыну, не мешала ей строго призывать его к порядку, когда тот проявлял чрезмерное непослушание.

– Матушка, прошу у вас прощения и обещаю, что никогда не буду действовать противу вашей воли, – каялся малолетний Людовик, опустившись на колени.

Став взрослым, сын не раз с признательностью вспоминал то поистине неженское мужество, которое проявила овдовевшая Анна Австрийская, сумевшая сохранить для него корону во время смуты Фронды. Он имел обыкновение говорить, что его мать не только была великой королевой, но и заслуживает место в ряду самых великих королей.

Когда Людовик достиг семилетнего возраста, Анна Австрийская, согласно обычаю, передала сына на воспитание наставникам-мужчинам, а руководителем обучения назначила кардинала Мазарини. Учителя вложили в голову малолетнего короля основы кое-каких знаний и военных искусств, необходимых истинному рыцарю. Однако самому главному, искусству управлять государством и людьми, юного Людовика обучил Мазарини, великий дипломат и тонкий знаток человеческой психологии[4]. Вторым же наставником, безжалостным и не дающим никаких скидок на его высокое предназначение, стала жестокая жизненная реальность. Юность Людовика не была безмятежной, ее отравила смута Фронды – движение против абсолютной королевской власти во Франции, причем ее возглавили представители самых высших придворных кругов при поддержке дяди короля, Гастона Орлеанского. Анна Австрийская в 1649 году была вынуждена тайно покинуть Париж вместе с детьми и первым министром. Будущий король был вынужден провести три года на полях сражений гражданской войны, познав горечь предательства своих самых высокородных подданных, что заложило и укрепило в его характере основные черты абсолютного монарха.

Посвящение в любовь

Буквально с колыбели наследника французского престола окружал рой прелестных девиц и дам, со вкусом одетых, благоухающих цветочными ароматами и щебечущих подобно заморским птичкам в клетках, украшавшим покои королевы. Фрейлины королевы не переставали восхищаться крепеньким младенцем. Людовик родился уже с двумя зубками и перекусал семь кормилиц, пока не удалось найти такую, грудь которой устояла перед атаками чрезмерно агрессивного дитяти. Женщины окружения Анны Австрийской нежили и холили юного дофина, правда, его своевременно передали наставникам-мужчинам. А вот его брата Филиппа мать слишком долго, до семи лет, обряжала в девчачью одежду (обычай одевать маленьких мальчиков до четырехлетнего возраста в полотняные платьица с передничками и прикрывать длинные локоны чепчиками продержался чуть ли не до конца ХIХ века). В результате он и взрослым сохранил стремление украшать себя перьями, лентами, оборками и драгоценностями, благоухать духами. К сожалению, у этого принца очень рано проявились гомосексуальные наклонности. Некоторые современники считали, что Мазарини умышленно поощрял женоподобные повадки младшего принца, дабы развить у него поверхностные интересы и отбить всяческое желание строить козни против старшего брата, как поступал герцог Гастон Орлеанский, младший брат Людовика ХIII. Но, благодарение Богу, в отличие от брата дофина неудержимо тянули к себе женщины. Анна Австрийская, зорко следившая за любимым сыном (как писала в своих воспоминаниях ее придворная дама, «проявляла бесконечную нежность к королю, более, нежели ко второму сыну своему»), чутко уловила момент, когда Людовика начали томить смутные желания, и поручила своей компаньонке лишить пятнадцатилетнего подростка девственности. В окружении королевы молодые женщины буквально соревновались в красоте, изяществе и кокетстве, но ответственное задание выпало на долю придворной дамы с нелестным прозвищем «Кривая Като».

Катрин-Генриэтта Белье, баронесса де Бовэ (1614–1690), была дочерью Мартина Белье, торговца тканями и уже в течение трех поколений поставщика королевского двора. В совсем юном возрасте Катрин поступает в качестве камерфрау[5] на службу к королеве и со временем, завоевав ее доверие, становится компаньонкой Анны Австрийской. Она была одной из немногих особ при дворе, кто знал о тайном браке овдовевшей королевы с кардиналом Мазарини. В 1634 году девица выходит замуж на барона Пьера де Бовэ, государственного советника и заместителя генерального прокурора парламента города Парижа, мужчины лет на пять старше нее. По описанию современников, Като была низкорослой, безобразной, как все смертные грехи вместе взятые, к тому же кривой на один глаз, но, по-видимому, отличалась горячим темпераментом и была весьма сведущей в искусстве любви. Будучи замужем, она имела много амурных связей, причем щедро платила своим любовникам, среди которых молва числила даже архиепископа Санса, известного своими галантными похождениями. Мадам де Бовэ сумела настолько сблизиться с королевой, что эта дружба обеспокоила даже Мазарини, который знал Като как опытную интриганку, способную на все. В 1649 году она согласилась передавать любовные письма королеве от своего приятеля, маркиза де Жарзе. Опасавшийся молодого соперника Мазарини добился изгнания баронессы в ее поместье, но уже в 1651 году бывшая наперсница вновь появляется при дворе.

В 1653 году Анна Австрийская именно ей доверила ответственное задание раскрыть перед пятнадцатилетним королем врата в мир чувственных наслаждений. Надо полагать, она с блеском справилась с этим деликатным поручением, ибо именно после этого посвящения в радости плотской любви в Людовике пробудилась его легендарная страсть к женщинам. По утверждениям современников, Кривая Като несколько раз приходила в спальню короля. За эту своеобразную услугу Анна Австрийская в 1654 году назначила ей пенсию, позволившую этой женщине обзавестись двумя домами в Париже и построить с привлечением первого архитектора короля великолепный особняк, так называемый «дом Бовэ», на участке, также подаренном королевой. Сын Като, Луи де Бовэ, воспитывался вместе с Людовиком ХIV и получил от него должность управляющего королевскими охотничьими угодьями вокруг Парижа. В 1667 году король даровал Като привилегию на каретные и грузовые перевозки Версаля. Невзирая на это, после смерти своего мужа в 1674 году баронесса оказалась разорена и покинула двор. Тем не менее она иногда появлялась там на всякого рода церемониях, и даже самые знатные придворные рассыпались в любезностях перед этой уродливой старушкой в великолепном наряде по последней моде, поскольку та неизменно удостаивалась чести частной беседы с королем, сохранившем к ней большое уважение.

Познав блаженство плотской любви, Луи пустился во все тяжкие. Кое-кто из современников уверяет, что он не гнушался ни крестьянками, ни горничными, ни придворными дамами любого возраста; кто-то упоминает дочь садовника, которую ему тотчас же подсунули по указанию Мазарини. Во всяком случае, в записках личного лекаря короля имеется указание на некое заболевание короля венерического характера. Хворь удалось ликвидировать, садовница же забеременела и родила дочь, которая внешностью своей была как две капли воды похожа на короля. Высокое положение родителя, однако же, вышло ей боком. Из-за низкого происхождения матери и сходства с королем ей запретили покидать родную деревню, а в восемнадцать лет выдали замуж за худородного дворянина. Тот уповал на блестящую карьеру, но не поднялся выше капитана кавалерии, дети же его и вовсе угасли в полной безвестности.

Но низменные утехи алькова не удовлетворяли любвеобильную натуру юного короля, тем более что он на самом деле был привлекательным молодым человеком, чья благородная внешность заставляла вздрогнуть не одно женское сердце. Людовик как будто сошел со страниц модных в ту пору рыцарских романов «Амадис Галльский», «Кир Великий», трагедий П. Корнеля, поэм Т. Тассо «Покоренный Иерусалим» и Ариосто «Неистовый Роланд». Молодой человек был прекрасного телосложения и высокого роста, по поводу чего среди историков до сей поры идут жестокие споры. Поводом для них являются рыцарские доспехи, преподнесенные в дар Людовику властями Венецианской республики[6], неизвестно почему изготовленные на мужчину ростом 1,60 м и выставленные ныне в Музее армии Дома инвалидов. Современники же практически единогласно сходятся на том, что король был выше 1,80 м, плюс к тому носил обувь на высоких каблуках и парик. У Людовика по молодости были густые темные волосы, перенесенная в детстве оспа оставила кое-какие следы на его лице, но подросток быстро мужал, здоровая молодая кожа растягивалась, и эти досадные метины постепенно стали малозаметны. Все это дополнялось благородной осанкой и исключительно величавой манерой держаться, усвоенной Луи с младых ногтей. Как высказался один из его современников, это был король до мозга костей, «даже на стульчаке». Надо сказать, что уже в юности он начал проявлять признаки особого поведения того короля, которым со временем стал. Однажды в его присутствии несколько придворных разговаривали между собой о неограниченной власти турецких султанов, приводя тому различные примеры.

– Прекрасно! – воскликнул юный король. – Вот сие называется царствовать!

– Да, государь, – возразил маршал д’Эстре, – но два или три сих властелина были в мое время умерщвлены!

По-видимому, это резонное замечание закаленного в боях вояки не произвело на царственного отрока ни малейшего впечатления. В его уме уже сложился тот образ монарха, обладающего абсолютной властью, который он, Людовик, воплотит собою и сделает примером для подражания не только одной Европы.

Танцующий монарх

7 июня 1754 года Людовик был коронован в Реймсе и после завершения коронационных торжеств возвратился в Париж. По-видимому, после помазания на царство он почувствовал себя настоящим монархом и стал держаться соответствующим образом. Надо сказать, что многие участники Фронды никак не могли смириться со своим поражением и делали попытки мутить воду в парламенте Парижа. В частности, в начале 1655 года по представлению короля в парламент были внесены некоторые указы, которые, по его разумению, должны были быть беспрекословно утверждены. Однако, члены парламента, подстрекаемые фрондерами, настаивали на их включении в так называемую роспись, т. е. повестку дня для обсуждения. Толки об этом дошли до короля, проживавшего в ту пору в Венсенском замке. Он тут же отдал приказ парламенту собраться на другой день, 13 апреля. Это не понравилось придворным, поскольку грозило сорвать уже заранее задуманный выезд на охоту. Однако Людовик заявил, что травля зверя непременно состоится, и явился в парламент в охотничьем костюме, красном кафтане, серой шляпе и высоких сапогах, с хлыстом в руке, соответствующим образом были одеты и придворные. Юный король заявил ошарашенным парламентариям, что не потерпит более противодействия своим указам и оспаривания своей власти. Знаменитые слова «Государство – это я» на самом деле тогда не были произнесены, но они емко выразили сущность будущего царствования Людовика. Так постепенно из впечатлительного юноши выпестовался властный король, идеальный монарх абсолютизма.

После парадного вступления в столицу юного коронованного монарха ожидала целая вереница празднеств – балов, спектаклей, выездов на охоту. Сердце какой женщины не дрогнуло бы при виде молодого красивого короля самой большой страны Европы? Принцессы на выданье и их венценосные родители лихорадочно взвешивали шансы породниться с такой династией. Некоторые высокородные особы, как ни смешным это может показаться, мечтали об этой чести еще тогда, когда Людовик только появился на свет. К их числу относилась его двоюродная сестра Анна Мария Луиза, дочь Гастона Орлеанского, носившая титул великой мадемуазель, но необычная судьба этой девицы заслуживает отдельной главы, которая будет посвящена ей в этой книге несколько позднее.

Не надо думать, что король присутствовал на всяческих придворных увеселениях в качестве наблюдателя, снисходительно взирая на то, как веселятся его подданные. Нет, он принимал самое активное участие в забавах того времени, исполняя роли в различных балетах.

Французские придворные балеты семнадцатого века не имеют совершенно ничего общего с теми классическими балетными спектаклями, которые сегодня представляют на сценах профессиональных театров. Это была смесь отдельных танцевальных номеров, созданных на основе народных танцев различных стран, шествий, вставных стихотворных текстов, песенных куплетов, коротких театральных интермедий, объединенных общим сюжетом. Сильный толчок развитию таких увеселений дали королевы-итальянки, уроженки Флоренции Катарина и Мария Медичи, обогатившие этот вид развлечения многими усовершенствованиями, успешно перенесенными ими на благодатную французскую почву из самого высококультурного двора Европы их предков, великих герцогов Тосканских.

Французы также внесли свой вклад в виде изящества и отточенности в исполнении мелких па, роскоши и изобретательности в оформлении костюмов и декораций, остроумия куплетов на злободневные темы. Немалую роль в популярности балетов сыграло изобретение трикотажных чулок, дамы получили дополнительную возможность кокетливо выставить напоказ прелестную ножку, туго обтянутую вязаным чулком, а не мешковатым, сшитым из грубоватой ткани. Поэтому, если Италия неоспоримо является родиной оперы, то честь создания балетного жанра принадлежит в равной степени как Италии, так и Франции.

Роли в придворных балетах добывались посредством сложных интриг, ибо как мужчинам, так и женщинам безумно хотелось оказаться на виду у короля и привлечь его внимание либо внешностью, либо искусством исполнения. Именно участие в балете пятнадцатилетней Шарлотты-Маргариты де Монморанси в последний раз воспламенило сердце любвеобильного короля Генриха IV, которому стукнуло уже 53 года. Король, потрясенный прелестью девушки и изяществом ее движений, совершенно потерял голову, разорвал ее помолвку с маркизом де Бассомпьером и срочно просватал за принца де Бурбон-Конде, надеясь, что супруг (по слухам, предпочитавший мужчин) снисходительно отнесется к присутствию в этом браке третьего лица. Ничуть не бывало! Ревнивый благоверный принялся перевозить молодую жену из замка в замок; сходивший с ума от любви король переодевался простолюдином только для того, чтобы издали увидеть предмет своей страсти. В конце концов, принц увез супругу[7] в Брюссель, и разгневанный король собрался снарядить военный поход во Фландрию, находившуюся тогда под властью Испании. Ко всеобщему прискорбию, удар кинжала фанатика Равальяка положил конец этому роману с балетным началом.

Невзирая на свой меланхоличный характер и нелюбовь к шумным развлечениям, Людовик ХIII питал склонность к балетам и даже лично сочинял либретто для них. Помните знаменитый «Марлезонский балет» в романе Александра Дюма? По-видимому, эта страсть полностью передалась его сыну, ибо Людовик ХIV танцевал в придворных балетах до 1669 года. Он принял участие в 26 балетах, причем в некоторых исполнял по нескольку ролей. Безусловно, мечтой гурманов, увлекающихся историей театра, было бы посмотреть спектакль по пьесе Мольера именно в виде изначальной постановки комедии-балета, совершенно нового жанра, сочетавшего в себе театр, танец и музыку, который создали композитор Жан-Батист Люлли и великий комедиограф. Именно такие представления имели огромный успех при дворе Людовика ХIV.

Король, подобно своему отцу, давно полюбил балеты и охотно принимал участие в их исполнении. Либретто писались на исторические, мифологические и аллегорические сюжеты, о чем можно судить по их названиям: «Маскарад Кассандры», «Ночь», «Пословицы», «Время», «Фетида и Пелей», «Ряженые амуры» и тому подобное. В них Людовик чаще всего выступал в ролях богов, а его брат Филипп, герцог Анжуйский, чье по-женски очаровательное лицо как будто было создано для этой цели, – богинь. Предполагают, что это еще больше способствовало развитию в нем известных наклонностей, оказавших столь сильное влияние на его судьбу. В одном из балетов король появлялся в виде Восходящего солнца и декларировал стихи следующего содержания:

Уже я правлю сам своими скакунами,

За ними льется свет блестящими волнами.

Вручила вожжи мне небесная десница,

Богине властию обязан я своей.

Мы славою равны: она – цариц денница,

Светило я царей.

В балете «Фетида и Пелей» Людовик исполнил аж пять ролей: Аполлона, Ареса, Фурии, Дриады и придворного вельможи. Балет имел такой успех, что король приказал представлять его всю зиму и даже по три раза в неделю. Естественно, в спектаклях участвовали самые красивые и грациозные дамы и девицы, вращавшиеся при дворе, так что оставалось только гадать, какая из них зажжет огонек страсти в сердце короля.

Здесь уместно напомнить, что для каждой эпохи существует свой идеал женской красоты, и семнадцатый век не был исключением. Так вот, для того века идеалом была блондинка с голубыми или серыми глазами, белоснежной кожей, маленьким ротиком, белоснежными зубками (если таковые у нее сохранились, ибо по причине плачевного состояния гигиены редкий человек в ту пору мог похвастаться хорошими зубами, именно поэтому на портретах того времени практически никогда не увидишь изображенной улыбки) и довольно пышными пропорционально развитыми формами. Шансы брюнетки на успех расценивались как минимальные, а быть рыжеволосой считалось постыдным. Именно блондинками были те дамы, к которым будто бы проявлял внимание юный Людовик (их было то ли три, то ли четыре, и приводить здесь их известные фамилии просто не имеет смысла), но все-таки его первыми сильными увлечениями стали не они.

«Мазаринетки»

В то время фактическим правителем Франции являлся первый министр в лице кардинала Мазарини. Он был несметно богат (в пересчете на современные деньги его годовой доход составлял 180 миллионов евро), и, хотя не являлся священнослужителем[8], женат не был (предполагаемый тайный брак с Анной Австрийской никоим образом не влиял на его официальный статус закоренелого холостяка) и детей не имел. Однако же судьба подарила ему трех племянников и семерых племянниц, отпрысков его сестер Маргариты Мартиноцци и Джероламы Манчини. Кардинал чрезвычайно пекся об их благосостоянии и пожелал обеспечить им не просто достойное, но истинно блестящее будущее. В 1653 году весь этот выводок был выписан из Рима в Париж и расквартирован в Пале-Рояле, во дворце, где проживала королевская семья и сам Мазарини. Анна Австрийская, мать двоих сыновей, с нежностью отнеслась к гурьбе веселых девчушек, так оживившей ее покои. Придворные остряки немедленно окрестили их «мазаринетками». Уже неделю спустя, представляя девочек княгине Анне Колонна, Мазарини похвастался:

– Вы видите, сударыня, этих маленьких барышень? Старшей нет еще двенадцати лет, двум другим – восьми, этой – девяти, но первые лица королевства уже изъявили предварительное согласие вступить с ними в брак!

Племянницы быстро освоились при дворе и чувствовали себя там как рыба в воде. По мнению знатоков женской красоты, с этой точки зрения барышни были безнадежны: длинноголявые, костлявые, с тощими, смахивавшими на плети, руками, желтоватой кожей, большими ртами с тонкими губами, одним словом, если бы не красивые зубки (как уже упоминалось выше, немаловажное достоинство по тем временам!), они, несомненно, подпадали бы под разряд натуральных уродин. Черные глаза, в которых еще не зажегся огонек кокетства, придавали лицу в обрамлении густых смоляных локонов сходство с бессмысленным взглядом куклы и заработали им еще одно прозвище «черносливки». Полученное у лучших наставников светское воспитание (танцы, музыка, пение, рисование) не особенно выделяло их среди прочих юных девиц. Однако в 1654 году придворные сплетники стали замечать, как внезапно начала хорошеть и приобретать светский лоск Олимпия Манчини (1638–1708), вторая по старшинству из дочерей уже покойного к тому времени барона Микеле-Лоренцо Манчини. Король начал все больше и больше интересоваться ею, слишком часто приглашал танцевать, и вскоре девушка стала королевой всех придворных праздников. Время от времени Людовик уединялся с ней, и через некоторое время она появлялась на людях с растрепанными волосами, развязавшимися бантами на платье и загадочной улыбкой на устах. Это обеспокоило королеву-мать, которая не видела иного пути для Людовика, кроме как женитьбы на принцессе и поддержания высоконравственного поведения в семейной жизни, безупречного примера для придворных. Она призвала близких к ней религиозных деятелей молиться за то, чтобы отвратить короля от каких бы то ни было грешных помыслов.

Дело в том, что Людовику приспела пора вступить в брак, и у красивого молодого короля самой крупной страны Европы недостатка в кандидатках не было. О таком зяте мечтали низложенная королева Англии Генриетта, приходившаяся ему теткой, королева Португалии, герцогиня Савойская, также тетка жениха. Сама Анна Австрийская лелеяла заветный план о браке сына с испанской инфантой Марией-Терезией, дочерью ее родного брата, короля Филиппа IV и тетки Людовика, Елизаветы Французской. Хотя злые языки твердили, что Мазарини поставил целью посадить на трон Франции свою племянницу, первый министр и в мыслях ничего подобного не держал. Уже почти двадцать лет длилась война с Испанией: дело шло не только об укреплении южных границ Франции, но и о возврате провинций Фландрии и Брабанта, принадлежавших в ту пору испанской короне. Кардинал прилагал весь свой дипломатический талант на то, чтобы заключить мирный договор с Испанией, чрезвычайно могущественной страной, и упрочить этот союз путем брака Людовика с испанской инфантой. Увлечение короля Олимпией пришлось некстати, и дядя срочно начал подыскивать девушке мужа. Таковой немедленно нашелся в среде представителей Савойского дома, принцев Савой-Кариньяно; в феврале 1657 года состоялось венчание, и Олимпия в замужестве получила титул графини де Суассон. Была ли она любовницей короля, так и осталось покрыто мраком неизвестности, однако ее дерзкое поведение, о котором будет сказано в этом повествовании далее, дает повод предполагать, что у нее были весьма веские основания претендовать на особое отношение со стороны монарха. Людовик ХIV совершенно спокойно отреагировал на ее свадьбу; муж же Олимпии был разочарован тем, что благоволение короля к его жене оказалось менее значительным, чем он ожидал.

В этом супружестве Олимпия родила восьмерых детей[9], из которых в историю вошел выдающийся полководец принц Евгений Савойский. Хотя семья предназначала его для карьеры на религиозном поприще, он с младых ногтей мечтал об успехах на поле брани и настоял на своем выборе. Любопытно, что Людовик в свое время не счел молодого офицера перспективным и весьма опрометчиво отказался от его услуг, когда тот обратился к нему с прошением назначить его командиром полка. Будучи отринут своим отечеством, тот переметнулся на службу к австрийскому императору и причинил немало вреда своей неблагодарной родине во время Войны за испанское наследство. В этой длительной кампании ему противостояли французские войска под командованием его двоюродного брата, герцога Луи-Жозефа Вандомского, сына старшей сестры Олимпии, Лауры-Виттории. Именно действия, предпринятые герцогом Вандомским, помогли закрепиться на испанском престоле королю Филиппу V Бурбону, внуку Людовика ХIV. Вот так потомки Мазарини вносили свой вклад как в укрепление, так и в ослабление мощи Франции, за которую так радел кардинал.

Самая нелюбимая и непокорная

Из всех сестер Манчини Мария (1639–1715) считалась самой некрасивой и строптивой. Некоторое объяснение тому можно найти в обстоятельствах ее появления на свет. Когда жена родила очередную дочь, барон Микеле-Лоренцо, серьезно увлекавшийся астрологией, составил гороскоп новорожденной, который был весьма далек от того, чтобы обрадовать родителей младенца. По нему выходило, что это невинное дитя явится источником многих бед как для себя, так и для окружающих ее людей, ибо над ней тяготеет дурное предзнаменование, а потому лучше всего отдать девочку в монастырь. Свято во всем верившая мужу Джеронима с тех пор всегда относилась к этой дочери соответствующим образом, и, как писала впоследствии в своих мемуарах сама Мария, та «с самого детства чувствовала себя нелюбимой». Это развило в ней чувство противоречия, гордости и стремления к полной свободе. В возрасте семи лет малышку отдали на воспитание в итальянский монастырь под опеку одной из ее теток и даже хотели оставить там, когда в 1653 году мать с детьми собрались уезжать в Париж, поскольку после смерти барона Манчини семья оказалась в стесненном положении. Однако девятилетняя девочка настолько бурно воспротивилась этому, что мать была вынуждена пойти на попятную и забрала ее вместе с остальными детьми во Францию.

В Париже вдова Манчини быстро поняла, что некрасивая, неуклюжая, не способная произнести ни слова по-французски без ужасающего акцента, с диковатыми повадками Мария только позорит ее, и опять отдала девочку на воспитание в монастырь. Та каждодневно ощущала, что мать явно предпочитает ей младших сестер Гортензию (1646–1699) и Марианну (1649–1714), которые обещали в будущем расцвести многими соблазнительными прелестями. Но Мария уже поняла, что может взять реванш, если превзойдет красавиц-сестер, положив на это все свои силы. Она со страстью принялась за учебу, блестяще освоила французский язык, выучила латынь и греческий, так что запоем поглощала не только французские книги, но и античных авторов в подлиннике. Чтение стало единственным ее утешением и прибежищем. Когда Мария все-таки была вынуждена появляться при дворе, она изумляла придворных способностью читать на память не только длинные стихотворения, но и огромные отрывки из трагедий французских драматургов. Однако она не делала ни малейших попыток подчиниться условностям светского этикета, что немедленно бросилось в глаза современникам. Вот суждение наиболее объективного из них, Мадам Лафайетт[10]: «Характера она была дерзкого, решительного, вспыльчивого, вольнодумного, ума несметного, но неотесана и далека от какого-то бы ни было соблюдения приличий и учтивости».

В 1656 году Джеронима Манчини заболела. Ее недомогание окружающие сперва сочли несущественным, но вскоре женщина слегла, и состояние ее продолжало ухудшаться. Слабая духом Джеронима свято верила в пророчества своего покойного мужа, а тот предсказал ей, что, согласно гороскопу, жена скончается на сорок втором году. В ту пору вдове минул сорок первый год, и она решила, что наступил предел ее жизненному пути на этом свете. Страх перед пророчеством мужа лишил бедную женщину всякого желания бороться с болезнью и лишь приблизил ее конец.

Молодой король каждый вечер навещал страдалицу; Мадам Манчини требовала, чтобы во время этих визитов Мария покидала ее спальню. Из учтивости король завязывал разговор с томившейся под дверью девушкой с книгой в руке и, к своему удивлению, обнаружил, что этот разговор может быть весьма интересным.

– Насколько вы сведущи, Мария!

Людовик не увлекался литературой, он читал в основном исторические труды, рекомендованные ему наставниками. Современники считают, что именно общение с Марией Манчини пробудило в Людовике желание ближе познакомиться с художественной литературой, которое впоследствии развила Мадам де Монтеспан. Эти беседы становились все длиннее и длиннее, а на вопрос приближенных, что привлекает его в этой некрасивой и диковатой барышне, король отвечал:

– Что до меня, я нахожу ее очаровательной.

Девушку же никак не смущало величие короля, в разговорах с ним она забывала об этикете, как будто общалась с простым смертным. Обычно историки приводят в пример следующий случай: как-то Мария во время прогулки увидела вдали некого придворного, схожего с королем, подбежала к нему и воскликнула:

– Ах, это вы, мой бедный государь! – но обернувшийся малознакомый мужчина вверг Марию в сильное смятение.

На смертном одре мать пыталась вырвать у дочери обещание посвятить себя Богу и принять монашеский постриг, но Мария наотрез отказалась. Для облегчения мук умирающей ее брат, кардинал Мазарини, пообещал, что отдаст племянницу в монастырь. По-видимому, это обещание было не совсем искренним, ибо после кончины Джеронимы брат и не подумал сдержать свое слово. Ощущая ухудшение здоровья, Мазарини постепенно осознавал, что власть понемногу ускользает из его рук. Король, ранее беспрекословно повиновавшийся кардиналу, начал проявлять своеволие и признаки желания не допускать никого другого к управлению государством. Чувствуя, что звезда Олимпии закатывается, Мазарини старался удержать Людовика в кругу своего семейства и, поборов свою легендарную скупость, стал отпускать больше средств на развлечения двора и содержание племянниц. Он решил воспользоваться дружескими отношениями, возникшими между королем и Марией, а также возлагал большие надежды на Гортензию, которая обещала стать замечательной красавицей. Всесильному министру действительно ни на минуту нельзя было терять бдительности, поскольку соблазнов при дворе было предостаточно. Предупредительным сигналом тому послужило сильное увлечение короля девицей Анн-Мадлен де Ламотт д’Аржанкур.

Внешность этой молоденькой фрейлины Анны Австрийской была скорее оригинальной, нежели ослепительно красивой: контраст белокурых локонов и голубых очей с темными ресницами и слегка смугловатой кожей выгодно выделял ее среди прочих дам, а прекрасная фигура, милая манера вести беседу и непревзойденная грация в танцах не могли никого оставить равнодушным к этому прелестному созданию. Король увлекся ею настолько сильно, что имел неосторожность признаться девушке в любви. На ее опасения относительно возможного гнева Анны Австрийской Людовик заявил, что он как король не потерпит никаких притеснений со стороны матери. Все-таки фрейлина отказалась удовлетворить желание юноши, чем еще более разожгла его страсть. Девица принадлежала к многочисленному старинному дворянскому роду, представители которого тут же поспешили оценить все те возможные преимущества, которые могло бы дать им новое высокое положение Анн-Мадлен. Мать фрейлины даже явилась к Анне Австрийской, дабы без обиняков заверить ее, что дочь вполне удовлетворится положением официальной любовницы короля. Это возмутило набожную натуру вдовствующей королевы, которая не хотела, чтобы предстоящий брак сына был омрачен подобным прегрешением, возведенным при французском дворе в неписаный закон. Естественно, она обратилась за помощью к Мазарини, которого беспокоило, как бы родня девицы де Ламотт д’Аржанкур не превратилась в партию, противодействующую его безраздельной власти. Поскольку шпионы Мазарини были в курсе всех придворных интриг, они донесли ему, что фрейлина является любовницей маркиза Жан-Батиста де Ришелье (граф де Бриенн наткнулся на парочку в темном закоулке Лувра в весьма пикантной ситуации), о чем и было сообщено Людовику. Заодно ему еще было показано перехваченное письмо от Анн-Мадлен к маркизу де Ришелье, не оставлявшее никаких сомнений в характере их отношений. Маркиз был женат на дочери вышеупомянутой Кривой Като, которая весьма своевременно подала жалобу на вмешательство фрейлины в семейную жизнь ее зятя. Все это дало повод для того, чтобы приказать провинившейся девице удалиться от двора в монастырь в Шайо. Хотя Анн-Мадлен не приняла монашеский обет, но была вынуждена провести в монастыре всю свою жизнь до самой смерти в возрасте восьмидесяти лет. Так что стремление завоевать положение королевской фаворитки таило в себе огромные риски.

Король постепенно все больше и больше увлекался Марией, которая зимой 1657–1658 года стала часто появляться при дворе, принимала участие во всех развлечениях, часто танцевала в балетах рядом с Людовиком. Это вызывало немалую зависть со стороны теперь вечно беременной графини Олимпии де Суассон. Когда на Пасху 1658 года король отправился на войну сначала в Амьен, а затем в Кале, Мария последовала за ним вместе со двором.

Война с участием короля в те времена выглядела на удивление странно, это была какая-то помесь светского мероприятия с военным походом. По разбитым дорогам растягивался огромный обоз, в котором перемежались кареты придворных, лошадиные упряжки, тянувшие за собой пушки, повозки, груженные королевской посудой, мебелью, постельным бельем и палатками, пребывавшие под бдительным оком дворцовой челяди. В каретах тряслись светские красавицы, которые старались избегать употребления каких бы то ни было напитков, ибо остановить экипаж с целью справить малую нужду было невозможно – король не терпел никаких промедлений. Наиболее отважные амазонки следовали за королем в составе его свиты верхом на лошади. В их числе была и Мария, прекрасная наездница и любительница быстрой верховой езды.

После победы в так называемой Битве в дюнах и взятия Дюнкерка и Мардика придворные вернулись в Компьен, а король и кардинал остались для наведения порядка. Воцарилась ужасная жара, возникли трудности с питьевой водой, в полях валялись трупы, разлагавшиеся еще с прошлого года и испускавшие смертоносные миазмы. 22 июня Людовик заболел тифоидной лихорадкой, что при уровне медицины того времени было равнозначно смертельному приговору. Между Кале и Парижем носились гонцы, двор пребывал в страшном нервном напряжении. Придворные ломали головы над тем, как вести себя, опасно было в равной степени как не изображать достаточную опечаленность, так и не переборщить по этой части. Кто знает, как оценит следующий правитель, брат короля, невзначай вырвавшееся слово, вздох, чрезмерно искренний жест?

Одна лишь Мария, ни о чем не заботясь, не скрывая своего отчаяния, при всех разражалась горестными рыданиями, услышав очередное сообщение об ухудшении здоровья короля и сокрушаясь, что не может быть сиделкой при больном. Она оплакивала не только красивого молодого человека, но и юного короля, который в своей мудрости заметил ее ум, открыл для всех прочих ее незаурядную личность, заставил оценить девушку и оказывать ей должное уважение. Надо сказать, что такое искреннее излияние чувств Марии вызвало у окружающих сострадание и содействовало смягчению пренебрежительного отношения к ней. При этом современники не преминули ответить, что графиня Олимпия де Суассон не выказала того сожаления, которое надлежало бы проявить с учетом дружеского расположения Людовика к ней.

Господь сжалился над Францией; в Кале королевский медик решил призвать на помощь местного лекаря по имени Дюсоссуа, который, робея от страха, прописал монарху вино, сдобренное рвотным средством, порошком сурьмы. Это был самый настоящий яд, употребление которого запрещалось, но он, в конце концов, смог переломить ход болезни. После ночи пребывания между жизнью и смертью король пошел на поправку и вскоре выздоровел. Правда, лихорадка оставила весьма заметный след, о котором, надо сказать, было известно немногим: молодой человек практически облысел, от пышной копны волос у него на голове осталось всего несколько прядей. С тех пор Людовик неизменно появлялся на людях в парике, каковая мода долго продержалась у французов и, естественно, была немедленно перенята всей Европой. Король носил парики «с окнами», отверстиями, в которые протягивались сохранившиеся пряди волос. Даже если бы монарх облысел окончательно, это ничего не изменило бы, поскольку ввиду тяжести париков (на наиболее роскошные, высотой до 12 см, уходили волосы от восьми женщин) мужчины просто-напросто обривали голову наголо, смазывая ее специальной мазью на основе топленого свиного сала.

Неуместное увлечение

Король возвратился в Париж, и какие-то добрые души поведали ему о страданиях Марии Манчини, хотя и сочли их проявление чрезмерным. То ли выздоровление любимого человека, то ли естественный ход физиологического развития так повлиял на дурнушку, но она буквально расцвела и заслуженно (к еще пущей зависти сестры Олимпии) заняла достойное место среди придворных красавиц. Она появляется в Лувре либо около короля, либо его брата, герцога Филиппа Анжуйского, с которым завязала тесную дружбу, невзирая на его неприязненное отношение к женщинам (как отметили историки, эта привязанность оказалась более долгосрочной, нежели благоволение короля). Мария участвует во всех балетах, изображая то Лето, то Золотой век, то звезду, то богиню, и этот мир с Олимпом из папье-маше и театральными машинами становится для нее реальным, она верит в него, она живет в нем настоящей жизнью. Девушка принимает участие в лотерее драгоценностей и выигрывает сказочной красоты рубины. Бескорыстие и непосредственность Марии покоряют короля. Как-то вечером у взволнованного ее блестящим выступлением короля, разодетого в парадное платье, невольно вырвались восторженные слова:

– Как вы прекрасны, моя королева!

Увлечение Людовика Марией испугало Анну Австрийскую, жаждавшую женитьбы своего сына на высокородной принцессе. Она также опасалась, что затянувшиеся переговоры Мазарини с испанским королем играют на руку его собственным потаенным желаниям посадить на трон свою племянницу. Вдовствующая королева не вполне постигала тонкую дипломатическую игру, которую вел искушенный в интригах кардинал на переговорах с испанским двором. Ему надо было продемонстрировать, что брак с инфантой Марией-Терезией не является пределом мечтаний французской короны, отнюдь, у красавца-жениха много претенденток, и неизвестно, на ком он остановит свой выбор. Но здесь мудрый государственный деятель несколько просчитался, ибо дипломатия, искусство проявления хладнокровия и терпения, воздерживается от поспешных решений, а любовь юноши и девушки стремится к моментальному преодолению всех препятствий на своем пути. Людовик и Мария страстно полюбили друг друга и не желали жертвовать своими чувствами ради государственных соображений.

Запоздало спохватившийся Мазарини призвал племянницу к себе и потребовал, чтобы она сообщала ему содержание всех своих разговоров с королем. Точно так же, как и у смертного одра матери на ее просьбу посвятить свою жизнь Богу, девушка категорически отказалась. Не сказать, чтобы упрямство Марии сильно огорчило вельможного дядю, после смерти баронессы Манчини ее дочери-сироты были вверены заботам гувернантки, Мадам де Венель, блондинки весьма аппетитной внешности, душой и сердцем преданной кардиналу. Естественно, ей также вменили в обязанность втереться в доверие к непокорной племяннице и доносить обо всем, что происходит в жизни девушки. Однако Мария чувствовала ту фальшь, которая пронизывала поведение гувернантки, и не спешила откровенничать с ней.

Невзирая на все эти внезапно возникшие препоны, на дипломатической стезе Мазарини неуклонно продвигался к своей цели и, чтобы подтолкнуть испанскую сторону поторопиться с принятием решения, пошел на небольшую хитрость. Во всеуслышание было объявлено, что французский двор всерьез склоняется к кандидатуре принцессы Маргариты Савойской, кузины короля, а потому была достигнута договоренность о смотринах невесты. Вдовствующая герцогиня Савойская Кристина должна была прибыть с дочерью в Лион, куда направился и весь французский двор. Бок о бок с королем во главе свиты ехала Мария Манчини, беззаботная и веселая, ибо король пообещал ей, что не женится на Маргарите Савойской.

Уловка кардинала принесла свои плоды: испанский король попался на его хитроумную приманку и срочно отрядил своего посланца в Лион с извещением, что дает согласие на брак инфанты с Людовиком. Герцогине Савойской дали понять, что невеста не подходит королю, и оскорбленное семейство убыло в свои пенаты. Двор продолжал веселиться, задержавшись в Лионе до января. Мария находилась в центре всех празднеств и, казалось, получила подтверждение тому, что Людовик полностью соответствует идеалу государя, описанному в трудах Тацита и Сенеки, рыцарских романах и трагедиях. Разве он не согласился со словами шведской королевы Кристины[11]: «Самое лучшее, что может сделать король, – это жениться на особе, которую любит». Мария была уверена, что ее возлюбленный, подобно этим идеальным героям, способен и на длительное ожидание, и на преодоление всех преград. Племянниц Мазарини разместили на первом этаже особняка на площади Белькур, где ночами под их окнами бродил король. Бедная Мадам де Венель не смыкала глаз, проверяя, не покинула ли кровать самая непокорная из ее подопечных. Как-то ночью в кромешной тьме она ощупью пыталась удостовериться, что Мария спит в постели, и случайно попала пальцем в открытый рот девушки. Та инстинктивно во сне до крови укусила перст гувернантки и с перепугу подняла страшный шум, каковое событие надолго стало предметом шуток всего двора.

После возвращения в Париж молодые люди стали практически неразлучны, и это начало раздражать Анну Австрийскую. К тому же Мария пыталась не только настроить Людовика против его матери, но и отговорить от женитьбы. В марте, когда в Париж приехал Дон Жуан Австрийский, побочный сын испанского короля, в его свите присутствовала юродивая Капитор (подобно некоторым русским царям, испанские монархи обожали окружать себя дурачками, шутами и карликами). Она буквально не закрывала рот, пускаясь в восхваление достоинств своей инфанты, ее ума, красоты и добродетелей. Выведенная из себя Мария потребовала удаления Капитор. Король приказал убрать Капитор с глаз долой, и его желание было поспешно удовлетворено. Однако слухи об этом столкновении дошли даже до папы римского, известного сторонника испанцев, который вызвал французского поверенного в делах и прямо поставил перед ним вопрос, сохранил ли король целомудрие и почему его величество проявляет такое внимание к племяннице своего министра. Невзирая на пасхальный пост, Людовик попытался загладить эту обиду чередой развлечений, причем Мария неизменно оставалась в их центре. Но 4 июня испанская сторона изъявляет согласие подписать предварительное соглашение о мире. Приличия требовали удаления Марии, и кардинал, уезжавший на переговоры, заявил, что заберет ее с собой и по дороге отвезет в Ла-Рошель, где племянница и проведет время в ссылке, вдали от двора.

Возмущенный этим решением Людовик заявил о своем желании жениться на Марии. Естественно, и Анна Австрийская, и кардинал пустили в ход все свое красноречие, дабы отговорить его от столь опрометчивого шага, выставляя основным аргументом долг монарха перед отечеством и подданными. Хотя король вышел от матери, по свидетельству современников, «с увлажненными глазами», судьбоносное решение было им уже принято.

Прощание влюбленных было душераздирающим, король разрыдался, а Мария произнесла знаменитые слова: «Государь, вы – король, вы плачете, а я уезжаю!», – которые драматург Расин вставил в свою трагедию «Береника»[12]. Дабы смягчить горечь разлуки, изгнаннице позволили взять с собой двух младших сестер, Гортензию и Марианну (за девицами надзирала все та же неусыпно бдительная Мадам де Венель); король же преподнес ей на прощание чудесное жемчужное ожерелье[13], с которым она не расставалась до самой смерти. Влюбленным разрешили переписываться, естественно, эта переписка строго контролировалась кардиналом.

В Ла-Рошели знатную изгнанницу встретили как почетную гостью, стремясь угодить ей разного рода развлечениями, но увеселения были ей настолько в тягость, что она предпочла поселиться в романтичной крепости Бруаж, утонувшей в туманах. В Париже короля также развлекали, причем разрешившаяся от бремени Олимпия де Суассон, не скрывая своего торжества, заняла подле него место Марии. Казалось, прежнее увлечение короля вспыхнуло с новой силой, о чем Олимпия, руководствуясь самыми мстительными мотивами, со злорадством известила в письме сестру. Хотя король проездом на подписание мирного договора в августе встретился с Марией и заверил ее в своей верности, но что значили эти пустые слова, если он ехал на встречу с будущей женой? Девушка направила своему дяде просьбу сообщить королю, чтобы он больше не слал ей письма, и сама обязалась более не писать Людовику ни строчки.

7 ноября 1659 года был подписан выгодный для Франции Пиренейский мир с Испанией, и Марии разрешили вернуться в Париж, причем Мадам де Венель получила щедрое вознаграждение от кардинала за бдительный надзор. Мазарини предложил племяннице блестящую партию, богатейшего итальянского князя Колонна, коннетабля королевства Неаполитанского, испанского гранда (1637–1689), чей род восходил чуть ли не к римским патрициям. Из этой славной династии вышли кардиналы, послы, наемные полководцы – кондотьеры. Некогда отец Мазарини служил у отца князя управляющим, но теперь его сын счел за честь взять в жены племянницу всесильного французского министра. Мария отказалась: она хотела остаться при дворе, наивно надеясь на возврат привязанности короля. За девушкой начал ухаживать принц Клод Лотарингский, и та благосклонно отнеслась к этому поклоннику, ибо перспектива брака с ним укрепляла ее надежду не покидать Францию. Король, возвращаясь в Париж, сделал по дороге крюк и в сопровождении брата Марии заехал в Бруаж, чтобы посетить дом, где страдала в изгнании его возлюбленная. Говорили, что, увидев ее простую, скудно обставленную комнату, он заплакал.

По прибытии в Париж Людовику немедленно донесли, что Мария принимает ухаживания принца Клода Лотарингского, король счел это изменой и при встрече с девушкой отнесся к ней с леденящим равнодушием. Кардинал понял, что дальнейшее пребывание Марии при дворе лишь осложнит ситуацию, и разрушил надежды принца на брак с племянницей (в качестве условия заключения брака принц Клод потребовал возврата независимости герцогству Лотарингскому, оккупированному Францией).

9 июня 1660 года на испанско-французской границе был заключен брак между королем Людовиком XIV и испанской инфантой Марией-Терезией, а 26 августа новобрачные торжественно въехали в Париж. Мазаринетки наблюдали за церемонией с балкона особняка, принадлежавшего вышеупомянутой Кривой Като, баронессе де Бовэ. Пикантная подробность: Мария стояла бок о бок с прекрасной госпожой Франсуазой Скаррон, супругой известного поэта-сатирика, калеки Скаррона. Впоследствии госпожа Скаррон, воспитательница побочных детей короля, станет его морганатической супругой, известной под именем маркизы де Ментенон. Тогда никто не мог подозревать, что это была первая встреча двух королев, настоящей и будущей.

Мария поняла, что ей нет места при новом дворе и лучше всего как можно скорее покинуть Францию. 1 марта 1661 года скончался Мазарини, но еще раньше девушка дала согласие на брак с князем Колонна и через месяц была обвенчана по доверенности с его представителем в королевской часовне – великая милость правителя. Благоволение Людовика ХIV простерлось еще дальше: монарх также пожаловал ей титул принцессы и даровал «право табурета», т. е., сидеть в присутствии королевы. Прощание было строго официальным, бывшие влюбленные никогда не увидятся вновь.

Превратности судьбы княгини Колонна

Мария в сопровождении все того же Цербера в лице Мадам де Венель и 50 гвардейцев покойного кардинала отправилась в Милан, где ее ожидал князь Лоренцо Колонна. Незадолго до прибытия на место назначения новоиспеченная принцесса вместе со своим кортежем остановилась на ночлег в какой-то деревенской гостинице. Вечером путешественники высыпали на балкон, видимо, чтобы лучше рассмотреть окрестности. Из-за тесноты Мария отступила на шаг назад в дверной пролет, чем и спасла себе жизнь. Под тяжестью постояльцев балкон рухнул, погибли восемь человек. Молодая женщина невольно задумалась о том, не предвещает ли это роковое событие новые беды, уготованные ей судьбой.

В Милане ее ожидал пышный прием, подготовленный новобрачным, которого она еще в глаза не видела. На одном из миланских каналов стоял роскошно украшенный буцентавр, копия судна, использовавшегося венецианскими дожами в особо торжественных случаях. Разнаряженная в придворный туалет, находящаяся в состоянии прострации Мария равнодушно ожидала в тесной каюте своего мужа, молодого, довольно привлекательного человека. Невзирая на истошные крики Мадам де Венель[14]: «Только после мессы, только после мессы!», князь тотчас же воспользовался своим супружеским правом и был чрезвычайно удивлен, что новобрачная оказалась девственницей. Он немедленно влюбился в Марию, но молодоженов ожидало жестокое испытание: на другой же день княгиня Колонна свалилась с так называемой «мозговой лихорадкой» и два месяца пребывала в полубессознательном состоянии между жизнью и смертью. Муж призвал на ее спасение лучших докторов, и, в конце концов, молодая женщина выздоровела.

Супруги поселились в Риме во дворце князей Колонна, наполненном великолепными произведениями искусства. Первый же сюрприз, который преподнес Марии муж, стал свидетельством огромной любви и гордости новобрачного: одна из красивейших площадей Рима, площадь Навона, была превращена в озеро, по которому в ночной тьме скользили расцвеченные огнями лодки, наполненные музыкантами и певцами. Муж исполнял все желания молодой жены, которая жила как будто в постоянной лихорадке, спеша от одного развлечения к другому: охота, балы, маскарады, карнавалы, не только в Риме, но и в Милане и Венеции. В римском обществе только и говорили, что о роскоши, которой окружил ее муж, о невиданном ложе в форме раковины из перламутра, украшенном золотом и серебром. Мария воспылала к своему мужу той же страстью, с какой любила короля, и первые семь лет их брака прошли в любви и согласии.

Княгиня Колонна создала в своем дворце островок французской культуры, где всегда желанными гостями были посол Франции и французские путешественники. Она вновь жадно принялась за чтение, была блестящей собеседницей, и непривычная атмосфера непринужденности (напомним, что Рим был папской вотчиной, где налагались весьма суровые ограничения на нравы общества), царившая в этом салоне, привлекала туда на вечера, проникнутые духом французского двора, множество посетителей.

Отрезвление пришло постепенно. После рождения двух сыновей и выкидыша Мария забеременела в четвертый раз. И тут она сначала узнала, что муж завел роман с ее подругой, княгиней Киджи. Мария сочла ниже своего достоинства уделять внимание этой мелочи, осознавая, что речь идет о преходящем увлечении. Князь уехал по делам в Испанию. В его отсутствие некие доброжелатели сообщили Марии, что муж, помимо того, еще имел интрижку с простолюдинкой, также ожидавшей ребенка. Этот младенец женского пола родился с разницей в несколько дней с третьим сыном княгини Колонна. В Марии взыграла гордость: как, столь любящий ее муж опустился до ласк гнусной плебейки! Вознегодовавшая княгиня отказала супругу в праве разделять с ней ложе.

Лоренцо Колонна был типичным итальянским вельможей эпохи Возрождения: с одной стороны, тонкий ценитель искусства, крупный меценат, с другой – натуральный средневековый феодал, в котором неукротимо кипели самые низменные страсти. Он был отнюдь не единственным аристократом, оставлявшим за собой на жизненном пути целые выводки бастардов. Кстати, против него неоднократно выдвигали обвинения в убийстве, но, естественно, человеку его положения без труда удавалось выйти сухим из воды. Князь расценил поведение жены как покушение на свои супружеские права и открыто вступил во вражду с ней.

Его неудовольствие еще больше возросло от появления в окружении Марии новых гостей из Франции. Как уже упоминалось, у Марии были очень хорошие отношения с братом короля, герцогом Филиппом Орлеанским, которые сохранились и после ее замужества. Они поддерживали оживленную переписку, обменивались подарками, и, когда любовник герцога, знаменитый красавчик шевалье де Лоррен, впал в немилость у короля, Филипп отправил его вместе с братом Марсаном в Рим, под крылышко княгини Колонна. Вскоре к ним присоединилась сестра княгини Гортензия, сбежавшая в Италию от терзавшего ее своей неумеренной ревностью мужа, не совсем психически здорового человека. Славившаяся красотой Гортензия открыто сожительствовала со своим конюшим и вообще решительно вступила на путь куртизанки высокого полета. Выходки этой компании настолько разъярили супруга Марии, что он уже в открытую угрожал жене. Когда с Марией летом 1672 года случился странный внезапный приступ желудочных колик, она расценила это как попытку мужа отравить ее. Кстати, в истории семьи Колонна подозрительная смерть жен не была редкостью, один из предков Лоренцо уморил супругу голодом по какому-то необоснованному обвинению.

И Мария вместе с Гортензией сбежала во Францию, захватив с собой всего семьсот пистолей и столь дорогое ее сердцу жемчужное ожерелье. Шевалье де Лоррен поддерживал в ней веру в то, что при французском дворе она по-прежнему желанная гостья. Действительно, Людовик отдал распоряжение выписать ей паспорт, но это был уже не тот влюбленный молодой человек, который заплакал в скромной комнате в Бруаже, где страдала в изгнании его возлюбленная. Теперь он делил свою жизнь между тремя женщинами, королевой, мадемуазель де Лавальер, еще не получившей окончательную отставку, и маркизой де Монтеспан, уже полновластно царствовавшей при дворе. Опасаясь появления Марии при дворе (а ну как вспыхнет былая страсть?), королева объединилась с Мадам де Монтеспан, всеми силами стараясь предотвратить ее приезд в Париж. Одновременно возвращения жены потребовал князь Колонна, подкрепив свои претензии письмом от папы. Перед таким напором трудно было устоять даже Людовику с его абсолютистскими устремлениями, и король запретил Марии появляться в Париже.

И начались странствия, или, вернее сказать, метания Марии по европейским королевствам, череда переездов, отдохновений во дворцах дружески расположенных к ней людей, заключений по требованию неумолимого супруга в монастырях, мало чем отличавшихся от тюрем. В попытке выяснить, почему ее жизнь складывается таким роковым образом, она занялась астрологией и даже написала и издала трехтомный труд на эту тему, к великому сожалению историков, не дошедший до наших дней. Несчастья не переставали преследовать ее. Трагикомическая супружеская свара князей Колонна прогремела на всю Европу, тем более что подавляющее большинство считало виновной стороной Марию. Для своего оправдания она в 1677 году опубликовала мемуары (так же поступила и ее сестра Гортензия). Казалось, этот бег должен был прекратиться с кончиной князя в 1689 году, когда тот на смертном одре раскаялся в своей разгульной жизни. Лоренцо Колонна призвал к себе троих сыновей и настоятельно пытался внушить им любить и уважать свою мать, в отношении которой признал свою несправедливость. Этот наказ детям был упомянут и в завещании.

Получив долгожданную свободу, Мария не прекратила переезжать с места на место, но это уже не было прежним лихорадочным метанием. Один из ее сыновей стал кардиналом, двое обзавелись семьями, у нее появились внуки. Княгиня Колонна скоропостижно скончалась 11 мая 1706 года в Пизе, где и была похоронена в церкви Гроба Господня. Надпись на ее могильной плите, сочиненная ею самой, гласит: «Мария Манчини Колонна. Прах и пыль».

Что можно сказать об этой женщине, подводя итоги ее жизни? Приведем здесь высказывание одного из самых авторитетных мемуаристов эпохи короля-солнце, герцога Сен-Симона: «Она была наилучшей и наибезумнейшей из мазаринеток».

Супруга короля-солнце

Как уже было сказано выше, 9 июня 1660 года король Людовик ХIV вступил в брак с испанской инфантой Марией-Терезией.

– Зять-красавец! – с одобрением изрек король, увидев молодого человека в первый раз. Испанские придворные и французские сторонники этого брака вовсю воспевали красоту и ум инфанты, а потому следует остановиться на том, что получила Франция в лице шестнадцатилетней принцессы.

Роста она было небольшого (существует также подозрение, что его сильно увеличивали туфли на высокой платформе), телосложения правильного, со склонностью к полноте, кожа лица и рук, практически не видевших солнца, ничего не скажешь, белоснежная (напомним, немалое преимущество в семнадцатом веке), волосы имела льняные, лицо – круглое, с несколько одутловатыми щеками, глаза – голубые, но небольшие, ротик алый, зубы, увы, были испорчены чрезмерным употреблением горячего шоколада с корицей и сахаром, каковые в колониальной владычице Испании имелись в изобилии. Что же касается ума, то назвать его иначе, как «умишком», жалким, наивным и совершенно ребяческим, не представляется возможным.

Удивляться здесь совершенно нечему, если принять во внимание условия, в которых воспитывалась Мария-Терезия. Известно, что при испанском дворе царил строжайший этикет, совершенно лишавший высокородных девушек какой бы то ни было возможности для развития. Единственным мужчиной, с которым принцесса имела право разговаривать до своей свадьбы, был ее отец, король Филипп IV, жестоко страдавший от депрессии. Мать Марии-Терезии, королева Елизавета Французская (1602–1644), сестра Людовика ХIII, живая привлекательная особа, умерла, когда дочери было всего 6 лет. Девочка росла среди фрейлин, карликов, любимых домашних животных, образованием ее руководили священнослужители.

Мать принцессы, родившая девятерых детей, семеро из которых умерли во младенчестве, страстно желала, чтобы Мария-Терезия вышла замуж за французского принца. Она рассказывала дочери о красоте и утонченности французского двора, о любезных изящных кавалерах и прекрасных разодетых дамах, проводивших время в сплошных развлечениях, и эти рассказы навсегда запечатлелись в памяти девочки. Мария-Терезия грезила во сне и наяву о прекрасном принце, его образ наполнял ее девичьи грезы, и когда этот принц, наконец, явился пред ее очами, он оказался еще прекраснее, чем самые смелые мечтания.

Мария-Терезия пришла в восторг от предстоящего замужества, ибо свекровью ее становилась родная тетка, Анна Австрийская, и девушка при первой же встрече поклялась ей, что будет во всем слушаться ее. Впоследствии Анна Австрийская, которая ни в чем не могла упрекнуть свою невестку, сильно разочаровалась в ней. Невзирая на то что ее отец, король Филипп IV, был одним из величайших меценатов и знатоков искусства своего времени, крупнейшим коллекционером, составившим собрание из восьми сотен первоклассных картин, дочь его проявляла полное равнодушие к искусству. Если Анна Австрийская впитала в себя все лучшее из обеих культур, ее невестка не проявляла ни малейшего желания проникнуться духом цивилизации, царившим при французском дворе. Частично это зависело опять-таки от ее воспитания. Хотя вопрос о замужестве инфанты был решен чуть ли не за год до свадьбы, никому в голову при испанском дворе не пришла мысль обучить ее французскому языку. Естественно, она разговаривала только по-испански, а поскольку на испанском разговаривали фрейлины королевы-матери и сам Людовик, до дня своей смерти королева так полностью и не освоила французский язык. Мария-Терезия изъяснялась с ужасающим акцентом и плохо понимала французский говор, не говоря уже об изысканных остротах, виртуозной игре слов, оборотах речи филигранной отделки и прочих тонкостях, в которых буквально состязались друг с другом придворные. Отсюда она не могла задавать тон на светских собраниях, где присутствовал цвет двора, и до поры до времени предпочитала пребывать в тени Анны Австрийской, в совершенстве освоившей ремесло королевы. Не такая супруга нужна была Луи, придававшему огромное значение внешней, представительской стороне королевской власти. Участие во всяческих торжественных церемониях, как религиозного (например, пасхальный ритуал омовения ног нескольким бедным женщинам), так и светского характера, было Марии-Терезии в тягость, и она под всяческими предлогами уклонялась от них. Одним из таких предлогов стала ее набожность. Королева находила у себя множество пустяковых грехов и прилагала немалые силы к тому, чтобы искупить их. Большая часть ее времени была заполнена чтением священных книг, вознесением молитв, благотворительностью, украшением алтарей. Но самым главным занятием было поклонение своему обожаемому супругу, в которого она была по уши влюблена.

Как только инфанта вступила на французскую землю, судьба ее испанской свиты была предрешена: за исключением духовника, первой камеристки, преданной душой и телом своей хозяйке Марии Молины и некоторых незначительных слуг, все фрейлины были отправлены обратно в отечество. Мария-Терезия с легкостью рассталась со своим штатом, выпросив взамен у короля такую компенсацию: «пожаловать ей ту милость, чтобы она всегда могла пребывать подле него и чтобы он никогда не предлагал ей покинуть его, ибо для нее это могло бы стать наивеличайшим неудовольствием, которое могло бы постичь ее». Король, по свидетельствам современников, оказал ей такую милость, тотчас же приказав своему квартирмейстеру никогда не разделять их, его и королеву, даже во время путешествий, как бы ни мал был дом, в котором они находились.

Тут следует упомянуть, что до переезда на постоянное местонахождение в Версаль французский двор традиционно кочевал по основным королевским замкам, Венсену, Шинону, Сен-Жермену и прочим, перевозя за собой мебель и всяческие пожитки. Этот обычай возник еще во времена Капетингов и был охотно продолжен членами династии Валуа, поскольку позволял им показать себя народу для поддержания популярности этих монархов, которая зачастую была весьма неустойчивой. Например, Катарина Медичи два года возила своего сына Карла IX по королевству. Так что вопрос размещения в поездках, не говоря уж о военных походах, стоял весьма остро: приходилось ночевать и в палатках, разбитых в чистом поле, и в средневековых замках, где кроме голых стен да сквозняков порой ничего не было. Во времена Людовика ХIII тогдашний охотничий домик в Версале был настолько мал, что если король приглашал туда мать, Марию Медичи, и Анну Австрийскую, им приходилось вечером возвращаться в Париж, за неимением места для ночевки. Так что вопрос размещения королевской супружеской четы был не так уж прост.

Во всех королевских дворцах у супругов были раздельные покои, но, невзирая на разгульный образ жизни, Людовик свято соблюдал данное обещание и каждую ночь возвращался к королеве, хотя, как это будет видно из дальнейшего повествования, зачастую под утро. Когда в Версале был учрежден церемониал большого утреннего подъема, Людовик вставал с ложа супруги и шел укладываться в собственную постель. Мария-Терезия испытывала высшую степень восторга, когда король одаривал ее в ночь доказательством своей любви, и на следующее утро всячески старалась намекнуть фрейлинам на испытанное ею наслаждение, потирая свои маленькие ручки и с лукавой улыбкой подмигивая окружавшим ее дамам.

В итоге королева оказалась явно не на высоте и не имела никакого слова не то что в политике, но и в придворной жизни. Тем не менее Людовик XIV был изысканно любезен с супругой и строго следил за тем, чтобы ей оказывались все надлежащие почести, провинившихся же строго отчитывал. Исключения не допускались ни для одной живой души. Когда впоследствии самая яркая и независимая из его фавориток, маркиза де Монтеспан, известная своим острым язычком, осмеливалась отпустить какую-то шутку на счет Марии-Терезии, пусть даже и весьма невинного свойства, король резко обрывал ее словами:

– Не забывайте, что она – ваша повелительница.

Во фрейлины ей определили девушек из самых родовитых семей, обер-гофмейстериной же назначили графиню Олимпию де Суассон, первой статс-дамой – герцогиню де Ноай. Надо сказать, что эти дамы беспрестанно пребывали в раздорах по поводу того, чье положение является преимущественным. За неимением желания и возможности принимать участие в развлечениях (как уже упоминалось, ни танцевать, ни разбираться в музыке и пении ее не обучили), Мария-Терезия пристрастилась играть в карты, но фрейлины, пользуясь ее простодушием, беззастенчиво обыгрывали королеву. Пребывая в своем узком мирке, она совершенно игнорировала кипучую жизнь двора короля, наполненного молодыми амбициозными дамами и кавалерами, свой же двор она создать не сумела, да и не стремилась к этому. Перед ней стояли другие задачи.

Известно, что первостепенным долгом королевы является обеспечение династии наследниками. Эту задачу Мария-Терезия успешно уяснила даже при своем слабом умишке. Она начала с того, что родила первенца-дофина, а общим счетом – шестерых детей, троих сыновей и трех дочерей. Не ее вина в том, что все они, за исключением дофина, скончались в раннем детстве. Тому были чисто биологические причины, поскольку брак Людовика XIV и Марии-Терезии, двойных двоюродных брата и сестры, был чистейшим образцом кровосмешения, весьма распространенного среди династических браков, в особенности у Габсбургов.

Когда в брак вступают обычные мужчина и женщина, их ребенок имеет в качестве предков по мужской и женской линии двух дедов и двух бабушек. Когда он или она, в свою очередь, женится или выйдет замуж, у новой семейной пары дедушек и бабушек наберется общим счетом восемь. Так вот, у королевской четы дедушек и бабушек было всего четверо. Посмотрим, почему так получилось.

Французский король Генрих IV и его супруга Мария Медичи имели сына, Людовика XIII, и дочь, Елизавету Французскую. Испанский король Филипп III и его жена, австрийская эрцгерцогиня Маргарита, имели сына, Филиппа IV, и дочь, Анну Австрийскую. Людовик XIII взял в жены Анну Австрийскую, Филипп IV – Елизавету Французскую. Родившиеся у них дети, Людовик XIV и Мария-Терезия, имели примерно одинаковый набор ген, как у родных брата и сестры. И эти брат и сестра, в свою очередь, заключили брак. Рассчитывать на здоровое потомство явно не приходилось.

Людовик XIV якобы сам признавался в том, что любил свою жену всего лишь полгода. Анна Австрийская, женщина глубоко религиозная, толкая сына на брак с послушной и добродетельной инфантой, уповала на то, что он будет вести высоконравственную семейную жизнь, подавая пример для подданных. Однако весьма скоро эти иллюзии потерпели крушение: не менее страстно, чем в Марию Манчини, молодой король влюбился в свою кузину и – что еще ужаснее – к тому же еще и жену брата Филиппа, герцогиню Орлеанскую, урожденную принцессу Генриэтту Английскую.

Двор герцога Орлеанского

Решение о браке брата короля Филиппа, герцога Анжуйского, с принцессой Генриэттой-Анной Английской было принято еще покойным Мазарини. Обычно подготовка к подобным событиям в королевских семьях представляла собой сложный и длительный церемониал, но в данном случае сложившиеся обстоятельства позволили пренебречь некоторыми традициями. Во-первых, 2 февраля 1660 года скончался герцог Гастон Орлеанский, брат покойного короля Людовика XIII, прославившийся исключительно тем, что всю свою жизнь охотно вступал в любые заговоры сначала против своего брата, а впоследствии – племянника и столь же охотно при провале этих рискованных авантюр предавал всех их участников. Тот факт, что король был вынужден шесть раз даровать ему свое прощение за содействие всяческим комплотам, говорит сам за себя. Поскольку Гастон имел наследницами от двух браков лишь четырех дочерей[15], после кончины этого вечного интригана его титул с частью удела был передан племяннику Филиппу. Во-вторых, тот всегда горел желанием обрести большие самостоятельность и вес, ибо положение младшего брата и нелюбимого сына весьма уязвляло его. Он намеревался как можно скорее создать свой собственный двор, получать по цивильному листу полагавшееся женатому принцу содержание и вообще как-то утвердиться в политической жизни королевства, от которой был полностью отстранен. Кое-кто из историков даже высказывал ту мысль, что Филипп рассчитывал найти союзника в лице шурина, английского короля, на случай своей попытки подорвать могущество брата Людовика.

Герцог Орлеанский не скрывал своих гомосексуальных наклонностей. Он проводил долгие часы перед зеркалом, принимая заученные позы, и появлялся на людях разнаряженным в ленты, оборки и драгоценности, на высоких каблуках, с мушками на лице и в облаке изысканных запахов, неизменно окруженным толпой женоподобных изнеженных красавчиков, так называемых «миньонов». В ту пору его официальным фаворитом был Арман де Грамон, граф де Гиш, божественно красивый, до безумства отважный и ужасно тщеславный и распутный. Огромный успех у представителей как сильного, так и слабого пола сделал его настолько самодовольным и заносчивым, что он счел себя совершенно неотразимым. Вот в таком не совсем обычном обществе была уготована жизнь принцессе Генриэтте Английской.

Немногим отпрыскам королевских династий выпала участь пережить такие испытания, которые выпали на долю этой правнучке Марии Стюарт. Они начались еще тогда, когда она была зародышем во чреве своей матери, королевы Англии Генриэтты-Марии Французской (1609–1669), сестры Людовика ХIII. В 1643 году, когда в Англии вовсю разворачивалась буржуазная революция и король Карл I пытался противодействовать все усиливавшимся беспорядкам, его супруга вернулась из длительного пребывания в Европе, где ее безуспешные усилия по сколачиванию коалиции в помощь мужу ни к чему не привели. Однако ей удалось продать часть драгоценностей короны и своих собственных для оплаты наемников, что еще больше разозлило взбунтовавшийся английский парламент. Через несколько месяцев низложенная королева была вынуждена бежать в одиночестве, беременная своим последним, девятым ребенком. Она не успела отплыть из Бристоля; на пути туда, в Эксетере, где ее приютил какой-то преданный монархист, 16 июня 1644 года Генриэтта-Мария родила девочку. Едва оправившись от родов, она оставила младенца в Эксетере у гувернантки, леди Далкейт, графини Мортон, и через порт Фалмут отплыла во Францию.

Отец приказал окрестить дочь по англиканскому обряду и в сентябре приехал повидать дитя вместе со старшим сыном Карлом. Крошечное существо настолько тронуло сердце 14-летнего наследного принца, что он на всю жизнь сохранил прочную привязанность к своей младшей сестре. Летом 1646 года леди Далкейт, переодетой крестьянкой и выдававшей свою подопечную за мальчика Питера, удалось отплыть во Францию. Мать встретила ребенка весьма прохладно и даже сделала выговор гувернантке за то, что та не осталась в Англии. Через месяц к матери присоединился и принц Карл, позднее еще два сына. К сожалению, французская родня не горела желанием оказывать помощь семье низложенного короля. Их кое-как разместили в Лувре, да там и забыли, когда во время смуты Фронды в 1649 году двор тайно покинул Париж. Несчастные родственники так и провели в Лувре всю осаду Парижа, предоставленные самим себе, полуголодные, не в состоянии купить даже вязанку хвороста. Чтобы не простудиться, маленькая девочка проводила круглые сутки в постели под несколькими покрывалами. В феврале 1949 года, с запозданием в 10 дней, изгнанники узнали о казни короля Карла I. Несколько позднее было получено сообщение о смерти в английской тюрьме 15-летней принцессы Элизабет. Не обретя особого сочувствия со стороны французской родни, Генриэтта-Мария решила удалиться в монастырь, вовсе не для того, чтобы принять монашеский обет, но стать покровительницей обители, где она могла бы жить в спокойствии и заниматься воспитанием своей дочери. Низложенная королева попробовала было найти убежище для своих душевных страданий у кармелиток, но их порядки показались ей слишком строгими, и она остановила свой выбор на ордене Визитации[16]. Для открытия филиала требовалось здание, и Генриэтта-Мария присмотрела продававшийся на холме Шайо красивый полуособняк-полузамок, некогда принадлежавший Катарине Медичи. Кошелек у будущей покровительницы был пуст, но монахини живо сообразили, сколь притягательно будет для дочерей аристократии обучение в их заведении, и залезли в долги. В итоге они не прогадали.

Теперь вдовствующая королева решила вплотную заняться спасением души своих детей. Ее дочь вновь окрестили, на сей раз по католическому обряду, и она стала Генриэттой-Анной, во-первых, во избежание путаницы с матерью, во-вторых, из-за уважения к Анне Австрийской. Мать хотела заставить и своих сыновей принять католичество, но те стойко держались обещания, данного отцу, ни в коем случае не выходить из англиканской церкви.

Генриэтта с дочерью еще могла рассчитывать на приют в королевстве племянника, Людовика XIV, но ее сыновей, принцев Карла и Иакова (будущих королей Англии), вскоре в открытую попросили поскорее убраться из Франции. Дело в том, что Франция нуждалась в английском нейтралитете, а потому зашла настолько далеко, что сначала признала режим Кромвеля, затем же в 1655 году подписала союзнический договор с Англией. Дабы иметь возможность профинансировать скитания сыновей по Европе, а также их попытки восстановить королевскую власть в Англии, овдовевшая королева продала свои последние жемчуга племяннику за семьдесят восемь тысяч ливров, и Карл с Иаковом уехали в Нидерланды.

Отношение к английским изгнанницам было пренебрежительным. Им по всякому поводу давали понять, что их приютили из милости, на различных дворцовых мероприятиях нередко возникали недоразумения из-за того, кто обладает преимущественным правом в табели о рангах, а когда Генриэтта-Мария попыталась дать Анне Австрийской какой-то совет, та ехидно вопросила, не считает ли золовка себя королевой Франции. Принц Филипп чуть ли не в открытую твердил, что родня в благодарность за кусок хлеба, который Бурбоны дают им из милости, должна вести себя ниже травы, тише воды и даже думать не сметь о каких-то там привилегиях. Людовик любил поддразнивать младшего брата таким образом:

– Вы женитесь на английской принцессе, потому что она никому не нужна. От нее отказались и герцог Савойский, и герцог Тосканский.

Юный король сам неоднократно подавал пример вопиющей неучтивости. Из приличия Анна Австрийская приглашала мать с дочерью на вечера в Лувре; по всем правилам этикета Людовик должен был выбирать партнершей в первом танце принцессу Генриэтту-Анну. Одиннадцатилетняя девочка была настолько заморенной и плохо одетой, что сын отказывался выполнять повеление матери со словами:

– Я не люблю маленьких девчонок.

Страдания подростка никого не интересовали, по-видимому, она с достоинством умела скрывать их. Генриэтта вложила все свое усердие в учебу, сестры из ордена Визитации оказались прекрасными воспитательницами. Они не делали попыток склонить девушку к уходу в религию, зато всячески готовили ее к светской жизни. Музыка, танцы, пение, знакомство с литературой – она прекрасно усвоила все премудрости этих наук, чтобы потом блистать ими в самом взыскательном обществе.

Между тем, невзирая на провалы попыток ее братьев возродить монархию в Англии, неумолимый ход истории приближал коренные изменения в судьбе принцессы. В 1658 году скончался Кромвель, его сын оказался не в состоянии удержать бразды правления страной. В следующем году династия Стюартов была восстановлена на троне, а в мае 1660 года старший брат Генриэтты-Анны короновался под именем Карла I. Из нищей замарашки она превратилась в одну из самых завидных партий Европы. Правда, о богатом приданом речь идти не могла: король Англии в вопросе выделения денежных средств целиком зависел от парламента. Здесь уже пришла очередь раскошеливаться Людовику, который назначил родственнику щедрое вспомоществование. Естественно, французский король уже научился не предпринимать никаких поступков без далеко идущих замыслов. Он надеялся на то, что сумеет со временем вернуть Англию в лоно католической церкви, а также нейтрализовать Нидерланды, соперника в морской торговле (там правил протестантский родственник Карла II). К тому же он купил порт Дюнкерк, весьма мудрое приобретение, ибо потом именно из этого порта французские пираты вовсю нападали на английские торговые суда, беззастенчиво грабя их.

Изменилась и сама принцесса. В семнадцать лет невзрачный заморыш расцвел. Ее нельзя было назвать красавицей, ибо Генриэтта никоим образом не соответствовала идеалу той эпохи: глаза у нее были карие, волосы – темные (как ни пытались художники придать им золотистый оттенок), она так и осталась худощавой, несколько сутуловатой, одно плечо выше другого, вид имела болезненный, временами ею овладевал приступ неудержимого кашля. Но высокий рост, белая кожа, алый ротик и жемчужные зубки, кокетливый огонек, горевший в глазах, а также несравненная манера держаться делали ее просто неотразимой. Она умела сочетать величие особы из монаршего семейства с неподдельными добротой и искренностью. К тому же искусство быть изящно одетой и причесанной, ум, познания в культуре всегда ставили ее в центр общества не только по положению, но и по праву.

После обряда венчания, состоявшегося 31 марта 1661 года, новобрачным были присвоены титулы «месье» и «Мадам», как оно и долженствовало ближайшим родственникам французского короля. Тут же следует упомянуть, что, хотя герцог Филипп Орлеанский в женихах оказывал невесте всяческое почтение, после венчания, по его собственному выражению, «любил жену не более чем пятнадцать дней». Под ревнивый шепоток своих фаворитов он быстро сменил уважение на враждебность и редко общался с супругой, отплачивая ей своеобразным образом: герцог регулярно, по собственному выражению, «отоваривал» ее, так что практически всю свою недолгую супружескую жизнь Генриэтта-Анна была беременна.

Филиппу после женитьбы были выделены для проживания дворец Тюильри и замок Сен-Клу. Мать Генриэтты, вдовствующая английская королева, переселилась в отведенный ей небольшой замок Коломб. Тюильри немедленно сделался центром придворной жизни. Хотя штат у молодой герцогини был небольшой, к ней стекались все, кто считал себя принадлежащим к высшему обществу Парижа, частенько туда наведывался и молодой король. По всеобщему мнению, Мадам в дополнение ко всем ее качествам обладала чем-то таким, что поднимало ее на уровень королевы и чего бедная Мария-Терезия была совершенно лишена. К тому же выяснилось, что супруга короля беременна и излишнее напряжение от выполнения представительских обязанностей может повредить здоровью будущего наследника короны. Поэтому Людовик уговорился с месье и Мадам, что они втроем возьмут в свои руки организацию развлечений в замке Фонтенбло, куда на лето отправился двор.

Вереница выездов на природу и на охоту, катаний на лодках по каналу, купаний в реке, концертов, театральных представлений и балетов, ужинов и балов, без масок и в оных, отличалась высоким вкусом, непринужденностью и безудержным весельем. Это привлекало ко двору все больше дворян и прекрасных дам. Так зарождалась концепция самого роскошного двора Европы.

Во время этих празднеств Генриэтта все чаще появлялась рядом с королем, нежели со своим супругом. Поначалу это льстило ее мужу, ибо она явно затмевала королеву, но постепенно успех жены стал вызывать у месье бешеную ревность. Действительно ли Генриэтта увлеклась своим деверем или хотела взять реванш за то пренебрежение, которое Людовик выказывал ей в ее несчастливом детстве? Дать ответ на этот вопрос могла только она сама. Во всяком случае, всем было ясно, что король потерял голову от своей очаровательной невестки. Лето в Фонтенбло выдалось жарким, и чрезвычайно популярными стали верховые прогулки по окрестным лугам и лесам, затягивавшиеся далеко за полночь. И король, и Генриэтта были великолепными наездниками. Мадам также отличалась в искусстве танца, что и продемонстрировала ко всеобщему восторгу, исполнив главную роль богини Дианы в балете «Четыре времени года». Представление состоялось в июле на берегу пруда и имело огромный успех. Свидетельством расстановки сил при дворе тем летом служит картина придворного художника Миньяра, который изобразил Людовика в виде Аполлона, а по правую сторону от него – Генриэтту в одеянии мифологической пастушки. Королева и месье также присутствуют, но в виде явно второстепенных фигур.

По уши влюбленная в мужа королева упала на колени перед Анной Австрийской и стала умолять ее наставить Людовика на путь истинный. Мать, как женщина набожная и высоконравственная, сама была недовольна создавшимся положением и принялась читать мораль как сыну, так и невестке Генриэтте, что, впрочем, не произвело на них особого впечатления, но весьма разозлило Людовика. Он уже примерил на себя роль абсолютистского монарха, после кончины Мазарини вывел мать из состава Государственного совета и не желал выслушивать нотации, подобно провинившемуся мальчику. Молодой человек, в котором кипела кровь его темпераментного деда Генриха IV, нервничал, часто впадал в раздражение и даже похудел, что заставило любящую мамашу призвать докторов, пичкавших короля настоем из цветков пиона и красной розы с добавлением жемчуга, растворенного в купоросном масле. Увидев, что ее увещевания не оказывают никакого воздействия на поведение Генриэтты, Анна Австрийская обратилась за помощью к ее матери. Но и вдовствующей английской королеве не удалось урезонить свою непокорную дочь. Влюбленных неудержимо тянуло друг к другу, но они не видели возможности вырваться из-под надзора «старых дам», как они вежливо именовали своих родительниц.

На помощь пришла хорошо знакомая читателю графиня Олимпия де Суассон, к тому времени уже ставшая матерью троих сыновей, но ничуть не остепенившаяся. Она успела сдружиться с Генриэттой и, являя собой женщину весьма легкомысленного поведения, была горазда на рискованные выдумки. Дама предложила воспользоваться так называемой «ширмой», т. е., молоденькой особой, за которой Луи начал бы притворно ухаживать, отгоняя все подозрения от истинного предмета его любовных устремлений. Ему предложили три кандидатуры: хорошеньких барышень Бонн де Пон и Франсуазу де Шемеро из числа фрейлин королевы, а также семнадцатилетнюю мадемуазель Луизу де Лавальер из штата Мадам.

Король послушно начал проявлять знаки повышенного внимания к девице де Пон, и та была готова принять их, но тут переполошились добродетельные родственники фрейлины. Боясь впасть в немилость у Анны Австрийской, они срочно отозвали ее в Париж под тем предлогом, что тяжело болен ее дядя, маршал д’Альбре. Надо сказать, что девица попала из огня да в полымя: пятидесятилетний дядя, первостатейный распутник, был здоровехонек и немедленно по уши влюбился в свою очаровательную племянницу. В скобках скажем, что именно в доме дяди Бонн сдружилась с будущими фаворитками короля, Мадам де Монтеспан и Мадам де Ментенон, существенно поспособствовав устройству последней на службу гувернанткой к побочным детям монарха.

Король счел, что отъезд Бонн де Пон в Париж был делом рук матери, и напрямую высказал Анне Австрийской претензию, чтобы «она поумерила свое благочестивое рвение». Он переключился на мадемуазель де Шемеро, отчаянную кокетку, но, видимо, красавица переусердствовала в стремлении заполучить венценосного любовника, и Луи предпочел ей застенчивую, мечтательную, мягкосердечную, еще не испорченную развращенными нравами двора провинциалку, семнадцатилетнюю Луизу де Лавальер.

Широко известно, чем неожиданно обернулась затея Олимпии де Суассон, – после пятидесятилетнего перерыва во Франции была возрождена должность официальной любовницы короля. Надо сказать, что при самом горячем желании подражать французским правителям на такой безнравственный шаг не решилась ни одна монархия Европы. С начала августа 1662-го уже Генриэтте пришлось выступить в роли ширмы для нового увлечения короля. Опять-таки, то ли с горя, то ли в отместку неверному возлюбленному, она снизошла до того, что стала благосклонно принимать ухаживания графа де Гиша, который будто был создан для роли романтического любовника: красивый, изысканно любезный, непревзойденный сочинитель нежных, проникнутых безудержной страстью писем, великий мастер на изображение всех видов амурных переживаний. Этот воздыхатель еще более усилил ревность месье (который, надо сказать, теперь был весьма огорчен тем, что братец-король предпочел его жене безликую особу из штата фрейлин герцогини), и семейной жизни высокородной супружеской пары больше уже не было суждено вернуться в нормальное русло.

Мы еще неоднократно будем возвращаться к судьбе Генриэтты Английской, ибо эта женщина сумела оставить по себе след в истории Франции. Как далеко зашло увлечение Людовика ХIV своей невесткой? Никто из историков не может дать на этот вопрос сколько-нибудь определенный ответ, но я сочла нужным привести здесь небольшой, однако весьма интересный эпизод.

1 ноября 1661 года королева Мария-Терезия родила сына, каковое событие сопровождалось всенародным ликованием и окончательно упрочило ее положение в королевской семье: будущее династии обеспечено! Беременная герцогиня Генриэтта Орлеанская также надеялась, что, родив сына, она восстановит мир и спокойствие в своей семье. Когда же 27 марта 1662 года она разрешилась от бремени дочерью, то была настолько расстроена, что потребовала выбросить младенца в реку. Естественно, это безумное пожелание сочли бредом измученной родами женщины, и Мария-Луиза стала старшей из двух дочерей супружеской четы герцогов Орлеанских, которым было суждено достигнуть совершеннолетнего возраста (всего Генриэтта до своей ранней смерти перенесла восемь беременностей). Им повезло, ибо их мачеха, Елизавета-Шарлотта, принцесса Пфальцская, относилась к ним точно с той же любовью, как к своим собственным детям.

В 1679 году пленительная и неглупая принцесса Мария-Луиза вошла в брачный возраст, и Людовик ХIV занялся устройством судьбы своей племянницы. Естественно, для этого короля на первом плане стояли интересы государства, а вовсе не семнадцатилетней девушки, выступавшей всего-навсего в роли товара для удачной политической сделки. Он решил выдать ее за короля Испании Карла II. Принцесса, увидев портрет жениха, пришла в ужас: даже льстивой кисти угодливого придворного художника не удалось скрыть явные черты дегенеративности, порожденные восемью поколениями кровосмесительных браков Габсбургов, о которых речь уже шла выше. К тому же она была влюблена в дофина, своего кузена, и никак не хотела менять веселый и утонченный французский двор на испанский с его тяжеловесным этикетом и весьма специфическими развлечениями в виде кровавой корриды и казней еретиков. Она бросилась к венценосному дяде и в присутствии целой толпы придворных выразила свое возмущение. В ответ на это король возразил:

– Je vous fais reine d’Espagne, qu’aurais je pu faire de mieux pour ma fille?[17]

В ответ девушка воскликнула:

– Vous auriez pu faire mieux pour votre niece!

Из этого эпизода многие современники сделали вывод, что Мария-Луиза несомненно является плодом романа короля с его невесткой летом 1661 года в Фотенбло.

В скобках скажем, что судьба на долю Марии-Луизы выдалась роковая. Хотя безвольный, слабый здоровьем и умом король Карл II страстно полюбил жену, его мать, отпрыск дома австрийских Габсбургов, положила все силы на то, чтобы свести к нулю влияние Франции при испанском дворе, и всячески отравляла жизнь ненавистной невестке. Невзирая на общеизвестный факт, что король был бесплоден, Мария-Луиза чудесным образом забеременела. По-видимому, этому способствовало частое пребывание в местных монастырях, куда ее сопровождал один из испанских викариев, приставленный к ней кардиналом Портокарреро, главой профранцузской партии. Правда, выносить наследника короны французской принцессе все-таки не удалось, беременность закончилась выкидышем. В 1689 году Мария-Луиза внезапно скончалась, причем подозрение в отравлении пало все на ту же Олимпию де Суассон, угостившую испанскую королеву лично испеченным ею пирогом с угрями. (Графиня оказалась в Испании, пребывая в изгнании из-за так называемого «Дела о ядах», о котором речь пойдет позже.) Царственный супруг чрезвычайно горевал после кончины Марии-Луизы; детей у него не появилось также и в повторном браке с австрийской принцессой. Перед смертью Карл потребовал вскрыть захоронение Марии-Луизы и спрашивал у покойницы совета, кому завещать свое королевство. Неизвестно, какой ответ он получил, но в своей посмертной воле отказал трон внуку Людовика ХIV, герцогу Анжуйскому, что стало поводом длительной, чреватой тяжелыми последствиями для Франции Войны за испанское наследство.

Эпоха Луизы де Лавальер

История Луизы де Лавальер является свидетельством тому, что в свои двадцать три года Людовик все-таки еще не утратил способность испытывать искренние чувства, весьма устойчивые к каким бы то ни было посторонним воздействиям, и равным образом ценить непритворные проявления таких чувств. Французские коронованные особы редко влюблялись по велению сердца, чаще всего их страсть воспламеняли особы, которых ловко подсовывала им какая-нибудь придворная партия в надежде обрести таким образом значительное влияние. Институт официальных любовниц короля существовал давно, к их числу относились такие прославленные дамы, как Агнесса Сорель, Диана де Пуатье, Габриэль д’Эстре. Потом наступил перерыв почти в пять десятков лет, поскольку в народе Людовика ХIII именовали не иначе, как «Целомудренным». Хотя его сын после смерти Мазарини был преисполнен решимости править так, как ему заблагорассудится, у него еще, по-видимому, не хватало духа пойти наперекор своей высоконравственной матери и открыто обзавестись любовницей. Луиза, совершенно не обладавшая качествами, требуемыми для такого высокого, но весьма своеобразного положения, также предпочитала оставаться в тени. Отсюда любовникам приходилось долго скрывать свои отношения – пока не скончалась Анна Австрийская.

Франсуаза-Луиза де Лавальер де Лабом Леблан принадлежала к довольно древнему роду мелкопоместных дворян из Турени, который с незапамятных времен поставлял отечеству военных, отличавшихся рыцарской преданностью королю и высоким чувством долга. Отец Луизы, Лоран, родившийся в 1611 году, был старшим из 12 детей и поступил на военную службу чрезвычайно молодым. Здесь следует непременно упомянуть, что все члены семейства были очень религиозны. Две сестры, Шарлотта и Элизабет, постриглись в монахини по велению сердца; Лоран прилежно молился каждый день, раз в восемь дней причащался и под военными доспехами носил грубую власяницу. Сестра Элизабет прислала ему пояс из серебряной проволоки с четырьмя рядами шипов, который он часто надевал. Невзирая на свое кровавое ремесло, Лоран отличался исключительной добротой и, по свидетельству хорошо знавших его современников, «разил только в бою».

Ему было уже под тридцать, а он все еще оставался холостым, когда родители подыскали ему богатую невесту, Франсуазу Лепрово, вдову советника парламента де Резе. Она принесла с собой в приданое мебель и шестьдесят тысяч ливров. Брак был заключен в ноябре 1640 года; в январе 1642 года родился первенец Жан-Франсуа.

После участия в знаменитой битве при Рокруа, где французы наголову разбили испанскую армию, Лоран решил уйти в отставку. После двадцати кампаний и, надо полагать, нескольких ранений он был сыт по горло походной жизнью и предпочел насладиться радостями семейного очага. 6 августа 1644 года в городе Туре появилась на свет дочь Франсуаза-Луиза. Крестины были по-деревенски скромными, в роли крестных родителей выступали родственники отца новорожденной, никаких именитых представителей местной знати. Это свидетельствует об отсутствии каких-либо далеко идущих устремлений у отца семейства.

Супружеская чета с детьми поселилась в поместье Лавальер, в скромном, но удобном господском особняке, расположенном в живописной сельской местности. У брата была отдельная комната, Луиза разделяла свою со старой служанкой. Следует заметить, что в особняке имелась отнюдь не пустяковая библиотека, насчитывавшая две с половиной сотни книг. Отставной офицер вел жизнь деревенского помещика: тяготы гражданской войны и религиозной розни обошли этот мирный уголок. Здесь он и скончался в августе 1651 года, оставив вдову и двоих детей практически без средств. Поместье приносило незначительный доход, к тому же хозяин прикупил кое-какие земли и щедро жертвовал на благотворительность, помогая сирым и убогим. В результате общая сумма долгов составила двадцать пять тысяч ливров.

Вдова Лорана немедленно проявила себя жесткой, деловой бессердечной женщиной: она отказалась от общности имущества со своим покойным мужем, а также от опеки детей и затребовала возврат своего приданого в 60 тысяч ливров, полагавшуюся ей по брачному контракту вдовью долю в шесть тысяч ливров и долженствующее возмещение затрат в две тысячи ливров на траур. Для сохранения достойного образа жизни мать осиротевших детей претендовала также на особняк поместья Лавальер и кареты. Для охраны прав несовершеннолетних наследников был учрежден опекунский совет, в который вошли родственники и друзья покойного. Девятилетнего мальчика отправили в Париж учиться в знаменитый Наваррский коллеж, как было решено поступить с Луизой, осталось неизвестным, но историки считают, что ее поместили в монастырь ордена урсулинок в Туре под присмотр ее теток-монахинь.

Тем временем вдова Лорана де Лавальера не теряла времени даром. По-видимому, она еще сохранила достаточную привлекательность, потому что ей удалось в 1655 году в третий раз выйти замуж за дворянина из хорошего рода и с отличной репутацией, Жака де Куртавеля, маркиза де Сен-Реми, человека прямого и благородного, разве что малость ворчливого. Он служил первым метрдотелем Гастона, герцога Орлеанского, дяди короля. Маркиз де Сен-Реми также был вдовцом, отцом маленькой дочери Катрин, примерно такого же возраста, как и Луиза. Невзирая на свои ограниченные финансовые средства, маркиз согласился взять под свою опеку обоих отпрысков Лорана и даже увеличил сумму на их содержание, выделяемую опекунским советом. После совершения обряда венчания Луиза вместе с матерью переехала в Блуа, где было снято жилье в небольшом домике близ замка герцога Орлеанского.

Герцог был человеком, весьма сведущим в искусствах, держал у себя литературный салон, где обретали свои первые успехи провинциальные сочинители, имел огромную библиотеку. В ней можно было найти как редкие издания, украшенные миниатюрами, так и самые современные рыцарские романы. Семья Гастона состояла из его второй жены Маргариты[18], урожденной принцессы Лотарингской, и трех дочерей, Маргариты-Луизы, Элизабет и Франсуазы-Мадлен. Мать практически не уделяла внимания дочерям: она страдала головными болями и с утра до вечера старалась заглушить их поеданием неимоверного количества изысканной еды. Дочь Гастона от первого брака, великая мадемуазель, заезжала к отцу лишь изредка и ненадолго, ибо не переносила вид заплывшей жиром мачехи и выходила из себя оттого, что ее сестры не получают воспитания, достойного принцесс королевской крови.

Луиза и ее сводная сестра Катрин проводили целый день в замке, поскольку были сверстницами второй дочери Гастона, Элизабет. К этой стайке присоединялась Мари-Шарлотт, дочь воспитательницы принцесс, а также мадемуазель Анн-Констанс Монтале, которой было суждено сыграть столь злокозненную роль в судьбе Луизы де Лавальер. Девчушки бегали по закоулкам старинного замка, гуляли по саду с редкими растениями (наряду с восемнадцатью сортами роз – число, неслыханное для того времени! – там выращивались такие диковинки природы, как картофель, помидоры и табак) и живописным окрестностям. Луиза присутствовала на уроках, которые давали ее товаркам учителя, и в совершенстве освоила умение держаться в светском обществе, делать реверансы, танцевать, петь, вести беседу, сочинять изящные письма – по мнению историков, они написаны намного лучше, нежели послания многих знатных дам. Одним словом, она получила образование девушки из семьи, близкой ко двору. Подруги также принимали участие в частых выездах герцога Гастона на охоту. Верховой езде их обучал служивший при конюшнях пленный мавр, и впоследствии Луиза поражала всех своим искусством наездницы. Ее, робкую и застенчивую в покоях дворца, как будто подменяли, когда она садилась на коня и неслась сломя голову, не боясь никаких преград. Современники писали, что мадмуазель де Лавальер могла ехать, стоя на спине скакуна и управляя им посредством одной только шелковой ленты, затем грациозно опуститься на спину и снова подняться и ехать стоймя. Да и стреляла она из пистолетов как заправский охотник.

И, безусловно, для подружек это была пора романтических мечтаний и обмена сердечными тайнами. Принцесса Маргарита-Луиза мечтала не более и не менее, как о браке с королем, – и это вызывало немалую зависть великой мадемуазель, которая лелеяла подобные же надежды, но осознавала, что у нее самой шансов на это мало: она была на одиннадцать лет старше Людовика. Луиза де Лавальер в свои пятнадцать лет дышала неиспорченной прелестью провинциальной барышни и тем привлекла внимание юного Жака де Бражелона, сына управляющего Гастона Орлеанского. Вокруг этой малоизвестной и незначительной фигуры того времени писатель Александр Дюма ухитрился сочинить толстенный роман в нескольких томах, населив его персонами, хорошо знакомыми французам, и романтически изложив начало истории Луизы. На самом деле эта полудетская влюбленность не зашла далее обмена невинными записочками. Одна из них попала в руки матери девушки, маркизы де Сен-Реми, не дававшей ни малейшей потачки детям. Дочь получила строжайший выговор и, будучи послушной и благонравной, положила конец этой идиллии.

Отчаянная мадмуазель Монтале, напротив, затеяла серьезную любовную интрижку, после раскрытия которой на ее голову излился гнев самого герцога. Закончив метать громы и молнии по поводу ее возмутительного поведения, его высочество поставил ей в пример поведение Луизы:

– Я уверен, что мадмуазель де Лавальер так не поступила бы, она слишком разумна для подобных эскапад.

Сама Луиза впоследствии считала, что эти слова герцога, вместо того чтобы содействовать ее дальнейшему следованию путем добродетели, лишь подстегнули в ней тщеславие и гордость, став первым шагом на пути к падению.

Дебют провинциалки при дворе

1 августа 1659 года молодой король вместе с матерью нанес визит вежливости своему дяде, практически отбывавшему ссылку за слишком активное участие в Фронде. Людовик ХIV направлялся в Бордо, где ему предстояло ожидать исхода французско-испанских переговоров по Пиренейскому миру и окончательного решения по своему бракосочетанию. Это был явный, ни к чему не обязывающий визит вежливости, но для обитателей замка в Блуа и местного дворянства – одно из величайших событий, которое будет потом вспоминаться годами. Естественно, на подготовку к нему были брошены все силы, обитатели замка облачились в наилучшие одежды, а кухню по случаю полупостного дня буквально завалили всеми видами рыбы, как морской, так и из местных рек. Для приезжих прием в Блуа дал дополнительную пищу посмеяться над затхлостью и отсталостью провинциальной жизни, для Гастона, весьма стесненного в средствах[19], – повод погоревать над выброшенными на ветер деньгами, а для принцесс и их подружек – новый толчок, придавший более яркую окраску их романтическим мечтаниям. Они видели живого короля, молодого, красивого, роскошно одетого, истинного рыцаря из романа! Будущий суженый обязательно должен быть именно таким!

Увы, жизнь жестоко вмешалась в мечтания юных дев – 2 февраля 1660 года после непродолжительной болезни, в возрасте пятидесяти двух лет скончался Гастон Орлеанский. Вдова, обеспокоенная судьбой своего семейства, срочно переехала в Париж, куда был вынужден последовать за ней главный метрдотель, маркиз де Сен-Реми, с семьей. Все разместились в Люксембургском дворце, весьма запущенном после длительного отсутствия хозяина. Великая мадемуазель попыталась кое-как оживить существование провинциальных сестриц, устраивая во дворце вечера, на которые приглашала музыкантов и молодых придворных. Очень скоро в этих покоях, невзирая на недавнюю смерть хозяина (его супруга не пожелала соблюсти положенный для вдовы монаршего семейства 40-дневный траур в виде пребывания в комнате, затянутой черным сукном), вновь воцарилась атмосфера галантного празднества.

После бракосочетания короля в воздухе как будто неустанно присутствовал дух Гименея. Состоялась свадьба младшего брата короля с Генриэттой Английской; принцессу Маргариту-Луизу просватали за Козимо III, великого герцога Тосканского; Франсуазу-Мадлен – за герцога Савойского. Луиза де Лавальер оказалась в сложном положении: ей, бесприданнице, надеяться было не на что.

Судьба явилась к ней в лице дальней родственницы, Мадам де Шуази, вдовы бывшего главы канцелярии герцога Гастона Орлеанского, заядлой интриганки, принятой при дворе. Ее сын водил дружбу с молодым Филиппом Орлеанским, который как раз занимался набором штата фрейлин для жены. В свои семнадцать лет Луиза, отнюдь не красавица, всем своим существом излучала скромную, непритязательную прелесть. У нее были густые льняные волосы с серебристым отливом, огромные голубые глаза, прекрасный цвет лица (слегка меченного следами перенесенной в детстве оспы, но в то время это не было редкостью) и плавная походка, которую не портило легкое прихрамывание (в детстве Луиза то ли сломала, то ли вывихнула лодыжку, и неумелое врачевание оставило свой след, который никоим образом не мешал ей восхитительно танцевать). Невзирая на неровные зубы, худобу и чуточку крупноватый нос, унаследованный от отца, по свидетельству современников, она обладала «необъяснимым очарованием». Многие писали о ее исполненном добротой взгляде с поволокой, «проникавшем в душу», и нежном голосе, «доходившем до самого сердца». К сожалению, некому было объяснить девушке, в какой жестокий мир интриг, зависти и предательства вступает эта невинная душа, не умудренная опытом великосветской жизни. Радовались все: и чета Сен-Реми, у которой оставалось на руках еще трое детей (в этом браке на свет появилась также общая дочь); и принцессы-подружки, и доброхотная Мадам Шуази. Во внеочередной раз собрался опекунский совет: надлежало экипировать для службы при дворе новоназначенную фрейлину и ее брата, поступившего в кадеты королевского двора. Совет уполномочил мать Луизы и Жана-Франсуа сделать заем, который обеспечил бы их поступление на службу при дворе в достойном виде.

Как это ни странно, однако скромные качества Луизы тотчас же оценил первый красавец двора, записной сердцеед граф де Гиш, и начал настойчиво ухаживать за ней, но девушка наотрез отвергла все его притязания. Он быстро перенес свое внимание на герцогиню Орлеанскую, которая не сразу поняла, что Луиза из «ширмы» превратилась в соперницу, которой нельзя пренебречь. Для дочери и сестры короля Англии это было более чем оскорбительно, хотя король, когда в нем пробудилась искренняя влюбленность в Луизу, стал действовать более осмотрительно, не оказывал ей знаков внимания днем, но по вечерам не отходил от экипажа, в котором ехала фрейлина.

Весьма популярно предание, что Людовик случайно подслушал в парке разговор фрейлин, в нем Луиза призналась в своей тайной любви к королю, которой суждено остаться безответной по причине разделяющей их сословной пропасти. Эта легенда утвердилась с легкой руки писателя А. Дюма, но историки доказали полную ее несостоятельность. Король начал с первого шага всех влюбленных: посылал предмету своих воздыханий записочки, которые было доверено доставлять его первому шталмейстеру Беренгану. Девушка отказалась принять первое послание, спрятала на груди второе и ответила на третье. Причем, не будучи искушенной в искусстве сочинения подобных посланий, она попросила составить ответ поэта Исаака Бенсерада, промышлявшего созданием балетных либретто для дворцовых развлечений:

– Ответьте за меня, потому что вы умеете сказать «нет» так, как будто говорите «да».

В то время умение кропать стишки считалось обычным делом для грамотного человека. Начал писать стихи и король. Как-то Луиза получила утром букет цветов со вложенной в него запиской:

Цветочки милые, к красавице идите

И на груди ее вы сладостно умрите;

Как многие из нас пожертвовали ей,

Когда б могли, как вы, всей жизнею своей.

Надо полагать, ответ Луизы был также сочинен Бенсерадом:

Мое верховное блаженство составляет

И день, и ночь о вас единственно мечтать;

Живу я не собой, меня одушевляет

Одна забота – вам отраду доставлять;

Те удовольствия, которые вкушают

Без друга, у любви покражу составляют.

Увлечение короля поэзией продлилось недолго, ибо он как-то, не раскрывая имени автора, отдал очередное творение на суд маршала де Граммона, который с резкой прямотой, свойственной вояке, признал стихи слабыми. Луи перешел на прозу, но времени на эти излияния, которые отправлялись даме сердца два-три раза в день, у него не хватало, и он возложил это поручение на маркиза Ф. Данжо[20]. Послания пошли таким потоком, что Луизе уже было затруднительно отвечать на них, и она также обратилась к маркизу с просьбой отвечать на письма возлюбленного. Данжо довольно долго переписывался сам с собой, пока терзаемая муками впадения во грех лжи Луиза не повинилась своему царственному возлюбленному. К счастью, Луи воспринял эту историю как комическое недоразумение, искренне хохотал и с еще большим благоволением стал относиться к Данжо за его эпистолярный дар и проявленное умение хранить тайны.

По-видимому, король понял, что Луиза любит его самого, а не ореол правителя, и это покорило его. Безусловно, девушка завоевала его сердце не только своим мастерством отчаянной наездницы, но и своей любовью к музыке и пению, познаниями в литературе и истории, умении выразительно танцевать в балетах. Да и вся манера держаться этого чистого, временами по-детски наивного создания разительно отличалась от поведения окружавших его девиц и дам, неприкрыто соревновавшихся в охоте за благосклонностью короля.

Луизе не было суждено долго бороться со своей страстью. Как это ни странно, но преградой на пути влюбленных стало элементарное отсутствие места, где они могли бы без помехи предаться близости, которой так жаждали. Все покои замка представляли собой натуральный проходной двор, совершенно непригодный для уединения, к тому же Луизе приходилось разделять комнату с другими фрейлинами. На помощь пришел еще один поверенный в сердечных делах короля, граф де Сент-Эньян, первый камергер и губернатор Турени. Он давно знал Луизу, поскольку в свое время служил капитаном гвардейцев-телохранителей герцога Гастона Орлеанского. Граф учтиво предоставил в распоряжение короля свою комнатку на самом верхнем этаже замка, и там летней ночью, раздираемая муками противоречий между осознанием греха, совершаемого по слабости душевной, и непреоборимой страстью к любимому человеку, Луиза отдалась королю.

Первые испытания

Слухи о новом увлечении сына вскоре дошли до Анны Австрийской и вызвали у нее сильное неудовольствие. Она вновь призвала его к себе и начала читать проповеди относительно его долга перед Богом и государством, а также об опасности интриг, которые могут затеять люди, вознамерившиеся воспользоваться этой новой привязанностью. Однако Людовик, постепенно входивший во вкус правления государством, считал, что вполне может сочетать удовлетворение своих страстей с исполнением государственного долга. Единственное, что он пообещал взволнованной матери, – так это держать в тайне свой роман, дабы известия о нем не повредили здоровью королевы и ребенка, которого она носила во чреве. Во всяком случае, Мария-Терезия довольно долго оставалась в неведении относительно нового увлечения супруга.

Однако не все люди, заинтересованные в благоволении короля, проявляли подобную беспечность. Один из самых могущественных и, уж точно, самых богатых людей королевства, суперинтендант финансов Николя Фуке, прекрасно знавший цену всем и всему, ни на минуту не терял бдительности и всегда держал ухо востро. Весь двор был охвачен сетью его шпионов, на которых он денег не жалел. Здесь уместно пояснить, что придворный штат набирался из числа дворян и дворянок с безупречной древней родословной. Увы! За душой у этих кавалеров и дам зачастую, кроме ветхих жалованных грамот да полуразваливавшегося родового замка, не было ничего. В особенно незавидном положении оказывались женщины. Никому не были нужны невесты-бесприданницы, а при дворе не жаловали засидевшихся в девицах вековух-фрейлин – покои дворца надлежало оживлять прелестными молоденькими нимфами. И Фуке покупал верность придворных дам, причем за ценой не стоял. Кому-то из них он давал приданое, дабы обеспечить возможность сочетаться браком со своим поклонником, другим дарил драгоценности и кружева либо деньги для поддержания туалетов на достойном уровне и оплаты карточных долгов. Некрасивый и болезненный Фуке был тем не менее весьма охоч до женского пола, и кое-кто из дам охотно продавал не только лояльность королевским особам, но и свое тело. Сохранилось много писем прекрасных девиц и дам, которые изъявляют готовность ответить на его притязания. Одна из них, надо полагать, весьма набожная, уже получившая от Фуке 10 000 экю, откровенно пишет ему, в надежде получить равную сумму: «Мне отвратен грех, но еще больше я ненавижу бедность».

Отсюда понятно, что, когда суперинтенданту весьма оперативно донесли о появлении у короля новой пассии, он подошел к этой новости по-деловому. Невидная и недалекая, по словам его осведомителей, провинциалка явно была не более чем преходящим увлечением, но на текущий момент могла очень даже пригодиться. Исходя из своего жизненного опыта, Фуке полагал, что купить можно любого. И суперинтендант подсылает к Луизе одну из своих посредниц с предложением 20 000 пистолей (по нынешнему курсу это равняется примерно трем миллионам евро) и обещанием, что она более не будет нуждаться ни в чем. На такой шаг мог пойти только человек, не имевший ни малейшего представления о честности и бескорыстности этой поистине непорочной души. Сохранилось письмо посредницы, в котором она пишет: «Не могу без гнева вспомнить о том, как сия ничтожная девица отчитала меня… Она так ополчилась на меня, непрестанно с великой гордостью твердя, что не пошла бы на сей бесчестный шаг и за пятьдесят тысяч ливров……из-за опасения, как бы она не рассказала о сем королю, не следовало бы вам опередить ее?..как бы случайно обмолвиться ему, что она потребовала у вас денег, а вы отказали?»

Неизвестно, решил ли Фуке последовать совету своей осведомительницы, но Луиза немедленно поведала обо всем королю. Трудно сказать, какую роль сыграла ее жалоба в давно зревшем решении короля убрать Фуке и самому взять в руки управление финансами. Дело в том, что здесь должно было сыграть свою роль не только его недовольство суперинтендантом, сосредоточившим в своих руках слишком большую власть и огромное богатство, но и преодоление известного рода нравственного барьера: заниматься финансами считалось делом, недостойным истинного дворянина, занятием чрезвычайно низким. У феодалов испокон веков это отдавалось на откуп управляющим, совершенно беззастенчиво обкрадывавшим своих повелителей. Так что подобное нововведение равным образом стало знамением новой эпохи в управлении государством.

Месть короля

Не один король был недоволен Фуке, против суперинтенданта составился целый заговор, движущей силой которого стала, невзирая на свои преклонные лета, неугомонная интриганка герцогиня де Шеврёз. Она вовлекла в него свою старую подругу Анну Австрийскую, та и поведала обо всем королю. Луи, уже давно раздражаемый богатством Фуке, той огромной властью, которую суперинтендант сосредоточил в своих руках, согласился с матерью. Спусковым крючком, заставившим короля решиться на устранение Фуке, послужило роскошное празднество, подготовленное Николя для короля со свитой в его замке Во. За три года троица лучших мастеров своего дела – архитектор Лево, художник Лебрён и садовник Ленотр – воздвигла на очищенном от строений пяти деревень участке замок, который считается прообразом Версаля. Фуке перевез туда все убранство интерьера из двух своих особняков и 17 августа 1661 года устроил неописуемого великолепия праздник для короля и трехсот его сопровождающих. По причине беременности от путешествия отказалась королева Мария-Терезия, но все прочие, невзирая на изнурительную жару, в три часа пополудни двинулись в путь, глотая пыль, подскакивая на бесчисленных ухабах, но не в силах побороть сильнейшее любопытство: чем же таким сможет удивить их этот невзрачный с виду человек? Луиза пребывала в свите своей повелительницы, принцессы Орлеанской, которая предпочла путешествие в носилках.

К шести часам жара спала, и кортеж подъехал к грандиозному зданию, благородный облик и чистые линии которого не походили ни на один замок Франции. Это не было укрепленное строение в духе старинных феодальных крепостей, и не отмеченное архитектурными тенденциями Ренессанса сооружение удельного князька, неравнодушного к искусствам и просвещению. Взору гостей открылось нечто необычное, ставшее образцом для последующего поколения французских замков, служивших не для обороны от воинственного противника, но для исполненного удовольствия пребывания на лоне природы, так называемых «замков удовольствия». Исчезли крепостные стены, подъемный мост, внутренний двор с угрюмым донжоном-тюрьмой, башни на стенах и крыше, царство холодного и мрачного камня. Перед зданием простиралась огромная площадь, украшенная регулярным цветником с подстриженными кустами и прудом.

Перед входом в замок высоких гостей с низкими поклонами встречала супружеская чета Фуке в одеждах из парчи. Хозяева провели короля по парадным комнатам, украшенным живописью на аллегорические и мифологические сюжеты, мраморными статуями, резными гирляндами и букетами. После этого гости расселись по небольшим экипажам, предоставленным в их распоряжение любезным хозяином, и поехали осматривать роскошный парк, нечто, поистине невиданное ими доселе. Глаз не утомляли обширные площади с монотонно зелеными насаждениями, но перед их глазами открывались все новые и новые уголки, цветники, боскеты, гроты, так называемые «зеленые театры», беседки, статуи. И все это в сочетании с водой, присутствующей в самых разных видах: бассейны, фонтаны, каскады, каналы, Большой канал «Водяная решетка», получивший свое название от формы струй. За каждым поворотом приезжих ожидал какой-то сюрприз.

После возвращения к замку для гостей устроили беспроигрышную лотерею, в которой каждый получил какой-то оригинальный подарок. Далее последовало приглашение на ужин, приготовленный под руководством знаменитого метрдотеля Вателя. Гости расселись за восемьюдесятью столами, окруженными тремя десятками буфетов. Сохранились счета за сто двадцать дюжин салфеток, пятьсот дюжин тарелок, тридцать шесть дюжин больших блюд и сервиза, украшенного эмалью, для стола короля, что дает полное представление о грандиозности этого мероприятия.

После изысканного ужина общество направилось в парк к Водяной решетке. Там, в конце сосновой аллеи была установлена освещенная сотней факелов сцена для молодого, но уже пользовавшегося известностью актера и комедиографа Мольера с его труппой. Выскочивший на сцену в городской одежде лицедей извинился за то, что ввиду недостаточного времени не смог собрать труппу для представления спектакля, достойного внимания его величества. Конечно, это был лишь театральный прием, потому что благодаря хитроумной машинерии на сцене появилась сначала скала, затем огромная раковина, из которой вышла в костюме наяды прекрасная Арманда Бежар. Актриса прочла панегирик, сочиненный секретарем Фуке и прославлявший молодость, мудрость, доблесть и справедливость короля. Далее танцоры исполнили короткий балет, а труппа разыграла новую комедию Мольера «Докучные». В ней автор весьма едко высмеял праздных высокопоставленных придворных и назойливых просителей, пытающихся протолкнуть свои нелепые проекты, сулящие обогатить государство. Далее зрители отправились по аллеям, освещенным четырьмястами светильниками в форме лилии, наблюдать роскошный фейерверк, вдвойне еще более прекрасный от того, что его огни отражались в водах парка.

Король, внешне учтиво поблагодаривший Фуке за это празднество, внутренне весь кипел от гнева, ибо, по сравнению с этим великолепием, его пустые старомодные дворцы и скромные увеселения имели жалкий вид. По-видимому, именно тогда у него зародилась мысль создать новый дворец, вне территории непокорного Парижа, где он мог бы наслаждаться жизнью и любовью своей фаворитки без каких бы ни то было помех. Во время обхода замка Фуке Людовик беспрестанно выспрашивал у хозяина, кто является создателем того или иного понравившегося ему предмета. Впоследствии все три создателя замка Во – Лево, Лебрён и Ленотр – были привлечены к работе над постройкой дворцового комплекса Версаля.

Но Людовик затаил злобу на этого подданного с вызывающе самонадеянным девизом в гербе, изображавшем белку: «Куда я только не заберусь». В начале сентября Фуке был арестован и отдан под суд, приговоривший его к вечному изгнанию, которое король мстительно заменил пожизненным заключением в замке Пиньероль. Там заключенному и было суждено скончаться в 1880 году.

1 ноября 1661 года произошло знаменательное событие государственного значения: королева родила сына, наследника престола, каковое событие было встречено всенародным ликованием. Младенца при крещении нарекли именем отца, Людовик, и оба родителя испытывали огромное счастье, ибо выполнили свой первейший долг перед отечеством. Однако это совершенно не значило, что отныне супруги могли спокойно почивать на лаврах. Детская смертность в те годы была высокой даже в аристократических домах, в королевских домах траур было принято объявлять лишь по случаю кончины отпрысков старше семи лет. Отсюда ограничиваться одним наследником было рискованно, и в начале 1662 года Мария-Терезия вновь ощутила признаки беременности.

По случаю рождения наследника король задумал устроить праздник, который стал бы грандиозным событием для укрепления славы Франции как самого мощного государства и должен был поразить своим блеском как подданных, так и иностранных гостей. Под названием «карусель» было устроено нечто невиданное доселе, сочетание парада и средневекового турнира, обставленное с ослепительной роскошью. Для его проведения выбрали участок за дворцом Тюильри (за которым с тех пор так и закрепилось название площадь Карусели), достаточный для размещения ожидавшихся пятнадцати тысяч зрителей.

В празднестве приняли участие шестьсот пятьдесят пять всадников. Праздник начался 5 июня с торжественного шествия, его открыли музыканты с литаврами и трубами, за которыми следовали оруженосцы в одеждах римских ликторов. Далее двигались два шталмейстера короля, один нес его копье, другой – щит с изображением солнца, разгоняющего своими лучами облака с девизом: «Победил, как только пришел». За ними появился король на своем скакуне, в одеждах римского императора из серебряной парчи, расшитых золотом и усыпанных крупными бриллиантами, с аграфами из самоцветных камней на плечах. Его сияющая кираса была украшена тремя перевязями со ста двадцатью бриллиантовыми розами. Наряд дополняли короткая юбочка, сапожки из парчи и серебряный шлем с золотыми листьями, увенчанный султаном из перьев огненного цвета. В одной руке он держал золотой дротик, в другой – кривую саблю, инкрустированную таким количеством бриллиантов, что с трудом можно было рассмотреть золото ее ножен. Далее ехала свита также в римских одеждах, за ними – группы, представляющие четыре страны света, которые явились приветствовать новорожденного дофина. Первую возглавлял месье в костюме короля Персии, вторую – принц де Конде в одежде турецкого султана, третью – принц Энгиенский в облачении императора Индии и герцог де Гиз, изображавший вождя американских индейцев.

После шествия начались различные соревнования в духе средневековых турниров с вручением призов из рук королевы. Все три королевы – Мария-Терезия, Анна Австрийская и Генриэтта Французская, – а также герцогиня Орлеанская сидели на обтянутой красным атласом трибуне под навесом из лилового бархата. Луиза де Лавальер, затерявшаяся среди фрейлин монаршего семейства, скромно помещалась во втором ряду. Она испытывала двойственные чувства: с одной стороны, у нее перехватывало дыхание от красоты и величия ее царственного возлюбленного, с другой – она еще острее осознавала свое ничтожество на фоне блестящих придворных дам и страшилась их мести.

Придворные козни

Роман Луизы с королем потихоньку продвигался, и наивная девушка не могла удержаться от искушения поделиться своими переживаниями с подружкой юности Анн-Констанс Монтале. Та в свое время была принята в штат герцогини Орлеанской по протекции великой мадемуазель. Лукавая Монтале сумела втереться в доверие к Генриэтте Английской и стала посредницей между ней и графом де Гишем, который осаждал герцогиню своими ухаживаниями. Она не удержалась от того, чтобы рассказать Луизе об этой амурной истории, а та, в свою очередь, не стала ничего скрывать от подруги. Она пренебрегла предостережениями короля, который уже раскусил Монтале и запретил Луизе откровенничать с ней. Луиза понимала, что роман между герцогиней и де Гишем был чем-то, в высшей степени недопустимым, но у нее не хватило смелости рассказать об этом Людовику. Однако же Монтале не преминула сообщить Мадам, что ее бывший поклонник уже превратил ширму в свою любовницу, и взбешенная Генриэтта начала вымещать свой гнев на Луизе.

У короля были основания подозревать о романе между Генриэттой и де Гишем, и он начал с пристрастием допрашивать свою возлюбленную. Та продолжала отрицать, что ей известно что-то об этом. У Луизы не хватило духа скрыть от короля, что она ослушалась его запрета поддерживать дружеские отношения с Монтале. Людовик счел это проявлением приверженности к памяти о романе с Жаком де Бражелоном на заре туманной юности, что, естественно, вызывало в нем бешеную ревность. И вот одним февральским вечером король разгневался и, кипя от негодования, покинул Луизу. Надо сказать, что ранее влюбленные договорились о том, что, если между ними возникнет ссора, они не заснут без того, чтобы не примириться и написать друг другу. В ту ночь Луиза тщетно ждала весточки. Рано утром она набросила на себя плащ, вышла из дворца и побрела, сама не зная куда, по берегу Сены, пока не дошла до монастыря кармелиток в Шайо. Монахини отказались принять без разрешения девушку с королевского двора, и Луиза без чувств упала на пол в прихожей.

Утром фрейлину хватились и не без труда нашли место ее убежища. Когда об этом происшествии доложили королю, тот бросил все государственные дела, вскочил на коня и в сопровождении всего лишь двух-трех сопровождающих поскакал в монастырь, где Луиза так и лежала на полу в приемном помещении. Состоялась примирение влюбленных, и девушка в слезах рассказала все то, что ей было известно об обмене письмами между Мадам и графом де Гишем, о его посещениях двора герцогини Орлеанской переодетым в платье гадалки, о роли Монтале в этом романе.

Король привез Луизу обратно во дворец и отправился в покои герцогов Орлеанских. Как месье, так и Мадам наотрез отказались принять нерадивую фрейлину обратно в штат, но король в приватном разговоре с Генриэттой высказал ей все, что ему было известно о ее романе с де Гишем. Мадам сочла это чистой воды шантажом, но была вынуждена принять девушку к себе. Она, впрочем, не скрывала того, что Луизе не стоит рассчитывать на доброе к ней отношение.

Мадемуазель Монтале задали основательную головомойку, в результате которой та, заливаясь слезами и изображая самое искреннее раскаяние, поклялась прекратить свою злокозненную деятельность. Все эти клятвы стоили немногого, ибо, оправившись от сего потрясения, вероломная фрейлина принялась за прежнее.

Намерение Людовика построить роскошный дворец, окруженный дивной красоты парками, постепенно начало принимать конкретное обличье. Он остановил свой выбор на любимом охотничьем особняке – его даже нельзя было назвать замком, настолько он был скромен, – своего отца, Версале. Король привлек к этой затее лучших мастеров своего дела, архитектора Лево, садовых дел мастера Ленотра и художника Лебрёна. Он принимал постройку этого замка чрезвычайно близко к сердцу, ибо хотел сделать его воплощением своей идеи абсолютной власти монарха. Людовик часто посещал его с мадемуазель Лавальер и небольшим числом избранных придворных. Эти придворные получали право носить голубой кафтан с особой вышивкой галуном, один серебряный между двумя золотыми, и красной подкладкой, каковое право зависело исключительно от прихоти короля и оформлялось особой грамотой. Естественно, мечтой всех честолюбцев было стать обладателем вожделенного кафтана, который стал цениться выше всякого военного мундира.

С 1661 года король усиленно скупает земли вокруг особняка в Версале, похоже, он хочет, чтобы вокруг, насколько хватает глаза, простирались только его владения. Тут же начинается работа над созданием сада и парка. Для этого проделывается гигантская работа: сносятся холмы, осушаются болота, разравнивается поверхность, выкапываются огромные котлованы для водоемов, прокладываются трубопроводы для фонтанов, насаждаются тысячи деревьев, кустов и цветов. Строится помещение для оранжереи, куда перевозят апельсиновые деревья, конфискованные у Фуке. Король хочет создать царство для своей любви, которое служило бы декорацией для этого красивого романа, несхожего с легкомысленными кратковременными интрижками его подданных. Одновременно облагораживается и делается более роскошным интерьер скромного охотничьего дома его отца.

Огромную роль в создании парково-садового ансамбля Версаля сыграл гений проектирования парков Ленотр. Сын садовника и внук огородника, он обладал безупречным вкусом и безудержной фантазией. При каждом посещении королем площадки Версаля Ленотр предлагал ему новый проект, и восхищенный Людовик восклицал:

– Браво, Ленотр! Дарую вам 10 000 ливров.

В конце концов, после нескольких раз Ленотр спрятал свои зарисовки в сумку и заявил:

– О нет, государь, я больше ничего не расскажу вам, иначе вы разоритесь.

Ленотр был чрезвычайно скромен. Тем не менее в награду за труды Людовик сделал его дворянином, но, дабы тот не забывал свое низкое происхождение, специалисты по геральдике состряпали ему весьма любопытный герб: «три улитки, увенчанные капустной кочерыжкой, лопатой и граблями».

Уже в 1663 году Людовик начинает устраивать в Версале праздники и для более широкого круга придворных. После возвращения из Лотарингии с 15 по 23 сентября там организуется целая вереница балов, концертов, ужинов, выступает труппа Мольера со спектаклями «Версальская импровизация», «Докучные», «Школа мужей», «Любовные терзания». Но по-настоящему представить себе масштаб будущих увеселений Версаля стало возможным лишь в течение периода с 5 по 14 мая 1664 года, когда там состоялся поистине грандиозный праздник «Забавы заколдованного острова». Официально он был посвящен двум королевам, но его истинной героиней стала Луиза де Лавальер, прекрасные достоинства которой всячески прославлялись в различных представлениях.

Развлечения были самыми разнообразными: спектакли, танцы, музыкальные концерты, состязания для мужчин, жаждущих показать свою ловкость, роскошное угощение – и все это на фоне демонстрации последних достижений театральной машинерии.

Сюжет, объединявший все эти многочисленные увеселения, был разработан самим королем и заимствован из невероятно популярной в ту пору поэмы Ариосто «Неистовый Роланд»: доблестный предводитель рыцарей Роланд, попавший в плен к волшебнице Альцине (сестре феи Морганы), оказывается околдован ее чарами. Кудесница заставляет его покинуть войско крестоносцев и забыть свою прекрасную возлюбленную Анжелику. Однако сей отважной девушке в конце концов удается с помощью волшебного кольца избавить любимого от коварных пут чародейки.

На празднование прибыло более 600 человек. Как будто нарочно, после длительных дождей установилась приятная весенняя погода, услаждавшая взор придворных прекрасным устройством парка Ленотра, а обоняние – запахом цветущего жасмина. Гости ахали, рассматривая новое роскошное внутреннее убранство бывшего охотничьего домика Людовика ХIII. Кстати, вечером мадемуазель де Лавальер получила привилегию ночевать во дворце, каковой не удостоились принцы крови. Вообще, король бросил приглашенных буквально на произвол судьбы. Они были вынуждены искать прибежища в соседней деревне, но ввиду наплыва нежданных посетителей далеко не всем удалось найти себе кров над головой, что породило немало приглушенного ропота недовольства.

Само празднество началось вечером 7 мая. Обе королевы расположились на возвышении, сооруженном на главной аллее перед огромным водоемом, будущим бассейном Аполлона. Всему предшествовал костюмированный парад персонажей праздника. За герольдом ехали пажи, один нес позолоченное копье короля, второй – его щит с девизом: «Я не остановлюсь и не собьюсь с дороги». После нескольких дворян следовал сам король на прекрасном белом скакуне в упряжи, сверкающей драгоценными каменьями. Он был облачен в латы древнегреческого воина из серебряных пластин, украшенных золотым узором, и в каску с перьями цвета пламени. Далее следовали приближенные к монарху вельможи. Парад завершала карнавальная повозка высотой шесть метров. На ней располагались двенадцать персонажей, изображавших часы дня, и двенадцать персонажей, изображавших знаки зодиака. На возвышении расположился бог Аполлон, окруженный четырьмя персонажами, олицетворявшими бронзовый век, золотой, серебряный и железный.

По окончании парада прошли состязания с награждением победителя (брата Луизы де Лавальер) призом, шпагой в золотых ножнах с бриллиантами и богато украшенными застежками перевязи.

Когда сгустились сумерки, при свете факелов и светильников по 24 свечи каждый, которые несли лакеи, под музыку Люлли состоялось шествие четырех времен года. Аллегорическое изображение весны ехало верхом на красивой лошади, лета – на слоне, осени – на верблюде, и зимы – на медведе. Далее шли поселяне и поселянки с корзинами, полными даров природы, фруктов, винограда и сосудами с вином. В заключение также проехала карнавальная повозка, на которой возвышалась увитая зеленью скала, служившая троном для Мольера, наряженного богом Паном, подле него восседала Мадлен Бежар в одежде богини Дианы.

На другой день в зеленом театре труппа представляла пьесу Мольера «Принцесса Элидская», сочиненную специально для этих празднеств. Интересно, каким образом прогресс отразился на развитии театра. В ту пору перешли на изготовление свечей не из говяжьего или бараньего жира, а из воска, которые горели в два раза дольше (но и стоили дороже). Это дало возможность сочинителям писать более длинные пьесы; уже существовавшие короткие актеры пытались продлевать импровизацией. Как-то раз, присутствуя на таком спектакле, где актеры весьма неудачно тщились затянуть представление, заскучавший король приказал остановить его, произнеся приобретшую бессмертие фразу: «Игра не стоит свечи».

Безусловно, зрелище, устроенное 9 мая, стало апофеозом успеха театральной машинерии, которую внедрил во Франции итальянец Вигарани, приглашенный еще кардиналом Мазарини. Из водной глади самого большого водоема поднялся остров волшебницы Альцины с ее зачарованным дворцом. Под звуки музыки разыгрывались битвы между карликами и гигантами, рыцарями и драконами, поставленные в виде балетов. Из-за скалы на лодке, влекомой морским чудищем, выплыла Альцина. Ее сопровождали нимфы верхом на китах-машинах, которых зрители приняли за живых. По взмаху руки чародейки Альцины скала раскрылась, из нее вышли заколдованные гиганты и пустились в пляс. Под раскаты грома дворец вновь исчез под водой, а в небе засверкали огни фейерверка.

Этим празднество не закончилось, на другой день состоялись состязания по «рубке голов». На кольях были укреплены чучела голов турков, мавров и медуз, которые всадники должны были поражать в три попытки копьем, шпагой и дротиком.

В прочие дни были представлены комедии Мольера «Докучные» и «Тартюф», разыграны в лотерею драгоценности. Можно представить себе, сколь долго еще те счастливчики, которым удалось лицезреть эти торжества, взахлеб рассказывали о чудесах и роскоши версальских забав короля. Но они стали лишь прологом к веренице развлечений, которыми было суждено прославить правление короля-солнце в Европе.

Придворные козни

Теперь, когда тайная любовь короля к Луизе стала явной, сеть интриг вокруг нее еще более сгустилась. Как это ни странно, король не перестал питать некоторую привязанность к графине де Суассон и частенько навещал ее. То ли это была естественная ревность влюбленной женщины, то ли чистая натура Луизы за версту чуяла враждебное отношение графини к ней, но она остро ощущала какую-то угрозе себе, исходившую от этой дамы. Ее опасения были не напрасны: графиня замыслила добиться изгнания Луизы от двора.

Как уже упоминалось, королева Мария-Терезия находилась в счастливом неведении относительно нового увлечения своего супруга. Целью плана Олимпии было открыть ей глаза на существование этой пассии, угрожавшей семейному счастью монархов. Олимпия никак не могла забыть свое положение королевы всех придворных празднеств во времена юности Людовика, и уступить его без боя этой бесцветной провинциалке означало самым бездарным образом расписаться в собственном поражении. Далее ее бесило то, что как гофмейстерина королевы она была вынуждена уступить первенство статс-даме, герцогине де Ноай, ибо та принадлежала к Лотарингскому роду, более древнему, нежели Савойский дом, в который по праву замужества вошла графиня де Суассон.

Графиня к тому времени обзавелась очередным любовником, маркизом Рене-Франсуа де Вардом, унаследовавшим красоту своей матери, состоявшей в свое время в любовницах короля Генриха IV. Будучи человеком непомерных амбиций, он был готов для их удовлетворения решиться на любой шаг. Любовники замыслили следующий план: предупредить королеву анонимным письмом о возникновении угрозы ее супружескому счастью в лице мадемуазель де Лавальер. Предполагаемый исход рассматривался в двух вариантах: либо Луизу удаляют от двора, и тогда заговорщики подкладывают в постель монарха женщину, более податливую для манипулирования ею, либо Луиза остается, но будет удалена из штата Мадам, и Олимпия приютит ее под свое крылышко, чтобы заставить плясать под свою собственную дудку.

Для начала было сочинено письмо следующего содержания:

«Королеве.

Король пустился в распутство, каковое известно всем, кроме Вашего величества. Объектом его любви и привязанности является мадемуазель де Лавальер. О сем уведомляют вас ваши верные слуги. Вам предстоит решать, понравится ли вам представлять себе короля в объятиях другой женщины или же вы пожелаете воспрепятствовать продолжению сей связи, постыдной для вас».

Граф де Гиш перевел письмо на испанский язык, и его положили в конверт, поступивший из Мадрида и надписанный рукой королевы Испании. Здесь уместно будет пояснить, что конвертов в современном понимании тогда не существовало, письма вкладывались в лист, сгибаемый на оборотной стороне, его обвязывали шелковой нитью, на концы которой накладывалась печать. Упомянутый использованный листок заполучили за некоторую мзду от одной из горничных королевы.

Некий слуга должен был подать письмо гвардейцу Сент-Элуа из охраны королевы. Ему надлежало сказать, что письмо передал посол Испании дон Кристобаль де Гавриа, только что покинувший Париж и получивший письмо уже в дороге. Сент-Элуа, в свою очередь, должен был передать послание горничной королевы по имени Рисса, каковая вручила бы его своей повелительнице. Девушку выбрали по причине ее простоты и немногословности, она не стала бы задавать никаких вопросов.

Однако все пошло не так, как было спланировано. Сент-Элуа не нашел Риссу и передал письмо Марии Молина, первой камерфрау королевы. Та перепугалась, ибо король Филипп IV был тяжело болен и письмо могло нести в себе известие о его кончине. Молина, пользовавшаяся полным доверием Марии-Терезии, вскрыла письмо, была поражена его содержанием и бросилась за советом к королеве-матери. Та приказала ей известить короля, так что письмо завершило свой путь в руках Людовика. Тот был взбешен, мало того, что кто-то осмелился вмешаться в его частную жизнь, эта наглая особа еще и пыталась рассорить его с супругой. Было учинено следствие, причем король обратился к де Варду, которого считал проницательным человеком и лицом, способным дать дельный совет. Тот постарался навести подозрения короля на великую мадемуазель, всегда склонную к интригам, и герцогиню де Ноай, заклятого врага Олимпии. Сам же де Вард ловко воспользовался этой историей, чтобы отделаться от соперника, графа де Гиша, ибо мечтал занять его место в сердце герцогини Орлеанской. Де Вард отправился к отцу де Гиша, маршалу Граммону, безо всяких обиняков описал ему угрозу опасности, которой подвергался его сын, скомпрометировавший себя в глазах короля, и посоветовал ему откомандировать сына в войско, направлявшееся в Лотарингию. Перепуганный маршал поблагодарил де Варда за ценный совет и поступил, как ему было рекомендовано. Граф де Гиш был неприятно поражен доверенной ему миссией, о которой не просил; естественно, он страстно желал попрощаться с обожаемой женщиной и решил воспользоваться для этого услугами все той же мадемуазель Монтале. Девица провела его в Пале-Рояль по потайной лестнице и оставила в галерее один на один с Генриэттой. Внезапно она услыхала шаги приближавшегося мужа герцогини. Монтале быстро метнулась в галерею, помогла де Гишу спрятаться в огромном камине, который запирался на две створки. Разговаривая с женой, герцог принялся чистить апельсин, собираясь швырнуть шкурку в камин. Мадемуазель Монтале не растерялась:

– Мой принц, не выбрасывайте шкурку; сие есть мое любимое лакомство!

Честь Генриэтты была спасена, и восхищенная своей сообразительностью Монтале не преминула поведать об этой истории своей подруге, которая поспешила рассказать все королеве-матери. Естественно, та сообщила новость сыну Филиппу, и у него состоялся неприятный разговор с женой. Результатом этого разговора было то, что герцог приказал Монтале никогда более не появляться при дворе, и та безропотно повиновалась ему, увезя с собой, однако, целый ящик писем де Гиша к Мадам – с целью будущего шантажа. Изгнанница поселилась в англиканском монастыре в предместье Парижа. Герцог запретил своей жене поддерживать какие бы то ни было связи с Монтале и, зная, что та была дружна с Луизой де Лавальер, попросил короля приказать ей прервать любые сношения с Монтале.

После неудачной истории с испанским письмом графиня де Суассон отнюдь не отказалась от мысли отделаться от Луизы де Лавальер. На сей раз она решила противопоставить ей соперницу в лице одной из фрейлин королевы, Анна-Люси де Ламот-Уданкур, племянницы маршала. Эта блондинка «с изюминкой» не отличалась стеснительностью и была чрезвычайно опытна по части весьма рискованного кокетства, которое успешно оттачивала на целой толпе поклонников. Увидев, что жеманничанье девицы не производит никакого впечатления на короля, Олимпия «по секрету» поверила Людовику, что Анна-Люси испытывает к нему непреодолимую страсть. Это пробудило интерес короля, но на пути его стремления пообщаться с девушкой в более интимной обстановке встала статс-дама герцогиня де Ноай, которая денно и нощно пеклась о нравственности фрейлин. В частности, она приказала установить металлические решетки на окнах жилых помещений этих девиц в замке Сен-Жермен, хотя они и располагались под самой крышей. Единственное, что удалось королю, – так это прошептать несколько нежных слов в отверстие, проделанное в деревянной перегородке. На людях же Анна-Люси изображала крайнюю степень стыдливости и даже как-то воскликнула:

– Государь, я осознаю уважение, которое обязана оказывать вашему величеству, но, если вы приблизитесь ко мне, я задушу вас!

В конце концов, она согласилась дать ему надежду на успех его поползновений, но при одном условии: король должен изгнать де Лавальер, ибо только таким образом он может доказать свою любовь к Анне-Люси. Для Людовика такой поступок выглядел чересчур сложным, ибо он слишком ценил привязанность Луизы, чтобы отказаться от нее из-за этого увлечения, которое сам рассматривал как мимолетное. Король счел возможным сломить упрямое сопротивление красавицы, предложив ей пару великолепных серег, но та заявила:

– Мне не нужны ни вы, ни ваши серьги, поскольку вы не желаете покинуть Лавальер.

Вся эта история разворачивалась на глазах Анны Австрийской, которая без труда догадалась, что тут кроется какая-то интрига. Она провела расследование, выяснила, что за всей историей стоит графиня де Суассон, и рассказала об этом сыну. Любящая мать решила, что если тот не может удовольствоваться своей собственной супругой, так уж пусть придерживается такой скромной и непритязательной любовницы, как Луиза. Когда Людовик узнал истинную подоплеку «непреодолимой страсти» мадемуазель де Ламот-Уданкур, он сразу потерял к ней всякий интерес. К тому же в процессе расследования всплыли два письма с советами, направленных Монтале заговорщикам. Интриганку извлекли из англиканского монастыря и отправили на три месяца в аббатство Фонтевро замаливать грехи.

Королева тем временем продолжала оставаться в неведении относительно личности своей истинной соперницы. 18 ноября 1662 года она родила девочку, окрещенную Анной-Елизаветой в честь обеих бабушек. Однако малышке не было суждено зажиться на этом свете, и уже через полтора месяца она умерла, не доставив, надо сказать, особого горя ни родителям, ни окружающим.

Истинные отношения короля с Луизой де Лавальер постепенно стали всеобщим достоянием. Это мучило девушку, всем сердцем переживавшую тяжесть совершаемого ею греха, но не решавшуюся пойти против своего чувства. Особенно страдала она от осознания тяжести греха во время беременностей королевы, бледнея и трепеща в ее присутствии. Луиза ничего не просила у короля ни для себя, ни для своих родственников, его величие и его богатство, по ее мнению, лишь препятствовали им в познании истинного счастья. Современники приводят ее слова, исполненные искреннего сожаления:

– Ах, государь, отчего вы не простой гвардейский офицер! Как мы любили бы друг друга вдали от мирской суеты!

Однако теперь придворные поэты вовсю воспевали ее красоту, грацию и доброту, она исполняла главные роли в балетах бок о бок с королем и была вынуждена принять в подарок от возлюбленного роскошные драгоценности, бриллиантовый аграф и серьги в форме груши ценой в сто тысяч ливров. Это открыло глаза на ее истинное положение даже самым несведущим, включая королеву, хотя та все еще верила в слухи о заигрываниях мужа с принцессой Генриэттой и мадемуазель де Ламот-Уданкур.

Окончательно глаза Марии-Терезии раскрыла летом 1663 года графиня де Суассон. Она напрямую рассказала королеве о романе ее супруга с де Лавальер и приплела к этому еще и историю с девицей де Ламот-Уданкур. Правда, королева уже несколько смирилась с положением обманутой супруги, осознавая, что сказке с влюбленным прекрасным принцем пришел конец и ей придется смириться с изменами мужа. При последующем выяснении отношений король напрямую заявил ей нечто в этом духе. Так что Марии-Терезии оставалось лишь горевать в одиночестве и тщетно искать сочувствия у весьма узкого круга приближенных – положение не позволяло проявлять страдания обманутой жены публично. Она как-то с тяжким вздохом молвила одной из придворных дам, указав на проходившую вдалеке Луизу:

– Вот эту девицу с бриллиантовыми серьгами любит король.

Когда же Людовик попытался призвать к ответу Олимпию де Суассон, та, глазом не моргнув, свалила все на соперницу, статс-даму герцогиню де Ноай, поиздевавшись над ее стремлением насаждать нравственность при дворе.

Собственно говоря, Луизе теперь уже было все равно, поскольку судьба уготовила ей новое испытание: она оказалась беременна. Когда скрывать округлившийся стан, невзирая на широкие одежды, уже не представлялось возможным, Луиза покинула штат фрейлин герцогини Орлеанской и поселилась неподалеку от Пале-Рояля в небольшом особняке Брион, купленном для нее королем. Особняк представлял собой всего-навсего одноэтажный дом, но был обставлен очень хорошей мебелью и снабжен небольшим штатом прислуги. Луиза никуда не выходила, почти все время проводила в лежачем положении, одетая в домашнее платье, и принимала лишь нескольких друзей, которые мирно играли с ней в карты.

Людовик, которого в ту пору всецело занимали чрезвычайно важные государственные дела, требовавшие его отъезда из Парижа, не оставлял любимую женщину своей заботой. Он возложил решение всех проблем на своего финансиста Кольбера, человека, преданного ему душой и телом, – то же самое можно было сказать и о Мадам Кольбер. Кольбер во всех своих действиях прикрывался легендой, что его брат завел интрижку со светской дамой, последствия которой ему и приходится расхлебывать, держа все в глубокой тайне.

Когда приспел срок родов, в качестве акушера был привлечен не более и не менее как хирург, пользовавший при родах саму королеву, – Людовик опасался за здоровье Луизы, женщины хрупкой конституции. Этого медика с говорящей фамилией Буше[21] предупредили, что ему предстоит принимать роды у знатной дамы; как-то ночью за ним приехала карета, мужчине наложили повязку на глаза и отвезли его в неизвестном направлении в дом, где вокруг стонавшей роженицы сгрудилось несколько человек. Роды завершились благополучно, хирурга с теми же предосторожностями и щедрым вознаграждением отправили в карете обратно домой, а родившегося 19 декабря 1663 года здоровенького мальчика тут же передали чете Бошан на воспитание. В тот же день младенец был окрещен в приходе Сен-Лэ именем Шарль, причем родителями были указаны некий господин де Ленкур и девица Элизабет де Бё, лица неизвестные, в роли крестных отца и матери выступали все те же супруги Бошан. Забегая вперед, скажем, что, невзирая на заботу приемных родителей, в декабре 1665 года мальчик Шарль скончался.

Уже через несколько дней Луиза, еще не совсем оправившаяся от родов, была вынуждена встать и присутствовать на полночной службе по случаю Рождества в соседней часовне. Людям, не охочим до придворных сплетен, и в голову не пришло, что она только что родила, хотя современники и отметили сильную перемену в ее внешности.

С дальнейшим проживанием Луизы в особняке Брион связано с виду незначительное событие, но которым, как это видно, король не стал пренебрегать. В одну из апрельских ночей 1664 года в два часа ночи неизвестный пытался проникнуть через окно в помещение. Этого человека спугнула разбуженная звуками его действий служанка. После этого король обеспечил надежную охрану здания и включил в штат прислуги метрдотеля, в обязанность которого входило лично снимать пробу со всех кушаний, подаваемых на стол фаворитке. Отнюдь не напрасная предосторожность: отравление неугодных кому-то лиц в то время было делом вполне заурядным.

Поскольку Луиза покинула штат фрейлин герцогини Орлеанской, она более не могла появляться при дворе и принимать участие в придворных увеселениях. Король приставил к ней компаньонку, мадемуазель д’Артиньи, которая разыгрывала роль искренней подружки, на самом деле денно и нощно лелея мечту заменить Лавальер в постели короля. Луиза, таким образом, не видела ни одного представления балета «Ряженые амуры», в котором в роли нереиды блистала фрейлина королевы, урожденная мадемуазель де Тонне-Шарант, в прошлом году обвенчавшаяся с маркизом де Монтеспан. Она тоже была блондинкой, но ее волосы, в отличие от льняных кудрей Луизы, отливали золотом, а глаза глубокого синего цвета, казалось, метали молнии, разившие окружавших мужчин. Де Лавальер равным образом не посетила ни одного бала во время карнавала 1664 года. Странное дело: проживая при дворе, она предпочитала находиться в тени, но, потеряв это право, по-видимому, сожалела об этих цепях и условностях светской жизни.

Той частью придворных развлечений, где Луиза представляла собой неоспоримую королеву, являлась охота. Здесь уже упоминалось о том, что она в совершенстве овладела искусством верховой езды, и, по отзывам современников, никто из дам не обращался с такой ловкостью с пистолетом и шпагой (кое-кто упоминает даже охотничье копье), как фаворитка. Король любил быструю езду, и эта парочка сломя голову вдвоем неслась впереди всей свиты, ибо никому не удавалось угнаться за ними. Даже враги молодой женщины были вынуждены признать, что ни на ком охотничий жюстокор или кафтан не сидит так хорошо, как на Луизе.

После Троицы 1664 года Луи заявил Анне Австрийской, что Луиза де Лавальер должна появляться при дворе, а все знатные женщины – оказывать ей подобающее уважение. Трудно сказать, делал ли он это по просьбе Луизы или же из желания утвердить себя как всесильного монарха, требующего повиновения себе во всем. Таким образом, Луиза оказалась приравненной к самым знатным дамам королевства, включая герцогиню Орлеанскую и обеих королев. Мария-Терезия попробовала было протестовать, но супруг с глубоким равнодушием пообещал ей, что станет образцовым мужем к тридцати годам (в ту пору ему исполнилось двадцать шесть).

Постоянные переживания привели к тому, что у бедной Марии-Терезии случились преждевременные роды третьего ребенка, 16 ноября 1664 года она произвела на свет девочку, окрещенную Марианной и прожившую всего несколько недель. После родов состояние королевы настолько ухудшилось, что ее причастили. Чувствуя, что конец ее близок, бедняжка заставила короля дать ей клятву, что он как можно скорее выдаст Луизу замуж. Людовик, поставленный в безвыходное положение, пообещал найти любовнице мужа и подумал о маркизе де Варде, красавце и вдовце, о подковерных интригах которого он ничего не подозревал и считал его своим другом. Мадемуазель де Лавальер форменным образом восстала, она была готова скорее умереть, нежели потерять сердце короля! Благодарение Господу и населению всего королевства, посылавшему молитвы за ее здравие, Мария-Терезия все-таки поправилась.

Королю никто не смел перечить, но нашлись среди его подданных и такие личности, которые осмелились высказать ему свое порицание прямо в лицо. Самым оригинальным среди них оказался герцог де Мазарен. Урожденный маркиз де Мейере, человек до крайности набожный, еще при жизни кардинала Мазарини был по уши влюблен в самую красивую из его племянниц, Гортензию Манчини, и буквально преследовал девушку своими ухаживаниями. Он, будучи дюжиной лет старше предмета своей страсти, регулярно делал ей предложение руки и сердца, но для кардинала брак девушек относился к области сложной политики, а потому воздыхатель столь же регулярно получал отказ. Однако когда кардинал почувствовал приближение смертного часа, перед ним встал вопрос: а кому завещать титул, огромное состояние и великолепное собрание предметов искусства? Он призвал к серьезному разговору маркиза де Мейере, и тот согласился возложить на себя это огромное бремя. Вскоре после венчания кардинал скончался, и новый герцог де Мазарен (на французский манер произношения) вступил во владение всем этим богатством.

Мало того, что герцог был донельзя набожен, он к тому же отличался еще и патологической ревностью. Вскоре после свадьбы де Мазарен увез молодую, обожавшую светскую жизнь жену из Парижа в свой замок в глухой провинции, где буквально заточил ее. Она не имела права разговаривать ни с одним мужчиной (включая даже своего свекра, престарелого и дряхлого маршала де Мейере). Что же касается женского штата, то герцог повыбивал все передние зубы (у кого они сохранились) служанкам и крестьянкам, ибо считал улыбку, обнажающую красивые зубы, орудием плотского соблазна, исходящим от дьявола. Он также запретил крестьянкам доить коров, ибо считал сам жест верхом неприличия, и обратился к местному епископу с просьбой издать распоряжение, которое во всей епархии удалило бы женщин от коровьего вымени. Следующим шагом стало наведение порядка среди картин и статуй, изображавших обнаженную натуру, которые с такой любовью собрал в своем дворце покойный кардинал. На картинах было закрашено, а у статуй отбито все то, что, по мнению герцога де Мазарен, вводило окружающих в глубочайший соблазн.

6 декабря 1664 года герцог на правах главнокомандующего артиллерией Франции испросил у короля аудиенцию и немедленно получил ее. Однако он завел речь на совершенно иную тему. Герцог сообщил, что ему было видение архангела Гавриила, предрекавшего королю страшные несчастья, если тот немедленно не порвет с мадемуазель де Лавальер. Он также выразил свое счастье по поводу того, что исполнил свой долг, повелевающий ему отвратить от короля то возмущение, которое его поведение вызывает во всей Франции.

Однако король был чрезвычайно раздражен высказыванием герцога и безо всяких околичностей сухо отрезал:

– Вы все сказали, господин де Мазарен? Я уже давно подозревал, что у вас здесь не все в порядке! – и он постучал указательным пальцем по лбу.

Не больший успех сопутствовал и исповеднику короля.

7 января 1665 года Луиза родила мальчика, которого окрестили Филиппом и отдали на воспитание супружеской чете бывших слуг Кольбера. Ребенку было суждено умереть спустя полтора года. Современники упоминали и третьего сына, Луи, появившегося на свет в декабре 1665 года и умершего в июле 1666 года, но историкам не удалось обнаружить никаких документов на этот счет. Беременности Луизы протекали тяжело, молодая женщина сильно худела, глаза глубоко западали в орбиты, на осунувшемся лице невыгодно выделялся крупноватый нос, и она постоянно чувствовала себя не совсем здоровой. Ее нежная красота юной блондинки начала увядать, но она так и не овладела искусством Мадам прятать свои недостатки и подчеркивать, к своей выгоде, преимущества. Да, фаворитка беззаветно любила короля ради него самого, но не обладала тем блеском, тем даром остроумия, той способностью не лезть за словом в карман, которую выше всего ценил в своих спутницах король.

Луиза не была создана для ремесла фаворитки, за ней не стоял могущественный семейный клан, который зорко следил бы за всеми, кто осмелился бы покуситься на ее высокое положение. Ее единственный брат занимался исключительно тем, что требовал для себя пожалования все новых должностей и выделения новых денежных вспомоществований, хотя, по мнению современников, ничем особенным себя не проявил. Луиза была настолько скромна, что даже не упоминала о существовании своего брата, и король узнал о нем совершенно случайно, когда еще в начале их романа заметил, как во время какого-то военного смотра девушка обменивается улыбками с молодым пригожим мушкетером. Людовик, которого в то время преследовала мысль о сопернике в лице полудетской любви, Жака де Бражелона, учинил ей строгий допрос и лично взялся устроить судьбу Жана-Франсуа, маркиза де Лавальер.

Для начала молодой человек получил солидное повышение по службе, тем более неожиданное, что ему еще не довелось понюхать пороху, а должность была командная. Далее ему была назначена пенсия от короля. Через несколько месяцев при содействии короля брат Луизы вступил в брак с обворожительной Габриэль де Лакотардэ, одной из самых родовитых и богатых невест Бретани. Такая невеста могла рассчитывать на вхождение в семью герцога или принца, но, по-видимому, ее родные решили, что брат фаворитки обладает несомненными преимуществами. Брачный контракт ничем не примечательного офицера был тем не менее подписан всеми членами королевского семейства, включая полуторагодовалого дофина (чьей пухлой ручонкой пришлось водить, чтобы тот смог кое-как нацарапать буквы «Л» и «Д»), а также первых лиц при дворе.

Если Луиза была чрезмерно скромна и непритязательна, то Жан-Франсуа быстро вошел во вкус своего положения и постарался использовать его в полной мере. Он был любителем вина, карточной игры и галантных похождений, что требовало непомерных расходов. Маркиз де Лавальер быстро обнаружил источник, из которого таковые средства можно было безбоязненно черпать при наличии столь могущественного покровительства. Он научился безо всякого стыда прибирать к рукам чужое бесхозное имущество, либо конфискованное короной, либо оставшееся выморочным после смерти как отечественных владельцев, так и иностранцев.

Что касается амурных похождений, то после ссоры из-за благосклонности одной из фрейлин Мадам со знаменитым «миньоном» герцога Орлеанского, красавчиком шевалье де Лорреном, который не оставлял своим вниманием и женщин, король заявил брату Луизы, что «не позволит ему иметь приключений такого рода». Возможно, Жан-Франсуа воспринял этот выговор буквально и переключился на так называемый «итальянский порок», от последствий которого и скончался совсем не старым человеком в 1676 году.

Враги Луизы не дремали и изыскивали все новые способы подставить ей ножку. Невзирая на то что некоторые из них, запутавшись в сложных интригах, сами становились их жертвами, число противников фаворитки не уменьшалось.

Маркиз де Вард, пользовавшийся доверием короля, зашел настолько далеко в сознании собственной неуязвимости, что позволил себе высказывание, недопустимое по отношению к члену королевской семьи. 11 декабря 1664 года, находясь в покоях короля, он пикировался с шевалье де Лорреном. После удаления от двора графа де Гиша тот занял место первого любимчика месье, но не упускал возможности приволокнуться и за представительницами прекрасного пола. Де Вард пытался завоевать в сердце Мадам место де Гиша, но, потерпев неудачу, затаил злобу и был настроен отомстить. Услышав, как де Лоррен восхваляет прелести одной из хорошеньких фрейлин герцогини Орлеанской, он ядовито изрек:

– Низко же вы метите, шевалье. При вашей внешности надо бы нашептывать любезности не этой девице, а ее повелительнице. Даю слово, там вы преуспеете намного больше и обретете полное счастье!

Естественно, придворные доброжелатели в мгновение ока довели этот разговор до сведения Мадам, которая немедленно пожаловалась королю. Людовик, все еще доверявший де Варду, отправил его на пятнадцать дней в Бастилию, но Генриэтта жаждала отмщения и потребовала более сурового наказания. Тогда король приказал де Варду удалиться в изгнание, назначив его управляющим областью Эг-Морт и пообещав вскоре вернуть ко двору.

Напомним, что де Вард состоял любовником графини де Суассон, в планы которой никак не входило терять такого поклонника. Она всеми силами пыталась вернуть его, но король, который нуждался в Генриэтте для политических переговоров с Англией, не проявлял желания смягчить участь де Варда. Графиня уже в открытую пререкалась с герцогиней Орлеанской и как-то разгневалась настолько, что в июне 1665 года упомянула о некоем средстве, которое способно не только заставить ее замолчать, но и окончательно погубить. Она предъявила королю письма де Гиша к Мадам, в которых тот не только изливался в нежных чувствах к герцогине, но и вовсю поносил короля и подбивал принцессу на что-то вроде государственного переворота. Дабы выйти сухой из воды, Генриэтта рассказала подлинную историю так называемого «испанского письма» – хотя минуло добрых три года, осадок от этой истории все еще продолжал отравлять жизнь Людовику – и постаралась свалить все на маркиза де Варда и графиню де Суассон.

Потрясенный всеми этими интригами, проистекавшими в столь непосредственной близости от трона, король учинил самое доскональное расследование и наказание виновных. Из аббатства Фонтевро в Париж под охраной привезли мадемуазель Монтале и подвергли ее строжайшему допросу. Де Варда бросили в темницу крепости Монпелье, но для спасения собственной шкуры он искусно перевел все обвинения на друга де Гиша. Король потребовал от него и де Гиша полного признания, изложенного в письменном виде лично и за собственной подписью. В результате маркиза де Варда лишили всех должностей и оставили в ссылке, из которой ему было дозволено вернуться лишь через два десятка лет, да и то при версальском дворе на него теперь смотрели как на некое смехотворное ископаемое в старомодном кафтане с неуклюжими манерами[22]. Де Гишу спас жизнь его отец, влиятельный маршал де Грамон, графу было позволено удалиться в изгнание за границей, где он и умер «от тоски» совсем еще молодым человеком.

В ссылку в Шампань отправили и супругов де Суассон. Графиня не желала покидать Париж неотомщенной и перед убытием в провинцию нанесла в строжайшей тайне визит к знаменитой гадалке и колдунье Катрин Монвуазен. Та изучила ее ладонь и сообщила, что в прошлом «ее любил великий властитель», но, к огорчению дамы, заявила, что «сей любви не суждено возродиться». Тогда гостья потребовала средство, которое было бы пригодно для устранения Луизы де Лавальер, на что гадалка мудро ответила, что «сие будет чрезвычайно затруднительно». Дама заявила, что все равно найдет такое средство и отделается «и от него, и от нее». Все это выплыло на свет Божий лишь пятнадцать лет спустя, в ходе так называемого «процесса о ядах», о котором непременно будет рассказано позднее.

Между тем, утвердив Луизу при дворе в качестве официальной любовницы, король сделал еще один шаг по пути становления абсолютной монархии. Следует учесть, что проповедовавшие при дворе священнослужители метали громы и молнии по поводу как совершаемого им греха прелюбодеяния, так и прегрешений Луизы, но монарх не обращал на это ни малейшего внимания. Возможно, Людовик еще чувствовал некоторое стеснение в присутствии матери, но, когда Анна Австрийская скончалась 20 января 1966 года, уже 27 января на поминальной мессе Луиза де Лавальер сидела в часовне по правую руку от короля.

Герцогиня Орлеанская не могла простить Луизе, своей бывшей фрейлине, такого сказочного возвышения. Такое оскорбление нестерпимо жгло ее самолюбие еще более от осознания того, что эта простушка в свое время прервала ее идиллию с королем. Герцогиня решила поставить на ее пути новую соперницу, дочь маршала де Грамона Катрин-Шарлотт, в замужестве княгиню Монако.

Здесь на сцене появляется новый персонаж, довольно известный в истории Франции, но практически незнакомый российскому читателю, а именно, Антонен Номпар де Комон, герцог де Лозен (1632–1723). Тут следует немного подробнее рассказать об этом человеке, ибо к нему еще придется возвращаться в ходе этого повествования. Где-то в 1657 году четырнадцатилетний подросток прибыл на тощей лошадке и в сопровождении всего одного слуги в Париж из родной Гаскони (поскольку его отец был тогда в добром здравии, Антонен носил титул маркиза де Пегилен) и направился в особняк маршала де Грамона, которому приходился довольно близким родственником. Маршал принял его вполне радушно, приютил в своем доме, поселив вместе с собственными детьми, и определил на учебу в одну из военных академий Парижа. В дальнейшем и он, и его сын, граф де Гиш, способствовали продвижению весьма толкового родственника как по службе, так и при дворе. Маркиз де Пегилен, явно обладавший недюжинными склонностями к военному делу, с юных лет отличился в нескольких кампаниях и уже в 25 лет командовал полком. Не сказать, чтобы это сильно помогало в карьере придворного (не один военный отказался от лавров завоевателя ради успеха на скользком версальском паркете), но тут он сумел проявить себя оригинальными суждениями и остроумием в салоне графини де Суассон, который так часто навещал молодой король. Людовик заметил де Пегилена, а тот сумел втереться к нему в доверие, в результате чего получил новые должности и благосклонность монарха. Но ему всего было мало, амбиции де Пегилена не имели границ, недаром он выбрал себе следующий девиз: «Я поднимусь выше, чем можно взобраться».

Невзирая на невысокий рост, заурядную внешность (единственным его достоинством считались красивые ноги, всегда безупречно обтянутые белыми чулками) и неряшливость в туалете, маркиз пользовался бешеным успехом у дам, причем намеренно демонстрировал полное пренебрежение их вниманием. Однако в его жизни не обошлось без женщины, привязанность к которой долго не покидала его. В пору ранней юности Пегилен по уши влюбился в свою очаровательную кузину Катрин-Шарлотту, похоже на то, что и она была неравнодушна к воздыханиям этого малорослого, но чем-то притягательного блондина. Конечно, невзирая на весьма благородное происхождение, де Пегилену по отсутствию средств и думать было нечего о женитьбе на этой пленительной девушке. Маршал де Грамон просватал дочь за Луи Гримальди, обладателя целой кучи титулов, сына того Гримальди, который принял решение назваться «князем Монако». Луи был неотесанным мужланом, что неудивительно для человека, чуть ли не в открытую промышлявшего пиратством. Оно и понятно: никак не представлялось возможным изыскать иного способа для обеспечения достойного существования на этой бесплодной скале, стоя в середине которой, по меткому выражению герцога Сен-Симона, можно было успешно посылать плевки за границы княжества[23].

Свадьба состоялась в 1659 году, и юная красавица отбыла в Монако, где, естественно, умирала с тоски по богатой развлечениями и поклонниками светской жизни Парижа. После рождения троих детей она сочла свой супружеский долг выполненным и убедила мужа, что никто, кроме нее, не сможет более плодотворно провести переговоры с Людовиком ХIV о праве княжества Монако на территориальные воды – ведь именно они являлись источником благосостояния этого карликового государства. Муж официально возложил на нее полномочия по ведению оных переговоров, и княгиня отбыла в Париж. Там цветущая 26-летняя женщина, которую материнство сделало еще краше, стала непременной участницей всех придворных развлечений, балов, охот, ужинов и не торопилась возвращаться в семейное гнездышко.

Судя по мемуарам современников, Пегилену удалось пробудить в ней сладкие воспоминания юности, и он на некоторое время стал ее любовником. Однако Катрин-Шарлотта стремилась урвать от жизни за свое короткое пребывание в Париже все, что возможно, тем более что недостатка в поклонниках у нее не было. Надо полагать, она быстро отправила в отставку этого друга юности и обратила свой взор на иных воздыхателей. Герцогиня Орлеанская, заметив интерес своего деверя к этой пышной красавице, подала ей мысль занять место де Лавальер.

Маркиз де Пегилен, который вообще отличался тяжелым и непостоянным характером, не смирился с отставкой. К тому же на правах родственника он считал себя обязанным призвать кузину к порядку, дабы она прекратила вести весьма беспорядочный образ жизни. Поскольку его увещевания не оказали должного воздействия, он прибег к военной хитрости. Некоторые источники утверждают, что осуществление замысла втереться в доверие камеристки княгини обошлось ему в недурную сумму 3 тысячи ливров, другие же полагают, что он стал любовником этой девицы, в любом случае, та рассказала ему все об увлечении короля Катрин-Шарлоттой. Служанка также поведала об очередном свидании, которое должно было состояться в апартаментах княгини в замке Сен-Жермен при посредничестве первого камердинера короля Бонтана.

Когда наступил вечер, де Пегилен направился к месту свидания и закрылся в помещении напротив комнаты княгини. Через замочную скважину он увидел, как в дверь напротив вошел король и оставил ключ в замочной скважине снаружи. Маркиз покинул свое убежище, подошел к двери и прислушался: вокруг царила тишина. Де Пегилен осторожно повернул ключ на два оборота, вынул его, положил в карман и вернулся на прежнее место засады. Вскоре появилась женщина в накидке, сопровождаемая Бонтаном. Пришельцы были чрезвычайно удивлены, обнаружив дверь запертой. Бонтан принялся стучать в дверь, пока из-за двери не послышался голос короля.

– Откройте, государь! Ключа здесь нет.

Людовик ответил, что оставил ключ в замочной скважине, и верный слуга, опустившись на четвереньки, принялся искать его ощупью на полу. Король, сгоравший от нетерпения, тщетно обшаривал свои карманы. Княгиня Монако выходила из себя. Вовсю веселился только де Пегилен в своем убежище. Произведенное на другой день среди слуг следствие так и не выявило виновного.

Неизвестно, состоялись ли дальнейшие свидания короля с Катрин-Шарлоттой, но роман явно не получил ожидаемого интриганами развития. Возможно, этому содействовал еще тот факт, что обширная переписка, которую она вела с друзьями в Голландии, служила лишь прикрытием для передачи писем из-за границы влюбленного графа де Гиша герцогине Орлеанской. К тому же маркиз де Виллеруа, который стремился завоевать благосклонность княгини, вздумал просветить Луизу де Лавальер относительно интрижки короля с Катрин-Шарлоттой и написал ей анонимное письмо. Луиза, уверенная в прочности любви Людовика, показала это письмо ему. Король быстро вычислил автора, тот покаялся и получил прощение, но репутация княгини была окончательно испорчена.

Де Пегилен не остановился на этом и три-четыре месяца спустя весьма настоятельно призвал подругу юности вести более пристойный образ жизни. В ответ на негодование княгини он пригрозил, что обладает письмами, которые могут погубить ее. Катрин-Шарлотта пожаловалась королю, который потребовал, чтобы непокорный дворянин немедленно отправился в родную Гасконь. Наглость де Пегилена превзошла все мыслимые границы: он наотрез отказался, заявив:

– Я слишком человек чести, чтобы отдать свою шпагу на службу врагам своего отечества, но знайте, государь, что отныне я не буду служить вашему величеству. У меня в столе лежит прошение об отставке со всех моих должностей.

– Вы неразумно ведете себя, – хладнокровно ответил ему король.

Кипя от гнева, маркиз отправился в покои своей кузины, дабы наказать ее, но, по счастью, она отсутствовала, и он выместил зло на венецианском зеркале (по тем временам вещь несказанно дорогая!), разбив его на мелкие кусочки.

Король в тот же день подписал распоряжение на заключение де Пегилена в Бастилию, каковое было без промедления исполнено.

В Бастилии маркиз быстро одумался и принялся строчить покаянные письма всем более или менее влиятельным лицам при дворе. Он признавал свой опрометчивый проступок и необходимость повиноваться воле короля. 15 декабря 1665 года его выпустили из тюрьмы, и он помчался прямо в Лувр, не сбрив бороду, коей оброс в заключении.

Полностью восстановив свое положение при дворе, де Пегилен, тайно радуясь потере Катрин-Шарлоттой фавора короля, не оставил мечты о личном отмщении. Осуществить его было не так-то легко, поскольку в Париж прибыл супруг дамы, князь Монако Луи I. Маркиз дождался, когда двор отправился в мае сначала во дворец Сен-Жермен, а затем в Версаль. 18 мая 1666 года в одной из гостиных Версаля шла игра в карты; из-за сильной жары дамы сидели на полу, раскинув широкие юбки вокруг себя и вытянув руки, чтобы обрести опору на полу. Де Пегилен подскочил к своей кузине, каблуком наступил ей на кисть руки и сделал изящный пируэт. Катрин-Шарлотта завизжала от боли, а маркиз лицемерно извинился, оправдавшись неловкостью, приключившейся совершенно случайно.

Хотя сместить де Лавальер не удавалось, придворные не без злорадства прилагали все усилия к тому, чтобы осложнить жизнь фаворитке, пользуясь ее безответным характером. Им хотелось выслужиться как перед Марией-Терезией, так и перед супругой герцога Орлеанского, а потому они не скупились как на мелкие уколы, так и на откровенную наглость по отношению к Луизе.

2 октября 1666 года фаворитка родила девочку, Марианну, известную впоследствии под именем мадемуазель де Блуа. Двор тогда находился в Венсенском замке, где комнаты располагались анфиладой и представляли собой настоящий проходной двор. Когда Луизу терзала сильнейшая схватка, мимо нее прошествовала к утренней мессе Генриэтта Английская со своей свитой. Роженица сквозь зубы простонала врачу:

– Поторапливайтесь, я должна родить до того, как они вернутся со службы.

Уже вечером она должна была участвовать в позднем ужине, на котором присутствовал король – Людовик ни по какому поводу не желал менять свой распорядок дня. Новорожденную малютку тотчас же унесли к приемным родителям, подысканным четой Кольбер.

На горькую долю Луизы выпало пережить все трудности, которые неизбежно возникли по причине восстановления должности официальной любовницы при французском дворе. Плоды же этого знаменательного события было суждено пожать следующей фаворитке, Мадам де Монтеспан. Королева, которая, как всегда, последняя узнавала о смене фаворитки, все еще продолжала вымещать свою злость на Луизе, а в сердце короля уже царила Атенаис де Монтеспан. В романе с Луизой король еще сохранял остатки свежести чувств и познавал радость быть любимым ради себя самого. Молодость кончилась, и вместе с нею ушли эти редкие ощущения, не приживающиеся во дворцах королей. Но Луизу не сразу отправили в отставку, и ей еще долго было суждено испытывать горечь и унижения отвергнутой любовницы.

Шли приготовления к войне с Испанией, король исповедался, причастился на Пасху и предпринял кое-какие действия, для того чтобы обеспечить Луизу. Он дал задание Кольберу купить земли, подходящие для того, чтобы придать им статус герцогства. После активных поисков министр нашел таковые в Северной Турени, где на берегу озера Валь Жойо (или Вожур) стояла мощная крепость. В мае 1667 года король купил эти земли на имя Луизы у наследников угасшего рода за семьсот пятьдесят тысяч ливров. На на этой территории располагались тридцать четыре прихода, и они приносили сто тысяч ливров дохода. 17 мая парламент Парижа зарегистрировал пожалование этим землям статуса герцогства «в знак особой привязанности» короля за «редкие совершенства, скромность» бенефициарки, которая «давно отказывалась от каких бы то ни было знаков признательности». Отдельным параграфом Марианна признавалась законной дочерью короля, приобретая юридическое положение лица, рожденного в законном браке, и имела право, помимо этого, носить фамилию своей матери. Несколько позднее она получила фамилию «мадемуазель де Блуа».

Получив титул герцогини де Вожур, или де Лавальер, Луиза на самом деле могла только пользоваться этими землями, но не распоряжаться ими. Все получали именно Марианна и ее потомство. Людовик обеспечивал Луизе высокое положение и более чем достойные доходы до конца ее дней, но это явно был подарок на прощанье, некий способ избавиться от смутных угрызений совести, по-видимому, все-таки слегка беспокоивших его.

Когда председатель парламента приехал во дворец Сен-Жермен для регистрации жалованных грамот, король как бы походя спросил его:

– Господин председатель, вы никогда не творили сумасбродств в молодости?

– Государь, – находчиво ответило официальное лицо, – в вашем возрасте мало людей, которые не совершили нескольких пустяшных глупостей.

Возвращая ему документы, король заметил, что он сам совершил их множество, но «более не вернется к этому». Нечто подобное он сказал и королеве, заверив ее, что порвал со своей любовницей «и в жизни больше не прикоснется к ней». Зная, насколько король тверд в своих решениях и держит слово, придворные приняли эти слова за чистую монету. Иного мнения придерживался посланник герцога Савойского в своем очередном отчете: «Всякий верит, что он больше не будет иметь дела с этой герцогиней, но Вашему Королевскому Высочеству известно, сколь велика слабость человеческая и сколь часто мы не в состоянии управлять ни самими собой, ни нашими страстями».

Но Луиза с ее тонкой чувствительной душой поняла, что этот подарок – предвестник разрыва, он не обрадовал, а опечалил ее, что видно из текста одного из ее писем:

«Среди людей разумных существует обычай при замене челядинцев предварять их увольнение выплатой жалованья или признанием их заслуг. Я боюсь, что именно сие происходит со мной и что король постарается обеспечить меня при отставке и внушить мне такое тщеславие, что амбиция возобладает над моей любовью, я буду ощущать презрительное отношение менее остро… Король ошибается, если считает, что амбиция затмит мою любовь…»

Ночами бедную женщину терзали кошмары, что королева упрекает ее в безразличии короля к себе, приказывает ей тотчас же сесть в карету и уехать в Вожур с запретом появляться при дворе либо повелевает заключить ее в монастырь. Такова была жизнь любовницы короля, которой, безо всякого сомнения, завидовали все женщины королевства.

Дочь герцога де Мортемар

Пришла пора ознакомить читателя с предысторией Мадам де Монтеспан, ибо она сделалась любовницей короля в двадцать шесть лет, когда ее предшественнице, Луизе де Лавальер, уже утомившей Людовика своей пресной и слезливой любовью, исполнилось всего двадцать три года.

Франсуаза (таково было имя, данное ей при крещении), дочь Габриэля де Рошешуар, герцога де Мортемар и его супруги Дианы, родилась в поместье семьи в Пуату в октябре 1640 года. Она принадлежала к одной из старейших дворянских семей Франции: в ней слились два рода, причем фамилия Рошешуар впервые упоминается в 1018 году, а Мортемар – в 1094. Впоследствии фаворитка не раз поддразнивала короля, что ее семейство является более древним, нежели Бурбоны. Отец девушки сделал головокружительную карьеру при дворе, начав ее в четыре с половиной года (!) и продолжив при трех монархах, двух регентах и двух кардиналах – первых министрах. Дело в том, что король Генрих IV включил малыша в почетную свиту наследника престола, вместе с которым они все и воспитывались. Его жена-красавица была чрезвычайно набожна, разумна, добродетельна и состояла во фрейлинах Анны Австрийской. У супругов родилось четверо дочерей и сын, Луи-Виктор де Рошешуар, граф де Вивонн. Он сделал блестящую карьеру, поскольку был любимым товарищем по играм Людовика ХIV, когда тот был ребенком. Король сызмала ценил его добродушие, острый язык, и впоследствии граф остался единственным человеком, которого монарх называл просто «Вивонн», безо всякого титула. Из дочерей две посвятили себя религии, причем Мари Мадлен Габриэль[24], владевшая несколькими языками и обладавшая обширными познаниями, в течение более трех десятков лет была весьма уважаемой аббатиссой монастыря Фонтевро, пост, который до нее занимали исключительно особы королевской крови. Старшая сестра будущей фаворитки в возрасте 24 лет вышла замуж за графа де Тианжа, вроде бы поздновато для XVII века, когда не редкостью были четырнадцати- и пятнадцатилетние невесты.

Надо сказать, что с замужеством дочерей у герцогской четы дела обстояли неважно. Дело в том, что, невзирая на все дарованные почести и блестящее положение при дворе, семья была в долгах как в шелках, и дочери являли собой натуральных бесприданниц. Брат сумел вырваться из оков безденежья, женившись на чрезвычайно богатой невесте, принесшей ему в приданое 800 000 ливров. С девицами дело обстояло сложнее: родители претендовали на женихов с отличной родословной, но те отнюдь не жаждали вступать в брак с нищими аристократками. Так что и Франсуаза вышла замуж в 23 года, что в ту пору для невесты считалось возрастом перестарка.

Девочка провела детство в поместье родителей в провинции, на лоне природы, и в 13 лет поступила в монастырь, где получила довольно поверхностное образование. В возрасте 20 лет мадемуазель Франсуазу де Тонне-Шарант привезли в Париж, и по просьбе матери Анна Австрийская ввела ее в штат фрейлин молодой королевы Марии-Терезии. В юной девушке с ее ангельским личиком, золотистыми локонами, синими глазами и алым ротиком, среднего роста, но прекрасно сложенной, не было ничего вульгарного, она воплощала собой саму скромность и чистоту. Надо полагать, что поклонники были, но вот замужество в 23 года говорит само за себя (например, г-жа Рамбуйе, создательница самого главного салона прециозности, вышла замуж в 12 лет). Родители, в конце концов, подыскали ей жениха, которого сочли достойным руки своей замечательной дочери, маркиза Луи-Александра де Нуармутье. По утверждениям современников, уже не совсем юная дева испытывала нежные чувства к своему жениху, однако непредсказуемая судьба расстроила намечавшийся брак самым вероломным образом.

20 января 1663 года на выходе с бала, который устроил во дворце Тюильри герцог Орлеанский, принц де Шалэ и маркиз де Лафретт поссорились из-за какого-то пустяка. Противников поддержали их друзья и родственники, в частности на стороне де Шалэ выступил его зять, маркиз де Нуармутье. Ссоры вылилась в дуэль на заре в пригороде Парижа, в которой приняли участие восемь человек. Исходом дуэли стала смерть одного из соратников де Шалэ, Анри де Пардайана, маркиза д’Антена.

Дуэль вызвала великое неудовольствие короля по причине большого количества участников, принадлежавших к тому же к элите аристократии, но нарушивших его указы. Монарх призвал парламент Парижа к проявлению величайшей суровости в отношении провинившихся, и тот приговорил семерых, оставшихся в живых, к смертной казни через отсечение головы. Такая чрезвычайная жестокость была вполне объяснима еще тем фактом, что виновных к тому моменту и след простыл – тотчас же после дуэли они спешно бежали за границу. В частности, маркиз де Нуармутье подался в Португалию, где пятью годами спустя был убит в военных действиях против испанцев. Трудно сказать, что так молниеносно сблизило Франсуазу с братом погибшего, Луи-Анри де Пардайан де Гондреном, маркизом де Монтеспан, то ли ее сочувствие горю молодого человека, то ли его желание утешить потерявшую жениха красавицу, то ли боязнь упустить последний шанс и навеки остаться старой девой, но уже в феврале состоялось их бракосочетание. Маркиза впоследствии рассказывала забавную историю, связанную с венчанием: уже в церкви она заметила, что, по-видимому, из-за спешки забыли предусмотреть подушки, на которых молодым предстояло преклонить колени перед алтарем. Невеста срочно отрядила слугу в отчий дом, но посыльный, либо по неведению, либо по ошибке, принес подушки, на которых имели обыкновение располагаться домашние собачки. Так что мысли у новобрачной в ходе совершения церемонии были далеки от подобающего случаю осознания того, что браки совершаются на небесах.

Начало семейной жизни отнюдь не сулило молодоженам несказанного блаженства. Маркиз де Монтеспан, типичный гасконец, отпрыск древнего рода, происходившего, по утверждениям специалистов по генеалогии чуть ли не от испанских королей[25], был человеком необузданных страстей, мотом и картежником. Родители Франсуазы не могли дать ей приличного приданого: мать ее давно потребовала раздела имущества с супругом, а тот все свои деньги, также забираемые в долг, тратил на содержание любовницы, которая самым благопристойным образом состояла в браке с весьма высокопоставленным чиновником. Поэтому был составлен чрезвычайно сложный брачный контракт, согласно которому в приданое за невестой давались одни туманные надежды на будущее наследство ее родителей, а обеспечивать жизнь молодой четы обязывались родители жениха. Невзирая на близость герцогов Мортемар ко двору и почтенную родословную обоих родов, ни один из членов королевского семейства не счел нужным поставить свою подпись под контрактом. Виной тому был дядя жениха, архиепископ Санса, который после бурной молодости, уснащенной множеством галантных похождений, твердо вступил на тропу янсенизма, религиозного течения, считавшегося еретическим.

Маркиз де Монтеспан чувствовал себя в роли главы семейства не совсем в своей тарелке, ибо жена блистала в придворных балетах, а его присутствие при дворе, где на него не было возложено никаких обязанностей, являлось нежелательным по причине дяди-вольнодумца. Тем не менее он не собирался отказываться от светской жизни, в частности молодые стали регулярно посещать дом кузена маркиза, маршала д’Альбре, где действовал один из видных прециозных салонов Парижа.

С явлением прециозности в России знакомы немногие, в основном к их числу относятся специалисты по западноевропейской литературе. Но прециозность не ограничивалась одной лишь литературой, охватывая и другие сферы. Для определенного круга аристократов и стремившихся подражать им людей это был особый образ жизни и иная эстетика. Нравы при французском дворе первой половины ХVII века были весьма грубыми, и в Париже наиболее просвещенные аристократки завели салоны, которые посещали писатели[26] и лучшие умы того времени. Они выработали особую, утонченную манеру общения, поведения и языка, построенную вокруг поэзии и романов. Поскольку в салонах царили дамы, они перенесли эту манеру на самую близкую им сферу, область сердечных переживаний, при этом решительно отказавшись от чувственной любви. Прославляемая ими любовь была, как никогда, далека от низменных плотских желаний: чистая, утонченная, снабженная тысячью оттенков и подчинявшаяся определенному кодексу поведения. Кстати, к поэтам-прециозникам принадлежал уже упоминавшийся здесь Исаак Бенсерад, неутомимый сочинитель либретто придворных балетов на мифологические и аллегорические темы. Писатели же, типа Мадлен Скюдери (1607–1701) и Оноре д’Юрфе, брали либо сюжеты из истории Греции, Рима или Древнего Востока, до невозможности идеализируя реально существовавших персонажей, либо вообще помещали действие в вымышленной стране, где обитали целомудренные пастушки и сентиментальные пастушки или же аристократы с изысканными манерами. Чувства должны были развиваться в соответствии с определенными закономерностями. В романе «Клелия» (1654) писательница Скюдери дотошно описала «Карту страны Нежности», своего рода руководство для прециозных воздыхателей. На пути от зарождающейся дружбы до нежной признательности находится деревушка Любезные услуги; чтобы попасть в городок Нежное уважение, нужно пройти через стихотворные препятствия, коими уснащена долгая Дорога дружбы. Тому, кто собьется с дороги, грозит оказаться у Озера равнодушия. Тут же протекает река Сердечная склонность, впадающая в Опасное море, ну и тому подобное. Буквально следовать этому руководству было делом нелегким: поклонник Жюли де Рамбуйе, дочери хозяйки самого известного прециозного салона (известной под прециозным именем Артениса), добился разрешения вступить в брак с предметом своего обожания только после тринадцати лет ухаживаний. Популярность этой карты была настолько велика, что уже в том же 1654 году аббат д’Обинье составил «Карту страны Кокетства».

Сторонники течения прециозности разговаривали на особом вычурном языке, лишенном, по мнению его творцов, и малейшей тени вульгарности. Так, женская грудь именовалась «подушечками любви», кровать – «царством Морфея», книга – «немым наставником», глаголу «любить» соответствовало сложное выражение «иметь нежную страсть», даже констатация такого обыденного явления природы, как «идет дождь», заменялась высокопарным «падает третий элемент». Безобразная женщина была «красавицей, внушающей страх», солнце – «супругом природы», музыка – «раем для слуха». Лакея называли «нессесером»[27], поскольку его помощь всегда необходима. Самое главное – ничего прозаичного, обыденного, упаси бог, вульгарного! Как уже было сказано, сочинительство считалось занятием, недостойным аристократов, а потому прециозность находила свое выражение в салонной беседе, которая должна была быть блестящей, построенной по правилам игры, беспристрастной и чрезвычайно возвышенной – то есть утонченное жонглирование словами, беседа ради беседы.

Для полного соответствия идеалам прециозности поклонники этого модного течения бросились менять свои данные при крещении простецкие имена, почерпнутые из Святцев, такие как Жанна, Жюли, Мари, Жак, Франсуа и Николя, на более звучные: Дорализа, Клеокрита, Лизимена, Клеодамас, Органт, Герминий. Сама Мадлен Скюдери решилась замахнуться на большее, выведя себя в одном из своих романов под именем Сафо. Над этим явлением от души посмеялся Мольер в своей комедии-балете «Смешные жеманницы», и весьма печально, что ныне мы неспособны полностью оценить всю тонкость его замысла.

Дабы полностью приобщиться к этому передовому течению и не прослыть отсталой, Франсуаза решилась сменить свое совершенно заурядное имя на изысканное Атенаист, со временем превратившееся в Атенаис, под каковым и вошла в историю. Она продолжала блистать при дворе, невзирая на тяготы семейной жизни. 17 ноября 1663 года состоялось крещение ее дочери Мари-Кристины (впоследствии девочка умерла в возрасте 12 лет, как писали современники, «от тоски по матери»), но уже через неделю Атенаис танцевала в очередном балете бок о бок с королем. Тем временем ее муж все больше влезал в долги и, невзирая на личную храбрость и огромное стремление, без особого успеха пытался сделать карьеру в армии. Особо неудачным стало его участие в кампании по завоеванию Алжира, кончившейся совершенным провалом.

Жена давно поняла, что полагаться на этого неуправляемого человека она более не может, и принялась самостоятельно строить свою карьеру при дворе. С замужеством Атенаис потеряла место фрейлины Анны Австрийской, так что все пришлось начинать с самого начала. Ее сестра, в замужестве графиня де Тианж, ввела ее в круг людей, вращавшихся вокруг герцогов Орлеанских. Известно, что месье к женщинам был равнодушен: уже упоминавшаяся выше принцесса Монако, за которой с легкой руки г-жи де Севинье за ее натиск в любовных делах закрепилось прозвище «Поток», держала пари, что соблазнит брата короля, – и проиграла. Но Филипп Орлеанский был ценителем остроумного разговора, приятной беседы – и Мадам де Монтеспан сумела очаровать его. Поначалу острый язычок Атенаис раздражал короля, но месье неизменно возражал брату:

– Она умна, она забавляет меня!

Зимой 1663–1664 года основной интригой при дворе было формирование штата королевы Марии-Терезии, которому надлежало состоять из двух принцесс, двух герцогинь и двух маркиз или графинь. Месье замолвил словечко за Атенаис, и теперь при отходе молодой королевы ко сну она развлекала это высокопоставленное общество остроумным изложением событий прошедшего дня, придворных сплетен и язвительных характеристик. При этом молодая женщина проявляла чрезвычайную мудрость суждений, благонравие, приверженность религии и имела обыкновение говорить о мадемуазель де Лавальер:

– Если бы меня постигло подобное несчастье, я бы укрылась на весь остаток жизни в монастыре!

Но хитрая Монтеспан сумела подружиться и с фавориткой, часто навещая вечера в ее особняке Брион, на которых появлялся король. Мадемуазель де Лавальер по наивности принимала все слова Атенаис за чистую монету и не подозревала о грозящей ей опасности, будучи уверенной в прочности привязанности возлюбленного. Одна из современниц писала, что если для оживления своего салона Луизе и следовало бы привлечь какую-то неглупую и остроумную женщину, эта особа не должна была бы быть столь красивой.

Тем временем семейная жизнь с гасконцем явно катилась под откос. Ее не скрепило даже рождение сына Луи-Антуана 5 сентября 1665 года. Однако же в 1666 году король стал находить общество язвительной Монтеспан приятным. Но праздновать победу Атенаис было еще рановато. Муж набрал столько долгов, что практически оказался банкротом, а потому оставаться в Париже ему было не с руки. Он решил уехать в родовой замок родителей, герцогов д’Антен, в Гиени и забрать с собой жену с детьми. Глава семейства даже не мог представить себе, что Атенаис воспротивится, но он недооценил ум свой супруги. Та не стала пререкаться с ним, а обратилась за заступничеством к герцогу Орлеанскому. Тот призвал к себе слишком ретивого мужа и вежливо заявил ему:

– Сударь, я прошу вас о любезности, но необходимо оказать ее мне, в противном случае я буду чрезвычайно огорчен.

Мог ли маркиз де Монтеспан отказать второму лицу в королевстве в этой просьбе? В конце ноября он отбыл в родовое поместье, напоследок заставив супругу заложить ее роскошные бриллиантовые серьги-жирандоли. Та провела всю зиму 1666–1667 года в увеселениях сначала во дворце Сен-Жермен, затем в Версале. Балы, маскарады и игры были ненадолго прерваны 2 января 1667 года, когда королева родила четвертого ребенка, девочку, окрещенную именем матери, Мария-Терезия.

Общество Атенаис все больше и больше привлекало к себе короля. Ему уже приелась своим однообразием нежная привязанность Луизы де Лавальер, которая не могла придать остроты угасавшим чувствам. Меж тем Атенаис, которую известная своим благочестием мать воспитала в строгих правилах, начала осознавать, что Людовика привлекает не только ее ум и он отнюдь не собирается ограничиваться всего лишь духовным общением. Молодая женщина встревожилась, но поддержки ей искать было не у кого: мать умерла в 1666 году, а отец давно сожительствовал с чужой женой, влезая ради нее во все новые долги. До сих пор Атенаис хранила верность мужу и успешно отваживала всех поклонников, которых при ее красоте у Мадам де Монтеспан было немало. Современники уверяют, что поначалу она не собиралась уступать и королю, но хотела главенствовать над ним духовно, держать на расстоянии, пробуждать в нем влечение, но не сдаваться. Однако вряд ли можно было долго удерживать на расстоянии такую уже сформировавшуюся личность, как самодержавный властитель Людовик ХIV.

Тем временем шли приготовления к войне с Испанией. Здесь, не пускаясь в юридические тонкости законов тех времен, следует напомнить о том, что согласно брачному контракту между Людовиком ХIV и испанской инфантой Марией-Терезией та отказывалась от своих наследственных прав на корону, в возмещение которых ее отец, король Филипп IV, обязывался выплатить за дочерью приданое в сумме 500 000 экю золотом. Естественно, король-отец, финансовые дела которого обстояли весьма неважно, своих обязательств не выполнил. После его смерти Людовик, которого прямо-таки распирало желание войти в анналы истории королем, покрывшим себя славой завоевателя, предъявил права на целый ряд земель, находившихся под властью испанской короны (опять-таки, напоминаем, что часть их в ту пору находилась на территории испанских Нидерландов).

Слухи о предстоящей кампании будто на крыльях вещей птицы достигли замка, где изнывал от вынужденного бездействия господин де Монтеспан. Маркиз немедленно явился в Париж, влекомый единственным благородным побуждением набрать еще долгов для экипировки своего отряда с расчетом принять участие в военных действиях на пиренейской границе. Историки уверяют, что Атенаис умоляла мужа забрать ее с собой в провинцию подальше от греховных соблазнов двора, но тот и слушать жену не стал – он уже предвкушал все радости походной жизни и общества истинных рубак.

Итак, муж Атенаис отбыл на театр военных действий, а в мае в поход двинулась королевская армия, отягощенная вереницами карет с прекрасными дамами (король поставил условием, чтобы королева присоединилась к нему несколько позже, дабы со всей помпой въезжать в города, покоренные супругом), их челядью, посудой, парадными туалетами и т. п.). Луизе де Лавальер ввиду ее четвертой пятимесячной беременности было велено остаться в Версале. Маркиза де Монтеспан как фрейлина королевы была вынуждена сопровождать свою госпожу.

Битва за Людовика

Луиза сама чувствовала, что, достигнув высшей точки своего фавора, она теперь без остановки покатится по дороге вниз. Молодая женщина опасалась, что отец не узаконит будущего ребенка как Марианну. Отсюда вполне понятен ее поступок женщины, движимой отчаянием в попытке вернуть утраченную любовь.

7 июня окружение Марии-Терезии пришло в величайшее волнение: Луиза де Лавальер осмелилась покинуть Версаль и присоединиться к свите королевы. Дамы расценили это как величайшую наглость. После окончания утренней мессы де Лавальер подошла к королеве, но та проявила по отношению к ней полное безразличие, села в карету и приказала своему метрдотелю не обслуживать фаворитку за столом (правда, умудренный опытом служака, предвидя неудовольствие короля, тайно накормил фаворитку и двух ее сопровождающих). В карете Марии-Терезии основным занятием дам стало перемывание косточек фаворитке. Тон задавала Мадам де Монтеспан:

– Меня восхищает ее дерзость: осмелиться явиться перед королевой, прибыть с такой скоростью, не зная, будет ли это сочтено ею уместным. Король наверняка не велел ей приезжать. Господь храни меня от того, чтобы стать любовницей короля! Но если бы я была ею, сгорела бы от стыда перед королевой.

На другой день, когда кортеж королевы направлялся в Авень навстречу королю, де Лавальер обогнала его, пустившись напрямую по полям. Король весьма прохладно отнесся к появлению Луизы, но понял этот отчаянный жест во спасение угасающей любви и на другой день пригласил ее сесть в карету королевы и ужинать за своим столом. Все его мысли были направлены на завоевание несравненной Атенаис. Судя по воспоминаниям современников, где-то между 9 и 14 июня в лагере под городом Авень Мадам де Монтеспан сдалась.

Придворные быстро заметили, что общение короля с Атенаис помогло Людовику сбросить с себя остатки робости, следы которой все еще проявлялись в его общении с женщинами. Ему иногда случалось неловко лепетать в обществе прелестниц, искушенных в искусстве кокетства, король предпочитал вести беседы на любовные темы, либо удалившись в проемы окон, либо прячась в тени боскетов, дабы скрыть румянец, выступавший на щеках. Общение с Монтеспан избавило его от этого недостатка. Он теперь не знал никаких стеснений в обхождении с женщинами и совершенно перестал церемониться с Луизой, которая 3 октября 1667 года родила сына Луи, впоследствии узаконенного под именем графа де Вермандуа. Как всегда, роды проходили в обстановке глубокой секретности, ребенок тотчас же был отдан под опеку преданной четы Кольбер, а в покоях фаворитки вскоре на поздний ужин собрались гости.

Тем временем города, осажденные королевской армией, сдавались без особого сопротивления. Король выступал в авангарде своих мушкетеров. Как-то при пушечном обстреле были убиты его паж и две запасные лошади; однажды шальная пуля оторвала каблук его сапога, но, по свидетельству историка Пелиссона, «монаршую особу это ничуть не взволновало, он даже не повернул головы». Людовик вел себя настолько бесшабашно, что маршал Тюренн пригрозил покинуть армию, если тот «не перестанет разъезжать на своем белом скакуне, с белым плюмажем, как будто нарочно выставляя себя напоказ». Сдавшиеся после незначительного сопротивления города встречали королевскую чету колокольным звоном и хлебом-солью. 2 мая 1668 года в Экс-ла-Шапель был подписан мир, по которому Франция получила часть земель, на которые претендовала. Кстати, за проявленную доблесть в этой войне брат Луизы получил чин бригадира.

Во время кампании маркиз де Монтеспан проявил себя храбрым воином во время незначительных стычек на южной границе под Русильоном. Он явился туда с подразделением из 80 человек, отлично обученных и экипированных. По представлению военного министра Лувуа король включил подразделение де Монтеспана в полк Генерального комиссара, расквартированный на зиму в Руссильоне, и пообещал маркизу звание полковника. В подобной обстановке Монтеспан чувствовал себя как рыба в воде, отпадала необходимость пресмыкаться на дворцовом паркете, но можно было вовсю наслаждаться обществом боевых друзей, карточной игрой и любовью крепких деревенских девок.

Когда военные действия стихли, Монтеспан завел интрижку с некой легкомысленной девицей, подговорил ее сбежать из дому и спрятал в своем подразделении, переодев юношей. Тем не менее в Перпиньяне один из родственников узнал пропавшую, когда та в новом обличье передвигалась в сопровождении лакея маркиза. Родственник немедленно подал жалобу помощнику бальи города, который постановил упечь девицу в тюрьму и известить ее мать, дабы она возвратила дочь в отчий дом. Взбешенный Монтеспан устроил скандал у магистрата, осыпая его ругательствами и призывая на его голову самые страшные кары. Однако помощник бальи не уступал и согласился освободить девицу только под опеку матери. Получив свободу, ветреница немедленно сбежала к своему капитану, но тот быстро пресытился этой красоткой и пристроил ее в услужение к какой-то даме в Перпиньяне, щедро отвалив ей смехотворное приданое в двадцать пистолей.

По наущению маркиза его подчиненные отомстили помощнику бальи, ворвавшись в его дом со шпагами и пистолетами, вышвырнули его на улицу, избили и принялись оскорблять тех, кто осмелился прийти ему на помощь. Пострадавший подал жалобу в высший совет Русильона, но дело замяли. В самом начале 1668 года военные действия на южной границе были окончательно прекращены, и маркиз возвратился в Париж.

В Париже его не ждало ничего хорошего, поскольку в попытке умиротворить кредиторов ему пришлось обратиться к ростовщикам, заламывавшим совершенно безбожные проценты. Мадам де Монтеспан еще раз осознала, что за будущее сулит ей жизнь с таким человеком, и если ее еще и терзали какие-то угрызения совести по поводу совершаемого ею греха, от них вскоре не осталось и следа. Она поняла все выгоды открывавшегося перед ней положения фаворитки и решила как можно скорее занять его и как можно дольше удерживать за собой. Считают, что именно с этого времени она стала постоянной клиенткой ворожей, гадалок, колдуний и торговцев зельями. Как и большинство знатных и состоятельных дам того времени, уже осенью 1667 года или зимой 1668-го она тайно навещала знаменитую колдунью Катрин Вуазен. Однако вскоре магическая сила этой женщины показалась Атенаис недостаточной. Более убедительное впечатление произвела на нее деятельность Адама Куре дю Дюбюиссона, бывшего торговца шерстью из Нормандии, который счел более доходным занятием надувательство в области магии и колдовства, а также Франсуа Мариэтта, священника из прихода Св. Северина, служившего кощунственные «черные» мессы. Мадам де Монтеспан прибегла к услугам этих двух лиц весьма сомнительного толка, которые неоднократно совершали свои святотатственные действия с начала 1668 года во дворце Сен-Жермен в покоях сестры Атенаис, графини де Тианж. Сестры не были единственными знатными дамами, которые верили в силу заклинаний Дюбюиссона и Мариэтта, многие другие также мечтали приворожить короля; слава этих мошенников колдовских дел столь быстро распространилась в высших кругах Парижа, что Катрин Вуазен, убоявшись конкуренции со стороны этих пройдох, донесла на них.

29 июня 1668 года обоих засадили в каталажку и завели на них дело о кощунстве и святотатстве. Оба обвиняемых не стали запираться. Дюбюиссон признал, что «были знатные дамы, доводившее дело до того, чтобы заключить договор с дьяволом, подписанный собственной кровью, дабы устранить мадемуазель Лавальер от короля, чтобы занять ее место, поговаривали даже о том, чтобы дать оной Лавальер яд». Мариэтт также признал, что служил черные мессы, возлагая Евангелие на голову маркизы де Монтеспан и некоторых других знатных особ.

Дело по завершении расследования передали в суд, где судьями служили родственник Мариэтта и отец жены брата Атенаис де Монтеспан. Дюбюиссона приговорили к каторге на галерах, Мариэтта – к заключению в тюрьме Сен-Лазар. Однако вопрос об участии вельможных дам в кощунственных ритуалах втихомолку замяли.

18 июля 1668 года по случаю победы в войне в Версале был устроен грандиозный праздник, посвященный Мадам де Монтеспан. В нем приняли участие три тысячи человек, и роскошь этих увеселений превзошла все, виденное ранее.

4 августа королева родила пятого ребенка, сына Филиппа, получившего титул герцога Анжуйского (мальчику было суждено скончаться в возрасте трех лет), а вскоре признаки беременности почувствовала Мадам де Монтеспан и впала в такое отчаяние, что это даже оказало пагубное воздействие на ее красоту. Она похудела и настолько изменилась, что кое-кто даже перестал ее узнавать. Нечего было и помышлять о том, чтобы признаться мужу в этой беременности, так что Атенаис приняла все меры по сокрытию своего положения, запустив новую моду, скрывавшую увеличенный живот. Роды прошли в такой тайне, что до сих пор историкам неизвестно, какого пола было это дитя, появившееся на свет в марте 1669 года и скончавшееся в 1672 году.

Родственники по-разному восприняли фавор, выпавший на долю Атенаис. Престарелый герцог де Мортемар (ему стукнуло 69 лет), всю жизнь изменявший своей добродетельной супруге, недовольно брюзжал. Брат Атенаис, пользовавшийся редкой благосклонностью короля, тем не менее сохранил остатки дворянской чести и 1 сентября 1668 года отказался от наследственного права на обязанности первого камергера, которые исполнял его отец. Людовик постарался ублажить Мортемаров. Уже 12 января 1669 года он сделал герцога губернатором Парижа и Иль-де-Франса, каковая должность освободилась после смерти герцога д’Омаля, и позволил ему уйти в отставку от исполнения всех прочих обязанностей, для которых тот считал себя слишком старым. В марте граф Вивонн получил пост генерала галер, что делало его практически командующим всеми военно-морскими силами Франции в Средиземном море. Король подарил ему полмиллиона ливров, чтобы он смог откупиться от своего предшественника на этом посту, маркиза де Креки, и прибавил к этому еще 300 тысяч ливров для хотя бы частичного покрытия долгов семьи, достигавших в ту пору поистине астрономической суммы 170 000 ливров. Естественно, после такой щедрости, проявленной королем, ни отец, ни брат Атенаис и пискнуть не смели.

Вскоре молва о существовании новой любовницы пошла и в народ. Примечателен случай, имевший место с фавориткой у одного торговца. Сделав покупки, Мадам де Монтеспан не пожелала загромождать ими свою карету и попросила лавочника доставить их ей на дом. Для верности маркиза спросила у купца, знает ли тот ее, на что он с готовностью выпалил:

– Да, Мадам, я имею честь знать вас, разве не вы купили должность мадемуазель де Лавальер[28]?

У Атенаис не было никаких сомнений относительно отношения плебеев к занимаемому ею положению. Однажды она присутствовала на военном смотре, и когда мимо шествовал полк немецких наемников, те во всю глотку завопили:

– Königs Hure, Hure[29]!

Когда вечером король спросил ее о впечатлении от смотра, она ответила:

– Просто прекрасное, только вот немцы по простодушию называют все своими именами, а потому мне потребовалось объяснение того, что они там кричали.

Наконец, слухи об истинном положении жены дошли и до маркиза де Монтеспана. Как это ни покажется странным, этот дворянин, скопище всех человеческих пороков, придавал огромное значение сохранности своей супружеской чести и вовсе не придерживался того мнения, что делить свою супругу с Юпитером[30] есть величайшая и почетнейшая привилегия. Он носился по Парижу, призывая громы и молнии на голову венценосного соблазнителя, запятнавшего верность жены, и осыпая его самыми отборными проклятиями. Как-то он даже заявился к великой мадемуазель, которой приходился дальним родственником, и разразился гневной речью, которую собирался произнести на аудиенции у короля, с требованием возвратить жену в домашний очаг. Эта филиппика была построена на многочисленных примерах из Библии, включая царя Давида и царицу Савскую. Великая мадемуазель попыталась довести до сознания оскорбленного супруга все безумие этой затеи, но безуспешно, маркиз продолжал изливать свою ярость на всех углах.

В конце концов, король приказал арестовать ревнивого мужа и заключить в тюрьму, куда тот вытребовал двух нотариусов и отозвал генеральную доверенность, выданную Атенаис на управление делами семьи перед его отъездом на военные действия. Через пару недель, видя, что заключенный не одумался, Людовик приказал ему удалиться в изгнание на земли его отца в Гаскони.

Маркиз повиновался королевской воле и по прибытии в замок Бонфон приказал открыть дверь главного входа, ибо, как заявил он, трясясь от распиравшего его гнева, «мои рога слишком высоки, чтобы проходить через малую дверь». Затем он созвал весь штат замка во главе с управляющим, друзей, соседей, объявил им со слезами на глазах о кончине его дорогой возлюбленной супруги и приказал отслужить поминальную мессу по ней в деревенской церкви. Он также обтянул карету траурным крепом, установил на ней оленьи рога и разъезжал по всей округе, приводя в восторг местное население.

Сумерки любви

Луиза де Лавальер тщетно пыталась вернуть любовь короля. Обычно рассказывают историю, якобы имевшую место в замке Шамбор, где пребывал во время одного из обычных путешествий двор. На стекле одной из комнат король Франциск Первый некогда повелел выгравировать следующее двустишие:

Иной раз дама ветрена бывает,

Безумен тот, кто сердце ей вверяет.

Луиза будто бы показала это изречение королю, заметив, что непостоянство не всегда свойственно лишь одному полу. Раздраженный Людовик приказал заменить стекло чистым. Подобно многим мужчинам, он не переносил сцен разрыва и не решался дать прискучившей любовнице окончательную отставку. Луиза же цеплялась за возлюбленного, надеясь на возвращение былой страсти и, втайне, даже на раскаяние короля. Людовик не порвал плотских отношений с ней окончательно и иногда осчастливливал ее, в особенности во время беременностей соперницы.

Так что в течение еще четырех лет, с 1667 по 1671 год, король появлялся в обществе с тремя дамами: королевой, Луизой де Лавальер и маркизой де Монтеспан, причем иногда к ним добавлялись предметы его быстротекущих увлечений – многие придворные дамы не теряли надежды сместить Атенаис и занять ее место. Один из придворных весьма остроумно назвал этих дам, удостоившихся чести быть замеченными королем, «перекладными лошадьми с почтовой станции, на которых садишься всего лишь один раз и больше они уже не попадаются вам на глаза». Обычно приводят в качестве примера записную кокетку, принцессу де Субиз, которой иногда оказывал знаки внимания король. Некий господин Легран 6 декабря 1669 года, увидев короля на балконе в обществе Луизы де Лавальер, Атенаис де Монтеспан и Анны де Субиз, во всеуслышание провозгласил: «Вот вам время прошедшее, настоящее и будущее». Король называл этих спутниц нейтрально «дамами».

Таким образом, при французском дворе, претендовавшем на звание самого культурного в Европе, существовал самый натуральный гарем. Покои фавориток располагались рядом друг с другом, дамы принимали пищу бок о бок за одним столом, участвовали в совместных застольях. Например, во дворце Сен-Жермен-Ан-Лэ эти покои объединяла общая терраса, облагороженная вольерами с птичками, растениями, фонтанчиками; в 1669 году фаворитки заключили совместный договор на четыре тысячи ливров с архитектором короля Жаном Маро на изготовление четырех гротов на террасе, «двух для означенной герцогини де Лавальер и двух для Мадам де Монтеспан».

Как уже говорилось выше, Луиза не обладала качествами, необходимыми для фаворитки, она не сумела создать себе опору в виде либо родни, либо преданных ей друзей, насадить либо преданных ей людей, либо осведомителей при могущественных особах. Молодая женщина никогда ничего не просила для себя, но, потеряв фавор, принялась просить за всех, обращавшихся к ней, в результате чего существенные привилегии получили люди из ее обслуги, воспользовавшиеся простодушием своей хозяйки.

Впрочем, Людовик оказал ей и последнюю милость, решив в феврале 1669 года узаконить мальчика, рожденного Луизой 3 октября 1667 года. Маленькому Луи даровали титул графа де Вермандуа и вскоре присвоили звание адмирала Франции, освободившееся после гибели герцога де Бофора.

Не видимые миру слезы

Но не стоит думать, что этот гарем благоденствовал в полном мире и согласии. Женщины часто ссорились и устраивали сцены королю, в особенности когда обнаруживалась беременность другой. Широко известна история с «чудодейственными румянами», которые Луиза начала применять в попытке вернуть потерянного любовника. Атенаис также пожелала воспользоваться ими и попросила короля употребить свою власть, дабы баночка досталась ей. Луиза хорошо знала, кому предназначались румяна, и взамен потребовала возвращения благосклонности любовника. Тот был вынужден пойти на это; вскоре Атенаис заметила пополневший стан соперницы и закатила Людовику скандал. Тот пообещал загладить свою вину и выдать Луизу замуж за уже известного нам маркиза де Пегилена. Пегилен же, завзятый распутник, во всеуслышание заявил, что если он и вздумает когда-нибудь жениться, то главным для него является добродетель невесты, которая непременно должна быть девственницей. Если на ее репутации будет хоть малейшее пятнышко, он откажется от этой барышни.

Тем не менее Атенаис использовала любую возможность, чтобы втоптать свою соперницу в грязь. Она заставляла ее исполнять обязанности камеристки, льстиво заверяя, что никто не умеет так наложить окончательные штрихи на ее прическу и туалет, как Луиза. И та безропотно соглашалась на эти унижения. Король обычно возвращался с охоты к Луизе, снимал у нее сапоги, переодевался, менял парик, его обсыпали пудрой, после чего он отправлялся к Монтеспан. Известен тот случай, когда Луиза пролепетала что-то относительно ее желания провести время с королем, Луи же швырнул ей в руки ее маленького спаниеля и заявил:

– Держите, Мадам, вот ваш компаньон, вам этого будет довольно!

Луиза жила настолько всецело захваченная своим чувством к Людовику, что в пору расцвета их любви ей было достаточно одного его общества. Она не испытывала никакой тяги к светской жизни, и, будучи без остатка поглощенной своим увлечением, пренебрегала всем остальным и не сумела обзавестись кружком близких друзей. Теперь брошенная женщина обнаружила, что осталась совершенно одна, вокруг не нашлось ни единой сочувствовавшей ей души, к тому же она еще была вынуждена играть роль прикрытия для новой связи любимого человека. Трудно сказать, действительно ли Луиза сама сочинила этот сонет, приписываемый ее перу, но настроение покинутой женщины передано исключительно верно:

Все бренно на земле, непрочно, скоротечно,

Не можем мы всегда один предмет любить,

И если прежде нас любви не знали вечной,

То в будущих веках навряд уже ей быть.

О! Постоянства нет уже теперь на свете,

Желаньям короля нет никаких препон,

Что любит к вечеру, то, верно, на рассвете

Разлюбит, может быть, возненавидит он.

Луи! Но честь свою вы этим помрачили!

Меня любили вы, за что же разлюбили?

Нет тех в вас чувств, увы, которые во мне!

Амур! Того, кто мне отрадой, горем был,

Зачем его с моим ты сердцем не сравнил?

Иль лучше бы меня ты одарил таким, как у других!..

Неизвестно, сколько еще длилась бы эта полукомедия-полутрагедия, если бы у Луизы не произошел глубокий духовный кризис. Причиной его стало некое тяжелое заболевание, поразившее ее где-то в конце марта – начале апреля 1670 года. Что это было, доподлинно неизвестно, но у нее произошел выкидыш, и из-за его последствий она оказалась при смерти. Вообще, эта история возбуждает определенные подозрения. Известно, как ненавидела маркиза де Монтеспан Луизу. Безусловно, больше всего ее злил тот факт, что в 1667 и 1669 году король узаконил дочь и сына, рожденных Луизой. Теперь соперница вновь была беременна, она явно могла рассчитывать на то, что и этот ребенок обретет все права законного. А вот Атенаис надеяться было не на что. Появившегося у нее в 1669 году ребенка прятали так, что о его существовании и истинном местонахождении не было ничего доподлинно известно никому при дворе. В конце марта 1670 года она родила сына, немедленно помещенного за семь замков, но какая судьба ожидает его? Маркиз де Монтеспан мог в любой момент затребовать детей себе. Никаких надежд на узаконение этих детей и быть не могло. Уже упоминалось о том, сколь регулярно прибегала Мадам де Монтеспан к услугам поставщиков всяких подозрительных средств. А не могла ли она опоить соперницу каким-то зельем, могущим вызвать выкидыш и не допустить появления на свет еще одного претендента на отеческую любовь короля в ущерб ее детям, будущее которых было совершенно туманным?

Как бы то ни было, Луизе удалось выжить, но она перенесла глубокое потрясение: оказаться у врат смерти в состоянии женщины, погрязшей во грехе! Молодая женщина стала пересматривать свое отношение к жизни и приняла твердое решение вступить на путь искупления не только своих грехов, но и грехов окружавших ее людей.

Возможно, этому решению добавила твердости внезапная смерть герцогини Орлеанской, принцессы Генриэтты.

Кончина или убийство?

В конце апреля 1670 года король вместе со всем двором направился во Фландрию, дабы посетить завоеванные города. Едва оправившаяся от болезни Луиза была вынуждена выехать вместе с королевской четой, супругами Орлеанскими, великой мадемуазель и двумя придворными дамами в специально выписанной из Венеции, украшенной зеркалами карете на 8 персон. Лили нескончаемые дожди, поистине, разверзлись хляби небесные, карета регулярно увязала в грязи, однажды ночевать пришлось в амбаре, расположившись на полу на подстилках из сена. Дамы пытались роптать, но король не обращал на эти жалобы ни малейшего внимания. Ведь на самом деле эта поездка служила прикрытием для поездки в Англию герцогини Орлеанской, принцессы Генриэтты, с тайным дипломатическим поручением по заключению союзнического договора между обоими королевствами. Тут следует упомянуть, что в ту пору отношения между Францией, Англией и Нидерландами были весьма непростыми, ибо последнее, небольшое государство, было самым технически передовым и вело огромную международную торговлю, сильно подрывавшую интересы английских купцов. Вопросы военного и торгового превосходства сильно переплетались также с религиозными интересами одной католической и двух протестантских стран. Разумеется, текст договора в полной секретности готовили опытные дипломаты, но замаскировать акт его подписания поручили герцогине Орлеанской.

В Дюнкерке Генриэтта как будто бы невзначай выразила пожелание обнять давно не виденного брата. 26 мая она прибыла в Дувр, где ее ожидал брат и целая вереница увеселений. Неисправимый донжуан, Карл II немедленно положил глаз на одну из фрейлин сестры, пикантную брюнетку Луизу де Керуаль (1649–1734), принадлежавшую к одной из родовитейших дворянских семей Бретани. Карл, в денежных вопросах полностью связанный по рукам и ногам английским парламентом, из-за богатого приданого женился на португальской принцессе, но продолжал вовсю развлекаться на стороне.

1 июня был подписан секретный Дуврский договор, согласно которому Карл обязывался оказать свояку помощь в борьбе против голландцев, предоставив в его распоряжение 6000 солдат и 50 кораблей; в свою очередь, Людовик ХIV обеспечивал ежегодную субсидию в сумме 3 миллионов ливров и помощь в том случае, если его желание перейти в католическую веру натолкнется на противодействие парламента. Перед отплытием сестры 12 июня Карл поинтересовался, не может ли она оставить ему свою фрейлину Луизу де Керуаль. Этот вопрос весьма удивил герцогиню Орлеанскую, которая напомнила брату, что юная дева не является ее собственностью и вольна сама распоряжаться своей судьбой.

18 июня Генриэтта возвратилась в Сен-Жерменский дворец, исполненная гордости за столь успешное выполнение тайной дипломатической миссии, Однако муж встретил ее более чем недружелюбно. Он все никак не мог простить ей изгнания шевалье де Лоррена и 28 июня, по свидетельству современников, «прогнал ее из своей комнаты, осыпая упреками, угрозами и проклятиями». Уже несколько дней герцогиня чувствовала себя плохо, испытывая боли в боку. 29 июня между пятью и шестью часами вечера она попросила пить, и ей подали стакан холодной цикорной воды. Молодую женщину тотчас же пронзила острая колика, и она воскликнула:

– Ах! Какая боль! Меня отравили!

После девятичасовой агонии 30 июня 1670 года герцогиня Орлеанская скончалась в страшных мучениях. До сих остается открытым вопрос, что стало причиной этой скоропостижной смерти в возрасте всего 26 лет. Немедленно проведенное по указу короля вскрытие в присутствии нескольких докторов показало наличие нескольких заболеваний, от туберкулеза до перитонита, их обострению в немалой степени способствовали восемь беременностей, которые перенесла принцесса. Официальное заключение назвало причиной смерти «разлитие желчи». Дабы умиротворить Карла II и избежать дипломатического разрыва с Англией, были устроены необыкновенно пышные похороны, а двору приказано соблюдать глубокий траур. Муж Генриэтты отнесся к ее кончине совершенно безучастно и с увлечением занялся разработкой фасона траурных одеяний для своей малой дочери и гостившей у его покойной жены племянницы, будущей королевы Англии Анны, – миниатюрных копий придворных туалетов, подобающих печальному случаю, со шлейфами из пурпурного бархата.

Тем не менее толки о возможном отравлении не утихали, причем вдохновителем называли многих лиц, от собственного мужа до его «милашек», ненавидевших принцессу, в особенности шевалье де Лоррена. О Генриэтте много горевали, ибо с ее кончиной, по мнению изрядного числа современников, двор потерял свое лучшее украшение, поскольку королева Мария-Терезия была не в состоянии заменить ее даже в самой малой степени.

Со смертью принцессы у Франции была утрачена важная неофициальная прямая связь с Карлом II, чрезвычайно любившим сестру. Но Людовик, которому Генриэтта по возвращении дала подробнейший отчет о своей поездке, немедленно нашел мудрый выход: он отправил в Англию в качестве агента влияния прекрасную фрейлину Луизу де Керуаль.

«Верность всегда и повсюду»

Так звучал девиз старинного, но ничем особо не отличившегося бретонского дворянского рода де Керуаль. Последний отпрыск мужского пола этой семьи умер совсем молодым от последствий тяжелых ранений, полученных на военной службе, но в историю Франции было суждено войти его сестре Луизе-Рене де Керуаль (1649–1734), весьма своеобразным образом оказавшей значительные услуги своему отечеству.

Она родилась в поместье родителей в Бретани, недалеко от Бреста, семья была небогата, и Луиза вместе с младшей сестрой Генриэттой-Морисетт воспитывались в весьма непритязательных условиях. Девушка получила довольно-таки поверхностное образование в монастыре урсулинок, где монашествовала ее тетка, и с тревогой гадала, что сулит ей будущее. Выбор у девицы из семьи провинциального дворянина был невелик: если не удастся выйти замуж, придется постричься в монахини. Да и замужество вряд ли принесет с собой какие-то радости: прозябание в бретонском захолустье было монотонным и прескучным, а самым ярким воспоминанием родителей в жизни было то, как они дали приют на одну ночь изгнанной из Англии королеве Генриэтте, жене обезглавленного Карла I. Готовившаяся к жизни провинциальной помещицы Луиза была практична, терпелива и в меру набожна. Когда ей исполнилось восемнадцать лет, родители начали вывозить в свет в салоны города Брест, надеясь, что она сумеет подцепить там жениха.

Все изменилось, когда на красивую девушку обратил внимание прибывший в Брест суперинтендант флота герцог де Бофор, внук короля Генриха IV и его любовницы Габриэль д’Эстре, кузен короля. Оказалось также, что барышня приятна в обращении и умеет вести светскую беседу. Кое-кто из историков считает, что герцог содействовал ее назначению во фрейлины жены брата короля, герцога Орлеанского, поскольку планировал подсунуть этот «свежачок» Людовику ХIV, к тому времени уже порядком уставшему от Луизы де Лавальер. Однако вряд ли красота Луизы была в духе того времени: каштановые волосы и карие глаза никак не могли составить конкуренцию прелестям златокудрых голубоглазых дам. Кроме того, уже стало ясно, что король пал жертвой чар несравненной маркизы де Монтеспан.

Во всяком случае, Луизу включили в штат Мадам (будто бы ее кандидатуру поддержала вдовствующая английская королева-мать, которой некогда предоставил кров сьёр де Керуаль) с жалованьем 150 ливров в год, и тетка отвезла ее в Париж. Своим сдержанным мягким характером девушка заслужила дружеское расположение новой покровительницы. Вокруг мадемуазель де Керуаль начали было увиваться поклонники, но она проявила завидную стойкость и не поддалась соблазнам двора. Не смогла Луиза устоять лишь перед одним пороком: уже тогда она пристрастилась к игре в карты и страдала от этой зависимости всю жизнь, бесконечно набирая новые долги. В то же время девушка познакомилась с изнанкой жизни двора, с бесконечными интригами, кишевшими вокруг Генриэтты Орлеанской, с любовными романами и невиданной распущенностью короля, ухитрявшегося сожительствовать одновременно с тремя женщинами, с внешним блеском и истинной нищетой придворных, по уши погрязших в долгах, но просаживавших огромные суммы за игорным столом. С другой стороны, юная фрейлина набралась там многого по части изысканных манер, умения одеваться и ценить истинно красивые вещи.

В мае 1770 года всю свиту Генриэтты охватило возбуждение: предстояло путешествие Мадам в Англию, заморскую страну, да еще к тамошнему королю! Было от чего прийти в волнение, тем более что Генриэтта сама давно не была на родине, да к тому же еще отправлялась в путешествие с важным тайным заданием. Поездка оказалась богата на новые впечатления; однако все заметили, что король Карл II уделял особое внимание фрейлине герцогини, мадемуазель Луизе де Керуаль. Прием своей сестре Карл устроил великолепный; при отплытии, желая оставить своему брату подарок в благодарность за прекрасный прием, Генриэтта приказала Луизе принести свой ларец с драгоценностями и предложила ему:

– Брат мой, какое украшение вы хотите выбрать себе на память?

Не моргнув глазом, царственная особа заявила, указав на Луизу:

– Вот то украшение, которым я хотел бы обладать!

Генриэтта обернула все в шутку, но современники уверяют, что король действительно просил у сестры оставить ему фрейлину и, естественно, получил отказ.

Как нам уже известно, вскоре после возвращения во Францию герцогиня скоропостижно скончалась, и потерявшая место фрейлины Луиза была настолько потрясена, что с отчаяния уже подумывала об уходе в монастырь. Однако вскоре ее призвал к себе сам король, которому, надо полагать, донесли о ее успехе на чужбине, и отправил в Англию как «la seductrice plenipotentiaire»[31] с особым тайным заданием. В Лондоне ее взяли под свою опеку посол во Франции Кольбер де Круасси и английский государственный секретарь Генри Беннет.

Карл II был женат на португальской принцессе Катарине Браганса, которая принесла ему в приданое города Танжер, Бомбей и полмиллиона фунтов. После свадьбы супруг отправил обратно в Лиссабон всю ее свиту, состоявшую из набожных и немолодых уродливых дам, и заявил, что будет подбирать жене фрейлин сам. К сожалению, королеве не удалось выполнить первостепенную задачу жены монарха – родить наследника короны. После трех выкидышей король окончательно отдалился от Катарины, хотя требовал от придворных, чтобы они оказывали супруге все подобающие ей знаки уважения. Как известно, многочисленные любовницы родили ему несколько бастардов (общим счетом четырнадцать), в основном мужского пола, а бессердечные придворные дамы без малейшего зазрения совести с нескрываемым злорадством третировали несчастную Катарину.

Карл ввел Луизу в штат фрейлин и начал преследовать ее своими домогательствами. Однако девушка повела себя очень умно. Она завоевала расположение королевы учтивым и добросердечным отношением и около года сопротивлялась ухаживаниям короля. Луиза сдалась только после потешной свадьбы, устроенной Карлом на одном из приемов в Юстон-холле, особняке министра иностранных дел графа Арлингтона.

В награду Луиза получила апартаменты из 24 комнат в королевском дворце Уайтхолл, содержание в 10 000 фунтов в год и возможность дополнительно черпать деньги из королевского кармана. В 1672 году у нее родился сын Чарльз, но радости ей это не доставило: узнав о рождении незаконного внука, отец Луизы торжественно проклял сбившуюся с пути добродетели дочь, заявив, что «королевский бастард все равно остается бастардом». Луиза приняла проклятие чрезвычайно близко к сердцу и проводила целые дни, безутешно обливаясь слезами, за что получила от недоброжелателей прозвище «плакучая ива». Дабы утешить любимую женщину, король пожаловал ей титулы герцогини Портсмутской, графини Феэрхем и баронессы Петерсфилд, а сына в 1675 году сделал герцогом Ричмондским[32].

Нельзя сказать, что путь Луизы был усыпан розами. Во-первых, король был на редкость непостоянен и имел привычку одаривать своей благосклонностью нескольких женщин одновременно, от великосветских аристократок до уличных потаскушек. У одной он подцепил венерическое заболевание и наградил им Луизу, от последствий чего ей пришлось лечиться чуть ли не всю жизнь. Во-вторых, несмотря на то что она приняла английское подданство, новую любовницу-католичку возненавидели как придворные, включая племянницу короля, будущую королеву Анну, так и в народе, неприкрыто призывая на ее голову все мыслимые несчастья. Сочинители бульварных книжонок без устали строчили памфлеты, обвиняя Луизу в том, что она страдает венерическим заболеванием и представляет собой опасность для здоровья короля, хотя на самом деле все было ровно наоборот. Лондонская чернь обожала другой предмет страсти короля, вышедшую из самых низов[33] рыжеволосую актрису Нелл Гвинн. Та, к полному восторгу плебеев, сохранила все повадки торговки апельсинами в театре, с какового занятия и начинала свою карьеру. Широко известен тот случай, когда карету Нелл остановила разъяренная толпа, грозившая разделаться с «католической шлюхой». Актриса ничуть не устрашилась, она высунулась из окошка и зычным голосом прокричала:

– Добрые люди, дайте мне проехать! Все в порядке, я – шлюха протестантская!

Нелл родила от короля аж двух бастардов, и одному из них Карл II пожаловал титул герцога Сент-Олбанс.

Однажды карету Луизы, возвращавшейся с лечения на курорте Танбридж-Уэллс, остановил печально известный разбойник, промышлявший грабежами на большой дороге, Моббс со товарищи. Возмущенная дама высокомерно заявила:

– Да вы знаете, кто я такая?

– Безусловно, Мадам, – не моргнув глазом ответил грабитель, – вы – первейшая шлюха в королевстве, – и дочиста опустошил дорожные сундуки фаворитки.

Стремясь заслужить отцовское прощение, Луиза занялась устройством личной жизни своей младшей сестры и сосватала 18-летнюю девушку за чрезвычайно богатого, но совершенно необузданного нрава графа Пемброка, пьяницу, задиру и юбочника. Тем не менее приехавший в 1675 году на свадьбу отец не пожелал остановиться у дочери, а предпочел проживание у какого-то старого друга.

Семейная жизнь Морисетт стала сущим адом, невзирая на заступничество Луизы, которой время от времени удавалось приструнить свояка, пригрозив ему карами со стороны короля. В конце концов, Морисетт сбежала от мужа и поселилась у сестры. Ее страдания закончились через девять лет, когда беспробудное пьянство свело Филиппа Пемброка в могилу в возрасте всего-навсего 31 года. Морисетт уехала во Францию, оставив в Англии дочь Шарлотту, которая впоследствии дважды выходила замуж за английских аристократов и ни разу так больше и не повидалась с матерью. Забегая вперед, скажем, что на родине сестра Луизы наконец-то обрела семейное счастье, выйдя замуж за скромного, но преданно полюбившего ее маркиза де Таис.

Тем не менее Луизе удалось сохранить привязанность короля, неизменно возвращавшегося к ней, вплоть до самой своей смерти. Считают, что свою роль сыграла его сильная привязанность к покойной сестре Генриэтте, о которой он любил вспоминать вместе с Луизой. Его не сумела увести от герцогини Портсмутской даже ослепительная красавица Гортензия Манчини, сестра Марии, которая давно сбежала от полоумного мужа и разъезжала по Европе, ведя жизнь куртизанки высокого полета. Луиза тратила огромные деньги: в какой-то год ее расходы составили сумму в 183 тысячи фунтов. Ее покои, обставленные с изысканной роскошью, резко контрастировали с безвкусными апартаментами королевского дворца Уайтхолл. Король часто устраивал там вечеринки для особо приближенных друзей, а во все прочее время хозяйка принимала стекавшихся засвидетельствовать ей почтение самых богатых и знатных лиц высшего общества английского королевства. Лучшие художники того времени, француз П. Миньяр, англичанин П. Лели, немец Г. Кнеллер, написали с нее десятка полтора портретов, включая великолепное ню кисти Лели, из которого становится понятно, почему король с нежностью нарек Луизу именем Fubbs[34] и даже присвоил это название новой королевской яхте. Что поделаешь, в те времена были в моде женщины с пышными формами.

Но не будем забывать, что «полномочная соблазнительница» была отправлена в Лондон с тайным заданием и, надо полагать, выполняла его неплохо. Свидетельством тому служит внимание, проявляемое к ее особе Людовиком ХIV. Он подарил ей бриллиантовые серьги ценой в немыслимую сумму восемнадцать тысяч фунтов, даровал титул герцогини д’Обиньи вместе с соответствующим поместьем и замком, как было написано в жалованной грамоте «из уважения к даме, которая всегда занимала высокое положение в Англии и оказала большие услуги трону». Во Франции ее принимали с необыкновенным почетом. Когда она в 1682 году прибыла в Версаль, ее кортеж состоял из четырех карет с английскими гербами и 64 лошадей. В новом дворце герцогиня Портсмутская, бывшая незначительная фрейлина, произвела фурор роскошью своих туалетов и яркой красотой, невзирая на уже преодоленный ею роковой порог в тридцать лет. Зная, что женщину тяготит проклятие, наложенное на нее отцом, Людовик ХIV в том же году лично написал письмо сьёру де Керуаль, в котором трогательно обрисовывал тяжкие душевные страдания его дочери и говорил о настоятельной необходимости снять его в таких выражениях: «Прошу вас об этом как друг и требую как король». После получения такого прочувствованного послания от самого помазанника Божия отец согласился возобновить переписку с Луизой.

Герцогине было даровано право вести корреспонденцию с королем напрямую, минуя посла, причем король в письмах называл ее «моя кузина». Можно себе представить ценность той информации, которую названная дама получала буквально из первых уст. Луиза странным образом сохраняла приверженность девизу своей семьи «Верность всегда и повсюду»: хотя она сменила подданство, но всегда оставалась предана своему отечеству. Именно ее влиянию приписывают тот факт, что Карл II на смертном одре принял католичество. Хотя у фаворитки было множество поклонников, но изменить королю она решилась только один раз, в 1683 году, когда в Лондон прибыл красивый, распутный и за многие грехи отлученный от французского двора шевалье де Вандом, племянник того самого герцога де Бофора, который пристроил Луизу во фрейлины при покойной Генриэтте Орлеанской. Роман продлился недолго: Луизу охватило такое смятение, что она повинилась королю, а тот великодушно простил ее.

Но излишне бурная жизнь подорвала здоровье Карла II, и в 1885 году он скончался, чуть ли не в последнюю минуту прошептав коченеющими губами своему брату, Иакову II:

– Позаботься как следует о герцогине Портсмутской.

Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая жизнь Луизы при английском дворе, но Иакову не было суждено царствовать долго, он был вынужден бежать в Париж к своему двоюродному брату, за ним последовала и Луиза, понимая, что при новом короле-протестанте, нидерландце Вильгельме III, ей придется несладко. Она не успела вывезти роскошную обстановку и предметы искусства, украшавшие ее покои во дворце Уайтхолл, и впоследствии все ее имущество сгорело во время очередного пожара.

Отягощенная долгами Луиза впоследствии обосновалась в своем французском поместье, основным источником ее существования была пенсия, установленная ей Людовиком ХIV и сохраненная по его смерти воцарившимся регентом.

В 1714 году со смертью королевы Анны династию Стюартов на троне Великобритании сменил немецкий дом герцогов Ганноверских. На коронацию короля Георга I пригласили Луизу де Керуаль, герцогиню Портсмутскую, фавориток Иакова II и Вильгельма III, графиню Кэтрин Дорчестер и графиню Элизабет Оркни. Когда эти дамы оказались рядом на церемонии коронации, известная своим острым язычком графиня Дорчестер воскликнула:

– Господи! Кто бы мог подумать, что мы, три старые проститутки, встретимся здесь!

Умерла Луиза в возрасте 85 лет в Париже, заснув вечером у окна, чтобы уже больше никогда не проснуться. Шарль де Сент-Эвримон почтил ее кончину следующими словами: «Шелковая лента, обвивавшая талию мадмуазель де Керуаль, объединила Францию и Англию»[35]. Кстати, Луиза де Керуаль занимает свое вполне законное место среди выдающихся бретонцев, уроженцев Бретани, области Франции, состоящей из 4 департаментов и претендующей на автономию ввиду своей чрезвычайно значимой роли в истории и культуре этой страны.

Красивый, но беспутный сын герцогини Портсмутской прочно пустил корни в Англии, был принят в самом высшем обществе, стяжав себе громкую славу популяризатора такой чисто английской игры, как крикет. И сын, и внук Луизы унаследовали ее страсть к карточной игре, что немало осложняло им жизнь. Внук, путешествуя по Европе, в 18-летнем возрасте был вынужден в Гааге жениться на 13-летней Саре Кэдоган, чтобы уладить карточные долги своего отца. От этого вынужденного брака произошло обширное потомство, в результате чего Луиза де Керуаль является предком обеих жен наследного принца британской короны Чарльза, Дианы, принцессы Уэльской и Камиллы, герцогини Корнуэльской, а также супруги принца Эндрью, Сары, герцогини Йоркской. Так агент влияния, верный «всегда и повсюду» своему отечеству, в конечном итоге переметнулся на сторону хоть и соседней, но все-таки чужой державы.

Невестка-оригинал

Обеспечив внедрение в спальню английского короля своего агента влияния, Людовик основательно занялся устройством судьбы брата Филиппа, герцога Орлеанского. Как уже неоднократно упоминалось здесь, браки в королевских домах были делом чисто политического расчета, а потому ни о каких сердечных склонностях или просто человеческой симпатии и речи быть не могло.

Объектом именно такого политического расчета стал и овдовевший Филипп. В любом случае, месье оставался ближайшим претендентом на наследование престола, к тому же у него неважно обстояли дела с наследниками – он был отцом всего-навсего двух дочерей, и эту линию дома Бурбонов надлежало укрепить отпрысками мужского пола. Нельзя сказать, что идея повторного брака сильно прельщала самого Филиппа – его вполне удовлетворяло общество всем известных «миньонов»-милашек, но месье был вынужден подчиниться соображениям государственной необходимости, тем более что царственный брат дал ему возможность наслаждаться прелестями свободы холостяцкого положения в течение целого года.

Невест-католиков под рукой не оказалось, и Людовик обратил свой взор на территорию Священной Римской империи германской нации – напомним, что Германии как суверенного государства в то время просто не существовало. Территория представляла собой такой набор мелких княжеств, герцогств, маркграфств и свободных городов, что название «лоскутное одеяло» выглядело в данном случае поистине беззастенчивой лестью, настолько малы были порой эти независимые образования. К тому же они были неоднородны и по религиозному признаку, представляя собой яркий пример борьбы между католицизмом, лютеранством и кальвинизмом. Карликовость немецких государств доходила до анекдота. Уместно вспомнить слова классика венгерской литературы Кальмана Миксата о том, как в некоторых государствах княгиня самолично запирала на ночь в буфет сахарницу, грозя подданным неимоверными карами за покушение на содержимое оной: сахар тогда был колониальным товаром и являл собой дорогостоящий предмет роскоши. Существовать этим малюткам между могущественными гигантами, Францией и Австрийской империей, было нелегко, поскольку и та, и другая постоянно проявляли поползновения расширить свои земли за счет крошечных соседей. Не исключено, что Людовик где-то в дальней перспективе лелеял мечту прибрать к рукам достаточное количество германских уделов, дабы претендовать на титул императора Священной Римской империи германской нации, каковой избирался голосованием немецких курфюрстов. Традиционно это место с 1438 года (и по 1806 год) занимал очередной австрийский император из династии Габсбургов, но отчего бы не уесть чванливого соседа? Не зря король-солнце в 1680 году женил дофина на немецкой принцессе Марии-Анне Баварской.

Елизавета-Шарлотта, принцесса Пфальцская (1652–1722), или, как ее называли при французском дворе, Лизелотта, с точки зрения древности и чистоты родословной Бурбонам ничуть не уступала. Она была праправнучкой Марии Стюарт, правнучкой короля Англии Иакова I и сестрой курфюрста княжества Пфальц-Зиммерн Карла-Людовика. Брату Елизаветы было выгодно иметь защитника в лице французского короля, а тому предоставлялась возможность в ходе своих войн не утруждать себя лишней осадой городов: он включил в брачный контракт невестки право свободного прохода французской армии по территории Пфальца. До французского сватовства с женихами невесте откровенно не везло, переговоры по нескольким возможным вариантам замужества, среди которых наиболее блестящим кандидатом был голландский принц Вильгельм Оранский, завершились провалом.

Девятнадцатилетняя принцесса не была красавицей, но обладала величественной осанкой и той несравненной манерой поведения, которая прививается особам королевской крови с колыбели. К тому же она была умна и прекрасно говорила по-французски. Ее ничуть не смущал злорадный шепоток французских придворных за ее спиной: еще бы, приданое невесты состояло всего из шести сорочек, свадебное платье из голубой тафты больше подходило для знойного лета, нежели для венчания, состоявшегося в ледяной день 16 ноября 1671 года, так что невесте пришлось кутать горло в шарф из соболиного меха. Для сравнения скажем, что когда почти сто лет спустя австрийская эрцгерцогиня Мария-Антуанетта выходила замуж за будущего короля Людовика ХVI, ее приданое составляли 200 000 золотых флоринов и драгоценности на такую же сумму. Рядом с высокой немкой, которая уже демонстрировала признаки будущей полноты, маленький черноглазый и черноволосый месье с его худым личиком, украшенным крупным носом, сверкающий драгоценностями, разодетый в кружева и ленты, окруженный облаком нежных ароматов, выглядел более чем смехотворно. Чтобы поднять брату настроение, Людовик сделал ему роскошный свадебный подарок: вернул из ссылки его фаворита, шевалье де Лоррена. Этот интриган до мозга костей, которого, возможно, не без основания обвиняли в отравлении первой жены месье, Генриэтты Английской, устрашенный беспросветным прозябанием в изгнании, несколько поумерил свой пыл и более уже не был замечен в плетении особо коварных козней.

Покидая свою горячо любимую родину, принцесса горько рыдала, как бы предчувствуя, что ей не суждено вернуться туда. Из кальвинизма Лизелотта перешла в католичество без особых душевных мук и страданий по поводу перемены веры. При новом дворе она ничуть не растерялась и очень быстро освоилась, чему, кстати, сильно способствовал сам Людовик. В ту пору король усиленно обхаживал Мадам де Монтеспан, в честь которой и устраивались все праздники, балы, маскарады, театральные представления и развлечения, но поспешил приобщить к жизни своего двора и молодую родственницу. Она нравилась ему острым язычком, умением давать меткую оценку людям и событиям. В воспитании принцессы случилось досадное упущение: ее не обучили верховой езде. Однако, увидев, насколько это важно для завоевания склонности короля, она быстро овладела этим искусством и во время охоты сломя голову носилась на равных с Людовиком. Король называл ее «добрым приятелем» и приглашал на интимные поздние ужины, где царила Мадам де Монтеспан.

Придворные живо смекнули, что «немецкая дикарка» пользуется благоволением короля, и благосклонность двора нашла выражение в том, что аксессуар из соболиного меха, над которым поначалу так издевались французы, вошел в моду, сохранившуюся до наших дней, в виде широкого мехового шарфа под названием «палантин»[36]. Атенаис де Монтеспан по причине малопривлекательной внешности новой Мадам не испытывала к Лизелотте никакой ревности, разве что иногда высказывала свое неудовольствие по поводу того, что та набирает в свой штат слишком красивых фрейлин. Вот уж эти чаровницы являли собой настоящий сосуд соблазна, способный составить ей конкуренцию.

По воспоминаниям современников и красноречивых намеков в эпистолярном наследии принцессы становится ясно, что она была тайно влюблена в короля, но этой любви так и суждено было остаться безответной. Отсюда совершенно понятно, почему после бракосочетания короля с Мадам де Ментенон Лизелотта натуральным образом разбушевалась и отныне именовала тайную супругу лишь самыми отвратительными прозвищами вроде «дура», «подонок», «мышиное дерьмо», «пердунья» и т. п. Помимо рухнувших надежд на любовь овдовевшего короля, к этой ненависти примешивалась еще изрядная доля чисто сословного презрения немецкой принцессы отборных кровей к незначительной дворянке. Отсюда ее весьма пристрастные оценки поступков и поведения этой, с точки ее зрения, выскочки, зачастую, по мнению историков, совершенно необоснованные. Мадам де Ментенон возлюбила ее равным же образом, всячески стараясь лишить сына Лизелотты вполне законного права унаследовать престол и посадить на него своего любимчика, побочного сына короля, герцога Мэнского. Герцогиня Орлеанская пережила Франсуазу и при известии об ее кончине без обиняков заявила:

– Старая шлюха сдохла!

В интимной жизни с законным супругом Лизелотту ждало полное разочарование. Муж общался с ней в постели всего лишь несколько раз, исключительно с целью продолжения рода, совершая при этом над собой невероятные усилия. Дабы не оплошать окончательно, он навешивал на причинные части своего тела целый набор медальонов и образков с изображением Богородицы – весьма странный подход использования лика Непорочной Девы для помощи в совершении полового акта. После рождения двух сыновей и дочери он счел свой супружеский долг исполненным и удалился от брачного ложа в общество своих фаворитов. Лизелотта же занималась воспитанием детей (напомним, что от первого брака у Филиппа остались две дочери, которым она в полном смысле заменила мать) и активной перепиской с родственниками, теткой герцогиней Софией Ганноверской[37] и ее дочерью, за что получила прозвище «Океан чернил». Считается, что за свою сравнительно долгую жизнь принцесса написала около 60 000 писем, от которых сохранилась лишь десятая часть, но и они дают прекрасную картину распущенных нравов при дворе короля-солнце. Поскольку так называемый «черный кабинет» при короле следил за перепиской всех лиц, приближенных к монарху, а Лизелотта в выражениях не стеснялась, отношения между ней и Людовиком быстро испортились. В 1674 году французские войска отступали из Голландии через Пфальц, поскольку наводнение в Нидерландах сделало невозможным ведение военных действий. Дабы лишить преследовавшего их врага пропитания, командование применило тактику выжженной земли, полностью разорившую сельское население княжества. В довершение к этой напасти в 1685 году скончался холостой бездетный брат Лизелотты, назначивший своим наследником герцога Нойбургского.

Поскольку приданое за принцессой Пфальцской так и осталось невыплаченным, Людовик решил востребовать причитавшуюся невестке часть наследства, причем даже не удосужился испросить ее согласия на этот шаг[38]. По его указанию французская армия предала огню и мечу не только военные укрепления, но и жилые кварталы городов Пфальца, Гейдельберга, Мангейма и Вормса, сровняв их с землей. Дело дошло до того, что был разрушен княжеский фамильный склеп и оскверненные останки отца и брата Лизелотты расшвыряны по улицам. Стены разоренного княжеского дворца из розового песчаника были сброшены в реку Некар, и только благодаря любезности графа де Тессе удалось спасти и передать Лизелотте портреты ее предков. Это нанесло Лизелотте глубокую душевную рану, тем более что для разорения Пфальца король прикрылся ее именем. Единственное, что оставалось ей делать, – так это тайком проливать горючие слезы.

Лизелотту также смертельно оскорбило то, что король заставил ее сына, Филиппа Орлеанского, жениться на своей побочной дочери от Мадам де Монтеспан, мадемуазель де Блуа. Она сочла это унизительным для потомка 32 высокородных поколений с незапятнанной репутацией, но юный принц не смог противоречить своему царственному дяде, хотя и получил прилюдно от любящей мамаши увесистую пощечину. С этим браком Мадам так и не смирилась и в одном из своих писем без околичностей заявила: «Моя невестка как две капли воды похожа на задницу». Впоследствии, после смерти Людовика Филипп Орлеанский отомстил родне, состоявшей из побочных отпрысков монарха, добившись отмены королевского завещания и обеспечив себе единоличное регентство при малолетнем Людовике ХV.

Лизелотта до конца своих дней продолжала оставаться немкой, она не приняла французскую кухню и предпочитала пивной суп, соленую говядину и тушеную кислую капусту, каковой пропахли все ее покои. В результате она быстро обзавелась двойным подбородком и неимоверно располнела. Попытки мужа, у которого, несомненно, были задатки хорошего кутюрье, приобщить ее к французской моде также не имели успеха.

С королем Лизелотта все-таки, в конце концов, помирилась, и это помогло ей достойно встретить старость. Дело в том, что скоропостижно скончавшийся в 1701 году супруг завещал почти все свое состояние миньонам, а долги поистине королевского масштаба, общей суммой 7,5 миллиона ливров, – жене. Для их погашения Лизелотте пришлось продать все драгоценности и собрание произведений искусства, оставшись практически без гроша. Это означало один-единственный путь для вдовы – прозябание в монастыре. Но король великодушно простил свою непокорную невестку, выделил ей покои в Версале и назначил сносную пенсию.

Крестный путь Луизы де Лавальер

Началу поста нового, 1671 года, как и всегда, предшествовали обширные роскошные празднества. На Масленицу, во вторник 10 февраля, давали роскошный костюмированный бал, и кто-то заметил отсутствие герцогини де Лавальер.

Как выяснилось позднее, чаша терпения несчастной женщины переполнилась, и она решилась открыть свое сердце королю. Надо полагать, тот отреагировал на это с присущим ему теперь равнодушием по отношению к надоевшей фаворитке, и, проведя ночь в слезах, отчаянии и горечи, Лавальер решилась повторить тот шаг, что совершила 9 лет назад: в шесть часов утра Луиза накинула неприметную серую накидку – цвет ливреи своих слуг – и отправилась в монастырь Визитации в Шайо. В своих покоях она оставила письмо королю с извещением, что навсегда удаляется от светской жизни и оставляет детям свои драгоценности, серебро и недвижимое имущество.

Как время изменило все! Девять лет назад король бросил все государственные дела, вскочил на коня и в сопровождении лишь пары сопровождающих помчался в Шайо за своей возлюбленной. Справедливости ради надо сказать, что и в этот раз он проронил несколько слезинок, но ничуть не изменил свой распорядок дня, а лишь отправил в монастырь маркиза де Пегилена, славившегося своим красноречием. Выбор пал на него не зря, ибо маркиз, некогда бывший в весьма тесных отношениях с Мадам де Монтеспан, теперь возненавидел фаворитку по причинам, о которых будет рассказано ниже, и с удовольствием внес бы свой вклад в возвращение ее соперницы ко двору.

Как ни старался и ни изощрялся де Пегилен, Луиза осталась тверда в своем решении удалиться в монастырь, и посланный вернулся ко двору ни с чем. Тогда король отправил к ней маршала Бельфонда, великого мажордома и весьма уважаемого человека. Тем не менее Луиза отказала и ему.

Оставался единственный человек, способный уговорить фаворитку, – верный Кольбер, который вместе с женой воспитывал дочь и сына Луизы. Тот упросил ее последний раз поговорить с королем, который пообещал, что не будет противиться ее желанию уйти в монастырь, если она не изменит своего решения. Луиза согласилась и вернулась во дворец, где ее встретили король с распростертыми объятиями и Мадам Монтеспан с лицемерными слезами на глазах. Никто не знает, о чем был разговор, но король сумел уговорить свою бывшую пассию остаться при дворе. Луиза затем в переписке со своими духовниками не раз проклинала свою слабость, помешавшую ей отказаться от жизни при дворе, от счастья хотя бы видеть человека, которого она не переставала любить и которому отдала всю молодость. На следующий день двор отбыл в Сен-Жермен, и вместе с ним отправилась герцогиня де Вожур, имевшая несколько сконфуженный вид.

Придворные изрядно позлословили над этим жестом отчаяния брошенной женщины. Кое-кто расценил побег как неуклюжую уловку Луизы выторговать новые милости для своего брата, который к тому времени удачно промотал все те блага, которые посыпались на него в результате фавора сестры. Тем не менее истинная причина ее возвращения так и осталась невыясненной, тем более известно, что Мадам Монтеспан, ненавидевшая герцогиню, просила короля не возвращать ее. Историки полагают, что король сохранил Луизу де Лавальер в должности официальной любовницы, для того чтобы и далее прикрывать связь с Мадам де Монтеспан.

Дело в том, что церковь и набожные прихожане еще скрепя сердце терпели греховную связь с Луизой, поскольку она была не замужем. Что же касается связи с Монтеспан, тут совершалось двойное прелюбодеяние, поскольку маркиза имела мужа, который на всех углах в полный голос вопиял о своей попранной супружеской чести и мог в любой момент востребовать детей, зачатых от царственной плоти, которых с завидным постоянством рожала неверная жена. Так что этот фиговый листок в виде Луизы кое-как прикрывал истинную страсть короля к Атенаис.

Луиза провела при дворе еще почти три года, но образ ее жизни стал уже более замкнутым. Под своими роскошными нарядами она носила власяницу, спала на жестком ложе, много общалась со священнослужителями, ибо, по ее собственному выражению, «вериги умерщвляли ее грешную плоть, но не затрагивали еще более грешную душу». После того как она проявила свое желание удалиться от света, королева, добрая сердцем и набожная, всегда готовая простить ближнего, сблизилась с бывшей соперницей. Желание Луизы уйти в монастырь поддерживали и ее близкие родственники, дядя Жиль, архиепископ Нантский, образцовый прелат, и ее тетка Элизабет, монашенка ордена урсулинок мать Анжелика, непрерывно молившиеся за обращение Луизы. Герцогиня стала больше жертвовать на благотворительность. Известно ее письмо правителю Тура, в котором она выражает желание облегчить участь больных в своем герцогстве Вожур (показательно, что Луиза так ни разу и не удосужилась лично посетить свои новообретенные владения) и уменьшить размер тальи, основного налога, который платили бедняки.

Герцогиня долго и тщательно выбирала монастырь, в который хотела постричься. Случаи, когда знатные дамы или девицы уходили в монастырь именно по зову сердца, были нередки. Но зачастую они просто поселялись там и вели полусветский образ жизни, навещая друзей, приглашая их к себе, живо интересуясь новостями повседневной жизни. Луиза сама неоднократно навещала мадемуазель де Ламот-Аржанкур, которая была вынуждена поселиться там по приказу Анны Австрийской, убоявшейся дурного влияния этой девицы на будущего короля, любовницей которого она горела желанием сделаться. Нет, Луизе нужна была жизнь, полная жертвенности и раскаяния, способная искупить все ее прошлые грехи. И она выбрала орден кармелиток, известный своими строгими правилами, их монастырь на улице Сен-Жак, самый крупный из шестидесяти трех французских монастырей ордена.

– Когда я присоединюсь к кармелиткам, я помяну всех тех людей здесь, которые заставили меня страдать, – кротко изрекла как-то Луиза.

Уйти в монастырь для женщины ее положения было не так просто – на это требовалось разрешение короля. Луиза неоднократно проклинала свою слабость, но ее еще долго удерживали в свете мирские привязанности и боязнь окончательного разговора с королем. Чтобы склонить его дать разрешение, она даже прибегла к помощи маркизы де Монтеспан, которая спала и видела, как бы поскорее избавиться от ненавистной соперницы. Луиза даже согласилась стать крестной матерью очередного незаконнорожденного отпрыска фаворитки, дочери Луизы-Франсуазы, родившейся 1 июня 1673 года в Кутрэ, на территории Фландрии, во время объезда королем и его свитой завоеванных городов.

Луизу не удержали блестящий дебют при дворе 12 января 1674 года ее дочери, Марианны, на редкость грациозной и прелестной девчушки в возрасте семи с половиной лет. Она не прекращала подготовку к своему уходу: на память своим детям позировала вместе с ними для группового портрета придворному художнику П. Миньяру, передала королю все свои драгоценности, которые подлежали разделу между сыном и дочерью, а также небольшой перечень лиц, которым назначала выплату пенсий. В него были включены ее мать, единоутробная сестра (та испытывала денежные трудности, связанные с содержанием многочисленной семьи) и слуги из ее штата. Сумма в семь тысяч ливров подлежала ежегодной выплате небольшому дому призрения для бедных детей и стариков, основанному ею в марте 1674 года близ скромного родового особняка семьи де Лавальер.

18 января она начала наносить прощальные визиты, естественно, первый был сделан к королю. Людовику будто бы не удалось скрыть некоторое волнение, пробужденное воспоминаниями юности, что же касается нескольких слезинок, скатившихся по его щекам, как нам известно, они немногого стоили. По-иному протекало прощание у королевы. Луиза хотела прилюдно признать, сколь глубоко ее сожаление по поводу совершенного ею греха. Против публичного покаяния попыталась протестовать воспитательница детей короля, маршальша де Ламот-Уданкур, но Луиза оставалась тверда.

– Поскольку грехи мои были публичны, то и раскаяние должно быть таковым, – отрезала она и упала к ногам Марии-Терезии.

Королева подняла ее, поцеловала в лоб и заявила, что давным-давно простила ее. Луиза обошла всех придворных, а 20 апреля переступила порог монастыря – ей было всего тридцать лет. Молодая женщина сбросила с себя светскую одежду и обувь, надела рубашку из саржи, монашеское облачение из грубой шерстяной ткани, домотканые чулки и веревочную обувь. Она своими руками отрезала белокурые локоны, оставив лишь две пряди для церемонии пострижения, перед которой полагалось от трех до шести месяцев послушничества. Поскольку Луиза проявляла ярко выраженные признаки покаяния, этот срок был сокращен до полутора месяцев. Церемония пострига состоялась 4 июня, после Троицы. Присутствовали королева и все прочие первые лица двора, за исключением короля. После пострига она приняла имя мать Луиза Милосердие.

Уход фаворитки в монастырь произвел некоторое волнение при дворе, которое быстро затихло под воздействием более актуальных новостей повседневной жизни знати. Как заявила образец добродетели и неукоснительного следования долгу высокорожденных особ, великая мадемуазель, «это не первая грешница, которая ступила на путь истинный».

Теперь жизнь Луизы была полностью подчинена строжайшему распорядку обители. После пострига монахиням было запрещено покидать монастырь под каким бы то ни было предлогом. Монахини проживали в одинаковых кельях, голые стены которых были побелены известью; вся мебель состояла из деревянного топчана, соломенного тюфяка, накрытого постельным бельем из грубой саржи, соломенного табурета, небольшого столика и креста без фигуры Христа. В трапезной вся посуда состояла из деревянной ложки, глиняной миски и небольшой фаянсовой кружки. Питались монахини в основном овощами и молочными продуктами, мясо на столе не появлялось никогда, рыба – чрезвычайно редко. Семь месяцев в году надлежало поститься, тогда приходилось воздерживаться от молока, сливочного масла и яиц. Подъем был в пять утра летом и шесть зимой, ко сну отходили в одиннадцать часов вечера. Монахини выполняли все работы, даже самые неблагодарные вроде подметания и мытья полов, перетаскивания на спине тяжеленных корзин с выстиранным бельем, развешивания его в амбаре, где зимой царил такой ледяной холод, что Луиза зачастую падала в обморок. Но ей было мало и этого для покаяния. Она проводила посты, питаясь всего лишь хлебом и водой; к власянице и веригам добавляла железные браслеты. Настоятельница и ее наставница делали попытки уменьшить ее чрезмерное рвение:

– Вы слишком щадите меня, – возражала она, – но Господь добавит.

Для ее собственных молитв ей разрешили вставать с постели на два часа раньше, чем всем прочим. Однажды в Страстную пятницу она почувствовала такое желание почтить жажду распятого Христа, которому вместо воды дали уксус, и искупить свой грех удовольствия, который она когда-то испытывала от питья изысканных напитков, что более трех недель не брала в рот ни капли воды и три года не пила более половины стакана воды в день. Она подчинялась внутреннему зову сердца, стремясь избавиться от своих недостатков, достичь совершенства. В монастыре Луиза, отказавшись от всей земной тщеты, обрела, наконец, душевный покой.

Тем не менее знаменитая монахиня привлекала в монастырь знатных посетителей, принцев, принцесс, послов, папского нунция, и это сильно докучало Луизе. Она обратилась к настоятельнице с просьбой перевести ее в другой монастырь кармелиток, подальше от Парижа, самый бедный, самый смиренный, чтобы обрести там полный покой и забвение. Однако Луиза получила отказ, поскольку настоятельница сочла, что «ее пример и ее особа слишком полезны и дороги для нас, чтобы удалить ее».

В 1676 году скончался в возрасте 34 лет брат Луизы, маркиз Жан-Франсуа де Лавальер, оставив жену, малого сына и двух дочерей в тяжелом финансовом положении. Уступая мольбам вдовы, Луиза – единственный раз за все время своего монастырского заточения! – написала письмо королю с просьбой оставить за сыном место губернатора Бурбоннэ, которое занимал его отец. Король милостиво выполнил это пожелание.

Тем временем ее дети росли. Венценосный отец не жалел денег на их воспитание. Марианна (1666–1739), узаконенная под именем мадемуазель де Блуа, была любимицей двора, живая, шаловливая, немного ветреная, она обладала неподдельным шармом Луизы. Отец рано начал заботиться о ее замужестве, предложив ее в жены сначала принцу Оранскому, затем герцогу Савойскому. Но те сочли ниже своего достоинства вступить в брак с побочной дочерью короля.

Однако французские принцы крови оказались не столь привередливы. Выдающийся полководец Великий Конде, сильно нагрешивший во времена Фронды, живо смекнул, какая блестящая возможность открывается перед ним для восстановления былой близости к королю, и лично явился просить ее руки для своего девятнадцатилетнего племянника[39] Луи-Армана де Конти, сына Армана де Бурбона, принца де Конти и Анны-Мари Мартиноцци (одной из «мазаринеток»). Это предложение привело в восторг короля, который по случаю свадьбы одарил дочь истинно по-царски: миллион ливров плюс сто тысяч ливров ежегодной ренты, пятьдесят тысяч экю и сто тысяч ливров на закупку приданого, плюс драгоценности ее матери.

16 января 1680 года во дворце Сен-Жермен была отпразднована пышная свадьба. Вскоре после нее четырнадцатилетняя новобрачная увлеклась своим деверем, что чуть было не рассорило обоих братьев. Однако они помирились и отправились воевать, сначала во Фландрию, затем, против воли короля, в Венгрию, сражаться против турок. В 1685 году муж Марианны вернулся из Венгрии в ореоле героя борьбы с неверными, но вскоре пал жертвой оспы, и в 19 лет молодая женщина осталась вдовой. Детей у нее не было, замуж она так больше и не вышла, сохранив титул вдовствующей принцессы де Конти. У нее в молодости завязался было роман с гвардейским офицером де Клермон-Шаст, но об этом немедленно донесли королю, и тот без лишних слов отправил молодого человека тянуть служебную лямку в какой-то отдаленный гарнизон.

Принцесса де Конти была утонченно красивой и неглупой женщиной, в совершенстве постигшей сложную философию придворной жизни. Ей несколько отравляло жизнь соперничество со своими сестрами по отцу, дочерьми маркизы де Монтеспан, которых король также выдал замуж за знатных особ, что приводило к ссорам из-за права на приоритетное положение. Марианна всегда поддерживала чрезвычайную близость со своим братом по отцу, дофином Людовиком (1661–1711), и его любовницей, а затем морганатической женой, Мадам Эмили-Жоли де Шуан. Она рассчитывала занять выдающееся положение при дворе после его воцарения на троне, но этим планам, увы, не суждено было сбыться – король пережил своего наследника. Марианну также отличала сильная привязанность к брату и матери, которую она регулярно посещала в монастыре до самой ее смерти.

Судьба сына Луизы, графа Луи де Вермандуа (1667–1683), адмирала Франции, сложилась чрезвычайно скверно. Он вырос в прелестного, пожалуй, уж слишком женственного подростка, смахивавшего на настоящего херувима. Занимавшаяся его воспитанием жена Кольбера пыталась держать его в строгости, но она скончалась, и тринадцатилетний мальчик попал в сети шевалье де Лоррена и де Марсана, «милашек» герцога Орлеанского, людей, развращенных до мозга кости. После того как скандальные вести о поведении сына, приохоченного новыми друзьями к «итальянскому пороку», дошли до короля, последний заставил его признаться во всех проступках и поместил под надзор наставника, аббата Флери, поселив около себя в Версале. Когда юноше исполнилось 16 лет, его отправили в армию, воевавшую во Фландрии. Он проявил себя отважным солдатом при осаде Куртрэ, но внезапно сразившая юношу болезнь – весьма туманно названная в источниках «лихорадкой» – за трое суток свела его в могилу. Когда матери сообщили о смерти сына, она сначала расплакалась, но очень быстро взяла себя в руки и погрузилась в молитвы. Луиза упрекала себя за то, что покинула сына, и еще больше за то, что произвела его на свет.

– Сие есть чрезмерность оплакивать смерть сына, чье рождение я еще недостаточно оплакала, – промолвила монахиня в ответ аббату Боссуэ, который уверял ее, что несколько слез успокоят сердце и не являются преступлением. – Надо приносить в жертву все. Я должна оплакивать только саму себя.

Так постепенно уходили в мир иной люди, которые были связаны с бывшей фавориткой либо родственными, либо духовными узами. Из пятидесяти монахинь общины, принявшей ее в 1674 году, ко дню ее смерти упокоились на монастырском кладбище около сорока. Смерть уносила одного за другим ее духовных наставников. Здоровье Луизы становилось все хуже и хуже: ее мучили нескончаемые головные боли, боли в желудке, ревматизм, радикулит, грыжа. Но она ничуть не ослабляла свой строжайший режим, ни слова жалобы не вылетало из ее уст, и, когда ей говорили с сочувствием: «Сестра, передохните немного!» – она отвечала: «Для меня не может быть отдыха на земле!».

Сестра Луиза Милосердие скончалась 6 июня 1710 года от непроходимости кишечника. Ее смерть вызвала волнение при дворе, где ее еще не забыли. Один лишь король проявил полное равнодушие; он имел привычку изредка объяснять свое отношение к ней следующим образом:

– Она умерла для меня в тот день, когда ушла в кармелитки.

Однако Людовик ХIV приказал ее дочери, принцессе де Конти, носить траур по матери, чего не сделал в отношении детей маркизы де Монтеспан после ее смерти. Луизу похоронили на монастырском кладбище, которое было разорено во время Великой французской революции, а впоследствии сравняли с землей и здание монастыря.

Самую точную характеристику Луизе дало неутомимое перо Мадам де Севинье: «фиалочка, которая пряталась в траве и которая стыдилась быть любовницей, быть матерью, быть герцогиней! Никогда более мы не увидим никого, подобного ей».

Но не такая женщина должна была находиться подле могущественного короля Людовика ХIV, царить на празднествах Версаля, строительство которого уже вышло на завершающий этап, вызывать своей ослепительной внешностью, острым умом и нарядами зависть всех аристократок и красавиц Европы. Лучи короля-солнца обожгли скромную фиалочку, но роскошная роза под их животворным теплом становилась еще более влекущей. Молодость короля со всеми ее ошибками, сумасбродствами и юношеской чувствительностью кончилась, пришла зрелость, обуреваемая неукротимыми страстями чувственности. Эра маркизы де Монтеспан вступила в пору ее расцвета.

Страсти зрелости

Правление султанши

После ухода Луизы де Лавальер в монастырь маркиза де Монтеспан стала полновластной властительницей двора, каковой втихомолку наградил ее прозвищем «султанша». Короля околдовала не только ее яркая красота, но и острый, насмешливый ум, характерная черта всех представителей семейства де Мортемар. Известно, что придворные боялись проходить под окнами покоев маркизы, опасаясь ее ядовитого язычка: это называлось «попасть под обстрел». Страсть короля была настолько сильна, что, по свидетельству горничных маркизы, «она охватывала его трижды в день, в своем нетерпении он доходил до того, что взлетал на нее прямо перед нашими глазами». Во всяком случае, Людовик каждую ночь начинал с посещения спальни любовницы, и королева Мария-Терезия, которая чрезвычайно ревностно относилась к своим правам законной супруги, во всеуслышание жаловалась:

– Эта шлюха сведет меня в могилу.

Тем не менее даже ей иной раз приходилось обращаться к фаворитке за помощью.

Королева Мария-Терезия, которая так и не смогла, в отличие от Анны Австрийской, стать француженкой, чувствовала себя уютно только в окружении своих испанских камеристок и горничных. Со временем эти женщины создали поистине осиное гнездо козней и шпионажа в пользу Испании. В октябре 1673 года королю подали перехваченное письмо, адресованное правителю Испании и содержавшее следующий призыв: «Продержитесь еще два года, и вы дождетесь конца Франции, у которой силы уже на исходе…» Король в гневе приказал заключить пятерых женщин на некоторое время в монастырь, а затем выслать их на родину. Королева была безутешна, ибо обрывалась ее последняя связь с отечеством. Одна из горничных Марии-Терезии, Филиппа Абарка, была замужем за французским подданным, и королева, хватаясь за соломинку, была вынуждена обратиться за помощью к Мадам де Монтеспан. Той удалось уговорить Людовика возвратить эту женщину в услужение его супруге. Как сообщают источники той поры, «королева была в восторге». Можно ли было еще более унизить эту дочь короля и супругу короля?

Однако прекрасная Атенаис считала, что истинной королевой является именно она, и вела себя соответствующим образом. Она не стеснялась устраивать своему любовнику сцены бешеной ревности, если замечала, что его одобрительный взгляд падал на другую женщину, будь то даже очень знатная дама, хотя Людовик по-прежнему не брезговал и простолюдинками.

Плоды этой страстной любви не замедлили появиться на свет Божий. Как фигурально писал в своих отчетах посол герцогства Савойского, «порох этой дамы быстро воспламеняется». Однако если роды Луизы де Лавальер проходили в тайне и дети отдавались на воспитание приемным родителям, – напоминаем, что организацией всего занимался Кольбер, – то появление на свет детей Мадам де Монтеспан и короля надлежало окружать сверхтайной и держать в строжайшем секрете, приравниваемом к государственной тайне.

Дело в том, что официально все рожденные младенцы были детьми маркиза де Монтеспана, который в любой момент мог востребовать их в свой замок. Подумать только, королевскую плоть и кровь! Отсюда первоначально появление на свет королевских бастардов происходило в такой тайне, что, например, историки так и не докопались, какого пола был первый ребенок, рожденный Атенаис от короля весной 1669 года, мужского или женского. Известно только, что он умер в феврале 1672 года. Для первых родов Атенаис в Париже был снят небольшой дом (причем Мадам де Монтеспан, будучи замужней женщиной, не имела права делать этого без разрешения супруга, а потому договор об аренде был заключен Жан-Батистом Дюше, управляющим и генеральным контролером серебра, забав и дел его величества). Как и при первых родах Луизы де Лавальер, знаменитого парижского акушера Клемана привезли туда в карете с завязанными глазами. Поднявшись на второй этаж, медик обнаружил там женщину, корчившуюся на постели в родовых схватках, и мужчину, нервно расхаживавшего по комнате. Акушер поинтересовался, не найдется ли в доме чего-нибудь съестного, ибо его увезли из дома, даже не дав ему перекусить. Мужчина – то был король – принес ему банку с вареньем, хлеб и бутылку вина. Клеман принялся за еду, но предложил мужчине выпить вместе с ним за успешный исход дела, ибо, по его словам, это являет собой «примету, проверенную временем». Новорожденного ребенка доверили заботам компаньонки Атнаис, мадемуазель Клод Дезойе, которая давно доказала хозяйке свое умение держать язык за зубами.

Второй ребенок, Луи-Огюст де Бурбон, родился 31 марта 1670 года в замке Сен-Жермен, также в обстановке величайшей секретности, мальчика выносил из дворца и передавал его ожидавшей в экипаже гувернантке, Мадам Скаррон, небезызвестное доверенное лицо по деликатным поручениям, маркиз де Пегилен.

Третий младенец, Луи-Сезар де Бурбон, появился на свет 20 июня 1672 года и был передан все той же гувернантке. Показательно, что 14 июня того же года королева родила шестого и последнего своего ребенка, сына Луи-Франсуа, скончавшегося через полгода в ноябре. 1 мая 1673 года, невзирая на восьмимесячную беременность, Атенаис направилась на поле военных действий, 15 мая прибыла под Куртрэ и 1 июня родила Луизу-Франсуазу де Бурбон. Можно было только позавидовать ее богатырскому здоровью, позволявшему ей сохранять детей в длительных поездках в тряских каретах по ужасным дорогам, когда многие светские дамы считали это верным средством для избавления от нежелательной беременности.

Как мы видим, выводок детишек продолжал неуклонно расти, и требовались срочные меры по их узаконению. Но как узаконить детей при живом муже Атенаис? В истории Франции были прецеденты, великий Генрих IV узаконил двух побочных сыновей от своей любовницы Габриэль д’Эстре, жены супруги престарелого г-на де Лианкура, и сына Жаклин де Бюэй, супруги сьёра д’Арлэ. Но это было сделано после судебного признания обоих браков недействительными по причине неспособности мужей к зачатию потомства. В случае брака супругов де Монтеспан такое не представлялось возможным.

В данном случае сам король позаботился о том, чтобы создать прецедент, прозорливо закладывая основание для узаконения своих детей от Мадам де Монтеспан. Конечно же, это было сделано исключительно для высокородных людей. Речь шла о герцогах д’Эльбёф и де Лонгвиль[40], имевших побочных сыновей от замужних женщин; в актах об узаконении этих плодов греховной любви имя матери не указывалось (невероятная вещь, опровергавшая, казалось бы, незыблемую истину, что мать всегда известна). При подготовке необходимых бумаг оказалось, что у крошечной девочки, рожденной в походно-полевых условиях, даже нет имени; ее срочно окрестили 18 декабря в церкви Сен-Сюльпис. Крестным отцом указан ее старший брат, трехлетний Луи-Огюст, представленный священником Данденом, крестной матерью – мадемуазель Луиза де Лавальер, которая была вынуждена во всем угождать новой фаворитке, лишь бы та склонила короля позволить ей удалиться от мирской жизни в монастырь. Историки свидетельствуют, что запись о крещении в метрической церковной книге заклеена сверху бумажной лентой; при ее удалении видно, что места для имен отца и матери оставлены незаполненными; равным образом после имени крестного отца Луи-Огюст вместо фамилии – пустое пространство; крестная же мать указана полностью: Луиза-Франсуаза де Лабом Леблан, герцогиня де Лавальер.

Два дня спустя парламент Парижа зарегистрировал грамоты узаконения. Луи-Огюсту присваивался титул герцога Мэнского, Луи-Сезару – графа де Вексен, а Луизе-Франсуазе – девицы де Нант. Имя матери детей не упоминалось, а мотивы, обосновывавшие этот акт, были изложены более чем расплывчато: «Людовик, милостию Божией король Франции и Наварры, нежность, которой природа наделяет нас к нашим детям, и много других причин, каковые значительно увеличивают в нас сии чувства, обязывают нас признать Луи-Огюста, Луи-Сезара и Луизу-Франсуазу и даровать им публичные знаки сего признания для обеспечения их сословного положения…» Хотя с юридической точки зрения мотивы были слабоваты, но для Атенаис де Монтеспан это не имело никакого значения – она добилась своего и вывела королевских отпрысков из-под угрозы быть обреченными на судьбу потомства хоть и родовитого, но опутанного долгами и не сделавшего карьеры дворянина, каковым являлся ненужный ей теперь муж.

Желая окончательно отделаться от претензий темпераментного маркиза де Монтеспан, Атенаис в 1674 году, узнав о смерти своей свекрови, вчинила мужу иск о разделе имущества, обвинив его в «растрате собственности, плохом управлении и жестоком обращении с ней». Нелишне напомнить, что при заключении брака супруги де Монтеспан не обладали никаким личным имуществом, а деньги на прожитье надлежало, согласно контракту, обеспечивать родителям новобрачных. Подробности об этом процессе довольно неинтересны, маркиз де Монтеспан подал ответный иск о возврате денег, выделенных в свое время его родителями, но ловкие адвокаты нашли способ урегулировать все денежные претензии к обоюдному удовлетворению сторон. Это обошлось супруге (точнее, королевской казне) в 90 000 ливров. Стряпчие мудро избрали путь уплаты долгов маркиза, дабы кредиторы не принудили его к продаже земель, «в ущерб интересам детей». Монтеспана же обязали не преследовать и не посещать его законную жену.

Благоприятный для его финансового положения исход процесса несколько усмирил неистовый нрав маркиза, и он даже вернулся на военную службу. Однако это совершенно не означало, что гасконец был согласен сносить насмешки или язвительные замечания в свой адрес. Это полностью прочувствовал на себе шевалье де Маникан, который осмелился подтрунивать над рогоносцем и был брошен в тюрьму по требованию де Монтеспана. Сам Кольбер поздравил маркиза с такими решительными действиями против наглеца. Вовсе не стоит думать, что тот действительно испытывал какую-то неистребимую жажду мести. Когда жена и родственники шевалье принялись осаждать его с просьбой проявить милосердие, маркиз заявил, что если стражи порядка изъявят желание выпустить заключенного, он «по доброте сердца» дает на то свое согласие. Надо сказать, что его жена иногда окольными путями подкидывала ему кое-какие деньги и к тому же вплотную занялась карьерой их общего сына (напоминаем, двенадцатилетняя дочь Мари-Кристина скончалась в 1675 году).

В отличие от Луизы, Атенаис не скрывала своих стремлений быть первой во всех аспектах придворной жизни, и Людовик прилагал все старания к тому, чтобы исполнить малейшие капризы предмета своей страсти. Правда, она не желала выглядеть в глазах царственного любовника вульгарной мещанкой и для начала отказалась принимать от него в подарок драгоценности, но согласилась брать их взаймы. Сохранилось любопытное письмо Людовика Кольберу по этому поводу:

«Мадам де Монтеспан ни в коем случае не хочет, чтобы я дарил ей драгоценности; но, дабы она не испытывал недостаток оных, я желаю, чтобы вы приказали изготовить небольшую шкатулку, очень хорошей работы, и положили туда все то, что я перечислю вам далее из означенных предметов, дабы я мог ссудить ее тем, что она пожелает. Сие может показаться необычным, но она и слышать не хочет о подарках. В этой шкатулке должно находиться жемчужное колье, причем я хочу, чтобы оно было красивым, две пары серег, одна с бриллиантами, при этом они должны быть хорошими, и одна с другими камнями; коробочка[41] с застежками с бриллиантами и коробочка с застежками с другими камнями, причем камни на обеих можно было бы вынимать; надо добавить камни всех цветов, чтобы их можно было менять. Надо также положить пару жемчужных серег. Необходимо также присовокупить четыре дюжины пуговиц, у которых можно было бы заменять центральные камни, а окружение их сделать из мелких бриллиантов…»

Атенаис неустанно занималась усовершенствованием своих покоев во дворцах короля. Оные во дворце Сен-Жермен сильно смахивали на сказку из «Тысячи и одной ночи»: два десятка комнат были заполнены диковинными цветущими растениями, по углам стояли курильницы, из которых струились экзотические ароматы, либо в позолоченных клетках, либо совершенно свободно пели и порхали невиданной расцветки птицы, сновали козлята и ягнята, которых горничные водили на шелковых лентах, а упряжка мышей возила крохотную латунную карету. В небольших водоемах, куда низвергались искусственные водопадики, плавали черепахи и рыбки радужных цветов. Звучала музыка, исполняемая либо музыкантами, либо музыкальными автоматами. Но, поскольку сооружение королевского дворца в Версале продвигалось ударными темпами, встал вопрос об обеспечении побочной семьи Людовика собственным жильем.

Весной 1674 года король решил построить поблизости от Версальского дворца по дороге на Париж в местечке под названием Кланьи замок, где поселилась бы его любовница вместе с детьми. Его строительство было поручено дальнему родственнику знаменитого архитектора Мансара, который, по-видимому, также не был лишен таланта, ибо уже в начале июня, после того как проект был одобрен как заказчиком, так и Мадам де Монтеспан, король приказывает Кольберу начать строительство. Одновременно тот получает приказ принять все меры к тому, чтобы уже осенью был заложен сад, ибо таково огромное желание Мадам де Монтеспан.

На строительство замка Кланьи ушло десять лет, и он обошелся казне примерно в два с половиной миллиона ливров с учетом денег, затраченных на покупку располагавшегося здесь ранее поместья и прилегавших земельных участков. Замок Кланьи представлял собой длинное здание в классическом стиле, крылья которого поворачивали назад и вели в две длинные галереи, параллельные главному фасаду. Перед замком располагались сады и красивый пруд. Внутри все было украшено мрамором, позолотой, росписью и статуями, аллегорическими изображениями элементов, времен года и частей света. Центральное место занимала огромная картина, представлявшая Мадам де Монтеспан, сладострастно растянувшуюся в неглиже на ложе. К сожалению, эта картина – единственная, донесшая до нашего времени изображение интерьера.

Сохранилось много документов, связанных со строительством и оформлением парка. Мадам де Монтеспан очень хотела иметь рощу из апельсиновых деревьев, что видно из счета на покупку двух сотен оных, общей стоимостью свыше двадцати тысяч ливров.

Как будто предвидя моду восемнадцатого века на буколический пейзаж, пастушков и пастушек, Мадам де Монтеспан приказала построить образцовую ферму. Для нее закупили горлинок с самым нежным воркованием, самых жирных форелей, самых молочных коров, самых курчавых барашков и наилучших гусят. К сожалению, все это великолепие было уничтожено в ХVIII веке, когда управляющий строениями короля приказал снести имение Кланьи, чтобы построить новый квартал в Версале из 18 улиц, пересекающих бульвары Короля и Королевы.

И в Версале Мадам де Монтеспан оставила свой след. В ее честь было построено здание из фаянса в духе моды того времени на китайское искусство, с крышей, как у пагоды, и бело-синими стенами, творение архитектора Лево. Для его сооружения пришлось снести целую деревню Трианон вместе с церковью и кладбищем. Десятью годами позднее это диво архитектуры, в свою очередь, снесли и построили на его месте мраморный Трианон.

Если Атенаис приходилось путешествовать, то делалось это также с большим размахом. Как-то она отправилась на курорт в Бурбон, чтобы подлечить ревматизм колена. Маркиза ехала в карете, запряженной шестеркой лошадей; за ней следовала еще одна карета, также влекомая шестеркой, для перевозки полдюжины служанок; далее следовали два фургона, шесть мулов и десять-двенадцать человек верхом; вся свита состояла из сорока пяти человек.

Религиозный кризис

Может показаться, что король, установивший абсолютную власть в своем государстве, устранил все препоны на пути и руководствовался исключительно личными желаниями, ничего не опасаясь и не видя перед собой никаких препятствий. Угодливые придворные и литераторы превозносили его мудрость и величие, потоки лести приобретали все более грандиозные объемы, жаждавшие королевской милости были готовы буквально стелиться перед ним, женщины забывали обо всем, лишь бы удостоиться чести быть замеченными королем. Однако один несокрушимый бастион Людовик никак не мог ни обойти, ни взять измором, ибо церковь, авторитетнейший институт, не одобряла неправедный образ жизни помазанника Божиего.

В тридцать семь лет, в расцвете сил, гордый завоеватель, опьяненный своим могуществом, не сохранил от своего христианского воспитания ничего, кроме поверхностной набожности, религии чистой формы и обычаев, не питаемых никаким глубоким источником. Религиозные обряды не пустили глубоких корней ни в его уме, ни в сердце. Разумеется, Людовик никогда не был вольнодумцем или атеистом, просто-напросто проявляя в отношении религии вульгарное равнодушие. Он выполнял все религиозные обряды, перебирал четки, строго следовал всем указаниям относительно поста и исповеди, каждодневно присутствовал на службе, верил во все учения церкви. Впрочем, он и не мог вести себя по-иному в столь сильно пропитанном католицизмом обществе, где христианнейший король считался посланником Божьим на земле. Но его поведение было поведением язычника, человека, который не видел необходимости обратить свое сердце к Господу, раскаяться, порвать с миром своих страстей. Король был убежден, что выполнения религиозных обрядов достаточно для искупления его грехов. Людовик полагал, что своей политикой служит делу истинной религии, не осознавая, что царство Божие не принадлежит сему миру. Позднее он уверовал в то, что попадет на небо, преследуя протестантов.

Иногда в душе короля все-таки пробуждалась некая тревога. Страстные увещевания проповедников, их громогласные предостережения, укоры, анафемы, звучавшие с неистовством, достойным пророков Старого Завета, не оставляли его равнодушным. Да, в обычное время он следовал своим путем, не особенно занимая свой ум священниками, большие же христианские праздники пробуждали в нем смутное беспокойство. Затруднение в выполнении церковных ритуалов, вынужденное воздержание от таинств покаяния и святого причастия из-за увлечения любовницами вызывали у него угрызения совести. Как и большинство его современников, его держали в страхе муки ада.

В 1675 году проповедь в связи с Пасхальным постом перед двором уже не в первый раз произносил один из лучших проповедников того времени, отец Луи Бурдалу[42]. С высоты своей кафедры этот неумолимый иезуит взывал к монарху со смелостью, совершенно непохожей на елейные и бесцветные речи светских аббатов. «Не встречались ли вы вновь с сией особой, подводным камнем вашей твердости и вашего постоянства? Не искали ли вы вновь благоприятных возможностей, столь опасных временами?» «Ах! Если бы он действительно обратился к Богу, какой пример это был бы для его подданных!» «Разве не притягательно было бы сие для некоторых обескураженных грешников, впавших в отчаяние, когда они сказали бы сами себе: вот сей человек, которого мы видели в таком же распутстве, как и нас, вот он, обращенный и подчиненный воле Божией?»

Другой проповедник, Жюль де Маскарон, нападал на неискоренимую страсть короля к славе и завоеваниям: герой, по его мнению, был вором, совершавшим во главе армии то, что совершают обычно одни лишь воры.

Епископ Боссуэ, наставник дофина, путем частых бесед пытался тронуть это сердце, явно бесчувственное к раскаянию и душевным порывам. Он написал для него длинное наставление, в котором пояснял, что основа христианской жизни зиждется на любви к Богу, на постоянном стремлении соотноситься с его волей. Как ни странно, Людовик был чрезвычайно удивлен этим:

– Я никогда не слышал о сем, мне о том ничего не говорили!

Прелату не без усилий удалось донести до него, что его спасение может быть достигнуто лишь путем радикального изменения своей жизни, отказа от любовницы, никто никогда не осмеливался говорить этого монарху. Но Людовик в конце концов сдался, пообещал по-христиански провести Пасху и порвать с маркизой де Монтеспан. Ему оставалось сделать этот шаг. Случайность, обеспеченная провидением, решила это.

Мадам де Монтеспан, воспитанная чрезвычайно набожной матерью, по форме также соблюдала все церковные обряды.

– Что? Если я совершаю один грех, так надо впадать и во все прочие? – имела обыкновение говаривать она. Соблюдая все посты и не пропуская ни одной церковной службы, подобно всем ее современникам, маркиза уповала на безграничное милосердие Божие.

В Святую среду – 10 апреля 1675 года – маркиза де Монтеспан, которая также прилагала усилия к тому, чтобы примирить свое положение грешницы с религиозными принципами, явилась в исповедальню к отцу Лекюйе, викарию Версаля, известного своей снисходительностью. Но, к вящему удивлению этой дамы, ее ожидал ледяной прием. Викарий отказал ей в отпущении грехов и бесцеремонно отчитал ее:

– Это та Мадам де Монтеспан, чье неправедное поведение возмущает всю Францию? Идите же прочь, сударыня, прекратите все свои вызывающие выходки, и тогда вам удастся пасть к ногам пасторов Иисуса Христа!

Эта натуральная пощечина взбесила фаворитку. Кто он такой, этот надменный священник, осмелившийся оскорбить ее? Она пожаловалась королю, который не мог скрыть своего смущения, в особенности когда узнал, что кюре этого прихода, отец Тибо, стал на сторону викария. Монарх обратился за советом к Боссуэ и герцогу де Монтозье, известному своим благоразумием и добродетелями. Оба заявили ему, что он должен порвать с этой женщиной. Епископ говорил столь убедительно, что король заявил:

– Я вам обещаю никогда более не видеть ее.

Прослышав о решении короля, Атенаис впала в неописуемый гнев. В течение двух суток она не желала никого видеть. Посланнику королевы, направленному справиться о ее здоровье, она заявила:

– Поблагодарите ее величество и передайте ей, что хотя я и пребываю у врат смерти, но пока что чувствую себя хорошо.

Боссуэ лично нанес ей визит. Как только он раскрыл рот, фаворитка набросилась на епископа, осыпала его упреками, обвинила в том, что он из гордости хочет подчинить себе короля и прогнать ее. Боссуэ оставался непоколебим, ему случалось видывать и не таких фурий, и он устоял перед этой бурей. Когда гнев Атенаис несколько спал, она перешла от оскорблений к обещаниям, расписывая ему преимущества получения им пурпурной кардинальской мантии в обмен на небольшое смягчение своей строгости. Духовный наставник не стал выслушивать ее и возобновил свои нападки. Если маркиза откажется, во вред собственным интересам, вступить на путь исправления, чтобы, по крайней мере, перестать быть предметом скандала и проклятий для других, пусть она даст возможность королю идти праведным путем.

В день Пасхи Людовик причастился в Версале – это стало прекрасной победой! Но прелат чувствовал, что ей не суждено просуществовать долго, и по окончании поста не ослабил свою хватку на раскаявшегося короля. Он проводил с ним долгие часы, подбодряя его, что оказалось делом отнюдь не легким. Людовик проявлял слабость, он разрывался между долгом и страстью, страстью настолько сильной, что физически страдал от отсутствия своей возлюбленной. Король был согласен вернуться к честной жизни, никогда более вновь не впадать в грех, но просил о послаблении: увидеть Атенаис хотя бы один раз, уверяя, что между ними ничего не произойдет. Боссуэ был слишком хорошим знатоком человеческих душ, чтобы знать: если уступить королю, то падение не заставит себя ждать. Прелат упирал на то, что христианин не может подвергать себя искушению, избегая опасности, что желание встретиться с фавориткой явно свидетельствует об одном: в душе король не сказал «нет» злу. В этом набожном заговоре возник и другой голос, а именно отца Лашеза (знаменитый Пер Лашез), с недавних пор духовника короля.

При такой мощной поддержке король нашел в себе достаточно силы для сохранения твердости в своих благородных решениях. Как-то, проходя через учебный кабинет дофина (возрастом в ту пору четырнадцати лет) и услышав, как Боссуэ наставляет его остерегаться опасностей запретных удовольствий, Людовик воскликнул прочувствованным голосом:

– Сын мой, всегда защищайтесь от сих пагубных увлечений и остерегайтесь следовать в сем моему примеру.

Мадам де Монтеспан тем временем удалилась в свой замок в Кланьи, дабы там безраздельно предаваться неутешному горю. Невзирая на данное им обещание, Людовик не мог удержаться от того, чтобы не нанести ей визит перед отъездом в армию. Он вел беседу с ней в застекленном кабинете, где их можно было видеть в полный рост. Разговор был длительным и, похоже, грустным. Священники забеспокоились.

– Отец мой, довольны ли вы мной? – спросил король у Бурдалу.

– Да, государь, – ответил проповедник, – но Господь был бы более доволен, если бы Кланьи располагался в сорока лье от Версаля!

Король убыл во Фландрию. 11 мая, перед тем как сесть в свою карету, монарх объявил в присутствии королевы, Боссуэ и кюре Версаля, что навсегда отказывается от распутства своей прожитой жизни. Кто-то из придворных изрек фразу, немедленно превратившуюся в афоризм: «Победу над любовью можно одержать, лишь спасаясь бегством от нее».

Боссуэ это было хорошо известно, и он продолжал оставаться начеку, ратуя за окончательный разрыв. Вот выдержки из его письма королю:

«Приближается день Троицы, когда ваше величество решил причаститься. Хотя я не сомневаюсь в серьезности ее помышлений о том, что пообещала Господу, как она мне велела помнить, пришло то время, когда я чувствую себя наиболее обязанным сделать сие. Подумайте, Государь, что вы не можете быть полностью обращенным, если вы не приложите трудов снять со своего сердца не только сам грех, но и причину, которая несет его. Истинное обращение не удовлетворяется единственно только сбиванием плодов смерти, как говорит Писание, т. е., грехов, но оно простирается до самого корня, который неизбежно порождает их вновь, если его не вырвать. Признаюсь, сие суть труды не одного дня, но чем длительнее и труднее сии труды, тем более должно трудиться. Ваше величество не может считать себя в состоянии неуязвимости, пока сохраняется причина этих движений. Так что ваше сердце никогда не будет мирно обращено к Господу, пока будет царить сия неистовая любовь, столь долго отделявшая вас от него. Говорят только о красоте ваших войск и о том, что они способны произвести под командованием столь великого предводителя; я же, Государь, тем временем сам тайно думаю о более важной войне и более трудной победе, которую Господь предлагает вам. Государь, есть слово сына Господа: похоже, оно было произнесено для великих королей и завоевателей. Оно гласит: „Что толку человеку завоевать весь мир, если он потеряет свою душу, и какой выигрыш сможет возместить столь важную потерю?“»

Одновременно Боссуэ продолжал свою работу с Мадам де Монтеспан, которая снизошла до того, что опустилась со своей недосягаемой высоты. Он передал ей копию своего наставления для короля. Означало ли это начало раскаяния?

2 июня, на Троицу, король причастился посреди своей армии, в полевых условиях, а Мадам де Монтеспан – без особого шума в Версале. Ожидая возвращения короля, она посещала монастыри и гуляла с королевой Марией-Терезией, чрезвычайно сблизившейся со своей соперницей. Ее сын, граф де Вексен, заболел, и она провела шесть дней до выздоровления ребенка у его постели в полной темноте. Она, не переносившая мрак, приняла это испытание с христианским смирением. Тем не менее Атенаис не отказалась от своих замашек «султанши», вовсю развернув строительство замка в Кланьи, на котором трудились 1200 рабочих, а маг и чародей садового дела Ленотр творил чудеса, превращая своей волшебной палочкой унылые окрестности в сады кудесницы Армиды.

Тем временем весенняя кампания завершилась, и 21 июля король возвратился в Версаль, где с полной искренностью заявил жене и сыну:

– Будьте уверены, что я не изменил своих решений, принятых по моему отъезду. Верьте моему слову и уведомьте любопытных о моих настроениях.

Король общался с Монтеспан только на публике, но все заметили, что он сохраняет привязанность к ней. Атенаис по-прежнему вела себя как истинная королева, относясь довольно пренебрежительно даже к герцогиням, которые тем не менее стремились посещать ее в замке. Священники требовали, чтобы она обратилась к Господу не только внешне, но сердцем и душой, однако до этого было далеко. У нее вновь вспыхнула вражда с воспитательницей ее детей Ментенон, как пишет де Севинье, «Мадам де Ментенон горда, и это заставляет ее восставать против приказов. Она не любит повиноваться, она предпочитает подчиняться отцу, а не матери. Она поехала на лечение в Бареж с герцогом Мэнским из-за отца, а не из-за матери».

16 апреля 1676 года, после выполнения пасхальных ритуалов, король опять уехал на театр военных действий. Он писал фаворитке почти каждый день и возвратился 8 июля. Людовик начал навещать Монтеспан в ее замке, вначале беседуя с ней в присутствии придворных дам; затем, отвесив им глубокий поклон, они удалялись в другую комнату, из чего был сделан вывод, что периоду чистой и бескорыстной дружбы пришел конец. Как того справедливо опасались наиболее прозорливые блюстители нравственности, после пятнадцати месяцев усилий и добрых намерений верх одержала чувственная страсть, Атенаис с триумфом возвратилась в Версаль, а вместе с ней каждодневные праздники, представления комедий, балеты, музыка, прогулки в экипажах или на гондолах, ужины, затягивавшиеся за полночь. И шла отчаянная игра в карты, где за столом короля ставки были не менее тысячи луидоров, но фаворитка ставила на кон иной раз суммы, равные стоимости морского судна или замка. Это увлечение маркизы де Монтеспан привело к тому, что она получила прозвище «Канто» или «Кантова», в соответствии с терминами карточной игры того времени[43]. Хотя версальский дворец окончательно был заселен лишь в 1682 году, уже началось распределение покоев среди наиболее близких к королю лиц, что имело огромное значение и возбуждало невероятный ажиотаж. Атенаис были отведены апартаменты из двадцати комнат, самых больших и красивых, на втором этаже, в то время как число комнат покоев королевы на третьем этаже составляло всего одиннадцать.

Атенаис всегда находилась в центре событий, роскошно одетая, сверкающая драгоценностями, подавляющая всех соперниц и недостижимая в своей красоте и великолепии. Мадам де Севинье приводит описание платья фаворитки. «Г-н Лангле подарил Мадам де Монтеспан платье из золота на золотом фоне, украшенное золотом иного оттенка, отороченное золотом и с золотым ворсом, расшитое золотом, смешанным с золотом другого отлива, все сие образовало самую восхитительную ткань, которую только можно себе представить: творение сие тайно создали феи». Любопытным образом постоянные беременности Мадам де Монтеспан нашли отражение в моде эпохи ее царствования. Обычно дамы до невозможного туго затягивались в весивший около килограмма корсет из китового уса; Монтеспан же носила платья с довольно свободным верхом, скрывавшим располневшую талию, и завязывавшиеся по бокам лентами.

Она проявила себя как щедрая меценатка, именно благодаря ей получили благоприятные условия для творчества многие представители французской литературы и искусства ХVII века, столь урожайного на таланты. Именно маркиза де Монтеспан продолжила, вслед за Марией Манчини, просвещать короля в этой области, где его познания, прямо скажем, были явно ограничены. Атенаис обладала вкусом и известной независимостью суждений. Если практичный Кольбер оказывал финансовую поддержку литераторам и историографам, неприкрыто раболепствующим перед королем и воспевающим достижения его правления, то маркиза придавала большее значение художественным достоинствам произведений авторов, испытывавших нужду. Она была ярой сторонницей композитора Жана-Батиста Люлли и сочинителя либретто его творений Филиппа Кино. Мадам де Монтеспан ценила Расина и Буало, которые регулярно читали у нее свои труды по историографии в присутствии короля. Любившая посмеяться и вызвать смех у других, она в полной мере воздавала должное комедиям и постановкам Мольера. Так что культура Франции обязана ей прижизненным признанием многих талантов.

Устранение соперниц

Проживая с юных лет при дворе, Атенаис была прекрасно осведомлена о сексуальной жизни короля – предмете первостепенного интереса придворных: его непостоянство не было для нее чем-то новым, а потому она была готова всеми силами защищать свое положение и не допускать ни малейших покушений на завоеванную ею власть. Фаворитка зорко следила за потенциальными соперницами и, поелику это было возможно, старалась изничтожить возникавшее увлечение в зародыше. Прежде всего она тщательно подобрала обширный штат окружавших ее женщин, нанимая безобразных, добродетельных, склонных к интригам, желательно замужних, которых она не разлучала с мужьями. Надо сказать, толку от этого было немного, ибо наиболее преданная особе маркизы де Монтеспан, ее компаньонка мадемуазель Клод Дезойе, в период с 1873 по 1677 год ухитрилась побыть любовницей короля.

Клод де Вен (1637–1687) была дочерью бродячих провинциальных актеров. В детстве она немало поколесила по дорогам Франции и даже выступала на сцене. Для благозвучия ее родители взяли сценический псевдоним Дезойе[44]. Отец довольно рано умер, и оставшаяся с пятью детьми мать решила податься искать счастья в Париж. Там Аликс Фавьо, сохранившая свою девичью фамилию, стала одной из лучших трагических актрис 1660-х годов, блистая в пьесах Корнеля и Расина. Две младшие дочери постриглись в монахини; герцог Габриэль де Мортемар, поклонник актрисы, обратил внимание на невзрачную, но немногословную, сдержанную и деятельную Клод и порекомендовал ее своей дочери Атенаис, которая только что вышла замуж за маркиза де Монтеспан. Молодая девушка быстро завоевала доверие хозяйки и оказала ей незаменимую помощь при рождении дочери Мари-Кристины и сына Луи-Антуана. Так мадемуазель Дезойе надолго стала неотъемлемой частью штата Атенаис, замуж эта девица так и не вышла.

Когда Атенаис стала фавориткой короля, Клод часто общалась с Людовиком, в особенности когда ее хозяйка была не расположена видеть своего любовника, и тот проводил довольно долгое время, беседуя с ней и не скрывая своих недомоганий и озабоченности по причине различных проблем. Когда весной 1669 года Атенаис родила первого ребенка от короля, его отдали на попечение Клод, поместившей его вместе с кормилицей в съемном доме в Париже. Историки относят связь Людовика с мадемуазель Дезойе к периоду 1673–1677 гг. По неподтвержденным данным, она родила за это время троих детей, но в живых осталась лишь дочь Луиза, которой при крещении дали фамилию Мезонбланш (1648–1709). Король не признал девочку, но оплатил ее хорошее образование и обеспечил приданое в размере 40 000 ливров, когда та вышла замуж за барона де Лакэ. Луиза произвела на свет многочисленное потомство и мирно скончалась в кругу семьи, на надгробной плите ее могилы выбили надпись: «Баронесса де Лакэ, урожденная Мезонбланш-Бурбон».

Сама же мадемуазель Дезойе, помимо значительных денежных сумм, получила от короля участок в поместье Кланьи, на котором построила дом. Когда после отставки маркизы де Монтеспан Клод поселилась в Париже, то вела образ жизни состоятельной дамы со штатом прислуги, двумя каретами, хорошо обставленным домом, красивой одеждой и даже купила замок Сюинь.

Связь короля с компаньонкой не была секретом для Мадам де Монтеспан, ибо та не могла скрывать от нее свои беременности. Но фаворитка понимала, что эта ничтожная личность не представляет никакой опасности для нее, смешно даже было представить себе подобное бесцветное создание на месте блистательной Атенаис. Зато двор был полон сногсшибательных красавиц, молодых, неглупых, готовых на все, чтобы залучить в свою постель короля. Покинутые королем графиня де Суассон и герцогиня Орлеанская не оставляли попыток подсунуть ему свою ставленницу и, пользуясь своим влиянием, укомплектовали штат фрейлин королевы Марии-Терезии девицами одна другой краше. Такой букет красоток явно представлял собой сущий набор сосудов соблазна для короля. Мадам де Монтеспан начала крестовый поход против этого рассадника искусительниц, во весь голос твердя, что он уподобляет двор сущему вертепу. Ей удалось пробудить тревогу в сердце королевы, и в ноябре 1673 года штат фрейлин-девиц был распущен, а вместо него набрали замужних статс-дам, известных своим безупречным поведением.

Несколько ранее, в 1672 году, возникла совершенно неожиданная угроза в лице Марии Манчини, сбежавшей во Францию вместе с сестрой Гортензией от своего мужа, князя Колонна. Ее появление при дворе было бы чревато большими опасностями: Марии никак нельзя было отказать в большом уме, к тому же она была первым увлечением короля, кто знает, не вспыхнет ли огонек былой страсти на углях угасшей, но неутоленной любви? Тут Атенаис привлекла в качестве союзницы Марию-Терезию, и они вдвоем добились указа Людовика о запрете беглой княгине на въезд в Париж. Марии пришлось обратиться с просьбой об убежище к герцогу Савойскому, который с радостью приютил обеих сестер и, по слухам, пережил увлекательный роман с каждой из них.

Но и замужние дамы, даже самые добродетельные, были не в силах отказать желанию короля. Его внимание еще в 1665 году привлекла принцесса Анна-Жюли де Субиз (1648–1709). Это была красивая кокетливая женщина с рыжими волосами, белой кожей и миндалевидными глазами орехового цвета. В пятнадцать лет эту девушку, получившую чрезвычайно хорошее образование, выдали замуж за вдовца, на двенадцать лет старше ее. Но мать молодой красавицы, герцогиня де Роган, пресекла все поползновения молодого короля, и принцесса погрузилась в семейную жизнь, исправно рожая детей. Король возобновил свои ухаживания в 1669 году, когда чета де Субиз прибыла в замок Шамбор без сопровождения бдительной мамаши. Однако в то время его роман с Мадам де Монтеспан был в самом разгаре, и не могло даже быть и речи о том, чтобы Анна-Жюли была в состоянии сместить фаворитку.

Тем не менее прерванный роман возобновился в 1673 году. Принцесса де Субиз была в расцвете своих двадцати пяти лет, рождение шестерых детей выявило у нее склонность к полноте, и она боролась с ней, придерживаясь (редкая вещь по тем временам) диеты: ела только говядину и курицу, вареную или жареную, салат, фрукты, молочные продукты и пила воду, лишь иногда слегка подкрашенную вином. Но здоровье у нее, невзирая на такой разумный образ жизни, было неважное, поговаривали, что она страдает золотухой – так называли тогда аллергию. Мадам де Монтеспан немедленно окрестила ее «красным яблочком, гнилым внутри». 1 января 1674 года принцессу ввели в штат придворных дам королевы. Через несколько месяцев она родила сына Армана-Гастона, чье сходство с королем давало повод для нескончаемых сплетен. Надо сказать, что эта рыжеволосая прелестница вовсе не была любительницей галантных похождений – единственно, чего жаждала рассудочная Анна-Жюли, так это возвышения и обогащения своей семьи. Именно этого ей вполне удалось добиться.

История разоблачения связи короля с принцессой де Субиз является лишним подтверждением того, насколько цеплялась за свое положение Атенаис и сколь изощренным стал ее ум, как обострилась ее подозрительность в преследовании потенциальных соперниц. Она обратила свое внимание на то, что красавица де Субиз, отправляясь на обед и ужин к королю, иногда вдевает в уши изумрудные серьги. Фаворитка ухитрилась сопоставить это вполне невинное явление с тем, что муж принцессы обычно в эти дни уезжал. Она установила слежку за принцессой, которая обнаружила, что именно в эти ночи король навещал Анну-Жюли. Разразившемуся скандалу в немалой степени способствовал и сам король, который, вопреки своему обычаю непременно возвращаться на ложе Марии-Терезии, как-то имел несчастье изменить ему. Королева страшно встревожилась, учредила поиски по всему Парижу, и венценосный супруг был вынужден назвать имя дамы. Муж же принцессы проявил к этой истории постыдное равнодушие, предпочтя закрыть глаза на подмоченную репутацию жены, за что и был вознагражден сторицей. Этот блестящий офицер сделал прекрасную карьеру и также получил от короля крупную сумму денег, как было сказано в указе, «за оказанные услуги», а принесенные в приданое его женой земли получили статус княжества.

Надо полагать, что не один придворный умирал от зависти к счастливцу, многие мужья были готовы продать королю за его милости жену, а отцы – дочерей, и неистовый защитник супружеской чести де Монтеспан выглядел на их фоне натуральным чудаком, не понимавшим, какое счастье привалило ему в руки. Ничуть не удивительным выглядело горькое сожаление маркиза де Сен-Мориса по поводу того, что его дочь не была ни достаточно красивой, ни в том возрасте, чтобы быть способной послужить «удовольствию» короля, иначе, как заверял этот достойный человек, он сам предложил бы ее «с превеликой радостью». Отсюда нет ничего поразительного в том остервенении, с которым Мадам де Монтеспан сражалась с этим сонмом родовитых девиц и сиятельных дам, готовых на все, лишь бы провести ночь-другую с королем. Основным оружием ее были клевета и осмеяние, которые она умела подать так искусно, что не поверить ей казалось невозможным. Охранять ее положение непревзойденной фаворитки становилось все труднее: маркизе исполнилось тридцать пять лет (в этом возрасте многие женщины уже становились бабушками), ее красота начала увядать, вследствие многочисленных родов и склонности хорошо поесть она сильно располнела, и, хотя по-прежнему виртуозно танцевала, выделывать замысловатые коленца удавалось ей уже не без труда. А при дворе появились представительницы нового поколения, прекрасные, греховно соблазнительные и сильно себе на уме.

К числу их принадлежала и Мари-Элизабет де Людр (1647–1796), обладавшая красивой внешностью, влекущим взглядом голубых глаз и длинными волосами с рыжеватым отливом. Она принадлежала к одной из ветвей старинного рода герцогов Бургундских, который осел в Лотарингии. Девушка была умна и получила прекрасное образование. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, в нее безумно влюбился неисправимый донжуан, престарелый герцог Лотарингии[45] Карл IV (он был на 43 года старше Мари-Элизабет). Бурная личная жизнь герцога давно стала притчей во языцех всей Европы. В ранней молодости он женился на своей двоюродной сестре Николь, наследнице герцогской короны, с единственной целью завладеть оной, что ему и удалось посредством дворцового переворота. Лишенная власти и оскорбленная до глубины души Николь поселилась в Париже, а муж вовсю предавался галантным похождениям в своей вотчине, дела которой шли из рук вон плохо. К тому же он неосмотрительно приютил в 1629 году Гастона Орлеанского, бежавшего от гнева Ришелье, в результате чего в 1632 году в Лотарингию вторглись французские войска. Карлу IV удалось вернуть себе герцогство лишь восемь лет спустя, заключив чрезвычайно невыгодный для себя Сен-Жерменский договор.

В 1637 году герцог Карл без памяти влюбился в ослепительно прекрасную Беатрис де Кюзанс, молодую вдову графа де Канткруа. Она ответила ему взаимностью, но была чрезвычайно набожна и не видела иной возможности соединиться с горевшим страстью поклонником, кроме законного брака. Карл пошел на коварную уловку: он отправил в Безансон, где проживала Беатрис, фальшивых курьеров, громогласно оповестивших подданных о смерти герцогини Николь. Вслед за курьерами примчался Карл и немедленно повел свою избранницу под венец. Обман выяснился уже через пару недель, и оскорбленная герцогиня Николь обратилась за помощью к святому престолу. Разгневанный папа отлучил двоеженца и его новую супругу от церкви, а подданных герцога освободил от священной обязанности беспрекословно повиноваться своему правителю. Эта история тянулась до 1657 года, когда скончалась герцогиня Николь. Более всего в результате страдали рожденные в этом непризнанном браке сын и дочь, которых Карл не мог сделать своими законными наследниками. После смерти Николь он вторично женился на Беатрис, но тут же оставил ее, переходя от одного увлечения какой-нибудь прелестной девицей (в их число попала и дочь маркиза де Сен-Реми, отчима Луизы де Лавальер) к другому, неосмотрительно рассыпая направо и налево обещания жениться. Впавшая в отчаяние от такого пренебрежения ею Беатрис скончалась в 1663 году, освободив место для новой герцогини, которой и должна была стать барышня де Людр. Состоялась торжественная помолвка, но, в то время как Мари-Элизабет в монастыре самым благонравным образом ожидала дня свадьбы, жених продолжал свои похождения, пока отчаянно не влюбился в тринадцатилетнюю девочку, Луизу д’Аспремон, которая пожелала выйти за него замуж (и, в конце концов, добилась своего).

Оскорбленная Мари-Элизабет подала жалобу в суд на нарушение обязательства жениться, что приравнивалось к покушению на жизнь его высочества герцога. Мать с трудом уговорила дочь отозвать жалобу, но девушке пришлось покинуть свою родину и обосноваться при французском дворе, где она, в конце концов, стала фрейлиной принцессы Пфальцской, второй жены герцога Орлеанского. Особое очарование ее речи придавали легкая шепелявость и забавный немецкий акцент. Она имела большой успех и тут же обзавелась множеством поклонников, включая поэта И. Бенсерада и брата фаворитки, толстяка графа де Вивонна.

Но эту добродетельную девицу не интересовали ухаживания придворных вертопрахов, она была намерена обзавестись родовитым и состоятельным мужем. Естественно, на нее тут же обратил внимание и король, но Мадам де Монтеспан, как бы невзначай, доверительно раскрыла ему тайну фрейлины, у которой, по словам фаворитки, время от времени по телу высыпали лишаи. Это отпугнуло Людовика, но в 1676 году он, похоже, запамятовал об этом недуге красавицы и вновь остановил на ней свой пресыщенный взор. На сей раз Мари-Элизабет не стала долго сопротивляться и уступила домогательствам короля – ведь она была на восемь лет моложе Атенаис и не менее умна!

Маркиза де Монтеспан была вынуждена сплотить ряды своих сторонников, дабы отбить посягательства на вожделенное для всех место официальной любовницы. Так, один из современников пишет о «взглядах василиска», которыми обменялись в январе 1677 года мадемуазель де Людр и графиня де Тианж (родная сестра фаворитки). Казалось, на сей раз фортуна обернулась лицом к новой пассии короля: Атенаис, пребывая на последних неделях беременности, удалилась в замок Ментенон, где 4 мая родила девочку Франсуазу-Марию, позднее узаконенную под фамилией девицы де Блуа. Мадемуазель де Людр воспользовалась этим отсутствием, чтобы утвердиться в положении официальной любовницы. С этой целью она даже прикинулась беременной, дабы прочнее обосновать свои претензии на это место. Поначалу ей это вполне удалось, о чем свидетельствовал один из бытописателей эпохи. «Единственно по убеждению, что ее любит король, все принцессы и герцогини вставали при ее приближении, даже в присутствии королевы, и не садились до тех пор, пока мадемуазель де Людр не делала им знак, как они были приучены к тому Мадам де Монтеспан». Именно по этим признакам королева догадалась об очередной измене короля. Сочувствующие ей друзья стали побуждать Марию-Терезию воспользоваться отсутствием короля (тот в конце февраля отбыл в действующую армию) и избавиться от столь бессовестной особы, на что получили потрясающий ответ:

– Но сие есть дело Мадам де Монтеспан!

Чрезмерная самонадеянность мадемуазель де Людр и сгубила ее. Король хотел держать эту связь в секрете, доверив ее только своему первому камердинеру Шамаранду, служившему посредником между ним и предметом монаршего увлечения. Однако в один прекрасный день в армию явился маркиз де Монтатэр, худородный дворянчик, к тому же имевший репутацию картежника с сомнительной репутацией и «бесшабашной особы, которой нельзя доверять». Кавалер привез с собой послание от влюбленной девицы. Король разгневался из-за того, что Мари-Элизабет посвятила в его интимную жизнь столь недостойную личность, и принял решение порвать с ней, что и сделал, возвратившись 31 мая в Версаль.

Надо сказать, что отвергнутая девица с достоинством перенесла то презрение, которое излили на нее придворные, совсем недавно непродолжительное время пресмыкавшиеся перед ней. Однако же всеобщее уважение вызвало то, что она отказалась от денег в сумме 200 000 ливров, которую предложил ей король через своего камердинера Шамаранда в качестве компенсации. Вряд ли много дам на ее месте проявили бы подобную щепетильность. Атенаис даже начала опасаться, как бы подобный геройский поступок не возродил угасшую любовь короля. Естественно, Мари-Элизабет глубоко переживала свое поражение. Обычно приводят в качестве примера разговор между ней и ее повелительницей, принцессой Пфальцской. Однажды та крутила в руках циркуль и решила поддразнить свою фрейлину:

– Надо бы выколоть ваши прекрасные очи, которые причинили столько бед!

– Выкалывайте, Мадам, – не замедлила с ответом помрачневшая Мари-Элизабет, – они не добились того, что я хотела.

Действительно, невзирая на попытки фрейлины вновь обратить на себя внимание короля, для него это увлечение стало делом прошлого. В начале 1678 года, опасаясь, как бы ее не отправили в изгнание, она изъявила желание удалиться в монастырь Визитации. Когда герцог Орлеанский изложил эту просьбу фрейлины своей супруги королю, тот изобразил крайнее удивление:

– Как! Разве она уже не пребывает там?

Трудно представить себе более красноречивый пример цены любви сильных мира сего.

В монастыре принцесса Пфальцская часто посещала бывшую фрейлину, и это давало пищу слухам, что она умышленно подсунула девицу де Людр королю. На этом основании принцессу равным образом сильно невзлюбили как маркиза де Монтеспан, так и Мадам де Ментенон. К сожалению, со временем финансовое положение мадемуазель де Людр настолько ухудшилось, что она была вынуждена просить пенсию у Людовика ХIV, который выделил ей весьма скромную сумму, 2000 ливров в год.

В апреле 1678 года ввиду приближения Пасхи отец Лашез должен был исповедать короля и дать ему отпущение всех грехов. Однако он нашел эту задачу невыполнимой, так сильно нагрешил этот человек, всячески демонстрировавший свой отказ изменить разгульное поведение. Сопровождая короля в его поездке на театр военных действий, священник пожаловался в Лилле на обострение застарелого недуга и остался там, а не вернулся вместе с двором во дворец Сен-Жермен. В его отсутствие король призвал к себе иезуита отца Этьена Декампа, но тот после длительной духовной беседы с королем отказался дать ему отпущение грехов. Людовик не выказал и тени обиды, но и не предпринял никаких попыток изменить свое поведение.

6 июня в Кланьи Атенаис разрешилась от бремени мальчиком, которого в честь побед короля нарекли Луи-Александром и впоследствии узаконили под фамилией граф Тулузский. Кое-какие историки упоминают, будто бы маркиза де Монтеспан призналась одной из своих подруг, что после рождения этого ребенка Людовик прекратил сексуальные отношения с ней. Да, внешне все оставалось, как и прежде. Атенаис тратила огромные деньги на туалеты, содержание своей свиты, экипажей, явно превышая свое жалованье придворной дамы в 6000 ливров и суммы в 150 000 ливров, отпускаемой ей на содержание детей. Она вела себя как истинная королева, шлейф ее платья носил герцог де Ноай, капитан лейб-гвардии короля, в то время как обязанность поддерживать шлейф Марии-Терезии была возложена на простого пажа или гвардейского унтер-офицера. Атенаис обожала игру в карты и проводила за ней все вечера, зачастую ставя на карту фантастические суммы. Она облагодетельствовала высокими должностями всю свою родню, обеспечила выгодные браки племянникам и племянницам. Но одно можно сказать совершенно точно: маркиза де Монтеспан, как и мадемуазель де Лавальер, не имела никакого влияния на политику Франции.

И все-таки она начала надоедать королю своими сценами безудержного гнева, чрезмерным злословием, бесконечными упреками. Атенаис все еще надеялась удержать короля своим умом, но теперь-то мы знаем, что уже нашлись две женщины, готовые подставить ей ножку и покончить с ее фавором, который она считала несокрушимым. То были воспитательница ее детей Мадам де Ментенон, до поры до времени державшаяся в тени, и девица Анжелика де Фонтанж, единственным, но в данном случае мощнейшим оружием которой была редкая красота семнадцатилетней девушки.

Прекрасная Анжелика

Мари-Анжелика де Скорай де Руссиль, девица де Фонтанж, родилась в глубокой провинции, в Оверни, в семье, принадлежавшей к одному из старейших родов в этой местности и обладавшей красивым гербом: «красное поле с золотым верхом, в коем три лазоревые лилии». Ее отец был наместником короля в Оверни, и Анжелика родилась в 1661 году в небольшом старинном замке с массивными башенками. Как и у всякой провинциальной барышни, детство и юность ее были наполнены мечтами, порождавшими самые невероятные амбиции. Анжелика сама рассказывала принцессе Пфальцской еще до того, как стала любовницей короля, что однажды ей приснился сон, как будто она взобралась на высокую гору и, находясь на ее вершине, буквально была ослеплена сверкающим облаком, но внезапно оказалась в полной тьме. Пробудилась девушка от охватившего ее леденящего страха. Когда Анжелика рассказала об этом сне своему исповеднику, тот заявил ей: «Берегитесь: эта гора – двор, где вы обретете большую славу, но эта слава продлится чрезвычайно недолго. Если вы оставите Господа, он оставит вас, и вы погрузитесь в вечный мрак».

По общему мнению современников, Анжелика отличалась редкой красотой: изваянная будто из мрамора безупречная фигура богини, осанка королевы, густые длинные локоны с золотистым отливом, большие серо-голубые глаза, алые губки, открывавшие два ряда жемчужных зубов. Все это дополнительно усиливалось общим видом свежести и невинности, редкая вещь для искушенных манерных женщин, заполнявших помещения королевских дворцов.

На красоту Анжелики обратил внимание двоюродный брат ее отца, Сезар де Гролле, барон де Пейр, генерал-лейтенант короля в Лангедоке, и предложил ее родителям пристроить девушку при дворе, обрисовав те блестящие возможности, которые могут открыться перед ней. Ослепленные такими сказочными перспективами, родители не заставили долго себя упрашивать. Они не без труда наскребли кое-какие деньги (семья была небогата, в особенности учитывая то, что кроме Анжелики в доме росли еще трое сыновей и четыре дочери), справили ей приличный гардероб и отправили в Париж, где барон поместил ее на жительство в особняк герцогини д’Арпажон. Девушку представили принцессе Пфальцской, и 17 октября 1678 года та зачислила ее в штат своих фрейлин на место барышни, которая вышла замуж.

Самое любопытное в этой истории то, что внимание короля на новую фрейлину обратила сама маркиза де Монтеспан, промолвив:

– Посмотрите, государь, что за прекраснейшая статуя! Глядя на нее, я задаю себе вопрос, не вышла ли она из-под резца Жирардона. Было бы весьма удивительно, если бы мне сказали, что сие есть живое существо.

К вящему удивлению окружавших, король весьма прохладно отнесся к великолепию этой статуи и, засмеявшись, заявил своей невестке, герцогине Орлеанской: «Ну, сей волк меня не съест…», – дело в том, что в ту пору он обхаживал другую фрейлину принцессы, Уранию де Лакропт-Бовэ, но девица оказалась крепким орешком. Тогда Людовик соизволил обратить внимание на новенькую, которая только и ждала случая, чтобы уступить монарху. Доверенное лицо в любовных похождениях короля, Ларошфуко, принц де Марсийяк, передал прелестной провинциалке стандартный подарок женщине, отмеченной королевской благосклонностью: жемчужные серьги и ожерелье. Принц был вознагражден за успешное выполнение этой щекотливой миссии должностью обер-егермейстера, как говорили злые языки, за то, что «загнал зверя в сети».

Поздним осенним вечером, когда Мадам де Монтеспан углубилась в карточную игру, король незаметно покинул дворец и в карете с эскортом из всего нескольких гвардейцев отправился в Пале-Рояль, где фрейлина-соучастница провела его в комнату Анжелики. Девушка быстро преодолела свою стыдливость и отдалась королю, этому необыкновенному существу, которому, казалось, не было равных среди смертных.

По-видимому, сыграла свою роль полная противоположность между двумя женщинами: зрелой, умной, властной, независимой, увядающей Атенаис и наивной, неискушенной в светской жизни, недалекой, но свежей, как майский цветок, Анжеликой. Сорокалетний король, как это ни странно, влюбился в юную красавицу и не счел нужным скрывать эту связь. Он поселил ее сначала в павильоне Сен-Жерменского дворца, а затем, когда решил сделать ее официальной фавориткой, в покоях, расположенных неподалеку от его собственных.

За несколько дней атмосфера при дворе полностью изменилась. Центром охоты, концертов, праздников, балов, торжественных и интимных ужинов стала доселе никому не известная прелестница. Придворные беззастенчиво льстили ей, художник Миньяр поспешил написать ее портрет, поэты разразились потоком угодливых виршей. Лафонтен сочинил длинное послание, воспевавшее достоинства новой страсти короля:

Прелестный образ, дар небес,

Божеств десницей сотворенный…

Весной 1679 года мадемуазель де Фонтанж стала официальной любовницей короля и принялась вовсю пользоваться открывшимися перед ней возможностями. Она тратила по 25 000 экю в неделю на туалеты и украшения, превзойдя в своем мотовстве даже маркизу де Монтеспан. Той не оставалось ничего, кроме вспышек бессильной злобы, горьких слез и упреков в адрес духовника короля, ибо церковь проявила большую терпимость к новому увлечению Людовика, нежели к историям с двойным адюльтером, в которые были вовлечены замужние дамы.

Дабы хоть как-то укротить гнев отставной любовницы, король принялся умасливать ее. Для начала он подарил ей должность обер-гофмейстерины королевы, о которой Атенаис мечтала давно и теперь вновь напомнила королю об этом через Кольбера. Людовик купил ее за 200 000 экю у графини де Суассон, на которую ему пришлось оказать дружеское, но сильное давление. Однако желания Атенаис этим не ограничились, ибо она возжелала получить еще и герцогский титул. К дополнительному несчастью покинутой женщины, тут уж ничего нельзя было поделать, ибо вышеозначенный титул надлежало присвоить ее мужу. Тот довел до сведения короля, что не желает получить подобный дар «ценой услуг своей супруги». Выходило также, что придворная дама королевы, герцогиня де Ришелье, имела преимущество перед обер-гофмейстериной. Для устранения этой чисто протокольной проблемы король наделил маркизу де Монтеспан тем же рангом и прерогативами, что и герцогинь, вкупе со столь вожделенным «правом табурета», т. е. неоспариваемой возможности сидеть в присутствии королевы на этом предмете мебели без спинки. Для подкрепления оного права он также даровал ей звание главы совета королевы, которому сопутствовало жалованье в размере 15 000 ливров в год. Как Атенаис, так и окружающие видели в этих милостях знаки грядущего разрыва. Весьма философски отнеслась к этому королева Мария-Терезия, которая горестно изрекла:

– Вот она, моя судьба – иметь в обслуге всех любовниц моего супруга.

Фаворитка поняла, что теперь речь идет не о преходящей интрижке, а о сильном увлечении, которое грозило принять постоянный характер. Явно, скандалами ничего нельзя было добиться, и Атенаис взяла на вооружение ту тактику, которая сослужила ей хорошую службу при устранении с пути Луизы де Лавальер. Она сделала вид, что примирилась с существованием этой провинциальной глупышки, и всячески стала набиваться ей в подруги.

Наивная Анжелика приняла ее поползновения за чистую монету и клюнула на эту удочку. 1 января 1680 года мадемуазель де Фонтанж появилась в Версале, по свидетельствам современников, «прекрасная как божество, увешанная драгоценностями, в платье из той же ткани, что и одежда короля, оба туалета были украшены лентами голубого цвета». Своей предшественнице она подарила записную книжку-ежедневник в обложке, инкрустированной драгоценными камнями, с предсказаниями на четыре времени года, сочиненными все тем же неутомимым льстецом Лафонтеном.

Воскресла уже знакомая нам ситуация «трех королев». Современники описывали, как на церковной службе в королевских дворцах фаворитки садились перед королем, Мадам де Монтеспан со своими детьми с одной стороны, прекрасная Анжелика – с другой. Дамы молились, не выпуская молитвенник из рук и заводя глаза в экстазе, подобно святым.

В декабре 1679 года Анжелика преждевременно разрешилась от бремени мальчиком, который тут же умер, невзирая на все старания придворного врача. Мать была чрезвычайно удручена, но даже не имела времени оплакать бедное дитя: Людовик не любил хворых женщин, и ей вскоре после родов пришлось вернуться к участию во всех придворных развлечениях. Атенаис в проявлении своего притворного дружелюбия дошла до того, что самолично причесывала новую фаворитку. Та ездила теперь в карете, запряженной восьмеркой лошадей, обзавелась обширным штатом прислуги в особой ливрее серого цвета и на всех увеселениях вела себя так, как будто совершенно не замечала королеву, а потому и не кланялась ей.

Постепенно на свет Божий выплыла очевидная истина: красавица «глупа как корзинка». То, что сначала воспринималось как наивность юной провинциалки, оказалось недостатком ума. В разговорах она зачастую попадала в неловкое положение и, пытаясь выпутаться из него, говорила невпопад всякие несуразности. К тому же Анжелика не умела хорошо танцевать – качество, необходимое для придворной дамы тех времен, и Атенаис, которая, невзирая на полноту, еще не утеряла свойства с задором выполнять все фигуры, в открытую торжествовала. Однако этой простушке за время своего недолгого царствования удалось то, чего не смогла достигнуть Мадам де Монтеспан: Анжелика невольно вошла в историю моды, создав прическу, названную ее именем.

Как-то на охоте у нее растрепались ее роскошные волосы, и она небрежно подвязала их лентой. Король нашел это очаровательным, и уже на следующий день новая прическа начала триумфальное шествие по Европе, затянувшееся на три десятка лет. Конечно, профессиональные куаферы живо усовершенствовали ее, ибо не все дамы обладали такой великолепной копной волос, как прекрасная Анжелика. Прочие женщины не гнушались использовать проволочный каркас, накладные волосы и смазывали поднятые вверх локоны яичным белком для большей устойчивости, чтобы не причесываться каждый день. Ленту же, обвязывавшую волосы, теперь изготавливали из драгоценной ткани, украшали жемчугом, драгоценными камнями и кружевом.

Новая любовница вскоре наскучила королю, ибо в ней не было ни пикантности, ни непредсказуемости Атенаис. Вероятнее всего, истинная причина этого была чисто физиологической: после неудачных родов молодая женщина никак не могла поправиться, у нее не прекращались хронические и весьма неприятные кровотечения. Однако это не вызывало у окружающих никакого сочувствия, напротив, дало повод злым языкам безжалостно измываться над бедной больной. О ней говорили, пользуясь военной терминологией, не иначе, как о «получившей ранение на поле боя» и «инвалиде военных действий». Король постарался поскорее отделаться от сей недужной особы и в начале апреля 1680 года пожаловал Анжелике титул герцогини (но не подкрепил это землями, образующими герцогство) с 80 000 ливров пенсии. Это еще больше, чем что-либо другое, указывало на начало падения фавора де Фонтанж.

Однако это совершенно не означало, что король намерен вернуться к Мадам де Монтеспан. Она теперь еще больше раздражала его. Стараясь удержаться на плаву, Атенаис пыталась затормозить свое старение и заставляла часами растирать себя разными душистыми мазями и благовонными маслами. Известно, что король не переносил даже легчайшие запахи парфюмерии и весьма раздражался, когда получал от своего агента в Англии, Луизы де Керуаль, герцогини Портсмутской, послания, написанные на надушенной бумаге. Современники сообщают, как в ответ на недовольное ворчание по этому поводу Людовика, выезжавшего в карете с королевой и фавориткой, Атенаис разражалась колкими репликами, выводившими его величество из себя. Далее все переходило в яростную перепалку.

Создалась уникальная даже для времен царствования Людовика ситуация: у короля было одновременно три любовницы. Однажды это констатировала сама маркиза де Монтеспан, без обиняков заявившая Мадам де Ментенон:

– У короля три любовницы: я – по названию, эта девица – в действительности и вы – по сердцу.

Атенаис тем не менее не упускала удобного случая сделать какую-нибудь пакость своей сопернице. У нее были два ручных медведя, которых она как-то вечером запустила в роскошные покои Анжелики в Сен-Жерменском дворце. Работавшие над украшением этих комнат художники по окончании работы вечером забыли запереть за собой двери, и проникшие туда медведи порушили и испоганили уникальные предметы изысканного убранства.

Тем временем несчастья, преследовавшие мадемуазель де Фонтанж, несказанно удручали ее, ибо она не перестала обожать короля как существо высшее, от которого зависело все ее счастье. Тот пытался исподволь подготовить Анжелику к отставке, в частности как-то, видя ее глубокое расстройство и опасаясь ненужного ему взрыва чувств, подослал к ней Мадам де Ментенон, дабы та умиротворила девушку. По словам самой Мадам де Ментенон, она потратила два битых часа на то, чтобы убедить находившуюся на грани опалы фаворитку оставить короля, пытаясь доказать, какой это был бы правильный и похвальный поступок для спасения души монарха. Однако та с живостью ответила:

– Но, Мадам, вы уговариваете меня отделаться от моей страсти так, будто сие означает всего-навсего снять сорочку.

Этот искренний ответ свидетельствовал о том, что красавица была не столь уж глупа и руководствовалась не одним лишь корыстолюбием.

Однако король явно был твердо настроен отделаться от хворой любовницы. Наступил пост, и проповедники во главе со знаменитым Бурдалу громогласно обличали с кафедр нечистоту помыслов и супружескую измену. Поддавшись увещеваниям своего духовника, король согласился удалить юную возлюбленную на время Пасхи и отправил ее на отдых в аббатство, известное своими строгими правилами.

Хотя молодая женщина оставалась там более длительное время, чем было договорено, кровотечения осложнились приступами лихорадки, вынудившими ее слечь в постель. Для лечения Анжелики привлекли знахаря из Лангедока, некоего Шарля Тримона, полуцелителя-полуастролога, пользовавшегося в ту пору громкой славой при дворе. Он хвастался тем, что вылечивает все болезни с помощью одного лишь магической силы средства – а именно смеси красного вина с морской солью, – и пользовал первых лиц при дворе: Кольбера, Лувуа, кардинала де Буйона, Мадам де Ментенон и детей Мадам де Монтеспан, отчего завоевал доверие короля. Чудотворное снадобье вроде бы действительно помогло, лихорадка спала. Анжелика смогла подняться с постели и в начале мая вернулась ко двору.

Но болезнь снова обострилась, к тому же молодая женщина заливалась слезами, оплакивая потерянную любовь короля. Даже дождь милостей, которым осыпал ее семью Людовик, не мог утешить несчастную больную. Королю же, не переносившему слез и недугов, она надоела. К тому же его исподволь прибирала к рукам Мадам де Ментенон, причем медленно, но верно оплетая его путами более прочными, нежели чисто плотское влечение. Людовик проводил с Мадам де Ментенон долгие часы в беседе, выслушивая ее советы. Как писала Мадам де Севинье, «она открыла ему новый мир, доселе неизвестный, каковой суть разговор без принуждения и околичностей; похоже на то, что король очарован». Атенаис, которая всегда высмеивала недалекий умишко Анжелики де Фонтанж, была сильно огорчена усилением престижа бывшей воспитательницы своих детей. Дошедшая до крайности в своем отчаянии маркиза решила было уложить в постель короля свою племянницу, Диану-Габриэль, герцогиню Неверскую, но из этой затеи ровным счетом ничего не вышло.

Аппетиты больной Анжелики тем временем ни на йоту не уменьшились, она постепенно отделалась от своей робости провинциалки и обратилась к королю с весьма беззастенчивой просьбой сделать ее старшую сестру Катрин настоятельницей чрезвычайно престижного и богатого аббатства Шелль. Она считала себя вправе требовать этого, поскольку маркиза де Монтеспан в свое время добилась назначения своей родной сестры Габриэль настоятельницей аббатства Фонтевро. Монарх согласился и, пообещав пенсию в 6000 ливров, устроил смещение настоятельницы Шелля. Было договорено, что Анжелика проведет в аббатстве то время, когда король будет находиться во Фландрии.

Приезд сестер в аббатство поверг окрестных обывателей в изумление невиданной роскошью: кортеж состоял из огромной кареты, влекомой упряжкой из восьми скакунов и четырех меньшего размера, запряженных шестерками лошадей. Они доставили в святое место целый сонм слуг, горничных, поваров и ливрейных лакеев. Однако счастливая обладательница всего этого имела самый несчастный вид: без кровинки в лице, осунувшаяся, ослабевшая, убитая горем. Как сообщала своей дочери все та же Мадам де Севинье, «ей не нужны были ни 80 000 ливров ренты, ни право табурета, ей нужно было здоровье и любовь короля, но вот они-то были для нее теперь недосягаемы».

Во время пребывания мадемуазель де Фонтанж в монастыре имела место попытка отравить ее. Как-то утром врач, лечивший Анжелику, прописал ей пить минеральную воду из определенного источника. После полудня слуга принес шесть бутылок, наполненных водой, но, к счастью, никто к ним не притронулся. На другое утро медик был весьма удивлен появлением бутылок и отрицал, что приказал доставить их. Бутылки открыли и обнаружили, что вода во всех отравлена.

В конце августа герцогиня де Фонтанж вернулась ко двору, невзирая на слабость, она была исполнена желания вернуть любовь короля. Однако сместить Мадам де Ментенон оказалось не по силам ни ей, ни Атенаис. Король ежедневно проводил с новой пассией время с восьми до десяти вечера, а бывшим фавориткам уделял лишь несколько минут. В марте следующего года медики заявили, что выздоровление герцогини не представляется возможным, и она выразила свое желание удалиться от мира в монастырь Порт-Рояль в предместье Парижа. Ее окружал обширный штат из трех с половиной десятков человек.

Каждую неделю по приказу короля ее трижды навещали герцоги де Фёйлад и де Ноай, дабы справиться о состоянии ее здоровья. Вскоре у нее начался гнойный плеврит. Любопытно, чем лечили в то время:

«от потери крови: растереть в порошок человеческий череп и принимать его порцией, равной весу золотого экю;

от плеврита: растереть в порошок сухую кровь старого кастрированного козла и проглотить ее со стаканом вина. Больной пропотеет. Если не поможет, повторить на следующий день. Если воспаление перейдет на селезенку, дать больному стакан настойки на глазах раков, и через несколько дней хворь как рукой снимет».

Однако лучше больной не стало. Существует свидетельство, правда, не подтвержденное никакими другими источниками, что умирающую красавицу навестил король и она промолвила:

– Я умираю счастливой, ибо мои последние взоры созерцали плачущего короля!

В ночь с 27 на 28 июня Анжелика де Фонтанж, эта совершенная красавица, скончалась в возрасте всего двадцати лет.

Ее сравнивали с яркой кометой, молниеносно сверкнувшей в небе. Прекрасную Анжелику похоронили на кладбище монастыря Порт-Рояль, и в годовщину ее смерти Людовик пожертвовал монахиням 6000 ливров с приказом вечно совершать службы за упокой «дражайшей и любимейшей кузины, герцогини де Фонтанж». Позднее он не повторил этого поступка ни в память о Луизе де Лавальер, ни после кончины маркизы де Монтеспан.

Вскрытие установило, что у покойной были полностью поражены все доли правого легкого, но тем не менее немедленно пошли слухи об отравлении несчастной маркизой де Монтеспан. Трудно ли было отравить столь высокопоставленную даму, фаворитку короля в ХVII веке? Небесполезно было бы рассмотреть такую вероятность.

Дело о зельях и ворожбе

Когда после подавления смуты Фронды Людовик прочно воцарился в Париже, этот прекрасный образец средневекового города с примерно полумиллионным населением представлял собой самую натуральную клоаку как в прямом, так и в переносном смысле. Чего стоили одни «дворы чудес», ночью населенные шустрыми и крепкими бродягами, грабителями, ворами и мошенниками, днем превращавшимися в беспомощных калек-попрошаек, которые под видом сирых и убогих успешно обкрадывали, одурачивали и обыгрывали в карты добропорядочных парижан. Посильную помощь оказывали им подружки-проститутки. Таких дворов в столице насчитывалось десятки, они располагались в лабиринте запутанных улочек, куда иной раз не осмеливались совать нос даже ночные дозоры, поскольку обитали в них по нескольку тысяч отчаянных удальцов.

В марте 1667 года Людовик учредил должность лейтенанта полиции Парижа, на которого возлагалась задача навести порядок в столице. Назначенный им на этот пост Габриэль-Николя де Ларейни рьяно взялся за дело и мало-помалу достиг впечатляющих успехов в расчистке этих авгиевых конюшен. Наряду с грабежами и убийствами наиболее распространенными и опасными злодеяниями были изготовление и сбыт фальшивых монет, каковые, как известно, всегда и везде приравнивались к государственным преступлениям.

В те времена людям все еще не давала покоя идея обретения философского камня, субстанции, позволяющей превращать обычные вещества в серебро и золото. Алхимией занималось множество личностей, начиная с видных государственных деятелей, таких как великий герцог Тосканский Франческо I Медичи, отец французской королевы Марии Медичи, и кончая монахами, учеными и всяким авантюрным сбродом. Надо сказать, что в ходе всяческих экспериментов такого рода было совершено немало физических и химических открытий. Например, европейский фарфор был изобретен немецким алхимиком Бётгером. В частности, были открыты некоторые элементы и соединения, обладавшие либо чрезвычайно полезными, либо губительными свойствами. Потерпев неудачу с созданием философского камня, алхимики зачастую делились своими познаниями с фальшивомонетчиками, а также пытались извлечь хоть какой-то доход из открытых ими сопутствующих веществ. Так было открыто несколько ядов, таких как мышьяк, сурьма, ярь-медянка, сулема. Поскольку никаких ограничений на продажу отравляющих веществ тогда не существовало, ими в открытую торговали в аптеках и лавочках с целью потравы грызунов, терроризировавших как городское, так и сельское население. Начав борьбу с фальшивомонетчиками, полиция обнаружила существование обширного рынка ядов и приворотных зелий, как химического, так и природного происхождения. Например, очень котировались жабы, из которых изготавливались различные порошки; многие крестьяне занимались либо выращиванием, либо сбором растений, которые в различных дозах могли как лечить различные хвори, так и отправить на тот свет совершенно здорового человека. Нередки были случаи, когда люди умирали по будто бы необъяснимым причинам, но, к сожалению, в ту пору еще не имелось методов обнаружения ядов в организме, в частности недавно открытого мышьяка.

В 1672 году как гром среди ясного неба грянуло дело маркизы Мари-Мадлен де Бренвилье (1630–1672). Эта порочная, жадная и извращенная женщина представляла собой истинное исчадие ада. Надо сказать, что и судьба ей выпала незавидная. В семь лет ее изнасиловал слуга; мать умерла рано, и девочкой особо никто не занимался, а потому она по достижении возраста половой зрелости вступила в кровосмесительную связь с братом Антуаном. Отцу удалось выдать ее замуж за немолодого маркиза де Бренвилье, который также не отличался добродетелями, да еще и был неуемным транжирой. Естественно, Мари-Мадлен стремилась найти ему более достойную замену, а потому из рожденных в браке семерых детей четверо были зачаты отнюдь не ее законным супругом. Отец маркизы, выведенный из себя распутным поведением дочери, добился ареста и заключения в Бастилию одного из ее любовников, кавалера де Сен-Круа. В тюрьме судьба свела его с неким итальянцем-алхимиком, ознакомившим его с секретами изготовления ядов. Кавалеру со временем удалось выйти на свободу, и он сам занялся производством отравляющих веществ, применяя в качестве защитного средства стеклянную маску. Однажды в какой-то момент мужчина сделал неловкое движение, маска выскользнула у него из рук, разбилась, и он погиб от отравления ядовитыми парами. Полиция при обыске обнаружила целый ящик с пузырьками, содержавшими мышьяк, и документы, компрометировавшие маркизу де Бренвилье.

Таким образом, стало ясно, почему за некоторое время до этого события скончались отец маркизы и двое его братьев; преступница также пыталась отравить мужа, сестру и дочь, но эти предприятия не увенчались успехом. Она также имела обыкновение посылать пироги и паштеты с добавлением яда в дома призрения бедняков, поэтому трудно было установить, сколько человек погибло от рук этого чудовища. Во время расследования дела ее подвергли пыткам, но обнаружить никаких сообщников не удалось. Лиходейку приговорили к публичному покаянию перед собором Нотр-Дам, которое она и совершила, в балахоне смертницы, босая и с веревкой на шее. Как дворянку преступницу казнили через отсечение головы, но ей не отрубили руку, как полагалось за отцеубийство. После казни ее тело сожгли, и падкий на подобный зрелища народ бросился растаскивать золу костра, ибо, согласно поверью, прах преступника обладал чудодейственной силой.

Подозрительные смерти были нередки в Париже и в самых высших слоях общества. Известно, что именно за счет отравления относили внезапную смерть Генриэтты, герцогини Орлеанской (1670), министра иностранных дел Юга де Льонна и графа де Суассон, супруга известной нам Олимпии, приятельницы короля (1673). В июне 1675 года в возрасте 41 года внезапно с подозрительными симптомами скончался пышущий здоровьем герцог Савойский, Шарль-Эммануэль II, двоюродный брат Людовика ХIV. Он, к великому неудовольствию своей супруги, приютил двух опальных «мазаринеток», Марию Манчини и сбежавшую от мужа-деспота Гортензию, да к тому же поддерживал с ними слишком близкие отношения (это не считая нескольких других любовниц, от которых имел побочных детей). Неудивительно, что после ставшая после его смерти регентшей вдова[46] не стала проявлять чрезмерного рвения в выявлении истинных причин смерти не слишком верного мужа. Как оповещали власти исповедники собора Нотр-Дам, «с некоторых пор большинство тех, кто приходит к ним на исповедь, признаются, что отравили кого-то».

Тем не менее преступление маркизы де Бренвилье сочли выходящим из ряда вон делом рук одиночки, и на время эта тема не возбуждала более никакого любопытства досужей публики. Как это нередко бывает, начало следующему расследованию дела об отравлениях, зельях и ворожбе положил случай, явившийся, однако, прямым следствием реформирования парижской полиции.

Николя де Ларейни создал также обширную сеть осведомителей, оповещавших его о темных делишках парижского дна. 5 сентября 1677 года по доносу такого информатора была арестована шайка мошенников, которые под прикрытием поисков «философского камня» развили бурную деятельность по сбыту мышьяка и его соединений, а также фальшивой монеты, причем помимо мелкой сошки в руки полиции попал и богатый банкир Пьер Каделан. Через своих агентов в Марселе, Роттердаме и Венеции он совершал чрезвычайно подозрительные сделки. Некоторые лица в этой компании подпадали под сильное подозрение по поводу участия в отравлении герцога Савойского и, двумя годами позднее, в 1677 году, престарелого канцлера Франции, Этьена д’Алигра.

Эти аресты стали лишь началом длительной ужасной истории, которая потрясла всю Францию. Несколько месяцев спустя, опять-таки по доносу осведомителя, была арестована тучная краснолицая кумушка Мари Босс, сорока лет от роду. За обедом у приятельницы, предсказательницы и хиромантки Мари Вигурё, после обильных возлияний, она расхвасталась:

– Что за прекрасное ремесло! А какая клиентура! Ко мне только и ходят что герцогини, маркизы, принцы и владетельные сеньоры! Еще три отравления, и я завяжу с этим делом, деньжата есть!

Дабы проверить, не являются ли эти слова бахвальством подвыпившей бабенки, к ней подослали жену полицейского, горько жаловавшуюся на мужа, от которого хотела бы избавиться. Женщина принесла в полицию полученный от Мари Босс пузырек с ядом. Полиция немедленно арестовала семьи как Босс, так и Вигурё. Но самой крупной добычей в этом улове стала сорокадвухлетняя Катрин Монвуазен, известная под краткой кличкой «Лавуазен»[47]. Она занималась не только предсказанием будущего, но и вовсю торговала различного вида зельями: любовными (афродизиаками), ускоряющими получение наследства (ядами), избавляющими от появления на свет нежелательных младенцев, которых Катрин либо сжигала в печке, либо закапывала в саду при своем доме. О доходах этой женщины говорит тот факт, что для произведения впечатления на клиентуру она принимала посетителей в так называемом «императорском» платье из алого бархата, расшитого золотыми двуглавыми орлами. Оно обошлось ей в кругленькую сумму 15 тысяч ливров. Эта женщина низкого происхождения тем не менее имела любовников среди титулованных дворян, художников, мошенников высокого полета и в их числе даже парижского палача Андре Гийома. Среди них особо выделялся некто по прозвищу Лесаж, отмотавший пять лет каторги (ему посчастливилось подпасть под амнистию). Лесаж промышлял тем, что якобы общался с дьяволом. Он принимал от легковерных людей записки, закладывал их в восковой шарик, куда подсыпал щепотку пороха, и бросал в огонь, где происходил взрыв, производивший сильнейшее впечатление на человека, решившегося на такое богопротивное деяние. Через несколько дней Лесаж предъявлял ответ, происходивший якобы от самого князя тьмы.

В тюрьме Лавуазен не стала запираться и назвала имена всех известных ей конкуренток, которые занимались гаданием, ворожбой, изготовлением и торговлей различного рода зельями. В частности, для приговорных средств использовались афродизиаки, в которые подмешивали мочу, сперму, менструальную кровь, обрезки ногтей, слюну жаб и толченые шпанские мушки[48]. Игрокам, желавшим поймать удачу, в качестве талисманов предлагали высушенные руки повешенных, отправлявшимся на войну мужчинам – различные талисманы, обеспечивающие возможность вернуться с поля битвы целыми и невредимыми. Особый спрос был на общение с Вельзевулом, на «черные» мессы – церковные службы, совершенные священниками-вероотступниками в обратном порядке. Причем оказалось, что число всех этих сомнительной репутации людишек, промышлявших столь странным, с современной точки зрения образом, было чрезвычайно велико.

Клиентура у них была самая обширная и, по большей части, весьма состоятельная, ибо эти посредники между людьми и темными силами потустороннего мира знали себе цену и не желали принижать свой престиж всемогущих кудесников. Невзирая на расцвет наук, ремесел и искусств, в семнадцатом веке люди еще не отделались от средневекового восприятия окружающей действительности и остатков языческих верований. Не умея объяснить многие явления, они приписывали их возникновение воздействию неких высших сил, благосклонного отношения которых надо искать при содействии сведущих в этом людей. При всей преступности своих действий, которую они не могли не сознавать, все эти гадалки, ворожеи и колдуньи были иногда истово верующими людьми, старавшимися не преступать церковные установления. Например, повитуха Лалепер, которая заодно занималась и абортами, увидев, что выкидыш жив, перед тем как умертвить его, крестила. Мертвого младенца она относила в коробке на кладбище к могильщику, которому платила тридцать солей за тайное захоронение в углу кладбища в освященной земле, но, естественно, это скрывалось от местного кюре. Франсуаза Филастр, практиковавшая черную магию, предпочла устранить свою соперницу с помощью яда, а не выстрела из пистолета, ибо в таком случае «сия женщина умерла бы без исповеди».

Количество правонарушителей такого рода оказалось столь велико, что необходимость раз и навсегда искоренить это зло просто вопияла к земным властям. Проблема состояла в том, что суд был завален рассмотрением всяческих дел; передача же расследования в парламент Парижа грозила слишком большой гласностью и риском возникновения скандалов, поскольку уже всплыли на поверхность имена слишком высокопоставленных клиентов. Поэтому 7 апреля 1679 года король своим указом учредил специальный чрезвычайный судебный орган, процессуальные действия которого являлись секретными, а решения не подлежали апелляции. Этот суд тотчас же получил название «Огненная палата», по аналогии с нашумевшими процессами Средневековья, протекавшими в зале, затянутом полотнищами черной ткани и освещаемом факелами. Суд заседал в мрачном здании арсенала, коллегия состояла из пяти государственных советников и пяти следователей. Секретарь суда вел запись всех допросов и очных ставок.

Огненная палата действовала три года. Ее коллегия провела 210 заседаний, вынесла 319 постановлений, арестовала 194 человека, вынесла 104 приговора, из которых 36 смертных, 4 – ссылка на каторгу, 34 – изгнание или штраф и 30 – оправдательных. 31 июля 1682 года Людовик ХIV прекратил деятельность этого судебного органа не потому, что была выполнена поставленная перед ним задача, но потому, что расследования зашли слишком далеко и грозили запятнать репутацию людей из ближайшего окружения монарха. Шел разговор и о некоем прошении, которое должны были подать непременно в руки королю, написанном на бумаге, пропитанной ядом или же осыпанной заклятиями. Якобы за это некто (кто?) обещал заплатить 10 000 ливров.

Еще в апреле 1679 года выяснилось, что клиентами мошенников и мошенниц были принцесса де Тингри, герцогини Ангулемская, Буйонская и де Витри, маршалы де Люксембург и де Лаферте, герцоги де Вандом и де Бриссак, графини де Суассон и дю Рур, виконтесса де Полиньяк. Именно эти три последние пытались «обратить на себя благосклонность короля» и добиться либо с помощью яда, либо магии смерти Луизы де Лавальер. Подозрения пали даже на знаменитого драматурга и личного историографа короля Жана Расина, якобы отравившего свою любовницу, знаменитую актрису Дюпарк.

В январе 1680 года Огненная палата приняла постановления об аресте графини Олимпии де Суассон, виконтессы де Полиньяк, маркиза де Сессак и маршала де Люксембург. В суд должен был явиться целый ряд аристократок и аристократов. Однако некоторые из них сумели спастись бегством. Историки считают, что утечка информации о предстоящих арестах была допущена преднамеренно. Во всяком случае, известно, что король сказал золовке Олимпии, принцессе де Кариньян:

– Мадам, я желаю, чтобы госпожа графиня спаслась; возможно, однажды она ответит перед Богом и перед людьми.

В тот вечер в салоне графини шла азартная игра в карты. Когда хозяйке на ухо сообщили некую новость, она бросила карты, поднялась из-за стола, вместе со своей компаньонкой, Мадам д’Аллюйэ, равным образом подозреваемой в отравлениях, села в карету и уехала в Брюссель. Все последующие тридцать лет ее жизни Олимпия была вынуждена скитаться по Нидерландам, Англии и Испании, громко отстаивая свою невиновность. Однако графиня де Суассон вновь оказалась замешанной в отравлении испанской королевы, дочери Филиппа Орлеанского, о чем говорилось выше. Считают, что виновность Олимпии повлияла на судьбу ее сына, будущего выдающегося полководца Евгения Савойского. Три года спустя он обратился к Людовику с прошением о предоставлении ему возможности командовать полком, но получил весьма невежливый отказ. Молодой офицер предложил свои услуги австрийскому императору, и именно под его знаменами, в сражениях против отечества, расцвел талант этого военачальника.

Равным образом сбежала из своего замка за несколько часов до появления полицейских виконтесса де Полиньяк. Уехал в Англию маркиз де Сессак, намеревавшийся отравить брата, дабы без помех наслаждаться любовью его жены. Маршал де Люксембург сам явился в Бастилию, заявив, что желает быть подвергнутым суду как рядовое лицо. После трех с половиной месяцев заключения его признали невиновным.

Король внимательно следил за ходом процессов, о котором ему регулярно докладывали. Однако самое неприятное, что выявило расследование, была вина маркизы де Монтеспан, самой близкой ему женщины и самой активной в течение более десяти лет клиентки этих сомнительных личностей. Ее прегрешения были подтверждены поистине неоспоримыми показаниями как обвиняемых ворожей и знатоков в области черной магии, так и свидетелей. Ведь объектом заказанных ею манипуляций были не только соперницы маркизы, но и сам Людовик. Дочь Монвуазен подтвердила, что Мадам де Монтеспан обращалась к ее матери всякий раз, когда ей казалось, что любовь короля ослабевает. Кстати, не так уж редки записи лекарей короля о необъяснимых приступах головной боли и лихорадки у Людовика (об этом свидетельствовала и мадемуазель Дезойе). Вполне возможно, что они были вызваны именно теми снадобьями, которыми опаивала его фаворитка.

Обеспокоенный король приказал Николя де Ларейни записывать в особые тетради все, что касалось общения Мадам де Монтеспан с ворожеями и магами. Зачастую она делала это не сама, а через посредничество мадемуазель Дезойе. Несколько раз совершались черные мессы на теле Мадам де Монтеспан, с принесением в жертву новорожденного, из сердца и внутренностей которого впоследствии изготавливались порошки для маркизы и короля. Мадемуазель Дезойе несколько раз вызывали на допрос и очные ставки. Обвиняемые опознавали ее, но она отчаянно защищалась, уверяя, что посещала гадалку давным-давно и всего пару раз, чтобы узнать будущее, а эти люди по давности лет просто путают ее с какой-то другой дамой. В конце ноября 1680 года король приказал прекратить привлекать к следствию мадемуазель Дезойе, которая явно скрывала больше, чем говорила.

На основании материалов следствия Николя де Ларейни убедился в том, что обе женщины виновны. Однако тут в защиту Мадам де Монтеспан выступил государственный секретарь Кольбер, дочь которого была замужем за племянником маркизы де Монтеспан, сыном ее брата графа де Вивонна. Он полагал, что обвиняемые, опасаясь быть казненными, нарочно давали подобные показания, чтобы запятнать видных придворных и таким образом спасти себе жизнь. Заручившись советами видного адвоката, Кольбер составил 2 доклада под названием «Записка против клеветнических фактов, вменяемых Мадам де Монтеспан». В них он ставил под сомнение обоснованность показаний, данных такими глубоко падшими личностями, а также чистоту методов проведения следствия.

Доля истины в этом была: будто наслаждаясь своей значимостью и могуществом, Катрин Монвуазен и ее дочь давали все новые и новые показания о самых сиятельных и богатых людях Франции, обращавшихся к ним за помощью. То ли они надеялись, что те в поисках спасения постараются смягчить и их участь, то ли, понимая безвыходность своего положения, махнули на все рукой и решили напоследок подпортить жизнь влиятельной клиентуре – теперь этого уже никто не узнает. Например, 20 марта 1679 года Катрин с непоколебимой уверенностью обвинила драматурга Расина в отравлении несколько лет назад его любовницы, актрисы Маркизы[49] Дюпарк, на почве безумной ревности. По ее словам, отравив неверную возлюбленную, тот отрезал ей пути к спасению, не допустив к ней ни докторов, ни ее мать, ни даже старую преданную служанку. Ворожея в таких мельчайших подробностях была знакома с перипетиями интимной жизни актрисы и драматурга, что Николя де Ларейни, предварительно посоветовавшись с военным министром Лувуа, принял решение вызвать драматурга, члена Королевской академии и особу, приближенную к монарху, на допрос.

Допрос выявил глубокую трагедию личных взаимоотношений двух выдающихся деятелей искусства. Тот факт, что Маркиза Дюпарк была особой ветреной, ни для кого не был секретом. Молва причисляла к ее любовникам Мольера, Лафонтена, литераторов братьев Корнель. Три года Расин добивался благосклонности актрисы, которой она удостоила столь стойкого поклонника лишь после его согласия вступить с ней в тайный брак. Но даже права супруга не позволили драматургу овладеть всеми тайнами сердца Маркизы, которая в глубине души оставалась страстно влюблена в шевалье де Рогана, отпрыска одной из знатнейших семей Франции. Она продолжала встречаться с ним, и в один прекрасный день оказалось, что актриса беременна. Ревнивый Расин отказался признать свое отцовство и потребовал, чтобы жена избавилась от ребенка. Он сам отправился к одной из торговок зельями, заплатил золотой за пузырек из темного стекла и заставил жену выпить содержимое. После ужасных страданий Маркизы желаемый эффект был достигнут, и вызванный лекарь диагностировал выкидыш, не углубляясь в подробности его причины, лишь посоветовал покой и хорошее питание. Однако, невзирая на заботы мужа, женщине становилось все хуже, у нее началась лихорадка. Вечером 11 декабря 1668 года, когда Расин принес жене чашку с горячим бульоном, он нашел ее в постели мертвой. Просто мороз по коже пробирает при мысли о том несчетном количестве женщин, которые погибли, воспользовавшись подобными зельями знахарок.

Непредумышленное убийство любимой женщины наложило тяжелую печать на жизнь Расина. Он невыразимо страдал, каясь в этом невольном преступном деянии и не находя себе прощения. Вторичная женитьба не избавила его от угрызений совести, и, надо полагать, осознание совершенного злодейства придавало еще большую силу изображениям страданий его сценических героев. Николя де Ларейни счел душевные терзания драматурга достаточным наказанием и не стал привлекать его по «делу о ядах». Для полного завершения данной истории добавим, что любовник Маркизы Дюпарк, шевалье де Роган, был обезглавлен в 1674 году за участие в заговоре против короля.

Можно представить себе, сколько тайных трагедий вскрылось при расследовании деятельности знахарок, прорицателей и специалистов по черной магии. Разверзшиеся бездны отвратительных преступлений, совершавшихся во всех слоях парижского общества, ужаснули чиновников, попытавшихся проникнуть в тайны столичного дна.

4 дня заседал секретный комитет, который принимал решение, каким же образом продолжать работу Огненной палаты. В конце концов, король приказал удалить из дел все, что касалось «особых фактов», т. е. было связано с Мадам де Монтеспан, Мадам де Вивонн и мадемуазель Дезойе.

Далее все приговоренные к смерти были казнены либо через сожжение, либо через повешение. После 16 июля 1682 года деятельность Огненной палаты была прекращена, через несколько дней королевский указ наложил запрет на торговлю отравляющими веществами, устанавливалось наказание за кощунственные действия и во всем королевстве запрещались прорицатели и предсказательницы.

Тех обвиняемых, которые избежали вынесения смертного приговора, но были осведомлены об «особых фактах», осудили на пожизненное заключение в разных крепостях, причем им было под страхом смертной казни запрещено общаться с охранниками. Они содержались в ужасных условиях, были прикованы за ноги цепью к стене, зимой им не полагалось ни дров, ни свечей, вместо одежды – влажное тряпье. Тем не менее одна из осужденных провела в этих условиях 41 год, скончавшись в 1725 году.

В июле 1709 года смерть настигла Николя де Ларейни, и хранителя его секретных бумаг вызвали в Версаль. Чиновник привез с собой тяжелый черный ящик. В присутствии Мадам де Ментенон и канцлера Портшантрена Людовик лично бросил в огонь все пожелтевшие бумаги громкого дела, полагая, что покончил с сим позорным эпизодом своего правления. К счастью для историков, де Ларейни собственноручно составил краткие содержания всех допросов, которые ныне хранятся в Национальной библиотеке Франции.

Не осталось никаких свидетельств современников тому, имело ли место бурное объяснение между королем и Мадам де Монтеспан. Оно и понятно, если таковое и произошло, то Людовик предпринял все меры к тому, чтобы оно осталось неизвестным для окружающих. Приближенным же совершенно ясно стало одно: фавор маркизы де Монтеспан, вне всякого сомнения, клонился к закату, тем более что параллельно восходила звезда Мадам де Ментенон.

В декабре 1679 года она, худородная дворянка, была назначена второй статс-дамой штата дофины, т. е. была уравнена с герцогинями и маркизами. Ее нередко приглашали сесть в карету короля, о чем непременно сообщалось в официальной «Газетт». Люди ломали голову над тем, кем же, собственно говоря, является эта неизвестная женщина в годах, кто-то считал ее просто доверенным лицом для выполнения деликатных поручений короля, кто-то – посредницей, кто-то даже высказал вполне здравую мысль, что король привлек ее для редактирования своих мемуаров. Однако теперь историки могут предположить, что именно в этот период после заболевания мадемуазель де Фонтанж добродетельная вдова Скаррон, долго боровшаяся с искушением, уступила домогательствам короля, не способного долго терпеть воздержание от сексуальной жизни. Она сама намекнула об этом позднее: «Я была в добром расположении, думала лишь о том, чтобы развлечь его, отвлечь его от женщин, то, чего я не смогла бы сделать, если бы он не находил меня благосклонной… Он отправился бы искать свои удовольствия в ином месте, если бы не нашел подле меня».

Как это ни странно, но вдове Скаррон удалось доселе невозможное: сблизить короля и королеву.

Воодушевленная трогательным возрождением внимания со стороны супруга, простосердечная Мария-Терезия с восторгом делилась своей радостью с придворными дамами:

– Господь создал Мадам де Ментенон, чтобы вернуть мне сердце короля! Он никогда не относился ко мне с такой нежностью, как с тех пор, когда стал прислушиваться к ней!

Однако ей не было суждено долго наслаждаться этим счастьем. В конце июля 1683 года королева, возвратившаяся из поездки в Бургундию, занемогла. У не появился нарыв под мышкой, естественно, от кровопусканий и лошадиных доз рвотного, обычных средств, которыми пользовали венценосных больных придворные лекари, ей стало только хуже. 30 июля Мария-Терезия скончалась, окруженная членами королевского семейства, которым завещала продолжать свои труды на ниве благотворительности и заботиться о бедных, находившихся под ее попечительством. Каким образом она подвела итоги своей жизни, красноречиво свидетельствует следующая фраза:

– С тех пор, как я стала королевой, у меня был всего один счастливый день.

Король оценил роль супруги в своей судьбе столь же емким выражением:

– Это – первое горе, которое она мне причинила.

Когда в 1700 году его внук, герцог Анжуйский, взошел на трон Испании, среди всех прочих наставлений Людовик сказал ему: «Любите вашу жену, живите с ней хорошо, просите у Господа такую, какая вам подходит», – видимо, некоторые угрызения совести из-за пренебрежения бессловесной Марией-Терезией его мучили. Тем не менее подобные соображения совершенно не оказывали никакого влияния на брачную политику короля-солнце, в те времена неотъемлемую часть внешней политики всех государств и властителей.

Привередливая невеста

В повествовании о Людовике ХIV и окружавших его женщинах никак нельзя обойти вниманием высокородную девицу, связанную с ним весьма тесными родственными узами, но тем не менее практически всю жизнь добивавшуюся исполнения своей заветной мечты: стать королевой. Сначала она грезила о короне Франции, после женитьбы Людовика – о троне какого-нибудь значительного государства. Ровно так же, как грозный призрак Летучего Голландца все время мельтешил на заднем плане истории развития мирового флота, но никоим образом не влиял на нее, так и персоне родовитейшей и богатейшей великой мадемуазель в течение ее на редкость длительного пребывания на рынке европейских невест не удалось изменить баланс династических связей в этой части света. Завидная невеста весьма бездарно растратила свой политический капитал, не удалось ей ухватить и даже самых незначительных крох чисто женского счастья.

Ее звали Анна Мария Луиза Орлеанская, она была единственной дочерью от первого брака принца Гастона Орлеанского (1608–1658), брата короля Людовика ХIII и как таковая имела титул великая мадемуазель, примерно соответствовавший по российской Табели о рангах великой княжне. Матерью ее была принцесса Монпансье, последняя представительница младшей ветви дома Бурбонов, герцогов Монпансье, обладательница богатейшего приданого, часть которого составляли обширные земли (одних герцогств туда входило пять), поместья и замки.

Отец девочки унаследовал от своей матери, королевы Марии Медичи, поистине патологическую жажду власти и весь недолгий срок, отмеренный ему для пребывания на грешной земле (он скончался на 50-м году жизни), посвятил тому, что вступал во все заговоры, направленные либо на свержение царствующей особы, либо на ослабление ее власти путем устранения всесильных первых министров, кардиналов Ришелье и Мазарини. Как правило, при необходимости в решительную минуту, когда надлежало без промедления приступить к активным действиям, им овладевала трусость, и Гастон с готовностью сдавал всех прочих соучастников, лишь бы самому выйти сухим из воды. Достаточно будет сказать, что оба короля, Людовик ХIII и его сын, были вынуждены общим счетом шесть раз даровать прощение этой высокородной персоне. Перечень жертв этого неприглядного образа действий, людей, последовавших за герцогом и заплативших за это в конечном счете либо изгнанием, либо тюремным заключением, либо сложившим голову на плахе, весьма велик. В общем, его поведение прекрасно охарактеризовал современник, принц де Гимене, которому Гастон подал руку, дабы помочь ему сойти с помоста, на котором тот стоял во время какого-то придворного праздника.

– Благодарю вас, ваше высочество, – промолвил не без язвительности принц, – благодарю тем более, что я, кажется, первый из тех ваших друзей, которому вы хотите помочь сойти с эшафота!

Невзирая на соблазнительное приданое, Гастон довольно долго противился заключению брака с принцессой де Монпансье, ибо предпочел бы жениться на какой-нибудь иностранной принцессе, намереваясь найти в лице ее родственников опору, а в ее стране – убежище на случай провала очередного заговора. Однако на этом браке настаивал кардинал Ришелье, и после краха так называемого «заговора Шале» Гастон поспешил дать свое согласие, лишь бы избежать последовавшей за раскрытием заговора расправы с его участниками. Теперь у него возникла новая стратагема: брак его брата-короля все еще оставался бездетным, и в случае рождения у супруги сына ему сулила перспектива стать отцом наследника престола. Увы! 16 мая 1627 года родилась девочка. В довершение к глубокому разочарованию Гастона молодая мать скончалась от послеродовой горячки.

Новорожденную отправили в Париж, поместили во дворце Тюильри и окружили обширной свитой, которая буквально с первых дней жизни младенца начала оказывать ей знаки почитания, подобающие ее высокому рождению. К этой, в сущности, сиротке очень тепло относилась тогда все еще остававшаяся бездетной Анна Австрийская, а кардинал Ришелье стал крестным отцом крошечной принцессы.

Выросшая в атмосфере преклонения Анна-Мария очень рано осознала исключительность своего положения и те преимущества, которые оно давало ей перед всеми прочими высокородными девицами. Девочка чрезвычайно сожалела о невозможности общаться с бабушкой по линии отца, королевой Марией Медичи, томившейся в изгнании в Кельне, но не горела желанием встречаться с бабкой по материнской линии, герцогиней Марией де Гиз, поскольку та «не была королевой». Великая мадемуазель просто обожала своего отца, Гастона Орлеанского, отвечавшего ей самой искренней любовью, но, к сожалению, ввиду постоянной вовлеченности отца в политические и любовные интриги виделись они очень редко. Тем не менее отец и дочь всегда оставались чрезвычайно близки друг другу.

Любовь занимала в жизни Гастона не меньшее место, чем политика. Во время одного из своих изгнаний герцог влюбился в сестру герцога Лотарингского Маргариту. Лотарингия в ту пору была суверенным герцогством, пребывавшим в весьма скверных отношениях с Францией, поэтому о законном браке не могло быть и речи. Это не остановило воспылавшего страстью Гастона, и он ночью увез Маргариту из отчего дома, переодев ее пажом, в обязанность которого входило сопровождение кареты вельможи с факелом в руках. Не привыкшая к мужскому костюму и выполнению подобных обязанностей девушка отнеслась к ним весьма халатно, и шедший позади нее церемонимейстер герцога сильно пнул нерадивого пажа ногой и заорал:

– Похоже, этот негодяй пьян! Посмотрите, какая у него походка, как он держит факел!

Когда побег раскрылся, родня принцессы во избежание позора была вынуждена дать согласие на этот брак, и какой-то ночью 1632 года состоялось тайное бракосочетание влюбленных. То ли в качестве наказания позволившей совратить себя девице, то ли в отместку враждебной династии, Лотарингский дом не дал за Маргаритой в приданое ни гроша. Людовик же ХIII упорствовал в своем несогласии даже после того, как беглую пару, на сей раз средь бела дня, обвенчал епископ Маленский, и приказал признать это бракосочетание недействительным. Король смягчился лишь на смертном одре, и супругов вновь обвенчали в Медоне, причем неоднократная новобрачная, стоя перед алтарем, рыдала в три ручья, ибо считала, что прожила прошедшее десятилетие во грехе. Из родившихся в этом браке пятерых детей выжили три дочери. Забегая вперед, скажем, что великая мадемуазель по необходимости была вынуждена общаться как с мачехой, так и со сводными сестрами, но мнения о них была невысокого, считая, что девицы были столь же недалекими, как и их скудоумная маменька.

Все дочери Гастона получили довольно поверхностное образование, типичное для высокородных принцесс того времени. Однако если три младшенькие, как показало будущее, ограничили свою роль в жизни безмятежным существованием под сенью короны венценосного супруга и обеспечением оной короны наследниками, великая мадемуазель с младых ногтей глубоко осознала ту ответственность, которую накладывало на нее положение внучки легендарного государя Генриха IV. Стоит отметить, что впоследствии ее комната в любимом замке была украшена генеалогическими древами принцев крови, и она никогда ни единым словом, ни малейшим жестом не позволяла себе опуститься до уровня особ ниже ее по рождению. Ее целью в жизни сызмала был трон, да не какой-нибудь, а первейший в Европе.

Когда великой мадемуазель исполнилось одиннадцать лет, Анна Австрийская родила долгожданного наследника короны, что привело принцессу в восторг. Она постоянно крутилась возле колыбели Людовика, восторгалась царственным младенцем и называла его не иначе, как «мой муженек». Это сильно обеспокоило Ришелье, приказавшего отлучить девочку от королевской колыбели. Он слишком хорошо знал устремления ее отца; к тому же, воспитанная своим окружением в духе противостояния королевской власти, Анна-Мария в детстве имела обыкновение в присутствии кардинала распевать уличные песенки, высмеивавшие его преосвященство. Дабы смягчить огорчение девочки, Анна Австрийская сказала ей, что дофин слишком мал, но она непременно выйдет замуж за ее брата, испанского короля. Однако мысль стать королевой Франции крепко засела в уме великой мадемуазель, и она отныне сравнивала положение всех претендентов на ее руку с возможностью разделять с супругом трон Франции.

Осознавая свое особое высокое положение, Анна-Мария равным образом уразумела, что оно также предъявляет к ней соответствующие требования, т. е. принцесса должна показать себя достойной своего ранга. По-видимому, те сильнейшие надежды, которые Гастон и его первая жена возлагали на рождение ребенка именно мужского пола, каким-то образом проникли в подсознание зачатого дитяти, и у великой мадемуазель постепенно сформировался образ мышления и поведения взрослого мужчины, чего, надо сказать, частенько не хватало ее отцу. Войдя в соответствующий возраст, девица начиталась столь популярных в то время рыцарских романов и окончательно усвоила кодекс чести литературных монархов. Неудивительно, что она заказала свой портрет в шлеме и доспехах Минервы, богини войны и государственной мудрости.

Известно, что принцессы всегда являются в политике не чем иным, как выгодным товаром, который монархи используют в своих целях, совершенно не обращая внимания на пожелания достигшей брачного возраста девушки. Трудно сказать, отчего эту вечную невесту постигла столь незавидная судьба, – то ли властители Франции не желали лишаться ее состояния, в особенности обширных земель, то ли в ходе смуты Фронды, совпавшей с молодостью героини нашего рассказа, некогда было заниматься браком этой особы, то ли она умышленно отвергала всех претендентов, не теряя шальной надежды стать королевой своего отечества, – но Анна-Мария так и осталась навсегда девицей на выданье. Вообще, брачную судьбу отпрысков королевской крови обычно решали очень рано, нередки были случаи помолвки между маленькими несмышлеными детьми, так что в желающих заполучить великую мадемуазель вместе с ее роскошным приданым недостатка не было чуть ли не с ее детских лет.

Ей стукнуло семнадцать, когда у испанского короля Филиппа IV, в ту пору воевавшего против Франции, скончалась супруга, королева Елизавета, приходившаяся, между прочим, Анне-Марии родной теткой. Тут же возникла идея положить межгосударственной розне конец, выдав за вдовца великую мадемуазель. Тем не менее король предпочел ей австрийскую эрцгерцогиню, но великая мадемуазель ни капельки не расстроилась:

– Не имею ни малейшего желания стать столь несчастной королевой, каковой была испанская, – заявила она, и эти слова было трудно опровергнуть: судьба горемычной страдалицы Елизаветы Французской, родившей девятерых детей, из которых почти все поумирали по причине кровосмесительного брака, могла вызвать только искреннее сочувствие.

Далее в 1646 году овдовел австрийский император Фердинанд III, и мысль стать императрицей на некоторое время показалась принцессе соблазнительной. Гастон принялся отговаривать дочь, припугнув ее тем, что император почти на двадцать лет старше, а этикет при австрийском дворе столь же невыносимо строг, как и при испанском. На это принцесса ответила, что ее в сущности своей не столь привлекает молодой и обходительный муж, сколько величие и мощь подвластного ему царства.

Тем не менее переговоры все-таки провалились, но династии Габсбургов, которая испокон веков следовала политике заключения выгодных браков, никак не хотелось упускать богатую невесту. Взамен императора ей предложили его брата, эрцгерцога Леопольда-Вильгельма: по настоянию испанской ветви Габсбургов он принял пост наместника в Испанских Нидерландах, причем предполагалось превратить эти земли в независимое государство, где Анна-Мари будет безраздельно править вместе со своим супругом. Сей замысел не понравился Анне Австрийской и Мазарини, а потому австрийские сваты вновь вернулись в Вену не солоно хлебавши.

В 1650 году император Фердинанд овдовел во второй раз, но и вновь проекту его женитьбы на великой мадемуазель не суждено было осуществиться. Принцесса отреагировала на это вполне в своем духе:

– Могу без тщеславия сказать, что Господь, будучи справедлив, не захотел отдать такую женщину, как я, человеку, не заслужившему этого.

В следующем году к ней вновь посватался эрцгерцог Леопольд-Вильгельм, но принцесса весьма ядовито высмеяла слабости этого выдающегося покровителя искусств[50], вполне, впрочем, невинные: страсть к сочинению стихов на итальянском языке и переложению их на музыку.

По внешности великая мадемуазель была далека от той особы, которую можно было бы назвать красавицей, хотя выглядела весьма представительно: высокая, с величавой осанкой, белокурые волосы по тем временам давали ей явное преимущество перед шатенками и брюнетками. Однако в лице ее явно присутствовало нечто лошадиное, нос был длинный, голубые глаза – навыкате, зубы – как, впрочем, у подавляющего большинства женщин того времени – дрянные, повадки – ярко выраженные мужские. Потенциальных суженых явно привлекало лишь ее состояние, и, пожалуй, самым настойчивым охотником за приданым проявил себя ее двоюродный брат, сын низложенного английского короля Стюарта, принц Карл. Не будучи красавцем, он тем не менее обладал каким-то неизъяснимым мужским шармом, который делал его совершенно неотразимым. В 1646 году 16-летний Карл был вынужден бежать вслед за остатками своей семьи в изгнание в Париж. Надо полагать, его мать, королева английская Генриэтта, тетка великой мадемуазель, сразу же предусмотрительно снабдила его соответствующими ценными наставлениями, ибо он немедленно стал изображать из себя воздыхателя, без памяти влюбленного в кузину. Юноша повсюду следовал за ней, не сводил с нее красноречивого взгляда весьма выразительных карих очей, украшал свою одежду лентами цветов мадемуазель, держал светильник, когда его мать самолично трудилась над прической Анны-Марии. Но Стюарты перестарались: у великой мадемуазель и в мыслях не было снизойти до ухаживаний бездомного кузена, из милости получившего приют при французском дворе.

Спустя пять лет Карл вернулся в Париж уже королем – ибо его отца казнили, – но опять-таки королем в изгнании. Он вновь стал разыгрывать по уши влюбленного, не сводил глаз с Анны-Марии, нашептывал ей нежности; овдовевшая королева Генриэтта усиленно обрабатывала племянницу, твердя, что сын вот-вот будет восстановлен на троне, что его жена сохранит право распоряжаться своим состоянием. Однако лорд Джермин, нечто вроде управляющего делами королевы и, по слухам, ее фаворит, имел неосторожность намекнуть Анне-Марии, что ей придется вести более скромный образ жизни и продать свои земли, дабы финансировать военные действия, необходимые для восстановления Карла на троне. Герцог Гастон, поднаторевший в тонкостях заговоров и завоевания трона, на формальное предложение руки и сердца дал весьма расплывчатый ответ и внушил дочери, что все ее состояние будет обречено на поглощение этими бесплодными авантюрами.

Будучи чрезвычайно привязанной к своему отцу, принцесса Монпансье приняла близко к сердцу движение Фронды. Да, она благосклонно относилась к Анне Австрийской, проявившей такое участие в судьбе этой высокородной сиротки, но ей не нравился Мазарини. Анна-Мария чувствовала в себе огромный потенциал, ее распирала жажда деятельности по образцам отважных героев и героинь рыцарских романов. Великая мадемуазель хотела оставить свой след в истории, она рвалась совершить нечто такое, что сделало бы ее право на корону Франции неоспоримым. Поэтому когда в 1652 году Гастон Орлеанский присоединяется к мятежному принцу де Конде, его дочь с упоением погружается в водоворот смуты.

Гастона, как и всегда в решительные минуты, начинали обуревать сомнения, но не такова была его дщерь. В 1652 году в долине Луары шли самые настоящие сражения между верным королю войском и силами принца де Конде. Город Орлеан, являвшийся вотчиной Гастона, опасаясь разграбления любой из противоборствующих сторон, запер городские ворота и призвал герцога в город для поднятия духа обитателей в сопротивлении королевским солдатам. Но Гастон, как обычно, попал во власть сомнений и не мог решиться на немедленный отъезд. Не такова была принцесса. Она, не мешкая, отправилась в Орлеан в сопровождении своей свиты амазонок (их в шутку называли ее «генералами»). Ворота города были накрепко заперты, и власти отказались отпирать их. Тогда по приказу принцессы в них был сделан пролом, и она торжественно вступила в город. Восторженные жители посадили ее на стул и на руках отнесли к ратуше, где отцы города все еще решали вопрос, открывать ворота или нет. Принцесса возглавила Военный совет, а Гастон несколько позже прислал письмо, в котором передавал дочери все свои права и всю власть.

Надо сказать, что во время всей смуты не раз возникала возможность прекратить волнения и вступить в переговоры с королевской властью, но всякий раз Гастон выдвигал одним из условий брак дочери с королем. Во время пребывания принцессы в Орлеане возникла ситуация, когда Анна Австрийская обратилась к ней с просьбой разрешить королю проехать через город, на что та прямо заявила:

– Пусть назначат мне короля супругом, и я сдам Орлеан!

Получив такой ответ, Анна Австрийская расхохоталась:

– В таком случае мы объедем город! Король не по ее носу, хоть он у нее и длинный!

Нетрудно понять, насколько такой ответ вывел из себя великую мадемуазель. В угаре борьбы она все-таки стремилась не отступить от своей цели и достичь ее если не мытьем, так катаньем. Анна-Мария последовала испытанной тактике мятежей знати: вынудить королевскую власть признать свою военную слабость и выторговать желаемую уступку – брак с королем. Подобным же образом поступил Гастон, когда в 1650 году дал согласие на заключение мятежного принца де Конде в тюрьму в обмен на обещание, что его старшая дочь будет королевой. Однако, ослепленная жаждой власти и временными успехами, Анна-Мария сочла свое положение неуязвимым и зашла в стремлении заполучить корону настолько далеко, что 2 июля 1652 года приказала в Париже стрелять из пушек Бастилии по королевской армии. Очень точно высказался по этому поводу Мазарини: «Этот пушечный выстрел погубил ее замужество». Участники Фронды были вынуждены сдаться на милость победителей без каких бы то ни было условий.

Герцогу Орлеанскому и его дочери пришлось отправиться в изгнание, его высочеству – в Блуа, принцессе – в свой замок Сен-Фаржо. Вскоре ей исполнилось двадцать семь лет, в ту эпоху во Франции это считалось возрастом совершеннолетия, и она вступила в права управления своим огромным состоянием. До этого времени делами дочери ведал отец, и она обнаружила в своем состоянии изрядную прореху – поговаривали о недостаче в 800 000 ливров. Ничего удивительного в этом не было – женившись на бесприданнице и будучи вынужденным поддерживать соответствующий образ жизни своей второй семьи (напоминаем, что у него были еще три дочери на выданье), отец не считал зазорным время от времени запускать руку в карман неприлично богатой старшей дочери. Анна-Мария основательно рассорилась с отцом и затеяла судебный процесс, который неспешно тянулся долгие годы, сперва с Гастоном в качестве истца, а затем с его вдовой.

В изгнании она занималась ремонтом замка Сен-Фаржо, который сильно обветшал; настроение ей сильно портили вести из Парижа, где однажды поползли слухи о возможном браке средней дочери Гастона от второго брака с королем. Эта новость вывела великую мадемуазель из себя, ибо она считала сводных сестер в Блуа недалекими и недостойными роли королевской супруги. Однако эти сообщения оказались безосновательными, а когда пришла новость о планируемом браке короля с испанской инфантой, принцесса Монпансье молча признала ее законное превосходство: Мария-Терезия была дочерью короля, а она – всего лишь племянницей, так что роптать на несправедливость судьбы было бы напрасным трудом.

Принцесса томилась в изгнании пять лет. Естественно, число желающих взять в жены столь опозорившую себя фрондерку сильно поубавилось, в основном это была лишь мелкая сошка, практичные нищие властители захудалых германских княжеств, зарившиеся на ее поместья, приносившие годовой доход в полмиллиона ливров. Но она быстро отвадила их, безо всяких околичностей заявив в 1653 году одному такому претенденту на ее руку и сердце, немецкому князю Нойбургскому:

– Дочь Франции никогда не вступала в брак с незначительным сувереном.

Не оставлял своих надежд лишь Карл II, вернувшийся, наконец, на английский трон, но которому парламент никак не давал возможности развернуться в полную силу, скаредничая из-за выделения каждого гроша. Он полагался на моральное воздействие своей матери, оставшейся проживать во Франции и не перестававшей уверять принцессу, что сын все еще безумно влюблен в нее. Но Анна-Мария уже привыкла к независимой жизни в одиночестве, она соскучилась по французскому двору и не видела, что могло бы привлечь ее в Лондон.

По возвращении в Париж, хотя ей и исполнилось тридцать лет, великая мадемуазель вновь стала товаром на политическом рынке. В который раз возродилась идея ее брака с испанским королем, но тот сам отказался от предложенной вековухи. Подоспела пора жениться герцогу Савойскому – сей молодой человек весьма испортил настроение принцессе, отдав предпочтение сводной младшей сестре великой мадемуазель. Но такое государство, как Франция, никогда не испытывало недостатка в амбициозных планах по укреплению своей мощи, коим могли содействовать династические браки.

Операция «Португальский союз»

В 1662 году вопрос об усилении французского влияния в Португалии с целью противодействия Испании встал как никогда прежде остро, и великая мадемуазель должна была сыграть в новой политической игре важную роль. Не следует забывать, что в ту пору Португалия представляла собой влиятельное государство, чьи огромные богатейшие колониальные территории расползлись по трем континентам, но была вынуждена вести войну с Испанией за независимость, утерянную в связи с пресечением своей королевской династии Авиш. Эта независимость была вновь обретена ею в 1640 году, когда после почти 60 лет (1581–1640) пребывания под властью Испании на трон взошел Жуан II из рода герцогов Браганса[51].

В ту пору в королевстве сложилась сложная ситуация: после смерти короля Жуана IV в 1656 году регентшей при несовершеннолетнем короле Афонсу VI была назначена вдова усопшего, донья Луиза, урожденная Гузман, происходившая из древнего знатного испанского рода, энергичная и деятельная дама. Из рожденных ею в браке 6 детей выжили трое: сыновья Афонсу и Педру, а также дочь Катарина (будущая жена короля Англии Карла II). К сожалению, Афонсу (1643–1683), на которого возложили корону, в трехлетнем возрасте перенес тяжелое заболевание (по-видимому, полиомиелит), после чего его умственное развитие нарушилось, а левые рука и нога были частично парализованы. Он был совершенно неспособен обучиться чему-либо и проводил время в развлечениях самого низменного характера, участвуя в драках и всяческих хулиганских выходках уличного отребья. Недовольные правлением регентши придворные устроили заговор, в результате которого в 1662 году донью Луизу отправили в монастырь, а всеми государственными делами стал заправлять граф Каштелу Мельор, весьма толковый дипломат. Великая мадемуазель не пожелала иметь такого мужа, безвольную марионетку в чужих руках, и воспротивилась этому браку, что вызвало великое неудовольствие ее царственного кузена. Принцесса добилась аудиенции у короля и предложила свои варианты замужества, на что Людовик сухо отрезал:

– Я вас выдам замуж туда, куда угодно мне, – и вскоре приказал ей удалиться в замок Сен-Фаржо до дальнейших распоряжений.

Любопытно, как сложилась бы судьба великой мадемуазель, согласись она на этот брак. Людовик немедленно принялся за поиск новой кандидатуры, и таковая быстро нашлась в лице одной из его кузин, дочери герцога Савойя-Немур Марии Франсуазы Элизабет (1646–1683), в родословной которой числились имена королей Карла VII, Людовика ХII, Генриха IV, вошедших в историю королевских любовниц Дианы де Пуатье, Агнес Сорель, Габриэль д’Эстре и такой неоднозначной личности, как Лукреция Борджа.

Мария-Франсуаза и ее старшая сестра Жанна-Батиста были дочерьми герцога де Савойя-Немур, которого в возрасте всего 28 лет в 1652 году убил на дуэли его шурин, герцог де Бофор. Как нередко приключалось в таких случаях, вдова оказалась разорена: красавец-муж, будучи на десять лет моложе, тем не менее успел без остатка промотать все ее огромное приданое. Стенания Мадам де Савойя-Немур по поводу незавидного будущего ее дочерей-бесприданниц достигли ушей членов королевской семьи, которая внесла девиц в перечень невест государственно-политического значения и посулила в случае необходимости обеспечить богатым приданым.

Когда девушки вошли в брачный возраст, начались переговоры о браке Жанны-Батисты с королем Португалии, однако внезапно ее руки попросил овдовевший герцог Савойский, который, не в пример типичным высокородным претендентам, в глаза не видевшим своих невест, был знаком с нею и в юности даже вел сентиментальную переписку. Перспектива удержать герцогство в политической орбите Франции выглядела весьма привлекательной, а потому было без особых проволочек принято решение удовлетворить просьбу герцога Савойского. Португальским же сватам предложили младшую сестру, Марию-Франсуазу. Девица была на двадцать лет моложе великой мадемуазель, выделялась своей красотой, умом, огромными амбициями и получила от короля колоссальное приданое в 1 800 000 ливров. Мысль стать властительницей Португалии чрезвычайно соблазняла ее. Задачей будущей королевы было склонить Португалию на союз с Францией, ибо в таком случае данное королевство представляло бы собой натуральную занозу в боку Испании и отвлекало бы некоторые военные силы от ее борьбы с Францией за Испанские Нидерланды. Хотя об Афонсу VI ходили самые отвратительные слухи, Мария-Франсуаза была готова пойти на все, чтобы стать королевой страны, где в порт Лиссабона обширными потоками стекались неисчислимые богатства из ее заморских колоний. Когда Людовик ХIV осторожно поинтересовался у нее, не опасается ли она некоторых странностей суженого, восемнадцатилетняя девушка с поразительным хладнокровием и самонадеянностью ответила:

– Государь, женщина, у которой есть голова на плечах, найдет выход из любого положения.

Брак с далеким женихом был, согласно обычаю, заключен по доверенности, и 4 июля 1666 года новобрачная отплыла из Ла-Рошели, ее судно сопровождали еще 9 кораблей, ибо существовала опасность нападения испанцев. Действительно, шпионы своевременно предупредили испанцев, и из Кадиса была отправлена эскадра из 15 кораблей на перехват судна с невестой. Командующий этой эскадры решил предварительно захватить форт Св. Иоанна Крестителя на маленьких Берланговых островах, расположенных в сотне километров от Лиссабона, на рейде Пениша и мыса Кавуэйру. Эти клочки суши, весьма удобные для стоянки судов, с давних времен служили чем-то вроде базы для пиратов всех национальностей, пытавшихся захватить богатые купеческие португальские суда. Гарнизон форта в количестве всего 25 человек, в конце концов, сдался, но защищался настолько успешно, что сильно потрепал испанскую эскадру. Посему командир был вынужден отказаться от первоначального плана и отдать приказ вернуться в Кадис. К тому же французы, возможно, предупрежденные о настроениях испанцев, изменили дату отплытия.

По прибытии в Лиссабон 9 августа французская суженая ослепила провинциальный португальский двор своей истинно королевской манерой держаться, роскошью туалетов и полной независимостью действий: по старинке там еще было принято считать, что женщинам предпочтительно держаться на втором плане. Обнаружив полную несостоятельность мужа, Мария-Франсуаза немедленно завела роман с младшим братом короля, красивым и энергичным Педру. По-видимому, эта обворожительная молодая женщина знала толк не только в любовных, но и в политических интригах. Она не стала терять времени, и в 1667 году Португалия заключила с Францией союз против Испании. В конце концов, с помощью деверя юной королеве удалось организовать в ноябре 1667 года дворцовый переворот, отправить графа Мельор в изгнание[52], а негодного мужа – в заключение, Педру же был объявлен регентом.

Укрепив таким образом свою позицию, королева затеяла в высшей степени скандальный процесс признания своего брака с Афонсу VI недействительным, ибо, по ее заявлению, из-за импотенции мужа она так и осталась девственницей. Все это выглядело бы более или менее благопристойным, если бы в свое время, примерно через полгода после свадьбы, королева не объявила бы о своей беременности, которая якобы закончилась выкидышем. Но Мария-Франсуаза теперь, не моргнув глазом, призналась, что тогда солгала, «дабы придать добропорядочный облик своему браку и понравиться новым подданным». Во избежание затягивания процесса она пригрозила, что, если судьи займутся в свойственной им манере крючкотворством, она уедет обратно во Францию, но только вместе со своим приданым, которое уже было успешно растрачено. При деятельном содействии французских кардиналов при Святом престоле как аннулирование, так и получение разрешения от папы на замужество с братом Афонсу были осуществлены с невиданной быстротой, и в марте 1668 года Мария-Франсуаза вышла замуж за Педру.

К сожалению, она произвела на свет всего лишь одну дочь Изабель. Со временем страсть потерявшего от любви голову Педро угасла. Он, человек чрезвычайно набожный, начал терзаться угрызениями совести, считая, что Мария-Франсуаза толкнула его на двойную узурпацию в отношении брата Афонсу, лишив его не только жены, но и трона. Ощутив охлаждение супруга, который начал изменять ей с простолюдинками, Мария-Франсуаза стала вести жизнь набожной и смиренной особы, основала женский монастырь францисканок и украсила много церквей. В 1683 году скончался Афонсу, которого в ходе заключения переводили из одного замка в другой, и ей удалось побыть три месяца королевой. После смерти Марии-Франсуазы в возрасте всего 37 лет от рака груди Педру женился на баварской принцессе Марии-Софии Нойбургской, родившей 8 наследников, столь жизненно необходимых португальской короне[53].

Интересно, как повела бы себя великая мадемуазель, окажись она в положении Марии-Франсуазы? Трудно сказать, с учетом ее боевого характера, что она также смирилась бы с наличием подобного мужа-недоумка, к тому же буквально годившегося ей в сыновья. Но и последующие претенденты на руку и сердце принцессы были также моложе ее лет на десять-пятнадцать: годы шли, и одно поколение сменялось другим. К тому же Людовик все еще не терял надежду использовать кузину в своих политических целях, но ни герцог Энгиенский, сын герцога де Конде, ни герцог де Лонгвиль, ни кронпринц Датский, ни овдовевший после года брака со сводной сестрой великой мадемуазель герцог Савойский не представляли собой сколько-нибудь значимых фигур с точки зрения интересов Франции. Во всех случаях даже не было сочтено нужным начать серьезные переговоры, и принцессу-перестарка вроде бы оставили в покое.

Трагедия «вечной невесты»

Однако совершенно неожиданно возник еще один претендент, отказаться от которого было непросто. Когда 30 июня 1670 года скоропостижно скончалась герцогиня Орлеанская, принцесса Генриэтта Английская, великая мадемуазель должна была вести церемонию ее похорон. Через несколько дней Людовик ХIV, закончив со слезами на глазах обсуждение с принцессой подробностей этого печального ритуала, неожиданно спросил ее:

– Кузина, вот вакантное место, не хотите ли вы занять его?

Ошеломленная мадемуазель, дрожа как осиновый лист, пролепетала:

– Вы – повелитель, и у меня не может быть никаких других желаний, кроме вашего.

– Не испытываете ли вы некоторой неприязни?

Оторопевшая принцесса не нашла в себе сил открыть рот, и король милостиво промолвил, что они вернутся к этому разговору позднее. Окружение короля, напротив, не увидело в предложении короля ничего сенсационного: двор логически видел в великой мадемуазель новую супругу герцога Орлеанского. Более того, приближенные к Филиппу «милашки», воодушевленные перспективой нежданно привалившей удачи в виде обретения огромного состояния принцессы, в открытую возликовали. Они полагали, что для них не составит труда поставить на место старую деву, в отличие от вечной войны с покойной строптивой Генриэттой, которая шла с переменным успехом.

Король предупредил принцессу, что в случае отсутствия детей в новом браке Филипп хотел бы, чтобы его супруга передала свое имущество его дочери от первого брака, ибо надеялся, что она выйдет замуж за сына короля. Людовик добавил, что, похоже, герцог Орлеанский и не горит желанием обзавестись новым потомством.

Принцесса пробормотала нечто невнятное, и король внезапно изменил тактику, задав ей вопрос:

– Правда ли, что на другой день после смерти Мадам вы хотели обратиться ко мне с просьбой на разрешение вступить в брак?

Присутствовавшая королева сочла уместным напомнить Анне-Марии о ее высоком ранге:

– Вы ведь можете выйти замуж только за принца!

На это великая мадемуазель ответила весьма расплывчато: она-де является достаточно знатной дамой, чтобы обеспечить возвышение честному человеку, который верно служит королю. Людовик не стал развивать эту тему дальше и заявил, что не склонен принуждать кузину к браку, который та находит неприемлемым.

На самом деле великая мадемуазель в свои сорок три года уже пару лет была влюблена как только что вышедшая из монастыря барышня. Предметом ее увлечения стал уже известный нам 37-летний маркиз Антонен де Пегилен.

Невзирая на невысокий рост, безобразное лицо, бесцветные волосенки на начинавшей лысеть голове, общий весьма неопрятный вид, де Пегилен пользовался бешеным успехом у дам. Их привлекали его безудержная энергия, остроумие и не знающее границ нахальство. Но эти же самые качества плюс отчаянная храбрость – на войне он сражался всегда в первых рядах, увлекая за собой в атаку даже самых умудренных опытом солдат, – сделали его и фаворитом короля. Антонен умел развлечь короля, вовремя тонко польстить ему, да так, что лесть эта сходила за чистую монету, и без лишних рассуждений чрезвычайно толково выполнять самые щекотливые задачи. За всеми этими проявлениями прятался незаурядный ум и огромные амбиции, вполне соответствовавшие девизу его герба: «Поднимусь выше, чем можно взобраться».

К 1670 году де Пегилен взобрался уже довольно высоко. Во-первых, скончался его отец, а старший брат, убоявшись трудностей управления поместьем, обремененным долгами, отказался от титула и имения в пользу Антонена, так что тот теперь звался граф де Лозен. Во время войны во Фландрии он успешно командовал драгунским полком. Однако за острый язык и буйный нрав его невзлюбили министры, в частности военный министр, маркиз де Лувуа. Поэтому когда де Лозен стал претендовать на должность командующего артиллерией и слух об этом, по болтливости самого графа, дошел до военного министра, тот не поленился срочно отправиться к королю и доказать ему, что человек с такими повадками не должен возглавлять столь значимый род войск. Его доводы показались Людовику убедительными, и командование досталось другому претенденту.

Тем не менее король все-таки хотел вознаградить своего любимца, и когда освободилась вакансия одного из четырех капитанов[54] лейб-гвардии короля, в июле 1669 года он доверил эту должность де Лозену. Получить жезл из эбенового дерева, увенчанный шишаком из слоновой кости, было непросто: помимо одобрения короля, требовалось еще купить за 750 000 ливров патент у уходившего в отставку капитана. Впрочем, Антонен сумел набрать требуемую сумму, продав родовое имение и свою должность полковника драгунского полка. Хотя патент на эту должность стоил намного дороже, чем жалованная грамота командующего артиллерией, но и возможности на этой службе открывались перед де Лозеном совершенно другие. Помимо ежедневного общения с королем, он к тому же оказывался в самом центре придворных интриг. Будучи человеком с безошибочным нюхом и глубоким знанием человеческой натуры, де Лозен чувствовал себя в этой непредсказуемой стихии как рыба в воде, выполняя самые щепетильные и неожиданные для офицера поручения.

Например, королю донесли, что слишком падкая на амурные приключения Мадам д’Эдикур[55] в своих письмах к господину де Бетюну, послу Польши, без зазрения совести рассказывает о любовной интриге короля с маркизой де Монтеспан (приходившейся ей кузиной) и родившихся от этой связи детях. Подозреваемая в этом неблаговидном поступке упорно отрицала, что является любовницей де Бетюна. Лозен по приказу короля установил надзор за обоими, и, узнав, что парочка укрылась в чрезвычайно уединенном помещении, известил короля, заставшего любовников на месте преступления. Бонн было велено отправиться в изгнание в родовой замок, она вернулась ко двору лишь через несколько лет по просьбе ее подруги, Мадам де Ментенон.

Именно де Лозену было получено арестовать в январе 1670 года шевалье де Лоррена, печально известного скандального фаворита Филиппа, герцога Орлеанского. Сколь важной считал король эту операцию, демонстрирует тот факт, что для проведения этой операции были привлечены четыреста гвардейцев. На следующий день король послал именно Лозена утешать Филиппа, заливавшегося горючими слезами.

30 марта 1670 года Мадам де Монтеспан в глубокой тайне родила мальчика, будущего герцога Мэнского. Роды проходили тяжело, ибо ребенок оказался крупным, и король в волнении даже порвал свои кружевные манжеты. Новорожденного тут же завернули в свивальник, и де Лозен, спрятав его под своим плащом, вынес через покои королевы в малый парк, где его ожидала в экипаже госпожа Скаррон. За пару недель до этого де Лозен был произведен в генералы, последняя ступень перед получением маршальского жезла, украшенного королевскими лилиями. Современники уверяют, что король серьезно намеревался пожаловать ему титул герцога Неверского и женить его на Луизе де Лавальер. Мы уже знаем, что де Лозен отказался от этой чести, предпочитая остаться холостяком. Он был преданным подданным, готовым на все ради службы своему королю.

Великая мадемуазель обратила внимание на де Лозена во время военных действий во Фландрии. По-видимому, в ее глазах этот вояка полностью соответствовал образу героя из рыцарских романов, она считала его самым честным и самым приятным человеком на свете. Де Лозен, прекрасно разбиравшийся в женской психологии, вел себя чрезвычайно умно и почтительно, предоставляя всю инициативу действий великой мадемуазель. Та тешила себя мечтой любить и быть любимой человеком, которого она бы подняла до своего уровня и который был бы всем обязан ей. Де Лозен делал вид, что не решается претендовать на ее руку, просил принцессу взвесить как следует, хочет ли она действительно выйти замуж за слугу короля. Эта история тянулась довольно долго, пока парочка не приняла решение вступить в брак, но согласие на это, естественно, должна была получить у короля великая мадемуазель. Король тем не менее счел разумным дать это разрешение, поскольку из-за солидного возраста мадемуазель, вряд ли способной родить наследника, иностранные монархи потеряли к ней всякий интерес, и она утратила свою политическую ценность.

В понедельник 15 декабря 1670 года четыре друга де Лозена, два герцога, маршал и маркиз, явились во дворец Тюильри официально просить у короля и его брата руку принцессы Монпансье. Людовик ХIV принял их весьма благосклонно, Филипп Орлеанский пытался протестовать, но король оборвал его, заявив, что в возрасте 44 лет великая мадемуазель вольна сама решать свою судьбу.

Делегация отправилась к принцессе с этой радостной вестью, и герцог Монтозье доверительно сказал ей:

– Советую вам действовать как можно быстрее. Если хотите знать мое мнение, вам следует обвенчаться сегодня же ночью.

Но великой мадемуазель и де Лозену не хотелось заключать брак в спешке, ибо это выглядело бы стремлением человека, у которого голова пошла кругом от неожиданно привалившей ему удачи, не упустить своей выгоды. Де Лозен вообще считал, что смешно кичиться генеалогией своих предков и былой славой своего рода де Гомон, человека должно ценить по его собственным заслугам. Современники придерживались того мнения, что он все-таки мечтал о почти королевской свадьбе и даже заказал для своих лакеев богатую ливрею, украшенную королевскими лилиями и гербом Орлеанского дома. К тому же мадемуазель хотела, чтобы ее жених пошел под венец с самыми высокими титулами, с каковой целью решила подарить ему герцогство Монпансье и княжество Домб. Для оформления всех необходимых документов нотариусам требовалось время, так что свадьбу порешили отложить до воскресенья.

Какое впечатление произвела новость о предстоящем бракосочетании в великосветском обществе, можно судить по письму одной из основных и авторитетных бытописательниц той эпохи Мадам де Севинье.

«Я собираюсь сообщить вам о событии самом удивительном, самом поразительном, самом чудесном, самом изумительном, самом ошеломительном, самом выдающемся, самом особенном, самом невероятном, самом непредвиденном, самом грандиозном, самом пустяшном, самом редком, самом заурядном, самом потрясающем, до сегодняшнего дня хранимом в глубочайшей тайне, самом блистательном, наиболее достойном зависти, напрочь затмевающем все прочие; наконец, о событии, пример которому можно найти в прошлых веках всего лишь один, да и то пример сей не совсем подходит; о событии, в которое в Париже не могут поверить (как можно поверить в оное в Лионе?); о событии, которое взывает ко всем о всеобщем милосердии; о событии, которое переполняет радостью Мадам де Роган и Мадам д’Отрив; наконец, о событии, которое свершится в воскресенье, когда те, кто его увидят, посчитают, что на них сошло затмение; о событие, которое свершится в воскресенье и которое, возможно, не свершится в понедельник. Я не могу решиться назвать его; угадайте; ставлю три против одного. Вы отказываетесь угадывать? Ну, хорошо! Необходимо назвать вам его: господин де Лозен в воскресенье женится в Лувре, угадайте, на ком? Ставлю четыре против одного, ставлю десять против одного; ставлю сто против одного. Мадам де Куланж говорит: „Вот кого трудно угадать; это Мадам де Лавальер?“ – Вовсе нет, Мадам. Это мадемуазель де Рец? Вовсе нет, вы слишком провинциальны. Действительно, мы все очень глупы, – скажете вы, – это мадемуазель Кольбер? – Еще более неверно. – Это наверняка мадемуазель де Креки? – Вы не попали в точку. В конце концов, необходимо вам сказать: он женится в воскресенье, в Лувре, с разрешения короля, на мадемуазель, мадемуазель, мадемуазель… угадайте имя: он женится на мадемуазель, но, клянусь честью! Моей честью! Право же! На великой мадемуазель! Мадемуазель, дочери покойного месье! Мадемуазель, внучке Генриха IV; владелице графства д’О; владелице княжества Домб, мадемуазель Монпансье, мадемуазель Орлеанской; мадемуазель, двоюродной сестре короля; мадемуазель, предназначенной для трона; мадемуазель, единственной партии Франции, достойной месье. Вот прекрасная тема для обсуждения…»

Тем временем в среде французской знати разразился истинный ураган. Начало ему положила королева, которая до сих пор не была замечена в том, чтобы осмеливаться оспаривать решения своего венценосного супруга. Мария-Терезия прорыдала всю ночь, устроила сцену Людовику и заявила, что, если ее вынудят подписать брачный контракт, Бог не допустит этого святотатства и у нее отсохнет рука. Между прочим, королева ничуть не скрывала своих надежд на то, что мадемуазель завещает все свои богатства второму сыну королевской четы, герцогу Филиппу Анжуйскому (через полгода этому дитяти было суждено скончаться в трехлетнем возрасте). Доверенная камеристка королевы, испанка Молина, набралась смелости и заявила королю прямо в глаза:

– Если бы в Испании нашелся подданный, пожелавший жениться на дочери короля, ему отрубили бы голову, и именно так должно поступить ваше величество.

Герцог Филипп Орлеанский, у которого какой-то мелкотравчатый гасконец увел из-под носа огромное состояние мадемуазель, разбушевался вовсю. Он кричал, что больше в глаза не желает видеть эту «бессердечную принцессу», что ее надо запереть в дом умалишенных, а де Лозена вообще вышвырнуть в окно. Против этого брака выступила вся знать, послы иностранных государств в открытую дивились, как король мог запятнать репутацию своей семьи таким позором. Сын герцога де Конде, герцог Энгиенский, заявил, что внучка Генриха IV была рождена не для графа де Лозена, и он после обряда венчания собирается подойти к выходу из церкви и прострелить новобрачному голову из пистолета. Мачеха мадемуазель, вдова Гастона Орлеанского, обратилась к королю с двумя письмами, в которых умоляла короля «предотвратить ту крайнюю беду, в которую принцесса готова броситься очертя голову». Придворные, знавшие Гастона Орлеанского, уверяли, что, будь герцог жив, он своими руками задушил бы собственную дочь. Восстал даже штат прислуги принцессы: ее секретарь, некий Гийуар, заявил, что она совершает поступок, недостойный принцессы, который сделает ее посмешищем всей Европы. Что же касается лично его, Гийуара, то, прослужив столько лет покойному герцогу и его дочери, он не сможет унизиться до того, чтобы выполнять приказы простого дворянина, «который ничем не лучше, чем я сам». Большинство прислуги поддержало его, и великая мадемуазель в приступе гнева уволила всех недовольных.

Маршал де Виллеруа упал на колени перед королем, умоляя его не совершать этой ошибки, которая навеки очернит его репутацию в глазах народа. Король уже начал колебаться; придворные дамы подослали к Мадам де Монтеспан принцессу де Кариньян, рассчитывая сыграть на личном интересе фаворитки. Принцесса убедила Атенаис, что рано или поздно король пожалеет о своем роковом решении, принятом непродуманно, и поставит ей в вину, что она не смогла отговорить его. Монтеспан, которая очень благосклонно относилась к де Лозену, мудро рассудила, что в ее интересах отговорить короля от этого шага, и ей это удалось.

Ощутив бурлившее вокруг недовольство, мадемуазель и де Лозен решили отказаться от торжественной церемонии и обвенчаться в ночь с пятницы на субботу. Однако 18 декабря, в четверг, король вызвал ее во дворец и сообщил о циркулировавших в обществе слухах, что он приносит ее в жертву, дабы устроить судьбу графа де Лозена. Подобное событие может повредить репутации короля за границей, а посему он выступает против ее замужества. Людовик тотчас же заявил, что она может выбрать себе любого мужа среди «всей французской знати, за исключением графа де Лозена».

Горе мадемуазель не знало границ. Она заливалась слезами, кричала в голос, разбила зеркало своей кареты и слегла в постель, имея вид «безутешной вдовы». Ей наносило визиты множество придворных, включая Мадам де Монтеспан, весьма лицемерно соболезновавшую ей, и герцога Филиппа Орлеанского, как обычно, болтавшего о духах и туалетах. Только принц де Конде лишил ее последних иллюзий, заявив, что если бы король не отменил своего решения, он, Конде, устроил бы похищение Лозена и его исчезновение, дабы спасти честь королевского дома.

Рано утром в пятницу граф де Лозен явился к адвокату мадемуазель с просьбой отвезти в ее дворец дарственные документы на герцогство Монпансье и княжество Домб. Бывшая невеста была чрезвычайно тронута этим благородным жестом, ибо подарок был сделан безотносительно от заключения брака.

Несостоявшееся замужество мадемуазель обернулось для королевства делом государственной важности. Людовик ХIV позаботился о рассылке всем послам Франции за границей уведомлений с инструкциями, чтобы «его поведение не было истолковано злонамеренным образом и не осуждено теми, кто не был должным образом проинформирован». Далее король пространно рассуждал о тех советах по благоразумию, коими осыпал свою кузину, и намного меньше о своем согласии – «молчаливом согласии», как уточнял Людовик, – которое он позволил вырвать у себя с единственной целью – «не огорчить французскую знать». В ответ монарх получил от всех европейских дворов послания, восхвалявшие его за то, что он сохранил незыблемое высокое превосходство принцев над рядовыми дворянами.

В течение всей этой богатой на события и проявление самых различных эмоций трехдневной истории де Лозен вел себя чрезвычайно сдержанно. Несостоявшееся превращение в герцога Монпансье позволило ему выявить всех своих тайных врагов и оценить преданность истинных друзей. Конечно, в глубине души он был обижен на короля, уступившего напору окружения, но сохранял поведение человека, достойно подчинившегося воле своего повелителя, и эта манера держаться понравилась королю. Как писала Мадам де Севинье, «то, что он потерял, – бесценно, но милость короля, которую он сохранил, не имеет цены». Король чувствовал, что должен возместить этому послушному слуге понесенный им ущерб. В конце декабря 1670 года Лозен получил огромную сумму в 500 000 тысяч ливров, которая позволила ему разделаться с наиболее скандальными долгами. 9 января 1671 года графу даровали право «большого входа», привилегию свободного доступа к королю в любое время дня, каковую имели только камергеры. На Пасху его облагодетельствовали должностью губернатора Берри, приносившей приличный доход. Позднее ходили слухи о назначении его губернатором Лангедока, далее о герцогстве и даже маршальском жезле. Однако от последнего де Лозен отказался, заверив, что хочет добиться этого, следуя «дорогой чести».

Великая мадемуазель тем временем не переставала предаваться горю. Сначала она проводила время в монастырях, погружаясь в молитвы, ужасно исхудала и в любой момент могла разразиться рыданиями. Однако де Лозен посоветовал ей не отстраняться от светской жизни.

Летом 1671 года скончалась жена герцога Йоркского, брата английского короля Карла II, оставив его вдовцом с двумя дочерьми, Марией и Анной, 8 и 5 лет соответственно. Французский двор оживился, увидев в этом возможность, наконец, достойным образом пристроить великую мадемуазель, полагая, что разница в возрасте невелика (будущий Иаков II был всего на 6 лет моложе своей кузины). К тому же ее богатое приданое было позарез нужно брату короля, которого парламент держал буквально в черном теле и его приходилось поддерживать французскими субсидиями. Однако сей спасительной идее было суждено умереть в зародыше, поскольку герцог Йоркский потребовал от лорда Питерборо, на которого возложили задачу поиска невесты, чтобы кандидатка была молода и красива. У короля наследников не было, а Иаков еще не потерял надежду обзавестись сыном.

Поскольку его будущей жене предстояло сыграть важную роль в дальнейшей судьбе де Лозена, стоит сообщить, что герцог Йоркский вступил во второй брак с принцессой Марией-Беатриче Моденской, дочерью герцогини д’Эсте (урожденной Лауре Мартиноцци, т. е. одной из «мазаринеток»), в ту пору регентше при малолетнем сыне. Девушка была на 25 лет моложе своего суженого, ослепительно красива и не желала идти замуж, ибо собиралась постричься в монахини. Уломать ее смогло только послание папы римского, указывавшее на исключительную важность укрепления католицизма в протестантской Англии и разъяснявшее, что поле достойной деятельности в этой стране будет более обширным, нежели в монастыре. Когда в 1673 году Мария пошла под венец, ей исполнилось всего пятнадцать лет; по ее прибытии в Лондон Иаков заявил своим дочерям, что теперь они получили подругу для игр. Так оно и вышло: вскоре новая герцогиня с детским задором сражалась с ними в снежки и чрезвычайно привязалась к обеим девочкам.

Великая мадемуазель надеялась, что король, разжалобленный ее несчастным видом и полной покорностью его воле, все-таки даст согласие на брак, хотя бы на тайный, но время шло, а Людовик даже запретил ей сделать дарственную на княжество Домб в пользу де Лозена, каковое решение она приняла вновь. Воспитанная в духе глубоко религиозного почитания нравственности, чрезвычайно гордая, преисполненная чувства чести, принцесса не могла ступить на стезю греха. Невзирая на ходившие в то время сплетни, подавляющее большинство историков считает, что она и предмет ее обожания любовниками не были. Де Лозен равным образом ощутил, что фавор его слабеет, ибо министр Лувуа, приобретавший всё большую власть, всячески ставил ему палки в колеса. Графа также разбирало зло на Мадам де Монтеспан, поскольку он был уверен, что именно ее козни сорвали его женитьбу.

Осенью 1671 года престарелый маршал де Грамон ушел в отставку с должности полковника полка французских[56] гвардейцев, самого важного пехотного полка армии. Маршал хотел бы видеть на этом месте своего сына, графа де Гиша, но король терпеть не мог этого интригана, давно изгнанного в Голландию, и открыто заявил об этом. Претендентов было множество, де Лозен также страстно желал заполучить эту должность, но, приходясь де Грамону родственником, не мог в открытую признаться в этом. Поэтому он обратился за протекцией к Мадам де Монтеспан, которой, невзирая на обиду, продолжал оказывать услуги – уступил ей упряжку своих лошадей для кареты с целью ее поездки во Фландрию во время военной кампании, привез из Голландии несколько полотен голландских мастеров, весьма популярных во Франции, консультировал ее по поводу драгоценных камней, в которых хорошо разбирался. Фаворитка уверила Антонена, что замолвит королю словечко в его пользу.

Де Лозен, давно подозревавший прекрасную Атенаис в нечистой игре, отлично знал, что король навещает свою любовницу в определенное время после обеда. То ли ему удалось подкупить горничную фаворитки, то ли он завязал с ней интрижку, но в конце октября 1671 года та согласилась спрятать его под ложем Мадам де Монтеспан. Неизвестно, каким образом Антонену удалось не выдать себя, беззвучно пролежав там довольно длительное время, представить это затруднительно, но он во всех подробностях подслушал разговор короля и Атенаис. Вероломная женщина не только не сделала ни малейшей попытки высказаться в пользу де Лозена, но еще и осмеяла его.

В тот же день де Лозен в самых почтительных выражениях поинтересовался у фаворитки, соизволила ли она упомянуть о его желании королю. Та живо подтвердила, но Лозен на ухо назвал ее плутовкой, лгуньей, мерзавкой, шлюхой и слово в слово пересказал ее беседу с королем. Фаворитка, приписавшая его невероятную осведомленность исключительно содействию нечистой силы, была настолько потрясена, что тут же упала в обморок. Надо полагать, она пожаловалась Людовику; тот потребовал от Лозена извинений, произошла бурная сцена, в ходе которой взбешенный гасконец заявил королю, что «месье и он сам пользовались благосклонностью фаворитки еще до него». 25 ноября Лозена арестовали, а на следующий день капитан мушкетеров, известный всем д’Артаньян, во главе сотни своих подчиненных препроводил его в карете к подножью Приморских Альп, в крепость Пиньероль, где уже семь лет отбывал свой срок Николя Фуке.

Де Лозен провел в крепости десять лет, переходя от глубокой депрессии к вспышкам необузданного гнева. Он дважды пытался бежать, разумеется, безуспешно. Принцесса Монпансье тем временем вела упорную борьбу против посягательства сводных сестер на свое состояние и за освобождение Лозена. И все эти десять лет маркиза де Монтеспан обхаживала несчастную мадемуазель, восхваляя ей достоинства своих детей, рожденных от короля и узаконенных им, в особенности старшего из них, его любимца, герцога Мэнского. Король с малых лет начал жаловать ему титулы и звания, но что такое вельможа без обширных поместий? Единственным человеком, обладавшим большим количеством оных, в королевской семье была великая мадемуазель. Фаворитка прямо намекала, что принцесса должна оформить дарственную на солидную часть своего недвижимого имущества, графство д’О и княжество Домб, в таком случае король пообещал по достоинству оценить щедрость кузины и смягчить участь ее возлюбленного. В конце концов, принцесса Монпансье сдалась и подписала требуемую дарственную.

Похороны любви

Весной 1881 года де Лозена освободили из заключения, но отправили в изгнание в провинцию. Великая мадемуазель готова была последовать за ним, но король и слышать не хотел об официальном заключении брака, после которого бывший узник превратился бы в герцога Монпансье. Однако Людовик теперь был готов закрыть глаза на тайный брак. Тут пришла очередь великой мадемуазель вознегодовать в полный голос:

– Как! Он будет сожительствовать со мной как муж, а в свете считаться моим любовником? Что же будут говорить обо мне в обществе?

Они встретились только в 1682 году, когда де Лозену разрешили приехать в Париж. Оба постарели, испытания прошедших лет отложили тяжелый отпечаток на их характеры. Теперь де Лозен уже не относился к принцессе с прежним почтением, а ехидничал, делал неприятные замечания, невзирая на значительные финансовые возмещения с ее стороны, в частности дарственную на герцогство Сен-Фаржо. Как-то он выговорил мадемуазель, что в ее возрасте не стоило украшать прическу лентой огненного цвета, и получил в ответ:

– Дамы моего звания всегда молоды.

Она неизменно сохраняла некоторое напоминание о социальном неравенстве, разделявшем их, не давая ему забывать, что де Лозен ниже ее по статусу и многим обязан ей, по поводу чего граф не стеснялся жаловаться направо и налево. Они беспрестанно ссорились, в конце концов, Антонен обвинил ее в том, что именно она стала причиной всех его несчастий. На это принцесса дала ему следующую отповедь:

– Я хотела сделать для вас больше, нежели мог бы кто-то другой. Если вы своим дурным поведением испортили все, вините себя самого, а я с великой охотой больше не буду вмешиваться в ваши дела.

В 1684 году несостоявшаяся супружеская пара окончательно распалась, суженым более никогда не довелось увидеться вновь.

Де Лозен уже не смог найти себе места при дворе и в 1685 году предложил свои услуги новому королю Англии Иакову II. Положение католической супружеской венценосной четы в протестантской стране было незавидным, тем более что дочери Иакова от первого брака, Мария и Анна, вкупе с мужем Марии, голландским королем Вильгельмом Оранским (приходившимся Иакову племянником) составили настоящий заговор против своего родителя. Этот комплот в результате привел к воцарению в Англии протестантского короля Вильгельма III, каковое событие вошло в историю королевства под названием «Славная революция». Лозен во всех этих событиях заработал себе лавры тем, что ухитрился вывезти во Францию из-под носа у разъяренных противников католицизма вышеупомянутую королеву Марию-Беатриче с пятимесячным сыном. Этой лихой авантюрой опальный придворный заслужил прощение и благосклонность Людовика. В апреле 1692 года исполнилась мечта де Лозена: он получил вожделенную грамоту о даровании ему титула герцога.

В 1693 году скончалась так и не познавшая семейного счастья великая мадемуазель, завещавшая остатки своего состояния дофину и герцогу Филиппу Орлеанскому. Де Лозен тем временем решил обзавестись семьей и в 1695 году женился на 14-летней очень красивой Женевьеве-Мари, дочери герцога де Кентен-Лорж, маршала Франции. Дабы породниться с этой чрезвычайно родовитой семьей, он согласился взять невесту без приданого. Девица же, если верить злым языкам, поддалась на уговоры родни, которые с жаром расписывали ей перспективы остаться через несколько лет молодой и богатой вдовой. Увы, судьба жестоко посмеялась над ней. Детей в этом браке не появилось, и скончавшийся в возрасте 90 лет в 1723 году де Лозен завещал свой герцогский титул и наследственное имущество племяннику, которому помог сделать карьеру при дворе.

Заботы многодетной матери

Поскольку фавор маркизы де Монтеспан увядал и ее потихоньку оттесняли от всяческих событий в Версале, ей вольно или невольно пришлось уделять больше времени своим детям.

Во-первых, время не стояло на месте, и ее законный сын от маркиза де Монтеспана, Луи-Антуан де Пардайян, маркиз д’Антен, родившийся в 1665 году, вырос, и отец занялся его образованием. Для начала он отдал его в коллеж, где тот заболел, и именно тогда его впервые посетила мать. После того как подросток выздоровел, отец пристроил его в коллеж иезуитов в Париже, где тот три года изучал риторику и философию. Затем юноша поступил в военную академию, где обучался верховой езде, фехтованию, танцам и военным дисциплинам. За все время обучения мать навестила его не более двух-трех раз, причем в глубокой тайне. Однако когда ему стукнуло восемнадцать, маркиза де Монтеспан добилась для него звания лейтенанта и представила ко двору. Год спустя, не без помощи Мадам де Ментенон, его зачислили в штат дофина.

Сын, маркиз д’Антен, был красивым, рослым, крепким молодым человеком с хорошо подвешенным языком, который чувствовал себя при дворе как рыба в воде и прекрасно знал, что требуется от него для того, чтобы сделать хорошую карьеру. Амбиций ему было не занимать, он отлично вписался в окружение дофина и сильно рассчитывал на то, что в новом правлении сумеет занять видное место.

Отношения между его родителями оставались столь же скверными, как и много лет назад. Этому также существенно способствовало то, что они все еще считались состоящими в браке, и когда Мадам де Монтеспан требовалось каким-то образом распорядиться своим имуществом, как движимым, так и недвижимым, она была вынуждена запрашивать разрешение мужа. В конце концов, Атенаис через суд и лишь в 1686 году добилась отмены этой ненужной ей опеки. Тем не менее она продолжала испытывать величайшее отвращение к бывшему супругу.

Маркизе пришлось пережить смерть двух своих детей от короля. В 1681 году скончалась семилетняя Луиза-Марианна мадемуазель де Тур, в 1683 – одиннадцатилетний Луи-Сезар, граф де Вексен. Обоим король устроил чрезвычайно пышные похороны.

В 1686 году Луи-Антуан, маркиз д’Антен, на охоте упал с лошади, которая к тому же еще ударила его копытом по голове. Атенаис встревожилась, прислала за ним карету и личного хирурга, перевезла сына в Кланьи и трогательно ухаживала за ним. Прослышав об этом несчастье, находившийся в то время в Париже месье де Монтеспан хотел приехать и повидать сына, но на полдороге его перехватил посланный Атенаис аббат. После длительных уговоров священник добился того, чтобы отец отказался от посещения сына. Разумеется, маркиз осыпал святого отца всеми видами проклятий, кипел негодованием, но все-таки скрепя сердце внял его доводам.

Благодарение Господу, маркиз д’Антен выздоровел, и маменька решила, что ему приспела пора жениться. Она подыскала ему невесту, дочь герцога де Юзез, но родители девушки были не в восторге от будущей родни. Атенаис сумела-таки вырвать у них согласие на этот брак, при условии что за невестой в приданое не дадут ни гроша, а всего лишь пообещают 5000 экю, когда предки уйдут в мир иной. Маркиз де Монтеспан остался в стороне, поскольку давать ему было нечего. Атенаис удалось уговорить деда с бабкой невесты тряхнуть мошной и выделить кое-что молодым на прожитье, немного раскошелилась сама, к тому же обставила им квартиру и подарила невестке комплект украшений с бриллиантами и изумрудами стоимостью в 40 000 ливров. Она подготовила роскошное свадебное торжество, но на него не приехали ни король, ни дофин, ни один член королевской семьи, из чего было ясно, что случай ее на исходе.

Какое разительное отличие от свадьбы дочери Атенаис от короля, Луизы-Франсуазы, мадемуазель де Нант! Ту еще в возрасте 12 лет обручили с принцем Луи де Бурбоном, потомком Великого Конде. Король наделил ее приданым в 1 миллион ливров плюс почти 200 тысяч ливров дохода, почти столько же дала семья Конде. Свадьба была отпразднована в Версале с невиданным размахом, включая катание на гондолах по Большому каналу и фейерверк.

Атенаис пыталась цепляться за свое место при дворе, но у нее ничего не получалось, и она углубилась в богоугодные дела. Невзирая на то что испокон века ее было принято считать воплощением безнравственности, фаворитка была чрезвычайно набожна. Маркиза тщательно выполняла все церковные обряды, не пропускала ни одной службы, соблюдала все посты (вплоть до того, что взвешивала дозволительную порцию хлеба) и каноны, по крайней мере один раз в год исповедовалась и причащалась.

После ухода в монастырь Луизы де Лавальер Атенаис основала небольшую больницу, которую постоянно расширяла и совершенствовала, но главное внимание стала уделять общине «Дочери Св. Жозефа». Здесь девочек-сирот обучали рукоделию, домашней работе, а затем пристраивали либо в качестве служанок в семьи, либо, при наличии соответствующей склонности, в монастыри. После смерти основавшей эту общину благотворительницы «Дочери Св. Жозефа» влачили жалкое существование, пока в 1677–1678 годах на них не обратила внимание королевская фаворитка. По-видимому, уже тогда Мадам де Монтеспан рассчитывала превратить общину в то место, куда впоследствии могла бы удалиться на покой. В заведении проживала и обучалась сотня девочек-сирот, причем упор делался на вышивку высокого качества. Лишь наиболее одаренным девушкам преподавали начала чтения и письма. Они работали над покровами для алтарей, ризами, облачениями либо с обычной вышивкой, либо с узором, выполненным золотой или серебряной нитью. Когда общину буквально завалили заказами, были привлечены еще два десятка профессиональных вышивальщиц, работавших не только по бархату и парче, но также и по обивке для мебели, украшенной особой сложности вышивкой. Она выполнялась посредством уже не используемой ныне техники «выпуклого тиснения», узор которой имел высоту до нескольких сантиметров. Эта ныне забытая технология была разработана камердинером и обойщиком короля Симоном Делобелем. Работа выполнялась либо навощенной шелковой, либо золотой, либо серебряной нитью по скульптурной модели, изготовленной выдающимися художниками того времени. Такая мебель предназначалась для парадных покоев Версаля, в частности салонов Марса и Меркурия. Самым же роскошным было убранство тронного зала, сгоревшее при Людовике ХV. Тогда из золы извлекли драгоценных металлов на 20 000 ливров.

Невзирая на такие высокохудожественные изделия, репутация Мадам де Монтеспан в Версале не только не укреплялась, но таяла с потрясающей стремительностью. Весьма скандально выглядело то, что Людовик потребовал от нее вернуть жемчужное ожерелье из 21 зерна чрезвычайно высокой ценности[57] (как мы помним, Атенаис в свое время отказалась принять его в подарок, но согласилась взять взаймы). Правда, этот не совсем благовидный поступок отнюдь не дает нам основания скоропалительно счесть Людовика крохобором, ибо он тут же подарил ей 100 000 ливров, которые Атенаис употребила на покупку земель для своего законного сына.

Дальше – больше. В 1691 году король решил отправиться на осаду Монса и забрал с собой своего сына, графа Тулузского. У Мадам де Монтеспан отобрали также ее дочь, двенадцатилетнюю мадемуазель де Блуа, и вверили ее заботам Мадам де Моншеврёй, супруги воспитателя герцога Мэнского. Маркиза де Монтеспан увидела в этом умышленное лишение ее предлога, который еще позволял ей цепляться за придворную жизнь. Она подняла шум, заявив, что, если ее лишат детей, она удалится к своим «девушкам Св. Жозефа». Вопреки ожиданиям, король не стал уговаривать бывшую любовницу, но с благосклонностью принял ее уход и заявил, что передаст ее покои герцогу Мэнскому, а апартаменты малолетнего герцога – мадемуазель де Блуа. На самом деле герцог давно мечтал отделаться от своей родной матери, ибо от нее ожидать ему было нечего, а от теневой королевы в лице Мадам де Ментенон, своей воспитательницы, можно было получить многое. Сынок был настолько рад ее отъезду, что срочно отправил вещи мамаши в поместье в Кланьи, а мебель велел выбросить в окно (правда, Атенаис уже давно переселили на первый этаж, а окна были до пола, так что особого вреда драгоценным творениям лучших мебельщиков Франции причинено не было). Теперь, не имея места для проживания в Версале, Мадам де Монтеспан могла появляться там лишь периодически. Эта неимоверно разжиревшая толстуха (фаворитка всегда была поклонницей хорошей кухни) с обрюзгшим морщинистым лицом могла вызвать только злорадство, являя собой прекрасную иллюстрацию к известной мудрости – Sic transit gloria mundi[58]!

А жалеть ей теперь было о чем. В мае 1682 года король окончательно покинул дворец Сен-Клу, чтобы постоянно поселиться в Версальском дворце. К 1684 году окончательно сложился дворцовый этикет Версаля, самого роскошного воплощения абсолютной власти короля. Людовик ХIV исполнил свою мечту, укротил независимых мощных феодалов, заставив их искать место подле себя и возноситься на седьмое небо от счастья при малейшем знаке монаршей милости, снисходительно проявленном в отношении их персоны. Получение даже небольшого помещения для проживания во дворце считалось признаком великого благоволения короля. По оценкам историков, во дворце проживало до 6 тысяч человек. Но выше власти короля в Версале правил этикет, возведенный в догму Людовиком ХIV, которому он сам беспрекословно подчинялся. Единственным человеком, имевшим право следить за его выполнением и вносить какие-то изменения, был брат короля, герцог Филипп Орлеанский. Описания некоторых церемоний приводятся здесь умышленно со всеми подробностями, дабы читатель смог составить себе представление об этих добровольных оковах королевской власти.

Обычный день короля

Каждое утро в 7.30 для разбуженного камердинером короля начиналась церемония так называемого «малого подъема» в ограниченном кругу наиболее приближенных лиц. Здесь Людовика, собственно говоря, в течение часа готовят к проведению торжественного ритуала «большого подъема». Первый камердинер будит короля, но не раздвигает полог его ложа. Далее появляются первый лейб-лекарь и первый хирург, которые осматривают королевскую особу и, в случае необходимости, прописывают какое-то средство.

В восемь утра с четвертью входит первый камергер и распахивает полог королевского ложа. Камергеров – одна из самых завидных должностей – всего четыре, они поочередно выполняют свои обязанности, каждый в течение одного года. Дворец мгновенно наполняется шумом толпы придворных, которые в порядке иерархического старшинства заполняют прихожую.

Происходят так называемые большой и второй входы в опочивальню, затем вход знати. Право на большой вход имеют члены королевской семьи, принцы крови и высшие должностные лица дворцового хозяйства: обер-камергер, главный управляющий, хранители гардероба, первый камердинер гардероба, также выполнявший свои обязанности в течение года попеременно с другими тремя. Одновременно могут также присутствовать остальные три камергера и три первых камердинера. Первый камердинер приближается к королю и наносит на его руки несколько капель винного уксуса. В свою очередь, обер-камергер подносит королю кропильницу со святой водой. Король осеняет ее знаком креста. Далее все помощники направляются к кабинету совета, двери которого распахнуты. Там их ожидает капеллан. Служба длится всего четверть часа. Король, который наблюдает за ней со своего ложа, обычно добавляет несколько личных молитв.

Далее особы с правом большого входа возвращаются в комнату короля. Появляются парикмахер и камердинер кабинета париков, располагающегося рядом с гардеробной. Король выбирает парик из великого множества хранящихся там и кишащих насекомыми творений постижерного искусства. На часах уже половина девятого. Король поднимается с ложа, засовывает ноги в туфли без задников, набрасывает халат, который подает ему главный камергер. Затем он подходит к одному из двух кресел, установленных по обе стороны камина, и садится. Главный камергер снимает его ночной колпак. Первый парикмахер или один из его помощников начинает причесывать его. Малый подъем закончен. От двери лакей-привратник объявляет «второй вход» и тщательно проверяет знатность придворных, столпившихся там, чтобы проникнуть в спальню короля.

«Второй вход» является более многочисленным. На него имеют право обычный врач и хирург, четыре секретаря кабинета, четыре чтеца, интендант и хранитель серебряной посуды, первые камердинеры гардеробной. К ним также относятся привилегированные лакеи, которые имеют право входить в комнату короля, когда тот сидит на стульчаке.

Оправившись, король вновь садится в обычное кресло, его причесывают и надевают парик, менее высокий, чем тот, который он надевает днем.

Теперь начинается церемония «большого подъема», в котором принимает участие знать. Каждый из них называет свое имя привратнику, тот повторяет его первому камергеру, который, в свою очередь, сообщает его королю. Второй привратник распределяет людей в порядке иерархии. Последние устраивают давку, чтобы увидеть короля. Кое-кто остается у двери, и поскольку они находятся далеко, то разговаривают настолько громко, что их необходимо призывать к молчанию.

В девять часов с минутами король запрашивает свой завтрак, чашку бульона и чашку настоя из трав (шалфея или вероники), которые подаются согласно торжественному церемониалу.

Далее завершается его туалет. Цирюльник бреет его через день.

Затем он облачается в свои одежды. Король сбрасывает халат и ночную сорочку, снимает священные образки, которые обычно носит на себе. Ему приносят сорочку, обычно подаваемую дофином. В отсутствие дофина это является привилегией герцога Бургундского, Беррийского или Орлеанского. Процесс тянется чрезвычайно медленно, причем король не встает с кресла, но делает почти все сам, «с ловкостью и изяществом». Прислуга суетится вокруг, чтобы помочь. Не забудьте, в помещении набирается иной раз до ста человек. Все они, затаив дыхание, ждали, не осчастливит ли кого-то из них король, жестом приказав подать ему какой-нибудь предмет туалета – чулки, туфли, жюстокор, жилет, перчатки, перевязь, шпагу, трость, шляпу с пером. Все это сопровождается глубокими поклонами, расшаркиваниями и прочими проявлениями самого неприкрытого раболепия.

Королю подносят галстуки, он выбирает один и собственноручно завязывает его. Ему подают на выбор три носовых платка, из которых предпочтение отдается лишь одному. Наконец, часовщик приносит ему часы, предварительно заведя их. Теперь король готов. Он направляется к скамеечке для молитв и преклоняет колени, читая молитвы во второй раз. После этого он меняет парик и направляется во главе своего кортежа в часовню на утреннюю службу. После ее завершения в 11 часов монарх присутствует на Совете, где выслушивает мнения всех его членов, но решения принимает сам. В случае необходимости выделяется время для приема послов.

В 13 часов король обедает в своей комнате, как правило, он сидит за квадратным столом в полном одиночестве, но за этим процессом, затаив дыхание, наблюдают, стоя, счастливчики, удостоенные приглашения на трапезу. Прием пищи продвигается чрезвычайно медленно, но это ничуть не раздражает короля, любителя обильно поесть после скудного завтрака. Кухня Версаля той эпохи довольно сложна и тяжела для желудка. Дабы составить представление об этом процессе, опишем подачу мясных блюд и напитков для короля.

Первыми входят два гвардейца. Затем следует привратник зала, метрдотель с жезлом, камергер-хлебодар, генеральный инспектор, инспектор службы, прислуга (т. е. подавальщики), стольник и хранитель посуды, которые несут приготовленные различные виды мяса (говядина, телятина, баранина, оленина, кабанятина, самые разнообразные виды дичи) на накрытых блюдах во избежание охлаждения, ибо кухня расположена довольно далеко. Вереницу завершают еще два королевских гвардейца.

Все блюда пробует первый метрдотель (отравление, как нам известно, в то время было делом обыденным), а затем король выберет те, которые он намерен отведать. Людовик пользуется при еде исключительно своими пальцами и ножом. После каждого блюда ему приносят сосуд для омовения рук. Процесс поглощения еды идет под звуки музыки; иногда кто-нибудь из известных литераторов, например Расин, читает свои произведения.

Если король потребует напитки, церемониал не менее сложен. Виночерпий провозглашает:

– Питье для короля!

Далее он кланяется, идет к буфету, где его ожидает главный виночерпий. Он протягивает ему блюдце из золота со стеклянным кубком и два полных хрустальных графина, один с вином, другой с водой (известно, что Людовик никогда не пьет неразбавленное вино). Он возвращается, причем впереди него идет главный виночерпий, а за ним – хранитель кубка. Все трое подходят к столу и отвешивают королю глубокий поклон. Прислуживающий камергер и главный виночерпий приступают к снятию пробы с вина и воды в эмалевых чашках. Камергер вновь кланяется королю, снимает крышку с кубка, подает графины. Король сам наливает себе вино и воду. Камергер еще раз сгибается в поклоне и возвращает блюдце главному виночерпию. Тот уносит его в буфет вместе с кубком. Так что для подачи королю стакана вина, разбавленного водой, требовалось три человека и семь-восемь минут! Члены королевской семьи могли присутствовать при обеде, но не имели права принимать участия в нем. Поскольку в обед входит несколько перемен блюд, становится понятно, почему на королевской кухне было занято 498 человек. Естественно, после принятия пищи оставалось множество несъеденных продуктов, которыми служители в открытую торговали, ибо для всех прочих обитателей дворца, за исключением членов королевской семьи, главной трудностью являлось обеспечение себя пропитанием. В некоторых углах здания располагались специальные печи, предназначенные для разогрева этих остатков.

После обеда монарх отправляется на охоту или прогулку в сопровождении дворян, приглашенных им. К 17 часам должно явиться на церковную службу. В 20 часов начинается «большой ужин» вместе с членами королевской семьи и избранными, чей список утверждается заранее. Далее король отдыхает перед церемониалом отхода ко сну.

Для всего этого спектакля Версальский дворец представляет собой роскошную декорацию, превосходящую все, существовавшее ранее. Его строили 53 года, ибо работы продолжались и после переезда королевской семьи и двора туда. Иногда на стройплощадке одновременно трудилось до 36 000 человек. Было затрачено 21 665 кубометров мрамора, проложено 30 километров свинцовых труб для подачи воды, на 8500 гектарах парка и сада высажено 6000 деревьев, создано 1400 фонтанов, установлено 230 статуй – в наше время площадь парка едва ли составляет треть былого великолепия. Внутри дворец украшали все самые последние достижения роскоши и самые прекрасные творения искусства из коллекций короля.

Одной из легенд Версаля, основанной на подлинном факте, была мебель из серебра. В свое время моду на нее ввела Испания, в которую из ее колоний поистине текли реки этого благородного металла. Анна Австрийская привезла с собой в приданое несколько предметов для туалетной комнаты. Бедная серебром Европа, как всегда, исхитрилась и пользовалась деревянной мебелью, обитой тонкой серебряной пластинкой с рельефным узором. Для Версаля же использовалась исключительно цельнолитая мебель и предметы украшения из филигранного серебра, на что ушло 200 тонн сего благородного металла. На посетителей Версаля сильнейшее впечатление производило убранство зала Мира с огромным троном, украшенным четырьмя упитанными купидонами с корзинами цветов, мощной подставкой для знамен, четырьмя канделябрами высотой метра два с половиной, круглыми столиками на одной ножке. К сожалению, в 1686 году всю эту роскошь пришлось перелить на монету, когда Франция была вынуждена вступить в войну с несколькими европейскими государствами, объединившимися в Аусбургскую лигу.

Но это великолепие озарялось лучами блеска, источаемыми самой особой короля не только в переносном, но и в прямом смысле. Людовик обожал бриллианты и, помимо великолепных камней, доставшихся ему от Анны Австрийской и Мазарини, всю жизнь приобретал все новые и новые, не решившись продать их даже в годину тяжелых испытаний для королевства. В 1691 году он приказал учинить камням перепись. Оказалось, что король владел 109 алмазами весом свыше 10 карат, 273 – весом от 4 до 10 карат, а мелким камушкам имя было легион. В эту сокровищницу входили также редкие цветные алмазы: уникальнейший синий весом 67 карат (до огранки его вес составлял 110 карат), два розовых, два желтых и один коричневый. Но Людовик ни в коем случае не уподоблял себя Скупому рыцарю, который любуется своими сокровищами во тьме ночной, при свете огарка свечи, пересыпая камушки из ларца в ларец. Ювелиры пустили в ход все камни, ими был инкрустирован даже письменный прибор монарха, в частности чернильницу украсили лилией из бриллиантов, над которой восходило солнце, золотые лучи которого также переливались алмазными искрами. Естественно, бриллианты красовались на всяческих атрибутах воинского снаряжения короля. Помимо них, в гардеробе Людовика ХIV имелось четыре полных гарнитура драгоценностей для костюма: два – из бриллиантов (самый парадный состоял из 123 пуговиц, 300 брандебуров[59], 19 розеток в форме цветов для жюстокора, 48 пуговиц и 96 петель для жилета, аграфа для шляпы, подвязок, пряжек для башмаков, перевязи, шпаги и креста ордена Святого Духа), один – из жемчуга с бриллиантами и один – для повседневного ношения – из рубинов, сапфиров, изумрудов и желтых топазов. Естественно, придворные старались не отставать от своего повелителя и в буквальном смысле продавали душу дьяволу, лишь бы не ударить в грязь лицом. Самое главное для огромной толпы дворян – людей посмотреть и себя показать, а также проявить рвение и расторопность, обратив на себя внимание короля, этот благодатный луч солнечного света, способный пролиться дождем монарших милостей. Находясь зачастую на грани разорения, они все больше подражали ему, копируя роскошь королевского образа жизни.

Мадам де Монтеспан сама обожала бриллианты. «Вне всякого сомнения, из предметов неодушевленных бриллиант суть самое совершенное творение десницы Божией», – писала она в своих мемуарах (авторство каковых, впрочем, подвергается сильному сомнению). Как сейчас хотелось бы ей упиться сверкающим отражением своей персоны во всех 357 зеркалах главной галереи дворца! Неслыханная по тем временам роскошь – ведь на изготовление каждого зеркала уходило 800 дней. Но присутствие маркизы в Версале теперь считали в высшей степени нежелательным.

Закат фаворитки

Бывшую фаворитку даже не сочли нужным пригласить в феврале 1692 года на свадьбу младшей дочери, мадемуазель де Блуа, которую выдали за сына герцога Филиппа Орлеанского, герцога Шартрского, будущего регента при малолетнем короле Людовике ХV. По сравнению со свадьбой старшей дочери Мадам де Монтеспан, король проявил двойную щедрость: выделил приданое в 2 миллиона ливров, ежегодное содержание в 150 тысяч ливров и драгоценностей на 600 000 ливров: полные комплекты из бриллиантов, рубинов, сапфиров и топазов.

Маркиза де Монтеспан не дождалась приглашения и на помолвку своего старшего сына от короля, герцога Мэнского, с одной из дочерей принца Бурбонского, состоявшуюся месяцем позже. Бывшей фаворитке оставалась единственно благотворительная деятельность, которой она и предалась со всей страстью, усиленно жертвуя деньги на строительство и содержание больниц и приютов.

В 1701 году скончался ее законный муж, маркиз де Монтеспан. Весь остаток своей жизни он посвятил сутяжничеству, вчиняя иски направо и налево как по материальным делам, связанным с титулами и деньгами, так и по более высоконравственным поводам, задевавшим его честь. Эти судебные дрязги давали ему предлоги на законном основании время от времени улизнуть из осточертевшей провинции в Париж, куда въезд ему, вообще-то, был запрещен. Людовика непременно ставили в известность о его визитах, и тот неоднократно приказывал Кольберу устанавливать за маркизом надзор как за личностью, от которой можно ожидать всего, что угодно.

Когда Мадам де Монтеспан перестала появляться в Версале, туда проник ее супруг, на которого теперь смотрели уже как на юродивого и не чинили ему никаких препятствий. Впрочем, маркиз вел себя совершенно благопристойно; более всего окружающих забавляло то, как он учтиво играл в карты с дочерьми своей жены, в девицах мадемуазель де Блуа и мадемуазель де Нант, теперь уже замужними вельможными дамами, которые, в принципе, официально являлись его дочерьми.

Когда маркиз де Монтеспан скончался, ко всеобщему изумлению оказалось, что в число его душеприказчиков была включена бывшая супруга «в знак нежной привязанности, которую он всегда питал к ней». Историки склонны теперь рассматривать чудачества гасконца как проявления бессильного гнева человека, страстно любившего свою жену, но не согласившегося, подобно некоторым мужьям, закрыть глаза на ее связь с монархом. Ведь у него не было никакой возможности отомстить оскорбителю его чести – по правилам, дворянин был лишен права вызывать короля на дуэль.

Набожность маркизы все более углублялась, она тратила все больше и больше денег на богоугодные дела. Оставшиеся у нее драгоценности Мадам де Монтеспан передала внуку от старшего сына. В 1707 году, когда Франция увязла в Войне за испанское наследство, поглощавшей пропасть денег, король принял решение урезать кое-какие пенсии, выплачиваемые двором. Вспомоществование Атенаис сократили на две трети, по этому поводу та философски заметила, что бедные пострадают от этого более, нежели она.

С возрастом Атенаис овладела охота к перемене мест. Она не могла спокойно жить в монастыре и постоянно колесила по дорогам Франции. Во время одной из таких поездок на курорт Бурбон с ней случился апоплексический удар, и 27 мая 1707 года она скончалась. Король при извещении о смерти бывшей фаворитки не выразил совершенно никаких эмоций; на вопрос жены внука, герцогини Бургундской, он ответил, что «с того времени, как я дал ей отставку, я рассчитывал более никогда не встречаться с ней, поэтому для меня она мертва с тех самых пор». Несколько слезинок тайно пролила Мадам де Ментенон, которая написала в одном из своих писем, что «эта особа не оставляла меня равнодушной ни в один из периодов моей жизни». Никто из многочисленных детей Мадам де Монтеспан не присутствовал на похоронах, состоявшихся безо всякой помпы. Гроб покойной установили в семейном склепе ее предков, герцогов де Мортемар.

Смерть маркизы не стала громким событием. В ту пору, во время Войны за испанское наследство, Францию постигло столько бед, что кончина бывшей «султанши» прошла почти незамеченной. Тем более что бразды правления придворной жизнью теперь твердо держала в своих руках морганатическая супруга короля, Мадам де Ментенон.

Постоянство старости

Нищая дворянка

Удел, выпавший на долю Мадам де Ментенон, принадлежит к числу наиболее удивительных жизненных историй женщин ХVII века, лишенных в ту пору каких бы то ни было прав. Рожденная в семье худородного дворянина, к тому же беспутного и беспринципного, не получившая никакого образования, доступного для женщин даже в рамках той эпохи, нищая вдова поэта-сатирика Скаррона, заработавшего себе весьма скандальную репутацию, – и супруга, пусть и морганатическая, короля самой крупной державы Европы, сумевшая обуздать его неудержимое распутство, возвратить монарха в лоно церкви и завоевать его полнейшее доверие.

Многие страницы ее жизни так и остались невыясненными, тем более что, приобретя такую огромную власть, она в своих трудах постаралась создать для истории угодный самой себе образ, лично нанося на этот портрет нужные мазки. Российскому читателю довольно трудно понять все перипетии жизненного пути Мадам де Ментенон, ибо огромную роль в то время в Европе играло противостояние между католиками и протестантами, конкретно во Франции – между католиками и гугенотами. Оно накладывало свою неизгладимую печать как на крупные исторические события, так и на жизнь совершенно рядовых людей.

Мадам де Ментенон приходилась внучкой соратнику короля Генриха IV, Теодору-Агриппе д’Обинье (1552–1630), поэту, историку, вояке с повадками бандита с большой дороги и, что самое важное, ярому гугеноту. После того как его боевой друг после жестоких гражданских войн завоевал французский престол, он удалился от двора в провинцию, женился, получив в приданое некоторые земли с жалкими замками, более смахивавшими на жилища зажиточных фермеров, и занялся воспитанием детей, коих у него в конечном счете (жена умерла довольно рано) осталось трое: две дочери и сын.

Сказать, что Констан (1585–1647) был паршивой овцой в этом семействе, означало бы отнестись к нему более чем снисходительно. Агриппа приложил все усилия к тому, чтобы воспитать его истинным гугенотом, но из этого ничего не вышло. Не сказать, чтобы Господь обделил сынка талантами: он всю жизнь прекрасно играл на лютне и виоле, ухитряясь даже иногда кое-что заработать себе этим на жизнь. Отец при наличии некоторых связей попытался дать хороший старт его карьере, но Констан быстро пристрастился к картам и выпивке, так что со службы его прогнали. Далее ему пришлось бежать в Голландию, спасаясь от долгов. В 1608 году он женился в Ла-Рошели, разумеется, без разрешения отца, на дворянской вдове Анне Маршан. В 1612 году Констан на дуэли убил человека, но это не особо прогневало отца, ибо подобные вещи почитались делом чести. Годом позже суд Ла-Рошели приговорил его к смерти за то, что он помог своему другу похитить девушку, дочь королевского прокурора, да еще отыскал священника с подмоченной репутацией, согласившегося обвенчать влюбленную парочку. Вдобавок Констан начал проявлять колебания в приверженности протестантской вере и склоняться к католицизму.

Это переполнило чашу терпения отца, который в гневе изменил завещание, лишив наследства своего сына, «погубителя имущества и чести своего рода». Старик разделил земли между двумя дочерьми, которые вышли замуж за гугенотов.

В 1619 году Констан, прознав, что у его жены есть любовник, убил его 30 ударами кинжала. Далее шестью ударами он расправился с неверной женой. Кстати, этот поступок нашел полное понимание в обществе, ибо также являлся делом защиты чести.

Вскоре самого Агриппу приговорили к смерти (в четвертый раз!) за участие в интригах против регентши, Анны Австрийской, и он был вынужден бежать в Женеву, где и скончался в 1630 году. Однако Констан к тому времени успел поучаствовать в различных интригах, связанных с надеждами английских протестантов разжечь войну между гугенотами и католиками во Франции, причем неоднократно предавал гугенотов, включая своего отца, в порыве слабости поверившего в его раскаяние и верность делу протестантства. По воспоминаниям современников, сын Агриппы обладал неотразимым шармом авантюриста, умевшего расположить людей к себе. Невзирая на такого рода заслуги перед католицизмом, по приказу губернатора Аквитании, католика, герцога д’Эпернона, его посадили в тюрьму в Бордо (в общей сложности Обинье-младший отмотал сроки в семи тюрьмах во Франции, не считая каталажек за границей).

Надо полагать, порядки в этой тюрьме были не так уж суровы, поскольку Констан вскоре получил разрешение выступать в городских концертах с игрой на виоле и лютне. Ему также удалось соблазнить дочь начальника тюрьмы, Жанну де Кардильяк, на которой заключенный женился в декабре 1627 года. Примечательно, что герцог д’Эпернон согласие на заключение этого брака дал, но приказал семье Кардильяк навсегда порвать какие-либо связи с блудной дочерью. Отсюда понятно, почему молодая женщина полностью лишилась поддержки своей родни. Из тюрьмы Констана вскоре выпустили, и он продолжал участвовать в заговорах, на сей раз на стороне Гастона Орлеанского против Ришелье, за что в 1632 году вновь попал в кутузку города Ниор. К тому времени он уже был отцом двух сыновей, Клода и Шарля. В 1635 году, между 24 и 27 ноября в привратницкой этой тюрьмы, где Жанну д’Обинье приютили из милости, родилась девочка, которую четыре дня спустя окрестили Франсуазой.

Можно сказать, что Констан был неверующим, меняя свои религиозные убеждения как перчатки; Жанна же была преданной католичкой. Естественно, в ту эпоху борьбы с Реформацией католики стремились всеми силами направлять заблудших протестантских овечек на путь истинный. Жена губернатора города, баронесса де Нёйан, на основании какого-то отдаленного родства взялась за организацию крещения новорожденной, дабы ничто не препятствовало спасению невинной души младенца. Крестной матерью стала девятилетняя дочь баронессы, Сюзанна, будущая маршальша де Навай.

Нежеланный ребенок представлял собой настоящую обузу для Жанны, и это навсегда определило напряженные, лишенные тепла отношения между дочерью и матерью. До трех лет девочка, по обычаям того времени, была отдана под опеку кормилицы в крестьянскую семью. Далее Жанна д’Обинье решила отправиться в Париж, дабы ходатайствовать там об освобождении мужа, и девочку согласилась забрать сестра Констана, Луиза-Артемиза де Виллетт (вторая сестра, Мария, к тому времени уже скончалась, и причитающееся ей по завещанию имущество отца отошло к ее детям).

В этой семье гугенотов в поместье Мюрсе Франсуаза прожила до восьми лет, и у нее остались самые теплые воспоминания о тетке и кузенах, трех девочках и мальчике. Луиза-Артемиза относилась к маленькой Бинетте (уменьшительное от ее фамилии) точно так же, как и к родным детям. Двоюродные сестры обучили ее чтению, брат – началам арифметики. Тетка понимала, что судьба сулит Франсуазе в будущем либо монастырь, либо брак с каким-нибудь бедняком, а потому не была склонна баловать девочку. Племянницу одевали в платья из грубой хлопчатобумажной или шерстяной ткани, полотняные чепчики и шали, уже основательно выношенные старшими по возрасту дочерьми. Новыми были только сабо на вырост, в которые заталкивали солому, дабы они не спадали с ее детских ножек. Огонь в очагах разжигали нечасто, его заменяла теплота отношений в семье.

Между тем мать Франсуазы с двумя сыновьями мыкалась в Париже, хлопоча об освобождении мужа. Ей даже удалось пробиться на прием к Ришелье, но тот наотрез отказался помиловать Констана. Тогда она принялась за длительный сутяжный процесс урегулирования денежных претензий мужа к его семье. Для изыскания денег на пропитание ей, дворянке, приходилось зарабатывать вышиванием и плетением корзин.

В 1642 году скончался Ришелье, в 1643 – Людовик ХIII, и Констан подпал под амнистию. Невзирая на то что ему шел уже шестой десяток, он затеял новый прожект, суливший золотые горы, – попытать счастья в Новом Свете. Многие отчаянные головы отправлялись в новые колонии Франции, обзаводились там плантациями и рабами; справедливости ради стоит сказать, что о большинстве этих смельчаков в дальнейшем не было ни слуху, ни духу, но кое-кто ухитрялся в буквальном смысле озолотиться. Констан по контракту с «Компанией Экваториальной Индии» обязывался освоить остров Мари-Галант в Антильском архипелаге. Эта задача была отнюдь не из простых, потому что на все эти острова ровно с таким же правом претендовали англичане.

В 1643 году родная мать забрала Франсуазу из Мюрсе и тотчас же посредством пощечин и чтения душеспасительных книг напомнила девочке о ее принадлежности к католической вере. Напряженные отношения между ними остались таковыми навсегда. В конце августа семья в полном составе отплыла из Ла-Рошели на Гваделупу. Плавание заняло два месяца и проходило в ужасающих условиях. Уже через несколько суток люди начали болеть цингой, протухшая вода и бесчисленные штормы лишь дополнительно ослабляли организм. Не проходило и дня, чтобы очередной труп не заворачивали в парусину, привязывали к доске и спускали на воду. Именно так собирались поступить и с маленькой Франсуазой, когда она свалилась с сильнейшей лихорадкой, и через пару дней ее тельце окоченело, подобно трупику. Все-таки матери показалось, что лицо дочери не имеет признаков трупного разложения, и она энергичными растираниями водкой вернула ее к жизни.

Жизнь на островах, сначала на Мари-Галант, затем на Сен-Кристоф, стала новым интересным опытом для девочки. Помимо общения с новой природой, она имела возможность много читать – чтение было страстью Мадам д’Обинье, помимо религиозной литературы, там присутствовал и Плутарх, – и писать бесчисленные письма родным по принуждению матери. Однако это занятие ей нравилось, и она охотно выполняла задание не только за себя, но и за своих братьев.

Тем временем Констан стакнулся с губернатором английской части острова и затеял новую авантюру по передаче французской части территории под власть английской короны, поскольку условия сосуществования органов власти двух не совсем дружественных королевств не были четко определены. Вскоре он отплыл обратно во Францию, оставив семью на острове. Во Франции Констан многократно выезжал в Англию, где публично отрекался от католицизма, собирал пожертвования доброхотных англикан, затем возвращался во Францию, где принимал католичество, собирая деньги у сочувствующих католиков. Заодно он сулил англичанам содействовать овладением островов Мари-Галант и Сен-Кристоф («Индская компания» облекла его полномочиями по ведению дел также и на этом острове). Констан вернулся на Сен-Кристоф, правда, с передачей острова под власть англичан ничего не вышло, и отец семейства отплыл обратно в Европу. Там он возобновил свои вояжи в Лондон. Тем временем семья без денег маялась на Антильских островах: с плантацией ничего не получалось, дом в одночасье сгорел, и Мадам д’Обинье приняла решение на последние деньги вернуться во Францию. Она еще не знала, что ее муж в августе 1647 года скончался.

Семья оказалась осенью этого года в Ла-Рошели, без денег, без теплой одежды. Они ютились в какой-то каморке под лестницей в доме в порту, Бинетт и ее брат Шарль ходили по монастырям, выпрашивая подаяние. Девочке уже исполнилось двенадцать лет, и она вполне осознавала эти ужасные унижения.

Юность «прекрасной индианки»

Весть о лишениях, постигших семью покойного Констана, достигла как протестантской, так и католической ветви семьи. Никто из близких не был в восторге от перспективы взять на себя обузу содержания бедных родственников, но страх перед общественным мнением не позволял католикам сдать родню на растерзание гугенотам, а протестантам – допустить торжества папистов. Мадам д’Обинье отправилась в Париж вести тяжбу по имущественным делам; сын Клод вскоре утонул в результате несчастного случая, подростка Шарля пристроили в пажи к губернатору Пуату, а Бинетту вновь забрали в поместье Мюрсе. Там тетка Луиза-Артемиза привлекла ее к своей благотворительной деятельности, беря с собой в больницу для бедных и заставляя раздавать нищим милостыню на мосту. Она не принуждала девочку посещать богослужения в храме гугенотов в Ниоре, но та присутствовала при чтении Библии в кругу семьи, пении псалмов, и это глубоко запечатлелось в ее памяти. Так она прожила в Мюрсе целый год. В скобках скажем, что ей не было суждено вновь встретиться с матерью – через пять лет Мадам д’Обинье умерла, – и она все больше отдалялась от Шарля.

Тут о бедной девчушке, оказавшейся в лапах протестантов, вспомнила баронесса де Нёйан, некогда занимавшаяся организацией ее крещения. Обладая солидными связями (она была женой бывшего губернатора Ниора и матерью настоящего), дама добилась формального указа Анны Австрийской забрать Бинетту в свою семью. Для начала она отдала девочку в монастырь к урсулинкам, где, к счастью, та попала под опеку сестры Селесты, понимающей и глубоко чувствующей души. Под ее руководством Бинетта настолько продвинулась в чтении, письме и арифметике, что, когда монахине приходилось покинуть класс пансионерок, девочка-подросток успешно заменяла ее. Доброта сестры Селесты привела к тому, что Франсуаза именно в этом монастыре пошла к первому причастию и, возможно, продолжила бы свое обучение там, но этому не суждено было сбыться.

Дело в том, что отличительной чертой характера Мадам де Нёйан была редкостная жадность. После полугода пребывания девочки в монастыре монахини потребовали внести плату за обучение, баронесса же сочла это обязанностью родственников-гугенотов. Те, естественно, не пожелали оплачивать пребывание Бинетт в католической обители, и девочке пришлось вернуться в дом Мадам де Нёйан, опять-таки на положении бедной приживалки. Надо сказать, что Мадам не особо жаловала и свою младшую дочь Анжелику, которую презрительно именовала «последышем». Девочка была примерно одного возраста с Франсуазой и относилась к ней вполне по-дружески. Бедная родственница – значит, опять обноски с чужого плеча, сабо, которые заменялись башмаками только тогда, когда приходили гости. В семейный круг она допускалась лишь при условии, что будет держать рот на замке. Летом Франсуаза вместе с Анжеликой и ее кузиной пасли индюшек, правда, им было велено прикрывать лицо масками, чтобы не испортить загаром белизну кожи – один из основополагающих параметров красоты женщин той эпохи. Помимо этого, чтобы не есть хлеб даром, ей было предписано выполнять и другие домашние работы, например отмерять в амбаре зерно для лошадей и домашней птицы.

И тем не менее в этом доме она впервые вошла в общество людей совершенно иного круга. В особняк губернатора приходили люди другого склада и образования, к речам которых Бинетта жадно прислушивалась. В частности, большое влияние на девочку оказало знакомство с шевалье де Мере, бывшим воином, ставшим литератором. Он начал ухаживать за ней, к чему Бинетта отнеслась довольно равнодушно, но между ними завязалась переписка, продолжившаяся тридцать лет и отточившая ее эпистолярный стиль.

В конце лета 1650 года баронесса де Нёйан решила отправиться в Париж, где шли приготовления к свадьбе ее дочери с герцогом де Навай. Она прихватила с собой Анжелику и Франсуазу, которая к тому времени начала превращаться в пленительную девушку. Возможно, баронесса надеялась найти в столице какого-нибудь завалящего жениха, прельстившегося неиспорченностью и красотой провинциалки, дабы отделаться от этой нахлебницы. Шестнадцатидневное путешествие в Париж через Пуатье, Тур, Блуа, Орлеан произвело на девушку сильнейшее впечатление. По приезде в столицу для искоренения остатков гугенотского воспитания баронесса отдала ее на несколько недель в монастырь урсулинок, в котором, к сожалению, не оказалось сестры Селесты. Бинетту там согнули в бараний рог так, что она на всю жизнь сохранила страх перед монастырями. Теперь Франсуаза беспрекословно принимала обеты, произнесенные при ее крещении, исповедовалась и причащалась, и баронесса де Нёйан с гордостью выставляла спасенную ею заблудшую овечку в своем салоне, который посещала весьма высокопоставленная и культурная публика. Из своих жизненных передряг девушка вынесла тот урок, что следует как можно более тщательно скрывать свои чувства от окружающих.

Баронесса во время своих посещений Парижа снимала третий этаж в особняке кузена, барона де Сент-Эрмана, метрдотеля Людовика ХIV. Бинетта подружилась с его дочерью, своей ровесницей, Мари-Маргеритой, проводившей целые дни за чтением стихов и романов. Когда у Франсуазы выдавалась свободная минутка, она находила убежище в богатой библиотеке отца своей подруги.

Что же касается присутствия в гостиной спасительницы своей души, тут она держалась в тени, не раскрывала рта и внимательно наблюдала за происходящим. Уже тогда девушка заметила, что мужчин начинает притягивать ее внешность; это впечатление усилили восторженные речи шевалье де Мере, засыпавшего ее стихами. Здесь ее вновь увидел Эспри-Кабар де Виллермон, с которым они впервые повстречались на Антильских островах. Страстный путешественник, ученый, сын адвоката парижского парламента, владевший бойким пером, завсегдатай модных салонов, принятый при дворе, он под прикрытием пополнения коллекции растений королевского сада разведывал на островах возможность для французских судовладельцев внедриться в сверхприбыльную торговлю рабами, которой заправляли тогда англичане и голландцы. Молодой человек был потрясен чудесным превращением невзрачного подростка в обворожительную девушку и тотчас же наградил ее прозвищем «Прекрасная индианка». Впрочем, в этом не было ничего оригинального, к любому французу, побывавшему в Новом Свете, приклеивалась кличка «Американец», в данном случае де Виллермон просто уточнил географическое местопребывание Франсуазы в другом полушарии.

Де Виллермон был ярым сторонником освоения заморских территорий и еще зимой 1650 года увлек своего друга Поля Скаррона идеей переселения в Америку для поправки здоровья, душевного очищения и упорядочения своего расстроенного финансового положения. Поль Скаррон (1610–1660), сатирик, поэт, романист и драматург, сын советника парламента, чуть ли не с детских лет практиковал сочинение язвительных и скабрезных стишков. Невзирая на службу в должности секретаря епископа Мана, у поэта была за плечами более чем разгульная молодость. Однако в возрасте 28 лет Скаррона скрутил страшнейший ревматизм, превративший его тело в некое подобие буквы «Z» и досаждавший такими непрестанными болями, которые практически лишали его сна. Сердобольная придворная дама, близкая к Анне Австрийской, выпросила для него пенсию в 500 экю, которая кое-как обеспечивала ему весьма жалкое существование.

Тем не менее со своими бурлескными стихами, изображавшими, в противовес прециозной литературе, античных богов и героев наделенными человеческими слабостями и пороками, он сумел войти в моду и чутко улавливал общественное настроение. Поскольку в ту пору в самом разгаре бушевали страсти Фронды, поэт после долгих колебаний выбрал партию, враждебную двору, и из-под его пера одна за другой посыпались колкие «мазаринады». Де Виллермон предложил Скаррону познакомиться с девушкой, которая рассказала бы ему о райской природе Антильских островов. Этот визит состоялся в самом начале 1651 года. Вид калеки настолько испугал Франсуазу, что она разразилась неудержимыми рыданиями. Тем не менее через несколько дней девушка осмелилась вторично навестить его в обществе Мари-Маргериты.

В начале весны баронесса де Нёйан увезла ее обратно в Ниор, и, чтобы скрасить свое существование, Франсуаза поддерживала активную переписку с Мари-Маргеритой. Дочь барона де Сент-Эрмана продолжала навещать калеку и показывала ему письма, приводившие Скаррона в восторг. Летом поэт сам написал в Ниор, выразив восторг стилем писем девушки и предложив ей переписываться с ним напрямую. В конце концов, понимая, что он не может жениться на ней, Скаррон, невзирая на запущенность своих финансовых дел, предложил дать Франсуазе приданое, чтобы та могла уйти в монастырь – для поступления в обитель дворянки, которая не могла утруждать себя там низменным трудом, требовалось сделать туда вклад.

Девушка пришла в ужас, и тогда поэт сделал ей предложение руки и сердца. Она позднее объяснила свое согласие на этот брак коротко: «Я предпочла монастырю замужество с ним». У нее не было иного выбора, в отличие от подавляющего большинства жантильных барышень того времени, Франсуаза прекрасно знала, что подразумевает под собой супружеская жизнь, ибо насмотрелась на откровенные любовные игры рабов на антильских плантациях, грубую деревенскую любовь и спаривание животных в имении родственников на лоне сельской природы. Вполне возможно, она осознала, что в блестящем обществе, окружавшем Скаррона, ей суждено жить такой духовной жизнью, которой были лишены другие женщины ее времени.

Мадам де Нёйан была рада-радехонька сбыть с рук свою нахлебницу. В начале 1652 года был заключен контракт, чистая формальность, ибо ни у жениха, ни у невесты за душой не было ни гроша. И Франсуаза, в желтом платье из грубой саржи, с корзинкой пеклеванного хлеба и яиц, отправилась в Париж в багажном отделении почтовой кареты.

Странную пару обвенчали 4 апреля 1652 года ночью, поскольку они не были помолвлены ранее, ибо в таком случае обычно до полуночи устраивалась помолвка, а после 12 часов ночи – венчание, чтобы две церемонии не совершались в один и тот же день. Франсуаза была несовершеннолетней, и ее мать (кстати, это был последний раз, когда она дала знать о себе), проживавшая где-то под Бордо, выдала доверенность, чтобы во время венчания ее представлял Эспри Кабар де Виллермон[60]. Скорчившийся в своем подобии инвалидского кресла жених едва доставал Франсуазе до пояса и без устали сыпал шуточками. Когда священник спросил его:

– В состоянии ли вы отправлять супружеские обязанности? – тот поскреб голову и отрезал:

– Это дело Мадам и мое.

Семейное гнездышко

Впоследствии Франсуаза писала:

«В молодости, будучи замужем за этим несчастным калекой, я не изведала ни горя, ни скуки. Женщины любили меня, потому что я больше занималась другими, нежели собой, мужчины – потому что я обладала очарованием юности. Я не хотела, чтобы меня любил кто-то в особенности, я хотела, чтобы меня любили все и произносили мое имя с восхищением и уважением».

Все историки сходятся на том, что брак этот, безусловно, был фиктивным. Скаррон имел обыкновение на прямые вопросы друзей отвечать:

– Я не занимаюсь с ней глупостями, я ее им обучаю.

Как выглядело «обучение глупостям», остается только догадываться, ибо священные узы церковного брака отдавали жену в полную власть мужа. Поэт также обожал отпускать шуточки по поводу «поста», на который был вынужден обречь свою супругу.

Мадам Скаррон вызывала всеобщий восторг. Сочинительница неимоверно популярных прециозных романов, мадемуазель де Скюдери, описывала ее внешность так: «Она была высока и обладала хорошей фигурой, прекрасный цвет лица, волосы чрезвычайно приятного светло-каштанового цвета, хорошенький носик, красивого рисунка рот, вид добрый, благородный, жизнерадостный, скромный, и самые красивые глаза в мире, сверкающие, нежные, влекущие, полные доброжелательности, делавшие ее красоту еще более яркой и совершенной. Иногда в ней замечалась легкая меланхолия со всем тем очарованием, каковое всегда присуще сему настроению». Невзирая на тьму обожателей, красавица быстро усвоила манеру говорить и подчеркнуто демонстрировать, что домогательства мужчин не пробуждают в ней никакого ответного чувства.

Конечно, поначалу ей пришлось нелегко. Скаррон поставил не на ту лошадку: Фронда потерпела поражение, Мазарини возвратился в Париж и припомнил поэту его пакостные стишки, лишив его пенсии. Так что теперь он жил доходами от своего творчества, что в ту пору было занятием крайне неприбыльным. Тем не менее поднаторевшая в вопросах ведения домашнего хозяйства Франсуаза ухитрялась самым образцовым и экономным образом содержать свой домашний очаг, а также заботиться о больном муже, в чем ей оказывали помощь четыре служанки и лакей.

Дом Скаррона приобрел славу одного из самых известных в Париже салонов, куда буквально стекались лучшие умы Франции. Заходил туда, между прочим, и придворный художник П. Миньяр, который потом в течение всей своей жизни неоднократно писал портреты прекрасной Франсуазы. Теперь гостей поэта притягивала в салон еще и молодая хозяйка, которая заслуженно вошла в число самых красивых женщин столицы. Наверное, не было ни одного посетителя этого дома, который не рискнул попытать счастья завладеть мыслями молодой женщины. Придворные, видные финансисты[61], военные, литераторы, молодые красавцы – кто только не ставил себе цель покорить сердце Мадам Скаррон, самонадеянно считая ее легкой добычей. Ей подбрасывали десятки записок, писали изысканные письма, испытывали на ней все приемы умудренных любовным опытом ловеласов. Тщетно! Если сначала Франсуаза просто держала глухую оборону, со временем она перешла на тончайшее кокетство, дававшее претенденту иллюзию питать надежду, но ни на йоту не уступать ему.

Пребывание в среде умных и высококультурных людей не прошло даром, Франсуаза слушала, мотала на ус, и блестящие, искрящиеся остроумием разговоры в гостиной Скаррона стали для нее настоящим университетом. Да и муж помог ей восполнить пробелы в образовании, которого, в общем-то, как нам известно, она практически не получила. Поэт обучил ее испанскому и итальянскому языкам, началам латыни и греческого, основам стихосложения. У него Франсуаза переняла культуру письменной и устной речи, мастерству находить меткое, разящее слово. Несомненно, ей приходилось также выполнять обязанности секретаря мужа. Со временем Скаррон даже советовался с ней по поводу своих произведений и находил ее поправки достойными внимания.

Помимо гостей мужа, она иногда посещала и довольно известные тогда парижские салоны, где царили прециозницы, и одновременно завела знакомства в среде близких ко двору набожных дам. Именно тогда Франсуаза начала заниматься благотворительностью, разумеется, в пределах своих весьма ограниченных средств. Мадам Скаррон быстро завоевала уважение окружающих, познакомилась и общалась на дружеской ноге со многими парижскими знаменитостями, в частности с такой во всех отношениях незаурядной дамой, как Нинон Ланкло, ставшей одной из знаковых фигур того времени.

Первая куртизанка Парижа

Хозяйка престижного салона на улице Турнель, Нинон (уменьшительное от «Анна») Ланкло (1620–1705), с младых ногтей отличалась недетской разумностью и неукротимым стремлением к независимости. Она рано поняла бесправное положение женщины в обществе, ее пугала мысль прожить жизнь по образу своей матери, женщины чрезвычайно набожной. Нинон впоследствии уверяла своих друзей, что нередко заканчивает молитвы словами: «Боже, если тебе угодно, сделай из меня честного мужчину, но только не делай из меня честной женщины!» Поэтому еще в семнадцатилетнем возрасте она ушла из дому жить к знаменитой куртизанке Марион Делорм и всегда считала себя ее ученицей.

Недурное состояние, оставленное ей весьма своевременно покинувшими земную юдоль родителями, позволяло незамужней Ланкло вести совершенно независимый образ жизни. Красоту Нинон нельзя было назвать идеальной: темноволосая, смуглая, костлявая и длинноносая, она, правда, обладала хорошей фигурой и стройными ногами, тем не менее мужчины находили ее неотразимой. Куртизанка к тому же была занимательной собеседницей, играла на нескольких инструментах, разумела по-итальянски и по-испански.

Число ее любовников не поддавалось счету, как правило, очередной роман продолжался не более трех месяцев, ибо, по мнению этой умницы, именно столько длятся «лучшие месяцы любви». Кто-то дал ей прозвище «Богоматерь любви». При этом Нинон неизменно сохраняла прекрасные отношения с отправленным в отставку любовником, превращавшимся в ее друга. Всех поклонников она делила на четыре категории, одних любила «за красоту», других – «за деньги», третьих – «как учтивых кавалеров», четвертых – «по политике». Известно, что причиной финансовых затруднений Мадам де Севинье, придворной дамы и известной мастерицы эпистолярного жанра, стал роман ее мужа с Нинон; двадцать лет спустя в сети этой ненасытной обольстительницы попался и сын маркизы. Отсюда неудивительно, что и сама автор образцовых писем, с удовольствием посещавшая салон Нинон, в шутку называла ее «моя невестка». Надо сказать, что оба поколения маркизов де Севинье оказались в чрезвычайно престижной компании: в число наиболее известных обладателей благосклонности этой дамы входили выдающийся французский полководец «Великий» Конде, мудрец Ларошфуко, маршал д’Эстре, астроном Кристиан Гюйгенс. Известно, что даже в возрасте 77 лет Нинон все еще окружали поклонники, причем среди них были и священнослужители.

В ее салоне на улице де Турнель ежедневно с пяти до девяти собирались приглашенные ею гости. Там перебывали не только все самые умные и знаменитые мужчины Франции того времени, но и женщины. Хозяйка терпеть не могла вульгарных или нудных людей, беседы на собраниях в ее доме отличались утонченностью и глубиной мысли. Сама Нинон обладала изысканным вкусом и ярко выраженными литературными наклонностями. У нее было бойкое перо, ее письма отличались живостью мысли и изяществом стиля. Известно, что Мольер советовался с ней по поводу своих творений, в частности учел ее советы при написании «Тартюфа».

За полгода до смерти Нинон представили одиннадцатилетнего мальчика, настолько поразившего ее своими разумными и остроумными суждениями, что она отказала ему в своем завещании 2000 ливров (примерно 7800 евро наших дней) на покупку книг. К сожалению, впоследствии ставший взрослым Мари-Аруэ Вольтер не совсем благосклонно отзывался о своей благодетельнице. Считалось, что изрядную часть своего состояния отец Нинон заработал благодаря виртуозной игре на арфе. Для язвительного языка Вольтера не было ничего святого, и он как-то пошутил:

– Похоже, Нинон извлекла из своего инструмента большую пользу, нежели ее отец – из своего.

Надо полагать, правы были многие современники, отмечавшие, что чувство благодарности отнюдь не принадлежало к числу добродетелей Вольтера.

Лишь один раз Нинон изменила своему правилу не затягивать очередное любовное приключение более трех месяцев. Счастливчиком оказался Луи де Морнэ, маркиз де Вилларсо, придворный, близкий к Людовику ХIV и первостатейный распутник. Он даже как-то угодил в Бастилию за соблазнение девственницы. Отношения с ним, начавшиеся в 1652 году, захватили Нинон на немыслимый период длиной в три года, причем она даже уезжала из Парижа в Нормандию в поместья Вилларсо, где родила сына Луи[62].

Когда Нинон де Ланкло сблизилась с Франсуазой Скаррон, куртизанка, оценив ее внешние качества и несомненный ум, пришла к выводу, что та слишком «робка и неуклюжа для любви». По словам Нинон, «она была добродетельна по слабости духа. Я хотела излечить ее от этого, но она была слишком богобоязненна».

Прекрасная и добродетельная вдова

Мадам Скаррон устояла перед всеми соблазнами, заработав себе репутацию добродетельной, умной и приятной женщины. Окружавшие ее люди давно забыли о том, что согласие на брак с поэтом-калекой девушку вынудила дать нищета. Теперь все были уверены, что это был выбор, продиктованный незаурядным умом женщины. Когда Мария Манчини летом 1659 года отправлялась в изгнание в Бруаж, она попросила Мадам Скаррон сопровождать ее, но та благоразумно отказалась. К счастью или несчастью, ей не было суждено слишком долго оставаться украшением салона своего супруга. Скаррон пускался во все тяжкие, чтобы поправить свое плачевное финансовое положение. Он пытался издавать газету, заработать на издании своей порнографической книги «Школа девиц» (существует сильное подозрение, что его неупомянутым соавтором была Нинон Ланкло), увлекся алхимией, уповая на обретение философского камня и получение чудодейственных лекарств. Его здоровье становилось все хуже и хуже, и в 1660 году он скончался, оставив жене имущество стоимостью 10 000 ливров и долгов на 22 000 ливров. Надо сказать, что свою лепту в его разорение внес брат Франсуазы, Шарль, который перебрался в Париж в 1655 году и был принят в пехотный полк Мазарини. Он пошел весь в отца: обаятельный, неглупый, но безалаберный человек, которому, однако, сестра ни в чем не могла отказать. Шарль попросил у Скаррона взаймы 4000 ливров на обзаведение, и тот согласился предоставить эту сумму, дабы доставить удовольствие жене. Мебель продали с аукциона, а 25-летняя вдова облачилась в траурные одежды и со своей верной служанкой Нанон поселилась в монастыре. Это совершенно не означало, что она удалилась от мирской жизни, – так было принято поступать одиноким женщинам, оставшимся без защиты. Вдова Скаррон была именно такой – беззащитной и совершенно нищей.

Многочисленные свидетельства современников говорят о том, что Франсуаза в ту пору пребывала в полном расцвете своей красоты и, как метко выразился один дворянин, детально описав все достоинства ее внешности, ума и характера, «была чрезвычайно аппетитной». Для нее явно не составило бы труда найти себе богатого покровителя, но воспрянувших духом поклонников ожидало разочарование: Франсуаза сохранила свою неприступность, сознавая, что ее единственным достоянием является безупречная репутация. Нет, молодая вдова не погрузилась в молитвы, не впала в отчаяние и продолжала посещать своих светских знакомых, маркизов де Монтешеврёй, герцога де Ришелье с супругой, маршала д’Альбре, в доме которого кипела молодежь, привлекаемая двумя его юными племянницами, уже известной нам Бонн де Пон и Жюдит де Мартель. Она могла бы поселиться у кого-либо из друзей, полных сострадания к несчастной женщине и часто умышленно приглашавших ее на обед или ужин, чтобы она не тратилась на еду, но Франсуаза не желала зависеть от кого-либо.

Сострадательные дамы бросились хлопотать перед Анной Австрийской, и та, тронутая незавидной участью вдовы, назначила ей пенсию в 2000 ливров, которая при хозяйственных способностях Мадам Скаррон позволяла ей вести вполне достойный образ жизни. Она смогла позволить себе уйти из монастыря и снять небольшую, но приличную квартирку. При этом Франсуаза никогда не чуралась работы и иногда поднималась в четыре часа утра, чтобы заняться вышиванием. Она охотно выполняла мелкие поручения своих светских знакомых, но историки считают, что некоторые преувеличивают использование вдовы Скаррон чуть ли не в качестве служанки. Например, в доме маркизы Монтешеврей, которая регулярно либо недомогала, либо отправлялась от родов, она вела хозяйство, всю домашнюю бухгалтерию и занималась детьми, обучая их то чтению, то катехизису, то вообще, по ее собственному выражению, «всему тому, что знала сама».

Убежавшая от любви

Именно к периоду 1661–1663 годов историки относят ее короткую связь с маркизом де Вилларсо. Доказательств тому имеется два. Во-первых, портрет обнаженной Франсуазы в виде Дианы, написанный самим Вилларсо, недурно владевшим кистью, и до сих пор хранящийся в замке, некогда принадлежавшем ему. Во-вторых, письмо Нинон Ланкло, в котором говорится: «Я ничего не знаю, ничего не видела, но я часто предоставляла в распоряжение ей и Вилларсо мою желтую комнату». Кое-кто из современников уверял, что Франсуаза отправлялась на свидания к любовнику, переодевшись пажом. К тому же, в те годы по приглашению супругов де Монтешеврёй она летом выезжала в их поместье, соседствовавшее с двумя замками маркиза де Вилларсо. Так что, по выражению одного из историков, не надо думать, что Мадам Скаррон попала к королю девственницей. Тем не менее молодая женщина быстро поняла, какую опасность представляет для женщины потеря репутации. Она порвала с Вилларсо, хотя какие-то слухи об этом романе, по-видимому, ходили. Иначе как можно объяснить слова Мадам де Севинье в одном из ее писем, датированном периодом возвышения Франсуазы: «Интересно, как она теперь будет объяснять первый том своей жизни». Впоследствии Мадам де Ментенон облагодетельствовала супругов де Монтешеврёй, сделав маркиза воспитателем герцога Мэнского, любимого побочного сына короля, а маркизу – статс-дамой фрейлин дофины, купив, таким образом, их молчание. Кстати, в свое время она весьма деятельно помогала этой семье в управлении поместьем, давая советы по сельскому хозяйству и содержанию и ремонту строений[63].

Смерть Анны Австрийской лишила Мадам Скаррон пенсии, и она вновь оказалась нищей. Вдова уже была готова согласиться сопровождать в Португалию мадемуазель Марию Франсуазу Элизабет Савойя-Немур, невесту короля Афонсу. На помощь пришла маркиза де Монтеспан, которая, выйдя замуж, стала через мужа родственницей маршала д’Альбре. Франсуаза очень понравилась Атенаис, которая обожала умные, содержательные разговоры, чтобы вставить свою острую реплику. Они составили прекрасный дуэт, соревнуясь в уме и остроумии. Атенаис еще не была любовницей короля, но состояла в штате придворных дам Марии-Терезии и через нее добилась восстановления пенсии для Мадам Скаррон.

Общество молодых женщин в доме маршала д’Альбре служило для Франсуазы неистощимым источником новостей о жизни двора, которые начали все больше интересовать ее. Однажды вечером во время их беззаботного времяпрепровождения произошло небольшое происшествие, обычно имевшее место в жизни почти всех любовниц французских королей, которым какой-нибудь астролог предсказывал исключительную судьбу. Находившийся среди гостей некий Барбе в присутствии молодых девушек заявил следующее:

– Вы были женой калеки, но вы рождены, чтобы стать королевой. После многого горя и страданий вы подниметесь столь высоко, сколь вы не поверите иметь возможность взобраться. Король полюбит вас, и вы будете править.

Поскольку присутствующие начали смеяться над вдовой, это не обескуражило предсказателя, и он воскликнул:

– Смейтесь, смейтесь! Чем насмехаться над ней, вы бы лучше поцеловали подол ее платья! – Хотя Франсуазу первую позабавило это пророчество, не исключено, что дома, в одиночестве, оно еще долго не шло у нее из ума. Не будем забывать, что люди тогда были чрезвычайно суеверны.

Вскоре маршал попросил ее организовать свадьбу своей племянницы Бонн де Пон, которая выходила замуж за маркиза д’Эдикура, великого ловчего Франции. Благодаря организаторским способностям вдовы празднество стало событием, о котором много говорили, а Бонн вновь появилась при дворе, откуда ее в свое время неосмотрительно забрали набожные родственники, опасаясь, что девушку соблазнит король. Теперь Бонн сама жаждала попасть на королевское ложе, и, казалось, все обстоятельства тому благоприятствовали, ибо случай мадемуазель де Лавальер был на исходе. Однако тут, совершенно не к месту, Бонн забеременела, и вожделенное место заняла Атенаис. Бонн настолько возненавидела родившуюся совершенно некстати дочь Луизу, что не скрывала своего желания сбыть ее с глаз долой.

Нянька поневоле и по призванию

Мадам Скаррон, всегда готовая оказать услугу, и здесь пришла на помощь. Она уже приняла в свою квартирку мальчика по имени Тоскан, сына, родившегося у ее брата Шарля от связи с замужней женщиной. Та, не мудрствуя лукаво, принесла ему младенца в корзинке. В своей скромной квартирке Франсуаза оборудовала детскую и вскоре приобрела в Париже известность женщины, которая не только умеет ухаживать за детьми, но и делает это с любовью, вещь, необычная для того времени. Ведь даже в семьях аристократов новорожденных старались побыстрее отправить в деревню к кормилице. В Версальском дворце имели право на проживание только дети короля, всех прочих тут же отдавали под опеку кормилиц и нянек. На сей предмет в городке существовало специальное агентство.

Возиться с младенцами в век отсутствия памперсов, продукции детского питания от «Нестле» и присыпки «Джонсонс бэби» было делом весьма непростым. Сложнейшую задачу представлял собой найм кормилицы. Даже оставлявшие в своем доме детей дамы не кормили их грудью, чего уж говорить о детях, отданных на воспитание, требовался весьма непростой подход. Даже светило французской медицины того времени Амбруаз Паре уделил этому важнейшему вопросу внимание в своих трудах. Вот что он писал на эту тему:

«Чтобы удачно выбрать хорошую кормилицу, надобно, чтобы она была матерью двух-трех детей, чтобы ее груди, которые уже наполнялись ранее, обладали более широкими венами и артериями, позволяя обеспечить больший приток молока… Надобно, чтобы она имела хорошие привычки и была здоровой, имела хорошие грудные мышцы и была широка в плечах».

Мадам де Севинье изложила эту рекомендацию более прозаично и цинично: «Надобно, чтобы она была хорошей дойной коровой». Франсуаза прекрасно разбиралась в этих тонкостях, причем исповедовала чрезвычайно передовой для того времени подход к уходу за грудничками: например, она считала, что их не следует туго пеленать, а давать им полную свободу движений.

Если читатель думает, что, навесив ребенка на кормилицу, воспитатель или родители решали таким образом все проблемы и женщина безропотно денно и нощно возилась с младенцем, то вы глубоко ошибаетесь. О кормилице надлежало заботиться, обеспечивать ей хорошее питание, не нервировать ее и ни в коем случае не понуждать к выполнению каких-либо работ. Этим должны были заниматься иные служанки, подбор которых также был не прост. Напоминаем, что в ту пору по разным причинам среди детей в возрасте до семи лет в Европе умирал каждый второй ребенок. Так что, когда перед Атенаис встал вопрос о том, кто позаботится о втором младенце, который будет рожден ею от короля, ей пришлось хорошенько поломать голову. Напоминаем, что детей следовало прятать, поскольку разгневанный маркиз де Монтеспан, чьими детьми они являлись официально, мог в любой момент востребовать их, узнай он об их существовании. И тут Бонн де Пон, теперь маркиза д’Эдикур, посоветовала ей обратить внимание на вдову Скаррон, известную своей деликатностью и сдержанностью. Доподлинно неизвестно, какими благами соблазняла Атенаис свою собеседницу по блестящим диалогам. Возможно, ей было обещано щедрое вознаграждение, от которого было бы неразумно отказываться: вдова уже отлично испытала на себе, сколь ненадежная вещь есть королевская пенсия. К тому же в ту пору ее с Атенаис связывало нечто вроде прециозной дружбы. Надо сказать, что король с пренебрежением отнесся к выбору любовницы, насмешливо прозвав Мадам Скаррон «блестящим умом», ибо считал, что Франсуаза способна думать только о возвышенных материях.

Итак, был снят еще один дом, в котором вдобавок к первому ребенку, забранному из-под опеки мадемуазель Дезойе, поместили и новорожденного мальчика. Поскольку скрыть в Париже что-либо от любопытных глаз и ушей было трудно, приходилось часто переезжать, при каждом переезде перевозили всю мебель, в которую тогда входили гобелены для завешивания голых стен комнат – они считались частью мебели. Чтобы не посвящать в это сложное хозяйство лишних посторонних, Мадам Скаррон приходилось лично взбираться на лестницу и развешивать гобелены. Франсуаза даже похудела и прибегала к кровопусканиям, чтобы не покраснеть при нескромном вопросе, где же она пропадает целыми днями. Тогда вдова еще умудрялась по вечерам навещать салоны светского общества, где ее присутствие чрезвычайно ценили. Безвыходно находившиеся в помещении дети часто болели, их мучил рахит – от его последствий мальчик, будущий герцог Мэнский, даже после усиленного лечения начал ходить только в возрасте шести лет, у графа де Вексена было искривление позвоночника. Король, будучи чрезвычайно чадолюбив, иногда инкогнито навещал их. Как-то он спросил у одной из горничных:

– Чьи это дети?

– Уж точно той дамы, что живет с нами, ежели судить по тому, как она места себе не находит, когда с ними приключается хоть какая-то малость.

– А кто, по-вашему, отец?

– Как знать, или какой-то герцог, или председатель парламента.

Мадам Скаррон окончательно пришлось удалиться от света в 1672 году, когда в феврале умер старший ребенок. Она сама явилась во дворец Сен-Жермен, чтобы известить родителей о кончине малыша, и, не выдержав переживаний, разразилась горькими рыданиями. В противоположность ей мать, маркиза де Монтеспан, не проронила ни слезинки, проявив полнейшее равнодушие. Король, у которого в это время умирала законная пятилетняя дочь[64], был поражен тем, насколько близко к сердцу приняла Мадам Скаррон смерть своего воспитанника. Такого выплеска материнских эмоций он не видел даже у чувствительной Луизы де Лавальер. В мемуарах Мадам де Кейлюс[65] сохранились произнесенные им слова:

– Она умеет сильно любить, стало бы наслаждением быть любимым ею.

В конце июня Мадам де Монтеспан родила третьего младенца, на сей раз мальчика. Король принял решение о найме дома в предместье Вожирар, где Франсуаза должна была теперь неотлучно проживать вместе с детьми и прислугой. Если детьми Луизы де Лавальер занимался финансист Кольбер, то содержание отпрысков Атенаис возложили на военного министра, маркиза де Лувуа. Надо сказать, Кольбер ревновал к Лувуа и пытался распознать, где прячут новых детей и кто их воспитывает, но Мадам Скаррон удавалось до поры до времени ловко водить министра за нос. Однажды какой-то шпион ухитрился проникнуть в дом, но сообразительная вдова догадалась закамуфлировать младенца под сверток грязного белья, который служанка спрятала в складках юбки. Парижский свет ломал голову над причиной исчезновения прекрасной вдовы, но она в редких письмах знакомым настолько расплывчато говорила об этом, что ее загадочное отсутствие еще довольно долго будоражило умы друзей, пока его за новизной не вытеснили иные светские сплетни на злобу дня.

Мадам Скаррон настолько умело организовала свое предприятие, что даже служанки представления не имели, на чьих детей они работают. Атенаис чрезвычайно редко навещала их, она была увлечена открывшимися перед ней возможностями безграничной траты денег, цинично заявляя, что при дворе надо прибирать к рукам все, что можно, одно так и плывет само собой в руки вслед за другим; в короле же укрепилось чувство привязанности к этим детям, чего нельзя было сказать о потомстве от Луизы де Лавальер. Людовик оценил ту приверженность, которую проявляла воспитательница детей к своей нелегкой работе, и решил повысить ей вознаграждение. Он просто вычеркнул в списке пенсионеров двора после цифр 2000 слово «ливров» и заменил его на слово «экю». Это означало повышение суммы в три раза.

Покров тайны с занятий Мадам Скаррон несколько приоткрылся в мае 1773 года, когда юристы уже в полную силу трудились над узаконением королевских детей. В мае король отправился на военную кампанию, и Атенаис на девятом месяце беременности последовала за ним, но не в свите королевы. Мадам Скаррон было велено сопровождать фаворитку, дабы оказывать ей помощь при родах и заботиться о новорожденном. Напоминаем, им стала девочка, родившаяся под городом Турне. После узаконения старших мальчиков в самом начале 1674 года воспитательницу детей вместе со своими подопечными поселили при дворе в покоях фаворитки.

Жизнь при дворе

Воцарение детей в королевском дворце было обставлено с великой пышностью: Мадам Скаррон появилась в роскошном декольтированном платье (ее приятельница, герцогиня де Ришелье, была весьма удивлена тем, что у Франсуазы красивые шея и грудь) с девочкой на руках, за ней торжественно шествовали два лакея, которые несли двух мальчиков – невзирая на уже приличный возраст, те были не в состоянии передвигаться самостоятельно из-за последствий рахита. Атмосфера двора сразу же изменилась, по воспоминаниям современников, на балах появилось множество маленьких детей.

Покои Атенаис, в которых поселились дети вместе с воспитательницей, сильно смахивали на сказку из «Тысячи и одной ночи»: два десятка комнат были заполнены диковинными цветущими растениями, по углам стояли курильницы, из которых струились экзотические ароматы, либо в позолоченных клетках, либо совершенно свободно пели и порхали невиданной расцветки птицы, сновали козлята и ягнята, которых горничные водили на шелковых лентах, а упряжка мышей возила крохотную латунную карету. В небольших водоемах, куда низвергались искусственные водопадики, плавали черепахи и рыбки радужной расцветки. Раздавалась музыка, исполняемая либо музыкантами, либо музыкальными автоматами.

Теперь Франсуаза получила почти официальное положение доверенного лица Атенаис, сменила заурядную повседневную одежду на более подходящую ее внешности и положению, смогла являться на празднествах, концертах, спектаклях. Но она была вынуждена жить бок о бок с Атенаис, которая, безусловно, не видела соперницы в тридцативосьмилетней вдове. Можно сказать, что до поры до времени их связывало нечто вроде дружбы.

Отношения между ними начали портиться из-за детей. Атенаис питала к этой малышне весьма своеобразную любовь: она видела в них гарантию сохранения привязанности короля, но и только (напомним, что своих законных отпрысков без малейших сожалений она оставила на воспитание мужу). Не трудившаяся заниматься детворой Атенаис быстро заметила, что они предпочитают общение с воспитательницей встречам с матерью, что вызывало у нее бешеную ревность. Как и бывает в подобных случаях, фаворитка попыталась купить привязанность детей тем, что начала портить их неразумной вседозволенностью. Воспитательницу возмущало, что дети ведут жизнь, не подчиненную распорядку, их пичкают сладостями, во время болезней подвергают мучительным и ненужным процедурам. Положение Мадам Скаррон еще усугублялось тем, что теперь она находилась, по ее собственному выражению, «в рабстве» у Мадам де Монтеспан. В светском обществе Атенаис не стеснялась громогласно подвергать сомнению дворянское происхождение Франсуазы и высмеивать ее брак со Скарроном. Она безо всякого основания уволила бедную родственницу Франсуазы, которую приняла было в свой штат по ее просьбе.

По мере того как отношения между ними становились все хуже и хуже, фаворитка решила вообще отделаться от воспитательницы, и когда летом 1674 года Мадам Скаррон заявила, что хочет уйти на покой, она не стала возражать и попросила короля рассчитаться с воспитательницей за пять лет службы. Тогда было обычным делом, что увольнявшемуся человеку выплачивалось единовременное вознаграждение за весь срок его работы. Король выделил воспитательнице 100 000 ливров. Франсуаза сочла эту сумму недостаточной, ибо она предполагала купить поместье, дававшее доход, достаточный для безбедного существования. По ходатайству фаворитки король выделил еще 100 000 ливров, к тому же Мадам Скаррон получила право на монополию на производство печей для выпечки кондитерских изделий, что оценивалось в 50 000 ливров. Получив в свое распоряжение столь крупные суммы, она прежде всего учредила ренту для побочного отпрыска своего брата, Тоскана. Вдова дала задание адвокату подыскать ей поместье, и тот нашел имение Ментенон, располагавшееся между Версалем и Шартром, старый замок на окраине большого поселения, с лугами и речкой. Оно приносило 10 000 ливров годового дохода и принадлежало погрязшему в долгах Шарлю-Франсуа д’Анженону, по любопытному совпадению, губернатору того самого острова Мари-Галант, куда некогда так стремился ее отец, Констан д’Обинье. Франсуаза подписала контракт и несколько успокоилась – теперь у нее был собственный кров и источник дохода. Историки подчеркивают тот факт, что поместье не было подарком короля, подобно герцогству Вожур Луизы де Лавальер или поместью Кланьи Атннаис де Монтеспан, Мадам Скаррон купила его за заработанные ею деньги. Примечательно, что несколько месяцев спустя король отправил в Ментенон своего знаменитого специалиста по обустройству садов Ленотра, которому, кстати, с очень большой неохотой позволял выезжать за границу по просьбе других монархов.

Отношения между Атенаис и Франсуазой обострились до того, что на это обратил внимание король. Мадам Скаррон запросила у него аудиенцию, на которой излила всю свою душу, упирая на то, что действует исключительно во благо детей. Похоже, Людовик сумел вникнуть в сущность вопроса и, по-видимому, уговорил ее не удаляться от двора. По собственному выражению Мадам де Ментенон, она «осталась при дворе по воле Божией». Напомним, что в тот период партия святош усилила борьбу за изгнание Мадам де Монтеспан и, как полагают историки, возлагала большие надежды в деле спасения души короля на Мадам Скаррон, известную своей безупречной репутацией и силой морального убеждения. Они оказывали влияние на нее через ее духовника, отца Гобелена, бывшего военного, сурового блюстителя нравственности. После этой встречи король разрешил Мадам Скаррон общаться и переписываться непосредственно с ним.

В конце 1674 года Мадам де Монтеспан, переманившая в свой лагерь приятельницу Франсуазы, герцогиню де Ришелье, совместными усилиями вновь попыталась отделаться от нее. Эти сиятельные дамы подыскали ей равным образом вельможного жениха, герцога де Виллар, по прозвищу Виллар-горбун, ибо спина его, к несчастью, была отмечена именно этим физическим недостатком. Однако Мадам Скаррон не клюнула на эту приманку, наотрез отказавшись от столь блестящей в ее положении партии, назвав кандидата в письме «бесчестным человеком и прощелыгой».

Уважение короля к воспитательнице детей только возрастало. Именно он первым стал называть Франсуазу «Мадам де Ментенон», подчеркивая ее положение владелицы поместья с замком; статус маркизата этому имению был присвоен позднее.

Фавор Франсуазы был настолько очевиден, что она осмелилась читать мораль королю, пытаясь наглядно, в отличие от абстрактных рассуждений проповедников, показать ему, насколько скандальна его связь с Атенаис:

– Государь, вы очень любите ваших мушкетеров. Что бы вы сделали, если бы вашему величеству сказали, что один из ваших мушкетеров отнял жену у живого человека и живет с ней? Я уверена, что уже вечером он покинул бы казарму мушкетеров и уже больше не ночевал там, как бы поздно это ни случилось.

В мае 1675 года Мадам Скаррон отправилась вместе с герцогом Мэнским, которого она ласково именовала «Малышок», на водный курорт в Бареж. Здоровье мальчика, до сих пор не способного подняться на ножки, тем более беспокоило и короля, и его воспитательницу, что умственно ребенок развивался прекрасно, рос живым, сообразительным и любознательным. Он явно был ее любимым воспитанником: когда мальчик заболевал, что случалось нередко, Франсуаза ночами не отходила от его кроватки. Путешествие в Бареж, продлившееся 5 месяцев, дало потрясающий результат: ребенок начал ходить. Когда воспитательница за руку ввела его в кабинет короля, тот был изумлен. Герцог Мэнский впоследствии всю жизнь прихрамывал, но не стал инвалидом.

В 1676 году Мадам де Ментенон принимает в свой дом младенца Шарло, по-видимому, плод очередных похождений брата Шарля на стороне. Подобно Тоскану, он будет воспитываться у нее до 16 лет. Безалаберный брат сделал блестящую карьеру, безусловно, благодаря покровительству сестры. В 1672 году во время голландской кампании он был назначен губернатором Амерсфорта, близ Утрехта, а позднее – губернатором города Коньяк. В феврале 1678 года сорокачетырехлетний Шарль безо всякого предупреждения женился на 16-летней Женевьеве Пьетр, дочери врача. Франсуаза вышла из себя, ибо никак не могла решить, стоит ли ей сблизиться с невесткой или нет. Проведя несколько дней у брата, она направляет ему письмо, в котором дает молодой женщине совершенно уничтожающую характеристику:

«Дружба, которую я испытываю в отношении вас, заставляет меня желать, чтобы вы не вступили в брак просто для того, чтобы быть женатым и чтобы вы пытались сделать из вашей жены разумную особу. Мне кажется, что сия девица была испорчена как единственная дочь и как мещанка, каковые люди воспитывают своих детей хуже всего. Она непереносимо неучтива, сие есть неизбежное последствие низкого рождения. У нее ни в чем нет порядка, она обедает в 11 часов, она не может ужинать, на завтрак ей нужен конфитюр, на обед – сливочное масло. Она разговаривает как рыночная торговка, но это еще самый незначительный ее недостаток, потому что в будущем она выучится говорить по-французски. Она была дурно воспитана, однако, то ли по молодости, то ли по незнанию цены каждой вещи, то ли потому, что ей вбили в голову высокое представление о нас, она не знает удержу в расходах».

Далее Франсуаза, как истинная воспитательница, хочет преподать Женевьеве урок ведения домашнего хозяйства и шлет Шарлю письмо, чтобы тот научил жену этим премудростям повседневной жизни. Оно чрезвычайно любопытно для историков как образец домашней экономики того века.

«Я посылаю вам план расходов, такой, какой использовала бы я, если бы не жила при дворе, и на основе какового можно вести хозяйство.

Расходы на один день на 12 персон (хозяин и хозяйка, 3 служанки, 4 лакея, 2 кучера, 1 камердинер)

15 фунтов говядины по 5 су за фунт – 3 ливра 15 су

2 куска жаркого – 2 – 10

Хлеб – 1 – 10

Вино – 2 – 10

Дрова – 2 —

Фрукты – 1 – 10

Свечи – 10

Лампа – 8

141 – 13

Я считаю вино по 4 су для 4 лакеев и 2 кучеров. Это то, что хозяин и хозяйка дают прислуге. Если вы запасете вино в погребе, оно не обойдется вам и в 3 су. Я ставлю 6 для вашего камердинера и 20 для вас.

Сахар стоит 11 су фунт, для компота нужно всего четверть фунта.

Я поставила 2 куска жаркого, можно сэкономить один, когда хозяин или хозяйка обедают или ужинают в городе, но я забыла 1 курицу для варки супа. Вы также можете, затратив не более 15 ливров, иметь блюдо из сосисок, либо бараньего языка, либо телячьей брыжейки, либо задней ноги барана, фрукты или компот, который вы так любите.

Таким образом, ваши расходы не должны превышать 100 ливров в неделю, т. е. 400 ливров в месяц. Поставим 500, чтобы забытые мной мелочи не дали вам повода жаловаться, что я не права.

500 ливров в месяц на провизию составляют в год 6000

На вашу одежду – 1000

За аренду дома – 1000

На жалованье и одежду ваших слуг – 1000

На парадную одежду, оперу и представительство – 3000

12 000

Разве это не разумно?»

Забавно, но длительное пребывание при роскошном дворе не лишило Мадам де Ментенон трезвого подхода к заботам хозяйки дома и досконального знания реалий повседневной жизни.

12 февраля 1677 года Монтеспан родила в замке Ментенон девочку. Как этот младенец, так и рожденный на следующий год мальчик уже не поступят под опеку Мадам де Ментенон. По распоряжению короля их поместят в дом в Вожираре под присмотром опытных кормилиц. Это уже говорило о том, что звезда Атенаис закатывается, Мадам Ментенон же постепенно слагает с себя обязанности воспитательницы. В 1680 году, когда герцогу Мэнскому исполнилось 10 лет, его передали на воспитание мужчине, причем Франсуаза добилась назначения на этот немаловажный пост своего старого друга, маркиза де Монтешеврёй. Она продолжала зорко следить за своим любимцем и снабжала маркиза подробнейшими указаниями о том, каким образом развивать способности мальчика.

При дворе ее фавор уже не подвергается никакому сомнению, всех поражают длительные беседы, которые Франсуаза ведет по вечерам с королем. Как отметила в одном из своих писем Мадам де Севинье, «она открыла новую страну, доселе неведомую ему, каковая есть отношения дружбы и бесед без стеснения и без кляуз, он был околдован этим».

В ту же пору кто-то из придворных, обыгрывая созвучие названия ее замка «Ментенон» и французского слова maintenant[66], дал ей прозвище «Мадам Ментенан». Обычно подобную игру слов и подразумеваемое значение клички трудно переводить на русский язык, но в данном случае несложно найти прекрасный эквивалент, точнейшим образом передающий смысл: «Мадам Временщица»!

Историки до сих пор спорят, когда же, собственно, началась любовная связь Франсуазы и короля, причем разброс дат весьма широк: от 1674 года до 1683, года смерти королевы. Однако уже в 1680 году все придворные были уверены в интимной связи между ними.

К этому времени относятся последние кратковременные интрижки короля, но они носят столь незначительный характер, что можно с уверенностью утверждать: Франсуаза обратила его на путь, ведущий к единобрачию.

Высокая милость

8 января 1680 года Мадам де Ментенон была назначена второй придворной дамой дофины – супруги наследника престола, урожденной принцессы Баварской, чье прибытие ожидалось в ближайшее время. Вообще на эту должность назначались дамы из высшей аристократии, вдова Скаррон не могла и мечтать об этом. Место статс-дамы отошло герцогине де Ришелье, первой дамы – маршальше де Рошфор, обе являлись заклятыми врагами Франсуазы. Можно только восхищаться силой характера и выдержкой Мадам де Ментенон, сумевшей не только устоять перед их интригами, но и добиться назначения на кое-какие важные придворные должности своих ставленников.

Историки объясняют, что в связи с этим назначением она была вынуждена изменить вид своей одежды. Обычно утверждают, что ввиду своей набожности Франсуаза предпочитала постоянно носить черные платья и накрывала голову черной кружевной мантильей. Это не совсем соответствует истине. Мадам Ментенон в своем, преклонном для тех лет возрасте долго сохраняла красоту. Обычно историки, характеризуя ее внешность, приводят строку из стихотворения ее деда, Агриппы д’Обинье, об осенней розе, «более чарующей, чем любая другая». Подобно всем красивым женщинам, Франсуаза любила жизнерадостные цвета, красивые ткани, кружева. Все дело в том, что, согласно придворному этикету, она как вторая дама дофины была обязана носить черное форменное платье, что ей и пришлось делать до 1690 года, года смерти своей повелительницы. Черная кружевная мантилья являлась обязательной частью одежды послушницы основанного ею монастыря Сен-Сир, Мадам де Ментенон надевала ее лишь при посещении некоторых церковных служб. В качестве примера можно привести свидетельства современников, восхищавшихся вкусом и элегантностью шестидесятипятилетней маркизы, которая в 1698 году появлялась на празднествах по поводу заключения Рисвикского мира в роскошных платьях бирюзового, лилового, алого, фиалкового цветов, расшитых золотом и серебром. В 1706 году, когда в самом разгаре полыхает Война за испанское наследство, а Франсуазе уже за семьдесят, она пишет по поводу побед Франции: «Выигранное сражение в Италии обязывает меня принарядиться: если будет взята Барселона, я надену зеленое платье; если к нам в руки попадется эрцгерцог – розовое».

Обретя относительную независимость и большие возможности, Мадам Ментенон занялась активными трудами в тех единственных двух областях, которые в ту пору были открыты для деятельности женщин: благотворительность и образование. Она открывает богадельни в Шамборе и Авоне, а также мануфактуры для обеспечения работы в деревнях, которые она взяла под свое покровительство: прядильную в Рюэе и по производству узорчатых тканей в поместье Ментенон, куда для обучения привозят двадцать пять опытных работников из Куртрэ во Фландрии. Эти начинания имеют такой успех, что мануфактуры вскоре сталкиваются с недостатком местной рабочей силы. Но увлечением, можно сказать, страстью Мадам де Ментенон была педагогика, а точнее образование бедной дворянской молодежи. Она также основывает в Рюэе школу для обучения 20 девушек-дворянок из обедневших семей и 40 деревенских девушек, находившихся в их услужении, – т. е., образец социальной морали, типичной для того времени.

Франсуаза старается помочь своим родным, которые занимались ее воспитанием в детстве. Ей уже стало понятно, что гугенотам никогда не добиться высоких должностей, и потому склоняет их обратиться в католическую веру, причем делает это в весьма мягкой манере. Историки считают, что роль Мадам де Ментенон в отмене Нантского эдикта в 1685 году не является столь значимой и устрашающей, как принято считать. Фактически свободы, предусмотренные изданием Нантского эдикта в 1598 году, постепенно урезались, начиная с деятельности кардинала де Ришелье в 1629 году и продолжая действиями самого Людовика. Сохранились письма Мадам де Ментенон, упрекающей своего брата в притеснении гугенотов; но, подобно своим предшественницам, она не оказывала никакого влияния на политические решения короля.

Сила судьбы

Мадам де Ментенон и не подозревала, какой неожиданный поворот судьбы ожидает ее. 26 июля 1683 года при вышеописанных обстоятельствах совершенно неожиданно скончалась королева Мария-Терезия. По обычаям того времени король не должен был находиться в одном доме с покойниками и практически сразу же отправился из Версаля во дворец Сен-Клу. Мадам Ментенон, как истинная христианка, на несколько часов погрузилась в молитвы. Однако на выходе из часовни ее встретил герцог де Ларошфуко, сын автора знаменитых «Максимов», личность, некогда дружески расположенная к ней, но превратившаяся во врага, когда его перетянула на свою сторону маркиза де Монтеспан. Тем не менее нюх подсказывал опытному царедворцу, что грядут большие перемены, и он проникновенно вполголоса молвил ей:

– Ах, Мадам, не время покидать короля, он нуждается в вас.

Франсуаза тут же без особого шума села в карету и отправилась вечером 1 августа в Сен-Клу. Она сочла нужным облачиться в одеяние, соответствующее большому придворному трауру, и принять опечаленный вид. Однако ее несколько обескуражило то, что Людовик ничуть не походил на безутешного вдовца и даже отпустил несколько шуточек по поводу выказываемой ею скорби. Тем не менее король был тронут ее появлением, поскольку никто из женщин его семьи туда не явился. Хотела приехать дофина, которая из-за беременности чувствовала себя очень неважно, но министр Лувуа отговорил ее:

– Король не нуждается в проявлениях дружбы, а королевству требуется наследник.

Тотчас же встал вопрос о женитьбе короля, как и всегда, первую скрипку играла политическая целесообразность. К сожалению, выбор был невелик, следовало, скорее всего, подумать о какой-нибудь принцессе из незначительного немецкого княжества, дабы иметь возможность присоединить его к Франции; либо о дочери великого герцога Тосканского, либо о португальской инфанте с целью обуздания непомерных притязаний Испании. Любопытно, что этим вопросом озаботилась и Мадам де Монтеспан, которая во всеуслышание заявила:

– Надо как можно скорее подумать о повторном браке, иначе, насколько я его знаю, он либо заключит какой-нибудь скверный союз, либо не женится вообще! – несомненно, отставная фаворитка втайне лелеяла мечту о том, что молодая королева первым делом отправит в изгнание ее соперницу.

Король отбросил все проекты, предложенные советниками, и пожелал сочетаться браком с Мадам де Ментенон. Близкие к нему члены семьи и придворные восстали против этого, уверяя, что он выставит себя посмешищем в глазах всей Европы. Военный министр де Лувуа якобы упал на колени перед своим повелителем, умоляя его отказаться от этого пагубного шага:

– Простите меня, государь, за вольность, которую я позволяю себе. Как может великий король, покрывший себя славой, вступить в брак со вдовой Скаррон? Вы хотите обесчестить себя? Отберите у меня все мои должности, заключите меня в тюрьму, но я не могу стать свидетелем такого недостойного поступка!

– Встаньте. Вы лишились рассудка? – сухо отрезал король.

Разумеется, после этого Мадам де Ментенон смертельно возненавидела министра.

Нельзя сказать, что Людовик пожелал действовать исключительно по своему желанию: были длительные обсуждения с близкими к нему церковниками, Боссуэ и отцом Лашезом, вплоть до переговоров с папой Иннокентием ХI. Впрочем, все завершилось без получения официального папского разрешения. Было принято решение, что супругов обвенчают, и, таким образом, скверну греховного сожительства изгонят из Версаля, но открыто брак не будет объявлен. Это делалось во имя спасения души короля.

2 сентября Людовик на охоте упал с лошади и сломал руку, поэтому церемония была отложена и, судя по всем признакам (ни одного письменного свидетельства не осталось, Мадам де Ментенон сожгла все), венчание состоялось в ночь с 9 на 10 октября 1683 года в часовне Версаля, в присутствии архиепископа Парижского Арлэ де Шанваллона, отца Лашеза, первого камердинера короля Бонтана и Мадам де Монтешеврёй. Создалась странная ситуация: Франсуаза стала законной супругой короля, но об этом не полагалось знать никому, даже ближайшим родственникам короля. Естественно, со временем это выплыло на поверхность. Например, однажды герцог Орлеанский явился навестить своего больного старшего брата и обнаружил Мадам де Ментенон у изголовья его ложа. Король лежал со спущенными панталонами, поскольку ему ставили клизму.

– Брат мой, по той ситуации, в которой вы видите меня вместе с Мадам, вы понимаете, кем она является для меня, – смеясь, молвил король.

Замужество Мадам де Ментенон совпало с официальным воцарением двора в Версале – но на его небе не взошла звезда, подобная Мадам де Монтеспан, которая была украшением празднеств Сен-Жермена, или же молодой королевы вроде покойной Генриэтты Английской. Да, Версальский дворец грандиозен и красив и продолжает расширяться, но веселье начало потихоньку уходить оттуда. Мадам де Монтеспан вскоре весьма позорно изгоняют из этого земного рая, а Мадам де Ментенон, будучи необъявленной супругой короля, занимает при дворе всего-навсего место второй дамы штата дофины, она по рангу следует за всеми титулованными дамами двора, в частности была вынуждена стоять в присутствии коронованных особ и принцев, коих при дворе было несть числа. В ее новом гербе маркизы нет и следа королевской лилии. Камердинер короля Бошан называл ее «ваше величество» лишь в отсутствие свидетелей. В 1684 году, когда умерла статс-дама дофины, герцогиня де Ришелье, король предложил эту должность Франсуазе, но она отказалась, устроив на это место свою ставленницу, герцогиню д’Арпажон. Возможно, с ее умом, вкусом, организаторскими способностями она стала бы звездой Версаля – если бы была королевой. Но ее фальшивое положение заставляет Франсуазу все реже появляться на увеселениях и присутствовать только на официальных празднествах. Она еще не потеряла интерес к музыке и театру, с большой помпой празднуются свадьбы членов королевской семьи, как законных, так и побочных, приемы важных иностранных гостей. Не совсем правильно винить Мадам де Ментенон в том, что веселье уходит из Версаля, – намного большую вину в этом несет война, которая велась практически беспрерывно, начиная с 1688 года, а затем голод 1692-го.

Сочетавшись браком с Франсуазой, Людовик урегулировал свои нравственные отношения с церковью (помимо этого, существовали еще чисто материальные проблемы с папством, причем дело доходило до того, что королю угрожали отлучением), перестав жить во грехе, но не мог открыто поднять ее до своего уровня по причине низкого происхождения. Попав в эту двусмысленную ситуацию, Мадам де Ментенон была вынуждена приспосабливаться к ней. Ее принято считать воплощением лицемерия, но вот что писал о ней герцог Сен-Симон: «Она не была столь фальшива по своей природе, необходимость за долгие годы приучила ее к сему».

Не принесла законной супруге счастья и интимная жизнь. Эгоистичный, своевольный, стоявший намного ниже жены по уровню развития Людовик сразу дал ей понять подчиненность ее положения и невозможность переменить нрав мужа. Огромный сексуальный аппетит короля, который тот сохранял чрезвычайно долго и проявлял иной раз дважды в день, также немало досаждал ей, и Мадам де Ментенон нередко жаловалась в письмах своим духовникам на так называемые «мучительные моменты». В ответ на это она получала письма примерно следующего содержания:

«Я прошу у Господа, моя дорогая дочь, чтобы вы не изнемогали в мучительные моменты, о которых вы писали мне, сие есть великая чистота, охранить того, кто доверен вам, от порочности и скандалов, в которые он мог бы впасть, вам надлежит подчиниться тому, что предписывает вам ваше предназначение, и служить слабому человеку, который погубит себя без сего».

По-видимому, у Людовика была какая-то исключительная биологическая совместимость со второй женой в сфере интимной близости, может быть, свою роль сыграли уроки, полученные Франсуазой от Скаррона и маркиза де Вилларсо, отъявленного распутника, поскольку после заключения тайного брака король вел строго моногамный образ жизни. Времена гарема «а-ля Европа» из так называемых «трех королев» навсегда канули в Лету. Как ни старались историки, им удалось откопать только мимолетное увлечение короля фрейлиной дофины, мадемуазель Лаваль, да и то, соблазнив девушку, он тут же оставил ее, поручив Мадам де Ментенон подыскать ей мужа.

В Версале Мадам де Ментенон поселилась в скромных покоях всего из четырех комнат и прожила там 33 года. Каждый день в позднее послеполуденное время ее посещал в течение трех-четырех часов король, и тогда двери запирались – это время посвящалось любви. Однако иногда после того, как двери вновь открывались, Людовик оставался там поработать, мог вызвать к себе с докладом какого-то министра – вещь, немыслимая в покоях Мадам де Монтеспан. Обедала Мадам де Ментенон у себя, ибо не имела права присутствовать ни на малых, ни на больших обедах и ужинах короля – это была прерогатива исключительно членов королевской семьи. Зато в ее покои приходили плакаться и делиться всяческими невзгодами более молодые представители законной и незаконной поросли этого странного семейства, причем любимцем Франсуазы навсегда остался герцог Мэнский.

Молодая поросль вела себя весьма легкомысленно, мало соблюдая библейские заветы, и это раздражало Мадам де Ментенон. Овдовевший в 1690 году дофин решил, что, став отцом троих сыновей, он выполнил свой долг перед отечеством и теперь может жить как заблагорассудится. Он удалился в свой замок Медон, возглавив так называемую «медонскую клику», которая только и ждала, когда Людовик упокоится, дофин займет свое законное место на троне и покончит с порядками отца. Его крепко опутала своими чарами мадемуазель Мари-Эмили де Шуэн (1670–1732), бывшая фрейлина дочери Луизы де Лавальер, вдовствующей принцессы Конти. Она была натуральной интриганкой, весьма дурной собою, но обладавшей такими мощными грудями, что, по выражению современников, на них можно было играть, как на литаврах. Под воздействием нового курса на добропорядочность при дворе дофин вступил с ней в тайный брак, т. е., в медонском замке появился двойник Мадам де Ментенон. Надо сказать, что после смерти дофина Мари-Эмили скромно поселилась в Париже, полностью отстранилась от жизни двора и вела исключительно добропорядочный образ жизни, занимаясь богоугодными делами.

Мадам де Ментенон почти не принимала в своих покоях посторонних людей, чтобы попасть к ней, следовало подробно и убедительно изложить цель посещения и запросить аудиенцию. Это не прибавило ей популярности, но вызывало уважение окружавших. Будучи женщиной деятельной и свято верившей в силу просвещения, Франсуаза окружила себя несколькими верными единомышленниками и начала воплощать в жизнь те замыслы, о которых мечтала давно и которые требовали как можно большего ее присутствия за стенами королевских дворцов. Она направила все свои силы на помощь бедным и в этом отношении сделала в десятки раз больше, нежели какая-либо другая французская королева или фаворитка. Мадам де Ментенон была совершенно искренней, когда произнесла следующие слова:

– Я не нуждаюсь в похвалах, чтобы творить добро, сие есть моя страсть.

Примерно в это время художник Миньяр написал портрет Мадам де Ментенон в виде ее небесной покровительницы, святой Франсуазы Римской[67]. Примечательно, что, когда художник спросил у короля, позволительно ли ему добавить к накидке оторочку из королевского меха горностая, тот с улыбкой ответил:

– Святая Франсуаза Римская сего заслуживает.

Она оказывала помощь беднякам в Шамборе, Версале, Фонтенбло, Ментеноне и Париже. Конечно, во время холодных зим Мадам де Ментенон, как то было принято, раздавала торф, дрова и провизию, но у нее был совершенно новый подход к благотворительности. Из опыта своей жизни Франсуаза знала, что бороться с трудностями много легче человеку, обладавшему каким-то ремеслом или некоторой образованностью. Уже в феврале 1684 года она поселяет в замке Нуази-ле-Сек в Рюэе сто двадцать молодых девушек из обедневших дворянских семей, в основном обращенных гугеноток, во главе с директрисой. Этот замок подпадал под снос в связи с расширением садов Версаля, и король подарил его своей тайной жене, по ее просьбе там учинили грандиозный ремонт и привели в порядок сад. Это был зародыш будущего института Сен-Сир, и Мадам де Ментенон проводила там целые дни, наблюдая за обучением, вышивальными работами и чистотой на кухнях.

Исполнение мечты

Тут же начинается строительство образовательного института Сен-Сир, порученное Мансару, комплекс зданий в форме буквы «Н». Ни король, ни Мадам де Ментенон не любили монастырей и всячески подчеркивали, что образование, предусмотренное в новом заведении и предполагающее «солидную набожность», должно быть светским и лишенным «монастырской мелочности». Обучение имело по тем временам ярко выраженную светскую направленность, поскольку, помимо основных дисциплин вроде чтения, арифметики, орфографии, преподавались музыка, танцы, умение вести беседу, декламация и участие в театральных постановках. Девушки прекрасно разыгрывали трагедии Корнеля и Расина, танцевали и пели. Именно это вызвало недовольство святош и привело впоследствии к тому, что правила заведения и содержание преподавания претерпели изменения не в лучшую сторону, а Сен-Сир был преобразован в монастырь. В результате этого воспитательницы, вначале настроенные на светское образование, были вынуждены принести обеты бедности, целомудрия, смирения и предназначения для обучения.

Уберечь девиц от общения с мужчинами так и не удалось: аббат Антуан де Гискар де Лабурли умыкнул молоденькую пансионерку, и скандал удалось замять лишь с большим трудом. Еще опрометчивее поступил любимый кузен Мадам де Ментенон, Филипп де Виллетт, шестидесятилетний вдовец, приметивший на представлении трагедии «Эстер» в хоре израильтян семнадцатилетнюю мадемуазель де Марсийи[68] и сочетавшийся с ней законным браком, к великому негодованию Франсуазы и собственных детей.

В заведение принимались дочери бедных дворян, так называемого «дворянства шпаги», либо погибших, либо разорившихся на военной службе королю. Для поступления в институт девушки должны были доказать свою принадлежность к дворянству – не менее четырех поколений по мужской линии, удостоверенных королевским специалистом по генеалогии, – а также бедность, что подтверждал либо епископ, либо правитель местности, где проживала барышня. Всего воспитанниц было двести пятьдесят человек, разделенных по возрасту на четыре класса, отличавшихся по цвету лент, красной, зеленой, желтой и голубой. Коричневые платья были сшиты по фасону придворного одеяния, белый батистовый чепчик, в отличие от монашеского плата, не полностью скрывал волосы. Девиц особо не баловали, ибо, по выражению Франсуазы, «они бедны и останутся таковыми», поэтому пусть ходят в залатанных платьях и поношенных башмаках, питание также было весьма скудным. Чтобы воспитанницы не обленились, они по очереди подметали и стирали, их также обучали обращению с грудными детьми. Опыт собственной семейной жизни Мадам де Ментенон обусловил включение в процесс образования внушение девицам тех трудностей, которые ожидают их в жизни супругов, необходимости как следует набираться терпения и сил, чтобы преодолеть их. Возраст выхода из института Сен-Сир был сначала установлен в пятнадцать лет, но по мере преобразования заведения в монастырь его повысили до двадцати. Мадам де Ментенон лично беседовала со всеми претендентами на руку и сердце выпускниц; им справляли приданое и выдавали деньги в сумме 3000 ливров.

1 июля 1686 года состоялся торжественный переезд девиц из Нуази-ле-Сек в Сен-Сир. Толпы людей выстраивались по обочинам дорог, глазея на вереницу карет с пансионерками, впереди торжественно везли мощи святого Кандида. Король выделял на содержание института солидную сумму в 165 тысяч ливров в год, причем институту было запрещено принимать дары от кого бы то ни было, кроме как короля и его преемников. Разумеется, это не касалось Мадам де Метенон, которая лично оплачивала некоторые затраты по заведению.

Исследователи посчитали расходы, которые шли на содержание тайной супруги короля. Она совершенно законным образом получала пенсию размером в 12 000 ливров за четверть года, жалованье в размере 15 000 ливров в качестве второй дамы свиты дофины (после смерти которой это жалованье Франсуазе сохранили в виде пенсии), к тому же поместье Ментенон приносило в год 18 000 ливров дохода. Примерно больше трети этих совокупных доходов Мадам де Ментенон тратила на благотворительность и на содержание Сен-Сира. Те же самые дотошные историки подсчитали, что это не превышало пятой части годовых затрат на Мадам де Монтеспан во времена ее фавора, и всего лишь десятую часть того, что ухитрилась промотать мадемуазель де Фонтанж всего за несколько месяцев. Единственным крупным подарком, который сделал своей жене король, была покупка земель владения де Гронёй, соседствовавшего с поместьем Ментенон и стоившего примерно столько же, т. е. 330 000 ливров. Надо сказать, что поводом для этой покупки послужил ущерб, нанесенный поместью Мадам де Ментенон во время попытки выполнения поистине титанических работ по проекту подведения вод реки Эр в Версаль для питания 1400 фонтанов королевских парков (в настоящее время от них сохранилось около трети). Супруг пообещал ей возместить этот ущерб и сделал это истинно по-королевски, отремонтировав заодно и замок.

Жизнь Мадам де Ментенон нельзя было назвать спокойной, ибо, проживая во дворце, она не могла оставаться в стороне от множества проблем членов законной и незаконных семей короля. Не меньше забот доставляла ей и собственная родня, более всего – брат Шарль. Это был вылитый отец, выпивоха и игрок, кичившийся своим положением «свояка» короля. Фавор сестры принес ему выгодные должности, последней из них стало место губернатора Берри. Он нашел себе собутыльника по распутству под стать себе в лице графа де Лозена, героем вернувшегося из Англии в ореоле спасителя королевы и наследника престола династии Стюартов. Не находя в себе более сил направить распоясавшегося братца на путь исправления, Франсуаза прибегла к помощи уже не молодой, но не отказавшейся от любовных похождений Нинон де Ланкло, ни на йоту не растерявшей своей славы несравненной обольстительницы:

«Продолжайте же, мадемуазель, давать добрые советы господину д’Обинье, у него большая нужда в уроках Леонтии[69]. Мнение любезной приятельницы убеждает сильнее, нежели строгой сестры».

Она же продолжала донимать его своими нотациями по поводу гугенотов, притесняемых им исключительно с целью вымогания денег, по поводу женщин, уведенных у законных мужей, неоплаченных карточных долгов и кредиторов, которых брат отсылал к «свояку». Сестра по-прежнему несла на себе бремя воспитания и содержания его побочных отпрысков, Тоскана и Шарло; в 1686 году Мадам де Ментенон удочерила единственную законную двухлетнюю дочь брата, Франсуазу-Шарлотту, чтобы облегчить позднее процесс назначения ее своей единственной наследницей маркизата Ментенон.

Тем временем здоровье короля, некогда казавшееся непоколебимым, начало сдавать. После того как он сломал руку, упав с лошади, Людовик уже не ездил верхом и на охоту отправлялся в легком экипаже, которым управлял сам. Слишком обильное питание привело к возникновению подагры, приступы которой позволяли ему передвигаться лишь с трудом. По-видимому, свой вклад в ухудшение здоровья короля внесли и зелья, которыми его опаивала Мадам де Монтеспан. В январе 1685 года Людовику пришлось перенести операцию на зубах, зубодеры, сущие коновалы, при этом вырвали у него кусок челюсти. Поэтому наблюдение за процессом приема пищи королем не представляло собой особого удовольствия: через образовавшееся в нёбе отверстие пища забивалась вверх, затем проходила через нос и выпадала, разлетаясь в стороны на столовый прибор и стоящих рядом слуг. Поскольку Людовик никогда не купался (ему было предсказание, что он умрет от воды), от него несло так, что любовницам всегда приходилось зажимать нос надушенным платочком. Король же не переносил запаха духов и, например, постоянно скандалил из-за этого с Мадам де Монтеспан и ворчал по поводу того, что Луиза де Керуаль писала ему свои донесения на надушенной бумаге. В начале 1686 года у него образовалась фистула в анусе, на которой было проведено, начиная с 17 ноября, пять операций. Естественно, об анестезии тогда и помину не было, но король во всех случаях стоически переносил дикую боль. После операций он несколько оправился и счел себя в состоянии возобновить устремления на поле достижения новых воинских подвигов. В этом отношении его постоянно подстрекал военный министр де Лувуа, который считал, что лишь новые военные победы обеспечивают величие королевства. Повода искать не пришлось: в 1688 году против усиления Франции выступила так называемая Аусбургская лига, и военные действия возобновились.

Надо сказать, что Людовик ясно дал понять жене: женщина есть существо низшее и вообще не может претендовать на какую-либо роль в политике и умственной жизни. Это привело к кризису в их отношениях, когда в 1689–1694 годах Мадам де Ментенон увлеклась квиетизмом, религиозно-этическим учением, проповедовавшим мистически-созерцательное отношение к миру, и его последователями во Франции, блаженной Ж.-М. Гюйон и епископом Фенелоном, причем Гюйон даже была допущена в Сен-Сир. Однако церковь сочла это учение еретическим и осудила его как безнравственное, Гюйон заключили в тюрьму, а Фенелона отправили в изгнание. Вследствие этого отношения между королем и его тайной супругой настолько осложнились, что Мадам де Ментенон небезосновательно опасалась ссылки сама. Именно с этим и было связано ускорение перевода Сен-Сира в статус монастыря. Немалый вклад в это преобразование внесло и все более укреплявшееся убеждение Франсуазы в том, что мужчины являются чудовищными эгоистами, а брак есть настоящее рабство, «приходится выносить их сумасбродства и подчиняться почти что невозможным вещам». «Если вы ищете добра, идите в монастырь», – внушает она воспитанницам. Направление образования изменяется: вместо хороших жен, способных умело вести хозяйство благородной семьи, теперь готовят монахинь – вне монастыря нет спасения. Тем не менее обучение в нем оставалось чрезвычайно престижным, а потому поступить туда было нелегко. Кстати, тот факт, что в нем обучалась старшая сестра Наполеона Бонапарта, подтверждает принадлежность этой семьи к родовитому дворянству.

1 апреля 1698 года единственная племянница Мадам де Ментенон, мадемуазель д’Обинье, была обвенчана со старшим сыном герцога де Ноай, Адриеном-Морисом, будущим маршалом. Надо сказать, что молодому человеку пришлось потрудиться, обхаживая тетушку молоденькой, благонравной, но совершенно бесцветной девушки. Неглупый и наделенный неотразимым шармом молодой человек каждый день сочинял ей коротенькие стишки либо сценки, в которых высмеивал двор. Было из-за чего стараться, за Франсуазой-Шарлоттой дали в приданое поместье Ментенон, которое оценивалось в 600 000 ливров; на свадьбу король лично от себя преподнес невесте драгоценности на 70 тысяч ливров.

К тому времени отношения между тайными супругами полностью восстановились. Теперь Людовик нуждался в ней как человеке, который поддерживал бы его как в своих трудностях, так и в проблемах со здоровьем. В свои шестьдесят лет он занимался почти всем лично сам, ибо после смерти Лувуа не желал более обременять себя министрами с сильной личностью. Как совершенно верно высказался немецкий философ Лейбниц, между прочим, писавший почти все свои тексты на французском языке, «он один вершил судьбу Европы». Тем не менее влияние морганатической супруги короля в делах политики по-прежнему не играло никакой роли. Сам за себя говорит тот факт, что Мадам де Ментенон ненавидела войну, но ни на йоту не смогла обуздать увлечение мужа ратным делом.

16 ноября 1700 года ознаменовалось судьбоносным решением Людовика ХIV: принять наследство скончавшегося двумя неделями ранее короля Испании Карла II, завещавшего все свои владения внуку Людовика, герцогу Анжуйскому. Напоминаем, что речь шла не только о соседнем с Францией королевстве, но и о колониях почти всей Южной Америки (за исключением Бразилии), Центральной Америки и даже кусочка Северной плюс о владениях Испании в Европе. Все понимали, что принятие наследства чревато войной, поскольку прочие государства Европы не потерпят такого усиления Франции. Однако на этом настоял бесцветный дофин, доселе не принимавший активного участия в политической жизни королевства и пожелавший отстоять права своего второго сына. Как торжественно заявил король, представивший придворным нового короля Испании Филиппа V, «теперь Пиренеи не существуют».

Несравненный агент влияния

Весной 1701 года молодой король Испании в возрасте 18 лет вступил в брак с 13-летней Марией-Луизой, дочерью герцога Савойского[70], своей дальней родственницей, которая с утра до вечера заливалась слезами по родному Пьемонту. Чета новобрачных со своей свитой посетила испанские владения на Апеннинском полуострове – Ломбардию и королевство Неаполитанское, а также получила благословение от папы и отправилась в Мадрид. Людовик ХIV, не без содействия со стороны Мадам де Ментенон, приставил к молодой супружеской паре принцессу Дезюрсен (1642–1722). Эту энергичную даму назначили первой статс-дамой, ей надлежало создать новый двор и руководить неопытными монархами, всячески защищая французские интересы. Переписка принцессы с Мадам де Ментенон представляла собой своего рода инструкции для молодого короля Филиппа V Испанского, которые в условиях войны было нежелательно доверять дипломатической почте. Деятельность принцессы Дезюрсен являет собой уникальный пример агента влияния, с честью выполнившего свою задачу в сложнейших условиях.

Здесь придется напомнить читателю о дуэли, состоявшейся 20 января 1663 года, которую затеяли по выходе из театра принц де Шалэ, принадлежавший к старинному роду Талейран-Перигор, и маркиз де Лафрет. Невзирая на королевский запрет поединков, дворян того времени хлебом не корми, но лишь дай повод проявить свою доблесть. В конце концов, в дуэли приняли участие восемь человек, закончилась она смертью маркиза д’Антена, брата будущего мужа Мадам де Монтеспан. Король потребовал от парламента наказать преступивших его запрет со всей возможной строгостью, а потому всех прочих приговорили к казни через отсечение головы. Такая суровость объяснялась невозможностью приведения приговора в исполнение, поскольку все семеро правонарушителей немедленно ударились в бега. Зачинщик дуэли, принц де Шалэ, отправился в Испанию, за ним последовала его жена Мари-Анна, статная шатенка с голубыми глазами и королевской осанкой.

В Мадриде беглецов радушно приняли в свои ряды члены профранцузской партии во главе с аббатом Портокарреро, более увлеченным политическими делами, нежели религиозными. Супруги были представлены ко двору; к ним благосклонно отнесся король Филипп IV, отец королевы Марии-Терезии. Принцесса де Шалэ пользовалась большим успехом, в ее гостиной царил дух французской культуры и образа жизни, нечто вроде глотка свежего воздуха для томящихся в оковах жесточайшего этикета испанских придворных. Завсегдатай парижских салонов, Мари-Анна почувствовала вкус к политике и с головой окунулась в хитросплетения этой непредсказуемой сферы – детей у нее не было, нерастраченная энергия молодости била через край, и она могла полностью отдаться этому волнующему занятию. Ей ужасно хотелось вернуться в отечество, и молодая женщина надеялась, что ее труды по укреплению престижа Франции помогут ее мужу загладить его своенравный поступок.

К сожалению, в 1665 году король скончался, ему наследовал Карл II, болезненная и совершенно дегенеративная личность. Принц де Шалэ, который уже соскучился по активной жизни военного, решил предложить свои услуги Венецианской республике, которая испокон веков состояла в непрекращающихся распрях с Оттоманской империей. Он отправил жену в Рим, где в Ватикане служил ее кузен, кардинал д’Эстре, а сам устремился к берегам Венецианской лагуны. К сожалению, жестокая болотная лихорадка оборвала его жизнь по пути на новое место службы.

В Риме молодой вдове пришлось поселиться в монастыре, ибо это был единственно возможный способ проживания одинокой дамы, к тому же практически лишенной средств к существованию. Ее взяли под опеку два французских кардинала и все тот же Портокарреро, недавно возведенный в кардинальский сан. Мари-Анна жаждала деятельности, но в ее положении это не представлялось возможным. Кардиналы, осознававшие большой потенциал вдовы и жаждавшие как можно скорее воспользоваться им в полной мере, быстрехонько нашли ей мужа в лице пятидесятипятилетнего князя Флавио Орсини, герцога де Браччано, чрезвычайно родовитого, сказочно богатого, но прескверного нрава. После венчания супруга открыла в его дворце салон, куда стекались все те личности, которые представляли собой хоть что-то в Вечном городе. Он стал культурным и политическим центром, слава его перешагнула за границы Рима, а профранцузская направленность оказалась настолько плодотворной, что Людовик ХIV счел нужным наградить князя Орсини высоким королевским орденом.

Воодушевленная столь высокой оценкой ее деятельности и раздраженная бесконечными сценами ревности супруга, Мари-Анна решила навестить свое отечество, надеясь, что ее прошлое беглянки прочно забыто. Она оказалась права, ибо была прекрасно принята в Версале, причем король был чрезвычайно любезен с нею. Более того, она нашла общий язык с маркизой де Ментенон, которую знавала еще во времена бытности той женой поэта Скаррона. Когда настала пора возвращения в Рим, дамы уговорились вести переписку, ибо Мадам де Ментенон считала, что княгиня Орсини может принести там большую пользу своему отечеству. Эта переписка велась очень активно (вначале обе дамы поклялись уничтожать письма друг друга, но ни одна не выполнила своего обещания, а потому историки теперь имеют в своем распоряжении чрезвычайно ценный материал), и княгиня Орсини чувствовала себя возведенной в ранг официального дипломата.

В 1687 году докучливый супруг Мари-Анны скончался, оставив после себя обширное имущество, опутанное значительными долгами, к тому же на наследство предъявил свои притязания племянник усопшего. В предвидении долгого и изматывающего судебного процесса вдова пошла по пути наименьшего сопротивления, продав племяннику оба титула. Далее она офранцузила свое имя, называясь отныне принцессой Дезюрсен[71], хотя не имела на это никакого права.

Отныне Мари-Анна полностью отдалась политике, ибо власти Франции мучил вопрос, кто унаследует королю Карлу II, больному и не имевшему наследников. Надлежало активно действовать при Святом престоле, проводя через кардинала Портокарреро ту политику, что наилучшим исходом для Испании, ослабленной правлением недееспособного монарха, было бы воцарение на троне потомка Людовика ХIV. Для большей заинтересованности Портокарреро посулили должность первого министра. В конце концов, эта эфемерная идея обрела реальные очертания, и внук французского монарха был объявлен испанским королем.

Естественно, Европа встретила решение Людовика натуральным образом в штыки. Права на престол Испании предъявил австрийский император Леопольд I Габсбург, ибо покойный король Карл II принадлежал к испанской ветви этой династии. Король Англии, Вильгельм III Оранский, хотя и не имел непосредственной территориальной заинтересованности, но питал вечную английскую зависть к своему мощному соседу и лелеял мечту обойти его. К их союзу присоединилось еще несколько европейских государств, и началась Война за испанское наследство, длительная, с военным театром, разбросанным на огромной территории четырех фронтов в Италии, Германии, Фландрии и Испании, на Атлантическом океане и побережье Америки, настоящими реками крови, проливавшимися в битвах невиданного доселе масштаба. Достаточно сказать, что после Гогенштедской битвы (или, как еще принято называть ее, сражение при Бленхейме) от 60-тысячной франко-баварской армии едва удалось собрать 20 тысяч, в плен попал даже один маршал. После нескольких незначительных успехов французской армии судьба обернулась против Людовика.

Как смогли удержаться на троне юные дети, страстно влюбленные друг в друга и не обладавшие никаким опытом правления? То, что им удалось сохранить корону, является исключительно заслугой принцессы Дезюрсен. Первая статс-дама повела очень тонкую политику, обеспечивая им поддержку испанцев и урезонивая французов, которые немедленно начали претендовать на высокие посты в Испании. Она сумела сделать популярными юных монархов, в особенности Марию-Луизу, ибо Филипп был безнадежно слаб. Единственно, что он унаследовал от своего деда, – так это его неимоверный сексуальный аппетит. Юный король отказался от традиционных раздельных королевских покоев, предпочитая каждодневно разделять ложе со своей женой. Супруга же его, невзирая на молодость, сумела заставить новых подданных полюбить себя. Не в последнюю очередь здесь сыграл свою роль тот факт, что она произвела на свет четырех сыновей. Для Испании, где в королевской династии в течение последних 46 лет не состоялось ни одних крестин младенца, эти события стали настоящими праздниками.

Можно только позавидовать железному здоровью принцессы Дезюрсен, женщины отнюдь не первой молодости, которая находилась при королевской чете с утра до вечера, поставив целью своей жизни укрепление Бурбонов на испанском троне. Первая статс-дама вершила все дела королевства, назначала и увольняла министров, безоговорочно диктовала свою волю. Она видела единственный путь к успеху: продолжать войну до победного конца. Здесь ее взгляды полностью расходились с мнением Мадам де Ментенон: та считала войну величайшим бедствием и требовала скорейшего заключения мира.

У Франции для такой войны не было ни финансовых, ни людских ресурсов. Однако король с некоторых времен взял себе за правило не назначать в министры людей с сильной личностью, а потому окружавшие его теперь пешки не могли ни дать дельного совета, ни составить какой-то дальновидный план действий. Началась длительная цепь поражений и неудач; австрийский император назначил королем Испании под именем Карла III своего сына-эрцгерцога. Тот отправился в Испанию, и Филиппу V с семьей пришлось бежать из Мадрида.

Здесь нет смысла пересказывать ход этой войны, которая не изменила Людовика: он оставался эгоистичным, бесчувственным, своевольным и эгоцентричным. Однако нескончаемые военные неудачи плюс исключительно холодная зима в Европе 1709 года, когда каналы Венеции покрылись льдом, мороз сгубил во Франции все деревья и посевы, а на столе короля в Версале в бокале замерзало вино, привели к тому, что он в какой-то день не смог сдержать слезы на заседании Государственного совета. От последствий страшной зимы погибли около полутора миллиона французов. Король отправил на Монетный двор всю свою серебряную посуду, его примеру последовали знатнейшие вельможи. Он уже перестал надеяться на какие-то собственные возможности для достижения перелома в ходе войны, ибо стал воспринимать успехи и поражения как проявление воли Божией. Переговоры о мире, начатые несколько раз, быстро проваливались, ибо теперь их условия диктовал уже не Людовик.

В конце концов, мирные договоры удалось заключить лишь с большим трудом. Надо сказать, что в затягивание переговоров внесла свой немалый вклад принцесса Дезюрсен. Ей исполнилось семьдесят лет, и она понимала, что с заключением мира она уже не будет нужна при испанском дворе. Поэтому первая статс-дама решила воспользоваться переговорами, чтобы выторговать себе княжество во Фландрии, где могла бы поселиться вместе со своим любовником, которому по молодости более пристало бы играть роль ее внука.

Все изменила внезапная смерть королевы Марии-Луизы в возрасте всего двадцати пяти лет от чахотки, погрузившая Филиппа в состояние глубокого отчаяния. Мадам Дезюрсен сначала вынашивала замысел сочетаться браком с овдовевшим королем, вполне годившимся ей во внуки. По зрелом размышлении принцесса решила найти новую королеву из какой-нибудь не слишком могущественной династии, чтобы та была обязана ей своим возвышением и плясала бы под дудку первой статс-дамы. На скорейшем заключении брака настаивал и король, более чем от неизбывного горя страдавший от вынужденного сексуального воздержания: религиозные убеждения не позволяли ему предаваться любви, не освященной церковным благословением. Принцесса Дезюрсен быстро нашла подходящую, с ее точки зрения, кандидатку в лице Елизаветы Фарнезе, тихой миловидной девушки с лицом, несколько подпорченным оспой, последней представительницы римского рода Фарнезе, давшего Италии папу, нескольких кардиналов и военных, властителей герцогства Пармы и Пьяченцы. Представление об образе действий, характеризующих эту династию, дает емкое высказывание одного из ее представителей: «Там, где нет опасности, нет славы». Теперь под давлением французского короля и Мадам де Ментенон, уповая на сохранение своего положения при испанском дворе, принцесса Дезюрсен отказалась от идеи обзавестись личным княжеством, и в 1714 году был подписан долгожданный Утрехтский мирный договор.

23 декабря 1714 года Елизавета Фарнезе прибыла в Гвадалахару, где ее встретила первая статс-дама, не у двери дворца, как оно подобало ее рангу, а на лестничной площадке второго этажа. После того как дамы приветствовали друг друга, Елизавета пожелала побеседовать с принцессой, и они уединились в гостиной. Через пять минут будущая королева открыла дверь, подозвала капитана гвардии и приказала ему:

– Немедленно отправьте эту безумную кратчайшим путем на границу!

Приказ был исполнен немедленно, первой статс-даме даже не позволили переодеться. В течение последующих тридцати лет, пользуясь неустойчивым психическим состоянием мужа, который немедленно попал к ней в некий род сексуального рабства, королева Изабелла – так ее называли на испанский лад, – успешно вершила внешнюю политику государства, направленную на восстановление испанских владений в Италии и закреплении на тронах герцогства Парма и Испании рожденных ею сыновей.

В Версале принцессу Дезюрсен встретили весьма прохладно, Мадам де Ментенон удостоила ее всего двумя аудиенциями и, как она писала в одном из своих писем, приложила все усилия к тому, чтобы эта особа «как можно скорее выехала из Франции».

Таким образом, принцесса оказалась в Риме, в старом дворце Орсини. Невзирая на свои семьдесят два года, она все еще была полна энергии и не желала устраняться от мира большой политики, ставшего для нее привычной средой. Неугомонная принцесса приняла под свое покровительство королевскую семью Стюартов, вынужденных покинуть Англию после так называемой «Славной революции», ибо их пребывание стало нежелательным в приютившей их поначалу Франции. Именно благодаря ее связям в Ватикане изгнанники обрели в Риме вторую родину, принцесса же продолжала чувствовать себя востребованным агентом влияния вплоть до своей смерти в солидном возрасте восьмидесяти лет.

Закат жизни великого короля

Испытания Войны за испанское наследство тяжело сказались на здоровье Людовика. Однако сильнейшие удары нанесли королю потери в семье. Весной 1711 года заболел оспой и скончался его сын-дофин. По словам принцессы Пфальцской, «король был настолько удручен горем, что это разжалобило бы скалу». Поскольку один из его внуков, герцог Анжуйский, теперь стал испанским королем, он возлагал все надежды на двух других, оставшихся с ним, герцогов Бургундского и Беррийского. Однако 12 февраля 1712 года умирает герцогиня Мария-Аделаида Бургундская, за которой через 6 дней последовал ее муж, а 8 марта – их пятилетний сын. 16 апреля 1713 года отдает богу свою невинную душу младенец, сын герцога Беррийского. Отец последует за ним в могилу 4 мая 1714 года. От всего густонаселенного клана законных детей короля остается лишь правнук, пятилетний герцог Анжуйский, будущий Людовик ХV. Его спасла воспитательница, герцогиня де Вантадур, запершаяся с ним в его детской и отказавшаяся допускать к нему врачей. Если бы что-то случилось и с этим наследником, то престол достался бы герцогу Филиппу Орлеанскому, племяннику короля, который имел несчастье попасть у своего дяди в немилость. Во всяком случае, его право быть регентом при малолетнем наследнике было неоспоримым. Но король невзлюбил его за приверженность к слишком свободным нравам.

Осознав, что престолонаследие находится под угрозой, Людовик старался приблизить к трону своих хотя и узаконенных, но побочных детей от Мадам де Монтеспан, герцога Мэнского и графа Тулузского. За обоих всегда ревностно стояла горой Мадам де Ментенон. Декларацией от 23 мая 1715 года король приравнивал их к принцам крови. Не желая возвышения Филиппа Орлеанского, Людовик составил завещание, согласно которому после его смерти учреждался Совет, в который входили Филипп Орлеанский, герцог Мэнский и граф Тулузский. Герцог Мэнский к тому же назначался наставником будущего Людовика Пятнадцатого, фактически регентом. Это вступало в противоречие со всеми законами престолонаследия, и после смерти короля Филипп Орлеанский при содействии парламента Парижа добился отмены завещания и стал регентом.

Здоровье Людовика все больше и больше подводило его. Дряхлела и его спутница жизни. Вот как она описывала себя в письме к принцессе Дезюрсен в 1714 году:

«Если бы вы меня видели, то убедились бы, что я поступаю совершено правильно, скрываясь от людей. Я почти ничего не вижу, слышу еще хуже, меня не слышат, потому что четкое произношение исчезло вместе с зубами, память начинает пропадать, я больше не помню имен, путаю время, и наши невзгоды вкупе с моим возрастом заставляют меня проливать слезы, как и всех старух, которых вы видели».

Тем не менее все эти годы Мадам де Ментенон буквально не отходила от Людовика, поистине она одна из всей огромной королевской семьи стала ему моральной опорой. Именно она поддерживала функционирование механизма этикета Версаля и всего королевства, созданного Людовиком и обеспечивавшего ему образ великого короля. Она присутствовала на всех заседаниях Государственного совета, происходивших в ее покоях, и лишь изредка выезжала в Сен-Сир.

Все годы, проведенные Мадам де Ментенон в Версале, она прожила в тех же самых четырех комнатах и упорно противодействовала всем усилиям короля разместить ее более роскошным образом. Правда, ему удалось уговорить ее увеличить гостиную, этим все изменения и ограничились. Прихожая была выдержана в зеленых тонах, все прочие комнаты – в красных либо малиновых. Обивка стен и занавеси менялись дважды в год: зимой это был бархат, летом – дамаст либо шелк. Мебель довольно буржуазного вида, частично была обита тканью с вышивкой мельчайшим крестом, изобретенной воспитательницами Сен-Сира. В этих покоях стареющая пара проводила все больше и больше времени вместе. Мадам де Ментенон сократила до минимума посещения своего детища, Сен-Сира. Людовик уже не мог обходиться без своей тайной супруги, и если она и не оказывала влияния непосредственно на политические дела, тем не менее король всегда нуждался в ее взвешенном мнении, уважительно называя свою верную спутницу «Ваша основательность». Он уже никак не может обходиться без нее. По собственным воспоминаниям Мадам де Ментенон, она как-то сказала Людовику:

– На самом деле, государь, я боюсь прожить сто лет.

На это король ответил ей:

– Сие было бы величайшим счастьем, которое постигло бы меня.

К этому времени мир земной покинули почти все приятельницы Мадам де Ментенон, с которыми судьба свела ее в начале карьеры при дворе. Очень тяжело пережила она в 1703 году кончину своего беспутного брата Шарля. Его жена в конце концов отсудила себе право на раздельное проживание и оставила мужа, который вел самый предосудительный образ жизни: сожительствовал с проститутками, беспробудно пил, проигрывал в карты огромные деньги и не брезговал заниматься мошенническими делишками, предоставляя сестре расхлебывать их печальные последствия.

Мадам де Ментенон хотела сделать Версаль не только царством этикета, но и нравственным центром. При дворе постепенно воцаряется скука – изгоняются наиболее острые комедии Мольера, вместо оперных спектаклей звучит религиозная музыка. Мало-помалу становится более скромной, более приглушенных цветов одежда и упрощаются женские прически. Многочисленную молодежь королевской семьи стесняют оковы придворного этикета, они предпочитают проживать в своих дворцах и посещать модные салоны Парижа, куда уже начинает проникать вирус вольнодумства, порожденный бурями Реформации. Принцесса Пфальцская, жена Филиппа Орлеанского, вину за бегство молодежи и уныние в Версале возлагает на ненавистную Мадам де Ментенон, приписывая ей все мыслимые грехи.

В августе 1615 года здоровье короля окончательно сдает. Он уже давным-давно отказался от верховой езды, отправляясь посмотреть охоту в легком экипаже, которым управлял лично. В конце концов, ему пришлось пересесть в некоторое подобие кресла-каталки. То, что по мнению врачей было ишиасом, оказалось первыми проявлениями гангрены – последствием сахарного диабета, о котором тогда знать не знали и лечить сию хворь не умели. К нему присовокупились перенесенные в различное время оспа, гонорея, брюшной тиф, корь, а также недавние карбункулы, мигрени, желудочные приступы, камни, повторяющиеся простуды, ринофарингит, солитер, болотная лихорадка от укусов версальских комаров, подагра, почечные колики, а также бесчисленные укусы клопов, которыми кишели пуховики и матрасы Версаля. Насекомых были полны и роскошные королевские парики. Состояние Людовика быстро ухудшалось. Страдавшая ревматизмом, непрекращающимися простудами и лихорадками (вот оно, воздействие гнилого климата Версаля!) Мадам де Ментенон держалась стоически. Король прекрасно осознавал, что покидает этот мир, и начал прощаться с близкими.

– Я жил среди людей моего двора, я хочу умереть среди них. Они сопровождали меня всю мою жизнь, справедливо, чтобы они видели мой уход.

Чрезвычайно трогательным было его прощание с дофином, правнуком, будущим Людовиком ХV, пятилетним мальчиком, облаченным в парадный, шитый золотом придворный мундир и башмачки с красными каблучками:

– Малыш, вы будете великим королем, но все ваше счастье зависит от покорности Господу и заботы, которую вы будете проявлять о своем народе. Для сего надобно, чтобы вы, насколько сие возможно, избегали вести войну. Сие есть погубительство людей. Не следуйте дурному примеру, который я дал вам в оном. Я часто слишком легкомысленно затевал войну и поддерживал ее тщеславия ради. Не подражайте мне, но будьте миролюбивым государем, и пусть вашим первейшим старанием станет облегчение тягот вашего народа.

К своему племяннику, будущему регенту, он обратился со следующими словами по поводу Мадам де Ментенон:

– Вам известны то уважение и почтение, которое я испытываю по отношению к ней. Она давала мне только хорошие советы. Я поступал хорошо, следуя им. Она была полезна мне во всем, но прежде всего для моего здоровья. Сделайте все, что она попросит у вас для себя, для своих родственников, для своих друзей или для своих сторонников. Она не будем злоупотреблять оным.

29 августа он сказал Мадам де Ментенон, не отходившей от его изголовья:

– Я сожалею только о том, что вынужден покинуть вас. Но мы встретимся в ином мире. Мадам, я не сделал вас счастливой, но всегда испытывал к вам все те чувства уважения и дружбы, которые вы заслуживаете.

Затем он спросил ее:

– Что станет с вами, Мадам, у вас ведь ничего нет?

Она коротко ответила:

– Аз есмь ничто, думайте только о Боге.

Его последние слова по отношению к ней были произнесены уже слабеющим языком:

– Надобно, Мадам, иметь много мужества и дружбы по отношению ко мне, чтобы оставаться здесь так долго.

Мадам де Ментенон уехала в Сен-Сир, ее сопровождала вооруженная охрана, ибо она боялась нападения обозленной толпы. Там ее и известили о смерти короля 1 сентября 1715 года.

Но великого короля проводила в последний путь отнюдь не его тайная супруга. После смерти Людовика соответствующая служба занялась его похоронами – покойного надо было уложить для совершения обрядов последнего прощания. Где-то под крышей Версальского дворца нашли ложе, установили в помещении, соседнем с тронным залом, и поместили на нем покойного. И никто не обратил внимания на то, что на покойника сверху, из-под балдахина, смотрела сияющая улыбкой маркиза де Монтеспан во всем блеске молодости и красоты. Ее портрет в спешке забыли убрать, она-то и простилась со своим царственным любовником, потратившим тридцать два года на спасение своей души, напоследок напомнив ему о сладости сотворенных ими совместно грехов. Короля похоронили без особого шума, опасаясь гнева народа, измученного войнами, поборами и голодом.

6 августа Мадам де Ментенон посетил в Сен-Сире регент, только что уничтоживший завещание короля и отстранивший таким образом от власти герцога Мэнского и графа Тулузского, права которых их бывшая воспитательница так рьяно отстаивала. Морганатическая супруга безумно боялась его мести. Он же заверил ее в своем постоянном к ней расположении, подтвердил сохранение ее годового содержания в 48 000 ливров. Они заключили негласный договор: Мадам де Ментенон будет мирно доживать свои дни, не создавая ему неприятностей, а Филипп Орлеанский, регент при малолетнем Людовике, сдержит слово, данное покойному королю, обеспечить ей мирное проживание в уединении от мира.

Мадам де Ментенон более ни разу не покидала монастырь до самой своей смерти. Она по-прежнему занималась воспитанием маленьких девочек, вела обширную переписку, принимала старых друзей. Любопытно, что в июне 1717 года ее пожелал навестить царь Петр I, посетивший Францию с официальным визитом. Мадам де Ментенон сказалась больной и приняла его, лежа в постели. В письме приятельнице она рассказывала об унижении, испытанном от осознания того, что ее считают чем-то вроде живых святых мощей.

Франсуаза де Ментенон тихо угасла от старости 14 апреля 1719 года, и ее похоронили в часовне Сен-Сира. Как это весьма нередко случалось во времена Великой французской революции, в 1794 году ее двойной гроб из дерева и свинца извлекли из могилы, останки привязали к хвосту лошади и протащили по дворам Сен-Сира, превращенного в военный госпиталь. Однако чьи-то заботливые набожные руки собрали разбросанные кости основательницы монастыря в ящик и сохранили их. В 1945 году прах Мадам де Ментенон был захоронен в часовне Версаля. В начале 80-х годов останки были перенесены в Сен-Сир, где и упокоились, согласно ее завещанию. Так завершился длительный загробный путь женщины, в течение тридцати двух лет самоотверженно поддерживавшей облик величия короля-солнце.

С кончиной Мадам де Ментенон ушла практически последняя из прекрасных дам, которые входили в окружение короля-солнце и внесли свой посильный вклад в создание грандиозной легенды его длительного царствования, почтительно названного потомками Великим веком.

Приложения:

Приложение 1

Дети короля Людовика ХIV

Из 20 детей до взрослого возраста дожили всего семь человек: 3 сына и 4 дочери.

Приложение 2

Библиография

Bentégeat H. Louis XIV amoureux. Editions Rablais, 2016.

Benzoni J. Ces femmes du Grande Siecle. Perrin, 2015.

Bertière S. Les Femmes du Roi-Soleil. Éditions de Fallois, 2014.

Brandão J. A vida dramática dos reis de Portugal. Ministério dos Livros Editores, 2008.

Combescot P. Les petites Mazarinettes. Paris: Grasset, 1999.

Des Cars J. La saga des favorites. Perrin, 2013.

Desprat J.-P. Madame de Mentenon. Perrin, 2015.

Desprat J.-P. Les princesses assasines. Éditions du Seuil, 2016.

Fowler M. Hope. Adventures of a Diamond. Pocket Books, 2004.

Jurewitz-Freischmidt S. Galantes Versailles. Die Mätressen am Hofe der Bourbonen. Piper München Zürich, 2008.

Levron J. Les courtisans. Éditions du Seuil, 1960.

Levron J. La vie quotidienne à la cour de Versailles aux XVII et XVIII siècles. Hachette, 1983.

Mallet-Joris F. Marie Mancini. Paris: Editions Pygmalion, 1998.

Martin P. Le petit livre de Louis XIV. Editions de Chêne, 2015.

Panzer M.A. Englands Kӧniginnen. München: Piper Verlag GmbH, 2009.

Petitfils J.-C. Lauzun, ou l’insolente séduction. Perrin, 2015.

Petitfils J.-C. Louise de La Vallière. Perrin, 2016.

Petitfils J.-C. Madame de Montespan. Perrin, 2016.

Pigaillem H. La Duchesse de Fontanges. Paris: Pygmalion, 2005.

Saint Bris G. Louis XIV et le Grand Siècle. Éditions SW-Télémaque, 2012.

Sarmant Th. Louis XIV, homme et roi. Tallandier, 2012.

Solnon J.-F. Versailles. Vérités et légendes. Perrin, 2017.

Дюма А. Жизнь Луи ХIV. СПб.: Биографический институт «Студиа биографика», 1993.

Иллюстрации

Лебрён «Портрет короля Франции Людовика XIV в молодости»

Я.-Ф. Воэ «Портрет Марии Манчини»

П. Миньяр «Портрет графини Олимпии де Суассон, урожденной Манчини»

А. и Ш. Бобрён «Портрет Марии-Терезии, королевы Франции»

А. Матье «Портрет герцога Филиппа Орлеанского, брата Людовика XIV»

Школа П. Миньяра «Портрет Генриэтты Английской, герцогини Орлеанской»

Ж. Нокре «Портрет Луизы де Лавальер в виде Дианы»

П. Лели «Портрет Луизы де Керуаль, герцогини Портсмутской»

Г. Кнеллер «Портрет герцога де Лозена»

Л. Ф. Элль «Портрет Великой Мадмуазель Анны-Марии, принцессы Орлеанской»

Неизвестный художник «Портрет королевы Португалии Марии-Франсишки, урожденной принцессы де Савойя-Немур»

Неизвестный художник «Портрет короля Франции Людовика XIV»

П. Миньяр «Портрет маркизы де Монтеспан»

П. Миньяр «Портрет мадмуазель Клод Дезойе, доверенного лица маркизы де Монтеспан»

П. Миньяр «Портрет герцогини Марии-Анжелики де Фонтанж»

Ж.-П. Левьё «Портрет мадам Франсуазы Скаррон»

Г. Риго «Портрет маркизы де Ментенон в виде святой Франсуазы Римской»

Г. Риго «Портрет Элизабет-Шарлотты, герцогини Орлеанской, урожденной принцессы Пфальцской»

Примечания

1

Конечно, этот рекорд можно признать лишь с натяжкой, ибо Людовик (1638–1715) был после кончины своего отца объявлен королем в возрасте 5 лет. Занявший в этом перечне рекордсменов второе место император Австро-Венгрии Франц-Иосиф I (1848–1916), правивший шестьдесят восемь лет, взошел на трон в восемнадцатилетнем возрасте; третье место до недавнего времени занимала королева Великобритании Виктория (1819–1901) с шестьюдесятью четырьмя годами царствования, но своего пращура недавно потеснила ее прапраправнучка, королева Елизавета ll (род. в 1926 году), которая находится на троне с 1952 года.

2

Официальная фаворитка короля (франц.); кстати, этот термин употреблялся не только по отношению к фаворитам женского пола.

3

Старый волокита (франц.) – прозвище короля Генриха IV Бурбона, большого любителя галантных похождений.

4

Основы принципов государственного управления и поведения политика Мазарини не потеряли свое значение и в новое время. Пламенным поклонником кардинала Мазарини был, например, Франсуа Миттеран, отслуживший два срока на посту президента Французской республики. Он даже назвал свою дочь Мазарин в честь кардинала.

5

Камерфрау – женщина, исполнявшая при королевской особе обязанности камеристки.

6

Итальянские ремесленники считались непревзойденными мастерами по изготовлению доспехов, и носить их изделия среди дворян Европы считалось истинным шиком.

7

Впоследствии, когда принц де Конде был заключен в тюрьму, Шарлотта-Маргарита добровольно последовала за ним и в тюрьме родила двоих детей.

8

Джулио Мазарини был чисто гражданским лицом, офицером папской гвардии и дипломатом, в 1641 году в кардинальский сан его возвел благоволивший этому талантливому человеку кардинал Ришелье.

9

Поскольку первый ребенок Олимпии, сын Тома, родился через шесть месяцев после заключения этого брака, некоторые современники были склонны считать его отпрыском короля.

Лауру-Витторию Манчини (1636–1657) выдали замуж за герцога Вандомского, внука короля Генриха lV по линии его связи с красавицей Габриэль д’Эстре, и, таким образом, она возвысилась до положения принцессы крови.

10

Лафайетт, графиня де, Мари-Мадлен (1634–1693), придворная дама и писательница, автор первого в европейской литературе психологического романа «Принцесса Клевская».

11

Кристина Шведская (1626–1689) – королева Швеции (1632–1654), высокообразованная покровительница науки, искусства и литературы, привлекавшая ко двору многих ученых, в том числе Декарта. В 1654 году королева отреклась от трона в пользу своего двоюродного брата, затем обратилась в католичество, что было расценено римским папой как выдающаяся победа католической церкви. Много путешествовала по Европе, вызывая неизменный интерес своей оригинальной манерой поведения, окончательно поселилась в Риме.

12

Расин взял сюжет из книги Гая Светония Транквилла «Жизнь двенадцати цезарей». Римский император Тит, влюбленный в царицу Иудеи Беренику, хотел жениться на ней, но понимал, что народ Рима не одобрит этот брак. Береника поняла те мучения, которые претерпевал любимый человек, разрываясь между любовью и долгом, и добровольно отказалась от Тита, вернувшись на родину.

13

Известно, что Мазарини был невероятно скуп и всячески ограничивал расходы короля – разумеется, в свою пользу. Король приказал ему оплатить драгоценности, купленные у вдовствующей королевы Генриетты Английской, страдавшей от отсутствия денег, но кардинал впоследствии взыскал затраты из государственной казны, по поводу чего сохранилось его письмо о возмещении ему 78 тысяч ливров, направленное распорядителю финансов Кольберу.

14

После возвращения во Францию Мадам де Венель обеспечили место в штате молодой королевы Марии-Терезии, именно она обычно утешала ее, когда та уж слишком огорчалась из-за постоянных измен Людовика.

15

Когда в возрасте двух лет умер единственный сын Гастона Орлеанского и опечаленный отец направил Людовику ХIV прошение разрешить похоронить его в королевской усыпальнице Сен-Дени, он получил весьма бестактный отказ с припиской, что смерть ребенка – наказание Божие за участие отца в смуте Фронды.

16

Визитация – посещение Девой Марией ее двоюродной сестры святой Елизаветы на шестом месяце зачатия Иоанна Крестителя, чтобы поздравить ее с этим событием.

17

«Я делаю вас королевой Испании, что я мог бы сделать лучшего для своей дочери?» Но возможен и другой перевод смысла этого высказывания: «Я делаю вас королевой Испании, что я мог бы сделать лучшего даже для своей дочери?» По-видимому, именно так восприняла смысл его слов Мария-Луиза, ответившая: «Для вашей племянницы вы могли бы сделать лучше».

18

Герцог Гастон Орлеанский после смерти первой супруги, урожденной мадемуазель де Гиз, находясь в изгнании, вступил во второй брак не только против воли короля, но и против желания родственников избранницы, похитив ее из Нанси переодетой в костюм пажа.

19

Гастон состоял в судебной тяжбе со своей дочерью, великой мадемуазель, огромным состоянием которой управлял до ее совершеннолетия, но она считала, что к его рукам прилипло слишком много денег.

20

Филипп Данжо (1638–1720), маркиз, придворный до мозга костей, адъютант Людовика ХIV, с 1684 по 1720 год вел «Дневник», который впоследствии послужил неисчерпаемым и надежным источником сведений для историков.

21

Вoucher – живодер, коновал (франц.).

22

Король благосклонно принял де Варда и простил его, но не отказал себе в удовольствии посмеяться над его одеждой. Опытный царедворец быстро нашелся: «Государь, когда по прихоти жестокой судьбы человек отдален от вас, он не только несчастен, но и смешон».

23

Надо сказать, что в ту пору площадь княжества несколько превышала современную, поскольку лишь в 1861 году Гримальди, страдая от безденежья, уступил Наполеону III за четыре миллиона франков Ментону и Рокбрюн.

24

Обряд ее пострижения в монахини совершался в присутствии двух королев, Анны Австрийской и Марии-Терезии.

25

Монтеспан – испанская гора (франц.).

26

Следует пояснить, что в то время сочинительство в аристократической среде считалось низменным ремеслом, ибо писать означало работать рукой, а истинный аристократ почитал труд занятием, недостойным благородного человека. В ту пору во французском языке даже не было слова «писатель». Когда вышел в свет первый психологический роман «Принцесса Клевская», его создатель, графиня де Лафайет, скрыла свое имя под псевдонимом, хотя всем была известна истинная личность автора.

27

От франц. nécessaire – нужный, необходимый.

28

В то время все должности во Франции, даже военные, продавались и покупались, но, разумеется, это не касалось официальной любовницы короля.

29

Королевская шлюха, шлюха! (нем.).

30

В январе 1688 года в Пале-Рояле была представлена новая комедия Мольера «Амфитрион», в котором исполнялся куплет на злобу дня следующего содержания: «Делить жену с Юпитером вовсе не бесчестно, несомненно, даже почетно чувствовать себя соперником повелителя богов».

31

Полномочная соблазнительница (франц.).

32

Впоследствии ему также были пожалованы шотландские титулы герцога Леннокса, герцога Гордона и графа Дарнли (титул мужа Марии Стюарт, погибшего при покушении на его жизнь); в 1683 году, в возрасте 11 лет, он был награжден высшим отличием Англии, орденом Подвязки.

33

Отец Нелл умер в тюрьме, алкоголичка мать содержала бордель и утонула пьяной в сточной канаве.

34

Толстушка (англ.).

35

Шарль де Сент-Эвримон (1613–1703) – французский отважный офицер, писатель и блестящий собеседник, будучи замешан в деле Н. Фуке, вынужденно отправился в изгнание вначале в Голландию, затем в Англию.

36

Принцесса Пфальцская, по-французски princesse Palatine, в русский язык, как это часто бывает, слово пришло в несколько искаженном виде.

37

София Ганноверская приходилась правнучкой Марии Стюарт, и когда со смертью английской королевы Анны династия Стюартов по мужской линии пресеклась, как раз сын герцогини Софии под именем Георга I стал королем Великобритании.

38

Когда после смерти своего испанского тестя Людовик затеял войну за отторжение у Испании некоторых земель в возмещение за невыплаченное приданое Марии-Терезии, он формально испросил ее согласия, но та ни в чем не могла отказать любимому мужу.

39

После смерти брата Великого Конде два его сына перешли под опеку дяди.

40

Герцог Шарль-Пари де Лонгвиль (1649–1672) был необычайно красивым молодым человеком, холостяком; невзирая на 20-летнюю разницу в возрасте, у него случился роман с женой маршала де Лаферте, Мадлен (1629–1714), известной своими многочисленными любовными похождениями. Дама родила сына Шарля-Луи; после смерти герцога на войне с Нидерландами обнаружилось, что он завещал этому ребенку 500 000 ливров. Маршальша де Лаферте смертельно перепугалась официальной огласки этой истории (которая в свете ни для кого не была тайной), ибо ее супруг-маршал был человеком крутого нрава, но король, которого, по-видимому, осенила мысль создать этот прецедент, принудил парламент узаконить мальчика без указания имени матери. Впоследствии юный де Лонгвиль погиб при осаде Филипсбурга в 1688 году.

41

По-видимому, речь идет о так называемых косметических коробочках, предшественницах косметичек, которые дамы носили вместо не вошедших еще тогда в моду сумочек пристегнутыми к поясу платья застежками типа шателенов.

42

Проповеди этого чрезвычайно модного священника, «проповедника королей и короля проповедников», длились по нескольку часов, и дамы были вынуждены пользоваться для мочеиспускания специальными узкими, вытянутыми фарфоровыми емкостями цвета лазурита, типа молочников, которые подсовывали под юбки. Они так и назывались, «вазы Бурдалу».

43

Quanto – какова ставка? Quantova – до какой ставки она дойдет? (франц.).

44

Des ɶillets – гвоздики (франц.). В этом отношении интересен портрет мадемуазель Дезойе кисти придворного художника П. Миньяра, на котором она изображена около горшка с гвоздиками разных цветов.

45

В ту пору герцогство Лотарингии было независимым государством, которое Франция испокон веков стремилась присоединить к себе.

46

Вдова, Мари Жанна Батиста, урожденная герцогиня де Немур (1644–1724), была старшей сестрой Мари-Франсуазы, королевы Португальской, о судьбе которой будет рассказано ниже, и обладала столь же твердым и решительным характером. Она так любила власть, что ее единственному сыну по достижении совершеннолетия пришлось смещать мать путем государственного переворота.

47

Voisine – соседка (франц.).

48

Шпанские мушки – жесткокрылые жуки из семейства жуков-нарывников. Из сушеных жуков изготавливался порошок, оказывавший сильное афродиазическое воздействие. Прием этого вещества в даже небольших количествах был чрезвычайно пагубен для почек, печени и желудочно-кишечного тракта.

49

Настоящее имя актрисы было Терез Горла, в шестнадцать лет она вышла замуж за Рене Дюпарка, который сделал ее одной из лучших актрис труппы Бургундского отеля (по названию особняка, в котором она давала представления). Когда ей исполнился 31 год, Рене скончался. Прозвище «Маркиза», обусловленное ее красотой, грацией и непередаваемым шармом, настолько прилипло к женщине, что со временем заменило ей имя.

50

Эрцгерцог увлекался коллекционированием картин, и большая часть собрания итальянских и голландских художников историко-художественного музея Вены некогда принадлежала ему.

51

Род герцогов Браганса, как и династии Авиш, вел свое начало от бастарда королевской династии.

52

Граф отправился в Лондон, где оказывал услуги различного рода бывшей принцессе Катарине, ставшей супругой короля Карла II, ибо та весьма неуютно чувствовала себя в стране, где ее, католичку, народ невзлюбил.

53

Сестра Жанна-Батиста пережила Марию-Франсуазу почти на 50 лет; она довольно рано овдовела и правила герцогством Савойским твердой рукой, удерживая его, по возможности, в орбите влияния Франции, невзирая на то что ее сын во время войны за Испанское наследство переметнулся в стан врага. Кульминацией своей профранцузской деятельности она считала замужество двух своих внучек с внуками Людовика: Мария-Аделаида стала матерью Людовика XV, а Мария-Луиза – женой Филиппа, посаженного на испанский трон.

54

Капитаны выполняли свои обязанности в течение трех месяцев по очереди, поквартально.

55

В девицах эта дама звалась Бонн де Пон и была одной из трех кандидатур, которых предложили в качестве «ширмы» Людовику и Генриэтте, герцогине Орлеанской, дабы замаскировать их роман. Высоконравственная родня тогда удалила Бонн от двора под предлогом болезни дяди, маршала д’Альбре. Бонн была отпрыском знатной протестантской семьи, но приняла католичество, чтобы не упустить выгодного жениха. В 1662 году она вышла замуж за главного егермейстера короля, маркиза д’Эдикура, причем маршал д’Альбре поручил организацию свадьбы, которую почтил своим присутствием король, вдове Скаррон, т. е., будущей морганатической супруге Людовика, Мадам де Ментенон.

56

Существовал еще полк швейцарских гвардейцев, командование которым было не менее почетным.

57

Король подарил его жене внука, Марии-Аделаиде Савойской, матери Людовика XV.

58

Так проходит мирская слава! (лат.).

59

Брандебур – петлица на мундире, обшитая галуном или шнуром.

60

Верный своему замыслу Виллермон впоследствии отплыл в Америку и скончался в 1687 году на территории Канады от свирепствовавшего там тифа.

61

Известно, что некий Делорм из окружения Николя Фуке предлагал Мадам Скаррон 30 000 экю за проявление благосклонности к нему.

62

Вилларсо был женат на Диане де Лафонтен, очень богатой женщине и намного старше его, детей в этом браке не было. В 1657 году он признал сына, родители обеспечили ребенка приличной рентой, отец впоследствии устроил назначение его королем во флот, где он и сделал карьеру под именем шевалье де Буассьера.

63

Однажды ей даже пришлось поехать на ярмарку, чтобы продать теленка. Его купили то ли за 15, то ли за 16 франков. Деньги были выплачены денье, монетами самого малого достоинства, которых набралось 4000, и они испачкали Мадам Скаррон весь передник.

64

Четвертый ребенок в семье короля, маленькая Мария-Терезия, скончалась 1 марта 1672 года.

65

Марта-Маргарита де Кейлюс (1673–1729), дочь двоюродного брата Мадам де Ментенон, Филиппа де Виллетта. В 1680 году Мадам де Метенон забрала ее у родителей-гугенотов и воспитала в католической вере как свою дочь. В возрасте 13 лет девочку выдали за маркиза де Кейлюса, она выделялась при дворе своим изяществом и веселым нравом.

66

Сегодня (франц.).

67

Святая Франсуаза (или, на итальянский манер, Франческа) (1384–1440) – римская аристократка, прославилась своей бескорыстной помощью бедным, во всех решениях руководствовалась подсказками своего ангела-хранителя, который постоянно сопровождал ее, невидимо для людей. Канонизирована в 1608 году.

68

После смерти престарелого супруга его вдова вышла замуж за скандально известного оппозиционного английского политика лорда Болингброка, временно нашедшего убежище во Франции.

69

Леонтия (300-е годы до новой эры) – гетера в Афинах, женщина-философ выдающихся умственных способностей, приятельница и ученица Эпикура, возлюбленная и наложница Метродота, ученика Эпикура.

70

Мария-Луиза была младшей сестрой дочери герцога Савойского, Марии-Аделаиды, которая вышла замуж за брата Филиппа, герцога Бургундского, старшего внука короля.

71

Оrso (итал.), ours (франц.) – медведь; фамилия принцессы по-французски des Ursins.

Content

Наталия Николаевна Сотникова
Король-Солнце Людовик XIV и его прекрасные дамы

Сумасбродства молодости

Маменькин сынок

Посвящение в любовь

Танцующий монарх

«Мазаринетки»

Самая нелюбимая и непокорная

Неуместное увлечение

Превратности судьбы княгини Колонна

Супруга короля-солнце

Двор герцога Орлеанского

Эпоха Луизы де Лавальер

Дебют провинциалки при дворе

Первые испытания

Месть короля

Придворные козни

Придворные козни

Дочь герцога де Мортемар

Битва за Людовика

Сумерки любви

Не видимые миру слезы

Кончина или убийство?

«Верность всегда и повсюду»

Невестка-оригинал

Крестный путь Луизы де Лавальер

Страсти зрелости

Правление султанши

Религиозный кризис

Устранение соперниц

Прекрасная Анжелика

Дело о зельях и ворожбе

Привередливая невеста

Операция «Португальский союз»

Трагедия «вечной невесты»

Похороны любви

Заботы многодетной матери

Обычный день короля

Закат фаворитки

Постоянство старости

Нищая дворянка

Юность «прекрасной индианки»

Семейное гнездышко

Первая куртизанка Парижа

Прекрасная и добродетельная вдова

Убежавшая от любви

Нянька поневоле и по призванию

Жизнь при дворе

Высокая милость

Сила судьбы

Исполнение мечты

Несравненный агент влияния

Закат жизни великого короля

Приложения:

Приложение 1

Приложение 2

Библиография

Иллюстрации

Примечания